Чекист. Ирландские танцы

Глава 1. Задание Коминтерна

Париж встретил меня прохладой, запахами цветов, а еще пронзительным ревом супруги. Впрочем, слезы любимой женщины были позже, когда я явился в дом своего тестя.

Вместо того, чтобы сразу мчаться в торговое представительство Советской России, я отправился в особняк графа Комаровского, отдать подарки любимой жене и узнать — как она там? С торпредством за пару часов (ладно, за сутки) ничего не случится, а вот супруга и будущий ребенок... В общем, вы поняли.

К моему удивлению, на вокзале не нашлось такси, хотя, обычно, к приходящим поездам выстраивается целая очередь, поэтому пришлось добираться общественным транспортом, потом на метро, а уже потом топать пешком, волоча тяжелые чемоданы.

Оказывается — к хорошему быстро привыкаешь. Скажите, разве пару лет назад я беспокоился бы о таких пустяках, как два чемодана? Донес бы, не развалился. И не то, что от станции метро, но даже от железнодорожного вокзала. А тут, видите ли, тяжело и нет таксиста, который помогает клиенту уложить багаж. Определенно, зажрался товарищ чекист.

А Наташа, которая Наталья Андреевна, ответственный работник Коминтерна и «старая большевичка», заперлась в своей комнате и не хотела ее открывать. А на мои увещевания и просьбы открыть-таки дверь, отвечала громким плачем.

— Ольга Николаевна, что случилось? — озабоченно поинтересовался я у своей тещи, стоявшей вместе со мной под дверью. Неподалеку торчала горничная. Тесть, будучи мудрым человеком, успел укрыться в собственном кабинете.

Может, пока я отсутствовал, Наталья меня разлюбила? Разлюбила, срочно оформила развод?

— Наташка себе волосы подстригла, — сообщила теща трагическим шепотом. Таким тоном актрисы, играющие роль маменек, сообщают папеньке о том, чтоединственная дочь сбежала с гусаром. Как по мне — сбежала, так и сбежала. С одним гусаром — это ерунда. Вот, если бы дочь убежала с целым полком, тогда хуже.

Я призадумался. Вообще-то, мне нравятся Наташины волосы, льющиеся по плечам, но короткая стрижка, скорее всего, ей тоже пойдет. Стоит ли так бурно реагировать из-за прически?

— Наташ, может быть, впустишь? — робко поинтересовался я. — Подумаешь, волосы подстригла. Ведь не под нуль же? Или под нуль? Так тоже, ничего страшного, я видел женщин, которые после тифа наголо стриглись. Я тебя даже с ежиком любить буду.

Из-за двери донесся очередной поток рыданий, а еще всхлипы о том, что ее никто не любит, а волосы ей нарочно сожгли.

— Я не виновата! — завопила горничная дурным голосом. — Ольга Николаевна, хоть вы скажите, что я нечаянно!

Да что за дурдом-то? Несколько дней назад я решал вопросы мирового значения, встречался с выдающимися людьми своей эпохи, а здесь какие-то крики и вопли.

С некоторым трудом, но удалось выяснить, что Наталья, получив мою телеграмму о возвращении, решила с утра пораньше сделать себе прическу, чтобы, так сказать, причепуриться, подготовиться к встрече с мужем, а так как парикмахеры еще спали, то поручила это горничной. А девушка перекалила щипцы для завивки и напрочь сожгла волосы у моей любимой. В результате — за парикмахером все-таки пришлось посылать, а тот лишь предложил сделать короткую стрижку.

Я даже и не знал, что можно сжечь волосы? Впрочем, щипцы из моего мира такого ущерба для женской красоты не наносили, а в этом мире я как-то не сталкивался с дамами, использовавшими щипцы для завивки.

Волосы подстригли, а увиденное в зеркале Наташе не понравилось и теперь она заперлась в комнате и ревет. Дескать — ее любимый Вова, как только ее увидит, то сразу разлюбит. Горничная — та вообще пришла в ужас. Она же знала, что мужа Натальи Андреевны зовут Олегом, откуда какой-то Вова взялся? Как это Вова возьмет себе в жены беременную женщину не первой молодости?

Счастье, что Дуняша горничная Ольги Николаевны. Наташка бы за такие слова ее уволила. И я тоже, если честно. Что такое тридцать три года? Это ж еще девочка.

Отправив маменьку с горничной заниматься делами — между прочем, я еще сегодня не завтракал, а вчера не ужинал, сделал попытку войти в комнату жены.

— Наташка, а я тебе шоколадку привез, — сообщил я, надеясь, что хотя бы это проймет. — Шоколад настоящий, московский, а не то, что ваша парижская дрянь.

На самом-то деле, у нее только обертка была московская, а потому что в Советской России еще не возобновился выпуск шоколада, зато обертка красочная, с изображением мальчишки со знаменем, олицетворявшим Первое мая. Кто-то из совбуров умудрился раздобыть большую партию довоенного шоколада, сделал новые революционные обертки и запустил их в продажу. И плитку я купил не в Москве даже, а на какой-то железнодорожной станции.

— Только, этот шоколад я бы не рекомендовал есть, — честно предупредил я.

Внутри комнаты раздалось некое шевеление, но на шоколад Наталья не отреагировала. И она права. Такую плитку только Блюмкину скормить, но с этим негодяем ничего не случится. Может, супруга на сушеную рыбку клюнет? Но тоже, вряд ли. Глубоко вздохнув, я сказал:

— Ладно, если ты меня не любишь, уеду обратно в Москву. Попрошу, чтобы сюда прислали нового начальника, а мне товарищ Дзержинский другую работу найдет. На Дальнем востоке скоро ЧК создадут, возьму и уеду.

Ну наконец-то! С той стороны раздались шлепки босых ног, лязгнул запор и на пороге встала моя супруга.

— Наталья Андреевна, — укоризненно сказал я, прижимая к груди любимую женщины. — Что у вас за мелкобуржуазные предрассудки? Разве старые большевики — пусть они даже не очень и старые, и не большевики, а большевички, уделяют столько внимания внешности?

— Дурак ты, товарищ Аксенов, — всхлипнула Наталья, прижимаясь ко мне изрядно располневшим в мое отсутствие животиком. — Первый раз в жизни решила сделать прическу, чтобы понравится любимому человеку и не выглядеть, как простая беременная баба, а как женщина, а тут — на тебе.

— Если муж дурак, так и жена у него тоже дура, — философски заметил я.

— Володя, прости, не знаю, что это на меня нашло, — вздохнула Наташа, постепенно превращаясь из расстроенной беременной женщины в ту самую Наталью Андреевну, которую я знал. Не знаю — кто мне больше нравился? Пожалуй, свою жену я приму в любом виде.

— Прическа, кстати, не такая и короткая, — сообщил я, делая вид, что рассматриваю свою жену. — В Москве уже такие в моду вошли.

Не стал говорить, что такую прическу я видел у сотрудниц наркоматов, а еще — у Лили Брик.

— Не обращай внимания, — пришла в себя Наташа. — У беременной женщины, понимаешь ли, бывают перепады настроения.

Я покивал. Я уже и забыл, каковой была моя супруга в той, прежней жизни во время беременности. Уже сколько лет-то прошло? Может, пока я здесь болтаюсь, у меня уже внуки появились?

Наташа вытерла слезы, потом сказала:

— Ты бы зашел внутрь, а что мы с тобой на пороге-то будем стоять?

Действительно. Чего это я, как бедный родственник стою в дверях?

Когда я вошел в комнату, сел, супруга сказала очень спокойным тоном:

— Ладно, товарищ Кустов, у меня к вам есть несколько дел. Одно сообщение, а второе поручение от Коминтерна. Или просьба. Знаю, что приказы тебе могут отдать только два человека, так что решай сам.

М-да... Это я соврал, когда говорил, что Наталья мне нравится в любом виде. Ее переход в ответственные работники мне не нравился. И уже заранее не нравилось то, что она скажет.

— Итак, английские товарищи установили, что по твою душу в Париж прибывает некто Освальд Райнер. Официально он станет просить у тебя помощи для посещения Москвы с целью наладить торговые отношения, а неофициально — хочет прощупать, что из себя представляет советский начальник торгпредства.

— Так был же один, что под фамилией вашего товарища приезжал. Кажется, Дилана или Дилона? Тот, что на самом-то деле Дринкуотер, — удивился я. — Я же тебе говорил — мой старый знакомец, который меня в белую контрразведку сдавал.

— Володя, я, хотя и беременная, но на память не жалуюсь, — хмыкнула Наташа. — И эту сволочь, что тебя белым сдала, я запомнила. Вот с ним, понимаешь ли, с твоим старым знакомым, беда случилась... Володя, только ты не смори на меня так, я здесь совсем не при чем. Доложить, разумеется, доложила, но никаких приказов не отдавала. Ну, обиделись наши английские товарищи, что некто себя за члена компартии выдает, да еще и к советским товарищам попытался в доверие влезть. А этот, Водохлебов, если его фамилию на русский буквально перевести, так он воды нахлебался, в Темзе. Так, бедняга до своего начальника и не дошел. С моста, понимаете ли, упал.

Ну да, ну да. Темза река длинная, мостов в Лондоне хватает, а с них постоянно кто-то да падает. И, что характерно, судебная медицина пока еще не сможет установить — упал ли вначале человек с моста и ударился головой, причинив себе смертельную травму, или вначале ударился головой, а уже потом упал? Про легкие, которые не могут заполняться водой после смерти — полная ерунда, для сериалов про инспектора Барноби. Тем более, что ежели, Дринкуотер еще живым падал, так легкие все равно заполнятся.

Значит, по мою душу прибудет или уже прибыл Освальд Райнер. И что за зверь такой? Имя и фамилия почему-то кажутся мне знакомыми, но пока вспомнить не могу, в связи с чем? Точно помню, что я с ним не сталкивался ни в Архангельске, ни в Москве. Может, его кто-нибудь упоминал? Кто мог его упомянуть? Артузов? Трилиссер? Нет, я бы вспомнил. Или это всплыли обрывки моих прежних знаний? Ладно, подумаю.

— Наташа, а что известно о Райнере?

— Немного. Был в отставке, не так давно вернулся в строй, а вообще — профессиональный разведчик, во время империалистической войны бывал в Петрограде, потом служил где-то в Скандинавии. А вот больше, увы, на него ничего нет. Так что, ты меня извини.

Это называется немного? Такую информацию Коминтерн мог получить только с самого верха, от кого-то, кто непосредственно отправлял Райнера. Или ... ? Или от скромной офисной уборщицы, ковыляющей по зданию со щеткой и на которую не обращают внимания. Могло быть от шофера, если пассажиры, занявшие заднее сиденье,неплотно закрыли окошко, отделяющее их от водителя.

Я опять повосхищался возможностями разведки Коминтерна и опять мысленно повузмущался. Ну почему Коминтерн тратит такие возможности на невыполнимую цель?

— А вот второе сообщение, в котором содержится просьба, тебе не очень понравится.

— Только не говори, что мне придется устраивать во Франции революцию или свергать с престола короля Соединенного королевства.

— Нет, революцию тебя пока никто не заставит устраивать, и короля мы пока свергать тоже не станем, — усмехнулась Наталья. — Сам понимаешь — ни во Франции, ни в Соединенном королевстве революционная ситуация пока не настала, а приносить сюда революцию на штыках нереально. Вот, про Португалию еще можно подумать, но она далеко.

