"Чайки" генерала Копца
Глава 1
Последний заброс
Осень в тот год выдалась на редкость паршивая. Серое небо висело над Окой, словно мокрое одеяло, и мелкий, назойливый дождь сек лицо, стекая по нему и постоянно вызывая желание вытереться. Обычно все стараются в такую погоду сидеть дома, желательно с чашкой горячего кофе или чая в руках и у горящего камина, но не в этот раз. Сейчас, Андрей Николаевич Соколов, полковник в отставке, бывший командир 87-го истребительного авиаполка, сидел на складном стульчике, укрывшись старым брезентовым плащом, и смотрел на поплавок с той непоколебимой серьёзностью, с какой когда-то всматривался в прицел перед атакой. Рыбалка была его религией, последним оплотом тишины в современном мире, который он не понимал — с его гаджетами, интернетами и бесконечной суетой.
Рядом, в десятке шагов, на точно таком же стульчике, сидел его лучший друг детства и сосед по даче, подполковник в отставке Виктор Сергеевич Шаповалов. Бывший артиллерист, он всю жизнь командовал гаубичным дивизионом, а теперь командовал лишь удочкой, но делал это с достоинством истинного офицера. Дождь его не смущал; он вообще был из тех людей, для которых «не по уставу» — хуже любой непогоды.
— Андрей, я смотрю на тебя и диву даюсь, — сказал Шаповалов, не отрывая взгляда от воды. — Ты сидишь как памятник. Не шелохнёшься. Хотя давно пора собираться — темнеет, и рыба, видно, на нашу приманку не польстилась. Как в том анекдоте: «клюёт, но не на ту».
Соколов усмехнулся. Голос у него был хриплый, прокуренный до хрипоты, хотя он бросил курить лет десять назад — после инфаркта, который чудом не поставил точку в его истории.
— Виктор, ты никогда не понимал. Рыбалка — это не результат. Это процесс. Сидишь, смотришь на воду, думаешь о чём-то своём. Если хочешь добычи — иди на рынок. А здесь… — он кивнул на поплавок, который едва заметно дрогнул, но тут же затих, — здесь ты остаёшься наедине с собой. После сорока лет в небе мне этого больше всего не хватало. Считай это своеобразной медитацией, только не в позе лотоса, а за поплавком.
— Ну да, — Шаповалов крякнул, поправил кепку. — У меня тоже: двадцать лет порох нюхал, а теперь на пенсии — только дача, внуки и этот чёртов дождь. Дочка обещала завтра привести своих башибузуков на неделю, да и сын тоже хотел привезти своего малолетнего бандита.
-Так уж и бандита?
-А кто как не бандит, постоянно дерётся.
-Сам задирает других?
-Нет, он за справедливость. Слушай, Андрей, а не бросить ли нам это дело? У меня в термосе ещё коньяк остался. Грех не выпить за здоровье.
Соколов не ответил. Он смотрел на поплавок, но мысли его были далеко. Он вдруг вспомнил себя в далёком 1958-м — зелёным курсантом на аэродроме в Армавире, когда впервые вырулил на взлётку на поршневом Як-18, сжимая ручку с такой силой, что побелели костяшки. Потом были реактивные МиГи — пятнадцатый, семнадцатый, двадцать первый. Четыре десятка лет в небе. Он прошёл через Египет в семьдесят третьем, через Афганистан в восьмидесятых. А теперь — тишина, дождь и этот маленький поплавок, который не двигается.
Он почему-то вспомнил судьбу генерала Копеца, командующего авиацией Западного фронта, который в сорок первом застрелился, не вынеся позора своих сожжённых аэродромов и полного разгрома авиации фронта. Соколов всегда считал это слабостью. А теперь, в тишине осенней рыбалки, он думал иначе: может быть, тот просто не видел другого выхода? Или видел, но не успел? Что было бы, если наши самолёты не сгорели на земле, австретили противника в воздухе. Да, в основном это были уже устаревшие И-153 и И-16, но и они могли дать прикурить немцам, а вместо этого бездарно сгорели на своих аэродромах.
— Андрей! — Шаповалов толкнул его в плечо. — Ты меня слышишь? Ты побелел как мел. Тебе плохо?
Соколов хотел ответить, но вдруг почувствовал, что сердце — это старое, надёжное сердце, которое выдерживало перегрузки в девять g и бессонные ночи над пустыней, — даёт сбой. Резкая, горячая боль разлилась в груди, отдала в левую руку, в челюсть. Он попытался вздохнуть, но лёгкие не слушались. Поплавок на воде дрогнул последний раз, и мир померк, унося с собой запах сырой осени, голос друга и тихий плеск волны.
Он открыл глаза и увидел высокий лепной потолок с тяжёлой люстрой, которая не горела, но ловила утренний свет, пробивающийся струйками из-за плотных портьер. За окном звонко и требовательно кричали птицы, где-то вдалеке прогудел автомобильный клаксон. Затем был скрежет трамвая, который было невозможно ни с чем перепутать. Пахло старым деревом, сухими обоями и едва уловимым запахом мастики — так пахнут дома, где много лет натирали полы. Так пахло в его квартире, в которой он вырос, новые дома пахли совсем по-другому. Его первая мысль была: «Жив. Инсульт, наверное. В больнице». Он попытался пошевелиться и понял, что это не его тело.
Он лежал на широкой кровати с резной деревянной спинкой, на белых накрахмаленных простынях, укрытый байковым одеялом. Тело было чужим, но непривычно лёгким — не было той утренней ломоты в пояснице, не хрустели колени, не ныло плечо, которое он когда-то вывихнул на полосе. Всё слушалось идеально, как в молодости, с какой-то упругой пружинистостью, которую он не чувствовал уже лет тридцать.
Он медленно сел, свесил ноги с кровати и уставился на свои руки. Только это были другие руки — жилистые, с длинными пальцами, чуть загорелые, с мелкими белыми шрамами на тыльной стороне ладоней. Такие отметины остаются у всякого, кто всю жизнь возился с алюминиевыми нервюрами, натягивал тросы и хватал раскалённые гильзы на земле. Но эти руки были не его. Они были моложе, крепче, и на безымянном пальце левой руки не было обручального кольца — того самого, которое он носил последние пятьдесят лет.
Он встал и подошёл к трюмо, стоящему в углу комнаты. На спинке стула висел китель тёмно-синего сукна, а на нём — петлицы с двумя крупными эмалевыми ромбами. Комдив авиации. Он посмотрел в зеркало.
На него смотрел незнакомец. Худое, вытянутое лицо с острыми скулами, волевой подбородок, глубокие складки у рта и пронзительные серые глаза, в которых застыло изумление. Возраст — около тридцати шести лет. Крепкий, поджарый мужчина в самом расцвете сил. На правой скуле, почти незаметный, белый шрам — видимо, от осколка. Рука сама потянулась к нему, ощупала неровный край.
Он отшатнулся от зеркала, сел в кресло у небольшого столика и закрыл глаза. Сердце билось ровно, но внутри нарастала паника. Он сжал виски ладонями и попытался дышать глубже.
«Это сон. Бред. После удара бывает такое. Галлюцинации. Сейчас я очнусь у себя на даче, и Витька будет трясти меня за плечо с фляжкой коньяка».
Он открыл глаза. Комната не исчезла. На стене висел календарь — отрывной, с крупными цифрами: 14 апреля 1940 года.
Сердце пропустило удар. Он встал, подошёл к календарю, потрогал бумагу — она была настоящей. На столе лежала вчерашняя «Правда» с портретом Молотова и заголовками о пятилетке. Он взял газету дрожащими руками, перечитал заметки — о строительстве заводов, о рекордах стахановцев, о международной обстановке. Никакого упоминания о войне, никаких тревожных сводок. Мирное, спокойное время. Но он знал, что это за время. Ещё чуть больше года, а затем одна из самых страшных и кровавых войн в истории его страны.
И вдруг память, чужая, но настойчивая, хлынула в голову, заполняя пустоты. Иван Иванович Копец. 1908 года рождения. В авиацию пришёл в двадцать четвёртом — красноармейцем, потом лётная школа. Воевал в Испании в тридцать шестом — водил «Чайки» в боях с франкистами, был награждён орденом Красного Знамени. Командовал авиабригадой, потом корпусом. В марте 1940-го назначен командующим ВВС Белорусского Особого военного округа. Только что приехал в Минск, поселился в этой квартире. Жена — Нина Павловна, учительница, с двумя детьми — пока осталась в Москве, собирается переехать через месяц. Здесь, в квартире, ещё не распакованы некоторые коробки.
Он отошёл от стола и снова посмотрел в зеркало. Теперь он смотрел на себя — на комдива авиации Копеца. Нет, на себя в теле Копеца.
— Чёрт возьми… — выдохнул он. Голос был чужим, низким, с лёгкой хрипотцой. — Я — Копец.
Он заставил себя успокоиться. Он был офицером. Он привык принимать решения в кризисных ситуациях. Он сел в кресло, закрыл глаза и начал анализировать.
Что произошло? Смерть от инфаркта на рыбалке. Перенос сознания. Причём, что интересно, он думал как раз о судьбе генерала Копеца. Может это и послужило причиной, но как! Наука ничего не знает о таких вещах, но факт остаётся фактом: он здесь, в 1940 году, в теле генерала, которому осталось жить чуть больше года. Стоп, это настоящий Копец столько прожил. Он снова вспомнил судьбу Копеца. 22 июня 1941-го — массированный налёт немецкой авиации на аэродромы Западного фронта. Сотни самолётов сожжены на земле. Растерянность, паника. Копец отдаёт приказ поднять остатки авиации в воздух, но поздно. 25 июня он заходит к себе в кабинет, достаёт пистолет и стреляет в сердце. Посмертно его реабилитируют в 1946-м, но это уже не имеет значения. Теперь это тело — его. И этот конец не должен наступить. Не зря древние говорили - Praemonitus, praemunitus или Предупреждён, значит вооружён. Он не допустит этого, костьми ляжет, но 22-го июня следующего года именно немцы умоются кровью.
Он встал, подошёл к окну и раздвинул портьеры. За стеклом сияло апрельское солнце, мокрые ветки берёз тянулись к небу, по улице шли прохожие в пальто и шинелях. Минск 1940-го — ещё сталинский ампир, чистые улицы, редкие автомобили. Никто не знает, что через год здесь будет ад. Он знает. И это знание — его проклятие и шанс одновременно.
«Если я ничего не сделаю, умру. Если начну делать, но слишком радикально — тоже умру, но уже от пули НКВД. Значит, действовать нужно обдуманно, шаг за шагом. Использовать не то, что я хочу, а то, что есть. И не играть в пророка. Никто не поверит в мои предсказания. Но я могу предложить решения, которые выглядят разумно в рамках текущей доктрины.»
Он отошёл от окна и посмотрел на часы — настенные, с маятником, показывали половину восьмого. Через час нужно быть в штабе — его ждут командиры дивизий, он только вступил в должность и должен принять дела. Но перед этим нужно привести себя в порядок.
Провёл рукой по лицу, касаясь чужих скул, чужого подбородка, чужого шрама на скуле. И вдруг — как удар током — перед глазами вспыхнула другая жизнь.
Египет, семьдесят третий, «МиГ-17» против «Миражей» израильтян. Он сбил одного, его самого сбили, он катапультировался над пустыней и трое суток брел к своим, обжигая ноги о раскалённый песок. Потом Афганистан, восьмидесятый год, жара, выжженное ущелье. Он — майор, ведёт пару МиГ-21 на прикрытие колонны. Душманы бьют из ПЗРК, ракета проходит в метре от крыла, он бросает машину в крутой вираж, перегрузка вдавливает в кресло, руки привычно делают своё дело. Он вышел из того боя живым, хотя самолёт был изрешечён осколками.
А потом — мирная жизнь, дача, внуки. Он видел их лица — Настенька с косичками, Димка с вечным синяком под глазом. Он больше никогда их не увидит. Эта мысль обожгла изнутри, и на мгновение его захлестнула такая тоска, что он схватился за край стола, чтобы не упасть.
«Я умер, — сказал он себе. — Умер на рыбалке в две тысячи двадцать шестом. А теперь я — Копец. И Копецу осталось жить чуть больше года. Если я ничего не сделаю, он застрелится. Я — застрелюсь.»
Он заставил себя дышать ровно, глубоко. Он был офицером. Он привык смотреть смерти в лицо. И если судьба дала ему второй шанс — он не имел права его упустить.
Прошёл в ванную — маленькую, но чистую, с колонкой для нагрева воды. Умылся холодной водой, посмотрел на себя в маленькое зеркало над раковиной. Из зеркала на него смотрел генерал Копец, смотрел на него уставшими, но внимательными глазами. Провёл рукой по щетине — нужно побриться. Хорошо, что он умеет бриться опасной бритвой, навык ещё с юности ни куда не делся, и он побрился чисто и без порезов. Всё как обычно, как в любой день на новой должности. Но это было необычно. Это было начало новой жизни.
Затем, сидя за маленьким столом в столовой квартиры пил чай из стакана в подстаканнике. Перед ним стояла тарелка с яичницей и салом, и ломоть чёрного хлеба. Еда была простой, но сытной. Он жевал механически, пытаясь переварить случившееся. Всё же умереть и оказаться не на том свете, а в теле другого человека, да ещё за год до Великой Отечественной. Сделал глоток чая и тут в дверь позвонили. Прошёл и открыл, в квартиру вошёл адъютант — капитан с бледным лицом, в свежей гимнастёрке, с петлицами авиатора. Адьютант остановился прямо у порога и чётко доложил:
— Товарищ комдив, машина подана. Через час совещание в штабе. Командиры авиадивизий ждут вас.
Копец кивнул, не оборачиваясь.
— Хорошо. Через десять минут выхожу. Передайте по прибытии начальнику штаба, чтобы подготовил сводку по боеготовности частей и список дислокации полков. И ещё — пусть принесут в мой кабинет все приказы за последние три месяца по техническому состоянию самолётного парка.
— Слушаюсь, — капитан козырнул и вышел.
Копец допил чай, вытер губы салфеткой и встал. Он прошёл в спальню, снял халат и надел гимнастёрку, галифе, сапоги. Потом — китель. Он поправил петлицы, прикрепил орденские планки и наградные знаки. В зеркале стоял комдив Копец — подтянутый, собранный, готовый к службе. Никто бы не сказал, что всего час назад он пребывал в шоке.
Ещё раз посмотрел на себя, задержав взгляд на петлицах. «В сорок третьем будут погоны, — мелькнуло в голове. — А пока — петлицы и командиры вместо офицеров. Это надо запомнить, чтобы не ляпнуть при случае».
Взял фуражку, поправил козырёк и вышел из квартиры. Внизу его ждала чёрный эмка, шофёр — сержант с круглым лицом — вскочил по стойке смирно, открыл дверцу.
— В штаб округа. — Сказал Копец, садясь на заднее сиденье машины.
Эмка плавно тронулась. Он смотрел на проплывающие за бортом улицы, на редких прохожих, на военных в шинелях, на афиши с призывами к труду и обороне. Город жил своей мирной жизнью. Дети бежали в школу, женщины несли сумки с продуктами, мужчины в пиджаках и кепках толпились у входа в магазин. Никто из них не знал, что через год здесь будет война. Он знал.
Эмка свернула на главную улицу, и впереди показалось здание штаба — массивное, серое, с колоннами и гербом над входом. У крыльца стояли часовые в шинелях. Машина остановилась, шофёр открыл дверцу. Копец вышел, поправил китель и направился к входу. Сердце билось ровно, но внутри всё сжималось от предчувствия. Через минуту он войдёт в свой кабинет, увидит карты, увидит документы, увидит реальное положение дел. И тогда он поймёт, насколько всё плохо.
Штаб гудел негромко — в коридорах сновали адъютанты, телефонисты, дежурные по связи. Копец прошёл по длинному коридору мимо портретов членов Политбюро, мимо карт приграничных районов, мимо стоящих по стойке смирно командиров, которые приветствовали его чётким «здравия желаю, товарищ комдив». Он кивал в ответ, стараясь запомнить лица. Многие из этих людей погибнут в сорок первом. Он должен был сделать всё, чтобы их гибель была не напрасной.
Кабинет командующего находился в конце коридора, за массивной дверью с медной табличкой. Он вошёл. Внутри было просторно: массивный письменный стол, кресло, два стула для посетителей, стеллажи с папками, на стене — большая карта Западного Особого военного округа с дислокацией частей, и рядом — портрет Ворошилова. Другая стена была занята стеллажами с делами и справочниками. Окно выходило на улицу, где был мирный пока ещё Минск.
Копец подошёл к столу, сел в кресло. Кожаное сиденье чуть скрипнуло под его весом. Он положил руки на столешницу и закрыл глаза на мгновение — собираясь с мыслями. Затем открыл глаза и начал просматривать бумаги, которые уже лежали на столе.
Сводки по полкам, списки самолётов, доклады о техническом состоянии. Быстро пробегал глазами цифры, и морщина на лбу становилась глубже. В округе числилось в общей сложности около тысячи самолётов — в основном уже устаревшие И-15бис, И-153, И-16. Новейших МиГ-3 — всего несколько десятков. Большая часть машин требовала ремонта. Налёт лётчиков — 30–40 часов в год. Связь — примитивная, радиостанции работали плохо из-за отсутствия экранировки. Аэродромы — открытые, без маскировки. Чему удивляться, что через год одна половина самолётов сгорит на земле, а другая в небе.
Отложил бумаги и посмотрел в окно. «Вот оно, наследие, — подумал он. — И это называется армия. Через год здесь будут немецкие бомбардировщики, и они сожгут всё это, как спички».
В дверь постучали. Вошёл его заместитель — генерал-майор, высокий, с усталым лицом. Это был Андрей Иванович Таюрский. В той истории, он принял на себя командование авиацией округа, после того, как сам Копец застрелился и потом был арестован и расстрелян вместе со всем командованием округа.
— Товарищ командующий, совещание готово. Все дивизионные на месте.
Копец молча кивнул, встал.
— Иду.
Совещание длилось около двух часов. Командиры дивизий докладывали о состоянии частей, о нехватке запчастей, о проблемах с горючим, о низкой дисциплине в некоторых полках. Копец слушал внимательно, иногда задавая острые вопросы, заставляя командиров краснеть. Он не кричал — он был спокоен, как старый волк, но в его тишине чувствовалась стальная пружина.
Когда последний докладчик сел на место, Копец обвёл всех глазами и сказал:
— Товарищи командиры. Я только что вступил в должность, но я уже вижу, что наши лётчики недостаточно подготовлены. Налёт — тридцать-сорок часов в год. Это смешно. В Испании мы летали в два раза больше, и то теряли машины. Немцы — если придётся с ними встретиться — летают в разы больше. Я знаю, что вы скажете: не хватает горючего, не хватает запчастей. Я сделаю всё, чтобы это исправить. Но пока — я приказываю: с завтрашнего дня начать усиленные тренировки. Перестроить все полки на обучение в парах. Один полк отрабатывает тактику условного противника, второй — её противодействие. Летать каждый день, пока есть возможность. Через месяц я проверю налёт. Кто не выполнит норму — сниму с должности. И ещё, наверняка в дивизиях есть те, кто воевал в Испании. Пускай они активно делятся своим опытом, отрабатывайте тактику пешим по лётному.
