Чайка с острова Мираколо

Глава 1

«В своем доме в Р’льехе мертвый Ктулху спит, ожидая своего часа»

Говард Лавкрафт «Зов Ктулху»

Глава 1

Хищный узкий нос гондолы летел над бутылочно-зелёной водой. Я сидела, откинувшись на кожаные подушки, а мимо меня проплывали причалы и богатые особняки. Глянцево блестела вода, со всех сторон доносились голоса большого города: перекличка гондольеров, зычный голос продавца воды, нежный напев лютни и смех из соседней лодки. После двух лет тихой, уединенной монастырской жизни я возвращалась домой, в Венетту.

Мимо нас, плеснув волной, проплыла огромная шестивесельная гондола с закрытой кабинкой-фельце, весьма подходящая для кражи слона. В её кильватере шли две лодки поменьше. Движение на Большом канале всегда было плотным и оживленным, в отличие от боковых канальчиков, уводивших вас в потаённые улочки и переулки, настолько тесные, что люди, живущие в домах напротив, вынуждены были открывать ставни по очереди. Однако Фабрицио, служивший гондольером ещё у нашего отца, был опытным гребцом. Он невозмутимо стоял на маленьком изогнутом мостике на корме и ловко действовал веслом, заставляя наше судёнышко проворно лавировать среди множества других лодок. Его шёлковый камзол нарядно взблёскивал на солнце, яркая бархатная шапочка с вышитым гербом рода Граначчи была кокетливо сдвинута набок. Фабрицио всегда был немного щеголеват и гордился своим положением.

Перед нами выросла белоснежная громада Серебряной Арки — или попросту Арженто, как его называли венеттийцы. Единственный мост, соединяющий берега Большого канала, слишком широкого, чтобы наводить через него переправы. Каменные опоры круто уходили вверх, изящная арка выгнулась над зелёной водой. Никто не верил, что этот мост продержится долго. Болтали даже, будто архитектор продал душу дьяволу, чтобы тот обеспечил прочность конструкции. Но если нечистый и поучаствовал в строительстве, то после он никак себя не проявлял. Вероятно, боялся каменных грифонов, грозно распустивших крылья на каждой из опор. Так что ювелиры и суконщики, чьи лавки теснились наверху вдоль моста, могли чувствовать себя в безопасности.

Когда гондола зашла под мост, мы ненадолго погрузились в темноту. Водяные блики играли на затянутых зеленью камнях, гул толпы слышался здесь приглушённо, как эхо. Укоротив весло, Фабрицио осторожно гнал лодку вперед. Вдруг в двух локтях от борта мне почудился всплеск, и чья-то плотная тень прошла прямо под лодкой. Я напряглась, приподнимаясь на подушках. Если оно добралось сюда с острова... Нет, показалось. В мутной воде мелькнула оскаленная пасть, полная мелких острых зубов, затем протянулось пятнистое тело и, вильнув хвостом, ушло на глубину.

Не оно. Слава Мадонне!

— Это моррена, не бойтесь, — осклабился Фабрицио, не переставая орудовать веслом. Мост остался позади, и перед нами снова расстилалась яркая панорама города. — Они трусливые.

Это верно, моррены — падальщики, и их легко спугнуть, но я бы не рискнула сунуть руку в воду, где притаилась стайка этих хищников. Они могут за пять минут обглодать целого теленка до костей! Впрочем, после двух лет обучения на острове Терра-деи-Мираколо я уяснила, что моррены — отнюдь не самые опасные существа в здешних водах.

Вдоль берегов потянулись особняки знати, похожие на массивные резные сундуки, наглухо запертые, надёжно хранящие свои секреты. На розовых и бледно-зеленых фасадах алыми пятнами выделялась цветущая герань, яркая, словно кровь. Стрельчатые окна, поблескивая на солнце, провожали нас насмешливыми взглядами. Длинные террасы, сбегающие прямо к воде, ощетинились причальными столбами, которые создавали подобие маленькой гавани для обитателей дома. Столбы были выкрашены в родовые цвета. Вода слепила глаза, её блики колыхались на стенах, отчего казалось, что дома тоже колеблются, плавают в прозрачном весеннем воздухе. Это был другой мир — зыбкий, таинственный, ненадёжный. На миг меня остро потянуло обратно — к безопасной тишине монастыря, размеченной колокольным звоном, монотонной череде занятий и послушаний. Заныло недоброе предчувствие, и словно ниточка тоски протянулась от далекого острова прямо к моему сердцу.

Дзынь! — эта нить оборвалась, когда Фабрицио ловким движением весла направил гондолу к причалу. Оттуда нам махал рукой высокий проворный юноша в нарядном камзоле, с черными волосами до плеч. Облизнув губы, я ладонями старательно расправила платье на коленях, пытаясь справиться с волнением. Это был Рикардо Граначчи, мой старший брат. Встретив мой взгляд, он ослепительно улыбнулся, так что казалось, что грязный фасад старинного дома даже слегка посветлел. Я сделала вид, что меня вдруг заинтересовали изъеденные временем каменные ступени с плавающими возле них спутанными клубками водорослей. Рикардо сам помог пришвартовать гондолу, воткнув маленький железный багор на веревке в расселину между плитами. Потом он нетерпеливо шагнул в лодку и в два счёта вытащил меня на твердую землю.

— Джулия! Наконец-то!

«Мы не виделись два года, — строго напомнила я себе, еле переводя дыхание. — Все будет в порядке!»

Мне стоило больших усилий просто поднять взгляд. Некоторое время мы молча рассматривали друг друга.

— Ты похудела, — с теплотой в голосе сказал брат. — И выглядишь бледной. Ну, это ничего! Главное, что ты здесь!

И, приобняв за плечи, он повел меня к порогу. Я молчала. Нужно было сказать что-то в ответ, но сокрушительное обаяние Рикардо всегда действовало на меня отупляюще. Наверное, он был самым красивым мужчиной в Венетте. Несмотря на высокий рост, он двигался легко и грациозно, словно танцор, а плечи у него были широкие, как у гондольера. В отличие от других патрициев, которые умели только нежиться на мягких подушках, Рико спокойно мог провести лодку от площади Трех Грифонов до самого Тарчийского подворья, даже не вспотев.

Какая-то тень отделилась от одной из колонн, и я только сейчас заметила, что на террасе мы были не одни. Там, в полосах света и тени, стоял молодой мужчина в простом вельветовом камзоле глухого черного цвета и таком же мрачном плаще, переброшенном через плечо. Когда он шагнул на свет, я вздрогнула: левую половину его лица уродовал толстый шрам, протянувшийся от уголка глаза к подбородку. Серые, как зимнее море, глаза холодно блеснули, отчего меня пробрал озноб. Я отметила, что Рико не стал представлять мне этого господина, только кивнул ему на ходу.

«Вид, как у наемного убийцы!» — подумала я неприязненно. Интересно, кто это? Неужели Рикардо нанял для охраны одного из брави? Такое знакомство до добра не доведёт! Одно дело — сговориться с браво тишком, под покровом ночи; этим в Венетте грешили многие, у кого водились лишние цехины. Но совсем другое — открыто приглашать этих отщепенцев в свой дом! Хотя Рико, он такой. Ему сам чёрт не брат. Захочет — возьмёт охранником даже Хорро из морских глубин, и никто ему не указ! Всегда таким был.

Глава 2

После яркой солнечной улицы, брызжущей красками, внутренние покои дома показались мне удивительно тёмными и тихими. На круглом инкрустированном столике до сих пор стоял букет траурно-белых лилий. Пышные цветы поникли, отражаясь в чёрном лакированном омуте. Я осторожно прикоснулась к гладким восковым лепесткам. Рикардо подошёл сзади, положив мне руку на плечо:

— Отчасти поэтому я и просил тебя приехать, Джули. В тяжёлую минуту лучше находиться вместе с семьёй...

— Да, я помню твоё письмо. Я не знала, что тебя тоже... так опечалила её смерть.

— Она ведь была и моей матерью тоже, — мягко ответил брат.

Большую часть времени наши родители жили отдельно друг от друга. Я родилась слабой и болезненной, так что семейный врач советовал увезти меня подальше от дурного воздуха и сырых туманов Венетты. В конце концов мы с матерью обосновались в долине Бренты, недалеко от Патавы, где у нашей семьи было поместье, а отец с Рикардо остались в городе. Мне кажется, мать была только рада оказаться подальше от жёсткого, деспотичного дона Граначчи. Они с отцом не очень-то ладили. Даже когда он умер десять лет назад — погиб во время очередного заговора — мать в Венетту не вернулась.

— Ты сказал — «отчасти». Какова же вторая причина, по которой ты меня вызвал? — спросила я, резко обернувшись. На красивом лице брата промелькнуло смущённое выражение, но тут же исчезло.

— Ты приехала очень вовремя. Граф Арсаго будет здесь через несколько часов.

Вот оно что. Я так и знала. Гнев и обида поднялись во мне мутной волной.

— Рикардо, я просто не могу сейчас... Ты что, забыл наш последний разговор? Я еще не готова выйти замуж! Побойся бога, ведь мама умерла всего два месяца назад!

— О, мадонна! — выдохнул он раздраженно. — Да половина девушек Венетты были бы счастливы оказаться на твоем месте!

Съёжившись, я следила за ним напряжённым взглядом. Как всегда, когда на его пути вырастало неожиданное препятствие, Рико мгновенно вспыхивал, словно факел.

— Кроме того, — добавил он, — эта свадьба одобрена Советом Десяти, а я не в том положении, чтобы с ними спорить!

— Совет Десяти не может продать меня графу, будто вещь, — возразила я из чистого упрямства.

На самом деле — ещё как может. Патрицианские семьи Венетты обладали многими привилегиями, это верно, но вместе с тем мы постоянно жили под жёстким контролем Совета. Рикардо хотел унаследовать место в Сенате, когда-то принадлежащее отцу. Поэтому мы не имели права, например, купить угодья в землях, куда не дотягивалась лапа священного Золотого грифона — только в пределах Венеттийской республики. И супругов нам со временем тоже должны были подобрать почтенные мужи из Совета. Все давно привыкли к такому положению вещей. Это всё из-за того, что больше любой напасти — больше чумы или кровожадных тарчей, подстерегающих наши корабли за проливом Отранто — Сенат боялся заговоров. Боялся внезапного усиления одной из своих партий. Несмотря на внешнее единство, внутри него постоянно шла ожесточённая, невидимая постороннему глазу война.

Тем временем к Рикардо подоспела неожиданная помощь. Сначала я услышала мерное постукиванье трости по мраморным плитам. Затем перед плавным изгибом широкой лестницы, ведущей в жилые покои, возникла сухощавая фигура, с ног до головы одетая в чёрное. Жёсткое глухое платье этой дамы было словно нарочно создано для того, чтобы исключить всякие мысли о женской привлекательности, а белоснежное кружево у ворота только подчеркивало нездоровый цвет морщинистого сварливого лица. Это была синьора Ассунта, сестра отца. Мы с ней никогда не ладили.

— Похоже, монастырский воздух не пошёл тебе на пользу, — заявила она вместо приветствия. Я вся подобралась под её колючим взглядом. — Ты бледна как смерть, девочка. Рикардо, прикажи ей идти со мной. — Критически оглядев мои измятые юбки и сбившиеся от ветра волосы, старая ворона усмехнулась: — Придётся потрудиться, чтобы привести это в порядок к приезду гостей.

— Я никуда не пойду!

Рикардо, похоже, решил сменить тактику. Подойдя ближе, он бережно взял мои ладони в свои:

— Джулия, клянусь, я буду оттягивать свадьбу насколько возможно. Я понимаю, каково тебе сейчас. Но должен признаться, дела наши не очень хороши...

— Ты хочешь сказать, что мы разорены? — спросила я хладнокровно.

— Я делаю все, что в моих силах, однако морские экспедиции сейчас приносят больше беспокойства, чем барышей. Тарчи теснят нас с юга, на севере язычники отбирают рынки один за другим, а в море подстерегают пираты...

Горестно махнув рукой, он взъерошил волосы, снова превратившись на миг из блестящего аристократа в неуверенного семнадцатилетнего мальчишку, на плечи которого после смерти отца легло целое семейное дело: три корабля, организация торговых экспедиций, переговоры с капитанами и с купцами-мошенниками, каждый из которых норовил урвать кусок пожирнее. Рико работал как проклятый. Все ради того, чтобы его мать с сестрой могли жить припеваючи в безмятежной деревенской глуши. Совесть требовала хоть чем-то ему помочь!

— Даже известие о твоей помолвке может серьёзно поправить дело, — продолжал Рикардо, не подозревая о терзавших меня колебаниях. — «Прекрасная ферроньера» задерживается уже на две недели. Если она не прибудет в ближайшее время, то ростовщики сожрут меня заживо! Они хуже акул! Только страх перед доном Арсаго держит их на коротком поводке. Я никому не позволю обидеть тебя, Джули...

Я отвела взгляд, чтобы не видеть этих умоляющих глаз. Он был кругом прав, конечно. Когда на одной чаше весов — благополучие целой семьи, а на другой — какие-то девичьи капризы, о чём тут вообще спорить?

Интересно, что бы он сказал, если бы на кону оказалась моя жизнь.

***

Донна Ассунта отвела меня в маленькую комнату, находившуюся в самом конце жилой анфилады. Насколько я успела заметить, парадные покои, богато отделанные резьбой и драпировками, были очень хороши, зато здесь, в глубине дома, было гораздо уютнее. Из окна, прикрытого ставнями, падали косые лучи, освещая статуэтку мадонны на стене. Перед ней стояла низенькая скамеечка. Один угол занимал внушительный ларь для одежды, над которым висело шестиугольное зеркало. Посреди комнаты слуги водрузили огромную бадью, из которой поднимался пар.

Я заметила, что старуха продолжала исподволь следить за мной цепким сорочьим взглядом. Без церемоний избавив меня от блеклых монастырских одежек, она приказала мне выкупаться как следует и сама растерла моё тело жесткой губкой. Затем с помощью двух служанок помогла облачиться в тонкую рубашку, невесомую, как облако. Поверх нее тяжёлыми складками легло роскошное платье. Голубой цвет — символ верности, которой я сейчас ни капли не ощущала. Богатейшая вышивка золотом, причудливая пена кружев и ни одной жемчужины на лифе и застежках. Оно и понятно: жемчуг — это слёзы морских дев, обманутых женихами, невестам такое украшение не подобает. На сердце мне снова легла тяжесть. А куда деваться? Сама ведь согласилась! Оставалось надеяться, что Рикардо сдержит слово и постарается оттянуть свадьбу хоть ненадолго...

— Ты так разглядываешь комнату, будто впервые ее видишь, — вдруг сказала донна Ассунта.

— Конечно, ведь я не была здесь уже много лет, — ответила я очень спокойно. — Мы с матерью редко приезжали сюда.

— Могли бы приезжать и почаще!

Я мысленно усмехнулась. При каждом визите донны Граначчи Ассунта запиралась в своих покоях, бурча, что её раздражает шум, запах благовоний, неправильно приготовленный обед — в общем, решительно всё! Каждая её встреча с невесткой приводила к неизбежной пикировке, после которой обе синьоры, взбодрившись, расходились по разным углам, как две кошки. Какое уж там «приезжайте почаще!»

— Тебе понравилось, как я переделала комнату? — вкрадчиво спросила старуха.

Вопрос был с подвохом, но, к счастью, я была готова к подобным расспросам:

— О да, тётя. Эти новые светлые занавески как будто добавляют больше воздуха. И мне куда больше нравится цветочный бордюр, чем тот традиционный узор с морскими чудовищами! Из-за него я в детстве долго не могла заснуть по ночам!

За моей спиной рассыпался дробный сухой смешок:

— В монастыре тебе должны были привить больше уважения к живущим-под-волнами... Но ты всегда была на редкость твердолобой! Какую ленту вплести тебе в волосы?

Она сунула мне под нос три цветные ленты на выбор. Я кротко вздохнула.

— Эту, — указала на синюю с золотом. — Ведь это её ты подарила мне на тринадцатилетие.

Буркнув что-то, старуха принялась расчесывать мои каштановые кудри, да так, будто хотела выдернуть половину. Служанки недоуменно косились на старую госпожу, однако помалкивали. Должно быть, привыкли к её чудачествам и не хотели, чтобы она потом сорвала на них своё дурное настроение.

Наконец, когда волосы были уложены и укрыты золотой сеткой, Ассунта, отойдя на два шага, осмотрела меня со всех сторон и скептически хмыкнула. Покачав головой, она вышла из комнаты, но вскоре вернулась, держа в руках большой ларец из полированного ореха. На его боках, сверкающих красно-коричневыми бликами, были искусно вырезаны птицы, сидящие на ветвях гранатового дерева. Внутри гнездилась масса флаконов и склянок. Отыскав нужное средство, Ассунта щедро набелила мне лицо, не переставая ворчать:

— О чем только думали монахини, ума не приложу! Ты вся почернела от солнца. Раньше у тебя была нежнейшая кожа!

— Доктор рекомендовал мне солнечные ванны от грудной болезни, — парировала я.

Возможно, я напрасно беспокоилась, и в сегодняшнем поведении донны Ассунты не было ничего подозрительного. Она тиранила племянницу с самого детства. «Не так стоишь, слишком громко смеёшься, слишком дерзко смотришь...» От придирок Ассунты и постоянной необходимости держаться начеку у меня разболелась голова, так что я почти обрадовалась, услышав торопливый стук в дверь. Это был Рикардо.

— Ну что? Ты готова?

— Нет.

— Тогда пошли.

— Подождите минутку, — одёрнула нас донна Ассунта.

Набросив мне на голову прозрачную вуаль, старуха выпроводила нас с братом за порог, а сама, обратившись к статуэтке, принялась истово молиться.

***

Он поднялся мне навстречу, разом заслонив собой остальных людей в салоне и невольно приковывая к себе внимание. Тяжеловесный, крепкий, с жёстким надменным лицом и упорным взглядом. Его волосы, обильно тронутые сединой, покрывал вышитый берет, на руках сверкали золотые перстни с крупными камнями. Коричневый бархат камзола мягко поблёскивал при каждом движении.

Граф Арсаго был одним из самых влиятельных людей в Венетте. Его знали как человека умного, решительного, привыкшего потворствовать своим желаниям. В его собственности находились несколько кораблей, роскошный дом на Большом канале и земельные угодья в долине Бренты. Также он владел землями далеко на юге, за пределами республики — и Совету Десяти пришлось проглотить это. Ни одному другому сенатору это не сошло бы с рук! Однако доходы графа составляли поистине баснословные суммы, и большую часть их он тратил на нужды родного города, поэтому Совет предпочел закрыть глаза на некоторые обстоятельства. Политика — тонкая вещь.

Раньше я видела графа только издали, в карнавальных шествиях. Нам, послушницам и святым сестрам, тоже разрешалось присутствовать на празднике. Мы добирались до площади с острова Терра-деи-Мираколи на трёх больших шестивёсельных гондолах и потом скромно стояли в толпе, похожие на стайку бело-серых голубей. Вытягивая шею из-за чужих спин, я видела, как дон Арсаго шествовал с другими представителями дожа, окружённый знаменосцами и музыкантами. Над их головами трепетали крылья золотых грифонов на флагах, а вокруг шумела радостная толпа, пронзительно звенели трубы...

И вот теперь этот важный господин стоял в двух шагах от меня. Человек, который, как я подозревала, убил мою мать. Я украдкой отёрла ладони, заледеневшие от волнения и страха.

Обернувшись, синьор Арсаго пропустил вперед юношу, которого я и не заметила поначалу, поглощённая своими мыслями. Лицом он был очень похож на графа, но в нём не было и тени отцовской властности. Он мог бы служить зеркалом для дона Арсаго — волшебным зеркалом, отражающим только светлые черты. Это был его сын, Энрике.

Подойдя ближе, юноша поклонился, так что тёмные волосы, достигавшие плеч, упали ему на щёки:

— Джульетта, дорогая! Как я рад, как счастлив видеть вас снова!

Его светло-карие глаза просияли от радости. Я с трудом выдавила ответную улыбку. Вот оно, самое сложное за сегодняшний день — встретить этот прямой любящий взгляд. С первой минуты было ясно, что Энрике искренне любил свою невесту. Был простым, открытым человеком, понятным насквозь.

В общем, точно таким, как его описывала Джули.

Я уже готова была сбежать, позорно провалив все дело, но в этот момент дон Арсаго снова напомнил о себе. Он слегка осадил Энрике, хлопнув его по плечу, и снисходительно улыбнулся Рикардо:

— Прошу простить моего сына за неуместную горячность. Непонятно, зачем мы вообще посылаем сыновей в университеты, если они возвращаются оттуда такими же неотёсанными, как были?

Энрике постигал науки в университете Патавы. Там он и познакомился с Джулией, когда её матери однажды наскучило уединённое поместье, и ей вздумалось покорить местное общество.

— Искренность нельзя считать недостатком, особенно в наше время, — послышалось со стороны.

Вздрогнув от неожиданности, я оглянулась. Возле балконных дверей, выходивших на Большой канал, стоял давешний незнакомец со шрамом. В отличие от меня, он и не подумал сменить потёртый чёрный вельвет на что-нибудь более праздничное. Его вызывающе простой камзол выглядел нелепо рядом с синими оконными драпировками, расшитыми золотом, и прочим роскошным убранством салона.

Интересно, что он вообще тут делает? И как смеет разговаривать с доном Арсаго на равных? По моим представлениям, его место было внизу, вместе со слугами.

— Надеюсь, синьорита Джулия простит моему сыну эту бестактность, вызванную лишь глубоким чувством и слишком долгим ожиданием, — отрывисто произнёс граф.

Я послушно склонила голову. Шум, доносившийся с Большого канала, накатывал волнами. А может, у меня просто шумело в ушах. Дальнейший разговор проходил без моего участия. Граф настаивал на свадьбе в ближайшее воскресенье, Энрике почтительно помалкивал, а Рикардо оправдывался, ссылаясь на траур:

— Бедная Джулия так горюет по матери, что отказывается даже выходить за порог дома!

Дон Арсаго недовольно сверкнул на меня ледяными глазами, похожими на бусины чёток. «Чёрт бы побрал этих баб с их капризами!» — явственно читалось на его лице. Меня передёрнуло.

— Господа, прилично ли синьорите выслушивать эти споры? — вновь послышалось со стороны балкона.

— Действительно, — согласился Рикардо, изобразив на лице подлинно братскую заботу.

Бережно поддерживая меня под локоть, он проводил меня до дверей, где в ожидании застыла хмурая донна Ассунта. Попрощавшись со всеми, мы покинули высокое собрание, а за нашей спиной снова возобновился хор голосов.

Когда мы с Ассунтой вернулись в жилые покои, служанок там уже не было. Исходящая паром бадья тоже исчезла. Потеснив меня на середину комнаты и сурово подбоченившись, моя «тётка» спросила:

— А теперь давай-ка начистоту, милочка: кто ты такая?

***

«Ну вот, началось». Я с напускным безразличием пожала плечами. Присела на сундук, отстёгивая вуаль:

— Не понимаю, что вы имеете в виду, тётя. Или это весеннее солнце напекло вам голову?

Трясущийся палец, покрытый старческими коричневыми пятнами, вдруг возник у меня перед носом:

— Ты не Джулия. О нет! Та была такая же взбалмошная, как ее мать! Я-то помню, как прошла их прошлая «помолвка»! Бешеная девчонка сдёрнула с себя платье и орала, что Рикардо может тащить ее к графу прямо в рубашке: тому, дескать, всё равно.

Мне стоило большого труда удержаться от улыбки: «Да уж, узнаю Джули!»

— В монастыре у меня было время подумать о многом. Я изменилась, тетя.

Ассунта всплеснула руками:

— Уж мне-то мозги не пудри! Изменилась она. Да легче Бренту заставить потечь вспять, чем обуздать такой характер, как у неё! Это Рикардо тебя нашел? Вы сговорились? Где Джулия?

Я позволила себе повысить голос:

— Вы переходите все границы, тётя! Я больше не девочка и не намерена выслушивать этот вздор! Настоятельно прошу вас оставить меня одну! Мне нужно помолиться. Обещаю, что помолюсь и за ваш внезапно оскудевший разум.

Донна Ассунта аж задохнулась от возмущения. На её щеках вспыхнули уродливые алые пятна, она резко развернулась и вышла, яростно стуча тростью. Я услышала, как в двери щелкнул замок. Ну и пусть, если ей так спокойнее. Мне даже лучше.

Разумеется, молиться я не собиралась, по крайней мере, в понимании Ассунты. Однако магия требует не меньшей сосредоточенности. Толкнув дверь и убедившись, что никто не следит за мной в замочную скважину, я снова присела на ларь и закрыла глаза. Мои мысли потянулись к Пульчино... Перед глазами постепенно возникла каменная набережная, зелёные воды лагуны и чайки, белыми лепестками кружившие над водой.

На старом языке это искусство называлось кьямата, хотя, на мой взгляд, правильнее было бы сказать «заимствование» или «связь». В наше время этим даром почти никто не владеет. Однако искусство кьямата до сих пор считается почётным, и многие знатные семейства продолжают посылать своих юных дочерей в монастыри, надеясь, что под благочестивой сенью храма их дар пробудится скорее. Почему-то обычно случалось так, что этим даром были наделены девушки. О мужчинах-кьямати никто никогда не слышал. Мы не маннаро, меняющие облик, не безумцы, которые каждое полнолуние теряют себя, растворяясь в звериной ипостаси. Моё тело продолжало смирно сидеть на ларе, но мысленно я могла свободно парить над городом вместе с Пульчино, могла «одолжить» его острое чаячье зрение и проворство.

Благодаря Пульчино, границы моего маленького мирка раздвинулись настолько, как я и мечтать не могла. Он подарил мне небо и жемчужную прелесть лагуны, озарённой восходящим солнцем. До появления Джулии в монастыре Пульчино был моим единственным другом. С того дня, как я нашла беспомощного мокрого птенца на причале, мы больше не расставались. И я никому не позволила бы ограничить его свободу.

«Может, довольно патетики?» — недовольно прозвучало у меня в голове. Я словно очнулась, вынырнув из темного будуара в прозрачную синеву весеннего дня. Сильные крылья несли меня вдоль канала мимо Арженто и дальше, к дому синьора Граначчи. Описав круг над черепичной крышей, я вдруг заметила Рикардо: он стоял вместе с тем мрачным незнакомцем на аркаде винтовой лестницы, ведущей во внутренний дворик. Они о чём-то ожесточённо спорили. Эх, даже клюв зачесался, так хотелось их подслушать! «Мне что, разорваться?» — снова ехидно заметил Пульчино, который за годы общения со мной уяснил, что такое сарказм, и с удовольствием пользовался им при случае. Зато моя память обогатилась знанием всех укромных местечек в лабиринте рыжих крыш Терра-деи-Мираколи, где можно было спрятать добычу или спрятаться самому. Да, мы с Пульчино многому научились друг у друга!

Как бы мне ни хотелось подслушать, о чем говорят Рикардо и тот незнакомец, но гораздо важнее было проследить за графом. В данную минуту он как раз садился в длинную позолоченную гондолу, намереваясь отплыть вместе с сыном. Я спикировала к ним на одолженных крыльях, присев на торчащий на корме набалдашник. Кто будет обращать внимание на какую-то чайку?

— Бедняжка, как она изменилась! — говорил Энрике. — Когда я встретил Джулию два года назад, в ней было столько тепла и счастливого предвкушения! Её смех звенел по всему дому. Знаешь, отец, бывает так, что встретишь человека — и сразу чуешь в нем родную душу.

— И ты, не откладывая, сделал ей предложение.

— Да, и мне показалось, что она была рада! А на следующий день вдруг заявила, что нам следует все забыть. Вернула мне кольцо. Я не мог понять, что на неё нашло. Честное слово, легче поймать облако над вулканом, чем постигнуть мысли женщины!

— К счастью, монахини на Терра-деи-Мираколо сумели вправить ей мозги.

Энрике печально покачал головой:

— Но этот мрачный монастырь выпил из нее все краски, всю живость. Представляю, что у них там за жизнь! Поди, у них в саду даже крапива чахнет... Нет, дурной это обычай — ссылать туда девчонок перед свадьбой!

— Напротив, очень разумный, — усмехнулся граф. — Ты еще успеешь оценить, каким подарком для мужа является тихая, покорная, бессловесная жена. А главное, монастырь научил её кое-чему. Мои люди донесли, что Джулия подлинно владеет искусством кьямата. Это такая редкость в наши дни!

— Я выбирал жену не по магическим способностям... — тихо возразил Энрике.

— Этот дар — её единственная ценность! — возвысил голос его отец. — Ты думаешь, меня интересует захудалый род Граначчи, который едва держится на плаву благодаря ловкости и обаянию этого плута Рикардо? Однако талант Джулии сделает тебя первым человеком в Венетте! За это я готов терпеть её вместе с братцем, так что не глупи.

В этот момент раздался резкий крик, и Энрико, вздрогнув, поднял голову. В небе, обведенная сияющим солнечным контуром, парила чайка.

Глава 3

Мой первый обед в семейном гнезде рода Граначчи проходил в приятной, непринуждённой обстановке. Во многом этому способствовало отсутствие донны Ассунты. Верная своей тактике, старая мегера сказалась больной и заперлась в своей комнате, рассчитывая пробудить в нас с Рикардо остатки совести. Надеюсь, наш весёлый смех и разговор, доносившийся из столовой, достаточно ее разочаровал. Больше всего меня беспокоило, рискнёт ли она поделиться своими подозрениями с племянником?

Стол накрыли на два прибора. Фаянс и серебро уютно поблескивали в свете свечей. Графин был полон драгоценного вина, в гранатовой темноте которого вспыхивали фиолетовые отблески. Двое лакеев, наряженные в одинаковые ливреи и красные чулки, время от времени появлялись в комнате, вносили очередное блюдо или канделябр со свечами, и снова бесшумно исчезали.

Еда, разложенная по тарелкам и соусникам, выглядела аппетитно, но я всё еще была немного чайкой, поэтому от запаха прожаренного мяса и тушёных овощей меня немного мутило. Хотелось нырнуть в канал, сцапать скользкую серебряную рыбешку и съесть ее вместе с костями. Увы, такова была оборотная сторона связи с Пульчино. Всякий дар — палка о двух концах.

Воздав должное жаркому и ветчине, Рикардо подлил мне ещё вина и улыбнулся:

— Даже не помню, когда мы в последний раз сидели вот так, по-семейному. Разве что в детстве. Помнишь, когда мы с отцом приехали в поместье на твои именины?