— Да я и португальского языка не знаю, — поддержал я шутку.

— А если серьезно, то требуется поддержать Ирландскую революционную армию. Они уже близки к освобождению, но возникли большие проблемы с оружием и боеприпасами.

— М-да, — только и сказал я.

В отличие от Наташи, я знал будущее. Ирландия давно ведет борьбу за свое освобождение от британской короны, но наиболее ожесточенно эта борьба развернулась совсем недавно, в годы Первой мировой войны. В шестнадцатом году произошло «Пасхальное восстание» в Дублине, провозглашена независимость Ирландии от Британии. Однако, восстание было жестоко подавлено, а его руководители расстреляны. Запомнил даже фамилию одного из расстрелянных — Конноли. А дальше ирландцы создают собственную армию, получившую название республиканской. Сокращенно — ИРА.

Борьба ИРА и империи была яростной, но ситуация оказалась патовая. Британское правительство, потратив несколько миллионов фунтов стерлингов и сотни английских солдат и полицейских, не считая мирных жителей, погибших в результате терактов,осознало, что Ирландия все равно выйдет из состава империи, а Ирландская республиканская армия, понесшая огромные потери, исчерпав запасы оружия и боеприпасов, не знала, как быть дальше.

В декабре этого года Британия предложит лидерам ИРА мирные переговоры, а те на это пойдут. А куда деваться? В результате будет подписан компромиссный договор, по которому Ирландия оставалась частью Британской империи в статусе доминиона — самоуправляющейся колонии, вроде Австралии или Канады; формально страной продолжит управлять король Георг, на ее территории остаются военно-морские базы Соединенного королевства. Северная Ирландия останется частью королевства, а южный доминион получит название «Свободного государства».

А дальше внутри самих повстанцев начнется война, подогреваемая англичанами. Что ж, бритты по-прежнему применяют свою излюбленную методику, известную еще со времен Рима. Разделяй и властвуй.

Самое интересное, что мы, то есть, Советская Россия уже признала независимость Ирландии и мы остаемся единственным государством, которое сотрудничает с ирландскими революционерами. А вот если сейчас подкинуть ирландским повстанцам оружие и боеприпасов, так они, пожалуй, не пойдут на мирные переговоры с бриттами и Ирландия не окажется раздробленной и не будет «малой гражданской войны» в результате которой самые лучшие представители повстанцев погибнут, на радость англичан. А вот будет ли это лучше, или хуже? Но если гибель повстанцев бриттам в радость, то их жизнь и борьба Британскому королевству в тягость. Поэтому, есть смысл сделать небольшую пакость потомкам англов и ютов. Вот, что поделать... Ну, не люблю я Англию. Они мне еще за Смутное время не рассчитались и за помощь шведам. У меня что, англофобия? Хотя, английскую литературу я очень даже люблю. И аглицкие сериалы смотрел с удовольствием.

— Наташа, а просьба о помощи поступила от руководства Ирландской республиканской армии?

— Просьба поступила от Ирландской соцпартии, а если точнее — от ее председателя, Конноли.

— А разве его не расстреляли в девятьсот шестнадцатом? — удивился я.

— Расстреляли отца, а это сын, — пояснила Наташа. — Сына зовут Джеймс. Очень толковый парень, хотя еще и очень молодой. Наверное, твой ровесник. Или ему столько же лет, сколько было тебе, когда мы с тобой познакомились.

— И сколько они хотят?

— В конкретных суммах не знаю, но Джеймс просил пятьдесят тысяч винтовок. Или — на крайний случай, хотя бы двадцать тысяч и по две сотни патронов к каждой винтовке.

Я только присвистнул. Пятьдесят тысяч винтовок — цифра несусветная. Я такую даже рассматривать не стану. Да и двадцать — это очень много. Двадцать тысяч винтовок! Это же целая дивизия. Четыреста тысяч патронов! Или больше? С арифметикой у меня всегда нелады. Нет, не четыреста. Нужно еще один нолик добавить. Офигели они совсем. У нас, на северном фронте, бывало по десять патронов на ствол и ничего, воевали. С другой стороны, мы знали, что сегодня у нас по десять патронов, но завтра-послезавтра подвезут, а этим ребятам брать боеприпасы негде. Так что, при разумном расходовании, двести тысяч патронов может хватить на пару месяцев, а то и дольше.

Наталья, по моему лицу прочитав, что я согласен, поспешила добавить:

— Ты только закупишь оружие, а транспортировка в порт, доставка в Ирландию будет обеспечена французскими товарищами и ирландскими повстанцами. Наши товарищи тебе помогут подыскать продавцов. Может, даже сами все и найдут, только оплачивать придется тебе.

Товарищи из Коминтерна помогут отыскать продавца? Нет уж, лишние посредники мне не нужны. У меня в торгпредстве надежные люди имеются, а связываться неизвестно с кем — не стоит.

А вот самое главное — где мне купить оружие? Франция отпадает сразу. Стопудово, что такая «негоция» не пройдет незамеченной от взора полиции, а мне это не надо. А коли и удастся купить, то цены на оружие тут будь здоров. Долбаные франки уже избавились от основных запасов винтовок, спихнув их Польше, а теперь самим не хватает. В Алжир нечего посылать.

Здесь, на месте, покупка двадцати тысяч винтовок обойдется ... не меньше, чем в четыреста тысяч франков, а еще и патроны. Кладем еще сто. Значит, полмиллиона франков. А ведь еще нужно оплатить транспортные расходы ходя бы до порта, дать на лапу. Нет, Франция — очень дорого.

А если купить в Германии, а еще лучше — в Австрии? Австрийцы, правда, до одури боятся рассердить «великие державы», но мы покупку афишировать не станем. В Австрии оружие должно оставаться, двадцать тысяч винтовок для них пустяк. Теоретически, если подогнать под покупку официальную базу, то купить вполне возможно. Но легально мне оружие не продадут. А вот нелегально — вполне. И смогу сэкономить не меньше двухсот тысяч франков. Значит, кладем триста тысяч, плюс накладные расходы. Значит, первым делом ...

— Володя, ты на меня не сердишься? — спросила Наташа, сбив меня с мысли. — Не считаешь, что я смешиваю личное и служебное? Прости, но я не виновата, что я член французского отделения Коминтерна, а ты являешься торгпредом — почти послом Советской России. Поверь, мне и самой очень неудобно.

— Да ладно. Чего уж теперь, — миролюбиво повел я плечами. — У нас все равно все смешивается — и личное, и служебное. Я думаю — что мне старшие товарищи скажут?

За подобную покупку, совершенную без ведома Ленина или Дзержинского, мне может и нагореть. А может и наоборот, получу очередную благодарность. Но к счастью, что я сам имею право решать. Отчитываться, разумеется, придется. А каковы будут последствия? Но это по ситуации. Если меня поймают с поличным, да еще англичане поднимут шум — будет плохо. Мы же собираемся дружить с Англией, а помощь ирландцам англы расценят как ... Да, как что они ее расценят? Мы бы расценили, как вмешательство во внутренние дела. Но англичане, уличенные во вмешательстве в чужие дела, умеют делать морду кирпичом и отвергать очевидные вещи. Мы же еще такому не научились. Значит, вывод такой. Винтовки и патроны купить, доставить в Ирландию, на радость ИРА, а самому не попасться. Вот тогда и Вовка Аксенов останется цел, и старшие товарищи будут довольны. А уж как будут «довольны» англичане — тут ни в сказке сказать, ни пером описать.

Глава 2. Семейная идиллия ​

Озадачила меня Наталья Андреевна. Я даже отчет тестя о том, что он уже рассмотрел около восьми вариантов покупки будущего банка, но не нашел подходящего, но вот подворачивается вполне себе приемлемый вариант, прослушал в пол уха. И даже вкусный обед, приготовленный стараниями тещи и новой кухарки, ел без особого аппетита. Зачем мне информация о том, что старый Готлиб Юнгштейн, пообещавший отыскать обанкротившийся банк в Латвии, на самом-то деле решил только выкачать из нас деньги, но связи Андрея Анатольевича позволили пресечь его авантюру? И котлеты, кстати, слегка недожарены. Верно, спешили. Но коли соусом полить, так и ничего.

Нет, я определенно зажрался. Мне бы эти котлеты где-нибудь в Череповце года так, восемнадцатого, или в Архангельске девятнадцатого предложили. А про Мудьюг или наш переход по лесу, так вообще молчу.

Нет, все-таки плохо, когда накануне обеда тебе на голову сваливается сложная задача. Допустим, денег я достану, извернусь, без ущерба для основного дела, но где же все-таки взять двадцать тысяч винтовок? И патроны еще.

Первоначально, когда получил «вводную» от супруги, на эйфории от встречи, показалось все просто, все решаемо, но теперь уже начал раздумывать о «подводных камнях». Двадцать тысяч винтовок — очень неудобная партия. С одной стороны — она небольшая. Ни одно государство не станет заморачиваться двадцатью тысячами, разве что мелкое, вроде какого-нибудь эмирата. А с другой — огромная, если говорить о частных лицах.

Оружейный бизнес — дело нешуточное. «Оружейных баронов», строящих свою империю на покупке-продаже огромных партий оружия здесь пока нет, все находится в жестких руках государства или государств. А новый человек, пытающийся купить такую партию, непременно попадет в зону внимания полиции.

Но рисковать все равно придется. Так где винтовки-то брать? Франция сразу отпала. Австрия или Германия? Слышал крем уха, что можно закупить немецкие Маузеры 1898 года. Франция как раз их скупает на металлолом. Закупить от имени подставной фирмы какой-нибудь нейтральной страны, типа Норвегии или Дании, разобрать и вывезти, а потом собрать и перевезти сразу в Ирландию. А что, вариант. Если разбирать аккуратно, а взять, скажем, дополнительную тысячу стволов на тот случай, что какие-то винтовки безнадежно испортятся, то реально.

Самое слабое место — выгрузка и доставка оружия ИРА. А уверения, что Коминтерн сумеет обеспечить место прибытия, а также безопасную погрузку-разгрузку уже казалось полным бредом. Почему Коминтерн сам не занялся этим делом? С их-то связями... Купить, допустим, несложно. Но как провезти двадцать тысяч винтовок в Ирландию? Насколько помню, существует определенный стандарт — двадцать винтовок в ящике. Значит, тысяча ящиков, каждый из которых весит... Центнер, а может и чуть больше. Центнер — плюс-минус десять килограмм. Значит, сто с лишним тонн. Офигеть. Минимум пять вагонов. Да, а я еще патроны не посчитал, а это еще два вагона. Семь вагонов. Считай, целый железнодорожный состав. Или почти состав. А потом их потребуется перегрузить на судно, тайно выйти из Франции или иного европейского порта, миновать английские пограничные катера, таможенников и отыскать место разгрузки. И нельзя выбирать крупный порт, где свирепствует таможни. Мелкий? Сколько таких в Ирландии? Сразу же привлечем внимание зевак, те быстренько сообщат в полицию, а вскоре примчится не только полиция графства, но и солдаты, поднятые по тревогу. Опыт борьбы с внутренними врагами у Британской империи огромный. Значит, разгрузку придется проводить прямо в море, перетаскивая ящики на шлюпки. Или перегружая. Как там у моряков называется подъемный кран?