В кабинете повисла тишина. Кто-то из командиров хотел возразить, но, встретив взгляд Копца, сглотнул и промолчал.
— Вопросы есть? — спросил Копец.
Вопросов не было.
— Свободны. Всех, кроме начальника штаба и инженерной службы, прошу остаться.
Когда остальные вышли, Копец обратился к главному инженеру округа — полковнику с усталыми глазами, который явно не ожидал такого поворота.
— Полковник, у меня к вам будет отдельное задание. Через час жду вас у себя в кабинете со списком свободных мастерских. Это приказ.
Инженер козырнул и вышел. Копец остался один в зале совещаний. Он снял фуражку, провёл рукой по волосам и глубоко вздохнул. «Хорошо, — подумал он. — Первый шаг сделан. Теперь — главное».
Он вернулся в свой кабинет, плотно закрыл дверь и щёлкнул замком. Никто не должен был его беспокоить. Он подошёл к столу, сел и взял чистый блокнот. На обложке было тиснение «Красная армия. 1940», открыл его, взял карандаш и замер. Теперь, когда он видел реальные цифры, когда слышал доклады командиров, когда представлял себе эти открытые аэродромы и необученных лётчиков, он мог составить реалистичный план. Не фантастический, не пророческий — а такой, который можно было воплотить за четырнадцать месяцев, не выходя за рамки своих служебных полномочий и опираясь на реальные ресурсы. А ещё надо перетянуть на свою сторону Павлова и политотдел. Причём последних наверное в первую очередь, как боевой офицер он не слишком любил политработников. Эти звездуны много болтали и ни за что не отвечали. Даже в прошлом, тогда расстреляли почти всё командование округом, но ни одного политработника не тронули. А ведь они сейчас вправе отменять приказы командира. А ещё семьи комсостава, нужно найти способ убрать их не позднее середины июня следующего года. Вот где политотдел ему крови попьёт, так что надо извернутся и так всё обстряпать, что бы политотдел не придрался.
Он начал писать.
«1. Переучивание лётчиков. Сейчас — 30–40 часов налёта в год. Надо довести до 100. Как? Сократить всё, что не касается полётов. Занятия в классе — только тактика. Техобслуживание — ночью, чтобы днём летать. Горючее — запросить дополнительно, аргументируя испанским опытом. Если не дадут — использовать авиабензин экономнее, обучить лётчиков экономичным режимам. Тренировки: тройки против четверок. Один полк — условный противник, имитирует тактику люфтваффе. Второй — отрабатывает перехват. Это не нарушение устава, это — повышение боеготовности.»
Он остановился, перечитал и дописал:
«2. Связь. Полное отсутствие радиосвязи в воздухе — преступление. Моя власть позволяет взять гражданских специалистов из народного хозяйства и временно прикомандировать их к авиачастям. Задача: экранировать двигатели всех самолётов. Установить внутренние антенны вместо внешних, протянув их внутри фюзеляжа. Сделать за три месяца. Дальность — хотя бы 50 км. Это даст управляемость боем. Коды для переговоров — огородные. Помидоры, огурцы, клубника. Немцы услышав решат, что русские радисты сошли с ума, а свои — поймут. Криптоотдел сделает за месяц. регулярная смена значений слов.»
Он перевернул страницу и продолжил:
«3. Самолёты. МиГ-3 — оставить себе только сотню для высотной разведки и прикрытия. Остальные — на Украину. Моя ставка — И-153 «Чайка». Она устарела как истребитель, но идеальна для сопровождения бомбардировщиков (скорость совпадает) и как лёгкий штурмовик (малая скорость, манёвренность). Вооружение: снять четыре ШКАСа, поставить под крылья два БС. Экономия веса — 15 кг на самолёт, увеличение дальности и бронепробиваемости. РС-82 — переделать направляющие: тонкостенные трубы с винтовой нарезкой, чтобы снаряд закручивался и летел точнее. Сделать опытный образец за месяц. Потом — переделать все «Чайки» в округе, которых не менее 400.»
Он откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок. Мысль о БС была ключевой — но где взять тысячу пулемётов? Он знал, что они уже пошли в серию, но их не хватало. Значит, нужно не просить новые, а перераспределить складские запасы. Он должен был убедить начальство, что это не роскошь, а необходимость. Аргумент: БС превращает «Чайку» в полноценный штурмовик, пригодный для уничтожения бронетехники, а ШКАС для этого непригоден.
Он дописал:
«Аргумент для Москвы: «Чайка» с БС — это лёгкий штурмовик, которого у нас пока нет. Он дешевле Ил-2 в разы. Не надо новых заводов, просто переделать старое.»
Потом он вспомнил о своих же планах по БТР. Это должен был стать его главным козырем перед Тимошенко. Одно дело голословные утверждения, другое реальный образец. Да, это не самолёт, но тут главное другое, реальная возможность его создать из ЗИС-5 и показать начальству его возможность качественно модернизировать старые самолёты. Павлов ему в этом поможет, он танкист, ему самому нужны бэтээры для своей пехоты.
Он написал:
«4. Бронетранспортёр на базе ЗИС-5. Броня 10 мм лоб, 8 миллиметров борт и корма, 6 миллиметров днище, идеально — против пуль и осколков. Пулемёт «Максим» со щитком на поворотную трубу в центре кузова, для стрельбы по наземным и воздушным целям. И да, ещё ТЗМ, вся броня 6 миллиметров, днище 3, тогда можно подвозить припасы не так опасаясь вражеского обстрела. Сварить в мастерских за две недели, правда пока из простой стали. Броневую ему никто не даст. Вот когда он представит Павлову готовый образец, тогда можно просить броню на десяток бронетранспортёров для опытной партии. Павлов поддержит — он из ГАБТУ. Показать Тимошенко и Рычагову, как доказательство, что я могу делать боевые машины из хлама. Это даст кредит доверия для остальных просьб.»
Он перечитал всё написанное и добавил следующие:
«5. БАО и охрана аэродромов. Взять у Павлова 2–3 тысячи новобранцев. Перевооружить БАО на СВТ-40 (их полно на складах). Попросить у пограничников инструкторов для антидиверсионной работы и служебных собак. Это не даст сжечь аэродромы диверсантам в первый день.»
«6. ВНОС, не пара наблюдателей с трёхлинейкой в лучшем случае и телефоном, а небольшая группа с рацией и охраной. Тот же бронетранспортёр для мобильности и защиты.»
«7. Обмен с КОВО самолётами. Им МИГ-3, мне все Чайки и пушечные Ишаки. Думаю согласятся, избавляются от старья в пользу новых самолётов.»
Закрыл блокнот и посмотрел в окно, солнце уже клонилось к закату, заливая кабинет тёплым золотым светом. Он чувствовал странное спокойствие. План был готов, теперь его нужно было воплотить, шаг за шагом, день за днём.
Легко встал, подошёл к карте и провёл пальцем по линии от Минска до Москвы. Туда он поедет через месяц или два — с двумя БТРами на платформах, с чертежами переделанной «Чайки» и с цифрами в блокноте. Он будет убеждать, доказывать, торговаться. Если не получится через Тимошенко — пойдёт напрямую к Сталину. Он знал, что Сталин любит, когда приходят с конкретными делами, а не с жалобами или просьбами. Вернулся за стол и записал ещё одну фразу:
«Главное — чтобы в первый день войны самолёты взлетели, а не сгорели. Если они взлетят и будут знать, что делать, у них будет шанс. А если у них будет связь и они будут прикрывать пехоту — шансов станет ещё больше.»
Закрыл блокнот, убрал его в ящик стола и встал. На сегодня достаточно, спокойно вышел из кабинета, кивнул дежурному командиру и направился к выходу. На улице уже сгущались сумерки, в воздухе пахло весной и сыростью. Неторопливо сел в эмку и сказал шофёру:
— Домой.
Машина тронулась. Он смотрел на зажигающиеся фонари, на редкие силуэты прохожих, и думал о том, что завтра начнётся новая жизнь. Не та, которую он прожил, а та, которую он будет строить. Он знал, что это трудно, почти невозможно. Но он также знал, что если не попытаться — то смерть будет не просто напрасной, а постыдной.
«Я не умру в этом кабинете», — сказал он себе. — «И они не умрут на аэродромах. Я сделаю всё, чтобы они жили.»
Он закрыл глаза и на мгновение позволил себе представить: небо над Белоруссией, полное «Чаек», которые идут в атаку на немецкие колонны, а сверху их прикрывают И-16 и МиГи. Команды идут по рации, понятные только своим — «огурцы» атакуют «помидоры», «кабачки» заходят с тыла. Немцы в панике, потому что они не ожидали такого сопротивления. Это была мечта. Но мечта, реальная, которую можно было осуществить. Ещё всеми правдами и неправдами организовать боевые учения как раз на середину июня следующего года.
Копец открыл глаза, посмотрел на тёмное небо и улыбнулся. Завтра всё начнётся.
Глава 2
Новая жизнь
Вечер опускался на Минск быстро и незаметно, как это бывает весной, когда солнце ещё светит, а через час уже сумерки. Копец вышел из штаба, когда часы на башне пробили восемь вечера. Усталость навалилась после долгого дня — доклады, знакомство с командирами, первые приказы. Голова гудела, но это была приятная усталость — такая, какая бывает, когда день прожит не зря.
Чёрная эмка ждала у крыльца.
— Домой, товарищ комдив? — Да, домой.
Машина тронулась. Город проплывал за стеклом — тихий, почти деревенский. Копец смотрел на него и знал, что через год здесь будет ад. Он вошёл в свою квартиру на втором этаже, в прихожей горел тусклый свет, а из кухни доносился запах жареного.
В дверях показалась женщина лет пятидесяти — Анна Петровна.
— Товарищ комдив, а я уж думала, вы не придёте. Ужин давно готов. — Извините, задержался.
Он прошёл в столовую. Щи были наваристыми, с кислинкой. Он ел молча, а когда доел, Анна Петровна собралась уходить.
— Я пойду. Завтра к девяти приду, уберу. — Спасибо за ужин.
Она ушла, Копец остался один.
Он допил чай и прошёл в кабинет. Это была просторная комната с высокими потолками. Массивный стол, кожаное кресло, стеллажи с книгами, карты на стенах. Он сел и взял папку, принесённую из штаба. В ней были списки. Цифры были тревожными. Налёт лётчиков — 30–40 часов в год. Связь — примитивная. Аэродромы — без маскировки.
Пальцы сами нашли раздел «И-153». Четыреста двадцать «Чаек». Когда-то они были гордостью авиации, а теперь просто груда металла. Четыреста сорок километров в час. Немецкий «мессер» делал пятьсот шестьдесят. Подними «Чайку» на перехват — она просто его не догонит.
«Их надо использовать иначе, — подумал он. — Не как истребители, а как лёгкие штурмовики и самолёты сопровождения, использовать их сильные стороны».
Для штурмовки скорость не так важна. На малой высоте главное — манёвренность. У «Чайки» она отличная. А для сопровождения бомбардировщиков её скорость почти идеально совпадает со скоростью СБ. Рука потянулась к блокноту.
«И-153 — как истребитель бесполезен. Перепрофилировать в штурмовик и самолёт сопровождения бомбардировщиков».
Он посмотрел на вооружение. Четыре ШКАСа калибра 7,62 мм. На бумаге — солидно, но он знал эту статистику наизусть: в Испании и на Халхин-Голе наши лётчики нередко выпускали по бомбардировщику противника по 800–1000 патронов из ШКАСов, а те уходили на свою базу с пробоинами, но не падали. Потому что на дистанции 400 метров пуля 7,62 мм уже теряла убойную силу — у неё не хватало энергии, чтобы пробить дюралевую обшивку, не говоря уже о бронеспинке пилота или протектированных баках.
В памяти всплыли отчёты, которые он читал ещё в училище. Германские истребители уже тогда стали получать усиленное бронирование. «Мессершмитт» с его синхронными пулемётами MG-17 и пушками MG-FF мог вести огонь на дистанции до 600–700 метров, а ШКАС эффективно работал только до 300–400. Это означало, что «Чайка» вступала в зону поражения раньше, чем могла открыть ответный огонь. А если и открывала — толку было мало. Пока лётчик пытался пристреляться, противник уже успевал выйти из атаки или, что хуже, зайти в хвост.
Он знал, что решение проблемы — крупный калибр. 12,7 мм. Пуля такого калибра имеет втрое большую кинетическую энергию, пробивает бронеспинку с дистанции до 800 метров, воспламеняет протектированные баки, разрушает конструкцию крыла. Это даёт возможность бить на дальней дистанции, не подставляясь под ответный огонь. И, что немаловажно, даже одна-две пули БС могут нанести врагу фатальные повреждения, тогда как россыпь из ШКАСов часто проходила бесследно.
Он отложил схему и взял другой лист — с описанием нового авиационного пулемёта Березина, калибра 12,7 мм. Его уже запустили в серию, и теперь «Чайку» нужно будет перевооружить им в первую очередь именно для воздушного боя, а уж потом — для штурмовки.
Но как установить эти пулемёты? Он помнил, что в 1939 году испытывался вариант И-153 с двумя синхронными крупнокалиберными пулемётами ТКБ-150 (позже — БС) вместо двух верхних ШКАСов. Результаты были неважными: синхронизация через винт снижала скорострельность на 20–30 процентов, система перегревалась, обслуживание было сложным. Громоздкая и ненадёжная конструкция.
Второй вариант — установить БС в подкрыльевые гондолы. Вне зоны вращения винта, без синхронизации. Тогда скорострельность сохраняется, перезарядка проще, охлаждение лучше. И вес двух БС примерно равен весу четырёх ШКАСов, а то и меньше. Сэкономится порядка тридцати килограммов — на них можно повесить дополнительный боезапас, а это лишняя сотня патронов к БС. Правда, скорость немного упадёт, но теперь это уже не сыграет никакой роли. «Чайка» и так не сможет догнать «мессер», да и не каждый бомбардировщик немцев.
Он дописал в блокноте:
«Вооружение: вместо четырёх синхронных ШКАСов — два БС в подкрыльевых гондолах (несинхронизированных). Это даёт возможность вести эффективный огонь на дистанциях до 800–1000 метров, пробивать бронеспинки и протектированные баки, наносить критические повреждения с первого попадания. Повышает боевые возможности «Чайки» в воздушном бою, а также делает её эффективным лёгким штурмовиком для поражения наземных целей».
Однако немного подумав, исправил:
«Оставить два ШКАСА против пехоты, использовать БС против неё глупо».
Теперь о реактивных снарядах. РС-82 стояли на вооружении с 1937 года, их подвешивали на «Чайках» по восемь штук. На бумаге — грозное оружие. Но в реальности их точность была отвратительной. На дистанции в 400–500 метров в танк попадали лишь в одном случае из ста. Разброс на километр достигал 14–16 метров. Стрельба по площадям, а не по целям.
Причину он знал: существующие направляющие были открытыми рельсами — «флейтами». Снаряд выходил без вращения, стабилизировался только оперением, которое создавало сопротивление и сбивало траекторию. Ветер, перегрузки — и снаряд летел куда угодно, только не в цель. В его мире эту проблему решали иначе. Он вспомнил конструкцию, которую видел в технических описаниях: тонкостенная труба, внутри которой проточена винтовая нарезка. На сам снаряд наносится аналогичная нарезка. При запуске снаряд закручивается внутри трубы, как пуля в стволе винтовки, и вылетает уже вращающимся. Вращение стабилизирует полёт, разброс снижается до 3–5 метров на километр. Этого достаточно, чтобы поражать голову колонны, бензовозы, штабные машины с первого захода.
Схема родилась в голове мгновенно: трубы закрытого типа, толщина стенок минимальная, чтобы не утяжелять конструкцию. Резьба — не глубокая, достаточно, чтобы обеспечить закрутку. Снаряды — стандартные РС-82, но с доработанной хвостовой частью.
Он набросал эскиз в блокноте и подписал:
«РС-82 — заменить открытые рельсовые направляющие на закрытые трубы с винтовой нарезкой. Снаряд закручивается при запуске, точность повышается в разы. Возможность поражения точечных целей с первого захода».
Закончив с вооружением, Копец перевернул страницу и наткнулся на раздел о связи. Цифры были удручающими: радиостанции имелись на всех самолётах, но практически не использовались. В боевых условиях пилоты просто не слышали друг друга — двигатели создавали такие помехи, что в наушниках стоял сплошной треск.
В памяти всплыли отчёты о первых днях войны, которые он читал в своей прошлой жизни. Лётчики поднимались в воздух, но команды с земли либо не доходили, либо тонули в помехах. Звенья теряли друг друга, атаковали вслепую, не могли скоординировать действия. И это было одной из главных причин разгрома.
Он хорошо помнил причину: отсутствие экранировки. Моторы самолётов, особенно старых конструкций, создавали мощные электромагнитные наводки, которые заглушали сигнал. Достаточно было заизолировать провода зажигания, закрыть двигатель металлическим экраном, и помехи исчезали. Простая, дешёвая операция, но почему-то о ней никто не думал.
Он взял ручку и записал в блокноте:
«Связь. Экранировать двигатели всех самолётов — за три месяца силами гражданских радиотехников. Привлечь специалистов из народного хозяйства, откомандировать в части. Это даст чистый эфир без помех».
Вторая проблема — антенны. Наружные антенны, натянутые от кабины до хвоста, были ненадёжны. Их срывало на больших скоростях, они обледеневали, обламывались при манёврах. А если антенна рвалась — пилот терял связь в самый ответственный момент.
Решение лежало на поверхности: разместить антенну внутри фюзеляжа. Но для этого требовался расчёт. Не просто «натянуть кусок провода», а правильно подобрать длину, сечение, конфигурацию, чтобы антенна работала на нужных частотах. В противном случае сигнал будет слабым, и все усилия пойдут прахом.
Он пометил в блокноте:
«Антенны — внутренние, разместить в фюзеляже. Расчёт длины, сечения, конфигурации — силами специалистов. Нельзя ставить на глаз — это не работает».
Он знал, что не был специалистом в радиотехнике. Он мог сказать, что нужно сделать, но не мог рассчитать антенну. Поэтому ключевая задача — найти людей, которые это умеют. Гражданских радиотехников, инженеров, преподавателей из институтов. Их нужно было привлечь, дать им задачу и сроки, а они уже сделают всё остальное.
В голове выстроилась цепочка: сначала найти специалистов, потом дать им задание — рассчитать и изготовить внутренние антенны для всех типов самолётов, а параллельно заняться экранировкой двигателей. Через три месяца каждый самолёт должен иметь чистую связь на дальность не менее 50 километров. Это не фантастика — это реально, если подойти с умом и не жалеть ресурсов.
Он дописал последнюю строчку:
«Связь — основа управления. Без неё лётчики слепы. Сделать в течение трёх месяцев. Привлечь всех доступных радиоспециалистов. Внутренние антенны + экранировка двигателей = чистая связь на 50 км».
