Чай, чапати, чили, чилим

Виски с зубной пастой

«Только белые джинсы, только белые туфли», – напевает Жанна и мечтательно глядит вдаль, а в глазах отражается Тадж-Махал. Эйфория – точнее наше состояние не определишь. Мы искримся и взлетаем вверх, как пузырьки в шампанском. В индийском консульстве встретили девушку ОТТУДА с тикой во лбу и в бирюзовом сари с золотой каймой. И мы ТАМ будем.

«Какой университет вы предпочитаете? В Пуне, Агре, Хайдарабаде, Бангалоре? – спрашивает консул. – Если не хотите почувствовать себя в отрыве от цивилизации, выбирайте Бангалор. Там и климат самый благоприятный. Но предупреждаю, хинди выучить будет сложно: в штате говорят на каннада».

Мы, не раздумывая, выбираем цивилизацию и климат, ну, а на хинди кто‑нибудь из шести миллионов бангалорцев наверняка говорит. Мы будем стажироваться в стране легенд бесплатно, и даже получать стипендию от Индийского центра по культурным связям. Мечта заветная трехлетней выдержки наконец-то материализуется.

– Как долго продлится ваша стажировка? – строго спрашивает декан восточного факультета.

– Три года, – мы скромно опускаем глаза. Он удивленно поводит бровью и глядит на нас так, как будто старается запомнить.

– Постарайтесь не заразиться в Индии чумой или желтой лихорадкой, – напутствуют нас. – Найдите вакцину.

В поликлинике для моряков дальнего плавания, где делают прививки от экзотических болезней, медсестра, выслушав наши пожелания, возмущается: "Ща‑ас! У меня ампула от чумы рассчитана на сто человек. Ради вас я не буду ее вскрывать! А после прививки от гепатита три дня отходить будете. И вообще, что вы там по помойкам лазать собираетесь? Или с прокаженными обниматься? Нормальная страна, хорошие больницы, поезжайте со спокойной душой."

– Надо обязательно взять фен и утюг – это предметы первой необходимости, – заявляет практичная Жанна. – Хорошо бы еще постельное белье прихватить и одеяло, но мы все не поднимем.

Приходится ограничивать себя. Мы покидаем Россию с легким сердцем: в двадцать лет любопытство преобладает над страхом.

В Дели нас встречает водитель из центра по культурным связям. Увидев наш багаж, хмыкает: "И это все"?

Оказывается, студенты, которые приезжают сюда из других стран, везут с собой даже электрические плиты и спальные мешки.

Нам сразу не везет: в воскресенье офис не работает, стипендию за три месяца и билеты до Бангалора можно получить только в понедельник. Задача водителя – устроить нас в общежитие. Но поскольку учебный год уже начался, мест там нет. Недовольному шоферу приходится искать варианты. Он находит нам пристанище в Вишва Ювак Кендре – международном молодежном центре. Самая заурядная комнатка здесь стоит пятьсот рупий. Есть столовая и конференц-зал. Идти в столовую Жанна отказывается наотрез.

– Я приехала так далеко не для того, чтобы отравиться и умереть.

Комната тоже приводит ее в ужас:

– Посмотри на этот душ! Эти простыни! Мы подхватим здесь вшей и дизентерию. Надо искать другую гостиницу.

Молодежный центр находится в районе Чанакьяпури. Здесь широкие, вымощенные камнем, вылизанные улицы, зной, нет деревьев и людей. На моторикше добираемся до гостиницы, но номера в ней стоят двести-триста долларов, нам не по карману; приходится зайти в ресторан и хоть немного утешиться бараньими ребрышками и чаем со льдом. Отдохнув в прохладном зале, решаемся ехать за покупками.

– Хотя бы постельное белье, – настаивает Жанна, – чтобы не касаться этих жутких простыней.

Останавливаем такси, черную машину с желтым верхом, и тут же жалеем об этом: дорого, невыносимо жарко и душно. В маленьких, открытых всем ветрам моторикшах ощущается прохлада и скорость. Почти все водители такси в Индии – сикхи. Как правило, они объемного телосложения, обязательно в чалмах и родом из штата Пенджаб. Их вероисповедание не разрешает стричь волосы и бриться, под чалмами у них скрученные в шишечки волосы. Сикхи верят в единого бога, избранную расу святых воинов, перерождение и карму.

Едем долго и скоро начинаем нервничать. Улицы становятся уже и грязнее, людей все больше, появляются худые меланхоличные коровы и груженые до небес тележки, ведомые горбатыми волами.

– Куда ты везешь нас Сусанин Аджой? – вопрошаем мы невозмутимого сикха, но он только машет рукой.

– Поворачивай назад! Нам нужно в магазин! – напряженные интонации выдают наше беспокойство.

– Да, мадам. Очень хороший магазин у моего друга! – кивает сикх.

Жалостливо оглядываемся по сторонам. Очень хороший магазин в этом убогом квартале? Чем же торгует твой друган? Потерявшимися белыми мадамами?

Наконец, таксист останавливает машину у какого‑то подозрительного дома, рядом с которым прямо на земле отдыхают несколько человек. Он приглашает нас выйти, и мы нехотя соглашаемся. Магазин изнутри оказывается куда более впечатляющим, чем снаружи. С любопытством разглядываем огромных, выше человеческого роста, деревянных полированных слонов, многоруких истуканов, горы ковров, скатанных в рулоны, и нескончаемые ряды сувениров. Нам предлагают заглянуть в сундуки с драгоценностями, но мы талдычим свое: "Простыни нам нужны, наволочки!" – Хозяин разводит руками. Простыней нет, наволочки – только расшитые золотом, со сценами соитий по мотивам Камасутры. Мы смеемся и заставляем рикшу везти нас в другой магазин. Такие никчемные оказались клиентки, нет бы, приобрести себе по сандаловому слону и ковер вместо постели. Сикх улыбается, кажется, он не расстроился.

На этот раз едем в самое сердце Дели – Connaught Place, трехъярусный комплекс, где располагаются банки, магазины, офисы и туристические агентства. Все здания здесь не выше трех этажей и окружены колоннами. На мраморном тротуаре идет бойкая торговля одеждой, сувенирами, газетами и книгами. Увидев потенциальных покупателей, да к тому же девушек, в атаку идут продавцы и чистильщики обуви.

– Купите пяльцы! Купите пяльцы!

– Я не умею вышивать.

– Это просто! Я научу вас, мэм.

– Белые медведи! Посмотрите, какие хорошенькие! – их едва не запихивают мне за пазуху.

– Шахматы! Барабаны! Дудки!

– Мне ничего не нужно!

– Очень дешево, мэм!

– Мадам, вы выглядите, как кинозвезда! Можно почистить вам ботинки?

Мы не чувствуем себя одинокими в чужой незнакомой стране. Нас уже сопровождают мальчик с дудками и мальчик, увешанный барабанами всех размеров. Пацан с дудками поминутно поворачивается и дудит мне в ухо. Не потому, что он хочет во что бы то ни стало продать свой товар, просто ему нравится так делать. Под ногами стелется пара‑тройка ребят с щеточками, они норовят ухватить нас за ноги и почистить черной ваксой светлые босоножки. Мужчина внушительного телосложения мягко ступает сзади и шепчет:

– Вы очень устали, мадам. Позвольте помассировать вам шею.

Тут же возникает на пути темнолицый индус и устрашающе помахивает длинной металлической спицей.

– Будем чистить уши, мадам?

Дорогу нашей ватаге преграждает усатый красавчик.

– Мадам, поехали в Кашмир!

– Там война и туристов воруют, – устало возражает Жанна.

– Зато, какая красота! – восклицает кашмирец, – и дешево, потому что все боятся.

В панике мы спасаемся в ближайшем магазине. Он совсем маленький, но продавцов здесь человек пятнадцать. Они жадно кидаются к нашим ногам, предлагая весь свой ассортимент обуви. Соглашаемся мерить босоножки: в магазине прохладно, работает кондиционер. Сквозь стеклянную витрину видно, что сопровождающая нас процессия не собирается расходиться. Приходится прятаться в ресторане. Мы никуда не торопимся в надежде, что уличные приставалы отвлекутся на новые жертвы.

Нам все‑таки удается купить постельное белье в магазине неподалеку от парка.

– Развеемся? – предлагает Жанна. – Я что‑то перенервничала. Голова болит.

Идем под сень деревьев и находим свободную скамейку. Но стоит только присесть, как тут же появляются продавцы кока-колы, мороженого, и все те же чистильщики обуви и берут нас в кольцо.

– Домой! – немедленно вскакивает Жанна, и мы ретируемся, не позволив индийцам даже озвучить свои предложения.

– Рикша. Нам нужен рикша! – нервно оглядывается по сторонам Жанна, но, заметив столпотворение у ларька неподалеку, меняет решение.

– Мне кажется? Или там действительно продают спиртное? – Купить горячительные напитки в Дели не так-то просто, особенно, если не знаешь где. А в ресторанах очень дорого. Жанна решительно направляется к ларьку, и я семеню следом. Толпа мужчин встречает нас белозубыми улыбками.

– Неужели мы будем стоять с ними в одной очереди? – переживаю я.

Но тут один из граждан кричит:

– Эй! А ну расступись! Леди хочет купить. – Мужчины послушно расходятся и освобождают путь к прилавку. Торжественно ступаем под буравящими нас восторженными взглядами. С видом знатока Жанна делает выбор.

– Виски, пожалуйста.

Расплатившись и забрав бутылку, мы, не спеша, покидаем место действия, как будто сходим со сцены. Индийцы передают друг другу:

– Леди купила виски! – В голосах слышится затаенное восхищение и ужас. Их жены никогда не покупают виски.

Вернувшись в молодежный центр, застилаем казенные постели купленным бельем и включаем бойлер. Жанна не рискует мыться под душем. Она оттирает ведро с мылом, наполняет его водой, кидает туда обеззараживающую таблетку, а потом еще и марганцовку.

– Мы что, всегда так будем делать? – уныло спрашиваю я, поливая ее из пластиковой бутылки.

– Если хочешь подхватить чесотку, можешь мыться простой водой. Только потом не жалуйся! – стращает Жанна.

Я за границей впервые, а Жанна бывала в разных странах. Надо доверять ее опыту. И все-таки я не готова к таким сложностям. Напоследок Жанна чистит зубы и полощет рот виски. Перед сном мы выпиваем по стакану виски, чтобы уничтожить всех проникших в нас за день микробов. Пусть знают, нас, русских, им врасплох не застать и не уморить.

Дворец для русских студенток

В Дели мы получаем причитающуюся нам за три месяца стипендию, всего шесть тысяч рупий (около двухсот долларов). Пора отправляться в Бангалор. Работники Индийского центра по культурным связям советуют ехать поездом за пятьсот рупий.

– Только самолетом, – заявляет Жанна.

Индийцы шушукаются, звонят в агентство. – Но вам это обойдется в семь тысяч пятьсот рупий за каждый билет.

– Нет проблем, – невозмутимо отвечает Жанна.

– Как нет проблем? – взрываюсь я. – У меня же совсем не останется денег!

– Зато ты будешь живая! – восклицает Жанна.– Представляешь себе, что это такое двое суток в индийском поезде? Жара, грязь, вонь и микробы. И не думай. А деньги я тебе займу.

Мое сердце сжимается. Мы приехали сюда жить, учиться и получать удовольствие. На три года. Что же, так и будем шарахаться от всего местного? Скрепя сердце, уступаю. Главное, не разлучаться и по возможности поддерживать друг друга.

Летим в Бангалор в комфортабельном самолете в окружении приветливых симпатичных стюардесс. В прохладном аэропорту нас встречают представители Бангалорского ICCR (индийского центра по культурным связям). Здесь с нами разговаривают ласково, не то, что в Дели, где столичный народ уже устал от наплыва иностранных студентов. На маленькой белой машинке Ambassador нас везут по городу. Мы в восторге – вот он пышный юг Индии! Деревья цветут и благоухают, зелено, весело; дома, в основном, двух или трехэтажные, все разные и красивые.

Мистер Сури Рао очень любезен, и не устает восхищаться нашим английским. Иностранные студенты, как правило, никакого языка, кроме своего, не знают. На первых порах с ними ни о чем толком не поговоришь. Когда Сури Рао сказали, что ему предстоит встречать русских, он испугался, что не сможет объясниться. А тут такая радость: мы разговариваем! Очень скоро он убедился, что в этом есть свои минусы.

Припарковав Ambassador у ворот студенческого городка, мистер Сури Рао и водитель Умерш сопровождают нас на территорию колледжа, обнесенную крепостной стеной. Поражает буйная древесная растительность – настоящее раздолье для обезьяньих стай. Постройки в диких садах едва различимы. Прежде всего, нас ведут в общежитие. Мужчинам вход в это здание категорически запрещен, поэтому нас передают на попечение комендантше. Любопытные девушки с жасминовыми гирляндами в черных косах выбегают на крыльцо и причмокивают от удивления.

"Сдается мне, это не общежитие для иностранных студентов", – шепчу я Жанне. Комендантша ведет нас по темному коридору и распахивает дверь в будущее жилище. Оторопь берет от скудости зрелища. Ладно, нет обоев и стены не крашенные, нет люстр и ковров, но и стекол в окнах тоже нет. Окна зарешечены, как в тюрьме. Есть еще деревянные ставни, видимо, их закрывают на ночь. В комнате стоят две голые железные койки, постелей не полагается, так что мы их покупали не зря. Но теперь нам понадобятся еще матрацы и одеяла.

Заглянув в соседнюю комнату, примечаю, что местные девушки обходятся без таких мелочей, просто застилают кровати каким‑то тряпьем. Окинув взглядом убогий интерьер, Жанна заявляет: "Остается спросить, где параша". – Туалеты и душевые находятся в конце коридора. Впрочем, душевые – это просто краны в кабинках, а туалеты – дырки в полу. Надо набирать воду в ведра и поливать себя из ковша. "Твой любимый способ", – издеваюсь я. Выходим на улицу сильно озадаченные и удрученные.

– Мы здесь не останемся.

–???

– Нам обещали общежитие для иностранных студентов.

– В Бангалоре нет специальных общежитий для иностранцев.

– Это же просто тюрьма. Решетки. Никаких удобств. Вода холодная. Свет тусклый. Мы здесь заболеем и умрем.

– Так ведь – общежитие, – разводит руками Сури Рао, – надо приспосабливаться.

– Приспосабливаться? – возмущается Жанна. Это самое страшное для нее слово. – Мы не сможем здесь жить. В России совсем другие общежития. Светлые, с диванами, кухнями, электрическими плитами. С прекрасными туалетами, наконец, и горячей водой.

– Но здесь безопасно. В семь часов общежитие закрывается. Вам, иностранкам, ничего не угрожает, – не сдается Сури Рао.

– Нет!

– Трехразовое бесплатное питание!

– Нет!!

– Очень дешево!

– Нет!!!

Вот тут он наверняка пожалел, что мы такие коммуникабельные, и понял, что избавиться от нас будет непросто. В тот день нас устроили в дешевой гостинице в Виджай‑нагаре. В комнатке были кровати, постели и отдельный санузел. После студенческого общежития она показалась настоящим люксом. В лавке для нас прикупили индийской еды и бананов.

– А где продается мясо? – в два голоса спросили мы, пожевав пури и закусив их бананами.

– Ах! – изумился Сури Рао, закатывая глаза.

Чего же он ожидал? Что мы махом приспособимся к национальной кухне? И вот мы снова в машине. Хлещет дождь. Оказывается сейчас сезон дождей, а утром это нисколько не ощущалось. Реки воды текут по улицам, и прохожие бредут по колено в мутном потоке. Едем долго. Либо город очень большой, либо мясо продается только у черта на куличках. Стремительно надвигаются сумерки: темнеет в Индии уже в шесть часов вечера. Доставив нас на место, водитель Умерш прощается: – его рабочий день закончился. Сури Рао по воле долга идет с нами в ресторан. Увидев вывеску заведения, Жанна издает победный клич. KFC! – Цыпленок, жаренный по‑кентукски! Заказываем цыпленка с хрустящей корочкой, салаты, картофель фри и кока‑колу. Истинный вегетарианец Сури Рао не одобряет наши хищные вкусы и отказывается принять участие в пиршестве.

Город за окном сверкает броскими вывесками и разноцветными огнями. Запоминаем название улицы – "Brigade Road". Закупив еды впрок, идем под дождь ловить моторикшу. Сразу вымокают ноги, приходится подворачивать платье, но это помогает ненадолго. Рикша несется вперед по волнам, и вода захлестывает внутрь машинки, как в шлюпку, попавшую в шторм. Мы прижимаем к груди самое дорогое, что у нас здесь есть: коробочки с цыпленком KFC. Их удается довезти сухими.

На Brigade Road, в обнимку с цыпленком KFC

На следующий день в поисках жилья едем в теологический колледж, затерянный в древнем парке. Девушки в длинных монашеских платьях и косынках скромно ходят по тенистым аллеям. "Ясно, – усмехается Жанна, – теперь они нас в монастырь решили упечь. Наивные". Приставленная к нам вместо Сури Рао Леди Мэтьюс дорогой рассказывает о том, какие чудесные условия в христианских общежитиях, и как трудно найти там место. Но директор колледжа, хороший знакомый мистера Лобо – директора ICCR, обещал выделить нам "квоту". Все мы христиане и должны помогать друг другу.

Еле находим эту самую «квоту» – сараюшку с узкой щелью под крышей вместо окна. Стоит на отшибе, изгороди нет, при желании любой может туда проникнуть. Даже леди Мэтьюс согласна, что здесь не безопасно. "Мне кажется, что лучше искать жилье самим", – шепчет Жанна.

Потом нас везут на прием. В Бангалоре приемы, то есть знакомство студентов с официальными лицами или просто с влиятельными людьми города, обычное дело. Там мы знакомимся с другими иностранцами, приехавшими учиться в Бангалор по программам обмена или за свой счет. Здесь присутствуют студенты из ЮАР, Японии, Кении, Уганды, Ирана, Иордана и с Берега Слоновой кости. Нас угощают самым странным в моей жизни обедом. На огромном блюде аккуратно разложены кучки непонятной консистенции, но очень ярких цветов: розовых, желтых, зеленых, – несъедобные с виду. Какие‑то профессора и чиновники интересуются: "Вам нравится еда?» – И, как нарочно, ни одной урны в обозримом пространстве. Заметив мой растерянный вид, к нам подходит познакомиться парень с Берега Слоновой кости. На официальные приемы африканцы с удовольствием наряжаются в костюмы и галстуки, но иногда забывают надеть носки. Дружелюбный студент оттопыривает карман своего костюма: "Да что там! Складывай все сюда". – Сразу становится веселее.

Пользу от этого приема для нас трудно было переоценить. Мы пожаловались на бездомность и неприкаянность, поплакались добрым людям. Все сразу загорелись желанием нам помочь, чуть не передрались за право быть поводырями в огромном Бангалоре. И… пригласили в гости. Не в нашем положении было отказываться, в тот же день мы отправились к друзьям студента из Бахрейна.

Они недурно пристроились в центре города, в Виджая Киран Апартаментах: четырехэтажном здании с пятью подъездами, подземной стоянкой и прекрасным охраняемым двором. Увидев телевизор, огромные окна, плетенную из бамбука мебель, мы расслабились. "Слава Богу!» – сказала Жанна. Наши новоявленные знакомые из Ирана подсуетились и накрыли шикарный стол. Нас заверили, что найдут нам квартиру, подобную этой, покажут европейские магазины и рестораны, и что завтра же мы вместе с ними начнем поход по агентствам недвижимости. Вечером нас отвезли в Виджая‑нагар на мотоциклах, а на следующий день обещали забрать оттуда.

В комнате на полу мы нашли красную розу. Похоже, что кто‑то забросил ее в окно. У нас появился тайный поклонник. На первом этаже гостиницы была занята только одна комната, смежная с нашей. Жили там штук пятнадцать‑двадцать индийских юношей. Когда наши маршруты пересекались, они, молча, пожирали нас глазами. На ночь дверь их комнаты запиралась, и на нее навешивали огромный замок; это, наверное, для того, чтобы нам было спокойнее.

Существовала еще одна дверь между комнатами, но и она была заперта. Вдруг из‑под нее появилась записка. Прочитали. "Вы такие красивые и белые!" Посмеялись, отвечать не стали. Лезет в щель еще одна записка. "Я приду в полночь с синей футболкой. Можете делать со мной все, что хотите". Тут мы вообще упали в истерике. Не совсем понятно, что же имел в виду загадочный автор? Он придет с синей футболкой и подарит ее нам как сувенир? Или наденет футболку, чтобы мы его узнали, потому что на самом деле придет их много? Хорошо, что дверь была заперта, и все, что могли себе позволить соседи, это тихонько скрестись в нее до самого утра.

Новые друзья предупредили нас о том, что денежные дела с индийцами надо вести очень внимательно, и до заключения договора с печатями и подписями никаких авансов не давать. Агентство, в которое мы попали, выглядело респектабельно: интерьер дорогой, агент одет модно, а секретарша красивая. Агент предложил посмотреть квартиру, которая, по его разумению, нам бы подошла. Он посадил нас в сверкающую новенькую Maruti, а сопровождавшие нас Нейсон и Реза поехали следом на мотоциклах. Мы помнили их предостережение: "Ничего не хвалить. Иначе индусы заломят цену".

Машина остановилась у шестиэтажного дома, который лебедем выплыл нам навстречу из буйного сада. Агент кивнул охраннику и завел нас в подъезд. Такой подъезд бывает в шикарных отелях, но никак не в жилых домах! Колонны, хрустальные люстры, плитка под малахит и широкая лестница, уводящая вверх.

– Вполне сносно, – одобрили мы. – Агент подвел нас к лифту, и мы отразились в его зеркальных дверях.

– Первый раз вижу здесь лифт, – просипел Реза, чтобы агент не расслышал.

– Нашел диковинку! – пожали мы плечами.

Лифт остановился на четвертом этаже, агент с торжествующей улыбкой повел нас по просторному светлому коридору и распахнул первую дверь. За ней оказался огромный зал со сводчатым потолком, где высоко‑высоко сияли россыпи ярких лампочек. Мягкие диваны и кресла перемежались с живописными фонтанами, скульптурами и пальмами. Мы подавили восторженное "Ах"! и оно прозвучало как "Ыхм".

– Зал для вечеров, – пояснил агент, – жильцы могут приходить сюда, если им скучно. Кроме того, есть бассейн, бильярд, тренажеры и зал для приемов.

– Еще скажете, что тут всегда течет горячая вода! – усмехнулась Жанна.

– Естественно! – возмутился задетый за живое агент. – Пойдемте, посмотрим комнаты.

Нам показали несколько комнат, из которых "любая могла бы стать нашей". Стоит ли говорить, что все они были с роскошной мебелью, телевизорами, телефонами и даже ваннами. Тут уж иранцы не могли сдержать восторга. Оказалось, что ванна в Индии еще более редкая вещь, чем лифт. На балконе, кроме экзотических цветов и деревьев, были качели, плетенные из бамбука, и мы сдались окончательно. "Это мираж! – заговорил Реза вдохновенно. – Вы просто везучие! Европейский уровень!"

– В целом неплохо, – сказали мы агенту, – и когда сюда можно будет переехать?

– Да хоть на днях! – воскликнул он. – Сейчас тут проживают друзья хозяина из Бомбея, приехали отдохнуть, развлечься. Но они уезжают сегодня‑завтра.

– Хм, а когда мы будем здесь жить, друзья хозяина тоже будут приезжать?

– Что вы! – изумленно взмахнул ресницами агент. – Просто это новые апартаменты, никому еще не сдавались. Никто не потревожит вас, когда вы тут поселитесь. Если желаете, можно сегодня же заключить договор.

Да! Мы желали! Как можно скорее. Переехать в этот дворец в центре города из комнатенки в Виджаянагаре с неспокойными соседями за стеной. Мы заключили договор, Нейсон и Реза его тщательно изучили, и Жанна заплатила депозит.

Через два дня мы пришли в агентство за ключами, но там нам заявили:

– Ой! Представляете, эти люди из Бомбея еще не съехали. Не могли бы вы подождать еще два дня?

– Как! – завопили мы, – а где мы будем жить? – Агент развел руками.

Через два дня он попросту спрятался куда‑то. По телефону мы узнавали о его болезнях, поломках машины, сверхсрочных делах. Казалось, что в жизни его наступила черная полоса с тех пор, как им был получен депозит. Стало ясно, что жить в прекрасной квартире и кататься на качелях мы не сможем никогда.

Сейчас‑то я понимаю, что агент показал нам не жилой дом, а недавно построенную гостиницу уровня пяти звезд. Удивительно, почему иранцев, проживших в Индии четыре года, не насторожило, что комнаты были полностью меблированы? В Индии квартиры сдают пустые: ни столов, ни стульев, – разве что лампочки не выкручивают. А тут – телевизоры, фонтаны, рояль!

Деньги нам вернули, но не сразу. Каждый день мы приходили и получали их порциями, а жили в гостинице "Подсолнушек" за пятьсот рупий в сутки, не представляя, что делать дальше. Первый неудачный опыт выбил из колеи. Бездомные, в чужой стране, мы все‑таки решили поучиться, и пришли в колледж на занятия. Там нас с нетерпением ждали работники ICCR.

"Что это такое?! Куда вы пропали?!"

Можно представить, что они пережили, не обнаружив нас в Виджаянагаре. Им доложили, что мы съехали несколько дней назад в сопровождении неизвестных мужчин с наружностью арабских террористов. Бедный директор ICCR уже кусал локти и представлял, как будет отчитываться перед русским консулом и нашими родителями. Нас могли обмануть, украсть, продать в рабство и просто убить. И все потому, что опекуны нас не уберегли.

– Немедленно дайте свой адрес! Вы должны предупреждать о каждом своем шаге! Где вы живете?

– В гостинице "Подсолнушек", – тихо ответили мы. Было неловко. Они действительно за нас волновались. А мы просто не привыкли, чтобы нас опекали. Подумав, все‑таки решили переехать в общежитие. Надо освоиться и не торопясь подыскать подходящее жилье. После занятий сотрудники ICCR повезли нас на рынок закупать матрацы, одеяла и посуду.

– Как бестактно, – возмущался мистер Лобо, – сказать, что наше общежитие похоже на тюрьму! Думаете, не обидно такое услышать? Индийские девушки живут и никогда не жалуются. В следующий раз, прежде чем приглашать в Бангалор русских, я прикажу построить здесь дворец.

Мы молчали.

Овощи, мэм!

На ужин мы берем себе риса из столовой и приносим в комнату, хотя делать это запрещено. Соседки внимательно смотрят на нас. Ужин готовится просто: в одном большом котле варят рис, в другом – карри. Карри состоит из овощей, приправ и, конечно, чили. Когда все готово, шлепают на тарелку рис, сверху – карри, и кушайте на здоровье. Рис в Индии не солят. Помяв вилкой еду, зачерпываю немного и кладу в рот. Мысленно кричу: "Мама! Роди меня обратно!" – Жгучая боль опаляет и горло, и нёбо, и губы, я краснею, из глаз льются слезы. Жанна протягивает бутылку с минеральной водой. Глушу пожар и отставляю тарелку в сторону.

– Не будешь? – спрашивает Жанна. Я отрицательно мотаю головой.

– Столько людей голодает.

– И я с ними заодно.

Жанна, когда голодна, может съесть практически все. Но ей тоже не удается осилить первый "общажный" ужин. Идем во двор, там мусорные баки, куда выбрасывают остатки пищи, прежде чем мыть тарелки. Нетронутая еда вызывает уйму вопросов у студенток. Они спрашивают на местном языке – каннада, но в этот момент он нам понятен. "Остро. Слишком остро. Есть невозможно"! – отвечаем мы по‑английски и на хинди, выразительно закатывая глаза и показывая на горло. Спать укладываемся голодные и злые.

Утро в Индии начинается рано. Еще до рассвета пробуждаются индийские девушки и устраивают перекличку в коридоре.

– Падма!

– Мамла!

– Маджила!

Как будто соревнуются, кто из них голосистее.

– Сейчас выйду, по стенке размажу, – грозится Жанна. Не выйдет, ей лень выползать из‑под одеяла. Слышится гром ведер, смех, перепалки на незнакомом языке – и все это за нашей дверью. Но мы спим, не поддаваясь на провокации. Вдруг кто‑то ухает чем‑то тяжелым в дверь.

– Ну что еще?! – рычит Жанна.

Стук повторяется снова и снова, наверное, произошло что‑то важное и будить нас велено до победного результата. Я влезаю в джинсы и распахиваю дверь. На пороге стоит беззубый худой старик на тонких ногах, в грязной майке и дхоти (кусок ткани, которым мужчины оборачивают себя вместо брюк). Это повар. Ему одному из всего мужского населения города не возбраняется свободно гулять по женскому общежитию. Он весело улыбается кроваво‑красным от постоянного употребления бетеля ртом.

– Что вам надо? – спрашиваю я.

– Овощи, мэм! – счастливый старик протягивает мне железную миску с зеленым месивом. Я растерянно принимаю ее, и повар уходит. Индусы сориентировались быстро: не можете есть острое, пожалуйста, вам пресное. А с голоду помереть не дадим.

– Что он принес? – выглядывает из‑под одеяла Жанна.

– Завтрак в постель, – улыбаюсь я, подсовывая ей под нос миску пахучего силоса, – хочешь?

– Фу! – отворачивается Жанна. – А что так рано?

– Чтобы с чили не успели перемешать, – догадываюсь я.

Ковыряем завтрак, в нем трудно узнаваемые кабачки и очень редкие куски картошки. Остальная масса похожа на траву с газона, присыпанную какими‑то семенами.

– Лучше не стало, – комментирует Жанна, – давай выбросим?

– Давай! – соглашаюсь я. Прикрывая содержимое миски рукой, воровато пробираюсь к мусорному баку. В железном ящике меня ожидает сюрприз – толстая, очень важная обезьяна. Она заполняет собой все пространство. Трудно представить, что ей под силу поднять свое необъятное брюхо. Как‑то неудобно вываливать на нее пищу, хочется вручить вместе с тарелкой и вилкой. А то еще рассердится за испорченный костюмчик. Но тарелка может еще пригодиться. Я быстро опустошаю ее, стараясь не попасть в царственную особу, и бегу прочь, пока она не распробовала подношение.

На обезьянок лучше смотреть издалека: так они гораздо милее.

За время нашего пребывания в общежитии, я ни разу не видела, чтобы к мусорному баку подходили уборщики. Либо они приезжали рано, пока мы спали, либо обезьяны, вороны и бурундуки справлялись сами.

– Придумала! – радуется Жанна, – мы сварим яйца. Хорошо, что купили электрическую плиту.

Но единственная розетка, увы, в коридоре, и к ней выстроилась длинная очередь девиц с ведрами. Они неукоснительно придерживаются хорошей индийской традиции: омываться с головы до ног каждое утро. Вода в душе только холодная. Вот они и стараются встать пораньше, чтобы с помощью кипятильников нагреть воду. Похоже, что с мечтой о вареных яйцах лучше расстаться.

– Я пропущу вас, – неожиданно говорит девушка с роскошными волосами.

Студентки немедленно собираются вокруг, спрашивают, что мы готовим, и смотрят с любопытством, как будто варка яиц это невероятно увлекательный процесс. Сладкий чай с молоком проще взять в столовой. В Индии его подают в маленьких металлических стаканчиках, не доливая жидкость до краев, чтобы можно было держать емкость. Для приготовления такого напитка используют не листовой чай, а очень мелкий, почти пыль, и заваривают его прямо в кастрюле с кипящим молоком. Потом добавляют воду.

После завтрака Жанна запирает дверь и затягивается сигаретой. Курить запрещено не только в общежитии, но и на всей территории колледжа. За курение могут даже исключить из учебного заведения и выгнать из общежития. Большинство индийских девушек не курят, а те, кто поддался соблазну, считаются испорченными. Но что такое слово "запрещено" для русского человека?

Как назло, в коридоре раздаются голоса, шаги, и вот уже в нашу дверь стучат. Жанна с досадой приминает тлеющее зелье и прячет сигарету, потом широко распахивает окно и пытается развеять дым, размахивая тетрадкой. Я поджигаю пластинку от комаров. В дверь ломятся, приходиться открывать. На этот раз нас пришла навестить целая делегация: комендант и с ней еще несколько женщин. Одна из них, в военной форме, принюхивается:

– Вы здесь курили?! – восклицает она.

– Нет, конечно, – защищается Жанна, – пластинки поджигали.

– У пластинок совсем другой запах, – гневно сверкает глазами Леди – острый нюх. – Не надо меня обманывать. Следует подчиняться правилам общежития!

– Каким правилам? – округляет глаза Жанна.

– А вот этим! – показывает блюстительница нравов серенькую невзрачную тетрадку, которой Жанна гоняла дым. – Изучите внимательно. О курении я доложу директору колледжа.

– Как вы мне дороги! – в сердцах ругнулась Жанна, когда они ушли. От запретов у нее всегда портится настроение, бывает, что и до слез.

Директор колледжа, когда мы предстали перед ней «на ковре», сказала Жанне:

– Зачем же вы курите, моя дорогая? Это пагубная привычка, нужно ее искоренять. Отвлекайте себя. Захотелось курить, а вы бегом в библиотеку. Книги помогут вам, увлечетесь чтением и забудете о сигаретах.

Дневное время мы проводили подальше от общежития. Ездили в центр города, посещали рестораны и модные магазины. Ходили в гости помыться под горячим душем. Но к семи часам приходилось возвращаться, потому что в это время на общежитие навешивали огромный замок, и опоздавшим дверь никогда не открывали. Каждый вечер дежурные ходили по комнатам и всех пересчитывали. Жанна лезла на стены от тоски. Я пыталась увлечь себя учебой. Это было непросто. Здесь начинали учить хинди с чтения длинных поэм, написанных на древних, давно вышедших из употребления диалектах этого языка: авадхи и кхариболи. На уроках мадам переводила поэмы на хинди и тут же на хинди объясняла, что автор имел в виду.

Директриса колледжа постоянно приглашала нас к себе. Ее интересовали наши дневные отлучки. Она не понимала, почему после занятий мы не идем в общежитие, а куда‑то уезжаем. Происходили диалоги примерно такого содержания.

– Куда вы ходили вчера?

– В Cubbon Park.

– В парк?! Зачем?

– А зачем ходят в парки? Посмотреть, погулять.

– Понимаю. Но вы ходили туда совсем одни?

– Мы вдвоем.

– Вы иностранки, мой долг предупредить вас, что Cubbon Park – гиблое, опасное место.

Или:

– Я слышала, вы познакомились с Рупой?

– Да, верно.

– Будьте осторожнее. Эта девушка может вас испортить.

– ???

Между тем, опасные парки были похожи на обычные, с каруселями и паровозиками для малышей, с планетариями и террариумами, с древними могучими деревьями: баньянами, манго, кокосовыми пальмами.

Только потом мы поняли, что всего опасаться в Индии должны незамужние девушки, которым полагается выходить из дома в сопровождении родственников. Нам же лучше было запереться, спрятаться под паранджой и никуда не ходить. Быстро отучиться три года и катить обратно, в Россию, к папе и маме. А семнадцатилетняя Рупа имела смелость разговаривать с представителями противоположного пола. Она могла познакомить нас с индийскими ребятами, и это как‑то серьезно угрожало нашему моральному облику.

Директриса – дама эффектная, родом из племени кургов (современное название – кодава). Курги живут на восточном склоне Западных Гат, в Карнатаке, в южной Индии, но отличаются от местных жителей и обликом, и традициями. Они похожи на грузин: устраивают пиршества, едят мясо и пьют вино. Они считают себя потомками кшатриев, от которых они унаследовали боевые традиции.

У директрисы красивое волевое лицо, а кабинет увешан щитами и саблями. Она наблюдает за нашей жизнью и мечтает уберечь от многочисленных искусов.

– Хватит вам искать квартиру, – принимает она неожиданное решение, – поселяйтесь у меня. Я денег не возьму. Будете готовить русские блюда.

Вот это вариант! Мы непроизвольно пятимся назад. Не вегетарианка – директриса хищно улыбается, глядя на нас.

– Мы не умеем готовить, – защищаюсь я.

– И не хотим вас потеснить, – вторит Жанна, – нам нравится в общежитии.

Интересно, пришла бы в голову декану восточного факультета или ректору университета в России мысль поселить у себя дома индийских студенток просто так, из любопытства к чужому народу? Едва ли.

В общежитии был один черно‑белый телевизор, смотреть который разрешалось только в определенные часы. Девушки собирались вместе и дружно сопереживали героям каннада фильмов. Когда мы были им в диковинку, они приходили к нам. Разговор не клеился, большинство из них не знали ни английского, ни хинди. Только и могли спросить: "Как вас зовут"? и "Что вы будете кушать?» Зато с удовольствием рассматривали наши вещи и тут же друг с другом их обсуждали. От них мы узнали, что решетки на окнах – защита от обезьян. "Но, – предупреждали студентки, – обезьяны все равно могут просочиться сквозь прутья и унести ценные вещи". – Мне не верилось, что местные откормленные обезьяны могут куда‑то просочиться, разве что в дверь войти и то бочком. Жанна больше всего боялась крыс, запрыгивающих в окна. Однажды, открыв шкаф, она заорала:

– Ну, вот она, смотри! Крыса! Теперь у нас все заражено чумой!

– Жанна, это мышь, – возразила я.

– Мышь?! Такая огромная?

– Индийская мышь, – настаивала я, – тут и обезьяны большие, и тараканы…

– Замолчи! – попросила Жанна. – Здесь невозможно больше находиться.

Почти каждый день мы ездили к персам. С ними можно было пошутить и посмеяться над своими злоключениями, посмотреть американские фильмы или клипы по цветному телевизору, помечтать о том, какую прекрасную квартиру мы себе найдем. Нас вкусно кормили и давали с собой какие‑нибудь вещи, чтобы скрасить полутюремный быт.

– Баба! – обратился однажды Реза к Али. – Так они скоро весь дом вынесут. Не лучше ли нам всем вместе жить?

– Правда, – сказал добрый Али, – дом большой, отдадим вам половину!

– Я на два месяца в Иран еду, – добавил Реза. – Вообще много места будет.

Мы подумали и согласились. Депозит платить не надо. Мебель покупать не надо. Ренту за квартиру ICCR оплатит. Из общежития сбежим. Красота! Хотя бы на два месяца, а там видно будет.

Сладкая жизнь

Сотрудники ICCR пожелали ознакомиться с условиями проживания в нашей новой квартире. Пришлось проявить изобретательность. Мы уговорили иранку Казале, которая недавно приехала в Индию и устроилась в том же доме, что и наши друзья, соврать работникам ICCR, что мы собираемся жить с ней. Все мужские вещи были на время вынесены из квартиры, ботинки задвинуты далеко под кровати, плакаты с полуголыми девицами заменены пейзажами.

В назначенный час мы вернулись в общежитие, встретили Леди Мэтьюс и Сури Рао и познакомили их с Казале. Реза и Али ждали нас с мотоциклами в отдалении. Они приехали, чтобы помочь перевезти вещи.

Следуя за мотоциклистами, Ambassador подъехал к особняку Vijaya Kiran (Луч Победы). По чистенькому дворику, мимо охранников, мы повели Леди Мэтьюс и Сури Рао к подъезду и дальше по лестнице, взяв их в плотное кольцо. Показали холл, кухню, комнаты наверху. При всем к нам недоверии, они согласились, что квартира очень хорошая.

– Главное, безопасно! – сказала Жанна. – Вы видели, сколько здесь охранников?

Потом мы проводили Леди Мэтьюс и Сури Рао до самой машины, чтобы они не зацепились по дороге с индийцами, проживающими в доме. Желаемого результата мы достигли: нам разрешили переехать из общежития. Из‑под опеки ICCR мы попали под присмотр иранцев.

– Что ты надела? У тебя есть еще что‑нибудь? – спрашивает меня Нейсон. Мы собираемся поужинать в ресторане.

– Так плохо? – пугаюсь я.

– Хорошо. Но для Индии это слишком.

– Опасно выходить на улицу в таком виде, – поясняет Али, – нужна более закрытая одежда.

– У нее все вещи такие, – предупреждает Жанна.

Конечно, я рассчитывала на индийскую жару, а не на возбудимость местного населения. Осмотрев мой гардероб, иранцы восклицают:

– Вах‑вах! Сначала едем в магазин. Только потом в ресторан.

В магазине мне подбирают летний костюмчик и платья без смущающих вырезов.

– Чудеса, – шепчет Жанна, на радостях она тоже выбирает себе новую одежду.

В другой раз мы приходим домой немного позднее, чем обычно.

– Куда вы ходили?

– На ипподром.

– Как на ипподром? – у иранцев вытягиваются лица.

– Очень просто, – поясняет Жанна, – у нас был один урок. По дороге в колледж мы всегда проезжаем мимо ипподрома. Решили заглянуть. А там как раз скачки.

Иранцы глядят на нас так, как будто мы только что слетали на луну.

– Это же очень опасное место! Скажите правду, вас туда просто так пустили?

– Конечно! Там толпы народу, одни мужики. Вход стоит пять рупий. Мы заплатили пятьдесят рупий за ложу, очень комфортно, все видно. Но ставок не делали.

– Эти девушки такие шустрые, – говорит Реза Али, – мы четыре года живем в Индии и ни разу не ходили на ипподром!

– Не переживайте. Мы все сфотографировали.

– Почему нас не предупредили? – продолжают сетовать иранцы. – Это вам не Россия! Здесь дикие люди.

– Обалдеть! – изумляется Жанна. Если забота учителей и сотрудников ICCR ее страшно раздражала, то забота мусульман вызывает слезы умиления.

– Да чтобы в России вот так, ни за что, второй месяц подряд, водили по ресторанам, барам, дискотекам? Дураков нет! – делится она со мной впечатлениями. – Вот, что такое настоящее ухаживание!

Иранцы же признались позже, что для них было потрясением, когда мы согласились ехать в ночной клуб.

– Мы же тогда были знакомы всего неделю! – вспоминали они. – Ехать ночью на мотоциклах неизвестно с кем, неизвестно куда! Вы очень смелые девушки

В здании Vijaya Kiran иранцы занимали несколько квартир. В одной из них жил Реза Ширази, к немут‑о и приехала Казале. Целью ее, как поговаривали, была не учеба, а сам Ширази. Но он устоял перед соблазном: в Иране его ждала юная и очень богатая невеста. Казале – девушка тоже далеко не бедная – утешала себя походами в магазины. Она скупала золотые украшения и приглянувшиеся индийские наряды.