Эх, жаль, нет у меня подвязок в Северо-Американских соединенных штатов. Там и частные предприятия, и оружие осталось после Первой мировой войны. Рады будут, если я их избавлю от некого количества стволов.

Винчестер, скажем, весит полегче, нежели винтовка Мосина, но и ящики там вмещают десять винтовок. Но все равно — общий вес груза поменьше, значит, и фрахт дешевле.

Но пока я туда доеду, пока отыщу нужных людей, пока все проплачу и договорюсь, пока отправлю, пройдет месяца три, самое малое, а реально — полгода. К этому времени уже и ИРА начнет мирные переговоры с правительством Британской империи. Срок у меня месяц, максимум — два.

Нашел бы Коминтерн продавца, решил все организационные вопросы, а потом бы обратился ко мне за помощью в финансировании. Но теперь и я, вроде бы, кое-чем Коммунистическому Интернационалу обязан. Да и Наталье пообещал. Что ж, «Чапай думать станет».

— Олег, скажите, а что нынче на Москве в моде? — поинтересовалась вдруг теща, прервав мои нелегкие думы.

— В моде? — вытаращил я глаза.

— Ну да. Что женщины предпочитают, а что мужчины? Судя по газетам, война уже подошла к концу. Пора с военных мундиров на статское платье переходить. Вот, наверняка такого костюма, как у вас, ни у кого нет? Не начали такие костюмы шить? Вам очень идет.

Я беспомощно поискал глазами глаза Наташки, а потом тестя. Но они делали вид, что им совсем не смешно. Интересно, Ольга Сергеевна всерьез такой вопрос задает или для поддержания разговора? Сейчас вот брякну что-нибудь про форму номер восемь. «Что сперли, то и носим». Главное, не употребить иной глагол, вместо нейтрального «сперли». Какая к лешему мода в стране, где только-только закончилась гражданская война, а на окраинах еще идут боевые действия? Еще хорошо, что нэп начался пораньше, нежели в моей истории, а иначе ходили бы с голым задом. А чтобы сшить такой костюм, как у меня, требуется ткань качественную отыскать, а где ее в Москве сыщешь?

Хотел ответить что-то нейтральное, но вмешался тесть, спасший меня от неудобного вопроса:

— Оленька, Олег у нас человек вне моды. Разве он обратит внимание на такую ерунду, что модно, а что нет? Кстати, Олег Васильевич, хочу вас поздравить.

— А что такое? — слегка насторожился я.

Граф Комаровский отодвинул столовые приборы, чтобы они не нарушали торжественность момента и важно произнес:

— Французское геральдическое общество, а также Российское Петербургское Дворянское Собрание в изгнании, признало ваше право на получение титула виконта, а позже, после моей смерти — на титул графа. Если, разумеется, вы не откажетесь от графского титула в пользу будущего наследника.

Тесть со значением покосился в сторону Наташкиного живота, а старая большевичка, носящая в себе будущего графинчика, сделала вид, что ничего не слышит, а увлеченно поедает очередную воблу, привезенную любимым мужем из Москвы. И тесть с тещей потихонечку отщипывают от рыбки, лежащей перед дочерью. Стесняются взять побольше, а попробовать хочется.

А ведь я снова забыл привезти супруге соленых огурцов, хотя мог бы закупить из свежего урожая. Солят у нас вовсю и на базарах продают. М-да, склероз. Или не склероз, а нежелание тащить с собой еще и посудину с солениями.

Кстати, я нынче посвоевольничал. Оставил жене не две дохлых сушеных рыбки, а половину того, что тащил с собой из Москвы. Остальное пойдет боевым товарищам, вместе с черными сухариками, что так любит Петрович. Исакова еще ожидает подарок. Две бутылки водки, еще из довоенных. Но, надеюсь, мое «головное» начальство из Центросоюза приняло во внимание, что в Париже достаточно много русских, что станут охотно покупать и сушеную воблу, и соленые огурцы. Стало быть, буду ожидать прибытия парохода с российскими товарами. Шкуры должны привезти, сушеные грибы с ягодами, что-нибудь там еще. Но не сейчас, а через месяц.

Надеюсь, санитарный контроль они пройдут? А вот если не пройдут, или эмигранты не раскупят, то рыба сгниет, а огурцы прокиснут прямо в бочках, придется мне компенсировать расходы...

Ну вот, сижу за столом, с семьей, а в голове все не то. Успею обдумать деловые проблемы. Ишь. Дворянское собрание в изгнании... И это при том, что во Франции республика. Но пусть старички играются. У нас, в девяностые годы, тоже появились Дворянские собрания, в которые вступали «потомки» дворян. И откуда они повылазили-то?

— От титула я, разумеется, откажусь, только, пока не станем забегать вперед, — проговорил я, постучав костяшками пальцев о столешницу. — Все-таки, наследнику или наследнице еще предстоит родиться, а я человек суеверный. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Аристократы, а вместе с ними два убежденных большевика, дружно застучали по столу. М-да... Но а я сам-то чем лучше? Помнится, давным-давно, в очень далеком будущем, мы с женой не решались закупать детское «приданое», пока не родилась дочь.

— Наташа, а ты сказала Олегу, что вас приглашают в президентский дворец? — поинтересовалась теща.

— Забыла, — спохватилась Наталья. — Из-за прически дурацкой все из головы вылетело. Да, мне вчера Никита звонил — в торгпредство пришло официальное приглашение, что первого сентября в Елисейском дворце, в зале Мюрата, состоится вручение орденов Почетного легиона иностранным гражданам, оказавших услуги республике. Да, в приглашении сказано, что месье Кустов-Комаровский приглашается с супругой. Еще очень просили, чтобы ты надел свою старую императорскую медаль.

— А у Олега есть медаль? — удивился тесть.

— Георгиевская, и только четвертой степени, — скромно признался я.

Про свои ордена, полученные от новой власти, я умолчал. Хотя, какая здесь тайна? Наташка наверняка родителям уже хвастала. Или нет? А на фига президенту Франции нужно, чтобы советский торгпред явился на прием с медалькой? Какая-то высокая политика, мне неведомая? Есть, разумеется, идея: сейчас идет процесс подписания дипломатического признания Францией Советской России. Возможно, моя медаль подчеркнет некую преемственность между имперской Россией и РСФСР?

— Олегу нужно обязательно пошить новый костюм, — уверенно заявила теща. — Да и Наташе потребуется новое платье.

Про то, что Наташе потребуется новое платье — это понятно. К сентябрю месяцу животик у любимой увеличится еще больше, а пойти на прием в платье, пошитой горничной — не комильфо. В Москве такое бы прокатило, а платье показалось бы очень нарядным, но здесь совсем иное дело. А вот зачем мне шить новый костюм? У меня еще и этот неплох.

У супруги, однако, было другое мнение.

— Папа, ты позвони своему портному, пусть он завтра же придет и снимет мерку с Вол... с Олега.

Спорить с беременной женщиной по вопросам, касающимся гардероба, смысла нет. Да и не с беременной тоже.

— Завтра я не смогу, — забеспокоился я. — Завтра мне в торгпредство ехать, смотреть — не напортачили ли чего.

— За две недели не напортачили, так что за один день ничего не случится, — безапелляционно отрезала супруга. — Портной завтра с утра придет, а после обеда в торгпредство и поедешь. Или такси возьмешь, туда съездишь, а потом и домой вернешься. До сентября времени уже всего ничего осталось, а хороший костюм шить — это не гимнастерку с галифе на складе получить.

Ишь. Наталья уже называет особняк родителей домом? А почему бы и нет? Должен быть у девушки дом, после стольких лет скитаний. Это у меня до сих пор нет своего угла, если не считать кабинетов на Лубянке, да в Борисоглебском переулке. Ну, в торгпредстве еще, понятное дело. Нет, я не жалуюсь, уже даже и привык. И про такси Наташа права. Кстати, а почему я до сих пор не купил для торгпредства машину? Одна у нас должна быть. Та, на которой Шпигельглас из Германии удирал. Она должна стоять в одной из конюшен, которую я прикупил на будущее. Если поменять номера, то можно использовать. Но лучше купить парочку новых. Вот, с водителями похуже. Сам-то я водить умею, но нет водительского удостоверения. Какие документы требуются во Франции для управления автомобилем? Или их пока нет?

Да, возьму на заметку — обзавестись авто, нанять пару водителей. Водителей лучше брать из коренных обитателей, вроде моих ветеранов из Иностранного легиона, а не из эмигрантов. Нынче половина таксистов из бывших офицеров. Недовольны, видите ли, своим положением. Подождите, вот когда из Турции остатки армии Врангеля повалят, будут и этому рады. А нет... Ну, будем вас потихонечку в России возвращать. Сам белогвардейцев не люблю, но русскому человеку лучше в России умирать. А у нас, как вопрос с Финляндией и Польшей окажется закрыт, еще Средняя Азия останется.

— Олег, вы же наверняка в курсе — как погиб Маяковский? — поинтересовалась вдруг теща. — Знакомые говорят, что его убили по приказу Дзержинского.

— Мама, а ты зачем чужие глупости повторяешь? — возмутилась Наташа, а Андрей Анатольевич укоризненно сказал: — Оленька, даже если бы твоего любимца убили по приказу Дзержинского, то Олег бы все равно ничего не сказал.

— Ну вот, уже и спросить ничего нельзя? — поджала теща губы.

— Нет, почему же, тут все нормально, — поспешил я ответить, пока Ольга Сергеевна не принялась обижаться. Обидится-то она на мужа с дочкой, а виноват, в конечном итоге, окажется зять. — То есть, нормального-то ничего нет, но Маяковского действительно убили. Только, ВЧК к этому отношение не имеет. Убийство произошло на почве ревности. Имеется женщина, которая неравнодушна к поэту, но у нее имеется еще и муж, и любовники. Так вот, очередной любовник, застав в постели свою избранницу с поэтом, не выдержал, и застрелил Маяковского.

Ух ты, каким я суконным языком-то сказал. Два раза упомянул «имеется» в одном предложении. Хорошо, что не пришлось пересказывать всех перипетий отношений Маяковского и семьи Брик. В здешних газетах о том не писали, а сплетни еще не получили такого распространения и такой веры, как в Советское время.

— Значит, убили его из-за бабы, — резюмировал тесть. — А у нас, как всегда, под такое убийство подведут политическую базу.

Эх, как же вы правы, господин граф! У нас ведь и Сергея Есенина убили чекисты по приказу не то Каменева, не то Зиновьева. Правда, ВЧК уже не было, но чекисты оставались. И про смерть Маяковского в тридцатом году станут сочинять небылицы, и Максима Горького отравили не то по приказу Сталина, не то враги Советской власти.

— Андрей, ну что ты такое говоришь! — всплеснула руками теща. — Маяковский — великий русский поэт, хотя он и отдал свое перо разрушительным силам!

— Оленька, ну какой же из Маяковского поэт? — сморщился тесть. — У него же ни смысла в стихах нет, ни красоты. Ты еще скажи, что Бурлюк является художником.