Разобравшись с техникой и связью, Копец перешёл к «человеческому фактору». В памяти всплыли картинки первого дня войны: немецкие диверсанты, переодетые в советскую форму, высаживались в тылу, перерезали линии связи, выводили из строя командные пункты. Аэродромы горели не только от бомб — их поджигали с земли.
Он взял новый лист и начал записывать:
«Охрана аэродромов и постов ВНОС. Потребность — 2–3 тысячи человек. Откуда взять? Новобранцы, только что призванные. Они ещё не обучены, но для охраны и патрулирования сгодятся после месячной подготовки».
Посты ВНОС — воздушного наблюдения, оповещения и связи — были глазами авиации. Без них лётчики слепы. Но посты должны были не только видеть, но и мгновенно передавать информацию. Значит, каждый пост нужно было радиофицировать. Телефонные линии слишком уязвимы — диверсанты перережут их в первую очередь. Рация — вот решение. И не просто рация, а обученный радист, который сможет чётко доложить: «курс, высота, количество, опознавательные знаки».
«Посты ВНОС — радиофицированные. Радист + 1–2 наблюдателя. Охрана — 10 человек десанта на бронетранспортёре. Один БТР на группу постов. Патрулирование на БТР между постами — мобильность и защита».
И оружие: винтовки Мосина — это надёжно, но медленно. А у него есть знание о СВТ-40 — самозарядной винтовке Токарева, которая только начала поступать в войска. Он знал, что на складах их уже немало, и если запросить — можно получить. Самозарядка даёт бойцу в три-четыре раза большую огневую мощь, чем магазинка. Для охраны аэродромов и постов — идеально.
«Вооружение охраны — СВТ-40. На складах есть. Запросить через Павлова. Это повысит огневую мощь отрядов в разы».
Теперь об инструкторах. Обычные командиры не умели воевать с диверсантами. Для этого нужны были люди, которые знают тактику поиска, засад, блокирования. Такие люди были в пограничных войсках и в НКВД. У них был опыт борьбы с бандами в Средней Азии, с националистами на западе. Если обратиться к ним за инструкторами, можно за месяц подготовить костяк противодиверсионных отрядов.
И ещё — собаки. Служебное собаководство в пограничных войсках было на высоте. Овчарки чувствовали чужака за сотню метров, брали след, задерживали диверсантов. Если поставить собак на патрулирование аэродромов — эффективность охраны вырастет в несколько раз.
«Инструкторы — из пограничников и НКВД. Обучение противодиверсионной тактике. Служебные собаки — для патрулирования аэродромов и постов. Запросить через пограничников. Овчарки — лучшие охранники».
Закончив с «Чайками», связью и охраной, Копец перелистнул несколько страниц и нашёл данные по МиГ-1. Этих машин было всего ничего — несколько десятков, и те постоянно требовали доводки. Он знал, что скоро появится МиГ-3 — более надёжный, высотный, скоростной. Но вот вопрос: нужен ли он здесь, в Белоруссии?
Белорусский театр — это равнины, леса, болота, низкая облачность, плохие аэродромы. МиГ с его высокой посадочной скоростью и требовательностью к длине полосы здесь будет обузой. На малых высотах он теряет свои преимущества, а на виражах уступает даже «Чайке». Зато на Украине, где аэродромы лучше, где больше простора для высотных боёв, он будет незаменим.
В голове созрела дерзкая мысль: обменяться с Киевским округом. Отдать им МиГ-3 (когда те поступят), себе оставить лишь сотню для авиаразведки — тут он незаменим. Летит высоко, может отбиться от «мессеров», да и своих прикрыть на высоте тоже может, так что сотни хватит с избытком, а лишние отдать в КОВО. А взамен получить дополнительные «Чайки» и пушечные варианты И-16 — с двумя 20-мм пушками ШВАК вместо пулемётов. Пушечные «ишаки» — отличное оружие для штурмовки и борьбы с бронетехникой, а на Украине они нужны меньше, чем высотные перехватчики.
Он быстро прикинул в уме: если удастся договориться, можно будет увеличить число «Чаек» до пяти-шести сотен, а пушечных И-16 — хотя бы до двух полков. Тогда появится возможность создать эшелонированную оборону: внизу — «Чайки» штурмуют колонны, выше — пушечные И-16 прикрывают их от истребителей, а МиГ-3 наблюдают и прикрывают их, а также ведут разведку на большой высоте.
Он записал в блокноте:
«МиГ-3 — для Западного фронта не оптимальны. Предложить обмен с КОВО: МиГ-3 (будущие поставки) на дополнительные И-153 и И-16 (пушечные). Аргумент: высотный перехват нужен на Украине, у нас — работа на малых высотах».
Он откинулся на спинку кресла и перечитал написанное. План был готов. Оставалось главное — как убедить начальство. Словами — не убедишь. Нужен был козырь. И он знал, какой.
Копец взял чистый лист и начал рисовать. Эскиз будущего бронекорпуса на шасси ЗИС-5. Он не копировал слепо известные ему образцы — он адаптировал конструкцию под свои задачи и реалии. Настоящий БТР-40, который появится через семь лет, был коротким, с неудобными люками. Копец помнил это и сразу закладывал правильные решения: длинный кузов, по размерам ЗИС-5, чтобы вместить десять человек десанта с пулемётом в центре, нормальные передние двери вместо узких лазов, раздвижные задние двери для быстрой высадки.
На следующий день, с самого утра, Копец был в инженерном отделе. Это был не тот отдел, что проектировал укрепления и блиндажи, — это было техническое бюро, занимавшееся ремонтом и модернизацией техники. Начальник, подполковник с усталыми глазами и мятыми рукавами гимнастёрки, выслушал его настороженно.
— Товарищ комдив, вы хотите сказать, что мы будем делать броневик из обычного ЗИСа? — спросил он, перелистывая эскизы. — Именно. И не один, а два, в качестве опытных образцов. — Но у нас нет броневой стали, — покачал головой подполковник. — В Минске она есть, на танкоремонтном заводе, но мы к нему не имеем никакого отношения. К ним не подойдёшь и не попросишь — это совсем другая структура. — Знаю, — спокойно ответил Копец. — И не надо. Для образцов используем обычную конструкционную сталь. Тех же толщин, что я указал — 10, 8 и 6 миллиметров. Найдёте на складах? — Найдём, — ответил инженер. — Этого добра у нас хватает. — Вот и отлично. Мне нужен макет. Работающая машина, которую можно потрогать, на которую можно посадить людей, которую можно показать командованию. Настоящую броню мы запросим позже, когда докажем, что это работает. А пока — конструкционная сталь.
Инженеры переглянулись. Один из них, молодой техник в замасленном халате, взял эскиз и стал водить по нему пальцем.
— Здесь лоб — 10 мм, борт и корма — 8, днище — 6. Сваривать будем на голую раму? Сначала снимаем кабину и кузов? — Именно, — кивнул Копец. — Берёте два новеньких ЗИС-5, снимаете с них всё лишнее. Остаётся только рама, двигатель, ходовая. На неё монтируете бронекорпус. — А пулемёт? «Максим»? — Да. Со щитком, на турели. Боезапас — ящики под рукой.
Инженеры оживились. Они были технарями, и задача — пусть необычная, но конкретная — их зацепила.
— Товарищ комдив, — спросил подполковник, водя пальцем по эскизу, — это что, копия какого-то известного образца? Очень похоже на то, что немцы делают.
Копец усмехнулся про себя.
— Нет, это не копия. Это в стиле того, что должно быть. У немцев есть полугусеничные бронетранспортёры, но это сложно и дорого. У нас — простые колёсные грузовики. Зачем возиться с гусеницами, если можно взять готовое шасси и поставить на него бронекузов? Проще, быстрее и дешевле.
Он взял карандаш и показал на чертеже:
— Вот здесь — дверь для водителя и командира. Спереди, нормальные, не люки. Я знаю, что на некоторых образцах делают маленький люк — это неудобно. Нужны полноценные двери, чтобы можно было быстро сесть и выйти. А сзади — большие раздвижные двери, чтобы десант мог выскакивать в две секунды, а не по одному через узкий лаз. — А пулемёт? Он будет стоять спереди, как на обычных броневиках? — Нет, — отрицательно покачал головой Копец. — Не спереди и не сзади. В центре кузова, на трубе, жёстко приваренной к днищу и проходящей через весь кузов. Сверху — турель, на которой устанавливается пулемёт. Круговая стрельба на 360 градусов. И, разумеется, по воздушным целям тоже.
Инженеры переглянулись. Подполковник подошёл к столу и начал чертить набросок поверх эскиза Копца:
— Вот здесь труба, здесь турель... А щиток? У «максима» есть штатный щит, используем его? — Нет, другой, — сказал Копец. — Трапециевидный, из стального листа толщиной шесть-восемь миллиметров. Шире в верхней части, уже в нижней. Устанавливается под наклоном, чтобы пули рикошетировали. Защищает пулемётчика спереди и с боков.
Он взял карандаш и быстро набросал силуэт щитка: трапеция, чуть изогнутая, с отбортовкой по краям для жёсткости.
— Вот так. Пулемётчик стоит за ним, видит цель через прицел, а сам прикрыт от огня с фронта и флангов. И никаких лишних деталей — только то, что нужно. — А если цель сзади? — спросил молодой техник. — Турель крутится, — ответил Копец. — И щиток вращается вместе с пулемётом. Поэтому — круговая защита. Где цель, туда и щиток.
Инженеры закивали, записывая. Подполковник взял лист с эскизом щитка и приложил его к основному чертежу.
— Всё ясно. Сделаем. Через неделю будут чертежи, через две — готовые машины.
Через две недели первые две машины стояли на площадке. Грубые, угловатые, сваренные из обычной конструкционной стали, но окрашенные в зелёный цвет и с пулемётами. Копец обошёл их, провёл рукой по швам, залез в кабину. Водительское сиденье было тесноватым, но терпимо. Десантный отсек — на десять человек, с двумя скамьями вдоль бортов. Пулемётная установка позволяла вести огонь в любом направлении.
— Годится, — сказал он коротко. — Сварка — на совесть. Через два дня пригоняете к штабу округа.
Но прежде чем показать машины Павлову, Копец решил проверить их в деле. Он распорядился включить оба БТР в состав колонны, которая сопровождала транспорт с боеприпасами на запад, в приграничный гарнизон. Колонна — три обычных ЗИСа с грузом и два БТР в качестве охраны.
Один из командиров, капитан, сам поехал с колонной, он сел рядом с водителем. Лес с обеих сторон стоял густой, мрачный, и капитан внутренне подобрался — в таких местах бандиты любили устраивать засады. В Белоруссии ещё орудовали остатки банд, бывшие члены ОУН, просто уголовники, сбившиеся в группы.
Выехали на опушку, и тут слева, из кустарника, ударил пулемёт. Пули застучали по бортам БТР, одна — по лобовому листу, срикошетила, завыла в сторону. Водитель инстинктивно нажал на тормоз, но капитан рявкнул:
— Не останавливайся! Давай вперёд, к опушке, там они и сидят!
Машина рванула. Второй БТР тоже пошёл вперёд, открыв ответный огонь из «максима». Капитан высунулся в люк, крикнул пулемётчику:
— По кустам! Вдоль опушки, длинными!
«Максим» застучал, выплёвывая ленты. Пули косили кустарник, срезали ветки. Засада дрогнула. Кто-то побежал, но пули настигали их. Второй БТР зашёл с фланга и ударил по тем, кто пытался отойти. Через пять минут всё было кончено — восемь убитых бандитов валялись на опушке, остальные разбежались.
Капитан вылез из машины, прошёл по полю, осмотрел БТРы. На бортах — несколько вмятин, в одном месте пуля пробила сталь навылет, но не глубоко. Настоящая броня выдержала бы.
Он усмехнулся. Бандиты не знали, что эти машины сделаны из обычного железа, иначе бы били точнее. Но факт оставался фактом: эрзац-БТРы работали. Они защитили колонну, подавили засаду и показали себя вполне боеспособными даже без настоящей брони.
Копец вошёл в кабинет Павлова точно в назначенное время. Генерал армии сидел за столом, перебирая бумаги, но при входе комдива поднял голову и жестом указал на стул.
— Садись, Иван Иванович. Слушаю.
Копец сел, положил перед собой папку.
— Дмитрий Григорьевич, я хочу обсудить состояние авиации округа. Оно, мягко говоря, неудовлетворительное. Самолёты старые, вооружение слабое, лётчики имеют налёт по тридцать-сорок часов в год. В таком состоянии мы не сможем противостоять современной авиации противника.
Павлов нахмурился, но промолчал. Копец продолжил:
— Я понимаю, что новых самолётов нам не дадут — их мало, и они нужны другим округам. Поэтому я предлагаю не просить новое, а модернизировать то, что есть. Перепрофилировать «Чайки» из устаревших истребителей в лёгкие штурмовики и самолёты сопровождения бомбардировщиков. Усилить их вооружение, когда появятся новые пулемёты Березина. Наладить связь, обучить лётчиков. Это реально, если подойти с умом и если будут ресурсы.
Павлов откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
— Хорошо звучит, Иван Иванович. Но это всё слова. Ты просишь материалы, людей, время. А где гарантии, что ты не голословен? Что ты действительно можешь что-то сделать, а не просто сотрясаешь воздух?
Копец выдержал паузу, потом открыл папку и выложил на стол несколько листов — это были уже не черновые наброски, а аккуратно выполненные чертежи, с размерами, сечениями и пояснениями. На одном из листов был изображён общий вид машины — угловатый, внушительный броневик на шасси грузовика.
— Дмитрий Григорьевич, я не голословен. Для нужд своего БАО — охраны аэродромов и постов ВНОС — я разработал лёгкий колёсный открытый бронетранспортёр на базе ЗИС-5. Вот чертежи. Мои инженеры уже сделали по ним рабочие чертежи, а вот этот лист — общий вид машины, как она будет выглядеть.
Павлов взял лист с общим видом, долго рассматривал его, нахмурился, потом перевёл взгляд на Копца.
— Интересно... Но где ты возьмёшь броневую сталь? У нас её нет, и тебе её не дадут. — Броневой стали у меня действительно нет, — согласился Копец. — Но я не стал ждать. Чтобы не быть голословным, я уже приказал сделать два опытных образца. Из обычной конструкционной стали. Не из брони, конечно, но для обкатки и проверки конструкции этого достаточно.
Он выдержал паузу и посмотрел Павлову прямо в глаза:
— Дмитрий Григорьевич, чтобы далеко не ходить, давайте просто спустимся вниз. Во дворе стоят две такие машины. Правда, пока из обычного железа, потому что у меня нет доступа к броневой стали. Но для того, чтобы увидеть, как это работает, и убедиться, что я не просто болтаю, — этого более чем достаточно.
Павлов поднялся, подошёл к окну и выглянул во двор. Внизу, на площадке, стояли два угловатых броневика, выкрашенные в армейский зелёный цвет. Он повернулся к Копцу:
— Идём.
Они спустились во двор. Павлов медленно обошёл обе машины, заглянул внутрь, постучал по стальным листам, провёл рукой по сварным швам. Залез в десантное отделение, осмотрел пулемётную турель, щиток. Вернулся к Копцу:
— Сварка хорошая. Конструкция продуманная. Сколько таких можно сделать? — Если наладить производство, — ответил Копец, — сотни. И это будут уже не эрзацы, а полноценные машины, если дать доступ к броневой стали.
Павлов отошёл на несколько шагов, оглянулся на броневики, потом перевёл взгляд на Копца:
— Ты, я смотрю, не просто словами сыплешь, а делом занимаешься. И это в тебе, Иван Иванович, я ценю. — Он помолчал, разглядывая машины. — Я помню Испанию. Там наши лётчики выпускали по бомбардировщикам целые боекомплекты из ШКАСов — и те уходили. Только дырявые, но на своих базах садились. А у немцев уже тогда были пушки. Так что в твоих словах о перевооружении есть смысл.
Он повернулся к Копцу и снова посмотрел ему в глаза:
— Смотри, что я тебе скажу. Эти две машины — делаем полноценные броневики. Я даю доступ к бронестали. Десять штук — для начала, проверяем в работе. Ты сможешь использовать танкоремонтный завод — у них есть и броня, и опыт работы с ней. За месяц они сделают тебе бронекорпуса для десяти машин.
Копец выдохнул. Это было больше, чем он ожидал.
— Сделаю, Дмитрий Григорьевич. Вы не пожалеете. — Смотри, — усмехнулся Павлов. — Не подведи. А если твои «Чайки» — это то же самое, что и эти грузовики, то есть ты можешь превращать старьё в боеспособную технику, — тогда я сам поеду с тобой в Москву. К Тимошенко, к Рычагову. И буду тебя поддерживать. Если нет — пеняй на себя.
Через месяц десять БТР, уже из настоящей броневой стали, стояли в ряд на площадке. Копец осмотрел их вместе с инженерами. Сварка была аккуратной, листы подогнаны плотно, пулемётные установки работали чётко. Настоящая броня — не то что конструкционная сталь.
Копец распорядился распределить машины по постам ВНОС. Каждый пост получил один БТР с десантом из десяти человек, вооружённых СВТ-40.
Один из таких постов стоял у перекрёстка дорог, в двадцати километрах от границы. Здесь проходила дорога, по которой немцы, скорее всего, пойдут в первый день войны. Копец лично выехал на этот пост проверить, как несут службу.
Он подъехал к посту на рассвете. Наблюдатели уже сидели в окопчике, радист настраивал рацию. БТР стоял замаскированный в кустах, десантники патрулировали вокруг. Всё было тихо.
Внезапно один из наблюдателей поднял руку:
— Товарищ комдив, там, в поле, кто-то идёт. Несколько человек, по-моему, с оружием.
Копец поднёс бинокль к глазам. В поле, метрах в трёхстах, двигались пять фигур в гражданском, но у одного из них за спиной угадывался винтовочный ствол. Националисты или просто бандиты.
— БТР — вперёд, по полю, отрезать им путь к лесу, — скомандовал он. — Десант — цепью, заходить с флангов.
Бронетранспортёр вылетел из-за кустов, взревел мотором и понёсся по полю, поливая землю перед бегущими пулемётными очередями. Бандиты заметались, но десантники уже заходили с флангов, стреляя из СВТ. Двое упали, трое попытались сдаться, но БТР, подкатив ближе, блокировал им путь. Через десять минут всё было кончено.
Копец подошёл к пленным — оборванные, грязные, с затравленными глазами. Явно не просто уголовники, скорее всего, с запада, из-за границы. Он приказал передать их пограничникам.
«Хорошо, — подумал он. — Работает. И охрана, и связь, и мобильность. Посты не слепы, они видят и могут реагировать. Даже в мирное время БТРы уже приносят пользу. А когда начнётся война, эти машины станут глазами и ушами авиации».
Он вернулся в машину и поехал обратно в штаб. Мысль о том, что его система работает, придавала сил. Оставалось решить главную задачу — убедить Москву.
Через три дня они ехали в поезде в Москву, а позади состава была платформа с двумя БТРами, накрытыми брезентом и часовой на платформе.
