Чекист. Снова 90-е

Глава 1

ЧЕКИСТ: ЛИКВИДАЦИЯ

Глава первая

ПОХМЕЛЬЕ И ИНФЛЯЦИЯ

Первое, что почувствовал запах.

Кислятина, табак, что-то химическое. Спирт «Рояль». Узнал его сразу, хотя в прошлой жизни пил совсем другие вещи.

Открыл глаза.

Потолок серый, в трещинах. Жёлтое пятно в углу протечка, старая, застоявшаяся. Пятно напоминало Африку, если смотреть под правильным углом. Я смотрел долго.

Потом начал соображать.

Итак. Где я. Кто я. Какой год.

С последним было труднее всего.

Год 1993-й. Октябрь. Москва. Это знание сидело в голове странно не как воспоминание, а как инструктаж перед выходом на задание. Я здесь. В этом теле. В этой квартире. В этом году.

А другое тоже помню. Другой октябрь, тридцать лет вперёд. Кофе в бумажном стакане, монитор с открытыми вкладками, новости про очередную утечку данных. Другой воздух. Другая усталость. Другой человек, если честно.

Но то там.

А здесь я. Лейтенант Коршунов Андрей Викторович, двадцать четыре года, сотрудник ФСК. В обшарпанной хрущёвке на Бескудниковском бульваре.

Сел на диване. Голова отозвалась глухим ударом изнутри.

Похмелье, что ли. Или последствия переброски. Не знаю, как это правильно называть. Медицинских терминов для такого ещё не придумали.

На полу у дивана бутылка. Зелёного стекла, этикетка с короной. «Рояль. Спирт питьевой очищенный». Рядом гранёный стакан с остатками мутноватого, четвертинка чёрного хлеба на бумажке из магазина.

Встал. С усилием.

Огляделся.

Однушка. Диван с продавленной серединой. Стол с клеёнкой — выцветшие огурцы по бортику. Два стула. Телевизор «Рубин» на тумбочке ящик с выпуклым экраном, который при включении сначала долго гудит, потом выдаёт картинку с зелёным сдвигом. На полке подшивки «Огонька» за восемьдесят восьмой и потрёпанный Уголовный кодекс РСФСР.

И ковёр на стене. Разумеется.

Советская квартира без ковра это как посольство без флага. Нонсенс.

Прошёл на кухню.

Четыре метра. Газовая плита «Дружок» одна рабочая конфорка из четырёх. Раковина с капающим краном. Холодильник «ЗИЛ». Белый советский мастодонт с хромированными ручками, гудит так, что слышно из прихожей.

Открыл холодильник.

Пусто так, как бывает пусто только в девяносто третьем.

Верхняя полка банка маргарина «Rama» с фотографией тостов, которые в реальной жизни никто так не готовил. Средняя початый кефир с зелёной фольгой, срок годности неопределённый. Нижняя что-то завёрнутое в газету. Развернул, понюхал, аккуратно положил обратно. Сыр. Бывший.

В дверце три яйца и кусочек сала в целлофане.

Вот и весь паёк.

Закрыл холодильник. Включил чайник. Электрический, советский, со свистком, который никогда не свистит в нужный момент.

Пока грелась вода, сел на табурет и начал собирать себя по кускам.

Факты.

Октябрь девяносто третьего. Четыре дня назад танки стреляли по зданию Верховного Совета. Ельцин разогнал парламент. Хасбулатов и Руцкой под арестом. Город в ступоре патрули у метро, солдаты в бронежилетах, на некоторых перекрёстках ещё не убрали гильзы. Страна пытается понять, что произошло. Переворот, контрпереворот, революция или просто очередной русский бардак с крупным калибром — об этом споры шли везде, от кухонь до газет.

Я-лейтенант Коршунов Андрей Викторович. Аналитический отдел ФСК. Молодой специалист, год как в конторе. Характеристики хорошие. Перспективы туманные.

Прописан в этой квартире. Бескудниковский бульвар, дом девять, квартира сорок один.

Это настоящая биография. Настоящего человека. В тело которого я попал.

Провал в памяти для окружающих объяснить несложно. Нервное переутомление на фоне октябрьских событий. У половины москвичей сейчас что-то похожее.

А вот то, что я знаю это уже совсем другое.

Я знал, кто из коллег через два года уйдёт в охранный бизнес и будет крышевать авторитетов. Знал, кто продаст оперативные разработки конкурирующей группировке. Знал имена. Знал даты. Знал, какие заводы уйдут западным фондам в ближайшие три года и как это обескровит оборонный комплекс так, что аукнется через десятилетие. Знал фамилии чиновников, которые сейчас выглядят честными людьми, а через пять лет осядут на виллах в Испании.

Это было оружие.

Самое страшное из возможных информация о будущем.

Вопрос был в том, как им пользоваться.

Чайник засвистел. Всё-таки засвистел неожиданно и пронзительно.

Насыпал в кружку растворимый «Pele». Коричневые гранулы в жестяной банке с изображением футболиста. Залил кипятком. Подождал, пока осядет пена.

Кофе вышел горьким, почти без запаха. Зато горячим. Это засчитывалось.

Подошёл к окну.

Пятый этаж. Вид на типичный московский двор девяносто третьего: вытоптанный газон, чахлые тополя, гаражи-«ракушки», качели без сидений, песочница с треснутым бортиком. У подъезда «Москвич-2141» цвета мокрый асфальт с примотанным проволокой бампером. Рядом «жигули» первой модели, которые, судя по виду, не ездили лет пять.

По двору шла старушка с авоськой. Хлеб, кефир, что-то завёрнутое в бумагу. Шла медленно — берегла силы. Она здесь жила всю жизнь. Пережила войну, Сталина, Брежнева, перестройку, распад Союза. А теперь переживала вот это: очереди, инфляцию и танки у парламента в прямой трансляции.

Я смотрел на неё и думал об одном.

Если всё сделать правильно она не заметит разницы. Её двор, её маршрут от магазина до подъезда, её авоська с кефиром — всё останется. А вот то, что происходит за кулисами этого двора, этого города, этой страны — поменяется.

Или не поменяется.

Посмотрим.

Отвернулся от окна. Допил кофе. Надо было на службу.

* * *

Контора располагалась в обычном здании в Северном округе. Три этажа, кирпич, решётки на окнах первого этажа. Табличка у входа ничего не объясняла: «Федеральная служба контрразведки. Управление по г. Москве». Ничего угрожающего. Ничего, что намекало бы на наружное наблюдение, агентурные сети и всё остальное.

Предъявил удостоверение. Прапорщик с прыщами на шее сверился со списком, кивнул, не поднимая глаз.

Прошёл внутрь.

В коридорах воняло табаком и казённым линолеумом. По стенам стенды с ориентировками, фотографии каких-то граждан, схемы. Лампы дневного света мигали. Половина кабинетов по коридору — с открытыми дверьми. Внутри люди в гражданском, курят, печатают на машинках, сидят, уставившись в бумаги с видом людей, которые точно знают: работа никуда не денется.

Отдел 7-А три смежных кабинета в конце коридора.

Толкнул дверь, вошёл.

Семёнов сидел за своим столом и пил кофе из пластикового стакана. Рядом пепельница с окурками «Магны» — термоядерные сигареты в красно-белой пачке. Курят такие те, кто либо не имеет вкуса, либо намеренно себя наказывает. Семёнов, судя по всему, совмещал оба мотива.

Сорок два года. Лысина. Усы. Взгляд человека, который давно не ждёт от жизни сюрпризов и доволен этим.

Пришёл наконец, — сказал он, не поднимая глаз от бумаги. Совещание в одиннадцать.

Знаю.

Повесил куртку-«аляску» на крючок. Зелёная, с оранжевой подкладкой, куплена на вещевом рынке у «Войковской» за двести тысяч рублей. Звучит впечатляюще, пока не посчитаешь: буханка хлеба в этом месяце восемьсот рублей. Доллар тысяча двести. Деньги в девяносто третьем были странной субстанцией. Пачки купюр с нулями, которые не влезали в кошелёк и при этом почти ничего на них не купишь.

Петров за соседним столом читал «Коммерсантъ» газета молодая, уже культовая среди тех, кто хотел понимать, что реально происходит в экономике. Ващенко что-то записывал в блокнот, поглядывая в папку.

В дальнем углу, у окна Гришин.

Пятьдесят лет. Седой. Тяжёлые руки. Манера смотреть на собеседника чуть дольше, чем это комфортно. Из старой школы: КГБ, двадцать пять лет стажа, линия Д, дезинформационные мероприятия. Про него ходили разные истории. Не подтверждал и не опровергал.

Я знал про Гришина кое-что важное.

Через восемь месяцев уволится «по собственному желанию». Осядет в охранной структуре при финансово-промышленной группе. Группа занималась экспортом цветных металлов по схемам, которые в другой стране назвали бы контрабандой. Гришин будет обеспечивать крышу — связями из прошлой жизни.

Пока что просто сидел у окна и читал рапорт.

— Чай будешь? — спросил Петров, не отрываясь от газеты.

— Нет. Спасибо.

Сел за стол. Открыл папку с входящими. Аналитическая справка по оперативной обстановке в Юго-Восточном округе. Сводка по криминогенной ситуации. Письмо из смежного подразделения с грифом «для служебного пользования».

Просматривал бумаги и одновременно слушал отдел.

Привычка. Из той, другой жизни. Профессиональная деформация, которая не исчезла с переброской. Всегда слушал фоновый шум: разговоры, обмолвки, интонации.

В разговорах Семёнова с Ващенко усталость, но не безнадёжность. Эти двое ещё верили, что система работает, просто переживает временные трудности. В молчании Гришина расчёт. В том, как Петров листал «Коммерсантъ», — раздражение человека, который понимает: там, за страницами, люди делают деньги. А он здесь получает зарплату, которую задерживают на два месяца.

Зарплату задерживали на два месяца.

Приказ висел на стенде у входа. Вывешен с такой обречённой официозностью, что сразу ясно: «временные трудности» носят перманентный характер.

Дверь открылась, вошёл Михалыч.

* * *

Майор Захаров Дмитрий Михайлович. Михалыч. Сорок шесть лет. Широкий в плечах — из тех людей, у которых даже в гражданском прочитывается армия. С руками, которые казалось жили отдельной, более насыщенной жизнью от всего остального тела.

Афганская от звонка до звонка. Вернулся в восемьдесят восьмом с контузией и орденом Красной Звезды. Потом борьба с организованной преступностью ещё в КГБ. Потом переименование пережил и остался — один из немногих, кто остался именно потому, что некуда было уходить. Не в том смысле, что не звали. А в том, что умел работать только здесь.

Михалыч был из тех, кого система сломала бы, если бы смогла. Не смогла — он оказался твёрже.

Я планировал ему доверять.

Не полностью. Никому полностью это первое правило человека с информацией из будущего. Но достаточно.

— Жив? — спросил он, проходя к столу. Кивнул мне с той специфической краткостью, которая у людей его поколения заменяла развёрнутые приветствия.

— Более или менее.

— Совещание в одиннадцать. Кольцов сказал всем присутствовать.

Кольцов. Начальник отдела, подполковник. Лицо чиновника и ум функционера. Через полтора года уйдёт на повышение. Ещё через год его след потеряется в структурах, связанных с западноевропейским инвестиционным фондом.

Сейчас просто начальник отдела.

— Буду, — сказал я.

* * *

Совещание комната с длинным столом, покрытым сукном цвета болотной тины. Стулья с прямыми деревянными спинками. Доска на стене, мел, тряпка. На доске схема: прямоугольники, стрелки, фамилии. Стандартная топография организованной преступной группы.

Человек двенадцать собралось.

Кольцов стоял у доски с видом человека, которому есть что сказать, но он не уверен, что стоит говорить.

— По оперативной обстановке, начал он. Ситуация следующая. После событий третьего-четвёртого октября криминальные структуры демонстрируют повышенную активность. Нами зафиксировано несколько встреч представителей различных ОПГ. Предположительно, идёт передел сфер влияния в связи с тем, что часть ресурсов силовых структур задействована на охрану общественного порядка.

Он говорил бюрократическим языком. Языком докладных записок и официальных отчётов.

Я слушал и смотрел на лица.

Михалыч внимателен, пишет в блокнот. Гришин смотрит чуть в сторону, думает о своём. Петров ковыряет ручкой в блокноте, явно скучает. Ващенко — напряжён, ждёт какой-то конкретной информации.

— В частности, продолжил Кольцов, нами получена информация о готовящейся «стрелке» между группировкой Сёмы Широкого и людьми Ахмета. Время и место уточняются. Задача — отработать информацию, по возможности установить наблюдение, зафиксировать участников.

— Санкция прокуратуры? спросил Михалыч.

— Работаем, сказал Кольцов тоном, который означал «нет».

Михалыч кивнул и больше ничего не спросил. Он понимал систему. В девяносто третьем между тем, что было законно, и тем, что было реально, лежала такая пропасть, что прокуратура давно перестала быть ориентиром. Она была декорацией. Причём довольно обветшавшей.

Совещание ещё двадцать минут. Распределили задачи. Поговорили о финансировании — без энтузиазма, потому что другого формата для этого разговора не существовало.

Потом разошлись.

Я задержался у доски.

Смотрел на схему. Сёма Широкий. Реальная фигура, я знал о нём. Широковская группировка, Северный округ. Рэкет торговых точек, постепенный переход к контролю над оптовыми рынками. Сёма был умным бандитом — из тех, кто понимал, что за деньги надо не только убивать, но и думать.

Ахмет другая история. Другой стиль, другая основа, другие методы.

Между ними зона напряжения. Которая рано или поздно должна была выстрелить.

Я знал, как это закончится.

— Засмотрелся? — Михалыч остановился рядом.

— Думаю.

— Хорошая привычка. Редкая в последнее время.

Он посмотрел на схему, потом на меня. Тем особым взглядом опытного оперативника, который читает людей не по словам, а по тому, как эти слова не сказаны.

— Пообедаем? — спросил он.

— Пообедаем.

* * *

Столовая на первом этаже. Жидкий суп с сечкой, котлета с пюре, компот в гранёном стакане. Невкусно. Но сытно — и это было главным.

Сели у окна. Михалыч ел молча, методично. Я следил за ним краем глаза.

Надо было начинать.

Не сегодня, конечно. Сегодня просто пообедать. Познакомиться ближе. Понять, насколько он тот человек, которым я его помню.

— Ты по октябрьским событиям что думаешь? — спросил я.

Михалыч поднял голову. Посмотрел на меня без спешки.

— А тебе зачем?

— Интересно.

— Многим интересно, он отложил вилку. Только мнения с тобой делиться не буду. Не то место, не то время.

Правильный ответ. Именно такой я и ожидал.

Помолчали.

— Давно здесь? спросил он.

— Год.

— Видно. Он снова взял вилку. Ещё смотришь на всё с интересом. Потом перестанешь.

— Ты перестал?

Михалыч усмехнулся. Коротко, без веселья.

— Давно.

Ел он быстро армейская привычка не тратить время на еду. Доел, отодвинул тарелку.

— По Широкому что нашёл? — спросил он неожиданно.

— Ничего. Только то, что в папке.

— Папку читал?

— Бегло.

— Читай внимательнее. Там есть интересное.

Он встал, взял поднос. Посмотрел на меня.

— Хорошо думаешь, сказал он. Это редкость. Не трать зря.

Вышел. Я остался допивать компот.

Ничего особенного в этом разговоре не было. Два человека пообедали вместе. Но я знал: это начало. Первый кирпич.

Главное не торопиться.

* * *

После обеда вышел на улицу.

Москва в октябре девяносто третьего пахла порохом, дизелем от армейских грузовиков и осенней листвой. Небо серое — не грозово-эффектное, а просто серое. Казённое. Бюрократическое. Под таким небом жили двадцать лет, и ещё двадцать, и ещё.

Шёл к остановке троллейбуса, когда услышал.

Сначала голоса. Потом звуковая волна от удара рриходит на долю секунды позже самого звука.

Завернул за угол и увидел.

У ларька железного, синего, с надписью «Продукты. Напитки. Сигареты» на картонке от руки стояли двое. Лет двадцати пяти. Спортивные костюмы «Abibas» — турецкая подделка под Adidas, отличается количеством полосок и отсутствием всякого качества. Один в кожаной куртке поверх, второй просто в костюме, несмотря на октябрьскую прохладу.

За стеклом продавец. Лет сорока пяти, в тёплой безрукавке поверх свитера. Лицо человека, который к происходящему привык, но не смирился.

На прилавке батарея бутылок. Ликёр «Амаретто», водка «Распутин» с подмигивающим бородачом на этикетке, пиво «Балтика» в пузатых стеклянных бутылках, батончики «Сникерс» и «Марс» в яркой иностранной упаковке — которая в эти годы воспринималась почти как произведение искусства.

Тот, что в кожаной, держал продавца за ворот через окошко. Говорил негромко с вкрадчивой интонацией, которая хуже крика. Второй стоял рядом и крутил в руке разводной газовый ключ. Тяжёлый, килограмма на полтора.

Рэкет. Стандартная картина эпохи.

В другое время прошёл бы мимо. Не потому что трус. А потому что профессионал знает: не каждую проблему надо решать лично, и не каждый встречный бандит твоя проблема.

Но сейчас остановился.

Потому что знал этих двоих.

Не лично. По делу, которое будет возбуждено через семь месяцев. Двое быков из бригады мелкого уровня, работающие на Сёму Широкого через посредника. Тот, что в кожаной куртке Колян по прозвищу Колун. Через год участвует в двух убийствах. Не исполнитель водитель. Но всё равно.

И продавца я знал.

Рашид Мамедов. Один из немногих, кто в эпоху первоначального накопления честно пытался работать. Платил налоги. Закупал товар у легальных поставщиков. Не торговал палёным. Через три месяца, если не вмешаться, Колун и его напарник сожгут этот ларёк. Рашид получит ожоги второй степени.

Я переставил внутренний переключатель в нужное положение и пошёл к ларьку.

— Эй, сказал я.

Одно слово. Главное — интонация. Не агрессивная, не испуганная. Спокойная. Так говорит человек, которому не страшно, но который при этом не рисуется. Очень специфическая интонация — её сложно подделать, если не умеешь.

Колун обернулся.

Широкое лицо, низкий лоб, маленькие глаза. В них особый вид тупой агрессии. Не звериной — именно тупой. Социальной. Выращенной в определённых условиях, как плесень на сыром хлебе.

— Иди мимо, сказал он.

— Отпусти человека.

Второй — с ключом шагнул в мою сторону. Демонстративно. Стандартная двухходовка: один держит продавца, второй показывает тем, кто рядом, что интересоваться не надо.

Оценил расстояние. Три метра до второго. Колун — за стеклом ларька, рука в окошке, скован положением — первые полсекунды будет выбираться. Ключ опасен, если дать его применить. Прохожих двое, оба делают вид, что ничего не видят. Классика.

— Последний раз говорю, начал второй.

Не дал договорить.

Короткий шаг влево — уходя с линии удара — и одновременно перехватил правую руку с ключом выше запястья, за предплечье, разворачивая в сторону и вниз. Болевой контроль — техника простая, требует точности. Ключ упал на асфальт с коротким металлическим звуком. Человек с ключом начал падать следом — не потому что я его роняю, а потому что когда правильно ведут предплечье, тело само ищет точку равновесия и не находит её.

Колун к этому моменту уже выпустил продавца и разворачивался.

Я отпустил первого. Встал прямо.

— Всё, сказал я.

Снова интонация.

Колун смотрел несколько секунд. Считывал: кто перед ним, насколько опасен, стоит ли продолжать. В глазах мелькнуло что-то неуютное. Не страх — но его дальний родственник.

— Ты кто такой?

— Прохожий.

— Прохожий, повторил он с акцентом, который означал: я тебя запомнил.

— Запомнил? Хорошо. Я тоже запомнил. Теперь иди.

Несколько секунд тишины. Той особой уличной тишины, когда все делают вид, что не слышат, а сами слышат каждое слово.

Колун поднял напарника. Переглянулись. Пошли медленно, с достоинством, с той специфической походкой людей, которые уходят не потому что испугались, а потому что сами так решили.

Повернулся к ларьку.

— Спасибо, сказал продавец тихо. Руки дрожали держал их под прилавком, но это было заметно.

— Не за что. Рашид?

Продавец удивился.

— Да...

— Они вернутся. Скорее всего, не одни. Родственники в городе есть?

Рашид смотрел на меня с тем выражением, которое бывает, когда незнакомец знает твоё имя и говорит вещи, которые не должен знать.

— Есть, осторожно сказал он.

— Хорошо.

Достал бумажку, написал номер. Протянул.

— Позвоните послезавтра. Спросите Андрея.

Рашид взял бумажку. Посмотрел на неё, потом на меня.

— Вы из органов?

— Прохожий, — повторил я и пошёл дальше.

* * *

Вечером сидел на кухне.

На столе кружка кофе и листок бумаги. На листке три колонки.

В первой имена. Люди, которых надо нейтрализовать. Не обязательно физически. Иногда достаточно дискредитировать, вывести из игры, лишить ресурсов. Кольцов. Гришин. Несколько фамилий снаружи конторы — коммерческие посредники западных фондов, чиновники из комитета по имуществу.

Во второй ресурсы. Что у меня есть: молодое тело в приличной физической форме, офицерское звание с соответствующим доступом, информация. Много информации. Информация о будущем, которое ещё не случилось.

В третьей союзники. Пока одно имя.

Михалыч.

Потенциально.

Смотрел на список. Потом поднял глаза к окну.

За окном темнело. Синие сумерки октября, фонари зажигались один за другим вдоль бульвара. Тёмные силуэты тополей. Где-то внизу проехала машина «жигули», судя по звуку мотора, потом всё стихло.

Москва засыпала.

Или притворялась.

Сложил листок, убрал в куртку. Допил кофе. Вымыл кружку, погасил свет, лёг.

Заснул быстро.

Так засыпает человек, у которого нет сомнений в том, что надо делать. Только вопрос — как и когда.

За окном мела первая в этом октябре позёмка.

В стране, которая только что расстреляла собственный парламент, зима всегда была длинной.

Глава 2

Глава вторая

КОНТОРА ПИШЕТ

Утром проснулся раньше будильника.

Лежал и смотрел в потолок. Африка на месте. Трещины те же. Запах в комнате табак, пыль и что-то ещё, неуловимое. Запах казённого одиночества. Тех квартир, где живут люди, которые сами про себя говорят «я не домосед» и при этом просто не умеют делать из жилья дом.

Встал. Умылся холодной водой горячей в кране не было, это выяснилось ещё вчера. Сделал зарядку тридцать минут, как в той жизни. Тело молодое, отзывается охотно. Мышцы после нагрузки приятно гудят.

Позавтракал яйцами двумя из трёх оставшихся, пожаренных на сале. Хлеб намазал маргарином «Rama». Запил растворимым «Pele».

Не вкусно. Зато предсказуемо.

Оделся, застегнул куртку, вышел.

Бескудниковский бульвар с утра выглядел иначе, чем вечером. Светлее не за счёт погоды, небо было затянуто облаками, а за счёт людей. Утренние прохожие другие. Торопятся, смотрят вперёд, несут в руках сумки и портфели. У ближайшей остановки уже выстроилась очередь на троллейбус человек пятнадцать, все молчат, смотрят в разные стороны.

Троллейбус подошёл через семь минут. Набился битком. Я стоял у дверей, держась за поручень, и слушал разговоры.

— Вчера в новостях говорили, будут дополнительные патрули, — сказала женщина в сером пальто своей соседке. — Мне страшно вечером ходить.

— Да всегда страшно было, ответила та. Просто раньше не показывали.

Правильно сказала.

Вышел на нужной остановке, дошёл до конторы. Дежурный сегодня другой, постарше, с усами и равнодушными глазами проверил удостоверение молча и кивнул на вход.

Пришёл раньше всех.

Это было намеренно.

* * *

Пока отдел был пустой, я сел за стол Гришина.

Не к нему в ящики это лишнее, пока лишнее. Просто сел туда, где он сидит. Посмотрел на то, что видит он. Окно во двор. Угол стола, где лежат его папки. Пепельница с одним окурком. Стакан с карандашами.

Слева от стакана телефон. Обычный, советский, с диском. И рядом, на маленьком листке бумаги, несколько номеров телефонов. Записаны карандашом, аккуратно. Четыре номера.

Я их запомнил.

Потом встал, вернулся на своё место и открыл папку с материалами по Широкому.

Михалыч говорил читай внимательнее. Есть интересное.

Читал.

Широков Семён Александрович, сорок один год. Коренной москвич. Биография обычная для этого типажа: спортивная школа, секция вольной борьбы, несколько выигранных соревнований районного уровня. Потом армия стройбат, Подмосковье, без особых приключений. Потом конец восьмидесятых и вот это всё.

Широковская группировка начиналась как типичная бригада конца восьмидесятых охрана кооперативов, выбивание долгов, сопровождение коммерсантов. Ничего нового. В начале девяностых расширение. Северный округ, оптовый рынок у станции Лихоборы, несколько продуктовых баз. Сейчас структура из примерно сорока человек, с ядром из двенадцати проверенных бойцов.

Вот интересное, про которое говорил Михалыч.

В папке агентурное сообщение, датированное сентябрём. Анонимный источник, достоверность средняя. Суть: Широкий ведёт переговоры с представителями одного московского банка. Банк небольшой, молодой создан в девяносто первом, называется «Прогрессбанк». В чём суть переговоров источник не знал. Но встречи происходили регулярно, раз в две недели, в ресторане «Арагви».

Я отложил листок и задумался.

«Прогрессбанк».

Это название я знал. Не из этой жизни из той, другой. Знал, что через два года этот банк окажется в центре скандала с выводом активов. Знал, кто за ним стоит. И знал, что деньги, которые через него пройдут частично осядут в нескольких западных фондах, которые в это же время скупают ваучеры у населения за копейки.

Широкий и «Прогрессбанк».

Интересно.

Очень интересно.

Вошёл Семёнов, увидел меня за папкой, кивнул без удивления. Снял пальто, повесил, закурил «Магну» прямо у порога. Пепельница на столе у него появилась уже через тридцать секунд после прихода рефлекс.

— Что читаешь? спросил он.

— По Широкому.

— А, сказал он и больше ничего не добавил.

Пришли Петров, Ващенко. Потом Гришин вошёл тихо, как входят люди, которые привыкли не производить лишнего шума. Посмотрел на своё место, на меня, ничего не сказал. Прошёл, сел.

Последним пришёл Михалыч.

— Читал? спросил он негромко, проходя мимо моего стола.

— Читал.

— И?

— Интересно.

Он чуть усмехнулся и прошёл дальше.

* * *

В половине двенадцатого Кольцов вызвал меня к себе.

Кабинет начальника отдела отдельный, в конце коридора. Чуть больше остальных, с казённой мебелью и портретом на стене. Портрет был интересный Ельцин, поверх старого места, где раньше, судя по выцветшему прямоугольнику на обоях, висел другой. Кто именно уже не важно.

Кольцов сидел за столом и смотрел на меня с тем специфическим выражением начальника, который собирается поручить задание, но сначала хочет убедиться, что не ошибается с выбором исполнителя.

Подполковник Кольцов Игорь Витальевич. Пятьдесят лет. Гладкое лицо, очки в тонкой оправе, костюм не форма, давно уже все в гражданском. Карьерист в хорошем и плохом смысле одновременно. Умный, осторожный, умеющий читать ситуацию.

И умеющий читать людей, что было хуже.

— Садитесь, Коршунов, — сказал он.

Сел.

— Я просмотрел ваш личный файл. Он открыл папку на столе, но не в неё смотрел на меня. Закончили академию с отличием. Специализация анализ оперативной информации. Год в отделе, нареканий нет. Самостоятельная работа пока минимальная.

— Так точно.

— Хочу вам дать задание. Самостоятельное.

Я ждал.

— По Широкому. Папку вы сегодня смотрели Семёнов мне сказал. Значит, в курсе по материалам. Нас интересует один конкретный вопрос: что связывает группировку Широкого с «Прогрессбанком». Агентурное сообщение есть, но оно слабое. Нужна более твёрдая информация документальная, если возможно, или хотя бы несколько независимых источников.

— Срок?

— Две недели.

Две недели. Нормально. Вполне.

— Ресурсы?

— Стандартные. Без самодеятельности, Коршунов. Всё согласовывать.

Последнее означало: мы будем знать, что ты делаешь.

Я это запомнил.

— Понял. Приступлю.

— Вопросы?

— Один. По «Прогрессбанку» у нас есть что-то помимо этого агентурного сообщения?

Кольцов чуть помолчал. Не долго секунда, может меньше. Но я заметил.

— Есть кое-что. Семёнов введёт в курс.

— Спасибо.

Вышел из кабинета.

В коридоре остановился на секунду, прикрыл дверь и подумал.

Кольцов дал мне задание по «Прогрессбанку». Это или случайность, или он знает что-то, что я пока не знаю про него самого. А пауза перед «есть кое-что» это была пауза человека, который решает, сколько именно говорить.

Интересно.

Очень.

* * *

Семёнов оказался неожиданно разговорчивым по меркам Семёнова, то есть сказал три предложения вместо одного.

— По «Прогрессбанку» у нас есть финансовая справка из экономического управления. Он выдвинул ящик, покопался, достал тонкую папку. — Неделю как пришла. Официально это не наш профиль, но смежники поделились.

Взял папку. Внутри две страницы. Справка по «Прогрессбанку»: дата создания, уставный капитал, учредители.

Учредители.

Три физических лица и одно юридическое некий Инвестфонд Горизонт. Физические лица мне ничего не говорили. А вот Горизонт говорил.

В той жизни я видел это название в документах, которые попали ко мне совсем другим путём. «Горизонт» был зарегистрирован формально как российская компания, но по факту являлся дочерней структурой одного австрийского инвестиционного фонда. Того самого, который в девяносто третьем — девяносто пятом годах скупал через подставных лиц ваучеры и доли в приватизированных предприятиях.

Я вернул папку Семёнову.

— Понятно. Спасибо.

— Ничего понятного там нет, сказал он и закурил очередную «Магну».

— Это да, согласился я.

Сел за свой стол. Достал чистый лист бумаги. Начал писать не торопясь, аккуратно. Не для отчёта, для себя. Связи, которые я вижу.

Широкий «Прогрессбанк» «Горизонт» австрийский фонд.

Что это может означать? Несколько вариантов.

Первый: Широкий просто отмывает деньги через банк. Стандартная схема, для девяносто третьего года — массовая практика.

Второй: Широкий выполняет функцию силового прикрытия для банка. Охрана, выбивание долгов, устранение конкурентов. Тоже распространено.

Третий и вот этот самый интересный: Широкий используется как инструмент давления на конкретные предприятия, которые интересуют австрийский фонд. Схема простая сначала бандиты создают проблемы директору завода, потом приходят вежливые люди в костюмах с предложением о партнёрстве. Директор соглашается.

Если третий вариант верный это уже не просто бандитская разборка. Это операция западных структур на территории России с использованием местного криминала.

Это меняло масштаб.

Я сложил листок и убрал в карман. Не в стол в карман.

* * *

В обед пошёл не в столовую.

Вышел на улицу, дошёл до ближайшего «комка» ларька коммерческого, железного, с решётчатым окошком. На полке за стеклом стояло всё, что составляло гастрономическую картину девяносто третьего: водка «Распутин» и «Столичная», ликёр «Амаретто», банки немецкого пива, батончики «Сникерс» и «Твикс», сигареты «Мальборо», «Кэмел», «Пётр I». Жвачка «Стиморол» и «Орбит». И почему-то тушёнка три банки «Главпродукта», стоявшие рядом с шоколадом, как будто так и надо.

Взял батончик «Сникерс», банку пива «Балтика» и пачку печенья «Юбилейное». Заплатил. Пересчитал сдачу — дали правильно, что в эти годы было не гарантировано.

Отошёл к скамейке у соседнего двора. Сел. Раскрыл печенье.

Сидел и думал.

О «Прогрессбанке» думал, но не только. Думал о том, что мне нужен доступ к информации, которой в конторе нет. Нужны люди снаружи не агенты в официальном смысле слова, а просто люди, которые что-то знают и готовы говорить.

Рашид Мамедов из ларька. Хороший первый контакт.

Продавец, которого постоянно прессуют это человек, который видит всё. Кто куда ходит, кто к кому приезжает, какие машины стоят у каких подъездов. Люди в ларьках это нервные узлы района. Информация через них течёт сама, просто большинство не умеет её собирать.

Я умел.

Доел печенье, выбросил обёртку. Встал, пошёл обратно.

По пути остановился.

У входа в соседний подъезд стояли двое. Не те вчерашних я запомнил в лицо. Эти другие. Один лет тридцати, в тёмно-зелёной куртке-бомбере, плотный, с короткой стрижкой. Второй постарше, в кожаном пальто, курил. Они не разговаривали — просто стояли и смотрели в мою сторону.

Я прошёл мимо, не ускоряя шага.

Скорее всего ничего. Просто стоят люди. Курят. В девяносто третьем году это было нормой на каждом углу.

Но запомнил.

На всякий случай.

* * *

После обеда Михалыч поставил передо мной кружку чая. Молча. Просто поставил и отошёл к своему столу.

Я посмотрел на кружку. Потом на него.

— Спасибо.

— Угу.

Это был жест. Маленький, необъяснимый для постороннего. Но я понял.

Он меня принял.

Не как новичка в отделе я им и так уже год. А как человека, у которого есть голова и которому можно налить чаю, не объясняя зачем.

Я работал дальше. Составлял список контактов по «Прогрессбанку» — кто из известных нам лиц мог иметь отношение к банку или его учредителям. Параллельно думал о четырёх телефонных номерах с листка на столе Гришина.

Четыре номера. Московские, судя по коду.

Пробить их через официальные каналы я не мог это потребовало бы объяснений. Но были другие способы.

В конторе существовала неформальная практика: если тебе нужна информация, которую не хочется оформлять официально, можно обратиться к Пал Палычу из технического отдела. Пал Палыч пятьдесят восемь лет, лысый, в неизменном синем свитере занимался, официально, обслуживанием средств связи. Неофициально знал всё про всех и иногда делился этим знанием. За что именно делился зависело от ситуации.

Я пошёл к нему после четырёх.

* * *

Технический отдел находился в полуподвале. Туда вела узкая лестница с железными перилами. Внизу длинный коридор с трубами под потолком, несколько кабинетов. Из одного доносилось характерное гудение аппаратуры.

Постучал. Вошёл.

Пал Палыч сидел за столом и паял что-то маленькое и сложное, глядя в увеличительное стекло на гибком штативе. На столе паяльник, катушка припоя, несколько плат, разобранная рация. В углу стоял огромный советский осциллограф, зелёная полоска на экране едва заметно дышала.

— Коршунов? сказал он, не поднимая глаз. Чего надо?

— Пробить несколько номеров телефонов. Московские.

— Зачем?

— По делу.

— По какому?

— Текущему.

Пал Палыч оторвался от платы. Посмотрел на меня поверх увеличительного стекла. Взгляд у него был особый не подозрительный и не дружелюбный. Оценивающий. Как у человека, который привык определять, сколько стоит то, что у него просят.

— Официально оформить не хочешь?

— Пока нет.

— Понятно, он снова взял паяльник. Записывай на листок. Оставь здесь. Завтра утром зайди.

— И всё?

— И всё.

Я записал четыре номера на листке, положил на край стола. Пал Палыч не посмотрел на него продолжал паять.

— Спасибо.

— Угу.

Вышел.

В коридоре остановился и подумал: Пал Палыч не спросил, кто меня направил. Не спросил, кто я и по какому праву сюда прихожу. Он просто принял запрос.

Это значило одно из двух: либо здесь все так делают — и тогда вся неформальная разведывательная работа отдела строилась через этого тихого технаря в синем свитере. Либо он уже знал про меня что-то, что делало мой запрос нормальным.

Оба варианта были одинаково интересными.

* * *

В половине шестого зазвонил телефон на столе Михалыча.

Он взял трубку, сказал «да», помолчал, снова сказал «да» уже другим тоном. Коротко. Положил трубку, встал. Надел пальто.

— Коршунов, сказал он. Пойдём.

— Куда?

— На улицу. Разговор есть.

Я надел куртку и пошёл за ним.

Мы вышли через боковую дверь не через главный вход с дежурным. Михалыч шёл быстро, не оглядываясь. Завернул за угол здания, там был небольшой внутренний двор — несколько деревьев, лавочка, урна. Глухое место. Ни камер в девяносто третьем они были редкостью, ни лишних окон.

Остановился. Закурил. Достал из кармана пачку «Прима», дешёвая, без фильтра. Не «Магна» Семёнова, не «Мальборо» Петрова. «Прима».

Этот человек последовательно предпочитал самое простое.

— Ты сегодня ходил к Пал Палычу, сказал он. Не вопрос утверждение.

— Ходил.

— Что просил?

Я мог соврать. Или уклониться. Но выбрал другое.

— Пробить четыре телефонных номера.

— Чьи?

— Пока не знаю. Увидел случайно записаны у одного из наших. Стало интересно.

Михалыч курил. Долго. Смотрел мимо меня куда-то в сторону деревьев.

— У кого увидел?

— У Гришина.

Ещё пауза. Длиннее предыдущей.

— Понятно, сказал он наконец.

— Ты что-то знаешь про Гришина?

— Нет, сказал Михалыч. Ничего конкретного. Он затушил сигарету о край урны. Но давно не нравится.

— Интуиция?

— Опыт. Это разные вещи.

Он посмотрел на меня.

— Ты зачем к Пал Палычу пошёл, а не оформил официально?

— Потому что официальный запрос стал бы виден всем в отделе.

— Включая Гришина.

— Включая.

Михалыч кивнул. Медленно. Один раз.

— Осторожный ты, Коршунов. Для молодого — слишком.

— Это плохо?

— Нет, сказал он. Это хорошо. Просто необычно.

Он повернулся к двери.

— Когда будут результаты по номерам?

— Завтра утром.

— Скажешь мне.

— Скажу.

Мы вошли обратно.

Я шёл за Михалычем по коридору и думал: вот и всё. Вот и начало. Он сделал шаг, я сделал шаг. Теперь посмотрим, как пойдёт дальше.

* * *

Домой шёл пешком три остановки, не хотелось в троллейбус. Нужно было думать без помех.

По пути ларёк Рашида. Остановился.

Рашид стоял за прилавком. Увидел меня — чуть напрягся, потом расслабился. Узнал.

— Здравствуйте, сказал он.

— Здравствуй. Те двое не возвращались?

— Нет. Пока нет.

— Вернутся. Завтра или послезавтра. Возможно — сегодня ночью.

Рашид смотрел на меня.

— Что мне делать?

— Ничего. Если придут звони по номеру, который я дал. Это первое.

— А второе?

— Второе. Я помолчал. Ты здесь торгуешь каждый день. Видишь, кто ходит, кто приезжает. Какие машины стоят у каких подъездов.

— Вижу.

— Мне это интересно. Будешь иногда рассказывать что видел, кого видел. Ничего особенного. Просто то, что замечаешь.

Рашид думал секунд пять.

— Вы из органов, сказал он. Уже не вопрос.

— Не важно откуда. Важно ты хочешь, чтобы твой ларёк стоял, или нет?

— Хочу.

— Тогда договорились.

Он кивнул.

— Есть кое-что уже, сказал он негромко. Вон тот дом, напротив. Видите серую «девятку» у подъезда?

Я посмотрел. «ВАЗ-2109», тёмно-серый, старый, с тонированными стёклами. Стоял третий день — я сам его заметил вчера, хотя тогда не придал значения.

— Вижу.

— Уже три дня стоит. Люди в ней меняются — утром одни, вечером другие. Но машина не уходит.

Наружное наблюдение.

За кем за мной или за кем-то из жильцов — я пока не знал. Но это была информация. Первая от первого источника.

— Хорошо, сказал я. Ты молодец. Так и продолжай.

Рашид чуть улыбнулся впервые с тех пор, как я его видел.

Пошёл домой.

* * *

Вечером на кухне снова листок с колонками.

Добавил новое.

Источники: Рашид Мамедов, ларёк на Бескудниковском. Наблюдение: серая «девятка», третий день, предположительно наружка. Чья неизвестно. Гришин: четыре телефонных номера, результат завтра. Михалыч: доверие частичное, встречное. Кольцов: задание по «Прогрессбанку» принято. Мотив непонятен.

Закрыл листок. Убрал.

Встал, налил воды из-под крана пить хотелось, а кипятить было лень. В девяносто третьем воду из-под крана пили. Не все, но многие. Потом перестанут. Но пока пьют.

Подошёл к окну.

Серая «девятка» всё ещё стояла напротив. Я смотрел на неё из темноты в комнате свет не включал. В машине было тихо и темно. Только однажды вспыхнул огонёк —кто-то прикуривал.

Значит, живые. Значит, наблюдают.

Я подумал минуту и решил.

Не сегодня.

Сегодня пусть смотрят. Мне нужно знать за мной или мимо. Если завтра машина останется значит, за мной. И тогда возникает вопрос: кто и зачем. Сейчас, в первую неделю, я не должен делать ничего заметного.

Отошёл от окна. Лёг.

Заснул не сразу первый раз за эти дни сон не пришёл быстро. Лежал, смотрел в темноту и слушал, как где-то за окном тихонько гудит мотор.

Или казалось, что слушал.

Разница небольшая.

* * *

Ночью приснился сон.

Не из этой жизни и не из той, другой. Что-то третье пространство без конкретного места, где были люди, которых я знал, и все говорили одновременно, и слов я разобрать не мог.

Проснулся в три ночи.

Лежал, смотрел в потолок. Африка на месте. Трещины те же.

Встал, прошёл на кухню. Попил воды. Постоял у окна.

Серая девятка всё ещё стояла у подъезда напротив. Огонёк сигареты давно погас или сменился водитель, или уснул. Неважно.

Я думал о Михалыче.

Не о разговоре во дворе его я уже прокрутил раз двадцать. Думал о человеке.

В девяносто третьем ломались быстро. Деньги кончались, ситуация менялась каждую неделю, привычные правила не работали. Люди шли туда, где можно было выжить.

Михалыч не шёл.

Почему я не знал. Может, упрямство. Может, страх странный, перевёрнутый страх человека, который боится не опасности, а предательства собственного. Может, просто не умел иначе.

Неважно почему. Важно что не шёл.

Я вернулся в комнату и лёг. Заснул быстро.

* * *

Утром пораньше, в половине восьмого зашёл к Пал Палычу.

Тот уже был на месте. Читал техническую документацию, кружка с чаем рядом.

Увидел меня, отложил документацию. Молча протянул листок.

Четыре строчки. Напротив каждого номера фамилия, имя, адрес.

Первый: Сорокин Вадим Николаевич. Улица Правды, коммерческая экспортно-импортная фирма.

Второй: Петраков Илья Семёнович. Краснопресненская набережная адрес крупного московского банка. Не Прогрессбанк, другой, более известный.

Третий: Казарцев Артур Юрьевич. Смоленская площадь. МИД.

Четвёртый номер без имени и адреса. Напротив него одно слово: Австрия.

Я посмотрел на листок ещё раз. Поднял глаза.

Пал Палыч смотрел спокойно.

— Последний номер иностранный? спросил я.

— Венский префикс, сказал он. Больше ничего.

— Достаточно.

Убрал листок в карман.

— Ты новенький? спросил Пал Палыч.

— Год уже.

— Год это новенький, сказал он без особой интонации. Осторожно ходи. Раньше хоть понятно было, что можно, что нельзя. А сейчас никто не знает. Кто вчера начальником был, сегодня торгует на рынке. И наоборот.

Я кивнул. Вышел.

Поднялся наверх и остановился у окна в коридоре.

Четыре номера Гришина оказались: коммерческая фирма, крупный банк, МИД и Вена.

Гришин собирался уходить из конторы через восемь месяцев. Но уходить, судя по всему, готовился уже сейчас. И готовился не к тому, чтобы торговать на рынке.

Это меняло кое-что в планах.

Михалыча сегодня надо было информировать. Не всё но достаточно, чтобы он понял: мы оба смотрим в одну сторону.

Я пошёл в отдел.

День только начинался.

Глава 3

Глава третья

ПЕРВАЯ КРОВЬ У КОММЕРЧЕСКОГО ЛАРЬКА

День начался с телевизора.

Включил его по привычке из той, другой жизни, где утро без фонового шума казалось неполным. «Рубин» долго гудел, потом выдал картинку с зелёным сдвигом. На экране шла реклама.

Лёня Голубков смотрел в камеру и говорил про МММ.

Я смотрел на него и думал: этот человек символ эпохи. Не Ельцин, не Гайдар, не Хасбулатов. Вот этот в кепке, с открытым лицом, который объясняет соседу, что скоро купит жене сапоги. Потому что в девяносто третьем миллионы людей верили именно ему не политикам, не экономистам. Человеку в кепке, который обещал сапоги.

Через год всё рухнет.

Я знал это. Голубков нет.

Выключил телевизор. Позавтракал последним яйцом и остатками хлеба с «Рамой». Выпил кофе. Оделся.

На улице было холоднее, чем вчера. Октябрь в Москве это не осень, это репетиция зимы. Небо низкое, ветер с северо-запада, асфальт влажный от ночного дождя. Люди шли с поднятыми воротниками и смотрели под ноги.

Я шёл на работу пешком.

Не потому что не было денег на троллейбус деньги были, хоть и смятые, с нулями. А потому что нужно было думать. Ходьба помогала. Всегда помогала и в той жизни, и в этой.

Думал о вчерашнем.

Четыре телефонных номера Гришина. Сорокин коммерческая фирма. Петраков крупный банк. Казарцев МИД. Австрия.

Это была не случайная записная книжка. Это была сеть. Человек, который за восемь месяцев уйдёт из конторы, уже сейчас выстраивал свои будущие связи. Тщательно, методично как строят, а не как импровизируют.

Значит, Гришин давно знал, что уйдёт.

И знал куда.

Я шёл и думал, и не замечал ничего вокруг что само по себе было ошибкой. В девяносто третьем в Москве нельзя было ни на что не обращать внимания. Это была не просто плохая привычка это был риск.

Поэтому, когда впереди стало шумно, я остановился.

Ларьков на этом перекрёстке было три.

Стандартная московская диспозиция: железные будки разных цветов, прижатые к забору, между ними пятачок асфальта, на котором всегда кто-то стоял. Продавцы, покупатели, просто люди, которым некуда было торопиться.

У среднего ларька синего, с надписью «Продукты. Пиво. Сигареты» на картонке происходило что-то не то.

Я увидел это ещё издалека.

Трое. Не двое, как вчера, трое. Это уже другой расклад.

Двое спортивные костюмы «Abibas», кожаные куртки поверх. Третий постарше, лет тридцати пяти, в длинном тёмном пальто, с барсеткой в руке. Барсетка это статус. Барсетка означала, что третий пришёл не просто бить, а разговаривать. Что хуже.

За прилавком стоял продавец. Немолодой, в телогрейке поверх свитера. Лицо спокойное спокойствием человека, которого уже ничем не напугаешь, потому что страх давно перешёл в усталость.

Тот, что с барсеткой, говорил. Негромко, методично. Я не слышал слов но видел, как продавец качает головой. Раз. Другой. Третий.

Один из быков плотный, с короткой стрижкой и шеей как у быка буквально поднял руку и ударил по прилавку ладонью. Звук был резкий, как выстрел. Несколько прохожих оглянулись и ускорили шаг.

Никто не остановился.

Классика.

Я остановился.

Оценил ситуацию за три секунды. Трое против одного и этот один стоит за прилавком, то есть ограничен пространством. Тот, что с барсеткой, скорее всего не боец организатор, не исполнитель. Значит, реально опасны двое быков. У одного из них под курткой я видел линию, когда ветер прижал ткань что-то твёрдое. Не пистолет газовик, может резинострел. В девяносто третьем это уже было распространено.

Значит быстро. Не давать им время доставать.

Но сначала попробовать без этого.

Я подошёл.

— Здравствуйте, сказал я продавцу. Спокойно, как будто подошёл купить сигарет. «Пётр Первый» есть?

Продавец посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то не надежда даже, а её отдалённый родственник.

— Есть, сказал он.

Тот, что с барсеткой, повернулся ко мне.

Лицо у него было обычное. Не страшное, не злобное просто лицо человека, который занимается делом и которому мешают. Тридцать пять лет, залысины, очки в тонкой оправе. Если бы не барсетка и не двое за спиной прошёл бы мимо, не запомнил.

— Мужчина, сказал он вежливо. Мы тут разговариваем. Подождите.

— Я тороплюсь, сказал я.

— Все торопятся, сказал он с той же вежливостью. Подождите.

Бык с короткой стрижкой шагнул ко мне. Не угрожающе просто заступил дорогу. Обозначил границу.

— Слышал? Иди отсюда.

Я посмотрел на него. Потом на того, что с барсеткой. Потом снова на быка.

— Как тебя зовут? спросил я быка.

Тот удивился. Это было видно не ожидал такого вопроса.

— Чё?

— Имя. Твоё. Как тебя зовут.

— Тебе зачем?

— Хочу знать, как к тебе обращаться. Когда ты упадёшь, неудобно будет просто кричать «эй».

Бык моргнул. Посмотрел на того, с барсеткой. Тот едва заметно нахмурился.

— Ребята, сказал я, обращаясь уже ко всем троим сразу. Давайте я вам объясню ситуацию. Вы сейчас уйдёте. Без шума, без сцен. Просто развернётесь и уйдёте. Это самый удобный вариант для всех.

— Для тебя удобный, сказал тот, что с барсеткой. Голос у него стал чуть холоднее. А нас ты не спросил.

— Я не спрашиваю.

Пауза.

Секунды три четыре.

Потом бык с короткой стрижкой достал из-под куртки резиновую дубинку. Не пистолет дубинку. Это было неожиданно и одновременно логично: на улице, днём, при прохожих резина тише.

Он замахнулся.

Я не стал ждать удара.

Шаг вперёд и чуть влево внутрь его замаха, туда, куда дубинка уже не достанет. Одновременно правая рука вверх, перехват его запястья. Не хватаю веду. Направляю его же инерцию вниз и в сторону. Он тяжёлый, килограммов девяносто, но вес тут не помогает только добавляет скорость падения.

Бык упал на колено.

Дубинка оказалась у меня в руке я даже не заметил, как взял. Просто оказалась.

Второй бык уже двигался сбоку, быстро. Этот был поживее первого, двигался правильно не прямо, а по дуге, чтобы я не мог держать обоих в поле зрения одновременно.

Неплохо.

Я бросил дубинку.

Не в него в сторону. Просто бросил на асфальт. Это секундная пауза он непроизвольно отследил траекторию, глаза ушли в сторону на долю секунды. Этого хватило.

Короткий удар по корпусу в солнечное сплетение, без замаха, с весом тела. Второй бык согнулся. Я помог ему придержал за плечо, чтобы не упал резко, а осел аккуратно. На колени. На асфальт.

Первый к этому моменту поднялся.

Я повернулся к нему.

— Сидеть, сказал я.

Он посмотрел на меня. Потом на своего напарника, который стоял на коленях и дышал с трудом. Что-то в его голове переключилось я видел это по глазам. Агрессия не ушла, но уступила место расчёту.

Расчёт говорил: этот человек не такой, как выглядит.

Тот, что с барсеткой, всё это время стоял неподвижно. Смотрел на меня с выражением, которое я не сразу определил. Не страх, не злость.

Интерес.

— Ты кто такой? спросил он.

— Покупатель, сказал я. «Пётр Первый», я уже спросил.

Он помолчал.

— Как тебя зовут?

— Андрей.

— Андрей, повторил он. Ты понимаешь, что ты сделал?

— Понимаю. Вы уходите, или мне объяснять дальше?

Он открыл барсетку. Я напрягся но он достал оттуда не оружие. Визитную карточку. Протянул мне.

Я взял.

«Родионов Владислав Аркадьевич. Коммерческий директор. ТОО «Орион».»

— Позвони, сказал Родионов. Когда надумаешь поговорить.

Он кивнул своим. Те поднялись один медленно, с трудом, второй быстрее. Пошли.

Родионов пошёл последним. У края тротуара остановился, обернулся.

— Ты дерёшься как военный, сказал он. Или как мент.

— Или как покупатель, сказал я.

Он усмехнулся. Ушёл.

Я смотрел им вслед и думал: Родионов Владислав Аркадьевич. Коммерческий директор. Это не бандит это то, что в девяносто третьем называлось «новым русским». Деньги есть, понятия размытые, методы как получится. Опаснее чистого бандита, потому что умнее. И потому что у него есть юристы.

Убрал визитку в карман.

— Спасибо, сказал продавец.

Голос у него был тихий. Руки лежали на прилавке я видел, как он специально держит их неподвижно, чтобы не было заметно, что дрожат.

— Не за что. Как вас зовут?

— Виктор Степанович.

— Виктор Степанович, они вернутся.

— Знаю, сказал он просто. Всегда возвращаются.

— В этот раз не одни и не с дубинкой.

Он посмотрел на меня. В глазах была та усталость, про которую я уже думал. Усталость человека, который варился в этом несколько лет и давно перестал удивляться.

— И что мне делать?

— Пока ничего. Держите, я достал из кармана листок, написал номер телефона. Позвоните сегодня вечером. Спросите Андрея. Поговорим.

Он взял листок, посмотрел на него, убрал под прилавок.

— Вы из милиции?

— Нет.

— Из других органов?

— Давайте договоримся так, сказал я. Я человек, которому выгодно, чтобы у вас всё было в порядке. Этого достаточно?

Он подумал секунду.

— Достаточно, сказал он.

— «Пётр Первый» дайте, сказал я. Одну пачку.

Он достал сигареты. Я заплатил. Убрал пачку в карман я не курил, но покупать сигареты в этой ситуации казалось правильным. Как поставить точку в разговоре.

Пошёл дальше.

Вот тогда я её и увидел.

Окно на третьем этаже дома напротив. Старая пятиэтажка, такая же панельная, как моя, только фасад выкрашен в бледно-жёлтый. Окно было открыто несмотря на октябрь. На подоконнике стояла пепельница и лежала пачка сигарет.

Она стояла у окна и смотрела на меня.

Не в окно именно на меня. Прямо, без смущения. С сигаретой в руке.

Лет двадцати пяти. Тёмные волосы короткие, стриженые, не по моде этого времени, когда все носили либо длинные, либо химическую завивку. Лицо спокойное. Не красивое в том расхожем смысле, когда говорят «красивая» а интересное. Такое лицо не забудешь через пять минут.

Она смотрела на меня так, как смотрят люди, которых насилием не удивишь.

Не с ужасом, не с восхищением. С наблюдательностью.

Я остановился.

Мы смотрели друг на друга секунды три.

Потом она затянулась сигаретой и отвела взгляд медленно, без демонстративности. Просто перестала смотреть. Как будто посмотрела и сделала какой-то вывод и всё, тема закрыта.

Я пошёл дальше.

Через двадцать шагов остановился.

Вернулся взглядом к окну.

Она снова смотрела. Ждала, что вернусь или просто так совпало.

На подоконнике рядом с пепельницей я теперь заметил ещё кое-что. Фотоаппарат. Советский «Зенит» в кожаном чехле.

Фотограф.

Я кивнул ей. Просто кивнул без улыбки, без жеста. Как кивают незнакомым людям, которые случайно оказались свидетелями одного и того же.

Она не кивнула в ответ.

Просто смотрела.

Я пошёл на работу.

В отделе был Михалыч.

Один остальные ещё не пришли. Сидел за столом, читал что-то, держал кружку. Поднял голову, когда я вошёл.

— Рано, сказал он.

— Пешком шёл.

— Долго шёл.

— Были дела.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного. Потом снова на свою кружку.

— Руки покажи.

Я показал.

На правом костяшки были слегка красные от удара по корпусу второго быка. Почти незаметно. Но Михалыч заметил.

— По дороге что-то случилось?

— У ларька разбирались с продавцом.

— Разобрались?

— Да.

— Сам?

— Трое против меня если это ваш вопрос.

Михалыч поставил кружку. Смотрел на меня молча с тем своим взглядом, который я уже научился читать: оценивал, раскладывал, делал выводы.

— Откуда у тебя такая подготовка, Коршунов?

— Академия.

— В академии так не учат.

— Я занимался дополнительно.

— Чем?

— Разным.

Пауза.

— Кто были?

— Двое быков и коммерческий директор ТОО «Орион». Родионов Владислав Аркадьевич. Рэкет. Стандартный.

Я положил визитку на стол перед Михалычем.

Тот взял, посмотрел, положил обратно.

— «Орион» это Краснопресненские, сказал он. Средняя рыба. Не Широкий, но и не шпана. Крышуются через Гошу с Сухаревки.

— Откуда знаешь?

— Я эту публику лет пять пасу, сказал он. Ещё с КГБ.

Он снова взял кружку.

— Зачем ты вмешался?

— Продавец попросил?

— Вряд ли. Ты подошёл сам.

— Подошёл сам.

— Зачем?

Я помолчал секунду. Потом сказал честно:

— Продавец полезный человек. Стоит на перекрёстке каждый день, видит всё. Если за него заступиться будет информатором.

Михалыч смотрел на меня.

— Это официальная версия?

— Это единственная.

— Понятно, сказал он тоном, который означал: не понятно, но спрашивать пока не буду.

Пришли Семёнов и Петров. Разговор закончился.

День прошёл в бумагах.

Это была другая сторона работы та, про которую в книгах обычно не пишут. Не засады, не погони, не допросы. Бумаги. Справки, аналитические записки, исходящие и входящие, журнал регистрации, акты. Советская бюрократическая машина не умерла вместе с СССР она просто сменила вывеску и продолжала работать.

Я составлял список лиц, связанных с «Прогрессбанком».

Официально по заданию Кольцова. Неофициально для себя.

К обеду список был готов. Восемь фамилий, у каждой то, что известно, и то, что нужно выяснить. Это была не аналитическая записка это был план охоты. Охотничья карта с отметками, где водится дичь.

После обеда снова бумаги. Потом Кольцов собрал совещание по какому-то оперативному вопросу, не связанному с моим заданием. Сидел, слушал, делал вид, что делаю пометки. На самом деле думал о Родионове.

Визитка лежала в кармане и как будто давала о себе знать.

Родионов сказал: позвони, когда надумаешь поговорить. Это была не угроза. Это было приглашение. Умный человек не угрожает тому, кто только что положил двух его людей на асфальт. Умный человек предлагает разговор.

Значит, Родионов умный.

Это меняло расклад.

«Орион» крышуется через Гошу с Сухаревки. Гоша это Горохов Георгий, один из средних авторитетов, связанных с Широким через несколько звеньев. Если Родионов умный и видит, что его крыша работает плохо он будет искать другую. Или дополнительную.

У меня пока не было ничего, что можно было бы предложить вместо крыши. Но это пока.

Я убрал мысль про Родионова в дальний угол и вернулся к совещанию.

В половине шестого, когда отдел начал расходиться, Михалыч подошёл ко мне.

— Выйдем.

Мы вышли через боковую дверь туда же, что и вчера. Тот же внутренний двор, те же деревья. Михалыч закурил «Приму».

— Ты утром сказал, что продавец полезный человек, начал он.

— Сказал.

— Я думал об этом весь день. Он выдохнул дым. Ты строишь сеть.

Не вопрос. Констатация.

Я не ответил.

— Ты год как в конторе, продолжил Михалыч. По бумагам молодой аналитик. По тому, что я вижу нет. Он посмотрел на меня. Кто ты, Коршунов?

— Аналитик, сказал я. Просто думаю немного быстрее, чем положено по возрасту.

— Быстрее это мягко сказано.

Молчали.

— Есть результаты по номерам? спросил он.

— Есть. Сорокин экспортно-импортная фирма. Петраков крупный банк, Краснопресненская набережная. Казарцев МИД. И четвёртый Вена. Австрийский номер.

Михалыч долго курил, смотрел в землю.

— Австрия, сказал он наконец.

— Да.

— Гришин.

— Да.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Он давно готовится. И готовится не просто уйти в охранный бизнес.

— А куда?

— В посредники, сказал я. Между нашими и западными структурами. Это называется по-разному. Консультант. Партнёр. Советник по безопасности. Суть одна.

Михалыч затушил сигарету. Посмотрел на меня долго, тем особым взглядом.

— Тебе двадцать четыре года, сказал он.

— Двадцать четыре.

— Как ты это всё знаешь?

Я мог снова сказать: думаю быстро. Но Михалыч это уже слышал.

— Читаю много, сказал я.

Он чуть усмехнулся. Первый раз за всё время.

— Ладно, сказал он. Читай дальше. И говори мне, что читаешь.

— Договорились.

Мы вернулись в здание. Уже у лестницы Михалыч остановился.

— Та история у ларька, сказал он, не поворачиваясь. В следующий раз говори мне. Заранее.

— Это было незапланированно.

— Знаю. Всё равно говори.

Он пошёл наверх.

Я понял: это не просьба. Это первый шаг к партнёрству. Михалыч не говорил «давай работать вместе» он говорил «держи меня в курсе». Для этого человека это было то же самое.

Домой шёл снова пешком.

По тому же маршруту.

У ларька Виктора Степановича остановился. Тот стоял за прилавком торговый день ещё не закончился. Увидел меня, кивнул.

— Звонили?

— Нет ещё.

— Позвоните. Обязательно.

— Позвоню.

Я уже шёл дальше, когда он сказал:

— Та девушка спрашивала о вас.

Я остановился.

— Какая девушка?

— С третьего этажа напротив. Она здесь часто бывает, покупает сигареты. После того, как вы ушли, пришла и спрашивала кто вы такой, как вас зовут.

— Что вы сказали?

— Что не знаю, он пожал плечами. Я же правда не знал. Андреем вы назвались, это всё.

— Правильно сказали.

Я пошёл дальше.

Фотограф. Спрашивала обо мне. Интересно.

С одной стороны это просто любопытство. В девяносто третьем году уличные разборки были частью городского пейзажа, но человек, который укладывает двоих и уходит покупать сигареты, это не каждый день.

С другой стороны «Зенит» на подоконнике. Фотограф у окна, выходящего на перекрёсток. Может быть совпадением. Может нет.

Третья сторона я не верил в совпадения.

Дошёл до своего подъезда. Посмотрел на улицу серая «девятка» сегодня не стояла. Ушла. Это хорошо значит, наблюдение было не за мной. Или они поняли, что я их вижу, и перестроились.

Оба варианта требовали осторожности.

Вечером, уже в темноте, телефон зазвонил.

Я снял трубку.

— Андрей? Голос мужской, немолодой. Виктор Степанович.

— Да.

— Это продавец, с ларька. Вы сказали позвонить.

— Помню. Говорите.

— Они вернулись. Час назад. Не Родионов другие. Двое. Сказали, что завтра приедут снова и что в следующий раз будет хуже.

— Во сколько вы открываетесь?

— В восемь.

— В восемь я буду рядом. Не бойтесь.

— Я не боюсь, сказал он. Устал бояться.

— Это тоже нормально.

Я положил трубку.

Завтра значит завтра. Значит, надо предупредить Михалыча. Он просил говори заранее. Вот и скажу.

Но сначала поел. Гречка с тушёнкой, чай. Нарезал хлеб.

Сидел на кухне и смотрел в окно.

Думал о девушке с «Зенитом».

Спрашивала обо мне. Это была информация. Маленькая, но информация. В моей работе маленьких случайностей не бывало бывали детали, которые ещё не стали частью общей картины.

Лёг спать рано.

Завтра будет длинный день.

Но перед сном одна мысль не давала покоя.

Не про Родионова. Не про Гришина. Не про завтрашний ларёк.

Про девушку с Зенитом.

Я лежал в темноте и думал: кто она. Фотограф это факт. Живёт напротив перекрёстка тоже факт. Снимает для кого? В девяносто третьем году фотограф у окна с хорошей оптикой на перекрёстке, где регулярно бывают разборки это либо очень смелый человек, либо очень глупый, либо профессионал.

Смелые и глупые не спрашивают имён у продавцов.

Значит профессионал.

Я повернулся на бок.

В другой жизни я бы сказал: это паранойя, просто девушке стало любопытно. В этой жизни у меня не было права на паранойю и не было права игнорировать детали. Любая деталь могла быть частью картины. Любой человек частью чужой игры.

В том числе я сам.

Закрыл глаза. За окном шёл дождь тихий, осенний. Капли стучали по карнизу методично, как чьи-то пальцы по столу.

Москва в октябре девяносто третьего не спала она не умела. Слишком много всего произошло за последние дни. Город гудел тихо, как трансформатор под напряжением не слышно, но чувствуется.

Я чувствовал. И засыпал.

В половине восьмого утра следующего дня я стоял у ларька Виктора Степановича.

Тот как раз открывал снимал навесной замок, кряхтел над замёрзшим механизмом. Увидел меня, молча кивнул.

— Пришли.

— Пришёл.

Я встал у торца соседнего ларька так, чтобы видеть перекрёсток с двух сторон, и чтобы меня не было заметно от угла. Не прятался просто выбрал позицию. Привычка.

Было холодно. Ветер тянул с пустырей. Я стоял и смотрел на перекрёсток.

Они пришли в восемь двадцать.

Четверо. Не двое четверо. Родионов учёл урок.

Двое спереди, двое заходили с другой стороны перекрёстка. Грамотно. Они умели работать в группе.

Я вышел из-за угла.

— Доброе утро.

Передние двое остановились. По тому, как переглянулись узнали. Значит, описали им точно.

Я достал из кармана мобильный большая чёрная трубка, казённая, конторская, в девяносто третьем такая была редкостью. Набрал номер и поднёс к уху.

— Михалыч. Да, у ларька. Четверо. Минут пятнадцать, хорошо.

Убрал трубку. Смотрел на четверых.

— Через пятнадцать минут приедет мой товарищ. Майор ФСК. Можете подождать. Или уйти сейчас.

Молчание.

Четверо переглянулись. Потом на мобильный в моём кармане. Мобильный в девяносто третьем решал многое сам факт его наличия говорил: этот человек не просто прохожий.

— Уходим, сказал один негромко.

Ушли. Без спора, без сцен.

Михалыч не ехал я ему не звонил. Позвонил в пустоту. Чистый блеф. Но он сработал.

— Ушли, сказал Виктор Степанович из-за прилавка.

— Ушли. Но вернутся иначе. Родионов умный поймёт, что в лоб не получается. Начнёт думать.

— И что тогда?

— Тогда поговорим, сказал я. У меня есть его визитка.

Виктор Степанович посмотрел на меня с той же усталой любопытностью.

— Вы странный человек.

— В наше время странность это профессия.

Он чуть улыбнулся. Первый раз, что я видел.

Я пошёл на работу. Проходя мимо дома с жёлтым фасадом, поднял глаза на третий этаж.

Окно закрыто. Пепельница на подоконнике. Фотоаппарата не видно. Её тоже.

Я пошёл дальше.

Глава 4

Глава четвёртая

ЗАСАДА В АРКЕ

Михалыч позвонил в семь вечера.

Я как раз доедал гречку с тушёнкой и смотрел в окно на мокрый бульвар. Телефон зазвонил резко, как всегда звонят советские аппараты без предупреждения, в полную силу.

Снял трубку.

— Коршунов.

— Это я. Голос Михалыча был ровный, но что-то в нём было не так. Слишком ровный. Так говорят люди, которые намеренно убирают из голоса то, что не хотят показывать. Ты сейчас дома?

— Да.

— Оставайся. Никуда не ходи сегодня.

— Что случилось?

— Ничего. Просто оставайся дома.

Он положил трубку.

Я посмотрел на телефон. Потом в окно. Потом снова на телефон.

Так не говорят, когда ничего не случилось.

Встал, отодвинул тарелку. Начал одеваться.

* * *

Михалыч жил на Тимирязевской, в пятнадцати минутах пешком от моего бульвара. Я знал его адрес из личного дела, которое прочитал в первый же день.

Вышел из подъезда. Дождь закончился, но асфальт был мокрый и блестел под фонарями. Воздух пах осенью и выхлопами. По бульвару прошёл троллейбус, почти пустой, в окнах желтоватый свет.

Шёл быстро, не бегом.

Думал по дороге.

Михалыч позвонил и сказал оставаться дома. Это означало одно из двух. Первое: он знает про какую-то угрозу и хочет меня от неё убрать. Второе: угроза касается его самого, и он хочет, чтобы я в неё не влезал.

Оба варианта мне не нравились.

Первый потому, что угроза в мой адрес означала, что кто-то уже на меня вышел. Слишком рано. Второй потому, что Михалыч, судя по всему, шёл куда-то один, зная про риск, и не брал никого с собой.

Это было типичное поведение человека его поколения и его закалки. Сам. Один. Не грузить других.

С этим я был категорически не согласен.

Свернул с бульвара на Тимирязевскую. Здесь было тише, меньше машин и меньше света. Фонари горели через один, и те давали слабый желтоватый круг, который только подчёркивал темноту вокруг.

Дом Михалыча я нашёл быстро. Хрущёвка, пятиэтажная, кирпичная, во дворе несколько деревьев и детская площадка с ржавыми качелями. Стандарт.

Остановился на краю двора и осмотрелся.

Арка между домами справа. Тёмная, длиной метров десять, выходящая на параллельную улицу. Типичная московская арка, которых в каждом дворе по одной-две. Удобное место.

Слишком удобное.

Я не пошёл через двор.

Обошёл квартал. Вышел с другой стороны, со стороны параллельной улицы. Встал у угла и смотрел на выход из арки.

И увидел.

* * *

Человек стоял внутри арки, у стены, в самой тени.

Если бы я шёл через двор, я бы его не увидел. С той стороны арка казалась пустой. Но с этой, снаружи, если смотреть под углом и если глаза уже привыкли к темноте, он был виден.

Стоял неподвижно. Курил, прикрывая огонёк сигареты в кулаке. Профессиональная привычка, армейская или охотничья. В темноте огонёк сигареты виден за двести метров.

Он знал это. Поэтому прикрывал.

В правой руке у него было что-то длинное. Я не мог разглядеть точно с такого расстояния, но форма была характерная. Обрез. Двустволка с укороченными стволами, которую можно спрятать под пальто и которая на дистанции пяти метров делает всё, что нужно.

Киллер. Ждал в арке.

Михалыч жил в этом доме. Михалыч рано или поздно должен был пройти через этот двор. А арка была единственным удобным выходом к остановке троллейбуса, которым Михалыч пользовался каждый день. Я знал это из той же папки, где был его адрес.

Времени не было.

Я быстро оглянулся и увидел обшарпаную красную будку телефон-автомат, забежал и набрал Михалыча. Три гудка, четыре. Пятый.

Взял.

— Да.

— Ты сейчас выходишь из дома?

Пауза.

— Нет. Я сказал тебе оставаться дома.

— Ты выходи тоже. Через двор не иди. Задний выход есть?

— Есть. Коршунов, что происходит?

— Потом. Выйди через задний и иди на соседнюю улицу. Жди меня там.

— Ты где?

— У арки.

Молчание. Короткое.

— Понял. Буду через пять минут.

Он не стал спорить. Это был хороший знак. Михалыч умел слушать, когда понимал, что человек говорит по делу.

Я вышел из будки.

Посмотрел на арку.

Теперь вопрос был в другом. Уйти, дать Михалычу выйти другим путём, и всё. Задача выполнена. Человек в арке никого не дождётся и уйдёт.

Но он знает адрес Михалыча. Он вернётся.

Не сегодня, так завтра. Или послезавтра. Пришлют другого, если этот провалится. Источник угрозы останется.

Значит, надо было разобраться с источником.

Начать с этого человека в арке.

Я пошёл.

* * *

Зашёл в арку с его стороны. Со стороны улицы, откуда он не ждал.

Он услышал шаги.

Обернулся.

Расстояние между нами было метров семь, когда он повернулся. Обрез он успел поднять, но не навести. Я уже двигался.

Три шага быстро, потом уход вправо, с линии возможного выстрела. Он повёл стволы вслед. Правило номер один при работе против человека с дробовиком в закрытом пространстве: не стой там, куда он целится. Двигайся.

Я двигался.

На четвёртом шаге достал его. Левой рукой взял обрез за стволы и повёл вверх, к потолку арки. Одновременно правой локтем в корпус. Не в голову, не в лицо. В корпус, в рёбра, с весом тела.

Он выпустил воздух и согнулся.

Обрез я забрал.

Он не упал. Крепкий был. Лет сорока, плотный, в тёмном пальто, с лицом, которое явно видело разное. Выпрямился, посмотрел на меня. Потом на обрез в моих руках.

Потянулся к карману.

— Не надо, сказал я.

Он остановился.

Мы стояли в темноте арки и смотрели друг на друга. Снаружи проехала машина, свет фар скользнул по стенам и ушёл.

— Кто послал?

Он молчал.

— Понятно.

Я не собирался его бить. Точнее, собирался, если бы был смысл. Но человек, который стоит в арке с обрезом и ждёт конкретного человека, сам по себе мелкий. Он исполнитель. Исполнители не знают заказчиков, а если знают, то всё равно не говорят. Это правило, которое работает надёжнее любого другого.

Зато исполнитель может передать информацию.

— Передай тому, кто послал, сказал я. Майора Захарова не трогать. Если будет ещё один такой разговор, следующий разговор будет со мной лично. Передал?

Он смотрел на меня.

— Передал?

— Передам, сказал он. Голос хриплый, с акцентом. Не московский.

— Хорошо. Иди.

Он пошёл. Без резких движений, не оглядываясь. Дошёл до края арки, вышел на улицу. Его пальто мелькнуло под фонарём и исчезло за углом.

Я подождал минуту.

Потом сломал обрез о колено, бросил в ближайший мусорный бак и пошёл на соседнюю улицу.

* * *

Михалыч ждал у подъезда соседнего дома.

В пальто, в шапке, руки в карманах. Лицо спокойное, но глаза не спокойные. Он уже понял, что что-то произошло.

Увидел меня, кивнул.

Мы встали у стены дома, где не было фонарей.

— В арке был человек с обрезом, сказал я. Ждал тебя.

Михалыч молчал несколько секунд.

— Ты его взял?

— Отпустил. Пусть идёт к заказчику.

— Зачем?

— Потому что он не знает заказчика. А если знает, то не скажет. Толку от него в наручниках никакого, только шум.

Михалыч смотрел на меня.

— Ты отпустил киллера.

— Я передал сообщение. Через него.

— Какое сообщение?

— Что тебя не трогать. Что следующий разговор будет другим.

Пауза.

— Это не сообщение, сказал Михалыч. Это объявление войны.

— Война уже была объявлена. Просто тебе ещё не сообщили.

Он достал «Приму», закурил. Долго молчал. Дым уходил в холодный воздух и растворялся.

— Ты знал про арку заранее?

Вот оно. Я ждал этого вопроса.

— Нет. Увидел, когда подошёл.

— Почему ты подошёл? Я сказал оставаться дома.

— Именно поэтому.

Михалыч посмотрел на меня долгим взглядом.

— Объясни.

— Когда человек говорит оставаться дома без объяснений, это не просьба. Это предупреждение. Ты знал про угрозу и не хотел меня в неё втягивать.

— Или хотел разобраться сам.

— Одно другому не мешает.

Михалыч затянулся.

— Откуда ты знал про задний выход?

— Логика. В каждом советском доме есть задний выход.

— Ты читал моё личное дело.

— Читал. Там адрес. Про задний выход там не написано.

Михалыч снова помолчал. Это его способ думать, я уже понял. Не говорит пока не уложит всё по местам.

— Спасибо, сказал он наконец. Без интонации. Просто слово.

— Не за что.

— Кто это был, как думаешь?

— Исполнитель. Не местный, судя по голосу. Наёмный.

— Заказчик?

— Это отдельный разговор, сказал я. — Не здесь.

Он кивнул. Бросил окурок, придавил ботинком.

— Пойдём куда-нибудь?

— Пойдём.

* * *

Нашли пельменную через два квартала.

Небольшая, с пластиковыми столами и запахом варёного теста. Стоячка, как говорили тогда про такие места, хотя места сидячие тоже были, просто неудобные. Работала до десяти. Посетителей немного: двое рабочих у стойки, женщина в углу с подносом, молодой парень читал газету.

Взяли по тарелке пельменей и по сто граммов водки. Водка была тёплая, без закуски кроме пельменей, и называлась «Пшеничная». В девяносто третьем году её разливали везде, где была ёмкость и желание выпить.

Сели у окна.

Молчали, пока не принесли.

Михалыч выпил сразу, без тоста. Закусил пельменем, пожевал. Я выпил следом.

— Три дня назад, начал Михалыч. Я работал по одному адресу. Наружное наблюдение, ничего особенного. Один из фигурантов дела по экономике.

— Какого дела?

— Не моего. Смежников. Меня попросили подменить, у них людей не хватало.

— И?

— Фигурант меня заметил. Я уходил, он послал за мной двоих. Я оторвался, но они видели лицо.

— Кто фигурант?

— Это сложнее.

Михалыч взял вилку, повертел в пальцах.

— Краснопресненские. Средний уровень, не авторитет. Но завязан на банк.

Я поднял голову.

— На «Прогрессбанк»?

Михалыч посмотрел на меня.

— Откуда знаешь название?

