Частный лекарь Том I

Глава 1. Выбор

В коридоре было не протолкнуться. Несмотря на открытые настежь окна, смрад стоял, как в блиндаже под артобстрелом. Только пахло множеством одеколонов, а не порохом и потом. Сегодня добирали отказавшихся и тех, кого не удалось сбыть. Как ни странно, никого, кроме себя, в военной форме я здесь не видел. А может, просто у других, нет привычки заявляться с эшелона в деканат?

- Куда прёшь, белобрысый?! – бросил я парню, пытавшемуся пролезть без очереди. Голова его, прикрытая копной светло-русых волос, несколько сужалась кверху.

- Ты кому сказал? – немедленно начал заводиться он.

- Тебе! — я почувствовал, как у меня задёргался глаз.

Костюм белобрысого был хотя и зелёным, но явно не форменным, а на сине-оранжевом галстуке и вовсе красовался золотой родовой вензель. В ноздри мне ударил густой запах дорогого парфюма. Я резко развернулся, преградив парню путь.

Над ладонью белобрысого появился небольшой, но очень яркий огненный шарик. Вот ведь редкость, пиромант-целитель. Чудны же дела твои, Господи!

Чтобы успокоиться, нащупал свои револьверы, ощутив их приятный холод. Терпеть не могу таких стычек, повидал немало родовых дворян, которые отчего-то уверены, что лучше других.

- Да ты хоть знаешь, кто я? – продолжил дворянчик задавать вопросы.

- Один из тех, кто записывает в свою родословную всех…

- Достойных сынов отечества, — закончить про кобелей его мамочки мне не позволил темноволосый парень, протиснувшийся у белобрысого из-за спины.

Тут из широких дверей высунулся широкоплечий лысеющий мужчина слегка за сорок и рявкнул:

- Анохин, Шереметьев, вы что тут?!.. О, Колычев, а ты, что здесь прохлаждаешься?! – удивлённо произнёс начальник второго хирургического отделения Мариинской больницы, а это был именно он. Кажется, не ожидал меня здесь увидеть. На мгновение сунулся в дверь и что-то сказал, а потом выбрался в коридор и подошёл ко мне. –– Иди, давай, без тебя разберёмся, — Он скрученной стопкой каких-то бумаг указал мне на открытую дверь, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Я, признаться, выдохнул. Вошёл в помещение. Внутри оно выглядело совсем не так, как в тот день, когда меня отчисляли. Нет, светлая краска на стенах, портреты Боткина, Тура и Мечникова оставались на своих местах. Здесь по-прежнему пахло бумагой и смесью самых дорогих одеколонов. А вот столы сейчас выставили буквой П.

В центре сидел декан нашего факультета Андрей Андреевич — сухой высокий старик. Над крючковатым длинным носом его за маленьким пенсне громоздились кустистые брови, делавшие его похожим на филина. Ногтевые фаланги пальцев напоминали барабанные палочки. Зубы пожелтели. Накурил себе болезнь лёгких.

Рядом с Андреем Андреевичем восседали члены комиссии, а вот их я не знал. Сплошь профессора, преподававшие на пятом и шестом курсах. Остальные места занимали «купцы» – представители Больничных приказов и госпиталей со всей страны, приехавшие набирать молодых врачей.

Я прошёл в центр помещения, козырнул и представился. Андрей Андреевич взял со стола папку и, открыв её, начал говорить, подглядывая в бумаги.

- Уважаемые члены комиссии, - заговорил декан. - Я представляю вам Колычева Александра Васильевича, двадцати трёх лет, воспитанника Петроградского приюта для одарённых сирот. Прошёл инициацию в восьмилетнем возрасте. Имеет три дара: целительский, мыследвиженье и интроспекция – все четвёртой ступени.

Я попал в этот мир восемнадцать лет назад. Вернее не так, это в том мире, где лечили смертельные болезни, летали к звёздам и редактировали геном, я был гостем. Пятилетний пацан попал в мир чудес и прожил там непростую жизнь, а потом вернулся назад, снова став собой – голодным мальчишкой, умиравшим от пневмонии на слякотных улицах Петрограда. Не знаю, как выжил и попал в приют, наверное, просто повезло.

Сила проснулась, когда мне было семь с небольшим. Я вдруг понял, что теперь обладаю телекинезом, могу видеть на некоторую глубину внутрь предметов, и даже заживлять небольшие повреждения. Идеальный дар для хирурга, да только я в той жизни был терапевтом.

- После инициации учился в Лекарской школе, здесь же, в Петрограде, - продолжал профессор, - Окончил её с отличием, — один из преподавателей, сидевших по правую руку от Андрея Андреевича, хмыкнул. Явно хотел что-то сказать, но декан обжёг его таким взглядом, что тот словно подавился своим желанием.

- Это позволило Александру Васильевичу, — продолжал он, — несмотря на слабость дара, быть зачисленным в наш университет. У нас он проучился вплоть до четвёртого курса, — Андрей Андреевич чуть замялся. — Как и в лекарской школе, имел большие успехи в изучении физиологии, анатомии и хирургии, а также заразных болезней, — декан перелистнул страницу.

Был отчислен на восьмой сессии. Не сдал экзамен по болезням магического ядра. После ушёл на фронт добровольцем. Отмечен государственными наградами. За свои заслуги в полевой хирургии получил медаль Пантелеймо́на-целителя. Месяц назад ему жаловано дворянское достоинство, — тут скривился профессор, сидевший по левую руку декана.

- Ах да, — продолжил, уже было закрывший папку, Андрей Андреевич. - В течение пяти лет с последнего курса Лекарской школы и до отчисления из университета работал фельдшером в Отделении неотложной хирургии Мариинской больницы. У меня всё, коллеги.

Декан сел, его руки шевелились, словно разминая что-то – как будто он возился с невидимой вещью. Это вызвало кривую ухмылку профессора справа.

Поднялся высокий статный офицер с погонами подполковника и двумя Гео́ргиевскими крестами на груди.