Копец сидел рядом с Павловым. Он смотрел на проплывающие за окном поля и думал о том, что впереди — самое главное. Он должен убедить их. Всех. У него есть доказательства — эти две бронированные коробки, сваренные не из старого железа, а уже из настоящей брони. И есть его знание, которое он не может показать, но может использовать.
— Ты волнуешься? — спросил Павлов, не оборачиваясь. — Немного. Но это хорошее волнение.
Павлов хмыкнул и замолчал. Поезд ехал не спеша, и где-то впереди, за горизонтом, уже угадывалась Москва. Москва 1940 года — тихая, ещё не знающая войны.
Копец закрыл глаза. Он знал, что это только начало. Но начало было хорошим.
Глава 3
Московский гамбит
Москва встретила их прохладным июньским утром и особенным, ни с чем несравнимым гулким шумом большого города. Поезд прибыл на Белорусский вокзал точно по расписанию. Копец почти не спал в эту ночь — мысли о предстоящем разговоре с высшим руководством страны не давали ему покоя. Он перебирал в голове аргументы, снова и снова прокручивал возможные вопросы и возражения, которые могли возникнуть у наркома и командующего ВВС. Как только состав замер у платформы, к открытой платформе, на которой под охраной часового стояли два накрытых брезентом бронетранспортёра, подошли армейские тягачи. Павлов вылез из вагона первым, поправил фуражку и с наслаждением вдохнул московский воздух. — Ну что, Иван Иванович, полдела сделано — довезли без происшествий. Сейчас машины оттянут на полигон в Кубинку, а нас с тобой в четырнадцать часов ждут в Наркомате. — Он похлопал Копца по плечу. — Смотри, перед Тимошенко не робей. Нарком дядька жёсткий, но дельный. Если увидит пользу — горой встанет. Рычагов — тот похитрее будет, но своего не упустит. Копец молча кивнул. Он знал, что сейчас начнётся самое главное. В четырнадцать ноль-ноль они поднимались по широкой лестнице здания Наркомата обороны на Знаменке. Кабинет маршала Тимошенко был просторным, со строгой, почти спартанской обстановкой. Кроме самого наркома, здесь находился командующий ВВС РККА генерал-лейтенант Павел Васильевич Рычагов. В углу, у окна, молча курил, прищурившись, представитель Разведуправления — он пока не вмешивался в разговор. — Здорово, Дмитрий Григорьевич, — Тимошенко поднялся навстречу Павлову, пожал ему руку, а затем строгим взглядом смерил Копца. — А это, значит, и есть твой главный авиатор, который в Минске броневики варит? Здравия желаю, комдив, слышал я про твои художества. Ты мне вот что скажи: с каких это пор командующий ВВС округа занимается автобронетанковой техникой? У тебя что, в полках всё идеально или ты решил в танкисты перейти? Копец выдержал тяжёлый взгляд маршала. Он чувствовал, что каждая секунда молчания работает против него, но спешить с ответом не стоило. Нужно было сказать чётко и по существу. — Никаких художеств, товарищ нарком, — спокойно и чётко отчеканил он. — Это насущная необходимость. Мои аэродромы и посты ВНОС в случае начала войны окажутся первой мишенью для диверсантов и передовых отрядов противника. Нам нужен был мобильный, бронированный транспорт охраны и подвоза, который не требует новых заводов, а собирается на базе массового ЗИС-5 в окружных мастерских. Он выдержал паузу, давая Тимошенко осмыслить сказанное, и продолжил: — Две такие машины прямо сейчас стоят на полигоне в Кубинке. Настоящая броня, «Максим» на тумбе с круговым обстрелом, десант на десять человек с СВТ-40. Вы можете лично проверить их на пробиваемость и ход. Если мы сможем делать такие машины из того, что есть, значит, мы можем модернизировать и самолёты, не дожидаясь новых заводов. Тимошенко хмыкнул, переглянулся с Рычаговым и присел на край стола. — Допустим. Павлов мне уже все уши прожужжал про твои броневики. Мы их завтра в Кубинке покрутим и постреляем. Но ты, комдив, просишь не только бронелисты. Ты в своей записке предлагаешь перекроить всю стратегию применения авиации округа! Что это за идея — отказаться от новейших МиГ-3 в пользу Киевского округа и сделать ставку на устаревшую «Чайку»? Ты в своём уме? Все просят новые машины, а ты наоборот, просишь старьё! Рычагов нахмурился, подступил к столу. — Иван Иванович, мы МиГ-3 с таким трудом в серию пробиваем! Высотный, скоростной истребитель! А ты предлагаешь отдать их Киеву, а себе забрать И-153 и пушечные И-16? Ты понимаешь, что это звучит как минимум странно? Каждый командир хочет получить лучшие машины, а ты просишь то, что уже вчерашний день. Копец шагнул к висящей на стене карте и накрыл ладонью территорию Белоруссии. — Товарищ нарком, товарищ командующий ВВС, давайте смотреть на вещи трезво, без красивых показателей на бумаге. А то выйдет точно по пословице: гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Белорусский театр военных действий — это лесисто-болотистая местность, низкая облачность и плохие грунтовые аэродромы. МиГ-3 — прекрасная машина, это высотный истребитель. На больших высотах он раскрывает свои лучшие качества. А у земли и на малых высотах преимущества МиГа заметно уменьшаются: машина тяжелее в управлении и хуже чувствует себя в манёвренном бою. Он обвёл взглядом присутствующих, убедился, что его слушают внимательно, и продолжил: — Нам в Белоруссии не с кем воевать на семи тысячах метров. Немцы в случае войны пойдут сушей, под прикрытием ближней авиации и пикировщиков. Им не нужно завоёвывать высоту над Беловежской пущей — им нужно прорывать оборону на малых высотах. А на Украине условия для его применения в целом удобнее, да и задачи высотного перехвата там никуда не денутся. Мне в Белоруссии МиГи нужны только в количестве одной сотни — строго под высотную разведку и заслон от немецких разведчиков. Остальные отдайте КОВО, там они будут нужнее. — А что ты будешь делать с «Чайками» против «Мессеров»? — с иронией спросил Рычагов. — У И-153 скорость четыреста сорок! Немцы от них просто уходить будут! — А мы не будем за ними бегать, Павел Васильевич, — спокойно ответил Копец. — Мы меняем саму суть применения «Чайки». И-153 — это больше не истребитель завоевания господства в воздухе. «Чайка» — это идеальный лёгкий штурмовик и самолёт сопровождения наших бомбардировщиков СБ и Пе-2. Скорость «Чайки» и СБ практически совпадает. «Чайки» идут в одном строю с бомберами, закрывая их от атак. А у земли, за счёт фантастической манёвренности, И-153 скрутит любой «Мессершмитт», если тот потеряет скорость. Если немец ввяжется с ней в горизонтальный бой и растеряет скорость, «Чайка» получит свой шанс. Поэтому наша задача — не навязывать ей чужой бой, а заставить противника принять наш. — Чем скрутит? — буркнул Тимошенко. — Четырьмя ШКАСами? Да из них в Испании по тысяче патронов в бомбардировщик высаживали, а он уходил! На бронеспинку им вообще плевать было, пули просто рикошетили. Копец выложил на стол папку с чертежами и развернул их перед наркомом. — Вот именно, товарищ нарком, поэтому я и предлагаю модернизацию самолёта. Первое: снимаем два ШКАСа. Оставшиеся два используем исключительно против пехоты и небронированных целей, вроде грузовиков. А основное — Березины: под крылья, в гондолы, ставим два крупнокалиберных пулемёта. Их не нужно синхронизировать с винтом, а потому и скорострельность выше, и охлаждение лучше, а их тяжёлые пули с восьмисот метров пробивают немецкую бронеспинку и рвут протектированные баки. Кроме того они годятся и для атак на лёгкую наземную бронетехнику. И последнее — РС. Сейчас они сходят с обычных направляющих, но разброс велик. Я предлагаю испытать трубчатую направляющую и систему принудительной закрутки снаряда при сходе. Как именно передать ему вращение — пусть рассчитают инженеры; я задаю принцип. Если получится, кучность должна заметно вырасти. Установим по четыре трубы под каждым крылом, а запуск попарно, это чтобы балансировку не нарушать. В итоге получим 4 залпа, впрочем можно сделать второй режим, это когда одновременно стартует 4 ракеты. Общий залп может быть опасен для самолёта, тут уже экспериментировать надо. Зато «Чайка» получает новую жизнь, заодно она с лёгкостью сможет подавить вражескую зенитную артиллерию. Перед работой бомбардировщиков она ускоряется и на бреющем выскакивает на противника. Эресами и Березиными подавляет расчёты зениток, а затем бомбардировщики получают возможность работать с куда меньшим риском от огня с земли. А самостоятельно они смогут охотиться на вражеские колонны снабжения и артиллерию. В отличие от бомбардировщиков они смогут за себя постоять, так что смогут действовать самостоятельно, без прикрытия. Рычагов подался вперёд, разглядывая чертежи. — Винтовая нарезка в пусковой трубе? — переспросил Рычагов. — А массы это сколько добавит? — Надо считать, — ответил Копец. — Поэтому и нужны испытания. Если выигрыш в точности оправдает лишний вес и сопротивление, значит, решение годится. В кабинете повисла тишина. Тимошенко взял в руки чертеж нарезной трубы для РС, повертел его в руках, потом взглянул на Копца. — Так говоришь, точность повысишь… Кстати, что ты там про связь писал в своей докладной? Что можно связь сделать хорошей? — Так точно, экранировка двигателя, товарищ нарком. Сейчас наши пилоты в воздухе слепы — двигатель даёт такие помехи, что радиостанция бесполезна. Если нормально экранировать систему зажигания и проводку, помех станет гораздо меньше, а связь — устойчивее. Заодно надо испытать более защищённое размещение антенны, чтобы она меньше страдала от обледенения и повреждений. Это даст нам управляемость боем, а это подчас важней всего остального. Тимошенко положил чертежи на стол и посмотрел на Павлова. — Дмитрий Григорьевич, ты что скажешь? Павлов крякнул, выпустил дым и веско произнёс: — Я скажу так, Семён Константинович. Этот человек за две недели из обычного ЗИСа и железного листа сделал БТР, который в лесу помог его людям вырваться из бандитской засады. Я сам видел эти машины. Он не фантазёр, он технарь и боевой командир. Если он говорит, что «Чайка» заиграет по-новому — значит надо проверять. Копец поднял руку, останавливая возможные сомнения: — Товарищ нарком! Я не прошу принимать решения на веру прямо сейчас. Дайте мне ровно один месяц. Я возвращаюсь в Минск и модернизирую силами наших авиаремонтных мастерских три стандартные «Чайки». Все три машины мы модернизируем одинаково, по полной программе. На каждую устанавливаем подкрыльевые БС, оставляем всего по два ШКАСа, монтируем опытные трубчатые направляющие под РС-82 вместо старых рельсов, экранируем систему зажигания и дорабатываем радиооборудование, добиваясь устойчивой связи хотя бы на несколько десятков километров. Он выдержал паузу, давая присутствующим осмыслить сказанное, и продолжил: — Через месяц мы перегоняем все три машины сюда, в Кубинку. Вы лично сядете на командный пункт, и мы продемонстрируем вам полный комплекс возможностей этой машины: учебный воздушный бой с перехватом «условного противника», штурмовку танковых мишеней с ходу, и радиоуправление звеном в реальном времени. Если результаты вас не устроят — я готов пойти под трибунал за разбазаривание ресурсов. Но я уверен, что эти три «Чайки» перевернут ваше представление о том, на что ещё способна старая машина, если подойти к ней с умом. Тимошенко медленно поднялся из-за стола. На его лице появилась суровая, едва заметная ухмылка. — Месяц, говоришь? И три машины — все одинаковые, по полной программе? — Так точно, товарищ нарком. Три идентичных модернизированных образца. Чтобы вы видели не единичный экземпляр, а реальную возможность тиражирования. — Ладно, комдив Копец, — Нарком хлопнул ладонью по столу. — По рукам! Поедем завтра в Кубинку смотреть твои броневики. А через месяц я лично приеду на полигон смотреть твои «убийственные Чайки». Но учти: если это окажется пустышкой — загремишь с должности со свистом. Понял? — Так точно, товарищ нарком! Понял, я вас не подведу! На следующий день в Кубинке Копец чувствовал себя увереннее, чем вчера в кабинете наркома. Здесь он был на своей территории. Два БТР стояли на полигоне, готовые к показу. Тимошенко подошёл к ближайшей машине, обошёл её, постучал по броне, залез внутрь, осмотрел пулемётную установку. — Сварка хорошая, — сказал он, вылезая. — Продуманно. Стрелять будем? Копец кивнул. Через минуту «Максим» застучал, поливая огнём мишени — макеты грузовиков и пехоты, установленные в ста метрах. Пули крошили дерево и рвали мешковину. Тимошенко и Рычагов молча наблюдали, и в глазах командующего ВВС появился интерес. Затем стреляли и по БТР, со ста метров из пулемёта, броня бронетранспортёра так и сверкала от многочисленных попаданий. Наконец полностью расстреляв ленту, пулемёт стих, и присутствующие пошли к машине. Результат был виден сразу: вдоль бортового листа темнели лишь пятна содранной краски, свинцовые брызги и мелкие вмятины глубиной в миллиметр. Сквозных пробитий не было — изнутри десантный отсек остался абсолютно целым. Тимошенко медленно обошёл машину, прикоснулся к одной из вмятин, провёл пальцем по свежей царапине. На его лице мелькнуло недоумение, быстро сменившееся любопытством. — Интересно... — протянул он. — Сто метров, «Максим» в упор — и ни одной пробоины? Я своими глазами видел, как на гражданской войне такие же пулемёты с полкилометра пробивали броневики белых. А тут — только царапины. Ты, Копец, что, броню закалял особым способом? Он обернулся к Копцу, и в его глазах читался неподдельный интерес. Копец подошёл к борту и провёл рукой по излому. — Никакой особой закалки, товарищ нарком. Здесь работает и качество листа, и геометрия. Обычная вертикальная стенка принимает пулю почти под прямым углом, а у нас борт имеет небольшой наклон — от середины вверх и вниз. Сам по себе двадцатиградусный угол чуда не делает и восьмимиллиметровый лист в толстую броню не превращает, но стойкость немного повышает, особенно при косых попаданиях. А главное — мы получили нужную защиту, не утяжеляя машину лишними миллиметрами металла. Он хлопнул ладонью по броне. — Мы не можем сделать массивные толстые листы — машина станет тяжёлой. Но мы можем поставить их под углом. Тогда и броня работает лучше, и вес остаётся в норме. Тот же принцип, что у танков, только у нас — бронетранспортёр. Тимошенко отошёл на несколько шагов, оглянулся на машину, потом перевёл взгляд на Копца. Его губы тронула едва заметная усмешка. — Надо же... Двадцать градусов, говоришь? И никакой магии. — Он повернулся к командирам ГАБТУ, стоявшим поодаль. — Вы слышали? А вы говорили — «это просто грузовик, будет пробиваться с любой дистанции». А он, оказывается, с умом сделан. Командиры ГАБТУ переглянулись. Один из них — полковник с нашивками за выслугу — нехотя кивнул: — Сам принцип рационального наклона брони нам, конечно, известен, — нехотя признал полковник. — Но для переделки обычного грузовика решение грамотное. Корпус сравнительно простой, масса не уходит вверх, а стойкость листов используется лучше. Дёшево и сердито, товарищ нарком. Рычагов, до этого молча наблюдавший, шагнул вперёд и тоже оглядел излом борта. — Сам принцип понятен, — сказал он. — Но на грузовике я такого решения ещё не видел. И ты, Копец, сознательно заложил наклон бортов именно ради стойкости? — Так точно, товарищ командующий. Броня у нас простая, но если её поставить правильно, то она становится ещё надёжней. Тимошенко хмыкнул, снова оглядел броневик, потом повернулся к группе командиров и резюмировал: — Запомните: в войне побеждает не тот, у кого броня толще, а тот, кто умеет использовать то, что есть. Копец это умеет. — Он подошёл к Копцу и в упор посмотрел на него: — Слушай, комдив, я человек простой, мне покажи — я пойму. Ты показал БТР — я понял, что ты делом занят, а не языком. Теперь покажи мне свои «Чайки». Если они окажутся такими же продуманными — считай, что ты своё дело сделал. Он отошёл на шаг и окинул взглядом полигон. — Машины проверили, результат — отличный. Теперь — жду тебя через месяц, с «Чайками». Копец выдохнул, он знал, что это был лучший ответ, на который он мог рассчитывать. — Сделаю, товарищ нарком. Вы не пожалеете.
— И сколько таких можно сделать за месяц? — спросил Рычагов, его никак не отпускало увиденное, как из обычного ЗИС-5 на танкоремонтном заводе сделали бронетранспортёр. А главное, при наличии брони можно их делать на любом механическом заводе. — Если дать доступ к бронестали и загрузить минский танкоремонтный завод, — ответил Копец, — десятки. Это не танк, это бронированный грузовик. Простой, надёжный, ремонтопригодный. Выйдя с полигона, Копец уже знал, что на поезд в Минск у него есть несколько часов. Не теряя времени, он нашёл телефон-автомат и позвонил в Минск, своему заместителю Таюрскому. — Андрей Иванович, слушай сюда, — сказал он без предисловий. — Завтра я приезжаю. К моему прибытию подготовь три самых лучших И-153, какие есть в округе. Моторы — свежие, планеры — без трещин. И подбери бригаду лучших инженеров и механиков. Начинаем большую работу. Голос на том конце провода запнулся, удивлённый, но затем ответил: — Сделаю, Иван Иванович, а что за работа? — Переделка. — Копец усмехнулся. — Мы будем делать из старых «Чаек» штурмовики, которые смогут пугать немцев не хуже «мессеров». Он повесил трубку и посмотрел на закатное небо над Москвой. Месяц — срок короткий, но реальный. Теперь всё зависело от людей и мастерских.
Поезд нёсся на запад, оставляя за собой московские пригороды, поля и редкие деревни. Копец сидел у окна в купе, смотрел на мелькающие пейзажи и чувствовал, как усталость отходит, уступая место сосредоточенности. Месяц, тридцать дней, он должен был успеть, не имел права не успеть. В кармане лежал блокнот с чертежами и заметками. Он уже несколько раз перечитал всё, что записал, мысленно прокручивал каждый этап работы, представлял, как будут выглядеть переделанные «Чайки». Подкрыльевые гондолы с БС, трубы под РС-82, экранировка двигателей. Всё это было реально, всё это можно было сделать за месяц, если работать без остановки. На вокзале его встретил Таюрский. Заместитель выглядел озабоченным: он привык, что начальство просит новое, а не переделывает старое. Но Копец был настроен решительно. — Андрей Иванович, — сказал он, пожимая руку заместителю. — Завтра с утра собираем всех инженеров и механиков. Я всё объясню. Три самолёта должны быть готовы через месяц. Никаких отговорок. Таюрский кивнул, не задавая лишних вопросов. Он знал, что Копец — человек дела. Совещание в штабе авиации округа прошло жёстко и без лишней бюрократии. Копец стоял у карты, а перед ним сидели командиры и начальники технических служб. Он говорил коротко, по существу: — Мы модернизируем три И-153 по единой программе. Каждая машина получает два крупнокалиберных пулемёта БС в подкрыльевых гондолах, восемь направляющих для РС-82 с внутренней винтовой нарезкой, экранировку двигателя и внутреннюю радиоантенну. Срок — месяц. Работаем в три бригады параллельно, завтра начинаем.
