Чекист. Особое задание.

Пролог

Бронепоезд «Павлин Виноградов» совершал свой обычный рейс от Вологды до станции Плесецкая, доставляя красноармейцам, удерживавшим ключевой пункт нашей обороны, продукты и боеприпасы. Следующая станция Обозерская, всего два часа езды на бронепоезде, но там уже белые и хасеи[1].

Имя Павлин, в честь которого назван бронепоезд (ранее именовавшийся «Смерть мировому капиталу!»), может показаться смешным, если не знать, что его носил настоящий герой, погибший в бою на капитанском мостике.

Виноградов — один из немногих руководителей Архангельска, кто не потерял голову при высадке англо-американского десанта, а умудрился не только эвакуировать казну, но и увести из-под носа белых почти сорок морских и речных судов.

Павлин Федорович Виноградов — абсолютно гражданский человек, сумевший создать флотилию речных кораблей, вооружить их пулеметами и орудиями, отправить в бой и дать отпор судам интервентов, наступавших по Северной Двине, сорвав наступление на Котлас и, в конечном итоге, помешав объединению англичан и белогвардейцев Северной области с чехословаками.

Я опасался, что в бронированном вагоне будет холодно, но оказалось вполне комфортно, хотя за «бортом» недавно было минус тридцать, а то и сорок. Даже не представляю, как в таких условиях отряды Красной армии вели наступление на Шенкурск и выбивали из него белых и американцев.

«Павлин Виноградов» находился на особом положении. Паровозную топку топили не дровами (часто сырыми), а каменным углем. Мне здесь нравилось. Тепло, можно наконец-то выспаться, кормили «от пуза», что и Москва позавидует — гречневая каша с тушенкой, макароны по-флотски. Но самое удивительно, что повар умудрялся готовить перловку так, что получалось не просто съедобно, а очень вкусно. Парень молол крупу на кофемолке, а потом добавлял сухофрукты. Получалось нечто изысканное. А еще заваривали настоящий чай вместо того морковного, который я пил последние месяцы в Москве. Для полного счастья не хватало только тяжелых мельхиоровых подстаканников, так привычных на столиках в поездах РЖД, да окон, в которые можно посмотреть и полюбоваться заснеженными деревьями. Окна, увы, задраены стальными пластинами, а чай подавали в металлических кружках.

Будь я в обычном поезде, считал бы себя пассажиром, но в бронепоезде чувствовал бездельником, тогда как у каждого из парней, составлявших команду этого дымящего чудовища, есть и свое место, и свои четко прописанные обязанности. Никогда не бывал на подводной лодке, ни в машинном отсеке надводного судна, но, подозреваю, что там то же самое. Здесь даже уборную называли «гальюном», кухню «камбузом», а откидные ступеньки «трапом». Соблюдался даже «адмиральский час», только вместо чарки команде полагалась по кружке крепкого чая.

Подозреваю, что морскую терминологию ввел командир — балтийский матрос Федор Карбунка, дослужившийся за семь лет до звания боцманмата и, скорее всего, ставший бы боцманом, если бы минный заградитель «Енисей», где он служил рулевым, не потопила германская подводная лодка.

Мне было запрещено вступать в разговоры с экипажем, а им — задавать незнакомому человеку какие-нибудь вопросы. Я для них — человек, которого требовалось доставить до определенного места и не интересоваться, кто он такой и зачем это надо. Разумеется, это только подстегивало любопытство, поэтому, то один , то другой искали повод войти в штабной вагон (кают-компанию) и поглазеть на странного пассажира.

С непривычки мне было скучно. Единственное развлечение — игра в шашки с командиром, которая шла у нас с переменным успехом.

От Вологды до Плесецкой мы добирались почти двое суток. Пару раз приходилось стрелять по нахальному аэроплану, норовившему подлететь поближе и скинуть на нас ручную бомбу. Скорее всего, она бы не причинила большого вреда бронепоезду, но проверять ребятам не хотелось, потому по самолету азартно строчили из башенного пулемета и даже из винтовок.

Наконец, Федор Карбунка пришел ко мне и сказал:

— До Плесецкой четыре версты осталось. Мы тормознем, а ты выскочишь.

Выходить на самой станции мне крайне нежелательно. Кто знает, нет ли там «зорких» глаз, увидевших явление чужака и сообщивших о том «куда следует»? Не поверю, что руководство армии белых не имеет на станции своих людей. Времени для этого было у них достаточно. Может, я и перестраховываюсь, но чем черт не шутит, когда бог спит?

Вначале в глубокий снег полетели два тяжелых мешка, санки на полозьях, а потом прыгнул я сам. Пока собирал барахло, увязывал его на санки, бронепоезд ушел. Им-то хорошо, сидят себе, а мне пять верст по сугробам переть.

Тащить тяжелые санки, проваливаясь по пояс в снег — то еще удовольствие! Просил, чтобы дали лыжи, так не нашлось. Пять верст я прополз, наверное, часа за три, если не четыре. Показалось, что все десять. Наконец-то увидел полянку, где у маленького костерка сидел бородатый мужик в полушубке. Рядом с ним были воткнуты две пары охотничьих лыж!

— Долгонько ты, паря, — усмехнулся он. — Паровоз-то на Плесецкую давно прошел, потом обратно вернулся. Я уже уходить хотел.

Я молчал, переводя дух.

— Ладно, ужинать потом будем, — сказал дядька, засыпая костер снегом, хотя я бы не отказался ни от горячего чая, ни от еды. — Становись на лыжи, пойдем. Нам бы засветло верст десять пройти, потом отдохнем.

Еще десять верст?! Ну а куда же я денусь? Пройду. Да хоть до самого Архангельска по сугробам!

А ведь я никак не думал, что командировка в Москву на работу в центральный аппарат закончится «особым заданием».

[1] Хасеями на Севере звали интервентов.

Глава 1. Встреча со столицей

Как показывает практика, если ты куда-то спешишь, то всегда найдутся обстоятельства, помешавшие вам. Вологодское губчека, куда меня отправили за предписанием, отчего-то переправило меня в Военный отдел 6 армии, и мне пришлось тащиться в бывшую гостиницу «Золотой якорь», а потом ждать два часа, пока делопроизводитель не выдаст мне нужную бумагу. Я еще рассчитывал, что мне в дорогу дадут паек, но не дали. Может, не положено, а может у самих не было.

Потом была дорога от Вологды до Москвы, занявшая двое суток с лишним. Вначале полдня стояли на каком-то перегоне под Вологдой. Что-то гремело, два десятка рабочих вместе с сотней людей городского обличья (видимо, буржуи, отправленные на принудительные работы), таскали туда-сюда шпалы, меняли рельсы. Я было решил, что диверсия, но сосед по купе — пожилой человек в старомодной железнодорожной фуражке и шинели со споротыми петлицами, сотрудник какого-то губернского железнодорожного управления, отправляющийся в командировку в Наркомпуть РСФСР, авторитетно пояснил, что рельсы, уложенные еще при Александре Освободителе, давным-давно износились, их собирались менять еще до войны, потом перенесли ремонт на шестнадцатый год. А в шестнадцатом, когда принялись «расшивать» узкоколейную дорогу от Вологды до Архангельска, весь запас ушел именно туда. Теперь, если лопается какой-нибудь рельс, то заодно меняют соседние.

Потом был Грязовец, первая проверка документов, после которой соседи начали посматривать на меня с испуганной настороженностью и лишнего не говорить. Даже есть они при мне то ли стеснялись, то ли боялись, что отберу. Пришлось выходить погулять в коридор, чтобы народ не смущать. В Данилове, где паровоз должен был запастись дровами и водой, пришлось ждать своей очереди часа четыре, а потом еще два часа нас продержали на запасном пути. Там, кстати, тоже проверяли документы.

Отъехали от города, опять встали. На дороге шел небольшой бой. Из окна не видно, кто и с кем, но точно, что «наши». Поначалу доносился треск винтовочных выстрелов, но потом к ним добавился пулемет. Я уже опасался, что сейчас по вагонам пробежит человек и, потрясая наганом, потребует, чтобы все коммунисты вышли из поезда и пошли в бой. А ведь пришлось бы идти. Но справились и без нас, о чем я не слишком-то и переживал.

В Ярославле проторчали еще полдня. Здесь документы наши изучали еще тщательнее, требуя кроме удостоверений личности еще и командировочные предписания и прочее. Пару человек, не сумевших убедить строгих чекистов, высадили и куда-то увели. Но ярославцев можно понять. После мятежа правых эсеров на воду дуют. Мне, кстати, коллеги сделали замечание, что мое удостоверение устаревшего образца, а объяснения приняли с ноткой превосходства столичных ребят к зачуханным провинциалам.

Провизии я взял с собой только на день, к тому же, рассчитывал прикупить что-нибудь у бабушек на перронах. Куда там! Бабушки мелькали, но вместо горячей картошки и соленых огурчиков могли предложить только самогонку. Мои соседи, поначалу чуравшиеся меня, попривыкли и к концу дороги изрядно наклюкались. Жаль только, что их запасы закуски были не лучше, чем у меня.

Но все-таки, добрались до столицы. Ярославский вокзал обдал меня запахом дыма — терпкого, от каменного угля, и кислого, от сгоравших дров; еще присутствовал сладковато-мерзкий аромат гниющих отбросов. Я думал, что в девяностые годы перрон выглядел мерзко, ан, нет. В те времена и чистенько было и пахло разве что жареными пирожками с дешевым пивом.

Перрон устилала шелуха семечек, слоем, не соврать бы, сантиметров в пять, и толстые голуби отчаянно трудились, пытаясь набить ненасытные пузики. А там кто-то с хвостом оттесняет в сторону голубя, пытаясь перехватить почерневший кусочек хлеба. Уж не крыса ли? Впрочем, что крысы, что голуби, существа отвратительные. Городские воро́ны куда приличнее. Не такие навязчивые, а еще всегда сообщают друг дружке, если нашли что-нибудь съедобное.

И бомжи, как же без них? Как, кстати, они в восемнадцатом назывались? Тьфу ты, называются. Мужчины и женщины в некогда приличной, но теперь обтрепанной, одежде с мешками, баулами и огромными чемоданами. Нет, скорее всего, беженцы. Не то из Вологды в Керчь, не то из Керчи в Вологду.

Еще беспризорники. Не то чтобы их слишком много, меньше, чем голубей, но выглядели колоритно. В драной одежде, в рваной обуви, а один — вообще босой, в конце октября! Скорее всего, выбирают будущую жертву для себя либо для взрослых. Крепкий парень в шинели, с тощим мешком и явно с оружием, интереса для них не представлял (профиту шиш, а маслину словить можно!), но один решил-таки попробовать. Беззубый мальчишка в армяке с чужого плеча и огромных сапогах с подошвой, привязанной веревочкой. Деловито сплюнув, подошел ко мне и предложил:

— Слышь, дядька! Дай червонец, я тебе на пузе спляшу!

— Давай, — усмехнулся я, кивая на ковер из подсолнечной шелухи. — Ты ложись, а я у тебя на пузе станцую, забесплатно.

— Ладно, тогда папироску дай! — настаивал московский Гаврош.

— Не курю, нога болит!

Беспризорник, потеряв ко мне интерес, пошел дальше выискивать себе подходящего лоха, достойного быть разутым-раздетым. Уличные мальчишки в эту эпоху хуже, чем стая одичавших собак. Когда Феликс Эдмундович начнет планомерную ликвидацию беспризорности? В двадцать втором или чуть раньше?

А здание вокзала, хоть и перестраивалось, но узнаваемо.

На перроне развернулась небольшая торговля. Длинный парень в замызганном балахоне и в очках с толстенными стеклами разложил на куске картона с десяток книг. Не выдержал, подошел. М-да, все на иностранном языке, не для меня писаны. Рядом с очкариком немолодая интеллигентная тетка пыталась продать фарфоровый заварочный чайник проходящему мимо мешочнику, но безуспешно. Наверное, стоило ему предложить ночной горшок, было бы больше толку. А тут товар иного рода. Интересно, чего это «ночная фея» вышла на промысел с утра пораньше? Глянула на меня, собираясь улыбнуться, но передумала, отчего-то резко сорвалась с места и убежала. Вероятно, оценила платежеспособность, а может, поняла, что перед ней чекист. Эти дамочки хорошие психологи и физиономисты. Там стояла еще одна особа, не очень опрятная, продававшая какие-то пирожки, аппетитно пахнувшие мясом, но к ней отчего-то никто не стоял в очереди. У меня, сегодня не завтракавшего, а вчера не ужинавшего, живот слегка сводило, но не настолько, чтобы я покупал пирожки с сомнительным содержимым. Понимаю, что не мертвечина, но есть Шарика или Мурзика не хотелось.

Я прошел через помещение, слегка побродил, усмехнулся своей наивности — буфет искал, придурок, вышел в дверь, ведущую на привокзальную площадь. Ага, тутошняя стоянка подходит почти к самому зданию, а не так, как в двадцать первом веке. Площадь почти пустая, один извозчик, уныло надеявшийся подхватить какого-нибудь пассажира, типа мешочника, возвращавшегося в Москву из похода в соседнюю губернию за пудом ржи, но таких сегодня не обнаружилось. Еще более унылый человек в солдатской шинели, но отчего-то в партикулярной кепке с наушниками и с красной повязкой на рукаве. Не иначе, из числа первых московских милиционеров. Постовой.

А там автомобиль. Не силен в ретро технике, но похож на «Руссо-Балт». Что еще могло ездить по Москве? Разве что «форд». Грустно кататься в автомобиле, если в дверцах нет стекол. Лобовое наличествует, и то хорошо. Автомобиль мне очень не нравился. Не из-за эстетики, а вообще.

— Товарищ Аксенов? — услышал я. —Пройдемте со мной.

Мордатый парень в кожаном плаще, улыбка во весь рот.

— А вы кто, товарищ? — лениво ответил я, краем глаза посматривая за тем, что происходит.

— Но вы товарищ Аксенов? — переспросил мордатый.

Я только пожал плечами. То, что я Аксенов, мне и без него известно, но почему я должен называться первому встречному, хотя и понял, кто передо мной. Интересно, как меня смогли вычислить? Из Вологды переслали словесный портрет или в Центральный аппарат отправили наши фотокарточки? Хм. Есин говорил как-то, что скоро нас обеспечат новыми удостоверениями с портретами, чтобы все, как положено, но мы к фотографу не ходили.

— Так ты Аксенов, или нет? — начал злиться мордатый.

— Кто я такой, я сам знаю, а вот ты кто такой?

— А я из московского губчека! — гордо заявил мордатый. — Если ты Аксенов, пройдем со мной.

—И с какой стати мне тебе верить? Может, ты контра переодетая или бандит?

— Чё это я контра? — обиделся парень. — Никакая я тебе не контра.

— А если я не Аксенов?

— Как это, не Аксенов? — растерялся московский чекист. — Со мной пошли, кому говорят.

— А рожу тебе вареньем не намазать?

— Чё ты сказал-то? — возмутился оскорбленный до глубины души чекист и попытался толкнуть меня в любезно открывшуюся дверь, только не рассчитал, что машина уже отъехала на полметра. А вот ты, дорогой коллега, если тебя слегка развернуть, подправить траекторию, точно там и окажешься!

Московский чекист (если это чекист, документы я не смотрел) врезался в своего напарника, уже готовившегося хватать и не пущать. Что удивительно, водитель остался сидеть на месте, словно его это не касалось.

— Ах ты сука! — вскипел мордатый, пытаясь выхватить что-то из кармана.

Сложно одновременно вытаскивать оружие из такого неудобного кармана, выскакивать из машины, а там порожек, запнуться можно! Ох, что же ты, милый, падаешь, да еще мордой вниз, а там грязно! И револьвер уронил, а он чего-то под машину отлетел. Бывает. Хм, а дверца с той стороны не открывается, что ли? Чего это второй товарищ в эту же дверь ломится, если можно обойти? М-да, еще и за своего напарника запнулся. Беда с вами ребята!

— Браво! — услышал я сзади голос и звуки, похожие на аплодисменты, но так, будто аплодируют ладонями в перчатках.

Сделав шаг влево и в сторону, приготовился к новой напасти, увидел симпатичного товарища лет сорока-сорока пяти в добротной шинели и фуражке, с небольшой бородкой и усами.

— Да мы тебя, суку! — пробормотал мордастый, поднимаясь с земли и зачем-то размазывая кровь по круглой мордахе.

— Приходько! — повысил голос товарищ в шинели, и мордастый сразу же встал, словно оловянный солдатик. — Кругом! Шагом марш отсюда! И ты, Алексеев, — бросил он второму, уже успевшему подняться, — вместе с ним, пешком. А оружие кто за вас поднимать станет?

Подождав, пока незадачливые чекисты вытащат из-под машины револьвер (водитель не стал отъезжать) и отойдут на несколько шагов, товарищ снял перчатку и протянул мне левую руку:

— Кедров, — представился он. Усмехнувшись, спросил: — Мандат предъявить или на слово поверите?

— Аксенов, — ответствовал я, пожимая руку.

Как же мне не поверить человеку, чьи фотографии видел и в нашем музее, и в многочисленных материалах по становлению ВЧК? И хотя в сопроводительной у меня значилась как раз фамилия Кедров, но положение обязывало проверить:

— Поверю без мандата, если скажете, куда мне надлежит прибыть?

— Большая Лубянка, одиннадцать, кабинет номер шесть. Если вы сами не пришли в кабинет, кабинет сам к вам явился.