— Кольцов дал мне задание по этому банку три дня назад.

Тишина.

Не та тишина, когда нечего сказать. Та, когда слишком много всего совпало в одной точке.

Михалыч медленно отложил вилку.

— Значит, три дня назад Кольцов дал тебе задание по «Прогрессбанку». В тот же день, когда фигурант банка засветил меня на наружке.

— Да.

— И сегодня вечером в арке стоит человек с обрезом.

— Да.

Михалыч взял стакан, посмотрел сквозь него на свет лампы. Поставил.

— Это может быть совпадением.

— Может.

— Но ты так не думаешь.

— Нет.

— Я тоже.

Он снова взял вилку и начал есть. Методично, не торопясь. Я ел следом. Пельмени были нормальные, тесто не резиновое, начинка с луком.

За окном прошёл троллейбус. Потом ещё один.

— Что будем делать? — спросил Михалыч.

— Для начала разобраться, кто именно в «Прогрессбанке» заказал тебя. Потому что просто за то, что ты засветился на наружке, не убивают. Ты им чем-то мешаешь серьёзнее.

— Я им ничем не мешаю. Я их три дня назад вообще первый раз видел.

— Значит, не ты им мешаешь. Ты мешаешь кому-то, кто связан с ними. Или кто-то хочет, чтобы ты мешал мне.

Михалыч поднял глаза.

— Тебе?

— Убрать напарника, чтобы следующий остался один. Это старый приём.

— Мы не напарники. Официально.

— Официально нет.

Он посмотрел на меня.

— А неофициально?

Я не ответил. Просто допил водку.

Михалыч допил свою. Помолчал.

— Кольцов, — сказал он тихо. Не вопрос и не утверждение. Просто имя.

— Может быть, — сказал я. — Или кто-то через Кольцова.

— Ты думаешь, он знал?

— Не знаю. Пока не знаю.

Мы помолчали ещё.

За соседним столом рабочие закончили есть и встали. Одного что-то смешило, второй не смеялся.

— Коршунов, сказал Михалыч.

— Да.

— Откуда у тебя вопрос про задний выход. Я понял, что ты не из личного дела. Там нет планировки квартиры. Там адрес и этаж.

Долгая пауза.

— Я видел таких домов много, сказал я. Все они одинаковые.

Михалыч кивнул. Медленно.

— Ты странный человек, — сказал он.

— Мне уже говорили.

— Кто?

— Продавец с ларька.

Михалыч посмотрел на меня и что-то в его лице изменилось. Не улыбка, нет. Что-то чуть мягче, чем обычно.

— Ладно, сказал он. Будем работать.

* * *

Я шёл домой один.

Михалыч остался, сказал, что хочет ещё посидеть. Я не стал спрашивать зачем. Человеку иногда нужно побыть одному после таких вечеров.

Шёл и думал про арку.

Про человека в пальто с обрезом.

Он ушёл, чтобы передать сообщение. Хорошо. Но сообщение дойдёт до заказчика, и заказчик сделает выводы. Выводы будут простые: тот, кто мешает, знает про угрозу и готов к ней. Значит, надо действовать иначе.

Это плохо.

Хотя и хорошо одновременно. Потому что заказчик начнёт думать, а думающий противник делает ошибки. Чем больше думает, тем больше ошибок.

Если умеешь их видеть.

Я умел.

Свернул на бульвар. Посмотрел на дом с жёлтым фасадом машинально. Третий этаж. Окно тёмное. Поздно уже.

Подумал: завтра надо узнать, как её зовут.

Это была мысль не по делу. Я это понимал.

Но она возникла, и я не стал её прогонять.

Зашёл в подъезд. Поднялся на пятый этаж. Открыл дверь, разделся. Лёг.

Лежал и смотрел в потолок.

Африка на месте. Трещины те же.

Думал про «Прогрессбанк», про Гришина, про человека с обрезом, про совпадения, которые не были совпадениями.

Потом перестал думать.

Заснул.

* * *

Утром телефон зазвонил в половине седьмого.

Я взял трубку после второго звонка.

— Это я, сказал Михалыч. Не спишь?

— Сплю.

— Вставай. Есть новости.

Я встал. Умылся, поставил чайник. Набрал его номер обратно.

— Говори.

— Человек в пальто. Я его опознал.

Я остановился.

— Как?

— Я его видел раньше. Вспомнил ночью. Он работал с одной чеченской бригадой года два назад. Не чеченец сам, ставропольский. Наёмник, делает разовые заказы. Кличка Сёдой, потому что волосы белые.

— Как он связан с Краснопресненскими?

— Напрямую никак. Значит, его наняли через посредника.

— Значит, между заказчиком и исполнителем ещё один человек. Хорошо.

— Чего хорошего?

— Цепочка длиннее. Чем длиннее цепочка, тем больше ошибок.

Михалыч помолчал.

— Ты не спал ночью, что ли?

— Спал. Я быстро думаю.

— Я заметил, сказал он сухо. Слушай. Кольцов сегодня уезжает на совещание в управление. До обеда его не будет.

— Знаю. Он сказал вчера.

— Пока его нет, надо посмотреть в его кабинете.

Долгая пауза.

— Это незаконно, сказал я.

— Да, сказал Михалыч. Ты против?

— Нет. Просто уточнил.

Он усмехнулся в трубку. Я это слышал по паузе перед следующей фразой.

— В девять встретимся у входа. Раньше всех придём.

— Договорились.

Я положил трубку и посмотрел на чайник. Тот уже кипел и свистел.

Михалыч ночью думал. Не спал, думал. И пришёл к тому, к чему я пришёл ещё вчера: источник надо искать в конторе. Начать с Кольцова.

Это был шаг. Серьёзный шаг. Офицер, который ищет компромат на своего начальника, уже не просто офицер. Он уже по другую сторону какой-то невидимой черты.

Михалыч это понимал. И всё равно позвонил в половине седьмого утра.

Значит, решил.

* * *

В девять мы стояли у входа в здание.

Михалыч пришёл точно, минута в минуту. Серое пальто, шапка, папка под мышкой. Вид обычного сотрудника, который рано пришёл на работу. Ничего особенного.

Мы прошли через дежурного, поднялись на второй этаж. В коридоре никого. Кабинет Кольцова был заперт, но Михалыч достал из кармана связку ключей.

— Откуда?

— Дубликат. Ещё с прошлого года, когда Кольцов терял свои и просил дежурного.

Хорошая привычка.

Вошли. Дверь закрыли за собой.

Кабинет начальника отдела. Стол побольше, чем у остальных. Портрет Ельцина на стене. Сейф у стены, небольшой, советский, модель «Ключ». Шкаф с папками.

Михалыч взял сейф. Я взял шкаф.

Работали молча, быстро.

В шкафу было много папок. Текущие дела, закрытые дела, входящие, исходящие. Я просматривал не читая, искал нужное по маркерам: названия, даты, грифы. Это быстрее, чем читать каждый лист.

На третьей полке нашёл.

Папка без надписи. Просто серая картонная папка с тесёмками. Внутри три листа. Не официальные документы, не бланки. Распечатка на принтере, шрифт мелкий.

Прочитал.

Перечитал.

— Михалыч.

Он подошёл. Я показал листы. Он читал стоя, не садясь.

Это была переписка. Не официальная, не через каналы конторы. Распечатка с факса, судя по формату. Отправитель обозначен одной буквой К. Получатель не указан.

Содержание было простым. В переписке обсуждался «объект наблюдения 7», которому «необходимо создать препятствия в работе» в связи с тем, что он «вышел на критически важный блок информации». Дата на первом листе: семь дней назад.

Семь дней назад Михалыч первый раз вышел на наружку по фигуранту банка.

Михалыч поднял глаза.

— Я объект семь, сказал он. Не вопрос.

— Скорее всего.

— К это Кольцов.

— Или Краузе.

Михалыч посмотрел на меня.

— Кто такой Краузе?

— Австриец. Я думаю, что он стоит за австрийским номером в записной книжке Гришина. И за той структурой, которая работает через «Прогрессбанк». Имя я пока придумал, но человек скорее всего есть.

— Пока придумал?

— Пока.

Михалыч смотрел на меня ещё секунду. Потом повернулся и сфотографировал листы маленькой мыльницей, которую достал из кармана. Потом положил папку обратно точно так же, как лежала.

Мы вышли из кабинета, закрыли дверь.

В коридоре всё ещё никого.

— Теперь мы знаем, сказал Михалыч тихо.

— Теперь знаем.

— И что дальше?

Я посмотрел на него.

— Дальше работаем. Только аккуратно.

Михалыч кивнул.

Мы разошлись по своим кабинетам до прихода остальных.

В половине десятого пришёл Семёнов с «Магной» и пластиковым стаканом кофе. Следом Петров с «Коммерсантом». Потом Ващенко. Потом Гришин, тихо, как всегда.

Я сидел за столом и просматривал бумаги.

Всё как обычно.

Только теперь я точно знал: кто-то в этой комнате или над ней отдал приказ убить Михалыча.

И этот кто-то сидел сейчас в обычном кабинете, пил кофе из пластикового стакана и читал газету.

Всё как обычно.

* * *

В двенадцать вернулся Кольцов.

Вошёл, снял пальто, повесил на вешалку. Прошёл к себе. Обычный человек с обычным лицом, который вернулся с совещания.

Я смотрел на него и думал: ты знаешь или нет.

Или ты просто передаточное звено. Тебе сказали, ты передал. Цепочка.

Кольцов мельком посмотрел в мою сторону. Кивнул.

Я кивнул в ответ.

Через десять минут он вызвал меня к себе.

— Как идёт работа по «Прогрессбанку»?

— Собираю материал, сказал я. Есть несколько интересных связей. Через неделю доложу.

— Хорошо. Он сделал пометку в ежедневнике. Торопиться не надо, но и тянуть тоже.

— Понял.

Я встал, чтобы уйти.

— Коршунов.

Остановился.

— Вы с Захаровым сегодня вместе приехали?

Вот оно.

Я не показал ничего. Дежурный, видимо, заметил, что мы вошли вместе. Кольцов спрашивает.

— Случайно встретились у входа, сказал я. Пешком шли с одной стороны.

— Понятно. Он снова посмотрел в ежедневник. Идите.

Я вышел.

Прошёл в свой кабинет, сел за стол.

Кольцов спросил про нас с Михалычем. Это мог быть случайный вопрос. Просто начальник интересуется, кто с кем общается в отделе. Обычное дело.

Или не обычное.

Или он проверял, насколько мы с Михалычем близко. Насколько я знаю о вчерашней арке.

Я взял ручку и начал писать в блокнот. Делал вид, что работаю.

Думал.

Один вопрос Кольцова изменил всё. Теперь это уже не просто подозрение. Теперь это почти уверенность. Человек, который просто интересуется рабочими отношениями в отделе, не спрашивает об этом на следующий день после того, как в арке у дома сотрудника стоял киллер.

Либо спрашивает именно поэтому.

Я дописал строчку в блокноте и перечеркнул её.

Надо было работать быстрее.

Две недели на задание по банку. Михалыч сказал: будем работать. Надо сделать так, чтобы к тому времени, когда они решат действовать снова, у меня уже были козыри. Достаточно сильные, чтобы играть ими, а не прятать.

За окном был серый октябрьский полдень.

В кабинете пахло табаком и линолеумом.

Семёнов курил «Магну».

Петров листал газету.

Гришин смотрел в свои бумаги у окна.

Всё как обычно.

* * *

В три часа дня я вышел на улицу покурить.

Я не курил. Но иногда выходил с теми, кто курил, потому что на улице люди говорят иначе, чем в кабинете.

На этот раз вышел один.

Встал у угла здания, достал пачку «Петра Первого», которую купил у Виктора Степановича. Достал сигарету, помял её в пальцах. Убрал обратно.

Думал.

Нужен был ещё один человек. Не в конторе. Снаружи. Тот, кто знает краснопресненских и знает, кто из них работает с банком.

Виктор Степанович видит перекрёсток. Это хорошо, но мало. Рашид с Бескудниковского видит своих. Тоже мало.

Нужен был кто-то, кто видит больше.

Я думал о Родионове.

Коммерческий директор ТОО «Орион». Умный, осторожный. Крышуется через Краснопресненских, но явно недоволен этой крышей, раз сам лично приходит давить на мелкий ларёк.

Человек, которому плохо с нынешней крышей, ищет другую. Или дополнение к ней.

У меня пока не было крыши, которую я мог предложить. Но у меня было кое-что другое. Информация.

Информация стоила дороже любой крыши.

Я достал визитку Родионова. Повертел в пальцах.

Завтра позвоню.

Убрал визитку. Пошёл обратно.

На лестнице столкнулся с Михалычем. Он шёл вниз, я шёл вверх. Разошлись на площадке.

Михалыч чуть придержал шаг. Посмотрел.

— Вечером позвоню, сказал он тихо. Не останавливаясь.

— Буду дома.

Он прошёл мимо.

Я поднялся в кабинет.

День заканчивался. За окном темнело рано, как всегда в октябре. Фонари на улице включились в половине пятого.

Я собирал бумаги и думал: вчера вечером был человек с обрезом в тёмной арке. Сегодня утром мы нашли переписку в кабинете Кольцова. Сегодня в полдень Кольцов спросил про меня и Михалыча.

Три события. Два дня.

В другом времени, в другой жизни, я бы сказал: это слишком быстро. Не успеть разобраться.

Но это было то самое время, о котором я знал всё.

Лихие девяностые. Здесь всё происходило быстро.

Надо было успевать.

Глава 5

Глава пятая

ПЕЛЬМЕНИ И ОТКРОВЕНИЯ

Михалыч позвонил домой в половине восьмого вечера.

Я как раз грел воду для чая. Трубку снял на втором звонке.

— Встретимся? сказал он без предисловий.

— Где?

— Пельменная на Дмитровке. Знаешь?

— Найду.

— В девять.

Он повесил трубку.

Я оделся, вышел. На улице было градусов пять, не больше. Октябрь делал своё дело последовательно и без лишних слов. Каждый день чуть холоднее предыдущего.

Пельменную на Дмитровке нашёл без труда. Она была там, где и должна была быть: в полуподвале жилого дома, вывеска над ступеньками, в окне жёлтый свет. Таких мест в Москве было много. Они не менялись с советских времён и не собирались меняться в девяносто третьем. Пельмени, суп, водка, котлета с пюре. Пластиковые столы, деревянные стулья, раздача по типу столовой. Запах варёного теста и лука.

Михалыч уже сидел. Взял себе тарелку пельменей и графинчик водки на двести граммов. Графинчик был запотевший, значит, принесли недавно.

Я взял то же самое и сел напротив.

Официантка прошла мимо, не посмотрев. Зал был на две трети пустой. Угловой стол, двое рабочих с пивом. У раздачи одинокий мужик в телогрейке ел что-то из миски, читал газету.

Мы помолчали, пока она не ушла подальше.

* * *

Михалыч налил по рюмке. Мы выпили не чокаясь.

Водка была тёплая секунду, потом отпустила. Хорошая привычка этого времени: выпил, подождал, и только потом говори что думаешь.

— Я думал весь день, начал Михалыч.

— И?

— И понял, что мы с тобой делаем что-то неправильное.

Я поднял глаза.

— Не неправильное, поправил он сам себя. — Не то слово. Мы делаем что-то, под чем нет никакой базы. Мы смотрели в кабинете начальника. Мы знаем то, чего не должны знать. И при этом ни одного документа, ни одного официального запроса, ни одной бумаги.

— Да.

— Так нельзя работать.

— В системе нельзя, сказал я. — Мы сейчас не в системе.

Михалыч посмотрел на меня.

— Объясни.

— Система работает так: есть закон, есть процедура, есть надзор. Мы собираем материал, передаём наверх, наверх решает. Это нормально, когда система честная. Когда в ней нет людей, которые ставят исполнителей на объекты через посредников-наёмников.

— Ты про Кольцова.

— Я про то, что если у нас есть основания считать, что человек наверху причастен к попытке убийства сотрудника, мы не можем идти к нему же с докладом. Некуда идти внутри системы. Значит, надо работать снаружи.

Михалыч взял рюмку, покрутил. Поставил обратно, не выпив.

— Ты говоришь как человек, который это уже обдумал. Давно.

— Обдумал.

— Почему?

Вот оно.

Этот вопрос должен был прозвучать. Я его ждал. Михалыч слишком опытный, чтобы не задать его.

— Потому что я вижу, куда это идёт, — сказал я. — Не только с Кольцовым и с «Прогрессбанком». В целом. Система разваливается изнутри. Люди уходят туда, где платят. Западные структуры заходят через банки и фонды. Заводы уходят.

— Это ты газет начитался.

— Нет. Это я вижу сам. И ты тоже видишь, иначе бы не пришёл сюда сегодня вечером.

Михалыч помолчал.

Потом налил по второй. Выпили.

— Ладно, сказал он. — Допустим. И что ты предлагаешь?

* * *

Я поел пельмень. Потом ещё один. Не торопился.

Михалыч ел тоже. Мы оба молчали минуту, ели. Это не было неловким молчанием. Это было рабочее молчание двух людей, которые думают об одном.

— Есть несколько вещей, которые нужно сделать, начал я. — Первое: закончить разработку по «Прогрессбанку». Не для Кольцова. Для себя. Нам нужно понять полную схему: банк, западный фонд, связи с криминалом, связи с Гришиным, связи с Кольцовым.

— Это долго.

— Три недели. Максимум месяц.

Михалыч посмотрел на меня без восторга, но кивнул.

— Второе: нам нужны люди снаружи. Не агенты в официальном смысле. Просто люди, которые видят то, что мы не видим изнутри. У меня уже есть двое.

— Кто?

— Продавец с ларька на Бескудниковском. И Рашид Мамедов, другой ларёк. Оба видят свои перекрёстки каждый день. Наружное наблюдение снизу, без протоколов.

Михалыч хмыкнул.

— Продавцы из ларьков.

— В девяносто третьем году информация ходит через ларьки быстрее, чем через официальные каналы.

— Это правда, сказал он без иронии. — Что ещё?

— Третье. Родионов.

— Коммерческий директор «Ориона»?

— Да. Он умный, недоволен своей нынешней крышей и уже пробовал со мной поговорить через визитку. Это человек, который ищет другие варианты.

— Ты хочешь его использовать.

— Я хочу с ним поговорить. Родионов крышуется через Краснопресненских. Краснопресненские связаны с «Прогрессбанком». Если Родионов умный, он про этот банк знает что-то. Что-то конкретное, не то, что написано в аналитических справках.

Михалыч ел молча. Думал.

— Ты его завербуешь?

— Нет. Официальная вербовка требует документов. Просто поговорю. Информация за информацию.

— А что ты ему дашь?

— Спокойствие. Он хочет, чтобы его ларьки работали без проблем. Я ему это обеспечу.

— Как?

— Пока не знаю, — честно сказал я. — Но придумаю.

Михалыч поднял глаза. Посмотрел на меня долго.

— Ты говоришь про аналитическое бюро, сказал он. — Неофициальное. Работает снаружи системы, но использует контакты внутри.

— Примерно.

— Это незаконно.

— Частная аналитика незаконна?

— Частная аналитика с использованием закрытой информации конторы незаконна.

— Да, согласился я. — Именно так.

Мы оба помолчали.

* * *

Официантка принесла нам хлеб, которого мы не просили. Просто принесла и ушла. Добрый жест или просто привычка.

Михалыч взял кусок хлеба. Ел не торопясь.

— Мне сорок шесть лет, сказал он. — Я служу двадцать три года. Из них два года в Афгане.

— Знаю.

— Я никогда не нарушал устав. Ни разу. Даже когда это было бы удобнее.

— Знаю и это.

— Ты предлагаешь мне начать.

Я не ответил сразу. Дал ему время.

— Я предлагаю другое, сказал я. — Устав существует для того, чтобы система работала правильно. Когда система работает неправильно, устав становится инструментом в руках тех, кто её ломает. Кольцов действует по уставу. Гришин действует по уставу. Они используют систему изнутри. Против нас.

— Значит, нам надо делать то же самое?

— Нет. Нам надо делать то, что правильно. Не то, что написано в инструкции.

Михалыч смотрел на меня.

— Ты молодой совсем.

— Не такой молодой.

— По годам молодой. Двадцать четыре года. Он покачал головой. — Я в двадцать четыре был совсем другой человек.

— Время такое.

— Время такое, согласился он. — Это правда.

Он налил по третьей. Последней из графинчика. Выпили.

За окном прошёл троллейбус. Жёлтый свет в окнах, почти пустой. Москва поздним вечером была тихой. Не спокойной, а именно тихой. Разница есть.

* * *

Михалыч не спросил ничего ещё десять минут. Просто ел. Я тоже ел.

Потом он отодвинул тарелку и сказал:

— Расскажи мне про Гришина.

Я рассказал. Всё, что знал. Четыре телефонных номера. Сорокин, Петраков, Казарцев, Австрия. Что Гришин через восемь месяцев уйдёт из конторы. Что пойдёт не в охранный бизнес, а в посредники между российскими структурами и западными.

Михалыч слушал не перебивая.

— Это твои выводы или ты откуда-то это знаешь?

— Мои выводы на основе того, что вижу.

— Логика.

— Да.

— Четыре номера ты получил через Пал Палыча?

— Да.

— Он надёжный человек.

— Я понял.

— С Гришиным надо аккуратно, сказал Михалыч. — Он старый сотрудник. У него связи, которых нет ни у меня, ни у тебя. Если он почувствует, что мы его разрабатываем, всё станет хуже.

— Согласен. Поэтому он пока в стороне. Главная цепочка сейчас другая: банк и западный фонд. Гришин вторичен.

— А Кольцов?

— Кольцов тоже пока в стороне. Мы видели переписку, но не знаем, он её писал или кто-то другой.

— Буква К.

— Буква К это слишком мало. Надо больше.

Михалыч кивнул. Снова помолчал.

Я ждал.

— Ладно, сказал он наконец.

Это слово я уже слышал от него раньше. Знал, что оно значит.

— Только одно условие, продолжил он.

— Какое?

— Мы не трогаем людей без необходимости. Информация, разработка, давление. Но без крови, пока без крови.

— Договорились.

— Это не пустые слова, Коршунов.

— Я понимаю.

— Просто хочу, чтобы ты понимал: я не вижу нас как чистильщиков. Мы офицеры. Пусть работаем неофициально, но офицеры.

— Офицеры, согласился я.

Мы посмотрели друг на друга.

Потом Михалыч достал из кармана монеты. Отсчитал на стол. Встал.

— Я плачу за двоих.

— Я в следующий раз.

— В следующий раз ты выбираешь место.

— Договорились.

* * *

Мы вышли на улицу.

Стало совсем холодно. Фонари горели через один. Где-то далеко по Дмитровке прошёл грузовик, потом стало тихо.

Михалыч поднял воротник пальто.

— Завтра утром я иду к Пал Палычу, сказал он. Попрошу пробить фигуранта с наружки. Того, который меня засветил. Надо знать, кто именно связан с банком.

— Я займусь Родионовым. Позвоню ему по телефону из автомата.

— Из автомата правильно. Из кабинета не звони.

— Само собой.

Михалыч кивнул. Посмотрел на меня.

— Один вопрос.

— Давай.

— Ты когда говорил сегодня про западные структуры, про заводы, про то, куда это всё идёт. Это не газеты. И не логика. Ты говорил как человек, который это видел.

Пауза.

Я мог снова уйти от ответа. Сказать: чутьё, интуиция, опыт.

Но Михалыч был умным. Умным и честным. С такими людьми полная ложь работает только один раз. Потом они замечают несостыковки и перестают доверять совсем.

— Я много читал, сказал я. И много думал. Иногда это даёт картину лучше, чем чутьё.

— Много читал.

— Да.

Михалыч смотрел на меня несколько секунд.

— Ладно. Читай дальше.

Он пошёл в сторону метро.

Я смотрел ему вслед. Широкие плечи, ровная спина, шаг человека, которому некуда торопиться, потому что он всегда успевает.

Хороший человек.

Я повернулся и пошёл в свою сторону.

* * *

Домой не торопился.

Шёл медленно, думал.

Михалыч сказал: мы офицеры. Это правда. И это была проблема. Офицер думает категориями устава и присяги. Это хорошо в штатной ситуации и плохо в той, которая сложилась сейчас.

В девяносто третьем году офицерская присяга была данностью двум разным государствам одновременно. Союз, которому присягали, распался. России, которая пришла на смену, присягали по-новому, но многие ещё не понимали, чему именно. Старые правила не работали. Новые ещё не написали.

В этом пространстве между старыми и новыми правилами можно было сделать очень многое. Или потерять всё. Зависело от того, кто быстрее поймёт, что происходит.

Я понимал.

Михалыч тоже начинал понимать. Это было хорошо.

Я шёл по Дмитровке и думал о завтрашнем звонке Родионову. Что сказать, как подать. Родионов не дурак, значит, прямой разговор не пройдёт. Надо дать ему то, что он хочет услышать, и только потом то, что нужно мне.

Чего хочет Родионов? Спокойной работы. Предсказуемой крыши. Информации о том, что происходит вокруг его бизнеса.

У меня было всё это. Или почти всё.

Дошёл до Бескудниковского бульвара. На углу стоял таксофон. Стеклянная будка, внутри аппарат с дисковым набором, запах сырости. Таксофоны в Москве ещё работали, если знать, где найти рабочий. Этот работал: я проверил вчера мимоходом.

Остановился у будки.

Достал монеты, достал визитку Родионова. Телефон на визитке. Набрал.

Четыре гудка.

— Слушаю.

Голос Родионова. Узнал сразу.

— Добрый вечер. Это Андрей. Мы встречались у ларька.

Пауза. Секунды три.

— Помню, сказал он. — Долго думал.

— Думал.

— Надумал?

— Надумал поговорить. Не сейчас. Завтра или послезавтра.

— Где?

— Вы выбирайте. Ваша территория, ваши правила.

Это был правильный жест. Родионов оценил бы.

Пауза подлиннее.

— Кафе на Маяковской. «Лира». Завтра в час дня.

— Буду.

— Один?

— Один.

— Хорошо.

Он повесил трубку.

Я вышел из будки. Постоял секунду на холоде.

Завтра в час. Хорошо.

Пошёл домой.

* * *

Уже в подъезде, поднимаясь на пятый этаж, услышал снизу голоса.

Две женщины разговаривали у почтовых ящиков. Обычный вечерний разговор: цены, очереди, что-то про соседей. Один из тех разговоров, которые в этих домах шли всегда и, казалось, будут идти всегда.

Одна из женщин упомянула «девочку с третьего этажа напротив».

Я замедлил шаг.

— Фотограф эта, да? спросила первая.

— Она самая. Говорят, для иностранцев снимает. Деньги платят нормальные.

— А не страшно ей?

— Она девушка самостоятельная. По всему городу с камерой ходит, говорят, страшные места снимает. Рынки, подворотни.

— Ну дела.

Я поднялся к себе.

Снял куртку. Поставил чайник.

Снимает для иностранцев. Значит, не для советского агентства. Значит, то, что она снимает, уходит куда-то за рубеж. Репортажная съёмка из Москвы в девяносто третьем была очень востребована: западные редакции платили хорошо за любую картинку из страны, которая только что стреляла танками по парламенту.

Снимает рынки и подворотни.

И перекрёстки, где бывают разборки.

Я заварил чай. Сел к столу.

Завтра в час встреча с Родионовым. Утром Михалыч идёт к Пал Палычу. Надо ещё заехать к Рашиду, проверить, всё ли в порядке.

Список дел рос каждый день.

Я смотрел на него и думал, что это хорошо. Когда список растёт, значит, работа идёт.

Выпил чай. Лёг.

За окном была тихая осенняя Москва. Где-то далеко прошёл троллейбус. Потом тишина.

Я закрыл глаза.

Думал напоследок про девушку с «Зенитом».

Снимает для иностранцев, ходит в страшные места, смотрит на дерущихся у ларьков и спрашивает имена у продавцов.

Самостоятельная девушка.

Я заснул.

* * *

Утром следующего дня я пришёл в контору раньше Михалыча.

Пока отдел был пустым, сел за стол и написал на листке то, что нужно было сделать за ближайшие две недели. Не в блокнот, не в официальные бумаги. На простой листок, который потом уничтожу.

Список получился длинным.

Банк. Западный фонд. Гришин. Кольцов. Родионов. Рашид. Виктор Степанович. Пал Палыч. Сёдой и тот, кто его нанял.

Много ниток, все разные, все пока не связанные в одну.

Я умел связывать нитки.

Пришёл Семёнов. Повесил пальто, закурил, не поздоровавшись. Нормально, он никогда не здоровался первым утром.

Потом Ващенко. Потом Петров с «Коммерсантом».

Михалыч пришёл без двадцати девять. Кивнул мне, прошёл к столу. Через пять минут встал, сказал Семёнову что-то про технический отдел и вышел.

Это был сигнал. Он пошёл к Пал Палычу.

Я продолжал работать по официальному заданию. Аналитическая справка по «Прогрессбанку» для Кольцова. Её надо было написать, потому что не написать значило привлечь внимание. Писал аккуратно: достаточно конкретики, чтобы выглядело серьёзно, и достаточно размытых формулировок, чтобы ничего важного не выдать.

Кольцов заглянул в кабинет в половине десятого. Посмотрел по сторонам. Увидел меня за бумагами.

— Как движется?

— Движется. К концу недели будет предварительный вариант.

— Хорошо. Он кивнул и вышел.

Я смотрел ему вслед.

Буква К в переписке. Может быть Кольцов, может кто-то другой. Пока мало данных.

Михалыч вернулся в четверть десятого. Прошёл к столу, сел. Ничего не сказал.

Это означало: потом.

* * *

В час дня я вышел из конторы.

Сказал Семёнову, что иду на встречу с источником. Это была правда. Просто источник был неофициальный.

До Маяковской пешком двадцать минут. Шёл быстро, смотрел по сторонам.

Москва в будний день в начале второго была деловой. Люди шли с портфелями и сумками, у метро торговали газетами и жвачкой, на углу стоял лоток с пирожками, от которого тянуло горячим тестом. Рядом с лотком мужик с тележкой продавал варёную кукурузу, несмотря на октябрь. В Москве кукурузу продавали до первого снега.

Кафе «Лира» нашёл сразу. Небольшое, на первом этаже жилого дома, вывеска скромная. Внутри столов десять, посетителей в обед немного. Родионов сидел у дальней стены, спиной к углу, лицом к входу. Правильная позиция. Он знал, что делал.

Один. Без охраны, без быков. Это было уважение к разговору.

Я подошёл. Сел напротив.

— Пришли, сказал Родионов.

— Пришёл.

На столе перед ним стояла чашка кофе и стакан воды. Он жестом позвал официанта.

— Что будете?

— Кофе. Чёрный.

Официант ушёл. Родионов смотрел на меня без спешки.

— Вы не из милиции, сказал он. Не вопрос.

— Нет.

— Не бандиты.

— Нет.

— Тогда кто?

— Люди, которым выгодно, когда малый бизнес работает без лишних проблем.

Родионов чуть наклонил голову.

— Красиво сказано.

— Это правда.

Принесли кофе. Пока официант ставил чашку и уходил, мы молчали. Молчание в таких разговорах тоже часть разговора.

— Чего вы хотите? спросил Родионов.

— Информацию. За информацию.

— Какую информацию?

— Краснопресненские. «Прогрессбанк». Как они связаны.

Родионов поднял чашку. Отпил кофе. Поставил.

— Это опасный вопрос.

— Знаю. Поэтому и прошу вас, а не спрашиваю в другом месте.

— Что я получу?

— Спокойную работу. Без Родионовых с барсетками и без людей с дубинками по утрам.

Он смотрел на меня.

— Вы можете это гарантировать?

— Не навсегда. Но на ближайшие несколько месяцев.

— Откуда такая уверенность?

— Оттуда, что у меня есть то, чего нет у ваших нынешних партнёров. Информация о том, что происходит внутри структур, которые вас крышуют.

Родионов помолчал долго. Минуту, может больше.

— Вы из конторы, сказал он тихо.

Я не ответил.

— Понятно, сказал он. Значит, неофициально.

— Да.

— Это меняет расклад.

— В какую сторону?

Родионов посмотрел в окно. Потом обратно на меня.

— В интересную, сказал он. Давайте так. Я подумаю. Неделю. Потом дам ответ.

— Неделя это долго.

— Для меня в самый раз.

Я кивнул.

— Хорошо. Неделя.

Мы допили кофе. Родионов платил за двоих, я не стал спорить. Вышли на улицу.

— Как с вами связаться? — спросил он.

— Через таксофон. Номер запомните.

Я назвал номер таксофона у своего подъезда. Стоит рядом с домом, снимаю за несколько секунд.

Родионов кивнул. Ушёл в сторону метро.

Я постоял секунду.

Первый серьёзный внешний контакт. Родионов умный, осторожный. Неделю будет думать, взвешивать риски. Потом решит. Скорее всего в нашу пользу, потому что у него нет хорошей альтернативы.

Я повернулся и пошёл обратно в контору.

* * *

Михалыч поймал меня в коридоре, когда я вернулся.

Он шёл из туалета, я шёл от входа. Разошлись у лестницы.

— Есть новости, сказал он тихо, не останавливаясь. Вечером.

— Где?

— У меня.

Это было в первый раз. До сих пор мы встречались в пельменных, в курилке, в пустом дворе. Приглашение к нему домой значило что-то.

В половине восьмого я стоял у его подъезда.

Домофонов в девяносто третьем не было почти нигде. Дверь была просто закрыта на кодовый замок. Михалыч сказал код по телефону, когда я позвонил из будки на углу.

Квартира оказалась такой же, как я ожидал. Скромной, чистой, без лишних вещей. Книжная полка, телевизор, стол с клеёнкой. На стене один ковёр. На полке несколько фотографий в рамках: молодой Михалыч в форме, группа людей в горах, ещё что-то.

На кухне уже стоял чайник и тарелка с хлебом. Михалыч жил один, это читалось сразу.

Сели за стол.

— Пал Палыч пробил фигуранта, сказал Михалыч. Того, который засветил меня на наружке.

— Кто он?

— Зовут Бочков Станислав Игоревич. Тридцать восемь лет. Официально числится коммерческим агентом, работает с несколькими фирмами. Одна из них поставляет оргтехнику. Вот тут интересно.

— Покупатели?

— Один из покупателей «Прогрессбанк». Купили принтеры и ещё что-то в сентябре.

Прямая связь.

Уже не косвенная, не через несколько звеньев. Человек, который засветил Михалыча и после которого появился киллер, напрямую связан с банком.

— Это уже достаточно для официальной проверки, — сказал я.

— Достаточно. Но если мы пойдём официально, Кольцов узнает.

— Значит, неофициально.

— Неофициально у нас нет полномочий проверять физических лиц.

— Пал Палыч только что проверил.

Михалыч помолчал.

— Пал Палыч работает по-другому, сказал он. Это не проверка. Это справка. Разница есть.

— Для нас сейчас нет разницы.

Михалыч налил себе чай. Мне тоже налил.

— Хорошо, сказал он. Что дальше с Бочковым?

— Ничего. Пока ничего. Он нас привёл к банку. Этого достаточно. Дальше нам нужна сама схема банка, а не Бочков.

— А Сёдой?

— Сёдой передал сообщение. Пусть передаёт. Если придёт снова, мы уже знаем его в лицо.

Михалыч пил чай.

За окном его кухни был тёмный двор. Те самые деревья, та же арка. Отсюда она выглядела обычно. Просто арка между домами.

— Я думал про вчерашний разговор, сказал Михалыч. Про то, что ты сказал про систему.

— И?

— Ты прав. Не хочу признавать, но прав.

Я ничего не сказал.

— Двадцать три года, — продолжил он. Я думал, что система работает. Может, плохо, может, медленно. Но работает. А она оказывается не работает вообще в каком-то месте. Потому что в этом месте сидит человек, который превратил её в инструмент.

— Это не новость.

— Для тебя не новость. Для меня новость.

Мы помолчали.

— Значит, надо чинить, сказал Михалыч.

— Или строить новое рядом.

— Ты про своё бюро.

— Да.

Михалыч поставил кружку.

— Я не буду бросать службу, сказал он. Пока не буду. Но рядом, параллельно, поработать могу.

Это было больше, чем я ожидал сегодня.

— Договорились, сказал я.

Мы сидели ещё минут двадцать. Пили чай. Говорили про Бочкова, про банк, про Родионова. Потом я встал.

— Спасибо за чай.

— Иди, сказал Михалыч. Завтра рано вставать.

Я надел куртку, вышел.

На улице было холодно и тихо. Пройдя арку, я остановился и посмотрел на неё снаружи.

Вчера здесь стоял человек с обрезом.

Сегодня там никого.

Хорошо.

Я пошёл домой.

Один акт закончился.

Следующий начинался завтра утром.

Глава 6

Глава шестая

ВЫБОР ЦЕЛИ

Неделю спустя я знал про московский криминальный расклад девяносто третьего года примерно столько, сколько знал про него в той, другой жизни. Только теперь это было не историческое знание, а рабочее.

Разница большая.

В той жизни я читал про девяностые в книгах и видел в документальных фильмах. Там всё выглядело однородно: бандиты в малиновых пиджаках, стрелки на пустырях, трупы в подъездах. Монолитная картина.

В этой жизни картина была другой. Живой, многослойной, с десятками оттенков.

Я сидел вечером за кухонным столом и смотрел на схему, которую рисовал последние три дня. Не на бумаге. Схема была в голове, бумага нужна была только чтобы проверить, не пропустил ли чего.

Московский криминальный мир девяносто третьего года не был единым. Он был разбит на территории, зоны, сферы влияния. Как феодальная карта со своими герцогствами и баронствами, только герцогства иногда начинали войну и иногда мирились.

Крупные игроки.

Широкий, Сёма. Северный округ. Рынки, продуктовые базы, охрана коммерсантов. Структура человек сорок, ядро двенадцать. Умный, осторожный, договороспособный. Не идёт на ненужное насилие.

Ахмет. Юго-Восточный. Сферы другие: строительство, оптовая торговля, рынки с восточным товаром. Несколько сотен в структуре, из них бойцов человек тридцать. Конфликт с Широким тлеющий, не острый. Поводов для стрелки пока нет, но любой неловкий шаг может создать.

Гоша с Сухаревки. Горохов Георгий. Средний игрок, но хитрый. Контролирует несколько торговых улиц, имеет связи с Краснопресненскими и крышует таких как Родионов. Здесь самое интересное.

Краснопресненские. Не единая структура, а несколько групп, объединённых территорией. Сложнее всего читаются. Именно через них идут деньги в «Прогрессбанк».

Это была верхушка. Под ней шли средние, мелкие, одиночки. Но меня интересовала верхушка.

Я смотрел на схему и думал: где точка, в которую нужно надавить, чтобы всё начало двигаться.

Ответ пришёл не сразу.

* * *

Пал Палыч дал результат по четвёртому номеру из записной книжки Гришина.

Венский номер.

Не физическое лицо. Юридический адрес австрийской компании. Называлась она просто и скромно: Hauser Consulting GmbH. По-русски примерно «Консалтинг Хаузер с ограниченной ответственностью». Зарегистрирована в Вене в восемьдесят девятом году. Основной вид деятельности по австрийскому реестру: инвестиционное консультирование.

Hauser Consulting.

Я записал название на листок. Поставил рядом знак вопроса.

В той жизни это название мне ничего не говорило. Но в той жизни я не знал конкретных имён и конкретных схем. Знал только результаты: заводы ушли, деньги ушли, страна получила что получила.

Здесь было начало пути. Если Hauser Consulting стояла за «Инвестфондом Горизонт», который стоял за «Прогрессбанком», который работал с Краснопресненскими, через которых крышевался бизнес вроде Родионовского, то цепочка была длинная. Но понятная.

Деньги шли снизу вверх. Рэкет, охрана, торговля — это нижний уровень. Банк — средний. Австрийский фонд — верхний. Куда уходили деньги с верхнего уровня, предстояло выяснить.

Но сначала нужно было понять другое.

Зачем Гришину телефон Hauser Consulting.

Он собирался уходить из конторы. Искал место. Такие как Гришин уходили не в пустоту, а к конкретным людям с конкретными задачами. Если он вёл переговоры с австрийской компанией, значит, австрийская компания нуждалась в человеке с его навыками.

А навыки у Гришина были специфические. Линия Д. Дезинформация. Агентурные сети.

Западная структура, которая хочет работать в России, нуждается в человеке, который умеет создавать информационный шум. Который умеет запутывать следы. Который знает, как устроена российская спецслужба изнутри.

Гришин стоил бы Hauser Consulting очень дорого.

Я убрал листок в карман.

Завтра надо было обсудить это с Михалычем.

* * *

На следующий день я ехал в контору на троллейбусе.

Третий маршрут, набитый под завязку, как всегда в час пик. Люди стояли плотно, держались за поручни, смотрели в разные стороны. Запах мокрых пальто, табака, чего-то хлебного от авоськи у женщины рядом.

Троллейбус качнулся на повороте.

Я держался за поручень и думал про Hauser Consulting.

На следующей остановке вошло несколько человек. Троллейбус стал ещё плотнее. Кто-то протиснулся сзади, встал рядом.

— Извините, - сказал голос. Спокойный, без раздражения.

Я посторонился, не оглядываясь.

Троллейбус тронулся.

Молчали минуты три.

— Вы, кажется, с Бескудниковского? - сказал тот же голос.

Я оглянулся.

Мужчина лет сорока, чуть выше среднего роста, плотный, но не грузный. Лицо спокойное, открытое. Одет в обычное пальто, шапку. Ничего особенного. Если бы я увидел его на улице, прошёл бы мимо.

Но я его знал.

Не лично. По описаниям, по агентурным материалам, по тому, что видел в папке.

Широков Семён Александрович. Широкий.

Здесь, в набитом троллейбусе, без охраны, без малинового пиджака, в самом обычном пальто. Именно такой человек управлял сорока людьми и контролировал несколько рынков Северного округа.

— С Бескудниковского, подтвердил я. - Почему спросили?

— Я тоже в ту сторону, сказал он. - Далеко едете?

— До Дмитровки.

— Я дальше.

Он замолчал.

Троллейбус качнулся. Кто-то у задней двери выругался негромко.

— Хорошие места там, сказал Широкий. - Тихие.

— Бывало тише.

Он чуть улыбнулся. Едва заметно.

— Это правда.

Снова молчание. Я смотрел в окно. Улицы плыли мимо, серые и мокрые. У продуктового магазина стояла очередь человек двадцать. Рядом с очередью стоял лоток с сигаретами и молодой парень в куртке продавал их поштучно.

— Как вас зовут? спросил Широкий.

— Андрей. А вас?

— Семён.

Мы пожали руки коротко, как жмут руки в переполненном транспорте: неудобно, но нормально.

— Давно в этих местах? спросил он.

— Около года.

— Работаете где?

— Государственная служба, сказал я.

— Понятно.

Голос у него не изменился. Ни напряжения, ни интереса. Принял информацию и дальше.

— Вы у ларька на прошлой неделе были? спросил он. - В среду утром.

Пауза внутри меня. Короткая. Не показал.

— Был. Покупал сигареты.

— Видел вас, усмехнулся Широкий. - Мимо проезжал.

— Бывает.

— Неплохо управились, - сказал он. Без интонации. Просто факт.

— С чем?

— С теми, кто там стоял.

Я смотрел в окно.

— Недоразумение вышло, - сказал я. - Разобрались.

— Разобрались, - повторил он. - Хорошее слово. Андрей, у вас пейджер есть?

— Нет.

— Жаль. Удобная вещь. - Он достал из кармана пальто маленький прямоугольный прибор, показал. «Motorola». Чёрный, с небольшим экраном. - Я без него сейчас никуда.

— Дорогое удовольствие.

— Дорогое, - согласился он. - Но окупается.

Троллейбус подошёл к остановке. Двери открылись, несколько человек вышло, несколько вошло.

— Это ваша? - спросил Широкий.

— Следующая.

— Значит, ещё минута, - он убрал пейджер. - Андрей, я не буду ходить вокруг. Человек государственной службы, который разбирается с людьми Родионова у ларька в среду утром, вызывает интерес.

— Родионов не ваш?

— Не мой, - сказал Широкий просто. - Но Краснопресненские наши соседи. Что там происходит, мне интересно знать.

— Понятно.

— Если захотите поговорить, - он протянул карточку. Не визитку, просто небольшой листок бумаги с телефонным номером. - Здесь можно оставить сообщение.

Я взял.

Троллейбус остановился.

— Это моя, - сказал я.

— Хорошего дня, Андрей.

— И вам, Семён.

Я вышел.

* * *

Стоял на остановке и смотрел, как троллейбус уходит дальше по улице.

Широкий приехал в этот троллейбус не случайно. Это была встреча. Организованная, продуманная. Он знал, где я живу, знал мой маршрут. Это значило, что за мной смотрели. Не Сёдой и не Родионов. Сам Широкий.

И он первым вышел на контакт. Сел в мой троллейбус, представился Семёном, поговорил про пейджеры и оставил номер.

Это был очень умный ход.

Не агрессивный, не угрожающий. Просто разговор двух людей в транспорте. Если я захочу им воспользоваться, воспользуюсь. Если нет, можно сделать вид, что ничего не было.

Я убрал листок в карман.

Пошёл в контору.

Думал по дороге.

Широкий знал про среду. Значит, у него есть кто-то, кто видел тот ларёк. Либо Родионов сам рассказал, либо у Широкого свои наблюдатели на улицах Северного округа. Второе вероятнее.

Широкий интересуется Краснопресненскими. Это важно. В плане книги, которую я составлял у себя в голове, Краснопресненские стояли между Широким и «Прогрессбанком». Если Широкому не нравится, что происходит у соседей, у нас могут быть общие интересы.

Это была возможность.

Большая и опасная одновременно.

* * *

В конторе Михалыч ждал меня с новостями от Пал Палыча.

Мы вышли во внутренний двор. Михалыч закурил «Приму».

— Пал Палыч нашёл кое-что по Hauser Consulting, - сказал он тихо. - Через смежников в экономическом управлении. Там есть человек, который работал с австрийской темой.

— Что нашёл?

— Hauser Consulting в девяносто втором году фигурировала в одном закрытом запросе из Германии. БНД интересовалась их деятельностью в Восточной Европе. Запрос пришёл к нам по официальным каналам, осел где-то в управлении и, судя по всему, ничем не закончился.

— БНД - немецкая разведка.

— Да. Значит, австрийцы работали не только в России. И не только в России ими интересовались.

— Это меняет масштаб.

— Меняет.

Михалыч затянулся.

— И ещё кое-что. У Пал Палыча есть знакомый в таможне. Hauser Consulting в девяносто третьем году дважды оформляла транзитные грузы через Россию. Оба раза грузы шли из Германии в Казахстан. Декларировалось как оборудование для горнодобывающей промышленности.

— Оборудование для горнодобывающей.

— Таможенник говорит, что ящики были лёгкие для своего объёма. Оборудование обычно тяжёлое.

Я подумал секунду.

— Документы.

— Возможно.

— Деньги.

— Тоже возможно.

— Или просто оборудование, которое легко весит, - сказал я. - Не будем торопиться.

Михалыч кивнул.

— Но тема серьёзная.

— Серьёзная. Михалыч, у меня сегодня тоже новости.

Я рассказал про троллейбус. Про Широкого. Про листок с номером телефона.

Михалыч слушал молча. Потом докурил, бросил окурок.

— Широкий сам вышел на тебя, - сказал он.

— Да.

— Это нехорошо.

— Или хорошо. Зависит от того, чего он хочет.

— Он хочет понять, кто ты такой.

— Это понятно. Но он сказал, что интересуется Краснопресненскими. У него с ними напряжение?

— Они соседи, - сказал Михалыч. - Соседи всегда в напряжении. Но конкретного конфликта нет, насколько я знаю.

— Значит, он ищет рычаги. Информацию о том, что происходит у соседей.

— И думает, что у тебя эта информация есть.

— Правильно думает, - сказал я.

Михалыч посмотрел на меня.

— Ты собираешься работать с Широким?

— Пока не знаю. Но позвонить ему стоит. Посмотреть, чего он хочет.

— Он бандит, Коршунов.

— Да. Умный бандит, который пока не воевал с нами и у которого есть информация про Краснопресненских.

— Ты хочешь использовать одних бандитов против других.

— Я хочу получить информацию. Любым доступным способом.

Михалыч молчал.

— Разделяй и властвуй, - сказал я.

— Это опасная игра.

— Да. Но другой у нас пока нет.

* * *

После работы я прошёл мимо таксофона у Дмитровки и набрал номер с листка.

Не сам Широкий, конечно. Автоответчик или живой человек, который принимает сообщения. Голос ответил на третьем гудке.

— Слушаю.

— Передайте Семёну. Звонил Андрей из троллейбуса. Готов встретиться.

— Когда?

— Когда удобно ему.

— Хорошо. Перезвонят.

Трубку повесили.

Я вышел из будки. Постоял секунду.

Сделано.

Первый контакт с Широким установлен. Теперь он перезвонит через день-два, назначит встречу. Там будет видно.

Пошёл домой.

По дороге заметил у продуктового ларька вишнёвую «девятку». «ВАЗ-2109», тонированные стёкла, помятый бампер спереди. Стояла с работающим двигателем. Внутри силуэты двух человек.

Такие машины в Москве девяносто третьего были как форменная одежда у определённого типа людей. Вишнёвая «девятка» с тонировкой означала примерно то же, что малиновый пиджак на встрече в ресторане: знак принадлежности к определённому миру.

Я прошёл мимо, не замедляя шага.

Люди в «девятке» не обратили на меня внимания.

Хорошо.

* * *

Дома в почтовом ящике обнаружил листок бумаги.

Небольшой, сложенный вчетверо. Без подписи.

Развернул прямо в подъезде, у почтовых ящиков.

На листке было написано три слова и цифра.

«Кафе у кино. Завтра. 19.00.»

Почерк аккуратный, мелкий. Авторучка, синие чернила.

Я сложил листок. Поднялся на пятый этаж.

Кафе у кино. Кинотеатр на Бескудниковском был один, я его видел каждый день по дороге. Не работал уже несколько лет, зал превратили в что-то торговое. Но кафе рядом, небольшое, стоячка, работало.

Широкий ответил быстро. Не через день-два, а в тот же вечер.

Это говорило о том, что он ждал звонка. Возможно, ждал именно сегодня.

Значит, за мной следили давно. И достаточно плотно, чтобы знать, где мой почтовый ящик.

Это был уже другой уровень осведомлённости. Не просто увидел в среду у ларька. Знали адрес, знали маршрут, знали ящик.

Я положил листок на стол. Поставил чайник.

Завтра в семь вечера. Значит, после работы, на своей территории, рядом с домом. Широкий давал мне психологическое преимущество, выбирая место рядом с моим домом, а не своим. Или делал вид, что даёт. Такие люди умеют создавать видимость комфорта.

Надо было предупредить Михалыча.

Я спустился, прошёл до таксофона на углу. Набрал его домашний.

— Да.

— Это я. Завтра в семь встреча с нашим знакомым из троллейбуса. Кафе у кино на Бескудниковском.

— Один идёшь?

— Один. Но ты будь рядом. Не внутри, снаружи.

— Понял. Во сколько там быть?

— В половину седьмого. На всякий случай.

— Буду.

Он повесил трубку.

Я вышел из будки. Постоял секунду на холоде.

Завтра первая личная встреча с Широким.

Это была точка отсчёта. До сих пор я собирал информацию и налаживал контакты. Завтра начиналась настоящая игра. Та, в которой ошибки уже не исправляют на следующем ходу.

Я поднял воротник и пошёл домой.

Надо было хорошо выспаться.

* * *

Утром, ещё до работы, зашёл к Рашиду.

Рашид открывал ларёк, когда я подошёл. Кивнул без удивления: привык уже, что я появляюсь по утрам иногда.

— Тихо было?

— Тихо. Родионовских не видно несколько дней.

— Хорошо. Рашид, у меня вопрос.

— Слушаю.

— Вишнёвая «девятка» с тонировкой. Стоит иногда у вашего угла или проезжает. Замечал?

Рашид подумал.

— Замечал. Две разные, кажется. Одна с номером на семёрку заканчивается, другую не запомнил.

— Когда стоит, долго?

— Минут двадцать, полчаса. Потом уезжает. Иногда возвращается.

— Кто выходит?

— Молодые парни. По двое, по трое. В спортивных куртках. Иногда заходят ко мне за сигаретами или пивом.

— Хорошо. Если снова увидите, запомните номер, если успеете. Не специально, просто если случайно.

— Хорошо.

Я купил у него пачку «Пётра Первого» и пошёл дальше.

На работе был обычный день. Бумаги, совещание у Кольцова по текущим делам, разговор с Ващенко про какой-то запрос из смежного отдела. Всё как обычно.

В шесть вечера я вышел из конторы.

Через час предстояло встретиться с Широким.

Я шёл домой переодеться, думал о том, как начать разговор. Первая фраза в таком разговоре важнее всего остального. Она задаёт тон. Если сказать лишнее, потом не исправишь. Если сказать мало, другой человек заполнит паузу сам, и это будет его территория.

Значит, надо сказать ровно столько, сколько нужно.

Ни больше ни меньше.

Москва вокруг жила своей жизнью. Троллейбусы, «жигули», «москвичи». У магазина очередь с сумками. Два мужика у подъезда курили и о чём-то спорили негромко. Где-то вдалеке сигналила машина.

Осень девяносто третьего. Город, который не успел опомниться от октябрьских выстрелов и уже привыкал жить дальше.

Я привыкал вместе с ним.

* * *

В половине седьмого я уже был у кафе.

Михалыч стоял у газетного киоска через дорогу. В пальто, в шапке, с газетой. Обычный мужик читает новости вечером. Никто не смотрит на таких.

Мы не переглянулись. Незачем.

Кафе у бывшего кинотеатра было маленькое, тесное. Четыре стола, стойка с раздачей. На стойке под стеклом лежали пирожки, стояла кофемашина советского образца, рядом графинчики с водкой. На стене висел старый плакат, кажется, ещё с советских времён, с морозным пейзажем и надписью про зиму.

Широкий уже сидел за крайним столом у окна.

Один. Что интересно и правильно.

Передо мной на столе стояло два стакана чая.

Я сел напротив.

— Чай заказал на двоих, - сказал он. - Надеялся, что придёте.

— Пришёл.

Взял стакан. Чай был горячим, с сахаром, в подстаканнике.

Широкий тоже взял свой. Мы сидели и пили чай у окна, за которым шла вечерняя улица. Прохожие, троллейбус, в витрине напротив горел свет магазина.

— Рад, что позвонили, - сказал Широкий.

— Было интересное предложение.

— Предложения не было. Был только телефон.

— Телефон тоже предложение.

Он чуть улыбнулся. У него была такая манера: улыбаться едва заметно, и непонятно было, это настоящее или контролируемое.

— Андрей, - сказал он. - Я скажу прямо. Мне неинтересно, кто вы и откуда. Меня интересует то, что вы знаете. Про Краснопресненских и про тех, кто за ними стоит.

— Почему вам это интересно?

— Потому что они двигаются. Тихо, но двигаются. Месяц назад был один расклад, сейчас другой. Кто-то им помогает. Кто-то снаружи.

— И вы думаете, я знаю, кто.

— Думаю, что у человека вашей профессии есть версия.

Я поставил стакан.

— Семён, у меня тоже прямой разговор. Я не работаю бесплатно. Не в смысле денег. В смысле обмена. Информация за информацию.

— Что вас интересует?

— Всё, что вы знаете про связь Краснопресненских с банками. Конкретно с «Прогрессбанком».

Пауза.

Широкий смотрел на меня. Спокойно, без спешки.

— Это серьёзный вопрос, - сказал он наконец.

— Знаю.

— Если я начну про это говорить, это уже не просто разговор.

— Нет. Это уже партнёрство.

Слово вышло само. Я не планировал его так рано. Но оно было правильным.

Широкий не отреагировал внешне. Продолжал держать стакан, смотреть на меня.

— Партнёрство с государственным человеком, - сказал он медленно.

— С частным человеком, который иногда имеет доступ к государственной информации.

— Разница?

— Большая. Государственный человек действует по инструкции. Частный действует по интересу.

— И каков ваш интерес?

— «Прогрессбанк» и те, кто за ним стоит, работают против российских активов. Предприятия, производство. Это мой интерес.

Широкий посмотрел в окно. Потом обратно.

— Вы не похожи на человека, которому интересны активы.

— Я не похож на многое. Это удобно.

Молчание. Не долгое.

— Хорошо, - сказал он. - Я подумаю. Про «Прогрессбанк» я кое-что знаю. Но не здесь и не сегодня.

— Когда?

— Через три дня. Я сам выйду на связь.

— Через пейджер?

Он чуть усмехнулся.

— Через человека. Пейджер у меня, у вас нет.

— Ещё нет.

Это его чуть удивило. Хорошо.

Мы допили чай.

Широкий встал первым. Протянул руку.

— Приятно было познакомиться, Андрей.

— Взаимно, Семён.

Он ушёл. Я остался за столом ещё минуту. Смотрел в окно.

За стеклом Широкий вышел на улицу, не торопясь пошёл в сторону. Никакой охраны видно не было. Либо охрана умела не показываться, либо он действительно пришёл один.

Я встал, вышел.

Михалыч подошёл через минуту. Газеты уже не было.

— Нормально?

— Нормально. Он думает три дня.

— Про что говорили?

— Про партнёрство.

Михалыч посмотрел на меня.

— Уже.

— Уже.

Мы постояли секунду.

— Пошли по домам, - сказал Михалыч. - Завтра рабочий день.

— Пошли.

Разошлись в разные стороны.

Я шёл домой и думал про Широкого.

Умный человек. Осторожный. Пришёл один, говорил коротко, слушал больше чем говорил. Не давил, не угрожал. Предложил время подумать.

Такие люди опасны именно своей разумностью.

Но и полезны по той же причине.

Я зашёл в подъезд.

Поднялся на пятый этаж.

Лёг, не ужиная. Устал.

Заснул быстро.

За окном тихая Москва.

Осень девяносто третьего продолжалась.

* * *

На следующий день, в обед, позвонил Родионов.

Я как раз выходил из конторы. Зашёл в таксофонную будку на углу проверить, нет ли сообщений. Это была договорённость с Родионовым: он звонит на этот номер в обед по вторникам, если есть что сказать.

Аппарат зазвонил ровно в час.

— Слушаю.

— Это я. Думал дольше, чем неделю. Сорок восемь часов.

— И?

— Готов говорить. Но мне нужна гарантия.

— Какая?

— Что то, что я скажу, не пойдёт дальше вас.

— Это я могу обещать.

— Обещать может любой.

— Родионов, у меня нет другой гарантии кроме слова. Если этого мало, не говорите. Ваше право.

Пауза.

— Ладно, - сказал он. - Слушайте. «Прогрессбанк» открыл несколько счетов для фирм-однодневок. Через эти счета идут деньги. Не только от Краснопресненских. От нескольких источников.

— Куда идут?

— Это я не знаю. Знаю только, что один из директоров банка, некий Воронов, встречается раз в месяц с иностранцами. Место встречи меняется.

— Иностранцы из какой страны?

— Немецкая речь. Или австрийская, я не различаю.

Hauser Consulting.

— Как вы это знаете?

— Один из людей Гоши с Сухаревки видел эту встречу случайно. Рассказал Гоше. Гоша упомянул при мне, потому что мы в тот день обсуждали банк по другому вопросу.

— Когда следующая встреча, знаете?

— Нет. Но они регулярные, раз в месяц.

— Хорошо. Родионов, спасибо.

— Не за что пока. Когда будет за что, скажете?

— Скажу.

Он повесил трубку.

Я вышел из будки.

Воронов. Директор «Прогрессбанка». Встречается с австрийцами раз в месяц. Если последняя встреча была несколько недель назад, следующая скоро.

Это была конкретная точка. Место и время, которые можно вычислить. Встреча, которую можно наблюдать.

Я шёл обратно в контору и думал: всё складывается быстрее, чем я рассчитывал.

Три контакта дали три независимых подтверждения одной цепочки.

Hauser Consulting. «Прогрессбанк». Краснопресненские.

Теперь оставалось найти место, где они все сходятся в одной точке.

И быть там.

Глава 7

Глава седьмая

СТРЕЛКА НА ПУСТЫРЕ

Широкий вышел на связь через два дня, а не три.

Записку принёс незнакомый мужик лет тридцати. Позвонил в дверь утром, в субботу, когда я ещё не оделся. Молча протянул конверт. Я взял. Он ушёл. Никаких слов, никаких объяснений.

В конверте был листок.

«Промзона за Дмитровским шоссе, бывший кирпичный завод. Воскресенье, 14.00. Будет интересно. Приходите один, без оружия. С.»

Я прочитал дважды. Потом сжёг над раковиной.

Промзона за Дмитровским. Кирпичный завод. Воскресенье.

Это была стрелка.

Широкий звал меня смотреть на чужую разборку. Не участвовать, именно смотреть. Это тоже был жест: он давал информацию в реальном времени, не словами, а картинкой. Умный человек.

Я достал из кармана листок Михалыча с его домашним телефоном. Спустился до таксофона на углу. Набрал.

— Да.

— Воскресенье, два часа. Промзона за Дмитровским шоссе, бывший кирпичный завод. Там будет встреча Широкого с Краснопресненскими.

— Откуда знаешь?

— Широкий сам сообщил.

Пауза.

— Он звал тебя туда?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы я увидел. Он хочет, чтобы я понимал расклад из первых рук.

Михалыч помолчал.

— Я поеду с тобой.

— Он написал: один.

— Я не с тобой. Рядом. Снаружи. Как у кафе.

— Хорошо. В час там буду. Место нужно посмотреть до начала.

— В час и я.

Он повесил трубку.

Я вышел из будки. Суббота, холодная, но без дождя. На бульваре редкие прохожие, у магазина небольшая очередь за чем-то, по дороге прошёл грузовик.

Обычная московская суббота.

До воскресенья был один день.

* * *

Промзону я нашёл ещё в субботу вечером.

Поехал туда один, на троллейбусе до Дмитровского, потом пешком. Промышленные кварталы здесь были широкие, с заборами из железобетонных плит, ржавыми воротами и высокими трубами, которые давно не дымили. Кирпичный завод был виден издалека: три корпуса, одна труба, огромный двор с остатками оборудования под открытым небом.

Ворота не заперты. Замок висел срезанный ещё давно, кем-то до меня.

Я зашёл внутрь.

Осмотрелся.

Большой открытый двор, метров сто пятьдесят в длину, меньше в ширину. С одной стороны корпуса, с другой остатки забора и пустырь за ним. Три въезда: главные ворота, боковые и задние, через которые когда-то вывозили продукцию.

Хорошее место для встречи. Достаточно открытое, чтобы видеть всех. Достаточно закрытое, чтобы не видели снаружи.

Я поднялся на второй этаж центрального корпуса. Нашёл окно с видом на весь двор. Стёкол не было, рамы выбиты, но позиция была хорошая. С неё видно всё: оба въезда, центр двора, боковые постройки.

Отметил места, где можно стоять незаметно.

Потом вышел и пошёл домой.

Думал по дороге.

Широкий приглашал как наблюдателя. Но наблюдатель, который хочет быть полезным, не просто смотрит. Он действует. Мне нужен был жучок в машину кого-то из Краснопресненских. Один разговор с прослушкой давал больше, чем неделя агентурных встреч.

Жучок.

Из готовых у меня не было ничего. Но был Пал Палыч.

В субботу технический отдел не работал. В воскресенье тоже. Но Пал Палыч жил недалеко от конторы, и его домашний телефон у меня был.

Я снова зашёл в таксофон.

* * *

Пал Палыч открыл дверь в воскресенье утром в девять. В синем свитере, с кружкой чая, без удивления на лице.

— Ждал тебя, - сказал он.

— Откуда знал?

— Михалыч позвонил вечером. Сказал, что нужно.

Хорошо. Михалыч думал наперёд.

— Есть что-нибудь компактное? Для прослушки. Чтобы в машину положить.

Пал Палыч отпил чай. Посмотрел на меня без спешки.

— Есть. Самодельное, но надёжное. Аккумулятора хватает на шесть часов.

— Радиус передачи?

— Метров пятьдесят, не больше.

— Достаточно.

— Подожди.

Он ушёл вглубь квартиры. Я стоял в прихожей. На полке у зеркала лежали ключи, справочник, небольшой транзисторный приёмник. Обычная прихожая обычного человека, если не знать, что этот человек паяет подслушивающие устройства дома в нерабочее время.

Пал Палыч вернулся. Протянул небольшую коробочку. Размером с пачку сигарет, чуть толще.

— Крепится магнитом. Лучше под сиденье или за панель.

— Приёмник?

— Вот.

Он достал из кармана свитера маленький приёмник. Наушник, антенна, кнопка.

— Частота подписана снизу. Не перепутай с другой.

— Спасибо.

— Вернёшь потом.

Я убрал оба устройства во внутренний карман куртки.

— Пал Палыч, ещё один вопрос.

— Давай.

— Воронов из «Прогрессбанка». Как его отчество, знаешь?

— Нет. Могу посмотреть в понедельник.

— Хорошо.

Я вышел. Холодное воскресное утро, пустые улицы. До встречи четыре часа.

* * *

В час дня я был у кирпичного завода.

Михалыч пришёл через несколько минут. Я показал ему позицию на втором этаже, объяснил расположение въездов. Он выслушал молча, кивнул.

— Я буду снаружи, у бокового забора. Оттуда видно въезд.

— Хорошо.

— Жучок взял?

— Взял.

— Как собираешься поставить?

— Пока не знаю. По ситуации.

Михалыч посмотрел на меня.

— По ситуации это плохой план.

— Другого нет. Я не знаю, какие машины приедут и где встанут.

— Ладно, - сказал он. - Я прикрою, если что.

Разошлись. Михалыч вышел через боковые ворота. Я поднялся на второй этаж и встал у оконного проёма.

В половине второго во двор въехала первая машина.

* * *

Jeep Grand Cherokee. Тёмно-зелёный, с тонировкой до черноты. Въехал через главные ворота неторопливо, встал в центре двора. Из него вышли четыре человека.

Широкий среди них не был. Значит, он приедет позже или уже внутри.

Четверо из «Чероки» были одинаковые по типажу: короткие стрижки, кожаные куртки, руки держат чуть в стороне от тела. Опытные. Они осмотрели двор, переговорили между собой и встали по периметру.

Охрана. Это были люди Широкого.

За «Чероки» во двор вкатились ещё две машины. «ВАЗ-2108», тёмно-серая, и «BMW E34», синяя. Тоже с тонировкой.

Из «восьмёрки» вышли трое. Из «BMW» двое, потом ещё один, последним, неторопливо. Этот последний был другим. Ростом выше остальных, в длинном кашемировом пальто, несмотря на то что кашемировое пальто в таком месте выглядело абсурдно. На шее золотая цепь, видная даже с высоты второго этажа. В руке барсетка.

Авторитет. Представитель Краснопресненских.

Я не знал его лично. Но знал по описаниям из папок. Скорее всего Гога. Горин Геннадий Олегович, тридцать семь лет, один из ключевых людей Краснопресненских. Именно через него шли деньги в банк.

Через минуту во двор въехал ещё один «Чероки». Из него вышел Широкий.

Он шёл спокойно, без торопливости. Пальто обычное, шапка. Никакой голды, никакой барсетки. Рядом с Гогой в кашемире выглядел почти бедно. Это не было случайностью.

Они встретились в центре двора и пожали руки.

Я смотрел сверху и думал про жучок.

«BMW E34» стояла метрах в пятнадцати от центрального корпуса. Ближе всего к стене, у которой я находился. Это была машина Гоги. Именно она нужна.

Спуститься незаметно, пока охрана смотрит на переговоры в центре двора. Поставить под машину. Подняться.

Окно второго этажа выходило прямо над «BMW». Если спуститься по стене, расстояние небольшое.

Я оценил стену. Старый кирпич, выбоины, остатки труб.

Можно.

* * *

Переговоры начались.

С высоты слов было не слышно. Только интонации. Широкий говорил ровно, Гога перебивал его резкими репликами. Один из людей Краснопресненских что-то доказывал, размахивая руками. Охрана стояла по периметру, смотрела по сторонам.

Я начал спускаться.

Первые три метра по стене. Держался за выступы кирпичей, за остаток трубы кронштейна. Медленно. Не торопясь. Спешка здесь хуже любой ошибки.

Спрыгнул последние полтора метра. Приземлился мягко, на носки, ушёл в тень у стены.

Охранник Широкого стоял метрах в двадцати спиной ко мне. Смотрел на переговоры.

Охранник Краснопресненских был дальше, у главных ворот.

Я сделал три шага к «BMW», присел. Сунул руку под переднее сиденье. Коробочка Пал Палыча легла магнитом на металл внутри с тихим щелчком.

Всё.

Семь секунд.

Я вернулся к стене. Начал подниматься. На третьем метре у меня подвернулась нога в выбоине, я качнулся, задел локтем кирпич.

Звук был небольшой. Но в тишине пустого двора — заметный.

Охранник Широкого повернул голову.

* * *

Я замер. Прижался к стене. Не дышал.

Охранник смотрел в мою сторону секунды три. В тени у стены я был почти невидим, но три секунды казались длинными.

Потом он отвернулся.

Продолжал смотреть на переговоры.

Я выдохнул. Дополз до подоконника второго этажа. Перевалился внутрь. Встал.

Руки чуть дрожали. Нормально.

Посмотрел вниз на двор.

И увидел её.

Она стояла у дальней стены, в тени под разрушенным навесом. В куртке, с «Зенитом» у лица. Снимала.

Лера.

Я не успел удивиться, потому что в этот момент в центре двора голоса стали громче.

* * *

Гога что-то крикнул. Резко, с матом.

Широкий ответил коротко и негромко. Это всегда хуже, чем когда кричат в ответ.

Один из людей Краснопресненских шагнул вперёд. Охранники Широкого мгновенно сдвинулись.

Напряжение, которое до этого было просто плотным, стало другим.

Гога что-то сказал своим. Двое из его людей пошли к машинам.

Я понял за полсекунды до того, как это произошло.

— Ложись! - крикнул кто-то снизу.

Двор разорвал выстрел.

Потом ещё один. Потом сразу несколько.

Стреляли из «Макаровых», из ТТ, кто-то достал помповый дробовик. Звук разный: пистолеты хлопают коротко, дробовик бьёт глухо и широко. В замкнутом пространстве двора это было оглушительно.

Я упал на пол второго этажа.

Подполз к оконному проёму. Осторожно выглянул.

Во дворе был хаос. Люди разбегались к машинам, к стенам. Охранники Широкого работали профессионально: двое прикрывали его отход к «Чероки», двое вели огонь в сторону людей Гоги. Люди Гоги отвечали от «BMW» и от «восьмёрки», используя машины как укрытие.

Гога куда-то исчез. Нырнул за машину или уже уехал.

Широкий шёл к своему «Чероки» быстрым шагом. Не бежал. Именно шёл, пригнувшись, но шёл. Двое охранников рядом.

Лера.

Я посмотрел к навесу.

Она лежала на земле, прижавшись к стене. Камера прижата к груди. Живая.

До неё было метров сорок.

* * *

Я начал двигаться.

Внутри корпуса, по второму этажу, к лестнице в дальнем конце. Бежал пригнувшись вдоль проёмов. Пули из двора не залетали сюда, но осторожность не бывает лишней.

Лестница. Первый этаж. Пробежал через тёмный цех к дальнему выходу.

Дверь выходила в переулок между корпусами. Отсюда до навеса, где лежала Лера, было метров двадцать по открытому пространству.

Стрельба во дворе продолжалась. Неровная, с паузами. Не профессиональный бой, люди не умели работать организованно. Просто паника с оружием.

Я пробежал открытый участок.

Лера услышала шаги, повернулась. Глаза большие, но не истеричные. Напуганная, но держится.

Я сел рядом, прижался к стене.

— Вставать нельзя, - сказал я тихо. - Ждём.

— Я знаю, что нельзя вставать, - сказала она. Голос ровный. - Я снимала, когда началось. Не ожидала.

— Никто не ожидал.

— Вы тоже здесь случайно?

— Нет.

Она посмотрела на меня. Узнала. Это было видно по тому, как изменилось выражение лица. Не удивление, скорее подтверждение чего-то, о чём она уже думала.

— Андрей, - сказала она.

— Это моё имя. -утвердительно кивнул я

— Виктор Степанович рассказал.

Стрельба во дворе стихала. Реже, реже. Потом совсем замолчала.

Потом звук моторов. Машины уезжали.

Я подождал ещё минуту.

— Можно вставать.

Она встала. Камера в руках, сама оглядывается. Куртка в пыли и в каком-то мусоре с земли. На лице ссадина над скулой, небольшая, видимо задела что-то, когда падала.

— Вы снимали во время стрельбы?

— Первые секунды снимала. Потом лечь пришлось.

— Покажите камеру.

— Зачем?

— Если там что-то попало на плёнку, это опасно. Люди, которые здесь были, не любят, когда их снимают.

Она смотрела на меня секунду.

— Я работаю. Это моя работа.

— Я понимаю. Но сейчас это опасно.

— Тогда скажите им не стрелять в публичных местах.

Это было сказано спокойно, без истерики. Просто фраза.

Я посмотрел на неё.

— Как вас зовут?

— Лера.

— Лера, плёнку надо засветить. Или отдайте мне кассету. Я вам объясню почему.

— Я знаю почему. Но нет.

Она убрала камеру за спину. Жест простой и категоричный.

Я смотрел на неё.

— Хорошо. Тогда идёмте отсюда. Быстро.

* * *

Мы вышли через задние ворота.

Михалыч стоял у забора снаружи. Увидел нас. Посмотрел на Леру, потом на меня. Ничего не сказал.

Мы быстро отошли от промзоны. Свернули на параллельную улицу. Там было тихо, никаких машин, никаких следов того, что происходило несколько минут назад в полукилометре отсюда.

Михалыч шёл рядом.

— Живы?

— Живы.

— Как она там оказалась?

— Снимает для иностранного агентства. Репортаж.

— Понятно, - сказал он тоном, которым говорят, когда ничего не понятно, но спорить неудобно.

Лера шла чуть впереди. Камера на плече. Ссадина на скуле. Спина прямая.

Я шёл и думал: приёмник Пал Палыча у меня в кармане. Жучок в машине Гоги. Если Гога не нашёл его во время или после стрельбы, завтра-послезавтра можно будет слушать.

Это была главная новость этого воскресенья.

Лера была второй.

— Далеко вам идти? - спросил я.

— До метро дойду.

— Мы провожаем.

— Не надо.

— Надо, — сказал Михалыч. Коротко, без лишних слов. Так, что спорить не хотелось.

Она промолчала.

Мы шли втроём по пустой воскресной улице. Промзона оставалась позади.

* * *

У метро Лера остановилась.

Повернулась ко мне.

— Андрей. Я не засвечу плёнку. Но тех, кого сняла, я не знаю и знать не хочу. Мне нужна картинка, не имена.

— Это опасно.

— Я знаю что опасно, - сказала она. - Я год снимаю Москву девяносто третьего. Знаю.

Я смотрел на неё.

— Возьмите номер, - сказал я. Достал из кармана огрызок карандаша и клочок бумаги. Написал номер таксофона у своего подъезда. - Если что-то случится или почувствуете опасность, позвоните.

Она взяла бумажку. Посмотрела.

— Таксофон?

— Я рядом живу. Снимаю быстро.

Она убрала бумажку в карман куртки.

— Вы странный человек, Андрей.

— Мне говорили.

— Кто?

— Продавец из ларька.

Она почти улыбнулась. Почти, не до конца. Повернулась и пошла к турникету метро.

Михалыч встал рядом со мной.

— Кто она?

— Фотограф. Живёт напротив моего ларька.

— Вашего?

— Виктора Степановича.

— Опасная девушка.

— Да.

— В другом смысле имею в виду, - сказал Михалыч. - Для вас опасная.

Я не ответил.

Мы постояли секунду.

— Жучок поставил? - спросил Михалыч.

— Поставил. В машину Гоги.

— Хорошо. -Он помолчал. - Рисковал.

— По-другому не получалось.

— Я видел из-за забора. Охранник чуть не заметил.

— Чуть не считается.

Михалыч кивнул.

— Теперь слушаем?

— Теперь слушаем. Если жучок не нашли.

— Если нашли, Гога будет искать, кто поставил.

— Знаю.

Мы разошлись.

Я ехал домой в метро и думал о двух вещах одновременно.

О жучке в машине Гоги и о девушке, которая фотографировала перестрелку и не отдала плёнку.

Обе были проблемами.

И обе были интересными.

* * *

Дома я достал приёмник Пал Палыча.

Маленький, с антенной, с наушником. Нашёл нужную частоту. Надел наушник.

Тишина.

Потом голоса.

Шум мотора, голоса, слов не разобрать. Потом чище.

— Мать их, мать их всех, - говорил один голос. - Он думал, что мы не знаем? Думал, мы не знаем про банк?

— Гога, тише, - сказал второй.

