Часы Цубриггена. Безликий

Серафима

«Человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них»

Екклесиаст (гл. 9, ст. 12)

«… Здесь уже вечер, ветер собирает на небесном пастбище облака-барашки. Воздушный пастух поведет свое стадо далеко на север, за лесную гряду, где они разбредутся по небосводу, собьются в тучу и рассыплются дождем.

Прибой жадно вылизывает песок, оставляя под ногами кружева сахарной пены, а солнце плещется, ныряет, рассыпая золотые брызги на дорожку, зовет за собой.

На рассвете я гуляю вдоль кромки воды, отгоняя прутиком ворон и чаек.

Кто я? Каждый раз забываю свое имя.

У меня здесь все наоборот, черные чайки и белоснежные вороны.

Мир — перевертыш, где день начинается закатом и заканчивается рассветом, а неевклидовы кривые ведут себя как попало.

Здесь, под мелодию свирели плетется паутина судеб, а с музыкантом всегда можно договориться.

С последним лучом солнца я превращаюсь в птицу и ловлю мальков на мелководье.

Потом при свечах в полном одиночестве сочиняю сказки или пишу на мокром песке роман, который читает море, заглатывая строку за строкой.

А где-то там, в мире людей, тоже скрипит перо, и чернила ложатся на бумагу.

Буквы складываются в слова, рождается еще одна история любви…»

Чистовик.

Серафима.

Что вы знаете о хранителях?

Я не спрашиваю о небесных созданиях из главных чинов, не о лучезарных креатурах из высших иерархий, я говорю о «трудолюбивых лошадках», о «непромокаемых жилетках «, о наших самых близких помощниках. О тех, кто тупит бритву в руках или рвет веревку на шее самоубийцы, кто заставляет в последний момент позвонить друга, а пьяного водителя мгновенно протрезветь и сохранить человеческие жизни.

Допускаете ли вы, что хранители - как и люди, все очень разные? Образцово-показательные передовики с портретами на досках почета, беспечные лодыри, дотошные прагматики или оптимистичные фаталисты. Верите ли вы, что они живут среди нас, носят человеческие лица и успешно играют роль обычных людей: соседа по этажу, коллеги по офису, друга детства? И хоть существует космическая теория, что все знакомые люди немного ангелы, учителя и ученики, речь идёт о других созданиях, о тех, кто на самом деле существует в обоих мирах, эфирном и земном.

Серафима Петровна Карпова – очень ответственный и трудолюбивый хранитель. Ответственность в ней воспитала мама, служившая сестрой милосердия при докторе Пирогове. Трудолюбивым был Серафимин отец, инженер-путеец, участвовавший в проекте первой Царскосельский железной дороги. Фима выбрала материнскую стезю. Свою бывшую, человеческую жизнь, сначала военной медсестрой на полях первой мировой войны, а потом в больничных стенах она вспоминает редко, когда устает и позволяет искушающим сомнениям протиснуться в душу. Хранители, добровольно оставшиеся в человеческом мире, настолько вжились в свои роли, что время от времени «болеют», недуги их покажутся несерьезными, ведь они повсеместны среди людей. Имя им - сомнение в собственных силах и разочарование в коллегах.

Так Серафиме порой кажется, что про нее забыли, не повышают в чине, возможно из-за возраста, а может по недоразумению, или того хуже, в менторских целях, ведь она не боится перечить начальству, да и несколько раз (неслыханная дерзость!) нарушала запрет, вмешивалась с человеческие судьбы без разрешения, без ведома зазевавшихся хранителей. Оттого в характеристике на Карпову С.П. чья-то кляузная рука сначала пропечатала «неблагонадёжная зпт своенравная», а потом добавила красным шрифтом «не подчиняется корпоративной культуре тчк». А с такой характеристикой про карьеру можно забыть на тысячу лет.

Срок наставничества у Серафимы пока невелик. Вторую сотню лет служит она в стенах городской Боткинской больницы.

Заложили эту больницу для небогатого Московского населения в десятом году прошлого века. Во время первой мировой больница принимала раненых с фронта. Сестра милосердия Фима, получившая сильную контузию в бою, была доставлена военным гарнизоном в Москву, госпитализирована в Солдатенковскую лечебницу (по тем временам больница носила имя своего создателя, купца первой гильдии Козьмы Терентьевича Солдатенкова), поправилась и осталась работать в хирургическом отделении. Полюбила старшего фельдшера Карпова, вышла замуж, через год родился сынок. В 1915 Сима заразилась от раненного солдата сыпным тифом и скончалась.

Так началось ее повторное служение в стенах родной лечебницы. Явилась она молодой сестричкой с другим лицом, но под тем же именем (никто и не придал значения, мало ли тёзок Карповых, да и в небесной канцелярии недосуг было новые бумаги выдавать), ходила за ранеными, души их изодранные спасала. А когда вторая мировая война нагрянула, тоже многих бедняг из лап сумасшествия вытащила, от проклятий уберегла.

Земное служение даровали ей неспроста. Любила она сынишку своего Ванечку. Когда сестра Фима от тифа сгорела, малышу только годик исполнился. Вот она и выпросила охрану для сына, а потом и для своих внуков и правнуков. Внук, тоже Ваня, точнее Иван Иванович Карпов, как отец и дед стал лекарем и пошел по семейным стопам – врачевать в стенах Боткинской больницы. А правнучек - Матвей Иванович Ларионов выучился на психиатра, спасал человеческие души, как и его прабабушка. Ванечка – хирург не догадывался (да и как о таком можно догадаться?), что нянечка травматологического отделения, которая ходит по тем же коридорам, его давно почившая родственница. Матвей – психиатр понятия не имел, что живущая по соседству старушка, которой он иногда помогает донести пакеты из супермаркета, та самая Серафима Петровна Карпова, год рождения 1890 - год смерти 1915, чей «прах» он навещает в Даниловском колумбарии по весне.

Вот так, умерев в двадцать пять лет от сыпняка, Фима получила первое и пока последнее служение – утешать и напутствовать хворобых, а заодно беречь своих потомков. Старела она медленно, на два года за пять, и к приходу нового тысячелетия набрала свои шестьдесят неземных годков и больше не менялась. Никто из сотрудников больницы не помнил, когда она появилась, никто не знал, уйдёт ли Серафима Петровна на заслуженный отдых. Словно она была всегда и всегда будет.

О старушке ходили легенды, поговаривали, мол, она еще с самим Федором Александровичем Гетье начинала – мемориальная доска в честь доктора на административном корпусе висит. Только где сейчас Фёдор Александрович, а Серафима все еще живет. А стареет нянечка медленно, потому что над ней эксперименты проводили, кэгэбисты искали лекарство для своих генсеков. Даже алхимиков «при дворе» держали, а те эликсир бессмертия изобретали. Только один раз эксперимент удался - на Серафиме Петровне Карповой, а больше ни на ком, все умерли страшной смертью.

Чего только не придумывали, чего только не болтали о ней. Но все это было неправдой. А если кто и стучал наверх, в Минздрав, о «странностях» в биографии Серафимы Петровны Карповой, то анонимки и звонки те тщательно отслеживались и изымались высшей инстанцией, Градо-Началом. Память дотошных стукачей частично стиралась, после доноса они забывали о своих подозрениях и больше не суетились.

Ибо, служению хранителей никто помешать не мог.

Кто видел нянечку первый раз, удивлялись. Выглядела Серафимушка странно, немного кукольно.

Невысокая, пухлая и румяная, словно сдобная булочка, она казалось парящей в воздухе. Эффект левитации усиливали выбивающиеся из-под белоснежного халата кружевные жабо, крахмальные манжеты и юбка с оборками. Полностью седые, уложенные в гладкий учительский пучок волосы и лишенное признаков старости лицо вызывали диссонанс, возраст Серафимы выдавали лишь окруженные лучистыми морщинками глаза, ясные, пронизывающие насквозь и видящие все потаенные уголки человеческой сути.

Размер ноги Серафима имела детский, обутая в алые замшевые туфли, купленные еще в 50-х годах в Главном Московском Универмаге, она передвигалась по больничным коридорам легко и изящно, оттого больше походила на артистку балета, чем на работника Минздрава.

Одни коллеги хмыкали: «Стародевичья блажь - на барахолке одеваться».

Другие улыбались: «Винтаж всегда в моде».

Третьим было все равно, погруженные в работу, они ничего не замечали.

Серафима не обращала внимания на сплетни и фантазии коллег, делала свое привычное дело, заблудшие души искала, наставляла и спасала.

Порой измученные души сами к ней спешили.

Наша чудесная, романтическая, порой страшная история начинается 20 ноября 2019, в девять часов утра по Москве.

Серафима только заступила на дневную смену. Она заварила себе в глиняном чайничке крепкий чай (всегда брала фунт китайского Тайпина в магазине на Мясницкой), достала кусок домашнего пирога с корицей, как дверь сестринской распахнулась.

- Неудачливую «скрипачку и утопленницу» привезли, Серафима Петровна, по вашу душу! - доложила медсестра из приемного отделения и исчезла.

- Двойную самоубийцу, говорят, - добавила отработавшая ночную смену операционная сестра Елизавета.

Стоя перед зеркалом, Лиза готовилась к выходу, прихорашивалась, обильно поливая кудрявую головку лаком.

- По результату осмотра эта дуреха пыталась вены вскрыть, только поцарапалась, но для пущего эффекта снотворным накидалась, представляете? Так в воде и отключилась.

- А кто ее спас?

Хотя ответ сразу появился в Серафимовой голове – младшая сестра открыла своим ключом дверь, не услышав ответа на приветствие, прошла в квартиру. И откуда сила взялась, вроде хрупкая с виду, но в истерику не ударилась, вытащила полумертвую старшую сестру из ванной, руку перебинтовала. Набрала в скорую.

Послюнявив пальчики, Лиза соорудила на челке два замысловатых колечка, которые больше смахивали на тонкие рожки.

- Кто-кто! Говорят, сестрица младшая увидела и скорую вызвала. Желудок промыли. Откачали. Черт знает что, а не лак для волос. Ничего не держит.

- Да ладно тебе, милая. И без кренделей головка твоя ладная, иди уже, - сказала Серафима.

- Только я не поняла, наша травма тут причем? Ее надо было в дурку сразу везти. Она не помнит ничего, полная амнезия, - не унималась Лизонька, крутила и крутила колечки на голове.

- Видимо, в психиатрической все места заняты. Подлечат у нас, - ответила Серафима.

- Правильно сказали, по вашу душу привезли, Серафима Петровна. Любите вы возиться с депрессивными. Как с «буксира» спрыгнет и ломаться начнет, подгрузите ее немного. «Никита Калоевич под свою ответственность ампулку учел», —сказала медсестра и кивнула на процедурный шкаф.

Серафима поморщилась. Манеры Елизаветы ее огорчали, не к лицу симпатичным незамужним барышням так коряво изъясняться. Неужели сложно сказать, когда укол успокоительного закончит действие, в стеллаже есть еще лекарство. А то «спрыгнет с буксира, ломаться, подгрузите»

- Не люблю химию. Мы по старинке, словом. Вначале всегда было Слово, Лизонька.

- Ну да, кто про что, а вы про святое писание, Серафима Петровна. Не верующая я!

Лиза взмахнула на прощанье золотыми кудряшками, наполнившими стерильный воздух сестринской солнечным светом, не в пример того, что грязными мазками растекался за окнами, выскочила в коридор, потом, вспомнив, просунулась в приоткрытую дверь, сказала:

- Вы только до обеда с ней дотяните. Богом, словом, пофиг чем. В первой половине обход будет! - для пущей важности сестричка завела глаза к потолку, - они-то и решат, что с ней дальше делать. Может, сразу в дурку переведут, амнезия все-таки. Нам меньше траблов.

- Они, порой, не глядя, решают. Нет им времени с каждым человеком разбираться, - ответила Серафима.

Но Лиза ее уже не слышала. Спешила навстречу заслуженным выходным.

Фима стряхнула с кружевного жабо крошки, спрятала остатки пирога в шкаф, где рядом с пачкой рафинада лежала ампула диазепама, «учтенная» Никитой Калоевичем.

- М-да...Лучше морфина, конечно, но мы обойдемся без химии.

Задвинула лекарство подальше, за коробку с сахаром, чтобы не мозолило глаза.

- Мы по старинке. Уговорами!

И отправилась в палату 612, куда поступила новенькая.

«Чайкина Л. В. Травматология» стояла надпись шариковой ручкой на задней стенке кровати. Привезли из приемного и забыли снять табличку.

«Что же ты надумала, Лариса Владимировна? Смертный грех ты надумала, да только ниточку не ты завязала и не тебе ее тупой бритвой резать».

Опустившись на табуретку рядом с кроватью, Серафима внимательно осмотрела пациентку.

Туго перебинтованная левая рука покоилась на груди Ларисы. Дыхание девушки было еле слышимым, казалось, дыхания нет вообще. Сколько ей? Ответ появился - тридцать три, пять месяцев и три дня от роду. Дата появления на Свет 17 июня 1986. Всего то тридцать три. А на вид намного больше. Кожа на скулах спящей натянулась, того гляди пойдёт сеточкой и рассыплется, как на старинном, требующем срочно реставрации, портрете. Бледные, под цвет кожи, обветренные губы. Щеки и глаза впали, нос обострился, оттого Лариса походила на усопшую, чем на уснувшую под действием лекарства.

Но тут длинные, выцветшие на концах ресницы дрогнули, глазные яблоки задвигались, девушка начала видеть сон.

- Изъездила ты себя вдоль и поперек, Чайкина Лариса Владимировна. Сама судьбу свою написала, сказочница, - сказала Серафима вслух и, спохватившись, прикрыла рот, словно заставляя слова вернуться.

Было поздно, больная приоткрыла красные воспаленные глаза. Зрачки, вначале огромные, дрогнули от дневного света, сузились, фокусируясь на лице нянечки. Губы с трудом разлепились.

- Пить…дайте.

Выдавив из себя два слова, Лариса тут же зашлась надрывным, захлёбывающимся кашлем. Ее высохшее горло разрывали мучительные спазмы. Бедняга приподнялась на кровати, стараясь откашляться. Вскрикнула от боли в руке, рухнула на подушку.

- Сейчас, милая, сейчас. Лежи! «Не вставай!» —сказала Серафима, метнулась из палаты и через мгновение вернулась, неся влажные полотенца и воду.

- По чуть-чуть, маленькими глотками пей, а то подавишься.

Давая и тут же вынимая из жадных губ поильник, Фима наблюдала за пациенткой. Когда та напилась, протерла ее лицо и шею влажной салфеткой.

- Эхх... Мало тебя выпороть! В угол на горох поставить надо бы.

- Я умерла? - всхлипнула Лариса.

Невозможно понять, чего в этом вопросе было больше - страха или надежды.

Серафима на мгновение растерялась.

- А что лучше?

- Не знаю. Чайка.

- Чайку принести? Тёплого? Согреться хочешь?

- Зовут меня так.

- Там?

Девушка закрыла глаза и тяжело вздохнула, словно странный вопрос «Там?» не вызвал у нее удивления.

- А здесь как тебя зовут, помнишь? - спросила Серафима.

Длинные белесые ресницы вновь приоткрылись. Девушка приблизила забинтованную руку к глазам, точно видела ее впервые.

- А что со мной произошло? Где я?

- В больнице ты, все хорошо. Имя свое скажешь?

Чайкина испуганно посмотрела на нянечку.

- Не помню. Что со мной случилось? Кто я?

Скривилась вся, сморщилась, выжимая из глаз слезы, но безуспешно, глаза так и остались сухими.

- Можно мне поплакать?

Она не просто спрашивала Серафиму, она умоляла ее, словно плач был единственным спасением от беспамятства, царящего в ее голове.

- Поплачь, конечно, я разрешаю, - смилостивилась Серафима. Погладила забинтованную руку Ларисы и добавила.

- Слёзы душу облегчают. Обмякнешь. Хуже, если омертвеешь и замкнёшься.

Две слезинки сначала неохотно, осторожно скатились из глаз больной, они словно размышляли, омертветь ли ей, окаменеть ли от горя или растаять, разлиться ручьями, выплакаться до донышка. Выплакаться! Одна за другой по первым проторённым дорожкам, по скорбным носогубным складочкам, поползли слёзы по подбородку, вниз по шее, за ворот больничной сорочки. На застывшем, омертвевшем лице живыми остались только редкого цвета фиолетовые глаза, из них то и изливались на свет предтече греха: отчаяние, ненависть, опустошение.

- Хорошо, милая, хорошо. Плачь, жалей себя. А как вспомнишь все, мне расскажешь.

Плачущая кивнула.

И хотя Серафима знала историю Ларисы от рождения до сегодняшнего дня, куда важнее выслушать ее из уст пострадавшей. Сама расскажет - сама все на места расставит, со стороны себя, горемычную, увидит.

Серафима терпеливо ждала. И вот последние слезинки скользнули змейками из глаз, веки Ларисы устало сомкнулись.

- Сон тебя вылечит, память вернет. А я тебе колыбельную спою, что мамка пела. Небось, забыла какую? Закрывай глазки! - Серафима легонько сжала здоровую руку Ларисы Чайкиной, - слушайся меня, спи!

Девушка глубоко вздохнула и затихла.

Фима тихонько запела мамину песню

- «Спи, мое любе... Солнце сидае...»

Не успела дотянуть до второго куплета, Лариса уже видела сон.

Нянечка огляделась. В трёхместной палате кроме их двоих не было никого, одну пациентку вчера выписали, другая вышла в больничный парк, воздухом подышать.

- Явись! - приказала Фима и опустила на глаза третье веко - видеть невидимое.

Около кровати Чайкиной Ларисы тут же нарисовался невысокий, взъерошенный, худой как щепа, одетый в клетчатый плащ из болоньи, обутый в расшнурованные кеды на босу ногу человечек. Выглядел он как загулявший студент. Слегка примятое лицо человечка двигалось, кривилось, черты менялись, становились то мужскими, то женскими, снова грубели, оттого пол и возраст явившегося был не ясен.

- Назови своё имя, - сказала Серафима.

Явившийся недовольно мотнул головой, словно захотел ослушаться, но чин Серафимы позволял ей приказывать обычным хранителям.

- Алекса - Андр, - через силу выдавил из себя «студент» или «студентка».

- Зря капризничаешь, Алекса - Андр, головой мотаешь и слова цедишь. Похвалить тебя хочу, что спас подопечную. Младшая сестра ведь не хотела к ней ехать? На свидание собиралась?

Лицо хранителя успокоилось, посветлело, приобрело мягкие женские черты.

Александра осторожно улыбнулась:

- Это стоило усилий, Серафима Петровна. Пришлось рассорить ее с парнем, иначе бы не захотела старшей сестре пожалиться. Ничего, потом помирю. Не к спеху.

- Прекрасно! - Серафима довольно потёрла руки, - сейчас у твоей Ларисы появился шанс или уморить себя раскаянием или как вы, молодёжь, выражаетесь – «обнулиться и апгрейдиться». До края дошла. Причем шла настойчиво, не сворачивая…

- Выхода не было. Я позволил ей дойти до края, иначе бы она никогда…- голос хранителя огрубел, становясь мужским.

- Я знаю, иначе бы она никогда не изменилась. У тебя не было выбора, не кори себя, Александр. По-другому твоя Чайкина уже не понимала, - успокоила Серафима.

- Клянусь, я контролировал процесс от начала до конца. Она бы точно не умерла, я не допустил бы. Бритву затупил, рана неглубокая, таблетки состарил, они усыпили, но не убили. Опять-таки, сестра вовремя успела. Все шло по плану, хоть и на грани фола.

Серафима прислушалась к происходящему в коридоре и махнула рукой.

-Тише! Я все и так знаю. Не явись!

Человек в клетчатом плаще и кедах на босу ногу исчез.

В тот же миг распахнулась дверь, на пороге, осторожно переставляя костыли, появилась нагулявшаяся в парке пациентка, дама за сорок с оперированной коленной связкой.

Тяжело дыша, скинула куртку на вешалку.

- Устала я до чёртиков по коридорам шкандыбать. Но Никита Калоевич рекомендовал разрабатывать, не могу красивому и молоденькому доктору перечить. Он, кстати, у вас женатый?

Дама рухнулась на свою кровать, прислонила костыли к тумбочке.

- Как новенькая, Серафима Петровна? «Оклемается?» —спросила она нянечку.

– Конечно «оклемается», у нас и не такие поднимались, - ответила ей Фима и приложила палец к губам, - ты не шуми только, пусть поспит. А доктор у нас неженатый, непутевый, но добрый.

Берег Забытого Моря

Каждое утро на закате ее будили крики чаек. Сколько помнится, птицы кричали радостно, довольно и сыто, приглашали друг друга перекусить, у берега водилось много рыбы.

Сколько помнится.…

А помнила она сегодняшний день и лишь немного вчерашний. Каждый новый казался прежним: она просыпалась с последними лучами солнца под птичьи крики, шла на берег, гуляла по кромке прибоя до рассвета, зажигала свечи и дописывала историю, одну и ту же, но с разным финалом. Проживала ее, разочаровывалась, комкала рукопись и сжигала дотла. Но следующим утром все написанное чудесным образом появлялось на письменном столе. Чернильница снова была наполнена и перья наточены. И финал истории не дописан.

Она никогда не задавалась вопросом: кто подливает чернила и чинит перья, и почему ее рукописи не сгорают в камине.

Вчера и сейчас она была одна. Одной уютно и покойно. Странное слово, чуточку страшное, но очень точное. Одиночество и покой. А когда она хотела гостей, то звала их по именам, рисовала образы, и они приходили. Гости исчезали всегда незаметно, не прощаясь, она сжигала написанную историю, гасила огонь в печи, задувала свечи, они еще сидели за столом, тихо разговаривали, она засыпала, а утром никого уже не было. Лишь нетронутая пламенем рукопись. Бесконечный бег по кругу.

Но сегодня на море случились что-то особенное. Чайки вопили тоскливо и протяжно, кого-то или что-то безуспешно искали, а, не найдя, зло и отрывисто перебранивались между собой, словно торговки с рынка. В птичьих криках сквозило удивление и негодование. Резкие, гортанные, переходящие в сумасшедший галдеж вопли, чайки спорили друг с другом до хрипоты о чем-то очень важном.

Птичий гомон вырвал ее из сна, который тут же сбежал в темный уголок за поленницу и забылся. Был ли это вообще сон? Что сон, что не сон? Где Явь и где не Явь?

А если она умерла и не понимает этого?

Сердце от страха остановилось, две–три секунды размышляло - умерло оно или нет, а потом нехотя зашагало, застучало по колдобинам, быстрее-быстрее.

Нет, жива, все чувствует, только ничего не помнит.

Она не взглянула на себя в зеркало (там всегда одно и тоже) и в ночной сорочке побежала на берег.

Стая то слеталась, набухала черной тучей, то разлеталась по всему небу, широко кружила над рассветным, отливающим жемчугом морем. Чайки истерично орали, клевались, отталкивали друг друга, ломали крылья, выбрасывались из облака. То одна, то другая птица падала к волнам, но, описав круг над прыгающей на воде серой точкой, свечой вздымала вверх, и оглушительно кричала.

Она прищурилась, постаралась разглядеть, что же так взволновало птиц. Невероятно. На волнах покачивался бумажный кораблик. Сложенное из газеты маленькое судно весело подпрыгивало, вертелось, но не могло пристать к берегу из-за скопившихся водорослей.

Откуда он приплыл? С какой стороны Света?

Надо поймать кораблик и прочесть газету – там должна стоять дата. И тогда память точно вернётся.

Она приподняла подол ночной сорочки, вошла по щиколотку в воду, сделала несколько шагов навстречу кораблику, но тут же взвизгнула от омерзения. Скользкие щупальца морской травы цепко обвили ноги, свежие побеги проросли между пальцев, защекотали. Брезгливо отряхнулась и, словно цапля, вскидывая колени, выскочила на берег.

На песке в компании лохматого рыжего пса и белых ворон стоял незнакомец. Только что там никого не было, и вдруг появился, и даже не один, а с группой поддержки.

Незваный гость.

Испуганное сердце приостановилось второй раз за утро. Но она совладала с собой, три раза, что было силы, стукнула кулаками по грудной клетке, заводя барахливший мотор.

К ней никогда не заглядывали чужаки. Этот пришел без приглашения. Любое изменение таило опасность в ее покойном безвременье.

«Раз-два-три, уходи!» - подумала она, закрыв глаза.

Но нет.

Невысокого роста, щуплого телосложения, носатый, кучерявый, в шортах и майке с плачущим смайликом на груди незнакомец уходить не собирался. Он стоял рядом со своим псом, в окружении птиц. Самая крупная, размером с бройлерную курицу, ослепительно белая ворона, подкралась к нему с тыла и по-кошачьи потерлась о ногу. За первой ласковой вороной потянулись и другие.

Мужчина протянул руку.

- Доброе утро!

Она ответила на рукопожатие. Задержалась на прикосновении, но ни одного образа, ни одного воспоминания не возникло.

- Как тебя здесь зовут? – спросил незнакомец.

Действительно, как ее здесь зовут?

Ее не зовут, она сама зовет. Сама приглашает гостей и обходится без имени. Что ему ответить?

Тем временем пёс тоже заметил мечущийся на волнах бумажный кораблик, и, недолго размышляя, бросился в воду. Пса не смущала паутина из жадных водорослей, да он и не погружался в нее, пролетел несколько метров над поверхностью моря, схватил зубами добычу и вернулся к своему хозяину, не замочив лап.

- Молодец! Заслужил, —сказал незнакомец и достал из кармана сухарь.

Пес довольно захрустел.

Мужчина поднял кораблик, осторожно, стараясь не повредить намокшие бока, развернул газету. Пробежавшись глазами по рубрикам, нашел дату выпуска и весело присвистнул.

-Ого! Знаешь, какого года газетенка? Ельцинская эпоха, тысяча девятьсот девяносто восьмой. Мне тогда было одиннадцать. А тебе, Чайка, уже двенадцать. Ты в шестой класс ходила.

О чем он? На ее берегу нет времени, а у людей нет возраста. И у незнакомца тоже. Если заглянуть справа, то ему можно дать чуть больше тридцати, в его темных кудрявых волосах не видно ни одного седого волоса, а слева все пятьдесят, и голова наполовину белая.

- Как вы меня назвали?

-Чайка. Я вчера называл твое имя. Ты забыла? У тебя тут все, наоборот, все вверх тормашками. С какой стати вороны белые, а чайки черные? Почему море сладкое? Почему вместо обычного песка сахарный. Что за детская фантазия? Ты никак не можешь повзрослеть?

Ей стало совсем нехорошо, даже мокрый собачий нос, отчего то предано и благодарно ткнувшийся в ее ладонь, не совершил чуда, не нажал на перемотку. Она присела, погладила пса по влажным бокам, виновато вздохнула.

- Ни-че-го.

Мужчина нашел наполовину стертую карандашную надпись.

- Кораблик этот зовут «Дункан». Твой папа его сделал, а ты подарила его мне. Помнишь?

- Папа сделал? …Да, что-то такое…

Но стоило в кромешной тьме забрезжить слабому лучику воспоминания, как незнакомец словно испугался, подёрнулся дымкой, поплыл, исчезая в мареве восходящего солнца. Вслед за ним растворился пес. Одна за другой, как фитили, вспыхнули в рассветном солнце вороны и сгорели без следа.

Налетел шквалистый ветер и залил смолой небосклон.

Берег моря жадно проглотила тьма, а ноги зыбучий песок.

«Покойный» мир превратился в кошмар.

Где... глаза сестры вырастают в половину грозового неба.

Где ее крик оглушает, рвет без жалости на куски.

Где несбывшаяся Смерть высвечивает уголки захламленной души, приподнимает до потолка и со всего маху бросает об пол – хрясь!

Хрясь!

Сотый, тысячный раз бросает оземь.

– Видишь собачьи глаза в зеркале? - пытает Отчаяние.

- Видишь, что вытворила? - вторит ей Ненависть.

- Вижу! Выжженную пустошь внутри себя вижу. Дайте мне поплакать, умоляю!

- Нет для тебя слез! Иссохни! Чего молчишь? Сказать нечего?! - кричит Боль

Нет у нее слов.

Только СЛОВА того, ради которого проиграла всю себя. Проиграла свою никчёмную жизнь

«Исчезни из моей жизни! Убей себя!»

Скорее…Скорее выпить эти маленькие белые таблетки.

- Десять?

- Мало!

- Двадцать?

- Хотя бы! - кричит Ненависть.

Скорее, скорее, только бы не видеть свои непонимающе-пустые собачьи глаза в зеркале.

Вода чуть теплая.

- Вену надо глубоко. Хрясь! Чтобы заскрипела кожа! - не унимается Отчаяние.

- Не могу. Страшно. Вода сладкая. Почему? Соленая должна быть….

- Потому что у тебя все шиворот-навыворот!

И снова покой. Берег моря. Безвременье и беспамятство.

День за днем. Заросший виноградом дом. Чёрные чайки и белые вороны.

Бумажный кораблик «Дункан», незнакомец с собакой.

И опять заливает глаза тьма, опять рывком в ад, в самое пекло.

Оглашенный, отчаянный крик, глаза сестры в половину неба. Дыра в солнечном сплетении, вместо сердца ржавый мотор. Там, где душа – раскаленный зыбучий песок, чмокает, ест живьём. Засасывает в пекло.

Пить. Пить …дайте!

Опять глаза. Уже другие. Строгие глаза. Древние, все и про всех знающие.

Кто она, эта маленькая женщина в белом халате? Ангел? Наверное, да. Светится вся.

Сейчас как возьмет прыгалки и выпорет до волдырей! Мама всегда так говорила, но не порола. Зря.

- Эх… Мало тебя выпороть! В угол на горох поставить надо бы.

Глаза горят, в них раскаленный песок, который заглатывал, словно живой. Слезы иссушил.

- Можно мне поплакать?

На плечо Ларисы ложится рука.

- Поплачь, конечно, разрешаю. Слёзы душу облегчают. Обмякнешь.

Женщина в белом что-то ещё говорит. Она ее не слышит, она наконец-то плачет, изливает накопившуюся чернь, изъевшую душу. Время останавливается, все внутри застывает, мертвеет, только слёзы живут сами по себе. Слёзы ползут змеями по щекам, по шее, по телу, падают в землю и прорастают колючими розами. Откуда в ней столько змей?

Выплакала всех, но вместе со слезами исчезли силы.

Она наконец-то забывается сном без сна, без одинокого берега, без чёрных чаек и белых ворон, без зыбучего пекла.

Серафима Петровна привстала с табурета у кровати Чайкиной, охнула, схватилась за поясницу.

Поспешила в сестринскую.

- Девочки, разотрите меновазином, иначе до конца смены не дотяну. А новоприбывшей, как проснётся, надо только валерьяны капель сорок - пятьдесят и кое-что полезное.

Нянечка взяла со стола старшей медсестры кипу чистых листков, выдвинула верхний ящик в поисках ручек. Нашла две шариковые, расписала.

Спустя час Серафима вернулась в палату 612. Больная уже не спала, лежала тихо, смотрела в окно, на улице опять накрапывал дождь.

— Вот бумага и ручки. Когда что-то вспомнишь – пиши. Ты же сказочница. Пиши, как на духу, где стоит, обвиняй, где надо, кайся. «Отпустит потихоньку», —сказала Серафима. - И еще вот лекарство. Выпей.

Поставила на тумбочку мензурку с мутной валерьяной.

Лариса выдохнула чуть слышно:

- Спасибо.

Обитатели дома с мезонином и не только они

Жила Серафима Петровна в небольшом двухэтажном особняке с мезонином на пересечении Сивцего Вражка и Плотникового переулка, по соседству с домом, куда Лев Николаевич Толстой поселил своих разорившихся Ростовых.

Обычные люди собирают библиотеки понравившихся романов, которые не прочь перечитать вновь. Некоторые, как ее соседка по дому, Анна Сергеевна Куприянова, бывший авиационный конструктор (Аннушка запрещает применять понятие «бывший», ибо бывших конструкторов не бывает) хранит подборки «Наука и жизнь» с прошлого века, рядом с ними пылятся «Крылья Родины» и сортированные по годам выпуски «Работницы». Чтобы попасть к Аннушке в гости, надо протиснуться мимо журнальных колон в коридоре. Серафиме приходится вжиматься в стенку и тихонечко-тихонечко, дабы не нарушить сложную журнальную архитектуру, передвигаться от своей двери до двери Анны Сергеевны. Анна Сергеевна порой натыкается на свои журнальные стопки, чертыхается, но терпеливо восстанавливает разрушенное.

Иногда на чай с башкирским медом и вишневым вареньем протискивается Иоганн Сергеевич, Аннушкин брат, живущий в квартире напротив. Йошка худой и вертлявый, оттого минует журнальные креатуры легко. Мужчина он положительный и очень скромный, всю жизнь прослужил декоратором в театре на Малой Бронной. Иоганн хоть и старше сестры, ростом не удался, говорит – «пошел в матушку», а сестрица, напротив, «вся в батю –комиссара вымахала» - высокая, ширококостная, громогласная. В отличие от серьезной, технически «подкованной» сестры, Йошка коллекционирует хоккейные шайбы, как преданный болельщик красно-белых, он не пропускает ни одного сезона и помнит еще команду Игумного. А вместо обоев его скромный уголок в углу общего коридора украшают фотографии Харламова и Третьяка из советских журналов.

«Великая эпоха! Сейчас так не играют!» - любит говорить Йошка.

Так то коллекции обычных людей, а Серафима не совсем обычный человек, а точнее не человек уже вовсе. В комнатах Серафимы Петровны не пылятся стопки журналов, на стенах не кучерявятся журнальные вырезки, в ее гостиной почти нет книг, что вызывает неизменное удивление Аннушки, она пыталась заразить всех научно-техническим недугом. Фима увлекается кружевоплетением. Стены небольшой квартиры на втором этаже, спальню и смежную с ней гостиную с большим двустворчатым окном, выходящим в тихий арбатский переулок, украшают кружевные панно. Кружева здесь повсюду, на стенах в рамочках, на сложенных в пирамидку подушках, на обеденном столе, на комоде под «семейными фотографиями», на этажерках под фикусами и декабристами.

- И хватает тебе терпения, Фимушка, коклюшками греметь, - причитает Анна Сергеевна, - смотри, куда человеческий прогресс рванул! На какие высоты! В космос полетели! Глядишь, схватим Бога за бороду.

Аннушка, дочь наркома Куприянова, хороший человек, правда, неисправимая материалистка. Серафима с ней никогда не спорит, улыбается, «гремит коклюшками» и плетёт – плетёт свои кружева. Позавчера, вчера, сегодня, завтра, каждый день она будет плести человечьи судьбы. У нее тоже есть своя коллекция воспоминаний - спасенных и потерянных душ. Потерянных мало, но они есть. И каждую свою ошибку Сима помнит очень хорошо и старается не повторять.

Воспоминания толпятся у кресла, приятные у правого подлокотника, грустные у левого. Спасенные души собираются ближе к свету, хихикают за оконными занавесками, а потерянные прячутся в темном углу, за шифоньером. Они всегда молчат. Но иногда одна из потеряшек подкрадывается к креслу и шкодит, путает коклюшки, завязывает на узоре лишние узелки. Фима не злится. Подвигает ближе лампу, распускает пряжу и начинает плести все заново.

Последнее время в зону попечительства Серафимы попали двое: тринадцатилетняя школьница Оля Петрова и стритрейсерша Анна Хлопова, девушка двадцати двух лет. Школьница прыгнула с крыши девятиэтажного дома, по «счастливой» случайности, точнее с ангельской помощью, упала в густые сиреневые кусты, сломала крестец, обе берцовые кости, осталась жива, но сама ходить уже не сможет. Лихачка догонялась до аварии на Можайском шоссе. Отделалась переломом ноги и двух ребер. Хранитель Хлоповой сам оказался отчаянным экстремалом, сноубордистом, при жизни сорвавшимся в пропасть. Серафима поставила парню «на вид», тот обещал исправиться, но, скорее всего, соврал.

Если лихачка сама на себя беду накликала, то за «попрыгунью» крепко постарались. Кто и зачем вел бедную девочку на крышу дома, Серафима видела смутно, нити уходили в туман к безликой и бесформенной фигуре. Абсолютно темной. Произошедшая трагедия находилось вне зоны допуска и вмешательства Фимы. И как бы она не хотела узнать причину, дальше разговора с хранителем дела не шло. Хранитель девочки, бывший врач-эпидемиолог, погибший от малярии, ответственный, мечтающий о кураторстве инфекционного госпиталя, сам бы в замешательстве, он чувствовал смертельную опасность, но не видел ее источника. «Некто» умело прятался и заметал следы. Подобное «мошенничество», затуманивание, ослепление, морок, случись впервые, и Серафима очень хотела докопаться до истины – изловить злого фокусника.

Сейчас прибавилась еще одна подопечная душа – «сказочница». Сочинять сказки для детей - легче, чем придумать свою сказку со счастливым финалом. Таблетки, вода, бритва. Не много ли способов сразу? Уже это наталкивает на мысль, девушка не собиралась умирать, заставляла себя, а значит – выкарабкается. Надо лишь подождать.

Как и все пожилые люди, Серафима спала мало. Старики всегда помалу спят, пробуждаются с первыми лучами солнца и «спешат дожить». Не важно – шесть у стариков крыльев или ни одного – они похожи друг на друга.

Бессонные ночи Серафима Петровна коротала с дворовым котом, белоснежным, с черным хвостом и подпаленными рыжими ушами. Кот прибился к ней с незапамятных времен. Зимой скребся в дверь, а стоило потеплеть, пробирался по крыше к мезонину, сворачивался среди выставленных на маленьком балконе горшков с геранью и урчал. Урчание его мало походило на кошачье, а напоминало недовольное стариковское бурчание.

Потому что не кот — это вовсе, котом он прикидывался при Аннушке и Йошке или когда шкодил, с нитками да коклюшками играл. При первой встрече назвался Аристархом Ивановичем Мышкиным, шел из старомосковских домовых, амбиции имел нездоровые и животным был своеобразным. Гадил под дверями жилконторы, когда те повышали тарифы на воду или вывоз мусора, на месте преступления пойман не был – испарялся, на то он и домовой дух.

Среди местных нелюдей Аристарх слыл старожилом, помнил еще первых владельцев окрестных домов, ставших впоследствии коммуналками, а сейчас и вовсе полуофисным и полужилым фондом. Норов домовой выказывал капризный, многих неугодных арендаторов со свету сжил, бизнес на корню порушил, а уж если кого привечал, те быстро богатели и процветали. В добром расположении духа он оборачивался пожилым интеллигентом при шляпе, пенсне и костюме - тройке. Щеголял по Арбату в белоснежных гамашах и начищенных до блеска штиблетах, заигрывал с дамами и позировал для фото. Таким красивым он стучался в дверь к Йошке – «забить козла» или поболеть вместе за футбол-хоккей, один за Спартак, другой за Динамо.

Куприяновы Анна и Иоганн, кстати, названный так в честь австрийского композитора, заселились в дом еще в тридцатых годах прошлого века. Детьми в Москве бывали редко, жили с няньками на комиссарской даче, поэтому нестареющую Серафиму и ее кота, а также пенсионера в гамашах, Аристарха, не запомнили. Потом Анну и Йошку жизнь разбросала: одну замуж, другого – на гастроли по городам и весям, а как вместе под родительскую крышу собрала, так и Сима свой «человеческий» возраст набрала, да и Аристарх мог в людском обличии спокойно в гости ходить и доминошную «партеечку забивать».

Кроме наркомовских детей и Серафимы в доме жила ещё одна семья.

Роза и Веньямин Кремляковы держали на первом этаже небольшую антикварную лавку и пользовались особым вниманием кота Аристарха.

- Семейство это хранит особую тайну, - мурлыкнул на ухо Серафимы лохматый проныра, - удивительно трогательную историю любви, муррр…мяу. Пробрался я к ним однажды, под прилавком схоронился и такого наслушался, хочешь, расскажу?

Серафима щелкнула кота по носу.

- Молчи! Если Роза Альбертовна захочет, сама все расскажет, а сплетничать за ее спиной не дозволительно.

Вернувшиеся во второй половине прошлого века из эмиграции Роза и Вениамин заняли все три квартиры первого этажа, в одной обстроились сами, а в соседних, выходящих окнами в переулок, открыли антикварный магазин с названием «Дом Розы». Никто кроме Аристарха не знал, что особняк, в котором сейчас проживали Серафима и дети наркома, до семнадцатого года принадлежал именно семье Вениамина, а после революции был отдан народному комиссариату финансов. Из бывших наркомовских жильцов в доме осталась лишь брат и сестра Куприяновы, другие разменялись или померли.

Серафима поселилась здесь в шестидесятых годах. Свела знакомство сначала с соседями по этажу, Аннушкой и Йошкой, потом подружилась с Розой и Вениамином. С «детьми наркома» Кремляковы близко не сошлись, из классовых соображений или каких-то других – неизвестно. Но с Серафимой были накоротке, устраивали совместные посиделки и долгие стариковские чаепития.

Кремляковы выглядели обычными людьми, но старели они на удивление медленно, со второй половины прошлого века до девятнадцатого года нынешнего, они почти не изменились, в этом и была их «особая тайна».

Розе Альбертовне никто не давал больше шестидесяти. Ростом с ребенка, в шляпке (а коллекции головных уборов Розы могло позавидовать лучшее ателье, у нее было все - от классических клошей из фетра до легкомысленных соломенных слоучей), с торчащими из-под тульи серебристыми кудряшками, с девчачьими веснушками на вздернутом носике – она словно застыла во времени. Не менялся и ее муж Вениамин, профессор, член Академии наук, потомственный офицер, статный, подтянутый, седовласый красавец, преподававший военное дело в Бауманском университете. После ранения муж Розы был прикован к инвалидной коляске, и ректорат университета высылал за ним служебный автомобиль.

Серафима частенько спускалась в «Дом Розы», к Кремляковым, угоститься печеньем «мазурка», которое пекла Розочка, полюбоваться коллекцией старинного фарфора и поболтать по душам.

Дамочки усаживались в креслах у окон гостиной, выходящих на Плотников переулок, Роза со спицами, Сима с коклюшками, и плели – плели. Одна теплый шарф для Вениамина, другая очередную человеческую судьбу. По телевизору шел детективный сериал, подруги беседовали, но следили за сюжетом. Им нравилось угадывать главного злодея. Пятьдесят на пятьдесят, таков был примерный счет. Конечно, Серафима подыгрывала Розе, сохраняя дружеский паритет.

Проницательностью Роза Альбертовна порой удивляла.

Так и сегодня после вступительного рассказа Серафимы о новых пациентах, она продолжила разговор достаточно уверено.

- Твои новые подопечные, Серафимушка, смертные грешники. Самоубийц раньше не отпевали и хоронили за забором. И как бы не плелись сейчас их судьбы – все нити имеют конец. Одна ниточка может порваться очень скоро, лихачка не успокоится, будет гонять по Москве до новой аварии, ты уж поговори с ней по душам, внуши, не гоже девице носиться как ведьма на помеле. Вторая ниточка, бедняжечка, что прыгнула с крыши, может тоже порваться, если крепкий узелок не завязать. Серафима Петровна (Фимино отчество прозвучало для пущей серьёзности), надо обязательно найти негодяя, кто на крышу ее сопровождал. Не сама же она сообразила туда подняться? В интернете много об этом пишут. Якобы детей с ума сводят, а потом на видео записывают. Вы в полицию обращались?

Серафима молча кивнула, и в полицию, и к хранителю, ко всем обратились, только результата пока нет.

Роза поняла ее молчание правильно.

- Ясно! А воз и нынче там. Попомни мои слова, отыщется кровопивец. Ещё несколько детей угробит и отыщется. Резонанс нужен. Чтобы в телевизоре да в газетах говорили и писали, да не раз. Круглые столы и ток-шоу. У нас все про разводы да про внебрачных детей трещат, а коснись помочь, секту на чистую воду вывести, кишка у журналистов тонка. Ладно. Ну-ка брысь отсюда, не цепляй мне колготки! - Роза незлобиво отогнала кота Аристарха.

Тот нехотя послушался, прыгнул на кресло Фимы, свернулся в комочек на подлокотнике, только глаза янтарем посверкивают, и черный кончик хвоста дрожит от любопытства.

Роза расправила спутанные нити и продолжила:

- За третью твою подопечную я вообще не переживаю. Она больше не повторит попыток. И память к ней вернется. Только что она будет делать со своей памятью?

За многие лета общения с людьми Фима уже не удивлялась прозорливости и умению некоторых угадывать будущее. Одним людям ясное видение передавалось по наследству, у других появляется вследствие изнурительной практики, а третьих, как Розу Альбертовну – периодически осеняет.

В тот вечер Фима не поддержала разговор о своих пациентках, увела его на злободневные темы – санкции Евросоюза и бесполезные пенсионные фонды. Она плела новый узор, судьбу Ларисы Чайкиной, плела его осторожно, избегала провокаций кота Аристарха.

Но хвостатому черту маленькие пенсии и дефицит сыра были по барабану. Котяра противно мяукнул, соскочил с подлокотника Фиминого кресла на пол, ткнул Розу когтистой лапкой – а ну, погладь меня!

Та снова шикнула на него:

- Брысь, шкода!

Фамильярное обращение Аристарх не приветствовал, зашипел и вскарабкался Фиме на колени, спутав коклюшки, а с ними и будущую жизнь «сказочницы».

В другой раз вредное животное было бы изгнано, но сегодня никто не взялся за веник. Роза просто выставила кота в коридор.

- Охолонись! Совсем расшалился. Так на чем мы закончили?

Серафима ответила не сразу:

- На твоем новом рецепте.

Закончили они на рецепте пиццы с горгонзолой и грушами, но мысли Серафимы были далеко, они крутились вокруг одной медсестры, замеченной сегодня в травматологическом отделении.

В силу незыблемых правил, ее там быть не должно.

Павлина Королёва. Долгоживущая

Темная лошадка с темным прошлым. В отличие от обычных людей, чьи судьбы Серафима могла проследить от рождения до смерти, судьбы долгоживущих оставались тайной за семью печатями. Фима могла лишь догадываться, когда Роза, Вениамин или Аристарх пришли на Свет, но не ведала о дате ухода, история их пути была закрытой, кружевной рисунок не плёлся.

В разговорах о Павлине Королёвой точки над «ё» в фамилии исчезали, за профессиональное хладнокровие (только ее ставили на самые тяжелые операции) величали Павлину «Королевой», но, несмотря на деловые качества, Королёва нрав имела крутой, злопамятный.

В каком именно году мелькнула перед ее глазами черноволосая, стройная как лань, с раскосым хищным прищуром Пава, Серафима припомнить не могла. Но точно, это случилось во время хрущевской оттепели. «Королева» толкалась в больничном парке среди шедших на поправку пациентов и их гостей. Чаще ее видели среди любителей поэзии и диссидентской прозы. Оттого и побаивались, считали наушницей и стукачкой. Медсестра присаживалась на скамейку рядом с декламирующими стихи Евтушенко, таилась неподалеку от читающих машинописную «Маргариту» или Пастернака в обложке «Наука и Жизнь». Только анонимки на диссидентов она не строчила и с доносами никуда не бегала. Она вкушала эмоции: восторг, воодушевление, трепетное наслаждение запрещенными текстами.

Все было невинно до поры до времени, но Королёва перешла границу. Из долгоживущих, не должных причинять людям вред, Павлина по причине неизвестной и трагической уподобилась нежити, была поймана на месте преступления и строго наказана. И все за изнеможение одного юного дарования с пороком сердца. Паренек засиживался на лавочке в парке, строчил в блокноте восторженные вирши в честь Павушки и прямо-таки сох на глазах.

Именно Серафима забила тревогу, заметив странную картину на дальней скамейке. Персоналу и посетителям больницы они казались обычной влюбленной парой - худенький молодой человек читает стихи, черноволосая девушка в белом халате прижалась к нему, ловит каждое слово. Никто из людей не видел тончайшую, плотную как кокон паутину, оплетшую тщедушное тело поэта, не заметил присосавшуюся к нему паучиху.

Пойманная Королёва пыталась юлить, мол, она наслаждалась исключительно возвышенными эмоциями, «служила музой», вдохновляла и не сделала ни одного глотка живительной силы, но стражи поверили ухудшающемуся анамнезу больного и свидетельству Серафимы о «намеренном одурманивании и иссушении».

Так за «растление и потребление в корыстных целях» Королёва была на пару десятков лет изолирована в Обсерваторе.

Поэт страдал, искал по больничным корпусам бесследно пропавшую возлюбленную, но остался жив.

По истечению срока Королёва вернулась и правила земного «общежития» не нарушала. Нестареющая красавица-медсестра переходила из отделения в отделение, пару раз увольнялась, работала в других больницах, дождавшись полной смены коллектива, возвращалась. Сейчас состояла операционной сестрой в кардиологии.

Серафиму Петровну она боялась, поэтому старалась лишний раз не пересекаться. Оттого появление Королёвой у палаты переломанных девочек стало неожиданностью.

Блаженная улыбка на скуластом лице (юного поэта сводила с ума именно эта диковатая монгольская красота) вызвала у Серафимы оторопь. Уж что-что, но только не блаженство должен испытывать человек, наблюдающий за мучениями больных. Павлина прильнула к косяку двери, слилась со стеной, стала почти незаметной. Никто из персонала не обратил внимания на лишний белый халат, появившийся на вешалке. Павлина и раньше умела мастерски прятаться, в парке среди «больничных» литераторов, прикидывалась кинутой на скамейку курткой или плащом, рюкзаком, авоськой с пакетами молока, любой ветошью. Так и сейчас, она застыла, почти лишилась человеческих очертаний, наблюдала за перевязкой девочки - попрыгуньи, и, сложив уточкой губы, «пила воздух».

Только теперь вместо поэтического восторга и влюблённости она вкушала человеческую боль.

- Кто это? – спросила Лариса Чайкина, свернувшая из коридора.

Неужели она разглядела среди висящих халатов Павлину? Асса маскировки?

Серафима ничего не ответила Ларисе, оставила поднос с лекарствами на тумбочке рядом с кроватью девочки и шагнула в предбанник, к вешалке – поймать пиявку на месте преступления, только Королёвой и след простыл.

Берег Забытого Моря снова

Как же хорошо летом на море! Счастье начинается с раннего утра. Мама на скорую руку собирает бутерброды, фрукты, термос с чаем, папа забегает по дороге в магазин за газировкой. На берегу он закапывает пластиковые бутылки в воду, чтобы не нагрелись на солнце. Потом мастерит навес из простыни и веток, мама разгребает под ним крупные камни, стелет одеяло и говорит: «Залезай!»

Ты берёшь до дыр зачитанного Жуль Верна, гроздь винограда и ныряешь в свой «шалашик». Вот оно счастье!

Папа твой пробегает наискосок купленную по дороге газету, ищет колонку спорта.

- Ты погляди, Ельцин госпитализирован, наши генсеки сами с поста не уходят, их вперёд ногами выносят. Погибших на благо народа. Сволочь, такую страну развалил.

- Володя, говори тише, мало ли ушей вокруг, - мама шикает на отца и оглядывается.

Но пляж пока пуст. Лишь несколько отдыхающих обустраиваются вдалеке.

- Ага. Ну, вот и хорошо. Спартак победил 1 -0. Что и требовалось доказать.

Папа складывает газету.

- Хочешь, я тебе кораблик сделаю, в море пустишь? Дочь, хватит по сто раз одну и ту же книжку мусолить. Где читаешь?

Ты нехотя выглядываешь из «шалаша».

- Дункан спасся от пиратов.

- Я тебе сейчас собственный Дункан построю, отправишь его по волнам по морям. Хочешь?

- Давай!

Кораблик получается очень симпатичный, с портретом грустного Ельцина на носу и надписью «Спартак – чемпион» на корме.

Ты просишь у мамы, отгадывающей кроссворд, карандаш и крупными буквами выводишь под фотографией больного Ельцина слово «Дункан».

Красивый кораблик. Но одной пускать его по волнам не хочется.

Кудрявого мальчика в полосатой матроске ты видишь уже несколько дней, он приходит купаться с родителями.

На берегу мало детей, поэтому мальчик играет один. Так и сегодня - он стоит и кидает в море «блинчики».

Ты протягиваешь ему бумажный кораблик, от неожиданности мальчик оступается и поскальзывается на камнях. Цепляется за тебя и кое-как сохраняет равновесие. Щуплый, белобрысый, похож на ангелочка. Ты мечтаешь о брате, но у вас родится сестра.

- Держи кораблик, папа сделал. Дарю!

Мальчик молчит.

- Я назвала его Дункан. На нем плавает капитан Грант. Давай вместе запустим? Меня Лара зовут, я уже в шестом классе учусь. А ты?

- А я в пятом.

Сделав из ладошки козырек, отец мальчика внимательно смотрит на тебя. Не заметив ничего подозрительного, ложится и прикрывает кепкой лицо.

Тогда мы встретились с тобой первый раз. «Вот откуда приплыл наш кораблик по имени Дункан», —говорит Человек с собакой.

Она недоверчиво смотрит на него, на пожелтевшее от солнца бумажное судёнышко в его руках.

Чтобы не говорил этот Человек, она не помнит ничего. Перед глазами белеет чистый лист - рисуй что хочешь!

Незнакомец с летающим над волнами псом снова пришел на берег моря. Говорит, что всегда в одно и то же время появляется недалеко от увитого виноградом домика и ждет ее.

- Я – не хороший человек, я обманывал тебя, жену, самого себя, так делают многие, когда скучно, когда бытовуха заедает. Потом надоело врать. Но ты не понимала намеков, висела на шее ярмом. Душила своей любовью. Почему?

Она продолжает хранить молчание, идёт рядом с Человеком и его собакой, слегка утопая в сахарном песке, и думает:

«Зачем он рассказывает это все? Словно оправдывается, я ни в чем его не обвиняю».

Человек отгоняет прутиком надоедливых ворон, которые ластятся кошками к его ногам, и не унимается:

- Сколько бы финалов ты не сочиняла, они все не удачные. Поэтому каждый вечер ты сжигаешь текст. А утром рукопись невредимая. Так?

Она останавливается.

- Поясните.

Человек с собакой смотрит ей прямо в глаза.

- Ты не была со мной счастлива, потому что не умела любить себя. Волшебство, простое как все гениальное, о котором ты, романтическая писательница, забывала. Любишь себя, любят тебя. Ты жила шиворот навыворот. Как и здесь – белые вороны и черные чайки, сладкое, не соленое море. Вспомни, ты замучила себя почти до смерти. «Исчезни из моей жизни! Убей себя!» Ты помнишь мои слова? Что ты натворила после?

Чистый белый лист перед глазами мгновенно заливает тьма.

Что она натворила после?

Как оказывается легко ВСЕ вспомнить!

- Я убила себя! После! - кричит она и сгибается от полоснувшей тело боли.

Воспоминания (как их оказывается много!) кружатся в бешеном танце, все ближе, все больнее.

Злые слова. Незаслуженные. Смертельно обидные.

- Ты сволочь! – голос у нее срывается от боли, хрипит.

Она готова сжечь его взглядом.

Бесполезная бритва. Остывающая вода. Умирающая героиня черно-белого фильма.

Море все чувствует и меняется, оно ревет голодным зверем, дотоле спокойные жемчужные волны закипают, растут до небес, а облака рассыпаются пеплом. Песок под ногами размывается, проваливается, превращаясь в жадную чавкающую пасть. От зыбкой ямы вокруг ее ног с визгом отпрыгивает пес.

Незнакомец пытается перекричать рёв моря.

- Я жалею о сказанном! Очень жалею! Но я должен был сделать тебе больно, чтобы излечить, понимаешь? Разрезать путы, чтобы ты могла жить. Держись!

Мужчина хватает ее за руку, пытается вытащить из песка. Но сладкая пасть смакует, причмокивает, не давая вырваться. От ревущего моря кошки-вороны бросаются врассыпную, прячутся в дюны. Пес скулит, зовёт хозяина в безопасное место.

Над запорошенными пеплом волнами снова носятся чёрные чайки, срывают горло, предвкушают пир.

Песок засасывает ее уже по пояс, не пошевелиться.

Боль, Отчаянье, Ненависть жуют живьем.

- Прости меня! И прости себя! - кричит Человек с собакой.

Он ложится на живот, перехватывает ее руку, тянет изо всех сил. Бесполезно. Она погружается в бездну уже по плечи. Превозмогая страх, на брюхе подползает пёс, хватается за ночную рубашку, но ткань расползается под собачьими клыками.

- Закрой глаза! Закрой глаза и подумай о хорошем. Нет зыбучего песка, нет страшного моря, нет плохого меня, нет несчастной тебя, ты свою жизнь сочинила, ты можешь ее переписать заново! Дай себе последний шанс, прости и полюби себя! Больше всех на свете полюби себя, Лариса Чайкина!

Она закрывает глаза. Песок сжимается, чмокает от удовольствия, высасывает жизнь.

«Больше всех на свете полюби себя, Лариса Чайкина»

Её Имя!

Она хочет жить. Все исправить. Написать новый роман с красивым концом. Бежать куда глаза глядят из Безвременья, с берега неправильного моря, прочь от черных чаек и от белых ворон, прочь из мира, где всегда один и тот же день, где не пишется финал, не сгорает рукопись и все верх тормашками.

Она очень хочет жить. И больше никогда не встречать Человека с собакой.

- Прости себя и меня! – кричит он.

«Прости себя и меня!»

- Я прощаю себя.

Она сказала это или только подумала? Только сразу становится легче дышать, песок больше не давит на грудь.

- Я прощаю себя! – кричит она.

Кричит все громче, срывая связки, кричит, пока ноги не нащупывают твёрдую почву

- И тебя прощаю, Вадим, - хрипит она из последних сил, – только исчезни и больше не приходи ко мне.

- Просыпайтесь, кого вы там прощаете? Кто такой Вадим?

Песок отступает. Вадим по-прежнему держит ее за руку и улыбается. Его пёс вьется вокруг, машет хвостом и радостно скулит. Она хочет ещё что-то им сказать, но больше не может произнести ни слова, губы не слушаются…

- Просыпайтесь, как вы себя чувствуете?

Она открыла глаза, но сон продолжался.

Рядом с ее кроватью сидел ослепительный молодой человек в белом халате, именно он держал ее за руку. Еще один ангел?

Что за странная больница, стоит открыть глаза, как встречаешь у своей постели небожителя?

Возможно, Лариса действительно досматривала сон и спутала явь с грёзами, а возможно случился удивительный оптический эффект - человек в медицинском халате сидел спиной к окну, к выглянувшему ноябрьскому солнцу, и лучи, преломляясь, окружили его голову и белоснежную ткань странным сиянием.

Но первое впечатление Ларису не обмануло, ее лечащий врач Никита Калоевич Романов обладал чуть ли не сверхъестественной привлекательностью, оттого среди коллег носил шутливое прозвище «Сын Бога».

- Меня зовут Лариса Чайкина. Я все вспомнила.

- Ну и чудесно! С возвращением, Лариса Чайкина, - улыбнулся доктор Романов и вышел из палаты.

Особенные, точнее, волшебные часы

В юности Серафима любила дальние прогулки, втайне от матери и отца, скопив денег, она садилась в конный экипаж у Кремля и отправлялась на Воробьевы Горы – с одного из семи холмов полюбоваться на белокаменный город, на изгибистую реку, на резные стены и колокольню Новодевичьего монастыря. В солнечную погоду всегда поднималась на империал. «Не можно туды дамочкам», - незлобиво шикал ей в спину кондуктор, но Серафима не смущалась, сидела, подобрав юбки, и не обращала внимания на взгляды и улыбки молодых мужчин на крыше конки.

Эволюция транспорта происходила на ее глазах – извозчиков сначала потеснили линейки, линейки сменили двухэтажные конки. В конце концов, гужевые экипажи уступили электрическим. В городе стало чище, но шумно от сумасшедших клаксонов.

Время шло. Отработав в больнице, Серафима ехала домой уже на трамвае. На Беговой напротив Ипподрома садилась в нюрнбергский вагон, что шел далее по Тверской-Ямской до Смоленской площади с пересадкой, в хорошую погоду в салон не проходила, оставалась на открытой задней платформе – ехала и любовалась Москвой. Тогда она жила еще не на Сивцевом Вражке, а в большом коммунальном доме в Афанасьевском переулке. Но из шумной коммуналки через некоторое время пришлось съехать, не мозолить глаза соседкам, любимым занятием которых было перемывание костей всех и вся.

Любопытные бабы начали шептаться за ее спиной.

- Гляньте, бабы, Симка наша законсервировалась поди. Не стареет.

- Ага. Сколько ее помню, одна и та же. Тока одежа разная. Я вона уже бабка, а она все девка.

- И не говори, чудная она, говорят, из бывших, из аристохратов. Говорят, аристохраты кровь младенцев завсегдатай пили, оттого и не старели.

- Ах, контра недобитая… Вражина знать. Надо бы куда следует…

Не дожидаясь неприятностей Серафима нашла себе другую квартиру, в том самом двухэтажном, очень уютном домике с мезонином. Жилплощадь там была меньше, чем в Афанасьевском переулке, поэтому хозяева быстро согласились на обмен.

Бывший квартал потом долго обходила стороной.

И вот уже более полувека жила Серафима на пересечении Сивцева Вражка и Плотникова переулка, в бывшем доме господ Кремляковых. Любопытством и желанием посудачить ее новые соседи не страдали, догадки не строили, они были сами из «бывших», одни из наркомовской элиты, другие голубых аристократических кровей, все люди «с прошлым», правда, классово диаметральным.

Как раньше, так и сейчас, выходя из больницы, в хорошую погоду Фима прогуливалась пешком до Тверской заставы, спускалась в метро, доезжала до Арбатской площади. Когда хотела побаловать себя сладеньким, заглядывала за пирожными в «Прагу». Соблазнившись солененьким, просила завесить полфунта утиного паштета или селедочного форшмака, покупала свежий хлеб и отправлялась ужинать.

Сегодня Серафима устала на смене и отказалась от пешей прогулки, но «сладенькое» само заглянуло к ней в гости. После вечерних новостей по телевизору, прихватив баночку айвового варенья, вязанье и политинформацию, к ней постучалась Роза Альбертовна.

Обсуждение больничных новостей было их обязательным ритуалом, как разговор двух незнакомцев о погоде.

- Странная история, Фима, у твоей подопечной. Влюбилась в женатого человека, прочтя его роман. Романтический инфантилизм! Подобных истеричек было достаточно в прошлом веке, они собирались в литературных салонах и молились на томики Бальмонта и Блока. Потом, по причине отставки, девица повредилась умом и решилась на отравление и утопление в ванной. Она истерический параноик, не находишь? Как она сейчас себя чувствует?

Серафима помедлила с ответом, положила в рот кусочек засахаренной айвы, разжевала, отпила глоток чая.

Бедная Чайкина и глупая Серафима. Зачем было рассказывать историю несчастной влюбленной девушки Розе Альбертовне? Впредь надо думать и держать язык за зубами, ибо Розочка наскоро сделает выводы и обязательно начнет порицать.

- На поправку идет. Память к ней вернулась, рана на руке затянулась, душенька чистится. Выписывается скоро, чего лежать то? За девочкой-попрыгуньей ходит, пока матери нет. Утку подать, покормить, одеяло подоткнуть, разговорить ее пытается, но пока безуспешно.

- После подобного конфуза в наше время барышни в Мойке топились, - не успокаивалась Роза Альбертовна.

- Так она и сделала. Утопилась в ванной.

- Ладно, оставлю ее в покое, пусть поправляется, - смилостивилась Роза. - Я сегодня к тебе по важному делу зашла, ты загадки лучше меня разгадываешь. Расскажу тебе одну историю, она про нас с Венечкой и про наши, как бы правильно выразиться, особенные часы.

- Особенные часы? - переспросила Серафима, пытаясь выглядеть удивленной. Она давно знала, что семья Розы хранит тайну, Аристарх намекал и не раз, но выспрашивать подробности было неловко. Фима ждала и правильно делала, пришло время, соседка готова рассказать все сама.

- Точнее, волшебные, - Роза потянута за цепочку, из нагрудного кармана ее жилетки показались часы.

Она аккуратно положила их на столик перед Серафимой.

— Вот они, родимые.

«Швейцария, Сент-Имье, собраны часовых дел мастером Христианом Цубриггеном в 1851, подарены даме сердца, после ее скоропостижной кончины выкуплены банкиром из Лозанны, только банкир неожиданно разорился, оттого продал хронограф за смешные деньги своему русскому другу, Савелию Альбицкому. В 1880 году часы были тайно взяты сестрой Савелия, Аглаей. Часы действительно необычные, как и человек, который их собрал» ... - пронеслись в голове Серафимы мысли.

Она не озвучила их, смотрела с деланным удивлением на Розу.

Роза погладила часы, нежно и в тоже время с некоторой опаской, так гладят ненаглядное сокровище, лишиться которого не хочется, но и хранить страшновато.

- История случилась этим летом, в конце августа. Помнишь, у меня была кукла - марионетка Кот в сапогах?

- Конечно, помню. Висел рядом с Пиноккио, а потом ты его продала. Так?

- Не совсем так. Кота я отдала в «добрые руки», хотя сейчас очень сомневаюсь в их доброте.

Кот в сапогах. Рассказ Розы

Это было обычное летнее утро. Я стояла с фланелью в руках, по обыкновению протирала фарфор и наблюдала за игрой света за окном.

Солнечные зайчики прыгали со шпиля смоленской высотки на заплатки арбатских крыш, туда-сюда, обратно, завораживающая чехарда. Наигравшись в скакалку, лучики замелькали в окнах чердаков. Началась новая игра в салочки. Метнулись в наш переулок и замерли на дверной ручке. Львиная голова засияла, притягивая взгляды прохожих. Спешащие на работу люди задерживали взгляд на нашей витрине, удивлялись диковинным безделицам и шли дальше.

Наигравшись с львиной гривой, один смелый лучик проник за гардины, внутрь лавки, отразился в зеркале над нашим прилавком и замер на фотографии. На ней я, молодая, кудрявая и пестрая, словно перепелка. Стою под парусиновым зонтиком, в матроске и несерьезной соломенной шляпке-канапе и держу под руку Венечку. Муж в летнем льняном костюме и смешной панаме. Веня ее недолюбливал (нелепость какая!) потому надевал редко и только ради меня. Мы оба смотрим в объектив пляжного фотографа, ждём обещанную птичку и беззаботно смеёмся. Камера сохранила мгновение нашего счастья.

Эхх…Как давно это было…. Веня еще ходил.

Ладно, это лирическое вступление.

Итак, я протирала фланелью статуэтку балерины. Глаза мои уже совсем плохи, и я напряженно щурилась, вглядываясь в порцеллановые складочки. Не пропустить бы ни пылинки!

Закончив с дореволюционной безделицей, с не меньшей осторожностью принялась за фигурку пионера с собакой, родившегося в печи Ленинградского завода. Очень люблю протирать свой фарфор – нервы успокаивает лучше валерианы. А нервы мне в тот день понадобились!

Занавесь в глубине лавочки дрогнула от сквозняка. По ту сторону раздался скрип колес. Веня проснулся.

— Венечка, рано еще, - сказала я ему.

Поставила пионера на привычное место между космонавтом и свинаркой, тихонько прикрыла стеллаж и спросила:

— Зачем ты встал?

— Не спится мне, Розочка,— ответил муж. - Это все из-за погоды. Новолуние. Пройдет.

«Конечно, пройдет, - повторила я про себя, - Все проходит. За новолунием придет полнолуние, и тогда уже не смогу спать я»

— Ты права, — вздохнул муж, — все проходит.

Веня давно научился читать мои мысли.

— Тогда кушай, блинчики на столе, я уже позавтракала, - сказала я ему. - Скоро приду.

Коляска скрипнула, отъехала вглубь гостиной.

Подойдя к окну, выходящему витриной в переулок, я оглядела выложенные на подоконнике диковинки, привезенные нами со всех концов света. Каждая безделица хранила тепло рук, берегла воспоминания. Но я расстаюсь с вещами легко, в могилу все равно не возьмёшь, только продаю не каждому, если человек не нравится, могу за пустячную заварную ложечку или старую марионетку поднять цену до небес.

Как раз накануне я отказала одному молодому человеку, не понравился он мне. Хотел купить моего Кота. Сначала одну сумму предложил, потом выше и выше. Двуличный паренек и глаза алчные. Ну да ладно, не о нем разговор.

Я окунулась в прошлое.

Подсвечники из родительского дома на Адмиралтейской, чем-то дороги они были маме. Она схватила их впопыхах в последний момент вместе с письменным набором отца, завернула в скатерть и сунула в дорожный баул. Наша семья, предчувствуя перемены, покинула Петербург еще до первой волны, в 1915 году. Сначала мы переехали в Финляндию, потом к родным в Париж. Бронзовые подсвечники, чернильница и пресс-папье с фигуркой спящего медведя пролежали забытыми в новом доме долгое время — значит, не так были и важны! Спустя более полувека они вернулись в Москву уже вместе с нами. В Петербурге я больше не была, оставила его в памяти нетронутым. Городом беззаботного детства, царскосельских елок, рождественских базаров, первых балов и первых влюбленностей. Веня летал туда на конференцию, говорит, многое изменилось, обветшало или отреставрировано до неузнаваемости. Зачем тогда ехать и расстраиваться?

Пасхальный заяц. Его принес коко, мой крестный, дед Савва, царство ему небесное, на первое причастие. Когда это было? Страшно вспомнить. Еще дома, на набережной.

Серебряные ложечки «на зубок», даренные новорожденным в семье. С головками ангелов, витыми монограммами и гравировками «Шурочке», «Катюше», «Николя». На витрине ложечки лежали в ряд, а могилки родных раскиданы по всей земле.

Табакерки, портсигары, бонбоньерки, шкатулки — эти безделицы помогали нам выжить в смутное время, их закладывали, потом выкупали.

Подушечки для венчальных колец, расшитые китайским шелком, хранящие тепло сердец, занимали особое место и не продавались. Они напоминали нам о любви, ради которой все и случилось.

«Роза + Вениамин = Вечность».

Кто мы сейчас, Роза и Вениамин? Забытые Богом или напротив, им на вечно благословенные?

Ради любви к мужу я повернула время вспять. Не смотри так удивленно, Фима, скоро все узнаешь. Извини за длинное предисловие. Но я никогда еще не рассказывала тебе о нашей «прошлой жизни».

Моя память часто возвращает запах новогодней ели, печенья «мазурка», нянюшкиных пирожков с визигой, смех младшего брата Сашеньки, скачущего галопом по залу, его воинственные крики, заглушающие звуки военного оркестра. Мы встретились с Вениамином на рождественском балу в Вене в двадцатом году прошлого века. Высокий, статный, отмеченный первой сединой штабс-капитан и я, юная, так и не успевшая доучиться гимназистка. Помнится, как сейчас, его неожиданное приглашение на вальс, в обход традиций робкое прикосновение руки. Неловкий, неуклюжий великан, комиссованный после Галицийского сражения, норовил оттоптать мне ноги, извинялся и краснел, словно мальчишка. Мама была против нашего союза, ее смущала разница в положении. Мама была щепетильной и не сносила пересудов. Древо Кремляковых знатнее Альбицких, тетки Вениамина состояли при дворе в должности статс-дам.

Но кого в перевернутом мире волновало положение и чины?

Дворцы — рабочим, виллы — крестьянам! Все смешалось, все потеряло смысл.

Последнее слово было за моей бабушкой. Светская львица и известная модница Петербурга Аглая Альбицкая высказалась в свойственной ей беспрекословной манере.

«Семья Кремляковых у всех на счету! Грех отказываться от такой партии!»

Мы обвенчались с Вениамином…

И тут мои воспоминания прервало появление незнакомки. Женщина в черном плаще и косынке вновь остановилась у нашей витрины. Почему она возвращается? Что ее заинтересовало?

Я давно заметила эту женщину. Назвать ее поведение странным пока не решилась, мало ли праздных зевак прогуливается по переулку и заглядывает в окна домов и витрин. На то они и витрины, чтобы их разглядывать. Хотя одна странность все-таки была, незнакомка в застегнутом наглухо плаще и косынке в крупный черно-белый горох (косынка эта такая же нелепость, как и панама на Вениамине) прошла мимо окон нашей лавочки уже второй раз. Сейчас остановилась, делая вид, что заинтересовалась позеленевшим от времени дверным молоточком.

И снова прошла мимо.

«Ну и шут с ней», - подумала я тогда...

На чем я остановилась?

- Вы обвенчались с Вениамином, - подсказала Серафима.

- Да, именно бабушка Аглая настояла на моем браке с Вениамином. А потом, спустя годы, подарила ЭТИ часы. Но еще раньше моя бабуля лишилась рассудка — в покоях ее в последние годы не было ни одного зеркала, а остальные в доме она велела снять или завесить.

Уже более полвека не могу расстаться с ними, - ни с того ни сего сказала Роза

Потянув за цепочку, Роза приподняла серебряные ходики со стола, подцепив ногтем, откинула крышку. Некоторое время разглядывала потемневший циферблат. Осторожно коснулась стрелок и тут же отдернула руку.

- Искушение велико. Особенно в полнолуние. Искушение всегда растет с нарождением луны и затихает с ее старением. Все чаще мои руки тянутся к этим стрелкам. А вдруг!? Нет! Мы так решили. В болезни и здравии, в печали и радости быть вместе. Больше я не обману судьбу. Извини, опять отвлеклась от рассказа. Продолжу.

Сразу после свадьбы мы отправились в путь, сначала на север Италии, потом к родственникам мужа в Тоскану, задержались в Местре, долго путешествовали по Испании, переплыли на пароме в Марракеш. Свадебное путешествие затянулось на целый год. Из каждого города мы отправляли домой приглянувшиеся диковины. Керамику из Гарды, куклы из Венеции, кальяны из Каира. Коллекция росла. Сейчас от нее осталось немного. Собрание фарфора, немного серебра, те самые бронзовые подсвечники, пресс-папье с медведем, обманщик Пиноккио, купленный мною много лет назад на флорентийском развале, до недавнего времени венецианский Кот от одного из знаменитых кукольников. Краски его камзола давно съело солнце, кожаные сапожки, украшенные позолоченными шпорами, рассохлись. А у Пиноккио нос облупился, тельце потрескалось и стало похоже на шелудивое полешко. Куклы болтались на крестовинах в витрине: никому из любителей старины они больше не нужны. Пиноккио и Кот доживали свой век вместе с нами.

Знаешь, было бы правильнее назвать мою лавочку не «Дом Розы«, а «Дом счастливых Воспоминаний». Ибо они — главное богатство для нас, потерявшихся во времени стариков.

Время… Сложная субстанция, сравнимая с горным ручьем. То оно несется, не догонишь, скачет по острым камням, то, попадая в запруду, останавливается и разливается озерцом. Время пугает своей относительностью, предает неожиданностью. Порой слишком поздно вспоминаешь о нем. Особенно, когда любишь. Тогда оно плавится, становится вязким как мед, обволакивает, проникает под кожу. Расцвечивает мир психоделическими оттенками, вангоговскими иллюзиями. Отвлекает и обманывает. А расплата за забывчивость велика.

Мой Вениамин прятал слабость за нежностью, за вежливыми улыбками и пустыми отговорками. Но ранение давало о себе знать. Мало — помалу ноги его теряли чувствительность, сохли. Сначала муж ходил, опираясь на палочку, а потом и вовсе пересел в кресло.

Но беда не приходит одна. Сгорел от дифтерии Сашенька, с разницей в год ушли мои родители. Оставалась лишь хранящая странную «нетленную» красоту Аглая Альбицкая. Через три года умерла и бабушка Аглая, окончательно потерявшая разум. Надолго забытая смертью, давно миновавшая вековой рубеж, она скользила по нашему парижскому дому исхудавшим до костей, бестелесным призраком. Постоянно пряталась от зеркал и что-то шептала под нос.

Я прислушалась и в бессвязном старушечьем бормотании разобрала стихи. Глупые, детские. Бабушка повторяла одни и те же слова, меняя местами, переставляя строки, придумывая анаграммы, поэтому все произносимое казалось бредом.

Капля крови на часах

Спит луна на небесах

Стрелки крутятся назад

Помню, бабушка позвала меня, попыталась что-то сказать. Но пораженный склерозом разум отвлекался, играл с детством в прятки. Бабушка искала давно умершую маму и жаловалась на соседского мальчика, потом вдруг осознавала себя, становилась серьезной и даже испуганной, протягивала мне мятый листок бумаги, но тут же его отнимала, прижимала к впалой груди, хитро щурила подслеповатые глазки. Из капризного ребенка она превращалась в кокетливую вертихвостку, всю жизнь покорявшую мужские сердца.

«Не-не! Это величайшая тайна, никому ее не открою!»

Сердце мое сжималось от жалости, я прятала слезы, гладила ставшие прозрачными бабушкины руки и понимала, что уже ничем не могу ей помочь.

Скоро бабушки не стало, она отошла во сне, заигравшись в прятки или закружившись в последнем вальсе. Благостная спокойная смерть. Так уходят все, кто не успел сильно согрешить, подумала я. Так ли это, Серафима?

Серафима лишь улыбнулась (нет, конечно), не ответила, не хотела отвлекать Розу от рассказа.

- Так вот, на закрытом трюмо в спальне бабушки, лежали серебряные часы с замысловатой, напоминающей переплетенные восьмерки, монограммой. Рядом с часами вырванный из дневника тот самый мятый листок и записка, адресованная мне. Очень странная записка. Но о ней расскажу позже.

Беда не приходит одна. Эта мысль, словно назойливая муха, не давала мне покоя. Следующей бедой после ухода бабушки стал недуг, подкарауливший Вениамина. Врачи давали его изношенному сердцу не более года. Муж, давно передвигавшийся в инвалидной коляске, сгорал на глазах. Боли за грудиной усиливались день ото дня, Венечке не хватало воздуха. Приступы жабы учащались, мучили его уже не только ночами. Почти все сбережения ушли на оплату врачей, но те лишь разводили руками. Я молилась денно и нощно, но Бог меня словно не слышал.

И наступил день, когда врачи отказались от нас. Отчаяние лишило меня способности мыслить разумно, и тогда я вспомнила то глупое бабушкино стихотворение, листок и записку. Дождавшись, когда Вениамин с горем пополам задремлет, прикрыла дверь спальной комнаты, на цыпочках вышла на веранду.

Огромная луна сияла над городом, превращая сад, наполненный дурманом ночных цветов и веселыми ариями цикад, в ветхую мертвую гравюру. Живой, осязаемый, теплый мир — в холодный барельеф, готовый стать моим надгробием.

— Верю! — отчаянию вопреки прошептала я, — если молитвы не помогают, поможет чудо!

Уколов палец булавкой, выдавила на циферблат несколько капель крови, произнесла заговор с небольшой оговоркой и повернула стрелки часов назад. Шесть часов — шесть лет.

Закрыла глаза и стала ждать.

Но ничего не случилось, диск луны по-прежнему заливал мертвенным светом кусты жасмина, в саду надрывались цикады, с северного вокзала слышался мерный перестук удаляющегося поезда. Париж спал.

Усмехнувшись собственной глупости, я вернулась в комнату к мужу. Прилегла рядом, прислушиваясь к его дыханью. Оно выровнялось.

Я не могла поверить. В ту ночь не сомкнула глаз ни на минуту. Лежала и слушала. Хрипы в груди стали тише, дыхание ни разу не прерывалось. Мой бедный муж мирно спал, впервые за долгое время.

Чудо не чудо, помогли ли лекарства или бабушкино волшебство, но Вениамин пошел на поправку. Одни доктора разводили руками — не может быть! С таким поражением коронарных сосудов живут не более года. Другие раздувались от профессиональной гордости — метод кровопускания отлично себя зарекомендовал. Эскулапы могли спорить сколько угодно, но сердце Вениамина вновь билось, как молодое и пылало любовью ко мне, осунувшейся и внезапно постаревшей. Я списывала изменение во внешности на усталость и переживания, но факты — упрямая вещь. Муж выздоровел, а я в считанные часы прибавила в возрасте. Мы сравнялись и выглядели почти ровесниками.

Но время шло. Происшествие в саду, ритуал, совершенный в минуты полного отчаяния, постепенно стерся из моей памяти. Выстроить цепочку: кровь-часы-исцеление-время пришлось позже.

Серафима, пора открыть тебе тайну - мы с мужем живем слишком долго. Дольше обычных людей. Хотя и ты сама догадалась, судя по моему рассказу. Нехитрая арифметика.

Вениамину исполнилось сто сорок семь. Да, он передвигается в инвалидном кресле, но в остальном совершенно здоров, крепок телом и силен разумом. Я давно разменяла век. Детишек нам Господь не дал. Наверное, это к лучшему. Они бы взрослели, старели, а мы нет, смотрели, как они … Ой, нет. Все к лучшему.

Роза смахнула невольную слезинку, продолжила.

- Мы отпраздновали коронный юбилей, свидетелей нашего бракосочетания давно не осталось в живых. Да и свадебные годовщины закончились. Нам остаётся лишь ждать, когда заигравшаяся смерть отыщет нас, и желательно в один день.

Ты не выглядишь удивленной, Фима! Я много старше тебя, мне больше ста лет, а ты спокойно это приняла! Словно тебе каждый день встречаются долгожители. Нам даже пришлось справлять другие паспорта, чтобы не вызывать подозрение.

В голосе Розы зазвучали обиженные нотки.

Серафима улыбнулась. Ей пришлось хитрить.

- Не каждый день, конечно. Но я знаю об экспериментах продления жизни нашим вождям, все больше неудачных, но были удивительные результаты. Кроме того, по данным пенсионного фонда в Москве восьмистам жителям более ста лет. Я давно ничему не удивляюсь, что касается возраста. А вот история твоя меня потрясла, рассказывай дальше.

Роза Альбертовна с минуту молчала, то ли огорчившись, что они одни из восьми сотен, то ли собираясь с мыслями.

- Итак, о том листке из дневника и записке. Я волей-неволей все чаще возвращалась к нему. Там был такой текст, я выучила его наизусть:

« На Страстной неделе мы заключили с Полечкой пари, кто придумает самый страшный заговор. Она сразу побежала к компаньонке. Сима у нее цыганских кровей. Мне ждать помощи не от кого. Изольда Владиславовна, наша гувернантка, дама университетского образования, глупости не приветствует. Я решилась сымпровизировать. Вечная молодость — вот что необходимо красавицам. Я утащила у брата Саввушки часы, придумала стишки, самые простые, и зарок, пре очень страшный.

Вершить обряд решила при полной луне. Надо капнуть кровь на циферблат часов, а потом перевести часы на столько, на сколько лет хочешь молодеть. А зарок — никогда не смотреться в зеркало, иначе все вернется втройне. Вот Полечка удивится. А стихи такие:

Капля крови на часах.

Спит луна на небесах.

Стрелки покручу назад.

Отступает листопад.

Силу времени отдам.

Не подвластна я годам.

Интересно, что ее цыганка Симирамида придумает? Кто из нас выиграет спор?»

На записке было всего два слова, написанных другим почерком, корявым, словно детским.

«Я выиграла»

Так вот, бабушкин заговор сработал. Я заменила «не подвластна я годам» на имя мужа. Отдала свою силу, свою молодость, чтобы его сердце окрепло. Что не сделаешь ради любви? А придуманный зарок — зеркала — оказался совсем не страшный. Я в них смотрюсь, и ничего плохого не происходит. Может быть, здесь кроется еще один секрет? Если просишь для другого — наказания избежишь? Вот почему бабушка пряталась от своих отражений! Ее безумие из года в год росло. Дошло до того, что она велела убрать все столовое серебро, кушала лишь из фарфора, а в дождливые дни не выходила на улицу, боялась отразиться в лужах.

Серафима, ты веришь мне? Все, что я рассказываю - истинная правда.

Фима кивнула, конечно, верю, ты не произнесла ни слова лжи, и самое интересное в твоей истории только начинается.