В другой квартире проживал Хусейн. Из всей компании он был самым тихим и робким. Украшением его интерьера в холле были два настенных олимпийских медведя и огромная гипсовая челюсть.

Все наши друзья учились в Индии на дантистов. Учеба им давалась нелегко. Больше всех преуспел Али, он добрался до третьего курса. Тридцатилетний Реза Сафари застрял на втором. Хусейн уже четыре года учился на первом курсе. Деньги за обучение и содержание они исправно получали у родителей, даже не пытаясь подработать.

Эти жизнерадостные прожигатели жизни не мучились угрызениями совести, ругали Индию и индийцев, но, в то же время, не желали возвращаться в Иран, где господствовал строгий мусульманский режим и всем заправляли муллы.

По телевизору там показывали бесконечные выступления лидеров ислама или игру на национальных инструментах. Даже в жару ходить по улицам разрешалось только в костюме. Женщины носили косынки на головах и темные бурки, потому что без них сразу забирали в полицию, стыдили и штрафовали. Мужчинам запрещали заговаривать с дамами на улицах. Впрочем, любые сборища и праздные беседы не приветствовались. Во время намаза надо было все бросать и молиться.

Только в стенах своего жилища можно было расслабиться. Они маскировали на крышах спутниковые антенны, покупали в армянских колониях домашнее вино, устраивали вечеринки, на которых женщины сбрасывали бурки и платки и оказывались в мини юбках, а потом ночь напролет плясали под удалые мотивы запрещенных местных и иностранных музыкантов. Запрет на все разжигал желания и придавал остроту самым простым и привычным действиям.

Индия – демократичная страна. Люди разных сословий и вероисповеданий живут здесь бок о бок, не ущемляя друг друга. На одном пятачке земли помещаются церковь, мечеть и индуистский храм. Из нашей квартиры слышны и пронзительные напевы муллы (первый раз он кричит в пять часов утра) и аллилуйя Христу. А индусы приводят во двор украшенного блестящей красной попоной слона, чтобы люди могли поклониться священному животному и предложить ему фрукты.

Фото с интернета, но выглядит пуджа слону примерно так.

Здесь не существует понятия моды. Замужние женщины на протяжении веков носят сари – красивый и сексуальный наряд. Но девушки предпочитают шальвар‑камиз – более практичную одежду. Это комплект из длинных удобных штанишек, платья и широкого шарфа – дупатта. Яркие, расшитые цветными нитями, шелковые или льняные, эти наряды никогда не повторяют друг друга. Шарфом девушки прикрывают грудь, создавая преграду алчным взорам горячих индийских мужчин. В цивилизованном Бангалоре популярны джинсы и другие разновидности европейской одежды. В магазинах можно приобрести самые откровенные вечерние платья, сарафаны и купальники. Но, если нарядиться так, что видны колени и плечи, на улицу лучше не выходить. Каждый встречный громко сообщит все, что он думает по поводу вашего платья и вашего тела, а за вами потянется шлейф поклонников.

Здесь есть спутниковое телевидение для всех желающих, шестьдесят с лишним каналов, все современные музыкальные клипы, Fashion TV, новости CNN и BBC, фильмы индийские и американские, популярные сериалы. Огромные, "долби‑диджитал" кинотеатры, где в прохладных залах можно посмотреть новые фильмы, всегда набиты до отказа. Пиратские копии любых фильмов на дисках легкодоступны всем и свободно продаются на рынках города.

В городе сотни баров, ночные клубы и дискотеки, интернет‑кафе – на каждом шагу. Из самого глухого района города можно легко позвонить в родной Хабаровск.

Индия завораживает нас. А иранцы капризничают, сетуют на грязь. В Иране, люди, возвращаясь домой с улицы, не разуваются. Здесь же такое и представить невозможно. Наши друзья жалуются на то, что их везде хотят обмануть и одурачить. Сравнивают Индию со своей родиной, где до сих пор отрубают руку за воровство. Иранцы уверены, что каждый второй индиец – колдун, и сама эта земля волшебная. Поживешь на ней некоторое время и уже не вырвешься, нравится тебе это или нет. Может, этим они объясняют свои провалы на экзаменах. По‑моему, дело проще. Они бойко болтают по‑английски, но не могут выучить правописание – довольно сложный предмет в английском языке. Естественно, им не засчитывают ту абракадабру, которую они пишут на экзаменах. Даже в названии главной улицы города персы допускают ошибки.

Наше утро теперь начинается с тонкого лязга металла во дворе – это точильщик ножей предлагает свои услуги. Потом звонкими голосами выкрикивают каннарские слова торговцы овощами, которые запруживают своими тележками двор. Молочница приносит молоко. Домработница готовит на кухне завтрак и обед. Она открывает дверь своим ключом, чтобы не будить хозяев. К завтраку мы пробуждаемся и постепенно подтягиваемся в холл. Иранцы накрывают на стол, и все дружно садятся завтракать. Но брать еду сразу не позволяет этикет.

– Уважаемый Али Мирлоги! Не соблаговолите ли вы первым отведать эти скромные самосы с большого блюда? – начинает ритуал Реза Сафари.

– Что вы, любезный Реза Сафари! – в ужасе отшатывается от стола Али. – Только после вас.

– Я не могу взять самосы с этого блюда прежде вас, досточтимый и многоуважаемый Али Мирлоги! Пожалуйста, усладите ими свои уста первым! – не сдается Реза.

– Позор на мою бедную голову, если я дотронусь до них раньше вас, о учтивейший…

– Так! – не выдерживает Жанна. – Я возьму. – Она переносит золотистый индийский пирожок с большого блюда на свою тарелку. – Теперь налетай, ребята!

Иранцы облегченно вздыхают и едят дальше без выкрутасов. Интересно, как они справлялись без нас?

После трапезы, к чаю, Али достает из холодильника десерт – сладости из Ирана. Они никогда не переводятся в этом доме. Знакомые или родственники приезжают из Ирана в Индию и обязательно одаривают ими иранских студентов. Мы жуем вязнущие на зубах сладости с фисташками, которые называются "газ", жуем, потому что они являются теперь неотъемлемой частью нашей жизни, сладкой и беззаботной.

Наша квартира

Нам ничего не надо делать. Нудный быт остался позади в прошлой, не такой сладкой жизни. Домработница моет посуду и прибирает в квартире. Мусор, выставленный за дверь, уносит смуглый жилистый дед в белом дхоти. Правда, стирать свои вещи домработнице мы не доверяем, потому что видели, как она сворачивала в тугой жгут персидские рубашки и колотила этим жгутом об пол в душевой. Это привычный национальный способ стирки. Так можно обойтись минимумом мыла или порошка. Дырки и выдернутые в процессе нити никого не смущают.

– Не переломимся, сами постираем платья и нижнее белье, – решительно заявляет Жанна. – А постельное – пусть колотит, не жалко.

Высушенное белье собирают в охапку и несут вниз, в подвал. При тусклом электрическом свете гладильщик пересчитывает вещи и, молча, кивает головой. Утюг у него колоритный – на углях. Позже он приносит домой стопку выглаженного белья и одежды. Плата за выглаженную вещь смешная: всего одна рупия.

Домработницы иногда приходили с подругами. И, нет, мы их не били!

Мы готовим изредка, чтобы друзья попробовали блюда русской кухни. Они, правда, не слишком ее жалуют. Борщ называют "овощным рынком в одном котле", пельмени – "кусками сырого мяса в непроваренном тесте". Они не верят, что нормальную еду можно сготовить быстро. Рис по их методу готовится два часа, при этом он остается рассыпчатым и вкусным. Куриный суп – это, вообще, еда для больных. Оливье они считают своим национальным блюдом. В Иране все ингредиенты перемалывают и перетирают, в результате получается однородная паста, которая тоже называется "оливье". По их мнению, так и надо готовить это блюдо. А мы непривередливые, дружно хвалим иранскую пищу, и довольные персы готовят намного чаще нас. Разумеется, когда устают от еды, которую варит домработница. Особенно здорово у них получается кебаб. Приспособление для его жарки они называют "мангал", и слово "шашлык" им знакомо. Совпадения в наших языках всегда радуют нас.

«Здесь совсем не умеют делать колбас и сосис», – сетует Али. Мы с ним согласны, в России "колбас" и "сосис" тоже вкуснее здешних. Также как в России, в Иране пьют черный чай без молока. "Вторячок" – дело немыслимое. Чай должен быть только свежим, иначе гости будут оскорблены и никогда больше не придут.

У них тоже есть слово стакан, но так называют кружку. Ватрушка – понджик, сахар – шаккар, утюг – утю. Чюмодан, лак, фитиль, комод, душ, ван, сарафан, абажур, цирк и прочее, – всех совпадений не перечислишь. На севере Ирана даже помидор называют помидором.

Нам больше не о чем беспокоиться. Только изъявлять желания.

– Мне надо съездить в магазин, в больницу, отправить письмо, выщипать брови…

– Без проблем!

– Я хочу напечатать фотографии, съесть пирожное, потанцевать…

– Мигом организуем!

Женщинам нельзя отказывать. Они впечатлительные. Могут обидеться и заплакать. Они ничего не решают самостоятельно. Их нужно лелеять и оберегать от невзгод и защищать от негодяев, которые встречаются на каждом шагу. Лучше вообще никуда одних не пускать! Если у меня болит голова, или Жанна порезала палец, Али поджигает на блюде специальные зерна и окуривает нас дымом от "назара", т.е. сглаза.

Вид с балкона во двор.

– Почему восточные женщины жалуются, что их угнетают? – возмущается Жанна. – Все их капризы выполняются! Еще и свободу им подавай!

Мы не променяем свободу на восточные сладости, но поневоле сравниваем защищенную и спокойную жизнь восточной женщины с непростой судьбой женщины русской.

Махарани колледж

Наш колледж – остров джунглей, отгороженный со всех сторон от внешнего мира, находится, на самом деле, в бойком месте. Рядом с ним располагаются дешевые рынки, индийские барахолки, излюбленные народом кинотеатры с откровенными рекламами сочных каннарских фильмов, вокзал, ипподром – все, чем знаменит грязный и вульгарный район Majestik ("величественный" в переводе с английского).

Напротив колледжа, через дорогу, высится Центральная городская тюрьма. Мы каждый день наблюдаем очереди родственников заключенных, ожидающих возможности вручить горемыкам передачи. Рядом с воротами колледжа всегда стоят тележки с гуавами, а возле тюрьмы можно приобрести жаренную на углях кукурузу. Девичий колледж магнитом тянет к своим стенам женихов. Бдительная полиция не разрешает им парковать свой транспорт у ворот, поэтому молодые люди ставят мотоциклы у тюрьмы, и вытягивают шеи, высматривая в пестрой толпе своих возлюбленных. У внешней стороны забора целый день сидят торговцы, предлагающие резинки для волос, бинди – декоративные наклейки на лоб разной формы и цвета, орехи, козинаки, бананы и т. д. – всякую всячину.

Еду можно купить и в столовой. Там тесно, поэтому студентки выносят тарелки на улицу и усаживаются на каменные скамейки. Есть надо быстро, действует рэкет. Обнаглевшие обезьяны подходят к девушкам и угрожающе шипят. Вида их оскаленных зубов достаточно, чтобы выронить тарелку. Как оказалось, решетки на окнах это не специфика нашего общежития, их ставят повсюду, защищаясь не от преступного мира, как у нас, а от обезьян. Если оставить дверь открытой, хитроумные твари проникают в комнату и сразу направляются к холодильнику; все, что нравится, съедают, остальное рассыпают, проливают – пакостят, одним словом. На территории Махарани колледжа им привольно. Можно часами наблюдать, как они резвятся в ветвях деревьев, воспитывают детенышей, дерутся и вытаскивают друг у друга вшей.

Обучение в Махарани дешевле, чем в других известных колледжах города. Не случайно ICCR определило нас именно сюда, иначе им пришлось бы заплатить большие взносы, которые берут, например, христианские "крутые" колледжи Болдвин и Бишоп. Программа обучения везде одна и та же: все колледжи входят в состав Бангалорского университета.

– Да‑а‑а, – тянет Жанна, впервые переступив порог учебного заведения для девочек. –Это здание не знало ремонта со времен королевы Виктории.

– Простенько, – соглашаюсь я.

Здесь было бы совсем мрачно, если бы окна не выходили в сад с буйной тропической растительностью, а студентки не носили ярких нарядов, сочетая в одежде самые немыслимые цвета. Хорошо хоть парты и скамьи в классах деревянные, а не каменные. Нас немедленно окружает стайка учениц.

– А вы откуда?

– Как вас зовут?

– Вы так похожи! Сестры, наверное?

– Молочные, – криво улыбается Жанна. Похожими нас никто прежде не называл. Правда, темнокожие черноглазые девицы с длинными косами и белозубыми улыбками тоже кажутся нам похожими друг на друга. Получив необходимые сведения, они тут же начинают обсуждать нас на каннада, смеются и стараются потрогать руками.

– Смотри, какая хорошенькая! – я снимаю со стены ящерку с прозрачной кожей.

– Аа‑а‑а!!! – поднимается визг со всех сторон, и любопытные индийские девчонки кидаются врассыпную. Ящерица для индийца – страшный зверь. Хоть она и безобидна, в Индии ее считают омерзительной тварью. Примерно так же, как в России брезгуют тараканами. Зато к тараканам индийцы относятся спокойно. Могут прибить кулаком, а они там размером с мышь полевку, или просто выбросить на улицу, если попался. Местные тараканы отлично летают, но приятнее от этого не выглядят.

Урок всегда начинается с переклички. Учитель называет имена по алфавиту, а студентки отзываются: "да, мэм" или "да, сэр". Дисциплина на уроках армейская, девушки не позволяют себе даже шушукаться. Грозного окрика достаточно, чтобы пресечь любой посторонний шум. Учитель диктует лекцию, и все прилежно записывают. Создается впечатление, что студентки явно кем‑то запуганны. Особенно сильно они боятся "сэров".

На уроке английского языка преподаватель читает всему классу текст. Потом указывает пальцем на выбранную жертву и говорит: "Ты! – сэр Фарук умеет выразительно вращать глазами. – Скажи, что ты поняла из этого абзаца?"

Студентка встает, опустив голову, а потом вдавливает ее в плечи, как будто боится, что ее ударят.

«Ну, живее!» – в голосе сэра сквозит раздражение, и глаза едва не выпрыгивают из орбит. Он поднимает на ноги весь класс и ждет вразумительного ответа. Двоечницы стоят до конца урока.

В другой раз мы изучаем роман о жизни африканского племени на английском языке. Преподаватель – милая пухленькая индусочка, с чувством, в меру драматизируя, рассказывает нам о характере главного героя романа Оконко. Класс слушает, затаив дыхание. Неожиданно она прерывает повествование и с благожелательной улыбкой обращается к девушке, сидящей за первой партой:

– Как тебя зовут, милая?

– Кабриз, – отвечает та и встает (отвечать преподавателям принято стоя).

И тут наша учительница начинает задыхаться и дергаться в судорогах.

– Пошла вон, Кабриз! Что б духу твоего здесь не было! – на этот раз не только Кабриз пугается. Весь класс приподнимается и готовится к бегству. А учительница, отдышавшись, мягко продолжает:

– Вот таким Оконко был в гневе.

Наша учительница по социологии обладала высоким пронзительным голосом. Приходилось затыкать уши, оберегая барабанные перепонки, или пропускать уроки – здоровье дороже.

Студентки усердно строчили лекции под диктовку. "Проблем не будет, – обрадовались мы, – все, что пропустим, потом перепишем". И, когда понадобилось, попросили у сокурсниц тетради. Как же мы изумились, увидев написанную там абракадабру. Ни безграмотно составленных слов, ни, тем более, предложений невозможно было понять.

Я внимательнее присмотрелась к прилежным девушкам и обнаружила, что некоторые и вовсе не утруждают себя написанием букв. Чертят в тетрадях волнистые линии, а со стороны выглядит так, как будто они пишут. Это меня поразило. Понятно, когда на уроке скучно, не слушаешь, рисуешь картинки. Но заполнять волнами лист за листом – просто страшно.

Позже мы выяснили, кто из девчонок сообразительнее, лучше учится, хорошо знает английский язык и пишет без ошибок. Нам посоветовали купить "digest" – книжечку с возможными экзаменационными вопросами и ответами. Достаточно их выучить, чтобы получить проходной балл на экзаменах. Необходимость посещать занятия вообще отпала, но без определенного (довольно большого) процента посещаемости к экзаменам не допускали, поэтому мы старались, время от времени, там появляться. Сколько было выдумано причин, оправданий прогулов, сколько принесено справок!

Индианки тоже не все добросовестно посещали занятия. Наша подруга Туша заглядывала в Махарани еще реже, чем мы. Она училась в двух колледжах сразу и одновременно подрабатывала в модельном агентстве, времени на учебу конечно не хватало. Учителя журили ее, но не особенно: понимали, что девочка умная и без их помощи справится. Ее сообразительности и способностей оказалось достаточно, чтобы получить хороший проходной балл. К нам тоже стали меньше приставать, после того как мы успешно сдали первые экзамены. Больше половины девушек провалили их с треском. После волн в тетрадях я уже не удивлялась тому, что из ста возможных баллов по предмету можно набрать пять.

Большинство учениц Махарани колледжа не стремилось получить образование. Просто их родители еще не подобрали дочкам достойных супругов и опасались, что девушки будут болтаться дома без дела. А в строгом учебном заведении за ними с пристрастием наблюдали учителя. Кроме того, за образованную дочь приданного полагается давать меньше, потому что она имеет шанс получить работу и приносить доход семье.

Студентки Махарани колледжа

Девушки в Индии не выбирают себе женихов по сердцу. Они должны полагаться на выбор родителей. Зачастую молодушка видит своего мужа до свадьбы лишь несколько раз и почти не общается с ним. Жених приходит на смотрины невесты и тоже молчит, беседуют родители. Они расспрашивают соседей, на глазах которых выросли юноша или девушка, советуются с уважаемыми людьми. "Моей сестре понравился жених, которого приводили вчера, – сообщает Рупа. – У него усы, как раз такие, как она хотела".

В гостях у Рупы делаем чапати

Жениха подбирают из той же касты, к которой принадлежит семья невесты. Семьи должны быть одинакового социального уровня. Большое значение придают астрологическому прогнозу: будущие супруги должны соответствовать друг другу и по гороскопу. Разве смогут молоденькие несмышленые дочери учесть все эти важные факторы, выбирая себе суженого?

Но все‑таки индийские девушки и до свадьбы встречаются с юношами. Как бы ни предостерегали их родители, они влюбляются, и, конечно же, не в тех, в кого надо. Все, что в России принято делать вечером, здесь происходит днем. Поприсутствовав на первом уроке, юные студентки, ищущие приключений, отправляются на MG или Brigade Road. Утром переполнены все кафе, открыты бары, устраиваются дискотеки. В помещениях зашторивают окна и создают ночь средь бела дня. Включают громкую музыку, иллюминацию и самозабвенно танцуют. В пять вечера дискотека заканчивается, и молодежь идет по домам, чтобы рассказать родителям, как славно они провели время в колледже и библиотеке.

Говорят, есть хорошие фильмы, плохие и индийские. Принято считать, что индийские фильмы неправдоподобные. Только в Индии мы поняли, что фильмы эти верно отражают индийскую действительность и тонкости взаимоотношений. Влюбленные юноши, действительно, ведут себя как сумасшедшие. Они выжигают имена красавиц у себя на запястьях, пишут письма кровью, клянутся в вечной верности. Но горе той, которая им поверит! Жениться они, все равно, предпочитают на той девушке, которую выберут родители. А кровь для страстных писем часто берется из куриной печени, и циничные девушки об этом знают. Они задаривают возлюбленных розовыми открытками, плюшевыми сердцами и стихами примерно такого содержания: "Я люблю тебя, это факт. А теперь… любишь ли ты меня? Как только я закрываю глаза, вижу перед собой одну вещь – это твое лицо". Донжуаны бросают жребий, пускаются во все тяжкие, пытаясь соблазнить девиц. Девушка тоже может играть на чувствах, уверять поклонника в любви, гулять с ним неделю–две, пока обнадеженный друг радостно тратит на нее деньги. Потом коварная искусительница вспоминает о любимых родителях, которых она больше не желает расстраивать своим неправильным поведением. Все это похоже на игру, и в дураках остается тот, кто больше увлекся.

Наша подруга Рупа на распутье. Выбирает жениха:

«Гурупрасад и тот парень, который пропустил нас на дискотеку бесплатно, оба из моей касты, за них я могу позже выйти замуж. Зато Мохан – просто очаровашка. И Сунил такой хорошенький! Анил очень порядочный, зрелый. Кого же предпочесть?»

Каждый день во дворе Махарани колледжа девушки‑подружки расчесывают и переплетают друг другу косы, примеряют цветы, рисуют бинди, красят ногти. Они показывают друг другу фотографии своих обожателей или календарики с изображением популярных актеров и без устали рассказывают о достоинствах существующих или мнимых кавалеров.

Все индианки, даже самые страшненькие, в отличие от русских девушек, на сто процентов уверены в своей привлекательности и востребованности у мужского пола. В повседневной жизни они почти не красятся, не носят обувь на каблуках, не сидят на диетах, из европейской одежды осмеливаются носить только джинсы и футболки. Они убеждены, что мужчины не спускают с них глаз, и таинственной улыбкой дают понять, что им известно все об их гнусных намерениях.

"Мой брат не пускает меня одну из дома, – говорит неповоротливая курносая толстуха Гаятри, темная, как сама ночь, – он всегда провожает меня до остановки, чтобы никто не пристал по дороге". Как правило, отношения мальчиков и девочек до свадьбы не заходят дальше флирта, походов в кино, парки и любовной переписки.

Девушка, поддавшаяся соблазну и уступившая домогательствам парня, становится изгоем в обществе, если, конечно, о ее "преступлении" станет известно. Замуж не выйдет не только она, но и младшие сестры. Так что индийские девушки осторожны. Повздыхают, пострадают и довольствуются родительским выбором.

Свадьба нашей учительницы по политологии. Она пригласила весь класс.

Угощение на свадьбе. Первый раз едим с банановых листьев

Но многое меняется даже в Индии. Родители Туши поженились по любви, нарушив традицию. Потом все‑таки не сошлись характерами и разъехались. Ответственно воспитывали двух дочерей: девочки жили то с мамой, то с папой. Туша, как и мама, выбрала себе половинку сама. Они с Арджуном были преданны друг другу и неразлучны. Девушка прожгла себе ладонь сигаретой, чтобы побудить Арджуна бросить курить. Будучи беспутным студентом Арджун пил пиво и курил марихуану. Вместе они ходили на дискотеки и в ночные клубы. От бурной страсти она ему уступила. Когда они решили пожениться, родители Арджуна пришли в ужас: "Только не бангалорская девушка!" – Девушки из Бангалора считаются в Индии развязными и распущенными, потому что в этом городе слишком доступны гнилые плоды европейской цивилизации.

Но сыночек уперся – только Туша станет его женой. Она принадлежала к высшей касте браминов, зато он был из очень состоятельной пенджабской семьи. Закончив колледж, они поженились. Арджун увез Тушу в небольшой город в Пенджабе, где у отца была своя фабрика.

Через год мы снова встретились с Тушей, как всегда подтянутой и стильной, в Бангалоре. Они не развелись. Просто жить в Пенджабе ей не понравилось.

«Утром встаешь, – рассказывает она, – и первым делом цепляешь на себя кучу золотых украшений. Носить можно только сари. Всех дел – следить за служанками и придираться: "Почему здесь пыль не протерла? Почему цветы несвежие в вазе?"

Днем сидим дома со свекровью. Она тоже мается, каждый день велит слугам мебель переставлять в доме. Пойдешь в свою комнату, включишь телевизор, свекровь непременно рядом взгромоздится. "Какой стыд! Какой срам! Как ты можешь это смотреть!" – это она музыкальный канал MTV комментирует. Муж придет с работы, свекровь сразу к нему: "Сыночек! Побудь с мамочкой!" – к жене, сына ревнует! Арджун тоже изменился. Все запрещать стал. К родителям подлаживаться просил. А раньше так свободу любил! Собрала вещи, сказала, что уеду. Он мне: "Ну, потерпи немного, свое дело открою, в Дели переедем". – А я ему говорю: "Когда откроешь, тогда и вернусь". – Так и расстались, а какая любовь была! Куда делась?» – удивляется Туша.

В Бангалоре она сняла квартиру, устроилась на приличную работу, возобновила связи с модельными агентствами и поступила на очередные курсы. И сразу воспрянула духом, современная независимая индийская женщина Туша.

Экзамены в Махарани колледже сдают раз в год, в мае‑июне. Есть промежуточная сессия в октябре, но это только для тех, кто не сдал какой‑нибудь экзамен. Студент с хвостами переходит вместе с ними на следующий курс. Можно закончить колледж, а потом еще нескольких лет сдавать проваленные в прошлом экзамены, каждый раз за отдельную плату. Диплом, разумеется, выдается только тем, кто все сдал. В медицинских колледжах по‑другому. Там, пока все экзамены не сдашь, на следующий курс не перейдешь. И плата за пересдачу очень высокая. В Махарани же – все за копейки.

Но подход к приему экзаменов одинаково суровый. Теорию сдают письменно. У каждого студента есть свой экзаменационный номер. Указывать свое имя на листах для ответов запрещено и карается исключением. Эти номера заранее нарисованы мелом на партах. Расстояние между испытуемыми такое, что как не вытягивай шею, списать не удастся. Вещи студенты оставляют у входа. В назначенный час экзаменаторы вскрывают конверт, присланный из Бангалорского университета, и раздают студентам листки с перечнем заданий. Как правило, там восемь или девять вопросов по всем крупным разделам изучавшегося предмета. Отвечать надо подробно. На экзамене по хинди все вопросы написаны тоже на этом языке, по другим предметам – на английском и на языке штата. За три часа необходимо дать развернутые ответы на пять вопросов.

Студентки лихорадочно строчат и могут исписать три‑четыре тетради для ответов (каждая по шесть‑восемь листов). Но многословие – не гарантия успеха. Достаточно и одной тетради, если ответы четкие и правильные. В аудитории находится человек пять‑шесть взрослых: преподавателей и полицейских в гражданской одежде. Они зорко следят за экзаменуемыми, пресекают любой шум или неосторожные движения, ходят вдоль рядов. За шпаргалку студента выводят из аудитории и на три последующих года лишают возможности сдать экзамен. Списать невозможно. Для индианок экзамены – настоящий стресс. Рассказывали о случаях самоубийств накануне испытаний, приступах и обмороках во время оных, но нам столкнуться с экстремальными ситуациями не довелось.

Учеба нас особенно не обременяла и экзамены тоже. Максимальное количество балов, т.е. сто из ста, не ставят никому. Выше шестидесяти баллов – это уже первый класс, восемьдесят баллов и выше получают только гении. В разных университетах соответствие классов и баллов несколько различается. А от сессии до сессии, как и везде в мире, живут студенты весело.

Выпускное паломничество

– Жанна! Смотри, как интересно! Старшекурсники едут в путешествие по индийским храмам. Колледж все организует: проезд, питание!

Жанна заглядывает в проспект о поездке.

– Главное, изумительно дешево! – хмыкает она.

– И абсолютно безопасно, – киваю я.

– Лучше уж поехать на Гоа, самим, чтобы некому было нас обсуждать.

– На Гоа в любой момент можно съездить, – возражаю я, – а тут за смешные деньги можно столько увидеть…

– За такие деньги так укатают, что свету белому рад не будешь! Подумай, что будешь есть? Ты же нос воротишь от индийской пищи!

Она говорит правду. Но разве это причина, чтобы отказаться от возможности посмотреть Тируванантапурам и Каньякумари?

– Ты как хочешь, а я поеду. – Жанна смотрит на меня удивленно, обычно решения принимает она. Подумав день и ночь, она решается составить мне компанию.

Приобретаем благотворительную путевку и готовимся к поездке.

Складываем в рюкзаки теплую одежду, одеяла, посуду, фонарь – требование инструкции. Покупаем дорогущее печенье, непростое, со всеми компонентами, необходимыми для поддержания жизни. Продавец настаивает, что такое печенье едят космонавты. Еще запасаемся шоколадом и таблетками от тошноты и поноса и сразу чувствуем себя спокойнее.

Всего в путешествие собираются пятьдесят девочек и четыре преподавателя. И эта толпа должна погрузиться в один автобус.

"Один автобус? – удивляется Али. – Странно. В нем тридцать два места, как же туда поместится пятьдесят четыре человека? А расстояния… большие: Карнатака, Тамилнаду, Керала! Маршрут дней на десять, не меньше". Друзья решают, что затея эта нереальна. Остается проверить, действительно ли это так.

В назначенный день путешественники и провожающие собираются во дворе колледжа. Царит веселая неразбериха. Автобус приходит в шесть часов, а не в четыре, как обещали, но это для Индии обычная история, так что никто даже не волнуется из‑за такого пустяка. К транспортному средству бросаются все разом: по части быстро занять места индийцы – мастера. Пока самые шустрые лезут в двери, самые умные закидывают вещи в открытые окна на сидения. Но и мы не зеваем, так как знаем, что мест меньше, чем желающих ехать. Нам достаются два кресла за кабиной водителя, и, довольные, мы размещаем свои рюкзаки с одеялами под ногами, оккупировав себе жизненное пространство на предстоящие дни пути. Как и ожидалось, не всем удается разместиться, но девушки не унывают, они приносят стулья из колледжа и расставляют их в проходе. Уже смеркается, когда автобус трогается в путь.

Мелькают за окном знакомые и незнакомые улицы, зажигаются первые фонари и вывески ресторанов и магазинов, спадает дневная жара. А в душе сверкает необъяснимая радость. Я отправляюсь в неизведанные места и предвкушаю приключения, и все в этот вечер и после будет по‑другому, а не привычным образом. Магнитофон работает на всю мощь, заливаются переливчатыми трелями популярные индийские певцы.

Ехать в автобусе по Индии интересно. Здесь не бывает безжизненных пространств. Город сменяют поселки и деревни, перемежающиеся кокосовыми или банановыми плантациями, рисовыми полями, озерами и реками, в которых непрерывно моются люди и стирают яркие сари и белые дхоти. Стада буйволов или волов, процессии со слонами, торговцы, толкающие тележки с фруктами – все они движутся вдоль дороги навстречу проезжающему автобусу. То и дело впереди вырисовываются храмы и церкви, крепости и средневековые замки, которые не выглядят заброшенными. Беднота, собрав из разного подручного материала скромные лачуги, копошится вокруг них, разводит огонь, жарит кукурузу, жует тростник. Тепло, и не беда, что вся жизнь проходит под открытым небом. Такое впечатление, что всю дорогу показывают ненавязчивый документальный фильм. Даже ночью не покидает ощущение, что я нахожусь среди тысяч и тысяч людей на древней земле. Но они настолько гармонично вписываются в эту среду, что их присутствие не раздражает, и мне не жаль делить с ними звезды, тонкий запах цветущих магнолий и ласковый южный ветер.

В большой кабине водителя разместилось пятеро молодых мужчин. Они оживленно болтали друг с другом. В Индии нет правила "хочешь жить – не отвлекай водителей", поэтому они постоянно общались с посторонними, даже на крутых виражах горных дорог, не говоря уж о равнинах! Мы думали, что все эти люди будут время от времени крутить баранку, ведь путь предстоял долгий. Но очень скоро выяснилось, что водитель у нас один. Правда, у него был помощник, который протирал стекла, выбегал из автобуса в трудных местах, чтобы разобраться с ситуацией на дороге и показать, как проехать. Еще он энергично жестикулировал, когда мимо окон проплывали другие транспортные средства. Правила вождения в Индии заключаются, по‑моему, в том, чтобы уметь распознавать жесты всех шоферов на дороге и быстро, верно на них реагировать. Остальные четверо оказались поварами.

Рано утром мы прибыли в какой‑то перевалочный пункт, где можно было умыться и привести себя в порядок. Индианки побежали в душевые, вымыли головы и переоделись в свеженькие шальвар‑камиз. Ходить два дня подряд в одном и том же наряде не принято. Если девушка случайно останется у подруги на ночь, то скорее позаимствует у той платье, чем появится дважды в одном и том же одеянии. Только у нас с Жанной были рюкзаки, остальные прихватили с собой громоздкие квадратные чемоданы дизайна времен колонизации. Еще бы! Надо же было куда–то сложить наряды на шесть дней! Хорошо, что в России с этикетом проще.

На стоянке имелась пара столовых, и помимо блюд нашей бесплатной походной кухни, можно было купить дешевой еды на стороне. Чудесное печенье приберегли. Ближе к полудню мы приехали в Мадураи – город в южном индийском штате Тамилнаду, чтобы посмотреть знаменитый храм богини Минакши.

"В храм не пропустят в обуви, – объявили наши сопровождающие, – давайте оставим ее в автобусе и пройдемся босиком". Все согласились. "Ну что же, – кивнула Жанна на высокое, украшенное каменными рельефами здание храма, перед которым остановился наш автобус, – недалеко, пойдем". – К тому времени она уже перестала бояться чесотки и другой заразы. Сюрприз заключался в том, что сооружение, которое мы увидели из окна, не было храмом Минакши! По пыльной, замусоренной и заплеванной улице оживленного тамильского городка мы шагали минут двадцать. Ощущение было не из приятных, но все шли, и мы – за ними.

Одна из башен храма Минакши в Мадураи

Храмовый комплекс поразил размахом. Две тысячи лет тому назад город Мадураи был столицей южной династии Пандьев, а богиня Минакши (та, чьи глаза напоминают двух рыбок) была их покровительницей. По преданию, еще до того, как Пандьи стали королями, муж и жена из этого рода взмолились о ребенке. Сама богиня Парвати явилась им в образе маленькой девочки в жертвенном огне. Три груди вместо двух было у нее. Но бог Шива предсказал, что третья грудь отпадет сразу, как только девушка встретит своего мужа. Девочка выросла и стала знаменитой воительницей, она добилась царства для Пандьев. А во время битвы в Кайлаше ей повстречался сам Шива. Пророчество сбылось: лишняя грудь отпала, и они с Шивой поженились.

На первый взгляд, в Индии очень много богов, но люди часто поклоняются одним и тем же богам под разными именами. В основном индусы делятся на три группы: вишнуиты, шиваиты и шактии. Вишнуиты больше всех богов почитают Вишну, бога‑спасителя, который воплощается на земле, когда особенно тяжело, чтобы бороться с несправедливостью. Кришна считается одним из его воплощений. Они также почитают его жену, прекрасную Лакшми.

Шиваиты, прежде всего, поклоняются Шиве, созидателю и разрушителю, вершителю судеб. Он, как сама природа, может быть милостив и жесток. Это бог воспроизводства и сексуальной силы. Он образец идеального мужа, поэтому к нему обращаются молодые девушки с просьбой послать им достойного мужа. Но в другом аспекте, он бог аскетизма. Тогда его изображают обнаженным, со спутанными волосами, в ожерелье из черепов и с третьим глазом во лбу. Этим глазом он испепелил бога любви Каму, когда тот ему досаждал. Позже он смилостивился и воссоздал Каму заново.

Шактии поклоняются богине‑матери. Шакти – женская энергия в процессе творения, ее называют Дургой, Парвати, Кали и другими именами. Шакти – супруга Шивы, их союз особенно почитается верующими. Символически он изображается в форме лингама и йони – мужских и женских детородных органов, которые также являются объектами поклонения. Эта конструкция отдаленно напоминает яйцо на поставке и встречается в Индии повсюду. Даже в магазинах сувениров размеры ее сильно варьируют: она может быть не больше наперстка или выше человеческого роста.

Мы отбились от группы и потерялись. Было интересно наблюдать, как верующие подносили к мурти богов расколотые на две половинки кокосы и светильники на топленом масле – дипаки. Еще они покупали белые липкие шарики и кидали их в статуи, загадывая желания. Если шарик прилипнет, то желание сбудется. Петляя по многочисленным залам, мы неожиданно оказались в месте, где не было прихожан. Трудно было в такое поверить. Полуголый жрец сосредоточенно читал молитву, а мы подсматривали за ним, спрятавшись за колонной.

"Посмотри, как интересно падает свет, – прошептала Жанна. – Иди, встань там где‑нибудь, а я тебя потихоньку сфотографирую".

Полосы света шли наискосок и, пересекаясь друг с другом, образовывали световую решетку во мраке храма. Но, как только я вышла позировать на этом загадочном фоне, жрец обернулся. Он показал необычайную проворность, подскочил к нам и начал выталкивать прочь. Смысл его тамильской брани был вполне ясен. Не хинду тут делать нечего, а потому, вон из храма! Он даже пытался разбить фотокамеру, но нам удалось скрыться.

Во всех индийских храмах есть внутреннее святилище – дом‑чрево, где обитает главная освященная мурти – статуя, в которой присутствует божество. Иностранцам‑иноверцам находиться там запрещено.

Удрав от возмущенного жреца, мы оказались на базаре, который тоже находился на территории храма. За нами увязались продавцы цветов, открыток и браслетов на ноги. Пришлось спрятаться от них в музее, в котором было несколько залов, и множество мурти богов на любой вкус. Тут разрешалось фотографировать экспонаты, заплатив пять рупий.

После посещения музея мы вышли во двор и встретились с группой. Все дружно двинулись к автобусу, босиком. Обувь, конечно, можно было сдать в специальное хранилище, которое есть при каждом большом индуистском храме. Сдал обувь – получил бирку. Зато нам не пришлось стоять в очереди. В храм Минакши приходят до десяти тысяч паломников в день.

Следующая достопримечательность находилась в южном городке Каньякумари, расположенном на самом краю полуострова Индостан, там, где встречаются воды Бенгальского залива, Индийского океана и Аравийского моря. Бывают дни, когда отсюда можно увидеть заход солнца и восход луны одновременно. Согласно плану, мы должны были любоваться закатом в Каньякумари, но он застал нас в пути. Навсегда запомнились медленно темнеющее небо с причудливыми грядами облаков, многоцветные горы, как у Рериха на картинах, и четкие силуэты пальм.

В гостиницу приехали затемно, но высмотрели–таки по дороге забегаловку неподалеку, в которой продавались жареные цыплята. Это были жгучие цыплята, настоящие цыплята–драконы, но какие же они были вкусные! А полезные печеньица – наш стратегический запас – оказались на вкус редкостной гадостью. Мы долго сидели на ступенях при гостинице, наслаждаясь вечерней прохладой приморского городка. Какой‑то прохожий, заприметив белые лица, немедленно предложил нам пива. Пришлось ретироваться. После суток, проведенных в автобусе, мы спали по‑настоящему крепко.

Утром встретили восход на крыше гостиницы. Наблюдение закатов и восходов – такое популярное развлечение в Каньякумари, что крыши многих домов специально приспособлены для этого. Город Каньякумари произвел на меня доброе впечатление. Маленький, чистый, спокойный, с красивым собором на берегу моря, с вереницей рыбацких лодок на пляже. Если б я родилась индианкой, то осталась бы здесь жить.

Восход в Каньякумари

Днем мы поехали в Сучитрам, в храм Шивы, где вместе со всеми совершили положенный ритуал. Обошли вокруг статуи Шивы, который на этот раз выглядел, как Ганеша – слоноголовый бог (сын Шивы). Нам объяснили, что он просто принял его образ. Бросили монетку на поднос подошедшему брахману и умылись священным огнем. А на лбу нам нарисовали пятно красным порошком – знак того, что мы совершили паломничество в храм. Во дворе храма была еще одна статуя Шивы, в виде аскета, медитирующего в пещере. А рядом – статуя быка Нанди, ездового животного бога. Мы заплатили другому жрецу монетку и шепнули на ухо Нанди свои желания. Теперь Нанди был обязан передать наши просьбы Шиве.

Позже нас повезли на пляж Ковалам. Дорога туда опять изумила. Керала не зря считается самым красивым штатом Индии! По обеим сторонам трассы сверкали чистые озера, окаймленные гордыми пальмами, зыбко отражавшимися в темной воде. В озерах цвели лотосы. Все высовывались из окон и ахали от восторга: "Смотрите! Лотосы! Белые. А здесь красные. И снова белые!"

Знаменитый пляж Ковалам не произвел особого впечатления – на Гоа есть красивее. На песчаном берегу расположились симпатичные рестораны, сплетенные из пальмовых листьев, гостиницы в тени пальмовых рощ, красные скалы и живописно разбросанные валуны. О берег плескалось теплое и ласковое море. Но купальники‑то мы не взяли! Зачем только набрали с собой столько теплой одежды и одеял? Солнце жгло невыносимо, а на море можно было только смотреть.

Знакомый иранский художник сказал нам, что в центре пляжа, у скал, всегда сидит продавец зеленых камней, на которых удобно вырезать узоры, и очень просил купить их. Преподаватели неохотно отпустили нас на двадцать минут.

Стоило нам отбиться от группы, как из‑за камней появились подозрительные люди с коварными предложениями.

– Дешевые комнаты на ночь!

– Мадам говорят по‑английски? Вот здорово! А у меня есть замечательный гашиш. Может, покурим?

– Ах, вы путешествуйте с колледжем? Под надзором? Какая жалость. В другой раз приезжайте одни. Сразу обращайтесь ко мне!

Никто ничего не знал о продавце зеленых камней. Когда мы вернулись, возбужденные девушки, прямо в одежде, радостно плескались в море. Индусы всегда так делают. Редко кто умеет плавать, поэтому они бегают у берега, брызгают друг на друга, падают в воду и хохочут. Мужчины могут снять брюки и рубашки, но девушкам обнажаться неприлично, если только они не модели и не получают за это большие деньги. Зато теперь им не было жарко. Мы завидовали. Но в джинсах в соленую воду не полезли.

После пляжа нас отвезли в столицу Кералы, накормили и предложили прогуляться в зоопарк или в музей киноискусства. Почти все разбрелись по кафе или просто слонялись по улицам. Здесь мы открыли для себя новый напиток – соленый ласси. Он готовится из простокваши и отлично утоляет жажду.

Название города Каньякумари переводится как "Царевна‑девица". По легенде, Парвати, прежде чем стать женой Шивы, медитировала здесь и мечтала о супружестве. Между делом, она в одиночку разбила легионы демонов и освободила землю от их власти. Пилигримы со всей страны приходят, чтобы выразить богине свое почтение. В храме Кумари Амман мужчины снимают не только обувь, но и рубашки.