— Я спокоен. Я абсолютно спокоен. Широкий поднял нас сегодня как каких-то мальчишек. Мы туда ехали говорить про склады, а он начал про банк.

— Это потому что Воронов...

— Воронов сам дурак. Воронов должен был молчать. Теперь Широкий знает, что у нас есть канал. Всё, канал под угрозой.

Шум мотора.

— Австрийцы приедут в пятницу, - сказал Гога. Тише. - Надо успеть решить до пятницы. Воронов должен перевести деньги до встречи. Скажи ему.

— Скажу.

— И ещё. Найди мне человека, который был на заводе сегодня. Там был кто-то лишний. У Сани охранник видел у стены какую-то тень.

Я остановился.

— Какую тень?

— Неважно какую. Лишний человек на стрелке это серьёзно. Найди.

Голоса стихли. Только мотор.

Я снял наушник.

Итак.

Первое. Австрийцы, то есть Hauser Consulting, приедут в пятницу. Это через пять дней.

Второе. Воронов должен перевести деньги до этой встречи.

Третье. Гога знает, что на заводе был кто-то лишний. Охранник видел тень у стены.

По третьему пункту: видел тень, но не опознал. Это хорошо. Это значит, что у меня есть время, но не много.

По первым двум пунктам: пятница. Если Hauser Consulting встречается с Вороновым в пятницу, это именно та встреча, о которой говорил Родионов. Раз в месяц, место меняется.

Нужно узнать место.

Я достал листок и написал три слова: пятница, Воронов, место.

Потом лёг и попробовал спать.

Не сразу получилось.

* * *

В понедельник утром я пришёл в контору раньше всех.

Поднялся к Пал Палычу.

Тот уже сидел с паяльником.

— Сработало? - спросил он, не поднимая головы.

— Сработало. Шесть часов.

— Хорошо.

— Пал Палыч, Воронов из «Прогрессбанка». Можешь установить полные данные и возможный домашний адрес?

— Через сколько нужно?

— К среде.

— Сделаю.

Я положил на его стол приёмник.

— Спасибо. Устройство работает хорошо.

— Я знаю, - сказал он и взял приёмник, не отрываясь от платы.

Я вышел.

Спустился на второй этаж. В кабинете отдела было пусто. Сел за стол.

Пятница. У меня было пять дней.

Широкий, Краснопресненские, Hauser Consulting, Воронов, Гришин, Кольцов.

Все ниточки сходились к пятнице.

Я открыл рабочую папку и начал писать аналитическую справку для Кольцова. Ту, которую обещал к концу недели.

Про банк там было написано достаточно, чтобы выглядеть серьёзно.

И ничего из того, что я на самом деле знал.

Это тоже было умение.

В дверь заглянул Семёнов с пластиковым стаканом кофе и сигаретой.

— Рано сегодня.

— Дел много.

Он кивнул и прошёл к своему столу.

В кабинете запахло «Магной».

Рабочий день начался.

* * *

В обед позвонил Широкий.

Не сам. Через человека, который позвонил на таксофон рядом с конторой. Номер этого таксофона я оставил Широкому на случай, если нужна связь в рабочее время.

Я подошёл к нему в обед, когда шёл за едой. Он зазвонил через минуту после того, как я встал рядом.

— Андрей.

— Слушаю.

— Вы видели вчера достаточно.

— Видел.

— Теперь готовы говорить конкретнее?

— Готов.

— Гога работает с австрийцами напрямую, через Воронова в банке. Это не новость для вас?

— Не новость. Меня интересует другое. Место встречи в пятницу.

Пауза.

— Откуда вы знаете про пятницу?

— Гога говорит слишком громко в машине.

Долгая пауза.

— Понятно, - сказал Широкий наконец. Голос ровный. - Вы быстро работаете.

— Стараюсь.

— Место встречи. Ресторан «Прага» на Арбате. Второй этаж, отдельный зал. В семь вечера.

— Откуда это у вас?

— У меня в том ресторане человек работает. Давно.

— Спасибо.

— Андрей. Что вы собираетесь с этим делать?

— Наблюдать.

— Только наблюдать?

— Для начала.

— Понятно. - Он помолчал. - Если вам понадобится что-то ещё, вы знаете как связаться.

— Знаю. Спасибо, Семён.

— Удачи.

Трубка замолчала.

Я вышел из будки.

Ресторан «Прага». Арбат. Пятница, семь вечера.

Это было конкретное место и конкретное время.

Австрийцы из Hauser Consulting. Воронов из «Прогрессбанка». В одном зале, в одно время.

Если там будет кто-то с камерой, это будет очень ценная информация.

Я подумал про это и остановился прямо посреди улицы.

Лера снимает для иностранного агентства. У неё есть камера и привычка быть там, где опасно.

Но «Прага» это не пустырь с перестрелкой.

Это другой уровень.

Я пошёл дальше.

Думал по дороге: она не отдала плёнку. Значит, принципы у неё жёсткие.

Но и голова, судя по всему, тоже.

Посмотрим.

До пятницы было четыре дня.

* * *

Вечером я зашёл к Виктору Степановичу.

Он уже закрывал ларёк. Навешивал замок, убирал товар.

— Добрый вечер.

— Добрый. - Он выпрямился. - Что-то случилось?

— Нет. Хотел спросить про Леру.

Он посмотрел на меня с тем своим выражением, усталым и чуть любопытным.

— Спрашивайте.

— Она часто здесь бывает?

— Почти каждый день. За сигаретами. «Ява».

— Когда обычно?

— Утром и вечером. Как на работу ходит.

— Она вам что-нибудь рассказывала про себя?

— Немного. Фотограф, это я знаю. Говорила, снимает для журналов, иностранных. Откуда-то с Украины приехала, давно уже. Живёт одна.

— Одна.

— Одна. Я видел, к ней иногда приходят, но ненадолго. Коллеги, видимо.

Виктор Степанович закрыл замок. Потянул, проверил.

— Андрей. Зачем вам это?

Я подумал секунду.

— Она оказалась в опасном месте сегодня. По работе. Хочу понять, насколько она понимает риски.

Он кивнул.

— Она понимает, - сказал он. - Я видел, как она смотрит. Такие люди всё понимают. Просто решают иначе, чем другие.

Это был неожиданно точный ответ от человека, который торгует сигаретами и пивом на перекрёстке.

— Спасибо.

— Не за что. - Он взял сумку. - Вы осторожнее тоже. Вы тоже в опасных местах бываете.

— Замечаете.

— Замечаю. До свидания.

Он пошёл домой.

Я постоял у закрытого ларька.

Посмотрел на окно третьего этажа напротив.

Свет горел.

Я пошёл к себе.

Завтра надо было думать про пятницу.

Сегодня можно было просто дойти до дома.

На следующий день, во вторник утром, в почтовом ящике лежал конверт без марки.

Внутри фотография.

Чёрно-белая, небольшая. На ней двор кирпичного завода. Два «Чероки», «восьмёрка», «BMW». Люди у машин, силуэты. Момент до начала стрельбы.

На обороте карандашом: «На случай если понадобится. Л.»

Я смотрел на фотографию.

Она всё-таки напечатала.

И принесла.

Анонимно, в ящик, без объяснений.

Я убрал фотографию во внутренний карман.

Подумал: Виктор Степанович прав. Такие люди понимают всё. Просто решают иначе.

Пошёл на работу.

Глава 8

Глава восьмая

ЭКСПРОПРИАЦИЯ ОБЩАКА

Знаете, что самое странное в моей ситуации?

Нет, не то, что я очутился в девяносто третьем году в чужом теле. И не то, что работаю в конторе, которая сама себя разъедает изнутри. И даже не то, что заключил что-то похожее на партнёрство с московским авторитетом.

Самое странное вот что: я знаю, чем всё закончится.

Заводы уйдут. Деньги утекут на Запад. Страна получит то, что получит. Я это знаю. Видел результат из другого времени, из другой жизни, где всё уже случилось и осело в учебниках и документальных фильмах.

И при этом каждое утро встаю, пью горький «Pele» из кружки с отбитой ручкой и думаю: ну нет. Не в этот раз.

Оптимизм у меня, честно говоря, странный.

Но работает.

Итак. Среда. Три часа ночи. Я стою в темноте переулка напротив ресторана «Арлекин» на Сретенке и думаю о том, что нормальные люди в это время спят.

Михалыч стоит рядом. Тоже думает. Только, подозреваю, не про нормальных людей.

— Охрана? - говорит он тихо.

— Двое у входа. Один внутри у лестницы в подвал. Ещё один, возможно, в подвале.

— Возможно?

— Рашид видел четверых, когда делал доставку воды неделю назад. Но расположение не знает точно.

— Рашид делал доставку воды?

— У него двоюродный брат развозит воду по ресторанам. Я попросил.

Михалыч посмотрел на меня. В темноте лица не видно, но интонацию молчания я уже научился читать. Эта означала: ты неплохо устроился, молодой.

— Когда они закрываются?

— Официально в полночь. Подвал работает до двух. Сейчас там никого, кроме охраны и, возможно, кассира.

— Сейф?

— Там. Рашидов брат видел дверь в дальней стене. Типичная советская конструкция.

Михалыч помолчал ещё секунду.

— Коршунов. Мы сейчас идём грабить подпольное казино.

— Да.

— Это уголовная статья.

— Да.

— Ты это понимаешь?

— Подвал принадлежит людям Краснопресненских. Деньги там — часть потока, который идёт в «Прогрессбанк» и дальше в Hauser Consulting. Мы не грабим мирных граждан. Мы конфискуем криминальные средства.

— Конфискуем, - повторил он. С такой интонацией, как будто попробовал слово на вкус и нашёл его, скажем так, спорным.

— Называй как хочешь.

— Ладно, - сказал Михалыч. - Пошли конфисковывать.

* * *

Задний вход нашли быстро.

Переулок за рестораном был тёмный и пустой. Фонарь один, и тот не горел. Дверь железная, навесной замок.

Михалыч достал из сумки небольшой инструмент. Ничего сложного. Тридцать секунд, тихий щелчок, замок открыт. Он умел это делать ещё с КГБ и за прошедшие годы навык не растерял.

Вошли.

Служебный коридор. Темно, пахнет кухней, прогорклым маслом и чем-то сладким. Из глубины доносилась музыка. Тихая, через стену. Шансон. Что-то медленное, узнаваемое. Кажется, Шуфутинский.

Я прикрыл дверь. Постояли, послушали.

Никаких голосов рядом.

Коридор вёл направо. Там должна была быть лестница в подвал.

Мы двинулись.

Шли медленно, прижимаясь к стене. Михалыч впереди. Я за ним с сумкой, в которой лежали два фонарика, наручники, которые Михалыч взял из конторы не спросившись, и светошумовая граната. Одна. Пал Палыч нашёл у кого-то из знакомых ещё в советском арсенале. Сказал: рабочая, но будьте аккуратны, она старая.

Аккуратнее некуда.

Лестница в подвал обнаружилась там, где и ожидалась. Деревянные ступени, перила, снизу слабый свет. Шансон стал отчётливее. Голос Шуфутинского пел про что-то ностальгическое.

Михалыч сделал знак: один охранник внизу.

Я кивнул.

Он начал спускаться.

* * *

Охранник сидел на стуле у стены и дремал.

Ситуация настолько банальная, что даже обидно. Человеку платят за то, чтобы он сидел ночью в подвале и не спал, а он спит. С другой стороны, в три часа ночи, когда казино закрыто и делать нечего, мало кто выдержит.

Михалыч подошёл сзади.

Я наблюдал сверху, с лестницы.

Было тихо, потом короткий звук, и охранник мирно завалился набок, поддержанный Михалычем. Профессионально. Быстро и без лишнего шума. Веревкой смотали запястья за спиной, скотч на рот. Из кобуры охранника Михалыч достал ПМ, осмотрел, убрал к себе.

Я спустился.

Огляделся.

Подвал был большой. Потолок низкий, но пространство приличное. Несколько игровых столов, накрытых тканью. Стойка бара у дальней стены, за ней полки с бутылками. Над стойкой одинокая лампа, которая и давала тот слабый свет. Из старого советского кассетника на краю стойки лился Шуфутинский.

Атмосфера была бы почти уютной, если бы не цель визита.

— Дверь, - тихо сказал я.

— Вижу.

Дверь в дальней стене. Металлическая, с кодовым замком. Именно туда смотрел брат Рашида, когда делал доставку.

—Михалыч твой выход.

—Минут 10 мне дай.

Михалыч подошёл к двери. Осмотрел замок. Достал из кармана небольшой предмет, покрутил. Снова посмотрел на замок.

— Советский. Кодовый, но советский. - Он усмехнулся. - Помню такие.

Четыре минуты тишины. Только Шуфутинский пел.

Потом дверь открылась.

— Откуда умеешь? - спросил я.

— Двадцать три года службы, Коршунов. Многому научишься.

* * *

За дверью был небольшой закуток.

Стол, стул, несколько полок с папками. На столе счёты и калькулятор. В углу сейф. Большой, советский, типа «Ключ», выкрашен серой краской.

Я поставил сумку, достал фонарики, подсветил сейф. Михалыч подошел к сейфу.

— Сможешь вскрыть спросил я?

—Попробую, все на шухере стой и не мешай.

— Стоп! - Кто то идет.

Тишина. Потом шаги сверху. Кто-то шёл по ресторану.

Мы замерли.

Шаги прошли над нами и стихли. Скорее всего охранник с улицы зашёл внутрь погреться. Обычное дело.

Я выдохнул.

— Продолжай.

Ещё пара минут возни и Михалыч окликнул меня. Я потянул дверцу сейфа на себя. Пошла туго, с усилием, но пошла.

Открылась.

Внутри было несколько пачек.

Рубли, много. Купюры новые, тугими пачками, перетянутыми резинками. Пересчитывать некогда, но на глаз прилично. И в отдельном отсеке за железной перегородкой: доллары. небольшой дипломат, закрытый на замок.

Я открыл.

Пачки стодолларовых купюр. Ровными рядами.

— Сколько? - спросил Михалыч, не подходя, продолжая слушать подвал.

— Много.

— Насколько много?

— На первоначальный капитал хватит. С запасом.

Он помолчал.

— Бери.

Я достал из сумки спортивную сумку, которую взял специально. Переложил туда дипломат и пачки рублей. Застегнул.

Сейф закрыл как мог. Всё равно он пустой, утром будут проверять и найдут. Но это утром.

* * *

Выходили тем же путём.

Охранник у стены всё так же мирно лежал. Живой, просто без сознания. Михалыч проверил пульс на ходу, кивнул.

Лестница. Коридор. Задняя дверь.

На улице холодный воздух ударил в лицо.

Хорошо.

Мы пошли быстро, не бегом. Бегущий человек ночью привлекает внимание. Быстро идущий просто торопится.

Через два квартала свернули в арку. Остановились.

Михалыч прислонился к стене. Я поставил сумку.

— Живы, - сказал он.

— Живы.

— Теперь мы преступники.

— Теперь у нас есть деньги.

— Это одно и то же.

— Не одно и то же, - сказал я. - Деньги это ресурс. Что делать с ресурсом, решаем мы.

Михалыч достал «Приму», закурил. Стоял, курил, смотрел в темноту арки.

— Сколько там?

— Рублей посчитаю дома. Долларов - оба дипломата набитые. Если они полные, это больше ста тысяч.

— Ого, - сказал Михалыч. Без особой интонации, просто констатация.

— Это общак Краснопресненских. Месячный оборот. Они закроют дыру из резервов, но неделю будут злые.

— Когда обнаружат, начнут искать.

— Начнут.

— Найдут нас?

Я подумал секунду.

— Вряд ли. Следов нет. Охранник в маске нас не видел. Камер в девяносто третьем не бывает. Замок на заднем входе закрыт, я проверил на выходе. Следов взлома на нём нет.

— А сейф?

— Сомневаюсь что они подумают что сейф вскрыли чекисты, скорее всего под подозрение попадут либо свои, либо кто то из профессионалов.

Михалыч докурил, бросил окурок.

— Завтра утром они обнаружат пропажу. Гога взбесится. Начнёт искать своих.

— Значит, нам на неделю нужно вести себя незаметно.

— Нам и так надо вести себя незаметно.

— Тогда ничего не меняется.

Он посмотрел на меня. Мне кажется, в темноте arки он почти улыбнулся. Почти.

— Коршунов.

— Да.

— Мы только что обокрали подпольное казино.

— Да.

— И при этом ты выглядишь так, как будто сходил за хлебом.

— Ну, - сказал я, - хлеб тоже нужен.

Михалыч фыркнул. Это, возможно, был смех. У него смех очень сдержанный.

— Пошли домой.

* * *

Дома я первым делом пересчитал деньги.

Сел за кухонный стол, поставил чайник, разложил перед собой.

Рублей оказалось много. Очень много. Пачки новые, не хожденные, явно банковские. Когда пересчитал, присвистнул. Цифры с нулями в девяносто третьем обманывают: кажется, что миллионы это много. Потом делишь на курс доллара и понимаешь, что в долларах это нормально, но не фантастически.

Долларов в дипломате оказалось сто двенадцать тысяч.

Я смотрел на эти цифры и думал.

Сто двенадцать тысяч долларов. В девяносто третьем году это серьёзные деньги. На них можно снять нормальный офис, купить несколько машин, нанять людей, обустроить техническую базу. Это первоначальный капитал для бюро, о котором я думал с первого дня.

Только надо понимать: эти деньги нельзя положить в банк. Нельзя официально отчитаться об их происхождении. Их надо легализовать. Это отдельная задача.

Но задача решаемая. У меня уже был Родионов. Человек с легальным бизнесом, которому нужна была альтернативная крыша. Небольшой бизнес, немного документов, и часть денег станет законным оборотом.

Схема простая. Не идеальная, но рабочая.

Я убрал деньги в сумку, поставил сумку в шкаф за зимние вещи. Выпил чай.

За окном четыре утра. Москва в это время совсем тихая.

Лёг спать.

Засыпал и думал: Краснопресненские утром обнаружат. Гога позвонит Воронову. Воронов нервно позвонит австрийцам. Встреча в пятницу пройдёт в другой атмосфере.

Я как раз туда и собирался.

В ресторан «Прага» на Арбате.

С фотоаппаратом.

Точнее, не с моим. У меня его не было.

У Леры был.

* * *

На следующий день, в четверг, она позвонила сама.

Я как раз выходил из конторы, когда таксофон на углу зазвонил. Это было неожиданно. Таксофоны звонят редко, обычно ты в них звонишь, а не они тебе.

Взял трубку.

— Андрей?

Голос узнал сразу. Лера.

— Да. Откуда знаешь этот номер?

— Виктор Степанович дал. Сказал, что вы часто от него звоните.

Виктор Степанович. Надо с ним поговорить о конспирации.

— Слушаю.

— Мне нужно с вами встретиться. Сегодня, если можно.

Интонация у неё была другой. Не спокойной, как обычно. Чуть напряжённей.

— Что случилось?

— Лучше лично.

— Хорошо. Кафе у кино, знаете?

— Найду.

— Через час.

— Хорошо.

Трубку положила.

Я постоял секунду.

Что-то случилось.

* * *

Она пришла ровно через час.

В куртке, с «Зенитом» на плече. Лицо спокойное, но напряжение читалось. Не страх, именно напряжение. Разница есть.

Сели. Она взяла кофе. Я взял тоже.

— Рассказывай.

— На этой неделе за мной следят, - сказала она. - Двое. Меняются. Я заметила в понедельник, думала, показалось. Во вторник убедилась.

Я смотрел на неё.

— Описание.

— Один высокий, в чёрной куртке. Другой пониже, в сером пальто. Машина у них серая, номер не запомнила.

— Когда начали следить, точно в понедельник?

— Да. Воскресенье у меня без особых...

Она замолчала.

Воскресенье. Стрелка на кирпичном заводе. Лера была там. Снимала. Охранник Гоги видел тень у стены, но тень была моя. А вот Леру он мог заметить с другой стороны.

— Они связаны с теми, кого ты снимала в воскресенье, - сказал я. Не вопрос.

— Думаю, да.

— Плёнку они хотят.

— Скорее всего.

— Ты её проявила?

— Часть. Ту, что была в начале, до стрельбы. Машины, люди у машин. Качество хорошее.

— И эти фотографии где?

— Одну вы получили в ящик. Остальные у меня.

Я подумал секунду.

— Лера. Тебе надо переехать. Хотя бы на несколько дней.

— Зачем? Если им нужна плёнка, они придут туда, куда я переезжаю.

— Логично. Тогда другой вариант. Отдай плёнку мне.

— Нет.

Быстро. Не раздумывая.

— Лера.

— Нет, - повторила она. Спокойно, без истерики, просто твёрдо. - Это моя работа. Я не отдаю плёнку. Никогда.

— Даже когда это опасно?

— Особенно тогда.

Она смотрела на меня. Прямо, без попытки смягчить.

Я смотрел на неё.

Понял, что спорить бесполезно. Не потому что она упряма. Потому что у неё есть принцип, и он настоящий. Такие люди не меняют принципы от страха.

— Хорошо. Тогда вот что. Я скажу тебе, где сделать копию негатива. Хранишь копию в одном месте, оригинал в другом. Тебя следят за оригиналом. Оригинал ценности не теряет. Все живы.

Она подумала.

— Это... разумно.

— Я иногда разумный.

— Иногда, - согласилась она. Почти улыбнулась.

Мы допили кофе.

— Андрей. Я хочу снять встречу в пятницу.

Я поднял голову.

— Какую встречу?

— Ресторан «Прага» на Арбате. Седьмой час вечера. Иностранцы встречаются с кем-то из местных.

Я смотрел на неё.

— Откуда ты знаешь про пятницу?

— Я фотограф. Я слушаю улицу.

— Ты слушаешь улицу?

— Да. Виктор Степанович слышал разговор. Рассказал мне.

Виктор Степанович.

Ларёк на перекрёстке. Нервный узел района. Я же сам так думал.

— Лера. Если ты идёшь снимать эту встречу, за тобой следят двое. Это опасно.

— Я знаю. Поэтому и говорю вам.

Долгая пауза.

Я смотрел на неё. Она смотрела на меня.

— Пойдём вместе, - сказал я.

Она кивнула. Один раз, коротко.

— Хорошо.

Вот так просто.

Мы договорились идти в пятницу вечером в ресторан «Прага» снимать встречу австрийских инвесторов с директором банка, за которым числятся криминальные связи, при этом за ней следят двое, а я только вчера обокрал подпольное казино.

Нормальная неделя, в общем.

Москва. Октябрь. Девяносто третий год.

* * *

Пятница. Половина седьмого вечера.

Арбат в это время живой. Прохожие, уличные торговцы, художники у своих мольбертов. Холодно, но народу достаточно. Ресторан «Прага» стоит на углу, солидный, с колоннами, с историей. В такое место ходят люди при деньгах.

Мы с Лерой стояли напротив, у книжного лотка.

Я делал вид, что смотрю книги. Лера делала вид, что смотрит на улицу. «Зенит» был спрятан в сумку, но объектив торчал через специальный разрез. Она сшила такую сумку сама, объяснила по дороге.

— Удобно для репортажной съёмки. Никто не замечает камеру.

— Я заметил.

— Вы не никто.

Этот разговор произошёл двадцать минут назад, и я всё ещё не придумал, что на него ответить.

— Там, - тихо сказала Лера.

Я посмотрел в сторону ресторана.

Из чёрной «Волги» вышли двое.

Один: лет сорока пяти, в тёмном костюме, лысоватый. Это по описанию Родионова мог быть Воронов из «Прогрессбанка».

Второй: другой типаж совсем. Чуть моложе, высокий, в хорошем светлом пальто. Держится ровно, движения экономные. Кейс в руке.

Иностранец.

Я смотрел на него и понимал: вот оно. Живое. Hauser Consulting материализовался из бумаг и телефонных номеров в конкретного человека на конкретной улице.

— Снимай, - сказал я тихо.

Лера уже снимала.

Тихий щелчок затвора. Ещё один. Она работала спокойно, без лишних движений.

Воронов и иностранец прошли в ресторан. За ними двое сопровождающих.

— Имя его знаешь? - спросила Лера.

— Нет. Пока нет.

— Узнаешь?

— Узнаю.

Она убрала сумку с камерой на плечо.

— Они внутри надолго?

— Минимум час. Ужин, разговор.

— Тогда подождём выхода. Хочу снять лица у машины. Там лучше освещение.

Я посмотрел на неё.

Лера стояла спокойно, в своей куртке, с сумкой. Ссадина на скуле от воскресенья уже почти прошла.

Профессиональный фотограф в полевых условиях.

— Хорошо. Но если появятся те двое, кто следит, уходим сразу.

— Договорились.

Мы ждали.

Арбат жил вокруг нас своей жизнью. Художник рядом продал кому-то портрет. Уличный торговец продавал матрёшки, кричал что-то по-английски туристу. Откуда-то тянуло горячим каштанами.

Москва девяносто третьего умела быть обычной. Даже когда внутри неё происходило что угодно.

* * *

Они вышли через час двадцать.

Воронов выглядел нервно. Это было заметно даже снаружи, в темноте, через улицу.

Иностранец был спокоен. Пожал Воронову руку, кивнул. Сел в машину. Уехал.

Лера опустила сумку.

— Готово.

— Хорошие снимки?

— Лицо у машины получилось. Хорошее освещение как раз было, как я и думала.

— Когда проявишь?

— Завтра утром.

— Одну копию мне.

Она посмотрела на меня.

— Зачем?

— Надо установить личность. У меня есть доступ к базам. Имя этого человека мне нужно.

Долгая пауза.

— Хорошо, — сказала она. - Одну копию.

Мы пошли в сторону метро.

Шли рядом. Не говорили первые несколько минут.

— Андрей. Кто этот человек на самом деле?

— Какой именно?

— Иностранец.

— Пока не знаю. Именно поэтому нужна фотография.

— А Воронов?

— Директор банка, который работает с людьми, которые не должны были иметь к банку никакого отношения.

Она шла молча.

— Это большое дело, - сказала она. Не вопрос, просто наблюдение.

— Да.

— Опасное.

— Да.

— Ты один этим занимаешься?

— Нас двое. Я и ещё один человек.

— Официально?

— Нет.

Она кивнула. Приняла информацию и не стала расспрашивать дальше.

Это мне в ней нравилось.

Много вещей в ней мне нравилось, если честно. Но это в другой раз.

— У метро остановились.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За пятницу. За снимки.

— Это моя работа.

— Тем не менее.

Она посмотрела на меня.

— Андрей. Те двое, что следят. Они исчезли?

— Нет. Они не заметили нас сегодня, потому что мы стояли в толпе.

— Завтра появятся снова.

— Завтра я займусь ими.

— Как?

— Пока не знаю. Но займусь.

Она кивнула.

— До свидания.

— До свидания.

Она пошла к турникету.

Я смотрел ей вслед.

Думал: Краснопресненские ищут тех, кто взял деньги из сейфа. Гога злой и ищет виноватых. За Лерой следят двое. Лица иностранца у меня нет ещё, только завтра будет фотография.

Много незакрытых вопросов.

Зато была пятница.

И в субботу можно было немного выдохнуть.

Я спустился в метро.

Нормальная неделя, повторил я себе.

Почти верил.

* * *

В субботу утром я встал в восемь.

Это была роскошь. Обычно вставал в семь. Но суббота есть суббота.

Пока кипятил чайник, думал про тех двоих, что следят за Лерой.

Логика простая. Охранник на стрелке видел кого-то у стены. Не разглядел меня, мог разглядеть её. Её потом видели у завода. Нашли по описанию, начали следить. Хотят плёнку.

Что делают с такими, как Лера, которые снимают чужие дела, — думать не хотелось. Но думалось.

Значит, двух этих людей надо было убирать.

Я набрал Михалыча с таксофона.

— Суббота, - сказал он вместо приветствия.

— Знаю. Есть задача.

Молчание.

— Говори.

Я объяснил про двоих, которые следят за Лерой. Про то, что они наверняка от Краснопресненских.

— Нейтрализовать?

— Да. Без лишнего шума.

— Это сложнее, чем с охранником в подвале.

— Знаю. Они на улице, у них машина. Двое.

— Когда следующий раз появятся?

— Сегодня или завтра. Следят с понедельника.

— Нужно их взять в момент, когда они одни и без публики.

— Есть идея, - сказал я. - Лера выходит из дома. Они идут за ней. Заводим их в тихое место.

— А Лера?

— Она знает.

Михалыч помолчал.

— Она в это согласилась?

— Да.

— Смелая девушка.

— Да, - согласился я.

— Когда?

— Сегодня вечером. Лера выйдет в семь, пойдёт к рынку на Тимирязевской. Там есть переулок за рынком, глухой. Ты будешь там.

— А ты?

— Я за ними.

Михалыч ещё помолчал.

— Хорошо. В семь.

Я вышел из будки и пошёл к Лере.

Позвонил в дверь на третьем этаже.

Она открыла через полминуты. В домашнем, с кружкой чая, явно не ожидала.

— Андрей?

— Доброе утро. Можно войти?

Она посторонилась.

Квартира была маленькая, однушка. Но живая. На стенах фотографии, её, чёрно-белые. Москва, люди, улицы. Снимки хорошие, настоящие. Не парадные, а настоящие.

На столе фотоувеличитель, кюветы, запах химии. Она проявляла.

— Уже работаешь?

— Всегда утром. - Она кивнула на стол. - Ваши снимки готовы.

На столе лежали три фотографии. Иностранец у машины, лицо хорошо, освещение как она и говорила. Воронов рядом с ним. И третья - оба вместе.

Я взял фотографии.

Смотрел на иностранца.

Лет сорока пяти. Светлые волосы, аккуратная стрижка. Лицо правильное, спокойное. Таких людей не запоминаешь при первом взгляде. Это не случайность.

— Хорошая работа.

— Я знаю.

Она не хвасталась. Просто констатировала.

Я рассказал ей про план на вечер. Она слушала молча, потом кивнула.

— Хорошо.

— Ты понимаешь, что это опасно?

— Да.

— И всё равно согласна?

Она посмотрела на меня.

— Андрей. Меня уже неделю ведут двое незнакомых людей. По-вашему, сидеть дома и ждать безопаснее?

Возразить было нечего.

— В семь выходи, - сказал я. - Иди к рынку. Медленно.

— Поняла.

Я встал.

— Лера. Спасибо.

— Снова за что?

— За фотографии. И за вечер.

Она смотрела на меня секунду.

— Осторожнее там.

— Постараюсь.

Я вышел.

До семи часов было ещё много времени.

Я пошёл домой смотреть на фотографию иностранца и думать, кто это такой.

Подозреваю, что теперь у него было имя.

Краузе.

Просто пока без доказательств.

Имена вообще важная вещь.

В моей работе без имени человек это просто силуэт. Угроза без адреса, противник без лица. А с именем это уже конкретика. Можно проверить, найти, разобраться.

Краузе.

Посмотрим, Краузе.

Пока.

До встречи.

Глава 9

Глава девятая

ЭХО ВЗРЫВА

Вечер прошёл хорошо.

То есть не то чтобы хорошо. Два человека Краснопресненских провели ночь связанными в подвале у Михалыча, потом Михалыч сдал их в отделение как лиц без документов, объяснив дежурному, что задержал при попытке ограбления. Дежурный поверил. Михалычу вообще верили: за двадцать три года службы он выработал тот особый тон человека, у которого документы всегда в порядке и поводов для вопросов нет.

Лера в переулке не появилась. Мы договорились, что она пройдёт мимо входа в переулок, но внутрь не заходит. Она и не зашла. Всё случилось быстро, тихо, без неё.

Так что вечер прошёл нормально.

А вот воскресенье началось странно.

В половине восьмого утра зазвонил телефон. Домашний.

Я снял трубку.

— Это Широкий, - сказал голос.

Широкий звонит мне домой в половине восьмого воскресенья. Значит, он знает мой домашний номер. Это я отметил. Потом подумаю, что с этим делать.

— Слушаю.

— У Краснопресненских неприятности. Серьёзные. Вчера вечером Гога потерял двоих людей. Сначала думал, что они у Широкого. Потом выяснилось, что в милиции. Теперь злой.

— Понятно.

— Андрей. Это ваша работа?

Пауза.

Соврать можно. Легко. Широкий не докажет.

Но умный человек всегда предпочитает работать с тем, кто говорит правду. Тем более я ему нужен больше, чем он мне пока.

— Да.

— Зачем?

— Они следили за одним человеком, который мне нужен. Я убрал их.

— Просто убрал.

— Да.

— Через милицию.

— Через милицию чище.

Долгое молчание.

— Гога их вытащит к вечеру, - сказал Широкий наконец. - Дежурный возьмёт деньги и отпустит.

— Знаю. Но к вечеру мне уже будет не нужно, чтобы они следили.

— Почему?

— Потому что то, за чем они следили, уже произошло.

Ещё молчание.

— Вы интересный человек, Андрей, - сказал Широкий.

— Стараюсь.

— Гога сейчас ищет, кто взял деньги из подвала на Сретенке.

Хорошо, что я сидел, а не стоял. Хотя виду не подал бы в любом случае.

— Что за деньги?

— Не притворяйтесь, Андрей. Я не Гога, меня так просто не обманешь.

Молчание с моей стороны.

— Ладно, - сказал я. - Что вы хотите?

— Просто предупредить. Гога злой. Когда он злой, он делает глупости. Будьте аккуратны.

— Спасибо.

— Не за что. До связи.

Широкий повесил трубку.

Я сидел с трубкой в руке и смотрел в стену.

Широкий знает про деньги с Сретенки.

Либо он очень хорошо следит за делами соседей. Либо у него кто-то внутри Краснопресненских. Скорее всего второе.

Полезный человек, Сёма Широков.

Опасный, но полезный.

До работы в понедельник оставался один день.

Я потратил его с умом.

Утром - к Пал Палычу на дом, показал фотографию иностранца из «Праги». Спросил, можно ли установить личность по снимку через наши базы.

Пал Палыч долго смотрел на фотографию.

— Это не наш метод, - сказал он наконец.

— Какой метод не наш?

— Установление личности по фотографии. У нас так не делают.

— А как делают?

— Через имя. Через документы. Через оперативные данные.

— Тогда вот что. Этот человек приехал в Россию. Как иностранец. Где-то оформил въезд.

— Погранслужба.

— Да. Если есть знакомый там, пусть посмотрит: въезды из Австрии, Вена, за последние две недели. Описание: мужчина, лет сорока пяти, светлые волосы, высокий.

— Это широкая выборка.

— Сузьте по возрасту. И имя, скорее всего, немецкое.

Пал Палыч смотрел на меня поверх очков.

— Ты понимаешь, сколько людей прилетает из Австрии за две недели?

— Много. Но сколько из них встречаются в «Праге» с директором коммерческого банка в пятницу вечером?

Пал Палыч взял фотографию. Изучил ещё раз.

— Попробую. Дня три.

— Хорошо. Пал Палыч, ещё один вопрос. На этот раз официальный.

— Это как?

— Я могу через Кольцова запросить данные по иностранным гражданам, работающим в России через консалтинговые фирмы. Официальный запрос.

Пал Палыч смотрел на меня.

— Зачем тебе через Кольцова, если ты и так это можешь?

— Потому что официальный запрос создаёт документ. Кольцов увидит, что я им занимаюсь.

— Ты хочешь, чтобы он видел.

— Я хочу посмотреть, как он реагирует.

Пал Палыч помолчал.

— Осторожный ты.

— Стараюсь.

В понедельник с утра я написал официальный запрос.

Аккуратно, грамотно, по форме. Запрос о предоставлении сведений об иностранных юридических лицах, осуществляющих консалтинговую деятельность на территории Российской Федерации с участием австрийского капитала. Формулировка широкая, к конкретной компании не привязанная.

Положил на стол Кольцова в обед, когда того не было.

Ждал.

Кольцов вернулся в два. Зашёл к себе. Через пятнадцать минут вышел в общий кабинет.

— Коршунов, зайди.

Я зашёл.

— Что это? - Он держал мой запрос.

— Рабочий запрос. По заданию, которое вы дали. Банк связан с австрийским капиталом.

— Я давал тебе задание по банку, не по австрийским компаниям.

— Нельзя понять банк, не понимая его учредителей.

Кольцов смотрел на меня. Долго. Я выдержал взгляд без проблем.

— Хорошо, - сказал он. - Я подпишу.

— Спасибо.

— Коршунов. Как продвигается работа в целом?

— Нормально. К концу недели будет промежуточный отчёт.

— Хорошо. Ступай.

Я вышел.

В коридоре остановился на секунду.

Кольцов подписал запрос без лишних вопросов. Это могло означать что угодно. Что он не знает про Hauser Consulting конкретно. Что знает, но не считает опасным. Что считает опасным и теперь думает, что делать.

Три варианта. Пока без ответа.

Пошёл работать.

Во вторник Москва загудела.

Не буквально. Просто информация начала ходить по тем каналам, по которым она ходит в городе с активной криминальной жизнью: через ларьки, через таксистов, через дворников, через тех, кто всё видит и про кого все забывают.

Рашид позвонил в обед.

Вернее, я позвонил ему из таксофона, как договаривались.

— У вас сегодня тихо? - спросил я.

— Тихо. Зато слышно много.

— Что слышно?

— Краснопресненские ищут кого-то. Серьёзно ищут. Мой знакомый с соседней улицы говорит, что к нему подходили и спрашивали: не видел ли кто чужих людей в среду ночью у ресторана на Сретенке. Предлагали деньги за информацию.

— Много?

— По-нашим меркам много. Ваш знакомый из ларька говорит, тридцать тысяч долларов.

— Никто не видел?

— Никто не говорит. Видели или нет - другой вопрос.

— Понятно. Рашид, осторожнее. Если к тебе придут с вопросами, ты ничего не знаешь.

— Само собой.

— Хорошо. Спасибо.

Я вышел из будки.

Тридцать тысяч долларов за информацию.

По курсу это около тридцати пяти миллионов рублей. Для дворника или продавца из ларька деньги серьёзные. Значит, Гога готов платить. Значит, злость у него не прошла, а наоборот.

Интересно.

Злой Гога, который платит за информацию и ищет по всему Северному округу, это одновременно хорошо и плохо.

Хорошо потому, что злой человек делает ошибки.

Плохо потому, что злой человек с деньгами в конце концов что-нибудь находит.

Надо было ускоряться.

В среду пришла фотография от Леры.

Не в ящик на этот раз. Она позвонила с таксофона и сказала, что хочет встретиться. Мы встретились у её подъезда вечером.

Она вышла в куртке, с конвертом.

— Нашла кое-что, - сказала она. - Смотрите.

В конверте было три фотографии. Те же, что делала в пятницу у «Праги», плюс одна новая.

Новая меня остановила.

На ней была улица. Арбат, вид сбоку. И тот же иностранец, что выходил из «Праги». Но не в пятницу, раньше. Дата на обороте от руки: понедельник.

— Где это?

— У «Националя». Я снимала там для другого материала. Он вышел из машины, я щёлкнула автоматически. Только сейчас совпала картинка.

— Он живёт в «Национале»?

— Возможно. Или встречался там с кем-то.

«Националь» - это хорошая гостиница. В девяносто третьем там останавливались иностранцы, которые приезжали в Москву надолго и с серьёзными намерениями.

Не туристы. Деловые люди.

— Лера. Ты молодец.

— Я знаю, - сказала она. Без кокетства. Просто факт.

Я убрал фотографии в карман.

— Тебя больше не пасут?

— Нет. С субботы чисто.

— Хорошо.

Мы стояли у её подъезда. Вечер, холодно, фонарь светит жёлтым.

— Андрей. Я хочу продолжать снимать.

— Свою обычную работу?

— Нет. Это. То, что происходит.

Я посмотрел на неё.

— Это опасно.

— Я уже слышала.

— Ты слышала, но продолжаешь.

— Продолжаю.

Она смотрела на меня просто, без вызова. Не пытаясь убедить. Просто говорила, как есть.

— Хорошо, - сказал я. - Но без самодеятельности. Ничего без моего ведома.

— Договорились.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Небольшая пауза.

— «Националь» я проверю завтра, - сказал я.

— Как?

— Есть способы.

— Понятно. - Она повернулась к подъезду. - Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Я постоял секунду. Посмотрел на окно третьего этажа. Там скоро зажжётся свет.

Пошёл домой.

В четверг утром я поехал в «Националь».

Сам. Без Михалыча.

Не как сотрудник конторы. Как обычный человек, который зашёл позавтракать в гостиничный ресторан. Такое случалось: гостиничные рестораны в Москве девяносто третьего принимали не только постояльцев, если ты прилично одет и ведёшь себя прилично.

Я был прилично одет.

Сел за столик. Заказал кофе и яйца. Огляделся.

Иностранцев в зале было несколько. Двое явных туристов, пожилая пара с путеводителем. Один командировочный вид, немец или скандинав. И один...

Я опустил взгляд в меню.

Один сидел у окна один. Светлые волосы. Правильное спокойное лицо. Кофе, газета на немецком.

Он.

Я сидел в метрах пятнадцати и пил кофе.

Смотрел на него краем зрения.

Ел он неторопливо. Читал газету методично. Никаких лишних движений, никакой нервозности. Человек на завтраке, который никуда не торопится.

Профессиональное спокойствие. Такому учат.

Значит, я прав. Этот человек не просто инвестор. Инвесторы нервничают, особенно в России девяносто третьего. Этот не нервничал.

Я доел яйца. Выпил кофе.

Встал, чтобы идти к выходу.

И в этот момент он поднял голову от газеты и посмотрел на меня.

Просто посмотрел. Как смотрят на незнакомого человека в ресторане: скользящий взгляд, ни на чём не задерживается.

Я прошёл мимо.

На улице остановился у колонны, закурил. Единственная «Прима» из пачки, которую держал для таких случаев.

Мне не нравился этот взгляд.

Скользящий, равнодушный. Но слишком ровный. Профессионально ровный.

Либо он меня не заметил.

Либо заметил и сделал вид, что нет.

Разница принципиальная.

Имя иностранца Пал Палыч принёс в пятницу.

Зашёл в кабинет в конце рабочего дня, положил на мой стол сложенный листок и вышел не говоря ни слова.

Я развернул.

На листке: «Краузе Хайнц Вернер. Гражданин Австрии. Въезд 14 октября. Место работы по декларации: Hauser Consulting GmbH, Вена. Цель визита: деловая».

Краузе.

Хайнц Краузе.

Я смотрел на это имя и думал: вот ты какой. Живой. С именем, с датой въезда, с местом работы.

Hauser Consulting. Значит, он не просто связан с компанией. Он из неё. Возможно, один из директоров. Возможно, сам владелец.

Я убрал листок во внутренний карман.

Встал, надел куртку.

Семёнов курил «Магну» у окна. Петров уже ушёл. Гришин сидел на своём месте у стены, читал что-то.

Обычный конец рабочей недели.

— До понедельника, - сказал я.

— До понедельника, - ответил Семёнов, не оборачиваясь.

Гришин не ответил. Он не всегда отвечал на прощания. Это было его нормой.

Я вышел.

Михалыч ждал у таксофона на углу. Мы договорились встретиться здесь после работы.

Пошли к нему. По дороге я рассказал про Краузе.

Михалыч слушал молча.

— Хайнц Краузе, - повторил он. - Значит, теперь у него есть имя.

— Теперь у него есть имя.

— И ты его видел лично.

— Видел.

— И он, возможно, видел тебя.

— Возможно.

— Это плохо, Коршунов.

— Может быть.

— Что значит может быть? Если он профессионал и запомнил тебя, то...

— То завтра я другой человек, - сказал я. - Другая причёска, другая одежда, другая походка. Один взгляд в ресторане - это не идентификация.

Михалыч помолчал.

— У тебя нервы железные.

— Просто знаю, что бывает хуже.

— Откуда знаешь?

Я не ответил.

Мы шли молча квартал.

— Что дальше? — спросил Михалыч.

— Краузе здесь с четырнадцатого октября. Визит деловой. Как долго пробудет, неизвестно. Пока он здесь, у нас есть возможность собрать на него материал. Встречи, контакты, передвижения.

— Наружное наблюдение?

— Неофициальное.

— Опять Рашид и Виктор Степанович?

— Они не доберутся до «Националя». Нужны другие люди.

— Какие?

— Я думаю.

Мы вошли в его подъезд. Поднялись.

На кухне Михалыч поставил чайник. Достал хлеб, нарезал. Тушёнку открыл ножом, поставил на стол. Простой ужин двух людей, которые работают.

— Гришин, - сказал Михалыч. Просто так, без вступления.

— Что Гришин?

— Он на этой неделе дважды выходил из конторы не через главный вход. Через технический, внизу.

Я посмотрел на него.

— Ты следил за ним?

— Замечал. Я иногда хожу покурить к техническому выходу. Он видел меня оба раза и сделал вид, что не заметил.

— Когда именно?

— Во вторник вечером и в четверг в обед.

Во вторник и в четверг.

Я налил себе чай.

— Кольцов подписал мой запрос по австрийским компаниям в понедельник, - сказал я. - Во вторник Гришин начал выходить через технический.

Михалыч намазывал хлеб тушёнкой. Медленно.

— Совпадение?

— Я не верю в совпадения.

— Я тоже.

Мы ели молча несколько минут.

За окном темнело. Москва осенняя, быстро темнеет.

— Значит, Гришин знает, что я занимаюсь австрийской темой, - сказал я.

— Это логично. Кольцов видел запрос, мог сказать.

— Или Гришин сам видел. Он старый сотрудник, у него доступы.

— И что теперь?

— Теперь интереснее, - сказал я. - Если Гришин нервничает, значит, я иду в правильном направлении.

— Или значит, что скоро будут неприятности.

— Оба варианта не исключают друг друга.

Михалыч поднял кружку.

— За нервных людей, которые делают ошибки.

— За них.

Мы чокнулись кружками с чаем.

За окном гудела осенняя Москва.

Гога злился, Краузе завтракал в «Национале», Гришин нервничал, а мы пили чай.

Нормальная пятница.

В субботу утром я выпил кофе и сел к столу.

Написал на листке всё, что знал про Краузе. Имя. Дата въезда. Hauser Consulting. «Националь». Встреча с Вороновым в «Праге». Деньги через «Прогрессбанк» на российские активы.

Потом написал всё, чего не знал.

Второй список получился длиннее.

Зачем он лично приехал в Москву. Насколько долго планирует работать здесь. Какие конкретно предприятия интересуют Hauser Consulting. Кто стоит за самой компанией. Есть ли у Краузе связи в российских государственных структурах помимо Гришина и Кольцова.

И главный вопрос: он уже знает про меня или ещё нет.

Я смотрел на два списка.

Потом скомкал оба и выбросил. Для безопасности.

Налил второй кофе.

Думал.

Краузе в «Национале». Это шанс. Пока он в Москве, пока на виду, пока работает через Воронова и Гришина, он уязвим. Он не у себя дома. Он в чужой стране в девяносто третьем году, где всё непредсказуемо.

Это его слабость.

Моя сила - я здесь свой. Я знаю этот город, этих людей, эти правила.

Надо было пользоваться.

Я взял листок и написал три слова. Просто три слова, без объяснений.

«Краузе. Время. Действовать.»

Убрал листок. Встал.

За окном осеннее московское утро. Серое, холодное, абсолютно обычное.

Ничего особенного.

Кроме того, что где-то в «Национале» человек по имени Хайнц Краузе пьёт кофе и читает немецкую газету.

И пока ещё не знает, что у его планов появилось препятствие.

Меня зовут Андрей Коршунов.

Лейтенант ФСК, двадцать четыре года, однушка на Бескудниковском.

И я только начинаю.

Знаете, что меня удивляет в себе самом?

Я из другого времени. Знаю, как работает интернет, что такое смартфон, и помню новости двадцать первого века так, как другие помнят вчерашний ужин.

И при этом вписался в девяносто третий год так органично, будто всегда здесь жил.

Горький кофе из кружки с отбитой ручкой. Телевизор с зелёным сдвигом. Маргарин Рама на хлебе. Таксофонные будки с запахом сырости.

Мне нормально.

Это, наверное, хороший знак. Или плохой. Зависит от угла зрения.

В воскресенье вечером мне позвонила Лера.

Домашний.

Теперь и она знала мой номер. Ладно.

— Андрей. Можешь говорить?

— Могу.

— Я сегодня была у Националя. Сама. - Быстро добавила: - Снимала улицу для другого материала. Это правда. Не специально.

— Но заодно посмотрела.

— Заодно.

— И?

— Он выходил в три часа дня. Садился в машину. Чёрная Волга, не его, с водителем. Уехал в сторону центра. Вернулся в шесть.

— Ты три часа там стояла?

— Я снимала. Это моя работа.

Возразить нечего.

— Машину запомнила?

— Номер записала.

Она продиктовала номер. Я записал.

— Спасибо.

— Андрей.

— Да.

— Будь осторожен.

Короткая пауза.

— Буду.

Она положила трубку.

Я стоял у телефона и смотрел на записанный номер.

Чёрная Волга с водителем. Краузе ездит не на такси и не на своей машине. Постоянный водитель.

Значит, у него есть контакт в Москве, который обеспечивает логистику. Серьёзный контакт.

Этот номер надо было пробить.

Завтра утром. К Пал Палычу.

Я убрал листок с номером. Лёг спать.

Думал перед сном: Лера стояла три часа у Националя, снимала улицу и ждала, когда выйдет человек, про которого знает только то, что он опасный иностранец.

И сделала это, не сказав мне заранее.

Потому что договор был: ничего без моего ведома. И она его нарушила.

Завтра надо поговорить об этом.

Строго.

Хотя понимаю, почему она так сделала.

Понимаю.

Это усложняет разговор.

Утром в понедельник я пришёл к Пал Палычу до начала рабочего дня.

Дал номер машины.

Тот посмотрел без удивления. К этому времени у Пал Палыча уже не было удивления на мои запросы. Была только деловитость.

— К вечеру, - сказал он.

— Хорошо.

Рабочий день прошёл штатно. Бумаги. Совещание. Семёнов со своей Магной. Гришин у окна.

Гришин сегодня был спокоен. Не нервничал. Это тоже информация.

Либо успокоился. Либо сделал что-то, что его успокоило.

Второй вариант мне не нравился.

В шесть вечера Пал Палыч позвонил на телефон в коридоре второго этажа. Я как раз проходил мимо. Совпадение, но хорошее.

— Машина зарегистрирована на частное охранное предприятие, - сказал он без предисловий. - Называется Щит-С. Директор Саватеев Олег Николаевич.

— Щит-С работает с иностранными компаниями?

— По документам они охранная фирма. Клиентов не публикуют.

— Понятно. Спасибо.

Я положил трубку.

Щит-С. Охранная фирма, которая возит австрийского инвестора на Волге по Москве.

Частное охранное предприятие в девяносто третьем году, которое работает с западными клиентами.

Это интересно.

Такие фирмы в эти годы появлялись как грибы. Часть из них была просто бизнесом, часть служила прикрытием для других задач.

Какая именно Щит-С, предстояло выяснить.

Я пошёл домой.

По дороге заглянул к Виктору Степановичу.

— Добрый вечер.

— Добрый. Пётр Первый?

— И кефира, пожалуйста.

Он достал сигареты и кефир. Я заплатил.

— Тихо?

— Тихо. Только вот Рашид звонил, говорит, краснопресненские перестали спрашивать людей про Сретенку.

— Перестали.

— Да. Или нашли кого-то. Или устали искать.

Я подумал.

— Скорее всего устали. Они не найдут.

— Вы уверены?

— Относительно.

Виктор Степанович кивнул. Убрал сдачу под прилавок.

— Осторожнее там. Гога злой, говорят.

— Знаю.

— Просто говорю.

Я взял кефир и сигареты. Пошёл домой.

Гога злой. Краузе ездит на Волге от Щита-С. Гришин успокоился. Лера нарушила договор и принесла полезную информацию.

Всё это надо было переварить.

Дома сел на кухне с кружкой чая.

За окном осенняя Москва.

Обычный понедельник, ничего особенного.

Кроме того, что у главного противника теперь есть имя.

Хайнц Краузе.

И это только начало.

Во вторник я поговорил с Лерой.

Строго.

Или попытался.

Она сидела напротив меня в кафе у кино, пила кофе и смотрела спокойно.

Я объяснил про договор. Про то, что без согласования опасно.

— Андрей, - сказала она, когда я закончил.

— Да.

— Я принесла вам номер машины. Благодаря этому вы знаете про Щит-С. Это полезная информация или нет?

— Полезная.

— Тогда в чём претензия?

— Претензия в том, что ты нарушила договор.

— Договор был не делать ничего без вашего ведома. Я сделала и сразу сказала.

— Это не ведома.

— По-моему, это близко.

Я смотрел на неё.

Она смотрела на меня.

Ровно. Спокойно. Без попытки извиниться или оправдаться.

Поспорить с этой логикой было сложно, если честно.

— Хорошо, - сказал я. - Давай уточним договор.

— Давай.

— Перед любым действием, которое касается этого дела, ты говоришь мне. Заранее. До, а не после.

— Хорошо.

— Это обязательно.

— Договорились.

Она допила кофе. Поставила чашку.

— Андрей. Я хочу сфотографировать Краузе крупным планом. Нужно приехать к Националю утром, когда он выходит.

Я вздохнул.

— Я только что сказал: заранее говоришь.

— Вот я и говорю. Заранее.

Пауза.

Она смотрела на меня с тем выражением, которое в другой ситуации могло бы показаться невинным. Но не было.

— Завтра утром, - сказал я. - Я тоже буду. Но на расстоянии.

— Договорились.

Она встала, застегнула куртку.

— Строго ты со мной разговаривал сегодня.

— Старался.

— Не особо получилось.

Она ушла.

Я остался за столом с пустой кружкой и подумал: это правда. Не особо.

Что-то с этим надо было делать.

Потом.

Сильно потом.

Москва не ждёт.

Никогда не ждала.

И я привыкал к этому ритму.

Нравился он мне или нет, другой вопрос.

Глава 10

Глава десятая

КАПИТАЛ

Родионов позвонил в среду.

Точнее, позвонил его человек. На таксофон у моего подъезда, как договаривались. Я как раз выходил из дома и услышал звонок через стекло будки.

— Владислав Аркадьевич хочет встретиться, - сказал голос. - Завтра в десять утра. Адрес запомните?

— Запомню.

Адрес оказался в Замоскворечье. Тихая улочка, старый дом, второй этаж.

— Скажите Родионову: буду.

Голос повесил трубку.

Я вышел из будки и подумал: неделя прошла. Родионов думал семь дней и решил говорить. Хорошо. Я как раз успел за эту неделю узнать про Краузе достаточно, чтобы разговор с коммерсантом был предметным.

Предметный разговор - это когда у тебя есть что предложить, а не только вопросы задать.

У меня было что предложить.

В четверг в десять утра я стоял перед нужным домом.

Дом был старый, дореволюционный, с лепниной по фасаду и широкими окнами. Такие дома в Замоскворечье попадались часто: здесь была купеческая Москва, которая пережила всё и всех и стояла себе дальше.

Парадная дверь, домофон. Я нажал кнопку.

— Да, - сказал голос.

— Андрей. К Родионову.

Дверь щёлкнула.

Второй этаж, широкая лестница с деревянными перилами. Дверь слева, на ней небольшая табличка: «ТОО Орион. Коммерческий отдел».

Я позвонил.

Открыл молодой парень в костюме. Не охранник - секретарь, судя по виду. Молча провёл внутрь.

И вот здесь я остановился на секунду.

Потому что внутри было другое пространство.

Не советское. Не девяносто третье.

Другое.

Кожаная мебель - настоящая, не кожзам. Тёмно-коричневая, тяжёлая, с медными заклёпками по краю. Ковёр на полу не на стене, а именно на полу, как положено. Картина на стене, не репродукция, оригинал. На столе лампа с зелёным абажуром. И в углу, на отдельной тумбе, пузатый монитор. Серый, с выпуклым экраном, от которого тянулся провод к системному блоку.

Windows 3.1.

Я это понял по тому, что на экране было открыто знакомое окно с характерной клеткой меню. Windows 3.1 в девяносто третьем году в офисе - это был сигнал. Этот человек серьёзный, у него связи с западными поставщиками, у него деньги, и он умеет ими распоряжаться.

Родионов встал из-за стола.

— Андрей. Рад, что пришли.

— Взаимно.

Мы пожали руки. Крепко, без демонстративности. Просто нормальное рукопожатие двух деловых людей.

— Садитесь.

Я сел в кресло. Глубокое, неожиданно удобное. В таком кресле хочется принимать правильные решения.

— Кофе?

— Спасибо.

Секретарь исчез и через минуту вернулся с двумя чашками настоящего кофе. Не «Pele» в пластиковом стакане. Нормального, ароматного, из кофемашины.

Я сделал глоток.

Разница была заметная.

— Итак, - сказал Родионов. - Я думал неделю. Как и обещал.

— Слушаю.

— Я решил, что готов говорить. Но у меня условие.

— Какое?

— Я хочу понимать, с кем работаю. Не официально - я понимаю, что официально вы мне ничего не скажете. Но хотя бы в общих чертах. Кто за вами стоит и чего вы добиваетесь.

Честный вопрос. Заслуживал честного ответа.

— За мной стоит один человек - мой партнёр. Больше никого. Мы не государственная структура, хотя имеем к ней отношение. Мы частная инициатива.

— Частная инициатива, которая интересуется «Прогрессбанком» и австрийскими инвесторами.

— Да.

— Зачем?

— Потому что австрийские инвесторы скупают российские активы по ценам, которые через десять лет будут выглядеть как грабёж. Предприятия. Производство. То, что принадлежит стране.

Родионов смотрел на меня.

— Патриотические мотивы?

— Практические. Если экономику страны обескровить сейчас, через пятнадцать лет здесь нечего будет защищать. Мне здесь жить.

— Интересная позиция, - сказал он. - Нестандартная для вашего возраста.

— Я рано повзрослел.

Родионов едва улыбнулся. Взял свою чашку. Выпил.

— Хорошо. Я скажу вам, что знаю. В обмен на то, что вы поможете мне разобраться с одним вопросом.

— Каким?

— «Прогрессбанк» давит на меня. Не сами, через Краснопресненских. Они хотят, чтобы я перевёл часть оборота фирмы через их банк. Официально - для кредитной истории. Реально - чтобы мои деньги участвовали в их схемах.

— И вы не хотите.

— Я не хочу. Я строю бизнес легально. Мне не нужны такие партнёры.

— Понятно. Что вы хотите от меня?

— Чтобы давление прекратилось.

— Как именно?

— Это ваш вопрос. Вы, судя по всему, умеете решать такие вещи.

Я подумал секунду.

— Хорошо. Я займусь этим. Но сначала - информация, которую вы обещали.

Родионов встал и подошёл к окну.

За окном была тихая замоскворецкая улица. Старые дома, редкие машины. «Жигули» проехали, потом ещё одни. Дворник мёл листья метлой.

Обычная Москва.

Тихая, небогатая, серая.

А за его спиной кожаные кресла и Windows 3.1.

Контраст был физически ощутимым.

— «Прогрессбанк» создан в девяносто первом году, - начал Родионов. - Учредители - три физических лица и один фонд. Фонд называется Горизонт. Через Горизонт в банк зашли деньги из Австрии. Это я узнал от знакомого в налоговой - он проверял банк по другому поводу и нашёл эту нитку.

— Вы уже знаете про австрийский след.

— Знаю. Но не всё. Вот что мне неизвестно.

Он обернулся.

— Директор банка Воронов. Я с ним встречался один раз, когда они ещё пытались договориться по-хорошему. Он говорил про инвестиции в российское производство. Называл конкретные заводы.

— Какие заводы?

— Оптический приборостроительный завод в Подмосковье. Ещё один в Туле, там точная механика. И один в Нижнем, авиационный.

Я запомнил. Точнее, уже знал - в той, другой жизни эти предприятия всплывали в документах о приватизации. Теперь понял, через кого именно они уходили.

— Воронов сам это предложил или ему сказали?

— Он говорил так, как говорят люди, когда повторяют чужие слова. Не своё. Инструктаж.

— Понятно.

— И ещё одно. - Родионов вернулся к столу, сел. - Краснопресненские, которые меня прессуют. Их человек, который со мной разговаривал, обмолвился. Случайно. Сказал, что у банка серьёзная крыша. Не местная.

— Не местная - это как?

— Иностранная. Он так и сказал: у них иностранцы стоят. Что это значит точно, он не объяснил. Но я понял: за банком стоит кто-то, кого Краснопресненские боятся. А это само по себе редкость.

Редкость - это мягко сказано.

Краснопресненских боялись многие. Обратного я в жизни не видел.

— Значит, за банком стоит серьёзная иностранная структура. И Краснопресненские это знают и не рыпаются.

— Именно.

Я поставил чашку.

— Родионов. Вы сильно рискуете, рассказывая мне это.

— Знаю.

— Почему рискуете?

— Потому что если я не рискую, то продолжаю получать предложения от Краснопресненских, которые станут со временем не предложениями, а требованиями. Я видел, чем это заканчивается для других.

— Чем?

— Либо входишь в схему и становишься её частью. Либо выходишь из бизнеса. Третьего варианта нет.

— Я вам предлагаю третий вариант.

— Вот поэтому я здесь.

Мы ещё разговаривали минут сорок.

Родионов рассказывал детали. Я слушал, иногда уточнял. Детали были хорошие: конкретные имена, конкретные суммы, конкретные даты встреч. Такая информация в базах не лежит - её можно получить только от человека, который был рядом.

К концу разговора у меня была почти полная картина схемы «Прогрессбанка».

Снизу: Краснопресненские - рэкет, охрана, выбивание. Отмывание через банк.

Середина: Воронов и «Прогрессбанк» - транзитный узел, счета-однодневки, легализация.

Сверху: «Инвестфонд Горизонт» - российское лицо австрийских денег.

И за всем этим: Hauser Consulting. Краузе.

Схема была не новая. Такие работали во многих местах в те годы. Но эта была конкретной, с именами, с адресами, с документами, которые Родионов готов был предоставить.

— Вы готовы дать письменные показания, если дойдёт до официальной стадии?

— Зависит от того, что за официальная стадия. Если это суд, то нет. Если это внутреннее расследование, то посмотрим.

— Пока достаточно.

Я встал.

— Родионов. По поводу вашей проблемы с Краснопресненскими. Я займусь. Но нужно время.

— Сколько?

— Неделя. Может, две.

— Они не будут ждать.

— Скажите им, что думаете. Не отказывайтесь, не соглашайтесь. Тяните время.

— Умею.

— Верю.

Мы пожали руки.

— Андрей. Один вопрос.

— Да.

— Вы действительно можете это остановить? Схему с банком, австрийцев, всё это?

Честный вопрос.

— Один банк и одну схему - да. Остановить всё - нет. Таких схем много, и они будут ещё. Но эту конкретную, здесь и сейчас - да.

— Этого достаточно, - сказал Родионов.

Я вышел.

На улице было холодно.

Я шёл по Замоскворечью и думал про два мира, которые существовали одновременно в одном городе.

Первый - очередь у магазина. Дворник с метлой. «Жигули» с примотанным бампером. Маргарин «Рама» как масло.

Второй - кожаные кресла. Windows 3.1. Настоящий кофе из кофемашины. Деловые переговоры с правильными словами.

Между этими двумя мирами была разница в несколько лет и несколько сотен тысяч долларов. Одни люди уже жили в следующей эпохе. Другие — ещё не вышли из прошлой.

Родионов был из первых.

Не потому что богатый. Потому что думал вперёд.

Я добрался до метро, спустился.

В вагоне было тесно. Люди ехали с работы, с рынка, с сумками. Обычные лица обычного дня. Ни кожаных кресел, ни мониторов. Просто люди, которым надо доехать домой.

Я ехал и думал: три завода. Оптический приборостроительный в Подмосковье. Точная механика в Туле. Авиационный в Нижнем.

Если Краузе доведёт до конца то, что начал, эти заводы уйдут. Уйдут через банк, через Горизонт, через подставные документы.

В другой жизни они ушли.

Я это знал точно.

В этой — посмотрим.

Вечером пришёл Михалыч.

Я его не звал - он пришёл сам. Постучал в дверь, я открыл.

— Есть что-нибудь поесть?

— Гречка.

— Сойдёт.

Он разулся, прошёл на кухню. Сел.

Я поставил кастрюлю на плиту. Гречка, тушёнка, хлеб. Не кожаные кресла и не кофемашина. Зато честно.

— Как Родионов?

— Хорошо. Он рассказал про три завода.

Я пересказал разговор. Михалыч слушал, не перебивая. Ел, слушал.

— Три завода, - повторил он, когда я закончил. - Это серьёзно.

— Да.

— Один банк мы, может, и остановим. Но если схема шире...

— Схема шире. Но у нас нет задачи остановить всё. Наша задача - эта конкретная цепочка.

— И Краузе.

— И Краузе.

Михалыч жевал хлеб.

— Коршунов. Я сегодня видел Гришина.

— В конторе?

— Нет. На улице. Случайно. Он шёл из сторону Большой Дмитровки. Один, без портфеля. В рабочее время.

— Когда?

— В половине третьего. Я выходил купить сигарет.

— Он тебя видел?

— Нет. Я шёл сзади. Потом повернул.

Большая Дмитровка. Там рядом несколько интересных мест. Прокуратура. Несколько министерств. И пара ресторанов, где принято встречаться.

— Один?

— Один. Но шёл целенаправленно. Знал, куда идёт.

— Значит, встреча.

— Скорее всего.

Я налил себе чай.

— Гришин встречается с кем-то вне конторы. В рабочее время. Один. Это уже не просто телефонные номера в записной книжке.

— Нет.

— Это активная деятельность.

— Да.

Михалыч поставил кружку.

— Надо брать его под наблюдение.

— Надо. Но не официально.

— Разумеется. Сам буду смотреть.

— Осторожно. Он старый оперативник. Почувствует хвост.

— Я тоже старый оперативник, - сказал Михалыч без интонации. - Мы сработаемся.

Это была шутка. Я так и понял.

— Хорошо. Смотри. И сразу говори.

— Само собой.

Мы доели. Михалыч помыл за собой тарелку - привычка, от армии, наверное - и встал.

— Пошёл я. Завтра рано.

— До завтра.

Он надел пальто. У двери остановился.

— Родионов. Он надёжный?

— Достаточно надёжный. Ему невыгодно нас сдавать - мы его единственный шанс выйти из этой истории чисто.

— Понятно. Стимул надёжнее обещания.

— Всегда.

Михалыч кивнул и вышел.

Я закрыл дверь, вернулся на кухню.

Посмотрел на стол. Пустые тарелки, хлебные крошки, кружки.

Никаких кожаных кресел и Windows 3.1.

Зато живо.

Зато настоящее.

Мне, в общем, нравилось.

В пятницу утром произошло кое-что неожиданное.

Я пришёл в контору, разделся, сел за стол. Открыл папку.

И через пять минут Гришин подошёл ко мне.

Просто подошёл. Встал рядом с моим столом.

— Коршунов.

— Да?

— Слышал, ты занимаешься австрийской темой.

— Задание Кольцова. По банку.

— Да, знаю. - Он говорил тихо, ровно. - Там сложная история. Если нужна помощь, скажи. Я по этой теме кое-что знаю. По австрийским структурам в России.

Я смотрел на него.

Гришин смотрел на меня.

Лицо у него было обычное. Спокойное. Тяжёлые руки лежали вдоль тела. Ничего особенного.

— Спасибо, - сказал я. - Если понадобится, скажу.

— Хорошо.

Он вернулся к своему столу.

Я смотрел ему в спину.

Вот это поворот.

Гришин сам пришёл. Предложил помощь. По австрийской теме.

Это могло означать три вещи.

Первое: он действительно хочет помочь и не знает, что я знаю про него. Маловероятно.

Второе: он хочет понять, что именно я нашёл. Вероятно.

Третье: он хочет направить меня в нужную сторону. Подсунуть ложную информацию под видом помощи. Очень вероятно.

Любой из вариантов полезен для меня.

Если он хочет знать, что я нашёл, - значит, нервничает. Нервный человек делает ошибки.

Если хочет подсунуть ложную информацию - я увижу, в какую сторону он меня толкает. Это скажет о его задаче больше, чем любое наружное наблюдение.

Отличный день, в общем.

Я открыл папку и начал работать.

Рядом Семёнов курил «Магну». Петров листал газету. Гришин что-то писал у окна.

Обычная пятница в отделе 7-А.

Совершенно ничего особенного.

Если не считать того, что за три недели я успел: вскрыть сейф в подвале, записать разговор через жучок, выяснить имя австрийского куратора всей схемы, установить три завода под угрозой, завербовать коммерсанта как источник и понять, что мой коллега в этом же кабинете работает на другую сторону.

Ничего особенного.

Просто три недели в девяносто третьем году.

В субботу утром я сделал кое-что, чего давно не делал.

Ничего.

Просто сидел на кухне, пил кофе и смотрел в окно.

Без планов. Без списков. Без схем в голове.

Ну, почти без схем.

Честно говоря, минут пятнадцать продержался, потом всё равно начал думать про Гришина.

Но это нормально. Это профессиональная деформация.

В половине одиннадцатого позвонили в дверь.

Я открыл.

Лера стояла с двумя пакетами. В одном что-то из магазина — я увидел хлеб и кефир. В другом фотографии в конверте.

— Доброе утро, - сказала она.

— Доброе. Заходи.

Она зашла. Разулась аккуратно у порога. Поставила пакеты на кухне.

— Я принесла снимки. Те, которые с Националя в среду утром. И ещё кое-что.

— Что?

— Хлеб и кефир. У вас, судя по запаху с порога, кофе есть, а поесть нечего.

Я посмотрел на неё.

Она смотрела на меня без смущения.

— Спасибо, - сказал я.

— Не за что.

Я поставил ещё одну кружку на плиту. Лера тем временем достала конверт с фотографиями, положила на стол.

Я смотрел.

Краузе у выхода из Националя. Хорошо видно лицо. Уверенная походка, кейс в руке, смотрит вперёд.

Вторая фотография: он садится в Волгу. Номер машины виден чётко.

Третья: водитель. Лицо видно неплохо. Плотный, лет сорока, короткая стрижка.

— Водителя снимала специально?

— Специально. Вы же сказали, что машина от охранной фирмы. Значит, водитель тоже интересен.

Правильно рассуждает.

— Хорошая работа.

— Знаю.

Она взяла кружку, которую я поставил. Пила кофе и смотрела на фотографии, разложенные на столе.

— Андрей. Я хочу спросить кое-что.

— Спрашивай.

— Ты когда-нибудь боишься?

Неожиданный вопрос.

Я подумал.

— Иногда.

— Когда именно?

— Когда понимаю, что не всё под контролем. Что есть вещи, которые я не могу предвидеть.

— И что тогда делаешь?

— Стараюсь взять под контроль то, что могу. И принимаю, что остальное не моё.

Она смотрела на меня.

— Это мудро.

— Это практично.

Мы помолчали.

За окном обычная суббота. Двор, тополя, чьи-то дети на площадке.

— А ты боишься?

Она подумала.

— Да. Но по-другому. Я боюсь не успеть снять что-то важное. Боюсь, что что-то случится и не будет документа, что это было.

— Профессиональный страх.

— Наверное. У тебя ведь тоже профессиональный. Не личный, а именно профессиональный.

Я подумал.

— Да. Наверное, ты права.

Она встала, убрала кружку в раковину. Ополоснула.

— Мне идти.

— Уже?

— Работа.

— В субботу?

— Фотографы не отдыхают в субботу. Город работает каждый день.

Она надела куртку. Взяла пустой пакет. Оставила хлеб и кефир.

— Лера.

— Да?

— Спасибо. За фотографии. И за хлеб.

Она остановилась у двери. Чуть повернулась.

— Не голодай.

Вышла.

Дверь закрылась.

Я остался на кухне с двумя кружками, хлебом, кефиром и фотографиями Краузе на столе.

Посидел минуту.

Потом нарезал хлеб.

Позавтракал нормально, первый раз за несколько дней.

Почему-то это показалось важным.

После завтрака я снова взял фотографии.

Краузе. Водитель. Волга.

Водитель меня интересовал.

Охранная фирма Щит-С. Директор Саватеев. Если Краузе пользуется их машиной постоянно, значит, между Щит-С и Hauser Consulting есть договор. Официальный или неофициальный.

Официальный договор оставляет бумаги.

Бумаги можно найти.

Я позвонил Михалычу с таксофона.

— Суббота, - сказал он.

— Да. Прости. Вопрос один.

— Говори.

— Охранная фирма Щит-С. Можешь узнать, есть ли у них официальные договора с иностранными компаниями? Реестр или что-то подобное.

— Это не быстро.

— До понедельника хватит?

— Попробую.

— Спасибо.

— Коршунов. Ты в субботу работаешь.

— Замечаешь.

— Замечаю. Отдохни немного.

— Ты только что поставил мне задачу на выходные.

— Это другое. Это я работаю, ты отдыхаешь.

Он повесил трубку.

Я вышел из будки.

Посмотрел на небо. Серое, низкое, октябрьское. Пахло первым снегом, хотя снега ещё не было.

Пошёл гулять.

Просто так. Без цели.

Ну, почти.

Прошёл мимо ларька Виктора Степановича. Тот стоял, торговал. Кивнул мне как старому знакомому.

Я кивнул в ответ.

Прошёл мимо дома с жёлтым фасадом. Посмотрел на третий этаж.

Окно открыто. Пепельница на подоконнике. Лера только что ушла, значит, вернулась.

Или это просто открытое окно.

Я пошёл дальше.

Дошёл до бульвара, сел на скамейку.

Сидел, смотрел на людей.

Мимо прошла женщина с коляской. Старик с газетой. Двое подростков в одинаковых куртках. Дворник с метлой.

Обычная Москва. Обычная суббота.

Я думал: три недели назад я проснулся в чужой однушке с запахом спирта Рояль и пятном в форме Африки на потолке. Не знал никого, не понимал, что делать.

Сейчас у меня есть Михалыч. Есть Рашид, Виктор Степанович, Пал Палыч, Родионов. Есть Широкий, с которым непростые отношения, но рабочие. Есть Лера, с которой совсем другие отношения, пока непонятные.

Есть имя главного противника.

Есть понимание схемы.

Есть деньги, которые лежат в шкафу за зимними вещами.

Неплохо для трёх недель.

Я встал со скамейки.

Пошёл домой.

Завтра воскресенье, послезавтра понедельник, и всё начнётся снова.

Это, как ни странно, меня радовало.

Люблю, когда есть что делать.

В этом смысле девяносто третий год предоставлял возможностей более чем достаточно.

В воскресенье вечером позвонил Родионов.

Таксофон, как договаривались.

— Андрей. Краснопресненские снова приходили.

— Что сказали?

— Дали срок до пятницы. Либо я подписываю договор с банком, либо у меня начнутся проблемы с помещением.

— С помещением?

— Здание, где у меня офис, им принадлежит через подставные лица. Угрожают расторгнуть аренду.

— До пятницы.

— До пятницы.

Я думал секунду.

— Скажите им: вам нужно посоветоваться с партнёрами. Попросите ещё неделю.

— Они не дадут.

— Попробуйте. Если не дадут, скажите: хорошо, в пятницу дадите ответ. И ничего не подписывайте.

— А что будет в пятницу?

— В пятницу я разберусь с этим вопросом.

Долгая пауза.

— Андрей. Вы уверены?

Я подумал.

— Нет. Но я стараюсь.

Родионов засмеялся. Коротко, без веселья, но по-настоящему.

— Честный ответ. Хорошо. До пятницы.

— До пятницы.

Я положил трубку.

Пятница.

У меня было пять дней.

Краузе в Москве. Гришин нервничает. Кольцов подписал запрос. Гога ищет, кто взял деньги с Сретенки. Краснопресненские давят на Родионова.

Всё идёт к одной точке.

Хорошо это или плохо, пока не знал.

Но скучно точно не будет.

В понедельник Михалыч принёс данные по Щит-С.

Не в кабинете. Встретились у таксофона на обеде, прошли квартал, встали у закрытого киоска.

— Щит-С имеет договор с двумя иностранными компаниями, - сказал он тихо. - Официально. Один договор — транспортное обслуживание. Второй - охрана.

— Hauser Consulting там есть?

— Нет. Но есть другое название. Инвестфонд Горизонт.

Горизонт.

Российское лицо Hauser Consulting.

— Значит, Краузе ездит на машине, которая официально обслуживает Горизонт.

— Да. И это зафиксировано в документах.

— Это хорошо?

— Это очень хорошо, - сказал Михалыч. - Потому что документ это след. А след это доказательство.

— Доказательство чего?

— Того, что Краузе в Москве не как турист.

Я убрал листок с данными.

— Михалыч. До пятницы нам нужно закрыть вопрос с Родионовым.

— Как?

— Краснопресненские давят на него через аренду помещения. Здание принадлежит им через подставные лица.

— И ты хочешь...?

— Хочу, чтобы они отстали. Без шума, без ультиматумов.

— Как это сделать?

Я посмотрел на него.

— Гога злой. Когда злой человек занят одной проблемой, ему не до других. Нам надо создать Гоге более серьёзную проблему, чем Родионов.

— Какую?

— Я думаю.

Михалыч смотрел на меня.

