Чекист. Черный вторник

Глава 1

Глава первая

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Электричка на Москву отходила в семь восемнадцать.

Я стоял на платформе в Твери и курил - не своё, Лерина мать сунула мне с утра пачку «Ту-134», сказала «до Москвы хватит, там купишь нормальных». Пачка была мятая, сигареты - тоже мятые, и табак из них сыпался в рукав, когда я доставал очередную. Январь девяносто четвёртого жрал лицо морозом, не сильным, градусов восемь, но сырым - тверским, с ветром от Волги. Перрон был серый, снег по краям - серый, небо - серое, и даже «Икарус» на привокзальной площади стоял какого-то выцветшего мышиного цвета, будто его выгорело не солнце, а сама эпоха.

Лера меня провожала.

Стояла рядом в своём пальто с цигейковым воротником, поднятым до ушей, и смотрела не на меня, а куда-то вдоль путей - туда, откуда должна была прийти электричка. Руки в карманах. Нос красный. Под глазами - тени после бессонной ночи, которую мы не спали, потому что разговаривали, ссорились и мирились по очереди, каждый раунд минут по двадцать. Обычная ночь перед расставанием.

— Позвонишь с вокзала?

— Позвоню.

— У нас на переговорном очередь бывает, -сказала она. - Ты сразу не дозвонишься.

— Я с Ленинградского. Там автоматы в зале.

Она кивнула. Ей было важно поговорить не о звонке, но начинать настоящий разговор перед электричкой - дурной тон, и мы оба это знали. Поэтому - про звонок. Про билеты. Про то, что я должен привезти в следующий раз - какой-то крем, Нина Петровна просила, в Твери такого нет.

Мы договорились летом расписываться. Не сразу, чтоб без паники, чтоб как у людей - в загсе, с кольцами, с тёткиными пирогами. Она хотела венчаться. Я не возражал, хотя в прежней жизни в бога особо не верил, а здесь, в девяносто четвёртом, и тем более было не до него. Но ей хотелось - значит, обвенчаемся.

— Андрей.

— А.

— Ты мне позвони всё-таки. Сегодня. Как доедешь.

— Я же сказал.

— Я знаю, что ты сказал. Ты сразу домой, в ванную и спать. А я буду сидеть и думать - доехал, не доехал.

Я вытащил руку из кармана и тронул её за щёку. Холодная. Шершавая от ветра. Родная. Она прижалась лицом к моей перчатке на полсекунды и отодвинулась.

Подошла электричка.

Зелёная, обшарпанная, с одной разбитой фарой и заиндевевшими окнами. Двери раскрылись с тем характерным воющим шипением, которое в девяностые я слышал тысячу раз - и ни разу не задумался, что это шипение я запомню на всю жизнь. В вагоне пахло мокрой шерстью, дешёвым табаком и чем-то ещё - не то пирожком, не то валенком.

Я обнял Леру через пальто. Она пахла домом. Её мать варила утром кофе с корицей - корица тогда продавалась в маленьких пакетиках по двадцать граммов, и Нина Петровна берегла её как соль в блокаду. Запах этой корицы остался в Лериных волосах, и я втянул его в себя - впрок, на дорогу.

— Береги себя, -сказал я.

— Ты береги.

Я залез в вагон. Двери зашипели. Электричка дёрнулась, медленно поползла, и я встал у окна, стараясь поймать Лерино лицо ещё раз - уже через грязное стекло. Поймал. Она стояла, подняв руку - не махала, просто держала, как часовой. Потом платформа закончилась, и я сел.

Напротив сидел мужик в ватнике и пил пиво «Балтика» из бутылки. В семь двадцать утра. Увидел, что я смотрю, подвинул бутылку.

— Будешь?

— Не с утра.

— А, - он кивнул уважительно, как будто я сказал что-то мудрое. - Правильно.

Выпил ещё глоток, поставил бутылку между колен, закрыл глаза и захрапел.

Москва была в двух с половиной часах езды.

Я смотрел в окно.

Лес под снегом, поля под снегом, деревни под снегом. Названия мелькали на столбах: Редкино, Завидово, Клин, Крюково. Зимняя Россия из окна электрички - зрелище, которое не становится привычным, сколько ни смотри. В той, прошлой жизни, я видел эти же пейзажи из «Сапсана», которые продавали за какие-то бешеные деньги в один конец, с розеткой под сиденьем и стюардессой с кофе. Сейчас - плацкартная лавка, обшарпанный дерматин, пахнущий пылью.

Тридцать лет спустя. Или тридцать лет назад, смотря откуда считать.

Голова всё ещё иногда давала сбои. Просыпался утром и пару секунд не мог сообразить, какой сейчас год. Потом вспоминал - и чувствовал этот лёгкий холодок в затылке, будто кто-то на секунду приоткрыл холодильник. Привык, в принципе. Но не до конца.

К лету надо было переезжать с Бескудниковского.

Об этом мы вчера говорили долго. Я не сказал Лере всего. Не про «чёрный вторник» и не про то, сколько денег у меня может быть к октябрю, если не дурак. Сказал просто: к лету купим в Москве двушку, нормальную, не новостройку в Бутове, а старый фонд где-нибудь на Автозаводской или в Нагатино. Лера сначала не поверила - «Андрей, на твою зарплату?» - потом, когда я объяснил про Родионова и про «консультационные», посмотрела на меня долго и сказала одну фразу, которая до сих пор во мне крутилась:

— Ты только не запачкайся.

Я сказал - не запачкаюсь.

Она кивнула. Мы легли спать. Она заснула быстро, ткнувшись лбом мне в ключицу, как всегда. А я лежал и думал - запачкаюсь или нет.

Честный ответ: запачкаюсь. Немного. Не до чёрного. До серого. Но запачкаюсь.

Я знал, что будет в октябре. Ну, не всё знал. Помнил обрывками: был обвал, доллар прыгнул, люди попали. Точную цифру курса не помнил, убей меня. То ли до четырёх тысяч, то ли до трёх с чем-то. Помнил, что назвали «чёрным вторником». Помнил, что МММ рухнет летом, Мавроди арестуют. Когда именно - тоже путал. То ли июль, то ли август.

В общем, не гений. Просто мужик с дырявой памятью и парой козырей в рукаве.

Но и этого хватит. Если не зевать.

В вагоне стало жарко - отопление в электричках работало по принципу «всё или ничего», и сейчас шло всё. Я расстегнул куртку. Мужик напротив всё храпел. В проходе прошла бабка с корзинкой - продавала варёные яйца и хлеб, по пятьсот рублей за штуку, крикнула своё «яи-и-ички, хле-е-ебушек», никто не взял, пошла дальше.

Я закрыл глаза и попробовал поспать.

Не получилось, блин.

На Ленинградский приехали без десяти десять.

Я вышел из вокзала, постоял минуту, привыкая к Москве. Тверь была маленькая, тихая, с одним главным проспектом. Москва - как ведро с кипятком в лицо. Гудки, пар из люков, толпа у метро, мужики с тележками, таксисты с рукописными табличками «Домодедово три тонны», бомжиха у урны, бабка с семечками, двое солдатиков-срочников с чемоданами - чёрт их знает, на побывку они или наоборот.

Январская Москва. Грязный снег. Серый свет. И запах - особенный, девяностых - перегара, бензина, сырости и паники, смешанный в одну общую ноту.

Я дошёл до автомата в зале ожидания. Автомат был советский - синий, с диском, - но работал. Я бросил двушку, набрал номер. Лера сняла после третьего гудка.

— Доехал.

— Слава богу.

— Нина Петровна дома?

— Ушла в магазин.

— Передай привет.

— Передам. - Пауза. - Ты как?

— Нормально.

— Нормально - это значит устал.

— Устал.

— Иди домой, Андрюша.

Я положил трубку и постоял ещё секунду, слушая гудки в мёртвом уже проводе. Потом пошёл к метро.

До Бескудниковского доехал на троллейбусе от «Владыкино», как обычно. Троллейбус был битком, пах мокрым кожаным пальто тётки впереди и чем-то жареным сзади - женщина везла в газете пирожки. Водитель на перекрёстке матюгнулся в микрофон на какого-то «Жигуля», который ему под колёса полез. Пол-троллейбуса усмехнулось. Бабка рядом со мной перекрестилась.

На Бескудниковском я вышел, дошёл до своей пятиэтажки.

Подъезд. Лестница. Пятый этаж. Ключ в замке - чуть заедает, зима, металл сжался.

Квартира встретила меня тишиной и пылью.

Две недели меня тут не было, и за две недели хрущёвка умудрилась стать как будто чужой. Я постоял на пороге, не снимая куртки. Диван с продавленной посередине. Стол с клеёнкой в огурцах. Ковёр на стене - как флаг страны, которой уже нет. Вчерашняя «Независимая» на подоконнике, ещё с декабрьскими новостями. Холодильник гудит сам с собой, как пенсионер в очереди.

Я сбросил сумку, стащил ботинки, прошёл на кухню. Поставил чайник.

Пока грелась вода, стоял и смотрел в окно. Двор, гаражи-«ракушки», чёрная «восьмёрка» у подъезда - чья-то новая. Ворона сидела на ветке тополя и смотрела на меня. Я смотрел на неё. Никто не моргал.

Чайник засвистел.

Я налил себе растворимого - банка «Пеле» стояла на полке с октября, кофе в ней слипся в одну коричневую массу. Отколол кусок, залил кипятком, размешал. Горько. Зато горячо.

Позвонил с домашнего Михалычу.

— Слушаю.

— Это я.

— О, - пауза, я услышал, как он закуривает. - Приехал, значит.

— Приехал.

— Как Лера?

— Нормально.

— Ага. - Ещё затяжка. - Сегодня не подъедешь, нет?

— Могу. Куда?

— Ко мне. Захаришь с утра на службу, а сегодня посидим. Есть чего рассказать.

— Приеду. Во сколько?

— Часа в четыре. Нормально?

— Нормально.

Он положил трубку - как всегда, без «пока».

Я допил кофе, пошёл в ванную. Горячей воды не было уже третий день - я это обнаружил, открыв кран, и хрен с ней. Умылся холодной, побрился той же холодной, порезался на скуле. Прижёг одеколоном «Тройной» - вздрогнул всем телом. Хороший одеколон. Бодрит так, что забываешь, зачем его вообще купил.

К Михалычу поехал в четвёртом часу.

Он жил на Тимирязевской - не в пятнадцати минутах пешком от меня, как я иногда по запарке говорил, а в честных сорока минутах с пересадкой. Старый дом, сталинский, с лепниной на фасаде, с огромными окнами, в которые зимой задувало так, что у Михалыча в прихожей постоянно лежал свёрнутый валенком плед - подпихивать под дверь.

Дверь открыла Алёнка, его жена.

— Андрюша! - Обняла, прижалась щекой. - Похудел.

— Нет.

— Похудел, не спорь. Иди, он на кухне.

Михалыч сидел у окна и чистил лук. Перед ним стояла миска с нарезанной картошкой. На соседней конфорке у Алёнки шипела сковородка - жарилась колбаса с луком, - и пахло на весь подъезд.

— Садись, -сказал он, не отрываясь от лука. - Давай по маленькой сначала. А потом поговорим.

Алёнка поставила передо мной рюмку и тарелку - капуста квашеная, огурчики, селёдка с луком, картошка. Михалыч налил из графина - водка у него всегда была в графине, «чтоб по-человечески». Разлил по трём.

— За что? -спросил я.

— За то, что доехал, -сказал он. - И за то, что жив.

Мы выпили. Алёнка поморщилась, потянулась за огурцом.

Михалыч поел, помолчал, закурил «Яву Золотую» - других не признавал со времён афгана, говорил «привык, хотя говно». Откинулся на стуле.

— Ну что, -сказал он. - С понедельника на службу?

— С пятнадцатого.

— Значит, десять дней у тебя ещё. Отдыхай.

— Какое, блядь, там отдыхай.

Он посмотрел на меня через стол. Тот самый взгляд - опера, а не собутыльника. Оценивающий.

— Ты уже что-то знаешь?

— Догадываюсь.

— А ну расскажи.

Я рассказал. Не всё - про будущее я Михалычу за три месяца работы не проговорился ни разу и не собирался. Но про то, что пирамиды полезут как грибы после дождя, и что летом рванёт большая, - сказал. Про то, что МММ будет первой, но не последней. Про то, что за этим стоят не просто жулики, а люди с удостоверениями и папочками.

Михалыч слушал не перебивая. Когда я закончил, он вытряхнул пепел в блюдечко, долго смотрел на него.

— Лапшин тебе то же самое скажет пятнадцатого, -сказал он наконец. - Слово в слово почти.

— Значит, правильно думаю.

— Правильно, Андрюш. Только ты не думай, что если ты умный - то тебе на прокурорском окладе хватит квартиру купить и жену содержать.

Я посмотрел на него.

— Ты к чему?

— К тому. - Он затушил окурок, сразу закурил новый. - Я тебя три месяца знаю, а вижу - ты мужик с башкой. И понимаешь ты не хуже меня, что со следующей зарплаты на нормальную жизнь, бля, не накопишь. Так что, если у тебя какие свои планы есть - по коммерческой части, там, через Родионова или ещё как, - я тебе одно скажу. Сделай. Только не зарывайся. И со службой не путай. Лапшин - мужик хороший, но если он узнает, что ты по работе знанием торгуешь, он тебя зароет. Лично.

Я смотрел на него.

Вот так вот. Без предисловий. По-михалычевски.

— Я не собираюсь по работе знанием торговать.

— Знаю. - Он кивнул. - Я бы с тобой и разговаривать сейчас не стал, если б подумал, что собираешься. Я тебе просто говорю - наперёд. Потому что соблазн будет. И не раз.

— Учту, -сказал я.

— Учти. - Он взял графин, разлил ещё. - Ну, за службу.

Мы выпили.

Алёнка молча ела картошку и слушала. Она была из того поколения жён оперативников, которые слышали за столом всякое и всё понимали - но на людях никогда не вспоминали.

— Андрюш, -сказала она вдруг. - А Лера как?

— Хорошо. Работает в своей газете.

— Не обижает её там никто?

— Да вроде нет.

— Ты её сам не обижай. - Она улыбнулась. - Митенька про неё рассказывал - хорошая. Редкая. Таких беречь надо.

— Берегу.

— Береги, -повторил Михалыч. - Это такое дело, Андрюш... - Он посмотрел в окно, поморгал, дёрнул щекой. - Ты сейчас не поймёшь. А потом поймёшь.

Я не стал уточнять.

Домой я ехал уже к восьми вечера. Пьяный не был - выпили втроём полграфина под нормальный ужин, это не счёт. Но голова была тяжёлой и ясной одновременно.

В метро было пусто - после работы Москва ещё не вся доехала, а до пиковой волны возвращений из гостей оставалось часа полтора. Я сидел у окна, смотрел на чёрные туннели и думал.

Михалыч сказал то, что я сам себе боялся сказать вслух.

«Соблазн будет. И не раз.»

И ведь прав, мужик. Я уже мысленно прокручивал - что делать с октябрьским обвалом, как выводить через Родионова, сколько долларов брать в сентябре и где их прятать до. Прокручивал спокойно, методично, как оперативную задачу. А Михалыч одной фразой - обратно меня в человека вернул. Не в операцию, а в человека, который обещал Лере не запачкаться.

Я вышел на «Владыкино», подождал троллейбус. Он пришёл не сразу, минут через пятнадцать. В троллейбусе было трое: я, мужик в ушанке и тётка с хозяйственной сумкой. Мужик спал стоя, держась за поручень. Удивительное умение, блин.

Дома я включил свет, заварил ещё кофе. Сел к столу.

Достал блокнот - толстый, серый, из тех, что продавались в «Союзпечати» по пятьсот рублей. В блокноте - ещё с октября - какие-то обрывки: имена, адреса, иногда просто фразы, которые я себе записывал, чтобы не забыть. Никаких нумерованных планов я не вёл. План - в голове, и то не весь, то что помню, то что забыл к утру.

Пролистал. Кое-что за три месяца поменялось. Часть имён - можно вычёркивать: кто в Лефортово, кто на тот свет. Часть, наоборот, подчеркнуть бы. Надёжных мало. Михалыч. Лапшин. Бобров. Осипов. Никитин. Пал Палыч на пасеке. Родионов - с оговорками. Седов. И Лера.

Вот с этим списком и будем жить.

Я закрыл блокнот. Просто сидел и смотрел на окно.

Никитин.

Тихий мужик в возрасте, жена, двое детей. Водитель Михалыча. В той, другой линии жизни - точнее, в той же, только без моего вмешательства - он должен был погибнуть в этом году. Я не помнил точно когда и где, но помнил - в девяносто четвёртом, и при какой-то операции, связанной с кавказцами. Имя всплыло в старых оперативных сводках, которые я листал студентом, когда готовил диплом. Тогда это было просто имя - одно из тысяч. А теперь это был мужик, который три месяца возил меня и Михалыча по Москве и молча ел бутерброды с докторской, которые ему заворачивала Тамара.

Как предупредить?

Сказать Михалычу: «Погоди, у меня дурное предчувствие, давай поменяем водителя»? - Михалыч спросит: «Почему?» - Не ответишь.

Сказать Никитину: «Будь осторожней в операциях с кавказцами»? - Никитин посмотрит как на больного. Он и так осторожен, тридцать восемь лет был осторожен - и всё равно убьют.

А может - не убьют? Если я буду рядом. Если буду знать заранее. Если успею подставить плечо.

Я встал, подошёл к окну.

Во дворе горел фонарь. Под фонарём - чёрная «восьмёрка». Та же, что я видел утром. Стоит весь день? Или ездила, вернулась?

Я смотрел на неё долго. Номер с пятого этажа не разобрать - снег на стекле. Но силуэт за рулём вроде был. Или показалось.

Профессиональная привычка. Параноик на службе - здоровый человек в девяносто четвёртом.

Я задёрнул штору.

Пора спать.

Я лёг не раздеваясь, только ботинки скинул. Потолок всё тот же, с Африкой от протечки. Господи, как же я устал.

Где-то за стеной сосед включил телевизор. Шли новости - «Вести» или «Время», не разобрать. Я закрыл глаза.

Последнее, что услышал, проваливаясь в сон, - голос диктора за стенкой: «...по информации Центробанка, официальный курс на сегодня составил одна тысяча двести сорок семь рублей...»

Одна тысяча двести сорок семь.

К октябрю - чёрт его знает сколько. Но много.

Я знал это. И не знал, как с этим знанием жить.

Заснул быстро. Снов не было.

Десять дней прошли как один.

Я ездил по Москве, возился с хвостами по закрытым делам, встречался дважды с Родионовым - один раз в «Метрополе», второй у него на складе в Кузьминках, где теперь стояли поддоны с керамической плиткой из Белоруссии. Родионов был весёлый, румяный, в новом пальто, отчётливо пах импортным одеколоном - не «Тройным», что-то французское.

— Андрюха! - Обнял. - Ну ты пропал, конечно.

— Не пропал. Работал.

— Работал он. - Подмигнул. - Ну давай рассказывай, что по жизни. Чай будешь или сразу по-человечески?

— По-человечески, -я покрутил у виска, - с утра. Давай чай.

Мы говорили полтора часа. Я не раскрывал всего, но намётки закинул: что с весны нужно расширяться, что мне понадобятся несколько каналов - для оборота, для валюты, для хранения. Родионов слушал, не записывая, но я видел - запоминает всё до запятой. Коммерс, у него башка работает.

— Андрюх, -сказал он под конец. - Я всё понял. Только один вопрос.

— Давай.

— Ты мне доверяешь?

Я посмотрел на него.

— Если б не доверял - не сидел бы тут.

— Это я понимаю. Я к чему - ты сам себе доверяешь? Ну, в смысле - ты не пожалеешь потом? Жене своей в глаза сможешь?

Я молчал секунд десять.

— Смогу.

— Ну ладно тогда. - Он хлопнул меня по плечу. - Делаем.

Пятнадцатого января, в восемь тридцать утра, я стоял перед дверью кабинета Лапшина на третьем этаже здания военной прокуратуры в Хользуновом переулке.

Постучал. Услышал: «Заходи».

Открыл дверь.

Лапшин сидел за столом - похудевший, бледный, но уже не тот, каким я видел его в больнице в ноябре. Рука ещё на перевязи. Но спина прямая, взгляд прежний. Напротив него, у приставного столика, сидела женщина - лет тридцати, в тёмном костюме, с короткой стрижкой, с папкой в руках. Смотрела на меня без улыбки, но и без враждебности - оценивающе.

— Товарищ подполковник, -начал я. - Лейтенант Коршунов...

— Садись, Андрей, -сказал Лапшин. - Знакомься. Капитан Снегирёва, Ирина Викторовна. Следователь из Генпрокуратуры, прикомандирована к нам по одному делу.

Я кивнул ей. Она - мне. Руки не подала.

— Кофе будешь? -спросил Лапшин.

— Буду.

— Тогда садись. Разговор будет долгий.

Я сел.

За окном пошёл снег - редкий, пушистый, медленный. На батарее шипел чайник. Ирина Викторовна открыла папку.

— Начнём с того, -сказала она, - что в Москве за последние три месяца появилось двадцать семь новых финансовых компаний, обещающих вкладчикам от тридцати до шестидесяти процентов годовых в валюте. Двадцать семь, Андрей Викторович. И одна из них, по нашим данным, принадлежит племяннику одного очень высокопоставленного товарища.

Я посмотрел на Лапшина.

Лапшин кивнул.

— Того самого, -сказал он. - Из папки.

Я понял.

Началось.

Глава 2

Глава вторая

ШЕРМАН

Снегирёва была непростая.

Я это понял в первые десять минут разговора в кабинете Лапшина. Она говорила тихо, без нажима, но каждое второе слово было чёткое, как если бы она его заранее обкатала в голове и только потом выпустила наружу. Такая манера бывает у двух типов людей: у очень умных, которые боятся сказать глупость, и у очень осторожных, которые боятся сказать лишнее. Снегирёва, похоже, была и того, и другого понемногу.

Мы просидели у Лапшина часа три.

Она разложила передо мной эти двадцать семь фирм - не все, конечно, а пять основных, с которых решили начать. РАИД - первым номером. Потом «Инвест-Гарант», потом «Московский финансовый дом», потом какой-то «Олимп-капитал» и ещё один с дурацким названием вроде «Русь-кредит-север», где в названии было всё сразу и ни про что. На каждую фирму у неё в папке - лист с учредителями, адресом, номерами телефонов, подозрительными связями.

Я смотрел листы и ничего нового не находил. Всё, что я помнил из прежней жизни, - это общие слова: пирамиды, Мавроди, обвал. А вот конкретных фамилий учредителей РАИДа у меня в голове не было. Ну и правильно: я ж не по финансовой части работал в той жизни. Я про это читал от силы три статьи.

— Андрей Викторович, -сказала она в какой-то момент, - у меня к вам вопрос.

— Давайте.

— Вы по образованию?..

— Юрист.

— А по финансам что-нибудь?

— Почти ничего.

Она кивнула, как будто ожидала такого ответа.

— Тогда вам придётся быстро подучиться, -сказала она. - Потому что без понимания схемы мы в эту кашу не полезем.

— Согласен.

— У меня есть человек. Консультант. Я его использую по экономическим делам уже года два. Бывший Госбанк, на пенсии. Голова ясная.

— Как зовут?

— Ефим Абрамович Шерман.

Я записал в свой блокнот. Блокнот я уже достал на столе - новый, чистый, купленный в «Союзпечати» у метро.

Лапшин за всё это время сказал слов десять. Он сидел, смотрел в окно, иногда перекладывал бумаги здоровой рукой. Правая на перевязи так и была. Я видел, что ему нехорошо. Ноябрьская пуля прошла близко, ему бы в санатории сейчас лежать, а не в кабинете сидеть. Но Лапшина в санаторий можно загнать только ногами вперёд.

— Ты, Андрей, -сказал он под конец, - с Шерманом сегодня же созвонись. А завтра с утра поезжай к нему. И дальше - с Ириной Викторовной работаешь напрямую. Я - по общему надзору. По другим делам у меня ещё хвосты.

— По Туле?

— По Туле. И в Ставрополе что-то.

Я кивнул.

— А звено с Валерием Стеблиным - это теперь задача моя, -сказала Снегирёва. - Коршунова я подключаю оперативной стороной. Входить в РАИД - это ему.

— Понял.

Лапшин посмотрел на меня.

— Андрей, -сказал он. - Одно правило.

— Какое?

— С Ириной Викторовной работаешь как с равной. Не «я опер, ты следак». Она по следственной части видит дальше. А ты по оперативной - шустрее. Получится - значит, возьмём. Не получится - сядешь отчёты писать.

Снегирёва хмыкнула, не скрывая.

— Сергей Михайлович, -сказала она, - ну что вы пугаете человека.

— Не пугаю. Объясняю.

Он протянул мне здоровой рукой листок с номером - телефон Шермана, написанный от руки мелким почерком.

— Звони вечером. Скажи, что от меня. Ефим старик, но помнит всех.

Я вышел из прокуратуры почти в полдень.

На улице снег уже перестал, но небо было такое же серое. Я прошёл пешком до «Фрунзенской», спустился в метро. Надо было ехать домой обедать, потом звонить Шерману.

По дороге домой думал о Снегирёвой.

Она была, в общем, правильный напарник. Лучше, чем я боялся. Я ожидал увидеть такую прокурорскую тётку лет сорока пяти, с хриплым голосом от курения и папками под мышкой, которая с ходу поставит меня на место. А эта - спокойная, сдержанная, с коротко стриженной головой и тонкими руками. На левой руке - обручальное. Это я отметил сразу, по привычке.

В общем, с ней можно работать, решил я. А там посмотрим.

Шерман оказался дома.

Я позвонил ему в семь вечера с домашнего. Голос в трубке был старый, с картавинкой, с неспешной интонацией - как будто человек на том конце провода только что оторвался от хорошей книжки и ещё не до конца понял, зачем ему надо отвечать на телефон.

— Ефим Абрамович?

— Это я.

— Меня Снегирёва ей прислала. Я от неё.

— Ой, ну так и скажите - Ирочка направила. А вы, собственно, кто?

— Коршунов. Лейтенант военной прокуратуры.

— А.

Пауза. Я слышал, как на том конце что-то звякнуло - то ли чашка о блюдце, то ли ложка.

— Ну что, молодой человек, -сказал он. - Если Ирочка вас прислала, значит, вы хороший человек. Приезжайте завтра. В десять устроит?

— Устроит.

— Адрес у вас есть?

— Есть.

— Ну и слава богу. До свидания. И не опаздывайте, я, знаете, не люблю, когда гости опаздывают. В моём возрасте это такая, знаете, вещь - время.

Он положил трубку.

Я посмотрел на трубку, улыбнулся чему-то своему. Адрес был на Маросейке - старый дом, в котором, судя по номеру квартиры, Шерман жил минимум лет сорок.

На следующее утро я сел в автобус на остановке. Через час добрался до района где и обитал Шерман.

Маросейка в январе была тихая. Снег не убирали уже дня три, под ногами - мокрая каша, по краям тротуаров - чёрный лёд. Я нашёл нужный дом - старый, с аркой, с трещиной на фасаде - и зашёл во двор.

В подъезде пахло кошками и вареной картошкой. Лифт не работал. Я поднялся пешком на четвёртый этаж, позвонил в обитую чёрным дерматином дверь.

Открыли не сразу. Сначала долго щёлкали замками - насчитал три штуки, - потом цепочку, потом уже саму дверь.

На пороге стоял Шерман.

Невысокий. Сутулый. В байковой пижамной рубашке под пиджаком - пиджак вязаный, серый, с обвисшими рукавами. Очки в роговой оправе. Седой венчик волос вокруг лысины. Лет, я бы сказал, под восемьдесят.

— Коршунов?

— Коршунов.

— Заходите, молодой человек. Заходите.

Я вошёл. Он закрыл за мной дверь - все три замка обратно, по очереди, не торопясь. Потом поманил в комнату.

Квартира у него была из тех, куда попадаешь - и сразу становится понятно, что здесь живёт человек, который ничего не выбрасывает. Книжные шкафы от пола до потолка, и в шкафах - не украшения, а настоящие книги, читаные-перечитаные, с закладками и пометками. На стенах - фотографии в тёмных рамках: женщина с строгим пробором, мальчик в костюмчике, какая-то довоенная компания за длинным столом. В углу - пианино, на пианино - нотные листы и одинокая фотография в серебряной рамке: молодая женщина, красивая, смеётся.

— Жена, -сказал Шерман, увидев, куда я смотрю. - Сарра. Умерла в девяносто первом. Сердце.

— Простите.

— Что ж вы виноваты. Садитесь, молодой человек. Чай будете?

— Буду.

— С вареньем?

— С чем есть.

— У меня с розой. Варенье с лепестков чайной розы. Мы с Саррой на даче его варили ещё при Хрущёве. Банка одна осталась, доедаю. Не обессудьте, если покажется странным.

Он ушёл на кухню. Я сидел в кресле - старом, с вытертыми подлокотниками, - и смотрел по стенам. На полке рядом со мной стояли - учебник политэкономии, «Капитал» Маркса, потрёпанный томик Мандельштама, какие-то брошюры по банковскому делу шестидесятых годов и, что меня удивило, свежий номер журнала «Коммерсантъ», с закладками.

Он вернулся с подносом. На подносе - два стакана в подстаканниках (настоящих, железнодорожных), чайник, вазочка с вареньем, две ложки.

— Итак, -сказал он, устраиваясь напротив. - Ирочка сказала, у вас дело про пирамиды.

— Про пирамиды. Их сейчас много в Москве.

— Их, молодой человек, не просто много. Их - как грибов после дождя. Вы заметили, что все они возникли примерно в одно время?

— Заметил.

— А почему?

Я пожал плечами. Был очевидный ответ, но я хотел послушать его.

— Ну, расскажите вы, -сказал он. - Мне интересно, что вы успели понять.

Я успел понять - в общих чертах. Ваучер себя исчерпал. Крупные активы уже розданы, мелочь на рынке есть, но непонятно куда её вкладывать. У людей на руках - валюта (кто сумел сохранить), мелкие пачки рублей, ваучеры, которые никто не хочет. Нужна была структура, которая будет эти деньги собирать под обещание прибыли. Вот и возникла. Двадцать семь штук.

Шерман слушал, кивал, помешивал чай ложкой - не разгонял, а именно мешал, медленно, кругами. Когда я закончил, он сказал:

— Всё правильно. Но вы упускаете главное.

— Что?

— Вы думаете, что это просто мошенники, которые хотят нажиться. А это, Андрей, -он впервые назвал меня по имени, без «товарищ лейтенант» и «молодой человек», - не просто мошенники. Это инфраструктура.

— Инфраструктура чего?

Он улыбнулся. Улыбка у него была старая, уставшая, с мелкими глубокими морщинами у глаз.

— Вы пейте чай, -сказал он. - И варенье попробуйте.

Я попробовал. Варенье было удивительное - сладкое, но с какой-то горчинкой, с цветочным послевкусием. Я такого никогда не ел.

— Нравится? -спросил он.

— Очень.

— Я его не варил тридцать лет. Сарра варила. Я только лепестки собирал. А вот видите - доедаем. Банка на банку не похожа - каждая своя. Некоторые слишком сладкие, некоторые горчат. Эта - горчит. Это хорошая.

Он помолчал.

— Инфраструктура, Андрей, - продолжил он, - это когда вам нужно, чтобы деньги двигались. Много денег. Очень большие деньги. И двигались они не прямо - от А до Б, - а через десять промежуточных узлов. Чтобы в каждом узле можно было, извиняюсь за выражение, немножечко отщипнуть. И чтобы в итоге следы затерялись. Вы понимаете?

— Понимаю.

— А для этого пирамида подходит идеально. Потому что у пирамиды есть вход - миллионы мелких вкладчиков. Есть внутренний оборот - эти деньги можно переводить туда-сюда сколько угодно. И есть выход - часть денег платится как «проценты», часть - исчезает. И вы попробуйте потом концы найти.

Я слушал. В голове у меня, кстати, что-то начало складываться.

— То есть, -сказал я медленно, - пирамиды - это не цель. Это инструмент.

— Именно. Цель - движение. А пирамида - труба.

Он откусил кусок сушки - маленькой, ванильной, он её всё время грыз, пока говорил.

— Теперь вопрос, -сказал он. - Что по этой трубе течёт?

— Деньги вкладчиков.

— Нет. То есть - да, но это для отвода глаз. По-настоящему течёт что-то другое. Вот это вам с Ирочкой и надо выяснить.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. Мы оба помолчали.

— Ефим Абрамович, -сказал я. - Как бы вы сами предположили? В этот конкретный раз - что течёт?

Он подумал. Потом сказал:

— Либо наркотики. Либо оружие. Либо и то, и другое. Но если вы говорите, что фамилия Стеблина в деле, - тут он поднял палец, - то, скорее всего, оружие. Стеблин, Андрей, всю жизнь при оборонке. Это его, так сказать, органический материал.

Я записал в блокнот. «Оружие - вероятно. Стеблин - оборонка. Продукт - органический материал.» Последнее понравилось - запомнил.

Мы просидели у Шермана часа три.

Он рассказывал мне, как устроена пирамида технически. Кто кому платит. Как вкладчик получает «процент», и почему этот процент в действительности - его же собственные деньги, только которые ещё не истёк срок вклада. Как подставные лица скупают акции. Как через оффшор выводят за рубеж. Где при этом теряются следы.

Я слушал и записывал. Потом просто слушал. Потом иногда переспрашивал.

В какой-то момент он остановился, посмотрел на меня внимательно и спросил:

— Андрей, а вы-то сами - женаты?

— Собираюсь летом.

— А.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что, молодой человек, есть такая вещь. Когда человек занимается пирамидами - имея в виду, их расследует, - он сам начинает думать про деньги. Это, знаете, заразно. Как грипп. Вы поймаете у меня тут вирус и поедете домой уже другим человеком.

Я посмотрел на него.

Чёрт. Старик видит насквозь. Или это я сам себя выдал - глазами, позой, чем-то.

— Я про деньги уже думаю, -сказал я.

— Вот. Я и говорю. Поэтому спрашиваю - женаты? Потому что жена, Андрей, - это такая вещь. Это якорь. Если у вас жена есть, вы про деньги будете думать правильно. Если нет - вы будете думать про них как-то неправильно.

— Что значит «правильно»?

— Правильно - это значит, не как про бога. Жена вам будет напоминать, что есть вещи важнее. А без жены - человек склонен делать из денег бога. И потом с этим богом заключает сделки, которые...

Он махнул рукой, не докончив.

— Я понял.

— Ничего вы пока не поняли. Но это нормально. В вашем возрасте не понимают. Женитесь летом, Андрей. Не откладывайте.

— Я не откладываю.

— Ну и ладно.

Он налил ещё чаю. Варенья больше не предлагал - банка почти кончилась, там на дне осталось совсем немножко.

— Ефим Абрамович.

— А.

— Могу я к вам заходить? Без дела. С вопросами.

Он подумал.

— Можете, -сказал он. - Только, Андрей, давайте договоримся. Я вам консультирую по пирамидам - это моя работа, Ирочка мне за это платит, и я рад. А всё остальное - это будет не консультация, а разговор. И за разговор я денег не беру. Но и не со всяким разговариваю. Так что договоримся так: если я вам что-то не захочу рассказать - не обижайтесь. Старику можно.

— Договорились.

— Вот и славно.

Мы встали. Он проводил меня до двери. На прощание сунул мне в руку что-то завёрнутое в вощёную бумагу.

— Это что? -спросил я.

— Пряник. Тульский. Мне сосед принёс, я его есть не буду, у меня зуб не тот. А вы молодой, зубы есть. Ешьте на здоровье.

Я взял.

На улице было темно уже - зимний день в Москве, в три часа сумерки, в четыре - ночь. Я пошёл пешком к метро. Пряник держал в руке - в кармане бы раскрошился. Пахло от него вкусно.

Из метро я позвонил Родионову.

Автомат у выхода «Павелецкой» - битый, диск крутился с заеданием. Я три раза набирал номер, прежде чем дозвонился.

— Алло.

— Это я.

— Ооо. - Он был явно в ресторане, я слышал фон. - Где ты?

— На «Павелецкой».

— Заезжай. Я в «Узбекистане». Втроём сидим - я, Витёк и этот, помнишь, Тимур?

— Не поеду. Я домой.

— Ну зря. - Пауза. - Тогда завтра?

— Завтра. С утра.

— Где?

— На складе. В десять.

— Приеду.

Я положил трубку. Постоял, подумал.

С Родионовым надо было говорить серьёзно. После Шермана в голове сложилось вот что. Шерман прав: человек, который занимается пирамидами, сам начинает думать про деньги. И я про деньги уже думал. А если я думаю про деньги и при этом работаю через Родионова, то мне надо с ним договориться заранее. Не потом, когда деньги пойдут, а до того.

Чтобы не было потом вопросов. Ни у него, ни у меня.

Утром я был у него на складе в Кузьминках в полдесятого.

Склад - бывшее овощехранилище, которое он арендовал у какой-то конторы за копейки. Внутри стояли поддоны с плиткой, в углу - обшарпанный рабочий стол с электрочайником, календарь с голой девицей на стене (Родионов его каждый год новый покупал, считал, что для атмосферы), и кабинет - выгородка из фанеры с надписью «Дирекция» на двери.

Родионов приехал ровно в десять. В пальто, в новой шапке из чёрной норки, румяный.

— Андрюха. Ну заходи.

Мы прошли в «дирекцию». Он включил чайник, сел напротив меня.

— Ты чего такой серьёзный?

— Разговор серьёзный.

— Давай.

Я закурил. Он закурил следом - он теперь курил тонкие «Парламенты», покупал в комках по такой цене, что нормальный человек за такие деньги пачку не купит.

— Игорь, -сказал я. - Я хочу договориться до, а не после.

— О чём?

— О деньгах.

Он выдохнул дым, посмотрел на меня.

— Ну говори.

— В этом году, -сказал я, - я хочу через тебя кое-что сделать. По-серому. Не по-чёрному. По-серому. Чтобы не палиться.

— Слушаю.

— Во-первых - расширение. Ты расширяешься, я знаю. Плитка, потом стройматериалы, потом, может быть, импорт. У меня - информация. Не вся, кусочками. Какие ниши не просядут. Когда покупать доллар, когда продавать. Где не надо лезть.

— Инсайд.

— Не совсем. Наблюдение.

Он усмехнулся.

— Ну-ну.

— Во-вторых - моя доля. Без оформления. Налом. Квартальными платежами. Сколько - договоримся по обороту. Грубо прикидываю - тысяч по пять-семь в валюте за квартал. Может, больше. Может, меньше.

Он посмотрел в потолок. Потом на меня. Потом опять в потолок.

— Серьёзно, значит, -сказал он.

— Серьёзно.

— А зачем?

— Жениться собираюсь.

— Это не ответ.

Я помолчал. Потом сказал:

— Игорь. На службе я зарабатываю... ну ты знаешь сколько. Хватает на пару пачек сигарет и банку кильки. Я хочу жить нормально. И чтобы жена не работала там, где её в подворотне могут пугать. И чтобы квартира была своя, не хрущёвка с Африкой на потолке.

— Африкой?

— Ну, пятно от протечки. Неважно.

Он хмыкнул. Помолчал.

— Андрей, -сказал он. - Я тебе в принципе не откажу. Ты мне, брат, такое сделал в ноябре, что я тебе по гроб жизни должен. И денег я тебе дам. По-серому так по-серому.

— Но?

— Но. Есть одно «но».

— Какое?

Он потушил сигарету.

— Ты пойми, Андрей. Я мужик коммерческий. У меня деньги - это деньги. Я их заработал, я их трачу, я их даю или беру. Никакой идеологии. А ты - ты вот такой человек, что завтра у тебя совесть проснётся, и ты мне свою долю вернёшь. Или - что хуже - подашь на меня рапорт, что я тебя склонял. Ты понимаешь, о чём я?

— Понимаю.

— Поэтому давай я тебе предложу по-своему.

— Давай.

Он открыл ящик стола. Достал оттуда пачку - обычную, в газете - и положил между нами.

— Это что?

— Это тысяча долларов. Наличными.

— За что?

— За ноябрь. Я их тебе хотел отдать ещё тогда, но ты не взял. Сказал - «не за что».

— И сейчас не за что.

— Есть за что. - Он посмотрел на меня твёрдо. - Я на этом ноябре сделал - о-го-го. Ты не спросишь, не скажу. Но я тебе твою часть должен. Бери.

Я посмотрел на пачку. Потом на него.

— Игорь.

— А?

— Я возьму. Но это будет последний раз, когда я беру «за прошлое». Дальше - только по договору. Понял?

— Понял. По договору. - Он улыбнулся. - А договор, Андрей, у нас с тобой простой. Я тебе плачу процент с оборота по моим коммерческим операциям, в которых ты участвовал советом. Всё. Никакого «спасибо за помощь». Никакого «ты мужик хороший». Никакой дружбы в бумагах. Только бизнес.

— Согласен.

— По рукам.

Мы пожали руки. Я забрал пачку, положил во внутренний карман.

Он достал ещё одну сигарету, прикурил, выдохнул дым.

— Андрюха.

— А.

— Ты жене своей про эту пачку расскажешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что про неё я сам с собой ещё не до конца разобрался.

Он кивнул.

— Правильно. Разберёшься - тогда расскажешь. А не разберёшься - и не надо. Жены, брат, не всё должны знать.

Домой я ехал с деньгами в кармане, и мне было неуютно.

Не потому что деньги - а потому что я их взял. Первые деньги «по-серому». Ещё ничего серьёзного - так, старый долг, который мне сам Родионов выплатил. Но я их не отдал. И не отдам. И знаю, что не отдам.

В метро я сел у окна. Смотрел на чёрное стекло.

Напротив сидели мужик и баба - лет по сорок каждому, явно муж и жена, явно из заводских. Мужик держал в руках газету - «Московский комсомолец» - и читал жене вслух про то, что где-то в Москве опять стреляли. Баба слушала молча, сложив руки на коленях.

— Ну и зачем они стреляют, -сказала она наконец.

— Передел, -сказал мужик.

— Какой передел?

— Экономический.

Она подумала.

— А зачем переделивать. Оно ж уже разделено.

Мужик не ответил. Посмотрел на жену, на газету, опять на жену. Потом сказал:

— Это, Валь, такая штука. Оно никогда не разделено до конца.

Я слушал их и думал: вот мужик, а умный. Простой, а точно сказал.

Дома я положил пачку в ящик письменного стола. В тот, где у меня лежал блокнот.

Закрыл ящик на ключ - у меня в столе был маленький замочек, ещё советский, я от него ключ на общей связке носил.

Сел к столу.

Раскрыл блокнот. На чистой странице написал одну фразу:

«Первый взнос. Январь.»

Точку поставил. Потом подумал, зачеркнул точку, поставил многоточие.

Так вернее.

Вечером позвонила Лера.

— Доехал нормально?

— Нормально. Уже давно. Я ещё вчера.

— А чего не позвонил?

— С вокзала звонил.

— Это не считается.

— Почему.

— Потому что ты с вокзала спрашиваешь, как мама, а сам не говоришь, как ты.

— А как я.

Пауза.

— Как ты?

Я подумал.

— Устал, -сказал я. - Но нормально.

— Нормально - это значит устал.

— Уже усталость прошла.

— Ладно, -сказала она. - Ты мне на выходные-то приедешь?

— На следующие. На этих не смогу.

— Понятно.

В её «понятно» было чуть-чуть обиды - но настоящей, не наигранной. Она никогда на меня не обижалась долго, зато коротко умела показать.

— Лер.

— А.

— Я приеду. Скоро.

— Я знаю. - Пауза. - Ты там себя сильно не загоняй.

— Постараюсь.

— И маму не волнуй.

— Не волную.

— Волнуешь. Она сегодня говорила - «что-то Андрюша наш серьёзный уехал, не к добру». Вот тебе. Мама у меня с чутьём.

— Передай, что всё хорошо.

— Передам. Но она не поверит.

Я улыбнулся в трубку.

— Лер.

— А.

— Я тебя люблю.

Пауза подольше.

— И я тебя, -сказала она. - Только знаешь что.

— Что.

— Ты когда это говоришь, у тебя такой голос, как будто ты сам не веришь. Я тебя попрошу - ты так не говори, если не веришь. Лучше ничего не говори. Я сама пойму.

Я молчал секунд десять.

— Лер.

— А.

— Верю.

— Ну и слава богу.

Она положила трубку.

Я постоял с трубкой в руке, потом тоже положил.

В окно я в этот раз не смотрел.

Не знаю почему. Просто не стал. Чёрная «восьмёрка», если она там стоит - пусть стоит. Я не готов был опять на неё смотреть.

Сел на кухне, налил воды из чайника в стакан, выпил залпом. Вода была холодная - чайник я так и не включил.

За стеной, как всегда, кто-то включил телевизор. Сегодня - «Поле чудес», я узнал по голосу Якубовича. Якубович смеялся, какая-то женщина рассказывала про свою корову, зал хлопал.

Я посидел минут двадцать.

Потом встал, пошёл в комнату, лёг на диван. Закрыл глаза.

Думал про Шермана.

Хороший старик. И ведь заметил же - что я про деньги думаю. Один разговор - и увидел. У него опыт, конечно, огромный. Таких, как он, в девяносто четвёртом оставалось немного. Из того поколения, кто ещё помнил Сталина молодым, кто войну застал в сознательном возрасте, кто полжизни отработал в Госбанке СССР. Эти люди видели деньги в самых разных видах - и как инструмент, и как бога, и как бумажки, которые завтра станут фантиками. Они всё про это знали.

А я? Я помнил две тысячи какой-то год. Кофе на вынос. Курс к доллару у обменника высвечивается на табло.

Мало я знал по сравнению с Шерманом. Очень мало.

И чем больше я об этом думал, тем яснее становилось: на моё «знание будущего» особо не надейся. Подсказки - да, общие контуры - да. Но конкретику - только работой. Ногами, руками, с людьми.

Я закрыл глаза.

За стеной Якубович объявил суперигру.

Глава 3

Глава третья

РАИД

Через четыре дня после Шермана я первый раз поехал в РАИД.

Не сам. Под легендой - частный инвестор с валютой, ищу куда вложить. Легенду собирал Родионов: позвонил кому-то из своих, попросил «представить нужного человека через нужного человека». Так и сделали - на меня ссылался один знакомый Родионова, на этого знакомого ссылался другой, за тем стоял какой-то мужик из Минфина, который, по слухам, был тёплый с РАИДом. Цепочка из четырёх рук. Достаточно длинная, чтобы у меня в РАИДе спросили без подозрений.

В РАИД я записался по телефону. Голос на том конце был женский, обученный - молодой, чёткий, с интонацией стюардессы. Меня записали на четверг, на половину третьего. К Эндрю Маккою, лично.

Это было хорошо. С Маккоя я и хотел начать.

Перед тем как ехать, у меня было два дня свободных - на подготовку.

Подготовка - это не «прочитать брошюры». Это - превратиться. Стать на эти два часа другим человеком. Не Коршуновым, лейтенантом военной прокуратуры с тремя сменными рубашками. А кем-то ещё. Кем-то, у кого в кармане - валюта, в голове - арифметика, в глазах - то особое выражение, которое бывает у людей с деньгами в девяносто четвёртом году.

Я провёл эти два дня в подготовке.

Купил себе костюм - не у Родионова, специально. Поехал в ГУМ, в одну из новых лавок, где продавали итальянский ширпотреб под видом «бутика». Костюм был тёмно-серый, шерстяной, нормального покроя - не дорогой, но не из тех, в которых ходят в исполкоме. Под него - белая рубашка и галстук в полоску, который Лера бы, наверное, забраковала. Она не любила полоску. Но мне сейчас полоска была нужна - в полоску в этом году ходили коммерсы средней руки, а я именно за такого должен был сойти.

Туфли купил отдельно. У какого-то армянина в подвальчике на Тверской. Чёрные, на толстой подошве. Армянин клялся - итальянские. Я даже не спорил.

Часы. Часы у меня уже были - старые швейцарские, дядины, ещё с пятидесятых годов. Их мне ещё в той жизни мать отдала. Я их с собой везде таскал, потому что они шли точно. В этой жизни они шли тоже точно, и выглядели как раз - не богато, но и не дёшево, такие, какие и должен носить человек с деньгами, который не выпендривается.

Машину взял у Родионова. Не его «Мерседес» - на «Мерседесе» нельзя, перебор, - а серую «Волгу» из его же гаража, с водителем, которого тоже звали Серёжа. Серёжа был лет сорока, молчаливый, в кепке с козырьком. Идеально.

В четверг утром я надел костюм, посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Зеркало было старое, с пятнами на амальгаме, и в нём моё отражение выглядело размытым - как будто я не до конца проявился. Это мне понравилось, кстати. Так и должно было быть.

— Ну что, -сказал я отражению. - Поехали.

Отражение не ответило.

Офис РАИДа был на Новом Арбате. Не в самом дорогом из новых высотных - книжки-домики стояли по всему Арбату, и кто-то из них считался «для крутых», а кто-то нет, - но в нормальном. В таком, куда было не стыдно подъехать.

Серёжа припарковал «Волгу» на гостевой, я вышел. Постоял минуту, оглядывая фасад. Стекло. Бетон. Над входом - вывеска с буквами «РАИД» латиницей, под ней - «Русско-Американский Инвестиционный Дом», шрифтом помельче.

Зашёл.

Внутри был ремонт, который в девяносто четвёртом называли «евроремонт». Светлый мрамор на полу, серые стены, потолок с встроенными лампочками, фикусы в больших горшках. У ресепшен - две девицы лет двадцати пяти в одинаковых тёмных пиджачках, с одинаковыми причёсками, с одинаковыми улыбками. Одинаковые до жути.

— Здравствуйте, -сказал я.

— Добрый день, -сказала левая девица. - Вам кого?

— Меня записали к Маккою.

— Ваше имя?

— Коршунов.

Она посмотрела в журнал. Кивнула.

— Эндрю вас ждёт. Подождите минуту, я провожу.

Я постоял у ресепшен, разглядывая то, что видно было разглядывать. На стенах - постеры в рамках: какие-то графики, какие-то фотографии - то ли биржа, то ли фондовый рынок, мне неважно. Над всем этим - флаги: американский и российский, рядом, как у посольства.

Две минуты спустя девица провела меня по коридору к двери в самом конце. Постучала, открыла. Жестом пригласила.

— Эндрю, к вам Андрей Викторович.

Маккой встал из-за стола.

Первое, что я отметил - он был меньше, чем я ожидал.

Я почему-то представлял Маккоя высоким, плечистым, с решительной американской челюстью. А он оказался роста среднего, узкоплечий, лет сорока с небольшим. Светлые волосы, аккуратная стрижка. Очки в тонкой оправе. Белая рубашка с расстёгнутым воротником, без галстука. На запястье - часы, простые, не понтовые.

Он мне понравился внешне. То есть - он не пытался казаться. Это уже было плохо. Те, кто не пытается казаться, - обычно те, кто уже стал.

— Андрей, -сказал он, протягивая руку. По-русски говорил с лёгким акцентом, гласные тянул. - Очень рад. Садитесь.

Я сел в кресло напротив. Кресло было кожаное, низкое, в нём приходилось сидеть полулёжа, что давало хозяину кабинета небольшое психологическое преимущество - он смотрел на тебя слегка сверху. Стандартный приём. Я это отметил, но виду не подал.

— Кофе? Чай? Воды?

— Кофе.

— Какой?

— На ваше усмотрение.

Он нажал кнопку на телефоне, что-то сказал - «Аня, два эспрессо и бутылочку Перье» - и положил трубку. Откинулся в своём кресле. Сложил руки.

— Андрей, -сказал он. - Расскажите мне о себе. Я должен понимать, с кем имею дело.

— Что бы вы хотели знать?

— Всё.

Я улыбнулся. Это была первая проверочная фраза - «всё». Так говорят люди, которые на самом деле не хотят знать всё, а хотят посмотреть, что ты сам выберешь рассказать.

— Меня зовут Коршунов Андрей Викторович, -сказал я. - Я занимаюсь импортом. По средней линии, не крупный. Стройматериалы, в основном. Партнёр - компания моего знакомого, на меня оформлены не основные активы. У меня на руках - живая валюта. Достаточно значительная для меня сумма, не очень значительная для вашей конторы. Я хочу часть её разместить под процент. Вот, в общем, и всё.

— Сколько?

— Это мы обсудим, если я к вам пойду.

Он улыбнулся. Улыбка у него была хорошая - ровные зубы, открытая, без двойного дна на первый взгляд. Только глаза не улыбались. Глаза у него были - холодные, серо-голубые, и они смотрели на меня как через стекло.

— Резонно, -сказал он. - Тогда давайте я вам расскажу про нас.

Принесли кофе. Девица другая - не те, что у ресепшен, а постарше, лет тридцати пяти, в более строгом костюме. Поставила два маленьких стаканчика и две бутылочки воды, ушла молча.

Маккой отпил кофе. Отставил.

— Андрей, -сказал он. - РАИД - это не банк. Это инвестиционный дом. Разница принципиальная. Банк работает с депозитами - вы кладёте деньги, банк их использует, платит вам процент, всё. Мы - работаем с активами. Вы доверяете нам деньги, мы их вкладываем в инструменты, прибыль от этих инструментов делится между вами и нами по договору.

— Понятно. И во что вы их вкладываете?

— В разное. - Он откинулся ещё глубже. - У нас есть портфель. Часть - акции российских предприятий, по которым мы видим рост. Часть - валютные инструменты, в основном американские казначейские облигации. Часть - драгоценные металлы. Часть - недвижимость. Соотношение - наша компетенция, мы это решаем по ситуации.

— А процент?

— До сорока годовых в валюте. По договору.

Я кивнул. Сделал вид, что соображаю.

— Это много.

— Это много, -согласился он. - И это, кстати, причина, по которой нам не доверяют. В этой стране сейчас, Андрей, такая обстановка, что любому, кто обещает больше десяти процентов, не верят. Это понятно. Но мы - не просто обещаем. Мы платим. Вторым год подряд платим. У меня есть отчёты - могу показать.

— Покажите.

Он встал, подошёл к шкафу, достал папку. Вернулся, положил передо мной. Я раскрыл.

В папке - аккуратно подшитые квартальные отчёты, графики, цифры. Всё на двух языках - русском и английском. Подписи аудиторов. Печати какой-то фирмы с американским названием.

Я полистал. Цифры были нарисованы красиво. Слишком красиво.

— Аудитор кто? -спросил я.

— Прайс Уотерхаус. Московский офис.

Я кивнул. Не знал, правда это или нет. Шерман потом проверит.

— А тот, что подписал?

— Боб Картер. Американец. Работает в Москве с девяносто второго.

— Ясно.

Я закрыл папку, вернул ему. Он отложил её в сторону.

— Вопросы, -сказал он. - Они у вас обязательно есть.

— Один.

— Какой?

— Если у вас всё так хорошо, зачем вам мои деньги? У вас, наверное, есть крупные вкладчики, которые покрывают капитал с лихвой.

Он посмотрел на меня. Долго, секунд пять. Потом улыбнулся, на этот раз даже глазами.

— Хороший вопрос, Андрей.

— Спасибо.

— Я отвечу честно. - Он достал из кармана платок, протёр очки. - У нас есть несколько крупных вкладчиков. Корпоративных. Их вклады - стабильные, но очень крупные, поэтому с ними нельзя слишком активно работать. Это, как бы вам сказать, балласт. А для роста - нам нужны частники. С небольшими, но мобильными деньгами. Поэтому мы и расширяем эту линию.

— Понятно.

— Это понятно?

— Да.

— Не вижу, что вам понятно.

Я улыбнулся.

— Эндрю, -сказал я. - Я понял, что вам нужны не деньги. Вам нужна масса. Чем больше частников - тем устойчивее структура, потому что одного вкладчика на сто тысяч долларов вы можете потерять, и это - дыра. А ста вкладчиков на тысячу - не потеряете одновременно. Это страховка.

Он посмотрел на меня иначе. Уже не с улыбкой.

— Андрей, -сказал он, - вы в своём импорте, я смотрю, не только стройматериалами занимались.

— По-разному.

— Образование?

— Юридическое.

— А, -он сказал это так, как будто что-то для себя пометил. - Юридическое. Хорошо. С юристами легче иметь дело, чем с экономистами. Юристы понимают, что в любом договоре главное - не цифры, а формулировки.

— Согласен.

— Ну так что, -сказал он. - С каких сумм будем разговаривать?

Я помолчал. Потом сказал:

— Пятнадцать тысяч долларов. Для начала.

— Это маленькая сумма для нашего минимума.

— А минимум какой?

— Двадцать пять.

— Двадцать пять у меня на руках нет. Будет в течение двух-трёх недель.

— Принесёте через две недели?

— Принесу. Если за это время не разочаруюсь.

— А чем можно разочароваться?

— Например, тем, что Прайс Уотерхаус скажет, что они о вас слышали впервые.

Он засмеялся. Хорошо смеялся - открыто, искренне, как человек, которому нравится, когда с ним говорят без слюней.

— Андрей, -сказал он. - Вы мне нравитесь. Проверяйте. Если у меня что-то не сойдётся - вернётесь, скажете, я объясню. Если сойдётся - принесёте свои двадцать пять.

— Договорились.

— Договорились.

Он протянул мне визитку. Простая, белая, в плотном картоне: «Andrew McCoy, Senior Partner, RAID Investment House». И номер телефона - прямой, без коммутатора.

Я взял.

— Что-нибудь ещё? -спросил он.

— Да. Если я вкладываюсь, я хочу видеть вашего юриста. По договору.

— Само собой. Юрист у меня - наш, российский. Зовут Валерий Михайлович.

— Стеблин?

Он посмотрел на меня.

— Вы знаете?

— Слышал. У него «Стеблин-Консалт», да?

— Да.

— Хорошо. Он мне тоже нужен будет. По одному моему вопросу - стороннему, не по вашей линии.

— Вот как.

— Да.

Маккой кивнул. Сделал какую-то пометку в блокноте перед собой.

— Я ему передам, что вы хотели бы встретиться.

— Передайте.

Мы ещё помолчали.

— Эндрю, -сказал я. - Последний вопрос.

— Да?

— Вы в Москве давно?

— С девяносто третьего. Полтора года.

— И как впечатление?

Он подумал.

— Хорошее, -сказал он. - Удивительное даже. Москва меня поражает. Здесь сейчас такая концентрация энергии, какой нет нигде в мире. Все думают про деньги, все хотят жить, никто не знает завтра. Это, знаете, как Чикаго в двадцатые годы. Каждый, кто живёт сейчас в Москве, проживает три жизни одновременно.

— Красиво сказано.

— Я об этом, может быть, книгу напишу. - Он улыбнулся. - Когда уйду на пенсию.

— Когда вы планируете?

— Лет через десять. Не раньше.

Я кивнул. Встал.

Он встал тоже. Протянул руку.

— Андрей.

— Эндрю.

— Я надеюсь увидеть вас через две недели. С двадцатью пятью.

— Увидите.

Серёжа ждал меня у входа.

Я сел в «Волгу», устроился. Серёжа посмотрел на меня в зеркало.

— Куда?

— На Маросейку. Знаешь?

— Знаю.

Он завёл двигатель. Поехали.

Я смотрел в окно. Москва неслась мимо - серые улицы, пар из люков, редкие иномарки между «Жигулями» и «Москвичами». Над входами в магазины горели вывески в коробках с мигающими лампочками: «Электроника», «Колбасы», «Аптека». Зимний день кончался, темнело быстро, фонари ещё не зажгли.

Маккой, думал я.

Хороший враг. Умный. И - что важно - не чужой. То есть - чужой, но изученный. У меня в той жизни таких Маккоев я знал десяток, и всех не лично, а по делам. Бывшие сотрудники госструктур, которые в девяностых перебрались в частный сектор. Профессионалы. Беспринципные ровно настолько, насколько это требуется для работы. Никаких лишних эмоций, никакой жадности на пустом месте. Чистая инфраструктура - ровно как Шерман сказал.

Маккой не был мошенником. Маккой был обслуживающим персоналом для большой схемы, которая через РАИД течёт. Он не думал про вкладчиков. Он думал про пропускную способность трубы.

Это и плохо, и хорошо.

Плохо - потому что таких сложнее ломать. Они не жадные, не амбициозные, у них нет точки уязвимости в виде «хочу больше». Они чисто работники.

Хорошо - потому что они и не идейные. Если им показать, что игра проиграна, они сходят с доски без скандала. Сложат шахматы, уедут в свой Бостон, напишут там книгу, как обещал. Им не за что цепляться.

Главное - отделить Маккоя от Стеблина. И от племянника. Стеблин - идейный. Племянник - идиот, но с амбициями. А Маккой - в стороне.

С него и буду подбираться.

К Шерману я приехал в шестом часу.

Он встретил в той же байковой пижаме, под пиджаком. Может, он её и не снимал.

— Заходите, Андрей.

Зашёл. Снял пальто, повесил на тот же крючок, что и в прошлый раз.

— Чай?

— С удовольствием.

— Без варенья сегодня. Я доел.

— Без варенья тоже хорошо.

Прошли на кухню. Кухня у него была маленькая, с круглым столом, с буфетом, с потрескавшимся линолеумом на полу. На подоконнике - горшок с геранью, старой, цветущей бледно-розовым.

Он налил два стакана в подстаканниках. Сел напротив.

— Ну, рассказывайте, -сказал он.

Я рассказал. Про Маккоя. Про папку с отчётами. Про Прайс Уотерхаус и Боба Картера. Про сорок процентов и про то, что разговаривать со мной начнут с двадцати пяти тысяч долларов.

Шерман слушал, кивал, иногда переспрашивал. Когда я закончил, он сказал:

— Прайс Уотерхаус я проверю. У меня есть один знакомый, который там работал в начале девяностых, потом ушёл, но связи остались. Через два-три дня скажу - есть у них такой Боб Картер или нет.