— Прибыл в ваше распоряжение, товарищ Кедров.

Кедров кивнул в сторону открытой дверцы автомобиля, подождал, когда я залезу внутрь, уселся рядом.

— На Лубянку, — приказал он, и водитель немедленно тронулся с места. Повернувшись ко мне, Кедров с интересом спросил: — Как вы догадались, что это проверка?

— Скорее, провокация, — пожал я плечами.

Хотел еще выразить удивление, что начальник такого уровня, как Михаил Сергеевич Кедров участвует в рядовой операции, но не стал. Я же не знаю его нынешней должности. С июня по сентябрь Михаил Сергеевич был командующим Северо-Восточных отрядов завесы, воевал с интервентами, а в сентябре Завеса реорганизована в 6 армию, ее командующим назначен Гиттис, а Кедров, (со слов Есина, ездившего на совещание Северных коммун), переведен в Москву, в Военный отдел.

Из своей «прошлой» памяти извлек информацию, что Кедров был отцом-основателем Особых отделов, а они, дай бог памяти, были созданы в январе девятнадцатого. Не удивлюсь, если выяснится, что Михаил Сергеевич нынче и есть начальник Военного отдела ВЧК.

— Как вы поняли, что это провокация? — повторил Кедров вопрос.

Я чуть не ляпнул, что в отношении меня использована классическая схема задержания, известная любому начинающему оперативнику, но тогда Михаил Сергеевич заинтересуется, откуда взялась эта классика, если схема придумана недавно, в недрах ВЧК? Значит, придется импровизировать.

— Прежде всего, обратил внимание на странные совпадение. Человек в кожаном плаще тронулся с места одновременно с автомобилем, они очень целенаправленно двинулись ко мне. Дверца была приоткрыта. Очень напоминает одну штуку — мальчишки, если хотят кого-то побить, поступают так: один заходит за спину, приседает, второй толкает в грудь — апс, упал! А чем хуже вариант при задержании — толкнуть в открытую дверь автомобиля? Мне даже понравилось. Следующий вопрос — что это за люди? Теоретически, они могли оказаться бандитами, но откуда автомобиль? Да и интереса для московских деловых я не представляю. Еще один момент — милиционер очень демонстративно от нас отвернулся, значит, он либо уже видел подобное, либо ему приказали не обращать внимания. А когда товарищ в плаще назвал мою фамилию, то я окончательно убедился, что мои коллеги. Правда, работают очень топорно. Но есть два момента, которые меня смущают.

— Какие именно? — заинтересовался Кедров.

— Первый — как меня опознали? Второй — зачем это надо?

Наверное, первый вопрос интересовал меня больше. Второй... Ну, у начальства свои причуды.

— Товарищ Аксенов, или можно просто Владимир?

— Можно, Михаил Сергеевич, даже можно на «ты». Единственное, чего не люблю, так это когда меня Вовкой называют. Но для вас сделаю исключение.

— Опознали вас просто. В Вологде, в штабе 6 армии, вас очень внимательно рассмотрели, сделали хороший словесный портрет, переслали по телеграфу. Вагон ваш известен, людей, подходящих под описание немного. Теперь по второму пункту. Здесь тоже все предельно просто. Мы набираем новых сотрудников в совершенно новую структуру. Поэтому мне просто хотелось посмотреть, как они себя ведут. Откровенно, сам я редко выезжаю на подобные мероприятия, но сегодня отыскалось немного времени, решил съездить сам. Признаюсь, вы доставили мне массу удовольствия! Я сейчас не о том, как вы возили этих дураков мордой по асфальту. Могу сказать, что вы первый, кто отказался немедленно сесть в машину, не поддался на уловку, потребовал предъявить документы. Очень похвально, что вы проявили такую бдительность. Обычно, провинциальные чекисты верят на слово своим московским коллегам.

Я только смущенно развел руками. Что тут поделать, если меня учили, что в нашем деле принцип презумпции невиновности не действует, и следует исходить из того, что пока вы стопроцентно не убедитесь, что ваш собеседник тот, за кого он себя выдает, он ваш потенциальный враг. Применительно к двадцать первому веку — противник, но что это меняет?

— Да, товарищ Аксенов — мне теперь уже не хочется звать вас просто по имени, а отчество не запомнил, извините, почему вы не задаете вопросы, касающиеся вашей новой работы?

— Я кошку вспомнил, которую сгубило любопытство. К тому же, — кивнул я на спину шофера. — Вас я знаю, но ваш водитель для меня посторонний человек. Как я полагаю, вы соберете всех нас и там уже начнете объяснять, что к чему.

— Похвально, — хмыкнул Кедров. Как говорили древние: — Omnia habet tempus.

— Еt locum[1], — продолжил я.

— Ого! В учительской семинарии изучали латынь?

Я мысленно выругал себя. Ну, к чему было распускать язык? Попытался перевести все в шутку.

— Вычитал в каком-то романе. Зато всегда можно блеснуть эрудицией перед девушками. Иногда помогает.

[1] Omnia habet tempus еt locum (лат.) — Всему свое время и место.

Глава 2. Курьер ревкома

Правильно говаривал буржуазный социолог Питирим Сорокин о социальных лифтах. В эпоху революционных передряг можно резко взлететь по социальной лестнице, но так же резко и упасть. Возьмем меня. После бурного взлета из простого сотрудника в начальники отдела я уже был несколько раз понижен по службе. И вот теперь я разжалован в простые курьеры, доставляющие груз. Другое дело, что раньше бы переживал по этому поводу, комплексовал, а теперь начал мыслить иными категориями: если понадобиться — за станок встану или за пулемет лягу. Прикажут — полк поведу в атаку, а то и простым курьером пойду. Вот закончится гражданская война, будем делить посты и портфели, если живы останемся.

После антисоветского переворота в Архангельске и его оккупации «союзниками» (хорошо, назовем это не оккупацией, а «интернациональной» помощью), партийная организация большевиков получила несколько мощнейших ударов. Вначале бегство исполкома, потом бои, аресты, что проводили и «свои», и «союзники». Те, кто остался в живых и не попал на страшный остров Мудьюг, где англичане устроили первый концлагерь, на какое-то время притихли. Но уже к сентябрю уцелевшие большевики сумели воссоздать партийную ячейку, организовать подпольный ревком и дать весточку на «ту» сторону. «Весточка» шла долго, почти неделю, но вместе с раненым солдатом, подобранным на поле боя бойцами Красной армии, попала в Вологду, а там все потихонечку закрутилось. В Архангельск удалось переправить несколько большевиков, имевших опыт подпольной работы, принялись обрастать сочувствующими. Скверно только, что при обмене информацией можно было полагаться только на человеческие ноги, а они, увы, ходят медленно. Но, все же, пошла работа, появились идеи, долговременные планы. Я стал частью одного из таких планов.

Первым пунктом моего маршрута была деревня Исакогорка на берегу Северной Двины. Не совсем на Двине, но почти, на каком-то притоке. Там я должен встретиться с «нашим» человеком — телеграфистом на пристани. Говорят, парень был вне политики, но его отца Ивана Пекарникова, старого большевика и члена горисполкома, не пожелавшего удирать, англичане расстреляли в первый же день. Пекарников-младший и должен переправить меня в Архангельск, назвать адреса и пароли. Там сдам свой контрабандный груз — изрядный запас типографских литер, которые тащил из самой Москвы.

Одной из главных задач ревкома на сегодняшний день — создание собственного печатного органа. Печатный орган — газета ли, информационный листок, как общеизвестно, это и способ донести свою правду до широких масс, и способ объединять вокруг этого органа всех идейно сочувствующим большевикам.

Типографский станок ревкому раздобыть удалось, но к нему не было шрифтов. В Архангельске имелось четыре типографии, но все они под строгим контролем. Поэтому, пришлось обращаться за помощью в Москву. Стало быть, курьерская доставка, а я тот самый мальчик-курьер, только доставляющий не пиццу, а нечто иное.

Будь дело летом, на пристани меня просто посадили бы на пароход, курсирующий по Двине, теперь надо добираться по-иному. Но мне бы вначале дойти до Исакогорки!

Огромный Архангельский край, чья территория сопоставима с площадью Франции, а если и меньше, то ненамного (да кто тут леса с болотами мерил?), «затесавшийся» между двумя историческими путями «из варяг во греки» и «из булгар в югру», дорог почти не имел. Ломоносов, помнится, шел зимой по санному пути, пройдя путь от Холмогор до Москвы за целых три недели.

Теперь мне казалось, что три недели, не так и много, потому что от Плесецкой до Архангельска по труднопроходимым местам с болотами нам пришлось добираться четыре дня. Можно бы побыстрее, если двинуться там, где болот поменьше, но тогда бы пришлось забирать влево, переходить «чугунку», а там, как сообщил проводник, туда-сюда бродят отряды лыжников: и наши, и белые. Линия фронта и зона разграничения «красных» и «белых» между Плесецкой и Обозерской очень условна, окопов или колючей проволоки нет. С нами разбираться не станут ни те, ни эти, пристрелят, даже извиняться не станут, так что лучше пройти там, где безопасней.

Вот уж не знаю, что безопаснее! Мне уже в первые сутки казалось, что лучше бы идти по твердой земле (столкнусь ли с лыжниками, не факт), чем пробираться по зыбкой почве, едва припорошенной снегом, из-под которой то и дело просачивается ржавая вода.

— Ни разу не было, чтобы болото насквозь промерзало, —заметил проводник, когда мы в очередной раз были вынуждены снимать лыжи и идти по щиколотку в воде.

Я-то думал, что на лыжах можно пройти прямо через болото, по топи, но куда там! На этих топях иной раз даже лоси тонут.

Кстати о лыжах. В Вологде, когда в Военном отделе 6 армии (вообще-то он уже стал Особым отделом, но официального подтверждения из Москвы не поступало) вздыхали и пожимали плечами, когда я просил снабдить меня лыжами, уверяя, что оных в наличие нет, умолчали, что снаряжение для зимнего вида спорта отправлено для специальных отрядов. Что ж, молодцы. Не бог весть какая тайна, но лучше лишнего не болтать. И с картами они мне помочь не смогли. Самые крупномасштабные — десятиверстки, так и их забрал себе Самойло, начальник штаба, чтобы снабдить подразделения. На ребят из 6 армии грех жаловаться. Снарядили меня как надо — выдали в меру потертый полушубок (новый сразу в глаза бросится), собачью шапку, крепкие, но слегка разношенные сапоги. То, что с картами плохо, не беда — дадут надежного проводника. Трудится не за голимую идею, а за патроны и кое-что из провианта, но пока еще никого не сдал ни в контрразведку белых, ни в контрразведку англичан. Потому, кроме собственного груза — довольно тяжелого, пришлось тащить и плату проводнику — двести патронов к «мосинке», восемь кусков хозяйственного мыла и четыре фунта соли. Там что, соли нет, в Архангельске?

— Эх, товарищ Аксенов, — вздыхал сотрудник Военного отдела вместе с которым мы упаковывали патроны в кожаные мешочки. — У нас на фронте на одного бойца по сорок патронов приходится, а на пулеметы по две ленты наскребем, не больше, а тут!

Я мог лишь пожать плечами. Цену не я устанавливал, а кто-то из вас, дорогие мои коллеги из 6 армии. Двести патронов — богатство, но мне его на себе переть. Эх, сколько уже набирается? Алфавит - килограмм тридцать пять, а то и сорок, патроны. У-У! Ладно, что додумался попросить санки, все легче.

Проводника звали дядька Ферапонт. Навскидку — лет пятьдесят, ровесник того подполковника Кустова, но с равным успехом ему может быть и сорок, и шестьдесят.

На мои попытки узнать еще и отчество, дядька лишь отмахнулся, пробурчав, что отродясь его по отечеству не звали, что он русский, а не помор какой-нить.

Я поначалу не понял, в чем разница, но со временем уяснил, что поморами здесь называют тех, кто живет поближе к Белому морю, по Двине, «кормится с земли, да воды», а русскими, кто лишь пашет, разводит скот, да охотится, но не на морского зверя, а на лесного, да и то, только зимой. Есть и исключения, вроде него самого, кто всю жизнь провел в лесу, но это именно исключение. Да и сам Ферапонт имел в какой-то деревушке избенку, кусок земли, где он выращивал исключительно лук с чесноком, предпочитая все остальное выменивать на дичину, либо на шкуры.

Дорогой много не наговоришь. Но вечерами, когда мы садились у костерка, а охотник варил обалденно вкусную кашу (в первый раз, одуревший от вкуснющего запаха, я сразу сунул ложку с горячим варевом в рот, а потом долго «гасил» снегом обожженный язык и нёбо), охотник вел со мной неспешные разговоры. Он и сам был рад поговорить и меня послушать. Дядьке отчего-то полюбились анекдоты, особенно про тещу. Это я как-то ляпнул — мол, теща грибков поела и умерла. Пришлось рассказывать полностью. Ферапонт потом хохотал весь день и теперь требовал от меня новую басенку про тещу. Исчерпав запас, принялся переделывать другие анекдоты.

— Вот, такое дело,— начинал я, вспоминая что-нибудь подходящее. — У одного мужика теща померла. Ну, он порадовался, а она ему сниться стала. Приснится, и говорит — иди-ка ты, зять, пописай! Мужик каждое утро в мокрых подштанниках и просыпается. Пошел к сведущему человеку, а тот и посоветовал: когда теща придет, ты ей скажи — уже пописал. Мужик так и сделал. Лег спать, а когда теща приснилась, и предложила по-маленькому сходить, он ей и говорит — уже пописал! А она — ну, раз пописал, сходи покакай!

От этого анекдота, услышанного уж не в пионерском ли лагере (там по ночам гномик приходил) Ферапонт так ржал, что едва не свалился в костер.

Дядька Ферапонт не любил говорить о себе, но по обмолвкам, намекам, я начал потихоньку составлять его биографию. Родом из села Луковецкое, окончил церковно-приходскую школу. По каким-то причинам в армию не призывался (может, плоскостопие), семьи нет и не было. С большевиками имеет дело едва ли не с момента образования партии большевиков, знаком и с эсерами. Еще бы ему быть незнакомым! Архангельская и Вологодские губернии — места, куда ссылали и народников, и польских повстанцев, а потом туда повалили и социал-демократы, и социал-революционеры. Не добровольно, разумеется, а по приговору суда. В Вологде, вон, и сестренка товарища Ульянова отбывала ссылку, и Анатолий Васильевич Луначарский, и товарищ Сталин. Зато член партии эсеров Гриневский, оказавшись в Архангельской ссылке, порвал-таки с эсеровским прошлым и стал замечательным писателем! А так, не дай бог, примкнул бы к «правым», ринулся бы куда-нибудь в Рыбинск или Ярославль, и не прочитали бы мы «Бегущую по волнам».

И не исключено, что Ферапонт водил такими тропами беглых ссыльных, желающих сбежать от свежего воздуха и экзотических комаров.

Перед тем как самому пробовать кашу, дядька соблюдал некий ритуал — вытаскивал из мешка армейскую фляжку и основательно прикладывался к горлышку. Закатывал глаза, несколько секунд что-то бормотал, словно молился, а потом убирал фляжку обратно в мешок.

— Я же из истинно верующих буду, — пояснил Ферапонт. — Нам только единую рюмку и можно выпить.

Дядька не уточнял — «едину рюмку» в день или в месяц, но сам прикладывался каждый вечер. Мне, правда, ни разу не предлагал. Наверное, «истинно верующему» нельзя пить из одной посуды с «никонианцем», хотя кашу мы черпали из одного котелка и ничего.

Еще похвастался, что во фляге у него ром, что он выменял на собольи шкурки у заезжих торгованов.

—Дорого брать стали, сволочи! — пожаловался дядька. — Раньше бутылка всего шкурку стоила, а теперь три берут! Если бы в сам Архангельск сходить, можно бы у хасеев по две брать, да идти лень.

Я попытался прикинуть соотношение цен в рублях, но не смог. Не знаю, сколько стоит пушнина и сколько ром. Но при любом раскладе торгованы здорово нагрели руки.

Зато, после глотка рома и ужина, дядька заметно добрел и начинал рассказывать.

— Вон, когда летом-то бои шли, ваши-то, в основном, питерские да московские были, в лес сунутся, а там болото! Они тык-мык, да обратно. Потонул кто-то, а может и нет. Ну, потом наладились проводников брать из местных, со станции, так те дальше околицы не хаживали. Вот теперь бои и ведутся — тык да мык, десять верст сюда, десять туда.

«Околицей» Ферапонт именовал расстояние до двадцати верст от деревни или села, на какое отваживались выходить местные охотники. Для него, поистине лесного жителя, это было так, ерунда.

— Хасеи тоже удумали как-то Обозерскую кругом обойти, — принялся за очередной рассказ Ферапонт. — Ну, это когда она еще у вас была, — пояснил он. — Решили через волость проводника взять. Меня-то не было, может, и взялся бы, врать не хочу, а может нет. Я же большевикам ни сват, ни брат. Вы меня не трогаите, я вас не трону. Ну, коли воюют с вами, нехай воюют. А волостному начальству нашему Фимка Снегирев подвернулся, мужик отчаянный, соболя с детства бить приучен, мы с ним кажый год мерились — кто больше набьет. Мужик, говорю, хороший, но он из «никонианцев», потому выпить-то не дурак. Кто из вашего брата самогонку да водку не пьет, а?