Его лицо улыбалось, но в глубине глаз светилась настороженность, как у дикого зверя.

«Понятно. Значит, тётушка всё же успела напеть ему в уши!»

Нарезая рассыпчатый сыр на мелкие кусочки, я небрежно пожала плечами:

— Конечно, помню. Отец ещё хотел оставить тебя немного погостить. Но ты был просто невыносим! Сначала сбежал от наставника и залез на дерево, потом попытался прокатиться на папиной лошади. Мама решила, что с двумя детьми ей в одиночку не справиться, они с отцом поругались, и вы уехали обратно.

Рикардо расхохотался сначала, затем погрустнел:

— Я действительно уделял мало внимания тебе и матери. Совсем замотался в делах. Не представляешь, как я об этом жалею! Но теперь всё будет по-другому, обещаю.

Под его тёплым взглядом я покраснела и зачем-то бухнула себе в тарелку пучок кресс-салата, который вообще-то терпеть не могу. Братская заботливость Рико меня растрогала. Но я никак не могла отделаться от мысли: мне почудилось, или в его голосе действительно слышалось облегчение?

— Тебе понравится в Венетте, — продолжал Рико. — Завтра же поедем прогуляться по каналам. Если что, гондола и Фабрицио в твоём полном распоряжении. А через две недели состоится праздник в честь Дня Изгнания! Я покажу тебе Дворец дожей и галереи Прокураций, потом сходим на ярмарку, поглядим гонки гондол на Большом канале... Азартная вещь, я тебе скажу!

— А нас пустят на «Бученторо»?

«Бученторо» — это церемониальная золотая галера, с кормы которой дож бросал в волны кольцо, скрепляя таким образом свой брак с морем. В свиту дожа при этом допускались только знатные патриции, тогда как всем остальным приходилось наблюдать это зрелище издалека, со своих лодок. Этот обычай возник триста лет назад, когда море защитило Венетту, прогнав от наших берегов алчных фиескийцев. С тех пор он неукоснительно соблюдался, хотя некоторые острословы любили пошутить насчет престарелого дожа и его вечно юной коварной возлюбленной, вдовы целой череды венеттийских правителей. Из всех развлечений, предстоящих в День Изгнания, церемония обручения особенно меня интересовала.

— Надеюсь, всё пройдет благополучно, — сказала я задумчиво, вертя в руках десертную ложку.

— Да, Августино Соренцо — наш нынешний дож — стар и глух, как пень, но, надеюсь, у него хватит сил, чтобы подняться на корму и произнести речь, — беспечно отозвался Рикардо. — Хотя кое-кто из сенаторов уже примеряет на себя золотую шапку, однако я заметил, что люди, облаченные властью, обычно чертовски живучи, так что дон Соренцо ещё поборется. Да и глохнет он лишь тогда, когда ему это выгодно.

Меня беспокоило не самочувствие дожа, а нечто другое, но я не стала спорить. Перед глазами возникли песчаные отмели острова Дито... Это место, где мутно-зелёные воды лагуны смешиваются с морскими волнами. Золотое пёрышко парадной галеры выглядело как пушинка на ледяной ладони Длинного моря, в любой момент готовой сжаться в кулак. Кое-кто считал обряд в День Изгнания символом нашего господства над морем, но я-то знала, насколько это «господство» было призрачным и условным. Море — это глухая бездна, безразличная к людям. Оно сыто дремлет под небом, но в любую минуту может показать свой оскал и смести нас с земли, как прилипший сор.

Замечание Рико насчет праздника напомнило мне о времени. День, намеченный для осуществления моих планов, неотвратимо приближался. Нужно было срочно найти кого-то, сведущего в астрономии, чтобы уточнить даты. И еще я приняла твёрдое решение всеми силами уклоняться от свадьбы. Мне очень понравился Энрике, и не хотелось бы причинить ему такое горе, оставив его вдовцом. Ведь я приехала в Венетту, чтобы умереть.

***

Спустя несколько дней я в сердцах сказала себе, что моя жизнь в доме Граначчи мало чем отличалась от прежнего монастырского затворничества. Несмотря на обещания, у Рикардо на следующий день не нашлось для меня времени. «Дела, сестричка», — пробормотал он, глядя куда-то в сторону, небрежно погладил меня по плечу и исчез. Фабрицио, правда, остался. Он предложил мне свои услуги, но рядом сейчас же возникла донна Ассунта с твёрдым намерением сопровождать меня всюду, куда бы я ни отправилась. Пришлось отказаться от прогулки и от посещения лавочек на Мерчерии, так как в присутствии старой мегеры это занятие не доставило бы мне никакой радости.

Я не слишком тяготилась одиночеством. Старый дом Граначчи оказался настоящей сокровищницей, каждый день преподносившей мне новые сюрпризы. Тёмные резные комоды из грушёвого дерева таили в своих ящиках рулоны мягчайших тканей таких ярких цветов, от которых мои светло-карие глаза казались золотистыми, как янтарь, а кожа мягко светилась. За стеклянными дверцами поставцов чинно поблёскивала дорогая посуда. Бродя по парадным залам, я иногда замирала на месте, когда заблудившийся солнечный луч вдруг выхватывал из полумрака фрагмент старой фрески или картины. Комнаты Джулии вообще походили на волшебную пещеру Али-Бабы, столько в них было чудесных вещиц, милых женскому сердцу: надушенные перчатки, затканные серебром шёлковые накидки, кружева, вуали, хрустальные флаконы с эссенциями... Раньше у меня никогда не было таких прекрасных вещей, и сейчас я наслаждалась ими, пока было время.

А вот Пульчино в Венетте не нравилось. «Рыбаки здесь хитрущие, — жаловался он, — часто привозят лежалую рыбу. Чайки наглые, не то что у нас на острове. Люди постоянно снуют вокруг. Мутят воду, грохочут тяжёлыми молотами, забивая сваи. Чем вам старая лагуна не нравилась? Раньше здесь были такие отмели с мягким песочком, болота, тростник, шепчущий на ветру, и солёные озера — красота! Нет, вам обязательно нужно все поменять, все переделать под себя...»

Когда на него находило угрюмое настороение, Пульчино мог ворчать вечно. Правда, нам нечасто удавалось спокойно поговорить, так как донна Ассунта следила за каждым моим шагом. Она больше не пыталась разоблачить меня перед слугами — видимо, беспокоясь о чести семьи, но куда бы я ни пошла, следом вскоре раздавался стук трости, и старческий дребезжащий голос вопрошал: «Джули? Ты здесь?»

У неё находилась для меня масса дел: помочь смотать шерсть в клубки, попробовать тесто для печенья, почитать книгу, обсудить новый рецепт... Просто удивительно, как она раньше справлялась, до моего приезда?!

— Я занята, тётя, — вежливо отвечала я, не желая устраивать прилюдные сцены.

— Но я столько лет тебя не видала, девочка моя, дай хоть налюбоваться тобой перед смертью, — жалобно стонала вредная старуха, дряхлея прямо на глазах. А у самой лицо так и светилось злорадством.

«Да ты ещё нас всех переживешь, противная карга!» Теткино двуличие бесило до невозможности, но при служанках я старалась придерживать язычок. Всем известно, что у домашних слуг самые чуткие уши. Глоток свободы выпадал мне только под утро, когда донна Ассунта поднималась и тащила свои грехи на исповедь. На моё счастье, набожность не позволяла ей пропускать ни одной утренней службы.

Рикардо не встревал в наши склоки, и вообще бывал дома довольно редко. Днём он был постоянно занят, а после ужина отправлялся куда-то вместе с Фабрицио. Моё ревнивое воображение услужливо рисовало тёмный переулок, скрытый от чужих глаз, потайную дверцу, отворявшуюся от условного стука, женскую фигурку, укутанную плащом, и долгие прогулки в гондоле под золотистой луной. Иногда, лёжа по ночам без сна, я слышала плеск весла возле нашей террасы и приглушённый говор — по воде звуки разносятся далеко...

Меня мучило любопытство. Так и подмывало расспросить Фабрицио, но я знала, что все гондольеры крепко берегут секреты своих молодых хозяев. Это было что-то вроде мужского братства. Мои расспросы его только позабавят. Что мне за дело, на каком канале синьор Рикардо изволит проводить короткие весенние ночи?

— Не о том ты думаешь, — упрекнул меня Пульчино на третий день моего роскошного безделья. — Лучше бы побеспокоилась о другом человеке. Знаешь, кто был тот мужчина с изуродованным лицом, который встретил тебя вместе с Рикардо?

Даже сейчас при одном воспоминании о незнакомце мне словно ледяной ладонью провели по спине.

— Понятия не имею! — раздражённо ответила я. — Какой-нибудь наёмный убийца, откуда мне знать!

В ответ Пульчино разразился хриплым клёкотом, способным довести нервного человека до трясучки. Чайки всегда так смеются. Я уже привыкла.

— А вот и не угадала! — судя по довольному тону, ему действительно удалось узнать что-то важное. — Наоборот, это такой человек, который не дает спать спокойно всем наёмным убийцам Венетты. Это Алессандро ди Горо, начальник графской охраны.

Я пожала плечами, хотя мой друг, находившийся за несколько миль, не мог меня видеть:

— Значит, у графа дурной вкус, если он может без содрогания каждый день смотреть на это лицо!

— Он просто трезво мыслит. Лучше прожить долгую жизнь с дурным вкусом, чем безвременно почить с хорошим! Говорят, за последние полгода на дона Арсаго было совершено два покушения, и он остался цел лишь благодаря талантам своего главного охранника. Похоже, что у нашего графа в Венетте больше врагов, чем блох на собаке! Тут уж не будешь критиковать человека за лицо, если к нему прилагаются светлая голова и умелые руки!

Слова Пульчино натолкнули меня на новую мысль. Я знала, что кто-то из венеттийских патрициев лелеял преступные замыслы против кьямати. Поэтому я и приехала сюда вместо Джулии. Кто-то хотел подчинить кьямати, чтобы заставить её искусство работать себе на пользу. Но мои подозрения были так слабы, что буквально таяли в воздухе. В своих фантазиях именно дону Арсаго я отводила главную злодейскую роль. Он имел большое влияние в городе, но влиятельного человека тоже можно загнать в ловушку. Справедливы ли мои подозрения? У Совета Десяти длинные руки... Кроме того, был ещё Совет Трёх — настолько тайный, что никто из сенаторов не знал точного состава его участников. Однако эти трое инквизиторов могли распорядиться жизнью любого патриция в городе.

Робкий голосок служанки прервал мои размышления:

— Там пришел синьор ди Горо, он хочет вас видеть.

«Лёгок на помине!» — ехидно фыркнул Пульчино. И исчез.

Я безразлично пожала плечами:

— Донна Ассунта все равно не позволит мне его принять, но спасибо, что сообщила.

Я подумала, что моя тётка-тюремщица живо спровадит незваного гостя. Чтоб ей лопнуть! Благодаря ей я фактически лишь сменила одну келью на другую!

Служанка ушла, но вскоре вернулась:

— Синьорита, он настаивает, что должен увидеть именно вас.

Я удивилась: похоже, графский посланник оказался очень настойчив! Девушка добавила:

— Он побеседовал с донной Ассунтой, после чего она заперлась у себя и заявила, что не выйдет до вечера.

Мой интерес к синьору ди Горо многократно возрос. Ловко же он умеет обращаться со старыми сплетницами! Не помешало бы взять у него пару уроков... Любопытство боролось во мне с опасением. Если верить Пульчино, этот господин мог доставить немало хлопот. Начальником охраны кого попало не назначат. С другой стороны, он принадлежал к графскому двору и мог рассказать кое-что интересное...

В конце концов, любопытство победило. Метнувшись к сундуку, я извлекла из его глубин роскошное платье, наверняка спрятанное Джулией подальше от тёткиных глаз. Нежно-сиреневое, сверху оно было отделано золотым шнуром и прозрачным газом, позволяя оценить красоту рук и плеч его обладательницы. По моим представлениям, ни один мужчина, увидев перед собой женщину в подобном платье, не стал бы расспрашивать ее о монастыре. Вообще, мысли о монастыре — это последнее, что придёт ему в голову.

«У синьора ди Горо своё оружие, а у нас — своё», — подумала я с внезапно вспыхнувшим озорством. Приложив к себе платье, подтолкнула растерянную служанку к двери:

— Ступай, скажи ему, что я выйду... но немного позже. Проводи гостя в салон, предложи ему вина. И пришли ко мне Лючию.

Из всех девушек Лючия наиболее искусно управлялась с моими волосами. Правда, она и возилась с ними неимоверно долго, но это ничего. Пусть графский пес не воображает, что я прибегу к нему по первому зову!

Я спустилась вниз через час с четвертью, вдоволь налюбовавшись своим отражением в зеркале. Шёлковое платье переливалось, мягко колыхаясь от каждого движения, длинные серьги тихо позванивали. Волосы, перевитые золотой лентой, я небрежно перебросила через плечо.

К сожалению, гость в салоне не метался от стены к стене, досадуя на бесцельно потраченное время, а спокойно сидел в кресле и смотрел на канал, как человек, привыкший к долгому ожиданию. При моем появлении он учтиво поднялся, шагнул мне навстречу... и ненадолго оцепенел.

Приятно, что наши с Лючией усилия не пропали даром. Настроение у меня сразу улучшилось.

— Синьора, — встрепенувшись, дон Алессандро поклонился, как человек, внезапно очнувшийся от сна.

— Вы так настойчиво хотели меня видеть. Для чего же?

— Представляете — забыл, — ответил он простодушно. И улыбнулся.

Правда, из-за шрама улыбка вышла кривой и недоброй. «А ведь если бы не это увечье, он был бы даже красивым», — мелькнула неожиданная мысль. У него было твердо очерченное, несомненно привлекательное при всей жёсткости лицо. Большие серые глаза под густыми прямыми бровями смотрели доброжелательно и открыто. Заметив, что я вздрогнула, он незаметно отступил от окна, так чтобы искалеченная половина лица оказалась в тени. Должно быть, ему часто приходилось прибегать к подобным уловкам. Меня кольнуло сочувствие.

Я усадила его за стол и предложила гостю миндальное печенье, к которому сама пристрастилась в последние дни. В монастыре нас таким не баловали!

— Как вы находите Венетту? — спросил он.

— У меня еще не было времени познакомиться с городом. В этом доме так много дел! Сразу видно, что его давно не касалась женская рука.

Я надеялась, что пожилая кухарка, хлопотавшая с чайным подносом, донесёт мои слова до ушей донны Ассунты, и та взбесится от злости. Синьор ди Горо поспешно потянулся за чашкой, пряча улыбку. Словно он разгадал мой коварный замысел.

— Ну, нельзя же вечно сидеть взаперти. Поверьте, в Венетте есть на что посмотреть!

Пока мы обменивались любезностями, я раздумывала, как бы незаметно перевести разговор на его сюзерена. Но мой гость неожиданно сам поднял эту тему:

— Через два дня дон Арсаго устраивает приём...

— Боюсь, синьор, что моё присутствие будет там неуместно, — отказалась я, намекая на траур.

В действительности я просто боялась встретиться с этими людьми лицом к лицу. Хотя Пульчино от души бранил меня и называл трусихой, мне сначала хотелось собрать побольше информации.

— Очень жаль. Вы стали бы украшением этого вечера.

От неподдельного восхищения, прозвучавшего в его словах, мне стало не по себе. Наш разговор свернул куда-то не туда, и я при всём желании не могла придумать, как исправить положение. Мысли разлетелись, сердце колотилось так, будто я взобралась на колокольню без передышки. Первый раз в жизни я была наедине с мужчиной — если не считать того «семейного» ужина с Рикардо — но с Рико я чувствовала себя легко и уверенно, а присутствие Алессандро отчего-то вызывало чувство острой неловкости.

Над Большим каналом сгустились вечерние тени. Ярко горящий канделябр превращал уголок комнаты, где мы сидели, в уютный островок света, делая окружающую темноту еще глубже. Кухарка давно ушла, и в доме вообще не было слышно никакого движения. Мы были одни. Склонившись, Алессандро почтительно взял мою руку, которая вся утонула в его широкой ладони. Поднёс к губам, не сводя с меня смеющихся глаз. Осторожно провел большим пальцем по ладони. Получилось нежно. Я вспыхнула, но руку он выпустил не сразу.

— У вас мозоли на ладонях, — сказал он доверительно и тихо. — Я наблюдал за вами с самого начала. Кисти рук загорелые, как и лицо под этими дурацкими белилами. Скажите своей служанке, чтобы не смела вас уродовать, они вам не идут. А плечи, руки и шея — чистейшей белизны...

Под его пристальным взглядом мне захотелось завернуться в мантилью. Нет, лучше в плащ-домино! Чтобы ни одного клочка кожи не было видно! Он же невозмутимо продолжал:

— Такой загар бывает у монашек, у «серых сестер», занятых грязной работой. Вы жили в монастыре, это очевидно. Но не ради обучения, как патрицианка, а как простая послушница. Вам пришлось бежать? Почему? С вами плохо обращались? Скажите! Быть может, я смогу помочь...

Меня словно окатили ледяной водой. Что называется, доигралась! Каким-то чудом этот проклятый графский сторожевой пёс ухитрился вызвать во мне чувство абсолютного доверия, я расслабилась и забыла об осторожности. Прав был Пульчино — с ним нужно держать ухо востро! Разозлившись на себя, я резко выдернула руку. Лицо под белилами горело так, что хотелось немедленно умыться.

— У меня нет никаких секретов, заслуживающих вашего внимания, — отчеканила я, глядя ему в глаза.

Синьор ди Горо даже бровью не повел.

— Если когда-нибудь вам понадобится помощь...

— ...то прежде всего я обращусь за ней к своему брату! И уж никак не к постороннему мужчине!

Мой собеседник наконец-то понял, что зашел слишком далеко. Он поспешно поднялся:

— Да, конечно. Простите, что отнял у вас столько времени.

Через минуту его шаги слышались уже на террасе. Судорожно сцепив пальцы, я ловила каждый звук, доносившийся снаружи, и выдохнула с облегчением, только когда различила плеск воды и приглушенный разговор с лодочником. Всё. Уехал.

«Нет уж, больше никаких разговоров наедине с этим человеком!» — твёрдо пообещала я себе. Эта добыча мне не по зубам. Слишком многое он подмечал своими серыми глазищами, потом что-то складывал в уме и выдавал неожиданные предположения, слишком близкие к истине. Очень опасный тип!

Когда Рикардо вернулся, он так и нашёл меня в салоне, сидящую в темноте рядом с давно погасшим канделябром.

— Джулия? — удивился он. — Что с тобой?

— Да так... задумалась.

— Ты слишком много сидишь дома, — энергично заявил брат, зажигая свечи на комоде и в напольных светильниках. Комната снова наполнилась мягким светом. — Послезавтра граф дает большой обед, и ты там будешь.

Ну вот, и он туда же! Я с досадой поморщилась:

— Нет, зачем! Мне это ни к чему.

— Да, Джулия. Ведь дон Арсаго пошёл тебе навстречу и согласился отложить свадьбу? Теперь наша очередь уважить его просьбу. Это называется «компромисс».

— Но я же в трауре. Что скажут люди?

Рикардо молча посмотрел на меня долгим взглядом. Внимательно оглядел пышное платье, взбитые волосы и блестящие украшения. Я покраснела.

— Оденься поскромнее, вот и всё. Дон Арсаго сам сказал, что твоё присутствие очень желательно.

Поспешно ретировавшись к себе в комнату, я подошла к зеркалу. В нем отражалась разряженная девица, увешанная побрякушками, в вызывающе ярком платье с бесстыдно оголёнными руками. Я вспомнила, как вела себя с Алессандро — и мои щёки вспыхнули от стыда. Кокетничать пыталась! Идиотка. А он смотрел и видел меня насквозь...

Мне было невыносимо стыдно. Хуже всего, что мы наверняка встретимся в доме Арсаго! Вдруг он расскажет другим гостям... Хотя нет. Почему-то я была уверена, что синьор ди Горо не скажет ничего ни Рикардо, ни кому-то другому. Не станет позорить меня перед всеми.

Глава 4

Когда мы с братом сели в гондолу, солнце уже садилось на западе, окрашивая небо и воды лагуны в одинаковый розово-палевый цвет. В усталом вечернем свете лица домов смягчились и подобрели. Темнота в каналах сгустилась плотнее, а крыши, наоборот, запылали яркой рыжиной. Печальный и задумчивый, город гляделся в тихое водное зеркало.

На причалах возле домов зажигали факелы. Издали ветерок донёс до нас запах гари, померанцевых деревьев и мягкий струнный перезвон. Я зябко куталась в накидку, подбитую куньим мехом. Рикардо сидел, подперев голову кулаком, и смотрел на воду. За всю дорогу он не произнес ни слова.

Особняк дона Арсаго весь светился в сумерках, как ларец, полный сокровищ. Из окон верхнего этажа доносились звуки музыки и голоса, эхом разносившиеся под колоннадой. За несколько дней, проведенных в доме Граначчи, я успела немного свыкнуться с роскошью, но этот дворец всё равно поражал своим великолепием и своеобразной мрачной эстетикой. Можно было подумать, что мы попали в замок какого-то подводного короля.

По углам вестибюля стояли алебастровые фазы, выточенные в виде фигур осьминогов. Полы были сделаны из истрийского камня, гладкого и блестящего, как вода. Драгоценные колонны из мутного молочного стекла с вкраплениями меди вздымались к потолку, похожие на струи фонтана. Я посмотрела наверх. С потолочной лепнины тянули свои щупальца чудовищные медузы и полипы, со стены скалилась акулья голова, глядя мимо меня пустыми черными глазами. Рассматривая ее, я вдруг ощутила, как чей-то другой взгляд яростно сверлит мне спину. Беглый осмотр холла не дал никаких результатов. Здесь решительно негде было спрятаться! Рикардо уже ушел вперёд, лакеи находились снаружи, встречая другую барку с гостями, так что в холле я была одна. Тишину нарушало лишь потрескивание светильников, озаряющих фрески на дальней стене. Картина производила сильное впечатление. Очевидно, дон Арсаго был поклонником батальных сцен, а на эту картину художник не пожалел красной краски. Может, этот сюжет прославлял какие-то деяния предков Арсаго? От картины словно исходила волна мутной ярости; зрелище распоротых животов, вываленных внутренностей и отрубленных голов вызывало у меня тошноту. Вместе с тем проклятое полотно обладало какой-то чудовищной притягательностью. Я с усилием отступила на шаг, потом ещё на один — и всё никак не могла отвести взгляд.

— Джулия?

Я вздрогнула. Сверху на лестнице показалась высокая фигура Рикардо.

— Куда ты пропала? Пойдём скорее.

Мой брат снова скрылся в дверях. Оторвавшись наконец от проклятой фрески, я поспешила следом за ним. Вдруг какая-то тень метнулась от дальней стены и мгновенно скрылась в проходе под лестницей. До моих ушей донёсся дробный топоток, будто пробежал ребенок. С бьющимся сердцем я замерла на середине лестницы, пытаясь справиться с необъяснимым ощущением липкого страха. Этот дом мне определённо не нравился.

***

Я еще пыталась прийти в себя после шокирующей встречи с искусством (той фреской в вестибюле), когда нетерпеливый братец затащил меня в угол гостиной.

— Давай я быстренько расскажу тебе, кто есть кто из гостей, чтобы ты не попала впросак. Прежде всего, нужно будет представить тебя донне Арсаго. — Он указал на бледную, немощную с виду женщину, которая стояла рядом с другой дамой, пышнотелой и яркой, разряженной в пух и прах. В отличие от молчаливой графини, вторая дама беспрестанно болтала и улыбалась, её зубы и драгоценности напористо поблескивали в свете свечей. Рядом с ней графиня казалась блёклой и истончённой, как привидение.

— ...Дон Арсаго её в грош не ставит, так что не тушуйся, если ты ей не понравишься, но всё-таки следует проявить к ней уважение, — наставлял меня брат. — Дальше. Та черноволосая красотка рядом с графиней — это Джоанна Сакетти. Бывшая пассия графа. Ненавидит его со всем пылом оскорбленной женщины, но вслух ни за что не признается. А вон тот лисоподобный синьор в чёрном берете, с острой бородкой — её муж. Бывший сенатор Джакомо Сакетти.

— И он тоже здесь? — удивилась я. — А он знает, что его жена раньше... ну...

— Все знают. Но упаси тебя боже хотя бы намекнуть об этом! Их дочь, Инес, тоже сегодня здесь. Видишь блондинку, притихшую за спиной у Джоанны? Это она. В отличие от маменьки — скромница и молчунья, но я бы ей не доверял. Подозреваю, что в этом омуте водится немало чертей.

— А как зовут вон ту синьору в красном? — спросила я с любопытством.

Девушка, которая привлекла мое внимание, кроме яркого платья выделялась необычайно свободными манерами. Сейчас она непринуждённо объясняла что-то пожилому синьору в коричневом плаще с меховой оторочкой.

— Это Бьянка. Бьянка Санудо...

Мечтательные нотки в голосе Рикардо заставили меня насторожиться.

— Её отец, синьор Санудо, служит управляющим у дона Арсаго. Люди шепчутся, что он сильно сдал в последнее время, так что дочь вместо него следит за делами и проверяет счётные книги. Кое-кто поспешил донести эти сплетни до графа. А дон Арсаго, представляешь, заявил, что такой разумной девице он без колебаний доверил бы всю казну!

— Я бы на его месте поостереглась, — хмуро бросила я в ответ. — Не думаю, что синьора склонна к экономии. Одно её платье из венеттийского шелка стоит не меньше двухсот дукатов, не говоря уже об украшениях!

— Завидуешь, сестренка? — ухмыльнулся Рикардо.

— Угу. Восхищаюсь.

Я с грустью оглядела свой чопорный тёмно-синий наряд. Из украшений — одни только ониксовые четки, волосы гладко зачесаны под покрывало. Но даже в таком монашеском виде моё присутствие здесь многие сочли бы неприличным: ведь я только что потеряла мать! К счастью, донна Ассунта, продолжавшая меня ненавидеть, нарисовала мне вместо лица такую маску, что рядом со мной любой покойник показался бы воплощением здоровья и красоты. При взгляде на меня никто бы не усомнился, что я не только потеряла близкого человека, но и сама стою одной ногой в могиле.

— Хм, интересно, а он что здесь делает? — пробормотал Рикардо, указав на плотного темноволосого мужчину с высокомерным костистым лицом. — Это Фальери, один из нуворишей. Они с графом никогда не ладили...

Я кое-что слышала о стычках «новой» и «старой» знати в пёстром венеттийском обществе. Двое мужчин, похоже, продолжали какой-то старый спор:

— Вы привыкли считать Венетту королевой моря, — напирал Фальери, — но теперь уже не те времена. Всё, баста! Золотому грифону пора выбираться на берег. Из-за войны с тарчами мы потеряли крепости на пути в Ханаан, и теперь вся восточная часть Срединного моря для нас закрыта! Кроме того, с тех пор как лозитанцы открыли морской путь в Бхарат, центр торговли необратимо сместился на север. Нам больше нечего ловить на море!

— Ну что вы такое говорите, синьор Фальери, — с улыбочкой вмешалась Джоанна Сакетти, исключительно с целью обратить на себя внимание. — Неужели Кашми и Магадха перестанут торговать с нами? Как же мы тогда будем обходиться без их прекрасных шалей, шёлка и жемчугов, скажите на милость?

Дон Арсаго хмуро отвернулся от Джоанны, не обращая внимания на расточаемые улыбки.

— Вместо того чтобы ловить удачу у дальних берегов, нам следует заняться торговлей на континете, — развивал свою мысль настырный синьор. — Пора, пора переделывать корабли в амбары и винные прессы, распахивать фермы, вкладывать деньги в terra firma...

— Для этого нам понадобится прежде всего прочный мир с Лигой Четырех и северными герцогствами, — раздражённо бросил дон Арсаго, давая понять, что этот спор слишком затянулся. — Какой смысл нам вкладывать деньги в спорные земли, если мы каждую минуту рискуем их потерять?

Спор о судьбах Венетты увял сам собой, когда торжественная процессия слуг внесла с кухни блюда с яствами, и графиня распорядилась пригласить всех в столовую.

Глядя на этот стол, я прикинула, что такого количества еды нашему монастырю хватило бы на целый месяц. Здесь была жареная дичь во всех видах, целые пирамиды из окороков и колбас, остро пахнувшие соусы в маленьких кувшинчиках... Скатерть украшали охапки нарциссов и фиалок, распространявшие нежный аромат. В серебряных ведерках охлаждалось вино: бледно-желтое монфьоре, цветом похожее на зимнее солнце, и трентино, отливающее зеленью в бокале, с терпким и свежим вкусом. Гости оживились, рассаживаясь по местам. Только донна Джоанна молчала, обиженно поджав губы. Её полные щеки и широкое декольте, прикрытое газовой вуалью, порозовели от гнева. Инес, сидевшая рядом с матерью, что-то тихо шептала ей на ухо.

По правую руку от меня сидел Энрике, дувшийся на меня за то, что я гораздо больше внимания уделяла другому собеседнику — синьору Фалетрусу. Хрупкий, немолодой мэтр Фалетрус был при дворе графа кем-то вроде доктора и астролога одновременно. Зато он прекрасно разбирался в астрономии, и мне было жизненно важно поговорить с ним — только, естественно, не при всех. Был здесь и Алессандро ди Горо, почтительно кивнувший мне издалека. За сытыми, лоснящимися лицами других гостей мы с ним почти не видели друг друга, что меня только радовало.

Рикардо тоже сидел далеко от меня, и вообще, сдав меня на руки жениху, он тут же превратился в верного пажа прекрасной синьоры Бьянки. Против воли я то и дело поглядывала на них. Рико усиленно распускал хвост, но пока что его обаяние бессильно разбивалось об эту неприступную крепость. Девица неохотно цедила слова и почти не смотрела в его сторону. Я недоумевала, почему мужчин вечно тянет к таким синьорам — холодным, насмешливым, с острым, как нож, языком? «Не такая уж она и красавица». Алый цвет платья синьоры Бьянки, хоть и шёл к её дерзким своевольным манерам, был слишком ярким обрамлением для её пепельных волос и бледного русалочьего лица.

Имя «Джулия», внезапно прозвучавшее за столом, выдернуло меня из омута ревнивых мыслей. Двое гостей поднялись с места, намереваясь произнести речь. Это был синьор Фальери и другой сенатор в драгоценном плаще, отделанном мехом. Оба, улыбаясь, смотрели на меня.