— Хорошо.

— Маккой - кто он, как вы думаете?

— Бывший Госдеп. Профессионал. Обслуживает структуру.

— Я с вами согласен. - Шерман подумал. - Но у меня к Маккою есть один личный вопрос. Я ему задам через вас. Когда вы туда пойдёте в следующий раз с деньгами.

— Какой?

— Спросите его, что он знает про Андрея Николаевича Старостина.

— Кто это?

— Это, Андрей, был мой коллега в Госбанке. Очень хороший экономист. В девяносто втором его попросили из системы - по политическим причинам, - и он какое-то время работал советником в одной американской консультационной фирме. Там же работал и Маккой. В девяносто третьем Старостин пропал. Его, по слухам, нашли где-то под Истрой - в овраге, без документов. Мне до сих пор интересно, что он успел там понять, прежде чем его нашли.

Я записал.

— Спрошу.

— Не сразу. - Шерман поднял палец. - Не в первый раз. И не в лоб. Когда отношения уже будут установлены. Может, к третьему-четвёртому визиту. И - между прочим, как бы вспомнили.

— Понял.

— Вы вообще, Андрей, по моим наблюдениям, способный ученик.

— Стараюсь.

— Это уже хорошо.

Он отпил чая.

— А скажите, -спросил он. - Вы своей жене будущей - про эти ваши пятнадцать-двадцать пять тысяч ей рассказали?

Я подумал.

— Нет, -сказал я. - Это не мои деньги. Это - под легенду.

— А.

— Это - оперативные.

— Понятно.

Он помолчал.

— А свои - есть?

Я молчал секунд пять.

— Появляются, -сказал я.

— Аха.

Он смотрел в чашку, не на меня.

— Андрей, -сказал он наконец. - Я вас тогда, в первый раз, спросил - женаты ли. И сказал, что жена - якорь.

— Помню.

— Так вот. Я хочу к этому добавить. Жена - не только якорь. Она ещё - зеркало. То, что вы можете ей рассказать, - это хорошо. То, что вы ей рассказать не можете, - это плохо. И чем больше второго - тем хуже для вас.

— Я понимаю.

— Понимаете умом. Вам надо понимать сердцем. - Он поднял на меня глаза. - Я с вами не нравоучения веду. Я знаю, что вы мужик с башкой и сами разберётесь. Но - имейте в виду. Когда у вас от жены окажется уж очень много того, чего она не знает, - оборачивайтесь. Это значит, что вы куда-то не туда зашли.

Я кивнул.

— Чай у вас остыл, -сказал я.

— И ладно.

От Шермана я вышел в темноте. Серёжа меня уже не ждал - я его отпустил после РАИДа, из «Волги» больше пользы не было.

До метро дошёл пешком. Маросейка была полупустая, фонари горели через один, под ногами хлюпало. У ворот Армянской церкви стоял старик в кепке, продавал из коробки маленькие иконки - не кустарные, а фабричные, в плёночке. Я прошёл мимо, потом вернулся.

— Сколько?

— Тысячу двести.

— Возьму одну.

Старик подал мне иконку - святого какого-то, я не разобрал. Отдал тысячу двести из кармана. Спрятал в нагрудный.

Зачем взял - не знаю. Просто взял.

В метро было людно. Ехал стоя. У «Курской» вошла бабка с пустой авоськой, с лицом мокрым - то ли плакала, то ли с улицы холодного воздуха хватила. Села напротив. Посмотрела в пол.

Я ехал и думал.

Шерман прав был, конечно. Не в том, что у меня от Леры много секретов. А в том, что я к этому слишком быстро привык. Несколько недель - и уже норма. Не сказать про деньги. Не сказать про серую долю. Не сказать про папку, что в сейфе у Лапшина. Не сказать про Стеблина. Не сказать про Никитина, который должен погибнуть.

Получалось, что про большую часть моей жизни я ей рассказать не могу.

Это нормально для опера, чёрт возьми. Это профессия. У всех в нашем деле так.

Но всё-таки.

Дома я разделся, повесил костюм на плечики. Костюм пах чужим - чем-то из офиса РАИДа, не одеколоном, а такой смесью: новая мебель, хороший кофе, дорогие сигареты. Этот запах я хотел смыть. Пошёл в ванную.

Горячую воду, оказывается, дали. Какое счастье.

Я долго стоял под душем. Мылся плохим хозяйственным мылом, потому что нормального не было. Кожу щипало. Ну и ладно - смоет всё-таки.

Вышел из ванной, накинул халат. Прошёл на кухню, поставил чайник. Сел.

Из ящика стола достал блокнот. Раскрыл на странице, где было «Первый взнос. Январь...»

Написал ниже:

«Маккой. Не идейный. Через него.»

«Старостин - спросить. Не сразу.»

«Иконка - в карман пальто, не в стол.»

Последнее зачем-то записал, не подумав.

Закрыл блокнот. Убрал в ящик. Запер.

Чайник засвистел. Я налил воду в кружку, бросил пакетик. Стоял и смотрел, как он тонет.

Иконка лежала на столе. Я смотрел на неё. Святой смотрел на меня. Кто такой - не знаю.

Подумал - надо у Леры спросить, она в такие вещи верит.

Потом подумал - не надо. Потом ещё подумал - надо.

Решил - спрошу.

Заварил чай. Сел. Пил молча. За стеной, как обычно, бубнил телевизор.

Жизнь шла.

Глава 4

Глава четвёртая

САВАТЕЕВ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Саватеев позвонил в пятницу вечером.

Я был дома. Лера - у себя в Твери, звонила накануне, сказала, что до конца недели будет занята, материал про какой-то комбинат, ездит по области. Я сидел на кухне, ел пельмени из пачки, запивал чаем. На столе лежала иконка - та самая, от старика у Армянской церкви. Я её так и не убрал. Лежала себе, смотрела.

Телефон зазвонил часов в девять. Резко, по-зимнему, так, что я даже пельмень не дожевал.

— Алло.

— Андрей Викторович?

Голос был незнакомый. Мужской, лет пятидесяти, чуть с хрипотцой. И - что я сразу отметил - голос звонил из автомата. Я слышал, как сзади - уличный шум, гудок машины, и ещё этот характерный пустой отзвук, который бывает в будках.

— Я. Кто это?

— Меня зовут Саватеев. Виктор Степанович. Вы, наверное, про меня слышали.

Я помолчал секунду.

— Слышал, -сказал я.

— Я так и думал. - Он хмыкнул. - Мы можем встретиться?

— Когда?

— Завтра. Если можно.

— Можно. Где?

— Я в Москву приехал сегодня. Ненадолго. Живу у знакомых, телефон давать не хочу. Давайте я сам к вам подойду.

— Куда?

— Куда скажете.

Я подумал.

«Не к себе домой», -это было очевидно. «Не в прокуратуру», -это тоже.

— Знаете Нескучный сад?

— Знаю.

— У главного входа, со стороны Ленинского проспекта. В полдень.

— Хорошо.

— Как я вас узнаю?

— Я вас сам узнаю, -сказал он. - Не беспокойтесь.

Положил трубку.

Я постоял с трубкой в руке ещё секунд десять. Потом тоже положил.

Пельмень в тарелке остыл.

Саватеева я, если честно, ждал. Лапшин меня предупредил ещё в декабре, по осени, когда вся история с Гришиным только закрутилась. Он сказал тогда: «Есть один, Саватеев, был у нас, ушёл в девяносто втором по собственному. Ушёл нехорошо - на повышение не пошёл, хотя предлагали. Чем занимается сейчас - точно не знаю, но по слухам - чем-то около банков. У меня на него есть ощущение, что может всплыть. Если всплывёт - не отказывай в разговоре. Но и не доверяй с первого захода. Человек он ровный, но с двойным дном».

Вот он и всплыл.

Вопрос был - зачем. Я сидел и перебирал варианты.

Первый - случайное. Узнал, что в прокуратуре есть новый, работает по финансовым делам, захотел познакомиться - так, на всякий случай. Вариант слабый, на такое не едут в Москву из других городов.

Второй - кто-то послал. Стеблин? Маккой? Вряд ли - рано, я к Маккою ещё и на вторую встречу не ходил. Но исключить нельзя.

Третий - у самого есть что сказать. И это был для меня самый интересный вариант. Человек, ушедший из системы в девяносто втором, - а это, между прочим, не простой год, - мог видеть такое, чего я не увижу никогда, как ни копай.

Четвёртый - вербовка. Он - или кто за ним - хотят меня купить, прикормить. Начать с разговора, потом с услуги, потом с конверта. Старая схема, я её знал наизусть.

Все четыре варианта были живые. Завтра будет видно, какой.

В субботу я встал рано. В семь уже был на ногах. Постоял у окна, посмотрел во двор.

Во дворе было тихо. Снег за ночь выпал свежий, чистый, машины под ним - как под простынёй. Чёрной «восьмёрки», кстати, в её обычном месте не было. Я про это отметил, но думать не стал. Может, уехала. Может, заменили.

Оделся я в штатское - куртка, свитер, джинсы. Ничего опознавательного. Без костюма из ГУМа, без часов дяди, без каких-либо признаков того, кто я и что я. Серый человек, один из миллиона.

На кухне позавтракал - яичница, хлеб, чай. Подумал, что надо бы хлеба купить, а то кончается. Записал в голове.

В девять вышел из дома.

До Нескучного сада я ехал с двумя пересадками. Не потому, что было надо - прямую дорогу я знал, - а потому, что хотел посмотреть, нет ли за мной хвоста. Не было. По крайней мере, я его не увидел. На «Октябрьской» я сошёл, поднялся наверх, прошёл через площадь, постоял у магазина «Педагогическая книга» минут пять, просто разглядывая витрину. За мной никто не остановился.

Что ж. Значит, или хвоста нет, или он профессиональный, и тогда я его всё равно не увижу.

В одиннадцать сорок я был у главного входа в Нескучный. Сад был в снегу, деревья - чёрные, на их фоне снег казался синеватым. По аллеям прогуливалась редкая публика - кто с собакой, кто с детьми, кто просто так. Я постоял у входа, закурил. Курить я в этой жизни опять начал - плохо, знаю, но ничего не мог поделать. С Шерманом это как-то само собой пошло - у него дома не курил, а на улице после него - да.

В одиннадцать пятьдесят восемь из-за киоска «Союзпечать» вышел мужик.

Я понял сразу - он. Не потому, что он на меня смотрел. Наоборот - он не смотрел. Он шёл как будто мимо, отвернувшись в сторону, но по траектории - точно ко мне.

Лет пятьдесят. Среднего роста. В чёрном пальто с меховым воротником - приличное, но не новое. Шапка тоже чёрная, меховая, пирожком. Лицо бритое, с морщинами у рта и вокруг глаз, кожа обветренная. Глаза тёмные, посаженные глубоко. Бровь над правым глазом - с седой прядью, как будто шрам зарос седыми волосками, хотя, может, просто так.

Он подошёл. Остановился в полушаге. Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой.

— Прикуришь?

Я протянул свою зажигалку. Он не взял, но наклонился - от моей. Прикурил.

— Виктор Степанович.

— Андрей.

— Пройдём?

— Пройдём.

Мы пошли по центральной аллее. Шли не быстро, не медленно - прогулочным шагом, какой бывает у двух знакомых, которые встретились в парке обсудить что-то невинное.

Минуту он молчал. Я тоже.

— Слышал про вас хорошее, -сказал он наконец.

— От кого?

— От людей.

— От каких людей?

— От разных.

Он покосился на меня. Лицо его было совершенно спокойное - ни улыбки, ни напряжения. Такое лицо бывает у людей, которые прошли большую часть жизни в кабинетах, где за каждое лишнее выражение лица приходилось отвечать.

— Виктор Степанович, -сказал я, - если мы сейчас будем играть в «от людей - от разных», то мы ничего полезного друг другу не скажем. Давайте либо по-честному, либо не будем время тратить.

Он улыбнулся. Впервые за эти пять минут.

— Справедливо, -сказал он. - Хорошо, буду по-честному. Я слышал о вас от Лапшина. Мы с ним - старые знакомые, хотя давно не общались. Он про вас говорил в одном разговоре - не по вашему делу, а про подполковника Гришина, которого вы помогли закрыть. Говорил сдержанно, как он обычно. Но я умею слышать, что за словами.

— И что вы услышали?

— Что Лапшину вы подходите. А Лапшину мало кто подходит. Значит, вы не средний.

— Спасибо.

— Это не комплимент, -сказал он. - Это объяснение, почему я вам звоню.

Мы прошли мимо скамейки, на которой сидел старик с собакой. Собака была дворняга, старая, она посмотрела на нас без интереса и опустила морду обратно на лапы. Мы прошли дальше.

— Виктор Степанович, -сказал я, - вы сказали, что давно не общаетесь с Лапшиным. А с нами - с конторой - вообще?

— С конторой тоже.

— С девяносто второго?

— С декабря девяносто второго, если точно.

— Почему?

Он помолчал. Достал ещё сигарету. Долго прикуривал, хотя ветра не было.

— Если коротко, -сказал он. - Я ушёл, потому что перестал понимать, на кого работаю.

— В смысле?

— В прямом. - Он затянулся. - Я в органах с семьдесят третьего. Двадцать лет. Я видел, как менялось всё - от Андропова, через Чебрикова, через Крючкова, через августовское, через развал, через декабрь девяносто первого. Всё видел. Но до определённого момента у меня было ощущение, что я всё-таки работаю на государство. На какое-то государство. Разное в разные периоды, но - государство.

— А потом?

— А потом, Андрей, я в один прекрасный день сидел на совещании и вдруг понял, что в зале нас шестеро, и четверо - работают не на государство. Работают на структуру. А структура - это уже не государство. Это частный интерес, обёрнутый в государственную бумагу.

— Понятно.

— Я ушёл через две недели. Без скандала, рапорт по состоянию здоровья. Никто не возражал.

— А с тех пор?

— С тех пор - частный сектор. Консультирую. По безопасности, по ситуации на рынке, иногда по персоналиям. Не в большой игре, а в средней. Крупные меня не берут - им нужны свои. Средние берут - им нужны опытные.

— Нормально платят?

Он усмехнулся.

— Намного лучше, чем платили в конторе, -сказал он. - Но это не про деньги вопрос, Андрей. Это про то, что я каждое утро смотрю в зеркало и знаю - на кого я сегодня работаю. Имя, фамилия, отчество. И адрес, куда ехать. В конторе в последние полгода я этого уже не знал.

Мы дошли до середины аллеи, где у поворота стоял чугунный фонарь. Он остановился. Я остановился тоже.

— Теперь, -сказал он, - про вас.

— Про меня?

— Вы сейчас, насколько я понимаю, занимаетесь РАИДом.

Я посмотрел на него. Он на меня не смотрел - смотрел куда-то в снег.

— С чего вы взяли? -спросил я ровно.

— С того, Андрей, что я в Москве давно не был. Приехал потому, что мне позвонил один человек, которого я не могу не слушать. Он сказал: в Москве появился молодой офицер, работает по одной структуре, которая мне известна. Он сказал - познакомься с ним. Может быть полезен. Тебе, говорит, или ему. Я приехал. Пошёл по своим источникам. Мне за два дня собрали на вас - ну, не подробно, но - канву. Вы - лейтенант прокуратуры, молодой, способный, работали по делу Гришина. А сейчас - через Родионова, который, между прочим, человек не совсем чистый, - подходите к РАИДу. Через легенду. Стараетесь аккуратно.

— Хорошо осведомлены.

— Не я. Те, кто мне сказал. Я просто передаю.

— И что именно вы хотите?

Он повернулся ко мне.

— Предложить помощь.

— За что?

— Бесплатно.

— Не бывает бесплатно.

— Бывает. - Он слабо улыбнулся. - Просто мне лично по РАИДу есть счёт. Свой. Не буду сейчас в подробности - долгая история. Если вы их копаете - я вам готов помогать. Информацией. Связями. Иногда - с конкретным человеком свести. Без денег, Андрей. Не потому что я святой, а потому что мне самому нужно, чтобы их дёргали.

Я молчал.

— Вас настораживает, -сказал он.

— Конечно.

— Я понимаю. На вашем месте я бы тоже настораживался. Но вы - проверяйте. Каждое моё слово. Я к этому готов. Я вам дам телефон одного человека в Петербурге - он меня знает двадцать лет. Я вам дам имя женщины в Минфине - она мне кое-что должна. Вы их прозвоните, они вам скажут, что Саватеев - не подсадная утка. Это я могу обеспечить.

— Допустим. А кто - тот человек, который вас прислал?

Он посмотрел на меня.

— Этого я не скажу.

— Тогда зачем мне вы.

— Потому что, Андрей, -он произнёс это медленно, - человек, который меня прислал, - не из тех, кого вы захотите видеть лично. Ни сейчас, ни через пять лет. Но от него у меня - линия связи, и эта линия работает. Он не враг вам. Он - наблюдатель. И ему интересно, чем у вас закончится с РАИДом.

— Почему интересно?

— Потому что РАИД - это его, среди прочего, проблема. Не только ваша.

Я постоял. Посмотрел ему в лицо. Он не отвёл глаз.

Интересный был момент.

Я этого ждал в какой-то степени, но не так быстро. Появление старшего игрока, который работает параллельно. Значит, РАИД мешает не только мне и не только Лапшину. Кто-то наверху тоже хочет, чтобы эту схему вскрыли. И этот кто-то - не готов светить свою рожу.

Это могло быть хорошо. Это могло быть плохо. Хорошо - если мы с ним пересекаемся целями: сбить РАИД, посадить Стеблина. Плохо - если у него цель другая, например, переподчинить РАИД себе, а моя работа нужна ему как ледокол, чтобы чужих выкинуть и своих посадить.

Но в любом случае - информация.

— Виктор Степанович, -сказал я. - Я подумаю. Один я такое решить не могу.

— Разумеется, -сказал он. - С Лапшиным посоветуйтесь.

— Ему про это сказать можно?

— Нужно. - Он помолчал. - Он сам решит - хочет ли он это знать. Но говорить надо.

— Хорошо.

— Я в Москве ещё неделю. Если что - звоните.

Он достал из кармана бумажку, протянул. Бумажка была - клочок тетрадный, в клетку, с номером, написанным синим карандашом. Никаких имён, никаких признаков.

— Это телефон моих знакомых, -сказал он. - Позовёте Степаныча. Я перезвоню.

— Ясно.

Он докурил сигарету, бросил окурок в снег, растёр носком ботинка.

— Андрей.

— Да?

— Ещё одно.

— Что?

Он посмотрел на меня тяжело, без всякой улыбки.

— Будьте осторожны с Маккоем.

Я замолчал.

— Он не тот, кем кажется, -сказал Саватеев. - Он - кем кажется, плюс ещё кое-что. И вот это «кое-что» - опасное. У меня, по-честному, нет на него полной картинки. Но сигналы - есть. Если хотите - при следующей встрече расскажу, что знаю. Один сигнал - это Бостон, девяносто первый, там у него что-то случилось. Второй - Старостин, про которого, я уверен, вам и Шерман говорил.

Я не ответил. Только смотрел на него.

— Я знаю, что вы ходите к Шерману, -сказал он. - Это нормально. Шерман - старый, честный. Ему доверять можно. Только не всё. У него у самого есть свои слепые пятна. По Старостину, например.

— Какие?

— Старостин был ему не просто коллегой. Старостин был другом его сына. Сын Шермана умер в восемьдесят девятом, рак. Старостин за ним ухаживал последние месяцы. Поэтому для Шермана история со Старостиным - личная. А личное, вы знаете, туманит глаз.

— Понял.

— Ну вот.

Он протянул руку. Я пожал. Рука у него была сухая, тёплая.

— Всего доброго, Андрей.

— И вам.

Он развернулся и пошёл обратно, откуда мы пришли. Не оборачиваясь.

Я постоял у фонаря ещё минуту. Потом пошёл в другую сторону.

От Нескучного я шёл пешком до самого «Парка культуры». Долго шёл. Мне надо было переварить.

Погода портилась. Снег, который утром был свежий, начал подтаивать - видимо, солнце где-то за тучами всё-таки пробилось. На тротуарах появились тёмные полосы. Машины ехали мимо, разбрызгивая грязную кашу.

Я шёл и прокручивал разговор.

Что я получил: контакт старшего игрока, обещание помощи по РАИДу, предупреждение про Маккоя, подсказку про Шермана.

Что я не получил: имени того, кто за Саватеевым стоит.

Что я отдал: в принципе, ничего. Саватеев и так знал, что я копаю РАИД. Я ни одного нового факта ему не сказал.

Значит - чистый входящий информационный приход. Без расхода.

С поправкой на то, что всё сказанное Саватеевым надо проверять. Каждое слово. Особенно про Шермана - это укол, который, если он правдив, меняет отношения. И если он ложный - тоже меняет, только в другую сторону.

Я дошёл до «Парка культуры», спустился в метро. Поехал домой. К Лапшину идти в субботу вечером было не с чем - он, если и сидел в кабинете, то не ради меня, а по своим делам. Лучше утром, на свежую голову, в понедельник.

Субботний остаток и воскресенье я провёл дома. Лера не звонила - видимо, ещё в разъездах по области. Я читал, смотрел телевизор, выходил в магазин за хлебом, ни с кем не разговаривал. Мне надо было отстояться.

В понедельник я был у Лапшина в половине девятого.

Рука у него уже почти зажила - повязку он снял, оставил только тонкий бинт. В кабинете пахло свежим чаем и пылью от батареи.

— Здравствуйте, Александр Николаевич.

— Здравствуй. Садись.

Я сел. Начал без предисловий:

— Саватеев объявился.

Он поднял голову. Посмотрел на меня поверх очков.

— Значит, всё-таки всплыл.

— В субботу встречались.

— Я тебе про него в декабре говорил, помнишь? Что может появиться.

— Помню.

— Вот и дождались. Рассказывай.

Я рассказал всё. Не сократил ничего. Про «старшего, кто прислал», про обещание помощи, про Маккоя, про Шермана и Старостина.

Лапшин слушал, не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал. Сидел, смотрел на папку перед собой, барабанил пальцами - здоровой рукой.

— Так, -сказал он наконец.

— Так, -согласился я.

— Старший, который прислал Саватеева.

— Да.

— Ты догадываешься?

— Догадываюсь, но не буду говорить. Хочу сначала ваш вариант.

Он усмехнулся.

— Правильно. - Помолчал. - У меня есть ровно один кандидат, кто в девяносто втором работал в том же зале, где сидел Саватеев, кого Саватеев потом уважал, и кто до сих пор в системе и имеет повод дёргать РАИД.

— Кто?

— Не назову. - Лапшин посмотрел на меня. - Потому что если я ошибаюсь - это будет на моей совести перед человеком. А если я прав - тебе всё равно с ним не разговаривать лично. Саватеев как раз для этого и нужен. Ты понял?

— Понял.

— Хорошо.

— А по Саватееву?

— Саватеева я знаю. - Лапшин вздохнул. - Он мужик ровный. Не подлый. Но у него есть одна особенность: он играет многоходово. Если он сказал, что помогает бесплатно, - он действительно помогает бесплатно, в том смысле, что денег не возьмёт. Но он при этом держит в голове свой интерес. И свой интерес он тебе не обязательно раскроет. То есть - пользуйся, но имей в виду: ты его используешь, а он - тебя. Одновременно.

— Принято.

— По Маккою - что думаешь?

— Саватеев сказал интересно. «Он - кем кажется, плюс кое-что». Мне это точно ложится на мои ощущения в кабинете. Он слишком ровный, слишком профессиональный. Такие не бывают без прошлого.

— Бостон - это к ЦРУ.

— Или к тем, кто рядом с ЦРУ.

— Или к тем, кто работал против ЦРУ.

Мы помолчали.

— По Шерману, -сказал Лапшин. - Это, Андрей, тебе самому решать.

— В смысле?

— В том смысле, что Саватеев мог сказать правду, а мог закинуть клин. Чтобы ты Шерману не доверял. Ему, может, это выгодно по какой-то своей линии. Проверить это - непросто. У Шермана сын действительно был, и действительно умер от рака, это я знаю отдельно. А вот что Старостин за ним ухаживал - это я не знаю. Это надо у самого Шермана аккуратно спросить.

— Как аккуратно?

— Не в лоб. По-человечески. При случае.

— Понял.

Лапшин посмотрел в окно. За окном светлело - по-зимнему, серо, без солнца.

— Андрей, -сказал он. - Тебе сейчас пойдёт поток информации. Разной. От разных людей. Каждый будет давать тебе свой фрагмент, и каждый будет подкрашивать его под себя. Твоя задача - не просто собрать пазл, но и понять, где какой фрагмент подкрашен.

— Я понимаю.

— Понимаешь умом. Учись понимать спинным мозгом. Когда тебе кто-то говорит - и ты чувствуешь, что что-то не клеится, - не заглушай это чувство логикой. Логика сейчас у всех правильная. Все говорят - связно. А правда - она за логикой, ниже.

— Постараюсь.

— Саватееву позвони через три дня. Не раньше. Скажешь - готов двигаться. И попроси у него встречу со Стеблиным Валерием - племянником. Это как раз по его линии. Пусть помогает.

— Хорошо.

Лапшин кивнул.

— А вообще, -сказал он, - ты меня сегодня порадовал.

— Чем?

— Тем, что сам пришёл. Не стал мурыжить один. Это правильно. Продолжай так.

Я встал.

— До свидания, Александр Николаевич.

— До свидания.

На улицу я вышел - уже темно было совсем. Снег шёл мелкий, сухой, в свете фонарей крутился спиралями. Я постоял у прокуратуры минуту, потом пошёл в сторону метро.

По дороге купил в палатке бутылку пива - «Жигулёвское», в тёплом стекле. Открыл тут же. Пил на ходу, из горла. Пиво было кислое, почти невкусное.

Думал - много думал.

Саватеев зашёл грамотно. Не через «давай сотрудничать», а через «у нас общий враг». Это правильнее. На «общего врага» клюют все, и я в том числе, хоть и понимаю, что клюю.

Старший, который за Саватеевым, - это отдельная загадка. Лапшин сказал - не спрашивай, но у меня в голове сам собой складывался портрет: кто-то из аппарата, кто не любит Стеблина, кто имеет вес, но не хочет светиться. Таких в Москве в девяносто четвёртом - пятеро-шестеро, не больше. Но гадать без данных - вредно.

Самое неприятное - про Шермана.

Я шёл и думал: а если Саватеев прав? Если у Шермана со Старостиным - личная нота, и поэтому он меня как бы использует, чтобы разобраться со своим старым делом? Это не страшно само по себе - я сам его использую. Но это меняет расклад. Это значит, что Шерман - не чисто мне союзник. Он - союзник до определённой точки, а дальше - у него свой счёт, и он может отрезать меня, если его счёт уведёт в сторону.

С другой стороны - если Саватеев соврал, и я сейчас начну к Шерману подозрительно относиться - то я сломаю единственные нормальные отношения с человеком, который мне реально полезен.

Значит - надо аккуратно. Как Лапшин сказал - при случае, по-человечески.

На улицу я вышел - уже темно было. Снег шёл мелкий, сухой, в свете фонарей крутился спиралями. По дороге домой купил в палатке бутылку пива - «Жигулёвское», в тёплом стекле. Открыл тут же. Пил на ходу, из горла. Пиво было кислое, почти невкусное.

Дома разулся в прихожей, пальто стряхнул от снега, повесил. Прошёл на кухню, включил свет. Чайник поставил. Сел за стол.

Иконка всё так же лежала на скатерти. Святой смотрел сбоку. Я взял её, повертел. На обороте была бумажная наклейка с надписью мелким шрифтом: «Святитель Николай Чудотворец».

Ну вот. Николай.

Положил обратно. Чайник засвистел.

Заварил чай, сел. Достал из ящика блокнот.

Написал:

«Саватеев. Проверить: Петербург - кто-то от него. Минфин - женщина.»

«За ним - старший. Не спрашивать. Работать через Саватеева.»

«Маккой - Бостон, 91. Копать сбоку.»

«Шерман - Старостин ухаживал за сыном. Проверить. Аккуратно.»

«Встречу со Стеблиным-младшим - через три дня у Саватеева.»

Перечитал. Закрыл блокнот. Запер в ящик.

Зазвонил телефон.

Я снял трубку. Думал, что это Лера - запоздало, из Твери.

— Алло.

— Коршунов, это ты?

Голос женский. Незнакомый - постарше, лет пятидесяти, с той характерной интонацией, которая у женщин в системе бывает, когда они привыкли отдавать приказы.

— Я.

— Это Авдеева, Ирина Владимировна. Генеральная прокуратура. Снегирёва у меня в отделе. Слушай внимательно.

Я включился.

— Слушаю.

— Завтра в восемь утра будь в Сокольниках. У фонтана, который у главного входа. Не опаздывай, я жду не больше пяти минут. Одна.

— По какому поводу?

— По РАИДу. Снегирёва мне в общих чертах доложила. Надо поговорить - тебе и мне, без неё.

— Почему без неё?

— Потому что у меня к тебе разговор, который Снегирёвой пока знать не положено. Не потому, что я ей не доверяю, - а потому, что ей от этого знания будет только хуже. Ты понял?

— Понял.

— И ещё, Коршунов.

— Что?

— Никому больше не говори. Ни Родионову, ни Шерману. Лапшин - ты ему, конечно, скажешь, это твой прямой, я не возражаю. Но больше никому. Ясно?

— Ясно.

Гудки.

Я постоял с трубкой. Положил.

Вот те на.

За один день - Саватеев, а теперь Авдеева. Две разные линии, два разных захода. Это уже не совпадение - это движение. Кто-то там, наверху, начал разгонять волну вокруг РАИДа, и я оказался в точке, куда эта волна бьёт.

Хорошо это или плохо - завтра будет видно.

Я посмотрел на часы. Десять вечера. Подумал, не позвонить ли Лапшину домой - предупредить. Потом решил - не буду. Авдеева - из Генпрокуратуры, Снегирёва у неё в отделе, это линия, про которую Лапшин и так в курсе. Доложу утром, после Сокольников.

Встал. Подошёл к окну.

Во дворе всё так же тихо. Снег, машины, фонарь у подъезда.

Чёрной «восьмёрки», которая стояла тут неделю, не было. А вот серая «шестёрка» - стояла. Не там, где «восьмёрка», чуть левее, у соседнего дома. И в ней - кто-то сидел. Не видно было, кто именно, но огонёк сигареты то вспыхивал, то гас.

Ротируют, -подумал я. - Значит, работают серьёзно. Не один экипаж, а смена. Одни пасут ночь, другие - день. Машины меняют, чтобы глаз не привыкал.

Хорошо, что я на это обратил внимание. Плохо, что обратил внимание только сейчас, а не неделю назад.

Я смотрел на огонёк сигареты секунд тридцать. Потом отошёл от окна, задёрнул штору.

Подошёл к телефону, поднял трубку, послушал гудок. Гудок был как гудок. Без посторонних щелчков, без эха. Но это ничего не значило - если прослушка стояла на АТС, её не услышишь.

Положил трубку.

Сел обратно за стол.

На иконке Святитель Николай смотрел куда-то в сторону. В кого именно - не разобрать. Но точно не на меня. Меня он, видимо, пока не замечал.

Ничего. Вот запомнит - дам знать.

Я допил чай, помыл кружку, погасил свет на кухне и пошёл спать.

Уснул не сразу.

Глава 5

Глава пятая

ВАЛЕРИЙ СТЕБЛИН

Сокольники в восемь утра в январе - это не парк. Это пустыня с деревьями.

Я приехал без пятнадцати, на метро. Поднялся наверх, прошёл через площадь к главному входу. Рекламные щиты горели вхолостую - покупателей у них в это время не было. Только дворник в оранжевой жилетке катил тележку с мешком соли вдоль бордюра.

У главного входа в парк действительно был фонтан. Зимний - то есть выключенный, обледеневший по краям, с серой шапкой снега в чаше. Над фонтаном торчала какая-то скульптура, я даже не разглядел, какая - не до неё было.

Я встал чуть в стороне, под деревом, чтобы не мозолить глаза. Закурил.

Без двух минут восемь к фонтану подошла женщина.

Я её сразу определил - не по приметам, а по поступи. Шла она так, как ходят начальницы среднего звена в системе: ровно, не быстро, без оглядки по сторонам, с той особой неспешностью, которая означает, что человек привык, что его ждут, а не наоборот. Тёмно-серое пальто до колена, длинный шарф, шапка вязаная. В руке - не сумка, а тонкая папка под мышкой.

Лицо было такое, какое бывает у женщин в этом возрасте и в этой профессии: ни молодости, ни старости, ни красоты, ни уродства. Лицо человека, который привык, что на него смотрят, чтобы понять, что говорить, а не чтобы любоваться. Тонкие губы, прямой нос, глаза светлые, с морщинками у внешних углов. Без косметики.

Я подошёл.

— Авдеева?

— Коршунов?

— Да.

— Пройдём.

Мы пошли по аллее, в глубь парка. Не сговариваясь - оба понимали, что у фонтана разговаривать нельзя, там всё на виду.

Метров через сто, у скамейки, она остановилась. Скамейку смахнула рукой в перчатке - на ней лежал свежий снег. Села. Я сел рядом.

— Курите? -спросила она.

— Курю.

— Дайте.

Я дал. Сам тоже закурил. Она прикурила от моей зажигалки. Затянулась с явным удовольствием - так курят те, кто бросал и снова начал.

— Бросаю каждый месяц, -сказала она, как будто прочитав. - Третий год бросаю. Никак не могу.

— Сочувствую.

— Не за этим я вас позвала. - Она повернулась. - Коршунов, у нас разговор будет короткий. Без предисловий. Согласны?

— Согласен.

— Хорошо. Тогда так.

Она помолчала, смотрела перед собой.

— У меня в отделе двенадцать человек. Снегирёва - одна из них. Хорошая девочка, способная. Я её вожу медленно, потому что ей с её данными можно сгореть быстро, если давать сразу всё. Ваш с ней контакт по линии Лапшина мне известен с самого начала. Я не возражала.

— Спасибо.

— Это не спасибо. Это к делу. - Она стряхнула пепел. - А теперь - то, что Снегирёвой пока знать не нужно. У меня по РАИДу - своя линия. Параллельная вашей. И я хочу, чтобы вы про мою линию знали, потому что иначе мы с вами друг другу будем мешать.

— В каком смысле параллельная?

— В прямом. У меня в производстве - не дело, а пока служебная проверка. По жалобе одного гражданина, у которого в РАИДе сгорели деньги в прошлом году. Сумма большая. Гражданин - не простой, у него есть, кому пожаловаться. Жалоба пришла мне.

— И?

— И я её, Коршунов, тяну. Тяну уже четыре месяца. Не закрываю - и не двигаю. Потому что если я её закрою без оснований, гражданин дойдёт до Генерального лично. А если двину - спугну вашу контору и Лапшина, который, по моим сведениям, под РАИД роет глубже, чем я.

— Понятно.

— Не уверена, что понятно. - Она посмотрела на меня. - Объясняю до конца. Я могу ускорить, могу затянуть. Если я ускорю - у вас с Лапшиным будет полтора-два месяца до того, как РАИД ляжет в кадастр под уголовное дело по моей жалобе, и тогда вы потеряете оперативную возможность. Если я затяну - у вас времени будет столько, сколько вам нужно, но при этом мой гражданин начнёт скандалить, и тогда уже мне будет плохо.

— Понимаю.

— Поэтому, Коршунов, -сказала она, и впервые за разговор её голос немного потеплел, - мне надо понять от вас: сколько вам нужно времени.

Я подумал.

Это был не простой вопрос. Если сказать «полгода» - она затянет, и потом скажет: я под вас тащила, а вы провалили. Если сказать «месяц» - она ускорит, и я останусь без воздуха.

— Ирина Владимировна, -сказал я. - Я лейтенант, мне такие вопросы решать не по чину. Мне нужно сначала с Лапшиным поговорить.

— Резонно. - Она кивнула. - Я этого ответа от вас и ждала. Поговорите. Через неделю встретимся опять, скажете цифру. Я под вашу цифру свою жалобу подстрою.

— Хорошо.

— Но, -она затянулась, - один совет от меня. Не торопитесь. У вас сейчас, по моим ощущениям, кураж. Вы молодой, у вас всё горит, всё хочется быстро. Так не выйдет. Стеблин - он не Гришин. Гришин был полковник прокуратуры, на одном поле с вами. А Стеблин - советник президента. Это другая лига. Туда заходить надо медленно, иначе вас просто сметут, и никто не вспомнит.

— Я понимаю.

— Понимаете умом. Это все понимают. - Она усмехнулась. - У меня уже было два таких, как вы. Один сейчас в Самаре переведён, другой - вообще из системы вылетел. Оба понимали умом.

Я молчал.

— Коршунов, -сказала она. - Не обижайтесь. Я не пугаю. Я говорю, как есть.

— Не обижаюсь.

— Хорошо. Ещё один вопрос.

— Какой?

— Маккой.

— А что Маккой?

— Вы к нему ходили на той неделе. Я знаю. Я хочу вам сказать - аккуратно с ним. Я по нему отдельно собираю. И у меня по нему есть ощущение, что он не только в РАИДе работает.

— А где ещё?

— Вот это я и собираю. Пока не знаю. Но контакты у него странные. Один раз в месяц он ходит в одно посольство. Не в американское. Через служебный вход.

— В какое?

— Скажу, когда буду уверена. Сейчас не скажу, потому что могу ошибаться.

— Понятно.

Она докурила, бросила окурок в сугроб.

— Всё, Коршунов. Через неделю в это же время, в этом же месте. С цифрой. И с тем, что Лапшин решит про меня.

— Что значит - про вас?

— То и значит. Хотите вы со мной работать в спайке - или нет. Может, Лапшин решит, что нет. Что я ему не подхожу по каким-то соображениям. Тогда мы расходимся, я пишу жалобу в работу, и каждый дальше сам по себе.

— Я передам.

— Передайте.

Она встала. Поправила пальто. Посмотрела на меня сверху вниз.

— Андрей Викторович.

— Да?

— Снегирёвой про этот разговор - молчите. Совсем. Если она спросит, откуда у вас вдруг такая инфа - выкручивайтесь как хотите, но меня не сдавайте. Это в её же интересах.

— Понял.

— До свидания.

— До свидания.

Она пошла обратно по аллее. Не оборачиваясь.

Я остался сидеть.

Авдеева мне понравилась.

Это, наверное, не главное, что про неё надо было думать. Главное было - что у нас с Лапшиным теперь есть в Генпрокуратуре союзник на уровне начальника отдела, причём союзник не за деньги, не из родственных связей, а по своей какой-то логике. И эту логику мне ещё предстояло разгадать.

А второстепенное - просто понравилась. Она была настоящая. Не играла, не корчила из себя, не лебезила перед молодым из конторы и не давила званием. Говорила, как есть. Таких в системе мало, и каждая встреча с такими - это уже подарок.

Про Маккоя - интересно. «Один раз в месяц в посольство». Если она права - это серьёзный поворот. Маккой не просто инвестиционный консультант с американским паспортом. Он - в чьей-то игре. В какой - вопрос второй.

Но ещё интереснее было то, чего она не сказала. А не сказала она - кто за ней стоит. Потому что одна она такие манёвры с жалобой не делает. У неё за спиной - кто-то из своих, в Генеральной. Кто-то, кто хочет, чтобы РАИД лёг, но через её руки, а не через чужие.

И вот этот кто-то - может быть тот же, кто за Саватеевым.

А может - совсем другой.

Москва в девяносто четвёртом - это была такая партия, в которой каждая фигура двигалась по своей доске, а досок было параллельно штук пять, и доски иногда совпадали в одной точке, а иногда нет. И когда они совпадали - был шанс что-то сделать. А когда нет - был шанс пропасть.

Я встал со скамейки. Снег с пальто стряхнул. Пошёл к выходу.

К Лапшину я заехал в обед.

Он Авдееву выслушал молча. Не перебивал, не уточнял. Когда я закончил, сказал:

— Ясно.

— Что ясно?

— Что Авдеева играет в свою игру. Это нормально, я её знаю давно. Она не подведёт, но и не подарит. Скажешь ей - три месяца. Не больше, не меньше. Это в самый раз.

— Почему именно три?

— Потому что за три месяца мы либо доведём дело до того состояния, когда её жалоба нам уже не помешает, либо честно признаем, что не успеваем, и тогда я с ней лично сяду перераспределять.

— Понял.

— По Маккою, -сказал Лапшин, - это интересно. Если она права про посольство - это меняет вес фигуры. Маккой из инструмента превращается в самостоятельного игрока. Если права. Подожди, не кидайся. Авдеева любит загадочность - это её манера.

— Понял.

— Саватееву позвони, как договаривались. В четверг. Попроси встречу со Стеблиным-племянником. Без аналитики, без вопросов. Просто: «Надо посмотреть человека».

— Понял.

— Иди.

Три дня я провёл в режиме ожидания.

Среда - по обычным делам. С утра - совещание у Лапшина, коротенькое, не по нашей теме, по другому делу - какой-то перевозчик с поддельными накладными. Я там был для счёта, как молодой в группе, мне роли не дали. Потом - бумажная работа, отчёты, всякое такое.

Вечером сходил в магазин. Купил макароны, сосиски, банку оливок (для понта - в магазине были, дёшево, я взял), хлеб. Дома сварил, поел, посидел в тишине. Лера не звонила - я уже начал беспокоиться. Подумал, не позвонить ли в Тверь её матери. Решил - нет, рано. Если до пятницы не объявится - тогда позвоню.

В четверг утром я позвонил Саватееву по той бумажке с номером.

Трубку сняла какая-то старуха.

— Алло.

— Здравствуйте. Можно Степаныча?

— А кто его спрашивает?

— Передайте - Андрей. Он знает.

— Подождите.

Минуты три ждал. Потом в трубке зашуршало, и Саватеев сказал:

— Андрей.

— Виктор Степанович.

— Готовы?

— Готов. Мне нужна встреча.

— С кем?

— С младшим. По линии «Стеблин-Консалт».

Он помолчал.

— Хорошо, -сказал он. - Я устрою. Это, в общем, несложно. Валерий принимает по записи, я его попрошу - вас примут. Под каким именем?

— Под своим. Адвокат частной фирмы, ищу юридическое сопровождение по сделке. Сделка - покупка коммерческой недвижимости в Москве. Сторонами интересуется. Помощь в проверке стороны и в составлении договора.

— Хорошо. Я вам перезвоню к вечеру с временем.

— Спасибо.

— Андрей.

— Да?

— Валерий - это, вы сами понимаете, не Маккой. Маккой - профессионал. А Валерий - молодой человек, который очень хочет, чтобы вы сразу поняли, что он - племянник. Учтите.

— Учту.

— Удачи.

Положил трубку.

К вечеру он перезвонил, как обещал. Сказал - в пятницу, в три часа дня, офис «Стеблин-Консалт» на Покровке.

Офис на Покровке оказался во дворе старого жёлтого дома, через арку, по чёрной лестнице - на второй этаж. На двери - вывеска бронзовая, лакированная, с гравировкой: «Стеблин-Консалт. Юридические услуги». Звонок - кнопка с подсветкой.

Я нажал.

Открыла секретарша - молодая, лет двадцати трёх, в обтягивающей юбке, на каблуках. На неё ушло, видимо, две зарплаты Валерия за месяц.

— Здравствуйте.

— Коршунов. К Валерию Николаевичу. На три.

— Проходите. Валерий Николаевич сейчас на телефоне, минуточку.

Я прошёл в приёмную. Приёмная была маленькая, но пафосная: кожаный диван, стеклянный столик с веером глянцевых журналов («Деньги», «Эксперт», «Деловая Москва»), на стене - огромная картина в раме, какая-то абстракция с золотом. На столе у секретарши - компьютер, не такой, какие я видел в прокуратуре, а новый, с цветным монитором.

Сел на диван. Журнал не взял.

Минут десять ждал. Слышал, как за дверью кто-то говорил - голос мужской, молодой, с интонацией человека, который уверен, что его слова - важны. Через дверь слов было не разобрать, но ритм был узнаваемый: «да, да, да, нет, я сказал, нет, послушайте, я вам объясняю».

Потом дверь распахнулась.

— Андрей Викторович? Заходите.

Валерий Стеблин стоял в дверях.

Лет двадцать восемь-тридцать. Высокий, под метр девяносто. Худой. Волосы тёмные, зачёсанные назад с гелем - не в моде, но он явно считал, что в моде. Костюм - дорогой, итальянский, видно по покрою. Рубашка - голубая, с белым воротничком и манжетами. Галстук - бордовый, шёлковый. Туфли - чёрные, остроносые. Часы - «Ролекс», на правой руке. Я отметил - на правой. Левша или просто выпендрёж.

Лицо у него было неприятное. Не уродливое - наоборот, по чертам красивое: правильный нос, выраженный подбородок, тонкие губы. Но - неприятное. Глаза близко посажены, смотрят слегка исподлобья, и в них что-то мелкое, обиженное, как будто его всю жизнь недолюбили.

— Валерий Николаевич.

— Андрей Викторович. Прошу.

Кабинет был ещё больше пафоса, чем приёмная. Стол - большой, тёмного дерева, с зелёной сукониной столешницы. За столом - книжный шкаф с корешками юридической литературы (я отметил - корешки новые, книги, видимо, не открывались). На стене - дипломы в рамках. Я успел разглядеть один - МГУ, юрфак, девяносто первый год.

И - над столом, в самой большой раме, - фотография. Он. И ещё один человек. Снимок цветной, видимо, недавний. Он - в этом же костюме, кажется. А рядом - военный, в форме генерал-полковника, с тремя звёздами на погонах, седой, плотный, с тяжёлым лицом. Рука военного - на плече Валерия.

Я отвёл взгляд от фото так, чтобы он заметил, что я отвёл. То есть - чтобы он понял, что я понял, кто на фото.

Он заметил. Посадил меня в кресло. Сел напротив.

— Чай? Кофе? Воды?

— Воды, спасибо.

Он нажал кнопку. Секретарша принесла бутылку «Перье» (та же, что у Маккоя, я отметил), стакан со льдом.

— Итак, -сказал он. - Чем могу быть полезен?

Я начал излагать легенду. Спокойно, чётко, без запинок. Сделка по приобретению коммерческой недвижимости, сторона - не московская, нужна проверка собственника и сопровождение договора, бюджет - в районе двухсот тысяч долларов на сделку, гонорар по соглашению.

Он слушал. Кивал. Записывал в блокнот - дорогой, кожаный.

Когда я закончил, он откинулся в кресле.

— Андрей Викторович, -сказал он. - Это, конечно, в нашем профиле. Мы такие сделки сопровождаем регулярно. У нас, я вам скажу честно, в этой нише - одни из лучших в Москве позиций. Не потому, что я хвалю свою фирму, а потому, что это - факт. У нас связи, у нас опыт, у нас репутация.

Я кивнул.

— Сторону мы вам проверим за три-четыре дня. Через своих людей в МВД, в налоговой, в реестре. Если что-то сомнительное - найдём.

— Хорошо.

— По договору. У нас стандартная форма, я её адаптирую под вашу сделку. Гарантии, пени, форс-мажор - всё прописано. Никаких лазеек для контрагента.

— Хорошо.

— Гонорар. Поскольку сделка крупная, мы возьмём фиксированный плюс процент. Фиксированный - десять тысяч долларов, процент - один процент от суммы сделки.

— Дороговато.

— Это рыночная цена, Андрей Викторович. - Он улыбнулся. - Мы не самые дешёвые. Но мы и не самые дорогие. И потом - вы платите не за бумажку. Вы платите за то, чтобы через год не оказалось, что вы купили объект у человека, который не имел права его продавать. Вот за это вы платите.

— Понятно.

— Подумайте. Если согласитесь - звоните, я вам подготовлю договор в течение недели.

— Хорошо.

Я помолчал. Сделал вид, что хочу что-то сказать и не решаюсь.

Он заметил.

— Что-то ещё?

— Валерий Николаевич, -сказал я осторожно. - У меня к вам ещё один вопрос. Не по сделке.

— Какой?

— По одной структуре, в которую я подумываю вложиться. Финансовой. Хотел бы услышать от вас, как от юриста, оценку - стоит ли.

— Какая структура?

— РАИД. Русско-Американский Инвестиционный Дом.

Я следил за его лицом.

Он не дрогнул. Это было хорошо - значит, тренированный. Но он чуть-чуть, почти незаметно, поправил галстук. Это - был сигнал.

— Я, Андрей Викторович, -сказал он, - в этой структуре их юрист.

— А.

— Поэтому объективно я вам не отвечу. Я лицо заинтересованное.

— Ну, тогда субъективно.

Он посмотрел на меня. Помолчал. Потом улыбнулся - той самой улыбкой, которую я ожидал: с примесью самодовольства.

— Субъективно, -сказал он, - я бы вам сказал так. РАИД - это лучшая возможность в Москве для частного инвестора с валютой. Сорок процентов годовых, гарантированные. Вторым год работаем без сбоев. Если у вас есть валюта и вы хотите её приумножить - не вижу причин не вложить.

— Понятно.

— Я бы вам, Андрей Викторович, даже больше сказал. - Он наклонился чуть вперёд. - У нас сейчас идёт расширение. Привлекаем новый круг частников. Я могу замолвить за вас слово - не как ваш юрист, а как человек, который вас порекомендовал. Это ускорит вашу регистрацию, и вы получите доступ к более выгодным условиям.

— Это интересно.

— Сколько вы планируете вложить?

— Для начала - двадцать пять.

— Тысяч?

— Тысяч.

Он кивнул.

— Это нижний порог. Со мной можно зайти от пятнадцати, фактически.

— Хорошо. Я подумаю.

— Подумайте. И заодно - по вашей сделке тоже подумайте.

— Подумаю.

Я встал. Он встал тоже. Пожали руки. Рука у него была сухая, цепкая - не такая, как ожидаешь от молодого юриста с гелем в волосах. Видимо, тренировался.

— До свидания, Валерий Николаевич.

— До свидания.

Уже у двери я обернулся.

— Валерий Николаевич.

— Да?

— Простите за нескромность. На фотографии у вас за спиной - это не ваш отец, случайно?

Он улыбнулся. Улыбка была - бархат с гордостью.

— Нет. Это мой дядя. Николай Александрович Стеблин. Слышали, наверное.

— Слышал. Советник президента, кажется?

— По вопросам обороны.

— Завидую.

— Не завидуйте, -сказал он. - Дядя - человек строгий. С ним непросто.

— Понимаю.

Я кивнул и вышел.

В приёмной секретарша поднялась, проводила взглядом.

— Всего доброго, -сказал я ей.

— До свидания.

Спустился по лестнице, вышел во двор. Под аркой постоял, закурил.

Идиот.

Не в том смысле, что глупый. Глупым он не был - юрфак МГУ, он всё-таки имел какие-то мозги. Он был идиотом в смысле инфантильности. Племянник, которому всю жизнь объясняли, что он - не такой, как все. И он этому поверил.

Он не выдержал самого простого. Я ему сказал «Слышал. Советник». Он мог бы сказать «Да, советник». И на этом точка. А он сказал - «Дядя - человек строгий, с ним непросто». То есть - дал мне понять, что у него с дядей - близко. Что он - в курсе. Что он - вхож.

Это была информация бесплатная. Мне на тарелочке.

Дальше - его реакция на РАИД. Он не дрогнул лицом, но поправил галстук. Это - микросигнал. У них там, в РАИДе, что-то напряжённо. Не катастрофа, но шуршит. Иначе, услышав название, юрист, который ничего не боится, отреагировал бы спокойнее.

И самое вкусное - предложение «замолвить слово». То есть Валерий хочет, чтобы я зашёл в РАИД через него, а не через Маккоя. Это - конкуренция внутри. Маккой и Валерий не очень друг друга любят. Маккой - профессионал, Валерий - племянник. Профессионал племянника презирает. Племянник профессионала ненавидит.

Это - щель. В эту щель я и буду вставлять клин.

Окурок я бросил, придавил носком. Пошёл к арке.

На улице уже смеркалось - в это время года в полпятого темнота начинается. Шёл к метро по Покровке, мимо магазинов с горящими витринами. У одной из витрин - маленькая, в полуподвале, с надписью «Антиквариат» - постоял минуту. В витрине стояла фарфоровая статуэтка - балерина, с поднятой ногой, изящная. Подумал - надо бы Лере что-нибудь такое подарить. Не балерину, но что-нибудь.

Подумал и пошёл дальше.

В метро ехал стоя. Думал о том, что за один день я познакомился с двумя из трёх главных по делу: Авдеевой и Валерием. Третий - Стеблин-старший, генерал. До него дойти - вопрос времени.

Время это у меня есть. Три месяца, как я Лапшину сказал передать Авдеевой. До конца апреля примерно.

Уложусь.

Должен.

Дома меня ждал сюрприз.

На двери, в щели, белел листок бумаги. Сложенный вчетверо.

Я снял его. Развернул.

На листке - от руки, печатными буквами, синей шариковой ручкой:

«Андрей. Я в Москве. Звонила, не дозвонилась. Я у мамы у Зои в Бирюлёво. Если можешь - приезжай. Лера.»

Я постоял.

Потом ещё раз перечитал.

«Я у мамы у Зои в Бирюлёво.» У какой Зои? У какой мамы? Я никаких Зой в Бирюлёво не знал. Никакая Зоя у меня в кругу не значилась.

Подделка?

Я понюхал бумагу. Бумага была обычная, в клетку, вырванная из тетради. Чернила - не свежие, уже подсохшие. Почерк - я попробовал вспомнить Лерин. Лера писала прямым, аккуратным почерком, с округлыми буквами. Эти буквы были печатные - то есть проверить почерк нельзя.

Имя «Зоя» - вероятно, какой-то условный знак. Лера могла зашифровать, потому что писала записку и боялась, что её прочтёт не я. Но мы с ней никаких шифров никогда не оговаривали.

Значит - либо она правда в Москве и у какой-то Зои, про которую я не знаю (например, у подруги её мамы), либо это - чистая подделка.

Я перечитал ещё раз. И тут заметил.

В конце - «Лера». Без точки. Лера всегда ставила точку после своего имени. Я это вспомнил отчётливо - по её письмам ко мне в декабре, по запискам, которые она оставляла, когда уходила утром. Везде - «Лера.»

А тут - «Лера» без точки.

Это могло быть совпадение. А могло - не быть.

Я постоял с запиской в руках ещё секунд тридцать. Потом сложил её обратно вчетверо, положил в карман пальто.

Не пошёл в Бирюлёво.

Зашёл домой, разулся, сел у телефона. Поднял трубку, набрал тверской номер - Нины Петровны, Лериной матери.

Длинные гудки.

Восемь, девять, десять.

— Алло? -голос Нины Петровны, далёкий.

— Нина Петровна, это Андрей. Здравствуйте.

— Здравствуй, Андрюша. Случилось что?

— Лера дома?

Пауза.

— Дома. Она ко мне на выходные приехала, легла рано. Спит уже, в области моталась всю неделю. А что?

Я выдохнул.

— Ничего, Нина Петровна. Всё в порядке. Я просто хотел убедиться.

— А что-то случилось?

— Нет, нет. Просто... показалось. Передайте ей завтра, что я звонил.

— Передам.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Андрюш.

Положил трубку.

Сидел минуту. Не двигался.

Потом вынул записку из кармана. Положил на стол.

Записка лежала. Я смотрел на неё.

Кто-то пытался меня выманить. В Бирюлёво. На какой-то адрес, которого мне даже не дали - надо было перезванивать, спрашивать, где Зоя, и тогда мне бы дали адрес, в который я бы поехал. И там бы что-нибудь произошло.

Что именно - вариантов было много. Самый мягкий - меня бы там встретили и поговорили. По-своему. Самый жёсткий - я бы оттуда не вышел.

В любом случае - кто-то меня уже ведёт. И знает, где я живу. И знает, как я отреагирую на имя Леры.

Я встал. Подошёл к окну. Отдёрнул занавеску на сантиметр.

Серой «шестёрки» во дворе не было.

На её месте стояла чёрная «Волга».

Глава 6

Глава 6

ТВЕРЬ

Утром в субботу я первым делом вышел во двор.

Чёрной «Волги» не было.

Я постоял у подъезда минуту, оглядывая припаркованные машины. Снег за ночь выпал свежий, и по снегу было видно, какие машины уехали, а какие стояли - там, где стояли, снег лежал горбом, а где машина уехала ночью, оставалось тёмное пятно асфальта с грязными разводами.

«Волга» уехала. Причём недавно - часа два-три назад, не раньше, потому что пятно ещё не успело припорошить.

Хорошо это или плохо - не знаю. Хорошо - значит, ночную смену сняли. Плохо - может, сменили на что-то другое, что я пока не опознал.

Я закурил, прислонившись к стене подъезда. Смотрел по сторонам.

Ничего подозрительного не видел. Бабка с хлебом в авоське. Двое пацанов с горки - лет по десять, в валенках, с санками. Мужик в меховой куртке разгребал снег у своей «четвёрки».

Никто на меня не смотрел.

Это тоже ничего не значило, но всё же.

Я докурил, поднялся наверх, в квартиру. Быстро собрался: сумка через плечо с самым необходимым - бельё, мыло, зубная щётка, бритва, запасная рубашка. В карман - паспорт и деньги. Пистолет оставил дома - в Тверь ехать с ним смысла не было, только лишний риск.

Записку с «я в Бирюлёво у Зои» положил в конверт, конверт - в ящик с бумагами. Запер на ключ. Ключ спрятал за книгами.

Пальто, шапка, ботинки. Вышел.

До Ленинградского я добирался на метро с пересадкой. Два раза сменил направление движения в подземке - один раз вернулся на ту же станцию с другой стороны, один раз сошёл на одну раньше и прошёл пешком. Старая школа. Если за мной шли - к Ленинградскому я их привести не должен.

На вокзале взял билет на ближайший поезд. Получилось на десять двадцать, купе.

До отправления было сорок минут. Я пошёл в буфет, взял стакан чая и бутерброд с колбасой. Сел за столик у окна. Через окно был виден перрон, на перроне - свои обычные люди с сумками, мешками, коробками. Январь, суббота, поток в Тверь и обратно шёл средней плотности.

Чай был горячий, бутерброд - несвежий. Я ел медленно, запивал.

Думал о записке.

Кто её мог оставить - вариантов было несколько. Первый - РАИД. Они через Родионова или через кого-то ещё раскопали меня, решили припугнуть. Но для этого записка слишком мягкая. Если бы хотели пугать - оставили бы что-то конкретное. «Не ходи к Маккою». А «приезжай к Зое» - это не пугалка, это именно ловушка на выезд.

Второй вариант - конкуренция внутри РАИДа. Маккой узнал, что я был у Валерия, и решил меня дёрнуть из игры. Или - наоборот, Валерий узнал, что я был у Маккоя, и тоже хочет меня отвести. Оба варианта требуют, чтобы утечка пошла внутри их же конторы. Возможно, но быстро. Я был у Валерия в пятницу днём, а записка появилась в пятницу вечером. Теоретически успеть можно, но слабо.

Третий - Стеблин-старший. Генерал. Если ему доложили, что молодой из прокуратуры крутится вокруг племянника и Маккоя одновременно, - он мог отреагировать. Стиль подходит. Не грубый наезд, а аккуратная проверка. Выманить, посмотреть, как побегу, кто со мной, что за мной стоит.

Четвёртый - левак. Кто-то вообще сторонний, никак не связанный с РАИДом, а связанный с чем-то другим. Например, с Гришиным - по делу которого я проходил в декабре, - у которого могли быть друзья на свободе, которые хотят поквитаться.

Все четыре версии я обдумывал минут двадцать. Ни одна не была окончательной. Решил - пусть полежит. Приду с мысли через пару дней.

Объявили посадку.

Купе было почти пустое. В моём - один попутчик: мужчина лет за шестьдесят, в свитере, с очками на кончике носа. Сел у окна, достал из сумки книгу - я скосил глазом - «Записки охотника» Тургенева, затёртое издание пятидесятых. Читал, не поднимая головы.

Я устроился напротив, поставил сумку на полку, снял пальто.

Поезд тронулся.

Мужик с Тургеневым на меня даже не глянул. Читал. Я тоже достал из сумки газету - купил на вокзале «Известия», - развернул. Читать не стал, просто смотрел сквозь.

За окном тянулась Москва. Серые дома, заснеженные пустыри, гаражи, какой-то завод с трубой, на трубе надпись белыми кирпичами - «Слава КПСС», ещё с советских времён не сбитая.

Я смотрел и думал про Леру.

Это, наверное, было главное. Из-за чего я ехал. Не только потому, что её пытались использовать как приманку - хотя и это тоже. А потому, что я за две недели в Москве накопил столько внутри себя, что мне надо было с ней увидеться. Лицом к лицу. Подышать одним воздухом.

Шерман был прав, чёрт бы его побрал. Жена - это зеркало. То, что не можешь ей рассказать, - разрастается в тебе, как плесень. И ты ходишь с этой плесенью, делаешь дела, встречаешься с людьми, а плесень внутри растёт и растёт.

Мне нужно было проветриться.

Мужик с Тургеневым перевернул страницу. Поезд качнулся на стрелке, стакан в подстаканнике на столе дзинькнул.

Я закрыл глаза.

Задремал, наверное, минут на сорок. Во сне видел что-то невнятное - то ли Москву с высоты, то ли коридор какой-то конторы, я не помню. Проснулся от того, что поезд остановился - Клин, объявили по радио.

Больше не спал. Смотрел в окно.

В Тверь прибыли около двух.

Тверь встретила меня тем самым провинциальным равнодушием, за которое её любили и ненавидели одновременно.

На вокзале - облупленная штукатурка, пахло хлоркой и пирожками, у касс толпа, у газетного киоска очередь. Я вышел на привокзальную площадь. Такси стояли в ряд - старые «Волги» с шашечками, водители курили у машин.