Он раздал чертежи, разъяснил каждую деталь: как крепить гондолы, как монтировать трубы для РС, как прокладывать экранировку.— Я буду в мастерских каждый день. Если есть вопросы — подходите сразу. Не ждите, когда станет критично. Командиры переглянулись, но никто не возразил. Им было ясно: Копец не отступится. Следующие дни в авиамастерских кипела работа. Первая бригада, которой руководил старший техник-лейтенант, занялась вооружением. С самолётов снимали капоты, демонтировали два из четырёх синхронных ШКАСов. Новые гондолы для БС были изготовлены заранее, по рисункам Копца. Их крепили под крыльями, проверяя, чтобы они не задевали винт при стрельбе и не нарушали аэродинамику. Вторая бригада работала над реактивными снарядами. Старые рельсовые направляющие сняли, и на их место устанавливали тонкостенные трубы с внутренней нарезкой. Это была кропотливая работа: каждая труба должна была идеально подходить под стандартный РС-82. Механики проверяли зазоры, доводили посадку снаряда до миллиметра. Третья бригада занималась связью. Моторы снимали, экранировали, прокладывали изолированные провода. Радисты занялись антенной и проводкой, стараясь защитить их от повреждений и одновременно убрать главную беду — помехи от системы зажигания. Оборудование настраивали, а затем проверяли дальность и устойчивость связи. Для этого пригласили гражданского специалиста из Минска. Он был лучшим и главное, знал своё дело, так что работа закипела. Копец был в мастерских каждый день. Он не сидел в кабинете — он подходил к каждому самолёту, проверял работу, задавал вопросы, иногда сам брал инструмент и показывал, как сделать проще. Механики привыкли к его присутствию: командующий не боялся испачкать руки. — Товарищ комдив, — окликнул его однажды молодой техник, — у нас проблема с креплением гондолы на втором самолёте. Не выдерживает вибрации. Копец подошёл, осмотрел конструкцию. Всё было ясно: угол крепления слишком острый. Он взял карандаш и набросал новый эскиз. — Сделайте так. Увеличьте опорную площадку на три сантиметра и добавьте ещё одну точку крепления к лонжерону. Должно держать. Через час проблема была решена. Первое испытание прошло на десятый день. На одном из самолётов закончили экранировку двигателя и установили внутреннюю антенну вместо наружной. Копец вызвал лётчика-испытателя, молодого капитана, и приказал поднять машину в воздух. — Проверишь связь, — сказал он. — Начинай с пяти километров, потом увеличивай дистанцию. Докладывай каждую минуту. Самолёт взлетел, и Копец сел у радиостанции, настраивая частоту. Через минуту в наушниках раздался чёткий голос: — Я — «Сокол-один». Пять километров. Слышимость отличная. Чисто, без помех. — Принял, — ответил Копец. — Увеличивай дистанцию. Десять километров. — Десять. Слышу вас как на земле. Чисто. — Двадцать. — Двадцать. Слышимость отличная. Когда лётчик доложил о пятидесяти километрах, Копец выдохнул. Связь работала значительно чище, чем прежде; даже на большой дистанции речь оставалась разборчивой. Первый успех был достигнут. Через неделю модернизация полностью завершилась. Все три «Чайки» стояли на аэродроме, готовые к облёту. Их даже перекрасили, сверху тёмно-зелёные, снизу голубые, а кроме того, Копец внезапно решил схулиганить, ему внезапно вспомнилась книга братьев Стругацких – Парень из преисподней, а именно «Бойцовые Коты», вот и велел на всех самолётах нарисовать оскаленную кошачью голову с рваным ухом и шрамом через глаз.
Копец сам сел за штурвал одной из них. Как давно он уже не сидел за штурвалом, не поднимал самолёт в воздух. Наверное, с минуту он просто сидел, закрыв глаза, привыкая к тесной кабине, запаху бензина и масла, к знакомой дрожи машины. Затем решительно запустил мотор. Поиграв газом, отпустил тормоза, и самолёт покатился вперёд, набирая скорость. После взлёта Копец не стал сразу устраивать показуху: сперва проверил машину на разных режимах, несколько раз переложил её из виража в вираж, набрал высоту и только потом начал показывать то, ради чего собрал у аэродрома лётчиков и механиков.
Первым пошёл предельно крутой вираж. «Чайка» почти легла набок, описывая тесный круг, затем Копец резко переложил её в противоположную сторону и тут же ушёл вверх боевым разворотом. Следом он показал резкое скольжение с уходом из-под воображаемой атаки. Самолёт словно провалился в сторону, на мгновение показав наблюдателям верхнюю плоскость крыла, после чего снова лёг на курс. Затем последовали переворот, короткое пикирование и энергичный выход с набором высоты. Копец намеренно связывал фигуры одну с другой, показывая не цирковой пилотаж, а последовательность действий в настоящем бою.
Потом он заставил «Чайку» почти повиснуть на предельно малой скорости. Нос задрался, машина потеряла ход, вот-вот готовая сорваться, но Копец не стал ждать полноценного сваливания: дал ей провалиться, довернул и тут же перевёл падение в крутой нисходящий разворот. Смысл был очевиден — заставить более быстрого противника проскочить вперёд.
После этого Копец намеренно ввёл машину в штопор. Один виток, второй — и почти сразу уверенный вывод. Набрав высоту заново, он повторил манёвр в другую сторону, демонстрируя, что знает поведение И-153 на границе срыва и не боится пользоваться этим знанием. Именно здесь преимущество лёгкого и манёвренного биплана можно было превратить в оружие.
Закончил он показ серией боевых разворотов и атак на наземные щиты. Сначала прошёл над полигоном на малой высоте, затем резко набрал высоту, перевернулся через крыло и вышел на цель с другого направления. Следующий заход сделал уже с пологого пикирования, показательно отстрелявшись сначала эрэсами, а затем пулемётами. Когда Копец посадил «Чайку» и вылез из кабины, его окружили. Лётчики и механики смотрели на него с уважением. — Товарищ комдив… — начал один из капитанов. — Что это было? — Ничего сверхъестественного, — ответил Копец, снимая шлем. — Просто надо использовать сильные стороны своей машины и не пытаться воевать на ней так, как удобно противнику. Крутой вираж и резкая перекладка позволяют сорвать прицел. Скольжение меняет линию атаки. Потеря скорости может заставить слишком разогнавшийся «Мессершмитт» проскочить вперёд. Штопор сам по себе не боевой манёвр, но лётчик обязан знать, как ведёт себя самолёт на грани срыва и как быстро из него выйти. Он обвёл взглядом собравшихся. — Но запомните главное: никакой фокус не спасёт дурака. Если немец идёт с преимуществом по высоте и скорости, изображать героя нельзя. Ваша задача — заставить его растратить это преимущество, втянуть в горизонтальный манёвр и только тогда бить. Этому можно научиться, но не за один день. Мне нужны двое — самых опытных и самых быстрых. Мы начнём завтра. Капитаны переглянулись. Один из них, немолодой уже, с нашивками за выслугу, шагнул вперёд. За ним — второй. — Мы готовы, товарищ комдив, — сказал первый. Копец кивнул. — Тогда через час жду вас в штабе. Разберём теорию, а завтра с рассветом — в воздух. У нас есть неделя, чтобы вы научились делать всё это осмысленно и без ненужного риска. Этого будет достаточно, чтобы в Кубинке показать не цирк, а новую тактику применения старой машины. Он повернулся и пошёл к ангару, а за его спиной разнёсся приглушённый гул голосов — лётчики обсуждали увиденное. «Чайка», которую они считали старой и уже бесполезной, вдруг обрела новую жизнь. И они хотели научиться управлять ею так же, как этот человек. В толпе лётчиков, собравшихся вокруг Копца, особенно выделялись двое. Один — высокий, сухопарый, с цепкими серыми глазами и всегда аккуратно застёгнутым воротом гимнастёрки. Капитан Алексей Смирнов, тридцать два года, из семьи потомственных железнодорожников. В Испании он сбил четыре «Фиата», получил орден Красного Знамени и вернулся домой с лёгким ранением в плечо. Его считали «технарём» — он любил копаться в схемах, разбирал каждый манёвр на составляющие и доводил движения до автоматизма. Смирнов не блистал в воздухе эффектными выходками, но его полёт всегда был точным, как чертёж. Второй — коренастый, с широкими плечами и вечно взлохмаченными русыми волосами. Капитан Николай Орлов, двадцать девять лет, из волжских рыбаков. Горячий, порывистый, он любил рисковать и часто выходил из боя на честном адреналине. В Испании у него было три сбитых, но сам он тоже горел дважды и оба раза сажал подбитую машину на брюхо. Его стиль — напор, резкость, атака с ходу, без долгих прицеливаний. На земле Орлов часто спорил с техниками, доказывая, что самолёт может больше, чем написано в инструкции. Копец знал о них всё из личных дел. Он сделал выбор ещё вчера, но сейчас решил проверить их реакцию. — Смирнов, Орлов, — позвал он, когда толпа начала расходиться. — Подойдите. Капитаны подошли, остановились в двух шагах. Смирнов стоял спокойно, руки по швам. Орлов слегка переминался с ноги на ногу — его распирало от вопросов. — Я выбрал вас, — сказал Копец без предисловий. — Не потому, что вы лучшие в полку. А потому, что вы умеете учиться. Смирнов — аналитик, он доведёт технику до совершенства. Орлов — интуит, он почувствует самолёт там, где другие просто будут следовать инструкции. Вместе вы дадите то, что нужно. Он перевёл взгляд на Смирнова. — Ты — ведущий в паре. Ты будешь рассчитывать манёвры, выдерживать дистанцию, следить за временем. Орлов — ведомый. Твоя задача — повторять, но не тупо копировать, а чувствовать, где можно добавить резкости, где — подстраховать ведущего. Поняли? — Понял, товарищ комдив, — ответил Смирнов ровно. Орлов только кивнул, сдерживая улыбку. Он уже прикидывал в голове, как заставит «Чайку» повторить резкий срыв скорости и уход из-под атаки. — Завтра с рассвета — на аэродроме, — закончил Копец. — Придётся забыть всё, чему вас учили раньше. Готовьтесь. Капитаны переглянулись. Смирнов сдержанно кивнул. Орлов, не удержавшись, спросил: — Товарищ комдив, а тот манёвр… когда вы почти погасили скорость, а потом провалились вниз и развернулись… это специально? — Специально, — ответил Копец. — Но повторять без подготовки не советую. Завтра разберём на схемах, а потом попробуете на высоте, с большим запасом. Орлов расплылся в улыбке. Смирнов смотрел на него с лёгкой усмешкой — он знал, что завтра Орлов будет лезть из кожи вон, чтобы повторить всё с первого раза. Копец повернулся и пошёл к ангару. За его спиной слышалось, как Орлов с жаром что-то объяснял Смирнову, размахивая руками. Капитаны ушли, а Копец ещё раз мысленно разобрал испытания модернизированной машины. Получилось лучше, чем он опасался, но прекрасно понимал: из И-153 невозможно выжать бесконечно много. «Чайка» могла получить вторую жизнь и оказаться очень полезной именно сейчас, однако войну будущего на ней не выиграть. Позже понадобятся новые машины — более быстрые, мощные, приспособленные каждая к своей задаче. В памяти уже всплывал тяжёлый двухмоторный Та-3 Таирова, способный стать хорошим дальним истребителем-штурмовиком, но думать о нём всерьёз было рано. Сначала следовало доказать, что его нынешние идеи вообще чего-то стоят. Если Кубинка пройдёт успешно, тогда можно будет говорить с Павловым о следующем шаге — и постепенно добиваться разумной системы типов самолётов вместо десятка близких по назначению машин, пожирающих силы заводов, снабжения и ремонта. Вечером он позвонил Павлову: — Дмитрий Григорьевич, всё готово. Завтра вылетаем. Три машины, полностью модернизированные, прошли проверку. Связь работает на пятьдесят километров, вооружение заменили. Павлов ответил коротко: — Хорошо, завтра выезжаем. Ты, Ваня, главное, не подведи. Копец положил трубку и посмотрел на закатное небо над Минском. Через два дня они будут в Кубинке и тогда начнётся самое главное.
Уважаемые читатели, к сожалению я не смог сделать в нейросети именно то, чего хотел. Долго бился, но это максимум, что у меня получилось. если кто-то сможет качественно исправить проект модернизированного И-153 на 2 УБ и два блока по 4 трубы РС, буду благодарен и перешлю промокод на книгу.
Глава 4
Неделя.
Когда Копец произнёс это слово, ему самому показалось, что времени вполне достаточно. В конце концов, оба капитана были далеко не вчерашними выпускниками училища. За плечами у каждого была Испания, реальные воздушные бои и тот опыт, который никакими учебными полётами не заменишь. Они прекрасно чувствовали машину, знали возможности «Чайки» и умели выжимать из неё почти всё, что было заложено конструкторами. Проблема заключалась как раз в этом самом «почти».
— Ещё раз, — Копец положил карандаш на стол и посмотрел на сидевших напротив капитанов. — На эту неделю забудьте всё, чему вас учили насчёт тройки.
Один из лётчиков едва заметно поморщился, и Копец сразу это заметил.
— Не нравится?
— Непривычно, товарищ генерал.
— Вот именно. Непривычно. А через неделю должно стать привычно.
Он поднялся и подошёл к доске, на которой ещё с утра остались нарисованные мелом окружности, стрелки и пересекающиеся линии.
— Тройка хорошо смотрится на параде, но в бою она связывает лётчиков. Ведущий следит за противником, а двое остальных вынуждены постоянно контролировать ведущего и друг друга, чтобы не столкнуться и не разорвать строй. Мне это не нужно. Мне нужна пара.
Копец провёл две расходящиеся линии.
— Ведущий атакует, ведомый его прикрывает. Не висит у него под крылом и не любуется хвостом ведущего, а смотрит по сторонам. Если противник садится ведущему на хвост, ведомый должен его снять. Если атакуют ведомого, ведущий разворачивается ему на помощь. Каждый из вас отвечает не только за себя, но и за жизнь второго.
Капитаны молчали, внимательно глядя на доску.
— Понятно?
— Так точно.
— Нет. Пока вам только кажется, что понятно. В воздухе начнёте действовать так, как привыкли, и снова полезете собирать тройку. Вот тогда и посмотрим.
Один из капитанов улыбнулся:
— А третий кто, товарищ генерал?
— Я.
Улыбка исчезла.
— Но летать будете вдвоём. Я буду против вас.
Теперь переглянулись уже оба. Копец едва удержался от усмешки, вот так будет лучше. Можно сколько угодно рисовать мелом стрелки на доске, объяснять преимущества взаимного прикрытия, рассказывать об использовании высоты и скорости, но всё это останется теорией, пока человек собственными глазами не увидит, как новая тактика работает в воздухе. Первый учебный бой закончился меньше чем за две минуты. Копец даже не собирался изображать противника, который честно полезет с ними в привычную карусель. Он заранее набрал высоту, позволил паре пройти ниже, а затем перевернул «Чайку» и свалился сверху.
Один из капитанов заметил его слишком поздно. Копец пристроился сзади и чуть сбоку, несколько секунд удерживал самолёт в положении, из которого в настоящем бою уже можно было открывать огонь, после чего покачал крыльями. Условно убитый капитан вышел из боя, а второй попытался развернуться навстречу и немедленно сделал именно то, чего Копец от него ожидал: втянулся в горизонтальный вираж. Через несколько оборотов генеральская «Чайка» уже сидела у него на хвосте, после чего последовало ещё одно покачивание крыльями. После посадки оба капитана стояли возле самолётов хмурые и явно недовольные собой.
— Ну? — спросил Копец.
— Плохо, товарищ генерал.
— Очень плохо. Вы забыли почти всё, что я вам утром говорил. И знаете почему?
Ответа не последовало.
— Потому что в воздухе начали делать то, чему вас учили годами. Это нормально, привычка сама за неделю не исчезнет. Поэтому у нас эта неделя и есть.
Он хлопнул ладонью по борту ближайшей «Чайки».
— Самолёт сам не воюет. Можно поставить сюда хоть пушку, хоть двигатель в полторы тысячи сил, но если лётчик действует неправильно, толку от этого немного. Полетели ещё раз.
На третьем вылете они продержались почти пять минут, а к концу второго дня Копцу уже приходилось работать серьёзнее.
На третий день произошло то, чего он и добивался. Копец попытался повторить первый приём, свалившись сверху на ведущего, однако ведомый вовремя заметил опасность и пошёл навстречу. Продолжи Копец атаку, и сам оказался бы под условным огнём. Пришлось отворачивать. На земле капитаны выбрались из кабин уже с совершенно другими лицами.
— Вот теперь начинаете понимать.
— Удобно, — признал ведущий. — Только всё время хочется подтянуть его поближе.
— Отвыкай. Он не должен сидеть у тебя под крылом. Твоя задача — видеть того, кого собираешься атаковать. Его задача — увидеть того, кого не заметил ты.
— А если потеряем друг друга?
— Значит, плохо летаете.
Капитан усмехнулся:
— Хороший ответ.
— Зато честный.
Однако одной парной тактикой Копец ограничиваться не собирался. Гораздо труднее было заставить опытных пилотов иначе взглянуть на сам воздушный бой. То, что в его прежней жизни считалось обычной работой с энергией самолёта, высотой и скоростью, для лётчиков сорокового года зачастую выглядело непривычно. Копец не пытался заставить старый биплан делать то, для чего тот не предназначался. «Чайка» оставалась «Чайкой» — лёгкой, великолепно маневрирующей машиной, способной на очень многое, но имевшей вполне определённые ограничения.
Особенно осторожно следовало относиться к штопору. Копец прекрасно понимал, что превращать опасный режим в цирковой номер нельзя: И-153 имел неприятные штопорные особенности, и даже после отработки специальной методики выхода требовал от пилота строгого соблюдения последовательности действий. Поэтому он показывал другое. Как, не ввязываясь в бессмысленную карусель, заставить противника проскочить вперёд. Как использовать резкий набор высоты, пока ещё сохраняется запас скорости, а затем перевести его в новое направление атаки. Как скольжением испортить противнику прицел, не теряя машину из-под контроля. Как боевым разворотом обменять скорость на высоту и получить возможность атаковать сверху. Как вовремя выйти из манёвра, вместо того чтобы до последнего тянуть ручку на себя, превращая самолёт в удобную мишень.
Отдельно Копец заставлял капитанов отрабатывать взаимное прикрытие на вертикальных манёврах. Ведомый не должен был слепо повторять каждое движение ведущего: его задача заключалась в том, чтобы сохранить положение, из которого он сможет прикрыть товарища. Словами это объяснялось трудно. В воздухе — гораздо проще. После одного из вылетов возле стоянки собралось едва ли не полполка. Техники бросили работу и задирали головы, пилоты возбуждённо обсуждали происходящее, а кто-то даже притащил бинокль.