Недалеко от города находится остров, на котором воздвигнут храм, посвященный Деви Канье, там же расположен музей известного индийского общественного деятеля и философа Вивекананды. На остров мы добирались на пароме. Доска запретов инструктировала строго: "На пароме можно только сидеть. Не фотографировать. Вещи держать крепко". Оказалось, не зря. Волны у берегов Каньякумари были настоящие, океанские, и паром летел на скалистый остров так, что мы засомневались в успешном прибытии. Хорошо, что плыть туда всего полчаса.

На берегу нас, прежде всего, попросили разуться. В индуистских храмах обычно чисто, а тут весь остров был словно выскоблен и вымыт с мылом – ходили по нему, испытывая блаженство. Мы видели божественный след Парвати, огромный, обнесенный решеткой, и кидали в него монетки и цветы. Посетили также музей Вивекананды и зал для медитации. В зале было темно, только мерцала голубоватым светом знаменитая индийская мантра, звучащая как "ОМ". С этим звуком Вселенная появилась из небытия.

Вид на Каньякумари с острова

На пути к гостинице нам повстречался скромный мальчик, увешанный гирляндами разноцветных бус из бисеринок и кружевной проволоки.

– Сколько?

– Двадцать пять рупий.

– Что?!

Через пять минут торга оказалось, что бусы стоили всего две рупии. За такую цену у него скупили все. Тут же повесили их на шею и пошли дальше, как приверженцы одной секты.

Дальше наш путь лежал на горный курорт Кодайканал. Ехать пришлось далеко, в сумерках добрались до гор, а подъем и вовсе проспали.

– Как хоть горы называются? – спросила я спутниц.

– Просто горы, – изумленно подняла брови одна из них, – невысокие же.

Это были Западные Гаты. Курорт располагался на южной стороне хребта Палани, на высоте две тысячи сто метров над уровнем моря. Пока доехали до места продрогли, а в гостинице оказалось холодно, как на айсберге. Быстро достали теплую одежду, закутались с головой в одеяла (все‑таки хорошо, что взяли!) и все равно ночью стучали зубами.

Громкоголосые индуски проснулись, конечно, раньше нас и, окатив себя обязательным утренним душем, весело носились по гостинице с мокрыми волосами.

– Бррр, как холодно!– делились они впечатлениями друг с другом. – Вода в кране ледяная, я замерзла, пока умывалась.

– Вы же простынете! – возмущалась Жанна.

– Русские мерзнут? – удивилась мадам, преподавательница хинди. – Не может быть. Нам известно, что в России очень холодная зима.

Да, но у нас есть отопление, горячая вода и меховые шубки. Мы не можем падать в сугроб в тоненьких сари, как это делают индийские актрисы на съемках в Гималаях. А они при этом катаются по снегу и поют страстные песни. В медовый месяц индийские новобрачные обожают ездить в Гималаи. Так же, как наши парочки – к теплому морю.

Нам не слишком повезло с погодой, замечательные виды, которые обычно открываются с здешних высот, были скрыты густыми белыми облаками. Покатались по озеру на катамаране и вокруг озера – на лошадях. Всем предложили экскурсию к водопадам, но мы с Жанной ездоки неважные, поэтому отказались. А индианки держались в седле бесстрашно. Когда только они успели всему научиться?

В окрестных лесах промышляла банда обезьян. Они ждали, что туристы покормят их чем‑нибудь вкусненьким. Мы отдали им мерзкое печенье. Обезьянки плакали, но ели (они даже чили едят). А мы пошли в тибетский ресторан, где готовили пельмени, жаренные и вареные, правда, назывались они «момо». Потом приобрели в магазине у горца расшитые яркими узорами шерстяные куртки, так что теплой одежды у нас стало больше.

Путешествие близилось к концу, но уезжать не хотелось. Неспешно заняли свои места в автобусе и тронулись в путь. Из встречных автобусов с юношами студентами доносился неистовый ор, при виде наших девочек выпускники жестикулировали как сумасшедшие и пытались выпрыгнуть на ходу.

Дорогу вниз мы не проспали. Было страшно. Водитель, по‑видимому, новичок в этих местах, ехал осторожно и сигналил на каждом повороте. Еще бы, дорога узкая, казалось, что не разминуться на ней даже с лошадью. Всякий раз, когда автобус замирал над пропастью, екало сердце. Кудлатые, густо белые, плотные облака льнули к скалистым выступам, а между ними открывались виды на гладкие озера, крошечные деревни и синие громады дальних гор. А когда заходящее солнце подсветило эту картину розовым тоном… Господи, нет у меня слов, чтобы описать чудо Твоего творения!

По плану, группа должна была посетить еще один храм в Палани. Мы спустились с гор ночью и были уверены, что нас сразу повезут в Бангалор, но автобус остановился у огромной отвесной скалы. Все вышли и сдали обувь служителям храма. Храм примостился на самой вершине скалы, куда вела такая крутая лестница, что даже представить себя на ней было страшно. Но нам предложили воспользоваться железной дорогой.

Да‑да! Рельсы были проложены в скале почти под прямым углом, по ним маленький вагончик тянули железным тросом вверх и вниз. Мы обрадовались, а потом пожалели. Очень уж неуютно было в этом подъемнике: скрипящий, до предела натянутый трос не внушал доверия. Вот уж аттракцион так аттракцион! Вагончик висел над пропастью, а мы смотрели на мерцающие далеко внизу огоньки красивого города Палани.

Храм Малайковил был посвящен Муругану, почитаемому на юге сыну Шивы – богу войны. На вершине скалы примостился небольшой городок, где жили служители храма. Перед воротами красовалась статуя павлина – ездового животного Муругана (в других местах известного как Сканда и Картикейя). Мы прибыли как раз в тот момент, когда мурти Муругана выносили на вечернюю прогулку. Полуобнаженные мужчины приготовили в жертву богу горшки с молоком, украшенные павлиньими перьями. Другие участники церемонии отбивали такт на барабанах. Третьи – плясали ритуальный танец, да так слаженно и заразительно, что захотелось присоединиться. Глубокой ночью, под южным неподвижным небом, на высокой скале, я наблюдала древнее языческое действо при красном свете факелов. Границы времен и стран вдруг стерлись, и голова закружилась от незнакомого чувства. Но учителя не поддались гипнотическому действию танца и сказали, что пора возвращаться. Спускались по лестнице, так оно надежнее. Ноги потом долго дрожали.

В Бангалор мы вернулись в прекрасном расположении духа, переполненные впечатлениями.

Город утренней зари

В офисе ICCR нас познакомили с новым проектом для иностранных студентов. Спонсоры организовывали интернациональный лагерь в городе со звучным именем Ауровиль – Город Утренней Зари. Мы полистали брошюру об этом удивительном месте и узнали следующее:

Ауровиль не принадлежит никому в частности, он принадлежит всему человечеству, но чтобы жить в нем, надо посвятить себя Божественному сознанию.

Ауровиль – это место нескончаемого обучения и постоянного прогресса. Здесь трудится молодежь, которая не стареет.

Ауровиль – мост между прошлым и будущим, в городе используют все преимущества научных открытий.

Ауровиль – место материальных исследований и духовных поисков во благо человечества.

Было о чем подумать.

– А что мы там будем делать? – осторожно спросила я.

Мистер Лобо заговорщически улыбнулся:

– Жить. Общаться. Учиться. Посмотрим, насколько вы коммуникабельны и способны приспосабливаться к новым условиям. Вам предстоит быть в полной гармонии с природой.

Мы согласились. Хотя вопросов было много. Кто нас будет посвящать Божественному сознанию? Что делают в Ауровиле с теми, кто вдруг постарел? Изгоняют? Или у них просто вечно юное состояние души? Все было туманно.

Персы сказали, что мы наивные дурочки. Нас просто заманивают в лагерь. А любой лагерь – это логово разврата, в котором кишат моральные монстры.

– Там, кстати, будет пляж, – невзначай обронила Жанна.

– Ну, что мы говорили! – воскликнули персы. – Ни в коем случае не купайтесь. А лучше откажитесь от поездки, пока не поздно.

Поздно. Как зомби мы потянулись к загадочному городу будущего. Вскоре пришло пригласительное письмо. Нам предлагали приехать в Мадрас (Ченнай), в офис ICCR, сотрудники которого должны были организовать дальнейшее передвижение.

– Зачем нам делать такой крюк? – возмутилась Жанна. – Поедем сразу в Пондичерри. Оттуда до Ауровиля – рукой подать.

Ночной автобус из Бангалора в Пондичерри ехал восемь часов. Прибыли ранним утром. В нашей брошюре указывалось, что до Ауровиля от Пондичерри десять километров. Рикша запросил сто пятьдесят рупий, и мы принялись отчаянно торговаться. Он уступил половину суммы, но мы были недовольны, десять километров – это же ерунда, пешком пробежать можно за два часа.

Но рикша знал, за что бился. Ехать пришлось далеко и долго. Как выяснилось, Ауровиль состоит из разрозненных поселений, причем его территория перемежается с землями, принадлежащими храмам и сопутствующим деревням. Десять километров – это расстояние до Ауровильского пляжа, а нам надо было попасть в поселение, которое называлось "Братство". Дорога была ужасной, моторикшу трясло, темнокожий водитель ругался на тамильском языке. Он что‑то спрашивал и сам же отвечал. Вокруг – ни души. Скоро мы стали жалеть водителя, по нашей милости забурившегося вглубь индийского лихолесья. Но вот в лесу появились указатели. Выгрузив нас у стрелки с надписью "Братство", ворчливый водитель умчался прочь, «пустым», как он и предвидел.

Мы огляделись. Место – залюбуешься. Иллюстрация к сказке "Белоснежка и семь гномов". Только у каждого гномика был свой маленький дом и прудик с лотосами. Между ними – аккуратные тропинки, чтобы ходить в гости, а обедали они, по‑видимому, все вместе за большим столом на улице. Пальмы и бамбук привносили в сказку восточный колорит.

Однако, похоже, что Белоснежек здесь никто не ждал. Везде замки и тишина. Вот она гармония с природой! Все, что оставили от программы. Будем жить вдвоем в лесу возле запертого домика. Но наша негромкая беседа разбудила смуглого принца в шортах, который подошел и поинтересовался, кто мы такие.

– Студенты от ICCR, – представились мы, – приехали для эксперимента.

– Да, это к нам, – мягко улыбнулся Раджив, – но почему вас только двое?

– Остальные едут через Мадрас, – предположили мы.

Раджив выдал нам ключ от комнаты, а его жена Фальгуни предложила завтрак: хлеб и плод папайи.

Кроме нас, приехало еще четверо: Бенсон из Кении, Сони и Рам из Непала и таджик Саид. С ними прибыл руководитель группы, сотрудник Мадраского ICCR. Первый день все общались и знакомились друг с другом.

– Какое счастье! – не мог прийти в себя Саид. – Я уже начал забывать русский язык. Представляете, в Нагпуре никто не говорит по‑русски!

– Представляем, – смеялись мы, – занесло же тебя в такую дыру!

Сидевший рядом парень – индиец в кепке и в темных очках (мы приняли его за туриста) долго прислушивался к нашему разговору и явно чему‑то радовался. Сейчас начнет приставать, перемигнулись мы с Жанной, и точно!

– Как дела? – спросил он по‑русски. – Меня Риши зовут, я по России очень скучаю.

Оказалось, что Риши шесть лет учился в Кыргызстане. Также как мы, участвовал в какой‑то программе и был направлен на бесплатное обучение в Бишкекский университет, где даже получал стипендию. Он изучал компьютерную грамоту еще в те времена, когда персоналкам предшествовали громоздкие вычислительные машины. Три года тому назад вернулся на родину и устроился на работу в престижном французском исследовательском центре в штате Керала, где на его попечении было двадцать пять современных компьютеров. В Ауровиль он приехал на каникулы из любопытства.

Четыре человека, говорящих на русском языке, – это уже банда. Бенсон требовал, чтобы мы все, о чем говорим, ему переводили, а сам развлекал нас страшными историями из жизни в Африке. Он научил меня нескольким словам на суахили, которые я до сих пор помню. Собравшись вместе, мы попросили Раджива рассказать об Ауровиле подробнее.

– Пожалуй, мне следует начать с Интегральной йоги, – приободрился Раджив.

– Куда же без нее? – не удержалась Жанна. – Нет, ты продолжай, продолжай! – Раджив укоризненно взглянул на нее.

– Наш учитель, Шри Ауробиндо, полагал, что человек – это не венец творения, а переходное ментальное существо; его эволюционное призвание – прийти к более высокому уровню сознания. Цель Интегральной йоги – это богоосуществление при жизни. Я понятно говорю?

– Нет, не очень.

– Надо стремиться к тому, чтобы жить осознанно, совершенствоваться каждую минуту своей жизни, тогда придет понимание природы Вселенского разума, человечество поднимется на следующую ступень, материальные клетки преобразуются, тело станет нерушимым и вечным!

– Значит, о нестареющей молодежи в брошюре говорилось в буквальном смысле? !– воскликнули мы.

– Конечно! Возникновение богоподобного человечества приведет к изменению условий жизни, к гармоничному сосуществованию людей и природы.

– Кто‑нибудь в Ауровиле уже перешел на следующую ступень? – хрипло спросил Бенсон.

Раджив покачал головой.

– Мы не можем этого утверждать. Ауровиль обязан своему появлению Матери – соратнице Шри Ауробиндо. У нее возникла идея ускорить процесс духовного преображения человечества: создать город‑модель того общества, о котором мечтал Шри Ауробиндо.

– Что за Мать? – спросила я. – Как ее звали?

– Для нас она Мать, – упрямо тряхнул головой Раджив.

Позже мы, конечно, узнали, что ученицу и соратницу Шри Ауробиндо звали Мирра Альфасса, была она из Франции и жила в Пондичерри с 1920 года. Через шесть лет Ауробиндо вверил ей духовное попечительство над учениками и ушел в уединение, с тех пор ее стали называть Матерью. В ашраме, в 1964 году, был задуман Ауровиль – всемирный город, где люди всех стран могли бы жить в гармонии, выше верований, политики и вне национальных различий. Эта идея была принята и поддержана правительством Индии. Место выбрали неподалеку от Пондичерри. За воплощение идей Матери взялся французский архитектор Роже Анже. Мать говорила, что город уже существует на тонком плане, и нужно только спустить его вниз. Она мечтала, что в этом месте стремления духа и забота о прогрессе будут важнее, чем удовлетворение желаний и страстей.

Ауровиль, вид сверху

Юнеско, правительственные и неправительственные организации в Индии и за рубежом и по сей день финансируют различные проекты. Пожертвования приходят и от частных лиц со всего мира. Ауровильцы трепетно относятся к экологии. Все необходимое для жизни стремятся производить сами. Стараются избавиться от пагубного влияния денег. Жители Ауровиля обеспечиваются бесплатной вегетарианской пищей, образованием и медицинским обслуживанием.

На следующий день нам предстояло увидеть душу города – храм Матери, Матримандир.

Стемнело рано. Электричество рекомендовалось экономить. Раджив пригрозил, что разбудит всех к завтраку в семь часов, поэтому мы неохотно разбрелись по своим домикам. Утром нас созвали к столу при помощи небольшого, но громкого колокола. В этот раз мы ели хлеб и манго.

– А теперь, – довольно хлопнул в ладоши Раджив, – разбираем велосипеды и едем смотреть Матримандир.

– Разбираем что? – в два голоса ахнули мы с Жанной

– Велосипеды!

– А мы не умеем ездить на велосипедах.

– Как?! – воскликнул Раджив. – Все умеют ездить на велосипедах!

– Все, кроме нас.

– Но, разве я не говорил вам, что в Ауровиле, – Раджив был обескуражен, – экологически чистый транспорт?

– А твой мотоцикл? – заулыбались мы приветливо, – ты же отвезешь нас к Матримандиру? Не увидеть такое чудо будет просто несправедливо!

Конечно, мы добились своего. Раджив уверенно мчался вперед, только ветер свистел в ушах.

– По‑моему, ты сам рад, что не приходится вертеть педали, – заметила я.

Фальгуни везла на мотоцикле Сони, а мужская часть коллектива доблестно занималась велоспортом. Мы выехали из зеленого оазиса поселения "Братство" и оказались на бескрайнем просторе красной пустыни. Такой голой и безлюдной была раньше вся эта земля.

Но в 1968 году сюда съехались энтузиасты из разных стран, чтобы построить новый город. Они привезли с собой родную землю и сложили по горстке в специально изготовленную урну в форме бутона лотоса. Эта урна – символ единения всех народов – до сих пор находится там. Вокруг нее – амфитеатр: чашеобразное сооружение сто метров в диаметре, выложенное красным камнем. Несколько раз в год ауровильцы собираются здесь, жгут костры и медитируют.

После церемонии закупорки урны большинство людей разъехались, но энтузиасты остались превращать пустыню в город мечты. За тридцать лет ауровильцы оживили землю, вырастили джунгли. Рубить деревья на территории Ауровиля запрещено.

Начало строительства Матримандира

Матримандир посвящен Вселенской Матери, так как она помогает человечеству преодолевать ограничения его сегодняшнего состояния. Внешний облик храма был задуман в виде огромного шара, покоящегося на двенадцати лепестках. Шар, покрытый позолоченными дисками, сияющий в солнечных лучах, окруженный садами и парками, символизировал рождение нового сознания, стремящегося появиться на земле.

В 1997 году, когда мы приехали в Ауровиль, Матримандир еще не достроили. Его только начали покрывать позолоченными дисками. На открытках того времени запечатлен каркас гигантского шара, сфотографированного на фоне огненно желтого заката. Никакое золото не может соперничать с этим живым солнечным светом, наполняющим храм.

Матримандир открывали для посетителей только на час в день, чтобы посторонние люди не мешали возводить храм. Вход был бесплатный, но желающих много, пришлось постоять в очереди. Мы поднялись по спирали в верхнюю полусферу, во внутренний зал, облицованный белым мрамором. Пол покрывал белый ковер. В центре покоился большой хрустальный шар – его специально заказывали в Германии. Солнечный свет, отраженный системой зеркал, проходил через отверстие в верхней полусфере и падал на хрустальный шар. А тот мягко освещал весь зал. В храме нельзя было разговаривать, только медитировать, чтобы пробудить свое сознание.

Обедали мы в огромной столовой, где всех жителей Ауровиля кормили бесплатно исключительно вегетарианской несытной едой. Посуду убирали сами, но не мыли. На обед отводился один час, поэтому городские жители накатывали сюда многолюдной волной, быстро ели и расходились.

После обеда нас привезли в библиотеку на полуденный отдых. Мы с Жанной не устали, но нашим велосипедистам, конечно, хотелось расслабиться. Путешествия на велосипеде в сорокоградусную жару (а дороги в Ауровиле нарочно не асфальтируют) тяжелы.

Следующим пунктом программы была школа. Здесь нас встретила милая улыбчивая индианка Дипти, она рассказала об особенностях образования в Ауровиле. Школьников не было, мы попали в город во время каникул. Дипти призналась, что не имеет высшего образования и продолжает учиться вместе с детьми.

В школах Ауровиля изучали те же предметы, что и повсюду. Но особое внимание уделяли эстетическому воспитанию и играм, развивающим детей физически. Высших учебных заведений в городе не было, и ребята, желающие получить хорошее образование, вынуждены были покидать Ауровиль. Зато все дети обучались серфингу, верховой езде, участвовали в различных проектах, играли в театре, мастерили, рисовали, общались на многих языках. Здесь стремились ориентировать учеников не на сдачу экзаменов и получение сертификатов, а на то, чтобы в полной мере развить их способности. Дипти сказала, что подростков в городе мало: они стремятся сделать карьеру, покорить большой мир. Но годам к двадцати пяти многие возвращаются, потому что, повзрослев, понимают, что выросли в уникальном месте.

Ближе к вечеру мы приехали на пляж – открытое побережье Бенгальского залива. Волны здесь большие и злые, и почти всегда ветер. Нам, разгоряченным за день, было все равно, лишь бы вода. Многие местные купальщики занимались серфингом. Моя детская мечта! Конечно, волны тут не такие роскошные, как в фильме с молодым Киану Ривсом, но все же впечатляют. За чередой высоких водяных валов следовали довольно скромные, и мне удалось выплыть в океан. Но плавала я недолго, поняла, что меня быстро относит к Мадрасу. К тому же, кто‑то сильно ужалил ногу. Поискала медуз вблизи, но ни одной не обнаружила. Раджив объяснил потом, что это обыкновенные морские блохи. Чего только нет на белом свете!

В лагерь прибыли в кромешной тьме. Ауровиль плохо освещался, фонарики, а лучше шахтерские лампы, пришлись бы к месту. Не поужинав, сразу разбрелись по комнатам.

– А на завтрак – банан с корочкой хлеба, – предсказала Жанна.

Раджив позволил нам спать до девяти часов. Утром мы увидели, что Риши тоже обзавелся мотоциклом, видимо, взял напрокат у кого‑то из местных. Теперь он мог подвозить еще одного человека. Число почитателей велосипедного спорта явно уменьшалось. Дороги в городе будущего были трудны. Мотоциклы и велосипеды вместе с ездоками падали; скоро все мы ходили в синяках и ссадинах и участливо спрашивали друг друга:

– Как нога? Болит?

– Ничего. А твоя рука?

Дни были насыщены экскурсиями.

Нам показали ферму, паровую кухню, деревню с настоящими прялками, плантацию странных деревьев папайя, полых внутри, угостили большими зелеными пупырчатыми плодами (джекфрутами). Они оказались не очень вкусными. Мы делали земляные кирпичи с помощью особой установки и смотрели, как из них возводятся здания. Это очень дешевый способ постройки, но в сезон дождей земляные кирпичи размываются водой, и все нужно строить заново. Быстрее всего можно соорудить хижину из бамбука и банановых листьев, но ее тоже трудно поддерживать в хорошем состоянии.

Все жилища пользуются спросом у разнообразной тропической фауны. В дома заползают насекомые, крысы, мыши и даже змеи. Американский фермер рассказал нам историю о мстительных кобрах, которые возненавидели одну приезжую семью и одного за другим убили всех ее членов.

– Это же невероятно! Чудовищно! – поминутно восклицал фермер. – Какая жестокая судьба!

– Да уж, – согласились мы и стали внимательнее смотреть под ноги.

Каждый житель Ауровиля строит дом по своим средствам. Но он не может его продать или подарить кому‑либо. Все, что нажито человеком в Ауровиле, принадлежит городу. Если есть деньги, жить здесь можно на широкую ногу, и это не возбраняется. Шри Ауробиндо говорил, что бедные не должны тяготиться своей бедностью, а богатые не должны обращать внимание на свое богатство. Здесь много иностранцев‑чудаков, которые бывают в Ауровиле наездами. Они приезжают за экзотикой, за вдохновением, и, прежде всего, ценят возможность отдохнуть от зацикленного на материальных ценностях западного мира. Но это не мешает им быть успешными бизнесменами у себя на родине.

Француз, взявший себе индийское имя Павитра, выстроил дом из белого камня на берегу океана. Огромные окна и открытая веранда позволяют ему любоваться шикарным пейзажем в любое время суток. Здесь он рисует картины, пишет стихи и мемуары. В зале с синими колонами и изысканными скульптурами стоит рояль. Свои картины и художественные фотографии Павитра подписывает подходящими изречениями из трудов Шри Ауробиндо и Матери и продает.

Жить, не обращая внимания на богатство, многим удается неплохо. Море, пальмы, братство, приветливые аборигены, возможность потакать своим причудам. Людям, которые приезжают в Ауровиль без денег, в поисках социального рая, приходится туго. Многие замечательные идеи так и остаются нереализованными, что, конечно, не способствует поднятию духа у их авторов.

Климат здесь не идеальный. Нет зимы, но бывают проливные дожди и удушающая жара, парализующая всякую жажду деятельности. В Ауровиле много русских, которые приехали сюда после перестройки. Большинство еле сводит концы с концами. Зато у русских лучше, чем у представителей других национальностей, получается жить и работать в коммунах. Лучше всех, на мой взгляд, в Ауровиле прижились индусы. Раджив, Фальгуни, обаятельный Раджа и другие, с кем нам довелось общаться, всегда были веселыми, бодрыми, по‑доброму подтрунивающими над туристами. Они‑то и стали для меня символом той загадочной ауровильской молодежи, которая не стареет и умеет радоваться жизни, а не тяготиться ее трудностями.

В Пондичерри мы посетили ашрам Шри Ауробиндо. Здесь находятся могилы Матери и основателя Интегральной йоги. Дом Ауробиндо превращен в музей, от которого у меня осталось тяжелое впечатление. Шри Ауробиндо при жизни получал много странных даров от своих почитателей. В доме полно чучел разных животных, голов тигров, леопардов, оленей. Они глядят отовсюду мертвыми стеклянными глазами. Разговаривать нельзя, люди падают на колени тут же, на лестницах и в комнатах, молятся, окуривают помещение благовониями. Стороннему наблюдателю кажется, что молитвы возносятся звериным головам.

Ауробиндо коллекционировал изделия из слоновой кости. Коллекция занимает несколько шкафов и тоже представлена для обозрения. Здесь же продаются книги, написанные Шри Ауробиндо и Матерью. Они переведены на многие языки. Мы приобрели одну самую маленькую книжечку на русском. Стоит эта литература недешево.

В ашраме кормят всех посетителей бесплатно, но дурно. Мы с Жанной взяли по миске сока манго и потянулись за простоквашей, но нам твердо велели ограничиться чем‑нибудь одним. Зато рис и воду можно брать ведрами. Потом нас водили по разным цехам при ашраме, где шили, пекли, стирали и тачали обувь. Многих граждан там обеспечивают работой.

Вечером мы гуляли по набережной, любовались синими парусами рыбацких лодок и местной достопримечательностью – позолоченным памятником Махатме Ганди. Скульптуру защищал от дождя навес, похожий на зонтик. В Индии много памятников с «крышей». Мы улучили момент, проникли в ресторан и устроили себе пиршество. Фруктово‑овощная диета, к которой приучали нас в Ауровиле, давно перестала радовать, и жареная рыба показалась райским угощением.

Мы осуществили еще один коварный план: купили вина и пива, и тайно провезли на территорию нашего поселения. Распивать спиртные напитки здесь строго запрещалось. Даже для того чтобы покурить, Жанна пряталась подальше за деревьями. И вот, под покровом темной ауровильской ночи, дождавшись пока все экспериментаторы уснут, четверо нарушителей: я, Жанна, Бенсон и Саид, – тихо выпили все вино и пиво. Никто не страдал без зелья, но студенты, они и в Африке студенты, выпить сообща, особенно там, где недозволенно, для них – двойное удовольствие. Риши оказался трезвенником.

– Наверное, ты в Бишкеке перепил, – предположила Жанна.

– Я в Бишкеке не пил, – возразил Риши.

– С русскими в общаге жил и не пил? – не поверила Жанна.

– Не пил. И ребята из моей комнаты тоже перестали пить.

– Дела! – присвистнули мы, – что и мяса не ел?

– Нет, конечно, – отшатнулся Риши. – И других отучил. У нас в комнате никто, кроме меня, готовить не хотел, скоро все вегетарианцами стали.

– Молодец! – похвалила его Жанна.

– Нам надо чаще с тобой общаться, – заметила я.

– Приезжайте в Кералу, – живо откликнулся Риши. – Там такая красотища! У меня двухэтажное бунгало, все расходы оплачу!

Оказавшись в семнадцать лет на чужбине, Риши проявил завидную твердость. Мы вспомнили своего учителя Арунима из Бенгалии. Он горевал о том, что после учебы в Питере стал "опущенным" брахманом (т.е. опустившимся). Океан пересек, водку пьет, говядину ест.

Риши часто готовил еду и в нашем лагере. Он был просто чудесным парнем, готовым с радостью помочь в любом деле. Непалка Сони это мгновенно оценила. Они много общались, и Сони не переставала им восхищаться. Но однажды она сказала что‑то вроде: "Ты не представляешь, как повезет твоей теще!" – и с тех пор Риши стал ее избегать. Оказалось, что любые намеки на женитьбу он воспринимал слишком болезненно, так как мечтал уйти в горы и стать отшельником.

Все мы сдружились в этом лагере. Мне были понятны мечтательные улыбки «бывалых» ауровильцев, которые приехали сюда первыми и начали строить город с нуля. Сколько было веры, энтузиазма, восторга от плодов дел своих. Пожалуй, им действительно удалось познать человеческое единство, о котором писала Мать. Мы тоже чувствовали себя счастливыми и влюбленными в ауру этого красивого места, где нас везде привечали по‑дружески, охотно рассказывали обо всем, что нам хотелось узнать. Мы вернулись в Бангалор, переполненные впечатлениями, и когда в ICCR спросили наше мнение о лагере, воскликнули: «Это было здорово! Нам очень понравилось!»

Группа, которая поехала в Ауровиль вслед за нами, не разделила наших восторгов. Студентам программа показалась унылой, а время, проведенное в лагере, потраченным зря. Их руководителем был Сури Рао из бангалорского ICCR. Он сетовал:

– Ни дискотек, ни развлечений. В девять вечера – отбой. Еда – отстой. А велосипеды! Они мне до сих пор в кошмарных снах снятся! – жаловался Сури Рао. – Ну что вам могло понравиться?

Мы улыбались загадочно:

– А гармония с природой?!

– А божественное существование!

– А проявление красоты во всем многообразии жизни!

Некоторое время мы переписывались с Радживом и Фальгуни, и даже с нашим руководителем из Мадраса. Дружба с Риши и Бенсоном длилась многие годы. Все мечтали вернуться в Ауровиль когда‑нибудь. Он остался в сердце – Город Утренней Зари. Пусть сопутствует удача его жителям.

В солнечном городе

Шло время. Мы успешно сдали экзамены за второй курс. Впереди нас ждали заслуженные каникулы и задуманные странствия. Друзья иранцы удивлялись: отчего этим неугомонным русским на месте не сидится. Они уверяли нас, что в Индии смотреть нечего, разве что Гоа. Но мы стремились в Гималаи.

Индийский центр по культурным связям организует для иностранных студентов туры и экскурсии по стране в образовательных целях. Конечно, мы подавали заявки на такие туры, заполняли анкеты, указывали свои предпочтения. Но вот парадокс, мне предложили путешествие по Наниталу, т.е. желанные горы, а Жанне предстояло отправиться в Калькутту и близлежащие земли.

– Я не поеду в Калькутту! – возмущается Жанна. – Это рассадник заразы!

Мы в Индии почти два года и давно перестали бояться этой нестерильной земли. Но Калькутта действительно средоточие грязи и кишечных инфекций, там даже по меркам Индии много нищих и прокаженных. Тот, кто жил в Калькутте, наверняка возразит мне, что это, прежде всего, старинный город с богатейшими библиотеками, культурными традициями, великолепными храмами. И будет, конечно, прав. Нам не довелось побывать там. Но позже мы прочитали заметку в ежемесячной газете "Students News Letter" как раз о путешествии студентов в этот город. Двадцать пять часов ехали они по железной дороге из Дели в Калькутту, а потом еще сутки на автобусе до города Пури в Ориссе. Половина студентов отравилась едой, дорога, как в насмешку, пролегала среди безбрежных полей без единого дерева. Сотрудники ICCR сбились с ног в поисках туалетов для измученных стыдливых студентов. Если не считать этого дорожного конфуза, путешествие всем понравилось. Самым ярким впечатлением (судя по заметке) было посещение дома матери Терезы и коллективное фото на ее могиле.

Жанна решила ехать со мной. Не прогонят же ее, если она явится в Дели! Разве что не оплатят расходы. А после тура в Нанитал, мы планировали самостоятельно добраться до Манали.

– Билеты в Индии покупаются так, – предостерегает нас Али. – Приходите на вокзал. Идёте в правое крыло. Там кассы и длинные предлинные очереди. Когда вы часа через три доберетесь до вожделенного окошка, вам скажут: "Билетов нет". Он все еще надеется, что мы одумаемся и никуда не поедем. Но нам повезло, мрачные прогнозы не оправдались. Мы сразу приметили кассу, у которой стояло всего человек пять, подошли поближе и прочитали неброскую надпись: "Касса для пожилых людей, инвалидов, борцов за свободу и туристов".

– Кристина! Разве ты не борец за свободу? – восклицает Жанна.

– Еще бы! В любое время дня и ночи!

Мы легко приобретаем билеты как туристы, хотя визы у нас студенческие, и льготы на нас не распространяются. Должно быть имеют эффект наши обворожительные улыбки.

В день отъезда трусит мелкий, но все усиливающийся дождь. Мы собираемся очень медленно.

– Сомневаюсь, что вы сегодня уедете, – снова "каркает" Али, – в это время на улицах везде пробки. А ваш поезд, между прочим, отправляется через полчаса.

Наконец мы садимся в моторикшу, и мчимся к вокзалу. Дождь уже хлещет потоками. Справа и слева сверкают молнии, завывает ветер. "Хрясь!" – это ломается пополам дерево и падает на машину, которая маячит перед нами на расстоянии трех метров. Наш водитель ловко огибает место аварии и торопится дальше. На вокзале мы едва успеваем выяснить, какой поезд наш, и запрыгиваем в первый попавшийся вагон. Поезд трогается. Вода течет ручьями, пассажиры в тамбуре сочувственно нас разглядывают. Поезда в Индии длинные, с двадцатью - тридцатью вагонами. Но наш вагон особенный, с кондиционером, один единственный на весь состав. Где он находится, никто толком не знает, но все охотно указывают дорогу. Мокрые и ошалевшие от спешки и переживаний мы несколько раз пробегаем туда сюда по составу. Людно, очень людно. Свободных мест нет. Все вагоны плацкартного типа, только полок на треть больше, чем в российских поездах. Находим, наконец, наш родной вагончик. Тут просторно, полки широкие, их по две, как и положено. Вместо привычных скользящих дверей – плотные синие шторы. Ковровые дорожки, занавеси на окнах, постели и одеяла. Холодно, как в Арктике. Немедленно переодеваемся в сухую одежду, чтобы не простыть.

– Чааай! – раздается жалобный и трогательный клич. – Чаай! Кофе. Чааай!

Это ходит по вагонам человек с железной бочкой, и наливает всем желающим горячий кофе и чай. Предлагают завтрак, обед, ужин и всякую снедь в промежутках. Так же, как россияне, индийцы убеждены, что в поезде еда – лучшее развлечение. Делать нам нечего, и мы читаем справочник для путешественников "Lonely planet". В нем есть карты, адреса гостиниц и отзывы бывалых туристов. Иногда мы ходим греться в тамбур. Погода "за бортом" знойная. Ехать в поезде не так интересно, как в автобусе. За окном один и тот же унылый пейзаж – красная потрескавшаяся от суши земля и пыльные пальмы. В другой раз мне довелось ехать по тем же местам с австралийской парой. "Вот и Австралия такая же, – грустно вздохнула женщина, глядя в окно, – большая красная пустыня".

Мы в Дели. Кажется, поезд еще не успел остановиться, а в него уже просочились странные мужчины с красными жгутами на головах. Это что еще за банда?! Они бросаются к нашим вещам. Значит, это кули – носильщики. У кули особенность, не договорившись о цене, хватать вещи, водружать их на голову и на высокой скорости мчаться с ними вперед, так, что хозяин остается далеко позади. Потом они все-таки поджидают его, но в месте, где оказывается слишком много других товарищей кули, и там они называют цену за оказанную услугу. Цена кажется вам несправедливой, но приходится платить, потому как проблем с мафией кули никому не хочется. Мы вцепились в свои рюкзаки мертвой хваткой, и разочарованные кули побежали к другим пассажирам. Выход на перрон из прохладного вагона равносилен вступлению в сауну. Еще бы! Мы прибыли в Дели в самое жаркое время. В мае-июне здесь 45 градусов и выше. Нас сразу окружают люди.

– Нужна гостиница?

– Такси?

– Какая-нибудь помощь?

Все очень любезны, но в "Lonely Planet" написано, что эти люди нас обманут, поэтому мы их игнорируем и идем, насвистывая, с беззаботным видом праздношатающихся, которым не нужны ни гостиница, ни такси. Ничто не выдает в нас туристов, разве что рюкзаки за плечами. Идем туда же, куда все, и верим, что придем, куда хотим. Один особенно назойливый мужчина все же пытается завязать с нами беседу.

– Мадам, с какой страны вы приехали?

– Из Великобритании, – отвечаем мы, не задумываясь.

– О! Великобритания – это здорово! У меня есть девушка в Великобритании!

– Что ж тогда ты здесь торчишь? – осаждает его Жанна.

Послушать этих индийцев, так у них, куда ни плюнь на карте, есть девушка. Неправда. Это их заветная мечта о любовнице – иностранке, не больше.

Район, выбранный нами для поселения, называется Пагаргандж. Мы и не пытаемся обращаться за помощью в ICCR. Будем жить там, где живут просвещенные европейцы: на улице Главный Базар, где много дешевых гостиниц и ресторанов.

Серьезно задумываемся: нужен ли нам кондиционер? Номера с кондиционерами стоят дороже. Лучше заплатить, чем испечься, решаем мы и долго торгуемся с сикхом в гостинице "Джайсалмер". В номере есть телевизор, но на пару с кондиционером они не работают.

– Почему?!

– Нет света, мадам.

В Дели перебои с электроэнергией. Электричество отключают несколько раз в день. За что же тогда платить?

Замерзнув ночью, когда электричество не отключают, мы решаем, что кондиционер – излишняя роскошь. Наше следующее пристанище – гостиница "Вишал". Одна из самых дешевых и к тому же пользуется спросом у иностранной братии. Едва ли родители пришли бы в восторг, увидев наше окружение! Сейчас в России тоже в моде разорванные в интересных местах джинсы, наколки и пирсинг, прошивающий уши, губы, языки, пупки и брови, но тогда все эти аксессуары были нам в диковинку. Лохматые, запыленные, татуированные иностранцы в одежде "кто что нашел на большой свалке", сидят за столиками в заведении с претенциозным названием "Кафе Лордов", а чистенькие и вежливые официанты подносят им стейки и свежевыжатые фруктовые соки.

Мы посмотрели много номеров в гостинице "Вишал". Маленькие, мрачные комнатки, выложенные коричневым или белым кафелем, напоминали общественные душевые.

– Я хочу, чтобы комната была светлая, ты понял? – настаивает неутомимая Жанна. – Окна! Окна! Ты понимаешь, что я говорю? – Бой понял ее прекрасно. В комнате, куда он, наконец-то привел нас, было целых три окна!

– Как хорошо! – радуется Жанна. Мы сгружаем у кровати наш нехитрый багаж. Бой улыбается и выходит. Тут я замечаю, что дверь в душевую вся исписана комментариями постояльцев.

"Все, что я имел, у меня вытащили через окно, – пишет один из потерпевших, – не знаю, как вы, а я сегодня съезжаю!"

" И я согласен, что персонал ворует", – вторит ему другой. И так далее в том же духе. Пришлось отставить свои рюкзаки подальше от окон.

Вечером нас заинтересовало объявление о дискотеке. У официантов, которые все всегда знают, мы выяснили, где состоится упомянутое веселье. Велорикша отвез нас темными улочками к гостинице, вид которой претендовал даже на некоторую звездность.

Мы спускаемся в цокольный этаж, в зал, где должна быть дискотека. На лестнице нас встречают восторженные африканцы:

– Девчонки! Вы на дискотеку? Так это сюда!

В совершенно темном и пустом зале играет музыка.

– Так тут же никого нет! – восклицаем мы и порываемся убежать.

– Как это никого нет! – обижаются африканцы. – А мы кто? И вон в том углу тоже люди.

За руки они тянут нас в зал. Здесь есть холодное пиво, и мы остаемся. Постепенно народ подтягивается, начинаются пляски. Черные парни кружат вокруг нас, как коршуны вокруг добычи. Если верить рассказам Валида (студента из Саудовской Аравии, однокурсника Али), все черные парни в Пахаргандже торгуют наркотиками, их не пускают ни в какие гостиницы, даже такие, как "Вишал". Но тут они как раз и являются инициаторами и устроителями дискотеки. Диджея зовут Питер, а как зовут остальных, мне не удается запомнить, они все похожи в темноте. Во время танцев вдруг замечаю, что у меня начинают разматываться ремни набрюшника с деньгами. Умнее, конечно, было бы оставить их в гостинице, а не тащить с собой ночью на сомнительную дискотеку. Откуда-то льется на пол вода, скоро приходится складывать обувь на столы и закатывать штанины. Не понятно, то ли это так задумано, то ли произошла авария. Половина людей пляшет, а половина вытирает воду тряпками.

Перед закрытием дискотеки прощаемся с парнями и выходим на улицу. Мы в полной растерянности, куда идти, не представляем. Земля вокруг устлана спящими телами. Индийцам жарко спать в помещениях, и они ночуют на земле, неподалеку от своих домов. Темнота, ни одного зажженного фонаря, только здесь и там белеют дхоти. Стараемся ни на кого не наступить.

– Пойдем, например, туда, – предлагаю я, и мы двигаемся в выбранном наобум направлении в надежде выйти на широкую улицу.

– Куда же вы, девочки? – слышим мы вкрадчивый голосок и вздрагиваем, это появляются наши знакомые, темные даже на фоне ночи.

– Отель "Вишал" – это в ту сторону! – поясняет Питер, а может, и не Питер. Приходится им поверить, не признаваться же, что мы заблудились. Сострадательные ребята провожают нас до гостиницы, клянутся в вечной дружбе и снабжают большим количеством своих имен и телефонов. Мы заверяем их, что с утра позвоним. Ребята долго жмут руки на прощание, как будто бы проверяют, насколько благожелательно мы к ним относимся, вдруг мы расистки и только притворяемся хорошими? Кстати, негры приходят в ярость, когда их называют неграми. Надо говорить "черные парни".

Быстро взлетаем на последний этаж отеля. В комнате тепло, как в домне. Мало того, что в Дели 47 градусов, так еще комната под самой крышей. Наши тела плавятся на матрасах. Утром время от времени я приоткрываю глаза и вижу, как с крыши за нами наблюдают индийские юноши во все три распахнутые окна. Потом даже они исчезают.

– Жанна! – говорю я, – мы так долго спим, что даже индусам надоело на нас смотреть.

У хозяина отеля требуем перевести нас в другую комнату, ниже этажом и с кулером. Интересно посмотреть, как он выглядит. Это огромное сооружение шумит как вертолет, но толку от него никакого, он перегоняет горячий воздух с улицы к нам в комнату. Не в состоянии ничего придумать, снова зовем боя. Оказывается, в кулер надо заливать воду, тогда появится охлаждающий эффект. Бой набирает воды, потом вскакивает прямо на кровать и, мастерски заправив кулер водой, спрыгивает с нее, очень гордый собой.