Я подошёл к ближайшему.

— На Советскую, дом восемь.

— Пять тыщ

— Пять?

—Ладно, четыре с половиной

Сел. Поехали.

По Твери была оттепель - уже немного тёплее, чем в Москве. Снег под колёсами хлюпал. На улицах - людно: субботний день, народ ходил по магазинам, на рынок, просто так.

Я смотрел в окно. Тверь я запомнил ещё с книги первой, с того лета, когда в первый раз сюда приехал к Лере. Запомнил плохо - тогда я был другой, и город видел другим. Сейчас смотрел иначе. Видел облупленные дома, покосившиеся вывески, старушек с авоськами, собак у подъездов. Видел, как живёт провинция в девяносто четвёртом году - бедно, устало, но как-то всё-таки.

У дома восемь по Советской водитель остановился.

— Приехали.

Я отдал сотню. Он взял, кивнул.

Дом был пятиэтажный, кирпичный, жёлтого цвета, с балконами. Старой советской постройки, ещё сталинки. Подъезд с облупленной зелёной дверью, по которой кто-то нацарапал гвоздём нецензурное. Зашёл.

Лифта не было. Пошёл пешком. Третий этаж. Квартира четырнадцать.

Дверь - деревянная, обитая коричневым дерматином, с глазком. Над звонком - табличка: «Смирновы. Н.П. и Е.В.» Я нажал.

Звонок за дверью пропел мелодию - не пик-пик, а именно мелодию, «Подмосковные вечера» в сокращении. Нина Петровна любила.

Шаги. Замок. Дверь открыла сама Нина Петровна.

— Андрюша.

Она стояла на пороге в фартуке, с полотенцем через плечо. Невысокая, полноватая, с седой косой, завязанной на затылке узлом. Лицо круглое, доброе, но с тем выражением, которое бывает у женщин, которые всю жизнь работали - быстро читают по лицу гостя, зачем он и чего ему надо.

— Здравствуйте, Нина Петровна.

— Заходи, заходи. Озяб?

— Немного.

— Сейчас чаю.

Я вошёл. Разулся. Пальто снял, повесил на вешалку. В прихожей пахло пирогами - видимо, пекла с утра.

— Лера где?

— У себя в комнате. Встала недавно.

— Долго спала?

— Ну, встала-то часов в одиннадцать, а сейчас... - Нина Петровна глянула на часы-ходики в коридоре, - третий час. Чай пила, читала.

— Я пройду к ней?

— Иди, иди. Она ждёт.

— Она знает, что я приеду?

Нина Петровна улыбнулась - той улыбкой, которую я у неё заметил ещё в первый визит. Улыбкой женщины, которая знает про тебя больше, чем ты сам.

— Догадалась.

Я пошёл по коридору. Квартира была не маленькая, но и не большая, старой планировки - коридор, кухня в конце, с одной стороны комнаты, с другой - санузел. Лерина комната была вторая слева, с дверью, обклеенной старыми открытками ещё с детства - мишки, гномы, цветочки, и одна - с двумя космонавтами, которая висела выше всех.

Я постучал.

— Открыто.

Вошёл.

Лера сидела на кровати, подогнув ноги. В халате - том самом, тёмно-синем, с поясом, в котором я её помнил. Волосы были собраны в хвост. Лицо без косметики, бледное, с синими кругами под глазами.

— Привет, -сказал я.

— Привет.

Она смотрела на меня снизу вверх. Не вставала.

Я сел в кресло напротив. Кресло было старое, скрипучее, с протёртой обивкой. Пружина где-то внутри звякнула под моим весом.

— Как ты? -спросил я.

— Нормально.

— Устала?

— Устала. Всю неделю по области. В одном колхозе чуть не замёрзла. Там печка не топилась, я три часа стояла с фотоаппаратом на холоде.

— Простудилась?

— Нет. Обошлось.

Мы помолчали.

Я смотрел на неё и понимал - что-то не так. Не то, что она не рада мне, - рада, было видно по глазам. А то, что внутри неё что-то происходит, что-то уже несколько дней, и она с этим не справляется в одиночку, и при этом не знает, можно ли мне сказать.

— Лер, -сказал я. - Что?

— Что?

— Не знаю. Ты какая-то.

— Какая?

— Другая.

Она посмотрела в окно. За окном были деревья, голые, чёрные на фоне серого неба.

— Я тоже не знаю, -сказала она. - Устала просто. Не высыпаюсь.

— Почему?

— Работа. И вообще.

— Что вообще?

Она молчала. Потом повернулась ко мне.

— Андрей.

— Да?

— Ты когда сможешь приехать сюда уже, насовсем?

Вопрос был - из ниоткуда. То есть не из ниоткуда, конечно, мы это обсуждали осенью. Но сейчас - как-то резко.

Я подумал.

— Лер, -сказал я. - Насовсем - это тяжело. У меня в Москве сейчас всё сложно. Работа, люди. Я не могу сейчас бросить всё и приехать. Через полгода-год, может быть.

— Полгода.

— Да.

— А мне полгода как жить?

— Ты же живёшь.

— Живу. - Она посмотрела на меня. - Андрей, я полгода не выдержу.

— В смысле?

— В прямом.

Она закусила губу. Рука её лежала на колене, и рука дрогнула - я заметил, потому что смотрел именно на руку, а не в лицо.

Я не знал, что сказать.

— Что-то случилось? -спросил я.

— Случилось, -сказала она.

Я ждал.

Она молчала. Долго. Секунд двадцать.

Потом сказала:

— Я беременна.

Я сидел в старом скрипучем кресле у неё в комнате, и в голове у меня было пусто.

Не потому, что я не знал, что думать. Знал. Это был тот вариант, о котором я в глубине души - как раз в той глубине, где я больше всего боялся его нащупать, - знал, что он может случиться. Мы с Лерой с осени спали вместе, не всегда аккуратно, с той неаккуратностью, которая в двадцать с лишним лет кажется естественной, а в тридцать с лишним уже кажется безрассудной. Но я-то в этой жизни двадцатичетырёхлетний. А в той - тридцати семи. И вот эти тридцать семь во мне сидели и молчали, когда это происходило, а теперь, услышав её слова, вдруг встрепенулись.

Я смотрел на неё и не знал, что чувствовать.

Вернее, чувствовал. Но разное. Одновременно.

Первое - страх. Холодный, мелкий, какой-то физический. Потому что я сейчас - в центре игры. Вокруг меня - Стеблин, Маккой, Саватеев, Авдеева, чёрные «Волги» во дворах, записки на дверях. И вот в этот центр я должен посадить беременную жену. Ребёнка - если родится - я должен оберегать. А я не могу оберегать. Я сам пока непонятно где.

Второе - тепло. Откуда-то снизу живота, поднимающееся к груди. Потому что это - моё. Это во мне и в ней, и оно уже есть, и этого никто не отнимет.

Третье - злость. На себя, за то, что не предвидел. За то, что вёл себя беспечно. За то, что она сидит сейчас передо мной и не знает, обрадуюсь я или рассержусь. За то, что я дал ей шанс усомниться.

Всё это прошло через меня секунды за три, не больше.

— Лер, -сказал я. - Иди сюда.

Она посмотрела на меня недоверчиво. Встала. Подошла. Я притянул её к себе, усадил к себе на колени - кресло скрипнуло и запротестовало, но выдержало. Она уткнулась мне в плечо.

Я обнял.

Мы сидели так. Долго. Я не знал, сколько. Она молчала. Я молчал тоже.

— Ты не сердишься? -спросила она наконец, тихо.

— Дура, -сказал я. - За что мне сердиться?

— Я думала...

— Не думай. Ничего не думай.

Она всхлипнула. Один раз. Потом ещё. И заревела - тихо, без звука, только плечи подрагивали.

Я гладил её по спине.

— Сколько? -спросил я.

— Что?

— Срок.

— Не знаю точно. Врачу не показывалась ещё. Но... недель шесть-семь. По моим подсчётам.

— Значит, ещё с декабря.

— С декабря.

— Ну значит, наше.

— Наше.

Она засмеялась сквозь слёзы. Потом снова всхлипнула.

Я поцеловал её в макушку. Волосы пахли её шампунем - тем самым, знакомым, «Тимотей» с травами. Запах я узнал.

— Нина Петровна знает? -спросил я.

— Догадалась.

— А ты ей не говорила?

— Нет. Но ты же знаешь маму. У неё глаз.

— Знаю.

— Она меня вчера спросила - ты не заболела? А я сказала - нет, устала. Она ничего не сказала больше. Но я видела - она поняла.

— Поговоришь с ней?

— Сегодня вечером. Когда ты тут будешь.

— Хорошо.

Она ещё немного посидела у меня на коленях, потом встала, вытерла глаза ладонью.

— Я пойду умоюсь, -сказала она.

— Иди.

Вышла.

Я остался сидеть в скрипучем кресле. Смотрел на дверь с мишками и космонавтами. Голова была лёгкая, как после бани. Или как после того, как долго сдерживал дыхание, а потом наконец выдохнул.

Нина Петровна ждала меня на кухне.

Я зашёл. Она сидела у стола, разливала чай в чашки - на двоих. Видимо, ждала.

— Садись.

Я сел.

Она подвинула мне чашку. Поставила вазочку с вареньем - вишнёвым, домашним, на тарелочке - пирог с яблоками, тёплый ещё, только из духовки.

— Ешь.

Я отрезал кусок, положил на блюдце. Попробовал. Пирог был хороший - не слишком сладкий, с корицей, тесто мягкое.

— Вкусно.

— Ешь, ешь.

Она сама чая не пила. Сидела, смотрела на меня. Не прямо, а чуть сбоку, опустив глаза.

— Андрюша, -сказала она наконец.

— Да.

— Ты Леру любишь?

Вопрос был прямой. На такие вопросы надо отвечать быстро и тоже прямо.

— Люблю.

— Это ты себе говоришь? Или мне?

— Вам.

Она кивнула.

— Хорошо. - Помолчала. - Ты знаешь, да?

— Знаю.

— Она сказала?

— Сказала.

— Ну слава Богу. - Нина Петровна выдохнула. - Я боялась, что ты не дождёшься, пока она скажет.

— Как?

— Я ж ведь понимаю, у вас в Москве свои дела. А Лера... она у меня такая - сначала тысячу раз сомневается, потом только говорит.

— Я догадался.

— Догадался - это хорошо.

Нина Петровна поправила салфеточку под своей чашкой.

— Андрюша, -сказала она. - Я тебя один раз спрошу, и больше не буду. Ты с ней правда останешься?

Я посмотрел на неё.

— Да, -сказал я. - Останусь.

— Ты понимаешь, что я не про «навсегда» в каком-то книжном смысле. Я про то, что сейчас у неё срок. Через девять месяцев - ребёнок. И вот этот ребёнок - тебе что? Ответственность или случайность?

— Ответственность.

— Ты подумай. Не отвечай сразу.

Я подумал.

— Нина Петровна, -сказал я. - Я подумал уже. Давно. С того момента, как Леру в первый раз увидел.

Она посмотрела на меня внимательно. Долго.

Потом кивнула.

— Верю, -сказала она. - Ну, раз так - слава Богу. Ешь пирог.

Я ел пирог. Она наливала мне чай.

На кухне было тепло. За окном был тверской серый день. На подоконнике стояла в горшке фиалка - фиолетовая, распустившаяся совсем недавно, видно по бутонам.

— Нина Петровна, -сказал я.

— Да.

— У вас она пока поживёт? Недели две, три?

— Пусть живёт. Я только рада.

— А потом я её заберу в Москву.

— В Москву. - Нина Петровна подумала. - У тебя там квартира есть своя?

— Есть. Хрущёвка, однушка. Не хоромы, но жить можно.

— А рожать где будет?

— В Москве, если хочет.

— А мать её навещать будет где?

— Ездить буду к вам. И вас будем приглашать.

Она усмехнулась.

— Ну ладно, -сказала она. - Ладно. По ходу разберёмся. Не сейчас решать.

— Не сейчас.

— Главное - чтоб ты её берёг.

— Буду.

— Не только от улицы. От себя тоже.

— Что?

— От себя. От того, как ты живёшь. Я ж вижу, Андрюша. Ты - хороший парень, но у тебя сейчас в жизни - гонка. Я по глазам вижу. Ты по Москве носишься, как гончая. Если будешь так же с Лерой - сломаешь её. Она не железная.

— Я понимаю.

— Понимать - мало. Тормози иногда. Слышишь?

— Слышу.

Она кивнула, налила себе наконец чая. Сделала первый глоток.

— Ну, -сказала она. - Значит, внук будет.

— Или внучка.

— Или внучка. Оно ж заранее не знаешь.

— Не знаешь.

Мы сидели на кухне и пили чай. За окном темнело.

Вечером Лера с матерью поговорили. О чём - я не слышал, они сидели в Нининой комнате с закрытой дверью. Минут сорок там были. Потом Лера вышла - глаза красные, но лицо спокойное. Прошла к себе.

Я за это время сидел в гостиной, смотрел телевизор с выключенным звуком. По программе показывали какой-то концерт - пожилой певец в блестящем пиджаке пел под оркестр. Я не слушал, просто смотрел на картинку.

Потом Нина Петровна вышла тоже. Постояла в проёме, посмотрела на меня.

— Спать у нас будешь, Андрюша. На диване в зале.

— Спасибо.

— С Лерой сегодня не надо. Ей поспать надо.

— Хорошо.

— Утром поговорите ещё.

— Хорошо.

Она ушла на кухню - мыть посуду, судя по звукам. Я остался сидеть у телевизора.

Через полчаса я зашёл к Лере. Она уже лежала под одеялом, но не спала. Я сел на край кровати.

— Лер.

— Да.

— Я завтра днём уеду обратно. Ты тут пока побудь. Я через неделю-две приеду, заберу тебя в Москву. Или ты сама приедешь. Как скажешь.

— Хорошо.

— Будешь ходить к врачу.

— Буду.

— Никому про беременность пока не говори. Кроме мамы. Ни на работе, никому.

Она посмотрела на меня.

— Почему?

— Потому что я тебя прошу.

— Андрей.

— Что?

— У тебя что-то в Москве? Плохое?

Я помолчал.

— Есть немного. Не плохое, но - непростое. Я тебе всё расскажу, когда можно будет. Сейчас поверь на слово.

— Верю.

— Вот и хорошо.

Я наклонился, поцеловал её в лоб. Она прикрыла глаза.

— Андрей.

— Да.

— Ты правда не сердишься?

— Лера, -сказал я. - Если бы я сердился, я бы не приехал.

— Ну... ты приехал и до того, как я сказала.

— Значит, я был готов до того.

Она улыбнулась. Впервые за вечер. Слабо, уголком рта, но всё-таки.

— Спи, -сказал я.

— Сплю.

Погасил свет. Вышел.

На диване в зале я лежал долго, не засыпая.

Думал.

Получалось - новая конфигурация. У меня теперь не просто Лера, а Лера с ребёнком. Через восемь с лишним месяцев - ребёнок на руках. Это значит - многое.

Первое - её из линии огня надо вытаскивать. Записка в двери, чёрные «Волги», наружка - это то, что я привык держать отдельно от неё. Теперь - удержать будет труднее. Она в Москве - это потенциальная мишень. Если её держать в Твери - это опять разлука, а она в беременности в одиночку - плохо.

Второе - деньги. Ребёнок - это расходы. Родионов мне уже занёс тысячу «за прошлое». Будут ещё. Но этого мало, и это - рискованно. Надо посмотреть серьёзнее. Шерман в разговоре про серые деньги мне намекал - есть способы. Он эти способы знает. Надо будет спросить у него, не в лоб, а - косвенно.

Третье - ритм. Нина Петровна права - я несусь как гончая. С Лерой в беременности этот ритм не согласуется. Мне надо будет искусственно придавать себе паузы. Не для работы - работа всё равно будет идти, - а для семьи.

Четвёртое - Стеблин. Это я должен закрыть раньше срока. Не потому, что с ребёнком некогда, - с ребёнком как раз чем раньше закрыть, тем лучше. Значит, три месяца, которые я Авдеевой передал через Лапшина, - это максимум. Идеально - уложиться в два.

Я лежал, смотрел в потолок. В потолке было пятно - не как у меня в Москве, «Африка», а другое, похожее на сапог с каблуком. Тверь, видимо, протекала реже, зато сапог был основательный.

Где-то за стеной тикали ходики. За окном лаяла собака, недалеко.

Я поворочался, натянул одеяло до подбородка. Закрыл глаза.

Заснул, наверное, за полночь.

Утром в воскресенье мы завтракали все втроём. Нина Петровна наварила каши - овсянки с маслом и с изюмом. Чай, хлеб, сыр. Тихо.

После завтрака я собрался. Лера проводила меня до двери. Нина Петровна - из кухни:

— Андрюша, заезжай через неделю.

— Заеду.

— С гостинцем.

— Обязательно.

— Лера, провожай уже.

Мы с Лерой вышли на лестницу. Спустились на один пролёт. Она в халате, в тапочках - дальше не шла.

— Я тебе позвоню завтра вечером, -сказал я.

— Позвони.

— Береги себя.

— Беру.

Я её обнял. Долго держал. Потом отпустил.

— Иди.

— Иду.

Я спустился вниз, не оглядываясь. На первом этаже остановился, всё-таки обернулся - её уже не было. Дверь захлопнулась.

На улице было пасмурно. Снег перестал. Я закурил и пошёл к остановке автобуса - до вокзала.

По дороге думал, что надо будет Лере купить что-нибудь. Не для беременности, а так. Что-нибудь приятное. Вспомнил фарфоровую балерину из антиквариата на Покровке. Подумал - нет, балерина не подойдёт. Надо что-то тёплое, тканевое. Шаль. Или платок.

Запомнил.

Автобус подошёл минут через десять. Я сел у окна. Поехали.

В голове крутилось одно - «скоро буду отцом». Крутилось и не укладывалось. Как будто мне сказали что-то важное на языке, который я до конца не знаю. Смысл улавливал. А вес этого смысла - ещё нет.

Ничего. Со временем уложится.

Глава 7

Глава 7

МИША ТУРОК

В понедельник утром я был у Михалыча.

Не на работе - у него дома, на Тимирязевской. Я заехал туда с вокзала, прямо с поезда. Позвонил ему в семь утра с телефона-автомата у метро, спросил - можно? Михалыч сказал: «Приезжай, Алёнка кашу варит. Покормим».

Каша оказалась гречневой, с молоком и с сахаром. Алёнка поставила передо мной полную тарелку, налила чаю, положила хлеб с маслом и села напротив. Михалыч уже поел, сидел в майке и тренировочных, курил у форточки.

— Ну, -сказал он. - С чего начнёшь?

Я начал.

Рассказал про записку в двери. Про Бирюлёво и про Зою, которой не существует. Про звонок Нине Петровне и про то, что Лера в Твери. Про чёрную «Волгу» под окном и про то, что утром её уже не было. Рассказал, какие варианты я перебрал насчёт того, кто оставил записку, и ни один не был окончательный.

Про Леру - про беременность - сказал тоже. Без подробностей. «Лера беременна. На раннем сроке. Будет у матери пока.»

Михалыч слушал. Курил. Алёнка сидела и пила чай из своей чашки, тихо.

Когда я закончил, Михалыч раздавил окурок в блюдце и сказал:

— Так. Значит, доигрался.

— В смысле?

— В прямом, бля. Тебя начинают трогать. А у тебя в это время - жена, баба, ребёнок в пузе. Картина, прямо скажем, не новогодняя.

— Я понимаю.

— А если понимаешь - то ты уже должен был ко мне прийти. Неделю назад, в четверг, когда первая «восьмёрка» под окном встала. А ты сейчас приехал, когда уже записки на двери.

Я промолчал.

Он был прав. Я сам чувствовал.

— Ладно, -сказал он. - Не для нотаций я это. Для понимания. Теперь по делу.

— Да.

— Одному тебе больше ходить по Москве нельзя. Это первое.

— Согласен.

— Я с тобой ходить не могу. Не потому, что не хочу, - а потому, что у нас с тобой по работе одна линия, и если за тобой пойдут, а со мной рядом меня увидят - всё, мы оба всплываем, и ты, и я. Лапшин нас разведёт по разным углам немедленно. Понимаешь?

— Понимаю.

— Значит, нужен человек со стороны. Не из системы. Но - надёжный. Который тебя будет страховать, возить, смотреть по двору, и если что - работать по рукам.

— Есть такой?

— Есть. - Михалыч откинулся на стуле. - Только предупреждаю. Человек непростой. По-хорошему - мой должник. По-плохому - он и без этого бы пошёл, потому что у него сейчас без дела руки чешутся, а характер такой, что без дела он - дурной.

— Кто?

— Миша. Турком зовём.

— Почему Турок?

— Потому что смуглый, и в Кандагаре у него был напарник-узбек, которого все спрашивали, кто из вас турок, - так напарник показывал на Мишу. С тех пор прилипло.

— Афганец?

— Афганец. Восемьдесят шестой - восемьдесят восьмой, разведрота. Старший сержант. Я его там подобрал - он после одной заварухи без взвода остался, я его к своим взял. Два года вместе провели. Потом я в Союз по ранению, он - дотянул, вернулся в девяностом.

— Сейчас чем?

— Сейчас - никем. Было «кем» - работал охранником у одного коммерса на Рязанке. Коммерса в октябре девяносто третьего застрелили, прямо в офисе, при Мише. Миша не успел. До сих пор себе не простил. Ушёл с той работы, сидит дома. Жена у него - хорошая баба, Зина, - терпит, но ей уже сложно. Ребёнок у них, девочка, четыре года.

— То есть ему деньги нужны.

— Деньги - не в первую. В первую - ему надо, чтобы он опять был в деле. Иначе он себя проест. Я ему Зине обещал подкинуть чего-нибудь человеческого, пока вот - не подкинул. А тут как раз ты.

— Платить - сколько?

— Договоритесь сами. Не обижай, но и не разбрасывайся. Он много не попросит. По-честному - по совести скажет.

— Когда с ним можно?

— Сегодня вечером. Я ему позвоню сейчас, скажу - будь в семь в «Трёх ступеньках», на Новослободской. Знаешь?

— Знаю.

— Там и встретитесь.

Алёнка, до этого молчавшая, вдруг подала голос:

— Дим.

— Что?

— Ты про Зинку-то передай - от меня привет. И скажи - пусть в гости забегает. Давно не видимся.

— Передам.

Она посмотрела на меня.

— Андрей, -сказала она. - Ты с Лерой поосторожней в Москве, ладно? Баба в положении - её жалеть надо. Не ругать, не гонять. Просто рядом быть.

— Я стараюсь.

— Старайся больше.

Я кивнул. Подумал - вот и вторая женщина за три дня говорит мне ровно одно и то же. Нина Петровна - про «не железная она». Алёнка - про «просто рядом быть». Видимо, это одно общее женское знание, которое до меня доходит медленно, но неуклонно.

Из Тимирязевской я поехал в прокуратуру. Не к Лапшину - он был на совещании до двенадцати. В свой угол. У меня в здании был свой стол в общей комнате, в углу у окна. Я туда приходил редко, в основном сидел либо у Лапшина, либо в кабинете у одного из следователей, к которому меня прикомандировали формально. Но в понедельник утром, для порядка, надо было показаться.

За столом я просидел часа два. Разбирал бумаги - то, что накопилось за неделю. Ничего существенного: ответы на запросы по другим делам, повестка, какая-то ерунда.

В двенадцать зашёл Лапшин. Поманил.

Я пошёл за ним в его кабинет.

— Как Тверь?

— Как Тверь.

— Живая?

— Живая.

— Что-то новое?

Я помолчал. Подумал. Сказать ему про беременность - надо, но не сейчас. Это - во-первых, не по работе. Во-вторых, Лапшин на такие вещи реагирует по-своему, я его ещё не изучил настолько, чтобы понять, как. Расскажу, когда случай будет.

— Без нового, -сказал я. - Побыл, вернулся.

— Понятно. - Он посмотрел на меня внимательно, но допытываться не стал. - С Михалычем видались?

— Утром. Он мне сторожа организовывает.

— Михалыч сам сказал?

— Сам. Я ему про записку рассказал, про «Волгу». Он сказал - одному не ходи.

— Правильно.

— Сегодня вечером встречаюсь с человеком. Из афганцев. Миша, Турок зовут.

— Михалыч ручается?

— Ручается.

— Ну, значит, нормально. Михалыч в людях не ошибается. - Лапшин помолчал. - Сколько платить будешь?

— Не знаю. По договорённости.

— Из каких денег?

— Из своих пока.

Он кивнул. Про «свои» деньги он в этот момент, видимо, понял, что у меня они откуда-то есть. Но не стал уточнять. Молодец.

— Смотри, -сказал он. - Если тебя сторож стоит меньше, чем ты тратишь на еду, - переплачиваешь. Если больше - переплачиваешь тоже, значит, человек уже не сторож, а партнёр. Держи середину.

— Постараюсь.

— По Авдеевой - не забыл?

— Помню. В среду с ней встреча. Передам три месяца.

— Передавай. И по Валерию не забудь - надо Саватееву отзвониться.

— В четверг позвоню. Как договаривались.

— Иди.

Я встал.

Уже у двери он добавил:

— Коршунов.

— Да?

— Тебе сейчас сложно будет. Физически. Ты в одного гребёшь очень много. Смотри, не надорвись.

— Не надорвусь.

— Мне так проще сказать, чем увидеть, как ты надрываешься.

— Понял.

Вышел.

«Три ступеньки» - это была пивная на Новослободской, в подвале старого дома. Называлась так не по меню, а по лестнице - в неё вело три ступеньки вниз с тротуара, и больше ничего особенного. Внутри - сводчатый потолок, темно, накурено, пахло пивом и солёной рыбой. По стенам - столы с мраморными столешницами, потрескавшимися. За столами - публика обычная: мужики в свитерах, несколько в костюмах, пара студенческого вида, одна парочка у стены.

Я вошёл в семь без пяти.

Миша сидел в углу, под лампой. Увидел меня сразу - то ли Михалыч описал, то ли просто по тому, как я вошёл. Поднял руку.

Я подошёл, сел.

Миша.

Лет тридцать пять-тридцать семь. Среднего роста, плотный. Не толстый - именно плотный, с той особой плотностью, которая бывает у людей, у которых под кожей мышцы плотно. Кожа действительно смуглая, но не как у турка - как у человека, который много был на открытом солнце. Волосы чёрные, коротко стриженные, с проседью на висках. Лицо широкое, скулы высокие, нос чуть свёрнутый на сторону - видимо, ломали. Брови густые, почти сросшиеся над переносицей.

Глаза - что меня сразу поразило - были светло-карие, почти жёлтые. Не злые, не добрые - просто внимательные. Смотрели в тебя, как смотрят через прицел.

Одет был в тёмный свитер, под ним - клетчатая рубашка. Куртка висела на спинке стула, тёплая, но не пижонская.

— Миша.

— Андрей.

Мы пожали руки. Рука у него была сухая, жилистая, с твёрдыми мозолями на подушечках - такие бывают у людей, которые много стреляют.

Перед ним стояла кружка пива, на треть пустая. Передо мной - пока ничего.

— Пиво будешь? -спросил он.

— Буду.

Он поднял руку, подошла официантка - немолодая, усталая. Он молча показал на кружку и кивнул в мою сторону. Она кивнула в ответ и ушла. Миша, видимо, был тут постоянный.

— Михалыч сказал - тебя надо прикрыть, -сказал он.

— Надо.

— По какой теме?

— По финансовой. Одна контора, РАИД. Я у неё по линии прокуратуры копаюсь. Они начали замечать. Записка в двери, машина под окном.

— Записку кто оставил?

— Не знаю.

— Показывал Михалычу?

— Рассказал. Не показывал.

— Покажешь мне.

— Покажу.

Принесли пиво. Мне - в такой же кружке, как у него. Холодное, с белой пеной. Я отхлебнул.

— Миша, -сказал я. - Давай так. Я тебе коротко скажу, что мне надо. Ты скажешь, можешь или нет. И за сколько.

— Давай.

— Первое. Мне нужен человек, который смотрит за двором, где я живу. Знает, какие машины у нас регулярно стоят, а какие - нет. Отслеживает смену.

— Сделаю.

— Второе. Когда я еду на встречи - сопровождает. Не в зал, не в ресторан, а - до и после. Проверяет, что за мной никто не идёт. И машина.

— Машина у меня есть. «Шестёрка», белая, на ходу.

— Хорошо.

— Третье. Если будет жёстко - работает по рукам.

Он посмотрел на меня.

— Насколько жёстко?

— По ситуации. Не до смертоубийства, но - серьёзно. Если кто-то полезет - чтобы отполз.

— Понял.

— Четвёртое.

— Я тебя перебью.

— Давай.

— Четвёртое, -сказал он, - будет такое. Я тебе скажу, чего я не делаю. Чтобы у нас потом не было хуйни.

— Говори.

— Я не работаю по женщинам и детям. Ни при каких. Если у твоих противников на стороне баба или пацан и ты мне скажешь - припугнуть, я не припугну. И уйду.

— Понял.

— Я не работаю на убой. Если будет человек, которого надо положить, - это не ко мне. Это к другим. Я всю дорогу солдат был, и в Кандагаре клал - за свою задачу. Здесь в Москве я солдатом не буду. Тут война другая.

— Принято.

— Я не работаю с наркотой. Ни с какой. Ни возить, ни крышевать, ничего. Если твоя тема когда-нибудь в эту сторону качнётся - я ухожу сразу.

— Моя не качнётся.

— И ещё. Я не подписываюсь под то, чего не вижу. Если ты меня используешь вслепую - один раз. Второй раз я не стану. Мне должно быть понятно, что я делаю и зачем.

— Согласен.

— Всё. Это мой минимум.

Я кивнул. Отхлебнул пива.

— По деньгам, -сказал я.

— По деньгам.

— Сколько?

Он подумал.

— Андрей, -сказал он. - Я последние три месяца без работы. Зина у меня в училище преподаёт, зарплату ей не платят. Дочке четыре, ей молоко, ей фрукты, ей одёжка. Я у матери одолжил, у свёкра одолжил, уже дно. Мне, по-честному, сейчас много не надо. Мне надо - чтоб было. Но и много я у тебя просить не буду, потому что понимаю - ты тоже не олигарх.

— Сколько конкретно?

— Тысячи две в неделю. По нынешним. Если будет сильно насыщенно - ты сам добавишь, я не попрошу.

Две тысячи в неделю - это в ценах января девяносто четвёртого было немного. Очень немного для того, что я от него ждал. Он продешевил.

— Миша, -сказал я. - Я тебе дам три. Твёрдо, в неделю, наличными. По пятницам. Плюс бензин, плюс если куда-то выезд за город - отдельно.

Он посмотрел на меня.

— Три не надо.

— Две мало.

— Две и шестьсот. Серединка.

— Договорились. Три.

Он усмехнулся.

— Упёртый.

— Не упёртый. Тебе дочке фрукты.

— Ну ладно. Три.

Мы пожали руки ещё раз. Теперь уже как по контракту.

Выпили по второй кружке. Теперь разговаривали уже свободнее.

Миша рассказал про Кандагар - не подробно, по верхам. Как сидели в «зелёнке» неделю, как обратно шли через арык, как Михалыч вытащил его из завала, когда их накрыло миномётом. Рассказывал ровно, без надрыва, как о чём-то давно не болящем, но не забытом.

Потом про октябрь девяносто третьего. Про коммерса.

— Степаныч его звали. Юрий Степанович Капустин. Лет сорок пять, лысый, весёлый, с пузом. Строил мебельный бизнес. Мы с ним три года вместе. Я его возил, я его прикрывал, я у него дома бывал - жена, сын, всё нормально. А в октябре, когда вот этот весь кипеж - танки, Белый дом, - у него что-то пошло не так по его партнёрам. Кто-то ему позвонил и сказал - будь осторожен. Он мне не сказал. Пошёл в офис один. Я за ним приехал на полчаса позже, чем обычно, - он сам просил, говорит, ничего, я раньше пойду. Я приехал - он уже лежит. Два в голову, в упор. Секретарша в истерике. Сейф вскрыт. Пусто.

— Сочувствую.

— Это не жалоба. Это я тебе к тому, что со мной получилось. Я полгода не мог работать после этого. Ходил, смотрел в пол. Себя винил. Если бы я был рядом - может, не было бы. А если и было бы - я бы успел.

— А потом?

— Потом - отпустило. Не совсем, но - работать могу. Зина меня пинком к Михалычу отправила, говорит - иди, попросишь, он поможет. Михалыч - он помог. Взял на какую-то временную - бабок не даёт, но уважения добавляет.

— Сейчас на Михалыча работаешь?

— Нет. Сейчас я у него - в резерве. Так он сам говорит. «Резерв» у него знаешь что означает - я сижу, он мне звонит иногда. Раз в месяц. Иногда никогда. А я сижу.

— Больше не будешь сидеть.

— Да. Не буду.

Он допил кружку. Сказал:

— Андрей.

— Да.

— Ты мне Михалыч сказал - «непростой парень, но чистый». Это что значит?

— Что он сказал?

— Да. Что значит - чистый.

Я подумал.

— Что я не по денежной линии, -сказал я. - Что я по делу. И что я не подлый.

— А ещё?

— А ещё - что я не до конца понимаю, куда залез. И, может быть, мне ещё придётся это понять. Но пока - я не подлый.

Он кивнул. Тоже подумал.

— Я согласен, -сказал он. - По чему понять - потом. А сейчас я с тобой начну.

— Хорошо.

— Когда начнём?

— Со вторника. То есть с завтра.

— Во сколько за тобой подъехать?

— В восемь утра. Я выхожу из подъезда - ты меня видишь. Если всё нормально - подаёшь сигнал. Если что-то не так - не подаёшь, а я делаю вид, что тебя не знаю, и сворачиваю в другую сторону.

— Понял.

— Сигнал какой?

— Фара моргни. Короткая.

— Ладно.

— Адрес?

Я написал на салфетке - Бескудниковский бульвар, дом, квартиру написал отдельно, на другой салфетке, сказал: «Это если ко мне подниматься придётся когда-нибудь. Запомни и выброси». Он посмотрел, кивнул, смял в ладони.

— Запомнил. Выбрасываю.

Бросил в пепельницу. Поджёг зажигалкой. Салфетка вспыхнула, сгорела за секунду.

— Артистично, -сказал я.

— Привычка.

Мы допили. Расплатились - я настоял, что плачу я, Миша согласился без сопротивления. Вышли на улицу.

Новослободская была мокрая, с чёрным снегом под ногами. Машины шли мимо, прыская грязью из луж. Мы постояли у входа в пивную, оба закурили.

— Миша, -сказал я.

— Да.

— У меня к тебе будет ещё одна просьба. Не сейчас. Когда-нибудь.

— Какая?

— У меня в Твери жена. Беременная. С ней сейчас мать, всё хорошо. Но если - не дай Бог - понадобится её забрать оттуда куда-нибудь. Тихо. Быстро. Чтоб никто не узнал. Ты смог бы?

Он посмотрел на меня.

— Смог бы.

— Не спросишь, куда?

— Ты сам скажешь, куда. Когда понадобится.

— Спасибо.

— Не за что. Это ж работа.

Он затянулся, выдохнул дым в сторону.

— Андрей, -сказал он. - Ты по ходу хороший мужик. По ощущениям. Я ошибаюсь редко, но ошибаюсь. Постарайся не разочаровать меня.

— Постараюсь.

— И ещё. Ты беременной жене про меня не говори пока. Не надо. Она переживать начнёт. А ей сейчас не надо.

— Не скажу.

— Ну всё.

Мы пожали руки.

Миша пошёл к своей «шестёрке» - она стояла за углом. Я - к метро.

По дороге я оглянулся один раз. «Шестёрка» с Мишей внутри стояла на перекрёстке, с включёнными габаритами, и смотрела мне вслед. Я кивнул. Из салона мигнули фарой - коротко, один раз.

Тест прошёл.

Дома я повесил пальто, разулся, прошёл на кухню. Поставил чайник.

На столе всё так же лежала иконка Николая Чудотворца. Я на неё посмотрел.

— Ну что, Николай. Ещё одного человека взял на работу. Третьего за неделю.

Николай не ответил. Но мне показалось, что смотрел он теперь немного более по-моему. То есть - как будто признал меня, наконец, клиентом.

Я налил чаю. Сел. Достал блокнот. Запер дверь на кухне на задвижку - так, на всякий случай, хотя в квартире никого.

Написал:

«Миша. Турок. Тысячи три в неделю. По пятницам наличными. С завтрашнего дня.»

«Миша не работает: по женщинам и детям, на убой, с наркотой, вслепую.»

«Миша - пригодится для вывоза Леры, если что.»

«Зина, жена Миши. Дочка, четыре года.»

Закрыл блокнот. Запер.

Сел.

Думал о Лере. О том, что сейчас она в Твери, на диване у матери, спит, наверное. О том, что внутри неё - ребёнок, наш с ней, которого я ещё даже в живот не успел пощупать. И о том, что я сегодня нанял человека, чтобы этого ребёнка защищать.

Защищать - это громкое слово. Но правильное.

Чайник остыл. Я его заново поставил.

Во дворе за окном было тихо. Ни чёрной «Волги», ни серой «шестёрки», ни вообще ничего подозрительного. Но я знал - завтра с утра Миша будет стоять у подъезда на своей белой «шестёрке», и от этого у меня в груди было чуть спокойнее, чем за все последние две недели.

Завтра - Авдеева. Потом Саватеев. Потом Маккой с двадцатью пятью тысячами.

Но это - завтра. А сегодня - спать.

Я выключил свет.

Глава 8

Глава 8

СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ

К Маккою я поехал в пятницу, третьего февраля, с деньгами.

Двадцать пять тысяч долларов лежали у меня в чёрном кожаном портфеле, которые я купил специально - старого советского типа, с двумя защёлками, какие носили в министерствах. Портфель я перехватил ремешком через плечо, чтоб не выронить и чтоб руки были свободные. Деньги были в двух пачках - по двенадцать с половиной тысяч, в банковской обвязке, с печатью какого-то обменника, название которого я сразу забыл.

Деньги достал Родионов. Я с ним разговаривал по этому поводу в среду вечером, коротко. Сказал - надо. Он сказал - сколько и к какому числу. Я назвал. Он сказал - будут. В пятницу утром курьер подвёз мне два свёртка, я пересчитал, расписался в его тетрадке за получение - «Коршунов А.В., 03.02.94», - и курьер уехал.

Я обязался их вернуть в течение трёх месяцев. С процентом. Процент Родионов назвал божеский - двадцать годовых, - а я сказал, что это много. Он сказал: «Меньше не могу. Это не я, это Шерман посоветовал так делать. Он мне говорит - если ты Коршунову даёшь по дружбе, то потом ссоритесь вы с ним по-чёрному. А если по-деловому - то остаётесь друзьями». Шерман, видимо, прав был.

Миша подвёз меня к Новому Арбату. На своей белой «шестёрке», как и договаривались. Я вышел за квартал до офиса, он остался в машине. Сказал - буду вот тут, если что.

До РАИДа я дошёл пешком. Зашёл. Те же девицы у ресепшен. Та же улыбка. Меня проводили к Маккою без задержки.

Маккой встал из-за стола, протянул руку.

— Андрей.

— Эндрю.

— Я ждал вас.

— Я тоже.

Я поставил портфель на стол между нами. Расщёлкнул. Открыл. Он посмотрел на пачки. Не стал ни удивляться, ни считать. Вызвал Аню - ту, постарше, строгую, - она вошла, молча забрала портфель и ушла.

— Идёмте подпишем, -сказал он.

Мы перешли в соседнюю комнату, где уже сидел юрист - не Валерий, другой, мужчина лет сорока, неприметный. На столе лежал договор в двух экземплярах. Я прочитал. Договор был на русском и на английском, параллельно. Стандартный, как мне показалось, хотя я в этом не спец. Процентная ставка в нём стояла - тридцать восемь годовых, а не сорок, как обещал Маккой. Я поднял глаза.

— Эндрю, -сказал я. - Было сорок.

— Тридцать восемь, -сказал он. - Сорок - это верхняя планка, для сумм от ста тысяч. Вы вошли на минимум. Для минимума - тридцать восемь.

— Не предупреждали.

— Предупреждал. Вы забыли.

Я посмотрел на него. Он смотрел ровно. Может, я действительно забыл. А может, и нет - тогда это была первая проверка меня на излом: вытерплю мелкое недоразумение или начну качать права.

Я вытерпел.

— Ладно, -сказал я. - Подписываю.

Подписал. Он подписал. Юрист поставил штампы, выдал мне экземпляр. Я сложил его, положил во внутренний карман пиджака.

Маккой проводил меня обратно в свой кабинет.

— Кофе?

— Нет, спасибо. Я на минуту.

— Андрей, -сказал он. - Вы теперь наш. Значит, у нас с вами начинается, как говорят у нас, «long-term relationship». Надеюсь - продуктивный.

— Взаимно.

— Я вас ещё приглашу в ближайший месяц. У нас будет небольшой ужин для избранных клиентов. В ресторане. Вам это будет полезно - познакомитесь с другими нашими партнёрами.

— С удовольствием.

— Хорошо.

Пожали руки. Я вышел.

На улице закурил. Дошёл до Миши. Сел.

— Всё? -спросил он.

— Всё.

— Оставил?

— Оставил.

Миша завёл. Поехали.

Я оглядывался не часто, но оглядывался. Хвоста, насколько я мог видеть, не было. Миша, судя по его движениям, тоже смотрел по сторонам. Ехали нормально, без суеты.

— Куда?

— К Лапшину. Надо показаться, что живой.

— К Лапшину.

Поехали.

С Авдеевой я встретился в среду, первого. Передал «три месяца». Она сказала - хорошо. И сказала ещё одно.

— Коршунов. Маккой в понедельник опять ходил в посольство.

— В какое?

— В чешское.

— Что?

— В чешское. Через служебный вход, по записи. Провёл там два часа.

Я посмотрел на неё.

— Ирина Владимировна, -сказал я. - Вы уверены?

— Уверена. У меня человек.

Чешское посольство. Что американский консультант РАИДа делал два часа в чешском посольстве в Москве в январе девяносто четвёртого - я с ходу не понимал. Чехия только что отделилась от Словакии - с первого января. Дипломатические и иные структуры в Москве у них сейчас в формировании. Маккой там, значит, либо имел что-то раньше - ещё по чехословацкой линии, - либо заводит новые связи.

— Что это значит, по-вашему? -спросил я.

— Не знаю пока. - Она затянулась сигаретой. - Но факт интересный. Я буду собирать дальше. Вам скажу, когда наберётся.

Я кивнул.

Мы ещё поговорили по мелочам. Она спросила про Стеблина-младшего - я рассказал про визит на Покровку. Она сказала - «понятно, клин между дядей и племянником в работе, продолжайте». Я пообещал продолжать.

Расстались у фонтана, как и в прошлый раз.

В метро на обратном пути я думал про Прагу. Знал - что знал. А знал я про Прагу того времени очень мало. Только то, что именно туда в девяностых перекачивалось много российских денег, и что там была своя русская мафия, и ещё - что в девяносто четвёртом в Праге начинали работать несколько крупных отмывочных структур. Имена не помнил. Кто-то из будущих олигархов там мелькал, а кто - точно не скажу.

Надо будет Шерману обмолвиться. Он может знать.

Саватееву я позвонил в четверг второго, как договаривались. Через ту же бумажку с номером, через старуху, которая брала трубку.

Саватеев перезвонил минут через двадцать.

— Андрей.

— Виктор Степанович. Я был у Валерия.

— Как?

— Примерно так, как вы описали. Молодой человек с амбициями. На что-то предложил - я ещё обдумываю.

— Хорошо.

— У меня к вам есть вопрос.

— Задавайте.

— Можете узнать, зачем Маккой регулярно ходит в чешское посольство?

Пауза. Секунды три.

— Могу попробовать.

— Буду благодарен.

— У меня тоже к вам вопрос.

— Задавайте.

— Шерман вам рассказывал про Старостина?

— В общих чертах. Что был в Госбанке. Что в девяносто третьем пропал.

— А про свою личную связь с ним?

— Нет.

— Поинтересуйтесь. Это - важное. Я не буду за него рассказывать. Пусть сам.

— Спасибо.

— Удачи.

Положил трубку.

Вот это было уже второе напоминание. Саватеев давил на эту же точку второй раз. Значит - либо он хочет, чтобы я этот разговор с Шерманом наконец состоялся, либо он играет в долгую и подсовывает мне эту мысль, чтобы посмотреть, что я дальше буду с ней делать.

Как бы то ни было - с Шерманом поговорить пора.

К Шерману я поехал на следующий день. После Маккоя - вечером. Миша меня довёз до угла Маросейки, дальше я пошёл пешком.

Шерман открыл в той же пижаме, под кардиганом. Пригласил. Прошли на кухню - как всегда.

— Сегодня с вареньем, -сказал он. - Сварил.

— Какое?

— Из черноплодной рябины. Она у меня у тёщиной дачи, мешок привёз в октябре, стоял на балконе, я всё руки не доходили. Вот дошёл.

— Попробую.

Попробовал. Варенье было терпкое, с особым черноплодным вкусом, не похожим на обычное. Я сказал - нравится. Он сказал - бери ещё.

Мы посидели о том о сём. Я рассказал, что был у Маккоя, что деньги отдал. Он покивал. Спросил, как ощущения. Я сказал - ощущения плохие. Деньги чужие, вложение фальшивое, ложь копится. Он сказал: «Это и называется операцией. Вы в ней теперь. Ложь копится - значит, работаете правильно».

Потом я сказал:

— Лев Аронович. У меня к вам разговор.

— Какой?

— Личный.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Слушаю.

Я начал аккуратно. Про то, что в Москве я встретил человека, который мне по косвенной линии передал одну вещь. Что у Льва Ароновича был сын. Что сын умер в восемьдесят девятом. Что за сыном в последние месяцы ухаживал Андрей Николаевич Старостин. Который потом, в девяносто третьем, пропал.

Я говорил и смотрел на Шермана.

Он не двинулся. Долго - пока я говорил - сидел неподвижно, глядя в стол. Потом поднял глаза.

— Всё правда, -сказал он.

— Лев Аронович...

— Не перебивайте. - Он махнул рукой. - Я вам об этом не сказал - потому что и не собирался говорить. Это моё. Я не считал нужным вас в это посвящать. Вы до меня дошли с РАИДом - я вам помог по РАИДу. Старостин - это мой счёт, не ваш.

— Но он - часть того же дела.

— Может быть. А может - не быть. Я до сих пор не уверен.

Он помолчал. Потом сказал:

— Сын у меня был один. Илья. Умер двадцати семи лет от рака крови. Не спрашивайте подробности - не надо. Андрей Николаевич Старостин - был его друг ещё с института, экономический факультет МГУ. Близкий. Последние полгода, когда Илья лежал, Старостин приходил к нему через день. Читал ему вслух. Они друг другу были как братья.

— Сочувствую.

— Не надо. Это было давно. Больно, но давно. - Шерман посмотрел в окно. - Когда Старостин пропал в девяносто третьем - я ходил по инстанциям. До определённых мест доходил, дальше - стена. Мне сказали: «Льву Ароновичу не надо, Лев Аронович, уходите». Я ушёл. И написал это в своей голове в колонку «моё будущее дело».

— А сейчас?

— А сейчас, когда вы у меня появились с РАИДом - и когда выяснилось, что РАИД и Маккой завязаны через тот же самый слой, в котором растворился Старостин, - я понял, что моё дело вам по пути.

— И что мне с этим делать?

— Ничего особенного. - Он посмотрел на меня. - Я вас в это не впутываю напрямую. Я вам даю помощь по РАИДу. Если по ходу ваших рытвин вы выкопаете что-то по Старостину - сообщите мне. Если не выкопаете - ну, значит, не судьба.

— Лев Аронович.

— Что?

— Вы мне могли об этом сказать раньше.

— Мог. Не сказал.

— Почему?

— Потому что, Андрей, у пожилых людей одна проблема. Мы не доверяем сразу. Мы доверяем - со временем. К вам я пришёл к доверию только сейчас. Потому что если бы вы сегодня не пришли и не спросили - я бы так и сидел. А вы пришли. Значит - можно.

— Но я пришёл, потому что мне сказал человек со стороны.

— Знаю. Саватеев.

Я посмотрел на него.

— Вы знали?

— Догадался. Кроме Саватеева, в Москве сейчас нет людей, у которых эта информация есть и которые готовы ею делиться. Значит - он. Для меня это, кстати, хорошая новость. Саватеев ко мне не подходит прямо - он не уверен во мне. А через вас - подошёл. Значит, интерес у него живой.

— Лев Аронович, -сказал я. - Саватеев - он за кем?

— Саватеев - за тем, -сказал Шерман, - кому я в своё время отказал в услуге.

Я помолчал.

— Он мне не скажет, кто это, -сказал я.

— Он - нет. А я, Андрей, вам скажу. Потому что мы с вами теперь уже в одной лодке. - Он посмотрел на меня прямо. - Человек, который за Саватеевым, - это Павел Игнатьевич Ростов. Бывший заместитель председателя Госбанка СССР, сейчас - без должности, но с большим весом. Работает в одном консалтинге, который на самом деле не консалтинг.

— Я про него не слышал.

— Не должны были. Он не из тех, про кого слышат. Он - из тех, через кого проходит. Стеблина он ненавидит. Стеблин в девяносто втором перехватил у Ростова одну сделку, на которой Ростов потерял не только деньги, но и лицо. Ростов теперь ждёт, когда Стеблин споткнётся. И - подталкивает.

— Понятно.

— Саватеев - у Ростова на связи. Я ему когда-то отказал, потому что не хотел ввязываться в их чужую игру. Сейчас - через вас - они снова ко мне подбираются. Я не возражаю. Потому что теперь у меня тоже интерес.

— Ко мне не через Саватеева подбирались, а ко мне напрямую.

— Это неважно. - Шерман махнул рукой. - Линия одна.

Я сидел и переваривал.

Ростов. Павел Игнатьевич. Запомнил.

Значит, мой фоновый покровитель - человек с собственным счётом к Стеблину. Это меняло расклад несильно - всё равно использовать его я не могу, в лицо не увижу, - но понимать, кто стоит за Саватеевым, было важно.

— Лев Аронович, -сказал я. - Спасибо.

— Не за что.

— Я теперь в двух играх.

— Вы, Андрей, с первого дня в двух играх. И в трёх. И в пяти. Просто сейчас это становится видно. Вся разница.

Он улыбнулся. Налил мне ещё чаю.

Февраль прошёл ровно. Миша возил меня на встречи, следил за двором. Записей в блокноте становилось больше. Чёрную «Волгу» мы больше не видели - ни серой «шестёрки». Миша считал, что наружку сняли или переключили на что-то иное. Я соглашался, но ненамного. Отсутствие слежки - тоже информация, только не знаешь, какая.

В Тверь я ездил дважды - в середине февраля и в конце. Лера чувствовала себя неважно: токсикоз, слабость. Нина Петровна за ней ходила, как за маленькой. Я приезжал, сидел с ними, привёз апельсины (большая редкость тогда, я их где-то у армян выцепил) и бельё для неё - тёплое, хлопковое. Подарил шаль, которую в конце концов купил в комиссионке у Крымского моста - пуховую, белую, с кистями.

Лера шаль приняла. Надела. Подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Я увидел в зеркале её лицо - она улыбалась, тихо, тому, что видела.

Мы с ней поговорили про Москву. Я сказал - пока рано тебе в Москву, побудь у мамы. Она сказала - понятно. Спросила - надолго? Я сказал - месяца два, пока первый триместр пройдёт и я тут разгребу. Она кивнула. Не стала спорить. Это меня кольнуло: Лера обычно спорила. Сейчас - приняла.

С Ниной Петровной мы по вечерам пили чай на кухне. Она меня расспрашивала о работе - я уклонялся, говорил общими словами: «много, напряжённо, всё по делу». Она не лезла, но однажды сказала:

— Андрюша. Лера пока у меня. Это хорошо. Но ты имей в виду - у неё есть привычка думать, что если ты её убрал из города, значит - прячешь. А если прячешь - значит, боишься за неё.

— Я боюсь за неё, Нина Петровна. Не буду врать.

— Вот и скажи ей. Прямо. Не про что боишься - про это не говори. А про то, что боишься, - скажи. Это женщине легче принять. Она тогда не думает, что ты от неё отгородился.

— Скажу.

— И уехать от неё при этом - уезжай. Только на прощание посиди с ней ещё пять минут. Не спеша. Пусть она тебя подержит.

Я так и делал потом.

Март прошёл тоже без больших событий. По РАИДу я получил в середине месяца первую квартальную отчётность - бумажку, где было написано, что мои двадцать пять тысяч превратились в двадцать семь с половиной. Процент шёл. Я бумажку отложил. Знал, что бумажка эта - фантик. Но фантик настоящий, с печатями. Для их схемы - именно это и важно.

К Маккою ездил раз в три недели. Вежливые разговоры, ужин для избранных клиентов состоялся в середине марта - в «Метрополе». Я там познакомился с парой коммерсов средней руки и с одним, который меня заинтересовал: мужик лет пятидесяти, седой, с военной выправкой, назвал себя «Сергей Павлович», без фамилии. Представлен был как «крупный инвестор с украинской линии». Я с ним поговорил минут десять. Ничего конкретного не сказал и ничего не спросил. Но в блокноте потом записал: «Сергей Павлович, ужин, РАИД, украинская линия, бывший военный». Это был крючок на будущее.

С Валерием Стеблиным я тоже продолжал. Сделку по недвижимости я ему в итоге не отдал (придумал, что «контрагент ушёл»), но оставался в контакте - звонил раз в две недели, встречался у него в офисе на полчаса. Валерий мне симпатизировал, я это чувствовал. Он видел во мне ровесника с деньгами и умом, и это его грело. Я у него понемногу выуживал информацию о настроениях в РАИДе. Он не хотел давать - но давал, потому что не мог удержаться от того, чтобы выглядеть в моих глазах «в курсе».

Шерман по Старостину не продвинулся - сказал, мне нужно время. Саватеев молчал. Авдеева встречалась раз в три недели, приносила крупицы по Маккою: ещё два визита в чешское посольство, один - в румынское, один - в польское. Балканско-центральноевропейский узор. Я не понимал, что это за узор, но чуял - что-то там есть.

Ростова, как и сказал Шерман, я не видел. И не увижу, наверное.

В середине марта Миша сообщил мне, что у него за машиной один день ехал мотоцикл. Запомнил номер. Проверили - номер оказался чужой, с «Жигулей» какой-то пенсионерки из Бутово, которую уже месяц как обчистили в её гараже. То есть - номер краденый, мотоцикл без владельца. Наружка вернулась, только в другом виде.

Мы с Мишей это обсудили. Он предложил поставить во двор у моего дома ещё одного человека - его знакомого афганца, тихого мужика, который будет работать в паре. Я согласился. Заплатил.

Так и пошло. Система становилась всё сложнее, расходы росли. Родионов мне занёс ещё пятьсот долларов - «на текущее», без процента, «в счёт будущего». Я взял.

Первого апреля Лапшин меня вызвал к себе.

— Коршунов.

— Да.

— Скоро будут у тебя изменения.

— Какие?

— Хорошие. Я тебя представляю к старшему лейтенанту. Документы в работе. До конца месяца, думаю, выйдет.

Я посмотрел на него.

— Спасибо.

— Не спасибо. Ты заработал. Я тебе это не в награду даю - ты четыре месяца в деле, результаты есть, пора. Начальство меня поддержало.

— Понимаю.

— Другое дело. Ты понимаешь, что это - формальность? По сути, ты давно тянешь на старлея. По содержанию работы. А будет тянуть на капитана - и капитана получишь. Но по содержанию. Мы тебе зря звёзды не кидаем.

— Я знаю.

— Хорошо. Иди.

Я вышел.

В коридоре прокуратуры постоял минуту. Подумал. Почувствовал - что? Радость? Не совсем. Скорее - облегчение. Звёздочка - это формальный признак того, что ты на правильной траектории. А я за последние три месяца местами себя ощущал на совсем левой - дойти до собственного капитана иногда казалось, что и не успеешь.

Раз старлея дали - значит, успеваю.

Двадцать седьмого апреля я получил погоны.

Был обычный день в прокуратуре, но с небольшим ритуалом: в кабинете у заместителя прокурора округа, в присутствии Лапшина и ещё пары офицеров, мне зачитали приказ. Я встал, доложил: «Старший лейтенант юстиции Коршунов по вашему приказанию прибыл». Зампрокурора кивнул, пожал руку, поздравил. Лапшин кивнул тоже. Вышли.

В коридоре Лапшин сказал:

— Пойдём ко мне.

Пошли.

В кабинете он достал из шкафа бутылку «Пшеничной» и два стакана. Налил.

— Ну, за звёздочку.

— За звёздочку.

Чокнулись, выпили. Он понюхал рукав, я - кусок чёрного хлеба со стола.

— Коршунов.

— Да, Александр Николаевич.

— Я тебе сейчас скажу одну вещь. Не для протокола.

— Слушаю.

Он сел. Я тоже.

— Ты знаешь, что у нас по Стеблину накопилось на сегодня.

— Знаю.

— Этого пока мало для прокурорского дела. Но - достаточно для оперативной разработки. И я хочу тебе сказать, что в ближайшие месяцы нам придётся перейти на совсем другой уровень активности. То, что мы делали до сих пор - это была разведка. А теперь будет работа.

— Я готов.

— Я знаю, что готов. Я тебя не за тем позвал. - Он помолчал. - Я тебя позвал сказать вот что. У нас с тобой скоро возникнет ситуация, когда ты будешь должен принять решение сам, без меня. Я не смогу тебе помочь. Либо меня не будет под рукой, либо - что более вероятно - решение будет такое, которое я не должен знать, потому что если узнаю, то должен буду его отменить. А ты должен будешь его принять.

— Какое решение?

— Я не знаю. - Он посмотрел на меня. - Я не пророк. Просто по всей цепочке, в которую мы с тобой залезли, такие узлы всегда случаются. Я хочу, чтобы ты был к этому готов. Не испугался, не залип. Сделал - и потом мы уже с тобой разберёмся, что получилось.

— Понял.

— А теперь вторую.

Он налил ещё.

— За тебя, Андрей.

— Спасибо.

Выпили.

В тот же вечер я позвонил Лере.

— Лер.

— Да, Андрюш.

— Я сегодня старший лейтенант.

Пауза.

— Это что значит?

— Это значит - у меня на погонах теперь три звёздочки вместо двух. И - немножко больше зарплаты.

— Это хорошо?

— Хорошо.

— Поздравляю. Я рада.

— Как ты?

— Нормально. Токсикоз прошёл. Животик есть уже. Небольшой. Но есть.

— Чувствуешь?

— Чувствую. Иногда кажется - пихается. Но врач говорит, это рано ещё.

— Скучаю.

— Я тоже. Когда приедешь?

— На следующей неделе.

— Приезжай.

— Приеду.

— Андрей.

— Да.

— Ты там в Москве правильно всё делаешь?

Я подумал.

— Правильно, -сказал я. - Насколько могу.

— Ну и хорошо.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Положил трубку.

Сел на кухне. На столе стояла полупустая чашка чая. Иконка Николая лежала у сахарницы. Я на неё посмотрел.

— Ну что, Николай. Старлея добавили. Звёздочки - твои тоже, в какой-то степени.

Николай, как обычно, промолчал. Но смотрел, показалось мне, чуть теплее.

Я усмехнулся, встал, помыл чашку. Погасил свет.

За окном апрельский вечер был сырой, мягкий. С крыш текло. В Москве таял последний снег.

До чёрного вторника оставалось пять с половиной месяцев.

Глава 9

Глава 9

МАККОЙ

К Родионову я поехал в понедельник, второго мая.

Майские праздники в Москве в девяносто четвёртом году были странные - официально праздничные, по факту полурабочие. Всё было закрыто, но всё работало. Магазины - открыты, продавцы - на местах. Учреждения - закрыты, начальство - в кабинетах. Народ - на дачах, кто посостоятельнее, или дома, у кого денег только на пиво.

У Родионова на складе в Кузьминках работа шла. Грузчики таскали ящики с керамикой - тарелки, чашки, какие-то вазы фабричной росписи. Сам Родионов сидел в своём углу, в огороженной клетушке из ДСП, и пил чай с лимоном.

— Игорёш.

— Андрей. Заходи, садись.

Я зашёл, сел на табуретку напротив. Чай он мне налил из эмалированного чайника в кружку с трещиной.

— Что не звонил три дня?

— Дела.

— Дела, дела. У всех дела. - Он отхлебнул. - С чем пришёл?

— По нашему долгу.

— А.

Он поставил кружку. Сцепил пальцы перед собой.

— Срок был сегодня, -сказал он.

— Сегодня. Я в курсе.

— Принёс?

— Принёс. Половину.

Он поднял брови.

— Половину?

— Двенадцать с половиной. Остальные - до конца мая. С процентом по полному.

— Андрей.

— Игорь.

Он молчал секунд пять. Смотрел на меня. У него глаза были - серо-зелёные, жёсткие. Я с ним за полгода привык - но в такие моменты он становился не «Игорёшей-партнёром», а коммерсом, у которого в обороте каждая копейка считана.

— Договаривались - всё, -сказал он.

— Договаривались - всё. Но у меня - половина. Остальное - в РАИДе, и вытащить я могу только частями. По их регламенту.

— Это твои проблемы.

— Не только мои. Если бы ты мне дал не на три месяца, а на четыре - проблем бы не было.

— Я тебе дал, как ты просил.

— Я просил не глядя. Это и моя ошибка.

Он хмыкнул.

— Ну, правильно. Ошибка твоя.

Помолчал.