А дальше между Комаровскими-старшими начался спор — считать ли Маяковского поэтом или нет? Мы с Наташей в спор не вмешивались. Я не великий поклонник лирики Маяковского, а то, что мне нравилось, он еще не написал. А Наташка, как мне показалось, слышать о Маяковском слышала, но если и читала, то какие-нибудь «альманашные» стишки, не более. А вот теща, которая мне казалась человеком консервативных взглядов, знала не только раннего Маяковского, но и стихи Велимира Хлебникова, и даже смогла процитировать Мариенгофа. А я, к стыду своему, только слышал об этих поэтах, но их стихов не знал.

Мы с супругой немного переживали — не подерутся ли Андрей Анатольевич с Ольгой Сергеевной? Вон, теща уже обозвала супруга «замшелым пнем от классики», а тот ее — «фурией футуризма». Но, как говорят, милые бранятся — только тешатся.

Поспорив, тесть с тещей заулыбались и, слегка смущаясь присутствия молодежи, чмокнули друг друга в щечки. Мне даже захотелось сказать: «Горько!», но не стал. Совсем тогда засмущаются. А вообще, надо бы выяснить — сколько лет уже женаты Комаровские? Может, какая-нибудь круглая дата намечается? А вообще, хорошо, что у моей Наташки такая дружная семья. Жаль, конечно, что старший брат погиб, пообщались бы. Или вначале бы постреляли друг в друга.

Глава 3. Задумавшийся кролик

Прибытие начальника всегда создает у подчиненных нервозную обстановку. Сначала, после его отъезда кажется — а как без него, родимого, жить-то станем? — потом выясняется, что с обязанностями руководителя прекрасно справляется заместитель, а когда возвращается Главный, уже думается, что без него-то все было лучше. И не дергали по пустякам, а дело делали и жили вольготнее. И вообще, хороший начальник такой, которого никто не видит и не слышит, а дело идет. Но это в теории. В реальности – только-только отвернулся, как сразу же за твоей спиной начинается твориться разное безобразие. Безобразия нарушают, водку пьянствуют. Нельзя подчиненным давать расслабляться.

Но я отсутствовал всего две недели, а не три месяца, как в прошлый раз, поэтому шибко отвыкнуть от любимого начальника не успели, не спились, а главное - ничего сверхсрочного и сверхважного не случилось.

Выслушав отчет Никиты Кузьменко, покивал, мысленно похвалив парня. Жаль, Феликс Эдмундович не успел подписать Почетные грамоты, а то бы можно вручить. Ладно, получит их на наш профессиональный праздник. Можно, кстати, в декабре парня в Москву отпустить, пусть домой съездит.

Никиту снова можно представлять к какой-нибудь награде. Не к ордену, так хотя бы к медали. Мало того, что все закупки, проведенные еще при мне, оформлены надлежащим способом и отправлены в Россию, так он успел начать ремонт той самой конюшни, которую я купил. Те, кто не в курсе напомню, что лошадей в Париже свели на нет, а вот помещения для их содержания остались. А они почти в центре, земля дорогая, а сейчас цены упали. А стены добротные, даже крышу не нужно менять. И чердак высоченный. Сейчас там кроме голубей никто не живет, но если поработать, то получится несколько жилых помещений. Без отопления, правда, но летом жить и работать можно. Вот, полы, конечно, после лошадей перестилать, внутренний ремонт делать. Вода и канализация подведены еще в прошлом столетии, а уж раковины да унитазы поставим. Французы бы еще и архитектора наняли, который составил бы чертеж перепланировки, но у меня имеется Александр Петрович. Он, хотя и сапер по основной специальности, но инженерное дело знает неплохо. Возможно, что прорабом его не стоит назначать, но коли учился дома взрывать, то чертежи составлять умеет и общее представление об архитектуре имеет. А согласовывать планы перепланировки конюшни ни с кем не требуется, это не историческое сооружение. Вот, если бы мы наш особняк собрались переделывать, замучились бы с согласованиями и утверждениями. А вот в конечном итоге все равно бы все осталось по-прежнему.

Я бы и не одну конюшню купил, пока цены приемлемые, но перехватили. Не один советский торгпред такой умный, есть и другие. Эти-то понаделают в экс-конюшнях каморок, станут их сдавать семьям. Кровопийцы!

Мы из этой конюшни планируем сделать недорогое жилье и мастерские для тутошних художников. А что такого? Париж, как-никак, Мекка художников. Народ сюда тянется отовсюду. Не каждый из приезжих станет Пикассо или Модильяни, но каждому из начинающих требуется и кров, и мастерская. А в идеале – чтобы все это совмещалось в четырех стенах. Молодые художники народ небогатый, но, если художников собрать побольше, вот вам и прибыль. Конечно, на первым порах, придется вложиться, но деньги мы собирались «отбить» через год, может через два, а приносить прибыль — годика через три, не раньше. Но мы здесь собираемся задерживаться надолго, спешить не станем.

Я прикидывал, что двенадцать квадратных метров, плюс пара квадратов на санитарный блок – унитаза и раковины, на одного, не сильно упитанного, художника вполне себе хватит. Ванные и кухни не предусмотрены, но в Париже имеются общественные бани, а питаются молодые люди либо в дешевых кафе, либо всухомятку. Впрочем, черт с вами. Скажу Петровичу, чтобы предусмотрел две общие кухни, чтобы могли себе макароны сварить или рис. А может, тогда и туалеты сделать общими, по два на этаж? А в каждом по три унитаза и, опять-таки, раковина. Значит, за счет ликвидации санблоков, можно «выкроить» еще несколько комнат.

И что у меня получается? М-да, получается у меня общежитие, типа того, в котором я жил в студенческие годы. Но есть и свои плюсы, о которых мы мечтать не могли. Комнаты не на четверых-пяти человек, а на одного, и в каждой имеется раковина и вода. Шикарно!

Значит, после ремонта можно сдавать тридцать «студий», а за половину цены – еще и двадцать на чердаке. Нет, «студий» станет больше, все сорок.

Вот только, управляющему нашим домом (точнее – это мой дом, потому что пришлось оформлять на свое имя), помимо прочих обязанностей придется смотреть, чтобы жильцы не обзаводились несанкционированными обогревателями, и не пытались разводить костры на чердаке. Спиртовки, опять-таки примусы, самодельные обогреватели тоже станут под запретом. А уборщицу на кухни и туалеты нанимать? Или пусть дежурства организовывают? Нет, художники народ творческий, к уборке помещений не пригодные, а что уж там говорить о местах «общего пользования»! Загадят все. Нет уж, лучше нанять уборщицу.

Художники для нас – это вообще ценные кадры. Бродят они везде и всюду, по городам и селам, на пленэр выезжают с мольбертами и кисточками. Зарисовки в блокноты делают, да еще и фотоаппараты с собой берут, чтобы запечатлеть бель де Франс, а еще Германию и прочие европейские страны. А ежели что – забредет там, на военный завод или на какую-нибудь секретную базу — так что с художника взять? Они люди одухотворенные, о бытовых или иных проблемах не думают.

Надо бы отыскать парочку ребят, специализирующихся на промышленных объектах и на рабочих. Следует запечатлеть человека труда, в его естественной, так сказать, обстановке – около станка, или в цехе, где собирают сложные агрегаты. Скажем – новый двигатель для самолета. Не всем же рисовать обнаженных натурщиц да юных балерин в голубых перышках. Новое время – новые веяния. И советские художники, а особенно – фотохудожники станут сюда приезжать.

И начинающим журналистам станем сдавать комнаты. Журналисты тоже нужны отечеству. А квартплата будет чисто символическая – сто франков в месяц. Но деньги станут платить вперед, а в случае малейшей задержки выселяться на улицу.

— Олег Васильевич, я на ремонтные работы в конюшне немцев подрядил, — сообщил Никита.

— А немцы тут откуда взялись? — удивился я. Если бы он нанял арабов, тогда понятно, хотя и с натяжкой. Алжирцы начнут наезжать после Второй Мировой войны. Вроде бы, гастербайтеры из Германии во Франции не водятся, хотя сами немцы бы с удовольствием подрядились бы восстанавливать французскую экономику, а не платить золотом и сырьем.

— А это из числа бывших военнопленных, — пояснил мой заместитель. — Их во время войны куда-то в Африку отослали, теперь вернули, а из Германии нужных документов нет, ждут отправки и оплаты проезда. А чтобы не голодать, парни на любую работу согласны. И берут не в пример дешевле, чем французы. Работают-то они без официального разрешения. Я бы и не узнал, один знакомый, у которого мы партию краски брали, посоветовал. Я этих немцев у фермера перехватил, который дом собирался строить. Правда, помимо жалованья пришлось еще и на наши харчи договариваться. Но все равно – наполовину дешевле, нежели французов нанимать. И профсоюза у этих нет.

Вот оно как. Ждут, значит. Наши бы пленные, которых отпустили домой, правдами и неправдами бы сами выбрались, а эти ждут документов и указаний. Аккуратисты, блин. А может, их в Германии никто и не ждет, поэтому не спешат возвращаться? Или уже знают, что дома с работой плохо, инфляция, поэтому решили немного переждать? Правда, то «немного» может затянуться на несколько лет. В общем, вариантов много, но нам самое главное, чтобы дешево и сердито. А немцы люди добросовестные. Вон, в моей России до сих пор стоят дома, построенные немецкими военнопленными и даже штукатурка не обвалилась. Профсоюза нет – это тоже хорошо. Не станут требовать дополнительных отчислений неизвестно куда.

— Все правильно, молодец, — похвалил я Никиту. Посмотрев в слегка усталые глаза парня (видимо, утомился от разговора с начальником), спросил. — А теперь говорите, товарищ Кузьменко, что у нас плохого стряслось? Апаши зашевелились или эмигранты обещают торгпредство спалить? Или и того хуже — министерство финансов двойные налоги решило с нас брать?

— Не знаю, Олег Васильевич, как и сказать… — задумался Никита, переводя взгляд на окно.

Что там можно увидеть? Оконце узкое, словно бойница и забрано решеткой. Из него, верно, гугеноты отстреливались в Варфоломеевскую ночь.

— Никита, ты напрямую говори, — попросил я, начиная терять терпение. — Мы же с тобой не первый год лямку тянем, знаешь ведь, что если по делу – то и ругаться не буду. А коли и буду, так бить не стану. Ну, если и побью, то не очень больно. Ты у меня чекист, или где?

— Такая вот штука у нас, товарищ начальник, — перешел Кузьменко на казенный тон. — Евгений Кожевников у меня стал вызывать подозрение. Кажется, ничего такого, предосудительного, придраться не к чему. Но…

Евгений Кожевников – тот самый сотрудник, который имел неосторожность появиться в нетрезвом виде, надерзить начальнику, то есть мне, за что был наказан — отправлен на мытье полов в торгпредстве. Вместе с ним тогда понесла наказание и Светлана Николаевна, ныне ставшая Исаковой. Но полы они мыли не слишком и долго – не больше недели, а потом я уборщиц нанял. Понятно, что трудотерапия нанесла урон самолюбию парня, но это его проблемы. Если уж сильно обиделся, кто мешал ему написать рапорт о возвращении в Россию? А там бы сидел и жаловался Чичерину на начальника-самодура. Авось, из Москвы бы попытался мне немножко напакостить. Сильно бы не получилось, а по мелочи – святое дело. Скажем – задержать отправку ко мне специалистов, «потерять» отчет… Ну, мелкие чиновники умеют такие дела творить.