– Так, – говорит Жанна, уставившись на следы грязных ног на своей постели. Многие индийцы, в том числе и упомянутый мальчик всюду ходят босиком. – Теперь простыни поменять надо.

Мальчик страшно удивляется. Он расправляет простынь и смахивает с нее руками отпечатки своих серых пяток.

– Вот так хорошо, мадам? – интересуется он любезно. Жанна смеется.

Как люди живут в такой жаре? Это же просто наказание! Наши соседи – туристы из Бельгии, целый день лежат на кровати, вяло шевелят ручками и ножками. Иногда они спускаются вниз за бутылками минералки. А потом катают эти холодные бутылки по своим горячим телам. Мы с Жанной все-таки решаемся посмотреть достопримечательности. Зря что ли так далеко ехали? Ловим рикшу.

– Вези нас в Bahai-temple!

– Нет, давайте сначала в магазин! – неожиданно возражает он. Некоторые магазины платят рикшам хорошие комиссионные за то, что они привозят к ним клиентов.

– Ладно! – соглашаемся мы, но мы только посмотрим, а покупать ничего не будем.

В магазине "Сага" царит чудесная прохлада. Мы нахваливаем кашмирские шали и обещаем вернуться сюда с целым автобусом попутчиков-туристов и все скупить. Но к украшениям относимся скептически.

– Что это за камень? Мрамор?

– Почему это кольцо такого темного цвета? Оно что медное?

– А нет ли у вас перстня с большим камнем?

– Так, а еще больше? И еще? Ну, это уже, извините, как тарелка!

Надеюсь, рикша получил достойные комиссионные.

Храм Бахаи построен в виде цветка лотоса, его фото часто появляется в журналах. Внутри он больше напоминает зал для конференций. Тысячи босоногих прихожан тихо рассаживаются на протертые до блеска скамьи и молятся.

Разговаривать нельзя. Адепты любой веры могут войти в этот храм и обратиться с молитвой к своим богам. Достопримечательности осматриваем в ускоренном темпе из-за дикой жары.

Лал Кила – Красная крепость, красиво смотрится снаружи. Изнутри стены поцарапаны и пестрят надписями "Здесь был Сунил" или "Кавита, я тебя люблю!" На мемориальных камнях надписи, которые сообщают о том, что раньше все постройки в крепости были украшены золотом, серебром и драгоценными камнями. Но западные варвары все это вывезли.

Красная крепость в 1785 году (Wikimedia)

Индийцы очень любят достопримечательности и постоянно их посещают. В Лал Килу они приходят ближе к вечеру, когда не так жарко, и располагаются на травке.

Правительственное здание и Ворота Индии нам показал Риши, исключительно дружелюбный индиец из Дели. Он пять лет изучал компьютерные технологии в Бишкеке, и хорошо говорил по-русски. Мы встретились и подружились с ним во время путешествия в Ауровиль. Риши познакомил нас с Тимуром из Бишкека. Тимур изучает в Индии санскрит.

– Бедняга! – пожалели мы его. – Санскрит очень тяжелый предмет. Сложнее латыни. Наши уроки санскрита во Владивостоке напоминали работу дешифраторов.

– Да ничего сложного! – скромно опускает глаза Тимур. – Главное, написать сочинение на выпускном экзамене. Мы всегда пишем на одну тему: Калидаса – мой любимый поэт.

Риши спешит на работу, а мы с Тимуром отправляемся в тибетский ресторан. В Дели есть целый квартал, населенный тибетскими беженцами. В этом районе можно дешево снять квартиру, но никто кроме тибетцев там не селится. Узкие улицы, высокие стены, настороженные взгляды тибетцев. Много монахов. Все монахи - крепкие, мускулистые, бритые, в ярких желто-бордовых одеждах. Один из них поманил нас к себе и поинтересовался, не хотим ли мы поменять у него валюту.

Ресторан – чудо! Пельмени жареные, пельмени в бульоне, пирожки – и все просто даром. Плохо только, что вышли из ресторана уже затемно. С трудом разыскали велорикшу, похоже, что они этот район тоже не жалуют. На велорикше я чувствую себя как на колеснице: шатко, валко, открыто со всех сторон. Не успели мы далеко отъехать, как нас нагнала другая колесница, оттуда выскочили тибетцы, преградили дорогу нашему рикше и сказали, что зарежут его, если он двинется с места. Оказывается, они приняли Тимура за тибетца, и позавидовали ему. Две таких красотки на одного показалось им много. Надо отметить, что прохожие индийцы пытались за нас вступиться, но пьяные тибетцы так агрессивно на них нападали, что те отступили. Нам удалось самим уладить дело. Когда они выяснили, что все мы иностранцы, то крепко пожали нам руки и отпустили с миром. Самого активного звали Лобсанг. Имя запомнилось, потому что мне когда-то нравилась книга его тезки Лобсанга Рампы "Третий глаз". Потрясенный Тимур долго извинялся за то, что подверг нас такой опасности.

– Первый раз тут такое вижу!

– Ну и нас тут раньше не было! – оправдывались мы. Тимур хотел проводить нас до самой гостиницы, но за пределами тибетского квартала уже не было так страшно. Мы приглядели маленькую желтую машинку, наш любимый вид транспорта в Индии, и распрощались с Тимуром. В моторикше не страшно, едет быстро, главное не выпасть.

Вернувшись в Пахаргандж, мы и не подумали укладываться спать, а пошли пить чай в гостиницу "Вивек". Ресторан гостиницы "Вивек" находится на втором этаже, из окна открывается замечательный вид на улицу Главный Базар. Оказалось, что и прохожим внизу также неплохо видно посетителей ресторана в эти самые окна.

– Так, – сказала Жанна, – парень внизу с любопытством сюда посмотрел. Наверное, мы его знаем.

– Их уже двое, – добавила она через некоторое время, допивая вторую кружку чая, – теперь они дефилируют туда-сюда по улице вблизи отеля. Мы будем пить чай, пока они не устанут ждать и не исчезнут. Еще один пришел!

Мы заказывали чайник за чайником, а неутомимые африканские друзья караулили нас. Иногда они пропадали, но ненадолго. Значит, просто подпирали стену где-нибудь неподалеку.

– Пей медленнее, – шипели мы друг на друга. В ресторане "Вивек" мы просидели два с половиной часа. Потом один из черных парней набрался наглости и поднялся наверх.

– Так! Что это за дела? – начал он к нам придираться. – Я сегодня не выходил из дома до пяти вечера, все ждал вашего звонка.

Мы пожаловались на занятость. Официанты, увидев агрессивно настроенного посетителя, заявили, что ресторан закрывается. Пришлось идти на улицу, ругая себя за легкомыслие, и оправдываться перед десятком случайных людей. Мы ведь нарушили обещание и не позвонили. Они шли за нами вплоть до гостиницы Вишал, оттуда их прогнал прочь суровый хозяин.

– Почему эти люди с вами? – отчитал он нас позже. – Вы что знакомы?

Мы все отрицали. У нас много темнокожих приятелей в Бангалоре, они компанейские и веселые. Эти парни из Пахарганджа были слишком уж настырные. На следующее утро мы уехали в Нанитал.

Найнитал

Найнитал – это известный в Индии горный курорт. Он был основан англичанами, как и многие другие. Сейчас он больше популярен у индийских туристов. В жаркие месяцы, когда в Дели душно, и многие люди гибнут от перегрева, индийцы спешат в Найнитал, чтобы провести там каникулы или хотя бы выходные.

Найнитал – подножие Гималаев, горы здесь небольшие, зеленые, с плавными контурами. Множество живописных озер привлекает туристов красотой и прохладой. Озеро, вдоль которого идет главная улица города, Мол, тоже называется Найнитал. О нем сложена трогательная легенда, немного странноватая на мой вкус. Жена Шивы, Сати, услышав, что Шива умер и никогда больше не оживет, кинулась, как положено, в погребальный костер. Но муж ее все-таки ожил и успел спасти некоторые останки супруги. Ослепленный горем он метался по Индии и кое-что растерял. Так вот, озеро Найнитал – это один из зеленых глаз красавицы Сати. Рядом построен посвященный ей храм. По главной улице ездят велорикши, а в горы можно карабкаться пешком или верхом на лошади.

Местные жители в Найнитале совсем не похожи на людей из дола. Между собой мы называли их горцами. Они спокойны, бесстрастны и лишены любопытства, которое так раздражает в жителях Индии. У многих горцев голубые или серые глаза. И торгуют они иначе, чем остальные индийцы.

– Сколько стоят эти тапочки? – интересуемся мы, к примеру.

– Восемьдесят.

– А если со скидочкой?

– Восемьдесят – это со скидочкой. Без скидочки сто пятьдесят.

Повсеместно горцы тверды насчет своих цен. И так все дешево, считают они, не хочешь, не бери. Уставшие от манго и ананасов мы мечтали о сливах и абрикосах. Торговец сидел спиной к своему товару и что-то увлеченно подсчитывал, наверное, убытки, так как половина фруктов в его ящиках уже сгнила. К нему подошел покупатель и робко спросил:

– Сколько стоят эти бананы?

– Двадцать рупий, – буркнул горец, не отрываясь от своего занятия.

– Отдай по семнадцать, – предложил покупатель.

– По семнадцать другие, зеленые.

– Да, нет же, ты мне хорошие отдай по семнадцать!

– Хорошие по двадцать, не хочешь покупать, ешь зеленые, – отрезал горец и снова сосредоточился на своих подсчетах.

Самый популярный сувенир в Найнитале – свечи. Есть свечи-апсары, свечи-Будды, свечи-кони. Они похожи на расписные статуэтки, и жечь их жалко. Свеча горит, к примеру, и в голове Будды образуется выемка, все больше и больше.

Уличные торговцы предлагают купить у них спальные мешки и кнуты. Последние предназначаются для лошадей, которых здесь много. Почти все индийцы уверенно держатся в седле. Они очень бояться спускаться с гор пешком, создают заторы на крутых улицах города. Но если под индийцем – лошадь, ему все нипочем. Я поднялась на лошади в гору только раз, и натерпелась страху. По той же дороге снуют машины, все гудят, шум стоит невероятный. Похоже, что дикие трели гудков больше действовали на нервы мне, чем привычной ко всему лошади. Лошадки в Найнитале гладенькие и чистенькие, мы с ними с удовольствием фотографировались.

В нашем нанитальском лагере было тридцать три человека: семь китайцев, три вьетнамки, три афганца, три маврикийца, одна фиджийка, одна девушка с Карибских островов, бангладешцы, непальцы и три кенийца. Были еще две девушки из России, изучавшие индийские танцы в Мадрасе, и казашка Айман, которая училась танцевать в Дели.

Руководитель лагеря получил прозвище “мистер Кушан” за выдающийся живот, размером с хорошую подушку. Но особенно запомнился всем водитель. Его мы прозвали Парикмахером за роскошную черную бороду и пышную шевелюру. Он поминутно смотрелся в зеркало и причесывался. Горы в Найнитале не высокие, дороги нормальные, сюда едут все, кто умеет мало-мальски водить машину, может быть, поэтому аварий в Найнитале больше, чем в Манали, где действительно высоко.

Наш водитель не вписывался в повороты, сшибал столбы по краю дороги и доставил нам много мучительных мгновений, когда мы дрожали за свои жизни. Жанна несколько раз выпрыгивала из автобуса, когда он зависал над пропастью, настолько ей было страшно. Парикмахер зловеще усмехался в бороду.

Организован лагерь был ужасно. Развлекательную программу составляли экскурсии туда, где ничего нет. Каждый вечер мистер Кушан сообщал нам, что завтра мы едем куда-нибудь в Раникихет или Алмору (три-четыре часа езды на автобусе с Парикмахером), а о том, что мы там увидим, не говорилось ни слова. Мы с Жанной съездили на такую экскурсию лишь однажды. В Раникихете нам показали два маленьких храма, подобные которым, можно было найти и поближе к Найниталу.

Студентки на фоне местного йога

Больше на провокации Кушана мы не поддавались и сверялись со справочником насчет местных достопримечательностей.

На следующий день группу повезли в Национальный парк имени Джима Корбетта. Джим Корбетт родился и жил в Индии, охотился на тигров-людоедов и написал много историй о своих подвигах. Англичане не считали его благородным сахибом (потому что он не был рожден в Англии) и даже не разрешили ему вступить в эксклюзивный яхт-клуб в Найнитале.

Заповедник имени Джима Корбетта был создан, чтобы восполнить численность перебитых им некогда тигров. Мы отказались от поездки.

В этот день с нами произошла курьезная история. В комнате не работала розетка, мы пожаловались администратору гостиницы, и он пообещал прислать электрика. Мы сидели в скверике у гостиницы и беседовали, нежась на солнышке и любуясь цветами. Вскоре к нашему столику подошел полуголый парень, босой, но в дхоти.

– Suck it, madam, suck it (сосите это) – сказал он.

– Маньяк! – мигом отреагировала Жанна. – Придурок!

– Подлец! – вскочили мы в негодовании.

– Электрик, – покачал головой парень.

– Ах, "socket", – заулыбались мы, сразу сменив гнев на милость (socket – розетка). – Конечно, пойдемте к нам в комнату! Мы ждем вас с самого утра!

Электрик починил розетку и быстро ушел, ему был непонятен приступ бурного веселья, душивший ненормальных мадам.

Вернулись наши "лагерные" с экскурсии. Злые-презлые. В парк они не попали. Войти на его территорию можно было только, заплатив шестьсот рупий с человека. За эти деньги разрешалось провести в парке сутки и выделялся джип. Мистер Кушан развел руками и сообщил, что у него в кармане всего-то пятьсот рупий. Пришлось возвращаться ни с чем. Стоило ради этого трястись в автобусе четыре часа! Некоторые студенты вспылили и остались ночевать в парке за свой счет. Другие справедливо возмущались тем, что Кушан не предупредил заранее об условиях посещения парка. Предполагалось, что в кэмпе ICCR платит за все.

В другой раз нам пообещали показать прекрасные виды снежных гор. До смотровой площадки протянута канатная дорога, прокатиться по которой для многих было бы в новинку и в удовольствие. Но студентам сказали, что канатная дорога неисправна, и предложили пройтись пешком. Группа альпинистов, наверное, обрадовалась бы такому походу, но ленивые островитяне и расслабленные африканцы были разочарованы. Никаких намеков на снег там и в помине не было. Обещанные виды можно наблюдать только зимой. Мы оказались самыми ленивыми и благополучно доехали до смотровой площадки по неисправной канатной дороге.

– Надо поближе держаться к этим девушкам, – заметил Муртада, – они знают, что почем. На вершине можно было сфотографироваться в национальных гуджаратских костюмах, вышитых маленькими зеркалами, что мы и сделали.

Ближе к концу пребывания в этом лагере, мы решились поехать с другими студентами смотреть закат в горах. Столько было проколов, а все еще на что-то надеялись. И вот опять, подвергая свои жизни опасности, с шофером-Парикмахером, взбираемся в гору. Дорога оказалась в неисправности, и часть пути пришлось идти пешком. Добрались до лесничества, окруженного забором. Встретили нас недружелюбно, попросту предложили убираться вон. Около часа Кушан торговался с лесниками, чтобы нам разрешили постоять за оградой. В конце концов, нас пустили, и мы заняли места на склонах и на деревьях и воззрились на солнце, которое было все еще довольно высоко.

– Сейчас я расскажу вам, как все это будет, – сказал Муртада, – я слышал, что солнце в Найнитале садится между двух гор.

Солнце садиться не торопилось, и студенты занервничали. Приблизительно через час светило медленно и неохотно поползло вниз. Между гор оно явно не попадало.

– Ветер, – обреченно вздохнул Муртада.

Друзья-китайцы принялись дружно фотографировать закат, афганцы – друг друга в романтических позах. Муртада тоже взял фотоаппарат и сфотографировал своего друга Азиза на дереве. Уже было сумрачно, и Азиз был едва различим.

– Зачем ты его сфотографировал? – удивились мы. – Ведь ничего не будет видно!

– А это не важно, – махнул рукой Муртада.

К тому моменту как солнце все-таки село, все замерзли и поспешили к автобусу. Кушан пересчитал своих подопечных.

– А где наши черные парни? – спохватился он.

– Да вон они с деревьев слазят, – успокоила его Айман.

В следующий раз мы посетили музей все того же легендарного Джима Корбета. На парадной стене висела фотография Джимми на фоне гигантского, размером со слона, тигра-людоеда, убитого им, и увеличенная копия письма Джимми. В углу комнаты стояла полуразвалившаяся раскладушка, на которой возможно спал Джимми. В стеклянном ящике лежали тарелки и капканы, не исключено, что они тоже принадлежали ему.

Кормили в нашем лагере отвратительно: рис, черный горох и пресный сухой хлебец – роти. Хорошо, что мы нашли на Моле дешевый тибетский ресторан, там, в основном, и питались. Иногда обед выдавали в дороге в аккуратных белых коробочках. Содержимое коробок – вегетарианские котлеты и сэндвичи, студенты скармливали животным, оказавшимся поблизости. Один раз это была корова, в другой раз – олень.

Еще в нашем лагере были дискотеки в зале для конференций. Магнитофон хрипел. Кассет было всего три, музыка быстро надоела, и народ вяло подергивался. Но мистер Кушан настаивал, чтобы мы развлекались. Он потихоньку спросил у Айман, нет ли у нас русских, выпить чего-нибудь.

– Алкоголь? Ни в коем случае! – возмутилась Айман, – вот пепси, пожалуйста. В пепси были намешаны капли для сексуального возбуждения. Мы обнаружили их в какой-то лавке и захотели проверить на ком-нибудь, как они действуют. Кушан от пепси отказался. Решено было африканцам не давать снадобье, так как их все равно ничего не берет. Больше всего нам хотелось напоить маврикийца – высокого, большеглазого, положительного. Поэтому я подсела к нему поближе и завела светскую беседу, о том, как плохо в этом лагере, и как замечательно было в других. Ненавязчиво я предложила маврикийцу пепси, но он тоже отказался. Играла медленная музыка.

– Хочешь потанцевать? – поинтересовалась я.

– Да-да! Конечно! – обрадовался маврикиец, и мы поднялись с мест.

– Ну иди и танцуй! – сказала я. Не пьешь пепси, зачем ты такой нужен. Потом пепси распространяла Айман. Точнее она просто сидела в темноте у столика и хитро блестела глазами. А бутылка стояла рядом. В результате, всю пепси выхлебали афганцы, которые и без этого всегда были на взводе. Я особых изменений в их поведении не заметила, но Айман утверждала, что "они были другие", и что, благодаря нашим каплям, "афганский парень влюбился в фиджийку". Роман завязался у Абдурахмана и танцовщицы с Фиджи, ни для кого это не было секретом. Они той ночью долго ворковали прямо перед дверью в нашу комнату.

– I am sorry for all people in this camp (мне жаль всех людей, кто участвовал в этом кэмпе), – не уставал повторять Муртада.

В Дели нас привезли поздно вечером, но целых и невредимых. Высадили у офиса, который находится вдали от всех дорог, такси и рикш, а оттуда все уже должны были добираться сами. Трогательно было видеть, как обнимаются и прощаются студенты, обмениваются адресами и клятвами в вечной дружбе, как будто они провели вместе десять лет, а не десять дней. Мы поехали ночевать к Айман. Наше путешествие еще не закончилось! Мы собирались ехать в Манали, уже без сопровождающих, вдвоем.

Земля Ману

Манали находится в штате Химачал‑Прадеш, в краю живописных гор и недоступных ледяных вершин. Дорога из Шимлы, столицы штата, до Манали считается одной из самых высокогорных дорог в мире (три‑четыре тысячи метров над уровнем моря). Можно доехать из Дели до Шимлы на поезде, а потом добираться автобусом. Но проще, сразу из Дели ехать на автобусе до Манали. Путешествие занимает шестнадцать‑двадцать часов.

Автобус, на который мы взяли билеты, долго колесил по городу и повсюду собирал пассажиров, пока, наконец, все места не были заняты. В путь мы отправились уже вечером и только через четыре часа, глубокой ночью, остановились у придорожной столовой – дхабы. Дхаба была огромна: она вместила в себя пассажиров десяти автобусов, которые здесь припарковались. На одной из стен висела доска с подробным меню на языке хинди. Вот где он нам пригодился!

Мы выбрали столик, за которым уже сидел косматый нервный японец. Он как‑то странно ерзал, жестикулировал, шевелил губами и, кажется, блуждал где‑то в своем мире. Но на наше появление отреагировал и немедленно поинтересовался, откуда мы взялись. Мы соврали, что прямо из Англии. "Айнгланд!" – осклабился японец и сообщил, что тоже едет в Манари. Буквы "р" и "л" он путал, и, когда официант пришел за заказом, японец попросил принести ему "Lice and dal" – вши с чечевицей, но был, все же, понят.

Подкрепившись, мы уютно устроились в автобусе, но поспать не удалось: окно не закрывалось плотно, и оттуда проникал холод. Индийцы не делали резких движений, чтобы согреться, а просто завязали на головах носовые платки, и им, по‑видимому, сразу стало тепло. К сожалению, такой способ утепления для других наций не работает. Мы мерзли в свитерах и одеялах до самого утра, пока не освободились сидения рядом с плотно закрытыми окнами, а потом наблюдали, стуча зубами, как индийская матрона в легком сари то и дело распахивает окно и любуется рассветом. На коленях она держала голого младенца, слегка прикрытого полотенцем. Индусы не так уж теплолюбивы, как принято думать, и легко приспосабливаются к перепадам температур на своей родине.

Автобус полз по бесконечному серпантину, все выше дыбились кручи и нависали над узкой горной дорогой скалы. Как допотопные гребенчатые животные выползали они из‑за поворотов нам навстречу. Страшно не было: водитель вел автобус уверенно и спокойно. Вскоре пейзаж разнообразила река Биах, льющаяся чистым серебром на ровных участках долины и скачущая, пенная, бешенная в теснинах среди нагромождения огромных валунов, поблескивающих слюдой. Появились снежники. По преданию, первый человек Ману спасался здесь от потопа, имея каждой твари по паре, как и ветхозаветный Ной. Воды потопа сюда не дошли, а само место получило название Манали, что означает Дом Ману.

Манали – современный город, оживленный и шумный. В семидесятые‑восьмидесятые годы он был излюбленным пристанищем хиппи со всего мира. Сейчас они ищут места, где спокойнее: маленькие деревни в долинах Куллу и Парбати. Манали делится на старый и новый город. Как правило, в новом Манали селятся только индусы. Здесь шикарные отели, много магазинов, шумные базары. Именно сюда едут в свадебные путешествия новобрачные из благополучных семейств. Пузатые владельцы джипов приезжают оттуда в старый Манали на экскурсию, чтобы посмотреть, что там вытворяют хиппующие европейцы.

Мы, разумеется, выбрали для проживания старый Манали. Рикша перевез нас через пограничный мост, и мы пошли пешком искать гостиницу. Я терпеть не могу переносить тяжести и готова была сбросить рюкзак в первой попавшейся гостинице, но неумолимая Жанна морщилась всякий раз, когда ей называли цену за номер в разных отелях. "И почему ты стала такой экономной?! – ругалась я. – Кто еще недавно швырял деньгами? Самолеты ей подавайте, шелковое белье и чистую воду! А теперь пять долларов жалеешь!"

Тут‑то и встретился нам человек, который предложил номер всего за 130 рупий, причем со всеми удобствами и даже с горячим душем. На вопрос, где находится его гостиница, он неопределенно махнул рукой и сказал, что недалеко. После крутого подъема дорога внезапно кончилась. Наш проводник показал на выщербленные ступеньки в скале и бодренько побежал вверх, а нам пришлось тащиться за ним.

Я думала, что сорвусь и умру, пока карабкалась по едва обозначенным выступам, а Жанна, с рюкзаком выше собственного роста (в нем были фен, утюг и другие полезные вещи) упорно ползла к дешевому уюту. Мой жалкий вид и затравленный взгляд поведали нашему проводнику о многом, он помог мне стащить рюкзак и взгромоздил его на свои плечи.

Гостиница "Rock Top" (Вершина Скалы), которую мы увидели на открывшемся взору гребне, оказалась не нашей гостиницей. Вздохнув, мы последовали дальше по узкой тропке над беснующейся где‑то внизу Биах. У каждого поворота проводник останавливался, поджидая нас, и говорил, что до его гостиницы уже рукой подать. Мы невольно предположили, что попали в лапы "разводчика", и сейчас он заведет нас в лесные дебри, где его поджидают сообщники. Появилась какая‑то веселая нервозность, и даже сил прибавилось. Наш Сусанин бодро спешил вперед, не ощущая тяжести моего рюкзака. Тропу то и дело пересекали ручьи, и надо было перескакивать с камня на камень, чтобы не промочить ноги, и переводить Жанну в опасных местах, чтобы рюкзак не утянул ее в пропасть.

И вот, когда мы уже не чаяли добраться до места, перед нами неожиданно возник приют для усталых путников – "Скалистый путь". Хозяин не без гордости пригласил нас войти. Двухэтажная гостиница располагалась в горах, на небольшой террасе, вдали от суеты Манали.

Она утопала в яблоневых садах, а вид, открывшийся с наших высот, заставил сердце радостно дрогнуть от предчувствия счастья. Внизу шумела горная река, в которой можно было купаться в жаркую погоду и загорать на больших камнях. Словно свечи из темного хризолита высились огромные ели на дальних склонах, а за ними сияли нетронутыми снегами две далекие вершины. Благодать!

Когда через несколько лет я снова приехала в Манали, меня сразу потянуло именно сюда. Здесь даже в комнатах стоял упоительный яблоневый дух. Широченные кровати, столик и резные шкафчики – вся мебель была сделана из яблоневого дерева. При гостинице была кухня, где готовили завтраки для туристов. В тот раз мы очень устали – все‑таки двадцать часов тряски в автобусе – и поэтому сразу легли спать.

Проснулись в кромешной тьме от голода. Вышли на улицу и не смогли увидеть даже друг друга. Огляделись. Высокое небо казалось сотканным из звезд, расстояния между ними почти не было. Восхитились, но голод остался. Как дойти до ресторана по горной тропке, с которой мы днем едва не свалились, и представить было страшно. Позарез нужен был фонарь (а не фен и утюг!). В соседних номерах жили туристы из Израиля. Жанна подтолкнула меня к закрытой двери:

– Иди и выпроси у них фонарь!

– Почему я?!

– У тебя вид располагающий, может, дадут.

Деликатно постучали в дверь.

– Что такое? Кто там?

– Добрый вечер… Ммм… Я вот по какому поводу. Не найдется ли у вас случайно лишнего фонаря?

В комнате жили две девушки и двое юношей. Помолчали они некоторое время, посомневались и спросили:

– Как это вас понимать, "лишнего"?

– Не совсем лишнего, – спохватилась я, – мы в ресторан хотим пойти, а потом я его обязательно верну!

– Помните, это очень драгоценная вещь, – наставляла меня девица, протягивая маленький черный фонарик. – Нам важно знать, когда вы его вернете?

– А он у вас один, что ли?

– Конечно, нет! У каждого есть фонарь, но это не значит, что этот нам не нужен!

– Хорошо, – пообещала я, – через два часа.

По дороге мы очень боялись, что фонарик погаснет, светил он слабовато. Когда мы вернулись, наши благодетели уже спали.

Утром к нам заглянул молоденький англичанин.

– Мы организуем сабантуйчик. Эксклюзивный. Приходите со своими одеялами вон за ту гору.

– Обязательно, – вежливо улыбнулись мы. Только удивились, почему на эксклюзивный сабантуйчик приглашают первых встречных.

После английского мальчика к нам залетело неописуемое существо. У него были взъерошенные волосы, напоминающие цыплячий пух, оно покачивалось и перепархивало с места на место, как будто ощущало себя воздушным шариком. Выяснилось, что это просто жизнерадостный юноша из Австрии, который поведал нам, что он без ума от Манали, где так много веселых дискотек. На следующий день он порхал с вихрастым гребнем из ярко рыжих волос. В Манали много хиппи, в основном, израильтян. Для них этот город давно не заграница. И местное население приспособилось: неплохо говорит на иврите. На иврите красуются вывески над лавками и магазинами. Однажды в ресторане к нам подошел молодой израильтянин.

– Извините, – спросил он, – вы случайно не из Изхраиля?

– Нет, – ответили мы.

– Как хорошо! А то тут все из Изхраиля. Надоели!

Еврейские девушки вяжут маленькие мешочки, чтобы складывать туда зажигалки и вешать их на шею. Это очень удобно: кто‑нибудь попросит зажигалку, ты протягиваешь ее, не снимая с шеи, и маловероятно, что такая полезная вещица «уйдет» на сторону.

Через два дня нас уже всюду узнавали. До Манали тогда еще не докатилась волна русских туристов и мешочников. Когда хозяин телефонной будки узнал, что мы из России, он долго удивлялся и все повторял окружавшим нас израильтянам, что людей из России видит впервые. Те не могли вникнуть, где ж тут экзотика, они в Израиле на русских вдоволь насмотрелись.

Когда мы выходили на главную и единственную улицу старого Манали, продавцы магазинов радостно орали:

– Россия! Россия! Красота!

Украшениями торговали, в основном, выходцы из Кашмира. Мы ласково обзывали их "кошмаринами". Покупать у них что‑нибудь было не обязательно, главное пообщаться. "Кошмарины" наливали зеленый чай, предлагали гашиш, закидывали удочки на предмет того, чтобы составить нам компанию на дискотеке, и жаловались, что бизнес в Манали не идет. Вот на Гоа – другое дело! У каждого продавца, как правило, там был магазин. Когда сезон на море заканчивался, они приезжали в Манали. В Манали тоже жилось неплохо, но море прельщало кашмирцев больше: там тепло, дискотеки чаще, а, главное, покупатели богаче здешней голытьбы.

Внешне кашмирцы похожи на кавказцев. Они с удовольствием рассыпали перед нами груды драгоценностей. Мы просили их не беспокоиться, так как все равно ничего не собирались покупать.

Одежду в Манали, в основном, привозили из Непала – можно было купить недорогие, теплые вязаные свитера, кофты, носки с узорами. Стоило один раз приобрести что‑нибудь в магазине, и продавец становился твоим другом и радостно здоровался при следующей встрече.

Однажды мы зашли в парикмахерскую. Там была очередь. Парикмахер брил налысо еврейскую девушку. Рядом с ней – гора из роскошных черных локонов. Парикмахер выговаривал клиентке, что она зря это затеяла, но продолжал брить. Все друзья хозяина парикмахерской смотрели на девушку и сокрушенно вздыхали. На глазах у нее показались слезы. Подруга поддержала землячку:

– Ничего, ничего, я всю жизнь была лысой, – заявила она гордо, – всю сознательную жизнь.

В парикмахерскую заглянул наш знакомый продавец, похожий на веселую лягушку. Он был из южной Индии и страшно радовался, когда мы говорили по‑тамильски "ой ёёёёёё", что значит "вот это да!"

– Что здесь происходит?! –воскликнул он. – Ты, девушка, с ума сошла? А вы что тут делаете? – обратился он уже к нам.

– Побриться хотим, ждем, когда очередь подойдет.

– Что?!!! Не смейте! – закричал продавец. – У вас такие прекрасные волосы!

– Нет, – капризничали мы, – это и модно, и никаких затрат на шампунь…

– Если вы это сделаете, клянусь, я брошусь в реку и утону!

Гималаи

В Манали популярны походы в горы. Маршруты предлагаются разные, рассчитанные на два‑три дня или на две недели. Некоторые туристы идут в походы самостоятельно, пользуясь картами. Другие нанимают проводников. Следует быть осторожными, не помешает выяснить, насколько человек, называющий себя проводником, благонадежен. Лжепроводники могут завести подальше в горы, убить и отобрать все ценное. Останки в горах найти практически невозможно. В Манали много листовок с фотографиями без вести пропавших туристов.

Мы тоже мечтали о походе, особенно после того, как впервые увидели яка. У этого длинношерстного животного иногда даже ног не видно под густой шубой, они кажутся такими милыми и уютными и безропотно переносят поклажу на далекие расстояния.

Мы бы не пошли далеко, чтобы не потеряться. Например, наняв проводника с парой яков, отправились бы в соседнюю деревню Вашишт по дороге неописуемой красоты с видами на величественные снежники. А удивленные водители многочисленных транспортных средств тормозили бы от неожиданности и сигналили нам. Где‑нибудь посреди дороги мы бы заставили проводника поставить палатку и зажечь костер и сварили бы обед, в упор не замечая признаков цивилизации. К сожалению, наш поход остался в мечтах, а в Вашишт мы просто съездили на моторикше по довольно напряженной трассе.

Вашишт похож на Манали обилием гостиниц, магазинов, туристов и ширпотреба для туристов, но есть там и изюминка – горячие сернистые источники. Лечебная водичка наполняет мраморные бассейны для богатых людей, скромные купальни с деревянными перегородками для тех, кто победнее; она же щедро льется из колонок, доступных всем желающим.

Мы не поленились вскарабкаться по крутой лестнице в кафе, расположенном на вершине горы. Сверху все прекрасно видно: и исцеляющихся водами местных жителей, и храм, зажатый со всех сторон домами и банями, и бирюзовую гладь бассейна, и холодную синеву далеких гор.

За соседним столом собралась компания из трех англичан и садху. Садху, завернутый в оранжевые тряпки, выделялся на фоне остальных черной бородой, нечесаной шевелюрой и взглядом человека, познавшего истину. Садху подсаживаются к иностранцам, чтобы их просветить, а за просветление, учителей угощают обедом, чаем и гашишем – бизнес такой. Но в этой группе разговаривал почему‑то не садху, а англичанин средних лет, рыжий, в очках, с толстой тетрадью, исписанной цитатами. Он вычитывал в ней что‑то о карме, смысле жизни и спрашивал: "Что вы думаете по этому поводу, садху?" Продвинутый собеседник почесывал бороду и отвечал что‑нибудь вроде: "Духовные материи первостепенны. Любовь матери к детям – вот перед чем мы преклоняемся…" Но человек его не слушал, а искал следующую цитату. Садху тосковал, он то и дело бросал умильные взоры в нашу сторону, но не было повода отвязаться от нудного англичанина.

Через полчаса бесед о духовных истинах и путях их достижения англичан вдруг спросил садху: "А где вы купили такие чудесные ботиночки и сколько они стоят?" Довольный садху подробно им ответил, но он рано обрадовался, через минуту его снова погрузили в метафизические дебри. И садху забормотал устало: "Бесконечность бесконечна, мораль – наш долг, подчинение желаниям ведет в бездну". Спас его маленький мальчик, который быстро‑быстро тараторил на своем языке и куда‑то звал его. Наверное, он говорил: "Папа, папа, хватит в садху играть. Мама сердится, корова не доена, некому траву косить, пойдем отсюда". Садху грациозно поднялся, расправил одежды, кивнул всем с улыбкой, прощающей грехи, и удалился вслед за ребенком.

Как и большинство других туристов в Манали мы обедали в кафе «Иш», откуда открывался чудесный вид на Биах, или в ресторане «Moon Dance». Порции в ресторанах рассчитаны на весьма прожорливых индивидуумов: картошка жареная фри горой возвышается на тарелке, десерт "яблочные пирожки" – это не два пирожка, а все двадцать. Когда приносят заказ, кажется, что столько невозможно съесть, но на свежем горном воздухе получается. Алкоголь в Манали не популярен, зато курение – давняя традиция. Горы поросли конопляными кущами. Курят все и вполне свободно. Туристы в восхищении от того что могут курить повсюду, и делают это особенно демонстративно. Достают зелье (в основном, это чарас – очищенный гашиш) из специальной коробочки, толкут его, чуть ли не в ступе пестиком, перемешивают с табаком и забивают в трубку – чилим. Чилимы продаются разные, на все вкусы; есть даже инкрустированные драгоценными камнями, очень красивые.

Туристы попроще достают чарас из ботинка, разминают в руке и скручивают косяки из газеты. Приобрести чарас можно в любом магазине. Официанты в ресторане непременно поинтересуются:

– Почем брали? – и ехидно заметят, что у них есть дешевле и лучше.

Однажды вечером мы познакомились в кафе Иш с австралийкой Теннис, учительницей английского языка у тайцев. Она с таким восторгом отзывалась о дискотеках в Манали, что мы почувствовали себя старомодными. Мы знали, что на них играет только транс‑музыка, и не стремились туда попасть. Узнать, где будет ночная дискотека в Манали непросто: все указывают разные пункты сбора. Австралийская дама утверждала, что знает нужных людей. Мы договорились встретиться с ней вечером в кафе "Moon Dance." Неприлично же не побывать ни на одной дискотеке!

В тот же день к нам привязался японец:

– Вы знаете русского диджея Сашу?

– Ну, знаем, – ответили мы.

– А он сегодня играет?

– Нет, ничего об этом не слышали.

– Жаль, – огорчился японец, – он всегда играет очень хорошую музыку.

Русского диджея Сашу мы встретили в Вашиште. Это был высокий парень с хвостом и жутковатой улыбочкой – черные пеньки вместо зубов. Он прожил в Индии уже двенадцать лет.

Через год в славном городе Майсуре, на юге Индии, мы прогуливались с нашими друзьями Фирузом и Навбахор, студентами из Узбекистана. Они учились в Майсуре на журналистов. Чудесные люди: Навбахор – умница, отличница, Фируз – отзывчивый, очень гостеприимный, обаятельный человек. И вот на площади, перед шикарным, подсвеченным огнями дворцом Махараджи, пробирается к нам босой и лохматый богодул. Ничего удивительного в этом нет, в Индии постоянно просят милостыню. Но этот тип вместо того, чтобы клянчить "бакшиш", интересуется, не угостят ли его мадам гашишем! Джентльмен Фируз пытается отогнать бродягу, объясняя ему на местном наречии (он умел общаться на многих языках) что просьба его неуместна. Но бродяга лишь качает головой и тычет пальцем в нас с Жанной:

– Манали! – восклицает он. – Помните Сашу?

– Какого Сашу? – лепечем мы.

– Диджея Сашу, – удовлетворенно причмокивает губами нищий. – Я тоже знаю Сашу.

Кое‑как от него отбились.

– Да‑а‑а, – протянул озадаченный Фируз. – Какие у вас знакомые есть колоритные!

Вечером мы, как было условлено, пришли в кафе "Moon Dance" на встречу с Теннис. Веселая австралийка познакомила нас с друзьями. Одного из них звали Умар, а другого Алекс. Они не признались нам, из какой страны прибыли. Алекс сказал только, что его брат работает в России, и сам Алекс несколько лет жил там, и когда‑то свободно говорил на русском языке, а теперь помнит только отдельные фразы. Все вместе мы отправились искать таинственную дискотеку. Сначала переправились через Биах, потом полезли на крутую гору и очутились в сосновом бору. Было темно и тихо. Тропинки находили с помощью фонаря.

«Куда мы сейчас тащимся? – прошептала Жанна. – И с кем? Ты знаешь этих людей? Я их сегодня в первый раз вижу! Они не из Ирана и не из Таджикистана, а говорят на фарси. Может, из Афганистана! Зарежут нас где‑нибудь под кустом».

Но у меня не возникло дурных предчувствий. Идти по темному лесу неведомо куда было легко и весело. Мы приблизились к какому‑то строению, которое при ближайшем рассмотрении оказалось храмом, и сделали привал. Алекс пытался общаться с нами по‑русски, мы отвечали на фарси. Все были пьяны и взбудоражены, особенно Теннис. Как ни странно, но через полчаса шатания по лесам мы набрели на пляшущих в темноте израильтян. Их выдала музыка. Танцполяна не была освещена, всю энергию забирала хрипящая музыкальная система. В лунном сиянии, покрашенные в разные цвета люди выглядели загадочными пришельцами с иных планет.

Теннис сразу растворилась в толпе танцующих. Алекс, сославшись на головную боль и нелюбовь к таким развлечениям, исчез в какой‑то сторожке. Умара мы плохо запомнили в лицо, может, он и был где‑то рядом. Немного попрыгав вместе со всеми, мы утомились. Они все заправились экстези и другими стимуляторами, и могли теперь скакать до рассвета. А нам, отведавшим немного простого пива, двигаться не хотелось. Музыка резко била по ушам. Хотелось пить, но негде было купить даже минеральную воду. К тому же мы потеряли фонарь и не могли уйти, пока не рассветет. Так и дремали на травке. Утром, вернувшись домой, долго выбирали колючки из одежды. Больше на дискотеки в Манали мы не ходили.

В кафе "Moon Dance", у столиков, постоянно крутился мальчишка лет двенадцати из семьи бангладешских беженцев. Родители его и другие родственники остались в Калькутте, а пацан прижился в Манали. Он дружил со многими клиентами кафе и однажды подошел к нам:

– Вы из какой страны?

– Из России.

Он подумал и выдал тираду:

– Россия была большая страна, силища, а теперь уже не то. Рассыпалась на куски.

– Ты что, в школе учишься, да? – рассмеялись мы.

– Нет, новости смотрю. Скажите что‑нибудь по‑русски.

– Как тебя зовут? – предложили мы.

Мальчишка старательно заучивал фразу.

– Я не забуду этого никогда и вас не забуду, – хвастался он.

Нас‑то Хоссайн запомнил, а вот фразу "как тебя зовут" учил каждый день заново.

Десять дней в Манали пролетели слишком быстро. Мы так и не выбрали время для похода, не съездили в Ладакх, расположенный еще ближе к суровым, безмолвным вершинам, не посетили тибетские монастыри и буддистские храмы. Нужен хотя бы месяц! Устроиться бы на работу в организацию вроде Lonely Planet! Тогда всю жизнь можно ездить по планете в свое удовольствие, открывая для себя и других что‑нибудь неизведанное, да еще получать за это зарплату!

Мы медлили, прежде чем войти в автобус, который увезет нас в Дели из благословенной земли Ману. И передавали друг другу внушительный, склеенный из двух бумажечек Rizla косяк, затягиваясь ароматным чарасом. Наверное, только в Манали чарас пахнет так вкусно, и безмятежная атмосфера гор и облаков манит попробовать веселящую травку даже тех, кто безразличен к таким развлечениям.