— Слушай, -сказал он наконец. - Андрей. Я к тебе хорошо отношусь. Но я не банк. У меня обороты. Если я тебе под двадцать дал на три месяца и ты эти три месяца не уложил - я по обороту проседаю. Потому что я под эту сумму выстраивал в апреле сделку - и теперь сделка едет.

— Сколько ты теряешь?

— Три. Может, четыре.

— Тысячи?

— Тысячи.

— Я тебе их компенсирую. Сверху процентов.

Он посмотрел на меня по-новому.

— Ты, я смотрю, в карманах не считаешь.

— Считаю. Но компенсирую. Я тебя в эту сторону подвёл - я и закрою.

— Откуда возьмёшь?

— Вытащу из РАИДа.

— А они выпустят?

— Выпустят. Я к Маккою на этой неделе пойду и скажу - срочные обстоятельства. Они мне дадут, потому что они меня держат как клиента, а не как зэка. Им важнее, чтобы я остался лояльным, чем выдоить с меня досрочный штраф.

— Логично.

— Игорь, -сказал я. - Двенадцать с половиной возьми сейчас. Бумагу подпишем, что остальное - до тридцать первого мая. С процентом плюс компенсация три тысячи. Получится сверху - хорошо. Не получится - я сам докину со своих.

Он помолчал. Достал из кармана маленький блокнот, что-то прикинул в нём.

— Хорошо, -сказал он. - На тридцать первое.

— Спасибо.

— Не за что.

Я достал из портфеля пачку. Двенадцать с половиной тысяч. Положил на стол. Он не пересчитал - кивнул, открыл сейф у себя в углу, убрал. Достал тетрадь, мы оба расписались.

— Игорь.

— Что?

— Если что - ты меня прикроешь?

Он посмотрел на меня.

— В смысле?

— В прямом. Если Маккой заартачится и начнёт упираться - я не уверен, что у меня всё гладко получится. Может, придётся повторно к тебе подойти. Не за деньгами. За весом.

— За каким весом?

— За тем, чтобы ты позвонил знакомым своим знакомых, и им было кому позвонить ему.

Он подумал.

— Знакомых таких у меня - найду. Не мои - но у тех, с кем я работаю, есть. Ладно. Если упрётся - звони.

— Спасибо, Игорь.

— Я тебе говорю - не за что. Только давай так. - Он наклонился. - Я тебе сейчас полгода в долг даю. Я на тебя ставлю. Ты в Москве сейчас идёшь - и ты дойдёшь, я в этом не сомневаюсь. Но если ты меня в дороге кинешь - я не буду на тебя обижаться. Я тебя просто выкину. Понял?

— Понял.

— Ну вот и хорошо.

Он встал. Подал руку. Я пожал.

Вышел.

На улице Миша ждал в машине. Я сел.

— Куда?

— Домой пока.

Поехали.

Во вторник позвонила Авдеева.

— Коршунов, есть встреча. Завтра, восемь, фонтан.

— Хорошо.

— Захвати голову. Я с большим.

Положила.

«С большим» - это значило: серьёзная информация. Я отметил.

В среду утром в восемь я был в Сокольниках. Она пришла, как всегда, без минуты восемь. Села на ту же скамейку. Закурила от моей зажигалки.

— По Бостону есть, -сказала она.

— По Бостону?

— Ты Маккоя помнишь - что я тебе говорила. Мол, посольства не американские. Мне тут пришла информация, чтобы уже не из домыслов. По Бостону, девяносто первый - что у него там было.

— Слушаю.

Она затянулась. Выдохнула в холодный воздух.

— В девяносто первом Маккой - тогда не Маккой ещё, а Эндрю Митчелл-Маккой по полному имени - работал в Бостоне в одной частной аналитической конторе. Контора называлась «Eastern Bridge Consulting». Восточный мост. Занимались, по бумаге, экономическим консультированием для корпораций, которые хотели работать в постсоветском пространстве. По факту - была крыша. Не ЦРУ, не АНБ - частная разведывательная компания, такие тогда плодились. Но с интересными контактами.

— Какими?

— У них в совете директоров сидел один бывший атташе по культуре посольства США в Праге. Времён конца восьмидесятых.

Я молчал. Ждал.

— Когда у нас тут в России, -сказала Авдеева, - в августе девяносто первого случилось то, что случилось, - «Eastern Bridge» очень оживился. Они начали активно подписывать контракты с фирмами, которые планировали зайти в новые рынки. И вот тут происходит история. Маккой в этой конторе работал младшим аналитиком. И в конце девяносто первого он внезапно исчезает из Бостона. Документально - перевод в европейский офис. Но европейского офиса у них не было.

— А куда он девался?

— В Прагу. По нашим данным - провёл там почти два года, с конца девяносто первого до осени девяносто третьего. Под другим именем. С каким-то чешским паспортом.

— Чешским?

— Чешским. Откуда у американца чешский паспорт - вопрос отдельный. Но факт.

— А потом?

— А потом, Андрей, - в Москву, в октябре девяносто третьего. Уже как Эндрю Маккой, гражданин США, представитель «RAID Investment House», который, кстати говоря, как структура был зарегистрирован в Праге за месяц до того, как Маккой переехал в Москву.

Я помолчал.

— Ирина Владимировна, -сказал я. - Если это так - то РАИД...

— РАИД - это не американская контора. И не русская. Это чешская, с американской вывеской и русским капиталом. И всё это завязано на одного человека, чьё имя я пока не называю - потому что не уверена.

— Догадываетесь?

— Догадываюсь.

— Стеблин?

Она посмотрела на меня.

— Андрей, -сказала она. - Ты, я смотрю, тоже соображаешь. Да. Стеблин. Не сам, конечно, - через своих. Но он там в основе.

Я кивнул.

— Что будем делать? -спросил я.

— Ничего пока. Это ещё надо подтвердить. Я отрабатываю по своей линии. Ты - продолжай по своей. Маккой пока ничего не должен заподозрить. Я не уверена, что у меня всё точно. Если ошибусь - сожгу источника. А источник у меня хороший.

— Понимаю.

— Ещё одно.

— Что?

— На этой неделе у Маккоя будут гости. Из Праги. По нашей информации - двое. Прилетают в пятницу, улетают в воскресенье. Маккой их собирается принять у себя дома, не в офисе.

— Где он живёт?

— На Кутузовском. В одном из новых высотных. Адрес уточняю.

— Я могу как-то это использовать?

— Можешь. Если ты к Маккою к этому моменту окажешься достаточно близко - он тебя пригласит на ужин. Он любит устраивать ужины с пражскими в присутствии «местного клиента». Это часть его легенды для них - что он хорошо встроен в Москву.

— Я постараюсь оказаться достаточно близко.

— Старайся, Коршунов.

Она докурила, бросила окурок. Встала.

— Через неделю встретимся.

— До свидания.

Ушла.

Я остался сидеть. Сигарета у меня тлела в пальцах. Я её докурил, не двигаясь.

Прага. Стеблин. Чешский паспорт. «Eastern Bridge» с пражским атташе в совете.

Это уже была не пирамида. Это была - схема. С историей, с географией, с легендой.

И я в эту схему сейчас должен был - дальше внутрь.

К Маккою я позвонил днём в четверг.

Снял трубку он сам - я набрал прямой номер, тот, что был на визитке.

— Эндрю, это Андрей.

— Андрей! Рад вас слышать. Что у вас?

— У меня к вам два вопроса.

— Слушаю.

— Первый - срочный. Мне нужно вытащить часть моих средств. Половину. Личные обстоятельства, через две недели. Понимаю, что нарушаю режим. Готов на штраф.

Пауза. Маленькая.

— Андрей, -сказал он. - Это нехорошо. Но - бывает. Какая половина?

— Двенадцать с половиной.

— Хорошо. Я вам организую. Штраф будет десять процентов от выводимой суммы. Тысяча двести пятьдесят. Минус. Вы готовы?

— Готов.

— Когда?

— В понедельник, девятого, я хотел бы получить.

— Получите. Заходите в понедельник к одиннадцати.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Второй вопрос?

— Второй - не срочный. Я хотел бы у вас посоветоваться. По одной сделке - не финансовой, торговой. Меня выходят на покупку партии чешского пива через одну фирму в Праге. Я не в этой сфере, но ребята предлагают войти в долю. Хочется услышать ваше мнение - вы же в Праге работали, знаете там обстановку.

Пауза. Чуть длиннее.

— Откуда вы знаете, Андрей, что я работал в Праге?

— Вы сами как-то упоминали. На нашем первом ужине в «Метрополе». Помните?

— Помнил, но забыл, что говорил.

— Ну вот.

— Понятно. - Он помолчал. - Андрей. По чешским сделкам я могу вам подсказать. Знаете что. Ко мне в эти выходные приезжают двое моих знакомых из Праги. По делу. Если у вас будет свободный субботний вечер - я бы хотел вас пригласить к себе домой на ужин. Познакомитесь - может, и по вашей сделке заодно посоветуетесь.

— С удовольствием.

— Тогда жду в субботу, к восьми. Адрес я вам передам через Аню.

— Спасибо, Эндрю.

— До встречи.

Положил трубку.

Сел.

Чешское пиво я только что придумал. Никакой сделки нет. Но крючок зашёл.

И главное - Маккой клюнул на «забыл, что говорил». Он же ничего не говорил. Это я ему вписал в память. Старый фокус - человеку легче поверить, что он сам что-то сказал, чем проверить, говорил ли. Маккой проглотил.

Значит, не такой уж он непробиваемый.

Это - первый прокол. Маленький, но мой.

В пятницу позвонила Аня. Сообщила адрес: Кутузовский проспект, дом такой-то, корпус такой-то, квартира на двадцать втором этаже. Сказала - «Эндрю Майклович вас ждёт».

Эндрю Майклович. Я отметил - они его в офисе называют по отчеству на русский манер. Значит - русифицированный. Значит - давно тут. Значит - сидит плотно.

В субботу я готовился. Костюм - тот же, серый, в котором ходил в РАИД с самого начала. Под него - белая рубашка, галстук - на этот раз не в полоску, а однотонный, тёмно-бордовый. Туфли начистил. На запястье - дядины швейцарские, как обычно.

Бутылку купил - грузинское «Киндзмараули», не самую дорогую, но и не самую плохую. Цветы не покупал - мужской ужин, без жены хозяина (а есть ли у Маккоя жена - я не знал, но в офисе он всегда был один, и про жену не упоминалось).

Миша меня привёз к Кутузовскому к восьми. Высадил за два дома. Сам остался ждать с противоположной стороны проспекта, у автобусной остановки. Договорились - я выйду, когда выйду. Он будет ждать.

Дом был - один из тех высоток на Кутузовском, которые в начале девяностых только-только заселились новым контингентом. Подъезд с мраморной отделкой, консьерж за стеклом, лифт - чистый, тихий, не дребезжащий. Поднялся на двадцать второй.

Звонок у двери был серебристый, утопленный в стену. Я нажал.

Открыл сам Маккой. В голубой рубашке, без галстука, рукава закатаны.

— Андрей! Заходите.

Я зашёл.

Квартира была - не наша. Не московская. Я это сразу почувствовал. Прихожая просторная, паркет светлый, на стене - зеркало в металлической раме, без декоративных вензелей. Гардеробная сразу налево, оттуда пахло свежим кедром. Маккой принял у меня пальто, повесил.

— Проходите. Гости уже там.

Гостиная была большая - окна в пол, выход на лоджию, которая нависала над Кутузовским. Стол накрыт - белая скатерть, приборы по три ножа и три вилки, бокалы трёх форм. Уже сидели двое.

Один - лет пятидесяти, седой, плотный, в очках. Костюм-тройка, серый, в тонкую полоску. По осанке - не наш. Скорее немец. Или, как раз, чех.

Второй - лет сорока, худой, темноволосый, в чёрной водолазке без пиджака. Тоже не наш.

Маккой представил.

— Юрий Цолл, - кивнул на седого. - Ярда Кратохвил, - на худого. - Андрей Коршунов, мой московский партнёр.

Я пожал руки. Цолл сказал по-русски - «очень приятно», с тяжёлым акцентом, но грамматически чисто. Кратохвил молча кивнул.

Сели.

Маккой разлил по рюмкам - сначала «Бехеровку», по чешской традиции на аперитив. Я отметил, что в доме у Маккоя - бутылка «Бехеровки». В Москве в девяносто четвёртом такую бутылку купить было непросто.

Чокнулись.

— За знакомство, -сказал Маккой по-русски.

Выпили.

«Бехеровка» была горьковатая, травяная. Я её пробовал раньше, в той жизни, в одной командировке. Но Маккою я этого, конечно, не сказал. Сказал - «интересный вкус».

— Это лучшая, -сказал Цолл. - Настоящая. Не та, которую сейчас на экспорт.

— А разница есть?

— Разница большая.

Дальше пошёл стандартный ужин. Аня - она оказалась тут же, в роли хозяйки на кухне, - подавала блюда. Закуски были - не наши: какие-то паштеты, мягкий сыр с травами, маленькие бутерброды на чёрном хлебе с чем-то рыбным. Потом - суп, консоме. Потом - мясо, что-то жареное в тёмном соусе с клецками. Я ел и слушал.

Разговор шёл по-русски. Цолл и Кратохвил говорили со своим акцентом, но понятно. Темы были общие: московская погода, чешский футбол, новости с курсов валют, обстановка в политике. Ни одного слова про РАИД. Ни одного - про дело.

Я тоже не лез. Только когда меня спрашивали - отвечал. Дважды Маккой спросил меня про мой «бизнес» - я повторил легенду про импорт стройматериалов и про то, что сейчас интересуюсь чешским пивом. Цолл оживился.

— Чешское пиво, -сказал он. - Это серьёзный товар. Через какую фирму идёте?

— Мне предлагают через «Pivovar Praha», -сказал я (название я выдумал на ходу, надеялся, что не угадаю - и попал, такой фирмы не существовало).

Цолл подумал.

— Не слышал, -сказал он. - В Праге пивоваров много, но «Pivovar Praha» - первый раз.

— Может, маленький, -сказал я. - Они мне сказали, что недавно открылись.

— Бывает.

Маккой при этом разговоре молчал. Только смотрел на меня с лёгкой улыбкой, как смотрят на ребёнка, который пытается что-то изобразить по-взрослому.

После основного блюда мужики достали сигары. Маккой достал три, мне предложил тоже. Я отказался - сказал, не курю сигары. Он не настаивал.

Они курили на лоджии, а я остался за столом. Аня принесла мне ещё чая. Я сидел, смотрел через стеклянную дверь на трёх мужиков на лоджии. Они разговаривали. Видно было - о чём-то своём, не о пиве. Цолл что-то говорил Маккою короткими фразами, тот кивал. Кратохвил молча курил.

Я воспользовался моментом. Встал, прошёл по квартире - вроде как в сторону туалета. Туалет был справа от прихожей. Я зашёл, спустил воду. Вышел. По дороге назад - заглянул в открытую дверь напротив.

Это был кабинет.

Маленький, два метра на три. Стол с компьютером, у которого экран был чёрный (выключен). Книжный стеллаж. Над столом - картина. Не современная и не дорогая - простая, в раме, акварель: вид на какой-то город сверху, с холма. Я присмотрелся.

Прага. Я узнал её по силуэту - Карлов мост, Градчаны, Влтава. Вид со Старого Места.

В углу у двери стояла маленькая полочка с фотографиями. Я подошёл - быстро, на секунду. Фотографии были в дешёвых деревянных рамках. На одной - молодой Маккой, лет двадцати пяти, в форме - я не разобрал, какой именно, но не американской армейской. Скорее, гражданский флот? Или какая-то полугражданская служба. На второй - Маккой с пожилой женщиной, видимо, мать, на фоне моря. На третьей - Маккой постарше, лет тридцати пяти, с коротко стриженным мужчиной в свитере, на фоне старого европейского города. Город я опознал не сразу - но потом узнал: Прага, набережная.

И ещё одна - в самом дальнем углу полочки. Маккой и - женщина. Молодая, темноволосая, лет двадцати восьми. Стоят у машины, на фоне снежных гор. На обороте - я не видел, но рамка была тяжёлая, из цельного дерева. Не дешёвая.

Запомнил.

Вышел из кабинета. Вернулся в гостиную. Маккой как раз заходил с лоджии.

— Андрей, всё в порядке?

— Всё в порядке. Просто туалет.

— А, разумеется. Идёмте, у нас десерт.

Десерт был - чешский яблочный штрудель. Аня принесла на тарелочках, с шариком мороженого на каждой. Мы доели, ещё попили чая. Я спросил у Цолла про его работу - он сказал, что занимается «инвестиционным консультированием» в Праге. Когда я попытался уточнить - он перевёл разговор. Кратохвил вообще оказался почти молчалив - только однажды, когда речь зашла о московском метро, оживился и стал расспрашивать про новые станции.

В половине одиннадцатого я начал прощаться.

— Эндрю. Спасибо, было замечательно.

— Андрей, мы всегда вам рады. Юрий, Ярда - провожать не выходим, я провожу.

Цолл и Кратохвил кивнули. Я пожал им руки. Маккой провёл меня до прихожей.

Пока я надевал пальто, он стоял рядом. Молчал. Потом, когда я уже взялся за ручку двери, сказал:

— Андрей.

— Да?

— Один совет. Дружески.

— Да?

— Не лезьте в Прагу.

Я посмотрел на него.

— В смысле? -спросил я как можно спокойнее.

— В смысле сделки с пивом. Я вам как старший товарищ говорю - не надо. У вас в России сейчас столько возможностей, что отвлекаться на чешские мелочи - неразумно. Вы себе лучшие куски пропустите.

— Ясно.

— Всего хорошего, Андрей.

— Всего хорошего, Эндрю.

Я вышел.

Дверь закрылась.

В лифте я смотрел на свой отражённый силуэт в зеркальной стенке. Лицо было ровное, без выражения. Хорошо. Внутри было - не очень ровное.

«Не лезьте в Прагу.»

Я ему сказал про чешское пиво. А он мне ответил - «не лезьте в Прагу». Не «не лезьте в это пиво». Не «не лезьте в эту сделку». А - «в Прагу».

Он понял.

Он понял в момент, когда я ему сказал «вы же в Праге работали». Он понял ещё в момент, когда я в первый раз об этом обмолвился. И весь ужин он держал меня под прицелом - смотрел на меня, как смотрят на новичка, который пытается войти в комнату с зеркалами и считает себя умнее зеркал.

Только в самый последний момент - в прихожей, у двери - он мне это сказал. Очень мягко. Очень дружески. Но - сказал.

Это было предупреждение.

И, что хуже всего, это было предупреждение от человека, который всё про меня уже понял.

Я вышел из подъезда. Миша сидел на остановке, в машине. Я подошёл, сел.

— Долго, -сказал он.

— Два с половиной часа.

— Норм?

— Ехали ровно.

— Сейчас домой?

— Домой.

Миша завёл. Поехали.

По Кутузовскому ехали тихо - в субботу вечером машин было мало. Я смотрел в окно. За окном проплывали высотки, светящиеся окна, иллюминация старого Кутузовского триумфа.

Маккой меня раскрыл.

В какой степени - не знаю. Может, он понял только то, что я интересуюсь его пражским прошлым из любопытства. А может - что я работаю по нему на госструктуру. Между этими двумя вариантами - пропасть, и я в эту пропасть прямо сейчас не знаю, на какой стороне нахожусь.

В одном я был уверен. После сегодняшнего ужина прежней лёгкости с Маккоем уже не будет. Он будет смотреть. А я буду чувствовать, что он смотрит.

И это - тоже информация. Только теперь я её даю ему, а не он мне.

Дома я снял костюм, повесил на плечики. Пошёл на кухню, поставил чайник.

Сел.

Достал блокнот. Записал:

«Маккой - Митчелл-Маккой. Eastern Bridge, Бостон. Прага 91-93. Чешский паспорт.»

«Цолл, Юрий. Кратохвил, Ярда. Чехи. У Маккоя на ужине.»

«Фотография: Маккой и темноволосая женщина у машины, снежные горы. Жена? Девушка? Запомнить.»

«Маккой - сказал «не лезьте в Прагу». Понял. Степень понимания - неясна.»

Перечитал. Закрыл блокнот.

Иконка Николая лежала, как обычно, на скатерти. Я её не двигал последние недели. Она там и обжилась.

— Николай, -сказал я. - Сегодня плохо отыграл.

Николай молчал.

— Не то чтобы провалил. Но - открылся.

Молчал.

— Если ты, конечно, в этом участвуешь.

Я налил себе чая. Сидел и пил.

В голове у меня крутилось - Прага. Прага. Прага. И ещё - лицо Маккоя в прихожей, когда он сказал «дружески». И ещё - женщина на фотографии, темноволосая, у машины, в снегу.

И - один маленький сигнал, который я заметил, но не сразу осознал.

Когда Маккой назвал меня в прихожей «Андрей», в его интонации впервые за всё наше знакомство мелькнула не американская мягкость, а что-то другое. Восточноевропейское. Какое-то на «р» нажатие. Микро. Один звук.

В стрессе человек срывается на родную речь. На ту, на которой он думает.

Маккой думал - не на английском.

Я допил чай. Помыл кружку. Лёг спать.

Уснул не сразу.

В понедельник, девятого мая, я был у Маккоя в РАИДе в одиннадцать. Получил двенадцать с половиной тысяч минус штраф. Маккой был ровный, профессиональный, как всегда. Ни взгляда, ни намёка на субботний ужин. Как будто его не было.

Я вышел с пачкой денег в портфеле. Поехал к Родионову. Отдал десять с половиной (полторы оставил себе - для оборота). Расписались. Долг закрылся, проценты компенсировались, Игорь был доволен.

На обратном пути я думал о двух вещах одновременно.

«На обратном пути я думал о двух вещах. Первая - что я закрыл половину долга и теперь дышу спокойнее. Вторую половину буду гасить к концу мая, и для этого мне ещё раз придётся идти к Маккою и снова получать штраф. Прибыли с операции, после всех вычетов, у меня будет - копейки. Но дело не в прибыли.

Вторая - что Маккой меня раскрыл, и теперь у меня с РАИДом игра пошла по-другому.

Эти две вещи между собой не связаны, кроме одного: если в течение ближайших месяцев я не успею закрыть Стеблина, Маккой меня успеет закрыть первым. Каким именно способом - вопрос его выбора. Но у него теперь есть и мотив, и понимание, кто я.

Глава 10

КИЕВ

В Киев меня позвал не Лапшин и не Авдеева. Позвал Сергей Павлович.

Тот самый, с ужина в «Метрополе» в марте. Седой, с военной выправкой, без фамилии. Я его тогда отметил - крючок на будущее. Крючок сработал в середине мая.

Позвонил он мне на квартиру вечером в субботу. Голос - спокойный, чуть с одышкой, как у человека, который много курит.

— Андрей Викторович?

— Да.

— Это Сергей Павлович. Помните, мы с вами в «Метрополе» виделись.

— Помню.

— Я в Москве проездом. На неделе уезжаю обратно. Я думаю, нам с вами надо встретиться.

— По какому поводу?

— Не для телефона. Завтра в пять, у фонтана в Александровском саду.

— Буду.

— До завтра.

Положил трубку.

Я постоял с трубкой. Потом - тоже положил.

Сергей Павлович. Полтора месяца ничего, и вот - звонок. Значит, всё это время он меня держал в виду. Как именно держал - вопрос отдельный. Через Маккоя? Через кого-то ещё? Скорее, через Маккоя - именно Маккой меня с ним и познакомил.

То есть - звонок шёл с разрешения, а может, и по поручению Маккоя. После того ужина у Маккоя дома. После «не лезьте в Прагу».

Любопытно.

В воскресенье в пять я был у фонтана. Александровский сад в мае - совсем другое место, чем зимой: тепло, зелень, мамаши с колясками, мороженое в стаканчиках, голуби. Я постоял у фонтана минут пять, не больше. Сергей Павлович подошёл сзади.

— Андрей.

— Сергей Павлович.

Пожали руки.

Он в этот раз был не в костюме - в светлом плаще поверх рубашки, с расстёгнутым воротом. Без галстука. Лет на пять моложе выглядел, чем я его запомнил. Видимо, в «Метрополе» он намеренно играл в строгого. Тут - более естественно.

— Пойдём.

Пошли по аллее, в сторону Манежной.

Минуту молчали. Потом он сказал:

— Андрей, у меня к вам разговор серьёзный. Сразу скажу - не от Маккоя. Маккой к нам отношения формального не имеет.

— А к кому от?

— От себя. И от одного человека в Киеве.

— Как зовут?

— Скажу при встрече.

— А зачем мне в Киев?

— А затем, Андрей, -сказал он, - что у вас в Москве сейчас один взгляд на ситуацию. С московской колокольни. А есть ещё взгляд - из Киева. И эти два взгляда совсем разные. Если вы один не подержали - вы половины не понимаете.

— Подождите. - Я остановился. - Сергей Павлович. Кто вы?

Он посмотрел на меня. Долго.

— Я - человек, -сказал он, - который в восьмидесятые служил в одном из управлений. В Киеве. В девяносто первом, после декабря, я остался там. Гражданство - украинское. Сейчас работаю в одной структуре, которая занимается, скажем мягко, движением капитала между Москвой и Киевом. Структура - частная, но с серьёзными связями.

— И с Маккоем у вас - что?

— Маккой - один из наших европейских контрагентов. Через него идёт какая-то часть нашего трафика. Не основная, но - идёт. Он о нас знает столько, сколько ему положено. Мы о нём - больше.

— А я - что?

— А вы, Андрей, -он посмотрел на меня прямо, - очень интересный молодой человек. Который пришёл в РАИД не за процентом. И мы с моими коллегами это поняли ещё в марте, после нашего знакомства в «Метрополе». Я тогда вам, помните, сказал - «крупный инвестор с украинской линии». Это была проверка - примите вы меня, как и положено молодому коммерсу принимать старшего, или сразу начнёте копать. Вы приняли. Не копали. Это нам понравилось.

— А что вы про меня поняли?

— Что вы работаете не на свой карман. В чьих интересах - до сих пор не знаем. Но что не на свой - точно. И мы хотим с вами поговорить - один на один, на нейтральной территории.

— Почему Киев?

— Потому что в Москве у вас много глаз. У вас, у Маккоя, у вашего ведомства. В Киеве глаз меньше. И - потому что в Киеве сидит человек, который вам нужен. Не мне. Вам.

— Кто?

— Это я скажу там.

Я подумал.

С одной стороны - заход подозрительный. Незнакомая страна, незнакомые люди, никаких страховок. С другой - они меня могли давно убрать, если бы хотели. Раз позвали - значит, есть разговор. И если у них действительно есть что сказать - то Киев того стоит.

С третьей - Лапшин предупредил: «у тебя возникнет ситуация, когда ты будешь должен принять решение сам». Возможно, это она и есть.

— Когда? -спросил я.

— Билет на четверг, ночной поезд. Купе, отдельное. Я заберу вас на вокзале в Киеве в пятницу утром. Гостиница - «Лыбидь», она рядом с вокзалом. Номер забронирован. Обратно - в воскресенье.

— Документы?

— Свои. Прокурорские светить не надо - на обычный паспорт. Вы же на майские оформляли загранник?

— Оформлял.

— Вот и хорошо. Хотя в Киев не обязательно загранник в это время - на украинскую сторону российский паспорт пускают. Но загранник - так, для перестраховки.

— Я подумаю до завтра.

— Завтра позвоните мне. - Он протянул бумажку с номером. - Это московский, до среды я тут.

Я взял.

— Сергей Павлович.

— Да?

— Если я не приеду?

Он улыбнулся.

— Ничего страшного. Поезд уйдёт без вас. Я в Киев уеду. Через какое-то время - может, через год, может, через два, - вы поймёте, что упустили возможность. Но мы вас не будем за это преследовать. Это ваш выбор.

— Спасибо.

— До завтра.

Он развернулся и пошёл. Я смотрел ему вслед минуту. Потом пошёл в другую сторону - к Боровицкой.

В понедельник я был у Лапшина в восемь утра. Без вызова - сам пришёл.

Рассказал. Про звонок, про встречу, про предложение, про то, что Сергей Павлович представился как украинский. Про четверг.

Лапшин слушал. Не перебивал. Когда я закончил, спросил:

— Ехать собираешься?

— Собираюсь.

— Я тебя не буду отговаривать.

— Я думал, отговорите.

— А чего отговаривать. Ты сам взрослый. Я тебе ещё в апреле сказал - такая ситуация будет.

— Будет, говорите?

— Это - она. - Лапшин посмотрел на меня. - Понимаешь, Андрей. Если бы ты ко мне пришёл с таким предложением и я бы тебе сказал «не надо, это опасно», - ты бы не поехал. Но и я бы тогда от тебя получил вот что: ты у меня бы в кабинете каждый раз сидел и всё-таки думал - а вдруг там было что важное. А сейчас ты съездишь, привезёшь то, что привезёшь, и нам с тобой будет с чем работать дальше.

— А если я не вернусь?

— Тогда будет очень плохо.

Помолчали.

— Александр Николаевич, -сказал я. - Что мне нельзя там говорить, по-вашему?

— По-моему, тебе нельзя говорить про Авдееву. Про Шермана можно - его и так все в Москве знают, он не секрет. Про Михалыча нельзя. Про любого нашего конкретного человека из системы - нельзя. А про себя - говори, что хочешь, в рамках своей легенды.

— А правду про себя?

— Не надо. Они тебе скажут «мы знаем», - не подтверждай.

— Понял.

— И ещё. - Он наклонился ко мне. - Если они тебе предложат сотрудничать - не отказывайся сразу. Не соглашайся, конечно, тоже. Скажи - подумаю. Возьми время. Привези нам всё, что они сказали, мы с тобой потом решим, как это использовать. Возможно, тебя как раз пытаются повести за двойного агента. И если так - мы это используем себе.

— А если не пытаются?

— Если не пытаются - значит, у них к тебе другой интерес. Например, они хотят через тебя выйти на наш канал. Или через тебя - на Маккоя, в обход, если они с Маккоем повздорили. Или по чему-то третьему. В любом случае - привези.

— Принято.

— Возьми с собой Мишу.

— Они сказали - один.

— А ты Мишу за тебя не повези. Он сам поедет, своим ходом. Поселится в другой гостинице. Будет на расстоянии. На случай.

— Вы Мише доверяете?

— Не про доверие. Про подстраховку. Если ты в Киеве пропадёшь - пусть хоть кто-то знает, где ты последний раз был.

— Хорошо.

— Иди. И вечером - позвонишь Сергею Павловичу, согласишься.

Я кивнул, вышел.

Со среды я на работе никому не сказал, что уезжаю. Лапшин знал. Михалычу я позвонил вечером, рассказал коротко - про то, что в Киев, про Мишу. Он сказал: «Дим. Я ему сейчас позвоню, он своих контактов в Киеве предупредит, его там встретят, если что». Это меня успокоило. Не сильно, но - чуть.

Лере не сказал. Позвонил, поговорил - «как ты», «хорошо», «я тебя люблю», «и я». Про поездку - ни слова. Решил - вернусь, тогда скажу. Если вернусь.

В среду вечером я собрал маленький чемоданчик. Чёрный, кожзамовый, с ручкой. Бельё, рубашки, бритва, мыло, зубная щётка. Загранник и гражданский. Тетрадь и ручка. Ничего лишнего.

Деньги. Три тысячи долларов - на расходы, на крайний случай. Половину положил в кошелёк, половину - в подкладку пиджака, отдельно. Старый трюк, но рабочий.

Пистолет дома оставил. С пистолетом через границу - даже через чисто условную - нельзя.

В четверг вечером Миша подвёз меня к Киевскому вокзалу.

— Сам когда?

— Завтра. Ночной. Буду в субботу к обеду.

— Селись где?

— «Печерская», от твоей через две станции метро. Тебя встречу в воскресенье на вокзале к поезду.

— Хорошо.

— Андрей.

— Да.

— Если в субботу к восьми вечера от тебя ничего - я с моим киевским контактом начинаю работать. Вытаскивать тебя.

— Не понадобится.

— Лучше пусть не понадобится.

— Лучше.

Пожали руки. Я вышел из машины. Миша уехал.

Я прошёл по перрону. Поезд - «Москва-Киев», фирменный, синие вагоны с надписью «УКРАИНА» по борту. Проводник - молодой украинец, в форме с вышитой нашивкой, спросил билет, проверил, пропустил. Купе у меня было одиночное - вторым местом ехала молчаливая дама лет шестидесяти, в платке, с чемоданом. Сразу легла. Я тоже сел.

Поезд тронулся.

Спал плохо. Просыпался от каждой остановки. Под Брянском часа в три ночи - таможня, пограничник вошёл, посмотрел паспорт, штампанул. По-украински говорил уже бегло. В пять утра - снова сон. В семь - просыпание окончательное.

Подъезжали к Киеву.

За окном тянулись серо-зелёные пейзажи - холмы, лесопосадки, какие-то промышленные постройки у дороги. По мере приближения к городу - всё больше частный сектор, заборы, вишни в цвету. Май в Украине шёл со своим ритмом.

В девять утра вышел на перрон Киевского вокзала.

Сергей Павлович стоял у выхода. В том же светлом плаще. Рядом - молодой парень, лет двадцати пяти, в кожанке.

— Андрей, доброе утро.

— Сергей Павлович.

— Это Олег. Он нас отвезёт.

Поздоровался с Олегом. Олег молча кивнул. Взял мой чемоданчик.

Машина у Олега - чёрная «Волга», не новая, но в порядке. Я сел сзади, Сергей Павлович - на пассажирское рядом с водителем.

— В гостиницу заскочим, бросите вещи, - сказал он, поворачиваясь ко мне через плечо. - Потом сразу к человеку. У вас два часа на отдых, в одиннадцать едем.

— Хорошо.

Поехали.

Киев в мае встретил меня солнцем. Каштаны цвели по всем улицам - это был сезон, белые свечки на каждом дереве. Воздух пах сладко, по-весеннему. Город был - тише Москвы, ниже, мягче по архитектуре. Местами - провинциально, местами - очень красиво.

Гостиница «Лыбидь» оказалась типичной советской семидесятых годов - светлый камень, плоская крыша, лобби с пальмами в кадках. Я заселился быстро, поднялся в номер. Номер был обычный: две кровати, телевизор, ванная. Из окна был виден перекрёсток с трамвайной линией.

Через сорок минут спустился в лобби. Олег уже ждал.

Поехали.

Проехали через центр. Крещатик, Бессарабский рынок, дальше через Майдан, который тогда ещё не был Майданом, а площадью Незалежности с огромным макетом будущей реконструкции на щитах. Потом - на Печерск, мимо Лавры. Потом - в какой-то жилой массив, я не разобрал, в какой именно.

У одного из домов остановились. Дом был - сталинка, восемь этажей, кирпичная, с балконами. Подъезд с консьержкой за столиком у двери - старушкой в очках. Поднялись на четвёртый этаж. Дверь - деревянная, обитая коричневой кожей, с глазком.

Сергей Павлович позвонил.

Дверь открыл мужчина.

Лет шестидесяти. Высокий, прямой, с седой шевелюрой, причёсанной назад. Глаза серые, ясные. Одет в светлый летний костюм - брюки, рубашка с коротким рукавом, без галстука. Лицо - не московское, не киевское, а - какое-то общесоветское, тех, кто всю жизнь работал в кабинетах высокого этажа и не очень изменился от этой работы.

— Заходите.

Зашли. Прихожая - небольшая, опрятная, светлый паркет. Из комнаты пахло свежим кофе.

— Сергей, проходи. Андрей Викторович, прошу.

Я снял пиджак, повесил на вешалку. Прошёл за хозяином в гостиную.

Гостиная была больше прихожей, но не намного. Два кресла, диван, низкий столик, на столике - кофейник, чашки, блюдо с печеньем. На стенах - книжные полки до потолка, забитые наглухо, в основном - научная литература на русском, английском, немецком. У окна - письменный стол, на столе - стопка бумаг, пресс-папье из малахита, чернильница с настоящей перьевой ручкой.

Хозяин сел в одно кресло. Я - в другое, напротив. Сергей Павлович - на диван, чуть в стороне.

— Я не представился, -сказал хозяин. - Зовут меня Кравченко. Михаил Иванович. Это для вас, конечно, ничего не значит. Но - уточняю.

— Очень приятно.

— Кофе?

— Да, с удовольствием.

Он налил мне в чашку. Кофе был - настоящий, не растворимый, чёрный, крепкий. Сергей Павлович к чашке не притронулся.

— Андрей Викторович, -сказал Кравченко. - Вы простите старика за прямоту. У меня времени на церемонии нет. Сергей вам, наверное, передал в общих чертах, кто мы. Я добавлю одну деталь. Я - бывший заместитель председателя Госплана Украинской ССР. С восемьдесят второго по девяностый. Сейчас на пенсии формально, по факту - консультирую несколько структур.

— Понятно.

— У меня к вам конкретный разговор. По одному человеку, с которым вы сейчас работаете.

— По кому?

— По Стеблину.

Я посмотрел на него.

— Не удивляйтесь, -сказал он мягко. - Мы про вас знаем достаточно. Не всё, но достаточно. И мы считаем, что у нас с вами может быть общий интерес. По разным мотивациям, но общий объект.

— Слушаю.

— Стеблин Николай Александрович. Генерал-полковник, советник президента России. У нас здесь, в Украине, к этому человеку - давние счёты. Он в восемьдесят восьмом году, ещё в должности заместителя начальника одного управления, провёл операцию, в результате которой пятеро наших людей погибли. Не по делу, не на поле боя - по халатности и по ведомственной ревности. Тогда замяли. Но мы помним.

— Я не знал.

— Откуда вам знать. Это - наша история.

Помолчал.

— Сейчас, -продолжил он, - Стеблин занимается тем, чем занимается. Вам это известно лучше моего. Мы в эту его деятельность напрямую не лезем - ваше внутреннее дело. Но у нас есть один документ. Точнее, копия документа. Которая может быть вам полезна.

— Какой документ?

— Письмо. Написано Стеблиным в восемьдесят восьмом году. Адресовано тогдашнему председателю КГБ. С предложением одной операции, которая в итоге прошла - и в результате которой наши люди погибли. Письмо у нас есть в копии, оригинал - в архивах вашей конторы, надёжно похоронен. Мы в своё время его себе сделали по своим каналам.

Я молчал.

— Письмо - для вас, -сказал Кравченко. - Если в России начнётся серьёзное процессуальное движение по Стеблину - оно усилит дело. Покажет преемственность. Что человек давно занимается тем, чем занимается.

— Зачем вы мне его даёте?

— Затем, -сказал он, - что у нас тут своих сил, чтобы пустить это в ход, нет. Мы - украинская сторона, мы не игроки в российском процессе. Но если вы это пустите - мы будем удовлетворены тем, что справедливость в отношении наших людей восстановилась. Хоть и через ваш кабинет.

— Это - всё?

— Не всё. - Кравченко посмотрел на Сергея Павловича. Тот кивнул.

Сергей Павлович достал из папки, лежавшей у него на коленях, плотный конверт. Передал мне.

— Откройте.

Я открыл. Внутри - две бумаги. Первая - копия письма, машинопись, около двух страниц, шапка с грифом «совершенно секретно», подпись от руки внизу - неразборчивая, но узнаваемая, две заглавные «Н» и «А». Я прочитал. Письмо было о подготовке операции «Стяг» - имена, объекты, расчёт сил. Без знания контекста половина слов была мне непонятна, но общий смысл я уловил: предлагалась операция, в которой люди заведомо ставились в условия высокого риска ради ведомственной задачи.

Вторая бумага - короткая записка, тоже копия, тоже машинопись, об итогах операции «Стяг». Перечислены пятеро. ФИО, звания, должности. «Признаны погибшими в результате служебной необходимости. Семьям выплатить пособие согласно номенклатуре».

Я закрыл конверт.

— Михаил Иванович, -сказал я. - Это серьёзный документ.

— Серьёзный.

— Если он попадёт ко мне - я его буду использовать. Не сейчас, но - буду.

— Используйте.

— Что вы хотите взамен?

— Ничего, -сказал Кравченко. - Прямо ничего. Но косвенно - вот что. Если Стеблина у вас осудят - и если в ходе его дела вскроется хоть одно имя из тех, кто был с ним связан по украинской линии, - чтобы вы об этом нам сообщили. Через Сергея Павловича. Имя, должность, статус. Больше ничего.

— Это много.

— Это мало. Мы могли бы попросить участие в процессе, доступ к материалам, копии всего дела. Мы понимаем, что это невозможно. Поэтому просим - имена. Только.

— Подумаю.

— Подумайте до воскресенья. До отъезда.

— Хорошо.

Помолчали.

Кравченко налил мне ещё кофе. Я выпил.

— Михаил Иванович, -сказал я. - Один вопрос можно?

— Можно.

— Если я возьму этот конверт сейчас и поеду с ним назад - что мне грозит?

— Грозить вам может всё. - Он посмотрел на меня. - Мы вас не страхуем. Мы вам конверт даём, мы в свою сторону говорим - вы взяли. Если вы по дороге пропадёте или конверт потеряете - это ваша проблема. Но мы со своей стороны делаем всё, чтобы вы доехали. Олег вас сопроводит до вокзала. На границе - у нас есть человек, который посмотрит, что с поездом. До Москвы - дальше уже ваше.

— Принято.

— Берёте?

Я подумал. Несколько секунд. Знал - что беру.

— Беру.

— Хорошо.

Он встал. Я тоже встал.

— Андрей Викторович, -сказал он. - Вам сейчас, может быть, странно, что я вам всё это даю на одной встрече, без проверок, без длинных разговоров. У старика к этому есть объяснение. Мне восемьдесят два года. У меня немного времени. Я до этого момента ждал шесть лет - и больше ждать не хочу.

— Я понимаю.

— И ещё. Один из тех пятерых, что в восемьдесят восьмом погибли, - был мой младший брат. Капитан, тридцать четыре года. Жена осталась, двое детей.

Я помолчал.

— Сочувствую, Михаил Иванович.

— Не надо. Уже шесть лет. Всё уже отболело. Только справедливости хочется.

Пожали руки. Его рука была сухая, тонкая, но твёрдая.

Сергей Павлович тоже встал.

— Пойдём.

Я взял конверт, сложил пополам, убрал во внутренний карман пиджака.

Олег ждал внизу.

Остаток субботы и воскресенье я провёл в Киеве как турист. Сергей Павлович больше не объявлялся - сказал, что встретимся на вокзале в воскресенье вечером. Олег возил меня по городу, показывал - Лавру, Софию, Андреевский спуск, набережную Днепра. Я ходил, смотрел, ел в кафешках, пил пиво на Подоле.

С Мишей мы списались через гостиничного оператора - я ему оставил записку у портье на «Печерской», он ответил тоже запиской. Я в его гостиницу не заходил, он в мою тоже. На случай, если за мной всё-таки кто-то смотрит.

Конверт всё это время был у меня - в подкладке пиджака, аккуратно зашитой суровой ниткой. Я зашил его в субботу вечером в номере, при свете настольной лампы. Иголку и нитку купил днём в галантерее. Зашил так, что без распарывания не вынуть. Чтоб даже если меня обыщут - не сразу найдут.

В воскресенье вечером Сергей Павлович пришёл на вокзал проводить.

— Андрей.

— Сергей Павлович.

— Передавайте Михаилу Ивановичу - спасибо, не передавайте. Он не любит благодарности.

— Понял.

— И вот что. - Он подошёл ближе. - Один совет. Когда в Москве будете распоряжаться - не торопитесь. У вас сейчас на руках много карт. Не сыграйте ни одну раньше времени.

— Постараюсь.

— Удачи.

Пожали руки. Я зашёл в вагон.

Поезд тронулся. Я смотрел в окно. Сергей Павлович стоял на перроне, провожал.

Ночь в купе я не спал.

Сидел с конвертом в груди. Думал.

Михаил Иванович. Кравченко. Бывший зампред Госплана Украинской ССР. Восемьдесят два года. Брат - капитан, погиб в восемьдесят восьмом по операции, которую написал Стеблин.

Стеблин в восемьдесят восьмом - заместитель начальника одного управления. Какого именно - Кравченко не сказал. Но я уже мог догадаться, исходя из того, что Лапшин про Стеблина рассказывал в первый раз, в декабре. Стеблин тогда служил по линии военной разведки. Или по контрразведке - я точно не помнил, путал.

Письмо в груди тяжело лежало. Я его, понятно, через подкладку не чувствовал - но чувствовал по-другому. По весу решения.

Это было то самое решение, про которое говорил Лапшин.

Я в одиночку, без согласования, в чужой стране, у незнакомых людей, взял документ против человека, которого мы все боимся. И теперь везу его в Москву.

Если бы я отказался - ничего страшного. Жил бы дальше, копал бы дальше, может быть, через полгода у Стеблина что-то накопилось бы и без этого. А может, и нет.

С этим конвертом - может быть быстрее. Может быть надёжнее. А может быть - быстрее в гроб.

Поезд стучал по рельсам. За окном - украинская ночь, иногда мелькали огоньки полустанков, иногда - длинные тёмные перегоны.

Я закрыл глаза. Под пиджаком, на левой стороне груди, лежал конверт.

В четыре часа ночи поезд встал на границе. Зашёл украинский пограничник, потом российский. Посмотрел паспорт, штампанул. На меня посмотрел внимательно, но без подозрения. Спросил - «откуда едете», я сказал - «из Киева, по делам». Он кивнул. Ушёл.

Я выдохнул.

Поехали дальше.

В семь утра подъезжали к Москве.

На Киевском вокзале меня встречал Миша. На своей белой «шестёрке».

— Жив.

— Жив.

Я сел в машину.

— Куда?

— Домой. Потом - к Лапшину.

— Привёз?

— Привёз.

Миша на меня покосился. Ничего не сказал. Завёл.

По Дорогомиловскому ехали через утренний город. Москва ещё спала, май был в разгаре, по тротуарам шли первые прохожие - кто на работу, кто после ночной. Я смотрел в окно.

Думал: я в эту неделю стал кем-то другим. До Киева я был - молодой опер, который копает Стеблина методом постепенного разведывания. После Киева я - молодой опер, у которого в кармане лежит документ, способный посадить генерала. Это разные люди. Разная скорость, разный риск, разная цена ошибки.

И, главное - другое одиночество. До Киева я работал в одиночку, но рядом с командой. Сейчас я в одиночку решил вещь, про которую моя команда узнает только постфактум.

Лапшин этого хотел. Но это не значит, что ему это понравится.

— Миша, -сказал я.

— Да.

— Ты сегодня свободен после двенадцати?

— Свободен.

— Возьми отгул. Я тебя отпускаю до завтрашнего утра. Заслужил.

— Не возражаю.

— И вот ещё. - Я порылся в кармане, достал конверт - не тот, главный, а денежный, с гривнями и долларами. - Это премия. Не открывай при мне.

Он взял. Кивнул.

— Андрей.

— Да.

— Я в Киев тоже за тебя переживал.

— Я знаю.

— Если ещё раз поедешь куда - бери меня нормально. Не отдельно.

— Возьму.

Доехали до Бескудниковского. Я поднялся к себе. Положил чемодан, разделся. Достал конверт из подкладки - подпорол нитку острым ножиком. Конверт был на месте, плотный, не помят.

Положил его пока в книжный шкаф - между томами «Истории государства Российского» Карамзина, на верхнюю полку. Закрыл стеклянную дверцу.

Пошёл на кухню. Поставил чайник.

Сел.

Иконка Николая лежала, как всегда, на столе. Я её отодвинул в сторону, чтоб не мозолила, и тут же передвинул обратно. Не для того, чтоб смотрела. Для того, чтоб была.

— Ну вот, Николай. Привёз.

Николай, конечно, молчал. Но глаза у него - я уж сейчас в это поверил твёрдо - смотрели иначе. Не теплее. Серьёзнее.

Чайник засвистел.

До чёрного вторника оставалось четыре месяца и десять дней.

Глава 11

ГАЦОЕВ

С Маккоем во второй раз я разобрался спокойно.

Двадцать восьмого мая, в субботу, я приехал в РАИД. Маккой был в кабинете, как всегда, в белой рубашке без галстука, с расстёгнутым воротом. Меня принял немедленно, без паузы. По его лицу я ничего не прочёл - он был ровный, такой же, как до того ужина у себя дома.

— Андрей. Опять?

— Опять. Ещё двенадцать с половиной. И на этом я с вашей конторой попрощаюсь.

— Совсем?

— Совсем.

Он помолчал. Сложил руки на столе.

— Андрей, -сказал он. - У вас, я смотрю, что-то по жизни поменялось. Может, вы со мной поделитесь?

— Поделиться нечем, Эндрю. Просто перераспределяю активы.

— Куда?

— В торговлю. Жена хочет дело открыть. Магазин.

— Жена в Твери у вас, кажется.

Я посмотрел на него. Он смотрел ровно, без вызова. Просто констатировал. Откуда он узнал про Тверь - вопрос, на который я не получу ответа, и который не стоит задавать.

— Жена в Твери, -сказал я. - Магазин - в Твери и будет.

— Понятно. - Он чуть улыбнулся. - Штраф - тот же, десять процентов. Тысяча двести пятьдесят. Получите одиннадцать двести пятьдесят.

— Согласен.

— Вы знаете, Андрей.

— Что?

— Вы могли бы остаться. У нас серьёзные клиенты не уходят. У нас - расчёт долгий. Через год у вас бы было сорок, а не тридцать восемь. Через два - сорок пять.

— Если будет, к чему вернуться, - вернусь.

— Будет.

Подписали бумагу. Аня принесла пачку. Я положил в портфель.

В прихожей, когда я уже надевал пиджак, Маккой сказал:

— Андрей.

— Да?

— Магазин в Твери - нормальная идея. Но если что - не стесняйтесь, заходите. Я к вам всегда хорошо отношусь.

— Спасибо, Эндрю.

— До свидания.

Вышел.

В лифте я смотрел на свой портфель.

Маккой меня отпускал тихо. Не цеплялся, не давил, не ставил палок. Это было - либо очень хорошо, либо очень плохо. Хорошо - если он действительно потерял ко мне интерес после моих «личных обстоятельств». Плохо - если он наоборот, окончательно решил, что со мной надо работать иначе. Но не в кабинете, и не штрафами.

Скорее - второе.

Но это уже моя забота на ближайшие месяцы.

Тридцатого мая я отдал Родионову остаток. Десять с половиной плюс компенсация три тысячи. По договорённости. Расписались, поставили дату. Долг закрылся.

Игорь налил мне коньяка - впервые за всё наше знакомство. Не чая - коньяка.

— Ну вот, -сказал он. - Хороший партнёр.

— Спасибо.

— Я тебе ещё дам, если понадобится. На тех же условиях.

— Понадобится.

— Когда?

— Не знаю. К осени, может быть.

— К осени - я к тебе сам подойду. Скажу, под что.

— Я подумаю.

Чокнулись. Выпили. Коньяк был армянский, «Ани», три звёздочки. Терпкий, с ноткой жжёного сахара.

После я ушёл. Сел в Мишину «шестёрку».

— К Лере?

— К Лере.

Поехали в Тверь.

В Твери я пробыл два дня.

Лера встретила меня в дверях квартиры Нины Петровны. На ней был длинный сарафан в цветочек, под сарафаном - живот, аккуратный, не очень большой, но уже отчётливый. Грудь у неё стала больше, лицо округлилось, волосы блестели, как у всех беременных в этом сроке. Она была - красивая. Не той красивой, которую я знал, а другой - женщиной с ребёнком внутри.

Я её обнял. Не крепко - бережно. Поцеловал в лоб.

— Андрей.

— Лер.

— Ты приехал.

— Я приехал.

Зашли. Нина Петровна - на кухне, как всегда. Пироги пеклись, в духовке шумело.

— Андрюша, кашу будешь? Гречневую сделала.

— Буду.

— Садись. Лера, ты тоже садись.

Сели. Нина Петровна поставила передо мной тарелку каши, передо Лерой - такую же.

— Лер, как ты?

— Я нормально. Доктор сказал - всё в порядке. Растёт.

— Знаешь, кто?

— Не знаю. Доктор пока не говорит. Может, на следующем УЗИ.

— На каком?

— Через две недели.

— Я приеду.

— Приезжай.

Поели. Нина Петровна разлила чай. Сидели ещё с полчаса, разговаривали о ерунде - про погоду, про то, что Лере надо новой одежды, про соседку с пятого этажа, у которой собака потерялась.

Потом Нина Петровна нас оставила одних. Ушла в свою комнату с книжкой.

Лера сидела напротив. Я смотрел на её живот.

— Можно? -спросил я.

— Можно.

Я положил ладонь ей на живот. Через сарафан. Живот был - тёплый, мягкий, плотный одновременно. Я держал руку секунд тридцать.

— Не пихается?

— Не сейчас. Иногда пихается.

— Когда?

— Вечером. Перед сном. И утром - когда я ещё не встала. А днём - тихо.

— Ясно.

Я убрал руку.

— Лер, -сказал я.

— Да.

— Ты к лету в Москву?

Она подумала.

— Не знаю, Андрей. Я тут на пороге шестого месяца, мама за мной хорошо ходит, тут спокойно. В Москве ты - всё в делах, я - одна в твоей квартире. Я бы лучше тут.

— А я бы хотел тебя ближе к себе.

— Я понимаю. Но...

— Что?

Она помолчала.

— Андрей, -сказала она. - Ты в Москве сейчас один такой - что у тебя там много людей, которые тебя могут зацепить через меня. Я это чувствую. И мама это чувствует. Поэтому, может, лучше я тут? Хотя бы пока ребёнок не родится?

— Тебе кто-то это сказал?

— Нет. Сама догадываюсь. Андрюш, я не дура. Я по тебе вижу, какой ты в эти полгода стал. Раньше ты приезжал - смеялся. Сейчас приезжаешь - молчишь. И смотришь так, как будто тебя сзади кто-то ждёт.

Я промолчал.

— Я не спрашиваю, что у тебя там, -сказала она. - Не надо. Только - закончи это побыстрее. А я тут подержусь.

— Хорошо, Лер.

— И ещё.

— Что?

— Если что - ты мне честно скажи. Я не из стекла. Если мне надо куда-то срочно уехать или ещё что - я подчинюсь, ты только скажи. Я с тобой в любом раскладе.

— Спасибо.

— Не спасибо. Это - так.

Я взял её руку. Подержал. Она тоже подержала.

Потом мы пошли гулять. Лера медленно, осторожно. По бульвару, мимо облупленных скамеек, мимо стариков, играющих в шахматы под клёном. Майский тверской вечер был мягкий, пах сиренью.

Я был дома.

Не в смысле квартиры. В смысле - со своей женщиной и своим ребёнком, который ещё не родился, но уже точно был.

Это длилось минут сорок, пока мы шли. А потом, когда мы вернулись в квартиру, я снова стал собой - тем, кто в Москве. И ночью на её диване (Нина Петровна постелила) я уснул не сразу.

Думал о Маккое.

Думал о Гацоеве, про которого ещё ничего не знал, но имя которого я уже начал слышать.

Имя Гацоева я первый раз услышал от Михалыча, ещё в начале мая. Случайно. Сидели у него на кухне, Алёнка варила пельмени, разговор шёл о чём попало - о жизни в Москве, о том, что весной всегда лезет всякая шваль, о ценах. И Михалыч в одной фразе сказал:

— Гацоев на этой неделе в городе, говорят. Опять.

— Кто? -спросил я.

— Тебе пока не надо. Чеченец один, тяжёлый. На несколько контор работает. У нас в системе по нему свой интерес есть, но к тебе пока не прицепили.

Я тогда отложил.

В Москву я вернулся из Твери третьего июня, в пятницу. К вечеру был дома. Миша меня высадил, уехал к себе.

В субботу утром мне позвонил Михалыч.

— Андрей.

— Дим.

— Заезжай. Срочно.

— Где?

— На Тимирязевской. Один. Без Миши.

Это было редкое - «без Миши». Михалыч обычно к Мише относился ровно, не скрывал.

— Через час.

— Жду.

Через час я был у него.

Алёнки на этот раз не было. Михалыч сидел на кухне один, без майки, в спортивных. На столе - пепельница с тремя окурками, чашка с остывшим чаем.

— Заходи. Садись.

Я сел.

— Про Гацоева помнишь, я тебе говорил?

— Помню.

— Прицепили.

— Куда?

— К тебе.

Я посмотрел на него.

— В каком смысле?

— В том смысле, что Лапшин вчера попросил меня посмотреть по своим каналам, пересекается ли Гацоев с твоей темой. Я посмотрел. Пересекается.

— Как?

— Гацоев на этой неделе - в Москве. По нашим источникам, проводил две встречи. Одна - на Кутузовском, в одной квартире.

Я замер.

— На какой?

— Двадцать второй этаж, корпус «А», такого-то дома. - Михалыч назвал номер.

— Это адрес Маккоя.

— Я так и подумал.

Помолчали.

— Когда встреча была? -спросил я.

— Двадцать пятого мая.

То есть - через два дня после моего возвращения из Киева. И за три дня до моей последней встречи с Маккоем в РАИДе.

— Дим, -сказал я. - Кто такой Гацоев. Подробнее.

— Гацоев Тимур Адамович. Сорок два года. Из Чечни, с равнинного. С девяносто первого в Москве. Работал поначалу под крупными старыми бригадирами - Сулейменовым, Касаевым. К девяносто третьему вырос - стал самостоятельный. Сейчас держит несколько структур в Москве - какие-то рынки, охрана, подрядчики. Не уличная шпана, Андрей. Серьёзный игрок. С деньгами, с связями. У нас на него по двум делам - но уголовно ничего пока не вытянули.

— А по линии РАИДа?

— А вот по РАИДу - нет ничего. До этой недели не было. Сейчас - вот, появилось.

Я подумал.

— Значит, Маккой через Гацоева теперь работает.

— Похоже.

— Зачем?

— Андрей, -сказал Михалыч. - Я тебе скажу прямо. Тебя обкладывают. Ты к Маккою ходил полгода как клиент, потом - как любопытный, теперь - как кто-то, кто что-то знает. Маккой это понял. Он тебе на ужине сам показал. А раз понял - стал думать, что с тобой делать. И, я думаю, через Гацоева он пробует силовое решение.

— Почему через Гацоева?

— Потому что Гацоев в Москве сейчас - один из тех, к кому идут, когда нужно решить вопрос быстро и без лишних следов. У него есть люди, у него есть инструменты. И он не из системы - его на нас не выйдешь обычным способом.

Я молчал. Думал.

— Дим, -сказал я. - Что делать?

— Делать вот что. Первое. Лера у тебя - в Твери, и она там должна остаться. Пока вопрос не решится. Второе. Михалыч - то есть я - подключается на твою тему официально. Лапшин уже знает. Если Гацоев захочет тебя достать - я ему окажу сопротивление. Третье. Миша. Он у тебя - один. Этого мало. К нему добавим ещё двоих афганцев, проверенных. Я их сам найду.

— Деньги?

— Деньги - твои. Я тебе людей дам по нашим расценкам, не за свой счёт. Они в простое сидят, рады будут.

— Сколько?

— Каждому по две в неделю. Нормально.

— Принято.

— Четвёртое. Тебя в общественных местах в одиночку - больше нет. Ходишь только с сопровождающим. Дома - двое во дворе, по очереди, круглые сутки. На работе - там вы внутри здания, охрана прокуратуры. От прокуратуры до машины - провожают. От машины до подъезда - встречают.

— Понял.

— Пятое. Если Гацоев попробует к тебе подойти лично - не отказывайся. Он, скорее всего, попробует. Тип у него такой - сначала на встречу, потом, если не договорится, на исчезновение. Если он на встречу - езжай. Я тебе подстрахую максимально, насколько смогу.

— А если не на встречу?

— Тогда мы будем работать на опережение.

Я кивнул.

— Дим.

— Что?

— Спасибо.

— Не за что. - Он закурил очередную. - Андрюш. Ты понимаешь, во что вляпался?

— Понимаю.

— Не по-маленькому. По-большому.

— Понимаю.

— Лера у тебя как там, кстати?

— Нормально. Срок шесть.

— Алёнка моя про тебя на той неделе спрашивала. Сказала: «Андрей за Леру не понимает - надо бы ей ещё чего-то прислать». Поедешь в Тверь следующий раз - возьми у неё пакет. Она там собирает. Бельё, ползунки, какие-то крема.

— Возьму.

— Ну и хорошо.

Помолчали.

— Дим, ещё вопрос.

— Давай.

— Гацоев - у него где штаб?

— Штаб - неточное слово. У него несколько мест. Главное - один кабинет в Лужниках, в спорткомплексе. Там он принимает. Второй - офис на Якиманке, юридическое лицо «ТАК-Консалтинг». Третий - дача в Подмосковье, по Симферопольке.

— Если я к нему пойду - то куда?

— К Лужникам. Он официально там.

— Хорошо.

— Андрей. Если будет встреча - я хочу знать заранее. Понял?

— Понял.

С Шерманом я увиделся в воскресенье вечером.

Зашёл к нему, как обычно, без звонка. Он открыл, в той же байковой пижаме под кардиганом. Лето уже подступало, но Шерман пижаму не менял - видимо, у него температурный режим был отдельный.

— Андрей. Давно не виделись.

— Давно. Всё руки не доходили.

— Понимаю.

Прошли на кухню. Чай заварил. Сегодня варенье было - смородиновое, чёрное, густое.

— Лев Аронович, -сказал я. - Мне есть что вам рассказать. Только сначала спрошу - как у вас? Здоровье?

— У меня хорошо. Ноги подвели в апреле, сейчас восстановился.

— Хорошо.

— Рассказывайте.

Я рассказал. Про Киев, про Кравченко, про конверт. Имени Кравченко я не назвал - сказал «один человек, бывший советский управленец, на пенсии». Имени Сергея Павловича тоже не назвал. Содержание письма пересказал - про операцию «Стяг», про пятерых погибших.

Шерман слушал, не перебивал. Когда я закончил, он долго молчал. Потом сказал:

— Андрей. Это очень серьёзно.