— Когда придумаешь, скажи. У меня ощущение, что это снова будет нечто нетипичное.

— Возможно.

— Хорошо. Думай.

Он пошёл обратно в контору.

Я постоял секунду.

Думал.

Гога. Краснопресненские. Давление на Родионова.

Чтобы они отстали, нужно было дать им более срочную задачу.

Что может быть срочнее для Гоги, который злой и ищет, кто взял деньги с Сретенки?

Если он найдёт ответ на этот вопрос, он займётся им. Родионов станет неинтересным.

Значит, надо дать ему ответ.

Ложный.

Я пошёл обратно в контору и сел за стол.

Думал про это весь остаток дня.

К вечеру у меня был план.

Не идеальный. Но рабочий.

Нормальный понедельник.

Глава 11

Глава одиннадцатая

ЛОЖНЫЙ СЛЕД

Вторник начался с того, что в половине седьмого утра я стоял у окна и смотрел во двор.

Окно было холодное. Стекло запотело снизу, там, где дыхание касалось поверхности. Я протёр пальцем маленький круг и посмотрел через него.

Двор был пустой. Две машины у подъезда, одна из них та самая «девятка», только уже другой расцветки. Вишнёвая ушла на прошлой неделе, вместо неё теперь стояла серая, с тонированными стёклами и характерным наклоном на левый бок. Такой наклон бывает у машин с убитой подвеской и равнодушным водителем.

Не моя забота.

Я оделся. Умылся холодной водой, горячей по-прежнему не было. Сделал зарядку тридцать минут, как всегда. Тело отзывалось лучше, чем неделю назад. Молодое тело лейтенанта Коршунова восстанавливалось быстро, даже после стычек в подъездах и ночных вылазок в подвалы ресторанов.

Позавтракал. Хлеб, маргарин «Рама», два яйца, чай. Неделю назад был кофе, но банка «Pele» кончилась. Новую не купил. Чай был индийский, со слоном на пачке. В девяносто третьем такой чай был почти роскошью для тех, у кого не было доступа к валютным магазинам. У меня доступ был теперь, но я пил индийский из принципа. Не хотелось привыкать.

В семь пятнадцать вышел из дома.

На улице была та странная ноябрьская температура, когда ещё не зима, но уже не осень. Воздух пах сырой землёй, палёными листьями из соседнего двора и чем-то далёким, дизельным, с Дмитровского шоссе. Небо низкое, серое. Где-то далеко лаяла собака, один раз, глухо, и больше её не было слышно.

Я пошёл к ларьку Рашида.

Рашид открывал. Снимал навесной замок, возился с примёрзшим механизмом. Увидел меня, кивнул без удивления. Привык.

— Доброе утро, - сказал я.

— Доброе. Рано сегодня.

— Есть разговор.

— Подождите пять минут.

Я подождал. Стоял у угла ларька, смотрел на улицу. Мимо прошла женщина с тяжёлой сумкой, потом две девочки в школьной форме. Дворник вдалеке скрёб асфальт железным скребком, звук был монотонный, успокаивающий. Обычное утро обычного вторника.

Рашид открыл. Зашёл внутрь, включил свет, бросил на прилавок связку ключей. Я стоял снаружи, прислонившись к окошку.

— Что нужно? - спросил он.

— Нужно, чтобы одна информация дошла до Гоги. Не от меня, через несколько рук.

— Какая информация?

— Что деньги с Сретенки взяли люди Ахмета.

Рашид помолчал. Посмотрел на меня спокойно, без удивления.

— Это неправда, - сказал он.

— Неправда.

— А зачем правду путать?

— Чтобы Гога занялся ими, а не теми, кого он сейчас ищет.

— А он ищет вас.

— Он пока не знает, что ищет меня. Но скоро поймёт, если дать ему время. Не надо давать.

Рашид кивнул. Достал из-под прилавка пачку «Явы», размял её, закурил. Дым пустил в сторону, не в меня. У него была эта деликатность: он не курил в лицо тем, кто сам не курит. Редкое качество в девяносто третьем.

— У меня двоюродный брат, - сказал он. - Работает на Черкизовском. Возит воду по точкам. У Ахмета там половина рынка.

— Знаю.

— Если брат случайно услышит разговор, в котором кто-то из ахметовских хвастается деньгами с Сретенки, это дойдёт до Гоги за сутки.

— Как он услышит?

— Я ему скажу, что услышать. Он сам придумает, как. Он у меня живой, умный. Ему всё равно скучно возить воду, ему такое занятие в радость.

— Надёжный?

— Мой брат, - сказал Рашид просто. - Надёжный.

Я подумал.

— Хорошо. Но скажи ему одну деталь, которая звучит правдиво. Что говорили про сумму в долларах. Сто с чем-то тысяч. Точную цифру не называть, это подозрительно. Сказать, что было два дипломата.

— Два дипломата.

— Да.

Рашид затянулся.

— Андрей. Я не спрашиваю, откуда вы это знаете. Просто принимаю.

— Правильно делаете.

— Это помогает меньше думать.

— Меньше думать иногда полезно.

Он усмехнулся. В первый раз я увидел у него что-то похожее на улыбку по-настоящему. До этого были только намёки на улыбку, отголоски. Теперь настоящая.

— Сегодня скажу брату. Завтра он работает на Черкизовском с утра. Послезавтра информация пойдёт.

— Спасибо.

Я купил у него сигарет, «Петра Первого», которые по-прежнему не курил, но покупать было правильно. Мы оба делали вид, что это обычная покупка. Со стороны всё выглядело нормально: молодой мужик у ларька, продавец, пачка сигарет, сдача. Никаких заговоров, ничего подозрительного.

Я убрал сигареты в карман и пошёл дальше.

До следующей встречи оставалось два часа. Я дошёл до бульвара, сел на скамейку и посмотрел на часы. Потом встал и пошёл снова. Сидеть на одном месте два часа в ноябрьское утро было холодно. Я зашёл в пельменную у метро, взял чашку горячего бульона, хлеба, и стоял у высокого стола, пил, грелся. Бульон был жидкий, но горячий. В девяносто третьем горячий бульон в пельменной за сорок рублей был лучшей инвестицией утра.

В девять я стоял у таксофона рядом с кинотеатром.

Дозвонился со второго раза. Трубку снял незнакомый голос, не тот, что был в прошлый раз.

— Слушаю.

— Андрей. Для Семёна. Нужно передать информацию через цепь.

— Когда?

— Сегодня. До обеда, если можно.

— Где встреча?

— Где скажете.

Пауза. На том конце кто-то переговаривался коротко, я слышал шорох, потом снова голос.

— Бульварная, дом двадцать два. Подъезд третий. Квартира двенадцать. Через сорок минут.

Трубку повесили.

Я пошёл. До Бульварной было пешком минут двадцать. Дошёл за двадцать пять, потому что прошёл через проходной двор дважды. Стандартная проверка: смотришь, идёт ли кто за тобой на второй раз. Никто не шёл.

Дом двадцать два был старый, дореволюционный, с гипсовой лепниной по фасаду, давно не ремонтированной. В подъезде пахло кошками и варёной капустой. Лифт не работал, объявление от руки на двери кабины висело уже, судя по цвету бумаги, месяц. «Лифт не работает, ждите ремонта», без даты, без подписи.

Я поднялся пешком на четвёртый.

Дверь двенадцатой квартиры открыл тот самый парень, который приносил мне конверт с запиской. Молча посторонился, пропустил.

Квартира была пустая. Мебели почти не было. В прихожей вешалка с одним пальто. В комнате диван, стул, стол. На столе пепельница и пачка сигарет, «Мальборо», не русские. На окне занавеска, старая, тюлевая, жёлтая от табака.

Конспиративная квартира.

— Семён будет? - спросил я.

— Нет. Передайте через меня. Я передам дословно.

Я посмотрел на него. Лет тридцать, спокойное лицо, руки свободно, в глазах никакого интереса к тому, что я сейчас скажу. Работник. Функция. Один из тех людей, через которых Широкий держал свою структуру невидимой для посторонних.

— Хорошо. Передайте Семёну: нужно, чтобы информация подтвердилась с двух сторон. Если к Гоге придёт весть, что деньги с Сретенки взяли ахметовские, то через пару дней он начнёт проверять. Если кто-то из окружения Семёна подтвердит эту информацию как независимую, Гога поверит. Это первое.

— Записал.

Он не записывал на бумагу. Записывал в голову. У таких людей память работала как магнитофон, всё слово в слово.

— Второе. Подтверждение должно прозвучать случайно. В разговоре, не напрямую. Например, кто-то из бригады Семёна в разговоре с человеком Гоги упомянет, что слышал про ахметовских. Без деталей. Просто слух.

— Понял.

— Третье. Это не одолжение. Это часть партнёрства. Я за это благодарен буду.

— Семёну самому интересно, чтобы Гога был занят, - сказал парень. - Так что это и его интерес.

Я кивнул.

— Есть ещё что?

— Есть. Для Семёна лично. Через неделю будет готова информация по одной австрийской фирме. Я передам ему через ту же цепь.

— Хорошо.

— Как называется фирма, не говорите?

— Говорить буду только Семёну. Вы передайте, что информация будет.

Он не обиделся. Кивнул, как будто именно такой ответ и ожидал. Человек, который работал в этой системе давно, знал правила. Одно из правил: не задавать лишних вопросов. Другое: не обижаться, когда тебе этих вопросов не позволяют задавать.

Я вышел из квартиры. Спустился вниз. На улице постоял секунду у подъезда, осмотрелся. Никого. Хорошо.

Пошёл в сторону метро.

В отделе я появился в десять. Позже обычного, но не слишком поздно.

Семёнов уже курил, Петров читал «Коммерсантъ», Ващенко что-то писал, Гришин сидел у окна. Обычная картина. Сегодня она выглядела чуть иначе, потому что я теперь смотрел на неё через знание, которого не было вчера. Гришин, который восемь месяцев назад сидел на трибуне спорткомплекса с Саватеевым, теперь был не просто подозрительным коллегой. Он был источником утечки. Каждый документ, который проходил через отдел, проходил и через него.

Я разделся, сел за стол.

Через пять минут секретарша Кольцова зашла в кабинет.

— Коршунов. К Игорю Витальевичу.

Хорошо. Я этого ждал. Пошёл.

Кольцов сидел за столом, перед ним лежал мой запрос. Тот самый, по иностранным консалтинговым фирмам. Сверху запроса он написал резолюцию красной ручкой. Мелко, разборчиво. Я читал со своего места вверх ногами, но уже догадывался, что там.

— Садитесь, Коршунов.

Я сел.

— Я думал над вашим запросом, - сказал он. - Он сформулирован широко.

— Для полноты картины.

— Полнота картины это хорошо. Но у вас задание конкретное. Один банк. Не все австрийские фирмы в России.

— Банк связан с австрийским фондом. Фонд часть более широкой структуры.

— Возможно. Но если вы начнёте исследовать всю эту широкую структуру, мы выйдем за рамки нашей компетенции. Этим занимается другое управление.

— Понимаю.

Кольцов положил ручку. Сдвинул очки на лоб. Смотрел на меня.

— Я поставил резолюцию: ограничить тематику. Конкретно банк, его учредители, связи в Москве. Без выхода на международный уровень. Там работают другие люди. Вы согласны?

Он смотрел прямо, без агрессии, с тем тоном, каким начальники задают вопросы, на которые ждут один правильный ответ.

— Я согласен, Игорь Витальевич. Это логично.

— Хорошо.

Он подвинул запрос ко мне. Я взял, посмотрел. Резолюция была именно такая, как он сказал. «Ограничить. Сузить. Не выходить за рамки.» Подпись, дата, понедельник.

Понедельник. Не вчера, когда я положил запрос на стол. Позавчера. Значит, Кольцов поставил резолюцию в день получения. Быстрее обычного. Его что-то подстегнуло.

— Отчёт у вас к концу недели?

— Да.

— Жду. Идите.

Я встал, собрался уходить.

— Коршунов.

Остановился у двери.

— Да?

— Вы молодой сотрудник. У вас впереди много работы. Не перегружайте первые задания. Делайте то, что поручено, и делайте хорошо. Это правильная стратегия.

Он говорил ровно, без угрозы. Почти доброжелательно. Но смысл был другой. Смысл был: не лезь, молодой, туда, куда тебя не зовут.

— Понимаю, Игорь Витальевич.

— Идите.

Я вышел.

В коридоре постоял секунду. Переварил.

Кольцов ограничил тему. Это означало одно из двух. Либо он сам по себе осторожный бюрократ, который не хочет, чтобы молодой лейтенант полез в международный скандал. Либо кто-то сверху или сбоку сказал ему ограничить. Второе было вероятнее. Гришин во вторник прошлой недели выходил через технический выход. Могла быть связь.

Но доказательств прямых не было. Пока.

Я вернулся в кабинет отдела. Сел за стол. Открыл папку, сделал вид, что работаю.

На самом деле писал в блокнот.

Блокнот был маленький, на резинке, из тех, что в девяносто третьем продавались в каждом киоске. Я купил его на прошлой неделе специально для записей, которые не должны были попасть в рабочие папки. Держал в кармане, не в столе.

Записал: «Кольцов ограничил запрос. Резолюция датирована понедельником, то есть днём получения. Сигнал от Гришина или самостоятельное решение?»

Потом записал второй отчёт. Этот уже на рабочем бланке, для Кольцова. Писал аккуратно, грамотно, по-формальному.

«Аналитическая справка по деятельности АКБ Прогрессбанк. Учредители. Основные операции. Связи в Москве.»

В этом отчёте я собирался написать всё, что Кольцов уже знал или мог узнать сам. Ничего из того, что мы с Михалычем нарыли через Родионова, Воронова и Гогу. Именно ту информацию, которая выглядит убедительно, но не даёт никакого реального понимания схемы.

Такие отчёты писать даже интереснее, чем настоящие. В настоящем ты излагаешь факты. В таком ты конструируешь видимость фактов. Это была отдельная профессия, и мне, признаюсь, она нравилась.

В обед я спустился в столовую. Взял суп, котлету, пюре, компот. Суп был с сечкой, как всегда. Котлета жёсткая, пюре нормальное, компот из сухофруктов. Ел медленно, смотрел в окно. За окном был серый полдень. По улице шли люди, большинство с поднятыми воротниками.

Ко мне за стол подсел Ващенко. Сел напротив, поставил поднос. Лицо у него было задумчивое.

— Коршунов.

— Да.

— Слушай. У нас с Петровым одна тема зависла, и мы не можем сдвинуть. По одной фирме. Может, у тебя есть знакомые в экономическом управлении?

Я посмотрел на него. Он ел не глядя, будто разговор был случайный, а не подготовленный.

— Смотря по какой фирме.

— Торговый дом «Инвест-Контракт». Занимаются оптикой, электроникой.

Я сделал вид, что задумался. На самом деле никаких знакомых в экономическом у меня не было, но интересно было, зачем Ващенко спрашивает именно у меня. Обычно он у Петрова спрашивал или у Семёнова.

— Я могу через Захарова попробовать, - сказал я. - У него связи шире. А что за тема?

— Обычная. Проверка по заявлению. Нашлась странная финансовая активность, надо разобраться.

Он говорил нормально, без напряжения. Но я отметил название: «Инвест-Контракт», оптика, электроника. Оптика. Тот самый подмосковный оптический, про который я узнал от Родионова. Совпадение или нет, пока непонятно.

— Хорошо. Я спрошу Захарова, он тебе скажет.

— Спасибо.

Ващенко ел молча. Я ел рядом. Нормальная обеденная пауза. Но в голове у меня работало: Ващенко. Оптика. Случайность или наводка?

После столовой я вышел на улицу покурить, точнее, постоять у угла. Курить я всё ещё не начал, но выходил из отдела с этой формулировкой. Никто не проверял.

На углу стояла Лера.

Это было неожиданно. Мы не договаривались.

Она была в куртке, с сумкой, с «Зенитом» на плече. Увидела меня, кивнула.

— Пять минут есть? - спросила она.

— Есть.

Мы отошли за угол, туда, где меньше прохожих. У стены стояла мусорка, рядом окурки. Запах городской, привычный.

— Я сегодня разбирала архив, - сказала она. - За март. Снимала турнир по самбо в спорткомплексе на Динамо. Это был репортаж для журнала, ничего особенного.

— И?

— На одном из кадров, на трибуне, двое. Один Саватеев, директор Щит-С. Второй Гришин, твой коллега.

Я остановился.

— Ты уверена?

— Я только что сравнила с фотографией, которую ты мне показывал на прошлой неделе. Там был Гришин, мелко, но я запомнила лицо.

Она достала из сумки конверт. Достала фотографию.

На снимке трибуна спорткомплекса. Несколько рядов зрителей. В третьем ряду двое мужчин, один из них явно Саватеев, лицо открытое, спокойное. Рядом Гришин, в гражданском, без пиджака, в свитере. Они разговаривали, наклонившись друг к другу. Расстояние между ними было такое, какое бывает между людьми, которые знают друг друга не первый день.

Март девяносто третьего.

Восемь месяцев назад.

Значит, связь между Гришиным и Саватеевым шла уже тогда. Не неделя и не месяц. Минимум три четверти года. А скорее всего дольше, если они в марте уже вот так сидели на трибуне и разговаривали спокойно.

— Лера. Это очень серьёзно.

— Я поняла.

— Можно мне эту фотографию?

— Я для этого и пришла. Негатив у меня остался.

Я убрал фотографию во внутренний карман.

— Спасибо. Это правда серьёзно.

— Андрей. Я понимаю, что происходит.

— Что именно?

— Что я втягиваюсь глубже. Что это уже не просто моя работа.

Она смотрела на меня спокойно. Без паники, без страха, с тем же выражением, с которым она в первый раз смотрела на меня в окне над ларьком.

— Ты можешь отойти в любой момент, - сказал я.

— Знаю. Но не хочу.

— Почему?

— Потому что это важно. А я живу тем, что снимаю важное.

Я молчал. Сказать было нечего. Она была права по-своему, и спорить с этой правотой я не собирался.

— Иди, - сказала она. - Тебя там ждут.

— Я зайду вечером.

— Зайди.

Она развернулась и пошла в сторону метро. Я смотрел ей вслед. Походка ровная, спина прямая. Профессиональный фотограф в поле, человек, который знает, зачем живёт.

Я вернулся в отдел.

Остаток дня прошёл в работе над отчётом для Кольцова. Я писал его методично, с удовольствием бюрократа, которому дали задачу, а он её выполнил идеально по форме и пусто по существу. К шести часам черновик был готов. Двенадцать страниц официального текста, в котором не было ничего, кроме того, что можно было прочитать в открытых источниках.

Сдам в пятницу. Раньше нельзя, иначе Кольцов удивится: быстро работает лейтенант, значит, что-то скрывает. Надо выдержать темп.

В шесть пятнадцать я вышел из конторы.

Михалыч догнал меня за углом. Он умел появляться бесшумно, как умеют люди, которые прошли Афган и остались живы именно потому, что научились этому ещё в двадцать пять.

— Ко мне? - спросил он.

— К тебе.

Пошли пешком. По дороге говорили мало. На Тимирязевской завернули в магазин, купили хлеб, сосиски, бутылку пива. Стандартный ужин двух мужиков, которые вернулись с работы и хотят поесть, а не готовить.

Дома у Михалыча было как всегда. Чисто, пусто, функционально. Он поставил воду на плиту, кинул в неё сосиски. Я нарезал хлеб.

Сели за стол.

Я достал фотографию Леры.

— Смотри.

Михалыч взял, поднёс к лампе. Долго смотрел. Потом положил на стол.

— Март.

— Март.

— Значит, восемь месяцев как минимум.

— Минимум.

— Скорее всего дольше. Если они уже в марте спокойно сидели на трибуне и разговаривали, значит, знакомы раньше. Так на трибунах не сидят с людьми, с которыми знакомы неделю.

Он взял сосиску, откусил. Жевал медленно.

— Это меняет картину, - сказал он.

— Как?

— Гришин не просто собирается уходить к австрийцам. Он работает на них уже сейчас. Как внутренний источник.

— Значит, всё, что знает контора про австрийскую тему, они знают автоматически.

— Значит, наш запрос, резолюция Кольцова, всё наше движение, они это знают. И реагируют в режиме реального времени.

Мы помолчали.

Михалыч отпил пива.

— Это плохо, Коршунов.

— Это ясность.

— Одно не исключает другого.

Он был прав. Я тоже отпил пива. Пиво было «Балтика», третий номер, в пузатой бутылке. Нормальное пиво, ничего особенного, но сегодня оно показалось вкуснее обычного. Может быть, потому, что разговор был серьёзный, и хотелось чего-то привычного на фоне.

— Ващенко сегодня спросил меня про Инвест-Контракт. Фирма, которая занимается оптикой.

— Оптикой.

— Да. Может быть связана с подмосковным оптическим заводом, про который говорил Родионов.

— Или может не быть.

— Может не быть. Но совпадение интересное.

Михалыч подумал.

— Ващенко чистый?

— Не знаю. Пока не проверял.

— Значит, проверим. Но без спешки. Не сейчас.

— Согласен.

Мы ели молча несколько минут. Сосиски были горячие, хлеб свежий. Пиво холодное, с пеной по краю кружки. В кухне пахло едой, и это был хороший запах. Запах обычного вечера, в котором можно было на десять минут забыть про Гришина, Саватеева и всех остальных.

— Тула, - сказал я.

— Когда?

— Завтра. Еду завтра.

— Один?

— Один. Командировка по формальному поводу, проверка информации по одной оперативной справке. Я это оформил ещё в понедельник, Кольцов подписал не глядя.

— Сколько дней?

— Два. Вернусь в четверг вечером.

— Связь?

— Буду звонить с таксофона в гостинице каждый вечер в девять. Если не позвоню к десяти, значит, что-то не так.

— Что делать тогда?

— Ничего. Ждать до утра. Если утром не позвоню, искать через Рашида и Виктора Степановича. У них есть твой телефон.

Михалыч кивнул.

— Хорошо. Что в Туле ищешь?

— Инженера. Сергей Петрович Звягин, главный технолог завода точной механики. Через твоего афганского знакомого, которого ты упомянул на прошлой неделе.

— Я договорился с ним. Звягин ждёт человека. Имени твоего он не знает, только что от меня. Пароль: «Привет от Михаила из Кабула, сорок четвёртый госпиталь.»

— Запомнил.

— Отзыв: «Я там лежал с осколком в ноге.»

— Запомнил.

Михалыч отпил ещё пива.

— Андрей.

— Да?

— Будь аккуратен. В Туле не Москва. Там меньше людей, меньше шума, меньше свидетелей. Если что пойдёт не так, помощь не придёт быстро. Совсем не придёт.

— Понимаю.

— И ещё. Не геройствуй. Если увидишь, что за тобой хвост, сразу уходи. Без работы с Звягиным. Работа подождёт, ты нет.

— Договорились.

Мы доели. Я помог убрать со стола, помыл посуду. Михалыч не возражал. Он вообще не возражал, когда кто-то делал в его доме полезное дело. Это было редкое качество у людей его поколения, обычно они в своём доме всё делали сами.

У двери я остановился.

— Михалыч.

— Да?

— Если со мной что-то случится, ты знаешь, где деньги.

— В шкафу за зимними вещами.

— Да. Используй по ситуации. Родионов знает, что делать с наличностью. Леру не втягивай глубже, чем она сама готова.

— Понял.

— Это не предчувствие. Просто порядок.

— Я понимаю, что это не предчувствие. Иди.

Я вышел.

На улице было холодно. Воздух пах ранним снегом, хотя снега ещё не было. Или это был запах чего-то другого, что я принимал за снег. В городе много запахов, и не все из них можно точно определить.

Я шёл домой пешком.

Завтра в шесть утра поезд в Тулу с Курского вокзала. Плацкарт, потому что купе в эту командировку оформлять было нельзя. Четыре часа в дороге, потом день в Туле, ночь в гостинице, второй день работы, вечерний поезд обратно.

Обычная командировка.

Если не считать того, что Звягин был первым человеком из производственного мира, которого я должен был посмотреть глазами, живого, реального, не через справку. Если не считать того, что завод в Туле был одним из трёх, про которые мне рассказал Родионов. Если не считать того, что Гришин уже восемь месяцев сидел в конторе как чужой, и каждый день моего рабочего времени был временем, когда он читал меня с полки.

Я дошёл до дома. Поднялся к себе.

Зашёл в квартиру, свет включать не стал. Постоял у двери, прислушался. В квартире было тихо. Нормальная тишина пустой однокомнатной, в которой никого не было целый день. Гудел холодильник «ЗИЛ» в кухне. За стеной соседи смотрели телевизор, голоса доносились приглушённо, не разобрать слов.

Включил свет.

Прошёл на кухню, поставил чайник.

Открыл шкаф, проверил зимние вещи. Сумка с деньгами лежала на месте, под старой шапкой и курткой, которая не годилась мне по размеру и осталась от прежнего хозяина тела. Я её не выбрасывал, она была хорошим прикрытием.

Сумку трогать не стал. Просто проверил, что она там, и закрыл шкаф.

Выпил чай.

Достал из тумбочки маленькую дорожную сумку. Сложил туда: смену белья, носки, рубашку, пару носков запасных, бритвенный прибор, зубную щётку, пасту «Жемчуг» в тюбике. Документы. Билет на поезд, который купил ещё в субботу. Удостоверение. Деньги наличными, рублями, на мелкие расходы. Пятьдесят долларов в боковом кармане куртки на крайний случай.

Положил сумку у двери.

Сел на кухне снова.

Думал.

Я ехал в Тулу к человеку, которого никогда не видел. Сергей Петрович Звягин, главный технолог завода точной механики. Знал про него три вещи. Первое: он был знаком с Михалычем по Афгану через одного общего госпитального товарища. Второе: он был старой советской закалки, инженер тридцатых годов рождения, из тех, кто пришёл на завод сразу после института и остался на нём же. Третье: он что-то знал про схему продажи завода, потому что Михалыч, договариваясь о встрече, дал понять, что человек заинтересован.

Этого было мало.

Хотелось знать больше: насколько Звягин готов говорить, насколько он защищён от давления, какие у него отношения с директором завода, кто из его окружения может оказаться чужим. Но узнать это до встречи было невозможно. Я ехал слепым.

В девяносто третьем многие дела делались слепыми.

Это была норма.

В половине одиннадцатого зазвонил телефон.

Снял трубку.

— Андрей. - Голос Леры. - Не разбудила?

— Нет. Сижу на кухне.

— Можно зайти?

— Заходи.

Она пришла через пятнадцать минут. С пакетом. В пакете была буханка чёрного хлеба, кусок колбасы, завёрнутый в бумагу, и пачка чая.

— Я знаю, что ты завтра уезжаешь, - сказала она, ставя пакет на стол. - Это в дорогу.

— Откуда знаешь?

— Догадалась. У тебя в прихожей сумка дорожная стоит. И ты сегодня прощался со мной так, как не прощаются на завтра.

Я посмотрел на неё.

Лера разулась, повесила куртку. На ней был свитер, обычный, серый. Волосы стянуты сзади резинкой. Без макияжа, без украшений. Просто Лера, которая пришла в одиннадцать вечера к человеку, который завтра уезжает.

— Чай будешь? - спросил я.

— Буду.

Я заварил новый, из её пачки. Она села напротив за маленький кухонный столик.

— Куда едешь? - спросила она.

— В командировку.

— Куда конкретно, не скажешь?

— Лера.

— Знаю, знаю. Не спрашиваю. Просто хотела попробовать.

Она улыбнулась чуть-чуть. Я тоже улыбнулся в ответ. Это было новое, последние дни. До этого мы оба умели говорить серьёзно, но улыбки были редкими. Сейчас улыбка появлялась чаще.

— На два дня, - сказал я.

— Ясно.

— Если что, Михалыч в курсе.

— Что значит «если что»?

— Просто чтобы ты знала.

Она посмотрела на меня долго. Без вопросов, но с тем выражением, которое означало, что она поняла больше, чем я сказал.

— Андрей.

— Да.

— Ты сегодня выглядишь по-другому.

— Как?

— Серьёзнее, чем обычно. Ты всегда серьёзный, но сегодня по-другому.

— Не знаю, как объяснить.

— Не надо объяснять.

Я заварил чай. Принёс чашки.

Мы пили молча несколько минут. За окном в темноте иногда проезжали машины, фары мелькали по стеклу и уходили.

— Я завтра тоже работаю, - сказала она. - Снимаю репортаж в одной школе. Ничего особенного.

— Это нормально.

— Знаю, что нормально. Просто хотела сказать, чем буду занята.

— Чтобы я знал, где тебя искать?

— Чтобы ты знал, что у меня тоже есть свои дела.

Она это сказала спокойно, без вызова. Но смысл был отдельный. Лера давала понять, что она не сидит дома и ждёт, когда я вернусь. У неё своя жизнь, она в ней живёт независимо от меня. Это было важно для неё, и она хотела, чтобы я это услышал.

— Я слышу, - сказал я.

— Хорошо.

Она допила чай. Встала.

— Пойду. У тебя завтра рано.

— У тебя тоже рано?

— Снимаю в восемь. Школа на Войковской.

— Я провожу.

— Не надо. Я живу через дорогу.

— Я знаю, где ты живёшь. Всё равно провожу.

Она надела куртку. Я тоже надел. Вышли вместе.

На улице было холодно. Воздух плотный, ноябрьский, с тем привкусом, который бывает перед первым снегом. Под ногами шуршали последние листья, забившиеся в углы у подъездов.

Мы перешли двор. У её подъезда остановились.

— Спасибо за хлеб, - сказал я.

— Спасибо за чай.

— Я вернусь в четверг вечером.

— Я буду здесь.

Она встала на ступеньку подъезда, чуть выше меня, чтобы быть на одном уровне. Посмотрела мне в глаза. Потом положила ладонь на мою щёку, очень коротко, на секунду.

— Будь осторожен.

— Постараюсь.

Она зашла в подъезд. Я подождал, пока в её окне на третьем этаже зажжётся свет. Зажёгся через минуту.

Пошёл к себе.

В квартире разделся, лёг. Сумка стояла у двери.

Заснул не сразу.

Думал о разном. О Туле, о Звягине, о том, как пройдёт первая встреча. О Кольцове, который ограничил тему. О Гришине, который восемь месяцев работает на чужих. О Лере, которая пришла в одиннадцать вечера с хлебом, потому что догадалась.

Заснул около часа ночи.

Будильник зазвенел в пять.

Я встал сразу, без раскачки. В пять утра в ноябре в Москве темно как ночью. Включил свет, оделся, умылся. Завтракать не стал, перехвачу в поезде. Вышел в пять двадцать.

На улице была тишина. Только дворник у соседнего подъезда работал, скрёб асфальт. Увидел меня, кивнул. Я кивнул в ответ.

До метро дошёл за десять минут. Метро уже работало. Поехал на «Курскую».

В вагоне было пусто. Несколько человек в дальнем конце, все с сумками или чемоданами, все ехали на вокзалы. В девяносто третьем рано утром в метро ехали две категории людей: те, кто работал в ночную смену и возвращался домой, и те, кто ехал на поезд. Меня было видно во второй категории.

На «Курской» вышел в шесть пять. Поезд в Тулу отходил в шесть тридцать пять с третьей платформы. До отправления оставалось полчаса, но я не любил приходить впритык.

Курский вокзал в шесть утра жил своей особой жизнью. Здесь не было пустоты. Люди с сумками, с авоськами, с детьми. Очереди в кассы, у которых сидели заспанные кассирши. Носильщики с тележками. Запах перрона: уголь, мазут, выхлоп тепловоза, резкий ветер вдоль платформ.

Я нашёл свою платформу. Поезд уже стоял. Длинный зелёный состав, общий и плацкартные вагоны, потом купе, потом СВ. Мой вагон был седьмой, плацкарт.

Проводница, женщина лет пятидесяти, в форме, проверила билет, кивнула.

— Третье место, нижнее. Идите.

Я зашёл в вагон.

Запах был тот самый. Смесь кожаных сидений, угля, мокрого пола, чая в подстаканнике, который где-то уже пили. Запах российской железной дороги, который не менялся десятилетиями.

Третье место, нижнее, было у окна. Напротив сидел мужчина лет сорока, в куртке, с газетой. Кивнул мне, я кивнул в ответ. Сверху уже лежал кто-то, спал, накрывшись пальто.

Я положил сумку под полку. Сел.

Поезд тронулся в шесть тридцать пять, точно по расписанию. Это в девяносто третьем тоже было нормой. Поезда дальнего следования из Москвы отправлялись по расписанию. Опаздывали редко, а если опаздывали, то не на минуты, а сразу на час или больше, по техническим причинам.

За окном поплыли первые подмосковные пейзажи. Сначала городские: дома, гаражи, склады. Потом промзоны, заборы, трубы. Потом начались поля.

Утро было серое, низкое небо. На полях лежал тонкий иней, не снег, но что-то к нему близкое. Берёзы голые, чёрные стволы на фоне серого неба. Где-то далеко тянулся дым от какого-то костра, тонкая струйка вверх.

Мужчина напротив отложил газету.

— Тула? - спросил он.

— Тула.

— Командировка?

— Командировка.

— Я тоже. На механический.

Я кивнул. На «механический» в Туле в девяносто третьем ездили многие. Это был большой завод, у него были связи с десятками организаций.

— А вы куда? - спросил он.

— На точную механику.

Это было правдой, не было смысла врать в такой мелочи. К тому же я ехал по официальным документам.

— А, понятно. - Он не проявил особого интереса. - У меня там приятель работал лет десять назад, потом ушёл. Сейчас, говорят, тяжело там.

— Везде тяжело.

— Везде, - согласился он. - Курить вышли?

Он встал. Я не курил, но решил выйти с ним. В тамбуре можно посмотреть, кто ещё едет, и поговорить, если разговор завяжется.

В тамбуре уже стояли двое. Молодой парень, лет двадцати пяти, в кожаной куртке, и пожилой мужчина в свитере. Курили оба. Мой попутчик присоединился к ним. Я встал у окна, сделал вид, что просто смотрю на пейзаж.

— Сейчас в Тулу как поедешь, всё разворовано, - говорил пожилой. - Раньше был порядок, не так.

— Раньше тоже воровали, - сказал молодой.

— Раньше воровали по-другому. По-маленькому. Сейчас вагонами.

— Время такое, - сказал мой попутчик философски. Он, видимо, уже привык к такого рода разговорам в тамбурах.

— Время вы сами и сделали, - сказал пожилой. Не злобно, просто констатируя.

— Не я. - Мой попутчик улыбнулся. - Я, между прочим, до сих пор зарплату жду за сентябрь.

— Все ждут.

Помолчали. Курили. За окном проплыли какие-то развалины, бывшая ферма или склад, без крыши, с одной стеной обвалившейся. Стандартный пейзаж девяносто третьего, неотличимый от других таких же.

Я смотрел в окно и думал, что эти люди сейчас, в этом тамбуре, в этом плацкарте, не знают, чем всё закончится. Через год им тоже не будут платить зарплату, а через два многие из них уйдут с заводов. Через пять начнут уезжать дети, через десять появится новое поколение, которое в Тулу будет ездить только посмотреть на оружейный музей.

Они этого не знают. Они живут.

Я знаю. И от этого мне иногда тяжело.

Но это пройдёт.

Молодой парень докурил, бросил окурок в банку из-под пива, привязанную к стене вместо пепельницы. Кивнул всем, ушёл в свой вагон. Пожилой тоже докурил, ушёл следом.

Мы остались вдвоём с моим попутчиком.

— Курите? - спросил он.

— Нет.

— Зачем вышли тогда?

— За компанию.

— А.

Он усмехнулся. Достал ещё одну сигарету, закурил.

— Меня Виктор зовут, - сказал он. - Виктор Алексеевич, если по-полному.

— Андрей.

— Очень приятно, Андрей.

Мы пожали руки.

— Из Москвы давно?

— Почти всю жизнь.

— Я приезжий. С Урала. Двадцать лет в Москве, всё равно приезжий.

— Бывает.

— А вы, Андрей, чем занимаетесь?

— Государственная служба.

— А, понятно.

Он не стал расспрашивать. У него была эта правильная привычка взрослых людей: не лезть с расспросами туда, куда тебя не зовут.

Мы постояли ещё. Поезд шёл ровно, покачивался на стрелках, потом снова разгонялся. За окном тянулись поля, перелески, деревни с покосившимися заборами, опять поля.

— Вернусь в купе, - сказал Виктор Алексеевич. - Вы как?

— Я тоже.

Мы вернулись.

В нашем купе сверху всё ещё спал человек под пальто. Виктор Алексеевич сел, открыл газету. Я сел, посмотрел в окно.

Поезд шёл в Тулу.

Через два с половиной часа я буду на тульском вокзале. Через три буду в гостинице «Москва», в номере с одной кроватью, скрипучим стулом и видом на привокзальную площадь. Через четыре, если повезёт, я буду сидеть напротив Сергея Петровича Звягина и говорить пароль, который дал мне Михалыч.

Если не повезёт, я буду делать вид, что приехал по другой работе.

Поезд качнулся. Мужчина сверху во сне что-то пробормотал, повернулся, опять затих.

Я закрыл глаза.

Не спал, но и не смотрел больше в окно. Думал.

Звягин. Что я знаю о таких людях.

Они проработали на одном месте по тридцать лет. Они помнят, как завод строился, как пускали цеха, как принимали первую партию продукции. Они знают каждый станок по имени и каждого мастера по характеру. Они ходят на работу не ради денег, а потому что иначе не умеют.

В девяносто третьем такие люди оказались в положении, для которого у них не было слов. Завод, который они построили и держали, начали продавать. Не государство продавало, государство стало частью схемы. Продавали свои же, директор и его окружение, через подставные структуры, по ценам в десять и сто раз ниже реальных. Деньги уходили туда, куда такие люди никогда раньше не смотрели, в Австрию, в Швейцарию, в Лихтенштейн.

Звягин, скорее всего, всё это видел. И не знал, что с этим делать. Идти в милицию бесполезно, потому что в милиции тоже сидели свои. Идти в прокуратуру бесполезно по той же причине. Идти в КГБ, который теперь ФСК, тоже непонятно к кому, потому что доверять чиновнику в Москве никаких оснований не было.

И тут к нему через старого афганского товарища приходит сообщение: будет человек, который, возможно, поможет.

Я был этим человеком.

И мне предстояло за два дня в Туле сделать так, чтобы Звягин в меня поверил.

Это была не самая простая задача в моей биографии.

Но и не самая сложная.

Поезд шёл.

Через полтора часа объявили чай. Проводница катила тележку со стаканами в подстаканниках, и всё было как тридцать лет назад, как пятьдесят лет назад. Я взял стакан, заплатил пятьдесят рублей. Чай был горячий, крепкий, с сахаром в бумажном пакетике на блюдце. Виктор Алексеевич тоже взял.

Пили молча.

— Хорошо, - сказал он.

— Хорошо, - согласился я.

Иногда чай в поезде это всё, что нужно человеку.

В девять сорок пять поезд начал тормозить. За окном пошли пригороды Тулы. Заводские заборы, длинные кирпичные стены, ржавые ворота. Один из заборов был выкрашен лет десять назад в зелёный цвет, и краска местами слезла, обнажив старую серую краску под ней. Стандартная промышленная окраина.

Поезд подошёл к перрону в десять часов.

Я взял сумку, попрощался с Виктором Алексеевичем. Он пожелал мне удачи в командировке, я ему. Вышел из вагона.

Тульский вокзал был меньше Курского, но похожий. Тот же запах перрона, те же люди с сумками, те же носильщики. Над платформами шум, объявления по громкоговорителю, гудки тепловоза.

Я прошёл через здание вокзала на привокзальную площадь.

Тула.

Город, о котором я знал из книг и фильмов больше, чем от живого свидетеля. Город пряников, оружия, самоваров. Город, в котором сейчас, в ноябре девяносто третьего, шла та же жизнь, что и в Москве, только медленнее, тише, без танков у Белого дома.

Гостиница «Москва» была через дорогу от вокзала. Серое пятиэтажное здание советской постройки, с большой вывеской и неоновыми буквами, которые не горели уже, наверное, лет пять.

Я перешёл площадь.

Зашёл в гостиницу. Холл был стандартный, советский. Стойка администратора, стулья вдоль стен, ковёр в центре, за ковром лестница на второй этаж и лифт.

За стойкой сидела женщина лет пятидесяти. Очки на цепочке, седеющие волосы, лицо человека, который видел всех и не удивляется ничему.

— Здравствуйте. У меня бронь на имя Коршунов.

— Документы.

Я подал паспорт и командировочное удостоверение. Она проверила, переписала данные в журнал, выдала ключ.

— Триста двенадцатый. Третий этаж. Расчётный час двенадцать.

— Спасибо.

Я поднялся.

Триста двенадцатый был обычный одноместный номер. Кровать, стул, стол, тумбочка, шкаф. На тумбочке стакан в подстаканнике. На стене ковёр с оленями. Окно выходило на привокзальную площадь, как я и ожидал. Видна была сама площадь с автобусной остановкой, кусок здания вокзала и часть улицы за ним.

Я положил сумку на кровать. Снял куртку, повесил.

Сел на кровать. Посмотрел на часы. Десять двадцать.

Встреча со Звягиным была назначена на час дня. Не в гостинице, конечно. Михалыч договорился: я должен был прийти в библиотеку при доме культуры завода точной механики. Это было нейтральное место, открытое, без необходимости проходить через проходную. Звягин будет в читальном зале, у дальнего окна, читать «Технику молодёжи».

До часа оставалось два с половиной часа.

Я решил походить по городу. Это было полезно с двух сторон. Первая: посмотреть Тулу глазами, не из вагона. Вторая: понять, идёт ли за мной кто-то. Если за мной шла наружка из Москвы, я должен был это заметить.

Вышел из гостиницы.

Перешёл площадь, пошёл по проспекту Ленина в сторону центра. Проспект Ленина в Туле был как проспекты Ленина во всех городах России: широкая улица с деревьями, дома сталинской постройки, магазины на первых этажах. Большинство магазинов были государственные, но между ними уже появились коммерческие точки, ларьки, маленькие кафе с яркими вывесками.

Я шёл медленно. Останавливался у витрин. У одной витрины стоял лоток с книгами, букинистический, с разложенными на клеёнке томами. Я подошёл, поковырялся. Среди книг был «Робинзон Крузо» в советском издании семидесятых, том Чехова, какая-то техническая литература по машиностроению. Я взял Чехова, повертел, положил обратно. Букинист посмотрел на меня без надежды, опять отвёл взгляд.

Я пошёл дальше.

Прошёл квартал. Остановился у газетного киоска, купил местную газету «Тульские известия». Заплатил пятьдесят рублей. Пошёл дальше с газетой подмышкой.

На следующем перекрёстке свернул налево. Прошёл два квартала по узкой улице с двухэтажными домами, потом ещё раз свернул. Я шёл по правилу: меняй направление, смотри назад в стёклах витрин, иди медленно, не торопись.

За мной никто не шёл.

Это не означало, что наружки нет. Профессиональная наружка работает группами, меняясь, и заметить её одиночному пешеходу почти невозможно. Но я хотя бы убедился, что меня не пасёт один человек, не очень опытный.

Это уже что-то.

Я вернулся к проспекту. Зашёл в кафе на углу. Маленькое, с пластиковыми столиками, с витриной, в которой лежали бутерброды и пирожки. Заказал кофе, в большую кружку, и пирожок с капустой. Сел у окна.

Ел медленно. Смотрел в окно.

Тула жила свою обычную ноябрьскую среду. Прохожие, машины, троллейбусы. Девочки в школьной форме. Старушка с авоськой. Мужчина в шапке-ушанке, с папкой, идущий куда-то быстро и целеустремлённо.

В двенадцать пятнадцать я встал. Заплатил. Вышел.

До дома культуры завода точной механики было пешком минут двадцать. Я пошёл не торопясь. Хотел прийти ровно в час, ни раньше, ни позже.

Дом культуры стоял на отдельной улице, за квартал от проходной завода. Большое здание сталинской постройки, с колоннами, с массивной лестницей. На фасаде ещё сохранилась гипсовая лепнина с рабочими и колхозницами, держащими снопы и инструменты. Краска на лепнине облупилась, но контуры были видны.

Я поднялся по лестнице. Зашёл внутрь.

Внутри был широкий вестибюль с высоким потолком. Гардероб у стены, направо лестница на второй этаж, налево коридор. Я знал, что библиотека на втором этаже, в конце коридора. Михалыч объяснил.

Поднялся.

В коридоре было тихо. Одна тётка мыла пол, мокрая тряпка на швабре оставляла мокрые полосы. Я аккуратно прошёл по краю.

Дверь библиотеки была открыта. Над дверью табличка: «Библиотека ДК завода точной механики. Часы работы: понедельник-пятница 10-19, суббота 10-15, воскресенье выходной.»

Я зашёл.

Библиотека была небольшая. Стеллажи с книгами вдоль стен, два стола в центре, у окон ещё несколько столов с настольными лампами, читальный зал. У дальнего окна, как и было сказано, сидел мужчина. Один. С журналом в руках.

За стойкой сидела библиотекарша, молодая женщина лет тридцати, в очках. Подняла голову, посмотрела на меня вопросительно.

— Здравствуйте. Я хотел бы посмотреть «Технику молодёжи» за этот год.

— Подшивка в читальном зале, у окна. Можете посмотреть.

— Спасибо.

Я прошёл к окну.

Мужчина за столом поднял голову. На вид лет шестидесяти, в пиджаке, в свитере под пиджаком, седые волосы, аккуратно зачёсанные. Лицо обычное, спокойное, с тем выражением сосредоточенности, какое бывает у инженеров. Я остановился рядом.

— Извините, можно к вам подсесть? - спросил я. - У окна посветлее.

Звягин (а это был он, я не сомневался) кивнул.

— Конечно, садитесь.

Я сел напротив. Подвинул к себе подшивку «Техники молодёжи», открыл наугад. Сделал вид, что читаю.

— Привет от Михаила из Кабула, - сказал я негромко. - Сорок четвёртый госпиталь.

Звягин не вздрогнул. Не оторвался от своего журнала. Только перевернул страницу.

— Я там лежал с осколком в ноге, - сказал он так же негромко.

Мы помолчали.

Библиотекарша за стойкой что-то писала, не смотрела в нашу сторону. В коридоре гудел пылесос, тётка перешла на новый отрезок пола.

— Вы Андрей? - спросил Звягин.

— Да.

— Я Сергей Петрович.

— Знаю.

Он перевернул ещё одну страницу журнала.

— Здесь говорить неудобно, - сказал он. - У меня в три заканчивается смена. После трёх можем встретиться у меня дома. Я живу рядом, на Льва Толстого, восемь, квартира двенадцать. Вы куда-нибудь успеете деться до трёх?

— Я в гостинице «Москва». Поеду туда, отдохну.

— Хорошо. К четырём приходите. Жена будет дома, не пугайтесь, я её предупрежу. Скажу, что приехал товарищ из Москвы по работе.

— Понял.

Я ещё посидел минут десять, перелистывая «Технику молодёжи». Потом встал.

— Спасибо, - сказал я библиотекарше, проходя мимо стойки. - Буду заходить ещё.

— Заходите, - сказала она равнодушно.

Я вышел.

На улице постоял секунду, оглядываясь.

Никого. Тихая улица в обычном районе обычного промышленного города.

Я пошёл назад к гостинице.

Шёл медленно. Думал.

Звягин не выглядел напуганным. Не выглядел и слишком радостным. Он выглядел как человек, который принял решение давно и теперь просто действует по плану. Это было хорошо. С такими людьми работать удобнее всего.

В гостинице я поднялся в номер. Лёг на кровать. Не спал, просто лежал, смотрел в потолок. Потолок был с трещиной, не такой, как Африка дома, но похожей. Я нашёл взглядом эту трещину и проследил её от угла до люстры.

Думал о Лере. О том, как она вчера встала на ступеньку и положила ладонь на мою щёку.

Это был жест без слов. Но он значил больше, чем большинство слов, которые между нами произносились последние три недели.

Я закрыл глаза.

В половине третьего встал. Умылся. Надел куртку. Спустился вниз.

До улицы Льва Толстого было пешком минут десять. Я шёл уже знакомым маршрутом по проспекту Ленина, потом свернул в боковую улицу. Льва Толстого оказалась тихой улицей с пятиэтажными хрущёвками, деревьями вдоль тротуара, во дворах детские площадки и сушилки для белья.

Дом восемь был такой же, как остальные. Подъезд был открыт.

Я поднялся на четвёртый этаж. Квартира двенадцать.

Позвонил.

Дверь открыл сам Звягин. В домашнем, в свитере и в брюках с подтяжками. Без пиджака он выглядел старше.

— Проходите, Андрей.

Я зашёл.

В прихожей пахло домашней едой, какой-то запеканкой и чаем. На вешалке висели пальто, женское и мужское. На полу под вешалкой стояли две пары тапочек, мужские побольше, женские поменьше.

— Зина, - позвал Звягин. - Андрей пришёл.

Из кухни вышла женщина лет шестидесяти, в фартуке, с полотенцем в руках. Лицо у неё было приветливое и одновременно спокойное.

— Здравствуйте, Андрей. Сергей предупреждал. Проходите, я как раз чай завариваю.

— Спасибо.

Я снял куртку, разулся. Зинаида Петровна (так её представил Звягин, когда мы пошли на кухню) дала мне тапочки. На кухне стоял накрытый стол, не богато, но прилично: чай, печенье, варенье в розетке, нарезанная колбаса, хлеб.

Мы сели.

Звягин налил всем чаю.

— Зина, - сказал он мягко. - Мы с Андреем поговорим минут сорок. Если можешь, сходи в магазин.

Зинаида Петровна кивнула. Не задавая вопросов. Видно было, что у них давно так заведено: когда мужу надо поговорить наедине, она уходит. Без обид, без выяснения причин. Просто привычка двух людей, которые прожили вместе много лет.

Она надела пальто, взяла авоську. Ушла.

Мы остались вдвоём.

Звягин помешал чай ложечкой. Положил ложечку на блюдце.

— Андрей. Михаил мне сказал, что вы по поводу нашего завода. Это правда?

— Правда.

— Что именно вас интересует?

— Сделка по продаже. Я знаю, что готовится передача контрольного пакета через подставную фирму. Хочу понять детали.

Звягин кивнул. Спокойно, как будто ожидал именно такого вопроса.

— Хорошо. Я расскажу. Только сначала спрошу одно. Вы из конторы?

— Да.

— Москва?

— Москва.

— Понятно.

Он отпил чай. Поставил чашку.

— Я расскажу всё, что знаю. Но у меня одно условие. Имена тех, кто внутри завода работает на эту схему, я назову. Но я хочу, чтобы мне обещали: если их будут трогать, то по закону. Без беспредела, без бандитов, без машин в подворотне. Я не хочу, чтобы из-за моего рассказа кто-то потом исчез.

Я посмотрел на него.

— Сергей Петрович. Я обещать могу одно: я лично к беспределу руку не приложу. Но я не контролирую всю цепочку. Если эти имена дойдут до прокуратуры, дальше будет работать прокуратура. Если они дойдут до других людей, я не могу гарантировать, что эти люди будут действовать по закону.

— Честный ответ.

— Я стараюсь.

— Ладно. - Он подумал секунду. - Тогда сделаем так. Я расскажу про схему. Назову одно имя, директора. Он главный, на нём всё держится. Остальные имена пока не назову. Если дойдёт до того, что нужно будет назвать всех, назову. Но позже.

— Это разумно.

— Хорошо.

Он отпил ещё чая. Достал из внутреннего кармана пиджака, который висел на спинке стула, маленький блокнот. Положил перед собой.

— Завод, - начал он. - Точная механика. Производим оптические прицелы, лазерные дальномеры, приборы для геодезии. Раньше много для оборонки, сейчас гражданского больше. Но технологии остались те же. Цеха, оборудование, специалисты, всё это стоит больших денег. По любым меркам.

— По каким меркам?

— По западным. Если наш завод оценить по западным стандартам, он стоит десятки миллионов долларов. Технологии, патенты, кадры, площади.

— А по нынешним российским?

— По нынешним российским его продают за миллион двести тысяч долларов. Через подставную фирму.

Я кивнул.

— Через какую?

— Фирма называется «Тула-Оптика-Сервис». Зарегистрирована в Туле полгода назад. На бумаге это российская компания, но реальные владельцы за границей. Через цепочку.

— Австрия?

— Австрия.

Я задержал дыхание на секунду. Хотя ожидал именно этого ответа, услышать его подтверждение из уст Звягина было всё равно как удар.

— Сергей Петрович. Откуда вы это знаете?

— Я главный технолог. Через меня проходят все технические документы. Когда начали готовить документы на передачу, я увидел название покупателя в одном из приложений. Дальше я сделал то, что любой инженер сделал бы. Проверил.

— Как проверили?

— У меня дочь в Москве работает в коммерческом банке. Не «Прогрессбанк», в другом. Я попросил её посмотреть по своим каналам, что это за фирма. Она посмотрела. Российская оболочка, австрийские деньги.

— Ваша дочь в курсе всего?

— Только в общих чертах. Я ей не рассказывал, для чего спрашиваю. Но она умная, догадывается.

Звягин помолчал.

— Андрей. Я не герой. Я обычный инженер. У меня семья, дочь, скоро внуки. Я не буду лезть на амбразуру. Но и сидеть и смотреть, как мой завод продают за бесценок, я тоже не могу. Это не вопрос денег. Это вопрос, что я буду делать оставшиеся десять или пятнадцать лет жизни. Если завод закроется или его перепрофилируют, то я уйду на пенсию, и это будет для меня концом. Я не умею больше ничего, кроме точной механики.

— Вы её хорошо умеете.

— Спасибо. Но это не решает моей проблемы.

Он отпил чая.

— Сделка, - продолжил он. - Должна состояться через две недели. Тринадцатого числа подписание. Не в Туле, в Москве. У нотариуса. Деньги уже переведены, на счёт, специально открытый в одном банке. Тоже московском.

— «Прогрессбанк»?

— «Прогрессбанк».

Я кивнул.

— Сергей Петрович. Что вам нужно от меня?

— Чтобы сделка не состоялась.

Он сказал это просто, без нажима.

— Каким способом, я не знаю. Это ваша работа. Мне нужно, чтобы тринадцатого числа подпись на договоре не была поставлена. Или чтобы был поставлен такой подвох, что договор не будет действовать.

— Это сложно.

— Я знаю, что сложно. Иначе я бы не стал ждать вашего приезда.

Мы помолчали.

— Сергей Петрович. Я постараюсь. Но мне нужны документы. Копии того, что у вас есть.

— У меня есть. - Он встал. Подошёл к шкафу, открыл нижний ящик. Достал папку. Положил передо мной. - Здесь копии. Не все, но основные. Договор-намерение, оценка имущества, переписка с покупателем, выписка из реестра по «Тула-Оптика-Сервис».

— Откуда у вас всё это?

— Я главный технолог. У меня доступ. Я не нарушал никаких правил, когда копировал. Это технические документы, которые я имею право видеть.

— Понимаю.

Я взял папку. Пролистал. Документы были настоящие, с печатями, с подписями. То, что нужно.

— Сергей Петрович. Спасибо.

— Не за что пока. Когда сделка не состоится, тогда скажете «не за что».

Я улыбнулся.

— Хорошо. Скажу.

В этот момент в прихожей щёлкнул замок. Зинаида Петровна вернулась. Принесла полную авоську.

— Вы ещё долго? - спросила она, заглянув на кухню.

— Уже всё, - сказал Звягин. - Андрей уходит.

Я встал. Убрал папку под куртку, во внутренний карман.

— Зинаида Петровна, спасибо за чай.

— Заходите, Андрей, если ещё в Туле будете.

— Зайду.

Я попрощался, вышел.

На улице уже темнело. Ноябрьский день в Туле короткий, к четырём начинаются сумерки. Я пошёл к гостинице.

В номере положил папку под матрас. Не идеальное место, но на одну ночь сгодится. Завтра я уеду обратно в Москву утренним поездом, и папка поедет со мной.

Сел на кровать. Посмотрел на часы. Без четверти пять.

В шесть мне надо было звонить Михалычу.

Я лёг, закрыл глаза.

День получился насыщенным. Поезд, гостиница, прогулка по городу, библиотека, дом Звягина. И главное, папка с документами под матрасом. Реальные документы реальной сделки, которая должна состояться через две недели и которой не должно состояться никогда.

У меня было две недели.

Это много и мало одновременно.

В шесть я спустился в холл, нашёл таксофон, набрал номер Михалыча с междугородней.

Михалыч взял трубку сразу.

— Я.

— Я. Всё в порядке. Встреча состоялась, документы получил.

— Хорошо. Возвращаешься завтра?

— Завтра утренним.

— Жду.

Он повесил трубку. Разговор занял меньше минуты. Стандартный отчёт, без деталей, на случай прослушки.

Я поднялся в номер. Поужинал пирожком, который купил в кафе у вокзала по пути обратно. Лёг, попытался уснуть.

Уснул около десяти.

Спал тревожно. Несколько раз просыпался от шумов с улицы. Под утро снился короткий сон, в котором я шёл по коридору библиотеки, и коридор тянулся бесконечно, и в конце коридора стояла Лера с фотоаппаратом, и она снимала меня, идущего, и каждая вспышка была как маленький выстрел.

Проснулся в три часа ночи. Будильник ещё не звонил.

Встал, оделся. Папка в кармане. Сумка собрана.

В 4 часа утра я уже сидел в плацкартном вагоне поезда Тула-Москва.

За окном было темно. Поезд тронулся, и Тула начала уплывать назад. Заводские заборы, окраины, потом поля, перелески, деревни.

В кармане лежала папка с документами на сделку, которая должна сорваться.

В Москве меня ждали Михалыч, Лера, Кольцов, Гришин и все остальные.

И ждал Краузе, который пока не знал, что у него осталось ровно тринадцать дней.

Я смотрел в окно и думал: нормальная среда. Нормальная среда, в которой я успел съездить в командировку, получить документы и вернуться с папкой, способной обрушить миллионную сделку.

Поезд набирал ход.

Я закрыл глаза и попробовал ещё немного поспать. До Москвы было четыре часа.

Глава 12

Глава 12.

«Прага»

Поезд подошёл к Курскому в семь сорок утра. Я сошёл на перрон в толпе командированных, прижимая локтем портфель со звягинской папкой. Серое московское небо висело низко, пахло мазутом и пирожками из ларька у выхода. Подошва ботинка чавкнула по ноябрьской каше у лестницы.

В метро я взял «Вечернюю Москву» у старушки с рук - не читать, а так, для маскировки: человек с газетой в руках на эскалаторе выглядит безопаснее, чем человек с пустыми руками. Старушка дала сдачу двумя мятыми десятками. На первой полосе - очередной материал про референдум и про цены. На второй - кооператив «Светоч» предлагал стиральные машины «Вятка-автомат» по сорок пять тысяч. Я сложил газету вчетверо и убрал в карман пальто.

Дома я первым делом вытащил папку из портфеля и разложил на кухонном столе. Четыре пачки документов, перетянутые канцелярскими резинками. Проект договора купли-продажи. Протокол собрания акционеров - липовый, с подписями, которых на собрании быть не могло. Платёжки из «Прогрессбанка» на транзитный счёт в Вену. Копии учредительных документов инвестфонда «Горизонт».

Самое интересное лежало в четвёртой пачке. Письмо на бланке Hauser Consulting GmbH, адресованное лично генеральному директору тульского завода. Английский, с немецкими оборотами. Подписано «Heinz Krause, Managing Director». На обороте - от руки, карандашом, по-русски: «Согласовать с Г. до 10.11». И маленький крестик в углу.

Г. - это Гришин. В этом я уже не сомневался.

Я поставил чайник, достал из шкафа банку растворимого Pele, насыпал ложку с горкой. Пока закипала вода, прошёлся по квартире. Задвинул шторы на кухне наполовину - Лера в такое время обычно уже уходила на рынок, но проверять не стал. Снял пальто, повесил на крючок. Переоделся в домашнее - серый свитер крупной вязки, тёмные брюки.

В восемь пятнадцать зазвонил телефон.

— Ты дома? -голос Михалыча звучал глухо, как из бочки. - Я у автомата у твоего метро.

— Поднимайся. - Я положил трубку и пошёл разогревать чайник.

Михалыч пришёл через семь минут, в своей вечной афганке под распахнутым пальто, с пластиковым пакетом «Рамстор», из которого торчала палка сервелата и буханка чёрного.

— Завтракал? -спросил он с порога.

— Нет.

— Вот и хорошо. - Он выгрузил содержимое пакета на стол. Сервелат, хлеб, банка шпрот,сливочное масло в картоной коробке крестьянское. - Докладывай.

Я пересказал тульскую встречу. Звягин, разговор в кабинете, папка. Михалыч слушал молча, резал сервелат толстыми неаккуратными кусками, клал на чёрный хлеб.

— Письмо Краузе покажи, -сказал он, когда я закончил.

Я подал ему лист. Михалыч прочёл, шевеля губами, потом перевернул, посмотрел на карандашную пометку.

— Восьмого ноября, значит. - Он отложил письмо. - До десятого они хотят закрыть согласования. Сделка тринадцатого. У нас пять дней.

— Четыре. Сегодня уже восьмое.

Михалыч поднял глаза, помолчал.

— Четыре, -согласился он. - Папку куда?

— В сейф на работе нельзя. Кольцов у меня теперь всё проверяет.

— У Пал Палыча. Техотдел Кольцов не трогает - не его епархия. Я сегодня занесу.

Я кивнул. Михалыч отпил чаю, посмотрел в окно.

— Из «Праги» звонили?

— Пока нет. Должны до обеда.

Встреча в «Праге» была назначена ещё на прошлой неделе - через Родионова, через его коммерческие каналы. Официально - обсуждение поставок оборудования для ТОО «Орион». Неофициально - первый прямой контакт с человеком Воронова. Представитель «Прогрессбанка» по имени Егор Шувалов должен был прощупать Родионова на предмет сотрудничества по тульской сделке: банку нужна была прокладка для обналички, и «Орион» с его оборотами на бытовой технике казался подходящим кандидатом.

Моя задача - присутствовать как «консультант по безопасности коммерческой деятельности». Роль легендированная, проверенная: в ФСК официально поощрялись такие подработки, и Кольцов был в курсе. Родионов же знал, что я работаю изнутри.

— Шувалова пробил? -спросил Михалыч.

— Сорок два года, из Госплана, с девяносто первого в кооперативах, потом «Прогрессбанк». Жена - референт в МИДе. Квартира на Фрунзенской. Машина - Volvo 940, куплена в августе за сто двенадцать тысяч баксов наличными.

— Хорошо живут банкиры.

— Хорошо работают.

Михалыч усмехнулся, отрезал ещё кусок сервелата.

— Как себя вести будешь?

— Сдержанно. Интерес обозначу, но не сразу. Пусть он тянет.

— Правильно. И про заводы ни слова. Только если сам заговорит.

— Само собой.

Мы ели молча минут десять. За окном прошёл троллейбус, зазвенел, повернул. Где-то в соседнем подъезде громко хлопнула дверь. Я подумал, что надо бы сегодня купить свежего хлеба - этот уже чуть подсох.

Телефон зазвонил в девять сорок.

— Андрей Сергеич? -голос Родионова. - Шувалов подтвердил. Час дня, «Прага», малый банкетный. Будете?

— Буду.

— Я подъеду в двенадцать тридцать, встретимся у входа. Машину оставите где?

— Пешком приду.

— Добро. - Он положил трубку.

Михалыч допил чай, встал.

— Я к Пал Палычу. Папку сейчас заберу?

— Забирай.

Он сложил документы обратно, пересчитал пачки, убрал в свой пакет, сверху прикрыл остатками буханки.

— Вечером созвонимся, -сказал он уже в прихожей, натягивая пальто. - После «Праги» сразу ко мне домой, на Автозаводскую. Не сюда.

— Понял.

Дверь за ним закрылась. Я постоял немного в коридоре, слушая, как он спускается по лестнице - тяжело, через ступеньку, правую ногу он берёг со времён Кандагара.

До «Праги» оставалось три часа.

Я сел на кухне, налил ещё чаю, достал из ящика стола блокнот в коленкоровой обложке. Записей в нём было немного - я не любил оставлять следов, - но некоторые вещи надо было продумать на бумаге. Чертил схемы карандашом, потом вырывал лист, сжигал в пепельнице, пепел смывал в унитаз. Старый приём, но работал.

Сегодня я рисовал треугольник. В одной вершине - «Прогрессбанк», Воронов. В другой - Hauser Consulting, Краузе. В третьей - Гришин с Кольцовым. В центре - заводы. Стрелки денег, стрелки информации. Шувалов - боковая линия от Воронова, пока неясно какой толщины.

Если Шувалов сегодня заговорит о тульском заводе напрямую - значит, они уверены, что Родионов уже на крючке. Значит, до сделки им самим рукой подать, и они расслабились. Это хорошо: расслабленный противник совершает ошибки.

Если Шувалов будет ходить вокруг да около - значит, прощупывают, и у нас есть ещё три-четыре дня манёвра.

В десять тридцать я пошёл в душ. Долго стоял под горячей водой, потом ледяной, снова горячей. Голова прояснилась. Оделся тщательно: тёмно-серый костюм, белая рубашка, галстук в мелкую синюю точку - такой обычно носил младший дипломатический состав, заметно, но не вызывающе. В карман пиджака - платок. На запястье - «Полёт» на кожаном ремешке, не швейцарские, но и не советская штамповка. Достаточно, чтобы не приняли за мальчика, недостаточно, чтобы заподозрить в избыточном достатке.

Из ящика комода достал бумажник. Отсчитал триста долларов двадцатками - на всякий случай. Рублей взял тысяч пятьдесят, по тогдашним меркам - сумма для небольшого ужина в приличном заведении. Платить, впрочем, должен был Родионов, но правила приличия требовали иметь свои.

В одиннадцать сорок я вышел из квартиры. На лестничной площадке третьего этажа столкнулся с Лерой. Она поднималась, держа в одной руке пакет с фотобумагой «Фотон», в другой - связку ключей.

— Ой, -она остановилась, поправила волосы. - А я думала, ты в Туле ещё.

— Вернулся утром.

— Обратно уже?

— На встречу.

Она посмотрела на костюм, кивнула.

— Серьёзную.

— Обычную.

— Угу. - Она улыбнулась уголком рта. - Вечером будешь дома?

— Не знаю пока.

— Если будешь, зайди. Я сегодня печатаю, проявитель свежий. Покажу кое-что.

— Что?

— Увидишь. - Она прошла мимо меня, коснулась плечом, и я уловил запах её духов - не «Красная Москва», а что-то лёгкое, возможно, болгарское «Сигнатюр», я не разбирался.

Я проводил её взглядом до двери её квартиры, потом спустился вниз.

На улице морозило. Тротуары обледенели за ночь, дворники уже посыпали песком, но по краям оставались ледяные языки. Я пошёл к метро «Смоленская», срезая через двор, где бабки на лавочках курили «Приму» и обсуждали соседку с пятого этажа.

В метро было душно. Поезд дёрнулся, поехал. На станции «Арбатская» я вышел, поднялся по эскалатору, пересёк площадь. Снег летел редкими хлопьями, таял на асфальте, не держался. У киоска «Союзпечати» стояли двое кавказцев в кожаных куртках, курили «Магну», молча провожали глазами проходящих женщин.

«Прага» стояла на углу, как стояла всегда - огромный старинный дом цвета выцветшей охры, с высокими окнами, с лепниной. У входа - швейцар в зелёной ливрее, с красной лентой на шапке. Машины припаркованы плотно, три чёрные «Волги» ГАЗ-31, «Мерседес» в кузове W124, синий, и - я отметил - белый Volvo 940 с дипломатическими номерами. Шувалов приехал заранее.

Родионов ждал у колонны, в тёмном пальто, без шапки. Увидел меня, шагнул навстречу.

— Андрей Сергеич. - Мы пожали руки. - Шувалов уже внутри, с ним какой-то второй. Не один приехал.

— Знаешь кого?

— Представит - познакомлюсь. Не представит - значит, не моё дело.

Я кивнул. Родионов был человек опытный, тридцать восемь лет, бывший начсклада в Северной группе войск, пошёл в коммерцию в девяносто первом и уже имел два ТОО и долю в оптовом на Южном порту. В наших играх он участвовал не из любви к родине, а потому что Хайнц Краузе и его публика рано или поздно сожрали бы и его бизнес - Родионов это понимал лучше многих.

Швейцар распахнул дверь. Тепло ударило в лицо, запахло борщом, жареным мясом, дорогими сигаретами. Гардеробщик принял пальто, выдал номерки на латунных бирках. В вестибюле - массивные люстры, зеркала в золочёных рамах, красная ковровая дорожка.

Метрдотель - пожилой армянин с тонкими усиками - подошёл, кивнул Родионову как постоянному.

— Малый банкетный, Игорь Викторович?

— Да, Сурен Ашотович. Гости уже?

— Четверть часа ждут.

Мы пошли по коридору. Стены обшиты деревом, на них - гравюры с видами старой Москвы. У одной двери - часовой в ливрее, при нашем приближении отступил, открыл. Малый банкетный оказался комнатой метров двадцати, с круглым столом на шесть персон, белой скатертью, двумя окнами, задёрнутыми тяжёлыми портьерами цвета бордо. Свет - от хрустальной люстры и двух бра на стенах. В углу - небольшой сервировочный столик с бутылками: «Столичная», «Московская», «Боржоми», красное грузинское «Мукузани», минералка «Нарзан».

За столом сидели двое.

Один - лет сорока с небольшим, крепкий, коротко стриженный, в сером костюме, галстук в полоску, очки в тонкой оправе. Лицо открытое, скулы широкие, глаза внимательные. Это должен был быть Шувалов.

Второй - постарше, лет пятидесяти, седоватый, тощий, с длинными пальцами пианиста, в тёмно-синем костюме очень хорошего кроя, такого у нас не шили. На лацкане - крошечный значок, я не разглядел какой. Он сидел чуть сбоку, откинувшись на спинку стула, курил длинную тонкую сигарету.

Шувалов встал, шагнул к нам.

— Игорь Викторович. -Крепкое рукопожатие. - Рад видеть.

— Егор Михайлович. Знакомьтесь, Коршунов Андрей Сергеевич, мой консультант.

— Шувалов. - Рука у него была сухая, хватка уверенная. - А это Павел Игнатьевич Бергер, наш финансовый аналитик. Он сегодня со мной, не возражаете?

Бергер поднялся, протянул руку, не вставая в полный рост - половинчато, как бы подчёркивая, что он здесь второстепенный. Но глаза у него были не второстепенные. Цепкие, быстрые, оценивающие.

— Очень приятно, -сказал я. И сел напротив, чтобы держать обоих в поле зрения.

Бергер - это было интересно. В списке людей «Прогрессбанка», который мне давали, Бергера не было. Возможно, новенький. Возможно, не банковский. Возможно, по совместительству. Я отложил это в памяти.

Официант - молодой парень в белой куртке - принёс меню, карту вин. Родионов, не открывая, сказал:

— Сурену передайте - солянка, осетрина на вертеле, а дальше по обстоятельствам. Водка «Столичная», минералка на всех.

Официант кивнул, исчез.

— Мастер, -сказал Шувалов с уважительной улыбкой. - Вы здесь часто?

— По работе. - Родионов достал пачку «Мальборо», предложил. Бергер взял, Шувалов отказался, я тоже.

Несколько минут разговор шёл о пустяках - о погоде, о дорогах, о том, как тяжело стало с бензином на коммерческих заправках. Я следил за Бергером. Он слушал, кивал, изредка вставлял короткие реплики - ровным, негромким голосом. Акцент - нулевой. Но некоторые обороты речи у него были странноватые. «Имеет место быть», «в данном разрезе», «с точки зрения математики процесса». Так говорят не банкиры. Так говорят люди, прошедшие через определённые ведомства.

Принесли солянку. Горячую, с маслинами, с каперсами, с тонкими ломтиками лимона поверх. Пахло чесноком и копчёностями. Я взял ложку, попробовал - приличная. Не домашняя, но приличная.

— Андрей Сергеевич, -сказал Шувалов, -Игорь Викторович говорил, что вы из органов. Правильно понимаю?

— ФСК. Бывшая контрразведка.

— Текущее место работы?

— Двенадцатый отдел.

Шувалов кивнул. Бергер поднял глаза от тарелки, посмотрел на меня поверх очков. Я выдержал взгляд, не моргнул. Он вернулся к солянке.

— Это не совмещение? -продолжал Шувалов. - Консультирование коммерческих структур?

— С разрешения руководства. Вопросы экономической безопасности. Проверка контрагентов, анализ рисков.

— Ясно. - Он отпил минералки. - А по Игорю Викторовичу кто вас рекомендовал?

— Общий знакомый. По линии спорта.

— Бокс?

— Борьба.

— Понятно.

Ложь была заготовленная, выверенная. У меня имелся реальный знакомый в федерации борьбы, готовый подтвердить знакомство с Родионовым, если будут проверять. Такие вещи у Шувалова должны были проверять обязательно, и отсутствие проверки означало бы уже совсем другой сценарий.

Бергер отложил ложку, промокнул губы салфеткой.

— Андрей Сергеевич, разрешите профессиональный вопрос.

— Пожалуйста.

— Как вы оцениваете текущий климат в вашем ведомстве? В смысле отношения к частному сектору. Есть мнение, что новое руководство настроено жёстче прежнего.

Вот оно. Не про заводы, не про «Орион», не про сделки. Про меня лично. Бергер прощупывал не Родионова. Бергер прощупывал меня.

Я не спешил с ответом. Допил бульон из ложки, аккуратно положил её в тарелку.

— Руководство настроено на работу. Если частный сектор работает в правовом поле, проблем нет. Если нет - проблемы будут независимо от настроения руководства.

— Разумно, -сказал Бергер. - А в правовом поле - это какое?

— То, которое определено законом.

— А не тем, кто закон трактует?

Я посмотрел на него внимательно. Он улыбался - сдержанно, тонко, как улыбаются люди, уверенные в своей позиции.

— Трактовка - это уже работа судов, -сказал я. - Моё дело - установить факты.

— Похвально.

Официант принёс осетрину. На большом блюде, с лимоном, с зеленью, с маленькими варёными картошками. Запахло углём и чем-то пряным. Родионов разлил водку по рюмкам - всем, включая меня, хотя я не пил на службе и он это знал. Демонстративная рюмка на столе была частью роли.

— За знакомство, -сказал Родионов.

Мы чокнулись. Шувалов и Бергер выпили, Родионов тоже. Я пригубил, поставил рюмку.

— Не пьёте?

— За рулём, -соврал я спокойно.

Бергер кивнул, но я видел - он отметил. Он отмечал всё.

Разговор пошёл о деле. Шувалов описывал услуги, которые «Прогрессбанк» мог предложить «Ориону»: льготное кредитование под залог товарных остатков, обслуживание валютных контрактов, содействие в международной логистике. Голос ровный, формулировки отработанные. Родионов слушал, кивал, задавал правильные вопросы про проценты и сроки.

Я ждал.

Тульский завод всплыл на осетрине. Бергер аккуратно отделил кусок, положил на тарелку, и, не глядя ни на кого конкретно, сказал:

— Кстати, Игорь Викторович. У нас сейчас формируется один проект, возможно, заинтересует. Поставка оборудования с предприятия оборонного сектора, конверсионная программа. Схема простая: мы финансируем сделку, вы - операционный партнёр. Двенадцать процентов от оборота, выплата по завершении.

— Какое предприятие? -спросил Родионов.

— Пока не называем. Предварительный разговор. Если интересно в принципе - дам детали.

— Интересно в принципе всегда, -усмехнулся Родионов. - Но детали - зависит от деталей.

— Разумеется.

Бергер больше к этому не возвращался. До конца обеда говорили о кредитных линиях, о Visa International и о том, когда же наконец в Москве откроется приличный Citibank. Шувалов оживился, когда речь зашла о платёжных системах, и я понял, что этот человек действительно банкир. А вот Бергер - нет.

В два тридцать мы расстались. В гардеробе, получая пальто, Бергер оказался рядом со мной. Подал номерок гардеробщику, потом, не глядя на меня, негромко сказал:

— Андрей Сергеевич. Если когда-нибудь понадобится независимый взгляд на карьерные перспективы - телефон у Шувалова есть.

Я кивнул, не ответил.

На улице снег пошёл гуще. Шувалов и Бергер сели в белый Volvo, водитель тронулся плавно, машина ушла в сторону Калининского. Родионов повёл плечом.

— Видал?

— Видел.

— Бергер этот - не банковский.

— Не банковский.

— Ты понял намёк?

— Понял.

Мы пошли в сторону Арбатской, молча. Снег ложился на плечи, таял. У «Праги» двое в кожаных стояли теперь уже возле белой «девятки», курили и разговаривали с водителем. Я мельком оглянулся - не мои, не шуваловские. Чужие. Кто-то ещё наблюдал за встречей. Или за мной.

— Игорь, -сказал я. - Через Шувалова будешь работать?

— Через Шувалова - буду. Деньги настоящие, контора мощная. На заводскую схему не пойду.