— Придраться, говоришь, не к чему, но что-то вас смущает, да? — перешел и я на деловой тон.

— Смущает. Кожевников за последнюю неделю начал опаздывать из увольнений. Ладно бы, если девушку себе завел, в ресторане выпил – понятно, дело житейское. Я бы даже вам не стал докладывать, а дал бы вздрючку. А когда по делу куда-нибудь в город уходит – тоже не все ясно. Позавчера сказал, что собирается партию лекарства заказать, мол – с продавцами договорился, нужно по сумме уточнить, поэтому вернется не раньше одиннадцати.

— И…?

— Так он эти лекарства еще на прошлой неделе заказывал, и по деньгам уже все готово, банковский чек выписали – а не наличку, чтобы вы не ругались, лекарства уже на нашем складе лежат, отправки ждут. Поэтому, у меня вопрос – где он болтается, и почему врет? И очень уж он задумчивым стал. Раньше такого не водилось. Я бы ему хвост приладил, но где людей взять? Самому идти, так он меня в момент вычислит, а использовать кого-то из наших – так тоже не выйдет. Мы тут все друг дружку знаем.

— Понял вас, товарищ Кузьменко, идите. Теперь это моя головная боль.

Никита, довольный, что спихнул на плечи руководителя проблему, ушел, а я, разумеется, остался думать. Отчего-то запомнилось, что Кожевников стал «задумчивым». А люди задумчивые могут представлять опасность.

А может Никита просто запаниковал раньше времени? Может и так, но я Никиту еще с Архангельска знаю. Он зря докладывать не станет.

Итак, Евгений Кожевников. Его личного дела у меня здесь нет, но кое-что помню. Постарше меня года на три. Стало быть, двадцать пять-двадцать шесть лет. Из семьи рабочих, но высококвалифицированных, коли папа смог платить за обучение в гимназии. В университете не учился. Во время империалистической на фронт не попал ни как доброволец, ни по мобилизации, потому что трудился в Земгоре, то есть, в Главном по снабжению армии комитете Всероссийских земского и городского союзов. В Земгоре обожали военную форму, поэтому их именовали «земгусарами». И был Женечка на какой-то мелкой должности, но из-за этого в действующую армию не попал. А потом, после революции, из-за дичайшей нехватки образованных людей, особенно, владеющих иностранными языками, в органах власти, оказался в наркомате иностранных дел, а не в пехотном полку или маршевом батальоне. А там, сколько помню, занимал должность целого начальника отдела, но командировку в качестве рядового сотрудника в Париж воспринял как повышение. Правда, некая начальственная фанаберия оставалась, но я ее быстро вывел.

Не стану осуждать парня, что не пошел воевать. Нельзя, чтобы все воевали, кому-то и в тылу трудиться. Ну, «поземгусарил» и пороха не нюхал, такое бывает. А армию снарядами снабжать надо было. Нареканий на него не было, а некое противодействие начальству – так это мелочь. А теперь, значит, стал задумываться. Хм…

Как там у классика абхазской литературы о задумавшемся кролике?

Задумавшийся кролик

На холмике сидит.

Видны оттуда пампа

И Лягушачий Брод.

Но буря все равно грядет[1]!

Но я пока подожду сдавать задумавшегося «кролика» удавам. Надо еще кое-что проверить, а уже потом решать. В этой жизни бывает все. Может, парень влюбился не в живую женщину, а в некий образ и теперь ходить на берега Сены повздыхать? Ну, или прочитал «Собор Парижской Богоматери», а теперь ищет – не покажется ли из-за горгульи Квазимодо или Эсмеральда?

Значит, торопиться не станем. Поэтому, подпольщица Светлана Николаевна получила особое задание – отследить маршруты передвижения товарища Кожевникова, обратив особое внимание, если оные пути совпадают с какими-то опасными для торгпредства учреждениями. Скажем, полицией или местом, где мы уже отследили скопление эмигрантов. Кто знает, а не решил ли Евгений отомстить мне? А как можно это сделать? Не напрямую, через тех людей, которые могут нам сделать реальную пакость, а не мелкую.

Мадам Исакова уже показала, что умеет работать в качестве агента наружного наблюдения. И, хотя Кожевников ее прекрасно знает, но женщина может изменить образ лучше мужчины. А в случае чего и подозрений вызывает меньше. Никто до сих пор не слышал о женщинах-филерах, а зря. Такие были, и действовали успешнее, нежели мужчины.

Светлану Николаевну я озадачил, а вот ее супруга – товарища Исакова о предстоящем задании жены в известность ставить не стали. Зачем ему лишнее? Во-первых, Александр Петрович занят на перестройке конюшен, а во-вторых, я еще не забыл, как бывший штабс-капитан однажды проявил чистоплюйство. Давненько это и было, а я Петровичу доверяю, даже собственную спину смогу доверить – прикроет (понадобится – я его спину прикрою), но если он включит, что «шпионить за товарищами – это постыдно!», то я не знаю, что с ним и делать. Вроде, человек со мной уже второй год трудится, а от некоторых вредных замашек избавиться не может. А кто бы спорил, что за товарищами шпионить прилично? Никто и не спорит. Так мы и не шпионим. Мы просто присматриваем, что тут плохого?

Бывшая подпольщица тоже была согласна, что посвящать мужа не следует. Она ведь его любит, так к чему расстраивать Сашеньку? А с заданием она и одна справится, даже девушек из канцелярии просить не станет.

Согласен с умной женщиной. Не будем расстраивать Александра Петровича. Но чересчур честных и порядочных людей тоже нужно использовать. Не поручать им неприличных дел, вот и все.

[1] Фазиль Искандер. Кролики и удавы

Глава 4. Шантажистка из салона

Дорофей Данилович, подобно Атланту, державшему небесный свод, подпирал дверь гостиницы «Виолетта». Судя по следу жизнедеятельности голубя на ливрее, стоит давненько. Видимо, постояльцы разбрелись по своим делам. Увидев меня, он не вскинулся с радостью, как раньше, а лишь уныло протянул мне руку.

Пожимая тяжелую длань швейцара, спросил:

— И что не весел?

— А чего веселиться-то? — грустно отозвался бывший циркач. — Ивонна моя на днях дурную болезнь подцепила, лечи ее теперь.

Твою мать! А я-то с ним за руку здоровался. Понимаю, что дурные болезни через рукопожатие не передаются, но все равно, страшновато. Не забыть бы руку вымыть с мылом. Лучше с хозяйственным. А Данилыч, видимо, желая поделиться горем, принялся изливать душу:

— Говорил же ей, дуре — вот, есть у тебя постоянная клиентура, надежная. Пусть небольшая — человек десять, зато свои, проверенные. Так решила, дура набитая, с матросиком американским пошуршать — мол, пять долларов на дороге не валяются, как-никак, по нынешнему курсу тридцать пять франков, а постоянный клиент нынче жадный, больше тридцати за ночь не дает, а за раз — так и не больше двадцати. А франк-то падает! Теперь вот и на работу не ходит, а врачи деньги дерут. Упаковка сальворсала десять франков стоит, а таких упаковок на курс лечения десять штук надо! Сто франков! Это мне тут две недели стоять, да и то, не наберу столько чаевых.

— Ничего, если не запущено, так вылечат, — утешил я швейцара, мысленно поправив название лекарства на «сальварсан». Сам бы не знал, если бы мы его не закупали едва ли не центнерами и не отправляли в Россию. У нас там сифилис — болезнь революционных матросов и мирного населения, примкнувшего к ним, а тут, понимаете ли, производственная травма у женщины. — А франков я тебе немножко подкину, если, конечно, есть за что.

— Эх, Севка, никак я тебя раскусить не могу. Вроде, и не француз ты, и на ажанов не работаешь, а вопросы странные задаешь, — привычно вздохнул швейцар.

Это у нас тоже своеобразный ритуал. Данилыч постоянно вздыхает, пытаясь меня прощупать — определить мою должность и пристрастие к новостям именно из этой гостиницы, но на самом-то деле он давненько зарубил на своем могучем носу — меньше знаешь, больше франков.

Я тоже привычным жестом полез в карман, вытащил из него заранее заготовленную красно-белую бумаженцию в десять франков и, стараясь не коснуться руки Данилыча,

— Вот видишь, на одну коробку сальварсана ты уже заработал.

Десять франков — стандартная цена просто за встречу, и за разговор. Для меня немного, а швейцару лишняя денежка.

— Так вроде, больше-то ничего нового и нет, кроме Ивонны, — почесал потный затылок Дорофей Данилович, с сожалением поглядывая на мой карман. — Да и управляющий дюже лютует. Запрещает, паскуда, о постояльцах лясы точить с посторонними. Мол — нужно хранить тайны наших клиентов, право на их приватную жизнь, а если кто-то интересуется кем-то из обитателей, чтобы сразу ему докладывал.

Товарищ Сегень — дядька строгий. И правильно, что запрещает вести своему персоналу разговоры о постояльцах.

— Так ты указание управляющего выполняй, если приказано, — пожал я плечами. — Так и скажи — дескать, приходил один хлыщ, хорошо одетый, представился Всеволодом Владимировым, вынюхивал все. — Внимательно заглянув в прищуренные глазенки швейцара, хмыкнул. — Эх, Дорофей Данилович, а что же ты мне сразу-то не сказал, что ты обо мне управляющему уже сообщил?

Судя по тому, как дернулась щека швейцара, я угадал точно. А Сегень мне пока ни о чем не докладывал. Впрочем, я его еще и не видел.

— Сева, да ты пойми, — заюлил Дорофей. — Я же человек подневольный, за место держаться должен.

— Так я тебя в чем-то обвиняю? Я же тебе сказал, что ты можешь о нашем разговоре управляющему доложить. Вот только, отчего ты сам сразу о том не сказал? — покачал я головой, изображая крайнее недовольство, хотя прекрасно знал, что отставному атлету доверять нельзя ни на грош, ни на сантим. — Плохо это, Дорофей Данилович, очень плохо. Кто знает, может ты уже и ажанам про меня рассказывал?

— Не, ажанам я про тебя не рассказывал.

— А кому рассказывал? — насупился я, снова засунув руку в карман. Для швейцара было непонятно, что там у меня — еще бумажки, или какое-то оружие.

— Да никому, кроме нашего управляющего. А вот про гостиницу, да про ее обитателей, уже пару раз справлялись. Молодчики, вроде тебя. Кажется, соплей можно перешибить, а глянешь — мороз по коже. Не эмигранты, французы чистопородные, и не из уголовных — этих я всех в округе знаю, а из других. Может из ажанов переодетых, а может и покруче. Выправка у них не военная, как у тебя, но видно, что мундиры носили. Я же швейцаром здесь давно стою, глаз наметан.

Кто-то покруче? Уж не тайная ли полиция проявляет интерес к гостинице? Или разведка? Вполне возможно, потому что я бы на месте правительства Франции проявил интерес к недвижимости, что закупает советское торгпредство. Стоп. А разве у меня военная выправка? Господа и товарищи офицеры уверенно вычисляли во мне не то прапорщика военного времени, не то подпоручика из вольноперов, которые как раз настоящей-то муштры не видали.

— А управляющему ты об этих молодчиках рассказал? — поинтересовался я.