— Я знаю.

— Документ у вас?

— Дома.

— Не у Лапшина?

— Лапшин знает. Но физически - у меня.

— Это, мне кажется, ошибка. Не ваша - системная. У Лапшина был бы безопаснее. У вас дома - вы один. Если к вам зайдут, найдут.

— Спрятан.

— Где?

— Не скажу.

Он улыбнулся.

— Правильно. Не говорите. Но, пожалуйста, проверьте, что место - надёжное. И сделайте копию. Положите в банковскую ячейку, на чужое имя. У меня знакомый есть, поможет с открытием.

— Подумаю.

— Не «подумаю», Андрей. Сделайте. На этой неделе.

Я кивнул.

— А по Стеблину что?

— А по Стеблину - вот что я вам скажу. - Шерман отставил чашку. - У меня в этой неделе тоже было одно событие. Я вам не успел сказать. Ко мне на прошлой неделе подошёл один человек. Не буду называть, просто - подошёл. Сказал: «Лев Аронович, по Старостину у нас нашёлся след. Через одну фирму в Праге».

Я замер.

— В Праге?

— В Праге. - Шерман посмотрел на меня. - Я сразу понял, что это - то же самое. Через что у вас Маккой ходит. Старостин в девяносто третьем, видимо, до этой пражской истории дошёл. И его за это убрали.

— Лев Аронович.

— Что?

— А что ваш человек хотел?

— Чтобы я ему помог. По нашей линии. Через мои старые связи в Госбанке. Я ему не отказал, но и не согласился - надо обдумать.

— Это - тот же Ростов?

Шерман посмотрел на меня. Долго.

— Андрей, -сказал он. - Вы всё ловите, вы знаете. Да, тот же.

— Зачем ему я нужен через вас?

— Затем, Андрей, что Ростов сейчас понимает - у него, у вас, у меня - один объект. Стеблин. И Ростов начинает консолидировать. Через каждого из нас собирает то, что у каждого есть. Чтобы потом ударить разом.

— Когда?

— Не знаю. Думаю, к осени. У него есть свои сроки, я их не знаю. Но, по моим ощущениям, к октябрю он постарается.

— К октябрю?

— Да.

Я подумал. К октябрю - чёрный вторник. Совпадение или Ростов знает?

Спрашивать вслух не стал.

— Лев Аронович, -сказал я. - Спасибо.

— Не за что. Только, Андрей.

— Что?

— Будьте осторожны. Если Ростов сейчас собирает - значит, и противоположная сторона начнёт собирать. Стеблину доложат - и он перейдёт к делу. У вас есть время до того, как он перейдёт. Сколько - неизвестно. Но мало.

— Я сейчас знаю, что Гацоев у Маккоя был.

— Гацоев?

— Чеченец.

Шерман опять помолчал.

— Это плохо, -сказал он. - Это очень плохо. Гацоев - не из тех, кого Стеблин обычно использует. Раньше Стеблин обходился своими, через военных и систему. Если он перешёл на Гацоева - значит, у него очень торопит время.

— Я знаю.

— Андрей. Вы Леру - в Москву не возите.

— Я и не вожу.

— Хорошо.

Допили чай. Я ушёл от него - в десятом часу вечера, когда уже стемнело.

Дома я первым делом проверил Карамзина.

Конверт был на месте. Между девятым и десятым томом, как я и положил. Не сдвинут, не помят. Я его извлёк, посмотрел. Содержимое - в порядке. Положил обратно.

Сел на кухне.

Гацоев у Маккоя двадцать пятого мая. Стеблин, по версии Шермана, готовится к серьёзному ходу. Ростов - со своей стороны - тоже готовится. К осени - удар.

Я, получается, посередине.

Мне в этот момент нужно одновременно:

сделать копию письма «Стяг» и положить в ячейкуналадить безопасность с тремя афганцами вместо одногодержать связь с Авдеевой и Сергеем Павловичемберечь Леру в Тверине пропустить, если ко мне выйдет ГацоевИ - главное - быть готовым к тому, что в какой-то момент мне или к ним пойти, или их к себе принять.

Я смотрел на иконку Николая.

— Николай. Серьёзно стало.

Николай молчал.

— Ну ладно. Пошли работать.

Я встал, заварил себе крепкого чая, открыл блокнот.

Записал:

«Маккой - отпустил спокойно. Подозрительно спокойно.»

«Гацоев - 25 мая был у Маккоя. Силовое решение по мне в работе.»

«Михалыч - подключился. Двое афганцев в довесок к Мише.»

«Шерман - Ростов начал собирать. К октябрю удар.»

«Сделать копию «Стяга». Положить в ячейку. На этой неделе.»

«Лера - не возить. Тверь. Подержать.»

Закрыл блокнот.

За окном московская ночь была тёплая, влажная, после прошедшего дождя. Где-то лаяла собака. По двору прошла одинокая женщина с сумкой - возвращалась с работы или из гостей.

Чёрная машина у соседнего подъезда стояла как обычно - не шевелясь, с выключенными фарами. В ней, видимо, был кто-то. Один из людей Гацоева? Или из людей Маккоя? Или, может быть, из людей самого Стеблина?

А может, и нет. Может, просто чья-то «Волга», которая пять лет тут стоит, и хозяин её спит у себя.

Этого я уже не различал.

Глава 12

ПАСЕКА

В понедельник, шестого июня, я с утра поехал не в прокуратуру, а в банк.

Не в большой госбанк, а в один из коммерческих, новых, без громкого имени. Шерман в воскресенье вечером, перед моим уходом, дал мне записку с адресом и фамилией.

— Скажете - от Льва Ароновича. Вам откроют.

Банк был на Таганке, в старом доме с колоннами, переделанном под офис. На втором этаже - аккуратная вывеска, девочка на ресепшен, кофе в чашках с логотипом. Я спросил Геннадия Яковлевича. Девочка сняла трубку, сказала: «к вам гость от Льва Ароновича», - и через минуту меня провели по коридору в кабинет.

Геннадий Яковлевич оказался невысокий, седой, в очках с тонкой оправой. Без возраста - может, пятьдесят пять, может, шестьдесят пять. Рукопожатие сухое.

— Что вам нужно?

— Ячейку. На длительный срок. На имя - не своё.

— На какое имя?

— Какое вы предложите.

Он чуть улыбнулся.

— Можно на компанию. У нас есть несколько юридических лиц-пустышек, специально для таких целей. Платите мне за оформление - и ячейка ваша.

— Сколько?

Он назвал сумму. Не маленькая, но подъёмная. Я кивнул.

— Когда?

— Сегодня. Через два часа всё будет готово. Привозите содержимое и кладёте.

— Хорошо.

Я съездил домой, забрал письмо «Стяг». Сначала сделал копию - на ксероксе в отделе у Лапшина, никому не показывая. Лапшин был у себя, я к нему заглянул на пять минут, сказал, что сегодня меня в прокуратуре не будет, дела. Он кивнул, не стал спрашивать.

К двум часам дня я был снова у Геннадия Яковлевича. Он вручил мне договор аренды ячейки, оформленный на «ООО „Эдельвейс"», ключ на тонкой цепочке и листок с инструкцией - как заходить, какие документы предъявлять.

— Если что - звоните. Не по этому телефону, а по тому, что я вам напишу отдельно.

Он написал на листке номер. Я запомнил, листок порвал.

Спустился вниз, в подвальное хранилище. Открыл ячейку - небольшой металлический ящик внутри стены, с двумя замками. В неё легло: оригинал письма «Стяг» в плотном конверте.

Закрыл. Поднялся.

Копию я оставил при себе. Положу её в Карамзина - на старое место. Если кто-то полезет, найдёт копию. И будет думать, что нашёл оригинал.

Вышел на Таганку. День был жаркий, душный, пахло пылью и автомобильным выхлопом. Миша стоял у «шестёрки», курил.

— Куда?

— Домой. И потом - я тебя на сегодня отпускаю до вечера. Поедешь к Зине с дочкой, побудешь.

— А ты?

— Я тут пешком пройдусь. И потом - ко мне Михалыч приедет, будет двоих знакомить.

— Тогда вечером я тебе позвоню?

— Да.

Двоих афганцев Михалыч мне привёз вечером того же дня.

Они зашли в мою квартиру вместе с ним, ровно в восемь. Михалыч - впереди, в кепке и куртке, как обычно. За ним - двое.

Один лет сорока, плотный, с короткой стрижкой и сломанным носом. Лицо широкое, простое, спокойное. Глаза - пустые, не злые, но без тепла, как у человека, который много чего видел и решил больше не реагировать.

— Костя, -представил его Михалыч. - Костя Поляков. Афган восемьдесят шестой - восемьдесят восьмой, сапёрный батальон. Потом Карабах, Таджикистан. Сейчас на гражданке, без работы. Семьи нет.

— Здравствуйте.

— Здравствуй.

Второй был помоложе, лет тридцати пяти, среднего роста, поджарый. Взгляд цепкий, быстрый. Усы, чёрные брови.

— Юра. Юра Ткаченко. Афган восемьдесят восьмой - восемьдесят девятый, разведрота, последний выпуск. С Мишей знаком, они там однажды пересекались. Сейчас живёт в Чертаново, жена, ребёнок.

— Здравствуйте.

— Андрей.

Сели на кухне. Я заварил чай - не для понта, а просто чтобы было чем занять руки. Михалыч, пока я заваривал, объяснял парням, что от них нужно: сменное дежурство у моего подъезда, две смены по двенадцать часов, плюс на выездах сопровождение. Параметры оплаты - те, что мы с Михалычем обговорили.

Костя кивнул один раз. Юра - спросил:

— А оружие?

Михалыч посмотрел на меня. Я - на Михалыча.

— Дим, -сказал я. - Я пас. Я с этой стороны не лезу. Вы сами решайте.

— У них своё есть, -сказал Михалыч. - Я уточнил. Травматики, у Юры - газовик. Если будет нужно настоящее, скажу - решим в моменте.

— Меня устраивает.

— Тогда так. Костя на ночь, Юра на день. Миша на разъезде. Если кто-то должен Андрея сопроводить, в первую очередь - Миша, во вторую - тот, кто свободен. С завтрашнего утра приступаем.

— Принято, -сказал Костя.

— Принято, -сказал Юра.

Михалыч глянул на меня:

— У тебя вопросы?

— Один. - Я посмотрел на обоих. - Парни. Я понимаю, что вам Михалыч уже всё сказал. Но я скажу от себя. Я работаю в военной прокуратуре. Я расследую - в неофициальном порядке - дело против человека, который занимает высокий пост. У этого человека на мне сейчас, возможно, заказ. Через одного чеченца. Если вы со мной соглашаетесь работать - вы ввязываетесь не в простую охрану, а в историю, которая может закончиться по-разному. Деньги - хорошие. Риск - не маленький. Вы это понимаете?

Костя кивнул.

— Я понимаю, -сказал Юра. - Я к Михалычу не за лёгкой работой шёл.

— Хорошо.

— Если у тебя есть условие, скажи прямо, -добавил Костя. Голос у него был спокойный, чуть глуховатый.

— Условие одно. Если я говорю «делай» - делаешь. Если я говорю «не лезь» - не лезешь. Михалыч - на втором уровне, его слово равно моему. Миша - тоже. Друг с другом договариваетесь сами, я в это не лезу. Всё.

— Принято.

— Принято.

Постояли, попили чаю. Михалыч матюгнулся пару раз - привычно, в адрес каких-то общих знакомых. Костя - молчал. Юра - усмехнулся, вставил ремарку. Миши с нами не было.

Когда они уходили, Михалыч задержался в прихожей. Парни уже спустились вниз.

— Дим.

— А?

— Спасибо.

— Иди ты. - Он почти улыбнулся. - Мне самому проще, когда ты с тремя, а не с одним. Ты же знаешь, я тебя как сына.

— Знаю.

— Андрюш. К Пал Палычу заскочи на этой неделе. Он спрашивал про тебя.

— Когда?

— На той неделе. Я ему в субботу звонил. Он сейчас на пасеке.

— На пасеке?

— Он же пчёлами увлёкся, ещё в восемьдесят девятом. У него под Раменским участок. Полгода в году там сидит.

— Я не знал.

— Ну ты и не спрашивал. Заскочи. Ему надо тебя увидеть.

— Зачем?

— Он не сказал. Но раз он это сказал мне - значит, надо.

— Хорошо. Поеду в субботу.

— Поезжай. Адрес я тебе сейчас напишу.

Михалыч на клочке бумаги нацарапал координаты: Раменский район, деревня Залужье, дом такой-то, по такой-то улице. От Раменского - на автобусе, или сам доедешь.

— Сам доеду. Миша отвезёт.

— Бери.

Со среды по пятницу была скучная неделя. На работе - бумаги. Дома - я. Костя стоял по ночам у подъезда, Юра - днём. Я их видел из окна, мельком.

В четверг ко мне пришла Авдеева.

Не в Сокольниках, как обычно, а к подъезду военной прокуратуры. Без звонка, просто подошла к выходу, когда я в начале седьмого выходил.

— Лейтенант.

— Старший лейтенант.

— Старший лейтенант. - Она усмехнулась. - Андрей. Пять минут есть?

— Есть.

Прошли по бульвару рядом. Юры с нами не было - он ждал в машине, метров за пятьдесят, наблюдал. Она об этом не подавала виду.

— Я к вам по делу, и не по нашему. - Она говорила тихо, не глядя на меня, как будто говорит сама с собой. - У меня сейчас по работе кое-что вылезло. Снегирёва моя подняла одно дело. Не поднимала пока ваш генерал, но рядом. По одной фирме.

— Какой?

— «Спецстрой-Регион». Слышали?

— Нет.

— Мне фирма попалась в связке с Саватеевым - в материалах. Через неё в девяносто третьем прошли деньги в крупном объёме. Назначение - строительство объектов министерства обороны на Северном Кавказе. Объекты, как водится, не построены. Деньги осели. Куда осели - сейчас выясняем.

— Стеблин?

— Подозреваю - да. Но напрямую - пока нет. Через несколько прокладок.

— Спасибо, что говорите.

— Не благодарите. Я вам говорю не как подарок, а как предупреждение. Если я буду рыть в этом направлении, на меня выйдут. И может быть - на вас.

— Я уже в работе.

— В смысле?

Я ей рассказал коротко. Про Гацоева - назвал, про Маккоя - в общих чертах, про то, что Михалыч мне дал двоих афганцев. Она слушала ровно, не перебивая.

Когда я закончил, она помолчала.

— Андрей.

— Да.

— Меня зовут Ирина. Не Ирина Владимировна. - Она посмотрела на меня в первый раз за разговор. Глаза были серые, спокойные. - Если вы к этому готовы. На «вы» можно остаться.

— Хорошо, Ирина.

— Хорошо, Андрей.

Помолчали.

— Андрей. Я хочу вам сказать одну вещь. Не как Авдеева.

— Что?

— Вы сейчас идёте по очень узкой полосе. С одной стороны - если вы остановитесь, вы потеряете всё, что собрали. С другой - если вы не остановитесь, вы можете потерять всё остальное. Я это говорю, потому что у меня дочь. Шесть лет. Я хорошо знаю, что значит «остановиться». И что значит - не успеть.

— Я тоже знаю.

— Знаете?

— У меня жена ждёт ребёнка. К августу.

Она остановилась. Посмотрела на меня. Не сочувственно - внимательно.

— Это у вас первый?

— Первый.

— Поздравляю. И - тем более. Берегите её.

— Берегу.

Прошли ещё немного. У бульварного выхода она остановилась.

— Я вам через две недели позвоню. На тот номер, что в прошлый раз.

— Хорошо.

— До встречи.

— До встречи, Ирина.

Она ушла.

Я постоял, посмотрел вслед. Юра меня видел из машины, не вышел. Через минуту я к нему пошёл.

— Кто это? -спросил он, когда я сел.

— Свой человек.

— Понял. Не спрашиваю.

— Спасибо.

В субботу, одиннадцатого июня, я с утра выехал к Пал Палычу.

Миша вёл «шестёрку», Юра - в машине сзади, на жигулёвской «семёрке» с местными номерами. Костя оставался у подъезда. Михалыч сказал: на загородный выезд - две машины, чтобы было прикрытие.

Через Москву выбрались часам к девяти. По Новорязанке шли быстро, утро воскресенье - дорога свободная. До Раменского доехали к десяти. Там свернули на местную, и ещё минут двадцать пути по разбитой деревенской дороге - и мы у въезда в Залужье.

Деревня была маленькая. Несколько улиц, дома где старые, с резными наличниками, где новые, дачные, из бруса. Огороды, заборы. На одной из улиц - указатель от руки: «Пасека П.П. - сюда».

Дом Пал Палыча оказался не очень большой. Бревенчатый, под зелёной крышей. Два этажа, веранда, во дворе - сарай, баня, и за домом - сад. В саду у меня что-то загудело.

— Пчёлы, -сказал Миша.

— Да.

Мы оставили машины на улице. Я пошёл к калитке. Пал Палыча в калитке встретил его пёс - старый, добрый, лопоухий. Лизнул мне ладонь и ушёл к себе на крыльцо.

— Пал Палыч! -окликнул я.

С веранды вышел сам Пал Палыч. В соломенной шляпе, в холщовой рубахе с короткими рукавами, в простых брюках. Загорелый, моложавый, хотя лет ему было уже под шестьдесят.

— Андрюша! Заходи.

— Здравствуй, Пал Палыч.

— Здравствуй, дорогой.

Обнялись. От него пахло мёдом и ещё чем-то травяным. Дымком - наверное, от дымаря, которым он пчёл усмиряет.

— Я тебя ждал. Михалыч предупредил.

— А я с двумя.

— Да я вижу. Зови их в дом. Я чаю поставлю. Из вашего отряда, я полагаю?

— Один - да. Миша. Второй - новый.

— Тоже нормально.

Я махнул Мише и Юре рукой. Они подошли. Поздоровались. Пал Палыч их проводил в дом, посадил на кухне за стол, поставил чайник на плиту, нарезал хлеба, достал банку мёда - не магазинного, а своего, прямо из бочонка.

— Намазывайтесь, парни. У меня здесь правило. Ко мне приехал - меда поел.

— Спасибо, Пал Палыч.

— Спасибо.

Они ели. Я смотрел на них и на Пал Палыча, и думал о том, что в этой жизни, в моей сегодняшней жизни, есть только три-четыре человека, при которых мне ничего не страшно. И один из них - вот этот, в холщовой рубахе, с медом и пчёлами.

Когда парни поели, Пал Палыч сказал:

— Парни, вы тут отдохните. Андрюша, со мной пойдём. Я тебе пасеку покажу.

— Идём.

Мы вышли. Сад был большой, заросший по краям, ухоженный в середине. В дальнем углу - десятка полтора ульев, выкрашенных в разные цвета. Пчёлы вокруг гудели густо, но не агрессивно. Пал Палыч, не одевая никакой защиты, подошёл к одному из ульев, открыл крышку. Пчёлы поднялись. Я инстинктивно отступил.

— Не бойся. Я их знаю, они меня знают. Ты сюда не подходи близко - тебя они не знают, могут принять не так.

— Хорошо.

Он постоял у улья, посмотрел внутрь, что-то поправил. Закрыл. Подошёл ко мне.

— Андрюша. Сядем.

В саду стояла лавочка, вкопанная под старой яблоней. Сели.

Пал Палыч долго молчал. Смотрел вдаль, на деревню за забором. Потом сказал:

— Что ты, Андрюша.

— Что?

— Что с тобой стало.

— Ничего, Пал Палыч. Работаю.

— Работаешь. Я знаю, что работаешь. Михалыч мне рассказывает кое-что. Не много, но достаточно. Я по тебе и так вижу. Ты - другой стал.

Я промолчал.

— Полгода, Андрей. Ровно полгода - и ты не тот, что был. Ты в декабре был лейтенант, у которого глаза горели. Ты сейчас - старший лейтенант, у которого глаза железные. Это правильно?

— Я не знаю.

— Не знаешь?

— Не знаю, Пал Палыч. Я делаю то, что должен. Меняюсь по ходу. А правильно или нет - не моя забота сейчас.

Он покивал.

— Расскажи мне.

— Что?

— Всё. По порядку. С декабря. Я по этому ездил в Москву и обратно, я сюда выехал в апреле, я к Михалычу заходил два раза. Я слышал кое-что. Но - расскажи сам. Мне надо услышать твоим голосом.

Я рассказал. Долго - часа полтора. Про возвращение из госпиталя. Про Шермана. Про Родионова. Про РАИД и Маккоя. Про Авдееву и Снегирёву. Про знакомство с Мишей. Про то, как я повышение получил. Про Прагу, которую я раскрыл у Маккоя. Про Кравченко в Киеве - имя я не назвал, но суть передал. Про письмо, которое сейчас в банковской ячейке, а копия дома. Про Гацоева. Про то, что Михалыч мне дал двоих ребят. Про то, что Лера в Твери, ждёт.

Пал Палыч слушал, не перебивая. Только иногда кивал. Один раз - усмехнулся (когда я рассказывал, как Михалыч матерился на Маккоя ещё в марте). Один раз - нахмурился (на Гацоеве).

Когда я закончил, в саду стало тихо. Только пчёлы гудели где-то поодаль.

Пал Палыч молчал минуту. Может, две.

— Андрюша.

— Да.

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

— Понимаю.

— Не уверен. Ты сейчас - перешёл черту. Не одну. Несколько. Ты в свои двадцать четыре года ведёшь чужими руками операцию против генерал-полковника. Ты у бандита одолжил денег. Ты у другого бандита держишь деньги. Ты у третьего работаешь как информатор.

— Не как информатор.

— Хорошо, как партнёр. Не суть. Ты ходишь по полю, на котором уже был один человек. Этого человека звали Старостин. Помнишь?

— Помню.

— Старостин был лучше тебя подготовлен, Андрюша. У него были свои каналы. У него был опыт, которого у тебя нет. И его не стало.

— Я знаю.

— Знаешь, но не до конца. Я хочу тебя спросить вот о чём.

— О чём?

Пал Палыч повернулся ко мне всем телом. Лицо у него было спокойное, не строгое, но - серьёзное.

— Андрюша. Если тебя завтра не станет - ради чего ты это делал?

Я ответил не сразу.

— Ради того, чтобы Стеблина посадили.

— А почему именно Стеблина? Почему не следующего за ним? Почему не тех, кто рядом? Почему не всю систему?

— Потому что... - Я подумал. - Потому что я могу его. До системы я не дотянусь. До «следующего» - не дотянусь. До Стеблина - могу. И если я его - на скамью подсудимых посажу, это будет одна нитка из ткани, которую кто-то ещё распустит дальше. Если я не сделаю - никто не сделает.

— Может, кто-то и сделает.

— Может. Но я уже в это вошёл. Если я выйду - я всех, кто со мной, подставлю. Михалыча, Авдееву, Шермана, Лапшина, Сергея Павловича, Кравченко, Ростова. Они в это вошли в расчёте на меня.

— А если ты войдёшь до конца, ты не их подставишь, а себя?

— Если я их подставлю своим выходом - всё, что они сделали, обнулится. Если себя - хотя бы они останутся.

Пал Палыч кивнул.

— Хороший ответ, Андрюша.

— Спасибо.

— Я не похвалил. Я сказал - хороший ответ. Это не одно и то же.

Я промолчал.

— Андрюша, -сказал он, помолчав. - Ты сейчас вот что забыл сказать. Лера. Ребёнок.

— Я о них помню каждый день.

— А они - часть твоего ответа?

Я не ответил.

— Послушай. - Пал Палыч положил руку мне на плечо. Тяжёлая, тёплая, мозолистая. - Я тебе одну вещь скажу. У меня в семьдесят девятом было то, что у тебя сейчас. По-другому, на другом материале, другая страна была - но было. Я тогда тоже думал, что у меня - дело, ради которого я готов. Жена ждала второго. Я в этом деле - дошёл. Дело сделал. Жена родила. Сын вырос. Всё хорошо. Только - я тебе скажу. Я ту жену потерял. Не в смысле смерти. В смысле - она стала со мной жить, как будто меня нет. Ребёнка вырастила, дочку тоже. А меня - выключила. Я ей был не нужен после того дела. Я - стал не тем, в кого она в восьмидесятом замуж вышла.

Я молчал.

— Я её сейчас вспоминаю, Андрюша. - Он смотрел в сторону. - Она недавно померла, на даче, под Москвой. Не у меня - у неё своя дача была, она у меня уже не жила лет десять. И я её похоронил. И на похоронах понял, что я её - предал. Не телом, не другой женщиной. Делом. Собой - ради дела. Дело-то осталось. А она - нет.

— Пал Палыч.

— Что?

— Это вы мне говорите - чтобы я остановился?

Он покачал головой.

— Нет, Андрюша. Я тебе говорю - чтобы ты, когда дело делаешь, помнил Леру. Не как факт, что у тебя жена есть. А как живого человека, который живёт сейчас. И решал не за дело против неё, а с ней. Спрашивал её. Слушал её. Чтобы она в какой-то момент к тебе не подошла со словами «Андрей, мне бы выйти», а ты не услышал.

— Я её слушаю.

— Слушай ещё лучше. Чаще. Глубже. Это - моё единственное напутствие.

— Понял.

Помолчали.

— И ещё, Андрюша.

— Что?

— Если что-то - я тут. Ты меня знаешь. Я не Михалыч, я в Москву не приеду быстро. Но - я тут. Если тебе надо просто посидеть, поесть мёду и помолчать - приезжай в любой день. С Лерой - приезжай вместе. Я ей баню истоплю. Она у меня тут в саду полежит, поспит, ребёнок у неё успокоится. Это работает. Я это знаю.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто запомни.

— Запомню.

Посидели ещё молча. Потом Пал Палыч встал, отряхнулся, и мы пошли обратно в дом.

Уехали мы в пятом часу.

Пал Палыч мне в дорогу собрал банку мёда, две банки с рамочным мёдом для Леры, мешочек прополиса, и ещё горсть каких-то трав - от давления, от бессонницы. Сказал: «Лере давай ромашку и мяту. Перед сном, по столовой ложке на стакан».

Миша с Юрой в машинах ждали. Они выпили чаю, поели хлеба с мёдом, поговорили о чём-то с Пал Палычем сами по себе - я не слушал, не лез. Когда я к ним вернулся, оба смотрели на меня по-другому. Не уважительнее. Просто - спокойнее. Видимо, Пал Палыч с ними своё проговорил. Они поняли, к кому пришли.

— До свидания, Пал Палыч.

— До свидания, Андрюша.

— Я в августе приеду. С Лерой - не получится, она к тому времени родит. А я - заскочу.

— Если что - в августе тебе будет не до меня, скорее всего. Но - попробуй. Я дома буду.

Обнялись. Сели в машины. Поехали.

В дороге я сидел молча. Миша вёл аккуратно, не нагнетал. Юра сзади, на «семёрке», нас держал на расстоянии.

В Москву въехали к семи. Солнце уже клонилось, длинные тени по асфальту. Город после деревни казался плоским, шумным, чужим.

Я попросил Мишу остановиться у первого же телефона-автомата.

— Зачем?

— Лере позвонить хочу. Срочно.

— Понял.

Остановились. Я зашёл в будку, бросил жетон, набрал тверской номер. Лера взяла на третьем гудке.

— Алло?

— Лер.

— Андрей! Ты где?

— В Москве. Только из деревни приехал, был у Пал Палыча.

— У Пал Палыча? Это который пасечник?

— Он самый. Тебе мёд передал. И тебе. И ребёнку.

— Спасибо.

— Лер. Я тебе хотел сказать. Я в августе - я буду рядом. Что бы ни случилось, я буду рядом. К августу всё или закончится, или мы вместе придумаем, как быть.

— Я знаю, Андрюш.

— Нет, не «знаю». Я тебе обещаю. Я к августу - либо чисто буду, либо буду рядом, потому что больше нигде быть не смогу.

Она помолчала.

— Андрей.

— Да.

— Спасибо, что позвонил.

— Я тебя люблю.

— Я тебя.

Положил трубку. Вышел из будки. Сел в машину.

— Едем.

— Куда?

— Домой.

Дома, поздно вечером, я сидел на кухне.

Иконка Николая стояла на своём месте.

Я вытащил свой блокнот. Открыл. Записал:

«Пал Палыч сказал - слушать Леру лучше».

«Костя и Юра - в работе. Костя ночь, Юра день».

«Авдеева - имя Ирина. На „вы"».

«Спецстрой-Регион. Через Саватеева. Деньги Кавказа».

«Копия Стяга в Карамзине. Оригинал - в ячейке у Геннадия Яковлевича».

«До чёрного вторника - четыре месяца, без двух дней».

Закрыл блокнот.

В саду у Пал Палыча, вспомнил я, под старой яблоней - была лавочка, вкопанная в землю. На ней мы сидели. Земля под ногами была твёрдая, утоптанная. Над головой - яблоневые ветки, ещё зелёные, с маленькими завязями.

Это было важно - почему-то, по-моему, важнее всего, что я в этот день услышал.

Чтобы было место, куда можно сесть, - и просто сидеть.

Я выключил свет, лёг.

За окном Москва шумела привычно - машины, троллейбусы, последние прохожие. Костя стоял у подъезда. Где-то по городу ехал Гацоев, или ехали его люди. Где-то в кабинете на Лубянке или ещё где-то Стеблин принимал решение, которое касалось меня. Где-то в Праге Цолл сдавал отчёт Маккою. Где-то в банке на Таганке мой конверт лежал в металлическом ящике, под двумя замками.

Я закрыл глаза.

Пчелы в саду у Пал Палыча гудели и днём, и вечером, и, наверное, и ночью - где-то внутри своих ульев. Им было не до меня. У них были - свои дела, свой мёд, своя матка. Их жизнь шла себе, безотносительно к тому, что в Москве задумал генерал-полковник Стеблин.

Может, потому Пал Палыч и любил пчёл.

Я уснул.

Глава 13

КРАХ МММ

В Москве шла середина июля.

Жара стояла плотная, городская, без движения. Асфальт к полудню становился мягким. Воздух над Садовым кольцом дрожал. На Бескудниковском бульваре, у моего подъезда, какие-то старушки с раннего утра садились на лавку с веером и сидели так до вечера, обмахиваясь и обсуждая внуков.

Я с июня жил в режиме, который сам себе и назначил.

Утром - в прокуратуру. Бумажная работа, обычные дела военного гарнизона, какие-то проверки по жалобам. Лапшин меня по серьёзному не загружал, понимая, что у меня в голове другое. К обеду - перерыв. После обеда - либо кабинетная работа, либо встречи. Вечером - домой. Дома - блокнот, чай, иконка, иногда звонок Лере. Раз в неделю - в Тверь, на сутки.

Костя стоял у подъезда по ночам. Юра - днём. Миша вёл «шестёрку», возил.

Гацоев так ко мне и не пришёл. Михалыч раз в неделю говорил: «жив, в Москве, держи себя». На этом всё. Я уже стал привыкать к мысли, что, может, обойдётся - просто Маккой передумал, или решил выждать, или ему сейчас не до меня.

Это было ошибкой - так думать. Но в июле я этого ещё не знал.

В пятницу пятнадцатого июля я заехал в РАИД.

Не за деньгами. У меня в РАИДе с конца мая ничего не лежало. Заехал по делу другому. У меня к Маккою была просьба - и просьба не маленькая.

Я ему перед этим позвонил, в среду. Сказал - можно зайти в пятницу, на полчаса, не больше. Он спросил: «зачем?». Я сказал: «по личному вопросу, не по деньгам». Он согласился.

Принял он меня в своём кабинете. В белой рубашке, в расстёгнутом воротом, как всегда. Жара его не брала - в кабинете гудел кондиционер, японский, новый, дорогой. Воздух был прохладный, почти холодный.

— Андрей. Какими судьбами.

— Эндрю. Я ненадолго.

— Садитесь.

Сел. Он налил воды из графина в два стакана. Я выпил полстакана сразу, после жары снаружи это было как лекарство.

— Слушаю вас.

— Эндрю. Я к вам пришёл за советом.

— Слушаю.

— У меня есть знакомый. Он в МММ положил все свои сбережения. Прилично - тысяч пятнадцать долларов в эквиваленте, по их билетам. По нынешнему курсу. Я у него спросил, не пора ли выходить. Он сказал - котировки растут, зачем выходить.

Маккой посмотрел на меня внимательно.

— У вашего знакомого есть имя?

— Есть. Но я вам не назову.

— Хорошо. Дальше.

— Эндрю. Вы в этой кухне работаете давно. Вы знаете, как такие истории заканчиваются. Я хочу спросить - если бы вы своему другу советовали, что бы вы ему сказали?

Маккой помолчал. Потом сказал:

— Андрей. Я вам отвечу. Не как Маккой из РАИДа, а как человек, который такое уже видел. У меня в Бостоне в восьмидесятых была одна история - не МММ, другая, на бирже. Похожая по природе. Я там тогда был молодой, многого не понимал. Но один мой коллега, постарше, мне сказал тогда фразу, которую я запомнил.

— Какую?

— «Если ты не можешь объяснить, откуда у пирамиды деньги на выплаты, - значит, у неё их нет. Значит, она платит из новых взносов. Значит, как только новые взносы остановятся, она встанет. И встанет резко».

— Понятно.

— У МММ Мавроди новых взносов уже почти нет. Я знаю это не из газет. У меня источники. Билеты он перестал откатывать по реальным деньгам ещё в начале июля - продал больше, чем у него на счетах. Сейчас он держится только потому, что ему люди на местах в кассах ещё несут наличку. Но это - на дни. Может, на две недели.

— Две недели.

— Не больше. Я бы сказал - до конца июля. Может быть, в конце месяца, может быть, в первых числах августа. Тогда всё рухнет.

Я кивнул.

— Эндрю. Спасибо.

— Не за что. Передайте знакомому - пусть выходит сегодня. Не завтра. Сегодня. Если завтра ещё дают за билет какую-то цену - продаст за пятьдесят процентов от вложенного. Если дотянет до того, как все побегут, - получит копейки.

— Понял.

— Андрей.

— Да?

— Знакомого у вас нет. Это вы.

Я посмотрел на него. Он смотрел спокойно.

— Я в МММ не лежу, Эндрю.

— Знаю. Я бы знал. У меня в МММ свои люди, если бы вы лежали - я бы вас вычислил. Но - вы спрашиваете не для себя. Вы спрашиваете для кого-то. И я думаю, что для кого-то очень близкого. Так что мой совет - тот же. Сегодня. Не завтра.

— Понял. Спасибо, Эндрю.

— Удачи.

Я встал. Уже у двери он добавил:

— Андрей.

— Да.

— Когда МММ упадёт - в стране будет немного нервно. Несколько недель. Берегите своих.

— Берегу.

— Это не намёк. Это - как другу.

— Спасибо, Эндрю.

Вышел.

В лифте я смотрел на свои руки.

Маккой только что сделал три вещи. Первое - дал мне реальный, дорогой инсайд. Второе - показал, что знает обо мне больше, чем я думал, и хочет, чтобы я это знал. Третье - назвал меня «другом».

Это не было ни подкупом, ни угрозой. Это было сложнее. Маккой меня держал, но мягко. Так держат большую рыбу на леске - не выдёргивают, а ведут.

Я сел в машину. Миша закрыл за мной дверь.

— Куда?

— На Маросейку. К Шерману.

К Шерману я приехал к четырём.

Он сидел в своей квартире, в кресле, в той же байковой пижаме, хотя на улице было плюс тридцать с гаком. Окно открыто, штора колышется. На столе - чай со льдом, в высоких стеклянных стаканах. Это меня удивило.

— Лев Аронович. Чай со льдом?

— Я в шестидесятых в Алма-Ату ездил. Меня там научили. Летом - чай со льдом, с лимоном. Лучше всякой газировки. Возьмите.

— Спасибо.

Сел. Выпил полстакана. Действительно, лучше газировки.

— Зачем пришли?

— По МММ.

Шерман сделал лицо.

— И вы тоже. По МММ.

— А кто ещё?

— Ко мне за этот месяц человек пять разных людей приходило с тем же вопросом. Все - друзья друзей. Все - кому-то надо. Все - не себе. - Он усмехнулся. - Андрей, скажу честно. Мне это уже надоело. У меня по МММ ответ один. Бегите. Сегодня. Сейчас. Если у вашего человека есть возможность - сегодня же поехать в кассу и продать билеты - продавайте. По любой цене.

— Я только что от Маккоя. Он сказал то же самое.

— Маккой что сказал - до конца июля?

— До начала августа.

— Может быть. Я бы сказал - двадцать пятое июля будет последний день, когда ещё какие-то деньги у Мавроди останутся. Двадцать шестого начнут падать котировки публично. А двадцать восьмого-двадцать девятого - всё.

— Откуда вы это знаете?

— Я не знаю, Андрей. Я считаю. У меня одно образование - советская финансовая школа Госбанка. Я когда смотрю на их публикации в газетах - я считаю, сколько у них должно быть на балансе. И сколько у них есть. Расхождение - в десятки раз. Они это держат за счёт того, что новые приходят. А приходить новые - перестали. По газетным же объявлениям я это вижу. В мае они на полосе в «Известиях» давали по два объявления в неделю. В июне - по одному. В июле - последнее объявление было пятого числа. Что значит - они перестали тратить деньги на рекламу. Что значит - либо у них кончились деньги на рекламу, либо они уже понимают, что реклама им не поможет.

Я кивнул.

— Лев Аронович.

— Что?

— У вас среди ваших знакомых, кто в МММ, - все вышли?

— Все, кому я говорил, - вышли. Кто меня не послушал - сейчас уже опоздали. Их человек семь-восемь, я их предупреждал в начале лета. Не послушали. Будут страдать.

— А - в общем по стране - сколько таких?

— В МММ? - Шерман задумался. - По разным оценкам, от пяти до пятнадцати миллионов вкладчиков. Я думаю, около десяти. У большинства сумма небольшая - но для них не маленькая. Будут самоубийства, Андрей. В августе. Я к этому готов. Я не радуюсь. Но - я к этому готов, потому что я это вижу с весны.

— Самоубийства.

— Да.

Помолчали.

— Лев Аронович. Можно я вас спрошу другой вопрос?

— Спросите.

— У меня деньги. Не очень большие, но есть. Двадцать с лишним тысяч долларов. Из них половина - в долларах в квартире, половина - крутятся через одного знакомого, под процент. Куда мне их сейчас деть, чтобы они до зимы не сгорели?

Шерман посмотрел на меня. Внимательно.

— Андрей. Вы сейчас - что подумали?

— Я подумал, что у нас осенью будет нехорошо. Маккой - ровно про это сказал, и я с ним согласен. МММ - это первая костяшка, за ней пойдут другие. Курс рубля просядет. Может быть - резко.

Шерман кивнул. Не сразу.

— Андрей. Вы умнеете. Не по годам.

— Это не я. Это ситуация.

— Хорошо. Слушайте. Половину - в долларах в квартире - оставьте, как лежит. Только спрячьте лучше, не в те же тома Карамзина. Долларовая наличка сейчас - лучшая защита. Вторую половину - вытащите от вашего знакомого. Срочно.

— Срочно - до какого числа?

— До конца июля. Не позже первого августа. Те деньги, что у вашего знакомого крутятся, - они ведь, я полагаю, в рублёвой массе, или в каких-то схемах с короткими векселями?

— В рублях, в коротких сделках.

— Вот. Этот цикл к августу замкнётся плохо. Ваш знакомый, может, и удержится, но получите вы или меньше, или с задержкой. Лучше выйти.

— Эндрю Маккой мне сказал вчера, что МММ обвалится между двадцать восьмым июля и пятым августа. Я сейчас успею.

— Успеете. Идите к нему сразу.

— Сразу - не получится. У него правила. Расторжение - пять рабочих дней.

— Тогда сегодня же звоните. Шевелитесь.

— Понял.

Помолчали.

— Лев Аронович.

— Что?

— Скажите ещё одну вещь.

— Какую?

— Что осенью будет.

Шерман сел поудобнее. Глотнул чая. Поставил стакан.

— Андрей. Я экономист. Я не пророк. Но - на моих числах - в стране деньги у Минфина и Центрального банка к концу сентября начнут заканчиваться. Они весь год держали курс рубля относительно доллара искусственно, через интервенции. У них резервов - я думаю, к октябрю не останется. Тогда курс отпустят. Доллар может уйти за три тысячи рублей за день. За неделю - до пяти. Это я говорю как минимум. Как максимум - я не знаю, может и больше.

— Когда?

— Где-то в октябре. Может быть, в начале ноября. Скорее - в октябре.

Я молчал.

«Где-то в октябре». До чёрного вторника три месяца без нескольких дней. Шерман видит то, что я знаю по факту.

— Лев Аронович.

— Что?

— Спасибо.

— Не за что.

В тот же вечер я позвонил Родионову.

— Игорь. Это Андрей.

— Андрюша. Что?

— Игорь, мне нужно из тебя выйти. По нашему циклу.

— Когда?

— В течение десяти дней. Максимум - двух недель.

— Чёрт. - Он помолчал. - Андрюш, у меня сейчас всё в обороте, под две недели я выйти не успею. Закрытие следующего цикла у меня - двадцать пятого июля. До этого - никак. После двадцать пятого - сразу отдам.

— Двадцать пятое - это нормально. Только не позже.

— Не позже. Под двадцать пятое - у тебя будет всё с компенсацией. Договорились?

— Договорились.

— Что-то случилось?

— Случится. Я тебе тоже скажу - закрывайся к августу со всеми, с кем сможешь. Деньги - в долларах. Не в рублях.

Игорь помолчал.

— Андрюш. Ты с такими новостями осторожней. Ты их откуда знаешь?

— У меня источники.

— Серьёзные источники?

— Серьёзные.

— Понял. Учту. Сам тоже подгоню.

— Подгони.

— До связи.

— До связи.

Положил трубку.

Сел.

Двадцать пятое июля - это понедельник. До конца июля Маккой не дотянет, но Шерман прав: двадцать пятого ещё будет работать. После - всё.

Я сделал чай. Сел на кухне.

Иконка Николая стояла на месте.

Я подумал - что я только что сделал. Я вытаскиваю деньги из системы, потому что я знаю, когда она встанет. У меня инсайд - не от своих расчётов, а от того, что я в этой системе сижу с январь, и от того, что мне Маккой и Шерман сказали. Хорошо это или плохо - вопрос морали. На котором, как Пал Палыч сказал, я перешёл черту уже давно.

Но я не один на эту черту перешёл. Маккой сам мне это сказал, прямо, без обиняков. Шерман - тоже. Они оба знают, и оба будут защищаться. И я буду защищаться.

Это не оправдание. Это - констатация.

Я записал в блокнот:

«25 июля - забрать у Родионова всё.»

«После 25 июля - всё в долларах. Половина дома, половина у Геннадия Яковлевича в ячейке.»

«Маккой сказал: „в стране будет немного нервно". Поверить надо буквально.»

«Лера - в Тверь, и не дёргать оттуда до сентября.»

Закрыл блокнот.

В субботу шестнадцатого я поехал в Тверь.

Лера была уже на седьмом месяце. Живот стал большой, аккуратный, заметно увеличившийся за две недели, что я её не видел. Лицо ещё больше округлилось. Двигалась она осторожно, медленно. Нина Петровна вокруг неё ходила, поправляла подушки на диване, не давала ничего тяжёлого поднимать.

— Андрюш, ты привёз мёда? Мне Лера сказала, что у твоего знакомого с пасеки.

— Привёз. Целых три банки. И ромашки с мятой.

— Дай-ка.

Я отдал. Нина Петровна банку открыла, понюхала.

— Хороший мёд. Гречишный, что ли?

— Не знаю. Я мёд не различаю.

— Я различу. Спасибо знакомому.

— Он сказал - если что, привезу Леру к нему. На пасеку. У него там и баня, и сад, и тихо.

— А Леру в её сроке - возить в деревню под Раменское? Андрюш, ты подумай. Она и так с трудом ходит. Куда её возить.

— Я пока не везу. Я предложил.

— Не вези. Только если уж вообще беда какая.

— Ясно.

Лера подошла, села рядом.

— Я бы поехала, мам. На пасеку. Хочется в деревне побыть. Перед родами. Спокойно.

— На какой машине? - Нина Петровна посмотрела на меня.

— На моей. С Мишей.

— И сколько часа дороги?

— Из Москвы - часа полтора-два.

— А из Твери?

— Из Твери - часа четыре с половиной.

— Не повезу её четыре с половиной часа. Андрюш, нет.

— Хорошо.

Лера улыбнулась. Я понял - она не настаивала. Она просто проверяла меня - готов ли я её услышать.

Я был готов.

Сели за стол. Поели. Я рассказал ей - в общих чертах - про разговор с Пал Палычем. Про его слова. Что обещал ей чаще звонить. Чаще быть рядом.

Лера слушала.

— Андрей, -сказала она после.

— Да.

— Это хорошо. Только - ты не из чувства долга. Если ты просто так - чаще звонишь, чаще приезжаешь, - я это пойму. Если из обещания Пал Палычу - я это тоже пойму, но это не то.

— Я это - и из обещания, и сам.

— Тогда ладно. Только сам - больше.

— Понял.

Поцеловал её. В лоб, в глаза, в руку. Положил ладонь на живот. Там уже было ощутимо - жизнь, которая через полтора месяца станет отдельной.

— Лер. Я ещё одно тебе скажу. Я тут к концу июля все свои дела по деньгам перестрою. И у меня будет наличка. Для тебя - чтобы было, на что жить, если что. Если со мной что - у тебя и у мамы, и у ребёнка - всё будет.

Она посмотрела.

— Андрей. Зачем ты это?

— Затем, чтобы было.

— Со мной всё будет хорошо. С тобой - тоже.

— Я знаю. Просто - чтобы было.

Она помолчала.

— Хорошо. Только привези не сразу. К концу августа. У меня тут спрятать пока некуда.

— У Нины Петровны?

— У мамы. Она у меня хитрая. Она знает места.

— Привезу к концу августа.

— Договорились.

Прижалась ко мне. Мы посидели так минут десять, молча. Я слушал её дыхание. Она была - тяжёлая, тёплая, родная. От неё пахло молоком и каким-то мылом. И ещё чем-то - тем, чем пахнут женщины на седьмом месяце. Чем-то базовым.

Я закрыл глаза.

В этот момент я был - дома.

В понедельник восемнадцатого июля у нас с Никитиным было дело по работе.

Не моё личное, общее. Лапшин назначил нас вдвоём поехать в военную часть в Балашиху, по жалобе на неправомерное удержание денежного довольствия двух сержантов. Дело было простое, бумажное, на полдня.

Никитин подъехал за мной к восьми утра. На своей старенькой «Волге», ГАЗ-24, бежевой. Я в эту «Волгу» в первый раз сел ещё в декабре, в книге первой. С тех пор ничего у Никитина не изменилось - та же машина, тот же иконостас на торпеде (Спас, Богородица, Николай).

— Здорово, Андрей.

— Здорово, Слава.

— Поехали.

— Поехали.

Сели. Поехали. Юра ехал за нами, на «семёрке». Никитин его в зеркало увидел.

— Это твой?

— Мой.

— На задание?

— На сопровождение. Без него я сейчас не езжу.

— Ясно.

Помолчали. Никитин вёл аккуратно, по-старичковому. Дорога от Бескудниковского до Балашихи через всю Москву - часа полтора в утренний час пик.

— Андрей.

— Что?

— У меня к тебе разговор есть.

— Слушаю.

Никитин помолчал, потом сказал:

— Тамара меня третий месяц пилит. Хочет меня перевести на гражданскую работу. Говорит - дети растут, а отец в любой момент может не вернуться.

— Чего сейчас?

— Сейчас - стало больше работы по «вашим» делам. Я же не дурак, я вижу. Я возил Лапшина в декабре по теме, я тебя вожу сейчас. Я не лезу, не спрашиваю, но я понимаю - дело идёт против больших людей. И моя «Волга» - не просто Волга, она в этом деле теперь на видном месте. Тамара это тоже чует, она у меня баба не глупая.

— И что?

— И вот - думаю. Уйти на пенсию - не возьмут, рано. Перевестись в другой отдел - в технический - могут. Будет меньше денег, но - спокойнее. А у меня двое детей, Серёжке - семь, Машеньке - пять.

— Хочешь, поговорю с Лапшиным?

— Не торопись. Я ещё не решил. Я тебе говорю, потому что если я перейду - то перейду в августе или в сентябре. Тебя предупредить хочу.

Я подумал.

— Слава.

— Что?

— Если ты решишь уходить - я не возражаю. Я Лапшину сам объясню, найдём кого-то на твоё место. Тамара права.

— Я ещё не решил.

— Я знаю. Просто говорю. Тамара права.

Никитин помолчал.

— Я подумаю до конца месяца. Скажу.

— Хорошо.

Поехали дальше. На какой-то московской улице застряли в пробке. Никитин достал из кармана конфету «Мишка на Севере», предложил мне.

— Будешь?

— Буду.

Развернули. Жевали. Вкус детский, узнаваемый. У меня в той жизни эти конфеты были, и в этой - тоже.

Я сидел рядом с Никитиным, жевал «Мишку на Севере», смотрел в окно на московское пыльное лето, и думал - что вот он, Никитин, на пятидесятом году жизни, с двумя детьми, с женой, с «Волгой», с иконами на торпеде - человек, который меня возил всю эту весну. И который, может быть, ещё в августе уйдёт.

Уйдёт - и не пострадает.

Не уйдёт - я не знаю.

Я ничего ему не сказал.

К концу дня мы вернулись из Балашихи. Дело сделали - материал собрали, рапорт составил я, Никитин подписал как сопровождающий.

Никитин меня высадил у дома.

— Завтра по графику.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

Уехал.

Я постоял у подъезда. Костя был на месте, кивнул.

— Всё спокойно?

— Спокойно. Мужик один с утра во дворе сидел два часа, на скамейке. Я его проверил - сосед с третьего этажа, Иван Степанович, на пенсии. Свой.

— Хорошо.

Поднялся домой.

На кухне - сел. Достал блокнот. Записал:

«Никитин - может уйти в августе. Не отговаривать.»

«25 июля - Родионов.»

«До 1 августа - всё в наличке и ячейке.»

«Лере привезти наличку к концу августа.»

«До чёрного вторника - три месяца без четырёх дней.»

Закрыл.

Сидел.

В голове было пусто и ясно одновременно. Это бывает, когда система в голове складывается, и ты понимаешь, что делаешь, и зачем. Без сомнений на этот вечер.

Что будет завтра - я не знал.

Но на сегодня - я знал, что делать.

Глава 14

ПОКУШЕНИЕ

Двадцать пятого июля Родионов мне отдал всё.

Я приехал к нему на склад в восемь утра. Игорь меня уже ждал - бумаги были готовы, деньги - в стопке, в плотных банковских пачках, перетянутых резинками. Двадцать одна тысяча двести долларов. Из них четырнадцать - моё, остальное - проценты за два цикла, плюс компенсация за досрочное закрытие.

— Андрюш. Я пересчитал. Если хочешь - пересчитай сам.

— Я тебе верю.

— А ты - не дурак. Пересчитай.

Я пересчитал. Сошлось.

Игорь курил, смотрел на меня сбоку.

— Андрюш. Я по твоему совету начал сворачивать тоже. Половину уже вытащил, половина останется до конца месяца, тоже будет.

— Хорошо.

— Что - совсем плохо будет?

— Игорь. Не плохо. Очень плохо. Я к августу - не торгую, ничего не покупаю, никаких дел.

— Понял. Я тоже.

— И - не сразу обратно лезть. Месяц-полтора подожди.

— Полтора - подожду.

— Тогда через полтора месяца, в сентябре, можно будет посмотреть. Но без дури.

— Без дури.

Расписались. Разошлись. Я вышел со склада с портфелем.

Миша ждал в «шестёрке». Юра - на «семёрке» сзади. Костя в этот день отсыпался дома, Михалыч в виде исключения дал ему сутки. Это была ошибка, но я её тогда не понял.

— Куда?

— На Таганку. К Геннадию Яковлевичу. Половину положу.

— Половину?

— Половину - в ячейку. Половину - домой.

— Понял.

Поехали.

Геннадий Яковлевич меня принял быстро. Посмотрел на пачки, спросил - всё ли у меня в порядке. Я сказал - всё. Положил пачки в ячейку, поверх конверта со «Стягом». Замки щёлкнули.

— Андрей, -сказал он, провожая меня до выхода. - Я вам, может, ещё пригожусь. У меня банк надёжный, мы пока стоим.

— Я зайду осенью. После некоторых событий.

— После каких?

— Вы поймёте по календарю.

— Хорошо.

Вышел. Миша уже подогнал машину.

— Куда?

— Домой. Положу остальное.

— Понял.

Двадцать седьмого июля МММ дала первый официальный сигнал.

Я в этот день был в прокуратуре. После обеда зашёл в курилку на втором этаже, там был телевизор - обычно его никто не включал, но в этот день он работал. На экране - очередь. Длинная очередь у пункта МММ, на Варшавке. Люди стоят с билетами, кричат, толкаются. Под кадром - бегущая строка: «МММ снизила цену билета с 115 до 0,9 тысячи рублей».

В курилке стояли два следователя из соседнего отдела. Молчали.

— Зашибись, -сказал один. - Я Зине говорил, я тёще говорил. Не ходите туда.

— И?

— Положили двадцать. Сейчас останется тысяча. Я их предупреждал в марте.

Я молчал.

Цифра в голове пробежала. Двадцать тысяч рублей в марте - это, по тогдашнему курсу, что-то около десяти долларов. После сокращения цены билета останется... да, тысяча рублей. Полдоллара.

— Сколько в стране таких?

— Миллионы.

Помолчали.

Я ушёл в свой кабинет. Сел за стол, посмотрел в окно.

За окном Москва шла своим обычным июльским ходом. На бульваре кто-то выгуливал собаку. По проспекту проезжали троллейбусы. На скамейке у министерства сидел старик в шляпе, курил. Жизнь не остановилась.

Только у тех, у кого в этой МММ лежали деньги - сегодня всё перевернулось.

Я закрыл блокнот, вышел.

Двадцать девятого июля Мавроди арестовали.

Об этом я узнал утром, по радио, в машине у Миши, по дороге в прокуратуру. По «Маяку» сказали коротко: «налоговая полиция совместно с органами провели обыск в здании на Варшавском шоссе, задержан Сергей Мавроди по подозрению в уклонении от уплаты налогов».

— Понятно, -сказал Миша.

— Что?

— Что началось.

— Да.

Молчали остаток дороги.

В прокуратуре я весь день обрабатывал жалобы. Лапшин ко мне зашёл под вечер.

— Андрей.

— Семён Игнатьевич.

— Слышал?

— Слышал.

— У вас лично что-нибудь?

— У меня - всё перестроено за последние две недели.

— Молодец. Я не успел. У меня тёща плакала вчера.

— Что у неё было?

— Тысяч пятьдесят рублей. Не очень страшно, но обидно.

— Семён Игнатьевич, тут не виноваты те, кто потерял. Они верили. Их обманули.

— Я знаю. Просто - обидно. Ладно. Ты как?

— Я - в работе.

— Ничего нового по нашей теме?

— По Гацоеву - тишина. Михалыч говорит, в Москве, ничего не делает.

— Странно.

— Странно. Я с конца мая жду. Уже два месяца тишина.

Лапшин кивнул.

— Может быть, отбой. Может быть, ждут, когда у Маккоя у самого что-то прояснится по нашей теме.

— Может быть.

— Андрей. Будь осторожен в эти недели. В стране сейчас будет нервно. Под шумок могут попробовать.

— Я в курсе.

— Юра, Костя, Миша - все на местах?

— Все.

— Хорошо.

Он ушёл.

Я сидел, смотрел на часы. Было половина седьмого. До конца рабочего дня - полчаса.

Я вышел.

Это случилось в пятницу пятого августа.

Утро было обычное. Не то жаркое, не то прохладное - с переменчивым, августовским уже настроением, когда чувствуется, что лето надламывается. Я вышел из подъезда в восемь утра. Миша ждал у «шестёрки». Юра - в «семёрке» в тридцати метрах, как обычно.

Я дошёл до машины, открыл дверь, сел на переднее правое.

— В прокуратуру?

— В прокуратуру. Никитин сегодня не приедет, у него выходной.

— Понял.

Миша завёл. Тронулись.

Я не успел даже застегнуть ремень.

Машина выехала со двора, повернула по бульвару направо. Проехали метров двести. На светофоре - красный. Миша затормозил.

И в этот момент сзади, по правой стороне, нас догнал «москвич» - грязно-зелёный, потёртый, с заляпанными номерами. Он встал параллельно нам, чуть впереди. Из правого окна высунулся ствол.

Это всё произошло за секунды.

Миша одним движением, не успев крикнуть, дёрнул руль вправо и нажал на газ. «Шестёрка» резко рванула, прыгнула вперёд. Я ударился головой о приборную панель.

Раздались выстрелы. Громкие, сухие, плотной очередью. Стекло справа от меня разлетелось.

Я инстинктивно пригнулся, навалился на пол.

Миша продолжал нажимать. Машина пролетела перекрёсток на красный, чудом не зацепив встречку. Сзади ударила ещё одна очередь.

— Андрей! Цел?

— Цел!

— Я нет!

— Куда?

— В плечо. Левое. Кровь. Веду пока.

Юра нас уже догонял сзади на «семёрке», маневрировал. Я, лёжа на полу, увидел в зеркало: «москвич» отстал, уходил по встречной полосе обратно к нашему двору.

— Миш, давай в больницу. В Боткинскую. Ближе всего.

— Гоню в Боткинскую.

— Тебе сильно?

— Жжёт. Кровь идёт. Может, ничего. Рулю.

Миша одной рукой держал руль, другую - левую - прижимал к плечу. Сквозь рукав куртки расплывалось тёмное пятно. Лицо у него было серое, но сосредоточенное.

— Юра нас держит сзади?

— Держит, -сказал я, посмотрев в зеркало.

— Хорошо.

Мы летели по Дмитровке - мимо магазинов, мимо троллейбусов, мимо удивлённых пешеходов на тротуарах. Я держался за ручку двери, Миша - за руль и за плечо.

— Андрей.

— Что?

— Они нас знали. Они стояли. Не догоняли.

— Я понял.

— Сидели во дворе. Дождались. Костя должен был утром не уйти.

Костя должен был не уйти. По графику он сдавал смену в семь утра, Юра принимал в восемь. Между семью и восемью у моего подъезда был час, когда стоял только Юра в машине, на улице, метров за пятьдесят. Значит, они зашли во двор, или встали на бульваре, ждали меня. Юра их видел? Нет, он бы предупредил. Значит, сидели в чужой машине, замаскированной под обычную дворовую.

Миша всё это, видимо, тоже посчитал, лёжа за рулём. Он этого не озвучил. Просто констатировал, что Костя должен был не уйти.

К Боткинской мы доехали минут за пятнадцать. На входе в приёмный покой Миша сам встал, я его поддержал. Юра вышел из «семёрки», подбежал.

— Что?

— В плечо.

— Куда сейчас?

— В Боткинскую. Я сейчас войду. Ты - на улицу, держи периметр. Если кто подъедет - предупреди.

— Понял.

Я завёл Мишу в приёмный покой. Дежурная медсестра, немолодая, с уставшим лицом, подняла глаза.

— Огнестрел?

— Огнестрел. Левое плечо.

— Документы?

— Есть.

— Вызывайте бригаду. Идите за мной.

Миша - с моей помощью - прошёл за ней в смотровую. Я остался в коридоре.

Достал блокнот. На странице - список задач на сегодня. Я их не сделаю.

Сел на жёсткую больничную скамейку. Перевёл дыхание. Только сейчас обнаружил, что у меня дрожат руки.

Через полчаса вышел врач. Молодой, лет тридцати, в белом халате, в очках.

— Вы с пациентом?

— Я.

— Ему - повезло. Пуля прошла через мягкие ткани, кость не задета, артерия не задета. Кровопотеря умеренная. Сейчас ему обработают, наложат шов, переливание не нужно. Но в стационар - на пять-семь дней, под наблюдение, с антибиотиками. Возможна лихорадка, инфекция. Это всё стандартно.

— Спасибо, доктор.

— Это не моё спасибо. Это его удача.

— Можно к нему?

— Через полчаса, когда зашьют.

— Хорошо.

Я вышел на улицу. Юра стоял у «семёрки», курил.

— Как он?

— Будет жить. Пуля прошла мягко. Пять-семь дней в стационаре.

— Слава Богу.

— Юра.

— Да.

— Звони Михалычу. Скажи - на нас сегодня в восемь тридцать утра, у моего подъезда, нападение. Миша ранен, в Боткинской. Я цел. Машина пострадала. Нужна помощь.

— Понял. Сейчас.

Он пошёл к таксофону на углу. Я остался у подъезда больницы.

Жара уже подобралась к девяти часам утра. Москва пробуждалась. Где-то в районе Бескудников, у моего подъезда, остался след - стреляные гильзы на асфальте, разбитое стекло, может, чья-то кровь, если их Юра задел из машины (он, кажется, тоже стрелял в ответ, я в момент не понял). Туда сейчас приедет милиция, начнётся процесс.

Я ничего не мог с этим сделать. Я мог только стоять у Боткинской и ждать.

Через десять минут Юра вернулся.

— Михалыч едет. Сказал - через час будет. Просит не уезжать никуда, ждать его здесь.

— Хорошо.

— Андрей.

— Что?

— Костя сейчас уже в курсе?

— Не знаю. Михалыч его поднимет.

— Костя себе не простит, если узнает, что в его смену.

— Это была не его смена. Между его и твоей был час. Он по графику ушёл в семь. Ты приехал в восемь. Они засели между.

— Всё равно. Костя - такой человек.

— Я знаю.

Через час приехал Михалыч. На своей старой «копейке». Один. Без Алёнки.