Я только дипломатично пожал плечами. Ну, не говорить же, что сам я не пью? А проводник между тем продолжал:

— Но Фимка свое дело знает, пока в лесу — ни-ни, а вот из лесу, тут можно! А хасеи, с большого-то ума, ему целую бутылку рома выдали — мол, на дорогу! Они-то понемножечку пьют, как я, думали, что Фимка так же. А он всю бутыль в одно горло выдул, а потом отряд в такие топи завел, что никто и не выбрался! Ну, хасеи-то ладно, их много было, рыл пятьсот, не меньше, а Фимку дурака жалко! Мужики собирались сходить, глянуть — не осталось ли после хасеев че-нить нужного, винтовок там, патронов, но, я думаю, все в болото ухнулось, а не ухнулось, так на гривах где-нить, куда хасеи зашли, да выбраться не сумели.

Я слушал рассказ Ферапонта с огромным вниманием. А ведь со временем Ефима Снегирева могут причислить к местным «Сусаниным», заведшим на верную гибель батальон американских солдат!

А Ферапонт-то, вот сукин сын! Ни капли стыда, когда говорил — может, и я повел бы. Еще у меня было некое подозрение, что дядька водил людей не только с нашей стороны, но и со стороны Северного правительства. Иначе как объяснить, что «консервы у него и так много, но баловство это, консерва-то», а «мыло аглицкое хуже нашего будет, хоть и духовитее»? Вполне возможно, что консервы и мыло Ферапонт выменивал у английских или американских солдат или у приезжих торгованов.

Кстати, на санках, что я тащил, рядом с литерами и мылом лежали патроны — пять килограмм. Зачем охотнику двести винтовочных патронов, если за плечами у Ферапонта «тулка»? Скорее всего, у него какой-то свой бартер, и мне лучше в такие тонкости не вникать, а послушать, о чем дядька рассказывает. Надо сказать спасибо, что не тысячу запросил. Полтора пуда я бы не утащил!

— У нас пахотных-то земель мало, хотя и вырубаем кажый год, и жжем, да и земля худая. А вот коровки-то наши очень хороши!

Про холмогорскую мясомолочную породу коров я слышал. Мол, выведена давно благодаря теплому пойлу и стойловому содержанию.

— Коровки-то говорю хорошие, а выпасов мало, да заливные луга, что по Двине-реке, кажый год мужики делят, поделить не могут. Что ни год, то драки, до убийств доходило. А неподалеку от нас два села — Игумново, да Семенное, у них покосы рядышком. Тож, делили кажную весну, а нонеча, у Селиверста Пятирякова сын в армии поручиком стал, так он отца-то и надоумил. Мол, скажи в Колмогоры, властям, что в Семенном большевистским партизанам помогают. Ну, Селиверст сходил в Колмогоры, властям сказал, так оттуда мигом солдаты в Семенное примчались, начали дознаваться — кто-де у большевиков служит? Никого не нашли, начали мужиков пороть, те за топоры схватились, а солдаты за ружья. Теперь Семенного нет, народ, кто жив остался, кто по другим деревням живет, кто и впрямь, в большевистские партизаны ушел. Зато этим летом весь луг заливной у мужиков из Игумнова будет.

Вот так и вспыхивают гражданские войны из-за отдельно взятого покоса! А где по-другому? В Архангельской губернии, где не было крепостного права, ее не коснулась и Столыпинская реформа, а земля была либо казенной, либо церковной, еще полыхнет. Вот начнут мужики землю делить, то врагами у них станет не помещик или кулак, а сосед или соседняя деревня, захапавшие земли и больше, и получше!

Вполне возможно, что это все уже началось или вот-вот начнется. Но мне бы сейчас добраться до Архангельска. Ох, как надоело спать в лесу на еловом лапнике, когда один бок обжигает костер, а второй замерзает!

Да, добраться бы до Архангельска, а там сдать свой груз, выполнить первую задачу полученного задания, похожего на матрешку.

Глава 3. Первый съезд РКСМ

Я не обольщался тем, что был такой единственный и неповторимый, кого перевели на службу в Центральный аппарат. Кедров любезно подкинул меня к общежитию, распрощался и уехал, сказав, что по всем организационным вопросам следует обращаться к товарищу Лосеву, старшему группы.

Наше общежитие располагалось в бывшем кадетском корпусе, а группа, съехавшаяся в Москву со всей России, насчитывала двадцать человек и размещалась в одном из дортуаров, где когда-то спали кадеты-первокурсники. Не знаю, сколько мальчишек здесь ночевало, но, по прикидкам, человек сорок, не меньше.

Товарищ Лосев, оказавшийся немолодым (лет за сорок) рабочим из Петроградского ЧК, красногвардейцем первого призыва, участвовавший в штурме Зимнего, пометил мою фамилию галочкой, пообещал, что паек мне выдадут уже сегодня, кивнул мне на койку, сказал:

— Располагайся. Постельного белья пока нет, так поспим, не баре, завтра принесут, заодно и в баню сходим.

Услышав про баню, я обрадовался. Еще бы! Мне, не мыслившему свою жизнь без ежедневного душа, теперь приходится мыться раз в неделю, если повезет. Бывало, что и по две недели ходил немытым, как чушка.

Наша группа была довольно-таки разношерстной и разновозрастной. Половину составляли выходцы из рабочих, человек пять бывших фронтовиков и еще пять из числа крестьян. Самым старшим в ней оказался наш командир, а младшим — я. Поначалу к юнцу отнеслись снисходительно. Конечно, «припахивать» меня не у кого желания не возникало, да и товарищ Лосев пресек бы попытку отправить молодого чекиста за табаком или за самогонкой, но первым дежурным по казарме назначили именно меня. Что ж, подежурим! Да и порядок в помещении желательно бы навести. Товарищи чекисты, видимо, не привыкли укладывать свои вещи в тумбочки, не говоря уже про разбросанные вокруг портянки и носки. Что ж, будем работать.

Отыскав коменданта-латыша, удивленно выкатившего на меня водянистые глаза, услышав мою просьбу, но сразу вручившего мне ведро, швабру и тряпку, отправился в довольно загаженный туалет (кадеты, как я полагаю, сами сортиры чистили), наполнил ведро водой. Водопровод работает, уже хорошо. А что касается туалета, его тоже можно помыть и почистить, дайте время!

— Дорогие товарищи! — обратился я к коллегам. — Сейчас я буду мыть пол в нашей казарме. Убедительная просьба — убрать свои вещи с пола, уложить их на кровати или поместить в тумбочки.

Мои будущие соратники и ухом не повели. Что ж, им же хуже.

Взяв ведро, выплеснул воду на пол. Эх, дортуар велик, намочило пол только у первых кроватей, но и этого достаточно, чтобы начались вопли и крики.

— А я вас предупреждал, просил все убрать, — проникновенно сказал я, глядя в глаза хозяевам мокрых вещей.

Сержант в учебке сделал бы мне "козью морду" за такое, но сейчас присутствовал элемент воспитания!

Большинство только посмеялось, но один, чересчур обидевшийся на меня за грязные носки, ставшие еще и мокрыми, попытался полезть в рукопашную.

Его попытка была пресечена не мной даже, а хохочущим Лосевым, легко скрутившим разъяренного парня и кинувшего того на койку.

Когда я принес второе ведро воды, народ уже убрал вещи с пола и смотрел на меня с чувством любопытства — мол, что он еще выкинет?

Я больше экспериментировать не стал, я здесь не начальник, а был бы оным, так они у меня и койки бы заправляли как положено, еще бы и рантик табуреткой отбивали, как в образцовой учебке Краснознаменного Северо-Кавказского военного округа!

Точно,— талант не пропьешь, а навыки мытья полов, полученные давным-давно, никуда не делись. Жаль, нет никакого чистящего средства, даже хозяйственного мыла, но вода тоже может справляться с многомесячной грязью, накопившейся с момента расформирования кадетского корпуса и до сего дня.

— Эй, как тебя там, Аксенов, что ли? — крикнул один из парней, похожий на записных остряков, считавших своим долгом схохмить по поводу и без оного, что находятся в любом коллективе больше двух человек. — Ты раньше поломоем работал, да? У меня дома полы не мыты, приходи.

Переждав, пока стихнет гул хохота, я спокойно сказал:

— Если ВЧК меня в свинари определит, то приду.

Теперь уже ржали над парнем, а тот, что удивительно, смеялся вместе со всеми.

Я мыл полы, а мои коллеги позабирались на кровати с ногами. Двое ребят, чуть старше меня, скинули солдатские шинели под которыми оказались порядком заношенные и заштопанные гимнастерки, пришли на помощь.

Когда все было закончено, народ начал с опаской ставить ноги на чистый пол.

— Я что вам хотел сказать, дорогие товарищи, — обратился я к коллегам. — Товарищ Дзержинский говорил, что у чекиста должны быть чистые руки, горячее сердце и холодная голова! Если мы станем жить в свинарнике, как наш товарищ, то руки чистыми не останутся.

— Слышь, товарищ Аксенов, — с сомнением в голосе сказал наш начальник. — Феликс про чистые руки образно говорил! Чистые руки —— значит, чтобы к ним чужое добро не пристало.

А дальше началась дискуссия, сводившаяся к следующему: может ли сотрудник ВЧК, скажем, взять себе оружие, найденное при обыске, если оно ему позарез необходимо? Сошлись на том, что да, может, но он обязан доложить о том своему начальнику.

Зато с утра, когда к нам заглянул товарищ Кедров, начальник Военного отдела ВЧК был приятно удивлен, увидев чистые полы, заправленные кровати и относительный порядок.

— Молодец, товарищ Лосев, — похвалил начальник нашего старшего, на что тот, смущенно пряча глаза, честно ответил:

— Это не я, Михаил Сергеевич, это Володя Аксенов.

Кедров хмыкнул, но ничего не сказал, а потом и совсем ушел. И чего, спрашивается, он приходил? Зато потом меня отыскал комендант и предложил переходить к нему. — Пока помощником, а потом и на его место. Дескать, ему уже осточертело быть комендантом общежития для чекистов, особенно, когда прибывают командировочные, а ему потом искать оконные стекла, вместо разбитых.

— Пат-тумай, тарагой тавар-ришь! Я-та скора с нашшым патальоном на фронт уйту, а т-ты останешся глафным.

Может, я и рад бы остаться в качестве коменданта, получить казенную комнату в Москве, но мы люди подневольные. Партия сказала —— надо! ВЧК ответил —— есть!

На это латыш возразить ничего не мог. Эти ребята люди дисциплинированные.

Кажется, мои коллеги начали меня уважать. А вот что окончательно подняло мой авторитет, так это баня. Нет, я не начал показывать чудеса банного искусства: вода шла еле теплая, просто, когда в предбаннике скинул с себя нательную рубаху, услышал шепоток.

— Володь, это где тебя так?

Я поначалу не понял, о чем они, потом дошло, что о моих шрамах. Мне свою тушку давно не приводилось обнажать перед посторонними, в баню ходил в одиночку.

— Это в империалистическую, от штыка, — ткнул я на левую руку. — А тут, на груди и на спине, уже у нас.

— Контрики, гады! — сказал кто-то с возмущением, а я поправлять не стал, объяснять, что это просто одуревшие от самогонки мужики, у которых, скорее всего, сдали нервы.

После бани и перемены белья жить стало легче. А когда в столовой нас накормили супчиком с картошкой и рыбными консервами, жить захотелось еще больше!

В первый день нам никто ничего не приказывал, никуда не водили. Народ ломал голову:— зачем нас сюда вытащили? Возникло предположение, что на какие-нибудь курсы. У «армейцев» в последнее время такие начали открываться сплошь и рядом. Вот, поучимся мы чему-нибудь, а потом вернемся обратно.

Я тоже вспомнил, что в сентябре месяце несмотря на тяжелые бои под Шенкурском и на Северной Двине в Вологде проводили краткосрочные курсы командиров Красной армии среднего звена. Не знаю, чему там обучали, но сейчас это не главное. Главное, что военное руководство осознает, что ставить командирами взводов и рот неопытных людей нельзя, а опытных на всех не напасешься. А вологодские курсы Кедров, тогда еще командующий войсками Северо-Восточного участка отрядов завесы, и открывал. Сам ли или по приказу товарища Троцкого, не суть важно. Теперь Кедров перешел в ВЧК.

Военный отдел ВЧК занимается контрразведкой. Но деятельностью по пресечению работы разведслужб и шпионажа других государств и антиправительственных организаций у нас занимается еще и отдел Военного контроля при народном комиссариате по военным и морским делам РСФСР. В январе Военный отдел сольют с Контролем, а Кедров станет начальником Особого отдела ВЧК.

А не является ли перевод Кедрова элементом «большой политики»? Чисто формально, Чрезвычайная комиссия, заполучив в свое распоряжение Военный контроль, усиливается, а военное ведомство ослабнет. Но если человек Троцкого встанет во главе отдела, что получается? Вот-вот... Впрочем, сие не мое дело, но можно предположить (пофантазировать), что наша группа — основа, возможно, что и начальники будущих Особых отделов дивизий или армий. Тоже логично. Будут объединять Военные отделы губчека, где они есть (в Череповце, скажем, и в других губерниях, удаленных от фронтов, такие не создавали, смысла не видели), вместе с Военными отделами, будут обиды, почему начальником поставили его, а не меня? А мы, скажем так, посторонние люди, «варяги», которые иногда бывают удобнее, нежели свои.

Нас не тревожили несколько дней, давая отоспаться и немного отъестся. Счастье! Но наше счастье оказалось недолгим, потому что через три дня нас собрали и сообщили, что нашей группе поручено охранять делегатов съезда, где станет выступать товарищ Ленин.

О создании пока Российского и даже не Ленинского Союза молодежи я кое-что помнил. Как-никак, изучал историю КПСС, а даты, когда проходили съезды, основные решения, едва ли не зазубривали наизусть. Не знал, конечно, что это мне может понадобиться, а вот, поди же ты!

Итак, о необходимости создания союзов молодежи, поднимался вопрос еще на 6 съезде РСДРП(б) в августе семнадцатого года, и даже резолюцию соответствующую приняли. А дальше по всей стране стали возникать молодежные политические организации. У нас, в Череповецкой губернии, таких было штук шесть! Помнится, Капка (ну, теперь-то Полина) говорила, что они со Степкой Телегиным проводят губернский съезд Социалистической молодежи и ее даже избрали куда-то там.

Да, Полина еще сказала, что из Москвы пришел вызов о предоставлении делегатов на съезд, в количестве один человек от ста социомольцев. (Бр-р, ну и слово!) Кажется, избрали Степана. Ну, если будем охранять съезд, то с земляком повидаюсь, узнаю, как там дела. Хотя, за неделю больших изменений не должно быть. Череповец белые вряд ли взяли (шучу), а Полина замуж тоже не вышла (жаль).

Не видел ни фотографий, ни картин с первого съезда РКСМ, но в памяти всплыло другое — монументальное полотно «Выступление В.И. Ленина на III съезде комсомола», где вождь мирового пролетариата в картинном жесте вскинул руку к присутствующим, объясняя им, что «В основе коммунистической нравственности лежит борьба за укрепление и завершение коммунизма!», известно каждому, тем более что в свое время репродукции работы классика «соцреализма» Бориса Иогансона украшали все учебники истории, висели в «высоких» кабинетах комсомольских работников, по ней писали доклады и рефераты.

Художник прекрасно изобразил и самого товарища Ленина, и комсомольцев, прибывших на съезд и с фронта, и с тыла, где в те годы было не лучше. Юные просветленные лица, огромное внимание к речи вождя.

Мне же, когда я вспоминал картину, хотелось плакать. Ну, что за дела такие? У солдата на переднем плане полевая сумка, отчего-то довольно пухлая. Сколько туда войдет гранат? А справа, около парня в красных революционных шароварах, вещмешок, в котором можно «адскую машинку» притащить. И все в верхней одежде, под которой укроется огнестрельное оружие от парабеллума и до обреза. Я уже не говорю, что вокруг вождя стоят совершенно непонятные люди, каждый из которых способен нанести удар в затылок. А входы-выходы?

Нет, я допускаю, что вокруг все люди проверенные (в прямом и переносном смысле), что ничего лишнего не было, а это прихоть художника, решившего изобразить близость товарища Ленина к народу и его простоту. Однако, вспоминая подготовку к Первому съезду РКСМ и бардак, творившийся вокруг, сомневаюсь.

Но я почему-то не помнил, что Ленин выступал на первом съезде. На втором — было дело, на третьем тоже. Провал в памяти?

Начать с того, что Московский горком партии, отвечавший за организацию съезда, не имел списков делегатов. Точнее, список у него был, но рукописный. Мол, некогда, все уточняем. Вот когда станет полная ясность, тогда и представим в отпечатанном виде! Здание рабочего клуба, где планировалось заседание, на отшибе, но на него выходят окна жилых домов. В идеале, позакрывать бы окна, запретить жителям квартир даже и думать о выходе на балконы, но куда там! Ну хотя бы пару снайперов нам, чтобы контролировать окна, так и их нет.

И еще, чудо из чудес — во всех газетах было написано, что товарищ Ленин несмотря на плохое самочувствие обязательно выступит перед молодежью. Адрес, время указаны. Слов нет.

«Шмонать» комсомольцев нам категорически запретили. Мол, молодые товарищи приехали из глубинки, доверяют старшим, а вы их обыскивать решили, как при старом режиме. А подменить по дороге делегата на какого-нибудь молодого контрика — да, вполне возможно, но вы для того и службу несете, родные вы наши!