- Тем более самое интересное впереди, - прошептала таинственным голосом Роза.

Подлив свежего чая себе и Фиме, продолжила рассказ.

- Та странная женщина в плаще и в косынке в горох снова вернулась. На этот раз ее внимание привлекла парочка марионеток— Пиноккио и Кот. Темная фигурка заслонила солнечный свет, приблизившись вплотную к витрине. Женщина всматривалась, словно искала кого-то внутри, но меня, стоящую в глубине лавочки, она не видела.

— Ну, заходите уже, — произнесла я, и в ту же секунду раздался перезвон колокольчика.

— Простите, что вот так врываюсь, - сказала женщина в косынке.

Она остановилась посреди комнаты, огляделась.

— Вы ищете что-то особенное? Для себя или в подарок? - завела я обычный разговор.

— Меня зовут Ира.

Странно, подумала я. Зачем называть свое имя, если его не спрашивают? Тем не менее, тоже представилась.

— Так чем могу помочь? – спросила я снова.

Посетительница молчала, не сводя с меня встревоженных глаз.

Да что же такое происходит? Я не понимала.

- Проходите, присаживайтесь к столу. Желаете чаю?

Я подвинула ей стул, удивляясь собственному радению. Черт меня за язык потянул?! Посмотрела на занавесь, отделявшую лавочку от нашей квартиры. Интересно, Вениамин слышал дверной колокольчик? Понял, что у нас посетитель? А если эта женщина воровка? Стоит мне сейчас уйти за кипятком, как она сбежит, прихватив что-то ценное.

— Нет, спасибо. Я выпила кофе в Старбаксе, - ответила «косынка».

У меня отлегло от сердца. Только тревога осталась - что-то в этой женщине было неправильно, что-то не так.

Не молодая, лет за сорок, одета опрятно, но скромно. Чуть ли не нарочито скромно. Плащ куплен лет десять назад или еще раньше, фасон с накладными плечами давно вышел из моды. Туфли с квадратными мысами выглядели не моложе плаща. В заплаканных глазах женщины плескались обреченность и страх. И тут я поняла - неправильными были ее руки! Пальцы со свежим маникюром.

Ирина, словно чуя подвох, спрятала руки в карманах. Если бы не эта странная деталь, не яркий лак, неизвестная гостья олицетворяла бы собой картину абсолютного отчаяния. Догадка моя тут же подтвердилась буквально.

— Я в отчаянии. Простите, что зашла к вам.

Гостья зачем-то встала и направилась к выходу. Но тут же вернулась и снова уселась на стул.

Я удивленно наблюдала за метаниями. Должна же быть разгадка странного поведения женщины в косынке.

— У меня болен ребенок. Димочка. Надежды почти нет. Белокровие, - сказала бедняга и закрыла лицо руками, сгорбилась.

Я не знала, что ответить. Что вообще можно ответить незнакомой женщине в такой ситуации? Как ей помочь?

Незнакомка подняла лицо.

— Я заметила в витрине Кота в сапогах. Удивительная игрушка, очень красивая. Димочка так любит эту сказку, все время просит ее рассказать. Наверное, этот ваш Кот очень дорогой?

Спросила и напряглась. Обреченность в глазах разлилась слезами.

А мне вдруг стало легко, я улыбнулась и тут же хлопнула себя по губам - неуместно сейчас улыбаться!

— Забирайте так. Пусть ваш сын порадуется.

Я открыла витрину и сняла старинную марионетку с гвоздика, без всякого сожаления разлучила сладкую парочку: Пиноккио и Кота.

— Попрощайтесь, уважаемые синьоры. Один из вас отправляется на подвиг. Сейчас я положу его в подарочную коробочку, - сказала я Ирине.

— Но я так не могу, - та вдруг запротестовала.

— А как по- другому? Просто забирайте, и дай Бог вашему сыну здоровья.

— Как мне благодарить вас? Я не ожидала. Мне очень неудобно.

Но сопротивлялась она недолго.

Перевязав коробку атласной лентой, я оставила ее на прилавке и сказала гостье:

— Мы все-таки попьем чаю и поговорим. Вы верите в чудеса? Это хорошо. Это очень важно. Потому что у меня есть еще кое-что для вашего сына.

Спустя час Ирина, подхватив подмышку коробку, покинула наш дом. Она направилась быстрым шагом в сторону Смоленской площади, к метро.

Я обернулась на скрип инвалидной коляски. Вениамин подъехал к окну и попытался разглядеть спешащую к больному ребенку женщину. Темный плащ и дурацкая косынка быстро затерялись за спинами прохожих.

— Ты правильно поступила, Розочка. Хотя я никогда не верил в этот фокус с часами, - сказал Вениамин

— Не знаю, не знаю, — в моем голосе прозвучало сомнение, — поможет ли? Тут главное — именно верить!

Я спохватилась, но было уже поздно. Женщина в косынке давно исчезла из поля зрения.

— Веня, беда! Я забыла сказать ей про зеркала!

— Так она будет просить не для себя, а для сына. Не беспокойся, Розочка, - ответил мне Вениамин.

— То есть, ты отдала ей часы ради спасения ребенка, но, тем не менее, часы опять у тебя, - сказала Серафима.

Роза Альбертовна криво усмехнулась.

— Да, к нашему величайшему изумлению и сожалению, история эта имела продолжение. Часы к нам вернулись уже на следующий день. Я сначала ее не узнала, да и никто бы не узнал в одетой с иголочки, седой, совершенно безумной женщине вчерашнюю убитую горем мать. Было, отчего сойти с ума, за одну ночь бедняга прибавила более десятка лет. Ирина билась в истерике, грозилась подать на нас в суд. Умоляла ее «расколдовать». Но я ничем не могла ей помочь. Я вообще ничего не понимала. Волшебство не подействовало. Часы не спасли ребенка и сильно навредили матери. Как изменить содеянное? Я не знала обратного заговора.

Поняв, что ничего от меня не добьется, Ирина чертыхнулась, шарахнула часы об пол и ушла. Пришлось отдавать их в ремонт, секундную стрелку припаивать, поправлять корпус. Часовщик знал свое дело, он немного отмыл циферблат, почистил механизм, хотел поменять маятник и анкер, но я не разрешила. Хотя зря. Теперь они, скорее всего, бесполезные!

Серафима пригубила чай, закрыв глаза, она складывала недостающие кусочки мозаики.

Рассказанная история имела продолжение, скрытое от Розы и Вениамина.

Добежав до Смоленской площади, Ирина поискала глазами машину. Заметив припаркованный за пешеходным переходом Лексус, помахала рукой. Бесполезно, водитель ее не видел, листал новости в телефоне. Женщина развязала косынку, сунула ее в карман плаща, села на переднее сидение.

— Что-то ты долго! – сказал водитель.

— Извини, Гарь, искала убедительную причину.

— Нашла?

— Легко! Эх, надо было и Буратино прихватить — Ирина пробежалась острыми ноготками по коробке с подарком.

Мужчина сорвал ленту, достал из коробки марионетку, повертел в руках, отыскивая сургучную печать на выцветшем камзоле. Хрупкое клеймо немного раскрошилось, но инициалы «К.L» были видны. Куклы мастера Лазиньо давным-давно разошлись по частным коллекциям и стоили огромных денег. Заглянув на днях в небольшую антикварную лавочку на Арбате, Игорь глазам не поверил, хотел выкупить Кота, но старуха задрала цену до небес. Вряд ли она догадывалась о ценности куклы, просто вредничала, как все выжившие из ума старьевщицы.

Ирина развернула к себе зеркало, поправила выбившиеся из пучка волосы.

— Долго говоришь? Я настраивалась. Репетировала. Правдивая ложь - настоящее искусство. Старуха поверила сразу, стоило заплакать.

—Талант! Жаль, что кроме меня, его никто не оценит. Клиент будет рад. В ее коллекции не хватало кота.

— Гарик, я развела бабку еще и на часы. Гляди какие! — Ирина вытащила из кармана часы на цепочке. — Волшебные, так старуха говорит. Возвращают время! Переводишь стрелки и молодеешь!

— Ага! Два раза! Бредни стариковские. Дай-ка посмотреть.

Игорь повертел в руках часы, прищурился, разглядывая выгравированный вензель. Цветок или цифры, не понять. Что бы он означал? Не важно.

— Скину за несколько сотен, тебе проценты! - сказал Игорь.

Ирина выхватила из рук мужчины подарок, спрятала обратно в карман плаща.

— Скинешь! Но не сейчас. Попытаю удачи, чем черт не шутит! Пару лишних морщинок подправлю.

— Не понял. Сумасшедшая старуха заразная оказалась?

— Не важно, — улыбнулась Ирина — Маленький женский секрет! Главное верить!

Главное верить. Интересно, а если бы в душу обманщицы Ирины закрались сомнения – магия бабушки Аглаи подействовала бы?

«Клиент будет рад. В ее коллекции не хватало кота» - вспыхнула в сознании Серафимы ниточка, ведущая в темноту, и тут же угасла. Словно ее отрезали ножницами.

Кто такой этот клиент? Его имя? Его местонахождение?

Но в голове царила полная тишина и ощущение наведённого морока, уже второй раз за короткое время.

«Клиент» тщательно заметал следы. Как и тот «иллюзионист», приведший ребенка на крышу и тоже не оставивший ни одного видения. Не много ли совпадений? Не много ли прячущихся фокусников?

- Розочка, а почему ты именно сегодня решила рассказать мне эту историю? - поинтересовалась Серафима.

Роза аккуратно поставила чашку на блюдце, отодвинула от края стола. Откашлялась, добавляя голосу важности и напуская таинственности.

- Потому, дорогая соседка, что мне сегодня позвонили с незнакомого номера. Думала, опять пылесосы будут предлагать или таблетки от маразма. Только смотрю, номер странный, цифр многовато, ответила. И что ты думаешь? Женщина назвалась Полиной Романовой и попросила принять ее. Так и сказала:– «Соблаговолите принять меня в московском доме, наши дальние родственники были знакомы, и нам есть о чем поговорить«. Сердце мне подсказывает, все это неспроста. О чем мне разговаривать с незнакомой Полиной? Что может нас связывать, кроме этих часов? А ты как думаешь?

Да что же такое!? Перед внутренним взором Серафимы вновь воцарилась пустота и мрак, где пряталась отрезанная нить и неясные желания некой Полины.

Серафима пожала плечами.

- Ничего не думаю. Разве кроме старинных часов людей ничего не связывает? Когда она придет?

- Точнее, прилетит. Она живет в Швейцарии. Сказала - на днях.

Роза вдруг хлопнула себя по лбу.

- Я же «Вацлавский торт» купила. А Веня спит, не пропадать же торту. Сейчас принесу! А ты пока чай завари!

Чистовик. Рыбка в банке

Нянечка дала мне бумагу и ручки, попросила «вспомнить и написать», а я напротив хочу все забыть. Почему не изобрели лекарство от только что вернувшейся памяти? Для памяти, пожалуйста – сколько угодно таблеток, а вот от нее ничего нет.

Сколько счастливых людей ходило бы по Земле, сотри они свои воспоминания.

Такое снадобье сродни наркотику, подсаживаешься сразу, особенно с нечистой совестью.

Сколько счастливых наркоманов ходило бы по Земле, до поры до времени, до небесного суда, если такой существует.

А потом, на дознании – та-дам! Ты вспомнил все! А теперь ты, милок, тиран и мздоимец, а ты, дорогая, обманщица и разлучница. А еще тупая самоубийца.

А пока память твоя свежа, суд на небесах откладывается, работает совесть, и в земном чистилище наказаний много. Дают шанс исправиться и начать жизнь с чистого листа.

Я вспоминаю свою жизнь по просьбе нянечки Серафимы (имя у неё почти ангельское, словно она и правда шестикрылая Серафима), сначала назвала свои записи «Дневник неудачницы», подумала и переименовала в «Чистовик». Потому что я далеко не неудачница, я настоящая счастливица – я ЖИВУ!

Черт побери, я живу, несмотря ни на что!

Кто, интересно, прочтет мой дневник, кроме Серафимы?

Буду прятать листы под матрасом. Она найдёт их без труда, Серафима читает мои мысли и видит всех людей насквозь. Откуда я это знаю? Знаю и все. Она нереальная, невесомая, воздушная. Кажется, отведёшь от неё взгляд, она вспорхнёт и полетит вся в радужных бликах по больничным коридорам с тряпочкой и антисептиком в руках. Только что была рядом, чай мне принесла, улыбкой как солнышком согрела, а через мгновение уже хлопочет в соседней палате. Мне, порой, кажется - она не человек.

Именно такие люди и могут работать в больницах, светлые ангелы- альтруисты.

А название « Чистовик», потому что я раньше одни черновики писала, ждала чего-то книжно - нереального.

Оказалось, чтобы начать жить, надо неудачно умереть.

Погода управляет мыслями. Научно доказано, в погожий день меньше утопленников, висельников и «скрипачей». Меня тут одна хохотушка медсестра «скрипачкой» назвала. Словно я пилила свои руки с тем же упоением, с каким играл на скрипке маэстро Страдивари. Юмор у этой девушки чернее черного.

Кто я такая? Память вернулась полностью.

Лариса Чайкина, тридцать три года, москвичка, закончила Литературный имени Горького, работаю в центральной библиотеке на Воздвиженке, пишу детям сказки, иногда издаюсь, но на ставку библиотекаря и на роялти не проживешь, поэтому подрабатываю редактором и корректором. Беру недорого, желающих править тексты предостаточно.

Поверьте, вычитывать «сырые» рукописи очень сложно, в некоторых вязнешь, словно в болоте. Буксуешь, правишь, разглаживаешь, ищешь приятную мелодию. Редко попадаются гармонично-звучащие авторы, по чьему тексту летишь, не спотыкаясь на фальшивых нотах. У каждого своя мелодия, все чаще разноголосица, аритмия, нервирующая асинхронность, то излишняя слащавость, то любование кудрявыми фразами, то пошлое словоблудие, лишь у Вадима текст звучал идеально - вначале размеренная прелюдия и красивые этюды, романс чередуется с шансоном и переходит в кульминационный рок, в финале лирическая, душевная песнь.

Климов – моя притча во языцех. Он – мой внутренний Рим.

Любое рассуждение сводится к нему.

Он - моя фантомная боль. Сердце ампутировано, а место помнит.

В отличие от младшей сестры, яркой и харизматичной, внешне я ничем не выделяюсь, худая, белобрысая, бледнокожая, единственное – глаза.

Машка всегда мне завидовала, говорила « такими цветочными глазами» можно кого угодно с ума свести. Но свела с ума я пока только себя.

В ТО утро, когда я умирала, дождя не было, но висела унылая свинцовая хмарь. Небо было словно линялая подкладка на побитом молью пальто. И это небесное пальто нахлобучилось на меня, прижало к земле - не продохнуть.

А светило бы солнце, пели птицы, я бы отложила казнь?

Ловлю себя на мысли, что стесняюсь ходить по коридору, не в смысле, что-то мешает мне передвигаться. Нет.

Стыдно быть настолько отчаявшейся. Стыдно смотреть в глаза улыбчивому лечащему врачу, воздушной нянечке, даже той хохотушке – медсестре, ее вроде Лиза зовут.

Но я хожу назло стыду. Назло собственной Гордыне, назло Тупости с большой буквы, назло Нелюбви, Ненависти к себе, тоже все с заглавных.

Я жила в сердцевине боли, а сейчас увидела со стороны, какая нелепая, ненужная, малодушная эта боль. Неудачно влюбилась и давай задаривать вниманием, подарками, нежностью, с корыстным убеждением - как ты к человеку, так и он к тебе. Полюби меня, я же тебя люблю. А ему ничего не надо, ни гроша ломанного, ни богатства несметного, женат, ребенок, но и с поводка не отпускает, надежду прикармливает. Запасной вариант. Запасная женщина на скамейке запасных. Если основная оплошает, не до-любит, не до-даст, можно до-брать. Полешки в костер кидает, чтобы тихонечко тлел. Но полешки все меньше и все реже. Не любит, пользует, и заставить его полюбить нельзя. Бессилие – что душное и пожранное молью пальто, давит к земле. Только топором такие узлы рубить или бритвой резать. Его злые слова как удар обухом по голове - очнись! Мое решение, как ампутация источенной души - люби себя! Гони себя прочь! Встань со скамейки запасных, живи своей жизнью!

А как встать, если вложилась по полной. Сначала по копеечке, по рублику, по червончику, все больше, больше, вкладывалась в отношения словно в банк, надеясь на дивиденды, а банк так себе, ненадежный, но все равно верила в лучшее, а вдруг повезет? А вдруг подфартит? И будет тебе счастье. Подожди немного, потерпи, свети и согревай его, не себя! Тебе самой много не надо, отдавай все ему, любимому идолищу. Воздастся!

Так просто и ясно, если смотришь с берега Моря, где все наоборот: чёрные чайки и белые вороны. И когда ты все помнишь и понимаешь.

В соседней палате лежит поломанная девочка Оля, ей тринадцать. Говорят, она прыгнула с крыши. Зачем???

Злейшие слова, стократ страшнее «моих» привели ее туда.

Я иногда подхожу к ней, пытаюсь заглянуть в глаза, но Оля прикрывает веки, стоит мне приблизиться. Делает вид, что спит. Не хочет общаться. Она даже с мамой не разговаривает, та сидит у кровати дочки, держит ее за руку, плачет. А в ответ тишина. Мне удавалось перекинуться с девочкой только парой фраз, один раз подать воды и другой раз подложить утку. Упакованная в кокон бинтов гусеница. И какие метаморфозы происходят в этом коконе, неизвестно.

Другая девушка, имя не знаю, быстро идет на поправку, зажав мобильный между ухом и плечом, скачет на костылях как саранча. Она или разговаривает по телефону или строчит в чате с удивительной скоростью. К ней уже два раза приходил парень весь в коже, с мотоциклетным шлемом в руках, наверное, участник их бесшабашной стаи, бойфренд или просто друг, я так не поняла. Поцелуев не заметила. Увидев его в проеме двери, девушка тут же подхватывает костыли, они уходят в дальний конец коридора, возвращается она оттуда немного чудная, прячет глаза, отворачивается к стене и в течение пары часов забывает о мобильном. Возможно, этот парень приносит ей дурь. Ничего не понимаю в дури и оставляю свои догадки при себе.

Я часто стою около окна, откуда видна лишь стена высокого здания, это диагностический корпус. На балконе этого корпуса напротив нашей палаты курят врачи и медсестры. Один врач мне подмигнул вчера, но я отвернулась. Стыдно. Больше он не подмигивал, смотрел на меня как на чудного зверька. Может ему сказали, что я самоубийца?

Еще я вижу тропинку, по которой идут к приемному отделению. Вот и весь мой маленький, новорожденный мир. Не густо. У рыбки в банке чуть больше.

Надо вспоминать. Хотя очень не хочется. Решила писать сразу после завтрака: овсянка, бутерброд с сыром, невкусный кофе. Нянечка вместо него принесла мне кипятка и чайный пакетик. Правда, в ней есть что-то неземное. Сядет рядом, молчит, смотрит на меня, а внутри самоочистка запускается. Слезы льются рекой. Она салфетку из кармана достает, протягивает – плачь на здоровье!

Сегодня я гуляла по коридору, и показалось, с переломанной девочкой что-то происходит, обычно она лежит с закрытыми глазами, а сейчас смотрит на входную дверь и взгляд встревоженный. Ее готовили к перевязке, рядом с ней на табурете сидела Серафима и тоже глядела в предбанник, на что-то или кого-то рядом со мной.

А там высокая черноволосая медсестра. Как я остановилась почти вплотную и не заметила? Татарка, а может казашка. Честно, я испугалась ее. Раскосый жадный взгляд и приоткрытые ярко накрашенные губы (у азиатов обычно правильная и красивая форма губ), так вот ее « правильный и красивый » рот выглядел отвратительно, он вытянулся, словно резиновый и втягивал больничный воздух.

Пригляделась, что за чертовщина?!

Белый халат мгновенно исчез из предбанника, а с ним и рот-присоска.

Поломанная девочка успокоилась и прикрыла глаза. «Все, я в коконе».

- Кто это? – спросила я Серафиму Петровну.

Нянечка взглянула на меня странно и метнулась за убежавшей медсестрой. А той медсестры уже и нет нигде.

Скорее всего, резиновый рот мне почудился.

Лечащий врач, Никита Калоевич, сказал – меня выпишут на следующей неделе. Об этом докторе напишу отдельно, надо собраться с мыслями. Да и доктор ли это? На первый взгляд, голливудский красавец. Есть в нем что-то завораживающее - меняющие цвет глаза. Я не шучу.

Утром, когда он заходит в палату, глаза у него веселые, ореховые с золотистым оттенком по краю радужки, а к вечеру темнеют, как и небо за окном, становятся черными, словно налитые соком смородиновые ягоды. Этому доктору надо в романтическом кино сниматься, а не гипс больным накладывать.

Моя соседка по палате в него тайно влюблена, смешно кокетничает. Вопросы задает о личной жизни, но доктор отшучивается. Когда он улыбается, то становится еще симпатичнее, более земным что ли.

«Красавец» рекомендует мне консультацию у «специалиста», уже подготовил направление. Аккуратненько так намекнул:

- Вам надо поговорить о причинах произошедшего. Мой друг, Матвей Иванович Ларионов, очень грамотный психиатр, точнее психотерапевт.

По мне так «точнее» не имеет разницы.

Я теперь психическая. Пилила руки, топилась. Теперь вижу разную ерунду. Летающую и переливающуюся всеми цветами радуги нянечку. Рот-присоску. Исчезающую медсестру. Шмыгающих собак только не хватает и зелёных человечков.

Интересно, а как он проследит, что я направлением воспользовалась? Да никак.

Сегодня утром к поломанной девочке опять пришла мама. Она просидела у кровати около часа, разговаривала, умоляла ответить, и даже просила прощения за что-то, но дочь не открыла глаза ни разу. Вот беда, так беда. Я слышала по телевизору о самоубийствах подростков, о сектах каких-то. Может, девочка попала именно в такую секту?

Да, совсем забыла. Самое важное забыла. Хотя почему важное?

Вчера позвонил Вадим. Просил прощения за ссору, из-за которой я почти... умерла.

Господи… я ничего не рассказала ему. Не сказала, что порезала руку и отравилась, что лежу в больнице. Я спокойно говорила о разных пустяках, словно ничего не случилось. Мало того, я, чертова мазохистка, чувствовала к нему благодарность. Вот только прощаясь, я попросила его исчезнуть из моей жизни.

Он не ответил, промолчал.

Думаю, он только рад исчезнуть. Он же сам этого хотел.

«Голливудский красавец» он же «Сын Бога»

Никиту Калоевича Романова не зря так величали коллеги. Под два метра ростом, атлетически сложенный, черноволосый, черноглазый, белозубый, улыбчивый молодой человек тридцати пяти лет не оставлял людей равнодушным. В него влюблялись, им восхищались, ему завидовали или тайно ненавидели.

Только, удивительное дело, именно улыбка, приветливая, по-детски открытая, меняла первое впечатление, превращала полубога в обычного миловидного паренька. Зная это, Никита старался меньше улыбаться при знакомстве, но позже, уже обаяв и расположив, мог расслабиться, шутить, смеяться до колик. Одевался он исключительно модно и дорого, но и потрёпанный джинсы и растянутая футболка смотрелись бы на нем не менее удачно.

Рос он сиротой, родителей не знал совсем. Неизвестно как бы сложилась судьба сиротки в детском доме, только в шесть лет мальчик был взят под опеку иностранной гражданкой с русскими корнями, переехал из харьковского приюта имени Леси Украинки в чудный град Цюрих и не нуждался отныне ни в чем. Имея врождённую способность к языкам и точным наукам Никита с отличием закончил «грундшуле», защитился на медицинском факультете университета, успешно практиковал в университетской клинике, но по окончанию интернатуры ... был отправлен в Москву.

Таково было решение опекунши, держать подле себя взрослого Никиту она не захотела. Швейцарка подготовила для воспитанника достойный плацдарм - квартиру в пределах Садового кольца и протекцию в медицинских кругах. Никита получил место в хирургии Склифосовского, хороший оклад, но только через пару лет со скандалом перевёлся оттуда в Боткинскую. На новом месте службы закрыли глаза на истинную причину увольнения и дали Никите место в травматологии, специалистом он был хорошим, переломы сращивал, вывихи вправлял, бедолаг, практически разобранных на части, поднимал на ноги.

Но, как упоминалось выше, помимо золотых рук, Никита обладал незаурядными внешними данными – рост, ладная фигура, нос с небольшой горбинкой, твердый подбородок, проникновенный взгляд. Именно женский персонал больницы и прозвали его «сыном Бога«, богохульницами женщины не были, имели в виду божество языческое, Аполлона, Гименея или охотника за сердцами Адониса. Последний не принадлежал божественному сонму, но медсестры особо не разбирались в мифологии.

Медсёстрам повезло, они не крутили с Никитой Калоевичем романов (хотя многие бы не отказались), и сердца их оставались в сохранности. После любовного марафона Апполон - тире - Адонис не возвращался на старт. Покинутые им красавицы рыдали, интриговали, надеялись на чудо, но Никита правилам не изменял - месячный период конфет, букетов, секса и финальные титры. Некоторые девушки решались на привороты, но никакие магические чары доктора Романова не брали, он сам мог, кого угодно приворожить одним лишь взглядом.

Ходили сплетни, власть над женщинами перешла к нему от отца, тот цыган по имени Кало - «Черный» не простой ром, а самый настоящий колдун, шувани. Но была и другая версия - напротив, бабка его шувани, и ведьма наделила внука чудесным, проникающим в самое сердце взглядом и дьявольским обаянием. Третий, почти лишенный правдоподобия вариант - будто мать Никиты цыганка, понесла она ребёнка от чужака, не рома, потому и оставила его в детдоме – позора в таборе не хотела.

Правы оказались первые, да и отчество говорило само за себя. Отец Никиты был цыганом, а мать уроженка небольшого поселка в Малороссии. Но никаких ведьм и колдунов в роду у того цыгана не водилось, он слыл разгуляем и сердцекрадом. Любовь закончилась, когда табор собрал шатры и отправился на новое кочевье, сын- полукровка стал обузой, и, во избежание пересудов, мать-кукушка оставила младенца на пороге харьковского дома малютки.

Именно жгучий папин взгляд помогал Никите ловить в силки не только желторотых ласточек, но и скучающих орлиц. Глаза у Никиты действительно были особенные, радужка реагировала на солнечный свет и меняла оттенки от кофейного со сливками по утрам до волнующего темного шоколада после заката. Когда же Никита влюблялся, то в глазах появлялись изумрудные переливы и золотистые искорки. Было от чего сойти с ума.

Знакомился Романов легко, в парке, в кафе, клубе, на эскалаторе в метро, не важно, настраиваясь на волну жертвы, он останавливал ее нелепым вопросом:

«Где здесь можно попить кофе или как найти памятник Владимиру Ильичу?»

Пока ласточка / орлица смотрела с удивлением, соображала, что ответить, он «включал» папин взгляд.

Дальнейший сценарий не менялся. Никита видел цель и использовал все своё обаяние: вкрадчивый голос, комплименты, легкие касания. Глаза ласкали, желали, обволакивали. Никита штурмовал новую крепость с наслаждением и уверенностью в победе. Выглядел он как впервые влюбленный (потому что и сам в это верил). Предпочитал трёхдневный блицкриг: два целомудренных свидания, жертвы тонули в обольщении и сами доходили до нужного градуса, на третий день приглашение в «ту самую квартиру в пределах Садового», где избранницу ждал ужин, а готовил Никита с удовольствием и очень вкусно, вино и секс. Сил у паренька было много, в искусстве любовных игр он преуспевал.

Попав в его уютную норку, девушка неделю - другую примеряла корону, капризничала, выкладывала совместные фото, хвалилась. Спустя месяц-два для неё наступила «мертвая зона»- ни звонков, ни смс, ни лайков в инстаграмме, бедняга переживала, в ужасе обзванивала больницы и морги, а потом рыдала под ледяным дождем правдивых и вежливых слов:

«Мне надо подумать, все взвесить. Ты прости меня, зайка, если я сделал тебе больно своим молчанием. Я перезвоню».

Но никогда не перезванивал. Некоторое время Никита отдыхал и перезагружался, и снова бросался на передовую с букетами – конфетами – ужином – сексом и прощанием.

Говорили, он вёл дневник своих побед и поражений. Да-да были и промахи, встречались дамы с врождённым иммунитетом к полубогам. В этот дневник он вносил телесные параметры и особенности: цвет волос, размер груди, охват бёдер, любимая поза, предпочтение в еде, увлечения. Говорили, кто-то из завистников нашёл этот дневник в ординаторской среди карт больных, прочёл и чуть ли не сдох от зависти.

Но это ложь! Никита действительно сохранял короткие воспоминания о бывших «зайках» (имя, фотография, любимый запах и любимая музыка), но записи не покидали его квартиру, они хранились под семью замками и согревали Аполлона- тире - Адониса не хуже маминых объятий, которых никогда не было. Его маленькие победы, доказательства любви, которой его лишили.

А ещё медсестры были уверены, что Никита посещал тренинги пикапа и даже обучался тантрическим премудростям. Из всех сплетен правдой был лишь дневник. В Индии Никита Калоевич не был, тренинги не посещал. Просто он нравился женщинам, и они нравились ему, каждая по-своему и недолго.

Среди коллег в Боткинской он не светился, выбирал объекты на стороне, первую ошибку запомнил навсегда. Работая в Склифе, он «бортанул» дочь главврача, имел разговор с папой, после которого забыл про кандидатскую и был уволен по собственному.

Поэтому больничный персонал Ботки мог вздыхать, строить глазки, заигрывать сколько угодно, Романов лишь скромно улыбался, ибо весь мир за воротами больницы принадлежал ему.

Во время «перезагрузки » Никита погружался в самоистязание, он искренне не понимал, отчего новая девушка кажется ему лучше прежней, почему очарование новизной так быстро рассеивается, и влюблённость исчезает. Никита разочаровывался, переживал, пережидал и снова выходил на поиски счастья.

Его друг Матвей, психолог из бывшей Кащенко, сейчас Алексеевской больницы объяснял амурные неудачи Никиты ложной «установкой», красота внешняя не априори душевная. А неуёмный сексуальный аппетит - стабильной недолюбленностью, прикрытой фиговым листком - комплексом Эдипа.

- Ты в каждой девушке видишь мать - кукушку и хочешь ее поиметь, а потом наказать! Признайся, Романов, ты к своей швейцарской Полине ни разу не подкатывал? - как-то подколол его Матвей, но осекся, натолкнувшись на потемневшие глаза друга.

Больше тему опекунши Матвей не поднимал, но понял - там дело не чисто.

Да, Никита спал с дамами старше себя, ради них он отступал от блицкрига, если женщина ему нравилась, он осаждал крепость месяцами, крепость обычно сдавалась, молодость подкупала, зрелость подставляла молодости плечо и давала советы. Взрослые подруги заменяли Никите Полину, они не влюблялись, не ревновали, поправив самооценку, незаметно исчезали. В их объятьях Казанова быстро восстанавливался, разбирался с чувством вины.

Сейчас заканчивался очередной «букетно-конфетный» период, близился финал забега. Еще одна « зайка» по имени Марина (или Марика?)оказалась пустышкой. Смеяться или напиться?

За окнами клубились, наливались дождем облака, над Беговой в районе Ипподрома небо уже ворчало, перекатывалось грозовыми раскатами. Сейчас ливанет! Ехать домой не хотелось, там пустота, там отключенный телефон, и, возможно, караулящая у подъезда Марина или Марика. Лучше посидеть на работе, переждать непогоду, разобраться со своими мыслями.

Отделять профессиональное от личного Никита научился давно, иначе бы сошёл с ума. В мире существовали два разных Романова – ответственный доктор и безответственный любовник. Частная и общественная жизнь не пересекались друг с другом. Как больная совесть и долг.

Одна чаша весов тащила в пекло чувством вины перед Мариной (или все-таки Марикой?), хорошо, что записывает имена, девушка оказалась скучной, без собственной мелодии, одной из тысячи инста-красоток, и Никита уже готовил отступные слова и подарок.

Но черт подери, почему ему так не везёт? Ответ он знал - мыши плакали, но продолжали жевать кактус.

- Ты сначала на профиль в Инстаграм посмотри, прощупай внутренний мир, - советовал ему Матвей, - если там одни селфи в купальниках, о чем с девушкой спать?

Никита соглашался, но с любимыми граблями не расставался.

Ничто не было слаще начала охоты, ощущения спускового крючка в сердце, взрывного предвкушения, томительной сладости в груди и жжения в ладонях, горячечного огня, бегущего по венам. Он кайфовал от импровизации соблазнения, хоть тактика была одна, но для каждой девушки исполнялся свой неповторимый и незабываемый танец. А потом как грибы после дождя вылезали на свет скрытые девчачьи грешки: тщеславие, глупость, хвастливость, корысть, жадность.

Снова и снова Никита страдал от несовершенства избранницы, сгорал и воскресал как Феникс в новой надежде. Снова и снова давал себе зарок - отдохнуть год, два, ждать знак свыше, искать одну единственную, но ломка наступала уже через месяц, он не выдерживал, знакомился, говорил себе - это точно она, недолго кайфовал и снова сгорал.

На другой чаше весов копилась работа, тревога за доверенных пациентов.

После обязательного пятничного обхода с комиссией от своих больных Никита Калоевич вышел с чувством беспокойства и смятения.

Хлопова Анна, точнее назвать ее Галопова, веселая и дурная, Никита уверен, никаких выводов из аварии Хлопова не сделала. Сейчас он ее подлатает, поставит на ноги. Сколько пройдет времени? Погибнет сама или угробит кого-то?

Более всего его волновала упавшая с крыши Оля Петрова, тринадцати лет отроду, москвичка, с виду из благополучной и любящей семьи. Девочка, скорее всего, останется инвалидом. У нее серьёзное повреждение поясничного отдела, задет спинной мозг, бедренные кости собирали из осколков, денег на реабилитацию у матери нет (но возможно соберёт по фондам), инвалидное кресло - пока лучший выход для Оли, иначе снова заберётся на крышу и нырнёт вниз, за своим Китом. Никита не верил в царящее в соцсетях безумие, и вот перед ним – одна их загнанных жертв игры. В девочке чувствовалась незаконченность, и эта незаконченность как ржавчина разъедает ее мозг. Неудачливые суицидники пытаются раз за разом, если не стереть из сознания крючок, на который они попались.

Бедняжка закрылась в своём страшном мирке, все время спит или приотворяется спящей, не открывает глаза на белый свет, из которого мечтала сбежать, не разговаривает даже с Серафимой Петровной, а это дурной знак. Фима - добрейший человек, всех растормошит, даже депрессивных, но достучаться до Петровой пока не смогла. Что творится внутри маленькой глупой головки? Какие черти там обитают? Почему девочка оказалась на краю? Непонимание родителей, проблемы в школе? Несчастная любовь? В тринадцать уже так сильно влюбляются?

Никита скривился, а вдруг и его Марина-Марика пришлет смс - «Будь ты проклят» и отправится на крышу или в холодную ванну с бритвой в руке...

К дьяволу!

Никита погнал дурные мысли.

«Каждый отвечает только за себя! Если девушка спит с тобой, это только ее решение. Каждый - хозяин своей судьбы! Расставание с тобой заставляет ее взрослеть, все к лучшему, не переживай».

Так его успокаивала Полина. Сказала, приедет на днях, дело у неё в Москве. Пустячное, встретится со старыми знакомыми, пробежаться по магазинам.

Как бы не был благодарен своей опекунше Никита, визит Полины вызывал в душе у него трепет, острое желание и неприятие одновременно. Да, он спал с ней, не один раз и, скорее всего, будет спать дальше с чувством благодарности и восхищения, у него пресловутый Эдипов комплекс, и что?

Полюшка никогда не пыталась стать ему матерью, она была лишь другом, идеалом женственности и красоты (маленький Никита прятал фотографию Поли под подушкой, любовался), она дала ему образование, обучила житейским премудростям, со временем посвятила в искусство любовной игры. Он вошёл в мужскую силу рано, в пятнадцать лет, и Полина первая оценила ее.

Но была она странность, после приезда Полины (а навещала она своего подопечного под Новый год и на свой день рождения в мае) Никита брал больничный, его подкашливала респираторная или отравление, как минимум неделю он лежал в постели. Раньше выздоравливал дня за три, сейчас болел дольше. Он грешил на ресторанную кухню или необычную инфлюэнцу, что привозила Полина, она путешествовала по миру в поисках «пищи», так она называла различные лайфхаки. Хотя «лайфхаки»- тоже звучит с натяжкой, Полина собирала особенные рецепты по очищению и омоложению тела, вела блог и имела огромную аудиторию ненормальных, как и она сама, «no-age» дамочек.

Какую цель преследовала Полина, когда после защиты и практики в университетской клинике купила ему билет в Москву, почему не оставила рядом с собой, Никита не знал. Он был вынужден расстаться со своей девушкой. Устроившись в столице, он пытался помириться с Натали, все объяснить, но бывшая заблокировала контакты. Не простила.

В Москве жизнь Никиты резко изменилась, стараясь забыть подругу, он пустился во все тяжкие. Его проглотил златоглавый, никогда не спящий город, полный греха и соблазна, Москва - это не живущий по строгому таймингу, чопорный протестантский Цюрих, мир карьеристов, стукачей и расчётливых феминисток.

Мысли его вернулись к переломанной девочке.

Чем можно помочь человеку, «живущему в домике»? Как подобрать к тому домику ключ? Надо звонить Мэту. Мэт - институтская кличка Матвея Ларионова, его друга. Они познакомились, когда Матвей приехал по обмену в Цюрихский университет, записался на факультатив к чокнутому фрейдисту, профессору Кайфману. Кауфман слыл нигилистом в медицинских кругах, не отступал ни на йоту от постулатов учителя (тоже создал вселенную вокруг собственного фаллического центра), а еще он являлся приверженцем лечения неврозов шоком. Процент исцелённых спас его от рук правосудия, когда один пациент все-таки скончался от сердечного приступа. Лицензии практикующего психотерапевта Кауфман лишился, но ректорат позволил ему вести факультатив.

Матвей не был последователем изуверских методов терапии, он изучал труды Кауфмана на предмет влияния триггеров и архетипов на подсознание.

Ларионов обожает копаться в человеческих мозгах и разгадывать синоптические шарады, он подберет ключик к домику Оли, найдёт нужные слова. Помнится, он вытащил депрессивного паренька, отчим давил на пасынка и почти довёл до суицида.

Но кто вёл на крышу хорошую девочку? Кто и как настроил ее «на смерть»? Синие киты или другая чертовщина из социальных сетей? Группы смерти, группы малолетних самоубийц, одиночки сбившиеся в виртуальную стаю, лишь бы ощутить «дружеское плечо»?

Скорее всего, Олечка попала в такую группу и была вынуждена « выбросится на берег».

Никита был уверен, общими усилиями они спасут ребёнка. Матвей – хороший гипнолог, главное, чтобы девочка отреагировала на терапию.

И, наконец, его третья пациентка - Чайкина Лариса, молодая женщина тридцати трёх лет. Сакральное число. Ещё одна «выбросившаяся на берег»?

Поступила 20 ноября, с резаными ранами на левом запястье, передозировкой снотворным, полной амнезией. Состояние на сегодняшний день удовлетворительное, сознание сфокусированное, амнезия прошла, общается преимущественно с Серафимой. Во снах преследовали кошмары, сейчас спит спокойно. Готовится к выписке.

Интересно, по какой причине она сводила счёты с жизнью? Долги? Несчастная любовь? Девушки после тридцати более рассудительны и менее истеричны, твёрдо знают, что хотят. Причина попытки суицида Чайкиной Ларисы пока не ясна.

На днях он задержался у кровати «сказочницы», так назвала ее Серафима (надо спросить - правда ли это), Лариса спала беспокойно, металась, ее мучил кошмар. Никита взял Ларису за руку, попытался разбудить, и в этот момент, неожиданно, в голове его зазвенел колокольчик - тихий, полузабытый звук из детства.

С бронзовым колокольчиком в руках появлялась нянечка, тетя Валя, кругленькая как саечка, добрейшая душа, очень похожая на Серафиму Петровну.

Со звоном колокольчика всегда происходило что-то «здоровское», приносили новую одежду, конфеты, подарки от «спонсоров», никто из детдомовцев не понимал этого мудрёного слова, думали, это родители, которые пока не могут забрать их обратно.

Вместе со звоном колокольчика за счастливчиками приходили «новые» мама и папа.

Один раз прозвонил колокольчик и для маленького Никиты - за ним пришла Поля.

Он помнит их первую встречу, Косой тогда взял «на слабо».

«Слабо натырить горбушек с кухни?»

«Да легко!»

Его застукали с карманами, набитым черствыми корками, за шкирман привели к директору, а там за столом она. Красивая как картинка. Смотрит с удивлением и чуть ли не плачет.

А потом, когда пришла забирать его, привезла много подарков для детей, заглянула в столовую.

Тетя Валя в колокольчик и зазвонила.

– Внимание! Никитка, говорят, за тобой пришли! Собирайся!

Чудо или сон?

Никита ликовал, у него самая красивая «мама-спонсор» на свете! И все это видят!

Друзья завидовали ему «по-крупному». Косой на прощание даже дал под дых. Не со зла, просто от избытка чувств.

И вот когда Никита держал в руках руку своей новой пациентки и спрашивал:

- Как вы себя чувствуете? Кого вы там прощаете?

Память зачем-то вернула тот самый мелодичный перезвон бронзового колокольчика.

Динь-дили-дон. Чудо или сон?

Только бледная, с воспалёнными глазами пациентка ничего «здоровского» не предвещала.

Дневник П.К.Р

Осень 2019

В юности я делала записи в дневнике каждый день, столько было впечатлений: новые знакомства, новые места, чувства, дотоле не испытанные, зависть, ревность, страсть, сплетни, интриги, пощёчины и тайные дуэли.

Никто не разбивал мое сердце, кроме покойного Станислава, я же шла по осколкам.

Со временем садилась за перо все реже, раз в неделю, раз в месяц, а сейчас дважды в год. Наверное, буду отмечаться раз в десятилетие.

Время. Сначала за ним не следишь, потом его боишься, совершаешь непоправимую ошибку, снова не замечаешь и, наконец, ненавидишь.

Время, я ненавижу тебя каждой клеточкой своего тела. Ты заковало меня в кандалы, накинуло ошейник и не отпускаешь ни на шаг. Я плачу тебе чудовищную цену.

Надежда освободиться от проклятого договора почти умерла. Почти!

Так страшно предвосхитить желаемое, ещё страшнее в нем ошибиться. Но не буду думать о неудаче, жизнь научила главному - плохие мысли сбываются сразу. А над хорошими надо работать.

Я постараюсь описать произошедшее.

Рука дрожит от волнения, даже почерк свой не узнаю. Давно не плакала, отчего то сейчас глаза на мокром месте все чаще, возраст даёт о себе знать, сколько не прячься от зеркал.

Неужели мои мольбы услышаны?

Неужели я избавлюсь от Всеслава? Я не знаю его настоящего имени, за время существования он сменил тысячи имён. В нем тысячи тысяч чужих жизней.

По порядку! Не отвлекаюсь. Мысли мои, как тополиный пух, дунешь - разлетаются. Сложно сосредоточиться.

В августе мне привезли марионетку от мастера Карло Лазиньо. Кот в сапогах. Величайшая редкость, эксклюзив. Марионеток Лазинье в частных коллекциях осталось всего несколько штук. Игорь, мой агент, нашел ее в Москве в маленькой антикварной лавочке.

Всеслав заплатил за эту куклу с лихвой, в его коллекции несметное число марионеток из дерева и марионеток из плоти, они служат ему за крохи с барского стола. Упырь сплёл громадную паутину, рассадил на ней мух и доит их. Я одна из его дойных мух. Упырь - примитивная бульварная интерпретация, он не обычный кровосос, куда более чудовищнее. И он не один. «Жрущие витальность«, без имён и лиц, разделившие ареалы и методы питания, сферы воздействия на наши мысли и эмоции.

Я не видела других, но уверена, они существуют (вселенная фрактальна) - иерархия жизнесосов, прячущаяся в разных мирах.

Но я опять отвлеклась.

Кот в сапогах принёс счастливую весть. Кроме него в лавке хранятся часы, останавливающие время. Игорь не сразу о них рассказал, не придал значения. Знал бы он - как важна его новость для меня! Его помощница, актриска, получила от старьевщицы часы в дар, уж не представляю, как ей это удалось, но на следующий день она их со скандалом вернула. Игорь сказал, актриса постарела на десяток лет буквально за ночь. Но, скорее всего, как считает Игорь, актриса врет и ждёт от него повышения комиссионных.

Но я поверила.

И если произошло мгновенное старение, то вероятно и обратное.

Старинные Часы. Я почувствовала сердцем - это знак, который я ждала многие годы.

Память вернулась далеко назад.

Сумасшедшая Аглая, бесплотный призрак былой красоты. Прислуга от неё шарахалась, крестилась и проклинала. Неувядающая, но истлевающая изнутри она боялась смотреть в зеркала, серебряные ложки, подносы, стёкла витрин, дождевые лужи, она дотянула до ста двадцати, устав от собственного безумия – говорят, не выдержала, взглянула в трюмо и почила. Это все, что о ней известно. Многие считали историю «сумасшедшей Аглаи» ложью, но только не я.

В ее сумасшествии тоже были виноваты часы.

А если Игорь говорил о тех же самых часах? Серебряные и вензель - распустившаяся роза. Точь-в-точь. Неужели они сохранились?

Актриска вернула их обратно, в лавочку. Надеюсь, они ещё там.

Если я их добуду, то, возможно, спрячусь от Всеслава. Это точно знак свыше. Недаром Игорь рассказал о часах, когда я совсем отчаялась.

Нашла телефон московских старьёвщиков. Попросила Игоря узнать все о семье Кремляковых. Второй знак свыше! Это ТЕ САМЫЕ КРЕМЛЯКОВЫ! А значит это ТЕ САМЫЕ ЧАСЫ!

Судьба вывела меня из тьмы.

Договориться о встрече с хозяйкой лавочки было легко. Останется уговорить ее. За деньгами не постою. Все отдам, все что есть, лишь бы сбежать.

А еще я скучаю по мальчику. Черт подери, я все-таки привязалась к последнему приёмышу, старалась не раскисать, но годы берут своё, стала сентиментальной.

Тело мое свежо, как и прежде, а душа истлевает.

Дориан Грей в юбке, ахахах, у Дориана был портрет, у меня деревянная старуха, страшнее которой нет ничего на свете.

Не хочу, чтобы мальчик болел, он болеет с каждым разом дольше и тяжелее, спасти его почти невозможно.

У Всеслава чутье как у волка, нет в тысячи раз сильнее волчьего, почувствует еду и приползёт. Он легко находит меня, легко найдёт и мальчика.

Я добуду часы, потом изменю имя, внешность, уеду, спасусь и спасу хоть одного.

А если нет, то выход один – старуха полетит в огонь.

«Владычица моего сердца и души»

Единственный месяц в году, который навевал на Серафиму Петровну тоску, был ноябрь. Настроение людское связано с цветом небосклона, с количеством солнечных корпускул, поглощаемых кожей, в ясный день меньше пострадавших в приемном отделении и меньше смущения в душах. Только в любом правиле есть исключения, Фима встречала людей, которые буквально расцветали и воодушевлялись при виде грозовых облаков или снегопада, но таковых были единицы.

По количеству солнечных дней именно ноябрь плетётся в хвосте всего года. Тьма и пропитанный влагой воздух навевают на Фиму тоску, в душу скребётся разочарование - «забыли за ненужностью, не повышают, не перспективная». Человеческое смятение в душе хранителя, мыслимо ли? Но чем дольше живешь среди людей, тем больше дурных привычек перенимаешь.

Быстрее бы тоскливую ноябрьскую хмарь смыл первый снег, а с ней и дурные мысли исчезли.

Только Москва ещё не побелела, пропитанные туманом, пронизывающие до костей сумерки окутывают город сразу после четырех пополудни и творят злое волшебство.

Поэтому каждый ноябрьский вечер, дабы не впасть в смущение, Серафима гостевала у соседей, то у Анны с Йошкой за доминошным столом, то за чаем у Розы с Вениамином, угощалась их «фирменной» мазуркой с финиками и грецкими орехами.

Сегодняшний вечер мало отличался от прочих, пасмурных вечеров, он мог начаться обсуждением международных новостей и закончиться пациентами Серафимы, если бы не вчерашний рассказ Розы о «молодильных» часах. Загадка, на которую намекал Аристарх, наполовину разгадана - Кремляковы оказались «долгоживущими», но очень странным образом.

Бабушка Аглая, задумав заговор, не использовала тёмную материю. Иначе бы все ее потомки страдали, а Роза и Вениамин живы, относительно здоровы и счастливы. В чем тогда фокус оздоровления и мгновенного старения? Совершенно точно, ни Роза, ни обманщица Ирина не догадывались о последствиях заговора, одна была бескорыстно жертвующая, другая - напротив корыстная обманщица. А значит дело именно в часах и в часовщике.

Кто и зачем создал чудесный механизм, останавливающий и ускоряющий время, Серафима знала. Некто Христиан Цубригген. Но что именно заставило Христиана создать механизм «исцеления» – любовь, ненависть, месть, желание пошутить над обладателями? Часовщик был давно мертв, и его намерение осталось загадкой.

Поэтому сегодня Фима спустилась в гости к Кремляковым с тайным замыслом - заполучить на время часы, вызвать с их помощью дух Христиана и допросить с пристрастием.

Аристарх в кошачьей шкуре как обычно увязался за ней.

- Как поживает наша «сказочница»? - чуть ли не с порога начала Роза.

Роза Альбертовна, словно главврач на пятиминутке потребовала краткого отчета. К несчастной Чайкиной она питала особое расположение. Причем ее отношение к Ларисе менялось, как меняется ноябрьская погода – от осуждения и непонимания до редких проблесков сочувствия и поддержки.

- Она более не общается со своим женатым обманщиком, из-за которого на тот свет собралась?

По мрачному тону Розы Альбертовны стало ясно – «проблеска» сочувствия сегодня не будет, как и не было солнечного следа в дождевых облаках.

Одетая в уютный велюровый халат, обутая в мягкие тапочки с заячьими мордочками, с чашкой ромашкового чая в руках, Роза готовилась осуждать. Наверное, именно так в домашней обстановке выглядят неподкупные прокуроры. И хотя сердце Розы Альбертовны было добрым, а богатый опыт помогал рассуждать здраво, ее часто заносило, она давала себе право судить других. Розочкой овладевали уверенность в собственной непогрешимости и горделивое самолюбование, как почти каждой старушкой на лавочке.

Фима хорошо знала свою соседку, терпеливо сносила все ее прокурорские замашки и потому ответила уклончиво.

- Чайкина исцеляется, ведет дневник, назвала его «Чистовик», объяснила просто, мол, «раньше не жила, а черновики писала». С молодым человеком рассталась «по-доброму». Во всяком случае - это прозвучало с ее слов.

Роза так и подскочила в кресле, ромашковый чай из чашки капнул на велюровый халат. Старушка засуетилась, стряхивая капли с груди.

- Вот я неуклюжая! Да она и вправду сумасшедшая! Как можно «по-доброму» с человеком, который ее использовал, из-за которого счеты сводила?

- На мой взгляд, она сделала очень правильный вывод, - спокойно ответила Серафима. - Перед нами заезженный сюжет - на чужом несчастье счастья не видать и логичный финал. Сколько его не переписывай, он всегда один. Вот почему рукописи ее не горели.

- Какие рукописи не горели?- зацепилась за слова Роза Альбертовна.

- Я иносказательно. Сколько бы наша сказочница не сочиняла красивых концовок, всегда оставалась в одиночестве. Кстати, со своей жертвенностью Лариса пытается разобраться. Откуда она в ней? А все очень просто - девушка наказывает себя за проступок в детстве. Она провинилась, отец ударил ее. Бедняга ходила в школу с синяком под глазом и врала, не выдавала отца. Она очень его любила. С того момента ее заклинило – любимый мужчина должен причинять боль. Вот она и искала себе мучителей. Конечно, поступки любовника достойны осуждения, но, подумай, Лариса тоже делала неправильные ходы – мечтала разрушить чужую семью, роль запасного игрока ее не устраивала, получив отставку, обиделась и быстренько скомкала свою жизнь. Зато сейчас все меняется к лучшему.

- С тобой спорить не буду, видеть в черном белое не умею. И разглядеть в негодном поступке спасение не смогу. Ты откуда про пьяного отца знаешь? Лариса рассказала?

- Роза, ты долгую жизнь прожила, но отрицаешь главное, мир не черно-белый, в нем много серых оттенков и бесконечная палитра преломлений. Нет абсолютного зла, как и нет рафинированного добра, они часть единого целого. Роль отца или матери в исковерканных судьбах девочек очевидна, - Серафима попыталась свернуть со скользкой тропы.

Упоминание об отце Ларисы было лишним. Болтливость снова сыграла с Серафимой недобрую шутку. Любопытная соседка в покое не оставит, пока все не выпытает.

И действительно, глазки Розы Альбертовны заискрились, но Фима ее опередила.

- Расскажи ещё о своих часах. Откуда они появились у Саввы Альбицкого, кто ему подарил? Или он сам купил? Где? У кого?

Серафима знала ответы, но она свыклась с ролью «обычного человека», а обычный человек именно так и будет допытываться о происхождении чудесных часов. Потом она попросит их посмотреть и забрать к себе на некоторое время. А уже дома, разговорит покойного Цубриггена, если его дух по-прежнему здесь.

Готовая в наступление Розочка растерялась от посыпавшихся на неё вопросов, наморщила лоб.

- Аглая стащила часы у брата Савелия, так написано в дневнике. Савелий не заметил пропажи, особо ими не дорожил. Как они к нему попали – не знаю. Одно помню, дедушка Савва часто бывал в разъездах между Петербургом и швейцарской Лозанной, служил управляющим в банке. Возможно, он приобрёл часы в одной из мануфактур или принял их в дар от коллег. Он был заядлый гольфист и любил ходить под парусом, участвовал в регатах. Победителям обычно дарили памятные хронографы.

- Могу я их ещё раз посмотреть вблизи? Подержать в руках?

- Конечно. Сейчас принесу.

Роза поставила чашку с чаем на столик и, бесшумно ступая в мягких заячьих тапочках, прошла в гостиную.

Аристарх, лежа на коленях Фимы, стоило Розе исчезнуть с кухни, замурлыкал:

- Фокус-покус нам покажешь? С покойником поговоришь? Ммм, люблю я эти экзерсизы.

- Тихо, - Серафима зажала кошачью мордочку, - молчи, куриная голова. Как я с покойным поговорю при человеке? Соображай!

Домовой обиделся на «куриную голову», зашипел аспидом, но остался сидеть на коленях.

Роза Альбертовна вернулась с часами, положила их на ладонь Серафиме. Та ощутила приятный металлический холодок, легкость и изящность конструкции: часы легко умещались в женской руке.

Подцепила ногтем и откинула крышечку.

- Раньше при открывании часов звучал Бетховен. А как та сумасшедшая ударила их оземь, музыки больше нет. Да и чудес тоже, наверное, - сказала Роза.

- Не в музыке дело, а в механизме. Механизм в часиках занятный, полагаю, – ответила Серафима, разглядывая на циферблате еле заметные латинские буквы, скорее всего клеймо мастера «H.С.Z.».

На первый взгляд, в хронометре не было ничего особенного, перламутровый циферблат с позолоченными стрелками, на котором все еще оставались темные следы от крови, современный часовщик не решился его полировать.

В нижней части циферблата над римской цифрой «шесть» красовался миниатюрный лунный календарь, хронографа не было. На цепочке на крошечном карабине болтался ключик в виде птички. Голубь или чайка – не понятно. Гравировка на задней стенке была занятной – несколько перекрещенных восьмерок напоминали распустившийся бутон розы, рисунок без сомнения имел сакральный смысл. Восьмерка – символ бесконечности, в гравировке знаков бесконечности было ровно восемь. 88888888. Восемь бесконечностей, восемь таинств, восемь попыток остановить время и исцелиться? Первая владелица часов - некая дама сердца, потом, видимо, Аглая, далее Роза, обманщица Ирина, четверо, остается ещё четыре раза перевести назад стрелки. Только в одном случае часы сохраняют молодость, в другом забирают. Почему? Корыстное или бескорыстное желание тому виной? Бабушка Аглая не старела очень долго, и вряд ли ее чудо было бескорыстным. Тайна остается тайной, и постичь ее Серафима пока не могла.

- Часы не от друзей по команде, это точно, - сказала она, - для спортсменов мануфактура выпускала партии в честь определенной регаты или состязания по гольфу, они имели памятную гравировку, такие часы были полезны в обиходе, имели, по меньшей мере, секундомер, репетир и другие нужные мелочи, а здесь, что мы видим? Изящная перламутровая безделица с фазами луны, со странной гравировкой на задней крышке и недвусмысленной надписью на внутренней. Мой вердикт – эти часы были изготовлены в единичном экземпляре и подарены красавице, а вместе с ними отданы душа и сердце мастера. О чем недвусмысленно говорит надпись: «Die Majestat meines Herzens und meiner Seele», то есть - «Владычица моего сердца и души». А уже потом неведомыми путями часы достались твоему дедушке Савелию. Думаю, он купил их у прежних, перебивавшихся с хлеба на воду владельцев, за небольшие деньги, поэтому не дорожил и потери не заметил.

Роза Альбертовна задумчиво кивнула.

- Дед Савва помнится, перерыл весь наш петербургский дом в поисках изумрудной запонки. Горничная поднимала ковры, двигала шифоньеры, маменька допрашивала маленькую меня – могла ли я утащить драгоценность для своих кукол, слава Богу, нашли безделицу, запонка закатилась за книжный шкаф в гостиной. Если бы эти часы были дороги Савелию, он бы их точно из-под земли достал.

- Вот и я о чем. У меня будет не совсем обычная просьба, Роза. Отдай мне их на время. Хочу исследовать цветочный вензель, полазить по каталогам. Возможно, наткнусь на клеймо мастера. Завтра обещаю вернуть часы в целости и сохранности, – пообещала Серафима.

- Только не вздумай молодиться, мало ли что опять пойдет не так, превратишься в юную гимназистку, жениха начнешь искать, меня бросишь, - пошутила Роза, - конечно, бери. Можешь и на пару дней задержать, исследуй со всей тщательностью. Я хочу разгадать их тайну.

Серафима рассмеялась. Уж что-что, а возраст не был для нее камнем преткновения.

- Клянусь, ковырять палец и произносить бабушкино стихотворение я не буду. Тем более фаза луны не та. Погоди-ка!

Вот и заноза, которая беспокоила Фиму после рассказа Розы. Не та фаза! Ну конечно!

- Вспомни, какая фаза Луны была, когда ты отдала часы Ирине?

Роза Альбертовна задумалась.

- Да откуда я сейчас… Черт подери!

Старушка хлопнула себя по лбу.

- Вот я ворона. Забыла сказать ей и про зеркала и про лунные фазы.

- И, тем не менее, женщина провела ритуал. В самом начале твоего рассказа Вениамин упоминает про новолуние, это я хорошо запомнила. Ирина не ждала полной Луны и прочла заговор в тот же вечер.

- Неужели все из-за этого? Полнолуние - сохраняешь молодость, новолуние - наоборот. И зеркала вообще не причем. Как думаешь? - с мольбой в голосе спросила Роза.

Серафима лишь пожала плечами, если бы она сама еще что-то понимала. Одна надежда на мастера Цубриггена.

Допрос с пристрастием

Ночь захватила размокший от дождя московский город, протекла смоляными ручьями по его улочкам и переулкам. «Ссспа-а-ть!» Маленькие дома испугались ее змеиного шипения, погасили огни. Спальные кварталы на окраине стихли, умолкли жилые островки в центре. Лишь по крупным улицам - рекам по-прежнему тек свет, разливался ручейками в ближайшие переулки, но там угасал, впитывался в ночь.

Арбат спать не собирался. Гулящему бродяге все равно. Арбат смеялся, колобродил, пел и пил. Он дразнил ночь-захватчицу неоновыми всполохами, приглашал на теплые веранды – послушать скрипку.

Тьма отступила, обогнула веселую улицу и растеклась между залатанных крыш Приарбатья. Обняла домик между Сивцевым Вражком и Плотниковым переулком черными рукавами, но не осмелилась приблизиться к тускло освященному мансардному окну, замерла у горшков с засохшей геранью и исподтишка заглянула внутрь.

Аристарх притащил со своего чердака театральный реквизит - выцветший длинный плащ с капюшоном, облачился в него и занял соседнее с Серафимой кресло.

Та наблюдала за маскарадом с ехидной улыбкой.

- Откуда вещички?

- От бывшего постояльца, актера, пропил все, кроме плаща отца Гамлета. Главная его роль. Что смеешься? Именно так принято вызывать духа, - объяснил домовой свое преображение

- Иначе не придёт?

Домовой мотнул головой. Нет.

Оставшись в халате, Серафима распахнула мансардное окно настежь, чтобы скрипичная музыка из ресторана стала лучше слышна.

- А скрипач не спугнет покойника? А то хочешь, я ему струны оборву, - незлобиво проворчал капюшон.

- Сиди уже! Все в порядке. Рыдание скрипки лучший проводник в юдоль страданий.

Старушка устроилась в своём любимом кресле, положила часы на маленький столик перед собой, опустила третье веко.

Из-под капюшона послышалось кошачье шипение.

- Тише, аспид.

- Я тоже настраиваюсь, - домовой вывозился немного в кресле, пошипел и затих.

Серафима глубоко вдохнула пропитанный дождём воздух и остановила дыхание. Ее примеру последовал Аристарх.

Вездесущий, переливающийся радужными всполохами эфир наполнил комнату от пола до потолка, впитался в кожу, пробежался по венам, артериям, крошечным капиллярам, сознание Серафимы и Аристарха растворилось в бескрайнем сверкающем море живой вселенной.

Старушка взяла часы в руки.

- Христиан Цубригген, часть тебя остается в твердом мире, явись для беседы.

Слова внесли колебания в эфирное море, волны разбежались во все стороны, интерферировались, мгновенно достигли самых дальних краев иного мира и вернулись ни с чем.

- Терпение! – сказала Фима заелозившему в кресле Аристарху, - с первого раза они не приходят, одни боятся, другие капризничают, цену набивают, всякое.

В мансардном окошке набухала пузырем тьма, она тоже ждала гостя, который запаздывал.

- Я его сейчас прикормлю, - сказала Серафима и вмиг заострившимся ноготком порезала безымянный палец и выдавила несколько капель крови на распустившуюся на циферблате розу.

Гравировка шевельнула лепестками, впитала кровь, часы слегка завибрировали в руке Серафимы, ожили.

- Ого, - прошептал изумлённый Аристарх, - они не прочь покушать.…

Но тут же осекся, испугался горящего взгляда Серафимы. Не мешай!

- Христиан Цубригген! Я приказываю тебе, явись!

В самом темном углу гостиной, куда и в солнечную погоду не проникал луч света, где обычно толпились потерянные души, эфир окрасился болотной зеленью, и в воздухе повис невыносимый смрад разлагающейся в трясине плоти. Аристарх нечаянно вдохнул и тут же натянул капюшон до подбородка, зажал нос.

- Не вдыхай, Фимушка, сдохнешь!

Из темного сгустка отпочковалась рука и нога, показалась голова в шляпе - котелке, невысокий человек схватил себя за грудки и вытянул из эфирного субстрата, словно гуттаперчевую игрушку из бочки со смолой. Облако тут же растаяло, а с ним рассеялись и болотные миазмы.

– Мое полное имя Ганс-Христиан Цубригген! Чего изволите починить, господа, часы, барометр, музыкальную шкатулку, камеру - обскура или граммофон?

Человечек в серо-зеленом военном мундире, в галифе, заправленных в высокие кавалерийские сапоги, скинул с головы дурацкий котелок, вытянулся в струнку и приветственно щелкнул каблуками. Был он приятен лицом, глаза имел голубые, пронзительные, уши маленькие, нос аккуратный, курносый. Конопушки на щеках, вздернутый кончик носа, золотистый кудрявый чуб и изящное телосложение делали его похожим на Розу, но их родственная связь была сомнительна.

- Это на первый взгляд наш Христиан выглядит весельчаком и балагуром, - сказала Серафима, обращаясь к Аристарху, - но внешность его обманчива. Герр Цубригген воспитывался в протестантской семье, придерживался строгих правил, а последние годы жизни жил аскетом. Он снискал славу одного из лучших часовых мастеров кантона, имел собственную лавку на окраине городка Сент Имье, круг постоянных клиентов и заказчиков, и если бы не встреча с тайными агентами французской жандармерии, Ганс-Христиан прожил бы долгую, но несчастливую жизнь. Будучи справедливым и человеколюбивым от природы, он примкнул к анархистам, с той поры в нем боролись две страсти – роковая любовь и желание спасти человечество. Поэтому на его правой руке потрепанная перевязь с буквой «А» на фоне круга.

- То ли сказочник, то ли анархист, - буркнул Аристарх, - то ли военный, то ли штатский? Ты кто такой будешь, любезный Ганс-Христиан?

- Риттмейстер швейцарской гвардии в запасе, служил наемником в Римской республике, в мирное время мастерил сложные механизмы, состоял в гильдии часовщиков Юра, был лучшим мастером Часовой долины, а котелок этот достался от фараона, что выследил меня в 1877 году, избил до полусмерти и бросил подыхать в болоте недалеко от местечка Сен Блез. За отсутствием форменной фуражки ношу на голове это недоразумение. А за что спросите, убили меня? Потому что мы, юрские часовщики на годовщину дня Парижской коммуны с красным знаменем по городу шли. Потому что анархия - мать порядка! Потому что не будет насилия человека человеком!

- Митинговать не надо, мил человек, мы тебя за другим позвали, - оборвала его идейный порыв Серафима. – Возьми стул и располагайся. Ответишь честно на пару вопросов, получишь помощь, про болото свое забудешь. Надоело, поди, жаб да тритонов кормить?

- Истинный крест, матушка, невмоготу уже, - ответил часовщик, присаживаясь напротив, - спрашивайте, как на духу ответствую.

- Что не так с твоими часами, Ганс-Христиан?

Замерзшая Роза. Рассказ Ганса-Христиана

«Она была похожа на бутон пробуждающейся розы, сорта Комтесс де Прованс, кремово-розовый, с нежными коралловыми прожилками, идущими от сердца к кончикам лепестков. Она стояла у лавочки с деревянными часами, что привозят к нам ремесленники из Шварцвальда (знаете, такие грубые поделки из мореного дуба с кукушками и гирьками в виде еловых шишек) и дула на озябшие пальчики. Конец ноября 1849 года выдался студеным и по-зимнему снежным. Нойшотельское озеро замерзло впервые за несколько лет. И хотя незнакомка одета была по погоде, в шерстяное, украшенное мехом куницы пальто, на голове капор, а на ножках теплые войлочные сапожки, она все равно дрожала от холода, потому что забыла дома рукавички.

Я осмелился спросить ее имя.

- Роза Мария Морель, - пролепетало небесное создание.

Сердце мое дрогнуло.

- Не дочь ли вы месье Флориана Мореля?

Этот достойный господин был моим заказчиком, партнёром и благодетелем.

- Все так, месье Флориан мой отец, - ответила она и попросила представиться.

Я, подавив сердечное волнение, назвал свое имя и осмелился предложить ей рукавицы из собачьей шерсти, вязанные моей покойной матушкой. Бедняжка приняла их с благодарностью.

В тот день она искала часы в подарок кузине. Скоро Адвент и народу на рыночной площади будет не протолкнуться, поэтому она пришла заранее.

Я влюбился в Розу Марию с первого взгляда, лет мне было уже более тридцати, но я вел себя как неразумный и недальновидный мальчишка.

Дом Флориана Мореля стоял в самом центре Нойшотеля, недалеко от замка короля Рудольфа и коллегиальной церкви, имел три этажа и был удивительного желтого цвета, похожего на ломоть зрелого сливочного масла. Таких «масляных» домов было несколько в городе, их возводили из местного, удобного в обработке известняка для зажиточных буржуа – купцов, банкиров, домовладельцев.

Жил я тогда на окраине деревушки Сент Имье, в двух часах езды от города, имел небольшую семейную мастерскую и грандиозные планы на будущее. Родители мои умерли один за другим, пока я служил наемником в Италии. Отец, тоже часовых дел мастер, оставил в наследство своих клиентов и хорошую репутацию. Доход мастерская приносила небольшой, но спрос на часы и барометры был постоянный.

Встреча с Розой перевернула мою жизнь, в душе запылал огонь, руки спешили творить чудеса. Я решил придумать замысловатый механизм, часы или автоматон, который никто и никогда не повторит, подарить его своей возлюбленной и просить руки и сердца. Я был уверен, ее отец, владелец крупной фактории, мой постоянный заказчик, будет рад союзу дочери с одним из лучших мастеров Часовой долины. Флориан Морель не только опытный «коммерциаль» и член часовой гильдии, но и меценат, человек с христианским сердцем, он не раз жертвовал на нужды нашей протестантской церкви и сиротского дома.

Поэтому работал я денно и нощно и постепенно скопил приличную сумму, ее хватило бы и на свадьбу и на безбедную жизнь, тем более что круг моих клиентов постоянно рос, слухи об удивительном часовом мастере из Сент Имье быстро распространялись, месье Морель тому всемерно содействовал.

Создать для Розы «те самые» часы я решился не сразу, первое время задаривал ее занятными безделицами. Перед Святым воскресеньем собрал музыкальную шкатулку с танцующими балеринами и играющим на скрипке фавном. Все детали той шкатулки я вылил из чистого серебра, украсил перламутром, механизм заводился крошечным ключом и был уникальным, танцовщицы выводили гранд батман и арабеск, а репертуар фавна радовал слух венгерским чардашем. Во время чардаша балерины так уморительно дергали ножками, что Роза хохотала до слез.

На день рождения я подарил ей говорящую куклу. Кукла размером с годовалого ребенка была точной копией Розы Марии (что приятно удивило ее), двигалась плавно и изящно. Внутри корпуса крутился звуковой цилиндр, поэтому кукла умела плакать, отвечала целыми фразами и пела романс, особые шарниры позволяли игрушке ходить и кланяться. Во время путешествия по Италии я зарисовывал механизмы заводных автоматонов и с лёгкостью их повторил.

Будучи в городе я всегда останавливался в гостевом доме «Дю Марш», недалеко от рыночной площади, где впервые увидел свою озябшую Розу, от отеля до места наших тайных свиданий – у фонтана Грифон, было рукой подать. Я жаждал случая поговорить с месье Морелем, попросить руки его дочери, но Роза только отшучивалась, умоляла повременить.

Не буду злоупотреблять вашим терпением, господа. Вы, наверное, догадались, что Роза забавлялась моими чувствами, хвалилась подарками и не помышляла о замужестве с простым часовщиком. Она состояла в тайной переписке с банкиром, с которым познакомилась на водах. Банкир был не молод, страдал подагрой, имел роскошный дом неподалеку от Ивердона, не менее богатое поместье на берегу Лемана и завидные банковские вклады.

Стоило мне заикнуться о женитьбе, как честный месье Морель поведал об эпистолярном романе своей дочери и месье Анри Броссара. Я был потрясен, унижен и уничтожен. Надежды на счастье рухнули.

Именно тогда я решил доказать обманщице своё превосходство - создать «живые часы», такие часы могли бы награждать невинных людей и карать грешных, а самое главное, не время управляло бы ими, а сами часы управляли бы временем, останавливали его для благого деяния и ускоряли для непристойного.

Я по-прежнему любил свою Розу и желал ей счастья. Если она отдала свое сердце пожилому и увечному банкиру, то наверняка готова поделиться с ним своей молодостью и силой. Часовому механизму потребуется определенная фаза, полнолуние, человеческая кровь для фиксации намерения (достаточно одной капли), искреннее желание, чтобы начать трансформацию, перевод стрелок на нужное число лет, и абсолютная вера в чудо.

Только одно дело задумать управляющий временем механизм, другое дело его создать.

Спасти болящего с помощью механической магии – дело гуманное, но не богоугодное, ибо никто кроме Господа и святых апостолов не способен исцелять неизлечимые недуги. А значит, мне придётся искать помощи на тёмной стороне.

Стоя на пороге безумия, я не задумывался о душе, да и зачем мне душа, если Роза никогда не станет моей?

Стоило появиться такой мысли - зачем мне душа? как помощник нашёл меня сам.

В дверь мастерской простучал полуслепой сгорбленный старик, он притащил напольные часы из эбенового, черного как смоль дерева, огромные, похожие на гроб (я еще подумал, откуда в его тщедушном теле столько сил).

Получив их назад с новым ходом, он щедро заплатил и присел за моим рабочим столом.

Он не проронил ни слова, лишь слёзы лились из его выжженных бельм и слюни из щербатого рта, склизкие ручьи стекали по щетине на морщинистую шею, падали на пол и шипели, испаряясь. Отвратительное богопротивное зрелище.

Я хотел прогнать его к черту, но понял - слюнявый старик и есть сам Черт.

И пока я собирал простейший механизм, ничего занятного в новых часах кроме лунного календаря и гравировки – восьми символов бесконечности не было, старик сидел по мою правую руку, молчал, лил слеза и глотал слюни.

Вы уже знаете, кому я заложил свою душу, кто находился рядом и поддерживал огонь в плавильной печи, кто подавал инструмент и вытирал с моего лба пот. Старик заговорил лишь, когда часы были готовы, он пообещал, если они сделают хоть одного человека счастливым, он вернет мою душу, если же меня проклянет хоть один владелец, то гнить моей душе в болотной трясине.

Таково было условие, которое я принял, лишь бы осчастливить Комтесс де Прованс.

Помню как сейчас тот злополучный понедельник, была середина мая 1851, город готовился к Троице, Духову дню. Мы встретились последний раз у Грифона, Роза расплакалась, надеюсь, она хоть немного сожалела о нашем расставании, и ей будет не хватать моих чудесных подарков.

Смеркалось, с озера дул студёный ветер, она опять мерзла, дрожала. А я еще подумал – встретил ее замерзающей и прощаюсь, так и не согрев. Она с любопытством разглядывала серебряные часы, улыбнулась памятной гравировке «Die Majestat meines Herzens und meiner Seele» (да, она навеки останется владычицей моей души и сердца), растрогалась и снизошла поцеловать меня, но я ничего не почувствовал кроме сердечной боли. Обещала следовать правилам и молить Бога о выздоровлении своего жениха.

Больше я Розу не видел и не пытался найти. Месье Морель рассказал, что дочь тем же летом вышла замуж за банкира и переехала в его поместье.

Чтобы загасить сердечную боль я примкнул к анархистам, семейная жизнь меня более не прельщала, женщин я возненавидел. Создал много автоматических шедевров, заработал еще больше денег, но все мои часы, шкатулки, куклы подчинялись законам механики. Дьявол и его слуги более не посещали меня и не одаряли темным волшебством.

Спустя двадцать шесть лет я участвовал в анархическом походе в кантональную столицу, был выслежен жандармами и избит. Много ли надо шестидесятилетнему старику, чтобы скончаться от побоев?

Лишь после смерти мне открылась полная картина случившегося.

Прованская Роза забыла о моем подарке и не стала счастливой женой, через пару лет она овдовела, родственники мужа оставили ее с жалким куском наследства, через десять лет обманщица наткнулась на часы и вспомнила мои слова, вот только не все. Она расковыряла палец, перевела стрелки ровно на десять лет назад, мечтая помолодеть и найти достойного жениха, и превратилась в морщинистую ведьму.

Проклиная меня на чем свет стоит, она выбежала из дома.

Конец ноября 1879 года выдался студеным и по-зимнему снежным. Нойшотельское озеро замерзло впервые за несколько лет. Сильный порыв ветра подхватил бегущую вдоль берега Розу и бросил на лед. В ненастье люди не гуляли у воды и не видели замерзающую женщину. Лишь на следующий день, когда распогодилось, ее нашли дети, испугались и побежали в полицию. Только никто из горожан не признал Комтесс де Прованс в оледеневшей старухе.

Дочь Флориана Мореля посчитали бесследно пропавшей»

Ганс-Христиан закончил рассказ.

Сидящий в кресле старичок молчал, посверкивал кошачьими глазами из-под надвинутого капюшона. Седая женщина с молодым лицом и пронзительно ясными глазами смотрела на Ганса Христиана с искренним сочувствием. Она не проронила ни слова, пока тот говорил, лишь один раз удивленно вздернула бровь, в тот самый момент, когда Ганс Христиан рассказывал об уговоре с Чертом.

Кто они, эти люди? Зачем призвали его? Да и люди они вообще?

- Мы не люди, Ганс-Христиан. Вот он - домовой дух по имени Аристарх, от него особого участия не жди, меня зовут Серафима, я хранитель городской лечебницы, спасаю души от смертного греха. И могу похлопотать за твою.

Серафима по-прежнему держала часы в ладонях, словно еще не все их тайны разгадала.

Видя вопрошающий взгляд часовщика, пояснила.

- Тот слюнявый черт тебя надул, без малого сто лет как твоя душа свободна и не должна гнить в болоте. Часы сделали счастливым не одного, а двоих людей. Женщина по имени Роза, признай иронию, спасла от смерти своего больного мужа. Часы подарили им обоим долгую жизнь. Только я до сих пор не понимаю, как работает механизм. Влияют ли на старение людей зеркала? Посмотрелась ли твоя возлюбленная в зеркало, перед тем как стать старухой?

- Создавая часы, я размышлял лишь о добре и зле. Все гениальное просто. Если человек бескорыстно делится своим временем, готов сделать шаг в вечность, состариться или даже умереть ради любимого, красота и жизнь с ним остается, а любимый исцеляется. Если же человек жаждет повернуть свое время вспять, то жестоко обманывается, часы съедают годы его жизни. Зеркала не играют никакой роли в трансформации.

- А лунная фаза? Обязательно ли поворачивать стрелки при полной Луне?

- Желательно. Полнолуние очищает от страха, плохих воспоминаний, от всего, что тяготит. Идеальная декорация для добрых метаморфоз. При черной Луне результат непредсказуем. Забыл добавить - лишь восемь раз можно повернуть стрелки назад, потом часы становятся обыкновенными, – ответил часовщик.

- Это я догадалась по виньетке, восемь бесконечностей вместо цветочных лепестков. Только один раз твои часы точно не сработали, что-то пошло не так. Некая Аглая Альбицкая, будучи юной девой, придумала свой заговор, интуиция подсказала ей часть ритуала - капнуть кровь и повернуть стрелки в полнолуние, но она добавила страшный зарок, если просишь молодости себе, судьбу обманешь, но больше никогда не увидишь своего отражения, молодость твоя сохраняется благодаря глубокой вере в чудо. Аглая прожила почти сто двадцать лет, тому есть свидетели, она лишь истлевала душой, но оставалась молодой. Она пряталась от всех отражающих поверхностей. Как ты объяснишь этот казус, Ганс Христиан?

- А вы уверены, что мои часы тому причиной? А если кто-то обманул вашу Аглаю? – ответил вопросом на вопрос часовщик. - Зеркала всегда настораживали меня, лживые стёкла, сколько душ смутили, скольких свели с ума. Итальянский монах - францисканец заключил договор с дьяволом, и тот открыл ему тайну выдувания блестящего шара, но более всего нагрешили венецианцы, создавшие первые плоские зеркала. Люди уверены, что видят себя, а если через амальгамное стекло на них смотрит нечто похожее, но не человек? И это нечто обычно играет по человеческим правилам, гримасничает, повторяет движения, смеётся, плачет, а иногда перестаёт играть. Одно я знаю точно - зеркала и мои часы никак не связаны.

- А иногда это нечто перестаёт играть..., - повторила его слова Серафима, - действительно, я тоже заигралась в человека и видела лишь часть картинки, но не картину в целом. Бабушка Аглая не успела рассказать внучке всю правду, не захотела или забыла, вот Роза и дополнила мозаику зеркальным осколком. Аглая Альбицкая умерла не от взгляда в зеркало, ее убило нечто другое. Только вот что?

Чистовик. Побочка

Описываю вчерашние события. Есть над чем поразмышлять.

Вчера рыбку выпустили из банки в привычную среду обитания. За мной на выписку приехала сестра, побоялась оставлять одну, всё-таки была амнезия, могу дорогу домой забыть, хотя идти пешком пять минут. Так она пошутила. Сестренка любимая, Машенька, ты мой спаситель! Если бы ты не приехала в то утро, меня бы уже не было в живых. Гоню страшные воспоминания, иначе меня снова засосет безвременье, беспамятство, и вернется Человек с собакой по имени Вадим.

На работу, в библиотеку, мне выходить только через две недели. Коллега улетит в отпуск, удачно совпало, я посижу в тишине, без лишних расспросов, охов и ахов. Никита Калоевич подписал больничный и рекомендовал позвонить его другу – доктору Ларионову, «крутому» психиатру, сказал – проследит, найдет меня и накажет, если не пошла на терапию. Нет у меня денег на его друга – «крутого» психиатра. Придумаю что-нибудь, скажу, много работы, не отпустили.

Хотя показаться врачу не мешает. Галлюцинации повторяются. Я уже писала про медсестру с резиновыми губами, так она опять приходила, только не в смену Серафимы Петровны. Прислонилась к косяку двери, как и в прошлый раз и следила за перевязкой в палате девочек. Я хотела подойти ближе, присоску вместо рта рассмотреть, наверняка показалось прошлый раз, но не тут-то было, живот скрутило – не разогнуться. Я потом вернулась к палате девочек, только никого в предбаннике не было, медсестра исчезла.

Что-то со мной не так, чувствую. Физически здорова, руки ноги на месте, а вот зрение изменилось. Я вижу вещи, объяснить которые здравыми словами не получается.

Например, легкое, перламутровое сияние вокруг нянечки Серафимы. Ее кожа словно светится изнутри. Такой оптический эффект был в старых фильмах. Лица Элизабет Тейлор, Ланы Тернер и других голливудских див сияли в кадре, гримеры наносили на кожу светоотражающую пудру. Вряд ли пожилая нянечка пользуется хайлайтером, чтобы сиять на работе. Серафима и так вся белоснежная, халат, кружевные манжеты, оборки на юбке, а тут еще лицо и запястья переливаются, утром не так заметно, как вечером. Вечером она словно ночник светится, уютно и тепло. Неужели кроме меня это никто не замечает?

Стала присматриваться к другим людям, у доктора Романова, например, радужный ареол вокруг рук, а в области сердца заметны волны пульсирующего тепла, как если бы в холодной воде расходился кипяток. Я читала про ауру, но то, что я вижу, совсем другое, оно в динамике, живое, то есть, то его нет, надо под определенным углом смотреть, у немногих людей движется из сердца вовне, а у большинства всасывается внутрь.

И это не все странности. Когла к Оле Петровой приходила мать, сидела у кровати, от маминого сердца к дочери протягивалась еле заметная полупрозрачная нить, ниточка скользила по телу ребёнка, от сердца к затылку, к шее, спускалась на живот, бесполезно, кокон не раскрывался, мама плакала. Я замечала этот феномен несколько раз, думала, схожу с ума. Потому что никто, ни соседка по палате, ни процедурные медсестры ничего не видели, ходили мимо, как ни в чем не бывало.

Не выдержала, рассказала Серафиме Петровне, доктору Романову побоялась, иначе психиатрическую карету вызовет.

- Это побочная реакция организма на стресс, ты пережила клиническую смерть. С людьми еще не такие чудеса случаются. Если в ближайшее время видения не пройдут, приходи ко мне домой, попробую помочь, – сказала нянечка и написала адрес.

Плотников переулок дом 20, это недалеко от Смоленской площади.

- Да и вообще заходи в гости, моя соседка, Роза Альбертовна, чудесный человек с богатой историей, она будет рада с тобой познакомиться, - сказала Серафима и подмигнула.