Он вышел, посмотрел на меня - не на одежду, не на руки, а в глаза. Потом обнял, крепко, коротко.

— Ну.

— Миша - в норме. Будет жить. Я - цел.

— Слава Богу. - Он перекрестился. Не торжественно, привычно, как делают на похоронах. - Пошли.

Прошли в приёмный покой. К Мише уже можно было войти. Он лежал в палате на четверых, плечо забинтовано, в вене - капельница. Лицо ещё серое, но взгляд - живой. Увидев нас, попытался сесть.

— Лежи, дурак, -сказал Михалыч.

— Михалыч.

— Лежи.

Михалыч сел рядом. Я тоже.

— Миша.

— Что?

— Зина знает?

— Я не успел.

— Я ей сейчас позвоню. И к тебе её привезут. Не дёргайся, лежи.

— Хорошо.

— Кто стрелял? Ты разглядел?

— Двое в машине. Зелёный «москвич». За рулём - не знаю, не разглядел. Стрелявший - молодой, лет двадцать пять, не русский. Кавказ. Чёрные брови, чернявый. Из правого окна автомат.

— Автомат?

— Калашников укороченный. Я по звуку понял. Очередями.

— Сколько очередей?

— Две, потом ещё одна. Метров с пяти. Первая в окно, вторая в кузов. Третья уже мне в плечо, навылет, я в этот момент уже на газу был.

— Они тебя метили или Андрея?

Миша посмотрел на Михалыча. Потом на меня.

— Меня. Чтобы Андрей остался без водителя. Дальше - они бы его пешим взяли. Я в этом уверен.

— Почему уверен?

— Потому что первая очередь шла в моё окно. Левое. Прицельно. Не в Андрея, не в стекло справа. Левое окно, водительское.

Михалыч кивнул.

— Понял.

Помолчали.

— Михалыч, -сказал я. - Это они?

— Они. Я к нему сегодня съезжу.

— К Гацоеву?

— К Гацоеву.

— Один?

— С Костей. Костя со мной поедет.

— Ты что собираешься?

— Я с ним поговорю, Андрюш. По-нашему. Не возьмём оружие, не будем воевать. Просто поговорю. У меня к нему - двое детей. Серёжка и Машенька, ты знаешь. И у Миши - тоже дочка. Мне ему есть, что сказать. Я скажу.

— Михалыч. Не один.

— С Костей.

— И всё?

— И всё. Если поеду со взводом - война. Война мне в этом году не нужна. Мне нужно, чтобы он понял, что у нас есть лица, и что мы не пропадём, если он на нас посягнёт. И что у меня - связи такие, что я и до его дома доберусь, если что. Это надо сказать ему лично, в глаза, при свидетеле.

— Михалыч.

— Что?

— Будь осторожен.

— Андрей. Я живу на Тимирязевской, у меня жена. У меня двое внуков от старшего сына. Я осторожен с тысяча девятьсот восьмидесятого, как меня в Афган отправили. Я не пропаду. Ты лучше за себя сейчас держись. Тебя теперь и подавно нельзя оставлять.

— Я в Москве.

— В Москве. Только сегодня - не на квартиру. Я тебя на сегодня заберу к себе, на Тимирязевскую. Алёнка тебе постелет в Сашкиной комнате. Сашка у нас сейчас в командировке, неделя свободна.

— Михалыч.

— Не возражай. Сегодня - у меня. Завтра - по обстоятельствам.

— Хорошо.

— Юра тебя в прокуратуру отвезёт. Лапшину доложишь сам. Потом я тебя забираю.

— Хорошо.

Помолчали.

— Миша.

— Что?

— Ты молодец.

— Андрей. Я работу делаю.

— Молодец.

Он закрыл глаза.

Мы с Михалычем вышли в коридор.

— Дим.

— Что?

— Я ему денег дам. И Зине. Сколько надо.

— Дашь. Только - не сейчас, не пачкой. Через полгода, нормально, на ребёнка. Чтобы не выглядело, что ты ему за пулю заплатил.

— Хорошо.

— Сейчас - просто будь рядом. Звони Зине. Через час она тут будет, я её пошлю.

— Понял.

В прокуратуру я приехал к двенадцати.

Лапшин уже знал. У него на столе лежал отчёт от районного отдела - на Бескудниковском, в восемь тридцать утра, неустановленные лица обстреляли движущийся автомобиль. Жертв нет. Подозреваемые скрылись.

— Андрей.

— Семён Игнатьевич.

— Закрой дверь. Сядь.

Сел.

Лапшин долго смотрел на меня. Потом сказал:

— Я тебя сейчас в командировку отправлю. На неделю. В Калининград.

— В Калининград?

— В Калининград. Там у меня знакомый, военный прокурор местный. У них дело по флотской теме, нам интересно. Поедешь, поработаешь, вернёшься. На неделе ничего не делай в Москве.

— Семён Игнатьевич. Я не могу. У меня тут все дела. Михалыч идёт к Гацоеву. Лера в Твери. Миша в больнице.

— Всё это идёт без тебя. Михалыч - сам по себе. Лера в Твери - в порядке. Миша лежит. А ты сейчас - под прицелом. Тебе из Москвы лучше выйти на эту неделю.

— Лапшин.

— Что?

— Я не побегу.

— Это не побег, Андрей. Это - тактика. Ты в Калининграде - вне зоны, в которой тебя ждут. Ты вернёшься через неделю - они твою картинку перерисуют. Я тебя из-под удара выведу на семь дней. После этого ты вернёшься, и мы обстановку оценим.

— Семён Игнатьевич.

— Андрей.

Помолчали.

— Хорошо. Когда?

— В понедельник. Восьмого августа. Билет уже куплен. Поезд «Янтарь», вечером с Белорусского вокзала. Документы я тебе подготовлю.

— Командировочное удостоверение?

— Полный пакет. Поедешь по линии главной военной прокуратуры, на консультацию по делу. Работа реальная. Ты там не отдохнёшь, не думай.

— Я не думал.

— Знаю. На сегодня - больше никуда. К Михалычу.

— Хорошо.

Встал, пошёл к двери. Уже у порога Лапшин окликнул:

— Андрей.

— Да?

— Ты в порядке?

— В порядке.

— Точно?

— Точно.

— Иди.

Я вышел.

К Михалычу на Тимирязевскую я приехал в шесть.

Юра меня высадил у подъезда, ушёл к себе - получить инструкции от Михалыча на ночь. Я поднялся.

Алёнка открыла. Без фартука сегодня, в простом платье. Лицо тревожное.

— Андрюша. Заходи.

— Здравствуй, Алён.

— Михалыч ещё в больнице, у Миши, с Зиной. Будет к восьми. Ты - чая?

— Я - душа. Можно ванну?

— Иди, иди. У нас есть. И Сашкина комната тебе готова. Я постелила.

— Спасибо.

Я зашёл в ванную. Снял с себя одежду. На рубашке справа - кровь Миши, он на меня капнул, когда мы выходили из машины. Я этого утром не заметил. Сейчас увидел.

Посмотрел в зеркало. На себя - молодого, осунувшегося, с двухдневной щетиной (бриться не успел).

Подумал: «Если бы „шестёрка" не дёрнулась вправо на полсекунды позже - пуля бы прошла через мой затылок».

Это была не философия. Это был расчёт.

Я открыл воду. Сел в ванну. Закрыл глаза.

Пуля прошла мимо. На сегодня - мимо. На следующую неделю - в Калининград. На две недели - вернусь. Через два с половиной месяца - чёрный вторник. Через три - арест Стеблина, по плану. До этого - ещё одно покушение, или два, или три. Я не знал, сколько.

Лера в Твери, в безопасности. Она про сегодня не знает. Я ей звонить пока не буду. До Калининграда - не буду. Из Калининграда - позвоню. Скажу, что я в командировке. Не скажу, почему.

Я лежал в горячей воде у Михалыча в ванной и думал, что человек привыкает ко всему. Я ещё в декабре был мальчик с орденом, в феврале - лейтенант с долгом, в мае - старший лейтенант с делом. Сейчас - август, на меня охотятся, мой водитель в больнице, мой следователь меня выводит из города. Я уже не удивляюсь.

Это было самое страшное.

Когда я вышел из ванной, Алёнка позвала на кухню. На столе стояла тарелка борща, чёрный хлеб, сметана. Мне не хотелось есть, но я ел - потому что Алёнка смотрела.

— Андрюш.

— Что, Алён?

— Ты живой.

— Живой.

— Это главное.

— Главное.

— Ешь.

Я ел.

Михалыч приехал в десятом часу. Без Кости.

— Где Костя?

— Костя у Гацоева. Останется на ночь.

— Что?

— Андрюш, не тяни. Я с Гацоевым говорил два часа. У нас с ним договорённость. Контракт на тебя - снят. Он мне это сказал лично, при свидетелях - своих и моих. Деньги у него уже взяты, он их возвращать не будет, но контракт снят. Это значит - он по тебе работать перестаёт. Сегодняшняя стрельба - последняя.

— А кто заказал?

— Заказал - сам Гацоев не сказал. Но я по контексту понял, и он не отрицал. Маккой.

— Маккой.

— Маккой. Через посредников, не лично. Цепочка длинная, но - Маккой.

Я молчал.

— Михалыч. Почему он снял?

— Потому что я ему сказал. Я - ему. Что у меня на тебя - не служебный интерес, а личный. Что ты - мне как сын. Что если он ещё раз попробует - у меня по линии связей в Чечне найдутся люди, которые с него начнут. И что Лапшин это поддержит. И что у меня в Москве по нашей системе под него закопано столько, что я могу его в один день закрыть, если решусь. Он не решится со мной играть. Я ему это в глаза сказал, при двух его людях и при Косте.

— И он поверил?

— Поверил. Потому что я с восемьдесят шестого с такими, как он, разговариваю. Я знаю, что им говорить. И что не говорить.

— А Маккой?

— А Маккоя ты сам разрулишь. С Маккоем - другой разговор. Гацоев - просто инструмент, я инструмент сломал. Маккой - голова, голову я ему сейчас не возьму. Ты с ним сам поговоришь, когда вернёшься из Калининграда. Я с тобой пойду.

— А Костя зачем у Гацоева?

— Костя - залог. Гацоев у нас пока в гостях. До завтра - чтобы он не передумал. Завтра Костя выйдет, и история закрывается.

Я смотрел на Михалыча.

— Дим.

— Что?

— Ты сегодня...

— Андрюш, не надо. Ничего я сегодня. Я сделал работу. У меня двое внуков, они растут. Я хочу, чтобы они выросли в стране, где с ними можно по-человечески. Ради этого я и работаю. Ничего я геройского не сделал. Просто - пошёл и сказал.

Помолчали.

— Михалыч.

— Что?

— Спасибо.

— Иди ты.

Алёнка налила нам по чашке чая. Поставила на стол сушки.

Сидели молча.

За окном уже стемнело. Тимирязевская улица была тихая, фонари горели через один, прохожих мало. Где-то в Москве, в этот час, Гацоев сидел в каком-то своём кабинете под надзором Кости. Где-то в Кутузовском Маккой ужинал в своей квартире и, может быть, уже знал, что на сегодня - мимо. Где-то в Боткинской лежал Миша с Зиной и дочкой у кровати. Где-то в Твери Лера спала, не зная.

А мы с Михалычем сидели на кухне и пили чай с сушками.

И были живы.

Глава 15

СНЕГИРЁВА

В субботу шестого августа я проснулся у Михалыча в комнате его старшего сына.

Сашкина комната была - как у всех взрослых сыновей, давно уехавших из родительского дома. Кровать у стены, узкая, аккуратно застеленная. Рабочий стол с лампой. Книги на полке - по электронике, советские учебники, пара томиков Ефремова и Стругацких. На стене - выцветший плакат «Аэрофлота» восьмидесятых годов, с самолётом Ту-154. Запах - книжный, нежилой, родительский.

Я полежал минуту, глядя в потолок. Вспомнил - что вчера было. Светофор, очередь, плечо у Миши, Боткинская, Калининград, Михалыч с Гацоевым, Костя где-то у Гацоева в гостях.

Сел.

Часы на стене показывали половину восьмого. Из кухни пахло жареным луком и яичницей. Алёнка готовила.

Я встал, оделся. Вышел.

— Андрюша. Доброе утро. Спал?

— Спал.

— Михалыч с Костей уже на связи. Костя вышел, всё в порядке. Михалыч в семь утра ему звонил, говорят, гладко.

— Слава Богу.

— Слава Богу. Садись, ешь.

Я сел. Алёнка передо мной поставила сковородку - не тарелку, сковородку с крышкой, по-домашнему. Открыла. Глазунья на четырёх яйцах с поджаристым луком и помидорами. Хлеб чёрный, нарезанный толстыми ломтями. Чай в кружке. Сметана в баночке.

— Спасибо.

— Ешь.

Михалыч пришёл на кухню через десять минут, в спортивных штанах и старой майке. Лицо помятое, глаза красные - не спал ночью толком.

— Ну.

— Ну.

— Костя дома, отсыпается. У Гацоева провёл ночь нормально, ему даже чай предложили. Гацоев сегодня в восемь утра ему лично сказал: «контракт снят, ты можешь идти». Костя пошёл. Сейчас уже у себя.

— Хорошо.

— Я ему сегодня сменю. Юра у Боткинской с восьми, около Миши. Тебя сегодня - никаких выездов. Сидишь у меня. Завтра - сборы. В понедельник - на поезд.

— Понятно.

— С Лерой что?

— Я ей пока не звонил. Я ей из Калининграда позвоню, когда буду на месте. Скажу - командировка по флотскому делу, не вру.

— Не врёшь, верно. И чем меньше она знает, тем спокойнее ей.

— Согласен.

Поели. Я мыл посуду - Алёнка сначала возражала, потом разрешила. Михалыч сидел за столом, курил в форточку.

— Андрюш.

— Что?

— Я тебе сейчас одну вещь скажу.

— Слушаю.

— Маккой. Ты с ним разберись по уму. Не на эмоциях. Я понимаю, что он тебя заказал и тебе сейчас хочется к нему поехать и в глаза посмотреть. Не делай этого сразу. Подумай неделю в Калининграде. Вернёшься - тогда решим, как с ним.

— Я не на эмоциях.

— Ну вот это ты сейчас говоришь. А когда вернёшься и пойдёшь к нему, на эмоциях окажешься. Я тебя не учу, я тебя прошу. Поговорим перед встречей с ним.

— Хорошо, Дим.

— Хорошо.

Воскресенье прошло пусто.

С утра я съездил с Юрой в Боткинскую к Мише. Зина была там, в кресле у его кровати. Дочка - четырёхлетняя, в косичках, играла в коридоре с какой-то куклой. Зина встретила меня со слезами на глазах, но не плачущая. Сильная женщина. Афганская жена, видевшая разное.

— Андрей.

— Зина. Прости меня.

— За что?

— За Мишу. Он из-за меня.

— Андрей, Миша - сам себе хозяин. Он эту работу взял, я знала, на что иду. Спасибо тебе, что ты к нему пришёл.

— Зина, тебе что-то нужно?

— Ничего. Спасибо. Михалыч уже всё устроил - и врачей, и палату хорошую, отдельную после выписки. У меня всё.

— Если что - скажешь.

— Скажу.

Миша лежал, бледный, но живой. Шутил. Сказал мне:

— Андрей, ты в Калининграде на пляж сходи. Янтарь поищи. Дочке привезёшь.

— Принесу.

— И обратно возвращайся. Я к тому времени буду на ногах.

— Будь.

Я посидел с ним полчаса, потом ушёл. Юра меня обратно отвёз на Тимирязевскую. Михалыч вечером после ужина (борщ, пельмени, водка - но я не пил, и Михалыч тоже) рассказал мне, что и как с Гацоевым было. Подробностей не привожу - они не для меня были, не для блокнота. Михалыч говорил - и я слушал. Потом он замолчал, и я понял, что он закончил.

— Дим.

— Что?

— Я тебе должен.

— Чего?

— Не знаю чего, но должен. По жизни должен.

— Иди ты, Андрей. Спать иди. Завтра рано.

Я ушёл. Лёг в Сашкиной комнате. Уснул быстро.

В понедельник восьмого августа в одиннадцать вечера я сел в поезд «Янтарь».

Лапшин мне выдал пакет: командировочное удостоверение, билеты в одну сторону (обратные я должен был взять на месте), удостоверение для предъявления в Калининградском гарнизоне, конверт с документами по делу. Дело было реальное - в местной части Балтийского флота два офицера обвинялись в хищении горюче-смазочных материалов. По делу шёл местный военный прокурор, ему нужна была консультация по нашей московской методике расследования. Лапшин меня командировал именно как консультанта.

В купе я ехал не один - со мной ехал какой-то полковник железнодорожных войск, в форме, неразговорчивый. Он лёг сразу, как поезд тронулся, и захрапел через десять минут. Я остался один на нижней полке у окна, глядя на проносящиеся подмосковные станции, на огоньки в темноте, на отражение своего лица в стекле.

Юра меня посадил на поезд и ушёл. Михалыч сказал, что Юра остаётся в Москве, при Косте, сменно у Боткинской и при моей квартире (хотя меня там нет). За мной в Калининграде смотреть некому, но Лапшин обещал, что в самом Калининграде меня там местные коллеги встретят и проводят.

Я смотрел в окно.

Подумал о Лере. О том, что я ей завтра позвоню.

Подумал о Маккое. О том, что у меня к нему - вопросы. Михалыч прав, неделю в Калининграде надо пожить - и решить, что я ему скажу.

Подумал о Никитине. О Серёжке и Машеньке. О том, что Никитин до сих пор не сказал, уходит ли он. Пора бы ему уйти.

Подумал о Снегирёвой. Я её, кстати, ни разу не видел. Только Авдеева упоминала: «Снегирёва моя подняла одно дело». Слышал имя, не больше.

Засыпая, я в темноте ощутил, как мерно качается вагон, как стучат колёса, как поезд везёт меня всё дальше от Москвы - в город, который я в той, прежней, жизни никогда не видел, и в этой - тоже.

В Калининград приехали утром во вторник.

Меня на вокзале встретил молодой капитан, Алексей Поляков (однофамилец Кости, я в первую секунду удивился, потом понял - совпадение). Капитан меня отвёз в гостиницу - местная флотская, при штабе, простая, чистая. Номер - один, с окном на двор. Быт - советский, ещё с восьмидесятых: тонкие шторы, плед в шерстяной клетке, графин на тумбочке, телефон бакелитовый.

— Андрей Викторович, у вас сегодня - до обеда отдых. После обеда - в часть, к подполковнику Сазонову. Он вас ждёт. Вечером - ужин у нас в офицерской столовой, я за вами зайду в шесть.

— Спасибо, Алексей. Где у вас тут можно позвонить в Москву?

— На переговорный пункт. Это от вас в трёх кварталах, я вам нарисую.

Алексей нарисовал на листочке бумаги. Ушёл. Я остался один.

Принял душ. Переоделся. Спустился в город.

Калининград меня - удивил. Я, по моему интернетному образу из той жизни, помнил его как бывший Кёнигсберг, с готическим собором, с Кантовой могилой. В моей сегодняшней реальности - это был провинциальный советский город, с типовой застройкой, с трамваями, с парком в центре. Но в провинциальности было что-то ещё - какая-то иностранность в воздухе, в фасадах нескольких уцелевших немецких домов, в форме труб над крышами, в названиях улиц (часть улиц - советские, часть - переименованные в восьмидесятых). Море я не видел - не успел дойти.

Дошёл до переговорного пункта. Заказал Москву. Сначала Лере - в Тверь. Потом Лапшину.

Лера взяла на пятом гудке. Голос сонный.

— Алло?

— Лер. Это я.

— Андрей! Ты где?

— В Калининграде. В командировке.

— В Калининграде? Когда уехал?

— Вчера ночью. Лапшин послал, по флотскому делу. На неделю.

— А почему не предупредил?

— Потому что он мне в пятницу днём сказал, я не успел. Потом дома собирался, к Михалычу заехал на ужин. Поезд в одиннадцать ночи. Прости, что не позвонил.

— Лапшин - это надолго?

— До понедельника пятнадцатого. Я в субботу или воскресенье вернусь.

— Хорошо. Тут у нас тихо.

— Лер, как ты?

— Я нормально. Седьмой месяц, доктор сказал - всё в норме. Ребёнок шевелится, аппетит хороший. Сплю много.

— Хорошо.

— Андрей, ты как?

— Я в порядке. Работа ровная. Тут у меня - море рядом, до пятницы должен сходить.

— Янтарь привези.

— Привезу. Миша, кстати, тоже просил. Дочке.

— Мише и его дочке - тоже.

— Лер.

— Что?

— Я тебя люблю.

— Я тебя.

— Я в субботу или воскресенье буду в Москве, во вторник или среду к тебе.

— Жду.

Положил трубку. Заказал Лапшина. Лапшин взял быстро.

— Семён Игнатьевич. Я в Калининграде. На месте.

— Хорошо. У Сазонова был?

— После обеда.

— Звони мне раз в день. Утром.

— Хорошо.

— У нас тут тихо. Миша в Боткинской, восстанавливается. Михалыч - в работе. Никитин - сидит у меня в приёмной, дежурит.

— Никитин?

— Ну да. Он сказал, что неделю мне поможет, пока ты в командировке. На своей машине. Зарплата идёт. Ему нужно.

— Передай ему привет.

— Передам.

— Лапшин, ещё одно.

— Что?

— Авдеева не звонила?

— Звонила. Сказала - как Андрей вернётся, пусть сразу выйдет. У них новости.

— Хорошо.

— До связи.

— До связи.

Я вышел из переговорного пункта. На улице - калининградский август, прохладнее московского, ветер с моря (моря я не видел, но ветер был его, ясно).

Я постоял минуту. Подумал - что в Москве Никитин дежурит у Лапшина, на своей машине. Никитин остался. Не ушёл.

Это меня насторожило. Но я тогда отложил.

В Калининграде я провёл неделю.

Работа с Сазоновым - подполковник пожилой, опытный, уважительный. Дело по горюче-смазочным было простое, я ему методики московские пересказал, бумаги посмотрел, дал пару советов. К пятнице мы отчёт совместный составили, я его подписал.

Море я увидел в среду. Алексей Поляков повёз меня на служебном уазике в Светлогорск (в восьмидесятых - Раушен, Алексей мне это рассказал по дороге). Сосновый лес, обрыв, длинная лестница вниз, и - море. Балтика. Серая, плоская, прохладная. Я зашёл в воду по щиколотку - холоднее, чем я ожидал в августе. Постоял.

Янтарь нашёл вечером, у уличного торговца. Купил три кулёчка - Лере, Зине, Зининой дочке. Не лучший янтарь, серый, мутный, простенький, но - местный, не магазинный.

Вечером, когда вернулись в Калининград, я в гостиничном номере сел писать. Не отчёт, а так - себе, в блокнот.

Записал:

«Маккой - заказчик. Что с ним делать?»

Подумал, и ниже:

«Не убивать. Не сдавать. Надо понять, чего он хочет от меня. Если бы он хотел просто меня устранить, у него было бы много возможностей за полгода. Заказ через Гацоева - это не финал, а ход в игре. Какой?»

Подумал ещё.

«Может быть - вынудить меня к открытому конфликту. Тогда я перестаю быть полезным как невидимый игрок и становлюсь видимой фигурой. Видимую фигуру он может убрать через систему - через Стеблина, через какие-то связи в милиции. Невидимую - не может, потому что не знает, на кого я в системе работаю. Михалыч его пугает именно этой неизвестностью.»

Подумал.

«Значит, моя стратегия - оставаться невидимым. Не идти к нему открыто. Сохранить контакт через РАИД, на уровне „денежного клиента". Не реагировать на покушение прямо - пусть думает, что я его не связал с этим. Сделать вид, что Гацоев был чьим-то ещё заказом.»

Подумал.

«Это сложно сыграть. Маккой не дурак. Он поймёт, что я понимаю. Но - игра стоит того.»

Закрыл блокнот.

Это была моя единственная мысль за неделю в Калининграде. Остальное время я работал, ел в столовой, гулял по городу, на море ездил ещё раз, в Зеленоградск, в субботу.

В воскресенье четырнадцатого августа я вернулся в Москву.

Тем же поездом, в обратную сторону. На Белорусском меня встретил Юра. Один, без Кости. Костя был у моего подъезда.

— Андрей.

— Юра.

— Всё спокойно.

— Хорошо.

— Михалыч ждёт у тебя. Он там сидит уже час, чая выпил твоего весь.

— Понял. Поехали.

Поехали на Бескудниковский. Ничего не случилось.

Дома Михалыч действительно сидел на кухне и пил чай. На столе - буханка хлеба, нарезка колбасы, открытая банка горбуши. Михалыч - в своих обычных, в кепке.

— Андрюш. Приехал.

— Приехал.

Обнялись.

— Всё спокойно?

— Спокойно. Гацоев не дёргался. Маккой - тоже. Через РАИД, через свои каналы - тишина. Шерман тебе передавал привет, был у тебя в среду на Маросейке, спрашивал, когда вернёшься. Авдеева - тебя ждёт. Хочет встретиться завтра. Привезёт Снегирёву.

— Снегирёву?

— Да. Там у них что-то нашлось, серьёзное. Авдеева сказала, что одна не справится, нужна Снегирёва - она по этому делу копается с весны.

— Где встретимся?

— На Цветном бульваре, у цирка. В семь вечера, лавочка с третьей по счёту от входа в цирк. Авдеева так предложила.

— Принял.

— И ещё, Андрей.

— Что?

— Никитин у Лапшина всю неделю сидел.

— Я знаю, Лапшин говорил. Я хотел тебя спросить - почему он не уходит?

Михалыч посмотрел на меня.

— Андрюш. Никитин решил остаться.

— Я понял. Почему?

— Потому что он сказал Лапшину - он не может тебя бросить в этот момент. У тебя на хвосте Гацоев, у Миши плечо, у тебя командировка. Если он сейчас уйдёт - он будет считать, что предал. Он на пенсию пойдёт после октября. Не раньше.

— А Тамара?

— А Тамара - плакала, но согласилась. Сказала ему: «иди работай, мы подождём».

Я молчал.

— Дим.

— Что?

— Это плохо.

— Я знаю.

— Не из-за Тамары. Из-за того, что я знаю, что в октябре будет.

— Что?

— Не могу сказать. Но - будет тяжело. И Никитин окажется в эпицентре.

Михалыч кивнул.

— Андрюш. Никитин - взрослый мужик. Он сделал свой выбор. Ты ему скажи на этой неделе, что ты от него ничего не требуешь. Что он может уйти в любой день. И - всё. Дальше он сам решит.

— Скажу.

В понедельник пятнадцатого августа в семь вечера я был на Цветном бульваре, у цирка.

Лето - на исходе. В августе у Москвы - своя августовская меланхолия, когда деревья ещё зелёные, но уже немного потускневшие, и в воздухе по утрам - намёк на сентябрь. У цирка стояла очередь к вечернему сеансу - семьи, дети с шарами, родители с фотоаппаратами.

Я подошёл к лавочке - третьей от входа, как договорились. Авдеева уже сидела там, в светлом плаще, с папкой на коленях. Рядом - женщина, я её видел в первый раз.

Невысокая. Темноволосая, волосы собраны в простой пучок. Очки в тонкой металлической оправе. Лицо - не то чтобы красивое, но точёное, ровное, с прямыми бровями. Возраст - где-то за тридцать, не сильно. Одета строго - тёмная юбка ниже колена, белая блузка, лёгкий пиджак. На лавочке рядом с ней - сумка, тоже строгая. На запястье - часы простые, с кожаным ремешком.

Я подошёл.

— Ирина.

— Андрей. - Авдеева встала, мы коротко поздоровались за руку. - Это - Снегирёва Татьяна.

— Татьяна. - Я протянул руку. Снегирёва пожала, рука у неё была сухая, прохладная. Глаза за очками - серо-зелёные, спокойные.

— Андрей.

— Очень приятно.

— Взаимно.

Сели на лавочку. Авдеева - посередине, между нами.

— Андрей. Извини, что без подготовки. У нас с Татьяной - срочное.

— Слушаю.

— Татьяна, расскажи.

Снегирёва открыла папку. Положила на колени. Достала листок - не то конспект, не то схема.

— Андрей Викторович.

— Можно Андрей.

— Андрей. Я в Генпрокуратуре с восемьдесят девятого года. С девяносто третьего занимаюсь - неофициально, в свободное от службы время - расследованием по группе фирм, которые имеют общую цепочку учредителей и общие схемы. Главные имена в этой цепочке - Саватеев, Семёнов, Боргман, Стеблин. Ваш Стеблин - конечный бенефициар, мне это сейчас понятно.

Я смотрел на неё.

— Дальше.

— В мае этого года Ирина Владимировна меня попросила углубить работу - в связи с тем, что вы тоже в этом направлении работаете и у вас что-то есть. Я углубила. Я нашла - две недели назад - ключевой документ. Финансовую справку по фирме «Спецстрой-Регион», проведённую через одну из проверок в девяносто третьем году. Справка - подлинная, с печатью контролирующего органа, подписанная конкретным ревизором. По справке видно, что через «Спецстрой-Регион» в девяносто третьем году прошло сорок миллиардов рублей по госконтрактам. Из них на объекты ушло три. Остальные - на счета фирм-посредников. Мы выявили цепочку из семи прокладок. Конечная точка - счёт в одном из московских банков, открытый на имя гражданина Боргмана. Боргман - двоюродный брат Стеблина по матери. Боргман в стране не появлялся с девяносто второго года. Он живёт в Праге.

— В Праге.

— В Праге. И - Андрей. Мы Боргмана в Чехии вычислили. У него там, на улице Дельницкой, дом. И в этом доме - временами проживает гражданин Митчелл-Маккой, владелец компании «Eastern Bridge Consulting».

Я молчал.

— Маккой - живёт у Боргмана?

— Не «живёт». Иногда останавливается. По чешским иммиграционным записям - четыре визита за девяносто третий год, два за первое полугодие девяносто четвёртого. Последний - в марте этого года.

— Марте.

— В марте.

Авдеева смотрела на меня.

— Андрей. Это значит - вы поняли.

— Я понял.

— Маккой - не просто партнёр Стеблина. Он - его доверенное лицо в Праге. Он деньги, которые Боргман принимает, обналичивает или перепускает дальше. Мы пока не знаем точно - но связка очевидная.

Я посмотрел на Снегирёву.

— Татьяна. Спасибо.

— Не за что. - Она аккуратно убрала листок обратно в папку. - Андрей, я вам это рассказываю, потому что Ирина Владимировна сказала, что вам можно доверять и что вы по этой же теме работаете. Если я ошиблась с этой оценкой - скажите сейчас.

— Не ошиблись.

— Хорошо. У меня к вам просьба. В обратную сторону. У вас, я знаю, есть информация по линии Стеблина - военной части. У меня - по линии гражданских фирм. Если мы соединим - мы получим общую картину. Это может стать делом. Не сразу. Но - в перспективе.

— Согласен.

— Хорошо. Тогда - график. Раз в неделю, в одном и том же месте, обмен материалами. Я - вам по своей линии. Вы - мне по своей. Только то, что готово к передаче.

— Принято. Где?

— Авдеева предложила здесь - на Цветном. Удобно мне, я недалеко работаю. И вам не сложно.

— Принято.

Авдеева посмотрела на меня.

— Андрей.

— Что, Ирина?

— Я хочу, чтобы вы понимали. У Татьяны - семья, дочь. У меня - дочь. У вас - жена и ребёнок. Мы все - понимаем, во что входим.

— Понимаю.

— И - дальше. У нас с Татьяной, кроме службы, нет защиты, как у вас - Михалыча и афганцев. Поэтому - наши встречи должны быть очень аккуратные. Ничего на бумаге между нами. Имена - только устно. Документы - только в копиях, не в оригиналах.

— Принято.

Помолчали.

Снегирёва смотрела на цирковую очередь.

— Я с дочкой иногда сюда хожу, -сказала она в воздух. - В цирк. Она у меня клоунов любит.

— Сколько ей?

— Шесть. В сентябре в школу пойдёт.

— Поздравляю.

— Не с чем пока. Поступит - тогда поздравлять будете.

— Поступит.

— Может быть.

Помолчали.

— Андрей, -сказала Авдеева. - Мы пойдём. Через неделю, в это же время, здесь. Согласны?

— Согласен. В понедельник двадцать второго.

— До встречи.

— До встречи.

Они встали. Снегирёва - на меня посмотрела ещё раз, коротко, не вызывающе, но внимательно. Кивнула. Ушла за Авдеевой.

Я остался на лавочке.

В цирке как раз начался вечерний сеанс. Очередь рассосалась. Семьи зашли внутрь. На Цветном бульваре стало тихо - только машины проезжали.

Я сидел и думал. Маккой - Боргман - Прага. Это завязывало всё в один узел. Кравченко в Киеве рассказывал про украинские деньги, которые шли через Прагу - через того же Маккоя. Сергей Павлович - оттуда же. Цолл и Кратохвил у Маккоя в гостях в марте - это, видимо, как раз вокруг Боргмана крутилось. Стеблин в центре всей конструкции. Маккой - его рука в Европе.

Если я это всё соединю - в письменном виде, в материалах - у меня будет дело.

К октябрю.

Дома я записал в блокнот:

«Снегирёва. Татьяна. Дочь шесть лет, в сентябре в школу.»

«Маккой = Митчелл-Маккой. Прага, ул. Дельницкая. Дом Боргмана. Боргман - двоюродный брат Стеблина.»

«Боргман с 92-го года в Чехии. Маккой у него останавливается. Последний визит - март 94.»

«Спецстрой-Регион - 40 миллиардов рублей через семь прокладок. Конечная точка - счёт Боргмана.»

«Раз в неделю - Цветной, седьмой час, лавочка от цирка.»

«Никитин остался. Сказать ему, что я ничего не требую.»

«Маккою - визит позже, через две-три недели. Не сейчас.»

«До чёрного вторника - один месяц, двадцать семь дней.»

Закрыл блокнот.

Иконка Николая стояла на столе.

— Николай. Складывается.

Иконка молчала.

Я лёг спать.

За окном Москва была - по-августовски тихая, как перед чем-то.

Глава 16

МАКАРОВ

В среду семнадцатого августа я поехал в Тверь.

Юра вёл «семёрку» (Мишина «шестёрка» после стрельбы стояла в гараже у Михалыча, ждала ремонта). Костя сидел сзади. Михалыч настоял - на загородный выезд теперь оба, без вариантов.

Дорога заняла часа три с половиной - была пятница, поток шёл из Москвы на дачи, мы уехали в обратную сторону, навстречу.

Лера встретила меня у подъезда. Без сарафана, в простом платье свободного покроя. Живот стал большой, тяжёлый, опустился. Лицо у неё за две недели изменилось - не похорошело и не подурнело, а стало - другим. Спокойным, отстранённым. Так выглядят женщины, у которых внутри уже почти всё готово.

— Андрей.

— Лер.

Обнял её - очень осторожно. Поцеловал в висок.

— Парни с тобой.

— Парни. Сейчас уйдут, погуляют по Твери. Мне с тобой надо поговорить.

— Заходи.

Зашли. Нина Петровна - на кухне, как всегда. Сегодня - пирожки с капустой, тесто поднималось в большой миске под полотенцем.

— Андрюша, привет.

— Здравствуй, Нина Петровна.

— Кашу будешь? Овсяную сегодня сварила.

— Буду.

Сели. Я ел. Лера пила травяной чай, сидела напротив, смотрела.

— Лер.

— Что?

— Я тебе сейчас одну вещь скажу. Тебе и Нине Петровне.

Нина Петровна обернулась от плиты. Лера смотрела на меня внимательно.

— У меня в Москве - стало напряжённо. Серьёзно. Десять дней назад на меня было нападение. Стреляли по машине. Миша - водитель - получил пулю в плечо. Он жив, в больнице, выйдет на этой неделе. Я цел.

Лера побледнела. Но не вскрикнула, не заплакала. Просто смотрела.

— Андрюш, -сказала Нина Петровна. - Ты молчал.

— Я молчал, потому что не хотел вас сюда втягивать. Но дальше молчать нельзя. Лера на восьмом месяце, рожать будет в Твери. Я хочу, чтобы вы знали - что мне в Москве сейчас непросто. Нападение - вроде бы погашено, через моих людей. Но - может повториться. Я с этим разберусь к осени.

Лера долго молчала.

— Андрей, -сказала она. - Спасибо, что сказал.

— Я должен был раньше.

— Раньше я бы переживала и не родила бы спокойно. Сейчас - это уже не страшно для меня. Я ребёнка донесу, рожу. А ты - выживи. Это всё, о чём я тебя прошу.

— Я выживу.

— Не «выживу». Сделай так, чтобы ты в октябре, когда рожу, был здесь, в Твери, и держал ребёнка на руках. Это - моё условие.

— Договорились.

Нина Петровна молча подошла, положила на стол передо мной горячий пирожок. Не сказала ничего. Просто положила.

Я съел.

После завтрака Лера легла. Ей в этот срок надо было лежать днём, доктор предписал. Я с Ниной Петровной сидел на кухне.

— Андрюш.

— Что, Нина Петровна?

— Если что - я её рожу. И я её с ребёнком вытяну. Ты не переживай за нас.

— Я знаю.

— И ещё. Если ты в октябре не сможешь приехать - вытяни хотя бы открытку. Чтобы она знала, что ты помнишь.

— Я приеду. Как бы ни было.

— Хорошо.

Я в Твери остался до субботы. Гулял с Лерой по бульвару (медленно, она быстро уставала). Пили чай вечером. Смотрели старый телевизор - какой-то советский фильм по «Останкино».

В субботу утром я уехал. Лера меня обняла на пороге, долго не отпускала.

— Андрей.

— Да.

— Я тебя очень люблю.

— Я тебя.

— Возвращайся.

— Вернусь.

Сел в машину. Юра завёл. Поехали в Москву.

Я в зеркале видел её на крыльце - стояла, держалась за стену, смотрела вслед. До поворота. Потом я её не видел.

В понедельник двадцать второго августа я был на Цветном бульваре.

Снегирёва пришла одна, без Авдеевой. В той же тёмной юбке и белой блузке, в очках. Пунктуальная - подошла ровно в семь.

— Андрей.

— Татьяна.

— У меня для вас - две вещи.

— Слушаю.

Она открыла папку. Достала небольшой конверт.

— Первое. Копия - не оригинал, помните уговор - копия чешского регистрационного документа на дом по улице Дельницкой. На имя Боргмана Алексея Михайловича. Купил в марте девяносто третьего года. Стоимость по бумаге - четыреста тысяч долларов США.

— Откуда у вас?

— Через знакомого в МИДе, по консульской линии. Запрос был оформлен под другое дело, но информация выдана по совпадающему адресу. Не задавайте детали, пожалуйста.

— Не задаю.

— Второе. - Она достала второй конверт. - Список фирм, с которыми «Спецстрой-Регион» имел договорные отношения в девяносто третьем - первом полугодии девяносто четвёртого. Восемнадцать наименований. Большинство - технические, под прокладки. Но три - реальные. Это операционные фирмы, которые что-то делают и через которые проходит реальный груз. Одна - в Подмосковье, занимается стройкой, легально работающая. Две - в Москве, торговые.

— Зачем мне это?

— Затем, что среди руководителей этих трёх реальных фирм есть один человек, фамилия которого вам известна. Седов.

Я замер.

— Седов?

— Седов Анатолий Викторович. Зарегистрирован как соучредитель ТОО «Стройинвест-94», с пятого июня этого года.

— Татьяна. Это - тот же Седов, что у меня в книге первой шёл по делу?

— Тот же. Я перепроверила по адресу регистрации, по дате рождения, по биографии. Тот, который у вас в работе был осенью девяносто третьего и зимой.

Я молчал.

Седов в книге первой был - один из связных Стеблина по техническому каналу. Я его в декабре допрашивал, по нему была доказательная база на пять лет колонии минимум. Лапшин решил тогда не передавать дело в суд - Седов был мелкая фигура, его держали как ресурс. С весны я про него не вспоминал.

— Татьяна. А Седов сейчас - на свободе?

— На свободе. Под подпиской, дело в производстве, но не движется. По данным МВД - проживает в Москве, на Шаболовке, продолжает работать.

— Спасибо.

— Не за что.

Помолчали.

— Андрей.

— Что?

— Я вам по своей линии передаю - последовательно, без эмоций. Но я понимаю, что для вас это - больше, чем просто новые имена. Если вам нужно - я могу остановиться, дать вам день, чтобы вы это переварили.

— Не надо. Передавайте, как договорились. Я сам разберусь.

— Хорошо. У меня - всё на сегодня.

Достала из своей папки ещё один листок.

— Здесь - вопросы к вам. То, что мне нужно от вас по линии военной части. Я их сформулировала письменно, чтобы вы дома спокойно подумали. Ответ - на следующей встрече.

— Принято.

Она убрала папку. Встала. Я тоже встал.

— Татьяна.

— Что?

— Дочь как?

Она улыбнулась впервые за всю встречу. Улыбка у неё была короткая, сдержанная, но настоящая.

— Хорошо. Букварь учит. Готовится к школе.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Ушла.

Я остался на лавочке. У цирка - вечерняя очередь, дети, воздушные шары, продавец сахарной ваты. Жизнь идёт.

В кармане у меня лежали два конверта. В голове - имя Седов, всплывшее из прошлого года.

Если Седов был на свободе и работал в новой схеме - значит, кто-то его освободил. Лапшин дело не закрывал. Кто-то закрыл - выше Лапшина. Возможно - Стеблин. Возможно - кто-то у Стеблина. И если этот кто-то знал про Седова и сохранил его - значит, у этого кого-то был доступ к нашим внутренним материалам.

Это был тревожный сигнал. У меня в системе есть утечка.

Я встал и пошёл к машине.

Во вторник двадцать третьего августа меня вызвали в министерство обороны.

Не Лапшин. Прямой звонок, на мой служебный номер, с утра. Голос мужской, ровный, незнакомый.

— Старший лейтенант Коршунов?

— Слушаю.

— С вами говорит подполковник Сапрыкин, помощник начальника управления собственной безопасности Минобороны. Вам нужно подъехать сегодня к четырнадцати ноль-ноль на Знаменку. Полковник Макаров хочет с вами поговорить.

— Полковник Макаров.

— Виктор Семёнович. Вы его, насколько я понимаю, помните по прошлогодним делам.

— Помню.

— Документы при себе. Пропуск выпишут на проходной.

— По какому вопросу разговор?

— Полковник вам объяснит при встрече.

— Лапшин в курсе?

— Лапшин в курсе. Он не возражал.

— Хорошо. Буду в четырнадцать.

Положил трубку.

Сразу же позвонил Лапшину. Лапшин подтвердил - звонили ему вчера вечером, попросили моего вызова. Лапшин попытался выяснить, по какому делу, но Сапрыкин не сказал - сказал «Макаров объяснит».

— Семён Игнатьевич. Что мне говорить?

— Андрей. Слушай и не говори. Ты на встрече с полковником Минобороны. Они с тобой - как со старшим лейтенантом военной прокуратуры. Не как с нашим Андреем. Все вопросы, на которые есть служебный ответ, - давай служебный. На какие нет - «не уполномочен ответить, обратитесь в моё ведомство». Если зайдут в неудобное - скажешь, что согласуешь и перезвонишь. Они знают эти правила.

— А - не служебная часть?

— Не служебной части - не должно быть. Если они зайдут - значит, хотят прощупать. Не поддавайся на эмоцию. Слушай и понимай.

— Понятно.

— Удачи.

На Знаменку я приехал в половине второго. Юра остался с машиной у подъезда. Костя - проводил меня до проходной и тоже остался ждать снаружи.

Пропуск был готов. Меня провели по коридорам - длинным, гулким, со старыми лампами. Министерство обороны изнутри пахло канцелярией и мастикой.

Кабинет Макарова был на третьем этаже. Перед кабинетом - приёмная, в приёмной - молодой капитан, который меня встретил.

— Старший лейтенант Коршунов?

— Так точно.

— Полковник вас ждёт. Прошу.

Зашёл.

Макаров сидел за столом. Виктор Семёнович. Я его помнил с прошлого года - крупный, седой, лет за пятьдесят, в форме с полковничьими погонами. Лицо круглое, обманчиво добродушное. Глаза - не добродушные, цепкие, серые.

— Коршунов. Заходи. Садись.

Я сел напротив. Не вытянулся, не стал по уставу - он сам сказал «садись», не «доложите».

— Виктор Семёнович.

— Здравствуй, Андрей. Давно не виделись. Я тебя в прошлый раз видел - где, в декабре?

— В декабре, по делу Кольцова.

— Точно. - Он усмехнулся. - Ты тогда был лейтенант.

— Старший с конца апреля.

— Поздравляю с опозданием.

— Спасибо.

Макаров молчал. Смотрел на меня.

— Андрей. Я тебя позвал по одному вопросу. Не по службе. Личному.

— Личному?

— Да. Я тебе сейчас задам один вопрос, и ты мне на него ответишь честно. От честности этого ответа - зависит, как у нас дальше пойдёт.

— Слушаю.

— Андрей. Ты в этом году, начиная с зимы, занимаешься - в свободное от службы время - сбором материалов на одного человека. Этого человека зовут Стеблин Николай Александрович. Это - правда?

Я смотрел на него. Думал - сколько секунд у меня есть.

Подумал - не много.

Подумал - что если я скажу «нет», Макаров мне не поверит. Если скажу «да» - у меня будет проблема, но - откровенная. Лапшин сказал: «не служебной части не должно быть». Эта часть - не служебная. Я могу не отвечать. Но не отвечать - в моих условиях - тоже ответ.

Я ответил:

— Виктор Семёнович. Я не уполномочен обсуждать с вами материалы, которые мне известны по должности. Если у вас вопросы по конкретному делу - пожалуйста, через моё начальство.

Макаров кивнул. Не разочарованно.

— Хороший ответ. Грамотный. Я бы тебе тот же дал. Но - ответ от служебного устава. А я тебе сказал - вопрос личный. На личный вопрос - служебный ответ не работает. Я тебе вот что скажу - я знаю, что ты по Стеблину работаешь. Не от Лапшина, не из вашей внутренней документации. Из других источников. И я тебе об этом говорю не для того, чтобы тебя на чём-то поймать. А для того, чтобы тебе - предложить.

— Что предложить?

— Информацию.

Помолчали.

— Какую?

— Андрей. Я прослужил под Стеблиным шесть лет. С восемьдесят восьмого по девяносто четвёртый. Я знаю про него больше, чем думают. Я с весны этого года - перестал считать его своим. По причинам, которые тебе не скажу, но которые есть. Я тебе сейчас не предложу - сесть и всё рассказать. Но я тебе скажу одну вещь, которую ты должен узнать.

Я молчал.

— Стеблин - готовит на сентябрь крупное движение. Не по тебе - по линии собственной. Финансовое. Через свои каналы он переводит сейчас за рубеж активы. Большие активы. По нашим оценкам - порядка двадцати - тридцати миллионов долларов. Время - до конца сентября. Канал - через одну фирму в Чехии.

— В Чехии?

— В Чехии. Я тебе называю это, потому что я знаю, что ты по этому каналу - тоже что-то знаешь. У тебя есть имена, у меня есть числа. Если ты когда-нибудь захочешь это сложить - мы можем это сделать.

— Виктор Семёнович. Зачем вам это?

Макаров посмотрел на меня. Долго.

— Андрей. Стеблин в декабре или январе уходит. Так или иначе. Либо он сам уйдёт, либо его уйдут. Я в этом году решил, что хочу - чтобы его уйдут. Не потому что я хороший. Потому что я в системе, и в этой системе на Стеблина сейчас - запрос на убрание. Я этот запрос не я создал, но я его слышу. И я в нём участвую с той стороны, где он будет реализован. Если ты готов - я готов с тобой.

— А если я не готов?

— Тогда мы с тобой в этом кабинете в последний раз. Я тебя - не трону, не буду давить. Я тебе - просто дал информацию, ты её используешь как хочешь, и мы расходимся.

Помолчали.

— Виктор Семёнович.

— Да.

— Я подумаю.

— Сколько времени тебе?

— Неделю.

— Хорошо. Через неделю - пятница, второе сентября. В четырнадцать. Здесь же. Скажешь.

— Скажу.

— И, Андрей.

— Да.

— Я тебе сейчас откровенно. Если ты после моих слов пойдёшь к Стеблину или к кому-то из его людей и расскажешь - мне будет, что тебе предъявить. Я подстраховался. Но - я не хочу тебе ничего предъявлять. Я тебе предложил - искренне. Если откажешь - откажи и иди.

— Я понял.

— Свободен.

Я встал. Вышел.

В приёмной мне капитан кивнул, проводил до проходной. Я отдал пропуск. Юра меня ждал у машины.

— Куда?

— В прокуратуру. Лапшину доложу.

Лапшин выслушал меня молча.

Когда я закончил, он встал, прошёлся по кабинету, выглянул в коридор, закрыл дверь плотнее. Сел обратно.

— Андрей.

— Да.

— Это - либо очень хорошо, либо очень плохо.

— Я тоже так подумал.

— Если Макаров искренне - у нас союзник в МО, который нам поможет посадить Стеблина и не светит. Это - очень хорошо.

— А если не искренне?

— Тогда это провокация. Стеблин знает про твою работу и хочет тебя выманить. Через Макарова он тебе подаёт ложную приманку - на тридцать миллионов и на канал в Чехии. Ты на это ведёшься, идёшь рыть, попадаешь в подставу, тебя берут.

— Лапшин. Я в Чехию рыть и не собираюсь сам. У меня уже есть Снегирёва, у нас есть Боргман.

— Я знаю. Но если Макаров - провокация, он не знает, насколько ты глубоко уже зашёл. Он, может быть, думает, что ты в начале пути. И что приманка для тебя - в новинку.

— Он не дурак, он понимает, что я уже в работе.

— Может быть. Но ты не знаешь, насколько он понимает. Может, он знает, что у тебя есть Снегирёва. Может, не знает.

Помолчали.

— Что мне делать?

— Андрей. У нас неделя. Подумаем. Я с Михалычем посоветуюсь. Ты с Шерманом - тоже. И решим в конце недели.

— Хорошо.

— И - сейчас. Никому больше про Макарова. Только мне, Михалычу, Шерману. Не Снегирёвой, не Авдеевой.

— Не им. Понял.

— Иди работай.

Я вышел.

Среду и четверг я обдумывал.

Шерман, к которому я зашёл в среду вечером, выслушал. Долго молчал. Потом сказал:

— Андрей. Макаров - я его не знаю лично, но фамилию слышал. Если он шесть лет под Стеблиным сидел - он знает не меньше Боргмана. Может быть, больше. Если он на нашу сторону переходит - это для нас огромное усиление. Если он провокатор - вы влипнете.

— Лев Аронович. Как мне это различить?

— Никак. Полностью - никак. Но - есть один тест. Если он искренний, он на следующей встрече даст вам что-то проверяемое. Конкретное имя, конкретный счёт, конкретную дату. Что-то, что вы через свои каналы можете проверить, не выходя на сам Чехию. Если он провокатор, он будет давать общие слова, без проверяемых деталей. Будет ждать, что вы сами рванёте проверять и зайдёте в ловушку.

— Понял.

— И ещё. Андрей. Если Макаров - искренний, у него тоже свои интересы. Не альтруизм. Он сам сказал - в системе запрос на Стеблина. Значит, кто-то в системе хочет Стеблина убрать и поставить на его место кого-то другого. Возможно - самого Макарова. Возможно - того, кто Макарову покровительствует. Вы для них - инструмент. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— Это - не значит, что не работать. Это значит - работать с открытыми глазами. Помнить, что у вас своя цель - посадить Стеблина. У них - другая, поставить нового. Цели пересекаются на этапе ареста. Дальше - расходятся.

— Понял.

— Я бы согласился с Макаровым. Аккуратно. С проверкой на следующей встрече.

— Спасибо, Лев Аронович.

— Не за что.

Михалыч - выслушал в четверг, не сказал почти ничего. Сказал только:

— Андрюш, я тебе по этому не советчик. Это - твоя сторона работы, не моя. Если решишь идти с Макаровым - я тебе подстрахую от силового давления. Дальше - сам.

Лапшин - в пятницу вечером, перед моим решением, мне сказал:

— Андрей. Я склоняюсь к тому, чтобы согласиться. Но не на эмоциях, как Михалыч сказал бы. По расчёту. Макаров - может быть нам очень полезен. Риск - есть, но управляемый.

— Хорошо.

— В пятницу второго - идёшь, говоришь «согласен». Но - условия ставишь. Первое - все встречи только тет-а-тет, без посредников. Второе - все материалы, которые он передаёт, мы перепроверяем, прежде чем использовать. Третье - в любой момент можем выйти из договорённости, если что-то покажется не так.

— Принято.

— И ещё, Андрей.

— Что?

— Будь готов, что Макаров сам - не главный игрок. За ним стоит кто-то ещё. Может быть - кто-то очень высокий. Может быть - кто-то, кого мы знаем. Может быть - не знаем. Когда будешь работать с Макаровым - ищи, кто за ним.

— Буду.

В среду тридцать первого августа Миша вышел из больницы.

Я встретил его у Боткинской. Зина была с ним, и дочка с косичками. Миша - похудевший, бледный, с рукой на повязке (плечо ещё в фиксаторе), но - живой, улыбающийся.

— Андрей.

— Миша.

Обнялись - не сильно, осторожно.

— Янтарь привёз?

— Привёз.

Я достал кулёчек. Мишина дочка - её Зина назвала Светой - застенчиво взяла, посмотрела.

— Спасибо, дядя Андрей.

— Не за что, Светик.

Зина смотрела на меня. Спокойно.

— Зина.

— Да.

— Миша на месяц - в отпуск. С сохранением зарплаты. Я плачу.

— Андрей.

— Зина, не возражай. Это - не милостыня. Это - деньги, которые он мне отработал и продолжает отрабатывать самим фактом того, что вы все живы. Он на месяц уходит на восстановление. Через месяц - решим, возвращается ли. Если решит - возвращается на тех же условиях. Если не решит - уходит с двумя месячными выплатами.

— Андрей.

— Зина. Это - всё.

Она помолчала. Потом кивнула.

— Спасибо.

— Не за что.

Миша обнял меня - левой рукой, правая в фиксаторе.

— Андрей. Я через месяц - вернусь.

— Посмотрим.

— Я вернусь.

— Хорошо. Через месяц - посмотрим.

Они уехали - на такси, я их посадил. Свет в косичках помахала мне рукой из заднего окна.

Я постоял на тротуаре. Юра ждал меня у машины.

— Едем.

— Куда?

— Домой. Завтра у меня день.

В пятницу второго сентября я был у Макарова в четырнадцать ноль-ноль.

Тот же кабинет. Та же приёмная, тот же капитан, тот же Макаров за столом.

— Коршунов.

— Виктор Семёнович.

— Решение?

— Согласен. С условиями.

— Слушаю.

Я перечислил - что Лапшин мне продиктовал. Тет-а-тет. Перепроверка. Право выхода.

Макаров слушал внимательно. Когда я закончил, кивнул.

— Принимаю всё. По первому пункту - я с тобой буду один. По второму - я даже рад, что вы перепроверяете, у меня всё чисто. По третьему - в любой момент.

— Тогда я готов слушать.

Макаров открыл папку. Достал листок.

— Имя. Кальмаров Сергей Дмитриевич. Заместитель управляющего одного из коммерческих банков в Москве. Через него у Стеблина проходят суммы на конвертацию. Дата - последний крупный перевод был тридцатого июля, сумма - четыре миллиона долларов. Перевод ушёл в банк в Цюрихе, на счёт фирмы «Bridgenorth Limited». Получатель - формально швейцарская юридическая фирма, по факту - оболочка. Конечный адресат - Боргман в Праге.

Я слушал.

— Виктор Семёнович. А следующий перевод - когда?

— Планируется на середину сентября. Точную дату не знаю. По нашим источникам - в двадцатых числах, до конца сентября. Сумма - больше предыдущей, восемь - десять миллионов.

— Откуда у вас эти данные?

— Из моих источников. Не скажу.

— Понял.

Я записал имена и числа в маленький блокнот, который у меня был с собой. Макаров не возражал.

— Виктор Семёнович. Это - уже проверяемая информация. Я её через свои каналы проверю, и если она подтвердится - мы продолжаем. Если не подтвердится - я с вами выхожу.

— Понятно. Сроки?

— Десять дней. К пятнице двенадцатого сентября.

— Хорошо. Тогда следующая встреча - двенадцатого, в это же время.

— Согласен.

Макаров кивнул.

— Андрей.

— Да.

— Ещё одно. Не от меня - от тех, кто за мной.

— Слушаю.

— Когда Стеблина возьмут - его место займёт другой человек. Этому человеку нужны будут свои люди в системе. Молодые, способные, чистые. Если ты захочешь - тебе предложат повышение. Не сразу, через год-полтора. Но - предложат.

— Виктор Семёнович.

— Да?

— Я работаю не за повышение.

— Я знаю. Но - запомни. Когда наступит момент, ты сам решишь.

— Запомню.

— Свободен.

Вышел.

В коридоре, пока шёл к выходу, я подумал, что Макаров мне сейчас фактически назвал имя нового Стеблина. Не назвал. Но - сказал «человек, кому нужны свои люди». Этот человек - кто-то, кто с Макаровым связан. Возможно - сам Макаров. Возможно - кто-то его уровня.

Это была вторая нить - после самого Стеблина. Игра, которая идёт за креслом. Я в неё попал боком, но - попал.

Шерман был прав. У них своя цель. У меня - своя. Цели пересекаются на этапе ареста. Дальше - расходятся.

Дома вечером я записал в блокнот:

«Макаров - согласился. Условия принял. Кальмаров Сергей Дмитриевич, банк Цюриха, Bridgenorth Limited, Прага.»

«Сумма следующего перевода - 8-10 млн в двадцатых числах сентября.»

«Проверить через Снегирёву и Шермана к 12 сентября.»

«За Макаровым - кто-то стоит. Найти.»

«Миша - на восстановлении до конца сентября.»

«Седов на свободе. У нас в системе - утечка. Найти.»

«До чёрного вторника - один месяц, девять дней.»

Закрыл блокнот.

Иконка Николая стояла на месте.

За окном - сентябрь уже подкрался. Москва вечером пахла остывающим асфальтом и листвой, которая ещё не падала, но уже желтела.

Я лёг спать.

В голове - Кальмаров, Боргман, Маккой, Стеблин, Макаров, и кто-то за ним.

Узел затягивался.

Глава 17

ПРАГА

В субботу третьего сентября я с утра пошёл в прокуратуру.

В выходной - Лапшин у себя бывал нечасто, но в эту субботу он меня сам попросил приехать. С утра, до обеда, в кабинет. Никого не будет, поговорим спокойно.

Я зашёл в десять. Лапшин - в гражданском, в простом сером свитере, не в форме. Очки на носу, перед ним раскрытая тонкая папка.

— Андрей. Заходи. Закрой дверь.

Я закрыл, сел.

— Я по Седову проверил. Через ночь, через Боброва - наша картотека.

— И?

— Андрей. Это - не тот Седов.

— Не тот?

— Не тот. Седов Анатолий Викторович, который у тебя сейчас в материалах от Снегирёвой - тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения. Уроженец Калужской области. Прописан в Москве на Шаболовке с восемьдесят восьмого. Технический диплом, инженер. По нашей базе - судимостей нет.

— А наш?

— Наш Седов Анатолий Викторович - тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения. Уроженец Свердловска. Прописан был на Преображенке, потом, после нашего дела, переехал. По нашей базе он сейчас в Сергиевом Посаде, работает в одной охранной фирме. К Стеблину отношения не имеет, сидит ровно.

Я сидел и переваривал.

— Семён Игнатьевич. Однофамилец.

— Однофамилец. Тёзка по имени и отчеству, плюс-минус по году. Снегирёва, когда тебе принесла, тоже не разобралась - у неё была фамилия и подходящий возраст, и она решила, что это твой. Я её, когда её увижу, поправлю аккуратно. Чтоб не обиделась.

— Я ей сам объясню.

— Хорошо. Только - не сразу, дай мне с Бобровым окончательно сличить. К концу недели у меня будут две выписки на двух Седовых, я тебе их дам, ты передашь Снегирёвой. Спокойно.

— Принято.

— Андрей. Это - хорошая новость в одном смысле. У нас в системе утечки нет по этому каналу. Ты в среду переживал, что кто-то нашего Седова освободил - так вот, никто не освобождал. Дело по нашему Седову закрыто было аккуратно, в порядке, через прокурорское решение, я подписал. Он сейчас живёт тихо.

— А плохая новость?

— Плохая - что нам нечего «дёрнуть» по этой ниточке. У нас остаётся только Кальмаров от Макарова, и Боргман от Снегирёвой, и Маккой - твой. Седов из новой схемы - просто человек с похожей фамилией, у которого есть мутная фирма. Этого мало, чтобы по нему отдельно работать.

— Понял.

— Иди.

Вышел. Поехал к Шерману.

К Шерману я приехал в час дня.

Лев Аронович в субботу был - как обычно по выходным - в пижаме, с заваркой, с блюдцем варенья (на этот раз - грушевое, прозрачное, медовое). На столе - газета «Коммерсантъ», аккуратно сложенная.

— Андрей. По вторнику вашему?

— По вторнику.

— Выкладывайте. Я подумал.

Я выложил. Имя Кальмарова, банк в Цюрихе, Bridgenorth Limited, четыре миллиона тридцатого июля, ожидаемый перевод восемь-десять миллионов в двадцатых числах сентября.

Шерман слушал. Когда я закончил, спросил:

— Какой банк?

— Кальмаров - заместитель управляющего одного из московских коммерческих. Названия Макаров не дал. Просил уточнять самим.

— Это - тоже тест.

— В каком смысле?