— Тогда тяни, сколько можно. Пусть сами предлагают детали.

— Понял.

На углу Арбата он свернул налево, к своей машине. Я пошёл прямо, к метро.

В вагоне было пусто - обеденное время. Я сел у окна, закрыл глаза. Бергер, Бергер, Бергер. Фамилия крутилась в голове. Откуда-то знакомая. Не из текущих оперативных сводок. Из чего-то более давнего.

И тут я вспомнил.

Бергер П. И. - это была фамилия в одной из старых справок восемьдесят девятого года, которые я просматривал ещё в первую неделю после возвращения. Справка про утечку по линии научно-технической разведки. Бергер Павел Игнатьевич - тогда майор, сотрудник одного из управлений КГБ. Уволен в запас в девяностом по собственному. Справка закрывалась пометкой: «дальнейшая судьба не отслеживается».

Теперь его дальнейшая судьба сидела напротив меня в малом банкетном «Праги» и ела осетрину.

Я открыл глаза. За окном проплывали тёмные стены тоннеля.

Значит, в «Прогрессбанке» есть не просто сотрудники. Там есть бывшие коллеги Гришина - по прежней службе, по линии, которая всегда была особой, всегда чуть в стороне от контрразведки. И Бергер сегодня выходил на меня не по поручению Воронова. Он выходил по личной рекомендации. Чьей - догадаться было нетрудно.

Гришин знал, что я сегодня в «Праге». Значит, Кольцов ему сказал. А Кольцов знал потому, что встреча оформлялась через отдел как плановое консультирование Родионова.

В Автозаводскую я приехал в четыре двадцать. Михалыч открыл, пустил в прихожую, запер дверь на два оборота.

— Как прошло?

— Интересно. Бергер был.

— Какой Бергер?

— Майор Бергер из Первого главка, уволен в девяностом.

Михалыч застыл с чайником в руке.

— Это точно?

— Фамилия, отчество, типаж. И возраст подходит. Надо поднимать старую справку, я её видел у Пал Палыча в архиве.

— Поднимем. - Он поставил чайник. - Чего хотел?

— Прощупывал меня. И намекнул: если надумаю сменить карьеру - звонить через Шувалова.

— Вербовал, получается.

— Не так прямо. Прикидывался, что прикидывался. Но да - вербовал.

Михалыч сел на табурет, помолчал.

— Это значит, они про тебя уже что-то знают.

— Значит.

— Или думают, что знают.

— Возможно.

Он встал, подошёл к окну, отодвинул занавеску на палец, посмотрел во двор.

— Лёху надо предупредить. И Пал Палыча. И Родионову объяснить расклад ещё раз.

— Родионов всё понял. Он сам заметил, что Бергер не банковский.

— Хорошо. - Михалыч отпустил занавеску. - А заводская тема? Всплыла?

— Вскользь. Бергер упомянул «конверсионное предприятие», «оборонный сектор». Деталей не дал. Ждёт, чтобы Родионов сам попросил.

— Значит, четырёх дней у нас уже, может, и нет.

— Почему?

— Потому что, если Бергер - бывший и он там сидит, они могут двигаться быстрее графика. Им теперь важно закрыть сделку до того, как мы с тобой разберёмся, что к чему.

Я кивнул.

Мы просидели на кухне ещё час. Михалыч достал из холодильника пачку пельменей «Останкино», сварил, разложил по тарелкам. Ели молча, запивая сладким чаем из белых фаянсовых чашек с синей каёмкой. В половине шестого зазвонил его телефон - старый чёрный аппарат на стене.

— Слушаю. - Михалыч долго молчал, слушал. - Понял. Сейчас буду.

Положил трубку.

— Пал Палыч. Поднял бумаги по Бергеру. Говорит, интересно.

— Еду?

— Нет, я один. Ты слишком свежий после «Праги» - если за тобой вели от ресторана, в техотделе тебе лучше сегодня не мелькать. Домой иди. Лере своей зайди, что ли, отвлекись. Завтра утром у меня в восемь.

Я хмыкнул.

— Что?

— Ничего. К Лере зайти - это ты сам придумал?

— Сам, сам. - Он надел пальто, пошёл к двери. - Ты думаешь, я не вижу? Пацан, у меня дочь твоего возраста. Вижу, как она на тебя смотрит, когда ты её в подъезде встречаешь.

— Михалыч.

— Что «Михалыч»? Живой человек. Работа работой, а жизнь жизнью. Только смотри, чтобы одно другое не погубило.

Он вышел. Я постоял ещё минуту в его кухне, глядя на остывающие тарелки. Потом собрался и пошёл к метро.

Домой я вернулся в семь. В подъезде было темно - лампочка на втором этаже перегорела ещё на прошлой неделе, никто не менял. На третьем горела. Перед дверью Леры я постоял несколько секунд, потом поднял руку и постучал - не в свою.

Она открыла почти сразу. В домашнем - свитер ручной вязки, джинсы, волосы собраны в небрежный узел. На запястье - часики с тонким чёрным ремешком. От неё пахло проявителем и чем-то ещё - яблоком, что ли.

— Зашёл, -сказала она.

— Зашёл.

— Проходи.

Я прошёл. В её квартире всегда было чуть теплее, чем в моей - батареи работали лучше, а может, так казалось из-за обилия вещей: фотоаппараты на полках, увеличитель в углу, ленты с негативами, прищепленные к верёвке над ванной комнатой. На столе у окна - чашка недопитого чая, надкушенное печенье «Юбилейное», раскрытая книга. Я покосился - Довлатов, «Компромисс», потрёпанное рижское издание.

— Есть будешь? -спросила она.

— Я у Михалыча пельменями.

— Чай?

— Давай.

Она пошла на кухню. Я остался в комнате, оглядываясь. На столе рядом с увеличителем лежала пачка отпечатков - матовых, чёрно-белых, размером десять на пятнадцать. Я подошёл, взял верхний.

Двор. Наш двор, снизу, с позиции примерно от её подъезда. На переднем плане - обледенелая скамейка, тополь с облетевшими ветками. На заднем - три машины. Я пригляделся. Белая «девятка», чёрная «Волга» ГАЗ-24 и серый «Форд Сиерра». Номера не разобрать, далеко. Но ракурс и время съёмки, судя по свету, - сегодняшнее утро, часов десять.

Я взял следующий снимок. Тот же двор, с другой точки, ближе. «Волга», водитель за рулём, рядом ещё один человек, смотрит в сторону моего подъезда. Лица смазаны, но силуэты отчётливые.

Третий снимок. Мой подъезд. Дверь. Время на фото поймано точно: я выхожу - в тёмно-сером пальто, с портфелем. Значит, она фотографировала, когда я шёл на «Прагу».

Четвёртый. Крупный план одного из мужчин из «Волги». Лицо в три четверти, кепка, поднятый воротник. Но глаза - глаза видно чётко. И эти глаза я знал.

Это был Саватеев.

Лера вошла с двумя чашками.

— Я тебе с сахаром, ты всегда с сахаром. - Она поставила чашки, посмотрела на мои руки со снимком. - Нравится?

— Ты это сегодня снимала?

— С утра. У меня окно выходит во двор, я иногда просто смотрю. Думала, может, композицию поймаю.

— А этих откуда знаешь?

— Никого не знаю. Просто машины стояли долго. Часа два, наверное. Я подумала - странно, у нас так долго не стоят. Сняла на всякий случай.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня - без улыбки, внимательно.

— Лер, - сказал я. - Это важно. Они уехали, когда?

— Когда ты ушёл. Минут через пять.

— Точно?

— Точно. Я следила. - Она помолчала. - Андрей, у тебя проблемы на работе?

Я положил снимок на стол. Взял чашку, отпил. Чай был горячий, сладкий, пах настоящим индийским со слоном.

— У меня работа такая, -сказал я наконец. - Иногда за мной смотрят. Не надо пугаться.

— Я не пугаюсь.

— Хорошо.

— А снимки тебе отдать?

— Отдай. И негативы отдай. - Я посмотрел ей в глаза. - Лера. Никому не говори, что ты это снимала. Никому. Даже если будут спрашивать из милиции.

Она кивнула медленно.

— Поняла.

Мы посидели молча. За окном совсем стемнело. Где-то на лестнице хлопнула дверь, кто-то поднимался, прошёл мимо. Я допил чай.

— Мне надо идти, -сказал я.

— Иди.

Она проводила меня до двери. В коридоре, когда я уже держался за ручку, положила ладонь мне на грудь - коротко, почти незаметно, - и убрала.

— Будь осторожен, -сказала она.

— Буду.

Я спустился к себе. Зажёг свет в прихожей, запер дверь на все три замка. Сел на кухне, разложил снимки на столе, подвинул лампу. Саватеев. Подполковник из «Щит-С». Человек Гришина.

Значит, сегодня утром, пока я пил чай с Михалычем, они стояли у моего подъезда. Значит, знали, что я в «Праге». Значит, проверяли - поеду ли, с кем, какие контакты. И ушли сразу, как я вышел - видимо, передали по цепочке дальше, кто-то другой подхватил меня у метро или у самого ресторана.

Я достал из шкафа коробку с зимними вещами, отодвинул в сторону свёрток с долларами - на месте, - и из-под него вытащил маленький блокнот с кодированными записями. Открыл на нужной странице. Саватеев, Бергер, Гришин, Кольцов. Четыре фамилии. Вчера их было две.

Я взял карандаш и соединил их стрелками.

За окном, в доме напротив, в окне Леры горел свет. Тёплый, жёлтый, живой. Я посмотрел на этот свет несколько секунд, потом задёрнул штору.

До сделки оставалось тринадцать дней.

До следующего шага противника - возможно, меньше.

Глава 13

Глава 13.

Архив

Утром я проснулся в шесть. За окном ещё было темно, по стеклу стекала вода - ночью подтаяло, и теперь всё это капало с карнизов, с проводов, с веток. Я полежал минуту неподвижно, слушая эти звуки, потом встал.

Сделал зарядку - не всю, сокращённую: отжимания, приседания, пресс. Сорок, сорок, сорок. Тело ещё помнило нормативы, но в последние недели я сдал, стал себя беречь меньше, чем надо. Это было нехорошо. Противник был бодрый, я должен быть бодрее.

Душ. Бритьё одноразовой бритвой - недавно появившиеся в продаже. Электрической я не пользовался из принципа: лезвие по коже каждое утро прочищало голову лучше любого кофе.

На кухне поставил чайник, достал вчерашний хлеб, нарезал, положил на сковороду с каплей масла Rama. Пока подрумянивалось, высыпал две ложки Pele в большую кружку. Ел стоя у окна, глядя во двор.

Во дворе было пусто. Ни белой «девятки», ни серого «Форда Сиерра». Только дворник в оранжевом жилете шаркал метлой по тротуару, собирая размокшие листья в кучу у бордюра.

Снимки Леры лежали на столе, перевязанные канцелярской резинкой. Негативы - в отдельном конверте. Я положил всё это во внутренний карман пиджака, застегнул на пуговицу.

В семь сорок я вышел. До Автозаводской ехать было не меньше сорока минут, с пересадкой на Павелецкой. Я решил взять такси - не по маршруту наблюдения, если за мной всё ещё ведут, а по диагонали, через центр, с двумя сменами.

На Смоленской я поймал «Волгу» - старую, с коричневыми чехлами, с запахом бензина и «Примы».

— Таганская, -сказал я водителю.

Он кивнул, тронулся. По дороге я дважды посмотрел в зеркало заднего вида: никто не тянулся. На Таганской я расплатился, зашёл в метро, проехал одну остановку до Марксистской, вышел, поднялся на поверхность с другой стороны, поймал вторую машину.

— Автозаводская.

Второй таксист - молодой, с усами, с кассетой «Ласкового мая» в магнитоле, - поехал молча. Я снова следил за зеркалом. Чисто.

У Михалыча был в восемь пятнадцать. Опоздал на пятнадцать минут, но это была плата за чистый хвост.

Пал Палыч уже сидел на кухне. Седой, с коротко стрижеными волосами, в свитере поверх рубашки, в очках с толстой оправой. На столе перед ним лежала папка - тонкая, с картонной обложкой, с грифом «для служебного пользования», с номером и датой восемьдесят девятого года.

— Здравствуй, Андрей Сергеевич, -сказал он, не вставая. - Садись, смотри.

Я сел. Михалыч поставил передо мной кружку чаю и тарелку с бутербродами - сыр «Российский», варёная колбаса, масло. Я выложил на стол конверт со снимками Леры.

— Это что? -спросил Пал Палыч.

— Вчерашняя съёмка из окна напротив моего подъезда. Сосед фотограф, случайно сняла. Один из объектов - Саватеев.

Пал Палыч молча разобрал резинку, пересмотрел снимки, щурясь через очки. Долго разглядывал кадр с лицом в три четверти.

— Он, -сказал наконец. - Борис Аркадьевич. Постарел, но он. Молодец у тебя сосед.

— Соседка.

Он поднял на меня глаза, кивнул.

— Тем более молодец. Негативы где?

— В конверте.

— Хорошо. Я с них сегодня копии сниму, оригиналы уберу отдельно.

Михалыч сел напротив, открыл свою папку.

— Давай по Бергеру.

Пал Палыч положил ладонь на картонную обложку.

— Павел Игнатьевич Бергер. Родился в пятидесятом году, Ленинград. Отец - инженер на «Светлане», мать - учительница немецкого языка. Окончил филологический ЛГУ в семьдесят третьем, немецкое отделение. С семьдесят третьего по семьдесят пятый - военная переводческая практика в ГСВГ. С семьдесят пятого в органах: курсы в Минске, затем Первое главное управление, отдел НТР. Работал в Вене с семьдесят восьмого по восемьдесят второй под дипломатическим прикрытием. Затем Москва, аналитика. Последняя должность - майор, старший оперуполномоченный по особо важным делам, отдел научно-технической разведки по германскому направлению.

— Специализация? -спросил я.

— Химия, фармацевтика, точные приборы. Сам он по образованию лингвист, но за годы в Вене обрастал экспертизой. Хорошо знал австрийский научный сектор, имел агентуру в промышленных кругах.

— В Вене в какие годы?

— С семьдесят восьмого по восемьдесят второй.

— А Краузе?

Михалыч пододвинул свою папку.

— По Краузе у нас по линии внешней экономической разведки. В Вене с семьдесят шестого, в Hauser Consulting с восемьдесят третьего, до этого в структуре Österreichische Länderbank. Когда Бергер работал в Вене, Краузе был молодым референтом в банке, контактировал с советской торгпредставкой по линии кредитных гарантий.

— Значит, могли пересекаться.

— Не могли. Должны были. Вена не такой большой город, и круг лиц на их уровне компактный. Бергер по линии промышленной разведки, Краузе по линии банковского обеспечения сделок. Один из источников Бергера, по справкам, работал именно в Länderbank.

Я отхлебнул чаю.

— То есть Бергер мог вербовать Краузе.

— Мог. И, судя по сегодняшнему раскладу, вероятно, вербовал. Или наоборот, сам сливался через него ещё тогда. Вариантов два, и оба интересные.

Пал Палыч открыл свою папку.

— Теперь про увольнение. Восьмой год, май. Рапорт Бергера на выход в запас по собственному желанию. Формальный повод - состояние здоровья. Неформальный, по кулуарам, - конфликт с начальником управления по вопросам распределения загранкомандировок. Характеристика при увольнении нейтральная, без звёздочек. Пенсия назначена по выслуге, квартира в Крылатском.

— И с этого момента судьба не отслеживается, -сказал я, вспомнив пометку на старой справке.

— Отслеживается, но не нами. В девяностом он принят в совместное советско-австрийское предприятие «Альпентраст» на должность консультанта по внешнеэкономической деятельности. Зарплата семьсот долларов плюс бонусы. С девяносто второго переходит в «Прогрессбанк» с должности финансового аналитика. И с тех пор там.

— Кто рекомендовал в «Альпентраст»?

Пал Палыч улыбнулся.

— Вот это самое интересное. Учредителем «Альпентраста» с советской стороны был Гостехкомитет по конверсии. А возглавлял кадровую комиссию при комитете некто Гришин Валерий Борисович, тогда ещё капитан.

Я поставил чашку.

— То есть, -сказал я, -Гришин вытащил Бергера в девяностом. Бергер вытащил Краузе и цепочку австрийских банковских контактов. Крузе сделал «Горизонт». «Горизонт» зашёл в «Прогрессбанк» через кадры Бергера. Гришин из конторы прикрывает всю схему изнутри. А Саватеев стоит у моего подъезда, чтобы проверить, на каком я уровне в курсе.

— Да, -сказал Михалыч. - И не просто стоит. Вчера вечером Пал Палыч позвонил мне из автомата не про Бергера. Про другое.

Пал Палыч снял очки, протёр их краем свитера, снова надел.

— Я вчера, после того как Дима ушёл от меня, остался в техотделе до десяти. Бумаги по Бергеру я уже поднял, лежали на столе. В девять пятьдесят заглянул Кольцов.

— Кольцов? В техотдел? -я не поверил. - Он туда не ходит.

— Не ходит. Поэтому и заглянул. Сказал, что ищет меня по вопросу списания старой техники. Я ему отвечаю: по списанию к завхозу, я этим не занимаюсь. Он извинился, вышел. А бумаги на столе лежали лицом вверх. Он успел увидеть обложку.

— Обложка видна?

— Номер архивного дела и гриф. Фамилия Бергер не видна, но любой наш человек опознает номер по формату.

Я откинулся на спинку стула.

— Значит, Кольцов знает, что мы поднимаем старые дела.

— Знает, -подтвердил Пал Палыч. - Но не знает, какое именно. Номер видно только на корешке, он на корешке не видел.

— Это меняет ситуацию, -сказал Михалыч. - Теперь они знают, что мы копаем глубоко. И значит, у нас не четыре дня. У нас максимум два.

— До чего два дня?

— До того, как они решат тебя снять с игры. Не обязательно физически. Служебно, по комбинации. Рапорт, перевод, отстранение от оперативной работы. У Кольцова все инструменты для этого есть.

Я помолчал. Чай в чашке остыл.

— Что предлагаешь?

Михалыч посмотрел на Пал Палыча. Тот кивнул.

— Предлагаю идти на опережение, -сказал Михалыч. - По двум направлениям. Первое: завод. Документы Звягина у Пал Палыча в сейфе, их нужно довести до того, кто может их легализовать. Не в нашем ведомстве, там слишком тонкий лёд. Военная прокуратура, отдел по особо важным делам. У меня есть человек, подполковник Лапшин, афганец, работал со мной по двум делам в девяносто первом. Он возьмёт, если я лично занесу. Второе: Бергер. Надо его отрабатывать плотно, но чужими руками. У Пал Палыча в архиве найдётся технический повод запросить по нему справку в девятый отдел, не привлекая Кольцова.

Пал Палыч кивнул.

— Справку оформлю на конверсионную тему. Бергер упоминается в списках «Альпентраста», мне для отчётности нужно уточнить статус сотрудников. Чисто канцелярская операция.

— А я тогда что? -спросил я.

Михалыч посмотрел на меня серьёзно.

— А ты сегодня идёшь к Кольцову. Сам. По плану. И играешь лояльного офицера.

— В каком смысле?

— В прямом. Просишь совета. Жалуешься на усталость. Говоришь, что Родионов хочет расширять консультирование, и ты не уверен, этично ли. Пусть видит: ты не рвёшь поводок, ты держишься в рамках. Это купит нам сутки.

Я подумал.

— А про «Прагу» рассказать?

— Обязательно. Сам рассказывай, в деталях. С Шуваловым встречался, банкиры, предложения по кредитной линии. Про Бергера - молчи. Не заметил никакого Бергера. Финансовый аналитик, обычный сотрудник, фамилии не запомнил.

— Он не поверит.

— Не поверит. Но не сможет поймать. А мы выиграем день.

Пал Палыч снял очки, посмотрел на меня устало.

— Андрюш, главное - не проколись на мелочах. Кольцов двадцать лет на оперативной работе. Он читает людей. Ты должен быть идеально пресным. Никакой тревоги, никакого любопытства. Вошёл, доложил, ушёл.

— Понял.

Мы посидели ещё немного. Михалыч заварил свежего чаю. Пал Палыч достал из внутреннего кармана пачку «Беломорканала», закурил, открыл форточку. В кухню потянуло сырым утренним холодом.

— Ещё одна деталь, -сказал он, выдыхая дым в форточку. - По Саватееву я вчера попросил Костю из девятого отдела неофициально пробить по оперативным учётам. Костя молча посмотрел и сказал: «Борю не трогай, Борю курируют сверху». Я не переспрашивал.

— Сверху - это откуда?

— Откуда-то из администрации. Не из ФСК. Костя больше ничего не сказал, и я больше не спрашивал.

Михалыч поставил чашку резко.

— Администрация?

— Так сказал Костя. Точнее не сформулировал.

Я медленно выдохнул. Если Саватеева курируют из администрации, то это не коммерческая схема. Это не «Прогрессбанк» с Гришиным. Это гораздо выше, и гораздо серьёзнее. Это означало, что продажа оборонных заводов через «Горизонт» не была кооперативной самодеятельностью Краузе. Это было согласованное с кем-то в верхнем эшелоне, и Гришин с Кольцовым - всего лишь среднее звено.

— Значит, мы лезем туда, где нас могут просто убрать, -сказал я.

— Да, -согласился Пал Палыч. - Поэтому Дима правильно говорит: документы надо уводить из нашей системы. К Лапшину, в прокуратуру. И, возможно, дальше - в публичное поле.

— В газеты?

— Не сразу. Через год, может. Но материалы должны быть готовы. С копиями в разных местах. Чтобы, если нас троих раскатают, кто-то четвёртый имел на руках всё.

Мы все замолчали. За окном проехал трамвай, дребезжа на повороте. Мальчишка во дворе кричал кому-то: «Санёк, выходи, коньки принёс!»

— Четвёртый кто? -спросил я.

Михалыч посмотрел на Пал Палыча. Пал Палыч кивнул.

— У меня есть внучатый племянник, -сказал Пал Палыч. - Журналист, «Независимая газета», двадцать шесть лет. Неглупый мальчик, характер есть, пьёт мало. Я ему пакет с копиями положу в банковскую ячейку, ключ оставлю у нотариуса с условием: вскрывается только в случае моей смерти или по моему устному распоряжению. Мальчик узнает об этом только в нужный момент.

— Имя его?

— Зачем тебе имя сейчас?

Я кивнул. Он был прав. Чем меньше я знаю, тем меньше смогу сдать, если припрут.

— Хорошо. Тогда так. Я сегодня к Кольцову после обеда. Прихожу с отчётом по «Праге», играю лояльного. Ты, -я посмотрел на Михалыча, -едешь к Лапшину с копиями документов Звягина. Оригиналы оставляем у Пал Палыча. Пал Палыч оформляет справку по Бергеру через девятый отдел. Вечером - не созваниваемся, не пересекаемся. Встречаемся завтра утром, опять у тебя.

— Принято, -сказал Михалыч.

— Принято, -сказал Пал Палыч.

Мы пожали друг другу руки через стол. Не по-оперативному, по-человечески. Я почувствовал, как у Пал Палыча сухая, жилистая ладонь, как у плотника.

В девять тридцать я вышел от Михалыча. На улице уже было светло, небо низкое, серое, как вчера. На Автозаводской сел в электричку до Павелецкой - решил не брать такси, чтобы не мелькать на маршруте. В метро доехал до Кузнецкого, вышел, дошёл до конторы пешком.

Здание на Старой площади серое, тяжёлое, с высоким цоколем. У входа - гардеробщик, дежурный, вертушка. Пропуск, кивок, жетон. Я поднялся к себе на третий этаж, в комнату триста пятнадцать, где сидели мы с Михалычем и ещё двое оперов - Сомов и Прохоров.

Сомов был на выезде. Прохоров - за столом, печатал рапорт двумя пальцами на машинке «Ятрань».

— Здоров, -кивнул он, не отрываясь.

— Здоров.

Я сел за свой стол, разложил перед собой пустые бланки рапортов. Достал ручку. Начал писать отчёт по «Праге».

Писал я медленно, старательно. Указал всё, что могло быть проверено: время прибытия, время ухода, заказ, суммы, фамилии. Про Шувалова - подробно: должность, тематика разговора, предложения банка. Про Бергера - сухо: «присутствовал финансовый аналитик Бергер П. И., в разговор вступал ограниченно, деловой информации, представляющей оперативный интерес, не сообщал».

Пресно. Идеально пресно. Так пишут, когда нечего сказать.

К двенадцати рапорт был готов. Я перечитал его дважды. Отложил, закурил «Приму» прямо за столом - в нашей комнате курили, Прохоров дымил как паровоз. Посмотрел в окно. На карнизе сидел голубь, чистил перья.

В двенадцать пятнадцать я взял рапорт и пошёл к Кольцову.

Кабинет подполковника Кольцова был на том же этаже, но в другом крыле - ближе к руководству, с отдельной приёмной. Секретарша Люда - молодая, полная, с перманентом, - при моём появлении подняла голову от какого-то журнала.

— Андрей Сергеевич, вам назначено?

— Нет. Пять минут, если примет.

— Сейчас спрошу.

Она нажала кнопку интеркома, проговорила в сторону. Через пятнадцать секунд кивнула:

— Проходите.

Я вошёл. Кольцов сидел за столом, в кителе, с расстёгнутым воротом. На столе - лампа с зелёным абажуром, стакан чаю в подстаканнике, пепельница. Лицо у него было сегодня усталое, набрякшее под глазами. Ему было пятьдесят шесть, и последние годы он стал сдавать физически, хотя хватка оставалась прежней.

— Садись, -сказал он, указав на стул. - С чем?

Я подал рапорт. Он взял, развернул, начал читать, надев очки. Читал внимательно, строчку за строчкой. Я сидел молча, глядя чуть в сторону, на книжный шкаф у стены.

Минут через пять он отложил рапорт, снял очки.

— Ну, рассказывай словами.

— Всё в рапорте, Геннадий Сергеевич.

— Всё в рапорте - это для бумаги. А мне словами. Что за люди?

— Шувалов - банкир. Профессиональный, грамотный, активно развивает клиентскую базу. Предложения к Родионову - по стандартной кредитной линии, ничего необычного. Бергер - финансовый аналитик, был с Шуваловым в качестве сопровождающего, активного участия в переговорах не принимал.

— И всё?

— И всё.

Кольцов помолчал. Взял стакан, отпил чаю. Поставил обратно. Стакан тихо звякнул о подстаканник.

— Андрей Сергеевич, -сказал он. - Давай откровенно.

— Давайте.

— Твой Родионов - кто он мне? Он мне никто. Но ты мой сотрудник, и твоя работа с ним проходит через мой стол. Я вижу, что ты становишься всё активнее в коммерческом секторе. Консультации, выезды, встречи. Это само по себе не плохо, ведомство это поощряет. Но я хочу понимать одну вещь: ты уверен, что не переходишь границу?

— Какую границу, Геннадий Сергеевич?

— Между консультированием и участием. Консультант даёт советы и получает гонорар. Участник входит в процесс и получает долю. Разница принципиальная.

Я выдержал его взгляд.

— Получаю гонорар по договору. Сумма в рапортах.

— Я знаю про сумму. Сумма нормальная. Но дело не в сумме. Дело в привычке. Человек втягивается. Сегодня консультация за тысячу, завтра два процента от оборота, послезавтра доля в ТОО. Я таких историй видел.

— Я не втягиваюсь.

— Хорошо, если так.

Он помолчал, потёр переносицу.

— У меня к тебе встречный вопрос. Родионов тебе что-нибудь рассказывал о своих планах по оборонным поставкам?

Я постарался чтобы лицо не дёрнулось.

— Нет. Он занимается бытовой техникой и бытовой химией. Про оборонку ни разу при мне не упоминал.

— Точно?

— Точно, Геннадий Сергеевич.

Кольцов посмотрел мне в глаза. Долго. Я ответил тем же взглядом, ровно, не агрессивно, чуть-чуть утомлённо, как человек, которого не впервые спрашивают очевидное.

— Хорошо, -сказал он наконец. - Рапорт у меня. Иди работай.

Я встал. У двери остановился.

— Геннадий Сергеевич, один вопрос.

— Да?

— Родионов предложил расширить наше сотрудничество - периодические консультации, раз в две недели, фиксированная оплата. Я хотел уточнить, нужно ли отдельное разрешение от вас или достаточно пункта в текущем договоре.

Это был заготовленный вопрос. Пустой, но обязывающий Кольцова занять позицию. Если он скажет «оформляй отдельно», он связывает себя бумагой. Если скажет «по старой схеме» - значит, пока не хочет фиксировать изменений.

Кольцов подумал.

— По старой схеме пока, -сказал он. - Через месяц пересмотрим.

— Понял.

Я вышел. Люда в приёмной снова уткнулась в журнал. В коридоре было пусто, только где-то в дальнем конце слышались голоса. Я дошёл до своей комнаты, сел за стол, достал сигарету.

Прохоров поднял голову.

— Чего?

— Да ничего. Отчитался.

— И как?

— Никак. Нормально.

Я закурил. Прохоров вернулся к своей «Ятрани».

Я сидел, курил и думал. Кольцов спросил про оборонные поставки. Спросил прямо, без обиняков. Это означало одно из двух: либо он действительно беспокоится, что я чего-то не сказал, и хочет убедиться - либо он проверяет, знаю ли я. Второе было интереснее и страшнее.

Если он проверяет - значит, Гришин ему уже передал, что мы с Михалычем что-то копаем. И Кольцов ищет зацепку. Если бы я замялся на вопросе про оборонку, он бы её нашёл.

Я выдержал. Но выдержал на грани.

В час дня я пошёл в нашу столовую, взял суп-харчо, котлету с гречкой, компот из сухофруктов. Сел за столик у окна. Ел медленно. Думал о Лере.

Она вчера положила мне ладонь на грудь. Коротко, почти незаметно. Но жест был не случайный. Она сделала его впервые, и, значит, решилась. Я понимал, что это значит. Понимал и то, что если я сейчас пойду в эту сторону, она окажется в зоне моей работы, и если что-то со мной случится, заденет и её.

Но она уже была в этой зоне. С того момента, как сняла Саватеева у моего подъезда, она перестала быть просто соседкой. Она стала свидетелем. И единственный способ защитить свидетеля - это быть рядом, а не отодвигаться.

Я допил компот. На дне плавали изюмины и сушёная груша. Я выловил грушу ложкой, съел. Встал, отнёс поднос.

В три я вышел из конторы. Сказал Прохорову, что еду по адресу Родионова, вернусь к шести. Это было прикрытие. Ехать я собирался в другое место.

На улице таяло, под ногами хлюпало. Я дошёл пешком до Лубянки, нырнул в метро. Проехал до «Третьяковской», вышел, пересел на другую ветку. Доехал до «Новокузнецкой», вышел наверх.

Тихий переулок. Двухэтажный деревянный дом, давно не ремонтированный, с облезлой зелёной краской на стенах. На втором этаже - квартира, в которой жил старик по фамилии Семёнов, бывший фронтовой разведчик, которого я когда-то, ещё в первой моей жизни, вытащил из неприятной истории с сотрудниками РУБОП. Семёнов был должен мне. Он был должен мне так, как должны люди, которых ты вытащил, когда им было уже всё равно, вытащат или нет.

Я поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Постучал.

Открыл он сам. Маленький, сухой, лет семидесяти, в ватнике прямо на майку, в валенках. Лицо морщинистое, глаза быстрые.

— Здравствуй,Фёдор Кузьмич, -сказал я.

Он посмотрел на меня секунду, потом посторонился.

— Заходи, Андрей.

В квартире пахло махоркой, старыми книгами и чем-то кислым - видимо, вчерашний борщ. Одна комната, кухонька, совмещённый санузел. На стенах - чёрно-белые фотографии в простых деревянных рамках: молодой Семёнов в гимнастёрке, товарищи по разведвзводу, жена в платке. Жена умерла в восемьдесят седьмом, дети разъехались, он жил один.

Он указал мне на табурет у стола, сам сел напротив. Достал из буфета бутылку водки «Русская», две стопки.

— Не пью, -сказал я.

— Я знаю. Это ритуал. Одну тебе, одну мне, и моя постоит.

Он налил обе, одну отставил в мою сторону, свою поднял, но пить не стал - держал в руке.

— Говори.

Я посмотрел на него. Фёдор Кузьмич был из той породы стариков, которые не задают лишних вопросов и не дают лишних ответов. Ему можно было сказать всё, потому что он ничего не перескажет. Но именно поэтому ему надо было говорить только то, что действительно нужно.

— Фёдор Кузьмич, мне нужна комната, -сказал я. - На несколько дней. Может быть, на неделю. Чтобы переночевать, если прижмёт, и чтобы хранить кое-какие бумаги.

— Мои?

— Ваши. В углу за печкой, в жестяной коробке, которую никто кроме вас не трогает.

Он молча кивнул, поставил стопку на стол, не выпив.

— Ключ от подъезда и от квартиры дам. Приходить можешь в любое время, меня не беспокоить, если я сплю. Коробка будет сегодня к вечеру. Что ещё?

— Телефон у вас работает?

— Работает. Но слушают, я думаю.

— Почему думаете?

— Потому что на прошлой неделе монтёр приходил, которого я не вызывал. Проверял контакты, сказал. Я ему не мешал, пусть работает.

Я усмехнулся. Фёдор Кузьмич был человек правильный.

— Тогда по телефону не будем. Если понадоблюсь, я зайду.

— Приходи. Есть хочешь?

— Нет, спасибо.

— Тогда иди. А то тебе сидеть у меня долго нельзя, я понимаю.

Я встал. У двери он меня остановил.

— Андрей.

— Да?

— Ты с кем воюешь на этот раз?

Я посмотрел на него. Старый разведчик смотрел на меня спокойно, без любопытства, как смотрят люди, прожившие войну и знающие, что у войны всегда есть чужие и свои, и что разбираться в этом постфактум не очень интересно.

— С теми, Фёдор Кузьмич, кто продаёт заводы.

Он кивнул.

— Ну, значит, дело правильное. Иди.

Я вышел. На улице уже темнело - ноябрьский день короткий, в четыре уже сумерки. Я дошёл до метро, поехал обратно в центр. По дороге думал, что сделал только что первый настоящий ход на опережение: создал точку вне системы. Квартира Семёнова не засветится ни в каких реестрах, ни в каких наблюдениях. О ней не знают Михалыч и Пал Палыч - и это хорошо, потому что если их прижмут, они не смогут сдать то, чего не знают.

В половине шестого я был в конторе. Поднялся к себе, просидел ещё сорок минут, изображая работу с бумагами - подшивал старые справки, выписывал цифры из отчётов. Прохорова уже не было, он уехал к пяти. Я был один в комнате.

Без четверти семь я вышел. У гардеробщика на первом этаже, пока тот подавал моё пальто, я мельком взглянул на журнал входящих. Внизу страницы - запись: «Саватеев Б. А., в/п по договорённости, 16:40, к Гришину В. Б.»

Саватеев сегодня заходил к Гришину. В шестнадцать сорок. Пока я был у Семёнова. Они совещались, пока я строил запасной аэродром.

Я постарался, чтобы лицо не дёрнулось. Поблагодарил гардеробщика, вышел на улицу.

На улице валил мокрый снег. Асфальт под ногами превратился в серую кашу. Я пошёл не к метро, а через двор, на параллельную улицу, чтобы проверить хвост. Прошёл квартал, зашёл в телефонную будку, поднял трубку, сделал вид, что разговариваю. Через стекло смотрел на улицу.

Через минуту мимо будки прошёл мужчина в тёмной куртке, меховой шапке, с портфелем. Не посмотрел на меня. Прошёл, свернул за угол. Через сорок секунд с другой стороны появился другой - в сером пальто, без шапки, с газетой под мышкой. Этот посмотрел - коротко, профессионально, как смотрят, когда не хотят выдать, что смотрят.

Двое. Работают в паре. Меняются на поворотах.

Я положил трубку. Вышел из будки. Пошёл не в сторону метро, а в противоположную - к Лубянскому проезду. Наружка пошла за мной.

У меня не было задачи от них оторваться. У меня была задача их засветить и показать, что я их заметил. Это был тонкий ход: если они поймут, что я их вижу, они доложат Кольцову, что Коршунов «вёл себя нервно, проверялся». Это добавит Кольцову уверенности, что я что-то скрываю. Но одновременно это даст мне сутки передышки - они будут переформатировать наблюдение, менять команду, менять маршруты.

Я зашёл в «Детский мир», поднялся на второй этаж, прошёл через отдел игрушек, спустился по боковой лестнице, вышел через служебный выход во двор. Обогнул здание, вышел на Театральный проезд. Быстро прошёл до метро «Площадь Революции», нырнул вниз.

В метро проехал четыре остановки с двумя пересадками, проверяя вагоны. Чисто. Оторвался.

Вышел на «Смоленской». От метро пошёл дворами, не через свой подъезд - обогнул дом, зашёл с торца, через подвал. Я знал этот путь ещё с тех пор, как въехал в квартиру: строительный мастер, который делал мне ремонт, показал, что подвал сквозной, и через люк в дальнем конце можно выйти в подъезд соседнего дома. Полезное знание.

На свой этаж я поднялся в восемь вечера, усталый, промокший. Открыл дверь, запер на все замки. Прошёл на кухню, не зажигая свет в прихожей, не включая свет в комнате. Только на кухне - маленький ночник над плитой.

Посмотрел в окно во двор, через щель в шторах. Двор был пуст. Ни «Волги», ни «Форда», ни людей. Или они работали очень хорошо.

Переоделся в домашнее. Сел на кухне, съел бутерброд с сыром, выпил чаю. Рук уже не мочил, телефон не трогал.

В десять вечера тихо постучали в дверь.

Я замер. Кто? Михалыч не придёт - договорились не пересекаться. Пал Палыч тем более. Лера?

Я подошёл к двери, посмотрел в глазок. За дверью стояла Лера. Я открыл.

— Привет, -сказала она шёпотом. - Можно?

— Заходи.

Она вошла, закрыла за собой. Была в джинсах и тонком свитере, на плечи накинута куртка.

— Ты сегодня пришёл с тыла, -сказала она тихо. - Я видела в окно, ты огибал дом. И свет у тебя не загорался. Я решила зайти. У меня плохое чувство.

Я посмотрел на неё. Она не играла. Она волновалась, и от неё шёл запах проявителя и табака - значит, снова была в лаборатории и снова курила у форточки.

— Идём на кухню, -сказал я. - Там тихо.

Мы прошли на кухню. Я усадил её на табурет у стены, сам сел напротив. Поставил чайник.

— Андрей, -сказала она. - Я не спрашиваю, что у тебя происходит. Но я хочу, чтобы ты знал: если тебе понадобится где-то пересидеть, ко мне можно. Меня никто не станет проверять. Я просто соседка-фотограф, этим всё ограничивается.

Я посмотрел на неё. Она говорила серьёзно, прямо, без жеманства. И я понял, что она давно всё поняла - не детали, но направление. И то, что она сейчас пришла, - это её решение, принятое уже давно, может быть, с того момента, когда она сняла Саватеева.

— Лера, -сказал я. - Ты сильно рискуешь.

— Я живу одна, Андрей. У меня старая мать в Твери, и это единственный человек, за которого я переживаю. Меня саму никто не съест, потому что я никто. А ты не никто, и я это вижу.

— Я обычный сотрудник.

— Обычные сотрудники не заходят в подъезд через подвал.

Я усмехнулся. Она усмехнулась в ответ. И мы оба расслабились на секунду, и я впервые за день перестал быть натянутой струной.

Чайник засвистел. Я налил ей чаю.

— Лера, -сказал я. - Я воспользуюсь. Не сегодня. Но если понадобится - постучу.

— Хорошо.

Мы сидели молча минут десять. Она пила чай, грея ладони о чашку. Я смотрел на её руки - тонкие, с короткими ногтями, с маленьким пятнышком проявителя у основания большого пальца.

— Расскажи про Тверь, -попросил я. - Про мать.

Она посмотрела на меня удивлённо.

— Зачем?

— Хочу знать.

Она подумала, кивнула.

— Мама работает библиотекарем в школе. Ей пятьдесят восемь. Пять лет назад умер отец - инфаркт, прямо на работе, он был инженером на «Центросваре». После этого она осталась одна, я в Москве, брат в Питере. Раз в два месяца я к ней езжу на выходные. Везу продукты из «Елисеевского», что могу достать. Чай индийский хороший, колбасу твёрдую, кофе. У них в Твери с этим сейчас плохо.

— Мать знает, что ты фотограф?

— Знает. Гордится. У неё на тумбочке у кровати стоит мой портрет отца, который я сняла за полгода до его смерти. Последний приличный его портрет. Она смотрит на него каждое утро.

Я кивнул. Помолчал.

— У меня отец умер рано, -сказал я. - В восемьдесят шестом. Инсульт. Мать ещё жива, но мы давно не общаемся. Сложные отношения.

— Почему?

— Не сложилось. Она считала, что я выбрал не ту работу. После училища она хотела, чтобы я шёл в гражданский институт. А я пошёл туда, куда пошёл.

— Куда пошёл?

Я посмотрел на неё.

— В органы, Лера. Ты же понимаешь.

— Понимаю, -сказала она тихо. - Я подозревала, но ты не говорил, и я не спрашивала.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю.

Она отпила чаю. Поставила чашку.

— Это меняет что-нибудь? -спросил я.

— Для меня?

— Да.

Она посмотрела на меня долго, серьёзно.

— Ничего не меняет, -сказала она наконец. - Я к тебе не за профессией пришла, Андрей. Я к тебе пришла, потому что ты человек правильный. Я это вижу. А где ты работаешь - это твоё дело.

Я протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей. Она не отдёрнула. Её пальцы были тёплые от чашки.

Мы сидели так, молча, минуту или две. Потом она мягко высвободила руку, встала.

— Мне надо идти. Завтра рано печатать.

— Провожу до двери.

В прихожей, уже надев куртку, она остановилась.

— Андрей. Завтра вечером я еду в Тверь, на два дня. Если тебе нужна квартира свободная - возьми ключ. Я оставлю под ковриком.

— Под ковриком нельзя.

— Тогда где?

— Никуда не оставляй. Сама мне отдай до отъезда.

Она кивнула. Взялась за ручку двери.

— Андрей.

— Да?

Она повернулась. Быстро, как вчера, коснулась ладонью моей щеки. Но на этот раз задержала руку на секунду дольше. Потом повернулась, открыла дверь и вышла.

Я запер за ней. Постоял в прихожей.

На кухне зазвонил телефон.

Я подошёл, снял трубку. Длинное молчание, потом щелчок. Отбой.

Пробный звонок. Проверяли, дома ли я. Теперь они знали: дома. И знали, что Лера выходила от меня в десять двадцать - если наблюдение стояло с улицы.

Я положил трубку. Посмотрел на часы - двадцать два двадцать восемь. Сел к столу, достал блокнот, открыл на странице с четырьмя фамилиями. Добавил пятую - Семёнов, но закодированно, не фамилией, а шифром «М-7» - мой внутренний код для запасных точек. Шестая была пока без имени - внучатый племянник Пал Палыча, журналист. Её я не записал вообще.

В одиннадцать я погасил свет, лёг. Долго не мог заснуть. Перед глазами стояла запись в журнале - «Саватеев Б. А., 16:40, к Гришину В. Б.». И ладонь Леры на моей щеке.

Сон пришёл после полуночи.

Проснулся я от телефонного звонка. Было половина седьмого утра, ещё темно. Я взял трубку.

— Андрей Сергеевич. - Голос Пал Палыча, ровный, но я услышал в нём нотку, которой вчера не было. - Ты можешь сейчас подъехать? У меня.

— Что случилось?

— По телефону не буду. Приезжай.

— Сейчас?

— Сейчас.

Я положил трубку. Сел на край кровати. Половина седьмого утра, Пал Палыч звонит домой и зовёт к себе - это означает только одно: что-то сломалось за ночь.

Я оделся быстро, в три минуты. Вышел тем же путём, каким вчера вернулся, - через подвал. На улице было темно и тихо, только в одном окне дома напротив горел свет. Не у Леры. Этажом выше.

До Пал Палыча ехать было недалеко - он жил на Беговой. Я поймал такси у Киевского, доехал за двадцать минут. Поднялся на пятый этаж. Пал Палыч открыл сам, в халате, с заспанным лицом, но глаза у него были полностью собранные.

— Заходи.

Я зашёл. На кухне уже сидел Михалыч - в свитере, без пальто, значит, пришёл давно. На столе - чайник, три чашки, открытая пачка печенья «Юбилейное».

— Что? -спросил я, садясь.

Пал Палыч сел напротив, посмотрел мне в глаза.

— Сегодня ночью на квартире Звягина в Туле был пожар.

Я почувствовал, как у меня холодеет внутри, от живота к груди.

— Звягин?

— Жив. Был в ночную смену на заводе, домой не возвращался. Жена уехала к сестре в Рязань на прошлой неделе, квартира стояла пустая. Горела спальня, кабинет и прихожая. Пожарные приехали через двадцать минут, локализовали. По предварительной оценке - короткое замыкание от старой проводки.

— Предварительной, -повторил я.

— Предварительной, -подтвердил Пал Палыч. - Мне позвонил в пять утра Лапшин. К нему вчера вечером Дима занёс копии. Лапшин сразу вышел на тульских коллег по своим каналам, попросил понаблюдать за Звягиным и его семьёй - на всякий случай. Тульские коллеги ночью сообщили ему про пожар. В кабинете у Звягина дома хранились все его рабочие копии документов, которые он собирал по сделке. Все сгорели.

Михалыч смотрел в свою чашку.

— Они работают быстрее, чем мы думали, -сказал он глухо. - Намного быстрее.

Пал Палыч кивнул.

— Лапшин хочет тебя видеть, -сказал он, обращаясь ко мне. - Лично. Сегодня. Он готов возбуждать материал, но ему нужен полный расклад и гарантии, что у нас есть основная масса документов, а не копии, которые сгорели.

— Звягину сказали про пожар?

— Лапшин сказал тульским не сообщать ему до вечера. Чтобы Звягин вышел со смены спокойно и поехал в Рязань к жене - так безопаснее. В Туле ему сейчас оставаться нельзя.

— А если он откажется ехать?

— Лапшин подстрахует. У него там один оперативник, он встретит Звягина у проходной и убедит.

Я молчал. Пил чай. Чай был горячий, сладкий. Я пил и думал, что мы прошли точку невозврата. Пока они жгли квартиру в Туле, я сидел на кухне с Лерой и думал про Тверь. Пока Пал Палыч раскуривал «Беломор», Звягин работал в ночную смену и не знал, что его дом горит.

— Значит, это война, -сказал я.

— Это война, -согласился Михалыч. - И они первые ударили по имуществу. Следующий удар - по людям. Звягин первый в списке, ты второй, я третий, Пал Палыч четвёртый.

— И Родионов, -добавил Пал Палыч. - Если они решат, что он сдаст.

— И Лера, -сказал я тихо. - Если они решат, что она свидетель.

Мы замолчали.

Пал Палыч встал, подошёл к шкафчику над плитой, достал жестяную банку из-под чая. Открыл. В банке лежали небольшой ключ и записка.

— Это ключ от ячейки в Сбербанке на Тверской. В ячейке копии всех документов по делу, включая звягинские. Копии я сделал ещё вчера вечером, до того как Дима повёз пакет к Лапшину. На ключ оформлена доверенность на моего внучатого племянника, у нотариуса. Племянник сейчас ещё ничего не знает. Сегодня я ему позвоню и объясню.

— Имя я всё-таки спрошу, -сказал я. - Если что-то с тобой случится, я должен знать, к кому идти.

Пал Палыч посмотрел на меня, подумал, кивнул.

— Виктор Седов. Журналист «Независимой газеты», отдел экономики. Телефон домашний я тебе напишу.

Он достал карандаш, оторвал клочок от газеты, написал семь цифр. Я посмотрел, запомнил, вернул ему. Он поджёг клочок от газовой конфорки, бросил в пепельницу, подождал, пока сгорит.

— Теперь ты знаешь, -сказал он. - И я знаю, что ты знаешь.

— К Лапшину когда?

— В одиннадцать. У него на Баумана. Адрес помнишь?

— Помню.

Михалыч поднял глаза.

— Пойдём вдвоём. С твоими документами. Ты главный свидетель по звягинскому контакту, ты должен быть. Я как прикрытие.

— А Кольцов?

— Кольцову с утра зайдёшь. Скажешь, что Родионов вызвал на срочную встречу по вчерашнему разговору с Шуваловым, нужно отработать предложение банка. Легенда чистая, проверить он быстро не сможет. Выигрываем полдня.

Я кивнул.

Пал Палыч разлил ещё чаю. Мы пили молча. За окном начинало светать - серо, медленно. Снег во дворе у Пал Палыча уже не таял, лежал пластом, сухой.

— Ещё одно, -сказал Пал Палыч. - Я вчера вечером оформил справку по Бергеру в девятый отдел. Утром, в девять, её получит Кольцов. По процедуре - он обязан визировать все исходящие запросы из техотдела о сотрудниках, имеющих действующие формы допуска. Бергер форму сохранил после увольнения. Значит, в девять ноль ноль Кольцов получит на стол бумагу, из которой поймёт, что мы Бергера знаем и копаем. И он начнёт действовать.

— Зачем ты это сделал?

— Чтобы подстегнуть часы. Если мы сидим тихо, они нас доедают постепенно. Если мы толкаем их на шаг, они теряют темп и совершают ошибки. К одиннадцати, когда мы будем у Лапшина, Кольцов уже будет метаться. А Лапшин к этому моменту возбудит материал, и наши документы перестанут быть только нашими.

Я смотрел на Пал Палыча. Ему было шестьдесят два, у него был артрит и высокое давление, и он только что сделал ход, за который его могли либо уволить, либо убить. Сделал спокойно, с утренним чаем, в халате.

— Пал Палыч, -сказал я, -вы уверены?

— Я уверен, -сказал он. - Я тридцать четыре года в конторе. Я видел разное. Но когда жгут квартиры свидетелей, надо идти на опережение. Иначе нас похоронят поодиночке.

Я кивнул.

В половине восьмого мы разошлись. Михалыч - к себе, переодеваться и собирать документы для Лапшина. Я - в контору, отметиться и заглянуть к Кольцову. Пал Палыч остался на кухне, сказал, что ещё позвонит Седову и предупредит его так, чтобы по телефону ничего прямо не говорить.

На улице я поймал такси. Ехал в контору и смотрел в окно. Москва просыпалась. У метро «Беговая» уже стояла очередь за молоком. У ларька на углу Ленинградского проспекта двое мужиков курили и пили пиво «Жигулёвское» из бутылок. Троллейбус двадцать третьего маршрута стоял на остановке, двери открыты, внутри тепло, лампочки жёлтые.

В этом городе сегодня ночью сгорела квартира. И никто из этих людей у ларька, у остановки, у очереди за молоком не знал, что это была квартира человека, который пытался остановить продажу завода.

И я подумал, что это, пожалуй, и есть самое страшное. Не то, что они поджигают. А то, что об этом не узнает никто, кроме нас четверых - меня, Михалыча, Пал Палыча и подполковника Лапшина в прокуратуре.

Если мы проиграем - не узнает вообще никто. Никогда.

Значит, надо не проигрывать, а побеждать.

Я доехал до Лубянки, расплатился с водителем. Вышел. У входа в здание было, как всегда, людно - первая смена только приходила. Я поднялся по ступеням, протянул пропуск дежурному. Гардероб, жетон, лифт.

В коридоре третьего этажа было тихо. Прохоров на месте, пьёт чай. Сомов тоже уже пришёл, что-то пишет.

— Здоров, -кивнул я обоим.

— Здоров.

Я сел за стол. Посмотрел на часы. Восемь пятьдесят две. Через восемь минут Кольцов получит на стол справку Пал Палыча.

Я встал, взял пустую папку для имитации, пошёл к Кольцову - сейчас, до справки, чтобы он меня видел как лояльного, доложившего о выезде, и чтобы потом, когда справка попадёт на его стол, он уже не мог сказать, что я скрытно отсутствовал.

Люда в приёмной подняла глаза.

— Доброе утро, Люда. Генерал у себя?

— У себя, но занят. Вам срочно?

— На минуту. Предупредить о выезде.

— Заходите.

Я постучал, вошёл. Кольцов стоял у окна, в форме, смотрел на улицу. Повернулся.

— Коршунов. Что?

— Геннадий Сергеевич, Родионов с утра вышел на связь. Шувалов предложил ему встречу сегодня, уточнить параметры кредитной линии. Родионов просил меня присутствовать. Разрешите выехать?

Кольцов посмотрел на меня.

— Во сколько встреча?

— В двенадцать.

— Где?

— В офисе «Прогрессбанка», на Мясницкой.

Короткая пауза.

— Хорошо, -сказал он. - Но после встречи - сразу ко мне. Сегодня же. До конца дня.

— Понял.

— И, Андрей Сергеевич.

— Да?

— Ты мне вчера сказал про оборонку, что не в курсе.

— Сказал.

— Повтори сегодня, если Шувалов или его люди тему поднимут. Не в курсе, не занимался, не слышал. Понял?

— Понял, Геннадий Сергеевич.

Я вышел из кабинета. В приёмной кивнул Люде, пошёл по коридору к своей комнате. Голова работала сухо и чётко.

Кольцов предупредил меня не лезть в оборонку. Это означало не то, что он меня проверяет. Это означало, что он меня прикрывает - по-своему, в той степени, в какой мог. Он знал, что я что-то знаю. И он сейчас, в свои пятьдесят шесть, с больной печенью и трещащей карьерой, пытался меня держать подальше от края.

Или это мне так показалось, потому что хотелось.

Я вернулся в свою комнату, сел за стол. Подождал ещё десять минут - до девяти десяти, чтобы справка Пал Палыча успела попасть на стол Кольцова. Потом встал.

— Сомов, я в банк к Родионову. Вернусь к четырём.

— Давай.

Я вышел. Спустился в гардероб, взял пальто. На улице шёл снег, уже сухой, зимний. Я пошёл к метро пешком - быстро, но не слишком, обычным шагом.

До Баумана было двадцать минут. До Лапшина - тридцать. До одиннадцати оставался час и сорок пять минут.

До сделки - двенадцать дней.

До следующего пожара - возможно, сегодня ночью.

Я шёл, и под ногами хрустел свежий снег.

Глава 14

Глава 14.

Воронов

До Баумана я доехал в половине десятого. Вышел на «Курской», прошёл пешком два квартала, держась теневой стороны улицы, где сугробы у домов были выше и видимость хуже. Проверил хвост у газетного киоска - купил «Коммерсантъ-Daily», постоял, листая, посмотрел назад через отражение в витрине книжного магазина «Москва». Чисто.

Здание военной прокуратуры Московского гарнизона было жёлтое, трёхэтажное, с колоннами у входа. У поста дежурного прапорщик в синем кителе проверил моё удостоверение, долго сверял фамилию с каким-то списком в журнале. Наконец кивнул.

— Второй этаж, кабинет двести семнадцать. Вас ждут.

Я поднялся. В коридоре пахло казённой пылью и папиросами. На стенах - стенды с фотографиями лучших сотрудников, грамоты, благодарности. Двести семнадцатый кабинет оказался в конце коридора.

Я постучал. Открыл мужчина лет пятидесяти - среднего роста, плотный, с проседью в коротко стриженных волосах, в форменной рубашке с расстёгнутым воротом и подвернутыми рукавами. Погоны подполковника. Лицо обветренное, загорелое даже сейчас, в ноябре - загар, которым обзаводятся только на юге и только на реальной службе.

— Коршунов?

— Так точно.

— Лапшин. Заходи.

Кабинет был просторный, с двумя окнами, с дубовым столом в центре, с тремя стульями перед ним. Сейф в углу - массивный, старый, с чёрной дверцей. На стене - карта Советского Союза, по-прежнему. Никто не торопился её снимать.

Михалыч уже сидел за столом. Перед ним лежали две папки - его и моя.

— Здоров, -кивнул я ему.

— Здоров.

Лапшин закрыл дверь на ключ изнутри. Это было важное движение - в военной прокуратуре двери обычно не запирают. Я отметил.

Он сел за свой стол, достал из ящика диктофон «Электроника», положил перед собой. Не включил.

— Товарищ Коршунов, -сказал он. - Я знаю Диму с восемьдесят шестого года. Мы с ним служили под Гератом. Если Дима за тебя ручается - я за тебя ручаюсь. Но процедура есть процедура. Мне нужны от тебя показания - устные, сегодня, для меня лично. Потом, если решим двигать дело, - письменные, по установленной форме. Согласен?

— Согласен.

— Начнём. Коротко, по делу, без эмоций. Всё, что ты знаешь о сделке по тульскому заводу, о людях вокруг неё, о роли сотрудников твоего ведомства.

Я рассказывал сорок минут. Лапшин не перебивал. Иногда делал пометки в блокноте - короткие, одно-два слова. Диктофон лежал на столе невключённый. Когда я закончил, Лапшин помолчал, потом достал из сейфа папку - тоньше наших, но с более красной обложкой.

— Теперь я тебе расскажу, -сказал он. - Потому что ты должен понимать, во что вписываешься.

Он открыл папку.

— По Hauser Consulting GmbH и инвестфонду «Горизонт» у нас уже три месяца идёт доследственная проверка. Не по линии оборонки - по линии налогов и валютного контроля. Поднял материалы Гохран, подбросили к нам. Мы копаем медленно, потому что наверху никто не подгоняет - и никто не тормозит тоже, что уже хорошо. По нашим данным, через «Горизонт» за последние четырнадцать месяцев в Вену ушло порядка сорока восьми миллионов долларов. Это только то, что мы подсчитали. Реальная сумма может быть в два-три раза больше.

Михалыч тихо присвистнул.

— Сорок восемь миллионов, -повторил Лапшин. - И это ещё до продажи заводов. Заводы - это следующий этап, самый жирный. Если они проведут тульскую сделку тринадцатого числа, пойдут оптика и авиационный. До Нового года могут выкачать ещё сто-сто пятьдесят миллионов.

— Кто у вас по делу? -спросил Михалыч. - Состав опергруппы.

— Я и два моих человека. Больше никто. Я не поднимаю шум, потому что не хочу светить источники раньше времени. Если на данном этапе развернуть делопроизводство официально, документы пойдут по канцелярии, появятся копии в архиве, появятся свидетели-делопроизводители - и в течение недели меня закроют. Поэтому пока мы работаем как будто бы не работаем. Справки, запросы, беседы - без номеров, без регистрации. Ты меня понимаешь?

— Понимаю.

— Теперь по твоим документам.

Он взял папку Звягина, которую принёс Михалыч, открыл, начал листать. Читал внимательно, страница за страницей. Особенно долго смотрел письмо Краузе с карандашной пометкой на обороте. Поднёс близко к лампе, посмотрел на свет.

— Подлинник?

— Подлинник.

— Как получил?

— Звягин передал лично в своём кабинете, под диктофонную запись устного согласия на передачу.

— Запись где?

— У меня дома, в тайнике.

— Сделай копию и привези мне до конца недели. Оригинал записи храни отдельно от копии, в другом месте.

— Принято.

Лапшин отложил письмо.

— Эта карандашная пометка - прямое указание на связь Краузе с должностным лицом внутри ФСК. Это ключевое доказательство для возбуждения уголовного дела по статье о государственной измене. Но доказательство одно, этого мало. Нужен второй источник. Третий. Нужны платёжные документы с реальными подписями, нужны свидетели процесса согласования, нужна запись хотя бы одного прямого контакта.

Он посмотрел на меня.

— Ты готов?

— К чему?

— К тому, что мы тебя начинаем использовать на полную. Не в ФСК - там тебе вскоре сделают больно, - а здесь, у меня. Ты, Дима, Пал Палыч - в неформальной группе, без регистрации. Задача: собрать второй и третий источники по прямым контактам. Ты под оперативным прикрытием Родионова, у тебя есть доступ к Шувалову и Бергеру. Дима работает по архивам и по Гришину. Пал Палыч - техническая часть, связь, прослушка, если удастся. Все материалы сводятся ко мне. Через две недели, максимум три, я возбуждаю дело - уже с полным пакетом, по которому даже администрация не сможет прикрыть.

— Администрация, -повторил я. - Пал Палыч говорил, Саватеева курируют оттуда.

Лапшин кивнул.

— Знаю. У меня по этому поводу отдельный разговор будет с моим руководством, но не сейчас. Сейчас нам важно не спугнуть. Саватеев - фигура прикрытия, не принимающее решений лицо. Решения принимают его хозяева. Кто именно - я догадываюсь, но пока не называю. Назову, когда будет документальное основание.

— Хорошо.

Лапшин закрыл папку Звягина, достал из сейфа серую металлическую коробку, положил папку внутрь, запер коробку, поставил обратно.

— Оригинал у меня в сейфе. Копии - где у вас?

— У Пал Палыча в банковской ячейке, -сказал Михалыч.

— Хорошо. Дополнительные копии сделаем сегодня у меня. Одна - мне. Одна - тебе, Дима. Одна - тебе, Коршунов. Храните порознь, в местах, о которых друг другу не говорите. Если прижмут одного, остальные узнают по косвенным признакам и среагируют.

Я кивнул. Это была стандартная схема из старых учебников, но в сегодняшней обстановке она работала как никогда.

— Теперь по пожару в Туле, -сказал Лапшин. - Тульские коллеги делают экспертизу. Результаты у меня будут к вечеру. Предварительно - поджог, замыкание инсценировано. Очаг возгорания локализован в кабинете, где были документы. Это хорошо для дела, но плохо для Звягина.

— Где он сейчас?

— В Рязани, у сестры жены. Мои люди его встретили на проходной, убедили ехать. Завтра он согласится дать письменные показания, поедет ко мне лично, по маршруту через деревню, чтобы не светиться в Туле и на вокзалах. Через трое суток - здесь.

— А дальше?

— Дальше мы его отправляем в длительную командировку. Есть у меня приятель на Каспии, в Махачкалинском отделе, у них сейчас нужен инженер-консультант по ремонту портового оборудования. Зарплата хорошая, место тихое. Звягин пересидит месяц-два, пока дело не войдёт в стадию, когда трогать свидетеля уже не имеет смысла.

Михалыч кивнул.

— Толково.

— Теперь про тебя, Коршунов.

Лапшин сложил руки на столе.

— Сегодня к тебе подойдёт человек, который хочет с тобой встретиться. Лично. Без посредников. Без свидетелей.

Я напрягся.

— Кто?

— Воронов. Председатель правления «Прогрессбанка».

Мы с Михалычем переглянулись.

— Как - сам?

— Сам. Позавчера, через свой канал, запросил у моего коллеги в Генеральной прокуратуре конфиденциальную встречу с сотрудником ФСК по имени Коршунов Андрей Сергеевич. По своим соображениям. Генпрокуратура запрос передала мне - потому что тема моя. Я дал предварительное согласие. Встречу планировали на понедельник. Но сейчас, когда у нас тульский пожар и понятно, что события ускорились, Воронов сам перезвонил час назад и попросил сегодня. В шесть вечера. В безопасном месте.

— Где?

— В частной квартире на Никитском бульваре. Адрес передам перед выходом. Квартира наша, прослушка наша, видеонаблюдение наше. Разговор будет записан.

Я подумал.

— Зачем он хочет встретиться?

— Это самое интересное, -сказал Лапшин. - И ты должен понять расклад. Воронов - это не Краузе и не Гришин. Воронов - банкир, у которого на балансе тридцать восемь миллиардов рублей оборотов, у которого совладельцы - уважаемые люди в правительстве, у которого репутация. Когда Краузе затевал схему с «Горизонтом», Воронов, по моей оценке, был в курсе не полностью. Он видел деньги и понимал, что деньги не простые, но масштаб и риски он до конца не оценил. Сейчас, когда у нас пошла активность - твой выход на Шувалова, тульский пожар, движение в ФСК - Воронов чувствует, что земля под ногами горит. И он хочет дать задний ход, пока не стало поздно.

— То есть он хочет сдать Краузе?

— Не сразу. Сначала он будет прощупывать. Проверять, кто ты, на кого работаешь, есть ли у тебя санкция сверху. Если убедится, что ты не одинокий авантюрист, а что за тобой кто-то стоит - тогда начнёт торговаться. Информация в обмен на гарантии. Возможно, выход из дела с минимальными потерями. Возможно, статус свидетеля.

— А если я не убежу его, что за мной кто-то стоит?

Лапшин посмотрел на меня спокойно.

— Убедишь. Потому что за тобой действительно стоит военная прокуратура, конкретно - подполковник Лапшин, лично. И если Воронов захочет проверить, я ему дам подтверждение через свой канал в Генпрокуратуре. Мы с ним раньше не пересекались, но фамилию мою он слышал. Этого хватит.

— Понятно.

— Инструкция простая. На встрече слушаешь больше, чем говоришь. Подтверждаешь: да, ты в курсе схемы с «Горизонтом». Да, у тебя есть документы и свидетели. Да, идёт работа, которая в ближайшие недели выйдет в процессуальное поле. Не называешь фамилии в ФСК - ни Гришина, ни Кольцова. Не называешь Бергера. Не называешь Звягина. Пусть он сам называет.

— А если назовёт?

— Если назовёт - кивай, но не подтверждай и не опровергай. Ты слушаешь, а не комментируешь. Ясно?

— Ясно.

— И главное, -Лапшин подался вперёд. - Не торгуйся. Ты не уполномочен обещать ему ничего. Никаких гарантий, никаких сделок, никакого статуса. Ты только принимаешь информацию и передаёшь мне. Все обещания буду давать я, на следующем этапе. Ты - канал, не переговорщик. Это критически важно. Если ты начнёшь ему обещать хоть что-то, мы потеряем дело. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Я канал, не переговорщик. Слушаю, фиксирую, передаю. Ничего не обещаю.

Лапшин кивнул.

— Молодец. Теперь по деталям.

Он пододвинул ко мне листок бумаги.

— Адрес, код подъезда, этаж, номер квартиры. Заходишь в пять сорок пять. У двери встретит мой сотрудник в гражданском, проверит, проводит внутрь. Воронов придёт в шесть. С собой у Воронова будет охранник, но охранник останется в прихожей. Разговор в гостиной. В гостиной два кресла, стол, лампа. Всё записывается. Если почувствуешь опасность - кодовое слово «ноябрь холодный». Мой сотрудник зайдёт и прервёт встречу. Если Воронов попробует передать тебе документ - бери, но не подписывай ничего. Если попробует передать деньги - не бери. Если попробует предложить сотрудничество - выслушивай, не соглашайся, ссылаешься на необходимость согласования с начальством.

— Каким начальством?

— Любым. Неопределённым. «Я не принимаю такие решения в одиночку». Достаточно.

— Принято.

Лапшин посмотрел на часы.

— Без четверти одиннадцать. У нас есть два часа, чтобы довести документы. Потом ты поедешь к Родионову - встреча с Шуваловым всё-таки должна состояться, легенду выдерживаем. После Шувалова - сюда, кратко доложишь. В пять сорок пять - на квартиру к Воронову. В восемь вечера - опять сюда, на разбор.

Мы с Михалычем кивнули.

Лапшин открыл другой ящик стола, достал два конверта, запечатанных сургучом, с моей и михалычевой фамилией.

— Это копии документов для вас. Носите только тогда, когда они реально нужны. В остальное время - в тайниках. Тайники - не дома. Дома у вас всех теперь небезопасно.

Он встал, подошёл к сейфу, открыл, достал ещё одну вещь - маленький плоский пистолет в кожаной кобуре.

— Это у меня лишний ПСМ. Табельный, оформлен на меня, но я им не пользуюсь двенадцать лет. Сейчас оформлю акт временной передачи на тебя, Коршунов. По легенде - личная охрана в связи с работой по коммерческим структурам. Никаких проблем, бумага чистая.

— У меня есть табельный.

— Знаю. Табельный сдашь в конце недели под предлогом чистки. Этот будет с тобой. Разница в том, что табельный у тебя зарегистрирован в твоём ведомстве, и если тебя будут брать - первым делом посмотрят, что ты с табельным. А этот оформлен на меня, и если ты из него выстрелишь, разбор пойдёт через прокуратуру, не через ФСК. Меньше шансов замять.

Я взял пистолет. Снял кобуру с петли, положил на стол, проверил магазин - полный, восемь патронов. Загнал обратно, поставил на предохранитель.

— Спасибо.

— Не благодари. Это не подарок, это рабочий инструмент. И, Коршунов.

— Да?

— Без нужды не доставай. Без совсем большой нужды не стреляй. У нас не Чикаго.

— Понял.

До двенадцати мы втроём работали над документами - перепечатывали копии на машинке Лапшина, сверяли, раскладывали по пакетам. Я запомнил ещё одно: Лапшин печатал двумя пальцами, но очень быстро и без ошибок. Человек, привыкший печатать сам, без секретарши, потому что не доверяет секретаршам.

В двенадцать пятнадцать я вышел из прокуратуры. В кармане пиджака лежал второй пистолет в плоской кобуре, прижатый к боку под пальто. Конверт с копиями документов - внутренний карман, на другой стороне. Я шёл по улице, и впервые за последние сутки чувствовал, что работаю не один. Что за мной не только Михалыч и Пал Палыч - за мной военный прокурор, у которого в сейфе оригинал письма Краузе, и который готов довести дело до конца.

Это меняло многое.

В офисе «Прогрессбанка» на Мясницкой меня встретил Родионов, уже приехавший раньше. Мы поднялись на третий этаж, в переговорную. Шувалов был один на этот раз - Бергера не было. Я отметил.

Встреча длилась сорок минут. Шувалов предлагал Родионову кредитную линию в четыреста миллионов рублей под двадцать шесть процентов годовых, обеспечение - товарные остатки на складах «Ориона». Условия были нормальные, по рынку. Родионов внимательно слушал, задавал правильные вопросы, но решение не принимал - сказал, что нужно посоветоваться с партнёрами.

Про оборонный проект Шувалов не заговаривал. Ни разу. Меня это насторожило больше, чем если бы заговорил. Это означало, что либо он получил указание от Бергера не поднимать тему, либо они решили работать с Родионовым через другой канал, не через Шувалова.

В конце встречи, когда мы уже стояли у выхода, Шувалов задержал меня.

— Андрей Сергеевич. Бергер просил передать: телефон, который я вам называл на «Праге», остаётся в силе. Если решите позвонить - звоните в любое время.

— Спасибо, передам.

— Всего доброго.

На улице Родионов закурил.

— Они тебя крепко обхаживают.

— Обхаживают.

— К чему готовься?

— К тому, что в ближайшие дни на меня выйдут напрямую. Либо Бергер, либо кто-то ещё выше.

— Беречь себя будешь?

— Буду. Игорь, ты сам - аккуратнее. Никуда не ездь один. У тебя же шофёр есть?

— Есть. Серёга, хороший мужик.

— Пусть Серёга сегодня с тобой ночью тоже. Скажи, что премию заплатишь.

— Так и сделаю.

Мы разошлись. Родионов уехал на своей «Ауди-100», чёрной, со светотехникой «Hella». Я пошёл к метро.

В час тридцать я был снова у Лапшина - коротко, на пятнадцать минут, доложил о встрече с Шуваловым. Лапшин выслушал, кивнул.

— Шувалов без Бергера - это сигнал. Его отодвигают от основной игры. Он для них слишком банкир, слишком чист. А Бергер сегодня с тобой будет работать напрямую, через Воронова. Воронов - знакомство. Бергер - следующий этап.

— Вы думаете, Воронов и Бергер согласованы?

— Думаю, что да. Бергер сидит в «Прогрессбанке» как смотрящий от австрийской стороны. Воронов - формальный хозяин. Но в ключевых решениях они действуют вместе. Если Воронов сегодня идёт на контакт с тобой, значит, Бергер в курсе.

Я кивнул. Картина становилась чище.

До встречи с Вороновым оставалось четыре часа. Я вышел из прокуратуры, съел обед в пельменной на Покровке - три порции сибирских пельменей со сметаной, компот, - и пошёл пешком в сторону Никитского бульвара, чтобы заранее посмотреть квартиру и подходы.

Никитский бульвар в это время был тихий. Дом, в котором предстояла встреча, - старый, дореволюционный, с лепниной, с широким двором, в который выходили четыре подъезда. Третий подъезд по лапшинскому листку. Я не входил - просто обошёл двор, посмотрел проходы, отметил запасные выходы, положение дворницкой, окна квартиры - третий этаж, выходят на бульвар. Стандартная оперативная квартира военной прокуратуры, судя по всему, разведанная и отработанная.

В три часа я зашёл в книжный магазин на Арбате, просидел там час, листая случайные книги. В четыре вышел, зашёл в столовую «Пельменная», выпил чаю. В пять прогулялся ещё раз мимо дома, проверяя обстановку - двор был пуст, машин посторонних не видно. В пять двадцать пять я сел на лавочку в сквере напротив и курил «Приму», глядя на подъезд.

В пять сорок я встал, бросил окурок в урну, перешёл бульвар и вошёл в подъезд.

На третьем этаже у двери ждал мужчина лет тридцати пяти, в чёрной куртке, в шапке-ушанке, лицо ничем не примечательное - именно такое, какое у профессионалов. Он посмотрел на меня, кивнул, негромко спросил:

— Коршунов?

— Да.

— Заходите.

Квартира была обычная - двухкомнатная, с советской мебелью, с обоями в мелкий цветок, с коврами на стенах. Ничего не выдавало оперативного назначения. Только в углу гостиной, под книжной полкой, чуть иначе висел ковёр - я узнал аппарат, спрятанный за тканью.

— Кресло ваше - правое, -сказал сотрудник. - Воронов сядет напротив. Лампа между вами. Если что - я в соседней комнате, слышу всё.

— Ясно.

— Кодовое слово?

— Ноябрь холодный.

— Правильно. Удачи.

Он ушёл в соседнюю комнату, закрыл дверь. Я снял пальто, повесил на вешалку в прихожей, прошёл в гостиную. Сел в правое кресло. Пистолет в кобуре я оставил под пиджаком, но отстегнул клапан кобуры. На всякий случай.

Минуты до шести тянулись медленно. Я рассматривал комнату - книги на полках (Драйзер, Толстой, сборник Есенина), фотография в рамке на комоде (чья-то чужая семья, бутафория), часы «Янтарь» на стене. Часы показывали без трёх шесть.

В шесть ноль ноль раздался звонок в дверь.

Воронов вошёл в гостиную в сопровождении своего человека. Охранник был плотный, в костюме, с пустыми тренированными глазами. Лапшинский сотрудник провёл их, остановил охранника в прихожей, показал жестом: «сюда». Охранник сел на стул, положил руки на колени. Воронов прошёл в гостиную один.

Я встал.

— Здравствуйте, Андрей Сергеевич.

— Здравствуйте.

Мы пожали руки. Рука у Воронова была мягкая, неспортивная, но крепкая в хватке. Ему было около пятидесяти. Среднего роста, слегка полноватый, в костюме-тройке тёмно-коричневого тонкого сукна, с булавкой в галстуке, с часами Longines на запястье. Лицо умное, усталое. Глаза серые, внимательные, с красноватыми белками - не спал нормально в последние дни. Я это отметил сразу.

Он сел в кресло напротив, положил руки на подлокотники.

— Давайте без преамбул, -сказал он. - Мы оба понимаем, зачем я пришёл.

— Я внимательно слушаю.

Он кивнул. Помолчал. Посмотрел на меня долго, изучающе. Я выдержал.

— Я знаю, кто вы, -начал он. - Я знаю, что вы сотрудник ФСК, лейтенант, работаете по коммерческим структурам. Я знаю, что вас курирует подполковник Кольцов и что у вас есть определённые отношения с Родионовым. Я знаю, что в последние две недели вы активно копаете под инвестиционный фонд «Горизонт» и под мой банк. И я знаю, что в Туле этой ночью сгорела квартира директора оптического предприятия, с которым вы недавно встречались.

Он замолчал, ожидая реакции. Я не реагировал.

— Молчите, -одобрительно сказал он. - Правильно. Продолжаю.

Он подобрался чуть ближе.

— Я вам сейчас скажу одну вещь, которую не должен говорить. Я не заказывал пожар в Туле. Я вообще не знал о пожаре до сегодняшнего утра, когда мне об этом сообщил один из моих людей. Решение о пожаре было принято не мной и без меня. И для меня это стало сигналом.

— Сигналом чего?

— Сигналом того, что я теряю контроль над ситуацией, в которой формально считаюсь главным. И того, что рядом со мной действуют люди, которые готовы принимать решения, которые я бы не одобрил.

Я молчал.

— Вы знаете, о ком я говорю? -спросил он.

— Догадываюсь.

— Не помогайте мне. Я вас не прошу называть. Я говорю сам. Я говорю о Хайнце Краузе, и о его связи с определёнными людьми в Москве. Эта связь идёт не через мой банк напрямую. Она идёт через определённых сотрудников банка, которые формально мне подчиняются, но фактически работают на другую структуру.

— Бергер, -сказал я. Не вопросом.

Воронов посмотрел на меня.

— Вы хорошо осведомлены.

— По должности положено.