Я пообещала зайти, интуиция мне подсказывает, что побочка в «ближайшее время» не пройдёт. Интересно, как Серафима мне поможет? Заговорит? Она точно колдунья, только добрая.

Вадим больше не звонил, надеюсь, он исчез навсегда, как и мои кошмары.

А вот доктор Романов меня удивил. Протянул выписку и спросил, не могу ли я встретиться с ним, но «не как пациент с врачом».

Я растерялась. А как кто?

Сказал, «поболтаем, кофе с пирожным попьём, вы наверняка сластена, Лариса. Я знаю одно замечательную кафешку на Тверском бульваре, там двадцать сортов кофе со всего мира, а пироженки такие вкусные, что можно язык проглотить. Я вам завтра позвоню, не против?»

Отказывать симпатичным мужчинам сложно, тем более мужчинам с меняющими оттенки глазами и с полыхающим сердцем. Опять мои видения, да. Романов стоял левым боком к окну, и я могу поклясться, когда он говорил « завтра позвоню» радужка на его левом глазу вспыхнула и приобрела оттенок сочной травы, а правый глаз оставался темно-карим, почти чёрным.

-Хорошо, звоните, - смущенно ответила я и поспешила за сестрой к выходу.

- Кто этот красавчик? Он твой лечащий врач? Он женат? – посыпались Машкины вопросы, стоила нам отойти на безопасное расстояние. Никита Романов умел производить впечатление.

Моя младшая сестра похожа на меня только ростом, а в остальном пошла в папину родню, рыжая, краснощекая, пышногрудая красотка. На мне природа сэкономила не только в росте, но и в цвете волос и размере груди.

Сестра до сих пор не помирилась со своим парнем. Работает она аудитором в крупной юридической компании, где служебные романы под строжайшим запретом, вплоть до увольнения, свободного времени остается мало, вот она и ищет себе нового френда везде, где возможно.

-Да, это был мой врач. Женат или нет, не знаю. Он немного слащавый, не находишь? - ответила я вопросом на вопрос.

-Есть немного, но он реально бомбический. Почему я его раньше не видела? Познакомилась бы, тем более я сейчас девушка свободная.

- Не знаю, возможно, ты навещала меня не в его время.

- Ой, совсем забыла! - Маша замедлила шаг, - когда я сегодня вещи твои брала, Феликс Павлович из квартиры вылез, он тебе большущий привет передавал, очень беспокоится. Предлагал до больницы проводить, но я отказалась.

Палыч в своём репертуаре, палочка- выручалочка. О нем напишу отдельно, занятный экземпляр.

- Кстати, - добавила сестра, - в то утро, когда я почуяла неладное и поехала к тебе, встретила Феликса на лестничной площадке. Он стоял у твоей двери и смотрел в глазок. Странно немного. Сказал, что почуял беду, звонил, стучал, но ты не открывала. (Конечно, не открывала, я пребывала в безумном состоянии и не слышала ни звонков, ни стука). Феликс Павлович хотел звонить в полицию, но что он им скажет? Мол, ему показалось, в соседней квартире произошла беда? Тут пришла я, открыла дверь, и чуть не потеряла сознание от ужаса. Слава Богу, Палыч вызвал скорую и все норовил с тобой в больницу поехать, только его не пустили. Он тайно влюблён в тебя, Лариса, - подвела неожиданный итог сестра.

- Здрасьте, этого ещё не хватало! Он любит только свои грибы.

Но Машка не поняла, а я не стала объяснять.

Феликс просто неравнодушный человек, мне повезло с соседом. Он уже жил в девятиэтажной сталинке по первому Боткинскому проезду, когда я переехала в бабушкину квартиру. И мы сразу сдружились.

Интеллигент среднего роста и неопределенного возраста, наверное, ему немного за пятьдесят (мне неудобно спрашивать, сколько ему лет), седины не видно, возможно, он ее закрашивает, походка легкая, пружинистая, тем не менее, Феликс пижонит и часто гуляет с тростью. Одет всегда опрятно, на работу надевает тройку и галстук-бабочку, носит круглые очки, бородку клинышком, оттого напоминает Антона Павловича Чехова. Показательно консервативен. Стрижется исключительно в барбершопе у одного и того же мастера, одевается в ателье у одного того же закройщика. Работает учителем естествознания с какой-то элитной гимназии в центре Москвы, адрес называл, я не запомнила, зарабатывает хорошо, имеет накопления, много путешествует (и это не пляж и не море, а весь земной шар), часто привозит мне диковинки, увлекательно рассказывает о поездках. Женщин домой не водит.

Кстати да! Я никогда не видела соседа в компании женщин, да и мужчин (что сейчас уже не новость). Он на редкость интересный собеседник, но домосед. Правда, ведет «тревел блог» в Живом Журнале, пишет научные статьи. А еще, если не ошибаюсь, активно участвует в благотворительных фондах. Но опять-таки – все дистанционно. Вскользь упоминал об оставшемся от дяди домике в «оккупированной» Тюрингии, но он туда не ездит, говорит – на родине теплее, да и «язык врага» плохо понимает.

А еще Феликс очень внимательный и надежный человек. Помог мне с переселением, дырки, где надо просверлил, с проводкой разобрался, даже прокладку в кране поменял, не мужчина, а золото, странно, что одинокий.

А еще есть в нем одна веселая особенность – он всегда пахнет грибами. Невероятно аппетитный аромат, вдохнешь, и слюнки текут. У Феликса Павловича дома грибница и не одна. Он серьезно увлечён микологией. Мало того, влюблен в предмет исследования.

- Ларочка, они совершенны, ни одно существо не сравнится с ними! У них коллективный разум, люди же потребляют их лишь гастрономически, порой фармацевтически, но грибы – способны на коммуникацию, их споры выдерживают радиацию, электромагнитное излучение, жару и вечную мерзлоту, грибы, по сути, бессмертны и мудрее многих хомосапиенс, в особенности маргинального характера. Воистину, злая ирония, когда отброс общества поедает жареные грибы с картошкой, а не они его! Первые грибы на Земле пришли из космоса!

Себя к отбросам Феликс не причислял, потреблял «пришельцев» регулярно. Солил, жарил, запекал, сушил.

В общем, стоит Феликсу оседлать любимую тему, остановить его невозможно. Но как ни крути, все его рассказы о разумности и совершенстве грибов сводятся к рецептам их приготовления. И откусывая пирожок, я порой вглядываюсь в начинку – не следит ли за мной оттуда инопланетный глаз.

Как у людей на подоконниках и балконе растут цветы, так у Палыча в каждой комнате грибные шляпки. Из ящиков на кухонном окне выглядывают стайки шампиньонов, рядом с ними на пеньках кучерявятся лисички, из полиэтиленовых пакетов торчат вешенки, в гостиной на березовых чурках водят хороводы опята, а на полностью заставленном стеллажами балконе царствуют элитные сорта. Там Феликсу удается выращивать подберезовики и белые. Не много, но на зиму хватает.

А какие блюда готовит Феликс Павлович!

Попав к нему на кухню, не уйдешь, не угостившись гастрономическим шедевром, вплоть до десерта, уж как сосед ухитряется и в сладкие пироги грибной дух спрятать, ума не приложу.

В прошлом году Феликс летал в Японию за чудодейственными омолаживающими грибами, это бред, он сам потом признался – «японцы» повышают иммунитет, лечат, но не более. Тогда свою московскую грибницу он оставил на меня, плюс подробную инструкцию, как рыхлить и чем подкармливать.

Так вот наедине с его многочисленными «питомцами» оказалось очень неуютно.

Я перешагнула порог и оторопела. Словно в квартире присутствовало неприветливое нечто, тот самый коллективный разум, мне никто не был рад, ни элита на балконе, ни солдаты на кухонном подоконнике. Грибы ждали своего хозяина, а чужаков не приветствовали.

- Мы с вами одной крови, - произнесла я волшебную фразу.

Слова эти остались с детства и применялись по назначению. В зоопарке я, маленькая, подошла к клетке с волками, прошептала «слова» первый раз и принялась наблюдать. Помню, как два волка, стоящие поодаль от людей, вдруг направились в мою сторону с улыбками на клыкастых мордах. Если бы я тогда не испугалась и не спряталась за папу, то мы точно «породнились». Ясное дело, улыбки на волчьих физиономиях мне привиделись, но именно тогда, ребенком, я поверила в силу «слов». И повторяла их мысленно в любой стремной ситуации, очутившись в незнакомой компании, заплутав в лесной чаще, заплыв далеко в море…

«Я с вами одной крови» означало не причинение друг другу вреда.

И хотя у грибов крови нет, после «слов», напряжение в квартире Феликса заметно спало, неприветливость сменило равнодушие. Я быстро сделала свое дело, подкормила, порыхлила, накрыла «старичков» пакетами, повернула выпупившихся «малышей» к свету и ушла.

Слава Богу, больше ухаживать за своими питомцами меня сосед не просил.

Вчера, стоило нам с сестрой подняться на этаж, Феликс Павлович выглянул из квартиры, и лестничную площадку затопил аромат свежей выпечки и белых грибов.

После больничной каши у меня свело желудок.

- Ларочка, милая, как же я рад тебя видеть. Переживал, ночами не спал. Как ты себя чувствуешь?

Круглые очки блеснули на солнце, пряча глаза, но в голосе прозвучало столько сочувствия, что я растрогалась. Добрая душа.

- Все хорошо, Феликс Павлович.

- Заходите, девочки, в гости, испек необыкновенно вкусный расстегай с боровичками. Не оторветесь!

Но в гости мы к Павловичу не зашли. Я не была голодна, а Феликс такой настырный, что наверняка затащит меня к себе завтра на остатки пирога.

А Маша хотела со мной поболтать.

Сестра, помимо яркой внешности, отличается от меня трезвым умом и здравым смыслом, «умом и сообразительностью», как она любила говорить в детстве, подражая птице-говоруну.

Все мои потуги влюбить в себя Климова вызывали у неё поначалу ехидные насмешки, а потом лютую неприязнь к объекту моего воздыхания.

Как только она его не величала, бабником, нарциссом, приспособленцем, обзывала даже модным словом «газлайтер», кричала о ядовитых отношениях, но все ее слова казались мне надуманными, притянутыми, ведь «любимое, лучшее из лучших, одарённое идолище» восседало на облаках и туманило взгляд. Маша билась за меня отчаянно и спасла в последний момент. И если бы она знала телефон и адрес Климова, то после случившегося со мной разнесла его жизнь в пух и прах.

Будучи младше меня на пять лет, Маша повзрослела быстрее, уже в детском садике она стаскивала бороду с Деда Мороза и узнавала в нем дядю Сережу охранника, Маша смотрела по телеку «Очевидное - невероятное», я же загадывала желания под бой курантов и хранила сказки под кроватью.

Так вот сестра легко разгадала мои больничные сны.

Нескончаемая рукопись. Полная чернильница и наточенные перья. Незнакомец с собакой.

- Всего-то сигналы подсознания. Незаконченные отношения, избыток эмоций, стремление к действию. У тебя была амнезия, Климов приперся в твой сон, назвал имя и причину происшествия, хоть чем-то этот тип оказался полезен, даже прощения попросил. В реальности кишка тонка.

- Не говори так. Я сама во всем виновата. Позволяла ему себя использовать.

- Вот только Алешей Карамазовым не прикидывайся, - недовольно проворчала Маша, - я виноватая, а он только спать приходил. Кротость и всепрощение рождает чудовищ. Толстовщину развела, чудище собственными руками выкормила.

- Маша, я знаю, нельзя никого заставить себя полюбить. Невозможно, хоть об стенку убейся. И вообще, я носилась со своей любовью к нему как с наградой, мол, бери и радуйся. А не нужна ему такая радость.

- Тут ты права. Заставить нельзя! А честно сказать - Лариса, у меня жена, ребенок, разводиться не планирую, так нет, вечно жаловался, не понимает, не ценит. Использовал тебя вдоль и поперек. А самое главное, воровал твое время! Ты с ним сколько?

- Четыре года.

- Четыре года просто вычеркни из жизни. Мы сейчас совсем не ценим время, а когда-нибудь не хватит пяти минут, чтобы исправить ошибку. Лариса, умоляю, найди себе парня, не обременённого эпистолярным даром, простого, который будет любить и беречь тебя! Придумай сказку с красивым концом! А то, как сапожник без сапог.

И тут моя сестренка не могла сдержать слез.

- Ты так напугала меня! Я же родителям соврала, ничего не рассказала, они думают, обычный перелом. Ты меня не выдай! Браслет на руку надевай.

Мы так и просидели весь вечер на кухне на табуретках, обнявшись, то рыдая, то смеясь.

Я знаю, у меня дурная голова, но чернильница снова полная, и перо готово писать новую главу.

Кофейня «Пушкинъ»

Никита долго собирался с мыслями, готовился, даже репетировал перед зеркалом, но выдал банальную чушь, «поболтаем, кофе с пирожным попьём, вы наверняка сластена». Откуда взялось это легкомысленно-заносчивое « наверняка». Может, она вообще не ест сладкое, мясу предпочитает рыбу или того страшнее, Чайкина-веган.

Помнится последняя девушка Марина - Марика морщила нос, листала меню в ресторане с таким видом, что ей предлагают человечину, и произнесла « я - веган» с превосходством, словно имела уровень IQ выше 140. Но стоило ее затащить в норку, ела говяжий стейк и причмокивала от удовольствия. Сейчас не тот случай, речь не идёт о начале нового романа, правила не соблюдаются, нет сбивающего с толку вопроса - где памятник Ленину, нет завораживающего взгляда, и не будет блицкрига. Никита впервые шёл с закрытыми глазами, на ощупь. Странно, что Лариса Чайкина вообще согласилась с ним встретиться, скорее всего, из вежливости и чувства благодарности.

До того, как пригласить ее на свидание, Никита спрашивал себя, что в этой совершенно обычной тридцати трехлетней особе заинтересовало его, не красавица, но и не уродка, абсолютно усредненный объект, средний возраст, средний рост, средний достаток, уровень эмоционального интеллекта Чайкиной под вопросом. Кто работает библиотекарем за прожиточный минимум и не стремится лучше устроиться в жизни, дурак или мудрец, познавший счастье в аскете?

Никите не давал покоя колокольчик. Может, для кого-то это было пустяком, но только не для детдомовца. Тетя Валя ему сказала: «Запомни, Никитка, каждый человек в твоей жизни - ангел, одни приходят на время, другие навсегда, и у каждого своя мелодия». Тогда он воспринял слова нянечки буквально, люди любят разную музыку, кто-то народную, кто-то панк рок или металл. Повзрослев, понял скрытый смысл - каждый человек по-разному звучит. «Ангелы» приходили к нему на короткое время, очаровать, влюбить, разочаровать и оставить в замешательстве. « Дай нам свободу, слушай нашу музыку и подстраивайся», - советовали ангелы. Но подстраиваться под капризные дудки, без умолку бренчащие балалайки и надрывные саксофоны не хотелось. Его любимая неторопливая клавишная мелодия, элегия рассветного моря, шелеста набегающих волн, птичьих криков и нежного дуновения ветра еще ни разу не прозвучала.

Полина учила его жить настоящим и получать максимум удовольствия от обладания вещью или человеком.

«Нет прошлого и будущего, есть только здесь и сейчас, твоя жизнь. Выжми из «сейчас» все соки, напейся ими, насладись. Ни одно мгновение не повторится»

Вроде все верно говорила, но восторг от обладания вещью – махровая чушь, а силы, которые он «выжимает» из своих «заек», не насыщают. Наслаждение словно вода в пустыне, испаряется, не давая напиться.

А если колокольчик прозвучал просто так? Тренькнуло в ухе и все. И Чайкина Лариса появилась случайно как множество прохожих и исчезнет без следа. Никита не хотел питать напрасных иллюзий. Поэтому он позвонил Ларисе на следующий день после выписки, а после ее «хорошо» заказал столик в «Пушкинъ».

Своих прошлых девушек он « к Пушкину» не водил, не светился. Один раз его затащила туда взрослая подруга по имени Валентина, немного растерявшаяся после ссоры с мужем.

- Здешний кондитер – настоящий виртуоз! Он создает произведения искусства, как и на Пляс Мадлен.

Валя закончила Суриковскую, владела небольшой арт-галереей, писала сама и выставляла академичных художников, семейный стресс заедала «сладеньким» во всех смыслах. Ссора в итоге улеглась, Валя поправила самооценку, она до сих пор звонит Никите – зовет на выставки.

«Виртуозное» место с французским шармом и с удобной парковкой Никита запомнил, пометил его для особых случаев.

Особый случай настал.

- Если вы первый раз в нашем кафе, то советую выбрать дегустацию на двоих, восемь оригинальных десертов: медовик, суфле, классическая Прага, бисквит с фисташками, с лимоном, кокосом, малиной и шоколадом, - в голосе официанта прозвучало желание услужить, приправленное лёгкой ноткой снисхождения.

Официанты помнят своих постоянных клиентов, новые лица вычисляют и оценивают сразу, «забежавшим» всегда предлагают что-то дорогое, для чека.

Чайкина смутилась, посмотрела на Никиту. Тот ей подмигнул, округлил пальцы – все хорошо.

- Несите вашу дегустацию. Мне двойной экспрессо и стакан воды. А тебе? – спросил Ларису, нечаянно переходя на «ты».

- А мне зеленый чай с жасмином, если есть, пожалуйста.

Официант принял заказ.

Лариса словно и не заметила оговорки, сидя в уютном уголке, она восхищённо разглядывала интерьер, многоярусную витрину с десертами и антикварным китайским фарфором, дорогую мебель жемчужных тонов, позолоту обитых шелком стен, помпезный блеск хрусталя в гипсовых медальонах.

- Симпатично тут. Напоминает французские кондитерские, только с царским убранством. Буланжери ля-рус. Спасибо, что пригласили, - смутилась и поправила, - что пригласил.

У Никиты гора с плеч упала, Чайкина – нормальная девчонка, только что сама сократила дистанцию.

Он широко улыбался, забыв о правиле – улыбка его портит, да какая разница, Никита впервые никого не очаровывал, не «включал» взгляд, не спускал крючок и оттого чувствовал душевный подъем. Ситуация его забавляла. Он, не скрывая удивления, разглядывал Чайкину.

- Что? Почему вы, ты так смотришь на меня? Я неправильно одета?

Лариса была в джинсах и в белом шерстяном свитере под горло, скромно и по погоде. Но и на Никите не было смокинга.

Только было отчего неизбалованному библиотекарю волноваться.

В декабре Москва расцветает рождественскими огнями, Тверская площадь превращается в сказочный городок с ледяной горкой, потешными развлечениями, магазинчиками с вкусной снедью. Искрятся крыши ярмарочных палаток, поблёскивают стволы лип на Тверском бульваре, с их ветвей льётся мерцающий дождь, но ярче всех светится залитый неоном от крыши до цокольного этажа ресторан Пушкин и одноименная маленькая кофейня.

Лариса вошла в сверкающий дом, словно попала в сказку.

Возможно, она одета слишком просто?

Никита рассмеялся.

- Ты правильно одета. Мне непривычно видеть тебя без больничного халата и тапочек. В миру ты очень симпатичная. Я не вру.

Он действительно не врал. В белокурой девушке с удивительными фиалковыми глазами, пушистыми ресницами, пахнущей в ноябрьский вечер июльскими липами сложно было узнать изможденную страданием самоубийцу. Чайкина еще в больнице начала меняться, сейчас трансформация заканчивалась, превращая бледного полупрозрачного мотылька в красавицу бабочку.

- Спасибо соседу, Феликсу Павловичу, он накормил меня с утра пирогом с волшебными боровичками, вот я и поменялась.

Никита хотел уточнить, что за чародей такой живет рядом с Ларисой, сколько ему лет, чем занимается, только появился официант с подносом, на котором лежали восемь круглых удивительно соблазнительных на вид пирожных.

Маленький медовик украшал кремовый бант, на «тортике» Прага и белоснежном суфле цвели шоколадная и ванильная розочки, круглые бочка лимонного бисквита поблескивали глазурью, фисташковый подмигивал сусальным золотом, остальные пирожные утопали в россыпи свежих ягодах, в малине, голубике и красной смородине.

- Как же такую красоту есть? – восторженно прошептала Лариса.

- С удовольствием, - рассмеялся Никита, - предлагаю начать с самого простого, с медовика.

Он разрезал пирожное пополам и положил кусочек с кремовым бантиком на тарелку девушке.

- Налетай!

На одно мгновение их пальцы встретились. Лариса смущённо улыбнулась, ресницы ее задрожали словно крылышки. А в глазах Никиты вспыхнуло ещё большее удивление.

- Что опять? – спросила Чайкина.

- Колокольчик. Ты случаем ничего не услышала?

Лариса смущенно огляделась вокруг, посетителей в кафе было немного, две девушки сидели за соседним столиком, ломали вилками пирожные и общались с экранами своих телефонов, вряд ли они подслушивают их странный разговор.

- У тебя слуховые галлюцинации, Никита?

В голосе ее прозвучала искренняя заинтересованность и надежда, скажи Никита «да – у меня глюки», она тут же возьмет над ним шефство и станет еще ближе.

«Все-таки она странная, патологически жертвенная», - подумал Романов и нехотя ответил:

- Похоже на то, слышу звуки, которых быть не должно. Звон маленького бронзового колокольчика. Когда-нибудь расскажу о нем.

Разломил пополам маленькую Прагу, переложил кусочек на тарелку Чайкиной.

- Розочку даме, кушай.

Лариса ему определенно нравилась, робкая, румяная от смущения, не от мира сего птичка-невеличка.

Вчера Никита вспомнил совет друга и нашел ее Инстаграм, « прощупал внутренний мир», в ленте #blackseagull красовалась одна «милота», цветочки, кошечки, собачки, закаты, рассветы, замысловатые облака и не менее замысловатые размышления под каждым фото, смысл которых сводился лишь к вселенской любви и призыву – берегите природу, мать вашу. В профиле почти не было личных фото. Чайкину интересовало все вокруг, но только не собственное отражение в зеркале. Тоже крайность. Прекрасный огромный мир вокруг крошечного «Я».

Похожих пернатых Никите ловить не удавалось. А если попробовать?

И он невольно включился в игру, но наткнулся на тщательно выстроенную защиту.

Лариса его боялась, не впускала, пряталась за словами, улыбками и длинными ресницами-крылышками.

Их свидание закончилось так же быстро, как и вкусные пирожные. Допив чай, съев до последней крошки свои половинки, Лариса засобиралась домой, несмотря на протесты Романова.

Никита недоумевал, что пошло не так? Неужели ей не понравился десерт или его общество, спросил без утаек, чувствуя подвох.

Чайкина не умела врать совершенно, и ее оправдания – «завтра рано вставать, ехать за тридевять земель, родители за городом», выглядели нарочито смешно, она и сама это понимала, поэтому взяла себя в руки, осмелела и сказала правду.

- Мне сейчас немного не по себе. Но, если предложишь, я встречусь с тобой ещё раз. Хочется все пироженки тут попробовать.

Потупилась, смешно закусив губу.

- Ещё только разок, не два и не три? - уточнил Никита.

Улыбка и взмах крыльев.

- Посмотрим. Спасибо за вкусный вечер.

Романов облегчённо выдохнул, все хорошо.

На предложение подвезти до дома, Лариса мотнула головой, не стоит, метро рядом, доеду до Динамо, а там пять минут и дома.

Ладно, форсировать не буду, решил Никита, с диковинными птицами надо осторожнее, главное не спугнуть.

Вернувшись к себе на Садовое, он не стал включать свет, прижался лбом к прохладному оконному стеклу и втянул носом воздух. Аромат цветущей липы был ещё слышим, частица Ларисы пришла с ним домой, ненадолго, скоро запах ее духов развеется, останется лишь в воспоминаниях.

Никита провёл рукой по груди, как если бы это была ее рука, по животу, ниже…

Почувствовал прилив крови. С ума сойти, она волновала его. Странная, милая, прячущая тайны за длиннющими ресницами. Когда она нервничает, то по-детски закусывает нижнюю губу, а ее левый глаз самую малость косит, убегает в сторону, словно что-то там потерял, вот бы поймать этот смешной момент на фото и ей показать.

Почему он не замечал ее удивительных, расцветающих фиалками глаз? Сначала он грешил на линзы, пригляделся, но нет – радужка Ларисы действительно имела редкий серо-фиолетовый оттенок. В больнице глаза ее казались выцветшими, словно вылинявшими на солнце, белокурые волосы седыми, кожа прозрачной, в образе Чайкиной преобладал исключительно мышиный цвет. А сейчас она разрумянилась, раскрылась, словно редкий цветок, смотри на него, но не трогай, а то спрячется и завянет.

Смущение и кокетливые взмахи ресниц Никита видел на каждом свидании, девушки считали себя талантливыми, изображали непорочность (первый день ни-ни), думали, что играют умело, но грим стирался. Чайкина не играла, улыбалась и краснела искренне, что ещё можно ожидать от библиотекарши и сказочницы. Никита расплылся в улыбке, вспоминая озадаченное лицо и косящий глазик Ларисы, «я неправильно одета?». Какая она все-таки чудная. Хотелось бы почитать ее сказки, они, наверное, про терпеливых Золушек или зашуганных Красных Шапочек.

Они толком ни о чем не поговорили, натолкнувшись на его заинтересованный взгляд, Лариса начала спешить, словно вспомнила о чем-то архи важном. Но, скорее всего она потеряла равновесие и побежала его восстанавливать. Травма и боль внутри нее еще очень свежие. Какие слова для нее опасны, какие действия не желательны? Как обходиться с ней в следующий раз, чтобы не спугнуть? Что с ней происходило до « контрольной точки» 20 ноября?

Никита пытался анализировать ее ленту в Инстаграм до роковой даты, напрасно искал под ми-ми-мишными фотками грустные стихи, слезы и жалобы, ничего не предвещало трагедии, Лариса добавляла интересные и вменяемые тексты. Любовь, открытость, жертвенность, размышление о мире как об отражении духовной сути, ни слова о предчувствии конца. Скорее всего, решение «умереть» стало спонтанным, неожиданным для нее самой, заранее непродуманным, оттого и безуспешным. Самоубийцы не полагаются на случай, они упрямо идут к цели, готовятся. А Чайкина просто запуталась в собственной «милоте» и пропустила болезненный удар.

Все-таки жизнь полна удивительных случайностей! Если бы Лариса не наглоталась таблеток и не расцарапала себе руку, если бы ее не спасла сестра, если бы скорая отвезла ее в другую больницу, они бы никогда не встретились. Тысяча «если» на один точный шахматный ход, изменивший партию.

И колокольчик, изменивший жизнь.

Чудо или сон?

«У каждого человека своя мелодия»

Никита смотрел на город, мерцающий уютными огоньками, поблескивающий золотыми маковками, скребущий небо башнями Сити, и слушал элегию просыпающегося моря, перешёптывания песка с водой, далекие крики чаек, Никита шёл навстречу рождающемуся солнцу, держа за руку девушку с фиолетовыми глазами.

Тихую фортепианную музыку в душе прервала вибрация в кармане джинсов, звонил Матвей.

Друг был как всегда краток и конкретен.

- Привет. Как твоё «ничего»?

Не расслышав ответ, крикнул в трубку:

- Ничего хорошего? В понедельник после трёх буду у тебя, посмотрю девочку. Обязательно пригласи мать, без ее письменного согласия терапии не будет. Пока, старик, не унывай.

Ларионов отключился.

- Наоборот, все отлично, - ответил ему Никита и вдохнул тонкий, липовый аромат.

Лариска – Ириска. Девушки с конфетным именем у него никогда не было, у него вообще никогда не было такой девушки.

Письма Аглаи

- К сожалению, каталоги часов не пригодились. Я не увидела ни одного похожего вензеля на выставочных экземплярах, - сказала Серафима, возвращая часы Розе Альбертовне следующим вечером.

Старушки как обычно чаевничали на кухне в квартире Кремляковых. Одна со спицами в руках, другая с коклюшками. Кружевное панно для Ларисы Чайкиной приготовило для Серафимы сюрприз. Рисунок, который изначально задумывался, не получался, нитки путались, цветочный луг стал похожим на гладь моря, порхающие бабочки на морских птиц, два человека шли, держась за руки, но не по шелковой траве, а по берегу, мало того, рядом с ними сплелся пёс. Когда вмешивалось чужое намеренье, а такое случалось, Фима вывязывала рисунок с закрытыми глазами, следовала сердечным желаниям людей. Странно, но Чайкину снова тянет на берег моря, откуда она недавно сбежала, тот ли это берег или другой? И с кем она идет за руку? Неужели опять Вадим? Или.… Ну конечно!

Серафима заметила интерес, который испытывает доктор Романов к своей пациентке, но не приветствовала его. Никита непутевый молодой человек, хоть и добросердечный. Ходит в темном облаке девичьих обид и слез. Да и напутствовать Никиту некому, нет у него личного хранителя, не крещенный он, у таких лишь дежурный, а с дежурных спрос короток - ничего не знаю, в мою смену не хулиганил, а за другого стража я не отвечаю.

Аристарх в тот вечер в гости не пошел, шнырял по своим домовым делам, шкодил или забивал козла у Йошки Куприянова.

Вениамин тоже не составил подругам компанию, смотрел детективный сериал в гостиной.

- Я ему ужин туда отнесла, от телевизора не оторвешь. Значит, ты так ничего и не нашла.

Это был не вопрос, утверждение. Роза не могла скрыть разочарования.

Рассказать ей о ночном разговоре с Гансом- Христианом, об истинном происхождении часов Серафима не могла, начала разговор издалека.

- Пока не разгадала, но не отчаиваюсь. Есть мысли о связи символа бесконечности в виде лепестков с алхимическим или масонским символом Уробороса, змея, кусающего себя за хвост.

- Это что за зверь такой, Уробарбос?

- Уроборос, ударение на последний слог! Символ этот появился очень давно в египетской клинописи, змей охранял фараоновы гробницы и означал вечность, цикл смерти и перерождения. Из долины Нила змей полетел по миру, похожие рисунки встречались в греческих и китайских храмах, на руинах скандинавских гробниц, даже ацтеки в своих мифах рассказывали о небесной змее, пожирающей саму себя. У алхимиков циклический процесс - нагревание, испарение, охлаждение и конденсации, то преобразование элементов в философский камень изображал именно Уроборос. И еще этого змея позаимствовали великие ложи, которые претендовали на вечность и непрерывность своего существования.

- Как интересно, я ничего не знала о природе этого символа. Восьмерка, лемниската, лента Мебиуса. Теперь вот змея с собачьим именем. Но как она поможет разгадать нам тайну? – спросила Роза.

«Вообще-то никак», - должна была сказать Фима. Она увела Розу в сторону, символ бесконечности, бессмертия не играл в магии часов заметной роли, он лишь погружал сознание творящего ритуал в атмосферу алхимического перерождения.

- Лента Мебиуса – это эвклидова геометрия, к Уроборосу имеет отношение косвенное. Пока не знаю, пойду по ниточке, может она и приведет меня куда-нибудь. Расскажи мне все, что ты помнишь о своей бабушке. С кем она общалась? Возможно, с кем-то состояла в переписке? Кто, кроме упомянутой тобой Полины, был с ней в дружеских отношениях? Дневник ее сохранился? Интуиция подсказывает, что разгадку надо искать именно в ее окружении.

Серафима была ограничена в своих видениях, перед ней открывался жизненный путь человека от рождения до смерти, его судьбоносные поступки и решения, но причины деяний, испытываемые эмоции, чувства оставались тайной. Судьба Аглаи Альбицкой выглядела хрестоматийной путевой картой. И хотя она была подробнее записи в церковной книге (родился, крестился, венчался, почил), тем не менее, это был только набросок.

Увидеть картину в цвете, выпуклой и осязаемой, помогут воспоминания Розы или самой Аглаи.

Роза Альбертовна ненадолго задумалась над вопросами Серафимы. Потом встала и вышла с кухни. Фима слышала, как Роза разговаривает о чем-то с Вениамином в гостиной, потом одна за другой начали хлопать дверца шкафов, шуршать бумаги. И, наконец, Роза вернулась со связкой пожелтевших от времени писем.

- Испугалась, что оставила их в парижском доме. Но нет, захватила! Дневник бабушка вела, но, кроме того вырванного листка, ничего не осталось. Думаешь, я не искала? Выпотрошила все ее шкафы и шифоньеры, не нашла дневника. Зато нашла письма, которые она писала вплоть до смерти адресата, княжны Ольги Голицыной, своей близкой подруги. Мама рассказывала, княжна Ольга любила путешествовать, несколько раз они вместе с бабушкой были в Париже, вместе отдыхали на чешских водах. Жила княжна долго, почти до девяноста лет, в старости заболела желудком. Аглая ездила к ней на похороны и привезла обратно свои письма. Их я нашла в секретере, бабушке они были дороги. Впопыхах я сунула эти письма вместе с другими бумагами и привезла в Москву. Кстати, писем от княжны Ольги в бабушкином секретере не нашлось. Может они были уничтожены вместе с дневником? А зачем? Фима, я не читала ни одного бабушкиного письма, не до них было. Можем ли мы их прочесть сейчас, как думаешь?

- Думаю, душа Аглаи Альбицкой будет рада упокоиться с миром, если мы узнаем причину ее странного долголетия, - ответила Серафима с полной уверенностью.

Их было всего пять, старых ветхих конвертов, перевязанных джутовой нитью. Чернила на конвертах выцвели, было сложно разобрать адрес получателя и адрес отправителя, выгорели почтовые штемпели, оставалась надежда, что время пощадило сами письма.

Серафима развязала тесьму.

- Ну, открывай же! – голос Розы задрожал от нетерпения.

- Надо понять их очередность. Надеюсь, твоя бабушка в начале или конце письма ставила дату, иначе будет сложно.

Серафима раскрыла все пять конвертов, достала пять писем. Дата стояла только на трех, на двух не было числа, да и почерк писавшего сильно отличался.

Для удобства Фима разложила все листы на столе.

- Смотри, вот эти три написаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком, бабушка твоя была в здоровом расположении, ее ничего не отвлекало, она выводила каждое слово с удовольствием, как прилежная ученица. И даты стоят, более и менее близкие, июль 1831, апрель 1832 и ноябрь 1840 года. Остальные два письма без дат, и словно писал их другой человек. Обрати внимание, как изменился почерк, завитки под «д» и «у» похожи, но стали острее, буквы в словах более не соединены друг с другом, строчки падают вниз, писавший находился в упадке духа, возможно болел. Начнем читать с июля тридцать первого года и по порядку, а с не отмеченными датами разберемся позднее.

- Читай вслух, Фимушка, я не пропущу ни слова, - Роза придвинула стул ближе к кухонному столу, спину выпрямила, руки сложила на коленях, как прилежная ученица.

Серафима взяла первое письмо, вдохнула запах, надо же, бумага сохранила тонкий аромат жасминового песка, который Аглая использовала для просушки чернил.

- Итак….

« 15 июля 1831 год.

Mon cher Оленька, здравствуй на многие лета. Горькая долюшка занесла меня в столицу этим летом. Представляю, какой paradis царит вокруг тебя на Côte d'Azur я же оказалась в сущем аду. Мы с компаньонкой, мадам Жуф, гостили за городом у Поллинарии Кушелевой (помнишь, я знакомила тебя с Полечкой на прошлое Рождество?), когда пришло известие из дома крестной в Петербурге – моя кока, тетушка Мария попала в больницу с сильным обезвоживанием, у нее подозревают холеру, как и у многих, sauve-moi dieu. В письме не было просьбы приехать и проститься, хотя врачи не питают уверенности, но я собралась с духом и вернулась в город. Ты же знаешь, любимая крестная заменила мне мать, желание не оставлять ее в одиночестве сильнее страха подхватить холерную заразу.

В Петербург никого не пускали и никого не выпускали, я заплатила офицеру шесть рублей серебром. Наш город обезумел, холерные ходят по улицам, перхают, оставляют свои нечистоты и заражают здоровых. Говорят, несколько человек выбросились из окон, лишь бы не попасть в лазарет. Я прибыла в закрытом экипаже, боялась вдохнуть пропитанный зловонием воздух. Кажется, наш город гниет. C'est terrible

Завтра поеду к крестной, заплачу, возможно, допустят. Она лежит в Евангелической больнице на Лиговском. Помолись за меня и за коку, Олюшка, дай Бог, когда ты прочтешь это письмо, она поправится, и мы обе окажемся в безопасности.

Твоя навеки Аглая»

Серафима отложила первое письмо.

- Как я понимаю, твоя бабушка описывает эпидемию холеры в Петербурге. А Поллинария Кушелева и есть та самая подружка Полечка, с которой заключено пари?

Роза пожала плечами в ответ, скорее всего она, но не уверена.

- Читай дальше, не томи.

- Напомни, в каком году родилась Аглая?

- Умерла она в возрасте 119 лет в 1930 году, родилась второго апреля за год до прихода Наполеона, то есть в одиннадцатом году позапрошлого века.

- Ясно. Значит писавшей это письмо двадцать лет. Читаем дальше.

« 26 апреля 1832 года.

Олюшка, mon cheri, прости, что давно не было известий от меня. Столько прекрасного и нелепого произошло. Из прекрасного - я тайно обручилась ротмистром Романовым. Mon cher ami, il est beau!!! О да, он красавчик, очей не оторвать, бравый кавалерист и орденоносец! Не верится до сих пор, что я решилась. Тетушка моя любимая, волей Бога оправившаяся от прошлогодней хвори, как бы не благоволила мне, отговаривает от поспешных решений. Но ждать было нельзя, мой любимый отправляется на границу с Османией, там сейчас неспокойно, буду молиться за него Богородице и пресвятому Николаю Угоднику. Sauve-nous et garde-nous, Dieu! А нелепость произошедшего в том, что Поля тоже влюблена в Станислава, но уступила мне выбор. Так и сказала – моя дружба ей дороже. А еще большая нелепость в заключенном нами с Полюшкой пари. Я гостила у нее на Морской в страстную седмицу, на светлое воскресенье , 23 апреля, мы вместе ходили в Богоявленский храм, а до того дня, каюсь, святотатствовали. Это выглядело невинной шуткой, мы придумали, как сохранить молодость, ведь так важно для влюбленных сердец жить вечно. Я стащила у Савелия часы, полагаю, он их не хватится, они лежали в нижнем ящике его секретера под бумагами. Сочинила глупейшие вирши, незатейливый зарок, рассказала все Полюшке, ох, как мы смеялись над нашим дурацким пари. Поля, как оказалось, к ловарям ездила, компаньонка ее наполовину цыганка, вот та и надоумила – в таборе нужные заговоры искать. Так Поллинария заговор страшный у старой колдуньи узнала, его перед тёмным зеркалом, при черной луне творить надо. Но я постараюсь его забыть как можно скорее.

Вот таких мы наделали глупостей. Sans pitié И все перед светлой Пасхой. Буду отмаливать грехи свои и Поллинарии.

Надеюсь, насмешила я тебя, Олюшка. Приезжай скорее к нам в гости в Гатчинскую Лиговку, вспоминаю наши с тобой долгие прогулки, разговоры за чаем, и душа радуется.

Навеки твоя Аглая.

Tu me manques»

- Вот две чудачки, одна стишки сочиняла, другая по цыганам ездила. Судя по всему, Поллинария восприняла пари куда серьезнее, ей не хотелось его проиграть. Дружба дружбой, но она, мне кажется, ревновала мою бабушку к ее первому жениху, - сказала Роза.

- Еще как ревновала. Ты ничего не знаешь о судьбе ротмистра Романова?

- Я впервые слышу его имя, Фима. Бабушка вышла замуж за полковника Альбицкого в возрасте двадцати двух лет, то есть уже на следующий год после этого письма. Может ротмистр погиб?

- Давай читать дальше. Третье письмо датировано семью годами позже, возможно там и будут ответы.

«19 ноября 1845 год.

Здравствуй на многие года, душа моя Оленька. Два моих письма к тебе вернулись, не застали адресата. Я знаю, как ты любишь путешествовать. Интересно, где застанет тебя это письмо? На площади Навона, на Елисейских полях или в Праге, в нашей любимой кондитерской «У Часовщика»? Я после рождения Машеньки не могу прийти в себя от счастья. Ты знаешь, как мы с Григорием хотели детей, как трагически погиб наш мальчик, как мы пытались жить дальше. И Боженька нам подарил надежду.

Merci Dieu

Я часто думала, а не была ли болезнь и кончина Алёшеньки наказанием за тот глупый ритуал? Или я уже достаточно пострадала после измены Станислава?

Крестная, упокой Господь ее душу, оказалась права, мой шаг с помолвкой оказался поспешным. После коварного двойного предательства я убрала из жизни Поллинарию Кушелеву и ротмистра, словно их никогда и не было. Но сердце разрывалось из-за их обмана. До меня дошли слухи, что уже через год после свадьбы на Поллинарии Станислав слег и более не вставал. А врачи не могли понять причину его хвори, говорили, Станислав просто сох на глазах. Поллинария возила его по столичным профессорам, но и они не нашли лекарства от неизвестной сухотки. А потом, испытав куда более сильную боль потери, я их простила и отпустила с миром. И если Станислав выздоровел, буду только тому рада.

Ayez pitié, Dieu

Я вся свечусь от счастья, Олюшка!

У меня есть ангел, Машенька. Ей в прошлую субботу исполнилось три месяца. Она очень похожа на Григория, такие же крупные карие глаза и волевой подбородок, хотя для девочки это может стать недостатком. Уверена, это не так. Моя доченька вырастит самой красивой на свете.

Быстрее возвращайся и посети наш новый дом в Коломне. Он прямо на берегу Крюкова канала, недалеко от театра.

Погоды стоят ныне дождливые и ветреные. Сегодня почти каждую четверть часа на Петропавловской стреляет пушка, а значит, вода сильно поднялась.

Зато вокруг нашего дома нет булыжной мостовой, все улицы вокруг мощены сосной, оттого запах свежий и здоровый. И очень тихо.

Приезжай, будем ходить с тобой на балет и в «Буланже Мишель» Помнишь, какие там чудесные профитроли? Как же я соскучилась по безмятежному веселью, по невинным сплетням, по задушевным разговорам.

Не прощаюсь, ожидаю с нетерпением, твоя Аглая»

- Вот оно как обернулось. Полина обманула бабушку, завела интрижку с ротмистром, и помолвка расстроилась. А потом и вовсе украла жениха.

Серафима не ответила Розе. Она размышляла над словами из прошлого письма « Так Поллинария заговор страшный у старой колдуньи и узнала, его перед темным зеркалом, при черной луне творить надо». Перед ее глазами соткалась нить, и повела за собой. Темные зеркала. Их боялся часовой мастер Цубригген. Цыганская магия черна, как беззвездная и безлунная ночь. Что за заговор узнала Аглая? Почему она захотела его забыть как можно скорее?

Ниточка привела Серафиму в очень странное место, маленькую полутемную коморку, два метра на три, находящуюся почти под землей, тусклый свет из небольших отверстий в мостовой еле пробивается сквозь стекла. Ниточка протянулась в пыльное зеркало, висящее напротив окна, и потерялась там. Где эта комната? Кто стоит за зеркалом и держит ниточку?

- А тетя Маша действительно была очень привлекательной женщиной, похожей на дедушку Григория, черноволосая, черноокая, полная телом хохотушка, ее совсем не портил уверенный абрис подбородка, а лишь добавлял шарма. Мама родилась на десять лет позже, она пошла в бабушку, такая же тонкокостная, изящная, с нежной бархатистой кожей. Тетя умерла в самом начале нового века, мама в двадцать девятом году, у нас в семье многие долгоживущие.

Слова Розы вернули Серафиму в реальность.

-Но флаг первенства пока у вашей бабушки, 119 лет, хотя ты скоро ее догонишь, Розочка, - улыбнулась Фима.

Роза ответила ей смущенной улыбкой.

- Только я помню совсем другую бабушку, в этих письмах она выглядит богобоязненной. Возможно, она такой и была в юности, но в последнее время в ней словно жил другой человек, тщеславный, капризный, эгоистичный. Она ни во что не ставила мои просьбы, изводила прислугу, мало того откровенно хулиганила, помню, в кафе «Шартрез» в дамской комнате разбила зеркало пепельницей. Не захотела видеть свое отражение. Зеркало было венецианское, очень дорогое, чтобы замять скандал, мы выплатили хозяину его полную стоимость. Я говорила, она боялась любого предмета, доказывающего ее странную молодость.

- Она действительно не менялась внешне? В чем была странность? – спросила Серафима, - опиши подробно, если помнишь.

- Такое вряд ли забудешь, Фима. Это было жутковатое зрелище. Гладкая кожа без единой морщины на дряхлеющем манекене, бабушка старела изнутри, но не внешне. От молодых девушек ее отличали движение, жесты и еще запах. Она передвигалась словно на шарнирах, тело ее не слушалось, разум и память тоже, среди недели забытья, несколько часов просветления. Сколько бы туалетной воды Аглая не выливала на себя, в ее комнате был всегда затхлый воздух. Будуар, все ее вещи в шкафах, книги, бумаги, все пропахло старостью. Я не могу объяснить этот запах, наверное именно так пахнут безысходность, смирение с неизбежностью, неподвижность. Чем дольше она жила, тем меньше двигалась, словно боялась рассыпаться. А еще она боялась, то ли саму себя, то ли еще кого, не знаю. Страх ел ее заживо. Видела бы ты ее глаза, когда в них возвращался разум, затравленные, измученные, собачьи. Она молила – спасите, но не произносила ни слова. Потом забывалась и снова бедокурила.

- «Спасите». Интересно, от чего или от кого? Придуманный Аглаей стихотворный заговор, скорее всего не сработал, случилось что-то еще, что заставило ее душу стареть, а тело оставаться молодым, - оговорилась Серафима, спохватилась, но было поздно.

Роза тут же поймала ее за язык.

- Погоди! Как это, скорее всего не сработал? У меня же все получилось, я все сделала, как написала в дневнике бабушка, шаг за шагом.

От волнения руки Розы задрожали, со спиц соскользнули несколько петель. Старушка охнула, принялась ловить шерстяную нить.

- За одним исключение, ты просила за мужа, а она за себя. Давай пока отложим эту тему. У нас осталось еще два письма.

Серафима взяла последние письма, пробежалась глазами. Корявый, шатающийся во все стороны, пьяный почерк, некоторые фразы трудно разобрать. Ни одного французского слова.

- Словно другой человек писал. Местами детские каракули. Бабушка твоя действительно играла в салочки с детством.

« Без даты.

Олюшка, душенька, опять я. Ты не отвечаешь, беспокоюсь за тебя, оттого снова пишу. Слышала от знакомых, ты сейчас в Лазне, там весь Свет и туда даже пустили поезд из Карловых Вар. Так ли это? Как твое здоровье, помогают ли воды?

Сама хотела приехать на источник Рудольфа, подлечить колени, а то становится тяжело ходить. Далеко не девушка, хотя все вокруг утверждают обратное и сторонятся, сплетничают за спиной. Слышала бы ты, что люди говорят обо мне! Какие неимоверные глупости сочиняют, что я умываюсь бычьей кровью. Нет и нет! Ну, хоть ты не верь чудовищным наветам. Я лицо свое не вижу, лишь тело. Мистификация присутствует. Мне восемьдесят восемь, а кожа на руках и ногах юна, гладка как мрамор. Тело мое стройное, как у гимназистки, только подагра крутит и мучает бессонница от мозжения суставов. Не меняя пропорций, я сохну и кривлюсь, подобно дереву, которому не хватает воды.

А еще я боюсь зеркал, Олюшка. Боюсь, взгляну в них, и рассыплюсь как глиняный истукан. Я даже витрин стерегусь, мало ли. А если за стеклом нить, что к моему сердцу привязана, натянется, маятник сердечный остановит?

Мария и Александра, дочки, меня в лечебницу отвезти хотели, но я их уговорила подождать. Если мне станет хуже, сама в богадельню отправлюсь, не стану их стеснять и позорить. Потому что страшные подозрения мучают все чаще. Я никогда не рассказывала тебе об одном роковом событии. Гадание и волшебство считала ярмарочной глупостью. Однако нет. Помнишь про наше с Поллинарией пари? После смерти второго мужа она отбыла в Новый Свет и больше не возвращалась, но до меня дошли слухи, она еще дважды хоронила мужей. Слыханное ли дело? Поллинария Кушелева –Романова – «черная вдова». Бог ее наказал за предательство, не иначе.

После смерти Гриши я не замечала мужчин, видела лишь декорацию, обстановку интерьера, мне претила их напыщенность и глупость. Все как один прохвосты и выскочки. Как они далеки до моего Григория.

Прости, я отвлеклась. Что за роковое событие? В день, когда я узнала об измене Станислава и предательстве Поллинарии, то полностью утратила разум, и, каюсь, разочаровалась в божьей справедливости. Я не забыла страшный цыганский заговор и прочла его перед зеркалом. С того дня, я ни разу не видела своего отражения.

Вот моя тайна, Олюшка. Только веришь, не веришь в ярмарочные глупости, а они сбылись. Десять лет как нет Гриши, я скучаю, но и рассыпаться прахом страшусь. А может это все мои безумные догадки, не более, как думаешь? Возможно, я имею удивительную телесную конституцию, которая стареет лишь изнутри, а неприкосновенная снаружи?

Олюшка, очень жду нашей встречи, надеюсь увидеть тебя в добром здравии. Сколько нам еще осталось, обе далеко не девочки. И если ты скажешь, что я безумна, в тот же день заложу экипаж в Обуховскую лечебницу.

Твоя Аглая»

- Ясно, отчего в письме скачут буквы. Ясно, почему твоя бабушка передвигалась как на шарнирах. Она страдала суставным недугом, руки и ноги плохо ее слушались. Но одно ясно тоже, кроме ритуала с часами в минуту отчаяния она провела еще один, цыганский. Какой – не понятно. Зато она указала свой возраст, и стал ясен год написания письма – 1899 год, граница веков, - сказала Серафима и взяла последний листок со стола.

- Чем дальше в лес, тем злее волки. Читай скорее. Может отгадка в последнем письме? - предположила Роза.

- Увидим. Оно без даты, как и предыдущее, очень короткое. Почерк такой же неуверенный, но уже падающий, Аглая пребывает в сильной депрессии.

«Олечка, моя дорогая и единственная подруга. Узнав о серьезности твоей болезни, отправляю письмо с проводником и еду следом за ним. Надеюсь, письмо опередит меня, и при встрече увижу тебя уже в добром здравии. Ты просишь меня выбросить из головы глупые мысли о заклятии и наказании. Охотно! Тем более, расколдоваться все равно не получится. Наша дача в Лигове, в подвале которой я произнесла глупые слова, прошлым летом сгорела. Сухая погода, гроза, сторож сказал, дом вспыхнул как фитиль. А с ним сгорело и зеркало. Но не будем говорить более о нелепостях и глупом колдовстве. Будем говорить только о твоем здоровье. До скорой встречи, моя дорогая»

Все. Больше ни слова. Но хотя бы мы теперь точно знаем, что не часы – причина долгой жизни твоей бабушки, а неизвестный ритуал.

Серафима положила листок на стол и взглянула на соседку.

Разочарованию Розы не было границ. Она чуть ли не плакала. Ее капризная бабуля, Аглая Альбицкая унесла тайну вечной молодости в могилу. И придется с этим смириться.

- Дорогие мои, барышни, скоро полночь, а вы все не наговорились, - на кухню заехал Вениамин, - кефирчику мне налей, жена.

Роза спрятала расстройство за улыбкой, открыла холодильник.

- Будешь кефир, Фима, я свежий сегодня купила, фермерский, очень вкусный?

Китовое Море

Впервые о группах смерти в социальных сетях Никита услышал от Ларионова, тот вытаскивал из депрессии подростка тринадцати лет. Мальчик тяжело переносил развод родителей, новое замужество матери, отчаянно грубил, нарывался на скандалы с отчимом, бывшим военным, а потом вдруг замкнулся и отгородился от всех. У отчима треснуло терпение, началась муштровка тайком от жены. Отчим не отпускал пасынка ни на шаг из дома, сразу после уроков запирал в комнате. Паренек на удивление легко согласился на затворничество, просиживал перед экраном ноутбука в наушниках до ночи, маме говорил, что выполняет дистанционное задание, и это было правдой, только задания ему диктовал не классный руководитель, а некто с никнеймом «Сэт».

Мальчик носил рубашки с длинными рукавами, прятал под ними не только синяки от рук отчима, но и куда более страшные следы. И когла вскрылась правда, видавший виды отставной майор лишь присвистнул:

- Что за чертовщина! Ты чего творишь, пацан?

Вся тыльная сторона левой руки мальчика била исполосована бритвой, под кровавой коркой на запястье и около локтя засыхали неумелые, кривые рисунки китов и бабочек.

В тот же вечер состоялся семейный совет, родители забрали у паренька ноутбук, сотовый и повезли на консультацию в Алексеевскую, бывшую Кащенко. На сайте больницы открытое жизнерадостное лицо кандидата наук Матвея Ларионова приглянулось родителям, и они оплатили терапию сына.

Каким бы тираном не был майор, но жизнь он своему пасынку спас, оборвал контакты, теперь все зависело от умения доктора Ларионова отыскать лазейку в душе затравленного подростка. Снимая блокировки одну за другой, Матвей разговорил паренька и впервые услышал об игре, о Тихом Доме, Море Китов и Млечном пути. В конце сеанса Ларионов долго не мог успокоиться, история юного пациента выходила за рамки здравого смысла. Потом заглянул в аккаунт мальчика, прочел его переписку с Сэтом и покрылся холодным потом. Паренька намеренно и профессионально сводили с ума. И вряд ли тот неизвестный Сэт был ровесником, обычный подросток не умеет так грамотно манипулировать, сначала расположить, вызвать доверие, а потом безжалостно обесценивать и уничтожать. Сэт был взрослым извращенцем, он расставлял ловушки и ловил на крючки мастерски, психологически точно. С подобного крючка ни один ребенок уже сорваться не мог, шел до конца, до края крыши или до края железнодорожной платформы. И делал последний шаг.

Терапия дала положительный сдвиг, Матвею удалось снять триггер, парень открылся и начал доверительно разговаривать с врачом, мамой и даже отчимом, но родители не успокоились, они переехали в Питер, полностью сменив контакты. Ведь Сэт знал не только номер телефона паренька, но и его домашний адрес в Москве, он мог угрожать и дальше. В другом городе начнётся жизнь с чистого листа, если конечно, подросток снова не залезет в паутину.

Впервые столкнувшись с доведением до самоубийства, Матвей начал рыть сеть, искать источник, ведь у каждого явления есть первопричина, и у каждой идеи, даже бредовой, есть автор.

Ларионов зарегистрировался Вконтакте, выдав себя за обиженного и одинокого, навешал на стену депрессивные картинки, закачал минорную музыку, выставил хештеги #хочув игру, #ищукуратора, #f58, но долгое время ему никто не писал, возможно, ждали еще какого-то шага. Тогда Матвей завел нескольких «друзей», таких же отверженных и непонятых, месяца два общался с ними, жалился, хныкал, настолько вошел в роль, что действительно почувствовал себя в шкуре обиженного на жизнь тинэйджера. Неприятности не заставили себя долго ждать, следом за унылым настроением, которое он волей неволей проецировал на себя, появилась бессонница и раздражительность. И, наконец, словно почувствовав его внутренний раздрай, на страничку Вконтакте заглянула «Сова», профиль без фото, лишь горящие злобою глаза ночной хищницы. Сова представилась школьницей старших классов.

« Я твой куратор. Ты в «игре» - написала Сова.

В чем заключалась игра, Матвей уже знал. Ему осталось жить ровно пятьдесят дней, ему дадут ровно пятьдесят заданий, одно абсурднее другого, ему не дадут спать, звоня по несколько раз за ночь и высылая видео с надрывной музыкой и реальными самоубийствами, его постепенно лишат воли и инстинкта самосохранения. Все это Матвей знал и готовился пройти максимальное количество шагов, чтобы вычислить Сову. Но ничего не получилось.

Спустя три дня Матвей Ларионов, в сети Блэккэт, получил четвертое задание – постоять на крыше многоэтажного дома и снять себя на видео. Все остальные требования Совы он с горем пополам выполнил, точнее, искусно обыграл, «резал» запястья, «глотал» снотворное, «убил» голубей, отправляя Сове чужие фотографии царапанных рук, пустых пачек от лекарств и мертвых птиц. Но снять видео на крыше дома – это выдать себя, чего впрочем, Сова и добивалась. Матвей чувствовал на другом конце хитрого игрока. С ним вел диалог психопат. Только достать эту совиную мразь и наказать возможности не было. Он или она могли писать из соседней квартиры или с другого конца света, чертов интернет.

А так бы выволок на свет, набил морду и заставил бы исполосовать себе до крови руки!

Он не был жестоким человеком, но сейчас перешел бы грань.

С той поры доктор Ларионов охотно брался за трудных подростков и без колебания согласился на просьбу Никиты, разговорить Олечку Петрову, «доигравшую до конца».

- Сеансы терапии для девочки будут бесплатными, так и передай матери, но мне нужно ее согласие и личное присутствие, - сказал Матвей.

- С удовольствием передам, обеспечу согласие и присутствие, ждем тебя в гости завтра в течение дня, - ответил Никита.

Матвей Ларионов, веселый, энергичный, в модном бомбере, с копной рыжих волос, осветивших декабрьскую хмарь за окном золотыми искорками, появился в травматологическом отделении после обеда, но забрать девочку на терапию сразу не получилось, Оля дремала, а мать, сидящая рядом с кроватью дочери, умоляюще сложила руки – пусть немного поспит, пожалуйста.

-Да, пожалуйста! До вечера я совершенно свободен, – ответил доктор Ларионов и обнял Никиту за плечи, - давай чайку махнем, друг!

- Изволь, но я в отличие от тебя махну кофейку, пошли в ординаторскую, нам Лизонька все устроит.

Друзья устроились у окна на диване. Пока заваривался чай и кофе, Матвей не смолкал, в его репертуаре прозвучали недавние случаи из практики, несколько свежих анекдотов, один достаточно сомнительный, отчего медсестра наморщила носик.

- Вот вечно вы, Матвей Иванович, приедете в гости и в краску вгоните. Лучше бы в кино смешное пригласили, - в голосе Лизы зазвучали кокетливые нотки, а на щёчках появились ямочки.

- Зайду к тебе вечерком, жди! – пообещал Матвей.

Он так говорил всегда, но никогда не выполнял обещание, Елизавета была не в его вкусе.

Улыбчивая медсестра еще покрутилась вокруг журнального столика, расставляя блюдца с сахаром и бакинским печеньем, не дождавшись продолжения, вышла в коридор.

- Буду вас ждать, Матвей Иванович!

Тот кивнул – жди! Меня все ждут!

- Матери удалось что-то найти в компе Оли? - спросил Матвей, мгновенно став серьезным.

- Мать почти ничего не поняла. Мессенжер полностью вычищен, ни одного личного сообщения. С френдами на стене Оля под ником «Кид» общалась на птичьем языке, странными фразами. «Разбуди меня в 4-20», «позови в тихий дом», « я пойду в море китов». Чертовщина одна. Ты что-то понимаешь?

- Все предельно ясно. Стереть личные сообщение – одно из условий игры. Кураторы заметают следы. А «птичьими» фразами дети зовут этих самых кураторов, точнее психопатов, которые с ними развлекаются. Запугивают, лишают воли и чувства самосохранения. Словно пауки вливают яд. Твоя маленькая пациентка была парализована, лишена здравого мышления, а причиной сего наверняка стал конфликт семейный, школьный или личный. Счастливые дети в игру со смертью не играют. А для несчастных детей - Игра единственный способ обратить на себя внимание тех, чьей любви они добиваются. Последний крик о помощи, который часто никто не слышит. А ты чего сегодня не от мира сего, Никит? - ни с того ни сего спросил Матвей, - очередная красавица на прицеле?

Романов отвел глаза, от мозгоправа Ларионова ничего не утаишь.

Да, Никита целый день думал о вчерашней встрече с Ларисой, пытался вспомнить ее лицо, слова, запах.

- Она не красавица, но привлекательная и удивительная. Знаешь…, - начал, было, Никита, но Матвей его перебил.

- Знаю, она не только удивительная, но и многогранная, с особым отношением к жизни. И ты точно проверил ее Инстаграм. Так?

Никита не ответил. Черт рыжий!

- Короче, я понял. Не повторяйся, главное, чтобы у тебя это увлечение продлилось дольше месяца. Ты когла с ней познакомился и где?

- Здесь. Она пыталась свести счеты с жизнью.

- Ого, это что-то новенькое, - удивленно присвистнул Матвей, - возможно из этого что-то и получится.

В ординаторскую заглянула Лизонька.

- Там мама Петровой вас зовет, дочка проснулась

Никита облегченно вздохнул, подтрунивание Матвея его задевало. Не надо было ему говорить о Ларисе, рано, он сам еще ни в чем не уверен.

- Лиза, посмотри, свободен ли девятый кабинет, попроси Хлопову или в коридоре побыть или пусть в девятый идет, включи ей там телевизор. Нам в палате свидетели не нужны.

Никита взял карту Оли Петровой со стола, кивнул Матвею, пошли.

- Халат надеть не забудь.

- Нет, я так. Нейтрально, - ответил Ларионов.

В девятом кабинете обычно проходили семинары для студентов или короткие «производственные» совещания, сегодня в учебном расписании был свободный день, кабинет оказался пустым, и Хлопова без проблем согласилась туда перебраться.

- Можно я там покурю в окошко, Никит Калоевич?

- Я тебе покурю! В здоровом теле здоровый дух, ты выписываешься скоро, - Никита широко распахнул дверь, пропуская ловко шагающую на костылях девушку.

Ответа он не услышал, Хлопова лишь посмеялась.

- Лиза! – Никита вновь окликнул сестру, - проследи, чтобы нам никто не мешал.

Медсестра шутливо взяла под козырек.

Матвей тем временем разглядывал переломанную девочку. Та проснулась, но лежала, не шелохнувшись, с привычно зажмуренными глазами, сигналила - не трогайте меня.

- Это Матвей Иванович Ларионов, о котором я говорил, очень опытный психолог, он согласился работать с Олей совершенно бесплатно, - прошептал на ухо Олиной маме Никита.

Лицо бедной женщины посветлело, она взяла дочь за руку, попыталась растормошить, но бесполезно, девочка забаррикадировалась в своем «домике», прогоняя нежданных гостей.

- Здравствуй, Оля. Я пришел с тобой познакомиться, - сказал Матвей и опустился на стул у кровати девочки.

Никита присел на пустую койку Хлоповой, и внимательно следил за происходящим. Он впервые присутствовал на сеансе Матвея.

Матвей подвинул стул ближе, взял руку Оли и легонько сжал.

- Я пришел к тебе из Моря, - прошептал он, наклоняясь ближе, к самому уху девочки.

Оля вздрогнула, приоткрыла глаза, полные страха. Она смотрела на Матвея, не мигая. Невозможно было понять, что девочка чувствует, удивление, страх или радость, что ее поняли. Матвей сделал второй осторожный шаг.

- В Море много китов, но не все они выбрасываются на берег. Ты осталась среди живых и стала мудрее. Ты рада этому, да?

Глаза девочки приоткрылись шире, сейчас в них плескался только страх.

Какое там рада! Оля смертельно напугана.

Никита уже подумал, друг выбрал неправильную тактику. Наверное, так же решила и мать, она нервно заерзала на стуле, но не вмешалась.

Матвей быстро перевёл на неё взгляд - доверьтесь мне!

- Твое имя, Кид, да? - Матвей снова обратился к девочке

Молчание и дрожащие веки, скорее всего означающие согласие.

- Тебя кто-то вел к нам, к мудрым Китам, да?

Веки снова дернулись.

Да-да-да.

Ниточка завязалась, можно продолжать.

- Как зовут твоего куратора?

Девочка прерывисто вздохнула, но не проронила ни слова. Или Никита ничего не расслышал, Матвей снова наклонился к ее лицу и повторил вопрос.

- Назови его имя еще раз.

- Сай-лер, - еле слышно выдохнула Оля.

- Сайлер. Мореход. Тебя привел мореход, да?

Девочка закрыла и открыла глаза, соглашаясь.

- Сайлер – твой друг?

Скривилась, готовая заплакать, нет-нет.

Мама опять встревожено посмотрела на Матвея.

- Ты его боялась? Он собирался убить твою маму, если ты ей все расскажешь, да?

Кивок головы.

- О, Господи, деточка моя, - прошептала мать Оли.

- Сайлер был девочкой? - продолжил спрашивать Матвей

Нет.

- Сайлер казался другом, а потом напугал тебя, да?

Кивок.

- С Сайлером еще кто-то играл в твоем классе?

Нет.

- Играли с другими?

Кивок.

- Сайлер следил за тобой в реале, да? Он не позволял тебе выйти из игры, так? Легче было выполнить все задания и избавиться от него навсегда, да?

Девочка испуганно смотрела на Матвея и молчала. Но он и так знал все ее ответы.

- Ты в безопасности, Кид. Все плохое закончилось. Сайлер не навредит ни тебе, ни маме. Я не позволю ему это сделать. Ты веришь мне, да?

Кивок.

Из глаз Оли брызнули слезы, не полились, не покатились, именно брызнули, словно они давным-давно прятались за ресницами, копились, собирались в озерца, и тут дверцы открылись, выпуская их на свободу. Девочка зарыдала в голос.

- Все, на первый раз хватит. Главное мы сделали, позволили ее страху выйти. Никит, пусть выплачется, потом вколоть успокоительное, пусть спит. Не прощаюсь и спасибо за доверие, Валентина Сергеевна, - обратился Матвей к матери девочки, - с вашей дочкой все будет хорошо. Понадобятся еще минимум пять сеансов, чтобы она разговорилась. Вот моя визитка, наберите, нам многое надо обсудить.

Женщина застыла, прижав ладони к сердцу, она боялась произнести слова благодарности, словно они разрушит хрупкое, только что сотканное перед ее глазами волшебство.

Дочь впервые за неделю открыла глаза и начала эмоционально реагировать. Даже детский плач казался матери подарком, началом возвращения к жизни.

- Но я ни черта не понял, - сказал Никита, крепко закрыв дверь палаты, - как этот некто Сайлер мог следить за девочкой в реальности? Или это блеф?

- По большей части, нет, - ответил Матвей, - охота на детей ведется по всем правилам. По телефону ребенка определяется его местонахождение, по фото, выставленным в сетях, его внешность, вычислить адрес по айпи не проблема. А запугать ребенка смертью родителей – это стопроцентное попадание. Как бы дети не конфликтовали с мамой или папой, любовь к ним безусловна. Безликие твари не гнушаются ничем.

- Опять не понимаю, зачем им это? Зачем надо доводить ребенка до смерти?

- Тут как раз все просто. Жажда власти, самоутверждения, безнаказанности. Огромные деньги на черном рынке. Реальное видео самоубийства стоит тонну зелени. Хотя есть и еще один аспект, но я его, как врач - материалист, не рассматриваю.

- Поясни!

- Энергия. В процессе запугивания из жертвы выкачивается витальность, жизненная сила, а момент смерти ребенка, снятый на видео, особо сладок, считается, убийца получает приток чистой, не запятнанной грехами энергии, для них это как наркотик. Как пресловутый адренохром. Слышал о таком? Голливуд на нем сидит, как на игле. Похищают детей, убивают, в момент смерти выкачивают кровь, полную адреналина, пьют, оттого не стареют. Эзотерика, конспирология, я в нее не особо верю.

- И как достать эту сволочь? Ее или его ведь можно вычислить по айпи адресу, с которого он пишет?

- Так вылавливают только начинающих кураторов, подростков, с гипертрофированной самоидентификацией, они не настолько опытные, прятаться не умеют. Но Сайлер далеко не ребенок, как и Сова, которая вела меня. Это взрослые люди, клинические психопаты, и они заметают следы, у них стоит программа сокрытия айпи адреса.

- Хочешь сказать, что их вообще нельзя поймать?

- Сложно. Это похоже на паутину, один гад обрабатывает сразу нескольких детей. Он может быть везде! На соседней улице или в другом полушарии. Мы лишь предупреждаем потенциальных жертв и вытаскиваем их, но это война вслепую. Невидимая гидра, закрыл один профиль, появилось три новых. Но, я бы многое отдал, чтобы встретить Сову или Сайлера в оффлайне и плевать мне на закон. Землю заставил бы есть.

У Ларионова хрустнули сжатые кулаки.

Никита знал другого Матвея, балагура, вечно на позитиве, даже сложные случаи шизофрении из практики он умудрялся обратить в шутку, сейчас перед ним стоял совсем другой, обозлённый человек, готовый наказывать сам, если правосудие бессильно.

Чистовик. Феликс в огурцах

Мое отношение к привлекательным мужчинам менялось по мере взросления. В школьные годы я зачитывалась романами Скотта и Дюма, представляла себя избранницей нордического Айвенго и романтического Рауля. Все девочки сначала мечтают о красавцах, но, обжегшись, начинают их сторониться.

Я не обжигалась. Мой первый парень Витя был мало симпатичен, но высок, спортивен, неплохо играл на гитаре, чем нравился моим подружкам. Одна попыталась его украсть, и ей это удалось.

А потом я познакомилась с Вадимом. Редактировала его невероятной силы роман, влюбилась сначала в лохматого героя, а потом, заочно, в самого автора. Казус, коллизия, досадное недоразумение, воинствующий инфантилизм, прогрессирующий идиотизм, как еще это назвать? Только экзальтированные и закомплексованные способны вот так влюбляться, вслепую, в придуманного персонажа.

Как в песенке. «Я тебя слепила из того, что было, а потом, что было, то и полюбила»

Встретившись с автором в реальности, поймала себя на мысли - он вообще не в моем вкусе. Но было уже поздно, я «приштопалась» к Климову суровыми нитками – не оторвешь. Невысокий, худощавый, щеголеватый, с крупным носом, кучерявый как бес, вертлявый как паяц, постоянно улыбается и желает очаровать. Два козыря - чувство юмора и недюжинный интеллект смягчали минусы. Если внешне не удался, то соблазнить женщину поможет харизма и эрудиция. Этих достоинств было у Вадима Игоревича Климова в избытке. Уверенность в себе зашкаливала, эрудиция клала на лопатки. Затаив дыхание, я смотрела ему в рот и как гамельнская крыса брела за дудочкой. Шаг за шагом по зыбучему песку.

Апогеем моей нелюбви к себе стал вопрос. Помню, мы сидели в чайхане, Климов любил «байскую кухню», он покушал, расслабился, растекся на мягких подушках. Тут я и выдала.

- Вадик, как ты думаешь, меня можно полюбить?

Эрудированно-подкованный Климов поперхнулся пловом, посмотрел на меня странно, вопрос поставил его в тупик.

- Ты дура что ли?

Это все, что его мудрость родила в ответ. Но краткость ответа не умаляла его верности.

Неужели мы встретились с ним первый раз, давным-давно на сочинском пляже? И я подарила ему бумажный корабль? А потом наши тропинки опять пересеклись, мало того связались в смертельный узел... Зачем? Или это была просто моя фантазия, сон, я додумала встречу на берегу, тот мальчик в панамке был кто-то другой, хоть и носил имя Вадик? Можно было спросить у Климова, помнит ли он кораблик из газеты…

Стоп, стоп, стоп, Вадим в прошлом. Прощен и отпущен. Прощен, и почти забыт.

Пытаюсь описать мое вчерашнее свидание с Никитой. С чего я начала?

Мое отношение к красавчикам изменилось. И хотя я не обжигалась на романах с ними (хватило чужого опыта), предпочитаю держаться как можно дальше.

Существуют константы: богатый – считай циник, бедный – равно лентяй, а красивый точно избалованный и тщеславный. Только наоборот знак равенства не поставить. Тщеславие - порок универсальный. Вадим был некрасивым и тщеславным одновременно.

Опять Вадим…

Согласилась я на свидание с Никитой из уважения, все-таки он лечил меня, тратил время и силы. И вряд ли бы я придала этой встрече большое значение, если бы не случившиеся странности.

Нет.

Зачем я лгу сама себе? Я придала это встрече значение и не малое!!

После неудавшейся смерти мой мозг проявил инициативу и активировал клеточки, ответственные за странные галлюцинации.

Одни люди после пережитого вспоминают прошлые жизни, свободно разговаривают на мандаринском или суахили, я же наблюдаю чудеса. Если человек безразличен, я вижу его, как и прежде, облик, жесты, запах, могу догадываться о чувствах, мысли полностью закрыты. Но стоит мне кем-то проникнуться, как я невольно заинтересовалась Никитой Калоевичем после увиденного в больничном коридоре (писала о свечении рук и полупрозрачных волнах, исходящих из его сердца), и чувствование человека всемерно усиливается, я улавливаю не только настроение, даже обрывки мыслей. Мысли схожи с тихим шелестом листвы, с отголосками эхо, а иногда с разговором за запертой дверью.

Вчера намерение в отношении меня у Никиты менялось на глазах, сначала свидание его забавляло, он был расслаблен, игрив, после нечаянного прикосновения к моей руке, его мысли поменяли направление, он захотел мне понравиться, но находился в замешательстве - звук неизвестного колокольчика сбил его с толку. И это была не игра, не волчий приём – прикинуться барашком, подпустить ближе и сцапать. Я чувствовала его искренность и неуверенность, мысли Никиты лишились начальной фривольности, стали острожными и закружились как испуганные комарики над пламенем, он боялся допустить ошибку.

О странностях.

Меня не покидало ощущение, что за спиной Никиты стоит группа поддержки, его бывшие, и мысли их шелестят наперебой. Одни улыбались, глядя на меня - что Ники нашел в этой особе? Другие сочувствовали – милая, пошли его к черту, или он сам это сделает! Третьи со злорадным любопытством наблюдали – спорим, ты не продержишься и пары недель? Мы же не продержались!

Но, был там еще кто-то, холодный и злой, чье эхо я услышать не могла, и эта тень пряталась за девичьими спинами.

Видел бы меня Климов, видел бы красивого парня, который искренне добивается моего внимания, он бы точно приревновал. Вадим отличался удивительным собственичеством, будучи женат, он отваживал от меня любого.

А потом чудесные сладости ослабили защиту, и обаяние Романова выбило первый кирпичик из стены, а за ним треснули и другие. Я почувствовала, как волны из сердца Никиты проникли в лазейку и окутали меня теплом, а его приторный шоколадный взгляд коснулся губ, теперь уже мои мысли закружились безумными мошками, но не над огнём, а над искушающим десертом – откройся ему, доверься, он неравнодушен к тебе. Посмотри, как он смотрит на тебя? Кто на тебя смотрел с такой нежностью?

Не сейчас, не готова!

Я запаниковала. Придумала ерунду, пообещала еще раз встретиться и сбежала. Отдышалась только в метро.

«Зачем тебе Никита Романов? Что он может дать кроме нескольких приятных встреч?» - ворчал разум.

«Чувство легкости, невесомости, полета! Не это ли ты сейчас чувствуешь?» - спорило с ним сердце.

Да, чувствую, у меня словно выросли маленькие, голубиные крылья. Впервые за долгое время я парю над землей и, черт подери, мне это нравится!

Вторая странность ждала меня дома.

Навязчивость и непредсказуемость Феликса Павловича порой удивляет. Помню, сестра поймала его перед моей дверью, смотрящего в глазок. Словно снаружи он мог что-то разглядеть.

Выйдя из лифта, я увидела, как Палыч отпрянул от моей квартиры, значит, опять подглядывал и подслушивал. Выглядел Феликс неожиданно, в полосатой атласной пижаме и в фартуке с узорными огурцами, местами присыпанном мукой. Что-то крайне важное оторвало его кулинарного священнодействия и заставило выйти на лестничную площадку.

Я не могла скрыть удивления. Но Феликс виду не подал и растекся в славословии.

- Звоню тебе, Ларочка, хочу на чай напроситься, чабрец у тебя отменный. Обстоятельства у меня, хм…, как бы правильно выразиться, амурные, и дельце щепетильное, как бы не оплошать. А ты умница, дурного не посоветуешь. Пустишь старика?

Пускать Феликса мне не хотелось, но и отказывать было неудобно, тем более сосед держал блюдце с шоколадными эклерами. Пирожных в Пушкине оказалось недостаточно, сладкий праздник требовал продолжения, и я пригласила Палыча к себе.

Оказавшись на моей кухне, сосед снял огуречный передник, осторожно его сложил, чтобы не засыпать пол мукой, устроился на своем привычном месте под Казанской иконой, «благодать ловить». Лукавит, старый лис, юродствует. В его квартире среди полчища грибов ни одного святого образа я не заметила, даже иконку Матронушки, которую я подарила, Феликс куда то запрятал.

- Так какой совет вы хотите от меня получить? Какое щепетильное дельце у вас?

Я ругала себя за излишнюю дипломатичность, вместо того, чтобы вспоминать приятный разговор с Никитой, я заварила чай и готова слушать глупости «от Палыча».

- Ларочка, деточка, тут такое дело. Приезжает моя давняя знакомая, дама возвышенная и куртуазная, когда-то я дышал в ее сторону с трепетом, был влюблен, увы, несчастливо. Она вышла замуж за иностранца, недавно овдовела. Желает найти во мне, в старинном друге, утешение. Но мы не виделись целых пятнадцать лет. Я сильно изменился, - Феликс встряхнулся, втянул живот, расправил плечи, но потом опять сгорбился, сдулся, - Эх… время-времечко. Москва изменилась, куда ты посоветуешь нам пойти? Нужно особенное местечко с хорошей французской кухней, уединенное гнездышко для сердечных встреч. Есть у тебя такое на примете?

Ага, значит наш Феликс не «железный» и далеко не затворник, если ищет «гнездышки для сердечных встреч». Только он обратился не по адресу.

- Феликс Павлович, я сегодня впервые за долгое время вышла в люди. Кстати, кафе было во французском стиле, и там очень вкусные пирожные. Может быть, вам тоже сходить в «Пушкин» на Тверском? А потом прогуляетесь до Покровских ворот или до Арбата? Бульвар весь сверкает, ярмарки, музыка. Ваша иностранка будет в восторге.

- Возможно-возможно, благодарствую. Так ты была на романтическом свидании, дитя мое? У тебя новый молодой человек? Кто он, если не секрет?

Палыч поправил очки на носу и заговорщицки улыбнулся, мол, мне можно все рассказать, чем напомнил Климова. Вадик также мило улыбался, подмигивал и говорил:

- Давай-давай, колись, Чайкина, ты же знаешь, я могила.

- Скажете тоже, новый. Просто бывший лечащий врач пригласил меня на чашку кофе с пирожным.

Говорила, словно оправдывалась.

- Ох, не просто это, дитя. Покраснела как маков цвет. Симпатичный врач то?

- К сожалению, да. Слишком симпатичный, Феликс Павлович. Я таких опасаюсь.

-И правильно делаешь, какой прок от гладкого лица? Поначалу ладно, а потом накладно. Избалованные они вашим братом. Вот что я тебе скажу.

Опустив глаза в пол, я приготовилась слушать нравоучения Палыча. Он оседлал любимого коня «когла я был молод» и поскакал.

- Когда я был молод, Ларочка, у меня на голове вместо этого недоразумения, - Феликс потрогал свою хитро волосок к волоску зачесанную макушку, - произрастал роскошный чуб. И от девушек отбоя не было. Помню, провожаю одну скромную комсомолку до дома, потом прыг в телефонную будку, договариваюсь о встрече с более активной и до утра с ней «военный коммунизм учу». А назавтра уже с другой «апрельские тезисы конспектирую». Бедовый я был, многим голову заморочил. А девушки страдали, письма писали, в партком жаловались, в подъезде караулили, одна даже уксуса с горя напилась. Вот такой безответственный «товарисч», не то, что сейчас, остепенился, обрюзг, полысел, грибы развожу.

- Да рано вам сдаваться, Феликс Палыч, вы еще мужчина в самом соку.

-Ну, вот ты бы могла со мной?

Феликс вцепился взглядом, да так крепко и бесцеремонно, что я опешила.

Не ответила.

- Ясно. Ты ровесников выбираешь, солидные мужчины тебя не интересуют. Только вот что я скажу тебе, Лариса, держись подальше от того врача. Голову он тебе заморочит и бросит, как и других. А ты и так истерзанная, только выправилась. Сердечко раненное. Думаешь, я не знаю, что с тобой случилось? Что руки наложить хотела, грех смертный принять? Нет ничего слаще жизни, запомни!

- Откуда…,

У меня перехватило дыхание.

Действительно, откуда Феликс мог знать о происшествии. Неужели, сестра рассказала? Не могла она. Врачи со скорой? Наверное, они.

Глаза Феликса потемнели под очками, голос налился свинцом.

- От верблюда! Не нужен он тебе, Лариса. Отдохни. Сил наберись.

Я смотрела на добряка Феликса и не узнавала его. Неужели я настолько близко пустила его не только в свой дом, но и душу, что он позволил себе там хозяйничать. Пока я подыскивала «вежливые слова», Палыч почувствовал, что сказал лишнее. Голос его смягчился, лицо прояснилось.

- Я от чистого сердца тебе советую, девочка. Найди себе хорошего, скромного парня, пусть лицом не пригож, но душой богат.

И тут же засобирался домой, от греха подальше.

- Пора старику и честь знать. За чай отдельное спасибочко.

Я ничего не ответила Феликсу, смотрела, как он в своей барской полосатой пижаме расшаркался в коридоре, потом вернулся за сложенным на кухонном уголке огуречным передником, сунул его подмышку, снова попрощался и осторожно закрыл за собой дверь.

Настроение было испорчено. Словно Феликс подрезал мои и без того маленькие крылья, подаренные Никитой. Земля снова притянула к себе, лишив легкости.

Я вошла в ванную комнату, взглянула в зеркало и заплакала.

Зеркало это помнило историю о «девочке с собачьими глазами», которая не хотела взрослеть. Бог дал девочке все нужное: здоровое тело, работу, доброе сердце, любовь к людям и всяким живым тварям. Она любила всех, а вот себя терпеть не могла. Будни казались ей монотонными и скучными, мечталось о книжных приключениях, о страстной любви, но приключения и любовь обходили ее стороной, оставались на страницах неизданных романов или в колонках чужих глянцевых сплетен. Девочке казалось, она пишет черновик за черновиком, откладывая чистые листы на завтра. Завтра или послезавтра она точно начнёт «жить начисто», ярко, вкусно, незабываемо, книжно-киношно. Надо ещё немного подождать. Вот-вот наступит ТОТ день.

Но, если откладывать свою жизнь, она быстро заканчивается. Страшное невозвратное волшебство.

А еще эта чудачка любила, когда ее обижали, она оживала после обильного кровопускания и хирела, если кровь долго не пили. Поэтому в партнеры она выбирала исключительно кровососов, волков, шакалов или еще кого-нибудь из семейства хищных. Все «хорошие девочки», «послушные дочки», отличницы, чьи фотографии висят на досках почёта, сначала безвозмездно сдают кровь, потом или стервенеют или становятся самоубийцами.

Ее движения были уверены, четки.

Она наполнила ванную, высыпала в рот пузырёк снотворного, запила стаканом воды, достала из шкафчика маленькую бритву для педикюра. Отключила мысли. Резанула запястье. Закричала от боли, взглянула на себя в зеркало и тут же отвела глаза.

Глаза смертельно раненной собаки.

«Исчезни из моей жизни! Убей себя!»

Хорошо, как скажешь.

Легла в ванну.

Все происходило как в мелодраматичном фильме, в котором она играла главную роль, кадр за кадром: вода остывала, свет меркнул, героиня погружалась в забытье.

За окном разливалась тишина, предзимняя утренняя темень, город досматривал сны. Кажется, произойдёт чудо, свинцовое покрывало расползется по швам, выпуская на волю синеву, зачирикают птицы, заскачут неугомонными стайками среди налитой солнцем, янтарной листвы.