— Управляющему не говорил, не велено, — со значением сказал Данилыч.

Ясно. Сегень ведь своему персоналу лишнюю денежку не заплатит. И эти молодчики, что задавали вопросы, не желали напрасно тратить деньги. А десяток-другой франков — великая сила. Что ж, в кармане у швейцара появилась еще одна упаковка лекарства для супруги. Я даже не задумался, что не стоит касаться руками ладони швейцара.

— И что ты молодчикам без мундиров сказал?

— Сказал, что гостиница принадлежит советскому торговому представительству, обитают здесь, в основном, эмигранты да те, кого представительство на работу взяло. Ничего предосудительного сказать не могу. Баб, конечно же водят, но в меру, пьют тоже, как все.

Ишь ты, баб они водят... А с другой стороны — не мужиков же им приводить, верно?

— А из постояльцев никто с этими молодчиками не якшался? — поинтересовался я, вроде бы и небрежно. Я же в «Виолетту» заселяю тех, кого мне из Москвы шлют. И из наркомата торговли, и своих. Где-то ведь нужно людям перекантоваться, пока я им фронт работ не нарезал, верно? Да и потом большинство тут живет. А куда еще селиться? Снимать квартиру в Париже — так это немногим дешевле выйдет, чем гостиница, а тут за вами уход и забота. И белье поменяют, и буфет утром по скромным ценам.

— Не, не якшался. Или если и якшался кто, то я не видел. Но думаю, что все равно не якшались.

Вот и ладно. Будем считать, что мои французские коллеги просто прощупывали гостиницу и постояльцев, а не проводили оперативные мероприятия.

— Да, неделю назад барынька одна из гостиницы съехала, — сообщил швейцар.

— А что за барынька? — спросил я, хотя можно было бы догадаться. Женского населения в «Виолетте» не много, а за барыньку может сойти лишь одна. И не ошибся.

— Эта, которая на ученую мышку похожа. Мария.

Значит, мадмуазель Семенцова подыскала квартиру? Любопытно. А на какие шиши, простите? Конечно, в прошлый раз она очень неплохо подзаработала на «семейной лотерее», выручив за Сезанна двадцать с лишним тысяч, но она собиралась пустить все деньги на развитие бизнеса.

— А куда съехала, неизвестно?

— Как это неизвестно, очень даже известно, — прищурился швейцар и в его кармане появилась третья упаковка лекарств. — Таксист за ее вещами приезжал. Барахло свое барышня на улицу Бержер, дом четырнадцать отправила.

Точно, мадмуазель Семенцова либо банк ограбила, либо еще одного Сезанна где-то сперла и продала.

Ну ладно, пора мне отсюда и ноги делать. Вон, как раз такси подъезжает. Можно бы и пешком, но на авто быстрее. Нет, определенно нужна собственная машина.

И вот, я уже в Латинском квартале, перед вывеской «Prosto Maria», где чуть ниже написано «Salon d’antiquités de Mademoiselle Semenovskaya, 12.00 — 21.00.»

Как я помню, в прошлый раз салон мадмуазель Семеновской работал до двадцати ноль-ноль, а нынче время слегка сдвинулось. А, так теперь у мамзели квартира в двух шагах от магазина.

Мышку-норушку я застал в тот момент, когда она распекала одного из своих продавцов. Продавца, кстати, я знал. Товарищ Гилтонас, из сотрудников ВЧК, присланный мне Артузовым, раньше трудившийся в «Виолетте», а потом переданный в салон мадмуазель Семенцовой в качестве охраны и помощника.

Гилтонас — человек сугубо русский, из питерских рабочих, член коммунистической партии с дореволюционным стажем, происхождение своей фамилии объяснить не мог. А у меня отчего-то всплывала фэнтезюшная «Сага о копье», которую мы с дочерью читали давным-давно. Оттуда я уже мало что помню, кроме имен. Вот, там-то и было имя Гилтонас. Или Гилтанас? Еще запомнил, что там девушка жарила свою фирменную картошку с какими-то специями. Какие специи не указывалось, но с тех пор я стал сыпать в жареную картошку укроп.

Я осмотрел стены салона. В прошлый раз я видел здесь голые стены, да пустые витрины. Теперь же половина стен занята гравюрами, сработанными на листах бумаги восемнадцатого столетия. Но «Сюзанна» куда-то пропала. Верно, обнаженная женщина отыскала своего покупателя. За две недели моего отсутствия на них не прибавилось ничего такого, что можно бы выставить на аукционе. На штангах прикреплено несколько картин. Какие-то натюрморты, пара мужских портретов. Если судить по кружевным воротникам — век, так, семнадцатый. Но возраст картины еще ни о чем не говорит. Если художник неизвестен, то картина не скоро найдет своего ценителя.

А здесь витрина с недорогой ювелиркой — браслетики, запонки, портсигары. Может даже и Фаберже, или Грачев, но, скорее всего, местные умельцы. Не знаю, не разбираюсь. А тут еще две витрины с монетами. Монеты бы посмотрел, интересно, но как-нибудь в следующий раз.

Мария Николаевна давала нагоняй продавцу, а тот только вяло отбрехивался.

— И что тут у вас? — поинтересовался я. — Купили Энгра за сто тысяч франков, а он оказался подделкой?

И Гилтонас, и Мария уставились на меня в немом изумлении.

— А как вы узнали?

— А никак, — честно признался я. — Брякнул, что в голову взбрело.

— Товарищ Гилтонас изволил купить краденую картину за пятьдесят франков, — поджав губы сообщила Мария.

Ишь ты, большевик с дореволюционным стажем и чекист стал скупщиком краденого! Наш человек.

—А что тут плохого? Даже если картина не Энгра, а кого-то еще, то хотя бы за тысячу франков уйдет.

— Да ну, какой же тут Энгр? — хмыкнула Мария. Потом, пожав плечами, сказала. — А может, это и на самом деле Энгр, но как его распознать? И целых пятьдесят франков на помойку!

То, что предстало моему взгляду, картиной уже назвать было нельзя. Холст, сложенный, словно записка, протерся на сгибах, а краска почти вся осыпалась. А судя по запаху плесени, холст долго лежал в каком-то подвале.

— Олег Васильевич, если соберетесь переквалифицироваться из дипломатов в воры, ни в коем случае не складывайте картины, словно постельное белье.

— Да-да, именно так и не нужно, — закивал я. — Если уж нет подрамника, а картину нельзя взять целиком, то холст лучше всего сворачивать в рулон, краской наружу.

Именно так. Свернете холст краской внутрь — загубите картину. На реставрацию потом уйдет больше денег, чем она стоит.

— И вот еще что, — сообщила мышка-норушка, в отчаянии засовывая тяжелый сверток под витрину. — Если станете воровать картину из музея, не обрезайте холст прямо по раме.

Совершенно верно. Если не сможете украсть картину с рамой — рамы очень тяжелые, то отогните гвоздики с обратной стороны и достаньте холст, натянутый на подрамник. За обрезанную картину — пусть это Рубенс или Гоген, вам заплатят не больше четверти ее стоимости. И не рыночной, заметьте, а той, что дает перекупщик вору. «Урезанная» картина, она еще и начнет распадаться в тех местах, где прошелся нож. Это только в «Электронике» картины резали опасными бритвами, не понимая, что теперь их стоимость приблизится к нулю.

А здесь, судя по всему, помощник нашей хозяйки салона проявил инициативу — купил картину у кого-то из парижан, а теперь непонятно, что с этой картиной делать? Впрочем, пятьдесят франков не такая уж большая сумма, зато впредь наука.

— А пятьдесят франков, что вы из кассы взяли, я из вашего жалованья вычту, — сообщила хозяйка салона, на что товарищ Гилтонас только крякнул.

А чего это она вычетом из жалованья пугает? Мы же договаривались, что жалованье ее помощнику стану платить я. Или из педагогических соображений? Тогда пусть, ладно.

Слегка успокоившись, мышка-норушка сказала:

— Георгий Иванович, вы потом это чудовище в мусор отнесите.

— Так чего же — сразу и в мусор? — хмыкнул я. — Пусть лежит, хлеба не просит. Может, как-нибудь позже, старая краска понадобится, наскребем. Или холст пригодится.

В ближайшее время ни холст, ни тем более краски, соскобленные с холста, пригодится не смогут. Но вдруг, в будущем? Зачем кидаться старинными картинами, пусть и утратившими свой рисунок? Вот только, просушить бы ее надо, а иначе плесень окончательно все сожрет. Тут уже и технологии двадцать первого века не помогут.

Мария посмотрела на сверток, который она только что пинала, другими глазами.

— Думаете, стоит ее в Петроград отправить?

— В Петроград отвозить смысла нет, — отмахнулся я. — Там у нас нынче своего такого добра хватает, пусть тут лежит.

Ну да. Сколько старых, выцветших и обсыпавшихся полотен нынче валяется в разгромленных усадьбах, да гниют в подвалах? А если к этим безымянным и безликим холстам проявить немножко любви и терпения, то могут получиться вполне приличные «голландцы», да и французы-академисты пойдут. В России народ талантливый живет, а с Русским музеем и Третьяковской галереей я уже договорился. Надо дать задание Трилиссеру — пусть начинают собирать старые полотна и сортировать их по времени написания. И хранилище нужно подыскать, чтобы краски окончательно не обсыпались.

Это в моем времени станут искать пейзажи каких-нибудь захудалых немцев, потом «перелицовывать» и ввозить в Россию под видом полотен Шишкина. А в Европе ценят своих мастеров. Так и ладно, и хорошо. И Делакруа подыщем, и Энгра.

— Георгий Иванович, вы пока можете погулять сходить, немножечко дух перевести, — разрешила Мария, кивая помощнику на дверь и тот, понимая, что хозяйке понадобилось поговорить с начальством наедине, вышел.

Как только дверь за помощником закрылась, Мария заперла ее на замок.

— Надо табличку завести: «Fermé pendant 15 minutes», — посоветовал я. — И хитрость в том, что никто не знает — когда эти минуты отсчитывать.

— Хорошая идея, — рассеянно кивнула девушка. — Завтра же и закажу.

— И что вы такое собирались мне сообщить? — поинтересовался я. — Не иначе, опять приходил лысый человек с бородой?

— Этот не приходил больше, может потом придет, Георгий Иванович присмотрит, — отмахнулась мадмуазель Семенцова, а потом сказала. — Вам брат привет передавал и просил сообщить, что ваша доля — семьдесят тысяч долларов. Он вам их в самое ближайшее время с надежным человеком пришлет. Не хочет через банк такую сумму переводить.

— А что, Андрей из Америки вернулся? — удивился я, не спрашивая — откуда взялась какая-то моя доля? А у Семенцовых какие-то свои расклады и свое понятие о честности. Вот, за это-то я их и уважаю.

Но против семидесяти тысяч долларов возражений нет. Такая сумма и в моем мире вполне приличная, а здесь вообще огромная.

— Письмо прислал, а еще мне на расходы тысячу долларов.

— А как он вообще узнал, что младшая сестрица в Париже?

— Так он не знал, но у нас здесь друзья папаши живут. Вот, через них и списались, — пояснила Мария. — А письмо, в котором он вам поклоны передает, а мне деньги только неделю назад пришло. Вам ведь уже доложили, что я из гостиницы съехала?