— Да. Бергер. И ещё двое, менее важные, вам их фамилии ничего не скажут. Все трое пришли в банк в девяносто втором году, с рекомендациями от людей, которым я не смог тогда отказать. Сейчас я понимаю, что это была ошибка. Но исправлять её поздно - они уже укоренились.

— Почему вы это мне говорите?

Воронов посмотрел в окно.

— Потому что я банкир, Андрей Сергеевич. Я занимаюсь деньгами, а не игрой в разведку. У меня семья - жена, двое детей, сын в Оксфорде, дочь в Плехановской. У меня дом в Серебряном бору и квартира на Тверской. У меня репутация, которую я строил пятнадцать лет, начиная ещё со Внешторгбанка. Всё, что у меня есть, построено на том, что люди мне доверяют деньги. Если я окажусь в эпицентре скандала с продажей оборонных заводов - я потеряю всё. Банк закроют, репутацию растопчут, семью достанут. Это первое.

— Второе?

— Второе - я не дурак. Я видел, что происходит с «Горизонтом». Я видел, что через мой банк идут деньги, которые мне не нравятся. Я пытался дистанцироваться - через Бергера идёт львиная доля этих операций, я стараюсь их не визировать лично. Но формально я несу ответственность. И если дело лопнет, первым под каток попаду я, а не Бергер и не Краузе.

— Значит, вы хотите выйти из дела.

— Я хочу выйти из дела с минимальными потерями. И я готов обсуждать условия.

Он посмотрел на меня прямо.

— Я знаю, что вы не уполномочены со мной договариваться. Я догадываюсь, что за вами стоят конкретные люди, в том числе, вероятно, в прокуратуре. Я не прошу вас давать мне сегодня гарантии. Я прошу передать моё предложение тем, кто уполномочен.

— Какое предложение?

Воронов достал из внутреннего кармана пиджака тонкую кожаную папку. Положил на стол между нами. Не открывая.

— Здесь список, Андрей Сергеевич. Двадцать четыре фамилии. Сотрудники банка, сотрудники «Горизонта», и люди за его пределами, которые участвуют в схеме. С указанием ролей, сумм и конкретных операций. Это весь скелет. Мясо - это документы, которые у меня в банковском сейфе, в отдельной ячейке, доступ к которой имею только я. Платёжные поручения с реальными подписями, внутренняя переписка, запись двух разговоров с Краузе.

Он помолчал.

— Я отдаю вам этот скелет сейчас. Документы - по договорённости, когда у меня будут гарантии.

Я посмотрел на папку.

— Какие гарантии?

— Гарантии статуса свидетеля, а не обвиняемого. Гарантии сохранения моей личной свободы и безопасности моей семьи. Гарантии сохранения банка как юридического лица - даже если придётся поменять руководство. Гарантии, что после того, как я выступлю свидетелем, меня не сдадут обратно на съедение тем, кого я сдал.

— Это серьёзные гарантии.

— Они соответствуют тому, что я даю взамен.

Я молчал, думая. Мне было велено ничего не обещать. Я ничего и не собирался. Но я понимал, что сижу напротив человека, который реально может обрушить всю конструкцию - если мы сможем его удержать.

— Андрей Сергеевич, -сказал Воронов тихо. - У меня есть одна просьба, не связанная с предыдущим.

— Слушаю.

— У вашего ведомства есть сотрудник по фамилии Гришин.

Я не отреагировал.

— Гришин в схеме. Он давно в схеме, восемь месяцев. Я об этом знаю потому, что Бергер иногда проговаривается. Не называя прямо - но ясно. В какой-то момент Гришин может стать для вас серьёзной проблемой не только по работе. Он человек исполнительный и жёсткий. Когда он поймёт, что его схема горит, он будет спасать себя любыми методами. Включая те, которые обычно не применяются внутри ведомства.

— Вы меня предупреждаете?

— Я вас предупреждаю. Не потому, что я добрый. А потому, что если с вами что-то случится раньше, чем я успею формализовать сотрудничество, - я останусь один на один с ними. А этого я категорически не хочу.

— Понял.

Воронов откинулся в кресле.

— Ещё одно. Тринадцатого ноября в «Прогрессбанке» состоится закрытое заседание правления. На заседании будет формально одобрена сделка по тульскому заводу. Моя подпись не требуется - достаточно подписи Бергера как куратора направления, и одного из моих замов. Я на заседании присутствовать не буду, я специально уеду в Питер по делам. Это моя попытка дистанцироваться. Но документы я могу передать вашим людям до тринадцатого, и если заседание будет зафиксировано вашей стороной - сделка сорвётся, потому что формальная подпись без моего личного одобрения может быть оспорена.

— Вы даёте нам технический шанс сорвать сделку.

— Да.

— Что вы хотите взамен?

— Как я сказал - гарантии. И одну дополнительную вещь.

— Какую?

— Я хочу лично переговорить с Лапшиным. Не с вами, не через посредников. С ним.

Я посмотрел на него.

— Я передам вашу просьбу.

— Передайте сегодня. Он должен решить быстро.

Воронов встал. Я встал вслед за ним.

— Андрей Сергеевич.

— Да?

— Вы производите впечатление серьёзного человека. Не сверх головы, но серьёзного. Не знаю, чем это для вас закончится, но я вам искренне желаю уцелеть. И ещё одно.

— Да?

— Будьте внимательны с соседями.

Я моргнул.

— С какими?

Воронов посмотрел на меня спокойно.

— С теми, что живут напротив вашего окна. Бергер видел её фотографии вашего подъезда. Не знаю, как - но видел. Я услышал это вскользь, на утреннем совещании в пятницу. Это всё, что я знаю. Но я счёл нужным вам сказать.

Я почувствовал, как внутри у меня становится холодно.

— Спасибо, -сказал я.

— Не благодарите. Всего доброго, Андрей Сергеевич.

Он протянул руку. Я пожал. Воронов повернулся, забрал охранника в прихожей, вышел. Дверь за ним закрылась мягко.

Я остался один в гостиной. Папка лежала на столе.

Из соседней комнаты вышел лапшинский сотрудник.

— Всё записалось?

— Всё.

— Я еду к Лапшину прямо сейчас.

— Пойдёмте вместе. Я вас довезу.

Я кивнул. Взял папку со стола, сунул во внутренний карман, поверх конверта с копиями. Оделся. Мы вышли.

В машине - серая «Волга» без опознавательных знаков, - я сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. В голове крутилась одна фраза.

«Бергер видел её фотографии вашего подъезда».

Это значило, что Лера засвечена. Это значило, что её фотоаппарат, её снимки, её окно - всё это уже в поле зрения противника. Это значило, что сегодня ночью, или завтра, или послезавтра с ней могут попробовать что-то сделать.

И я сидел в машине и понимал, что мне надо успеть.

Папка Воронова во внутреннем кармане давила рёбра.

«Волга» ехала по Никитскому бульвару в сторону Арбата. Снег кружился в свете фонарей. Я смотрел и не видел.

Глава 15

Глава 15.

Пятница Родионова

В прокуратуру я приехал в семь сорок. Лапшин уже ждал - сидел у себя в кабинете, в кителе, при полном параде, как будто готовился к серьёзному разговору. На столе лежал распечатанный с ленты диктофона текст моей встречи с Вороновым - сотрудник, который меня вёз, по дороге передал по рации в прокуратуру содержание, и Лапшин уже успел получить расшифровку, пока я ехал.

Михалыч сидел рядом, листал листы.

— Заходи, -сказал Лапшин. - Папку давай.

Я вынул вороновскую кожаную папку, положил перед ним. Лапшин раскрыл, быстро пробежал глазами первый лист - тот самый список из двадцати четырёх фамилий.

Долго молчал. Потом поднял глаза.

— Это серьёзно.

— Я понял.

— Дима, посмотри. - Он передал лист Михалычу.

Михалыч читал медленно, шевеля губами на каждой фамилии. Когда дочитал до середины, поднял глаза.

— Тут есть одна фамилия, которую я бы не ожидал.

— Какая?

— Тарасов А. Г. Это полковник из главного управления, второй отдел.

Лапшин кивнул.

— Я его тоже заметил. Идёт под номером девятнадцать, роль - «согласование экспортных лицензий». Это значит, что схема имеет выход не только на Гришина по линии экономической контрразведки, но и на главное управление по линии внешнеэкономического контроля. Серьёзно расширяет картину.

— Расширяет и осложняет, -заметил я.

— Расширяет и осложняет, -согласился Лапшин. - Но даёт шанс. Если у нас есть Тарасов в схеме, мы можем требовать выход дела не на уровень моего отдела, а на уровень Генпрокуратуры с особым контролем. Тарасов - фигура, под которой подпись начальника управления. Дело автоматически переходит в категорию, которую так просто закрыть нельзя.

Я сел, расстегнул пиджак. Достал из кармана конверт с копиями документов, вернул Лапшину.

— Воронов хочет встретиться с вами лично. Завтра, послезавтра - срочно. Готов сдать документы под гарантии статуса свидетеля.

— Я слышал, -кивнул Лапшин. - Соглашусь. Завтра в семь вечера в той же квартире. Передам через канал.

— Воронов также сказал про Леру.

Я рассказал. Лапшин слушал, не перебивая. Когда я закончил, он несколько секунд смотрел в стол, постукивая карандашом.

— Это плохо, -сказал он наконец. - Если Бергер видел снимки, значит, у них есть утечка либо в самом доме, либо в проявочной лаборатории, где она печатает. Скорее, второе. Снимки - это негатив плюс отпечаток, и где-то на этом пути могла произойти сдача. Лаборатория у неё какая?

— Я не знаю. У неё дома увеличитель, она печатает у себя. А вот негативы могла где-то проявлять.

— Узнай. И сегодня же вывези её из квартиры. Хоть к матери в Тверь, хоть куда. На неделю минимум. Не уговаривай долго - объясни, что серьёзно, и забирай.

— Она и так завтра уезжала к матери. Я уговорю выехать сегодня ночью.

— Хорошо. Дай ей денег на билет в купейный, в первый класс, чтобы спокойно ехала. И позвони мне утром, доложи, что выехала.

— Понял.

Михалыч смотрел на меня сбоку.

— Андрей.

— Что?

— Ты правильно делаешь. Но и сам имей в виду: они теперь будут давить на тебя через любые слабые точки. Лера - одна. Может быть и другие. Подумай, кто ещё рядом, кого надо предупредить.

Я подумал. Мать в Калуге - не общаемся пять лет, адрес у меня старый, у них тем более. Сестра в Краснодаре, такая же история. Старые сослуживцы по училищу - разбросаны, никто близко не контактирует. Из текущих контактов - Михалыч, Пал Палыч сами в игре. Родионов - они и так на него вышли. Виктор Степанович из ларька, Рашид - они меня знают как покупателя, но прямой связи нет.

— Лера, пожалуй, единственная действительно уязвимая, -сказал я. - Остальные либо отдалённо, либо уже вписаны в дело и сами при оружии.

— Хорошо. Тогда занимайся ею сегодня. Завтра встречаемся утром у Пал Палыча, в восемь. Вы оба, я. Обсуждаем шаги.

— Принято.

Лапшин закрыл папку, спрятал в сейф.

— Коршунов. Ещё один вопрос.

— Да?

— Как ты выйдешь из конторы завтра, чтобы не зацепить Кольцова?

— Скажу, что Родионов попросил сопровождение на встречу с поставщиками. Он подтвердит, если позвонят.

— Хорошо. Но имей в виду: Кольцов сегодня после справки Пал Палыча должен был дёргаться. Утром он тебя примет более внимательно, чем обычно. Будь готов держать лицо.

— Готов.

— Иди.

Я встал, надел пальто. У двери Лапшин остановил:

— Коршунов.

— Да?

— Завтра я прошу через Генпрокуратуру разрешение на оперативное прикрытие тебя и твоей соседки. Если дадут - у вас обоих появится наружка нашего ведомства, которая будет работать против их наружки. Это поможет.

— Спасибо.

— Не за что. Иди.

Из прокуратуры я вышел в восемь двадцать. На улице мело. Я прошёл квартал пешком до автомата на углу, проверил, нет ли кого рядом, набрал номер своей квартиры - звонил сам себе, чтобы посмотреть, не сняли ли трубку. Гудки шли. Никто не снял. Хорошо.

Положил трубку, набрал Леру. Она ответила на третий гудок.

— Алло?

— Лер. Это я. Ты дома?

— Дома. Печатаю.

— Я через час буду. Подожди меня.

— Хорошо.

Положил трубку. Поймал такси. По дороге думал, как ей объяснить. Прямо, без подробностей. У неё хватка, она поймёт.

Доехал до своего дома, расплатился за квартал, остаток прошёл пешком, по противоположной стороне улицы, наблюдая за двором через парадные витрины киоска «Союзпечать». Чёрной «Волги» нет. Серого «Форда» нет. Белой «девятки» нет. Двор пустой. Хотя это не значит, что чисто.

Я вошёл в свой подъезд, поднялся к себе, открыл, осмотрел дверной косяк - спичка-маркер на верхнем углу была на месте, нетронутая. Никто не входил. Прошёл внутрь, не зажигая свет, проверил окна - шторы как оставлял утром, на кухне ночник горит. Нормально.

Снял пальто. Сходил на кухню, вытащил из шкафа за зимними вещами свёрток с долларами, отсчитал сто пятьдесят долларов двадцатками. Положил в карман. Вернул свёрток на место.

Поднялся к Лере.

Она открыла. На ней был свитер крупной вязки, с закатанными рукавами, на запястьях - пятна проявителя. Из-под двери ванной шёл красный свет лабораторного фонаря.

— Заходи, -сказала она.

— Лер, послушай меня. Я не буду пить чай и не буду долго объяснять. Тебе надо уехать сегодня ночью.

Она замерла на секунду, потом кивнула.

— Куда?

— К матери. В Тверь. Поезд от Ленинградского, я тебе беру билет в купе первого класса. Сегодня в одиннадцать сорок есть «Юность». Тебе на сборы час.

— Андрей.

— Лер. Это серьёзно. Я не пугаю тебя без повода.

Она молча смотрела на меня. Потом медленно сняла очки, в которых работала за увеличителем, положила на тумбочку.

— Из-за тех снимков?

— Из-за них в том числе.

— Они узнали?

— Да.

— Как?

— Скорее всего - где-то проявляла негативы. Где?

— У соседки с пятого этажа, в её ванной. У неё лабораторный фонарь и проявитель свежий, я к ней захожу иногда, когда у меня кончается. Я негативы у неё всегда сама проявляю, не оставляю.

— А кто она?

— Тётя Зина. Старая женщина, лет семьдесят. Пенсионерка. Но у неё бывает зять, иногда заходит, шумный такой. Михаил. Он сын её знакомой, они зачем-то его опекают.

— Михаил. Возраст какой?

— Лет сорок. Высокий, худой, с лицом такого… невыразительного. Носит кожаную куртку.

— Лер, ты можешь мне его описать подробнее?

— Андрей, сейчас?

— Сейчас.

Она подумала.

— Глаза светлые. Волосы тёмные, начесаны набок. Подбородок узкий. Когда говорит, рот двигается мало, как у дикторов. И голос ровный, без выражения.

Я закрыл глаза на секунду. Описание было точное, и я знал этого человека. Михаил Каравайцев. Капитан, девятый отдел внутренней безопасности, работал в одной связке с Гришиным с конца восемьдесят девятого.

Значит, Лере подсовывали проявочную точку с прямым выходом на наблюдателя. Она не догадывалась. Тётя Зина, скорее всего, тоже не догадывалась - её просто использовали втёмную.

— Лер, -сказал я. - Этот Михаил. К тёте Зине часто заходит?

— Раз в неделю-две. Не часто. Но он бывает там, когда я печатаю - я несколько раз с ним сталкивалась в коридоре. Один раз даже помог ей лампочку поменять, я как раз была.

— Он видел твои снимки?

Она помолчала.

— Один раз - точно. Я как раз оставила несколько отпечатков на подоконнике у тёти Зины, чтобы они досохли, пошла домой за фотобумагой. Когда вернулась - тётя Зина что-то готовила на кухне, а Михаил стоял у подоконника. Стоял спиной ко мне, но рукой что-то перебирал. Я не придала значения - подошла, забрала свои отпечатки, ушла.

— Какие отпечатки?

— Это было… дней десять назад. Снимки нашего двора, я тогда экспериментировала с длинной выдержкой при сумерках. На одном были как раз машины у подъезда.

— То есть он мог видеть твои снимки нашего двора уже десять дней назад.

— Да.

Я кивнул. Картина становилась ясной. Каравайцев сел на проявочную точку Леры заранее, ещё до того, как мы с ней реально начали что-то делать. Это была заготовка. Возможно, на меня. Возможно, на любого, кто оказался бы соседом и попал бы в её объектив.

— Лер. Сейчас собирайся. Я еду за билетом, сам, на машине. Через сорок минут вернусь, заберу тебя и довезу до вокзала. Не звони маме предупредить - просто приезжай, тётя сама её там разыщет, она в Твери дома сейчас?

— Да, дома.

— Хорошо. И ещё.

— Что?

— У тебя есть негативы тех снимков, которые ты мне показывала вчера? Тех, где Саватеев?

— Есть. Я тебе вчера отдала отпечатки и негативы.

— А копии негативов у тёти Зины ты не оставляла?

— Нет. Я негативы вообще никому не показываю, только себе.

— Хорошо. Тогда так - ты сегодня ничего у тёти Зины не забираешь, не заходишь к ней, не звонишь. Просто уезжаешь. Если будет спрашивать - перед отъездом скажешь, что мама заболела, едешь срочно. Ничего больше.

— Поняла.

Она посмотрела на меня прямо.

— А ты?

— Я остаюсь. У меня работа.

— Андрей.

— Не надо, Лер. Иди собирайся.

Она кивнула. Развернулась, пошла в комнату. Я услышал, как открывается шкаф, как она достаёт чемодан.

Я вышел. Спустился к себе, сел на кухне, набрал телефон Михалыча. Длинных гудков было три, потом он снял.

— Слушаю.

— Это я. Мне нужно срочно одно: отправить человека сегодня ночью поездом. И прикрытие на маршруте до вокзала. Сможешь?

Михалыч помолчал.

— Это про соседку?

— Да.

— Через полчаса у меня будет машина с водителем у твоего подъезда. Серая «Волга». Водитель свой - Никитин, ты его не видел, но он мой человек. Билет купим на вокзале через начальника смены, у меня там договорённость, пять минут вопрос. На какой поезд?

— «Юность», одиннадцать сорок, до Твери. Купе первого класса.

— Понял. К десяти будет машина.

— Спасибо.

— Андрей.

— Да?

— У тебя самого на хвосте сейчас сидят?

— Не вижу. Но не значит, что нет.

— Тогда выходи через подвал. Не светись лишний раз.

— Принято.

Я положил трубку. Сел на кухне, налил себе чаю, выпил две чашки подряд - холодного, остывшего. В голове крутилось: Каравайцев, Каравайцев, Каравайцев. Девятый отдел. Тот же отдел, где сидит Гришин. Это значит, что внутренняя безопасность плотно вписана в схему. Это уже не Гришин один. Это группа.

В половине десятого я поднялся к Лере. Она была готова - в дублёнке, в платке, с большим серым чемоданом и кожаной сумкой через плечо. На лице не было паники, было сосредоточенное выражение человека, который делает что-то важное и трудное.

— Готова?

— Готова. Тёте Зине я ничего не говорила, не звонила.

— Хорошо. Идём.

Мы спустились вниз. Машина уже стояла у подъезда - не чёрная «Волга» наблюдения, а та самая серая «Волга» Никитина. Водитель открыл багажник. Мы загрузили чемодан, сели на заднее сиденье.

— Ленинградский, -сказал я.

Никитин кивнул, тронулся. Поехали через двор, потом по переулку, не самыми очевидными улицами. Никитин дважды менял маршрут, проверяя хвост в зеркале. Я тоже смотрел. Чисто.

В машине Лера сидела рядом со мной, не очень близко, но и не далеко. Смотрела в окно. Молчала. Я тоже молчал. На светофоре у Манежа она вдруг сказала:

— Андрей.

— Да?

— Если со мной что-то случится в Твери - ты узнаешь как?

— Мне сообщат.

— Откуда?

— У меня есть человек, который будет знать, где ты. Если что-то изменится - он мне скажет.

— А мама?

— Маму не трогай, ничего не объясняй. Просто скажи - устала, отдохнуть приехала. Поживёшь у неё две недели, потом я тебе позвоню.

— Две недели?

— Может, три. Зависит от того, как пойдёт.

Она помолчала.

— Я не вернусь, Андрей.

Я посмотрел на неё. Она смотрела в окно.

— В смысле?

— Я не вернусь в эту квартиру. После всего этого - не вернусь. Я подумала пока шла - я там жить не смогу.

— Лер.

— Послушай. У меня в Твери есть подруга, она работает в местной газете. Я могу там устроиться фотокорреспондентом. У них как раз место освободилось, она мне ещё в августе предлагала, я отказывалась. Сейчас - не откажусь.

Я молчал.

— Я не уезжаю от тебя, -сказала она тихо. - Я уезжаю от Москвы. От того, что в ней сейчас. Если ты захочешь - найдёшь меня в Твери. Если не захочешь - я переживу. Но в этой квартире, где я снимала чёрную «Волгу» в окно - я больше не буду.

Я кивнул. Понимал. Молодая, талантливая, у неё впереди ещё много жизни. И в Москве ей сейчас нечего ждать, кроме гадостей. Тверь - тихий приличный город, у мамы дом, работа найдётся. Она правильно решала.

Мне стало тяжело, но я подавил это.

— Хорошо, Лер. Когда определишься с работой - дай знать через мать, я ей позвоню. Найду тебя, когда смогу.

Она повернулась ко мне, посмотрела долго.

— Найди.

— Найду.

Мы доехали до Ленинградского в одиннадцать пятнадцать. Никитин остался в машине. Мы пошли к кассам. Михалыч уже сделал своё дело - на стойке начальника смены лежал билет на «Юность», купе номер три, нижняя полка. Я расплатился наличными.

До отправления оставалось двадцать минут. Мы вышли на перрон. Поезд стоял - длинный, тёмно-зелёный, с красной полосой по бортам, с надписью «Москва - Ленинград» на табличках. Я нашёл её вагон, двенадцатый. Проводница - женщина средних лет в форме - проверила билет, кивнула.

— Заходите.

Лера повернулась ко мне.

— Андрей.

— Да?

Она поставила чемодан на землю, шагнула ко мне и обняла. Крепко, обеими руками, прижавшись щекой к моей щеке. Это было первое и единственное наше настоящее объятие. От неё пахло проявителем и немного - яблоком, тем же самым, как тогда у неё дома.

— Будь живым, -сказала она тихо мне в ухо.

— Буду.

Она отпустила. Подняла чемодан, поднялась по ступенькам в вагон. На площадке обернулась ещё раз - короткий взгляд, без улыбки, серьёзный, - и вошла внутрь.

Я постоял на перроне. Через окно увидел, как она проходит по коридору, как заходит в купе. Потом она задёрнула занавеску. Я не уходил, пока поезд не тронулся - в одиннадцать сорок ровно. Тяжёлые колёса начали проворачиваться, вагоны медленно поплыли мимо меня, набирая скорость. Где-то в середине состава раздался гудок.

Я смотрел вслед, пока хвост поезда не исчез за поворотом, в темноте.

Потом повернулся, пошёл обратно.

Никитин довёз меня до дома в час ночи. Я попросил его остановиться за два квартала - не хотел, чтобы серая «Волга» Михалыча светилась у моего подъезда. Расстался с водителем, прошёл оставшийся путь пешком, дворами, через знакомый подвал.

В свою квартиру вошёл в час двадцать. Не зажигая свет, прошёл на кухню, налил воды, выпил стакан. Сел.

Лера уехала. Это было правильно. Это было больно. И это было тоже своего рода поражение - я не сумел удержать единственного человека, с которым у меня в этой жизни могло что-то получиться. Они не убили её, не покалечили - но они её прогнали, и это они тоже добавили себе в счёт.

Я сидел в темноте минут пятнадцать. Потом встал, пошёл спать. Утром предстоял тяжёлый день.

Проснулся в шесть. Сделал зарядку - на этот раз полный комплекс, не сокращённый. Душ, бритьё, завтрак. К Пал Палычу выехал в семь, через подвал и дворы.

В восемь мы сидели на кухне у Пал Палыча - я, Михалыч, хозяин. На столе - свежий чай, бутерброды с сыром и колбасой, печенье. Я доложил про Каравайцева и тётю Зину. Михалыч слушал, чесал подбородок.

— Девятый отдел внутренней безопасности, -сказал он. - Это уже фундаментально. Каравайцев работает на схеме, значит, не один он там в курсе. Это значит, что Гришин внутри контролирует не только своё направление, но и проверочный отдел, который должен бы за такими, как он, следить.

Пал Палыч кивнул.

— Идеально устроились. Кто их проверит, если они сами проверяющие.

— Это ещё аргумент к Лапшину - выводить дело на Генпрокуратуру и не давать ему утечь обратно в наше ведомство. Здесь оно умрёт за неделю.

Я кивнул.

— Ещё одно. Воронов сказал - Бергер видел снимки. Это идёт через Каравайцева к Бергеру напрямую. Минуя Гришина? Или через него?

Михалыч подумал.

— Скорее, через. Гришин - ключевая точка контакта между ФСК и «Прогрессбанком». Каравайцев - его субподрядчик. Снимки шли так: Каравайцев увидел у соседки, передал Гришину, Гришин передал Бергеру. Это минимум три суток на цепочку. Снимки были у тёти Зины десять дней назад. Значит, у них уже неделя минимум для размышлений и подготовки. Они нас в этой части обыграли.

— И значит, -добавил Пал Палыч, -сегодняшние или завтрашние действия с их стороны могут быть уже спланированы заранее. Не как реакция на пожар в Туле, а как отдельная операция против нас лично.

Мы переглянулись.

— Лапшин обещал утром запросить оперативное прикрытие, -сказал я. - Если дадут - у нас появится контр-наружка.

— Дадут не сразу, -сказал Михалыч. - В лучшем случае к понедельнику. До понедельника живём своими силами.

— Принято.

В девять мы расстались. Я поехал в контору. Михалыч - к Лапшину, продолжать обработку документов. Пал Палыч - в техотдел, продолжать делать вид, что ничего не происходит.

В контору я вошёл в десять. К Кольцову - не сразу. Сначала к себе в комнату, отметился, сел за бумаги. Прохоров что-то пишет. Сомов курит у окна.

— Здоров.

— Здоров.

В половине одиннадцатого я встал, пошёл к Кольцову. По пути - к секретарше Люде в приёмную.

— Геннадий Сергеевич свободен?

— На совещании с генералом. Освободится в полдвенадцатого.

— Хорошо. Я зайду тогда.

Я вернулся к себе. Сидел, делал вид, что работаю. На самом деле прокручивал в голове сценарий разговора с Кольцовым. Мне предстояло объяснить, почему я вчера не вернулся к нему по итогам встречи с Шуваловым - а он велел вернуться до конца дня. Я это нарушил. Объяснение надо было выстроить чисто.

В одиннадцать сорок мне позвонил Родионов на рабочий.

— Андрей Сергеевич. - Голос у него был странный, какой-то прижатый. - Можешь ко мне сейчас подъехать?

— Что случилось?

— Не по телефону. Срочно.

— Адрес?

— В офис. На Сретенку, ты знаешь.

— Через сорок минут.

— Жду.

Я положил трубку. Что-то пошло не так. Голос у Родионова был не его - человек, который позавчера пил со мной водку в «Праге», говорит так, когда у него над ухом что-то происходит. Возможно, в офисе у него люди. Возможно, его накрыли.

Но не ехать нельзя. Если это ловушка - я туда поеду и попаду. Если не ловушка - значит, у Родионова реальная проблема, и я нужен.

Я снял пальто с вешалки, надел. Спустился в гардероб, кивнул дежурному, вышел. Снаружи моросил мелкий снежок.

К Кольцову я не зашёл. Это было нарушение прямого указания - вернуться, доложить. Я знал, что нарушаю. Но Родионов сейчас был важнее. Вчера я сорвался к Лапшину под предлогом «Шувалов попросил» - сегодня под предлогом «Родионов попросил». На два дня лимит подобных манёвров был исчерпан. После сегодняшнего Кольцов меня вызовет на ковёр и будет говорить жёстко.

Ну и пусть.

В офисе Родионова на Сретенке - четвёртый этаж типового кирпичного здания постройки шестидесятых, переоборудованное под коммерческие конторы. На первом - кофейня, на втором - юридическая фирма, на третьем - какая-то бухгалтерия, на четвёртом - «Орион». Лестница чугунная, перила деревянные. Я поднялся, проверяя лестничную клетку перед каждым пролётом - стандартный приём, но по нынешним временам нелишний.

У двери «Ориона» стоял охранник. Незнакомый, не Серёга, шофёр Родионова, о котором мы вчера говорили. Этот был молодой, плотный, в чёрной куртке, без бороды, с холодным взглядом.

— Коршунов? -спросил он.

— Я.

— Проходите. Игорь Викторович ждёт.

Я зашёл. Открытое пространство, перегородки, столы, факсы, два компьютера IBM. За столами - три девочки-офисменеджера и пожилой мужчина с калькулятором. Все работают, никто не поднимает голову. Атмосфера обычной рабочей конторы. Ничего тревожного на первый взгляд.

Кабинет Родионова - в дальнем конце, отгорожен. Дверь закрыта.

Охранник проводил меня до двери, постучал.

— Войдите.

Я вошёл.

Родионов сидел за своим столом, бледный, с залысиной на лбу, на которой выступила испарина. Перед ним на столе лежал пистолет. Его собственный, я знал - газовый «ИЖ-79», полузаконный, у него было разрешение через спорт.

В углу кабинета, в кресле для посетителей, сидел человек.

Хайнц Краузе.

Я узнал его сразу - по фотографиям из материалов, которые мы изучали. Высокий, худой, лет пятидесяти, в светло-сером костюме отличного кроя, в очках в тонкой оправе, с короткой седой бородкой. Брюки идеально отглажены, ботинки начищены до зеркала. На запястье - часы Patek Philippe, тонкие, золотые. В руках - чашка чёрного кофе.

Он повернул голову, посмотрел на меня. Глаза светло-голубые, ясные, без тени раздражения или враждебности - даже с лёгкой улыбкой.

— Андрей Сергеевич, -сказал он по-русски, с лёгким, едва заметным немецким акцентом. - Очень рад наконец познакомиться лично. Прошу, садитесь.

Я остался стоять у двери.

— Игорь, -сказал я Родионову. - Что здесь?

Родионов поднял глаза. Виновато моргнул.

— Андрей Сергеевич, простите. Я не знал, как поступить. Они приехали час назад, господин Краузе хотел встретиться с вами не в банке и не в ресторане, а здесь, в моём офисе, потому что считал, что здесь будет безопасно для всех. Они меня попросили вызвать вас. Я подумал… подумал, что лучше пусть встреча произойдёт под моим контролем, чем где-нибудь в подъезде.

Я посмотрел на него внимательно. Лицо у Родионова было искреннее, испуганное. Он не предатель. Он попал в положение, в котором не знал, как правильно. И выбрал то, что счёл наименьшим злом - пригласить меня в место, где он сам присутствует.

Это было ошибкой, но не злонамеренной.

— Хорошо, -сказал я. - Но Игорь, посиди в зале с девочками. Пять минут. У нас разговор будет короткий.

Родионов кивнул, встал. Прошёл мимо меня. У двери я тихо сказал:

— Серёгу твоего где?

— Он внизу, в машине. Они приехали со своей охраной, моего попросили подождать снаружи.

— Сколько их?

— Двое. Один за дверью, видишь. Второй внизу, у машины.

— Хорошо. Иди.

Родионов вышел. Дверь за ним закрылась.

Я повернулся к Краузе. Он сидел всё так же - спокойно, с чашкой кофе в руках, с лёгкой улыбкой.

— Можно, я сяду? -спросил я.

— Конечно. Прошу.

Я сел в кресло напротив. Не в то, где обычно сидел Родионов - в другое, спиной к стене, так, чтобы в поле зрения была дверь и окно. Старая привычка.

Краузе кивнул, как бы оценив выбор позиции.

— Профессиональный жест, Андрей Сергеевич. Я уважаю.

Я молчал.

— Я постараюсь не отнимать у вас много времени, -сказал он. - У меня к вам деловое предложение. Очень короткое, очень конкретное.

— Слушаю.

Он отпил кофе. Поставил чашку на маленький столик рядом.

— У вас есть некоторое количество документов, касающихся ряда коммерческих сделок, в которых я имею интерес. Часть этих документов ещё вчера находилась в Туле, у одного нашего общего знакомого. Сейчас, как я понимаю, документы у вас или у близких к вам людей. Это не упрёк, не претензия. Это констатация.

Я молчал.

— Я приехал предложить вам выкупить эти документы. Полностью, со всеми копиями, со всеми материалами, со всеми носителями. Цена - триста тысяч долларов США наличными. Половина сейчас, половина при передаче. Срок передачи - в течение трёх суток.

Я молчал.

— Вы можете сказать, -продолжил Краузе, -что вас не интересуют деньги. Я готов рассмотреть и иные формы компенсации. Например, содействие в карьерном развитии. У меня есть связи в государственных структурах нескольких стран Европы. Получение вида на жительство в Австрии, Швейцарии или Чехии для вас и членов вашей семьи - вопрос моего телефонного звонка. Деловое партнёрство в Hauser Consulting - тоже возможный вариант, если вы предпочитаете остаться в активной работе.

Я смотрел на него и думал: до чего же вежливо. До чего ровно и логично. Этот человек предлагает мне взятку, какой я никогда в жизни не видел - триста тысяч долларов в эпоху, когда хорошая зарплата сто баксов, и предлагает её таким тоном, каким обсуждают условия страхового полиса. И он действительно ждёт, что я могу согласиться. У него в практике, видимо, регулярно соглашаются.

— Господин Краузе.

— Да?

— Откуда вы знаете, что у меня есть документы?

Он улыбнулся.

— Андрей Сергеевич. Не задавайте детских вопросов. Москва - небольшой город для людей нашего круга. Информация циркулирует.

— И всё-таки.

Он посмотрел на меня. Улыбка стала чуть тоньше.

— Хорошо. Я скажу вам одну вещь, которая, возможно, будет для вас полезна. Не как часть переговоров - как личный жест уважения. У вас есть коллеги, которые работают на нашу сторону уже довольно долго. Они в курсе вашей активности. Они меня информируют. Я бы на вашем месте не доверял своему ведомству ни в одной бумаге.

— Спасибо за совет.

— Не за что. Так что вы скажете на моё предложение?

Я помолчал. Потом посмотрел ему в глаза.

— Господин Краузе. Я ничего вам не продам. Ни за триста тысяч, ни за три миллиона. Я не покупал эти документы за деньги, и я их за деньги не отдам.

Он кивнул. Без удивления, без раздражения. Просто кивнул, будто получил ожидаемый ответ.

— Я предполагал, что вы откажетесь. Но был обязан попробовать - это правила приличия. Теперь я обязан вас предупредить.

— О чём?

— О том, что после вашего отказа я буду действовать по другой схеме. Не лично, разумеется - я завтра уезжаю в Вену и здесь не появлюсь как минимум до Нового года. Действовать будут люди, которые здесь живут. Их методы не такие приятные, как мои.

— Я понял.

— Вы понимаете, что в эти методы могут быть вовлечены не только вы лично, но и люди вокруг вас. Ваши коллеги. Ваши, скажем, соседи.

Я посмотрел на него очень внимательно.

— Соседи у меня сейчас в командировке. Им не о чем беспокоиться.

— Я в курсе. Тверь - хороший город. Тихий. Но небольшой. - Он улыбнулся. - Андрей Сергеевич, я не угрожаю. Я констатирую факты, которые вы и сами знаете. Подумайте до завтрашнего утра. Если измените решение - господин Родионов знает, как со мной связаться. До завтра, до десяти утра. После этого предложение снимается, и начинается, как мы говорим у нас, jeu sans merci.

— Понял.

Он поднялся, поправил пиджак.

— Я очень надеюсь, что мы найдём разумное решение. У меня нет никакого желания ломать карьеру способному молодому человеку. Думайте, Андрей Сергеевич.

Он подошёл к двери, открыл. Охранник за дверью встал по стойке. Краузе что-то сказал ему по-немецки, охранник кивнул. Они пошли к выходу.

Я остался в кабинете один.

Через минуту вошёл Родионов. Лицо у него было бледное.

— Андрей Сергеевич. Я…

— Игорь. Тихо. Сядь.

Он сел.

— Они тебя как-то к этому принудили?

— Нет. Они приехали, представились - сказали, что хотят встретиться с тобой в нейтральном месте, под моим присмотром. Я подумал - лучше у меня под носом, чем где-нибудь в подворотне. Я не успел тебе позвонить по-человечески, у меня охранник Краузе стоял рядом, когда я набирал твой номер.

— Понятно. Сейчас позвони ко мне в контору - оставь сообщение Прохорову, что я был у тебя по теме поставок, освободился в час сорок. Это для алиби.

— Сделаю.

— И, Игорь.

— Да?

— Сегодня вечером уезжай на дачу. С Серёгой, с Серёгой жены если есть. С детьми, если они в Москве. На неделю минимум. Если попросят меня связать с тобой - звонят на дачный номер, дашь его сейчас. Никаких личных встреч в Москве до моей отмашки.

Он молча кивнул, написал номер на листке, передал.

— Андрей Сергеевич. У меня к тебе один вопрос.

— Да?

— Они тебе предложили деньги?

— Да.

— Сколько?

— Триста тысяч.

Он молча присвистнул.

— И?

— Я отказался.

Родионов посмотрел на меня долго.

— Андрей Сергеевич. Я давно работаю в коммерции. Я многих людей видел. Триста тысяч - это сумма, на которую покупаются генералы. Когда отказываются от такой суммы - это значит, либо человек идиот, либо он играет очень крупно. Ты не идиот. Значит, играешь крупно. Объясни мне, во что я попал, как партнёр.

Я подумал. Решил.

— Ты попал в дело, в котором с одной стороны - продажа оборонных заводов через подставную структуру. С другой - военная прокуратура, которая это сейчас раскручивает. Я работаю с прокуратурой. Краузе работает против. Сегодня тебе будут звонить с предложениями, давить, угрожать. Терпи и не ломайся. Через неделю или две дело лопнет, и Краузе с командой полетит. Тогда твоя выдержка тебе зачтётся - лично от меня и от Лапшина из военной прокуратуры. Если сломаешься - мы тебя не вытащим, потому что ты будешь свидетель сразу обеих сторон, и обе тебя сожрут.

Родионов кивнул медленно.

— Понял. Не сломаюсь.

— Хорошо.

Я встал, надел пальто.

— Игорь.

— Да?

— Спасибо, что выбрал из двух плохих вариантов наименее плохой.

— Не за что, Андрей Сергеевич.

Мы пожали руки. Я вышел.

На улице мело. Я постоял у подъезда минуту, глядя на серое небо. Триста тысяч долларов. Цена моего молчания. Они оценили меня в триста тысяч - это, в общем, лестно, по нынешним временам. Кольцов получает в месяц, наверное, тысяч триста рублей, что по чёрному курсу - двести-двести пятьдесят долларов. Триста тысяч - это его зарплата за сто лет.

Они думают деньгами. Они привыкли, что всё покупается. Это их слабость и наша возможность.

Я пошёл к метро. До конторы - двадцать минут. Кольцов меня ждал, точнее, ждал моего объяснения за вчерашнее. Сегодняшнее добавит ещё один пункт. Я уже был внутренне готов: спокойно, без оправданий, по фактам.

В метро было пусто - предобеденное время. Я сел у окна. В стекле напротив отражалось моё лицо - усталое, серое, с морщинами, которых месяц назад не было. Я отвёл взгляд.

В голове крутилось другое.

«У вас есть коллеги, которые работают на нашу сторону уже довольно долго. Они меня информируют».

Гришин. Каравайцев. Возможно, Тарасов из главного управления. И, возможно, кто-то ещё, кого мы пока не знаем.

«Я бы на вашем месте не доверял своему ведомству ни в одной бумаге».

Это было предупреждение, поданное как угроза. Но это было и подсказка - Краузе, в своей самоуверенности, давал мне понять, что схема внутри ФСК шире, чем мы думаем. И единственная безопасная точка для документов сейчас - не у нас, не в техотделе, не в моём кабинете. А у Лапшина, в военной прокуратуре. Как мы и решили.

Поезд подъехал к «Лубянке». Я вышел.

У выхода из метро, в киоске «Союзпечати», я купил «Известия» и, прижимая газету к груди, медленно пошёл в сторону Старой площади. Над крышами поднимался зимний дым - пар из вентиляционных шахт, обычные московские столбы пара в холодный полдень.

До конторы оставалось три минуты пешком. До разговора с Кольцовым - ещё пять. До конца рабочего дня - семь часов. До вечерней встречи с Михалычем у Пал Палыча - восемь.

До тринадцатого числа - двенадцать дней.

Я открыл дверь конторы, кивнул дежурному, протянул пропуск.

«Jeu sans merci», -сказал Краузе. Игра без пощады.

Что ж. Принимается.

Глава 16

Глава 16.

Ответный ход

В кабинет к Кольцову меня позвали в два пятнадцать. Не я пришёл - за мной пришёл старший лейтенант Соколов, помощник Кольцова, человек цепной, безропотный, ничего лишнего. Постучал в дверь нашей комнаты, заглянул.

— Коршунов. К Геннадию Сергеевичу. Срочно.

Прохоров поднял голову, посмотрел на меня удивлённо. Сомов вообще глазом не повёл. Я встал, застегнул пиджак, пошёл.

Люда в приёмной на этот раз на меня не смотрела. Читала что-то в журнале, перелистывала страницы. Это был плохой знак. Секретарша умеет читать настроение начальства лучше кого угодно, и если она не поднимает глаз - значит, будет гроза.

Я постучал, вошёл. Кольцов сидел за столом. Перед ним - моя вчерашняя объяснительная по «Праге», справка Пал Палыча о Бергере, и ещё какая-то бумага - я не разглядел, но по формату - внутренний рапорт.

— Садись.

Я сел.

Кольцов долго молчал. Смотрел не на меня, а на бумаги. Снял очки. Положил их на стол. Посмотрел.

— Коршунов, -сказал он, -ты сегодня был у Родионова?

— Был.

— Во сколько?

— С двенадцати сорока до часа тридцати.

— По какому поводу?

— Он позвонил, просил подъехать по итогам вчерашней встречи с Шуваловым. Хотел посоветоваться по условиям кредитной линии.

— А мне когда собирался докладывать?

— Сегодня до конца дня, как обычно.

— Хм. - Он постучал пальцем по столу. - А вчера вечером, когда я тебе велел после Шувалова сразу ко мне, - тоже собирался доложить сегодня до конца дня?

Я выдержал паузу.

— Вчера после Шувалова я вышел с встречи и сразу поехал к Родионову на склад, он попросил проверить одного поставщика по линии служебной проверки. Это заняло три часа. Потом уже было поздно идти к вам, я решил отложить на утро.

— Какого поставщика?

— Кооператив «Феникс», работает с «Орионом» по поставкам бытовой химии.

— Подтвердишь?

— Подтвердит Родионов. И есть журнал склада с моей отметкой, я расписался на проходной.

Это было спланированное алиби - я, Михалыч и Родионов проработали его вчера вечером по телефону после встречи с Вороновым. Родионов реально расписал меня в склaдском журнале задним числом, а директор склада, зависимый от него человек, подтвердит устно. Через три дня или неделю, когда утихнет первая волна, это алиби истончится, но сейчас оно держало.

Кольцов кивнул.

— Проверим.

Он долго смотрел на меня. Я выдержал.

— Коршунов. Я с тобой работаю полтора года. Ты меня за это время ни разу серьёзно не подводил. И я тебе, в общем, доверял. Сегодня что-то изменилось.

— Что именно, Геннадий Сергеевич?

— Вчера ко мне на стол легла справка из техотдела, касающаяся сотрудника «Прогрессбанка» Бергера П. И. Справка запрошена под техническим предлогом. Справку составил Пал Палыч. А интересуется Бергером, насколько я понимаю, ты. Через Пал Палыча.

Он посмотрел на меня.

— Геннадий Сергеевич, -сказал я спокойно, -Бергер присутствовал на встрече в «Праге». Я его упомянул в рапорте. В качестве финансового аналитика, без интереса. Но после встречи мне показалось, что он ведёт себя не как рядовой финансист, а как человек с оперативной подготовкой. Я попросил Пал Палыча через техотдел проверить его биографию на предмет возможной прежней работы в органах. Это рутинная проверка контрагента.

— Без согласования со мной?

— Это не оперативное мероприятие, Геннадий Сергеевич. Это запрос справки из архива. Я не считал, что требуется согласование.

— Не считал. - Он хмыкнул. - Пал Палыч тоже не считал. А справка вышла интересная. Бергер - бывший майор Первого главка, уволен в девяностом. С тех пор работает в совместных советско-австрийских структурах, потом в «Прогрессбанке». Ты эту информацию уже знал?

— Нет, получил из справки вчера вечером.

— И что теперь с этой информацией собираешься делать?

— Ничего особенного. Приму к сведению. Родионова предупрежу, что в «Прогрессбанке» сидит бывший сотрудник госбезопасности - это повышает риски коммерческих переговоров. Это мой профиль работы.

Кольцов посмотрел на меня.

— Коршунов. Ты врёшь.

Я моргнул. Спокойно.

— В чём, Геннадий Сергеевич?

— В том, что ты якобы не знал, кто такой Бергер. Ты его узнал в «Праге». По моей оценке, ты имеешь доступ к старым картотекам, возможно, через Пал Палыча, и видел его фамилию раньше. Справка тебе была нужна не для того, чтобы узнать, а для того, чтобы формально оформить знание.

Я молчал.

— И мне интересно, -продолжил он, -для чего тебе формально оформлять это знание? Обычно такие вещи офицер делает, когда собирается использовать материал в дальнейшей работе - в рапорте, в докладе, в служебной проверке. Но по своей линии ты Бергера проверять не должен, «Прогрессбанк» не твоя епархия. Значит, ты готовишь материал для кого-то другого.

Я посмотрел ему в глаза.

— Геннадий Сергеевич. Я работаю по Родионову. Бергер - контрагент Родионова. Это моя линия.

— А Гришин Валерий Борисович - тоже твоя линия?

Вот оно. Вопрос в лоб. Кольцов не играл - он выкладывал свои карты.

Я выдержал паузу ровно секунду. Моргнул. Посмотрел удивлённо.

— Валерий Борисович? А он-то тут при чём?

Кольцов смотрел на меня. Я смотрел на него. Он ждал, чтобы я выдал себя лицом. Я не выдавал.

— Хорошо, -сказал он наконец. - Допустим. Но тогда последний вопрос.

— Да?

— Какое отношение к твоей работе по Родионову имеет подполковник Лапшин из военной прокуратуры Московского гарнизона?

Внутри у меня стало пусто. Ровно, холодно. Это уже было не предположение. Это был факт, который Кольцов откуда-то имел. Либо Лапшина просветили изнутри, либо за мной вели наружку по линии внутренней безопасности, и меня видели вчера в прокуратуре.

Я не отвёл глаз.

— Геннадий Сергеевич, - я говорил медленно, подбирая слова, - подполковник Лапшин - старый знакомый майора Захарова. Они вместе служили в Афганистане. Я с Лапшиным лично не знаком. Если вы имеете в виду, что меня в последнее время видели в прокуратуре - я туда заезжал по просьбе Захарова, передать пакет документов личного характера. Это не служебная встреча.

— Личного характера?

— Да. У Захарова там какие-то бумаги по наследственному делу его покойной сестры. Я заезжал в качестве курьера.

— Ты в курьеры записался?

— Он меня попросил, я не смог отказать. Он ветеран, старший товарищ.

Кольцов смотрел на меня.

— Покажи командировочный или путёвой лист.

— У меня нет. Заезжал по пути, в обеденный перерыв.

— В обеденный перерыв ты, значит, курьером у Захарова работаешь.

— Разово, Геннадий Сергеевич.

Кольцов молчал. Долго. Потом встал, подошёл к окну. Постоял там, глядя вниз, на Старую площадь. Я видел только его спину - узкую, чуть сутулую, в форменном кителе.

— Коршунов, -сказал он, не оборачиваясь. - Я тебе скажу одну вещь. Без протокола, без свидетелей, между нами.

— Слушаю.

— У меня трое внуков. Старший уже в институте, младшие в школе. Моя жена - ей через два года на пенсию, она в Минздраве. У меня квартира на Ленинградском проспекте, дача в Жуковке, машина. Всё это я заработал сам, за тридцать лет службы. Я не богач, но я живу нормально. И я планирую через три года уйти в отставку с пенсией полковника и заняться наконец внуками.

Он обернулся.

— Мне сейчас не нужны скандалы. Мне сейчас не нужны междуведомственные конфликты. Мне сейчас не нужно, чтобы мой сотрудник тайно работал на прокуратуру через голову своего начальства. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, Геннадий Сергеевич.

— Если ты действительно работаешь с прокуратурой - а я думаю, что работаешь, - я не требую от тебя признания. Я не дурак. Я требую одного: чтобы ты не втягивал меня. Чтобы, когда это всё всплывёт - а оно всплывёт, - в отчётах и материалах не было моей фамилии. Ни как участника, ни как соучастника, ни как человека, который что-то знал и молчал.

Я смотрел на него.

— Геннадий Сергеевич. Я вас не втягиваю. И если когда-нибудь ситуация потребует официально фиксировать вашу роль - я буду фиксировать её как роль начальника, который своевременно не получал доклады по не зависящим от него причинам. Это я гарантирую.

Он кивнул.

— Хорошо. И ещё одно.

— Да?

— Гришина Валерия Борисовича трогать без меня не смей.

Я посмотрел на него.

— Без вас?

— Без моего личного указания. Если на него что-то есть и это нужно документировать - я должен знать первым, и я сам решу, как и кому передавать. Иначе тебя сожрут быстрее, чем ты дойдёшь до двери прокуратуры. Понял?

— Понял.

— Всё. Иди работать.

Я встал, пошёл к двери. У двери он ещё раз окликнул:

— Коршунов.

— Да?

— Ты зачем в это ввязался?

Я подумал секунду.

— Потому что никто другой, Геннадий Сергеевич.

Он хмыкнул. Невесело.

— Герой, значит.

— Нет. Просто так вышло.

— Иди.

Я вышел.

В приёмной Люда подняла наконец глаза. Посмотрела на меня - не то сочувственно, не то любопытно. Кивнула. Я кивнул в ответ, пошёл по коридору.

В своей комнате сел за стол. Прохоров и Сомов посмотрели, поняли, что я не в настроении говорить, вернулись к своим бумагам. Я достал чистый лист, начал выписывать столбиком даты и события.

Разговор с Кольцовым изменил расклад.

Он не с ними. Это первое и главное. Если бы он работал на схему, он бы меня сегодня вывел в расход - у него были все формальные основания: я нарушил указание, тайно контактирую с прокуратурой, действую через голову. Вместо этого он меня предупредил, попросил держать его в стороне и даже косвенно дал добро на продолжение работы, ограничив только одним: не трогать Гришина без согласования.

Второе: Кольцов знал больше, чем я думал. Он знал, что я был в прокуратуре. Значит, либо у него есть свой канал, либо за мной действительно вели наружку, и он её курирует лично. Тогда вчерашнее прохождение «чисто» было ложным - меня вели аккуратно, не выдавая.

Третье: требование «не трогать Гришина» было странное. Кольцов как будто знал про Гришина и без меня. Более того - он хотел первым получать о нём информацию. Зачем? Варианта два. Либо Кольцов сам давно за Гришиным следит, и теперь хочет объединить наши усилия - но делать это не через прокуратуру, а внутри конторы, по своим каналам. Либо Кольцов опасается, что материал о Гришине попадёт наверх, и вместе с ним полетит сам Кольцов - как начальник отдела, проглядевший предательство сотрудника смежного подразделения.

Склонялся я к первому варианту. Кольцов был человеком старой закалки, и ему действительно было что терять. Но в нём оставалось ещё что-то от офицера, и эта часть, пожалуй, заставила его не сдать меня Гришину, а дать сутки-двое на осознание.

Это не означало, что я ему полностью доверяю. Но это означало, что я его не должен считать врагом. Пока.

Я сжёг лист в пепельнице, пепел размешал окурком.

В четыре ко мне зашёл Пал Палыч - что было нестандартно, он почти никогда не поднимался в нашу комнату. Зашёл с какой-то внутренней накладной, которую якобы нужно было подписать. Прохоров поднял голову, тут же опустил. Сомова не было - ушёл на выезд.

Пал Палыч положил накладную передо мной, ручкой показал на строчку. Я сделал вид, что читаю. В углу листа, мелким почерком, было приписано: «Сегодня в 17.00 у меня. Срочно. Есть новое».

Я расписался, накладную вернул.

— Проверил, Пал Палыч.

— Спасибо, Андрей Сергеевич.

Он вышел.

В пять я вышел из конторы. На этот раз Кольцова не предупреждал - он уже всё знал. К Пал Палычу поехал обычным маршрутом, через «Беговую», без особых проверочных петель. Если за мной есть контр-наружка, уйти я от неё всё равно не смогу; если нет, незачем тратить время.

У Пал Палыча на кухне уже сидел Михалыч. На столе стояла большая, пятилитровая кастрюля с борщом - Пал Палыч варил, видимо, всё утро, и вкусно пахло мясом, укропом, сметаной. Рядом - батон чёрного, пачка соли, банка «Глобус» со сладким перцем.

— Садись, ешь, -сказал Пал Палыч вместо приветствия. - Разговор будет долгий.

Я сел. Он налил мне в тарелку полный поварешку - густо, с капустой, с крупными кусками говядины. Положил ложку сметаны. Мы ели молча, как в казарме, первые десять минут.

Потом Пал Палыч вытер рот салфеткой и сказал:

— Каравайцев сегодня был у меня в техотделе. Без предупреждения.

Я поставил ложку.

— Когда?

— В половине третьего. Зашёл с какой-то формальной бумажкой по снятию с учёта старого оборудования. Я его пять минут провёл по вопросу. Он делал вид, что интересуется инвентарными номерами - на самом деле смотрел на мой стол и на сейф.

— Что-то увидел?

— Ничего. Я с утра всё убрал - стол чистый, сейф заперт, ключ при мне. Но он отметил, что сейф в техотделе у меня персональный и что моим коллегам в него доступа нет. Это сам по себе интересный факт - Каравайцев про мой сейф интересуется.

Михалыч кивнул.

— Это они готовят сценарий «ошибочного» изъятия. Якобы плановая проверка, якобы инвентаризация. Приходят со своими санкциями, вскрывают сейф, находят там копии наших документов - и всё, мы выходим на компромат, нас отстраняют, документы изымаются.

— Сценарий стандартный, -сказал Пал Палыч. - Я именно этого и ждал. Поэтому с утра всё настоящее перевёз отсюда.

— Куда?

— В банковскую ячейку, как договаривались. Сегодня к открытию Сбербанка я был на Тверской, положил основные материалы в ячейку. В техотделе сейчас - только пустые папки с безобидными справками. Если придут - найдут нормативные выписки по списанию техники и больше ничего.

— Хорошо.

— Но это значит, -продолжал Пал Палыч, -что у нас в запасе сутки, максимум двое, до официального оформления проверки. Каравайцев сегодня доложит Гришину, завтра Гришин оформит бумагу, послезавтра придут.

Я посмотрел на Михалыча.

— А у нас что?

Михалыч положил ложку.

— У меня сегодня был Лапшин по моим связям. Попросил оформить меня в служебную командировку задним числом - с пятого ноября в Каспийский регион по неофициальной линии. Это даёт мне на бумаге формальное основание не находиться в Москве в те дни, когда я встречался с Лапшиным и возил документы. Если Гришин или Кольцов захотят проверить моё местонахождение - у них в журналах будет запись, что я в командировке. Командировку подтвердит человек Лапшина, у которого там база.

— Надёжно?

— Достаточно на неделю. Через неделю не важно, к этому моменту дело уже будет в прокуратуре официально.

— Хорошо. А у меня как с алиби?

— У тебя алиби держится на Родионове. Но сегодняшний визит Краузе в офис «Ориона» меняет картину. Родионов теперь под колпаком у них, и если они его потянут, твоё алиби рухнет. Поэтому у нас очень короткое окно.

— Насколько короткое?

— До понедельника. Максимум до вторника. После этого мы должны официально выйти в открытую фазу - прокуратура возбуждает дело, Воронов подписывает свой пакет, мы получаем статус свидетелей, нас выводят из ФСК под защиту военной прокуратуры. До этого момента мы уязвимы.

Я посмотрел на календарь, висевший у Пал Палыча над столом. Среда, десятое ноября. До сделки по тульскому заводу - тринадцатое, суббота. До понедельника - шестнадцатое.

— Значит, три дня, -сказал я.

— Три дня, -подтвердил Михалыч.

Пал Палыч налил чаю.

— Теперь о Воронове. Лапшин с ним сегодня разговаривал по телефону.

— И?

— Воронов подтвердил готовность подписать пакет в обмен на статус свидетеля. Встречу назначили на завтра, в семь вечера, на той же квартире. Лапшин будет сам. Воронов принесёт полный пакет документов - не только скелет из двадцати четырёх фамилий, но и платёжные поручения, переписку, записи разговоров. Если всё это действительно есть и оно подлинное - это основание для немедленного возбуждения уголовного дела о государственной измене.

— А сделка по Туле?

— Воронов готов уехать в Питер одиннадцатого числа, как и говорил. Без его личной подписи сделка тринадцатого будет юридически уязвимой. Если на заседании правления Бергер и зам проводят решение - Воронов, уже будучи свидетелем, напишет опровергающий рапорт задним числом, и сделку можно будет оспорить в течение месяца. Прокуратура обеспечит заморозку активов на счетах «Горизонта» в течение двух недель.

— Понял.

Михалыч посмотрел на меня.

— А у тебя - Краузе сегодня, триста тысяч. Что Лапшин по этому поводу?

— Сказал: молодец, что отказался. Вечером с ним встречаюсь, оформим протокол допроса по факту попытки дачи взятки. Это ещё один документ в копилку.

— Правильно. Каждый такой эпизод - гвоздь в гроб схемы.

Мы допили чай. За окном совсем стемнело. Часы показывали без четверти семь. Я встал.

— Мне пора.

— Куда?

— В прокуратуру. Потом домой. Лапшин попросил сегодня написать подробный рапорт по встрече с Краузе, пока всё свежо.

— Пешком не ходи, -сказал Михалыч. - Никитин стоит у подъезда, отвезёт.

— Спасибо.

На лестнице Пал Палыч придержал меня за рукав.

— Андрюш. Одна просьба.

— Да?

— Ты, когда будешь у Лапшина - спроси его, может ли он мне выделить двух человек на сегодня ночь. К моему подъезду.

Я посмотрел на него.

— Пал Палыч, что-то случилось?

— Нет. Просто у меня предчувствие. Каравайцев сегодня слишком внимательно смотрел на мой дом, когда уходил. И моя соседка сказала, что около подъезда полчаса назад стояла незнакомая машина - белый «Форд», мужчина за рулём, не курил, только сидел. Уехал, когда соседка к нему направилась спросить, чего ждёт.

— Понятно. Скажу Лапшину.

— Спасибо, Андрюш. И, если можно, не откладывай.

— Никитина пока оставлю вам. Он довезёт меня до прокуратуры, я выйду, он вернётся сюда и подежурит до утра.

— Хорошо.

Я спустился, сел к Никитину в машину. Объяснил маршрут. Он молча кивнул, тронулся.

У Лапшина я просидел до девяти. Составили протокол по Краузе - подробный, на семь листов, с описанием обстановки, присутствующих лиц, содержания разговора, предложенной суммы, способа предложения. Лапшин прочитал, вычитал, добавил две фразы. Я подписал.

— Теперь, -сказал он, -я хочу с тобой обсудить одну вещь, которую пока не обсуждали.

— Да?

— У меня есть основания полагать, что против тебя в ближайшие сутки может быть предпринята силовая акция.

Я посмотрел на него.

— Силовая?

— Физическое устранение или серьёзная компрометация. Краузе сегодня в разговоре с тобой по сути выставил ультиматум - до завтрашнего утра. После девяти утра он переходит к «jeu sans merci». Это означает, что к этому времени у них уже должны быть готовы исполнители и сценарий. И, скорее всего, они уже сейчас в работе.

— Вы знаете сценарий?

— Предположительно. Либо ДТП с летальным исходом - случайный наезд, пьяный водитель, угнанная машина. Либо подброс компромата с последующим задержанием по уголовной статье - наркотики, валютные операции, хранение оружия. Либо нападение с ограблением. Для ФСК-шника в нынешней Москве - ни один из этих сценариев не является чем-то экзотическим. Статистика трагическая.

Я кивнул.

— Поэтому, -продолжал Лапшин, -я принял решение. С сегодняшнего вечера у тебя появляется оперативное сопровождение от военной прокуратуры. Это неофициально, без документов, через моих людей. Двое сотрудников в две смены, круглосуточно. Они будут сопровождать тебя от твоего дома до работы, на работе - не смогут, но в радиусе двух кварталов вокруг, и обратно. Ночью - пост у подъезда.

— Это щедро.

— Это необходимо. Ты сейчас ключевой свидетель. Если с тобой что-то случится - мы теряем живую связь с Краузе, с Вороновым, с Родионовым. Я не могу себе позволить такой потери.

— Понял.

— И ещё. У меня просьба от Пал Палыча. Он просит двоих к своему подъезду.

Лапшин кивнул.

— Знаю про белый «Форд», он мне по телефону уже сказал. Двое поедут. Кроме того, я поручил проверить этот «Форд» по базе ГАИ. Через час у меня будет информация по владельцу.

— Хорошо.

Я встал. У двери Лапшин ещё раз остановил.

— Коршунов.

— Да?

— Завтра утром, что бы ни случилось, - поезжай не домой к себе, а к запасной точке. У тебя есть запасная точка?

Я подумал. Ответил.

— Есть. Без адреса - просто есть.

— Правильно, что без адреса. Туда и поезжай. На работу завтра не ходи. Позвони Кольцову, скажи - заболел. На связь с тобой буду выходить через Михалыча. Ясно?

— Ясно.

— Всё. Иди.

На улице меня ждал Никитин. Я сел в машину.

— К Пал Палычу доставишь меня до моего дома, потом возвращайся. Пал Палыч ждёт.

— Понял.

На моей улице, в полуквартале от подъезда, Никитин остановился. Я вышел один. Он развернулся, уехал. Я постоял секунду на тротуаре, огляделся. Снег сыпал мелко. Окна в моём подъезде горели обычным рядом, кроме второго этажа - там всё ещё не меняли лампочку. Окно Леры было тёмное. Она уехала.

Я пошёл к подъезду.

И тогда я их увидел.

Двое мужчин стояли у моего подъезда, не прячась. Один высокий, в тёмной куртке, в шапке с меховыми отворотами; второй пониже, коренастый, в кожаной куртке без шапки, короткостриженый. Я узнал второго - видел в базе: Шубин А. К., сотрудник «Щит-С», бывший прапорщик ВДВ, человек Саватеева.

Они увидели меня. Высокий шагнул вперёд.

— Гражданин. Вы Коршунов?

Я остановился метрах в пяти.

— С кем имею честь?

— Нам нужно с вами поговорить. Пройдёмте в машину, это займёт пять минут.

— Документы предъявите.

— Поговорим, потом документы.

Они сделали ещё шаг вперёд. Я отступил на шаг. Правая рука медленно пошла под пальто, к кобуре ПСМ, который мне дал Лапшин. Большой палец нашёл предохранитель, сдвинул вниз.

— Стоять, -сказал я негромко. - Не подходить.

Они переглянулись. Коренастый усмехнулся.

— Лейтенант. Не делай глупостей. Мы по-хорошему пришли.

В этот момент из-за угла на улицу вышел третий человек. Я его сразу не разглядел - он шёл быстро, уверенно, в длинном сером пальто, без шапки, седой, лет под шестьдесят. Подошёл прямо к нам, встал сбоку.

— Что здесь, мужики? -спросил он спокойно.

Высокий в шапке обернулся.

— Не твоё дело, дед. Иди мимо.

Седой не двинулся с места. Вместо этого он достал из кармана красную книжечку, раскрыл, поднёс к лицу высокого. Потом к лицу коренастого. И я услышал, как он негромко произнёс:

— Подполковник Осипов, управление военной прокуратуры. Гражданин Шубин. Гражданин Ярцев. Вы сейчас медленно поднимаете руки и стоите. За вами - вон та машина. - Он повёл подбородком в сторону тёмной «Волги», стоявшей на другой стороне улицы, которую я до этого не замечал. - В машине ещё трое моих коллег. Вы сейчас спокойно поедете с нами, и мы с вами поговорим по поводу того, что вы здесь делаете.

Коренастый шагнул назад.

— Подполковник, мы просто гуляем.

— Гуляете. - Осипов кивнул. - Хорошо. Тогда я у вас проверю документы, запишу, и вы пойдёте гулять дальше. Документы.

Они не стали доставать документы.

— Мы пойдём, -сказал высокий.

— Не пойдёте. - Осипов сделал жест в сторону машины. Две задние дверцы открылись, из «Волги» вышли ещё двое - молодые, спортивные, в гражданском. - Вы поедете с нами в райотдел, где мы всё выясним. Если всё чисто - отпустим через час.

Высокий в шапке посмотрел на коренастого. Коренастый сжал челюсть, но ничего не сказал. Они молча пошли в сторону «Волги» в сопровождении двоих молодых. Сели. Дверцы закрылись. «Волга» уехала.

Осипов повернулся ко мне.

— Андрей Сергеевич.

— Да.

— Идите спать. Завтра утром получите от Лапшина инструкции. Я сегодня у вашего подъезда до утра. Если кто-то подойдёт - я работаю.

Я посмотрел на него. Лицо у Осипова было усталое, потрёпанное, с морщинами, с небритой щетиной. Не похож на парадного подполковника. Похож на человека, который двадцать лет работал в разведке и не очень переживал о наградах.

— Спасибо, -сказал я.

— Не за что. Идите.

Я пошёл в подъезд. На лестнице проверил, нет ли кого. Чисто. Вошёл в свою квартиру, запер на все замки. Сел на кухне, налил воды, выпил.

Сердце стучало ровно. Я в очередной раз отметил, что в этой жизни у меня нервная система крепче, чем была в первой. Тогда я бы минут сорок приходил в себя. Сейчас - выпил стакан воды, посидел три минуты, встал и пошёл собирать чемодан.

Лапшин велел утром уезжать на запасную точку. Это означало, что чемодан надо собрать вечером и быть готовым выйти быстро. Я взял небольшую спортивную сумку. Положил смену белья, рубашку, бритву, пасту, полотенце. Из-за зимних вещей достал свёрток с долларами, отсчитал ещё тысячу, убрал в сумку. Из шкафа в комнате вытащил шифрованный блокнот, положил сверху. Пистолет оставил при себе, в наплечной кобуре под пиджаком.

Всё это заняло двадцать минут.

В одиннадцать позвонил телефон.

Я поднял. Было тихо. Потом мужской голос, молодой, негромкий:

— Андрей Сергеевич. Это Седов. Виктор Седов.

Я помолчал.

— Слушаю.

— Пал Палыч сегодня со мной разговаривал. Я в курсе общей ситуации. Он просил меня позвонить вам и сказать: если завтра что-то произойдёт с ним, со мной связь будет через редакцию, спросите Седова. Я работаю до позднего вечера, всегда на месте.

— Понял.

— И ещё, Андрей Сергеевич. Я хочу сказать от себя. Я готов работать с материалами, когда придёт время. Я не герой, я боюсь. Но я считаю, что это надо сделать. Поэтому - буду.

— Спасибо, Виктор.

— До связи.

Трубку он положил первым.

Я подержал свою в руке, положил. Сел у окна. Смотрел на улицу.

Через дорогу, у припаркованной «четвёрки», прислонившись к крылу, стоял мужчина в длинном сером пальто без шапки. Осипов. Курил сигарету, не спеша. Поднял голову, посмотрел в моё окно, приподнял ладонь - короткий жест. Я ответил тем же.

Сегодня ночью я буду спать.

В шесть утра позвонил телефон.

Я поднял после третьего гудка - спал тяжело, не сразу понял, где я.

— Коршунов.

— Дима. - Голос у Михалыча был серый, убитый. - Пал Палыч в больнице.

Я сел на кровати.

— Что?

— В половине пятого утра у него случился сердечный приступ. Скорая увезла на Петровку, в больницу МВД. Его сын сейчас там. Состояние тяжёлое, но стабильное. Врачи дают прогноз умеренно положительный.

— Когда это произошло?

— Пять утра. Посты Осипова у его подъезда отработали штатно - ночью никого чужого не было. Приступ сам. Врачи сказали - давно назревал, стресс последних дней ускорил.

Я помолчал.

— Михалыч.

— Да?

— Документы.

— Документы в ячейке. Ключ у Пал Палыча дома, в тайнике - он мне говорил где. Поедет кто-то из наших, заберёт. Но сам он в ближайшие сутки говорить не сможет - в реанимации, под капельницей. Связь с ним - только через сына, передача на словах.

— Понял.

— Андрей, -сказал Михалыч тихо. - Что делать по плану?

Я подумал.

— План продолжаем. Воронов сегодня вечером у Лапшина - это ключевое. Ячейку вскрываем завтра, когда будет доверенность от Пал Палыча через сына. В ФСК на работу ни я, ни ты не ходим - я по указанию Лапшина, ты по своей прокурорской командировке. На связь между собой - через Лапшина, не напрямую. Мой телефон сегодня почти наверняка на прослушке.

— Принято.

— И ещё.

— Да?

— Михалыч. Пал Палыч - это удар. Но это не разгром. Он живой. Он вытянет.

— Вытянет, -сказал Михалыч. - Он мужик крепкий.

— Звони, если что.

— Буду.

Я положил трубку.

Посидел на кровати минуту.

Потом встал, оделся, взял сумку, вышел из квартиры. На улице серое утро, снег, сырой воздух. Осипов стоял у своей «четвёрки», сменщик уже прибыл - молодой, в куртке, с термосом.

— Андрей Сергеевич, -кивнул Осипов. - Слышали про Пал Палыча?

— Слышал.

— Куда направляетесь?

— Туда, куда Лапшин велел.

— Сопровождение?

— Сам доберусь. Так безопаснее - меньше следа.

— Принято. Ваш сменщик будет на маршруте в двух точках пассивно. Не ищите его, но знайте, что он есть.

— Спасибо.

Я пошёл к метро.

По дороге думал о Пал Палыче. Шестьдесят два года, сердце не справилось. Не они его достали - его достал собственный организм, не выдержавший напряжения. Это тоже их работа, но косвенная.

На запасную точку - к Семёнову на Новокузнецкую - я приехал в семь сорок. Поднялся по скрипучей лестнице. Постучал.

Фёдор Кузьмич открыл в валенках и ватнике.

— Проходи, Андрей.

Я прошёл.

— Чаю?

— Давай.

Он поставил чайник. Я сел у окна, в старое кресло с продавленным сиденьем. Посмотрел во двор. Двор был тихий - дворник, бабушка с собакой, ребёнок на санках.

— Фёдор Кузьмич.

— Да?

— Я у вас сегодня и, возможно, завтра. Потом, может быть, ещё пару дней. По обстоятельствам.

— Живи сколько надо. Комната готова, за печкой раскладушка стоит. Есть будем отдельно, я тебя кормить не собираюсь.

— Я сам себя покормлю.

— Вот и ладно.

Мы молча пили чай. Чайник остывал. Я смотрел в окно. Снег засыпал следы во дворе.

До тринадцатого числа оставалось три дня.

До встречи Воронова с Лапшиным - двенадцать часов.

До того момента, когда Пал Палыч снова сможет сидеть за своим кухонным столом и наливать чай в белые чашки с синей каёмкой, - неизвестно сколько.

Я допил чай, встал.

— Фёдор Кузьмич. Я прилягу на часок.

— Ложись.

Я пошёл за печку, на раскладушку. Лёг, не раздеваясь. Закрыл глаза.

Мы ещё держались. Нас уже меньше на одного, но мы ещё держались.

Глава 17

Глава 17.

Кольцов

Я проспал три часа. Проснулся в одиннадцать - не от будильника, а оттого, что во дворе кто-то громко завёл «Запорожец», и мотор дребезжал, кашлял, никак не хотел схватываться. Полежал минуту, глядя в облупленный потолок над раскладушкой. На потолке была паутина в углу - видимо, Фёдор Кузьмич туда давно не залезал.

Встал. Прошёл на кухню. Хозяин сидел у окна, читал газету «Труд», в очках на кончике носа. Не поднял глаз.

— Чай в чайнике, -сказал. - Хлеб в шкафчике. Сало на верхней полке холодильника, режь, не стесняйся.

— Спасибо.

Я налил чаю. Сало доставать не стал, отрезал кусок чёрного, посыпал солью, съел стоя у окна. Двор Фёдора Кузьмича был узкий, дворовый, с парой деревянных сараев у дальней стены. На веревке между двух труб висели простыни, обледенели за ночь, теперь медленно оттаивали и роняли воду на снег.

— Фёдор Кузьмич.

— Угу.

— Если кто-то будет звонить мне на ваш номер - женщина, мужчина, кто угодно, - вы говорите: такого нет, ошиблись. Не выясняйте, не передавайте. Просто - нет.

— Понял.

— И ещё. Если кто-то постучится - сначала в глазок. Если незнакомый - не открывайте. Если знакомый, но с вами не один - тоже не открывайте.

— Андрей. - Он поднял глаза от газеты. - Я двадцать два года в разведке. Не учи отца.

Я кивнул, отвернулся к окну. Он был прав. Я говорил по привычке.

В половине двенадцатого пошёл к телефону - не к его, к уличному. Вышел, дошёл до Новокузнецкой, нашёл будку у павильона метро. Позвонил Лапшину.

— Это я.

— Где?

— На точке.

— Хорошо. Слушай. Сегодня в четыре дня к тебе на точку приедет Михалыч. С бумагой. Прочитаешь, подпишешь.

— Какой бумагой?

— Заявление о добровольном переходе под защиту военной прокуратуры в качестве свидетеля по делу. С этого момента ты официально под нашей юрисдикцией. Кольцов сегодня к концу дня получит уведомление от Генпрокуратуры о переводе одного из его сотрудников на спецположение. Фамилию пока не укажут - укажут номер дела.

— Понятно. А Кольцов в курсе уже неофициально?

— Не знаю. По моей оценке - да, частично. Но мы с тобой не должны раскрывать ему детали до получения официального ответа на запрос. Пока ты для него - заболевший сотрудник, о котором ходят неясные слухи.

— Принято.

— Воронов сегодня в семь у меня. После встречи я тебе через Михалыча передам, как пройдёт.

— Хорошо.

Я положил трубку. Постоял в будке. Снег падал мокрый, тяжёлый, не задерживался на крыше. Я набрал второй номер - Михалыча, на квартиру его двоюродного брата на Соколе, куда Михалыч переехал на эту неделю, чтобы не светиться у себя.

Снял он сразу.

— Слушаю.

— Я. Что по Пал Палычу?

— Из реанимации перевели в общую палату. Сын у него с утра был, говорит - в сознании, слабый, говорить долго не может, но узнал. Сыну удалось перекинуть пару слов про ключ.

— И?

— Ключ от ячейки лежит дома в Пал Палыча в кухне, в банке из-под чая «Бодрость», в шкафчике над плитой. Сын сегодня поедет домой к отцу, заберёт. К вечеру ключ будет у меня.

— Хорошо. А ячейку когда?

— Завтра утром, к открытию Сбербанка. У нас есть нотариально заверенная доверенность от Пал Палыча на меня - он её давно оформил, сын про неё не знает, она у Лапшина в сейфе. С этой доверенностью я могу вскрыть ячейку самостоятельно, без присутствия Пал Палыча.

— Идеально.

— И ещё. Лапшин просил передать: к тебе через Седова сегодня выйдет один человек. Из «Независимой газеты». По этому контакту мы будем готовить материал на случай, если придётся выводить дело в публичную плоскость.

— Седов же сам журналист.

— Седов - юный, и его в редакции ещё не воспринимают всерьёз. Нам нужен опытный, кто умеет ставить такие вещи на полосу. У Седова есть наставник - заместитель редактора отдела. Фамилию он сам тебе назовёт, если решит, что время пришло.

— Понял.

— Михалыч.

— Да?

— Я тебя в четыре жду.

— Буду.

Положил трубку.

Из будки вышел, постоял на ветру, закурил «Приму». Дым горький, отдавал клеем, как всегда у этих сигарет. Я не курил последние месяцы, но сейчас иногда закуривал - помогало думать. Стоял, смотрел, как падает снег на чугунную решётку метровского павильона, и думал.