— В том смысле, что Макаров проверяет, насколько у вас сильная разведка. Если вы за неделю не выясните название банка - значит, вам в реальной работе по Стеблину делать нечего. Если выясните - значит, у вас есть свои источники, и Макаров будет с вами серьёзно работать.

— Понял. Как мне выяснить?

— Андрей. У меня в трёх московских коммерческих банках есть бывшие коллеги - на уровне начальников отделов. Я их знаю с семидесятых, по Госбанку. Я им позвоню сегодня вечером и спрошу - кто такой Кальмаров Сергей Дмитриевич. Если он в одном из этих трёх банков - я узнаю. Если в другом - они мне дадут телефон коллег из других банков, и через два-три звонка мы найдём.

— Сколько времени?

— Понедельник, может вторник. Не позже среды.

— Хорошо.

— А по Bridgenorth - я спрошу одного знакомого, который в восемьдесят девятом эмигрировал в Швейцарию. Он там - не в банковской системе, в торговле, но человек толковый, имеет связи. Он мне через знакомого юриста проверит, что это за фирма. Тоже - неделя.

— Спасибо, Лев Аронович.

— Не за что.

Помолчали.

— Андрей.

— Что?

— Ещё одно. Мне тут на этой неделе пришла записка.

— Какая?

— В понедельник. В почтовом ящике. Без обратного адреса, на простом листочке. Текст - короткий: «Льву Ароновичу. Я та, которая в феврале писала Андрею. Если он готов встретиться - пусть передаст через вас. Готова в любое время. Зоя».

Я замер.

— Лев Аронович.

— Да.

— Это - тот же почерк, что у меня на февральской записке?

— У вас февральская записка с собой?

— Дома.

— Привезите завтра. Сличим.

— Кто это «Зоя»?

— Я тоже не знаю. Я подумал - может быть, ваш контакт, и она через меня хочет выйти. Но я Зою у вас в кругу не знаю.

— У меня в кругу - тоже.

— Тогда - кто-то снаружи. Кто-то, кто знает, что я у вас в близких. И что вам через меня можно передать.

— Лев Аронович. У меня есть гипотеза.

— Какая?

— Кальмаров. У него жена. Она, может быть, в курсе того, что муж делает, и хочет работать против него. Или - ещё вариант - сама Кальмаров действует, муж не в курсе. По времени февральской записки - это совпадает с тем, что я тогда был в начале работы по Стеблину, но никаких имён ещё не имел. Кто-то - из жён или близких людей у Стеблина - меня тогда заметил и решил подать сигнал.

— Это - предположение.

— Только предположение. Но - стоит проверить.

— Да. Согласен.

— Лев Аронович. Передайте через какую-то форму - что я готов встретиться. На нейтральной территории. Один. Без свидетелей. Любое место и время по её выбору.

— Передам.

— Каким способом?

— У меня тоже есть способы. Не спрашивайте.

— Хорошо.

— И, Андрей.

— Да.

— Будьте осторожны. «Зоя» - может быть и провокацией. Кто-то увидел, что Макаров вам предложил сотрудничество, и решил подать вам ещё одну приманку. Чтобы вы окончательно высветились.

— Я с этим осторожен.

— Хорошо.

В воскресенье четвёртого сентября я съездил в Тверь.

Лера была уже почти на сроке. Живот опустился ещё ниже, ходить ей было тяжело. Доктор сказал - роды могут быть в любую неделю, начиная с конца сентября. По расчётам - срок к восьмому-десятому октября.

Я пробыл с ней полтора дня. Спал на диване рядом. Гулял с ней по двору, очень коротко. Привёз ей деньги - пачку долларов, которую она отдала Нине Петровне на сохранение (Нина Петровна сказала: «спрятала, ты не спрашивай куда»).

В понедельник утром уехал. Лера на этот раз меня уже не провожала до подъезда - она с утра плохо себя чувствовала, осталась в постели. Я поцеловал её, сказал, что приеду в конце сентября. Она кивнула, закрыла глаза.

В машине у Юры я думал - что в гл. 18 (как я её в голове называю - не глава, а просто следующий месяц жизни) Лера будет рожать. К десятому октября я должен быть у неё. До чёрного вторника один день. Это совпадение или график.

В понедельник пятого сентября вечером Шерман мне позвонил.

— Андрей.

— Лев Аронович.

— Сличил. Один и тот же почерк. Февральская и сентябрьская - один автор.

— Понял.

— И ещё. По банку - есть. Кальмаров Сергей Дмитриевич - заместитель управляющего «Гермес-Банк». Это коммерческий, не очень крупный, но с хорошей репутацией в финансовых кругах. Вырос на обслуживании внешнеэкономических операций.

— Внешнеэкономических.

— Внешнеэкономических. Это - то, через что Стеблин и работает. У них клиенты - крупные торговые компании, банки в Прибалтике, банки в Швейцарии. Мой знакомый - заместитель управляющего другого банка - сказал мне, что Гермес-Банк в своих кругах считается «не для всех». То есть - принимают избранных, не работают с улицы.

— Это - подтверждение Макарова?

— Частичное. Кальмаров действительно существует, действительно работает в банке, который реально занимается такими операциями. Что он лично занимается обналичкой для Стеблина - это пока ваше предположение. Но - предположение реалистичное.

— Спасибо, Лев Аронович.

— По Bridgenorth - результата пока нет, мой швейцарский знакомый ответит на той неделе. Но - он подтвердил, что фирма с таким названием в швейцарском реестре есть. Зарегистрирована не в Швейцарии, а на Кипре. Расчётный счёт - действительно в Цюрихе. Это уже многое.

— Многое.

— И ещё. По «Зое». Я через свой канал передал. Через два-три дня жду ответ.

— Спасибо.

— Андрей.

— Что?

— Берегите себя. Сейчас - очень важная неделя. Если Макаров искренний, мы выходим на полное подтверждение. Если провокация - ловушка раскроется. Будьте готовы и к одному, и к другому.

— Готов.

Положил трубку.

Сел.

На следующей неделе - встреча с Макаровым, и ответ от «Зои». Две развилки одновременно.

И до чёрного вторника - месяц и одна неделя.

Во вторник шестого сентября мне позвонил Сергей Павлович из Киева.

Я узнал его голос сразу. Хриплый, с украинским акцентом, спокойный.

— Андрей. Это Сергей Павлович. Помните?

— Помню. Здравствуйте.

— Как у вас дела?

— Нормально. У вас?

— Тоже. Я вам звоню по делу. У нас тут с моими коллегами - есть предложение. По нашему общему интересу.

— Слушаю.

— Андрей. Я с вами по этому телефону подробно говорить не буду. Я вам только скажу - что у нас в Праге сейчас сидит наш человек. Не наш украинский, а - общий, скажем так. Этот человек готов с вашими людьми поделиться тем, что у него по фирме «Bridgenorth Limited» накопилось. Накопилось много. Но - человек из Праги выезжать не может, по обстоятельствам. И ваш человек к нему ехать должен сам.

Я молчал.

«Bridgenorth Limited». Сергей Павлович назвал фирму, о которой я сам узнал от Макарова четыре дня назад. Это - либо невероятное совпадение. Либо - украинская сторона тоже копает в ту же сторону.

— Сергей Павлович. Откуда у вас название?

— У нас, Андрей, своя разведка. Мы по этой фирме копаем с весны. У нас - на неё уже досье. Мы вам предлагаем им поделиться - в обмен на то, что вы нам поделитесь, что у вас собрано по нашей теме.

— Понимаю.

— Если - согласны, ваш человек должен быть в Праге к концу сентября. Виза - за нашей стороной, мы оформим. Гостиница - тоже. Безопасность - тоже. От вас - человек.

— У меня нет в Праге никого.

— Поэтому я вам и звоню. У вас должен быть кто-то, кому вы доверяете и кто может уехать на три-четыре дня за границу. Не я к вам поеду в Москву - не по моей теме. И не кто-то из моих, я не могу засветить.

— Понял. Дайте подумать.

— Подумайте. Я вам перезвоню через два дня.

— Хорошо.

— До связи.

Положил трубку.

Сел на кухне. Открыл блокнот.

«Кого послать в Прагу.»

Кандидатов перебирал в голове.

Сам - не могу. Старший лейтенант военной прокуратуры в Праге без согласования - подсудно, плюс я и физически не уеду от Леры на три-четыре дня в её срок.

Михалыч - в принципе мог бы, но он мне в Москве нужен. И - засвет, он по линии своей КГБ-системы будет светиться через границу.

Шерман - возраст. Восемьдесят с гаком. Не уедет.

Лапшин - засвет служебный.

Снегирёва - засвет служебный.

Авдеева - засвет служебный.

Кравченко - старик, не уедет.

Миша - на восстановлении, рука в фиксаторе.

Юра - семья, ребёнок, не пускают одного.

Костя - семьи нет, без обязательств. Могу. И - афганец, бывший сапёр, спокойный, толковый.

Костя.

Да.

Я записал в блокнот: «Костю».

И - «спросить его сначала».

В среду седьмого сентября я с Костей поговорил.

Он зашёл ко мне домой утром, до начала смены Юры. Сел на кухне, выпил чая.

— Костя.

— Андрей.

— У меня к тебе дело. Не охранное, другое.

— Слушаю.

Я ему объяснил. Прага, контакт от моих людей, документы по фирме, через которую идут деньги Стеблина. Его задача - приехать, встретиться с человеком, забрать документы, привезти.

Костя слушал. Когда я закончил, спросил:

— Без оружия?

— Без. Через границу с оружием - сядешь за бугром. Оружия нет, ты турист.

— А там - встретят?

— Сергей Павлович обещал безопасность. Но - я не знаю, насколько ему верить полностью. Поэтому - честно. Риск есть.

— Сколько мне платишь?

— Сколько скажешь.

— Тысячу долларов - за поездку. Плюс расходы.

— Договорились.

— Андрей.

— Что?

— Я согласен.

— Костя.

— Что?

— Подумай ещё. Это - не охрана у подъезда. Это - другое.

— Я подумал. Я согласен. Я с восемьдесят шестого сапёр, у меня в Афгане каждый день был такой риск. В Праге - в худшем случае меня задержат. Не убьют. Это - не страшно.

— Хорошо.

— Когда?

— В двадцатых числах сентября. Точную дату Сергей Павлович назовёт. Ты к этой неделе - готовься. Загранпаспорт у тебя есть?

— Есть. Давнишний, советский, выдан в восемьдесят девятом, действителен до двух тысяч четвёртого.

— Хорошо. Виза - они оформят.

— Принято.

Помолчали.

— Костя.

— Что?

— Спасибо.

— Не за что. Я работу делаю.

Ушёл.

В четверг восьмого сентября мне Шерман передал через посыльного маленький конверт.

Внутри - листочек. Тот же почерк, что в феврале. Текст:

«Андрей. В пятницу девятого сентября в семь вечера, кафе „Север" на Тверском бульваре. Сяду в углу, у окна. Узнаете - тёмно-зелёное платье, на левой руке часы золотые, мужские. „Зоя"»

Я прочитал. Ещё раз прочитал.

Имя «Зоя» в кавычках. То есть - сама знает, что это псевдоним. Часы мужские - возможно, мужа. Знак узнавания.

Завтра в семь.

Я записал в блокнот.

И - решил не предупреждать Михалыча. И - не предупреждать Юру. Идти - один. На «Зою» - приду один. Если там провокация - я её пойму на месте и развернусь.

Это была - может быть - ошибка. Но я её принял.

В пятницу девятого сентября в семь вечера я был у кафе «Север» на Тверском бульваре.

Юре я сказал, что буду ужинать у Шермана. Юра меня высадил у Маросейки, я подождал, пока он отъедет, и пошёл пешком к Тверскому. Это против правил. Я знал.

Кафе «Север» было небольшое, на десять-двенадцать столиков, советского типа, с белыми скатертями и пластиковыми цветами в вазочках. В углу у окна - сидела женщина.

Тёмно-зелёное платье. На левой руке - крупные золотые часы, мужские, с массивным браслетом. Лицо - ей было под сорок, может, сорок с небольшим. Волосы тёмно-русые, аккуратно убранные. Глаза - карие, внимательные. Не красавица, но - привлекательная. Лицо человека, привыкшего себя держать.

Я подошёл. Сел напротив.

— «Зоя».

— Андрей.

— Спасибо, что позвали.

— Спасибо, что пришли. Я ждала с февраля.

Помолчали.

К нам подошла официантка. Я заказал чай, «Зоя» - то же самое.

Когда официантка ушла, «Зоя» положила на стол свою сумку - небольшую, лаковую. Открыла, не заглядывая внутрь.

— Андрей. Меня зовут не Зоя. Меня зовут Ольга Кальмарова. Я - жена Сергея Дмитриевича Кальмарова, заместителя управляющего «Гермес-Банка». Вы его, я знаю, через своих людей вычислили на этой неделе.

Я ничего не сказал.

— Я знаю, что вы вычислили, потому что у моего мужа в кабинете в среду на этой неделе кто-то задавал по телефону вопросы о нём - незнакомым моему мужу людям. Сергей вернулся домой расстроенный. Сказал жене - «к тебе вопросы стали поступать». Я поняла, что это - по моей линии.

— По вашей линии?

— Андрей. Я в феврале вам в дверь засунула записку. С «Зоей», без подписи, со словами «не верьте Маккою». Это была я.

— Откуда вы тогда меня знали?

— Я тогда вас не знала по имени, я знала вас как «лейтенанта в погонах, который заходил в РАИД в декабре». Я в РАИДе работала тогда секретарём. Не у Маккоя - у его заместителя, Серебрякова. Я там просидела месяца три, до марта, потом ушла. За эти три месяца я насмотрелась столько, сколько за десять лет жизни не видела. И - я тогда поняла, что вы - не «клиент». Вы - кто-то другой. Я по вам это видела.

Я молчал.

— Андрей. Я у Маккоя в РАИДе оказалась не случайно. Меня туда направил мой муж. Сергей. Чтобы я там работала и - сообщала ему, что и как происходит. Мой муж и Маккой - партнёры. И мой муж - тоже партнёр Стеблина. Я об этом знаю с девяносто третьего года. Когда я начала это понимать, я начала собирать. Не для прокуратуры, не для правосудия - для себя. Чтобы у меня было, на что развестись и не оказаться нищей, если что. Сергей у меня - не лучший человек. Вы понимаете.

— Понимаю.

— Я ушла из РАИДа в марте, потому что у меня в феврале родился внутренний срок. Я поняла, что если останусь - буду соучастницей, и меня вместе с мужем посадят, когда оно лопнет. А оно лопнет, я в этом не сомневаюсь. Я ушла, и с марта я живу с мужем в режиме - он меня уже подозревает, но доказательств у него нет. Я делаю вид, что я - просто домохозяйка. Он делает вид, что мне доверяет.

Помолчала.

— Андрей. У меня в сейфе у одной знакомой есть пакет документов. Копии договоров, банковских выписок, переписки между моим мужем и одной фирмой в Праге. Эта фирма называется Bridgenorth Limited. Зарегистрирована на Кипре, расчётный счёт в Цюрихе. Через эту фирму мой муж за последние полтора года провёл около пятидесяти миллионов долларов из России в Чехию. По этим документам - есть прямая связь моего мужа со Стеблиным. Прямая. По именам, по подписям, по числам.

— Ольга.

— Что?

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Я вам это передам - в обмен. Не на деньги. На две вещи. Первое - что в момент, когда вы Стеблина и моего мужа берёте, моё имя нигде не звучит. Я остаюсь чистой, я остаюсь вне дела. Я получаю развод, я получаю свою долю имущества, и я уезжаю отсюда. Куда - моё дело. Второе - что вы мне сейчас расскажете, насколько у вас всё серьёзно. Чтобы я знала, что я документы не зря отдаю. Чтобы я понимала - реальное это дело или нет.

Я подумал. Долго.

Если она искренняя - это золотая жила. У меня будут все доказательства, которые мне нужны. Прямые. С подписями.

Если она провокация - меня сейчас вербуют через сложную схему. И я подаю себя сам.

Но у меня - вот что: она знает Bridgenorth Limited. Я это название узнал три дня назад от Макарова, через два дня его подтвердил Шерман через Швейцарию. Если она с провокаторами - они должны были это название знать. Но Макаров мне его дал в пятницу. Между пятницей и средой - четыре дня. Если за это время некий «штаб» подготовил Ольгу Кальмарову с её историей - это очень быстро.

А если она искренняя - это вписывается. Она с весны живёт в режиме, она в феврале мне дала первый сигнал, она следит за тем, что вокруг мужа происходит, и в среду заметила вопросы в его кабинете - и решилась.

Я склонился ко второму.

— Ольга.

— Что?

— Я согласен на ваши условия. По первому - в день, когда мы возьмём, ваше имя не прозвучит. По второму - вот что у меня есть. Я работаю над делом по Стеблину с зимы. У меня - свой круг людей, который это поддерживает. У меня - источники в военной системе, в гражданской прокуратуре, и в нескольких других местах. У меня - материалы по линии украинского следа, по линии чешского следа, по линии Маккоя. Дело - серьёзное. К концу года, если не раньше, мы Стеблина задержим. Это - не моё одного желание, это решение нескольких людей в системе.

— Спасибо.

— Что делать с документами?

— Я вам их передам через знакомую, в чьём сейфе они лежат. Дам вам адрес и время. Не я вам передам - я не хочу появляться. Знакомая - просто отдаст вам пакет.

— Когда?

— На следующей неделе. После того как я перепроверю свою знакомую - чтобы она была в этот день дома.

— Принято.

— Андрей.

— Что?

— У меня к вам одна просьба сверх. Личная.

— Слушаю.

— Когда возьмёте мужа - не давайте ему о моём участии узнать. Никогда. Если он узнает, что я его сдала, он не успокоится. Он меня найдёт - где бы я ни была. У него такие связи.

— Договорились.

— Спасибо.

Помолчали. Чай у нас на столе уже остыл, мы его так и не пили.

— Ольга.

— Что?

— Откуда у вас часы мужские?

— Это не мужа. Это - моего отца. Он умер в восемьдесят восьмом. Я их ношу на левой руке, на правой - женские. Мне так комфортнее.

— Понятно.

— Андрей.

— Что?

— Спасибо вам.

— Не за что.

Она встала. Положила деньги за чай на стол. Ушла, не оборачиваясь.

Я остался.

Чай у меня в стакане был - холодный, нетронутый, с лимоном на дне. Я сидел, смотрел на него, и думал, что у меня сегодня в голове - не одна развилка, а две сошлись. Прага через Сергея Павловича. И - Кальмарова, которая мне даст всё прямо в руки.

Это могло быть слишком хорошо. Могло быть - подстава. Могло быть - просто удача.

Я не знал.

Но в любом случае - на следующей неделе у меня будет понимание.

Дома я записал в блокнот:

«Седов - однофамилец, не наш. Снегирёвой объяснить аккуратно.»

«Кальмаров - Гермес-Банк. Подтверждено.»

«Bridgenorth - Кипр, счёт в Цюрихе. Подтверждено.»

«„Зоя" - Ольга Кальмарова, жена. Документы на следующей неделе.»

«Костя - в Прагу в двадцатых числах, к человеку Сергея Павловича.»

«Макаров - встреча в понедельник двенадцатого.»

«До чёрного вторника - один месяц, два дня.»

Закрыл блокнот.

Иконка Николая стояла на столе.

Я в этот вечер сидел долго. До трёх ночи. Думал.

Завтра - суббота. Воскресенье - тоже. В понедельник - Макаров. Со среды - ждать документов от Ольги. В двадцатых - Костя летит в Прагу.

Лера - в Твери. Срок - ровно месяц до родов.

Я лёг спать в четвёртом часу. Уснул не сразу.

В голове - стол с чаем, женщина в зелёном платье, мужские золотые часы на её левой руке.

«Мне так комфортнее.»

Глава 18

ГАЦОЕВ ИДЁТ ВА-БАНК

В понедельник двенадцатого сентября я был у Макарова в четырнадцать ноль-ноль.

Тот же кабинет, тот же серый свет за окном, та же приёмная с молодым капитаном.

Макаров встал из-за стола, когда я вошёл. Это была - перемена. В прошлый раз он сидел.

— Андрей. Заходи.

— Виктор Семёнович.

Сел. Он напротив. Не за стол - на стул рядом. Это тоже было ново.

— Проверил?

— Проверил. Кальмаров - есть, Гермес-Банк - есть, Bridgenorth Limited - есть, кипрская оболочка со счётом в Цюрихе. Всё подтверждается.

— Через кого?

— Через свои источники. Не назову.

— Не настаиваю. Отлично.

Помолчали.

— Виктор Семёнович.

— Да?

— У меня есть дополнительная информация. Но я её сначала хочу обсудить с моим руководством, и потом уже с вами поделюсь. Это - честно.

— Принято. Только - сроки?

— На этой неделе.

— Хорошо. На этой неделе ты с какой-то новостью ко мне выйдешь?

— С новостью.

— Хорошо.

Помолчали.

— Андрей, -сказал он. - Я тебе сейчас одну вещь скажу. Не от меня, от моего руководства.

— Слушаю.

— Стеблин на этой неделе - в нервах. Через свои источники в его окружении я знаю, что он в субботу собрал у себя в кабинете трёх человек и провёл с ними двухчасовое совещание. Тема - «утечка». Стеблин понимает, что что-то идёт не так. Он не знает - что именно, но видит сигналы. Перевод на тридцатое июля он, может быть, уже считает раскрытым. Он сейчас будет тороплив. И - может, опасен.

— Опасен в каком смысле?

— Может пойти на действия, которые до этой недели не делал. Может попытаться через свои каналы выйти на тебя. Может попытаться через систему - подвинуть твоего Лапшина с должности или загрузить его делами, чтобы ты остался без прикрытия. Может - попытаться силовое.

— Силовое уже было в августе.

— То - не его, то - Маккой через Гацоева. А Стеблин может попробовать своё. Через своих военных. Они у него есть.

— Понял.

— И ещё одно. Стеблин по своим расчётам - двадцатых чисел сентября ждёт большой перевод. Тех самых восьми - десяти миллионов. Если перевод сорвётся - Стеблин паникует. Если - пройдёт спокойно - у него психология «всё под контролем», и он несколько недель будет бездействовать.

— А вы хотите, чтобы перевод сорвался?

Макаров посмотрел на меня. Ровно.

— Я хочу, чтобы он прошёл. Чтобы Стеблин расслабился в конце сентября. И чтобы мы его в начале октября взяли тёпленьким.

— Понял.

— Андрей. Это - между нами. Не в твой рапорт.

— Не в мой.

— Хорошо.

Помолчали. Я встал.

— До связи, Виктор Семёнович.

— До связи. Ты на следующей неделе ко мне выйдешь?

— Скорее всего.

— Жду.

Вышел.

В коридоре я подумал, что Макаров мне сейчас сказал важное. Он хочет, чтобы Стеблина взяли в начале октября. Это - около чёрного вторника. Это совпадает с моим знанием.

Если Стеблина возьмут в первых числах октября - это до моего знания о том, что его арестуют пятнадцатого октября. То есть - либо мой план совпадёт, либо я что-то сдвину к более раннему сроку. К десятому, скажем.

Это надо было обдумывать. Я положил себе сделать это к концу недели.

Во вторник тринадцатого сентября мне пришёл конверт.

Через дверь подъезда, без посторонних, без следов. Простой коричневый конверт, ничего на нём не написано. Внутри - маленькая записка от Ольги Кальмаровой:

«Среда 14 сентября. Переулок Сивцев Вражек, дом такой-то, квартира двенадцать. С двенадцати до двух часов дня. Знакомую зовут Ангелина Михайловна. Постучите - она откроет, выдаст пакет. Не задерживайтесь. Ольга.»

Я записку прочитал. Сжёг над пепельницей. Адрес записал в блокнот.

В среду четырнадцатого в час дня я был у Сивцева Вражка, у дома указанного. Юра ждал на машине в начале переулка. Я поднялся на третий этаж, постучал. Открыла женщина лет шестидесяти, в халате, в очках. Лицо - спокойное, ничего не выражающее.

— Мне пакет. От Ольги.

— Заходите.

Зашёл. Маленькая прихожая, обои в цветочек, запах - старая квартира с книгами. Ангелина Михайловна не пригласила меня в комнаты. Она ушла, через минуту вернулась со свёртком - плотный, размером с книгу, обёрнутый в коричневую бумагу, перевязанный шпагатом.

— Это вам.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я не от себя. Идите.

Вышел. Свёрток прижал к груди под пиджаком. Спустился. Сел в машину.

— Куда? -спросил Юра.

— Домой.

Дома я свёрток развернул на кухне. Внутри - аккуратная папка с тонкими прозрачными файлами. В файлах - бумаги. Договоры на нескольких языках. Банковские выписки. Копии переписки. Фотокопии чеков. Фотокопии паспортных страниц - не Кальмарова, чужие, в латинице, кипрские, чешские.

Я смотрел на это и понимал, что у меня в руках - то, что мне нужно.

Сидел и листал часа два. Не перечитывал внимательно, потому что бумаг было много - но просматривал. Имена Стеблина, Кальмарова, Боргмана, Маккоя - встречались на разных страницах, в разных документах, в разных контекстах. Связки были - прямые. Между Стеблиным и Кальмаровым - подписанная служебная записка девяносто третьего года, на бланке Минобороны, с резолюцией. Между Кальмаровым и Боргманом - копии банковских платёжных поручений, более десятка, на разные суммы. Между Боргманом и Маккоем - копия договора об оказании консультационных услуг, на чешском языке, с подписями обоих.

Это был - материал для дела. Прямой.

Я вечером отвёз материал к Геннадию Яковлевичу на Таганку. Положил в ячейку, сверху на конверт со «Стягом» и на пачки с долларами. Замки щёлкнули.

Геннадий Яковлевич меня проводил.

— Андрей. У вас всё в порядке?

— Всё.

— Вы сегодня тяжелее, чем обычно.

— Всё в порядке.

— Хорошо.

Вышел.

Дома вечером я записал в блокнот:

«Документы получены. В ячейке. Полный комплект - стороны, суммы, даты, подписи.»

«К Лапшину - утром в четверг.»

В четверг пятнадцатого сентября утром я был у Лапшина с папкой - не с оригиналом, с копией, которую я ночью на работе сделал на ксероксе, никому не показывая.

Лапшин папку взял, открыл, начал листать.

Первый файл. Второй. Третий. Десятый.

К пятнадцатому он оторвался от папки, посмотрел на меня. Ничего не сказал. Снова стал листать. Дошёл до конца.

Закрыл папку. Положил на стол. Снял очки. Протёр.

— Андрей.

— Семён Игнатьевич.

— Это - всё, что нам нужно. Этого хватит, чтобы вместе с тем, что у нас уже есть, открыть дело.

— Я знаю.

— Откуда у тебя?

— От «Зои».

— «Зоя» - это?

— Жена Кальмарова. Ольга Кальмарова. Сама вышла на меня в феврале, тогда - запиской. На прошлой неделе - я с ней встретился. Она передала.

— Условия?

— Её имя нигде не звучит. В деле она - неизвестная, документы пришли «из анонимного источника». При аресте Кальмарова - её не трогать.

— Согласен. По таким материалам - анонимный источник проходит, я объясню. Чисто.

— Хорошо.

Лапшин помолчал.

— Андрей. Мы открываем дело на следующей неделе. Я с понедельника начинаю готовить постановление. Ты - подключайся как соисполнитель. По линии военной прокуратуры - я единственный, кто за этим стоит, формально. Авдеева - подключится со стороны генпрокуратуры по гражданским эпизодам. Снегирёва - её ассистент.

— А Макаров?

— Макаров - в материалах не звучит. Он - параллельно. Если его люди возьмут Стеблина по своему каналу - хорошо, у нас на руках доказательная база, мы на ней тащим обвинение. Если они не успеют - мы сами Стеблина задерживаем и предъявляем.

— Когда будем готовы?

— К десятому октября. Раньше - не успеем.

— К десятому.

Я посмотрел на Лапшина. Он понял.

— Что?

— Семён Игнатьевич. Мне нужно к десятому быть в Твери.

— У Леры?

— У Леры. Срок ровно в эту неделю. Доктор говорит, между двадцать пятым сентября и пятым октября.

Лапшин кивнул.

— Андрей. Я тебя в этот момент не загружу. Если задержание пойдёт двадцать пятого - ты будешь в Москве. Если позже - я тебя отпущу в Тверь, операция пойдёт без тебя. Я в роддоме за тебя постоять не могу.

— Спасибо, Семён Игнатьевич.

— Не за что.

Помолчали.

— Иди работай.

Я вышел.

В пятницу шестнадцатого Костя получил инструкции от Сергея Павловича через мой канал. Виза - оформлена на двадцать первое сентября, поезд из Москвы до Праги через Чоп, гостиница в центре Праги, имя контактёра, место и время встречи. Костя билеты получил, вещи собрал.

Он зашёл ко мне домой в субботу семнадцатого вечером, попрощаться.

— Андрей.

— Костя.

— Я уезжаю во вторник вечером. Поезд вечером, утром в среду в Праге.

— Понял.

— Если что - ты Михалычу скажи, что я был.

— Не «если что». Ты вернёшься.

— Конечно. Просто - на всякий случай.

— Не надо «на всякий случай». Костя, иди и возвращайся. Через пять дней ты будешь обратно в Москве. Я тебе - уже к пятому октября заплачу всё.

— Понял.

— Береги себя.

— Я Костя Поляков. Я себя берегу с восемьдесят шестого.

— Хорошо.

Обнялись - впервые за всё наше с Костей знакомство. Кратко, по-мужски, с похлопыванием по плечу.

Костя ушёл.

Я остался в кухне.

Поезд во вторник вечером. Возвращение - воскресенье двадцать пятое. В этот же день, может быть, Лера будет рожать.

В воскресенье восемнадцатого сентября мне позвонил Михалыч.

— Андрюш.

— Дим.

— Ты в Москве?

— В Москве.

— Я к тебе сейчас подъеду. С Никитиным. Заберём тебя. Поедем.

— Куда?

— К Боброву. У него на даче, под Звенигородом, сегодня небольшое мероприятие. Полковники, прокуроры, кто-то ещё. Бобров просил привезти тебя - он давно тебя не видел.

— Михалыч. Я на дачу не хочу. У меня дел много.

— Андрюш. На один день. Приедем к двенадцати, к шести вернёмся в Москву. Бобров - старик, ему важно тебя видеть. Я тебя прошу.

— Хорошо.

— Через час буду у твоего подъезда.

Положил трубку.

Сел.

Бобров - это был полковник из книги первой, мой старший коллега из главной военной прокуратуры. Я с ним в этом году виделся два раза, оба - коротко, в коридоре. К нему на дачу - не выезжал. Если он позвал - значит, что-то есть. Михалыч попусту меня бы не уговаривал.

Через час Михалыч был у моего подъезда. Никитин за рулём «Волги», бежевой, той самой, с иконами на торпеде. Сам Михалыч на переднем правом. Я сел сзади.

Юра остался в Москве - он на сегодня был в дневной смене у моего подъезда, я ему сказал, что я с Михалычем и Никитиным еду на дачу к Боброву, ничего страшного. Юра кивнул, остался.

Это была вторая моя ошибка. Первая - встреча с «Зоей» в кафе одному. Вторая - выезд из Москвы в одной машине, с одним водителем, без сопровождения.

— Дим.

— Что?

— А Костя где?

— Костя в Чертанове, у тёщи. Что-то у тёщи с сердцем, он туда поехал в субботу, сегодня вернётся к вечеру.

— Понял.

Тронулись.

Никитин вёл аккуратно, как всегда. По Можайке, потом - на Звенигород. Дорога мне была знакома - я по ней не первый раз ехал, но - давно, ещё в конце прошлого года.

— Как Тамара? -спросил я Никитина.

Он посмотрел на меня в зеркало.

— Нормально. Серёжке в начале сентября в школу пошёл. В первый класс.

— Поздравляю. Серёжка в школе?

— Серёжка в школе. Машка в детском саду остаётся, ей в следующем году в школу.

— Хорошо.

— Тамара осенью на работу выйдет, на полставки, в библиотеку районную. Раньше она бухгалтером была, но сейчас бухгалтерия для неё тяжело, она в библиотеку устроилась. Спокойнее.

— Хорошо.

Помолчали.

— Андрей.

— Да?

— Я тебе скажу. Я после октября - на пенсию. Лапшин уже знает. Я с ноября - всё. Пенсия плюс какая-то подработка, может, в гараже у соседа, у него там фирма, ему нужен бухгалтер по машинам.

— Хорошо, Слава.

— Ты не обижаешься, что я с тобой до сегодняшнего дня?

— Не обижаюсь.

— Я просто хочу - до того момента, как у тебя по делу будет ясность. Чтобы не уходить в момент, когда тебе кто-то нужен. Сейчас, я смотрю, ты с тремя ребятами и с Михалычем, у тебя система устаканенная. Я - могу выходить, не подведу.

— Слава. Ты молодец.

Михалыч на переднем сиденье молчал, смотрел в окно.

Мы выехали за МКАД. По Можайскому шоссе шли быстро - воскресенье, поток на дачи в основном уже разъехался ранним утром, к обеду движение редкое. Километра через тридцать - свернули на местную, к Звенигороду.

И тут - я увидел в зеркале.

«Москвич». Грязно-зелёный. Тот же, что в августе.

— Михалыч.

— Что?

— Сзади. «Москвич» зелёный. Это они.

Михалыч посмотрел в зеркало, побледнел.

— Слава. Жми.

Никитин на газ - и одновременно «москвич» на нас догонять. Расстояние сокращалось.

— Куда жать? Мы на просёлке, тут только прямо или в лес.

— Прямо. Не останавливайся.

«Волга» Никитина - не гоночная машина. Мощность - средняя. «Москвич» нас догонял - значит, у них что-то лучше под капотом.

Через минуту они были на расстоянии метров двадцати. Из правого окна показался ствол.

— Ложись! -крикнул Никитин.

Я лёг на сиденье, сполз ниже. Михалыч пригнулся справа.

Раздались выстрелы. Громкие, плотные, очередями.

«Волгу» сильно тряхнуло - пробили задний борт. Мне в спину - удар, но не пуля, осколок стекла, заднее окно разлетелось.

Никитин - визжал шинами, на газу. Машина рвалась. Я слышал, как в кузов били пули - в металл, глухо, частыми ударами.

Потом - короткая пауза. Они перезаряжались.

— Слава, в лес сворачивай! Через ямы! Они на «москвиче» там не пройдут! -крикнул Михалыч.

— Сворачиваю!

Никитин дёрнул руль влево. «Волга» прыгнула с дороги, через канаву, в лесополосу. Удар о бампер - сильный, я в спинку влетел. Михалыч матюгнулся.

Машина пошла по неровностям, прыгая, виляя. Деревья мелькали. Никитин уворачивался, вёл по узкому пространству между сосен.

Сзади - я услышал, как «москвич» затормозил. Они на трассе остались.

Через минуту Никитин выехал на просёлочную, узкую, заросшую. Сбавил.

— Дим. Кажется, оторвались.

— Кажется. Дай мне посмотреть.

Михалыч обернулся, посмотрел назад.

— Не вижу. Лес плотный. Если они знают эту просёлочную, они нас перехватят дальше. Жми.

— Жму.

Никитин нажал. Через минуту - и я увидел.

Красное пятно у Никитина на спинке сиденья.

— Слава. Ты ранен?

— Да.

— Куда?

— В правое плечо. Лёгкое. Веду.

— Тормози. Я сяду за руль.

— Не успею. Они нас догонят. Я веду.

— Слава.

— Я веду, Андрей. Пять минут продержусь. Смотри, тут впереди - перекрёсток с трассой, мы выйдем на трассу к Звенигороду, там населёнка. Они на трассе по нам стрелять не смогут.

— Жми.

«Волга» рвалась по просёлочной. Никитин одной рукой на руле, второй - за плечо, держал. Пиджак у него на спине быстро темнел.

Через две минуты впереди показалась трасса. Никитин - на газу - вылетел на неё, влево, к Звенигороду. Машин на трассе было немного, но - были.

— Дим, гони в первое ГАИ или в милицию. - Голос у Никитина - слабее.

— Гоним.

В Звенигороде я их вывел к местному отделению - я по карте помнил, оно у въезда. Никитин завёз «Волгу» во двор отделения. Из подъезда вышел дежурный - молодой лейтенант. Увидел нас - и побежал к машине.

— Что у вас?

— Огнестрел. Водитель ранен.

— Сейчас вызову.

Михалыч уже выскочил, открыл водительскую дверь. Никитин - бледный, серый, но в сознании. Михалыч его аккуратно выволок, положил на лавочку у входа в отделение.

— Слава. Слава, держись.

— Дим.

— Что?

— Ты Тамаре скажи, что я - её любил. До конца.

— Слава, ты её сам скажешь.

— Дим, не надо. Я знаю, что у меня. Пуля - в лёгком, я кашлял кровью пять минут. Я доехал. Это - всё, что я мог.

— Слава.

— Дим.

Он закрыл глаза.

Лейтенант с кем-то по рации связался. Через десять минут приехала «скорая». Никитина увезли. Я в скорую сел с ним. Михалыч остался - давать показания в местном отделении.

В скорой Никитин уже не говорил. Он дышал тяжело, неровно, хрипел. Врач, женщина средних лет, делала ему какие-то уколы. Я держал его руку.

— Слава. Мы доедем.

Он не открывал глаза. Только сжал мою руку - слабо, едва заметно.

В районной больнице Звенигорода Никитина увезли в операционную. Я остался в коридоре. Сел на жёсткую скамейку.

Через сорок минут вышел хирург.

— Вы родственник?

— Сослуживец.

— Не довезли. Пуля разорвала лёгкое и задела артерию. Остановить не успели. Сорок секунд.

— Понятно.

— Соболезнования.

Я кивнул.

Он ушёл.

Я сидел.

В голове - ничего. Пусто.

Михалыч приехал в больницу через час. Бледный, потерянный.

— Андрей.

— Не довезли.

— Я понял по твоему голосу.

— Слава умер.

Михалыч сел рядом со мной на скамейку. Положил руку мне на плечо. Не сказал ничего.

Сидели минут десять. Молча.

— Михалыч.

— Что?

— Тамаре сказать должны мы.

— Я скажу. Лапшина наберу, скажу ему, и потом мы вместе - я и он - к Тамаре. Сегодня вечером.

— Я с вами поеду.

— Поедешь.

Помолчали.

— Дим.

— Что?

— Это - кто? Гацоев?

— Гацоев. Я к нему сегодня поеду. Он, когда мы с ним разговаривали в августе, сам сказал - «Маккой передумает - я возвращаюсь». Маккой передумал. Гацоев вернулся.

— А договорённость?

— Договорённость в их мире держится, пока не приходит новая цена. Кто-то Гацоеву предложил больше, чем у меня под него закопано. И он пошёл.

— Маккой?

— Не Маккой. Маккой не настолько богат. Кто-то выше. Стеблин, скорее всего.

— Михалыч.

— Что?

— Я Маккоя на этой неделе закрою. Через дело. Через материалы.

— Андрюш. Сейчас не до Маккоя. Сначала - Слава. Потом - Тамара. Потом - Стеблин и Кальмаров. Маккой - в общем потоке возьмёт.

— Хорошо.

Помолчали.

В коридоре - тихо. На стене висели часы, они тикали. Двадцать минут пятого.

— Дим.

— Что?

— Как Слава воевал. До конца. Он же мог остановиться, я бы за руль сел.

— Не мог. Он знал, что я - в шоке, ты - в шоке, что он - в сознании. Один он мог нас вывести.

— Он нас вывел.

— Он нас вывел.

Помолчали.

— Михалыч. У него - дети. Серёжке семь, Машке пять. Тамара одна с ними останется.

— Я знаю. Андрюш, мы её не оставим.

— Не оставим.

К Тамаре мы приехали в восемь вечера.

С нами был Лапшин. И - Алёнка, Михалычева жена. Алёнка взялась поехать к Тамаре - женщине женщина нужна.

Тамара открыла дверь. Увидела наши лица - и поняла. Не закричала, не упала. Только сделала шаг назад, оперлась о косяк, и сказала тихо:

— Слава.

— Тамара. - Михалыч.

— Где он?

— В Звенигороде. В больнице.

— Жив?

— Нет.

Тамара закрыла глаза. Постояла так. Потом открыла глаза и посмотрела на меня.

— Андрей.

— Тамара.

— Это - из-за тебя?

— Да.

Она кивнула.

— Заходите.

Мы зашли. Дети уже спали - Серёжка и Машенька в маленькой комнате. Тамара провела нас на кухню, села, не плакала. Алёнка сразу пошла ставить чай.

Лапшин сел рядом с ней. Тихо начал говорить - что-то про похороны, про документы, про военную пенсию для семьи, про то, что прокуратура возьмёт на себя организацию. Тамара слушала, кивала. Не плакала пока.

Потом - я подошёл к ней.

— Тамара.

— Да.

— Я Серёжку и Машеньку - и тебя - не оставлю. Что бы ни случилось со мной дальше. У меня - есть деньги, у меня есть люди, я о вас позабочусь до того, как Серёжка вырастет и сам себе хозяин будет. Это - мой долг перед Славой, и я его выполню.

Она посмотрела на меня. Глаза - сухие.

— Андрей. Спасибо. Только - сейчас уйди. Дай я поплачу.

— Я уйду.

Я поцеловал её в щёку. Алёнка с ней осталась. Лапшин остался ещё. Михалыч - со мной.

Вышли на лестничную клетку.

— Дим.

— Что?

— Я еду к Лере. Сейчас. На ночь.

— Поезжай. Юра тебя свозит.

— Тебе - что?

— Я у тебя дома сегодня посижу. С Костей. Костя из Чертанова уже едет. Мы на твоей квартире будем, в случае чего. Завтра утром - ты вернёшься.

— Завтра во вторник я Костю в Прагу провожаю.

— Я знаю. Поедем вместе.

— Хорошо.

Обнялись.

Я пошёл к Юре. Юра меня ждал у подъезда уже с моим паспортом - я его попросил по телефону из Звенигорода захватить из квартиры.

— Юра. В Тверь. Сейчас.

— Понял.

Поехали.

В Твери я был к двенадцати ночи.

Лера спала. Я не стал её будить. Сел в кресле в её комнате, в полумраке, смотрел на её лицо.

Живот у неё под одеялом - был большой, заметный даже под покрывалом. Спала она ровно, спокойно, лицо во сне у неё было детское, мягкое.

Я просидел так до утра.

Перед утром, когда уже светало, она открыла глаза. Увидела меня. Сначала не поняла - думала, мне снится. Потом поняла.

— Андрей.

— Лер.

— Ты приехал.

— Приехал.

— Когда?

— Ночью.

— Что-то случилось?

Я подумал.

— Случилось. Никитин погиб.

— Слава?

— Слава.

Она долго молчала. Потом - заплакала. Тихо, без рыданий, просто слёзы потекли. Я подошёл, сел на край кровати, обнял её. Она прижалась ко мне.

— Андрей.

— Что, Лер?

— Если что - я с ребёнком одна не буду. Я с мамой, с тобой, с Алёнкой, с Тамарой, с кем-то. Слышишь?

— Слышу.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

— Хорошо.

Полежали.

— Лер.

— Что?

— Когда срок?

— Доктор сказал - между двадцать пятым и пятым октября. Скорее, около тридцатого.

— Я к тридцатому буду здесь.

— Хорошо.

Она ещё плакала тихо, потом заснула, прижавшись к моему плечу.

Я остался.

В понедельник девятнадцатого сентября утром я вернулся в Москву.

К двенадцати дня - был у Лапшина в кабинете. Лапшин встретил меня, протянул руку, я пожал.

— Андрей.

— Семён Игнатьевич.

— Ты в порядке?

— В порядке.

— Лера?

— Лера спит. Срок - на конец месяца. Я к этому времени - обязан быть в Твери.

— Будешь.

Лапшин помолчал.

— Андрей. По Никитину - я уже всё запустил. Похороны послезавтра в среду, в Москве. Военные похороны, я добился. Для Тамары - пенсия, для детей - стипендии, я с ректором МГУ через знакомого договорюсь по Серёжке, когда вырастет.

— Спасибо.

— Андрей. Гацоев.

— Что?

— Михалыч мне утром доложил. Он к Гацоеву поехал в воскресенье вечером, после похоронной встречи у Тамары. Гацоева в Москве не оказалось. Уехал.

— Куда?

— В Чечню.

— В Чечню.

— Уехал в субботу вечером, по нашим источникам. Сейчас - в Грозном. К нам в Москву - в ближайшее время не вернётся.

— Значит, он на нас сделал и сбежал.

— Сбежал.

— Михалыч его искать в Чечне будет?

— Не сейчас. Сейчас - не достанет. Скоро в Чечню войдут наши войска, ты это знаешь.

Я кивнул.

— Когда Маккоя возьмём?

— Андрей. По Маккою - в общем потоке. Когда возьмём Стеблина и Кальмарова - Маккой пойдёт следующим. По нашим материалам он - сообщник, может быть, организатор по чешскому каналу. Ему - срок пятнадцать-двадцать.

— Хорошо.

Лапшин помолчал.

— Андрей. Ты сегодня домой иди, отдохни. Завтра - похороны Серёжкиного отца. После похорон - на работу. По Стеблину - я с понедельника двадцать шестого начинаю готовить постановление. Ты - у меня в группе.

— Хорошо.

Вышел.

Дома Михалыч сидел на кухне с Костей. Костя - готов, чемодан собран, билет в кармане. Поезд в семь вечера.

— Андрей.

— Костя. Едь. Возвращайся.

— Возвращусь.

Михалыч его проводил на вокзал. Я остался дома.

В блокноте - не записывал в этот день ничего. Записывать было нечего.

В спальне - на тумбочке - лежал маленький свёрток. Два дня назад я его не заметил. Только сегодня увидел.

Развернул. Внутри - крошечные носочки, голубые, вязаные. И записка от Леры, тверская, на простом листочке: «Андрюш. Мама связала ребёнку. Я не успела тебе показать на той неделе. Сейчас пересылаю. Носи в кармане - на удачу».

Я смотрел на носочки. Очень маленькие. На месяц жизни.

В голове у меня одновременно - Никитин, с пулей в лёгком, и эти носочки.

Я положил их в карман пиджака.

В среду двадцать первого сентября мы хоронили Никитина.

На Хованском кладбище. Военные почести - почётный караул, залп, гроб с флагом. Тамара в чёрном платке, рядом дети - Серёжка маленький в чёрном костюме, Машенька в чёрной кофте. Лапшин, я, Михалыч, Алёнка. Бобров приехал, Воронов. Ещё несколько следователей и судебных, кого Никитин возил годами.

Когда гроб опустили, Тамара бросила первую горсть земли. Потом я. Потом Михалыч. Потом дети - Серёжке Тамара дала горсть, он бросил. Машенька - сама, маленькой рукой.

Залп.

Я смотрел - на залп, на дым, на флаг, на свёрток с маленькими носочками в кармане.

В голове было - что Никитин погиб за Михалыча и за меня, и что у меня в Твери ребёнок будет на руках через неделю.

Жизнь была - и одновременно - смерть. И они шли рядом, в одни и те же дни.

Вечером дома я записал в блокнот:

«Слава. Никитин. Хованское. Залп.»

«Тамара с детьми. Я обещал.»

«Гацоев в Чечне. Не достанется.»

«Костя в Праге. Жду в воскресенье.»

«Лера - срок к тридцатому.»

«Лапшин начинает дело двадцать шестого.»

«До чёрного вторника - двадцать дней.»

Закрыл.

Иконка Николая стояла на столе.

— Николай. Прости меня.

Иконка молчала.

Я лёг спать. Носочки положил на тумбочку, рядом с иконой. Голубые, маленькие.

Глава 19

МАККОЙ ЛОМАЕТСЯ

С четверга двадцать второго сентября я раздвоился между Тверью и Москвой.

В Твери была Лера. Срок ей доктор поставил - между двадцать пятым сентября и пятым октября, ближе к тридцатому. Я не мог быть в Твери постоянно - работа в Москве шла полным ходом, Лапшин с понедельника двадцать шестого собирался запустить дело по Стеблину, и я был в группе. Но и в Москве сидеть, не выезжая к Лере, я не мог.

Поэтому - режим. Понедельник, среда, пятница - в Москве. Вторник, четверг, суббота - в Твери. В воскресенье - по обстоятельствам.

Юра меня возил. Костя был в Праге. Михалыч сидел в Москве, на связи, координировал.

В Тверь - я приезжал к ней, спал на диване рядом с её кроватью, ел Нинины пироги, гулял с ней, очень коротко и медленно, по двору. Лера ходила тяжело, живот у неё опустился совсем низко, ноги отекали. Доктор приходил раз в три дня, слушал, мерил давление. Говорил: «всё хорошо, ждите».

В Москве - я работал. По утрам в прокуратуре - бумаги по постановлению. Вечерами - встречи с Лапшиным, с Авдеевой, с Снегирёвой. Раз в три дня - короткий разговор с Шерманом по телефону.

На четверг двадцать пятого - был назначен возврат Кости из Праги. Поезд приходил в шесть утра на Киевский вокзал.

В четверг утром в без четверти шесть я был на вокзале. Юра ждал в машине. Я стоял на платформе у пятого пути, куда приходил пражский.

Поезд опоздал на сорок минут. К без пятнадцати семь подкатил - длинный, с зелёными вагонами, с надписями на чешском и русском. Я смотрел на двери.

Костя вышел из шестого вагона. Один. С чемоданом - тем же, с которым уезжал. В пиджаке, в кепке, побритый.

Увидел меня. Подошёл.

— Андрей.

— Костя.

Обнялись.

— Цел?

— Цел. И с грузом.

— Всё взял?

— Всё.

— Идём.

В машине у Юры Костя достал из чемодана плотный пакет, завёрнутый в плёнку и обмотанный изолентой. Положил на заднее сиденье.

— Вот. Пражский комплект. Я не открывал, я по описи проверил. Контактёр сказал, что внутри - тридцать восемь документов. Я насчитал тридцать восемь. По темам - я не вникал, не моя работа.

— Спасибо, Костя.

— Не за что. Я работу делаю. Андрей.

— Что?

— Контактёр - чех, средних лет, в очках, по-русски говорит чисто. Сказал передать тебе словами: «Маккой про эти документы не знает. Он сейчас в Москве, к нам в Прагу не приедет до зимы. Если хочешь его взять чисто - бери на этой неделе. Будет потом - он успеет уйти.»

— Бери на этой неделе.

— Так сказал.

Я подумал.

Сегодня - четверг. На этой неделе - значит, до воскресенья. Получается - в пятницу или в субботу. Сегодняшний день уже проходил.

— Костя. Поехали.

— Куда?

— Ко мне домой. Документы посмотрю. Потом - к Лапшину.

— Понял.

Поехали.

Дома документы я разложил на полу в комнате - на огромном клеёнчатом коврике, который мне когда-то Алёнка подарила со своей старой кухни. Костя сидел на стуле в углу, пил чай, смотрел телевизор без звука.

Я раскладывал по темам.

Договоры между Bridgenorth Limited и фирмами в Праге - семь штук. Все за 1993-1994 годы.

Платёжки от Bridgenorth - двенадцать штук. Получатели - чешские фирмы, на них же - копии регистрационных документов чешских получателей. По одному из получателей - Maccoy Consulting Praha s.r.o. - три платежа на общую сумму около двух миллионов долларов. Это - прямая выплата в адрес фирмы Маккоя.

Копия паспорта Эндрю Митчелл-Маккоя. Чешский. Выдан в Праге в 1991 году.

Копии регистрационных документов «Eastern Bridge Consulting» - материнской бостонской фирмы.

Письма между Маккоем и Боргманом. Не личные, деловые. Два десятка штук. На английском, на чешском, в копиях, с подписями.

Самое важное - в отдельной папочке. Копия договора между Маккоем (через его пражскую фирму) и Стеблиным (через подставного представителя Кальмарова). Договор на «оказание консультационных услуг по сопровождению финансовых операций». Подписан в марте 1994 года. Сумма вознаграждения - четыре процента от объёма проводимых операций.

Я смотрел на этот договор и понимал, что у меня в руках - то, что я с зимы искал.

Прямая связь Маккой - Стеблин. С подписями. С датами. С фирмами-прокладками, описанными в самих документах.

Костя посмотрел на меня.

— Андрей.

— Что?

— У тебя - нашлось?

— Нашлось.

— Хорошо.

— Костя.

— Да?

— Спасибо тебе ещё раз.

— Иди ты, Андрей.

Я собрал документы обратно в папку. Поехал к Лапшину.

Лапшин в этот день был у Боброва, в главной военной прокуратуре. Я к нему туда подъехал.

Бобров - я с ним виделся в этом году несколько раз, в коридорах. Он был - старший следователь по особо важным, уважаемый, седой, в очках. Он меня в книге первой заметил, выделил, и с тех пор - тихо за мной приглядывал. На похоронах Никитина был, постоял у могилы, попрощался, ушёл, не задерживаясь.

В кабинете у Боброва я застал их за работой - они с Лапшиным сидели над постановлением. Бумаги, справки, проекты текста. Бобров приподнял голову от стола.

— Андрей. Заходи.

— Здравствуйте, товарищ полковник.

— Садись. Что у тебя?

Я положил папку на стол. Открыл. Бобров с Лапшиным начали смотреть.

Через полчаса Бобров поднял голову.

— Этого хватит. Этого с горкой хватит.

— Этого хватит, -подтвердил Лапшин.

— Когда задерживаем Стеблина? -спросил я.

Бобров с Лапшиным переглянулись.

— Андрей, -сказал Бобров. - Тут есть тонкость. По закону мы можем задержать Стеблина в любой момент - материалы это позволяют. Но - Стеблин советник президента, и у нас есть процедура согласования. На неё нужно три дня. И - есть вопрос политический. Если мы задержим Стеблина, и при этом Кальмарова и Маккоя оставим - они в течение суток уйдут из страны или уничтожат остатки доказательств. Поэтому - синхронно.

— Когда?

— Вторник одиннадцатого октября.

Я посмотрел на него.

— Одиннадцатого октября.

— Одиннадцатого октября, во вторник, утром, синхронно. Маккоя берём в его офисе в РАИДе. Кальмарова - в Гермес-Банке. Стеблина - у него в особняке на Рублёво-Успенском. У меня к этому моменту все санкции должны быть на руках.

Я молчал.

Одиннадцатое октября - чёрный вторник. В этот день рубль обвалится с двух тысяч до четырёх тысяч за доллар. В этот день в Москве будет паника на бирже, на улицах, у обменных пунктов. И в этот же день - задержание Стеблина и компании.

Случайность или нет - я не знал. Скорее - не случайность. Бобров с Лапшиным выбрали день не случайно. В день финансового хаоса задержание крупного коррупционера - сильнее работает, политически. Это - верный ход.

— Андрей, -сказал Лапшин, заметив моё молчание. - У тебя возражения?

— Нет.

— Что-то по дате?

— Нет, дата хорошая.

— Тогда - ты с понедельника третьего октября в группе ежедневно. Готовим операцию. Ты - на Маккое. Бобров - на Стеблине. Я - координирую. Авдеева с Снегирёвой - на Кальмарове.

— Принято.

Бобров кивнул.

— Иди, Коршунов.

Я встал.

— Андрей. - Это Лапшин.

— Да?

— Лера как?

— Срок к концу месяца. Я к ней в субботу поеду снова.

— Хорошо. Поезжай. До вторника третьего у тебя - полная свобода. После третьего - работаешь со мной, ежедневно.

— Принято.

В пятницу двадцать шестого сентября утром мне позвонил Юра.

— Андрей. Из Твери.

— Что?

— Лера. В роддом.

Я молча схватил пиджак, мигом оделся. Юра ждал в машине у подъезда. Поехали.

В Тверь добрались к двенадцати - без остановок, на скорости.

В роддом - на улице Вагжанова - я зашёл к часу дня. На входе мне сказали, что Лера в родблоке, ждёт схваток. Доктор - женщина пожилая, дежурная.

— Вы - муж?

— Муж.

— У жены - регулярные схватки начались в восемь утра. Раскрытие пока медленное, ребёнок - в нормальном положении. Будем ждать. Возможно - сегодня к вечеру, возможно - к утру.

— Можно к ней?

— Только в палату, перед родблоком. К самим родам - не пускаем.

— Хорошо.

Меня провели в палату. Лера лежала на кровати, в больничной рубашке, бледная. Увидев меня, попыталась улыбнуться.

— Андрей.

— Лер.

Я сел рядом, взял её руку.

— Как ты?

— Терпимо. Схватки. Доктор говорит - всё идёт нормально.

— Ты молодец.

— Я - ничего. Это ребёнок молодец. Я только лежу.

— Я с тобой буду до конца.

— Хорошо.

Помолчали. Она выдохнула - схватка пошла.

— Тяжело?

— Терпимо.

Я держал её руку. Она сжимала мою - крепко, изо всех сил, в моменты схваток.

К пяти вечера схватки участились. К семи - её увели в родблок. Я остался в коридоре.

Сидел на жёсткой деревянной скамье. Юра ждал в машине внизу. Нина Петровна - я ей позвонил - выехала из дома, должна была подъехать через полчаса.

Из родблока - тишина. Иногда - шаги медсестры по коридору. Иногда - где-то далеко - вскрик, не Лерин, чей-то.

Я сидел.

В кармане - маленькие голубые носочки, которые я с Никитиновых похорон таскал с собой.

Носочки лежали в кармане.

В руках - чётки, которые я в книге первой носил, потом отложил, а сегодня утром, надевая пиджак, машинально вернул в карман. Я их перебирал.

Молиться я не умел. Я просто перебирал чётки и думал - что бы я сейчас сказал, если бы умел. Сказал бы - чтобы Лера и ребёнок остались живы. Чтобы у меня был сын или дочь, и чтобы Лера дышала, после того как всё кончится. Это было всё, что я хотел в этот вечер, и больше ничего.

К половине девятого вечера в коридор вышла дежурная сестра.

— Папа?

Я поднял голову.

— Я.

— Поздравляю. Сын. Три двести, пятьдесят три сантиметра, девять баллов. Жена в порядке, послед отошёл хорошо. Сейчас они немного отдохнут, потом - покажу.

Я встал. Не знаю, что сказать.

— Спасибо.

— Не за что.

Сестра ушла.

Я сел обратно. Уронил голову в ладони. Заплакал. Тихо, один, в коридоре, на жёсткой деревянной скамейке.

Лера была жива.

Сын был жив.

Я был жив.

Это было - всё, что мне сегодня нужно.

Через сорок минут меня впустили в палату.

Лера лежала на кровати, бледная, осунувшаяся, но улыбающаяся. В руках у неё - кулёк, маленький, в простой пелёнке. Из кулька торчало - крошечное красное лицо с зажмуренными глазами.

Я подошёл.

— Лер.

— Андрюш.

— Здравствуй.

— Здравствуй. Это - Виктор.

— Виктор.

— Я подумала - так. Ты не против?

— Я очень за.

— Хорошо.

Я подсел к ней на край кровати. Она передала мне свёрток. Я взял - очень осторожно, как пустую вазу.

Виктор был - совсем маленький. Тёплый, лёгкий, с морщинистым лбом и крошечным сжатым кулачком, торчащим из пелёнки. Глаза не открывал. Дышал.

Я держал его и не знал, что делать. Никогда раньше не держал младенца.

— Голову поддерживай, -сказала Лера.

— Я держу.

— Хорошо.

Я держал его минут пять. Потом - аккуратно вернул ей.

— Лер. Ты молодец.

— Я ничего.

— Ты молодец.

— Хорошо.

Я достал из кармана голубые носочки, которые мне Нина Петровна связала.

— Я их с собой таскал. Думал - не успею к родам, пусть будут хоть в кармане.

— Дай.

Я положил носочки рядом с ней на одеяло.

— Им пока велики, -сказала она. - Через месяц подойдут.

— Подойдут.

Помолчали.

В палату зашла Нина Петровна. Тоже плакала, тихо. Подошла. Посмотрела на Виктора. Поцеловала Лере лоб.

— Молодец, дочка.

— Спасибо, мам.

— Андрюша.

— Нина Петровна.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Сидели втроём. Виктор - четвёртый - спал на руках у Леры.

Снаружи в коридоре заскрипели колёса каталки, кто-то засмеялся, что-то загремело. Жизнь шла.

В Твери я остался до понедельника.

В субботу и воскресенье - в роддоме у Леры. Передачи (через Нину Петровну) - кашу, бульон, фрукты. Виктор кричал по ночам, медсёстры приносили его кормить, Лера кормила. Я сидел рядом днём.

В понедельник утром Леру с Виктором выписали. Я их вёз - на Юриной машине, очень аккуратно, медленно. Виктор всю дорогу спал в Лериных руках, в одеяле, перевязанном голубой лентой.

Привезли домой. Лере приготовили постель (Нина Петровна с ночи всё подготовила). Виктору - люльку, поставили рядом.

К обеду - я уехал в Москву.

— Лер.

— Да?

— Я в субботу буду опять.

— Я жду.

— Я тебя люблю.

— Я тебя.

— И - я Виктора тоже.

— Я знаю.

Сел в машину. Поехал.

Юра молчал почти всю дорогу. Только за Тверью сказал:

— Андрей.

— Что?

— Поздравляю.

— Спасибо.

— У меня дочке - четыре. Я вот тоже в позапрошлом году так же из роддома вёз. Это - запоминается.

— Запоминается.

Дальше ехали молча.

В Москве я сразу сел в дело.

Со вторника третьего октября - ежедневно у Лапшина. Бобров координировал по Стеблину. Я - по Маккою. Авдеева с Снегирёвой - по Кальмарову.

По Маккою задача была - подготовить операцию задержания так, чтобы она прошла чисто, без ущерба для здания РАИДа (там были другие люди, не причастные), чтобы Маккой не успел уничтожить компромат у себя в кабинете и чтобы он не успел подать сигнал кому-то по телефону.