Я предложил Лосеву разбить зал на сектора, посадить туда проверенных людей, но от этой затеи тоже решили отказаться. Делегатов ожидалось около двухсот человек, а зал очень маленький. Если вместятся все делегаты, и то хорошо.

— Володя, что делать будем? — озабоченно спросил Лосев меня, будто у более опытного товарища.

В какой-то мере, так и было, но я никогда не занимался охраной физических лиц, тем более такого масштаба. Впрочем, в восемнадцатом году многое мне было в новинку.

— Сделаем так, — сказал я уверенным тоном. — В зал отправим человек пять, рассадим их по разным местам, пусть страхуют. Кто-то увидит подозрительное — в сумочку барышня полезла не вовремя, человек полевую сумку начал смотреть — пресекать. Еще пятеро пусть проверяют мандаты, сверяют со списками. Еще пятеро пасутся на улице, вокруг здания — нет ли кого подозрительных. Если хоть кто-нибудь не понравится — сразу валить, а разбираться потом.

— Валить, это как? С ног сбивать?— не понял Лосев, потом до него дошло: — А... стрелять на месте, без предупреждения.

Но скоро у меня отлегло от сердца. В клуб прибыли ребята из отряда Лациса, которым, как мне говорили, не так давно была поручена охрана товарища Ленина. Хоть чему-то завод Михельсона научил нашего вождя!

Парни серьезные, немногословные (они вообще, русские ли?), очень быстро проверили все входы и выходы, рассредоточились по всему зданию.

Я смотрел, как рослые ребята берут инициативу в свои руки, но что-то меня смущало. Что именно? Охрана проверила запасные входы, окна, но что-то они упустили. Что именно? Батюшки-святы, женский туалет! Джентльмены хреновы! Могли бы и женщину взять в охрану, коли так.

Под удивленные взгляды и наших, и парней Лациса я прошел в туалет, быстро осмотрел кабинки, и за бачком, отстоявшим от стены, обнаружил то, что втайне и ждал найти — здоровенную гранату на длинной ручке. И какой, интересно, она системы? Неплохо придумано. Кто-то ожидает, что при входе начнется повальный обыск, и решил подготовиться заранее. Где-то о подобном я читал. А, так это было у Пьюзо, когда Майклу Карлеоне приготовили пистолет, припрятанный за сливным бачком.

Можно было предположить, что гранату пристроили, чтобы она удерживала бачок, но я в этом сомневался.

Лосева я не нашел, пришлось подойти к Лацису.

— Товарищ Лацис, разрешите обратиться? — вскинул я ладонь к козырьку, а когда удивленный Лацис ответно козырнул, представился: — Курсант Аксенов. Только что обнаружил за сливным бачком женского туалета гранату. Трогать не стал, в саперном деле не разбираюсь.

Лацис окрикнул кого-то из своих ребят, а тот, быстро, но без суеты, отправился в туалет. Вернувшись, показал нам гранату, из которой он успел извлечь запал.

Видимо, мое лицо в этот момент выражало разочарование — я-то рассчитывал, что сумеем «взять» хозяина гранаты, поскольку Лацис позволил себе улыбнуться и сказать почти без акцента:

— Тавариш Аксенов — вы маладец! Но сейчас не время устраивать шпионские разоблачения. Шизнь таварища Ленина вашнее.

Лацис пожал мне руку, я ушел к столу, где ребята уже проверяли мандаты подъехавших делегатов. Кажется, справляются и без меня. Я немного грустил. Ведь может какая-нибудь мамзеля, зайти в сортир, взять гранату! Вон, вроде той, в скромном пальтишке. А знакомое пальтецо-то. И тут девушка обернулась.

— Привет Вовк, я тут на съезд приехала.

Глава 4. Здравствуй, Архангельск!

До Исакогорки оставалось верст пять. Совсем немного, если сравнить с пройденным. Дальше будет санная дорога, станет полегче.

Мы уже выходили к дороге, пробитой сквозь лес, как мой проводник насторожился.

— Подожди-ка, — остановился он, вскидывая вверх руку. — Никшни!

Я остановился даже с удовольствием, потому что совсем устал. Последние сутки мы перлись, как лоси, почти без остановки. Ферапонту-то хорошо, с мешком, а каково мне с санками?

Мне показалось, что Ферапонт нюхает воздух, прислушивается к каким-то звукам. Чего это он? Я, например, ничего не слышу кроме легкого шума лиственниц.

— У тебя оружие-то какое есть? — поинтересовался охотник.

— Пистолет, — ответил я, вытаскивая из внутреннего кармана браунинг. Другого оружия я с собой не брал, смысла не видел. Да и пистолет, как мне думалось, после прихода в людные места придется либо выбросить, либо припрятать. В случае если патруль задержит безоружного человека, одно дело, а вооруженного — совсем другое.

— Пистиком в наших краях только сахар толочь! — усмехнулся охотник, скидывая с плеча «тулку». Меня слегка насмешило слово «пистик». Мы так в детстве именовали наши деревянные пистолеты.

— Ты тут сиди, не высовывайся, а я кругом зайду, — приказал проводник. —. Ежели что, шумну маленько, а ты уж сам думай. Коли убьют — товарищам твоим весточку передам, не сомневайся. И патронов в следующий раз не двести возьму, а сто.

Ферапонт пропал за деревьями, растворившись в заснеженном лесу, словно леший, а я, немного выдвинувшись вперед, присел за дерево. Отчего-то в голову залезла нехорошая мысль — а не бросил ли меня старик? Впрочем, проводник уже мог раз десять кинуть меня в лесу среди болот или прирезать, чтобы не переводить дефицитные патроны.

Выстрел прозвучал неожиданно. Не винтовочный, к звукам которого я уже давно был привычен, а ружейный, словно лопнул огромный воздушный шар. Вслед за выстрелом раздались крики, а потом по дороге мимо меня пронесся человек с обрезом в руках.

— Стой! Бросай оружие! — зачем-то крикнул я, а человек, даже не целясь, выстрелил на звук моего голоса.

Спасло лишь то, что я присел, а меня укрывал ствол лиственницы, и картечины частично пролетели над головой, частично засели в дереве. Теперь уже и я не колебался.

Промахнуться с расстояния в десять шагом было сложно даже для меня.

— Ну и чего ты орал, дурак? — злобно выкрикнул Ферапонт, спешивший ко мне. — Надо сразу стрелять, а не сопли жевать! — Подойдя ближе, старик посмотрел на лежащее тело, хмыкнул: — Жив, паскуда!

Охотник метко ударил прикладом в голову поверженного. Раздался противный хруст, а Ферапонт, обтерев испачканное оружие, деловито обшарил карманы убитого. Вытащив кисет с табаком, какую-то мелочь, сунул трофеи себе в карман. Взяв обрез, покачал головой, а потом кинул его куда-то в лес.

— Чего туски вылупил? — спросил он меня. — Бери за ноги, с дороги стащи. Ночью зверь какой будет, ему тоже есть надо.

Я стащил труп с дороги, а Ферапонт начал припорашивать кровь снегом.

— Бандиты это, — пояснил старик в ответ на мой не высказанный вопрос. — Ни за красных они, ни за белых, шелупонь. Тута дорога торная идет, кажый день то один, то два человека проходят, а то и сани, поживиться есть чем. Трое их всего было.

Наверное, Ферапонт сегодня меня спас, и следовало его поблагодарить. И грамотой наградить за уничтожение особо опасных преступников, представляющих угрозу мирному населению. Не грамоту даже, а медаль! Но почему же мне захотелось его пристрелить?

Охотник довел меня до Исакогорки, «сдал» телеграфисту Тихону Пекарникову и ушел. Сам он в этой деревне иногда бывает, приносит на продажу или на обмен дичину, шкуры, и его появление никого не удивит. А то, что привел сюда незнакомого парня, тоже бывает. Допустим — кум попросил свояка довести, дядька золовки или что-то такое. Вот если бы я явился в одиночку, вопросов было бы больше. Полушубок, изрядно загвазданный и пропахший домом костра, тоже удивление не вызовет — здесь половина так ходит.

Тихон жил один в огромном доме. Раньше здесь обитали родители, но мать умерла после гибели отца. Свою семью парень не завел, так для нашего дела это и хорошо.

Старые поморские дома меня приводили в восхищение. Ну-ко ты, не халупа, вросшая в землю, а едва ли не двухэтажный дом, с огромной поветью, на которую может заехать лошадь с санями. Я такие видел только в этнографических музеях, а здесь это обычные жилые дома.

У Тихона я позволил себе пару дней отдохнуть. Время, установленное для меня начальством, позволяло, даже кое-какой запас есть, так что можно поспать, помыться в бане. После четырех дней в лесу я выглядел как настоящее чучело: небритый, с мордой обветренной и обожженной морозом и солнцем. На промысловика походил мало, а вот на красного партизана — вполне.

А можно еще поговорить с толковым человеком, узнать новости. И вообще, хотя бы порасспросить об Архангельске, о его улицах, достопримечательностях и все такое прочее. Разумеется, еще в Москве я постарался посмотреть планы города, кое-что помню, но доверять старым схемам всегда чревато. Домов могло уже и не быть, улицы переименовывались. Плохо еще, что Архангельск располагается вдоль Северной Двины и ее притоков, а их несколько, тут черт ногу сломит, вторую вывернет. Опять-таки пожалел об отсутствии навигатора и о том, что до сих пор не запустили хоть какой-нибудь, хоть завалявшийся спутник, и нет возможности подключиться к Интернету. Поговорив с Пекарниковым, снова пришел к выводу, что если хочешь хорошо узнать город, лучше узнавай его сам, собственными ногами. Надежнее.

От Тихона узнал кое-что о захвате города интервентами и белыми. С его слов, все обстояло еще хуже, чем считали в Центре. Не было героической обороны Мудьюга храбрыми матросами, потому что их батареи мгновенно подавила корабельная артиллерия англичан с крейсеров «Аттентив», «Кокрен» и «Адмирал Ооб»; минные поля обезврежены тральщиками; ледоколы «Микула» и «Селянин», затопленные по телефонному приказу (уж не Кедрова ли?), затонули не на фарватере, уже подняты и запущены в строй, ломают лед в устье Двины. И отряд правых эсеров и местных крестьян во главе с Чаплиным насчитывал всего триста человек, а красноармейцев почти пять тысяч, но, когда на сторону врага перешли командиры отрядов (сплошь бывшие офицеры), оборона прекратилась сама собой.

Не знаю, заинтересует ли Центр такая информация, а если и заинтересует, то не сейчас, но зарубочку в памяти я сделал. Архангельск-то мы освободим, а разбираться, кто виноват в сдаче города, еще придется.

Покамест интереснее были другие новости. Например, пока я болтался по лесам, генерал-губернатором Северной области стал генерал Миллер, прибывший сюда аж из Италии.

О том, что правительство в Архангельске возглавит Миллер, в Москве стало известно через неделю после того, как генералу поступило предложение. А то, что он был в Италии, ну и что? Там тоже есть добрые люди, неравнодушные к Советской России. Что можно было узнать о Миллере, мы узнали. Выпускник кавалерийского училища и академии Генерального штаба, много лет провел за границей, являясь военным агентом в Бельгии, Голландии и Италии. Стало быть, имеет хорошие связи за границей. Был дружен ни с кем иным, а с самим императором Николаем Александровичем, который вручил Миллеру погоны корнета! Стало быть, он монархист, но не оголтелый, а умеренный. Дружбой с императором никогда не бравировал, в использовании связей для карьеры замечен не был, напротив, считался хорошим администратором и штабистом, пользовался уважением, не зря же после возвращения из-за границы был начальником штаба Московского военного округа. Во время Мировой войны стал генерал-лейтенантом, возглавлял штабы, но в 1917 году командовал корпусом на Румынском фронте и даже ожидал перевода на более высокую должность. Стало быть, хороший военачальник! Поборник строгой воинской дисциплины, в апреле девятьсот семнадцатого года Миллер попытался запретить красные банты на шинелях и убрать красный флаг во время движения в строю, за что был избит солдатами. Более того, генерала с разбитой в кровь головой без оружия и без погон пинками и бранью гоняли по всему городу, а потом посадили под арест, где он просидел четверо суток. Потом Миллера конвоировали в Петроград, но комиссия, назначенная Временным правительством, не нашла в его действиях преступления. Однако отправлять битого генерала обратно на фронт смысла не было, и Миллера отправили в Италию как представителя русской Ставки. Жаль, что такой талантливый генерал станет воевать не на нашей стороне, а на стороне белых!

Что же, с появлением генерала Миллера следовало ожидать более решительных действий со стороны белого правительства Севера, укрепления дисциплины. Опять-таки — если раньше белое воинство ходило едва ли не с красными бантами, в атаки ходили под красным флагом, то теперь вводились погоны и возвращалось обращение к офицерам с отдачей воинской чести, и по чинам.

От Исакогорки меня доставили в Архангельск без приключений. Если кого-то интересует — на санях. Телеграфист одолжил у соседа лошадь и розвальни. Доехали с ветерком. Полушубок, впитавший в себя дым костра, слегка проветрился, но небритая и обветренная морда наводила на размышления — кто такой? К счастью, розвальни не вызвали подозрений, и нас не остановил ни белогвардейский патруль, ни «союзники». Меня доставили не на саму явочную квартиру, а рядом. Из «конспирации» я адрес говорить не стал, но, судя по всему, мой провожатый прекрасно его знал. А как не знать, если на весь город большевиков человек пятнадцать? Это, разумеется, плохо.

Задача первая. Устроиться на работу. У меня в «загашнике» кое-что есть (Москва снабдила золотыми червонцами), но надолго их не хватит. Возможно, ревком и сумеет меня прокормить (не факт, у самих плохо), но молодой и здоровый парень, ошивающийся без дела, вызовет подозрение. Вопрос — куда податься?

В Архангельске с работой совсем худо. Город экономически «замкнутый» на Петроград или Вологду, а через нее на Ярославль и Москву, теперь отрезан от рынков сбыта и от поставщиков товаров. Основа промышленности — лесозаводы и лесопилки простаивали, потому что продукцию сбывать некуда, денег на зарплату рабочих тоже нет, да и рубщики леса — те же крестьяне, служили в армии либо у красных, либо у белых. Изрядно поредевшие артели лесорубов едва могли покрывать потребность Архангельска в дровах. На судоремонтных заводах жизнь еле теплилась, потому что значительную часть кораблей большевики увели в Котлас и Устюг, а часть судов погибла в боях. То же самое с железнодорожными мастерскими, в которых раньше обслуживалось десятки паровозов, а теперь, хорошо, если один. Северное правительство и хотело бы уволить лишних работников, но не могло, потому что иначе вспыхнет восстание.

Хреново было и рыболовам, и добытчикам морского зверя. Англичане, американцы и французы (вот про этих я даже не знал, что они тоже участвовали в интервенции!) кое-что покупали, но не столько, чтобы оправдать выходы в море. Опять-таки, раньше вся промысловая добыча уходила в Центральную часть России.

Более-менее безбедно существовали мастерские по выделке шкур. Шкуры охотно брали не только матросы и солдаты, но даже офицеры и генералы. Но с этим тоже были проблемы. Раньше шкуры, в основном, поступали от лопарей, и со своих, и с Колы, но они предпочитали откочевать в Финляндию, где и оленям спокойнее, и за шкуры финны с немцами платили больше. Границ для «оленьих людей» не существовало, потому они уходили спокойно, а ловить их не было ни желания, ни возможности.

Охотники, добывавшие медведей, волков и прочее, за последние годы повывелись. Молодежь, в основном, ушла в армию и теперь служила по разные стороны фронтов.

Но даже если бы заводы и мастерские в Архангельске работали в «штатном» режиме, у меня возникли бы определенные трудности. К мастеровому труду я с детства не приучен, на токарном станке, скажем, последний раз работал в десятом классе, а кто возьмет неумеху? Устраиваться же в грузчики, подметальщики и прочие неквалифицированные рабочие не хотелось.

Идеальным вариантом трудоустройства стала бы для меня работа каким-нибудь половым в трактире, официантом в ресторане, но там места были «хлебные», даже в посудомойки уже образовалась очередь. Еще хуже была бы должность приказчика в магазине. Не уверен, что я, привыкший к метрической системе, сумел бы приспособиться к аршинам, пудам и фунтам. Нет, конечно же приспособился бы, но на это потребуется время.

Оставался еще вариант податься в учителя. Но походив и поспрашивав, обнаружил, что есть вакансии только в какой-нибудь земской школе, на краю света, так что и этот вариант не подходил.

И тут случилось чудо! Мои товарищи обнаружили, что в городской библиотеке есть вакансия переплетчика. Боже ты мой! Я уже и забыл, что когда-то в библиотеках существовали такие должности. Читал, что в девятнадцатом веке переплетным делом увлекались многие люди, включая генерала Ермолова.

Сам я переплетным делом заинтересовался в конце восьмидесятых, начале девяностых. Может, кто-нибудь помнит, что в эти годы на нас хлынул океан ранее недоступной литературы? Мне очень нравилось читать «Роман-газету», где печатался и Дмитрий Балашов, и Валентин Пикуль, и все прочие. Но журналы надо было обязательно переплетать, чтобы они выглядели посолиднее, в виде книг. Переплетенные «роман-газеты» читать не очень удобно из-за слишком маленьких полей, но все были довольны. В переплетные мастерские очередь, потому я и принялся осваивать это мастерство. Но не успели мы украсить книжные полки переплетенными журналами, как книгоиздательства наладили выпуск удобных книг. Теперь, в эпоху электронных книг, бумажные становятся раритетами, словно ламповые телевизоры.