- Господин поручик, — военный приложил два пальца к фуражке в ответ на моё приветствие, — предлагаю вам место лекаря в военном госпитале, в Выборге. Жалование положим вам – пять червонцев. Должность капитанская. Готов оформить перевод через тыл округа прямо сегодня.

Услышав сумму я, признаться, присвистнул. Ведь на передовой, вместе с боевыми и только получив подпоручика, я имел шестьдесят два золотых рубля в месяц. Всего на червонец больше.

Окинул взглядом «купца». Вот бывают такие люди – стальное здоровье, приятно посмотреть.

- Благодарю вас, господин полковник, — начал я. При этих словах военный непроизвольно улыбнулся моей лести. — Но вынужден отказаться,

— Правильно, — тут же встал высокий мужчина с добродушным лицом профессора и очками на орлином носу. Левый глаз его был чуть мутноват, у бедолаги явно начала формироваться катаракта. – Негоже вам, молодой человек, болтаться в этом северном захолустье. Предлагаю вам должность ординатора в Сева́стопольском госпитале. Наше учреждение — ведущее в Южном округе.

Я передёрнул плечами и даже поёжился. Очень уж неуютно было чувствовать себя невестой на выданье. Ладно, военные, мне к службе не привыкать, а моя характеристика уже наверное оказалась у кого надо. Я ведь хирург, а это здесь дефицитная профессия. Не привыкли целители, а они сплошь родовые дворяне, ручки в крови да гное марать.

Севасто́поль… Мне тут же на ум пришли воспоминания из той жизни. Мы с женой посетили Ялту в свадебном путешествии, потом ещё с детьми не раз… Пляжи, залитые жарким южным солнцем, которого так не хватает в нашей серости, тёплое море цвета неба. Да и Севасто́польский военный госпиталь более чем престижное место. Туда ведь попадали совсем не только моряки.

- Прошу меня простить, господа. Ваши предложения чрезвычайно заманчивы, однако вынужден отказаться. Уже восемь лет работаю под руководством, безусловно, выдающихся наставников, — я старался говорить максимально корректно.

- Я искренне благодарю Андрея Андреевича за то, чему он меня научил, — продолжал я разливать мёд. - Глубоко благодарен моим командирам, в первую очередь Василию Семёновичу Крыкову.

«Подпол» наш, честно, неплохой человек... Если б ещё не пил, так вообще был бы не врач, а золото. Впрочем, о мёртвых плохо не говорят. Я собрался, сделал вдох и произнёс:

- Однако я хотел бы практиковать частно.

Повисла тяжёлая тишина.

- Чем же обусловлено такое ваше решение, господин поручик? – спросил подполковник, предлагавший работу в Выборге. Говорил он буднично, однако левый ус его слегка дёргался.

- Во время войны я столкнулся с тем, что во многих сёлах и даже городках люди иной раз полностью лишены всякой медицинской помощи, - начал я. – Потому хотел бы взять врачебную практику в уезде. Андрей Андреевич, уважаемые члены комиссии, — чуть поклонился я. - Я прошу вас сообщить мне о такого рода местах. Если они зарезервированы под конкретных выпускников, то я, пользуясь льготным правом, прошу поменять меня с кем-нибудь из них.

В этом мире знания из прошлой жизни оказались для меня почти бесполезны. Многие очень действенные методы лечения того мира пугали местных врачей до припадков. Обычная капельница, по их мнению, должна была неизбежно убить больного, даже если он страдал от тяжёлого обезвоживания.

Однако хуже всего было с антибиотиками, они по местным представлениям были губительны. Ведь контагии, как здесь называли микробов, естественным образом поселялись в ослабленном организме и сами покидали его, когда он становился крепче. Просто мысль об иммунитете, убивающем микроорганизмы, казалась здешним целителям кощунственной.

Я много лет работал в системе и не раз получал взыскания за то что пытался спасти умирающих, использовав свои старые знания. Сотню раз я бессильно сжимал кулаки, наблюдая, как здесь говорили, танатогенез, попросту бездействуя, когда больной отходил. Это заставило меня понять одну истину, я смогу чего-то добиться лишь, если буду работать один. Без постоянного надзора со стороны «опытных целителей».

Глава комиссии вновь поднялся и задал вопрос:

- Александр Васильевич, вы полностью уверены в таком выборе? Эти, господа предлагают вам места и жалованья, о которых большинство выпускников, могут только мечтать. За эти дни такие предложения сделаны лишь единицам, и никому из них не предлагали столько мест на выбор.

- Я это понимаю. Однако настаиваю на своём решении и повторно прошу предоставить мне практику в уездном городе.

- Что ж, уважаемые члены комиссии, Прохор Прокофьевич, – обратился Глава комиссии к секретарю деканата. – Представьте нам, пожалуйста, места на выбор, согласно льготному праву Александра Васильевича.

В гробовой тишине секретарь, пошуршав бумагами, выложил на стол списки. Я подошёл, мельком глянув на секретаря. Руки у него были идеально белые, что ярко контрастировало с загорелым лицом – витилиго.

Я глянул документы. Мест предлагали много, но большей частью это были помощники целителей. Имелись целительские практики в Анне и Павловске. А вот лекарская нашлась всего одна в городишке с необычным названием Едгин, Старгородой губернии.

Что ж, выбор без выбора. Подняв глаза я произнёс:

- Я бы хотел распределиться в Едгин.

- Вы уверены? — мягко спросил Севасто́польский «профессор». – Действительно собираетесь зарывать талант в землю?

- Ну что вы, — я искренне заулыбался. – Собираюсь вложить все три свои и получить, как минимум, столько же сверху.

В повисшей тишине скрип перьевой ручки по бумаге раздавался как-то даже зловеще. Я подписал документы, широко улыбнулся, оглядел собравшихся и произнёс обычные вежливые фразы, прозвучавшие в полном молчании как-то неприятно и колко.

Да ну, и пусть с ними! Андрей Андреевич, все эти минуты занимавшийся бумагами, снова привстал и протянул руку.

- Наши курсы повышения квалификации ждут вас, и — удачи!

