Чайный путь из пустоты

Вступление

Это мои последние слова этому миру...

Если вы решите искать меня — не тратьте зря время. Городской мост и чёрная вода под ним, умеют хранить секреты. И мой они забрали навсегда. В тот день, смотря вниз на бурлящие волны, я раскрыла тайну реке и она забрала её тихо, растворив в своих тёмных глубинах.

Я слышала, что человеку нужно около семи лет, чтобы все клетки его тела полностью обновились. Но мне понадобилось ровно два года, чтобы разрушиться до основания. Два года с того самого рокового дня, когда мой привычный, счастливый мир просто взял и треснул пополам. Прямо посреди обычного рабочего дня...

После этого мне казалось, что двенадцатичасовые смены, чашка остывшего кофе вместо обеда, вечные батончики, шоколад и хроническая бессонница — это вполне нормально. Но уже тогда я не чувствовала себя живой, я словно носила своё бренное тело по этой земле, ведь так нужно, но кому? Частые подступающие приступы ужаса, я гасила фальшивым сахаром и короткими перекусами. Я медленно стирала себя, выстраивая глухие стены от тех, кто пытался меня спасти. Да, это глупо... И именно по этой глупости, однажды из моей системы существования вылетела главная деталь — мой собственный разум.

Если бы мне тогда, два года назад, сказали, через какую пустоту мне придётся пройти, какую сокрушительную потерю пережить, я бы ни за что не поверила. Я бы посчитала это безумием!

Но всё началось именно в тот день, когда я впервые поняла, что больше не контролирую даже собственный вдох.

Глава 1. За десять дней до моста

Винтажная лавка с обычной вывеской над входом — «Хронос», всегда пахла старыми вещами, сушеной лавандой и пыльными книжными страницами. На стенах и полках тикали десятки старинных часов. Вы представляете этот разнобойный тикающий хор? А мне и представлять не нужно, после рабочей смены, к исходу двенадцатого часа, этот звук въедался в слух так сильно, что даже ночью, в абсолютной тишине, я продолжала слышать этот монотонный, сводящий с ума стук шестеренок.

Моя жизнь была похожим механизмом. Словно попала в день сурка. Тик - Так. Дом — лавка — дом. Двенадцать часов на ногах, а из еды лишь горький растворимый кофе в щербатой кружке и плитка шоколада, растянутая на весь день.

Я протирала разные фарфоровые статуэтки, шкатулки, вежливо улыбалась приходящим коллекционерам и медленно превращалась в такую же запыленную вещь, как и всё вокруг.

— Гроши, почтенная. Сущие гроши, — брезгливый голос хозяина лавки, господина Артура, вырвал меня из погружения в собственные мысли.

Возле прилавка я увидела совсем маленькую, сгорбленную старушку. Она была в сером пальто, а из собранной заколкой скромной причёски, выбивалась прядь седых волос. Её руки дрожали, когда она протягивала Артуру какую-то вещь.

— Но это всё, что у меня осталось... — почти умоляюще произнесла она. — Мне больше нечего продать. Пожалуйста, хотя-бы посмотрите. Мне очень нужно купить лекарства.

— Нам не нужен этот хлам, — отрезал Артур, даже не взглянув на вещь через лупу. — Красная цена ему — пара сотен. Забирайте.

Старушка опечаленно взглянула на крохотную вещь в руке, завернула её в платок и убрала в карман. Её плечи опустились еще ниже и она медленно, волоча ноги, пошла к выходу. Внутри меня в эту секунду что-то надломилось, мысли так и кричали, что я должна что-то сделать. Я посмотрела на остывший кофе, на Артура, считающего дневную выручку, и... схватив кошелёк из сумки сорвалась с места.

Догнав её уже на улице, у самого порога лавки, я выгребла из кошелька все свои деньги, не задумываясь о своих нуждах.

— Постойте, — я остановила старушку, взяв её за холодную руку, в которую вложила деньги. — Возьмите пожалуйста, просто возьмите. Мне... мне не нужно ничего взамен.

Старушка остановилась. Она медленно подняла голову, пронизывая меня своим необыкновенным взглядом. Я обомлела... Её глаза были удивительно молодыми. Такими глубокими и ясными. Она крепко перехватила мои запястья, но от её пальцев разлилось странное тепло, не тот первоначальный холод.