Никогда бы не подумал, что стану зарабатывать на жизнь переплетным делом. А вот, поди же ты. Директор библиотеки — грузный немолодой мужчина с вислыми усами, похожий на поляка из какого-нибудь старого фильма, тем не менее, носивший заурядную фамилию Зуев, а имя-отчество Платон Ильич, прежде чем меня взять, устроил небольшой экзамен, вручив несколько номеров журнала «Нива» за одна тысяча девятьсот четырнадцатый год. Видимо, их было много. Покачал головой, наблюдая, как я сшиваю номера в тетрадочки, повздыхал, но взял, пообещав положить мне жалованье в —семьдесят рублей в месяц и паек служащего. Семьдесят рублей в месяц, по архангельским меркам, много это или мало, я не знал, но на всякий случай обрадовался.

Теперь, устроившись на работу, можно было снять комнату. С этим тоже помогли товарищи. Но когда хозяйка «слупила» за малюсенькую комнатенку пятьдесят рублей в месяц, тут я и понял, что мое жалованье очень маленькое! Но деваться уже некуда, да и комната недалеко от работы, пришлось соглашаться. Как я выяснял, после съема комнаты или квартиры следовало встать на учет по месту жительства в домовом комитете. Как я понимал, это какой-то завуалированный филиал местной службы госбезопасности, но отправляться все равно придется. С нелегальными жильцами здесь ревностно боролись!

Но сходить и встать на учет я не успел. Только-только разложил вещи, как в мою комнату постучали. В дверях стояла моя квартирная хозяйка, сообщившая, что меня ждут.

Меня ждало двое солдат. Один с погонами унтер-офицера. Второй — нижний чин, зато с винтовкой с примкнутым штыком.

— Господин Аксенов? Извольте пройти с нами, — сообщил унтер-офицер, кивая на дверь. — И не забудьте одеться.

— Вещи брать? — уныло поинтересовался я, лихорадочно прикидывая, где мог проколоться, и надежно ли укрыт мой браунинг, который я спрятал в дровяном сарайчике под стрехой. Надо было его выкинуть!

— Пока не нужно, — улыбнулся унтер, и у меня отлегло от сердца. — Только документики взять с собой не забудьте.

Глава 5. О несостоявшемся приезде вождя и Эдгаре По.

— А меня депутаткой, то есть делегаткой от Череповецкого союза молодежи выбрали, — похвасталась Полина.

— Поздравляю, — улыбнулся я девушке, стараясь не потерять из виду вход. А делегаты все шли и шли.

— Должны были Степа Телегин ехать, да Иван Хвыля. Степка поехал, а Ванька сказал, что Москва со съездом на хрен ему не нужна, без него обойдутся, а вот фронт без него никак. У нас молодежный отряд собрали, так он в нем комиссарить уехал, Колчака бить. Иван уехал, а я следующая в списке. Телегин-то из Москвы тоже сразу на фронт, а мне в губернию решения съезда до молодежи доводить.

Ишь ты! Еще немного и Полина станет комсомольским функционером. А что? У нее получится. Главное, чтобы не пустилась в рукопашную с идейным противником.

— Вовк, а че ты все по сторонам башкой крутишь? Шею не вывернешь?

— Так я же здесь по службе. Жду, когда высокие гости прибудут.

— Это ты про Ильича, что ли? — спросила Полина, поведя плечиком. — Так не приедет, Ильич-то. Я как сюда подходила, слышала, что парни говорили — мол, не то товарищ Ленин себя плохо чувствует, не то совещание срочное по Колчаку. Жаль, так хотела Владимира Ильича живьем увидеть, но не случилось.

Ну, ёлки-палки! Я едва не выматерился, но сдержался. Простая делегатка съезда знает о приезде Ленина больше, чем сотрудник спецслужбы, которой поручена охрана съезда! И люди Лациса уже покидали помещение клуба.

— Слышь, Вовк, а ты чего здесь стоишь, словно простой охранник?

— Так я здесь простой охранник и есть, — улыбнулся я.

Полина окинула меня взглядом, в котором скользнуло разочарование.

— Ну вот, а мне товарищ Есин сказал, что ты в Москву отбыл на ответственную работу. Не знал или соврал? Ты же в Череповце большим человеком был, целым начальником отдела губчека. А там, глядишь, и в начальники бы выбился.

Я уже с легким нетерпением и радостным чувством ждал, что мне сейчас скажут: «Ну, не пара ты мне Вовка, не пара, раз ты простой охранник, я за другого пойду!», но услышал другое.

— Ладно, Вовка, что тут с тобой поделать. Я же тебя, дурака, все равно люблю. А как война закончится, пойдешь работать по специальности — детей учить. А там, глядишь, и в директора выбьешься, а то и в начальника губоно!

Кажется, я все-таки выматерился, но к счастью, Полина не услышала, потому что нас отвлек рослый парень в черном пальто и шапке-пирожке.

— Володя, привет.

Я пожал руку Степана Телегина — неплохого парня с петроградского завода, направленного в Череповец для работы с молодежью. Но вожака соцсомола интересовал не я.

— Фили... Ах, черт, опять забыл, что ты теперь Аксенова! Аксенова, ты долго лясы точить собираешься? Сейчас все места займут, стоять придется. Давай, Поля, шевели ножками.

Не понял, а кто у нас Аксенова?

— А, Вовка, я тут фамилию еще сменила. Ну что такая за фамилия Филимонова? Думаю, пусть лучше Аксеновой стану, чтобы потом документы не менять.

Полина мазнула меня губками по щеке и убежала. И вовремя, потому что у меня появилось желание надрать ей одно место. Мягкое. Вот и надрал бы, а нельзя.

Первый съезд комсомола начал свою работу, а нас заменили на красногвардейцев, хотя они уже и считались сотрудниками милиции. На всякий случай я доложил о гранате Лосеву как старшему группы, но тот только кивнул, и все.

На следующий день состоялась первая лекция, посвященная нашей будущей деятельности.

Вначале выступил Михаил Сергеевич Кедров. Он говорил недолго. Произнес несколько дежурных фраз о врагах революции и Советской власти, о том, что наши враги не дремлют, и в этих условиях на нас возложена очень сложная и важная задача — защищать молодую республику от проникновения в нее агентуры разведок всех мастей: как белогвардейских, так и иностранных, пресечения их подрывной работы. Нам нужно разоблачать шпионов и предотвращать диверсии, пресекать возможное двурушничество и измену в своих рядах. Задача контрразведки в ее наступательности — умении вести оперативные игры с целью решения важнейших профессиональных задач: проникновения непосредственно в структуры вражеских разведок для выяснения их разведывательных планов и замыслов против страны.

Когда Кедров закончил свою речь, а мы по сложившейся уже привычке собирались поаплодировать, начальник военного отдела остановил нашу попытку:

— Товарищи, мы не на митинге и не на собрании. Прошу вас впредь не тратить свое и мое время на ненужное выражение чувств. Вашу первую лекцию проведет товарищ Сагадеев[1]. Он является военным специалистом, много лет потратил на борьбу с иноземными разведчиками.

Сагадееву — сухопарому и подтянутому человеку, на мой взгляд, вместо френча больше подошел бы мундир с золотыми погонами, аксельбантом, значком выпускника академии Генерального штаба и, как минимум, с двумя крестами. Так и хотелось обратиться к нему по старорежимному «Ваше Высокородие!», вместо слова «товарищ».

Военспец очень интересно принялся нам рассказывать об истории русской контрразведки, причем, слушать было интересно не только моим коллегам, но и мне, знавшего гораздо больше, чем вчерашние рабочие или крестьяне. Но мне, например, никогда и в голову не приходило, что военная контрразведка вела борьбу с контрабандистами, фальшивомонетчиками и религиозными сектами. А вот, поди же ты. И проблемы контрразведки былых времен были сродни с нашими — недостаточное финансирование, недопонимание со стороны добропорядочных граждан, видящих в нас только «цепных псов» правящего режима, а не людей, стоявших на страже их же собственного благополучия.

Народ сидел и слушал, кое-кто даже записывал в блокнотики или тетрадочки наиболее интересные сведения, а я ломал голову — стоит ли вносить «рацпредложение» Кедрову о введении «секретных тетрадей», прошитых и пронумерованных? Чтобы было все как положено. А еще нам понадобится «секретчик». Помнится, в хитрой «школе» никто не желал отвечать за «секретный» чемоданчик, где хранились наши конспекты. Кому хочется до начала занятия переться в спецчасть, забирать чемодан, а по окончании лекции, когда все дружно бегут либо в курилку, либо столовую, идти опять же в комнату за стальной дверью, сдавая наши каракули, теряя свое личное время?

Немного пораскинув мозгами, решил, что лезть со своими советами не стану. Покамест ничего из категории «совершенно секретно» или даже «для служебного пользования» я не услышал. Влезу, так не дай бог, меня и заставят изготавливать «секретные» тетради. Мы, как помнится, наловчились сверлить дырки электродрелью, а тут шилом придется ковырять. И чемоданчик не из легкого сплава, а какой-нибудь банковский сейф с ручкой. Нет уж, нет уж. Пусть сами доходят, своим умом. Да и зачем лишний раз подталкивать историю?

Я задумался и не сразу заметил, что меня дергает за рукав незнакомый мне человек, показывая глазами на дверь — мол, пойдем выйдем. Наш лектор, недовольный тем, что его отвлекли, собрался было обрушиться с гневной репликой, но прищурившись и, видимо, рассмотрев вошедшего, промолчал.

— Пройдемте со мной, — строго приказал мне незнакомец и пошел прямо по коридору, завернул в какой-то закуток, упрятанный за дверью.

Похоже, здесь был когда-то чулан для хранения хозяйственного инвентаря. Тем не менее, места хватило, чтобы вместить конторский стол, сейф и пару стульев. За столом сидел сам товарищ Кедров.

— Садитесь, Владимир Иванович, — кивнул начальник отдела на один из стульев.

Мой сопровождающий сел на второй, не спрашивая разрешения.

— Что скажете, товарищ Аксенов?

Кедров пододвинул ко мне клочок серой бумаги, где было написано следующее.

Таварышшу Дзяржынскаму. Спяшу довясти да вашаго сведения, што чекист Оксенов готовил пакушение на таварища Ленина.

Он хател взарвать яго гранатой, спрятанной в бабьем туалете.

Прочитав текст, я только покрутил головой и вздохнул:

— Судя по всему — автор записки пытается выдать себя за малограмотного человека, хотя сам хорошо образован.

— Почему вы так решили? — сразу же заинтересовался незнакомец.

Человеку было лет тридцать, бороды и усов не носил, очень неприметный.

— С одной стороны, много ошибок, но слово «спрятанной» написано через две буквы «н», а малограмотный написал бы с одной, — начал я излагать соображения. — Даже малограмотный не стал бы коверкать мою фамилию. Имя Авксентий, Аксюта, чего здесь сложного? Если «Оксюта», звучит слишком нарочито, по-простонародному. И вот еще — «бабий», но почему тогда не уборная, не сортир или даже не ватер-клозет? Будь это малограмотный солдат, предположим, он написал бы именно так. В солдатской среде, особенно у фронтовиков, это словечко в моде. Но самое главное — правильно расставлены знаки препинания. Я работал журналистом, меня редактор постоянно строжила за лишние запятые. Но у нас было много почты, письма шли как раз от малограмотных крестьян. Так вот, они вообще не признавали знаки препинания. Еще смущает вот это. Таварышшу Дзяржынскаму! Очень похоже на издевательство.

— Мне почему-то тоже так показалось, — кивнул Кедров. — Хорошо, что эту записку передали не Феликсу, а мне. Если бы она попала сразу к Эдмундовичу, у вас могли быть проблемы. По крайней мере, вас бы допрашивали другие люди.

— Кстати, а что это за история с гранатой? — спросил незнакомец.

Я посмотрел на Михаила Сергеевича, но у того тоже был несколько изумленный вид. А что, разве ему Лосев ему не доложил?

— Вчера, когда нашу группу отправили охранять съезд, а также товарища Ленина от возможных покушений, я обнаружил в женском туалете гранату. Сам ее извлекать не рискнул, потому доложил об этом товарищу Лацису, а тот отправил своего человека. Гранату из туалета изъяли, к сожалению.

— Почему к сожалению? — удивился незнакомец.

— Владимир Иванович хочет сказать, что можно было установить наблюдение, а потом выйти на владельца гранаты, — усмехнулся Кедров. — Но Лацис решил не рисковать.

— А разве нельзя было вытащить запал?

— Думаю, можно, но здесь дело в другом. Задача Лациса — охрана Владимира Ильича, а не ловля заговорщиков. Впрочем, проще позвонить самому Лацису.

Кедров кивнул незнакомцу, тот сразу же вышел.

— Это мой заместитель, — сообщил Кедров, но фамилию зама отчего-то называть не стал. — В нашем отделе он станет заниматься внутренней контрразведкой.

— Отдел внутренних расследований?

— Что-то похожее, — кивнул начальник. — Но отдела у нас еще нет, будет ли, это уже не мне решать, а тем, кто выше.

Заместитель вернулся минут через пять и сообщил:

— Лацис просил еще раз поблагодарить товарища Аксенова за предотвращение покушения на товарища Ленина. Он выйдет с официальным ходатайством на товарища Дзержинского о награждении Аксенова. Сотрудник, не проверивший туалет, строго наказан — предупрежден о неполном служебном соответствии.

— Что означает, он может быть расстрелян за малейшее нарушение приказа или дисциплины, — пояснил Кедров.

— Сурово, — покачал я головой. Подумав еще немного, вздохнул: — А товарищ Лацис совершенно прав. На первом месте стоит жизнь товарища Ленина, а все остальное — на втором. И меня не награждать нужно, а расстреливать. Получается, моя идея могла представлять угрозу для товарища Ленина!

Вслух я не стал говорить о том, что реально это означало использовать вождя мирового пролетариата в роли «живца»! Где гарантия, что мы сумели бы «укараулить» злоумышленника, и он не пронес бы гранату в зал? Такие операции наспех не делаются, их нужно готовить тщательно.

— Товарищ Аксенов, вы действовали из лучших побуждений! — строго произнес заместитель начальника военного отдела ВЧК. — И гранату обнаружили именно вы, так что вам не за что себя винить.

— Кстати, а как вы догадались осмотреть женский туалет? — задал мне Кедров вопрос, который в мое время показался бы смешным. Какая разница, что за туалет, женский или мужской? Или время еще такое, что спецслужбы разводят какие-то китайские церемонии?

Я начал лихорадочно думать, как бы мне поубедительнее соврать, но смог лишь вспомнить классика американской литературы.

— Просто мне отчего-то вспомнился Эдгар По, — начал я фантазировать, но посмотрев на удивленные лица начальника и заместителя, пояснил: — Эдгар Аллан По классик американской литературы. Как у нас Пушкин. — Если честно, я не был уверен, что в тысяча девятьсот восемнадцатом году Эдгара По уже начали считать классиком, но отступать было некуда: — Есть у него три рассказа, где действует главный герой Огюст Дюпен, детектив, что-то вроде Шерлока Холмса, так вот, в рассказе «Неотправленное письмо» Дюпен рассуждает о мальчике, что постоянно выигрывал в «чет» и «нечет».

— А можно покороче? — перебил Кедров мой литературоведческий монолог.

— Прошу прощения, — сделал я смущенный вид, хотя уже успел сформулировать ответ. — Как известно, после пожара начинают проверять противопожарные средства — багры там, песок. Как в сегодняшней лекции господина полковника, что о контрразведке стали задумываться, когда получили плюху в русско-японской войне. Так вот... В августе в товарища Ленина стреляла женщина. Возможно, если бы это был мужчина, покушение не удалось бы, но женщины всегда вызывают меньше подозрений. Можно предположить, что мы теперь станем относиться к женщинам с повышенным вниманием. Но! Наш противник может рассуждать так — большевики отнюдь не дураки, они понимают, что снова женщину не пошлют! А если мы снова отправим женщину?

— Владимир Иванович, браво! — зааплодировал мне Кедров уже во второй раз. — Я опять поражаюсь ходом ваших мыслей! А как говорите, зовут писателя?

— Эдгар Аллан По, но некоторые переводчики именуют его Аллейном Поупом, еще как-то.

— Артур, а ты читал Эдгара По? — обернулся Кедров к своему заместителю, а тот лишь пожал плечами и ответил:

— Слышал о таком, но не читал.

Артур? Уж не тот ли самый Артур Фраучи, он же Артузов, легенда советского ВЧК-НКВД, человек, организовавший арест Савинкова и Сиднея Рейли? Фотографий Артузова я не помню, а сам он не походил ни на Армена Джигарханяна, ни на Гирта Яковлева, сыгравших его в разных фильмах. Впору просить автограф или делать селфи. Впрочем, все равно никто не поверит. Странно только, что они не читали Эдгара По. Впрочем, они наверняка читали те книги, о которых я слышал и даже видел, но ни за какие коврижки читать бы не стал. Например, «Капитал» Карла Маркса.

— А я-то думал, откуда вы знаете американскую поговорку о кошке и любопытстве? Я сам ее слышал в Лозанне, от знакомого американца, был очень удивлен, услышав ее здесь, в Москве. Стало быть, кроме латыни вы знаете английский язык?