Я пожал крепкую стариковскую ладонь и двинулся к выходу. В коридоре меня ждали активно перешёптывавшиеся выпускники, но мне на них было наплевать.

Весь мир вокруг меня: коридор, парк за окнами, улицы Петрограда вдруг затопила свобода, сладко-горькая, словно каштановый мёд, и с таким же ярким послевкусием. Тот, кто раз попробует её, уже никогда не откажется.

В этой жизни я пытался повторить ту. Ехал по эскалатору, и даже не оглядывался по сторонам. Я сейчас был даже благодарен здешним снобам за отчисление. Оно изменило меня даже сильнее чем война, заставив увидеть мир совсем в другом свете.

Мне ещё предстояло оформить кучу документов, но я заходил в тяжёлые двери, весело улыбаясь. Я приветствовал каждого крохотного вахтёришку, гордящегося своим кабинетиком, как родного, и с радостью подписывал их глупые цидульки.

Я отказывался, отписывался, отзывал подписи. Чуть не танцуя, бегал туда-сюда от одного столика с полированной латунной табличкой до другого, исправляя написанное или ставя печати.

Все обитатели столиков и владетели табличек, наверное, сначала думали, что я получил какое-то замечательное место. Оттого даже чуть заискивали. Однако стоило этим властителям графинов и пыльных папок увидеть мои документы, как они покрывались кто бледностью, кто красными пятнами. Некоторые даже корчили какие-то глупые рожицы. Только мне на всё это было плевать!

Ведь мир наполнили реки сияния, они неслись сквозь него с грохотом и шипением. Сжигали моё прошлое, и от этого стало легко. Больше никакой фанаберии кричащих начальников и их заносчивых подстилок обоих полов, аристократичных дружков и собутыльников, глядящих на тебя сверху вниз! Хватит с меня! я уже побывал юнитом, которого в припадке административного зуда обводят мышкой и отправляют туда, не знаю зачем.

Теперь я сам себе голова! Битая, бритая, едва не убитая, внезапно свободная голова!

В этом весёлом настроении я покидал стены университета. Однако, оказавшись на улице, я, тут же забыл и о купцах и обо всё прочем. Чувство опасности, сотни раз спасавшее меня на фронте, набатом отдавалось под черепом. Я подобрался, готовясь к бою.

Пройдя немного, свернул в подворотню. Оказавшись в проходном дворе-колодце, быстро зашёл в парадную и встал к стене, глядя в неширокую щель приоткрытой двери.

Потом достал квадратик плотной бумаги. На нём значилось – «Валерий Затокин». Там же была краткая биография, написанная убористым дядиным почерком.

А ещё имелись два едва видимых овала. Артефакт перевоплощения - штука очень дорогая и редкая. Я посмотрел на него, прижал рукой карман. Там лежали документы того, чью личину мне предстояло надеть.

Возможно, парень мёртв, а может, и нет. Тогда… тогда…

Во двор не спеша и даже вальяжно вошёл человек средних лет. Одет он был в полотняный костюм, каких много можно встретить на улицах Петрограда. Незнакомец имел самую среднюю из наружностей, что я видел. Но от него исходили волны такой опасности, какую мне случалось ощущать всего пару раз в жизни.

Прости, Валера, ты теперь пешка! Я коснулся правого овала и быстро сунул квадратик в карман.

Сам ничего не заметил, а вот все остальные теперь вместо меня будут видеть другого парня: высокого и худого, с реденькими русыми усиками над чуть оттопыренной губой.

По спине моей проскользнул холод, несмотря на тёплую и даже душную погоду. Руки непроизвольно легли на револьверы. Пот струился по лбу…

Человек во дворе замедлил шаг и стал осматриваться. Мгновение – и вот его окружило едва заметное дрожание воздуха. Маг! Я вроде тоже что-то могу, но этот совсем другое дело. Магами звали одарённых, начиная с десятой ступени, когда они уже могли создавать и даже поддерживать плетения, как он сейчас.

Взгляд его, внимательный и цепкий, скользил по стенам дома, всё ближе подбираясь к двери парадной, за которой стоял я. Он словно что-то почуял и медленно-медленно двинулся в мою сторону.

Я, стараясь быть незаметным, убрал пальцы с револьверов. Выстрелы привлекли бы ненужное внимание. Нет, я достал телекинезом из потайных кармашков своего ремня два сюрикена — плоских звёздочки с заточенными лучами.

В полутёмной парадной по лезвиям пробегали едва заметные синие огоньки – зачарование первородных. Да, я тоже кое на что способен в магическом поединке. Посмотрим, чего ты стоишь!

Я принялся раскручивать звёздочки с помощью телекинеза на расстоянии пары сантиметров от ладони. Руки опустил так, чтобы противник сразу бы не заметил моего оружия.

Маг тем временем приближался с видом праздношатающегося. Вся повадка его не выдавала опасного бойца, если бы не плавность и грация движений. Он повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую, разминая шею. В тишине двора явственно послышался лёгкий хруст.

Незнакомец повёл плечами. Я раскрутил свои сюрикены до наибольшей доступной мне скорости. Сейчас ими можно было кромсать дерево, словно циркулярными пилами. Теперь, когда я метну их, они не потеряют скорость в полёте, защититься о них не удастся.

Я уже собирался пустить оружие в ход, как по ступеням сверху загрохотали шаги. По лестнице легко бежал парень лет восемнадцати. На нём был канареечный костюм и чёрная сорочка, в руках он держал букет в обёрточной бумаге.

Юноша буквально пронёсся, словно я там и не стоял, вылетел во двор, не обращая ровным счётом никакого внимания на незнакомца, и рванул в сторону арки, которая вела на улицу.

Маг словно выдохнул.

Тут его догнал высокий человек в клетчатом костюме. Под большим носом его притаились усы щёточкой, как носил Чарли Чаплин и один диктатор, устроивший мировую войну. Высокий окинул взглядом двор, сказал что-то невзрачному. Затем они двинулись в подворотню, которая вела в противоположном направлении от улицы.

Я дождался, пока шаги стихнут, и неспешно вышел из парадной. Сюрикены не убирал, оставаясь готовыми к бою. Однако угрозы больше не чувствовал. Никто за мной дальше не шёл.

Стоило мне понять, что преследователи меня потеряли, как солнечный день стал ещё ярче. Весело дробилось солнце в лужах на мостовой. Как-то по-особенному шуршала листва в парках. Даже старообразный трамвай на теплородной тяге будто улыбался мне, грузно переваливаясь на поворотах.

Сидя на жёсткой деревянной скамье, я смотрел на пассажиров. Почти у самой кабины вагоновожатого высокий крепкий мужчина с натруженными руками рабочего, что-то объяснял восторженно слушающему ребёнку. Я улыбнулся и тут воспоминания накатили на меня.

Мне едва ли исполнилось девять. Тогда дядюшка только нашёл меня и приходил в приют навестить каждый раз как выдавались хотя бы несколько свободных часов. В этот раз когда он пришёл я стоял размазывая по лицу кровь. Левый глаз мой заплыл, а голова кружилась. Дядюшка присел передо мной на корточки и спросил:

- Подрался с магом?

- Почему он сильнее меня? - зло сплюнув, спросил я. – Я ведь одарённый.

- Пойдём, я кое-что покажу тебе, но сначала нужно привести тебя в нормальный вид.

У дядюшки был теплородомобиль и мы быстро добрались до пустыря на окраине. Он был обнесён высоким каменным забором. Дядюшка заплатил и договорился о чём-то с хозяином этого места. И сейчас мы стояли посреди грязного поля покрытого остатками снега.

- Смотри, внимательно, - улыбнулся дядюшка.

Сначала ничего не происходило, а потом в ста шагах от нас из земли выскочила тень. Мгновение и в руке фигуры сверкнул револьвер. Бах! Бах! Загрохотали выстрелы. Я, не задумываясь, рухнул в грязь. Ещё из прошлой жизни я знал, что в лежачего попасть намного сложнее.

Дядюшка же просто стоял, выставив руку вперёд. Я поднял глаза и увидел, что перед ним в воздухе висят пули. Я встал, пытаясь отряхнуть с одежды слякоть.

- Молодец, правильно сделал. Сталкивался уже с револьверами?

- Случалось, - мрачно ответил я. – Но как ты смог остановить пули?

- Так же как ты полируешь шарики. Просто для этого нужно намного больше тренировок. У меня девятая ступень мыследвижения. Смотри, что я ещё умею.

Прямо из грязи взлетели камни. Они зависли и принялись стремительно раскручиваться. Мгновение и они вместе с пулями метнулись туда, где стояла тень, прошивая её, насквозь. Из стены метрах в ста пятидесяти во все стороны полетели осколки штукатурки и кирпича. Способность дяди была более чем разрушительной.

- Увы, это не настоящая магия. Я должен продумывать каждый элемент. Как поднять камень как раскрутить, с какой силой толкнуть. Я делаю это с помощью своего резерва силы.

Маги не таковы, они создают плетения. Эти штуки сами поглощают силу из окружающей среды и заставляют её выполнять определённые действия. Хозяин этого поля из своего резерва создает только каркас и не продумывает, что делать тени, он просто приказывает ей выполнять одну из задач. Всё остальное плетение делает за него.

Потому маги очень опасные противники, им нужен меньший уровень концентрации, а способности их очень разнообразны, хотя их легко разделить на несколько групп: стихийники, ну знаешь огневики, там, водники, молневики и так далее, затем, маги жизни, это целители и всякие разные природники, ну и менталисты, которые воздействуют на разум. Всегда будь осторожен с магами, племяш.

Всего есть двадцать ступеней, до десятой всё одарённые, а выше маги. Вот и вся наука.

Из воспоминаний меня вырвал голос кондуктора:

- Южный вокзал.

Я поднялся и, подхватив ранец, двинулся на выход.

Вокзал встретил меня причудливым чугунным кружевом колонн, поддерживающих высокий свод. Где-то там, на верхотуре, были широкие окна, в которые проникал яркий свет. Здесь было прохладно и многолюдно.

Я приобрёл в кассе перронный билет, чтобы выйти с платформы не задерживаясь. Весь огромный зал был заставлен светлыми лакированными скамьями. Пространство полнилось тем особым вокзальным запахом, в котором смешивались нотки креозота, машинного масла, дыма, ароматы пищи и духов.

Первым делом я изучил расписание движения поездов и только потом отправился, как здесь говорили, выправлять себе подорожную. По чужим документам, естественно.

Внутри армейская приёмная мало чем отличалась от остального вокзала: голубая краска стен, высокие окна в узорчатых чугунных рамах и мебель из светлого лакированного дерева. Разве что шум сюда почти не проникал, да ещё в воздухе витал лёгкий запах герани, которая цвела на белёном подоконнике.

За стойкой регистрации стояла женщина средних лет в строгом костюме синего цвета, какие носил гражданский персонал армии.

- Здравствуйте, Валерий Алексеевич, — глядя в документы, поприветствовала меня она. - Куда едете?

По спине моей пробежал холодок, рука дёрнулась к револьверу — а вдруг заметит… Только вот, дама безразлично скользнула по мне взглядом и стала возиться с бумагами.

- В Вицебск, — максимально спокойно ответил я. – У меня распряделение, — я принялся копировать псковско́й говорок. Ведь Валера, чьей личиной я прикрывался, вырос в Опочке.

- Могу предложить 438-й скорый Минск через Витебск в девять вечера с четвертью, — произнесла она, глядя в скрижаль. Так назвали местный планшет.

- Замячательно, — я радостно улыбнулся.

Не прошло и четверти часа, как я вышел обратно в шумный центральный зал. И тут чувство опасности моё вновь забило тревогу. Совсем не так сильно, как прошлый раз, но всё же.

Только вот мне никак нельзя было показать волнения. Я сосредоточился на дыхании. Вдооох, выыдооох. Ещё раз. Вдооох, выыдооох. Надеть на себя маску полного спокойствия.

Здесь слишком много народа. Убивать меня никто не будет.

Я неспешно двинулся вдоль зала, как будто рассеянно оглядываясь по сторонам. Минут через пять на краю зрения мелькнул клетчатый костюм, а потом и знакомое лицо: усики-щёточка и золотое пенсне.

Они искали меня, но пока не выяснили, как я выгляжу. Потому чувство опасности и зудело, а не било набатом. Отлично!

Теперь мне оставалось закрепить успех. Нужно было, чтобы Валеру запомнили не только внешне. Требовались те, кто смогут изложить его биографию. Итак, мне предстояло найти попутчиков.

Смотрим.

Вот два старших офицера неспешно беседуют, попивая что-то из металлических походных стаканчиков. Не пойдёт. Что им до меня?

Вот рядовой наседает на опешившего толстого обывателя. Пытается показать, что он чем-то лучше. Тоже не то, рассказать им о себе не получится.

Оп-па, а вот и…

Навстречу мне шли двое унтеров. Один из них, длинный и худой, почти тащил невысокого крепкого парня. Тот вяло пытался отбрехаться от своего молодого знакомца. Великолепно!

- Господин подпоручик, разрешите обратиться?.. – поприветствовал меня тот, что повыше и поактивнее, приложив два пальца к фуражке. Второй с некоторым опозданием повторил его жест.

Я не стал козырять и просто сказал так добродушно, как мог.

- Привет, робят!

- А ты так-то простой парень, — заулыбался первый. На вид ему едва ли исполнилось двадцать пять. Люблю смотреть на здоровых людей… ан нет! нижняя челюсть его оказалась короче верхней. Видать, просыпается по ночам от собственного храпа.

Что ещё его отличало, так это залихватски закрученные усы. От него пахло дешёвым одеколоном и мятой. Что тут скажешь! Леденцы «Холодок», ищите во всех сухпайках Руси Великой!

Второй унтер выглядел старше, ростом был ниже и шире в плечах. Лицо имел круглое и добродушное, словно большой пёс. Усы носил попроще, зато из-под фуражки выбивались русые кудри.

Оба были одеты пехотную форму такую же, какую все видели сейчас на мне.

- Валера, — протянул я ладонь.

- Так-то Мироном звать, — первый принялся трясти мою руку, словно хотел оторвать.

- Яким, — представился широкоплечий, вяло пожав мне ладонь.

- Куда еде-ти? – протянул я.

- Так может, перекусить? — с готовностью откликнулся Мирон, явно думавший о чём-то. Только сейчас я почувствовал, что в живот мой со вчерашнего дня пустовал. Тут же заныло под ложечкой.

- У вас когда поезд? – я продолжил гнуть своё. – У мяня в девять с четвяртью, Минской, купейный, — протянул с некоторым превосходством.

- Так, у меня в десять, экспресс на Новосибирск, так перетак! – тут же затараторил высокий. – Заморить бы червячка, а то времени ещё ждать долго, а там, глядишь, и в картишки.

У него из рукава озорно высунулся закруглённый уголок игральной карты. Так вот оно что!

- У мени в полночь на Мозырь, — рассудительно, словно пробовал каждое слово на языке, сказал Яким.

- Так давайте отобедаем? – повторил Мирон.

- С превеликим удовольствием, — ответил я, окидывая глазами зал. – Куда двинем? Тут есть «Пироги на ход ноги», «Пяльмень на каждый дзень» и «Вкусная почка», но я бы предпочёл туда не ходить, достала ужо трябуха по-мадьярски.

- А в кляре у них она уполне ничехо… — вяло произнёс Яким. – Туда, что ли…

Сразу видно, что он рассчитывал на отказ.

- А мне так потроха не в масть, — тут же весь выпрямился Мирон.

- Предлагаю пяльмень, — сказал я.

- Давай туда, там козырно кормят, — принялся бешено жестикулировать высокий.

- Шут с вами, — вздохнул Яким.

Мы двинулись обходить скамьи. Парни чуть ушли вперёд, а я задержался. Попытавшись их догнать, я оказался между двумя господами самого приличного вида, будто случайно натолкнувшимися на меня. Тут же я почувствовал исходящую от них опасность. Меня хотели обчистить.

Только я на эту уловку уже попадался, и не раз. Потому́ держал одну руку над карманом, а вторую у планшетки. Естественно, что сообщник этой парочки попытался достать воинские документы.

К моему удивлению, в сумку протиснулись девичьи пальцы. Как я это понял? С помощью интроспекции я могу почти видеть в зоне своего телекинеза. Так вот, рука, просунутая в сумку, была маленькой, а кожа её мягкой. Ногти на ней аккуратно стригли и подпиливали.

Я решил лишь предупредить и потому со всей силы жахнул сразу по лучевому и локтевому нервам. По ним ощущения идут от руки в мозг. Да-да, вы правильно поняли, и боль тоже.

Из-за спины раздался визг. Я резко повернулся. Сзади прыгала, держась за кисть, девчонка лет четырнадцати. Она была хорошо одета, и явно не страдала от голода или болезней. Ну, то есть до этого времени не страдала. Хотя, ничего. Рука поболит и пройдёт.

Тут меня бесцеремонно попытались схватить за плечо. Я наугад отвёл руку назад. Получилось даже лучше, чем ожидал. Ведь кисть моя оказалась на уровне паха одного из нападавших. Дальше дело нехитрое – жахнул ему телекинезом.

На этот раз из-за спины раздался вопль, полный такой тоски, что мне даже страшно стало. Кажется, я несколько переусердствовал. Повернувшись, я увидел согнувшегося парня. Он держался руками за травмированный пах. Зато третий целился в меня из револьвера, прикрывая его полой сюртука.

Глава 2. Ложный след

Я резко выставил руку вперёд. Складной нож, который мой противник носил во внутреннем кармане, раскрылся и принялся крутиться, норовя воткнуться ему прямо в грудь.

- Тише, тише, — улыбнулся я, — а то, как бы чехо не вышло.

Противник резко опустил руку, явно убирая револьвер.

- Простите, доктор, обознались.

Он с каким-то невероятным проворством схватил напарника и зашагал восвояси, бросив причитающую девчонку. Та, баюкая руку, рванула к другому выходу.

Я двинулся за унтерами, когда догнал, Мирон выпалил:

- Что случилось?

- Прикинь, — на́чал активно жестикулировать я, — Короче, иду, ну там эти двое мне навстречу, вроде как языками зацепились. — Мирон тут же заржал на мою простецкую шутку. - Пото́м вдруг сзади какая-то дявица как заорёт, ну я повярнулся, и, видать, ранцем одного дербалызнул, тот тоже давай кричать. Я поворачиваюсь, а дружок его на меня…

- И что… — лениво спросил Яким.

- Дык револьвер-то у меня, — криво усмехнулся я.

- Ну, прям, в масть! – хлопнул меня по плечу Мирон.

За разговором мы вошли в «Пельмень на каждый день». В здешней России этих заведений не меньше, чем ларьков с блинами, которые заменяют шаверму. Вывеску его всегда украшает изображение дородного повара в облаках муки.

Вокзальный дух сюда почти не проникал, потому пахло наваристым бульоном, свежим хлебом, какими-то пряностями и чуть-чуть туалетным мылом.

Стоило нам рассесться, как подошла официантка

- Здравствуйте, что будете заказывать? – спросила она.

- Так это мне бы… — мигом вылез Мирон и тут же отчего-то стушевался, глядя в меню.

Яким неспешно взял пельменей на первое и второе, да ещё квашеную капусту. Я последовал его примеру, добавив большой расстегай с рыбой. Мирон всё крутил глазами, наконец, выпалил.

- Так селёдочки бы да с картошечкой.

Официантка, записав, задала стандартный вопрос:

- Что пить будете?

- Ага, винища чтоб в… — последнее слово Мирона потонуло в тепловозном гудке. Девушке это не понравилось, в смысле слово, а не гудок и она гневно зыркнула на парня, который беззастенчиво пялился на её коленки.

- Нам бы кваса бальшой кувшин, — примирительно сказал я, — чаю потом закажем.

Официантка удалилась и всего минут десять спустя, прикатила небольшую тележку, уставленную тарелками, быстро расставив их на столе. Я порядком проголодался, но, даже поглощая пищу, продолжал думать.

Итак, от университета за мной следили. Понятно, что попасть в мою альма-матер без веской причины и, более того, использовать там магию у чужака бы не получилось. Потому меня ждали снаружи. Вопрос только в том, как они узнали, что я там.

Ответ: просто искали того, кто выйдет из университета в военной форме. Сегодня в деканате не попадалось никого в хаки. Скорее всего, меня выследили именно по нему.

Почему я не интересовался, кто это «они»? Да потому что глупо гадать об очевидном. Меня преследовали те, кто две недели назад убил моего дядюшку. И последнее, чего я хотел, так это встретится и выяснить, чем он им так насолил.

Я собирался приняться за второе блюдо, как обнаружил, что Мирон украдкой таскает из моей тарелки пельмени. Яким явно заметил это и, улыбаясь в усы, ожидал, что я буду делать.

Мирон резко отвернулся и принялся шерудить вилкой селёдку в полупустой тарелке. А я забрал второе и сказал:

- Что-то мало стали класть.

Мирон явно выдохнул, Яким разочарованно хмыкнул, а я вернулся к своим мыслям.

Те, кто не побоялись напасть на безопасника из Акционерного общества теплородных заводов или ОТЗ, так здесь назывался аналог Газпрома, либо очень сильны, либо очень глупы, а, скорее всего, и то и другое.

Потому самым разумным было сейчас убраться по-тихому и дать сослуживцам моего дядюшки поквитаться с его убийцами. Безопасники ОТЗ, сколько я знал, особым гуманизмом не страдали. Потому в подобных случаях возмездие приходило безвозмездно и во «внесудебном порядке».

Я уже утолил первый голод и смаковал кислую капусту, сквашенную с тмином и дольками антоновки. Только тут официантка вновь подкатила к нам тележку. На ней стояло продолговатое блюдо длинной сантиметров семьдесят, по-местному двадцать вершков. На нём покоился расстегай килограмма в три. В него, наверное, канула не одна треска.

Я тут же принялся резать пирог, разделив его на шесть частей. Тонкая корочка похрустывала под ножом. Возясь с расстегаем, я обдумывал, что мне делать дальше.

Скорее всего, на след Валеры, которым я представился, уже вышли. На часах было почти полседьмого, значит, у меня два часа и три четверти.

- Налятай, робяты! – указал я ножом на пирог.

- Да я как-то… — протянул Яким. От обилия еды унтер даже немного осоловел.

- Спасибо!– тут же согласился Мирон, он, правда, ещё не доел картошку с селёдкой.

Парень тут же ухватил два куска пирога, положив их в тарелку, на которой раньше лежали мои пельмени. Расстегай явно привлекал его внимание, и он принялся глотать картошку большими кусками.

Я поднял глаза, собираясь рассказать анекдот, и обнаружил, что Мирон посинел. Впрочем, я преувеличиваю, синюшными стали только его губы. Он безмолвно размахивал руками, силясь вдохнуть.

Подавился.

Я вскочил, отбрасывая стул. Рванул к унтеру, своротив соседний столик. У парня из выпученных глаз текли слёзы. Он задыхался.

Шаг! Другой! Я подлетел к нему, встал за спину. Подхватил Мирона под мышки. Рывком поднял. Вышиб стул, и он полетел в сторону. Резко опустил руки, сжимая левую кисть в кулак, тут же впечатал его под грудину, подхватил правой кистью и, как мог, резко нажал.

Раз! Другой! Не помогает!

Надо трахею резать, иначе капец унтеру!

Ещё раз нажал! Ещё!

Кусок картошки вылетел из распахнутого рта Мирона и плюхнулся на пол рядом с каким-то парнем. Унтер шумно вздохнул и схватился за стол, чуть не упав.

- Да… – голос его потонул в тепловозном гудке. – Я думал… — снова тепловозный гудок, — ты меня добить хочешь.

- Это приём Хаймлиха, — начал я. Тут только до меня дошло, что я легко мог справиться с помощью телекинеза, но действовал по привычке, доставшейся от старого меня из другого мира. – Мяня мадьяр один научил, — устало сказал я. – Кладёшь руки вот сюды, — я показал под грудину, — и жмёшь. Так можно кусок застрявший вытолкнуть. Я уж думал, тябе горло бы резать пришлось.

- Зачем резать? — испуганно произнёс Яким. Он поднялся и принялся поправлять отброшенный мной столик.

- Ну так кусок-то в гортани застрял. Тябе-то какая разница, как дышать, чярез гортань али чярез дырку, всё лучше, чем трупаком ляжать, — принялся объяснять я. При этом поднял стул Мирона. Тот тяжело опустился на него.

- Так-то да, а кто этот Хаймих? — заинтересовался унтер.

- Да австрияк какой-то, — поджал плечами я. – Ты, это Мирон… ешь не спеша, а то вона как повернуться-то может…

Все довольно быстро успокоились. Хорошо, что парень из-за столика, рядом с которым упал кусок картошки, оказался нормальным и не полез в драку. Потихоньку разговор вернулся в обычное русло.

Мы пили чай. Ну, то есть как мы: я с Якимом. Мирон тянул купленный мной квас. Смеялись, рассказывали анекдоты, постоянно отбиваясь от навязчивых попыток тощего унтера сыграть в краплёные карты.

Я же методично вставлял в свою речь упоминания опорных фактов из жизни Валерия. Родился в Опочке, окончил лекарскую школу в Остро́ве, служил пять лет на юго-восточном фронте в тыловом госпитале. Еду в Витебск по распределению, поближе к родине.

Пока мы сидели я искал глазами кого-нибудь, кто мог бы следить за мной. Однако ни незаметного, ни высокого с усиками, которых я видел по дороге из университета, не находил. Вообще не замечал слежки.

В полдевятого вечера подали скорый на Минск, но я этого будто бы и не услышал. Расплатился, просидел минут двадцать, отлучился по нужде, вернулся, попрощался с новыми знакомыми и только в девять ноль пять двинулся на поезд.

До платформы добрался очень быстро, лишь на минуту задержавшись, чтобы предъявить перронному кондуктору подорожную, не забыв шумно сообщить, куда еду. Большинство пассажиров уже разместились в поезде, и я пошёл в сторону головы состава один.

Купе моё находилось во втором из пятнадцати вагонов. Мне удалось всё правильно рассчитать, и у восьмого я оказался в девять часов двенадцать минут. Притворно посмотрел на левую руку, засуетился и рванул к ближайшей двери.

Проводник ждал опаздывающих, привалившись к вагону. Вся повадка выдавала в нём военного. Когда я подошёл, он тяжело отлип от стены и теперь стоял, неестественно выпрямив одну ногу. Видать, протез. Я показал ему документы…

- Чего опаздываем? — мрачно просипел проводник. Голос у него был тихий и надтреснутый, похоже, травма гортани.

- Дык это у меня часы вон… — я принялся, извиняясь, демонстрировать ему не видимый в темноте циферблат.

Он посветил теплородным фонарём, глянул мои документы и произнёс:

- Второй вагон, четырнадцатое место. Там предъявишь. Дуй давай!

Я, войдя в поезд, быстрым шагом рванул по коридору, прошёл один вагон, второй, вновь показал документы. Чувство опасности буквально взвыло у меня в голове. Проскочил ещё один коридор, забежал в пустой тамбур. Двери у вагонов здесь выходили на обе стороны.

Использовав телекинез, запер дверь за собой на четверть оборота. Так, её можно было открыть, лишь повозившись и нашумев.

Потом подскочил к входной. Положил руку на замок. Отпереть его труда не составило. На соседнем пути стоял поезд, пустой и тёмный.

Я повернулся и быстро нащупал ногой ступеньку металлической лесенки. Шаг, ещё. Ранец скользнул по стене противоположного состава.

В тамбуре загрохотало. Кто-то пытался отпереть дверь. Я спустился ещё на две ступеньки. Затем как мог тихо захлопнул дверь. Ухватился за поручень и, едва дотянувшись, запер за собой замок.

Спрыгнул. Гравий зашуршал у меня под ногами. Скорый на Минск загудел. Я резко лёг и перекатился вбок, оказавшись под пустым составом. Там расслабился, молясь про себя, чтобы всё получилось. Минский поезд качнулся, а потом двинулся и, набирая ход, отошёл от перрона. Я вновь перекатился вбок и оказался под платформой.

Дальше дело было несложным. Согнувшись в три погибели, прошёл почти до самого окончания дощатого настила. Вытащил из кармана квадратик плотной бумаги и деактивировал артефакт перевоплощения.

В тот момент я снова стал собой, а листок рассы́пался в моих руках в тонкий серый пепел. Я достал из-за пазухи другой бумажный квадратик – артефакт отвода глаз. Активировал его. Все видели меня, но не обращали внимания. Целая стопка этих артефактов досталась мне в наследство от дяди.

Что ж, я оставил ложный след и теперь светиться мне было не нужно. Я прошёл чуть дальше и оказался на той платформе, возле которой раньше стоял скорый на Минск. К вокзалу я шагал не спеша, расслаблено, изображал провожающего.

У самого начала платформы я заметил группу людей, среди которых узнал давешних преследователей. Я чуть отклонился и в толпе прошёл поближе к ним.

- …звать Валерий, — говорил высокий с усиками-щёточкой. – Едет в Витебск, второй вагон… купе… верхняя полка…

Я не стал слушать дальше. Была вероятность, что тот, с усиками, менталист, способный воздействовать на психику. А с ними меня дядюшка учил никогда не иметь дел.

Чуть дальше, за пределом жёлтого фонарного света, стоял ещё один человек, худой и высокий. Проходя, я почувствовал с его стороны мерзкую сигаретную вонь. Секунду спустя мелькнул огонёк, который тот явно прятал в кулак.

Я вышел с вокзала на улицу. До пассажирского на Китеж, который проходил через Старгород, у меня оставалось всего около полутора часов. На трамвае до Северного вокзала, откуда отходили поезда в нужную мне сторону, ехать предстояло почти час. Малая Охта – не ближний свет.

Чуть помедлив, я нащупал в кармане квадратик плотной бумаги и деактивировал артефакт. Бумага рассыпалась пеплом.

Таксомотор я нашёл быстро. Теплородомобиль «Енисей», стоявший в самом углу парковки, жизнь изрядно потрепала. Даже от фигурки речной девы на капоте остались одна нога, причём левая.

Я постучал костяшками пальцев в стекло. Водитель услужливо открыл мне дверь. Доехал быстрее, чем ожидал. Северный вокзал встретил меня суетой. Здесь было даже многолюднее, чем на Западном. Помещение оказалось больше, и скамейки занимали его не полностью. Пахло по-вокзальному

На этот раз я просто прошёл в армейскую приёмную. Она мало чем отличалась от прошлой. Очередь была совсем небольшой. За стойкой меня встретила миловидная девушка.

- До Ста́ргорода, пожалуйста, — подал я уже собственную подорожную — небольшую книжечку, в которой отмечались все мои перемещения. Такую каждый получал, призвавшись на службу.

- Есть верхняя боковая полка в плацкарте, до отправления полчаса, — мелодично произнесла она, копаясь в скрижали.

- Замечательно, — только и сказал я.

Она быстро сделала запись в моей подорожной. Спустя всего минуту я отправился на поезд. Вагон мне достался в самом хвосте состава, и я быстро добрался до него.

У дверей меня встретила девушка стройная и гибкая, словно ива. Жакет она фривольно расстегнула, а юбка была явно короче обычного.

Когда она смотрела вперёд, над радужкой оставалась узкая полоска белка. Свои блестящие светлые волосы она собирала в хвост едва толще указательного пальца. Даже с расстояния я заметил бархатную чистоту её кожи. Ей бы обследовать щитовидную железу, похоже, что она работала слишком сильно.

Внутри вагон оказался отделан светлыми деревянными панелями. Здесь пахло креозотом, скипидаром, дымом от угольных брикетов, едой и множества одеколонов. Негромко разговаривали соседи.

Полки были практически такими же, как в моём прошлом мире. Разве что закрывались шторками. Нижняя боковая раскладывалась в два стула и столик. Её занимал пехотный подпору́чик, увлечённо записывавший что-то в блокнот.

Передо мной сидел статный парень лет двадцати пяти. Широкие плечи были идеально развёрнуты, словно на голове его всё время лежала книга. Лицо с мягкими, и даже приятными чертами, серые глаза смотрели остро и внимательно. Над губой— тонкие, словно ниточки, усики. От него пахло одеколоном, мятой и имбирём. Ещё один любитель армейских леденцов.

Он был почти на голову выше меня. Чего удивляться, в детстве я перенёс пару тяжёлых болезней и голод. Увы, это не способствует росту.

- Здравия желаю, — намерено первым козырнул я. Таким жестом я хотел подчеркнуть, что мы на гражданке.

- Здравия желаю, — он поднялся, улыбаясь, и, отдав воинское приветствие, протянул руку. – Тимофей.

- Александр Васильевич, — пожал я крепкую сухую ладонь.

Мы сели. Я закинул вещи наверх. Он сделал тоже.

- Господин поручик, куда направляетесь? – спросил мой новый знакомец.

- Давай без церемоний, — махнул рукой я. – По распределению еду в городишко Едгин, буду там лекарем.

- Ну и дыра!.. Как же тебя, брат, угораздило-то? – попутчик замолчал едва улыбаясь.

- Распределение, — пожал плечами я. – А что?

- Да как сказать, в этой стране, — он чуть замялся, глядя мне в лицо, – есть много мест и получше.

- Эта страна, — резко сказал я, подавшись чуть вперёд, — называется Российской Империей. Господин подпоручик, извольте выражаться ясно!

Вот тут уже я внимательно уставился на него. Он едва улыбнулся и заговорил:

- Но ведь в Петрограде живётся лучше.

- Хорошо живётся там, где хорошо платят, — улыбнулся уже я расслабившись. – И потом в Петрограде два медицинских университета и академия. Дома, — намеренно сделал на этом акцент, — я один из многих, а в глубинке – уважаемый человек. В конце концов, как говаривал Кесарь Юлий: лучше быть первым в своей деревне, чем вторым в Риме.

- Неплохое успокоение.

- Неплохо успокаивает настойка пиона, — скривился я. – А это объяснение мотивов. А сам-то куда направляешься?

- В Ста́ргород, тоже по распределению. Слышал, Мишин недавно выступал в Думе? – он чуть ударил пальцами по столешнице.

- Да хоть Пашин, хоть Карнавальный, я в такое не лезу.

В нашей стране универсальная тема разговора — политика и ругань начальства, но я в неё ударяться не имел никакого желания. Голосовал за консерваторов и не забивал себе голову.

- Да не, он просто правильные вещи говорил, — Тимофей опять уставился мне в лицо.

Ах ты козёл! Хочешь пообщаться? Ну давай.

- Все эти ребята, рассчитывают на тех, кто не умеет думать. Они говорят, что существуют некие волшебные решения, которые мгновенно всё исправят. Фуфло, короче. А ты, где служил-то? – постарался сменить тему я.

- Северный фронт, сорок вторая бригада. А ты?

- Тот же фронт. Сначала в семьдесят второй. Потом в сто сорок восьмом госпитале, в эвакуационной роте.

- Уух, тебя жизнь покидала… Что с передовой не уходил? — протянул мой визави. Он как-то выдохнул и расслабился.

- Ну, сначала тяжело, пото́м… пото́м, нормально. Что тут скажешь, — место клизмы изменить нельзя…

Мы юморили ещё, наверное, с полчаса, а то и дольше. Соседи тем временем стали засыпать, и нам пришлось сворачиваться.

Мы проболтали ещё немного, разложили полки и завалились спать. Я уже укрылся одеялом и вдруг заметил, что сосед мой принялся что-то записывать в пухлый блокнот.