В индийском Голливуде

Мы вернулись из Манали в Бангалор к началу занятий и в день приезда встретили на улице Ананда, молодого кудрявого индийца, завсегдатая бангалорских дискотек. Толстый, темный, с обиженно оттопыренной нижней губой, он напоминал бегемота.

– Как здорово, что я вас встретил! Именно сегодня! Вам несказанно повезло!

– ???

Выяснилось, что в Бангалоре как раз идет shooting – съемки тамильского фильма, и Ананду поручили рекрутировать массовку.

– Я вас беру! Это очень интересно. И деньги заработаете.

– Вообще‑то, нам надо ходить в колледж.

– В колледж всегда успеете! А shooting бывает не каждый день.

– Но мы же ничего не умеем делать…

– А ничего и не надо делать!

Предложения сниматься в кино мы слышали неоднократно, но наши иранские друзья неизменно отговаривали нас. Они уверяли, что нет в мире людей опаснее тех, которые занимаются кастингом. Их предложения всегда звучат заманчиво и невинно. Они обещают роскошный антураж, славу, деньги за съемку в каких‑нибудь приличных сценах, вроде восстания сипаев, но, на самом деле, их интересуют только порнофильмы. Они обязательно воспользуются нашими ангельскими ликами и приставят их к голым развратным телам, а потом нашлепают эти фотографии на коробки с дешевым нижним бельем. Осрамят на весь свет и по деньгам надуют. Стоит один раз согласиться участвовать в съемках, и, как веревочке не виться, а результат один – опустимся мы на моральное дно.

Но в тот момент друзья гостили в Иране, а мы были предоставлены сами себе.

– Пойдем, а? – подзуживала меня Жанна. – Персам ничего не скажем.

– А кем мы будем в этом вашем shootingе? – колебалась я.

– Да просто студентами, – ободряюще засмеялся Ананд. – Вы же хотели учиться. Вот и будете учиться, но в кино.

– Разве он похож на сутенера? – толкнула меня в бок Жанна.

– Нет, только на бегемота, – вынуждена была согласиться я.

– Приходите вот по этому адресу завтра к девяти утра, – объяснил Ананд, сообразивший, что мы сдались на уговоры. – Одежда ваша, все как обычно.

– На следующее утро мы подъехали к какому‑то огромному зданию и пару часов слонялись без дела. Как всегда, в Индии никто никуда не торопился. Тем не менее, отлучаться куда‑либо нам не позволили.

– Вы должны присутствовать здесь. В любой момент может начаться съемка.

У других статистов нам удалось узнать, что сегодня будут снимать сцену в ночном клубе.

– Вот и верь твоему хваленому Ананду, – буркнула я.

– В ночном клубе даже интереснее! – тряхнув кудряшками, сказала Жанна.

В помещение, где проходили съемки, напустили искусственного дыма, который должен был изображать сигаретный смрад, и включили подсветку. Хозяин бара, подмигнув нам, наполнил кеги пивом и поставил на стол.

– Ну вот, – обрадовалась Жанна, – хоть посидим по‑людски.

Привели главного героя и усадили за стойку, уставленную пивными кружками. В этой сцене герой должен был неумеренно пить, думать о своей возлюбленной и рыдать (ему предварительно закапали глаза слезоточивой жидкостью). То ли она его отвергла, то ли он не знал, как к ней подступиться, а может, у него были еще какие‑то серьезные проблемы. Не так‑то легко узнать, в чем суть действия индийского фильма. Нам показалось, что сценарий писался по ходу дела, а актеры знакомились со своими ролями уже на съемочной площадке.

Итак, юноша Кунал плакал над кружкой. А мы создавали фон, и тоже готовы были разрыдаться от избытка едкого дыма.

В тот день была отснята еще одна сцена – наши танцы на дискотеке. Дыма было столько, что актеры начали по‑настоящему задыхаться, кашлять и кричать: "Воздуха!"

Музыка громыхала, поэтому вопли статистов никто не слышал, а наши гримасы и корчи сошли за экстаз, в который ввергла нас убойная индийская дискотека.

Вечером нас подбросили до дома на мини грузовичке приятные юные студенты. Они поведали нам о том, что фильм будет о любви, что играет в нем сама Сонали Бендре – очень известная индийская актриса, а ее партнер – начинающий актер Кунал.

О Санали Бендре мы услышали первый раз.

– Как? Вы не знаете Сонали Бендре? – изумились студенты. – Впрочем, вы, наверное, не смотрите индийские фильмы.

Они охарактеризовали ее, как прекрасную, длинноногую, но заносчивую актрису. Она ни с кем из них не согласилась сфотографироваться.

– Сонали получает пятьдесят тысяч рупий за съемочный день! – восхищались коллеги по актерскому ремеслу.

Н‑да. Нам‑то перепало всего по триста пятьдесят рупий.

– Зато мы их сами заработали, – не сдавалась Жанна, – и пива выпили, чем плохо? Не пошли бы, сколько своих денег профукали! А со съемок никуда не выпускают, кормят, хочешь не хочешь, а сэкономишь.

Мне тоже shooting пришелся по вкусу. К тому же, в Манали мы поистратились, и деньги были кстати.

На следующий день нам посчастливилось увидеть Сонали Бендре. Народу было гораздо больше, чем в ночном клубе. Снимали огромный конференц‑зал, где учителя вручали актрисе, в благодарность за отличную учебу, позолоченный приз, похожий на гигантскую пепельницу, а мы, сидевшие в зрительном зале, неистово хлопали ей. Приз был внушительных размеров, и Сонали явно злилась на его немалый вес. Но, куда же ей деваться от лавров?!

Мы получили денежки, а режиссер сказал:

– Завтра вы должны прийти на съемку в пять утра.

– Еще чего?! – возмутились мы.

– Ни в коем случае не опаздывать!

Обычно я не могу разбудить Жанну к началу занятий в колледже ни к первой паре, ни даже ко второй. А тут, представьте, она встает в четыре утра, съедает тарелку пельменей, потому что индийская пища (особенно дармовая) непитательна, и мы, одевшись потеплее, мчимся на моторикше к зданию Vidhana Soudha, рядом с которым будет проходить обещанный shooting. Что это, тяга к искусству или все же банальные меркантильные интересы?

В VidhanaSoudha заседает правительство штата (что‑то вроде местного Кремля). Это внушающее уважение гранитное здание с колоннами и львами – памятник архитектуры и визитная карточка города. По сценарию фильма, Бангалорский Кремль – обыкновенный колледж, где учатся Сонали и Кунал, а также наши скромные персоны. Киношникам необходимо было снять сцену, в которой студенты утром идут в колледж. Им разрешили с условием, что утро будет очень ранним, и съемки не помешают работе министров. Мы собрались во тьме и мгле неприветливого июльского утра. Оно выдалось на редкость туманным. Съемки не начинались, но нас никуда не отпускали.

– Вот‑вот туман развеется, и будем снимать.

Сонали Бендре приехала к восьми часам.

– Какая вопиющая наглость! – орала Жанна. – Они могли бы всем сказать прийти в восемь. Что за отношение?!

Чувствовалось, что Жанна возненавидела Сонали всеми фибрами своей невыспавшейся души. Но приезд актрисы никак не ускорил события. На ровно подстриженной травке, под окнами кабинетов министров, мы расстелили кашмирские шали и, прижавшись друг к другу, легли досматривать прерванные сны.

Индусы только улыбались и разводили руками:

– Ох уж эти иностранки!

Часиков в одиннадцать всех собрали и отвезли в полуразрушенный дворец. Они пропустили утреннее время, положенное им для съемок у здания правительства, и решили вместо этого снять интерьер класса, в котором якобы проводились занятия. Мы с Жанной сидели за первой партой, а Сонали – за второй, но на вопросы учителей блестяще отвечала она. Кунал непрерывно пялился на нее со своего места у окна.

– Так, Ананд, за этот день ты должен дать нам по пятьсот рупий, – попробовали мы накатить на нашего протеже.

– Что случилось, девочки? – взмахнул ресницами Ананд.

– Это был долгий день, Ананд. Очень долгий. Ради чего мы вставали в такую рань?

– Девочки! Это работа. Вы знаете, сколько платят остальным ребятам? Половину того, что получаете вы, – стыдил нас Ананд. – А с вас я даже не имею комиссионных!

– Пятьсот рупий, Ананд. Иначе мы больше не придем.

– Вы не можете не прийти! – всполошился Ананд. – Вас уже задействовали в нескольких сценах. Вдруг придется что‑либо переснять?

Пятьсот рупий он так и не дал, чем очень нас обидел. На следующий день мы не поехали на съемки, потому что нас опять обязали явиться к пяти утра (вдруг тумана не будет). «Здоровье дороже, – решили мы, – не хватало еще почки отморозить на министерских лугах».

Вернулись персы, привезли фисташек, угроза голода перестала существовать. Начались студенческие будни.

А фильм вышел в прокат в 1999 году под названием «Kadhalar Dhinam», что означает, по-видимому, «День Влюбленных». Он полюбился публике, и клипы из него были популярны.

Скоро знакомая из Ирана с персидским именем Маниджа (или просто Мама–джан) повезла нас на новый кастинг. Эта женщина, лет сорока пяти, жила в Индии с двумя взрослыми дочерьми. Армянка по происхождению, христианка, она в молодости вышла замуж за иранца из известной тегеранской семьи. В Иране веками живут армянские колонии и хранят свои обычаи.

Без памяти влюбленный иранец не обратил внимания на увещевания шокированной семьи. Маниджа обладала особой, яркой и тонкой красотой, хрупкостью и трогательной беззащитностью, перед которой он не мог устоять. К тому же, она прекрасно танцевала испанские и арабские танцы. Но супружеского счастья не получилось. Хотя, как рассказывали персы, у Маниджи было все, чего может пожелать капризная женщина. Но ей было неуютно в огромном доме с бассейном и слугами, в доме с чуждыми ей традициями.

Когда дети выросли, она покинула супруга и переехала в Индию. Сын остался с отцом, а дочери последовали за Маниджей. Они жили втроем в маленьком домике по соседству с нами. Дочки учились в колледже, отец оплачивал их образование, но на содержание давал мало денег, так как обиделся на упорхнувшую жену. Дочки бывали в Иране, Маниджа туда больше никогда не ездила. Они вели полубогемный образ жизни: у них постоянно гостили артисты, музыканты, художники и случайные люди, относившие себя к высокому искусству.

Маниджа представила нас одному бангалорскому семейству, которое годами нанимало людей для съемок в массовках. К ним часто обращались продюсеры, если фильмы снимались в Бангалоре, Майсуре или других городах южной Индии.

Заправляла в семье тетя Сушила, бабуля лет семидесяти, как будто бы больная (она все время сидела в кресле), но очень хваткая. Именно она решала, сколько мы будем получать за съемки, угощала нас кофе и печеньем, смеялась, когда мы набивали себе цену. С виду она казалась обычной домашней бабусей, но с мафиозным ореолом при внимательном рассмотрении. Все называли ее просто Aunty. На съемки с нами ездили ее дочь – большая румяная баба, в самом расцвете сил, пышечка (таких же, но игрушечных, сажают на русские самовары) и два агента телохранителя Равви и Фируз.

После знакомства с семьей тети Сушилы мы не оставались без дела.

Больше всего мы заработали на съемках фильма "Албела". Длились они долго, съемочная группа приезжала в Бангалор три раза с промежутками в полгода. В шутку мы называли "Албелу" фильмом нашей жизни. Слово "албела" переводится, как деревенский дурачок. В русском прокате фильм называется «Остров любви».

В будущей комедии был задействован самый известный комедийный индийский актер Говинда – задорный толстячок в немыслимо безвкусных нарядах. Еще там снималась Айшвария Рай – королева красоты, победившая на конкурсе "Мисс Мира" в 1994 году. Это имя для индийцев свято: девушка из маленького индийского городка, Мангалора, завоевала мировую славу. Героя любовника играл не менее известный, но стареющий актер Джеки Шарофф. Действие фильма происходит на острове Маврикий в Южной Африке. Айшвария помолвлена с Джеки, но встречает на острове веселого гида Говинду. Непосредственность и простые шутки Говинды трогают ее больше вздохов унылого седеющего Джеки.

В первый день съемок нас с Жанной пригласили в пятизвездочный отель "Тадж". В номере, который переоборудовали под кафе, поставили два столика, один для нас с Жанной, другой – для Айшварии Рай и Джеки. Нужно было медленно‑медленно пить оранжевую миринду и непринужденно общаться. Джеки ждал возлюбленную, потом с тыла впархивала Айшвария, подкрадывалась к суженому и закрывала ему глаза.

В перерывах мы пили дорогостоящий "пятизвездочный" чай в соседнем номере, Айшвария пела песенки и улыбалась. Она снималась во многих фильмах, но во время нашего пребывания в Индии ее считали больше моделью, чем актрисой. Говорили, что ее игре не хватает душевности. Это позже она стала самой высокооплачиваемой актрисой Болливуда.

Джеки угощал нас печеньем и пытался развлечь беседой, не выходя из привычного амплуа героя‑любовника. По‑моему, ему надо было бросить это дело лет двадцать назад.

На следующий вечер пригласили большое количество людей. Вестибюль отеля заняли под съемочную площадку. По сценарию герои прибывали в гостиницу. Али, который до недавнего времени бил себя в грудь и заявлял, что сниматься в кино – это недостойный бизнес, был несказанно рад, когда его пригласили в нем поучаствовать, и привел с собой целую ораву иранцев.

Одеваться надо было ярко, как на чудесных курортах Гоа, наверное, для того, чтобы составить хорошую компанию Говинде, всегда разодетому на зависть попугаям. Снимали ночью. Роли были проще некуда. Всю ночь надо было ходить по вестибюлю гостиницы, присаживаться на диваны, беседовать. Али досталась роль администратора гостиницы. В костюме он выглядел представительным и важным и просто лучился от счастья. Другие иранцы тоже были довольны. В их стране индийские фильмы популярны, и актеры известны публике.

Так вышло, что у нас с Жанной была самая "иностранная" внешность, и нас задействовали почти во всех сценах. Однажды, мы, наперекор замыслу режиссера, явились в классических вечерних платьях. Режиссер решил, что это удачная задумка, и всю массовку постарались переодеть под нас. В перерыве между съемками я и персы сфотографировались с Айшварией и Говиндой. Жанна оказалась такой же спесивой, как актриса Сонали. Она заявила, что не видит смысла в том, чтобы фотографироваться с людьми, которых у нас никто не знает.

Фильм "Албела" казался нам довольно бессмысленным. Возможно, смысловую его часть снимали где‑то за пределами Бангалора. Но жаловаться было не на что. Нас возили по элитным клубам Бангалора: "Нефритовые сады", "Обретенный рай", "Клуб Кабана"… Мы играли красивые приятные роли: лежали в шезлонге, прыгали в бирюзовую воду, брызгали водой в героев, сидящих у кромки бассейна.

Один раз произошел курьезный случай. У нашей подруги слетел лифчик в тот момент, когда режиссер скомандовал: "Action", – и она выпрыгнула из воды, по пояс голая. Позади находились ничего не подозревающие Айшвария Рай и Джеки. А бюст у нее был впечатляющий. Режиссер побледнел и пробормотал: «Переснять!»

Желающих сфотографироваться с нами мы отсылали к Айшварии Рай, Джеки и Говинде: «Кто у вас звезды отечественного кинематографа? А? Вот и идите к ним. А мы так, простые внештатные нимфы».

Без ума от синема

«Не знаю, не знаю, – похрустывает пальцами тетя Сушила, – где я вам возьму зрелых иностранцев? Заранее надо было предупреждать. А то явились, как гром среди ясного неба… Берите тех, что есть».

Необходимо срочно снять для телевидения передачу о новых веяниях в медицине. По сценарию, в Бангалоре проходит международная конференция на эту тему. Съезжаются ученые со всего мира – специалисты в области медицины, и этих ученых должны играть мы – бангалорская банда иностранных студентов.

Режиссер с тоской глядит на наши юные лица. Его смущают хитрые улыбки киргизок, желтые кудряшки Жанны, бровастые иранцы, больше похожие на террористов, чем на профессоров.

– Ладно! – машет он рукой. – Подходите к шести часам вечера. Форма одежды парадная. Загримируем.

К назначенному часу мы поднимаемся в конференц‑зал очередной шикарной гостиницы. Длинный стол, экран, проектор. Всем цепляют бейджики и раздают папки. У принарядившихся в костюмы иранцев становится серьезный и солидный вид. Двух самых ценных студентов, с лысинами, усаживают поближе к камере. Али получает главную роль. Он должен стоять у экрана, с указкой, и говорить речь. Талайгуль будет менять слайды, а остальные слушать и задавать вопросы.

Гримеры химичат над нами тут же на месте. Мне зачесывают назад волосы и завинчивают их в гульку, а‑ля Шапокляк, потом добавляют интенсивной седины. Даже в зеркало смотреть не хочется. Гример берется за Жанну, но ее золотые кудри не поддаются никаким усилиям. У Жанны остается легкомысленный ненаучный вид, как будто бы бесшабашная медсестра нагло проникла на наш супернаучный симпозиум.

Все происходит в быстром темпе, мы занимаем свои места, Али с указкой подкрадывается к друзьям и бьет их по лысинам. Режиссер хмурится и просит его вернуться к экрану.

– Когда я скомандую "Action", начинайте говорить речь. Не важно, о чем вы будете рассказывать, главное, не запинайтесь. Все равно вашего текста не будет слышно: его заглушит перевод на каннада.

– О чем же я буду говорить? – задумывается Али. Не так уж это просто, когда на тебя наведена камера и глядят сорок пар внимательных глаз. – Новые веяния в медицине…, – бормочет Али, ища вдохновения.

– Action! – командует режиссер.

– Зубы! – объявляет Али, не дрогнув. – Итак, друзья мои, поговорим сегодня о зубах, о связанных с ними болезнях и о методах их лечения и профилактики.

На экране мелькают какие‑то схемы, Али не забывает подкреплять свою речь тычками указки в разноцветные картинки. Очень хочется смеяться, но надо фиксировать высказывания докладчика в ноутбуке. Приходит моя очередь задать вопрос Али.

– Скажите, доктор, а бывают треугольные зубы?

– При правильной технике чистки зубов они всегда будут ровными и блестящими. Но если чистить зубы неправильно, они стачиваются и могут стать треугольными или вовсе исчезнуть…

В общем, это была удачная конференция, с настоящим кофе‑брейком. Операторы снимали все, даже то, как профессора поглощают кофе с печеньем. Все поздравляли Али с блестящим выступлением, а режиссер пожал ему руку.

Позже иранцы посмотрели эту передачу, мы с Жанной по каким‑то причинам не успели ее увидеть. Поскольку ученые выступали на каннада, мы так и не узнали, в чем именно заключались новые веяния в медицине.

В каких только акциях не приходилось участвовать в те годы! Например, мы боролись со СПИДом. В Бангалоре объявили неделю борьбы с этой чумой двадцатого века, и сотрудники ICCR собрали всех своих подопечных иностранных студентов. Два дня мы дружной интернациональной толпой рисовали плакаты со шприцами, презервативами, соблазнительными красотками и рыдающими инфицированными. А потом участвовали в демонстрации, которая проходила по центральным улицам города.

К демонстрации подключился клуб любителей старинных машин; они устроили Vintage Car Rally – пробег старинных автомобилей, и процессия получилась очень эффектной. Мы ехали в автомобилях, украшенных флагами наших стран. Многие участники принарядились в национальные костюмы. Некоторым студентам организаторы акции выдали костюмы презервативов. Розовые и желтые кондомы в человеческий рост лихо высовывались из кузовов ландолетов. На остановках молодые люди с удовольствием ловили визжащих индусочек, чтобы вручить им агитки. А мы раздавали настоящие презервативы и листовки гуляющим по улицам гражданам. Нас с Жанной везли по городу два Сандипа, один – владелец машины, а другой – его друг. Они были наряжены в большие ковбойские шляпы и в высокие сапоги, стараясь во всем соответствовать очень загорелым техасцам. После демонстрации все поехали в клуб, где владельцы машин угощали студентов пивом и соком. Эти Сандипы потом еще долго названивали нам домой, видимо, неделя борьбы со СПИДом запомнилась им очень хорошо.

Потом все отправились в Хасан на международный симпозиум «СПИД и секс в современном мире». Нас расселили в больничных палатах новомодной Хасанской больницы, огромной и подозрительно пустой. В городе Хасане делать было абсолютно нечего, поэтому мы исправно слушали доклады индийских докторов и выступали сами с рассказами о том, какие меры против распространения СПИДа принимаются в наших странах. Специально приглашенный человек, инфицированный СПИДом, поведал нам свою поучительную историю.

Помнится, как парень из Эфиопии, наслушавшись лекций об осторожном поведении с дамами и мерах безопасности, откровенничал: «Да если мне понравилась девушка, если я весь горю, какого черта я стану выспрашивать, что там и где у нее было? Мне в такой момент вообще наплевать, есть у нее СПИД или нет!»

Всех делегатов симпозиума возили на экскурсию в храм Шраванобелоголы – один из важнейших центров паломничества джайнов. Название города переводится как "Монах Белого Пруда".

Джайнизм – одна из религий, последователи которой стараются достигнуть чистоты духа и освобождения, прибегая к практике сурового аскетизма. Джайнские монахи отказываются от одежды (ходят облаченными в пространство) и обладания другими вещами, милостыню принимают в сложенные ладони. Они носят при себе метелку, чтобы сметать с дороги муравьев и жуков, и прикрывают рот куском ткани, чтобы случайно не заглотать мошку. По вере джайнов, все вокруг: деревья, цветы, камни – живое. У них нет богов, но они почитают своих великих учителей. Одного из них, Бахубали, изображает семнадцатиметровая статуя в Шраванобелаголе. Она находится внутри храма на горе Индрагири; там нет крыши, а стены достигают уровня груди статуи. Чтобы посмотреть на Бахубали, нужно преодолеть лестницу в 614 ступеней босиком. Обувь оставляют внизу, у подножия холма. Статую высекли из гранита в 981 году. Это самая высокая монолитная статуя в мире.

Каждые двенадцать лет к Бахубали стекаются тысячи паломников и поливают ее кокосовым молоком, топленым маслом, простоквашей, посыпают орехами, маковыми зернами, бананами и шафраном.

Даже общество по пересадке органов воззвало к помощи иностранных студентов. Мы должны были участвовать в демонстрации и знакомить жителей Бангалора с идеей донорства. Нам выдали плакаты, на которых были надписи двойственного значения. Например: "Have a little heart" ("Имейте чуточку сострадания" либо "Возьмите маленькое сердце") или "Lend your hand" ("Протяни руку помощи" либо "Одолжи свою руку"). Добровольцам предлагалось заполнить бумагу, согласно которой, в случае «мозговой» смерти, они готовы отдать свои органы другим страждущим. Мы таких бумаг не подписывали, только несли плакаты и позировали для снимков в газету. Передовая статья в ней гласила: "Молодежь всего мира призывает граждан делиться органами друг с другом". Нечего жадничать.

Так уж сложилось, что иностранные студенты в Индии – это группа, востребованная для широкого спектра мероприятий. Но вернемся к нашим фильмам.

Следующие съемки проходили в местечке с ласковым названием Ути. Ути – это индийский горный курорт, с чайными плантациями, озерами, водопадами, ботаническими садами, расположенный в Тамилнаду.

Там проживает немногочисленное племя Тода, трепетно относящееся к женщинам. Их дамы могут менять мужей при желании, а домашнюю работу делают мужчины.

Здесь же проходят грандиозные выставки цветов, привлекающие в Ути толпы индийских граждан и опережающие по рейтингам популярности любование закатами. В Ути продают шоколад домашнего изготовления. Это место считают идеальным для влюбленных, поскольку тут много живописных укромных уголков.

Чайные плантации в Ути

Нам разрешили покататься на повозке

Нас поселили в скромной гостинице, а на съемки возили на автобусе к особняку махараджи. Сам махараджа давно проживает в Америке, но собственность свою в Индии не распродает. Его дома и дворцы сейчас используют только для съемок. В особняке снимали сцену свадьбы главных героев и записывали финальную песню.

Главного актера, спокойного, с мужественным обликом, звали Сунил Шетти. Он часто снимался в боевиках. Его жена с двумя детьми тоже приехала в Ути. Рассказывали, что она повсюду следует за ним, чтобы не расслаблялся. Жена, красивая, светлокожая, родом из Курга, была похожа на грузинскую княжну. По сценарию фильма Сунил женился во второй раз. Первую жену он очень любил, но потерял в катастрофе. Для съемки сцены свадьбы привели настоящего брахмана, видимо, решили сэкономить на эпизодической роли. Актеры испугались:

– Если это брахман, он нас и правда поженит! Это невозможно, у нас уже есть семьи.

– Ничего, ничего, – стал успокаивать их режиссер, – мы попросим отца брахмана читать все мантры наоборот, тогда свадьба будет ненастоящая. На том и условились. Голый по пояс брахман коварно кивал. Мы были гостями на свадьбе Сунила и актрисы Джухи Чавла, ходили кругами и обсыпали жениха и невесту какой‑то мелкой крупой.

В последующие дни съемки продолжались. В доме героя собрались гости. Сунил и Джухи их принимали, но мнительному Сунилу казалось, что его прежняя жена тоже присутствовала в доме. Она бродила по залам и лестницам в виде духа, благословляющего его второй брак.

В доме у Сунила во дворце Махараджи

На этот раз иностранки были не к месту, и мы играли индианок. Дочь Сушилы выделила нам шикарные сари из своего гардероба. Мы нарядились. Быть может, нечто подобное чувствовала Наташа Ростова, когда впервые приехала на бал. Я испытывала восторг и ликование, блуждая по старинному залу, по запущенному парку с тенистыми тропинками, беседками и полянами алых маков.

– Чудесно! Очень хорошо! – похвалил режиссер.

– Встаньте вот сюда. Сейчас вы будете беседовать с Джухи, как подруги. Ближний план.

Мы с Джухи улыбнулись друг другу, и я приготовилась задать ей несколько несложных вопросов. На нас навели камеру. Режиссер посмотрел в объектив:

– Нет. Так не хорошо. Непонятно, где героиня. Вы, пожалуйста, лучше сядьте.

И меня убрали из сцены. К Джухи поставили тетеньку постарше. Пусть лучше с родственницей беседует, чем с такой подругой.

Меня переставили поближе к Сунилу. Сунил играл на рояле и пел песню, я смотрела на него, опершись на рояль. Сунил стоял рядом со стойкой в баре и пел, я слушала его, прихлебывая коктейль. Сунил, продолжая петь, направился размеренным шагом под патетическую музыку к стайке девушек в сари. Приостановившись рядом со мной, актер выдал особенно вдохновенную руладу. Петь Сунил не умел, поэтому, когда включали фонограмму, он просто открывал рот и чувствовал себя при этом очень неловко. Он заметил, что мы с ним стыкуемся в сценах, и сконфуженно улыбнулся. Как знать, может быть, по сценарию я тоже была одной из его многочисленных жен, собравшихся в этом особняке, живых или умерших, киношных или настоящих.

Какой же старинный дом без диковинных людей? Вот и в Ути мы застыли от ужаса, когда впервые увидели тамошнего Квазимодо – человечище ростом в два с половиной метра (я не вру!) с чудовищными клешнями вместо рук и сошедшимися в переносице бровями под крутым нависающим лбом. Это был не дух особняка, а вполне реальный рабочий, который прокладывал рельсы для камеры. Мы прозвали его Франкенштейном, его без грима взяли бы в любой фильм ужасов. Когда он встретился нам на улице в Ути, мы робко с ним поздоровались. Франкенштейн растрогался и улыбнулся.

«Я сейчас упаду в обморок», – сказала Жанна.

К концу съемок мы набрались смелости и попросили Франкенштейна сфотографироваться с нами. На фотографии он возвышается над всеми, как гора. Нас десять человек, и он легко обнимает всех за плечи. Очень жаль, что эта фотография не сохранилась.

Тоже в Ути. Живописный наряд

После первого курса магистратуры в университете я уехала домой на каникулы. Но, что такое один месяц каникул, когда живешь вдали от дома? Хотелось дольше побыть с родными; в результате, я сильно опаздывала к началу занятий.

«Не беспокойся, – писали подруги, – тебе, как всегда, везет. В Бангалоре сейчас "банд", на улицу выходить страшно, университеты, колледжи, магазины закрыты. Вертимся только в своем районе».

"Банд" – это забастовка по‑индийски. Что же случилось? Оказалось, что тамильский бандит – негодяй Вираппана, выкрал звезду каннадских фильмов, Радж Кумара, и держит его в заложниках в дремучих джунглях. Он не соглашался отпустить семидесятилетнего актера до тех пор, пока правительство Карнатаки не удовлетворит его требования:

во‑первых: штат Тамилнаду должен иметь возможность пользоваться водой из реки Кавери наравне с Карнатакой,

во‑вторых: в Бангалоре должны поставить памятник одному тамильскому поэту и назвать улицу города в его честь,

в‑третьих: выделить ему определенную сумму денег.

Народ сошел с ума от возмущения. Разъяренная толпа переворачивала машины на дорогах, разбивала витрины магазинов, жгла здания – все это для того, чтобы побудить правительство скорее освободить Радж Кумара и наказать наглого бандита. Полиция не справлялась с озверевшей толпой. И это те же люди, которые в обычные дни казались такими смирными, законопослушными, неопасными. Ходить ночью по бангалорским улицам было гораздо спокойнее, чем в городах России. И вдруг такая метаморфоза! Актеры в этой стране почитаются наравне с богами, они привыкли, что им все поклоняются. Занятия в школах и университетах прекратились на полтора месяца, пока любимец публики пребывал в плену. Наши студенты о таком и мечтать не смеют.

С киргизским студентом Марамбеком в эти дни произошла забавная история. Он ничего еще не знал о "банде", сел в моторикшу и доехал до назначенного места. Рикша назвал ему сумму за проезд. Марамбек решил, что он много просит, обманывает его. Многим иностранцам кажется, что индийцы их обманывают. Бывает, конечно, но это был не тот случай.

Рикша возмутился и возопил: "Отдай мои честно заработанные деньги!" Марамбек упирался, они долго орали друг на друга. Потом рикша схватил маленького Марамбека и потащил в полицейский участок. Там деньги с Марамбека вытрясли, рикша ушел, а наш киргиз написал объяснительную записку. Потом его тоже отпустили. Выходит Марамбек на улицу, а ему навстречу – лавина водителей моторикш (они все носят спецодежду защитного цвета). Движение застопорилось, рикши надвигаются, глаза у них горят, а в руках – транспаранты "Final Justice!", т.е. "Последняя справедливость".

Тут у Марамбека сердце в пятки ушло, он снова ринулся в полицейский участок, подумав, что обиженный им водитель позвал своих дружков, и сейчас они всем миром устроят ему "последнюю справедливость". Оказалось, что пока он сидел в участке, народ узнал о похищении Вираппаной актера. Полиции, понятное дело, уже не до Марамбека было. Она бросила все силы на усмирение бунта.

Деньги за красоту

Сниматься в кино весело, фотографироваться для рекламы еще и выгодно. Первой из наших знакомых сделала себе портфолио Фатима – жена иранского доктора Пуйи. Эта парочка снимала квартиру в том же доме, где жили мы с Жанной. Фатима – индианка, по вере – мусульманка, и все‑таки ее родители со скрипом согласились благословить брак дочери с выходцем из Ирана. Фатима была счастлива вырваться из своего круга, потому что такой брак давал ей больше свободы, чем брак с равным по статусу индийским мужем. Она могла работать, общаться с друзьями, носить одежду, которая ей нравится, не соблюдать посты и даже курить! В мусульманских индийских семьях с женщинами обходятся строго.

Дома Пуйя чувствовал себя царем. Он лежал на диване и смотрел телевизор, а Фатима носилась вокруг с тарелками и чашками и задавала ему миллион "заботливых" вопросов:

– А помнишь, ты съел вчера то‑то и то‑то? И как ты себя сегодня почувствовал?

– Закрой дверь, Пуйя, тебя же продует!

– Пуйя, дорогой, хочешь простокваши? А салат? Думаешь, тебе ничего не будет, если ты съешь все это вместе?

Пуйя был крупным доктором и весил килограммов сто тридцать. Он отвечал на Фатины беспокойства жестами или гримасами. По‑моему, ему было все равно, что есть и когда. Он спокойно грыз сырую цветную капусту из холодильника и ел немытую морковку у торговцев на базаре. Друзья иранцы приходили в ужас от его наплевательского отношения к санитарии. Уронив инструмент на пол в клинике, он поднимал его и продолжал трудиться над доверенной ему челюстью. Он был очень смелым хирургом, брался за любую операцию: что‑то резал, что‑то выдавливал – его считали хорошим специалистом. Тоненькая шустрая Фати искала, чем бы ублажить своего большого розового мужа, а он рассказывал ей истории, которые произошли с ним в колледже и в клинике. Она живо откликалась, и вместе они выглядели хоть и странной, но приятной и довольной парой.

Однажды Пуйя вылечил зуб Вазиму Хану – самому знаменитому фотографу в Бангалоре, и в качестве услуги за услугу, тот предложил сделать его жене бесплатное портфолио. Фатима радостно согласилась и приготовила лучшие наряды. Вазим был не очень‑то заинтересован в этой работе и назначил ей время в один день с двумя другими девушками. На каждую модель Вазим истратил всего по одной пленке, так что Фати была даже немного смущена такой спешкой. Но, увидев ее фотографии, Вазим пришел в восторг: «Ты талантлива! Ты создана быть моделью! Какие позы. Какие взгляды. Я открыл звезду!»

Фатима глядела на снимки и влюблялась в свое изображение. Она, действительно, выглядела роскошно.

Вазим показал Фатины фотографии модельным агентствам, посыпались предложения. Фатима сфотографировалась для буклета в рекламе сари из дорогого солидного магазина, потом для газеты в рекламе какого‑то сорта чая. Она летала в Кочин, где снимали видеоролик про чудеса керальского массажа. На Фатиму было любо‑дорого глядеть: новое хобби ее необычайно вдохновляло. Но "модельную" сторону ее жизни нужно было хранить в тайне от родственников и, прежде всего, от родителей.

«А вдруг им попадет в руки эта газета? Они узнают меня! Какой позор…»

Между тем, представители модельных агентств обрабатывали ее полным ходом, уговаривали сняться в европейской одежде: топах, шортах, мини‑юбках – для каталогов, которые выпускались на Шри Ланке, клялись, что в Бангалоре никто ничего не увидит и не узнает. Фати мучилась, выбирая между соблазном получить чудесные фотографии и достоинством порядочной индийской женщины, которой такие идеи и в голову‑то не должны были приходить!

А Вазим Хан – сладкоречивый змей, призывал быть современней и решительней, чтобы найти достойную работу!

Фатима делилась с нами своими сомнениями и вздыхала:

– Вам хорошо, вы можете одеваться как угодно, и вас никто не осудит!

А я наблюдала за тем, сколько усилий прилагают работники шоу бизнеса, чтобы заставить индийских красавиц поступиться своими принципами, и восхищалась тем, как стойко они сопротивляются. На рекламе нижнего белья девушка в Индии может заработать тысячи долларов, при этом белье не откровеннее нашего обычного купальника, но редко какая модель согласится заниматься таким бизнесом.

«Сделай себе портфолио! – уговаривала меня Фатима. – Ты можешь сойти и за индианку, и за иностранку – у тебя есть шанс заработать кучу денег! Надо найти фотографа, но только не Вазима! Он очень дорого берет. Я, конечно, могу договориться с ним, чтобы вышло дешевле. Вазим прекрасный фотограф, но… он женолюб, ни одной юбки не пропустит! Я замужняя женщина, знаю, как с ним обращаться, а тебя нужно поберечь. Найдем другого фотографа». – Фатима клялась устроить мою карьеру.

Некоторый опыт я уже имела. Как-то раз Маниджа водила меня, Жанну, Валида и пять его африканских подруг к фотографу Малику. Ткацкая фабрика планировала выпуск календаря к юбилею, им понадобились модели, чтобы представить свою продукцию. Африканские девицы были намного крупнее и выше нас с Жанной. Мы бы их боялись, если бы не наш общий знакомый обаятельный балагур Валид в цветастом берете, лихо сдвинутом набекрень.

Малик фотографировал нас по одной и всех вместе и сам приносил наряды. Мне они были велики, пришлось прихватывать платья сзади прищепками. Баскетболистки- африканки в раздевалке грозились размазать щуплого Малика на прожекторе, если он только посмеет посягнуть на их прелести.

Я прошла отбор, и мне назначили фотосессию; нарядили в открытое лиловое платье и пригласили визажиста Рагу. Он открыл ящик с огромным количеством не однажды использованных теней, румян, помад и других красок. Лучше было не смотреть на эту бывалую хаотичную палитру.

– Она очень светлая! – пожаловался Рагу Малику.

– Белая как мрамор! – подтвердил фотограф.

Вот сюрприз! В родной России меня считали смуглянкой и старались выяснить что‑нибудь о "нерусских" корнях. Может, татарка? Может, еврейка или цыганка? А тут я – Снегурочка. Чудеса!

– Мы поджелтим, – утешил Рагу, накладывая грим.

– Все в ваших руках, – вздохнула я.

Он намазал мне нос с боков темно– коричневой краской.

– Это еще зачем?! – всполошилась я.

– Так контур будет резче, – пояснил мастер.

На посмуглевшем лице мне навели брови, которые в обычной жизни я никогда не красила. Потом Рагу взялся за украшение глаз.

– Надо обвести, потерпи, не закрывай.

Ой, мамочка моя, не ведала я прежде такой пытки. Он обводил мне очи тонкой кисточкой с жидкой тушью по внутреннему ободку, там, откуда растут ресницы. Я плакала от боли.

– Какие чувствительные глаза! – удивился Рагу. – Но посмотри, как красиво получилось! Теперь второй глаз.

Я покорилась. Мне интересно было, что вытворял с моим лицом художник. Многие женщины ежедневно подвергают себя такой процедуре. Сколько же нужно терпения и любви к искусству!

– Дивно! Божественно! Классическая красота. Какой нос! Какие плечи! Античная статуя!

Конечно, мне нравилось фотографироваться. Я прекрасно понимала Фатиму. Даже Снежная Королева растаяла бы от щедрых комплиментов творцов индийской рекламы.

Я не стала смывать макияж в студии. Прокачусь по ночному городу, как царица Нефертити в лихой колеснице! Рикша поглядывал на меня в зеркало, наверное, был сражен наповал египетской желтизной. Явилась домой во всей красе.

– Что с тобой сделали? – воскликнули персы. – Откуда ты пришла? С работы? Это где же ты устроилась?

А так хотелось похвастаться! Разочарованная я побрела в душ для омовения.

Зато заработанных денег хватило мне на целый месяц беззаботной жизни на Гоа.

Любопытно было бы посмотреть на календарь. Идея дизайнера с самого начала не показалась мне гениальной. На каждой картинке непременно должна была присутствовать катушка ниток. У некоторых моделей катушка была вместо стула, у других – вместо сумки или платья, а у меня – вместо шляпы. Портрет дамы с катушкой на голове. Что ж, может быть, это кого-то позабавит или даже развеселит. Девушка агент сказала, что мои фотографии получились очень удачными, поэтому снимки использовали в календаре дважды. Я спросила, заплатят ли мне в этом случае в два раза больше. Девушка мило улыбнулась и сменила тему.

В другой раз нас с Жанной пригласили сняться в видеоклипе для новой песни группы Bombey Vikings "Kya Surat Hai" (что в переводе с хинди значит "Что за лицо!").

https://www.youtube.com/watch?v=h6g9EoxKAdw

Вся песня на английском, и только припев на хинди. Веселая песенка советую посмотреть клип.

В клипе высокая, легко одетая индийская девушка идет по улице. За ней, выдерживая некоторую дистанцию, вышагивает певец и всячески нахваливает красавицу.

Это очень близкая к реальной жизни песня. Именно так и поступают индийцы брачного возраста.

Восхищение певца передается всем прохожим на улице. Припев: "Что за лицо!" – подхватывают красильщики, разносчики пиццы, дамы в сари и так далее. В каждой группе – три человека. Мы играли иностранок, которые едут в моторикше и тоже поют этот припев. Третью девушку – иностранку мы увидели в день съемок. Всем выдали яркие одинаковые костюмы из хлопка, которые индийцы шьют в огромных количествах для европейских туристов.

Оказалось, что эта девушка тоже русская и зовут ее Аня.

Аня рассказала нам, что в Бангалоре живет уже год. Не работает. Вышла замуж за португальца, а у него хороший бизнес, денег хватает. Знакомый предложил ей роль в клипе, она согласилась. Мы решили подружиться, и она оставила нам визитку мужа. Имя для португальца у него было странное – Ганеш Гомос. Ну а если судить по фамилии, то к португальцам можно смело относить большинство гоанцев. Позже выяснилось, что муж Ани все-таки индиец, хотя и вполне раскрепощенный. Жену – сибирскую красавицу, он нашел по Интернету. В разговорах он постоянно жалел русских девушек, потому что они такие красивые, но бедные, и не могут себе ничего позволить (что при такой красоте несправедливо и невероятно, но факт!) А в остальном, он был неплохой и компанейский парень. Почему Аня решила, что быть замужем за португальцем солиднее, чем за индийцем, мы уж спрашивать не стали.

В веселых и пестрых костюмах забрались в моторикшу. По команде режиссера и под радостные звуки припева нам вменялось в обязанность легко пританцовывать. У меня никак не получалось двигаться синхронно с другими. Перепробовав разные варианты движений в моторикше, режиссер в конце концов усадил меня между Аней и Жанной, и мне оставалось только подчиняться их тычкам и подсказкам.

За два рабочих дня клип отсняли. Он получился ярким, светлым, незамысловатым и повышающим настроение. По музыкальным каналам его стали прокручивать каждый день.

Портфолио

И вот мы с Фатимой отправляемся к фотографу Судипу Гурту, спокойному и достойному мужчине, не такому ловеласу как Вазим Хан. Кстати, Фатима утверждает, что Вазим в нее по‑настоящему влюблен. Они могут разговаривать часами. Вазим женат, но вот печаль, они с женой такие разные люди, что им просто не о чем поговорить. С Пуйей, признается Фати, круг тем тоже довольно узок: клиника, медицина, еда. Эта его неизменная майка и непрошибаемое спокойствие тоже слегка бесят. Нет, нет, она ничего дурного не имеет в виду. Просто ей очень интересно с Вазимом. Он едет на Шри Ланку и зовет ее с собой работать. Море. Пятизвездочные гостиницы, новые фотосессии… Она говорила об этом Пуйе, он не в восторге, но не хочет ничего ей запрещать. Соблазн велик, но она чувствует себя не очень комфортно. Вазим романтически настроен, она ни за что не простит себе возможных последствий, ведь Пуйя – ее судьба.