Группа на задержание - три человека из военной контрразведки, плюс я в качестве представителя прокуратуры, плюс понятые из числа сотрудников РАИДа (двое, не имеющие отношения к компромату).

Время задержания - вторник одиннадцатого октября, девять тридцать утра. Маккой к этому часу уже на работе, в кабинете. У него - утренний кофе, газеты, первые звонки.

К пятнице седьмого октября план был готов. Я докладывал Лапшину. Лапшин кивнул.

— Хорошо. Выходим в понедельник десятого. Утром в десять у меня - финальный инструктаж. Во вторник в восемь утра - расчёт.

— Принято.

В эту же пятницу седьмого октября - вечером - мне позвонил Маккой.

Сам. На мой служебный.

Я снял трубку в кабинете, в начале седьмого. Уже собирался уходить.

— Слушаю.

— Андрей.

Я сразу узнал. Голос - ровный, чуть усталый, без напряжения.

— Эндрю.

— Андрей. У тебя есть сейчас полчаса?

— Есть.

— Я сейчас в кафе «Прага». У меня к тебе разговор. Личный. Я - один. Если ты со своими - я не возражаю, пусть твои сидят за соседним столом. Но - подойди. Пожалуйста.

Я подумал секунду.

— Через сорок минут буду.

— Жду.

Положил трубку.

Сразу же набрал Лапшина по внутреннему. Лапшин был у себя.

— Семён Игнатьевич. Маккой меня позвал на встречу. Сейчас. В кафе «Прага».

— Что?

— На встречу. Один. Через сорок минут.

— Поезжай. С Юрой и Костей. Они с тобой за соседним столом. И ещё - я Боброву позвоню, он от себя пришлёт двух человек на улицу. На случай.

— Хорошо.

— Андрей.

— Что?

— Если он будет предлагать сделку - слушай, не отказывай. Не соглашайся, но слушай. Запоминай каждое слово. Потом - доложишь.

— Принято.

— Идти.

В кафе «Прага» на Арбатской площади я был в семь двадцать.

Юра и Костя сели в углу, заказали пиво, вели себя как двое зашедших знакомых. Двое неприметных людей в куртках сидели у окна - я их раньше не видел, они мне коротко кивнули, я понял - это от Боброва.

Маккой сидел в дальнем углу зала, у окна. В костюме, без галстука. Перед ним - бокал с минеральной водой. Не виски, не вино - вода.

Я подошёл.

— Эндрю.

— Андрей. Садись.

Сел. Официантка подошла - я заказал чай.

— Эндрю. Я слушаю.

Маккой выпил воды. Поставил бокал. Помолчал.

— Андрей. Я знаю, что меня берут. Не знаю точную дату, но знаю, что это - в ближайшие десять дней. У меня - свои источники. Не в твоей системе, в другой.

Я смотрел на него.

— Эндрю. Я не уполномочен подтверждать или опровергать.

— Понятно. Но - давай без этого. Я тебе сказал, что я знаю. Ты мне можешь не отвечать. Я тебе - дальше расскажу.

— Слушаю.

— Я - не буду убегать. У меня есть - американский паспорт, чешский паспорт. Я бы за двое суток исчез. Но - я не буду.

— Почему?

— Потому что у меня в Праге - жена, Эва. И сын, ему пять лет, имя - Томаш. Я - семья. Если я убегу из Москвы по своему паспорту - меня всё равно возьмут, рано или поздно. Через Интерпол, через ваши каналы. И тогда - я сяду в чешской тюрьме, Эва от меня уйдёт, Томаша я не увижу. Это - худший вариант.

Я молчал.

— Лучший вариант, Андрей, - я даю показания добровольно. Полные. По всем эпизодам. По Стеблину, по Кальмарову, по Боргману, по украинской стороне, по чешскому каналу. Всё, что у меня есть. В обмен - вы мне даёте смягчение. Не свободу - я не дурак, на свободу не рассчитываю. Но - срок, который я могу пересидеть, и после которого - вернусь к Эве и Томашу.

— Эндрю. Я не уполномочен.

— Я знаю. Я не у тебя прошу. Я тебе говорю - чтобы ты передал тем, кто уполномочен. Лапшину. Боброву. Кому ты должен. Они со мной свяжутся через тебя. Я - готов в любой момент к встрече. Но - до того, как меня берут. Если возьмут силой - я тогда играю в молчание.

— Понимаю.

— Андрей, ещё одно.

— Что?

— Я тебе хочу сказать - я тебя не заказывал в августе. Это был не я. Это был один человек, который надо мной стоял. Он мне приказал - дать сигнал Гацоеву. Я сигнал дал, потому что у меня не было выбора в тот момент. Но я - не хотел. Я тебя - всегда уважал.

— Кто этот человек?

— Скажу - на следствии. Не сейчас.

— Стеблин?

— Не Стеблин. Стеблин у меня - партнёр, не начальник. Тот, кто надо мной стоит, - другой. Я - на следствии.

— Понял.

Маккой - тяжело выдохнул.

— Андрей. И ещё.

— Что?

— Никитина мне жалко. Я узнал в среду. Я к Гацоеву - не имел отношения в этот раз. Это шло не от меня. Но - формально я всё равно виноват, потому что Гацоев - был мой партнёр. Перед Никитина женой - я ничего не могу сказать, она меня услышать не сможет. Но тебе - я говорю.

Я посмотрел на него.

— Эндрю.

— Да.

— Я твоё сообщение передам сегодня же.

— Спасибо.

— И - ответ ты получишь через меня в течение двадцати четырёх часов. До завтрашнего вечера.

— Жду.

Помолчали.

— Андрей.

— Да?

— У тебя сын родился, я слышал.

— Слышал?

— У меня не одни плохие источники. Я слышал. Поздравляю.

— Спасибо.

— Береги его. Когда мой Томаш родился - я тогда ещё не понимал, что я меняюсь. Я понял - через год, через два. Сейчас уже - я только ради него и Эвы что-то делаю. И сегодня - я к тебе пришёл с этим предложением, потому что я хочу ещё раз его обнять, через сколько-то лет.

— Понял.

— Идти?

— Иди.

Маккой встал. Положил на стол купюру. Кивнул мне. Ушёл.

Я остался.

В голове у меня было - что Маккой сейчас сделал то, что я не ожидал. Он не убежал. Он не пытался меня купить. Он не угрожал. Он - предложил сделку, на разумных условиях, и сказал то, что мог сказать только человек, который уже всё для себя решил.

Я допил чай. Кивнул Юре с Костей. Они встали. Двое от Боброва - тоже.

Поехали к Лапшину.

Лапшин выслушал. Тут же позвонил Боброву. Бобров приехал к Лапшину в течение получаса.

Втроём они обсудили. Я сидел у стены, не вмешивался.

Решение приняли быстро. Маккой - получает условия: добровольная сдача с показаниями, в обмен - смягчение наказания, рекомендация суду по сроку до десяти лет с возможностью отбывания в Чехии после первых пяти. Это - максимум, что я могу пообещать ему по нашим возможностям.

— Андрей, -сказал Бобров. - Звонишь ему завтра с утра. Передаёшь. Если согласен - в субботу к нему едем сами, забираем. Без задержания, добровольно. Он подписывает явку с повинной. С понедельника - идёт показывать. Это нам даст преимущество в три дня перед основной операцией. Стеблин и Кальмаров будут не в курсе.

— Принято.

— Если не согласен - значит, силой во вторник, как планировали.

— Принято.

Лапшин кивнул.

— Андрей, иди. Завтра с утра ему звонишь.

Я вышел.

В субботу восьмого октября утром я Маккою позвонил.

— Эндрю. Условия - десять лет, после пяти - возможность Чехии.

— Согласен. Когда?

— Сегодня. К вам приедут. В двенадцать дня. К вам в РАИД - не в кабинет, в служебный подъезд, со стороны двора. Вы - готовы?

— Готов.

— До встречи.

— Андрей.

— Да?

— Спасибо.

— Не за что.

Положил трубку.

В двенадцать дня к Маккою приехали Бобров с двумя своими и я. Маккой нас встретил у двери, в пиджаке, с портфелем. Сел в машину. Поехали в управление.

В управлении он подписал явку с повинной. С понедельника - начал давать показания. Подробные, по часам. Бобров с Лапшиным - писали протоколы.

Маккой сдал всё.

Стеблин узнать про Маккоя должен был - не раньше вторника утром. У нас было - три дня форы.

В воскресенье девятого октября я был в Твери.

С Лерой и Виктором. Виктор за две недели вырос - стал тяжелее, длиннее, открывал глазки чаще. Лера была - усталая, но - живая, светлая. Кормила его сама, спала урывками.

Я прожил у них этот день. На ночь остался. В понедельник утром - назад в Москву.

Перед отъездом я сидел у Лериной кровати, держал на руках Виктора. Он не плакал, просто моргал, смотрел в потолок.

— Лер.

— Что?

— Завтра - вторник. У меня в Москве - всё запускается. Я во вторник вечером тебе позвоню, расскажу, как прошло.

— Что запускается?

— Я тебе после расскажу. Сейчас - не спрашивай.

— Хорошо.

— Лер, я обещаю - после вторника я неделю буду здесь. С тобой и с Виктором. Без выездов.

— Хорошо.

Поцеловал её. Поцеловал Виктора в лоб - очень осторожно, едва коснувшись. Виктор - даже не моргнул.

Сел в машину. Юра завёз меня в Москву.

Вечером, в понедельник десятого октября, у меня дома сидел Михалыч.

— Дим.

— Андрюш.

— Завтра.

— Завтра.

— У меня - Маккой. У Боброва - Стеблин. У Авдеевой - Кальмаров.

— Я в курсе.

— Михалыч, ты в этом - где?

— Я - на втором эшелоне. На случай, если у Стеблина у дома охрана решит сопротивляться. У меня люди, сегодня выезжают на позицию ночью. Если нашим придётся брать с боем - мы поможем.

— Хорошо.

— Андрей.

— Что?

— Мы дошли.

— Дошли.

Помолчали.

— Дим.

— Что?

— Завтра в Москве будет странный день.

— В каком смысле?

— Не знаю. Чувствую. У меня - есть ощущение. Будто завтра - точка какая-то. Не только по делу. Вообще - в стране.

Михалыч посмотрел на меня.

— Андрюш. У меня ощущение - похожее. Я в субботу - ходил по обменникам, посмотрел курс. Доллар - две тысячи сто пятьдесят. На неделе - две тысячи двадцать был. Поднимается. И - в магазинах люди по продуктам пошли, как в восемьдесят шестом году перед чем-то.

— Я знаю.

— Откуда знаешь?

— Дим. Не могу сказать. Чувствую. Завтра - что-то будет.

Михалыч не стал дальше спрашивать.

Сидели до полуночи. Пили чай. Молчали.

В полночь Михалыч ушёл.

Я в эту ночь долго не спал.

В блокноте записал:

«Завтра. Маккой подписан, даёт показания. Стеблин и Кальмаров не в курсе.»

«Берём в девять тридцать. Маккой - формально, для протокола, по новым материалам.»

«Стеблин - в особняке на Рублёвке, тоже в девять тридцать.»

«Кальмаров - в банке.»

«Михалыч - на втором эшелоне.»

«Лера и Виктор в Твери.»

«Завтра - чёрный вторник.»

Закрыл блокнот.

Иконка Николая стояла на столе. Рядом - голубые носочки.

— Николай.

Иконка молчала.

— Николай. Завтра.

Иконка молчала.

Я встал, сделал чай. Сел у окна. За окном - Москва была тихая, поздняя, осенняя. Где-то далеко - грохнул трамвай. Где-то ближе - пьяный заорал и затих.

Завтра.

Я лёг к двум. Уснул не сразу.

Глава 20

ЧЁРНЫЙ ВТОРНИК

Утро одиннадцатого октября тысяча девятьсот девяносто четвёртого года было серым и холодным.

Я проснулся в пять. Не по будильнику - просто открыл глаза. В комнате было темно, за окном - московский предрассвет, мутный, без солнца. Октябрьское утро, когда уже ясно, что лето кончилось давно.

Встал. Умылся. Побрился. Оделся - в форму, не в гражданское. Сегодня я шёл как старший лейтенант юстиции военной прокуратуры, при исполнении. Форма из шкафа пахла нафталином - я её не надевал с мая, с повышения.

На кухне заварил чай. Крепкий, без сахара. Иконка Николая стояла на столе. Рядом - голубые носочки, которые я так и не убрал.

— Николай. Сегодня.

Иконка молчала.

Я выпил чай. Съел бутерброд с сыром. Записал в блокнот:

«11 октября 1994. Вторник. Операция.»

Закрыл. Положил блокнот в ящик на ключ.

В шесть я вышел из подъезда. Юра ждал в машине. Костя - во второй, на «семёрке».

— Куда?

— В прокуратуру. К семи.

Поехали.

К семи утра я был в кабинете у Лапшина.

Лапшин уже сидел - в форме, при погонах, в очках. На столе перед ним - три папки с постановлениями на задержание. Три имени, три адреса, три группы.

— Андрей. Заходи.

— Семён Игнатьевич.

— Готов?

— Готов.

— Тогда слушай. Финальный расклад. Девять тридцать - синхронно. Группа «А» - Бобров с двумя оперативниками из главной военной прокуратуры и четырьмя бойцами спецназа ГУО. Едут на Рублёво-Успенское, к особняку Стеблина. У Стеблина там - охрана, два-три человека, может быть больше. Бобров берёт. У него санкция на применение силы, если охрана окажет сопротивление. Михалыч - на втором эшелоне, со своими афганцами, на случай если придётся блокировать периметр.

— Понял.

— Группа «Б» - Авдеева с Снегирёвой и два оперативника из Генпрокуратуры. Едут в «Гермес-Банк», на Маросейку. Берут Кальмарова прямо в его кабинете. Задача - одновременно с группой «А», в девять тридцать. Кальмаров - не силовой, сопротивления не ожидается.

— Понял.

— Группа «В» - ты. С двумя контрразведчиками из управления Боброва. Едешь в РАИД, Новый Арбат. Формально берёшь Маккоя. Маккой - уже у нас, подписал явку, даёт показания. Но для протокола - задержание оформляется как плановое. Ты входишь, предъявляешь, уводишь. Понятые - двое сотрудников РАИДа, которых мы заранее подобрали. Они - не в курсе деталей.

— Понял.

— Андрей. После задержания - все трое доставляются в Лефортово. Стеблин - в одиночную, Кальмаров - в одиночную, Маккой - тоже. Допросы начинаются в среду утром. Ты - участвуешь в допросе Маккоя.

— Принято.

— Вопросы?

— Один. Если у Стеблина на Рублёвке что-то пойдёт не так - какой запасной вариант?

— Если не возьмём утром - блокируем, не отпускаем, ждём подкрепление. Бобров к этому готов. Он - мужик серьёзный, ты знаешь. Если Стеблин попытается уехать - на дороге стоят два наших поста, перехватят.

— Хорошо.

— Андрей.

— Да?

— Ни пуха.

— К чёрту.

Я встал. Вышел.

В коридоре прокуратуры было пусто. Утро, вторник. Секретарша ещё не пришла. Уборщица протирала пол в дальнем конце, шаркая тряпкой.

Обычный день. Только - не обычный.

К девяти часам я был на Новом Арбате, у здания РАИДа.

Со мной - двое. Капитан Лещенко, невысокий, рыжий, лет тридцати пяти, и старший лейтенант Панов, молодой, молчаливый. Оба из управления Боброва. Юра - в машине у подъезда, на случай.

Мы зашли в вестибюль. Девочка на ресепшен - та же, что всегда, - подняла глаза.

— Андрей Викторович? К Эндрю Михайловичу?

— К нему.

— Одну секунду, я позвоню.

— Не нужно. У нас - по постановлению.

Я показал ей документ. Она побледнела, но не закричала, не побежала. Просто кивнула.

— Пропускаю.

Мы поднялись на третий этаж. Кабинет Маккоя - в конце коридора, с дубовой дверью. Я постучал.

— Войдите.

Зашли.

Маккой стоял у окна. В костюме, в белой рубашке без галстука. Как всегда. Перед ним на столе - чашка кофе, газета «Financial Times», раскрытая на странице курсов валют.

Он повернулся.

— Андрей.

— Эндрю Михайлович. В соответствии с постановлением военной прокуратуры Московского гарнизона вы задерживаетесь по подозрению в соучастии в хищении государственных средств в особо крупном размере. Прошу следовать с нами.

Маккой посмотрел на меня. Потом - на Лещенко и Панова. Потом - снова на меня.

— Хорошо.

— Вещи можете взять - только личные, без документов из кабинета. Кабинет будет опечатан.

— Мне ничего не нужно. Портфель - вот.

Он взял портфель с пола. Тонкий, кожаный.

— Можно?

— Откройте, покажите.

Открыл. Внутри - паспорт (российский), блокнот, ручка, пачка сигарет, зажигалка. Ничего лишнего.

— Хорошо. Идёмте.

Маккой надел пиджак. Вышел из-за стола. Обернулся на кабинет - на окно, на газету, на чашку кофе. Чашка дымилась - он не успел допить.

— Андрей.

— Да?

— В газете - на шестой странице - курс доллара к рублю на вчерашний день. Три тысячи восемьдесят один. Сегодня - будет четыре. Может, больше.

— Я знаю.

— Знаете?

— Знаю.

Он чуть улыбнулся.

— Конечно, знаете. Вы - всегда знали.

Мы вышли.

В коридоре нам навстречу попалась Аня - секретарша Маккоя, молодая, с подносом. Увидела Маккоя между двумя людьми в форме - и замерла.

— Аня, -сказал Маккой. - Всё в порядке. Кофе - на стол, закрой кабинет, жди дальнейших указаний от нового руководства.

— Эндрю Михайлович...

— Всё хорошо, Аня.

Она смотрела вслед. Мы прошли к лифту.

В лифте Маккой молчал. Лещенко и Панов тоже. Я тоже.

Когда вышли на первый этаж, Маккой остановился. Посмотрел на меня.

— Андрей.

— Да?

— Одну вещь. Не для протокола. Для вас лично.

— Слушаю.

— Человек, который надо мной стоит, - его зовут Ростов. Павел Игнатьевич Ростов. Бывший зампред Госбанка. Он - тот, кто всю эту систему построил. Стеблин - его фронтмен. Я - его инструмент. Боргман - его бухгалтер. Без Ростова - ничего бы не было.

Я остановился.

— Ростов.

— Ростов.

— Эндрю. Вы это скажете на следствии?

— Скажу. Но - сначала вам. Потому что вы - заслужили услышать первым.

— Спасибо.

— Не за что. Идёмте.

Мы вышли на улицу. Юра открыл дверь машины. Маккой сел. Я рядом. Лещенко и Панов - в машину сзади.

Поехали в Лефортово.

В десять тридцать утра, когда мы ехали по Москве, по радио передали первую новость.

«По предварительным данным Московской межбанковской валютной биржи, курс доллара по результатам утренних торгов составил три тысячи семьсот рублей за доллар. Это на двадцать процентов выше вчерашнего закрытия. Торги продолжаются.»

Юра прибавил громкость.

Маккой, сидевший рядом со мной на заднем сиденье, посмотрел в окно.

— Три семьсот. К обеду будет четыре.

Я молчал.

— Андрей. Вы знали?

— Знал.

— Откуда?

— Не могу ответить.

Маккой кивнул.

— Понятно. Ну - теперь это уже не важно.

Мы ехали по Москве, которая ещё не знала. Улицы были обычные, утренние. Люди шли на работу, ждали автобусов, покупали газеты. Курс три тысячи семьсот на табло обменника на Садовом кольце стоял уже, когда мы проезжали мимо. У обменника - очередь. Небольшая, человек десять-пятнадцать. К обеду будет пятьдесят. К вечеру - сотня.

В Лефортово мы доехали к одиннадцати.

Маккоя я сдал дежурному следователю. Оформили - задержание, протокол, личный досмотр. Маккой всё подписал, не возражая. Портфель у него забрали, содержимое описали.

Когда его уводили в камеру, он обернулся.

— Андрей.

— Да.

— Спасибо за кофе в «Праге».

— Не за что.

— Эве передайте - если сможете.

— Передам.

Его увели.

В двенадцать дня мне позвонил Лапшин.

— Андрей.

— Семён Игнатьевич.

— Маккой?

— Сдан. В Лефортово. Оформлен.

— Стеблин - взят. Бобров его взял в девять сорок пять. Охрана не сопротивлялась - их было двое, они увидели спецназ и опустили оружие. Стеблин пытался позвонить по телефону - ему не дали. Сейчас он в дороге к Лефортово.

— А Кальмаров?

— Авдеева взяла в девять тридцать пять, без инцидентов. Кальмаров сидел у себя в кабинете, когда к нему вошли. Побледнел, попросил воды, подписал всё. Сейчас тоже в дороге.

— Все трое.

— Все трое. Андрей - операция прошла чисто. Чисто.

Я молчал.

— Андрей? Ты на связи?

— На связи. Семён Игнатьевич. Спасибо.

— Мне? За что?

— За то, что вы в это дело вошли. В декабре. Когда я к вам пришёл лейтенантом и сказал, что хочу Стеблина. Вы могли отказать.

Лапшин помолчал.

— Андрей. Я не мог отказать. Я тоже хотел Стеблина. Только у меня не было тебя. Ты появился - и я увидел, что это возможно.

— Спасибо.

— Хватит спасибо. Работай. Допросы с завтрашнего утра. Сегодня - иди домой.

— Домой?

— Домой. Отдохни. Ты с пяти утра на ногах. Завтра в восемь - у меня в кабинете.

— Хорошо.

— И, Андрей.

— Да?

— Позвони Лере.

— Позвоню.

Положил трубку.

Из Лефортово я вышел в час дня.

На улице - Москва кипела. Или начинала кипеть. Обменные пункты, которые я видел из окна машины, - все с очередями. По радио (Юра держал включённым) каждые пятнадцать минут передавали: «курс доллара к рублю по данным ММВБ... три тысячи девятьсот двадцать шесть рублей...»

Без малого четыре тысячи. За один день.

Юра молчал. Я молчал.

По городу ехали медленно - пробки, нервные водители, кто-то сигналил без повода. У Сбербанка на Тверской стояла очередь - человек сорок, не меньше. Пожилые, с авоськами, в осенних пальто. Стояли молча, терпеливо. Ждали.

Я смотрел на них из окна и думал, что я знал. Я знал - с самого начала, с того момента, как я попал в этот мир. Знал, что будет одиннадцатое октября. Знал, что рубль упадёт. Знал, что миллионы людей потеряют свои сбережения - второй раз за три года, после девяносто первого. И - я этим знанием воспользовался. Свои деньги - перевёл в доллары заранее. Лере - передал наличку. В ячейке у Геннадия Яковлевича - пачки, которые сегодня стали тяжелее в полтора раза.

Я не мог предупредить всех. Даже если бы хотел - никто бы не поверил. А тех, кого мог предупредить, - предупредил. Родионова. Шермана. Михалыча.

Но очередь у Сбербанка стояла. И я мимо неё проехал.

Это - цена знания. Ты знаешь. Ты действуешь. И ты проезжаешь мимо.

Дома я первым делом позвонил Лере.

— Лер.

— Андрюш! Ты как?

— Я - всё. Закончилось. Стеблин задержан. Маккой задержан. Кальмаров задержан.

— Все трое?

— Все трое.

Лера молчала несколько секунд.

— Андрей. Это - правда?

— Правда.

— Значит - ты теперь свободен?

— Не свободен. У меня допросы, следствие, суд. Но - главное сделано. Мне больше не стреляют. Мне больше не угрожают. Я приеду к тебе в пятницу и останусь на неделю.

— Приезжай. Виктор тебя ждёт.

— Я его тоже. Лер.

— Что?

— Я сегодня по радио слышал - рубль упал. Сильно. Ты не волнуйся - у нас все деньги в долларах, мы не потеряли ничего.

— Я слышала. Мама расстроилась - у неё на сберкнижке какие-то рубли.

— Я ей компенсирую. Не переживай.

— Хорошо. Андрюш.

— Что?

— Я тебя люблю.

— Я тебя. И Виктора.

— До пятницы.

— До пятницы.

Положил трубку.

Позвонил Михалычу.

— Дим.

— Андрюш! Ну?!

— Все трое. Чисто.

— Слава Богу! - Михалыч замолчал. Потом - тихо, совсем тихо: - Славка бы порадовался.

— Да.

— Андрюш. Я за тебя. Горжусь.

— Спасибо, Дим.

— Иди отдыхать. Ты заслужил.

Позвонил Шерману.

— Лев Аронович.

— Андрей. Я уже знаю. Мне звонил знакомый из управления. Стеблин - в Лефортово.

— Да.

— Андрей. Вот что я вам скажу. Мне - восемьдесят два года. Я на своём веку видел, как садят и как выпускают, как берут и как отпускают. Я всякое видел. Но - это первый раз за тридцать лет, когда я чувствую, что справедливость - не слово, а факт. Вы это сделали.

— Мы это сделали, Лев Аронович.

— Мы. Да. Мы.

Помолчали.

— Андрей.

— Что?

— По курсу рубля - вы подготовились?

— Подготовился.

— Хорошо. Тогда - после этого шторма, через пару недель, зайдите ко мне. Я вам налью чаю - не со льдом, уже октябрь, а горячего, с вареньем. И мы поговорим о том, что дальше.

— Приду.

— До встречи.

— До встречи, Лев Аронович.

Положил трубку.

Вечером, в шесть часов, я сидел на кухне.

По радио - «Маяк» - передавали сводку. «По итогам торгов на ММВБ курс доллара США составил три тысячи девятьсот двадцать шесть рублей, что является рекордным падением рубля за всю новейшую историю России. Центральный банк Российской Федерации сообщил, что принимает меры по стабилизации курса. Президент Российской Федерации провёл экстренное совещание с руководством правительства и Центробанка...»

Я выключил радио.

Сел.

Иконка Николая стояла на столе. Носочки - рядом.

Я открыл блокнот. Записал:

«11 октября 1994. Чёрный вторник.»

«Стеблин Николай Александрович, генерал-полковник, советник президента. Задержан в 9:45 на Рублёво-Успенском шоссе.»

«Кальмаров Сергей Дмитриевич, зампред Гермес-Банка. Задержан в 9:35 в своём кабинете.»

«Маккой Эндрю Михайлович. Задержан (формально) в 9:30 в офисе РАИД, Новый Арбат. Фактически - в нашем распоряжении с 8 октября.»

«Курс доллара: 3 081 → 3 926 за один день.»

«Маккой назвал имя: Ростов Павел Игнатьевич. Бывший зампред Госбанка. Тот, кто построил всю систему.»

«Ростов - теневой покровитель, которого я считал нашим союзником.»

Я остановился.

Перечитал последнюю строку.

Ростов. Павел Игнатьевич. Бывший зампред Госбанка. Тот, через которого Саватеев когда-то вышел на меня. Тот, кого Шерман знал. Тот, кого я считал - за нашей спиной, нашим теневым покровителем.

И Маккой говорит - Ростов построил всю систему. Стеблин - его фронтмен. Маккой - его инструмент.

Это значило одно из двух. Либо Маккой лжёт. Либо Ростов играл с обеих сторон - строил систему и одновременно помогал мне её разрушить.

Но зачем?

Я не знал.

Подумал - и дописал в блокнот:

«Ростов - разобраться. Не сейчас. После суда. Это - следующая книга.»

Закрыл блокнот.

Я вышел на балкон.

Москва лежала внизу - огромная, серая, осенняя. Фонари горели жёлтым, неровным светом. Где-то далеко - мигала вывеска обменного пункта, последние цифры курса ещё горели. По Бескудниковскому бульвару проехала «скорая», без сирены, с мигалкой.

Одиннадцатое октября. Чёрный вторник. День, который я знал наперёд. День, который я ждал с января. День, который наконец пришёл.

Стеблин - в камере. Маккой - в камере. Кальмаров - в камере.

Никитин - на Хованском.

Виктор - в Твери, на руках у Леры.

Ростов - на свободе, и я не знаю, кто он.

Я стоял на балконе и думал, что в жизни редко бывает день, после которого ты точно знаешь - вчера было «до», а завтра будет «после». Обычно границы размытые, плавные, как осенний рассвет. Но сегодня - граница была.

Позвонить бы Пал Палычу. Сказать ему - я дошёл. Не сломался, не остановился, довёл до конца. Слава погиб, но не зря. Лера родила. Виктор жив. Дело - сделано.

Не позвоню сегодня. Поздно. Позвоню завтра.

Я вернулся в кухню. Сел. Посмотрел на иконку.

— Николай. Спасибо.

Иконка молчала. Но - мне показалось - в этот раз молчала иначе.

Я выключил свет. Лёг.

Чёрный вторник закончился.

Глава 21

СТЕБЛИН

Допрос Стеблина начался в среду двенадцатого октября, в десять утра.

Лефортово. Следственный изолятор. Допросная - маленькая, с двумя стульями по обе стороны стола, лампой на потолке и зарешечённым окном, через которое виден кусок серого неба.

За столом сидели Бобров и Лапшин. Я - на стуле у стены, с блокнотом. Конвоир привёл Стеблина, усадил.

Стеблин Николай Александрович. Генерал-полковник, советник президента Российской Федерации. Шестьдесят два года. Крупный, широкоплечий, с тяжёлым лицом и седыми короткими волосами. Глаза - маленькие, светлые, цепкие. В тюремной робе он выглядел - не жалко, нет. Он выглядел - неуместно. Как дуб, пересаженный в горшок.

Бобров начал.

— Стеблин Николай Александрович, вам предъявлено обвинение в организации хищения государственных средств в особо крупном размере, в злоупотреблении должностными полномочиями и в отмывании денежных средств, полученных преступным путём. Вы имеете право на адвоката. Желаете ли вы воспользоваться этим правом?

Стеблин посмотрел на Боброва. Потом - на Лапшина. Потом - на меня. На мне задержался.

— Ты - Коршунов.

— Так точно.

— Старший лейтенант.

— Так точно.

— Ты, значит.

Он помолчал.

— Адвоката. Да. Хочу.

— Фамилия адвоката?

— Позвоните моей жене. Она знает.

— Хорошо. До прибытия адвоката допрос приостанавливается.

— Подождите.

Бобров и Лапшин подняли головы.

— Я адвоката попрошу. Но - скажу одну вещь, до адвоката. Вам, полковник. - Он смотрел на Боброва. - Я знаю, что вы накопили. Я знаю, что у вас есть Маккой, и что Маккой дал показания. Я знаю, что у вас Кальмаров. Я знаю, что у вас документы - и из Праги, и от жены Кальмарова.

Бобров ничего не сказал.

— Я это знаю, потому что у меня в вашей системе - до вчерашнего дня - были свои люди. Они мне успели передать, что вы накопили, до того как вы ко мне приехали. Я не дурак, полковник. Я тридцать лет в системе. Я знал, что ко мне едут, за двенадцать часов до того, как ваш спецназ встал у моего забора.

— И не уехали, -сказал Бобров.

— И не уехал. Потому что бежать - не моя стратегия. Моя стратегия - сидеть и ждать. Я дождусь суда. У меня - свои люди, свои адвокаты, свои каналы. Я не признаю вину. Я буду бороться. И я хочу, чтобы вы это знали до начала допроса.

Бобров кивнул.

— Ваше право. Допрос приостановлен до прибытия адвоката. Конвой.

Стеблина увели.

В допросной остались мы трое. Бобров снял очки, протёр, надел обратно.

— Упёртый.

— Упёртый, -подтвердил Лапшин.

— Андрей, -сказал Бобров. - Что ты думаешь?

— Он знал, что мы едем. Это значит - у него до последнего дня был источник в нашей системе.

— Да. Но это уже не важно. Источник мог быть - в ФСК, в МВД, даже в Генпрокуратуре. Мы после допросов начнём искать. Сейчас - главное, что он здесь.

— Он сказал «не признаю вину». Это значит - долгий суд.

— Долгий. Полгода-год. Но - мы его вытянем. Материал - убойный. Маккой даёт показания на него прямо. Кальмаров - тоже начнёт, когда поймёт, что Маккой уже всё рассказал. Документы - прямые. Стеблин может молчать, но против документов молчание не работает.

— Понял.

Лапшин посмотрел на меня.

— Андрей. Ты сегодня - свободен. Допрос с адвокатом начнётся завтра или послезавтра, когда адвокат приедет и с делом ознакомится. Ты будешь на всех допросах, но - в роли наблюдателя. Мы с Бобровым ведём.

— Принято.

— Поезжай в Тверь.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Ты мне обещал неделю у Леры. Поезжай. До понедельника. В понедельник - на допрос.

— Спасибо, Семён Игнатьевич.

— Не за что.

В Тверь я приехал к вечеру среды.

Лера была дома, с Виктором. Виктор - уже две с половиной недели от роду - спал, ел, плакал, снова спал. Маленький, красноватый, с тёмными волосиками на голове. Глаза - когда открывал - были неопределённого цвета, как у всех новорождённых.

Лера похудела. Лицо у неё стало - тоньше, острее. Под глазами - тени. Но глаза сами - живые, и когда она брала Виктора на руки, лицо у неё менялось, становилось - мягким, тёплым, родительским.

Я пробыл в Твери пять дней. С четверга по понедельник.

Это были - самые тихие пять дней за весь этот год.

Утром - вставал, заваривал чай Нине Петровне. Она в ответ варила мне кашу (овсянку, гречку, манную - по настроению). Лера просыпалась позже, кормила Виктора. Я сидел рядом, смотрел. Потом - гулял с коляской по двору. Октябрь в Твери был - золотой, сухой, с запахом палой листвы и дымом из соседних печей (в частном секторе через дорогу топили). Я катил коляску по бульвару, и прохожие - старушки, молодые мамы, собачники - смотрели на меня. На молодого мужика в куртке, с военной выправкой, который катит коляску.

Вечерами - сидел с Лерой. Разговаривали о ерунде. О том, что Виктору нужна кроватка побольше. О том, что Нина Петровна хочет перевести Леру к себе в большую комнату, а сама переедет в маленькую. О том, что зимой Леру и Виктора надо будет перевезти в Москву, если будет куда.

— Андрюш. А к тебе на Бескудниковский? Там - как?

— Хрущёвка, двушка. Для троих - тесно. Для четверых, если Нина Петровна с нами, - невозможно.

— А что делать?

— Я подумаю. К зиме - решу.

Я думал. У меня в ячейке у Геннадия Яковлевича лежали деньги. После чёрного вторника - их рублёвый эквивалент стал значительно больше. Можно было - купить квартиру. В Москве. Побольше, потеплее. Для Леры, для Виктора, для Нины Петровны.

Я эту мысль отложил на ноябрь. Сначала - допросы, потом - квартира.

В понедельник семнадцатого октября я вернулся в Москву.

Допросы Стеблина шли - тяжело. Адвокат приехал в пятницу, ознакомился с делом за выходные. С понедельника - допросы с адвокатом, ежедневно, по четыре-пять часов. Стеблин не признавал вину. По каждому эпизоду - отрицал, ссылался на подчинённых, на Кальмарова, на Боргмана, на «незнание». Адвокат - опытный, из крупной московской коллегии, фамилия Рудник - работал грамотно, ставил процессуальные вопросы, затягивал.

Я сидел на каждом допросе. Молчал. Наблюдал. Записывал в блокнот.

На третий день допросов - в среду девятнадцатого - Стеблин впервые обратился ко мне.

— Коршунов.

— Слушаю.

— Ты - откуда? Не по должности, по жизни.

— Из Москвы.

— Родился?

— Родился.

— Родители?

— Отец - Виктор, инженер. Мать - учительница. Оба - простые люди.

— Простые люди. - Он усмехнулся. - Я тоже из простых. Из-под Тулы. Отец - шахтёр. Мать - медсестра. Я в армию пошёл в семнадцать. Академию закончил в двадцать четыре. К сорока - генерал-майор. К пятидесяти - генерал-лейтенант. К шестидесяти - генерал-полковник, советник президента. Ты знаешь, сколько таких, как я, в стране?

— Знаю.

— Единицы. И ты, мальчик, в свои двадцать четыре года меня сюда привёл.

— Не один.

— Не один. Но - ты начал. Я это знаю. Мне доложили ещё в марте, что какой-то лейтенант роет. Я тогда не поверил. Подумал - молодой, сгорит. Не сгорел.

— Не сгорел.

Стеблин помолчал.

— Коршунов. Я тебе скажу одну вещь. Не для протокола. Для тебя лично.

— Слушаю.

— Ты думаешь, что ты меня посадишь - и справедливость восторжествует. Я тебе скажу - не восторжествует. Потому что я - не главный. Я - один из. И те, кто надо мной, - они сидят не в Лефортово. Они сидят в кабинетах, в банках, в посольствах. Ты одного убрал - десять останутся. И через год на моё место сядет другой. Точно такой же. Может, хуже.

— Я знаю.

— Знаешь? Тогда зачем ты это делал?

— Потому что я мог. Потому что если не я - никто. И потому что один - лучше, чем ноль.

Стеблин посмотрел на меня. Долго. Потом - кивнул.

— Хороший ответ. Жаль, что ты на той стороне.

— Жаль, что вы на этой.

— Конвой.

Его увели.

К концу октября допросы вышли на рутину. Стеблин молчал по существу, адвокат работал на затягивание, Бобров с Лапшиным методично предъявляли документ за документом. Кальмаров - к двадцатому октября - начал давать показания. Не полные, осторожные, но - начал. Маккой давал показания с восьмого октября ежедневно, протоколы росли.

Двадцать седьмого октября Лапшин вызвал меня к себе в кабинет.

— Андрей. Заходи. Закрой дверь.

Я зашёл, закрыл, сел.

— У меня для тебя два дела. Первое - хорошее. Второе - не знаю какое.

— Давайте хорошее.

— Хорошее. С сегодняшнего дня ты - капитан юстиции. Приказ подписан. Поздравляю.

Он протянул мне папку. Внутри - приказ, выписка из приказа, и - две новые звёздочки на погоны, в маленьком целлофановом пакетике.

— Семён Игнатьевич.

— Заслужил. По совокупности. Бобров ходатайствовал, я поддержал, наверху подписали без вопросов. После Стеблина - тебе бы и майора дали, но - рано. Через год.

— Спасибо.

— Теперь - второе.

Я убрал папку.

— Второе. Мне сегодня звонил Макаров.

— Макаров?

— Виктор Семёнович. Полковник. Твой контакт из Минобороны.

— Что сказал?

— Сказал - передайте Коршунову, что человек, который должен был занять место Стеблина, - занял. Его фамилия - Громов. Генерал-лейтенант Громов. И что Громов - в курсе Коршунова и готов с ним когда-нибудь поговорить.

Я молчал.

— Андрей. Ты знаешь, кто такой Громов?

— Нет.

— Я тоже - пока не знаю. Но - если Макаров за ним стоит, и Громов занял место Стеблина, то это - новая реальность. В которой ты - известен. И в которой к тебе будут приходить - с предложениями.

— Понял.

— Андрей. Совет.

— Слушаю.

— Не торопись. Ни с Громовым, ни с Макаровым, ни с кем. Ты сделал своё дело - Стеблин под следствием, Маккой под следствием, Кальмаров под следствием. Суд будет - долгий, но дело крепкое. Сейчас - живи. Женись. Расти сына. Год-полтора - просто работай. Придёт время - разберёшься.

— Хорошо.

— Иди. И - поздравляю, капитан.

— Спасибо, Семён Игнатьевич.

Я встал. У двери обернулся.

— Семён Игнатьевич.

— Что?

— А по Ростову - у вас что-нибудь?

Лапшин посмотрел на меня. Снял очки. Протёр. Надел.

— По Ростову - пока ничего. Маккой на допросах его назвал, но - без деталей. Говорит: «когда будет суд - расскажу больше». Мы его не давим, он и так даёт достаточно. Ростов - это отдельная тема, Андрей. Большая. К ней мы вернёмся. Не сейчас.

— Понял.

— Иди.

Вышел.

В коридоре достал из папки две звёздочки. Маленькие, серебристые, четырёхконечные. Положил на ладонь.

Капитан юстиции Коршунов Андрей Викторович. Двадцать пять лет.

Я закрыл ладонь. Положил звёздочки обратно в пакетик. Убрал в карман.

В ноябре Москва стала - другой.

После чёрного вторника город как будто сжался. Курс рубля к концу октября стабилизировался - обратный откат, до трёх тысяч двухсот, потом снова рост, потом снова откат. Но - нервозность осталась. Люди на улицах были - тише, злее, беднее. Магазины стали пустеть - не из-за дефицита, из-за цен. Пенсионеры - те, что стояли в очередях у обменников одиннадцатого октября, - больше не стояли. Им было не на что менять.

В прокуратуре - работа шла. Допросы, протоколы, экспертизы. Рутина следствия.

Я в ноябре несколько раз ездил в Тверь. Виктор рос - уже держал голову, когда его клали на живот. Лера понемногу приходила в себя, стала больше спать, лучше есть. Нина Петровна - держала дом, как всегда.

Десятого ноября я зашёл к Шерману.

Лев Аронович сидел в кресле, в пижаме, с чаем. Варенье - на этот раз малиновое.

— Андрей. Капитан.

— Откуда знаете?

— Лапшин звонил. Поздравил.

— Спасибо.

— Садитесь. Чай?

— Чай.

Сели. Пили.

— Лев Аронович. Вы обещали поговорить о том, что дальше.

— Обещал. И поговорю. Но - не сегодня. Сегодня я вам скажу только одно.

— Что?

— Ростов.

— Что - Ростов?

Шерман помолчал. Поставил чашку.

— Андрей. Я знаю Ростова с шестьдесят восьмого года. Мы с ним вместе работали в Госбанке - он тогда был молодой специалист, я - начальник отдела. Я его вырастил, если хотите. Он от меня ушёл в семьдесят пятом, когда его перевели в другое управление. Потом - рос. К восьмидесятым - зампред. К девяностым - ушёл, но связи остались.

— Вы это знали, когда мне его рекомендовали?

— Я вам его не рекомендовал. Он сам на вас вышел - через Саватеева. Я - только подтвердил, что он - серьёзный человек.

— А что он - построил ту самую систему, через которую Стеблин воровал?

Шерман посмотрел на меня.

— Андрей. Я этого не знал. И - до сих пор не уверен, что это правда.

— Маккой говорит, что правда.

— Маккой - не безгрешный свидетель. Маккой может говорить то, что ему выгодно. Если он скажет, что Ростов - главный, а Стеблин - подчинённый, это снимает часть ответственности со Стеблина. А Стеблин - его партнёр. Маккой может пытаться разменять Ростова на смягчение для Стеблина. Такие ходы в следственной практике - не редкость.

— То есть - Маккой врёт?

— Не обязательно врёт. Может - преувеличивает. Может - говорит часть правды. Ростов мог быть - связан со Стеблиным. Но не обязательно - его начальником. Может быть - параллельным игроком, который в какой-то момент решил Стеблина убрать ради своих интересов. И для этого использовал вас.

— Использовал меня.

— Да.

Помолчали.

— Лев Аронович. Что мне с этим делать?

— Ничего. Пока - ничего. Стеблин под следствием. Кальмаров - тоже. Маккой даёт показания. Ростов - на свободе, и у вас на него нет ничего, кроме слов Маккоя. Если вы сейчас начнёте копать по Ростову - вы влезете в историю, которая в десять раз больше стеблинской. И в которой вы - капитан юстиции двадцати пяти лет - можете не выплыть.

— Понял.

— Подождите. Год, может два. Пусть суд по Стеблину пройдёт. Пусть Маккой договорит. Пусть - всё утрясётся. А потом - если захотите - мы с вами сядем, и я вам расскажу всё, что знаю про Ростова. Не сейчас.

— Хорошо, Лев Аронович.

— Хорошо. Теперь - давайте о хорошем. Вы Леру когда в Москву заберёте?

— К зиме. Может, к Новому году. Нужна квартира.

— Квартира. У меня в этом доме, на Маросейке, - есть одна квартира. Этажом ниже. Моего бывшего соседа, он уехал в Израиль в девяносто втором, квартиру продаёт. Три комнаты, кухня большая. Цена - по нынешним временам - подъёмная. Хотите, я вас сведу?

— Лев Аронович.

— Что?

— Спасибо. Но - Маросейка мне дороговато.

— Андрей. У вас в ячейке лежат доллары, которые после чёрного вторника стоят в полтора раза больше в рублях. По моим расчётам - вы можете себе позволить эту квартиру. И - останется.

— Я подумаю.

— Подумайте. Но - не долго. Квартиры в центре Москвы сейчас уходят быстро. Люди с долларами - скупают.

— Хорошо.

Двадцатого ноября я зашёл к Тамаре.

Она жила - там же, где и раньше. Квартира была - тихая, аккуратная, с запахом детских вещей и стирального порошка. Серёжка делал уроки за кухонным столом. Машенька рисовала на полу в комнате.

Тамара открыла. Посмотрела на меня.

— Андрей.

— Тамара. Здравствуй.

— Заходи.

Зашёл. Сел на кухне. Тамара налила чай.

— Тамара. Я принёс.

Я положил на стол конверт. Не пачку - конверт, обычный, белый. Внутри - три тысячи долларов. Не огромная сумма, но для Тамары с двумя детьми - это было полгода спокойной жизни.

— Андрей. Не надо.

— Тамара. Я обещал.

— Ты обещал, когда Слава... - Она замолчала.

— Я обещал. И я выполняю. Это - не разовое. Я буду давать каждые три месяца, столько, сколько смогу. Пока Серёжка не вырастет.

— Андрей.

— Тамара. Это - не милостыня. Это - долг. Слава погиб, потому что меня вёз. Его жизнь стоит больше, чем все деньги, которые у меня есть. Но то, что я могу, - я дам.

Тамара смотрела на конверт. Потом - на меня. Потом - взяла.

— Спасибо.

— Не за что.

— Андрей.

— Что?

— Я на тебя не злюсь. Я злилась - неделю. Потом - перестала. Слава знал, на что шёл. Он мне в августе сказал: «Тамарка, если что - Андрей нас не бросит». Он в тебя верил.

— Я его не брошу.

— Знаю.

Помолчали.

— Серёжка, -позвала она.

Серёжка поднял голову от тетрадки.

— Скажи дяде Андрею спасибо.

— Спасибо, дядя Андрей.

— Не за что, Серёж.

Серёжка вернулся к урокам. Ему было семь. Он не понимал, за что благодарит. Потом поймёт.

Двадцать шестого ноября по телевизору передали: «вооружённая оппозиция предприняла попытку штурма Грозного». Танки на улицах чеченской столицы, стрельба, дым.

Я смотрел телевизор у себя на кухне, с чаем.

Чечня. Гацоев где-то там. Война, которую я знал наперёд, - начиналась.

Михалыч позвонил в тот же вечер.

— Андрюш. Видел?

— Видел.

— Это - начало.

— Я знаю, Дим.

— Откуда?

— Чувствую.

— Андрюш. Я тебе ещё одну вещь скажу. У нас по Гацоеву - закрыто. Он в Грозном. Его оттуда не достать. Если начнётся война - он там или сгинет, или поднимется. Мы к нему вернёмся - когда придёт время.

— Когда.

— Когда.

Помолчали.

— Дим.

— Что?

— Я женюсь. В декабре. Лера согласна. Венчание.

— Где?

— В Твери. В храме. Дату ещё не назначили, но - в декабре.

— Я приеду. С Алёнкой.

— Приезжай.

— Поздравляю, Андрюш.

— Спасибо, Дим.

— Славка бы обрадовался.

— Да.

Положил трубку.

Дома вечером - блокнот.

«Капитан юстиции с 27 октября. Две звёздочки.»

«Допросы Стеблина идут. Не признаёт, адвокат затягивает. Суд - через полгода.»

«Громов - новый человек на месте Стеблина. Через Макарова.»

«Ростов - отложить. Шерман прав: не сейчас.»

«Тамаре - три тысячи, раз в три месяца.»

«Квартира на Маросейке - подумать.»

«Чечня началась.»

«Венчание в декабре.»

Закрыл.

Иконка Николая стояла на столе.

— Николай. Почти всё.

Иконка молчала.

Глава 22

ВЕНЧАНИЕ

Первого декабря по радио передали ультиматум.

«Президент Российской Федерации потребовал от всех вооружённых формирований на территории Чеченской Республики в течение сорока восьми часов сложить оружие и прекратить огонь. В случае невыполнения требований будут приняты все предусмотренные Конституцией меры для восстановления конституционного порядка...»

Я слушал это на кухне, стоя у окна. За окном - декабрьская Москва: серая, мокрая, с грязным снегом по обочинам.

Сорок восемь часов. Потом - война.

Я это знал. Знал - ещё до того, как услышал. Знал - с того момента, как двадцать шестого ноября по телевизору показали танки на улицах Грозного. Знал - даже раньше. Потому что я - из будущего. И потому что - первая чеченская война для меня - не абстракция, не газетный заголовок. Это - конкретные фамилии, конкретные даты, конкретные трупы.

Будённовск. Первомайское. Площадь Минутка. Штурм Грозного в новогоднюю ночь. Майкопская бригада. Сожжённые БМП в ущельях. Мальчишки-срочники - восемнадцатилетние, в дырявых бронежилетах, без карт, без поддержки, без шанса.

Я стоял у окна, и - ничего не мог сделать. Ни-че-го. Я - капитан юстиции в военной прокуратуре. Я расследую хищения. Я не генерал, не министр, не политик. Я не могу остановить войну. Не могу отменить приказ. Не могу - даже предупредить, потому что кого предупреждать? И как объяснить - откуда знаю?

Выключил радио.

Сел за стол. Блокнот.

«1 декабря 1994. Ультиматум. Через 10 дней - ввод войск. Через 3 недели - штурм. Через год - десятки тысяч мёртвых. И я - ничего.»

Зачеркнул. Вырвал страницу, сжёг в пепельнице.

Нельзя. Нельзя оставлять такое в блокноте. Это - приговор.

Иконка Николая стояла на столе.

— Николай. Я не могу остановить войну. Я могу - только жить. И быть готовым. Когда придёт время - я буду готов.

Иконка молчала.

Третьего декабря я поехал в Тверь.

Венчание назначили на воскресенье одиннадцатого декабря. Храм - Вознесенский, на набережной Афанасия Никитина. Маленький, белый, с голубыми куполами. Настоятель - отец Михаил, пожилой, спокойный, с густой седой бородой. Лера ходила к нему с октября, договаривалась.

Я приехал - и сразу попал в водоворот.

Нина Петровна: платье, кольца, свечи, полотенце, иконы.

Лера: «Андрюш, тебе нужен костюм. Нормальный. Не форма.»

Я: «У меня есть костюм.»

Лера: «Тот серый, который ты купил в августе? Он тебе в плечах мал, ты похудел.»

Нина Петровна: «Ничего он не похудел, он поправился. Но костюм - да, нужен новый.»

В субботу четвёртого - поехали на рынок. Тверской вещевой, на окраине. Длинные ряды с турецким и польским ширпотребом. Я мерил пиджаки между стойками с кроссовками и женскими шубами. Лера стояла рядом, с Виктором в слинге, и командовала.

— Этот - нет. Этот - нет. Этот... повернись. Нет. Вот этот. Да. Этот.

Тёмно-синий, двубортный, турецкий. Шестьдесят тысяч рублей. К нему - белая рубашка, галстук (бордовый, в мелкую точку), ботинки чёрные.

— Андрюш. Ты красивый.

— Спасибо.

— Нет, правда. Когда ты не в форме - ты другой. Моложе.

— Мне двадцать пять, Лер. Куда моложе.

— Ты выглядишь на тридцать, когда в форме. А так - на двадцать пять.

— Ладно.

Виктор на руках у Леры проснулся, посмотрел на меня круглыми глазами, подумал - и заплакал.

— Видишь, -сказала Лера. - Не узнал в костюме.

Неделя до венчания прошла - быстро.

Михалыч позвонил в среду:

— Андрюш, мы с Алёнкой в субботу приедем. Ночевать есть где?

— У нас тесно. Гостиница?

— Найду. Не парься. Алёнка уже платье гладит.

— Дим. Ты свидетелем будешь?

— А кто ж ещё? Конечно.

— Спасибо.

Лапшин звонил в четверг:

— Андрей. Поздравляю заранее. Приехать не смогу - в субботу допрос, в воскресенье коллегия. Но - подарок пришлю.

— Семён Игнатьевич, не надо подарков.

— Надо. Молчи. Женись спокойно. В понедельник - на работу.

— Есть.

Шерман позвонил в пятницу:

— Андрей. Я старик, ехать в Тверь не могу. Но - передаю через вашего друга Дмитрия кое-что.

— Что?

— Увидите.

Суббота десятого декабря.

Михалыч приехал с Алёнкой к обеду. Алёнка - невысокая, круглолицая, с рыжими волосами и громким смехом. Она обняла Леру, схватила Виктора, стала с ним ворковать. Михалыч стоял в дверях, в куртке, с сумкой, и смотрел на это.

— Дим. Заходи.

— Захожу.

Он зашёл. Посмотрел на квартиру - маленькую, тёплую, тесную. На Нину Петровну, которая уже несла чай и пирог. На Леру с Виктором. На Алёнку.

— Андрюш. Хорошо у тебя.

— Тесно.

— Хорошо.

Вечером - сидели на кухне вчетвером (Нина Петровна увела Виктора спать). Пили чай. Потом - Михалыч достал бутылку.

— Коньяк. Армянский. Пять звёзд. Не для завтра - для сегодня. Завтра нам трезвыми быть.

— Дим, мне нельзя, я кормлю, -сказала Лера.

— Тебе и не наливаю. Нам с Андрюхой. И Алёнке - капельку.

Выпили. По одной.

— Андрюш. Я тебе подарок от Шермана привёз.

— Давай.

Михалыч достал из сумки небольшую коробку. Внутри - две тонкие серебряные ложки. Старинные, с вензелями. И записка, аккуратным почерком:

«Андрею и Валерии. На долгую жизнь. Эти ложки - из моей семьи, от бабушки. Пусть ваш сын ест ими кашу. Л.А. Шерман.»

Лера прочитала. Посмотрела на меня.

— Андрюш. Кто этот человек?

— Друг. Старший друг.

— Ему сколько лет?

— Восемьдесят два.

— Господи. Передай ему - спасибо. Большое.

— Передам.

Воскресенье. Одиннадцатое декабря тысяча девятьсот девяносто четвёртого года.

Утро - морозное, ясное. Минус двенадцать. Снег - чистый, белый, выпал ночью. Тверь - красивая в такую погоду: старые дома, купола, набережная.

Я встал в семь. Побрился. Надел костюм. Галстук повязал криво, перевязал, снова криво. Нина Петровна пришла, поправила.

— Красавец.

— Нина Петровна.

— Молчи. Красавец.

Лера одевалась в большой комнате, с Алёнкой. Меня не пускали.

— Андрюш, не заходи! Примета!

— Лер, мы уже живём вместе. Какие приметы?

— Не заходи!

Не зашёл.

В девять - поехали. Михалыч за рулём (взял машину у знакомого в Твери - «жигули», шестёрка, белая). Я - рядом. Сзади - Алёнка, Нина Петровна, Лера с Виктором.

Храм Вознесения. Белый, с голубыми куполами. Колокольня - стройная, высокая. У входа - несколько человек: прихожане, бабушки в платках.

Вошли.

Внутри - тепло, пахнет воском и ладаном. Иконостас - деревянный, тёмный, с позолотой. Свечи горят. Тихо.

Отец Михаил стоял у аналоя. Посмотрел на нас. Кивнул.

— Готовы?

— Готовы.

Венчание.

Я не буду описывать подробно. Это - личное. Скажу только:

Лера стояла рядом со мной, в белом платье (простом, не свадебном - длинном, с кружевом на воротнике, купленном на том же рынке за сто двадцать тысяч). Платок на голове - белый, шёлковый. Лицо - тонкое, серьёзное, красивое. Глаза - зелёные, яркие.

Виктор был на руках у Нины Петровны. Спал.

Михалыч держал венец над моей головой. Алёнка - над Лериной.

Отец Михаил читал молитвы. Голос у него был - глубокий, спокойный.

«Венчается раб Божий Андрей рабе Божией Валерии...»

Я смотрел на Леру. Лера смотрела на меня.

Я думал: вот. Всё. Это - настоящее. Не операции, не допросы, не погони, не пули. Это - настоящее. Эта женщина. Этот ребёнок. Этот храм. Этот день.

Всё остальное - работа.

Это - жизнь.

«...во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.»

Поцеловал.

После венчания - вышли на крыльцо. Солнце, мороз, снег хрустит.

Михалыч обнял.

— Поздравляю, брат.

— Спасибо, Дим.

Алёнка обняла Леру, обе заплакали. Женщины.

Нина Петровна стояла с Виктором, который проснулся и таращился на белый свет. Ему было два с половиной месяца, и мир для него состоял из - молока, тепла и размытых пятен.

— Андрей. Поздравляю, сынок.

— Спасибо, Нина Петровна.

Она впервые назвала меня «сынок». Я это запомнил.

Дома - стол. Нина Петровна готовила два дня: салаты, курица, картошка, пирог с капустой, пирог с яблоками. Бутылка шампанского (Лере - полглотка). Бутылка водки (Михалычу, мне, Нине Петровне - по рюмке). Алёнка пила шампанское.

Сидели вшестером (Виктор - на руках, по очереди). Говорили. Смеялись. Михалыч рассказывал армейские байки. Алёнка рассказывала, как они с Михалычем познакомились (в метро, она ему на ногу наступила, он сказал: «Девушка, вы мне сапог помяли», она сказала: «Какой сапог, вы в кроссовках», он сказал: «Значит, завтра приду в сапогах, и вы мне снова наступите»). Нина Петровна смеялась, качала головой.

Лера сидела рядом со мной, прижавшись плечом. Тёплая. Своя.

В пять часов - включили радио. Новости.

«...продолжается подготовка к операции по восстановлению конституционного порядка в Чеченской Республике. По сообщениям из Моздока, части Северо-Кавказского военного округа...»

Михалыч посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Мы оба - молча. Лера перехватила взгляд.

— Выключить?

— Выключи.

Выключила.

Тишина. Виктор сопел на руках у Алёнки.

— Ладно, -сказал Михалыч. - За молодых. Ещё раз.

Выпили.

Вечером, когда Михалыч с Алёнкой уехали в гостиницу, когда Нина Петровна легла, когда Виктор заснул - мы с Лерой остались на кухне.

Лера - в халате, с чашкой чая. Я - в рубашке без галстука, с рюмкой, которую не пил.

— Андрюш.

— Да.

— Мы теперь - муж и жена.

— Да.

— Перед Богом.

— Да.

— А ЗАГС?

— В январе. Когда переедем в Москву. Там оформим.

— Квартира?

— Решу. К январю - решу.

— Андрюш.

— Что?

— Ты мне обещал - что будешь рядом. Что не пропадёшь.

— Обещал.

— Война начинается.

— Я знаю.

— Тебя не отправят?

— Нет. Я в прокуратуре. Я не строевой. Меня не отправят.

— А если?

— Не отправят, Лер.

— Андрюш. Я верю. Но - обещай ещё раз.

— Обещаю.

Она поставила чашку. Взяла мою руку. Положила себе на живот - плоский уже, мягкий.

— Здесь был Витька.

— Да.

— А теперь он - там. - Она кивнула в сторону комнаты, где спала кроватка. - Живой. Наш.

— Наш.

Помолчали.

— Андрюш. Я тебя люблю. Я тебе это редко говорю, потому что - стесняюсь. Но - сегодня скажу.

— Я тебя тоже. Люблю.

Она улыбнулась. Первый раз за день - не для гостей, не для камеры, не для отца Михаила. Для меня.

Ночью я не спал.

Лера уснула рядом, свернувшись. Виктор дышал в кроватке - тихо, ровно. За окном - тишина. Тверь спала.

Я лежал и думал.

Год. Один год. С января девяносто четвёртого - по декабрь. Двенадцать месяцев. За это время я:

Раскрыл схему хищений на миллиарды. Довёл до ареста генерал-полковника, советника президента. Получил два звания - от лейтенанта до капитана. Стал отцом. Женился.

Потерял друга. Славку Никитина. Тридцать два года, двое детей. Пуля в грудь на лесной дороге под Рузой.

Узнал, что человек, которого считал союзником, - возможно, главный кукловод. Ростов.

И - через десять дней начнётся война, в которой погибнут десятки тысяч, и я - ничего не смогу сделать.

Но.

Я - здесь. Я - живой. Рядом - жена и сын. Завтра - новый день. Послезавтра - Москва, работа, допросы, суд. Впереди - квартира, переезд, новая жизнь.

И Ростов.

И Чечня.

И всё остальное - что ждёт в девяносто пятом.

Я не знаю, зачем меня сюда забросило. Не знаю - кто, не знаю - как, не знаю - для чего. Может, Николай знает. Может - никто не знает. Но я здесь. И я делаю - что могу. Не больше, не меньше.

Что могу.

Утро. Понедельник двенадцатого декабря.

Встал. Чай. Каша.

Виктор проснулся, заплакал. Лера покормила. Нина Петровна пришла, забрала.

Лера - сонная, тёплая, в халате:

— Ты когда обратно?

— В пятницу.

— Приезжай.

— Приеду.

Поцеловал. Вышел.

На улице - мороз. Снег. Солнце.

Двенадцатое декабря тысяча девятьсот девяносто четвёртого года. Понедельник. Тверь.

Капитан юстиции Коршунов Андрей Викторович, двадцать пять лет. Женат. Сын - Виктор, два с половиной месяца.

Через десять дней - в новогоднюю ночь - сто тридцать первая Майкопская бригада войдёт в Грозный.

Мальчишки. Восемнадцатилетние.

Я сел в электричку. Москва - через два часа.

Впереди - девяносто пятый год.