Чехов. Книга 15. Последнее дело

Глава 1. Возвращение

Шёл тёплый летний дождь. Не Петроградский – холодный и колкий, а тот, что частенько заставал меня в деревне, где я проводил лето. Он мягко гладил голову и плечи. Я стоял посреди старого сада, знакомого до странной боли в груди. Земля под ногами была мягкой, раскисшей, в воздухе висел пронзительный запах мокрой травы, листьев и сырой коры. Ветви яблонь над головой чуть скрипели, покачиваясь, словно вспоминали старые мелодии.

Рука больше не беспокоила. Только жгло, как будто боль ушла, но след от неё остался где-то глубже, не на коже. Я посмотрел на ладонь. Ни крови, ни пореза. Только след, почти невидимый, словно ожог, оставшийся от чего-то важного. Как память.

— Павел…

Я вздрогнул. Звук был знакомым, до ломоты в сердце. Я не слышал этого голоса уже много лет. Но вспомнил сразу. Я обернулся.

Она стояла под яблоней. Светлая, тонкая, почти прозрачная. Лицо было ровным, спокойным. Именно таким я запомнил его по старым фотографиям, на которых всегда чувствовалась тень улыбки и налет печали. И в груди разлилось странное, мягкое тепло. Тот покой, которого мне всегда не хватало.

Я улыбнулся. И шагнул к ней. Сначала медленно, а потом быстрее, будто боялся, что она исчезнет, если замешкаюсь.

— Ты не должен был сюда приходить, — сказала женщина тихо, но твёрдо. Голос её звучал не как упрёк, а как нежное напоминание.

— Меня что-то привело, — ответил я.

Мама кивнула, будто так и знала.

— Ты упрямый. В этом ты сильно похож на него.

Я не стал спрашивать, кого она имела в виду. Это и так было понятно. Я не отвёл взгляда. Она стояла слишком близко, и от неё исходило тепло — настоящее. Будто это не был сон, а она не была иллюзией. Когда она коснулась моей щеки, пальцы были живыми. Мягкими. Тёплыми.

— Ты боишься идти его путём, — сказала она, ласково. — И правильно. Твой отец наделал немало глупостей, прежде чем начал понимать, кем он хочет быть. Но тебе не нужен его путь. У тебя должен быть свой.

— Он считал, что поступает правильно, — сказал я, почти с вызовом. — Как и ты. Как и я.

— Мы все так считаем, — прошептала она. — Это способ не слышать свою совесть. Пока она не замолчит навсегда. Щукин тоже так думал. Верил в своё право ломать чужие судьбы. Но ведь это не делает его правым… верно?

Я мотнул головой. Медленно. Тяжело.

— Верно.

Она чуть приблизилась, и в голосе её вдруг появилась тревога. Мольба.

— Постарайся не совершать их ошибок. Переступив черту, ты уже не вернёшься. Ты станешь другим. Ты сделаешься холодным и пустым.

— Я уже её переступал… — начал я, но она покачала головой.

— Тогда это было необходимо. Тогда ты боролся. А сейчас — ты убегаешь. Прячешься от боли. Придумываешь справедливость, чтобы не чувствовать обиды. Это не путь. Это — ловушка. Иллюзия, которая не спасёт. Не исцелит. Не принесет тебе счастья.

Ветер налетел резко, словно кто-то распахнул двери в другое время. Деревья зашумели — громко, тоскливо. Я вздрогнул. Поднял голову. Ещё мгновение назад светлое небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами. А дождь… исчез. Внезапно. Вместо него с неба начал падать снег — густой, колючий. Слепящий.

Я задрожал. Зубы застучали, тело сжалось в попытке удержать остатки тепла. Руки сами обняли грудь, словно защищали от чего-то гораздо сильнее холода. Как будто всё вокруг рушилось. Сад становился чужим. Исчезал.

— Тебе пора возвращаться, — сказала мама, и голос стал глуше, так как ветер уже относил его прочь. — Иначе ты потеряешься. И я останусь здесь. Не смогу проснуться в своем мире.

Я хотел что-то сказать. Шагнуть к ней. Удержать. Но ноги подогнулись, и всё начало расплываться, растворяться. Мир распадался на куски света и тени. Она исчезала первой — сначала лицо, потом руки, затем тень её платья.

Тьма поглотила всё. Только голос остался. Тихий, как дыхание сквозь сон.

— Не вступай на путь, который выбрал когда-то твой отец... иначе ты перестанешь быть собой...

И я падал. Долго. Вглубь себя. В темноту, в которую страшно заглядывать.

***

– Ну и что ты наделал?

Этот голос был первым, что я услышал, когда пришел в себя. Медленно открыл глаза, и мир сперва плыл, будто я смотрел на него через мутное стекло. Мягкий свет падал от лампы в углу, пахло мятой и чабрецом - смесью, которую Яблокова добавляла в отвар, когда болел Фома.

Я повернул голову. В кресле в изголовье кровати сидела Яблокова. В строгом платье, с прямой спиной и губами, сжатыми в тонкую линию. Вид был такой, будто я задолжал ей полжизни и сейчас она собиралась взять хотя бы часть долга. И ей для этого даже утюг не понадобится - она сможет положить мне на кожу раскаленную ладонь.

— Вы о чём? — хрипло спросил я, попытался приподняться, но тело ещё не слушалось.

Я сделал вид, что не понимаю. Не потому, что собирался солгать. Просто хотел немного оттянуть момент. Понять, сколько она уже знает. И в эту секунду на лице Людмилы Фёдоровны промелькнула тревога. Почти материнская. Но тут же исчезла, как будто она велела себе не показывать её.

— Ты сам понимаешь, о чём, — сказала она, уже тише. Но уверенность, которая обычно звенела в её голосе, будто бы ослабла.

Я округлил глаза, постаравшись вложить в выражение лица искреннее удивление.

— Не понимаю.

Женщина не стала спорить. Взяла со столика небольшой серебряный колокольчик и трижды в него позвонила.

Через несколько секунд дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Лаврентий Лавович. Волосы взъерошены, рубашка небрежно выбилась из-под ремня. Вид у лекаря был встревоженный, но в глазах мелькнула радость, когда он осознал, что я в сознании.

— Что случилось? — спросил парень. — Как вы себя чувствуете, Павел Филиппович?

— Нормально, — выдохнул я, и даже сам удивился, как неуверенно это прозвучало.

— Говорит, что ничего не помнит, — сухо добавила Яблокова.

Лекарь подошел ближе. Я поднял руку:

— Я не говорил, что не помню. Просто... уточнил, что именно вы имели в виду.

На губах Людмилы Фёдоровны появилась слабая, почти незаметная улыбка.

— Одно слово: адвокат, — бросила она.

Лекарь профессионально, но аккуратно пощупал лоб, оттянул веко, заглянул в глаза. Затем наложил какое-то плетение — нежное, как прикосновение руки матери, и по телу тут же разлилась теплая волна. Я выдохнул, едва ощутимо, и почувствовал, как внутреннее напряжение понемногу отпускает.

— Всё в норме, — произнёс Лаврентий Лавович, отступив назад. — Само собой, для вашего случая.

— Он особенный? — слабо усмехнулся я.

— Когда я приехал по вызову Людмилы Фёдоровны, вы были бледнее той простыни, на которой сейчас лежите. А на вашей шее оказался такой след... признаюсь, я сперва решил, что вас вытащили из петли в последнюю секунду.

— Это была гаррота, — тихо сказал я. Голос хрипел, но звучал уверенно.

— Я знаю, — кивнул Лаврентий. — Кустодии уже провели обыск здания. Орудие убийства нашли.

— Орудие, при помощи которого было совершено покушение на убийство, — поправил я.

— И правда, в норме, — пробормотала Яблокова, и впервые за всё время в её голосе прозвучала... нежность. Сквозь усталость, через иронию. Но спутать эту эмоцию с другой не вышло бы при всем желании.

— Если что — зовите, — сказал Лаврентий и быстро ретировался, как человек, которому надо записать в своем дневнике, что некромант вновь воскрес.

Мы остались с Яблоковой вдвоём. Я лежал молча, смотрел в потолок.

Людмила Фёдоровна переложила плед мне на грудь, поправила край подушки. Невыносимо буднично. Как будто я просто плохо пообедал, а не вернулся с того света.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Не за что, — отрезала она и добавила уже тише: — Однажды я прибью тебя сама, чтобы не мучился и не мучил других. И оставлю при доме. Будешь мне газетки по утрам читать.

Я не мог не улыбнуться в ответ.

— Филипп Петрович дежурил здесь с самого момента, как тебя привезли, — начала Яблокова. Голос её звучал ровно, без нажима. — И Софья Яковлевна с Ариной Родионовной тоже. И Фома.

Она ненадолго замолчала, будто давая мне время на то, чтобы всё это услышать по-настоящему, не мимоходом. Я слушал, ощущая, как каждое имя ложится в грудь, как маленький якорь.

— Правда, князь Чехов спешно уехал. С Маргаритой что-то случилось.

Едва прозвучало это имя, как внутри будто щёлкнуло. Лицо скривилось само собой — мгновенно, почти непроизвольно, словно я откусил лимон. В душе колыхнулась ненависть. Глухая, горячая, как боль, от которой не избавишься ни словами, ни временем.

Яблокова никак не отреагировала. Словно бы и не заметила. Или сделала вид. А может, просто не хотела отвлекаться на лишнее.

— Так что сейчас здесь только Софья Яковлевна и Нечаева. Они устроились в гостевой, дежурят по очереди, — продолжила она, поправляя плед на моих плечах. Движение было простое, почти механическое, но в нём — забота. — Одно время тут ещё ночевали Шуйский с Беловой, и даже Елена Анатольевна с Плутом приезжали. Но их насилу вытолкали. До чего оказались настырными. Два сапога – пара. Ах, да. Александр Васильевич обещался заехать. Зимин звонил, грозил прикатить и отругать тебя по-свойски. Так что, пока все эти люди не растерзали тебя за твой очень… глупый поступок, я хочу знать: зачем ты поехал на встречу со Щукиным один?

Я посмотрел на неё, не отводя взгляда. И ответил так, как было:

— Потому что он об этом попросил.

На её лице промелькнула лукавая, почти добродушная усмешка. Та самая, которой она иногда встречала мои особенно нелепые аргументы.

— То есть, если бы он сказал спрыгнуть с крыши, ты бы его послушался?

— Он утверждал, что знает что-то о моей матери. Но потребовал приехать в одиночку.

Она кивнула. Не резко — спокойно, как человек, который уже не удивляется ничему.

— И ты поверил...

Я открыл было рот, чтобы объяснить, и в этот момент всё вспомнилось — остро, как удар: призрак, женщина с пустыми глазами, её голос… И амулет. Камень, к которому она была привязана. Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— У него был призрак… — начал я и резко попытался подняться. Сердце забилось учащённо, и в следующую секунду Яблокова неожиданно ловко вскочила с кресла.

Её руки были крепкими. Она прижала меня к кровати с такой силой, что я понял — не встану, если она не позволит.

— У тебя, часом, не помутнение, Павел Филиппович? — её голос звучал всё так же спокойно, без повышенного тона, но в глазах сверкнула тревога.

— Амулет, — выдохнул я, всё ещё пытаясь вырваться. — Он мне нужен. К нему привязан…

— Если ты о той штуке, которую держал в руке, то он у меня, — быстро перебила Яблокова. — Тише. Всё в порядке. Амулет в доме.

Я почувствовал, как всё внутри оттаивает, как паника отступает. Медленно выдохнул и перестал бороться. Глянул на неё и кивнул.

Она убрала руки. Села обратно в кресло, но не спускала с меня взгляда.

— Что за призрак?

Я задышал ровнее. Мысль собиралась по кускам.

— Я всё расскажу, — пообещал я, чуть тише. — Когда все соберутся.

Она не спорила. Только слабо кивнула.

— Лучше поведайте, как вы меня нашли?

Мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Не от слабости — от какой-то внутренней неловкости.

Людмила Фёдоровна поджала губы, опустила глаза и ненадолго замолчала. В её лице появилось то особенное выражение, когда она колебалась между тем, чтобы сказать правду сразу или сначала немного пожурить. Она смотрела на меня внимательно, изучающе, будто заново оценивала, сколько во мне осталось глупости и упрямства. А потом всё же тяжело вздохнула и заговорила:

— Когда ты уехал… дома стало как-то… слишком тихо. Не сразу поняла, в чём дело. Вроде всё как всегда — двери на месте, чай в термосе, записки нет. Но что-то не так. А потом... наши призраки не пришли смотреть “Несчастливы порознь”. И тут я уже поняла — дело нечисто.

Я невольно улыбнулся. Конечно. Она заметила. Даже в тишине знала, что я исчез не просто так.

— И начали искать, — сказал я, больше утверждая, чем спрашивая.

— Начала, — кивнула она, и в голосе её была лёгкая обида. — Они, между прочим, спрятались в каморке Евсеева. От меня спрятались, глупые. И сидели там, будто в осаде. А с ними был… осколок. Зеркала.

Я поднял брови.

— Они всё рассказали?

Прежде чем она успела ответить, из-за стены донёсся обиженный голос Козырёва:

— Мы молчали.

— Как подпольщики, — с невозмутимым выражением лица подтвердила Людмила Фёдоровна. — Ни уговоры, ни угрозы. Только бубнят: «Он уехал по делам, всё в порядке, не мешайте». Но, Павел… — она посмотрела на меня долгим взглядом, — вид у них был такой, что даже слепой бы понял — что-то произошло. Пришлось звонить Гришане.

- Серьезно? - поразился я.

- Я умею общаться с разными людьми, - терпеливо пояснила женщина. - Собак дрессировать мне не приходилось, но я справилась с твоим новым водителем.

- Он не...

Яблокова отмахнулась и продолжила:

- Он выяснил, куда повезло тебя такси. А дальше — дело техники.

— И он… привёз вас? — недоверчиво спросил я, всё ещё с трудом представляя себе, как Гришаня и Яблокова едут куда-то вместе по экстренному вызову.

— А что тебя так удивляет? — фыркнула она. — Я, между прочим, легенда школы огня. Кое-что ещё умею… — она замялась, а потом поправилась чуть мягче: — Умела. Но перед тем как ехать, я всё же сообщила адрес твоему отцу и Морозову. Они прибыли, но правда, уже позже. Честно говоря, едва не наступили на тебя.

Я медленно выдохнул. В груди стало тяжело от одной мысли, как близко это было… И как много людей снова встали за моей спиной.

— Ты почему призраков через зеркало не вызвал, дурик? — вдруг резко спросила Людмила Федоровна, как будто всё тепло на секунду сменилось гневом.

— Потому что Щукин бы их сожрал, — спокойно ответил я. — И стал бы только сильнее.

Она посмотрела на меня внимательно. В её взгляде на мгновение мелькнуло что-то вроде признания. Не похвалы, но понимания.

— Хорошо, что осколок сработал, — мягко произнесла она. — Правда, Лаврентий Лавович потом около часа сращивал ткани на твоей ладони. Ты сильно её распорол. Если бы не талант нашего целителя - ходить тебе с куриной лапкой до конца жизни.

Яблокова смешно потрясла ладонью, имитируя птичью лапу.

Я, почти не думая, поднял правую руку. Тонкий шрам на ладони казался серебристым.

— Если бы я не приехала… — продолжила она уже тише, — ты мог истёчь кровью и остаться там, рядом с ним. Рана была глубокая. Пришлось прижечь, чтобы ты не умер раньше времени. Поэтому и остался след. Шрам — это меньшее, что с тобой случилось.

- Это не важно, - ответил я.

Людмила Федоровна прищурилась, окинула меня оценивающим взглядом и заявила:

- Я бы на месте отца тебя выпорола. Розгами, вымоченными в соленой воде. Чтоб не повадно было шастать по всяким злачным местам.

Я смотрел на неё, и сердце медленно сжималось. Не от боли, а от тепла. Она сидела рядом - такая упрямая, громкая, колючая. Но ведь отправилась за мной. Была рядом, когда оказалась нужной.

— Спасибо, — произнёс я едва слышно.

- Я прямо посоветую ему это сделать. Не сомневайся.

Разговор прервал звук открываемой двери. Через секунду послышался узнаваемый голос:

— Павел!

Я едва успел повернуть голову, как Софья Яковлевна уже оказалась рядом. Она вошла быстро, целеустремлённо, как всегда, когда тревожилась. Яблокова молча шагнула в сторону, уступая ей место у изголовья. За плечом бабушки я заметил Арину Родионовн. Она стояла у стены, в голубом домашнем платье, немного растерянная, но внимательная.

Бабушка не сказала больше ни слова — просто склонилась надо мной и принялась ощупывать моё лицо, ладони, плечи. Движения её были быстрыми, как у человека, который не верит на слово, пока сам не убедится. В её пальцах всё ещё ощущалась сила — та, что не исчезла с годами. Сила женщины, которая повидала и пережила больше, чем любой хроникёр успел бы записать.

— Ты цел... — прошептала она почти про себя, и её лицо смягчилось. Но только на миг. Потому что в следующее мгновение в её взгляде вспыхнул огонь, и привычная строгость вернулась с удвоенной силой.

— Итак, зачем ты поехал к Щукину? Один?

Голос был негромким, но в нём звучал тот особый оттенок, от которого в детстве хотелось немедленно опустить глаза и начать объясняться.

— Я задавала ему тот же вопрос, — вмешалась Яблокова, спокойно, будто подкрепляя обвинение.

Я немного приподнялся на подушке, сдерживая раздражение. Всё-таки даже после всего случившегося — допрос по расписанию.

— Мне нужно обсудить это с тобой, — сказал я, глядя на бабушку. — Наедине. Это касается семьи.