Судип Гурту живет в просторной квартире в самом центре города, можно сказать, на MG Road, здесь же находится его студия.

– Вообще–то я редко фотографирую людей, – говорит он, – я снимаю здания, интерьеры, машины, а чаще всего, еду. Ну, если вы очень настаиваете…

"Спасибо тебе, милочка", – посылаю я Фатику мысленный привет.

Судип соглашается сделать портфолио всего за четыре тысячи рупий. В назначенный день мы приглашаем Рагу, и он подвергает меня уже известной и ожидаемой пытке. По совету Фатимы я фотографируюсь и в индийских, и в европейских нарядах.

Судип делает миллион фотографий, но остается недоволен ими.

– Макияж резковат, – заявляет он. – Давай лучше позовем Зарину.

Зарина мастерит из меня болливудскую кинозвезду: розово‑персиковую куколку с дутыми губками и наклеенными ресницами.

– Фу! – морщится Судип. – Это как‑то слащаво, совершенно безвкусно.

Для фотосессии на улице не приглашаем визажиста. Пусть все будет естественно. Дождавшись благоприятной погоды, едем в элитный загородный клуб верховой езды.

«Там замечательные лошади, все породистые, победители скачек. Ты и красивая лошадь – должно получиться неплохо».

Хозяйка клуба, итальянка, выделяет нам фотогеничного жеребца, и мы отводим его на полянку. Я пытаюсь обнять коня и принимаю вокруг своего "фона" различные позы. Мягкий свет, лазурное небо, плетеные изгороди, радующая глаз, напитанная солнцем зелень, блестящий конь – все как будто с импрессионистских пейзажей. Благодать.…

Вот только это породистое животное постоянно плюется. Мы диву даемся, сколько у него накопилось слюны. У меня сложная задача: надо выглядеть расслабленно и естественно и следить, куда плюнет конь в следующий раз, чтобы успеть увернуться.

Рассматривая полученную серию фотографий, Судип снова вздыхает, повергая меня в уныние.

– Понимаешь, модель на фотографии должна быть привлекательнее, чем в реальной жизни. А с твоими фотографиями так не выходит. Мне, как художнику, обидно.

Но фотографий у нас тонны, не выбрать что‑нибудь просто невозможно.

– Вот видишь! – восклицает Фатима, – Вазим никогда бы не потратил столько пленок и времени. Это верно, Судипу мое портфолио обошлось в большую сумму, чем я заплатила.

Между тем, в модельной карьере Фатимы наступил кризис. Наверное, долгие задушевные беседы перестали удовлетворять Вазима, и ему захотелось большего. Фатима, верная супружескому долгу, была вынуждена отказать фотографу.

– Я никогда не забуду, как он смотрел на меня, – переживала она, вспоминая сцену объяснения, – в этих глазах было столько боли! Но что я могла поделать?

А мы с Судипом стали ездить в модельные агентства и в гости к его друзьям, а чаще, подругам: дизайнерам, хореографам и прочим творческим личностям. Судип считал, что меня надо представить нужным людям, но мое появление лишь всколыхнуло ревность у знакомых женщин Судипа.

– Зачем он тебе нужен? – удивлялись они. – С него же песок сыпется!

Каждая из них справедливо считала себя более подходящей парой для холостяка с аристократическими замашками.

С Судипом было просто и интересно общаться. Гурман, прежде всего, даже больше, чем художник, он любил обедать в хороших ресторанах и постоянно выискивал в Бангалоре местечки, где вкусно и оригинально кормят. Если Судип приглашал в ресторан, можно было ехать, не опасаясь романтических вздохов, горячих взглядов, двусмысленных или прямых предложений. С ним легко было говорить на любые темы: рассказывать о традициях своей страны или сплетничать о его коллегах по ремеслу. Он остался в памяти добрым знакомым, одним из тех, кто представлял Индию с лучшей стороны.

Чтобы сняться в следующей рекламе, пришлось пройти отбор. В агентстве у Мобины "Showboat" собралось около тридцати молодых мужчин и женщин – иностранцев. Мы сидели на диванчиках, подпирали стенку или бродили вокруг крыльца и очень волновались. В комнату, где проходили пробы, пропускали по одному. Дошла очередь и до меня. Режиссер пригласил меня занять место на стуле напротив камеры, и она хищно подмигнула темным глазом. Я сразу почувствовала себя одинокой и несчастной, хотелось быстрее уйти из этой прокуренной комнаты.

– Задача простая, – объяснил режиссер. – Вас пригласили в гости к сослуживцу, вы сидите за обеденным столом и разговариваете с хозяином дома. Повернитесь вон в ту сторону. Видите настольную лампу? Представьте, что это хозяин дома. Начинайте разговаривать, задавать ему вопросы. Расслабьтесь.

Хорошенькое дело. Легко ли в здравом уме и трезвой памяти разговаривать с лампой? И тут меня осенило:

– А можно говорить с лампой на русском языке?

– Да хоть на хорватском, – пожал плечами режиссер.

И понеслось. Напряженность растаяла. Это же настоящее удовольствие поговорить с лампой на языке, незнакомом для посторонних. У нас сразу нашлось несколько тем, и мы так разговорились, что прощаться было трудно.

На следующий день мне позвонили и сообщили, что я прошла пробы, а, значит, оказалась одной из лучших собеседниц лампы!

В день съемок я приехала в назначенное время к двухэтажному особняку, где должно было развернуться действо. Все герои будущего ролика: три высоких, под два метра, парня и худенькая девушка моего роста, – были в сборе. Первым подошел знакомиться голубоглазый финн, лет тридцати пяти, с печальным лицом и волосами, стянутыми в хвост. В Бангалоре он, на пару с индийцем, владел магазином компакт‑дисков, а в качестве хобби записывал альбомы с музыкой собственного сочинения. Как выяснилось позже, он сильно переживал разлад со своей девушкой и накатившее одиночество. Прежде финн жил на квартире у девушки, а теперь был вынужден ночевать в магазине.

Другой коллега по будущему рекламному ролику, Франц, был родом из Словении. Он сбежал из дома в юности: Индия всегда его манила. В Бомбее поступил в колледж и окончил филологический факультет; потом увлекся йогой, достиг определенных высот и теперь, в двадцать восемь лет, сам обучал йоге желающих за довольно высокую плату. Любопытно было слушать, когда он говорил по‑словенски, все было понятно, а звучало весело.

Двадцатилетний Натан, из Америки, выглядел, как настоящий герой молодежного фильма: эдакий румяный красавчик, блондин, с правильными чертами лица, загорелой кожей и ясными синими глазами. Двухметровый атлет – просто загляденье. Его отец работал в Индии, и Натан какое–то время учился в индийской школе. Потом поступил в колледж в Лондоне, а теперь приехал в Бангалор на стажировку, собирать материал для какого‑то исследования.

Ответив на энергичные рукопожатия и радостные приветствия молодых мужчин, я, наконец, познакомилась с Эммой. Она приехала в Индию давно, лет семь назад, здесь работал ее муж и родился сын. Эмма, как и Франц, преподавала йогу.

Ролик на этот раз снимался не для индийского проката, а для показа в Канаде и США. Рекламировать мы должны были рис сорта басмати, длиннозернистый, с сильным ароматом. Режиссер замахнулся на настоящий короткометражный фильм.

По сценарию, в Канаде, в преуспевающей фирме, работает индиец, который, получив повышение по службе, приглашает коллег домой, чтобы отметить радостное событие. Ему хочется выглядеть современным и европеизированным. Перед приходом гостей он прячет все индийские вещи, которые напоминают ему о родине: картины, талисманы и даже диски с музыкой. Гости приходят, обмениваются приветствиями, непринужденно общаются. Жена индийца готовит еду в кухне. Один за другим гости, вдыхая божественный запах басмати риса, устремляются к ней и не возвращаются. В конце концов, хозяин, оставшись один, беспокоится, куда же все подевались, и тоже направляется в кухню. Там он наблюдает веселое представление. Варится и благоухает рис, жена играет на ситаре, традиционном индийском инструменте, а довольные гости нюхают индийские приправы и подыгрывают ей, кто на ложках, кто на бутылках, кто на тарелках. Они в восторге от индийской музыки и кухни. В следующем эпизоде все собираются в гостиной, пьют вино, едят рис и тают от блаженства.

Вот такой ролик. Предполагалось, что после его показа басмати рис будут сметать с прилавков канадских и американских магазинов.

Первый день мы гуляли по дому и разглядывали любезно предоставленные хозяевами апартаменты для съемки. После стандартных советских квартир‑коробочек просторы чужих жилищ несколько обескураживают. Все эти квадратные километры жилой площади были заставлены, увешены, завалены декоративными безделушками. В доме была библиотека, бильярдная, внутренний дворик для барбекю и бассейн. Наша индийская семья, по‑видимому, жила в Канаде совсем неплохо.

Потом мы переместились в обеденную залу. На столе дымилось блюдо с горячим рисом басмати и стояли тонкие бокалы с вином. Хозяйка накладывала рис в тарелки, а мы должны были пробовать его и впадать в нирвану. Задача режиссера заключалась в том, чтобы снять наши восхищенные лица крупным планом. «Ничего сложного, – думала я, – это, действительно, вкусный рис».

Первым, по сценарию, попробовал длинные зернышки финн. Он зачерпнул полную ложку риса и с вежливой улыбкой отправил в рот. Тут с ним случилось что‑то странное. Губы плотно сжались, шея напряглась, лицевые мышцы силились удержать улыбку, но она скорее была вымученной, чем блаженной.

– Да ты, кажется, не любитель риса, парень? – участливо поинтересовался Франц.

– Моя жена плохо готовит? – испугался индиец.

– Да он же финн! Он не умеет играть, – заявил не слишком тактичный Натан. – Давайте я попробую.

Финн сделал предупреждающий знак рукой.

– Что случилось, бедняжка? – спросила Эмма.

– Рис… рис, – наконец–то, сглотнул, не пережевывая, финн, – он сырой.

– Рис сырой? – возмутились мы и посмотрели на режиссера.

– Конечно, сырой, – подтвердил он. – А как прикажете снимать его, чтобы он смотрелся рисинка к рисинке? Не надо хватать его ложками, берите чуть‑чуть, тогда легче будет изобразить удовольствие!

Эту сцену мы снимали долго. За столом воцарилось нездоровое веселье. Стоило одному из нас взять в рот твердый сырой басмати и воскликнуть: "О, как это вкусно!" – как все остальные падали на стол от хохота. В конце концов, выяснилось, что лучше всех ест сырой рис все‑таки финн.

На следующий день мы снова встретились, но уже в другом богатом доме, где предстояло снимать сцену в кухне. Она показалась заказчику уютнее, чем прежняя.

Второй дом был еще больше и краше. Индийскую девушку долго и безуспешно учили играть на ситаре. Ситар она держала в руках впервые в жизни, и ее игра раздражала музыкально одаренного финна; но остальным, не таким одаренным, было очень весело. Мне дали простой инструмент – колотушку, надо было бить ей в такт музыке по доске.

В перерывах между съемками мы выходили позагорать во двор. Натан ходил на руках по траве, вертел колесо и сальто, развлекая публику. Наблюдая за его выкрутасами, Франц достал пачку фотографий. На каждом снимке он был запечатлен в какой‑нибудь мудреной позе; трудно было разобраться, где заблудились и как перестроились между собой части его тела.

– Йога очень хороша для секса! – гордо объявил Франц.

– Смотря для кого, – прыснула я. – Не всякая партнерша может скрутиться в такой узел.

Эмма, Франц и финн завели разговор о гороскопах и выборе сексуальных партнеров, а потом спорили о том, какой знак сексуальнее. Каждый стремился доказать свою правоту, ссылаясь на богатый личный опыт. Не углубляясь в исследования, кто же все‑таки самый страстный, львы‑рыбы или девы‑тельцы, мы с Натаном играли в Baywatch, вытаскивая из бассейна тонущих насекомых, и ловили кузнечиков.

Первым делом самолеты

Готовился к выпуску рекламный журнал о новом медицинском оборудовании для операционных. Мне предложили изображать медсестру. Я обрадовалась, встретив в день съемок йога Франца.

– Мне доверили роль врача, - похвастался Франц. – Я круче тебя.

Он рассказал, что для этого проекта вчера фотографировали его знакомую из Германии, бывшую балерину Яну.

– Ее профессиональные качества очень пригодились на операционном столе. Яну, назначенную пациенткой, заставляли принимать нелепые позы и держать паузу, пока оператор не отснимет все, что нужно. На что Яна была неутомима, но и та устала.

Какая удача, что я просто медсестра.

Съемки все откладывались, и мы с Францем целый день болтались по городу в ожидании, когда же мы им понадобимся. Он оказался вегетарианцем, как и положено правильному йогу. А я - хищница, окончательно рассталась с мечтой о самосовершенствовании с помощью асан и медитации. Франц заметил, что он не такой уж продвинутый вегетарианец, вот Яна – это да, не ест ничего кроме орехов и фруктов, но всегда бодрая и здоровая.

Съемки начались вечером и затянулись на пол ночи. Макияж мне на этот раз делал какой-то рядовой не прославленный визажист. Франц сказал, что я похожа на медсестру-убийцу, или медсестру-привидение из фильмов ужасов. У меня был ярко красный рот и темные круги под глазами от недосыпу. В остальном, shooting был замечательный. Сначала я толкала "навороченную" тележку с непонятными электрическими приборами, вернее делала вид, что качу ее. Груз был тяжелым, и тележку поставили на тормоза, чтобы не задавила съемочную группу.

Потом мы с Францем делали операцию. На стол никто не хотел ложиться, но под давлением режиссера под нож полез сам продюсер. Его раздели и пристегнули ремнями, а мы с Францем получили настоящие хирургические инструменты. Франц поинтересовался у пациента, что его беспокоит, и не надо ли ему вырезать что-нибудь лишнее. Потом мы вспомнили анекдот про хирурга, который режет пациента снова и снова и сокрушается: "Ах, опять ничего не получилось"!

Продюсер попискивал, чтобы мы не слишком увлекались, а то он нам ничего не заплатит.

– Еще как заплатишь! – угрожающе хватались мы за скальпели.

– Щас, общий наркоз сделаю, – предупреждал Франц.

– О чем вы говорите, о чем вы говорите? – волновался продюсер, когда мы с Францем переходили на русско-словенскую речь. Доктор с медсестрой друг друга стоили, наши кровожадные мысли вслух собрали вокруг съемочной площадки кучу зрителей, и режиссер не торопился завершать съемку. Глубокой ночью всех развезли по домам.

После этого наступило затишье в рекламном бизнесе, пока однажды не зашел к нам в гости Монтель, парень из Кении. Он был настолько темным, что на фотографиях получался невидимым. Между собой мы называли его "Синим". Как-то раз другие африканцы, вслушиваясь в наш разговор, спросили, что значит это слово. Когда мы им объяснили, они расхохотались. Выяснилось, что на своем языке они зовут Монтеля точно также. Кроме кожи редкого цвета индиго у Монтеля была отличная фигура и внушительный рост; через какое‑то время он стал звездой на подиуме. Парень был в восторге от шоу, внимания, компании длинноногих красавиц и еще оттого, что моделям дают бесплатно минеральную воду и софт‑дринки, а иногда дарят одежду от дизайнеров! Очень скоро ни о чем, кроме шоу, он уже не мог разговаривать.

Выяснив, что я тоже как‑то задействована в модельном бизнесе, он рассказал, что встретил фотографа, который делает фотографии для модного глянцевого журнала, и предложил меня с ним познакомить. В тот же день мы пошли с ним в кафе CoffeeDay, где он представил меня Гаутаму Пури. Гаутам посмотрел мои фотографии и сразу воспылал желанием со мной работать.

Но все оказалось не так радужно, как описывал Монтель. Гаутам только собирался послать свои фотографии на конкурс и очень надеялся, что их выберут. Тогда можно было бы заключить с журналом очень выгодный контракт. Так мы попались на удочку к фотографу‑любителю, и началось самое нелепое в моей жизни знакомство.

Гаутам Пури не был хищным воротилой модельного бизнеса. Он происходил из обыкновенной индийской семьи среднего достатка. Его родители владели рестораном, но самым простым; там готовились недорогие блюда индийской кухни: доса, сабзи, чатни, идли‑вада, самосы. Сама фамилия Пури – «съедобная», вроде наших Пирожковых или Пончиковых, если сравнить с русскими вариантами. Пури – это мучные жареные изделия без начинки, которые едят, обмакивая в соус. Сердце Гаутама к семейному бизнесу не лежало. Он мечтал быть художником, философом, поэтом, артистом, хотел добиться известности и славы. А самой заветной его мечтой было написать сценарий.

И вот этот романтически настроенный молодой фотограф решил за мной поухаживать. Я тяжело переношу знаки внимания и покушение на свою личную жизнь от людей, которые не вызывают встречной симпатии, теплого чувства взаимопонимания и притяжения. Вместо того, чтобы пофлиртовать, подразнить парня, выжать из него всю возможную выгоду, наплести что‑нибудь вроде: "Ах, я сама не могу разобраться в своих чувствах", я ему честно сказала:

– Извини, дорогой, но у нас с тобой ничего не получится. Я никогда не смогу тебя полюбить, поверь мне, я это знаю!

Скукотища, в общем.

Гаутам меня выслушал, расстроился, но виду не подал.

– Я понимаю, – сказал он, – но ты мне нравишься не только как девушка, я вижу в тебе перспективную модель с большим будущим, поверь мне! Разреши с тобой встречаться, фотографировать, я буду полезен тебе как друг, у меня много знакомых в шоу бизнесе. – Гаутам все‑таки надеялся когда‑нибудь добиться моей благосклонности.

У него не было собственной студии, но иногда его приятель разрешал ему работать в своей. Первую фотосессию мы сделали ночью. Весь день мой поклонник звонил и говорил, что не успевает завершить какие‑то дела, но я подозревала, что студия друга освободится только поздно вечером. У меня уже не осталось никакого желания фотографироваться. Еще и зеркала в студии не оказалось! На снимках я получилась злой, какой и была на самом деле. Гаутам зачем‑то оконтурил фотографии черными полосами, и получилась злющая модель в траурной рамке.

Гаутам пытался тронуть мое сердце разными путями. После какой‑нибудь встречи со знакомыми по шоу бизнесу, вместо того чтобы везти меня домой, он вылетал на шоссе, ведущее в аэропорт. Я понимала, что он хотел подольше со мной покататься. Было досадно.

«Погоди, – останавливал он мои возражения, – хочу показать тебе одно место. Это рядом с взлетной полосой. Самолеты с ревом проносятся прямо у тебя над головой. Ты будешь в восторге! Такое не забывается!» – Может, он думал, что в состоянии восторга я кинусь ему на шею? Машина останавливалась у ограды взлетного поля, и Гаутам тщетно ждал самолета, пока я не начинала хныкать и проситься домой. Самолеты никогда не взлетали. Они были со мной заодно.

Гаутам приносил ко мне домой папки с афоризмами и стихами и клялся, что сам их сочинил. Все эти творения были аккуратно напечатаны и разложены по прозрачным файлам. Афоризмы были неплохи, стихи оставляли желать лучшего. Каждое посещение моего дома стоило Гаутаму немалой выдержки. К тому времени персы разъехались кто куда, я училась в университете и переехала в домик, расположенный неподалеку от университетского городка, в тихом пригороде Нагарбави. Жанна осталась жить в центре города.

Квартиру мы снимали с девушкой из Таджикистана, Мамлакатой, которую все звали сокращенным именем Мамла. У Мамлы была поразительная способность доводить молодых людей до белого каления. Ее бойкий язык выводил из себя даже самых вежливых и сдержанных юношей. Некоторые перлы ее речи надо было записывать, и сейчас мне жаль, что я этого не делала. Мамла вызывала противоречивые эмоции. Разговаривать с ней молодым людям было интересно, она подробно выспрашивала все об их мыслях, делах и образе жизни, свободно проникая в те сферы, которые в светских беседах обычно не затрагивают. Она могла серьезно поговорить по душам, дать дельный совет или добросовестно выслушать и постараться понять чужие мнения. Но, тут же, без предупреждения, могла выплеснуть на своего расслабившегося собеседника такой шквал дерзостей, что он начинал сожалеть о том, что явился на этот свет. О том, как Мамла торговалась с продавцами на рынках и в магазинах, можно было бы написать отдельную книгу. По‑моему, торговцы отдавали ей свой товар почти даром, просто под впечатлением необыкновенного искусства общения.

Гаутам Пури стал одной из любимых жертв Мамлы.

– Здравствуй, дорогой друг наш, Гаутам! – восклицала Мамлакатой, едва фотограф переступал порог нашей комнаты. – Что ты нам принес сегодня? Где же сладости? Где кир и гулаб‑джамун?

– Тебе, Мамла, я ничего не принес, потому что ты вредная, – хорохорился Гаутам.

– Какой ты жмот! – брови Мамлы картинно взлетали вверх. – У тебя целый ресторан, где весь день готовят гулаб‑джамун, а ты не взял для Мамлы даже маленькой коробочки сладкого?

– Это не мой ресторан! – отпирался Гаутам. – У меня нет ресторана. И никогда не будет!

– Бедная, бедная твоя жена! – не отставала Мамла. – Бедные твои десять детей!

– Почему это моя жена будет бедной? – не соглашался Гаутам.

– Муж не может работать! – объясняла Мамла. – Муж может только думать. Ты представь себе, кушать нечего, жена спрашивает: "Милый, чем мне кормить твоих детей?" Дети просят: "Папа, папа! Дай нам еды!" – А ты отмахиваешься от них: "Прочь! Мне некогда! Я пишу сценарий!" – Дети плачут, жена плачет, они умирают от голода… А ты пишешь сценарий. И не стыдно тебе? Кристина, не выходи за него замуж.

– Что ты придумываешь, Мамла?! – обижался Гаутам. – Я буду известным фотографом и добьюсь славы и денег! И когда ты придешь ко мне с протянутой рукой, я припомню, как ты надо мной измывалась!

Долго он эти беседы не выдерживал, прощался и уезжал.

На свой день рождения Гаутам пригласил меня, Жанну, Мамлу и Инну, еще одну нашу подругу, на ужин в ресторане пятизвездочного отеля. В группу поддержки он взял с собой трех друзей. Практика в Индии распространенная. Индийские девушки, как правило, идут на свидание с молодым человеком вместе со своими подругами, чтобы воздыхатель, да и все другие люди, не подумали чего‑нибудь неприличного. Едва ли какой-нибудь русский кавалер обрадовался бы, увидев свою возлюбленную в компании трех-четырех подружек, которые воспринимают, как само собой разумеющееся, что их счет он будет оплачивать сам. Индийские парни знают, что девушки ходят стаями, и берут в противовес своих приятелей, чтобы не было слишком обидно.

Гаутам, конечно, с выбором отеля погорячился. Велико было искушение посидеть в дорогой обстановке, в окружении красивых иностранок. Перед кем там было рисоваться, непонятно. Грустно было смотреть на мальчишек – друзей Гаутама, которые пили бесплатную воду.

– Мы не голодны, – заверяли они нас.

– Ну, уж дудки, – отказалась играть в эту игру Инна, – я хочу есть!

– Надо было думать, прежде чем звать нас, – согласилась с ней Жанна.

Шведский стол нам понравился, в результате, все девушки наелись всласть, а молодые люди напились воды. День рождения получился несуразный, как и сам именинник. После ресторана все, конечно, поехали на летное поле и ждали шоу загадочных самолетов. Но они опять не прилетели.

– Ты должна мне помочь! Я вижу эту фотографию во сне. Яркие и сочные ягоды клубники на твоем белом животе. Чего тебе стоит? Ради искусства. Я столько для тебя делаю! Ну, пожалуйста!!!

Гаутам вдохновлен очередной бредовой идеей, он чуть не плачет и вот‑вот упадет на колени.

– Ладно, – вздыхаю я, – но потом я съем всю клубнику.

Мы идем в магазин, но, увы, клубники там нет. Гаутам хищно обводит глазами прилавок с манящими фруктами.

– Пусть это будет виноград! – решает он.

– Может, арбуз? – усмехаюсь я.

– Не издевайся.

Я чувствую себя полной идиоткой с гроздьями винограда, выложенными на моем животе. Одна радость – съесть после сеанса этот красивый заморский фрукт. Довольный фотограф уносится проявлять пленку.

– Ну, как? – спрашиваю у него на следующий день.

– Ужас, – Гаутам выглядит подавленным, – сама посмотри.

Что изображено на фотографии, без объяснения не поймешь. Больше всего это похоже на гладких черных жуков, которые расползлись по странной белой поверхности. Я безжалостно хохочу. Фотографировать еду Гаутаму надо поучиться у Судипа.

Рядом с домом Гаутама был симпатичный светлый лесок. Мы запланировали сделать фотосессию в ярких солнечных тонах в этом лесу и на черепичной крыше его дома. Я познакомилась с родителями Гаутама и с его бывшей девушкой, которая решила обновить свое портфолио. Назавтра мы все должны были снова встретиться и начать работу. Потом фотограф подвез меня к дому Жанны и попытался поцеловать на прощание. Я ловко отбросила его назад.

– Что случилось? – возмутился он.

– Что?! – я покраснела от гнева. – Ты мне не бойфренд и не лезь с поцелуями!

Мы расстались недовольные друг другом. Вскоре я получила сообщение на пейджер:

"Знаю, что я тебе не бойфренд. И не нужно мне об этом напоминать!" Без комментариев. Девчонки смеялись надо мной и моим горе-женихом.

– Говорила я тебе, Кристик, не делай доброе лицо – люди потянутся, – ехидничала Инна.

Вдогонку за первым сообщением прилетело второе: " Куда же ушла вся теплота?"

А была ли она?!

Наконец, завершающий аккорд: "Никаких съемок завтра не будет! Я отказываюсь делать твое портфолио."

Ну, и ладно. Не очень-то и хотелось.

Через часок другой Гаутам все-таки передумал, пришло сообщение о том, что он погорячился и просит прощения. На следующий день съемки состоялись, как и было запланировано, мы не вспоминали о размолвке.

Вскоре Гаутам уехал в Бомбей. Какое счастье! Он всегда мечтал об этом. Гаутам считал Бангалор провинциальным городом, недостаточно большим и современным для осуществления его грандиозных замыслов. Другое дело, Бомбей‑Мумбай, город соблазнов, город бандитов и художников, город искателей приключений! Гаутам чувствовал, что там его талант найдет немедленное признание. Он взял с собой мои фотографии и обещал прославить на весь Бомбей. "Не удивляйся, – говорил он, – если тебя завалят предложениями престижной работы; в модельных агентствах Бомбея народ разбирается, что к чему! Это только в Бангалоре все куплено".

Предложений от бомбейских агентств мне не поступало, зато Гаутам просто заваливал сообщениями. Он был в восторге от города. Пятеро таких же творческих, как он, личностей сняли квартиру и упивались богемной жизнью: изучали ночную жизнь, караулили знаменитостей, питались кое‑как, носились со своими идеями. Гаутам приглашал меня приехать к ним в Бомбей, где меня, несомненно, ждал фурор, но я скромно отнекивалась. Он желал мне доброго утра и славного полдника и посвящал стихи, от которых мне хотелось влезть на самую высокую пальму.

Наконец, я решила, что мои мучения ничем не оправданы и написала ему электронное письмо, в котором по‑дружески рассказала, что влюбилась, выхожу замуж и уезжаю в Америку. Это должно было его добить, Мумбай Мумбаем, а вот Америка… Если уж искать славы, то сразу в Голливуде.

Гаутам вернулся в Бангалор через месяц или два, когда кончились деньги. Он примчался к нам домой, где электронная версия об американском женихе была подтверждена устно, и даже фотография его предъявлена. Я объяснила Гаутаму, что жених сейчас, к сожалению, в Америке, но мы переписываемся, звоним друг другу каждый день, мы без ума друг от друга.

«О, счастливец!» – разрыдался Гаутам и сказал, что он хотел бы со мной объясниться. С тяжелым сердцем я села к нему в машину, и он повез меня на свое любимое летное поле. Он горестно вопрошал, как же так получилось, что стоило ему уехать, как я сразу повстречала кого‑то другого, а ведь он был уверен, что мы с ним предназначены друг для друга. Я возразила и напомнила, что всегда утверждала обратное.

– Как я ошибся! Как жестоко ошибся! – сокрушался Гаутам, – только сейчас открылась мне вся правда…

– Ты просто не хотел ее слышать, – пожала я плечами.

В эту последнюю встречу, один за другим, над нами пролетели три самолета. Больше мой пейджер не пищал: "Доброе утро".

Надеюсь, Гаутаму удалось стать хорошим фотографом или сценаристом, но я об этом никогда не узнаю.

Вот Бог. Руками не трогать

Еще в России мы не раз слышали об экстравагантном индийском гуру, который лечит людей пеплом, одаривает приглянувшихся ему просителей золотыми перстнями и часами, перемещает людей в пространстве и даже изменяет человеческие судьбы. Пепел, кольца и часы появляются в ладонях гуру спонтанно из воздуха. Мировая слава чудотворца не дает спокойно жить завистливым фокусникам. Способных кудесников много, но никого из них не почитают как Бога.

Ашрамы Саи Бабы есть не только в Индии, но и в Америке, Европе, Южной Африке. В самых отдаленных уголках планеты живут люди, которые бережно хранят фотографии Саи Бабы и мешочки с пеплом. У него порядка пятидесяти миллионов последователей. Если вы увидите изображение индийского дедули с широкой улыбкой и роскошной прической в стиле афро, то, скорее всего, это и будет Саи Баба. Одежда его всегда оранжевого цвета. В гости к Саи Бабе ежедневно приезжают сотни, а иногда и тысячи людей. И он не разочаровывает свою паству, постоянно выдумывая штучки, заставляющие людей благоговейно вздыхать: «Вот это, да!» – и пересказывать друг другу истории об удивительных деяниях Саи Бабы.

Однажды к Бабе на интервью попал гражданин из Австралии.

– У тебя дома серьезно заболела жена, – сказал Саи Баба, едва взглянув на посетителя. – Надо срочно возвращаться.

– Конечно, – пролепетал парень, – я сегодня же закажу билет…

– Ты не успеешь, – нахмурился Саи Баба и начертал в воздухе дверь, – иди сейчас!

Взволнованный австралиец машинально принял из рук Саи Бабы пепел и шагнул в портал. В ту же секунду он оказался у себя дома, где все было так, как и предрекал Саи Баба. Австралиец вернулся вовремя и вылечил супругу.

В Индии к нашим друзьям приезжали знакомые и родственники из Ирана, которые прямиком отправлялись из Бангалора в Путтапарти – резиденцию гуру (в ста шестидесяти километрах от Бангалора). Возвращались они недели через две с пеплом и впечатлениями.

– Я не знаю, – жалобно вздыхала Хале, – может быть, он святой человек, но когда я его вижу, мне становится так плохо…

– Определенно, он обладает большой силой, – кивал Хамид.

Индийские подруги к Бабе относились отрицательно и, не задумываясь, называли его шарлатаном, извращенцем и негодяем, по которому тюрьма плачет.

– Это белые сделали из него гуру! – возмущались они.

Споры вокруг личности Саи Бабы до сих пор не утихают. Одни присваивают ему статус Господа всех миров и верят, что в нем воплотился Мессия. Другие признают в нем лекаря и славят его добрые деяния. На пожертвования ашраму построены современные больницы, кардиологический центр в Бангалоре, институты, школы, планетарий. Саи Баба руководит проектом по снабжению питьевой водой некоторых деревень в Андхра‑Прадеше. А третьи обвиняют Саи Бабу в сексуальных злоупотреблениях, убийствах и поддельных чудесах.

Я не настаиваю ни на одной из версий и расскажу лишь о том, что мы видели в Путтапарти в 2000 году.

Решение ехать к Саи Бабе было принято внезапно. Как же так? Мы четыре года живем в Бангалоре и ни разу не сподобились посетить самый известный в мире ашрам! Вот и поехали на выходные втроем: Жанна, Мамла и я. Автобусы в Путтапарти ездят часто, и билеты не нужно приобретать заранее.

Архитектурный ансамбль ашрама напоминает вычурно украшенный торт. Знаменитая больница, которую мы видели по дороге в ашрам, несколько ворот и ограда украшены завитушками, цветочками и ангелами в розово‑салатно‑кремовых тонах.

Вдоль дороги – столбы со щитами, на которых написаны высказывания Саи Бабы:

"Мир – это ты сам, поэтому всех люби и всем служи".

"Восстановление и утверждение праведности – вот моя цель, объединение человечества в одну семью – вот моя задача".

Ашрам в Путтапарти называется "Прашанти Нилаям", что означает "Место наивысшего покоя". Он окружен стеной, после девяти вечера ворота закрываются, и в нем остаются только те, кто там живет. На территории ашрама расположены зал Саи Кулвант, где Саи Баба являет себя народу, гостиничные комплексы, столовые, храмы и музей всех религий. "Место наивысшего покоя" напоминает курорт или санаторий с отлаженной и размеренной жизнью, подчиненной строгому расписанию. Гостиницы – девятиэтажные коробки, от которых мы совсем отвыкли в Бангалоре.

По прибытию мы прошли к администратору. Документы и индийскую одежду – шальвар‑камиз, заблаговременно приготовили, как и полагается. Все, кто работает в ашраме, считаются Преданными Саи Бабы. Администратор – дедушка в очках, посмотрел наши паспорта и спросил:

– Расскажите, почему вы решили приехать к нам?

– Просто так. Посмотреть что к чему, – мы не стали скрывать правду. И так зайки: дресс‑код соблюдаем и документы имеются.

– Просто так не бывает, – усмехнулся Преданный. – Это Баба вас позвал.

Мы вздрогнули. Не знаю, кому как, а мне, черный и морщинистый, маленький и пузатый Саи Баба, с копной волос, из‑за которых голова его кажется в три раза больше, чем следует, скорее, напомнил черта, чем Господа. Я бы не хотела, чтобы он меня позвал.

– Ничего, ничего, – увещевал нас Преданный, – располагайтесь, готовьтесь к даршану и не пропускайте пение баджанов. Баджаны – гимны, прославляющие имена и формы Господа.

"Это вряд ли", – синхронно подумали мы с Жанной.

– Еще одно напутствие! – не унимался администратор. – Пожалуйста, не расспрашивайте людей об их впечатлениях, о жизни в ашраме, о Саи Бабе…

– Это еще почему? – удивились мы.

– Вы приехали, чтобы встретиться с Саи Бабой. Для каждого человека это свой уникальный опыт. Саи Баба один знает, чему он может научить вас, и это больше никого не касается. Не тратьте времени на пустые разговоры. Лучше углубитесь в себя, задайте мысленно те вопросы, которые привели вас к Саи Бабе, откройте свое сердце, и вы получите ответ.

Мы поселились в стандартной комнате с тремя кроватями и санузлом. Здесь не было дозволено смотреть телевизор или слушать музыку. Портрет Саи Бабы на стене – единственное развлечение. Не удивительно, что многим паломникам через некоторое время начинает сниться знаменитый гуру. В сновидениях он несет всякую белиберду, которую настроенные на нужную волну люди трактуют, как наставления к дальнейшей жизни.

Цены за проживание в гостинице невысокие. Ашрам построен с размахом: это почти город, даже аэродром при нем есть. За стенами ашрама выросли целые кварталы высотных зданий, где живут люди, не желающие покидать место, облюбованное самим Господом. Рядом с многоэтажками приютились обычные индийские деревни.

В ашраме есть европейская и индийская столовые. Завтрак, обед и ужин подаются в определенные часы. Блюда можно выбирать – шведский стол. Меню строго вегетарианское. За еду надо платить, но стоит все очень дешево. Обширные залы поделены на две половины с отдельными входами для мужчин и женщин. Даже в очереди они не могут постоять вместе, только переглядываются на расстоянии. Выбранную еду накладывают на тарелки Преданные. Остается только расплатиться в кассе и сесть за стол.

Если тебя случайно задевают, вместо привычного "извините" говорят "Саи Рам". На вопросы могут и не ответить, скажут универсальное "Саи Рам" и отодвинутся. "Саи Рам" означает и "привет", и "как дела", и "спасибо", и "простите", и "до свидания". "Саи Рам" значит "Саи Бог".

– Я скоро сойду с ума! – завопила Жанна. – Тут все закодированные. Мне душно! Тесно! Страшно! Почему нельзя разговаривать в полный голос? Слушать музыку? Носить джинсы? Фотографироваться?!!!

Мы вышли из столовой и сели на траву возле дерева. В ашраме очень чисто, зеленые лужайки ухожены, цветы политы: Преданные в белых одеждах следят за порядком.

– Встаньте, пожалуйста, – вежливо, но внятно попросил неведомо откуда возникший Преданный, – здесь нельзя сидеть.

– Почему же? – возмутилась Жанна.

– Это священное дерево. Когда мы хотели его срубить, оно запело: " Саи Рам. Саи Рам", – невозмутимо объяснил Преданный.

Я чуть не прыснула от смеха, взглянув на негодующую Жанну. Мы с Мамлой увели ее поскорее прочь и не позволили избить Преданного.

В первый день на даршан – лицезрение образа божества – мы опоздали и после обеда пошли гулять по Путтапарти. Ашрам окружен торговыми рядами. В каждой лавке есть портрет Саи Бабы, сувениры с изображением святого и диски с записью баджанов. Остальной товар: украшения, шали, ковры, кристаллы, – тот же самый, что и в других местах скопления иностранных туристов.

Поглазев на продавцов‑кашмирцев, мы отправились в музей Саи Бабы "Чайтанья Джоти" – "Пламя сознания".

В музее несколько залов. В первом отделе мы ознакомились с "Исполнившимися пророчествами о пришествии Саи Бабы". На стенах висели плиты с высеченными на них надписями. Плиты следовало рассматривать парами. На первой плите каждой пары выдержки из Библии, Корана и других священных книг – собственно пророчества. Каждая вторая плита пары озаглавлена: "Исполнение пророчества". На них по пунктам разъясняется, почему характеристики Сатья Саи Бабы соответствуют всем признакам ожидаемого спасителя мира. Например, пророчество Мухаммеда о Мехди Мауде гласит:

"У него будет копна волос, лоб большой и выпуклый, на щеке – родинка. Его одежда будет подобна пламени. Цвет лица – иногда желтый подобно золоту, иногда темный, иногда сияющий подобно луне. Его тело будет маленьким, ноги – как у юной девушки… Он будет жить до 95 лет. В последние двадцать лет жизни он будет Царем мира, две трети людей поверят в него…" А рядом с этим пророчеством идут пояснения, в которых детально разбирается внешность Саи Бабы и чуть ли не указывается размер его обуви. Я не знаю, соответствует ли английский перевод текстам оригиналов, не столь важно, и так видно, что все эти объяснения притянуты за уши. Они поражают своей абсурдностью и беспардонностью. Странно, но факт, во всех пророчествах была ссылка на удивительную красоту ожидаемого спасителя. Авторы "исполнений пророчеств" старательно расписывали дивные черты лица и стать Саи Бабы. Не убедили. Но все еще было впереди.

В следующем зале в скульптурных композициях из пластика была представлена история о том, как Саи Бабе пришло откровение, и он осознал свою божественную природу.

Первый раз он явился в Индии, в штате Махараштра, между 1852–1854 годами, как Ширди Саи Баба и был факиром‑мусульманином в полуразрушенной мечети. Ширди Баба говорил, что бог находится в человеке, и никому не нужно менять веру, потому что в каждой вере есть истина. Считается, что он заложил основу объединения религий. Ширди Баба практиковал совместные трапезы и молитвы с прихожанами. Он также раздавал страждущим вибхути, только пепел не сыпался у него из ладоней. Ширди Саи брал его из обычного костра, и пепел становился лечебным.

Нынешний Саи Баба продвинулся настолько, что костер ему больше не нужен. Ширди Саи Баба умер в 1918 году. Сатья Саи Баба родился в 1926 году в деревне Путтапарти и был четвертым ребенком в семье. Однажды мальчик пришел домой из школы и объявил матери, что больше в школу не пойдет, так как явился в этот мир для других важных дел. Никто не мог убедить его изменить это решение, а потом начались чудеса, потекли из уст подростка мудрые речи, к мальчику потянулись люди, и вскоре он стал известным гуру.

Последний раз Саи Баба воплотится через восемь лет, после того как покинет физическое тело, в котором пребывает сейчас. Умереть Саи Баба собирается в возрасте 96 лет. Говорят, он уже присмотрел себе маму и папу в какой‑то южноиндийской деревеньке. Они еще дети.

Экспозиции в следующем отделе музея ознакомили нас с аватарами. Оказывается, они бывают двух типов. Амсааватара – это частичное воплощение божественного. Все люди являются амсааватарами Бога, но пойманные в сети майи, они становятся жертвами эгоизма и не выходят за рамки обычной мирской жизни. Пуранааватара – это полное воплощение Бога. Человек, подчинивший майю, примером жизни демонстрирует людям свою божественность. Яркие и блестящие скульптуры в зале музея представляют девять аватар бога Вишну (все они – Саи Баба). Он же приходил в мир, как Христос и Магомет.

Следующий отдел музея назывался "Божественная красота Саи Бабы". Стены в зале украшали огромные, черно‑белые, высокого качества фотографии Саи Бабы в молодые годы.

На снимках был изображен юноша в различных позах: Саи Баба задумчивый, Саи Баба озорной, романтичный, на камнях, у моря, у дерева… Да, очень красивый мальчик, но смахивал он на гоанского плейбоя. Мы стояли посреди зала, а отовсюду скалились полуобнаженные красавцы. Интересно, кто сделал Богу такое шикарное портфолио, и в каком году?

Экспозиция завершалась демонстрацией по телевизору видеороликов о чудесах, творимых гуру. Саи Баба подходил к морю, и море сияло, приветствуя его. А вот Саи Баба материализовал из воздуха кольцо. Больше всего нам понравился ролик, где Саи Баба производил на свет шивалингамы (шивалингам – символическое изображение мужских и женских детородных органов, олицетворяющее союз Шивы и Шакти). Сначала мы не могли понять, что происходит. Саи Баба сидел перед столом, как‑то странно тужился и морщился, а потом вдруг вынимал изо рта предмет, похожий на яйцо, и складывал его в ячейку на столе. И так яйцо за яйцом.

– Уже штук двадцать, наверное, – шепнула я Жанне.

– Пасху что ли справляет? – хмыкнула она.

Подошли поближе, прочитали пояснение. Оказалось, что это – шивалингамы. Такое чудо Саи Баба показывал во время праздника Шиваратри. Презабавное зрелище. А в пояснениях к видео сказано, что несколько человек из тех, кто наблюдал это чудо воочию, в тот же миг обрели мокшу (спасение). По нашим понятиям – отправились в мир иной, по индийским воззрениям – вырвались из сансары, круга перевоплощений, и достигли освобождения и нирваны.

Вышли мы из музея слегка ошалевшие. Эта экскурсия произвела на меня гораздо большее впечатление, чем сам ашрам.

В ашраме много русских, в основном женщин. Их легко узнать. Они всегда накрашены. Европейские и американские дамы давно уяснили, что гораздо удобнее не краситься, не гладить одежду и гулять в шлепанцах. Особенно в Индии, где (как они уверены) все люди простые. Русские не позволяют себе так опускаться. Двух сногсшибательных соотечественниц в длинных бархатных платьях (в сорокоградусную жару!) мы заметили у ворот ашрама. Они упражнялись в английском языке с долговязыми сынами Запада. Интересно, этих девушек тоже позвал к себе Саи Баба? Или они просто подыскивали подходящих женихов?

Мы познакомились с русскими, покинувшими родину навсегда. Один из них – бизнесмен, жил с семейством в Голландии. Другой, по имени Давид, был просто бродяга, болтавшийся по миру. Несколько лет он жил в Голландии, а потом перебрался в Индию.

Бизнесмен, холеный, гладкий, благополучный, сказал, что приезжает в ашрам не в первый раз. Только здесь он отвлекается от суеты, постоянного планирования и напряженных рабочих будней. А в этот раз он привез с собой жену и дочку.

– Дочка вымахала, во! – вздыхает бизнесмен. – Такая здоровая, что меня в бараний рог согнет. Занимается борьбой, и это у нее с переходным возрастом совпало. Если что не так, сразу в драку лезет. Привез ее к Бабе. Перемена разительная: успокоилась, хоть на девушку стала похожа. Хотите верьте, хотите нет.

– Саи Баба – молодец, – поддакнул Давид, мужчина лет сорока с желтыми нечесаными волосами до плеч. – Всех видит, за всеми следит. Я в Голландии жил, а там, как известно, гашиш, марихуана – все разрешено. Собрался ехать к Бабе, билет купил, в аэропорт приехал. И тут вспомнил, что покурить с собой ничего не взял. Как быть? Привык уже. Подхожу к копу. А чего мне в Голландии бояться? И спрашиваю его так, подмигивая:

– Братан, а курево где продается?

Он и глазом не моргнул:

– Вон там, – говорит, – автомат стоит.

– Ну, думаю, совсем офигели буржуи, наркота у них из автоматов сыпется. Подошел, деньги бросил, выскочили пачки с зельем, иду в самолет, радуюсь. Взлетели мы, достал я порошок, закурил. Что за хрень? Табак! Обычный табак! Закрыл глаза и вижу, как Баба ухмыляется и пальчиком мне грозит. Не дури, мол. Я думаю: "Ничего себе, ты надо мной пошутил!"

– Да уж, – пожала плечами Жанна, – просто копу в голову не пришло, что ты в самолет гашиш хотел пронести. Ничего удивительного.

– Нет, это все Баба, – настаивал Давид. – Вы надолго приехали?

– На два дня.

– Мало! За это время ничего не поймете.

– Ты долго здесь живешь, – сказала Жанна. – Как думаешь, чего всем этим людям надо?

– Мокши! Освобождения от страданий, чтобы уйти и больше не возвращаться в эту юдоль печали.

– Разве жизнь – это обязательно страдание?! – не согласились мы с Давидом. – Это же благо, знать, что впереди у тебя много разных интересных жизней. Ты можешь родиться в любом уголке планеты, женщиной, мужчиной или зверьком каким‑нибудь.

– Ну, – рассмеялся Давид, – души у вас молодые. Мокши вам долго не видать.

Утром мы собирались посетить даршан. Нас предупредили, что попасть на интервью к Бабе сложно. Многие люди живут в ашраме месяцами, и каждый день пытаются привлечь Саи Бабу к решению своих проблем. Даршан начинается в семь утра, но жаждущие встречи с Саи Бабой занимают очередь с часу ночи. Они распределяют между собой места в первых двух рядах, так как Баба далеко не ходит. Когда Саи Кулвант открывают, то все садятся строго в порядке очереди.

Жанна заявила, что встать в семь утра – это для нее уже подвиг, а торчать на улице ночью – это, простите, сдвиг. Утром мы мчались галопом к павильону Саи Кулвант, потому что опять почти проспали встречу с Саи Бабой. Он выходит всего на несколько минут, и будет жаль, если мы его так и не увидим.

Очереди уже не было, и мы свободно разместились на мраморном полу в ряду пятисотом от заветной двери, из которой должен выйти гуру. На входе в павильон отбирают колющие и режущие предметы, камеры, спички и босоножки. Женщин, стремящихся проникнуть на даршан без дуппаты – шарфа, накидываемого поверх платья, чтобы прикрыть грудь – прогоняют.

Наконец, все споры улажены, ковровые дорожки, по которым будет ступать Божество, расстелены, звучат заунывные баджаны. Люди сидят по‑турецки, либо стоят на коленях на принесенных с собою ковриках, и все тянут шеи в ожидании. Когда же появится Саи Баба?

Дождались, вот он! Гуру обходит свои любимые два первых ряда и собирает письма с прошениями. Те, у кого Баба принял письмо, позже приглашаются на интервью. Потом Саи Баба идет по ковровой дорожке вглубь зала. Ликующий народ стелется ниц перед кумиром. Саи Баба спокоен. Одну руку он поднимает в приветственном жесте, другой поддерживает свой выпуклый, такой характерный для индийских мужчин в возрасте, животик.

Служители порядка на протяжении всего пути Саи Бабы следят за тем, чтобы люди не бросились на гуру. Можно только лицезреть его или лобызать стопы Божества, а не хватать руками. Говорят, такие случаи бывали. Но сегодня толпа ведет себя прилично и почтительно. Между прочим, в 1993 году за покушение на жизнь Саи Бабы были расстреляны студенты университета в Путтапарти, и никто толком не расследовал это дело.

До галерки Саи Баба не доходит, где‑то там, посреди зала, у него поворот, и вот он уже семенит назад. Мы не можем почувствовать его необыкновенную ауру. Да, никаких ощущений. Саи Баба показался нам слишком ветхим и уставшим от ежедневной кутерьмы вокруг него. А до девяноста шести лет еще жить да жить, и от звания Бога отступиться не дадут. Наверняка, за Саи Бабой кроется институт очень влиятельных людей.

Я не настаиваю на том, что все это – фальсификация, массовый гипноз и прочее, и даже готова поверить в материализацию предметов, общение на расстоянии посредством телепатии. Думаю, что все эти способности современный человек мог бы развить у себя, если бы поднялся на более высокий уровень сознания, пересмотрел свои ценности, научился отвечать за собственные поступки. А иначе чудесные способности могут обернуться оружием против человечества и ускорить его гибель.

Если Саи Баба приветствует в людях стремление к самосовершенствованию, то непонятно, почему они превращаются в толпу Преданных и единственной целью своей жизни считают пребывание вблизи избранного гуру? Большинство людей в ашраме следуют распорядку жизни Саи Бабы и верят, что пока они живут под присмотром у Бога, ничего дурного с ними не случится. "У Бога есть план для меня, вот все, что мне нужно знать". Пожалуй, это удобно. Но мы с Жанной решили, что больше в ашрам не поедем, так как считаем, что жизнь дается нам, чтобы как‑то проявить в ней себя, а не для того, чтобы от нее отречься. Мамла сказала, что стоит поехать в ашрам еще раз. Если столько людей находят в нем то, что ищут, значит, дело обстоит серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Мы не стали разубеждать друг друга.

Наши в Индии

В Бангалоре мы с Жанной были первыми студентками из России и поговорить на русском языке могли только с узбечкой Дилорам, Она приехала в Индию незадолго до нас и тоже обучалась по программе ICCR. Все встречи с русскими были случайными, иногда они перерастали в длительное знакомство, иногда – нет. Общения хватало и с индийцами – исключительно контактными людьми. Обычно они не искали повода для знакомства, просто говорили:

– Привет, как дела? Меня зовут …

Однажды один из таких бойких ребят, узнав, что мы русские, обрадовался: «Вот здорово! А у меня, между прочим, соседка – русская женщина. Я вас ей представлю».

Так мы узнали милую пару: Нину и Лесли Родригес. Нина вышла замуж за индийца еще в советское время, при Брежневе. Лесли работал секретарем общества русско‑индийской дружбы и побывал с женой во многих городах России, в том числе и во Владивостоке, где у них родилась дочь. Потом они переехали в Бангалор и привезли с собой книги, посуду, стиральную машину и даже мебель. Лесли установил хитрую антенну на крыше, которая позволяла смотреть наши фильмы и слушать новости на русском языке. У Нины получился маленький и тихий уголок родины в океане индийской жизни. Супруги говорили только по‑русски, похоже, что наша культура стала родной и для Лесли. Дочь их выросла и уехала учиться в Англию, а потом в Америку. Достигла каких‑то серьезных успехов в астрономии и вышла замуж. А родители терпеливо ждали ее звонков и с ностальгией вспоминали о Бангалоре прошлых лет: « Какой это был город, – вздыхала Нина, – какой воздух! Ни машин, ни мотоциклов. Только пешеходы, велосипедисты и ослики. Пушистые, очаровательные ослики».

В гостях у Лесли и Нины с мамой и братом

Эта чудесная пара нередко привечала нас обедами без жгучих специй, чаем без молока и настоящим русским хлебом. За двадцать лет жизни в Индии они не изменили русскому быту. Я и по сей день с теплотой вспоминаю их приветливое общество, успокаивающий ритм жизни, огромное манговое дерево за окном.

Однажды в Бангалор прибыл Государственный театр классического балета под руководством Касаткиной и Васильева. Принимали их сотрудники Бангалорского ICCR. Мы с Жанной были в колледже, когда за нами приехал сам Сури Рао.

– Девочки! Необходима ваша помощь. Артисты балета почти не говорят по‑английски!

– На переводчиков потратиться жалко? – прыснула ядом Жанна.

– Пожалуйста! – взмолился Рао. – Только два дня! Завтраки, обеды и ужины – в пятизвездочном отеле вместе с группой.

– Значит, будем вкалывать за тарелку супа? Ну что ж, не в первый раз, – прервала его Жанна. – Поехали!

На самом деле, посмотреть балет такого уровня было любопытно.

– Как вам тут? – спросили мы у артистов. – Понравился город?

– Дворцы шикарные, но за их пределами неуютно. И все как‑то разбросано. А еще, в Бомбее нам говорили, что Бангалор – современный город, но мы так долго по нему ехали, а вокруг все поля, да кибитки.

– Куда вы их вчера возили? – спросили мы у Сури Рао.

– В Майсур ездили на экскурсию.

Майсур находится в четырех часах езды от Бангалора. Артисты даже не поняли, что это другой город. Трудно без переводчиков.

– А вообще, девчонки, классно, – продолжали делиться впечатлениями балерины. – Вот бы в Москве в ноябре такую погоду. У вас что, холодно не бывает?

– Не бывает.

– Повезло.

Программа на день у артистов была напряженная: встречи с репортерами, репетиции, а вечером выступление. Мы переводили всем сразу, еле‑еле успевали.

Помещения оказались неприспособленными для разминок, тренажеров и в помине не было. Общими усилиями соорудили станок из двух лестниц‑стремянок и одной обычной лестницы, которую положили поперек, как перекладину. Были и другие неурядицы. Мастер по свету нашел, что ламп, освещающих сцену, маловато. Мы долго объясняли рабочему индусу, в какие моменты он должен включать дополнительный прожектор. Он радостно кивал, изображая полное понимание наших требований. Луч прожектора должен был двигаться за танцорами, когда они перемещались по сцене, но если балерины кружились на месте, его следовало выключать. Свет прожектора слепит глаза и от него очень жарко.

Потом мы перевели на английский язык либретто и составили тексты для конферансье.

Такого ажиотажного спроса на билеты мне не приходилось видеть ни разу. Культурная жизнь в Бангалоре била ключом. Каждый месяц туда приезжали то китайские акробаты, то танцевальные ансамбли с Караибских островов, из Вьетнама, Ирландии, играли симфонические оркестры из разных городов и стран и т.д. Мы всегда получали приглашения и старались не пропускать представления. А местные театры, музыканты и танцевальные коллективы выступали каждый день, и вход был бесплатный. По окончании выступления собирали пожертвования. Но в этот раз толпа просто штурмовала здание театра, билеты разлетелись в миг, а залы в Индии гораздо вместительнее российских. Аншлаг. В результате, некоторые балетоманы стояли в проходах или сидели прямо на ступенях. А мы устроились в первом ряду вместе с мастерами света и звука, чтобы быть рядом, если вдруг понадобится наша помощь.

Занавес открывался слишком медленно. Сергей (светомастер) нервничал, потому что рабочий с прожектором перепутал все эффекты. Он не успевал следить за перемахивающими из конца в конец сцены танцорами, и луч прожектора беспорядочно плясал по сцене. Но стоило балерине остановиться, как сноп света нещадно бил ей в лицо. Балерина вертелась под слепящим горячим потоком, пот струйками катился по лбу и щипал глаза, а мы с Сергеем шипели в микрофон: "Убери свет, немедленно, кому сказали? Сейчас руки оторвем!" – Но рабочий был счастлив из‑за оказанного ему доверия и ничего не понимал. Во втором отделении его прогнали, решили обходиться без спецэффектов.

Балет "Лебединое озеро". Фото из Интернета

Танцевали сцены из балетов: "Лебединое озеро", "Щелкунчик", "Дон Кихот", "Жизель", "Корсар" и "Эсмеральда", – ничего подобного я раньше не видела. В Хабаровск изредка наведывались столичные коллективы, но никогда балет не захватывал меня целиком. А тут мы аплодировали и кричали: "Браво! Великолепно!" – За границу приехали только заслуженные артисты и лауреаты всевозможных премий. Им не платили денег за гастроли в Индии, но все говорили, что поехали с удовольствием, и возможность посетить такую экзотическую страну считали удачей.

Балет "Дон Кихот." Фото из Интернета

Индийцы встречали труппу тепло: они еще с советских времен восхищались русским балетом и цирком. Танцоров украсили гирляндами из живых цветов, и каждому подарили по красивому шелковому шарфу. Артисты улыбались признательно, видно было, что такое внимание им очень приятно.

До Бангалора они успели побывать в Бомбее и в Калькутте. В Бомбее русское консульство принимало их с русским размахом. А вот Калькутта произвела гнетущее впечатление. Артистов повели на священные берега Ганги, где толпы больных и калек омывались в надежде на исцеление. После этого гастролеры боялись к чему‑либо прикасаться и мылись минеральной водой из бутылок. Я вспомнила, что также поступала Жанна, когда мы только приехали в Индию.

На следующий день балерины нежились в шезлонгах у бассейна, чтобы сполна насладиться перед отъездом щедрым южным солнцем. "Почернели тут белые лебеди", – улыбались они. Поход за сувенирами под нашим предводительством оказался неудачным. Из‑за большого мусульманского праздника почти все магазины были закрыты.

После обеда артисты улетели в Дели на завершающие турне гастроли.

Нам довелось побывать в том же пятизвездочном отеле еще раз. К тому времени, мы уже учились в университете. Решили, что неплохо бы получить в теплой Индии степень магистра и продлили нашу трехгодичную стажировку. В коридоре университета мы встретили взволнованного Гопала, сотрудника ICCR.

– Вам надо немедленно ехать со мной! - выпалил он.

– В офис?

– Нет, в гостиницу "Ашок".

– Опять кому-нибудь переводчик понадобился? - нахмурилась Жанна.

– Нет. Приехал ваш земляк. Как только он узнал, что здесь учатся студентки из Владивостока, захотел вас немедленно увидеть.

– Какой еще земляк?

Оказалось – ректор нашего университета во Владивостоке. Интересно, что его сюда занесло?

На этот раз обедать нас никто не приглашал, мы дождались ректора с супругой в вестибюле. Ректор понятия не имел о том, что две его студентки стажируются в Бангалоре. Во Владивостоке мы никогда с ним не пересекались - не тот уровень. А тут он начал расспрашивать нас об образовании, о предметах, которые мы изучаем, о наших планах на будущее.

– Из вас получатся очень ценные специалисты, – говорил ректор, – вы каждый день общаетесь на английском языке, лекции и семинары у вас тоже проходят на английском языке, вы налаживаете связи с местными институтами, понимаете специфику страны. Такие люди нашему университету нужны!

Мы с Жанной в ярких сарафанчиках и легкомысленных шляпках слушали его и загадочно улыбались.

– Не выходите замуж за индусов! – вдруг вмешалась жена ректора. С такими знаниями, как у вас, быть домохозяйками просто преступление. В наше время женщина должна думать, прежде всего, о карьере. Перед вами блистательные перспективы.

– Да, и вообще, индусы – чуждые нам по культуре люди! – поддержал жену ректор. – У вас российский менталитет, девчонки, так что ищите русских мужиков. Такие красавицы должны жить в России. Как только получите дипломы, приезжайте во Владивосток, сразу подойдете ко мне, и мы обсудим все возможности. Образование российское завершите экстерном, одновременно начнете преподавать на вашей кафедре и у меня на факультете российско-американских отношений.

Мы внимали завлекательным речам, потупив взоры, и думали: "Как же, ждите! Очень нам хочется ехать в холодный ветреный Владивосток, где надо носить шубу и сапоги, где перебои с отоплением, водой и электричеством, а в море можно купаться только в августе. И то холодно!"

Но вслух мы сказали, что подумаем над его предложением, и, если ничего лучшего не подвернется для наших карьерных планов, обязательно вернемся.

Бангалорский университет находится за городом, в Нагарбхави, на обширной территории, где еще недавно были джунгли и обитали слоны. Сейчас слоны не блуждают по кампусу, кобры и их враги мангусты тоже стали редкостью, но по деревьям университетского парка скачут обезьяны, а в листве сверкают оперением попугаи. Здесь же, в Нагарбхави, расположены научно‑исследовательский институт и Высшая юридическая школа, известная в стране. Преподаватели живут в симпатичных коттеджах в парковой зоне. Учителя и врачи в Индии – уважаемые люди.

Дома в Нагарбхави не выше двух этажей, дороги не асфальтированы, нет больших ресторанов и магазинов. Автомобили – редкость. Тишина и покой, по дорогам гуляют коровы и козы. Словом, глухомань, для тех, кто живет в центре города. Мы с Мамлакатой сняли там квартиру, чтобы находиться ближе к альма‑матер. И вот, иду я по тихой деревенской улочке домой и вдруг слышу:

«Смотри, собачка. Со‑бач‑ка».

Оглядываюсь, в воротах стоит индийская женщина и держит на руках индийского ребенка. Молчит.

"Послышалось", – думаю.

Дома Мамла меня высмеяла:

«Ты, – говорит, – переутомилась со своими экзаменами. Откуда русские в Нагарбхави?!»

На следующий день идем с Мамлой мимо этого же дома, и снова – русская речь:

– Коровка. Вот она, коровка…

Тут уж мы не выдержали и подошли к этой женщине.

– Извините, а вы не из России?

– Из России, – говорит, – откуда же еще?

– И мы оттуда.

Вот так и встретились русскоязычные соседи на одной улице у Шивы на куличках.

Миранда – грузинка, приехала в Бангалор с мужем из Москвы. Они познакомились, как водится, в университете, в общежитии. После завершения учебы пытались заняться бизнесом в столице: продавали конфеты на рынке. Налоги и рэкет душили их неокрепший бизнес. Когда Миранда забеременела, пара решила переехать в более комфортную для жизни Индию.

Семья мужа хорошо приняла Миранду; а это бывает редко, чтобы индийские родственники одобрили женитьбу сына на иностранке. Ей повезло: родители мужа исповедовали христианство, были образованными и обеспеченными людьми. Свекор – профессор, сам часто бывал за границей. Невестка, бойкая, общительная и смешливая, пришлась по душе и свекру, и свекрови. Она в рекордные сроки справлялась играючи с невероятным количеством дел. Сама Миранда считала индийских женщин, по сравнению с русскими, вопиюще бесхозяйственными.

– Разве это дело, – рассказывала Миранда о свекрови, – ей надо лук порезать, а она специальную терку потеряла, и все: процесс встал! Я говорю: "Зачем терка, когда есть Миранда?" – взяла луковицу и раз, раз, раз! А мама смотрит, как будто я чудо сотворила, и говорит: "Никогда не видела, чтобы кто‑то так лук резал!"

Артистичная от природы Миранда не просто рассказывала, а проигрывала каждую ситуацию, которую находила смешной. Это помогало ей легко преодолевать лингвистические барьеры с новыми родственниками. Муж Миранды не сводил с нее восхищенных глаз. В Индии они повенчались.

У нас сложились теплые дружеские отношения со студентами и студентками из Узбекистана, Казахстана, Кыргызстана и Таджикистана. Они хорошо говорили на русском языке и помнили советские времена. В нашем воспитании было много общего. Пусть в независимых государствах между русскими и коренным населением постоянно случались какие‑то трения, в Индии мы общались на равных: ходили в гости, помогали друг другу, устраивали шумные вечеринки.

Однажды почетные граждане города устроили для иностранных студентов развлекательный вечер. Помимо традиционного шведского стола и общения с устроителями праздника, в программе вечера было множество конкурсов. Один из них состоял в следующем: играли гимн какой‑нибудь страны, и представители этой страны должны были узнать музыку и исполнить гимн. Мы с Жанной занервничали. Ни она, ни я не знали мелодию российского гимна, и слов тоже не знали – ситуация возникла тупиковая.

– Давай на время конкурса сбежим из зала, – предложила Жанна. – Народу много, не заметят. Проиграют мелодию, увидят, что петь некому, и забудут об этом.

Так мы и сделали. Едва только индийцы начали игру "Угадай мелодию своего гимна", мы потихоньку покинули помещение и ушли. Погуляли, пообщались с нерадивыми студентами, которые проигнорировали всю программу. Минут через сорок Жанна сказала:

– Ну, все, наверное, закончилось. Пора возвращаться. Сейчас будет лотерея, а в лотерею я всегда выигрываю.

Мы заглянули в зал и на всякий случай спросили у киргизок:

– Не слышали, русский гимн сыграли?

– Да, вроде, – пожали те плечами.

Но тут среди индийцев пробежал шепоток: "Русские вернулись", – и грянула музыка. Народу в зале сидело много, но на фоне афро‑азиатской толпы нас трудно было не заметить. Музыка играла, на наших лицах ничего не отображалось, и индийцы стали часто на нас поглядывать. "Вот они, – подкралось нехорошее предчувствие, – пять минут позора…"

– Разве это не гимн России?! – крикнул на весь зал дядька, переключавший магнитофон.

– Ну, почему же? Вероятно, это он…

– Вы не знаете вашего гимна?! – возмутились устроители банкета.

– Мы же давно здесь живем, – оправдывались мы, – а в России все так быстро меняется.

– Хорошо, какой же гимн вашей страны вы знаете? – растерялись индийцы.

– Гимн Советского Союза, – отвечали мы, не дрогнув.

– Мы его тоже знаем, – оживились киргизы и узбеки.

– Так, может быть, вы нам споете? – предложили индийцы.

Вышли все вместе: русские, узбеки, таджики, киргизы и казахи, – и хором торжественно запели:

"Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки великая Русь…"

Все слова вспомнились. Еще в школе, в классе, наверное, третьем, мы учили этот гимн наизусть и пели его стоя перед началом уроков.

Когда гимн отгремел, все улыбались и аплодировали, как будто "торжество коммунизма" снова замаячило на горизонте.

Одинокая девушка не желает познакомиться

Мужчины на Востоке, как известно, легковозбудимы и всегда готовы атаковать неохраняемых дам. Трудно даже представить это неуемное желание в первую же минуту встречи стать бой‑френдом приглянувшейся красотки, пока не испытаешь их домогательств на себе. Не нужно строить глазки, приветливо улыбаться или идти на какие‑то уловки, им достаточно того, что вы женщина. И тогда мощная волна вожделения выплескивается на "объект" их внимания.

Если рядом с вами мужчина, можно не опасаться назойливого общения. С подругами тоже чувствуешь себя не так напряженно, можно отшутиться, обсудить местных альфонсов по полной программе и избежать неприятных моментов. Но если девушка идет по улице одна, женихи слетаются роем. Каждый самостоятельно передвигающийся индиец считает своим долгом познакомиться с ней. А вдруг повезет? Они хорошо усвоили, что моральные устои западных женщин позволяют обзаводиться любовниками, как до свадьбы, так и после, и практически невозможно переубедить их.

Иностранцы тоже весьма активны и без лишних церемоний пытаются познакомиться со светлокожими девчонками, ловко используя как повод непричастность к индийской нации. Им просто скучно и хочется поразвлечься в дороге.

Но иногда все‑таки приходится путешествовать одной. В Индии без терпения, юмора и удачи это просто невозможно. В этом я убедилась, когда возвращалась в Бангалор из России после каникул.

Самолет улетает из Ташкента в Дели вечером, в одиннадцать часов. Немногочисленные пассажиры поднимаются по трапу. В салоне темно и пусто. Занимаю сразу три места. Десять минут проходят в полной тишине. Русские и узбеки неторопливо рассаживаются, укрываются одеялами, пристегивают ремни и готовятся спать. И тут на борт поднимается толпа израильтян, что совсем не странно – самый дешевый рейс в Индию выполняют Узбекские авиалинии. Я знаю, что народ этот шумный, раскованный, нескромный и даже в дороге стремится расположиться с максимальным комфортом, то есть, занять все пространство. "Не выйдет", – усмехаюсь я и ложусь поперек трех кресел, прячусь под зеленым одеялом и зло посверкиваю глазами на израильтян, которые по всему салону теснят моих соотечественников.

– Девушка, у вас свободно? – спрашивают один за другим бесцеремонные туристы.

– Занято, – категорично заявляю я. Странный народ, столько свободных мест, но они норовят захватить именно мое кресло. Однако я сумела отстоять, вернее, отлежать свою территорию.

В Дели самолет прилетает в два часа ночи. Стою, жду багаж. Израильтяне вьются вокруг.

– Девушка, вы редко улыбаетесь, или это день такой?

"Спокойно, – думаю я, – ты уже в Дели. Не так уж сложно доехать до родного Бангалора без случайных знакомств".

Тут подходит красавец мужчина – высокий, загорелый, плечистый. Все остальные, почувствовав, что против этого мачо у них не остается никаких шансов, разбегаются. Мачо не слишком хорошо изъясняется по‑английски, но все, что ему нужно, выразить словами и жестами умеет.

– Я тебя еще в самолете приметил, но ты все время отворачивалась. И на паспортном контроле тоже от меня улизнула. Вот теперь, наконец‑то, я тебя поймал. Присоединяйся к нашей компании.

– Нет, что ты! Я сегодня же уеду в Бангалор. Семестр начался, надо срочно возвращаться в университет.

– А, может, передумаешь? Поедем лучше в горы путешествовать. Я не как другие, не марихуану курить приехал, а в походы ходить. Хочу на Эверест забраться.

– Класс! Но мне нельзя задерживаться. На Эверест сам лезь.

– Ладно. Тогда я в Бангалор поеду.

– Какая глупость! У нас там сезон дождей. Делать нечего.

– Ну и что? Зато я буду с тобой!

Похоже, что спортсмену Хази никто прежде не отказывал. Пришлось объяснить, что у меня есть друг, которому я верна без вариантов. Парень расстроился, но только на минуту:

– Но сегодня-то ты одна. Не боишься в гостиницу ехать? Лучше с нами, мы уже скооперировались вчетвером.

Я согласилась. Познакомилась и с остальными попутчиками. Лысый еврей оказался юристом и по‑русски изъяснялся легко. У девушек пропала сумка, которую они сдавали в багаж, и мы еще задержались, пока потерпевшие выясняли, что сталось с их вещами. Потом взяли такси, еле влезли туда впятером. Хази захотел быть водителем, и вежливые индийцы ему уступили. Ночь, незнакомая дорога, навстречу мчатся огромные грузовики, но веселый парень поет и кричит от избытка чувств. Потом новые знакомые решили меня развлечь и всю дорогу пели «Катюшу».

Едва мы прибыли в Пагаргандж, начались проблемы. Все мои попутчики были в Индии в первый раз, и друзья им посоветовали какую‑то единственную, на редкость дешевую гостиницу. У них были карты и дружеские наброски с ориентирами, только ночью картам и рисункам грош цена. Многие гостиницы были закрыты, а в тех, куда можно было поселиться, цены на номера не устраивали моих неожиданных сотоварищей. Индусы‑водители устали колесить по Пагарганджу и отчаялись нас куда‑либо пристроить. Они даже угрожали, что отвезут нас обратно в аэропорт, выгружали чемоданы и ругались, пропади, мол, пропадом ваши деньги, мы хотим спать. Но попутчики мои не падали духом, снова загружали чемоданы в машину и убеждали водителей успокоиться. Хази порхал вокруг и сыпал комплиментами. Индийцам он сообщил, что я его жена.

– Смотрите, какая красивая у меня жена! – кричал он. – Жаль, что я ей не нравлюсь. Она говорит, что я сумасшедший.

Когда я потеряла надежду провести эту ночь в постели, еврейская гостиница все‑таки нашлась! Израильтяне расположились в холле и собирались ждать до утра, пока освободятся недорогие номера. Я кинулась к администратору:

– У вас что, совсем нет комнат?

– Есть, конечно, – усмехнулся он.

– Сколько стоит?

– Сто восемьдесят рупий (4$).

– Дайте мне! – никогда прежде я не останавливалась в гостинице дешевле этой.

– Пожалуйста, – улыбнулся администратор, – нормальная же цена? А вон те господа, – кивнул он на мою компанию, – считают, что это дорого.

Индийцы подхватили мою сумку, чтобы затащить ее наверх.

– Погоди! – воскликнул Хази. – Ты что, взяла номер?

– Спокойной ночи, – помахала я ручкой.

Но Хази увязался за мной.

– Я только посмотрю, все ли в порядке.

Комната была вполне приличная, чистая, со всеми удобствами и, как водится в индийских гостиницах, с двуспальной кроватью.

– И вот эта прекрасная комната стоит всего сто восемьдесят рупий? – удивился Хази.

Я терпеливо ждала, когда он уйдет.

– Давай я тебе заплачу девяносто рупий, и тоже буду здесь спать? – предложил Хази.

Без комментариев.

Мы с коридорным выпроводили пылкого спортсмена прочь: в гостиницах следят, чтобы девушек не донимали.

С утра пораньше я побежала на вокзал за билетом. У входа в здание меня остановил усатый индийский мужчина.

– Мадам, чем я могу вам помочь?

– Да, ничем, – скривила я лицо, пытаясь его обойти, – просто иду купить билет.

– Это не здесь, – покачал головой мужчина, – надо идти в другую сторону, я вас провожу.

– Я знаю, где продают билеты. Позвольте пройти в здание вокзала.

– Там покупают билеты граждане Индии, – терпеливо объяснил индиец, – вам не выстоять такую очередь.

– Да, – согласилась я, – но есть кассы для иностранцев.

– Там ремонт, – не сдавался упрямый благодетель.

Я засомневалась. Может быть, этот простой и честный мужчина действительно хотел мне помочь?

– Ладно, где теперь эти кассы? – спросила я.

Немного сердитый и расстроенный моим недоверием индиец повел меня в сторону от вокзала. Поднимаясь по узкой лестнице на третий этаж какого‑то неброского дома, я подумала, что все‑таки зря послушалась первого встречного. Он пропустил меня в комнату – скромный офис, где сидел, по‑видимому, его босс.

– Доброе утро! – засверкал зубами в улыбке и перстнем на пальце предприимчивый гражданин.

– Доброе утро, – кивнула я.

– Присаживайтесь. Вам, наверное, нужны билеты?

– Да.

– А куда вы едете?

– В Бангалор.

– Сейчас сделаем.

– Погодите. Вы же частное агентство? – насмешливо улыбнулась я.

– Верно, – поднял брови индиец.

– А я хочу купить билеты в кассе. Ваш помощник сказал, что здесь находятся кассы.

– Он так сказал?

– Да. Наверное, ошибся. Ведь кассы по‑прежнему находятся в здании вокзала, не так ли?

– Конечно, – невозмутимо признался агент, – но мы здесь продаем точно такие же билеты и без суеты.

– А вот этого у меня нет возможности проверить, – возразила я.

– У вас такой чарующий запах, – вдруг принюхался агент, – какими духами вы пользуйтесь? Может быть, не откажетесь выпить со мной чашечку кофе? – он привстал из‑за стола и оказался довольно мощным парнем, слишком вальяжным для такого офиса.

– О, простите, я так спешу! – улыбаясь во весь рот, я попятилась к лестнице. – До свидания! – и бегом – на улицу.

На вокзале в Дели есть секция, где покупают билеты иностранные граждане. Она огорожена стеклом. Своей очереди можно дожидаться, расположившись на мягких диванах, а любезный персонал никогда не скажет, что билетов нет. Уже через десять минут я присаживаюсь к столику и протягиваю сияющему кассиру свой паспорт. Кассир – разговорчивый парень.

– Обожаю свою работу, – заявляет он. – Каждый день встречаю приезжих из разных стран и стараюсь сказать хотя бы несколько слов на их родном языке. Радовать людей так приятно! Вы, например, откуда?

– Из России.

– Вот здорово! Много‑много людей приезжает к нам из России, но мало кто знает английский язык.

Он раскрывает мой паспорт.

– Так у вас студенческая виза?

– Да.

– Я не могу продать вам билет.

– Почему?

– Студенты у нас приравниваются к гражданам Индии и должны покупать билеты на общих основаниях, а не в секции для иностранцев.

– Что за бред? – поражаюсь я. – Там же очередь в пять километров. Мы всегда покупали билеты здесь.

– Таковы правила! Ничего нельзя сделать.

– Сделайте исключение, – улыбаюсь я, – радовать людей так приятно! Мне нужно уехать в Бангалор сегодня.

– У нас проверки! – восклицает кассир. – Вы же не хотите, чтобы я получил выговор?

– Надо помогать людям, – напираю я, – вы же не хотите, чтобы я осталась без билета и ночевала на улице?

– На улице?! Ох, ни в коем случае, дорогая мадам. Мы не допустим, чтобы вы ночевали на улице. Можете ночевать у меня сколько угодно!

– Мне нужно в Бангалор, – хнычу я.

Перспектива толкаться в очереди и остаться без билета доводит до слез. Быть индийской студенткой хорошо на экскурсиях: билеты для иностранцев на просмотр всех достопримечательностей в десять раз дороже, чем для индийцев. Но на вокзале я хочу, чтобы меня считали полноценной иностранкой.

– Могу ли я поговорить с вашим начальником, – всхлипываю я.

– Да, нужно помогать людям, – вздыхает словоохотливый кассир, – не рыдайте, мадам, не разрывайте моё сердце. – Я поговорю с начальником, но позвольте надеяться, что вы тоже поможете мне?

– Чем же? – недоумеваю я.

– Вы пообедаете со мной и научите некоторым русским фразам? Только один урок!

– Ладно, – соглашаюсь я, – если вы добудете билет на сегодня.

Итак, у меня есть билет, и мы с кассиром идем обедать в какую‑то забегаловку. Оказавший услугу кассир лоснится от удовольствия и благожелательности.

– Индия – славная страна. Здесь много добрых людей, которые всегда готовы помочь. Напрасно вы плакали, мадам.

Мы заказываем яичницу, и я спрашиваю, какие именно фразы хотел бы выучить мой благодетель. Русские слова даются индийскому кассиру тяжело. Его внимание рассеянно, он хочет поговорить о различных, не имеющих отношения к нашему уроку, вещах. Например, о том, как ему здорово живется на государственной службе, о льготах, умных вкладах и сбережениях, и как все это вместе взятое делает его выгодным женихом. А я все время отвлекаю его и заставляю повторять сложные предложения:

– Жаль, что ты уезжаешь. И зачем так торопишься? Может быть, поменяешь билет?

– Нет, нельзя.

– Но ты же часто бываешь в Дели? Я оставлю тебе свой телефон, чтобы в следующий раз ты знала к кому идти. Не надо тратиться на гостиницу и…

– Я вообще не бываю в Дели, – возражаю я, – а мой жених так ревнив, что звонить другим мужчинам для меня равносильно самоубийству.

– У тебя есть жених?

– Еще бы!

Кассир волшебным образом теряет интерес к изучению русского языка и вспоминает, что обеденный перерыв давно закончился. Он мрачнеет и, едва простившись, уходит. Как хорошо, что билет уже куплен.

Медленно бреду по Пагарганджу. Возвращаться в гостиницу не хочется, вдруг я снова встречу Хази. Продавцы многочисленных лавок выскакивают на улицу и манят в свои логова. Праздношатающиеся встречные ловят мой взгляд, чтобы тут же завязать беседу. Я прячусь в ресторане в пятидесяти метрах от гостиницы. Тут прохладно, темно и пусто. Какое счастье! Закажу себе чай и пирожные. Утопаю в мягком кресле и читаю меню.

Вдруг из‑под стола в соседнем ряду выползает молодой парень. Он похож на цыгана, не стилизованного киношного, а настоящего. Что он под столом искал, неизвестно.

– Hi! From what country? – хрипло спрашивает этот тип.

Его появление так неожиданно, как будто бы он только что материализовался.

– From Russia, – отвечаю я, как загипнотизированная.

Цыган обаятельно скалится.

– Россия, – смакует он название моей страны, – надо же!

Потом он подходит к столику и садится напротив, всхлипнув от резкого движения.

– Ты не представляешь, как я тебе рад! Как я соскучился по России, по русским девчонкам. Как тут все меня задрали!

– Гм, – растерянно улыбаюсь я.

Цыган говорит со мной на русском, слегка картавя слова.

– На то, что я хриплю, не обращай внимания. У меня ребра сломаны. Ты из Москвы?

– Нет.

– А я из Москвы! Кришна меня зовут, – протягивает он широкую ладонь.

Приходится пожать. Наверное, по гороскопу в этот день мне следовало сидеть дома.

– А ты не похожа на русскую, – смотрит пристально Кришна. – На наших девушек похожа, на кашмирских. Я сам из Кашмира. Знаешь, зачем я в Россию поехал?

– ?

– Учиться. В медицинский поступил, гинекологом мечтал стать. Четыре года в Москве жил. Такой город! Что там, и что здесь?! Я в Москву вернусь. Знаешь, как я деньги зарабатывал? У отца не просил. За учебу сам платил

– ?

– Стриптизером в клубе подрабатывал. И еще с женщинами за деньги спал. У меня много денег было. Пива хочешь? Я угощаю.

– Окей.

– Это сейчас денег нет. Я фотоаппарат продал, на него и пьем. Но для тебя ничего не жалко. Потому что ты из России. Русские девушки лучше всех. Какая у них душа! Индианки – это куклы, они не живые, без чувств. Могут только врать. Я на них смотреть не могу! В Россию поехал – молодой был, невинный. А как ваших девчонок красивых увидел, чуть с ума не сошел. Пошли мы с друзьями в клуб, спрашиваю у знакомого, как сказать по‑русски "I Love you". А он надо мной подшутить решил. Скажи, говорит: "Я тебя хочу". Я же ничего не знал. Подхожу к девушке и говорю: "Привет, я тебя хочу!" – А она: "Ну, пошли". "Куда пошли? Зачем?" – думаю. Так вот я русских девушек и полюбил.

Не знаю, почему я все это слушаю? Рассказы Кришны превращаются в исповедь растерявшегося человека, ошеломленного разгульной Москвой, бросившегося в самый омут распутства, пьянства, русской безалаберности. Откровения о похождениях Кришны смущают меня: стриптизеры в собеседники раньше не попадались. Но его восхищение русской женщиной приятно удивляет. Не понятно только, как можно боготворить русских женщин и спать с ними за деньги? Я смотрю на часы.

– Кришна, рада была с тобой познакомиться, но мне пора. Через час поезд уходит.

– Ну, вот. Только начали разговор, – разочарованно вздыхает Кришна. – А ты не уезжай сегодня. Поменяй билет.

– Нет, не могу.

– Жаль, тогда я тебя провожу.

Щуплый пьяный Кришна, со сломанными ребрами, тащит на горбу мою огромную сумку, и совестно смотреть, как он качается из стороны в сторону под ее тяжестью. Да, юноша, это вам не танец стриптизера. Мой вагон в самом конце состава. Заходим в купе, и Кришна выскакивает, чтобы купить в дорогу минеральную воду и печенье. Расстается со мной со слезами на глазах.

– Если бы ты знала, как я тебя хочу!

– Желаю тебе подлечиться и вернуться в Москву, – спокойно реагирую я.

– Твой парень – самый счастливый на свете, – говорит Кришна. – Только русские умеют любить по‑настоящему…

Поезд трогается. Соседи по купе – два француза – показывают на экране видеокамеры фотографии туалетов на вокзале в Дели и хихикают. Разговор как‑то не клеится. Я забираюсь на верхнюю полку и засыпаю. Французы выходят в Агре и прихватывают купленную Кришной минеральную воду.

Гоа – состояние души

«Хинди? А что это такое? Нашли, что учить, делать вам нечего! Индия – отсталая страна: грязь, нищета, болезни! Куда перспективнее японский или корейский, зная эти языки, легко найти работу. А хинди кому нужен? Вы просто насмотрелись индийских фильмов!» – так реагировало большинство меркантильных сограждан, узнавших о предмете нашего изучения в университете. Переубедить их было невозможно, и мы улыбались загадочно, как Будда, который постиг неведомую другим тайну.

Листая глянцевые журналы "Индия и перспективы" и "Фемина", которые пачками приносили жены работников индийского консульства, мы иногда до слез хохотали над текстами, переведенными на русский язык с откровенными ляпами. Но фотографии заставляли нас вновь и вновь убеждаться в том, что другой такой сказочной страны, как Индия, не найдешь. Однако не снимки шикарных базаров, великолепных дворцов и храмовых комплексов прельщали нас больше всего, а виды голубых лагун знаменитого курорта Гоа. Интересно, почему картинки с изображением красивой бухты, обрамленной тропической растительностью, так завораживают человека? Неужели, это генетическая память о покинутом рае, о теплом и ласковом месте, где не надо было заботиться о хлебе насущном?