Надежды напрасны. Птиц съели кошки, дворники давно смели пожухлые, присыпанные тленом листья в черные мешки. Теперь лежат траурные тюки во дворах, пока их не припорошит первый снег.

В такие мутные предзимние часы одних чудаков посещает желание напиться, других записаться на йогу, а третьих что-то закончить. Поставить жирную точку в своих черновиках.

Она, то есть я, так и сделала.

В трагических фильмах в последний момент что-то обязательно происходит, звонит телефон, открывается дверь, и героиню спасают.

Как и в моем черно-белом кино, дверь открылась…

Да. Зеркало надо сменить, или оно будет вечно напоминать мне о прошлом.

Я не сразу услышала звонок. Телефон остался лежать на кухонном столе.

Твою ж мать…

- Ларочка, - раздался в трубке встревоженный голос Феликса Павловича, - ты так долго не брала, я хотел уже звонить в дверь.

- У вас что-то опять случилось?

- Ни в коем случае! Мне кажется, я расстроил тебя своими старческими нотациями, хотел извиниться. Ты хорошо себя чувствуешь, голос какой-то хриплый?

Впервые я готова была послать соседа к черту. Но сдержалась.

- Я уже сплю, Феликс Павлович. Спокойной ночи.

Мертвая невеста

Потом Роза Альбертовна назовет этот день «удивительным». Всего их было семь, чудесных, неожиданных, врезавшихся в память, удивительных дней.

Первый случился в детстве на Рождество, тогда двенадцатилетний кузен Константин, в которого она была тайно влюблена, подарил ей шкатулку из сосны, он сам выстругал ее, выжег «милой Розе» на внутренней стороне крышки. Шкатулка чудесно пахла смолой и паяльной лампой. Маленькая Роза хранила в ней монпансье, открывала, брала леденец в рот, вдыхала аромат лесного костра и представляла, как танцует с милым кузеном польку. Она долгое время думала, что любовь пахнет хвойными леденцами.

Второй удивительный день случился в опере, тогда на балу она познакомилась с Вениамином.

Третьим стал день их свадьбы, царил май, все цвело, любовь забыла о хвойных леденцах и приобрела аромат жасмина.

В четвертый день случилось чудесное исцеление Вениамина.

В пятый – долгожданное вручение нансенских паспортов.

В шестой – разрешение на репатриацию, полученное без проволочек. Розе, работавшей экскурсоводом при Советском посольстве в Париже, благоволил любвеобильный атташе, и этот дипломат, в надежде на взаимность на родине, содействовал не только быстрому оформлению документов семьи Кремляковых, но и похлопотал за возвращение части имущества Вениамина, трех квартир в Плотниковом переулке.

И, наконец, седьмой, 8 декабря 2019.

В десять часов с минутами в лавочке Розы раздался телефонный звонок. Полина Романова напомнила о встрече.

День обещал быть чудесным, солнечным и теплым для бесснежного декабря. Почему так легко обмануть природу? Стоит в предзимье постоять теплу, как просыпаются деревья, набухают почки, сходят с ума воробьи, призывая солнце вернуться и прогнать холода. Неужели они не чувствуют, что нечаянное тепло - обман, зима наступит неизбежно, и надо быть настороже.

«Надо быть настороже« - именно такая мысль появилась в голове Розы Альбертовны после короткого разговора с Полиной. Роза пыталась по голосу нарисовать ее портрет. Приятное контральто, полнокровное и густое звучание, бархатистое обволакивание шипящих, легкий франкофонный акцент. Она представила высокую, статную женщину, скорее всего темноволосую, уверенную в себе. Но дрогнувший голос в конце разговора скомкал набросок, « до встречи» прозвучало в высокой нервной октаве.

Оттого Роза ждала приход Полины с некоторым беспокойством.

Когда в назначенное время раздался звонок в дверь, и на пороге лавочки появилась невысокая брюнетка в черном пальто от Шанель и алой шляпке от английского дома Бетмар, Роза улыбнулась своей хромой интуиции, она угадала лишь цвет волос. Металлические пуговицы пальто и шляпная брошь ослепительно сверкнули на солнце, когда гостья перешагнула порог. Вместе с ней в антикварную лавочку проникло облачко цветущей вербены, подсушенного на солнце мха и мускуса.

«Необычный букет», - думала Роза Альбертовна, разглядывая гостью. Гостья тоже была необычная. Моложавая и изящная как фарфоровая куколка, с почти детским размером ноги. Ей могло быть и тридцать и все пятьдесят, хрупкое телосложение, дорогая косметика и яркий гардероб выигрывают войну со временем. В простонародье говорят: « маленькая собачка и в старости щенок», народная мудрость права, маленькие женщины не прогибаются под тяжестью лет, а испаряются подобно дорогим духам.

Прямая осанка Полины говорила об увлечении хореографией, изогнутые дугой брови, горделивый абрис подбородка, нос с горбинкой о голубой аристократической крови. Цвет губной помады удачно гармонировал с цветом шляпки и кашемировым шарфом, хищный принт сапожек с крокодиловой сумочкой от Келли, стальной оттенок глаз с ветреным зимним небосклоном. Все в тон и ничего лишнего.

Если только подарочный бумажный пакет в руках.

- Здравствуйте. Мы договаривались о встрече. Я Полина Романова, - в голосе гостьи прозвучал знакомый прононс, от которого Роза избавлялась довольно долго.

- Добрый день. Рада визиту, - вежливо ответила Роза, - пройдемте в гостиную, Полина. Я познакомлю вас с мужем. И за чаем мы обсудим цель вашего визита.

Роза отдернула бархатный полог, отделявший дверь лавочки от гостиной комнаты. Но гостья ее остановила.

- Благодарю. Но я бы хотела переговорить с вами с глазу на глаз.

- Вы меня заинтриговали. Хорошо, тут не так уютно, но желание гостя – закон. Снимайте пальто, располагаетесь. Я пока заварю чай, или вы предпочитаете кофе?

- С удовольствием выпью чай, - ответила Полина.

- Если вас не затруднит, переверните заодно карточку на двери, чтобы нам не мешали, - попросила Роза.

- Конечно, - ответила Полина и направилась к вешалке, стоящей у входа в лавочку.

Когда Роза вернулась с чайным подносом, госпожа Романова сидела за столом у окна и листала каталог.

- А у вас неплохая коллекция советского фарфора, среди моих знакомых вот этот космонавт и пограничник с собакой произведут настоящий фурор. Могу выгодно продать, если пожелаете, комиссионные возьму символические. Вот моя визитная карточка, позвоните, если надумаете.

На столик легла красная картонка с золотым тиснением.

Роза лишь улыбнулась, хорошо, я подумаю, расставила чашки, вазочку с шоколадом и вареньем. Она не доверяла незнакомке, свалившейся как снег на голову. Кстати, где обещанный метеорологами снег? Скоро новогодние праздники, а город до сих пор томится в ожидании.

Полине казалось не более тридцати пяти. Прямые каштановые волосы, стриженые каре, подчёркивали нежную линию подбородка и оттеняли матовую кожу. После улицы на щеках женщины заиграл румянец, холодные глаза оттаяли и приобрели оттенок травы, пухлые губы поблескивали оттенком «руж», рисуя портрет « mignon petite Francais» , милой маленькой француженки.

- Пробуйте айвовое варенье, оно сварено по старинному рецепту с добавлением миндальных орехов, - сказала Роза, разливая чай.

- Какая прелесть, сто лет не кушала айву, в Европе ее не часто встретишь. Шоколадом не удивишь, а с вареньем беда, одни джемы. Спасибо, очень вкусно, – просияла Полина, распробовав маленький кусочек.

Роза невольно залюбовалась ею. Горделивой аристократке очень шла улыбка, хоть и делала ее лицо простоватым.

- Значит, вы проживаете в Цюрихе, - начала разговор Роза, - Помню этот тихий, университетский город, он аккумулировал в себе особую новаторскую энергию. Сто лет уже не была в Швейцарии.

- Обязательно приезжайте! Швейцария создана для пожилых и ценящих каждую минуту людей. Мой дом в вашем распоряжении, - Полина снова одарила Розу улыбкой.

- Спасибо за приглашение. А здесь вы где остановились? В гостинице?

- Нет. От двоюродной бабушки мне остался дом на Клязьме. Не ахти какой, по сравнению с соседскими, но час до центра, если нет пробок, да и вода рядом. Люблю дома у воды. Мой дом в Цюрихе тоже стоит на озере.

Клязьма.

Роза Альбертовна мысленно представила карту Подмосковья. Север Москвы, водохранилище, много лесов, действительно, неплохое место.

- Ах, я же забыла про подарок, - спохватилась Полина, - он подойдет для вашего магазинчика. Этого Щелкунчика моя бабушка купила во время путешествия по Тюрингии в начале прошлого века, кукольник изготовил его в единичном экземпляре для родной дочери, потом дочка выросла и забыла об игрушке. Смотрите! На ножке солдатика сохранилась надпись – посвящение.

Полина достала из пакета деревянную куклу.

Это был самый настоящий «щелкун» в синем прусском мундире, с косичкой для колки орехов, с воинственной челюстью, украшенной бородкой из стружки. На глянцевом сапожке читались слова « Meiner geliebte Annchen» Лацкан мундира потрескался, и завитая бородка с одного бока отклеилась, но все равно игрушка выглядела очень колоритно.

Полина оглядела лавочку, примеряясь, куда бы его поставить. Заметила висящего на крестовине Пиноккио.

- Он будет прекрасно смотреться рядом с Пиноккио в витрине!

Роза запротестовала.

- Нет, так не пойдет. Это слишком дорогой подарок и принять я его не могу.

- Но он от чистого сердца, Роза Альбертовна. Мы почти родственники, - загадочно улыбнулась Полина, - наши прародительницы когда-то очень давно были подругами. Правда не долго, моя легкомысленная пра-пра перешла дорогу вашей, так простите меня за чужой грех. Я – потомок Поллинарии Кушелевой - Романовой. Вам известно это имя?

Роза опешила. Да, в телефонном разговоре Полина намекнула на знакомство, но чтобы та самая Поллинария, которую бабушка винила во всех смертных грехах...

- Как чудно переплетаются тропы, никогда не ожидаешь, кого на них встретишь, - Полина продолжала, не обращаясь внимания на реакцию Розы, - моя трижды прабабушка Поллинария умерла за океаном, в Луизиане, бабушка вернулась в Старый Свет, я родилась в Париже и долгое время жила в Дижоне, у отца там виноградники, потом вышла замуж за врача, переехала с ним в Цюрих, а вас встретила уже в Москве.

- Да, удивительно переплетаются, - повторила Роза, приходя в себя, - но только игрушка ваша очень дорогая, именная, я не могу принять ее, несмотря на наши связи в далёком прошлом.

- Хорошо, если вы так щепетильны, то я оставлю щелкуна в заложниках, а вы мне на короткое время доверите …те самые серебряные часы. Вы же их сохранили? Вы не могли их не сохранить! Только не смотрите так удивленно, дорогая Роза Альбертовна. В нашей семье живет легенда, что давным-давно Поллинария Кушелева и ваша прабабушка заключили пари, кто из них остановит время. Аглая спор выиграла при помощи обыкновенных карманных часов. Нам известно, что Аглая Альбицкая умерла в очень преклонном возрасте, не так ли?

Да, интуиция Розу не подвела, помнится, когда она впервые услышала голос Полины по телефону, подумала – разговор пойдет именно о часах.

Но Розу сейчас удивило и обеспокоило другое – эта неожиданная женщина осведомлена об их семейной тайне. Сначала только двое, она и Вениамин были посвящены, потом сумасшедшая в косынке, Серафима, оказывается, есть еще люди. Поллинария не забыла о дурацком пари и рассказала о нем своим потомкам. И вот теперь одна из них здесь. А потом придут и другие? Мало кто откажется повернуть стрелки назад.

- А зачем вам эти часы, Полина? Вы здоровы, молоды, хороши собой.

- Спасибо, только дело не во мне. У мамы прогрессирующий склероз, она теряет силы, каждый день на счету. Я хочу использовать последний шанс и помочь ей. Вы же не откажете?

Конечно, она не откажет, как не отказала в помощи Ирине, не догадываясь об обмане. Но она обязана предупредить красавицу-швейцарку о последствиях.

- Я дам вам часы, здоровье матери – святое. Но вы должны знать о побочном эффекте, иначе проклянете меня на всю жизнь.

Травянистые глаза Полины снова приобрели стальной оттенок, она нахмурилась.

- Запомните, вы вернете здоровье кого-либо, лишь пожертвовав своим временем, иначе волшебство не работает. Точнее работает во вред. Лишь бескорыстное желание поделиться своей молодостью вернет вашей маме силы. Вы готовы к такой жертве?

- То есть сама мама не может совершить ритуал? Ей нужен кто-то...

Роза ее перебила.

- Ей нужен любящий человек. Например, вы.

- А как же ваша бабушка? Ведь она никого не спасала, а прожила более века.

- Сто девятнадцать лет. Но дело, как оказалось, не только в часах, - горько усмехнулась Роза.

- А в чем?

- В заклятии куда более страшном. Я не знаю подробности, сама толком не разобралась. Полагаю, Аглая Альбицкая совершила какой-то темный ритуал перед зеркалом, оттого пряталась от своих отражений. А в конце жизни сошла с ума.

Гостья заметно побледнела.

- Ничего не понимаю. А как же стихи, поворот стрелок. Моя прапрабабушка все подробно описала в дневнике. Неужели это все не работает?

- Работает. Только в обмен на свое время.

- Хотите сказать, если мама не захочет воспользоваться моей помощью, то сама себя она не излечит?

- Она убьет себя. Если вершить ритуал с корыстной целью, то часы отнимут столько лет, сколько хочешь вернуть. И у меня есть тому доказательства, недавно я отдала часы одной женщине, чтобы та спасла своего сына, но она решила омолодить себя и превратилась в старуху.

- В старуху… - выдохнула Полина, закрыла глаза. Ее мутило.

- Вам нехорошо?

Нехорошо, не то слово, на гостье лица не было, и без того ее бледная кожа приобрела зеленоватый оттенок.

- Да, простите. Я диабетик, сахар резко упал, - Полина открыла свою сумочку и достала маленькую коробочку, - я могу воспользоваться ванной комнатой? Мне надо сделать укол.

- Конечно. Я провожу вас, - Роза открыла дверь в гостиную, - Веня, у нас гости! Проходите, пожалуйста, ванная налево по коридору.

Полина перешагнула порог гостиной, но слова приветствия застыли на ее губах.

- Катерина?! - воскликнул сидящий у телевизора Вениамин.

Снял дрожащими руками очки, прищурился, он не верил в призраков, но перед ним стояла Екатерина Федоровна Романова, его невеста, помолвку с которой он разорвал более века назад. Мертвенно бледная, словно поднявшаяся из могилы.

- Вы знали… мою бабушку? Господи, сколько потрясений за один день. Простите, - Полина бросилась к выходу, схватив шляпку и пальто с вешалки, выскочила на улицу.

- А как же … укол? - крикнула ей вслед Роза.

Женщина ничего не ответила, она скрылась в опускающихся на город сумерках.

Щелкунчик и визитная карточка остались лежать на столе у окна. Роза убрала куклу обратно в подарочный пакет, в надежде, что странная гостья вернется.

Спрятав визитку в карман жилетки, прошла в гостиную к Вениамину, им было о чем поговорить.

Тем же вечером Роза Альбертовна постучалась в дверь к Серафиме и выпалила с порога:

- Ты не представляешь, что с нами сегодня произошло. Очень странный, удивительный день, седьмой по счету. Первый случился давным-давно…

Буквально за несколько минут, сбиваясь, поправляя себя, Роза рассказала о семи памятных днях, о разговоре с Полиной и о неожиданном признании Вениамина.

- Мой муж, сам того не ведая, отомстил за поруганную честь бабушки Аглаи. Он был помолвлен с Екатериной Романовой, они собирались обвенчаться после рождественского поста, но месяцем раньше, на венском балу, Веня встретил меня, влюбился и немедленно разорвал помолвку. Случился скандал, с Вениамином стрелялся двоюродный брат Екатерины, кузен был ранен, слава Богу, не смертельно. О семье Кремляковых долго ходили дурные слухи, но Вениамин уберег меня от пересудов. После свадьбы мы много путешествовали, сейчас понимаю, почему Веня не хотел возвращаться, потом вели почти затворническую жизнь, я так ничего и не узнала.

А сегодня все произошло так неожиданно, муж испугался, решил, что видит призрак Катерины Романовой, Полина оказалась похожей на свою бабушку как две капли воды.

- То есть в вашем шкафу сто лет пылился скелет брошенной невесты, а ты и не догадывалась, – не сдержала улыбку Серафима.

- Ни сном, ни духом. Венечка не посмел рассказать. А что сейчас? Прошлое неожиданно вернулось, и последняя тайна открылась. А знаешь, что?

Ситуация получалась забавная. Сдувающие друг с друга пылинки, Роза и Вениамин, уверенные во взаимной искренности, любви и верности, начали приоткрывать тайные дверцы. А какой секрет припрятала Роза Альбертовна, получившая от влюбленного дипломата разрешительные бумаги на переезд? Их интрижка имела продолжение в Москве? Ах, Роза, Роза.

- Теперь я понимаю, почему бабушка быстро согласилась на наш брак. Аглая знала о помолвке, знали все, кроме меня, и обрадовалась. Подруга увела у нее жениха, теперь и Вениамин Кремляков ушёл от внучки ее заклятой подружки. Справедливость восторжествовала, - сказала Роза.

Роза легко меняла домашний костюм на прокурорскую мантию, тема наказания свыше была одной из ее любимых.

- Причиненное зло настигает не только виновника, но и его потомков, - подтвердила Серафима, - только я не пойму, почему женщина сбежала из вашего дома, как черт от ладана? Ее так напугало имя бабушки?

- Ума не приложу. Оставила куклу, свою визитку. Я ей завтра наберу, пусть возвращается, часы на благое дело дам. Но с возвратом. Или не отдавать ей часы, как думаешь, Фимушка? Она случаем не проходимка? Не спокойно у меня на душе.

В душе Серафимы тоже закралась тревога, любое связанное с часами событие происходило неспроста, имело тайный смысл. Вокруг часов разыгрывались настоящие драмы. Сначала появление «плачущей матери», теперь страждущей дочери, в обоих случаях кто-то смертельно болен и нуждается в помощи.

- Ты захватила ее визитку? - спросила Серафима.

Роза достала из кармана жилета позолоченную карточку.

- Вот она, стильный дизайн, ничего лишнего, вся необходимая информация. Я тоже задумываюсь о визитках, пусть лежат у входа, кто-то из посетителей возьмет, подумает, вернется, - сказала Роза.

« Polina Romanoff. Anti-age consulting / Antique sales. Tel.»

Серафима держала в руках карточку и пыталась сохранить спокойствие.

Сказать Розе, что к ней приходила сама Поллинария Кушелева, «заклятая» подруга ее бабушки, «почившая» в начале прошлого века в Новом Орлеане в результате продолжительной болезни и «захороненная» рядом со своим пятым мужем на кладбище Санкт Луис, Серафима не могла.

Перед ее глазами появилась круглая комната с зеркалами на стенах. Липкие нити паутины с дрожащими каплями кровавой росы тянулись в зазеркалье и стелились там по земле, словно огромная грибница.

Павлик- спринтер

Обычно, наплыв покалеченных пациентов случается после Нового года, бедолаги поскальзываются, обжигаются петардами, бьются в «дружеских» спорах, разойдясь по койкам, на время отключаются от суеты, задумываются о смысле сущего или не думают о нем вообще, ждут выписки и вновь пускаются во все тяжкие.

Только во второй половине декабря почти весь оставшийся коечный фонд в травматологии Боткинской больницы заняли подростки.

Двое ребят поступили после драки, со сломанными ребрами и пробитыми головами. Тех, с кем они дрались насмерть, увезли в другую клинику, во избежание второго раунда.

Двух юношей и девушку доставили после аварии, молодые люди ехали из клуба. Таксист не пострадал, а у гуляк, сидевших на заднем сидении, травмы средней тяжести.

Список замыкал пятнадцатилетний мальчик Павлик Кузнецов, поступивший из реанимации, этот покалечился очень серьезно, перебегал улицу на самом оживленном участке Ленинградского шоссе, но не успел, попал под внедорожник. Его несовершеннолетний товарищ, снимавший «хайповый видос», был доставлен в отделение местной полиции. После разговора с родителями (да мы понятия не имеем, чем он в наше отсутствие занимается!) отпущен, телефон с видео отобран как улика.

- Сотрясение мозга, множественные переломы обоих ног, коленные суставы вдребезги, собирали как пазлы, присутствуют резаные раны на запястье – латинская буква F и какая-то рыба. В общем, этот дурачок малолетний еще легко отделался, - сказала сестра реанимационного отделения, передавая Романову карту больного.

- Рыба или кит? - уточнил Никита.

- Рыба-кит. Там еще порезы бритвой. Словно рисунок не получался, вот он его и заштриховывал.

- Неужели еще один?

Медсестра лишь неопределённо пожала плечами

- Один, два, мы не считаем.

Достав из кармана мобильный, Романов быстрым шагом прошел на балкон, набрал Матвею, но безуспешно, друг был на терапии и блокировал вызовы.

Серафима тем временем заглянула в палату к подростку. Павлик лежал на койке у окна, голова и левая рука были забинтованы, загипсованные ноги на распорках.

- Милок, пить хочешь? – спросила она.

Павлик не отреагировал, не моргая, буравил глазами потолок.

- Да мы уже предлагали, - сказал сосед по палате, - не отвечает. В прострации он.

- В шоке, - поправил его второй сосед.

- Придет в себя и попросит чего, позовите!

Серафима вышла в коридор. То, что это была еще одна жертва страшной игры, нянечка не сомневалась.

Вернувшийся в отделение Никита окликнул ее, отвёл в сторону от поста.

- У меня будет к вам личная просьба, - сказал он тихо, чтобы не услышали медсестры, - маме Оли Петровой нужна поддержка, она многое пережила, терапия будет ещё долгой, мой друг, Матвей Ларионов, лучший в работе с трудными подростками, и мама должна набраться терпения и полностью доверять ему. Поговорите с ней по душам, пожалуйста. Если нет доверия, то нет и успеха.

Никита взял маленькую руку нянечки и тихонько сжал. Серафима улыбнулась (безусловно, ее любимой внучек Матвей – лучший из лучших)

- Обязательно, не беспокойтесь.

Удивительно, но ореол вокруг Никиты стало светлее, шлейф девичьих обид почти не виден из-за яркого свечения вокруг сердца. Доктор Романов влюблен. И она догадывается в кого, кружева не врут.

Конечно, она поговорит. И не только с мамой, но и с профессором эпидемиологом, невидимым хранителем девочки, не отходящим от ее постели ни на шаг.

Удивительные закономерности повторяются из раза в раз. Подобное притягивается подобным, так эмоционально-неустойчивая, впечатлительная суть Чайкиной выбрала в духовного проводники актёра. Душа Оли Петровой, усердной, трудолюбивой девочки, лучшей на уроках биологии, получила наставника врача. В выборе хранителя работают два правила - зеркало и кровь. Пятьдесят на пятьдесят. Или яблочко от яблони или старики присматривают за своими детьми.

Девятый кабинет по счастливой случайности был опять свободен, Серафима заперла за собой дверь на ключ и вызвала хранителя поломанного Павлика. Им оказался как раз его родной дедушка. Как она когда-то выпросила наставничество для Карповых - Ларионовых, так и дед не смог расстаться с любимой «кровинкой».

Бывший топограф явился в походной форме, с планшетом и штативом через плечо, хорошо без треноги. Лицо деда густо покрывали морщины, схожие с линиями рельефа на картах, горизонтальные на лбу, вертикальные тянулись от глаз, огибали уголки губ и закруглялись на подбородке.

Будучи человеком ответственным и педантичным, дедушка вел дневник поражений и побед родного внука. До тринадцати лет рисовал в тетрадке одни плюсы, но с переходным возрастом посыпались неудачи. Много неприятности отвел от внука любящий дед, спас от бродячих собак, оттолкнул от открытого люка, помог выбраться из полыньи. Не сам конечно, руками других.

Топограф уважительно снял с седой головы кепку, прижал к груди, представился.

- Степан Васильевич Кузнецов. Матушка, виноват, не уследил. Не отпускал Павлушу ни на шаг. Он поначалу с бедовыми ребятами связался, матери грубил, деньги таскал. Хулиганы старше его были и подбивали «кассу взаимопомощи» отрыть, на сигареты да на пиво. Дочь моя молилась, просила сына уму разуму научить, я учил, дважды внучок с двухсторонней пневмонией лежал, не до хулиганья ему было. А потом как-то и позабыл дворовых друзей, в игры компьютерные играть начал. Я следил! Чтобы без пугалок и чудищ, а то, вы знаете, какие там страсти бывают. А потом как пелена у меня перед глазами пролегла. Знаю, дома сидит, со шпаной не носится, музыку слушает, фильмы смотрит, с друзьями переписывается.

- А что Павел в руки бритву взял, ты видел? Что руки ей полосовал?

- Никак нет, матушка. Говорю же, дома, в безопасности сидел, даже с матерью не собачился, тихий стал, о душе думать начал, о вечном. Я только радовался, что внук исправился. Что мне сейчас, ужель отлучат? Похлопочи за меня, Серафима, недоглядел, с кем не бывает? Ни на шаг более не отойду!

Дед чуть не плакал.

- Похлопочу! Потому что не тебя одного заморочили, прозрения лишили. Кто-то глаза нам отводит, будущее стирает. Ступай, Степан Васильевич, береги внучка, добрые мысли ему внушай, договорись со своими коллегами, пусть соседи по палате анекдоты рассказывают. Смех переломы лучше гипса лечит.

- Надо бы заявлени-це куда следует написать, чтоб Там со слепотой этой непонятной разобрались. Непорядок творится.

- Напишу, Степан Васильевич. А лучше сама схожу и обо всем расскажу. Не явись.

Политика невмешательства

Свое начальство Серафима Петровна уважала, но держалась от канцелярии как можно дальше. И хоть была она на хорошем счету у курирующего больницу Градо Начала, злоупотреблять его покровительством не хотела, немало доносов на Серафиму под сукном его стола лежит.

Только сейчас нужен взгляд свыше, все ее прозрения заканчиваются пыльными зеркалами и переплетением нитей, схожим с паутиной. Находясь в картинке, она не видит ее целиком.

На приём к начальнику службы судебных приставов по центральному округу Михаилу Гавриловичу Архангельскому формально можно записаться через сайт госуслуг, другое дело, что добиться встречи с ним простым смертным невозможно. Серафима всего дважды была на аудиенции у Архангельского, первый раз в тридцать седьмом году ушедшего века, тогда Михаил Гаврилович служил в народном комиссариате, она просила за сына, обвинённого в умышленном убийстве. Под ножом хирурга Карпова скончался известный партиец. Все знали о слабом сердце партийца, о малых шансах на успех, но кто-то решил подсидеть заведующего отделением и накропал: «Враг народа Карпов И.И. намеренно зарезал члена партии» Михаил Архангельский тогда помог, анонимку из дела убрал, стукачу память стер. Сын Серафимы перевёлся в другую больницу и оперировал дальше.

Тем же днем, после разговора с хранителем Павлика, Серафима оставила в Интернет-приемной заявку на личный прием, секретарь Архангельского перезвонил через полчаса, вежливо уточнил детали и подтвердил время встречи.

Центральное управление службы судебных приставов находилось недалеко от бывшего Дома Моды на Кузнецком мосту. Помнится, в шестидесятых годах прошлого века только ленивые не поднимались по брусчатке, чтобы поглазеть на витрины ЦДМ и его знаменитых моделей. А прорваться на показ удавалось единицам. Серафиме в то время благоволил председатель больничного парткома, он достал билет на дефиле «кремлевского оружия» Регины Збарской.

Сколько воды утекло с тех пор.

Серафима приехала на Театральную заблаговременно, но сразу на Кузнецкий мост не пошла, прогулялась в сквере Большого театра, у празднично убранных витрин центрального универмага, репетируя разговор. На входе в управление предъявила паспорт и в сопровождении вежливого охранника поднялась на второй этаж. Охранник передал ее в руки не менее вежливому личному референту Архангельского. Молодой человек по имени Алексий, чернявый, кареглазый, высокий и худой как трость, одетый в гражданское, взял ее пальто, шляпку и указал на дверь с латунным номером «8».

- Вас ожидают!

Серафима переступила порог.

Главный судебный пристав имел на удивление скромный, обитый бежевым шелком кабинет, где умещались рабочий стол из красного дерева, стол для переговоров на шесть персон, кожаный диван и рядом с диваном бар на колёсах с коллекцией армянского коньяка. Через окна, выходящие на пешеходную мостовую, не проникало ни звука, задернутые гардины из плотной ткани не пропускали ни единого солнечного луча, за терракотовую ткань не проникало даже время. Кабинет номер «8» жил в собственной реальности.

На столе пристава кроме компьютерного дисплея стояло несколько телефонных аппаратов, все современные и только один древний с дисковым набором и трубкой-коромыслом - круглосуточная связь хозяина кабинета с миром людей и миром иным.

Отсутствовала одна логичная деталь - портрет президента и присутствовали две совершенно нелогичные - там, где в кабинетах чиновников по обыкновению висят первые лица государства, красовалось «Сотворение мира» Микеланджело Буанарроти, а над головой хозяина крутились, нежно позвякивая, восемь бамбуковых трубочек - китайская музыка ветра.

Михаил Гаврилович почти не изменился с тридцать седьмого года. Тогда он носил круглые очки и бородку клинышком - «а ля Калинин», сейчас на горбатом носу сидела брендовая оправа, вместо клинышка красовалась эспаньолка, он стал похож не на «всесоюзного старосту«, а на модного стилиста. За сто лет Михаил приобрёл лишь прядь седых волос в смоляном чубе, это был высокий, широкоплечий здоровяк, с пронзительными синими глазами, с крупным кавказским носом, сжатым в неподкупную линию ртом, любитель французской кухни, русского балета, итальянских оперных арий и редких по красоте женщин, с коими он никогда не делил ложе. В его обществе побывали многие светские львицы, начиная с жен членов парткома, заканчивая прекрасной половиной дипкорпуса.

Многие дамы влюблялись, но безответно, вылитое из стали, всегда холодное сердце Архангельского не отзывалось на их призывы, оно служило краеугольному закону этого мира – свободе выбора и сдерживанию вселенского хаоса.

Во избежание пересудов Архагельский не раз менял служебные структуры, туманил бывшим коллегам глаза, стирал память. Долгая жизнь требовала маскировки.

- Здравствуйте, дорогая Серафима Петровна, сколько лет, сколько зим?

Михаил Гаврилович вышел из-за стола, приветствуя гостью. В графитово-черной форме с зелеными лычками и сверкающими золотыми звездами на погонах он выглядел более чем внушительно.

- И Вам не хворать, Владыко. Восемьдесят два года утекло с нашей последней встречи.

Рядом с великаном Архангельским Серафима казалась ребёнком. Чтобы не смущать даму диспропорцией судебный пристав предложил ей стул, скинул китель на диван, и занял место за рабочим столом.

- Обойдемся без официоза. Так чем можем быть полезны? Вы намекали на срочное дело.

Серафима долго готовилась к разговору, собирала газетные статьи, ссылки на публикации в сети, репетировала у фонтана, бездоказательно говорить о самоубийствах детей она не имела права.

Архангельский слушал ее не перебивая, на его породистом лице не дрогнул ни один мускул, когда Серафима говорила о жестокости и изощренности манипуляций, лишь услышав о ее видениях, о зеркалах и переплетённых нитях, он снисходительно скривился и поднял руку.

- Так-с, нам все предельно ясно, глубокоуважаемая Серафима, говорим сразу и без обиняков - в сиюминутном вмешательстве мы отказываем. Ибо!

Указал на картину Микеланджело за своей спиной.

-Ибо что даровал Творец детям своим?

- Подобие?

- Не только, еще и свободу выбора! Человек сам выбирает свой путь, самоубийство это тоже выбор - да, смертный грех, да, презираемый и неискупимый, но это выбор. И попадёт душа в эволюционный виток или осядет среди мусора, решать только ей. Если мы станем вмешиваться в решение каждого индивидуума, нарушая глобальную ситуацию, то общая картина бытия потеряет самоорганизующийся хаотичный орнамент, и приобретёт субъективный, подчиняющийся индивидуальной воле, который в свою очередь внесет искажения и диссонанс в симфонию струнных фракталов…

Спокойный рассудительный и равнодушный голос Архангельского завораживал, бархатные, воркующие нотки снижали тревогу, оттого Серафиме показалось, что дело ее выведенного яйца не стоит и есть куда более важные проблемы, а она посмела беспокоить Высшего сущими пустяками.

«Да, посмела! Когда, если не сейчас?» - одернула она сама себя.

- Но детей ведут к смерти обманным путём, их одурманивают и лишают воли. А сколько боли испытывают их родители! – запротестовала Серафима.

- Не хотите ли вы оспорить убеждение, что наказанье происходит безо всякой вины? Уверяем, одни родители потеряли детей осознанно, погрузившись в житейскую суету, праздность, выяснение отношений. А другие слепо верили в безопасность сети, куда каждый вечер окунались с головой их дети. А самое главное, родители не вложили в детские головки истину, что жизнь – это бесценный дар. «И прожить ее надо так, чтобы не было стыдно за бесцельно прожитые годы». Не я это сказал.

- Мучительно больно.

- Именно! Мучительно и больно. Поэтому мы не будем вмешиваться в единичные провокации. Мы, безусловно, их осуждаем и наблюдаем.

- Но на хранителей наводится морок. Они хотят, но не могут спасти подопечных, чувствуют опасность, но не предвидят ее. Они слепы и их служение напрасно, - продолжала настаивать Серафима, - и я тоже слепа.

Легкая тень заинтересованности скользнула по лицу Архангельского.

- Они и вы слепы?

- Да. И они, и я слепы, хранители не видят, что уже происходит с их подопечными, я не прослеживаю причинно-следственную нить, словно кто-то намеренно обрезает ее, стирает информацию в поле.

Заинтересованность на лице Начала сменила безмятежность. Но Серафима готова была поклясться – Архангельский скрыл от нее истинную эмоцию. Мысли высшего были недоступны.

- Обрезает и стирает, говорите. Это уже кое-что, это чья-то преступная самодеятельность. Будем разбираться. Если ситуация исказит глобальную картину, обязательно сообщим далее.

Михаил Гаврилович многозначительно приподнял брови и покосился на дисковый телефонный аппарат.

- А пока наше кредо…,

- Ваше кредо не меняется из века в век - спасение утопающих - дело рук самих утопающих, - подсказала Серафима

Она чувствовала недосказанность и даже фальшь в разговоре с Началом. Словно под маской рассудительного безразличия они скрывали нечто большее, возможно известия о детских смертях достигали их ушей и раньше, но не транслировались далее, потому что Архангельский вел свою партию и не собирался посвящать в нее простого хранителя больницы.

Он все знает.

- Наше кредо соответствует закону о свободе выбора. Да не расстраивайтесь вы так, добрейшая Серафима Петровна. Правило нерушимо, мы наблюдаем, пишем отчеты, даём рекомендации, а приказ о санкциях исходит свыше. А ваше дело маленькое - отвратить от смертных грехов пациентов и персонал подшефной клиники. Вы вдали соринки разглядываете, морок ищете, а под носом у себя брёвна не видите, в белом халате пиявка по вашим больничным коридорам ползает. В своей епархии сначала наведите порядок.

Серафима укололась о взгляд Михаила Гавриловича, смутилась.

Он говорил о Павлине и был прав, только поймать ее сложно, сосала Павлина понемногу, от каждого больного по глотку, и тут же убегала.

Упрятав разочарование за вежливой улыбкой, Серафима извинилась за беспокойство, засобиралась, но Архангельский ее остановил.

- Да полноте, не тушуйтесь. Все вы правильно сделали. Заметили нарушение, подали сигнал, мы приняли сигнал к сведению. В помощи пока отказываем, а в прозрении нет. Откроем, кто за ниточки ваших детей дёргает.

Архангельский напомнил Фиме учителя истории, в гимназии, где она училась, тот рассказывал о жестоком убийстве императора Павла, о коварстве заговорщиков и также тепло улыбался.

- Существуют древние души размером в грецкий орех, а может и того меньше, они никогда не покидали этот мир, пригрелись, прижились, приелись, страшатся эволюционировать, всеми правдами и неправдами, забирая чужую силу, продляют свое паразитарное существование среди человеческой популяции. Именно эти существа постигли мудрость твердого мира, главной ценностью которого являются не деньги, не власть, не статус, а время и живительная эссенция. И пока люди разбазаривают направо и налево свое часы и эмоции, безликие их скрупулезно собирают, а попросту крадут. Они живут за счет человеческой недальновидности и глупости. Мы не имеем права вмешиваться, потому что это их осознанный выбор – у одних - остановиться в эволюции и не меняться, у других – тупо лежать на диване и смотреть истеричные телепередачи. Это как пример. Вариантов отсоса – множество.

- Но они провоцируют, раскачивают на негативный исход, разве не должно их отправить в Обсерватор, да что угодно, лишь бы спасти детей! - возмутилась Серафима.

Архангельский оставался безмятежен.

- Уважаемая, вы стали слишком человечной, живете по законам людской морали, не спорим, она логичная. Но мы наблюдаем, проводим политику невмешательства, действуем лишь в моменты глобальной опасности. А несколько отдельных «раскачанных» жизней - это несколько выдернутых некрепких нитей из ковра, рисунок не изменят.

- А как же принцип конгруэнтности? Взмах крыла бабочки на одном конце мира вызовет цунами на другом? Запамятовали?

- Так то бабочка, а у нас человек со свободой выбора. А вот вы запамятовали, Серафима Петровна Карпова. Тут у нас под сукном несколько доносов, и лишь наша добрая воля и давнишняя симпатия к вам не даём им ход, - Михаил похлопал по своему столу и снова ласково улыбнулся, его голос не изменил тембра, - все кляузники хором утверждают, что вы вмешиваетесь в жизни людей за пределами больницы. Спасаете тех, кто не выбирал спасения. Так?

В бархатистость закралась первая стальная нотка. Осторожно!

Серафима почтительно склонила голову.

Все верно. Она трижды помогала людям из милосердия, хотя они ее не просили. Вытащила из петли художника, картины которого никто не покупал, помогла выпивохе, которая нищенствовала на Арбате, вернула семье загулявшего отца, пожалела малыша, он рисовал на асфальте одну и ту же картинку - мама и папа держатся за руки.

- Я осознаю, Михаил Гаврилович, свою вину.

- Осознаю, но меняться не буду. Это тоже ваш выбор - помогать людям, которые не просят. За это мы вас по-человечески уважаем и советуем не лезть дальше своего предела, - оттаял Архангельский.

Серафима понимала, что аудиенция закончится в любой момент, а разговор забуксовал на обвинениях, надо направить его в нужное русло, и она осмелилась продолжить.

- Спасибо за совет. Правильно ли я поняла, что вышеупомянутые «души-паразиты» способны жить вечно?

- Как угодно долго там, где есть пища. Вот вы питаетесь радостью, любовью, продляете богоугодными поступками своё служение, но в любой момент можете сказать - все, Михаил Гавриилович, устала, выдохлась, отправьте в высшие сферы на санаторное восстановление. И мы отправим. А другие, нося одно тело из век в век, пьют взахлёб ненависть, страх, боль. Незаметные, почти безликие, ибо очень важно не попадаться нам на глаза, в толпе им служат провокаторы, расшатывают людей до визга, чиркнешь спичкой, вспыхнут, безликие всегда с краю насыщаются злобой. Или, как пример, ваши испуганные дети, их страх чудесное лакомство, наиглавнейший деликатес. Или сострадание больных, безликие будут жалеть, утешать, спонсировать благотворительные фонды и пить, пить. Их мучает нестерпимая жажда, и конца ей нет.

- И у них много помощников? Провокаторов?

- Безусловно! Словно кукольники они дёргают своих марионеток за ниточки, а те в свою очередь своих, ниточка к ниточке, ткётся бесконечная паутина. И даже нам не видим ее конец.

- И у вас нет на этих тварей никакой управы, - заключила Серафима.

Лицо Архангельского не дрогнуло.

- Есть. Только зачем? Бесконечно долго они не живут, за пару столетий костюм изнашивается, они ищут новый, обычно подселяются в ближайшие тела, пригоняя душу, случается занятный момент духовного состязания – если душа хозяина сильнее, безликий сдаётся и ищет новое убежище. С каждым переселением сущность его усыхает и потом рассеивается без следа. А на нет и суда нет. Если мы уберём из биологической пищевой цепочки пиявок, то нарушим баланс. Вспомните, что делают обыкновенные паразиты в теле человека? Регулируют его иммунитет, уменьшают воспаление. Что делают энергетические паразиты? Регулируют осознанность, повышают духовность. Они – элемент эволюции. Они нам нужны, Серафима Петровна. Есть ли у вас ещё вопросы?

Не дожидаясь ответа, Михаил Гаврилович тронул тонкие бамбуковые трубочки над головой, в тот же миг кабинет утонул в нежной мелодии ветра.

- С наступающими вас, Фима Петровна, долгого терпения и ясного взора на трудном посту! - блеснул белозубой улыбкой главный пристав.

- И вам, Владыко.

Аудиенция подошла к концу. Серафима могла поклясться, что репродукция великого итальянца на стене частично ожила, между пальцами сотворенного Адама и перстом Создателя пробежала искра и тут же погасла. Такой же, ярко-синий всполох промелькнул в глазах Михаила Гавриловича, Серафиме послышался шелест невидимых крыльев за его широкой спиной. Лишь на мгновение сквозь человеческий облик проявился сияющий неведомым и немыслимым светом лик высшего существа.

Поздравив Архангельского с грядущими Новым годом и Рождеством, Серафима покинута кабинет номер «8». Надежды на вмешательство она не питала с самого начала, главное - пройти дальше по ниточке, заглянуть за тёмное зеркало, глаза ей приоткрыли и правильное направление указали.

Нечто нечеловеческое, неприметное прячется за спинами, нечто древнее и могущественное, неприкосновенное, способное менять тела и лица. Когда личин много, считай их нет. Политика невмешательства, правило сосуществования двух миров, зримого и незримого, стала для Безликого карт-бланшем.

Служба Архангельского заняла нейтральную позицию, они ждут грубое нарушение, несколько оборванных детских жизней, точнее выдернутых « некрепких» ковровых нитей – не причина для санкций. Вот когда ковер затрещит по швам…

Останется самой искать субъект «без лица», точнее без особых примет, искать там, где царят ненависть и страх, что сейчас повсеместно, и легче разворошить стог сена в поисках иголки, чем найти такую тварь.

Одной не справиться, ей понадобится помощник. А кому она может довериться, кроме Аристарха? Кого ещё можно посвятить в тему долгоживущих «паразитов»?

Доктор Романов и ее внучок Матвей подобрались близко к разгадке, но лишь с человеческих позиций, постичь истинную суть происходящего им не по силам. Да и делать их мишенью зла опасно.

Роза, Вениамин, Йошка и Аннушка, милые, безвредные и беспомощные «одуванчики».

Поэтому, никого, кроме мудрого, хитрого, изворотливого домовика, способного менять внешность и проникать в любую дверь у нее не осталось.

Но сначала «навести порядок в своей епархии«, интуиция подсказывает, медицинская сестра Королева Павлина нарушила запрет неспроста, ее заставили это сделать. Кто?

Пока Серафима шла к метро и размышляла о первоочередных задачах, на двери кабинета «8» зажегся сигнал вызова. Ту же секунду высокий и худой секретарь по имени Алексий появился на фоне терракотовых гардин с блокнотом для записи.

- Гражданка Карпова Серафима Петровна отныне под твоим неусыпным контролем. Не выпускать ее из виду ни днем, ни ночью, о любых странных перемещениях и встречах докладывать, - приказал Архангельский, - и сейчас созвать оперативную группу. В зоне видимости объявился «Чайханщик». Не прошло и ста лет.

Молодой человек кивнул и тут же исчез.

Эдипов комплекс

Расцвеченные огоньками центральные московские улицы немного напоминали праздничный альтштадт, но только в сильно увеличенном масштабе, похожая роскошь витрин, сверкающие ярмарочные павильоны, запах глинтвейна и имбирных пряников, спешащие люди с подарочными пакетами, предвкушение чуда, пропитывающее город. Аппетитно пахнет напудренными пончиками и масляными блинами, а вместо «Adeste fideles» разливается гармонь.

Не хватает печеных каштанов, которые продаются в Цюрихе на каждом углу. То тут то там встречаются лавочки с полосатыми маркизами и металлическими чанами, под чаном раскаленные угли, сверху на большом плоском блюде подпрыгивают, щелкают, раскрываются горячие каштаны. Арабы насыпают лакомство в кулечки, зазывают:

- Маррони, маррони, два франка маленький, пять франков большой…

Никита скучал по их сладковатому хлебному вкусу.

А еще в столичных витринах не найдешь стилизованные вертепы с ягнятами, волхвами и ясельками, коими изобилуют швейцарские магазинчики. Тамошние оформители витрин относятся к тексту Нового Завета с особым пиететом.

Никита хорошо помнил Рождество в Старом городе. Звенят сверкающие иллюминацией трамваи, тонкоголосый хор мальчиков - адвентистов на Парадеплац восхваляет рождение мессии, улица Августинцев полна сладостей, справа в кондитерских алеют карамельные яблоки на палочках, и чудно пахнет сахарный миндаль, слева сводит с ума тёплый свежеприготовленный шоколад, «улица монахов-августинцев» приводит на Винную площадь, а уж та оправдывает свое название. Пиво и вино на Вайнплац льются рекой, площадь гуляет день и ночь напролет. А кто мечтает о романтике, идет целоваться на Липовый двор. Небольшую смотровую площадку со всех сторон окружают вековые липы, зимой здесь прямо на голову опускается звездное небо, а летом лишает рассудка сладкий медовый запах.

Именно на Линденхоф в окружении цветущих лип случился его первый поцелуй с одноклассницей по имени Агнесс.

Чайкина нарядилась на встречу в липовый аромат. Случайно, она понятия не имела о месте его первого поцелуя.

В детстве Полина приводила маленького Никиту на ярмарку каждое Рождество, мальчик мог выбрать в подарок все, что приглянется. Первый год он стеснялся и хотел только шоколад, не мог наесться после детского дома, на следующий год попросил железную дорогу, солдатиков, книги. Полина не жалела денег, ее забавлял восторженный детский взгляд, она радовалась подаркам не меньше Никиты.

Начиная с первой недели декабря по конец января в их доме одни гости сменяли других, приятелей у Полины было много.

Женщины охали и восторгались.

- Поли, где ты нашла такого симпатичного мальчика, надо его в кино или в фейшен!

Мужчины спорили.

- Ни в коем случае! Мало у нас бездельников!? Только в финансовую сферу! Пусть учится считать деньги, мы поможем.

Но маленький Никита знал, кем он будет. Он «делал» дядям-банкирам уколы и стучал по их коленям пластмассовым молоточкам, у тетенек-актрис и моделек слушал биение сердца и каждой прописывал лекарство.

Никита рос, подарки менялись. Игровые приставки, ноутбуки, часы. Только он помнил свои первые радости - сахарную вату, прилипшую к носу, смех Полины – «ах, ты сладкий грязнуля», тающий в руках шоколад, он облизывал пальцы, настолько был вкусный, яркая мысль – «конфеты больше никто не отберет», набор солдатиков под ёлкой и настоящего Щелкунчика.

Няня как раз прочла ему сказку Гофмана, маленький Никита испуганно искал Крысиного короля по углам, за гардинами, под кроватью, и Поля поставила перед мальчиком продолговатую коробку.

- Открывай! Вот твой защитник!

В коробке в мягких стружках лежал настоящий Щелкунчик, в синем мундире, с завитой бородкой и белоснежной косой.

Полина, словно фея крёстная исполняла мечты, но разбаловаться Никите не давала. Кроме детской и игровой комнаты мальчику и его няне разрешалось быть в столовой, библиотеке и в саду. А еще Полина разрешала заходить в свою художественную мастерскую – она часто рисовала, особенно ей удавались портреты, она пыталась изобразить маленького Никиту, но дальше наброска дело не пошло, мальчику быстро надоело позировать.

Когда приходили гости, Полина звала воспитанника в зал, где Никита общался с гостями не более часа, потом Полина просила увести ребёнка.

Все его нянечки отбирались тщательно, не успевал он привыкнуть к одной, как ее увольняли, приходила новая, потом ещё и ещё. Лишь последняя, Мая Ильинична, бывшая учительница, педагогически вышколенная, задержалась в доме на несколько лет. Нос в чужие дела не совала, за ребёнком следила, прекрасно готовила, что оказалось дополнительным бонусом. Няня жила в цюрихском доме до окончания Никитой грундшуле, средней школы, потом он переехал в студенческий кампус, а она в другую семью. Образованная, со светлой душой и отзывчивым сердцем Маечка заменила мальчику мать.

Полина же одарила его чувством прекрасного.

Образ Полины постоянно менялся - в детстве она пахла шоколадными конфетами и казалась волшебницей, исполняющей желания. В студенческой юности в шоколад вмешался запах травки, и Никита исподтишка любовался красотой опекунши, а позже уже мечтал о ее близости, краснел от ласковых прикосновений, пугался, но и отказаться не мог. Полина будоражила его воображение, сводила с ума мускусно-коньячным букетом. Он навсегда запомнил, как впервые переступил порог ее спальни, и у него не возникло сомнения в неправильности - Полина ему не мать.

Наслаждаться самому и дарить наслаждение другому - стало ее последним уроком, самым приятным.

Воспоминания о Полине до сих пор наполняют сердце Никиты благодарностью, маленькая, хрупкая, он быстро перегнал ее в росте и казался себе рыцарем, защищающим даму сердца. Впрочем, защищать Полину он мог лишь в своих фантазиях, она никогда не болела и не проявляла слабости. Да и внешне она почти не менялась. Ребёнком он эту странность не замечал, подростка больше волновали одноклассницы, а студент университета уже был осведомлён о чудесах косметологии.

Порой Полина уставала, ее кожа блекла, волосы теряли блеск, а тело упругость, в аромат коньяка добавлялась кислинка, женщина тут же паковала чемоданы. Куда она улетала - неизвестно. Возвращалась посвежевшей, вновь вкусно пахнущей.

- Где ты была? - спросил однажды Никита.

- Ела молодильные яблочки!

На остальные вопросы Полина не отвечала, целовала Никиту и манила за собой пальчиком - я соскучилась. На каком краю света росли чудесные яблочки, Никита не интересовался.

Обычно после Нового года он вылетал к Полине и оставался на пару - тройку недель, встречался с друзьями, шумной студенческой компанией праздновали православное Рождество, заселялись в домик на склоне, катались на лыжах. И так каждый год, кто-то мог приехать, кто-то забывал, но присоединялся в следующий раз. Жизнь раскидала студентов медицинского факультета по всему миру.

В этом году планы изменились, Полина решила проведать воспитанника сама. И Никита впервые был не рад ее появлению и что за ним последует. Чувство благодарности никуда не исчезло, исчезло желание прикасаться к странному, словно законсервированному телу. Причиной тому стал аромат липы.

После встречи с Ларисой прошла бесконечная неделя, Никита выжидал, пытаясь разобраться в своих чувствах. Дурацкий ритуал нарушился. Никита не стремился затащить девушку в постель, он мечтал взять ее за руку и увезти в свой мир, где можно бродить по узким улочкам, есть печёные каштаны из газетных кулёчков, пить кофе с линцским печеньем, подняться на Липовый двор, разглядывать оттуда черепичные крыши домов и согретые солнцем шпили соборов, любоваться полыхающей рекой, впадающей в горящее закатом озеро. Сидеть на самом краю площадки в обнимку с ночной тишиной и целоваться. Аромат ее духов вернул бы ощущение лета, снова зацвели древние липы, и город закачался бы, поплыл и утонул в сладких волнах.

А пока надо набраться духу и пригласить Чайкину в кино или в музей. Куда угодно, лишь бы она не отказалась. Угадать бы, что она любит. Может, консерваторию? Или цирк?

Извини, я не могу, я занята, он боялся этих слов больше всего. И не хотел думать, как будет жить дальше, если она произнесёт эти простые слова. Что ему останется? Снова нырять в водоворот, искать, находить, терять, бегать по кругу?

Сначала он надеялся на чудо, ведь в ее телефоне сохранился его номер, вдруг она наберет, но Чайкина не набрала. А тогда скомкала разговор, сбежала, а согласилась ещё раз встретиться только из вежливости.

Никита наметил в голове канун католического Рождества и ни днём позже. Будет повод, он позвонит, пригласит отметить. Оставалось два дня.

Пауки и паутина

С каждым годом Москва била рекорды по роскоши иллюминации, толпы зевак бродили по ее улицам, щёлкали телефонами, охали, ахали, делились в сетях. Найти вечером свободный столик в недорогом месте в центре стало такой же сложной задачей, как и поиск свободной парковки, улицы, переулки, скверы, все пригодные для стоянки закутки в центральном округе были заняты.

Никита припарковал машину недалеко от Белой площади на Белорусской, пересел в метро и поехал на встречу с Матвеем, в паб «Моллис» на Мясницкую.

- Если бы хозяин этого заведения не ходил ко мне на терапию, ели бы мы гамбургеры на лавочке, - поприветствовал его Ларионов, - пить будешь?

- Нет, я на колесах, бросил у Белки, дальше не проехать, - ответил Никита.

- Понятное дело. А я выпью, умотался до черта. Мне пинту Харпа для начала и крылышки, - обратился Матвей к официанту, потом повернулся к Никите:

- Ты выбрал?

- Да, мне фирменный бюргер и зеленый чай.

Официант принял заказ.

- И чем, если не секрет, страдает хозяин этого паба? – поинтересовался Никита.

- У него классический набор - клаустрофобия, маленький член и какоморфобия.

Романов рассмеялся.

- Како… что?

- Смейся - смейся. Боязнь толстых женщин. Толстая мамка запирала сына в туалете и приговаривала: «Вырастешь таким же неудачником и импотентом как твой папаша». Вот пацан и рос вопреки ее пожеланиям, для людей успешная маска, внутри испуганный ребенок.

- И у него правда маленький?

- Ты предлагаешь мне это проверить? - хохотнул Матвей.

На столе появилась запотевший стакан с янтарным пивом и ароматные крылышки, Никита невольно сглотнул, жаль, что он за рулем, сейчас бы с удовольствием сделал несколько глотков.

- Ваш бургер почти готов, буквально две минуты, - сказал паренек в зеленом переднике.

- Я чего позвал тебя, - Матвей стер пивную пену с губ, - похоже, мое исключительно материалистическое понимание мира терпит крах. Чем дольше я пытаюсь разобраться в первопричинах феномена с суицидниками, тем глубже погружаюсь в чертовщину. Это никуда не годится, но только сверхъестественная дичь дает ответы на все вопросы.

- Ты о психопате в сети говоришь?

Ларионов кивнул. Поднял указательный палец.

- Не об одном, а о целой группе психопатов, создающих смертельные игры. Один присасывается к жертве, и, ударив по камертону, вызывают сильную негативную эмоцию. А какие самые сильные эмоции? Страх смерти, ненависть, гнев, отчаяние, тоска. Жертва зафиксирована, статична в рефлексии, выдает нужное колебание, энергия вытекает из нее ручьем, жертву доят досуха, пока та не совершает суицид. А если мы отвлечемся от бедных играющих детей, то подобным способом травят любую другую жертву, пока та не заболевает, становится неизлечима, у нее срывается психосоматика. Есть такое понятие как «буллинг» - травля. Возвращаюсь к нашим запуганным детям, их невидимая глазу энергия сливается в резервуар или передается реципиенту или группе, возможно в цепочке не один желающий полакомиться.

- Подростки жестоки, сильные всегда травят слабых. Даже у нас в универе были случаи. А людей постоянно раскачивают на негатив. Стоит включить телевизор.

Матвей, словно его не услышал.

- Следуя древним учениям и как ни странно квантовой физике, наш мир не материален, он - чистая энергия, колеблющаяся в различных диапазонах. Самая высокая октава у чувства любви, самая низкая у ненависти. Смерть - это прямая линия. Вечная жизнь – бесконечная амплитуда. Понимаешь меня?

- Пытаюсь, - ответил Никита.

- Материи нет, есть лишь колебания. Вибрации. Сам не въезжаю до сих пор, как вот эта несуществующая пинта пива доставляет мне столько удовольствия. Или твой невидимый многоэтажный вибро-бургер.

Перед Никитой появилось гастрономическое произведение: внушительного размера булочка бриошь, нашпигованная говяжьей котлетой, сыром, маринованными огурчиками и листьями латука. Бургер протыкала огромная зубочистка с листком клевера.

- Но, тем не менее, это так. Мы не видим электрический ток, а он есть. Не видим ветер, морские течения. Не видим энергию, аккумулированную внутри и потоки энергии, пронизывающие нас. Лишь чувствуем себя полными сил или полностью их лишенными. Но мы видим людей, которые расцветают на глазах после скандала, или чувствуют себя героями, изрядно кого-то напугав. Молодые жены сорят деньгами, а седые папики пьют их силу или наоборот, перезрелая дама меняет альфонсов. Каждый сосет друг у друга энергию. Одни энергию денег, другие жизненную. Догоняешь меня, Никит?

- Да это понятно. К чему ты клонишь?

- А к тому, что тот, кто создает группы в сети, передает ворованные эмоции детей по цепочке дальше. Ему, организатору, тупо платят бабки, а детский страх жрет кто-то еще. И это не человек.

Матвей тремя большими глотками осушил стакан и кивнул официанту – еще!

- Не человек?

Никита решил, что ослышался.

- Точнее, не совсем человек. Тот, кто способен насыщаться эмоциями.

- Сказки про энергетических вампиров?

- Почему сказки? Или ты не видел старух на лавочке, питающихся грязными сплетнями, свекровей или тещ, пьющих кровь. Но это мелочевка, бытовуха. Мы все порой вампирим осознанно или нет. Я говорю о тварях высшего порядка, которые носят маски филантропов, организаторов благотворительных фондов, марафонов спасения…не смотри на меня, как на идиота! Не все! Но на десяток истинных добряков, парочка паршивых овец, точнее волков в овечьих шкурах. И самое страшное, они не финальное звено, существует Некто, способный жить неизвестно долго.

Матвей говорил на полном серьезе, но Никита не сдержался.

- Это уже перебор! Ты бредишь. Я верю в тещу - кровопийцу и жену - бензопилу. Знаю из практики, эмоции способны исцелять или убивать. Но теория о паутине кровососов, точнее жизнесосов - чушь собачья! Избавь меня от этой ерунды.

- Точняк! - Матвей хлопнул себя по лбу, пропуская все возражения, - па-у-ти-на. Идеальное сравнение. Паук ловит мух, высасывает их и прячется, ждет других, а сам тоже часть более сложной паутины, сам тоже муха. Фрактальность!

Спорить с Ларионовым было бесполезно.

- Ладно, как это связано с детьми? – свернул в сторону Никита.

-Ты не догоняешь совсем? Я же объяснял. Организатор группы - первый паук, но он «шестерка», хотя считает себя крутым, он получает нехилые деньги за результат, если доводит дело до конца – добивает морально подростка. Потом видеофайл с самоубийством летит дальше по паутине, к психопату - некрофилу, но и он только транслятор, невидимую и очень мощную детскую энергию в момент трагедии жрет самый главный. Понял?

Никита кивнул. Ему сейчас было легче согласиться. В профессионализме Матвея он не сомневался. После его терапии психическое состояние Оли Петровой улучшилось. Девочка больше не закрывалась в домике, шла на контакт с мамой, наблюдалась положительная динамика. Олечка захотела жить. А вот насчёт мух в паутине Никита согласен лишь отчасти, в потусторонние заговоры он не верил.

Матвей догадался по реакции друга, что тема зашла в тупик.

- Вижу, подгрузил тебя. Разворачиваемся на сто восемьдесят. Как твоя новенькая? Отношения складываются?

От неожиданного маневра Никита замялся, какие к черту отношения.

- Я даже не знаю, куда ее пригласить, чтобы не отказалась. Что подарить тоже не знаю.

- Не по зубам оказалась? Орешек Кракатук? - хохотнул Матвей.

- Смейся! Наше первое свидание - что прогулка по канату, шаг в сторону, летишь вниз. Или по минному полю, не то скажешь – подорвешься. Она зашуганная вся. Шкатулочка с секретами. В глаза боится смотреть, губы кусает, вежливо улыбается. Я пытался ее разговорить, узнать причину срыва, но она тут же ушла в сторону.

- А как ты думаешь сам?

- Скорее всего, несчастная любовь.

- Ничего нового. Мужчин сводят с ума деньги, девушек токсичные отношения. А что ты в ней нашел? Красавица? Умница?

- Она симпатичная, милая, глазик немного косит.

- Чудесно! Продолжай, - улыбнулся Матвей.

- Да иди ты к черту! - отрезал Никита.

Сказать, стоило прикоснуться к ее руке, как он дважды услышал звон колокольчика, Никита не мог, друг тот час поставит ему диагноз и будет прав.

- Имей в виду, у неудачливых суицидников пограничное состояние, у «пограничников» эйфория граничит с истерией, и обе под маской нормальности. Какова бы не была причина ее срыва, он может повториться. Не бери грех на душу, не дури девочке голову.

- Я никому ничего не дурю.

«Да, не собираюсь я ей дурить голову. Моя голова не в порядке. Все зависит от ее ответа. Через два дня я ей позвоню, и все будет ясно. Два дня , 23 декабря, не раньше и не позже. Пограничная психика. А кто сейчас не пограничник? У каждого отклонения, даже у тебя, друг. Бессмертные пауки кого угодно с ума сведут. Или мой колокольчик», - гонял мысли Никита.

Он устал, на часах было уже за полночь.

После короткого разговора о Чайкиной Матвей опять вернулся к теме паутины, но чем больше он старался пояснить Никите свою точку зрения, тем сильнее сам в ней запутывался, возможно, виной тому была третья пинта или нежелание собеседника принять существование таинственного заговора. Никита давно перерос сказки, а Матвей нырнул в них с головой.

Они разъехались, один на Арбат, другой на Садовое, так и не придя к единому мнению.

На улице сильно похолодало, но снег так и не выпал. Ясени и кусты сирени у дома Никиты прижались друг к другу, переплелись ветками, словно пытались согреть друг друга, сухая, заиндевевшая трава крошилась под ногами. Оставшаяся без снега земля промерзла насквозь и убила в себе все живое.

Стоило Романову открыть дверь квартиры, как он почувствовал знакомый пряный аромат.

Полина в легком шелковом халате сидела в гостиной перед включённым телевизором и початой бутылкой коньяка.

- Что-то ты припозднится, маленький. Я соскучилась, - сказала она и привычно поманила Никиту пальчиком.

Романов прижался спиной к входной двери. Повернуть бы время хоть на пять минут назад, вдохнуть ее запах раньше, не открывая квартиру, уехать, переночевать у Ларионова, подготовиться к разговору.

- Ты чего там стоишь, Ники?

Черт подери, сейчас ничего уже не изменить.

- С приездом, Полина, нам надо поговорить, - сказал Никита, входя в гостиную.

Но слова замерли на его языке.

Глаза Полины были красными и припухшими от слез.

- Что-то случилось?

Чудесный день

Чувство вины - удивительное ощущение, способное в малой дозе улучшить человеческую породу, а в большей ее разрушить. «Всё — яд, всё — лекарство; то и другое определяет доза», - говорил знаменитый алхимик Парацельс. Несколько капель белены убили отца Гамлета, а микродоза спасает астматиков.

Чувствовать себя виноватым перед брошенными девушками стало дурной, но не смертельной привычкой, малые дозы лишь стимулировали иммунитет. Никита был уверен, сейчас он сможет договориться с неприятными воспоминаниями. Начнёт с нуля, исправил ошибки, построит идеальные отношения, изменится сам, изменит чересчур скромную Чайкину.

Он ждал 23 декабря со странным обреченным спокойствием, она скажет «да», он будет счастлив, скажет «нет», он уже не вернётся к привычной суете, переедет куда угодно, в Нижний или в Питер, в другом городе легче обнулится, начать жить заново. Никиту периодически накрывало прошлое, томительно-безумное студенческое время, когда он ждал с лекции Натали с замирающим сердцем и уверенностью, жизнь станет напрасной, если она откажется быть с ним. Никита идеализировал Ларису Чайкину все сильнее. Убегающий фиолетовый глазик, искусанные губы, маленькая, хрупкая, кукольная, как хочется ее обнять, взять на руки, уткнуться в мягкие волосы, вдохнуть запах липового меда и мечтать о прогулках по узким улочкам с кулёчками печеных каштанов, думать о запотевших бокалах с белым Фенданом, о тающем во рту шоколаде, о поцелуях под упавшими на город звездами.

Сейчас же его совесть драли злые кошки. «Неблагодарный ублюдок» не выдержал, ушёл из дома, пару часов бесцельно гулял по пустынным улицам, звонил Матвею, хотел переночевать у него. Никита подумывал вообще переехать к другу, пока Полина в Москве. Но Ларионов спал, как убирай, и трубку не снял. Возвращаться домой к взбешённой «мамочке» Никита не хотел, вызвал такси и поехал в клинику. Но заснуть на диване в ординаторской не смог ни на минуту, лишь забрезжило, вновь был на ногах. Лиза, работавшая в ночную смену, сварила доктору Романову кофе, нарезала бутерброды. Но кусок в горло не лез, Никита выпил две чашки крепкого кофе с молоком, немного пришел в себя. На вопросы Лизоньки, что так рано, почему, лишь отмахнутся, пустое. Медсестра что-то себе придумала, многозначительно хмыкнула, оставила Никиту в одиночестве. Он же вновь и вновь переживал ночной разговор.

По поводу красных глаз Полина ничего толком не ответила, сказала лишь, «женское, не обращай внимания» и снова поманила его к себе на диван. Никита не послушался, сел поодаль, в кресло.

- Нам надо поговорить, - повторил он.

Полина растянула на губах улыбку. Это выглядело страшновато, заплаканное лицо скривилось и, словно, латексная маска, разъехалось по швам.

- Я познакомился с девушкой.

- Прекрасно, я слышу это раз сотый,

Резиновая улыбка стала ещё шире и уродливее.

- Сейчас все по-другому, Поля.

- А это я слышу тысячный раз, иди поближе и расскажи, что в ней такого особенного, незаурядный ум, потрясающий талант, модельное тело, у неё такая же восхитительная и мягкая грудь как у меня?

Полина скинула с плеч халат.

Черт!

Никита отошёл к окну.

По Садовому неслись машины, оказаться бы сейчас в одной из них, уехать, исчезнуть. Стереться из этой мерзкой ситуации.

- Поля, я не буду с тобой,- твердо сказал Никита.

- Не говори ерунду.

Полина подошла ближе, прижалась к его спине обнаженной грудью. Никита остановил ее жадные руки.

- Пожалуйста, не надо.

Повернулся и не узнал ее.

Любимая «фея - крестная», волшебница, женщина, который он восхищался, почти боготворил, превратилась в разъярённую, трясущуюся ведьму.

На лице ее проступили все тщательно скрываемые морщинки, глаза и губы побелели от злости, кожа натянулась, стала тончайшей папиросной бумагой, сквозь которую как бесчисленные пути-дороги просвечивали кровеносные сосуды, проглядывало неведомое прошлое. И это прошлое пахло не шоколадом, не травкой, не пряным возбуждающим мускусом, а подвальной сыростью.

«Сколько ей на самом деле?», - впервые подумал Никита, - «Пятьдесят, нет, больше, много больше. Но как?»

Он чуть не захлебнулся в излившейся из Полины ярости, спасаясь, бросился в коридор, быстро оделся и захлопнул дверь.

До сих пор в ушах звенят проклятья.

Неблагодарный ублюдок! Цыганский выкормыш!

Она никогда ранее не произносила подобных слов, самое страшное, что он слышал –«глупыш» и «хулиган». Никита сжал виски, пытаясь вырваться из кошмара, скинуть прилипающее чувство вины. Неблагодарность, что может быть обиднее для принятого в семью детдомовца, но в чем его вина? Доброе отношение к Полине не изменилось, он был признателен за все, отказал лишь в близости. В чем причина ее бешеного гнева?

Он пытался успокоиться и осознать произошедшее, скорее всего, Полю кто-то сильно расстроил, она была пьяна и не контролировала себя, сейчас уже жалеет о случившемся. Возможно и так. Возможно, страшное лицо ему почудилось, и Полине нужна психологическая помощь, она страдает.

Но домой он не вернулся.

Утром в ординаторскую заглянула Серафима.

- Никита Калоевич, можно вас на пару слов?

Нянечка в своем безупречно белом, накрахмаленном халате выглядела уставшей, словно потускневшей.

«Не только у меня была бессонная ночь», - решил Никита.

- Я по поводу мальчика, что дорогу перебегал. Он слабенький, а есть отказывается. Родителей просила домашнее принести, что сын любит. Но все равно ни кусочка не съел. Можете друга своего попросить, который Олю лечит? Пусть поговорит с Павликом, - сказала Серафима.

- Обязательно, не переживайте, наберу ему чуть позже, - ответил Никита.

Ему было немного не по себе от пристального взгляда нянечки.

- Случилось что-то? – спросила она и взяла его за руку.

Никита смутился, но руку не отнял, приятное тепло растеклось по телу, странно, но колючие воспоминания растеряли шипы, злые кошки спрятали когти, пережитое ночью показалось дурным сном, а выплеснутый Полиной яд более не причинял боль. Плечи Никиты расправились, сердце забилось в спокойном ритме. Ему вдруг захотелось рассказать Серафиме все-все о своей бестолковой жизни, об обидных словах, о Ларисе, о своих робких надеждах. Он не мог оторваться от ясных переливчатых глаз нянечки, и чувствовал, слова не нужны, Серафима знает все и так.

- Запутался, сынок? Но ничего, я сейчас твою ниточку распутаю, станет гладкая, ровная, приведёт тебя на широкую дорогу. Веришь мне?

Никита кивнул. Что происходит? Как она это делает? Он и раньше считал Серафиму особенным, очень светлым человеком, но впервые почувствовал ее силу.

Не силу, силищу!

- Полегчало маленько?

- Да. Но как...

- Ну и славно. Просьбу мою не забудьте.

Серафима улыбнулась, приложила палец к губам – мол, не спрашивай ничего, все равно не расскажу. И отправилась по своим делам.

«Оживший» Никита проводил ее взглядом. Кто она такая? Божий человек? Добрая ведьма?

В этот момент в его кармане завибрировал телефон. Матвей позвонил ему сам, напомнил, что после обеда заберёт Олю Петрову на терапию. Никита не стал тянуть.

- Брат, у меня просьба. Можно я несколько дней у тебя поживу?

И предваряя вопрос, добавил:

- С Полиной поругался.

- Приехала что ли? Да не вопрос! Причину мог бы и не назвать, - ответил Ларионов.

Никита вздохнул с облегчением.

- Кстати, я тебе вчера звонил, ты был недоступен, к нам ещё один самоубийца поступил, только не прыгун, а спринтер, шоссе перебегал в неположенном месте. С родителями вроде общается, но отказывайся есть, посмотришь его сегодня?

- Да не вопрос, - повторил Ларионов.

После разговора с Матвеем Никита заглянул в вотсап, проверить сообщения, как он и думал, Полина уже прислала несколько извинений с грустными смайлами, «переутомилась, нервный срыв, прости, малыш, места себе не нахожу, вернись домой».

Да, он вернётся за вещами, а потом переедет к Ларионову. С Арбата чуть дольше до работы, но это не беда.

Было ещё одно сообщение с незнакомого номера, такие он обычно не читал, сразу удалял, но сейчас рука дрогнула, Никита кликнул по номеру, и письмо открылось.

«Привет, Никита. Я бы хотела завтра вечером встретиться, если ты не занят. Может, в кино сходим?»

Он перечитал слова ещё раз, боясь ошибиться. Сверил номер с недавно набранным, точно, это была Чайкина. Она сама, первая написала, и не надо ждать ещё два дня, не надо обнуляется и переезжать в Питер! А если бы он случайно смахнул ее письмо? И тогда бы впечатлительная сказочница обиделась и в свою очередь отказала ему. Доля секунды, и все тщательно выстраиваемые надежды бы рухнули.

Не раздумывая, ответил, - «конечно, свободен, что хочешь, комедию или детектив?»

Лариса тут же прочла, написала, «поищи про любовь» и добавила рожицу смущённой обезьянки.

Никита рассмеялся.

Сегодня чудесный день, не смотря ни на что, а завтра будет ещё лучше!

Чистовик. Мечты сбываются

Я люблю «Иллюзион», осколок черно-белой эпохи, эпохи джаза, свинга, пышных платьев, смокингов, круглых бокалов с шампанским и дыма сигар. Мне повезло с учителем обществознания, с чудесным звёздным именем Ариадна. Это была грузная дама шестидесяти лет, одевалась она в ателье по индивидуальным лекалам, что дня эпохи воинствующего ширпотреба выглядело, по меньшей мере, странно. И хоть наша школа проповедовала аскетизм (с девочек снимались дорогие украшения и прятались в сейф до прихода родителей, а учителя показывали пример монашеской скромности), на пальцах и на шее Ариадны красовалась авторская ювелирка - крупные самоцветы, черненое серебро, финифть, она бросала вызов запретам, оттого быстро находила с нами общий язык.

« Будьте собой », - говорила Ариадна, мы делали вид, что понимали. В старших классах она вела факультатив «мировой кинематограф», и посещение кинотеатра «Иллюзион» по четвергам стало приятной привычкой. Так в мою жизнь вошли Феллини, Кубрик, Форман. А с ними «Сладкая жизнь», «Гнездо кукушки», «Заводной апельсин» .

Ариадна не страшилась знакомить нас с взрослой жизнью на экране, учила смотреть сцены «ню» без смущения и дурацкого хихиканья.

Сталинская высотка на Котельнической помнит много звездных имён и хранит много тайн, но мне она дорога школьными воспоминаниями. Мы входили в стеклянные двери кинотеатра и попадали в иной, «иностранный» мир, на красные дорожки Канн, Венеции, города Ангелов. Со стен небольшого холла и узких коридоров нам улыбались звёзды, мы усаживались в зале, разговаривали шёпотом, светильники медленно остывали, и начиналось священнодействие, Кино.

Спустя почти пятнадцать лет я снова там побывала.

Сама (не верится до сих пор!) написала красавчику Романову и пригласила его на свидание. Сама! Назло мерзкому зеркалу в ванной, назло дотошному соседу, назло не дописанному роману во снах, назло Вадиму Климову и своим собачьим глазам.

«Держись подальше от того врача» говоришь, как бы не так, Феликс Палыч! Лучше ты держись от меня подальше, доморощенный миколог, в каждой бочке затычка!

- Слушай, в кинотеатрах разная ерунда идёт, ты не против старенького фильма? В Иллюзионе «С широко закрытыми глазами»,- сказал мне по телефону Никита, - если коротко, как за одну ночь потерять все, испугаться до чёртиков и все вернуть. Заинтриговал?

- Да, классный фильм, но с удовольствием посмотрю еще раз, - ответила я.

Вчера, наконец, пошёл снег, крупные хлопья кружились, словно рассерженные мухи, подхваченные ветром, неслись поземкой, укрывая тротуары и высохшие газоны. Заметно похолодало, градусник показывал минус. Люди, привыкшие к демисезонке, подняв воротники, спрятав руки в карманах осенних курток, бежали по улицам.

Никита ждал меня у выхода из метро, притаптывая от холода.

- Привет! Холодрыга, я замёрз, пошли скорее, - сказал он и подхватил меня под руку, но притормозил, достал из парки маленький букет фиалок,

- Это тебе, грел у сердца.

Господи, какой же он ... неожиданный! Мне ещё никто не дарил фиалки. Где он их откопал?

А ещё меня никто так робко, осторожно, не брал за руку. Вадим хватал по хозяйски, плотно, переплетая пальцы, не вырвешься.

Но именно о таком нежном прикосновении рук я мечтала «тогда», будучи школьницей.

Я представляла себя в центре маленького зрительского зала. Меркнут тлеющие лампы, луч кинопроектора показывает рычащего льва, в этот момент его рука берет мою руку, и все наши чувства сосредотачиваются на кончиках пальцев, прячутся в папиллярных линиях. Я больше не слежу за героями на экране, я не слух, не зрение, не речь, а лишь осязание, я - кожа моих рук.

Никита осмелился снова прикоснуться ко мне, когда с экрана зазвучал вальс Шестаковича, и главный герой помчался навстречу приключениям, изменившим его жизнь навсегда.

Второй вальс, он сумасшедший по силе, от него сердце скачет как пойманная птица.

Да, именно так я и представляла этот момент, дыхание перехватывает, точка осознания смещается, блаженство от пальцев растекается по всему телу.

После кино мы не смогли разорвать прикосновение, гуляли по Зарядью, фотографировались на парящем мосту, я забыла, насколько прекрасен наш вечерний город.

У первого снега удивительная власть над реальностью, стоит ему выпасть, город таинственно преображается, светлеет, пушится, жаль метаморфоза эта краткосрочная и восхитительная.

А теплая рука друга лишь дополняет царящее вокруг волшебство.

Оказалось, Никита - сирота, вырос в другой стране, его воспитала очень хорошая и добрая женщина. Он мир повидал, а я дальше Калининграда нигде не была. Мне и рассказать особо ничего, школа, литфак, библиотека, подрабатываю редактором и корректором, встречаюсь с начинающими писателями, амбициозными и чаще бездарными, беру их рукописи, правлю, неплохая прибавка к библиотечной ставке.

- Тот человек тоже был писателем? - спросил Никита и крепко сжал мою руку, чтобы не вырвалась. - Лариса, если тебе до сих пор больно, не отвечай.

Мы шли по брусчатке Красной площади мимо рождественской ярмарки, вкусно пахло пончиками, сахарными трдельниками и горячим вином, звучали частушки, ряженые медведями и клоуны на ходулях веселили припозднившихся гостей.

В тот момент я подумала, этот праздник в первую очередь для меня!! Но все равно была рада не смотреть Никите в глаза.

Больно уже не было, и я ответила.

- Да, на редкость талантливый писатель, я редактировала его роман, влюбилась в героя, а герой - собака, а потом и в самого автора.

Никита вдруг захохотал.

- Чайкина, ты чудо! Гринпис отдыхает. Сначала в собаку, а потом в человека. Оригинально!

Я остановилась, нет-нет, не обиделась, я впервые смотрела на себя со стороны, глазами Никиты. Не могла сдержаться, тоже засмеялась.

- Ага, именно в таком порядке. Собака, потом человек. Но он был женат, тот писатель, а я надеялась на развод, - добавила я.

Остановить смех уже не могла.

- И он развёлся?

- Нет, конечно! Он послал меня к черту, вот тогда я и решила умереть.

Никита взял меня за плечи.

- Все плохое закончилось. Слышишь?

Кивнула и прижалась к нему, утонула в огромной пуховой куртке. Кожа Никиты пахла будущим праздником, свежей хвоей, тлеющими в камине поленьями, ледяными апельсинами. Тепло, шедшее из его сердца, окутало меня уютным облачком, прогоняя дурные воспоминания.

«Живи сейчас, будь счастлива. Как бы я хотел увезти тебя далеко, в мой мир. Там здорово…каштаны…липы… звезды», - прошелестело эхо чужих мыслей.

Казалось, стоять вот так, уткнувшись в его плечо, наслаждаться покоем, полным принятием, можно бесконечно долго. И пусть прохожие улыбаются, оборачиваются, пусть уносят с собой лучики моего солнца, не жалко.

Но время неумолимо бежало вперёд и приближалось к полуночи.

Никита проводил меня до дома, навязчив он не был, на чай не просился, да и я не осмелилась звать, вспоминая оставленный в квартире бардак. На прощание он лишь коснулся губами моей щеки и спросил.

- Повторим?

Кивнула.

И тут только заметила, что у подъезда стоит машина скорой помощи.

- Кому-то из ваших жильцов поплохело, - сказал Никита, - ну, пока. На связи! – и побежал к метро.

На этаже оказалось многолюдно.

Соседка из квартиры напротив, Мария Степановна, любопытная, выглядывающая на любой шум и очень похожая на очкастую крысу, стояла на лестничной клетке в своем застиранном до катышков серо-бурмалиновом байковом халате и войлочных ботах «прощай молодость». Она вцепилась в ворот халата со странным остервенением, словно держала сердце, грозящее выскочить на кафельный пол.

Рядом с ней фельдшер скорой помощи куда-то звонил по мобильному..

Дверь в квартиру Феликса была приоткрыта.

- Что случилось? Что с Палычем? - спросила у выходящего оттуда врача.

- Жить будет, укололи ношпу, пусть отдыхает ...

Но я не дослушала, прошла в квартиру. Степановна не решилась, осталась в коридоре.

В нос ударил крепкий грибной дух, какой бывает лишь в промокшем от затяжных дождей лесу.

- Девушка, вы квартиру его проветрите, а то там дышать невозможно! - сказал напоследок врач скорой.

Феликс лежал на тахте в гостиной все той же барской атласной пижаме, белый как полотно.

- Отравился я, Ларочка, думал, помираю, вот и карету вызвал.

- Чем отравились? Неужели своими грибами?

Я подошла к окну с намерением его открыть, но Палыч запротестовал.

- Какие грибы! Они наоборот меня лечат. Форточку не отворяй.

Я подвинула стул к тахте, присела.

- Что вы съели?

- Я по твоему совету ее в ту кондитерскую повёл, слово за слово, бокальчик за бокальчиком, вдовушка расплакалась, - сосед перевёл дыхание, - я утешать начал. Как в ее гостинице оказался, не понял, как до дома добрался, не знаю. А тут скрутило, не разогнуться.

- Все-все, молчите, отдыхайте.

- А ты вся светишься, Ларочка. Тоже на свидании была?

Я не ответила, памятуя его «дружеские» советы.

- Неужели с тем красивым врачом? Ох...

Палыч скривился, схватился за живот.

- Опять спазмирует. Ладно, ступай. Я отлежусь.

- Может вам лекарства принести, у меня сухой зверобой, липа есть. Заварить?

- Все у меня есть, ступай. Нечего на больного старика смотреть. На молодых смотри!

В голос Феликса закралось раздражение. Я тут же встала и закрыла за собой дверь соседской квартиры.

Сейчас описываю прошлый вечер и думаю, почему Феликс так настроен против Никиты, он его не знает совершенно, отчего любое упоминание о нем вызывает злость?

А если рассказать, как Никита со своим другом спасает детей в сети, возможно Феликс изменит своё мнение?

Но, положа руку на сердце, откровенничать с соседом мне не хочется, с недавнего времени он вызывает жалость. А еще рядом с Феликсом я чувствую себя прежней, несчастной, словно внутри меня выключается солнце.

Дневник Полины Кушелевой-Романовой

22 декабря 2019.

Сорвалась, обидела мальчишку, наговорила ему гадостей, кляну себя, но время не воротишь. Он собрал вещи и переехал. Будь проклята его новая пассия, «с которой все по-другому», она лишила меня не воспитанника, Ники никуда не денется, вернётся, он ласковый, благодарный щеночек, эта особа сломала мой режим, украла мое время, такую утрату я не прощаю. Три чёрных известия в один день – первое - бесполезные часы, а я надеялась на них! Второе - Вениамин Кремляков, предатель и негодяй, все еще живёхонек, только ноги отказали! Лучше бы ему отказало все остальное!

Каким образом он живет? За чей счёт? За счёт своей жены филантропки? А жена его как две капли похожа на мерзавку, из-за которой он и разорвал помолвку. Ее внучка?

Или та же самая?

Уму непостижимо ... и тогда эта Роза Альбертовна подлейшим образом обманула меня, уверяя в невозможности остановить время.