— ...и по случаю помолвки мы хотели бы преподнести подарок прекрасной синьоре Джулии, невесте сына нашего любезного хозяина. Надеюсь, она не откажется принять нашу скромную дань её таланту, добронравию и красоте!

Поздравления и тосты зазвучали со всех сторон. Энрике, положив ладонь поверх моей, ласково сжал мои пальцы. Я сидела как на иголках. Подарок? Что ещё за подарок? Надеюсь, нас не собираются обвенчать прямо здесь?!

Двое слуг, пыхтя и отдуваясь, еле втащили в зал огромный ящик размером с паланкин, накрытый узорчатым полотнищем. Ого! Покрывало сдернули — и моё чувство радостного предвкушения тут же растаяло. Внутри оказалась клетка из прочных металлических прутьев, в глубине которой скорчилось какое-то существо.

Тесная дружба с Пульчино внушила мне ненависть к клеткам. Теперь я знаю о них намного больше — и тем сильнее их ненавижу. Тем временем скользкая куча, застывшая в углу клетки, зашевелилась и вдруг пружинисто развернулась, метнувшись вперед. Серые лапы с перепончатыми пальцами вцепились в прутья, отчего клетка задрожала, а гости отшатнулись на стульях. Слуги, не будь дураки, отскочили в сторону. Над покатыми плечами чудовища поднялась лысая вытянутая голова с провалившимися щеками и уродливой щелью рта. Засветились жёлтые точки глаз, в которых постепенно разгорался нехороший огонек.

«Это же паурозо или, как её называют местные рыбаки, каменная горлодёрка!» Я онемела от изумления. Господи боже, да зачем она мне и, главное, где они ухитрились её раздобыть?! Раньше горлодёрки еще встречались на отдаленных рифах около Дито, но теперь их и там не найти, слава мадонне! Рыбаки люто ненавидели этих тварей, и было за что. Когда в лагуне пропадала рыба, голодная горлодёрка подбиралась к рыбачьим посёлкам. За ночь она могла перетаскать весь улов, а то и хозяином закусить, если ослабела от ран или если у нее имелся голодный выводок. Внешне она неуклюжа, похожа на огромную лягушку, покрытую отвратительной бурой слизью. Но бросается стремительно, как змея — и мгновенно вцепляется в горло. Оттого и прозвание. Правда, некоторые считали, что горлодёрок прозвали так из-за песен. На рассвете, когда лагуну затягивает туман, они поют. Тянут и тянут на одной ноте — певуче, неторопливо. Завораживающе. Невозможно противиться этому зову. Вот представь, ты сидишь в лодке, радуешься улову, а твоё весло само незаметно подталкивает лодку к маленькому островку, один вид которого навевает дремоту... Потом очухаешься спустя час посреди бухты, уже без рыбы. И это ещё в лучшем случае. В худшем — всплывёшь в виде трупа где-нибудь у берегов Дито, и даже родичи тебя не опознают.

Вот такие они, горлодёрки. Сомнительный свадебный подарок, прямо скажем. Внезапно меня прострелила догадка: «Это же проверка!» Быстрый взгляд, брошенный на графа, подтвердил мои подозрения. Многие сенаторы знали, что Джулия Граначчи обладала даром кьямата и, значит, могла найти общий язык с любой бессловесной тварью. А насчёт меня, кажется, возникли сомнения. То ли донна Ассунта проболталась, то ли синьор ди Горо поделился с сюзереном своими догадками... Сенаторы, улыбаясь, посматривали на меня, но за их фальшивыми улыбками скрывалась расчётливая безжалостность. Я покосилась в сторону Алессандро — тоже, поди, злорадствует! — и наткнулась на горящий встревоженный взгляд. Начальник охраны сейчас же поднялся:

— Мне кажется, здесь неподходящее место для демонстрации искусства кьямата. Слишком опасно для всех.

— Да полно вам, — отмахнулся граф. — Эту тварь поймали два дня назад, она еле дышит.

Даже над горлодёркой нельзя так издеваться. Я решительно направилась к клетке. Алессандро бессильно обернулся к Рикардо, но тот лишь ухмыльнулся, подмигнув мне вслед:

— Ни один из Граначчи не струсит перед какой-то жабой. Покажи им, сестрёнка!

Жёлтый немигающий взгляд уставился на меня из-за прутьев — и моя голова чуть не лопнула от ядовитой злобы, хлынувшей густым потоком. Чужое сознание, заключённое в жутковатых круглых глазах, металось передо мной комком хищной остервенелости. Даже прикоснуться к нему было страшно. «Тише... — попыталась я достучаться. — Я не сделаю тебе хуже». В ответ хищница яростно ощерилась пересохшими губами.

— Принесите воды, два ведра, — бросила я одному из слуг. — Вы что, с ума сошли? Её нельзя так долго держать на воздухе!

Горлодёрки могут довольно долго оставаться на суше, но эта, судя по сморщенной посеревшей коже, покрытой сухими струпьями, провела без воды больше суток. Болваны пустоголовые! Мою просьбу выполнили мгновенно. Рядом с клеткой плюхнулись два ведра, полных до краев, а слуга проворно отбежал подальше.

«Хочешь получить воду — замри и не двигайся».

Медленно, стараясь не делать резких движений, я отперла клетку и просунула ведро внутрь. Тварь следила за мной, не отрываясь. Даже воздух между нами звенел от напряжения. Я больше не пыталась наладить контакт, моих сил еле хватало, чтобы просто удерживать её на месте. В ужасающей, бездыханной тишине столовой было слышно, как звякнула дверца клетки. Онемевшими пальцами я пыталась задвинуть в пазы заклинивший железный штырь... Чья-то рука легла сверху, и засов легко встал на место. Дон Алессандро! А я и не заметила, как он оказался рядом. Второе ведро я попросила вылить на клетку сверху, и плевать, что вода зальет начищенный пол. Подотрут, слуг здесь достаточно.

— Довольно! — хмуро сказал Алессандро, снова набросив на клетку покрывало. Изнутри доносился плеск и довольное урчание. Я, не торопясь, проверила надежность засова и только потом позволила себе оглянуться. Ладони дрожали, спина взмокла от пота, но вряд ли гости это заметили, настолько все были поражены. Оба сенатора казались смущёнными. Дон Арсаго весь лучился от удовольствия и смотрел на меня, как на любимую дочь. Рикардо что-то тихо шептал на ухо синьоре Бьянке, в лице которой наконец-то мелькнул проблеск интереса. Я мысленно вскипела: дорогой братец мог бы проявить ко мне и побольше участия! Развернувшись, я гордо прошла мимо них, спеша поскорее вернуться за стол, пока мне не отказали дрожащие ноги. Энрике, необычайно взволнованный, встретил меня с облегчением:

— Дорогая Джулия, ваше искусство поистине поразительно! Не сомневаюсь, что вы способны укротить любое чудовище! — произнес он галантно. Однако в его быстром взгляде и суетливых неловких движениях я отчетливо видела страх.

Интересно, кого он боялся? Отца? Или хищника, запертого в клетке? Или может... меня?

— Не любое. Некоторых можно только убить, — улыбнулась я своему жениху.

Глава 5

Наш город стоит на костях дуба, вяза и лиственницы: глубоко в ил и песок вонзаются крепкие сваи, которые служат опорами для будущих зданий. Наши пышные особняки — словно крона мертвого леса, уходящего корнями в зыбкое дно лагуны. Однако некоторые до сих пор верят, что Венетта покоится на спинах чудовищ. Недаром один из кварталов называется Дорсодуро — «крепкая спина». Кто знает, что дремлет в лагуне под безмятежной зеркальной гладью?

Мыслями я снова была в крипте нашего монастыря на Терра-деи-Мираколи, пол которой с одной стороны наклонно уходил под воду, проваливаясь в темный омут, а вдоль всей стены тянулся барельеф с изображениями Тех-кто-живет-под-волнами. Все они были здесь. Водокрут с чудовищно длинными щупальцами, которыми он мог легко переломать кости взрослому человеку. Левиафан, «заставляющий море пениться, подобно кипящему котлу», как написано в псалме. Бешено извивался скрюченный кистеног, рядом с ним скалилась зубами-иглами длиннотелая моррена. Взгляд мой скользил от потолка к полу, словно погружаясь в глубины моря. В верхней части барельефа художник изобразил тех, кого видел собственными глазами, и их образы были запечатлены с детальной скрупулезностью. Однако чем ниже опускался взгляд, тем чаще он выхватывал из темноты диковинных чудищ, давно уже канувших в область преданий. Эти были нарисованы более схематично. Игольчатый живоглот, раздувшись как шар, пожирал добычу. Две сцепившиеся горлодерки дрались из-за рыбины. Наконец, возле самой воды на стене был высечен Хорро, Глубинный ужас, дышащий в унисон с морем, просыпающийся при полной луне, чей гнев мог отправить в пучину целую флотилию кораблей.

Косые лучи света, проникая сквозь отверстия в потолке, отражались от воды, играя бликами на стенах, отчего казалось, что каменные щупальца, когти и плавники шевелятся, ворочаются, стиснутые рамками барельефа.

В любой из базилик Венетты можно найти какую-нибудь легенду о море. «Чудесный улов рыбы», «Хождение по водам», «Укрощение бури». На стене церкви Сан-Джакомо изображен святой Николай, стоящий на спине морского змея. Однако наибольшей популярностью пользуется сказание о подвиге святой Виадоры.

Я столько раз читала и слышала эту легенду, что она как живая стоит у меня перед глазами. В тот день, триста лет назад полководцы Фиески разбили наш флот и подошли к самому городу. По Венеттийскому заливу, словно голодные хищники, шныряли фиескийские галеры. В гавани Сан-Николо собирались отряды: устраивали завалы из бревен, натягивали цепи, чтобы преградить путь врагу. Старый дож Андреа Гримани скончался от горестных вестей, и колокола на главном соборе глухими протяжными звуками возвестили о его смерти. Казалось, что республика умрет вместе с ним. Тогда юная Виадора, монахиня с острова Терра-деи-Мираколи, вошла в море, чтобы призвать Тех-кто-живет-под-волнами.

Город сотрясли подземные толчки. Старый мост Арженто рухнул, как и несколько домов возле набережной, а каналы позеленели от прилива морской воды. Стремительно налетела буря, словно вырвавшись из набухшей тучи. Море вспенилось горбами, и в черных провалах между волнами можно было разглядеть то гладкую черную спину, то оскаленный рот, то страшные щупальца, похожие на бешеных змей. На глазах ошеломленных людей, столпившихся на берегу, длинные скользкие жгуты взметнулись вверх, оплели флагманский корабль фиескийцев, и тот медленно, словно нехотя, завалился набок, а потом скрылся в пучине. Остальные корабли разметало по гавани, как прищепки в лохани. Город словно сошел с ума. Ликующие крики и победные звуки труб мешались с воплями ужаса.

На церковных фресках Виадора представала величественной, высокой женщиной, облаченной в лазоревые одежды. Но здесь, в тайной крипте монастыря Терра-деи-Мираколи, скрытой от чужих глаз, неизвестный художник изобразил все как есть. А согласно обычаю, девушке-кьямати надлежало входить в воду в том виде, в каком она вышла из чрева матери, то есть нагой.

На стене, оживая в загадочных переливах водяных бликов, маленькая монахиня, совсем еще девочка, едва переступившая порог созревания, бестрепетно стояла перед живой скользкой глыбой размером с фелуку. Яркие краски не потускнели от времени. Тоненькая угловатая фигурка девушки на фоне темных волн с клочьями седой пены словно светилась.

Сидя в крипте и слушая тихое дыхание моря, я размышляла о том, что художнику не хватило храбрости изобразить всю легенду целиком. Наверное, она казалась ему чудовищной. Ну, он же не был кьямати. Второе правило, которому нас учили, гласило: морю чуждо понятие справедливости, оно отзовется (если вообще отзовется) на те чувства, которые найдет в сердце зовущей. Поэтому ради собственной безопасности, прежде чем опускать руки в священные воды, следует научиться очищать свой разум от зла.

Виадора призвала живущих-под-волнами с гневом и ненавистью в сердце, желая сгубить фиескийцев, — и была растерзана теми, кто откликнулся на ее зов. Зато она спасла город.

Я, конечно, была не так сильна. Но после долгих часов бдения в крипте, постов и медитаций море все же откликнулось мне. Я надеялась, что оно придет на помощь, когда наступит время отомстить и защитить двух дорогих мне людей. Пусть даже такой ценой.

***

Обед в доме Арсаго закончился. Стол, разоренный гостями, был похож на пляж после шторма, на котором, словно ловкие крабы, суетились безмолвные лакеи. Общество переместилось в салон, куда на подносах принесли кофе — новомодный горький напиток с чарующим запахом, навевающим мечты о горячих пустынях и восточных сказках. Я же, потихоньку покинув остальных дам, вышла на террасу.

После происшествия с паурозо мне нужно было недолго побыть одной, чтобы прийти в себя. Я видела, как «подарок» со всеми предосторожностями погрузили в лодку и отправили к дому Граначчи. «Вот Ассунта обрадуется!» — подумала я не без ехидства. Может, мне повезет, и она запрется в комнате еще на неделю?

Запрокинув голову, я любовалась бархатным ночным небом. Ночной ветерок холодил влажную кожу, от крепкого прохладного воздуха закружилась голова. Ночь слегка посеребрила верхушки кипарисов, внизу невидимая вода в канале перешептывалась с замшелыми ступенями.

— Значит, вы все же владеете колдовским искусством!

Я вздрогнула. Из темноты на свет факелов выступила знакомая стройная фигура Алессандро. Сегодня он даже соизволил сменить свой обычный черный дублет на темно-синий, правда, того же глухого покроя, без всяких украшений.

Я приветливо улыбнулась:

— Теперь, надеюсь, вы не сомневаетесь, что я и есть настоящая Джулия Граначчи?

В колеблющемся свете факелов его лицо было плохо различимо, но я кожей чувствовала его изучающий взгляд. Наверняка обдумывает что-то, сравнивает старые догадки с новыми открывшимися фактами. Ну-ну. Меня не так-то легко поймать!

После нашей последней встречи я тоже успела кое-что разузнать благодаря Пульчино, который принес в клювике кое-какие сведения. Алессандро ди Горо с детства жил в доме дона Арсаго. Его отец погиб вместе с синьором Граначчи в те далекие дни, когда в начале правления дожа Соранцо кучка патрициев вознамерилась оттеснить дона Арсаго от власти. Заговорщики напали на него в храме с кинжалами, добавив к предательству грех святотатства, однако графу повезло — он остался цел. Зато двое его самых преданных сторонников погибли. Вероятно, в память о заслугах отца граф приблизил к себе сына. Он принял Алессандро в свою свиту и положил ему неплохое жалованье, но тот все равно жил как монах в миру. Не сорил деньгами в игорных домах, не рядился в бархат и кружева, питая слабость только к хорошему оружию. Мечом и кинжалом владел отменно. Уж не знаю, кто ухитрился наградить его шрамом, но нынешняя репутация его была такова, что даже брави отказывались принимать заказы на этого человека. В привычках дон Алессандро был скромен, женщин сторонился, что неудивительно, с таким-то лицом. Интересно, почему он не носит маску? И это в Венетте, где традиция маски священна! Такое впечатление, будто он нарочно старался усложнить себе жизнь.

— Рад, что вы еще можете улыбаться, — покачал головой синьор ди Горо. — Как у вас вообще хватило духу сунуться к этой твари?! Я уж собирался прийти вам на помощь...

— Я заметила, как вы придвинули к себе ту миску из-под оливок. Поди сто раз пожалели, что в гостиную не принято приходить с оружием! — поддразнила я его.

Алессандро только пожал плечами:

— Ваза показалась мне достаточно тяжелой.

Меня распирало от смеха. Наверное, сказывался пережитый испуг. Я не выдержала и рассмеялась:

— Да вы герой! С миской оливок против паурозо!

— Смейтесь, смейтесь! Мадонна, да половина гостей готова была умереть от страха, хотя они сидели далеко от клетки!

— Ну, меня же этому учили, — отсмеявшись, всхлипнула я. — Умение справляться со страхом — это третье правило, которому учат каждую кьямати.

«Каждый день в свое время ты спускаешься в крипту и ждешь. Ты не знаешь, кто выйдет к тебе из воды. И выйдет ли кто-нибудь вообще. И когда оно изволит явиться. Но что бы ни пришло к тебе из моря, ты должна принять это».

Начав рассказывать, я уже не могла остановиться:

— Есть два вида страха, вы знаете? Есть знакомые, понятные страхи — у каждого свои. Но хуже всего — боязнь неизвестности. От знакомых страхов помогают упражнения и медитации. С неизвестным справиться сложнее. Как вы думаете, для чего мы записываем и сохраняем имена, облик, повадки всех живущих-под-волнами, когда-либо выходивших на поверхность? Чтобы научиться защищаться? Нет, от этих существ нет защиты. Но так мы словно приближаем их к себе. Делаем их более понятными. Если существо, которые ты впервые увидишь сквозь толщу воды, будет тебе хоть чуточку знакомо — меньше вероятность, что ты потеряешь голову от страха.

— Да, — задумчиво произнес Алессандро. — Это я понимаю.

Он протянул на свет правую ладонь. Я заметила, что ее тоже пересекали уродливые шрамы, а два пальца срослись криво, так и оставшись скрюченными.

— С самого детства я боялся не смерти, а вот этого — беспомощности, слабости, увечья. Этот страх висел над моей головой, как грозовая туча. Но когда несчастье действительно случилось... оказалось, что огромный страх рассыпался на мелкие понятные задачи. Сколько времени можно выдержать без опия? Сколько раз в день придется мучить руку упражнениями, прежде чем пальцы снова обретут подвижность? Так и вышло, что страх постепенно рассеялся. Хотя ситуация не стала от этого более приятной, конечно.

Мы помолчали. Лицо моего собеседника почти таяло в темноте. Наверное, это придавало ему уверенности.

— И все же, — задумчиво продолжал он, — несмотря на ваш опыт, несмотря на всю подготовку, ваше искусство остается опасным. Вчера я узнал, что неделю назад на Терра-деи-Мираколи погибла девушка. Как раз, когда вы сюда приехали. Одна из послушниц.

«Разведал все-таки!» Я махнула рукой — надеюсь, с достаточной небрежностью:

— Вам рассказали рыбаки? Ну что вы. Это просто слухи.

Дон Алессандро, однако, смотрел недоверчиво. Прямые брови упрямо хмурились. Под его пристальным взглядом я попыталась улыбнуться, но вышло не очень:

— Про кьямати ходит немало пугающих сказок. Не стоит думать, будто камни в нашей крипте пропитаны кровью невинных девушек. Я помню легенды о святых, о Виадоре, но мне кажется, что с течением времени море постепенно засыпает. Оно все реже откликается нам. Можно несколько лет провести в монастыре и так и не встретить никого, кто ответил бы на твой зов.

— То есть во время вашего пребывания на Терра-деи-Мираколи не было никаких... несчастных случаев?

— На моей памяти — ни разу, — честно призналась я. — Однако слухи среди рыбаков ходят всегда. Это их способ справляться со страхом, понимаете? Вы не знаете, что это такое — жить в полной зависимости от моря, когда твою лодку может завтра же сожрать шторм, или рыба вдруг пропадет из лагуны, или хижина твоего соседа наутро вдруг окажется пустой! Мы, кьямати, для них — что-то вроде посредников между людьми и морем. Оттого каждый слух, просочившийся из монастыря, раздувается до нелепых размеров. Рыбаки говорят: «Живущие-под-волнами взяли еще одну жертву», и это придает им уверенности. Помогает жить дальше.

Алессандро хмуро молчал, глядя перед собой. Луна поднялась выше, посеребрила крыши и ставни, нарисовала зыбкую рябь в темных провалах между домами. Я перевела дыхание:

— Даже сейчас, когда свет истинной веры добрался до самых отдаленных земель, все равно находятся люди, полагающие, что человеческая кровь, пролитая на алтаре, надежнее защитит их от гнева богов, чем все молитвы и праведные поступки.

Глава 6

С этим проклятущим подарком Совета Десяти возникла масса проблем. Рикардо с радостью утопил бы опасную тварь в канале Орфано, но это могли расценить как неуважение. Пришлось смириться. Держать паурозо в клетке было невозможно — тут уже воспротивилась я. Работники соорудили для нее логово из камней в дальнем конце террасы и склепали прочную цепь, крепившуюся к одной из колонн. Фабрицио со своей гондолой был, понятно, не в восторге от такого соседства, но только флегматично пожал плечами: мол, старому гондольеру в Венетте ещё и не такое приходилось видеть! На следующий день служанки подняли визг: оказывается, хищница ловко умела взбираться по стене дома, цепляясь за трещины и щели. Кухарку чуть удар не хватил, когда эта морда заглянула на рассвете к ней в окно. Рикардо насилу смог их успокоить, пообещав поставить на окна решетки. Вышедшая на крики Ассунта драматично заявила, что паурозо — это кара, посланная нам за грехи.

— Зато из неё получится отличный сторож, мигом прогонит любого вора! — пошутила я за завтраком.

— Боюсь, что в первую очередь этот сторож избавит нас от прислуги, — усмехнулся Рикардо.

Донна Ассунта молчала, поджав губы. В её представлении любые действия Совета были непогрешимы, и нам следовало смириться с оказанной честью. Хотя появляться на террасе она теперь избегала. Заметив это, я возрадовалась и немедленно приказала перенести туда кресло для отдыха. Несмотря на жутковатую нотку, которую вносило присутствие водяной хищницы, я всё-таки предпочитала её общество постоянному изматывающему контролю своей тётки. Я даже осмелилась вызвать сюда Пульчино, но тот, завидев перепончатые лапы высунувшейся горлодёрки, от страха свалился в воду, разорался, как подстреленный, и исчез. Тварь проводила его морозящим взглядом из-за камней, а затем перевела глаза на меня. Каким-то образом ей удалось переплавить вчерашнюю ослепительную ярость в медленно тлеющую ненависть. Она затаилась, выжидая. Ждала удобного момента, чтобы одним безошибочным броском вырваться, порвать нам всем глотки и обрести свободу. Это намерение крупными буквами было написано на её уродливом шишковатом лбу. Всякий раз, когда я пыталась прикоснуться к её разуму, мне становилось не по себе.

Зато я первой из домашних увидела просторную гондолу, спешившую к нашему причалу. В ней сидели три женщины в богатых расшитых мантильях. Все они были под масками, но я и так узнала пышную стать Джоанны Сакетти, золотые локоны её дочери и русалочий профиль зануды Бьянки. Похоже, после моего визита в дом Арсаго дамы решили, что наш траур не так уж строг и позволяет принимать гостей.

Позади меня на плиты террасы упала тёмная тень. Разумеется, это была Ассунта — моя бессменная надзирательница, как всегда, закутанная в чёрное одеяние от пяток до подбородка. Когда она заметила Джоанну Сакетти, её губы искривились, словно у воплощенной Добродетели при виде нераскаявшегося грешника.

— Ассунта, дорогая! — любезно распахнула объятья донна Сакетти, едва выбравшись из лодки при помощи гондольера и слуг. На строгую тёткину гримасу она не обратила никакого внимания, уверенная, что к ней это не относится. Наивная самовлюблённость Джоанны была поистине изумительной. — Ну, полно убиваться. Беатриса сейчас смотрит на нас с небес, и мы должны не скорбеть, а позаботиться о её дочери, хотя бы в память о ней. Ты так на неё похожа, милая, — улыбнулась она уже мне.

Беатриса Граначчи была маленькой энергичной дамой, белокурой и голубоглазой. Я же уродилась кареглазой и темноволосой, но у некоторых людей своеобразные представления о внешнем сходстве.

— Вы ведь навещали её в поместье? Какой она вам показалась? — спросила я у Джоанны, поддерживая её под руку. — Понимаете, её смерть была для нас словно гром среди ясного неба. Когда в монастырь вдруг пришло известие... — я замолчала, так как моё горло перехватило спазмом. И это было совсем не актёрство.

Донна Сакетти, шмыгнув носом, успокаивающе похлопала меня по плечу:

— Ах, девочка моя, никто не ожидал такого страшного и внезапного конца! Беатриса очень волновалась за тебя, только о тебе и говорила. Её мучили дурные предчувствия. Думаю, эти волнения оказались непосильными для её слабого сердца. Все-таки нужно было уговорить её перебраться в Венетту! Нам не следовало оставлять её в одиночестве...

Однозначно не следовало. Меня мучило подозрение, что донна Граначчи умерла не от «слабого сердца», как гласил официальный диагноз, а, вероятно, от осложнения в виде бокала с ядом. Но попробуй-ка выясни это теперь, особенно сидя здесь взаперти! Очень уж вовремя подстерегла ее смерть. Беатриса Граначчи была единственной, кто яростно противился свадьбе Джулии с Энрике Арсаго, не считая самой невесты. Всхлипнув, я промокнула глаза платком, одновременно пытаясь запихнуть глубже в рукав сложенный свиток. Ещё в первые дни, пользуясь редкими отлучками Ассунты, я начала составлять список подозреваемых. Перечень вышел, прямо скажем, внушительный. После обеда в доме Арсаго некоторые имена из этого списка обрели лица. А сегодня одна из кандидаток заявилась к нам в гости — надо же, какая удача!

Под жгучим взглядом паурозо, следившей за нами из-за камней, мы все проследовали к дверям. Инес шла за матерью, молчаливая, как сомнабула. Бьянка что-то замешкалась. Поднимаясь по ступеням, я вдруг поймала ее взгляд — она смотрела в угол, где находилось логово хищницы, и в глазах её была жалость.

***

Женское рукоделье в чем-то сродни медитации. Тянется и тянется белая нить, петелька за петелькой вьется орнамент, уютно постукивают коклюшки, шелестит шелк дамских платьев. От сквозняка колышутся лёгкие занавески, сквозь широкие проёмы балкона доносятся свежесть и весёлый шум Большого канала. Подобревшая Ассунта даже расщедрилась принести нам печенья со сладким вином — пусть потом не болтают, что в доме Граначчи не умеют привечать гостей! Любопытный солнечный луч, проникнув внутрь, неспешно обследует комнату: пересчитывает плитки, вспыхивает алым на фреске в углу, отражается в лакированном столике, рассыпается искрами на гранях стеклянной посуды.

Мы сидели в салоне вчетвером. Потихоньку, дюйм за дюймом, росло кружево на валике, и так же неспешно тянулась наша беседа. Я понимала, конечно, что блестящие дамы явились сюда не ради моего приятного общества. Все они были тесно связаны с семьей Арсаго, и всем было любопытно получше узнать девушку, которую граф предназначил для своего сына, а также подготовить почву для дружеских отношений, если брак всё-таки состоится.

Когда люди не знают, о чем завести разговор, обычно выручает присутствие детей или животных. Джоанна всюду таскала с собой собачку по кличке Пиколетто неведомой мне пушистой породы. Такой маленький шустрый комок шерсти, не обременённый мозгами. Эта собачонка немало нас позабавила: сначала облаяла кривоногий комод, стоявший в углу — и тут же трусливо спряталась под юбки хозяйки. Затем, убедившись в своей безопасности, Пиколетто вытянулась ковриком в полосе солнечного света на полу и задремала. В наступившей тишине Бьянка с Инес негромко обменивались мнениями насчет предстоящего праздника в День Изгнания. Обсуждался животрепещущий вопрос: какие наряды лучше всего надеть на церемонию?

Ленивое благодушие, царившее в комнате, вдруг прервал порыв ветра, взметнувший занавески. Показалось, что какой-то низкий звук, словно вздох, прокатился по улице, и отголоски его проникли в комнату, рассыпались, затаившись в темных углах. На один миг я остро, до покалывания в ладонях ощутила чье-то чужое присутствие. Вторя этому звуку, словно эхо, с террасы откликнулась паурозо своим чарующим, нездешним голосом. Мы все вздрогнули и переглянулись.

Отложив валик с кружевом в сторону, я поднялась, чтобы закрыть стеклянные двери. Джоанна зябко повела полными красивыми плечами:

— Наверняка задует сирокко. Я загодя чувствую этот ветер, вот здесь, — она легонько стукнула себя по груди, по бархатному лифу, на который стекало, переливаясь, жемчужное ожерелье. Вчера мне снова приснился тревожный сон...

— Мама, — укоризненно произнесла Инес.

— Какой сон? — встрепенулись мы с Бьянкой.

— Снилось мне, будто я пришла в сумерках на галереи Прокураций, чтобы встретиться с... ну, это неважно. На портике никого не было. Кругом было тихо, только светила луна и тревожно кричали чайки...

Джоанна помолчала, вероятно, заново переживая увиденное.

— А потом? — жадно спросила я. Странно, что сон выбрал Джоанну. Впрочем, они сами решают, кому присниться.

— Я хотела уйти. Мне стало страшно. Отовсюду слышался шелест, как бывает осенью, когда ветер кружит сухие листья. Но едва я сделала шаг, как в лицо мне бросилась чайка. Потом ещё одна, и ещё... их были сотни! Они метались между арками, словно летучие мыши. В них было что-то неправильное. Я отбивалась шалью, а потом побежала. Неслась так, что ног под собой не чуяла! Под ногами хрустело. Тут я поняла, что не так было с этими птицами, и откуда взялся этот странный шелест. Они все были мёртвые! Мёртвые чайки. Я бежала оттуда по их костям.

Все немного притихли, придавленные услышанным. Затем Бьянка снова невозмутимо взялась за пяльцы:

— Сочувствую вам, донна Джоанна. Знаете, такие сны, бывает, снятся после омаров на ужин. Я бы на вашем месте уволила повара. Или отправилась прогуляться, — она посмотрела в окно, за которым маняще искрился весенний день. — Хорошая прогулка может разогнать любые кошмары!

Джоанна Сакетти упрямо покачала головой:

— Дону Арсаго и Совету Десяти не следовало задевать живущих-под-волнами именно сейчас, — вдруг заявила она, намекая на мой «подарок», плавающий под террасой. — Конечно, синьор Арсаго всегда был немного одержим магией кьямата. Особенно с тех пор, как нашли ту проклятую фреску...

— Мама! — снова предостерегающе произнесла Инес, но её опять проигнорировали.

— Что за фреска? Давно ли её нашли? — невинно спросила я, стараясь не выдать своего острого интереса.