— Ты отдала последнее, дитя, — тихо, но отчетливо сказала она, по прежнему глядя мне будто не в глаза, а прямо в душу. — Этот момент изменит твою жизнь.

От этих слов закружилась голова, они эхом звучали где-то в моём сознании, настенные часы в лавке замолкли. Я закрыла глаза и потерев ладонью лоб, постаралась вернуть себя в реальность. Оглянувшись, старушки рядом я не заметила. Улица была абсолютно пуста и лишь ветер гонял по асфальту сухие листья.

Я посмотрела на свою правую ладонь, денег в ней уже не было. Но на раскрытой руке что-то лежало, завёрнутое в платок, а из его глубины доносилось тихое и ровное «Тик. Так. Тик. Так...»

Это «что-то» было весьма увесистым, хоть и с виду небольшим. Я могла предположить по тиканью, что это могли бы быть часы... Но развернув края платка, я увидела не часовой механизм, а тёмный камень, обрамлённый в метал. Это был необычный кулон.

Я стояла посреди пустой вечерней улицы, окружённая серыми фасадами домов, и глупо моргала. Куда она могла деться? Улица в оба направления просматривалась на сотню метров вперёд, до самого поворота на проспект. Человек, тем более едва переставляющая ноги старушка, не могла раствориться в воздухе за те две секунды, что я держала глаза закрытыми. Но её нигде не было. Только сухой кленовый лист, подгоняемый ветром, с тихим шуршанием царапал асфальт у моих ног.

Сначала подступило оцепенение и осознание происходящего. Это странное событие, старушка и пульсируюший кулон в руке. Затем страх стал сковывать изнутри. Воздух вокруг буд-то стал холоднее на несколько градусов. Я судорожно вздохнула, пряча кулон в карман пальто, и потянула на себя тяжёлую дубовую дверь лавки. Нужно было забрать сумку и уходить.

— Ну и где тебя черти носят, Лейла? — Артур даже не поднял головы от кассового аппарата, пересчитывая сторублёвые купюры. — Забыла, кто здесь вычитает из зарплаты за опоздания и самовольные отлучки?

Я молча посмотрела на его залысину, на брезгливо поджатые губы. Его пальцы всё так же перебирали грязные бумажки. Я уважала Артура, но этот человек временами казался мне частью такой же пыльной и бездушной мебели, как и викторианский комод в углу зала. Ещё пять минут назад на его недовольство я отреагировала бы привычным чувством вины и тревоги, но сейчас внутри была только звенящая пустота. В голове слышался раздражающий гул настенных часов лавки и этот чертов стук в кармане. Тик. Так.

— Там была женщина... — тихо начала я, подходя к вешалке у подсобки. — Вы отказались помочь ей, почему? Ей нужны были деньги на лекарства.

Артур наконец оторвался от денег, поднял голову и посмотрел на меня через толстые стёкла очков. В его взгляде промелькнула искренняя, сытая жалость — так смотрят на уличных кошек или на умалишённых.

— Милочка, если бы я помогал каждой нищенке, которая приносит мне семейный хлам, эта лавка прогорела бы ещё в прошлом веке! Это бизнес. — Он начал мне это объяснять, словно ребёнку. Собирая все купюры и аккуратно укладывая их в кассу. Затем захлопнув ящик, он продолжил. — В нашем деле нет места сантиментам. Люди приходят сюда зачем? Чтобы избавиться от какой-то безделушки и если приносят что-то стоящее, я выкупаю. И выкупаю не просто так, а для того, чтобы потом получить с этого свой процент. Я думаю теперь стало понятнее, Дорогая моя? Так что давай, собирайся, закрывай витрины с фарфором. И не забудь выключить свет в дальнем зале. До завтра! И без опозданий утром!

Я молча смотрела на не спеша уходящего начальника, возражать ему было бесполезно — у Артура была своя, железобетонная логика успешного торговца чужими воспоминаниями. Я зашла в подсобку, где на краю стола сиротела моя щербатая кружка. Растворимый кофе на дне окончательно застыл, превратившись в тёмную лужицу. Отломив крошечный кусочек от плитки горького шоколада, я положила его на язык. Эта плитка и кофе, весь мой рацион питания на сегодня.

Горько на вкус, как и моя жизнь. Каждое утро я просыпалась с ощущением, что отрабатываю какой-то бесконечный долг. Бывало я останавливалась и задавалась вопросами: Зачем? Ради чего это всё? Чтобы в конце месяца отдать большую часть заработанного за полупустую квартиру с видом на соседний дом? А остаток потратить на то, чтобы дотянуть до следующего месяца? Но ответов так и не находилось, по этому я шла и продолжала делать то, что делала.

Я накинула ремень сумки на плечо и вышла в главный зал, часы на стенах продолжали свой разноголосый бой. Этот звук уже стал фоном, но если заострить на нем внимание, то можно было почувствовать как каждый стук бил по нервной системе и в такт этой мелодии начинал подёргиваться глаз. Но теперь, сквозь этот шум, я словно слышала один единственный ритм. Он шёл из моего кармана. Кулон не просто тикал, на фоне всех остальных механизмов в лавке он слышался более ровным и затмевающим звуком, остальные звуки меркли на его фоне. Мне явно нужен был отдых, ведь это всё становилось похожим на сумасшествие.

Щелчки выключателей один за другим погружали лавку «Хронос» в густую темноту. Я любила смотреть, как лавка погружалась из светлого магазинчика антиквариата, в тёмные залы исторического музея. Сначала погас свет в дальнем зале, в нём стояли старинные комоды, покрытые лаком и тяжёлые дубовые рамы прошлых эпох. Затем в центральном, с зеркальными витринами, в которых хранились фарфоровые статуэтки пастушек и тонконогих борзых. В полумраке они мне казались почти живыми, словно застывшими в своём весёлом, безмолвном танце.

Погасив свет в зале с настенными часами я наконец повернула ключ в замочной скважине входной двери. Тяжёлый механизм замка несколько раз звякнул, вынув ключи и убрав их в карман я осталась на улице, где уже окончательно стемнело. Городской воздух, остывающий после душного дня, пах прибитой к асфальту пылью. Где-то за серыми крышами многоэтажек несла свои мощные, тёмные воды великая река.

Я вздрогнула, словно от холода, сунула руки поглубже в карманы пальто. Правой рукой в кармане наткнулась на кулон, он так же тикал и словно пульсировал, как чьё-то сердце. Я не понимала, как мне это всё воспринимать, сама ситуация меня тревожила и пугала. Иду по бетонным плитам тротуара, каблуки стучат, мимо проносятся по дороге машины, а я не замечаю мира вокруг, у меня лишь мысли о старушке. Она просто растворилась в воздухе, исчезла. Оставив мне своё тикающее раритетное время, с которым я абсолютно не знала, что делать.

Зачем я отдала ей те деньги? Полгорода считает каждую копейку, у каждого второго за душой долги, кредиты и вечная тревога о завтрашнем дне, а я раздаю последнее. Мой собственный кошелёк сейчас был пуст. На днях Артур выдаст жалкий недельный аванс. Но до него мне нужно как-то прожить, не умереть с голоду. А ещё желательно не сойти с ума от мысли, чем платить за хозяйскую квартиру через две недели. И всё же, я не могла поступить иначе. В той беспросветной рутине, в которой я добровольно заперла себя последние годы, этот поступок был единственным живым, настоящим действием. Словно я на секунду проснулась

Маршрутка встретила меня привычным дребезжанием мотора, двери распахнулись и я зашла в душный, пропитанный запахом дешёвого парфюма и усталости салон. Одни пассажиры сидели, уткнувшись в экраны своих телефонов. Другие сонные, безразличные ко всему миру, смотрели в окно. Я прижалась лбом к прохладному стеклу окна и наблюдала как мимо проплывали одинаковые коробки многоэтажек, неоновые вывески супермаркетов и аптек.

Так в раздумьях, не замечая времени я добралась домой. Моя маленькая съёмная квартира на втором этаже всегда пахла одинаково — старыми обоями и одиночеством. Но всё же я была не совсем одна. Дома всегда ждал тот, кто понимал меня без слов, — мой рыжий пушистый кот Томас.

Едва повернулся ключ в замке, как за дверью раздалось тихое приветственное мяуканье. Кот уже топтался у порога, нетерпеливо переступая с лапки на лапку и заводя свою уютную мурлыкающую песенку. Я слабо улыбнулась, наклонилась, чтобы мимолётом почесать его за ухом, и прошла на кухню.

Верхний свет включать не хотелось — он казался слишком резким. Я зажгла лишь тусклую подсветку над кухонным фартуком, рассеявшую густые сумерки. Привычными, доведёнными до автоматизма движениями наполнила миски Томаса сухим кормом и свежей водой и только после этого ушла в комнату.

Вынув из кармана кулон, пальто повесив на спинку стула, я рухнула на кровать, держа перед собой эту вещицу. Впервые пристально смогла её рассмотреть.

Металл приятно холодил пальцы, я вглядывалась в этот необычный тёмный камень из глубины которого чувствовала пульс. Я положила его на деревянную прикроватную тумбочку, не сводя с него взгляда.

В полумраке комнаты он выглядел ещё более поношенным. Потемневшее серебро или какой-то другой сплав, витиеватый узор по краям, напоминающий переплетённые сухие ветви, и ни единой кнопки или заводного ключа. Но он по прежнему продолжал тикать. Настоящие, механические часы на моей стене — круглые, пластиковые, купленные в Икее — вдруг показались мне какими-то фальшивыми. Их ровное, сухое «клик-клик» безнадёжно проигрывало глубокому стуку кулона.

Я переоделась в растянутую домашнюю футболку, налила в кружку кипятка и бросила туда ложку самого дешёвого растворимого кофе. Горький, обжигающий напиток привычно скользнул внутрь, но привычного бодрости или тепла не принёс. Лишь панический тремор и бессонница уже караулила меня у изголовья кровати.

Я легла поверх покрывала, уставившись в потолок, по которому ползали блёклые тени от редких фар проезжающих под окнами машин. Мне сложно всегда засыпать, мысли, словно рой пчёл метались в голове и жалили со всех сторон. От хронической тревоги болело всё тело, ведь все мышцы в постоянном напряжении, словно камень.

Я невольно ворочалась в кровати, пытаясь найти хоть какое-то удобное положение. Рядом тёплым клубочком лежал счастливый Томас. Обняв его я наконец-то уснула.

Через пол часа меня резко выбросило из сна, нервная система была на пределе. Акатезия... Если вы не знаете этого слова, я очень вам завидую.

Внутренний ужас диктовал правила, я выпила выписанное на этот случай лекарство и металась по комнате, в ожидании действия препарата.

Постепенно мне становилось легче и я снова легла к Томасу. В комнате было тихо и спокойно, лишь изредка слышались звуки проезжающих машин. Но ближе к двум часам ночи, когда город за окном окончательно затих, я услышала стук кулона на тумбочке, он изменился. Он стал громче. С каждым ударом его Тик-Так разносилось по комнате всё отчётливее. Моё сердце от паники выскакивающее из груди замедлилось и сравнялось в такт этого тикающего звука. Я закрыла глаза, пытаясь уснуть, но внутри росло странное предчувствие. Словно стрелки этого невидимого механизма подошли к какой-то роковой отметке.

Около трех часов ночи кулон сделал один странный, затяжной щелчок... и тишина. В этой тишине мир вокруг меня словно сделал глубокий вдох.

Утро началось не с будильника, а с мягкого толчка в бок. Я открыла глаза и на моей груди, перебирая лапами и оглушительно мурча, сидел Томас. Его шерсть в лучах утреннего солнца отливала настоящим золотом. Томас, пожалуй, единственное яркое пятно во всей квартире.

— Привет, рыжий, — улыбаясь прохрипела я, почесав его за ухом. Томас ещё громче замурчал и зажмурился от удовольствия.

Тело после бессонной ночи было свинцовым. Голова гудела, совсем не было сил и единственное, чего мне сейчас хотелось — это залить в себя ударную дозу горького, горячего растворимого кофе. Разогнать этот утренний туман в голове.