Пляж Арамбол

Гоа – маленький штат, на машине его можно проехать за три часа. Он отличается от остальных штатов Индии: половина населения там католики, многие индийцы носят португальские фамилии. Величественные старинные соборы и простенькие побеленные церкви, монастыри, крепости, виллы колониальных времен удивительно хорошо вписываются в тропический пейзаж. Это место, откуда не хочется уезжать.

Как только представилась возможность съездить на Гоа, мы ей с радостью воспользовались. Билеты взяли на поезд до Лонды, а оттуда еще три часа ехали на автобусе до Панджима, столицы Гоа. Из Панждима такси доставило нас на Багу – один из самых популярных пляжей, с шелковым песочком и рядами деревянных шезлонгов и зонтиков. Европейские женщины загорают здесь с оголенной грудью, а толпы индийских мужчин рассаживаются на песке вокруг шезлонгов и часами созерцают потные прелести раскрепощенных дочерей запада.

1996 году здесь было немного отдыхающих. Гоа казался курортом безумно прекрасным, но еще не вполне освоенным, не открытым, и оттого, особенным. Наш отель был расположен вдали от пляжа – скромные коттеджи утопали в роскошной зелени богатой местной флоры, что обеспечивало прохладу весь день. Сезон на Гоа удивил нас, дальневосточниц, привыкших к капризам Японского моря, неизменно бархатной погодой. Каждый день одаривал солнцем, легким бризом и прозрачной нежно‑голубой волной. Беспричинно счастливые мы резвились в теплом море, бегали по пляжу, загорали и ели фрукты, которые приносили худые мускулистые торговки в больших корзинах. Тяжелые корзины женщины носили на голове, установив их на жгут, скрученный из ткани. Какими же сильными должны быть шея и руки, чтобы выдерживать такой груз! Тут же, на пляже, торговки разрезали фрукты, и мы объедались арбузами, пили через трубочку кокосовое молоко из увесистых орехов и ели выскобленную из кокоса нежную мякоть, вспоминая заманчивую рекламу баунти, и нашему наслаждению не было предела.

Надо было поздравить с днем рождения подругу из Владивостока. Позвонить ей было некуда, решили отправить факс. «Не будем писать, что мы на Гоа, – сказала Жанна. – Представь, во Владике ноябрь, холод, ветер. Она идет в университет ни свет, ни заря, спотыкаясь на крутой тропе Хошимина. А мы – Гоа, море, кокосы, омары. Зачем будить недобрые чувства?»

Мы поздравили Инночку, написали, что в колледже все отлично, заверили, что грызем гранит науки, и он уже крошится от усердия. В Бангалоре нас ждал ответный факс в офисе ICCR: "Бессовестные! Уже на Гоа гаситесь? Колитесь, что и как?!" – Мы переглянулись. Адрес, с которого мы посылали факс, конечно же, отобразился в нашем поздравлении. Могли бы раньше догадаться.

На Баге нас заинтересовало объявление: "Экскурсии на лодке: к крокодилам – пятьсот рупий, к дельфинам – двести рупий". Плыть к крокодилам в гости показалось дороговато, а вот к дельфинам – с самый раз. Договорились с рыбаком, чтобы он разбудил нас в положенный час, так как дельфинов можно увидеть только рано утром. Рыбак попался страшенный: черный, с кривыми зубами, толстым пузом и тоненькими ножками, – без дрожи не взглянешь. Лодка его показалась такой древней, как будто на ней плавали еще до португальского нашествия. Такие раритеты только в кино снимать. На веслах сидело несколько аборигенов. Вместе с нами на поиски дельфинов собралась парочка немцев.

– А какая гарантия, что там, действительно, будут дельфины? – в который раз поинтересовался дотошный Хусейн.

– Будут, будут, – буркнул рыбак.

– Бизнес у них налажен, – вмешался благодушный немец. – Пока мы рассаживаемся в лодке, брат этого человека надувает силиконовых дельфинов, так что не бойтесь – зрелище всем обеспечено.

Отчалив от берега, рыбаки спрятали весла и завели мотор. Наша лодчонка помчалась по волнам во всю прыть. Мы рыскали по морю два часа, но так и не увидели дельфинов.

– Лопнули, – развел руками сконфуженный немец.

Мы проплыли вдоль живописных берегов, посмотрели на рыбацкие шхуны, разломили и съели прямо на борту сладкий арбуз, – так что в целом экскурсия удалась, и все были довольны.

Прелести лодочной прогулки мы уже испытали и для поездки на Анджуна‑маркет арендовали мотоциклы. Анджуна‑маркет – гигантская гоанская барахолка, которая работает по средам.

Рынок входит в список основных достопримечательностей Гоа и неизменно привлекает толпы туристов. Здесь можно бродить целый день, как по музею под открытым небом, разглядывать сувениры и ворошить горы затейливых украшений. Товар привозят со всех штатов Индии, из Китая, Тибета, Непала и Индонезии. Каждый желающий может тут что‑нибудь продать.

Художники выставляют свои полотна, местные умельцы торгуют симпатичными изделиями из кокосовых орехов и барабанами. Али вдохновился увиденными поделками и в течение нескольких дней полировал половинку кокоса под пепельницу. Нам даже встретился русский, который торговал на Гоа янтарем.

Анджуна ошеломляет пестрым великолепием самых немыслимых красок. Мы заглядывались не только на товар, но и на людей. Встречались такие индивидуумы, которых сразу хотелось нарисовать или хотя бы сфотографировать на память. Торговки из Раджастхана так подробно украшали свои лица, что даже средневекового рыцаря под опущенным забралом легче было бы рассмотреть, чем их. Бойкие африканские девчонки, с охапками разномастных кос и хвостов, лент и бус, устроили парикмахерскую под открытым небом. Все европейки, прибывшие на Гоа без модных причесок, могли на месте заказать себе самую вычурную. А пока клиенты отсутствовали, парикмахерши колдовали над волосами друг друга. Мастерить невероятные прически, с перьями, ракушками, лентами, цветами, – хобби африканских женщин. Тут же рядом умельцы торговали чилимами и кальянами. Искусно сделанные, украшенные резьбой или драгоценными камнями приспособления для курения соседствовали с простенькими, изготовленными из всякого хлама и пластиковых бутылок изделиями.

После барахолки заехали в форт Агуада, построенный португальцами в 1612 году на вершине холма, в устье реки Мандови. Отсюда открывается великолепный вид на побережье.

Слоняясь по крепости, можно заглянуть в камеры, где раньше держали узников. Неподалеку находится действующая тюрьма, куда можно попасть даже за курение марихуаны.

В следующий раз мы решили поехать на Гоа под Новый год. Рождество и Новый год на Гоа – это неправильное время для идиллического отдыха. Количество туристов увеличивается втрое, цены взлетают в несколько раз, мест в гостиницах нет, рестораны переполнены. На праздники приезжает тусоваться шумная и самоуверенная бомбейская молодежь, гоанцам иногда приходится на кулаках оборонять своих постоянных клиентов от приезжих приставал.

Приключений на свою голову мы не искали, блистать белыми воронами в бомбейской стае тем более не хотели, но нас соблазнил Валид, который пытался совместить учебу с бизнесом. На пару со своим соотечественником из Судана, Валид открыл ресторан на полудиком пляже Арамбол. Он не мог заниматься бизнесом серьезно, так как колледж надо было посещать регулярно. Но на Новый год, когда на Гоа деньги гребут лопатой, Валид решил помочь Кхаледу, который жил на Арамболе постоянно.

– Вот увидите, там совсем иная публика, никакой суеты, – уговаривал нас Валид. – Спорим, я поселю вас у деревенских за пятьдесят рупий в день?

– Может быть, там никудышный пляж, раз никто не хочет туда ехать? – усомнились мы.

– Пляж королевский. Другого такого в Индии нет, – категорично заявил Валид.

Мы подумали и решили, что будем жить у моря не меньше месяца, если понравится. Взяли с собой керосиновую плитку, чтобы готовить еду – экономить, так экономить – и мотоциклы, чтобы не брать их напрокат. Ехали поездом до Лонды, а оттуда на мотоциклах. К концу путешествия все покрылись толстым слоем красной гоанской пыли.

Арамбол – один из красивейших пляжей Гоа – находится на самом севере штата. Скорее всего, сейчас цивилизация добралась и до него, но в 1999 году Арамбол слыл прибежищем хиппи, прожигающих тут свое пособие по безработице. Более экономных отдыхающих трудно себе представить. Нам стало жаль Валида, открывшего ресторан в столь неприбыльном месте. С другой стороны, конкуренцию с ресторанами на бойких пляжах иностранный студент не смог бы выдержать, а на взятках местным властям просто разорился бы. А на Арамболе отдыхала тихая и нетребовательная публика.

У Валида всю стену шака, плетеного из пальмовых листьев, украшал флаг Ямайки. Столики были низенькие, и посетители сидели, удобно устроившись на подушках, курили безбоязненно гашиш и играли в "Scrabbles" (по‑нашему – "Эрудит"). В основном, это были постоянные клиенты: садовники, плотники, сторожа или безработные у себя на родине люди, довольные собой и не стремящиеся к успеху. В "Эрудит" они играли со словарем, потому что иначе не могли разрешить спор по поводу правописания того или иного английского слова.

Кхалед Валиду не обрадовался, похоже, он прекрасно обходился без него. Валид обиделся и целыми днями не выходил из комнаты. Жанна шутила, что он просто смертельно боится загореть. Нас поселили в доме, к которому был пристроен ресторан. Повар показал нам кухню и темную комнату, где находился аппарат для изготовления фени.

Эта конструкция производила впечатление чего‑то простого, но незыблемого и очень древнего, как будто мы попали на раскопки Хараппы и Мохенджо‑Даро, и там нам открылась эта комната с каменными котлами и желобами. Они простояли в таком виде тысячи лет и простоят еще столько же. Фени бывает двух видов: из кешью и кокосов. Кокосовое фени готовится из сока корней кокосовой пальмы, а фени из кешью – из яблок кешью (сочной и мясистой части ореха). Плоды разминают руками о каменную плиту с желобом, сок стекает в котел, под которым разводят огонь. Потом начинается процесс выпаривания и очищения. Полученный напиток исключительно запашист. По‑моему, мало смысла его пить, если один только запах сбивает с ног. Развитие туристического бизнеса и производство фени привели к спаиванию мужского населения Гоа. Продолжительность жизни мужчин невелика, но семьи многодетны, это спасает их от вырождения и разорения.

Вода на Арамболе появлялась через день, на два‑три часа, по утрам. Первым в "мокрые дни" запасался водой ресторан, потом у колонки собирались все местные обитатели с бутылками и ведрами. Сюда же подходили коровы, свиньи, собаки и гуси. Люди пили, мылись, стирали носки и трусы, драили посуду, а животные плюхались рядом в образовавшиеся лужи, спасаясь от жары.

Цивилизация не вмешивалась в наш отдых, даже электрический свет то ли отсутствовал, то ли был очень тусклым. Туалеты имелись при каждом ресторане – обыкновенные дощатые домики, но они запирались на замок, чтобы злостные завсегдатаи других ресторанов на них не посягали. Местные свиньи, больше похожие на серых костлявых чертей, бегающих на четырех копытцах, были пугающе всеядны и мчались, обгоняя друг друга, туда, где было хоть что‑то органическое, и жадно чавкали, когда им что‑нибудь доставалось. Вот почему мы никогда не заказывали свинину в Индии, а мусульмане лишний раз убеждались в том, что свиньи – это грязные животные.

– Куда ты нас привез?! – воскликнула Жанна, печально созерцая стада тощих кабанчиков, свиноматок и поросят.

– Тут не везде так, – отмахнулся Валид, – это деревня, а есть прекрасные отели с парками, бассейнами, площадками для гольфа…

– А свиньи там есть? – спросила я.

– Конечно, – мигом отозвался Валид, – но там они белые, толстые, с голубыми глазами.

– И с крыльями за спиной, – буркнула Жанна.

– Что вам не нравится?! – вспылил Валид. – Вы на море приехали или на свиней смотреть? Здесь самый лучший пляж! А надо помыться, берите мочалку и – на озеро! Здесь есть огромное пресноводное озеро, стоит только перейти через скалы.

Так мы и жили: с утра пораньше шли на пляж, во время зноя переползали в тень шаков, удобно устраивались, пили холодное пиво и заказывали свежую жареную рыбу. А в Мапсе покупали дешевых очищенных креветок и жарили их в кляре на собственной сковороде, получалось вкусно.

Мы исследовали расположенные за Арамболом небольшие бухты, за которыми начиналась граница штата Махараштра. Бухты соединялись живописными переходами, тропа была всюду проходима, и гулять было приятно. Среди скал и кактусовых зарослей маскировались ресторанчики, они неожиданно появлялись на пути и радовали нас. Там можно было купить мороженое, фрукты и охлажденные напитки.

На другом берегу пресноводного озера, которое рекомендовал Валид, были грязи, которым, конечно же, приписывали лечебные свойства. Поэтому все туристы самозабвенно мазались и ждали, пока грязь высохнет и отвалится, а кожа станет удивительно нежной. Еще бы! Походи‑ка стянутым глиняной коростой, без нее сразу почувствуешь себя чистым и гладким.

От озера начиналась тропа к еще одной достопримечательности Арамбола – баньяновому дереву. Чтобы добраться туда, надо перевалить через пару сопок и долго карабкаться вверх, но зрелище того стоит. Говорят, что у дерева живет святой отшельник – мы его не застали. Ровная вытоптанная паломниками и любопытными площадка перед старым разросшимся баньяном никогда не пустует.

Туристы, которые добираются сюда сквозь дебри и через горные ключи, останавливаются передохнуть. Это дерево – символ дружбы и примирения – святыня для хиппи. Они сидят вокруг и приветливо приглашают всех посидеть рядом. Люди общаются, улыбаются друг другу, кто‑то набивает чилим и пускает его по кругу. Новички задыхаются и кашляют после затяжки, но вскоре гармония восстанавливается, и все еще больше улыбаются друг другу.

Сюда часто наведывается полиция, знакомая с пристрастиями и святынями хиппи. Полицейские маскируются под добропорядочных граждан, чтобы их никто не узнал. Они могут устроить шмон, отнять наркотики и ходатайствовать, чтобы нарушителя депортировали из страны. Заплатив штраф, можно откупиться от блюстителей порядка.

Во время нашего путешествия рядом с баньяном жила в палатке молодая французская пара с симпатичным кудрявым сыном трех лет. Мы мирно сидели в облаке гашишного дыма, и вдруг раздался истошный крик: «Mama! Papa! Police! Police!!!»

К поляне подкрадывались два индийца. Мальчонка показывал на них пальцем и вопил. Все просто валялись на земле от смеха, но успели спрятать косяки и чилимы, у кого что было. Полицейские быстро оглядели публику и выделили из толпы, конечно же, только Валида. Еще бы! Он черный, больше двух метров ростом, в цветной шапочке! Валид стал огрызаться и угрожать этой глупой полиции, пообещал, что обязательно их "уроет". С его‑то связями и деньгами он добьется, чтобы полицейским, их детям и женам не поздоровилось. Валида хотели арестовать, как потенциального преступника, но мы вступились за него всей разномастной толпой, и полицейские решили не связываться с нами. Валид долго не мог успокоиться: «Негодяи! Вы заметили, что они придрались только ко мне?»

В этот день Валиду не везло. Он сидел в своей темной комнате (ставни были закрыты!), и вдруг туда влетела летучая мышь. Парень расстроился окончательно: – «Это очень дурной знак!»

Несмотря на все дурные знаки, жилось нам на Арамболе неплохо. Каждый день я заплывала далеко в море, и возмущенные рыбаки пытались меня вразумить: «Не надо здесь плавать, мадам. Мы ловим акул!»

Жареных акул подают на Гоа в каждом ресторане, живых – я не встретила ни одной.

Новый год на Арамболе мы встретили дружно вместе с другими пляжными знакомыми. Перед рестораном Валида выложили цифру 1999 из светильников (свечей в пластиковых бутылках, разрезанных пополам). Стоило обойти эти цифры, и празднуемый год обозначался как 6661. Отдыхающие сгрудились вокруг светящихся цифр. Они были огромны и, возможно, различимы сверху, с вертолета. В полночь все стали дружно чокаться, обниматься и целоваться. Через полчаса поступило предложение идти купаться на озеро. Говорили, что где‑то в его окрестностях намечается транс‑вечеринка. Но нашим хиппи было лень карабкаться к озеру через скалы в темноте, поэтому, обсудив детали похода, все просто расползлись по комнатам и ресторанам.

Среди ночи нас разбудил дикий грохот, как будто в дом запустили гранатой. Я подпрыгнула на кровати, но так и не смогла понять, что же произошло. Утром я увидела кусок голубого неба над собой, потому что в крыше зияла дыра. Рядом с кроватью валялся большой кокосовый орех, и все вокруг было усыпано черепками. Этот орех чуть‑чуть промахнулся. Мы вышли на улицу и долго внимательно разглядывали кокосовую пальму рядом с домом. Гроздья орехов нависали над крышей. Похоже, они начали спеть. Мы позвали хозяина и объяснили ему ситуацию.

– Ничего страшного! – объявил он, широко улыбаясь и взвешивая кокос на ладони.

– Кому как, – возразила я, – если такой снаряд упадет на мою голову, то будет вмятина.

– Мадам! Кокосы никогда не падают на людей. Это такая редкость, чтобы человека прибил кокос…

– Так все‑таки "никогда" или "редкость"?

– Карма, – развел руками индус и предложил передвинуть кровать в другой угол.

Мы передвинули и до самого отъезда любовались сквозь прореху небом. Кокосы к нам больше не залетали. С приходом сезона дождей дыру, наверное, залатали. А раньше, зачем суетиться?

Южные пляжи Гоа

Южные пляжи Гоа долгое время оставались для нас с Жанной неизведанной территорией. На севере больше дискотек, ресторанов, гостиниц, туристов и торгашей – вот и мы туда тянулись. Юг медлителен, развлечений мало, даже культ марихуаны, столь притягательный для туристов, отсутствует. Местные жители уверены, что наркота до добра не доведет. А северяне и сами курят гашиш, и жаждущих снабжают.

Самый красивый пляж на юге – Палолим. Описать его невозможно: это греза, видение, намек на мир небесный. Счастье, что это совершенство еще не купили богатые люди, чтобы наслаждаться личным кусочком рая на земле. Палолим доступен любому приезжему. Бухта округлая, уютная; у берега море ласковое и мелкое. В него впадает извилистая, сверкающая на солнце река. Деревянные рыбацкие лодки великолепно вписываются в ландшафт. С другой стороны высятся гряды скал и валунов, по которым можно пробраться в маленькие соседние бухточки, но там камни и купаться неудобно. Волны бьются о скалы, рассыпаясь мириадами радужных брызг. На берегу пальмы, высокие, ровные – они стоят стройными рядами, как сосны в русском бору.

Фото из Интернета. Мои фотографии с Палолима получились бледными и неудачными.

Архитектура прибрежных ресторанов и гостиниц заслуживает особого упоминания. Похоже, что когда‑то тут объявляли конкурс на самое оригинальное строение из тростника. Получаешь эстетическое удовольствие, когда идешь по пляжу и разглядываешь маленькие дома, созданные со вкусом, фантазией и любовью.

Последний раз я ехала на Гоа одна, чувствовала себя беззащитной и боялась нарваться на какое‑нибудь приключение. Но очень уж хотелось вырваться из Бангалора. Все друзья к тому времени разъехались, Жанна вернулась в Россию, и перспектива встречать Новый год в одиночестве рисовалась особенно грустной.

Я приобрела билет в Маргао заранее и к назначенному часу пришла в агентство, от которого отправлялся автобус. Подходили люди, рассаживались на диванах и стульях и ждали автобус, который, как обычно, задерживался. Тут в зал ожидания ввалились два высоченных араба, и сразу стало тесно. Они бесцеремонно заставили стол коробками с гамбургерами и стали жадно их поглощать, громко болтая друг с другом. Арабы заметили, что я неодобрительно отодвигаюсь от их ног, торчащих, как башни, из необъятных шорт.

– Хочешь гамбургер? – проникновенно предложил мне тот, который сидел ближе.

– Нет, нет, – подавила я смешок.

– Действительно! – воскликнул второй араб, как будто бы только что очнулся и заметил, наконец, что в комнате не один. – Подходите все, не стесняйтесь, ешьте, мы же братья и сестры!

Индийцы, в большинстве своем вегетарианцы, неприязненно косились на говяжьи котлетки; похоже, они не оценили широкого жеста арабских братьев.

– Кушайте, кушайте, не стесняйтесь, – встрепенулась бойкая индийская девушка, – мы не голодные, нам не обидно!

– Ну, как знаете, – не расстроились арабы, – дорога длинная, давайте знакомиться.

Девушку, которая смело вступила в беседу, звали Санджая. Она ехала на Гоа с другом Полом. Это была приятная пара: девушка – высокая, видная, с красивой улыбкой – хоть на конкурс "Мисс Индия" посылай. Пол – обаятельный, разговорчивый парень, на голову ниже Санджаи. Уроженец Гоа, он собрался навестить родственников. Санджая ехала на Гоа в первый раз. Арабы оказались родными братьями из Кении. Начали выяснять, кто и где работает или учится.

– Я студентка Бангалорского университета, – сообщила Санджая.

– Я тоже, – созналась я.

– А факультет какой?

– Психологии.

– И я учусь на этом факультете, – удивилась Санджая. – Мы уставились друг на друга.

– А почему я тебя никогда там не видела? – спросила Санджая.

– Потому что она постоянно на Гоа ездит. Га–га–га!!!! – засмеялись арабы.

Подошел хозяин агентства и сообщил, что sleeper‑bus, транспорт, напоминающий спальный вагон с верхними и нижними полками, прибыл и можно загружаться. Мы взяли вещи и вышли на улицу. Я впервые видела такой автобус. Места можно было занимать любые, и мы с Санджаей устроились внизу, а Пол занял верхнюю полку.

– Хочешь, – я залезу наверх, – предложила я Санджае, – а ты будешь внизу со своим мальчиком.

– Что ты! – чуть не захлебнулась Санджая от негодования. – Ты подумала, что мы любовники? Мы просто друзья! Путешествуем вместе.

Оказалось, что Санджая обманула родителей, сказала, что пару дней поживет у подруги. На Гоа ее бы ни за что не отпустили, а Пол так здорово описывал свою деревню, что захотелось все увидеть своими глазами.

– У него есть девушка, – улыбнулась Санджая.

– А она знает, что Пол поехал на Гоа с тобой? – спросила я.

– Нет. Но мы ей расскажем. Она должна доверять Полу! – воскликнула Санджая.

– Кстати, – вмешался Пол, – куда ты едешь на Гоа?

– На Колву.

– Так это недалеко от Маргао! Поедем ко мне в гости? У меня обалденная деревня! Тетя с дядей будут рады!

– Правильно! – поддержала его Санджая.

– Нет, ребята, – замялась я, – спасибо, конечно. Но как потом из этой деревни до Колвы добираться?

– Пара пустяков, – заверил Пол. – Мы тебя довезем. Просто попадешь на Колву не утром, а вечером.

– Поедем, – шепнула Санджая, – и мне будет лучше, если мы явимся туда вдвоем. Приличнее.

Долго уговаривать меня не пришлось. В деревню, так в деревню.

– В деревню, говоришь? – возник рядом вездесущий араб. – Мы тоже хотим. Никогда не были в настоящей индийской деревне. Мы и на Гоа‑то первый раз едем.

– Ладно, – согласился Пол нехотя, – поехали.

– Теперь тетя и дядя Пола будут в полном восторге, – сказала я Санджае. – Прилично ли нам заявиться с такими амбалами?

– Скажем, что они наши телохранители, – предложила Санджая.

Sleeper‑bus мне не очень понравился: трясло его гораздо сильнее, чем поезд. Все‑таки, сидя в кресле, ехать удобнее. Пол попросил водителя остановить автобус, не доезжая до Маргао, и вся наша компания выгрузилась в девственном пальмовом лесу.

« Я сам здесь уже три года не был», – признался Пол.

Но вел он нас уверенно, блуждать не пришлось. Место действительно было располагающим: чистая деревенька, с ухоженными домами и двориками, среди пальм и манговых деревьев. Пол привел нас домой. Тетя и дядя, если и удивились гостям, виду не подали. Нам предложили комнаты, где можно было переодеться и оставить вещи, и пригласили к столу. Пол обнимался с многочисленными родственниками, нас угощали рыбой, мясом и домашним вином. После обеда все вышли прогуляться. Постепенно к нам примкнула местная молодежь – друзья, сильно скучавшие по Полу. Мы с Санджаей кивали всем дружелюбно, но имена их не запомнили.

– Не многовато ли телохранителей? – усмехнулась я.

– Хорошо, что мы вдвоем! – подмигнула лукаво Санджая.

Она дала мне свои запасные очки от солнца, и мы гордо шагали в свите поклонников, как две болливудские звезды. Шествие продвигалось в сторону моря, но, чтобы добраться до него, пришлось переправиться через реку. Выбравшись на горячий песок, двинулись к высокому кургану и забрались на него. Нашему взору предстал прекрасный дикий пляж. Как‑то непривычно было видеть гостеприимное Аравийское море без туристов. Сами индийцы не любят купаться в море, даже гоанцы никогда не заплывают далеко.

Насладиться купанием в море и полежать на чистом песке, увы, не удалось. Младший араб обнаружил, что у него пропали доллары.

– А где они были? – спросил Пол.

– В кармане шорт, я положил их в пластиковый пакет…

– Зачем ты их с собой брал? – удивилась я.

– Разве можно оставлять деньги у незнакомых людей? – возразил старший араб.

Как мы на них разозлились! Пол был просто оскорблен.

Обеспокоенные арабы рыскали по пляжу в поисках долларов.

– Надо вернуться к реке, – сказал старший брат, – скорее всего, они выпали, когда мы переправлялись.

– Скорее всего, потонули, – буркнул Пол.

– И поделом, – добавила я, – хороший вам урок за недоверие.

– Ты что!!! – араб посмотрел на меня, как на сумасшедшую. – Восемьсот долларов! У меня сердце разорвется, если они потеряются.

Пришлось вернуться к реке, и Пол призвал своих друзей помочь братьям.

– Не могу на них смотреть, – пожаловался он, – надо было сразу от них отвязаться. Я ехал сюда отдохнуть, а теперь вынужден краснеть перед родственниками!

Мы с Санджаей, как могли, его утешали.

Удивительно, но доллары нашлись! Они плыли по течению в пакетике, и только немного подмокли. Счастью арабов не было предела, они даже поблагодарили мальчишек.

– Нет уж! – возмутился Пол, – теперь вы должны нам ужин в ресторане.

– Конечно, конечно, – согласились арабы.

Мы вернулись в деревню, когда смеркалось. Сбросились на такси и поехали на Колву. Пол захватил вина, ехали весело. На Колве Пол привел нас в гостиницу, к своему знакомому.

– Сколько стоит комната? – спросили арабы.

– Четыреста рупий.

– Так дешево? Вы знаете, в Кении все куда дороже!

В ресторане, читая меню, арабы опять восхищались:

– Не может быть, чтобы все было так дешево!

– Учтите, – добавили они, – за выпивку мы не платим. Выпивка – это харам.

Типичный ресторан-шак на пляже в Гоа

Мы вяло возмутились. Скоро стало скучно, и все потянулись на дискотеку. Неподалеку находился ресторан, в который я, собственно, и направлялась. Там работали мои приятели, и я бодро шагнула в темноту.

У знакомых гоанцев были свободные комнаты, дешевле в два раза, чем те, где мы устроились. Новенькая гостиница располагалась сразу за рестораном; в прошлый раз, когда мы приезжали сюда с Жанной, ее не было. Мне обрадовались. Час был поздний, и хозяин отпустил ребят на дискотеку. После рабочего дня им было не до танцев, но я познакомила Майка и Нэша с Санджаей, Полом и арабами, о скверном характере последних я их предупредила.

– Я ожидал большего, – куксился старший араб. – Мне так много рассказывали о вечеринках на Гоа, о целой толпе белых ласковых женщин. А тут пусто. Час ночи, а все словно вымерли.

– Ты думал, что белые женщины будут тебе на шею вешаться? – удивились Майк и Нэш.

– Ну, примерно, так, – подтвердил араб.

– Тогда тебе надо ехать на север Гоа, – вмешалась я. – Серьезно! Ты тут никого не поймаешь. Это такой специальный пляж для спокойного отдыха.

– А на севере, что? По‑другому? – заинтересовался араб.

– Конечно! – подзадоривала я его. – Там ряды шезлонгов, а на шезлонгах сплошь белые красавицы…

– Topless, – вставил Майк.

– Дискотеки всю ночь напролет, музыка бум‑бум, веселье не прекращается…– увлеклась я.

– Ну, если там так здорово, то почему бы всем вместе не рвануть на север, а Пол? – араб стукнул Пола по плечу.

Пол изменился в лице.

– У нас с тобой разные цели, чел! Я, вообще‑то, приехал к родственникам. Вот немного развлеку Санджаю, она поедет домой, а я вернусь в деревню и погощу там.

Нам удалось убедить арабов, что на Колве им делать нечего. Позже я узнала, что арабы заняли у Пола денег, чтобы расплатиться за гостиницу (им не хотелось менять доллары у кого попало), а потом так и не отдали. Многие иностранцы боятся, что их облапошат индийцы, но и туристы попадаются не промах.

Я познакомилась с двумя девушками: сестрами из Канады. Старшая, Изабелла, неплохо знала английский, младшая, Луиза, говорила только по‑французски. Изабелла всегда носила с собой камеру и снимала коротенькие эпизоды, чтобы позже скомпоновать из них фильм об Индии. Она очень хорошо плавала, но никогда не ходила по пляжу в купальнике, только в футболке и бриджах. Если ей хотелось искупаться, она брала полотенце и раздевалась только у самой кромки воды. Изабелла твердо отвергала все ухаживания местных и иноземных кавалеров.

Луиза, тоненькая и очень симпатичная девушка с красивой шеей, влюбилась в одного из официантов ресторана, кудрявого черноглазого Брюса, парня лет восемнадцати‑двадцати. Иностранные туристки часто "западают" на смуглых, ярких туземных мальчиков, поэтому те избалованы, задарены с головы до ног и мнят о себе невесть что.

Еще в прошлый раз мы с Жанной прозвали Брюса звездным мальчиком. Он бегал по волнам, картинно распустив длинные кудри и потряхивая ими, уверенный, что неплохо смотрится в лучах заходящего солнца, и, при этом, поглядывал по сторонам, чтобы удостовериться, что за ним наблюдают. Разговаривать с юным сердцеедом было довольно нудно, он постоянно хвастался тем, что какая‑то дама, восхищенная его талантом и фигурой, увезла его в Голландию. Там наш Маугли произвел фурор, и даже некоторое время обучал танцам голландских дам. На память о щедрой леди у Брюса осталась толстая золотая цепь на шее и импортные кроссовки.

Но Луизе говорить с Брюсом не было надобности, все равно она понимала только по‑французски. Поэтому девушка легко откликнулась на чувственный язык жестов жаждущего поклонения плейбоя. Ее сестра, Изабелла, тяжко вздыхала.

Гармония отношений была нарушена, когда перед Новым годом на пляж прибыли новые туристы. Среди них оказалась английская дамочка, лет сорока пяти, которая охотно угощала Брюса пивом и сигаретами. Вскоре он уже сидел у нее на коленях и даже не глядел в сторону грустной Луизы.

Тетенька поселилась в соседней со мной комнате. На пляже она неожиданно разоткровенничалась: «Вы из России? А живете на Гоа? Как же вам повезло! Я обожаю Индию. В Лондоне у меня очень скучная жизнь. Я одинока, работаю секретарем, вижу одних и тех же людей, такая тоска! Коплю деньги, чтобы вырваться оттуда хотя бы на две недели в году. Здесь другие люди. Понимаете, они искренние, не испорченные деньгами. У англичан одно стремление – зарабатывать, им неизвестно, что такое дружба, что такое настоящая любовь. А тут все улыбаются, такие приветливые и всегда готовы помочь. Душа моя раскрывается здесь!»

Дама уже покрылась густо‑розовым загаром и разомлела от горячего южного солнца и избытка положительных эмоций. В отличие от длинношеей Луизы, у нее совсем не было шеи.

«Да, – подумала я, – может быть, ты и добрая женщина, но наивная».

Ночью англичанка позвала к себе Брюса. На стыке стены, разделяющей наши комнаты, и потолка, по недосмотру строителей, остался зазор, и слышимость была такая, как будто стена вовсе отсутствовала. И вот бескорыстный друг Брюс объяснил леди, что если она желает, чтобы он показал ей настоящую любовь, пусть заплатит шестьсот рупий. У англичанки шок.

– Как?! Я же к тебе со всей душой! Подлец! Где твое сердце?

– Что вас так возмутило, мэм? – говорит Брюс. – Или вы думаете, что мое сердце – номер в гостинице, и его можно снять на ночь? Вы, иностранки, приезжаете сюда, чтобы развлекаться, крутить романы длиною в неделю‑две, и хотите, чтобы мы вас принимали всерьез? Никакое сердце этого не выдержит, мэм.

– Но… но… нельзя так… в лоб, – захлебывается слезами обескураженная англичанка.

– У меня нет времени, чтобы лицемерить, – хмыкает Брюс. – Не хотите, я уйду.

Всхлипывающая англичанка оставляет Брюса у себя.

На следующий день на пляже она задумчиво молчит. А меня смущает уже другая картина. Канадские девочки уезжают. У них четыре невероятно огромных рюкзака – сестры путешествуют через всю Индию. У Изабеллы поклажа равномерно распределена на груди и спине. Ее сестра еще не полностью экипирована, один из рюкзаков стоит рядом, на лежаке.

Луиза с Брюсом целуются взасос. Когда только они успели помириться? Официанты, повара и клиенты ресторана с умилением за ними наблюдают. Изабелла, устав ждать, когда кончится сцена прощания, обреченно садится на лежак. Я изумленно смотрю на Луизу. Могла бы хоть рюкзак снять! Нацеловавшись, Брюс вытирает Луизе слезы ее платочком и помогает надеть второй рюкзак. Тяжело ступая по песку, девушки уходят из ресторана. Все машут им на прощание, обещают помнить и ждать новой встречи.

Колва – протяженный пляж, до остановки автобуса сестрам предстоит идти минут двадцать, по рыхлому песку, под палящим солнцем. Я в недоумении. Могли бы попросить ребят помочь донести вещи или подкинуть на мотоцикле до Маргао, откуда автобусы отправляются в другие города Индии. Индийцы охотно выполняют просьбы девушек, а циничный Брюс – это, скорее, исключение из правил. Мне кажется вопиюще несправедливым, что юная девушка, с красивой шеей, только что с ним целовалась, а ему и в голову не пришло ей помочь. Когда Брюс что‑то спрашивает у меня, я морщусь и смотрю на него, как на таракана. Больше я никак не могу ему отомстить. Недобро шипят на гоанского ловеласа и товарищи по работе. Брюс, запутавшийся в романах, отлынивает от своих прямых обязанностей.

Проходит время. Наступает последний день старого года, ребятам предстоит напряженная ночь. Хвойное дерево, неизвестной мне породы, украшают игрушками и мишурой; ресторан расцвечивают яркими гирляндами. Все готово, и вдруг налетает штормовой ветер. Гирлянды срывает с крыш и разносит по пляжу. Вечером начинается дождь. Туристы и гоанцы прячутся под крышей и любуются молниями, бьющими в бушующее море.

– Надо же, гроза!

– Может, еще и снег пойдет?

– А где мы будем встречать Новый год, если снесет крышу? – беспокоятся туристы.

– Такой погоды в Новый год никогда не было, – клянутся местные.

Остатки мишуры уносит с крыши, шак раскачивается и собирается в полет. Хозяин ресторана мужественно терпит шутки завсегдатаев. Но к полуночи дождь прекращается, и ветер почти стихает. Ресторан наполняется публикой. Я ухожу в свою комнату, чтобы нарядиться по‑новогоднему.

Вернувшись, наконец‑то, понимаю, что такое наплыв туристов в новогодние праздники на Гоа. В нашем ресторане не протиснуться и не вздохнуть. Персонал не позволяет пришлым людям садиться на пол и теснить постоянных клиентов с козырных мест за столиками. Вот компания из трех веселых англичан заказывает себе стейки, гору жареной картошки и большие кружки пива. Они приходили в ресторан днем, и, наверное, им тут понравилось. Благодушные англичане, толстые, крепкие, лысые и ярко‑розовые, напоминают трех поросят из сказки. Увидев меня, англичане радостно машут руками:

– Эге‑гей! Иди сюда! Будем встречать Новый год вместе!

– Спасибо, – сдержанно улыбаюсь я и сажусь за столик к туристам то ли из Дании, то ли из Германии. Один из них, Крис, тоже любит плавать туда, где акулы.

Колва‑пляж сейчас выглядит так, как будто толпа беженцев из пострадавшей от стихийного бедствия страны решила тут расположиться. Наш ресторан взят в плотное кольцо из жаждущей развлечений индийской молодежи. Они заказывают у нас пиво, танцуют под нашу музыку в ярком пятне нашего света, глазеют на нас, как на игрушки, выставленные в витрине магазина, и радуются по‑детски непосредственно. Я думаю, что сегодня буду вести себя очень тихо, даже танцевать не пойду. Но стоит только месту рядом со мной освободиться, как его тут же занимает какой‑нибудь тип.

– Привет! С Новым годом! Меня зовут Дипак, Салман, Джуел! А тебя? Ты не скучаешь?

Я успеваю поздороваться и встречно поздравить любопытных с Новым годом. Называть свое имя всем подряд не хочется. А потом рядом, поочередно или все вместе, возникают Майкл, Нэш и Вики.

– Привет! – здороваются они с каждым посягателем на мой драгоценный покой. – Как ты сказал, тебя зовут? Салман? Видишь ли, дорогой Салман, тебе не повезло. Это место занято. Освободи‑ка его по‑хорошему.

Я как будто снова снимаюсь в индийском кино, и у меня легкая роль: можно не разговаривать, только присутствовать. То ли немец, то ли датчанин, с блестящими от пива глазами, шепчет мне на ухо, что я – королева сегодняшней ночи. Хорошо, что никому не приходит в голову целовать колено, как Маргарите на сатанинском балу. Какой‑то юноша приносит записку на салфетке. В ней написано: «Когда ты улыбаешься, твое белое лицо сияет красотой. Улыбайся, пожалуйста». Улыбаюсь. Потом ко мне подходит загадочный индиец средних лет. Присаживается бочком на полсекунды и говорит:

– Вы – чистый дух, и я рад сообщить Вам это! – встает и убегает.

Гуляния идут полным ходом, взрываются в ночном небе фонтаны фейерверков, гремит музыка, смеются и обнимаются люди, пускается в пляс один из "веселых поросят", а на песке заходится в экстатическом танце перебравший пива абориген. Он стащил с себя рубашку и самозабвенно вертит объемным животом. На него страшно смотреть, и я отвожу глаза.

Ко мне опять подкрадывается индиец, назвавший меня "чистым духом". Он начинает разговор про внутренние природные страсти, которым надо дать волю, про наслаждение звездами и морем, впрочем, это единственное, что я понимаю из его сумбурной речи. За десять минут я не произношу ни звука. Он благодарит меня за высоко духовную беседу и снова исчезает. Когда он является в третий раз, Майкл, перехватив мой страдальческий взгляд, просит его не донимать даму. Индиец оправдывается: «Что вы подумали? Я не как все! Я гуру, профессор, защитил докторскую диссертацию в Бангалоре! И как высококультурный и образованный человек выражаю свое восхищение красотой, которую создал Бог!»

Я закаленный человек, и не таю от комплиментов. Мне действительно становится легче, когда высококультурный гуру уходит.

Близится рассвет, праздничная ночь бледнеет и тает, гости покидают ресторан и разбредаются кто куда. Остаются только те, кто здесь живет. Я испытываю такое же облегчение, как ребята, которые всю ночь носились по ресторану, исполняя заказы праздной толпы.

Прохладное тихое утро. Первое утро Нового года, которое я встречаю у моря. На пляже – мирные обнимающиеся парочки. Мы еще раз пьем за Новый год, но в тесном кругу, танцуем, шутим и подзадориваем друг друга. Когда же я успела перейти грань и стать местной, гоанской? Это с моим‑то "белым и сияющим" лицом? Я чувствую сопричастность утреннему сизому морю, свою принадлежность этому шаку и косматым пальмам, и этим молодым смуглым людям. Вместе мы прыгаем от радости и приветствуем какого‑то необыкновенно длинного англичанина в немыслимой шляпе, украшенной фруктами. Мы кричим Нэшу, который пытается уединиться от всех с белой подругой на пляже: "Как дела?!"

Медленно розовеет горизонт, и сердце наполняется беспричинной радостью, как будто все мироздание с любовью обнимает меня. Мне невдомек, как дальше сложится моя жизнь, но я предчувствую только счастье.

Когда‑то и мы с Жанной не знали, какие сюрпризы готовит нам индийская земля. Но верили, что нас ждут удивительные приключения, мечтали сюда попасть и пели песню надежды, переиначив стихи Киплинга.

И по океану ходят, и по небу иногда

До Бхаратии* летают быстроходные суда.

Обвивают там лианы храмы, йогов, города,

А языческие боги там не дремлют никогда!

Вы представьте, в самой чаще,

Средь лиан, уж много лет

Ожидает нас бесстрашных

Древний университет.

Не растут у нас кокосы, не бывает обезьян,

И я хочу в Бхаратию к далеким берегам!

Там тигры полосатые гуляют по лесам –

От тигров уссурийских привет им передам.

Ах, в сказочной Бхаратии, Бхаратии моей

Большое изобилие кусачих длинных змей!

Отправьте нас в Бхаратию скорей, скорей, скорей!

*Бхаратия – производное от "Бхарат" – Индия (хинди).

С благодарностью декану восточного факультета Дальневосточного Государственного университета Ильину С.Н, генеральному консулу индийского консульства во Владивостоке в 1996 году, мистеру Полу, и директору Индийского центра по культурным связям в Бангалоре, мистеру Лобо, без которых наша стажировка не состоялась бы!