— Куда как давно, вы тогда еще пешком под стол ходили! Нашли её, когда Арсаго дом купили на Гранде. Старую-то штукатурку сняли, а под ней оказалась святая Виадора, прямо как живая! Стоит, словно королева в богатых одеждах, глаза щурит. Граф — молодой был, горячий — возгордился. Сказал тогда: видно нам, Арсаго, на роду написано магию возродить. Только дочери у них так не народилось, а Энрике магия обошла.

В её тоне сквозь напускное сочувствие проскальзывало злорадство. Не любит она дона Арсаго, ох как не любит! Недаром говорят, что нет ничего страшнее мести брошенной женщины. Мне вдруг вспомнилось хитренькое остроносое лицо синьора Сакетти. Интересно, как он пережил бывшее увлечение жены... Находил ли он утешение в дружбе, подобно истинному философу, или затаил злобу?

— При чем тут Энрике? Разве кто-нибудь вообще слышал о мужчине с даром кьямата? — пожала плечами Бьянка.

— Ну, вообще-то... слухи ходили.

— Мама! — в третий раз произнесла Инес, и на этот раз в её голосе было что-то такое, отчего Джоанна притихла.

— Да что я разболталась, в самом деле, — забормотала она. — Это всё сирокко. Сны... Налей мне лучше чаю, дочка.

Бьянка, отложив работу, потянулась грациозно, как кошка, и хмыкнула:

— Ой, Джули, ты, кажется, запуталась в узоре!

Вздрогнув, я перевела взгляд на валик. Действительно, во время рассказа Джоанны мне было не до кружев, и мои пальцы творили что хотели. Дурацкое занятие. Выброшу его к Хорро!

— У меня тоже от вышивки уже в глазах рябит, — продолжала Бьянка. — Может быть, возьмем гондолу, прогуляемся по каналам? День так хорош, что мне хочется слиться с его очарованием. Весна же!

Все с готовностью подхватили эту идею, радуясь случаю сменить тему. На правах хозяйки я позвонила служанке, чтобы она передала распоряжения Фабрицио. Мои новые подруги засобирались, складывая свои работы в корзинки. Инес значительно продвинулась в вышивке, а вот успехи её матери были такими же скромными, как у меня: её кусок кружева почти не увеличился. Зато я за один час узнала о семействе Арсаго больше, чем за целую неделю осторожных расспросов! Джоанна Сакетти была поистине бесценным кладезем информации, если, конечно, вы умеете отделять правду от сплетен.

Глава 7

Подплывая к дому, Рикардо и Алессандро ди Горо успели заметить корму гондолы, исчезающую за изгибом канала. Лакей на причале известил их, что молодая хозяйка с подругами изволила отправиться на прогулку. «Жаль», — подумал Алессандро, ощутив странную смесь досады и сожаления. Он хотел — и не хотел ее видеть.

Младшую сестренку Рикардо он почти не помнил. В городе она появлялась редко. Память, как мутное зеркало, подсовывала изображение смешливой девчонки с милым лицом и пронзительно-капризным голоском.

Зато женщина, вернувшаяся с острова, с первой встречи захватила его воображение. Маленький, гордо вздернутый подбородок, бесстрашный росчерк бровей, взгляд светло-карих глаз бьёт навылет. «Она невеста Энрике», — одёргивал он себя.

Или же нет? Энрике должен был жениться на Джулии. А эта девушка... кто она?

Сам того не замечая, он прошёлся по террасе, размеченной солнечными полосами, остановился в опасной близости от каменного логова, устроенного в дальнем конце. Звякнула цепь. В глубине щели, очерченной тенью, зажглись огоньки. Медленно выползли на свет перепончатые лапы и треугольная безносая морда с раззявленным ртом, из которого тянулась ниточка слюны. Алессандро её не видел. Перед его глазами стояло другое лицо — нежный лоб, как лепесток розы, тень от каштанового завитка, выбившегося из причёски, ироничный, чуть насмешливый изгиб губ...

Может ли такое быть, чтобы под этим ангельским обликом скрывалось чудовище? Ему доводилось слышать о морских тварях, умеющих превращаться в людей. «Это просто слухи», — сказала бы она. Как тогда, на скудно освещённой террасе в доме Арсаго. Но даже в неверном свете факела он видел, как дрогнуло ее лицо.

Сзади на его плечо опустилась ладонь:

— Ты бы отошёл от греха, — посоветовал Рикардо. — А то не ровен час...

Треугольная морда спряталась, канула обратно во мрак.

— Да уж. Опасная тварь, — покачал головой Алессандро.

— Не поверишь, сам её боюсь. Но какова Джули! Нет, я помню, что это всегда в ней сидело, с детства. Если нужно успокоить какую-нибудь животину — сразу к ней. Навострилась у себя на ферме. И монахини ее хвалили. Но такого... не ожидал.

— Она очень изменилась, когда вернулась, не правда ли?

Простой вопрос, но Рикардо отчего-то ощетинился:

— Что ты имеешь в виду?

— Съезди на Терра-деи-Мираколи — узнаешь.

— К монашкам, что ли? Чего я там забыл? Сам езжай, если хочешь.

Он был там. Проболтался без толку полдня, стараясь не обращать внимания на сырость, грязь и убогую окружающую обстановку. Съел две порции отвратительной поленты, чтобы только разговорить трактирщика. В обитель, кстати, так и не попал. Наверное, проще верблюду пролезть в игольное ушко, чем мужчине пробраться в женский монастырь! Самым удачным оказался разговор с отвратительной нищей старухой, похожей на неопрятный куль в лохмотьях. Правда, бабуля была явно не в себе, к тому же от нее оглушающе воняло, зато она была первой, от кого удалось добиться хоть чего-то полезного. «Спустилась девчонка в крипту — и с концами. Только балахон да сандалии нашли потом у воды. Это все они. Приходят, когда хотят, берут, кого хотят», — прошамкала бабка на форлийском просторечии. Алессандро дал ей два сольдо — целое состояние для нищего острова, но старая ведьма, ловко сцапав деньги тощей скрюченной лапой, больше ничего не сказала.

— Надеюсь, что тебя, как брата одной из послушниц, приветливей встретят, — объяснил он Рикардо.

Тот нервно передёрнул плечом:

— Если вам так спокойней, могу и проведать старую аббатису. Вроде они с матерью были дружны.

«Вам», — отметил про себя Алессандро. Значит, не он один заподозрил подмену? А кто ещё — донна Ассунта? С ней он тоже хотел бы перемолвиться словом, но при каждом его появлении синьора запиралась у себя и отказывалась выйти, ссылаясь на многочисленные старческие хвори.

Непонятно, почему Рикардо так спокоен и безразличен? Алессандро гнал от себя подозрение, что «новая» сестра, более покладистая и сговорчивая, была для Рикардо гораздо удобнее прежней Джулии. Между прочим, один рыбак с Терра-деи-Мираколо, после того как Алессандро оживил его память парой монет, вспомнил некоего знатного молодого господина, которого ему часто случалось возить на остров. «Сами понимаете, вашмилость, как ни прячь пташку за монастырскими стенами, а любовь своё возьмет!» — хихикал рыбак. Если не врал, конечно.

Этого он не стал рассказывать Рикардо. Но про себя твёрдо решил, что секретами таинственного острова нужно будет заняться.

***

С высоты Венетта похожа на дельфина, под брюхом которого протянулась длинная цепочка островов — Спиналонга. Чуть подальше, в стороне лежит остров Терра-деи-Мираколи, над которым одиноко торчит колокольня монастыря святой Виадоры, и шесть раз в день разносится дребезжащий колокольный звон. Жёлтыми пятнами по бирюзовому шёлку лагуны раскиданы несколько других островов и, наконец, довершают картину болотистые отмели Дито, отделяющие лагуну от Длинного моря.

Всё это я могла увидеть благодаря глазам и крыльям Пульчино. Однако сейчас мне впервые представилась возможность увидеть Венетту собственными глазами, с другого ракурса и несколько другой точки зрения. Пульчино, хоть и отличался широтой интересов, был абсолютно холоден к красоте роскошных арок и квадрифолей; его не волновали тайны маленьких улочек, скреплённых мостами, таких узких, что они больше походили на проходы между шкафами. Меня же очарование Венетты просто заворожило. Я чуть не выпала из гондолы, когда засмотрелась на проплывавший мимо дворец: отражённый в воде, он казался вдвое изящней и тоньше. Потом его сменила колоннада, увенчанная гроздьями бело-зелёного мрамора, напоминающего о морских волнах. Город в моих глазах двоился, мерцал, отражённые балконы и арки выглядели не менее реальными, чем те, что возвышались над головой. Облака, плывущие в канале, растворялись в подземных течениях. По воде пробежала рябь, когда нас обогнала другая гондола, где сидели трое вельмож в белых масках. Они замахали руками, привлекая наше внимание, кто-то отвесил довольно смелый комплимент. Контраст между их бесстрастными личинами и пылкими словами показался мне забавным. Как будто ожившая статуя вдруг призналась бы вам в любви.

Приближался час, когда весь город одевался в маски, что придавало ему оттенок театральности. Большую часть года, особенно в дни Карнавала, маска-баута вкупе с длинным черным плащом были здесь практически повседневной одеждой. В это время светские условности и приличия играли меньшую роль. Поэтому Джоанна не преминула ответить на комплимент, послав весёлым господам в лодке воздушный поцелуй. Разумеется, наши лица тоже были прикрыты элегантными черными полумасками.

— Ты не упускаешь случая позабавиться, — упрекнула ее Бьянка, когда чужая гондола отошла на приличное расстояние.

— Ба! Это называется уметь жить, моя дорогая. Уметь действовать, уметь пользоваться случаем — изящно, прилично и непринужденно.

— Да, это не каждому дано, — произнесла Бьянка с ноткой осуждения, однако Джоанна со свойственной ей простотой пропустила её замечание мимо ушей.

— Кстати, это не Алессандро ди Горо высаживался на причал, когда мы отчалили? — обернулась она ко мне. — Что-то он зачастил к вам, дорогая. Ничего не хочу сказать, но кое-кто заметил, как вы ворковали на террасе в доме Арсаго.

Приплыли. Только сплетен мне не хватало.

— Он просто расспрашивал меня о монастыре... о кьямати, — ответила я скучающим голосом. Сердце забилось мелко и часто.

— О монастыре! Надеюсь, в следующий раз вы найдете тему поинтереснее! Ох, я бы с ним потолковала... под маской или даже без, — с бесстыдной мечтательностью улыбнулась Джоанна. — Он, конечно, неотёсанный, как медведь, но есть в нём что-то настоящее. Мужское. Не то, что другие раздушенные кавалеры, сыплющие стихами и пудрой!

— Вряд ли тебе выпадет такой случай. Синьор ди Горо не жалует женщин, — усмехнулась Бьянка.

Джоанну это не смутило:

— Что за вздор! Просто не попался еще в настоящие руки. Но попадётся.

— Я знаю, ты великолепно умеешь плести светские разговоры, но что можно сделать с мужчиной, который думает о только своём и отвечает невпопад!

— Даже для такой тяжелой публики есть верное средство. Обморок! — наставительно произнесла Джоанна. — Поверьте, нет более надёжного способа привлечь к себе внимание!

Разговор становился все интереснее, но его внезапно прервала Инес:

— Смотрите!

Мы как раз подплывали к мосту, на который вдруг как чёрт из куста выскочил какой-то парень. Палкой он ловко отбивался от двух противников, хотя силы были явно неравны. Двое верзил теснили его, норовя сбросить в воду. Одеты они были в бурые плащи с алой подкладкой, вроде тех, в которых обычно ходили рыбаки. Интересно, чем он им так насолил? Как правило, городские рыбаки были угрюмыми молчаливыми типами. Их ремесло мало располагало к болтливости и веселью. Еще затемно они выходили в море на своих утлых тартанах, а потом раскладывали улов на прилавке грубыми просоленными руками. Чтобы их разозлить, нужно было здорово постараться!

Между тем, беглец избрал дерзкий путь к спасению: продолжая отбиваться палкой, он вскочил на перила моста — и вдруг спрыгнул в нашу гондолу, которая как раз проплывала внизу! Лодка угрожающе закачалась. Джоанна завопила, Фабрицио разразился проклятьями, мы с Инес в ужасе вцепились в борта. Казалось, что крушение неминуемо. Нам повезло уцелеть только благодаря искусству нашего гондольера. Ловко перехватив весло, он выровнял лодку, и вскоре мост с разозлёнными рыбаками остался далеко позади.

— Что ты творишь, негодяй, подлец, подлая твоя рожа! — кричала Джоанна на всю улицу. Пиколетто, вторя ей отчаянным лаем, подскочила к парню, схватив его за штанину. Фабрицио угрожающе замахнулся веслом.

— Синьоры, синьоры! — взмолился несчастный беглец. Мгновенно оценив обстановку, он широко улыбнулся самой старшей из нас, Джоанне: — Поверьте, я не грабитель, я бедный сын мастера из Оливоло! Те господа на мосту живут в соседнем приходе и давно имеют на меня зуб. Вы спасли мне жизнь, и я ваш должник, но моя благодарность будет поистине безграничной, если вы отвезете меня на ближайший причал и не заставите добираться до него вплавь!

Весло вновь погрузилось в воду. Не переставая говорить, незнакомец отцепил собачонку от своей штанины, макнул ее головой в канал и посадил обратно в лодку, подальше от себя. Рычание сразу стихло. Мокрая, как мышь, Пиколетто шмыгнула под защиту хозяйки, где бешено отряхнулась, окатив нас брызгами с головы до ног.

Когда схлылнул первый испуг, незнакомец действительно стал казаться вполне безобидным. Он был среднего роста, ловкий, как обезьяна, с загорелым лицом и живыми чёрными глазами. Маски на нем не было, или она пропала во время драки. У него оказался приятный, звучный голос, а речь была на удивление правильной. Обстоятельства, из-за которых он попал к нам в гондолу, вызывали сочувствие. Я и раньше слышала про состязания и драки между разными сестьерами, то есть районами города. Иногда они перерастали в целые побоища! В западных приходах костяк воинствующих групп составляли судостроители, работники Арсенала. Восточные приходы населяли, в основном, рыбаки. Соперничество между ними с годами стало чем-то вроде священной традиции.

— Значит, ваш отец работает на верфях? — спросила я.

Беглец кивнул:

— Да, и я там тоже трудился, правда, недолго. Древесная пыль вызывала у меня дикий кашель.

— Как это грустно. И что же вы сделали — подались в матросы? — спросила Джоанна, постепенно сменившая гнев на милость. Похоже, незнакомец ее забавлял.

Судя по его ловкости, этот парень вполне мог служить матросом на каком-нибудь судне.

— Да, синьора. Но увы, это было недолго, — повесил голову незадачливый оливолец. — Возле Сиккилы на наше судно напали тарчи. Я спасся чудом. После этого я попал в Аримин, где выучился играть на лютне. Два года прослужил там у одного господина, и лишь недавно вернулся сюда, в родной город.

— И сразу же напоролись на рыбаков. Да, вас сложно назвать везучим человеком! — усмехнулась Бьянка.

— Увы, я с детства был таким! Лишь однажды Господь сжалился надо мной, когда послал мне лютню. Правда, эти двое ослов ее сломали. И второй раз — когда отправил мне навстречу гондолу с тремя прекрасными добрыми синьорами.

Кто бы мог подумать, что уличный бродяга способен на такую галантность! Незнакомец болтал, как трещотка, но почему-то чем дальше, тем меньше он мне нравился. На сердце снова легла тяжесть, а ещё показалось, что вода в канале вдруг изменила цвет, словно омертвела. Всеми обострёнными чувствами я ощутила, как нечто огромное прошло внизу и затаилось прямо под лодкой. Я подняла голову — и вздрогнула, уколовшись об острый взгляд. В следующий миг незнакомец тепло улыбнулся.

Фабрицио тем временем причалил к берегу:

— Вот твоя пристань, парень, выметайся и не докучай синьорам, — буркнул он.

— О нет, — встрепенулась Джоанна, — пусть лучше Фабрицио высадит нас возле моего дома.

— У меня есть одна старая лютня, — обернулась она к незнакомцу, — мне кажется, она тебе подойдет. Кроме того, отсюда слишком близко до того моста, где мы тебя подобрали. Вдруг те негодяи нападут снова?

Мне всё это очень не нравилось, но Джоанну было не унять. Она походила на кошку, закогтившую воробья, и было видно, что наше присутствие ей только мешает. Бьянка украдкой подняла брови, Инес молча смотрела в сторону, безучастная ко всему. В конце концов, мы высадили всех троих — Джоанну, Инес и парня-счастливчика — возле дома Сакетти. Бьянка по-прежнему хотела увидеть лагуну, поэтому наша прогулка ещё не закончилась.

Спустя четверть часа блужданий по узким каналам перед нами распахнулся простор. Широченное поле лагуны перепахивали десятки лодок, вдалеке темнели очертания Спиналонги. Море, прищурясь, насмешливо следило за городом искрящимся бирюзовым взглядом. Низкое небо как будто склонялось к воде и шептало ей что-то на ухо, неразличимое среди криков птиц. На первый взгляд все было спокойно, но человек, выработавший в себе чуткость к морскому пульсу, сразу ощутил бы некоторую напряженность. В голосах чаек слышалось неясное предвкушение. Я подумала вдруг: интересно, что сейчас поделывает Пульчино? Мой друг все еще дулся на меня из-за паурозо.

Бьянка вздохнула:

— Джоанна права, я тоже это чувствую. Действует угнетающе. Надеюсь, что проклятый сирокко скоро закончится, оставив нам на память лишь парочку свежих кошмаров.

Я хотела бы с ней согласиться... но я знала, что одними снами здесь дело не ограничится. Наоборот, сны — это только начало.

Глава 8

Праздник Дня Изгнания, посвященный победе над фиескийцами, начался для меня с громового раската. Вернее, мне спросонья показалось, что началась гроза, а на самом деле это стреляли пушки Арсенала, возвещая, что «Бученторо» уже готов к спуску. Когда мы с Рикардо спешили к Пьяцетте, нас обгоняли десятки других гондол. Пульчино в моей голове возбужденно вопил, что морская дорога из Фьюзи и внешние каналы тоже битком набиты лодками: «Они идут, как косяки рыб во время нереста!» Все торопились на праздник.

Белая каменная чаша Пьяцетты сегодня превратилась в калейдоскоп. Мелькали красные и черные джорне, плащи, скроенные по последней моде, солидные кафтаны с меховой оторочкой, яркие бархатные береты, украшенные серебряными пряжками и перьями. Белые стены Дворца дожей словно светились, на колокольне весело плескались бордово-золотые языки флагов. Главный городской собор с насупленными широкими куполами тоже приосанился, празднично поблескивая мозаикой. В чьём-то саду отчаянно цвела глициния, её запах долетал даже сюда, на площадь.

Сверху, сидя на верхушках исполинских колонн, на толпу благосклонно взирали каменные грифоны — волшебные защитники города. Из-за них главную площадь и назвали площадью Трех Грифонов. Третий птице-лев, помельче размером, венчал собой остроконечную макушку колокольной башни. Обшитая медью, ее крыша сияла так ярко, что в ясный день могла служить маяком для проходящих мимо судов.

Шесть столетий назад грифоны были не так доброжелательны к людям. В те времена на месте Венетты еще колыхался болотный тростник, а люди селились на другом острове, который назывался Торсильо. На их беду, туда повадилась летать чета грифонов, разоряя рыбацкие хижины и солеварни. Чтобы спастись от напасти, люди перебрались на Ривоальто, но грифоны (теперь уже втроем, с подросшим детенышем) преследовали их и там. Говорили, что на одном из островов лагуны у них было спрятано гнездо, что грифоны охраняли сокровище или некое тайное знание, потому и старались выжить из лагуны людей. Битва была неравной, и городу грозила неминуемая гибель, не объявись тогда на Ривоальто один святой, который метким плевком обратил грифонов в камень. Не спрашивайте меня, как он это сделал. Таким образом, город был спасен, а окаменевшие птице-львы стали его защитниками. На одном из островов действительно потом нашли останки исполинского гнезда, в котором под кучей костей и перьев блестело золото. Его хватило на то, чтобы построить собор на площади — самый большой и роскошный в городе.

Однако до сих пор среди венеттийцев ходит слух, что когда-нибудь, когда человеческие грехи превысят меру божественного терпения, грифоны оживут, чтобы покарать нечестивцев. Глядя на статуи, осенявшие своими крыльями людскую толпу, я подумала: интересно, какую тайну они охраняли? Почему они так старались выгнать нас из лагуны? Может, для нашего же блага?

Когда мы дошли до Пьяцетты, Рикардо потянул меня в сторону, так как пройти между двух колонн считалось дурной приметой. Мы поспешили на пристань, где резной золоченой стеной возвышался бок «Бученторо». Прочие корабли уже убрали, чтобы освободить проход из гавани к дальним отмелям, защищавшим Венетту от вод Длинного моря.

Торжество шло своим чередом. Все знатные люди Венетты, допущенные до участия в церемонии — иностранные послы, главы гильдий, сенаторы и патриции — все заняли свои места на крытой палубе роскошного судна, строго по старшинству. Толпа оживилась, когда появился дож. Он был действительно стар, а жесткое парадное одеяние делало его похожим на золоченого идола. Ему понадобилась помощь слуг, чтобы взойти на борт. Его лоб и щеки избороздили морщины, тонкие слабые брови составляли странный контраст с жестким и властным лицом. Я подумала, как причудливо в нем сочетаются сила и слабость. Сквозь телесную немощь в нём проглядывало тщеславие и несгибаемое упорство.

В городе к дону Соранцо относились по-разному. За четырнадцать лет правления он успел не раз подмочить себе репутацию, был уличен в злоупотреблении властью и раздаче прибыльных должностей многочисленным родственникам. Практика непотизма при нем поднялась до невиданных высот. Но сегодня всё это было забыто. Сегодня он был избранным, живым символом Венетты, призванным защитить город от гнева морской стихии.

Все наконец-то расселись по местам, и золотой «Бученторо» двинулся в путь, к острову Дито. Окруженный гондолами, он был похож на кита, которого сопровождала стайка рыб-прилипал. Я оглянулась. Берег отдалился, оставшийся позади город вытянулся в линию и растерял краски. Издалека он казался фарфорово-хрупким, беззащитным, особенно по контрасту с морскими волнами, тяжело ворочавшимися за бортом. Город, не имеющий иного фундамента, кроме отражения в воде. Приютившийся на краю лагуны, словно горсть нежно-палевых лепестков, брошенных на поверхность волны. Отчего-то у меня стало больно на сердце, и я мысленно пожелала, чтобы на сегодняшнем «обручении» всё прошло хорошо.

Тем временем люди на палубе развлекались, как могли. Шептались о чём-то, злословили исподтишка, договаривались о делах. Дон Арсаго, конечно же, тоже был здесь, вместе с другими сановниками. Среди окружавших его людей я с изумлением узнала того незнакомца с моста, которого мы спасли. Правда, сейчас он приоделся: вместо рваной рубахи на нём была полосатая куртка, расшитая яркими лентами, и лихо заломленный берет с пером. За спиной болталась видавшая виды лютня. Так-так-так... Обернувшись к Джоанне, я тихо спросила:

— Это вы помогли ему пробраться сюда?

Ее сытая ленивая улыбка многое объясняла:

— Он чудесно играет... и не только на лютне, поверь мне. У него была какая-то просьба к дону Арсаго, вот я и решила помочь. В конце концов, он ведь тоже гражданин Республики, и, возможно, его отец полировал эту палубу, на которой ты сейчас стоишь! Так почему же он не имеет права здесь находиться?

Вся демократичность Джоанны не стоила одного кватрино. Просто ей приятно было ощутить себя покровительницей, а заодно покрасоваться с новым любовником на глазах у бывшего. Это было как раз в ее стиле. Но ушлый лютнист вызвал у меня целый всплеск подозрений. Мне не нравилось его присутствие на церемонии, не нравился его интерес к графу. Разумеется, дон Арсаго всегда ходит с охраной... кстати, а вот и она. За спиной графа маячила темная фигура Алессандро ди Горо. «Тоже следит за лютнистом, как кот за мышью», — весело отметила я про себя. Синьор ди Горо не принимал участия в общем веселье, взяв на себя роль учтивого, но слегка отстраненного наблюдателя. Вроде бы вместе со всеми — и в то же время слегка в стороне.

Тем временем Рикардо попенял Джоанне за наивность:

— Бедный парень! Неужели он надеется музыкой продолжить себе путь сквозь толпу этих жирных котов? Донна Сакетти, вам следовало дать ему более практичный совет! Чем терять время на «Бученторо», лучше бы он принял участие в вечерней регате! Судя по повадкам, этому парню явно приходилось иметь дело с морскими снастями, и если он так же ловок с веслом, как с лютней, он мог бы сорвать неплохой куш. Дон Арсаго — азартный зритель, на моей памяти он не пропустил еще ни одной гонки.

Я удивилась:

— Но ведь гонки — это только для гондольеров! Твой Фабрицио взвился бы до небес, если бы узнал, что какой-то чужак покусился на его священное право в День Изгнания провести гондолу по Большому каналу. В этих делах гондольеры ещё «снобистее» любого патриция!

— Ты просто давно не была в Венетте, сестренка, — улыбнулся Рикардо. — Забыла, что у нас проводится две регаты. Первая — да, только для мастеров. Зато вторая — для всех желающих.

Я этого не знала.

— А что? Вы тоже хотите принять участие? — спросила подошедшая Бьянка Санудо.

Рикардо мгновенно обернулся к ней:

— Нет, что вы, синьора. Я не люблю проигрывать.

Их глаза встретились чуть ли не со щелчком, как два магнита. Стоило им друг друга увидеть, и весь остальной мир для них словно растаял, канул в небытие. Каждое слово в их разговоре приобретало особый смысл, понятный только двоим.

С этой минуты я могла делать что заблагорассудится, так как Рикардо, похоже, вообще забыл, что у него есть сестра. Праздник был испорчен, меня душила обида. Но потом я решила: ладно, займусь своими делами. Чего точно не стоило делать, так это топтаться рядом, наблюдая за их влюбленной игрой. Вот уж дудки! Я вспомнила, что хотела поговорить с Фалетрусом и огляделась в поисках почтенного астролога. По крайней мере, мой «брат», околдованный Бьянкой, не станет мешать мне своими дурацкими шутками и болтовней.

К своей радости, я действительно вскоре отыскала темный кафтан мэтра Фалетруса среди ярких парчовых и бархатных спин. Тощая фигура астролога болталась в этом кафтане, как стилус в стакане. В последнее время он похудел, и меня поразила бледность его измождённого лица. Для простого ученого было большой честью и удачей попасть в столь блестящее общество, но Фалетрус совсем не казался счастливым. Впрочем, он производил впечатление человека, который не будет счастлив нигде.

Я уже собиралась подойти к нему, когда меня вдруг отвлекли:

— Вы впервые присутствуете на церемонии?

Дон Алессандро. Умеет же он выбрать время! Неужели кроме меня у него здесь нет других обязанностей?

Обернувшись, я улыбнулась со всей приветливостью:

— Да, и мне очень хотелось бы рассмотреть ее получше, но я не уверена, можно ли мне пройти на корму.

— Конечно, можно. Пойдемте.

Алессандро отвел меня в ту часть судна, где находился богато убранный коврами мостик, с которого дож вскоре должен был произнести речь. Чувство благодарности смешивалось во мне с досадой. Это Рикардо должен был обо мне позаботиться, на правах старшего брата! Ну, или Энрике, как будущий муж. Однако Рикардо был по уши занят Бьянкой, а Энрике Арсаго после случая с паурозо заметно ко мне охладел. Его можно понять. Два года назад он влюбился в яркую веселую девушку, прекрасную, как фея, и тёплую, как огонек свечи. А из монастыря вернулась грозная ведьма, шутя усмиряющая чудовищ, вроде того святого с грифонами. Кто её знает, что она может сделать с мужем в горячке семейной ссоры? Неудивительно, что Энрике стал так задумчив.

Вот Алессандро, в отличие от жениха, меня совершенно не опасался. Его внимание было приятно, не скрою, но вместе с тем настораживало. Точно ли я ему нравлюсь? Или мне пора уже морально готовиться к прогулке по мосту Вздохов, с которого арестанты в последний раз смотрели на город? Поди пойми.

В ответ на мой испытующий взгляд синьор ди Горо улыбнулся шире, блеснув белой полоской зубов.

— Почему вы не носите маску? — вырвалось у меня.

Спохватившись, он незаметно отступил в тень галереи. Мне стало неловко. Я вовсе не хотела его обидеть! Его лицо меня уже не пугало. Ну, почти. Не так, как в день знакомства.

— Не хочу быть в глазах людей кем-то, кем я не являюсь. Вообще не люблю маски.

Довольно необычно для его рода занятий.

— Полагаете, что открытое лицо вызывает больше доверия?

В больших серых глазах промелькнул блеск озорства:

— Бывает, что у некоторых маски так срастаются с лицами — не отличить.

Это что, намек? Я насторожилась. Говорить с этим человеком — все равно что идти по канату. Приходилось балансировать, обдумывая каждое слово.

К счастью, в этот момент появился Рикардо под руку с Бьянкой и парой шуток разрядил обстановку. Тем временем «Бученторо» как раз прибыл к месту назначения. Кортеж остановился, с грохотом размоталась якорная цепь, и за бортом раздался громкий всплеск. Огромный, словно ковчег, «Бученторо» золотой скалой воздвигся посреди моря. Сразу стихли смех и разговоры, только слышно было, как на ветру хлопали флаги. На алых полотнищах в вышине извивались крылатые грифоны.

Каюсь, речь нашего дожа я пропустила мимо ушей, так как всё время тревожно прислушивалась к дыханию моря. Уверена, что эта речь была хороша — дож умел говорить и знал, как привлечь внимание публики. Но здесь ему приходилось иметь дело не с людьми, а с древней стихией, поведение которой предсказать невозможно.

Мне казалось, что в тихих шлепках волн о борт корабля звучала насмешка. Темные отмели Дито лениво дремали под изжелта-серым небом, в котором еле был виден узенький серп луны. В густой тишине, насыщенной ожиданием, слова дона Соранцо звучали особенно веско; они падали в воду, как камни. Но стоило ему умолкнуть, как отмель взорвалась криками. Это с земли поднялась чаячья стая. Можно подумать, что они из вежливости ждали окончания речи. Меня снова прихватило ознобом, и вспомнился шорох мертвых чаячьих крыльев.