Софья Яковлевна пристально посмотрела на меня, прищурилась, будто пытаясь уловить что-то за словами, но кивнула.

— Пойдём, голубушка, — мягко сказала Людмила Фёдоровна, подходя к Арине Родионовне. Она осторожно положила руку ей на плечо. — У меня как раз есть особенный травяной сбор.

Арина кивнула, но перед тем как выйти, на секунду задержалась взглядом на мне. Тревога в её глазах не рассеялась. Я коротко улыбнулся — успокаивающе, насколько позволяли силы.

Когда дверь за ними закрылась, бабушка опустилась в кресло у кровати. В её движениях была сосредоточенность и лёгкая усталость — но не слабость. Она смотрела на меня внимательно, будто видела не только тело, лежащее на постели, но и всё, что со мной произошло. Как будто просвечивала меня насквозь.

— Зря ты их прогнал, — спокойно сказала она. — Они тоже часть семьи.

Я пожал плечами.

— Призраки, что витают в стенах, всё равно расскажут. Но мне нужен именно твой совет.

Я собрался с мыслями, сделал вдох и начал рассказ. Медленно, точно, без лишних подробностей. Я поведал всё, что услышал от Щукина на заброшенной мануфактуре, не сглаживая углов. И то, как призрак, ведьма, привязанная к амулету, подтвердила его слова. Голос у меня временами дрожал, но бабушка не перебивала ни разу. Слушала до конца. Внимательно, по-настоящему.

Когда я замолчал, в комнате повисла тяжёлая тишина. Софья Яковлевна медленно выпрямилась, глядя на меня.

— Где этот призрак сейчас? — спросила она с лёгким напряжением.

— Где-то в доме, — ответил я. — После того как меня перенесли, она, скорее всего, испугалась перемещения. И спряталась в предмете.

Бабушка кивнула. Ровно, не выказывая ни удивления, ни страха.

— Это хорошо, — сказала она тихо.

Мы оба замолчали. Комната будто застыла. В тишине звуки были особенно слышны — скрип дерева, дыхание, шелест ветра за окном.

— Не понимаю, зачем он рассказал тебе всё это, — наконец уточнила она.

— Чтобы я передал тебе, — ответил я просто. — Он знал, что я не стану молчать, когда стану призраком. А дальше всё покатилось бы, как падающие костяшки домино.

Она слегка склонила голову, и в глазах её мелькнуло понимание.

— Звучит логично... — произнесла она и вдруг нахмурилась, прищурилась. — А ты что задумал?

Последняя её фраза относилась уже ко мне. Бабушка внимательно всматривалась в моё лицо — как только бабушка умела: цепко, глубоко, почти болезненно. И я знал, что не получится скрыть. Не сейчас.

— Я хочу убить эту женщину, — произнёс я тихо. И слишком спокойно.

Дорогие читатели. Просим у вас поддержки. Это помогает писать больше и с удовольствием. Ваши комментарии греют сердце.

Глава 2 В строю

Софья Яковлевна едва заметно отпрянула. Её глаза, ещё минуту назад полные строгого спокойствия, потемнели, а губы сжались в тонкую, упрямую линию. Она сидела рядом, но я вдруг почувствовал, как между нами вдруг повисло какое-то мрачное молчание. Как занавес, который она сама опустила, чтобы скрыть ту боль, что знала слишком хорошо.

— Нет, — покачала она головой, и голос её прозвучал глухо, но твёрдо. — Ты не сможешь вызвать на дуэль женщину, которая ждёт ребёнка. Она — член твоей семьи. А если решишься на бесчестное убийство… это разрушит не только твою репутацию, Павел…

— Плевать на репутацию, — резко выдохнул я и сжал пальцы в кулак так сильно, что побелели костяшки. И в этом коротком ответе было слишком много: злости, боли, усталости. Всего того, что я прятал за спокойствием, за внешней уверенностью. — Она убила маму. Покушалась на меня. Едва не погубила Фому. Она как бешеная собака. Её нужно… остановить. Чтобы ни в этом мире, ни в том — никогда больше она не посмела совершить подобное…

Слова повисли в воздухе, холодные и резкие. Даже лампа в углу комнаты замерцала.

— Нет, — повторила бабушка. Голос стал резче, чем обычно, как будто сквозь него прорвался страх. — Ты слышишь меня, Павел? Она носит ребёнка. И если твой отец, каким бы стойким он ни был, сможет принять её смерть… гибель ребёнка он не простит. Ни тебе, ни себе. И главное — дитя не виновато. Оно не выбирает родителей.

Я молчал. Хотел было возразить, но язык не слушался. В груди сжалось что-то тонкое, болезненное, похожее на стыд.

— А проклятие… — прошептал я, будто в надежде найти лазейку, которая всё изменит.

— Его можно обойти, — мягко ответила бабушка, и в её голосе снова появилась привычная твёрдость, только теперь она была другой — оберегающей. — Решение есть. Но оно… кардинальное. И, скажу честно, твоему отцу оно точно не понравится. Я поговорю с Александром Васильевичем. Потом расскажу тебе.

— Что за решение? — спросил я с осторожностью.

— Узнаешь позже. А пока, — она поднялась с кресла, — тебе нужно… потерпеть. И не делать ничего. Слышишь? Ничего. Дай нам время. Себе — тоже.

Я кивнул. Сейчас я чувствовал себя не тем, кто принимает решения, а мальчиком, которого остановили в самый важный момент. И, может быть, впервые — правильно.

— А ещё… — сказала она, и её голос стал мягче, по-домашнему тёплым, — проведи время с Ариной. Девочка все эти дни была рядом. Ни на минуту не отходила. Ни сна, ни еды. Только сидела у твоей постели.

Я вздрогнул.

— Сколько я был без сознания?

— Четыре дня, — спокойно ответила она. — Лаврентий Лавович погрузил тебя в транс. Говорит, организм был на пределе. Ещё немного — и тебя не удалось бы вернуть. Ты был почти за гранью, Павел. Яблокова нашла тебя едва живого. Лекарь думал, ты будешь лежать как минимум пару недель. Но ты, как всегда… торопишься. Даже с выздоровлением не можешь подождать.

— Мне казалось, я просто проспал. Может, час…

Бабушка впервые за всё это время улыбнулась. Так как умела только она — не лицом, а взглядом, голосом, всем своим присутствием. В этом жесте было столько любви, что сердце сжалось.

— Тебе снилось что-то хорошее, — сказала она. — Ты улыбался во сне.

Я не ответил. Просто закрыл глаза и тяжело вздохнул. И в этот момент из глубин памяти, будто шёпот сквозь туман, прозвучали слова матери:

«Не вступай на путь, который выбрал когда-то твой отец…»

Когда я снова открыл глаза, бабушка уже поднималась с кресла. Движения её были плавными, сдержанными. Как у человека, который не хочет тревожить слишком рано. Она подошла к двери, но прежде чем выйти, обернулась. В её взгляде было всё — тревога, сила, нежность и боль, которая не затянулась до конца.

— Не приноси в этот мир смерть, мой хороший, — сказала она. — Поверь, это меняет тебя. Ломает что-то светлое в душе. С каждым разом ты теряешь часть себя. Пока не остаётся ничего, ради чего хочется просыпаться. Тогда внутри не селится лютый холод, который ничем не прогнать. Я знаю, о чём говорю.

— Но ты ведь живёшь, — напомнил я тихо, почти извиняясь.

В её лице промелькнуло что-то странное, ранимое. Такая нежность и усталость, каких я прежде не видел. Я приподнялся на локте, не веря своим глазам.

— Мне кажется… — начала она тихо, почти шепотом. — Что я обрела силу некромантки не просто так. Я пришла в этот мир уже… тёмной. Не помня ничего о прошлой жизни, но с душой, полной боли. Гнева. Если бы не твой дед… он сумел меня полюбить. И я захотела ответить ему. Подарить хоть немного тепла. Потом — появился твой отец. Он стал моим светом, спас меня от горя, когда мой супруг погиб. А когда Лилия умерла… остался ты. Моя радость. Мой смысл.

Она на мгновение замолчала, словно собиралась с силами.

— Я знала, что не могу заменить тебе мать. Но хотела быть рядом. Хотела вырастить тебя… дать тебе тепло. Пусть я и не самая лучшая…

— Ты лучшая, — перебил я. — Мне повезло с бабушкой.

Она слабо улыбнулась. И в этой улыбке было всё. Даже то, что не говорилось вслух.

— Если ты правда так считаешь… — она сглотнула. — Ради меня не опускайся во тьму. Если сделаешь это — я никогда себе не прощу. Потому что это будет и мой грех тоже. Моя вина.

Она на секунду задержалась, а потом добавила:

— И, поверь, Павел… Эта Империя не вынесет даже одного по-настоящему тёмного некроманта. А сразу двое… разорвут её. А значит, мы погубим всех, кого любим. Пока мы остаемся собой — мы их любим. Потом мы перестанем быть людьми и станем для родных наказанием.

Она развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. А я остался один — с тишиной и с её голосом, который ещё долго звучал в ушах. И пониманием: как бы мне ни хотелось вернуться на путь мести — теперь я осознал, что не имею на это права.

***

Дверь открылась почти неслышно. Лишь скрип петли и лёгкое движение воздуха подсказали мне, что кто-то вошёл. Я повернул голову и увидел Арину Родионовну. Она была в простом платье, в домашних тапочках, с распущенными волосами, которые лёгкой волной спадали ей на плечи. Лицо у девушки было бледным, а глаза усталыми.

Она закрыла дверь за собой, не говоря ни слова, прошла к кровати. Затем медленно села на край, так, будто боялась потревожить меня своим весом. Или не была уверена, что имеет на это право. Я чуть подался вперёд, чтобы сказать ей что-нибудь. Быть может, о том, что я рад её видеть, что всё уже хорошо, но только не успел.

Она вдруг резко всхлипнула и закрыла лицо ладонями. Слёзы пришли без предупреждения. Тихо, с надрывом. Без крика, без рыданий, но от этого стало только больнее. Как если бы душу рассекли острым ножом.

Я сел ровнее, медленно, чтобы не спугнуть Арину. Протянул руку, осторожно коснулся её плеча, затем провёл пальцами по её волосам. Сделал это мягко, будто гладил воду. Её тело дрожало. Она не смотрела на меня, просто сидела, уткнувшись в ладони, и, кажется, пыталась собраться, но не могла.

— Тсс, — прошептал я. — Всё хорошо. Я здесь. Всё уже позади.

Она покачала головой, и голос её прозвучал глухо:

— Ты был на грани, Павел… — Она выпрямилась, и слёзы всё ещё блестели на её щеках. — Я сидела здесь, держала тебя за руку и понимала, что, возможно, ты не проснёшься. Что мне просто… некого будет больше ждать. Нечего будет держать. Я не могла ни есть, ни спать. Просто считала вдохи. Твои. Свои.

Я взял её ладонь, вложил в неё свою. Её кожа была прохладной. Я не стал спорить, не стал говорить, что всё обошлось. Потому что знал, что для неё это был не просто страх. Это была утрата, которую она почти успела принять.

— Я буду осмотрительным, — сказал тихо, глядя ей в глаза. — Обещаю…

Она резко выдохнула, словно вытолкнула из легких что-то лишнее, накопившееся внутри.

— Не обещай мне того, чего не сможешь исполнить, — проговорила она сурово.

— Арина…

— Я не верю тебе, — перебила она. Не с упрёком, а с грустью. — Я уже смирилась, Павел. Я знаю, кого выбрала. Того, кто думает не о себе. Который идёт туда, где страшно. Где опасно. Где не прощают ошибок. Я понимаю. Но… всё равно страшно.

Я молчал. Она снова опустила глаза, уронила голову, и я вновь провёл ладонью по её волосам, осторожно, медленно. Мы сидели рядом, плечо к плечу, дыхание к дыханию, и я чувствовал: это больше, чем просто тревога. Это — любовь, которая боится потерять.

— Я не жалею, — вдруг сказала она. — Ни на секунду. Даже если снова будет больно. Даже если ты уйдёшь, не сказав, когда вернёшься. Даже если однажды не возвратишься вовсе. Я всё равно не отступлю. Потому что когда ты рядом, мир дышит по-другому. Ты мой некромант.

Я осторожно притянул её ближе. Она не сопротивлялась. Просто прижалась к моей груди щекой и замерла. И в этот момент я понял: она приняла мой путь. Не потому что ей легко, а потому что она сильная. Сильнее, чем я думал. И потому что любит. Мне ужасно хотелось сказать ей о своих чувствах. Но отчего-то показалось, что если я сделаю это сейчас, то все испорчу. Отравлю этот момент болью и страхом. И не смогу потом все исправить.

— Я не заслужил такую, как вы, — тихо прошептал я, надеясь, что сейчас этого хватит.

Девушка хмыкнула, но не стала ничего отвечать. Мы так и сидели. Без слов. А за окном начался дождь, будто всё, что не мог сказать я, говорил он — каплями по карнизу, ритмично, ласково, как сердце, которое всё ещё билось. Ради неё. Ради нас.

— Пойдёмте ужинать, — тихо предложила девушка, когда из-за двери донесся звон ложек.

— Что на ужин? — глухо уточнил я, совершенно не испытывая аппетита.

— Что-то горячее, — вздохнула моя невеста и подняла ко мне лицо. — Фома ужасно волнуется. Думает, что на самом деле вам хуже, и Лаврентий Лавович схалтурил. Хотя призраки его успокаивают. Но вы же знаете нашего Фому. Он пока сам не увидит — не успокоится.

— Мне надо одеться. Не идти же в пижаме… — смущенно пробормотал я.

— Бросьте, вы дома. И тут все свои. Вот завтра вы можете снова начать быть важным адвокатом. А сегодня…

Я мягко погладил ее по щеке.

— Главное, не помереть в пижаме. А то меня потом Яблокова будет изводить этим до конца времен.

Я медленно поднялся, сунул стопы в тапки. Арина быстро шмыгнула в ванную комнату и вернулась с расческой. Она наскоро привела мои волосы в порядок.

— Так лучше, — усмехнулась она и направилась к двери.

Я вышел из комнаты, придерживаясь за стену. Ноги всё ещё казались чужими и тяжёлыми, как после долгой лихорадки. Но около меня была опора — крепкая, живая. Арина Родионовна шагала рядом, не обгоняя и не подталкивая. Её пальцы лежали на моём локте крепко, но бережно. В глазах ее не было ни тени жалости. Только спокойная решимость. Та самая, что не требует слов и сильнее любого охранного плетения.

Кухню наполнял мягкий, почти вечерний свет. Лампа под потолком горела ровно, отбрасывая тёплое золотистое сияние на старые, полированные временем доски стола. За столом уже собрались. Кроме живых здесь топтались призраки, которые при виде меня заулыбались.

Яблокова хлопотала у плиты. На ней был передник с голубыми цветочками, а волосы собраны в привычный узел — упрямый, как она сама. На лоб выбивалась прядь, и она отбрасывала ее от лица, пока ловко нарезала пучок зелени на деревянной доске.

Из кастрюли, стоящей на огне, доносился запах чего-то томлёного, мясного, с ноткой чёрного перца и сливочного масла.

Бабушка — вся собранная, в своем привычном строгом платье и с неизменной чашкой чая стояла у окна. Фома нахохлился в углу, рассматривая собственные пальцы.

Лаврентий Лавович сидел на стуле, натирая салфеткой ложки, выложенные в ряд на краю стола. Он поднял голову и, увидев меня, прищурился с улыбкой:

— А вот и наш герой.

Фома отлип от спинки стула, потянулся было встать, но потом только дёрнулся, как совестливый мальчишка, который не знает, нужно ли бежать навстречу или делать вид, что ничего особенного не происходит.

— Осторожно, — шепнула Арина, и мы вместе подошли к столу. Она помогла мне опуститься на стул.

Я сел, и стол вдруг показался непривычно большим. Словно за эти несколько дней он сделался выше, шире. А может, я после последних событий стал меньше. Передо мной тут же появилась тарелка. Глубокая, с золотистым ободком по краю, а в ней блестел масляными каплями наваристый суп. Домашняя еда, которая не лечит раны, но возвращает к жизни.

Никто не спрашивал, как я. Не смотрел с жалостью. Не напоминал о случившемся. Никто не делал вид, что сегодня особый вечер. И в этом было всё — забота, понимание, принятие. Всё продолжалось, будто я просто вернулся после долгой прогулки.

— Фома, ну рассказывай, — попросила Яблокова, разливая чай по чашкам. — Что за история у тебя случилась сегодня на рынке?

Питерский хмыкнул, как будто ждал этого вопроса.

— Да что рассказывать… Я, значит, за мясом пошёл. Подхожу — улыбается один такой. Говорит: еще теплое. А сам глазки в сторону. Я говорю: дайте лопатку. А он мне тычет — серое, прожилками. Я как понюхал — чуть не окосел. А он: «Это особая порода, благородное мясо, свежее, утреннее». Я ему: «Это утро было два дня назад». Продавец хотел было скандал закатить, а ему другой торгаш шепнул, что не стоит ругаться с помощником некроманта. А не то его мясо назавтра уйдет прямо с прилавка.

— Помогло? — тотчас уточнил лекарь.

— А то. Тут же для меня нашлось свежее мясо. Да такое, из которого не стыдно знатную похлебку сварить для нашего Павла Филипповича.

Смех прокатился по столу. Тихий, щадящий, как вечерний дождь. Яблокова покачала головой:

— Я ж тебе говорила, не ходи к тем лавочникам. Они и котлету из гвоздей слепят, если дело к вечеру. Надо к ним на рассвете идти. И сразу намекнуть, что ты не дурак, а потому можешь несвежим мясом и по морде двинуть.