А ещё непонятная смерть Аглаи, на какой тёмный ритуал намекнула Роза? Неужели, Аглая все-таки произнесла цыганское заклятие?

И тогда не часы причина ее сумасшествия и долгой жизни ...а…невероятно …какова ирония.

А венцом ужасного дня стал эпатаж Ники. Не для того я его растила, чтобы потерять, он слишком ценный ресурс, слишком много сил в него вложено, захочет, не расплатится. Так что его новенькая ещё умоется слезами. Как и та. Хватило одного разговора, чтобы девица оставила его в покое. Я умею подбирать нужные слова.

Попрошу Игоря проследить за ними и узнать, кто такая и где живет.

А потом я восстановлю режим - на каждую дойную тёлочку месяц - два, не дольше.

Мне надо жить.

Ловушка на "крысу"

«Разобраться в своей епархии» означало поймать Павлину Королёву «на живца», при этом никому не навредить.

Серафима провела бессонную ночь, вспоминая разговор с Архангельским. Принцип невмешательства, краеугольный закон был основным для сосуществования двух миров. Эволюция человека строилась на свободном выборе, чем больше шагов он сделал в бездну, тем круче виток саморазвития. Но Серафима трижды нарушила закон, трижды помогла не просившим ее о помощи.

И снова встала перед выбором – продолжить поиск Безликого и спасти несколько детских жизней или не вмешиваться и позволить незрелым душам зайти в тупик, ибо самоубийство - и есть тупиковая ветвь. А если на стол Михаилу Гавриловичу ляжет очередная кляуза - мол, такая-то вновь пренебрегла принципом и спасла не достойных? Архангельский сошлёт опальную Серафиму в богадельню, следить за одинокими стариками. Она ясно прочла в его глазах – служить тебе до окончания срока в домах скорби и спасать тех, кто даже имя свое не помнит.

Или того хуже, по щелчку пальцев развеет в пыль, превратит в хаотичный поток элементарных частиц.

Взвесив все за и против, поняла - отказаться от задуманного она не в силах. А что потом, богадельная, пыль или милость - не важно, главное дети, такие как Олечка и Павлик, останутся живы.

Теперь Павлина Королёва. Вариант ее ловли прост, другое дело, выбор «живца». Кого из пациентов ее отделения можно сделать подсадной уткой, не причинив зла?

Павлик очень слаб, даже крошечный глоток его силы нарушит наметившуюся положительную динамику. Нельзя трогать Олю Петрову и девушку, возвращавшуюся из клуба, та легла на место выписавшейся Хлоповой. Девушка пострадала больше остальных, у неё сотрясение и перелом ключицы.

А вот ехавшие с ней молодые люди отделались лишь сломанными руками, они лежат сейчас в одной палате, целыми днями хохочут и просятся на выписку, сотрясение мозга не подтвердилось, перелом можно и дома вылечить.

Выходит, если заманить к ним Павлину и оставить наедине, она начнёт пить, не боль и не страх, а их молодой задор.

Они поспорят, кто первый «склеит» симпатичную медсестру, распушат хвосты, Павлина увлечётся петушиными боями, сойдёт с низкого старта и ослабит внимание. Для здоровых ребят подобное «кровопускание» как сдача донорской крови, восполнят выпитую силу витаминами и продолжительным сном.

Вот только как завлечь Королёву именно в их палату? Павлина с недавних пор боится заглядывать в травматологию, обретается в гнойной хирургии, где всегда много «еды».

А значит, следующей ночью Серафима обойдёт все отделения, где лежат тяжёлые, переговорит с хранителями, посвятит в свой план. Каждая палата получит оберег, запирающий дверь. Отныне, рыская по коридорам, Павлина не унюхает боли, не почует страх и отчаяние. Словно крыса начнёт носиться по лабиринту в поисках сыра, и наткнётся лишь на одну палату, дверь которой Серафима не заговорит. Там недоумевающую, запыхавшуюся красавицу будут ждать два оболтуса и, скуки ради, примутся ее охмурять. Пава на безрыбье распробует их молодецкую удаль, войдёт во вкус, успокоиться и забудется. И тогда при двух свидетелях, хранителях ребят, будет поймана « на теле». Ловушка на крысу захлопнется.

Только разрешение на охранное заклятие надо просить у Михаила Гавриловича Архангельского, без согласия Начала, хранитель не может использовать гипнотическую магию.

Ответ вышей инстанции ждать не замедлил, в приложенном к письму jpg файле была пентаграмма, которую следовало начертать на порогах, основной текст изобиловал канцелярщиной «наивысше дозволяемо», «сугубо исключительно». Интересен оказался постскриптум, где господин Архангельский подтвердил смягчение наказания для Королёвой, если та укажет имя сообщника. «Оное надлежало передать в строжайшей секретности в контролирующий орган. Использование имени по собственному разумению строго карается».

Серафиме недвусмысленно намекнули - твоё дело маленькое - поймай «крысу», узнай ее хозяина и отойди в сторону.

Общим собранием хранителей «ловлю на живца» согласовали на конец недели, в пятницу вечером остаются только дежурные врачи, коридоры пусты, а Королева по графику как раз выходит в смену. До этого она несколько дней не работала, а значит, нагуляла аппетит.

По плану Павлина появится у дверей травматологии в районе восьми, пока дождется ухода посетителей, пока вслепую потыкается по коридорам, не в силах перешагнуть порог.

Но Королева решилась прийти в травматологическое отделение много позже, стрелки часов подбирались уже к десяти вечера. Выглядела медсестра жутковато, красная от волнения, растрепанная, она не понимала, что происходит, бросалась от двери к двери, прислушивалась, принюхивалась, словно загнанный зверь. Некоторое время постояла у палаты Петровой Оли и новой девушки, ничего не почувствовала, двинулась дальше по коридору. Из крайней палаты раздался смех, и Королева взяла след.

- Здравствуйте, мальчики, - сказала она и вошла в палату.

- Надо дать ей фору, минут десять, вы не против? - обратилась Серафима к хранителям ребят.

Альпинистка, погибшая под камнепадом, и серфингист, так и не поймавший «свою» волну, кивнули. Сейчас бывшие любители адреналина были приятно возбуждены, переглядывались, улыбались, охота вернула им забытые человеческие чувства.

- Пусть красавица хорошенько присосется, - предложила альпинистка.

- Расслабится, тут мы ее и пришлепнем! – согласился серфингист.

Постепенно смех и заигрывания в дальней палате прекратились, по коридору разлилась тревожная тишина.

Войди в палату обычный человек, он не придал бы особого значения происходящему: оба пациента лежат, медсестра сидит на краешке кровати и измеряет пульс больного. Только Серафима и хранители видели совсем иное. Медсестра вытянула рот уточкой, словно держала в зубах невидимую глазу соломку, она жадно всасывала полупрозрачную искрящуюся субстанцию, исходящую из солнечного сплетения молодого человека, на кровати которого она сидела. Щеки Королевой неестественно втянулись, лицо исказилось, восточная красавица превратилась в уродливую резиновую грушу.

Пава жмурилась, причмокивала, наслаждаясь вливающейся в неё жизненной силой.

Серфингист медлить не стал, схватил ее за плечи и сбросил с кровати. Альпинистка тут же взгромоздилась медсестре на спину и прижала к полу. Королёва отчаянно крутила головой из стороны в сторону, пыталась разглядеть, кто на неё напал, но никого не видела.

- Вовремя успели, - сказала Серафима, внимательно осмотрев лежащих на кроватях ребят.

Один, полностью обессилевший, крепко спал, другой, которого пила Павлина, находится в состоянии полудрёмы, и происходящее превращалось для него в сон.

Вошедшая в их палату азиатская красавица с яркими соблазнительными губами, в распахнутом на груди халате, стала приятным сюрпризом перед выпиской. Молодые люди хором подумали – а не заказанная ли это эскортница? Кто-то из друзей оплатил им Friday night! Начали обсуждали варианты и очерёдность, медсестра была не прочь приласкать их обоих, ненароком прикасалась, ставила градусники, мерила пульс. Только странная свинцовая дрёма свалила сначала одного, подобралась к другому.

И вдруг медсестру что-то сбросило с кровати и повалило на пол, она распласталась на линолеуме, мотая головой и трепыхаясь, словно пойманная в садок рыба.

Никого, кроме маленькой нянечки в палате не было, да и та стояла далеко, у двери.

-Спи! - приказала нянечка, молодой человек послушно закрыл глаза и забылся.

Серафима проверила пульс обоих пациентов, приподняла им веки.

- Все, их теперь и пушкой не разбудишь. Завтра ничего не вспомнят. Посадите девушку, - обратилась она к хранителям.

Те подняли с пола медсестру, подвинули стул. Бледная от страха, с размазанной по щекам красной помадой, она походила на загулявшую клоунессу. Королёву резко повело в сторону, она чуть не соскользнула со стула, но удержалась.

- Перепила, - догадалась альпинистка.

- С голодухи, - поддакнул ей серфингист.

- Павлина Муратовна, ты меня слышишь? Осознаёшь происходящее? – начала допрос Серафима.

Королёва упрямо мотнула головой. Пошли все к черту! Белые и пушистые!

- Ты снова нарушила закон и поймана на месте преступления. В присутствии двух свидетелей ты обязана ответить на мои вопросы. Явитесь! - приказала нянечка хранителям.

Оба стали видимыми.

Павлина молчала. Она была застигнута врасплох, не могла ни выкручиваться, ни защищаться.

- Санкция Начала гласит, если ты пойдёшь на диалог и поможешь дознанию, то меру пресечения выберу я, а не высший совет. Я понятно говорю?

Раскосые глаза Королевой перестали бегать, сфокусировались. Она смотрела прямо перед собой, избегая взгляда Серафимы.

- Не обманете? - процедила сквозь зубы медсестра.

- Павлина, ты знаешь меня давно, не первый раз попадаешься. Я за своё слово крепко держусь, - сказала Серафима и повернулась к хранителям.

- Обещаю при свидетелях.

- Спрашивайте, – нехотя сказала Павлина.

- Кто снова заставил тебя пить? После принудительного сна ты вела себя образцово, а потом как с цепи сорвалась. Я отчетливо вижу нить за твоей спиной. Кто за неё дёргает?

Красивое лицо медсестры скривилось и снова стало похоже на резиновую маску, глаза испуганно забегали.

- Я не знаю его имени, он его не называл. Виделись пару раз, этот мужчина приходил к своей жене, та лежала с сосудистой хирургии с тромбозом обеих ног, а я как раз в отделении работала, ходила за ней. Сразу поняла, именно муженёк причина ее болезни. Долгоживущий гурман.

- В каком смысле гурман?

- В том, что он по кусочку, по глоточку ел и пил свою пятую жену. Каждую до нее уморил одинаково. Ревностью, придирками, истериками раскачивал, цветами и подарками на цепь сажал, а потом опять под ледяной душ, и так по кругу, пока досуха не высосет. Кстати, жена с тромбозом недолго протянула после выписки.

- Да, я помню эту женщину.

- Вот тогда, он и пригласил меня в ресторан, помянуть последнюю женушку. Думала, охмурять будет, пока место рядом вакантно. Но у него было деловое предложение.

- Подожди. Ты сказала «долгоживущий гурман», то есть он не обычный человек?

Серафима разволновалась, она точно взяла след, ниточка за спиной Павы натянулась, и в тумане нарисовался силуэт. Вот-вот она увидит лицо.

Пава осторожно подбирала слова.

- Я не знаю, сколько ему лет, но он старше меня и вас, Серафима Петровна, хотя выглядит моложаво. Одевается всегда со вкусом, красит волосы и усиленно ухаживает за лицом. В больницу приходил исключительно в английской тройке и с тростью. На трости серебряный набалдашник - голова совы.

- Есть ли особые черты? Родимые пятна? Голос?

- Ничего особенного я не заметила. Свежевыбритый, залитый одеколоном, расфуфыренный франт, изображающий из себя заботливого мужа. У него был приятный, волнующий баритон с придыханием, женщинам такой нравится, родимых пятен на лице и руках нет, а дальше я не лезла. Таких лакированных красавцев много, и все на одно лицо.

- Только не все носят трость с головой совы. Если он маскируется под усреднённый идеал, то эта вещица выдаёт его.

- Думаю, трость ему дорога, поэтому он и не расстаётся с ней, - предположил серфингист.

- Возможно. Так что он предложил тебе при встрече, Павлина, - вернулась к допросу Серафима.

Медсестра проклинала себя за неосторожность и жадность тогда и сейчас. Если бы она не попробовала на вкус ту женщину, мужчина с тростью не застал ее врасплох. Если бы она не повелась на сладкую эссенцию молодых дураков, она бы и сейчас не попалась.

- Он поймал меня у кровати жены, клянусь, я только один глоток сделала! И тут же пошёл к вам, Серафима Петровна! Он знал, кто вы, и что вы сразу отправите меня в Обсерватор. Я умоляла меня не сдавать, только очнулась от сна. И тогда он предложил договор.

- Пошёл, но не дошёл. Ловкий трюк. Так какой договор он предложил?

Королёва лихорадочно размышляла, что страшнее, возвращение в тюремное забытьё или изматывающий голод, который не проходит ни днем, ни ночью, она пьёт чужие силы, но не насыщается, она словно кувшин без дна, сколько не лей, ничего не остаётся.

- Что за договор, Павлина? - повторила вопрос Серафима.

- А какие у меня гарантии? Вы исцелите меня от голода, если я расскажу?

- Ты излечишься от него сама. Я похлопочу о твоём переводе в детскую больницу. Ухаживая за детками, ты изменишь свой рацион. Станешь получать отдавая. Главное, хотеть излечиться.

- А если я не хочу так? Если я уже сделала выбор - брать, не отдавая, и не желаю ничего менять? Все! Больше я не скажу ни слова, ни о том человеке, ни о его предложении. Какое сейчас это имеет значение? Лучше хоть на время забыть о голоде и жажде. Заснуть, а не ломаться, меняя зассаные подгузники и подтирая носы. Отправляйте куда надо!

Павлина скрестила руки на груди и закрыла глаза.

Больше она не скажет ни слова, Серафима это знала. Сто клятая свобода выбора, краеугольный закон, основа этой реальности. «Крыса» поймана, но не выдает своего хозяина, кукловода с дудочкой. Она его боится больше заточения в Обсерватор.

Ниточка за спиной Павлины упала на пол, словно отрезанная невидимыми ножницами.

Ночью перед Рождеством

24 декабря небо над Москвой было удивительное, двухэтажное, статично-подвижное. На самом высоком лазурном этаже застыла перистая рябь, а по нижнему этажу ветер гонял серые, рваные, похожие на пыльную вату, облака. Градусник вновь замер на нуле. Выпавший снег растаял под ногами прохожих, лежал лишь тонким полупрозрачным слоем на присыпанных цветной щепой клумбах, на затененных крышах и в дождевых желобах. Европейские зимы давно не радовали москвичей, все чаще они вспоминали детство: сугробы в человеческий рост, катки и хоккейные площадки во дворах, снеговиков, снежки баталии, свои румяные щеки, отмороженные носы и валенки у батареи.

«А помнишь, как было? А что сейчас? На Новый год снега не выпросишь»

И чем ближе праздники, тем чаще роптали, смотрели метеосводки, надеялись и верили, что именно новогодняя ночь расщедрится, и все будет, как в детстве: снежки, снеговики, сугробы, носы и валенки.

По многолетней традиции Аристарх Иванович Мышкин приходил в гости к Серафиме на католическое Рождество. Он не скребся кошачьей лапкой в раму окна, не мяукал под дверью, домовой прихорашивался, надевал костюм от фабрики «Большевичка», двубортный, в тонкий рубчик, белоснежные гамаши, галстук-бабочку, пенсне на цепочке, превращался в пожилого московского интеллигента с напомаженными усами.

Вот таким франтом он и сейчас появился в доме с мезонином, на плечах пальто с бобром, на голове шапка – пирожок, в руках коробка с тортом Наполеон. Только начало смеркаться, он уже позвонил в дверь.

- Добро пожаловать, Аристарх Иванович, - сказала Серафима, - рановато ты сегодня.

- Скучно одному на холодном чердаке сидеть. Приличные коллеги по теплым дачам разъехались, а с неучами я в контрах, - ответил домовой.

- Проходи, раздевайся, у меня все готово. Занимай любое место.

В гостиной уже витал запах свежезаваренного травяного чая, на столе пыхтел самовар с орлом, фарфоровый сервиз на шесть персон ждал гостей под круглым с бахромой абажуром. Аристарх всегда выбирал место ближе к телевизору, стариковские разговоры ему быстро надоедали, он искал по программе хоккей. Иоганн Сергеевич тут же составлял ему компанию.

Дети наркома Куприянова обычно приходили вторыми, Анна несла белые эмалированные лотки с холодцом и селедкой под шубой, брат Йошка хрустальную салатницу с оливье. Чуть позже стучались в дверь Кремляковы. Для подъема коляски Вениамина на второй этаж был сооружен механический лифт. На столе появлялись мед, баночки с айвовым и вишневым вареньем и корзиночка с ореховой мазуркой.

Но в этом году Иоганн загрипповал, сестра Анна вслед за ним. Поэтому Серафима ожидала в гости только Розу с Вениамином и Ларису Чайкину.

Аристарх устроился в кресле, нацепив пенсне, пролистал лежащий на столике женский журнал.

- Зачем ты читаешь желтую прессу, Фима? Сплетня на сплетне.

- Ни в коем случае не читаю, покупаю лишь из-за узоров в конце, бывают очень симпатичные. Как, например, этот.

Серафима достала из комода кружевную салфетку с искусно вывязанным оленем.

- С наступающими праздниками, Аристарх, специально для тебя старалась. Украсишь свой чердак.

Домовой опешил, зачем ему это чудо с рогами? Но подарок принял, аккуратно свернул и убрал в карман пиджака.

- В хозяйстве все сгодится. Благодарствую! А что с часовщиком? Больше не звала его в гости?

- А зачем хорошего человека тревожить? Мы все, что могли, узнали.

- Ужели он вернулся в своё болото или ты похлопотала за его новую диспозицию?

- И хлопотать не пришлось, договор с чертом давно истёк, часы подарили людям счастье, Ганс Христиан пребывает отныне в ином, благодатном мире.

- Благодаря нам, заметь! Не расскажи мы ему о Розе, кормил бы часовщик лягушек дальше и ничего не знал, - самодовольно ухмыльнулся Аристарх.

- Тут такое дело, - сказала Серафима и подсела ближе, - мне еще раз твоя помощь понадобится. Ты в любой дом вхож, в любом обличии, люди, твари…

- Исключительно коты! Ни одна другая тварь мне не симпатична.

- Кот подходит. Надо проникнуть в один загородный дом и найти там нечто особенное. Одну вещь я вижу отчетливо – толстая тетрадь с записями, дневник, он лежит на виду, вторая вещица скрыта от моего взора, она небольшая, хранится в тайном месте. Где тайник не ведаю.

- Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.

-Куда идти я знаю, закажу такси, донесу тебя до дома, дальше пройти не смогу, а кот пролезет.

- Допустим, пролезу. Дальше.

- Надо, чтобы ты прочел дневник, ведётся он очень давно, с позапрошлого века, меня интересуют определенные даты, я скажу какие. Возможно там разгадка.

- Из сего делаю вывод, ты интересуешься долгоживущим, а возможно и нежитью. Отправляешь меня в логово к упырю?

- Это существо не упырь в привычном смысле, оно не опасно для тебя или меня. Предполагаю, она кушает не кровь, а человеческие эмоции, предпочитает низкосортные и, следовательно, провоцирует, раскачивает людей.

Аристарх присвистнул, удивила!

- Включи первые каналы, Серафимушка, вот где кровососы людей раскачивают, грязь льют, исподнее перетряхивают, измены, разводы, дети внебрачные, а глупцы уткнулись в экраны, рот разинули, слюни текут, тьфу! Поделом и тем и другим! Никого не жалко.

- Мне всех жалко. Кто льёт, кто слушает, все не правы, с крючка мало кто спрыгнет. Но за теми, кто льет в глаза и уши пошлость и грязь, стоят другие, вечно голодные, а за ними еще и еще. Только я сейчас говорю о детях, которых толкают к смерти, не оставляя им выхода. То существо, которое я выслеживаю, соткало целую сеть, оно чужими руками манипулирует, запугивает, высасывает детские силы.

- И сколько лет этому существу?

- По моим подсчётам Полине Романовой - Кушелевой более двухсот.

- По вселенским меркам салага. Не царского ли рода?

Серафима отрицательно покачала головой.

- Связи не вижу.

- В этом случае согласен помочь. Цари - существа особой ответственности, к ним или с пиететом или вообще не соваться. Когда и куда едем?

- На Клязьму, в поселок Семкино, но придется отчасти посвятить в наш план Розу Альбертовну, она договорится с Полиной о встрече, скажет, решила продать фарфорового космонавта, выманит ее из дома.

- Люди крайне любопытные создания, а соседка твоя вообще прокурор, вряд ли « отчасти» ее устроит. Вот и она, легка на помине, - Аристарх кивнул в сторону входной двери.

Через секунду раздался звонок, Серафима поспешила в прихожую, раскрыла широко дверь, пропуская инвалидную коляску. Одетый празднично, в тёмный стеганый жилет поверх белоснежной рубашки, в тщательно выглаженные со стрелками брюки и замшевые мокасины, Вениамин держал на коленях поднос с вареньем, медом и печеньем «мазурка». Его жена в красном платье из крепа, с уложенными кудряшками, озорными стрелочками на глазах и цветом «руж» на губах выглядела как всегда прелестно.

- С наступающим Рождеством! - поприветствовал присутствующих Кремляков.

- Добрый вечер, Аристарх Иванович, вы прям настоящий джентльмен. Пенсне вам к лицу, облагораживает. Фимушка, а тебе к лицу эта новая кофточка. Освежает! - добавила его жена.

Делая комплименты, Роза порой подбирает не совсем правильные слова, причем делает это без всякого злого умысла. Но она права, пуловер Серафимы из нежного лавандового ириса идеально гармонировал с серой гофрированной юбкой. Кроме того, Фима потратила целый час на праздничную укладку.

- Ты сегодня тоже красавица, Роза. Помнится, это красное платье ты купила, будучи в Париже, классика никогда не выходит из моды, - отвесила Серафима свою долю орехов.

Вениамин рассмеялся.

- Девочки, вы неисправимы! Умеете польстить и тут же вставить шпильку. Будут ли господа Куприяновы? - спросил он Серафиму.

- К сожалению, нет. Иоганн сильно простудился, заразил Анну, сегодня мы чаёвничаем без них. Без оливье и селедки под шубой.

- Ну и ... ладно. Пусть выздоравливают, - ответил Вениамин.

С его языка чуть не сорвалось « ну и славно», Веня не особо жаловал детей наркома, но вовремя поправился.

- Зато я жду в гости ту самую Чайкину Ларису, что-то она опаздывает, - сказала Серафима.

- Неожиданный сюрприз, - хихикнула Роза Альбертовна.

- И очень надеюсь на твою мудрость и тактичность, Роза.

- Я что-то не знаю? - спросил жену Вениамин, та подмигнула, мол, это наше, женское, не обращай внимание.

- Все, самовар выкипает! Рассаживаемся, выпьем по чашечке, там и припозднившийся гость пожалует, – скомандовала Серафима и пригласила всех к столу.

Действительно, стоило Аристарху разлить по чашкам заварку, как в дверь позвонили.

На пороге, с букетом зефирно-розовых хризантем стояла запыхавшаяся Чайкина.

- Ради Бога простите, я заблудилась, свернула не в тот переулок.

Чистовик. Смешные и странные старички

Старички что малые дети, на них нельзя обижаться, даже, если милая кудрявая старушка в красном платье из щёлка разглядывает тебя, словно диковинное создание.

И ее вопросы «А что вы думаете о женской гордости, Лариса? Когда можно ей поступиться, а когда не стоит?» отдают провокацией. Родились они в момент обсуждения женитьбы известного режиссера и молодой актрисы, разбившей его многолетний брак. Я почувствовала быстрое движение под столом, Серафима толкнула ногу своей любопытной подруги. А приятный седоволосый мужчина в коляске по имени Вениамин, взял свою жену за руку, тихонько сжал и перевёл разговор на недавнюю перестрелку на Лубянке. Только разговор про террористов в самом центре Москвы не нашёл особого отклика, Серафима расстроилась, старичок в пенсне, сидевший напротив меня, заскучал, а до того бессовестно строил глазки.

Он был похож на актёра уездного театра, бабочка, пенсне на цепочке, аккуратно постриженные, торчащие вверх усики, треугольная бородка. А ля Владимир Ильич или Антон Павлович в реквизитном старомодном костюме, наверное, старик надевает его лишь время от времени, достает по праздникам из скрипучего шкафа, принюхивается, не сильно ли пропах нафталином, потом отпаривает чугунным утюгом через марлю и для живости вставляет в петлицу тряпичную гвоздику. Такие дедушки при костюме и кепке обычно сидят на Арбате, позируют для девичьих селфи и картавят: «Не пррравильным путём идёте, товарищи».

А еще эти дедушки любят пококетничать, приговаривая, а «вот в наше время». Кстати, Феликс Палыч из их стаи, никогда не упустит случай покрасоваться и посоветовать. Только Феликс напоминает мне благоухающий гриб боровик, а этот старикан, когда щурится, смахивает на хитрого и шкодливого кота.

Я немного опоздала к Серафиме, свернула с Арбата раньше, думала, выйду на Сивцев Вражек, а там до Плотникова рукой подать, но около центральной поликлиники улицу перекопали, пришлось опять сворачивать, и в сумерках право-лево подвели. « Ах, Арбат, мой Арбат», любимая низенькая Москва, как легко ты путаешь следы, твои переулки заманивают, кружат, дурачат, проглатывают доверчивых пешеходов. Вот и я заплутала в двух шагах от дома Серафимы.

Перешагнув порог гостиной, буквально оглохла от аромата мяты, вербены, малинового листа и чего-то еще удивительно вкусного, лесного, мало того, я словно очутилась в прошлом, в комнате моей покойной бабушки.

На мансардном подоконнике так же кучерявится герань, на стенах переглядываются выцветшие фотографии, стадо слоников бредет по комоду, под фикусом прячет большое ухо граммофон, печь в углу хоть и не греет, но красуется треснувшими изразцами. Под тряпичным абажуром сидят старички, один краше другого, на столе ворчит древний самовар, кружатся в хороводе фарфоровые чашки, креманка с мёдом, хрустальная конфетница с трюфелями, серебряная менажница с изюмом, этажерка-десертница с тортом Наполен.

Да и кухня там оказалась как у моей бабули, общая, просторная. Серафима делит ее с бывшими «наркомовскими детьми«, хотя этим «детям» уже по девяносто лет.

А на первом этаже дома живёт та самая дотошная кучерявая старушка с мужем, бывшем военным, они держат антикварную лавочку. Они долгое время были в эмиграции, во Франции, а вернулись назад «по велению сердца». Именно так и сказали.

Кажется, Роза Альбертовна все обо мне знает, при знакомстве она смотрела на меня с любопытной многозначительностью, словно хотела сказать: « Ах, вот вы какая, Лариса Чайкина. Наслышана достаточно, а вот лично не знакома». А потом ее вопросы о женской гордости, они неспроста. Серафима наверняка рассказала обо мне, о моем ужасном поступке. Но я не виню ее, старушки любят посплетничать.

Скажу честно, больше провокационных вопросов кудрявая Роза не задавала, выдержала вежливую паузу и засобиралась домой.

- Спасибо за чай и тёплую компанию, но что-то голова разболелась, надо прилечь, - сказала она и встала из-за стола.

Муж ее нехотя, но поддержал.

- Пойдем мы, Серафимушка, завтра на девять талон к терапевту, выспаться надо. За гостеприимство спасибо, - сказал Вениамин с еле заметной ноткой сожаления. - До скорой встречи, Аристарх Иванович, за вами партеечка.

- Не премину вам напомнить, Вениамин Георгиевич, что в прошлый раз вы проигрались, но готов простить вам долг, ежели угостите вирджинским табачком, - любезно ответил старичок в пенсне и расплылся в улыбке.

Роза попрощалась вежливо и сухо, видимо пинок под столом нарушил ее душевное равновесие и праздничный настрой иссяк, как и желание говорить о гордости, долге и раскаянии.

- Не обижайтесь на мою соседку, - сказала Серафима, закрыв дверь. - Роза Альбертовна - человек добрый, но иногда остра на язык.

- Не лукавь, Фима, наш долготерпеливый и святой Вениамин не раз жаловался на скверный характер своей жены, - вставил пять копеек Аристарх, - а сколько раз она выкидывала меня за дверь, спутай я ее клубки.

Серафима шикнула на него, Аристарх прикрыл рукой рот, все, молчу, и налил себе ещё чая.

Клянусь, это была десятая чашка, как он до сих пор не лопнул, я не понимала. И какие нитки путал этот чудной старик? Что значит «выкинула за дверь»?

Долго засиживаться в гостях я тоже не стала, после ухода четы Кремляковых выпила с Аристархом по «последней» и поблагодарила Серафиму за приглашение.

В прихожей хозяйка спросила меня:

- Лариса, помнится, вы жаловались на необычные видения, они оставили вас?

- Отчасти, - ответила я, - по-прежнему слышу отголоски человеческих мыслей, но не всех. А ещё замечаю свечение вокруг сердца, но тоже не у всех.

- Только у тех, кто симпатизирует вам. Верно?

Я улыбнулась, вспомнила Никиту. Не видела его всего день, а уже скучаю.

- Доктор Романов изменился, - сказала Серафима как само собой разумеющееся, - я его знаю с тех пор, как он перевёлся к нам. Бывало, идёт по коридору и тащит за собой девичьи обиды, они, что старая змеиная кожа, вроде сползла, но не отстала, шуршит, а сейчас светится весь, и ни одного хвоста за спиной. Он влюбился по настоящему, Лариса. А вы, если не секрет, чувствуете к нему влечение?

Вопрос показался мне странным. Влечение, слово то какое стародавнее.

- Да, мне нравится Никита, и я слышу его мысли, только раньше в моей голове пел целый девичий хор, сейчас хор поутих, но некто неизвестный так и стоит рядом, я вижу силуэт, но не могу понять, женский он или мужской.

Серафима нахмурилась.

- Я тоже вижу ниточку за его спиной, и некто крепко за неё уцепился.

И тут я не выдержала и задала вопрос, который давно мучил.

- Вы экстрасенс, Серафима Петровна? Вы угадываете мысли, хвосты видите, нити. Как вам это удается, вы входите в транс? Настраиваетесь? Вы тоже пережили клиническую смерть?

Старушку не удивилась, она приложила к губам палец и обернулась на Аристарха Ивановича в гостиной, подслушивает ли? Но тот включил телевизор и щелкал каналы.

- Вы после больницы изменились, видите, слышите, чувствуете по-другому, - зашептала Серафима, - со мной другая история. Да, я обладаю определенным даром, могу угадать прошлое и будущее людей, их связи, распознаю чувства. Но, кто именно стоит за спиной доктора Романова - разглядеть не могу, знаю, это очень близкий человек. И он опасен.

- Опасен? Кто же это? У Никиты мало друзей и нет родителей. Вы знаете, что он детдомовский? Что его взяла на воспитание одна швейцарка? Никита вырос в Цюрихе, закончил там медицинский...

Я не договорила, случилось странное. Серафима охнула и схватилась за сердце. Ее зашатало. Аристарх тут же подскочил с табуретом в руках, усадил подругу и принялся дуть ей на лоб.

Боже, я только сейчас заметила, что у старика на ногах гамаши. Абсолютный провал в прошлое.

- Слепая как крот, шоры на глазах. Рядом, совсем рядом, кругами ходила, Романов-Романова под носом, а я вдаль вглядываюсь, - бормотала Серафима.

Я ничего не понимала и испугалась не меньше Аристарха.

Серафима отдышалась, пришла в себя.

- Женщину, которая его воспитала, зовут Полина Романова, не так ли?

- Да, и он обязан ей всем, любит ее очень, - ответила я на вопрос.

Старушка схватила меня за руку.

- Деточка, ему грозит опасность, не оставляй его.

- Какая опасность? Что вы увидели?

Серафима покачала головой и вновь заговорила загадками.

- Слепа я, шоры на глазах, морок наведен. Знаю лишь, Полина эта очень опасна. Нехорошо мне, Лариса, простите, надо пролечь.

Больше она ничего не сказала, выпила залпом принесенную Аристархом валериану. Аристарх подхватил Серафиму подмышки и проводил в спальню.

- Может скорую вызвать?

Но мой вопрос остался без ответа.

Тогда я потихоньку прикрыла за собой дверь и вышла на улицу.

Почему ее так взволновала опекунша? Какую опасность она представляет? Надо ли рассказать Никите об этом странном разговоре? Нет, он вряд ли поверит, только рассердится.

Домой я добралась за полночь и только вспомнила про свой телефон. Там было несколько пропущенных звонков от Никиты и его смс «Скучаю, где ты?» с грустным смайликом и ещё одно сообщение, заставившее мое сердце болезненно сжаться.

«С праздником, Чайка. Надо встретиться».

Я провела пальцем по экрану, стирая переписку. А потом без грамма сомнения заблокировала абонента по имени Вадим Климов.

Не успела я снять верхнюю одежду, как в дверь позвонили.

Первая мысль было о Феликсе, он, слава Богу, поправился после отравления и вчера под глупым предлогом напрашивался в гости. Я вежливо отказала, сослалась на усталость, давайте завтра, сказала я ему, зная, что сама буду в гостях у Серафимы. Неужели он ждал меня весь вечер? Общество «длинноносого и сладкоголосого» соседа меня тяготило, назойливость его последнее время переходила все границы, но отказать от дома я ему не могла, неудобно.

Вновь раздался звонок.

- Ну, погоди же, старый хрыч, - прошептала я и распахнула дверь.

На пороге стоял Никита с букетом роз и коробкой шоколадных трюфелей в руках.

- Прости, я звонил, писал, ты молчишь. Ждал тебя в подъезде на подоконнике, телефон от холода сел. Как я тебя пропустил?

Никита весь дрожал, он не на шутку замёрз. Я посмотрела на его побелевшие губы, умоляющие глаза, согрей меня, втащила в квартиру.

- Срочно в горячую ванну! Сейчас заварю чай с мёдом.

А потом…

Конечно, это должно было произойти.

На этом моменте я пока ставлю многоточие….

Разве можно описать счастье? Разве звучание слов на бумаге расскажет о чудесной симфонии в сердце?

Разве чудо не превратится в обыденность?

И если я напишу, что сейчас все честно, без воровства, без пустых надежд, и что с Вадимом все было по-другому, драматически-больно. Перетянутые струны впивались в сердце, грозя в любой момент порваться и пронзить его насквозь, а в зеркале на человеческом лице отражались глаза голодной и хворой собаки. И боль внутри стала настолько привычной и проходила лишь, когда Вадим брал меня за руку и говорил: «Привет, ты почему такая грустная?», а потом возвращалась, стоило ему уйти.

Кто-то поверит, что я больше не чувствую боль?

«Не оставляй его», - сказала мне Серафима.

«Не оставлю!» - хотелось мне сейчас кричать.

Я не смогу его оставить, отпустить, не смогу без его рук, губ, дыхания, запаха, без его тепла. Вот он, свернулся в клубочек на моей кровати, видит сон и улыбается.

Мой солнечный и самый красивый на свете мальчик.

Ночь перед Рождеством полна приятных неожиданностей, это правда.

Коллаборационисты

«Пора разложить все по полочкам, пора наметить план »- бормотала себе под нос Серафима. В среду 25 декабря она выходила в ночную смену, целый день был свободен. Вчера Аристарх на свой чердак не вернулся, под предлогом беспокойства за «боевую»подругу остался ночевать в гостиной на диване, храпел безбожно, всю ночь мешал спать.

Серафима вставала пару раз, сначала выпить валериану, потом более сильное снотворное, стоило ей подойти к спящему, как храп прекращайся, Аристарх сопел как младенец. Возвращалась в спальню, и снова в гостиной раздавались странные звуки, старик присвистывал, изредка вскрикивая и постанывая, потом начинал хрипеть, хрип переходил в птичий клёкот, клёкот в волчий вой, а после устрашающего рыка слышалось мирное причмокивание.

Зоопарк в гостиной угомонился к утру, но стоило задремать, ее разбудили крики с улицы, нетрезвые молодые люди поздравляли город с наступившим григорианским Рождеством. Серафима встала, бесполезно мять бока, если сон уже не догнать, заварила себе крепкий чай, пожарила яичницу, на шкворчание сковородки пришёл выспавшийся гость.

Кальсоны с пузырями на коленях, прохудившиеся носки, майка и пенсне на носу, вот и все, что осталось от вчерашнего джентльмена.

- Как ты себя чувствуешь, Фимушка? Хорошо поспала? - домовой сладко зевнул и почесал пупок.

- Завтракать будешь? - сменила больную тему Серафима, - сколько тебе яиц пожарить?

- Если не жалко, то десяточек, проголодался я не на шутку. У тебя чудесный диван, пружины как новые, надо чаще в гости приходить.

Серафима ничего не ответила, разбила десять яиц, посолила, припорошила зелёным лучком.

- Давно так сладко не спал, на чердаке голуби вошкаются, срут на голову, недруги тапки прячут, а у тебя тишь да гладь, - заискивающе мурлыкал Аристарх.

Но предложения остаться, опять не получил.

Серафима поставила перед ним сковороду с дымящейся глазуньей.

- Как в лучших домах ЛондОна, - сглотнул слюну домовой, и предпринял последнюю попытку - разве под крышей так накормят?

- Приятного аппетита, Аристарх, кушай, а потом поможешь мне кое в чем разобраться.

И пока яичница с лучком хрустела за щеками Аристарха Ивановича, Серафима рассуждала вслух.

- Итак, что нам доподлинно известно. Безликая тварь способна существовать неизвестно долго, питаясь эмоциями.

Аристарх перестал жевать.

- Погоди, кто такая безликая тварь?

- Такое имя пиявкам дал Архангельский, я была на приеме у Начала второго дня. Пришла им все рассказать, на помощь не надеялась, но глаза они мне открыли.

- Погоди. Что значит – все рассказать?

Действительно, Аристарх еще ничего не знал о падающих с крыш и перебегающих шоссе детях. Серафима собиралась его посвятить, но чуть позже, сейчас ей надо было продумать план действий.

- Если коротко, кто-то доводит детей до самоубийства в социальных сетях. Не своими руками, использует подставных людей. У меня в больнице уже двое пострадавших, чудом выжили. Хранители не предвидели опасность, я тоже не вижу источника. Некий безликий фокусник творит злое волшебство, но тщательно стирает себя и свои намерения. Впервые такой перформанс наблюдаю. Оттого и пошла к Архангельскому. Они в курсе происходящего, как всегда не вмешиваются, сказали лишь, фокусник тот жрет и не давится человеческие страдания, страх, боль, оттого живет очень долго, он почти бессмертен.

- Батюшки святы… – вымолвил удивленный Аристарх, - упырей я повидал на своем веку. Кровососов человеческих, убивцев, мучителей, но все они люди, все уже сгорели в гиене огненной. Но безликих бессмертных…

- Безликие, потому что скрывают свою суть. Итак, продолжаю, безликая тварь способна существовать неизвестно долго, питаясь эмоциями. Всем остальным предпочитает болезненные, деликатесом считается детский страх, отчаяние, боль и страдания, далее по списку идёт гнев, злость и ненависть, пикантный вкус имеют обида и ревность, вина и стыд сильно горчат, но улучшают пищеварение, а на десерт выбираются уныние и печаль. Пища нужна постоянно, тварь ткёт паутину, ищет помощников, можно назвать их пастухами, у каждого стадо дойных коров, то есть людей, на чьи больные мозоли они наступают, вызывая нужную реакцию. Все просто - найди слабое место, изъян и долби по нему. Ты ешь, ешь, Аристарх. У нас впереди много дел.

- Среди пастухов этих полно журналюг! – пробубнил с набитым ртом старик, - Выдал гадость в эфир, можно урожай собирать.

- Или врачей-садистов, напугал пациента, порцию страха и беспокойства получил сразу, а потом ещё и ещё в процессе обследования, - добавила Серафима.

- Или деспоты в семье высасывают жизнь из жен и детей. Из моих бывших жильцов таких добрая половина, в особенности среди номенклатурщиков и чинуш, на службе язык в жопу засунут, а дома злобствуют.

- Или вечно правый обвинитель, как наша Роза Альбертовна, - усмехнулась Серафима.

- Или слишком заботливый родитель. Помню, одна мамка своего сыночка до пенсии опекала, вечно попрекала, а когда померла, сынок чуть руки на себя не наложил. На свободе жить не смог. Так я его спас, непрочную веревку подсунул. Его потом в дурдом увезли, а ко мне другие заселились. Так я их…

- Аристарх, не отвлекайся, а то подавишься, бытовой механизм кровопускания понятен. Но я о другом. Пастухи едят сами и кормят своего хозяина. Так было всегда, пищевая пирамида, мы в неё не вмешиваемся, у пастуха всегда есть выбор - дёргать человека, или пусть себе живет, человек сам решает - брыкаться ему или не реагировать. Но одна безликая особь нарушила закон, она не оставила детям выбора - взрослеть или умирать. Я ее поймаю, и плевать на последствия.

- А последствия будут?

- Как я поняла на аудиенции, сидеть мне в богадельне, если ослушаюсь или того хуже.

- И вчера твоя «безликая тварь» обрела имя Полина Романова? Какие у тебя доказательства кроме ее долголетия? Я постарше буду и не одному дармоеду кровь попортил, меня ты к «тварям» не причисляешь.

- Ты наказываешь только нерадивых, а других привечаешь по своей доброй природе. Эта же так сильно цепляется за жизнь, что отказалась от перерождения. А вчера я поняла, как Полина выживает, ее воспитанник, добрый, хороший мальчик, он работает в моем отделении хирургом, так вот он и есть ее «еда». Никита долгое время не мог найти возлюбленную, встречался с девушками, но быстро разочаровывался, бросал, искал новых, сколько темноты скопилось вокруг него, собственного отчаяния, девичьей ревности, пролитых слез, сколько угощения для госпожи Романовой.

- Процесс ее «трапезы» каков? Полина держит молодого человека за руку и слушает о его злоключениях?

- Нет, вчера было видение, как это происходит. Оттого и голова закружилась. Она давно спит со своим воспитанником, интимный контакт наиболее энергоемкий, мало того, что выкачивает девичьи слёзы, ещё и сосет силы из мальчика.

- Однако...

Аристарх поправил сползшее на кончик носа пенсне.

- Ловко организовала шельма. Инцестом не назовёшь, она ему не мать. Но за совращение малолетних привлечь можно.

- Насторожило то, сколько я не общалась с Никитой, стоящую за его спиной опекуншу не видела, не видит ее и Лариса. Значит, именно Романова использует морок, она также прячется от хранителей, когда принуждает к смерти детей. Но сейчас одна кормушка захлопнулась, Никита полюбил и счастлив, и Полина скоро почувствует голод и начнёт совершать ошибки.

- Тут мы ее и сцапаем! - усмехнулся Аристарх, - из твоих слов выходит, она помимо корыстного сводничества ещё убивает подростков? Как она все успевает?

- Матвей, мой внучек, в разговоре с Никитой упомянул, что «психопат» может находиться где угодно, в соседнем доме или на другом полушарии, главное выход в сеть, Полина может запугивать детей даже со своего мобильного телефона.

- Погоди!

Аристарх недоверчиво скривился, отщепил с носа пенсне и принялся протирать мутные стекла майкой.

- Погоди, где доказательство, что именно она пугает детей, а не кто-то другой? Неужели ей мало девичьих трагедий и молодецкого траха, причем регулярного? Вот мне по весне, задора юного на год с лихвой хватает, я женихаюсь с двумя - тремя, не более, скандалов не люблю. Не то, что раньше, - домовой прикрыл глаза, расплылся в блаженной улыбке, его короткие усики озорно вздыбились, - стоит моим шуляткам засвербить, я открывал охоту на юных дев. Ловил очкастых театралок у Вахтангова и худеньких скрипачек у Чайковского, иногда, когла хотел экзотики, прогуливался в парке у Лумумбы. Предпочитал гуманитариев, они пахли лучше. Технари что чилийский перец, одной надолго хватало. Помнится, была у меня одна комсомолка с физмата, так мы с ней доказали теорему Ферма.

Серафима закатила глаза в потолок и тяжело вздохнула. Началось.

Старик нехотя спустился на землю.

-Нить за спиной Никиты и спрыгнувшей девочки вела в темноту, к еле заметному силуэту, и только вчера я поняла, кто это. Вспышка, и перед глазами мертвенно-бледное лицо, кровавый щерящийся рот, через мгновение снова непроницаемая тьма. Это была Полина, долгоживущая пиявь, именно она прячется за спинами и творит беззаконие, - с полной уверенностью сказала Серафима.

- Допускаю с малой толикой вероятности. Бледное лицо, открытый рот – так себе приметы. Поправь, если я ошибаюсь. Долгоживущая особа по имени Полина Романова столуется в трёх местах, кушает воспитанника, его девушек и ещё несчастных детей? Сейчас два ресторана ей отказали, останется один. И будет работать в три смены.

- Не уверена, что в трех ресторанах, возможно у нее есть и другие ресурсы, кроме Никиты. В любом случае у нас мало времени, Аристарх. Попытаемся найти ее дневник, возможно из него узнаем, что сделало ее безликой. Сгодится любой намек, дальше я увижу. На любой самый темный ритуал возможно наложить запрет, если поймешь его суть.

- Адрес ее дома откуда знаешь?

- Роза в рассказе о Полине назвала Клязьму, мне было видение - небольшой дом на берегу в посёлке «Семкино», раскрытая тетрадь на столе, посёлок этот охраняется, чужаку не пройти. Но ты обратишься котом, и я что-нибудь придумаю.

Аристарх кивнул и поднял руку как гимназист.

- Фима, я знаю, как посадить пиявку на голодный паёк. Окружить радостью и детским смехом. На поводок и в цирк! Как считаешь?

- Да, прямо на арену, пусть вокруг неё прыгают клоуны, а дети хохочут. Пиявка умрет от несварения. А пока надо посвятить в наш план Розу Альбертовну, пусть выманивает Романову из домика. А мы тем временем обыщем ее логово.

- Предлагаю нашу коллаборацию именовать «КПСС»- Конец Пиявкам Сосущим Силы! Или лучше «КГБ» - Конец Гегемонии Безликих. Как тебе? Или дурно попахивает?

Серафима скривилась, ничего не ответила, собрала посуду после завтрака в раковину, включила воду. Время на вес золота, не до оригинальных сокращений, если план сработает, то они с Аристархом уже вечером окажутся у финишной черты, участь Романовой будет предрешена.

- Надеюсь, госпожа прокурор не в обиде за вчерашнее «ногоприкладство», - хмыкнул домовой.

- Она сама напросилась, - ответила Серафима, моя тарелки, - надо сдерживать свою природу. Вот только одна ниточка бесхозная осталась.

- Что за ниточка?- спросил Аристарх

Прикончив десятиглазую яичницу, он старательно промокнул остатки хлебушком и передал сковороду Серафиме

Голод не отпускал, старик потянулся за аппетитными колечками докторской и соорудил себе нескромный бутерброд.

- Служила при моей клинике одна медсестра. Прибилась давно, сначала выживала на милосердии, потом на поэтическом вдохновении, но развернулась на сто восемьдесят, начала пить влечение, поспала в Обсерваторе лет двадцать, недавно вернулась и опять за старое принялась, сосала безнадёгу и боль. Я думала, что именно она меня к безликому приведёт, а все оказалась куда запутаннее. Ниточка медсестры пока привела в тупик.

- Ты сказало «служила». Где она сейчас?

- В местах весьма отдаленных, сама попросилась обратно, чтобы забыть голод.

Логово "вампира"

Дачный поселок Семкино находился в двенадцати километрах от кольцевой дороги, с одной стороны окруженный густым хвойным лесом, с другой водной гладью Клязьминского водохранилища. Дорога после поворота с шоссе пестрила рекламными щитами о «шикарном расположении », «близости мегаполиса», об « идеальной инфраструктуре», продажа готовых коттеджей в соседней «Дмитровка Village» шла полным ходом, и даже гул толстобрюхих пассажирских лайнеров, летящих в аэропорт, не снижал их рыночной стоимости.

План - выманить Полину из дома сработал. Роза Альбертовна капельку подулась на Серафиму, повредничала, но помочь согласилась.

- Обещай мне все рассказать, когда вернёшься. Хотя, ума не приложу, как ты заберёшься в ее дом, взломаешь дверь отмычкой? Или через окно? И зачем тебе понадобился ее дневник? Откуда ты знаешь, что она его ведёт? Откуда знаешь, где его искать?

Серафима остановила поток вопросов.

- Все объясню, но по возвращению! Задержи Полину хотя бы на пару часов.

Справиться с любопытством было сложно, но Роза отступила.

- Ты от меня никуда не денешься! Сейчас позвоню и приглашу девицу в гости, поговорим о советском фарфоре. И пусть куклу свою забирает!

Так оно и вышло, Полина согласилась приехать после обеда. А Серафима с котом Аристархом на коленях заблаговременно выехали в северном направлении.

Спустя час они уже были на месте.

- Вы пропуск заказали на въезд? Тут вокруг забор, - обернулся к Серафиме водитель такси.

- Не волнуйтесь, подъезжайте к шлагбауму, - ответила ему Серафима и почесала Аристарха за ушками, готовься, дружок.

Посёлок Семкино строился в девяностые годы, у людей тогда начали появляться деньги, и каждый соотносил свою фантазию с размером кошелька. Русские избы с ажурными наличниками соседствовали с альпийскими шале, модные финские домики рядом с простыми хозблоками. Чуть позже диванные архитекторы откроют для себя классицизм, ренессанс и готику, и замкадье расцветет мини-версалями, ощетинится средневековыми башенками, в Семкино же застыло «лихое» время, когда деньги сегодня есть, завтра нет, поэтому ремонтируем старое или строим что-то на скорую руку, но дорого и богато.

Как по породам собак или кошек привыкли судить о характере хозяина, так и по дачному экстерьеру легко догадаться, в какой сказке застряли обитатели дома.

Семкино окружал по периметру высокий проволочный забор, в одном месте за кустами ясеня проволоку отогнули, летом дырку прикрывала листва, сейчас она была на виду, но ремонтировать забор не спешили.

- Гляди, Аристарх, вот за теми кустами в заборе лазейка.

Серафима поднесла кота к окошку машины, тот промурчал - вижу, путь отступления запомнил.

Таксист покосился на дурную старушку, разговаривающую с котом, но ничего не сказал.

Машина притормозила у въезда в поселок. Из будки охранника показалось краснощёкое жующее лицо.

- К кому, пропуск заказали?

- Рябиновая улица, дом 7. Милок, я дочке кота везу, сама в больницу ложусь, - ответила охраннику Серафима и показала в окошко Аристарха, - телефон сел, предупредить не смогла, пропустите, пожалуйста. Кот без присмотра сдохнет.

Постовой стряхнул со рта крошки, присмотрелся, старушка в шляпке и с белым котом в руках подозрения у него не вызвала, поднял шлагбаум.

Найти дачу Полины оказалось задачей не из лёгких, нумерация на Рябиновой улице была лишь на первых трёх домах. Серафима попросила шофёра ехать медленнее, отсчитывала заборы и калитки. Седьмой дом выглядывал из глубины заброшенного сада, над кронами яблонь чернело выбитое слуховое оконце, за яблоневыми стволами стояла русская изба в три окна, когда-то окрашенная в синий цвет, сейчас выцветшая и врастающая в землю. Построена она была явно не в девяностые, а много раньше.

Участок окружал местами покосившийся забор из такого же линялого синего штакетника, на ржавом почтовом ящике, висящем на калитке, чья-то очень неуверенная рука вывела белой краской цифру «7». Тропинка, ведущая к дому, заледенела от выпавшего недавно снега, петляла среди высокой сухой травы, ее толстые стебли с огромными зонтиками завоевали почти весь участок, несколько яблонь да кусты смородины прижались к старому дому, спасаясь от нашествия ядовитого сорняка. С дороги участок и дом выглядели бесхозными, никому невдомек, что захолустье обитаемо.

- А вы уверены, что вас там ждут? - спросил водитель такси, остановившись у почтового ящика с номером «7».

- Уверена. Не уезжайте, я только животное оставлю и вернусь, - ответила Серафима.

Подхватив кота, открыла щеколду на калитке и осторожно, боясь поскользнуться, направилась по заросшей борщевиком тропе к дому.

Именно это диковатое место было в ее видении: старый деревянный дом на берегу, цифра на почтовом ящике, выбитое слуховое окно, некрашеные, облупившиеся наличники, прогнившая ступенька на крыльце, ржавая кадка с дождевой водой.

На дверях дома висел замок.

- Ты уверена, что эта трущоба … - недоверчиво мурлыкнул Аристарх.

- Уверена,- повторила Серафима. - Ставни открыты, стекла не выбиты, да и трава у дома примята, а ещё свежие следы от машины у забора, хозяйка незадолго до нас уехала. Через крышу на чердак сможешь забраться? Там как раз окошко без стекла.

- Запросто.

Серафима опустила кота на землю, тот ловко вскарабкался по яблоневому стволу, зацепился коготками за шифер, но сорвался. Выругался матерно и снова полез. На этот раз ему удалось добраться до слухового оконца.

- Все, я почти внутри, - доложил домовой.

- Повтори задание! - попросила Серафима

- Да помню я! Найти дневник и прочесть все, что касается ритуалов от апреля тридцать второго по январь тридцать третьего позапрошлого века.

- Дневник на виду, найдёшь без труда, но в доме есть предмет, небольшой, завёрнутый в тряпьё, возможно кукла или ваза. Если найдёшь его, не бери, только скажи, что это такое.

- Понял я.

Домовой нырнул в темноту чердака.

- Буду ждать тебя у дырки в заборе через час, успеешь?

Аристарх ничего не ответил.

Полезная перестановка

- Слушай, это была настоящая боевая операция, оперативники в масках, шлемах и с «валами». Моему другу, он айпишник, все-таки удалось вычислить одного, и пока я в роли подростка вел с ним диалог, Сэмен вместе с группой захвата поехал по адресу. Словно террориста брали, а не задрота компьютерного. Дверь открыла ничего не подозревающая маман, ее сынок за стенкой тоже ни сном ни духом. Отпираться было бесполезно. Сема мне потом видео прислал, знаешь на кого этот мудила похож? На тролля с выпученными глазами. Сто пудов девственник, ни одна девушка на такого не взглянет, мегера мать каждый шаг контролирует, но в комнату сыночка «Родички» не заходит, он сидит в норке и, сука, самоутверждается.

Матвей выглядел излишне возбуждённым, глаза нехорошо горели, щеки пылали, рыжие волосы растрепались на влажном воздухе. Друзья шагали по Солянке в сторону центра. Ларионов увлечённо жестикулировал, изображая прижатого к стенке, пучеглазого «Родичку». Шедшие навстречу девушки испуганно расступились, пропуская их, одна даже покрутила у виска.

Но Ларионов не обратил на неё внимания, он был весь в теме.

- Маленькая, но победа. Группы Вконтакте сейчас контролируют, Дуров сдался все-таки. «Киты» перебрались в Телеграмм, а «телега» стоит намертво. Но Сёма нашёл алгоритм поиска, возможно, мы изловим ещё нескольких кураторов, потом показательный процесс и реальный срок. Статья в УК есть. Для кого это фан, поостерегутся. Начало положено! Ну а ты что?

Матвей толкнул Никиту с бок.

- Остаёшься у меня или перебираешься к своей библиотекарше?

Никита не ответил, шёл, пряча лицо от ветра.

- Ну ладно, думай! Я тебя не гоню, наоборот, по кайфу, кто-то сопит в соседней комнате, - сказал Матвей и тут же метнулся к прежней теме. - А сколько таких униженных и забитых «Родионов» проживает? Раньше топоры брали, теперь в сеть лезут и убивают.

- У Фёдора Михайловича мотивация другая! «Тварь ли я дрожащая или право имею?» Хотя, предпосылки одинаковые. Только знаешь, о чем я думаю, - сказал Никита, - вы сейчас убираете последствия, пытаетесь спасти детей. Но причину ты не исправишь, ты не вложишь мозги родителям, не заставишь их быть внимательнее. Каждый ребенок, перед тем как попасть в игру, кричал о помощи, но его не слышали. Вот мама Оли Петровой была занята разводом. Родители спринтера, пока их сын бегал по шоссе, судились с соседями из-за пары соток, а сейчас оба молятся у кровати сына. Кто-то из офиса не вылезает, кто-то деньгами откупился, кинул дитё в воду, учись плавать.

- Поэтому нужен постоянный, а не разовый резонанс в прессе. Было несколько статей, в Новой расследование журналистское. И что? Большинство не верит, что проблема вообще существует! Мои коллеги и те считают стремление к суициду нормальным для взрослеющего индивида, отмирание детской пуповины, вылупление из кокона. Люди не вылезают из зоны комфорта, им пофиг, пока самих не коснется. А пока всем пофиг, дети будут прыгать, перебегать или пропадать без вести. Ведь этих подонков даже 110 статья не пугает. Поймали с поличным, но попробуй, докажи, что именно его слова подвели кого-то к краю. Я копировал диалог с тем Родичкой, но детей перед последним шагом заставляют все уничтожить, и они уничтожают улики. Одно плохо, мы мелкую рыбу сейчас переловим, а крупная на дно заляжет, помнишь Сову, которая меня курировала, так к ней Сэм подобраться не смог, у неё программа анонимного сёрфинга стоит, причём наикрутейшая, взломать невозможно. Кстати, кураторы поручают немалые деньги за свой контент.

- Кто же их спонсирует?

- Спроси что полегче, версии самые разные, от исламских террористов до сатанистов. Для одних это своеобразный джихад. Для других образ жизни. Видео самоубийств на даркнете стоят немало. Ты про Тор слышал?

- Конечно. Туда в основном чернуха сливается.

- Сейчас да, но начинал как военный проект, потом как альтернативный браузер, защищающий анонимность частной жизни. Разработчики получали колоссальные бабки. Как любое изобретение - нейтрален, зависит, кто его использует. Сноуден сливал по нему инфу, топ корпорации хранят там данные о своих сотрудниках. Прикинь, борцы за права человека активно поддерживали проект, ведь он дает свободу личности. Но свобода - это ответственность, на Торе не только шпионы и спецслужбы, но и двуногие твари, педофилы, некрофилы, сатанисты. Два года как прикрыли сервак, но войти в него по-прежнему можно, заходи и серфи, ищи чернуху. Именно там и хранится детский контент, порнография, самоубийства.

- Я в курсе, одногруппник там сидел, пока крыша не съехала. Террористы или сатанисты говоришь. Хрен редьки не слаще. Мы пиццу покушать или пива попить? - сменил страшную тему Никита.

Друзья влились в толпу на Никольской.

Кто-то удачно придумал украсить эту улицу падающими звёздами. Раньше Никольская собирала зевак только зимой, потом иллюминацию решили оставить и на лето, прошедший футбольный чемпионат сделал улочку знаменитой не весь мир. Так и сейчас половина прохожих шла, задрав голову, снимали на телефоны рукотворный звездопад и натыкались друг на друга.

- Холодновато для пива. Давай по макаронам и бокальчику кьянти. Да и закончим пока эту тему, аппетит отбивает, - предложил Матвей.

Никита кивнул, тема манипуляций с детьми вызывала в нем озноб, чем дольше пытаешься в ней разобраться, тем сильнее увязаешь и пропитываешься ядом. Все равно, что вглядываться в бездну. Одно хорошо, Матвей перестал топить про «бессмертных пауков» и спустился на землю, ловит обыкновенных психопатов. А еще Никита чувствовал себя неловко, признался другу, что был близок с Ларисой, без подробностей, но Матвей поскакал вперёд лошади. Теперь Никита бы и рад рассказать о ней, но опасался насмешек. Да и вообще, пока ничего не ясно, пока он передвигается вслепую, учится «искусству маленьких шагов», «пытается отличить второстепенное от первостепенного» и размышляет, тот ли человек Лариса Чайкина, что «пришла любя сказать ему правду». Интересные параллели провел Экзюпери.

Никита бы хотел рассказать другу о расцветающих крокусах на горе Утли, куда они с Натали поехали ранней весной, как шли, обнявшись, и через одни наушники слушали «Первый снег» Шопена, хотя это был их последний снег, а потом, купив багет, кормили лебедей и хохлатых крохалей в озере. Губы Натали пахли шоколадными конфетами. Они часто заходили в шоколатерию на Зильштрассе и брали на пробу домашний, только что приготовленный шоколад. Каких только начинок там не было! Натали больше всего любила «францисканер» с растопленной карамелью и стружкам жареного миндаля. Трогательный ноктюрн падающей с крыш капели врезался в память. А потом было лето, после выпускного из «уни» они собрали рюкзаки и поехали в горы, занимались любовью везде, где не было зорких стариковских глаз, именно швейцарские пенсионеры оплот местной протестантской морали. Той же осенью Полина не оставила ему выбора.

Да, (как он мог забыть?) именно тогда она впервые скинула маску доброй феи, положила перед ним ключи от квартиры в Москве и авиабилет на одного и в один конец.

- Пора уезжать.

Он не узнал ее голос, заданные вопросы повисли в воздухе. Билет был на следующий день, она точно подгадала время на сборы и точно знала, что Натали с ним не полетит. Так и получилось. Никита не раз ловил себя на мысли, что его скоропалительный отъезд был подстроен заранее, и что Натали неспроста отключила телефон и не отвечала на письма.

Последний снег на горе Утли и первый снег в Москве, ноктюрн капели и вальс летящих снежинок, робкие соцветия крокусов, пробившиеся на солнечном склоне и примятые за пазухой фиалки, шоколадные на вкус губы тогда и сейчас, его любимая девушка снова рядом, они снова едят шоколад, целуются, строят планы, которые сбудутся ли?

Чертов замкнутый круг!

Погруженный в мысли Никита даже не заметил, как Матвей свернул в пиццерию.

- Ей, кто в танке, вылезай! - окликнул его Ларионов, - здесь паркуемся.

И все-таки друг его разговорил, тихим сапом подкрался к теме Ларисы, что да как, узнал ли ты причину ее срыва, а если повторится, а предложить профилактику, а поговорить по душам с грамотным психологом, и вообще будь осторожен, пограничные люди могут неадекватно отреагировать на любую многозначительность.

- Я одного боюсь, - перебил друга Никита, - что она по-прежнему любит своего «гениального» писателя.

- В чем его гениальность?

- Я так и не понял. Его роман про собаку так вдохновил Ларису, что она потеряла голову. Самопожертвования в творческой среде обычное дело. И когда гений указал ей на дверь, она ….

- Логично. Литературные классики – они такие. Бунин, Тургенев, Есенин строили катастрофические отношения со своими дамами. Хотя, не уверен, что тот «гениальный» писатель станет нашим классиком. Или его роман действительно хорош?

- Не читал и не хочу. Может и хорош. Матвей, я боюсь, что играю роль лекарства. Отвлек ее немного, погрел, но не надолго. Тот свиснет, она убежит.

- И такое может быть, к сожалению. Травма в отношениях двояка - хочется сбежать и снова испытать боль. Женщины страдают, но не уходят от своих мучителей, им комфортно быть жертвами. Зависимые связи держат крепче морских узлов. Девушка твоя попыталась сбежать, раз и все, убью себя, а ты мучайся совестью. Это детская попытка, уверен, будет и вторая, осознанная, уже взрослая. Ее бывший может появиться и заявить права, Чайкина вернется или порвёт с ним навсегда. Пятьдесят на пятьдесят. Это будет ее решение, от тебя мало что зависит, - ответил Ларионов.

- «Мало чего зависит», это уже хорошо. Значит, есть шанс, - безрадостно усмехнулся Никита.

В пиццерии было полно народу, приходилось говорить шепотом, жаль они выбрали Никольскую. Тем более что девушки за соседним столиком, заканчивали ужин бутылочкой охлаждённого белого и были не прочь его продолжить. Обе недвусмысленно смотрели на Никиту, простоватый Матвей их не интересовал.

- Зря мы сюда пришли. Поговорить не дадут, - сказал Романов.

- Погодь, - Матвей скорчил смешную физиономию и обратился к соседкам.

- Доброе утро, девочки.

Странное приветствие притормозило процесс знакомства.

- Мы с другом в Москве впервые, лечились, он от энуреза, я от педикулеза, сейчас все хорошо, не чешемся и не писаемся, вы нам город покажете?

- Идиоты, - хором ответили подруги и отвернулись.

Спустя несколько минут соседний стол был пуст.

- Я лучший отшивальщик, если что, - хохотнул Ларионов,

- Ты, правда, идиот! Диагнозы получше мог придумать?

- Делириум тременс и деменция прекокс? Не, те самые прикольные – коротко и ясно. С чего ты взял, что она до сих пор любит другого? - Матвей вернулся к прерванному разговору.

- Потому что он появился. Вчера вечером мы были у неё дома, ей позвонили с незнакомого номера, она скинула, опять звонок, она долго не брала трубку, но звонивший был настойчив. Потом сняла и все.

- Что все?

- Она вышла на кухню, разговаривала минут пять не больше, я засёк, вернулась другим человеком. Погасла. Именно так, словно кто-то задул огонёк внутри, отводила глаза, сдержанно улыбалась, как при нашей первой встрече. Но самое неприятное, она мне соврала. Ответила, что звонили в работы. Но это был он, я уверен.

- Ревность деструктивна, мой друг. Ревнивец смешон. Он заранее в проигрыше.

- Я ушёл, и она даже не попыталась меня задержать. И за целый день не ответила ни разу.

- Человек разбирается со своим прошлым, не мешай. Отпусти, если твоё - вернётся, - сказал Матвей.

- Да знаю. Только я впервые оказался в роли ждуна. Ждать и догонять, сам понимаешь.

- В целях профилактики твоего зашкаливающего эго - это очень полезная перестановка. Из всего услышанного делаю вывод, пока что мы спим вместе.

- Да иди ты к черту!

Никита впервые за вечер улыбнулся.

А вместе с улыбкой в его душу заглянула надежда, что не все еще потеряно, что он должен бороться. Натали не оставила ему выбора, заблокировала все контакты, а когда он прилетел назад, то в квартире, которую она снимала, жил другой человек, и подруги понятия не имели, где она, возможно вернулась к родителям в Гамбург. Адреса Никита не знал. Искать подругу по соцсетям было бессмысленно, все аккаунты закрыты. Обида не могла быть причиной ее исчезновения, не настолько сильна вина Никиты, чтобы обрывать все концы и прятаться. Именно так, прятаться.

И он сдался.

Сейчас все по-другому, он знает, где работает и живет Чайкина, ее дом всего-то в нескольких минутах ходьбы от больницы, он не отпустит ее в прошлое. Если она сама не развяжет морской узел, он ей поможет.

Рябиновая 7

Оговорённый с Аристархом час ожидания закончился, пошёл второй.

Смеркалось в декабре мгновенно. Стрелки часов перешагнули цифру четыре, солнце как по команде закатилось за еловые макушки, из леса выползла темнота и со скоростью курьерского поезда доела остатки дневного света.

Отъехав от поселка Семкино, Фима вышла у ближайшего супермаркета на Дмитровском шоссе и отпустила таксиста, потом вызвала другую машину, вернулась и попросила остановиться у дырки в заборе.

У Аристарха был в запасе час, сейчас осталась половина.

Но ожидание затянулось.

Водитель второго такси выкурил почти всю пачку, гуляя взад и вперёд вдоль забора, он не понимал, что они делают на дороге в ста метрах от въезда в посёлок, но терпеливо молчал.

Серафима же, сидя в машине, пыталась увидеть, что происходит за стенами дома номер 7, но кроме пустоты перед ее внутренним взором ничего не появлялось.

«Отчего Аристарх так долго?», - думала она, - «Не может найти дневник? Вряд ли, он лежит на виду. Или не может найти нужную запись? А если ...»

Тут Серафиму посетила мысль, которую она отогнала, даже если хозяйка по всему дому расставила мышеловки, Аристарх перекинется в человека и освободится.

Прошло ещё пятнадцать минут, в сумочке у Серафимы завибрировал телефон. Роза буквально закричала в трубку:

- Серафимушка, вы где? Срочно возвращайтесь!

Ответ не требовался, все в тот же момент стало ясно, Полина не приехала на встречу.

- Она мне позвонила только что и перенесла встречу на завтра, сказала, не успевает. Она может быть сейчас где угодно, возможно уже рядом с вами, возможно вообще не выходила из дома.

В голосе Розы сквозил ужас.

- Ее нет дома, я бы ...,- осеклась Фима, чуть не сказала « почувствовала»

- Будьте осторожны, она может вернуться в любой момент, - сказала Роза и отключилась.

Серафима вышла из машины и направилась к зарослям ясеня у забора, если Аристарх не появится в ближайшее время, то действительно попадёт в ловушку. Она вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть горящие кошачьи глаза.

- Гражданочка, долго ещё курить? - окликнул Серафиму водитель такси, терпение у него закончилось.

Та ничего не ответила, подняла руку, подождите, ей почудилось движение за забором, сквозь сухую траву к забору пробирался кот. Но только полосатый, не белый.

- Кот да не тот, - пробормотала Фима.

- Да мне то что, деньги все равно капают, бензин не расходуется, хоть ночуйте у этого забора, - крикнул водитель и полез в машину за новой сигаретной пачкой.

И в этот момент сердце Серафимы захолонуло, она обернулась на шорох шин, мимо них проехала красная машина, за рулём которой сидела женщина в белом. Разглядеть ее в темноте было невозможно, но это была Романова Полина, Серафима знала.

«Лишь бы Аристарх не попался ей на глаза. Он услышит, как отпирается дверь, ее шаги, перекинется котом, потом прокрадётся на чердак и сбежит. А если не успеет, то не беда, вряд ли Полина в приблудившимся коте почувствует не котовью душу. Если только у неё дар видения. Откуда у пиявок дар видения? Но морок же она насылать научилась, может и прозрение ...»

- Серафима Петровна, вы кого у забора высматриваете? - раздался с дороги незнакомый женский голос.

У такси стояла невысокая худенькая блондинка в элегантном демисезонном пальто и на высоких шпильках. Обувь не по сезону сразу бросалась в глаза.

- Поехали, а то в больничку свою опоздаете, - рассмеялась блондинка.

У Серафимы упал камень с души - Аристарх. Вот лицедей!

Дверь машины хлопнула, блондинка расположилась на заднем сидении такси.

- Слава Богу, дождались! - выдохнул водитель, бросил окурок на землю, - я и не заметил, как вы подошли, дамочка.

Заставить домового поменять амплуа могли лишь чрезвычайные обстоятельства. Серафима села рядом с белокурой красавицей и обомлела от удивления. На коленях Аристарха лежала толстая тетрадь в переплёте из кожи, обвязанная тонким шнурком.

- Шеф, трогай! - блондинка похлопала водителя по плечу и зашептала Серафиме на ухо: - Пока дневника не хвалилась. Ничего не спрашивай. Действовал по наитию. Тут много интересного и жуткого, - Аристарх пробежался острыми коготками по переплёту, - тебе самой надо прочесть.

Машина развернулась в сторону Москвы.

- Пожалуйста, выберете самый быстрый маршрут, - попросила Фима водителя, - мы опаздываем.

Тот лишь хмыкнул, но скорость прибавил.

Дневник похищен, и терять время нельзя, Серафима позвонила коллеге и попросила подменить ее в ночную смену, та согласилась, вот и первая удача. С дорогой им тоже повезло, в сторону Москвы шоссе было свободно, машина попала в зелёную волну и летела, почти ни разу не останавливаясь на перекрёстках.

Всю дорогу Аристарх молчал, сидел, сжав острые коленки и скрестив руки на груди, женское тело ему определённо не нравилось. Надетые на босу ногу шпильки валялись под сиденьем шофера, они уже успели натереть блондинке ноги. За долгое время знакомства видеть домового в дамском обличии Серафиме ни разу не приходилось, в течение года Аристарх предпочитал «костюм» очкастого пенсионера, и лишь в марте, когда обычные коты начинали драть глотки, «наряжался» в молодого длинноволосого портретиста и клеил девушек на Арбате. На свой чердак никого не приглашал, тешился на девичьих квартирах. Нагулявшись, возвращался к степенному стариковскому облику.

По возвращению в Плотников переулок блондинка сунула кожаную тетрадь в руки Серафиме, скинула пальто, ненавистные шпильки и шмыгнула в ванную комнату. Через некоторое время из ванной в гостиную прошлёпал босой старик в махровом халате. Халат еле прикрывал его кривые ноги, но выбирать не приходилось.

- Фуу, какое же наслаждение, ненавижу быть бабой. Куда я без своего лихарика и шуляток, - признался Аристарх и бессовестно погладил себя ниже пояса.

- Тапки надень, Лихарик, а то простудишься, - Серафима достала из галошницы шлёпанцы, - извини только такие, зато разношенные, как раз тебе по ноге.

Вид Аристарх имел комичный, в запахнутом на брюшке бирюзовом халате, в розовых пантуфлях с пушком, он смахивал на старого трансвестита. Но мужской одежды Серафима не держала, а обращаться к Иоганну или Вениамину было нельзя. Да и что делает в ее квартире голый Аристарх?

- Вижу, смешон. Ты хоть пижаму мужскую держи для подобных вариантов, - сказал домовой, располагаясь в своем любимом кресле напротив телевизора.

- Рассказывай все в подробностях, ничего не упускай, но сначала перекуси, - сказала Серафима, она принесла поднос с чаем и горкой бутербродов, поставила на маленький столик, сама заняла соседнее кресло.

- Ты только дверь не открывай, если госпожа прокурор прибежит, мое неглиже вызовет вселенский конфуз, - сказал Аристарх, схватил в обе руки по бутерброду, молниеносно прикончил их и потянулся ещё.

Серафима терпеливо ждала, пока ее приятель насытится. И вот голодный блеск в глазах старика погас, по телу разлилась истома, домовой промурчал:

- Спасибо, хозяюшка, червячка заморил. Сейчас бы вздремнуть..., - но, взглянув на подругу, осекся.

- Рассказываю. Итак, взлетел я на чердак и увидел абсолютный хаос. Подумал, как суетна человеческая природа, если жизнь заставляет хранить всю эту рухлядь. Руины четырёх поколений, живших в доме, покоились каждая в своём углу. Тюки с вещами, книги, фотоальбомы, куклы без глаз, машинки без колес, конь-качалка, коляски, велосипеды, сломанные этажерки, чугунные утюги, телевизоры, от первого с водяной лупой до лампового. Но все ничего, старье не так страшно как толстенный ковёр из мух, там их миллиарды, весь пол чёрный. Словно с ближайшего Подмосковья мухи летят сохнуть именно туда. Если бы хозяйка была дома, она бы точно услышала хруст от моих шагов. А еще мне повезло, дверь из дома на чердак прогнила, дырки хватило протиснуть голову, а там и весь пролез.

- Кроме старых вещей ничего странного не заметил? - спросила Серафима.

- А, по-твоему, хранить хлам с революции до перестройки не странно? Нет, ничего противоестественного там не было, хотя запах мне показался неуместным. Обычно на чердаке пахнет пылью, молью, голубиным пометом, иногда бражкой, там же стоял запах плесени, словно не чердак это, а влажный мышиный подвал. Так, на чем я остановился, пролез я сквозь дырку в дом и аж на хвост присел от изумления. Дом сиял чистотой. Кухня, большая гостиная и спальня, в каждой комнате мебель как в дорогом салоне на Пречистенке. Вот я и подумал, зачем украшать дом изнутри, если он разваливается снаружи? Первую вещь я нашёл легко. Дневник этот, - Аристарх кивнул в сторону кожаной тетради, лежавшей на столе рядом с подносом, - хранился в верхнем ящике комода, среди, ммм ... душистого и очень нежного белья из шелка, помнится, была в Столешниках лавка купцов Евстафтевых, так я одной кралечке там шёлковые панталоны...

- Не отвлекайся, у нас очень мало времени, - попросила его Серафима.

Готовый улететь за воспоминаниями Аристарх приземлился.

- Но ты мне говорила про ещё одну вещь, которая спрятана далеко, в темноте, вот я и решил ее поискать. Если бы я знал, что времени совсем нет, то принялся бы читать записи сразу. Только, где бы я не смотрел, небольшого предмета, завёрнутой в тряпьё, не нашёл. Тогда я вернулся к дневнику, нашёл даты, что ты называла. Там черт голову сломает, читаешь- читаешь, бац, стрелка и ссылка на другие страницы, каракули, рисунки. Не заметил, как за окном стемнело, и тут я почуял опасность. Настолько близкую, что шерсть дыбом встала, рви когти, орала моя чуйка, но я и половины нужных дат не прочёл. Вот тогда я решил прихватить дневник с собой и заметался в поиске одежды. Но в доме была только женская. Обувка только летняя. Вот и пришлось стать фифой на шпильках, тьфу, вспоминать тошно!

- Не плюйся, Аристарх, ты был прекрасен, шофёр чаще смотрел на тебя в зеркало, чем на дорогу. Что было дальше?

- А дальше все просто. Приоделся, дневник подмышку, окно открыл, вылез. И вовремя, едва успел за ржавой кадкой на корточки присесть, машина притормозила, дамочка в белой шубке вышла и к дому цок-цок. Я дождался, когла дверь хлопнет, каблуки снял и припустил до шлагбаума. Почему хозяйка так рано вернулась?

- Возможно, она заподозрила неладное и отменила встречу с Розой, или появились другие планы на вечер. В любом случае наша операция чуть не провалилась, - вздохнула Фима.

«Хотя она и так провалилась, Полина скоро поймёт, что дневник украден, и затаится, возможно, сбежит» - эту мысль Серафима озвучивать не стала, чтобы не расстроить Аристарха.

- Интересно, что она заметит первым - пропажу дневника, пальто от Бальмана или своих лабутенов? - усмехнулся Аристарх.

Известный щеголь, он любил прогуливаться по московским пассажам и неплохо разбирался в женских штучках.

- Не будем терять ни минуты, у меня тоже чуйка орет, за дневником придут и очень скоро, - сказала Серафима, она нацепила на нос очки и развязала кожаный шнурок на тетради.

- Каким образом Полина узнает твой адрес? - удивлённо спросил Аристарх.

- А я говорю не про Полину.

Чистовик. И снова Берег того моря

Подсознание - чудовищная дыра. В нее попадает песчинка, а рождается Голем. Какие механизмы превращают заурядный эпизод в нечто смертельно опасное или наоборот безобидное? Из какой материи ткутся сны, почему легкий намек или догадка домысливаются, проигрываются и разворачиваются широкоформатной лентой?

Звонок из прошлого, знакомый голос, человек, так и не забытый. Разум твердит «все прошло», подсознание смеется «как бы не так» и выписывает билет на берег моря.

И снова закат, шипящие волны, черные чайки и белые вороны. Я иду по песку вдогонку за солнцем и чувствую, как ветер нежно обнимает меня на плечи, перебирает волосы. Теплый ласковый ветер толкает меня в спину – иди вперед! Там среди дюн прячется скамейка, деревянная, увязшая в песке, выгоревшая на солнце до белизны. На скамейке тебя ждет Человек с собакой, все в той же футболке с плачущим смайликом и полотенцем на шее. Рыжий пес скулит от радости, виляет хвостом, он рад меня видеть, его хозяин тоже, приветливо машет рукой, улыбается. Как я любила его мальчишескую дурашливую улыбку. Она как пластырь на рану, только быстро слетает, а рана саднит.

Всего-то звонок и просьба встретиться, мелочь, недосказанность, которая воплотилась в знаковое сновидение.

Только теперь я все помню. Помню свой домик с венецианскими окнами, он недалеко отсюда, за большими дюнами, а в доме на столе недописанный роман и всегда полная чернильница.

Помню приплывший из прошлого бумажный кораблик и зыбучий песок, глотающий обиду и злость.

Почему я опять здесь? Место встречи изменить нельзя?

- Привет, Чайка! Давно тебя жду. Новости читаю.

Да что ж такое, в руках Вадима опять «Дункан», он разворачивает газету, из которой сложен кораблик, разглаживает на коленях.

- Плохие новости. Кто-то запугивает детей до смерти, скармливает им грибы, стоит съесть хоть один, ты в корзинке у грибника, ты сам гриб, лежишь - не убежишь, - говорит Вадим и отодвигается, дает место присесть.

- Ты о чем? Какие грибы, корзинки? Ты об этом в газете прочел?

Я сажусь рядом. Мы некоторое время молчим, смотрим на набегающие волны, слушаем птиц. Чайки опять что-то не поделили, носятся над смолянистым морем, черные над черным.

- Из них икру грибную можно сделать или в духовке запечь с сыром. Они как боровички, пальчики оближешь, - вновь говорит Вадим, только я слышу не его голос, а слащавое пришепетывание Феликса.

Испуганно оглядываюсь, нет, показалось, это в сухой траве шелестит ветер. Климов смотрит на меня с удивлением.

- Ты простила себя? - спрашивает, - простила себя за то, что сделала?

Конечно, да, думаю я, давно простила, потому и встретила Никиту.

- Ты встретила другого, - говорит Вадим, в его голосе звучит грусть.

- Он любит меня, - отвечаю я.

- Не бросай его, она опасная, мать его. Не оставляй его, ему грозит опасность, - говорит Вадим на все голоса.

Серафима, она тоже пробралась в мой сон, кидает пару фраз и исчезает вслед за Феликсом.

- Почему ты не оставишь меня? Зачем звонишь? Я пытаюсь все забыть, - спрашиваю я Вадима

- Все равно не забудешь. И это правильно. Чаще смотри на себя в зеркало, на глаза свои, как собачьи увидишь, пиши «пропало». На песке пиши. Прутиком. На.

Вадим протягивает мне ивовый прут и исчезает.

Дурацкий сон. Слова Серафимы еще раз прозвучали из уст Климова, зачем?

Днем раньше Климов дозвонился с незнакомого номера. Обычно я не отвечаю на такие звонки, но абонент был настойчив.

Вадиму я не осмелилась сказать, что заблокировала его. Никите не осмелилась сказать, кто мне звонил, но он все сам понял. Собрался и ушёл. А я не осмелилась его остановить. Трусиха! А потом не находила сил ответить на его сообщения. Решила, сначала поговорю с Климовым и поставлю точку, а потом все расскажу Никите.

Все будет хорошо, я знаю, я вижу его тлеющее сердце, малая толика ревности поможет поддержать огонь. Фу, театральщина мерзкая. «Поможет поддержать огонь в тлеющем сердце», бульварная реплика, вычеркиваю.

Ревность полезна, ревность как глоток ледяной, отрезвляющей воды. Выпил, глаза на лоб, не можешь надышаться.

Красивость, как и уродство, сглаживается по мере привыкания, ты начинаешь видеть суть человека, а не внешность.

Опять пишу заумные фразы. Хорошо, скажу по-простому!

Никита - милый, добрый, смешливый, ласковый, нежный, отзывчивый, внимательный, понимающий, чудесный, лучший, он мой друг, любовник, собеседник, частичка души.

Заезженная мысль, повторяемая бесчисленное множество раз всеми, кто влюблялся - «Я знаю его тысячу лет» посетила и меня.

Где, на какой неосознаваемой глубине эта мысль рождается? Заполняет каждую клеточку безмятежностью – «успокойся, ты больше не одна, ты знаешь его, как себя». Вы едины, вы – Вселенная.

С Вадимом было все не так - «я вижу тебя насквозь, маленькая, беспомощная девочка, лишь рядом со мной ты есть. Нолик без палочки. Прекрасный редактор при гениальном писателе»

Климов – словно квантовый Наблюдатель творил меня из пустоты. Нет Климова – нет и Чайкиной.

Волшебная тетя Валя с колокольчиком в руках.

Надо же, дотронувшись до меня впервые, Никита услышал перезвон, а потом ещё раз, чтобы окончательно поверить, что наша встреча не случайна.

Спасибо, неизвестная тетя Валя, благодаря тебе, я счастлива.

Никита ничего не утаил от меня. Любимая девушка, внезапный отъезд, депрессия, а потом сумасшедший бег по кругу, конфетно-букетный марафон, группа поддержки.

Необыкновенная очаровательная Полина.

По словам Никиты, она почти не меняется внешне, питание, медитации, духовные практики, скорее всего регулярные операции и дорогая косметика. И, тем не менее, ему сейчас тридцать пять, она взяла его под опеку в шесть, допустим, она была младше меня, ей было менее тридцати, плюс прошедшие тридцать, Полине Романовой должно быть сейчас около шестидесяти. Но на фото в телефоне Никиты она молодая девушка. Современная косметология и пластика творит чудеса.

Отчасти похожа на Грету Гарбо - темное прямое каре, нежный овал подбородка, аккуратный нос, немного опущенные внешние уголки глаз придают взгляду обреченную трагичность, детская припухлость губ умиляет и одновременно настораживает, образ нуар дивы, черно-белой иконы кино в реалиях настоящего времени.

Отчего она опасна? Какой вред она может принести своему воспитаннику сейчас? Ведь раньше она ему вреда не приносила.

Страшная месть

Тетрадь была старая, распухшая, склеенная из нескольких, она едва умещалась в залоснившейся кожаной обложке, на которой еще угадывался золоченый полустертый рисунок Софийского собора в обрамлении арабески. Скорее всего, когда дневник заканчивался, Полина приклеивала свежие листочки, оттого он и выглядел многослойным, словно пирог.

Серафима осторожно развязала почерневшие от времени тонкие полоски кожи. На титульном листе читалась украшенная хвостатым вензелем надпись pro…iété de Polina Kushe…-Romanov…, некоторые буквы выцвели, но позволяли догадаться, речь шла о «собственности Полины Кушелевой-Романовой». Причем вторая часть фамилии «Романова» была добавлена позже, чернила отличались.

Первая запись, очень короткая, датирована 7 мая 1830 года

Bonjour mon cher journal de révélations et de secrets!

Сегодня в мое пятнадцатилетие торжественно открываю тетрадь памяти и тайн.

Первые страницы дневника совсем истончились, истлели, слежались по краям. Серафима очень осторожно отделяла каждую страницу, разглядывая рамочки с головками ангелов и переплетёнными бутонами роз. Юная Полина с большим усердием упражнялась в рисовании, чем в эпистолярном искусстве.

- Ищи сразу конец апреля тридцать второго года, раньше ничего интересного. Я тоже застрял на херувимах и время потерял, - дал совет Аристарх.

- Хорошо, - ответила Серафима и перевернула несколько слипшихся страниц, рано, отсчитала еще столько же.

Рисунков стало меньше, кудрявые головки исчезли, их место заняли горящие в канделябрах свечи и церковные купола, мастерство юной рисовальщицы удивляло, хроника « памяти и тайн» приближалась к Светлому Воскресению.

30 avril 1832 après J.-C.

Merde, j'ose!! Я осмелилась это сделать! Великий грех, как говорит моя подруга Аглая. Она старше меня и порой берется наставлять и советовать, только пари есть пари, его надо выигрывать. Merde! C самого начала затея мне не нравилась, накануне Пасхи грешить не гоже, но «mon fidèle ami» посмела взглянуть на Станислава Романова, на моего возлюбленного. А еще она вознамерилась остаться навеки молодой, как бы не так. Между нами пять лет разницы, и очень скоро они сыграют роковую роль, никто не взглянет на старую деву Альбицкую.

Мой духовник, отец Ефаний, учит меня смирению и послушанию родителям, но кого мне слушаться и перед кем смиряться? Матери не помню, она преставилась после родов, отец, князь Александр Кушелев, с лицом великомученика и праведника признал меня дочерью, но к семье не приблизил. С рождения я жила в загородном поместье с мамками и няньками, лишь недавно батюшка позволил мне бывать на Морской. Семирамида проболталась, мол, мать моя, Варвара, была крепостной девкой, отец даровал ей вольную, обхаживал и всячески голубил. Любил он по молодости приезжать в Лигово, рыбачил, охотился, и меня маленькую после смерти матери баловал. Вот только со сводными братьями знакомство я не водила, в их обществе не появлялась. Ибо нагульное отродье, бастард.

- Вот оно что, - сказала Серафима, отрываясь от чтения дневника, - Полина внебрачная княжеская дочь. Барин увлекся крепостной, та понесла, но ребеночка он не бросил. Только одно дело родные дети, другое приемные. На ущербности и обиде взросла Полинина злоба? Или была тому другая причина?

- Да, это очевидно. Светское общество Петербурга ее не приняло, остался полусвет, интриги городской окраины, мелкопоместные балы, второразрядные женихи, а у Аглаи был пропуск в верха, чем не повод для зависти, - добавил Аристарх, - читай дальше, будет интересно.

- Но с недавних пор отец смягчился и разрешал на Рождество и на Светлое Воскресенье гостить в Петербурге на его городской квартире. Там мы и дурачились на днях с Аглаей. Оказалось, она придумала сущую ерунду, глупые вирши про часы, которые тайком стащила у брата. Мол, они волшебные и останавливают время, если кровью на циферблат капнуть и стрелки назад перевести. Как же! Не поверю!

Моя компаньонка (ее мать цыганка, оттого имя замысловатое - Семирамида) узнала о нашем споре и придумала, как обыграть Аглаю. Семирамиде всего тридцать годков отроду, и по велению батюшки она приставлена ко мне в сопровождение. Сима училась в земской гимназии, умеет немного говорить на французском, вышивает, чудесно поет романсы.

Вот она мне и сказала:

- Провожу вас в табор, барышня, ловари за дальним леском стоят, барин разрешает им каждый год туда возвращаться. Птиц бить в его лесу, лошадей пасти на его лугах, благоволит он ромалам.

А потом добавила с улыбкой:

- Так в том таборе дядька Валько, баро -мануш, жена его Лейла , она шувани, колдунья , много заговоров знает, цыган лечит, даже гаджо иногда помогает, если человек хороший. Хочешь, попрошу за тебя, Плюшка?

Сима порой так меня называла, глотая букву, Плюшка, хотя я совсем не толстушка.

Я слова ее тогда услышала и почему-то испугалась, меня, словно ледяная игла от макушки до пяток пронзила. Но компаньонка заметила мой испуг и принялась успокаивать.

- Она - добрая, не страшитесь, барышни к ней со всей округи гадать на женихов приезжают, все сбывается.

- Не хочу гадать, грешно это, - в моем голосе, тем не менее, звучало сомнение.

- Она заговоры самые разные знает, от хвори, от неудачи, от врагов. Привороты сердечные, возлюбленные пары вместе до гробовой доски остаются. Уж от старости точно посоветует, вы пари выиграете, Поллинария Александровна.

Мое отчество Семирамида выговаривала с особой тщательностью, по слогам, словно звучание каждой буквы имело для нее особое значение.

И тогда я решила - надобно выиграть спор у Аглаи, она выскочка и воровка, посягнула на моего Станислава, обручилась с ним. Только не знает, он с ней ради приданого и светского положения. Контр-адмирал Альбицкий может ему карьеру удачную справить. А меня Станислав любит и обещал верность хранить. Нам нравится надувать глупую Аглаю, шептаться и миловаться за ее спиной. Запретный плод известно сладок. Но сейчас не об этом. Я согласилась поехать к ловарям.

Вчера стояла чудная погода, солнышко уже припекало как летом, природа торжествовала, и Семирамида после обеда отвезла меня в табор. Табор небольшой, я насчитала шесть кибиток, стоящих на оттаявшей лужайке полукругом, в центре горел костер, две старухи сидели у огня и вязали пестрые ковры на продажу, тут же носились обтрёпанные дети, чуть поодаль двое босых подростков в лохматых овчинных шапках и зипунах, пасли лошадей. Мужчин и молодых женщин в таборе я не заметила, Сима сказала, они ушли на заработки, а по мне, так ушли обманывать честных мирян.

- Шувани у себя, - сказала Сима и кивнула на дальнюю кибитку с плотно закрытым пологом, над крышей которой курился еле заметный дымок, - погодите, барыня, я поговорю с ней, потом вы.

Я осталась с Кузьмой, кучером. Маленькие оборванцы окружили нас со всех сторон, загалдели на своем, Кузьма пытался отогнать их плетью, но я остановила, жалко мальцов, изголодались за зиму. Дала им немного монет. Только цыганятам сколько не дай – все мало. Кузьма снова поднял плеть, заорал. Одна старуха у костра громко щелкнула языком, словно сухая ветка треснула, и мальцов как ветром сдуло.

Тут и Сима вернулась и позвала меня за собой.

- Шувани согласна помочь вам, барыня. Просите ее все, о чем пожелаете.

Кузьма увязался было за нами, но я остановила его, приказала вернуться к коляске.

Семирамида слегка отодвинула залоснившийся кожаный полог, и я услышала голос цыганки, сидящей в кибитке:

- Заходите, барыня, не бойтесь.

Голос низкий, воркующий. Таким голосом гадалки на ярмарках зазывают в свои шатры, раскладывают карты и смотрят в стеклянные шары. Лезть в грязную кибитку я не решалась, мало того, меня снова обуял страх, захотелось бежать. «Не верь цыганам, изворотливые отродья они», - часто говаривал батюшка, но, тем не менее, пускал их на свои земли.

Сима меня подтолкнула:

- Или струсили, барыня? Ежели испужались, так пусть подруга ваша спор выигрывает.

«Как бы не так!» - подумала я и забралась в кибитку.

- Занавесь прикройте, тепло уходит, - сказала сидящая внутри цыганка, - вот сюда, на подушки, к печке садитесь.

После яркого солнечного дня я оказалась в сумраке, на мгновение ослепла, а как глаза привыкли, пригляделась. Изнутри кибитка казалась просторнее, наверное, из-за большого зеркала в углу и горящей рядом с ним лампы. В повозке умещался топчан, низенький столик и маленькая печь с выводной через полог трубой. Запах стоял тяжелый, жженые сосновые щепки с гарью свиного сала. Шувани вытерла жирные руки о подол юбки, улыбнулась мне. Она казалась старухой и молодой одновременно, посмотришь с одной стороны, волосы под платком серебрятся в дрожащем свете лампы, с другой стороны смоляные, без единого седого волоска, кудри падают на украшенную монистами грудь. И улыбка у цыганки тоже странная, золотые зубы посверкивают ровным рядком справа и щербатые прячутся слева. Разными были и глаза - правый - чёрный как ночь, левый –мутный как молоко. Цыганка повернулась ко мне «молодым» боком.

- Слышала, вы о молодости мечтаете. Так? - спросила она меня.

Я боялась смотреть в ее чёрный глаз.

- Так? - снова спросила меня шувани.

Я кивнула.

- А зачем вам молодость, если хороши собой? - пытала цыганка.

- Так то сейчас, а я хочу оставаться молодой и желанной впредь, пользоваться расположением мужчин, - осмелилась я сказать, но не всю правду.

Цыганка убрала со слепого глаза платок, пристально посмотрела на меня. В одном глазу жизнь, в другом мутная пустота. Мне почудилось тогда, что слепой ее глаз тоже все видит, он прозрел меня насквозь и вытащил на свет все тайные помыслы. Потому что цыганка сказала:

- Я помогу вам выиграть спор, заговор будет сильным, и разрушить его станется лишь мне. Молодость и женская сила навеки будут сопровождать вас. Желаете ли?

Я не решалась ответить. Что-то во мне противилось, рвалось наружу - прочь из тёмной и вонючей повозки, прочь от двуликой ведьмы, скорее на солнечный свет.

И тут цыганка взяла меня за руку и прошептала:

- Не бойтесь, я помочь хочу. Вижу, многого лишены вы, тепла отцовского, дома столичного, внимания мужского, сейчас любовь вашу украдут, а потом жизнь и мечту, а я все вернуть могу, отцовские объятия, любовные ласки, уважение и почёт, любая дверь откроется, дорога прямой станет и свет не померкнет. Желаете ли?

Шёпот ее забрался внутрь, под кожу, в сердце, словно не цыганка, а я сама произносила заветные слова.

- Желаю, - выдохнула я и моментально замёрзла.

А шувани словно почувствовала, тут же накинула на меня шерстяную шаль, укутала, снова улыбнулась золотым сломанным полумесяцем.

- Сима просила за вас, а как я могу дочери отказать.

Дочери? Вот как оказалось! Почему Симирамида не сказала, что ее мать и есть эта колдунья?

Мне ещё сильнее захотелось сбежать, но шаль на плечах вдруг отяжелела и придавила меня.

- Слушайте внимательно, Полина Александровна, и все запоминайте. Дам я вам заговор, его при мёртвой Луне на тёмное зеркало начитать надо. Чтобы ни солнечный, ни лунный свет не проникал в то зеркальце, ни одна свеча в нем не отражалась. Прочтёте вот эти слова, - шувани вытащила из-за под мониста скрученную в трубочку бумажку, - и тут же сожгите! Никому не показывайте. Если кто-то ещё заговор нашепчет и оберег не получит, беда с тем случится.

- Какой оберег? - спросила я.

- Вот этот, - цыганка достала из тряпья куколку.

Поднесла к свету лампы. Кукла была деревянная, похожа на ворону с огромным клювом, но если приглядеться, ворона та имела старушечье лицо и не ворона это была вовсе, а бабка с длинным носом, но самое удивительное, что с другой стороны старушечьей головы было вырезано лицо молодой девушки.

- Если заговор скажете, оберег всегда поблизости храните, он беду отведёт. От глаз людских, от солнца и луны его прячьте! Берите! - приказала цыганка.

Я невольно протянула руку, деревяшка легла в ладонь, он оказалась очень приятной на ощупь, тёплой. Лицо молодой девушки было миловидным, а длинноносая старуха совсем не пугала, она улыбалась.

- А какая беда случится, если оберег потерять? - спросила я.

- Молодость проклятьем станет, тело разрушится, а лик так молодым и останется. Болван деревянный слабость телесную на себя перетянет. С болваном живи и ничего не бойся. Берёшь заговор?

На ладони цыганки лежала свёрнутая бумажка. Я не решалась. Мёртвая луна, зеркало, улыбающаяся деревянная старуха, чертовщина какая - то.

- Станислав присохнет, не оторвёшь, но если на Аглае женится, то поминай, как звали ... - прошептала цыганка.

Откуда она знает имя любимого? С Симой я не говорила о помолвке подруги.

- Власть над мужскими душами сделает вас всесильной, долгая жизнь подарит мудрость. Или мне сжечь заговор? На нет и суда нет?

Шувани поднесла бумажку к лампе, приоткрыла затвор. Я перехватила трубочку.

- Согласна.

- Болвана не забудьте, - рассмеялась цыганка, ее золотые зубы хищно блеснули, - ступайте, Полина Александровна. И пусть ваша жизнь с этого дня станет яркой.

Щёлкнула пальцами и провела перед моим лицом рукой, унизанной золотыми кольцами – словно полог убрала или напротив застила.

Как оказалась дома, не помню, Сима меня не о чем не спрашивала, Кузьма косился подозрительно, но тоже не осмеливался заговорить.

Морок прошёл, вернулся задор. Захотелось встретиться с Аглаей и все рассказать.

Батюшка как раз пригласил меня на Пасху в Петербург, там и решился наш спор.

Аглая прочла наиглупейшие стихи, я раскрыла бумажный листок и показала ей цыганский заговор и даже позволила его переписать. Рассказала про зеркало и луну, но ни слова не сказала про оберег, деревянную старуху с носом.

Обманула цыганка или нет, молчание мое станет местью за Станислава»

- Так вот что прячется за семью замкам у Полины, деревянный болван, - сказала Серафима.

- Да. Там есть его рисунок, переверни страницу, - подсказал Аристарх.

Действительно, на другой стороне листа были чернильные изображения статуэтки: небольшая, уместившаяся в нарисованной ладони фигурка старухи с клювом и рядом та же фигурка с другой стороны, с вырезанным девичьим лицом.

- Жутковато, да? - спросил домовой.

- Двуликий Янус почти. Напоминает Мелало, двухголовую ворону, цыганского демона, он вселял бешенство, больной переставал понимать человеческую речь и только каркал, - размышляла Серафима.

- Это не наш случай, Полина бешеной не стала и в ворону не превратилась, читай дальше, ищи ноябрь 1837. Полину ожидает неприятный сюрприз, - поправил ее Аристарх. Серафима пролистнула несколько страниц. Странно, но образ оберега не оставлял хозяйку дневника в покое, то тут то там она рисовала на полях клювовидный нос и лица- перевертыши.

- Так, 20 ноября, тут небольшая запись, зато поля все чёрные от рисунков, смотри-ка - разбитые сердца, стрелы, пиковая дама и пиковый король, кресты, видимо случилось что-то нехорошее.

« Он предал меня! Станислав признался, что его помолвка с Аглаей не фарс, ЧТО ОН ПОЛЮБИЛ ЕЕ! Он намерен жениться после рождественского поста! Трижды мерзавец и обманщик! Будь он проклят! Будь проклята Аглая! Гореть вам в аду! Я знаю, как проучить тебя, коварная подружка. Ты никогда более не увидишь своего жениха! Он будет принадлежать только мне!»

- Тогда Полина и прочла цыганский заговор. Потому что Аглая писала в письме к подруге о неожиданном разрыве помолвки и предательстве Станислава. А значит, заговор сработал, и ветреный ротмистр переметнулся обратно к Поллинарии Кушелевой. Мало того, Аристарх, у меня сложилась мозаика! Действительно, не часы, а темное колдовство было причиной нестареющего лица и дряхлого тела Аглаи. Она пеняла на свой детский зарок - не смотреть в зеркала! Нет, зеркала и лужи не причём. Она переписала слова заговора у Полины, а когда ротмистр разорвал помолвку, обезумела от горя и свершила непоправимое деяние в подвале своей дачи. Но оберега у неё не было, вот тело и сохло изнутри, подобно дереву, оставляя нетронутым лицо.

- Чертовщина какая, - прошептал Аристарх, - на что только бабы не идут ради гладкой кожи. Но ты дальше читай, конфуз не заставил себя ждать.

- Так, здесь пока розы и ангелы на полях, лирика, ноябрь, декабрь, январь следующего года, вот и свадьба, на титульном листе Полина добавляет часть новой фамилии, мало слов, одни розочки, бабочки, сердечки. Так, погоди. Снова пошла чернота.

11 mars 1834

«Станислав болен. Земский врач не смог установить причину недуга, профессор медицины из Петербурга, коего прислал отец, тоже развёл руками. Один находит печеночную недостаточность, другой называет причиной сухотки заболевание крови. Мой любимый весь пожелтел и тает на глазах. Все чаще я виню себя в его болезни. А если именно богопротивный заговор стал причиной мучения Станислава? Я отняла жениха у подруги! Но счастье оказалось таким недолгим. Если бы Всевышний смог простить меня! Я попросила Симу снова отвести меня к ловарям, но она сказала, табор не вернулся из кочевья, надо ждать мая. Доживет ли Станислав до мая? Молюсь за здоровье мужа»

- Так, расплата за колдовство оказалась быстрой, что там дальше?

Серафима перевернула несколько листов.

« mai 14, 1834

Хорошие новости, Станиславу немного лучше, он начал кушать. А ещё Кузьма видел ловарей, они вернулись на старое место. На днях поеду к ним, буду просить шувани о помощи»

Серафима перевернула еще страницу и тяжело вздохнула

- Ну, вот и все, сколько верёвочке не виться.

« mai 29 , 1834

Сегодня девятый день смерти моего супруга, Станислава Романова. Горестная кончина его была предрешена. Небольшое улучшение оказалось ловушкой, я успокоилась и не поехала в табор. Потом случилось странное событие - пропала Семирамида, отпросилась с город за новым платьем и не вернулась. Я отправилась к ловарям, поискать следы исчезнувшей компаньонки. Только ни Симы ни ее матери в таборе не оказалось. Баро- мануш был безутешен, сказал, жена прошлой зимой умерла от чахотки, табор остался без защиты. О своей сводной дочери баро ничего не слышал. Семирамида бесследно пропала. Я вернулась ни с чем. А через три дня мой любимый Станислав скончался. И мир померк...,

- Погоди, вот тут продолжение.

« Трижды проклятая мною тварь так и не нашлась. Я дала распоряжение убрать ее комнату, а вещи вынести в чулан. Тогда-то горничная увидела письмо, адресованное мне, привожу его текст полностью, ибо за каждое написанное в нем слово мерзавка ответит сполна.

«Плюшка, мои намерения осуществились. Вы никогда не увидите меня, свою сестру по отцу. Батюшка соизволил приблизить к себе лишь одного отпрыска, рождённого от крепостной девки, а меня, дочь свободного народа, поставил ей в услужение. Я жила рядом с вами лишь мыслью о мести. Знаю, вы прочли заговор. Только шувани утаила кое-что важное. Оберег не даст вашему телу разрушиться, но он сожрет вашу проклятую душу. Вечная жизнь станет проклятьем. Власть над временем окажется слишком дорогой, вы оставите за собой сотни трупов. Каждый ваш муж будет умирать от неизвестной болезни, а вы лить слёзы бессилия. У вас была свобода не произносить заговор, но вы решили украсть чужого жениха, как украли у меня отца. Отныне там, где вы - там смерть, вечная жизнь в обмен на жизнь любимых мужчин. Не ищите меня. Лишь одну подсказку оставляю - захотите попасть в преисподнюю, сожгите деревянного болвана, что дала мать, и тут же рассыплетесь прахом. Ни одна живая душа не вспомнит о вас с сожалением »

- Все ясно, - разочарованно выдохнула Серафима.

- Я дочитал до этого места, когда почуял опасность. Чем ты расстроена? - спросил Аристарх.

- Одна картина сложилась, другая рассыпалась. Полина живет за счёт своих мужей, как паучья самка, безжалостно их ест, но не более того. Она Черная вдова, но не Безликий.

- Может быть, потом станет? Давай читать дальше!

Аристарх соорудил себе очередной бутерброд с докторской колбасой и мгновенно его проглотил. Серафима смотрела на жующего старика с удивлением и завистью, ей кусок в горло не лез.

Интуиция уже не шептала, орала во весь голос - ты ошиблась, ты на ложном пути!

Но Серафима не сдавалась, она искала оборванные ниточки, листала потемневшие страницы дневника.

И вот снова на полях дневника появились кресты и горящие свечи.

« mai 15 ,1838.

Сегодня скончался мой второй муж, Леонид Кричевский, статский советник, генерал-лейтенант кавалерии. Спаси Господи его многострадальную душу. Он высох у меня на глазах, как и бедный Станислав, и ни один врач не смог ему помочь. Будь проклята Симирамида и ее мать, гореть обеим ведьмам в аду. В коем давно горю я, кто-то вокруг распространяет сплетни о цыганском проклятии. Уже несколько семей отказали мне от домов. Приняла тяжёлое решение – покинуть Петербург, обосноваться на чужой земле, где никто не знает мое имя. Путешествие через океан займет более месяца, сначала доберусь до Гавра, там сяду на корабль. Решила обосноваться в Новом Орлеане, говорят там плодородные земли, мягкий климат и дешевые слуги. Меня мучает лишь одна мысль, если корабль пройдёт на дно, деревянный болван меня спасёт?

В дверь позвонили и тут же нетерпеливо постучали. Серафима закрыла дневник и спрятала его за стоящий у стены граммофон.

- «Прокурора» нелегкая принесла, – домовой запахнул халат и шмыгнул в ванную комнату.

- Как ты и боялся. Побудь пока там, - ответила Серафима, выключила свет в гостиной и направилась в прихожую.

Роза Альбертовна была очень взволнована и начала наступление с порога.

- Почему не берешь трубки? Я очень волнуюсь. Удалось что-то узнать? Вы не попали в ловушку?

На телефоне Серафима увидела десять пропущенных вызовов. Но приход Розы был совсем некстати, сейчас начнутся дотошные расспросы, ответов на которые нет, придется врать. А стоит выйти из ванной комнаты полуобнаженному Аристарху в пантофлях, соседку хватит удар. Поэтому Серафима искренне повинилась, да, был выключен звук, да, не слышала, очень устала, уже ложусь спать, все расскажу завтра. Ничего не оставалось, как вытолкать Розу за порог и попрощаться.

- Ушла? Обиделась, наверное, последнее время у вас нет взаимности, назревает кризис в отношениях, - сказал Аристарх, выглядывая из ванной комнаты.

- Не придумывай. Мы все кризисы давно пережили. Надо читать дальше, время уходит, - ответила Серафима, щелкнула торшер и достала дневник из потайного места.

Аристарх вернулся в своё кресло. Сима села рядом, снова начала перелистывать страницы.

- Так, 1840, 1841, 1842. Талант рисовальщицы у Полины врождённый. Она иллюстрирует свои ставшие короткими записи с величайшим усердием, посмотри, Аристарх, целый разворот посвятила изображению нового дома. «Поместье Провиденс. My sweet holy home». Провидение, «промысел Божий». Играется словами, словно Господне имя ее защищает. Бескрайние хлопковые поля, лица чернокожих слуг, весьма искусные портреты, а это, по всей видимости, ее очередной муж.

Со страницы дневника смотрел круглощекий молодой человек с аккуратной бородкой.

Под портретом стояло имя «Генрих фон Кеннель»

- Итак, смотрим, что тут.

« septembre 1845 .

Я вышла замуж за Генриха, отныне я баронесса фон Кеннель, неплохой титул в этом захолустном «вавилоне». Знакомство свела лишь с двумя русскими семьями, остальные прибыли из голландских земель и северного королевства, среди переселенцев много немцев. Семья моего мужа из Тюрингии, Генрих успешный торговец хлопком и рабовладелец. Но он благороден и щедр, щедрость его удивительна для рождённого в Алемании. Генрих говорит, что хороший раб - сытый раб, что верный слуга - довольный слуга. Я не спорю с ним, он молод, но мудр не по годам. Мы счастливы и мечтаем о сыне»

- Полина снова на светлой половине жизни, но как долго она продержится? Судя по наброскам ее мысли занял будущий наследник, Полина рисует ангелоподобных младенцев, колыбели в цветочных венках.

Серафима пролистала несколько страниц и прикрыла дневник рукой.

- Воистину, она пережила страшное. Она потеряла ребёнка, Аристарх. Записей почти нет, лишь одна, без даты

«Прими, Господи, душу невинного Николаса фон Кеннель. Наш сынок прожил всего несколько часов. Муж безутешен, а я виню только себя»

- Я сочувствую ей, - неожиданно призналась Серафима, - на данный момент это молодая запутавшаяся в страстях женщина, она ошибалась, как и все обиженные эгоистичные люди, ее обманули, вручили ужасающий ритуал. Наказанье несоизмеримое с виной. Гордячка Семирамида страдала от предательства отца, но обвинила в своих злоключениях сестру и наградила ее проклятьем. И, тем не менее, Полина не сдается, она пытается выжить после каждой потери. Даже после гибели малыша она не осмелилась сжечь деревянного болвана. Думаю, погибель немецкого плантатора не горами.

Серафима пробежала наискосок несколько страниц.

- Зло ходит вокруг неё кругами, но пока она его не впускает. Мне тоже ее немного жаль, - сказал Аристарх.

« novembre 1847

Генриха больше нет. Он ушёл от той же проклятой скоротечной сухотки. После смерти маленького Николаса я омертвела, не пролила ни слезинки на похоронах Генриха. Его мать и сёстры меня люто ненавидят, винят по всех бедах, свалившихся на семью. До них дошли слухи о моем двойном вдовстве в России. Вынуждена уехать из «Провидения», поселилась на берегу озёра, в Литтл Вудс, люблю тихую водную гладь и последнее время очень люблю одиночество. Оно даёт повод к размышлениям. Я догадалась, когда и почему Генрих заболел. И почему болели все мои мужья. После смерти Николаса Генрих несколько месяцев не входил в нашу спальню, ночевал на половине матери. Тяжелейшее горе вытеснило желания и чувства. С каждым днём меня покидали силы, отражения пугали, я приказала завесить все зеркала в доме. Грешным делом думала, проклятье цыганки более не действует, и никакого отчаянья не чувствовала, без младенчика Ники смысла жить не было.

Но спустя время Генрих пришёл ко мне и был не трезв. Распахнул дверь в спальню и, несмотря на мой протест, склонил к близости. До меня доходили разные слухи, знакомые нашёптывали, мол, барон фон Кеннель на грани разорения, полностью забросил гешефты, пьёт, посещает сомнительные дома, я терпела, знала, муж и вся его немецкая родня обвиняет меня в смерти сына. Да, вина есть, пока носила под сердцем ребёнка, много ездила верхом. Николас родился раньше срока и не мог правильно дышать.

Итак, в тот роковой вечер Генрих перешагнул порог нашей спальни. Обессиленная от горя я не сопротивлялась, ничего не чувствовала, принимая его грубые ласки, но стоило ему испытать удовлетворение, целительная волна прошла по моему телу, каждая клеточка засияла, наполненная чужой силой, чувства мгновенно вернулись, а с ними страсть, мы словно голодные звери занимались любовью. И муж на следующий день не смог встать с постели. Проклятье цыганки никуда не делось, оно лишь отступило, притаилось.

Катастрофическое по сути прозрение поставило на место все кусочки мозаики: страдание, гнев, страх смертельно опасны для меня, близость с влюблённым мужчиной насыщает и возвращает к жизни. И тогда я приняла единственное спасительное решение - никогда более не иметь детей и никого не любить. Любовь дарит счастье лишь короткое время, век ее недолог. А дети - неиссякаемый источник потери сил. Мужчины отныне мой волшебный эликсир, но пить его следует разумно, не взахлёб, (так я невольно убила Генриха) и не вызвать подозрений.

- А сейчас она открыла дверь, зло вошло и прочно обосновалось. Но все равно, мне ее жалко, Фима. Проклятье не оставило ей выбора, надо было как то выживать.

- Выбор есть всегда, уж не тебе ли это знать, - ответила Серафима и строго взглянула на Аристарха поверх очков, – могла уйти в монастырь, молиться за упокой души своего малыша и мужей, не горевать и не страдать, остаться человеком, а не паразитом.

Она взглянула на часы, половина первого ночи. Времени остается все меньше.

- Читаем дальше! Судя по пробелам в записях, Поллинария отошла от эпистолярных размышлений, она занималась поиском четвёртой жертвы, долго оставаться вдовой ей не хотелось.

«decembre 11, 1850

Я снова замужем, за финансистом, Джоном Харрисом Вторым. Супруг не молод, бездетен и богат. Слава Богу, у него нет пронырливых сестёр и матери. Когда он умрет, а случится это в ближайшее время, жизни в нем на две ночи, не более, я стану наследницей достаточного состояния. Надо на время уехать из Нью Орлена, в Орландо или Атланту, туда, где никто меня не знает.

- Это последняя запись в девятнадцатом веке. Она совсем забросила дневник. Следующая лишь от

«avril 26, 1905

Сегодня я отметила свое «девяностолетие» решением вернуться в Россию. Конечно, после зимних беспорядков в Петербурге и Москве многие спешат покинуть страну, я напротив, еду избавиться от проклятия. Как, ещё не знаю. Но намерена искать выход. Жить, оставляя за плечами могилы, выше моих сил. Революционеры и баррикады меня не пугают. Прятаться, вечно скрываться от наказания – вот чудовищная судьбина! Как называют похожих чудовищ? Упыри? Вурдалаки? Только я пью не кровь, а чувства, расцветаю рядом с мужчиной, который влюблён, незаметно высасываю его молодость. После смерти Джона Харриса, я завела сразу нескольких любовников, меняла их, пользуя аккуратно, не доводя до истощения. При первых признаках сухотки исчезала. Пыталась найти подобных мне паразитов среди высшего света Атланты, похожих много - беспринципные содержанки, жиголо, аферисты, только все они смертны, и тащат деньги, а не жизни. Они словно мотыльки - однодневки, воруют, пока молоды.

Легенды про вампиров лживы. Вурдалаки не реальны. Реальна лишь Поллинария Кушелева-фон Кеннель - Барнс

Мой пятый законный муж, Оливер Барнс, владелец судостроительных верфей на Миссисипи, третьего дня захоронен на кладбище Санкт Луис. Да, я вернулась в Нью Орлеан спустя полвека с желанием «покинуть этот мир». Поллинария, неутешная вдова, уйдет вслед за сэром Оливером, и родится юная Катерина Романова, дальняя родственница покойного ротмистра. Обыграть собственную кончину – забавно. Мой поверенный уже купил небольшое поместье под Парижем в местечке Шатийон и дом в Москве на Хохловке. В Петербург не вернусь, конечно, все знавшие меня давно почили, но живы болезненные воспоминания»

- Вот видишь, Серафима, она пытается исправить свою горькую судьбину, - снова вступился Аристарх.

- Точнее входит во вкус, помимо мертвых мужей появились обессиленные любовники. Итак, у нас на сцену выходит «новая-старая» Катерина Романова, несостоявшаяся невеста Вениамина. Встретив на балу юную Розу штабс- капитан Кремляков забыл о помолвке с Романовой и влюбился как мальчишка в гимназистку Альбицкую.

- Погоди, ты про гимназистку - прокурора с нижнего этажа и про моего доброго друга Вениамина? - спросил Аристарх, поправляя сползшее от удивления на кончик носа пенсне.

- Именно. Становится все теплее, интуиция мне подсказывает – мы подбираемся к разгадке. Я все-таки перекушу, а ты почитай, что случилась дальше.

Серафима передала дневник и прошла на кухню, достала из хлебницы две сдобные плюшки, себе и Аристарху, налила в кружку кефир, вернулась в гостиную.

-Нашел что-то интересное?

Домовой читал по диагонали.

- Пропускаю нелицеприятные выказывания Катерины в сторону нашего соседа, самолюбие « пожилой девушки» воспылало негодованием и подпалило мне усы, - фыркнул домовой. - Зато наш Веня не покоится истощенным под березками, а угощает меня чудесным виргинским табачком. Вот тут интересно. Зачитываю.

«juillet 15, 1906

Обстраиваюсь в Москве. Дом небольшой, двухэтажный с колоннадой, в моем распоряжении гостиная с огромным камином и видом на яблоневый сад, четыре спальни, просторная зала для приема и очень уютная столовая, чуть дальше в парке находятся дворницкая и пристройка для слуг. Дом мой в Старых Садах недалеко от салтычихинского монастыря. Если намерению - освободиться от проклятья, не суждено сбыться - одна дорога к монахиням, на постриг. Надежды на спасение другой нет.

Была на днях у цыган. Табор стоит в селе Коломенском под Москвой.

Шувихано оказался длинноволосым стариком с мясистым носом, синюшными губами и походил он более на ярмарочного зазывалу, чем на колдуна. Широкополая шляпа, в ухе кольцо, гуцульская вышиванка, парчовый сюртук. За пояс, украшенный гирляндой сухих кроличьих лап, заткнута плеть - змеехвостка, на груди вместе с православным крестом побрякивают обереги: золотые монеты, медвежьи когти, вороньи перья, мешочек с землей. Колдун надел на себя все это, чтобы пускать пыль в глаза.

Увидев меня, приехавшую в легком экипаже без сопровождения, шувихано усмехнулся, сверкнув золотыми зубами, подал руку. От «половинчатой» старо-молодой шувани этот ведьмак отличался в лучшую сторону – оба зрячих глаза и полный рот золота. Сияющая цыганская улыбка и озорной взгляд меня обнадежили, черноокий старик не прочь приударить за городской барышней, а значит, без помощи не оставит.

Но стоило ему увидеть деревянную старуху с носом, как молодецкий задор исчез. Цыган посуровел в лице и отступил на шаг.

-Кто? И за что? - спросил он.

Ответить, что прокляли меня семьдесят лет назад без вины виноватую, было неразумно. Я сказала лишь имя - Лейла.

- Ищи ее! – отрезал старик и поспешил прочь.

- Она умерла, - крикнула я ему вслед.

Старик остановился, посмотрел с сожалением.

- Многих уже уморила?

Я кивнула, понимая, о чем он.

- В храм иди, проси прощения. Никто не поможет. А жизнь не мила – деревяшку свою в костер брось, не грех за такое смерть принять.

И ушёл, не оглядываясь.

Да, надежды почти нет. Одна дорога - в огонь или в монастырь»

- Вот видишь, Фима, она планировала в монастырь при плохом раскладе, - сказал Аристарх.

- Да. Но планы не осуществились. Так, дальше я читаю, а ты булочкой подкрепись, - ответила Серафима и забрала дневник у домового.

На душе ее было тревожно, похожее случается после сна, который никак не можешь вспомнить, но точно знаешь, он был нехорошим, предостерегающим, в котором ты спешишь, но не успеваешь, пытаешься сказать, но не произносишь ни слова. Разгадка рядом, но пока не видна.

Серафима листала, полагаясь на рисунки, талант у рисовальщицы был отменный. Рисунки заменяли ей эмоции, погружали в атмосферу происходящего.

Полина воспроизводила по памяти узкие московские улочки, маковки церквей, портреты случайных людей, извозчиков, городовых, барышень в изящных шляпках. Ее чем-то заинтересовал мальчишка - продавец газет, она сохранила его смешливое курносое лицо в не по размеру, сбитой набекрень кепке. А вот сидящая в окне галантерейной лавочки полуслепая белошвейка. Заросший дворник в тюбетейке. Записей почти не было, кроме как «обживаюсь», «Москва другая, душевная», « завела много интересных знакомств, стоило спознаться с госпожой Воронцовой, ее слова - « соотечественница из Нового Света» привлекли десяток восторженных и любопытствующих »

« Septembre 1906 .

Осень в Москве тёплая, солнечная, златолистная и златоглавая. Много хожу пешком, после завтрака поднимаюсь на Мясницкую, там чудесный магазин фарфора – присматриваю какую-нибудь безделицу в буфет, потом иду на Никольскую, в шоколадную лавочку - попить кофе с «келеровскими» конфетами или прогуливаюсь до чайного домика. Там угощаюсь свежайшими «буше», ловлю извозчика и возвращаюсь домой. В Москве не так много автомобилей, как в Париже или Атланте, но они есть. Я по старинке предпочитаю конные экипажи. Если желаю позабавиться и принарядиться, то отправляюсь к г-же Фирсановой в Пассаж или в торговые ряды на Красной площади. О, там забываешь о времени и пропадаешь на целый день! Великое достижение архитектурной мысли - стеклянные своды, своя артезианская скважина, водопровод и даже фонтан. В подвале, говорят, есть железная дорога - подвозить товары. А в верхней зале недавно открыли «электрический театр». Очень люблю синематограф!

Серафима перелистала несколько страниц, пропуская короткие зарисовки в прямом и переносном смысле. В набросках можно было узнать готические башенки « Мюр и Мерилиз », ставшего впоследствии центральным универмагом, высокие окна - арки Кузнецовского Фарфорового дома, китайские драконы на крыше чайного магазина Перлова. Тут же лежал сохранивший краски купон французской ланжерии “Douceur” с Солянки.

Перевернула следующую страницу и вздрогнула, на пожелтевшем листе была тщательно вырисована трость с набалдашником в виде совы.

- Аристарх, я его нашла, - голос Серафимы задрожал от волнения.

Домовой поперхнулся, стряхнул с усов хлебные крошки.

- Кого нашла?

- Пока только его трость.

- Ничего не понял, читай.

«Mars 19, 1907.

Вчера была на выставке «Голубая Роза» в Фарфоровом доме. Меня заживо съедает волнение, сомнение, страх, и в тоже время в сердце зажегся робкий огонёк надежды. Я встретила человека, который может мне помочь. Но все по порядку!

Днём раньше, около полудня, ко мне зашла Мария Кирсанова, моя новая подруга, мы познакомились с ней на дефиле одного парижского кутюрье.

Машенька - юный белокурый и бедокурный ангел. Девушка излишне эмоциональная и влюбчивая, вследствие скудного жизненного опыта сначала увлеклась мятежным эссером, сочувствовала революционерам (хотела быть ближе к народу) и даже помогала им деньгами батюшки, без ведома и согласия оного. Но социалист не ответил Машеньке взаимностью, и девушка переключилась на художника-передвижника, одержимого народничеством, а потом на символиста, и полностью оторвалась от реальности.

Так вот, госпожа Кирсанова появилась в моем доме с приглашением на выставку «Провозвестники нового направления».

- Душенька, не отказывайся! Нас ждет совсем другой универсум, сотканный из цвета, света, фактур, ароматов и звуков! Там все участники волшебной игры! Мы погрузимся в мир чудес и умиротворения, в мир радости и призраков! - затараторила она мне с порога.

Уж куда-куда, но в мир призраков мне погружаться совсем не хотелось, ничего хорошего там не ждало. Но я промолчала, с восхищением разглядывая гостью.

Машенька была одета по последней моде от петербургского дома Бризак: узкое пальто с высокой талией и с жёстким воротником нежного лавандового оттенка, жемчужное платье с узким корсетом в форме песочных часов, юбка до лодыжки, чтобы были видны узкие зашнурованные батальоны из серебрёной кожи. Машиной изюминкой всегда были огромные шляпы, украшенные лентами, цветами, страусовыми и райскими перьями. Однажды, на скачках, она появилась в шляпе с чучелами колибри и произвела невероятный фурор. Сейчас на ней был скромный головной убор, но полностью лиловый, оттого головка девушки напоминала бутон распустившейся розы.

Идти на странный перформанс мне не хотелось, но Мария была очень настойчива. Она мягко отодвинула меня в сторону и прошла в гардеробную:

- Так, что у нас есть подходящее? Посмотри на меня, чувствуешь оттенки? Холодные, перламутровые, голубовато-розовые. Мы сами станем участниками представления, таково правило. Вот это серое платье - туника тебе подойдёт, серебряный пояс, сиреневой болеро, волосы я тебе помогу зачесать, соорудим модный «буфант»

Ничего сооружать я ей не позволила, быстро переоделась, приколола шляпу к поднятым локонам, прихватила сумочку. Все!

Мария окинула меня скептическим взглядом.

- Ну ладно, главное, ты в нужной гамме. Учти, из-за твоей опрометчивой скромности все кавалеры будут мои, - улыбнулась красавица Кирсанова.

Обычное дело, мужчины благоволили светловолосой нимфе, окружали ее, петушились, но и на мне останавливались их заинтересованные взгляды, в финале я не оставалась обделенной вниманием, ибо за юным фасадом их ожидало жеманство, а я, столетняя молодая дева, удивляла неожиданными поворотами сюжета.

Итак, выставка художников - символистов открылась на втором этаже Фарфорового дома. Залы выставки освещал дневной свет, падающий из высоких овальных окон, свет струился между многочисленными гостями, играл с серо-голубоватой материей на стенах, с серебристыми рамами картин, картины словно вырастали из стен и растворялись в перламутровом пространстве. Наигравшись, световые лучи исчезали в мягких коврах, устилающих залы. Обволакиваемые тихими звуками арфы художники в серых костюмах с букетиками сухой лаванды в петлицах скользили по залу мимо своих работ. Их мистические настроения воплотились в голубовато-розовых символических сюжетах, сказочных, аллегорических. Все картины отличала размытость форм, неясность очертаний, холодный спектр.

Я бродила от картины к картине в раздумьях, тонкий аромат белых цветов, неторопливый перебор арфовых струн, атмосфера потусторонности медленно усыпляла, вдруг, я остановилась как вкопанная перед странным пейзажем - на фоне призрачного туманного леса танцевала двухголовая ворона, очень похожая на мой оберег. С единственным отличием, вместо человеческого лица на спине сквозь перья прорастала вторая воронья голова.

- Это Мелало, цыганский демон одержимости, двуглавая птица, дочь прекрасной девы и лешача, - раздался за моей спиной голос.

Я вздрогнула и обернулась. Передо мной стоял молодой мужчина с зачёсанными за уши русыми волосами и щегольской клиновидной бородкой. В отличие от других художников в петлице его костюма вместо пучка лаванды красовался бутон желтой розы. В руках господин держал трость черного дерева с серебряной совой, изящный и дорогой аксессуар. Назвать незнакомца красивым я бы не решилась, но была в нем особая притягательность, яркие стальные глаза цепляли, а низкий приятный тембр голоса проникал глубоко, в самое сердце. И удивительное дело, этот человек показался мне знакомым.

- Простите, забыл представиться, Всеслав Шпилевский, автор пары картин и ваш покорный слуга. Могу ли я узнать имя прекрасной незнакомки?

Всеслав попросил мою руку для поцелуя, я подала, а он неожиданно прикоснулся к коже поверх перчатки своими холодными и влажными губами, отчего по телу пробежала изморозь. Каков моветон! Какой отчаянный и невоспитанный господин!

Но возмущение замерло, не обратившись словами, в глазах художника играла страсть, а на губах заискивающая улыбка.

С чего бы этому незнакомцу возжелать меня с первого взгляда?

Тем не менее, это было лестно, и я тоже представилась.

- Катерина Романова. Мы ранее не встречались? Вы случайно не были на другом конце света, в Новом Орлеане, в Атланте или в Чарльстоне?

- Увы, - художник улыбнулся еще шире, - случайно не был, так далеко меня судьба не заносила. А вы верно оттуда? Отчего вернулись?

Я отвела глаза, словно цепкий взгляд живописца мог прочесть страшную правду.

- Полноте, не отвечайте! Вы здесь, что может быть чудеснее. Не хотите посмотреть вторую мою картину?

Художник уверено взял меня под локоть и подвёл к ещё одному жутковатому полотну. На нем птица с восьмью кошачьим и собачьими головами сидела на берегу туманного озёра и вглядывалась в своё человеческое отражение.

- Это ещё один цыганский демон - Порескоро, приносящий смертельные болезни, - сказал Всеслав, - я довольно долго изучал цыганский этнос, одно время даже жил в таборе. Знакомился с их магией, поверьями, легендами. Знаете ли вы, что живые мертвецы у цыган не такие жестокие как у трансильванских румын. Румынские упыри убивают всех без разбора, а мули у котляров приходят к своим жёнам и мужьям и залюбливают их до смерти. Несчастные сами их зовут.

У меня внутри все дрожало, я ловила каждое слово этого странного художника.

- Вижу, Катерина, тема цыганской магии вас заинтересовала. Тогда я осмелюсь вас пригласить на прогулку и расскажу много интересного о жизни котляров, а потом, если пожелаете, сходим в синематограф. На Сретенке мой добрый друг купец Юрасов, открыл в собственном доме "Гранд-электро". Любите кино?

Я кивнула. Мне было все равно, куда идти с новым знакомым, лишь бы приблизиться к спасению...»

И в тот момент в дверь позвонили, долго, требовательно. Звонок звучал полминуты, не меньше. Неизвестный гость намеренно не отрывал пальца от кнопки.

Аристарх засуетился, заерзал в кресле.

- Кого сейчас черт несёт!?

Серафима не ответила, она лихорадочно листала страницы, пытаясь найти «то важное», времени остались считанные секунды, она открыла самый конец дневника, начала читать последние записи.

В дверь снова позвонили и тут же принялись стучать ногой. На часах было далеко за полночь, шум в коридоре поднимет соседей, медлить больше нельзя. Тяжело вздохнув Серафима закрыла дневник и прошла в коридор.

На пороге стоял смуглый черноглазый молодой человек, секретарь господина Архангельского по имени Алексий.

- Доброй ночи, Серафима Петровна, простите за поздний визит. Знаю, у вас появились важные улики, я заберу их сейчас, чтобы вам завтра самой не ехать на Кузнецкий. Вы не против?

Не дожидаясь ответа, Алексий стряхнул с волос и пальто дождевые капли, перешагнул порог и направился в гостиную. Вид поджавшего ноги старика в женском халате его совершенно не смутил. Молодой человек подхватил кожаную тетрадь со стола и положил ее за пазуху. Сложенный вчетверо листок, выпавший из дневника, он не заметил, Аристарх тут же наступил на бумажку пантуфлей и затолкал ее под кресло.

- Примите мои самые искренние извинения за беспокойство, - повторил в коридоре услужливый секретарь ъи прикрыл за собой дверь.

Серафима ничего не ответила, вернулась в гостиную, опустилась в кресло.

Да, она ждала посланца Архангельского с минуты на минуту, но как же обидно отдавать дневник, когда разгадка близка. Она знала точно, человек с совиной тростью, назвавшийся художником Всеславом, именно тот долгоживущий, кто совратил в больнице Павлину. Синяя Борода, убивающий своих жён. Но теперь след его окончательно потерян.

Аристарх видел отчаяние на лице Серафимы и не знал, как ее поддержать. Он нащупал пальцем ноги кончик сложенной вчетверо бумажки и вытолкнул ее из-под кресла.

- Серафимушка, матушка, вот эта записка выпала из дневника, когда молодой посланник забирал его. Возможно, там нечто важное.

Аристарх нагнулся, поднял сложенный листок и протянул Серафиме.

Чистовик. Грета Гарбо

Время между католическим Рождеством и Новым Годом пролетает незаметно. Наступают дни сурка: дом - библиотека - магазины - дом, и так каждый день до кремлевских курантов. Я не из тех умников, кто готовит сани летом. Всегда покупала подарки в последние дни декабря, каждый вечер после работы бегала по магазинам. Но в этот раз я взяла выходной. Маме с папой думала купить что-то полезное для дачи. Сестре книгу по рукоделию, Маша осваивает все техники от амиругуми до кинусайга, но впереди ещё множество замысловатых наименований.

Помню, как в прошлом году ломала голову над подарком Вадиму, хотелось быть оригинальной. А потом приревновала к подарку его жены, сама не спрашивала, но Вадим в разговоре упомянул:

- «Анютка моя отличилась, купила крутой макбук, деньги немереные, я рад, конечно, но теперь все рукописи туда переносить».

Ревность - изрядная гадость.

Я вечно добивалась его расположения, подарки становились своего рода подкупом. И трагедией, если кто-то оказывался догадливее меня.

Никита. Что бы ему понравилось? Книга о кинематографе? Слишком прямолинейно, если ты любишь Иллюзион, держи ретроспективы оскароносцев.

Новый запах? Слишком просто, словно отделалась.

Рамка для совместного фото. А будет ли оно?

Свитер с оленем? Здравствуйте, мистер Дарси.

Золотой зажим для галстука? Запонки? Мещанство.

Я ответила на встревоженные эсмски Никиты, попыталась все объяснить, только понял ли он? Потом позвонила. Его голос потеплел, уже хорошо. Мы договорились встретиться сегодня вечером.

Сразу после разговора с Никитой пришла идея с подарком. Пусть я буду смешной, но совершенно точно оригинальной. Сошью ему подушечку для сна, положу туда сушеную мяту, липу, чабрец и сосновые почки, пусть любимый засыпает с мыслями обо мне. Мне понадобится небольшой отрез шелка и душистые травы.

Таковы были мои планы на день, которые не сбылись, потому что …

Когда я выходила из подъезда, дорогу мне неожиданно перегородила красная машина. Женщина в белой норковой шубке опустила стекло. Темное прямое каре, нежный овал подбородка, аккуратный нос, немного опущенные внешние уголки глаз, всё как на фотографии на телефоне Никиты.

- Вас зовут Лариса, не так ли? - спросила похожая на Грету Гарбо красавица.

- Вы Полина? - ответила я вопросом на вопрос.

- Мы заочно знакомы, как вижу. Пожалуйста, сядьте в машину, я отвлеку вас совсем ненадолго, - приветливо улыбнулась Полина и открыла дверь, - мой воспитанник говорил о вас много добрых слов.

В голове вдруг промелькнула паническая мысль: «Не соглашайся! Не разговаривай с ней ни о чем!»

«С чего бы? Она приемная мать моего парня!» - затмила ее разумная.

Я приняла приглашение Полины, села рядом, вдохнула тонкий мускусный аромат и невольно восхитилась красотой шестидесятилетней женщины. Ведь ей по моим расчётам именно столько.

Полина снова улыбнулась, она догадалась, о чем я только что подумала.

- Да-да. У меня лучший в Цюрихе косметолог. Я бы вам его посоветовала, не будь вы так молоды, - сказала Полина, - нам надо поговорить, деточка.

И тут на глаза женщины навернулись слезы, причем так неожиданно, что я опешила, только что лицо Полины сияло улыбкой и нежными пастельными тонами, как вдруг невидимая глазу кисть щедро замешала мышино-серый цвет, скривила линию губ, да еще стряхнула на глаза жирные капли. Молниеносная метаморфоза.

Интуиция оказалась права, сев в машину к Полине я совершила ошибку. Но было поздно.

- Поймите меня правильно, Лариса, я долго живу и неплохо разбираюсь в людях. Добросердечного человека разглядеть могу разу. Вы очень хорошая, Никита не зря вас выбрал. Он наделал много ошибок, горячая цыганская кровь - не водица. Но любое прегрешение возможно понять. Он очень долго искал свою избранницу.

- Почему вы плачете? Что-то случилось с Никитой?

Женщина достала из кармана шубки расшитый вензелями платок и осторожно промокнула слезы.

- Ни в коем случае. Мой мальчик здоров. Но возможно ли нам, добрым христианам, оставить без внимания его очень больного сына?

- Сына? - переспросила я, полагая, что ослышалась

Полина кивнула и не смогла сдержать слезы, по щекам пробежали черные змейки от туши. Женщина заглянула в зеркало заднего вида и расплакалась еще сильнее.

- Я совершила ужасный поступок много лет назад. Ники тогда заканчивал университет. Девушку звали Натали. Я знала, что они любят друг друга той первой невинной восхитительной любовью, которая остается в памяти на всю жизнь. Если вы спросите Никиту о Натали, то…

- Он рассказал мне о ней, - перебила я собеседницу, - извините. Он страдал, когда Натали пропала. Искал ее, но не нашел.

Полина смотрела в ветровое стекло, не мигая.

- Я постаралась, чтобы ее никто не нашел. Наговорила ей всевозможных гадостей, наврала с три короба, лишь бы она не держалась за Ники. Он не должен был оставаться в стране, ему грозила опасность. Не спрашивайте, какая. В то время мой муж, финансовый брокер, ввязался в сделку с одной индийской фармацевтической компанией, поставил все свои движимые средства на разработку лекарства от опасного вируса, риск был огромен и,… в общем, сделка сорвалась, он вывел со счетов деньги клиентов и исчез. Он обманул меня, Ники, оставил на растерзание инвесторов. Клаус просто сбежал, а мне пришлось отвечать по его махинациям. Мальчик не мог остаться в стране и стать мишенью. Потому он улетел в Москву, собрался буквально за один день. Мне пришлось врать его девушке, чтобы она не искала его. А через нее его не нашли другие. Потом я узнала, что Натали родила мальчика с церебральным параличом, поражение нервной системы колоссальное. Ребенок до сих пор прикован к коляске, согнут в три погибели, он никогда не видел солнца, просто не может поднять голову.

Женщина опять разрыдалась.

Я же смотрела на мерцающую праздничными огоньками елку, стоящую в нашем дворе, на скачущих вокруг нее малышей и замерзала. Я буквально коченела от услышанного. Ёлочные фонарики один за другим потеряли цвет, сама елка и шары на ней стали черно-белыми. От подступивших слез картинка размылась, я увидела, как под такой же грустной черно-белой елкой сидит черно-белый скрюченный мальчик и ждет…солнца.

- Я была у Натали перед приездом в Москву, передавала ей лекарства, подарки на Рождество. Мы приняли с ней непростое решение, рассказать о сыне Никите.

- Она простила вам обман? - спросила я Полину.

Ты вздрогнула. Отвела глаза. Кивнула.

- Ужасный поступок. Казню себя за него ежечасно. И стараюсь сделать все, лучшие врачи, клиники, реабилитация, но пока никакой положительной динамики. Мальчика зовут Тома, ему исполнилось двенадцать. Очень похож на отца, чёрные волосы и такие же выразительные глаза. Ведь я собиралась брать из приюта девочку, приглядела ее, маленькую, хрупкую тростиночку, похожую на меня как родная дочь, но в кабинет директора за ухо привели чернявого мальчугана с горбушками хлеба в карманах. Мальчик был высоким и очень худым, а одёжка короткая, переросшая. Я как раз сидела и заполоняла необходимые бумаги. Пока воспитательница отчитывала «воришку«, он стоял, понурившись, а потом взглянул на меня с такой надеждой и мольбой и с таким восхищением, что внутри все оборвалось. Так я поменяла решение. Директор отговаривала, мол, цыганский дети все шебутные...

Полина ещё что-то говорила о маленьком Никите, я не помню.

- И он двенадцать лет не видит солнца, - вставила я невпопад, - и своего родного отца.

Опекунша вернулась из воспоминаний.

- Натали до сих пор одна, она больше никого не полюбила, - ответила Полина. - Мне больно все это осознавать.

Она больше не плакала, просто сидела и смотрела на меня. Не сводила глаз. Мне тоже нечего было добавить. В голове плясали дурацкие мысли: « Ну вот, одним подарком стало меньше. Да. И одним человеком в моей жизни меньше. Бедный маленький Тома. Он, наверное, смотрит на солнце с помощью зеркала?»

- Я причинила вам боль. Ради бога, простите - прошептала Полина и коснулась меня. Я вздрогнула от ее ледяного прикосновения и убрала руку.

- Но мне надо исправить содеянное зло. Сегодня расскажу Никите о сыне. А вы должны знать, что Никита не один, а там, уж как он сам решит, - добавила женщина.

Не было сил ей отвечать. Не было сил находиться рядом с ней.

Я выдавила из себя лишь несколько слов:

- Простите, мне нехорошо, - вышла из машины и направилась в подъезд дома.

Ни за какими подарками я не поехала.

Не раздеваясь, опустилась на диван в гостиной и выпала из жизни.

Спала ли я? Нет, сна не было, лишь пустота.

« А там уж как он сам решит», сказала Полина, решит Никита остаться со мной, останется, решит вернуться к сыну и Натали, вернётся. Не было трагедии для меня в услышанном. Полина сделала правильно, что рассказала о больном мальчике. Она не просила меня оставить Никиту. Она не вмешивалась в нашу жизнь.

Так отчего я лежала пластом, полностью обессиленная?

В дверь позвонили. Я некоторое время раздумывала - открыть или подождать, пусть неизвестный гость уйдёт. Без предупреждения ко мне обычно приходит Феликс. Его видеть я хочу в последнюю очередь.

Только звонок раздался ещё раз, а следом тонкий голосок:

- Ларисочка, это Мария Степановна, соседка твоя. Открой на минуточку.

Откуда она знает, что я дома? Дежурит у окна или у замочной скважины, не иначе.

Я открыла дверь.

Степановна, которую я прозвала Крыса Степановна (за ее вечно вынюхивающее личико с вострым носиком и сжатыми в треугольник губками как у грызуна) в своём бессменном байковом халате и роговых очках, глаза в которых казались огромными и всевидящими, была очень взволнована.

Она шагнула к двери Феликса Павловича и надавила на звонок.

- Хотела грибочков у него на щи попросить. Пост, мясо нельзя. Целый день звоню, стучу, тишина!

- Так его наверняка дома нет.

Я тоже нажала на кнопку звонка, прозвучала птичья трель, потом разлилась тишина.

- Два часа назад был, сказал, заходи в любое время, Степановна. А сейчас не отвечает. Сердце не на месте у меня, мож случилось что, не молодой уже, - взволновано тараторила соседка, - а надысь к нему одна ... ох, да что я болтаю. А если он помер?

- Так если у него гостья, поэтому и не открывает.

- А я уверена, что один. Кралечка та расфуфыренная час как ушла, - ответила Степановна.

Какой все-таки у Степановны протоптанный полигон - от дверного глазка до кухонного окна, выходящего во двор, снуёт туда-сюда, как челнок, на дежурство заступает с раннего утра, как я ухожу на работу, и так до полуночи или вообще не спит. Вечный дневальный, в курсе передвижения и личной жизни меня, Феликса, возможно и других жителей подъезда. Бесценный экземпляр, зоркие глаза, длинный нос, язык без костей, идеальный стукач.

Я вздохнула, ну что за напасть. Зачем мне сейчас ещё проблемы с Феликсом?

Но Степановна не уходила, она была решительно настроена вскрыть чужую дверь и «спасать».

Делать нечего, я достала из шкафчика в коридоре запасные ключи от квартиры Феликса.

- Сейчас откроем и посмотрим, дома ли он, - сказала я и, не обращая внимания на охи « он точно помер» и на лживые причитания «а если за взлом посодют?», повернула ключ в замке и вошла в квартиру соседа.

Степановна шмыгнула следом.

И снова меня удивила затхлость и тяжёлый грибной дух, словно я открыла дверь в заплесневевший склеп. Как старик живет в таком смраде, да ещё и дам приводит?

- Феликс Петрович, вы дома? - громко спросила я.

В ответ из спальни раздался шорох и стон. Мария Степановна испуганно перекрестилась и зашептала «Отче».

В комнате Феликса оказались задёрнуты шторы, я щёлкнула выключателем.

Картина пугала. Кровать была вся перевернута, словно на ней скакали непослушные дети. Феликс лежал навзничь в распахнутой на груди пижаме. Лицо зеленое, под глазами тёмные круги, губы сухие, бородка и усы, обычно крашенные и выстриженные волосок к волоску в дорогой брильне, сейчас что перец с солью, наполовину седые, как впрочем, и виски.

То ли Феликс давно не приводил себя в порядок, то ли вдруг постарел, что исключено.

Во-первых, вдруг не стареют. Во-вторых, еще вчера Феликс выглядел образцово-моложаво.

Но разгадывать загадки времени не было.

- Звоните в скорую, - сказала я к соседке.

Та взвизгнула:

- Батюшки, сию минуту!

И выбежала в коридор.

- Что случилось с вами? Сердце? - спросила я Феликса.

Он кивнул.

И тут я заметила на его шее и на груди около соска кровоподтёки, очень похожие на засосы. В голове мелькнула догадка, оказавшаяся верной.

Старик прелюбодействовал.

- Ох, деточка ..., - выдавил Феликс, - эта женщина сведёт меня с ума, а ещё скорее загонит в могилу. Я не молод, а она прыткая как лань.

Я натянула одеяло на Феликса, спрятала под ним провокационные следы.

- Мы скорую вам вызвали или отменить?

Феликс приоткрыл глаза.

- Отмени, пожалуйста. Отлежусь. Смех и грех, старперец из меня никудышный. Я ее проводил и сразу лёг, слышал звонки, но подняться сил не было, тахикардия страшная.

- Может все же врача? ЭКГ сделают.

- Отмени, сказал. Все в порядке. Вот тут в тумбочке валидол достань, пососу.

Я набрала номер скорой и отменила вызов. Сунула Феликсу под язык таблетку.

- Форточку хоть открыть можно? А то вокруг одни грибные споры, кислорода нет. И ещё какой то пудрой пахнет. Вы задохнётесь.

Сосед ничего не ответил, лишь безразлично махнул рукой - делай что хочешь.

Я раздвинула гардины, широко открыла окно, впустить свежий морозный воздух. Но Феликс испуганно запротестовал.

- Щёлочку! Замёрзнут.

На подоконнике стоял торфяной прямоугольный горшок, откуда из смеси опилок и мха вылезали нитевидные ножки и шляпки - кнопочки полупрозрачных грибов.

- Что-то новенькое развели? Инопланетные поганки? Или галлюциногены?

Феликс посмотрел на меня с осуждением.

- Любое живое существо борется за место под солнцем. Природа свободна от совести, ее закон – выживает сильнейший. Вот и грибочкам моим хочется жить, а мне тем более. Ларочка, еще столько не пройдено, не изучено, не испробовано. Чем дольше живу, тем интереснее становится. Чудесный универсум приготовил множество загадок. Ох…, - выдал неожиданную тираду Феликс и устало закрыл глаза.

- Ну, так, какие ваши годы? Живите и радуйтесь. Только сердечко свое ретивое берегите.

- Берегу, милая. Спасибо, что заботишься обо…

В глазах Феликса застыла неопределенность, они остекленели. Старик провалился в забытье, не окончив фразу.

Я испугалась, тряхнула за рукав.

Во взгляд Палыча вернулась осознанность, на лицо благодарная улыбка.

- Спасибо, что заботишься обо мне, - повторил Феликс и вцепился мне в руку. Сильно, до боли. – Лариса, думай в первую очередь о своей выгоде.

Я еле освободила от его клещей. Старик явно не здоров, путается в словах.

- Это все Мария Степановна, она тревогу забила. Меня позвала. Отдыхайте.

Заручившись обещанием звонить мне при любом ухудшении, я пошла к себе.

На телефоне меня ждало сообщение от Никиты « где и во сколько сегодня? Скучаю».

Какой черт заставил меня тут же написать ответ?

Возможно, слова Феликса – думай в первую очередь о своей выгоде?

Отправив «нет смысла встречаться», я испугалась, захотела удалить, но Никита успел прочесть и тут же перезвонил.

А мне нечего сказать. Не я должна рассказывать ему о сыне.

Я смотрела на симпатичное фото Романова на экране телефона и думала о сгорбленном мальчике с зеркалом в руках.

Никита перезванивал ещё три раза, я так и не взяла трубку.

Идиотка? Да, троекратная.

Сияющие голодом глаза

Серафима не могла справиться с дрожью в руках. Ей с трудом удалось развернуть переданный Аристархом листок.

- Что там такое? - спросил домовой, - боюсь, тот «юный падаван» почувствует пропажу и вернётся. Я вообще не понимаю, почему он как двоечник звонил в дверь, а не прошёл ее насквозь.

- Когда долго играешь в людей, мыслишь как люди, - ответила Серафима, - начальник этого молодого человека мне недавно сказал « вы слишком очеловечились». Оказалось, не только я. Алексий звонил, стучал в дверь, забыв о своей вездесущей силе, его нерасторопность позволила мне прочесть последние записи. Надо Ларису Чайкину предупредить, встреча с Полиной ничего хорошего ей не сулит. А доктору Романову уготована судьба дойной мухи, его требуется спасти в первую очередь.

Серафима пробежала листок глазами, взглянула на подпись.

- Это письмо от « ваш ... хм, Всеслав-ный жеребец l’amant» Ты что-то понимаешь, Аристарх?

Домовой недвусмысленно хмыкнул.

- Какое тебе ещё нужно объяснение, «жеребец» в контексте письма означает лишь скабрёзность. Подобные послания читать не гоже, но выбора нет.

- Выбора давно нет, - ответила Серафима, - итак « доброго времени суток, дражайшая панночка Катерина. Прошла неделя после чудесного date d‘amour, мои губы помнят вкус вашей вечно юной, сахаристой кожи, а чем ниже я спускался, тем слаще и желаннее она была, воспоминания о случившейся близости наполняют мои чресла напористой силой, и я готов причинять вам удовольствия по первому зову.

- Причинять удовольствие? Странный оборот, - вставил Аристарх.

- Да, смысл неверный, но так написано, - ответила Серафима и продолжила,

- Но также осмелюсь написать вам несколько слов в напоминание о нашем offre commerciale. Мое предложение остаётся в силе недолгое время. Если вы найдёте его приемлемыми и согласитесь исполнять беспрекословно, мы составим подробный договор и подпишем его. В коем я выступлю гарантом вашей молодости и освобождения от проклятия. Приятным бонусом к завершению сделки станет безопасность, ни одна человеческая душа не заподозрит вас в корыстных манипуляциях. От вас требуется немного - не прерывать нашу мысленную связь и при желании делить со мной постель. Но сначала найти сладкоголосого, соблазнительного отрока и собирать урожай его авантюрных побед. Поверьте, мое предложение стоит того, чтобы его принять, ибо у вас два пути, дражайшая Поллинария Александровна (я не ошибся в имени). Первый - жить с проклятьем «чёрной вдовы», выкапывать могилу за могилой, прятаться, убегать, менять имена, второй - под таинственной и невидимой маской пить живительную эссенцию и делиться ею со мной. С нетерпением жду ответа и уже готовлю чудодейственное снадобье, приняв которое, вы забудете о заговоре «мули» и станете участником манифеста vie immortelle.

PS . Я знаю, кто вы, но не хотел пугать при первой встрече. Мы впервые увиделись на благотворительном балу в Царском Селе в 1838 году. Вы были со своим вторым, ещё здравствующим мужем, статским советником Леонидом Григорьевичем Кричевским. Нас познакомила княжна Анастасия, вы лишь скользнули взглядом по скромному служащему внутреннего министерства и отправились танцевать кадриль. Мое кредо - всегда остаться в тени. Странно, что лицо невеликочинного господина оставалось в вашей памяти так долго.

Ваш Всеслав-ный жеребец l’amant»

Это все.

Серафима протянула листок Аристарху, тот внимательно прочёл письмо, повертел, поднёс к носу.

- «Кельнская вода», по рецепту Фарина, лимон и бергамот, цедра грейпфрута.

- Тебе ищейкой работать, друг мой, а не бездомных по чердакам пугать, - усмехнулась Серафима, она раздумывала, сжечь письмо, словно его и не было или связаться завтра с секретарем Архангельского, проявить корпоративную солидарность и тем самым надеяться на посвящение в курс дела?

- Надо отдать, Фима. Заслужить доверие, если ты у них на карандаше, - посоветовал домовой, догадавшись о ее мыслях.

- Да, скажу, подметала пол, нашла под креслом. Решено. Итак, что мы имеем? Вынуждена признать - Полина - не безликая. Она лишь звено в цепочке, возможно предпоследнее.

- Прости, что спрашиваю не по теме, и с большим запозданием. Ты говорила с ее хранителем?

- У неё никого нет. Хранитель покинул ее сразу после прочтения цыганского заговора. Поллинария с тех пор предоставлена лишь воле рока и собственной совести. Продолжу, некто долгоживущий, как и она, узнает о ее проклятии и предлагает сделку - стать дойной мухой взамен на участь Черной Вдовы.

- Каким образом узнает?

- Возможно, следит за судьбой ее несчастных мужей и делает выводы. Тем более, как она сама пишет в своем дневнике – пошли слухи о цыганском проклятии, как бы не исчезнувшая компаньонка Семирамида начала их распускать.

- Есть такая вероятность.

- Продолжаю. Ей предлагают сделку, отныне она должна получать «живительный эликсир» от своего «отрока», он в свою очередь от многочисленных возлюбленных, что и происходило до последнего времени с доктором Романовым. Получать и отдавать «эликсир» она может через постель, поэтому она спала со своим воспитанником. И если Безликий предложил ей данный способ выживания в 1907 году, то Никита уже, по меньшей мере, четвёртый собиратель. Я отпускаю каждому по 25 – 35 лет жизни, пока они в силе соблазнять и выкачивать эликсир из влюбленных в них девушек.

Полина по-прежнему роет могилы своим подопечным, тут ее Безликий обманул, но уже не так быстро, как избавлялась от мужей. Романова - лишь одно из звеньев, одна из множества нитей, за которые дёргает Всеслав, чтобы выжить. Она не связана с прыгающими детьми. Кто-то другой или другие, так же заключившие с Безликим договор, работают с ними, и плетут собственную паутину из детского отчаяния. Как наша медсестра Павлина кормилась страданиями больных и транслировала их дальше.

Безликий каждому из своих слуг предложил нечто очень важное, Поллинарии и Павлине – молодость и красоту, садистам, убивающим детей – деньги и власть, пишущим гадости журналистам или пугающим людей врачам – успех в карьере, «Jedem das Seine», он исполнял мечты каждого в обмен на услугу, все согласились и соединились невидимыми энергетическими каналами, поставляют ему пищу и получают объедки с барского стола.

Одна ниточка, медсестра, оборвалась, но есть Полина Романова – она и приведёт нас к Всеславу. Как он написал - «Не прерывать нашу мысленную связь и при желании делить со мной постель». Нам надо проследить за ее амурными связями. И если Безликий по-прежнему обитает в Москве, мы найдём его по особой примете.

- Примете? Какой?

- Трость с совой. Он меняет лица, но с тростью не расстается, и это не слабость, а уверенность в безнаказанности. На этой уверенности мы его и поймаем. Один мудрый и вездесущий кот готов мне помочь?

Аристарх раздумывал недолго. Выпятив тощую, покрытую седыми кудряшками грудь, взял под козырёк.

- С радостью, мой генерал! Самому не терпится отловить злодея. Но о каком «чудодейственном снадобье» писал он, как думаешь?

Серафима смотрела на старика с улыбкой.

Храбрец! Не испугался лазать по чужому, замороченному дому, бегал по морозу в шпильках, и сейчас, словно пенсионер-герой рвется на передовую. Удивительно, ведь домовые привязаны исключительно к месту обитания, заботятся о своём доме и о своих домочадцах, а вокруг хоть земля гори, Аристарх же являл собой коллективную сознательность.

- Скорее всего, это вещество, необходимое для инициации слуг. Употребив его, они становятся подконтрольны хозяину, - предположила Серафима

- Помнишь, Фима, как в прошлом люди находили людоедов? В любой войне в осаждённых городах, когда начинался голод, находились твари, которые убивали себе подобных. Их выдавало особое сияние глаз, человеческое мясо лишало их разума. У всех безумцев остекленевшие глаза.

- А ещё у них повышенная температура тела, людоеды «парили» на морозе, их щеки горели чужой кровью. Ты к чему клонишь?

- Возможно, у всех связанных с Безликим есть отличительная черта или знак, по которому мы их вычислим? Такие же сияющие голодом глаза. Как интересно проходит их инициализация?

Серафима покачала головой, не знаю, это покрыто мороком.

Ну конечно! Морок и есть обещанная Всеславом « безопасность», «ни одна человеческая душа не заподозрит вас в корыстных манипуляциях«. Хранители не видели врага, она сама не могла пройти по нити, ее конец укрывал туман, даже бесполезный деревянный болван в доме Полины был спрятан в целях «безопасности».

Безликая тварь или использует запретную магию или обладает сверхъестественной способностью искривлять пространство и скрывать свои намерения.

Никогда ранее Серафиме не приходилось наблюдать подобное.

Nymphea caerulea или Голубой лотос

Никита не понимал, что происходит. Сначала тот клятый звонок с неизвестного номера и ложь Чайкиной, потом ее молчание и игнорирование сообщений.

Но сегодня Лариса сама ему набрала и попросила о встрече таким нежным и многообещающим голосом, отчего измученное сердце Никиты мгновенно исцелилось, а спустя несколько часов пришло странное сообщение «нет смысла встречаться», и больше она не снимала трубку. Никита словно оказался запертым в холодной пустой комнате, за окнами лютый мороз, рамы заиндевели, ржавые батареи покрыл слой ледяной пыли, в комнате той ни стула, ни табуретки, негде присесть, остаётся слоняться от стены к стене и отсчитывать бесконечные минуты. И вырваться из той ловушки невозможно, дверь заперта снаружи. Он пытался достучаться до Ларисы мысленно - нельзя, ни при каких обстоятельствах нельзя вот так исчезать и не отвечать на звонки и сообщения! Неужели он ничего не значит для неё? И все ее слова, и поступки были притворством? Одно ясно, она до сих пор страдает по тому горе-писателю и надеется на примирение. Но разве после случившегося возможно снова сесть на поводок? Правильно говорил Мэт, «пограничное расстройство чревато нелогичными реакциями и поступками, у жертв жесткая эмоциональная зависимость, привязанность к своим мучителям, извращенная зона комфорта». Никита любил своего друга и спокойно сносил его профессиональные характеристики, коснись они кого другого, а не его лично. Но, черт подери, Ларионов как в воду смотрел, странный поступок Ларисы не заставил себя ждать.

В глубине души Никита чувствовал справедливость происходящего, именно так, хладнокровно, он расставался со своими Маринами - Мариками, уходил не прощаясь, оставлял их в неизвестности. Долгие проводы - лишние слёзы, считал он, и запирал людей в безмолвных ледяных комнатах.

Бумеранг возвращается всегда неожиданно. Все его планы на романтический Новый год рухнули, он готовил сюрприз, купил неделю в сочинском отеле, мечтал отвезти Чайкину к морю, гулять с ней на закате по говорливым шипящим камням, пить горячее вино в прибрежных кафешках, любоваться на Сахарную голову и Чёрную пирамиду.

А что сейчас?

Нет, Никита твёрдо решил, он отправится к Чайкиной после работы и попробует все исправить, если виноват - повиниться. Только в чем он виноват?

27 декабря, пятница, день, по сути, очень неплохой. Никита готовил к выписке двух ребят, попавших после клуба в аварию, у их подруги, пострадавшей серьёзнее, восстановление шло полным ходом, Павлик - спринтер тоже радовал, к нему вернулся аппетит, он начал общаться с соседями по палате. Олечка Петрова вынырнула из своего китового моря, вернулась в мир людей. К ней вчера заглянули школьные подруги, и Никита, проходя мимо, услышал из палаты дружный смех. А значит, страшное заканчивается! Смеющийся человек не причинит себе вред. Матвей в очередной раз совершил маленькое чудо.

Итак, хорошее и плохое, случившееся за день, уравновесили друг друга, приближался вечер, Никита нетерпеливо смотрел на часы, мысленно он уже стоял перед дверью Ларисы и требовал объяснений.

Неизвестно кто чертит человеческие траектории, двигает фигурки по доске, и властвует над настроениями. Неизвестно кто отводит или направляет взгляды и сводит несколько людей в одном месте в определённое время. Не проскочи Никита на красный, он бы приехал на минуту позже к дому Ларисы и не увидел ее, садящуюся в чёрный Вольво. Если бы он снова не нарушил, то Вольво оторвалось бы от него на третьем кольце. Но печальная фортуна в тот день была на стороне Романова, он двигался за неизвестной машиной след в след, и когда та съехала с кольца и притормозила у ресторана «Семь сестёр», он успел припарковаться недалеко.

Лариса вышла из машины первая, подождала водителя, невысокого, худого мужчину в очках.

«Кто это? Тот самый писатель?»- спрашивал себя Никита.

Мужчина подошёл к Ларисе, предложил локоть, но она отказалась, пошла с ним рядом к входу в ресторан.

Никита не выдержал, окликнул девушку. Та обернулась и застыла на месте.

- Нам нет смысла встречаться с Ларисой из-за вас? - обратился Никита к незнакомцу.

Тот посмотрел на него с непониманием, но быстро сообразил. Губы его дрогнули и сложились в кривую ухмылку.

- Никита, зачем ты здесь? – попробовала спасти ситуацию Лариса.

Романов не взглянул на неё, мерил глазами кудрявого очкарика в дорогой золотой оправе, оказавшегося ниже и хлюпче его, но однозначно наглее и хитрее, потому что быстро ориентировался, схватил Ларису за руку как свою собственность и притянул к себе.

- Вы торопитесь с выводами, молодой человек. Я не знаю вас, вы не знаете меня, но место и время не располагает к знакомству, возможно в следующий раз мы все обсудим подробно, - подчёркнуто вежливым тоном сказал незнакомец.

- Никита, это Вадим Климов, я тебе о нем рассказывала, но это не имеет отношение к моему решению, я имела в виду совсем ..., - попыталась объясниться Лариса, но Никита ей не дал договорить.

- А ко мне хоть что-то и когда-то имело отношение?! Или я играл роль свинцовой примочки?!! - бросил он с отчаянием и болью.

Девушка вся сжалась. Она не знала, что делать, обещавшей примирение вечер обернулся кошмаром, сначала неожиданные откровения Полины, потом упавший как снег на голову Климов, а сейчас Никита, что он делает здесь? Она уже тысячу раз пожалела, что написала Никите ультимативное сообщение. Но рассказывать ему о встрече с опекуншей и о мальчике - инвалиде она не торопилась. Пусть Полина сама признается. А уже потом, на холодную голову Лариса обсудит отношения с Никитой, но точно не сегодня, ей нужно найти правильные слова. Если Никита больше не любит Натали, сможет помогать больному сыну, если же захочет вернуться к ней, то Лариса не станет мешать.

Но одна досадливая мысль не давала покоя, сверлила голову, ломала альтруистическую картину. Никита бросил первую девушку, которую любил, а потом расставался с другими, сколько их было, не счесть, они шептались, хихикали за его спиной, «группа поддержки» исчезла лишь недавно. А если и с ней он поступит так же? Неожиданно и быстро, хирургически выверено.

Думай в первую очередь о своей выгоде!

Слова Феликса не выходили из головы.

Ближе к пяти позвонил Вадим и попросил пересечься «буквально на час, пишу новый роман, нужно мнение знатока», а кто как не она «чувствует его руку». Лариса отказала поначалу, но Климов умел уговаривать. Она давно хотела поставить точку в их отношениях, и случай показался удачным.

Именно показался, ибо исподволь Лариса все еще находилась под впечатлением разговора с Полиной, больной ребенок, одинокая мать, брошенные девушки, она начала сомневаться в искренности чувств Никиты. И боролась с сомнениями изо всех сил. Необходимо было почувствовать разницу, встретиться с Климовым, испытать забытую боль от его нелюбви, замерзнуть от равнодушных слов. Таков был план.

Но с появлением Романова у «Семи сестер» все пошло наперекосяк Лариса почувствовала себя в ловушке и попыталась оправдаться.

- Никита, ты очень много значишь для меня, но давай поговорим завтра, - начала она, но, взглянув в почерневшие от гнева глаза молодого человека, осеклась. Все напрасно.

- Дернули за веревочку, ты и побежала, как собачонка! - прохрипел Никита и закашлялся, - недаром собака твой любимый герой.

- Молодой человек, слова подбирайте правильные, - вставил очередную вежливую фразу Вадим.

Никита до хруста сжал кулаки, ему захотелось заехать очкастому интеллигенту в глаз, сломать дорогую оправу, сбить с лощеного лица превосходство, он шагнул вперед, замахнулся, но не ударил.

Почувствовал весовое преимущество противника «интеллигент» ретировался, отступил на шаг, Чайкина же напротив полезла в оборону.

«Она защищает его!!!»

От этой мысли Никите стало совсем нехорошо, он чертыхнулся, опалил Ларису яростным взглядом и пошёл прочь.

- Вот и молодец, - Климов крепко взял Ларису за локоть, - где ты такого ревнивца нашла?

Девушка вырвалась, она смотрела вслед уходящему любимому человеку.

Душа ее хрипла в крике, но губы не произносили ни слова. Бесполезно, сейчас все бесполезно.

Никита час колесил по играющей праздничными огоньками Москве, не понимая, что делать дальше. Возвращаться к Матвею и видеть его «понимающую» физиономию не хотелось, дружба дружбой, но Мэт не применит напомнить о своих «пограничных» прогнозах. Можно засесть в ресторан, но пить в одиночестве не хотелось.

Никита остановился у ближайшего к дому супермаркета, взял две бутылки красного вина, но решил, этого не хватит, чтобы сдвинуть могильную плиту, прихватил маленького Джона Уокера. Он свернул «шотландцу» голову сразу после выхода из магазина, большой глоток виски обжог горло, вышиб невольную слезу, но и подействовал быстро, буря в душе стихла.

Но затишье оказалось коротким.

Подходя к подъезду, Никита интуитивно поднял голову, света в его квартире не было, да и не могло быть, он знал, Полина живет сейчас за городом, в своём старом доме на Клязьме, но пока опекунша не покинула страну, возвращаться в квартиру он не хотел. Сегодняшний день - исключение. Необходимо побыть одному, тупо набраться и отключиться.

Мигнули фары припаркованной у подъезда красного Рено, Никита невольно выругался, Полина выскочила из машины и преградила ему дорогу. Она была очень взволнована.

- Ники, не прогоняй меня, пожалуйста, - схватила его за руку, - мне надо признаться в ужасном поступке.

По щекам Полины катились слёзы, в уличном освещении ее лицо казалось мертвенно-белым, веки опухли, потемнели. Никита опешил, он ещё не видел ее в таком отчаянии. Да что же за день такой? Трагедия на трагедии.

- Хорошо, пойдём наверх, - открыл дверь подъезда, пропуская вперёд женщину в белой норковой шубке.

После одного бокала вина ничего не изменилось, стало ни легче, ни тяжелее, плита по-прежнему не давала дышать. Но пить виски и терять голову при Полине Никита не хотел. Уйдет, тогда да.

Но уходить она не собиралась.

- Я сейчас ещё налью вина и сыр порежу, не суетись. Ты после работы, отдыхай, - сказала Полина и прошла на кухню.

Появилась через пару минут с небольшим подносом: в одной вазочке рядом с наполненными бокалами лежали крупные, похожие на чернослив, маслины, в другой кусочки раскрошенного пармезана. Никита залпом осушил второй бокал и закрыл глаза, приближая долгожданный покой.

Мало помалу саднящая боль притупилась.

- Ты чем-то расстроен, мой мальчик. Хочешь ещё вина? – спросила Полина.

Никита кивнул. Осушил третий.

О чудо, давящая сердце плита стала почти невесомой, а терзавшие мысли притупили когти, превратились в ласковых котят, котята ластились, играли, гладили его пушистыми лапками, мурлыкали - ничего страшного не случилось, завтра снова взойдёт солнце и ссора покажется глупой.

- Что ты хотела мне рассказать? - вспомнил Никита.

Полина сидела в кресле поодаль, смотрела на него и молчала.

Никита прищурился, стараясь разглядеть ее.

Но ничего не увидел, дневная усталость накатила волной, тело налилось свинцом и пошло ко дну, молодой человек вытянулся на диване, закрыл глаза и провалился в странный полусон. Он чувствовал, как Полина его раздела и укрыла пледом, посидела рядом с ним некоторое время молча, держа за руку, потом накинула на плечи свою белую шубку и хлопнула входной дверью.

Ушла.

Только чуть позже дверь снова открылась, и на пороге гостиной, где дремал Никита, появилась Лариса Чайкина. Он попытался встать с дивана, но девушка остановила его.

- Молчи, - прошептала она, - молчи.

Лариса покрыла его лицо короткими жадными поцелуями.

- Как я могла так поступить с тобой? Прости, пожалуйста.

Она не давала ему ответить, останавливая губами слова. Быстро скинула с себя одежду и легла рядом. Он не мог отвести от неё восхищённого взгляда, смелая, решительная, страстная, Лариса никогда ещё не была такой желанной. И куда только исчез свинец из его тела? Никита почувствовал лёгкость и сильное возбуждение. Он прижал руки Ларисы к спинке дивана, закрыл ее рот своим губами и вошёл в неё с алчным остервенением, грубо, вызвав стон, он властвовал над ее телом, он утверждался в нем, отвоевывая назад все «отобранное» чужаком. Лариса была сама не своя, ей пришлась по вкусу его голодная жестокость, она подыгрывала, раздирала его спину до крови, кусала губы, он кусал ее губы в ответ, чувствуя, как смешивается в поцелуях их кровь, как они проникают друг в друга все глубже, становясь одним целым. Пережитое отчаяние придало ему сил, Никита терзал тело Ларисы раз за разом, испытывая странное, не проходящее удовлетворение. Выдохся, обнял, прижал к себе горячую, мокрую от пота девушку.

Прошептал:

- Никому, слышишь, никому больше никогда.

Она молчала, гладила его руки. Никита уткнулся носом в Ларисины волосы, вдохнул лёгкий запах мускуса и тут же провалился в странный сон.

Ему привиделись люди, проходящие сквозь стены и чудесным образом светящиеся. Один положил на грудь Никиты руку, словно придавил плитой, Никита с недоумением наблюдал, как двое других людей-светляков схватили в охапку Ларису и скрутили ей за спиной руки, та беззвучно кричала, вырывалась, Никита пытался помочь, но не мог шевельнуться, память его неумолимо стиралась.

Последнее, что он запомнил, был звонок в скорую. Светящийся человек, придавивший его к дивану, вызвал бригаду врачей.

Чистовик. Не Явь

Я не спала ни минуты. Словно свинцовые шары в голове перекатывались мысли, стучали о виски, наполняя голову нестерпимой болью. Аспирин, парацетамол, нурофен, все, что нашла в аптечке, не помогали. Я звонила Никите тысячу раз, написала длинное объяснение, но его телефон словно умер, я ждала утра в надежде все исправить, найти, поговорить, но адрес его квартиры на Садовой мне был неизвестен, телефон его друга Матвея тоже, оставалось бежать в больницу и искать Никиту в отделении. Не понимаю, как он оказался вчера вечером у ресторана, случайно или следил за мной? С чего бы ему следить? Ерунда.

Когда он ушел, я сорвалась, наговорила Климову гадостей.

О да, мне до чертиков надоели его умные слова, логично выстроенные фразы, его ложное превосходство, его лживое самомнение, его наигранная снисходительность и покровительственный тон, его уверенность в моей слабости и неприспособленности к жизни, его барская любезность, а больше всего его псевдо правильность и непогрешимость.

С каждым обвинением с лица Вадима слоями сползало благодушие, он смущенно оглядывался по сторонам, просил успокоиться, ведь наш разговор слышали все, кто только мог услышать - гардеробщик, девушка-хостес, входящие в ресторан посетители, потом не выдержал и выволок меня на улицу.

Когда слова иссякли, я задрала рукав шубки и показала бордовые рубцы от бритвы.

- Что это?

Вадим схватил меня за руку, невольно причинив боль.

- Нет меня больше, я убила себя месяц назад, как ты сказал.

- Что за глупости! Ты зачем это сделала? Я не мог такое сказать!

Он искренне не понимал. Он ничего не помнил.

- Не умела жить без тебя! А сейчас научилась. Только ты по-прежнему портишь все! Какого черта ты возвращаешься в мою жизнь? Найди себе другого слушателя, читателя, редактора, того, кто «почувствует» твою руку, стиль, оценит твою мудрость и правильность! Меня больше нет.

Сказала и ушла.

Все. Точка. Не люблю, не ненавижу, просто не вижу и не слышу, не знаю и не помню.

- Я рад за тебя, Чайкина! - кинул мне в спину Климов.

Радуйся, думала я, и уходила все дальше. Очередная велеречивость из уст всезнайки, не более того.

Утро не принесло облегчения. Никита по-прежнему не брал трубку и не отвечал на сообщения. Но до Серафимы я все-таки дозвонилась.

«Идти в больницу бесполезно, он взял отпуск до конца всех праздников. Приезжайте лучше ко мне, Лариса, и как можно скорее», - сказала нянечка.

И я отправилась к ней за советом.

В этом году темой иллюминаций на Старом Арбате стал «театр». Огромные инсталляции из светодиодов: карнавальные маски, пюпитры, нотные тетради, сверкающий клавишами рояль, арфы, виолончели, длинные люминесцентные коридоры украсили улицу.

Праздничный Арбат - словно дорожка в детство, идёшь по ней и забываешь о тревогах, а тут ещё запах жареных пончиков и коричного вина струится из ярмарочных теремков, ряженые музыканты рвут гармошки и зазывают в свой хоровод. Пьеро и Арлекин на ходулях, один в белом балахоне с черной маковкой, другой пестрый, в шутовском колпаке, медленно и грациозно вышагивают поверх толпы, словно пришельцы из Зазеркалья.

Я соблазнилась, купила несколько горячих, осыпанных сахарной пудрой колечек и побежала дальше, в сторону Смоленской, к дому Серафимы. Пончики таяли во рту, а вместе с ними таяла грусть, мне улыбались и подмигивали прохожие, я улыбалась им.

Серафима, распахнув дверь, рассмеялась и подвела к зеркалу.

Боже, я была похожа на пугало, пудра прилипла не только к щекам и воротнику шубы, но и к носу. Понятно, отчего люди одаривали меня вниманием.

- Главное, скушала с удовольствием! Горячие пончики и моя слабость, раньше я за ними на Маяковскую ездила, была там крошечная пончиковая, - сказала старушка и подала салфетку.

- Мой руки, Лариса, и проходи. Мы с Аристархом чаевничаем.

Серый домашний костюм отчасти скрывал следы усталости на лице нянечки Серафимы, зато подчеркивал бледность, гладкую кожу покрыла еле заметная сетка морщин, а под ясными и (как я уверена) всевидящими глазами прятались бессонные тени.

«Не одна я провела тяжелую ночь», - промелькнула в голове догадка.

В гостиной в тёплом и уютном свете торшера стояли два кресла, на журнальном столике две чашки и вазочка с печеньем. Только хитрого старика в пенсне я не увидела, лишь белого упитанного кота с чёрным хвостом и рыжими ушами, кот восседал в кресле и не сводил с меня янтарных глаз. Это он лакал чай из второй чашки?

Одинокие старушки обыкновенно чудят, вот и Серафима коротает время с котом, которого зовут, как и ее приятеля, ничего удивительного, подумала я.

Хозяйка вернулась с кухни с третьей чашкой и маленьким чайником.

- Заварка свежая, «кенийский рассвет» с чабрецом, сначала выпьем чай, потом поговорим.

Белый котик уступил мне место, забрался на диван и свернулся клубочком у пирамиды из подушек, мол, я тут посплю, а вы разговаривайте. Только подрагивающие кончики ушей выдавали его истинное намерение - не подсмотреть, так подслушать.

Стоило мне начать рассказ со встречи с Полиной, как Серафима побледнела, я подумала, не приключился ли у неё приступ, как прошлый раз. Но старушка оправилась быстро, спросила:

- Что наговорила тебе Полина?

- У Никиты есть сын, ему около двенадцати лет и он серьезно болен, у него ДЦП.

- Подожди! Странно. Хотя именно простой ход самый эффективный. Не мешай мне пару минут.

Старушка откинулась в кресле и замерла, будто окаменела: прямая напряженная спина, стиснутые в замок руки, сжатые губы, закрытые веки, под которыми дрожат глаза. Кажется, она раздвоилась, часть ее осталась в этом мире, вторая, закрыв все входы-выходы, ушла в неведомый – разгадывать загадки.

Я смотрела на Серафиму, затаив дыхание. Рыжеухий котик приподнял голову и тоже внимательно следил за хозяйкой.

Спустя минуту Серафима вернулась.

- Ложь от первого до последнего слова. Нет никакого мальчика и его одинокой мамы. Бывшая девушка Никиты замужем за итальянским дизайнером, воспитывает дочь. Полина Романова намеренно тебя обманула.

Я оторопела.

- Зачем?

- Пока не могу объяснить, но уверена, придёт время, все станет на свои места. Запомни, ты не должна жертвовать любовью ради чужой прихоти. Я предупреждала, Полина опасна. Она уже один раз разлучила своего воспитанника с любимой девушкой. Настал и твой черед. Не поддавайся на ее уловки.

Я кивнула, пряча улыбку. В сердце вновь постучалась весна, и защебетали птички. Слава Богу, нет бедного мальчика, который не видит солнца! Прочь дурные предчувствия! Никита мой, я не должна его ни с кем делить! Завтра я его обязательно найду, и все будет как прежде – сказочно-нежно. Но могу ли я верить Серафиме? Как она это делает? Не важно! Могу и верю! Надо бы обсудить с ней еще кое-что…

- Вижу, немного успокоила тебя. Но ты пришла поговорить не только о Никите? - спросила Серафима, угадав мои мысли.

Да, она была права, всезнающая, ясноглазая, самая чудесная нянечка на свете, спасительница, наставница, она первая встретила меня в новой жизни и словно ангел освещала путь.

Я хотела спросить ее о повторяющихся снах, о морском береге, о чёрных чайках и белых воронах, о зыбучем песке и о Вадиме. Он всегда там со своей собакой. А ещё, почему я встретилась с ним в детстве и сейчас.

Серафима внимательно выслушав меня, ответила:

- Все просто, дорогая фантазёрка. Важные люди приходят в твою жизнь не раз. Вначале как предвестники, потом как исполнители высшей воли. Душа Вадима выбрала нелёгкую и неблагодарную роль, помочь тебе измениться. Жёстким и крайне опасным способом, через боль и смерть. Но по-другому ты уже не могла, не понимала. А что касается твоего перевёрнутого сна, так все просто. Люди на грани смерти и в определённой фазе сна оказываются в Не Яви, еще это место называют Лимб.

- Где томятся нераскаявшиеся грешники?

- Можно и так сказать, Лимб - это не проявленный мир воспоминаний, эмоций, он легкий, пластичный, в нем не существует времени, точнее сказать, там все происходит одновременно.

- Нет прошлого и нет будущего. Лишь покой и беззвучие…

- «Слушай беззвучие… слушай и наслаждайся». Лариса, твое увлечение булгаковским романом принесло невеселые плоды. Во-первых, ты примерила на себя образ влюбленной Маргариты и жила, жертвуя всем ради «гениального Мастера». Но в жизни роли играют люди, а не придуманные герои, «твой Мастер» не любил тебя. Он вообще никого, кроме себя, не любил.

Во-вторых, ты вооружилась фразой «никогда и ничего не просите», так?

Я кивнула изумленная.

- Как вы догадались о романе?

- Половина впечатлительных москвичек зачитывается им, бегает по городу в поиске особых мест, посещает «странную квартиру», гуляет на Патриарших и воображает себя ведьмами. А у тебя, Лариса Чайкина, на лбу написано «каждую весну перечитываю «Мастера и Маргариту» от корки до корки». Так?

Боже… все так. Все именно так. В мае, обязательно. И каждый раз открываю для себя что-то новое.

Серафима продолжала:

- Но никто не пришел и не предложил. Потому что это в корне неверная фраза. А правильная «Просите, и дано вам будет, ищите и найдете, стучите, и отворят вам». Просите, дайте другим людям проявить себя, ищите, не теряйте интерес к жизни, стучите в новые двери, а не долбитесь в запертые. Но ты не доверяла миру, ломилась в закрытое сердце, захлебнулась в собственной гордыне. Короче, дошла до ручки.

Мне нечего было сказать. Все именно так и было. Дурацкая фраза, красивая, яркая, статусная, написанная на стене квартиры по Садовой 302-бис.

Настольная книга сыграла со мной злую шутку.

- А еще ты решила, что мир покоя и беззвучия, куда попали герои романа, это лучшее, что может быть. Там день повторяет сам себя, и нет никакого движения вперед. А движения и звука нет там, где царит смерть. Вот ты и попала в подобное «покойное» место. У каждого человека Неявь своя, берег моря, поле, горное ущелье, лес или чудный город, все зависит от воображения и статуса. Ты правильно вспомнила это слово. Статус – истинное положение вещей. А когда в человеческой натуре много противоречий, как у тебя, Неявь отражается шиворот навыворот, оттого вороны и чайки на твоем берегу поменялись ролями, солнце встает на западе и садится на востоке. Уверена, море у тебя не соленое, ведь берег из сахарного песка.

Она опять угадала, словно читала меня как открытую книгу.

Серафима подмигнула - это элементарное умозаключение, и продолжила:

- Сонный мир соткан из эмоций, пески засасывали, пока ты ненавидела, и отступили, стоило тебе успокоиться, простить себя и Вадима, так?

И снова да.

- Но почему он продолжает мне сниться? Именно он - причина всех моих ...

- Всех твоих замечательных изменений, хочешь спросить?

- Всех моих бед.

- Ошибаешься фатально. Вадим тот последний рубеж, за который ты не имела права зайти в нелюбви к себе. Он ценой своих неблаговидных поступков остановил тебя. Его слова были жестокими, но если бы он тогда не сделал свой немилосердный выбор, ты бы не была сейчас здесь, со мной, не полюбила бы Никиту, не была счастлива с ним. Больше скажу, Вадим в твоих снах - это ты сама, идеальная, беседующая с собой неидеальной.

Удивляться я устала.

- Так мне надо сказать ему спасибо?

- Да, любому человеку в своей жизни скажи спасибо. Одни приходят учить тебя, другие учиться сами, все не случайные люди. Его выбор - причинить тебе боль, был не гуманным, но правильным с целью изменить тебя. Ты же изменилась?

Действительно так, мудрая нянечка снова права. Я более не виню себя в чужих ошибках, не подстраиваюсь под чужое мнение, не отрицаю свою вину и не поедаю себя заживо. Только я по-прежнему обвиняю Вадима вместо того, чтобы отблагодарить.

- У каждого из вас есть своя тропинка, каждый день ты делаешь выбор, правильный, дорожка сворачивает, и ты приближаешься к цели, неверный, опять поворот и ты удаляешься и бежишь по кругу, и так раз за разом. Вадим, причинив боль, помог тебе взглянуть на мир иначе, но сам свернул в чащу, сколько он там будет плутать, зависит от дальнейших его поступков. А знаешь почему?

- Почему?

- Потому что он, по сути, неплохой человек, совестливый. Сказал глупость, может, и забыл о ней, а душа помнит, наказывает, выбирает дорожку неровную, путанную.

- И как же он теперь?

- Никак. Тебя это волновать не должно. Каждый сам за себя, Лариса, запомни это. Не спасай других, спасай себя, остальные сами спасутся.

С дивана раздалось странные воркующие звуки, словно внутри кота заработал моторчик. Кот в позе египетского сфинкса сидел на фоне подушечных пирамид, внимательно слушал нас и тарахтел все громче.

Серафима усмехнулась:

- Аристарх одобряет мои слова, он тоже мудрец и великий стратег, видела бы ты, как ловко он ловит мышей на своем чердаке.

Кот согласно мякнул, но ему было мало хвалебных слов, Аристарх залез мне на руки и потребовал ласки, терся рыжими ушками, вертелся, то представлял спинку, то упитанные бочка, потом устроился на коленях, прикрыв довольную мордочку хвостом, всем видом показывая - беседуйте дальше, но не забывайте хвалить меня.

- Почему вы назвали кота Аристархом, Серафима Петровна?

- А разве он не похож на своего тезку, прифрантившегося жулика, усатого проныру, заслуженного артиста всех больших и малых Аристарха Ивановича Мышкина? По мне так одна физиономия! - рассмеялась нянечка.

Кот незлобиво зашипел на эпитеты в его честь и снова затарахтел.

Наверное, я просидела бы с «живым моторчиком» на коленях до вечера, но в дверь позвонили, и на пороге появилась соседка с первого этажа, маленькая хозяйка антикварной лавочки, Роза Альбертовна.

- Фимушка, больше не могу ждать! Сейчас ты свободна? - спросила она, но, заметив меня, осеклась.

Неловкий момент, я сняла с колен Аристарха, встала, и хотя Серафима всячески отговаривала меня уходить так рано, я уверена, Роза Альбертовна была рада остаться с хозяйкой квартиры наедине.

Роза показательно вежливо со мной попрощалась и пригласила «если буду пробегать мимо» в свою лавочку - «посмотреть чудные заморские безделицы».

- Нам пора подружиться, Лариса! Вы сторонитесь меня и напрасно. Я порою остра на язык, за это прошу искренне прощения.

Покидая их уютный маленький дом, я была полна уверенности в собственных силах, в скорейшем примирении с Никитой, в том, что завтра будет новый, счастливый день.

Ее пальцы пахли ладаном

По ночам за плотными гардинами в кабинете Михаила Гавриловича Архангельского всегда горел свет. Главный пристав Москвы не нуждался в отдыхе, но образу простого государственного служащего не изменял, покидал здание по делам государственной службы или в личных целях, вечером возвращался по чёрной лестнице и продолжал работать.

Около полуночи в сопровождении троих стражей в кабинет под номером «8» была доставлена Полина Романова. Гражданку Гельвеции взяли на месте злодеяния, у тела полностью изможденной жертвы. Романова дорвалась до эссенции, потеряла всякую осторожность и адекватность в суждениях, во время задержания буйствовала, требовала объяснений, звонок в швейцарское посольство и другую человеческую ерунду, оттого была временно обезмолвлена. Лохматая, с черными потеками туши на лице , обвиняемая выглядела безумной, и было отчего, она, веками привыкшая к безнаказанной трапезе, столкнулась с высшим противодействием.

Архангельский не удостоил мычащую женщину взглядом, указал слугам на тайную дверь, скрытую за портьерой в углу его кабинета

- Туда, под замок и свет не включать. Пусть денек посидит во тьме, возможно, станет сговорчивее.

Ближе к часу ночи явился секретарь с дневником Романовой в руках, положил кожаную тетрадь на стол перед Началом и подобострастно вытянулся.

- Как вы приказали, - отрапортовал Алексий.

Хозяин кабинета лишь кивнул и продолжал писать, современные электронные отчеты он не жаловал, писал всегда от руки, клавиатура в его кабинете стояла нетронутой, для декорации, как и современные средства связи и компьютерные мониторы, потому что «должны» стоять. Архангельский лишь смахивал с них пыль.

- Ещё будут поручения, Владыко? - уточнил секретарь.

- Скажи-ка, милейший, Серафима Петровна не оказала сопротивления при изъятии дневника? - уточнил Архангельский.

- Никак нет. Отдала тут же.

- Она была одна?

- Никак нет. В присутствии одетого в женский халат и женские тапочки старика, повадками похожего на кота.

Архангельский оторвался от доклада и улыбнулся.

- Известный нам плут, давний приятель Серафимы. Солист больших и малых. Именно он и умыкнул улику из дома Романовой. Если не ошибаемся, мы просили следить за каждым их шагом.

- Так точно, следил. Стоило им вернуться, я забрал дневник.

В глазах Архангельского промелькнул синий всполох, прислужник побледнел и отступил в тень.

- Виноват, готов понести самое суровое наказанье. Тетрадь изъята часом позже.

- Именно! Старикам за этот час удалось прочесть нечто, совершенно им не нужное. Но, памятуя твоё долгое и исправное служение, закрою глаза на нерасторопность, но лишь раз, осознал?

Испуганный секретарь почти исчез на фоне терракотовых гардин.

- Ступай, - приказал Архангельский.

Облегченно вздохнув, прислужник даже не воспользовался дверью, он просто стерся из глаз.

Дописав фразу, Архангельский поставил уверенную точку, откинулся в кресле.

Пиявки, паразиты, жизнесосы, пожиратели праны, симбиоты. Румынские варколаки, японские каппы, германские видергенгеры, итальянские стриксы, «nomen illis legio».

Имя им Легион.

Люди ошибочно считают, что жизнь - это только их кровь, отчасти так, сказки о вампирах, вурдалаках, нетопырях - лишь иллюзия правды. Бессмертие зиждется на человеческом «электричестве», живительной эссенции, коей пропитано их тело.

Ее пальцы пахли ладаном, а в ресницах навеки заснула печаль. Почти как в романсе известного русского Пьеро. Только умерла она за десять лет до прозвучавших строк. Михаил не заметил, как она перестала быть человеком, превратилась в источенный червями гриб.

Девушка шансонетка, малышка Лотти, певичка из «Чёрного Кота».

«Ничего теперь не надо нам. Никого теперь не жаль»

Он очеловечился единожды и был сражен чудовищной болью, уколом в самое сердце, глубоким, почти сквозным.

Паразиты перестали быть сферой ответственности Михаила, ими занимались стражи контроля, в рядах которой он служил до последнего назначения Градо Началом.

С методами работы стражей Архангельский был знаком не понаслышке: слежка, провокация, задержание, Обсерватор, профилактика рецидива. Система контроля, поимки и перевоспитания паразитарных сущностей не менялась тысячи лет, несметное число любителей крови и жизненной эссенции поймано, изменено или рассеяно.

Лишь единожды отлаженный механизм слежки и поимки дал сбой, во время Минской империи при правлении императора Чжу Юаньчжана, тогда Михаил, носящий имя Вейдун, «защитник Востока», шел по следу «прыгающего» цзянши.

«Попрыгун» обладал исключительным даром – наводить тень на плетень, маскировать свои намерения, его настоящие и будущие жертвы, а так же их хранители, были лишены предвидения скорой погибели. Цзянши словно слепое пятно находился рядом, оставался невидимым.

Что это было – эволюционный сбой, системная ошибка, неизвестный вирус? Только основной закон - свобода выбора искажался в угоду цзянши.

Жизнеед был из высшей касты паразитов, он пил не кровь, как примитивные сосальщики, он питался витальностью, жизненной субстанцией «ци».

С мифологическим образом «прыгающего покойника» его ничего не связывало. Он не выглядел высохшим до костей, не носил желтых одежд и фулу с заклятьем на лбу, не прыгал, передвигался еле-еле в силу почтенного возраста, цзянши ничем не отличался от человека кроме способа принятия пищи.

Вейдун, служивший при дворце тайным советником - шептуном наткнулся на нелюдя случайно, на окраине Нанкина. Тот, в облике седовласого старца, владел чайной лавкой, был гостеприимен и щедр с гостями. Лавочка, хоть и небольшая, стояла рядом с рыбным базаром, оттого по утрам отбоя от посетителей не было, чай, как и выпиваемся хозяином эссенция, текли рекой, монеты оседали в карманах, чужая жизнь в жилах чайханщика. Народу на рынке толкалось много, каждый день новые люди, никому не было дело до умирающих от неизвестной сухотки, мало ли хвори вокруг? Седовласый старец, сломленный подагрой, ползал словно улитка по чайхане с подносом, таким являл себя цзянши, он морочил глаза стражам довольно долго, но спрятаться от всезрящего тайного советника не смог, Вейдун под дряхлым и согбенным ликом разносчика чая распознал сосущую долгоживущую тварь.

Но на следующий день чайханщик исчез, точнее «то», что было им ещё вчера, лежало омытое родственниками и ждало седьмого дня, придания земле, а симбиотирующая сущность улизнула. Вейдун охотился за очень опасным перевертышем, симбиот подселялся в человеческое тело, иссушал душу, выпив ее полностью, хозяйничал на свой лад, ел окружающих, а, почувствовав опасность, переселялся в кого угодно и творил свои темные дела дальше. Безликий, обитавший в старом чайханщике, почуял опасность, убил старика и сменил лицо.

На некоторое время он затаился и появился за тысячи вёрст от бывшего места обитания.

Михаил шёл по его следу почти семьсот лет, безликий несколько раз менял тела, сосуществовал и с мужчиной и с женщиной, выбирал людей незаметных, не яркой внешности, ловко заметал следы, но до восемнадцатого века пил эссенцию в одиночку, после 1753 года впервые сплёл паутину. Начал «заключать договора».

Венецианская куртизанка, добытчица и патронесса, свела в могилу несколько патрициев и более десятка купцов, велеречивый поэт оставлял без сил сеньорит и любящих вирши синьоров. Тогда безликий впервые создал живцов. Пока стражи шли по следу его наживок, симбиот скрывался, залезал в укромный уголок. И появился вновь спустя время, в другом городе, в другом теле и с другими наживками, коих становилось все больше. Живцы кроме похотливых мыслей теперь паразитировали на страхе, ненависти и отчаянии, кои в отличие от любострастия, немного горчили, но насыщали хозяина дольше. Паразиты по-прежнему присасывались к свадхистане, к нижней чакре, но безликий проявил фантазию, кроме десертной эссенции, струящейся из человеческого лона, он научил их сосать из сердечной анахаты томление, ревность, тоску.

В конце позапрошлого века Михаил нашёл его логово в Санкт Петербурге, безликий вращался в полусвете, внимания не привлекал, служил секретарём при министерстве внутренних дел, внешность имел невзрачную, незапоминающуюся. В то время он не голодал, вёл себя тихо, трупов не оставлял, особого мора вокруг него не отмечалось, а значит, предъявить было нечего.

В начале прошлого века исчез из России и объявился в Стамбуле, но ненадолго. Спустя короткое время поступил донос, Всеслава Шпилевского (тело так и не сменил) видели среди митингующих петербургских эсеров, годом спустя уже среди опиумной богемы в Москве. Он проголодался и метался в поисках пищи. Смертей на изломе века было больше обычного, к скольким Всеслав приложил руку, неизвестно, скоротечная сухотка встречалась повсеместно, лаудаумные дома избавлялись от мертвых курильщиков без лишнего шума, поймать безликого на трупе так и не смогли.

Потом он опять надолго исчез и попался на глаза Михаилу совершено случайно, недалеко от моста Понт Неф, в Париже.

Шпилевский нежился в лучах апрельского солнца, он сидел за столиком буланжерии, угощался свежими булочками и любовался очередью зевак в собор Нотр-Дам. Весна 1920 была щедра на тёплые дни, поэтому многие бистро и кондитерские выставили столики на улицу.

Прилизанный бриллиантином хлыщ почти не изменился, приобрел от силы несколько морщин и слегка посеребрённые сединой виски, его гардероб и аксессуары оставались неизменными - добротная классическая тройка с бутоньеркой в петлице, начищенные до блеска туфли, шляпа и трость.

Сверкнувший серебром набалдашник привлёк внимание Михаила, он остановился, поражённый страшной догадкой - именно Всеслав виновен в смерти Лотти, нежной, полупрозрачной и хрупкой, словно речная стрекоза, певицы из Чёрного кота.

Лотти было сценическое имя, девушку звали Шарлота Бертран, она обладала чарующим, редким голосом, ее колоратурное сопрано соперничало с контральто, рисуя образ «испорченного ребёнка», маленький цилиндр на белокурой головке, янтарный мундштук в пухлых губках, насмешливый взгляд сводил с ума престарелых буржуа.

Кафе «Ша Нуар» на Монмартре открылось на месте старого одноимённого кабаре, еженощно это порочное место притягивало желающих сорить деньгами и продавать душу за девичьи улыбки. Амплуа «инфант террибль», капризной малышки, сделало Лотти главной шансонеткой, на ее эпатажные выступления собирались толпы, любители юного мясца роняла слюни и погружались в потные фантазии.

Но Михаил знал другую Шарлотту, трагически потерявшую родителей и тянувшую на своих плечах младших братьев. Михаил нашёл ее в полыхающих испанкой трущобах Сен Дени, вытащил на свет, вдохнул жизнь, он привязался к ней как к дочери, которой у него не могло быть. Человеческая любовь к Лотте застила его ангельское чутьё. Он впервые оглох и ослеп.

Когла среди сластолюбивых посетителей «Шо Нуар» начался мор, Михаил не соотнес его с появлением безликого. И фатально просчитался.

Что тот пообещал Лотте? Славу? Деньги? Вечную молодость?

А когда взгляд Михаила обрёл прежнюю резкость и беспристрастность, было уже поздно. Шарлотта умерла. Патологоанатом не мог найти причину, кроме одной, все внутренности девушки пронизывали тонкие как паутина нити мицелия, а кожа была усеяна спорами неизвестного науке гриба.

Мертвая Лотта выглядела уснувшей, она блаженно улыбалась, словно видела чудесный сон, оставшись прекрасной внешне, внутри превратилась в червивый гриб.

Связать две ниточки - появление в Париже Всеслава и гибели Шарлотты Михаилу удалось случайно. Серебряный набалдашник сверкнул на апрельском солнце, и пришло озарение. Безликий избавляется от своих слуг новым изощрённым способом, словно гриб Кордицепс от муравьев, разрушает их тело и мозг.

Когда и как он заражает своих жертв смертельными спорами? В момент первой встречи? При подписании договора? Еда, питье? Инъекция?

Из века в век его слуги мучительно умирали, их находили скрюченными с засохшей у рта пеной, вскрытие не проводилось в страхе подцепить заразу. Тогда это был яд. Безликий только начал плести сеть, добытчиков было немного, отравить каждого удавалось самому, но сейчас паутина разрослась, и избавляться от свидетелей он научился на расстоянии. Но как? Не в письме же он присылал эти клятые споры? Как один «добрый доктор» рассылал сибирскую язву?

Надо признать, убивать эйфорией гуманнее, чем соком белладонны или горьким миндалем, обречённые засыпали под действием хищных галлюциногенных грибов и превращались в труху.

Способность стирать намерения, мысли и местонахождения у «прыгающего цзянши» со временем не утратилось. Даже Михаилу было не под силу рассчитать его ходы, предвидеть следующую его жертву, Архангельский чувствовал лишь ареал обитания безликого, как стоило тому высунуть голову из тины, по воде сразу побежали круги - вот он я! А спрятался под воду – и снова невидим.

Тогда в Париже Всеславу удалось сбежать. От осознания первопричины до объявления облавы на безликого прошло от силы пара минут, Михаил занял позицию за соседним столиком в кондитерской, но прилизанный хлыщ в тройке кинул несколько монет на столик и нырнул внутрь буланжерии, Михаил сорвался следом, официант указал на дверь мужской комнаты, куда «пошёл месье». Всеслав его обманул, сбежал через окно в сортире, за сотни лет охоты он приобрёл волчье чутьё. На самом деле, Михаил действовал не по инструкции, предъявить Всеславу было нечего. Он пил кофе, а не жизнь.

После неудачи в Париже прошло сто лет, десятки простейших пиявок было выслежено и заключено в Обсерватор, Михаил получил повышение и собственный кабинет, ответственность за контроль он больше не нёс, но изловить Всеслава – Чайханщика, какую бы новую личину тот не носил, считал своим долгом, местью за гибель любимой «дочери»Лотты.

Архангельский набрал команду лучших ищеек, его стражи следили за всеми печальными событиями, если подразумевалась раскачка эмоций: склоки в политике, военная агрессия, разжигание ненависти в эфире, культивирование страха, истерии, за одними источниками скрывались свихнувшиеся на собственной гордыне социопаты, но это были люди, чей выбор Архангельский не вправе оспаривать. За другими конфликтами стояли долгоживущие, они попадали под высшую юрисдикцию, изолировались.

Но чутье не выводила Михаила на след давнего врага, Чайханщик как сквозь землю провалился.

Время шло. Михаил терпеливо ждал наступления голодного периода и дождался.

Рассказ Серафимы о детях-самоубийцах и ослепших хранителях как долгожданный знак, открыл последнюю охоту. Безликий высунул голову из тины, и по ментальному фону разбежались круги. Всеслав обозначил свое присутствие.

Из слов больничной нянечки следовало, что Чайханщик разнообразил рацион, он больше не пачкал руки грубой и тяжелой пищей - агрессию, ненависть, дешёвый фастфуд оставил слугам, а сам притаился в дальней ложе, за закрытыми портьерами лакомился особым блюдом, чистейшей детской эссенцией.

Детскую ци можно сравнить с бесценными биопродуктами, на коих помешалось зажиточное человечество. Как богачи гонялись за экологической спаржей, Всеслав за наивными, кристально- чистыми детскими чувствами. Трапеза начиналась с первого испуга, первого шага в никуда, а заканчивалась долгожданным десертом, самоубийством. Поток искрящейся «ци», сравнимый с приливной океанической волной, накрывал безликого с головой и продлял его существование.

У Михаила появилась возможность обойти краеугольный закон, ибо Всеслав (или кто он сейчас) не оставлял загнанным и замороченным детям выбора.

Только Серафима на аудиенции рассказала не все. Умолчала об искривляющих время часах, о некой Полине Романовой, желавшей эти часы приобрести. Прочесть мысли Серафимы труда не составило. И там, где ниточка в ее глазах оборвалась, Михаил увидел след, липкий, флуоресцентный след улитки, уползшей в темноту. Полина пыталась избавиться от связи с Всеславом. Предчувствовала скорую гибель? Романова не была связана с детьми, она играла классическую роль транслятора. Значит, простой едой Чайханщик тоже не брезговал, блюда из похоти и любовных страданий ему, как и прежде готовили слуги.

Романова Полина, точнее Поллинария Александровна Кушелева была одной из давних добытчиц, уникальный случай, она пересеклась с Всеславом, заключила сделку, совратила несколько невинных детей, воспитала из них хищников. Оставалось ее выследить и взять на месте преступления, что и произошло нынешнею ночью. Скорее всего, Полина уже обречена, заражена, но может пойти на сделку и прояснить некоторые моменты.

Михаил ясно видел огромную сеть с маленькими и большими узлами, большие узлы сами пытались разветвиться, создать питательную среду. Чайханщик висел над этой сетью, соединённый тончайшими энергетическими каналами с каждым человеком -узлом, он сосал эссенцию без сна и отдыха.

Полина соткала собственную ловушку, посадив в неё привлекательного живца, она питалась его сексуальностью и транслировала ее наверх.

Тогда на аудиенции Архангельский отказал Серафиме в помощи и приказал не вмешиваться, не хотел спугнуть долгожданную добычу.

Последнее время работать с детьми Всеслав предпочитал сам, помощники все чаще вычислялись, да и делиться с ними бесценным деликатесом не хотелось. После нескольких арестов, безликий оказался от трансляторов, контролировал жертв лично. Сейчас Всеслав был обложен со всех сторон, его вели от последней жертвы, украинского школьника, не умеющего плавать в китовом море. Расстояние для цзянши не играло роли, будь проклята цифровая сеть.

Ни одно изобретение ещё не принесло людям абсолютной пользы!

По закону схватить Чайханщика и предъявить обвинения возможно лишь с момент его чудовищной трапезы, Михаил стоял перед дилеммой - как поймать врага и сберечь жизнь ребёнка.

На этот раз это была пятнадцатилетняя девочка из Перми, из-за несчастной любви решившая «поплавать в небе с китами». Безликий в течение месяца шаг за шагом подавлял ее волю и уже истекал слюной, предвкушая пиршество.

Единственный шанс обыграть Всеслава, растянуть время перехода. Позволить девочке сделать последний шаг и замедлить мгновение, схватить открывшегося пасть безликого и спасти падающего ребёнка.

Таков рискованный план и если все рассчитать до мельчайших долей секунды, то он сработает. Девочке осталось «жить» один день, за это время Михаил заполнит пробелы в следствии, изучит дневник Романовой, или сама Полина, узнав о своей незавидной участи, выложит все, что знает.

В одном сомневался Архангельский, звать ли на дознание Серафиму, посвящать ли ее в «совершенно секретную операцию» под кодом «Чайханщик»? Но, по вине нерасторопного Алексия, старушка уже в курсе произошедших с Романовой метаморфоз и ее поступков, мало того, может быть полезна дополнительным видением. Так что все к лучшему. Оттого секретарь отделался лишь одним гневным взглядом.

Михаилу не давала покоя история с часами. Кто и по чьему дозволению создал механизм управления временем и оставил его среди людей?

Мысленное дознание ответа не дало. Дальше имени Ганн-Христиан Цубригген и «замёрзшей Розы» Архангельский в сознание Серафимы не проник. Нянечка научилась закрывать внутри себя двери. Можно было настоять, но Михаил избегал эмоционального насилия, он всегда заходил с тыла.

- Мы пригласим Серафиму Петровну на допрос Поллинарии, и она в благодарность за оказанное доверие расскажет нам о часовщике и его изобретении все, что знает, - произнёс он вслух и щелкнул пальцами.

Исчезнувший Алексий нарисовался точно в том же месте на фоне гардин.

- Голубчик, вызовешь Серафиму Петровну Карпову к нам завтра в полдень. Скажешь, по очень важному делу и в ее интересах.

Синдром Вернера

«Ты сама создаёшь мир, в котором живешь. Сама зовёшь людей, плохих или хороших, все зависит, любишь ты себя или ненавидишь», - сказала ей Серафима.

И это не было новостью, сколько Лариса читала, слушала, все гуру от психологии твердили о законах отражения и притяжения. Чайкина не раз анализировала произошедшее с ней. Чудовищный срыв, балансирование на ниточке, сны, переходящие в кошмары, возвращение, ещё один шанс. Осознание совсем другой правды и противоположной реальности. Слова Вадима вместо приговора обернулись спасением, высоковольтная терапия исцелила.

Лариса окрепла, а Вадим напротив ослаб. Вчера при встрече он лишь казался прежним, ласковым и снисходительным «хозяином», великодушным «царьком», но фальшь спрятать не удалось. Уставший актер, с въевшимся под кожу гримом и заученными фразами, а смой все, останется одинокий, не выросший ребёнок, играющий с людьми в куклы. Зачем он выбрал такую некрасивую и неблагодарную роль?

И как этот несчастливый кукольник стал для неё Богом - не понятно. И как его дурные слова - «убей себя» послужили приказом к действию - тем более.

Вадим произнёс их и даже не обратил внимания, настолько привык быть правым. Забыл ли он сказанное или нет, не важно, он стоял на развилке и выбрал тропу в глухую и непролазную чащу. И как долго он там намерен плутать – неизвестно.

Лариса вспоминала вчерашнюю сцену у «Семи сестёр», свои нелепые фразы и слова Никиты ... нет, в отличие от Вадима Никита не играл, он жил в обрушившейся на него непривычной ситуации, он старался держаться из последних сил. Он влюбился и не хотел делить Ларису с ее прошлым. А она «оттолкнула» его, узнав о больном сыне. Повелась на чужую ложь.

Предупреждение нянечки опоздало.

Поэтому стоило забрезжить в окошке ядовитому декабрьскому солнцу, Лариса принялась «творить» другую, правильную реальность.

Пока занималась привычными утренними делами, представляла берег солёного, а не сладкого моря, каменистый пляж, а не песок, белых чаек и чёрных ворон, никаких противоречий и противоположностей, и на скамейке ее ждёт не Вадим со своим летающим псом, а Никита с толстолапым игривым щенком.

Пока варила кофе, расцвечивала придуманную картинку, добавила запах можжевельника, сухих водорослей и сладкой акации, представила раскрошенный сыр на салфетке, вино в пластиковых стаканчиках ... потрескавшиеся губы Никиты, как тогда от мороза, но сейчас от солёной морской воды. Невероятно вкусные губы.

Но когда раздался звонок с неизвестного номера, она вздрогнула и испугалась.

- Лариса, это вы? - послышался в трубке незнакомый мужской голос.

Она кивнула, чувствуя, как идеальную картинку перед ее глазами сейчас смоет огромная, из ниоткуда возникшая волна.

- Лариса, это Матвей Ларионов, друг Никиты. Вы меня слышите?

- Да, - ответила Лариса, хватаясь за ускользающие запахи и краски.

Все… Все... Все…

- Никита в больнице. Алло!

- Да. Я слышу.

Лариса не узнавала свой голос.

- Что с ним случилось?

- Пока не знаю, еду в пятидесятую, его туда отвезли. Поедете со мной? Я в районе Динамо через минут десять буду, могу вас забрать, адрес точный дайте.

Лариса назвала свой адрес, оставила недопитый кофе на столе и пошла одеваться. Она окоченела до костей, как и тогда, после разговора с Полиной.

И пока ждала у дома, куталась в меховой воротник и твердила: «Все будет хорошо, это ошибка, ошибка…».

Матвей ей понравился, рыжий, солнечный, улыбается, рядом с ним испуг немного прошёл, но озноб по-прежнему сковывал тело. Лариса вжалась в сидение, обхватив себя руками.

- Холодно? Сейчас прибавлю, - сказал Матвей и подкрутил отопление.

- Да, меня на нервах трясёт. Что с ним? - спросила она, забыв, что уже задавала это вопрос.

- Все будет хорошо! Уверен, это, какое то недоразумение, сегодня же выпишем его под мою ответственность.

Слова Матвея расплавили корку льда, сковавшую ее тело, стало легче дышать.

В пути Ларионов не переставал болтать, пытаясь скрыть волнение.

И было отчего, его в восемь утра поднял звонок из приемного отделения больницы Спасокукоцкого.

Вежливая девушка извинилась, уточняя данные, «потому что именно вы указаны в телефоне Романова Никиты Калоевича на случай чрезвычайных ситуаций». Как часто ей приходилось подобное говорить, а еще добавлять « произошёл несчастный случай, больной пока в реанимации, но переводят в интенсивную », что голос полностью обесцветился, девушка, словно, зачитывала инструкцию.

- Что случилось? Когда? - спросил не до конца просунувшийся Матвей.

- Вся информация у лечащего врача. Романов Никита Калоевич переведён в палату 302 терапевтического отделения. Часы приема с десяти до четырёх, - равнодушно ответила девушка.

- Как его состояние?

- Состояние тяжёлое, но стабильное, - прозвучал автоматический ответ.

Поблагодарив, Матвей повестил трубку.

Действительно, что он хотел от секретаря, который обзванивает по списку и если станет реагировать на каждый ответный вопль, заработает невроз. Состояние стабильное, но тяжёлое! Отчего, черт подери? Ещё позавчера его друг был здоров, собирался встретиться с любимой девушкой. Ночевать не пришёл, значит, помирились, Никита остался у Ларисы.

Утренний звонок стал для Матвея полной неожиданностью.

Он взглянул на дрожащую от холода Чайкину, пытаясь понять, что произошло.

- Вы позавчера или вчера виделись с Никитой?

Лариса прошептала:

- Последний раз два дня назад. Он ушел.

И сжалась ещё сильнее.

- Поругались?

Кивнула, еле сдерживая слезы.

- Нехорошо получилось, я встретилась со своим бывшим парнем по делу, и вдруг Никита, он ничего не понял, расстроился. Я звоню второй день, он не берет трубку.

- То есть позапрошлой ночью вы были не вместе, - утвердительно произнёс Ларионов, - значит, что-то произошло после вашей встречи.

Лариса всхлипнула.

- Все с ним будет нормально, здоровый мужик. Если бы подрался или в аварию попал, лежал бы сейчас в травме, а не в терапии. Эй, ты чего так расстраиваешься? - Матвей взял Ларису за руку и невольно сократил расстояние.

Маленькая, дрожащая девушка с фиолетовыми глазами полными слез вызвала у него сочувствие. Простая, совсем не похожая на бывших Никитиных моделек, которые многое бы отдали за ее редкий цвет радужки.

Никита прав, левый глаз Чайкиной от волнения немного косит, что ее совсем не портит.

- А ну нос кверху! Не сметь хоронить моего лучшего друга!

Лариса послушно вытерла глаза и выдохнула.

- Попробую.

На территории больницы они дошли до терапевтического корпуса, поднялись на третий этаж.

- Вместе пойдём? Или иди к Никите ты, а я пока в ординаторскую? - предложил Матвей, но Лариса отчаянно вцепилась в локоть.

- Не оставляй, мне страшно.

Ее не покидало чувство бесконечного падения и бессилия зацепиться хоть за что-то, привычный мир раскололся и разлетался по кусочкам. Она пыталась удержать основной рисунок – их соединенные руки, второй вальс Шестаковича, фиалки.

Цепочка недавних событий, приведшая к катастрофе: разговор с Полиной, встреча с Климовым, ссора с Никитой, бессонная ночь, больница – все неправда, дурной сон, надо лишь проснуться. Вспомнились слова Серафимы о грозящей опасности, нянечка как в воду глядела.

В палату пошли вместе, сначала заглянул Ларионов, следом Лариса.

Одна койка у двери стояла заправленная, другую у окна занимал пацан с выбеленными прядями и татуировками на руках, третий больной, лежавший у стены с капельницей в венах, лишь слегка напоминал их друга.

Никита приподнял голову с подушки, улыбнулся, попытался приподняться, но не смог.

Увидев его, Лариса прошептала лишь: «Господи, спаси» и ухватила Матвея за локоть, чтобы не упасть.

Матвей смотрел на Никиту Романова в полнейшем недоумении. Было отчего.

Никита постарел на пару десятков лет и превратится в изнурённого неизвестным недугом. Глаза потускнели и ввалились, скулы обострились, кожа приобрела серовато- желтый циррозный оттенок.

Что способно так изменить человека за короткое время?

Яд? Его отравили? Кто? Зачем? Случайно?

Матвею тут же припомнились кадры с умирающим лысым Литвиненко, только пресловутый полоний убивает не так быстро, а «новичок» напротив мгновенно. Что за яд принял Никита?

Однако Никита словно не замечал произошедшего с ним, он обрадовался гостям, протянул к Ларисе руку, но тут же бессильно опустил.

Девушка не могла произнести ни слова, ее трясло.

- Брат, что с тобой произошло?

Матвей старался говорить спокойно.

Никита ему не ответил, он смотрел на Ларису и улыбался. Чудовищная счастливая, влюбленная улыбка на высохшем лице.

- Ты как? - спросил он Ларису. - Прошлая ночь была чудесной. Спасибо, милая.

Слова давались ему с огромным трудом.

Лариса осмелилась взять Никиту за руку, словно пыталась удостовериться, что это он.

Матвей читал недоумение и испуг в ее глазах. Чайкина находилась на гране истерики.

- Никита, что с тобой произошло? - повторил свой вопрос Ларионов.

- Да все отлично у меня, простыл, вирус какой-то подхватил. Лариса скорую вызвала, - ответил Романов и откинулся на подушку.

- Я никого не вызывала, - пролепетала девушка, посмотрела на Матвея. - Я дома была одна.

Тот кивнул, верю. Чертовщина какая-то. Никита бредит.

- Давно на тяжёлых? - подал голос паренёк с койки по соседству.

Матвей и Лариса повернулись к нему.

- Простите? - не понял Матвей.

Белобрысый паренёк скривился, ну, что тут не понятного.

- Говорю, давно на «гречке» ваш друг сидит?

- Он о чем? - шепнула Лариса.

- Наш юный друг ошибается, - Ларионов положил руку на плечо девушки, сжал, - не обращай внимания.

- Ну, нет, так нет, - хмыкнул парень и отвернулся к окну, закрыл голову подушкой.

Матвей задержал взгляд на искусно выбитом на руке драконе, оскаленная голова на плече, тело опоясывало предплечье, рогатый хвост заканчивался на кисти парня.

Придвинул стул к кровати, обратился к Чайкиной.

- Сядь пока, я должен пойти поговорить с врачом.

Лариса без сил опустилась на стул, осторожно дотронулась до щеки дремлющего Никиты, словно проверила - жив ли.

Тот на мгновение открыл глаза, улыбнулся и снова провалился в забытье.

На счастье лечащий врач был в ординаторской.

- Если бы я не знал доктора Романова лично, решил – уникальный случай прогерии, синдром Вернера, - сказал он Матвею. - На областной конференции в прошлом году мы перекинулись с Никитой Калоевичем парой слов. Тогда я видел совсем другого человека. Чем он болел последнее время? Злоупотреблял алкоголем или того хуже? Возможно, был за границей в неблагополучных странах?

- До позавчерашнего дня был совершенно здоров, мы квартиру вместе снимаем. Не курил, не употреблял дурь, за границу не ездил. Я не понимаю, что могло его так изменить за два дня, - ответил Матвей.

Доктор нахмурился.

- То есть ещё позавчера он ни на что не жаловался?

- Если только на разбитое сердце, но от несчастной любви за пару ночей не теряют десятки килограммов и не стареют на десятки лет. Я не верю в проклятия и порчи, всему должно быть рациональное объяснение.

- Странная ситуация. Я тоже реалист и жду результаты кт, токсикологию, но предварительно могу диагностировать полиорганную недостаточность в результате оксидативного стресса. Кровь плохая, такая бывает у стариков - хроников, а не у молодых людей. Радиоактивного заражения нет. Пока чистимся капельницами. Медикаменты назначу по показаниям. Главное, чтобы состояние не ухудшилась.

- Полиорганная недостаточность..., - в недоумении повторил Ларионов, - откуда?

Врач развёл руками.

- Ждём результаты.

Матвей не знал чем обнадёжить Ларису, разговор с лечащим врачом лишь добавил волнений. Он постарался, как мог сгладить его слова. На немой вопрос Ларисы ответил уверенным голосом.

- Сказал, похоже на отравление, ждут результаты, назначат терапию. Уверен, все изменится к лучшему буквально скоро.

- Я буду здесь, с ним, - сказала Лариса, - больше не оставлю. До дома мне близко, пешком дойду.

- Только не паникуй. Уверен, Никита справится.

Матвей почувствовал, первый шок у Чайкиной миновал, она собралась. И ему самому стало от этого легче.

- Я в свою больничку заскочу, мне всего на пару часов, потом я тебя подменю! Нос кверху и хвост пистолетом, Лариса Чайкина! Прорвёмся! - подбодрил Матвей сидящую у спящего друга девушку и поднял сжатый кулак – рот-фронт!

Лариса улыбнулась через силу и ответила солидарным жестом.

Чистовик. Страшно

Мне, правда, сейчас очень страшно. Словно попала в бесконечный кошмар, пытаешься проснуться, но колючки опутали руки и ноги, липкие мысли не дают сосредоточиться, возвращают в реальность, в палату 302 и к словам рыдающей соседке по этажу.

Если бы я знала причину, что произошло два дня назад с Никитой, чем он заболел, почему так изменился. Если бы я прочла хоть одну его мысль! Но ни шороха листьев, ни эхо, ни шепота за стеной. Я не вижу и не слышу врага, которого надо победить. Неизвестность убивает.

Лечащий врач заходил, пока я сидела с Никитой. Он тоже не понимает причину. У него лицо растерявшегося школьника, которого вызвали к доске, а он все вокруг да около, кругами, не договаривает, глаза прячет, «интоксикация», «реакция на стресс», «ждём результаты», «стабилизировался», вроде и старается поддержать, только становится хуже.

Врач ушёл, я тут же набрала Серафиме, почему я раньше не догадалась это сделать? Она же ясновидящая, она, возможно, знает причину.

Но абонент был недоступен, попробовала через час, все тот же женский голос.

Старушка забыла включить телефон.

Моя «побочка» почти исчезла, мысли Никиты более не слышу, но по-прежнему вижу тонкие светящие нити, исходящие из его сердца, только их поток уменьшился, словно пересох.

Выбеленный паренёк на соседней койке как накрылся подушкой, так больше к нам и не повернулся и вопросов дурацких не задавил, лежал, хрустел чипсами и смотрел фильм в телефоне.

Я догадалась, что за « тяжелую гречку» он имел в виду и почему спросил. Легко ошибиться, глядя на Никиту, точнее на его тень.

А ещё я ждала возвращения Матвея, он как спасательный круг среди шторма, в который я попала, за него держишься, и не так страшно. Чудесный у Никиты друг, он - осколок солнца, мгновенно топит лёд вокруг. И хотя тоже ничего не понимает, полон оптимизма. Психолог от Бога.

Он вернулся, сменил меня, как и обещал, через пару часов, привёз футболки и спортивные брюки для Никиты. Видеть Никиту в сорочке от Минздрава невыносимо. Матвей предложил вызвать такси, но я отказалась, решила дойти до дома пешком.

Я даже не помню, как добралась, шагала, уткнувшись в скользкий ледяной асфальт, не глядя на лица прохожих, следила лишь за проезжающими машинами.

Только на лестничной площадке своего этажа я почувствовала неладное.

Озноб, мучивший меня после утреннего звонка Матвея, исчез, стоило оказаться рядом с Никитой, но чем дальше я отходила от любимого, тем холоднее становилось, я спешила добраться до дома и согреться, но, выйдя из лифта, вся сжалась, словно от ледяного пронизывающего ветра.

Не успела достать ключи, как распахнулась дверь квартиры напротив, Мария Степановна бросилась мне навстречу.

- Ларисочка, горе-то какое!

У меня от неожиданности подкосилось ноги.

- Ну что ещё?

- Наш Феликс Петрович сегодня....

Степановна уткнулась своими огромными роговыми очками мне в плечо и завыла, как воют все одинокие полусумасшедшие старухи, безнадёжно и страшно.

Я невольно вдохнула запах ее грязного халата и картошки, жаренной на прогорклом масле, почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

- Повесился он, - выдавила из себя соседка, - удавился насмерть на батарее. Полиция только уехала.

Это ужасное известие пришибло меня словно кувалдой, я стояла, прижавшись спиной к двери своей квартиры, с рыдающей соседкой на плече, смотрела на опечатанную соседнюю дверь и давилась голодными спазмами.

Слава Богу, я целый день ничего не ела, иначе меня бы вырвало прямо на кафельный пол лестничной клетки.

"Новые обстоятельства"

После еще одной бессонной ночи, утро оказалось щедро на сюрпризы.

Будучи воспитанной и благодарной, Серафима не посмела выпроводить на холодный чердак домового, ведь Аристарх ей помогал и весьма усердно, лицедействовал, менял образы, бегал на шпильках и в пантуфлях.

Будучи воспитанным и благодарным, Аристарх решил не компрометировать подругу в ночное время (мало ли кто ещё позвонит дверь или войдёт сквозь неё), поэтому обернулся котом, свернулся в клубок в кресле в гостиной и засопел.

Радуясь, что более не услышит раскатистый храп, Серафима легла, но бессонница не собиралась сдаваться, держала оборону почти до утра, вспоминался разговор с Ларисой о якобы брошенном сыне, ловко Полина жонглирует чувствами долга и вины, лезли в голову бесконечные вопросы Розы. Неугомонная подруга просидела в гостях до полуночи, поглаживая за ухом Аристарха и выпытывая подробности загородной поездки. Бессонница не унималась, подсовывала отрывки из Полининого дневника, подкидывала идеи для размышлений.

Серафиме не давала покоя серебряная трость с совой.

«Он знает вас, Серафима Петровна», - сказала Павлина Королева.

Он знает ее, но она ничего не знает о нем?

Безликий может быть в двух шагах, но оставаться невидимым.

Как сова в ночном небе.

Сова - символ мудрости и мира ночных духов. Мудрость, хитрость и изворотливость во тьме. Сова - безжалостный невидимый охотник, обманывает жертву, падает с неба. Неотвратимость. Невидимость. Обман. Морок.

При создании любого паразита универсум преследует цель – подтолкнуть эволюцию, выходит, безликий является движком, идеальным чистильщиком, безжалостным, невидимым, вечно голодным и способным жить долго. Чистильщик прореживает «ковер», удаляет тонкие, не прочные нити. Ибо, где тонко - там и рвется.

Возможно, поэтому Архангельский не спешит открыть на него охоту, а только следит за «чисткой ковра»?

И трость Всеслава не просто аксессуар, а олицетворение его животной сути.

Как у Кощея, смерть на конце иглы, так, возможно, и фигурка совы – так называемый «крестраж», хранилище безликого «Я». И уничтожить сову – единственный способ избавиться от Всеслава сейчас. А не ждать, пока его «душа с орех» развеется естественным путем.

Как уничтожить серебро? Расплавить. Выпарить! Но температура выше 2000 градусов лишь в нижней мантии. Добраться туда способны высшие, опять-таки Архангельский и его стражи.

Замкнутый круг. Поймай она Безликого, убить его невозможно, но отменить гибель невинных детей вполне. Только как его изловить без подсказок из дневника? Где искать?

Лишь с первыми лучами солнца, пронзительно яркими на декабрьском небе, Серафима забылась сном.

Ей показалось, она только закрыла глаза, как раздался телефонный звонок.

- Серафима Петровна, - прозвучал вежливый голос Алексия, - открылись новые обстоятельства в расследовании. Владыко приказывают быть у них ровно в полдень, без опозданий. Я к вам подъеду в четверть двенадцатого, могут быть пробки, будьте, пожалуйста, готовы.

И отключился.

Вот оно как! Даже экипаж подадут, что за обстоятельства такие важные открылись?

И первая мысль, возникшая в голове, была - Полина! Она у них и начала исповедоваться. Но зачем для разговора с Романовой понадобилось присутствие Серафимы? Почему не допросить госпожу Романову без свидетелей, имея дневник как доказательство преступления?

Только Архангельский ничего не делает без тайного умысла. Надо отдать им сегодня письмо Всеслава, это единственный шанс, оказав «помощь следствию», приблизиться к разгадке...

- Можно водички испить? - спросил очеловечившийся Аристарх.

За неимением своего гардероба он снова нацепил махровый халат и пуховые тапочки.

- Хватит прибедняться, умывайся и иди завтракать. Тебе снова яичницу из десяти яиц?- спросила Серафима.

Домовой уселся на табуретку.

Фима тем временем достала сметану из холодильника, проверила годность. Сойдет.

- Или блины испечь? Сметана есть.

- Мне надо за холестерином следить, поэтому нежирную сметанку к блинам, если не затруднит. Кто звонил тебе?

- Не затруднит, - улыбнулась в ответ Серафима, - звонил наш нерасторопный гость. Начальство меня вызывает, открылись новые обстоятельства. Позавтракаю и еду.

- Становится интересно. Письмо «жеребца» не забудь. Можно мне задержаться у тебя ещё на вечерок? Тебе понадобимся сообразительной собеседник, когда вернешься.

Хитрый плут сложил сухонькие ладошки.

- Ладно, оставайся, только ночуешь в кошачьей шкуре, твоего симфонического храпа я не выдерживаю.

- Безусловно, не извольте беспокоиться! А за постой обязуюсь служить верой и правдой, ловить мышей, гонять голубей с подоконников, клубки не путать, по углам не гадить.

- За штанами и тапками на чердак свой сходи, болтун, хватит мой халат таскать, - усмехнулась Серафима, - да и в гастроном за яйцами, кур несушек я не держу.

Не знающий отдыха кареглазый секретарь Алексий приехал ровно в пятнадцать минут двенадцатого, смешно нагнулся, словно сломался пополам, распахивая дверь машины. Серафима скорее нырнула в салон, прячась от промозглой свинцовой хмари, неожиданно опустившейся на город. Утреннее солнце только подразнило и укуталось в туманную кисею, следом северный порывистый ветер принёс изморось, заковавшую все вокруг в непроницаемую ледяную корку.

Несмотря на гололёд пробок в центре не оказалось, и до службы судебных приставов машина долетела за десять минут.

- Я вам чай сейчас сделаю, Михаил Гаврилович не любит, когда опаздывают, но ещё более, если спешат. Располагайтесь, где удобно, - сказал секретарь.

Серафима прошла в небольшую, но уютную приёмную с кожаным диваном, креслами и разлапистыми фикусами по углам. На стеклянном столе аккуратной нетронутой стопкой лежали « Вестник исполнительного производства» и « Гражданское право».

Вскоре перед Серафимой появилась чашка чая с диетическими галетами и двумя трюфелями на блюдце.

- Чем богаты. Раньше бы семужку или паюсную предложил, но времена сейчас другие. Оптимизация, - искренне повинился Алексий.

- Не волнуйся, голубчик, я успела хорошо позавтракать, но чай выпью с удовольствием. А конфетки для барышни своей прибереги. Есть барышня то?

Алексий неожиданно смутился.

Есть, поняла Серафима, и не одна у такого глазастого смуглого красавца. Что и правильно с точки зрения срока его жизни, век человеческий не долог, вот секретарь Архангельского и не завязывает крепких отношений с одной единственной. Правда, когда он успевает, если постоянно на службе?

- Мы два через два с братом на посту, - ответил молодой человек с улыбкой, догадавшись о мыслях Серафимы.

- А откуда родом вы?

- Мы из-под Торжка. А пращуры наши – волжские татары, они с ордой пришли, - ответил Алексий с улыбкой, прищурив раскосые глаза.

- Давно служить приставлены?

- Недавно. Как Москву столицей опять сделали, так и служим, Михаил Гаврилович у нас второй Владыко.

- Сто лет уж минуло.

- А нам что вчера, мы за временем особо не следим, - снова улыбнулся Алексий.

Ровно в двенадцать часов дня он тихонько постучал в дверь кабинета номер «8» и, услышав согласие хозяина, разрешил Серафиме войти.

Приветливо улыбаясь, Архангельский вышел навстречу гостье. Он выглядел настоящим щеголем, в темно-сером костюме и сорочке цвета шампанского, при золотых запонках и золотой булавке в галстуке.

- Прошу-прошу, уважаемая Серафима Петровна! Вы удивительно точно, минута в минуту, любим пунктуальность! Садитесь по правую руку.

Цвет маренго удачно подчёркивал легкую седину и яркие глаза главного пристава. Архангельский и в форме и в гражданском выглядел одинаково внушительно, но сейчас в его образе проскальзывала лёгкая чертовщинка, то ли ослабленный узел галстука, то ли расстегнутая верхняя пуговка сорочки, то ли едва заметная усталость на породистом лице и желание после « выяснения деталей» чисто по-человечески гульнуть.

Серафима заметила на столе под горкой исписанных листов знакомую кожаную тетрадь.

- Да, вы были правы в своей догадке, мы позвали вас, потому что автор этих увлекательных мемуаров у нас в гостях, - Архангельский указал на тетрадь, - добровольно идти не хотела, вынуждены были сопроводить.

- У меня осталось кое-что важное…

Достав из ридикюля сложенный вчетверо листок, старушка протянула его приставу

- Выпал из дневника, мы обнаружили его под креслом после ухода вашего посланника.

Архангельскому хватило молниеносного взгляда понять, Серафима не врала. Так оно и было.

Он прочёл письмо «жеребца» Всеслава, неопределённо хмыкнул и поднял трубку дежурного телефона

- Пригласите Поллинарию Александровну. Пора нам прояснить некоторые детали.

Слово «нам» пролилось елеем на сердце Серафимы. Она попыталась скрыть радость, но разве от Начала хоть что ускользает?

Архангельский приподнял уголки губ в улыбке и занял кресло под переговаривающимися бамбуковыми палочками.

« Как голова от их стука не болит?» - мелькнула у Серафимы мысль.

- Не болит. Привыкли. Этой безделице без малого семьсот лет, храним ее в память о служении в местах весьма отдаленных.

Дверь распахнулась, Алексий ввёл в кабинет невысокую темноволосую женщину, точь-в-точь описанную Розой, с единственным отличием - у женщины не было рта.

Стражи умеют добиваться молчания радикальным образом.

Полина выглядела жалко, не каждый день твои губы исчезают, и кроме отвратительного мычания ты не можешь не произнести ни слова. Платье ее было измято, идеальное каре растрепано, потекшая тушь превратила холёное лицо в маску отчаяния. Просидев долгое время в темноте, женщина щурилась, пыталась разглядеть присутствующих, но яркий свет причинял глазам боль.

Секретарь усадил Романову по левую руку от Архангельского и оставил кабинет. Серафима читала мечущиеся из угла с угол Полинины мысли, «что происходит, черт подери», «кто эти люди», « он обещал защиту», «что им надо от меня», «я хочу жить», «мне страшно», «почему я не могу говорить?»

- Вы не можете говорить, потому что мы не позволяем,- сказал Архангельской, сдвинул в сторону бумаги, лежащие поверх кожаной тетради.

Полинины глаза немного привыкли к освещению, вид собственного дневника в кабинете неизвестного господина вызвал у нее очередное потрясение.

«Она не хватилась его, ее занимало что-то другое», - догадалась Серафима.

- Расскажите, Поллинария Александровна, что занимало ваши мысли последнее время? - спросил Архангельский.

Он провёл пальцем по воздуху горизонтальную линию, в тот же миг на лице Полины прорезалась щель. Она ощупала появившиеся губы, проверяла - те или не те. Осторожно втянула в себя воздух, выдохнула, словно училась дышать заново. Но не произнесла ни слова.

- Будем предельно кратки. Мы знакомы с вашей историей от рождения до сегодняшнего дня, нам известны ваши чувства, мысли, поступки, последствия. Кроме того, имели несчастье узнать Всеслава Шпилевского задолго до вас.

От услышанного имени Полину передернуло, словно от удара хлыстом.

Архангельский продолжил.

- Безусловно, вы догадываетесь, сколько имён и тел сменило это существо, но совершенно точно не знаете, что от всех своих слуг, поставщиков эссенции, коим являетесь и вы, оно избавлялось быстро и безжалостно. Сначала это была выкачка праны, мгновенное иссушение, мы находили мумифицированные тела. Потом оно начало баловаться ядами, белладонна, манцинелловое дерево, «капюшон монаха», «шлем дьявола«, болиголов, когда спешило, то применяло мышьяк или горький миндаль, но с течением времени его фантазии менялись.

Полина побледнела как смерть, она не хотела верить высокому синеокому господину. В ее голове металось лишь одно слово - ложь!!!

- Вы сколько угодно можете внушать себе обратное, но участь ваша незавидна. Фантазия Всеслава вышла на космическую орбиту, даже мы, веками живущие в юдоли грехов и страстей, не понимаем, чем конкретно он вас травит.

- Травит ...- прошептала Полина.

Это было ее первое и пока единственное слово.

- В ваших занимательных мемуарах, - Архангельский пробежался пальцами по кожаному переплёту, - мы прочли о неком offre commercialе и желаем узнать его детали. Всеслав обещал вам долгую и счастливую жизнь в обмен на определённые услуги. Не так ли?

Полина лишь кивнула, она все еще не могла оправиться от потрясения.

- Понимаем ваше положение. Мы будем говорить, а вы кивайте. Итак, вы должны были завести одного или нескольких смазливых юношей для соблазнения и интриг. Тактика примитивна и не меняется столетиями, соблазнение, дойка, расставание. Любовное наслаждение и женские страдания после разрыва вы потребляли путём соития с отроками, но львиную долю отдавили Всеславу путём того же contact intime. Так?

Полина склонила голову.

- Так. Женской солидарностью вы не страдали. Напротив, чем больнее дамочки переживали разрыв с воспитанниками, тем краше вы расцветали. Вы постоянно думаете о защите, которая не сработала. Что это?

- Морок, - подсказала Серафима, но осеклась, заметив поднятый палец Начала – не мешать!

Архангельский сверлил глазами Поллинарию.

- Пора вступить с нами в диалог, милая. У нас тоже есть offre commercialе. Вы отвечаете на наши вопросы, мы сохраняем вашу пустяшную жизнь.

Немота миновала, но Романова тут же скатилась в истерику.

- Избавьте меня от него! И спасите, умоляю!! Я мечтала от него спрятаться, сбежать, но не смогла.

В кабинете Архангельского время двигалось по собственной траектории. Укрытый от солнечного света непроницаемыми гардинами, лишенный звука извне, он казался вневременной капсулой. За его порогом могли пройти сутки, а внутри лишь несколько минут или наоборот.

Серафиме подумалось, «выяснение деталей» длится уже несколько часов, по измождённому виду Полины ясно, она сейчас свалится на пол от усталости и поползет умолять Архангельского на коленях.

- Сидеть на месте и слушать! - рявкнул Михаил Гаврилович.

Кабинет на мгновение осветила ярко-синяя вспышка, Полина ахнула, вцепилась в стул.

Кнут сработал, истерика увяла на корню. Остался лишь страх.

- Вы поможете нам, мы будем милостивы к вам. Повторяем вопрос - о какой защите вы думали?

- Он обещал, что никто не заметит моих манипуляций с опекунами. «Все Видящее око будет слепо» - так он …говорил.… Так оно и было до прошлой ночи. Он начертал слова, способные прятать предметы, - ответила, запинаясь, Полина.

- Скольких молодых людей вы воспитали и как избавлялись от них?

- Не я! Клянусь! Я не виновата в их смерти! Он сам их как-то умерщвлял ...

Женщина зарыдала.

- Сколько их было?

- Всего трое, Алёша, Мишель и Никита. Я их брала из приютов, воспитывала. Они ни в чем не нуждались. Всеслав был нежен с обоими, возился с ними как родной отец. Только Никиту я от него уберегла, не познакомила.

- И попытались убить его сами! Не так ли? - прогремел голос Начала, - предварительно опоив Nymphea caerulea, вытяжкой из голубого лотоса, смешанного с вином. Кем вы прикинулись? Развратной одалиской? Или несчастный видел свои воплощённые фантазии, а вы лишь ему подыгрывали?

Серафима схватилась за сердце.

- Доктор Романов жив. Но в тяжёлом состоянии в больнице, - обернулся Михаил Гаврилович к нянечке, - с ним сейчас друг. Девушка тоже там.

Серафима с удивлением заметила, что заплаканное лицо Полины от услышанного просветлело, словно она была рада узнать, что ее воспитанник выжил.

- Я не желала его смерти, клянусь! Мне нужно было немного сил и уверенности, я очень устала.

- И немного не рассчитали. Какой предмет вы прятали от людского взора?

- Оберег, цыганский болван, старуха - ворона. Это мое проклятье.

- Ясно. Об этом позже. Расскажите про день, когда вы заключили договор с Всеславом. Время, место, было что-то особенное, запоминающееся?

Полина спасала свою жизнь изо всех сил.

Ей очень хотелось услужить неизвестному, влиятельному господину и женщине, похожей на сиделку в богадельне, оба походили на людей меньше, чем она сама, долгоживущие, из высшей иерархии, сравнимые по силе с Всеславом, возможно, и превосходящие его. В маленькой женщине с пучком она только что почувствовала слабую поддержку и надеялась честным признанием спастись от надвигающейся катастрофы.

Надо вернуться в прошлое и вспомнить. Больше ста лет минуло, как один страшный миг.

- Это было в апреле 1907, после встречи на выставке «Голубая Роза» у нас с Всеславом завязался роман. В то время я всеми силами искала пути спасения, в Свете ходили слухи об императорском старце, что тот всесилен и избавляет не только от телесной хвори, но и от чёрных ритуалов. В мае я собиралась ехать в Петербург, моя знакомая похлопотала перед первой фрейлиной, и та пообещала свести меня с отцом Григорием. Я уповала на его чудесные силы, но после встречи с Всеславом передумала. Точнее он убедил меня в дьявольской сути старца, мол, тот продал душу за власть над людскими помыслами и моя поездка в столицу - пустая и опасная затея.

- Он солгал, ибо имел планы на вас. Распутин – сильная и светлая душа, он помог бы вам снять заговор, и сейчас бы мы не тратили время на разговоры. Вы сделали неверный выбор, - сказал Архангельской, - дальше, не отвлекаемся!

Полину передернуло от этих слов, но она нашла силы и продолжила.

- Какое Всеслав чудовище, я не догадывались, а когда поняла, стало поздно, мы заключили гешефт, и назад пути не было. Вначале ничего не намекало на опасность. Всеслав был мил, нежен, чрезвычайно любезен, порой излишне эмоционален и эксцентричен, но я думала, он балуется опиумом, оттого и не в ладу с чувствами. Он много знал о цыганской магии и внушил мне надежду, что избавит от проклятья «мули», все мои мужья умирали...

- Оставляя вам состояния, не отвлекайтесь, вы все подробно описали в своём journal intime, нас интересует сам договор и момент его заключения, - нетерпеливо перебил ее Архангельский.

« Он нервничает. Почему?» - удивилась Серафима.

- Договор оказался пустяковой формальностью, я написала несколько фраз на бумаге, мол, обязуюсь то и то, он в свою очередь повторил все свои обещания письменно, избавление от проклятия, гарантию вечной молодости, защиту в обмен на определенные услуги, какие вы знаете, мы поставили подписи, он скрепил мой вариант сургучной печатью. Я согласилась поехать в московский дом Всеслава, отпраздновать заключение договора, у нас случилась близость с последующей дегустацией зимних чёрных трюфелей. Трюфели в винном соусе по-провански. Это было невероятно вкусно. Всеслав увлечено рассказывал о деликатесе, о сроках сбора, о натасканных собаках, о заоблачных ценах на трюфельных рынках. Мне показалось странным, что художник знает о гастрономическом бизнесе все, словно с рождения только и занимался поиском и продажей драгоценных сортов, его вдохновение было сродни поэтическому. Он слагал стихи, воспевая редкие…

- Редкие грибы! Гениальный мерзавец! Ге-ни-аль-ный!

Архангельской вскочил из-за стола и заходил по комнате.

- Наука о фантастических тварях. Параллельный разум, молчаливый и агрессивный! Тончайшая сеть, подобная человеческому интернету, опоясавшая планету…

Серафима ничего не понимала из его слов, Поллинария тоже.

- Вы умираете с момента первого соития с этим чудовищем, госпожа Романова, ибо вместе с его внутренней благодатью в ваше тело изливались споры неизвестного науке организма, который до поры до времени дремлет, а потом сожрет ваши внутренности. Вы вот-вот станете червивым грибом, Поллинария Александровна!

Архангельский зловеще расхохотался, а Полина позеленела от ужаса, схватилась за горло, ее мутило.

Но Михаил Гаврилович, словно не замечал ее плачевного состояния, он продолжил:

- Это не примитивный растительный яд, который определяют со стопроцентной точностью, это изощрённая казнь с намеком на благодарность. Мы знаем, в момент «поглощения» симбиота грибы выделяют галлюциногены, жертвы отключаются в эйфории, как и заражённые квадрицепсом муравьи. Извращенный гуманизм, ранее, применяя цианид или мышьяк, Всеслав не задумывался о ваших мучениях, сейчас же совершает кошерное жертвоприношение. Филантроп. Он эволюционировал!

Сейчас и Серафима почувствовала подступившую тошноту от жуткой картины – высыхающих на глазах, трухлявых людей.

Обезумевшая Полина раздирала ногтями руки, грудь, ноги, словно пыталась найти разросшуюся под кожей грибницу.

- Он имел с каждым поставщиком хоть единожды близкий интимный контакт и связан с ними незримыми нитями, ибо приобрёл вторую бессмертную сущность - гриба. Прелюбодей! Aeterna fungorum!! Гриб вечный!! Каждому следующему «потенциальному грибу» он передал свою исключительную способность – скрывать намерения, морочить головы, прятаться от Всё Видящего. Поэтому ни мы, ни вы, никто не предчувствует опасности. А когда приходит время кому-то из поставщиков умереть, по щелчку пальцев грибница запускает процесс поглощения. Странно, что вы ещё не зачервивели, видимо выпитая молодая «ци» оттягивает трансформацию. Идеальное убийство! Достойный противник!

Восторженные панегирики Архангельского прервал телефонный звонок.

Пристав снял трубку и минуту слушал молча. Серафима наблюдала, как восторг на лице Михаила Гавриловича сменило негодование. Начало с недюжинной силой ударил ладонью по столу и во всеуслышание помянул дьявола.

Неужели она ослышалась?

В тот же миг соткаться из воздуха Алексий, он подхватил исцарапанную в кровь Полину Романову и буквально выволок ее из кабинета в тайное помещение за портьерой.

- Ушёл! - процедил сквозь зубы Архангельский.

- Кто ушёл? - ничего не поняла Серафима.

- Удавился гаденыш. Буквально полчаса назад. Почувствовал слежку или кто-то сигнал подал. Дамочка не могла, у нас заглушка, все каналы перекрыты. Дьявол! Все насмарку!

Нет, она не ослышалась, Архангельский чертыхнулся второй раз.

Война без начала и конца

Время за порогом кабинета номер «8» и внутри него действительно шло вразнобой. Аудиенция у Архангельского началась в полдень, закончилась через пару часов, но, выйдя на улицу, Серафима окунулась в проглотившие город ледяные сумерки. Промозглый холод и темнота на пару высасывали из города силы, несмотря на предпраздничные дни и безумие иллюминации, гуляющих людей на улице было мало, да и те толпились у ярмарочных киосков в глинтвейном, счастливчики сидели дома, в тепле, за плотно задернутыми занавесками, уткнувшись в экраны.

Открыв дверь квартиры, она почувствовала запах жареной картошки с грибами и поняла, что не только окоченела, но проголодалась. Идиллическая картина предстала взору - Аристарх в линялом тренировочном костюме и фартуке хозяйничает на кухне, готовится к ее возвращению.

«Как заботливый супруг», - подумала Серафима и улыбнулась. Ведь она сама разрешила домовому остаться на «пару дней». Теперь он до весны на свой холодный чердак не вернется. Все получилось как в анекдоте - дай, хозяюшка, водицы испить, а то переночевать негде.

- Ты припозднилась. Я вот картошечку пожарил, а салат еще не резал, - приветствовал ее Аристарх, взглянув на Серафиму внимательнее, спросил:

- Что-то нехорошее случилось?

Нянечка устало опустилась на табуретку.

- Много чего.

- Тогда давай сначала поужинаем, а потом все обсудим. Мой руки!

Все-таки хорошо, что она разрешила Аристарху остаться. Домовой имел солидный житейский опыт, появился на свет еще при Второй Екатерине, сначала приживался на Солянке и помнил все страсти по делу Салтычихи, после великого пожара обосновался в усадьбе Волконских в Приарбатье и оставался верен месту поныне. Скольких хозяев пережил, кого изводил, кого голубил, характер имел сложный, зато ум прозорливый и гибкий.

И он был единственным существом, с кем Серафима могла обсудить происходящее. Роза Альбертовна в курсе лишь человеческих дел, она не подозревает, кем на самом деле является Полина, для Розы она так и осталась праправнучкой заклятой подруги. С Розой полезно общаться о земных радостях и невзгодах, любовь, измены, верность, раскаяние - это ее темы. Ей надо вести блог для любовниц и разведенок, писать истории из жизни своих бывших подруг, давать советы и повышать женскую самооценку. Но показывать ей свою или Аристархову суть, посвящаться в иерархию хранителей и в существование долгоживущих паразитов, рассказывать об Абсолютной картине мироздания и об иных измерениях, то же самое, что читать дошкольнику лекцию по квантовой физике или на пальцах объяснять теорию небесных струн.

Братья- сестры Куприяновы тем более бесполезны. Милые старички, доживающие прошлым, «идеальным футболом» и «далеко шагнувшим прогрессом»…

- Неужели Начало всех начал помянул дьявола дважды? Это немыслимо! – перебил мысли Серафимы домовой, он не мог взять в толк рассказанное.

- Он очеловечился, как и все мы. И был сильно расстроен. Всеслав обвёл его вокруг пальца который раз, - ответила старушка и приоткрыла мансардное окошко – впустить свежий воздух.

Уже давно стемнело, на московское небо просыпались звёзды, обещая завтра морозный и снова бесснежный день.

Поужинав, старики пили душистый чай в гостиной. Аромат заваренной мяты и смородинового листа проник в каждый уголок маленькой квартиры, успокоил, разогнал тревоги и тёмные предчувствия по углам.

- Обвёл и следов не оставил? – все никак не успокаивался Аристарх.

- Сбежал, оставив в петле мертвое тело.

- Ничего себе кульбит…

Да, Архангельский Михаил Гаврилович очень рассчитывал на удачу, он заслуживал победы и готовился ее отпраздновать. Были тщательно рассчитаны все возможные комбинации, но по дьявольской статистике вмешалась единственная погрешность, и девяносто девять вариантов полетели в тартарары.

Секретарь увёл изодранную в кровь Полину, в кабинете осталась лишь Серафима, удивлённая и растерянная.

Время в восьмом кабинете застыло, песчинки остановили падение, часы тиканье, поющие бамбуковые палочки над головой хозяина замерли на печальной ноте. Даже воздух сгустился и придавил плечи свинцовым покрывалом.

Никогда ещё она не видела Архангельского настолько подавленным. Казалось, им чужды человеческие слабости, но сейчас Серафима наблюдала всю палитру чувств от разочарования собственным бессилием до восхищения хитростью противника.

Нянечке не случалось быть накоротке с Началом, судьба миловала, ведь в случае опалы головы приближенных летят первым. Только Михаил Гаврилович именно ей рассказал о старике – чайханщике из Нанкина, вспоровшем себе живот, стоило почувствовать опасность, о венецианском вельможе, «случайно» утонувшем в канале и об офицере наполеоновской армии, пустившего пулю в висок при приближении стража, а также о неприметном служащем внутреннего министерства, дожившего до сегодняшнего дня в целости и сохранности. А еще рассказал о своих безуспешных попытках охоты на чайханщика, о любимой девочке Лотти, съеденной им заживо.

Михаил семь сотен лет шёл по его следу из трупов, но каждый раз безликая тварь успевала убить носителя.

- Стражи Архангельского и сейчас обложили его, следили, не приближаясь, чтобы не спугнуть. По абсолютному закону взять его можно только в момент поглощения эссенции, то есть в момент смерти ребёнка, которого он запугивал. Сегодня у стражей и у хранителей девочки все было рассчитано до секунды. Хранители наблюдали за ребёнком, стражи находились максимально близко, нужно было остановить мгновение прыжка с крыши и первого глотка исходящей эссенции. Девочка не погибла бы, упала в подъехавший грузовик с тряпьём, а стражи поймали бы безликого в момент насыщения. Пока понятно объясняю? – спросила Серафима.

Аристарх кивнул.

На домового было жалко смотреть. За свой век он стал свидетелем многих людских злодеяний - жестокости «кровавой барыни», ужасов расстрельных бригад. Его хозяев забивали на смерть плетьми, морили голодом, везли в Бутовское урочище. Но возраст взял своё, Салтычиха и «Ежовские» палачи пришлись на юность и зрелость Аристарха, сейчас домовой по-стариковски болезненно отреагировал на историю с ребёнком, смахнул слезу, чтобы Серафима не заметила.

- Но Всеслав каким-то образом понял, что он в ловушке. И Архангельский не понимает – как. Безликий не мог почувствовать, что Полина арестована, ее эмоциональный канал заглушался. Все остальные собиратели были на свободе и не транслировали опасность. Почуять стражей он не мог. Тем не менее, он не вышел на связь, девочка осталась жива, но погиб носитель. Именно убивая тело, паразит может сбежать. Сейчас безликий в поиске нового «костюма» и нового убежища.

- Однааако ..., - протянул домовой, - есть многое, друг Гарацио, что и не снилось…. Где искать этого гастролера? Москва большая.

- Архангельский сказал, далеко он не уходит, крутится по своей паутине, точнее грибнице, подыскивают наиболее слабый объект, болеющий или придавленный горем, чтобы сломить защиту и занять тело. И одна кандидатура у него точно есть - это доктор Романов, он сейчас в больнице, Полина выпила больше положенного. Сейчас наберу Ларисе, узнаю как он. Архангельской начертал оберег для Никиты, сигила изгонит паразита, если тот уже внутри. Три дня, в течение этого времени безликий вселяется или подыхает, без тела его неустойчивая сущность распадается. Тает как медуза на солнце.

- По какой ещё грибнице он крутится, не понял?

- Полная чертовщина, я по-другому назвать это не решаюсь. В начале прошлого века безликий непостижимым образом эволюционировал из упыря-жизнесоса в хищный и крайне ядовитый гриб. Он размножается при интимном контакте, заражает спорами своих слуг, чтобы в последствие их убить. Полина заражена. Его грибница разрослась вширь, в прозрении я путала ее с паутиной, была очень близка, но морок не давал проникнуть за зеркало.

- Он гриб? - скривился Аристарх, - но это омерзительно. Размножается при… тьфу, гадость. Мало того, гриб-садомит. Ведь он не только с женщинами….

Недавно съеденная картошка с жареными шампиньонами встала у Аристарха в животе колом, бедняга скрючился и побежал в уборную.

Когда он вернулся, Серафима разговаривала по телефону с Ларисой, успокаивала.

Аристарху было неудобно подслушивать, он отнёс пустые чашки на кухню, помыл, расставил в буфете, злоупотреблять гостеприимством подруги не хотел. Вернувшись в гостиную, застал Фиму в раздумьях.

- Да что же за день такой, час от часу не легче, - сказала она, - Никита совсем плохой, врач естественно ничего не понимает, да и сосед у Ларисы внезапно помер.

- Тоже повесился? - поинтересовался Аристарх.

- Точно, - выдохнула старушка, - удивительное совпадение. Его Феликсом звали.

- А я ничего удивительного не вижу, в Московском государстве всегда кто-то травится или вешается, по статистике не менее тыщи в сутки. Скажи, о чем вы еще говорили с Архангельским? Зачем он позвал тебя на допрос?

- Еще говорили о часах Розы Альбертовны. О процессе их изготовления. Без участия темной материи не обошлось. Сегодня – завтра за часами явится стража, отберут для своей кунсткамеры.

Не железный Феликс

Беда приходит не одна, проверено, неприятности копятся до критической массы и наваливаются скопом. Объясняется все просто, после первого удара под дых, человек споткнулся или даже упал, остался без сил, ползает, испуганный, убитый горем, по полу зеркальной мастерской, а в кривых стёклах отражается кромешный ужас, безысходность, царящие внутри. Он в ловушке! Ату его! На поиски выхода из зеркального лабиринта потребуется время. А правила игры как просты, так и невероятно сложные. Не реагируй, не сгущай, не принимай близко, не утрируй, не сгибайся, и тащи-тащи-тащи себя за косичку из болота, да сколько ещё умных советов, которые легко раздают, пока самого не коснулось.

Обычно Лариса, зная злые проделки невезения, сжималась в комочек, сосредотачивалась на сиюминутной проблеме, решая ее, твердила « все проходит, и это пройдёт», Соломоновы слова выручали, словно белые камушки выводили на свет. Но это случится позже, сейчас важно не упасть на колени и прибраться в голове, гнать мысли о случившемся, иначе сорвёшься в водоворот.

Она чётко распланировала день: позавтракать, размышлять только о пользе овсянки и зелёного чая, доехать до Сивцева Вражка, Серафима должна что-то передать для Никиты, в метро прочесть пару глав из книги, не отвлекаться на плохие мысли, сменить в больнице Матвея. Он пока не звонил – значит все без изменений. Сейчас нет новостей – уже хорошо.

Вот только вчерашнее известие о самоубийстве Феликса лишило тщательно сберегаемых сил, гадкие мыслишки упорно долбились в висок. И стоило пропустить одну, налетела целая стая.

«Будь ты чуточку внимательнее к старику за стеной, прощала бы его навязчивость, может, он остался жив»

« У одиноких людей пунктик делиться своим опытом, нужность держит их на земле, полезность необходима им как воздух».

« Имела бы чуточку сострадания, заметила бы червоточину и спасла».

« Что творилось в его голове, какие демоны терзали его, отчего он полез в петлю? Человек ждал доброго слова, телефонного звонка, чтобы остановиться».

«Но он не хотел умирать! «Еще столько не пройдено, не изучено, не испробовано. Чем дольше живу, тем интереснее становится! – так он говорил. Что с ним произошло? Почему он убил себя?»

« Ты избегала его, не открывала дверь, жаловалась сестре на его советы, теперь несчастного человека больше нет»

« Он был в отчаянии, как и ты недавно».

Самобичевание прервал звонок в дверь. Восемь утра. Кому не спиться в выходной день?

И тут же подоспела ещё одна гадость.

«Можешь быть спокойна, Феликс Палыч больше не появился в своем чудном огуречном фартуке в облаке грибных ароматов с предложением «отведать божественное суфле из боровичков».

Лариса смахнула невольные слёзы и открыла дверь.

Оказывается, в гардеробе Марии Степановны был не только пропахший прогорклой картошкой халат, но и тренировочный костюм, из синего выцветшего хлопка, со сбежавшими у воротника петлями и пузырчатыми коленями. В спортивный вид не вписывались только валенки «прощай молодость», из которых Степановна не вылезала. В отличие от видавшего виды халата, тренировочный на удивление был чист, да и сама соседка выглядела приглаженной, торжественно - официальной. С чего бы?

- Девонька, милая, я вот что думаю. Хоронить Феликса Павловича по-христиански не разрешат, он под следствием, милиционер так вчера и сказал. Положено, грит, неделю или поболе в холодильнике держать, пока не поймут, сам ли он в петлю полез или удавил кто. Господи спаси!

Соседка быстро перекрестилась.

- Хотя чего понимать то, дверь закрытая изнутри была. Я стучалась, грибочков для щец хотела, как прошлый раз, помнишь, так опять молчок, а свет то горит, по телефону звонила, не берет, да и дамочка к нему боле не приходила, тут сердце мое екнуло, а не дай Бог, - старуха скривилась, да так натурально, что ее маленькое личико превратилось в скомканный носовой платок.

Но метаморфоза миновала, на Ларису опять смотрела пронырливая Крыса Степановна.

- А тебя вчерась не было дома, ключей запасных тоже, милиционеры дверь взломали, а там ... удавец на батарее, синий, - Степановна тут то ли за сердце схватилась, то ли на цвет своего костюма указала, именно такого синюшного оттенка и висел, - до сих пор холодный пот прошибает.

А крысиные глазки за линзами мырг- мырг, печаль в них напускная, и понятно, в крошечном мире Степановны, который простирался от дверного глазка до кухонного окна, произошло космическое событие, она стала героиней домовых хроник на пару лет вперёд, соседки во дворе загибаются от зависти, и смерть несчастного Феликса обрастает невероятными подробностями.

Лариса поняла цель визита, Степановне надо «поговорить об этом».

- Деточка, не знаешь, был ли кто у Феликса Павловича из родных? Кому его квартира достанется, неужто государству такая роскошь? Не жирно ли?

Соседка была права, жилплощадь в сталинском доме по Первому Боткинскому проезду стоила немало. И дом не раз сотрясали судебные тяжбы между обиженными родственниками, и даже заводились уголовные дела, когда из третьего и пятого подъезда внезапно пропали старики. Вчера сидели в сквере на лавочке, а на завтра и след простыл. Их квартиры опечатывались, «черные риэлторы» судились с городом, истец выигрывал, и скоро в спорных квартирах появлялись никому жильцы. Кто такие, отчего им такое везенье? Неизвестно.

- Феликс рассказывал о младшем брате, но они не общаются уже много лет, а ещё о племяннике, Феликс его опекал. Студент. Я ни разу не видела его.

- Вот оно что ... племянник, говоришь, свезло пацану. Студент и при таких метрах. Поди, девок водить к нам начнёт. Дебоширить.

- Да ладно вам, Мария Степановна, что вы сразу о плохом. Можно он отличник и праведник, - вступилась Лариса за неизвестного племянника.

Повисло неловкое молчание. Надо бы предложить соседке чаю, но тогда она оккупирует ее кухню ещё на час, а Ларисе пора уходить, сначала заехать на Арбат, а потом в больницу к Никите.

Степановна немного помялась и выдала истинную цель визита.

- Ларисочка, тут такое дело, точнее дело на пять минуток. Палыч у меня кулинарную книгу заимствовал, фамильную, ценную очень, от матери осталась. Сама Молоховец составляла, знаешь такую?

Чайкина кивнула, она не понимала, куда клонит Степановна. Та ж проникновенно улыбнулась и заморгала быстро-быстро.

- Я ножичком ленточку уже подковырнула, потом приклею. У тебя ключики есть, открой дверь, я книгу заберу, опись начнётся, как я докажу? А там мамино напутствие «Машеньке в день свадьбы». Сама увидишь. Мы одна нога там другая здесь.

Лариса опешила. Ничего себе «дельце на пять минут сроком на пару лет». Как можно входить в опечатанную квартиру, где нашли труп? И в тоже время Степановна права, после описи она не докажет, что книга ее. А до вступления в наследство неизвестного племянника и брата ещё долго... Опять таки, мамин подарок...

- Мы буквально на минуту, туда и обратно, никто ничего не узнает. Я печатку тихонько ножичком подцепила, она на соплях была.

Степановна как клещ вцепилась в руку Ларисы.

- Прошу тебя.

- Хорошо, пойдёмте, только как можно скорее.

- Ларочка, если не хочешь туда входить иль боишься, постой на стреме, - предложила Степановна.

Ну уж нет, оставлять хитроватую соседку одну в чужой квартире Лариса не собиралась, а если книга предлог и в кармане ее растянутых тренировочных может оказаться что то ценное? У покойного в квартире много занятных вещиц.

- Идём вместе. Книга заметная? Быстро найдёте?

- Ещё какая заметная! Я ее в любой библиотеке сыщу. Коричневая, с золотыми буковками на обложке, там ещё странички заложены на харчо по-кавказки и кроличьем рагу.

- Ладно, я верю, - сказала Лариса и вышла на лестничную клетку с ключами от квартиры Феликса.

Степановна в валенках скользнула за ней бесшумной тенью. На этаже было тихо, никто не спускался и не поднимался на лифте.

Как и говорила Степановна, листок с синей печатью был аккуратно отклеен от костяка. Лариса невольно улыбнулась, представила, как старушка «тихонечко» подпиливает бумажку ножом. Эх, мало она знает о прошлом своей соседки.

Стараясь не думать, что проникает в квартиру покойника, Лариса отомкнула дверь и невольно принюхалась. Странно, уже не было вездесущего грибного духа, вместо него воздух пропитал сладковатый пыльный запах, словно они вошли не в квартиру, а в старую, забытую людьми оранжерею, где погибли и превратились в труху все растения и плоды.

Так оно и было.

В горшках на подоконнике, в кадках на хвойным иголках и щепках, в прорезях полиэтиленовых пакетов корчились остатки грибов. Будь жив Феликс, он бы срезал урожай, упаковал по пакетикам, каждый с пометкой - рыжики, шампиньоны, вешенки и написал дату сбора, убрал в морозильник для готовки. Оставшись беспризорными, грибы словно почувствовали смерть своего хозяина и за компанию усохли.

Но Мария Степановна, казалось, ничего не унюхала и не заметила, она металась в поиске своей книги, уже проверила все видные места на кухне, прошла в гостиную.

Лариса поспешила за ней, ей было стыдно перед покойным, она пустила гостью и та шныряет по чужой квартире, словно грызун в поиске сыра.

- Куда он ее запрятал? Дорогая книга, может, продал кому? - бубнила под нос старуха.

Если бы не мёртвые грибы повсюду, в квартире Феликса царил идеальный порядок, ни лишней посуды на кухонном столе, ни разбросанных вещей в спальне или гостиной, старик, словно тщательно прибрался перед кончиной, даже не забыл вытереть пыль на телевизоре и подзеркальнике. А может, не так глупа версия об убийстве? И Феликс не собирался умирать?

«Нет ничего слаще жизни, запомни!»

Вспыхнули в памяти его слова. Нет ничего слаще? Тогда почему вы так поступили, Феликс Павлович? Что заставило вас натянуть на шею петлю? Или кто?

Но размышления Ларисы прервала Степановна.

- Деточка, помоги, не понимаю, куда он ее засунул, - сказала старушка, вернувшись на кухню, - везде проверила, она точно у него. Посмотри на полках, а я в буфете.

Лариса поставила табурет, дотянулась до полок над вытяжкой, открыла дверцу и невольно выкрикнула, упала коробка, и по полу разлетелись разноцветные ячейки с румянами и тенями. Актёрский грим.

- Что уронила? - встрепенулась Мария Степановна, оторвалась от поисков.

- Грим. Разве наш Феликс играл в театре?

- Каком еще театре? Хотя может и играл, а может и не в театре, а сама знаешь где.

- Вы о чем?

- Есть мужики, что в баб рядятся, красятся. Транс…, как это, свистят.

- Побойтесь Бога! Он был совершенно нормальным.

- Вот она родимая!

Степановна прижала к груди найденный раритет.

- Мамочка будет рада. Уходим! - скомандовала старуха и направилась к двери.

Лариса быстро собрала с пола румяна и жидкую пудру, спрятала обратно в коробку. Оглядела кухню, вроде все в порядке, следов вторжения не видно. Перед дверью нарушительницы прислушались, на этаже по-прежнему было тихо, вышли в коридор. Лариса быстро повернула ключ в замке, Степановна достала из кармана тренировочных тюбик с канцелярским клеем, поправить оторванный лист с печатью и датой.

- По гроб жизни благодарна тебе, девочка! Мамка бы меня не простила, - расчувствовалась Мария Степановна и поцеловала свою кулинарную добычу.

Лариса рассмеялась:

- Ни в коем случае не проболтайтесь о нашем взломе, иначе...

И скрестила четыре пальца.

Соседка прижала ладошку к губам.

- Я могила

.

Сигила

Лариса допивала чай с шарлоткой, сидя на уютной кухне в Плотниковом переулке, на обед не согласилась, спешила, хотя Серафима и ее ласковый котейка приглашали. Аристарх так просто сидел рядом, трогал лапкой и гипнотизировал переливающимися янтарными глазами – «борррщик со сметаной и жаррреная курочка, ммммр».

- Эту защитную печать заберёшь с собой, - сказала нянечка и развёрнута носовой платок, на вышитых шёлком васильках и маках лежал небольшой кружок, вырезанный из картона.

Видеть защитные печати Ларисе не приходилось. Она взяла картонку, повертела ее, пытаясь понять смысл нарисованных на ней символов. Шестиугольник, три коротких, словно ругательных, слова на латыни, а может и на каком другом древнем языке, планетарные знаки, масонский глаз в треугольнике, а ещё увесистый топор или секира, выведенные наспех шариковой ручкой. Рисовавший не только не обладал художественным навыком, но и временем. Казалось, так называемую «сигилу» изготовили на колене и впопыхах.

- И от чего эта бумажка защищает? - растерянно спросила Лариса.

- От людей недобрых, от мыслей нечистых, от зла, - уклончиво ответила Серафима, понимая, что не удовлетворила любопытство гостьи.

И тут же предугадала новый вопрос.

- В смысл начертанных знаков не вдумывайся, верь, сигила поможет. Но одно условие соблюсти архи важно, никто не должен видеть, как ты ее кладёшь, тем более Никита. В ладошку спрячь и под подушку незаметно для него засунь. Все поняла?

Сомнений у Ларисы было много, она растерянно смотрела на картонку и думала, что за ерунда, Никите нужна серьёзная помощь, а не эти каракуляли, она спешила к Серафиме в надежде на поддержку, а вместо ...

Но строгий взгляд нянечкиных глаз остановил поток ее мыслей.

- Запомни, - сказала Серафима, - после подлога Никита может почувствовать себя иначе, не узнавать тебя, печать ни в коем случае не убирай, и ничего не бойся. Он выживет, он под сильной защитой.

- Под чьей защитой? Поясните мне, - не выдержала Лариса.

- Под моей и не только!

Серафимины глаза сузились, превратились в острые лучи - стилеты, вонзившиеся в сознание Чайкиной - верь мне беспрекословно!

Заворожённая Чайкина послушно кивнула, перевела взгляд на кота, застывшего на табурете.

Тот по-прежнему не сводил с девушки гипнотического взгляда, только глаза стали пустые, в них исчезла черная полоска, осталась лишь ярко-желтая радужка, казалось и не кот это вовсе, а чучело с янтарными самоцветами вместо глаз.

Лариса зажмурилась, встряхнулась. Чучело ожило, потерло лапой нос.

Серафиме пришлось прибегнуть к внушению, а что ещё оставалось? Время на вес золота, безликий, скорее всего уже подселился, изгнать его из тела Никиты задача первостепенная. А пояснить обывателю правила начертания защитных сигил за пять минут невозможно. Да и зачем рушить мир сказочницы Чайкиной, где царит взаимная любовь? Стоит ли обременять его эзотерическими премудростями и населять беспощадными голодными тварями? Безликий, его бесчисленное стадо, дети - доноры, воровство тел. Бедная девочка и так психически пострадала, сколько ей ещё предстоит.

- У вас потрясающая шарлотка, Серафима Петровна! Второй раз угощаюсь, и снова в восторге, - сказала Лариса, казалось, не в тему, но Серафима осталась довольна, ее внушение только что укоренилось, забылось, но даст о себе знать в нужное время. Оставался один момент, который она хотела прояснить.

- Спасибо, милая. В следующий раз приходи в гости с Никитой, посидите подольше, запишешь рецепт. Я вот что хотела спросить. Ты вчера сказала по телефону, будто твой несчастный сосед покончил с собой, расскажи вкратце, какой он был человек.

Чайкина отложила недоеденный кусок пирога и погрустнела.

- Феликс? Это очень милый интеллигентный старик, внимательный, образованный, знал ответ на любой вопрос, он словно ходячая энциклопедия. А ещё щёголь и дамский угодник. Одевался всегда с иголочки, у него постоянный закройщик на Соколе. Любил путешествовать, весь мир исколесил. Я не понимаю, почему он так поступил. В голове не укладывается. Постоянно говорил, как любит жизнь. Может, он смертельно болел и скрывал? А может из-за несчастной любви, как и я тогда. У него была женщина, замужняя, но она редко приезжала в Москву.

Тут Чайкина ахнула, прикрыла рот ладошкой.

- А если они расстались, он не выдержал и тоже ... Как я…

- Как было его полное имя? - перебила ее Серафима.

- Феликс Павлович …Суворов.

Старушка закрыла глаза, вызывая образ покойного. Ничего. Пустота. Странно.

- Или Сидоров или Спиридонов, извините, я не помню его фамилии, знаю, совсем простая на букву «С».

- Было ли в нем что-то запоминающееся? Шрам на лице, татуировки, особый предмет гардероба? Как, например, перстень, костюм - тройка, трость?

- И тройка и трость!

Серафима почувствовала, как ниточка в ее руке дёрнулась

- Свою твидовую тройку он очень любил, ему шёл английский костюм. И тросточка у него была особенная, говорил, студенты подарили, на ней набалдашник, выточенный из слоновой кости - голова элефанта с хоботом и бивнями. Он на свидание с дамами всегда ее брал, ходил франт франтом.

Слон с бивнями.

Ниточка повисла, Серафима потеряла след. С чего-то она подумала, что некий несчастный Феликс и сбежавший безликий одно лицо. Ещё вчера у неё заныло под ложечкой, странное совпадение, но Аристарх прав - самоубийство через повешенье для многомиллионного города - совпадение с огромной погрешностью.

Когда Чайкина прибежала в больницу, часы показывали уже половину четвертого, город погружался в морозные бесснежные сумерки. Было время посещения, и в коридоре терапевтического отношения наблюдалась привычная суета.

Матвея она заметила у сестринского поста, тот уже ждал Ларису, чтобы смениться.

- Привет! Мне пора, короче, есть две новости. Плохая, у Никиты начались приступы амнезии, тут помню - тут не помню, опасаюсь, что пострадал мозг, попросил мрт провести. Скоро долгие выходные, фиг получится, поэтому надо срочно. Хорошая новость, ему заметно лучше, сама увидишь.

- Матвей Иванович, есть местечко на мрт через полчаса. Вы согласовали с лечащим? - окликнула Ларионова медицинская сестра с поста.

Тот обернулся.

- Конечно, Раечка, он должен был направление написать.

Девушка пролистала карту.

- Да, есть. Пусть больной готовится.

- Ладно, я к Никите, - сказала Лариса, - спасибо, ты настоящий друг!

Матвей подмигнул.

- Давай! Если что, на связи.

И поспешил к выходу.

Никите действительно стало лучше. Увидев любимую, молодой человек просиял и хотел даже встать с постели, но силенок еще не хватало. Зато в глазах у Романова появился блеск и узнаваемые, так любимые Ларисой золотистые искорки. Он улыбался во весь рот, зная, что это совсем ему не идёт. На впалых щеках проступил румянец, тонкая кожа налилась влагой. В него словно вдохнули кислород, и вчерашний «живой труп» превратился в бодрого анорексика, идущего на поправку.

Лариса не верила своему затеплившемуся счастью, боялась его задуть.

Боженька услышал молитвы, все наладится, все будет хорошо!

- Побудешь со мной чуть-чуть? - спросил Никита и взял ее за руку, притянул пальцы к губам.

- Что значит чуть-чуть, да я почти целые дни рядом с тобой! Я и Матвей. Мы сменяем друг друга, - удивлённо ответила Лариса.

Никита смутился, сильнее сжал ее руку.

- Спасибо, милая. У меня что-то с памятью. Как ты была со мной позавчера ночью, помню, а потом какие - то обрывки, пытаюсь, вроде вот-вот, но ничего не вспоминается.

- Повторяю, я не была с тобой той ночью. У тебя провалы начались чуть раньше. После нашей встречи у ресторана.

- Да? У ресторана.… Наверное….

Никита болезненно скривился.

- Тебя сейчас отвезут на обследование, я подожду в палате.

- Не надо, Ларочка! Я и так причинил тебе столько хлопот, иди домой, поспи. Я тебе позвоню, как только что-то выяснят. Хорошо? - неожиданно выдал Романов.

Лариса напрягалась, она не понимала, что происходит.

Ларочка ... Никита так ее не называл. Лапка, Лариска-ириска, девочка, но не Ларочка.

Он выглядел бодрее, но приобрёл что-то чужое, слишком яркие и жадные огоньки в глазах, слишком широкую беззастенчивую улыбку, излишнюю резкость в движениях. Он даже за руку держал Ларису по-другому, вцепился, сжал пальцы, не вырвешься. Словно, вчера еще лишенный жизни, он пил ее сейчас взахлеб и никак не мог напиться.

А ещё пропало свечение, исходившее из его сердца, тёплое и ласковое, в котором Лариса нежилась и расцветала.

Пришедшие медсестры переложили Никиту на каталку, тот улыбался и шутил уже с ними, но выглядело это нарочито натянуто, словно парень играл роль, в которую пока не вжился. Обернувшись к Ларисе, беззвучно повторил - иди домой и ни о чем не беспокойся.

Девушка была настолько удивлена происходящим, что вспомнила о словах Серафимы лишь на выходе из отделения, постояла в раздумьях, а стоит ли, но, «подчиняясь приказу», вернулась в палату Никиты и незаметно для двух других пациентов положила внутрь наволочки вырезанную картонку.

«Я определённо схожу с ума» подумала она, и быстро вышла.

Весь оставшийся день Ларису мучило нехорошее предчувствие. Вина за самоубийство Феликса, выросшая за день из простой догадки в огромного монстра, угнетала ее и тянула на дно, все попытки оправдаться, расцветить картинку заканчивались неудачей, краски блекли, сливались с непроницаемой темнотой за окнами. За окном задождило, немыслимый фарс, конец декабря, а небо сыплет каплями и сползает ручьями по стёклам. Впереди новая бессонная ночь в компании голодного чудища - чувства вины.

Ларису засасывала безысходность. Она буквально выжимала из себя слёзы, но не пролила ни одной.

Ближе к полуночи позвонил взволнованный Матвей, сказал, что Никите стало хуже и он снова в реанимации. Умолял не волноваться раньше времени, никуда не бежать, все равно не пустят. Завтра с утра он заедет за ней.

- Я во всем виновата, - прошептала Лариса.

- В чем ты виновата!? Не понял, - закричал в трубку Ларионов.

- Я его убила. Картонкой, - ответила Чайкина и наконец-то разрыдалась.

Доппельгенгер

Была уже глубокая ночь, когда встревоженное шипение и рычание Аристарха разбудило Серафиму. Та зажгла ночник, осмотрела спальню, никого нет. Но в квартире точно был гость, неожиданный и важный, осознав, кто он, старушка в мгновение ока собралась с мыслями, прогнав остатки сна. Накинула халат и вошла в гостиную.

В кресле, спиной к окну, купаясь в холодном полнолунном свете, сидел Михаил Гаврилович Архангельский, в форме, при погонах и регалиях. Ощетинившийся Аристарх гнул спину в углу под фикусом.

- Да полноте вам, Аристарх Иванович, верните себе человеческий облик и присоединяйтесь к нашему разговору, - с дружелюбием в голосе произнес гость.

У Серафимы отлегло от сердца. Начало пришли с миром.

Кота долго упрашивать не пришлось, он прошмыгнул в ванную комнату и вернулся в тренировочном костюме с приглаженными гелем пробором и усами. Занял место за столом, оставив Серафиме второе кресло. Та хотела включить в комнате верхний свет, но Михаил Гаврилович ее остановил, указал на торшер.

Некоторое время Архангельский с любопытством разглядывал кружевные панно, украшавшие гостиную.

- Это все ваши подопечные?

Серафима кивнула.

- Красивые судьбы вы им связали, надеюсь в полном согласии с их выбором. Ну да ладно, мы пришли по другой причине. Жаль, что прерываем ваш сон, но мы разгадали загадку, - сказал Архангельский.

- Ничего страшного. Вы всегда желанный гость в моем доме, а сон мы позже досмотрим, - ответила старушка, села напротив Архангельского в кресло.

- Красиво и вежливо лукавите, наше появление обычно вызывает у подчиненных трепет и словесный диссонанс. Но к вам мы пришли как доверенному лицу. Так вот, Серафима Петровна, Чайханщик обвёл нас вокруг пальца как двоечника. Все это время мы размышляли, как он узнал о поимке Поллинарии Романовой, но ходили по кругу. Наши люди соблюдали абсолютную стерильность, любой ментальный канал блокировался, Романова не могла предупредить своего патрона. И, тем не менее, Всеслав сбежал. Мы как зашоренный мул шагали вперёд, а надо было перескочить на параллельную линию, - в голосе Начала снова зазвучали восторженные нотки.

Серафима внимательно слушала, пытаясь разгадать восторги Архангельского. Он был сейчас похож на профессора математики, долгие годы долбившего теорему Ферма или гипотезу Пуанкаре, и нашедшего решение у себя под ногами.

- Двойник, Сателлит, Доппельгенгер, запасной сосуд, когда все очевидные сосуды непригодны! Темное зеркало, вот что натолкнуло нас на эту догадку. Мы вспомнили ваш рассказ о часовщике Цубриггене, о его страхе перед неосвещенными зеркалами. Словно за ними прячется отражение, проживающее ту же жизнь, но только в тени! Всеслав не превращал своего двойника в дойную тлю, как остальных, он берег его как зеницу ока и держал поодаль. Так вот, этот человек следил за передвижением Полины Романовой, именно он и подал сигнал.

- Прочему именно за Полиной, а не за остальными собирателями?

- Чайханщик намеревался в скором времени сбить нас со следа, сменить парадигму –он выбрал привлекательное и молодое тело. Все время стражи шли по следу ущербных, старых, больных, незаметных, но не брали в расчет ярких и достойных внимания. Он нацелился на воспитанника Поллинарии, и все внимание двойника было уделено Романовым и их окружению.

- Ничего себе, - выдохнули старики хором.

- И кто же этот двойник? - спросила Серафима.

- Мы оглянулись назад и восстановили суть каждого события. Начиная с разносчика чая в Нанкине, безликий вселялся в близнеца, если не находил таковых, то в старших братьев, сестёр, имея в запасе младших. Когда те, оставаясь обычными людьми, умирали, подыскивал похожих, обещал горы чудес и держал про запас. А двойник следил за ближним кругом, за самыми значимыми поставщиками эссенции.

- То есть Всеслав хотел подселиться в Никиту и сделал это. Ваша сигила пригодилась?

- Да, печать изгнала его. Романов стал первым желанным сосудом, молод, хорош собой, перспективен. Этой ночью чайханщика изгнала сигила, и он догадался, что все его связи отслеживаются, надо использовать «запасной сосуд». Он допил то, что не осмелилась мамочка, и покинул тело врача.

- Допил? Никита умирает? - взволновано перебила Серафима, - я обещала ему помощь, а что же получается, обманула?

- Да, эссенции в его теле осталось немного, на три дня от силы. Но мы не понимаем ваших тревог, Серафима Петровна, доктору Романову уготован светлый путь. Несмотря на причинённые девушкам страдания, мы приняли в расчёт неправильное воспитание отрока, он не ведал, что творил. Оттого позволим очистить книгу жалоб, душа его вернётся через три года в новое тело, на этот раз не одарённое привлекательностью, и получит соответствующий опыт.

- Но... я обещала, - снова возразила Серафима.

- Обещать можем только мы. Решение наше соизмерено логикой и исполнено милосердием, принято и завизировано. Пусть девушка прощается и не ропщет. У неё в перспективе не менее полезный опыт - причём она сама его избрала перед воплощением - опыт жертвы.

- Но человек имеет право отказаться от выбранного опыта. Свобода выбора - разве не наш краеугольный закон?

Казалось, Архангельский не обратил внимания на ее слова.

- В приоритете сейчас другая задача. Тем днём в Москве ушли через повешенье примерно три сотни человек, стражи отслеживают родственников и знакомых каждого, время играет на стороне врага, чайханщик может замести следы. Он наелся и заляжет на дно. А вы, Серафима Петровна, если не можете помочь, так не мешайте, иначе, мы поднимем все скопившиеся анонимки, - прозвучал недвусмысленный приказ Начала.

Старушка хотела было возразить, но ее слова никто кроме безмолвного Аристарха не услышал. Кресло напротив опустело, Архангельский вернулся в свой кабинет на Кузнецкий.

В гостиной разлилась тревожная тишина.

- Что будем делать, Фима? - шёпотом спросил домовой.

Сгорбившаяся в кресле старушка вздрогнула. Расправила плечи.

- Что делать? Спасать! Начало мыслят глобально, им нет дела до судьбы и чувств отдельных людей. У них своя война без начала и конца. Они и так снизошли, позволяя Никите начать жизнь с чистого листа. А мы с тобой, друг Аристарх, очеловечились и принимаем чаяния людей ближе к сердцу. Кто, если не мы?

- Кто, если не мы что?

Выбор у Серафимы был незавидный - позволить Никите умереть, а сердцу Ларисы разбиться, самой усидеть на стуле главного хранителя больницы или оспорить высший приказ и лишиться не только карьеры, но и существования. На это раз рука Начала не дрогнет, они достанут из-под сукна все доносы и подпишут резолюцию - в Обсерватор или вовсе в утиль строптивую няньку.

- Кто если не мы что? - чуть громче спросил Аристарх

- По счастью сейчас полнолуние. Утром мы выразим наше почтение Розе Альбертовне, посвятим ее в судьбу безнадёжно больного юноши, в той мере, в коей дозволено посвящать. И попросим ее одолжить Часы, пока их не отобрали, если не ошибаюсь, они ещё четыре раза повернут время вспять. Роза - добрая душа, она, конечно, даст нам часы. И тогда мы выразим почтение Ларисе Чайкиной, посвятим ее в ритуал с кровью и детскими стихами, и спасём бедного доктора. Но только если ...

- Только если она пожертвует своим временем, - закончил Аристарх. - А если не захочет терять десятки лет ради другого? Не захочет за один день превращаться в старуху? И не факт, что выздоровевший доктор будет любить постаревшую подругу. Мужики тяготятся благодарностью, по себе знаю.

- На нет и суда нет, Аристарх. Тогда Никита через три дня умрет, а спустя три года появился на свет неизвестно где и неизвестно кем. Лариса проживёт несчастливую жизнь с другим, и произошедшее будет являться ей в страшных снах. Она станет корить себя за смерть Никиты и получит «опыт жертвы». Но предложить ей другую жизнь мы должны.

- Должны, - согласился Аристарх.

Спустя несколько часов, только забрезжил рассвет последнего дня 2019 года, Серафима и Аристарх стояли перед дверью семьи Кремляковых, а чуть позже вооруженные словами Розы «Пусть бедная девочка ничего не боится и верит в чудо!» и часами мэтра Цубриггена спустились в метро Смоленская.

Они спешили к Ларисе Чайкиной, пока не изменилась фаза Луны.

Ритуал на крови

- Мы точно пришли по адресу? А если ее нет дома? - нервничал Аристарх перед закрытой дверью в доме по первому Боткинском проезду.

- Она дома. Я знаю, - уверенно ответила Серафима и снова нажала на звонок.

Только вместо двери Чайкиной Ларисы приоткрылась дверь квартиры напротив, и из щелки высунулось крысоподобное старушечье лицо.

- Вы к Лариске пришли? - спросила соседка, с любопытством разглядывая незнакомцев.

Будучи любезным с дамами вне зависимости от возраста и гардероба, Аристарх ответил:

- К ней самой. Боюсь, дома мы ее не застали.

- Дома она. Ещё никуда не выходила. Спит, небось. Горе-то какое, - запричитала «крысиная голова».

- А что за горе? - спросила Серафима.

- Так соседушка наш второго дня преставился, удавился насмерть. Хоронить милиция не даёт, убивцу ищут. А откуда тут убивец, если дверь изнутри закрыта, разве что через стену ушел или в форточку упорхнул. Вот такое у нас горе. И все под конец года. Вона люди мандаринами запасаются, елки тащат, а мы по допросам ходим, - доложила старушка, выходя на лестничную площадку.

Аристарх оценил ее тренировочный костюм, по цвету и изношенности идеально подходящий к его собственному домашнему варианту.

- Вы ногой по двери постучите, Лариска порой задумается и ничего не слышит, - посоветовала соседка.

Крайние меры не понадобились, дверь открылась. На пороге стояла опухшая от слез и примятая сном Чайкина.

- Простите, я не слышала звонка, лишь недавно заснула, проходите, - сказала Лариса, впуская гостей.

Пронырливая Степановна чуть не проскользнула за компанию, но Аристарх наступил на валенок, по-кошачьи незлобиво шикнул и вытеснил соседку обратно.

У Серафимы заболело сердце, стоило ей перешагнуть порог Ларисиной квартиры. Воздух здесь был пропитан слезами, бессонницей, попытками нащупать опору, когда зыбучий песок засасывает в бездну, лишь под утро в этот дом пришло хрупкое равновесие и забытьё, да и они были нарушены их приходом.

Хозяйка квартиры настолько погрузилась в сердечное самоистязание, что остановила время, не позволила страшной ночи закончиться, все шторы были плотно задёрнуты, дневной свет не проник в дом.

Пустив гостей, Лариса доплелась до дивана в гостиной, села. Слёзы она все выплакала, вокруг ее сердца тлела выжженная безжизненная полоса.

Серафима расположилась на диване рядом, Аристарх выбрал место в кресле ближе к дневному свету, который проникал с кухни, сквозь приспущенные жалюзи.

- Матвей сказал, отказали почти все органы, - сказала Лариса, - только я не понимаю, как такое возможно? Он уже шёл на поправку, шутил, он выздоравливал, я точно это знаю. А потом ... опять реанимация. Я даже поехать к нему не могу. Это невыносимо.

Девушка закрыла лицо руками.

- Все время думаю, что эта картонка ему навредила.

- Нет. Защитная печать могла не подействовать, но зло причинить она не способна, - твёрдо ответила нянечка.

Серафима придвинулась, обняла Чайкину за плечи, поделилась своим теплом и светом.

- У нас есть, что сказать тебе, Лариса, - начал нелегкий разговор Аристарх.

- Ты сможешь помочь Никите, - продолжила Серафима, - но сначала я расскажу две истории, одну старинную, другую сравнительно недавнюю. И обе истории связаны вот с этим часами.

Серафима достала из кармана серебряные ходики и подцепила ногтем затвор. Чайкина смотрела на раскрытый циферблат отсутствующим взглядом.

Часы как часы. Старинные.

Историю про несчастного часовщика она выслушала спокойно и безучастно, как слушают обычные легенды, лишь придуманный бабушкой Аглаей и исполненный Розой ритуал вызвал реакцию, девушка встрепенулась, ее глаза ожили.

- Хотите сказать, эти часы исцеляют и вашим соседям больше ста лет? - спросила она.

Серафима и Аристарх кивнули.

Но следующий вопрос их смутил.

- Кто вы такая, Серафима Петровна? Вы прошлое и будущее способны разглядеть, про сны много знаете. Вы как светлячок в темноте светитесь, слишком необычно для человека. И вы, Аристарх Иванович, кто такой? Только честно.

Гости посмотрели друг на друга, в их планы не входило разоблачение, опасно и затратно по времени открывать человеку свою экзистенцию. Часы безжалостно тикают, и Луна уже завтра пойдёт на убыль.

«Да, часы тикают», - произнесла мысленно Серафима, - « я открою ей немного правды, Аристарх, иначе нельзя. Лишь вера в чудо поможет Чайкиной спасти любимого человека».

Аристарх неуверенно пожал плечами.

«Если у неё сейчас случится долгоиграющая истерика - я не виноват»

- Ты права. Мы не совсем люди, - начала Серафима, она тщательно подбирала слова и следила за реакцией.

Лариса казалась спокойной. Серафима осторожно продолжила.

- Я главный хранитель клиники, где ты лежала, у меня в подчинении хранители всех больничных пациентов. Так же и твой, он немного не от мира сего, некий Алекса-Андр.

- Александр, - на автомате повторила Чайкина, - он мальчик?

- У твоего не поймёшь, кто он. То мальчик то девочка, все от настроения зависит, капризничает как девица, упрямый как мужик, рядится странно. Он бывший актер, любые роли по плечу. Но сейчас не об этом. За присутствие здесь и помощь вам с Никитой, я, скорее всего, лишусь места и буду сослана в места отдаленные.

- Почему?

- Потому что я вмешиваюсь в подписанные резолюции и поступаю по совести, а не по уставу.

«Пока реагирует нормально, продолжаю», - подумала Серафима

- Аристарх тоже чей-то хранитель?

Чайкина на удивление оставалась спокойной.

- Нет, я потомственный домовой дух, - запротестовал старик, - живу на Арбате с 1813, как погоревшую Москву отстроили, а до того на Салтычихином подворье столовался. Могу перекидываться в любую теплокровную тварь, но предпочитаю кошачьих.

- Тот кот с рыжими ушами вы и есть? - догадалась Лариса.

- Ну да, хозяйка позволила разделись с ней долгие зимние вечера, - усмехнулся в усы Аристарх.

- Я позволила пожить некоторое время, а не все зимние вечера, прохвост! - запротестовала Серафима и тут же смилостивилась, - но так тому и быть, за готовку и уборку квартиры можешь оставаться до весны. А в марте сам сбежишь!

Чайкина слушала стариков, будучи в странном оцепенении, хранители, домовые, долго живущие, уборка квартиры и готовка, в марте сбежишь, куда сбежишь? Зачем этот фарс? Сначала незваными пришли в гости, принесли антикварные якобы магические часы, сейчас и вовсе разыгрывают комедию.

Аристарх прочёл невесёлые мысли Чайкиной, прокряхтел, вставая с кресла:

- Я чувствовал бесполезность нашего мероприятия, Серафима Петровна. Лишь опыт - сын ошибок трудных способен открыть человеку глаза.

Старик вышел на середину гостиной, завертелся юлой под собственный речитатив « эх, яблочко, когда ты котишься», затуманился, скрылся из глаз и, вдруг, вынырнул из туманного облака котом. Прыгнул на диван к отпрянувшей от него Чайкиной.

Серафима щёлкнула перед лицом девушки пальцами, предваряя истерику. Повернула испуганное лицо Ларисы к себе и пристально взглянула ей в глаза.

- Лариса, нам нельзя терять время на доказательства недоказуемого, веришь ты в нас или нет, это не важно, сейчас конец полнолуния, последний день для помощи Никите. Роза Альбертовна передала тебе часы со словами - ничего не бойся! Готова ли ты спасти любимого, как она исцелила Вениамина?

- Значит все правда? - чуть слышно спросила Лариса.

- Правда, от первого до последнего слова, - ответила Серафима.

- Зачем нам обманывать тебя? - промурлыкал кот Аристарх.

- Сколько лет надо потратить, чтобы его спасти? - чуть слышно спросила Лариса.

- Роза излечила сердечную хворь и потеряла около пяти лет, в случае с Никитой, наверное, потребуется больше, он полностью обессилел, - ответила Серафима.

Чайкина встала, слегка отдёрнула занавеску, яркий солнечный луч проник в комнату и заклубился пылью.

Девушка некоторое время стояла и смотрела в окно, ничего не видя, перед ее глазами сияла детская открытая улыбка Никиты, вот он достает примятый букетик фиалок, дышит на него, возвращая к жизни.

«Это тебе. Грел у сердца…»

Букетик до сих пор в спальне, а его хозяин.…

Как мало они были вместе. Всего-то один раз, после которого она не могла надышаться, воздух не насыщал. Лариса боялась остаться одна, без его апельсинового запаха, смеха, подтруниваний, легких поцелуев, покоряющей нежности. Без «второго вальса», без осторожного прикосновения пальцев и перетекания папиллярных линий друг в друга.

А если нянечка права, эти старинные часы каким-то непостижимым образом заимствуют и перераспределяют время, и это единственный шанс спасти Никиту?

Лариса всегда верила в сказки, а крепка ли ее вера? По вере каждому дано будет? Так то в писании, а в жизни?

Она взглянула на мир за окном, оставшийся незатронутым безумием, на яркое предновогоднее небо над крышами, на бублик нового динамовского стадиона и уже проявившуюся над ним Луну, похожую на призрачный пупырчатый блин, на спешащих с подарками прохожих, на стариков во дворе. Один выгуливал на замерзшем газоне хохлатую собачку в комбинезоне и тапочках, двое других сидели на лавочке, прижавшись, как попугаи-неразлучники. Лариса понимала, им с Никитой так не суждено, им уже не быть вместе. Потому что, как, оказалось, есть и другой, потаенный мир, где часы движутся назад, исцеляя, домовые разгуливают в кошачьей шкуре, больничные нянечки вершат человеческие судьбы, а девушки в старушечьем теле, совершив невозвратное чудо, уходят, куда глаза глядят. Потому что они никому не нужны, внезапно состарившиеся девушки.

- Я готова, скажите что надо делать, Серафима Петровна, - сказала Лариса, - и не оставляйте меня одну этой ночью, пожалуйста.

- Сегодня Новый год, Лариса, мы тебя не оставим, - промурчал Аристарх и потерся об ее ноги.

Младший брат

Об эффекте плацебо известно испокон веков, люди силой веры творили чудеса, исцеляли болезни, сращивали свои сломанные позвонки, восстанавливали поражённую склерозом мозговую ткань, Матвей знал множество перечёркнутых страшных диагнозов и возвращений с того света. И, тем не менее, новость о выходе из комы, несмотря на полиорганную недостаточность и крайне пессимистические прогнозы вызвала у Ларионова противоположные чувства - шок, недоверие, безумную радость и желание в каждом московском храме пожертвовать на ремонт. Прогноз действительно был катастрофический, он не озвучивал его Ларисе, боясь причинить боль, улучшение состояния Никиты объяснилось агонией, врач советовал готовиться к худшему.

Матвей отказался от новогодних приглашений, праздновать, когда кусок в горло не лезет, полнейший идиотизм. Остался дома с телевизором. Он собирался утром 1 января приехать к Чайкиной, все рассказать, забрать с собой, чтобы проститься с другом. Таков был план - не оставлять ее одну ни в коем случае, поддерживать и оберегать. Он отменил всех своих пациентов после праздников вплоть до 15 января, и уже выходил из дома, чтобы отправиться за Ларисой, как раздался телефонный звонок.

Звонил дежурный врач реанимационного отделения, сказал, что Никита Романов ночью вышел из комы и находится в сознании, мало того его физиологические показатели улучшились до первоначальных, это, скорее всего какая то ошибка, они все перепроверят и снова свяжутся. Но факт остаётся фактом - Романов обманул смерть и будет бороться дальше.

Матвей выдохнул.

Произошло самое настоящее новогоднее чудо, одно на миллион, доказательство величайшей человеческий воли, способной повернуть время вспять. В этом Матвей, не догадываясь об истинных причинах исцеления, был абсолютно прав.

Вторым чудом стал долгожданный снег, накрывший Москву в новогоднюю ночь. Он словно услышал людские мольбы и превратил мигающий огоньками, взрывающийся салютами, но все еще унылый, вымерзший насквозь город в долгожданную сказку. За несколько часов снег запорошил скверы и парки, нахохлил башенки, нарастил горбами крыши, укутал в манто церковные маковки, каждому фонарю выдал по меховой шапке, укрыл тротуары белоснежным, сияющим на утреннем солнце одеялом.

За ночь выпало не менее половины месячной нормы, основные дороги начали чистить с утра, а во дворы не вышел ни один дворник – все спали.

Матвей открыл дверь из подъезда и ахнул от восхищения, с трудом нашел и откопал свою машину, завелся, и вдвое дольше добирался по засыпанному пушистому городу.

Он поехал сначала не к дому Ларисы Чайкиной, а в больницу Спасокукоцкого к дежурному врачу, чтобы лично убедиться в произошедшем чуде.

Первым делом он поинтересовался состоянием больного в информационном столе - «стабильное средней тяжести» прозвучало почти как «готов к выписке», до дежурного удалось лишь дозвониться, тот, как и Матвей находился под впечатлением «непредсказуемости человеческого организма» и готовился вернуть Романова в общую палату, результаты исследований показывают положительную динамику.

Вот с таким букетом чудесных новостей Матвей буквально в десять минут разминулся с ушедшими Серафимой и Аристархом, взлетел на восьмой этаж и позвонил в квартиру Ларисы.

Та открыла сразу, словно сидела у входа и ждала гостей. Пропустила Матвея в прихожую и быстро прикрыла за ним дверь. Замерла, умоляя взглядом – есть новости? Ларионов невольно рассмеялся, обнял девушку.

- Жив, идёт на поправку! Утром позвонили, сказали, ночью вышел из комы, динамика положительная.

Если бы Матвей не удержал Ларису, она бы упала. После услышанных слов ее колени подкосились, и бедняга начала сползать по стенке.

- Только этого не хватало! Один воскрес, другая помирает! - воскликнул Ларионов, подхватил на руки Ларису и перенёс ее на диван в гостиной.

Раздвинул занавески, открыл форточку, пуская солнечный свет и свежий воздух.

- На улице красотища! А ты как в погребе. Посмотри, зима пришла!

Но Лариса лишь махнула рукой – не важно.

Только сейчас Матвей заметил, как она измучена. Бессонные ночи и непреходящее волнение не пошли для неё бесследно, волосы на висках выбелила седина, тонкие морщины изрезали лоб, покрыли сеточкой нижние веки, спрятались в уголках губ.

Ларионов мог поклясться, что ещё позавчера она выглядела моложе. Неужели горе способно так быстро состарить? Сколько ей на самом деле? Сорок? Никита говорил, она почти его ровесница. Но «почти» понятие растяжимое. Впрочем, какая разница, скрывала Чайкина свой возраст или нет, Никита любит ее и счастлив, остальное не важно.

- Как ты объяснишь это? - спросила Лариса, придя в себя, - разве не чудо?

- Чудо, - подтвердил Матвей, - и ещё какое. В принципе, известны случаи радикальных ремиссий, но каждая новая вызывает трепет. Наверное, Никита очень хотел жить и вернуться к тебе, вот и заставил своё тело восстановиться, запустил, так сказать, барахлившие шестеренки.

Матвей не догадывался, как близко он подобрался к истине. Только часовой механизм запустил за Никиту другой человек, чья капля крови прошлой ночью впиталась в циферблат.

- Да, наверное, так и было, - ответила Лариса.

- Ты как? Больше не отключишься?

- Все нормально. Пойдём, попьём чай или кофе. Завтракать будешь? - предложила Лариса.

- Можно. А то я как поговорил с врачом, сорвался и поехал. Яйца, помидоры, сыр есть?

- Есть, наверное.

- Сейчас фирменный омлет сделаю. Никита его любит. А ты отдыхай! Сиди и учись.

Наблюдать за мужчинами на кухне особое удовольствие. В их движениях появляется изящество, в жестах виртуозность, во взгляде детскость, они снова, только уже с большей ответственностью «пекут куличики».

«Фирменный омлет» с жареными помидорами и тертым сыром на вид получился очень вкусный, голодный Матвей проглотил большую его часть за минуту, пока Лариса вежливо ковырялась в тарелке. После пережитого ночью, ей кусок в горло не лез, но обижать гостя она не хотела.

Ларионов же был на своей волне, избавившись от тяжести на сердце, он болтал обо всем и не о чем, Лариса слушала его молча, словно приятное расслабляющее радио, она по-своему наслаждалась нечаянным покоем. Волшебство случилось, оплата последовала. Останутся ли они с Никитой вместе? Молодой парень и средних лет женщина? Если да, то ненадолго, если нет, то уже навсегда. Будет так, как правильно.

Необременительный монолог одного и невесёлые мысли другой прервал продолжительный звонок в дверь.

- Ты кого-то ждёшь? - спросил Матвей.

Лариса отрицательно покачала головой.

Молодой человек вышел в коридор и заглянул в глазок.

- Там полиция. Придётся открывать.

На лестничной клетке, зажав подмышкой кожаную папку, стоял грузный краснощекий полицейский в форменной куртке с меховым воротником, а рядом с ним...

Чайкина невольно облокотилась на косяк двери, словно собралась упасть в обморок второй раз за утро.

Было от чего, рядом со стражем закона переминался с ноги на ногу Феликс, только изрядно помолодевший.

Выглянувшая из-за своей двери Крыса Степановна тоже заметила сходство мужчины с покойным соседом, и истово покрывала грудь крестами.

- Капитан Ермолаев, - представился полицейский, - а это родной брат вашего покойного соседа, Константин…

Капитан закашлялся.

- Константин Павлович Смирнов, - брат представился сам, - я не был частым гостем у Феликса, поэтому мы с вами не знакомы.

Протянул руку Ларисе, та нехотя ответила на его рукопожатие.

Первое впечатление оказалось обманчиво, стоило приглядеться, сходство младшего брата со старшим сглаживалось, лишь рост, аккуратно выбритая бородка, широкополая шляпа и классический крой пальто напоминали Ларисе покойного соседа, цвет глаз, форма носа и губ у Константина были другими.

Так вот он какой родной брат, о котором вскользь упомянул Феликс, закончив поговоркой «гусь свинье не товарищ». По его словам после смерти матери братья крепко поссорились и почти не общались.

- Лариса Владимировна, - обратился капитан Ермолаев, - у меня разрешение на изъятие из квартиры покойного Феликса Павловича Смирнова необходимых вещей для погребения. Ключи запасные отдайте, не порядок, пойдёте понятыми, вы и вы, молодой человек, - Ермолаев глянул на Матвея, - как ваше имя?

- Ларионов Матвей Иванович.

- Документ есть?

- Конечно, - ответил Матвей и потянулся за паспортом во внутреннем кармане куртки.

- Хорошо.Письменно засвидетельствуем, что конкретно изъято. И если вы были у покойного в гостях, укажите, где хранятся его костюмы, рубашки, туфли.

- И трость, - добавил младший брат, - Феликс с ней не расставался и был бы рад ...

- Хорошо, и трость, - добавил капитан.

- Да, я была не раз в гостях, примерно знаю, где верхняя одежда, а трость обычно стоит в коридоре, в ящике для зонтов, - ответила Лариса.

В квартире Феликса все так же пахло высохшими грибами и тленом, за два дня тонкий слой пыли уже покрыл зеркала и мебель. Капитан ещё сильнее закашлялся.

- Как в склепе воняет. Чем ваш брат тут занимался?

Младший лишь пожал плечами - понятия не имею.

- Он грибы выращивал, - подсказала Лариса, - это сухими грибами пахнет.

- Мухоморами и поганками, не иначе, - ответил полицейский и, зажав нос, прошёл в гостиную.

- Ох, мы забыли зеркала завесить, - неожиданно выдала Степановна, капитан на ее слова обернулся и попросил остаться в коридоре.

Пока полицейский доставал костюм и рубашку, младший брат метался в поисках трости. В коридоре ее не оказалось, ни рядом с зонтами, ни на вешалке, ни в шифоньере. Константин прошёл в спальню, проверил укромный уголок за комодом, заглянул за кресло, за занавески, нагнулся под кровать и радостно воскликнул:

- Вот она! Запрятал, так запрятал.

Да, это была та самая, любимая тросточка Феликса Павловича с изящной головой слона.

- Сюда несите предмет, - крикнул из гостиной капитан Ермолаев, - для описи.

Усевшись за столом, полицейский достал необходимые бумаги для заполнения.

- Итак, при свидетелях изымается мужской костюм синего цвета, - капитан откинул лацкан и прочёл по слогам, - фирмы «Хен-дер-сон». Белая сорочка, галстук, пара ботинок, фирму не вижу, пишу «кожаные», размер примерно сорок второй. Так, теперь трость. Передайте мне ее, Константин Павлович.

Брат Феликса протянул «предмет» капитану, но случилось неожиданное, полицейский опять зашёлся кашлем, протянул руку мимо, трость упала на пол, костяной набалдашник треснул, бивни и хобот отлетели под стол.

- Черт, - выругался младший брат, быстро поднял трость, осмотрел.

Константин Павлович был зол, словно только что нарушил клятвенное обещание - доставить трость в могилу брата в целости и сохранности.

- Ну, полно вам расстраиваться, давайте сюда, - повторил капитан Ермолаев.

Взяв в руки трость, он внимательно осмотрел треснувший набалдашник, подцепил ногтем и, несмотря не протесты младшего Смирнова, словно яичную скорлупу снял слоновью голову.

- Мейд ин чайна. Пластмасса это, а не слоновая кость.

Под головой элефанта скрывалась изящная совиная фигурка с глазами из чёрных камушков.

- Интересно получается. Внутри далеко не Китай. Вещица явно дорогая, тут надо ждать вступления в наследство и все официально оформлять. Отдать трость вам не имею законного права, Константин Павлович, извините.

Ларисе показалось, младшего брата сейчас разорвет от негодования, он покраснел, вытянулся в струнку, но сдержался, не произнес ни слова.

Капитан продолжал осмотр «дорогой вещицы»

- Ваш покойный братец чудак, зачем прятать такую красоту под дешевой пластмассой? Думаю, набалдашник этот из серебра, глаза птицы из оникса, а сама трость из черного дерева. Что скажете? - обратился Ермолаев к Константину Смирнову.

Тот лишь пожал плечами и с трудом выдавил из себя:

- Брат часто приводил меня в замешательство. Наверное, серебро и дерево, я не разбираюсь.

- Да? - недоверчиво спросил капитан, - «в замешательство приводил» говорите, ладно, так и запишем. Трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником и вставками из оникса. В скобках пишу «предположительно». Окончательно решит экспертиза.

Чистовик. Тайная сторона вещей

Когда я была маленькая, верила, злые и добрые волшебники существуют. Добрыми были моя мама и обе бабушки, папин дедушка волшебством не отличался, зато мамин был самый настоящий. Он умел показывать фокусы с исчезающими носовыми платками и цветными лоскутками, а ещё жонглировать теннисными мячиками. Однажды я нашла у него железный палец и расплакалась, решила, дедушка разваливается на части. Пришлось дедушке раскрывать свои секреты. В тот страшный палец он как раз и прятал носовые платки.

А злая ведьма жила на первом этаже нашего дома, она зимой и летом ходила в одном и том же пальто и валенках, кричала на детей, играющих под ее окнами, и даже поливала их кипятком. Потом она исчезла, и мы решили, что ее отправили в тюрьму.

Когда я выросла, добрые и злые волшебники стали обычными людьми, с открытыми или закрытыми сердцами.

И вот появилась Серафима, маленькая, воздушная, в белоснежном халате и рюшах, гостья из прошлого, рядом с которой всегда светло и безболезненно. Я сразу поняла - она особенная, та самая, из детства.

Недаром я верила в Деда Мороза, недаром до сих пор пишу сказки. За что боролась, на то и напоролась, правильно говорят - внешний мир отражает внутренний, сказка сама позвонила в дверь.

Чудная парочка - хранительница душ и домовой. Серафима и Аристарх, она пухлая и румяная словно сдобушка, а он худой и гибкий прутик, вьется вокруг нее, угождает, это если в образе старика, а будь он в кошачьем обличии, вовсе идиллические портреты рисуются - старушка с вязанием и ласковым котом на коленях.

Домовых я представляла маленькими лохматыми мужичками, в лаптях и в рубахе с пенькой, Аристарх сказал, такие «затрапезные пережитки» ему не встречались, они плод народной фантазии. Настоящий домовой дух, что управдом, ему «должно быть» при костюме, гамашах и с домовой книгой подмышкой. Во всяком случае, в пределах бульварного кольца, а в спальных районах могут в пижамах и тапках «шлындать», но домовая книга обязательна. В ней вся хроника домашнего быта от закладки до сноса, имена жильцов, их наказания и поощрения.

Я понемногу прихожу в себя после ТОЙ ночи. Уколоть палец, выдавить кровь на циферблат, прочесть стихи - ерунда. Повторила за Серафимой строки, повернула стрелки на десять часов и замерла, прислушалась к происходящему внутри меня. Ничего, все по-прежнему, сердце бьется, кровь бежит по венам, я дышу и не разваливаюсь на части.

Зато мир за окном трещит по швам, небо лопается раскатами и заливается огнями салютов. Мир празднует приход Нового 2020 года.

Серафима сказала, мир изменится безвозвратно. Для всех, не только для меня. Но я тогда думала лишь о себе.

« Детский ритуал, возможно, таким и останется?Надо подойти к зеркалу и взглянуть на себя».

Страшно.

Серафима и Аристарх в один голос твердили, что ожидали худшего, и что ничего особенного не произошло, несколько седых волос, несколько морщин. Они, конечно, преуменьшали и успокаивали, в зеркале я увидела себя сорокалетнюю.

Потеряла самообладание.

Заплакала.

Теперь я седая усталая тетка, которая дождётся благих новостей о выписке Никиты (если все это не сон ), тотчас купит билет в долгий круиз и исчезнет из сказки, потому что ещё ни один сказочник не придумал продолжения и счастливый конец для молодого красавца и седой героини. А женщины моего «нового возраста» должны любить морские круизы.

«Капля крови на часах, спит Луна на небесах, стрелки крутятся назад, отступает листопад».

Привязчивые стихи, до сих пор вьются в голове. Только мой листопад не отступил, а наоборот.… Как объяснить родителям и сестре? Мама с папой живут за городом, я не часто к ним приезжаю, а вот Маша умница-разумница, птица- говорун, она меня запытает или того хуже, придумает смертельную болезнь и потащит на обследование.

Подумаю об этом позже, пока не приходит с голову ни одного правдоподобного объяснения.

Серафима и Аристарх в один голос твердили - верь в чудо. И я была готова верить в любую чушь, стишки, частушки, прибаутки, заговоры, даже в танцы с бубнами, когда нет надежды, остаётся вера, вопреки здравому смыслу.

Но на задворках разума все равно прятался страх – а вдруг…

И когда утром нового года Матвей принёс добрую весть, я уверовала окончательно - моя молодость пришлась по вкусу бабке с косой. Теперь она отпустит Никиту.

А ещё я думаю о сегодняшнем событии в квартире Феликса, метаморфоза с тростью меня поразила. Реакция младшего брата была не менее удивительной, он чуть не лопнул от злости при виде сломанного набалдашника. Уверена, он не собирался класть трость в могилу покойнику, а прибрать к рукам. Возможно, она их фамильный раритет и имеет большую ценность, опять-таки серебро, драгоценные камни, черное дерево.

Вечером позвонила Серафима, интересовалась моим самочувствием и новостями из больницы. Я ее порадовала, а потом зашёл разговор о тайной стороне некоторых вещей, как те часы, что дала Роза, с виду обычные, но способны трансформировать реальность. Я обещала поблагодарить Розу Альбертовну лично.

Тут я и расскажи про трость, про ее тайную сторону. С этой вещью явно не чисто, обычно спокойная и благоразумная Серафима вдруг забеспокоилась, ее голос задрожал, и она попросила описать во всех подробностях произошедшее. Но более всего ее заинтересовал брат Феликса, его имя, как выглядит и где живет. Я назвала лишь полное имя - отчество и обрисовала внешность, адрес не знаю. Зачем он ей понадобился?

А потом вспомнила про найденную коробку с актёрским гримом, и у меня появилась конспирологическая версия, что если братья Смирновы были более близки, чем утверждал Феликс? И грим им был нужен, чтобы меняться ролями, ведь на первый взгляд они очень похожи, а различия можно спрятать. Но зачем им было меняться? А потому что они были иностранными шпионами. А в трости находится передающее устройство, не иначе, вот почему младший Смирнов занервничал, он оказался на грани провала.

Я рассказала о своих подозрениях Серафиме, но она ничего толком не ответила. Сказала лишь, хватил глупые фильмы смотреть. Жизнь сложная и многогранная, и у нее полно скрытых сторон.

Она права, тайну трости и коробки с гримом мне уже не разгадать, Феликс унёс ее с собой в могилу.

Козырь в рукаве

Серафима поблагодарила чернявого курьера с внушительной котомкой за плечами, расплатилась с ним за покупки, подоспевший в коридор Аристарх с удивлением смотрел на доставленные из супермаркета пакеты с продуктами.

- Ты что задумала, Фима? Пир на весь мир? Новый год прошел, Рождество через неделю.

- Пир на весь наш маленький дом! Хочу пригласить вечером Иоганна с Аннушкой, они, слава Богу, поправились, Розу, Вениамина, посидим, поболтаем как в старые добрые времена.

- Боишься, заберут тебя. Хочешь попрощаться?- догадался домовой.

- Боюсь. Архангельский прочел мои мысли в ту ночь, он знает, что я ослушалась его приказа. Странно, Алексия с братом до сих пор не прислал, на расправу он обычно скор.

- То есть может тебя прямо из-за стола в воронок посадить? - взволновано спросил Аристарх.

- Конечно. Как в старые добрые времена с обвинением в саботаже. Но, надеюсь, он даст мне время проститься с друзьями в обмен на некую информацию, - невозмутимо ответила Серафима, - разбери пока сумки, Аристарх, и нашинкуй капусту, я пирог к ужину испеку. Мне надо позвонить.

- Ни пуха, ни пера.

- К черту, - сдержанно улыбнулась старушка и прикрыла за собой дверь в гостиную.

Домовой подхватил пакеты и послушно отправился на кухню.

Устроившись в кресле, Серафима набрала секретаря Архангельского, но на третьем звонке Начало явился собственной персоной.

Как и в прошлый раз соткаться из воздуха в кресле напротив, при всем строгом официозе, при графитово-черной форме и погонах, с небольшой деревянной шкатулкой в руках.

- Вы нам имеете что-то сказать, неблагонадёжная и своенравная Серафима?

Воздух в гостиной тут же потяжелел, наэлектризовался, благодушием Михаил Гаврилович не располагал, сразу перешёл к обвинениям.

- Да, имею. Безликий обитал в теле Феликса Павловича Смирнова, жил в доме номер 4 по первому Боткинскому проезду. Покончил с собой три дня назад. Вчера за тростью пришёл его младший брат Константин. Полагаю, дал взятку полицейскому, попросил трость в память о «любимом» брате. Но случился конфуз, трость оказалась не простая, и ее изъяла полиция, - доложила на одном дыхании Серафима. Она готовила свою речь заранее, главное успеть коротко и по существу, до того как Начало щёлкнет пальцами, разрушая ее универсум.

В глазах Архангельского затеплились синие огоньки, крылья носа затрепетали, а искрящийся воздух заметно разрядился. Он почуял добычу и едва скрывал охотничий азарт.

- Константин Павлович Смирнов. Прекрасно! Мы ценим вашу помощь. Возьмите эту шкатулку и откройте.

Серафима повиновалась.

На пурпурном атласе лежали часы, точь в точь как у Розы, с монограммой бесконечности из розовых лепестков и темным от крови циферблатом. Даже гравировка внутри часового корпуса «Die Majestat meines Herzens und meiner Seele» соответствовала оригиналу. Для Начала и его слуг не было преград, дверей и стен, один повелел, другие исполнили идеальную копию, даже со следами чьей-то крови.

У старушки отлегло от сердца.

Это означает одно - Архангельский позволил провести ритуал, не изъял часы раньше, хотя мог. Он знал, что Серафима ослушается, и не мешал ей, ибо пресловутую свободу выбора, краеугольный закон ставил выше собственных амбиций.

- Когда собирались вернуть соседке ее сокровище? - спросил Архангельский.

- Сегодня вечером, после ужина.

- Вернёте вот эти.

Михаил Гаврилович поднял за цепочку серебряные часы.

- А созданные мэтром Цубриггеном положите сюда. Оставлять искушающий механизм среди людей мы боле не позволим. Вам же приказываем молчать о подмене, никому ни слова, даже включенному в коллаборацию Аристарху Ивановичу. Кстати, фамилия у него имеется?

- Мышкин. От первых хозяев взял, так и носит, - ответила Серафима.

Она подчинилась приказу, вытащила из верхнего ящика комода настоящие часы, взяла подделку.

Получив желаемое, Архангельский захлопнул шкатулку и спрятал во внутренний карман кителя.

- Позвольте сказать, - осмелилась произнести Серафима.

- Позволяем.

- Сначала хочу поблагодарить, что вы разрешили Ларисе сделать выбор.

Начало промолчали.

- Какое наказанье вы избрали для Полины Романовой?

- А ваша судьба вам не ближе? - усмехнулся в ответ Михаил Гаврилович, - мы исполним обещание и сохраним ей жизнь. Санируем, излечим от микоза, избавим от проклятья, а заодно от памяти, дадим провести остаток лет в роли сиделки в богадельне. Пусть хоть немного расплатится по долгам. Там видно будет. Ещё вопросы?

- Больше нет вопросов.

- Добрая душа у вас, Серафима, покорная и одновременно свободолюбивая, сами были такими, оттого в последний раз закрываем глаза на ослушание. Закон не нарушен, каждый из вас сделал выбор, за исключением доктора Романова. Скоро и он совершит свой. Вашим же наказаньем будет ещё сотня лет в роли Хранителя Боткинской больницы, продвижение по карьерной лестнице исключено. Так же мы лишаем вас видения, сроком на месяц, потом посмотрим.

- Благодарю. Я ожидала худшего.

Больше Серафима не смогла сказать ни слова, на глаза ее навернулись слезы.

- Полноте, успокойтесь. Мы благодарим вас за помощь следствию. Охота продолжается.

Архангельский исчез из гостиной, оставляя в воздухе след ослепительной улыбки, как волшебный английский кот.

Серафима убрала поддельные часы в комод и вышла на кухню.

Аристарх тут же отложил капусту.

- Что?

- Все хорошо. Помилована, - ответила Серафима и без сил опустилась на табуретку.

- Как камень с души. Я знал, что так и будет, сердцем чуял, справедливо рассудит твой начальник. Что за козырь был у тебя в рукаве?

- Чайкина, не ведая правды, указала на Безликого. После Никиты он подселился в младшего брата того самого Феликса Павловича Смирнова, бывшего соседа Ларисы, «братец» вчера явился за любимой тростью в дом покойного. Паразит долгое время жил рядом с Чайкиной, незаметный, затерявшийся среди миллионов лиц. Ночная сова – убийца. Архангельский сейчас взял свежий след.

- Значит, он был прав, жизнесос выбирает похожих людей. А смысл?

- Лариса нашла в квартире Феликса театральный грим. Им Феликс исправлял различия с Константином. Братья менялись местами. Что за махинации проворачивал старший, именно он был носителем сущности, мне не открывается. Одно точно, младший был не инфицирован грибами, стерилен, его тело сохранялось до вчерашнего дня, как запасной сосуд.

- А почему именно брат, ближний круг? Почему не иметь запасной вариант на другом конце света? На острове Пасхи?

- Не замечаешь именно то, что находится под самым носом. Тактика работала беспроигрышно. Возможно также, его грибница имеет границы влияния, в черте одного большого города как Москва, дальше не расползается. До поры до времени, брат или другие «родственники» не инфицировались. И заселялись лишь в случае крайней опасности.

- Согласен. Но, если брат не являлся частью пищеварительной системы, то аферы, скорее всего, были человеческие, со статьями УК. Кредиты на подставных лиц, липовые договора или фирмы.

- А еще договора с кураторами и администраторами тех страшных групп в Интернете. За «детскую душу» предлагалась цена, после трагедии одну треть, получали организаторы, заказчик же приобретал нематериальную прибыль. Но, если ребенок спасался, как наши Олечка и Павлик, то кураторы платили две трети заказчику как неустойку. Не выполнили договор, не довели до края.

- Чудовищно.

- Думаю, это была одна из статей дохода. Феликс тратил много денег на путешествия, скорее всего на поиски и на селекцию новых грибов. Он создавал виды самого себя, более заразные, раздвигал ареал обитания.

- Тьфу, гадость. Я теперь пожизненно на анти-грибной диете, - поморщился Аристарх и вернулся к шинковке.

- А еще я вспомнила рассказ Павлины Королевой о ее встрече с безликим в больнице. «Свежевыбритый, залитый одеколоном, расфуфыренный франт, изображающий из себя заботливого мужа. Приятный, волнующий голос с придыханием, женщинам такой нравится. Таких лакированных красавцев много, и все на одно лицо» - так она описала его. Я думаю сейчас, был ли это сам Феликс?

- А кто? Его младший брат?

- Вполне возможно. Причём, младший брат был осведомлен обо мне, в том числе о сделке с Павлиной, вряд ли Феликс открыл ему все детали и рассказал о своей нечеловеческой сути, Константин готовил собирателей к подписанию «важного» договора, а инициацию, заражение проводил старший брат. С женщинами путём соития, с мужчинами, скорее всего тоже…,- Серафима заметила, как скривился ненавидящий садомитов Аристарх и поспешила добавить, - или впрыскивал споры путем инъекции. Оба «брата» сосали из людей силы, старший досуха, в целях еды, младший для поднятия тонуса. Один был чудовищем, другой социопатом, «синей бородой», изводил жён ревностью и «тихой» агрессией.

- Как бы там не было, один закончил жизнь в петле, другой стал дичью. А мы спокойно посидим и поужинаем, без арестов и трагедий.

- Да, - выдохнула Серафима с облегчением, - гора с плеч.

- Как думаешь, твой начальник его быстро словит?

- Надеюсь да. Мне бы глазком взглянуть на дознание Всеслава, точнее Феликса, то есть Константина. Только Архангельского связывает с безликим многовековая вражда, наслаждаться трофеем они будут в одиночестве.

« А мне останется вернуть Розе поддельные часы и скрыть правду, даже от Аристарха. Больше чудесные ходики никого не спасут и не нарушат естественное течение жизни», - закончила про себя Серафима.

Домовой снова отложил шинковку.

- А что с нашими влюблёнными будет дальше? Никита точно поправится?

- Конечно. Самое страшное позади.

- А про бонус мы Ларисе не рассказали, тот, что к ритуалу прилагается.

- После первых ста лет, бонус станет для них приятной неожиданностью. Возможно, она придет к нам и потребует объяснений. Интересно, где мы будем с тобой через сто лет, Аристарх Иванович?

- Где- где, я с Арбата съезжать не собираюсь. И тебя далеко не отпущу!

Серафима улыбнулась, глядя на своего приятеля. Вроде и не человек, дух неприкаянный, своенравный и капризный, а искорка божья и в нем теплится, греет, уют создает. Ведь лик может себе любой выбрать, молодой, яркий, а все время стариком оборачивается, чтобы ей привычнее, спокойнее. И только в марте блажит.

- А еще я думаю о пресловутом предназначении и свободе выбора, - сказала нянечка, - Что важнее? Душа Ларисы пришла на землю за опытом жертвы, так сказал Архангельский, так оно и оказалось. До самоубийства она жертвовала собой ради гениального писателя, потом очнулась, начала строить собственное счастье. Но опять выбрала жертвенный путь. Точнее, мы ей предложили, она его приняла. Выходит, фатум первичный, от него не уйдешь, а вот судьба от качества самой жертвы зависит. Поливаешь ли ты слезами сухой, бесплодный песок и ждешь всходов, или отдаешь кровь бескорыстно, просто ради жизни.

- Ситуация схожая. Каждый раз она страдает ради мужиков.

- Не скажи, оттенок жертвования разный и результат тоже. В первом случае фатум ее наказывал, во втором…

- Ну не томи, Фимушка, голубки останутся вместе? – не выдержал философствований Аристарх.

Серафима опустила третье веко, но ничего не увидела, лишь пустоту, ее «внутренние» глаза ослепли. Она не видит будущего, вот о каком наказании говорил Архангельский.

- Я не знаю. Будем надеяться. Должны. Одно я могу сказать точно, Никите понадобится время, чтобы найти Ларису. Она готова к потере и собралась уплыть за тридевятые моря в тридесятое царство. Одним словом сказочница.

- Ее можно понять. В нашем дурном мире, помешанном на омоложении, ей места не осталось. Он красавец, она сорокалетняя скромность. Но есть одно «но», - усмехнулся в усы Аристарх.

- Да, его любовь, - сказала Серафима, - « в горе и в радости» или « как с белых яблонь дым». Поживем и увидим.

Берег синего моря

Обычно они снимали небольшой увитый виноградом домик на месяц-другой. Но один год прожили там всего пару летних недель, зато на следующий женщина осталась в Крыму до начала зимы, мужчина приезжал к ней часто, чуть ли не каждые выходные.

Местные думали – откуда у него столько денег, летать из Москвы по сто раз, бизнесмен, наверное, на самом деле он оказался врачом одной из московских клиник. Когда хозяйку домика разбил радикулит, он поколдовал над ее спиной и поставил на ноги. И не только ее. За неимением больниц поблизости к постояльцу стали обращаться соседи, потом соседи соседей, и потихоньку молва о грамотном столичном докторе распространилась по поселку. Жители стали ждать его приезда и даже спрашивали о докторе постоялицу.

Она улыбалась и отвечала:

- Обещал быть в эту пятницу.

А потом шла на берег или в можжевеловый лес.

Первое время жители сплетничали – кто они друг другу?

Брат и сестра? Только не похожи, она светленькая, невысокая и неприметная, он чернявый, видный, глазищи как у цыгана. Хозяйкина дочь глаз на него положила сразу, красавец, москвич, но ничего у нее не выгорело. Не будут брат с сестрой за ручку по набережной гулять.

- Де он эту старуху нашел? Що он до нее як лист приклеился? - мутила воду хозяйкина дочка.

- С чего она стара? Старше, но не сильно. Ты мене постийним клиентам життя не порти, они нас взимку кормят, - одергивала ее мать.

- Мож, она его приворожила?

- Не лезь, доню! Не нашего розуму дело!

В один год приехали с щенком, шоколадным, толстолапым, озорным, доплатили сколько требовалось за неудобства.

- Любовники они. Скрываются от своих законных, - говорили одни соседи.

- Так без колец, - спорили другие

- Какая шут разница, по карманам кольца лежат.

- Не! Она одинокая, а он женатый, летает к ней развлекаться.

- Она вроде бы романы пишет. Сидит на втором этаже, свет порой всю ночь горит. Писательница.

-Ну, тогда понятно. Таким вдохновение надо. А какое в столице вдохновение? Суета одна.

Один год они не приехали, хозяйка расстроилась, сдавала дом неделями, намучалась с постояльцами, молилась на бывших жильцов, тихих и спокойных, и даже на их собаку, охранявшую двор от соседских хулиганов, повадившихся воровать персики.

Зато на следующее лето появились на новой большой машине, с подросшим лабрадором и с годовалым мальчишкой, очень похожим на отца. На этот раз оба с кольцами.

И снова топтали галечные тропы от мыса Капчик до Караул-Оба и провожали солнце на пляже. Малыш строил из гладких камушков пирамиды, пес с лаем носился за чайками и голубями, а мама с папой, засунув в уши по наушнику, слушали музыку.

Однажды тёплым летним вечером, папа сделал малышу из газеты кораблик.

- Ириска, как назовем судно? – спросил он маму.

Женщина ненадолго задумалась.

- Дункан. Из «Детей капитана Гранта».

- Итак, нарекаем тебя именем «Дункан»! – торжественно сказал папа и написал имя корабля на газетном боку, – плавать тебе вечно по морям - океанам.

Лариса засмеялась. Малыш удивленно посмотрел на маму, что веселого сказал папа?

- Никит, у меня сейчас случилось дежавю. Точнее, вспомнился сон, ко мне вот так же приплыл похожий кораблик по имени «Дункан». И его так же, как ты сейчас, сделал мой отец.

- Хорошие истории должны повторяться.

Никита не мог отвести восхищенных глаз от жены. Закат вплел в ее волосы бронзовые прядки, фиалковые глаза окрасил морской лазурью, покрыл загорелую кожу широкими золотистыми мазками. Чайкина в коротком цветочном сарафане сидела на теплых прибрежных камнях, смотрела на играющего сына и думала о чем-то неведомом, наверняка сказочном.

- Что? Почему ты улыбаешься? – спросила она, поймав взгляд Никиты.

- Ириска, ты самая красивая на свете мама.

Причина критического состояния Никиты так и осталась для врача загадкой, болезнью неясной этиологии, мало того, после выписки из больницы Романов частично потерял память, помнил все до разговора с Климовым у «Семи сестер», но встреча с Полиной, госпитализация, реанимация, несколько дней до и после Нового года просто стёрлись, исчезли из жизни. Он помнил Матвея, который пришёл к нему в палату в начале января с мандаринами, помнил дрожащий голос Ларисы по телефону, она так и не появилась, то была занята на работе, то простыла, а потом и вовсе исчезла, отключила сотовый. Матвей тоже не мог до нее дозвониться.

Никита караулил Чайкину у дома и в подъезде - бесполезно. Всезнающая соседка Степановна лишь развела руками и отчиталась:

- Седьмого января чемодан собрала, на такси уехала, куда не сказала.

Отправился к ней в библиотеку, там сказали, Лариса сразу после праздников уволилась. Куда уходит, без понятия.

С великим трудом Никита выследил ее бывшего, кучерявого очкарика, но Климов тоже ничего не знал. Лариса как под землю провалилась. А вместе с ней под откос покатился смысл. Никита анализировал каждую прожитую рядом минуту, каждое произнесенное слово. Где он совершил ошибку, что сказал или сделал неправильно, почему она исчезла? Ну, будь ты человеком, Лариса Чайкина, назови причину, заверши действие, объясни, поступи милосердно. Ведь он любил ее отчаянно, по-детски ярко и честно! Так почему? И за что?

Никита тихо сходил с ума, он возвёл вопрос - «почему она ушла» в Абсолют. Просыпался и засыпал с этим вопросом, ненавидел себя за невозможность отыскать на него ответ.

История трагически повторилась, как когда-то в юности он тщился найти Натали, сейчас потерял вторую любимую девушку.

Серафима не выдержала, сжалилась, приоткрыла причину исчезновения Ларисы. Но стало только хуже. Серафима явно что-то не договаривала и городила ерунду. Никита впервые усомнился в разуме нянечки.

Какой к черту ритуал? Какое к черту исцеление-старение и чудесные часы?! Почему Чайкина решила все за него? Почему не рассказала?

«Она реально постарела с горя. Почти похоронила тебя» - подтвердил Матвей, но ни в какой ритуал друг тоже не поверил. Что за бред!? Но и на пограничную истеричность Чайкиной он более не кивал, поборов страх, она самоотверженно заботилась о Никите до того как исчезнуть.

- Она была на адеквате», - сказал Ларионов.

Он тоже терялся в догадках и травил душу Никите надеждой.

- Вернется, готов спорить. У нее психотип - лабильный астеник, - Матвей сжалился и пояснил, - Чайкина - впечатлительный оранжерейный цветок»

Второй потерей стала Полина. Но тут хотя бы все понятно – Поля вновь отправилась за «молодильными яблочками» и о своем возвращении обещала известить. Прочтя письмо опекунши, Никита не расстроился, уехала и уехала. Не в первый раз.

Однако звонок швейцарского поверенного спустя месяц очень удивил. Дома под Парижем и Цюрихом, а также банковские счета Полины Романовой были поделены между благотворительными фондами и ее воспитанником. Сама же Полина, по словам душеприказчика, «удалилась от мира», приняла постриг в женском монастыре. Каком именно, не сообщила.

Свалившаяся часть наследства, дом у озера и приличная сумма в банке дали повод задуматься - что его держит в Москве? Не пора ли «обнулиться»? Никита определил для себя дату – 1 апреля. Написал заявление об уходе, сказал Матвею. Тот поддержал - хорошая идея стартануть в новую жизнь в день дурака!

Но «новая жизнь» рассудила по-своему, в конце марта Лариса позвонила, захотела попрощаться и все объяснить. Ларионов спор выиграл – «оранжерейный цветок» не выдержал разлуку.

Забыть их встречу сложно. Никита закрывает глаза и видит, как…

Моросит дождь, припозднившиеся посетители спешат домой, у больничной проходной под зонтом маячит одинокая фигурка. Дрожит от холода в теплом пуховике, из-под шапки выбиваются белокурые с серебром пряди, маленькая, худенькая, прозрачная, точь в точь она, его бывшая, вернувшаяся к жизни, пациентка, в глазах тревога, ожидание, еле скрываемая радость вперемешку со слезами.

Все заготовленные слова Никита забывает в один миг, обнимает ее, сначала несмело, а потом все крепче, полной грудью вдыхает волшебный, липовый аромат, целует морщинки под удивительными глазами, их совсем немного этих дурацких морщинок, неужели они всему причиной?

Так они и стоят, обнявшись, под ленивым весенним дождиком, под любопытными взглядами охранников, а потом Никита вспоминает и достает из-за пазухи смятый букетик фиалок.

Больше он ее никуда не отпускал, только однажды Лариса выпросила несколько месяцев у моря, хотела закончить роман. Он согласился, но прилетал в Крым каждые выходные.

А потом у них родился Дениска.

- Смотри, Денисыч, наш «Дункан» отправляется в плаванье,- сказал папа и вошел в воду по пояс.

Малыш помахал бумажному кораблику рукой. Пока-пока!

Только прибой не дал вертлявому судёнышку уйти в море, очень скоро волны прибили кораблик к берегу, пес бесстрашно прыгнул в воду, схватил «Дункан» и положил хозяину под ноги.

Тем временем заходящее солнце прочертило к берегу золотую дорожку, приглашая прогуляться за горизонт. Но никто не решился отправиться в далекое странствие, малыш увлеченно строил каменный город, его отец складывал новый кораблик, пес гонял чаек. Тогда ветер захватил с собой аромат можжевельника, смешал его с терпким запахом сухих водорослей, добавил сладкие капли акации и понёс бодрящий букет вдаль, за алеющие скалистые хребты, вдогонку за солнцем.

Лариса разломила сыр на салфетке, разлила вино в пластиковые стаканчики и снова рассмеялась:

- Да, все так и было, в моем давно забытом сне.