Вот дон Соранцо вытянул руку — и маленькая золотая звезда сорвалась с его пальцев, канув в набегающую волну. «Бученторо» вдруг задрожал, как живой, жёсткая палуба ткнулась мне в колени. Я слепо вцепилась рукой в парапет. Тем временем двое слуг подскочили к дожу и подхватили его под руки, не дав старику упасть. Резкие крики чаек смешались с испуганными голосами людей. Не глазами, но всем существом я почувствовала, как в глубине под глянцевой волнистой поверхностью от нашей галеры расходились светящиеся круги. Постепенно они истончились и угасли, не достигнув берега. Море приняло наш подарок. И затаилось.

***

Когда «Бученторо» после церковной службы на острове вернулся в гавань, небо уже окрасилось в теплые охристые оттенки, а лагуна блестела, словно расплавленное стекло. Я с нетерпением ожидала высадки, мечтая о чашечке горячего чая с миндальным печеньем, но галера вдруг встала на якорь напротив широкого устья Большого канала. Оказалось, все ждали начала регаты, про которую я совсем позабыла. Между двумя баржами протянули веревку с привязанными к ней флажками, обозначив линию финиша.

Самые искусные гребцы Венетты должны были провести свои гондолы по Большому каналу до самого устья. Этот водный путь был самым удобным для гонок, так как, во-первых, он был достаточно широк, а во-вторых, знатные дамы и синьоры могли следить за гребцами с балконов палаццо, постороенных у воды. Зрители волновались, подбадривая своих фаворитов свистом и криками. Делались ставки. Похоже, за гонками здесь следили все, кроме меня. У меня были дела поважнее.

— А, Джулия! — обрадовался мэтр Фалетрус, когда мне удалось наконец поговорить с ним наедине. — Как поживает твое хищное приобретение?

Все, буквально все, кто присутствовал на том памятном обеде у дона Арсаго, первым делом спрашивали меня о паурозо. Я отчитывалась о ней чаще, чем о здоровье любимой тетушки.

— Пока что она спокойна, — ответила я. — Но я слышала, что на детей моря, особенно старой крови, очень сильное влияние оказывает луна. Я как раз хотела посоветоваться с вами, чего следует опасаться.

Фалетрус кивнул:

— Да, я тоже слышал об этом, хотя, понятное дело, никому еще не удалось проверить эту теорию на практике. Что ж, в ближайшие дни ты можешь быть спокойна, так как скоро новолуние. Но потом... — Он озабоченно покачал головой. — Луна в этом месяце приблизилась настолько, что можно пересчитать все морщины на ее челе. Следующее полнолуние будет сильным.

«Тем лучше», — мрачно подумала я. Сердцу вдруг сделалось тесно.

— А вы можете точно сказать, в какой день оно случится?

Ученый старик, возведя глаза к небу, погрузился в подсчеты. Зрители вокруг нас ревели. «Тихо вы! — хотелось мне крикнуть. — Не мешайте ему!» Это все влияние Пульчино. Я постаралась подавить несвойственную мне чаячью раздражительность.

— Луна достигнет полноты через восемнадцать дней, считая от этого, — наконец ответил Фалетрус.

Восемнадцать дней! Так скоро! А я еще даже близко не подошла к разгадке!

Внимание всех зрителей было приковано к участникам регаты. Люди заполонили узкую набережную, которая сейчас представляла собой сплошную волнующуюся темную полосу. Исподтишка разглядывая своих новых знакомых, относившихся к верхушке знати венеттийского общества, я размышляла. Вот застыл невдалеке граф Арсаго: его пальцы вцепились в поручень, глаза напряженно следят за ходом гонки. Гондольер, одетый в его цвета, шел вторым. Снова вспомнились слова Рикардо: «Дон Соранцо долго не протянет, и как только ударит похоронный колокол, во Дворце разгорится борьба за шапку дожа. Слово графа Арсаго будет иметь большой вес... Недавно на него уже дважды покушались...»

Кто он, синьор Арсаго? Злодей или жертва, запутавшаяся в придворных интригах, как шмель в паутине? Я заметила, что Энрике весь день старался держаться подальше от отца. Зато рядом с моим женихом постоянно мелькала остроносая физиономия дона Сакетти. Чем не подозреваемый? Вполне себе хитрый план: женить мальчишку на колдунье, устранить графа, а потом занять при наследнике место опытного советчика. Так сказать, одним ударом убить двух зайцев: обеспечить свое будущее и отомстить Арсаго за измену жены... Вот мелькнуло в толпе смеющееся лицо Джоанны Сакетти. Ее новый протеже тоже вызывал у меня нешуточные подозрения. Кстати, где же он? Ушлый лютнист обнаружился рядом с Бьянкой. Сначала мне показалось, что темноволосая голова стоявшего возле нее человека принадлежала Рикардо, но потом мужчина обернулся, и я убедилась в своей ошибке. Между прочим, именно Бьянка в тот день так настойчиво звала нас на прогулку, и именно она выбрала маршрут, который привел нас к месту той драки — мосту между двумя узкими калле. Что если она нарочно подстроила эту встречу?

Глухой удар колокола вывел меня из задумчивости. Регата закончилась удивительно быстро. Вернее, закончился её первый этап. Победители сияли улыбками, проигравшие шумно оправдывались, списывая свои неудачи на неудобную лодку, течение или внезапно отяжелевшее весло — в общем, на всё, что угодно. Внизу на пристани распорядитель зычным голосом выкликал желающих принять участие во втором заплыве. В его сторону уже пробирался Джоаннин лютнист, которого я узнала по полосатой куртке. Вид следующего участника заставил меня нервно сжать пальцы. Энрике?! А ему-то зачем?

Наверное, последнюю фразу я произнесла вслух, так как над ухом кто-то меленько рассмеялся. Это оказался синьор Сакетти:

— Ах, молодость-молодость! Задор, отвага и огромное желание себя показать... Не смотрите на меня с таким укором, прекрасная Джулия, я пытался его отговорить! Дело в том, что наш Энрике опять поссорился с отцом. Тот упрекнул сына, что в нем напрочь отсутствует усердие к какому-либо делу, зато имеется огромная склонность к досугу. Энрике встал на дыбы и теперь тщится доказать, что он тоже на что-то способен.

— Но это же опасно! О, дон Алессандро тоже решил участвовать! — воскликнула я, перегнувшись через борт, чтобы лучше рассмотреть новых гонщиков.

Поведение начальника охраны было как раз понятно. Судя по недобрым взглядам, которыми синьор ди Горо весь день награждал затесавшегося в нашу компанию лютниста, он доверял ему не больше, чем я. От мысли, что рядом с Энрике на гонках будет надежный человек, мне стало как-то спокойнее.

— И этот туда же, — неприятно улыбнулся Сакетти. — Выслужиться хочет. Загладить грехи отца.

Я машинально отодвинулась, вдруг почувствовав отвращение. У синьора Сакетти был широкий репертуар улыбок, и большинство из них были сдобрены ядом.

— О чем вы говорите? Какие еще грехи?

— А то вы не знаете! Тогда, во время прошлого заговора именно старший синьор ди Горо предал Лоренцо Арсаго и заманил его в ловушку. На графа напали прямо в церкви. Нечестивцы! Между прочим, в этой стычке погиб ваш отец. Что, ваш брат не рассказывал вам об этом? Наверное, стыдился признать, что у него даже не хватило духу отомстить! — И снова зазвучал этот змеиный смешок. — Мельчают люди, мельчают. Скажи кому в мое время, что сын убитого и сын убийцы могут стать закадычными друзьями, ни за что не поверил бы! Зря Арсаго свеликодушничал, лучше бы он сразу прикончил мальчишку. Дурная кровь себя еще проявит...

Его мерзкое бормотание вызывало у меня тошноту. Отец Алессандро — предатель?! Не может такого быть. От потрясения я пропустила выстрел, возвестивший о начале второй регаты. Будь проклят Сакетти с его ядовитыми мыслями, это все ложь, подлая выдумка, мне назло!

«Но если это правда, — вдруг пришла холодная мысль, — тогда понятно, откуда у Алессандро такое отвращение к маскам. И эта его истовая добросовестность». Священное писание учило нас, что дети не отвечают за грехи отцов. Алессандро ди Горо, похоже, считал иначе.

«Маски! Маски окружают нас повсюду, — с горечью думала я. — Поди разберись, кто тебе враг, а кто друг!»

Мы все, присутствующие сегодня на «Бученторо», разыгрывали роли. Никто здесь не был самим собой. Я изображала патрицианку. Бесстыдное кокетство Джоанны тоже было маской, за которой угадывался отчаянный страх перед старостью, уродством и одиночеством. Дон Сакетти — который, слава мадонне, успел найти себе другого собеседника — виртуозно прикидывался циником, но что действительно творилось в его душе, один Хорро знает. Дружба моего брата с Алессандро теперь тоже казалась неискренней. Синьор Арсаго вообще походил на темный колодец, до краев наполненный мрачными тайнами. Такие люди могут хранить секреты годами, пока те их вконец не отравят.

А гонки между тем продолжались. Для «любительской лиги» отвели дистанцию покороче: от моста Арженто до устья Большого Канала. Я с удовольствием отметила, что лодка Энрике шла третьей. Хоть бы он выиграл, может, тогда дон Арсаго по-другому взглянет на сына! Алессандро шел четвертым, след в след. А вот «лютнист» тянулся в хвосте. «Так ему и надо!» — подумала я не без ехидства. Управлять гондолой — это тебе не палубу драить, тут, кроме физической силы, ещё мастерство нужно и опыт! Нашему бродяге его явно недоставало. Его лодка виляла по каналу, вызывая смех и шуточки зрителей. Соперники, бросая злобные взгляды, старались держаться от него подальше, чтобы он не зашиб их веслом.

Не следи я так неотступно за подозрительным чужаком, я ничего бы и не заметила. Над каналом уже сгустились сумерки, а оранжевые блики факелов скорее слепили, чем позволяли рассмотреть всё в подробностях. Но я была бдительна и заметила, как «лютнист» вдруг пригнулся, будто кот перед прыжком, и провел над водой рукой. Перед его лодкой вздулся горб воды, потом опал — и она рванулась вперед, как живая. Клянусь, ему даже не приходилось подгонять ее веслом!

Сначала на его маневр не обратили внимания, но когда полосатая куртка замелькала в первой десятке гребцов, зрители возбужденно загомонили. «Лютниста» никто не числил среди фаворитов. Чувствую, многие карманы полегчают после этого состязания! Парень, напряженно вцепившись в весло, не обращал внимания на восхищенные крики, так же, как раньше он не замечал насмешек. Будто не человек стоял на корме гондолы, а сам пескатор — морской чёрт, принявший человеческое обличье! Каким-то необъяснимым образом он обогнал сразу две гондолы и вплотную подобрался к Энрике. Его лодка так вспенила за собой воду, что отставшим соперникам поневоле пришлось сбавить ход.

Все произошло очень быстро. Как на беду, Энрике в этот момент слишком широко замахнулся веслом. Гондола качнулась — и он рухнул в воду. Зрители ахнули. Гонка застопорилась. Я метнула взгляд в сторону графа — тот стоял мрачный, как камень, даже не шелохнувшись.

Алессандро тоже остановился, бросив весло и помогая другу забраться в свою лодку. Для этих двоих регата закончилась. Когда первый испуг за судьбу юноши миновал, зрители по берегам канала нашли повод для зубоскальства:

— Смотри, моррена! — крикнул кто-то. — Пятки побереги!

Я и сама видела, как среди волн раз-другой мелькнули пятнистые спины. Обычно моррены вели незаметную жизнь, укрывшись где-нибудь в закоулках узких каналов, где они устраивали свои обиталища. В искусстве таиться им не было равных. Но сегодня две регаты взбаламутили всю воду в Венетте, и эти хищники подкрались поближе в надежде чем-нибудь поживиться.

К счастью, Энрике был уже в безопасности. Вместе с Алессандро они отгребли к берегу, пришвартовали свои гондолы и затерялись в толпе, провожаемые насмешками. В Венетте не любят неудачников. Будь ты хоть трижды патриций, всегда найдутся охотники над тобой пошутить — дай только повод! Впрочем, вскоре о них забыли: всё внимание зрителей было приковано к финишу.

Я не удивилась, когда «лютнист» первым проскочил между баржами, сорвав веревку с флажками. Теперь он точно должен был оказаться перед дожем для награждения. Плохо, что рядом с Соранцо на палубе стоял дон Арсаго, а его верный страж застрял где-то в толпе среди орущих зрителей, и никак не успевал вернуться на «Бученторо»! Что же делать? Пульчино!

Против обыкновения, мой друг отозвался не сразу.

— Ни сна, ни отдыха измученной душе, — насмешливо проскрипел он наконец. — Что у тебя стряслось, моя бескрылая почти-сестра? Сегодня же праздник!

Будь он человеком, я бы предположила, что вытащила его из развеселой харчевни.

— Ты что, угрей объелся, бездельник? Мне нужна твоя помощь.

Дар кьямата снова объединил наши сознания в одно — и мир изменился. Мой рот наполнился слюной от насыщенных запахов рыбы и гнилых водорослей, доносившихся из канала. Крики людей стали громче, отчего я поморщилась с неудовольствием, а их фигуры резкими пятнами обозначились в сгустившихся сумерках.

Зато я очень чётко увидела «лютниста», опустившегося на колено перед дожем. Потом он обернулся к стоявшему рядом дону Арсаго, тот кивнул и, когда победитель поднялся на ноги, похлопал его по плечу. Я не сводила с них алчного взгляда. Мои пальцы, вцепившиеся в поручень, казалось, превратились в птичьи когти. Блеснув подаренной золотой цепью, «лютнист» вдруг оглянулся, перехватив мой взгляд. Его лицо тронула медленная улыбка, я напряглась, и... ничего не случилось!

Волны канала не вздыбились до балконов, как это бывает во время aсqua alta. Тело «лютниста» не вывернулось наизнанку, чтобы выпустить наружу морскую тварь, готовую сожрать всех и вся. Насмешливо кивнув мне издалека, он спустился с парадной галеры в толпу, приветствовавшую его радостными криками. Он смеялся, пожимал протянутые руки — в общем, вел себя как любой нормальный человек.

Но тревога почему-то не отпускала.

***

Хотя уже совсем стемнело, расходиться никому не хотелось. Я не удивилась, когда Рикардо, перебросившись с Фабрицио парой слов, вдруг направил нашу гондолу куда-то в сторону от дома.

— Куда мы едем?

— Дон Арсаго пригласил всех к себе. Он умеет устраивать праздники! Будет весело, вот увидишь.

О да, наш граф — просто мастер устраивать сюрпризы! Прошлый обед до сих пор ещё не изгладился из моей памяти. У меня зашевелилось нехорошее подозрение, что сегодняшняя ночь тоже кому-то дорого обойдётся. «Когда вы уже угомонитесь!» — заворчал Пульчино где-то на задворках моего сознания. Раньше мы никогда не соединялись с ним так надолго. Наш союз был исключительно добровольным, и обычно мы старались предоставить друг другу как можно больше свободы. Но сегодня я никак не могла его отпустить. Без его чаячьих инстинктов я чувствовала себя оглохшей и ослепшей. Меня мучило ощущение, что стоит только отвернуться — и тут же случится что-то ужасное.

Стало ещё тревожнее, когда среди гостей на причале у дома Арсаго я заметила полосатую куртку сегодняшнего победителя регаты. А он-то что здесь делает? Не многовато ли ему почестей на сегодня?! Недовольно фыркнув, я живо выбралась из гондолы. Всё мне было не так. Веселые голоса гостей звучали издевкой, янтарные квадраты окон на густо-синем бархате неба резали глаз. Огни факелов, отражаясь в воде, превращались в длинные дрожащие языки пламени.

Я постаралась взять себя в руки, строго пообещав, что завтра мы с Пульчино отдохнём друг от друга. Нельзя так долго находиться в связи кьямата, опасно это. Можно, например, всерьёз вообразить себя чайкой и шагнуть из окна.

Рикардо, кажется, заметил мое состояние:

— Что с тобой, Джули? Чем тебе не угодил Луиджи? Ты следишь за ним, как ястреб.

«Вернее, как чайка, — усмехнулась я про себя, — но это неважно. Разница небольшая».

— А вы с ним, оказывается, уже знакомы?

— Нет, но сегодня его имя у всех на устах! Луиджи Манриоло — храбрец и везунчик, который лучше всех в городе умеет управляться с веслом. Как он сегодня финишировал, а?! Эх, надо мне тоже с ним погоняться! А то у нас днём с огнём не сыщешь достойных соперников! Вот отдохнёт от сегодняшнего — и устроим с ним гонку от Тарчийского подворья до самой Пьяцетты!

«Ну-ну, — скептически подумала я. — Может, ты и выиграешь у этого Манриоло... если впряжешь паурозо в нашу гондолу!»

Даже мрачная роскошь графского дворца не произвела на меня сегодня особенного впечатления, не до того было. Мы расположились в салоне, куда слуги принесли вино на серебряном подносе, черный ароматный кофе в маленьких чашечках и графины воды к нему. Мимо проплыла Инес — холодный пристальный взгляд и лимонная свежесть в улыбке. Её светлые волосы обвивал жемчуг. Ледяная статуя, да и только. Она приостановилась, когда рядом неожиданно появился Энрике:

— Мое почтение, синьоры, — приветствовал он нас обоих.

В его тоне слышалась некоторая развязность, а глаза подозрительно блестели, как у пьяного. Меня это слегка покоробило, но я понимала, как ему сейчас нелегко. При его появлении все старательно делали вид, что совершенно не помнят ту унизительную сцену во время гонки, но за его спиной тут и там вспыхивали смешки. Я подумала, что во всём виноват Манриоло, Хорро бы побрал этого наглеца! Вон он, крутится рядом с графом. Дон Арсаго этим вечером демонстративно не обращал на сына никакого внимания, но зато непринужденно болтал с чужаком.

А наша беседа с Энрике никак не клеилась. Мы перебрасывались учтивыми фразами, как игроки на поле, но чем беззаботнее старался держаться Энрике, тем хуже у него получалось. Какой-то синьор в пышных кружевах, проходя мимо, бестактно хлопнул его по плечу: «Ну, как самочувствие, синьор кавалер кривого весла?» Неподалеку кто-то расхохотался. У Энрике задрожал подбородок. Он мучительно покраснел и, прежде чем я успела его остановить, скрылся в толпе, отшвырнув с пути «кружевного» невежу. Инес проводила его долгим взглядом. Потом обернулась ко мне — и я даже попятилась, когда увидела, какой гнев сверкает в её ледяных глазах:

— Слушай, я, конечно, с первого взгляда заметила, что ты не очень-то расположена к своему жениху! — выпалила она шепотом. — Но хоть сегодня могла бы проявить к нему больше сочувствия! А не пялиться во все глаза на этого полосатого проходимца, совсем как моя мать!

В её голубых, похожих на раковины, глазах вспыхнули слезы. Спрятав лицо, Инес быстро отошла от меня к донне Сакетти, словно испугалась, что я начну ее расспрашивать или утешать. Я изумленно смотрела ей вслед. Да, сейчас она совсем не походила на статую! Блистательный ледяной панцирь оказался только оболочкой, под которой пряталась настоящая Инес: пламя и шелк, нежность и горькое одиночество.

«Да она же влюблена в Энрике, глупышка, — сообразила я запоздало. — Вот это номер! Эх, если бы мы с ней могли откровенно поговорить!»

Но сейчас был неподходящий момент, чтобы выразить ей своё сочувствие. Спрятав в карман обиду за незаслуженный упрек, я постаралась прислушаться к деловым разговорам в той группе гостей, где царил дон Арсаго, и мелькала полосатая куртка Луиджи Манриоло. У «лютниста» действительно было дело к графу, причем, судя по заинтересованным лицам собравшихся, дело стоящее. На столе перед ними лежали какие-то списки, чертежи и карты. Насколько я поняла, ариминский синьор, у которого служил Манриоло, был весьма образованным человеком. Он нашел способ вернуть Венетте главенствующую роль на Срединном море — или, по крайней мере, улучшить ее положение. Но поскольку сам он не располагал ни деньгами, ни влиянием, то хотел заручиться поддержкой наших патрициев.

Здесь необходимо кое-что пояснить. Венеттийские купцы до сих пор не могли простить шустрым лозитанцам открытый ими морской путь в Бхарат вокруг мыса Эсперанса. Это открытие нанесло сокрушительный удар нашей торговле. Торговый путь на Восток через Срединное море разом утратил свое значение, ведь новая дорога была гораздо удобнее. Теперь один корабль мог доставить товар от порта отправки до порта назначения. Больше не нужно было перегружать шелка и пряности в Сувайсе, чтобы перевезти их через перешеек до Эритрейского моря, не нужно было доверять товары медленным и ненадежным караванам верблюдов, бредущим через Орталыкские пустыни в империю Син. Поэтому вполне естественно, что центр торговли сместился в Лозитанию, а мы остались куковать на задворках. Кроме того, новый путь оказался дешевле, так как больше не требовалось платить налоги многочисленным восточным князькам, через земли которых проходили караванные дороги. В общем, мы в одночасье оказались не у дел.

И теперь некий мессир из Аримина предлагал поправить дело, соединив Срединное и Эритрейское моря судоходным каналом. Наши купцы сразу оживились:

— Если сделать это, Лозитания снова станет захолустной деревней на краю континента, как и раньше!

— Только не при Соранцо, — с безжалостной откровенностью заявил дон Сакетти, отодвинув в сторону пачку карт. — Нынешний дож слишком стар для таких амбициозных дел. Единственное, что его заботит — как бы не иссяк поток золота, струящийся в его карманы!

Все переглянулись с одинаковой мыслью: «Однако дон Соранцо все равно долго не протянет».

Я посмотрела на Алессандро. Он вместе со всеми погрузился в изучение карт, и на его лице был написан живейший интерес. Густые тёмные брови чуть сдвинулись:

— Это может сработать! — заметил он с воодушевлением. — Конечно, для таких работ нужно будет получить одобрение фирмана от эмира, а это весьма непросто... но сама идея хороша!

К его словам присоединились и другие голоса одобрения. Раскрасневшийся от похвал, Манриоло вытащил из-за пазухи еще один сложенный лист:

— Эту карту я нарисовал для собственного удовольствия и хотел бы подарить ее вам, дон Арсаго, в знак признательности за то радушие, с которым вы приветили бедного странника из Аримина. Это карта Венетты.

Толпа вокруг них сдвинулась плотнее, а одобрительные возгласы переросли в восхищенные. Мне стало интересно. Покинув дамскую компанию и вооружившись парой улыбок, я смогла подобраться поближе, чтобы взглянуть на заветный листок. И онемела. Безусловно, это была Венетта. На расчерченном листе легко угадывались контуры города, очертаниями похожего на рыбу. Буквой «s» извивалась широкая лента Большого канала, в правой части карты четким прямоугольником выделялся Арсенал... Сверху был мастерски изображен Герси, воздушный дух, усиленно надувающий щеки. Внизу Геликон усмирял бушующие волны своим трезубцем. Но главное, что меня поразило — как верно художник ухватил перспективу, и как точно он запечатлел сложную сеть каналов, опутывающую весь город. Такую карту мог бы нарисовать Пульчино, если бы умел держать стилус.

Я отшатнулась, внезапно почувствовав головокружение. Что за человек был Луиджи Манриоло? И человек ли? Быстрый взгляд в его сторону показал, что пока я вместе с остальными восхищалась искусно сделанной картой, он внимательно изучал меня. Мы присматривались друг к другу с настороженностью двух хищников. На какой-то миг в глазах «лютниста» мелькнул веселый огонек — и сейчас же его лицо снова приняло непроницаемое выражение, будто где-то в голове у него захлопнулась дверь. Я раздраженно подумала, что, кажется, начинаю разделять нелюбовь Алессандро к маскам.

— Весьма, весьма интересно! — воодушевился доктор Фалетрус. — Обычно для построения карты городские улицы измеряют шагами, а здания — мерными веревками. Но для Венетты эти методы неприменимы. Как же вам удалось нарисовать такое чудо?

— Это было наитие свыше, синьор, — улыбнулся загадочный гость.

Поскольку Фалетрус настаивал, Манриоло пустился в длинные объяснения, иногда вставляя мудреные словечки вроде «тригонометрический», «градусы» и т.п. Большинство гостей быстро утратили нить беседы, один только Фалетрус весь обратился в слух. Он даже покраснел от волнения, а на его лбу выступил пот. Я испугалась, как бы старика не хватил удар от усилий. Дон Арсаго, наверное, тоже забеспокоился, так как похлопал доктора по плечу:

— Давайте-ка сделаем перерыв. Лучше плесните себе вина, да и мне заодно. Я помню, что вы тоже любите саонское. Карты господина Манриоло поистине изумительны, а проект с каналом, хоть и не лишен риска, может обернуться для нас большой удачей...

Фалетрус послушно занялся подносом и кувшинами, оставив Манриоло нежиться в лучах славы. Все наперебой хотели поздравить нового графского фаворита, так что возле столика с картами возникло веселое столпотворение. Толпа чуть расступилась, когда появился доктор с двумя бокалами. Случайно бросив взгляд на стоявшие поодаль кувшины с вином, я рассеянно подумала, что, вероятно, слабая рука Фалетруса не отличалась точностью, так как немного драгоценной жидкости пролилось на скатерть. «Будет трудно вывести маслянистые пятна со светлого полотна», — мелькнула досадливая мысль. Мои глаза все еще были глазами Пульчино, и я отчетливо видела светящиеся голубоватые очертания брызг и капель.

Потом меня осенило: маслянистые пятна — от вина?! Как такое возможно?

Дон Арсаго, гордо сверкая глазами, уже поднял кубок, приветствуя собравшихся:

— Выпьем же за наш успех и новые морские пути!

Не в силах сказать ни слова, я оцепенело смотрела, как он подносит кубок к губам. Вдруг другая рука перехватила его за кисть:

— Ваша милость, позвольте сначала мне.

Это был Алессандро. В глазах у меня потемнело.

— Нет! — услышала я чей-то крик. Оказалось, мой собственный. Алессандро действовал без промедлений, но я все же успела. Кубок, выбитый из его руки, закатился под стол, темное вино кляксой расползлось на полу. Все еще держа его за руку, я замерла в одной пяди от страшного шрама, перекосившего лицо, и расширенных серых глаз.

— Это вино... очень странное на вид, — произнесла я посреди оглушительной тишины. Все вокруг смотрели на нас. Дон Арсаго, овладев собой, неестественно засмеялся:

— Видишь, Сандро, как заразительна твоя подозрительность! Она влияет даже на дам.

— Не пейте, — твердо повторила я. Алессандро молчал.

Дон Арсаго пожал плечами:

— Не думаю, что в дом мог пробраться отравитель. Есть способы гораздо проще, вон Сандро вам расскажет, если хотите. Но ради вашего спокойствия...

Оглянувшись, он ухватил за загривок собачонку Джоанны, безмятежно дрыхнувшую на подушке кресла. Та только пискнула, когда граф ткнул ее носом в бордовую лужу на полу. Никто из нас не решился возразить, все молча стояли, будто скованные оцепенением. Фалетрус тоже застыл с кубком в руке. На его внезапно постаревшем лице глубже прорезались морщины, резче обозначились синеватые круги под глазами. Рука Джоанны, украшенная драгоценными перстями, нервно поползла вверх, комкая кружева на груди.

Лизнув несколько раз пряно пахнувшую жидкость, собачонка вывернулась из рук Арсаго и бросилась под защиту хозяйки. Вдруг она заскулила, лапы у нее заплелись, и она упала на бок. По толпе гостей, словно порыв ветра, пробежал шепоток. В воздухе разлился запах страха. Донна Сакетти, всплеснув руками, бросилась вперед, но ее удержали.

— Она, наверное, просто заснула... Ведь заснула, да? — бессмысленно бормотала Джоанна.

Фалетрус, отшвырнув свой кубок, присел перед жалкой кучкой меха на полу. Я видела, как бок собачонки мелко, часто дрожал от неровного дыхания.

— Выйдите все! — глухо приказал граф. — Кроме тебя, — обернулся он к Алессандро. — И доктора.

Я едва поднялась на ватных ногах, когда Рикардо взял меня под руку. Голова шла кругом. От сегодняшнего вечера можно было ожидать чего угодно, но яд?!

Было до озноба жаль Пиколетто — слабую ниточку жизни, так нелепо оборванную, но глухое непонимание, словно ватное одеяло, притупляло все прочие чувства. Вместе с толпой взбудораженных людей мы вывалились в гостиную. Мимо нас быстрыми шагами прошли кравчий и кастелян, очевидно, вызванные графом. Низенький кастелян, чуть не подпрыгивая, что-то горячо шептал своему рослому спутнику. Лицо кравчего приобрело творожисто-бледный оттенок, словно перед ним уже маячили призраки колодок и пыточного кресла. Дверь салона распахнулась перед ними, выплюнув наружу кусок гневной фразы, и снова закрылась.

«Пульчино, ты мне опять срочно нужен!»

Я устроилась в кресле, опершись на подлокотник и низко опустив голову. Пусть все думают, что я совсем потеряла голову от страха — в такой ситуации немудрено испугаться! В ту же секунду я-чайка, сложив крылья, опустилась снаружи на карниз. Окна салона были открыты в ночь, ветер шевелил шелковые занавески. Силуэты людей двигались за ними, будто на сцене. Я видела дона Арсаго, шагавшего взад и вперед по комнате. Было видно, что ему с трудом удается сохранять внешнюю невозмутимость. Возле кувшинов, облокотившись на стол, стоял синьор ди Горо. Мэтр Фалетрус поднялся с пола, держа в руках какие-то склянки.

— Ну? — коротко спросил граф.

— Да, это яд. Аконит и еще что-то, похоже на сок сумаха. Аконит достать легко — «волчий корень» в изобилии растет вдоль берегов Бренты. Отравлено было вино в одном из кувшинов.

— Проклятье! Эй, Джино! — рявкнул Арсаго кравчему, да так, что меня снесло с окна, и в тот же миг я очнулась, сидя на кресле в гостиной. За окнами было черным-черно, в их глянцевых черных провалах дрожали огни свечей. Рядом со мной, сгорбившись, сидел Рикардо, задумчиво барабаня пальцами по столу. Я сочувственно накрыла его руку своей. В такую ночь было бы хорошо взять гондолу и заблудиться вдвоем среди каналов, шептаться, пить терпкое лунное вино — из одного бокала, чтобы лучше узнать мысли друг друга. А не сидеть тут в чужой душной гостиной, пропитанной страхом и взаимными подозрениями.

Поморщившись, Рикардо с досадой мотнул головой:

— Мерзкое дело!