Бабушка поставила чашку на блюдце и неожиданно заметила:

— А на днях, между прочим, подорожали ковры. Снова. Азиатские. Те, что с восточными узорами. Говорят, теперь мода на серые — жутко унылые и без воображения.

— Ох, — протянул Лаврентий, закатывая глаза. — Эти новости доведут до беды. Что за время пошло — всё дорожает. Моя экономка тоже недовольна этой новостью с коврами. Принялась закупать соль и спички. И мне совершенно не понять, какая связь между коврами и солью.

— Вы слишком молоды, чтобы это понимать, — усмехнулась княгиня. — Народ у нас любит делать запасы. И довольно часто поводы и впрямь имеются.

Яблокова пожала плечами и вдруг выдала:

— Ничего. Ковров у нас и так — на два поколения вперёд. Хватит и на свадьбу, и на поминки, и на всё, что между. У меня в кладовой стоят красные. Те, которые деткам нравятся — с завитушками.

— Чтобы сказки не читать на ночь, — хмыкнула Софья Яковлевна.

За столом снова зазвучал тихий смех. Арина ласково коснулась моего плеча, как бы напоминая: ешь. Я взглянул на неё. Она улыбнулась, и в глубоких глазах светилось спокойное счастье. Я посмотрел на Фому, на Лаврентия, на бабушку, которая зачем-то уже вытирала чистую ложку. На Яблокову, бормочущую себе под нос что-то про халатность торговцев. И вдруг понял: моя жизнь была здесь. Сидела за этим столом. Пряталась в тёплой лампе над головой, в шорохе воды в чайнике, в заботливых взглядах, в шумном рассказе Фомы, в лёгкой, нарочито спокойной иронии бабушки, в запахе пирога, касании Арининой ладони, в тихой поддержке призраков.

Я поднял ложку, зачерпнул суп. Он был горячим, терпким, с лёгкой остротой перца. И когда вкус разошёлся по нёбу, я вдруг ощутил, как в груди расправилось что-то тёплое.

Мне есть для чего жить. Есть для кого оставаться собой. Есть за что держаться в этом мире.

И пусть впереди ждали разбирательства с «Содружеством», разборка с Маргаритой и множество других проблем, но сейчас, в этой комнате, за этим столом, где пахло хлебом и укропом, я был жив по-настоящему.

Глава 3 Внезапный визит

Я проснулся от запаха свежеиспечённого хлеба, который, казалось, только вынули из печи, и теплого, насыщенного настоя зверобоя. Видимо, Яблокова с самого утра колдовала на кухне, тихонько позванивая посудой.

Кажется, Людмила Фёдоровна была этому по-настоящему рада тому, что в доме собралось много людей. Вчера она нехотя проводила бабушку. Долго держала ее у дверей, словно не желая отпускать, о чём-то шепталась с ней в прихожей, и только потом закрыла за ней дверь. Но Арину Родионовну Яблокова не отпустила. Сказала, что в доме слишком много мужчин, и если оставить её одну, то будет «неловко и не по этикету». Арина только усмехнулась и осталась ночевать в её комнате.

Я встал с кровати, добрел до ванной, наскоро привел себя в порядок и вышел в гостиную, где встретил Фому, который сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и читал газету. Но заметив меня, быстро положил прессу на стол и произнес:

– Доброе утро, вашество. Как спалось? Как себя чувствуете?

– Доброе, - ответил я и сел за стол. - Чувствую себя прекрасно. Спалось тоже отлично. Без сновидений, как и положено некроманту.

– О как, - пробормотал Фома и почесал затылок, взлохматив пятерней волосы. - А я думал, вам снится Преисподняя, трон Темной Девы, что правит тем миром, и толпы мертвецов, которых вам надобно пересчитывать и регистрировать.

Мы рассмеялись, а я почувствовал, как напряженность в воздухе вдруг резко разрядилась. Осмотрелся по сторонам и уточнил:

– А где Арина Родионовна? Она еще спит?

Фома покачал головой:

– Вскочила с утра пораньше, наскоро выпила чаю и тут же ушла в приемную. Сказала, что до завтрака займется работой. У нее там какие-то бумаги не разобраны.

Из гостевой комнаты вышел Лаврентий Лавович. Лекарь выглядел немного заспанным и растрепанным. Он внимательно осмотрел меня с видом заведующего лабораторией, и произнес:

– Выглядите намного лучше, мастер Чехов.

– Спасибо, - ответил я. - Вашими стараниями.

– Это хорошо, - рассеянно пробормотал лекарь и провел пятерней по волосам, взъерошив их. - Потому что сегодня мне придется ненадолго вас покинуть. Если что-звоните. Я мигом приеду.

— Но вы ведь вернетесь, да? — вмешался Фома, скрестив руки на груди. — Потому что нет ничего важнее, чем здоровье некроманта. Я вам как шаман говорю.

— Я приеду, как только смогу, — торопливо ответил Лаврентий, застёгивая пуговицу на манжете. — Но правда, на сегодня слишком много вызовов.

— Вот так и доверяй целителям, — пробурчал Фома и глубоко втянул носом воздух, уловив запах пирогов.

Возникшую тишину разорвал резкий звонок телефона. Такой громкий, что все непроизвольно вздрогнули. Этот звук исходил из кармана пиджака Фомы, и я осторожно уточнил:

— У тебя новый аппарат.

Питерский кивнул. Вынул телефон из кармана, уставился на экран, а затем встал с кресла и быстро отошёл к окну. Принял вызов и понизив голос, начал что-то объяснять.

Лекарь тем временем виновато посмотрел на меня:

— Простите, Павел Филиппович… Мне и впрямь пора. Если почувствуете недомогание, даже самое легкое - сразу звоните.

— Всё в порядке, — махнул я рукой. — Вас подвезти? Гриша наверняка свободен и донесет вас до нужного адреса. Как он говорит, “с ветерком”.

Лицо лекаря вытянулось, и он резко замотал головой:

— Нет-нет. Я на трамвае. Мне это привычнее. И… спокойнее. Слишком много лошадей под капотом машины у вашего Гришани. А еще он любит лихачить. Так и на столе прозекторской оказаться недолго.

Спорить я не стал. И лекарь направился к выходу из гостиной.

Но у двери его перехватила Людмила Федоровна.

– Большое вам спасибо, что отреагировали на просьбу одинокой женщины и прибыли на помощь, - с улыбкой произнесла она, и я увидел, как Яблокова незаметно сунула в карман пиджака лекаря конверт, а в руки свёрток в вощёной бумаге.

— Людмила Фёдоровна… — смутился целитель. — Не надо…

— Не спорьте, юноша, — возразила она. — Жалованье вам положено по договору. А в свертке пирожки. Вы не стали завтракать и наверняка не успеете пообедать. Даже не догадаетесь заглянуть в булочную. А работать на голодный желудок вредно. Вы нам нужны полным сил.

— Святая женщина, — выдохнул он.

— Никому не говорите, - фыркнула Яблокова, но ее глаза заблестели. - Репутацию мне ещё портить не хватало.

Лекарь смущенно опустил взгляд и поспешно выскочил из гостиной.

– Вы совсем засмущали светило медицины, - заметил я.

Яблокова только хитро улыбнулась:

– Завтрак скоро будет готов.

Фома, который как раз закончил разговор по телефону, подошел к столу и покачал головой:

— Увы, но позавтракать я не смогу. На службе возникли неотложные дела. Вы здесь справитесь, вашеств… Павел Филиппович?

Я улыбнулся:

— Все в порядке. Я просто немного приболел. И даже слегка выздоравливаю.

— Ну и славно, — кивнул Фома. — Идите на поправку. И не напрягайтесь. Я попытаюсь заехать вечером. Но сами понимаете.

– Прекрасно понимаю, - ответил я. - Государева служба не имеет четкого графика.

– Это точно, - подтвердил Фома и направился к выходу, оставив нас с Яблоковой одних.

— Ты ведь не станешь сегодня работать? — прозвучал суровый голос Людмилы Федоровны, как только на лестнице послышались тяжелые шаги Питерского. — Приём отменили. Всех посетителей перенесли на неделю. Арина с утра обзвонила всех, кто мог бы появиться без записи. Мир не рухнет, пока ты пару дней поваляешься в кровати. Особенно если учесть тот факт, что после выпуска адвокат Чехов почти без выходных помогал всем, никому не отказывая в помощи.

– Не буду, - заверил я соседку. - Просто посмотрю документы в кабинете.

Яблокова поджала губы и недоверчиво взглянула на меня:

– Завтрак через двадцать минут, - напомнила она. - И я буду ждать вас вместе с Ариной Родионовной на кухне.

Я кивнул, принимая условия Людмилы Федоровны, и направился в кабинет. Нечаева уже ждала в приемной. Она сидела за столом, перебирая бумаги лежащих перед ней папках, и время от времени делала пометки в журнале. Но когда я спустился в приемную, она оторвалась от своего занятия и взглянула на меня:

– Доброе утро, - с улыбкой произнесла она и тут же участливо спросила. - Как вы себя чувствуете?

– Отлично, - ответил я, подходя к ее столу. - Я в порядке.

Её пальцы едва коснулись моей ладони. Случайно. Почти незаметно. Но от этого прикосновения стало чуть теплее. Но мгновение было недолгим. И я с трудом удержался от ругательств, когда Василий высунулся из стены и подмигнул мне с невинной наглостью.

– Вы в кабинет? - тут же уточнила Нечаева, тоже заметив призрачного гостя. - Я сделаю вам чай.

– Спасибо.

Я пересек приемную, вошёл в кабинет и опустился в кресло. А через несколько минут в помещение вошла Нечаева, которая держала в руках поднос с чайником и чашкой.

– Вот.

Она поставила посуду передо мной и добавила:

– Я буду в приемной. Нужно кое-что доделать.

– Людмила Федоровна сказала, что через пятнадцать минут будет готов завтрак, - предупредил ее я. - И если мы не явимся…

Арина Родионовна округлила глаза и приложила ладони к щекам в притворном ужасе:

– Тогда нужно поторопиться, чтобы не навлечь на себя ее гнев, - произнесла она и вышла из кабинета, оставив меня одного.

Я же налил в чашку отвар, сделал глоток и откинулся на спинку кресла. Покосился на лежавшую на углу стола папку, на которой было аккуратным почерком написано “Содружество”. Но сейчас агрохолдинг волновал меня меньше всего. Я хотел в тишине и одиночестве подумать про Маргариту. Она нашла очень удобное место, чтобы спрятаться. Там, куда сложно отправить призрака, и пробраться самому. Но пока она там, могут пострадать люди. Как едва не погиб Фома, когда наемники взорвали “Империал”.

Размышления прервала хлопнувшая входная дверь. И тихий голос в приемной. И я удивленно поднял бровь: Людмила Федоровна вроде обмолвилась, что прием отменен. И…

— Павел Филиппович, — голос Арины Родионовны прозвучал приглушённо. — К вам приехал князь Чехов.

От этих слов мир на мгновение замер. Отец, который всегда был пунктуален, прибыл без предварительного звонка. Словно бы в спешке. Скорее всего, дело очень важное. И если бабушка рассказала ему про Маргариту, мне предстоял тяжелый разговор.

– Иду.

Я сделал глоток отвара, не спеша встал с кресла, словно пытаясь оттянуть минуту, когда я все же покину кабинет. Подошел к двери, толкнул ее и вышел из помещения.

Отец стоял в приемной. Собранный и серьезный. Безупречный тёмный костюм, перчатки в руке, трость в ладони. Он редко ее носил с собой, и это значило, что князь волновался. Его лицо оставалось спокойным. Но его глаза безошибочно выдавали эмоции, которые овладели этим человеком. А еще он старался не смотреть на меня. В момент, когда я появился в дверях, взгляд его скользнул в сторону, задержался где-то на часах, на лампе, на углу стола — только не на мне.

— Доброе утро, — произнёс я, нарушая тишину.

Он кивнул. Немного запоздало. И только потом выдавил:

— Здравствуй, Павел.

Голос был чуть хриплым. Сдержанным. Почти чужим. И я приоткрыл рот от удивления. Я ожидал многого, но не такой реакции.

– Ты прибыл как раз вовремя. Людмила Федоровна обещала подать вкусный завтрак.

Я попытался было улыбнуться, чтобы разрядить обстановку, но улыбка вышла натянутой. Неестественной.

– Сперва я хотел бы с тобой поговорить, - глухо ответил он и добавил. - Наедине.

Я кивнул и жестом пригласил его в кабинет. Филипп Петрович прошёл, не касаясь ничего, будто боялся что-то испортить своим присутствием. Сел на край кресла.

— Как ты? — спросил он, по-прежнему избегая смотреть на меня.

Я пожал плечами:

— Выжил и даже пришел в сознание. Уже неплохо.

Старший Чехов снова кивнул. Механически, словно болванчик. Опустил глаза на руки, переплёл пальцы, крепко сжал их. Молчание затянулось, но я не спешил его прерывать. Он сам должен был начать.

— Я… — выдохнул наконец отец, и голос его дрогнул, но остался в границах привычной строгости. — Я не знал. Я не знал, что всё зашло так далеко. С Маргаритой. С этим… проклятием. Я должен был понять. Должен был остановить. Но…

Он замолчал. И я вдруг заметил, как побелели костяшки на его пальцах. Князь не знал, как говорить об этом. Он не умел просить прощения. Но даже молчание его сейчас кричало громче слов.

— Я подвёл тебя, сын — глухо сказал он, глядя в пол.

Я не знал, что ответить. В груди поднималось что-то тёплое и горькое. Как боль, которая уже стала частью тебя. Я просто смотрел на него. На человека, который всегда был каменной глыбой, стеной. А теперь сидел передо мной и не мог на меня посмотреть.

— Я виноват перед тобой, — продолжил он. — И не знаю, как это искупить. Как это все исправить. Да и не уверен, что вообще смогу это исправить. Но… я хотел, чтобы ты знал. Я здесь. Если ты скажешь, что мне уйти — я уйду.

Отец не договорил. Просто замолчал, и снова взгляд скользнул в сторону. Не на меня. На штору, на щель между книгами, на что угодно, только не в мои глаза.

А я вдруг понял: он пришёл, наплевав на гордость неумением признания своей неправоты. Пришел с тем, что раньше бы старший Чехов назвал слабостью. И, может быть, именно в этом — всё искупление, на которое он способен.

Я смотрел на отца ещё несколько секунд. На его напряжённую спину, на стиснутые в замок руки. Он сидел, будто отгородился от всего: от мира, от меня, от себя самого. А потом я тихо прошёл через комнату и опустился рядом с ним — на пол, на пятки, как когда-то в детстве, когда приходил к отцу с глупым страхом или раной на коленке. Только теперь страх был не мой.

Тогда он гладил меня по голове и терпеливо все объяснял. А теперь я смотрел на него снизу, словно с другой стороны. И внезапно понял: я больше не мальчик, который ищет, за что держаться. Я стал тем, кто может сам подать руку, чтобы помочь.

— Мы оба оказались жертвами, — сказал я спокойно. Тихо, но с той внутренней ясностью, что приходит после долгих сомнений. — Это не твоя вина. И никогда не была. Ты не мог знать. Не мог остановить. Ты просто жил. Делал, как считал правильным. А иногда пытался выжить. Времена были такие. Я это знаю.

Он будто сжался ещё больше. И, не отвечая, медленно закрыл лицо ладонями. Словно не хотел, чтобы я видел, как в нём сдвигается что-то старое, с трудом поддающееся движению. Не знал, как выдержать эту простую фразу. И я вдруг понял: ему больно от неё. Потому что отец хотел, чтобы вина была — чтобы было что искупить. Что-то, что он мог бы исправить.

Но я не стал ни трогать его за плечо, ни говорить больше. Просто остался с ним. Сидел на корточках, как взрослый рядом с ребёнком, которого нужно не убедить, а просто быть возле него. И в этом молчании было странное чувство. Будто всё вдруг поменялось местами. И я стал взрослым. А отец тем ребенком, кому сейчас очень страшно. И, может быть, впервые в жизни между нами не было ни расстояния, ни титулов, ни теней обид. В адвокатском кабинете были двое: отец и сын.

Дверь скрипнула, и в проёме помещения появилась Людмила Фёдоровна. Волосы ее были собраны в небрежный пучок, но с прядью, словно случайно прикрывающей тонкий шрам. Она шагнула внутрь и замерла.

Я всё ещё сидел у кресла, на пятках, чуть наклонившись к отцу, который закрывал лицо руками, будто пытался собрать себя обратно. В комнате стояла тишина, мягкая, почти теплая. И когда Людмила Фёдоровна увидела нас, её глаза на миг округлились, а затем она осторожно начала пятиться, будто испугалась нарушить что-то очень личное.

Но замешательство длилось лишь миг. Она быстро вернулась к себе, к привычному тону — но голос всё же дрогнул, стал чуть тише:

— Утренний чай и завтрак готов. И я… думаю, что Филиппа Петровича можно позвать в гостиную и попить чаю.

Князь чуть дёрнулся, резко опуская руки и выпрямляясь в кресле. В голосе его прозвучала усталость, скрытая раздражённость, смешанная с привычной отстранённостью:

— Благодарю, но я прибыл не за этим.

Он всё ещё избегал смотреть на меня. Будто пытаясь вернуть себе контроль. И стать тем строгим, упрямым, властным начальником охранного отделения, которого я помнил. Но у него не выходило. .

— Так никто и не говорит, что вы прибыли за этим, — с нажимом ответила Яблокова. — Я просто предлагаю чай, как того велит социальный протокол. И как делают гостеприимные хозяева, которые рады гостю.