Кольцов. Вчера он меня не сдал. Это факт. Но это не означало, что он завтра меня не сдаст. Это означало, что вчера у него была причина не сдавать. Какая? Если он в схеме - сдал бы сразу. Если он против схемы - почему не подключается ко мне открыто? Значит, он посередине. Он знает, он не одобряет, но он не готов рисковать своей карьерой и пенсией ради того, чтобы что-то менять.

Это тип, который мне в первой жизни встречался часто. Хороший офицер, честный человек, лояльный системе. Когда система ломается, он становится наблюдателем. Не предателем, нет. Но и не борцом. Он держит дистанцию и надеется, что обойдётся.

Он не обойдётся, конечно. Когда дело Лапшина выйдет наверх и пойдут увольнения, Кольцов попадёт под общую гребёнку - как руководитель, не выявивший предателя у себя под носом. Никакие его благие намерения и аккуратные предупреждения мне сегодня его не спасут. Если только...

Если только он сам не выйдет на сторону прокуратуры. Заранее, добровольно, со своими материалами.

Эта мысль появилась у меня в будке, и я её пока отложил. Слишком резкий шаг. Кольцов не пойдёт на это по собственной инициативе - инициативу нужно создавать снаружи. Его нужно подвести к мысли, что иначе он погибнет вместе со схемой, которую сам не строил.

Это интересная задача. Я обдумаю её сегодня к вечеру.

Я бросил окурок в урну, пошёл обратно к Фёдору Кузьмичу. По дороге зашёл в магазин - продуктовый, пыльный, с прилавком, на котором в пирамиде стояли банки «Завтрак туриста». Купил пачку «Майского» чая, две банки тушёнки «Великолужский комбинат», батон, двести граммов сыра «Российский», банку шпрот. Расплатился, сложил в авоську.

В подъезде Фёдора Кузьмича на лестничной клетке второго этажа стоял мужик в фуфайке и в шапке-ушанке, прислонившись к стене, курил «Беломорканал». Я поднимался, смотрел в его сторону. Он не смотрел на меня. Курил, в окно глядел.

Я прошёл мимо, поднялся на третий этаж. Постучал к Фёдору Кузьмичу. Он открыл, я вошёл.

В прихожей я тихо сказал:

— На втором этаже мужик незнакомый. Курит, на меня не смотрит.

Фёдор Кузьмич кивнул.

— Это Валерка. Сосед сверху. Он ко мне иногда в нарды заходит. Сейчас, наверное, ждёт, не выйдет ли его жена из квартиры - они поссорились с утра, она его выгнала, он у меня собирался отсидеться. Безобидный.

— Хорошо.

Я выложил продукты на кухонный стол. Фёдор Кузьмич посмотрел.

— Ты на сколько ко мне?

— На два-три дня.

— Тушёнки на роту хватило бы. - Он покачал головой. - Ладно, давай.

В половине четвёртого прибыл Михалыч. Один, без хвоста - я сам наблюдал из окна за двором, когда он подходил, проверял углы. Чисто. Поднялся, постучал условным - три коротких, пауза, два коротких.

Я открыл. Он зашёл, выложил на стол толстую папку.

— Заявление, копии, бумаги Лапшина по статусу. Читай, подписывай.

Я сел, открыл. Заявление было стандартное, на трёх страницах. Я свободно и осознанно прошу о включении меня в государственную программу защиты свидетелей в связи с возбуждением уголовного дела по статьям такой-то и такой-то. Обязуюсь не разглашать материалы дела, выполнять указания следственных органов, являться по первому требованию.

В принципе, ничего нового. Я подписал на каждой странице. Михалыч сложил, убрал.

— Ещё одно, -сказал он. - Лапшин велел тебе передать. Сегодня в шесть вечера у Кольцова в кабинете будет совещание с подполковником Макаровым из второго отдела главного управления.

Я поднял глаза.

— Макаров?

— Да. По старым связям Кольцова - они с Макаровым служили вместе в Свердловске в начале восьмидесятых. И Макаров сейчас курирует то самое направление, где работает Тарасов А. Г., которого Воронов внёс в свой список под номером девятнадцать.

Я медленно положил ручку.

— То есть Кольцов сегодня встречается с человеком, у которого подчинённый - Тарасов из схемы.

— Именно.

— И мы это узнали как?

— Через канцелярию Кольцова. Лапшин имеет техническую возможность видеть журнал назначенных встреч у некоторых руководителей в ФСК. Через одного из своих в техническом управлении. Не спрашивай, как.

— Не спрашиваю. И что Лапшин думает?

Михалыч сел напротив меня.

— Лапшин думает, что Кольцов сегодня пытается понять, как обстоят дела на верхнем уровне. Возможно, он чувствует, что земля под Гришиным горит, и хочет узнать у Макарова, насколько устойчив сам Тарасов. Если Тарасов устойчив - значит, схема прикрыта сверху, и сдавать кого-то опасно. Если Тарасов шатается - значит, можно рассмотреть варианты.

— То есть Кольцов выбирает сторону.

— Выбирает.

Я подумал.

— Михалыч. Я сегодня вечером поеду к Кольцову.

Он посмотрел на меня.

— Зачем?

— Поговорить.

— Андрей. Это против инструкции Лапшина. Он велел тебе на работу не соваться.

— Не на работу. Дома у Кольцова.

Михалыч долго смотрел на меня.

— Думаешь, есть смысл?

— Думаю, что да. Кольцов сегодня в неустойчивом состоянии. Если я ему сейчас покажу карты - не все, но достаточные, - он либо склонится к нам, либо окончательно скатится к ним. Сейчас вилка на двух дорожках. Если я опоздаю на день, он уже определится сам. И определится, скорее всего, не в нашу пользу - потому что сторона Гришина ему предложит сохранение пенсии и квартиры, а наша - ничего, кроме абстрактной правоты.

Михалыч молчал.

— А мы можем что-то предложить?

— Можем. Лапшин может предложить. Статус свидетеля вместо подсудимого. Сохранение звания и пенсии при добровольном уходе. Защиту семьи. По меркам того, что Кольцову сейчас грозит, - это нормальная сделка.

— Лапшин тебя не уполномочивал на такие переговоры.

— Знаю. Поэтому я не буду переговорщиком. Я буду каналом. Передам предложение, не буду обещать, ссылаюсь на согласование.

Михалыч думал минуту. Потом кивнул.

— Я с Лапшиным сейчас свяжусь. Если он одобрит - звоню тебе на квартиру Фёдора Кузьмича через час.

— Принято.

Он встал, надел пальто, пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Андрей.

— Да?

— Если Кольцов тебя сегодня сдаст - ты понимаешь, что это конец?

— Понимаю.

— И всё равно идёшь?

— Иду.

Михалыч посмотрел на меня долго. Потом протянул руку. Я пожал.

— Ну, удачи.

— И тебе.

Он ушёл.

Через час позвонил Лапшин. Лично, на квартиру Фёдора Кузьмича.

— Коршунов.

— Да.

— Дима со мной поговорил. Я обдумал. Решение такое: иди. Передавай от меня лично. Условия следующие, запоминай.

— Слушаю.

— Первое. Я гарантирую Кольцову статус свидетеля по делу, без привлечения в качестве обвиняемого, при условии полного сотрудничества с моим следствием с момента согласия. Второе. Я гарантирую сохранение его звания и выслуги при добровольном переходе на пенсию через шесть месяцев. Третье. Я гарантирую защиту его семьи от возможного давления со стороны фигурантов дела. Четвёртое. Я не гарантирую, что его карьера будет продолжаться - но я гарантирую, что его не посадят.

— Принято.

— Условия со стороны Кольцова. Первое. Полный список всех известных ему контактов между Гришиным и внешними структурами за последние два года. Второе. Передача нам всех документов, к которым он имеет доступ и которые касаются «Прогрессбанка», «Горизонта», Hauser Consulting, и сотрудников ФСК, упомянутых в этих делах. Третье. Сегодняшняя встреча с Макаровым - либо отменяется, либо проводится с использованием технической записи, которую он мне предоставит. На его выбор.

— Если он встречу не отменит и записи не предоставит - значит, к нам не идёт?

— Значит, на пятидесяти процентах. Тогда даём ему сутки на размышление.

— Понятно.

— Время на разговор - максимум двадцать минут. Не задерживайся у него. После выходишь, едешь сразу к Фёдору Кузьмичу. У подъезда Кольцова и у твоего пути обратно я выставлю прикрытие. Маршрут согласуй с Михалычем заранее.

— Принято.

— И, Коршунов.

— Да?

— Если он откажется и сделает попытку тебя задержать - сопротивляйся. У тебя ПСМ. Используй на крайний случай. Прикрытие подойдёт за две минуты.

— Понял.

Я положил трубку.

Сел у окна. За окном уже темнело - в это время года в четыре уже сумерки, в пять - почти ночь. Снег шёл редкий, крупными хлопьями.

Кольцов жил на Ленинградском проспекте, в высотке у метро «Аэропорт». Я знал адрес и подъезд - он однажды позвал нас с Михалычем на новогодний корпоратив, и с тех пор адрес остался в памяти. Большая девятиэтажка кирпичная, шестидесятых годов, второй подъезд, шестой этаж, квартира восемьдесят два. Жена Кольцова - Татьяна Ивановна, помню по новогоднему, женщина приветливая, в очках, кормила нас пирогом с капустой. Внук Илюша спал в дальней комнате, маленький.

К Кольцову я решил ехать в восемь. После совещания с Макаровым он должен будет вернуться домой, поужинать. К восьми будет в спокойном состоянии, в халате, сядет смотреть программу «Время». Это будет лучшее окно.

До восьми оставалось четыре часа. Я перекусил тушёнкой с хлебом, попил чая, лёг на раскладушку, попытался ещё подремать. Не получилось. Лежал, смотрел в потолок, прокручивал в голове разговор. Подбирал слова. Отрабатывал интонации.

В семь пятнадцать встал. Умылся. Оделся - тёмный костюм, без галстука, рубашку расстегнул на верхнюю пуговицу. Не парадный вид. Вид человека, который пришёл по делу, не на работу.

Пистолет в наплечной кобуре. Удостоверение во внутреннем кармане. Сигареты «Прима» в наружном - на крайний случай, если придётся курить с Кольцовым.

В семь сорок я вышел.

Фёдор Кузьмич ничего не сказал, только проводил взглядом из коридора.

К дому Кольцова я приехал в восемь десять. Такси оставил за квартал, дальше пешком. Возле второго подъезда стоял мужчина в пуховике, курил. Не наблюдатель - я приметил, что он выкурил сигарету, бросил, ушёл во двор, к мусорным бакам. Соседский мужик.

Я зашёл в подъезд. Лифт был занят - кабина шла наверх, потом вниз, я дождался. На шестом этаже вышел. Дверь восемьдесят два - обитая дерматином, с глазком, со звонком в виде маленькой кнопки. На двери табличка - «КОЛЬЦОВ Г. С.».

Я нажал звонок. Раздался переливчатый звон.

Из-за двери шаги - женские. Открыла Татьяна Ивановна. В домашнем халате, в очках, волосы заколоты сзади. Посмотрела удивлённо.

— Здравствуйте, -сказал я негромко. - Я Коршунов, сотрудник Геннадия Сергеевича. Извините, что без звонка. Мне очень нужно с ним переговорить пятнадцать минут. По служебному, важному.

Она посмотрела на меня, кивнула.

— Проходите. Гена в кабинете.

Я прошёл. Снял ботинки, поставил у вешалки. Татьяна Ивановна постучала в одну из дверей, заглянула.

— Гена, к тебе пришли. Коршунов.

Из кабинета послышался кашель, потом голос:

— Пусть войдёт.

Я вошёл.

Кабинет у Кольцова был небольшой - метров десять, с письменным столом у окна, с книжным шкафом во всю стену, с диваном-кушеткой. Кольцов сидел за столом в спортивных штанах и в свитере, без формы. Перед ним стоял стакан чая, рядом - блюдце с конфетами «Мишка на Севере». В пепельнице - окурок «Беломорканала».

Он смотрел на меня. Без выражения.

— Закрой дверь, -сказал.

Я закрыл.

— Сядь.

Я сел на кушетку.

— Геннадий Сергеевич. Извините, что дома. Я по делу, которое не могу обсуждать в конторе.

— Догадываюсь. - Он отпил чаю. - Говори.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я пришёл к вам с предложением от подполковника Лапшина из военной прокуратуры Московского гарнизона.

Он не дрогнул. Только медленно поставил стакан.

— От Лапшина.

— Да. Подполковник Лапшин ведёт уголовное дело по статьям, связанным с государственной изменой и хищениями в особо крупных размерах через инвестиционный фонд «Горизонт» и связанные с ним структуры. Дело пока в доследственной стадии, но в ближайшие дни будет официально возбуждено. Среди фигурантов - подполковник Гришин, капитан Каравайцев, полковник Тарасов из главного управления и ряд других сотрудников.

Кольцов молчал.

— Вы не значитесь в материалах ни в качестве фигуранта, ни в качестве свидетеля. Пока. Но в связи с тем, что Гришин - сотрудник смежного с вами подразделения, и в связи с тем, что часть согласований по делу проходила через ваш стол, в ходе следствия ваша фамилия может появиться. В каком качестве - зависит от вас.

Я остановился.

Кольцов медленно достал из пачки «Беломорканал», прикурил от спички. Затянулся. Выпустил дым к потолку.

— Продолжай.

— Лапшин предлагает следующее. Первое. Статус свидетеля по делу, без привлечения в качестве обвиняемого, при условии полного сотрудничества со следствием с момента согласия. Второе. Сохранение звания и выслуги при добровольном переходе на пенсию через шесть месяцев. Третье. Защита вашей семьи от давления со стороны фигурантов. Это четыре пункта. И один, который я добавлю от себя: в публичных материалах, если они будут, ваша роль не будет освещаться как соучастническая.

Я снова остановился.

— От вас, -продолжал я, -требуется три вещи. Первое. Полный список известных вам контактов между Гришиным и внешними структурами за последние два года. Второе. Передача всех документов, к которым у вас есть доступ и которые касаются «Прогрессбанка», «Горизонта», Hauser Consulting и упомянутых сотрудников ФСК. Третье. Сегодняшняя встреча с подполковником Макаровым - либо отменяется, либо проводится с использованием технической записи, которую вы предоставите Лапшину. На ваш выбор.

Я закончил. Кольцов сидел неподвижно. Только сигарета медленно тлела между его пальцами.

Тишина длилась, наверное, секунд сорок.

Потом он положил окурок в пепельницу, аккуратно, не докурив. Подался ко мне через стол.

— Коршунов. Ты понимаешь, что ты сейчас в моей квартире сделал?

— Понимаю.

— Ты пришёл в дом действующего подполковника ФСК и предложил ему добровольно сдать своих коллег в обмен на пенсию.

— Не коллег. Преступников, ваше отношение к которым вы вчера сами очертили достаточно ясно.

— Я ничего не очерчивал.

— Очертили, Геннадий Сергеевич. Вы сказали, что не хотите, чтобы ваша фамилия фигурировала в материалах. Это было признание, что материалы есть и что они касаются людей, рядом с которыми вы работаете. Я пришёл вам предложить способ, как вашу фамилию из этих материалов вывести. Не как соучастника, а как свидетеля.

Он молча смотрел на меня. Долго.

— Откуда у Лапшина уверенность, что я могу что-то существенное предоставить?

— У него нет такой уверенности. Он принимает ваше слово. Если вы скажете «у меня нет ничего» - это будет принято. Тогда вы остаётесь в текущем положении и идёте под общую раздачу, когда дело пойдёт. Если скажете «у меня есть» - получаете предложенный пакет.

— А если я скажу «у меня есть» - но дам мало?

— Тогда статус будет пересмотрен, и вы пойдёте по делу свидетелем с ограничениями. Это всё равно лучше, чем обвиняемым.

Кольцов кивнул. Отвёл взгляд, посмотрел в окно.

— Совещание с Макаровым, -сказал он, -сегодня было. Закончилось час назад. У меня нет записи, я не знал, что будет нужна.

— Что обсуждали?

— Не говори со мной так, Коршунов. Ты не следователь.

— Извините. Что Макаров?

Кольцов помолчал.

— Макаров в курсе ситуации с Тарасовым. Он сам сейчас сидит на пороховой бочке - если Тарасова возьмут, его, как непосредственного начальника, будут трясти первым. Он пришёл ко мне, потому что у него источник в Генпрокуратуре сообщил, что готовится возбуждение дела по «Горизонту». Он хотел узнать, что мне известно по линии моего отдела о Гришине.

— И что вы ему сказали?

— Я сказал, что у меня по Гришину никаких материалов нет, и что я о деятельности Гришина по «Горизонту» впервые слышу. Это была ложь, разумеется.

Я кивнул.

— Геннадий Сергеевич. Это уже половина того, что нужно Лапшину.

— Что половина?

— То, что вы только что мне сказали о Макарове. Это уже свидетельство. Если вы согласитесь это формально оформить - дело продвигается.

— Я ещё не согласился.

— Я и не утверждаю, что согласились. Я констатирую.

Кольцов снова взял пачку, достал новую папиросу. На этот раз не прикурил - просто вертел в пальцах.

— Коршунов. У меня к тебе один вопрос.

— Да?

— Гарантии Лапшина чего стоят?

Я подумал. Ответил честно.

— Гарантии Лапшина стоят его собственного положения. Если он уйдёт - гарантии умирают. Если он остаётся - они работают, потому что у него связи в Генпрокуратуре, и его слово там имеет вес. На сегодняшний день Лапшин на хорошем счету и под прикрытием своего руководства. Это означает, что в горизонте полугода-года его гарантии надёжны. Дальше - вопрос.

— А мне сидеть с этими гарантиями ещё двадцать лет.

— Двадцать лет вам не нужно. Через шесть месяцев вы выходите на пенсию, дальше живёте частной жизнью. Ваша роль в деле к этому моменту будет уже зафиксирована, материалы уйдут в суд. Никто к вам через двадцать лет не вернётся.

— Если только меня не достанут раньше.

— От Гришина и его людей вас будут защищать. Это входит в пакет. Прикрытие на семью - постоянное.

— И ты в это веришь.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я верю, что Лапшин - порядочный человек. Это не гарантия в юридическом смысле. Это моя личная оценка. На неё я ссылаюсь, когда говорю с вами.

Кольцов положил папиросу обратно в пачку. Откинулся в кресле.

— У меня есть архив, -сказал он медленно. - Личный. Дома. В нём документы за последние полтора года, которые я снимал копии на всякий случай. Не потому, что собирался кого-то сдавать. Потому что я давно почувствовал - вокруг Гришина что-то нездоровое. И когда у меня на стол ложились бумаги, которые мне казались странными, я делал копии и складывал в коробку.

Он замолчал. Я молчал тоже.

— В коробке, -продолжал он, -много чего. Платёжные ведомости, рапорты о якобы оперативных контактах, которые никогда не происходили, командировочные бумаги задним числом, докладные на якобы выявленных агентов противника, которых на самом деле не существовало. Вся бумажная кухня внутреннего прикрытия Гришина. С его подписями и моими согласованиями.

— Геннадий Сергеевич.

— Молчи. - Он поднял ладонь. - Я почти полтора года это собирал. Не для того, чтобы сдать. А для того, чтобы у меня самого было основание развернуться, если когда-нибудь меня загонят в угол. Это страховка.

— Сейчас вас загнали.

— Сейчас меня загнали, -согласился он. - Неприятно сознавать, но факт.

Помолчал ещё.

— Коробка, -сказал он, -в подвале гаража. Гараж в кооперативе «Сокол», там у меня старый «Москвич» стоит, в углу - погреб со старыми вещами, в нём железная коробка с замком. Ключ в кухонном ящике, в коробке из-под сахара.

Я посмотрел на него.

— Геннадий Сергеевич. Это уже формально согласие?

Он долго смотрел на меня.

— Это, -сказал он, -предварительное согласие. На условиях, что Лапшин принимает мои условия, которые я хочу добавить к его пакету.

— Какие условия?

— Первое. Татьяна Ивановна и внук должны быть на сегодняшний и завтрашний день вывезены из Москвы. К моей сестре в Калинин, поездом, под прикрытием. Второе. После моего выхода на пенсию через шесть месяцев я хочу получить разрешение на постоянное место жительства за пределами Москвы - я давно подумывал переехать в посёлок под Псковом, у нас там дача. Третье. Никакие материалы из моего архива не должны быть использованы для возбуждения уголовного дела против моих бывших подчинённых, которые лично в схеме не участвовали, но фигурируют в бумагах как согласовавшие лица. Они подписывали по моему указанию, не зная сути.

Я кивнул.

— Передам Лапшину. Думаю, по всем трём пунктам он согласится.

— Передавай. И вот ещё что.

— Да?

— Сегодня к ночи - не позже двенадцати - я хочу получить от Лапшина письменное подтверждение по всем условиям. От руки, на бумаге, подписано лично им. Если получаю - утром оформляюсь под защиту, отдаю архив, начинаю давать показания. Если не получаю - я остаюсь в текущем положении и про этот разговор не было.

— Принято.

Он встал. Я встал тоже.

— Коршунов.

— Да?

— Ты меня не агитировал. Ты пришёл и положил мне на стол выбор. Я уважаю, как ты это сделал. Спасибо.

— Не за что, Геннадий Сергеевич.

Я пошёл к двери. У двери он окликнул:

— Андрей.

Я обернулся. Он впервые назвал меня по имени.

— Завтра утром - по протоколу. Сегодня вечером - пусть Лапшин пришлёт человека за конвертом с условиями. Я подготовлю свой пакет за час.

— Понял.

— И ещё. Не доверяй Каравайцеву ни в чём. Если он подойдёт под любым предлогом - не общайся, не разговаривай, отстреливай первым.

Я кивнул.

Вышел в коридор. Татьяна Ивановна сидела на кухне, пила чай. Подняла глаза.

— Уходите?

— Ухожу.

— Гена сейчас в порядке?

Я посмотрел на неё.

— Татьяна Ивановна. У вас сейчас будет важный разговор с Геннадием Сергеевичем. Прошу вас, отнеситесь к его просьбам серьёзно. Что бы он ни попросил - сделайте.

Она посмотрела на меня. У неё были умные, спокойные глаза.

— Я двадцать восемь лет с ним. Сделаю.

— Спасибо.

Я обулся, вышел на лестничную клетку. Пошёл вниз пешком, не лифтом - не люблю запертых пространств после серьёзных разговоров. На улице было темно и тихо. Снег падал крупный, мягкий.

В сорока метрах от подъезда стояла серая «Волга». Я подошёл. На переднем сиденье сидел Никитин.

— Куда?

— К Лапшину.

— Понял.

Я сел. Машина тронулась.

В машине я закрыл глаза. Голова гудела от напряжения. Я не помнил, чтобы за последние месяцы вёл такой разговор - на двух смыслах одновременно, на грани срыва, с человеком, который мог в любой момент позвать охрану. Но Кольцов оказался не таким, как я думал. Он оказался лучше. У него был свой архив, который он собирал полтора года, не зная, для чего. И сейчас этот архив падал нам в руки.

Это был перелом. Если его условия примет Лапшин - а Лапшин примет, - мы выходим из доследственной фазы прямо в основную с готовым обвинительным материалом против всей цепочки. Гришин, Каравайцев, Тарасов, Бергер, Краузе - все в одном пакете, с подписями, датами и платёжными документами. Сделка по Туле срывается автоматически - Воронов даст показания, Лапшин получит постановление о заморозке счетов «Горизонта».

И один полковник по фамилии Макаров - сейчас, наверное, сидит у себя дома и пытается понять, насколько глубоко он провалился, разговаривая сегодня с Кольцовым. Завтра он узнает, что разговаривал не просто с коллегой, а со свидетелем.

Я открыл глаза. Машина шла по ночному Ленинградскому проспекту, мимо «Динамо», мимо «Аэровокзала», в сторону центра. Снег летел в свет фар косыми полосами.

— Никитин.

— Да?

— Ты как давно у Михалыча?

— С девяносто второго. Четыре года почти.

— Доволен?

— Доволен.

— Семья?

— Жена, дочка пяти лет.

— Хорошо.

Мы молчали до самой прокуратуры.

У Лапшина я просидел до половины двенадцатого.

Сначала пересказал разговор с Кольцовым - подробно, дословно, как мог. Лапшин слушал, делал пометки. Потом мы вместе сели писать письменное подтверждение по условиям Кольцова - на двух страницах, от руки, как тот просил. Лапшин подписал лично, поставил печать своего отдела.

— Сейчас Осипов отвезёт, -сказал он. - До часу ночи Кольцов получит на руки. Завтра утром его люди привезут архив.

— Хорошо.

— Воронов сегодня был.

— И?

— Подписал всё. Документы - двести семнадцать листов, я уже принял к описи. Платёжки, переписка с Краузе, внутренние записки Бергера, две диктофонные записи разговоров с Краузе по схеме. С завтрашнего утра я возбуждаю дело официально.

Я почувствовал, что у меня немного отлегло. Всё-таки получилось.

— Лапшин.

— Да?

— Это перелом.

— Это перелом, -согласился он. - Но война не закончена. У них ещё есть Макаров, Тарасов, и неизвестные нам люди в администрации, которые курировали Саватеева. Эти ребята завтра, когда узнают про возбуждение, могут начать действовать резко. Возможны акции по нашим людям. Поэтому ты, Дима и Кольцов - на ближайшие дни под усиленным прикрытием. К Пал Палычу в больнице - тоже наряд.

— Принято.

— Иди отдыхай. Завтра в десять у меня. Будем разбирать архив Кольцова и готовить первые задержания.

— Кого?

— Гришина и Каравайцева. К пятнице. Если успеем по бумагам.

Я кивнул.

— Лапшин.

— Да?

— Спасибо за прикрытие сегодня.

— Не благодари. Это работа.

Я вышел. Никитин ждал у подъезда. Поехали к Фёдору Кузьмичу.

В машине я смотрел в окно. Москва ночью, заснеженная, тихая. Огни витрин на Тверской, редкие машины. Снег уже не шёл - тучи разошлись, на небе кое-где просвечивали звёзды.

К Фёдору Кузьмичу приехали в четверть второго ночи. Я вылез, расплатился с Никитиным жестом - денег он не брал. Поднялся.

Фёдор Кузьмич не спал. Сидел на кухне, читал какую-то старую книгу при настольной лампе. Поднял глаза.

— Чай будешь?

— Буду.

Он налил. Я сел напротив, обхватил чашку ладонями.

— Тяжёлый день?

— Тяжёлый.

— Получилось?

— Получилось.

Мы молчали. Фёдор Кузьмич не лез с вопросами. Просто сидел рядом, читал свою книгу. Это было важно - чтобы кто-то рядом был, и при этом ничего не требовал.

В два я лёг.

Уснул быстро. Снилось мне почему-то детство - двор моего дома в Туле, где я рос, и яблоня у забора. Я залезал на эту яблоню в августе, рвал жёлтые яблоки, и бабушка кричала из окна, чтобы я слез. Я не слезал. Я сидел на ветке, и ветер качал её, и яблоки падали, и было хорошо.

Утром я проснулся в семь от звонка. Фёдор Кузьмич снял трубку, послушал, передал мне:

— Тебя.

Я взял.

— Слушаю.

— Дима. - Голос у Михалыча был быстрый, сжатый. - Кольцов сегодня ночью получил конверт от Лапшина, всё подписал, передал свой архив. Архив у Лапшина, с пяти утра в работе. По первому впечатлению - материалы уровня бомбы. Гришина и Каравайцева берут сегодня в одиннадцать. Лапшин просит тебя быть у него с десяти.

— Буду.

— Андрей.

— Да?

— Татьяну Ивановну с внуком сегодня в шесть утра отправили в Калинин. Поезд ушёл штатно, прикрытие сопроводило до купе.

— Хорошо.

— И ещё.

— Да?

— Каравайцев сегодня ночью съехал из своей квартиры. Соседи слышали, как он грузил чемоданы в машину в четыре утра. Уехал. Адрес неизвестен.

Я медленно положил трубку.

Каравайцев сбежал. Это означало, что ему кто-то сообщил. И сообщил между моим разговором с Кольцовым в восемь и пятью утра, когда Лапшин начал работать с архивом. То есть в окне в восемь часов.

Кто? Кольцов? Нет, у Кольцова не было резона - он только что договорился с нами. Тогда кто?

Я постоял у телефона. Голова работала чётко, без сонливости.

Это была утечка.

И утечка, скорее всего, не от Кольцова. От кого-то другого. От кого-то, кто знал о согласии Кольцова раньше, чем мы его оформили.

Это означало, что в нашей схеме есть ещё один человек, который работает не на нас.

И этот человек, скорее всего, сидит у Лапшина.

Я взял пальто и пошёл к двери.

— Фёдор Кузьмич. Я к Лапшину.

— Есть будешь?

— Не успеваю.

— На.

Он сунул мне в руку завёрнутый в газету бутерброд.

Я взял, кивнул, вышел.

На лестнице на втором этаже опять стоял Валерка с «Беломором». Посмотрел на меня, кивнул, как старому знакомому. Я кивнул в ответ и пошёл вниз, на улицу, в утренний серый свет.

До Лапшина было сорок минут.

До того, как я скажу ему о своих подозрениях, - сорок одна.

Глава 18

Глава 18.

Крот

К Лапшину я приехал в восемь сорок. Никитин высадил меня за квартал до прокуратуры - я попросил. Хотел зайти пешком, через двор, через запасной вход. Не через парадный, где гардеробщик и журнал посещений.

Осипов встретил меня во дворе - он, оказывается, уже был здесь, ждал. Короткая встреча у мусорных баков за углом здания, среди припаркованных «Волг» и одной бежевой «Нивы».

— Коршунов. Через запасной.

— Вы знаете?

— Я понял, когда Дима мне по рации передал про Каравайцева. Лапшин тебя ждёт, но он пока не в курсе, что ты подозреваешь утечку. Так?

— Так.

— Правильно, что не через парадный. Пойдём.

Мы зашли через боковую дверь, которая вела на лестницу прямо к кабинетам оперативного состава. Поднялись на второй этаж. Лапшин был у себя - я услышал его голос ещё из коридора, он с кем-то по телефону говорил быстро, резко, коротко. Осипов постучал условным - два удара, пауза, три удара.

— Да.

Мы вошли. Лапшин сидел за столом, в рубашке без кителя, с закатанными рукавами, перед ним лежал раскрытый архив Кольцова - коробка, папки, отдельные листы. Он поднял глаза, кивнул нам.

— Коршунов. Садись. Осипов, закрой дверь.

Осипов закрыл, остался стоять у двери. Я сел.

— Каравайцев сбежал, -сказал Лапшин. - Ты знаешь.

— Знаю.

— Паршиво. Но не катастрофа. Гришин на месте, сегодня в одиннадцать его берут. Тарасов - пока не трогаем, у нас по нему меньше материала, надо вытягивать через Гришина на допросах.

Я помолчал.

— Лапшин. У меня вопрос.

— Да?

— Кто из ваших знал о согласии Кольцова между восемью вечера и пятью утра?

Он посмотрел на меня.

— Это кто поднял тему?

— Я поднимаю.

Он положил ручку на стол. Откинулся в кресле. Посмотрел на Осипова. Осипов стоял молча.

— Правильный вопрос, -сказал Лапшин. - И я сам его себе задал сегодня в шесть утра, когда узнал про Каравайцева. В этом окне восьми часов информацию имели: я, ты, Дима, Осипов, который вёз конверт Кольцову. Плюс Кольцов сам и его жена. Плюс на моей стороне - мой заместитель Бобров, которому я в одиннадцать вечера позвонил, чтобы согласовать утренние задержания. Плюс машинистка Валентина, которая печатала постановления в час ночи.

— Сколько, всего?

— Девять человек.

— Кольцов, жена, ты, я, Михалыч, Осипов - шесть. Плюс Бобров и Валентина - восемь. Девятый кто?

— Дежурный офицер прокуратуры, который ночью принимал постановление на регистрацию. Лейтенант Камышев.

— Постановление о задержании Каравайцева уже было готово ночью?

— Было. В два ноль пять Валентина закончила печатать, в два пятнадцать я подписал, в два двадцать передал Камышеву на регистрацию в ночной журнал. К трём часам постановление ушло в районное отделение для утреннего исполнения.

— Через кого оно уходит в районное отделение?

— Через фельдъегеря. Ночной фельдъегерь - Сергеев.

Я посчитал.

— Десять.

— Десять, -согласился Лапшин.

Мы молчали.

— Лапшин. Давай сузим.

— Давай.

— Ты, я, Михалыч, Осипов - нас четверых отсекаем. Если хотя бы один из нас сливает - всё бессмысленно, мы с самого начала проваливаемся.

— Согласен.

— Кольцов и жена - теоретически могли. Но у Кольцова нет резона сливать Каравайцева, он и так вчера согласился нас сдавать всех подряд. Если бы он хотел предупредить - предупредил бы Гришина первым. А Гришина не предупредили.

— Значит, Кольцов тоже вне подозрения.

— Бобров, Валентина, Камышев, Сергеев - четверо. Из них надо искать.

Лапшин кивнул.

— Бобров - мой заместитель пять лет. Служили вместе с восемьдесят шестого. Я ему доверяю как себе.

— А остальным трём?

Он помолчал.

— Валентина у меня машинисткой три года. До этого работала в техническом отделе Генпрокуратуры. Проверена по всем линиям, характеристики идеальные.

— Камышев?

— Камышев молодой, два года после училища. Дежурит по графику, сегодня ночью была его смена. Чист.

— Сергеев?

— Фельдъегерь. Должность маленькая, но пропускают его к секретным документам. Сергеев у нас… - Лапшин наморщил лоб, - Сергеев семь месяцев. Пришёл по переводу из девятого отдела внутренней безопасности ФСК в июне.

Я медленно поднял голову.

— Из девятого отдела.

— Да.

— Из того отдела, где работают Гришин и Каравайцев.

Лапшин медленно сел прямее.

— Чёрт.

Осипов от двери сказал:

— Семь месяцев - это много. Если он работает на них, он у нас ходит по всей прокуратуре с мешком секретных материалов уже полгода. Через его руки проходят все ночные фельдъегерские пакеты. Это катастрофа не только по сегодняшнему делу - это катастрофа по всем делам, которые мы вели за полгода.

Лапшин сидел молча. Лицо у него стало серое.

— Я его проверял по всем линиям, -сказал он наконец. - Характеристика с прежнего места службы, жилищные условия, семья, связи. Всё в норме. Даже рекомендацию ему давал подполковник Смирнов из нашего же ведомства, кадровик.

— Смирнов сам не в схеме?

— Смирнов? - Лапшин посмотрел на меня. - Смирнов - из старых, ему пятьдесят восемь. Он мне давал рекомендации на многих за последние годы. Он не может быть…

Он остановился.

— Может быть, -сказал я тихо. - Мы сейчас разговариваем с человеком, у которого ещё вчера все подозрения не подтверждались, а сегодня подчинённый сбежал. Всё, что мы считали надёжным, может оказаться не надёжным.

Лапшин долго молчал. Потом встал, подошёл к сейфу, открыл, достал тонкую папку - личное дело Сергеева. Разложил на столе. Мы с Осиповым подошли, склонились над страницами.

Фотография - мужчина лет тридцати пяти, невыразительное лицо, короткие тёмные волосы, крупная переносица. Анкетные данные. Домашний адрес - улица Малая Грузинская, дом такой-то, квартира. Семейное положение - женат, сын восьми лет. Образование - Высшее юридическое, ВЮЗИ.

Я посмотрел на характеристику, которую подавал Смирнов при переводе. Стандартные обороты: «зарекомендовал себя с положительной стороны», «дисциплинирован», «политически грамотен». Подпись, печать.

— Осипов, -сказал Лапшин. - Ехать за Сергеевым немедленно. Он сейчас, по графику, должен быть дома, после ночной смены. Взять тихо, привезти сюда. Не в наручниках - пусть думает, что по рабочему вопросу. Оружие у него есть?

— Табельный Макаров. И, скорее всего, что-то ещё. Если он работает на них, у него страховка есть.

— Группу возьми с собой из трёх человек. Один в подъезде, двое на лестнице. Сам работай на двери.

— Понял.

Осипов вышел. Я слышал, как он по коридору пошёл быстро, почти бегом. Через тридцать секунд в коридоре уже хлопнула дверь лифта.

Лапшин сел обратно за стол. Посмотрел на меня.

— Коршунов.

— Да?

— Ты понимаешь, что если Сергеев - это он, то весь архив Кольцова, который у меня на столе, уже в копиях уходит налево.

— Понимаю.

— И документы Воронова, которые он вчера подписал.

— Да.

— И твой протокол по Краузе. И показания Звягина. И, возможно, список моих людей во внешнем прикрытии.

Я молчал. Лапшин сидел, массировал пальцами виски.

— Андрей.

— Да?

— Если мы завалили это дело через прокуратурского фельдъегеря - это исторический прокол. Я лично отвечаю. И моя карьера после этого - кончена.

— Лапшин. Не факт, что фельдъегерь. Мы пока только подозреваем.

— Не факт, -согласился он. - Сейчас выясним.

Мы сидели молча минут десять. Потом Лапшин встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

— Хотя бы одна хорошая новость сегодня есть.

— Какая?

— Архив Кольцова я разобрал до пяти утра. Там действительно материал колоссальный. Даже если Сергеев передал копии - Гришин не успеет на этих материалах выстроить защиту, потому что они его просто топят. Платёжные ведомости фиктивных агентов, протоколы совещаний по «Горизонту» с его подписью, копии переписки с Бергером через закрытые каналы. Его можно брать хоть сейчас и везти в тюрьму.

— А Кольцов сам?

— Сам Кольцов в этих материалах минимально. Он действительно только согласовывал, не подписывая по существу, - он делал это так, что его подпись имеет статус технической, не решающей. Это хитро и по-своему красиво. Он полтора года играл в прикрытии на тонкой грани, собирая компромат на Гришина и не давая против себя прямых улик.

— Умный мужик.

— Умный. Я его недооценивал.

Лапшин вернулся к столу.

— Хорошо. Пока ждём Осипова, давай по другим направлениям.

— Да.

— Воронов. Сегодня его в десять утра надо вывозить из Москвы. Я обещал. Готовим отъезд в Пятигорск - там у Генпрокуратуры охраняемый санаторий для свидетелей по крупным делам. Он поедет поездом с женой и дочерью. Машину с вещами пришлёт утром.

— Бергер?

— Бергер на свободе, но под оперативным наблюдением. Его возьмём в четверг, когда Гришин даст показания. По Бергеру у нас сейчас самая слабая доказательная база - показания Воронова и косвенные через архив Кольцова. Нужны прямые улики.

— Сделка по Туле в субботу.

— Сорвётся. Без Воронова и без Краузе - а Краузе уехал вчера в Вену, - сделка технически не может состояться. Бергер один не вывозит.

— Уверен?

— Уверен. Я сегодня через главную прокуратуру запросил заморозку счетов «Горизонта». К обеду получим постановление. Со счетами в заморозке сделка невозможна.

Я кивнул.

В одиннадцать двадцать зазвонил прямой телефон у Лапшина. Он снял трубку.

— Да.

Послушал. Лицо медленно становилось белее.

— Когда?.. Где?.. А, это... Спасибо.

Положил трубку. Посмотрел на меня.

— Сергеев.

— Что?

— Осипов приехал. Сергеева дома нет. Жена сказала, что он ушёл утром в шесть с чемоданом. Сказал ей, что срочная командировка по работе. Жена ничего не заподозрила - у фельдъегерей такое бывает.

Я закрыл глаза.

— Значит, ушёл с Каравайцевым.

— Ушёл. Возможно, вместе. Возможно, порознь по одной тропе.

Мы помолчали.

— Лапшин. Они теперь знают всё.

— Знают.

— И значит, они готовятся к ответному удару.

— Готовятся, -он кивнул. - Вопрос, каким он будет.

Мы сидели. За окном шёл снег, уже настоящий, густой, зимний. Мелкие хлопья сплошной завесой.

Я достал из внутреннего кармана пачку «Примы», закурил. Лапшин не возражал - у него на окне была пепельница. Он тоже закурил, но свою «Яву».

— Что у нас по времени, -сказал я, выпуская дым. - Гришина берут через двадцать минут. Предупредить его они не успеют - в смысле, он уже под наблюдением, уйти не сможет. Но он в курсе, что идут.

— Возможно.

— Значит, его будут обрабатывать на допросе, и он будет всё отрицать. Прямых улик против него в наших руках - архив Кольцова, показания Воронова. Этого хватит для ареста, но для полного обвинения нужны его собственные признания или выход на вышестоящих.

— Точно.

— Вышестоящие - Тарасов, Макаров, те, кто в администрации курирует Саватеева. Их мы не тронули. И значит, они сейчас начинают действовать против нас.

Лапшин кивнул.

— Варианты какие?

— Первый. Они через своих людей на политическом уровне - а у них есть, судя по Саватееву, - нажимают на Генеральную прокуратуру, и дело изымают у тебя. Передают «на рассмотрение» в другой отдел, где оно благополучно похоронится.

— Возможно.

— Второй. Они дискредитируют следствие через утечку в СМИ. Разгласят, что Лапшин работает без санкций, в обход начальства, проводит несанкционированные задержания. Это подогреется материалами, которые Сергеев, возможно, уже передал им.

— Возможно.

— Третий. Они ликвидируют ключевых свидетелей. Воронов, Кольцов, я, Михалыч, Звягин.

— Возможно.

— Четвёртый, самый опасный. Комбинация первых трёх.

— Самый реалистичный.

Я затушил окурок.

— Сколько у нас времени до их активных действий?

— Думаю, сутки. Им нужно переварить информацию от Сергеева, принять решение на высоком уровне, оформить действия юридически - если по первому варианту, - или организовать исполнителей - если по третьему. Сутки - реалистичный срок. Может быть, и меньше.

— Значит, сегодня - самый плотный день.

— Сегодня.

В этот момент в кабинет постучали. Лапшин сказал «да», дверь открылась. Вошёл молодой лейтенант в форме, с листком в руке.

— Товарищ подполковник. Гришин Валерий Борисович задержан в одиннадцать ноль пять, доставлен в следственный изолятор. Сопротивления не оказывал.

— Хорошо. Адвоката требовал?

— Пока нет. Сказал только: «я никогда не признаю ни одного обвинения».

— Стандарт. Иди.

Лейтенант вышел.

— Значит, Гришин у нас, -сказал Лапшин.

— У нас.

— Первый раунд наш.

— Первый раунд наш. Второй начинается сейчас.

Я встал.

— Что ты хочешь делать?

— Хочу поработать с архивом Кольцова. Посмотреть, нет ли там чего-то, что мы с тобой могли не заметить в общем объёме. И ещё - я хочу видеть список людей из вашего ведомства, которых Сергеев мог предупредить. Не только фигурантов, но и свидетелей, адреса которых были у него в работе.

Лапшин посмотрел на меня.

— Зачем тебе?

— Потому что если они пойдут по третьему варианту - физическая ликвидация свидетелей, - первый, к кому они придут, не я. Не Кольцов. Не Воронов, потому что его вывозят. Первый - это Звягин. Он в Рязани под прикрытием одного человека, и адрес прикрытия Сергеев знает - ты сам ему вчера ночью передавал адрес через фельдъегерскую почту при рассылке ориентировок.

Лапшин замер.

— Чёрт.

— Да.

— Звягина берут сегодня.

— Скорее всего.

Он снял трубку прямого телефона, быстро набрал номер.

— Рязань, отдел. Лапшин. Дайте мне Коновалова.

Ждал. Потом, резко:

— Коновалов, слушай меня внимательно. Звягина немедленно с дачи Сергеева выводишь. Не в Рязань, не в Москву. В Касимов, к твоему родственнику, о котором мы говорили в августе. Выезжай сам, сейчас, лично. Другим никому ни слова. Подтверди.

Пауза.

— Да. Сейчас. До полудня. Всё.

Положил трубку.

— Коновалов выезжает. До Касимова три часа. Если Сергеев передал адрес и по нему уже едут - вопрос, кто быстрее.

— Коновалов - надёжный?

— С ним служили в Чите. Абсолютно.

Мы посмотрели друг на друга. Я понял, что Лапшин сейчас впервые, может быть, за всё это дело, по-настоящему напряжён. Не раньше, когда Каравайцев сбежал - там он ещё держался. А сейчас, когда осознал масштаб утечки через Сергеева и возможные последствия по Звягину - напрягся.

— Кольцов где? -спросил я.

— У меня в конференц-зале, с двумя моими людьми. Мы с ним оформляем первую серию показаний. Он спокоен, работает хорошо.

— Его тоже надо перевозить.

— Будем. К вечеру.

— А я?

— Ты, -сказал Лапшин, -сейчас садишься в эту же комнату и работаешь с архивом. До вечера не выходишь. К вечеру решим, куда тебя перебросить. Домой - нельзя. К Фёдору Кузьмичу - тоже нельзя, если Сергеев знал адрес.

Я посмотрел на него.

— А Сергеев знал адрес Фёдора Кузьмича?

Лапшин подумал.

— Нет. Этот адрес я нигде не писал и не передавал через фельдъегерскую почту. Я его знаю только я и Осипов. Ты в безопасности пока по этой точке.

— Но завтра или послезавтра - будем искать новое место.

— Будем. У меня есть два варианта на подмене, оба за Москвой. Завтра с утра решим.

Я кивнул.

Осипов вернулся в двенадцать тридцать. Лицо у него было расстроенное. Он рассказал подробности - Сергеев, видимо, уехал с вокзала, куда-то на юг или юго-восток, билеты он не брал по документам (или брал на чужое имя), в квартире никаких следов, жена клянётся, что ничего не знает, но у неё расширенные зрачки и учащённый пульс - Осипов прочитал как у профессионала. Он её оставил под наблюдением.

— Будем брать жену? -спросил Лапшин.

— Пока нет. Если возьмём - она перестанет выходить на связь с мужем. А если оставим - она, возможно, попытается ему позвонить или поехать к нему. И мы его достанем через неё.

— Согласен.

Я сел за стол в углу кабинета Лапшина - он мне выделил место, положил мне большую стопку материалов из архива Кольцова. Я начал читать.

Читал до трёх часов. За это время Лапшин провёл ещё две телефонные планёрки, принял какого-то полковника из Генпрокуратуры, подписал около двадцати постановлений. В три часа мне принесли бутерброды и чай - Осипов сам принёс, как будто нянчил. Я ел, не отрываясь от бумаг.

Архив у Кольцова был действительно богатый. Но меня в нём интересовала конкретная вещь. Я искал любые упоминания людей, которые не фигурировали ни у Воронова, ни у Звягина, ни в других материалах. Новых фамилий. Потому что если Гришин молчит - а он сегодня будет молчать, - нам нужны источники сверху, от которых можно прыгнуть через его голову.

И я нашёл одно имя. Не сразу - оно мелькало только в двух документах, в комментариях на полях, рукой Гришина. Имя - «С. Андрей Петрович». И один раз - «ген. С.».

Генерал. С фамилией на «С».

У Кольцова в комментариях к этим документам - карандашом, мелко - было написано: «Из совещания АП», то есть, видимо, из администрации президента.

Генерал на «С» из администрации президента.

Я сидел, смотрел на этот листок, чувствовал, как у меня медленно холодеет шея сзади.

— Лапшин.

Он поднял голову.

— Да?

— Подойди.

Он подошёл. Я показал ему листок.

— Видишь?

Лапшин прочитал. Посмотрел на меня.

— Генерал на «С».

— Из АП.

— Может быть совпадение.

— Может. Но это объясняет Саватеева. «Курируют сверху» - вот это самое «сверху».

Лапшин долго молчал. Потом сел напротив меня на край стола.

— Андрей. Если это действительно человек такого уровня - у нас проблема другого масштаба. Мы не можем брать генерала из АП. У нас на это нет ни санкций, ни политического прикрытия. Дело закроют за неделю.

— Значит, сейчас не берём. Сейчас - собираем материал дальше, фиксируем его в документах на максимально закрытом уровне. Два-три надёжных человека знают. Когда дело дойдёт до публичной фазы - тогда через Седова в газету. Генерала на «С» хоронят не мы, хоронит общественность.

— Через год-два.

— Возможно.

— А что сейчас?

— Сейчас - держим всё, что собрали. Выживаем. Не лезем на уровень, который нас раздавит.

Лапшин кивнул.

— Согласен.

— И ещё одно.

— Да?

— Этот листок ни в какие протоколы не идёт. Он у тебя в личном сейфе, не в материалах дела. Мы с тобой его знаем. Больше - никто.

— Принято.

Я сложил листок, передал ему. Лапшин встал, пошёл к сейфу, положил внутрь в отдельную папку. Запер.

Пол четвёртого.

Я вернулся к архиву. Прочитал ещё три папки, выписал несколько мелких деталей - фамилии, даты, суммы. Мелочи, но мозаика складывалась плотнее.

В четыре пятнадцать зазвонил снова прямой телефон. Лапшин снял.

— Да.

Долго слушал.

— Спасибо. Звягин с тобой?.. Хорошо. Оставайся там до завтра, не выходи. Я пришлю смену.

Положил трубку.

— Коновалов довёз Звягина до Касимова. Успели за тридцать минут до того, как на дачу Сергеева в Рязани прибыла какая-то машина с двумя людьми. Люди Коновалова зафиксировали машину, номера пробили - «Жигули» шестой модели, зарегистрированы на какого-то мелкого предпринимателя из Коломны, подставная фирма. Люди в машине постояли, посмотрели на пустую дачу, уехали.

— Значит, успели.

— Успели.

Он сел обратно за стол. Потёр лицо ладонями.

— Коршунов. Один ноль в нашу пользу.

— Один ноль.

— Но у них есть ещё ходы.

— Есть.

Мы посидели. За окном уже почти совсем стемнело. Четыре тридцать, зимний полдень кончался.

В пять я встал.

— Лапшин. Мне нужно подышать.

— Куда?

— Пройтись вокруг здания. Десять минут.

Он подумал.

— Возьми Осипова.

— Возьму.

Я вышел. Осипов как раз шёл по коридору - устало, с чашкой чая в руке. Я объяснил. Он кивнул, поставил чашку на какую-то полку у двери, пошёл со мной.

На улице падал снег, тяжёлый, мокрый. Мы вышли во двор, обошли здание, постояли у машин, подышали. Я закурил. Осипов не курил, стоял рядом, смотрел по сторонам.

— Иван Сергеевич, -сказал я ему. Я к этому моменту уже знал его полное имя.

— Да, Андрей?

— Как вы попали к Лапшину?

Он посмотрел на меня.

— Служили вместе в Афгане. Он капитаном был, я старлеем. С тех пор вместе ходим, где можем.

— Как думаете, выдержим?

Он закурил у меня, взяв одну «Приму» из пачки. Затянулся. Долго молчал.

— Выдержим, -сказал наконец. - Не потому что сильнее. А потому что обратного пути нет. Когда обратного пути нет, люди обычно выдерживают.

— Хорошо сказано.

— Правда сказано.

Мы покурили. Снег шёл крупный, плотный. Москва вокруг нас жила обычной жизнью - троллейбусы ходили, у метро стояла очередь к ларьку с горячими пирожками, на переходе милиционер регулировал движение.

В пять двадцать мы вернулись. На третьем этаже, у кабинета Лапшина, в коридоре стоял молодой парень в кожаной куртке, не в форме. Осипов остановился, подобрался.

— Это кто?

Парень увидел нас, выпрямился.

— Здравствуйте. Я Седов. Виктор.

— От Пал Палыча, -добавил он, увидев наше замешательство. - Журналист. Мне Лапшин сегодня утром назначил.

— А, -сказал Осипов. - Подожди тут минуту.

Он постучал к Лапшину, заглянул. Через секунду высунулся, кивнул Седову. Тот зашёл. Я тоже, следом.

Седов был лет двадцати шести, среднего роста, худощавый, в джинсах и свитере, на лице - тонкая, рыжеватая бородка, глаза за круглыми очками в металлической оправе. Неуверенный в движениях, но, видимо, умный - я это понял по тому, как он сел в предложенное кресло, не засуетился, аккуратно положил портфель у ноги.

Лапшин посмотрел на меня, потом на Седова.

— Виктор, рад познакомиться. Это Андрей Сергеевич Коршунов, с которым ты вчера говорил по телефону. Сейчас я тебя введу в курс положения дел и обозначу, что мы от тебя хотим.

Седов кивнул. Достал из портфеля блокнот и ручку.

— Записывать не надо, -сказал Лапшин мягко. - Сегодня - только память.

Седов положил блокнот обратно.

— Хорошо.

Лапшин коротко, за семь минут, изложил Седову суть. Без имён - без фамилий фигурантов, без упоминания генерала на «С». Просто: идёт дело крупного масштаба, касается хищения государственного имущества через коммерческие структуры с участием иностранных партнёров, задействованы сотрудники спецслужб, возможны провокации против следствия. В ближайшие дни может возникнуть необходимость в публикации материала в прессе - для защиты дела от попыток его закрыть сверху. Роль Седова - быть готовым к этому, согласовать с руководством редакции возможность быстрой публикации, не раскрывая деталей до нужного момента.

Седов слушал внимательно. Когда Лапшин закончил, он помолчал секунду, потом сказал:

— Я согласен. Только одно условие.

— Какое?

— Мне нужны гарантии, что материал, который я получу, - проверенный и чистый. Я не могу ставить в газету то, что может быть опровергнуто через неделю. Это убьёт мою репутацию и репутацию газеты.

Лапшин кивнул.

— Резонно. Гарантии дадим - копии документов, которые у нас на руках, протоколы допросов свидетелей, видеозапись опроса при согласии. Ты будешь получать материал в формате, который позволит тебе его самостоятельно проверить.

— Это подходит.

— И второе условие от нашей стороны. Никакой преждевременной публикации. Даже намёков, даже слухов в редакционном коридоре. Если в газете что-то просочится раньше нашего сигнала - дело закроют, а тебя я из публикации выведу и материал передам другой газете. Плохо будет всем, включая тебя.

— Понял.

— Тогда руку.

Они пожали руки через стол. Седов - с серьёзным, почти торжественным видом. Лапшин - спокойно, как подписывал постановление.

— Виктор, -сказал я. - У меня к тебе ещё один вопрос.

— Да?

— Как у тебя с Пал Палычем? Когда виделись последний раз?

Он покраснел.

— Сегодня утром. В больнице. Часа три назад.

— Как он?

— Сказал, что легче. Говорить много пока нельзя, сердце. Но в сознании, настроение нормальное. Врач говорит, через неделю его переведут в обычную палату, ещё через две-три выпишут.

Я выдохнул. Хорошая новость.

— Виктор. Ты ему от меня передай: мы всё делаем. И что главный архив - получен.

— Передам.

Седов ушёл в пять сорок. Лапшин проводил его взглядом.

— Вроде ничего мальчик, -сказал.

— Ничего. У Пал Палыча чутьё на людей.

— Будем надеяться, не в этот раз подвело.

Я вернулся к столу, к архиву. Работал до семи. В семь Лапшин закрыл сейф, собрал основные папки, сказал:

— На сегодня всё. Завтра с девяти продолжаем. Я останусь до одиннадцати, кое-что ещё разобрать. Осипов тебя отвезёт.

— Куда?

— К Фёдору Кузьмичу, как вчера. Одну ночь ещё там. Завтра в десять у меня переговорим про новый адрес.

— Принято.

Я надел пальто, спустился с Осиповым. На улице уже ночь. Фонари горят, снег летит в их свет.

В машине Никитина - за рулём теперь был не Никитин, а другой, которого мне представили как Михаила, - я сидел на заднем сиденье. Осипов - рядом. Ехали молча.

— Андрей, -сказал Осипов, когда мы выехали на Садовое. - У меня к тебе просьба.

— Да?

— Завтра в утра зайдёшь к Пал Палычу в больницу. Он про тебя спрашивал. Он сейчас в отдельной палате, моя команда его охраняет. Я договорился с врачом - на десять минут пустят.

— Зайду. Спасибо, Иван Сергеевич.

— Не за что.

До Новокузнецкой ехали двадцать минут. У дома Фёдора Кузьмича Михаил остановился. Осипов вышел со мной, проводил до подъезда, проверил лестничную клетку. Поднялись на третий. Я постучал Фёдору Кузьмичу - три, пауза, два. Он открыл.

— Я пошёл, -сказал Осипов. - Пост у подъезда на всю ночь.

— Спасибо.

Он ушёл. Я зашёл, снял пальто. Фёдор Кузьмич молча кивнул на кухню - чайник уже стоял, заварка свежая.

Мы сидели молча. Я пил чай.

В пол-девятого позвонил телефон. Фёдор Кузьмич снял, послушал, протянул мне.

— Дима.

Я взял.

— Слушаю.

— Андрей. Новости. Каравайцев найден.

— Где?

— В лесу под Истрой. Мёртвый. Выстрел в голову. Тело обнаружил егерь час назад, пробивали по приметам - он. Сотрудники местного РОВД уже на месте. Лапшин предупреждён, едет завтра утром.

Я медленно поставил чашку.

— Его убрали свои.

— Свои. Чтобы не заговорил на допросе.

— Значит, они приняли решение. Жёсткое.

— Да.

— А Сергеев?

— Сергеев пока не найден. Думаю, следующий.

— Думаю, да.

Мы помолчали.

— Михалыч.

— Да?

— Если они убирают своих, значит, они готовы убирать наших. Звягину мы сегодня повезло. Завтра могут пойти ко всем.

— Согласен. Лапшин сегодня ночью расширяет прикрытие на всех свидетелей. К Кольцову - двойное, к Воронову - тройное, Звягина уже вывезли. Тебе с утра отдельную смену Никитиных поставим.

— А ты сам?

— А я у своих.

— Один?

— Один-два человека. Больше не нужно, у меня меньше материал свой, я защищаюсь через Лапшина.

Я кивнул в трубку, хотя он не видел.

— Завтра в девять у меня у Фёдора Кузьмича, перед тем как в прокуратуру.

— Буду.

Я положил трубку.

Сел обратно за стол. Фёдор Кузьмич смотрел на меня.

— Плохо?

— Одного своего убили. Чтобы не говорил.

Он кивнул.

— В Афганистане так делали. В Чехословакии так делали. Всегда делают.

— Я знаю.

— А ты держишься.

— Приходится.

Он встал, налил мне ещё чаю. Сел обратно.

— Андрей.

— Да?

— Ты мне пообещай одну вещь.

— Какую?

— Если завтра всё это плохо кончится - и ты знаешь, что может кончиться плохо, - ты ко мне не возвращайся. Не потому что мне себя жалко. А потому что мне будет обидно, если ты из-за меня где-то в моём коридоре ляжешь. У меня племянник в Воронеже, если что - к нему. Адрес я тебе сейчас напишу. На всякий.

Я посмотрел на него. Старик. Семьдесят один год, один, на пенсию сто рублей, отдаёт мне свой ключ и адрес племянника.

— Фёдор Кузьмич.

— Пиши.

Он достал огрызок карандаша, написал адрес на клочке папиросной бумаги, протянул мне.

— Если что - скажешь: от дяди Феди, который в Норильске зимовал в сорок третьем. Он узнает. Устроит.

Я взял бумажку, сунул во внутренний карман.

— Спасибо.

— Не за что. Доедай и ложись. Тебе завтра тяжело.

Я доел бутерброд, допил чай. Пошёл за печку, на раскладушку.

Лёг. Не сразу заснул. Думал о Каравайцеве. Он был не мой человек, он был на той стороне, он был враг - но всё же. Его сегодня ночью какие-то люди вытащили на трассу под Истрой, отвели в лес, и выстрелили ему в голову. Свои. За то, что много знал и мог заговорить. И кто-то сейчас из его руководителей спокойно спит.

Этих людей, которые сейчас спокойно спят, и есть, собственно, враг. И их, а не Гришина и Каравайцева, мы должны достать. Гришин - винтик. Краузе - исполнитель. Генерал С. из АП - вот вершина.

Но до него - ещё долго. Может быть, годы. Может, никогда.

Я заснул в одиннадцать.

Снилось что-то невнятное - стая собак бежит по полю, и я с ними, и они не злые, и я их не боюсь. Просто бегу.

Проснулся в пять тридцать от стука в дверь.

Я сел на раскладушке. Сердце тут же застучало быстро. Услышал, как Фёдор Кузьмич идёт по коридору к двери. Я тихо встал, потянулся за ПСМ, который лежал у изголовья.

Фёдор Кузьмич посмотрел в глазок. Потом негромко сказал через дверь:

— Кто?

— Осипов.

Он открыл. В прихожую вошёл Иван Сергеевич. Я вышел из-за печки, уже с пистолетом в руке.

Осипов увидел меня, кивнул.

— Спрячь. Я с плохими новостями.

— Что?

— Лапшин. Его ночью попытались достать.

Я почувствовал, как у меня падает внутри.

— Живой?

— Живой. Зацепили, ранение в плечо, но жив. Сейчас в госпитале, оперируют. Жена не ранена. В квартиру влезли в три ночи, двое. Лапшин успел достать оружие, ответил. Одного положил, второй ушёл. Жена позвонила в милицию и мне. Я там был в полчетвёртого.

— А утечка?

— Опять Сергеев, скорее всего. Адрес квартиры Лапшина у него был в фельдъегерских материалах.

Я молчал. Фёдор Кузьмич молча стоял в коридоре.

— Андрей, -сказал Осипов. - Тебе сейчас со мной. В прокуратуре - оперативный штаб, ведёт заместитель Лапшина Бобров. Пока Лапшин на операции, командует Бобров.

— Воронов?

— Вывезен в шесть утра, уже в пути в Пятигорск.

— Кольцов?

— В квартире у сестры Лапшина, под прикрытием. Звягин в Касимове. Михалыч у своих, живой. Всё держим.

— Хорошо.

Я быстро оделся. Фёдор Кузьмич стоял в коридоре с заспанным лицом, смотрел.

— Андрей.

— Фёдор Кузьмич, я ухожу. Сегодня не вернусь. Может, никогда сюда не вернусь.

— Понял. Храни.

Он перекрестил меня коротко, как деда когда-то перекрестили на фронт. Я не верующий, но я принял. Взял сумку. Осипов уже был у двери.

Мы вышли. На лестнице - ещё один человек Осипова, молодой, в тёмной куртке, с автоматом под полой. Спустились втроём. На улице - две «Волги», одна наша, вторая - сопровождения.

Я сел в первую. Осипов - рядом.

— Иван Сергеевич, -сказал я, когда машина тронулась.

— Да?

— Как Лапшин?

— По словам врача - шансы хорошие. Пуля прошла через плечо, задела артерию, но не магистральную. Кровопотеря большая, но останавливают. К вечеру должен быть в сознании. Через два-три дня, если без осложнений, уже в палате.

— А тот, которого он положил?

— Мёртвый. Личность устанавливают, пока без документов. По описанию - среднего роста, около сорока, татуировок нет, профессионал.

Мы ехали молча. Я смотрел в окно. Утро серое, начинало светать. Москва просыпалась.

Первый раунд был наш. Второй раунд мы потеряли в Сергееве. Третий - они попытались снять нас ударом по Лапшину, но не успели.

Значит, четвёртый.

И я знал, что сегодня, до вечера, всё решится. Либо мы их догоним - либо они нас. Третьего не дано.

«Волга» ехала по пустому Садовому в сторону прокуратуры.

До сделки по Туле - два дня.

До первого публичного материала в «Независимой газете» - возможно, меньше.

До того момента, когда Лапшин снова сядет за свой стол, - сутки.

Я ехал молча. Осипов - тоже. Водитель вёл ровно, не спеша, смотрел в зеркала.

Серое московское утро четверга, двенадцатого ноября, лезло в окна машины жёлтыми огнями вывесок и блёклым светом фонарей.

Глава 19

Глава 19.

Пятница

В прокуратуру я приехал в шесть сорок. У подъезда уже стояли три машины - «Волги», «Нива» и жёлтая «скорая» с погашенной мигалкой. «Скорую» я увидел и понял, что здесь случилось ещё что-то, о чём Осипов по дороге не успел сказать.

— Иван Сергеевич.

— Да?

— «Скорая» зачем?

Он посмотрел на меня.

— Дежурного по изолятору час назад нашли в камере рядом с Гришиным. Без сознания. «Скорая» приехала.

— А Гришин?

— Гришин умер в пять ноль семь.

Я остановился у двери машины, не выходя.

— Как?

— Предварительно - сердечный приступ. Был в одиночной камере, на нём никаких следов насилия, дежурный не входил. Дежурный сам потерял сознание уже после - скорее всего, от препарата, введённого через систему подачи воздуха в камеру. Камера изолятора имеет отдельную вентиляцию.

— И кто-то эту вентиляцию знал изнутри.

— Кто-то, да. Сейчас Бобров разбирается, кого в смене могли подкупить или заменить.

Я вышел. Снег шёл мокрый, тяжёлый. Мы поднялись на второй этаж. В кабинете Лапшина сидел подполковник Бобров - я его до этого дня один раз видел, в коридоре. Высокий, худой, около сорока пяти, седые виски, круглые очки в тонкой оправе. На нём была форменная рубашка без кителя, галстук сбит набок - явно спал одетым.

На столе перед ним - несколько папок, телефон с поднятой трубкой, два стакана недопитого чая.

— Коршунов?

— Я.

— Садись. Осипов, чай ему сделай, и себе тоже. Мне ещё один.

Осипов пошёл в угол, где стоял электрочайник.

Бобров положил трубку, посмотрел на меня. Глаза красные, но собранные.

— Коротко по положению. Лапшин после операции, в реанимации, прогноз положительный, проснётся к полудню. Гришин мёртв. Каравайцев мёртв. Сергеев в розыске. Воронов в пути в Пятигорск, сопровождают четверо. Кольцов у сестры Лапшина под прикрытием. Звягин в Касимове. Михалыч выведен сегодня в пять утра из своего временного адреса в другую точку, о которой знаю только я и Осипов. Ты - сейчас здесь.

Я кивнул.

— По делу. Официально я сегодня исполняю обязанности руководителя группы. С девяти утра все материалы дела находятся в моём сейфе, у меня только ключ. Копии в трёх местах, о двух знают только я и Лапшин. Я подписал шесть постановлений о задержании, которые Лапшин не успел подписать. В их числе - Бергер.

— Бергера берут сегодня?

— Бергера берут через сорок минут, в семь тридцать, в его квартире на Фрунзенской. Группа уже выехала. Одновременно - задержание сотрудников «Прогрессбанка» по списку Воронова, двоих из них, кто заместитель Бергера и финансовый контролёр схемы. Остальных задерживать пока не будем, чтобы не всполошить основную группу.

— Тарасов?

— Тарасова не трогаем. По нему у нас косвенные, нужны прямые. Через материалы Бергера попробуем вытянуть, если он заговорит.

— Он заговорит?

Бобров посмотрел на меня.

— Бергер - не Гришин. Гришин был человек ведомственный, у него были принципы и страх службы. Бергер - банкир с семьдесят третьего года, у него другая психология. Ему в первую очередь важно сохранить имущество и семью. Если мы правильно построим работу, он через двое суток начнёт сдавать всех, кого знает. Мой опыт: банкиры в таких схемах ломаются быстрее офицеров.

— Понял.

— Теперь по тебе.

Он пододвинул одну из папок, открыл.

— Твоя задача сегодня и завтра - тульская сделка. Её надо окончательно сорвать. Воронов вывезен, но без него решение может быть подписано двумя подписями - его зама Лукина и Бергера. Бергер через сорок минут будет у нас. Остаётся Лукин и их возможная новая комбинация - подпись любого третьего члена правления, которого они сегодня введут в состав экстренно.

— Есть такой?

— По оперативным данным - есть. Некий Мелкумов К. А., член правления по инвестициям, последние полгода держится в тени, на совещаниях молчит. Не засветился ни у Воронова в показаниях, ни в архиве Кольцова. Чистый - или настолько осторожный, что мы его не поймали.

— Его надо нейтрализовать.

— Вариант один - задержание. Но оснований у нас по нему нет. Подозрения без доказательств. Если задержим без оснований - Бергеровы адвокаты раздуют скандал, и дело получит оттенок произвола.

— Тогда второй вариант.

— Второй вариант - добровольный выход из состава правления на двадцать четыре часа. Добровольный. По его собственной инициативе.

Я посмотрел на Боброва.

— И как мы его к этому подведём?

Бобров улыбнулся, в первый раз за утро.

— Через тебя.

— Через меня?

— У Мелкумова есть сын - двадцать три года, последний курс МАИ, учится на кафедре ракетных двигателей. В августе девяносто второго сын попал в неприятную историю - напился, поехал за рулём, сбил пожилую женщину на переходе, она погибла. Дело возбудили, но через две недели прекратили «в связи с отсутствием состава» - там замешался тогдашний начальник РОВД, которого Мелкумов через банк оплатил. У нас есть материалы по этой истории. Полный пакет, включая показания свидетелей, которых тогда убедили молчать. Эти свидетели сейчас, десять лет спустя, готовы говорить, если их правильно расспросят.

— Откуда материалы?

— Из архива Кольцова. Кольцов в девяносто втором как раз консультировал тот РОВД по одному смежному делу, и ему копии попали в руки. Он их положил к себе - на всякий случай, не знал, для чего.

— И теперь пригодятся.

— Пригодятся. Ты сегодня в десять утра подходишь к Мелкумову в его офис на Полянке. Говоришь с ним десять минут. Показываешь три документа, которые мы сейчас с тобой отберём. Объясняешь: у следствия возник вопрос по делу ДТП сентября девяносто второго года, и если Мелкумов К. А. в ближайшие двадцать четыре часа не сделает шаг, которого мы ждём, - дело будет возбуждено в реставрированной редакции, с привлечением сына к уголовной ответственности и его отца - как организатора укрывательства. Шаг, которого мы ждём, - публичное заявление о временной приостановке членства в правлении по состоянию здоровья. Двадцать четыре часа, начиная с этого момента.

Я посмотрел на Боброва.

— Это шантаж.

— Это следственное действие в условиях сжатых сроков.

— Это шантаж.

Бобров помолчал. Снял очки. Протёр их уголком рубашки.

— Андрей, -сказал он. - Лапшин работает мягче. Я работаю жёстче. Если Лапшин выйдет из госпиталя через неделю - я уступлю ему обратно его стул, и мы вернёмся к его методам. Но сегодня у нас в распоряжении тридцать часов до заседания правления, и мягкие методы не успеют. Бергер вечером даст показания, но по Бергеру мы можем дело доводить три недели - время есть. По тульскому заводу времени нет. Поэтому - жёстче.

— Я бы это согласовал с Лапшиным. Хотя бы через Осипова.

— Лапшин сейчас на операции. Согласования нет. Я беру ответственность на себя. Если ты отказываешься - тогда я отправлю кого-то из своих. У меня есть Костылев, он справится. Но ты будешь продуктивнее, потому что у тебя природное умение говорить с такими людьми, я видел твой протокол по Краузе.

Я думал минуту.

— Хорошо. Пойду.

— Правильно.

— С условием.

— С каким?

— Если Мелкумов не пойдёт на ваши условия - мы материалы по сыну на ход не пускаем. Закрываем и забываем. Не используем.

Бобров посмотрел на меня долго.

— Ты ставишь условия в положении, в котором это не принято.

— Я ставлю условие, без которого не поеду.

— Хорошо. Принято. Если Мелкумов откажется - материалы в сейф, больше не трогаем.

— Письменно.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

Бобров покачал головой. Взял лист бумаги, написал от руки четыре строки, подписал, поставил число и время. Передал мне.

Я прочитал. Стандартная служебная записка: «материалы по делу ДТП сентября 1992 г., касающиеся М. А. А., в случае отказа от сотрудничества Мелкумова К. А. в оперативных целях, подлежат помещению в архив и изъятию из активной разработки». Подпись, дата, время.

— Спасибо.

Я сложил записку, убрал во внутренний карман.

— Теперь по документам. Давайте посмотрим, что буду показывать.

Бобров достал три документа из папки. Я прочитал. Первый - копия акта медицинского освидетельствования Мелкумова-младшего, показывавший содержание алкоголя на два с половиной промилле. Второй - свидетельские показания женщины с остановки, которая видела наезд и которую в своё время убедили их отозвать. Третий - банковский перевод, прошедший через счёт жены начальника РОВД, с отметками о происхождении средств. Комплект был достаточный, чтобы напугать любого родителя.

— Хватит.

— Хватит.

— Одну копию беру с собой. Оригиналы - у вас.

— Правильно.

Осипов принёс чай, поставил передо мной. Я отпил, обжёгся, поставил.

— Бобров. Ещё вопрос.

— Да?

— Семья Лапшина. Что с ней?

— Жена эвакуирована, у неё сейчас сестра из Подольска у нас под прикрытием. Дочь - второй курс, в МГУ, сегодня в половине восьмого её забрали из общежития, везут сюда, дальше в подмосковный пансионат, охраняемый. Мать жены - в Саратове, туда отправлен запрос на местное прикрытие.

— Быстро.

— Лапшин об этом думал полгода. У него прописан порядок действий в случае ЧП с ним. Я его выполняю.

— Правильно.

Я допил чай. Встал.

— В офис Мелкумова поеду в девять сорок. До этого - домой не заезжаю, остаюсь здесь. Работаю с архивом дальше.

— Хорошо. Осипов, выдай Коршунову место в соседней комнате, там свободно с утра.

Осипов кивнул.

Мы вышли. В соседней комнате стоял письменный стол, стул, шкаф с папками. Я сел. Осипов принёс мне две пачки материалов из архива Кольцова - те, что я не успел вчера. Ушёл. Я остался один.

Работал молча до девяти. Читал быстро, выписывал только фамилии, даты, суммы. Всё это - в блокнот, под шифром. За два часа прошёл около четырёхсот листов. Нашёл ещё двоих фигурантов - подполковника из финансового управления, некоего Зыкова, и майора из аппарата Гришина по фамилии Рогов. Роль Рогова была явно рядовая - техническое обеспечение. Зыков серьёзнее: он согласовывал фальшивые командировочные и премиальные, через которые обналичивались серые суммы.

В девять пятнадцать ко мне зашёл Осипов.

— Бергер взят.

— Сопротивлялся?

— Нет. Был в кабинете, в халате, в пижаме. Сказал: «Я ждал вас, джентльмены». Процитировал, ровно так, с акцентом.

— И?

— Везут сюда. Бобров будет с ним работать лично с десяти. Лапшин, по последним данным, проснулся в полдевятого, говорит, в сознании. Хирург говорит, операция прошла успешно, перевели в общую палату.

— Слава богу.

— Слава.

Я встал, собрал бумаги. К Мелкумову.

Офис Мелкумова на Полянке - отдельно стоящее старое здание, бывший особняк купца, двухэтажное, с пилястрами и тяжёлой чугунной решёткой на окнах первого этажа. Внутри - отреставрирован, стены обшиты дорогим светлым деревом, мягкий ковёр в приёмной.

Секретарша - молодая, в сером костюме, с идеальной причёской - подняла на меня глаза.

— Вам назначено?

— Нет. По служебной необходимости от военной прокуратуры. Коршунов. Пять минут.

Она внимательно посмотрела на меня, на моё удостоверение, нажала кнопку интеркома.

— Константин Ашотович. К вам от прокуратуры, на пять минут, без записи.

Пауза. Голос:

— Пусть войдёт.

Я вошёл.

Мелкумов сидел за большим письменным столом из карельской берёзы. Мужчина лет пятидесяти, плотный, с сединой в волосах, в отличном костюме антрацитового цвета, в тонких очках. На столе - папки, раскрытый ежедневник, стакан с крепким чаем, тонкие шоколадные печенья. За спиной - картина маслом с горным пейзажем, видимо, Кавказ.

— Здравствуйте. Садитесь. - Голос ровный, спокойный, с едва уловимым южным акцентом. - Чем могу помочь прокуратуре?

Я сел. Положил перед собой тонкую папку.

— Константин Ашотович. Я представляю военную прокуратуру Московского гарнизона. Мы расследуем дело, в котором «Прогрессбанк» фигурирует в качестве одной из структур, через которые проходили определённые финансовые операции. Сейчас дело находится в активной стадии, сегодня утром задержан Бергер Павел Игнатьевич.

Он не изменился в лице. Только кивнул едва заметно.

— Слышал.

— Тогда я продолжу коротко. Завтра в «Прогрессбанке» запланировано заседание правления по одному проекту, к которому у следствия есть интерес. Позиция следствия такова: это заседание не должно состояться в текущем составе. Членов правления, которые могут его провести, сейчас остаётся двое - Лукин и вы.

— Так.

— Я пришёл вас попросить в ближайшие двадцать четыре часа объявить о временной приостановке членства в правлении по состоянию здоровья. Добровольно и публично. Отсутствие вашей подписи и Лукина при условии задержания Бергера делает заседание юридически невозможным.

Он смотрел на меня. Долго. Потом взял свой стакан, отпил чаю, поставил обратно.

— Вы просите меня сорвать решение моего правления под предлогом несуществующей болезни.

— Я прошу вас воспользоваться установленной процедурой, которая позволяет члену правления временно приостановить участие. Никакой фальсификации, никакой лжи. Только заявление.

— По моему уставу я обязан указать причину.

— Причину вы указываете сами. Переутомление, планируемый осмотр, семейные обстоятельства - что сочтёте нужным.