На лицах других гостей читалась та же растерянность. Из угла в угол перекатывались тревожные шепотки, будто рябь на поверхности воды. Кто-то утешал всхлипывающую Джоанну. Инес принесла нюхательные соли и стакан воды, но Джоанна испуганно его оттолкнула. В этой комнате на подносах тоже стояли вино и холодный лимонад, однако никто не решался к ним прикоснуться. Уехать тоже никто не решался, чтобы его не обвинили потом в попытке отравления. «Или чтобы не упустить возможности обвинить соседа», — подумала я, задумчиво скользя взглядом по комнате. Спохватившись, оглядела гостей еще раз. Потом обернулась к Рикардо:

— А где же синьор Манриоло? Ты его видел?

Рикардо, удивлённо приподняв бровь, тоже осмотрелся по сторонам и длинно присвистнул. Манриоло не было среди гостей. Наш бродяга-лютнист деликатно исчез.

Глава 9

Утреннее солнце осторожно выглядывало из-за плотных штор, не решаясь нарушить покой хозяев. Рикардо и Алессандро сидели в полутьме в маленькой гостиной дома Граначчи, оба уставшие, как черти. Никто не ложился спать в эту ночь. Перед ними стоял графин с вином. На душе у обоих было скверно.

— Кто? Ну кто мог это сделать? — в сотый раз спрашивал Рикардо, словно надеясь на чудесное озарение.

— Мы все там были. Любой из нас, — сдержанно ответил Алессандро. Вчерашнее происшествие выбило его из колеи.

Дворянину, носящему оружие, позорно пользоваться ядом, но Алессандро давно уяснил, что люди чести среди придворных встречаются не так часто, как хотелось бы. Половине из тех людей, кто кружил вокруг дона Арсаго в ожидании подачек или милостей, лично он не доверил бы и кошки.

Не в силах усидеть на месте, Рикардо вскочил и прошелся по комнате, стремясь выплеснуть лишнюю злость:

— Пари держу, это дело рук проклятого Манриоло! Недаром же он исчез! Сначала попытался утопить Энрике, а потом...

Начальник охраны снисходительно улыбнулся:

— Ну, положим, Энрике я бы не дал утонуть. А вот дон Арсаго... — Его лицо снова стало серьёзным. — Если бы не Джулия...

— Да уж, — вздрогнул Рикардо.

— Ты был на острове? — вдруг спросил Алессандро, резко меняя тему разговора.

Его друг отвел глаза, неохотно буркнув:

— Ну, был. Позавчера. Аббатису не видел, если ты это имеешь в виду. На нее, понимаешь ли, снизошло видение, так что мне запретили её беспокоить. Старушке привиделась башня, полная птиц. Чаячья башня. Если хочешь знать мое мнение, эти «тихие сестры» совсем сбрендили. Подумаешь, стая чаек выбрала остров местом для ночевки — и всё, они тут же впали в религиозный экстаз!

— Чаячья башня... — задумчиво произнес Алессандро. — Погоди-ка, знакомое название, где-то я его слышал. Помнишь, на берегу Бренты, недалеко от Фьюзи, есть одна старая усадьба? Дом давно заколочен. Башня стоит отдельно, прямо у реки, и птиц на ней всегда видимо-невидимо...

Рикардо пренебрежительно усмехнулся:

— Да у нас про любой заброшенный дом что-нибудь сочинят. Что-нибудь жуткое. А таких башен в округе десятки, и в каждой гнездятся чайки. Тоже мне, невидаль.

— Ладно, — Алессандро решительно провел ладонями по волосам, словно пытаясь стряхнуть усталость. — Вообще-то я к тебе с просьбой. Донна Арсаго очень просила, чтобы Джулия составила ей компанию на несколько дней. Ты ведь знаешь, что Энрике опять уезжает в Патаву?

— Ну ещё бы, это же мне поручено его сопровождать! Надеюсь, они с отцом не сильно рассорились?

— Не в первый раз. Лишняя встряска мальчишке не помешает. Может, займется делом в конце концов.

— К тому же, оно и безопаснее, — задумчиво согласился Рикардо. — Кто бы ни задумал извести Арсаго, он прячется здесь, в Венетте. Все затаились, как крысы, и ждут кончины Соранцо.

— Значит, ты не возражаешь, если Джулия погостит у донны Арсаго? Там будут и другие девушки, синьориты Сакетти и Санудо.

— Нисколько. Наоборот, это даже кстати. Боюсь, без меня сестре здесь будет скучно, Ассунта — не очень-то подходящая компания для неё. Я сейчас прикажу ей собраться.

— Я и сам могу передать Джулии просьбу графини, если она дома.

— Она сейчас на террасе, с этой... этой, — Рикардо нервно передернул плечами и подлил себе еще вина. — Иди, если хочешь. Лично я стараюсь бывать там пореже.

***

Я сижу на террасе, закутавшись в плотный плащ, хотя солнце поднялось уже высоко и упорно греет мне спину. Передо мной стоит деревянное блюдо со свежей рыбой. Дальше — через шесть каменных плиток — зияет черный провал вонючего логова, куда тянется цепь от столба. Вчера расстояние составляло восемь плиток. Каждый раз я рискую подобраться на шаг ближе. Пульчино давно объявил меня чокнутой, и теперь просто исчезает по утрам, отгораживаясь от меня своими чаячьими хлопотами. Сегодня паурозо еще не появлялась, хотя я всем существом чувствую ее голод. А еще — отвращение, боль и бессильную ярость. Я бы ушла, но кое-что меня беспокоит.

«Вкусная рыба», — зову я. В ответ получаю яркую мысле-картину моего трупа с разорванным горлом. Обомшелые, отмытые приливом плитки террасы все испятнаны кровью. Очень зрелищно, спасибо, пробрало аж до озноба. Пока я прихожу в себя, перепончатая лапа молниеносно выстреливает из темноты, хватает рыбину и исчезает. Я едва успеваю заметить мелькнувшую в проеме желтоглазую морду. Влажная кожа лоснится глянцевым блеском, вокруг рта — кровавые язвы. Та-ак. Теперь ясно, почему она прячется.

Поднявшись, я изучаю столб, к которому крепится цепь. Толстое крепежное кольцо, на первый взгляд такое надёжное, все усеяно точками ржавчины. В одном месте металл даже начал крошиться. У паурозо хорошие зубы и ядовитая слюна, способная разъесть что угодно, поэтому цепь и кольцо клепали из особого заговоренного сплава. Даже мимолётное касание причинит хищнице серьезную боль. Однако её это не остановило.

Вряд ли ей удастся освободиться таким способом, так как пластина слишком толстая, но в своей одержимости паурозо не желала этого понимать. Я знала, что все обладатели старой крови тяжело переносят неволю. Пусти рыбу в аквариум — и она привыкнет со временем, но паурозо — никогда. Я бы выпустила ее где-нибудь подальше от города, но кто же мне разрешит?!

«Я не могу тебя отпустить, — говорю как можно отчетливей. — Дождись полнолуния... и все закончится само собой. Ты будешь свободна. Мы обе будем свободны. Не нужно себя калечить».

Два жёлтых огня загораются во тьме — и гаснут. Хищница молча сопит, но её глаза кричат так, что у меня закладывает уши. Мы обе задыхаемся от раскалённой ненависти. И всё-таки чутьё кьямати подсказывает, что отношение ко мне капельку изменилось. В мутной, глухой пелене злобы, затянувшей сознание паурозо, зажёгся огонек любопытства.

Рядом падает тень, отвлекая меня лишь на мгновение, но хищнице этого достаточно. Снова гремит цепь, я оборачиваюсь — но уже поздно. Блюдо исчезло в норе.

— Ну, Карита! — говорю я с укором.

Что ж, по крайней мере, она схватила рыбу. А могла бы меня. За ногу.

Алессандро улыбается:

— Как вы ее назвали? Carita? Милосердие? Очень подходяще.

Я ловлю глазами его улыбку, и почему-то на душе становится чуточку легче. Ядовитая сеть, которой опутала меня паурозо, сгорает, осыпаясь клочьями пепла. Наконец-то можно вздохнуть полной грудью, ощутить на языке привкус соли, весенних цветов и солнечных пятен.

— Я не могу дать ей свободу. Только имя.

— Это уже кое-что, — серьезно кивает Алессандро.

Это было первое, что пришло мне на ум. Безымянную тварь проще убить: капнуть в пищу сонной отравы, а потом столкнуть бесчувственное тело в канал, и всего-то делов. Кто-нибудь из слуг вполне мог отважиться на такое. Вон как дон Арсаго поступил с собачонкой Джоанны. Для него она была нелепым пустым существом, чем-то вроде мохнатого коврика под ногами.

— Я заметила, что здесь, в городе, имена вообще значат много. Они передаются по наследству вместе с должностью.

Лицо Алессандро вздрагивает, как от тяжелых воспоминаний, но он не подает виду:

— В монастыре было не так?

Мне вспоминаются прохладные стены обители и тихое пение на утренней службе, когда в синем сумраке, разбавленном яркими точками свечей, блестят драгоценные оклады икон и движутся ровные ряды послушниц — белые и серые. Монахини учили нас, что «любая стезя драгоценна в глазах Господа». Белые послушницы обладали даром беседовать с морем, зато серые дарили обители тепло и уют. В монастыре приветствовались одинаковость, обезличенность. Мирские прозвища и титулы там вовсе ничего не значили.

— На острове меня звали Умильта. Наставницы всем девушкам давали новые имена, сообразно с теми качествами, которых нам, по их мнению, недоставало. Чтобы мы каждый день помнили о своих несовершенствах (итал. umilta — смирение, прим. авт.).

После напряженной игры в гляделки с паурозо было сплошным удовольствием чувствовать на себе этот серый взгляд, доброжелательный и спокойный. Алессандро выглядел усталым. Еще бы! Поди, всю охрану поставили на уши после вчерашнего отравления. Тяжело жить, каждую минуту ожидая удара в спину, но иметь предателя внутри дома — это совсем скверно.

Я сочувственно думаю, что, судя по его виду, он давно уже спит по ночам не больше совы... и встает с рассветом.

— У вас в монастыре не было подруг?

Другого такого дотошного человека я давно послала бы к Хорро вместе с его расспросами, но Алессандро почему-то не вызывает у меня раздражения. Может, всё дело в его подкупающей манере общения? Или во внешности? Раньше его жуткий шрам так бросался в глаза, что не давал заметить другие черты. Теперь же, пока мой собеседник любуется утренней суетой на канале, я исподтишка разглядываю его. Поношенный дублет слегка потёрт на локтях, коротко подстриженные волосы не достают до плеч. В Алессандро нет и тени утонченности, этакого харизматичного коварства, свойственного Рикардо и другим знатным синьорам. Он выглядит как человек, который старается хорошо делать свою работу и оставаться в ладу с собой. Перед таким собеседником кто угодно с радостью распахнет душу...

Но я-то не «кто угодно». Я решаюсь приоткрыть лишь маленькую щёлочку:

— Почему вы так думаете? У меня была подруга. Одна. Ее звали Умильта, как и меня.

***

В крипте монастыря на Терра-деи-Мираколи всегда царит мягкая усталая тишина. Сверху над пещерой-криптой проходит наружная галерея, в полу которой проделаны узкие щели. Солнечные лучи почти не проникают сюда, но света хватает: он колышется в воздухе тончайшей золотистой пыльцой. Тишина здесь такая, что звенит в ушах. Золотые блики от воды играют на стенах и потолке, создавая постоянную рябь. Своды крипты поддерживают полированные колонны, в которые можно смотреться, как в зеркало. Когда солнце постепенно взбирается все выше, они начинают тихо светиться.

Здесь пахнет солью и тайной. Все пространство состоит из мерцания и цветных пятен. Здесь даже камень кажется призрачным и зыбким. Это место для грез и молитв, где тебе открывается другой мир, уже не реальность, но еще не сон. Это место, где твоё отражение может вдруг заговорить с тобой:

— Я заметила, что ты часто сюда приходишь.

— Мне нравится быть одной.

— Я мешаю?

— Конечно нет.

Разве она могла помешать? Она была как я, только светлее и чище. Даже имя у нас было одно на двоих. Она садится рядом на камни, каштановые волосы стекают по спине, белое одеяние слабо светится в уютном полумраке.

Молчать вдвоем несравнимо приятнее, чем одной.

Глава 10

На следующий день я перебралась на житьё в палаццо Арсаго. Утро выдалось суматошным. Надеясь застать Рикардо до отъезда, я разделалась с завтраком в считанные минуты, не слушая ворчания служанки Мелины, что если будешь глотать еду впопыхах, то весь день потом пойдёт кувырком. Мой «брат» обнаружился у себя в комнате. Когда я вошла, он как раз затягивал ремни на дорожном сундуке. Он хмурился чему-то, и длинная тёмная прядь всё время спадала ему на глаза, а он заправлял её за ухо. При виде его вещей, уложенных в дорогу, мне на сердце легла печаль.

— Ты ведь ненадолго? — с надеждой спросила я.

— А? — Рикардо вздрогнул, как будто только что меня заметил. Наверное, мыслями был уже далеко отсюда. — Не знаю, Джули. Как получится.

— Что ж, удачи.

— Тебе тоже. — Оставив в покое сундук, он поднялся, слегка приобнял меня за плечи и небрежно поцеловал куда-то в висок. — Пока меня нет, позаботься о своем будущем свекре.

В его темных глазах заблестело веселье. Я только фыркнула:

— У дона Арсаго и без меня хватает охраны!

— Ну и какой от неё был толк в прошлый раз, а? Не скромничай, ты оказала графу большую услугу и, поверь, он этого не забудет. А если забудет, я напомню. Это может быть полезно для нас.

Я с досадой высвободилась из его объятий. Ну вот, опять! Как будто на свете не было ничего важнее престижа и положения семьи Граначчи! Думал ли он когда-нибудь обо мне, как о человеке со своими мыслями и чувствами? Думал ли он о Джулии?

Взгляд Рикардо, безразлично скользнув по мне, снова задумчиво уперся в стену. Вероятно, с таким же выражением он разглядывал партию товара, прикидывая, как бы выгоднее сбыть его с рук. Что ж, теперь я знаю, как чувствует себя оцениваемый товар.

— Вокруг дона Арсаго творится что-то непонятное... — изрек он наконец. — Твоя зоркость может быть очень кстати. Я рассчитываю на тебя, сестренка.

Мы попрощались не так тепло, как хотелось бы. Я вернулась к себе в комнату с тяжелым сердцем. На пороге меня поджидала ещё одна неожиданность: в моей спальне суетились Мелина с Ассунтой. Они зачем-то опустошили сундуки и вывалили на кровать устрашающую гору вещей. Золотистое покрывало совершенно исчезло под ворохом нижних юбок, корсетов, вуалей и тому подобной мишуры. С одного угла свешивался край черной шелковой накидки. Два пустых сундука стояли посреди комнаты. Если это означало сборы в дорогу, то по сравнению с аскетизмом Рикардо мой багаж выглядел впечатляюще! Как будто тётка решила, пользуясь случаем, выселить меня к донне Арсаго насовсем. В мои планы это, однако, совсем не входило.

— Зачем мне столько одежды? Ведь я еду всего на несколько дней!

— Мы едем, — поправила меня Ассунта. Она расправила свое очередное черное платье, неотличимое от других её траурных облачений, и передала его служанке.

Я растерялась:

— Что значит «мы»?!

— Неужели ты надеялась, что я отпущу тебя одну? — последовал короткий смешок.

— Но как же... ведь донна Арсаго...

Донна Ассунта смерила меня презрительным взглядом и проворчала, что слабосильной графине нечего и думать о том, чтобы уследить за такой злокозненной девицей. Я попыталась воззвать к ее чувству приличия, но напрасно. Судя по сжатым в нитку губам и непреклонно торчащему подбородку, тетка твердо вознамерилась меня сопровождать. Положительно, мои «родственники» как сговорились сегодня вывести меня из себя!

Разобидевшись на всех, я удалилась в салон, в свой любимый уголок за высокими стеклянными окнами, выходившими на канал. Там скрывался крошечный балкон размером с ласточкино гнездо, весь заросший пышно цветущей геранью. Он был похож на уединенный островок, висящий на стене над беспокойной и суетливой человеческой рекой.

Выйдя наружу, я как раз заметила Фабрицио, подгребавшего к террасе. Ему навстречу выскочил Рикардо, который успел переодеться в простой дублет и дорожный плащ. С моего наблюдательного пункта было отлично видно, как крошечная записка перепорхнула из рук в руки, и Рикардо, пробежав ее глазами, весело рассмеялся. Я удивилась, какое целебное действие может оказать на человека ничтожный клочок бумаги! Все утро Рикардо ходил как в воду опущенный, а теперь вдруг словно помолодел. На его скулах яркими пятнами вспыхнул румянец, на губах заиграла победная улыбка. Подняв глаза к небу, он случайно зацепил меня взглядом и дружески помахал рукой. Потом он вскочил в лодку, Фабрицио оттолкнулся веслом — и гондола заскользила по воде, но не в сторону Фьюзи, где обычно брали лошадей для поездки в Патаву, а вверх по каналу, к тому дому, где жила прекрасная Бьянка Санудо.

Очень хотелось взять горшок с геранью и запустить «братцу» в спину, но вместо этого я ласково помахала ему вслед, как и полагается хорошей сестре. А затем, пользуясь минутой спокойствия и тишины, пока Ассунта перерывала мою комнату, я задумалась о доме Арсаго, куда мне предстояло отправиться, и его загадочном хозяине.

***

«Признайся, ты просто не хочешь, чтобы он оказался виновен!»

Иногда мне кажется, что Пульчино мог бы с успехом заменить голос совести. Он был так же зануден, говорил неудобные вещи и зрил прямо в корень.

«Конечно же, не хочу! У дона Арсаго есть много положительных качеств: он энергичен, отважен и, главное, ему не безразлична судьба Венетты... Кроме того, он недавно чуть не погиб от отравы. Здесь явно прослеживается чья-то злая рука! Сначала преступник устранил синьору Граначчи, а теперь пытается добраться до графа».

«Да что ты? А мотив? Синьора Граначчи была против свадьбы, а дон Арсаго ждёт её, как нетерпеливый жених, так как ему не терпится прибрать к рукам еще и живущих-под-волнами, помимо всего! Наверное, и этот дом с фреской он купил не случайно!»

Фреска со святой Виадорой, про которую рассказывала Джоанна, очень меня интересовала. В прошлый раз нам её не показывали. Странно, что дон Арсаго утаил её от гостей, обычно хозяева, наоборот, выставляли такие сокровища, чтобы похвастать перед гостями. Разве что у него были особые причины скрываться... Если прежние владельцы дома были почитателями святой Виадоры, там наверняка имелась и подводная крипта. Знал ли о ней дон Арсаго? Спускался ли он туда? Я надеялась, что за несколько дней, проведенных в графском особняке, сумею разгадать эту тайну.

Про кьямати говорили, будто некоторые, самые талантливые из нас, могли разговорить даже камни. Я еще не настолько сошла с ума, чтобы вести беседу с камнями, но вообще-то любая, самая заброшенная крипта — не настолько пустое помещение, как вам кажется. Живности там обычно хватает: каменные моллюски, пауки, моховые слизни... Разума у них не намного больше, чем у герани, растущей у меня перед носом, но они всё же могут уловить какие-то отголоски событий. И если понадобится, я сумею их расспросить.

Свою сыщицкую деятельность я не постеснялась начать прямо с порога. Как только мы с Инес почтительно раскланялись с донной Арсаго, я словно ненароком спросила, можно ли мне взглянуть на лик святой покровительницы, под крылом которой я провела целых два года. Такой вопрос был вполне уместен со стороны послушницы, недавно вернувшейся с Терра-деи-Мираколи. К моему удивлению, графиня, и без того похожая на высушенную бабочку, побледнела аж до зелени:

— О, вы о той фреске... К сожалению, ее не удалось сохранить. — Белые губы растянулись в принужденной улыбке. — Сырость, знаете ли. Мне очень жаль.

Мне тоже было жаль, но не фреску, а саму хозяйку. Она с притворным увлечением потянулась за пяльцами, будто надеялась спрятаться за ними от нашего любопытства. Худая рука слегка дрогнула. На лице, покрытом сеточкой мелких морщин, застыло выражение тоскливой тревоги и какой-то обреченной покорности. Даже воздух вокруг был пропитан страхом. Разумеется, я сразу прекратила расспросы, но желание отыскать проклятую крипту разгорелось во мне с новой силой. Что-то здесь было нечисто...

Дом Арсаго, поместительный и просторный, был устроен обычным образом. Только несколько парадных комнат выходили окнами на Большой канал. Дом как будто «отворачивался» от воды, группируясь вокруг внутреннего двора. Нижний этаж имел два выхода: водный, выходивший на уличную террасу, и сухопутный, который вел в маленький двор, заросший кустами жимолости и акации. Изогнутая лестница в холле поднималась в парадную залу и на галереи, куда с обеих сторон выходили группы комнат. На чердаке жили слуги. Некоторые комнаты имели приватные лестницы, а ещё имелось множество мелких чуланчиков, кладовых и других укромных местечек. Я подумала, что найти потайной ход в этом муравейнике будет непросто.

К ужину собралось неожиданно много людей. Здесь были Инес с матерью, дон Сакетти, другие сторонники графа, Бьянка Санудо, очень похорошевшая — то ли от грусти, вызванной отъездом Рикардо, то ли по какой-то другой причине. Печаль смягчила ее острые русалочьи черты, придав им некоторую одухотворенность.

Несмотря на недавнее происшествие и трагическую участь бедняжки Пиколетто, гости ужинали с аппетитом. Правда, вино теперь подавали только в стеклянных кувшинах. Благодаря искусству наших мастеров, венеттийское стекло было настолько тонким, что лопалось от действия отравленного напитка. Я надеялась, что дон Арсаго принял и другие меры предосторожности. Не может же он всерьез рассчитывать только на меня! Вот забавно, если меня и правда пригласили сюда в качестве дегустатора!

Я украдкой бросила взгляд на мою потенциальную свекровь, которая без всякого аппетита терзала ножичком куриное крылышко, лежавшее на тарелке. Может быть, ей действительно хотелось сойтись поближе с будущей невесткой... но за весь сегодняшний день мы ни разу не остались наедине и не сказали друг другу даже двух слов! Зачем она меня пригласила? Стало скучно без сына? Или ей вздумалось собрать вокруг себя женский кружок, подобно герцогиням соседних княжеств? Иногда мне, наоборот, казалось, что наше присутствие было ей в тягость, особенно бестактность Джоанны или слишком острые шуточки Бьянки.

«Больше похоже на то, что она просто боится остаться с мужем наедине, после отъезда Энрике», — мелькнула мысль, и мои подозрения против графа вспыхнули с новой силой.

— Конечно, это он! Кто бы сомневался! — громко произнес кто-то за столом, заставив меня вздрогнуть. Пока я витала в размышлениях, беседа ушла далеко вперед.

— Это ясно и без всяких доносов, — по-змеиному прошипел дон Сакетти, сидевший справа от меня.

— Каких доносов? Вы о ком? — встрепенулась я.

— Кто-то сунул записку в пасть грифону на парадной лестнице во Дворце дожей. Этого проходимца Манриоло обвиняют в том, что позавчера он пытался отравить дона Арсаго.

Действительно, был в Венетте такой обычай. Кое-где на стенах домов и на галереях Дворца дожей торчали каменные головы грифонов с щелястыми пастями, чтобы сознательные горожане опускали туда доносы на своих провинившихся соседей. Считалось, что эти «доносоприёмники» должны были облегчить работу судей, но лично мне претили анонимные кляузы. И хотя я ни на волос не доверяла Манриоло, меня поразило, как легко наши гости готовы были обвинить его, позабыв, как они недавно его превозносили. Конечно, его внезапное исчезновение выглядело подозрительно, что и говорить, но главное — он был очень удобным обвиняемым. Он был чужим среди нас, так что вряд ли у него найдутся заступники. Мне невольно стало его жаль.

Дон Алессандро тоже не разделял всеобщего энтузиазма:

— Вам не кажется, что отравить вино в кувшине — это слишком ненадежный способ? Мало шансов, что его выпьет именно тот человек, кому оно предназначалось. Тем более что негодяй использовал быстродействующий яд. Не так ли, синьор Фалетрус?

Доктор Фалетрус, сидевший с неподвижным восковым лицом, что-то невнятно проблеял в ответ. Я поразилась его болезненному виду. Он день ото дня выглядел всё хуже.

— Ну, если бы Лоренцо не отвлекли разговором о картах, не сомневаюсь, что он первым устремился бы к кувшину! — хохотнул какой-то пожилой патриций в богатом темно-синем кафтане. — Не обижайся, Лоренцо, но мы все знаем, как высоко ты ценишь саонские вина!

«А отвлек его именно Манриоло», — подумала я. Почему такая простая мысль никому не пришла в голову?

Все зашумели, заспорили. Кто-то засмеялся, кто-то сочинил остроту насчет смельчака, ускользнувшего от моррен на Большом канале, но зато угодившего в пасть венеттийского правосудия. Я сидела молча, пытаясь подавить внезапную неприязнь к своим сотрапезникам. Аппетит исчез, и вино в бокале теперь казалось мне кислым. «Надо же, как они оживились! — думала я. — Им явно всем стало легче. Был найден удобный виновник, на которого можно свалить преступление, а значит, у всех исчез повод для взаимных подозрений. Теперь можно не бояться, и страшное преступление из нависшей угрозы превратилось в предмет болтовни, придававший сегодняшнему ужину пикантную остроту».

— Его еще не поймали? — спросила я, обернувшись к синьору ди Горо.

Алессандро медленно покачал головой. В отличие от остальных, он был предельно серьезен. Между его бровей пролегла резкая складка:

— Преступник пока на свободе, но поверьте, это ненадолго.

При первой же возможности я постаралась незаметно покинуть избранное общество. С облегчением закрыла за собой высокую резную дверь столовой, разом отсекая глупые смешки, банальности, липкие взгляды... Мне было душно от сытых лоснящихся лиц и десятков горевших свечей. Стремясь оказаться подальше от всего этого, я спустилась по лестнице и оказалась в холле, похожем на прохладную полутемную пещеру.

Здесь было царство камня, холодное и безмолвное. Я разглядывала бледный мрамор с выступающими синими жилами, похожий на человеческую плоть. Часть отделки была сделана из зеленого порфира, часть — из серо-розового гранита, который сейчас, в скудном свете факелов, казался почти черным. Мутно поблескивали стеклянные колонны. Каждый шаг сопровождался негромким эхом, в факелах на стене тихо потрескивало пламя. На дальней стене кровоточила фреска, оскверняя тихий покой этого места сценами насилия и жестокости.

«Между прочим, крипта, если она вообще существует, должна находиться на нижнем этаже», — сообразила я. Где здесь можно спрятать потайной ход? Может быть, за фреской, один вид которой вынуждает любого нормального человека держаться подальше?

Тихими невесомыми шагами я вышла на середину холла, плиты которого были гладкими, как вода. Как и в других богатых домах Венетты, слуги по утрам полировали полы кожаным кругом и натирали их льняным маслом, из-за чего поверхность становилась почти зеркальной. В ней отражались каменные вазы-осьминоги, неподвижными глыбами замершие по углам. Щупальцы угрожающе вздыбились, свет факелов словно обтекал их, отступая перед жуткими морскими тварями. Тени вокруг них изгибались, ластясь к стенам и потолку. На мертвой акульей морде, пришпиленной к стене, что-то сверкнуло, и мне показалось, что ее глаза повернулись в мою сторону.

Я почти дошла до фрески, когда один из осьминогов вдруг ожил. Воздух в холле сгустился, в нос ударил резкий запах сырости, слизи и гниющей тины. Каменные щупальца шевельнулись — и по плитам пола в мою сторону скользнуло что-то тёмное, похожее на змею. Из угла до меня донёсся влажный, утробный звук. Задохнувшись от страха, я попятилась к стене. Каждый шаг требовал таких усилий, будто я двигалась под водой. Наткнувшись плечом на проклятую фреску, я с отвращением отдернула руку... и тут мои пальцы сжались на древке факела. Схватив его, я метнулась вперед, наугад ткнув огнем прямо в вязкую, чернильную черноту. Темнота в ответ заверещала.

***

— Джулия?!

Первым из столовой на шум выскочил Алессандро.

— Не подходите! — крикнула я, заметив его на площадке лестницы. Если сюда вдруг явился один из живущих-под-волнами, оружием его не прогонишь!

Свет факела заплясал по стене, разбивая густой мрак на брызги мелких теней. Длинная тень от вазы поползла вверх, остальные сразу поблёкли. Осьминог, изваянный в камне, застыл неподвижно, как ему и было положено от природы. Зато из угла, отчаянно вереща, выкатился маленький человек, прятавшийся за вазой. Я отшатнулась, когда этот карлик просеменил мимо. Ростом он был мне примерно по пояс.

— Спасите, помогите! — вопил он. — Она пыталась меня поджечь!

Я онемела от изумления. Это ещё что такое?! Прямо на моих глазах кошмар превращался в фарс.

— Скарпа? — громыхнул с лестницы дон Арсаго. — Ты чего там прячешься по углам, бездельник?

Вслед за графом на площадку лестницы один за другим выходили другие гости. Я не знала, куда деваться от смущения. Вдруг отчетливо вспомнился мой первый визит в дом Арсаго, то тяжелое ощущение взгляда в спину... Значит, гадкий карлик еще с прошлого раза следил за мной! Подумать только, я испугалась какого-то шута! Конечно же, это был шут, его облик говорил сам за себя. Он был низкого роста, с непропорционально маленькими конечностями и огромной головой. Одет он был в маленький, но щегольской камзольчик, а в руке держал трехрогий колпак с бубенцами. Сидя в засаде, он снял колпак, чтобы не выдать себя громком звоном. Лицо шута было на редкость уродливо: толстые губы кривились в злобной ухмылке, маленькие темные глазки торчали над пухлыми щеками, как изюм в рыхлой булке. Я с неприязнью подумала, что прозвище Скарпа подходило ему как нельзя лучше (итал. scarpa — «башмак», прим. авт.).