Копец заметил зрителей ещё с воздуха и усмехнулся. Цирк устроил, но прекращать показ не стал, пусть смотрят. Чем больше лётчиков увидят, что знакомая им «Чайка» способна на большее, чем они привыкли считать, тем легче потом будет ломать устоявшиеся привычки.
За неделю два капитана мастерами новой тактики, конечно, не стали, да Копец на это и не рассчитывал. Зато отдельные элементы они уже выполняли уверенно и, что гораздо важнее, начали понимать сам принцип. Теперь требовались недели, а лучше месяцы тренировок, чтобы движения превратились в рефлекс и в настоящем бою лётчик не размышлял, что ему делать, а просто действовал в зависимости от обстановки. К концу недели Копец впервые позволил себе признать, что результат его устраивает. До большого показа они были готовы.
Вечером он наконец оказался дома. Последние дни Копец практически жил на аэродроме, возвращаясь поздно и уходя ещё затемно. Иногда ему начинало казаться, что собственную семью он видит реже, чем техников и обоих капитанов. Здесь всё было совершенно другим. Не было запаха бензина и масла, рёва моторов, постоянного ожидания телефонного звонка. Жена занималась своими делами, дети спорили о чём-то настолько важном, что при его появлении даже не сразу обратили внимание на отца. Копец остановился в дверях и несколько секунд просто смотрел на них. Странное чувство, он знал этих людей и одновременно не знал. Память прежнего хозяина тела подсказывала привычные жесты, интонации, какие-то мелочи, которые невозможно было узнать из документов. Но собственная память всякий раз напоминала, что ещё недавно у него была совсем другая жизнь.
А потом приходила другая мысль, он слишком хорошо знал, что ждёт настоящего Ивана Копеца и не только его. Через год этот мир может выглядеть совсем иначе. Фронт, отступление, разбитые аэродромы, горящие города, миллионы людей, которые ещё не подозревают, что скоро война войдёт в их дома. Копец подошёл к детям, выслушал какую-то невероятно важную историю и неожиданно для самого себя рассмеялся. В этот вечер он сознательно не говорил об авиации. Пусть хотя бы несколько часов останутся нормальными. Завтра снова начнётся работа, а сегодня есть сегодня.
Павлов приехал на аэродром без предупреждения. Копец узнал об этом, когда к стоянке подкатила эмка и из неё выбрался командующий округом.
— Дмитрий Григорьевич? Не ожидал.
— Вот и хорошо. Значит, увижу всё как есть.
Павлов сделал несколько шагов и неожиданно остановился, Копец сразу понял почему. На борту ближайшей «Чайки» скалил зубы здоровенный уличный котяра. Рваное ухо, шрам через глаз и оскаленная пасть. Художник из полковых умельцев постарался на совесть: кот получился именно таким, каким его представлял Копец, — злым, потрёпанным жизнью и совершенно не собирающимся сдаваться. Павлов несколько секунд молча рассматривал рисунок.
— Это ещё что такое?
— Бойцовый кот.
— Я вижу, что не балерина. Зачем?
— Отличительный знак.
— Чей?
— Пока этих трёх машин. Если опыт окажется удачным — подразделения.
Павлов ещё раз посмотрел на оскаленную морду.
— И обязательно такую страхолюдину рисовать?
— Желательно.
— Почему?
Копец улыбнулся. Этого вопроса он ждал.
— Потому что люди должны чувствовать себя не просто третьей эскадрильей такого-то полка. Они должны стать «Бойцовыми котами». Название, знак, собственная традиция почти ничего не стоят, зато человек начинает иначе относиться к подразделению, в котором служит.
— И лучше воюет?
— Может воевать лучше. Особенно если начинает считать, что служит среди лучших и обязан этому соответствовать.
Павлов хмыкнул и снова посмотрел на кота.
— Ладно. Пока пусть живёт. Что с самолётами?
— Готовы.
Теперь выражение лица командующего изменилось. Он подошёл ближе, рассматривая уже не рисунок, а машину. Первое, что бросалось в глаза, — изменившееся вооружение. Под крыльями находились крупнокалиберные БС, рядом располагались направляющие реактивных снарядов.
— Это те самые пулемёты?
— Они.
— Два вместо четырёх ШКАСов?
— Не совсем, два ШКАСа я всё же оставил против пехоты.
— Не мало?
— Сейчас увидите.
Осмотр затянулся почти на сорок минут. Копец ничего не скрывал: показывал крепления, объяснял, где пришлось усиливать конструкцию, какие проблемы возникли, и что пришлось переделывать повторно. Отдельно остановился на радиостанциях.
— То есть ты считаешь, что всё это можно делать прямо в частях? — спросил Павлов.
— Нет.
Ответ заставил его поднять голову.
— Почему?
— Потому что мы переделали всего три машины и постоянно контролировали работу. Если заставить каждый полк заниматься подобным самостоятельно, получим несколько десятков вариантов. Где-то сделают хорошо, где-то плохо, а где-то пулемёт вместе с куском крыла потеряют в первом же резком манёвре. Если испытания подтвердят результат, нужен единый комплект переделки и нормальная документация.
— Вот это уже разумно.
Павлов выпрямился.
— Теперь покажи, ради чего я сюда ехал.
Показ для Павлова стал генеральной репетицией перед Москвой. Три «Чайки» поднялись с полным боекомплектом. Именно на этом настоял Копец: пустой самолёт мог демонстрировать прекрасную манёвренность, но воевать ему предстояло с пулемётами, боеприпасами и реактивными снарядами под крыльями. Пара И-16 уже ждала в воздухе. Первые несколько минут Копец держал обоих капитанов возле себя, а затем отошёл в сторону, оставив их вдвоём. Вот теперь начался настоящий экзамен. Без него, пара против пары. Несколько раз капитаны ошиблись. Однажды слишком далеко разошлись, во второй раз оба увлеклись одним противником, однако всякий раз успевали исправить ошибку прежде, чем И-16 могли ею воспользоваться. Когда один из «ишачков» попытался сесть ведомому на хвост, ведущий немедленно развернулся навстречу, заставив противника отказаться от атаки. Через минуту они поменялись ролями. Копец наблюдал за ними сбоку и чувствовал удовлетворение, до идеала было далеко, но за неделю требовать большего просто невозможно. После посадки Павлов долго молчал.
— Значит, пары?
— Пары.
— Всех переучивать?
— Постепенно. Сначала инструкторов и командиров, затем остальных. Если просто выпустить приказ, толку не будет.
— А тройки?
Копец усмехнулся:
— На парадах оставить можно.
Павлов покачал головой, но спорить не стал. Через два дня Копец со своими «Бойцовыми котами» был в Москве. На этот раз никакой импровизации не предусматривалось. Полигон подготовили заранее. На краю поля выставили несколько старых машин, которым уже никогда не предстояло вернуться в строй: два Т-26 и несколько списанных грузовиков. У танков были изношены агрегаты, один вообще пришлось притащить на буксире, однако для испытаний это значения не имело. Броня оставалась бронёй. В баки грузовиков залили немного бензина, не для красивого пожара — Копец специально настоял на этом ради достоверности. Если они собираются оценивать действие оружия по реальной автомобильной колонне, условия должны хотя бы приблизительно соответствовать боевым. Когда к самолётам подошли Тимошенко и Рычагов, Копец уже ждал возле первой машины. И всё произошло почти так же, как с Павловым. Тимошенко остановился перед рисунком, посмотрел на кота, затем на Копеца.
— Это что?
Рычагов уже улыбался:
— Похоже, кот, товарищ маршал.
— Я вижу.
Тимошенко подошёл ближе.
— Почему такой?
— Бойцовый, товарищ маршал.
— Это я тоже вижу.
Рычагов не выдержал и рассмеялся.
Пришлось снова объяснять про знак подразделения, чувство принадлежности и желание соответствовать собственной репутации. Неожиданно Рычагов его поддержал:
— В этом что-то есть. Лётчикам такие вещи нравятся.
Тимошенко посмотрел на него:
— Ещё один художник нашёлся?
— Никак нет, товарищ маршал.
— Ладно, с котом потом разберёмся. Самолёт показывайте.
Веселье закончилось, Рычагов осматривал машину уже как профессиональный лётчик.
— БС под крылом?
— Два.
— Почему не в фюзеляже?
— Не хотел глубоко переделывать самолёт. Задача была быстро получить опытные машины и проверить сам принцип.
Последовали вопросы о боекомплекте, отдаче, усилении конструкции, влиянии подвесок на скорость, работе радиостанции и поведении самолёта после установки нового вооружения. На часть вопросов Копец отвечал сам, на остальные подзывал инженера. Изображать человека, знающего каждый болт, он не собирался. Его дело — поставить задачу и понять, отвечает ли полученный результат требованиям. Конкретные расчёты должны делать специалисты.
— А реактивных снарядов зачем столько? — спросил Тимошенко.
— Чтобы одного захода хватило.
— По танку?
— По колонне, батарее, скоплению автомобилей. Я не предлагаю превращать И-153 в специальный штурмовик. Но если истребитель увидел подходящую наземную цель, он должен иметь возможность нанести ей серьёзный удар.
Рычагов кивнул:
— Смотреть надо.
— Для этого и приехали.
Взлетали снова с полным боекомплектом.
— Правильно, — одобрил Рычагов. — Пустой самолёт мне тоже неинтересен.
Первым этапом стал учебный воздушный бой. Два И-16 против трёх И-153. Копец шёл ведущим, но привычной тройки не строил. Несколько минут он фактически управлял боем, позволяя капитанам показать взаимное прикрытие, а затем отошёл. Теперь «Чайки» остались парой. Именно этого момента Копец ждал больше всего. Рычагову можно сколько угодно рассказывать о преимуществах нового построения, но он лётчик и должен увидеть всё собственными глазами. И он увидел. И-16 попытался сесть одной из «Чаек» на хвост, однако второй И-153 немедленно развернулся навстречу, вынудив противника бросить атаку. Через минуту ситуация повторилась зеркально. Пара работала, пока ещё не настолько чисто, как хотелось Копецу: иногда капитаны запаздывали, иногда слишком резко маневрировали и попусту теряли скорость, но главное уже было видно — они прикрывали друг друга и больше не пытались держаться крыло в крыло. Пять минут, этого достаточно, самолёты разошлись. Теперь начиналось то, ради чего на полигон привезли старую технику. Первый заход выполняли с реактивными снарядами. Копец заранее определил порядок: никакой пальбы всей батареей куда-нибудь в сторону колонны. Каждый выбирает свой участок цели и работает так, словно внизу действительно находится противник. Он ввёл самолёт в пологое пикирование. Прицел пополз к стоящим машинам, расстояние быстро сокращалось. Пуск.
Под крыльями почти одновременно вспыхнули огни, «Чайка» едва заметно вздрогнула, и Копец сразу начал выводить её из атаки. Внизу уже поднимались первые разрывы: один пришёлся возле грузовика, несколько легли рядом с танками. Рассматривать результат он не стал. Для этого ещё будет время. Следом заходила пара. Земля снова вспухла разрывами, а через несколько секунд один из грузовиков загорелся, выбросив вверх чёрный дым. Следующий заход — крупнокалиберные пулемёты. Вот теперь Копецу было особенно интересно. БС загрохотали совсем не так, как привычные ШКАСы. Отдача ощущалась, однако машина оставалась вполне управляемой. Короткая очередь прошла по борту Т-26, и Копец успел заметить несколько ярких вспышек попаданий. Пробило или нет, с воздуха не понять. Он дал ещё одну короткую очередь и отвернул. По грузовикам результат оказался очевиднее: крупнокалиберные пули рвали тонкий металл, а одна машина после атаки второго капитана почти сразу вспыхнула. Через несколько минут всё закончилось, три «Чайки» ушли на посадку.
— Ничего не трогать, пока не осмотрим!
Копец едва успел снять парашют, когда подошли автомобили. Тимошенко и Рычагов поехали вместе с ним. На полигоне пахло гарью, бензином и взрывчаткой. Один грузовик продолжал гореть, поэтому к нему пока не подходили. Начали с Т-26, Копец остановился возле его борта. Теперь можно было увидеть то, чего невозможно разглядеть из кабины самолёта. В броне темнели отметины попаданий. Рычагов подошёл почти вплотную и указал пальцем:
— Вот.
Пробитие. Рядом другое попадание оставило глубокую вмятину, но броню не взяло. Они обошли танк, внимательно рассматривая результаты. Картина получалась неоднозначной и именно поэтому полезной: часть попаданий пробила относительно тонкую броню, часть закончилась рикошетами или вмятинами, особенно при невыгодном угле встречи. Копеца это вполне устраивало. БС не оказался чудо-оружием, способным уничтожать всё подряд. Зато теперь они видели его реальные возможности.
— Против лёгкой бронетехники годится, — заключил Рычагов.
— Именно.
— А против среднего танка?
— Смотря куда попадём. В борт некоторых машин шанс будет, но в лоб я бы на пулемёт не рассчитывал.
Тимошенко посмотрел на него:
— Значит, танки уничтожать не сможет?
— Тяжёлые и средние в лоб — нет. Но я вообще не собираюсь ставить перед истребителем задачу охотиться за танками. Его главная работа должна оставаться в воздухе.
Копец кивнул в сторону грузовиков.
— А вот колонна снабжения, бензовозы, штабные машины, тягачи, лёгкая бронетехника — совсем другой разговор.
У одного из грузовиков двигатель был буквально изрешечён. Тимошенко некоторое время рассматривал его.
— Такой уже никуда не поедет.
— В этом и смысл.
Рычагов тем временем изучал воронки от реактивных снарядов.
— Разброс большой.
— Большой.
— И что предлагаешь?
— Учить стрелять и правильно выбирать цель. Не рассказывать лётчику, что один эрэс обязательно уничтожит один танк. Колонна, батарея, скопление техники — вот там это оружие даст хороший результат.
Рычагов взглянул на него с интересом:
— Я думал, сейчас начнёшь своё детище расхваливать.
— Зачем? Мне потом на нём воевать.
Рычагов усмехнулся:
— Правильный ответ.
Первое обсуждение состоялось прямо на полигоне. Стоя возле пробитого Т-26, спорили о БС, реактивных снарядах, ухудшении манёвренности и том, насколько полученный выигрыш оправдывает дополнительный вес.
Однако больше всего Рычагова заинтересовала тактика пары.
— За неделю научил?
— Основам.
— А полностью?
— Месяц минимум, если летать почти каждый день. Потом всё равно придётся постоянно тренироваться.
— Всю авиацию переучивать собрался?
— Постепенно. Сначала инструкторов, командиров эскадрилий и звеньев, потом остальных. Иначе получим приказ на бумаге и старую тройку в воздухе.
— А тройку куда?
— На парад.
Рычагов рассмеялся, и даже Тимошенко улыбнулся.
— Ты осторожнее, Копец. Так скоро выяснится, что всё, чему мы учили лётчиков, неправильно.
— Не всё. Но война быстро покажет, где мы ошибались. Лучше разобраться до неё.
Улыбка с лица Тимошенко исчезла.
— Ты всё войну поминаешь.
— Потому что она уже идёт, товарищ маршал. Просто пока не у нас.
На этом разговор закончился, но только до Москвы. В Наркомате собрались вечером. Теперь перед ними лежали записи наблюдателей, предварительные результаты осмотра мишеней и фотографии. Копец чувствовал усталость. После нескольких вылетов, дороги, полигона и бесконечных разговоров хотелось только лечь и закрыть глаза, однако именно этот разговор мог оказаться важнее всего, что произошло сегодня. Тимошенко перелистнул бумаги.
— По переделке И-153 отдельное решение примем после полного заключения. Радиостанции рассмотреть отдельно. По переходу на пары Рычагов подготовит предложения.
— Подготовлю, — ответил тот.
Копец несколько секунд молчал. Можно было остановиться. Наверное, даже следовало: он уже получил гораздо больше, чем рассчитывал несколько недель назад.
Но второго такого случая могло не представиться.
— Товарищ маршал, разрешите ещё один вопрос?
Тимошенко поднял глаза:
— Говори.
— Не по «Чайке». По истребителям вообще.
Рычагов повернулся к нему:
— Опять что-то придумал?
— Скорее наоборот. Предлагаю меньше придумывать.
— Это как?
Копец ненадолго задумался, подбирая слова. Здесь следовало быть особенно осторожным. Он знал слишком много, но знание будущего не означало, что окружающие обязаны поверить ему без доказательств.
— У нас несколько конструкторских бюро делают истребители примерно одного назначения. Машины разные, двигатели разные, вооружение тоже. Каждую новую машину надо осваивать в производстве, готовить оснастку, обучать техников, создавать запас деталей.
— Конкуренция, — заметил Рычагов.
— Пока идёт разработка — да, и она необходима. Но когда машина запускается в большую серию, конкуренция ради самой конкуренции начинает слишком дорого обходиться.
Рычагов прищурился:
— Предлагаешь оставить один истребитель?
— Если бы это было возможно — да. Будь у нас самолёт, одинаково хороший у земли и на десяти тысячах метров, с большой дальностью, прекрасной манёвренностью, мощным вооружением, дешёвый и простой в производстве, я первым предложил бы строить только его. Но такого самолёта нет.
— Почему?
— Потому что за каждое преимущество приходится платить. Высотность требует одного, манёвренность другого, дальность третьего. Попытаемся получить всё сразу — скорее всего, получим среднюю машину, которая умеет всё понемногу, но ни в одной задаче не будет лучшей.
Рычагов уже понял, куда он ведёт.
— Разделить по задачам?
— Именно.
Копец подвинул к себе лист бумаги.
— Возьмём МиГ. Хорошая машина.
Рычагов поднял брови:
— Многие жалуются.
— Потому что от неё требуют не то, для чего она лучше всего подходит. На малой высоте она теряет свои основные преимущества, зато наверху скорость и высотность начинают работать на неё.
— И куда её?
— Две основные задачи: высотный перехватчик ПВО и воздушный разведчик.
Тимошенко нахмурился:
— Почему разведчик?
— Потому что задача разведчика — прежде всего вернуться домой с тем, что он увидел. Высота и скорость помогают уйти от перехвата, а если уйти не получилось, это всё-таки истребитель, способный за себя постоять.
Рычагов медленно кивнул.
— Логично.
— Но таких машин не нужно десятки тысяч. Посчитать потребность ПВО, дать фронтам разведывательные части, создать резерв — и всё. Не использовать их как обычные фронтовые истребители.
— Хорошо. А фронту что оставишь?
Вот теперь начиналась самая опасная часть разговора.
— Яковлева.
Рычагов явно ожидал другого ответа.
— И-26?
— Не совсем. Я бы ещё посмотрел на УТИ-26.
— На учебную машину?
— На её конструкцию. Она прочнее, имеет определённый запас. Пусть конструкторы посчитают, что получится, если сделать на её основе полноценный одноместный боевой истребитель.
— Зачем, если есть И-26?