Я покивал. Понятно, откуда у мышки-норушки деньги на квартиру в престижном районе Парижа. Тысяча долларов — это теперь уже шесть тысяч франков, а то и семь. За курсом не слежу. Девушка могла их с чистой совестью истратить на съем жилья.

А семьдесят тысяч долларов очень кстати. Я на доллары жулика Семенцова винтовки для ИРА и куплю. Подождите-ка... А зачем же мне самому покупать? Просьба от Коминтерна вообще-то секретная, но мне все равно придется посвящать в этот секрет других людей. А Семенцовы — хоть брат, а хоть сестрица, секретами уже увязаны, словно новогодняя елка мишурой. Андрея уже раз пять можно расстреливать, а сестрицу посадить года на два, на три. А про себя я вообще молчу.

— Мария Николаевна, а вы не могли бы связаться с братом?

— Могу. Можно телеграмму отправить. Телеграмма за пару часов дойдет, но еще доставка. Часов пять. А что нужно?

— Мария, если я попрошу вас связаться с братом и попросить его от моего имени купить на всю мою долю двадцать тысяч винтовок, а к ним по двести патронов на ствол — это возможно?

Мадмуазель Семенцова задумалась. Но ненадолго, буквально на полсекунды. Пожав плечами, сказала:

— Написать я ему напишу, попрошу — это не проблема, но вот как он потом станет выполнять поручение?

— Телеграмму отбить ... — начал я, а потом замолк. А что указать в телеграмме? Текст, типа: «Дорогой брат вск Явился мой бывший жених тчк Его кузина ИРА хочет открыть швейную мастерскую в Британии и просит закупить двадцать тысяч швейных машинок можно старых и по двести иголок к ним тчк Купи и вышли поближе к швейной фабрик тчк Адрес пришлю».

Нет, даже если такая телеграмма уйдет, не привлекая внимание французских спецслужб, сам Андрей станет ломать голову — что и как.

— Напишите ему письмо, — решил я. — Мол — Кустову нужны двадцать тысяч винтовок для Ирландской революционной армии, а еще двести, а лучше четыреста тысяч патронов к ним. Нужно зафрахтовать судно либо под ирландским, либо под исландским флагом и организовать доставку поближе к Ирландии. Письмо за сколько времени дойдет до брата?

— Суток за десять. Но если оплатить авиапочту, то за неделю, — ответила Мария.

— Оружие лучше всего закупать от имени какой-нибудь латиноамериканской фирмы. Якобы, для Аргентины. А судно ...

— Олег Васильевич, да что вы так волнуетесь? — улыбнулась Мария. Подойдя ко мне поближе, она погладила меня по руке. — Если Андрею поставить задачу — он ее выполнит. И винтовки закупит, и судно подберет, какое нужно. Мы потом телеграммами сообщим — куда подвозить и когда встречать. Только, я вам кое-что хотела напомнить...

— А что именно? — поинтересовался я, уже перебирая в уме — куда же отправим пароход с оружием? — Или подошло время выдачи вам жалованья? Так вроде, две недели назад выдавал. Но я готов.

Я, было, полез в карман за франками, но Семенцова-младшая меня остановила.

— Вы так и не выполнили свое обещание, данное в Петрограде. Хотите оружие — выполняйте.

— А что за обещание-то такое?

— Ну, товарищ начальник, не придуривайтесь, вы все поняли.

И впрямь, я все понял. И оружие нужно добывать, и обещание надо бы исполнять. А я вообще-то обещал? Не помню. А еще у меня жена, которой я не хочу изменять. Шантажистка, блин.

— Так ведь не здесь же? — сделал я слабую попытку отсрочить неминуемое. Может, ну его к лешему, Андрея Семенцова? Купить списанные Маузеры у бошей? Но я уже тайну раскрыл. А Семенцова-младшая девица упрямая.

— Конечно не здесь. Но до моей квартиры десять минут, если не спеша. Вы же наверняка уже мой адрес знаете? Небось, даже заплатили? Эх, зря потратились. Сейчас Георгия Ивановича позовем, он в салоне посидит. Думаю, больше ничего ненужного не купит, а продавать он уже научился.

Глава 5. Новые кадры

Мужчины, хотя бы раз изменившие любимой жене, меня поймут. Накатилось чувство вины не только перед Наташей, но и перед всем миром. Стыдно показаться на глаза своей женщине. Так и кажется, что она все поймет, догадается, сделает выводы и все такое прочее. И еще стало казаться, что все мои подчиненные знают, что начальник сходил налево. Вон, пронзают меня глазами, а сами, небось, шушукаются. Но это уже мои домыслы.

Странно, но раньше за мной такого не водилось. Просто, в том мире я супруге не изменял. И не по причине своих высоких моральных установок, а из-за простой брезгливости и трусости. С женщиной, которой можно доверять, не стоит связывать себя «странными» отношениями, что могут привести к разводу с законной женой, а «замутить» какую-нибудь интрижку или переспать со случайной знакомой – так ну его нафиг. Здоровье дороже случайного секса.

В этой реальности, хотя я и старался вести себя более-менее прилично, оставаться чистым душой и телом не получалось. Вон, можно вспомнить всех своих женщин… А с другой стороны, не так их и много. Тем более, что они у меня были еще до свадьбы. А вот теперь, вроде бы и неприлично. Надеюсь, чувство вины «рассосется» само-собой, зато впредь я ни с кем, никогда, и ни за какие коврижки.

Поэтому, я решил занять себя хоть какой-то работой, или делами, до которых прежде руки не доходили. Нанял на целый день такси и опять сделал себе зарубку в памяти (которую по счету?), что следует обзавестись своими собственными автомобилями, это и проще, чем каждый раз искать машину, да и дешевле.

Водителем снова оказался кто-то из земляков. Не знаю, из отставших ли легионеров, или уже из эмигрантов первой волны, но со мной говорил по-русски. Не знаю, какие чувства он испытывал, получая заказ из советского торгпредства, но вслух ничего не высказал. Пятьдесят франков за день – это хорошие деньги для таксиста, при нынешней конкуренции. А водитель, судя по залатанным штанам и рубашке, застиранной до белизны, не благоденствовал. Пиджак был еще более-менее, но у некоторых клошаров он выглядел лучше. Может, ну его нафиг, такого водилу? Ну да ладно, раз уж приехал.

А я решил для начала съездить-таки в префектуру, где получил-таки разрешение на ношение оружия. Само мое заявление Светлана Николаевна отвезла еще месяц назад, но разрешение требовалось получить именно мне, лично, расписаться и оставить собственноручную запись о том, что никаких криминальных дел я не собираюсь творить, а оружие мне нужно лишь для самозащиты. Мне показалось, что чиновник, отвечавший за выдачу разрешения, был удивлен. Наверное, потому что в Париже после завершения войны, оружие, если и не носят с собой, то хранят дома, а вот разрешение никто не оформляет. А за хранение оружия, кстати, к уголовной ответственности никто никого не привлекает. Пусть и так. Но я человек законопослушный. У нас, на Лубянке, в личных удостоверениях, стоит и модель твоей «пушки» и ее номер. Пули, правда, тоже никто не отстреливает, но это детали. В заявлении было указано, что я желаю получить разрешение на ношение пистолета и на двадцать патронов к нему. Но никто не поинтересовался – что это за пистолет? Он уже у меня есть или я собираюсь его купить?

А ведь положено бы пистолет зарегистрировать, взять на учет его номер, отстрелить пулю, оставить образец. Мало ли, завалит советский торгпред добропорядочного буржуа, а уже и улики собраны. К слову – медицинского освидетельствования от меня тоже никто не требовал. Но, скорее всего, вопрос о разрешении на оружие, решался где-то на самом верху, на уровне МВД или МИД. То, что главу советского торгпредства могут ухлопать – козе понятно, а не только правительственным чиновникам. А приставлять ко мне охрану тоже повода нет. Я тут лицо неофициальное, не представляю никакую государственную структуру. А советское торгредство тут на хорошем счету. Налоги платит исправно, закупает товары, создает рабочие места для граждан. Законы, если и нарушает, но не слишком, а даже слишком, то пока не попались. И взятки чиновникам даем, но во Франции это если и не узаконено, то считается нормой. Зачем им терять хорошего коммерсанта, пусть он даже из пока непризнанной страны? А дипломатическое признание вот-вот будет.

Пистолет у меня, разумеется, мой любимый «Браунинг М1900», а вот как я его стану носить? В кармане, вроде и несолидно, я уже хоть и небольшой, но начальник, а засовывать ствол за пояс – так всю рубашку замажу ружейным маслом. Присобачить кобуру на пояс? Вот это можно, хотя пола пиджака станет оттопыриваться, а деловые партнеры начнут шарахаться. Эврика!

Сапожник – не классический старичок-горбун, а здоровый парень, почесал пузо, вываливавшееся из-под рубахи, отказываться не стал и отправлять меня к оружейникам тоже. Сказал, что заказ вообще-то странный, но коли клиент заплатит за него, как за пару хороших кожаных туфель, то почему бы и нет? Платить за пару туфель – слишком жирно. Сошлись на половинной стоимости. Тем более, что и работы здесь всего ничего, да и кожи для кобуры скрытого ношения понадобится меньше, чем на обувку, а рисунок «снаряги» я им оставлю. Да что там – мы со здоровяком даже вырезали из бумаги все части будущего творения, прикинув его по моей фигуре, рассчитывая – как бы так сделать, чтобы кобура не портила мне импозантный облик? Чтобы, значит, пиджак не оттопыривался. Но тоже договорились, что через пару часов я заскочу сюда для примерки, вместе с браунингом, потому что остальных заказов все равно нет, а сапожнику хотя бы дело найдется. Да и пятьдесят франков не помешают. Можно было бы и за двадцать заказать, но это переться на окраину, искать сапожника, а мне туда лень.

В ожидании, съездил на наш склад, что мы арендуем у фирмы неких виноторговцев из Бургундии. Посмотрел, убедился, что товаров, закупленных за последнее время, поубавилось, примерно на три четверти, порадовался, что вовремя все умудряемся отправлять в Россию, опять посетовал (мысленно), что вообще приходится тратить деньги на оплату складских помещений. Вон, то ли дело японцы, умудряются существенно сократить расходы, обходясь без складов. Впрочем, этого на далеких японских островах, еще нет, но будет, лет так, через сорок.

— Тарас Иванович, сколько сюда можно товаров впихать? — поинтересовался я у нашего заведующего складом — чинного немолодого дядьку, который, как и сами склады, достался мне в наследство от графа Игнатьева. Из всех видов головных уборов он отчего-то предпочитать носить нечто странное – среднее между тюбетейкой и кипой, хотя ни к азиатам, ни к иудеям он не имел отношения. Что ж, у всех свои странности.

— Если напихать, так можно и пятьсот тонн, а то и тысячу, — флегматично отозвался завскладом. — А если укладывать, то смотря что, и смотря как. Но полторы тысячи тонн точно войдут.

Ишь, педант в тюбетейке. Зато Тарас Иванович умел быстро переводить пуды в центнеры, а тонны снова в пуды. В России, где переход на метрическую систему объявили еще в восемнадцатом году, по-прежнему в обращении бытовали фунты и золотники, пуды и четверти.