Отец открыл было рот, чтобы ответить, но Яблокова раздраженно его перебила:

– И учтите: отказа я не приму. Хороший чай уместен в горе и в радости. И не надо вам сидеть в этом кабинете, словно вы чужой. Идемте в гостиную, как и положено своим.

Я посмотрел на неё. И вдруг увидел в стоявшей в дверях женщине не соседку, не хранительницу дома. А кого-то другого. Кто отчего-то хочет помочь отцу.

Я поднялся с пола и мягко коснулся локтя старшего Чехова:

— Пойдём. Иначе клянусь Искупителем, она выльет нам обоим на головы этот чай. Чтобы до нас быстрее дошло. А потом спокойно заварит новый. И предложит его с той же улыбкой.

Князь удивленно вскинул брови, уголки губ дрогнули. Отец взглянул на Людмилу Федоровну. Взгляд был тёплым, чуть удивлённым. Он будто только сейчас с его глаз спал морок, и отец увидел её по-настоящему.

— С такой… подругой, — сказал Филипп Петрович негромко, — трудно пропасть.

Людмила опустила глаза, но не отвела взгляда надолго. В её лице что-то поменялось, но в голосе осталась прежняя твёрдость:

— Вот именно. Хватит на сегодня дел. Пора идти на завтрак. Арина Родионовна уже ждет нас в гостиной.

Отец немного помедлил, но кивнул.

– Ну вот и чудно, - подытожила Людмила Федоровна. А затем она развернулась и высоко подняв голову, вышла из комнаты.

– Идем, - сказал я отцу.

И мы вместе вышли из кабинета.

Глава 4 Старый знакомый

Людмила Фёдоровна накрыла стол с особой тщательностью. И я очень удивился, увидев перед собой тяжёлые благородные приборы из серебра, с тонкой гравировкой Императорского монетного двора. Настоящее, старое, отполированное до мягкого блеска серебро, которое я видел и в доме своей бабушки.

– Не помню, чтобы у нас была такая посуда, - пробормотал я.

— А она есть, - ответила Яблокова, разливая по чашкам чай. - Берегла его для особенного случая, который всё не находился. — А накануне нашла это добро в кладовой. Коробка рассохлась от времени. И я подумала: а ведь особенного дня можно и не дождаться. Почему бы не начать сегодня делать такие вот “особенные случаи”?

Мы с Ариной переглянулись. У нее в глазах мелькнуло одобрение и теплая, почти девичья радость.

— Вот и правильно, — отозвалась она, взяв в руку вилку и покрутив ее в пальцах. — Такие красивые вещи прятать грешно.

— Этот набор я покупала в лавке Императорского монетного двора еще при Демидовых, — продолжала Яблокова, не скрывая улыбки. — Копила деньги, откладывала каждый рубль. Отстояла очередь, сама. Тогда давали не больше одного набора в руки. А я в те годы еще надеялась, что это станет частью моего приданого.

Она замолчала, но не с горечью, а скорее с лёгкой усмешкой над собой. Той Виноградовой, которая ещё верила, что всё обязательно складывается по плану.

— Во времена Смуты похожие приборы продавали с рук на перекрёстках, — с лёгкой ностальгией заметил отец, прихлёбываясь из чашки. - И на барахолках.

— Было и такое, — произнесла Яблокова и подняла руку.

Я не успел придумать, зачем, как она слегка потянулась к Филиппу Петровичу, словно собиралась потрепать его по волосам. Так как она, еще будучи призраком, иногда делала со мной, когда думала, что я не замечаю. Но в последний момент аккуратно смахнула с его плеча пылинку. Просто, почти как бы между делом.

Филипп Петрович вздрогнул, словно его обожгло чужое прикосновение. Он не взглянул на нее, но в его лице промелькнуло что-то хрупкое. И я впервые увидел в нем не князя, не отца, не властного начальника охранного ведомства, а просто человека, которому давно не проявляли заботы без причины.

— А блины у вас сегодня особенно удались, Людмила Фёдоровна, - произнес я, чтобы сменить тему.

Она улыбнулась. И мне показалось, что женщина слегка покраснела:

— Спасибо, — ответила она.

— Вы ещё в резиденции императора проявили себя знатной хозяйкой, — сказал отец и тут же, заметно смутился. В голосе прозвучала неуверенность, как будто он сам удивился, что сказал это вслух. — Я имею в виду, что…

— Спасибо, — мягко перебила его Яблокова.

Она взяла тарелку с блинами и аккуратно поставила перед гостем и произнесла:

— Откушайте, сделайте милость.

— Я вам кажусь голодным? — с лёгкой усмешкой отозвался отец.

— Чтобы попробовать что-то вкусное, не обязательно страдать от голода, — спокойно возразила Яблокова. И тут же, как бы по привычке, подвинула к нему баночку с мёдом. — Горячее с мёдом всегда лучше усваивается.

Отец не стал спорить. Просто взял вилку, неспешно намазал верхний блин стопки, сложил его, откусил кусочек.

Я вдруг понял: отец не торопится не потому, что хочет насладиться едой. Просто не желает, чтобы этот момент закончился. Как человек, которому долго было холодно, а теперь он сидит у печки, в тепле, и не знает, когда снова придется выйти на ветер.

— Хорошо тут у вас, — вдруг произнёс отец, глядя в окно, за которым светило теплое Петроградское солнце. — И дом замечательный.

Яблокова не ответила. Только поправила салфетку на коленях, как человек, который слышит больше, чем ему сказали.

А я просто сидел, смотрел на них и думала, что, может быть, мир действительно можно удержать не магией, не властью, а такой вот простой трапезой. Где блины пахнут мёдом, человек, с которым ты не говорил полжизни, вдруг ест за твоим столом. И впервые за последнее время не кажется гостем.

- Фомушка от нас съехал, - смущенно добавила Людмила Федоровна. – Хотя последние дни и ночевал здесь, но все же скоро женится и будет жить в своем доме. Как и положено.

Соседка вздохнула и с какой-то затаенной тоской покосилась на меня и Арину. Но тут же отвернулась к окну.

- Мне иногда кажется, что лучше бы мне было оставаться по ту сторону…

Последние слова прозвучали почти шёпотом. А затем Людмила Федоровна запнулась и прижала пальцы к губам. Я понял, что она вновь забылась и решила, будто никто ее не слышит. Словно она все еще была мертвой.

- Нет, не лучше, - внезапно уверенно заявила Нечаева. – Вы для нас не посторонняя. И все только рады, что вы вернулись с другой стороны.

Хозяйка дома вздохнула, украдкой утерла краем салфетки глаза.

- Мне несказанно повезло получить второй шанс. Знаю. И спасибо, что делаете мою жизнь… настоящей.

Отец деликатно откашлялся, чуть выпрямился в кресле и бегло взглянул на часы. Не с нетерпением, а скорее ощущая необходимость вернуться из этой уютной кухни в большой мир, где его ждало множество дел.

— Тебе пора? — спокойно поинтересовался я.

— Увы, — тихо ответил он. — Надо решить кое-что по работе. А потом я хочу взять пару выходных… если получится.

Я чуть прищурился:

— Думаешь, без тебя на службе всё развалится? Императорская армия прекрасно работала тысячи лет. И уж точно проживет без тебя пару дней.

Князь посмотрел на меня. А потом медленно покачал головой, и в голосе его появилась тихая грусть:

— Знаешь, Павел… мне сейчас кажется, что даже если всё сгорит в синем пламени, то пусть горит. Всё, кроме вас.

Он говорил просто, словно человек, который впервые за долгое время понял, что самое важное у него в руках, это не папки с приказами, не дела, а такие вот редкие минуты покоя.

— Думаю, можно обойтись и без этих глобальных разрушений и синего пламени, — произнес я, вставая из-за стола.

Отец тоже поднялся на ноги. И мы молча пошли к лестнице.

У порога мы остановились. Князь помолчал. Глаза его снова искали точку, на которую можно смотреть, не встречаясь взглядом.

— Спасибо тебе, — тихо произнес он. — За понимание. И за то, что… ты не захотел пойти на крайние меры.

Я немного опустил голову, не жалая признаваться в том, что эта идея до сих пор меня так и не покинула. Не стал говорить и про мать, с которой разговаривал, когда был без сознания. Просто ответил:

— Это не совсем моя заслуга. Бабушка была очень… убедительной. Она попросила меня не делать того, из-за чего мне будет стыдно смотреть на отражение в зеркале. Я не хочу ее разочаровывать. И не хочу делать больно тебе.

Он молча положил руку мне на плечо. Крепко сжал его. А потом развернулся, толкнул дверь и перешагнул через порог.

И тут же столкнулся нос к носу с Алексеем Суворовым, который поднял руку, чтобы нажать на звонок, вздрогнул от неожиданности, когда створка резко распахнулась.

- Филипп Петрович, - рассеянно пробормотал он и, заметив меня, облегченно выдохнул, - значит, слухи верны, и Павел Филиппович в добром здравии.

- Вашими молитвами, - ответил князь и коротко кивнул, - Всего хорошего.

— До встречи, — отреагировал я, наблюдая, как отец, выпрямившись, медленно спускается с крыльца и направляется к арке.

А потом сделал приглашающий жест:

— Проходи уже. Не стой на пороге как истукан.

Суворов шагнул в прихожую, огляделся и вполголоса, почти заговорщически спросил:

— Ты что, помирился с отцом? Или он просто заходил проверить, на кого составлено твое завещание?

— Некроманты не пишут завещаний, — фыркнул я.

С верхней площадки лестницы донесся голос Яблоковой:

— Веди друга в гостиную. Чай еще не остыл.

Суворов удивленно вскинул брови:

— У тебя появилась домоправительница?

Я закатил глаза:

— Вот так не виделись пару недель, и ты уже решил, что я вдруг обзавёлся супругой, собакой и татуировкой на всю спину.

— Профиль Императора, конечно, принято бить на грудь, — подхватил он с тем же непочтительным выражением.

– Ты откуда знаешь? - с интересом уточнил я, и Алексей пожал плечами:

– Видел в делах острожников. Я же теперь государственный обвинитель. Или ты забыл?

– Помню, - хмуро ответил я.

– А тебя, смотрю, окунуло в быт, - продолжил Алексей, осматривая гостиную. – Неужели случилось страшное, и ты вдруг решил остепениться? Вести книгу учета расходов, вязать носки и выращивать кактусы?

— Тебя, между прочим, за это время вообще не было видно. Неужели семья наконец тебя приручила? – парировал я.

Суворов усмехнулся и слегка поморщился:

— Я звонил тебе несколько раз. Кто-то поднял трубку, но молчал. Даже не сопел в динамик, как обычно бывает, когда тебе звонят недоброжелатели.

Я бросил взгляд в сторону стены, где мелькнул любопытный нос Василия. И буркнул:

— Призраки баловались. Один особенно любит слушать чужие разговоры.

— Ну, раз уж такой приём, — пробормотал Алексей и чуть смущённо поправил воротник кителя, — может, чаю с блинами?

— Серьёзно?

— Нет, — он покачал головой. — На самом деле, я по делу.

— По зачем моему другу понадобился адвокат? — изобразил я удивление.

— Я здесь не для этого, — отмахнулся он. — И вообще, я бы вряд ли решился нанять тебя. Слишком хорошо помню, как ты иногда спал на лекциях. А экзамены, если верить легендам, успешно сдавал с помощью призраков очень вредных преподавателей, с которыми ты нашел общий язык.

Я усмехнулся, но внутри что-то шевельнулось. Сказано вроде в шутку, а всё равно царапнуло — то ли потому, что напомнило о годах, которые не вернуть, то ли потому, что мне очень не хотелось быть объектом мифологии. Все же друг должен был меня знать, а не верить в глупые слухи.

— Пойдём. Расскажешь, зачем пришёл. Только без загадок. Я ещё не совсем оправился, чтобы решать ребусы.

— А я и не собирался, — буркнул он и пошел следом, оставляя за собой легкий запах морского одеколона и хлопот, который гость притащил с собой в мой дом.

Мы вошли в кабинет. Я разместился за столом и пригласил гостя присесть. Суворов осмотрелся по сторонам, потом откинулся в кресле, положив руки на грудь:

— А ты неплохо устроился, — проворчал он, но голос прозвучал скорее с уважением, чем с завистью. — Говорят, к тебе нужно записываться на прием на месяц вперед. Кто бы мог подумать, что ты станешь такой важной птицей. И всего через пару месяцев после выпуска.

— Может, и так, — пожал плечами я. — Об этом стоит спросить у секретаря. Она у нас всё фиксирует.

— Слышал, у тебя и секретарь новый, — подмигнул Алексей. — Неужто ты всё же решился нанять какую-то даму с формами…

— Прекрати, — скривился я, чувствуя, как в голосе просачивается раздражение. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я помолвлен.

— Что, правда? — театрально вскинул брови Суворов и прижал ладонь к груди. — А я-то, наивный, думал, всё это просто салонные сплетни. Ну, мол, князь Чехов снова отмахивается от кандидаток, а бабушка его всё не сдаёт… Она же всегда была против договорных браков, не так ли?

— Всё так и есть, — произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Никаких условий или расчётов. Я сам сделал этот выбор. По своей воле.

Алексей будто нахмурился, слова мои не уложились в голову сразу:

— Мы ведь не встречались всего пару недель, а ты уже успел найти невесту… Я видел снимок. В «Ведомостях». Там, где вы вдвоём в яблоневом саду. Подумал, что ты просто решил прикрыться. Чтобы кандидатки на брак с тобой немного сбавили натиск.

— Я бы не стал так поступать с девушкой, — спокойно возразил я. — И уж тем более с ней.

Он замолчал на мгновение, потом понизил голос и с интересом начал задавать вопросы:

— Это ведь твой секретарь, да? Арина Родионовна? А как же принципы? Ты всегда говорил — никаких романов с теми, с кем работаешь…

— Алексей, — строго предупредил я. - Если продолжишь в том же духе, рискуешь меня оскорбить. И хуже того — задеть девушку, которая мне дорога.

Суворов потупился и развёл руки:

— Павел Филиппович, да я и не думал. И в мыслях не было… Прости, если пошутил неудачно. Я не хотел тебя зацепить.

Я вздохнул, а потом снова поднял на него взгляд:

— Говорю прямо, чтобы не было ни намёков, ни домыслов. Между мной и Ариной Родионовной никогда не было ничего, что можно было бы назвать «служебным». Она очень порядочная девушка. Умная, добрая. И я бы никогда не позволил себе унизить ее каким-то флиртом или легкомысленным поведением.

Суворов откинулся назад, и лицо его потемнело. Словно он вдруг понял, что сказал лишнее. И произнес медленно, почти виновато:

— Ясно. Прости ещё раз.

— Всё в порядке, — мягко сказал я. — Просто хотел, чтобы ты знал. А насчёт женитьбы… Если Арина Родионовна не передумает, и к тому времени я ещё буду жив, то я женюсь. Потому что не вижу ничего дурного, когда брак — не обязанность, а желание. Не спасение, радость. И, может, хоть один раз в жизни выбрать стоит не долг, а счастье. Пусть даже на свой страх и риск.

Суворов улыбнулся уголком губ и посмотрел на меня так, как смотрит на человека, которого давно знаешь, но вдруг заметил в нем что-то новое. Он не стал больше шутить. Только тихо произнес:

— Тогда я искренне желаю этого счастья, Павел Филиппович. Ты его заслужил.

— Спасибо, — сказал я, с теплотой, глядя на друга. — Жаль, что не удалось увидеться с тобой раньше и рассказать обо всём.

— Брось, — махнул рукой Алексей. — У меня тоже было забот по горло. Отец решил, что пора заняться семейными делами. И, знаешь… оказалось, что быть взрослым — это вообще не так весело, как казалось в лицее.

— Проблемы? — я насторожился и хоть старался, чтобы голос звучал нейтрально.

— Мелочи, — отмахнулся он, пытаясь сделать это как можно более беспечно. Но я заметил, как на миг напряглись его плечи, и понял, что не всё так просто, как он пытается показать.

Я не стал давить, только напомнил:

— Однако ты пришел ко мне по делу. Так ведь?

Алексей на секунду задержал взгляд, потом быстро оглянулся, словно желая убедиться, что дверь плотно закрыта, и никто из домашних не подслушивает. Его голос вдруг стал тише, чуть настороженно:

— Ты ведь знаешь, что Алиса Белова на днях официально получит титул?

— Наслышан, — осторожно подтвердил я, не желая влезать в чужие планы, если вдруг это окажется более личным, чем он готов озвучить.

— Скромничаешь, — хмыкнул Суворов. — Я знаю, что ты приложил руку к этому делу с тем судьёй. Пусть и не афишировал. Впрочем, это было по-рыцарски.

Я пожал плечами, стараясь скрыть неловкость. Вмешательство в дело Алисы не было чем-то особенным. Она была моим добрым другом.

— Но разговор не об этом, — продолжает Алексей, понизив голос. — Ты же знаешь… Алиса и я всегда были хорошими друзьями. С детства. Мы учились вместе, бывали в одних домах. У нас никогда не было какой-то романтики, но…

Он замолчал, подбирая слова. А затем продолжил:

— Не так давно прошёл слух, что Белов подыскивает супругу для своей дочери. Думаю, дело в том, что ему не удалось купить титул. Может, старик перешёл кому-то дорогу. А может, просто бюрократия… Не суть. Но по слухам, он понял, что если не удастся заполучить титул за деньги, то нужно «пристроить» дочь другим способом. Через выгодный брак.

Я не удивился, что об этом действительно шептались в кулуарах.