Он медленно снял очки, положил перед собой.

— Почему я должен это сделать?

Я достал папку, открыл, выложил на стол три документа.

Он посмотрел вниз. Не притронулся. Голова не дёрнулась. Только сузились глаза.

— Интересно, -сказал он.

— Это материалы по делу сентября девяносто второго года. Мы их подняли из архива. По ним можно возбудить новое производство с учётом всех сегодня открытых обстоятельств - по сыну и по организатору укрывательства. Если вы не примете наше предложение в двадцать четыре часа - мы материалы передаём в надлежащее следственное управление для возбуждения дела.

Он долго молчал.

— Коршунов, -сказал он. - Правильно я услышал фамилию?

— Правильно.

— Вы понимаете, что вы сейчас делаете?

— Понимаю.

— Вы понимаете, что у меня есть возможность сделать один звонок, и через двадцать минут у меня в офисе будет человек, который вас вынесет в наручниках за превышение должностных полномочий?

— Понимаю и это.

— И вы всё равно пришли.

— Пришёл.

— Почему?

Я посмотрел на него.

— Потому что у меня в папке - документы, которые прекращают существование вашего сына как свободного человека. У меня в распоряжении - свидетели, которые десять лет молчали, а сейчас готовы говорить. И у меня за спиной - военная прокуратура, и дело, которое к завтрашнему утру войдёт в стадию, когда ваши звонки перестают работать. Поэтому я пришёл.

Он смотрел на меня. Потом снова взял очки, надел.

— Я могу подумать?

— Можете. Но результат должен быть в моей папке сегодня до шести вечера. Текст заявления о приостановке членства, дата, подпись, публичная рассылка по совету директоров банка и в прессу. Факс на номер, который я вам сейчас дам.

Я написал номер на листке.

— Адвоката моего могу вызвать?

— Можете. Но обратите внимание: у вашего адвоката, скорее всего, уже есть телефон одного из моих коллег, который работает по другому направлению. Любой из двоих ваших московских адвокатов - Коробов и Галанин - связан с Гришиным, которого сегодня ночью не стало в СИЗО. Я бы на вашем месте адвоката выбирал нового. Посторонних связей.

Он медленно кивнул.

— Спасибо за совет.

— Не за что.

Я встал. У двери он меня окликнул.

— Коршунов.

Я повернулся.

— Да?

— Вашу контору возглавит Лапшин, когда выйдет из госпиталя?

— Думаю, да.

— Передайте ему от меня одну вещь.

— Какую?

— Что я не жалею, что мы с ним не знакомы.

Я посмотрел на него.

— Передам.

Вышел. В приёмной секретарша посмотрела на меня ровно. Я вышел на улицу, сел в серую «Волгу», которая меня ждала. Михаил за рулём.

— Обратно?

— Обратно.

В машине я сидел и смотрел в окно. Снег перестал. Проглядывало бледное солнце. Мимо шла Москва - пятница, трамваи, киоски «Союзпечати», очередь за хлебом у гастронома.

У Лапшина в госпитале я был в полдвенадцатого. Палата на шестом этаже, у двери - два человека в гражданском, с нашивками военной прокуратуры под пиджаками. Меня пропустили сразу.

Лапшин лежал на спине, бледный, плечо в бинтах, рука на отводе. Когда я вошёл, повернул голову.

— Андрей.

— Товарищ подполковник.

Я подошёл, сел на стул. Он посмотрел слабо.

— Бобров тебя к Мелкумову отправил?

— Отправил.

— Как прошло?

— По плану. К шести вечера жду факс. Если не будет - он сыграл.

Лапшин слабо кивнул.

— Я бы по-другому.

— Я знаю. Мне не нравилось то, что делал Бобров. Но вариантов у нас было два - этот или провал тульской сделки.

— Он прав, -сказал Лапшин. - И ты прав тоже. Вы оба правы по-своему. Я своё придержу до выздоровления.

Он помолчал, собирал силы.

— Андрей.

— Да?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что вчера не струсил. За то, что вошёл ко мне в кабинет сегодня утром. За то, что поехал к Мелкумову, хотя тебе это было не по нутру.

— Не за что, Сергей Михайлович.

Он впервые назвал меня Андреем - я ответил ему по имени-отчеству.

— Иди. Работай. Я через два-три дня.

— Жду.

Я встал, пошёл к двери.

— Андрей.

— Да?

— Ты единственный из всех, кто это начал. Если бы не ты - мы бы это дело не вели. Запомни.

Я посмотрел на него.

— Я не один это начал, Сергей Михайлович. Я просто оказался в нужной точке с нужными бумагами. Остальное делали мы вместе.

— Всё равно. Запомни.

Я вышел.

В прокуратуру вернулся в полпервого. Бобров был в кабинете, с Бергером уже работал - первый допрос. Мне Осипов показал, не входя: через полузакрытую дверь видно было, как Бергер сидит на стуле, в костюме, усталый, но спокойный. Бобров напротив, что-то писал. Магнитофон на столе.

Я пошёл к себе в соседнюю комнату, продолжил работу. До пяти разобрал оставшиеся папки, закрыл архив Кольцова полностью. Получился толковый реестр на шесть листов - семьдесят две фамилии, суммы, даты, связи. Его я передал Боброву в половине шестого.

В пять сорок зазвонил телефон на моём столе - внутренний, прокуратурский.

— Да.

— Коршунов, это приёмная. Вам факс.

— Иду.

Я спустился в приёмную. Секретарша передала мне лист.

«Уведомление о временной приостановке членства в правлении ОАО «Прогрессбанк». В связи с необходимостью прохождения планового медицинского обследования, я, Мелкумов Константин Ашотович, член правления по инвестициям, настоящим уведомляю о приостановке моих полномочий на срок семь (семь) суток, начиная с 12 ноября 1993 года. В указанный период решения, требующие моей подписи, не могут быть приняты без восстановления моих полномочий в установленном порядке».

Дата. Подпись. Ниже - список адресатов рассылки: совет директоров банка, Центральный Банк РФ, пресса (шесть изданий).

Я поднялся к Боброву. Он освободился от Бергера - того увели на перерыв. Показал факс.

Бобров прочитал. Кивнул.

— Чисто отработал.

— Чисто он отработал. Я только пришёл и ушёл.

— Это и называется - чисто.

Он взял лист, убрал в папку.

— По Бергеру?

— Заговорил после обеда. Пишет показания по основному каркасу схемы. К вечеру добьём. Завтра я по ним направлю запросы.

— А сегодня?

— Сегодня вечером оформляем на Гришина посмертно - его роль уже подтверждена показаниями. Готовим постановление о возбуждении уголовного дела по Краузе международным розыском. Австрия нам его, вероятно, не выдаст, но будет фигурировать в материалах, и ему дорога в Россию закроется на годы.

— Хорошо.

— И ещё одно, Коршунов.

— Да?

— Ты сегодня ночевать куда?

— Не знаю.

— У меня есть предложение. В двух километрах от Монастыря, в лесопосадке, стоит небольшой пансионат Генпрокуратуры - старый, три комнаты для свидетелей, охрана. Там Лукин и его жена из «Прогрессбанка» отказались разговаривать с нами по просьбе, и сейчас мы их везём туда - они, судя по всему, напуганы происходящим и готовы говорить. Лукин завтра к утру подпишет заявление о приостановке членства, как и Мелкумов. Ты сегодня вечером поедешь туда - поучаствуешь в оформлении его показаний, поночуешь в пансионате, утром вернёшься сюда.

— Далеко?

— Сорок минут от Москвы. Туда и обратно.

— Понял. Еду.

— С Осиповым. На двух машинах. Одна тебя, вторая - Лукина.

— Принято.

Я вернулся к себе, собрал сумку. В половине седьмого мы выехали.

По дороге до пансионата молча. Я смотрел в окно. Осипов дремал на переднем сиденье - ночью не спал, всё лицо серое.

Пансионат оказался - бывшая советская дача обкома, в сосновом бору, с высоким забором, с двумя постами, с собаками. Простой, тёплый, с деревянной отделкой. В столовой уже был накрыт ужин - нам с Осиповым принесли отдельно, я поел быстро: котлеты с гречкой, солёные огурцы, чай. Лукина я видел мельком - моложавый мужчина с круглым лицом, перепуганный, в спортивном костюме. С женой. Они сидели у камина, тихо говорили.

Показания Лукина я оформлял с одним следователем Боброва до половины одиннадцатого. Лукин говорил много и сумбурно. Я в основном сидел, слушал, иногда задавал уточняющие вопросы по моментам, которые я знал из архива Кольцова, но о которых Лукин мог не знать.

К одиннадцати мы закончили. Лукин подписал на каждом листе. Я подписал как присутствовавший при допросе. Следователь - как проводивший. Листы сложили, запечатали.

Я вышел в коридор. Окна в коридоре выходили во двор пансионата - снег, сосны, жёлтый свет фонарей на заборе. Я постоял у окна, закурил. В пансионате было тихо. Часы на стене показывали без четверти двенадцать.

Подошёл Осипов.

— Андрей.

— Да?

— Тебе в девятой комнате постелено. Ложись, я в восьмой.

— Ложусь.

Я пошёл в свою комнату. Маленькая, с деревянной кроватью, с тумбочкой, с лампой. Окно с двойным стеклом, за которым снежный лес. На кровати - одеяло из верблюжьей шерсти, подушка с белоснежной наволочкой.

Я разделся, лёг.

Первый раз за эти недели я лёг в постель, где не было ощущения, что за окном кто-то стоит. Было странно и непривычно. Я лежал, смотрел в потолок, слушал тишину леса.

Голова сразу тяжелела - усталость навалилась резко, как только отпустило напряжение. Я закрыл глаза.

В голове проплывали последние дни быстрой лентой. «Прага», Шувалов, Бергер за столом. Встреча с Вороновым в квартире на Никитском. Папка Звягина. Снимки Леры с Саватеевым у подъезда. Лицо Краузе в кресле у Родионова, с чашкой кофе. «Триста тысяч долларов и содействие в карьерном развитии». Пал Палыч на кухне в халате. Кольцов в спортивных штанах с пачкой «Беломорканала». Фёдор Кузьмич в валенках с ватником. Клочок папиросной бумаги с адресом воронежского племянника. Лапшин в реанимации, с плечом в бинтах.

И Лера.

Лера в вагоне «Юности», за белой занавеской, уезжающая в Тверь. Её ладонь на моей щеке. «Будь живым».

Я ещё живой.

Они положили Каравайцева в лесу под Истрой. Они положили Гришина в камере. Они попытались положить Лапшина в его квартире. Они пытались взять меня у моего подъезда. Они сделали всё, что могли, за эти сутки, и всё же мы стоим. Воронов в Пятигорске даёт показания. Кольцов у сестры Лапшина пишет рапорт за рапортом. Бергер в кабинете Боброва раскладывает схему по фамилиям. Лукин в десятой комнате спит со своей женой. Мелкумов сдал свою подпись под факсом. Звягин в Касимове у брата Коновалова. Михалыч у своих. Пал Палыч в больнице, выкарабкивается.

Завтра сделка по Туле не состоится. Тульский завод останется государственным. Оптический завод Подмосковья - пока держится. Авиационный завод в Нижнем - впереди, но теперь у нас есть схема, и мы знаем, где бить.

Это не победа. До победы ещё долго. Генерал на «С» в администрации президента сейчас тоже где-то не спит, и люди его круга сейчас думают, как отомстить и как сохранить оставшиеся ходы в схеме. Они не Гришины и не Каравайцевы. Они работают долго, спокойно, без нервов.

Мы тоже будем работать долго, спокойно, без нервов.

Я повернулся на бок.

Снаружи, где-то в лесу, заухала сова. Протяжно, спокойно, как она делала столетия подряд, до всех этих Краузе и Гришиных, и после них тоже будет.

Я подумал о Лере. В её окне в тверской квартире у матери, наверное, сейчас тоже тихо. Она, наверное, спит. Или, может быть, не спит, и сидит с матерью на кухне, и пьёт чай с вареньем.

Может быть, она уже знает, что у неё получилось устроиться фотокорреспондентом в местной газете. Может быть, ещё не знает.

Может быть, через месяц я к ней приеду. Может быть, через три. Может быть, через год.

Может, она будет ждать. Может, не будет.

Я ещё не знал. И это было нормально, что не знал.

Главное было другое. Она уехала живой. Звягин жив. Пал Палыч жив. Лапшин жив. Я жив.

Мы все жили, и мы все шли дальше.

Завтра будет суббота, тринадцатое ноября. Сделка не состоится. В понедельник в «Независимой газете» может выйти первый короткий материал - Бобров с Седовым уже согласовывали формат. В течение следующей недели Лапшин, если всё пойдёт нормально, вернётся за свой стол. В течение месяца - первые процессуальные решения суда.

А потом - долгое следствие. Долгая работа. И новые заводы, которые они ещё попытаются продать. И новые Краузе, которые приедут на их место. И мы, которые снова будем сидеть с Михалычем на чьей-то кухне, и пить чай из белых кружек с синей каёмкой, и разбирать документы.

Бесконечно.

Только по-другому мы не умели.

Я заснул глубоко, без снов. Впервые за эти недели.

За окном тихо падал снег на сосны.

В деревянной раме ночного окна пансионата отражался свет фонаря на заборе - жёлтый, ровный, спокойный.

Глава 20

Глава 20.

Суббота

Проснулся я в пансионате от стука в дверь. Серый рассвет за окном, в комнате холодно - ночью, видимо, протопили слабо, и к утру воздух остыл. Я сел на кровати, посмотрел на часы - семь пятнадцать.

— Кто?

— Осипов. Открой.

Я открыл. Иван Сергеевич стоял в пальто, уже одетый, выбритый, с чашкой чая в руке.

— Поднимайся. Бобров звонил. Нам в прокуратуру через полтора часа.

— Что случилось?

— Ничего плохого. Наоборот. Бергер ночью продолжал давать показания. К шести утра дал ключевой фрагмент - про тульскую сделку. Теперь у нас есть прямая цепочка, как они собирались провести её без Воронова, и кто должен был подписать с иностранной стороны вместо Краузе.

— Кто?

— Некто Лаубенталь. Младший партнёр в Hauser Consulting. В Москву должен прилететь сегодня утром в восемь сорок, рейсом «Люфтганзы» из Вены. Цель приезда - присутствовать на заседании правления «Прогрессбанка» в одиннадцать. С собой везёт нотариально заверенную доверенность от Краузе на подписание любых документов по фонду «Горизонт».

Я сел на кровать, потёр лицо.

— И?

— И Бобров решил работать через Лаубенталя. Не задерживать на границе - он иностранный гражданин, у нас нет оснований, - а встретить в аэропорту его чисто, как деловая встреча, поговорить в городе. Показать часть того, что есть. Объяснить: если он сегодня на заседании проводит сделку, то после заседания оказывается фигурантом российского уголовного дела, и выехать обратно в Австрию не сможет. Если же он сам объявляет на заседании о невозможности подписания по непредвиденным обстоятельствам - он возвращается в Вену свободным человеком и больше никогда в Россию не прилетает.

— А он не откажется приехать на встречу?

— Попробуем. Бергер дал несколько деталей - Лаубенталь молодой, двадцать восьмого года рождения, без идеологии, пришёл в Hauser Consulting после магистратуры в Граце. Не старая гвардия. Прагматик. По оценке Бергера - сломается на первом серьёзном разговоре, если разговор будет корректный и с документами на столе.

Я кивнул.

— И кто ведёт разговор?

— Ведёт Бобров. Ты сидишь в соседней комнате, слушаешь и при необходимости подключаешься. Михалыч приедет, будет на подстраховке.

— Почему Михалыч?

— Потому что у Михалыча на немецком разговорная свободная, со времён ГДР. Лаубенталь по-русски говорит сносно, но если нужно будет что-то уточнить тонко - через немецкий удобнее.

— Принято. Через сколько выезжаем?

— Через двадцать минут. Умывайся.

Осипов ушёл. Я встал, открыл окно в сторону леса на секунду - холодный воздух ударил в лицо, прояснил голову. Закрыл. Пошёл умываться.

В пансионатской умывальной было просто - железная раковина, холодная вода из крана, небольшое зеркало в деревянной раме. Я посмотрел на себя. Лицо за эти недели похудело, под глазами тени, щетина за сутки пробилась заметная. Я взял свой станок, побрился быстро, коротко. Умылся холодной, смочил волосы, зачесал назад.

В коридоре мне встретился Лукин - в халате, с полотенцем, шёл в умывальную. Посмотрел на меня, кивнул.

— Доброе утро.

— Доброе утро.

— Вы сегодня куда?

— В Москву, на работу. Вам - сидеть здесь, никуда не выходить.

— Я понимаю.

— Жена пусть тоже.

— Само собой.

Он прошёл мимо. Я посмотрел вслед. Мужик вчера дал подробные показания - полтора часа говорил, один раз всплакнул. Сегодня выглядел спокойнее - видимо, отпустило после ночи в безопасности.

К восьми мы выехали.

По дороге в Москву Осипов доложил, что Лаубенталь прилетает по стандартной схеме - встречает представитель Hauser Consulting в Москве на чёрном BMW, везёт в офис «Прогрессбанка». Мы перехватываем его не в Шереметьево (иностранец на границе - много протокола), а по дороге, на МКАД у Ленинградского шоссе. Под видом инспекции дорожной полиции. Машину BMW тормозят, проверяют документы, и в процессе одного из наших сотрудников негромко просят подполковника прокуратуры Боброва хотел бы с господином Лаубенталем переговорить. Двадцать минут. В кафе на Планерной.

— Чисто сработано?

— Должно быть чисто. Дорожники - наши люди из МВД, по старой договорённости с прокуратурой. Всё законно.

— А встречающий?

— Встречающий - Риттер, немец, постоянный представитель Hauser Consulting в Москве. Ему тоже скажем, что разговор двадцать минут, и что гость после прибудет в банк. Риттер поупирается для вида, но не полезет в скандал - у него своя виза и своё имущество в Москве, он не будет портить отношения с властями ради одного ночного пассажира.

— Хорошо.

В прокуратуру приехали в девять пятнадцать. Бобров ждал в своём кабинете. Не в кабинете Лапшина - тот был заперт и опечатан, в знак того, что он принадлежит законному хозяину, который вернётся. Бобров работал в своём, более тесном.

Михалыч уже там был. Мы обнялись - впервые за несколько дней.

— Здоров.

— Здоров. Ты как?

— Жив, -ответил он коротко.

Бобров коротко повторил для нас план по Лаубенталю. Я спросил только одно:

— А если Лаубенталь откажется говорить? Пошлёт нас и поедет в банк?

— Тогда в банке на него ждёт сюрприз. У нас оформлено постановление - если он сегодня попытается подписать документы по «Горизонту», мы его задерживаем по статье о соучастии в особо крупном мошенничестве. Основания уже есть - показания Бергера. Но мы надеемся до этого не доводить.

— Ясно.

В десять ноль пять позвонил пост на МКАД. Лаубенталь остановлен, сейчас в сопровождении едет в кафе на Планерной. Бобров, Михалыч, Осипов и я выдвинулись туда же, на двух машинах. Никитин - снова за рулём моей «Волги», он отоспался за ночь и был собран.

Кафе «Чайка» на Планерной - обычное стеклянно-бетонное заведение у большой развязки, с ярко горящей вывеской, с лотком «мороженое» у входа, в это утро пустое. Бобров ещё вчера через знакомых в районной администрации договорился, что с десяти до двенадцати кафе закрыто «на технический перерыв». Нам выделили внутренний зал, с шестью столами, с окнами на шоссе.

Мы пришли первыми. Бобров сел за угловой столик, спиной к стене. Я сел за соседний, чтобы видеть и слышать. Михалыч расположился у двери, прикрыв пальто книгой «Экспресс-газеты» - работал под случайного читателя. Осипов у входа в кафе, снаружи, в машине.

Через восемь минут прибыл Лаубенталь.

Вошёл молодой мужчина лет тридцати пяти. Высокий, худой, с аккуратно подстриженными светлыми волосами, в сером длинном пальто, с дорожной кожаной сумкой на плече. Лицо спокойное, заинтересованное. Ни тени страха или раздражения - либо хорошая выдержка, либо реально ещё не понимал, во что попал. Следом за ним зашёл сопровождающий - наш сотрудник в гражданском, который представился ему «по поручению военной прокуратуры».

Лаубенталь подошёл к столу Боброва, остановился.

— Guten Morgen.

— Доброе утро, -ответил Бобров по-русски. - Прошу садиться, господин Лаубенталь. Я подполковник Бобров, военная прокуратура Московского гарнизона. Меня интересует один вопрос. Примерно двадцать минут.

Лаубенталь кивнул, сел напротив. Снял пальто, положил на стул рядом. Под пальто - тёмно-синий костюм, белая рубашка, бордовый галстук. Часы на запястье - Omega, старая модель.

— Чай, кофе? -спросил Бобров.

— Кофе, пожалуйста. Эспрессо, если возможно.

— Возможно.

Бобров жестом подозвал женщину-администратора, заказал. Та ушла.

— Господин Лаубенталь, -начал Бобров. - Я буду говорить по-русски, так удобнее протоколу. Если вам потребуется перевод - за соседним столом господин Захаров, он владеет немецким. Сейчас разговор неформальный, никто его не записывает.

Лаубенталь посмотрел на Михалыча, кивнул вежливо. Михалыч кивнул в ответ, не отрываясь от газеты.

— Хорошо.

— Вы сегодня прилетели из Вены по поручению господина Краузе для участия в заседании правления банка «Прогрессбанк». На вас у Краузе оформлена нотариальная доверенность на подписание документов по инвестиционному фонду «Горизонт». Верно?

Лаубенталь молчал секунду.

— Откуда у вас эта информация?

— Источник - показания гражданина Австрии, находящегося в данный момент в моём распоряжении. Господин Бергер Павел Игнатьевич, с раннего утра сотрудничает со следствием.

Лаубенталь медленно кивнул.

— Это серьёзный источник.

— Серьёзный.

Принесли кофе. Лаубенталь отпил, поставил чашку.

— Продолжайте.

— Дело, которое мы ведём, касается фонда «Горизонт», его учредителей и контрагентов. В настоящий момент возбуждено уголовное производство по статьям о хищении государственного имущества в особо крупном размере, государственной измене, легализации преступных доходов. Фигурантами дела уже стали ряд лиц в России и Австрии. Господин Краузе - под заочным арестом, международный розыск будет объявлен в понедельник.

Лицо Лаубенталя дрогнуло.

— Краузе?

— Да. Также под следствие попадает сам фонд «Горизонт» и все операции, проведённые через него за последние четырнадцать месяцев. Сегодняшнее заседание правления «Прогрессбанка», запланированное на одиннадцать часов, - это часть преступной схемы с точки зрения российского законодательства. Если вы на этом заседании сегодня подписываете документы по сделке с тульским заводом - вы становитесь соучастником по российскому уголовному праву. С момента подписания.

Лаубенталь молчал.

— И что из этого следует для меня? -спросил он наконец.

— Из этого следует одно из двух, -сказал Бобров. - Первый вариант: вы проводите сделку. После заседания вас задерживают на выходе из здания. Дальше - следственный изолятор, выдача Австрии в дипломатическом порядке через три-шесть месяцев при лучшем раскладе, в худшем - российский суд и срок. Второй вариант: вы сегодня на заседании заявляете о невозможности подписания по непредвиденным обстоятельствам. Уточняете формулировку по вашему усмотрению. После заседания едете в гостиницу, дальше - в аэропорт. Сегодня вечером возвращаетесь в Вену. В российском уголовном деле ваше имя не фигурирует.

Лаубенталь отпил ещё кофе.

— Вы меня шантажируете.

— Я предлагаю выбор. Мы с господином Коршуновым, -он кивнул в мою сторону, я тоже кивнул Лаубенталю, -сегодня утром, в восемь тридцать, получили окончательное постановление по вашему возможному задержанию. Оно подписано и лежит в папке следователя, который ждёт ваше появление у входа в банк. Он не появится, если вы сегодня отзовёте свою подпись с заседания. Это не шантаж. Это информирование.

Лаубенталь посмотрел на меня. Я выдержал взгляд.

— Коршунов, -сказал он задумчиво. - Ich habe diesen Namen schon einmal gehört.

Михалыч поднял голову от газеты, быстро ответил по-немецки, тихо. Я не расслышал. Лаубенталь кивнул, посмотрел на меня снова, уже внимательнее.

— Gut. Значит, слышал, -сказал он по-русски.

Бобров ждал.

— Господин Лаубенталь. У вас есть около двадцати минут до того, как надо ехать в банк. Решение принимаете сейчас.

Лаубенталь достал из внутреннего кармана тонкий кожаный портсигар, открыл, взял тонкую сигарету. Посмотрел на Боброва.

— Можно?

— Можно.

Он прикурил от зажигалки Dunhill, затянулся. Выпустил дым в сторону окна.

— Господин подполковник. У меня встречный вопрос.

— Задавайте.

— В случае, если я выбираю ваш второй вариант, - могу ли я потом в Австрии быть уверенным, что через месяц, через полгода, через год ко мне не постучится российский прокурор с претензией, что я участвовал в схеме раньше, до сегодняшнего дня?

— Если вы сегодня откажетесь подписывать - да, можете быть уверенным. Ваша роль в фонде была периферийной, документов с вашей подписью у нас нет, Бергер о вас упоминает только как о младшем партнёре, который приезжал на совещания. По российскому праву этого недостаточно для уголовного преследования. Если же вы сегодня подпишите - у нас на руках окажется финальный документ с вашей подписью, и через него возможно будет выйти на все предыдущие эпизоды.

— Понятно.

— Гарантии в письменной форме?

Бобров подумал.

— Письменно - только после согласования с Генпрокуратурой. В течение недели. На словах - моё личное подтверждение сегодня.

— Я слышал, что ваше слово в России значит не меньше, чем бумага с печатью. Это правда?

— Зависит от того, кто говорит. Я стараюсь, чтобы значило не меньше.

Лаубенталь кивнул.

— Хорошо. Я выбираю второй вариант. У меня одна просьба.

— Какая?

— Я хочу сегодня в аэропорту до вылета позвонить одному человеку. По-немецки. Без присутствия ваших людей рядом.

— Кому?

— Моему дяде. Он юрист в Вене, он подписывал мою доверенность Краузе. Я хочу ему сказать два слова, чтобы он принял меры - отозвал доверенность формально, зафиксировал это у нотариуса. Это защитит меня от претензий со стороны самого Краузе, когда он узнает, что я не подписал.

Бобров посмотрел на Михалыча. Михалыч кивнул - по-моему, сказал, что это разумно.

— Хорошо. Один звонок. С таксофона в аэропорту, мы рядом стоять не будем, но в поле зрения.

— Принимается.

— Теперь по заседанию. Что вы скажете?

Лаубенталь подумал.

— Скажу следующее. Что я сегодня утром получил срочное сообщение из Вены о необходимости отложить подписание по семейным обстоятельствам. Что в связи с этим я не уполномочен подписывать. Что необходимо переформулировать повестку заседания. После этого я уезжаю. Заседание, формально, не распускается - но без моей подписи иностранной стороны решение юридически ничтожно.

— Нормально. Когда вы выйдете из банка - к вам подойдёт наш сотрудник в штатском, представится, сопроводит до гостиницы и до аэропорта. Не для ограничения свободы - для вашей безопасности. У Бергера были, как вы понимаете, партнёры, которые могут оказаться недовольны вашим сегодняшним решением.

— Принято.

Он затушил сигарету в пепельнице. Взял чашку, допил кофе. Посмотрел на часы.

— Мне пора.

— Последний вопрос, господин Лаубенталь.

— Да?

— Ваши контакты в Hauser Consulting - кроме Краузе - кто?

Он подумал.

— Старший партнёр Шмидт. Финансовый директор Хубер. Юрисконсульт Брандль. Всё.

— Они в курсе операций с Россией?

— В общих чертах - да. В деталях - вряд ли. Краузе вёл направление лично, не делился подробностями.

— Спасибо.

— Не за что.

Он встал, надел пальто. Посмотрел на Боброва.

— Подполковник. Я вам скажу вещь, которую вы, скорее всего, уже знаете. Но на всякий случай.

— Да?

— Краузе сейчас в Вене готовит свою защиту. У него есть связи в австрийской прокуратуре и в МИДе. Выдачи не будет. Он будет жить в Вене как свободный человек и продолжит свои дела с другими странами - Чехия, Словакия, Болгария, Украина. Если вы действительно хотите его достать, ищите не через официальные каналы выдачи, а через журналистов в Австрии. У меня есть пара знакомых, которые пишут серьёзные материалы про финансовые скандалы. Через них можно.

— Контакты передадите?

— Передам моему дяде. Он вам их отправит через неделю, анонимно, через посольство. В обмен на мою гарантию личной безопасности.

Бобров кивнул.

— Договорились.

Лаубенталь протянул руку. Бобров пожал. Михалыч и я тоже поднялись и пожали. Лаубенталь коротко кивнул, вышел в сопровождении нашего сотрудника.

Когда дверь за ним закрылась, Бобров выдохнул.

— Согласился.

— Согласился.

— Значит, сделка сорвана.

— Сорвана.

Михалыч закрыл газету.

— И закончилось это легко. Слишком легко даже.

— Молодой ещё, -сказал Бобров. - Не замешан в старых грехах, имущества особого нет, семьи нет. Терять нечего. Поэтому легко.

— А старшие? Шмидт, Хубер, эти?

— Эти сложнее. Эти ко мне не приедут на разговор. Их имена - материал для следующего этапа. Через австрийских журналистов, как Лаубенталь предлагает. Это долгая работа, года на три-пять.

— Значит, до конца мы их не достанем сегодня.

— Сегодня, -сказал Бобров, -мы останавливаем конкретную сделку. Это и есть наша задача. Долгое достигается поэтапно.

Мы посидели ещё минут пять. Допили кофе - мы с Михалычем себе тоже заказали, пока смотрели разговор. Потом вышли.

На улице было холодно, снег летел крупный. У входа стоял наш сопровождающий сотрудник, докладывал Осипову по портативной рации - Лаубенталь с Риттером поехали в банк, за ними две машины нашего наружного прикрытия.

— Заседание в одиннадцать, -сказал Осипов. - К полудню у нас будет результат.

В прокуратуру приехали в одиннадцать десять. Я остался в коридоре, курил. Михалыч - в кабинете Боброва, обсуждал с ним детали дня. Осипов - внизу, координировал группы наблюдения.

Без пятнадцати двенадцать зазвонил прямой телефон у Боброва. Я слышал через приоткрытую дверь.

— Да. Слушаю.

Пауза.

— Отлично. В деталях?

Долго слушал.

— Хорошо. Пусть Лаубенталь едет в «Метрополь», из гостиницы в аэропорт - с нашими. Понял. Не волнуйся. Всё.

Положил трубку.

— Андрей, Дима! Заходите.

Я зашёл, Михалыч следом.

— Заседание сорвано, -сказал Бобров. - Лаубенталь отыграл по сценарию. Огласил отказ, сослался на семейные обстоятельства. Лукин, как вы знаете, прибыть не смог по болезни. Мелкумов по факсу уведомил об отмене участия ещё вчера. Мельников - зам, который мог бы спасти сделку, - выступил неожиданно. Сказал, что в отсутствие иностранного представителя и трёх членов правления из шести считает продолжение заседания нецелесообразным. Предложил перенести на следующий понедельник.

— Мельников?

— Да. Мы его не обрабатывали, он выступил сам. По моей оценке, он увидел, как развиваются события, и решил, что лучше отстать от схемы в последний момент, чем утонуть вместе со всеми.

— Умный.

— Умный. И к понедельнику мы успеем оформить арест счетов «Горизонта» - уже оформлены, я вчера ночью подписал постановление. Счета замораживаются с сегодняшнего вечера, сделка в понедельник будет невозможна технически. Деньги мертвы, пока суд не примет решение.

Я посмотрел на Михалыча. Он - на меня.

— Получилось, -сказал я.

— Получилось, -сказал он.

Бобров кивнул.

— По Туле. Завод остаётся государственным предприятием. В понедельник Лапшин, я уверен, оформит обращение в правительство с просьбой наложить на завод спецрежим «стратегическое предприятие, временно не подлежащее приватизации» - это даст ещё один слой защиты.

— А остальные два завода?

— Оптический в Подмосковье - там сделка планировалась на вторую декаду декабря. У нас сейчас есть четыре недели, чтобы собрать материал и выйти с аналогичной операцией. По документам Воронова и Бергера - у нас полная картина, как они работают. Схема одинаковая. Значит, остановить можно тем же методом.

— Авиационный в Нижнем?

— Там они только готовили контракт, до подписания месяца полтора. Есть запас времени. Плюс, после двух сорванных сделок - Тула, Подмосковье - их шансы в Нижнем обнулятся. Центральные банки станут осторожнее, местные партнёры - тоже. Схема, по сути, развалилась.

Я выдохнул.

— Бобров.

— Да?

— Мы это сделали.

— Мы это сделали.

Он встал, подошёл к шкафу, достал бутылку коньяка и три маленькие рюмки. Разлил.

— Не на службе. Но повод.

Мы взяли. Посмотрели друг на друга.

— За Лапшина, -сказал Михалыч.

— За Лапшина, -сказали мы.

Выпили. Коньяк был тёплый, терпкий, дошёл до живота мягко.

Бобров сел обратно за стол. Лицо у него первый раз за эти дни разгладилось.

— Теперь, мужики, у нас впереди долгая работа. Допросы Бергера - недели две. Обработка архива Кольцова - месяц минимум. Выход на Тарасова, Макарова, и того генерала на «С» - полгода, если получится. Публикации в прессе - Седов начинает в понедельник, с коротких материалов, расширяем через две недели. Международная часть - через австрийских журналистов, год, а то и больше.

— Понял.

— И ещё. С сегодняшнего вечера вы оба можете возвращаться к относительно нормальной жизни. Прикрытие остаётся на ближайший месяц, но в более мягком режиме. Я лично попросил Генпрокуратуру оформить вам обоим личное прикрытие на ближайшие тридцать дней.

— Лера? - спросил я.

Бобров посмотрел на меня.

— Твоя знакомая из Твери?

— Да.

— С ней ничего не произошло. Мы её пассивно наблюдаем с того дня, как она уехала - тверские коллеги по моей просьбе. Живёт у матери, устроилась в местную газету - вчера вышла на работу, ходит в редакцию на улицу Советскую, двадцать семь. Всё нормально. Ни одного подозрительного контакта.

— Спасибо.

— Не за что. Подумай, когда к ней поедешь.

— Подумаю.

Михалыч посмотрел на меня. Улыбнулся уголком рта.

— Поедешь?

— Не сразу. Дела сначала добьём.

— Правильно.

Бобров долил нам по второй.

— За Пал Палыча.

Мы выпили молча.

После прокуратуры мы с Михалычем поехали в больницу, к Пал Палычу.

В больнице МВД было чисто, пахло медикаментами и белилами. Охрана у палаты Пал Палыча - двое наших, в штатском, один у двери, второй у лестницы. Нам открыли, мы вошли.

Пал Палыч лежал на высокой кровати, приподнятый подушкой, в синей больничной пижаме. Лицо бледное, но глаза живые. Рядом сидел его сын - молодой мужчина лет тридцати пяти, в свитере и джинсах, похожий на отца очертаниями подбородка.

— Мальчики! -сказал Пал Палыч, и голос у него был слабый, но тёплый. - Ну наконец.

Мы подошли. Поочерёдно пожали ему руку - аккуратно, боясь сделать больно. Пал Палыч улыбнулся.

— Я вчера уже знал, что Кольцов сдал архив. Мне Осипов сказал. А сегодня утром - что Бергер ломается. А сейчас - что сделку сорвали.

— Кто сказал?

— Медсестра. Она из наших, прокуратурских. Вместо лекарства принесла мне шёпотом доклад. - Он усмехнулся. - Я, между прочим, здесь не совсем изолирован. У меня свой канал.

Михалыч рассмеялся.

— Старый чёрт.

— Старый.

Сын Пал Палыча встал.

— Я выйду, кофе попью, не буду мешать. Через полчаса вернусь.

Он ушёл. Мы с Михалычем сели по сторонам кровати.

— Пал Палыч, -сказал я. - Вы нас всё это завели. Помните, на кухне у вас - «вот это самое интересное», и вы показывали, как Гришин вытащил Бергера в девяностом.

— Помню.

— С того момента всё и поехало.

— Поехало. - Он прикрыл глаза на секунду. - Андрюш. Скажи мне одну вещь.

— Да?

— Вы Гришина взяли живым?

Я посмотрел на Михалыча. Михалыч посмотрел на меня.

— Гришина вчера в камере не стало. Сердечный приступ по справке, на самом деле газ через вентиляцию. Своими убрали, чтоб не заговорил.

Пал Палыч долго молчал.

— Жалко.

— Жалко?

— Не по-человечески жалко. По-служебному. С ним много могло раскрыться. Без него - только через Бергера и архив, а это косвенное.

— Бергер сейчас ломается.

— Ломается, но Бергер в Москве с девяностого, он знает банковскую часть. Гришин знал ведомственную - внутренние каналы, людей выше, связи с администрацией. Это он унёс с собой.

— Мы попробуем вытянуть через Тарасова и Макарова.

— Тарасов и Макаров вам не заговорят. Они умнее Гришина были всегда, поэтому они и выше.

— Через Седова в газете?

— Через Седова - годы. Но через Седова хотя бы их имена окажутся на бумаге. Это уже защита тем, кто следующим начнёт.

— Кто следующий?

— Кто-нибудь. Всегда кто-нибудь.

Мы посидели молча. За окном палаты шёл снег.

— Пал Палыч, -сказал Михалыч. - А вы как?

— Я? Живу. Кардиолог говорит - перегрузка, но мотор не убит, клапаны целые. Через две недели выписывают, в санаторий, в Кисловодск, на месяц. Потом ещё три месяца по совету врачей - дома, не в контору.

— А потом?

— Потом - не знаю. Мне через два года всё равно на пенсию. Может, сейчас напишу рапорт и уйду. Буду на даче в Раменском пасечничать. У меня там шесть ульев, давно собирался расширить.

— Не скучно будет?

— Не скучно, -сказал он. - Я после всего этого насмотрелся на людей. Теперь буду смотреть на пчёл. Это честнее.

Я усмехнулся.

— Пал Палыч. Вы ещё нам понадобитесь.

— Понадоблюсь - позвоните. Приеду. Но штатно работать - нет. Хватит.

— Понял.

Он посмотрел на меня. Взял за руку своей слабой ладонью.

— Андрюш. Я тебе тогда в первый раз показал эти бумаги, потому что почувствовал - тебе можно. У тебя в лице было что-то. Не как у нынешних. У нынешних всё холодное. А у тебя - живое. Поэтому я тебе сдал Бергера.

Я молчал.

— Не бросай это дело.

— Не брошу.

— И ещё. Одной работой не живи. У тебя должна быть жизнь, не только служба. Я видел, ты один в квартире сидишь. Так нельзя. Найди себе человека. Или тот, кого уже нашёл - не упусти.

Я кивнул.

— Услышал, Пал Палыч.

— Хорошо.

Он закрыл глаза, устал от разговора. Мы посидели ещё минут пять молча. Потом встали, попрощались тихо, чтобы не разбудить, - он задремал.

В коридоре встретили его сына, возвращавшегося с кофе.

— Он заснул.

— Хорошо. Он сейчас много спит.

— Держитесь, -сказал Михалыч.

— Держусь. Спасибо, что пришли.

На улице у больницы Михалыч закурил. Я взял у него одну.

— Дима, -сказал я. - Слушай. Мне сегодня куда?

— Домой можешь.

— Домой?

— Бобров же сказал. Прикрытие будет в мягком режиме, но будет. Опасности прямой сейчас нет - их верхушка понимает, что через физический удар они ничего не выиграют, только усугубят. Они уйдут в политическую оборону - давить на Генпрокуратуру, мешать следствию, замять что можно.

— И я домой.

— Домой. И Лере можешь позвонить наконец. У матери её телефон есть - в архиве, я тебе дам потом. Позвонить скажи, что жив-здоров.

Я кивнул.

— А ты?

— А я сегодня к себе, к жене. Две недели не видел. Алёнка мне уже по телефону намёки делала - мол, или возвращайся, или уходи совсем. Надо восстанавливать.

— Восстанавливай.

— В понедельник увидимся у Лапшина.

— Ага.

Мы пожали руки. Михалыч сел в свою машину - Никитин ему теперь на несколько дней отдан, - уехал. Я пошёл к метро. Моей «Волги» сегодня у меня не было - никто не ждал, что я поеду куда-то, кроме дома. Прикрытие пассивное - где-то в толпе наш человек есть, но видно его не должно быть.

В метро было тихо. Суббота, обед. Я проехал до «Смоленской», поднялся наверх. По улицам шёл пешком - не тем маршрутом, которым обычно, другим. Не по привычке, а по охоте. Хотелось посмотреть на свой район свежими глазами.

По дороге зашёл в ларёк. Тот самый, Виктора Степановича.

— Андрей Сергеевич! -удивился он, увидев меня. - Где пропадал?

— По работе. В командировке был.

— А то смотрю - две недели не видать.

— Виктор Степанович, мне «Приму», «Пепси» и хлеб, если есть свежий.

— Свежий «Бородинский», полчаса как привезли. Колбасы не хочешь?

— Давай колбасы. И сыра.

Он отпустил мне всё. Я расплатился. Уходя, помахал ему.

— Виктор Степанович.

— Да?

— У меня сейчас немного полегче станет на работе. Буду заходить чаще.

— Заходи. У меня сын из Омска приехал, на выходные. Если зайдёшь в воскресенье - познакомлю.

— Зайду.

Я пошёл к дому. У своего подъезда на секунду остановился. Двор тихий, серый, обычный московский двор. В окне Леры темно. Я постоял, посмотрел.

Зашёл в подъезд. Поднялся. Открыл квартиру.

В квартире было нежилое. Холодно, пыльно. Шторы задёрнуты. Я зажёг свет, снял пальто, повесил.

Прошёл по квартире. Всё на своих местах. Кухня, комната, кровать. Блокнот на кухонном столе - я его забирал к Фёдору Кузьмичу, но потом вернул сюда. Конверт с адресом воронежского племянника - тоже.

Я пошёл на кухню, поставил чайник. Развернул продукты, нарезал хлеб, сыр, колбасу. Сел.

В квартире было пусто. И это было правильно, пусть пусто. Они тут больше не войдут.

Я поел. Помыл посуду. Убрал в холодильник остатки.

В четыре часа я снял трубку телефона, набрал межгород. Тверь.

Длинные гудки. Один, два, три.

— Алло?

Женский голос, немолодой. Её мать.

— Здравствуйте. Извините за беспокойство. Меня зовут Андрей Коршунов. Я сосед Леры по московской квартире. Могу я её услышать?

Пауза.

— Лерочка! - Крик в глубь квартиры. - Тебя, Андрей.

Шаги. Её голос.

— Андрей?

— Я.

— Живой.

— Живой.

Мы молчали. На линии тихо шумело.

— Лера.

— Да?

— Всё кончилось. Точнее - нет, не всё. Но главное - кончилось. Завод не продали. Людей, которые это делали, взяли или разогнали. Мне сейчас можно выдыхать. Первые две-три недели. Потом снова работа, но уже другая, нормальная.

— Ты живой?

— Живой.

— Не ранен?

— Не ранен.

— А друзья?

— Один друг в больнице, поправляется. Остальные целы.

— Хорошо.

Она помолчала.

— Я в «Тверские ведомости» устроилась. Фотокором. Вчера первый день вышла.

— Поздравляю.

— У меня уже три задания на понедельник. Ярмарка, детский дом, открытие магазина.

— Жизнь.

— Жизнь.

— Лер.

— Да?

— Я к тебе приеду. Не сейчас. Через две-три недели. Когда я могу безопасно ехать не по делу. Можно?

— Можно.

— Мама не против?

— Она тебя уже любит. После моего рассказа - после того, как ты меня увёз тогда ночью, - она о тебе спрашивает каждый день.

— Хорошо.

— Приезжай, когда сможешь, Андрей.

— Приеду.

Мы ещё помолчали.

— Андрей.

— Да?

— Я рада, что ты позвонил.

— Я тоже рад.

— Береги себя до приезда.

— Буду.

Я положил трубку. Посидел ещё на кухне.

Всё шло как надо.

Я пошёл в комнату, лёг на кровать в одежде, закрыл глаза.

Вечером, в половине восьмого, в дверь позвонили. Я встал, подошёл, посмотрел в глазок. За дверью стоял Родионов - в тёмном пальто, с бутылкой коньяка в руке, с какой-то картонной коробкой.

Я открыл.

— Игорь.

— Андрей Сергеевич.

— Заходи.

Он зашёл. Посмотрел на меня.

— Я не помешал?

— Не помешал. Проходи на кухню.

Мы прошли. Он поставил коньяк на стол. Картонную коробку тоже.

— Что это?

— Торт «Прага». Жена утром пекла, я заехал домой, взял.

Я рассмеялся.

— Ты молодец.

— А что. По такому поводу.

— Ты в курсе, что сделка сорвана?

— В курсе. Серёга мне с утра рассказал - у него сын в одном отделе с людьми Боброва, они треплются. К обеду уже вся Москва знает, кто интересовался.

— Ну и хорошо.

Мы сели. Я достал две рюмки. Он разлил.

— За то, чтобы не приходилось больше бежать от Краузе по офису, -сказал он.

— И за то, чтобы офисы оставались государственными.

Мы выпили.

Торт он нарезал сам - большими кусками, как пекла жена. Я заварил чай.

Мы сидели, ели, разговаривали. О ничего особого - о детях его, о его жене, о его партнёрах. О том, что надо открывать новую линию по посуде, потому что бытовая техника уже перенасыщена рынком. О том, что он нашёл подрядчика в Ярославле - керамический завод, который может делать под его брендом недорогую посуду. О том, что «Мерседес» у одного партнёра уже третий раз ломается, потому что после немецких дорог на русские он просто не готов.

Обычные слова обычного человека. Я слушал, иногда кивал.

В десять он ушёл. На пороге сказал:

— Андрей Сергеевич.

— Да?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что вписался за нас. Не только за свою работу. За людей.

Я пожал ему руку.

— Ты сам за нас вписался.

— Я один не смог бы.

— И я бы один не смог.

Он ушёл.

Я закрыл дверь.

На кухне оставалось полкоробки торта и полбутылки коньяка. Я убрал в холодильник.

Сел у окна. В окне Леры напротив по-прежнему темно. И в ближайшие недели будет темно - она в Твери.

Но через три недели я поеду, посмотрю на её новое окно. Где-то в Твери, в какой-то квартире, её мать зажжёт лампу, и в этом свете будет сидеть Лера с чашкой чая и смотреть на свои новые снимки.

Я смотрел на тёмное окно и думал.

Первая книга, которую я писал сам себе в голову, жил её по дням, - заканчивалась. Не финалом, а затишьем. Враги разбиты в одном раунде, но не уничтожены - они отошли, перегруппируются, вернутся. Мы сами устали и нуждались в передышке. Через месяц - новая работа, новые заводы, новые Краузе, новые Бергеры.

Но сегодня вечер был наш.

Москва за окном жила обычной ноябрьской субботой. Где-то в телевизорах шла программа «Время». Где-то в кухнях пекли пироги. Где-то в подъездах пили за выходные.

В моём подъезде было тихо.

Я налил себе ещё чаю.

Выпил.

Лёг спать.

Снилось мне небо над Тверью - или, может быть, над Москвой, я не разобрал, - чистое, без туч, с первыми звёздами.

Глава 21

Глава 21.

Пасека

Восемнадцатое декабря. Месяц прошёл.

Москва в декабре стала другой - не ноябрьской сырой слякотью, а настоящей зимой. Снег лёг плотно, морозы встали под двадцать. Трамваи звенели по утрам громче, чем в октябре, - мороз делал металл звонче. На Тверской выставили ёлки у ГУМа, у витрин «Детского мира» кружились толпы, выбирали подарки к Новому году.

Я стоял у окна своей кухни, пил кофе. Pele, уже пятая банка за месяц - расходился быстро, потому что пил крепко и часто. За окном, во дворе, дворники в оранжевых жилетах скалывали ледяные наросты у подъезда. Мой лотовой лёд, мои обычные дворники. Жизнь наладилась в привычный ритм.

Часы показывали семь сорок. В восемь тридцать я должен был быть у Лапшина.

Последние три недели мы работали плотно, но без былого напряжения. Лапшин вернулся в кабинет второго декабря - плечо ещё в повязке, рука на отводе, но работал полный день. Бергер давал показания ежедневно по три-четыре часа. Архив Кольцова разбирали методично, страница за страницей. Седов в «Независимой газете» опубликовал первые две статьи - девятого декабря короткую, на второй полосе, про «финансовую схему фонда Горизонт», шестнадцатого декабря - большую, развёрнутую, с именами Краузе и Бергера. Имя Гришина упомянули только косвенно - как «сотрудника одного из ведомств, скончавшегося при невыясненных обстоятельствах». Фамилии Тарасова и Макарова пока не выходили - готовили материал к концу января. Имя генерала С. из АП - вообще не упоминалось, и я всё больше склонялся к мысли, что и не будет упомянуто. Пока.

Каравайцева похоронили в закрытом гробу на Троекуровском, пришла только жена. Сергеева не нашли до сих пор. По оперативной версии - тоже убит своими, где-то закопан в Подмосковье. Жена Сергеева переехала в Калугу к родителям, больше в Москве не появлялась.

Лукин и Мелкумов благополучно возобновили членство в правлении «Прогрессбанка» через неделю после заседания. Банк не закрыли - слишком много клиентов, слишком много политических связей. Сменили правление, Воронова официально вывели по состоянию здоровья, назначили нового председателя - какого-то человека из Сбербанка, нейтрального. Банк переформатировали, часть активов проверяется, счета «Горизонта» заморожены до решения суда.

Фонд «Горизонт» формально существует на бумаге, но фактически мёртв. Никаких новых сделок через него не проходит. Пятеро сотрудников фонда задержаны, ещё трое сбежали за границу, один повесился в своей квартире на Ордынке через неделю после задержания Бергера. Это был некий Фёдоров, технический директор фонда. Официально самоубийство, у нас - вопросы.

Оптический завод в Подмосковье. Сделка, которая планировалась на декабрь, отложена на неопределённый срок. Новый состав правления банка решение по ней не принимает, фонд не функционирует, иностранная сторона отказалась от участия после публикаций Седова. Завод получил статус «стратегического предприятия, временно не подлежащего приватизации» - Лапшин провёл это через министерство. Спасли.

Авиационный завод в Нижнем. Там мы сработали на опережение - Лапшин через Генпрокуратуру добился аналогичного статуса ещё до начала серьёзных переговоров. Завод не продадут в ближайшие пять лет.

Три завода. Три живых предприятия, которые ещё работают, платят зарплату, производят продукцию.

Это наш главный результат.

Я допил кофе, поставил кружку в раковину. Надел пальто, шапку, вышел.

На улице морозило. Я дошёл до метро «Смоленская» привычным путём, через двор, мимо ларька Виктора Степановича. Ларёк был открыт, Виктор Степанович уже вытирал прилавок. Помахал мне. Я помахал в ответ.

В последний месяц я заходил к нему дважды в неделю, брал хлеб, сигареты, иногда пиво. Один раз познакомил его с сыном - хорошим пареньком, водителем-дальнобойщиком, двадцать шесть лет, работает в Омске на рейсах по Сибири. Сын приехал на Новый год, должен был уехать второго января. Виктор Степанович сиял.

В метро народу было много - утренний пик. Я стоял у двери, читал «Известия». На третьей полосе - статья про продолжение расследования по «Горизонту», ссылка на публикацию «Независимой газеты». Короткая, спокойная, без сенсаций. Дело уже не было новостью - стало темой, которая развивалась в фоновом режиме, и журналисты писали о ней, как пишут о погоде или валютных курсах.

К прокуратуре я подошёл в восемь двадцать пять. У входа - уже знакомые лица, меня пропускали, не глядя в удостоверение. Поднялся на второй этаж, к Лапшину.

Лапшин был за своим столом. Плечо уже без повязки, но рука ещё побаливала - он морщился иногда, когда тянулся за документами. На столе - стакан горячего чая с лимоном, пепельница с двумя окурками «Явы», раскрытая папка.

— Садись.

Я сел.

— Как сам?

— Нормально.

— Пал Палыч звонил вчера из Кисловодска. Говорит, на процедуры ходит, давление ровное, по утрам ходит по терренкуру в гору. Кланяется всем.

— Хорошо.

— Сегодня у нас по плану допрос Тарасова.

Я поднял голову.

— Тарасов? Он согласился?

— Согласился вчера вечером. По моей оценке - его дожал Бергер своими показаниями в среду. Там прямо по фамилиям, с датами и суммами. Тарасов вчера сам позвонил через помощника, попросил встречу. Утром пришёл сюда, на добровольной основе.

— Условия те же, что у Кольцова?

— Похожие. Статус свидетеля, сохранение звания, выход на пенсию через полгода. Он согласился на все условия, один пункт добавил.

— Какой?

— Хочет обеспечить безопасность бывшего своего начальника. Генерал-майор Семёнов А. Н., сейчас в отставке, живёт в Переделкино. Тарасов говорит, что Семёнов знал о некоторых элементах схемы, но лично не участвовал, - Тарасов его информировал по старой привычке. Хочет гарантии, что к Семёнову не будет претензий.

— А Семёнов случайно не...

— Не «ген. С.», по комментарию Кольцова? - Лапшин усмехнулся. - Думал я об этом. Нет. Семёнов не из АП, он из нашего ведомства, отставной. «Ген. С.» - это другой человек, и его Тарасов как раз собирается сдавать.

Я сел прямее.

— То есть Тарасов назовёт?

— Назовёт. У меня на столе заготовлено постановление о допросе с особым грифом - будут только я, ты, и машинистка из моих проверенных. Протокол в одном экземпляре, в мой сейф. Использовать только когда пойдём на уровень, где нас не раздавят.

— То есть не сейчас.

— Не сейчас. Сейчас - только фиксируем для будущего.

Я кивнул.

— Когда Тарасов придёт?

— В десять. До этого у нас ещё час. Давай обсудим две вещи.

— Да.

— Первое. Тебе. В январе, с пятнадцатого, я планирую перевести тебя на постоянное прикомандирование к военной прокуратуре. Формально ты остаёшься сотрудником ФСК, но фактически работаешь у меня. С Кольцовым согласовано, он заочно подписал. Фонд оплаты - смешанный: твоя основная зарплата идёт через ФСК, надбавки за особые условия - через прокуратуру.

— Я согласен.

— Ты даже не спросил про надбавки.

— Мне не надбавки важны.

— А что?

— Важно работать с вами, а не с Кольцовым.

Лапшин улыбнулся.

— Хорошо сказал. Оформим.

— Второе?

— Второе - отпуск. Тебе положено двадцать восемь дней, ты два года не брал. Я предлагаю четырнадцать дней с двадцать второго декабря по пятое января. Включая Новый год. Новогодняя ночь дома, где хочешь. Дальше - декабрь и январь у меня без тебя, ничего критического не планируется, Бобров и Михалыч справятся. Допросы Бергера на паузе до середины января - у него адвокат взял пять дней на подготовку документов к нотариальному заверению.

Я смотрел на него.

— Четырнадцать дней.

— Четырнадцать.

— С пассивным прикрытием?

— С пассивным. Один человек в Твери, один-два в Москве по твоему расписанию.

Я кивнул медленно.

— Лапшин.

— Да?

— Спасибо.

— Не за что. Езжай.

— Когда оформить?

— Я уже оформил. Приказ вчера подписал. - Он достал из ящика папку, передал мне. Внутри - приказ о предоставлении мне отпуска, с датами, с моей фамилией. - Забирай. Это твой экземпляр.

Я взял. Посмотрел. Всё по форме.

— Не ожидал.

— Знаю, что не ожидал. Я, Андрей, вижу, что ты за два месяца не отдыхал ни дня. Так нельзя. Ты после этого сломаешься.

— Я крепкий.

— Крепкие сильнее ломаются. Езжай к ней.

Я смотрел в приказ. Даты - с двадцать второго декабря по пятое января. Завтра.

— Завтра?

— Завтра. Поезд купейный на Тверь - «Юность» в одиннадцать сорок, с Ленинградского. У меня Никитин уже заказал тебе билет, из моей бронированной квоты. Забираешь сегодня вечером у него.

Я посмотрел на Лапшина. У него в глазах была та редкая улыбка, которая появлялась у него за все эти два месяца всего несколько раз - не служебная, не оперативная, человеческая.

— Сергей Михайлович.

— Да?

— Спасибо ещё раз.

— Не за что. Ещё кофе?

— Налей.

Он пошёл к электрочайнику.

Тарасов пришёл ровно в десять.

Это был грузный мужчина шестидесяти трёх лет, высокий, широкоплечий, с седой щёткой волос ёжиком, с обветренным лицом и синевой под глазами. В гражданском костюме, без формы. В руках - кожаный портфель. На лацкане пиджака - маленький значок ветерана Афганистана, я его сразу заметил.

— Тарасов Анатолий Григорьевич, -представился он, сев напротив Лапшина.

— Подполковник Лапшин. Сотрудник прокуратуры Коршунов. Вы оба согласны на мою работу?

— Согласен, -сказал я.

— Согласен, -сказал Тарасов. - Начнём?

— Начнём.

Тарасов говорил четыре часа, с перерывом на обед. Говорил подробно, спокойно, как человек, который решил отпустить тяжёлый груз. Его роль была посредническая: он согласовывал экспортные лицензии по позициям, которые по бумагам проходили как гражданская продукция, но реально являлись оборонной. Документы составлялись таким образом, что формально придраться было невозможно. За каждую лицензию - согласованная сумма в валюте на счёт его жены в швейцарском банке. Всего за полтора года - около трёх миллионов долларов.

Он не оправдывался. Он просто рассказывал - даты, суммы, фамилии, счета. К обеду фамилий было двадцать семь. К трём часам дня Лапшин остановил.

— Анатолий Григорьевич. Давайте по «ген. С.».

Тарасов посмотрел на него. Потом на меня. Кивнул.

— Я так и думал, что об этом спросите. Хорошо.

Он открыл свой портфель. Достал оттуда тонкую папку - чёрную, без надписей. Положил на стол.

— Здесь копии шести документов. Оригиналы у меня в банковской ячейке, доступ только у меня и у моей жены. Если со мной что-то случится - жена передаст оригиналы в редакцию «Независимой газеты» по адресу, который у неё записан. Я предполагаю, что вы с ней этот вопрос согласуете, если захотите.

— Захотим, -сказал Лапшин.

— Документы касаются генерал-полковника Стеблина Николая Александровича, в настоящее время советник президента РФ по вопросам оборонно-промышленного комплекса. С мая девяносто второго по октябрь девяносто третьего через него проходили согласования по ряду контрактов, которые мы с Гришиным оформляли. Стеблин получал ежемесячно фиксированный бонус - пятьдесят тысяч долларов, наличными, через посредника. Посредник - его племянник, предприниматель, владеет небольшой фирмой в Москве, формальное прикрытие - консалтинг.

— Племянник в курсе сути?

— В курсе. Он со Стеблиным делится половиной суммы - остальное оставляет себе за риск.

— Имя племянника?

— Стеблин Валерий Михайлович. Фирма «Стеблин-Консалт», зарегистрирована на его жену.

Лапшин делал пометки. Я - тоже, в своём блокноте.

Тарасов продолжал. Он назвал ещё четыре имени на высоком уровне - двое генералов, один чиновник из администрации, один из министерства обороны. Назвал даты конкретных встреч в Завидово, где согласовывались крупные решения. Назвал суммы.

К пяти часам он закончил.

Лапшин закрыл свою тетрадь. Посмотрел на Тарасова долго.

— Анатолий Григорьевич. Вы отдаёте себе отчёт, что теперь вас будут искать очень серьёзные люди?

— Отдаю. Поэтому я пришёл.

— Что?

— Я пришёл, чтобы защитить себя и семью через ваш статус свидетеля. Без защиты я продержусь в лучшем случае до весны. Со статусом - переживу.

— Будет охрана.

— Знаю.

— Мы вас переводим в Пятигорск, как Воронова. Там наш санаторий. Живите сколько нужно. Через полгода - пенсия, переезд туда, куда сами выберете.

— Согласен.

Тарасов встал. Мы с Лапшиным встали тоже. Он посмотрел на меня.

— Коршунов.

— Да?

— Я про тебя слышал. Гришин перед смертью тебя ненавидел.

— Это приятно.

— Это была хорошая работа. Редкая по нынешним временам.

Он протянул руку. Я пожал.

Он ушёл.

В кабинете осталась папка на столе. Чёрная, тонкая, с шестью листами внутри. Лапшин положил её в сейф - в самое дальнее отделение, не в общий реестр дела.

— Это, -сказал он, -похороним до мая. В мае посмотрим обстановку. Если будет стабильно - отдадим Седову. Через газету пойдёт, как мы договорились. Если обстановка нестабильная - ждём дальше.

— Согласен.

— Андрей.

— Да?

— Ты сегодня отдыхай. Завтра с утра - собирайся и поезжай. До пятого января от тебя ничего не требую, ни одного звонка.

— Принято.

Домой я приехал в семь. Поужинал без особой охоты - яйца с колбасой, чай. Сел собирать вещи. Мне не нужно было много - две смены белья, две рубашки, тёплый свитер, бритвенные принадлежности. Плюс небольшой подарок Лериной маме, который я купил две недели назад в «Диетическом» на Арбате: хорошая банка растворимого кофе Tchibo, коробка шоколадных конфет «Вдохновение», пачка индийского чая «Со слоном». Стандартный по тем временам набор, который говорил «я серьёзно».

Лере я купил отдельно. В магазине «Кодак» на Тверской - новую фотосумку, чёрную, профессиональную, с отделениями для двух объективов и светофильтров. Полторы сотни долларов - не самая дорогая, но приличная. Я видел, что её старая сумка, с которой она ездила в Тверь, уже износилась.

В половине девятого зашёл Никитин - принёс билет. Поезд «Юность», одиннадцать сорок, купе номер четыре, нижняя полка, место двадцать семь.

— Сам поедешь или сопроводить?

— Сам. Тверь я знаю, прикрытие там уже на месте.

— Понял. Если понадоблюсь - через Лапшина.

— Буду знать.

Он ушёл.

Я сел у окна кухни. В окне дома напротив, на третьем этаже, в квартире Леры было темно - как и все последние недели. Но сейчас, впервые, я смотрел на это тёмное окно с лёгкостью, а не с тяжестью. Потому что за этим окном её не было - она была в другом городе, живая, работающая, ожидающая меня.

Я допил чай. Пошёл спать.

Утром встал в семь. Зарядка, душ, бритьё. Завтрак - яичница, тост с маслом, Pele. В десять вышел из дома. На улице было морозно - градусов двадцать пять, но ясно, солнце слепило глаза, снег сверкал.

В метро доехал до «Комсомольской». На площади трёх вокзалов как всегда шумно - продавцы пирожков, носильщики с тележками, очереди у касс. Я прошёл сквозь толпу к Ленинградскому, поднялся на платформу. До отправления оставалось двадцать минут.

«Юность» уже стояла - тёмно-зелёная, тяжёлая, с надписью «Москва - Ленинград» на вагонах. Купе номер четыре. Проводница проверила билет, впустила.

В купе я оказался один из четверых пассажиров. Два бизнесмена-командировочных, один пожилой мужчина в валенках с гитарой в чехле. Я сел у окна на нижнюю полку, поставил сумку под сиденье. Поезд тронулся ровно в одиннадцать сорок.

Я смотрел в окно. Москва уходила назад - дачные посёлки, электрические провода, сосновые леса вдоль путей. Потом пошли поля, засыпанные снегом, берёзовые перелески, деревенские дома с дымящимися трубами.

В Тверь поезд пришёл в два десять.

На перроне было холодно, ветер со стороны Волги пронизывал пальто. Я вышел с сумкой, огляделся. Тверской вокзал - провинциальный, небольшой, со старым зданием нежно-жёлтого цвета.

Лера стояла у входа в вокзал, в длинной серой шубе, в меховой шапке. Когда увидела меня, шагнула вперёд, остановилась, улыбнулась.

Я подошёл. Поставил сумку. Обнял. Она прижалась. От неё пахло морозом и чем-то знакомым - тем же самым, яблочным, что и в первый раз.

Мы стояли молча секунд тридцать.

— Приехал.

— Приехал.

Она отстранилась, посмотрела на меня.

— Ты осунулся.

— Много работы было.

— Мама приготовила обед.

— Хорошо.

Мы пошли к стоянке такси. Лера сказала, что мама ждёт в квартире, пятый этаж, старая «хрущёвка» на улице Вагжанова. Такси - «Волга» цвета бежевого, водитель в тулупе. Поехали.

Квартира её матери была маленькая, двухкомнатная, с ковром на стене и с телевизором «Рубин» в углу. Пахло борщом и выпечкой. Мама Леры - Нина Петровна - встретила нас в прихожей. Невысокая, с тёмными волосами, в которых видна была седина, в очках, в домашнем платье. Руки мягкие, теплые.

— Андрей. - Она взяла меня за обе руки, посмотрела в глаза, улыбнулась. - Как давно я вас ждала. Заходите, заходите.

Я достал пакет с подарками.

— Нина Петровна, это вам.

— Ой, не надо было. - Она взяла, посмотрела, охнула. - Tchibo! Я сто лет его не пила. И конфеты. Ой, Андрей.

Мы сели за стол. Борщ был густой, с говядиной, с пампушками, с чесночным соусом. Я ел с аппетитом, первый раз за последние недели по-настоящему хотелось есть. Нина Петровна подливала, приговаривала «ещё, ещё». Лера сидела напротив, смотрела, улыбалась уголком рта.

После борща был пирог с капустой. После пирога - чай с конфетами. Разговор шёл о ничем важном - о том, что в Твери в этом году много снега, что в школе у соседки отключили отопление на два дня, что на рынке появились мандарины к Новому году.

В пять часов Нина Петровна сказала:

— Андрей, вы устали с дороги. Лерочка покажет вам, где душ, потом можете отдохнуть. Я сейчас ухожу к подруге на именины, вернусь в десять.

Она встала, оделась, ушла. Я посмотрел на Леру. Она посмотрела на меня.

— Сама её подговорила?

— Сама.

Мы рассмеялись. Тихо, чтобы не звучало глупо.

Лера повела меня в ванную, показала, где полотенца. Я принял душ. Вышел. Она ждала на кухне с двумя чашками чая.

— Андрей.

— Да?

— Расскажи.

— Что рассказать?

— Всё, что можешь. Я месяц не знаю ничего, кроме того, что ты жив.

Я сел. Взял чашку.

И рассказал.

Рассказывал часа полтора - без имён, без деталей, но по сути. Как Воронов сдал документы. Как Краузе приходил ко мне в офис Родионова с тремястами тысячами. Как Каравайцева нашли в лесу. Как пытались убить Лапшина. Как Кольцов сам пришёл со своим архивом. Как сорвали сделку по Туле через Лаубенталя. Как вчера Тарасов назвал имя Стеблина.

Лера слушала молча. Не перебивала. Иногда кивала. Когда я закончил, она долго молчала, смотрела в свою чашку.

— Андрей.

— Да?

— Ты понимаешь, что ты сделал?

— Сделал то, что мог.

— Ты три завода спас.

— Не я один. Мы все.

— Ты начал.

— Пал Палыч начал. Я подхватил.

— Не скромничай.

Она посмотрела на меня прямо.

— Я тебя люблю.

Я посмотрел на неё.

— Я тебя тоже.

Она встала, подошла ко мне, села рядом. Я обнял её. Мы сидели так очень долго, молча. В окне падал крупный снег.

Через два часа Нина Петровна вернулась с именин, весёлая, с запахом домашнего вина. Увидела нас на кухне - мы сидели, пили чай, обсуждали Лерины снимки из «Тверских ведомостей». Нина Петровна улыбнулась, ничего не спросила, пошла в свою комнату, смотреть телевизор.

Лера мне постелила в маленькой комнате, на раскладушке, у окна. Сама легла в своей комнате. Тактично, как она умеет. На второй-третий день всё будет иначе - я понимал это, и она понимала. Но сегодня мы оба устали, и сегодня нам был нужен простой разговор, а не что-то большее.

Я уснул быстро. Снилось что-то светлое, неразборчивое.

Утром мы с Лерой поехали по её делам. У неё было задание от газеты - снимать открытие новой городской котельной в Пролетарском районе. Я поехал с ней, просто чтобы быть рядом. Сидел в машине редакции, смотрел, как она работает. Она снимала уверенно, быстро, правильно выбирала ракурсы. Я сфотографировал её саму - на её же камеру, когда она отвлеклась, - как она стоит у трубы котельной с фотоаппаратом у груди, в своей шубе, улыбается рабочему, который ей что-то объясняет.

После котельной мы поехали в центр Твери, пообедали в маленьком ресторане «Центральный» на Советской. Ресторан был простой - скатерти в клетку, вазочки с бумажными цветами, официантка с плохо завитыми волосами. Но еда была приличная - жареная рыба-судак с картошкой, салат из солёных огурцов, компот.

Потом гуляли по городу. Лера показывала мне Тверь - набережную Волги, застывшую во льду, Путевой дворец, памятник Пушкину. Мы смеялись, как могли смеяться только два человека, которые долго не виделись.

К вечеру зашли в её редакцию на улицу Советскую, двадцать семь. Серое трёхэтажное здание бывшего купеческого дома, первый этаж с красной вывеской «Тверские ведомости». Лера хотела проявить плёнку из котельной. Я остался в её маленьком кабинете - крошечной комнате с письменным столом, стулом, большой картой Тверской области на стене, и тумбочкой с личными вещами.

На столе у неё стояла фотография в рамке. Я подошёл посмотреть.

Она, я и Нина Петровна. На кухне, за столом, с борщом. Я не помнил, чтобы нас кто-то снимал, - значит, Лера поставила автоспуск вчера вечером.

Мы все трое смеёмся.

Я смотрел на эту фотографию долго. И почему-то вспомнил другого фотографа.

Пал Палыч, на своей даче в Раменском, среди пчёл. Сейчас он в Кисловодске на лечении. В январе переедет на дачу. Будет кормить пчёл, варить мёд. Будет жить.

Лапшин, сегодня утром, снова за столом, с плечом в повязке.

Михалыч, со своей Алёнкой, восстанавливает отношения.

Родионов, который в пятницу выпустил первую партию керамической посуды под своим брендом.

Кольцов, живёт у сестры в Калинине, через пять месяцев выйдет на пенсию, переедет под Псков, к даче.

Виктор Степанович, который по утрам протирает прилавок и продаёт «Приму».

Фёдор Кузьмич на Новокузнецкой, со своими старыми фотографиями по стенам.

Звягин в Касимове, пишет мне письма через Лапшина, планирует возвращаться в Тулу в феврале, когда обстановка устаканится.

Воронов в Пятигорске, ходит на процедуры, ждёт, когда можно будет вернуться в Москву или уехать в Европу.

Все живы. Все на местах. Все сделали своё дело.

И где-то в Вене Краузе ходит по Ringstraße в своих начищенных ботинках, и в Hauser Consulting, наверное, идёт обычное утро - они переформатируют операции на Чехию и Болгарию. И где-то в административных коридорах Москвы генерал-полковник Стеблин получает свой утренний доклад. И они всё ещё там. И они опасны.

Но и мы есть.

И через два года мы возьмём Стеблина. Или через три. Или через пять. Мы возьмём.

Лера вошла в кабинет, с мокрыми плёнками в руках.

— Ну что? Посмотришь?

— Покажи.

Она разложила на столе негативы. Вот труба котельной. Вот рабочие у задвижек. Вот начальник цеха, красный от мороза, в шапке-ушанке. Вот жители ближайшего дома, пришли посмотреть, с детьми на санках.

Хорошие кадры. Живые.

— Завтра в номер пойдёт один или два, -сказала она. - А эти я отложу себе в архив.

— Снимать любишь?

— Люблю.

Она посмотрела на меня. Улыбнулась.

— А ты чем займёшься, когда это всё закончится?

— Что закончится?

— Работа твоя. Дела. Когда можно будет выдохнуть окончательно.

Я подумал.

— Не знаю, Лер. Пока не думаю. Работы много ещё.

— Думай. Не откладывай.

— Что думать?

— Что будешь делать через пять лет. Где будешь жить. Чем заниматься. У нас сейчас время такое - через пять лет страна может быть совсем другой. Ты должен иметь план, не только на службу.

Я смотрел на неё. У неё в руках были плёнки, она стояла у лампы, и свет падал ей на волосы, выхватывал пряди, которые выбились из-под заколки. Ей было двадцать девять лет, и она была умнее меня в этот момент.

— Лер.

— Да?

— Через пять лет я хочу быть рядом с тобой. Не знаю где, не знаю как. Но рядом.

Она положила плёнки на стол. Подошла, положила мне руки на плечи.

— Тогда давай это и будет твой план.

— Давай.

Мы постояли так. В редакции было тихо, коллеги уже разошлись по домам, только в коридоре шумел старый титан на кипятке, и где-то за стеной кто-то слабо играл на гитаре.

Через окно кабинета было видно улицу - тверскую, провинциальную, с редкими машинами, с одним пешеходом в длинном пальто, с фонарём на столбе, дававшим круг жёлтого света на снег.

Мы вышли из редакции в восемь. По пути домой Лера завела меня в маленькое кафе - «Пельменная» на Советской. Мы взяли по порции сибирских пельменей, по чашке чая с лимоном, булочку на двоих. Сидели у окна, смотрели на улицу.

— Андрей.

— Да?

— Мама хочет, чтобы ты Новый год у нас встретил.

— Я планировал у вас.

— Хорошо.

— А после - что?

— После - надо решать. Либо ты возвращаешься в Москву, я приезжаю на выходные. Либо я возвращаюсь в Москву насовсем. Либо что-то среднее.

Я подумал.

— Лер. Я в Москве работаю ещё минимум год. Не могу перевестись в Тверь. Но я буду приезжать.

— Каждые выходные?

— Не обещаю каждые. Но часто.

— Мне это подходит. Пока.

— Потом, через год, если получится - переведусь сюда или ты - в Москву. Решим по обстоятельствам.

— Хорошо.

Она отпила чай. Посмотрела на меня.

— Андрей.

— Да?

— Я тебе ещё одну вещь скажу. Вчера не сказала.

— Какую?

— Я тебе доверяю полностью. Во всём. Если с тобой что-то случится - я пойму и переживу. Но если ты выживешь - я рядом, всегда. Это моё решение.

Я взял её руку через стол.

— Я твоё решение принимаю.

— Хорошо.

Мы доели пельмени. Заплатили. Вышли.

Тверская зима, ясная, морозная. Где-то между звёздами и фонарями сыпал мелкий сухой снег. Мы шли домой пешком, не спеша. Она держала меня под руку.

В квартире Нина Петровна уже заварила чай к нашему приходу. Мы сели за кухонный стол - все трое. Пили чай, ели конфеты «Вдохновение». Нина Петровна рассказывала про соседа-музыканта, который в прошлом году чуть не застрелил подругу жены из двустволки, потом помирился, теперь они все втроём живут в его квартире дружно. Мы с Лерой переглядывались и смеялись.

В одиннадцать Нина Петровна ушла спать. Мы с Лерой остались на кухне ещё на час. Говорили тихо, чтобы не будить. О фотографии. О её матери. О планах на лето.

В полночь я пошёл в свою комнату на раскладушку. Она пошла в свою. На пороге остановилась, посмотрела.

— Спокойной ночи, Андрей.

— Спокойной ночи, Лер.

Я лёг. За окном шёл снег. В старом деревянном подоконнике скрипнул сверчок - живой где-то в щели, пережил все холода. Тверь спала.

Я думал о Москве. О Лапшине, который сегодня, наверное, ещё на работе, разбирает показания Тарасова. О Михалыче с Алёнкой, которые, может быть, смотрят телевизор. О Пал Палыче в Кисловодске.

Три завода. Живые. Работающие.

Первый этап закончен. Первая книга моей новой жизни, которая писалась самой собой, - закончилась. Не финалом, не итогом, а передышкой.

Завтра начнётся следующая.

Оптический. Авиационный. Тульский. Остальные - которые ещё только собираются продавать.

Краузе в Вене. Стеблин в Кремле.

Моя новая работа у Лапшина с пятнадцатого января. Моя Лера в Твери. Мои редкие поезда «Юность» туда-обратно.

И где-то впереди - следующий кризис, следующая схема, следующие люди, которые попробуют продать что-то, что продавать нельзя.

Мы будем там. Мы их будем ловить.

Но сейчас - тишина. Тверская зима. Лера в соседней комнате. Нина Петровна спит. Я в раскладушке под стареньким пледом.

Мне хорошо.

Я засыпаю.

В последнюю секунду перед сном я вспоминаю фразу Пал Палыча: «У тебя должна быть жизнь, не только служба».

Пал Палыч, она у меня есть.

Спасибо, что показали.

Конец первой книги.