Полторы тысячи тонн, не так уж и много, но это у нас лишь один склад, да еще и не самый крупный. Самые большие располагаются в портовых городах. Здешний, парижский, он как бы перевалочный.

Убедившись, что складское помещение на месте, товары, что лежат на полках не сгнили и не подмокли, раскланялся с завскладом и сел в машину. Я уже открыл рот, чтобы сказать в окошечко водителю, куда дальше, как он меня опередил:

— Месье, если вы из советской торгмиссии, то наверное, должны знать – когда Франция установи дипломатические отношения с Россией?

Вести разговоры с клиентом на отвлеченные темы в парижских такси не принято. И вообще, в отличие от извозчиков моей реальности, порой, излишне словоохотливых, здесь разговаривают только с разрешения пассажира.И неважно, является ли таксист собственником автомобиля, работающим по лицензии или он один из многочисленных трудяг двух десятков (если не больше!) компаний.

Но бычиться я не стал, а ответил:

— Переговоры ведутся, но в данный момент случился технический перерыв.

— Технический? — непонимающе посмотрел на меня в зеркальце таксист.

А я, поймав взглядом удивленные глаза парня, отражающиеся в зеркале, только пожал плечами – дескать, какая истинная причина, я не в курсе. Перерывы, они разными бывают. А технический перерыв может означать все, что угодно: от невозможности продолжать работу в каком-то помещении (потолок обвалился, канализация потекла) и до нежелания руководителя делегации принимать ответственное решение без согласования с правительством.

Я бы и сам не знал о «техническом» перерыве в работе, если бы не тесть, имеющий связи в МИДе. Не настолько обширные, чтобы реально помочь мне в работе, но все-таки. И он-то вчера вечером и узнал, что члены обоих делегаций, отправившись на совместный ужин, чем-то здорово траванулись. И не латышской водкой – тут бы я не особо удивился, а рыбой. Непонятно, почему все и сразу, и отчего ужин оказался совместным, но факт остается фактом. Надеюсь, денька за два, за три температура пройдет и диарея тоже. Главное, чтобы информация не стала достоянием журналистов. Пока, вроде бы, парижские газеты о том помалкивают, но все возможно. Если чиновники министерства делятся этими новостями со старыми коллегами, отошедшими от дел, так уж с газетчиками точно поделятся.

Разговаривать через оконце было не очень удобно, но перебираться на переднее сиденье мне не хотелось. Спросить таксиста, с какой целью он интересуется или не стоит? Нет, не стану. Если интересует, сам скажет. И ведь дождался.

— Как вы считаете, бывшим офицерам в России пощада будет?

— В каком смысле, бывшим офицерам пощада? — не понял я.

— Я в Россию хочу вернуться, — признался водитель. — Но говорят, что там бывших офицеров сразу к стенке ставят.

— Вы у кого служили? — поинтересовался я. — У Колчака или у Юденича?

Можно бы назвать еще пару-тройку известных фамилий белогвардейских военачальников, но смысла нет. А те, кто с Врангелем из Крыма ушел, еще в Турции сидят.

— А я из военнопленных, — ответил таксист. — Не служил не у красных, не у белых, да и к прочим цветам отношения не имею. В шестнадцатом году, аккурат во время Брусиловского прорыва в плен попал.

Что ж, и так бывает. Во время Брусиловского прорыва австрийцы и венгры к нам в плен попали, но кое-кому из наших не повезло.

— В Австро-Венгрии пребывал, теперь это уже Чехословакия, а потом своим ходом двинул, но здесь и застрял, — продолжил водитель. — Второй месяц в Париже торчу, уже и оглодал. Хорошо, что отыскался знакомец, на работу устроил. Чтобы в таксисты взяли, пришлось одежду у приятеля брать, а иначе бы хрен, а не работа.

— Так если вы против Советской власти не воевали, тогда и бояться нечего, — пожал я плечами. — Если бы в России всех бывших офицеров расстреливали, тогда бы от России одни сплошные могилы остались. В нашем торгпредстве служат несколько бывших офицеров и, ничего.

Под офицерами я подразумевал Исакова и себя. Все остальные, кто был в моей спецкоманде, в официальных списках миссии не значились. А кое-кто не значился ни в официальных, ни в неофициальных списках. Дзержинский об этом знает и достаточно.

А еще бывший военнопленный поведал любопытную вещь. Он-то этого сам не понял, а мне положено. У нас создано несколько комиссий по обмену военнопленными и с Германий, и с Турцией. Специально выяснял, что из Австрии с января этого года отправляют моих соотечественников домой. Значит, не всех еще отправили. И вот еще что… Из Австрии-то отправляют, а как быть с бывшими кусками империи, ставшими самостоятельными государствами? Из Венгрии, насколько помню, переправили и поменяли на пленных венгров не только участников восстания но и наших солдат. А как же с Чехословакией?

— Кстати, а почему вы из Чехословакии во Францию двинулись? Вам же через Польшу выбираться гораздо ближе, — поинтересовался я.

— В Польше война идет, могли бы за шпиона признать, в Венгрии тоже. Я хотел через Австрию, чтобы Красный Крест помог, но не случилось. Сказали – мол, пусть вас Чехословацкий Красный Крест вывозит, у нас своих хватает. Пришлось в Германию пойти, а там вообще, не пойми чего. Комитет по обмену военнопленными есть, но никто никого не вывозит. И денег у немцев нет, чтобы вывозить. Вот, плюнул на все и отправился во Францию.

М-да, чудеса с географией. Или с геополитикой. Но кое-кто из военнопленных даже через Америку выбирался. И так бывает.

— В Чехословакии много вашего брата осталось?

— Я там вначале на заводе работал, по производству автомобилей — в Нессельсдорфе, а теперь по-старому именуют Копршивница, так в лагере нас больше тысячи человек сидело. Правда, нижние чины, в основном, которые и работали. Офицеров поначалу вообще к работам не привлекали, но скучно было, так меня водителем взяли. Когда я из Копровшивницы этой уходил, человек семьсот оставалось. На самом заводе человек сто работало, остальных каждую неделю на разные работы развозили. Кого к бауэрам тамошним, кого на пивные заводы.

— А что за автомобили? Легковые или грузовые?

—Так это ж «Татра» — легковой автомобиль.

«Татра» у меня почему-то не ассоциировалась с легковыми автомобилями. С грузовыми – да. Но я не великий знаток. Значит, семьсот человек бывших русских военнопленных, сто из которых трудится на заводе «Татра»? Любопытно. Даже если они работали лишь на подсобных работах… Надо вытаскивать. Не сто, а всех семьсот.

— Машина, как я понимаю, не ваша? — поинтересовался я.

— Откуда? — пожал бывший офицер плечами. — Я на войне в роте бронеавтомобилей служил, машину водить умею, любой двигатель соберу-разберу. Вот, говорю, товарищ помог. Говорит – мол, в России тебе делать нечего, там расстреляют, а тут хоть какая-никакая работа.

Товарищ бывшего военнопленного либо ошибается, либо врет. А тут водитель зазря пропадает. Крутит, понимаете ли, баранку буржуинского авто…

— А если вас пригласят на работу в торгпредство? Говорите, в автомобилях разбираетесь? Водителем пойдете? Поработаете у нас, посмотрите, что к чему, а там уж сами решите – возвращаться на родину или нет.

— А вы, месье – или говорить товарищ? Уполномочены брать кого-то на работу? Вы кем в торгпредстве служите? Судя по виду – молоды вы еще.

Ишь, можно подумать, что таксист сам старик. Лет двадцать семь, может тридцать.

— Что ж, была бы честь предложена, — хмыкнул я, пожимая плечами.

Если у человека имеются сомнения, так уговаривать я его не стану, да и гордо заявлять – мол, тут я самый главный, тоже не буду. Пусть сам решает. Но офицер может оказаться дельным специалистом.

Но во мне снова проснулась моя паранойя — уж слишком все подозрительно. Я только-только подумал, что торгпредству нужна машина, а может и не одна, а тут является человек, которого можно брать в шоферы. У меня условия гораздо лучше, чем в парижских конторах. А если это «подсада»?

Таксист, между тем, не стал больше ничего выяснять, а молча повез меня в наш старинный особняк времен Генриха Третьего, а то и Второго.

Я быстренько сбегал наверх, прихватил браунинг и уселся обратно. Но сел не сзади, а рядом с водителем. Видимо, пистолет, засунутый в карман, привлек его внимание.

— Если вы собираетесь меня ограбить, хочу сказать, что у меня в карманах ничего нет, а машина чужая, — сообщил бывший военнопленный.

То, что в карманах драного пиджака ничего нет, а в штанах уже и карманы-то отвалились за ветхостью, я уже понял. Но таксист мне понравился. Упорный, не трус. А если, он и на самом деле разбирается в технике – это подарок. Я вздохнул, молча полез в карман и сунул водителю красненькую бумажку в сто франков.

— А у меня сдачи нет, — сообщил тот, повертев бумажку в руках и, намереваясь вернуть ее мне. — Если только сбегать разменять.

— Оставьте себе, — чуть снисходительно сказал я. — Считайте, что получили аванс. На оставшиеся франки купите себе штаны поприличнее, рубашку и придете в торгпредство. Жалованье — пятьдесят долларов в месяц.

— А сколько это во франках? — наморщил лоб таксист, убирая бумажку в карман.

— Пока триста, а что станет завтра-послезавтра – не знаю. Вы будете моим водителем. Автомобиль потом сами подберете.

— Триста франков! — вскинулся водитель. — Так я ж тогда и орден свой смогу выкупить и жилье приличное снять.

— А что за орден? — заинтересовался я.

— Святого Станислава, — пояснил тот. — Свою «клюковку»-то я еще в Австро-Венгрии потерял, вместе с кортиком. А «станислава» я три дня назад заложил. Хозяин теперь за комнатушку — чулан, уже не десять франков, а двадцать дерет. Крохобор. Пошел в Латинский квартал, там салон открылся, а хозяйка – эмигрантка, из наших. Думал, если наша, так хотя бы сто франков даст. Куда там. Уперлась – дескать, больше сорока за орден не дам. Вот, если бы «георгий» для инородцев, тогда и сто можно, а то и двести. А я что, на инородца похож? Я про такие «георгии» только слышал, а сам никогда не видел. А девка-то — стерва белобрысая, хоть и красивая.

Я удержал смешок. Кажется, знаю, что там за «стерва белобрысая». А она разве красивая? Хм…

— Кустов Олег Васильевич, — представился я. — Начальник торгпредства. А вы?

— Владимир Иванович Лоботрясов, — ответствовал тот. — Фамилия у меня не очень, но другой нет. Сразу скажу – менять я ее не стану. Поручик Лоботрясов, военнопленный, а теперь таксист. А если не шутите – то в ближайшее время стану вашим водителем.

Ишь, мой полный тезка. А что до фамилии, так всяко бывает. Дураками раньше умных парней нарекали, а красивых девушек звали Уродами.

— В перспективе — как у нас будет не меньше трех машин, то и начальник гаража с жалованьем в сто долларов в месяц, — порадовал я поручика, а потом спросил. — Как я понял, таксистом вы недавно? Но город знаете довольно неплохо.

— Так я две недели карты Парижа изучал, — хмыкнул Лоботрясов. — А еще по главным улицам сам бродил, изучал.

Вон как. Нет, определенно надо брать.