— Алиса замечательная, — мягко продолжил Суворов, и в голосе его не было ни бравады, ни показной страсти. Только уважение и что-то очень простое, теплое. — Умная, сдержанная, честная. Ее не обманешь легкими фразами. Она умеет думать. И не кивает своим положениям. Но пока у нее не было титула, я не мог ей ничего предложить. Мой отец никогда бы не допустил подобного мезальянса. А теперь…

Он замолчал, посмотрел в окно, потом вновь перевёл взгляд на меня. И продолжил:

— Теперь, когда у нее будет титул, я готов сделать ей предложение. С чистой совестью. Как взрослый человек, готовый взять на себя ответственность. И, как самого близкого друга, хочу попросить тебя об одной услуге.

Глава 5 Поддержка некроманта

Я застыл, глядя на товарища, потому что видел его таким впервые. Алексей сидел напротив, чуть ссутулившись, сцепив ладони в замок. Он был больше похож на неуверенного в себе гимназиста перед экзаменом, а не на того веселого гуляку, которого я знал. Только лицо товарища казалось спокойным, но в глазах было напряжение. А еще мне подумалось, что Алиса и правда очень хорошо скрывала свои отношения с Шуйским, если слухи о романе Великого князя и практикантки жандармерии так и не просочились в жадное до всяких историй высокое общество.

— Что за услуга? — осторожно уточнил я, стараясь сохранять спокойствие в голосе, как будто спрашивал о пустяке.

Алексей замер на мгновение. Потом набрал в грудь воздуха и заговорил на выдохе быстро и негромко:

— Ты мой лучший друг. С гимназии. И я доверяю тебе как никому другому. Знаю, что только ты меня поймешь и поддержишь, что бы не случилось. И я очень хочу, чтобы ты стал свидетелем на свадьбе.

Я опустил взгляд. А затем осторожно произнес:

— Не торопись. Сначала тебе стоит поговорить с самой Алисой. Ее ведь это тоже касается. Быть может, у нее есть кто-то на примете.

Он дернул бровью, откинулся на спинку кресла и взглянул с прищуром, в котором я сразу узнал то самое выражение, с которым он сражался с трудными задачами по праву.

— Ты намекаешь, что у Алисы уже кто-то есть? — произнёс он с лёгким смешком. — Да ну, брось. Вряд ли. Она слишком зациклена на карьере. Ты ведь это знаешь. Для ее семьи слишком уж многое поставлено на карту.

Он замолчал, перевёл взгляд в окно, а потом снова на меня.

— Или ты о чем-то знаешь? — уточнил друг уже без былой уверенности. — Ты ведь виделся с ней в последние дни. Ты бы заметил, если бы… — запнулся он, с трудом подбирая формулировку. — Она говорила о ком-то? О ком-то важном для нее?

Я неспешно поднял взгляд. Секунду помедлил, потому что предстоящая ложь другу давалась мне нелегко. И я очень боялся, что сказанное будет казаться неестественным. Но все же произнес.

— Мы не обсуждали ее личную жизнь.

Суворов выдохнул. В глазах появилось напряжение. Как будто я только что сказал что-то странное. Он попытался усмехнуться, отмахнулся, но голос выдал: уверенности в нем не осталось.

— Если бы у нее кто-то появился… она бы рассказала… наверное.

Пальцы друга поглаживали подлокотник кресла, а на лбу залегла напряжённая складка. Я знал этого человека очень давно. И сейчас он выглядел как мальчишка, который забрался в чужой сад за яблоками, и его поймали сидящим на ветке.

— Но ты ведь что-то знаешь, — тихо сказал он. — Ты бы не стал так смотреть, если бы всё было просто. Не тянул с ответом. Ты для этого слишком честный.

Я опустил глаза, ненавидя себя за то, что должен принести дурные вести.

— Алексей, — выдохнул я, подбирая слова медленно, — ты сам знаешь, Алиса упряма, и если что-то решит, то никто ее не свернёт с пути. Даже ее друзья.

— Именно потому я был уверен, что из нас получится хорошая пара. Мы могли бы жить душа в душу. Как два человека, которые давно знают друг друга. Уважают и ценят. Понимаешь?

— Понимаю. Как в тех сериалах про подростков, — ответил я. — Но почему ты никогда не говорил об этом с ней? Ни разу не намекал, что видишь вас в будущем парой?

— Потому что это было бы бесчестно, — нахмурился парень. — Ты ведь понимаешь, что между нами всегда была пропасть. Мой титул делал меня неподходящим для нее кандидатом.

— Причина в твоем отце, который не принял бы вашего союза? — сухо уточнил я.

— Отец, конечно же, хотел для меня выгодной партии. Он не настолько прогрессивен, как твоя родня. Но я бы смог с этим справиться. Никто бы не стал заставлять меня вступать в союз, которого я не желаю. Однако, Алиса бы никогда не приняла моих ухаживаний. Потому что они стали бы для нее оскорбительными.

— С чего ты взял? — ошеломленно спросил я.

— Потому что она слишком гордая, — как само собой разумеющееся выдал Суворов. — Она так упрямо училась, доказывала каждому, что достойна занимаемого места в обществе. Мы с ней подружились только потому, что она ни с кем больше не могла найти общий язык. Вспомни, она ведь даже подруг себе не искала.

— Но это другое, — возразил я. — Тебе стоило хотя бы намекнуть…

— Я не хотел ее этим оскорблять. Что я мог ей предложить? Отношения, которые пришлось бы скрывать? Она достойна равного союза. Я полагал, что, получив титул от мужа, она станет ощущать себя униженной.

— Поразительно, — я потер переносицу. — Ты всегда казался мне проницательным человеком.

— Думаешь, что я был не прав? — удивился парень.

— Даже уверен в этом. Возможно, у тебя был бы шанс стать для нее близким человеком, тем, кого бы она выбрала…

Он понимающе хмыкнул. В голосе была боль, которую он постарался превратить в иронию.

— Значит, все же кто есть-то, — подытожил он, говоря сам с собой.

Я не подтвердил, но и не стал отрицать. Он сам всё понял.

— Ты знал? — спросил он после паузы, глядя куда-то мимо. — С самого начала?

— Подозревал, — признался я. — Но думал, что это пройдёт. Что она… просто под впечатлением от человека. Но с каждым разом становилось очевиднее: это не игра. Не увлечение. И все серьезно.

— Ладно, — сказал он после паузы. — Спасибо, что дал понять, что мне не стоит идти с этим к Алисе. И я надеюсь, что она выбрала кого-то по-настоящему достойного. Кстати, кто он?

Друг выжидательно взглянул на меня. Но я лишь пожал плечами, давая понять, что не могу говорить об этом вслух. Суворов прищурился, а потом глаза его распахнулись. Все же делать выводы он умел.

— Не может быть… — он прижал пальцы ко рту. — Неужто это… Шуйский?

Некоторое время в комнате стояла тишина. Только часы на полке отстукивали секунды. Суворов встал, прошёл к окну, приоткрыл его на ладонь, чтобы впустить немного воздуха, и прислонился к раме плечом.

— Она достойна хорошего человека, — наконец глухо сказал он. — Мне казалось, что тем самым человеком могу стать я. Но я опоздал. Или всё не так понял. Думал, если дождусь, если сыграю по правилам… всё как-нибудь сложится. А пока я сомневался, она просто… выбрала. Или просто другой мужчина не стал сомневаться и ждать. Оказался мудрее. И смелее.

Я не стал его поправлять. Всё и правда так сложилось не потому, что Алексей был плохим, или опоздал. Просто Алиса выбрала сердцем другого человека.

Он обернулся, и в его глазах была благодарность. И как мне показалось — облегчение.

— Спасибо, что не стал делать вид, будто ничего не знаешь, — произнёс он. — Ну, вернее попытался, но, как всегда, не смог остаться в стороне.

Я пожал плечами:

— Это не мой секрет. Поэтому ты должен был догадаться сам. И прошу: не распространяйся об этом. Хотя, думаю, скоро Алиса сама все расскажет.

— Ты всегда был таким, — протянул Алексей. — Честным до скрипа в костях.

— Прости, если сделал тебе больно, — ответил я.

Он усмехнулся, немного горько.

— Больно — это когда теряешь человека. А я всего лишь потерял иллюзию. Я просто считал, что у нас с ней есть шанс. Я хотел использовать этот шанс. Не ради выгоды. А потому что считал, что мы сможем стать опорой друг для друга.

— Думаю, ты и правда мог бы стать для нее кем-то надежным, — сказал я искренне. — Но знаешь, мне кажется, что такие союзы не приносят тепла. Каждый из нас имеет право быть любимым.

— Я очень надеюсь, что князь Шуйский не станет повторять моих ошибок. Что он не будет играть в благородство, а прямо сделает девушке предложение.

— Полагаю, что это будет правильно, — сдержанно улыбнулся я.

— Я всё равно за неё рад, — добавил он. — Алиса — не та, кому подойдет быть чьей-то «выгодой». Она достойна любви. Настоящей. И если Шуйский не сумеет… если не сможет сделать ее счастливой, то я женюсь на его вдове.

— Ты вызовешь князя на дуэль? — хитро усмехнулся я.

— Алиса сама его упокоит, — уверенно заявил Суворов, пряча за улыбкой неуверенность. — Ты точно знаешь, что он ее не обидит?

— Уверен, — ответил я.

Гость расправил плечи, собираясь вновь натянуть привычную маску и выйти в мир, снова стать тем самым ироничным, саркастичным Алексеем Суворовым.

— Ну, и не бери в голову, — ухмыльнулся он, заметив мой внимательный взгляд. — Найду я кого-нибудь себе в спутницы. Быть может, и впрямь влюблюсь в какую-нибудь чудесную девушку. Только не из жандармерии. Мне теперь эта служба снится в кошмарах.

Я удивленно посмотрел на него, и Суворов поспешно добавил:

— Не из-за Алисы. Просто проверки по работе, которые связаны с жандармерией. Их слишком… много. Иногда я ловлю себя на мысли, что я жандарм, а не сотрудник прокуратуры. Так много времени мне приходится проводить в разных отделениях этого ведомства.

— Придирчивый ты, — усмехнулся я в ответ, чувствуя, как с плеч словно бы упало что-то тяжелое, размером с гору.

Суворов же потер подбородок и задумчиво продолжил:

— А что, я тоже попробую поискать свою судьбу. Говорят, что счастье должно быть обоюдным. Вот возьму и встречу ту, которая выберет настоящего меня. И не потому, что так надо, а из-за того, что меня полюбит.

Я молчал. И вдруг заметил, что этот момент мой товарищ и правда стал взрослее.

— Если уж даже некромант нашел себе спутницу, то мне и вовсе солнце в спину светит, — продолжил Суворов с привычной усмешкой. — Я-то куда более симпатичный, чем ты. И с чувством юмора. С харизмой. И вообще…

— Тут не поспоришь, — согласился я, пряча улыбку.

— А ведь я уже прикинул, как ты будешь стоять рядом в каком-нибудь синем сюртуке и читать тост на полторы страницы. Надеялся, что кто-нибудь будет рядом, если я споткнусь.

— Я рядом, дружище, — сказал я и подался чуть вперёд. — И остаюсь рядом. Только не как свидетель на свадьбе. А как друг. И если будет больно — приходи. Если захочется ругаться — позвони. Даже если просто понадобится молча посидеть — я буду рядом.

— Спасибо, — тихо ответил приятель.

Алексей бросил взгляд на стол, потом чуть двинулся вперед, кивнув на лежащую у края папку.

— Неужто агрохолдинг нанял тебя для защиты?

Я покачал головой:

— Наоборот.

Он вскинулся и хищно прищурился заметив:

— Практикант, который всего пару месяцев назад окончил лицей, бросает вызов самой крупной агропромышленной компании Империи. Ничего не напоминает?

Я посмотрел на него с лёгким недоумением. Алексей выдержал паузу и довольно улыбнулся:

— Притчу, которую нам рассказывали жрецы на первом курсе — Он поднял указательный палец к потолку, как будто читал с кафедры. — Когда юноша бился с гигантом.

Я слегка нахмурился, но через секунду усмехнулся:

— Насколько я помню, юноша победил гиганта.

— Вот именно, — заметил Алексей. — Одним точным ударом.

Он замолчал, опершись лопатками на спинку кресла. Я чувствовал, что за его спокойной фразой пряталось куда больше, чем просто шутка.

— Ладно, герой. Только ты гляди, не подставляй подбородок. Гиганты, они, как известно, не валятся с первого удара.

— Учту, — тихо ответил я.

— А что там? — протянул друг, с интересом глядя на папку. — Неужто ты смог что-то на них накопать?

— Пока нет. А что?

— Да, видишь ли, в чем дело, братец, — начал Суворов. — Эта организация хуже упырей. Столько крови у меня попили, что на меня даже комары не позарятся. На эту организацию постоянно приходит множество жалоб на нарушение всего, что только можно. А прижать их я не могу.

— Почему? — уточнил я, стараясь принять самый простодушный вид. И это сработало. Алексей поморщился и произнес:

— Павел Филиппович, ну ты как маленький.

Он замолчал на пару мгновений, словно размышлял, стоит ли продолжать. Затем осмотрелся, будто по привычке, оставшейся, видимо, ещё со времён учёбы, когда делился с кем-то ответами на контрольной. Наконец, понизил голос и, наклонившись немного вперед, заговорил:

— У этого «Содружества» очень высокий покровитель. Неофициально, конечно. И каждый раз, когда я начинаю какую-нибудь проверку, приходит намёк. Не всегда прямо — чаще мягко, через начальство. Что, мол, люди в «Содружестве» уважаемые, налоги платят исправно, рабочие места оформляют… И вообще, не стоит понапрасну портить жизнь организации, которая, как говорится, «нас, сирых и убогих, кормит».

Он усмехнулся, но в этом была не насмешка, горькое раздражение.

— А так-то хотелось бы, конечно, прижать эту контору, — продолжает он чуть тише. — Но для этого нужно что-то… увесистое. Очень. Из-за обычных жалоб они даже не морщатся.

Я кивнул в ответ, уже почти уверенный в том, что причина интереса Суворова к делу не только справедливость. Если молодой помощник прокурора сумеет осадить такую махину, как «Содружество», это будет победа. И не просто одна из. А та, что открывает двери, вешает медали на новые мундиры. После такого дела его практика будет окончена и молодого сотрудника примут в штат. И скорее всего, даже повысят в должности. Мне же нужны были союзники в этом деле. Поэтому ответил:

— Ну, если могу помочь…

— Вот и договорились, — подытожил Суворов.

Я чуть наклонился вперед:

— Конечно, хотелось бы посмотреть жалобы. Если это возможно.

Он нахмурился, прикусил губу — и, видно, быстро прикинул вероятные риски.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Пришлю тебе экземпляры через частного курьера. Сам понимаешь… все это не совсем по инструкции.

— Прекрасно понимаю, — сказал я.

Алексей встал из кресла, потянулся, словно только сейчас вспомнил, сколько времени провёл за беседой. Я заметил, что с лица его исчезло напряжение, с которым он пришёл. Стоило признать, что какое-то время спустя, он наверняка поймет, что затея женится просто из благородства — не самая лучшая идея. Алексей был слишком живым, чтобы становиться заложником брака по расчету. Пусть и не по финансовому расчету.

— Ладно, друже, — сказал он, поправляя воротник. — Засиделся я у тебя. Пора и честь знать. А то мой начальник — сущий сатрап. Не терпит опозданий и дерзости. Того и гляди, съест меня живьём. А мне пока ещё помирать неохота. Зная тебя, не удивлюсь, если ты мне уйти спокойно не дашь. Поселишь меня на пороге вместо дверного звонка.

Я улыбнулся, не без сочувствия:

— Идём, провожу.

Мы вышли из кабинета и не спеша прошли через приемную. На пороге он задержался, оглянулся и, как бы невзначай, произнёс:

— Прости… мы в последнее время редко видимся.

Я пожал плечами не упрекая:

— Работа. Я понимаю.

Он смотрел рассеянно, сам себе:

— Да. Наверное, это и есть взрослая жизнь.

— Именно, — признал я, мягко и без тени иронии. — А помнится, кто-то ещё недавно говорил, что впереди лето, и можно будет отдохнуть.

Алексей фыркнул, театрально махнув рукой:

— Не напоминай. Если бы я знал в лице, что всё будет вот так — остался бы ещё на одном курсе. Учился бы без спешки, сдал бы все экзамены со второго раза, спал бы на лекциях… Жил бы как человек.

— Получал бы оценки от старых преподавателей, — уточнил я с усмешкой. — Может, еще и в общежитие захотел бы вернуться? Есть в столовых котлеты из хлеба?

— И это тоже, — рассмеялся он. — Но, черт побери, всё же было легче. Не надо было торопиться взрослеть.

Я не ответил. А Суворов продолжил:

— Нет, нужно будет обязательно собраться в ближайшее время. Как в старые добрые времена. Быть может, сходить куда-нибудь выпить кваса.

Я не стал говорить ему, что «как в старые добрые времена» уже не получится. Никогда. Потому что он и Белова теперь были на государевой службе. И за любое попадание в прессу, им могли грозить серьезные неприятности, вплоть до увольнения. А взрослым людям приходится быть осмотрительными. Друг явно тоже об этом подумал, и на его лицо набежала тень. Он тяжело вздохнул и произнес:

— Спасибо, Павел Филиппович. Я тут почти женился, почти развёлся, и все это под присмотром некроманта. Помяните мое слово, однажды кто-нибудь всерьез назначит вас святым. И не отвертетесь.

— Типун вам на язык, мастер Суворов. Но я всегда рад быть полезным.