Да, но откуда тогда взялся тинистый запах? А мерзкие щупальца, тянувшиеся ко мне по леденцовым плитам? Сейчас холл выглядел абсолютно нормально — ни следочка, ни пятнышка. Чудеса. Неужели во всем виновато мое разыгравшееся воображение? Мне хотелось провалиться сквозь землю — или, вернее, на дно лагуны, если учесть, что дом Арсаго стоял на воде. От смешков и перешептываний графских гостей у меня стучало в висках, щёки, наверное, просто горели. Думаю, примерно так же чувствовал себя Энрике после своего фиаско на гонках. Мой взгляд скользил по сочувственным лицам, но я знала, что в глубине души они все потешались над недотёпой, испугавшейся безобидного коротышку. Все, кроме Алессандро, который осторожно взял у меня факел. Дон Арсаго, подойдя к нам, с насмешливой ласковостью подал мне руку:

— Пощадите моего шута, донна Джулия! Он, конечно, болван, но без него нам всем будет скучно. А ты, мошенник, — пошарив за спиной, граф выудил оттуда карлика за весьма кстати подвернувшееся ухо, — больше не прячься по углам, да не пугай наших дам, не то живо подвешу тебя за хвост на конюшне!

Убоявшись угрозы, противный шут что-то вспискнул и мигом затерялся в толпе. Мое нервозное состояние почувствовал даже Пульчино. «Что у вас там случилось? Опять кого-нибудь отравили?» — с интересом осведомился он.

«Нет, но я уже подумываю об этом», — мысленно ответила я ему, снова встретившись взглядом с проклятым шутом. Он стоял за дверью столовой и украдкой корчил мне рожи. Интересно, за что он меня так невзлюбил?

«Ладно. Если что, могу подсказать пару мест, куда можно спрятать труп».

Осчастливив меня этой информацией, Пульчино снова исчез. Остаток вечера мне пришлось провести возле донны Арсаго, занимаясь совершенно безобидными вещами вроде вышивки или чтения. Куда бы я ни пошла, рядом тут же оказывалась Ассунта, портя мне настроение своим мученическим видом. В дальнем углу гостиной Скарпа развлекал графских друзей, но при этом посматривал в нашу сторону. Под перекрестными взглядами шута и тётки нечего было и думать о том, чтобы снова отправиться на поиски крипты. Я сокрушенно вздохнула: весь день насмарку! Нет, всё-таки Мелина была права, если утро не задалось, то все дела потом пойдут кувырком!

***

В огромном доме дона Арсаго было сколько угодно пустующих спален, но почему-то меня поселили в одной комнате с Инес. Втайне я мечтала хотя бы ночью остаться одной, поэтому при виде соседки мое лицо непроизвольно скривилось. Инес смущенно потупилась:

— Я думала, ты будешь рада... В этом доме лучше не ночевать в одиночку.

Справедливости ради, вряд ли она могла мне помешать. Комната была огромной, как пустой склад. В такой спальне можно хоть четырёх девушек разместить, ещё и место останется. Возле стены на возвышении стояла массивная кровать с резными столбиками, закрытая бархатным пологом цвета мха. В камине уютно трещал огонь, бросая золотистые отблески на стулья с выгнутыми спинками и расписной комод. Вся обстановка была сделана из ореха. На стене таинственно мерцало старинное шестиугольное зеркало.

— Я принесла тебе миндальное печенье и мед, — робко добавила Инес, пододвинув корзинку, которую она аккуратно накрыла салфеткой. — Я заметила, что ты почти не ела за ужином.

Она явно хотела со мной подружиться. Восхитительно рассыпчатое печенье просто таяло во рту, а душистый мед, судя по запаху, собирали с цветов фиореллы. Это был единственный цветок, сумевший выжить на болотистых островах нашей лагуны. Мед из фиореллы был слегка солоноватым на вкус, как слезы.

Пока я расправлялась с печеньем, Инес расчесала свои белокурые локоны, а потом — к моему удивлению — тщательно занавесила зеркало шалью.

— Зачем это? — спросила я. — И, кстати, с каких пор ты боишься ночевать одна?

Забравшись на постель, она села рядом со мной, поджав босые ступни.

— Да так. Слышала всякое про этот дом. Иногда здесь случаются странные вещи. Говорили, что прежние хозяева были слишком тесно связаны с морем. Поклонялись живущим-под-волнами. И если слухи не врут, то они до сих пор не забыли сюда дорогу.

Она так выделила слово «они», что я сразу поняла, кого она имела в виду. В комнате вдруг стало зябко, и я невольно поджала пальцы.

— Это донна Джоанна тебе рассказала?

Инес упрямо помотала головой:

— Нет, не только она. Люди в Венетте рассказывают всякое... про кьямати... и про семейство Арсаго. Граф Арсаго постоянно искал людей, умеющих говорить с морем. Он мечтал женить Энрике на патрицианке, обладающей сильным даром: ведь считается, что искусством кьямата владеют только женщины. Но однажды в городе объявился рыбак, который похвалялся отчаянной храбростью: он не раз купался в канале Орфано — на спор — и всегда оставался цел.

В канале Орфано у нас обычно топили осуждённых. Моррены считали это место чем-то вроде бесплатной столовой. Чтобы проплыть по каналу хотя бы до Моста честной женщины, нужно быть действительно отчаянным человеком.

— Что, и моррены его не трогали? — изумилась я.

— Нет, он как-то умел ладить с ними. — Инес перешла на шепот. — Я слышала, что дон Арсаго взял его на службу и поселил в этом доме. Это было давно. Никто не знает, что случилось потом с этим парнем. Кажется, они с графом пытались приручить паурозо, только у них ничего не вышло. Кончилось тем, что рыбак бесследно исчез. Но с тех пор по ночам в доме слышится стук и царапанье, а иногда — жуткий вой, похожий на пение горлодёрок. Бывает, что ни с того ни с сего на стенах вдруг расползаются пятна плесени. Или в одной из комнат вдруг заведётся тяжелый дух, да такой, что войти невозможно! А однажды служанка протирала зеркало и увидела в отражении...

В этот момент где-то рядом раздался треск, заставив нас подскочить.

— Это просто полено, — выдохнула я. — Полено стрельнуло искрами.

Инес была бледная, как полотно. Я решительно задёрнула полог кровати, оставив лишь узкую щель для света.

— Так-то лучше. Кстати, а в этих слухах ничего не говорилось о крипте, спрятанной в этом доме? — с замиранием сердца спросила я. — Ну, знаешь, подводная крипта? Тайное святилище?

Если верить тому, что она рассказывала о храбреце с канала Орфано — крипта здесь точно имелась. Однако Инес в ответ отрицательно покачала головой. Глаза у нее были как блюдца, до краев налитые страхом.

— Не знаю, но я бы не удивилась. Я помогу тебе ее найти.

— О, не стоит! Я просто так спросила, — отмахнулась я, изобразив самую беспечную улыбку. Только помощниц мне ещё не хватало!

— Я давно заметила, что ты что-то ищешь. Или кого-то. Я хочу лишь помочь...

— Ты ошибаешься, я никого не ищу! Просто меня заинтересовала эта история с фреской, только и всего. Спокойной ночи.

Взбив подушку, я улеглась, повернувшись к Инес спиной и давая понять, что разговор окончен. Та не шелохнулась. Так и сидела, обхватив колени руками.

— Ты не понимаешь, — прошептала она еле слышно. — Я хочу помочь не тебе, а Энрике. Ему не нравятся все эти слухи. Он не верит, что дон Арсаго мог совершить что-то злое, но считает, что слишком опасно заигрывать с морем. Они даже поссорились из-за этого. Энрике говорит, что лучше оставить живущих-под-волнами в покое и не трогать их, чтобы не вышло хуже.

Надо же! У меня, оказывается, есть союзник! Это хорошо, что Энрике не разделял убеждений отца. Я с интересом обернулась к Инес.

— Это все из-за политики! — горячо прошептала она. — Я даже не сомневаюсь, что половину порочащих слухов об Арсаго распускают лжецы вроде этого... дона Фальери. Нашему дожу очень уж хочется передать шапку и перстень своему племяннику! Это против закона, но у дожа много приспешников, которые боятся, что однажды бразды правления вырвут у них из рук. Если к власти снова придет родственник дона Соранцо, Венетта опять погрязнет в стычках и переговорах с Лигой Четырех, отчего потяжелеют карманы дожа и его сторонников, и прежде всего — Фальери. А тарчи тем временем так и будут отхватывать куски от наших южных владений, один за другим! Дон Арсаго хочет прекратить это.

— Это всё Энрике тебе рассказал?!

Я была немало удивлена. Вот уж не ожидала от Инес такой политической дальновидности! Такие речи были скорее в стиле Бьянки.

— Ладно. А почему ты хочешь помочь Энрике? — спросила я прямо, надеясь на такой же откровенный ответ. Если Инес признается, что влюблена в него, значит, в моем окружении есть хоть один искренний человек, на которого можно рассчитывать!

В скудном свете камина смутно виднелись очертания тонкой фигурки, кремовое кружево рубашки и пушистые волосы девушки, подсвеченные золотом. Судя по изменившемуся дыханию, мой вопрос её немало смутил:

— Я... знаю его с детства, и уверена, что он не способен на низкий поступок! — выпалила она. — Ни он, ни его отец!

Я задумчиво кивнула. Придётся обойтись без помощи Инес. Я играла опасную роль, каждый день рискуя ошибиться, а в таких делах лучше ошибаться в одиночку. Изобразив зевок, я снова улеглась на подушку:

— Уже поздно, мне хочется спать. Мой тебе совет — забудь про все это. Пусть Энрике сам разбирается со старыми семейными призраками. В конце концов, он мужчина. Вроде бы.

За моей спиной послышался возмущённый вздох:

— Ты... он же твой жених! Как можно быть такой бессердечной! Да если бы...

«Давай уж договаривай, — весело подумала я, закрывая глаза. — Скажи прямо, что мечтала бы оказаться на моем месте!»

Увы, Инес была не готова к такой откровенности. Мне стало грустно. Секреты, всюду секреты. С самого приезда в Венетту я чувствовала себя пешкой, которую каждый игрок норовит втянуть в свою партию. Приходилось соблюдать осторожность, учитывая, что один из игроков был убийцей. Конечно, не всякая тайна ведет к преступлению, но каждое преступление начинается с чьей-то тайны. С подспудных задавленных желаний, чего-то не совсем законного, запретного... В истоках любого убийства лежал чей-то секрет.

Не желая вступать в перепалку, я накрылась одеялом с головой и притворилась спящей. Судя по шороху, Инес тоже в конце концов прилегла. Даже сквозь одеяло было слышно, как она всхлипывала, пока её не сморил сон. Но чем я могла её утешить?..

«Бессердечная», — снова прозвучал в ушах её голос. Неправда. Если у меня нет сердца, то что тогда тоскливо ноет в груди, с тех пор как я переступила порог этого дома?

Я не хуже Инес знала, что такое безнадёжная любовь.

Глава 11

Алессандро, стоя у окна и щурясь от утреннего блеска, слушал доклад своего подчинённого. Купола находившейся неподалеку церквушки нестерпимо горели на солнце, звонкий голос Маттео словно ввинчивался в висок, усиливая головную боль. Даже в этот ранний час город был полон душной истомы. Это всё из-за сирокко.

Обычно к утру тёплое дыхание моря накрывало город облаком белёсого тумана, который тихо светился в лучах восходящего солнца. Теперь же горячий, душный ветер быстро сгонял туман с улиц, запирал тёмную, дурную воду в лагуне, отчего в домах пахло гнилью, словно в трюме корабля, который несколько месяцев болтался в море. По вечерам ветер нудно выл над тёмными жилами каналов — монотонно, неотступно, нагоняя тоску. Сирокко по-разному действовал на людей: одних делал вялыми, других раздражительными. Люди огрызались друг на друга, из-за чего в городе чаще вспыхивали драки, и ночной страже — signori di notte — прилично добавлялось забот.

— Мы произвели осмотр портовых кварталов, предупредили стражников, допросили хозяек веселых домов, — бодро докладывал Маттео. — Нашего бродягу из Аримина пока не нашли, но Гвидо с ребятами сейчас работают возле Арсенальных ворот, где вчера видели какого-то подозрительного типа.

Кивнув, Алессандро незаметно оттянул ворот дублета, чтобы глотнуть немного душного воздуха, пропахшего сыростью. С досадой потрогал шрам, который зудел, не переставая, будто рана только что затянулась. Ныла искалеченная правая рука.

— Ваше усердие делает вам честь, — сказал он. — Сколько у Гвидо людей? Дюжина? Этого должно хватить. Про вознаграждение за сведения о беглеце объявили?

— Да, — коротко ответил Маттео, глядя на начальство преданными глазами. — Вот оно.

Юноша протянул листок с коротким текстом. Перед его искренним энтузиазмом Алессандро чувствовал себя немного неловко. Видит бог, он никогда не считал себя приятным человеком, был довольно требователен, и служить под его началом наверняка было непросто. Но мальчишка, похоже, видел в нем некий образец, идеал рыцаря, которому любая ноша была по плечу. В то время как сам он в последнее время чувствовал себя измотанным и разбитым. Все последние дни его неотступно преследовал страх опоздать, пропустить роковой удар.

Прочитав текст, он вернул листок:

— Удвойте сумму и огласите ещё раз. Вечером сюда должен прийти начальник сбиров, пришлешь его ко мне. Ступай.

Маттео, однако, не спешил уходить и нерешительно застыл на пороге:

— По городу ходят слухи, — проворчал он. — Ну, знаете, болтают всякое. Будто на самом деле отравить хотели не графа. Кто-то вспомнил, что его милость приглашал дона Соранцо к себе в тот вечер, и только болезнь помешала дожу прийти. А дон Соранцо у нас тоже большой любитель саонского. Про их трения в Совете все знают. Граф, конечно, предложил бы старику вина...

— Что за бред! — не выдержал Алессандро. — Дон Арсаго сам едва не погиб от отравы! Наверное, эту сплетню спешно измыслил Фальери, боясь, что мы до него доберемся!

— А ещё говорят, что мы нарочно упустили отравителя. Теперь некоторые считают, что Манриоло был тайным агентом дона Арсаго, и даже его шпионом в Аримине.

Алессандро с досадой стукнул кулаком по оконнице:

— Взять бы хоть одного болтуна и потолковать с ним как следует!

В глубине души он понимал, что бороться со слухами бесполезно. Слухи разлетаются по Венетте в мгновение ока, и пытаться заставить их утихнуть — всё равно что ловить сачком ветер. Махнув рукой, он отпустил Маттео. Потом закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу, чтобы унять головную боль.

Манриоло, конечно, найдут. Стража сейчас обыскивает каждую подворотню, каждую харчевню, каждую церковь. Чужаку в Венетте некуда скрыться. В любом сестьере он окажется на виду, а у дона Арсаго достаточно осведомителей... Вот только одна загвоздка — Манриоло был невиновен. Алессандро был точно уверен, что ариминец в тот вечер даже близко не подходил к кувшинам. Зря он, что ли, глаз не спускал со странного гостя? А чужих, кроме Манриоло, на празднике не было. Это означало самое худшее. Значит, где-то рядом с Арсаго притаился предатель.

Он заметил, как внизу на террасе мелькнуло светлое платье, заплескался по ветру лоскут вуали. «Джулия», — узнал Алессандро. Одно её появление вызывало улыбку. Тиски, сжимавшие голову, словно разжались, и душное утро показалось уже не таким тяжёлым.

Девушка, бережно поддерживая под локоть донну Арсаго, усаживала ее в гондолу. Алессандро вспомнил, что графиня хотела сегодня посетить храм на Спиналонге, по случаю именин сына. Обычно Джулия с Инес сопровождали ее в этих благочестивых поездках, но сегодня из-за сирокко обе предпочли остаться дома.

Прислонившись к оконнице, он проводил девушку задумчивым взглядом. Чистая радость от нечаянной встречи померкла, придавленная угрызениями совести. По долгу службы ему следовало бы изложить графу свои сомнения насчет синьориты Граначчи, но... он просто не мог. Из-за последних событий расследование, связанное с Терра-деи-Мираколи, невольно застопорилось. Как тут уедешь из города, когда вокруг творится такая неразбериха? А поручить дело кому-то другому, позволить, чтобы другой ищейка вынюхивал её следы, копался в её прошлом, безжалостно вываливая на всеобщее обозрение старые тайны... Нет, этого он не мог допустить!

Правда, перед самым праздником Дня Изгнания ему удалось выяснить ещё кое-что. Таинственный юный аристократ, который навещал монастырь, похоже, мелькал там довольно часто. На маленьком нищем острове он бросался в глаза, как павлин в курятнике. Его хорошо запомнили несколько рыбаков, у одного из которых, по счастью, оказался замечательный слух. Он уверенно заявил, что тот парень был не из венеттийцев.

— Чужой человек это был, судя по речи, — сказал старик. — Точно не поручусь, но вроде бы ариминец.

***

Я помогла донне Арсаго удобнее устроиться в фельце, передала ей молитвенник, помахала рукой и с облегчением проводила гондолу взглядом. Да здравствует свобода! Теперь на ближайшие полдня мы с Инес были предоставлены сами себе.

Честно сказать, наши обязанности при донне Арсаго нельзя было назвать обременительными. У нас хватало времени на безделье, но вот поиски крипты раз за разом приходилось откладывать из-за строгого надзора моей тетки. Даже здесь она ухитрялась меня донимать! А тут еще Скарпа с его шутками и злобными выходками...

Впрочем, шут изводил не только меня. Во время сирокко он вел себя просто невыносимо, и я удивлялась, как донна Арсаго его ещё терпит. В доме стояла духота, монотонный свист ветра действовал всем на нервы. Джоанна, обмахиваясь веером, добродушно пожимала плечами: «Что взять с дурака? Видно, ветер просквозил его голову и выдул оттуда остатки ума». Пульчино целыми днями пропадал в лагуне, держась подальше от отравленного города.

Только на дона Арсаго не действовали ни погода, ни тревожные вести из Золотого дворца. Он спускался к ужину в неизменно превосходном настроении, шутил со Скарпой, улыбался графине, таявшей с каждым днем, как свеча. Его энергичная натура оживляла всё наше общество. Теперь, когда он перестал заговаривать о свадьбе, он нравился мне гораздо больше.

Вчера за ужином Скарпа, как нарочно, уселся недалеко от меня и принялся портить мне аппетит своими ядовитыми намеками. Когда Бьянка пожаловалась на унылый плач ветра по ночам, шут меленько захихикал:

— А может, это пение паурозо, явившихся сюда вслед за синьоритой Джулией? Я чувствую, как нечто роковое проникло вместе с ней в наш дом...

Я метнула на него уничтожающий взгляд, от которого Скарпа в притворном испуге спрятался за кувшином. Его шутовской колпак задорно топорщился, подобно петушиному гребню.

— О чем ты там бурлишь, бездельник? — спросил граф, отвлекаясь от разговора.

— О, ни о чем таком, — забормотал шут. — Я-то лишь дурачина, по чину и по личине. Но говорят, что в полнолуние даже слепцы иногда прозревают, может быть, и шут заделается пророком? — и он снова зыркнул на меня уродливыми перекошенными глазами.

Я чуть не выронила вилку. Откуда он знает? Что он вообще может знать о моих планах?!

Тем временем до полнолуния осталось две недели.

Дон Арсаго, к счастью, не обратил внимания на эту болтовню, увлеченно рассказывая синьору Сакетти о старинной рукописи, которую ему повезло недавно заполучить. Второй страстью нашего хозяина (после гонок на гондолах) было коллекционирование. Он считал себя знатоком редкостей, этаким virtuoso. В одной из комнат особняка за стеклянными витринами хранились драгоценные геммы, медали, старинные монеты и статуэтки. Мне пока не довелось полюбоваться этими вещицами. Дон Арсаго чахнул над своей коллекцией, как дракон над сокровищницей: комната всегда была заперта, и всем домашним строго запрещалось входить туда в отсутствие хозяина.

Сегодня мы с Инес собирались туда наведаться. Момент был удобный: графиня уехала на Спиналонгу, мужчины разъехались по делам, и даже Скарпа, слава мадонне, куда-то исчез. Ассунту удалось нейтрализовать с помощью кухарки, которая обещала поделиться с ней уникальным рецептом приготовления маленьких пирожков — pasticcino. Этой хитростью я была обязана Инес. В конце концов, мне пришлось привлечь её к делу, так как в одиночку я не смогла бы стащить ключ у кастеляна и сделать дубликат.

Казалось странным, что граф так прячет от всех свою кунсткамеру. Этого нельзя было объяснить одной только ценностью коллекции. Что он еще там скрывает? Может быть, потайной ход?

— Думаешь, если мы найдем потайной ход, это прольет свет на тайны семьи Арсаго? — недоумевала Инес.

Почему-то я была в этом уверена. Мне казалось, что найти крипту — это все равно что отыскать прут, на который, словно кольца занавески, нанизывались непонятные события последних недель. По крайней мере, я узнаю, кто туда недавно спускался. И с какими намерениями.

Итак, помахав рукой вслед донне Арсаго, я хотела уже вернуться в дом, как вдруг проплывавшая мимо гондола замедлила ход, и ее владелец сделал мне знак подойти. Из-под шляпы блеснули внимательные глаза.

— Ты, должно быть, синьорита Джулия, невеста молодого хозяина? — тихо спросил он.

— Да, и что с того?

Я насторожилась. За плечом сам собой возник призрак Ассунты, назидательно грозящий мне пальцем. Молодой патрицианке не следовало беседовать с незнакомцем без присмотра дуэньи.

Чужой гондольер, впрочем, тоже не горел желанием плести долгие речи. Подведя лодку поближе, он скороговоркой прошептал:

— Если хочешь получить известия от людей, которым ты небезразлична, приходи к церкви Святой Марины сегодня после третьего часа.

— От каких еще людей? — растерялась я.

Но мужчина, сделав свое дело, снова активно заработал веслом. Его гондола грациозно развернулась на пятачке и вскоре затерялась среди других судов, спешивших по каналу. Я осталась на пристани в одиночестве. Сначала я подумала, что это Энрике, изнывающий от скуки в Патаве, прислал мне весточку таким необычным способом. В Венетте такие обычаи были в моде. Некоторые женихи устраивали под окнами возлюбленных целые представления, с музыкой и серенадами. Однако раньше я не замечала за Энрике склонности к экстравагантным поступкам. А если не он, тогда кто?

На террасу выполз один из лакеев, и я, очнувшись от мыслей, заторопилась. Нельзя было терять ни минуты! Скоро вернется донна Арсаго, и нам с Инес снова придется коротать вечер за вышивкой, слушая тиканье старых часов на камине. Странный гондольер с его поручением тут же испарился у меня из памяти. Не хватало еще бегать по тайным свиданиям! На сегодня у меня были другие планы.

Тихо, сторожась каждого шороха, мы с Инес поднялись по черной лестнице на верхний этаж. В коридоре никого не было. Сюда выходили несколько дверей — высоких, двустворчатых, отделанных бронзой и полированным деревом.

— Вот эта дверь ведет в Зал Масок, — шепнула Инес.

Так называлась кунсткамера дона Арсаго. Ключ в замке послушно повернулся, дверь еле слышно скрипнула — и мы вошли.

Комната была маленькой и восьмиугольной, со стеклянным потолком в частой свинцовой оплетке. Из-под купола падал мягкий рассеянный свет. Полы были сделаны из дерева, старые и порядком потертые. Матово поблескивали прозрачные дверцы шкафов, за которыми лежали разные изящные безделушки. Блестела мозаика с кусочками золота и смальты, украшавшая стены. Четыре стены, через одну, были заняты шкафами. Между ними в проемах висели высокие старинные зеркала, глядевшие прямо друг на друга. От созерцания их мутной туманной глубины делалось не по себе.

— Почему комната называется Зал Масок? — спросила я шепотом. Тишина здесь висела такая, что было страшно нарушить её даже дыханием. Инес молча показала наверх. Я подняла глаза и вздрогнула от неожиданности.

Со стены на меня смотрело белое алебастровое лицо, искаженное яростью. Второе лицо пялилось с другой стены. И ещё одно, и ещё... Шесть масок глядели на нас со всех сторон, и каждая была до невозможности живой. Их эмоции хлестали по нервам, как кнутом. Боль. Наслаждение. Гнев. Презрение. Страх.

— Это... ужасно, — сглотнула я, разом позабыв, для чего мы сюда явились. Тихая гармония комнаты с ее изящными пропорциями и мирно льющимся светом представляла жуткий контраст с искаженными лицами, торчащими из стен.

— Говорят, что во время последнего заговора граф допрашивал здесь предателей. Эти маски — слепки с живых лиц, — шепнула Инес.

Я с ужасом оглянулась, боясь найти среди страшных безглазых лиц черты Алессандро. Если его отец был среди предателей... Боже, надеюсь, ему никогда не приходилось бывать в этой комнате!

Заставив себя отвернуться от масок, я встретилась взглядом с зеркалом, висевшим прямо передо мной. Выглядело оно так, будто застало ещё живых грифонов, успело отразить тысячи лиц и теперь выполняло свою работу крайне неохотно. Вместо собственного силуэта мне виделся какой-то размытый блин. Из-за необычного расположения зеркал череда отражений уходила вглубь каждой стены, странным образом раздвигая пространство. Я стояла в середине зала, будто на перекрестке четырех дорог, уводивших куда-то в запределье. Вдруг мне показалось, что в глубине зеркала что-то мелькнуло.

Инес схватила меня за руку:

— Не надо, не смотри туда, если не хочешь потерять свою душу!

— Подожди, — шепнула я. Движение в зеркале повторилось, а вместе с ним появилось ощущение чужого присутствия. В ушах у меня стоял шум, похожий на шум моря. По всегдашней привычке я позвала Пульчино, однако он не откликнулся.

Забыв про Инес, я осторожно подошла ближе. В зеркале отразилось мое лицо, но горевшие на нем глаза были чужими, как у паурозо — золотые, с острыми зрачками. В глубине мелькнула физиономия Скарпы, а затем мне навстречу распахнулась чья-то оскаленная пасть, заставив отпрянуть. Картинки менялись все быстрее. Позади меня кто-то крикнул — кажется, Инес. Я отмахнулась, не до нее сейчас. Сумрачная зеленоватая глубина так и манила. С бьющимся сердцем я прижала ладонь к зеркалу — и легко прошла его насквозь.

Вопреки здравому смыслу, я оказалась на улице, прямо на мостовой. Сквозь булыжники проступала вода. Канал рядом с домом уже порядочно раздуло, а морские волны все прибывали. Вода стремительно заливала причалы, от которых остались только колья, торчавшие наружу. Резко пахло солью, в ушах стоял несмолкаемый гомон чаек. Одна из них присела на камни рядом со мной. Маленькая голова с пустыми глазницами, клетка хрупких ребер, жалкие косточки крыльев... мертвая чайка. Отшатнувшись в испуге, я оступилась и с головой ушла в воду. Меня захлестнула паника, как бывает, когда тебя утащит волной, и ты не знаешь, в какой стороне поверхность. Вязкая темнота душила, сковывала движения. Внезапно по глазам ударил свет, и чья-то ледяная ладонь звонко шлепнула меня по щеке.

Когда я очнулась, то обнаружила себя сидящей посреди комнаты. Волосы намокли, по платью расплылись мокрые пятна. Надо мной с кувшином в руке возвышалась донна Ассунта, а из-за ее спины злорадно ухмылялся Скарпа. Дверь в кунсткамеру была открыта. Перепуганная Инес стояла поодаль, прижимая ладонь к губам.

— Ну-ка принеси еще воды, — потребовала Ассунта, бесцеремонно сунув Скарпе кувшин. Тот пробурчал что-то, однако не посмел возражать.

— Больше не нужно, спасибо, — еле выговорила я, когда шут скрылся за дверью. От холодного душа всю дурноту как рукой сняло.

— Мадонна, как я испугалась! — воскликнула Инес, бледная до зелени. — Там... в зеркале...

Она смотрела на меня с таким страхом, будто ждала, что сию минуту у меня вылезут клыки и когти.

— Мне просто стало плохо от духоты, — солгала я.

— Но ты так выглядела... там, в зеркале... А потом откуда ни возмись выскочил Скарпа, оттолкнул тебя в сторону, кто-то колотил в дверь, и я так растерялась, что совсем не знала, что делать!

— Хорошо хоть у шута хватило ума, чтобы открыть мне дверь! — фыркнула тетка. — Вы чего здесь забыли? Зачем полезли, куда не следует? Ну-ка, кыш отсюда, пока не вернулся хозяин!

— Но я действительно видела... — пролепетала Инес.

— Тебе показалось, — отрезала тетка. — И чем меньше вы обе будете об этом болтать, тем лучше для вас!

На эту ночь Инес ушла ночевать к матери. Несмотря на все внушения донны Ассунты, она всё ещё меня побаивалась. Или, может, надеялась, что донна Джоанна сможет лучше защитить ее от гнева Арсаго, когда тот узнает о нашей проделке. Я не сомневалась, что проклятый шут тут же наябедничает.

Мне было очень интересно, как Скарпа сумел проникнуть в закрытую комнату. Дверь была заперта, это я точно помнила. Мы с Инес заперли дверь и оставили ключ в замке. Значит... потайной ход?

Этой ночью я была бы рада, если бы кто-нибудь разделил со мной комнату и помог прогнать ночные кошмары. Стоило мне задремать, как сон опять уносил меня в зеркальную комнату, где с каждой стены на меня скалились ужасные безглазые лица. Нет, это невозможно! Я сердито потерла глаза и уселась за конторку, придвинув к себе лист бумаги. Зажгла свечи. Ночь была необычно тихой. Даже ветер куда-то исчез. Соседние дома мирно дремали, вырастая из невидимой черной воды. Светились редкие звёздочки факелов. Не было слышно ни одного вскрика, ни шума заплутавших прохожих. Мы привыкли к уличному шуму, так как любой звук разносился над стоячей водой очень далеко, разлетаясь по каналам, как по трубам.

Взяв стило, я нарисовала графскую кунсткамеру в виде кривого восьмиугольника и отметила по памяти шкафы со всем, что в них хранилось. Вот здесь стоял шкаф, целиком забитый рукописями и старинными инкунабулами... Наверное, у графа еще не дошли руки его разобрать, так как кипы свитков были свалены на полках как попало. Вот здесь, напротив, висело зеркало... Мне вспомнилась вычурная оправа у тех зеркал: хрустальные цветы, бронзовые завитушки и тому подобное. Среди этого добра очень просто было спрятать маленький рычажок, открывающий потайной ход.