— Михаил Сергеевич, помилуйте! — вскинулся я. — Я уже и церковно-славянский не помню, а меня этому языку в семинарии обучали! Да что там — я уже и русский язык забыл. Вон, постоянно путаю, где «е» ставить, а где «ять». А английский... Мне Вальтер Скотт всегда нравился, Чарльз Диккенс, Льюис Кэрролл. А наш преподаватель говорил, что настоящее чтение может быть только на языке оригинала. Вот я и пытался читать английские книги со словарем. Текст прочитать сумею, а говорить —никак!

Вот тут я не погрешил против истины. Мои познания в иностранных языках были не самыми лучшими, но, скажите, сумел бы я работать в сфере безопасности промышленности, если бы совсем не знал английского?

Я потом много раз пожалел о своем длинном языке и о том, что вообще стал говорить об Эдгаре По, из-за чего Кедров довольно быстро «выбил» из меня признание. И чего было не сказать — Каплан была женщиной, сразу и подумал о женском туалете! Ну, теперь отдувайся.

[1] Автор выражает огромную признательность Сагадееву Борису Алимовичу, ветерану спецслужб за помощь в написании книги, и за разрешение использовать его имя.

Глава 6. О несостоявшемся приезде вождя, но уже без Эдгара По

Я бы уволил дежурного с Лубянки. Какое обеспечение секретности, если любой человек с улицы может явиться в главный оплот революции, показать мандат участника молодежного съезда, и ему сообщат секретные данные? Заодно нужно уволить и нашего коменданта, пропустившего оного человека в наше общежитие. Только одно может смягчить их вину, потому что этим человеком была Полина. В этой девушке наивность ребенка сплеталась с настырностью. Если она что-нибудь захотела — достигнет!

— У нас перерыв в работе на целые сутки, — похвасталась Полина с любопытством озирая нашу казарму.

Помещение выглядело более-менее прилично, но все-таки присутствие двадцати здоровых мужиков на довольно тесном пространстве — это нечто! Хотя и пытались поддерживать порядок, но это же не армейская казарма, где есть всякие-разные сушилки, каптерки и прочее. У нас же на бельевой веревке висели сушившиеся подштанники, портянки. Думаю, хуже могло быть только женское общежитие, если собрать в одной комнате двадцать девок.

Я посмотрел на Лосева. Тот уже повинился передо мной, что не доложил Кедрову о гранате, но причина была уважительная: лично начальника Военного отдела не видел, а звонить тому в кабинет не стал. Решил, что дело не срочное, может и подождать. Теперь старший испытывал угрызения совести. У нас сегодня ничего серьезного не предвиделось, разве что лекция, но прогуливать занятия может не только студент истфака, но и чекист. Сам пару раз сбегал с лекций в нашей школе, и ничего

— Отпустите в увольнение, товарищ командир? — поинтересовался я.

Наш старший задумчиво поскреб затылок. Посмотрел на Полину, потом на меня.

— Увольнительная с ночевкой или без?

— Да что вы себе позволяете? — вспыхнула Полина. — Я честная девушка!

— Девушка? — изумился Лосев. — Так вы же свою фамилию назвали — Аксенова. Я думал, что вы жена.

— Пока только невеста, — потупилась девушка. — А фамилию взяла, чтобы документы после свадьбы не менять.

— Вон оно как! — покачал головой командир. — Ну раз невеста, то увольнение до двадцати четырех ноль-ноль. — Когда Полина вышла, Лосев, поймав меня за рукав, шепнул: — Володя, если задержишься до утра, то на всякий случай в дежурку позвони!

Как и любые провинциалы, приехавшие в Москву впервые, мы отправились на Красную площадь. Надо бы еще на ВДНХ, в парк Зарядье, на Патриаршие пруды, но этот список в обязательной экскурсии гостей города появится позже.

Проходя мимо одного из красивых зданий, Полина похвасталась:

— А нас с девчонками в «Доме Советов» поселили!

Я присвистнул. В «Доме Советов» — вернее, во «Втором Доме Советов», бывшей гостинице «Метрополь» жило руководство страны. Может, не первые люди государства — эти жили либо в Кремле, либо в «Первом Доме Советов» — бывшем «Национале», но, все-таки, персоны значительные. Значит, Правительство очень заботится о будущих вожаках молодежи. Вот нас, например, в таких гостиницах не поселили, а засунули в курятник на Лубянке.

— Нас на съезд должно было двести человек приехать, по количеству членов в губсоюзах — один делегат от ста, но не все приехали. В начале собрания сказали, что собралось сто семьдесят шесть человек. Правда, уже меньше осталось. Вон, моя соседка по комнате в первый вечер гулять ушла, да куда-то пропала.

При словах о соседке у меня что-то щелкнуло, но Полина опять начала меня убалтывать.

— Нас, девок, всего двенадцать человек приехало, потому нас в «Доме Советов» и поселили, а парней куда-то в другое место. Но мы с Викой вдвоем в одну комнату попали, а остальные вчетвером. Я-то вчера хотела попросить, чтобы ко мне кого-нибудь подселили, скучно одной.

Полина болтала без умолку, но я пропускал мимо ушей половину слов, обдумывая вчерашний разговор с Кедровым и Артузовым. Мы тогда пришли к выводу, что записку мог написать кто-нибудь из нашей группы, а исполнителем должна стать девушка из состава делегации. Вполне возможно, что кто-то из наших и засунул гранату, вопрос лишь кто? И почему решили оболгать именно меня? Месть за срыв покушения? Маловероятно. Как правило, в этом случае не мстят. Артузов пообещал, что сделает графологический анализ записки, сравнит его с образцами почерка всех чекистов-курсантов. Не сам, конечно, попросит специалистов. А образцы почерка надо будет собрать. Первым, кто оставил свой автограф, был, разумеется, я. Покамест мне велели сидеть тихо, лишнего внимания к себе не привлекать, но нужные телефоны я получил. Мало ли что... Конечно, у меня теперь все зудело, чтобы позвонить Артузову, но телефоны-автоматы в Москве еще не появились.

Пока болтали (вернее, она болтала, а я только слушал), дошли до Красной площади. Памятника маршалу еще нет, но Исторический музей на месте, кажется, даже красивее, чем в наше время или просто кирпичи не успели «состариться»?

Красная площадь, вроде бы, и такая, но не такая. Нет привычного Мавзолея, зато есть трамвайные рельсы, но, похоже, трамвай давно здесь не ходит, потому что на них устроили стоянку извозчики. Ага, памятник гражданину Минину и князю Пожарскому не на своем привычном месте, поближе к Собору Василия Блаженного, а слева, если смотреть от музея.

А вот хваленые двуглавые орлы, еще не снятые с башен, мне не понравились. И золото какое-то тусклое, в потеках, и вообще. А может, красные звезды привычнее взгляду советского (и постсоветского) человека?

— Ага, нам вон туда надо! — уверенно махнула рукой Полина в сторону Васильевского спуска.

Ну, надо, так надо. Мне, в сущности, все равно.

Мы пошли в сторону Москва-реки. А вот этих зданий я не помню! Без них попросторнее было.

Я уж решил, что Полина собирается погулять со мной по набережной, но все оказалось проще. Вдоль Москва-реки выстроились торговцы разным товаром — от съестных припасов до антиквариата и бутылей с керосином. Вот те раз! Я, разумеется, не удивлен, что в Москве существует рынок (думаю, что не один), но, чтобы он находился рядом с Кремлем, чуть ли не в шаговой доступности от кабинетов главных руководителей страны, ярых противников частной торговли, о таком даже подумать странно! Знаю, что когда-то торговля шла прямо на Красной площади, и Дмитрий Самозванец вместе с Маринкой Мнишек ходили выбирать себе товары, но теперь?

Мы шли вдоль торговцев, показывавших свой товар — открыто, но кое-что из-под полы. Совершенно свободно продавалась женская и мужская одежда. Я, было, начал присматривать себе костюмчик (нельзя же все время ходить в гимнастерке), но узнав цену — пять тысяч рублей, лишь присвистнул и отошел в сторону. Мне за такой костюм надо шесть месяцев вкалывать, а у меня не самая маленькая зарплата в Советской России!

Полина целеустремленно шла по рядам, небрежно отмахиваясь от предложений, и била по рукам самых назойливых, норовивших ухватить покупателя за край одежды. Вот что-то она наконец-то нашла среди женских тряпок.

— Вовк, ты погуляй пока, тут такое...

Ясно-понятно, как говаривал один мой коллега. Как же девушке без новых кофточек или без модных юбочек? Терпеть не могу (или не мог?) ходить с женой по магазинам за покупками. Мне самому просто — пошел, померил для проформы пару вещей и купил то, что более-менее подходит. А тут будет целый процесс. И хорошо, если обойдется одним-двумя магазинами, обычно надо пройтись по пяти, не меньше. И мои советы: мол, нормальненько так, бери и не думай, обычно игнорируются. Раньше хоть дочь с мамкой ходила, но теперь выросла, вышла замуж и переехала жить в другой город.

Зато неподалеку обнаружился дяденька-книжник. Такой, как и положено — старенький, в очечках и почему-то в берете. Книги разложены прямо на рогожном мешке!

В восемнадцатом году самым трудным для меня стало сидеть без книг. Отсутствие телевизора и Интернета пережить можно, но без книжек я потихонечку завывал. Спасало только то, что свободного времени оставалось мало, но все равно, если оно отыскивалось, руки лезли к какой-нибудь книге. Увы, Череповецкая общедоступная библиотека могла предложить лишь классиков, которых я прочитал еще в школе, а возвращаться к прочитанному не хотел. Ну не лежала душа к монументальному графу Толстому, или психологическому Достоевскому. Мне бы чего попроще — фэнтези там в мэрисьюшном виде или про «попаданцев», что изготавливают автомат Калашникова прямо на коленке. Но из «попаданцев» нашелся лишь «Янки из Коннектикута», устроивший промышленный переворот при дворе короля Артура, и все. А из тех авторов, что сейчас нарасхват, меня почему-то не вдохновлял ни Эртель с его «Гардениными», ни Крестовский с «Трущобами», а уж от Игнатия Потапенко, названного заведующим библиотекой «молодым классиком, превосходящим Чехова и Толстого», на меня вообще нападала тоска. Не слышал о таком классике, как Потапенко, но все могло быть. А вот Антон Павлович, у которого я читал лишь «Тонкий и толстый» с «Хамелеоном», что называется, «покатил», и я пришел к выводу, что классик, это не тот, кого оным считают, а тот, кого интересно читать. С удовольствием перечитал «Иуду Искариота» Леонида Андреева, начал спрашивать «Дневник сатаны», но о нем почему-то никто не знал[1].

У книжника оказалось штук двадцать разрозненных томов «Полного собрания законов Российской империи» от 1832 года, десять переплетенных выпусков «Народное хозяйства России», исследования под изданием действительного члена Императорской Академии наук В.П. Безобразова, где давалась оценка различным промышленным областям России. В иное время хватанул бы, не глядя, теперь не стал. Были еще сочинения Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, «Рокамболь» и приключения Арсена Люпена. При этом, пять томов Салтыкова-Щедрина, переплетенные в кожу, букинист оценивал в два рубля, а дешевые книжонки в мягком переплете Понсона дю Террая по рублю каждый!

Впрочем, по спросу и предложение. Я уже собирался уйти, как вдруг узрел «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, первое издание в России. Не колеблясь заплатил три рубля, сунул покупку за пазуху.

Теперь бы прикупить чего-нибудь вкусненького. И Капку (тьфу ты, опять!), то есть Полинку порадовать, да и себя.

Будь я в кожаной куртке, шиш бы мне что-то продали. А парню в солдатской шинели удалось купить с полфунта чая, именуемого здесь «цыбиком» (цыбик, сколь помню, был больше, или я что-то путаю?), фунт сахара и даже два фунта пряников. Пряники сомнительной свежести, но, надеюсь, их испекли не до Октябрьской революции, а чуть позже. Еще удалось купить десять лезвий для станка. Я-таки обзавелся безопасной бритвой, а вот лезвия к ней отчего-то оказались страшенным дефицитом, и в Череповце продавались едва ли не по десятке за штуку. А здесь — десять лезвий за пятьдесят рублей, даром!

Конечно, чекисту, который «революцией мобилизован и призван», покупать товары и продукты на «черном рынке» не очень прилично, но что делать? Если я сейчас начну трясти мандатом, то торговцы просто разбегутся, а я останусь без лезвий и без вкусняшек. Двуличный я человек, наверное. И вообще, сейчас бы еще прикупил на рынке пластиковый пакет, не пожалев на него оставшихся денег. Здесь народ ходит по магазинам с корзинками, кошелками и мешками. Авоську еще не изобрели. Хорошо, что карманы солдатской шинели очень объемистые, но они теперь раздулись и выглядят некрасиво. Раньше, говорят, имелись специальные посыльные, «Красные шапки», доставлявшие пакеты с покупками за смешные деньги — пятьдесят копеек. Хотя, до революции это не такие и смешные деньги.

Надо еще что-нибудь прикупить посущественнее. Я уже положил глаз на краковскую колбасу, собираясь прикупить половину кольца (тетка назвала этот круг «коляской»), и уже полез за деньгами, как моя рука была остановлена.

— Вовк, ты что, ошалел?

Полина ухватила меня под руку и потащила от колбасы.

— Ты чё, не знаешь, из кого в Москве колбасу делают?

Мне так и вспомнился профессор Преображенский, говоривший своей секретарше, что «девушке нельзя тащить в рот такую дрянь!».

— А что, краковскую делают из мертвецов?

— Из собак ее делают! — уверенно заявила Полина. Остановившись возле какой-то тетки, повела носом: — Вот, тут свежими калачами пахнет. Давай лучше их купим, только у меня денег нет, все потратила.

За двадцать рублей тетка выдала нам четыре еще теплых калача, завернув их в старую газету.

Упихивая калачи под шинель, чтобы не остыли, я мысленно усмехнулся. Как меняется время. В детстве, помнится, мы складывали в авоську и бутылку с молоком, и буханку черного хлеба, без всякого пакета и, ничего!

В газету заворачивали и крупу, и конфеты без фантиков, в общаге она расстилалась на стол вместо скатерти, не говоря уже о том, куда ходили с газетой, а потом выяснилось, что это вредно, и что типографская краска очень опасна! И вот, я снова заворачиваю в лист бумаги, испачканный типографской краской, продукты. И ничего.

В руке у Полины тоже сверток из газеты. И глазенки блестят, мордаха счастливая. Много ли надо женщине...

— Калач будешь есть? — предложил я.

Полина кивнула, и уже скоро мы шли по Красной площади, наворачивая вкусные калачи. Прикончив один, я хотел вытащить второй, но девушка меня остановила:

— Пошли лучше чай пить. А чё, мы, калачи всухомятку есть станем?

— А куда? — спросил я, прикидывая, где здесь можно попить чаю, но ничего подходящего не вспомнил.

— Так в «Дом Советов» пойдем, ко мне. У меня в комнате примус есть и чайник. Правда, — взгрустнула девушка, — мы с Викторией всю заварку спили, и сахар слопали.

— Хм, — я многозначительно похлопал себя по карманам, — у меня тут как в Греции, все есть!

— Вовк, ты молодец! — обрадовалась Полина, пытаясь обнять меня, но едва не выронила сверток. На фразу она внимания не обратила.

В бывшем «Метрополе» с прежних времен осталась стойка, за которой висели ключи, и дремал человек в фуражке, встрепенувшийся при нашем появлении, но Полина махнула в воздухе бумажкой, пробормотав, что она делегатка, взяла ключ, а я даже не стал доставать удостоверение.

— Вот, смотри! — торжествующе сообщила девушка, пропуская меня внутрь. — Я тут как барыня живу!

Судя по всему, это был одноместный номер, не из лучших. Кровать с диваном, зеркало, стул и столик. Еще туалет с ванной, но вода текла только холодная. А еще присутствовал запах табака. Хм.

Пока я раздевался, осматривался, девушка уже успела поставить чайник на примус.

— Вовк, пока чайник кипятится, я обновку примерю, а ты посмотришь.

Полина зашла в ванную комнату, а когда вышла... В общем, я едва не сел. Девушка была в панталончиках с кружавчиками, чуть выше колен. А сверху — ничего.

— Ну как? — поинтересовалась девушка, а потом громко ойкнула, попыталась прикрыть руками грудь и скрыться в ванной.

Ага. Я что, железный, что ли?

— Вовк, ну не надо... Вовк, дурак, порвешь... Да подожди ты, сама сниму...

Спустя какое-то время, когда мы лежали, уставившись в потолок, Полина вздохнула:

— Ну и чего все про это болтают? Ничего особенного... и простыни испачкали, как кровь отстирывать будут? А, плевать.

Потом ее словно подбросило:

— Мы же про чайник забыли!

Чайник успел выкипеть, но, к счастью, днище не прогорело. Мы подождали, пока он остынет, опять налили воды и принялись ждать. Так и сидели голыми, как два дурака. Но потом я кое-что вспомнил.

— Полинка, а как у твоей соседки фамилия?

— Фамилия у нее Викторова. Я еще удивлялась — Виктория Викторова. Знаю, что девчонка из Петрограда. Но больше ничего сказать не могу. Даже не сказала кем работает, где. Все больше молчала, курила напропалую, как паровоз — у нас так парни не курят, вчера еле проветрила. Еще и бледненькая какая-то. Как гимназисточка! Я думала — может, беременная? А как пропала, так может врача пошла искать?

Я только пожал плечами, а потом принялся одеваться.

— Ты куда? — удивилась Полина. — А чай пить?

— Мне надо начальству позвонить. Видел, что на вахте телефон есть. Ты начинай хозяйничать, я скоро.

Выложив на столик покупки, пошел вниз. Попросив вахтера (или кто он там) отойти, а для убедительности потряс мандатом, позвонил сначала Артузову. Ну, а потом и Лосеву. Надо же сообщить старшему группы, где нахожусь и предупредить, что до утра не приду.

[1] Еще бы! «Дневник сатаны» будет написан годом позже, в 1919.

Глава 7. И пусть меня берут на службу!

Сколько в свое время пересмотрел фильмов про гражданскую войну, что усвоил: при задержании главного героя (красного!) конвоируют двое. Впереди офицер, а сзади солдат, направляющий штык в спину. Так, и никак иначе!

Меня вели не так. Справа унтер-офицер, слева нижний чин, с винтовкой, заброшенной на плечо. Если побегу, оружие несложно сдернуть и выстрелить мне в спину. Только какой смысл бежать? И куда? Справа, если миновать город, будет Северная Двина, а слева, там, где набережная, опять она! Если припустить по реке, можно удрать куда-нибудь к Белому морю, попросить политическое убежище у белых медведей. Может так статься, что и дадут, если медведи создали государство, но это вряд ли.

Шли минут десять, пока наконец не прибыли к какому-то зданию, похожему на длинный сарай, где над дверями красовалась надпись «Мобилизаціонный пунктъ». Не понял?! Меня что, в армию забирают?

В армию меня забирали один раз, в далекие восьмидесятые годы, когда прямо с экзамена нас вызвали в деканат. Секретарша: «Мальчики, возьмите повесточки, распишитесь!» Было это, как сейчас помню, двадцать восьмого июня, а явиться на призывной пункт следовало уже первого июля. На «отвальной» крутили песню «Машины времени» о вагонных спорах и тех двоих, что сошли под Таганрогом.

Двое суток в комнате, ночевка на панцирной кровати без матраса, поезд до Москвы, еще один поезд, высадивший нас именно под Таганрогом! Учебка, воинская часть, дембель. Осенью институт, секретарша: «Мальчики, быстренько напишите заявление, что вышли из академического отпуска!» А мы-то дураки и не знали, что почти на два года уходили в «академку».

Попасть в армию северного правительства мне никак не хотелось. Ладно бы в штаб, в адъютанты генерала Миллера по примеру героя культового фильма (сегодня все фильмы культовые, но этот стоит наособицу), а если засунут в маршевую роту, да отправят на передний край, оно мне надо? У Миллера, наверняка, в адъютантах кто-то из чинов покрупнее. Вон, даже у его заместителя Марушевского, в адъютантах ходит целый князь Гагарин, так что мне ничего не светит. И накроется медным тазом мое задание. Мне что, в дезертиры подаваться или в партизаны уйти? Дела... Но деваться-то все равно некуда, придется плыть по течению.

В помещении, куда меня привели конвоиры, уже томилось человек десять: и пожилые бородачи, и парни гимназического вида. Стоим, ждем.

Наконец дождались, что к нам вышел человек в порядком поношенной гимнастерке и с погонами прапорщика на плечах.

— Так, господа добровольцы! Раздеться до кальсон и войти в зал! И документы ваши, будьте добры, какие есть, иметь при себе.

Я вытащил из кармана мои документы на имя Аксенова Владимира. Здесь все или почти все. Удостоверение сотрудника ВЧК, разумеется, было бы перебором, а остальные... Мы в Москве подумали и решили, что липовую биографию делать не стоит, а подлинные бумажки куда надежнее фальшивых.

В зале, похожем на учебный класс, стояли две парты с откидывающимися крышками. За одной сидел пожилой дядька в гимнастерке, но без погон и в пенсне, с амбарной книгой, какими-то бумажками, за другой — полненький господинчик в белом халате, наброшенном поверх кителя. Это что, доктор? А где его стетоскоп?

Чуть сбоку на стуле притулился офицер с орденом святого Владимира на груди. Не Георгий, но Владимир с мечами — тоже неплохо, с одним просветом на погонах, но без звездочек. Один просвет, это кто? Штабс-капитан? Нет, это целый капитан, по —нашему майор!

Пожилой писарь дежурно бубнил каждому подходящему: «Фамилия, имя, полных лет, вероисповедание, образование, участвовал ли в войне, есть ли ранения», а доктор, лениво оглядывая «добровольцев», спрашивал: «На что жалуетесь?», и не слушая ответа резюмировал: «Годен».

Прапорщик тем временем бегло просматривал документы призывников —паспорта, какие-то бумажки, Записные книжки нижних чинов и передавал их по эстафете старшему по званию.

Народ жаловался на одышку, грудную жабу, недержание мочи, доктор лишь кивал и говорил неизменное: «Годен!». Не пожаловались только мальчишки, которым оказалось по девятнадцать лет.

Все, достигшие доктора, подходили к капитану, а тот прямо на собственной коленке ставил на бумажку печать и говорил:

— Завтра, ровно к пяти часам, вам следует явиться в Александро-Невские казармы. За неявку будете наказаны по всей строгости закона! Вот предписание.

Значит меня не загребут на службу Северному правительству прямо сейчас? Это радует. Есть время что-нибудь предпринять. Во-первых, доложить товарищам по ревкому. Во-вторых, продумать линию поведения. Есть вариант — перейти на нелегальное положение. Это, разумеется, плохо, но лучше, чем сидеть где-нибудь в окопах под Шенкурском или пытаться штурмовать по льду Котлас.

Не знаю почему, но мне стало смешно. Может, это нервное? Сразу же захотелось спеть.

Когда приду в военкомат,

И доложу при всех как нужно,

Что я в душе давно солдат

И пусть меня берут на службу[1].

Петь, разумеется, не стал, не тот случай, но настроение улучшилось. Вот, что песня с людьми делает!

— Аксенов Владимир, двадцати лет от роду, православного вероисповедания, четыре класса учительской семинарии, участвовал в войне с германцами с шестнадцатого по семнадцатый, ранения имеются.

Писарь сопел, записывал мои данные в амбарную книгу, потом вписывал их на особый листочек, где имелись уже готовые типографские графы, потом передал листок доктору. Я уже ждал, что меня признают годным, но доктор, подняв на меня мутноватый взор, посмотрел на левую руку, потом на грудь, приказал:

— Повернитесь.

Я выполнил приказ. Доктор опять хмыкнул, встал со своего насиженного места, подошел ко мне и принялся ощупывать мои шрамы. Между тем, в «классную» комнату вошло еще несколько человек

Сбой в системе привлек внимание капитана. Повернувшись к нам, он недовольно спросил:

— Господин Истомин, чего вы там возитесь? Руки-ноги на месте, голова цела, что там еще? Задница оторвется — пришьете.

— Вам покойник нужен, господин капитан или солдат? — ответил врач вопросом на вопрос.

Теперь и капитан поднялся со своего места и подошел ко мне.

— И что тут у вас? — спросил офицер, а потом сам же и ответил: — От штыка — уже старое, зажившее. Рука действует? А тут огнестрельное, сквозное. Скорее всего, пуля зацепила лопатку. Когда это тебя?

— Штыковое в семнадцатом, под Ригой, ваше высокоблагородие, а огнестрельное в сентябре, но это уже в восемнадцатом, у нас.

Я произнес не скороговоркой «вашсокбродь», а разделяя слова, что чрезвычайно понравилось капитану, но прапорщик брюзгливо отметил:

— У нас, Аксенов, армия народная, извольте обращаться по воинскому званию.

— Как прикажете, господин прапорщик. Я в госпитале лежал, когда новые порядки вводили, не успел привыкнуть.

Капитан тем временем листал мою Записную книжку.

— Ишь ты, георгиевская медаль у него. Молодец!

Надо было «егорьевскую» медальку показать, но она в шинели, а на кальсонах карманов нет.

— Так что скажете, Станислав Сергеевич? — обратился капитан к доктору. — Не годен к строевой?

— Теоретически, господин капитан, все может быть. Может и годен, но я бы не рисковал. С таким ранением месяц-два в госпитале лежат, а потом в команде выздоравливающих до полугода. Парню бы еще месяц, хотя бы. А так, не дай бог, он у вас недельки через две богу душу отдаст.

Удивительно, но меня не спрашивали, где у нас, кто меня ранил, да это их и не интересовало. А вот господин прапорщик, читавший мои документы уже не наспех, а внимательно, заметил:

— Вижу справку о ранении в семнадцатом, а где за прошлый год?

— Не выдали, — пожал я плечами. — Меня в Череповце подстрелили, хорошо, что в больницу снесли, рану заштопали. Врач сказал — счастлив, мол, твой бог, парень, что кровью не истек.

— Ты, прапорщик, хренью-то не майся, — забрал капитан мои документы и вернул их мне. — Какие справки? Череповец, он у краснопузых, мать их за ногу! Доктор, пишите парню заключение: годен к нестроевой.

И вот я стал обладателем справки. По сути, частично легализовался. Есть, разумеется, вариант, что кто-то из призывной комиссии работает на контрразведку (скорее всего, так и есть), но я пока ее не заинтересовал.

На службу в этот день я опоздал, а Платон Ильич уже приготовился прочитать мне нотацию, но после предъявленной справки разнос был отложен до лучших времен. Оставшуюся часть дня я был занят — приводил в порядок наиболее растерзанные книги, включая Тургенева и Лескова, а также «Тайну института» Лидии Алексеевны Чарской, бывшей почти новинкой — издание тысяча девятьсот шестнадцатого года. Выбор архангельских (нет, правильно — архангелогородских читателей) касательно Лескова с Тургеневым я одобрил, а с Чарской не знаю, не читал. Впрочем, как показывала моя практика читателя еще с советских времен — самые интересные книги — самые затасканные.

Квартирная хозяйка не сказала, что в квартирную плату входит еще и стол! Потому я был приятно удивлен, когда моя хозяйка Галина Витальевна пригласила меня на ужин и положила в тарелку огромный кусок жареной трески. В той жизни я не входил в большие поклонники рыбы, предпочитая ей мясо, а в этой уплетал за обе щеки все, кроме дров. С хлебом обстояло гораздо хуже. Архангельская губерния и в мирное время закупала зерно в более хлебных регионах, а теперь ей приходилось рассчитывать лишь на себя, да на те крохи, что давали «союзники». Потому хлеба мне вообще не полагалось. Паек я еще не успел получить, а что-то купить сегодня времени не было. Я бы съел треску и без хлеба, но моя хозяйка выложила на стол кусочек из своих запасов. Хм, к чему бы это? И я на всякий случай насторожился.

— Владимир Иванович, у меня к вам деликатное предложение. Вернее, просьба, — начала она издалека.

Я насторожился еще больше. К чему это она? Хозяйка — женщина лет сорока, вполне еще ничего, но я только вчера встал на постой, и подбивать клинья к молодому парню вроде бы рановато. Но, к счастью, речь пошла совсем о другом.

— Владимир Иванович, у нас, в Архангельске, — зачем-то уточнила она, словно я мог подумать, что речь пойдет о Вологде или Мурманске, — существует квартальный комитет, объединяющий домовладельцев. По сути — это ополчение.

— Народная милиция, — подсказал я.

Галина Витальевна поморщилась.

— У нас была милиция, после переворота — бывший отряд Красной гвардии, но он отправлен на фронт, да и раньше от него было мало толку. Нет, мы сами решили создать отряд самообороны, чтобы патрулировать улицы. Сами понимаете — грабежи, кражи, прочее.

— Молодцы! — похвалил я архангелогородских домовладельцев, едва удержавшись от фразы о том, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Но эту фразу хозяйка не поняла бы.

— Наш квартальный комитет объединяет около тысячи домовладельцев, и каждый из нас должен нести дежурство один раз в месяц. Обычно за меня дежурил племянник, но он, как на грех, уехал по делам. Вы не могли бы отдежурить за меня эту ночь? Все-таки, я женщина, и мне трудно всю ночь таскать тяжеленное ружье. А я, в свою очередь, постараюсь и вас как-нибудь отблагодарить.

— Галина Витальевна, какие вопросы! Я почту за честь помочь вам, — тотчас вскочил я из-за стола. — И не нужно никакого отдарка. Скажите только, куда идти и к кому обращаться?

Примерно через час бравый дядька на одной деревянной ноге, но с погонами полковника (золотыми!) вручил мне «берданку» без штыка, десяток патронов и отправил на обход нашего квартала. Вместе со мной в патруле два немолодых дядьки — один повыше, другой пониже.

Мы шли молча, сосредоточенно, старательно вглядываясь в углы, где могут скрываться злоумышленники. Неожиданно мы услышали какой-то шум, крики, звуки ударов, а еще ругань на двух языках, нашем и английском.

— О, а там опять наши с хасеями дерутся, — заметил тот, что повыше. — Пойдем поглядим или, хрен с ними, пущай бьются?

Но мы решили выйти и посмотреть. Свернув за угол, увидели, как четверо в английской военной форме метелят двух наших офицеров. Наши отчаянно сопротивлялись, но силы были неравны. Похоже, что англы еще и профессиональные боксеры. Вон, одного из наших уже сбили на рыхлый снег, а теперь с удовольствием пинают ногами. Ну, это уже совсем не по-джентльменски. А теперь и второй упал.

— Ну, суки аглицкие, держитесь! — взревел домовладелец пониже, срывая с плеча берданку, и клацая затвором, заорал: — Перестреляю вас, сволочи!

Англичане, завидев, что к русским подошло вооруженное подкрепление, поспешили сбежать. Похоже, бегом они тоже занимаются профессионально. Преследовать убегающих мы не стали. Мои соратники люди уже немолодые и запыхались, пока бежали к месту драки, куда уж им пускаться в погоню, а я, конечно, герой, но не настолько, чтобы бежать сразу за четверыми, да и ссориться с интервентами мне не с руки, они еще понадобятся.

Кажется, эти офицерики мои классовые враги, надо бы радоваться, что их хорошенечко приложили, но я возмущался.

Мы начали поднимать павших. Ба, так они оба пьяны!

— Бляди английские! Союзники сраные! — высказал свои соображения один из господ офицеров с четырьмя звездочками на погонах.

— Совершенно с вами согласен, господин штабс-капитан! — добавил второй, с двумя звездочками, и опять упал.

С трудом, но мы отвели защитников свободы в один из обывательских домов, едва ли не силой принудили хозяев оказать им помощь, а главное — умыть разбитые физиономии. Вроде бы, ничего существенного не повредили.

Завтра весь Архангельск будет знать, что англичане вчетвером покараулили двух наших доблестных офицеров и зверски их избили. Ну а то, что наши защитники прав и свобод были пьяны, только усугубляет вину интервентов — напали на беззащитных!

Когда я возвращался с дежурства, то размышлял, что за один день у меня уже накопилась информация, которая может заинтересовать Москву.

Начнем с самого главного. То, что в Архангельске объявлена всеобщая мобилизация было известно, но у нас предполагали, что призывать будут мужчин в возрасте от двадцати одного до сорока лет. Теперь же, как я понял, на службу «загребают» от девятнадцати и до сорока пяти. Стало быть, Северное правительство сумеет собрать армию не в десять-пятнадцать тысяч, а значительно больше. Не исключено, что речь пойдет о двадцати-двадцати пяти тысячах. Впрочем, в Москве поднимут статистические данные, да хоть перепись населения Архангелогородской губернии от тысяча восемьсот девяносто седьмого года и посчитают.

Следующий момент. Мобилизацию проводят насильно, притаскивая на мобилизационные пункты всех потенциальных призывников. Вот здесь нет ничего удивительного, у нас все так же, но в пропагандистских целях использовать информацию можно. Что же еще интересного? Да, факт небольшой, но интересный. Отряд Красной гвардии, считавшийся уничтоженным, просто перешел на сторону белых и стал народной милицией. А ведь есть еще один интересный факт. Наше ополчение. Тысяча домовладельцев — это тысяча потенциальных ополченцев. Не знаю, заинтересуют ли эти факты Москву, но у меня приказ: присылать все, что посчитаю важным и нужным. Вот, я это и пришлю. А там пусть сами разбираются.

И вот еще что. В том, что офицеры белой армии находятся в плохих отношениях с англичанами, никто в Москве и не сомневался. Теперь у нас есть первое тому подтверждение. Первое, но не последнее.

[1] Группа «Машина времени». Разумеется, все знают, чья это песня, но так положено.

Глава 8. Самые радикальные коммунисты

Настроение было кислое. Вчера Полина чем-то отравилась — вроде, в одной столовке кормились, но мне хоть бы хны, а ее скрутило, и оставшаяся часть дня, на которую я строил свои планы, прошла не так, как хотелось. Пришлось бежать в аптеку. Фармацевт попытался всучить мне какие-то чудодейственные пилюли, но я предпочел обойтись проверенным средством — активированным углем, отчего-то расфасованным в пакетики.

Мадмуазель, страдающая, пардон, от диареи, упиралась и не желала лопать черную дрянь, но ей пришлось проглотить целых пять штук. Может я и переборщил, но от активированного угля хуже не будет.

А старое средство действительно помогло. Скоро девушке полегчало, и теперь ей захотелось есть. К счастью, сегодня делегатам съезда выдали по целому фунту риса и, отделив горсточку, я сварил его прямо в чайнике. Полина капризничала, ныла, что рис-то следовало предварительно промыть, лучше в двух водах, а не то он будет горчить, но слопала.

— Слушай, Вовк, а ведь лучше стало! Только ты ко мне сегодня не приставай, ладно? А не то у меня брюхо еще не тогось, побаливает.

Мне ничего не оставалось делать, как вздохнуть:

— Сегодня не буду. Только я тебя тоже хочу кое о чем попросить. Ты можешь меня больше не «вовкать»?

— А чё такого? — удивилась Полина. — Вовка, нормальное имя.

— Вовка — нормально. А вот «Вовк» терпеть не могу. Я когда слышу: Вовк, да Вовк, хочется в тебя чем-нибудь кинуть.

— У тебя же имя, как у товарища Ленина!

— Ага, — кивнул я. — Так себе и представил, как Надежда Константиновна говорит мужу — эй, Вовк!

Полина расхохоталась. Наверное, представила, как Крупская «вовкает» товарища Ульянова-Ленина. Отсмеявшись, вытерла слезы. Пожаловалась:

— У меня снова живот заболел, от смеха, — призналась барышня. Упрекнула меня: — Если не нравится, чего молчал? Тебя как лучше — Вова звать или Володя?

— Да без разницы, — отмахнулся я. — Зови хоть Вова, хоть Вовка, но только не вовк.

Кажется, Полина уже окончательно оклемалась. Хм...это уже обнадеживает.

— Слышь, Вовк, ой, извини Володя, ты мне скажи, а ты ругаться не будешь?

— А что такое? — насторожился я. Надеюсь, она еще не успела сделать свидетельство о заключении брака? С нее станется.

— Ты же мне денег оставил, а я их потратила.

После покупки штанишек у Полины не осталось ни копейки, пришлось отдать ей половину своих. Оставаться в Москве совсем без денег не хотелось. У меня, правда, еще оставалась «заначка» — золотой червонец, но его я пока решил попридержать.

— И что ты купила?

Думал, что на сей раз приобрела какой-нибудь бюстгальтер, но она сунула руку под подушку, и торжественно предъявила палец с колечком — узенькая золотая полоска, а на ней синенький эмалевый цветочек и крошечный красный камушек в серединке. Слава богу, не обручальное!

— Я когда к нашей гостинице подходила, смотрю, на углу старушка стоит, из бывших. Может — графиня, или целая камергерша! Говорит — купите колечко, барышня, двести рублей всего. Мол, все уже продала, а кушать хочется. Мне колечко понравилось, да и старушку жалко.

— Так у тебя же только сто рублей было? — удивился я.

— Пятьдесят, — уточнила Полина. Тяжело вздохнув, сообщила: — Я тут еще платочек купила. А камергерша и на пятьдесят согласилась. Мол, лучше, чем ничего.

Вот ведь, мартышка малолетняя! Мне стало смешно. Наверное, женщина останется женщиной, даже если она пламенная комсомолка.

Оставив себе двадцать рублей, остальные вручил барышне. Нехай тратит! Но золотую десятку «замылил». За червонец на черном рынке дают уже три тысячи рублей советскими кредитными билетами. Отдай, так ведь истратит на какие-нибудь чулочки-панталончики.

— Кстати, у тебя животик еще не прошел? — заботливо поинтересовался я, протискивая ладонь под сорочку и начиная ласкать нежную кожу. — Я сейчас тебе брюшко поглажу, все пройдет.

— Ой, Вова, щекотно же... И тут уже и не брюшко вовсе.

И тут в дверь постучали. Кто-то из нас выругался. Возможно, это был и не я, а Полинка. Но пришлось идти к двери и открывать.

На пороге стоял бледный охранник, мявший в руках фуражку.

— Товарищ Аксенов, тут такое дело. С Лубянки звонили, от товарища Кедрова, вам велено срочно явиться.

Да чтобы тебя разодрало, товарищ Кедров, вместе с Лубянкой! Но пришлось спешно всовывать руки в рукава шинели, запрыгивать в сапоги, быстренько чмокнуть Полинку и бежать.

В допросной комнате мы были вдвоем: я за обшарпанным столом, напротив —девушка на табурете, ножки которого утоплены в пол, да еще и зацементированы. Говорят, это сделали после того, как один из подследственных огрел табуреткой чекиста, ведущего допрос.

Девушкой можно было любоваться и представлять ее на картинах великих художников — длинная русая коса до пояса, тонкий профиль, изящный носик. Под стать и одежда — черное платье с белым отложным воротником. Все достаточно скромно, но со вкусом. Пальто с песцовым воротником и песцовая шапка в тон остались в камере. Собственно говоря, именно по пальто и шапочке ее и отыскали, а описать внешность, одежду помогли девушки из делегаток, включая Полину Аксенову. Несколько часов назад не чекист даже, а красногвардеец, дежуривший на Николаевском вокзале, обратил внимание на странную девушку, пытавшуюся купить пачку папирос и очень сердившуюся, что ей предлагали махорку. Девушка очень нервничала. Постовой сообщил о том нашему сотруднику. К слову — надо бы этого постового порекомендовать на службу в ЧК.

Вот, стало быть, это и есть похожая на гимназистку и загадочно пропавшая соседка Полины по комнате. Только настоящая Виктория Викторова, мотальщица из «Товарищества Невской ниточной мануфактуры», сейчас в Петрограде и очень удивлена, что ей отказали в поездке на съезд РКСМ, хотя на ее предприятии трудится сто пятьдесят девчонок, ставших благодаря ее усилиям членами союза социалистической молодежи. А кто сейчас передо мной, я покамест не знаю, потому что «гимназистка» отвечать на вопросы отказывается.

— Владимир Иванович, — сказал Кедров, улыбнувшись своей загадочной улыбкой. — Ваш прежний начальник, Николай Харитонович, рекомендовал вас как нестандартно мыслящего сотрудника. Он мне рассказывал, как вы сумели добиться признания у террористов, пытавшихся взорвать мост. Не хотите ли поработать с девушкой? Никак не хочет она на наши вопросы отвечать, а применять к ней грубые методы не хочется. Да и Феликс Эдмундович, если узнает, то не одобрит.

Что да, то да. Наверное, у Дзержинского много недостатков, но среди них не числится садизм и метод выколачивания из подследственного правды. И дело даже не в жалости, не в гуманизме. Все гораздо проще. Одно дело использовать пытки против явного врага (разведчик, схвативший противника прямо на фронте, миндальничать с ним не станет), совсем другое, если имеешь дело с потенциально невиновным. Конечно, под пытками он тебе все расскажет, во всем признается, только какой смысл в таком допросе? Это уже не допрос, не получение объективной информации, а подтасовка фактов, выгодных следователю. А в результате такого допроса пострадает общее дело.

Допрашивать девушку не хотелось. И не потому, что девушку жалко, а потому, что не уверен, что у меня что-то получится. Барышни, как знал из прошлого опыта, бывают покрепче иного мужчины. А если замешана любовь, считайте, что проиграли. Не сдаст и не выдаст! Но если начальник предлагает попробовать, придется пробовать.

— Попробую, — скромно сказал я, а про себя подумал, что надо бы отыскать где-нибудь коробку папирос.

Я продумал несколько вариантов допроса, но ни один из них, по моему разумению, для этой девушки не подходил. Видно, что из «бывших», на простенькую провокацию не клюнет, а на сложную комбинацию времени нет. На увещевания — такая молодая, а уже террористка, не отреагирует. Если даже она и младше меня, то ненамного. «Разводку» — мол, зачем же вы твари, хорошую девушку убили, чтобы на съезд попасть, пока придержим.

Значит, будем импровизировать и убалтывать. Она не профессиональная подпольщица, не уголовница, проколется все равно.

Выложив на стол желтенькую пачку папирос, убедился, что есть пепельница, прочитал вслух надпись:

— Папиросы Театральныя, десять штук, по цене шесть копеек. Представляете, а с меня за них десять рублей содрали! — пожаловался я девушке.

У барышни дрогнули ноздри, и она уже искоса посматривает на коробку, слегка прикусывая нижнюю губку.

— Кстати, а вас не Ирина зовут?

Несколько удивленный взгляд. Слегка презрительная гримаска и легкое мотание головкой — мол, нет, не Ирина.

— А я, представьте себе, другие папиросы вспомнил, — широко улыбнулся я. — Как там у классика? Оставим себе от старого мира, только папиросы «Ира»! Или не так?

Глаза широко распахнулись, а ротик открылся, чтобы спросить:

— Какого классика?

Ах ты моя милая! Ну вот, ты уже начала говорить.

— У Маяковского, у Владимира Владимировича.

— А что, этот паяц уже стал классиком?

Ты что, дорогая, не любишь самого революционного поэта? Надо исправляться. Владимир Владимирович столько положил таланта для рекламы «Моссельпрома»! Тьфу ты, какой «Моссельпром»? Он же появится вместе с нэпом. Если она гимназистка, то надо убалтывать чем-то другим.

— Мне тоже больше Кондратьев нравится, — начал я уходить от темы. — Вот, послушайте:

— Тяжела наша жизнь и сурова.

Избегают мужья сатиресс.

Я всечастно должна быть готова,

Что супруг от семейного крова

Удерет легкомысленно в лес.

Он стремится туда, убегая,

Где бесстыдно и звонко смеясь,

Ждет сатиров дриада младая[1].

— Дальше не надо, — попросила девушка, хотя я и сам был готов остановиться, потому что не помнил, как там дальше. — Я читала стихи Кондратьева, мне не понравились. Проза у него неплоха, а как поэт он слабый. Блок все равно лучше.

— Так кто бы спорил? — картинно всплеснул я руками. — Александр Александрович — наше все! Да, а вы тоже, как Блок?

— Что, тоже? — не поняла девушка.

— Не возражаете, если я закурю?

Похоже, девушка удивлена, что чекист спрашивает у нее разрешение закурить, но милостиво кивнула:

— Курите.

Я нарочито медленно достал папиросу, смял мундштук, поднес к губам и чиркнул спичкой. Затянулся, надеясь, что не закашляюсь. Не курил давно, а вот, поди же ты, приходится. И что не сделаешь ради важного дела, простите за тавтологию.

— Можно и мне папиросу? — попросила девушка.

Милая, я же их для тебя и покупал! Конечно можно.

Жадно затянувшись, девушка в блаженной истоме закрыла глаза. Затянувшись еще раз, нервно спросила:

— Так что там у Блока? Вы начали говорить, но не досказали.

— Покорный ласковому взгляду,

Любуясь тайной красоты,

И за церковную ограду,

Бросаю бомбу и стихи[2].

— У Блока нет такого!

— Это не Блока, это пародия Виктора Полякова. Только вы, девушка, бомбу не успели бросить.

— Не бомбу, а гранату. И не успела, потому что ее латыши нашли. Рыцари революции, не стесняющиеся по женским туалетам шнырять, — презрительно сказала девушка.

— Значит, это были все-таки вы? А я думал, начнете изворачиваться.

— А зачем? — хмыкнула девушка. — Все равно расстреляете.

— Ну, это не я решаю, а трибунал. Но пока ваши анкетные данные выясняют, времени много пройдет. Может, он и передумает, заменит расстрел хозяйственными работами. Вы же ущерб нанести не успели.

— Можно еще одну? — спросила юная террористка и, не дожидаясь ответа, вытащила еще одну папиросу.

Выкурив в три затяжки папиросу, потянулась еще за одной, но я отодвинул пачку. Этак моей зарплаты для подследственных не хватит. И так, благодаря Полине, всего десять рублей осталось.

— Давайте, вначале выполним кое-какие формальности, — мягко предложил я, потянувшись за ручкой. — Ваша фамилия, имя, отчество, социальное положение. Как я полагаю, вы принадлежите к партии социал-революционеров?

За последнее время я уже вполне сносно научился управляться перьевой ручкой и чернилами. Все дело в практике.

Итак, Софья Николаевна Ананьевская, дворянка, девятнадцати лет, выпускница Мариинской женской гимназии, член РСДРП (б) с августа тысяча девятьсот восемнадцатого года.

— Социал-демократической партии? — растерянно спросил я. — Вы, наверное, хотели сказать — российской коммунистической партии большевиков?

Стоп. Почему большевиков? Террористка, и большевики?

— Я хотела сказать ровно столько, сколько хотела сказать. Мои товарищи и я не приняли резолюцию шестого съезда партии об исполнении программы-минимум. Поэтому мы не считаем нужным становиться членами новой партии. Напротив — именно наша партия является истинными коммунистами, а не РКП (б).

— Позвольте, — пожал я плечами. — Буржуазно-демократическая революция совершена, в России установлена социалистическая республика. Все, что было в программе от тысяча девятьсот третьего года выполнено. Сейчас идет работа по созданию новой программы партии. К тому же, хочу напомнить, что создателем программы-минимум является товарищ Ленин, глава нашего Правительства.

— А как же Польша? Скажете, это Временное правительство? Ладно, тогда Финляндия. К тому же, из-за Брестского мира Россия потеряла Малороссию, Прибалтику, что там еще? Значит, социалистическая революция в стране не завершилась. А кто позволил окраинам уйти от нас? Разве не псевдобольшевики? А Ленин, в сущности, предал интересы партии и народа. Он заявил об установлении диктатуры пролетариата, а где пролетариат? Скажите, сколько среди наркомов пролетариев?

Я вспомнил только Шляпникова, вроде бы, работавшего когда-то токарем, но девушка меня не слушала:

— Заявляя о диктатуре пролетариата, большевики боятся видеть во власти пролетариат, разве не так?

Вот это да! Радикальный социализм, переплетенный с великодержавным шовинизмом! Но мое дело не разбираться в идеологических факторах, мне бы что-то попроще, поближе к делу. Да и рассуждать о кухарках, управляющих государством, тоже не хочется. Кстати, так и не сумел нигде отыскать — где товарищ Ленин об этом говорил? У Шатрова в пьесе есть фраза о том, что «кухарка должна учиться управлять государством!». Но управлять и учиться управлять, две большие разницы! А вот говорил ли Ленин, не говорил, сказать трудно. У нас и так любят цитировать известных людей, не задумываясь, они сами сказали или литературный персонаж. Вон, сколько раз читал, что Сталин сказал: «Нет человека, нет проблемы», хотя это сказал не Иосиф Виссарионович, а Анатолий Рыбаков вложил эти слова в его уста.

Ладно, отвлекся.

— То есть, вы и ваши товарищи хотели убить товарища Ленина, потому что он отошел от своих же принципов, так?

— Именно так! Если уничтожить нынешнего лидера партии и Правительства, начнется хаос. Вот тогда-то власть в стране перейдет в руки настоящего пролетариата!

Ой-ой-ой! О переходе власти в руки истинного пролетариата ничего не могу сказать, но хаос начнется и еще какой! Разумеется, партия может быстро прийти в себя, избрать нового вождя, но может начаться и борьба за власть. А тут еще и эсеры с меньшевиками, и белое движение. А вскоре, как помнится, в Сибири объявится Колчак.

— Софья Николаевна, но ведь и вы не пролетарка, не какая-нибудь инструментальщица или уборщица служебных помещений, а урожденная дворянка. Вас не смущает, что вы ратуете за пролетарскую диктатуру? Или у вас есть товарищи, готовые стать членами правительства?

— Да, я дворянка. Из очень древнего рода, внесенного в Бархатную книгу. А кем были декабристы? А Софья Перовская? Кстати, меня назвали в ее честь. Я с детства была знакома с настоящими большевиками, пролетариями. Я еще в гимназии прочитала программные документы РСДРП, поверила в них. А они совершили предательство. И есть настоящие большевики, пролетарии, которым можно смело доверить управление государством. Вот, таким, как дядя Саша Лосев.

Лосев?! Старый большевик, участник штурма Зимнего, да еще и старший группы чекистов? Ну ни хрена себе, как причудливо тасуется колода!

Похоже, девушка поняла, что сболтнула что-то не то.

— Все, больше я ничего не скажу, никого не выдам.

Я пододвинул девушке папиросную пачку.

— Курите. — Подождав, пока девушка закурит, равнодушно сказал: — Не волнуйтесь, нам больше от вас ничего не нужно. Вы назвали имя своего лидера, теперь будем допрашивать его. Только, не обессудьте, вашего дядю Сашу мы будем расспрашивать более строго, нежели вас.

Софья Ананьевская застыла, забыв о дымящейся папиросе.

— Вы собираетесь его пытать?! Это же аморально!

— Аморально? — сделал я удивленный вид. — Вы собирались убить товарища Ленина в людном месте, где было бы множество жертв. Если положить на чашу весов жизнь и здоровье одного человека, а на другую — жизнь десятков людей, при чем же здесь аморальность?

Софья нервно ломала спички, пытаясь поджечь папиросу. Пришлось прийти ей на помощь. Затушив спичку и бросив в пепельницу, я сказал:

— А знаете, Софья Николаевна, вы правы. Мы не станем пытать товарища Лосева. Пока еще товарища, — подчеркнул я. — Если мы начнем применять пытки, то чем же мы лучше вас? Нет, девушка, пытать мы его не станем. Мы станем водить его на все расстрелы и говорить — вот, смотрите, товарищ Лосев, это ваших рук дело!

Почему расстрелы дело рук товарища Лосева, девушка уточнять не стала. Взяв еще одну папиросу, сказала:

— Записывайте.

[1] Кондратьев Александр. Жалоба сатирессы.

[2] Пародию написал Виктор Поляков, друг Блока.