Мы пожали друг другу руки. И когда за Алексеем закрылась дверь, я ещё пару мгновений стоял на пороге. Легкая грусть залегла в груди. Будто я отпустил из своей жизни что-то важное. Потом я тряхнул головой и направился в кабинет.

Глава 6 Союз нерушимый

Я развернулся, и только теперь заметил Арину Родионовну, которая сидела за секретарским столом:

— Надеюсь, вашему товарищу не понадобилась помощь адвоката? — уточнила девушка.

— С чего вы взяли?

— Ну, вы обсуждали что-то в кабинете, а значит, разговор был приватным, раз вы не позвали его в гостиную.

— А, нет, — ответил я. — Вернее, разговор и правда был приватным, но у Суворова все хорошо.

Девушка улыбнулась, но не стала больше задавать вопросов. Вместо этого спросила:

— Вы хотите заняться делами?

— Делом, — поправил ее я.

— «Содружество»? — уточнила Нечаева, и я кивнул.

— Я сделаю вам чай.

— Спасибо.

Я пересек приемную, открыл дверь в кабинет и прошёл внутрь. Опустился в кресло. А затем взял лежавшую на краю папку. И тяжело вздохнул. Мой обычный подход вряд ли здесь сработает. Компания уже наверняка наняла шаманов, которые избавили и центральный офис и все поместья от призраков. Значит, допрашивать было некого. Можно было, конечно, попытаться, но лучше бы заранее продумать план «Б». На случай если план «А» не сработает. И визит Суворова мне помог мне понять, куда двигаться дальше. Если не выходит справиться с этим делом одному, нужно найти тех, кто сможет помочь мне прижать организацию.

Первым был Суворов. Но даже в команде с работником прокуратуры это дело мы не осилим. И я задумчиво забарабанил пальцами по столу. А затем вынул из кармана телефон, и принялся искать в списке контактов нужный номер.

***

Через десять минут я довольно выдохнул. Откинулся на спинку кресла, рассеянно вертя в ладони телефон. Первая часть плана была выполнена. И часть предполагаемой будущей команды была готова к встрече. Осталось последнее. И самое сложное.

Я вздохнул, оттягивая этот момент. А потом все же нашел в списке контактов нужный телефон и нажал на кнопку вызова.

Трубку не брали долго. И я уже хотел было отменить вызов, как в динамике послышался недовольный голос:

— Добрый день, мастер Чехов. Не сказал бы, что рад вас слышать…

— Добрый, — бодро ответил я. — Как продвигаются поиски зацепок на моих клиентов?

— Вы звоните, чтобы поиздеваться, Павел Филиппович?

— Что вы. Просто хочу предложить вам помощь.

Собеседник замолчал. А затем, в динамике послышалось:

— То есть, вы хотите сами сдать своих клиентов, мастер Чехов? Я правильно понял?

— Не совсем, — ответил я. — Хочу предложить вам куда более крупную рыбу, мастер-начальник третьего отделения.

— Я исполняю обязанности начальника… — начал было Дубинин и осекся. А затем произнес, — Неужто настолько крупная рыба?

Я усмехнулся:

— Если бы такая добыча водилась в море, ее приняли бы за доисторического монстра. И пришлось бы вытаскивать на берег на сухогрузе.

— Заинтриговали, Павел Филиппович, — произнес собеседник. — Давайте подробнее…

— Не по телефону, — поспешно перебил его я. — Давайте при личной встрече. Скажем, через час. В ресторане «Сердце пиратов».

— Странный выбор места, — ответил Дубинин. — Но чего еще ждать от некроманта, да еще и адвоката. Но учтите, если это какая-то ваша шутка, Павел Филиппович, клянусь Искупителем, уже завтра все ваши клиенты и все, до кого я дотянусь, окажутся в моем ведомстве. На сорок восемь часов. А уж повод для этого я найду, можете быть уверенным.

— Даже не сомневаюсь в серьезности ваших слов, — заверил я Дубинина.

Собеседник завершил разговор не попрощавшись. И я пробормотал, вспомнив Шуйского:

— Наверное, это традиция начальства третьего отдела охранного отделения.

В кабинет негромко постучали. А через мгновение вошла Арина Родионовна. В руках секретарь держала поднос, на котором стоял исходящий паром чайник и чашка.

— Благодарю, — кивнул я, когда Нечаева поставила передо мной чашку.

— Нашли что-то? — уточнила девушка и кивнула на лежавшую на столе папку.

— Нет, — ответил я. — Но мой товарищ Суворов подсказал мне одну идею. И мне потребуется ваша помощь.

— А в чем именно? — живо полюбопытствовала Нечаева.

— Видите ли в чем дело, — начал я. — Компания для борьбы с «Содружеством» подобралась весьма… разношерстная. И если вы поможете мне убедить их работать совместно…

Девушка лукаво улыбнулась:

— Сделаю все, что в моих силах, Павел Филиппович, — ответила она. — Когда едем?

Я взглянул на экран телефона, сверяясь со временем, и сказал:

— Через полчаса.

— Хорошо. Тогда я постараюсь закончить дела и буду готова.

Нечаева вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь. Я же налил себе в чашку горячего отвара, уловив аромат мяты, сделал глоток, потом выдохнул и откинулся на спинку. На миг прикрыл глаза, позволяя себе пару лишних секунд тишины перед тем, как ехать на самые сложные переговоры в моей еще недолгой карьере.

***

Ресторан, в котором была назначена встреча, располагался на территории «Сынов». И уже за несколько кварталов от нужного места я стал замечать на торцах домов метки анархистов.

Машина остановилась напротив нужного здания, над дверью которого висела вывеска с улыбающимся пиратом в тельняшке и треуголке. Правый глаз корсара был закрыт черной повязкой.

— Благодарю.

Я расплатился с извозчиком и вышел из машины. Подал Нечаевой ладонь, помогая ей выбраться из салона.

— Интересное здание, — оценила секретарь, рассматривая ресторан.

— Скорее всего, когда-то здесь была небольшая мануфактура, — ответил я оглядываясь.

На крыльце дежурил десяток крепких парней в куртках с нашивками «Сынов». Они делали вид, что заняты беседой, время от времени косясь на парней в армейском камуфляже, которые топтались у припаркованных на стоянке машин. Значит, часть посвященных в план людей, уже были на месте.

— Идемте, — произнес я спутнице, и мы направились к крыльцу. Едва мы поднялись по ступеням, бойцы «Сынов» прервали разговор и поприветствовали меня.

— Распорядитель отведет вас, — произнес один из парней, открывая перед нами дверь.

— Благодарю, — ответил я, пропустил девушку вперед и шагнул следом за ней в помещение.

Зал ресторана в пиратской тематике встретил нас полутьмой и тишиной. Под высоким потолком, между балками, свисали канаты, потемневшие, будто их вытаскивали из воды не раз и не два. В углу у входа нас встретил сидевший на бочке скелет, облачённый в мундир с эполетами. Костлявая рука держала кубок. На табличке рядом значилось: «Капитан Последний Чек. Пил в кредит.» Около него красовался выбеленный временем корабельный руль, с табличкой: «Не крутить, если не хотите навлечь на себя проклятие капитана». А в центре зала, на подиуме, была установлена мачта, вокруг которой стояли столы.

Деревянный настил пола скрипел так, будто под ним скрывался подвал с куда более любопытным содержимым, чем просто коммуникации. В углу стояла бочка с надписью «Ром. Под строгим наблюдением дневального», а справа расположилась стойка распорядителя. Массивный стол, на котором возвышалась стилизованная книга заказов с надписью: «Корабельный журнал. Нарушители покоя пойдут на корм рыбам». Рядом со стойкой стояла статуя пиратского капитана, в черной треуголке и красном кителе. На плече фигуры сидел созданный силой разноцветный попугай. И едва дверь за нами стала закрываться, он повернул голову в нашу сторону и выкрикнул:

— Пленных не бр-р-р-рать!

Я покосился на Арину Родионовну, пытаясь угадать ее реакцию. Но девушка с интересом вертела головой, а затем восторженно произнесла:

— Очень красиво.

— И это только один зал, мастер, — послышался рядом голос, заставивший нас обернуться. Рассматривая помещение, я совсем упустил из виду распорядителя, который подошел к нам:

— Идемте, мастер Чехов, — произнес он, указывая вглубь зала. — Я провожу вас.

Мы направились следом, рассматривая висевшие на стенах обрывки канатов, веревочных лестниц и обломки весел. Распорядитель свернул, и нам открылся новый зал, в центре которого стояла статуя одноногого старого шарманщика с трубкой в зубах. А вдоль стен расположились длинные столы. Каждый стол был отделен от соседнего высокими деревянными перегородками, так что казалось, будто ты попадаешь в каюту на старом фрегате. Некоторые из перегородок были исцарапаны: «Тут был Джими», «Билли — жалкий трус» и прочие декоративные признания, выполненные, видимо, перочинным ножом.

На стенах висели фальшивые карты сокровищ, вбитые в раму медными гвоздями. В углу виднелся портрет, покрытый сажей: судя по табличке, это был «Адмирал Гибс, кормящий акул». Рядом с ним была массивная дверь, на которой было начертано: «Камбуз. Сухопутным крысам вход воспрещён»

Потолок зала украшала сеть, в которой застряли запечатанные бутыли, внутри которых виднелись свернутые клочки бумажек с посланиями, обломки костей и чучело рыбы-молота.

— Атмосферно, — заметил я.

— Очень красиво, — восхищенно добавила Нечаева и добавила, наклонившись ко мне, — Тут нет посетителей. Это ведь не случайность?

— Думаю, что ресторан зарезервирован нашим старым знакомым, — уверенно ответил я.

Из этого зала была ведущая на второй этаж лестница, по которой мы поднялись на широкую площадку, стилизованную в стиле капитанского мостика. Освещение здесь исходило от латунных фонарей, подвешенных под балками, и от больших ламп в виде масляных светильников, установленных по периметру зала. Свет был тёплый, чуть мутноватый, как сквозь туман — и это только усиливало ощущение изоляции от суши. Доски пола были отполированы до блеска, но местами на них нарочно оставили царапины, потеки и тёмные разводы, словно от пролитого рома и соли морской воды. В центре зала располагался массивный штурвал. За ним стояло покрытое темной кожей кресло. Рядом с креслом была панель, на которой кто-то прилежно вырезал надпись: «Молись, чтобы буря не разбила нас в щепки». У штурвала стоял манекен в офицерском флотском мундире. Один глаз у него был закрыт повязкой, другой был стеклянным, с внутренней подсветкой. Словно он пристально наблюдал за каждым входящим гостем.

А слева от входа располагалась панорамная стена, за которой виднелась огромная иллюзия шторма: за мутным стеклом клубились тучи, мигали молнии, бушевал нарисованный океан. Порой стекло чуть подрагивало, будто корабль и впрямь нырял в волну. Акустика была выстроена так, что гул прибоя и крики чаек доносились откуда-то сверху, создавая ощущение, что ты действительно на корабле.

Столов в этом зале было намного меньше, чем в нижних. И я сразу увидел нужных мне людей.

Свиридова и Плут сидели за столом в углу зала. Напротив них расположился Волков. Вся троица не сводила друг с друга настороженных взглядов.

— Добрый день мастера, — поприветствовал я их, едва распорядитель подвел меня к столу.

— Добрый, — ответил Волков. — Когда вы звонили мне, то не упомянули о том, что мы будем видеться не просто на чужой территории, а еще и в присутствии анархистов.

— Я думал, что вам нечего делить, — произнес я.

— Это вы верно подметили, — подтвердил Плут. — Делить нечего, кроме Петроградских улиц.

— Думаю, на время вам придется заключить перемирие, — произнес я и сел за стол. — Потому что на кону будет стоять существование ваших организаций.

Взгляды Плута и Волкова устремились на меня, и я продолжил:

— Должность начальника третьего отделения сейчас занимает некий Дубинин. Вернее, он исполняет обязанности начальника, но очень хочет остаться в этом кресле. А для того чтобы его кандидатуру утвердили…

— Ему нужно громкое дело, — закончил за меня Волков. — Например, прекратить существование одной или нескольких крупных городских банд.

Я довольно кивнул:

— Но если мы предложим ему достойную альтернативу, не менее крупную рыбу, то он не просто оставит нас в покое, но еще и поможет нам эту рыбу поймать.

— А рыбой будет «Содружество»? — догадался Плут.

— Именно, — подтвердил я, не став уточнять, осведомленность главы «Сынов».

Плут и Волков переглянулись:

— Не по правилам такое, Павел Филиппович, — протянул глава «Сынов». — Нам с жандармами сотрудничать не с руки.

Я провел пальцами по волосам:

— «Черной Сотне» ничего не мешало вести дела с судьей.

При упоминании отца, сидевшая за столом Свиридова бросила на Волкова холодный взгляд и подняла подбородок, всем видом показывая, что не испытывает смущения. Плут тотчас приосанился и едва сдержался, чтобы не взять спутницу за руку. Было заметно, что между этими двумя все не так просто.

— И где теперь монархисты? — хмыкнул Волков.

Я вздохнул и начал терпеливо объяснять:

— Никто не заставляет вас работать против своих организаций. Это скорее… временный союз ради того, чтобы выжить. Если мы не предложим новому начальнику третьего отделения что-то существенного, от вас он не отстанет. До тех пор, пока не найдет то, за что вас можно отправить в острог. А так как времени у него мало, скоро он начнет действовать более активно. И, быть может, даже агрессивно.

Плут и Волков снова переглянулись:

— А если мы не сдюжим, и «Содружество» уйдет? — пробормотал Гордей.

— То вы ничего не потеряете, — внезапно сказала Свиридова. — Дубинину нужно громкое дело. И он его получит. Любым путем.

Плут криво усмехнулся:

— Умеете вы убеждать, мастер Чехов, — произнес он. — Если Дубинин займет пост, то просидит в кресле до тех пор, пока Шуйский будет главным в жандармерии. А за то время все сроки давности за старое выйдут. А мы легализуемся. Так что я в деле.

Волков помедлил, но кивнул:

— Я тоже «за». По этой же причине. Но это…

— Скорее разовая акция, — продолжил за него Гордей.

— Тогда по рукам, — согласился Волков. — Я в деле, Павел Филиппович.

Я с трудом сдержал вздох облегчения. Но не успел как следует порадоваться первой половине дела, как за спиной послышались тяжелые шаги, а затем знакомый недовольный голос произнес:

— Очень надеюсь, что вы собрали здесь всех этих людей исключительно для того, чтобы я их арестовал, мастер Чехов. Если это так, я немедленно вызову наряд, и…

Я обернулся. Дубинин стоял в нескольких шагах от стола, рассматривая собравшихся с таким видом, как обычно смотрят на пирующих на темной кухне тараканов. И от вида начальника третьего отделения, лица Плута и Волкова вытянулись от удивления. Даже невозмутимая Свиридова на мгновенье приоткрыла рот.

— Добрый день, мастер Дубинин, — поспешно произнес я и встал из-за стола. — Не совсем для ареста…

— Тогда ваша шутка вышла из-под контроля, — холодно оборвал меня жандарм. — Всего хорошего, мастер Чехов.

— Дайте мне ровно минуту, и если я не смогу вас заинтересовать, вы покинете это заведение, и выпишите мне штраф за ложный вызов, — поспешно произнес я.

Дубинин нахмурился, а затем взглянул на закрепленные на запястье часы:

— Минута, Павел Филиппович, — произнес он. — Ровно. Время пошло.

— Вам нужно громкое дело, чтобы заявить о себе, и я знаю, где вам его взять, — торопливо начал я. — Если в крупнейшем агропромышленном комплексе Империи окажется не все так гладко, дело может раскрыть многие преступления. А если вы раскроете дело против такой организации, то по громкости оно затмит дело Свиридова…

Дубинин покосился на меня с интересом и уточнил:

— Что за комплекс?

— «Содружество», — выпалил я.

— У вас есть что-нибудь против них?

Интерес в голосе Дубинина усилился, но я покачал головой:

— Пока нет. Но уверяю вас, мы обязательно их найдем.

— Мы, — усмехнулся начальник третьего отделения жандармерии. — То есть вы, два жулика, и мастер Свиридова? Хорошая команда. А улики, которые вы добудете, мне можно будет сразу выбросить, потому что получены они будут с нарушениями?

— Я…

— Для того чтобы пойти против «Содружества», мне нужны будут стопроцентные доказательства. Иначе штат их юристов сотрет меня в порошок.

— Понимаю, — кивнул я. — Просто…

— Мы не собираемся фальсифицировать доказательства, — заговорила Нечаева. — Но можно же хотя бы попытаться. А если дело провалится, никто не обвинит вас в том, что вы как-то в этом замешаны. Подумайте, что вы теряете?

Дубинин замер, глядя на подходящую к нему Арину Родионовну. На его лице появился знакомый осоловелый взгляд подчинения, но он тут же исчез. И жандарм третьего отделения замотал головой, отгоняя морок.

— А если вы не сумеете…

— Мы уже идем по следу, — соврал я. — Просто пока он очень зыбкий. Но он приведет нас к нужным дверям. В буквальном смысле.

— Откуда…

— Из надежных источников, — ответил я почти правду. — Очень надежных, поверьте.

— И кто из вас будет ломать эти двери? — с сарказмом уточнил Дубинин. — Этот вот, — он кивнул на Плута

Глава «Сынов», к моему удивлению, не стал отвечать резко. Только расправил плечи и заявил:

— Если будет надо, я и стены вынесу, господин хороший.

— Неужели? — зло прошипел жандарм.

— Но с пониманием юридических последствий, — добавила Елена Анатольевна и холодно усмехнулась. — Закон нарушать мой клиент не собирается. Уверяю.

— Если вы согласитесь, то получите дело, которое станет трамплином в карьере, — снова вмешалась в разговор Нечаева. И я заметил, как секретарь коснулась кончиками пальцев рукава жандарма. — Получите пост главы третьего отделения, нужные знакомства. Про вас напишут в газетах. Вы же не хотите оставаться в тени предыдущего начальника. Вы для этого слишком хороши. И это правильно. Вы заслуживаете большего…

Несколько секунд Дубинин молчал. Затем, будто нехотя, подошел к столу, на котором стояла бутыль с питьевой водой, налил себе немного в кружку и сделал глоток. — Ненавижу журналистов, — произнёс он наконец. — Но люблю результат. Ваша минута давно истекла, мастер Чехов.

Он вернул кружку на стол, обернулся и произнёс:

— У вас есть неделя. Если за это время вы не покажете мне ни одной доказательной цепочки, которая ведёт к «Содружеству»…

Я кивнул.

— Условие принято.

Дубинин оглядел остальных.

— И если хоть один из них… — он махнул рукой в сторону Плута и Волкова, — …перейдёт черту, я с удовольствием отправлю их в острог. Их организации перестанут существовать на улицах, к великой радости законопослушных подданных столицы.

— Они не перейдут, — пообещал я, и жандарм криво усмехнулся:

— Удачи вам, мастер Чехов. Она вам понадобится.

Он рассеянно кивнул Нечаевой, а потом резко развернулся и вышел из зала.

Глава 7 Выбор пути

Волков и Гордей проводили жандарма одинаково недружелюбными, тяжелыми взглядами. Они не сказали ему вслед ни слова. Но их молчание говорило громче любых фраз. И мне подумалось, что даже после легализации эти люди какое-то время не будут идти на сделки с государством.

Я же перевёл взгляд на Свиридову. В отличие от мужчин, она не терялась в мрачных мыслях. Пока жандарм ещё был в комнате, она сидела в кресле чуть в стороне, вежливо и почти отрешённо наблюдая за ситуацией. Но стоило ему выйти, как её глаза скользнули к Арине Родионовне.

Елена Анатольевна смотрела внимательно, с прищуром. Так оценивают новых игроков, чьих возможностей пока не знаешь. Она видела, как Арина разговаривала с Дубининым, как держалась, какие слова подбирала, и как ловко ей удалось манипулировать жандармом. И, судя по выражению ее лица, сделала какие-то свои выводы. Возможно, поняла, что Нечаева не просто милая девушка в красивом платье. Свиридова никогда не была глупой. Адвокатесса чувствовала людей. И отметил это про себя: Арину видят. И те, кто умеет думать, скоро начнут еще и понимать причины такого поведения ее собеседников, что может обернуться немалыми неприятностями. Это нужно было учитывать.

– Этот жандарм легко станет проблемой, – протянул Петров, не глядя на собеседников. А затем сплюнул через плечо и трижды постучал по деревянной столешнице, как делали, чтобы не спугнуть удачу.

– Потом с ним можно будет разобраться, – проговорил Волков, и в каждом слове звучала тяжесть. – Сейчас он голодный. И поэтому рвет из-под себя. Парню нужна постоянная должность. Мы сделаем все, чтобы он ее получил.

- Думаешь, что от этого Дубинин будет нам благодарен? – хмыкнул Плут, но Волков покачал головой:

- Нет. Этот нас за людей не считает. И его сложно за это винить. Молодым жандармам нас представляют сущими демонами, которые хотят повергнуть Империю в хаос, - Юрий криво улыбнулся. – А вот если он и сытый начнёт лютовать, то придётся укоротить этому волку ноги. Но сдается мне, мы сможем с ним договориться. Он не показался мне слишком глупым.

- Со старшим Чеховым в свое время вы не договорились, - подала голос Елена Анатольевна.

- Тогда времена были другие, - просто ответил Волков. - И князь был сильным противником, которого нельзя было игнорировать. А между собой мы всегда находили общий язык.

Мужчина взглянул на меня, а потом перевел взгляд на Гордея.

– Жаль, что у нас также не получится договориться, – бросил он, не скрывая усмешки.

Голос Плута был ледяным:

– Не надо лукавить, мастер Волков. Вам не жаль.

Анархист выделил слово мастер, и Юрий напрягся. Воздух в комнате будто стал плотнее.

— Ваша правда, Гордей Михайлович, — негромко, но уверенно ответил после паузы "кадет". — Мне на вас плевать с высокой колокольни. Без обид. Это просто факт.

Он скрестил руки на груди, подчеркивая, что не собирается спорить или доказывать что-то.

— Но в ближайшее время нам придётся поработать вместе, - продолжил он. - Хотите вы того или нет, но при встрече вам придётся подавать мне ладонь. Формальность, но такая, которую никто из нас не сможет обойти.

Плут медленно поднял голову, с прищуром посмотрел на Юрия. Усмешка на его лице была совсем не весёлой.

— Не обязательно, — фыркнул он, как бы между делом. — У меня с формальностями давно натянутые отношения. И я могу их игнорировать.

В комнате стало тише. Юрий не повысил голоса, и даже не думал читать нотаций. Он просто взглянул на Гордея так, что даже у меня внутри что-то кольнуло. И следующие слова легли как свинец:

— Я настаиваю.

Плут хотел было фыркнуть, чтобы поставить точку в этом споре. Он уже чуть повёл плечом, даже губы дёрнулись. Но взгляд Волкова поймал его, точно крюк в плоть.

Глаза у Волкова были спокойные. Но в его взгляде было что-то такое, от чего Гордей вдруг замер на едва уловимое мгновение. Но этого хватило, чтобы весы качнулись в сторону Волкова.

Юрий не блефовал, не навязывался и не угрожал. Просто был собой. И даже Плут, привыкший идти против строя, почуял в нём силу. Ту самую, которую не купишь и не отберёшь.

— Это ничего не значит, — бросил Гордей с издевкой.

— Это значит всё, — устало ответил Юрий и потер переносицу. — Уважение — это всё, что остаётся у человека, когда всё остальное отняли при острожном досмотре. Уж поверь, парень, я в этом знаю толк.

В комнате стало тише. И Плут открыл было рот, чтобы упомянуть, что уж он-то тоже толк в этом знает, но вовремя замолчал. Потому что понял: он был в остроге. А Волкову довелось побывать на каторге. Поэтому анархист отвёл взгляд, поняв, видимо, что продолжит спорить, то, попросту проиграет.

Волков повернулся ко мне. Лицо его заметно смягчилось. И на нем даже появилось что-то вроде улыбки.

— Что же, Павел Филиппович, — начал он, и голос звучал почтительно. — Вы смогли удивить старого дельца вроде меня. Поверьте, это мало кому удается.

Он чуть наклонил голову в знак уважения.

— Что до Дубинина… — продолжил Волков и бросил короткий взгляд на часы, — он дал нам отсрочку. И за это вам моя благодарность. Мы с ребятами успеем кое-что перевезти…

Мужчина метнул взгляд на Плута. Тот всё так же сидел с отстранённым видом, будто вовсе не слышал. Хотя мы оба знали: он слышал и запоминал.

— Время мы используем в своих интересах, — проговорил Волков уже тише. — И когда этот упырь начнёт нас опять прижимать… — он чуть скривился, словно откусил лимон, — то может обнаружиться, что рычагов давления у него станет в разы меньше.

Я молча кивнул.

— А нам особенно и не нужно напрягаться, — лениво отмахнулся Плут, откидываясь на спинку кресла. Вид у него был нарочито беззаботный, будто происходящее его не касалось вовсе. Он даже зевнул и потянулся, давая понять, что разговор его скорее утомляет, чем тревожит.

— А как же склад на Причальной? — буднично, с ленцой уточнил Волков и вскинул бровь.

Рука Гордея, лежавшая на подлокотнике, чуть напряглась. Лицо оставалось безмятежным, но в уголке глаза дрогнула мышца. Еле заметно, но для внимательного наблюдателя это было как удар в гонг. Он медленно повернулся к Юрию и сухо уточнил:

— Какой склад?

Волков посмотрел на него с видом добродушного старшего товарища, который знает, как ведут себя юнцы, впервые пойманные на лукавстве. И с притворным удивлением произнёс, растягивая слова:

— «Кошелёк-кошелёк, какой кошелёк?» — прогнусавил он, пародируя чей-то голос. — Это вы мастеру Чехову можете рассказывать сказки о том, что решили отойти от воровских дел. Но меня не обманешь.

Юрий говорил ровно. Но в этих словах не было и тени сомнения. Он знал. Не догадывался, а был уверен в сказанном. И Плут это понял.

— На Причальной? — сухо переспросила Елена Анатольевна. В её голосе не было ни удивления, ни негодования — только спокойствие, в котором слышался скрытый металл. Она медленно повернула голову и посмотрела на Плута долгим, пристальным взглядом.

Гордей, впрочем, не отшатнулся. Он повёл плечом, изобразив лёгкую скуку, и небрежно усмехнулся, будто обсуждали не его склад, а переменчивую Петроградскую погоду.

— Этот человек не понимает, о чём говорит, — отозвался анархист. — Слышал звон, да не знает, где он. На таких показаниях даже самый голодный жандарм дело бы не завёл.

Юрий Волков откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе. Взглянул на собеседника с ленивым интересом, будто разглядывал не человека, а букашку под лупой.

— Этот человек, юноша, сидит с вами в одной комнате, — мрачно усмехнулся "кадет". — И если уж вы так настаиваете, я могу прямо назвать, что сложено у вас в восьми коробках у стены. Могу назвать номер вагона, в котором всё это приехало. И дату, и время. Даже сказать, в какую точку за границей эти ящики поедут через две недели.

Плут не пошевелился. Едва заметная складка легла между его бровями. Он набрал в грудь воздух, чтобы ответить, но Волков его опередил.

— После этого вам придётся либо признать, что я говорю правду, — спокойно, почти доброжелательно произнёс Юрий, — либо… назвать меня лжецом. И тогда, юноша, я очень захочу услышать доказательства. Или разговор меж нами пойдет другой.

Плут молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло тревожное напряжение, едва уловимое, как тень, прошедшая по воде. Волков сидел спокойно. Будто у него было все время, отмеренное Искупителем. Но именно в этом спокойствии и чувствовалась угроза.

Елена Анатольевна не сводила взгляда с Плута. Медленно, будто не желая спугнуть хрупкое равновесие, она подалась чуть вперёд. Её голос, когда она заговорила, прозвучал ровно:

— Есть вероятность, что вы не знаете, что находится в вашем складе.

— Такое случается, — добавил я.

Плут чуть приподнял брови, но промолчал. Вся его поза кричала о пренебрежении, но напряжение с плеч никуда не ушло.

— Ну и? — наконец проронил он. — Предположим, вы не врёте, мастер Волков. Что дальше?

Юрий слабо усмехнулся.

— А дальше вы начнёте понимать, мастер Гордей, что скоро всё будет иначе. Что времена, когда каждый вёл свою игру, прошли. Если анархисты хотят остаться на свободе, придётся учиться уважать тех, кто рядом. Не обязательно любить. Просто уважать. Иначе… вы знаете, как бывает.

Он не повысил голоса, не дал обещаний и не стал играть на страхах.

Боковым зрением я заметил, как Арина Родионовна, стоявшая в проёме, чуть сжала губы. Она чувствовала напряжение не хуже остальных — и держалась так же ровно.

— Ладно, — буркнул Плут и откинулся на спинку стула. — Пусть будет по-вашему. Пока.

Он сделал паузу и добавил:

— Но если вы меня подставите, мастер Волков…

— Тогда я не лучше тех, против кого сейчас сижу, — спокойно ответил Юрий. — Но я не подставлю. Ни вас ни Павла Филипповича. Мы либо выстоим вместе, либо пропадём поодиночке.

Плут посмотрел на него с прищуром. Потом перевёл взгляд на меня. И впервые за всё время коротко кивнул мне. Но этого было достаточно.

Арина Родионовна встала рядом со мной. Девушка просто положила ладонь мне на плечо, как будто это было естественно. Она оглядела всех присутствующих. Взгляд её был мягкий и внимательный, как будто Нечаева рассматривала не в лица, а в то, что за ними пряталось.

— Мы собрались здесь без свидетелей, — заговорила секретарь ровным, негромким голосом. — Без необходимости пускать друг другу пыль в глаза. У нас есть цель. Общий враг, которого нужно одолеть.

Она говорила неторопливо, делая паузы, позволяя каждому слову осесть в душе. Сказанное звучало как очевидные вещи. Такие, какие произносят на кухне под лампой, когда уже стемнело и пора спать, но разговаривать всё равно хочется.

— И, может быть, стоит оставить обиды позади. Хотя бы на время, — продолжила девушка. — Ведь каждый из вас наверняка устал от этой долгой войны. Я не особенно разбираюсь, чем отличаются ваши организации. Но мне кажется, что и те и другие просто хотят жить в мире. Без страха. Без потерь.

Голос её стал тягучим, какой бывает у человека, который говорит от сердца. Смысл сказанного, казалось, впитывался в воздух, просачивался в сознание, заполнял тишину, делал её светлее.

Я почувствовал, как по комнате разливается что-то невидимое, тонкое, почти неуловимое, но действующее. И от этого внутри стало теплее и спокойнее. Острые углы напряжения сгладились, будто кто-то прикрыл их мягкой тканью.

Я осторожно коснулся её ладони на своем плече. Тихо, без усилия, лишь слегка сжал, напоминая: хватит, не надо больше. То, что она делает, работает слишком хорошо. И если кто-то из присутствующих осознает, что это внушение, то эффект будет потерян.

Она поняла мой намек сразу. Её пальцы чуть дрогнули и девушка смущенно замолчала. Манипуляция медленно рассеялась, как лёгкий пар над чайником, когда убираешь его с огня.

Но, кажется, никто, кроме меня, не заметил. Ни Волков, ни Плут, ни Свиридова. Они сидели молча. Кто с насупленным видом, кто с задумчивостью, кто с лёгкой растерянностью. Как будто слова девушки открыли какую-то дверь, в которую каждый теперь должен был зайти сам.

И я подумал: может быть, именно с таких слов и начинается перемирие. Не с громких клятв и бумажных соглашений. А с простой, тихой просьбы отказаться от прошлого и попробовать жить иначе. Хотя бы ненадолго.

Волков откинулся на спинку стула. Он молча смотрел на свои пальцы. Потом заговорил, словно обращался сам к себе:

— Я слишком стар, чтобы снова играть в это.

Плут напрягся.

— Я устал, — добавил Юрий после короткой паузы. — Мне бы… тишины. Чтобы без этих выстрелов в спину, перешёптываний за дверью, без того, что каждый молодой щенок мечтает ухватить тебя за горло, потому что в его глазах ты просто старая собака, давно потерявшая нюх.

Он посмотрел на меня, чуть скосив глаза, и тихо усмехнулся:

— И ведь, может, Плут даже прав. Зубы уже не те. Щелкнуть могу, но только если подпустят близко. А сейчас близко никто не подходит, слишком научены. Да и я сам уже не рвусь. Спать люблю больше, чем раньше. Серьёзно. Сон стал таким редким подарком…

Он замолчал. Протянул руку, будто хотел дотронуться до чего-то невидимого на краю стола, но передумал.

— Мечтаю жить нормально, — продолжил он. — Не по законам улицы или Империи. По своим. Чтобы хоть раз дышать полной грудью, не шарахаясь от каждого шороха. Чтобы в дверь стучали не с ордером или ножом. Чтобы никто не спрашивал, зачем ты жив, и сколько за тобой долгов. Не ждал, когда оступишься.

Он поднял на меня глаза. Тихие, усталые, в которых всё ещё жива память обо всём, что он делал. И о том, чего уже не хотел повторить.

— Потому и сижу здесь, и даже руку помощи протянул, — кивнул в сторону Плута. — Не потому, что слаб или боюсь. Мне попросту не нужны конфликты. У меня позади долгая жизнь, в которой каждое утро начиналось с тревоги, а вечер заканчивался в напряжении.

Я понимал, что он говорил не только для меня. Быть может, и впрямь пытался показать Плуту, что ждет его через годы.

Юрий провёл ладонью по столу, будто что-то стирал. Или, наоборот, желал оставить след.

— Хочу жить, а не выживать, не пытаться все контролировать. А чтобы чай был с мятой, а соседи знали по имени, а не по прозвищу. Чтобы сын мог гордиться, а не шептать фамилию. Вы понимаете?

Я кивнул. Он говорил просто, но в каждом слове был смысл. Волков больше не тянулся к прошлому. Он его знал, носил на себе, как шрам, но не гордился. И не хотел повторять.

— Потому и сижу здесь, — сказал он тише. — И даже не огрызнулся на ворчание Плута. Потому и слушаю вас, Павел Филиппович. Верю — ещё можно успеть. Хотя бы для себя.

Он замолчал, и на мгновение в комнате стало особенно тихо.

— Я не хочу стать такой же старой собакой, как вы, мастер Волков — ответил вдруг Плут.

Он повернулся, и я заметил в его лице не привычную насмешку, а что-то другое — тень усталости, которую он всё это время прятал за ухмылками.

— Я вижу, как вы смотрите на меня. Думаете, что мы щенки. Молочные зубы, кровь играет, а мозгов ещё не появилось. Может, раньше так и было. Но я уже не тот.

Он встал и прошёлся по комнате, словно не мог усидеть на месте. Остановился у стола и поднял взгляд.

— Я не хочу в сорок с чем-то просыпаться в грязной квартире, с пистолетом под подушкой и думая, что каждая ночь как последняя. Не хочу выходить на дело, когда стемнеет, потому что днём слишком много глаз. Хочу жить… нормально. В доме с окнами в сад. Где меня знают по имени, а не по кличке. Где никто не боится встречного взгляда.

Он усмехнулся, но без удовольствия.

— Я не щенок, мастер Волков. И слишком хорошо знаю цену всему этому — и жизни, и земле, и деньгам, которые с кровью доставались. И скажу честно: не такой уж это лакомый кусок. Проблем больше, чем проку. Слишком много тех, кто считает, что ты им чем-то обязан.

Он выдохнул и добавил тише:

— Я хочу жить среди тех, кто меня не помнит. Чтобы однажды проснуться и знать — сегодня не приедтся никому врать. Ни себе, ни другим.

Повисла тишина. В ней было что-то настоящее. Без бравады, без показных жестов. Просто голос человека, который впервые сказал вслух то, о чём раньше думал только в темноте, лежа один в комнате, где тишина бывает особенно оглушающей. А еще я вдруг подумал, что не Арина Родионовна заставила их так думать. Просто под ее влиянием они сказали то, что давно зрело в их душах. И от этой мысли я едва заметно улыбнулся.

Глава 8 План, надежный, как...

Свиридова сидела прямо, как будто ее спина была выточена из хорошей стали.

— Если старые разногласия на время забыты, — начала она, глядя поочерёдно на всех, — может быть, перейдём к обсуждению плана?

Голос её звучал спокойно, ровно, но я уловил в нём некую сухую сосредоточенность. И поразился как она мягко, но уверенно возвращала разговор в русло, где было меньше эмоций и больше конкретики.

— Нам нужны улики, — продолжила она. — Те, которые примет Дубинин. Обычные уличные слухи его не устроят. Он не станет рисковать, если не будет твёрдо уверен, что у него на руках неоспоримые факты, с которыми можно будет пойти к прокурору.

На секунду в комнате стало чуть тише. Волков кашлянул, Петров откинулся на спинку стула, но никто не перебил Елену Анатольевну.

— И времени у нас всего неделя, — добавила она. — Не месяц, не два. Неделя. Потому что если за это время мы ничего не представим, то Дубинин не из тех, кто забывает обиды. Если мы не справимся, он возьмется за нас с новыми силами. И скорее всего сдержит обещание про острог.

Я кивнул, соглашаясь с коллегой.

Плут и Волков переглянулись. В этом взгляде показалось осторожное любопытство. Будто два старых зверя ощупывали друг друга глазами, проверяя: кто первый предложит более дикий способ расправы. Но никто из них не решился предложить что-то первым.

Именно поэтому Елена Анатольевна поспешила вставить своё — спокойно, но чётко, как человек, который знает, с кем говорит и почему:

— И скажу сразу: похищения работников с последующим избиением и пытками нам не подойдут.

Фраза прозвучала буднично, без осуждения, как будто речь шла о чём-то вроде «не забудьте зонтик, будет дождь».

Волков чуть наклонил голову и развёл руками, словно оправдываясь перед учтивым, но строгим преподавателем.

— Что вы, мастер Свиридова, — проговорил он с мягкой интонацией, даже чуть насмешливой. Но мне показалось, что в голосе его всё же скользнуло лёгкое разочарование. Просто досада человека, у которого был в уме уже готовый, пусть и спорный, ход. И этот ход только что вычеркнули с доски.

Плут тоже выглядел смущенным. Но лишь коротко усмехнулся. Как будто сам себе говорил: «Ну и ладно. Попробуем по-другому»:

— Эх, жаль прошли те времена, когда такой вот начальник третьего отделения за такие разговоры мог вдруг скоропостижно скончаться от избытка свинца, — протянул он, и Волков усмехнулся:

— Что ты помнишь о тех временах, мальчик? — произнес он. — Ты тогда был мал и глуп. Да и слухи, которые ты слышал или смотрел в телевизоре, сильно преувеличены. Даже в Смуту людей сажали. Причем, очень часто. Уж поверь, я знаю, о чем говорю.

Плут хмыкнул, но спорить не стал. В комнате повисла пауза. Спокойная, как стол, с которого убрали острые ножи.

Свиридова едва заметно поморщилась. Эта гримаса длилась не дольше вздоха, но я уловил её. Елена Анатольевна перевела на меня изучающий взгляд.

— Можно попытаться поискать призраков, которые пойдут в свидетели, — произнесла она сдержанно, скорее как предположение.

Я медленно кивнул, но тут же развёл руками:

— Можно. Но, думается мне, шаманы «Содружества» избавились от таких едва только приказчики холдинга узнали, что я вступаю в дело.

Елена не стала спорить. Она коротко кивнула, будто признавая, что всё это звучит логично.

— Полагаю, что ни одного духа нам не найти, — продолжил я рассеянно. — Всех, кто мог говорить, упокоили. Или увели в такую глушь, что и следа не осталось.

Елена Анатольевна тяжело вздохнула и скрестила руки на груди, прищурив глаза.

— А вы, наверняка, сами сообщили о себе, — проговорила она сухо. — В излюбленной манере: пришли на встречу, и угрозами с шантажом пытались заставить «Содружество» отступить?

В её голосе прозвучала ирония, которой она прикрывала разочарование. Мне вдруг стало неловко. Не потому что она ошиблась — наоборот, потому что угадала слишком точно. Слишком легко. И, кажется, не только она одна так подумала.

Я отвёл взгляд, задержал дыхание, а потом выровнял голос, стараясь говорить спокойно:

— Если вы имели в виду нашу первую встречу, то там я использовал вполне законные основания. А вовсе не угрожал, и тем более не шантажировал.

Слова прозвучали нейтрально. Но я знал, что напор и тон, с которым я говорил тогда, могли быть восприняты как давление. Может, так оно и было. Тогда внутри горело желание сыграть на опережение, не дать им почувствовать силу. И всё это теперь неудачным эхом возвращалось ко мне.

В комнате повисло напряжение. Плут усмехнулся уголком губ и посмотрел на свою спутницу со смесью гордости и одобрения. Волков бросил короткий взгляд в мою сторону и заметил:

— Я видел уже слишком много лобовых атак, которые заканчивались ничем. Вам не стоит себя винить. Иногда именно так и надо поступать. Иначе не поймешь, сработает или нет.

Свиридова склонила голову набок, глядя на меня с такой вежливой ехидцей, что любой, кто ее не знал, решил бы сейчас последует комплимент.

— И какой теперь план? — осведомилась она, подняв брови. — За неделю построить поместье или купить его и надеяться на то, что «Содружество» решит его у вас отобрать?

Я открыл было рот, но не успел ответить.

— А если… — подал голос Плут, — если, например, подкинуть одному из их приказчиков девицу… из недавно упокоенных… — он запнулся, покосившись на Свиридову, — и потом объявить, что он из этих?.. Ну вы понимаете. Из извращенцев.

В комнате повисла пауза, чуть вязкая и немного комичная. Из тех, когда все уже поняли, что было сказано, но еще не решили: смеяться, отругать или сделать вид, что не слышали.

Свиридова медленно повернулась к Плуту. Посмотрела на него так, как смотрят на человека, который только что предложил починить порванное исподнее скрепкой и молитвой. Молча. С достоинством.

— Простите, — произнесла она наконец. — Это было сейчас… сказано вслух?

Плут внезапно покраснел и пожал плечами:

— Ну, а что. Народ любит скандалы. Особенно с мертвецами. Прессу можно предупредить заранее. Подбросить пару намёков в местные издания. Сыграть на низменном интересе к чужим отклонениям…

— И все это за неделю? — уточнил я, стараясь сохранить лицо.

— За двое суток можно, — с энтузиазмом ответил он. — Только нужно знать, где копать. Ну, и мертвую девушку раздобыть.

Свиридова подняла глаза к потолку и выдохнула:

— Отлично. Осталось только выбрать кладбище.

Я молчал. И, пожалуй, даже сочувствовал ей. Ибо, кажется, коалиция у нас собралась не из простых.

— В этой идее есть кое-что, — протянул я, и в комнате сразу стало чуть тише. Все удивлённо посмотрели на меня. Даже Волков, казалось, оторвался от своих мыслей. Только Плут довольно ухмыльнулся, хлопнул себя по колену и метнул в сторону Юрия взгляд, в котором читалось: «А говорил — щенок».

Я выдержал паузу, а потом добавил, глядя перед собой:

— Если один из приказчиков недавно умер…

— Да это несложно организовать, — слишком живо подхватил Плут, но тут же осёкся. Елена Анатольевна метнула в него взгляд такой силы, что, будь он немного сильнее, мог бы и вспыхнуть.

— …то можно будет попытаться воскресить и допросить его труп, — спокойно закончил я.

Сказанное повисло в воздухе. Я поставил ладони на стол, чуть подался вперёд.

— Без насилия. Без скандала. Если повезёт, и тело ещё не разложилось слишком сильно — я смогу вытащить из него часть памяти. Воспоминания, мотивацию, или хотя бы имена. А это уже направление для удара.

Свиридова медленно кивнула. Её лицо оставалось каменным, но пальцы расслабились. Для неё это был почти знак согласия.

— Осталось выяснить, кто из них умер недавно, — добавил я. — И где его похоронили. Остальное — дело техники.

— А если его кремировали? — не удержался Волков.

— Тогда будем работать с живыми, — пожал плечами я. — Но пока надежда есть, лучше её использовать.

В этот момент мне показалось, что впервые с начала собрания мы не просто перебрасывались репликами, а начали двигаться в одном направлении. Пусть и медленно. Пусть и каждый со своим умыслом. Но всё же вместе.

— А ещё можно выяснить тех, кто помогает «Содружеству», и поискать мёртвых в их окружении, — задумчиво протянул Волков, склонив голову набок, словно прикидывал что-то в уме. — Думаю, они тоже могут что-то знать.

Я покачал головой:

— Не думаю, что они оставили нам такую лазейку. Если приказчики и правда работают с сильными мира сего, те наверняка давно прикрыли все тылы. Стерли следы, уничтожили свидетельства. А мёртвых… таких мёртвых, как нам нужны, рядом с ними просто не осталось.

Юрий слабо усмехнулся и, не глядя на меня, сказал тихо:

— Знаете, Павел Филиппович… Я знал таких колоссов. Таких, что, казалось, сами тень отбрасывали в другую сторону. В начале они очень осторожны. Даже чересчур. Просчитывают каждое движение, перестраховываются, словно боятся собственной силы.

Он поднял взгляд, в котором виделся опыт, усталость и легкая тень сожаления.

— Но потом… приходит уверенность. Мол, если никто не поймал за столько лет — значит, и не поймает вовсе. Если не рухнули вчера, значит, и завтра устоим. Они начинают верить в собственную исключительность. В то, что играют по особым правилам, которые больше ни на кого не распространяются. А потом… потом пропускают удар. Не потому, что слабые, а потому что расслабились. Потому что решили, что нож больше не опасен. И вот именно тогда — именно в этот момент — и приходит расплата.

Он замолчал. Только пальцем негромко постучал по столу, словно ставя точку.

И, как бы банально это ни прозвучало, я понял: он прав.

Плут закатил глаза, будто услышал что-то слишком наивное, чтобы тратить силы на спор. Он даже не обернулся к Волкову, просто отвёл взгляд в сторону, сделав вид, что оценивает полотно на стене. Видимо, решил не ворошить только что зарытую топорную ссору. На этот раз все же промолчал.

Юрий всё видел, но никак не отреагировал. Только чуть приподнял брови и взглянул на Плута с лёгким, почти дружелюбным снисхождением — как старший, который привык к юношескому бунту и знает, что тот пройдёт. Он не стал заострять внимание на этом моменте, а вместо этого повернулся ко мне и протянул ладонь.

— Сделаем, как договорились, — произнёс он негромко.

Я сжал его руку.

— Осторожно, — только и сказал я. — В этой игре никто не бессмертен.

Юрий чуть кивнул

— К слову о бессмертных, — негромко отозвался Плут, не глядя на нас напрямую. Голос его был ровный, но с лёгким напряжением, как у человека, который давно всё обдумал, но не спешил делиться. — Мы должны предусмотреть вариант, в котором не сможем угодить Дубинину. И этот легавый решит, что ему можно будет нас тиранить.

— Мы со всем разберёмся, — легко отмахнулся Волков.

Но Плут нахмурился, губы его скривились, и он всё-таки поднял взгляд. Прямой, чуть прищуренный.

— Он может оказаться проблемой… — повторил он чуть тише, но гораздо серьёзнее. — Слишком правильный. А с такими, как он, знаешь ли, договориться труднее, чем с убийцей.

— Знаете, — негромко продолжил Гордей, — мне вот всё кажется, что этот Дубинин совсем не просто так взялся нас по очереди тиранить. Он не о правде мечтает, а о повышении. Думается мне, что он спит и видит, чтобы мы друг с другом сцепились. Чтобы «Сыны» и «Кадеты» передрались насмерть. А он потом — с ведром и веником. Доблестно всё «вычистит» и отчитается начальству.

— Гордей Михайлович, — протянул Волков, чуть покачав головой. — Да у нас и без Дубинина дела идут как на краю могилы. Мы и сами готовы перегрызть друг другу глотки. Нам помощники не нужны.

Он сцепил пальцы на животе. Казалось, его ничем уже нельзя было удивить — ни жандармами, ни предательствами, ни смертями. Всё это он уже видел, пережил, переварил.

Плут фыркнул и отмахнулся, как будто от назойливой мухи:

— И раньше так было. Всегда кто-то кого-то не любил, всегда скрежетали зубами. Только разница в том, что раньше нас держала система — или страх, или общие враги, или уважение. А теперь… каждый сам по себе. Как собаки у миски.

Он на секунду замолчал, потом усмехнулся:

— Вот только миска та всё меньше. А псы злее. И я не удивлюсь, если кто-то вроде Дубинина решил просто подтолкнуть. Чуть-чуть. Чтоб сами себя и сожрали.

В комнате снова стало тише. Плут нахмурился и потёр пальцем висок, будто мысли, роящиеся в голове, начинали давать о себе знать неприятным зудом.

— Если так дальше пойдёт… — пробормотал он, не глядя ни на кого. — Придётся идти работать на завод. Стану Петровым Иваном, буду клепать детали в две смены и не отсвечивать.

Он сказал это беззлобно, почти спокойно. Волков усмехнулся, не глядя на него, и покачал головой. Его ладонь легла на стол тяжело, с лёгким скрипом в суставах.

— Я для этого слишком стар, — ответил он негромко. — Старого пса новым трюкам не учат.

Он говорил это просто, без жалости к себе. Будто просто констатировал факт, как если бы вышел срок старой лицензии.

— К тому же, — добавил он чуть тише, — у нас, у старых, лапы уже не те, чтоб держать гаечный ключ. А голова… она всё равно будет думать, как обойти начальника цеха и устроить свой подпольный склад.

Он едва заметно усмехнулся. И глаза его прищурились с тем же выражением, с каким кто-то другой мог бы рассказать добрую байку из прошлого.

Плут на секунду взглянул на него, и в этом взгляде не было ни презрения, ни насмешки. Только молчаливое понимание. Такое, какое бывает у тех, кто слишком долго живёт по краю и вдруг замечает: крылья-то уже не те. Но ещё держат. Пока.

Мы попрощались без суеты. Плотно кивнули Волкову и Плуту — каждый остался при своём, но больше не рвал когти друг другу. На этом, казалось, было достаточно. Я поднялся первым, и, чуть придерживая Арину Родионовну под локоть, мы вышли в коридор, не спеша спустились на первый этаж, и вышли в прохладный вечер.

Улица дышала дымкой. Мягкий свет фонарей ложился на мокрый асфальт, от которого уже начинала тянуть влажной ночной сыростью. Я помог Арине устроиться в машину, закрыл за ней дверцу и обошёл капот, чтобы сесть рядом.

Двигатель загудел, будто нехотя, и мы поехали. За окнами проплывали дома, витрины и редкие прохожие. Арина молчала несколько минут, разглядывая свою перчатку — будто что-то вспоминала. Потом повернула голову ко мне:

— Вы заметили, как Волков с Плутом стараются не смотреть друг другу в глаза? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто боялась, что кто-то может подслушать даже сквозь стекло.

Я кивнул, не отрывая взгляда от дороги:

— Заметил.

Помолчал чуть, прежде чем добавить:

— И это может быть как признаком старой обиды… так и условием перемирия. Порой проще не смотреть, чтобы не сказать лишнего.

Она медленно кивнула. Посмотрела в окно. Свет из витрины на углу выхватил её точеный профиль.

— Тяжело, наверное, так жить, — тихо проговорила она. — Всё время среди тех, с кем заключаешь временный мир. Не доверяя. Не зная, в какой день могут напасть.

— Не все умеют иначе, — ответил я. — А некоторые уже не верят, что смогут.

Машина шла ровно, и в салоне было тихо. Только ровное дыхание рядом и редкий хруст шин по песку. Я бросил взгляд на Арину — она уже снова смотрела вперёд.

— Самое удивительное, что они очень похожи друг на друга. И те и другие просто хотели выжить в Смуту. К тому же каждая организация сейчас желает уйти от нелегальных дел.

— Вы правы, — не стал спорить я.

— И почему они продолжают цапаться? — нахмурилась Нечаева. — Будто в этом есть смысл.

— Быть может это наше общее дело поможет им перестать воевать, — предположил я.

— Некромант — миротворец, — протянула Арина Родионовна задумчиво и улыбнулась. — Звучит. Надо будет написать на визитке…

— Не надо, — быстро возразил я и понял, что меня отпускает напряжение, накопленное за весь вечер. — Спасибо, что вы были со мной.

— Спасибо, что позвали с собой, — ответила девушка и вложила в мою ладонь свою.