Вспоминая, я бездумно смотрела в стену, на которой дрожала моя тень от свечи. Слабый огонек выхватывал из темноты контуры знакомых предметов. Моя тень вдруг шевельнулась. А, нет, не моя. Очертания не те. Я подметила это с каким-то отстраненным спокойствием. Ощущение чужого взгляда между лопатками было таким сильным, что у меня спина зачесалась. С усилием разорвав чары, я обернулась. Словно порыв ветра пронесся по комнате, и в зеркале, которое я забыла сегодня чем-нибудь занавесить, мелькнул золотистый блеск чешуи. Выругавшись, я дрожащими руками нашла шаль и старательно закутала проклятое стекло, пообещав себе завтра же вынести его вон. А потом дунула на свечу, забралась в постель и тщательно задернула полог, чтобы не осталось даже щели. Планы и чертежи подождут.

На сегодня с меня хватит призраков и чудовищ.

Глава 12

Когда дон Арсаго заявил, что собирается в Ночь Тысячи Огней устроить маскарад, Алессандро поначалу решил, что патрон сошел с ума. Приглашать гостей, когда в доме завелся отравитель?! Когда половина патрициев ежедневно справляется о здоровье дожа, и в городе каждый день создаются и распадаются новые политические союзы? Как, спрашивается, можно обеспечить безопасность в такой ситуации?

В Венетте отмечали так много праздников, что иногда на один день их приходилось несколько. Однако Ночь Тысячи Огней была особенной. Это была ночь памяти, вины и прощения.

Двести лет назад в Венетту пришла чума. Той осенью одна венеттийская галера вернулась из торгового плавания в Каффу и привезла в своем трюме черных крыс, которые распространили заразу. Незнакомые с новой напастью, медики мало чем могли помочь. Больные умирали прямо на улицах, их тела плавали в каналах. Священники в церквях призывали к покаянию и обличали погрязших в роскоши богатеев, навлекших на всех гнев Божий. Напуганные массовыми смертями, венеттийские власти распорядились вывозить жертв чумы на ближайший остров Санто-Спирито, который жители быстро переименовали в Лазаретто. Туда свозили всех — мертвых, умирающих и даже тех, кто казался здоровым, но вызывал подозрения. Условия содержания больных были так ужасны, что многие бросались в воды лагуны, предпочитая утонуть в волнах, чем оказаться на проклятом острове. Днем и ночью Лазаретто тонул в клубах дыма от сжигаемых тел. Люди шептались, что кое-кто тайком пробирался оттуда обратно в Венетту.

Город был охвачен пароксизмом отчаяния, подозрительности и ненависти к себе. И вот однажды ночью на Лазаретто вспыхнул страшный пожар, не оставивший никого в живых. Рыжее зарево целую ночь освещало город. Венеттийцы смотрели на него со смешанным чувством вины и облегчения.

После этого чума отступила. О пожаре напоминали лишь обугленные почерневшие руины. Рыбаки обходили этот остров далеко стороной. Говорили, что над ним до сих пор слышны стоны и плач неупокоенных душ, вынужденных скитаться над лагуной. В конце концов, проклятый остров постепенно скрылся под водой и больше не маячил немым укором перед глазами Венетты. Но с тех пор в годовщину той страшной ночи по всей Венетте звонили колокола, и в каждом доме — от патрицианского особняка до последней нищей лачуги — зажигали лампады, свечи и факелы в память о невинных душах, погибших тогда от огня.

Сотни, тысячи огоньков озаряли извилистые calle и маленькие campo. Большой канал весь превращался в огненную реку. Некоторые верили, что по этой светящейся дороге, протянувшейся через город, бедные призраки Лазаретто на одну ночь могли вернуться домой.

Традиция неукоснительно соблюдалась каждый год. Даже сейчас, когда дож медленно умирал в Золотом дворце, а будущее города было таким же смутным, как туман, висевший над лагуной, веселье в городе било ключом. Музыка и веселье были испытанным способом отвлечься от любых проблем. Террасы многих домов украшали праздничные шесты, увитые цветами и лентами. Этот знак извещал, что в доме готовится вечеринка, к которой мог присоединиться любой желающий.

В день праздника Алессандро распорядился выставить такой шест у причала дома Арсаго. Он принес графу план охраны особняка, где практически на каждого гостя приходилось по стражнику. Дон Арсаго, взглянув на его выкладки, даже присвистнул:

— Ну это уж чересчур! Не к осаде же готовимся — к празднику!

— Лучше предупредить злодеяние, чем потом кусать себе локти, — пробормотал начальник охраны.

По его мнению, дон Арсаго в последние дни поддался непростительному легкомыслию и вообще был на себя не похож. Например, он лишь рассмеялся, когда Скарпа доложил ему о попытке Джулии с Инес проникнуть в запретную комнату:

— Женщины! — воскликнул граф. — Стоит только запретить им входить в какую-то комнату, и они немедленно туда заберутся! Ладно, оставим их, эти дурехи и так уже наказаны страхом. И кстати, напомни мне, чтобы я забрал у кастеляна ключ.

Учитывая, что дело касалось Джулии, Алессандро мог только порадоваться такому исходу. Однако на месте графа он не стал бы недооценивать женское любопытство. Девушки явно что-то затеяли... В последние дни Джулия ходила как в воду опущенная, а Инес, он заметил, повадилась каждый день бегать в церковь. Интересно, зачем? Он хотел проследить за ней, но где взять столько людей? Сейчас каждый стражник был на счету.

С тем же безразличием граф отнесся к покаянному рассказу Гвидо о том, что Манриоло им так и не удалось схватить. Можно было подумать, что Арсаго это не волновало:

— Главное, чтобы люди Фальери не нашли его раньше нас, — заявил он, флегматично пожав плечами. — Им наплевать, виновен он или нет. Их палач всё равно заставит ариминца сознаться в чём угодно, даже в том, что я лично снабдил его ядом для дожа.

Алессандро, который присутствовал при разговоре, смущённо отвернулся к окну, сделав вид, что его внезапно заинтересовало происходящее на канале. С каждым днём ему приходилось все больше скрывать от своего сюзерена. Одна тайна цеплялась за следующую; стоило скрыть один факт, как приходилось лгать всё больше и больше.

Притворство было ему отвратительно, кроме того, он боялся запутаться с непривычки. В такое неспокойное время, как нынче, даже маленькая ложь могла довести до беды. Однако неясный инстинкт упорно подсказывал, что прежде чем выложить всё дону Арсаго, ему следовало разобраться кое-в-чём самому.

Его царапнула ревность, когда на маскараде граф появился под руку с Джулией. Алессандро был в недоумении: что вообще происходит, чёрт побери? Дон Арсаго упорно удерживал сына в Патаве, не разрешив ему приехать даже к больной матери. Сказал, что это слишком опасно. И Рикардо, брат Джулии, находился там же. Разговоры о свадьбе почти прекратились. Между тем дон Арсаго каждый вечер подчеркнуто обращался к девушке, явно выделяя ее из остальных. Что он задумал? И какую игру ведет она? Судя по перешептываниям других гостей, этот вопрос волновал не только синьора ди Горо. Все понимали, что донна Арсаго из-за болезни не могла сегодня выполнять обязанности хозяйки, но никто не ожидал, что это право граф возложит на будущую невестку.

Правду сказать, Джулия справилась просто блестяще. Стоя рядом с Арсаго в блеске алого бархата и золотистых кружев, она непринужденно приветствовала гостей и для каждого находила остроумную шутку или теплое слово. Алессандро всегда удивлялся, как легко у неё получалось подстроиться под собеседника, но сегодня Джулия превзошла себя.

Да, она в совершенстве овладела искусством менять личины... В отличие от других, Джулия не надела маску, вместо этого заложив за гребень тонкое венеттийское кружево, прикрывавшее ее лицо до самых губ.

«Ее лицо само по себе маска, — подумал он с внезапным гневом, — такая маняще привлекательная и лживая!» И куда только девалась прежняя робкая Джулия, которая сторонилась любого общества? Где та девушка, которая от любого пристального взгляда пряталась под траурное покрывало, как моллюск в раковину?

Как узнать, которая из них была настоящей?

Его смущало ещё и то, что энергичные манеры Джулии казались ему смутно знакомыми. Цепкий взгляд опытного сыщика невольно подмечал каждый наклон головы, улыбку и жест... На кого же она похожа? «Оставь, — критически сказал он себе, — признайся, что тебе просто нравится на нее смотреть».

Нравится — это было не совсем подходящее слово. В этой девушке, как ни в ком другом, он чувствовал отзвук своей души. Только не сегодня. Нынешняя Джулия казалась ему до обидного чужой. Будто она решила снова примерить роль обольстительницы, как в ту первую встречу.

Вспомнив ее наивное полудетское кокетство и то сногсшибательное розовое одеяние, Алессандро невольно улыбнулся. Потом спохватился, случайно поймав ее взгляд. Разумеется, она не могла не заметить его неприлично назойливого внимания. Прежняя Джулия, вероятно, смутилась бы и постаралась затеряться в толпе. Сегодняшняя красавица, не колебаясь, приняла вызов. Ослепительно улыбнувшись, она направилась прямо к нему.

***

Я ждала этого праздника, как манны небесной. Так хотелось отвлечься от забот и волнений последних дней! Мы с Инес (а также другие домочадцы, которые знали о нашей проделке) ужасно переживали, какое наказание придумает нам дон Арсаго. Гроза не замедлила разразиться: тем же вечером злобный Скарпа подкараулил графа прямо на лестнице и что-то возбужденно зашептал ему в ухо. Мы видели их через открытую дверь салона. Инес, сидевшая рядом со мной, побледнела:

— Ой! Мне нужно срочно подняться к себе, — вспомнила она вдруг.

— Сиди! — процедила я.

В это время с лестницы донёсся хохот. Мы настороженно переглянулись. Дон Арсаго, махнув рукой, сказал что-то Скарпе, надвинул колпак ему на нос и прошёл мимо. Проходя мимо нашей двери, он отметил наше присутствие лёгким кивком. Мы с Инес застыли, как две соляные статуи. И это всё? Не будет никакого наказания, никакого разноса?! Мы были, конечно, рады, но вместе с тем чувствовали себя немного обманутыми.

А самое обидное, что я нисколько не продвинулась в своих поисках. Каждый вечер я просиживала над планом кунскамеры, но никак не могла сообразить, где скрывается потайная дверь. Мне помог бы ещё один визит, но ключа больше не было, а Инес наотрез отказалась мне помогать. Кое-что из увиденного в зеркале произвело на нее неизгладимое впечатление. Она теперь беспрестанно молилась и в своей набожности переплюнула даже Ассунту, ежедневно бегая в церковь.

— Когда она грешить-то успевает, чтобы так часто и подолгу каяться? — насмешливо фыркала моя тетка.

Мы с Ассунтой на удивление сблизились в эти дни. Я знала, что она по-прежнему мне не доверяет, но вместе с тем она защищала меня от досужего любопытства Джоанны и одергивала служанок, когда те начинали болтать всякую чепуху. То у них, видите ли, молоко превращалось в кровь, когда я проходила мимо, то им слышались странные шорохи за моей дверью... В этом доме многие смотрели на меня со страхом.

Старое зеркало из спальни я унесла в гардеробную и прислонила его «лицом» к стене. В таком виде оно казалось мне более безопасным. В небе тем временем народился тоненький лунный серп. По ночам, лежа без сна, я слышала, как звенит его серебро. Море за рыжими отмелями Дито было ещё тихим и сонным, но уже через две недели я смогу их позвать. Стоит ли это делать? На кого я им укажу?

Ещё дважды я получала приглашения прийти в церковь святой Марины после полудня, и оба раза никуда не пошла. Вся моя былая решительность куда-то исчезла. Чувство было такое, что старый дом поймал меня в свои сети. После долгих-долгих уговоров Пульчино согласился подежурить на стеклянной крыше кунсткамеры, но пока он тратил время впустую. Никто не входил в заветную комнату, никто не нарушал покой безделушек, дремлющих в лучах пыльного света.

Когда дон Арсаго известил всех о маскараде, Ассунта только головой покачала и достала из сундука очередное черное платье. Я мысленно закатила глаза. Ее лицемерие было просто невероятным! Она терпеть не могла донну Граначчи при жизни, но после её смерти продолжала истово чтить её память.

— Тётя, вам не кажется, что траур на маскараде — это уже чересчур? — спросила я.

— Пригодится на всякий случай, — ответила донна Ассунта мрачным тоном, полным недобрых предчувствий.

Я хотела возразить, но вовремя вспомнила, чем закончилась предыдущая вечеринка в доме Арсаго, и послушно умолкла.

Тем не менее, несмотря на мрачные прогнозы Ассунты и чрезмерное усердие Алессандро ди Горо, замучившего всех своими требованиями безопасности, вечер начался очень весело.

Я еще никогда не бывала в Венетте в Ночь Тысячи Огней. Вид Большого канала, озаренного всплесками яркого пламени, меня просто сразил. Казалось, никто не спал в эту ночь. Все дома были ярко освещены, отовсюду слышалась музыка. Мы тоже были готовы. По стенам салона развесили парадные гобелены, отчего они заново расцвели свежими красками. На тканях были вытканы фантастические чудовища: грифоны, дикие кошки с человеческими головами, пестрые тигры, драконы... При мерцающем, неровном свете свечей этот сказочный мир двигался и оживал. Повсюду расставили столы с вином, фруктами и прохладительными напитками, на террасе развесили фонари.

Наше настроение немного омрачила болезнь графини, которая была так слаба, что даже не смогла появиться на празднике. Я растерялась, когда дон Арсаго неожиданно предложил мне, как будущей хозяйке, взять на себя труд приветствовать гостей.

— А кого ему просить? Не Джоанну же, — хмыкнула Ассунта, помогая мне управиться с платьем. Ее старая неприязнь к Джоанне только крепла со временем.

— Тем более что ты почти уже член семьи.

«Надеюсь, что не удостоюсь этой чести», — подумала я, нервно разглаживая юбку ладонями.

Я так переживала от свалившейся на меня ответственности, что изо всех сил старалась не ударить в грязь лицом. Гости прибывали один за другим, и через час у меня уже в глазах рябило от шелков и бархатов всех оттенков. Дон Арсаго был популярен в Венетте, а его дом славился хорошим винным погребом, так что на праздник явилась уйма народу. Парадная приветственная улыбка, казалось, навеки приклеилась к моим губам.

Мой взгляд, измученный разноцветьем, с удовольствием остановился на единственном строгом темно-лиловом камзоле — и в тот же момент я узнала синьора ди Горо. Его легко было узнать, так как среди гостей он единственный был без маски. Он держался в стороне, будто нарочно подчеркивая, что находится здесь не для развлечений. Я заметила, что в начале вечера он часто посматривал в мою сторону, однако подойти не решился.

В такую ночь, как сегодня, дама могла и сама проявить инициативу. Я подумала, что никто не имеет права торчать с мрачной миной посреди нашего праздника, распугивая других гостей! В конце концов, хозяйка я тут или нет?

С этими мыслями я осторожно пробиралась через толпу. Алессандро не сделал мне ни шага навстречу, но его взгляд чувствовался, как прикосновение. Сама не знаю, откуда во мне взялось столько храбрости. Как будто легкое кружево, скрывавшее мое лицо, сделало меня немного чужой. Теперь я лучше понимала Джоанну! Маска дарила приятное ощущение свободы, граничащей с дерзкой бравадой. Весёлые голоса, музыка и шелест праздничных платьев горячили кровь, зажигая во мне лёгкую безуминку. Сегодня карнавал — значит, многое позволено!

Алессандро, судя по его строгой мине, так не считает.

— Добрый вечер, маска, — произносит он традиционную фразу. Белоснежная улыбка на мгновение освещает его лицо, но почти сразу гаснет. Словно свечу задули.

От его доброжелательного спокойствия у меня вдруг исчезают все заранее припасённые фразы. Все слова кажутся неуместными, неуклюжими... Лучше бы он просто пригласил меня танцевать! Танец хорош тем, что не требует слов.

Разве можно как-то объяснить это внезапное ощущение узнавания, душевной близости, которое испытываешь к совершенно постороннему человеку? Нет, слова — они как ржавое зеркало, в котором толком и не разглядишь собеседника.

Жаль, что Алессандро танцевать явно не расположен.

— Ну, не будьте же так серьезны! — вкрадчиво начинаю я. — Дон Арсаго прав, говоря, что мрачные мысли заразительны. Глядя на вас, я, пожалуй, тоже стану мрачной.

Серые глаза смотрят на меня долго и пристально — слишком долго и чересчур пристально.

— Это у вас получается прекрасно, — наконец отвечает он, и от его голоса мне вдруг становится холодно. Таким тоном можно заморозить целую лагуну.

— Что вы имеете в виду? — невольно спрашиваю я, хотя понимаю, что лучше было не уточнять. Разговор опять свернул куда-то не туда. Почему-то с Алессандро у меня это случается часто.

— А вы не замечали? — говорит он почти сердито. — Вы, как зеркало, отражаете собеседника! С Инес вы ведете себя мягко и сердечно, зато с Рикардо становитесь насмешливой и остроумной. Бьянка считает вас весьма разумной девицей, а Джоанна отчего-то видит в вас такую же кокетку и сплетницу, как она сама. Это странно, не правда ли? Даже интересно, какая вы на самом деле! Кто вы на самом деле, Джулия?

Мое праздничное настроение лопается со звоном, как стеклянный бокал. Я уже жалею, что подошла. Хочется куда-нибудь спрятаться от его ищейской проницательности и умения видеть гораздо больше того, что ему хотят показать.

По крайней мере, у меня хватает самообладания, чтобы улыбнуться:

— Ладно, знаете что? Я вижу, вам здесь вовсе не скучно, так что прошу прощения. Пожалуй, я оставлю вас наедине с вашей прозорливостью. Всего хорошего!

И я быстро отступаю, стараясь, чтобы мой уход не выглядел как бегство.

— Джулия! — слышится сзади, но я не оглядываюсь. Наоборот, ускоряю шаг.

Сам того не зная, Алессандро наступил мне на больную мозоль. После происшествия в Зале Масок я боялась посмотреть на себя в зеркало. Мне казалось, что моё лицо постепенно меняется. Скулы становятся более острыми, а в глазах поблёскивает золото, как у паурозо.

Я так мало знала о моей магии! Некоторые считали, что связь кьямата постепенно меняет человека. Те обрывки сведений, которые мне удалось ухватить в монастыре, не давали чёткого ответа. Я впервые осознала, насколько была неопытна. Как ребенок, играющий на отмелях во время отлива, не подозревая о том, что море может поглотить его с головой. В детстве магия была для меня просто игрой. Наша связь с Пульчино возникла так давно, что казалась чем-то естественным, как дыхание. Но Карита — это другое дело. Что могло произойти со мной после долгих утренних бдений у логова паурозо? Могла ли я измениться? Кто я теперь? И что станет с моей личностью?!

«Да нет у тебя никакой личности, — утешал меня Пульчино, когда ему особенно досаждали мои метания. — Ничуть ты не изменилась. Как была простофилей, так и осталась!»

Но недавно я вдруг поняла, что Пульчино тоже стал немного другим. В нем появилась осознанность. Нормальные чайки жили как бог на душу положит, Пульчино же научился задумываться о своих поступках.

— О чем вы грустите, прекрасная донна? Такая красивая девушка в эту ночь не должна предаваться печали, — произнес кто-то у меня за спиной.

Оглянувшись, я увидела незнакомого кавалера в пестром камзоле, плаще и черной бархатной полумаске. Понятия не имею, кто он такой. Сегодня на празднике было столько чужих, что я совершенно запуталась. Кажется, этого господина я видела в начале вечера рядом с Инес. Или с Джоанной? Не помню. Поди разберись в этой кутерьме!

Синьор вежливо поклонился:

— Смею надеяться, у меня есть нечто, что поможет развеять вашу печаль, — сказал он, передавая мне сложенное письмо.

Я не сразу решилась его взять. А вдруг это тот самый поклонник, который так настойчиво звал меня встретиться у церкви Святой Марины? «Если в письме назначено очередное свидание, то я просто припру этого красавчика к стенке, сорву с него маску и потребую объяснений!» — сердито подумала я, разворачивая конверт. Однозначно, это всё влияние паурозо.

От волнения строчки письма прыгали у меня перед глазами. Записка была короткой — всего лишь несколько размашистых строк.

«Как ты, Джули? Я постараюсь вернуться к празднику. Береги себя. Твой преданный брат Рико».

Меня охватило непередаваемое облегчение. Всю злость и тревогу как рукой сняло. Я готова была расцеловать этого чудесного человека, который принес мне такую счастливую весть. Рико возвращается! Наконец-то! Улыбнувшись, я прижала драгоценное письмо к груди. Незнакомый вельможа был явно рад за меня.

— Стало легче?

— О да, спасибо! Но мне срочно нужно домой!

Нужно было приготовить все к приезду Рикардо. Собрать ужин, растопить камин в спальне... Я стрелой метнулась к террасе. Где же наша гондола? Где Фабрицио? Мой новый знакомый, едва поспевая, вышел следом за мной.

— Фабрицио уехал, госпожа, — сказал один из гондольеров, одетый в черный камзол и красные чулки — цвета графа Арсаго. — Просил передать, что отправился встречать синьора Рикардо.

Надо же, как некстати! Я даже топнула ногой с досады. А вдруг Рикардо уже дома? Ну почему, почему он не известил нас заранее?! Я бы украсила комнаты, распорядилась подать печеных крабов, оливок по-асколански и вина — всё, как он любит...

— Если вы желаете отправиться в дом Граначчи, для меня будет честью услужить вам, — поклонился черно-красный гондольер, широко улыбнувшись. Его зубы блестели в свете факелов.

Какая замечательная идея! Я с благодарностью ухватилась за его руку, забираясь в гондолу. Суровый окрик с террасы заставил нас обоих замереть на месте:

— Джулия?

Из оранжевой сетки освещенных окон выступил черный силуэт донны Ассунты. Я в радостном нетерпении помахала письмом:

— Это от Рикардо! Он возвращается! Я сейчас же еду домой!

— Что ж, давно пора, — невозмутимо согласилась Ассунта, подбирая край покрывала и влезая в лодку следом за мной. — Завтра я пришлю за вещами. И когда графиня поправится, не забудь навестить ее, чтобы поблагодарить за оказанную милость.

Мне было не до светского этикета. Рикардо здесь, и наконец-то я его снова увижу! Дорога до дома промелькнула словно во сне. Темнота Большого канала таяла в черном бархате ночи, в его глубине ярко горели отражения факелов и светильников. Когда весло погружалось в плотную воду, по ней шли золотые складки, как по ковру.

Дом Граначчи был самым темным и тихим на улице. Почти все слуги ушли праздновать к родственникам, так что были освещены только два окна внизу, да ещё горел факел на причале. В его свете тускло поблескивала цепь. Я с раскаянием подумала, что совсем забыла сегодня о Карите. Не испугал ли ее праздничный шум и взрывающиеся шутихи?

Ладно, это подождет. Сейчас все мои мысли были заняты предстоящей встречей. Нужно найти людей, проверить запасы, зажечь побольше огней...

Сзади вдруг послышался шум и плеск. Оглянувшись, я увидела, как Ассунта споткнулась, падая на колени. Гондольер поднял руку с занесенным ножом, лезвие которого блеснуло тускло и зло. Он с размаху ударил ее ножом в спину. Послышался стон и хрип. Я онемела.

Это дурной сон. Этого не может быть. Однако «гондольер», пинком отшвырнув тело в сторону, уже направлялся ко мне. Нож в его руке был черен от крови. Я хотела крикнуть, но не могла выдавить ни звука из пересохшего горла. Мои ноги внезапно ослабли, будто из меня вытащили все кости. Неуклюже попятившись, я споткнулась о цепь.

— У твоей цепной твари сегодня тоже будет праздник, — осклабившись, произнес убийца.

***

Его тень надвигалась на меня, как гора.

«Он скормит наши тела паурозо, — молнией мелькнула мысль. — Все решат, что Карита вырвалась из-под контроля и убила нас обоих. О, мадонна! Кто-нибудь, помогите!»

Внезапно что-то проносится мимо, оттолкнув меня в сторону, так что я падаю, обдирая ладони и локти. Кажется, кричу, но не слышно ни звука. Небо и земля меняются местами, затылок взрывается болью. Свет факела на террасе обтекает две сцепившиеся фигуры. Кожа паурозо влажно лоснится, убийца старается высвободить руку с занесенным ножом. Слышится хруст, рычание, от которого остатки моей крови стынут в жилах. Дернувшись, человек успевает ударить — один раз, второй. Потом оба с шумом и плеском срываются в канал. А у меня наконец-то прорезается голос:

— Помогите! На помощь!

Кажется, я все-таки могу подняться. На причале пусто, только на самом краю чернеет неподвижное тело. Донна Ассунта! Забыв обо всем, я падаю рядом и пытаюсь приподнять ее голову. Пульс очень слабый, но она жива, жива! Мои руки пачкаются в липкой крови.

На канале слышится плеск, и я чуть не теряю сознание от страха, представляя, что сейчас из воды снова вылезет убийца с ножом. К счастью, мне знаком этот голос. К нам спешит лодка, среди гребцов в ней я узнаю Алессандро. Он зовет меня по имени. В доме наконец-то распахивается дверь, выбросив на террасу пятно желтоватого света. Слышатся испуганные голоса. Только что никого не было, а теперь рядом со мной — целая толпа, и все о чём-то шумят. Какая-то женщина в шали, наброшенной прямо на рубашку, заходится в громких рыданиях. Я сижу и боюсь отнять ладонь от шеи Ассунты, где еле-еле бьется тонкая жилка.

— Позовите доктора, скорее! Позовите мэтра Фалетруса! — говорю я снова и снова, но меня никто не слышит.

***

Если Ассунта выживет, этим она будет обязана Алессандро.

Выбравшись на пристань, он в два счета успокоил сбежавшихся слуг, отправил людей за Фалетрусом, всем нашел какое-то дело. Вскоре меня усадили на кухне с чашкой горячего отвара, а Ассунту перенесли в спальню наверху. Руки у меня слегка дрожали от пережитого, так что чашка позвякивала о блюдце. Синьор ди Горо сидел напротив, молча глядя в огонь. Мы оба ждали, что скажет Фалетрус. Наверное, мне следовало помолиться за Ассунту, но я просто не могла. Мысли путались, перед глазами снова и снова всплывала картина: Карита, сцепившаяся с убийцей на краю террасы.

— Их... не нашли? — откашлявшись, спросила я. Невыносимо было вот так сидеть молча и ждать.

Алессандро молча покачал головой. Потом нехотя ответил:

— Мои люди вытащили тело этого «гондольера» из воды, но опознать его будет проблематично.

— Моррены... — понимающе сказала я. Алессандро кивнул.

Я думала не об убийце, а о Карите. Я обещала ей свободу... а вышло... Почему она решила меня спасти?!

— Почему вы вдруг решили уехать? — спросил Алессандро.

Я не сразу поняла, о чем он говорит. Бал, маскарад и веселье в доме Арсаго сейчас были неизмеримо далеко от меня, словно за тысячу миль. Трудно поверить, что всего лишь несколько часов назад я беззаботно веселилась на празднике.

— Это все из-за нашего разговора? — продолжал он с волнением в голосе. — Простите меня. Я был непозволительно груб. Простите, Джулия...

Я потерла лоб. Что он хочет узнать? Почему я внезапно сорвалась домой? Ох, я же совсем забыла о письме!

Злосчастное письмо до сих пор лежало у меня за корсажем. Я поспешно выложила его на стол и отбросила от себя подальше, как ядовитую змею.

Алессандро с интересом придвинулся к столу.

— Я тоже слышал, что Рикардо возвращается, — сказал он через некоторое время. — Но это не его почерк. И совершенно не его манера. Он бы никогда такого не написал.

«И настоящая Джулия, конечно, сразу догадалась бы от этом», — пронеслось у меня в голове. Страх холодком прошел по спине, заледенели руки. Попалась.

Я сидела, обхватив чашку ладонями, не решаясь поднять глаза. Это странно, но в глубине души я чувствовала облегчение. Наконец-то можно все рассказать. Переложить свою ношу на кого-то другого. Слишком долго я колебалась, и сегодня по моей вине чуть не погибли двое!

Если бы я показала это письмо Ассунте, она сейчас была бы здорова. И Карита была бы жива. Столько зла произошло оттого, что я взялась не за свое дело. Синьор ди Горо — начальник охраны, разбираться с преступлениями — это его работа. Кроме того, ни один человек в Венетте не вызывал у меня такого доверия.

Жаль, что он целиком и полностью на стороне дона Арсаго.

В ушах как наяву снова зазвучал дребезжащий голос синьора Сакетти: «Дон Арсаго своим благородством приковал к себе мальчишку надежнее, чем цепью, хе-хе. Превратил его в оружие, все равно что выковал меч себе по руке. Однако даже самый надежный меч может сломаться...»

Сейчас Алессандро держится со мной как друг, но как только я выложу ему свои подозрения против графа, он превратится во врага. Захочет ли он помочь? Или сбросит меня в канал, закончив дело, начатое убийцей?

И все-таки придется ему рассказать. Я уже набрала воздуха в грудь, когда на пороге внезапно возникла Мелина. Она не успела переодеться, так и стояла в шали поверх рубашки, лицо красное, опухло от слез.

От волнения у меня перехватило горло:

— Как... что с тетей?

— Синьор Фалетрус собирается остаться у неё на ночь, — вздохнула Мелина. Всхлипнув, утерла глаза краешком шали. — Я растопила камин в вашей спальне, синьора. Вы можете лечь, если хотите.

Мечта о теплой постели очень соблазнительна, но для этого пришлось бы поднять себя со стула и проделать немыслимо долгий путь по лестнице. Я с трудом могу пошевелиться, тело кажется таким тяжелым, будто я завязла в илистом дне лагуны, и на меня давит вся толща воды. Очертания кухонной утвари расплываются перед глазами. Голова плывет, как после падения. Наверное, кудесник Фалетрус что-то подмешал мне в отвар. Пятна света пляшут по стенам, и откуда-то издалека доносятся голоса служанки и Алессандро:

— Позвать доктора?

— Не нужно, она просто спит. Я сам ее отнесу, посветите мне.

Кажется, я действительно сплю. Меня подхватывает мягкая полутьма, границы которой теряются в темноте. Вспыхивают и гаснут вокруг мерцающие блики. Эта картина кажется такой знакомой... Ну конечно! Я снова в крипте, у себя дома. В безопасности. От пронзительно-острого чувства защищенности щемит в груди, и на глаза сами собой наворачиваются слезы.

— Он хотел ударить меня ножом, — жалуюсь я, когда темнота ласково гладит меня по щеке.

— Пусть только попробует. Я ему не позволю, — слышится в ответ с такой убежденностью, что я невольно улыбаюсь. И засыпаю уже окончательно.