— Потому что мне нужна рабочая лошадка, а не рекордный самолёт. Простая, надёжная и технологичная машина, достаточно манёвренная, чтобы обычный хорошо подготовленный строевой лётчик мог на ней нормально воевать. И с нормальным вооружением.
— Каким?
— Пушка и два крупнокалиберных пулемёта, если конструкция позволит поставить их без чрезмерной потери лётных характеристик.
Рычагов задумался.
— Тяжеловато.
— Поэтому и говорю: пусть считают. Я не конструктор.
Тимошенко посмотрел на начальника ВВС:
— Имеет смысл?
Тот ответил не сразу:
— Посчитать — имеет.
Копец мысленно выдохнул. Большего сейчас и не требовалось.
— Значит, МиГ наверх, Як фронту. А дальше? — спросил Рычагов. — Ты ведь явно не закончил.
— Нужен ещё один тип.
— Только что говорил, что типов слишком много.
— Одинаковых. Я предлагаю не три фронтовых истребителя, а один.
Тимошенко чуть наклонился вперёд:
— А третий тогда зачем?
— Для завоевания превосходства в воздухе.
В комнате ненадолго стало тихо.
— Объясни, — потребовал Тимошенко.
— Массовый Як должен быть хорошей машиной, на которой сможет воевать обычный строевой пилот. Но от массового самолёта мы неизбежно потребуем простоты производства, надёжности и приемлемой цены. Здесь же нужна машина, для которой на первом месте стоят лётные характеристики.
— Какая?
— И-185 Поликарпова.
Рычагов поморщился:
— С каким мотором?
Вот он, главный вопрос.
— М-82.
— Он слабее того, под который Поликарпов рассчитывал машину.
— Знаю.
— Тогда зачем?
— Потому что мне нужен самолёт, который можно получить в обозримое время, а не прекрасная машина, которая когда-нибудь полетит с двигателем, которого пока нет в нормальной серии.
Рычагов несколько секунд смотрел на него.
— Я не предлагаю завтра запускать И-185 в производство, — продолжил Копец. — Сделайте опытную машину с М-82 и испытайте. Если даже с этим двигателем она покажет характеристики, позволяющие превосходить основные машины потенциального противника, программу стоит продолжать. Если нет — вопрос закрывается.
Тимошенко постучал пальцами по столу.
— И сколько таких самолётов тебе надо?
— Сначала столько, сколько найдётся лётчиков, способных полностью использовать их возможности.
Рычагов усмехнулся:
— Интересная единица измерения.
— Зато честная. Посадите вчерашнего курсанта на лучший в мире истребитель — и можете потерять и курсанта, и самолёт в первом же бою. Машины завоевания превосходства должны получать лучшие пилоты. Отдельные части, которые можно перебрасывать на самые опасные направления. Их задача — не сопровождать каждый разведчик и не дежурить над каждым аэродромом, а выбивать из воздуха лучших лётчиков противника и обеспечивать своим свободу действий.
— А остальные?
— Основную работу будет делать массовая авиация. Для этого и нужен Як.
Тимошенко некоторое время молчал.
— Значит, три машины.
— Три разные задачи. МиГ — высота, ПВО и разведка. Як — массовый фронтовой истребитель. И-185 — завоевание превосходства. Если завтра кто-нибудь принесёт фронтовой истребитель, который заметно лучше Яка, его, конечно, надо рассматривать. Но если он просто такой же, зачем нам второй самолёт того же назначения?
— Конструктору хочется, — заметил Рычагов.
— Конструктору, возможно, хочется. А технику потом хочется повеситься, когда на одном аэродроме стоят три типа машин, для каждой из которых нужны свои детали.
Рычагов рассмеялся:
— Вот с этим спорить не буду.
— Заводам тоже не легче. Новый самолёт означает новую оснастку, документацию и освоение производства. Если получаем серьёзное преимущество — расходы оправданы. Если машина практически ничем не лучше уже выпускающейся, какой смысл?
Тимошенко закрыл папку, Копец замолчал. Дальше давить было нельзя: он сказал достаточно.
— Ты понимаешь, что авиационную промышленность никто по твоему слову перестраивать не станет? — наконец произнёс Тимошенко.
— Конечно.
— Тогда чего хочешь?
— Проверить. Только проверить.
Ответ прозвучал без паузы.
— УТИ-26 — можно ли получить на его основе нормальный боевой истребитель с усиленным вооружением. И-185 — что он покажет с М-82. По МиГу — насколько эффективнее машина окажется в роли высотного перехватчика и разведчика, чем при обычной фронтовой работе. Получим цифры, тогда и будем решать, будет от чего отталкиваться в рассуждениях. Не от предположений, а от фактов.
Тимошенко посмотрел на Рычагова:
— Что скажешь?
Тот задумчиво покрутил карандаш.
— Проверить можно.
— Можно или нужно?
Рычагов снова посмотрел на Копеца.
— Нужно.
Этого было достаточно.
Тимошенко поднялся.
— Хорошо. Подготовьте предложения. Но никаких революций. Сначала испытания.
— Так точно.
Совещание закончилось, выйдя из здания, Копец остановился на ступенях. Москва жила обычной вечерней жизнью. По улице шли люди, проезжали автомобили, где-то звякнул трамвай, и никто из прохожих не подозревал, о чём несколько минут назад говорили в одном из кабинетов Наркомата обороны. Да и говорить пока было особенно не о чем. Три переделанные «Чайки», два капитана, за неделю освоившие основы парной тактики, несколько пробоин в старом Т-26, пара сгоревших грузовиков и разговор о том, какой могла бы стать советская истребительная авиация. Всего лишь разговор. Копец слишком хорошо понимал эту систему, чтобы обманывать себя. Завтра никто не остановит заводы и не выбросит на свалку десятки проектов. Поликарпов не получит приказ немедленно строить сотни И-185, а Яковлев не станет за одну ночь превращать учебную машину в новый истребитель. Да этого пока и не требовалось. Главное — мысли прозвучали и теперь неизбежно пойдут дальше. Их запишут, кто-то начнёт считать, кто-то спорить и доказывать, что Копец ошибается. Пусть. Он даже хотел, чтобы спорили. Потому что через несколько месяцев окончательный ответ дадут уже не бумаги, расчёты и совещания, ответ даст война, а её аргументы Копец знал слишком хорошо. Он спустился со ступеней и направился к ожидавшей машине. До июня оставалось всё меньше времени.
Глава 5
Время
В Минск они возвращались вдвоём с Павловым. Три «Чайки» остались под Москвой — Рычагов настоял на том, чтобы машины ещё несколько дней погоняли без Копеца и его лётчиков. Решение было разумным. Показательный вылет продемонстрировал возможности самолётов, но одно дело — представление перед начальством, и совсем другое — нормальные испытания, когда машину будут гонять с утра до вечера, проверяя скорость, скороподъёмность, манёвренность с подвесками и без них, работу вооружения и надёжность всех переделок. Копец не возражал. Наоборот, это было ему даже на руку. Если испытатели независимо от него придут к тем же выводам, цена их заключению окажется куда выше, чем любым его словам. А если обнаружат недостатки — тем лучше. Сейчас ещё было время исправлять ошибки, хотя именно его с каждым днём оставалось всё меньше.
В купе мерно постукивали колёса, за окном тянулись поля и перелески, а Копец сидел напротив Павлова, разложив на столике карту округа. На ней карандашом были отмечены аэродромы, склады горючего, железнодорожные станции и основные дороги. Рядом лежал блокнот, в котором постепенно появлялись новые цифры. Павлов некоторое время молча наблюдал за ним, потом не выдержал:
— Ты хоть когда-нибудь отдыхаешь?
Копец поднял глаза.
— Война начнётся — отдохнём.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
Павлов нахмурился. Подробностей Копец ему, разумеется, не рассказывал, но за последние недели командующий округом уже привык к тому, что новый командующий ВВС постоянно куда-то торопится, словно действительно знал дату, после которой делать что-либо будет поздно.
— Опять самолёты?
— Наоборот, с самолётами пока всё, теперь пусть Москва думает. Мне своими аэродромами заниматься надо.
Павлов посмотрел на карту.
— А что с ними?
— Сами аэродромы меня пока устраивают. Меня не устраивает то, как мы их защищаем.
— От авиации?
— И от неё тоже, но сейчас я о диверсантах.
Копец развернул карту к нему и провёл карандашом по условным обозначениям.
— Вот аэродром. Здесь самолёты, здесь горючее и боеприпасы. Радиостанция, мастерские, штаб. Чтобы уничтожить всё это с воздуха, надо найти аэродром, послать бомбардировщики, прорваться через истребителей и зенитки, попасть. А небольшой диверсионной группе достаточно ночью подойти к стоянкам, бросить несколько гранат, поджечь бензовозы и уйти. Даже если уничтожат десяток машин и склад горючего, утром полк уже небоеспособен.
— Охрана для этого есть.
— Есть, — согласился Копец. — Только в основном она умеет стоять возле ворот и проверять документы. Мне этого мало, аэродром должен уметь защищать себя не только у шлагбаума.
Павлов откинулся на спинку сиденья.
— И что ты придумал на этот раз?
— Пока ничего особенного. Нормальную систему охраны.
— У тебя всё начинается с «ничего особенного», а заканчивается броневиками.
Копец усмехнулся:
— Вот броневики мне как раз и понадобятся.
Павлов тяжело вздохнул.
— Я так и знал.
Уже на следующий день после возвращения Копец собрал у себя начальников служб. На этот раз на столе не было ни чертежей самолётов, ни схем подвески вооружения. Вместо них лежали карты аэродромов и несколько листов с предложениями по новой организации батальонов аэродромного обслуживания.
До сих пор БАО воспринимались прежде всего как хозяйственный механизм, обеспечивающий жизнь авиачасти. Горючее, боеприпасы, ремонт, питание, связь, транспорт — огромная работа, без которой ни один полк не поднимется в воздух. Копец не собирался ломать эту систему. Он хотел добавить к ней то, чего, по его мнению, катастрофически не хватало: способность самостоятельно защитить аэродром в первые часы нападения.
— Сразу предупреждаю, — сказал он, обводя собравшихся взглядом. — Никто не собирается превращать БАО в стрелковые батальоны. У каждого своя работа. Но если десяток диверсантов сможет ночью сжечь вам склад горючего, значит, утром никакого авиационного полка здесь уже нет. Поэтому с сегодняшнего дня охрана аэродромов для нас такая же часть боевой подготовки, как заправка и ремонт самолётов.
Он подошёл к карте ближайшего аэродрома.
— Периметр, основные дороги, подходы через лес, склады ГСМ, боеприпасы, радиостанция, стоянки самолётов. На каждом аэродроме составить схему наиболее опасных направлений и организовать патрулирование. Не по одному человеку с винтовкой, который ночью половину маршрута проспит, а нормальными группами. Плюс группа быстрого реагирования, это с десяток бойцов в полной боевой и с ручным пулемётом, которые всегда наготове.
Один из офицеров поднял руку:
— Людей откуда брать, товарищ генерал?
— Из имеющихся. Я не требую от вас выставить вокруг каждого аэродрома по стрелковому полку. Сначала посмотрим, сколько действительно необходимо. Часть задач решим мобильными группами. Кроме того генерал Павлов обещал людей, вот в основном из них и будем делать противодиверсионные отряды.
— На машинах?
— На машинах.
Копец достал из папки лист.
— Первые бронетранспортёры уже испытаны. Теперь нужна небольшая установочная серия. Не сотни машин сразу. Сначала посмотрим, сколько времени занимает переделка, что ломается, что мешает эксплуатации, а потом будем решать.
После истории с первыми двумя машинами спорить уже никто не спешил. О БТР, переделанных из обычных ЗИС-5, в штабе ВВС округа знали все. Машины успели обрасти слухами, половина из которых не имела никакого отношения к действительности, но главное было известно точно: они ездили, броня защищала от обычных винтовочных пуль и осколков, а размещённый в кузове «Максим» давал мобильной группе вполне серьёзную огневую мощь.
Копец постучал карандашом по столу.
— И ещё одно. Нам нужны два варианта машины.
На доске появилась простая схема.
— Бронекорпус унифицируем по размерам, но вот толщина брони разная. Первый вариант — БТР. Пулемёт, десант, мобильная группа охраны. Здесь лоб 10, борт и корма 8 и дно 6 миллиметров. Посередине труба с Максимом и большим П-образным защитным щитком.
Рядом появилась вторая.
— Второй — ТЗМ, транспортно-заряжающая машина. Тот же бронекорпус, но броня уже шесть миллиметров по кругу и трёхмиллиметровое днище, но без штатного вооружения. Нам нужна максимальная грузоподъёмность. Боеприпасы сами себя к самолётам не привезут, а машина с ящиками патронов, снарядов и реактивных боеприпасов — одна из первых целей при нападении на аэродром. Поэтому защищаем груз и людей, но не навешиваем на каждый автомобиль пулемёт только ради красоты.
Начальник тыла задумчиво рассматривал схему.
— Шесть миллиметров везде?
— ТЗМ да, по бронекорпусу и днище три. Чем меньше разных деталей и толщин, тем проще изготовление. Нам не выставочный образец нужен, а машина, которую смогут повторять окружные мастерские.
— А сколько?
— Вот это вы мне и посчитаете. Сначала определите минимальную потребность по аэродромам. Потом посмотрим, сколько грузовиков можем снять без ущерба для основной работы. При том учтите, они не полностью выбывают из транспортировки. БТР для перевозки людей, а ТЗМ – грузов.
На этот раз возражения последовали сразу. Автомобилей не хватало всем. Через полчаса Копец уже пожалел, что вообще произнёс слово «грузовики». Судя по реакции начальников служб, каждый ЗИС в округе имел минимум трёх хозяев, каждый из которых был готов умереть, но машину не отдать.
Спор закончился только после появления Павлова. Командующий округом вошёл без предупреждения, несколько минут послушал взаимные обвинения и наконец ударил ладонью по столу.
— Всё! Хватит базар устраивать. Сколько тебе надо? — спросил он у Копеца.
— Пока немного. Мне установочная партия нужна. А дальше по результатам.
— Это это сколько — немного?
— Для начала по нескольку десятков обоих вариантов.
Павлов поморщился.
— И где я тебе их возьму?
— Часть дам из хозяйства ВВС. Часть — округ.
— Хорошо устроился.
— Дмитрий Григорьевич, я у тебя танков не прошу.
— Пока.
Кто-то за столом тихо кашлянул, пряча улыбку.
Копец продолжил уже серьёзно:
— Новые машины мне тоже не нужны. Для аэродромной охраны и подвоза боеприпасов автомобиль не должен каждый день проходить по двести километров. Отберите исправные ЗИСы с нормальными двигателями и ходовой. Остальное всё равно при переделке будем смотреть.
Павлов некоторое время разглядывал схемы.
— Ладно. Половину ищи у себя, половину дам я. Но если твои броневики начнут жрать грузовики сотнями, лавочку прикрою.
— Согласен.
— И броня?
— Вот с бронёй сложнее.
— Конечно. Было бы удивительно, если бы хоть что-нибудь у тебя было просто.
На следующее утро Копец направился к техническим специалистам, где его уже ждали несколько инженеров. Теперь требовалось не придумывать новую машину — первые образцы уже существовали и прошли испытания, — а превратить удачную импровизацию в нормальную конструкцию, которую можно было бы повторять десятками.
На столе разложили чертежи.
— Сразу договоримся, — сказал Копец. — Никакого творчества на местах. Корпус один и тот же для обеих машин: только толщина брони разная. Теперь главное, — продолжил Копец. — Машины должны собираться в наших мастерских. Значит, никаких сложных деталей, которые можно изготовить только на специализированном заводе. Чем проще, тем лучше.
— Пулемётную установку оставляем прежнюю?
— Пока да. Первые машины показали, что она работает. Если найдёте способ сделать проще или удобнее — предлагайте, но сначала испытайте. Мне не нужны улучшения, после которых машина две недели простоит в мастерской.
Несколько минут обсуждали двери, смотровые щели, крепление броневых листов и доступ к двигателю. Копец почти не вмешивался. Здесь начиналась область, в которой инженеры разбирались гораздо лучше него.
— Первые машины мы делали практически по месту, — напомнил он, когда разговор начал уходить в мелочи. — Теперь нужен нормальный комплект чертежей и шаблонов. Чтобы БТР, собранный в одной мастерской, не отличался от машины, сделанной в другой. И чтобы деталь, снятая с одной машины, при необходимости подошла к другой.
— Это можно сделать.
— Вот и делайте. Сначала несколько машин. Потом погоняем их по бездорожью, загрузим по полной и посмотрим, что получилось. Если шасси выдерживает — запускаем следующую партию. Если нет — ищем, где перебрали с весом.
— Срок?
Копец задумался.
— Не гонитесь. Лучше две недели и нормальная машина, чем неделя и потом месяц ремонта.
Инженеры переглянулись, но спорить не стали.
Следующим вопросом стали люди. Копец прекрасно понимал, что посадить десяток бойцов в бронемашину ещё не означает получить мобильную группу. Их надо научить осматривать местность, организовывать засаду, прочёсывать лес, искать следы, взаимодействовать между собой и не открывать пальбу по каждому кусту.
Сам он этому научить не мог и не собирался делать вид, что может. Поэтому через штаб округа ушли два запроса: пограничникам и НКВД. Копец просил не готовые подразделения — ему нужны были инструкторы.
Через несколько дней в его кабинете сидели двое командиров: один в форме пограничных войск, второй представлял НКВД. Разговор поначалу шёл тяжело. Оба явно пытались понять, зачем авиационному начальству понадобились специалисты по борьбе с диверсантами.
Копец объяснил прямо:
— Я не собираюсь делать из авиаторов пограничников. Мне надо, чтобы охрана аэродрома умела заметить чужого раньше, чем тот доберётся до самолётов.
Пограничник кивнул.
— Это понятно. Но за неделю такому не научишь.
— За неделю и не надо. Мне нужна система подготовки. Несколько ваших инструкторов обучают первую группу наших людей. Потом лучших из них используем для подготовки остальных.
— Следовая работа?
— В том числе.
— Собаки?
— Обязательно.
Вот тут разговор наконец стал предметным. Пограничник подался вперёд.
— С собаками сложнее. Собаку мало получить. Нужен проводник, постоянная работа, содержание.
— Поэтому я и прошу не просто собак, а специалистов. Сначала людей научить. Потом уже собак распределять туда, где ими действительно смогут пользоваться.
Представитель НКВД впервые одобрительно кивнул.
— Разумно.
— Мне не нужны показательные питомники, — продолжил Копец. — Мне нужны рабочие пары: проводник и собака. Ночью кто-то прошёл через лес возле аэродрома — патруль должен иметь возможность проверить след. Кто-то бросил машину на дороге — осмотреть местность. Пропал часовой — не бегать вслепую всем гарнизоном по кустам.
— Сколько аэродромов хотите охватить?
— В перспективе все основные. Но начинать будем с нескольких. Отработаем организацию, посмотрим, сколько реально требуется людей и собак. Потом расширим.
На этот раз ему не обещали ничего сразу, и это Копца вполне устраивало. Он всё чаще замечал, что любые разумные изменения встречали гораздо меньше сопротивления, если не начинать разговор словами: «Мне нужна тысяча штук к понедельнику».
Сначала десяток, потом сотня. Если первая десятка докажет, что идея работает, сотню выбить намного легче.
Через несколько дней первая группа инструкторов прибыла на один из аэродромов. Никаких тысяч людей и сотен собак Копец собирать не собирался. Павлов сдержал обещание и прислал первые пять сотен бойцов, кому в дальнейшем предстояло заниматься охраной, и привезли несколько служебных овчарок. Из них выделили тех, кто захотел стать проводником служебной собаки. Копец приехал посмотреть на первое занятие.
Пограничник дал собаке понюхать вещь одного из бойцов, которого заранее отправили прятаться за хозяйственными постройками. Овчарка несколько секунд крутилась на месте, затем потянула проводника за собой. Через несколько минут из-за дальнего ангара послышался лай.
— Нашла? — спросил Копец.
Старший инструктор усмехнулся.
— Нашла. Но вы не думайте, товарищ генерал, что теперь каждому бойцу собаку дать — и всё готово. С ней работать уметь надо. Проводник и собака друг к другу привыкнуть должны.
— Сколько времени?
— Чтобы нормально работать — не неделя. Основы дадим быстро, а дальше нужна постоянная практика.
— Мне и не нужны фокусы за неделю. Сделайте первую нормальную группу. Когда она заработает, будем расширять.
Следующее упражнение проводили уже на краю леса. Теперь бойцы учились не столько работать с собакой, сколько понимать, что именно она показывает проводнику. Копец смотрел со стороны и всё больше убеждался, что правильно сделал, обратившись к профессионалам. Сам он наверняка свёл бы всё к простому «пустить собаку по следу», тогда как настоящая работа оказалась значительно сложнее.
После занятия старший пограничник подошёл к нему.
— Людей лучше закреплять за конкретными собаками. Постоянные пары быстрее сработаются.
— Так и делайте. Вам виднее.
— И тренировать надо постоянно.
— Это тоже ваше дело. Мне нужен результат, а не красивый доклад о количестве обученных.
Пограничник посмотрел на него с явным одобрением.
К вечеру на столе Копеца появилась первая схема новой охраны аэродрома: посты на въездах, пешие патрули, мобильная группа на БТР, резерв, маршруты для кинологических пар, отдельная охрана складов ГСМ и боеприпасов. Ничего революционного, именно поэтому это могло сработать. Остальных стали учить рукопашному бою, стрельбе и прочим примудростям.
В Москве тем временем происходили события, о которых Копец ничего не знал.
Александр Сергеевич Яковлев получил материалы московского совещания не сразу. Папка легла на его стол вместе с несколькими другими документами, и сначала он просматривал её почти машинально. Фамилия Копеца была ему известна. Командующий ВВС Западного особого военного округа, молодой генерал, Испания, орден, стремительная карьера. В последнее время вокруг него начали происходить странные вещи: какие-то переделанные «Чайки», новые способы применения авиации, разговоры о парном строе. Но взгляд Яковлева остановился совсем на другой строчке. И-185. Он вернулся назад и перечитал абзац, затем ещё раз. Настроение сразу испортилось. И-185 снова возвращался в число обсуждаемых проектов, а вместе с ним неизбежно возникали вопросы двигателей, производственных мощностей, испытаний и внимания руководства. Теперь какой-то строевой генерал внезапно вытаскивал машину наверх и предлагал продолжить работу с М-82.
Яковлев отложил лист, поднялся и прошёлся по кабинету. Возражений можно было найти достаточно: машина не доведена, двигатель ещё требует работы, необходимы новые испытания, промышленность и без того загружена десятками более срочных программ. Каждый довод сам по себе выглядел вполне разумным. Однако, вернувшись за стол, он всё же дочитал предложения Копеца до конца. Через несколько минут первоначальное раздражение начало проходить. Копец предлагал не просто И-185, он предлагал систему.
МиГ — высотный перехватчик и разведчик. И-185 — специализированный истребитель завоевания превосходства в воздухе, причём не массовый, а предназначенный для отдельных полков с наиболее подготовленными лётчиками. И наконец — Як, ЕГО ЯК! Яковлев перечитал этот фрагмент особенно внимательно. Основной массовый фронтовой истребитель. Простой, манёвренный, достаточно дешёвый для большой серии, пригодный для дальнейшего совершенствования. Машина, которой должны вооружаться обычные строевые полки. Як, не ЛаГГ и не очередной проект ещё одного конструктора, а Як.
Он откинулся на спинку кресла и задумался. Если принять предложенную Копецом логику, И-185 переставал быть прямым конкурентом. Поликарпов получал свою нишу — сравнительно небольшое количество мощных машин для лучших лётчиков. МиГ тоже уходил в собственную нишу. А огромное поле обычной фронтовой истребительной авиации оставалось за одной основной машиной. За Яком, более того, сама эта концепция давала прекрасный ответ на вопрос, который неизбежно возникал при появлении любого нового проекта.
Он лучше Яка? Насколько лучше? Если новая машина лишь повторяет характеристики уже выпускающегося самолёта, зачем перестраивать завод, менять технологическую оснастку, создавать новый комплект запасных частей, заново готовить техников и налаживать снабжение? Конкуренция конструкторов при этом никуда не исчезала. Пусть проектируют, строят и испытывают. Но в большую серию новый самолёт должен идти только тогда, когда действительно даёт заметное преимущество. И это уже выглядело интересно. Яковлев медленно взял карандаш. Ему совершенно не нравилась перспектива появления ещё одного сильного проекта, однако одно дело — конкурировать за одну и ту же производственную нишу, и совсем другое — иметь рядом специализированную машину, которая на неё вообще не претендует. В таком виде И-185 мог оказаться не угрозой, а дополнением, а если испытания с М-82 провалятся, вопрос закроется сам собой. Яковлев поставил на полях небольшую отметку напротив названия самолёта и продолжил читать. Активно поддерживать Поликарпова он пока не собирался, но и искать причины, чтобы немедленно похоронить программу, теперь не видел смысла. Пусть попробуют, если получится, ВВС получат сильный специализированный истребитель. Если нет — промышленность ничего существенного не потеряет. Главное, чтобы И-185 и дальше оставался именно в той нише, которую отвёл ему Копец. Правда Копец указал на усиление вооружения, правда не критичное. Это в принципе сделать можно без ухудшения характеристик самолёта.
Через несколько дней адьютант доложил Копецу о посетителе:
— Товарищ генерал, к вам Николай Николаевич Поликарпов.
Копец даже не сразу понял услышанное.
— Кто?
— Поликарпов. Николай Николаевич. Авиаконструктор.
— Я понял, кто такой Поликарпов. Пусть заходит.
Он поднялся из-за стола. Такой встречи Копец ожидал, но никак не думал, что она произойдёт настолько быстро. Дверь открылась, и в кабинет вошёл невысокий плотный мужчина. Копец шагнул навстречу и протянул руку.
— Николай Николаевич. Рад познакомиться.
— Взаимно, Иван Иванович.
Поликарпов пожал руку и некоторое время внимательно смотрел на хозяина кабинета, словно пытался понять, что представляет собой человек, который совершенно неожиданно вмешался в судьбу его самолёта. Копец указал ему на стул.
— Присаживайтесь. Чай?
— Не откажусь.
Первые несколько минут говорили о пустяках. Копец понимал, что конструктор приехал не ради чая, а Поликарпов явно не хотел начинать разговор с порога. Наконец чашки оказались на столе.
— Иван Иванович, — произнёс Поликарпов, — до меня дошли некоторые сведения о вашем совещании в Москве.
— Предполагал.
— В частности, об И-185.
Вот теперь началось. Копец отставил чашку.
— И что именно вас интересует?
Поликарпов чуть улыбнулся.
— Практически всё. Обычно военные говорят конструктору, что его самолёт слишком медленный, слишком тяжёлый, слишком сложный или им вообще не нужен. Значительно реже строевой командир предлагает продолжить программу, которую уже почти перестали считать перспективной. Поэтому я хотел бы понять, чего именно вы хотите от И-185.
Копец несколько секунд молчал. Это был тот самый момент, где особенно легко сделать ошибку. Начать рассказывать Поликарпову, как строить самолёт, он не собирался. Перед ним сидел человек, забывший об авиационной технике больше, чем Копец когда-либо знал. Поэтому ответ был простым:
— Я хочу получить истребитель завоевания превосходства в воздухе.
Поликарпов чуть приподнял брови.
— Это очень широкое определение.
— Тогда сузим. Мне не нужен массовый самолёт для среднего лётчика. Для этого должен быть Як. Мне нужна машина для лучших пилотов, которая будет быстрее основной массы истребителей противника, лучше работать на вертикали, быстро набирать высоту и иметь такое вооружение, чтобы при правильном выходе на цель не приходилось висеть у неё на хвосте полминуты. Короткая очередь и противник грудой металлолома летит к земле.
Поликарпов слушал уже совершенно иначе.
— Дальность?
— Достаточная для фронтового истребителя. Рекорды мне не нужны.
— Высота?
— Основные бои всё равно будут идти не в стратосфере, и для высоты есть МиГ. Ваш самолёт должен побеждать там, где идёт нормальный воздушный бой, это малые и средние высоты.
— Мотор?
Копец усмехнулся.
— Вот это вы мне скажите.
— На совещании вы говорили о М-82.
— Говорил, но не потому, что знаю его конструкцию лучше вас. Я знаю другое: ждать идеальный двигатель, которого пока нет в серии, можно очень долго. Если с М-82 ваш самолёт будет превосходить немецкие машины, мне этого достаточно.
Поликарпов медленно кивнул.
— М-71 дал бы больше.
— Дал бы. А сколько М-71 вы сможете получить для строевых полков? Причём уже доведённых до ума!
Ответа не последовало.
— Вот поэтому, — продолжил Копец, — мне не нужен лучший двигатель на бумаге. Мне нужен хороший двигатель, который можно получить в металле, здесь и сейчас. Если М-82 позволяет сделать такой самолёт — ставьте М-82. Если есть другой доступный мотор, который подходит лучше, ставьте другой. Мне нужен результат.
Поликарпов провёл пальцем по краю чашки.
— А вооружение?
Здесь Копец чувствовал себя увереннее.
— Пушки, только пушки, я уже говорил – одна короткая очередь и всё, противник летит к земле грудой металлолома.
— Сколько?
— Сколько сможете поставить без превращения самолёта в утюг.
Поликарпов улыбнулся.
— Очень точное техническое задание.
— Я лётчик, Николай Николаевич, а не конструктор. Мне нужно выйти на противника, дать короткую очередь и увидеть, как он падает. А сколько пушек и где вы для этого поставите — ваша работа.
— Три ШВАК вас устроят?
Копец задумался. Три двадцатимиллиметровые пушки — это уже совсем другой разговор.
— Если самолёт нормально их потянет — более чем.
— Боекомплект не бесконечный.
— Поэтому стрелять надо не длинными очередями.
Поликарпов внимательно посмотрел на него.
— Вы сами много стреляли в воздухе?
— Достаточно.
— Тогда понимаете, что даже хороший лётчик не всегда сразу кладёт прицел точно на цель.
— Понимаю.
Копец на мгновение задумался.
— Поэтому я и думал о пристрелочном пулемёте. Возможно, имеет смысл оставить один ШКАС с трассирующими патронами. Если лётчик уверен в прицеле — сразу работает пушками. Если сомневается — короткая очередь, увидел трассу, внёс поправку и после этого ударил из пушек.
Поликарпов задумчиво покачал головой.
— Дополнительный пулемёт, боекомплект, система управления. Всё это вес.
— Вот поэтому и говорю: возможно. Посчитаете. Если пользы меньше, чем вреда, выбрасывайте мою идею и делайте по-своему.
— А крупнокалиберные пулемёты?
— При трёх двадцатимиллиметровых пушках? По-моему, уже лишнее. Лучше этот вес отдать боекомплекту или топливу. Но опять же — вам виднее.
Поликарпов впервые за весь разговор откровенно улыбнулся.
— Вы действительно не пытаетесь конструировать самолёт вместо конструктора.
— А зачем? Тогда зачем мне вы?
Несколько секунд они смотрели друг на друга, после чего оба рассмеялись. Напряжение окончательно исчезло. Поликарпов достал из портфеля блокнот.
— Хорошо. Давайте ещё раз. Основная высота боя?
Разговор продолжился. Теперь это уже не было обсуждением судьбы проекта, а постепенно превращалось в техническое задание, причём Копец сознательно говорил только о том, что хотел получить на выходе. Скорость и скороподъёмность, вертикальный манёвр, обзор из кабины, управляемость, надёжная радиосвязь, мощное вооружение и возможность обслуживать самолёт не в заводском ангаре, а на обычном фронтовом аэродроме. Поликарпов несколько раз пытался вытянуть из него конкретные цифры, но Копец упорно возвращался к одному и тому же принципу.
— Не гонитесь за рекордом. Если ради дополнительных десяти километров в час технику придётся обслуживать втрое дольше, мне эти десять километров не нужны.
— Иногда именно десять километров решают бой.
— Тогда нужны. Вы лучше меня знаете, где проходит граница. Только самолёт должен воевать в полку, а не выигрывать соревнование опытных машин.
Поликарпов перестал писать.
— Это вы хорошо сказали.
Копец пожал плечами.
— Потому что мне потом на нём воевать.
Конструктор снова посмотрел в блокнот.
— Значит, главное для вас не максимальные характеристики сами по себе, а их сочетание?
— Именно. Если самолёт способен показать великолепную скорость один раз на испытаниях, а потом механики сутки готовят его к следующему вылету, мне такой самолёт не нужен. Война — это не один вылет. Лётчик должен сесть, заправиться, пополнить боекомплект и снова подняться в воздух.
— Это неизбежно потребует компромиссов.
— Я понимаю. Поэтому и не называю вам цифры. Вы знаете возможности машины и промышленности лучше меня. Я могу сказать только, что нужно лётчику.
— Хороший обзор назад?
— Обязательно.
— Бронезащита?
— В разумных пределах. Лётчика надо защищать, но если ради этого машина перестанет быть истребителем, смысла нет. Решайте сами, сколько можно поставить без серьёзной потери характеристик.
— Радиостанция?
— На каждой машине. Не на командирской, не через одну — на каждой. И чтобы в воздухе ей можно было пользоваться, а не просто возить для отчётности.
Поликарпов усмехнулся:
— Здесь вы требовательны.
— Потому что без связи никакой нормальной работы парой не получится. Я могу научить лётчиков держаться друг за друга, но если они не способны предупредить ведомого о противнике, половина смысла теряется.
Поликарпов сделал ещё несколько записей.
— Теперь я, кажется, понимаю, чего вы хотите. Не рекордный самолёт.
— Боевой.
— Который можно строить серийно.
— И который сможет обслуживать обычный полковой техник.
— Для лучших лётчиков.
— Да. Массовым он не будет. И не должен. Хороших пилотов всегда меньше, чем самолётов. Вот им и надо дать машину, на которой они смогут использовать своё преимущество полностью.
Наступила короткая тишина. За окном штаба проехал грузовик. Где-то в коридоре зазвонил телефон, послышались быстрые шаги, затем всё снова стихло.
Поликарпов закрыл блокнот.
— Значит, М-82?
Копец посмотрел на него.
— Если с ним самолёт сможет уверенно бить «Мессершмитт», значит, М-82. Мне не нужен лучший двигатель, которого нет. Мне нужен хороший двигатель, который есть.
Поликарпов несколько секунд молчал, потом медленно кивнул.
— Тогда, Иван Иванович, пожалуй, нам действительно есть о чём поговорить.
Копец протянул руку.
— Вот и поговорим.
Провожая конструктора, он задержался возле двери. Ещё месяц назад всё это показалось бы невозможным. Поликарпов приезжает в Минск обсуждать И-185. В окружных мастерских готовятся переделывать грузовики в бронетранспортёры и транспортно-заряжающие машины. Пограничники начинают готовить инструкторов для охраны аэродромов. В Москве обсуждают, какой должна стать истребительная авиация. Слишком много изменений за слишком короткое время, и всё же этого было мало.
Копец вернулся к карте. На западной границе ничего не изменилось. Там всё так же находилась Германия, всё так же строились аэродромы, двигались части, составлялись планы и накапливались запасы. Можно было придумать новый истребитель, построить сотню броневиков, научить охрану аэродромов искать диверсантов с собаками, но в конце концов всё решит не отдельная машина и даже не отдельный полк. Решит то, успеет ли вся эта огромная система измениться раньше, чем противник ударит первым. Копец взял красный карандаш и поставил ещё одну отметку на карте. Работы оставалось слишком много.
Домой он вернулся позже обычного. В прихожей было темно, но из кухни пробивался слабый свет. Нина сидела за столом; чай в её чашке давно остыл, и было понятно, что она ждала его.
— Ты опять задержался, — сказала она, вставая навстречу.
— Извини. Работы много.
— Я вижу. Ты сегодня даже не позвонил, я волновалась.
Копец обнял её.
— Прости. Постараюсь больше так не делать.
Нина некоторое время молчала, потом тихо произнесла:
— Иван, я не жалуюсь. Я знаю, что ты занят. Но дети тебя почти не видят. Алик сегодня до самого вечера ждал, хотел показать тебе свои рисунки.
Копец посмотрел на закрытую дверь детской и почувствовал неприятный укол совести. Последние недели действительно прошли как один бесконечный рабочий день. Совещания, аэродромы, мастерские, Москва, испытания — всё это постепенно вытесняло из его жизни то, ради чего он, собственно, и пытался изменить будущее.
— Завтра постараюсь прийти раньше.
— Постарайся, Иван. Они растут быстрее, чем тебе кажется.
Он ничего не ответил.
В детской было темно. Копец осторожно приоткрыл дверь и вошёл. Алик спал, обняв старого плюшевого медведя, а на столе действительно лежали рисунки — самолёты, танки, какие-то фигурки солдат. На одном из листов огромный самолёт с красными звёздами занимал почти всю страницу. Копец поправил сыну сползшее одеяло и несколько секунд постоял рядом. Именно поэтому он и торопился. Если всё пойдёт так, как когда-то, очень скоро у этих детей будут совсем другие рисунки и совсем другие воспоминания о детстве. Он тихо прикрыл дверь и вернулся на кухню. Нина налила ему свежего чая. Копец сел напротив неё и впервые за весь день позволил себе никуда не спешить. Хотя бы несколько минут. Потому что времени действительно оставалось всё меньше.
Уважаемые читатели, предлагаю вашему вниманию книгу
А. Таннера - Суворовец.
Честный и справедливый опер никак не продвинется по карьерной лестнице. Продажный "полкан" предлагает ему сделку с совестью в обмен на скорое звание подполковника. Герой отказывается и погибает в схватке с преступниками, но судьба дает ему второй шанс. Сознание майора переносится из 2014 года в далекий 1978 год, в него же пятнадцатилетнего. Теперь он - снова суворовец! Андрей твердо намерен снова пройти все невзгоды суворовской жизни и исправить свои и чужие ошибки юности.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге