Часовщик в СССР

Глава 1

Как же болит голова. Гудит как трансформаторная будка. При скачке напряжения. Давление давит. Словно бы мне в голову промышленным компрессором при помощи шланга закачивают воздух. И моя бедная черепушка готова в любой момент лопнуть, забрызгивая все вокруг кровавыми ошметками. Боль была настолько нестерпимая, на одной резкой и высокой ноте, что я вдруг постиг страдания алкашей, которые при белой горячке пытались чем-нибудь острым сделать себе дырку в голове, чтобы выпустить чертей, рвущихся оттуда наружу.

Я бы и сам попытался проделать подобные манипуляции, но тело словно налилось свинцом и пребывало неподвижным, словно каменный валун. Я не мог пошевелить ни рукой и ни ногой. Но при этом все у меня болело, как будто меня долго били ногами. Целое стадо слонопотамов. Дожили, твою мать!

Я, изображаю легендарного Вия, пытаясь поднять свинцовые веки. Тщетно! Вторая попытка... Ох! Тоже не удачная. Что же все так сложно-то! Наконец, по старому русскому обычаю, третий раз приводит к успеху. Все размыто. Потихоньку происходит фокусировка, мой взгляд обретает резкость. Что у нас тут?

Однако! Это явно не покой реанимации. Комната в старом деревянном доме. Обстановка весьма архаичная. Похожая на первую половину двадцатого века. Ни телевизора, ни радио, ни электронных гаджетов в помещении не наблюдается. Зато на деревянной стене на маленьких гвоздиках пришпилены вырезки из разворотов журналов. Двое усатых мужиков. Один явный Сталин, второй, кажется, Ворошилов. Приплыли. Меня похитили из больницы сексуальные извращенцы. А у кого еще могут быть вместо «девушек месяца» из журналов «Плейбой» и «Пентхауз» на стене плакаты Сталина и Ворошилова? Только у психически больных сексуальных маньяков.

В деревянных оконцах стекла обледенели. Зима. Ничего в окно не разглядишь, замерзло окно, всё в ледяных узорах. Да и одна из стенок в комнате пышет жаром. Похоже, топят печь. А от пола поднимается холодный воздух. Странно, последнее что я помню - происходило летом.

Боль потихоньку отступает. Утекает, как вода. Тело потихоньку приобретает подвижность. Поверх лоскутного одеяла я поднимаю к глазам свою руку. Ой! Это же рука ребенка или подростка. Лет десяти. Галлюцинации? Возможно...

Боль уходит, но неожиданно в мой мозг поступают потоки информации. Словно бы к компьютеру подключили внешний диск. Чьи-то воспоминания, эмоции, пережитая жизнь.

Чудеса случаются! Да я, кажется, попаданец обыкновенный. И это неплохо. Потому, что в прошлой жизни, похоже, из реанимации я не выбрался. Фенита. Но печалиться незачем. Все же семьдесят лет есть семьдесят лет. Болячки одолели.

Но пожил я достаточно. Родился в 1955 году. Лучшие годы моей сознательной жизни пришлись на брежневскую «эпоху застоя». Самое лучшее время в СССР за весь период его существования. Когда людям давали жить. Работал я часовщиком и стал хорошим мастером. Да и крутился в сфере обслуживания, которая тесно тогда переплеталась с торговлей и наработал хорошие связи. Блат.

Поэтому худшие годы Советского Союза, период «перестройки», встретил во всеоружии. Мне было тридцать лет и я пребывал в расцвете своих сил и возможностей. Да и профессия моя гарантировала кусок хлеба в самые трудные времена. К тому же, постепенно я стал самым лучшим профессионалом в нашей области и от заказов отбоя не было. Скороспелые богачи быстро понавезли супердорогого импорта, а такие часы абы кому для ремонта не доверишь.

А мне много для работы и не надо. Я мог работать и дома, и в крохотной будке, и в закутке у прилавка. Главное в моей профессии - руки и голова. Так что отжать мой бизнес было просто невозможно. И обанкротить тоже. Но и шиковать тоже не приходилось. Семья, дети, расходы. Главное, что «святые девяностые» мне удалось пережить без особых проблем. Сытые двухтысячные я встретил, когда мне стукнуло 45 лет. Жизнь налаживалась, деньги зарабатывались у меня появилась собственная мастерская. На пенсию мне удалось уйти до реформы, в 60 лет. Я продолжал работать так как деньги лишними не бывают, а на российскую пенсию не проживешь.

Беда пришла откуда не ждали. Новое поколение перестало носить часы. Это происходило постепенно, но неуклонно. Зачем носить часы, если всегда при себе имеется сотовый телефон? А дорогие девайсы мне уже не давали чинить. Там же гарантии, специальные центры обслуживания.

Впрочем, работы все же хватало. Я был мастером широкого профиля. Чинил и напольные агрегаты, и настольные. И настенные, и наручные, и обычные будильники. Много жил, много знал, много видел. Только вот здоровье постепенно меня стало подводить. Глаза не видят, руки трясутся.

После 65 волей-неволей мне пришлось заканчивать свою трудовую деятельность. А затем я жил обычной жизнью российского пенсионера - коллекционировал болячки и пытался их лечить, поругивая отечественную медицину. Пока последняя меня окончательно не залечила.

А что у меня в активе в новой жизни? Ага! Как говорили в комедии Гайдая: «Чьих будешь?» Прежде всего, мне скоро стукнет 10 лет и я учусь в третьем классе школы № 2 славного провинциального города Томска. Что находится в Сибири. Рядом с Казахстаном. Проведение мое сознание перенесло сюда не просто так, а с какой-то сознательной целью. Так как мой нынешний отец - известный в городе часовой мастер. И меня, то есть Гришку, чему-то даже пытается обучать. Большей частью теоретически и на личном примере. Гришке это было не сильно интересно, но мне все в кассу. В елочку. В яблочко.

А год сейчас вроде 1940. Точно! Вон на стенке календарь висит с надписью 1940. И в январе месяце там какие-то пометки в днях карандашом сделаны. А дальше уже их нет. Все правильно. На Новый год Гришка нагулялся, промочил ноги и заболел. Праздничные каникулы не на пользу мальцу пошли. Вероятно, мальчик схватил воспаление легких и душа отлетела. А моя душа в это тельце прилетела.

Так что будем работать с тем, что мне досталось. И какие-то школьные знания я от Гришки унаследовал. Плюс собственный опыт. Так что после выздоровления я в школе не опозорюсь. Да мне отличником становиться и не нужно. И в институт поступать, рвать жилы, не требуется. Хотя диплом пригодится. В СССР без бумажки ты букашка. Ничего, можно без отрыва от работы заочно институт закончить и все будет чики-пуки.

Текущих проблем на горизонте вырисовывается две. «Так как времена не выбирают, в них живут и умирают». Первая это грядущая война. Ну тут от меня ничего не зависит. Ах да! Письма Сталину писать бесполезно. Там и без меня его предупреждали все, кому не лень. Но усатый диктатор все предупреждения упорно игнорировал. Да еще и новоявленным пророкам гадости устраивал, чтобы те не лезли со своими советами куда не поподя.

В Советском Союзе все решает наш любимый вождь. И точка. А лишних просим не беспокоиться. Как гласит народная мудрость: « Вылезший гвоздь - забивают».

А так меня война минует. Даже в 1945 году мне будет всего 15 лет. В армию точно не загребут. Вернее, загребут и даже на три года, если не на все четыре, но потом. В мирное время.

А главная моя проблема как раз Сталин и есть. Жить при нем стало «веселей». До ужаса. Но чё-то вот как-то не смешно мне.

В прошлой жизни при Сталине мне жить не довелось, но я много общался с «счастливчиками», кто хлебнул его власти полной мерой. Да и в перестройку много освещали данный период. И без особых оваций. Что сказать? Жуткое это было времечко.

Не умри вождь в 1953 году - наша страна превратилась бы в огромный концлагерь, где половина жителей сидит за решеткой, а вторая половина их охраняет. Тенденции были однозначные.

С 1926 года, когда Сталин выиграл конкуренцию за трон у Троцкого, и до года смерти вождя, в лагерях сидели все больше и больше жителей СССР. Мегастройки сталинизма, типа Беломорканал, канал имени Москвы, ирригация Узбекистана и Туркмении требовали массу «добровольных строителей-ударников». Вот вождь всех народов и настроил концлагерей, и нагнал в них зеков, в большинстве своем политических, которые бесплатно, только за жратву и робу, настроят множество достижений советского народа.

Доказывая преимущество социализма над капитализмом. Одновременно число расстрелянных тоже возрастало с каждым годом. Ох и ничего ж себе народ гуляет! У Сталина была собственная теория, что с каждым прожитым годом советской власти, классовая борьба будет только нарастать, вот вождь в соответствии с этой теорией и действовал. Наращивал ежегодно посадки и расстрелы в соответствии с утвержденным планом. Давят живую пыль на дороге к коммунизму… Кто положит их слезы, их кровь, их жизни на чашку весов против перспектив «народного царства счастья»?

Из СССР делают огромный муравейник. Любая индивидуальность не приветствуется. Эти люди противоставляют себя коллективу! И к чему это приведет? Ни к чему хорошему! Без «умников», конечно, не обойтись, но работать такие могут только под присмотром в «шарашках». Под надзором надежных товарищей. А иначе как? Вот придумал такой умник новый самолет или танк. Или «катюшу». А вдруг он это делает, чтобы использовать в покушении на товарища Сталина?

Юмористы тоже под тотальным запретом. К чему приведут такие смешки? Назвал козу «сталинской коровой» - садись в лагеря! Слово не воробей, вылетит, не поймаешь.

Нашли у тебя в уличном сортире газетку - сразу проверяют имеются ли там фотографии видных партийцев. Ты что же собираешься лицом товарища Сталина или товарища Молотова себе задницу вытирать? Прочитал вслух партийный лозунг и кому-то почудилась в твоих словах не та интонация или не дай бог сарказм - враг, однозначно. Вдохнул воздух не вовремя - еще хуже. В лозунге «Кадры решают все. Сталин» пауза может о многом сказать. Так как произнести: «Кадры. Решают все Сталин» советский человек явно не может. А может только враг или иностранный шпион.

Опоздал на работу - садись в тюрьму. Если нет специальной бумажки - справки от врача или из милиции. В противном случае ты «вредитель» и враг советской власти. Сорвал выполнение плана или повышенные взятые на себя обязательства - явный вредитель. Собрал на сжатом колхозном поле три колоска, чтобы подкормить собственных детей - «расхититель социалистической собственности», которому теперь пять лет предстоит провести в тюрьме.

Украл какую-нибудь мелочь на работе или просто не сдал найденное - тебе тут же докажут на практике, что при социализме воровать у государства нельзя ни в коем случае. Потому, что хлеб, как и золото, уголь, нефть, любая руда и каждое дерево в лесу, принадлежит нашему рабоче-крестьянскому государству, или народу, что одно и то же. Почти. За исключением некоторых нюансов. У простых граждан - пожалуйста, воруй сколько влезет, а в сторону государства и дышать не смей.

По всей стране куча сотрудников отделов кадров ежегодно собирают сотни миллионов анкет. А вдруг проколешься? Социалистическое общество не может существовать без «париев». В число эксплуататоров и их потомков включают все больше народу. Бывшие дворяне, духовенство, купцы, чиновники прежнего режима, кулаки, приравненные к ним крепкие середняки, превратились в «лишенцев», испортившим жизнь как себе, так и своим детям и внукам.

Безопасных предков совсем немного. Ленин в своих работах пишет, что из 170 млн жителей царской России число «пролетариев» не превышало 6 миллионов. Причем вождь явно схитрил и включил в число этих «пролетариев» три миллиона извозчиков в городах. Которые пролетарии явно липовые и скорее проходят по категории мелких собственников.

Крестьянство по Ленину – «мелкобуржуазная стихия». Но чтобы увеличить базу «диктатуры пролетариата» вождь милостиво повелеть соизволил включить в число угнетенных классов из ста миллионов крестьян миллионов десять «люмпен-пролетариев», батраков и сельскохозяйственных рабочих. Вот мы и имеем теперь в стране процентов 10 людей с чистыми анкетами и 90% «социально подозрительных».

В конце концов, любого человека можно объявить иностранным шпионом и врагом народа на ровном месте. Сотни тысяч человек попали в северные лагеря за шпионаж. При этом если в лагерь попадает действительно иностранный шпион, то все зеки сбегаются смотреть на такую редкую птицу. «Так вот ты какой, северный олень!»

И каждая посадка вызывают огромную радость у работников отделов кадров, которые переводят очередное число «чистоанкетников», как имеющих родственников из числа «врагов советской власти», в число «подозрительных типов». Потенциально враждебных советскому строю.

Помимо прочего, органы часто арестовывают и для статистики. Чтобы показать свою работу. Арестует чекист случайного человека, обвинит его в подготовке покушения на Сталина, во взрыве Кремля, отравлении московского водопровода и тому-подобное. Затем дает ему готовый протокол и говорит: "Если любишь Сталина, то подпиши все это!" Типа проверки на лояльность. Вот тебе и выбор! Подпишешь - признание царица доказательств. И поезд ушел. Не подпишешь – признался, что Сталина на любишь. И родным чекистам не доверяешь. Со всеми вытекающими последствиями. А в Сибири места для многих хватит

Конечно, люди ко всему приспосабливаются. Многим такое положение вещей даже нравится. В стране ежегодно пишутся миллионы доносов. При помощи бумажки ты можешь убрать любого конкурента вернее, чем при помощи пистолета.

При этом не нужно изобретать велосипед. Кто выживал и преуспевал при Сталине? Идиоты или люди изображающие из себя идиотов. На которых кто-то должен бесплатно ишачить, чтобы они получали свою зарплату! Чужой рабский труд на свой карман приветствуется везде и всегда, только методы «маскировки» у каждого социального слоя — свои.

Вождь ревниво уничтожал всех умников, но кто стал наследником Сталина? Никита Хрущев, прикидывающийся шутом или дураком инициативным. Сталин всегда считал, что лучше с дураком потерять, чем с умным найти. Так как умный всегда тебя будет затенять, а дурак, напротив, оттенять. На его фоне легко сойти самому за умного.

Все помнят, как Никита Хрущев приказывал выращивать кукурузу на крайнем севере. Но подобные заскоки встречались у него и раньше. До этого он приказывал сажать китайскую чумизу на Украине, что неминуемо привело к локальному голоду и тысячам погибших. Так же Хрущев демонстративно всегда перевыполнял спущенные сверху планы расстрелов и посадок. На 200, на 300 процентов.

Сталин часто в сердцах повторял: «уймите этого идиота». Но когда многие видные коммунисты превратились во врагов народа, Хрущев лишь преуспевал все дальше и дальше. И после смерти Сталина, который выжег вокруг всех конкурентов, никого не оказалось кроме Хрущева, чтобы «продолжить дело Ленина».

И разве Хрущев был одинок? Возьмем следующего генсека. Леонида Брежнева. Он тоже сделал партийную карьеру при Сталине. Многие смеялись над генсеком когда он произносил «сиськи-масиськи» ( систематически) или «сосиски сраные» (социалистические страны). Но это было лишь защитным механизмом. При Сталине слишком часто видные партийные кумиры превращались во «врагов государства».

«Политика партии» была такой извилистой, что змея рисковала сломать себе хребет, следуя партийной линией. Сегодня ты восхваляешь прямое начальство, а завтра твоя партийная карьера рухнула, так как ты целенаправленно славил «врага народа». Но никогда никто не мог попрекнуть подобным Брежнева. Лихой политрук был настолько косноязычен, что его речи, изложенные на бумаге, никто не мог разобрать.

Брежнев всегда подчеркивал свои выступления невербальными приемами. Улыбался, жестикулировал, играл интонацией. В конце концов, добирал свое поцелуями. Генерировал положительный эмоциональный фон. Но эмоции к делу не пришьешь. И любой следователь, разбирая косноязычные потуги Брежнева, состоящие в основном из междометий, сдавался и отступал. Дорогому Леониду Ильичу по факту нечего было предъявить. Мычал и мычал...

Возьмем и «серого кардинала» эпохи Брежнева – товарища Суслова. Этот тупой еврей под русским псевдонимом просто поражал кремлевских чиновников своей непроходимой глупостью. Если верить мемуарам, то в частности он даже не подозревал, что Сибирь относится административно к РСФСР. Суслов предпочитал от себя вообще ничего не говорить. Зачем плодить в мире глупость?

Он просто завел себе картотеку, где на карточках выписал ленинские цитаты по различным вопросам. А поскольку Ленин писал много, как «взбесившийся принтер», и свое мнение постоянно менял словно «красна девица», или флюгер, то Суслов постоянно мог продавить любой вопрос в нужном ему ключе, опираясь на ленинский авторитет. Мол, кто против нас с Владимиром Ильичом тут батон крошить собрался?

Как видим, после смерти Сталина коммунистическая партия Советского Союза превратилась в скопище клинических идиотов. Которые посредством маразма доходили до оргазма. И не спроста. Это было единственным способом выжить.

ОК. Если попал в собачью стаю, то лай не лай, а хвостом виляй. Понятно, что если я собираюсь нормально дожить до 1953 года, то надо вести себя как Штирлиц в тылу врага. Ступая по тонкому льду и постоянно оглядываясь. На мне должна быть маска ребенка, при чем ребенка глуповатого. Никакого серьезного выражения лица. Такой человек выглядит мрачным и даже подозрительным. Вот о чем он думает? Заговор составляет?

А вот физиономия восторженного идиота ни у кого не вызовет и тени подозрения. Во-первых, Сталин сказал, что жить стало веселей, вот веселость и энтузиазм и надо демонстрировать. А во-вторых, с дурака какой спрос?

Возможно, придется, поддерживая легенду, целенаправленно попадать в глупые ситуации. Часто иметь у себя под глазом фингал, а на лбу шишку. Это конечно, неприятно, но альтернатива прослыть умником себе на уме, - гораздо хуже. Зачем людей напрягать?

При этом я собираюсь быстро восстановить у себя навыки хорошего часового мастера. Умом-то я и сейчас молодец, но детские руки пока «деревянные». Надо их нарабатывать, так как часовые детальки совсем крохотные. К счастью, средний индивидуум устроен так, что считает идиотом даже носителя «ненужных», непонятных знаний. И медицина ему тут подыгрывает. Считаешь в уме как компьютер? Да ты просто «аутист». То есть слабоумный с гипертрофированным навыком.

Можно вспомнить римского императора Клавдия. Это был один из лучших римских императоров, но при этом, при предыдущих римских императорах Тиберии и Калигуле, он считался полным дегенератом. Из-за чего и выжил. Действительно, какой умный человек будут изучать древние мертвые языки, писать о них книги и составлять словари, если можно вдоволь бухать, блудить с женщинами и нажираться как свинья?

Вот и я собираюсь внешне быть дурак дураком, но иметь личную фишку – великолепно чинить любые часы. А через тринадцать лет, когда гроза минует, можно будет перестать притворяться. А то попадать в северные лагеря, даже по ошибке, мне как-то совершенно не хочется. Да и нет у меня убеждения, в отличии от местных, что «партия обязательно разберется».

Глава 2

Внедрение мое в новую жизнь прошло весьма успешно. Я не ударил в грязь лицом перед батей и перед матушкой. Не спалился. Отец мой был солидным мужиком лет под сорок ( похоже, женился он поздно) с полным ртом золотых зубов. Плохо, что он был коммунистом, причем коммунистом убежденным. Упрямым как вол. Из двух миров «коммунистов» и «беспартийных» он взял только худшие стороны. Игнорируя лучшие. То есть выглядел ходульным, агитационным человеком. Взрослым дурачком. Живущим под омерзительным девизом: «Все как один умрем, в борьбе за это...»

Интересно, что подобные афоризмы всегда должны быть короткими, емкими и красивыми. Потому, что дураки постоянно ведутся на красивые слова. А умные словам не верят.

Понять-то моего нового батю можно. Стартовые условия в жизни у него были не очень. Сирота, он попал к услужение в местному часовому мастеру в царское время и был вынужден терпеть его пьяные закидоны. Так как заступиться за него было некому. Все как в песне:

«Позабыт, позаброшен

С молодых, юных лет…

Я родился сиротою,

Счастья, доли мне нет»…

Однажды пьяный мастер жестоко избил мальца, выбив сапогами ему большинство зубов. После чего мой батя стал убежденным сторонником классовой борьбы.

Но во всем же нужно иметь меру? Было плохое, но ведь было же и хорошее? Ведь именно этот мастер научил моего отца чинить часы? Причем научил очень хорошо, так как в городе отец считается одним из лучших часовых мастеров. В то время как коммунисты ничему хорошему моего отца не научили. Да и не могли научить, так как были просто городскими отбросами.

И вот сейчас бы при царском режиме мой отец мог бы быть уважаемым городским мастером, с которым бы даже власти обращались с большим почтением. Мы бы жили бы сейчас в отдельном особнячке, а не как сейчас - в паре маленьких комнат в коммуналке.

В общем-то, мы и сейчас живем в старом деревянном купеческом особняке, только если раньше здесь проживала семья купца плюс прислуга, то теперь в этом доме набито людей как селедок в бочке. Непонятно, зачем же так тесниться? Мы же в Сибири живем, где лес не проблема, и избу возводят за теплый сезон ( а из заранее подготовленных лесоматериалов и вообще за день) и почему тогда советская власть не озаботилась для каждого отдельным жильем? Ах, нельзя! Мы же привыкаем жить коллективом, коммуной!

А что тебе на общей кухне обязательно соседи плюнут в кастрюлю, как только ты отвернешься, так это просто «пережитки царского режима». «Родимые пятна капитализма». Воспитаем нового человека в скотских условиях!

Самое поганое, что папаша мог бы и сейчас озаботится нашим новым нормальным жильем, но проклятая идеология ему не позволяет. Ты же коммунист и обязан жить в коммуне! Теперь у нас, братья, эпоха коммунистического наступления по всему фронту! У нас на дверях даже замков нет. Заходи честной народ в любое время дня и ночи, мы живем в «дружном коллективе», где чужих нет и быть не может. Нас бы уже давно обнесли до нитки, но, к счастью, матушка домохозяйка и почти все время дома.

Так вот, после революции, мой папаша, на базе конфискованной мастерской старого мастера, создал свою коллективную артель. По ремонту часов. И снова все сделал через задницу. Как правоверный коммунист, для которого обязанности все, а права - ничего. Никаких тебе пайков и льгот и руководящий роли партии. У него в коллективе кто-то работает, а кто-то ест. Да там столько работников и не нужно, но мы же боремся с безработицей. До полной занятости трудящихся.

Короче, хотя эту артель создавал мой отец, но руководителем там стал освобожденный от работ сторонний коммунист, который вообще не умел чинить часов. Некий Изяслав Ельцин. Бывший Изя Эльцин. Большой балабол. Этот сторонний прохиндей с подлинно коммунистической волчьей хваткой, зубами и когтями вцепился в свое прежнее хлебное ремесло - должность пастуха человеческого стада.

А мой недалекий папаша стал мастером на все руки, ответственным за все. И главным работником. Он пашет, а большинство остальных сидят у него на шее и ножки свесили. По принципу К. Бальмонда:

«Господи Боже! Склони Свои взоры

к нам, истомленным в суровой борьбе…»

И всех все устраивает. Что один с сошкой, а семеро с ложкой. Хуже всего то, что чтобы закрепить свой статус, некоторые горе-работники еще пишут на моего папашу доносы «куда следует». Что бы мой батя молча пахал и не взбрыкивал.

Конечно, работники не дураки, доносы пишут по мелочи. Иначе батю надолго посадят, и кто тогда за них работать будет? Но тенденция складывается нехорошая. Рано или поздно возможен эксцесс исполнителя и тогда моего батю ждут нелегкие времена. Запутается в сетях и не выберется. Даже я это понимаю, но мой папаша продолжает играть роль взрослого ребенка, ожидая, что все наладится.

С другой стороны - артель это не завод и не госучреждение. Собственность там коллективная и коллектив совсем небольшой. В тесном кругу смотрят сквозь пальцы на разные мелочи. Опоздаешь - не посадят. Работай мой папаша один, он бы, как правоверный коммунист, на все выдавал бы квитанции, но так как в артельном коллективе его номер шестнадцатый, то большой объем работы идет мимо кассы. За наличные. Которые делят поровну. Игнорируя налоги и репрессии.

И батя и в данном случае против коллектива не взбрыкивает. Поэтому наша семья живет не хуже других. И где-то даже лучше. В то время как бесчисленные инвалиды гражданской войны, вдовы и сироты, пораньше ложатся в постель, чтобы не чувствовать голода в пустом желудке, чтобы забыться во сне от своих горестей и забот, мы живем довольно сыто.

Хотя цены на продукты питания, слегка падавшие в прежние годы, теперь медленно, но неуклонно, поползли вверх. Благодаря очень скудному рационированию основная масса населения вынуждена, в той или иной мере, пользоваться, так называемым, вольным рынком, где покупатель и продавец рискуют попасть в конфликт с законами.

Цены на этом вольном рынке являются барометром жизни страны. И вот через двадцать лет после победного окончания Гражданской войны и без того астрономические цены военного времени неуклонно ползут вверх.

А это означает голод. Причем голод, где уже отсутствует возможность объяснения его трудностями военного времени. Люди ожидали, что вскоре после окончания Гражданской войны условия жизни значительно улучшатся. Вместо этого советские газеты снова истерически кричат о новой военной опасности.

Люди не знают чего им больше бояться - новой ли войны или непрекращающегося голода. Одни высказывают предположение, что назойливая пропаганда новой военной опасности служит маневром, чтобы отвлечь внимание народа от внутренних трудностей, объяснить эти трудности внешними причинами.

Другие качают головами и уверяют, что продолжающаяся нехватка продуктов вызвана тем, что правительство собирает стратегические запасы на случай новой войны. Помимо того, для всех ясно, что урожай нового года будет плохой. Даже и без внешних причин, он едва ли удовлетворит нужды страны.

А как же урожаям не быть плохим? Ведь во главе сформированных колхозов коммунистическая партия чаще всего ставит случайных людей, понимающих в сельском хозяйстве как свинья в апельсинах. Держатся подобные председатели исключительно с помощью «верности линии», и такая верность заключается в готовности без размышлений поддержать и провести любое и каждое партийное мероприятие, продиктованное свыше. Ибо дисциплина необходима.

Подобный председатель, щеголяя дисциплиной и в речах и в делах, искренне стремится делать свое дело без рассуждений. Он не думает: он ждет указаний. Сверху. Из райкома партии. Из обкома. Не думает, даже получив указания. План. Выполнение плана. Скажут: «Сейте» — председатель сеет; «Убирайте» — председатель убирает.

Пусть время для посева в его районе стоит неподходящее, пусть до спелости зерна не хватает доброй недели. График! Дисциплина и рапорт. Если же не приказывают — пусть зерно сыплется, партийный председатель убирать его не будет. Категорически.

Изощренная система дошла до того, что партийные бюрократы из Москвы решают когда сеять или жать в Оренбуржье или скажем на Тамбовщине. Дурдом! В частном пользовании у населения оставались только огороды, жалких 3% от пахотных земель, которые давали до трети всей сельскохозяйственной продукции в стране.

Еще раз: 3% под управлением частника дают 33% с/х продукции в СССР, а 97% обобществленной земли, под управлением партийных деятелей, дают всего 67%. То есть дай людям еще 6 % пашни под огороды и никакая Коммунистическая партия в стране была бы не нужна!

С бумажным шумом, с потрясением воздуха переложением газетной статьи такой деятель, подменяя дела словами, участвует без опозданий в каждой пропагандистской кампании. Где тонет любая мысль, теряется инициатива. Что плохого ему дает газета? Он черпает там не смысл, а верные слова!

Он доводит до абсурда наилучшие намерения, наилучшие пожелания, стремясь буквально понять и буквально «провести» все. Своего рода манекен, карикатура на деятеля, он, в сущности, не понимает и прямых указаний. Такой деятель выступает червем, портящим систему, которой он внешне верно служит.

И все же, пока еще крестьянское ремесло не забыто. И даже подобные деятели не могут его до конца порушить. По крайней мере, пока из Америки и Канады мы еще зерно не возим.

Моя матушка не работает и занимается домашним хозяйством. С другой стороны не факт, что при Советской власти для моей матери найдется нормальная работа. Так как моя матушка родом из сибирских казаков. А тех совершенно загеноцидили. От казаков-то что сейчас осталось? Рожки да ножки! Ведь эти теперешние казачьи части, что Сталин разрешил создавать пару лет назад, в 1938 году, в преддверии войны - там ни одного казака нет. Только и есть казачьего, что лампасы!

Все только удивляются, почему казаки бездействуют. Донские и кубанские казачьи области издавна считаются антисоветскими гнездами. Там с особенной жестокостью был применен искусственный голод 1933 года. До 1936 года казаков, как единственную из национальных группировок, не брали для регулярной службы в Армии. Теперь же, для людей было поразительно, что казаки, испокон веков славившиеся своим свободолюбивым духом, не выступили все как один против Советской власти. Сломали людей, уничтожили целый народ.

В соседнем Казахстане казаков вообще выселили из родных домов и выслали в Сибирь. Отобрав дома, сады и землю. А у нас все не так плохо. В конце концов, мы же и так живем в Сибири, куда же дальше людей-то высылать?

В общем, не все так плохо. Женщины побежденных всегда были самым желанным трофеем для победителей. То, что старом режиме было полетом самых смелых сексуальных фантазий, при новом стало обыденностью. Коммунисты охотно женятся на бывших дворянках, можно вспомнить того же Чкалова, и на казачках, можно вспомнить того же Шолохова. А поскольку жена в России всегда при муже и уходит в его семью, то Советская власть к таким женам претензий пока не имеет. До поры, до времени. А вот ежели с нашим батей что-то, не дай бог, случится, то моей матушке многое припомнят. И ждет ее тогда самая грязная и грубая работа.

Короче, мое внедрение в семье прошло достаточно хорошо, я быстро выздоровел и пошел в школу. И там тоже особых проблем не имел. Ну какие проблемы в учебе для взрослого человека могут возникнуть в третьем классе? Писать и читать умеешь? Все четыре арифметических действия знаешь? Тогда ты в числе лучших учеников! В общем, жизнь изменилась, надо ей соответствовать.

Конечно, некоторые трудности возникали при письме чернилами ручкой с металлическим пером. С артикулом № 86. Но я в прошлой жизни в начальных классах такие девайсы еще застал, так что для меня это не было в диковинку и я быстро восстановил необходимые навыки.

Хотя смотрю я на нынешнюю систему образования с высоты своих знаний и опыта и диву даюсь. Хорошо еще, что учащихся младших классов сильно по партийной линии не напрягают. А вот дальше начинается полный мрак. Отменили все старое с одного маху — и программы, и методы, и учебники. А нового ничего пока не создали. Ну и хаос… Да какой хаос!

Особенно после 1937 года, когда многие партийные светочи мысли оказались на поверку подлыми врагами народа. Повергнув за собой и все свое окружение. " Прервалась связь времён ". Педагоги, не знают прямо, что делать, чему учить, чему воспитывать. Только и слышишь Сталин то, Сталин се. Единственный свет в окошке среди кромешной тьмы.

Комсомольские ячейки, куда вошли почти сплошь хулиганы, делают в нашей школе, что хотят, даже преподавателей увольняют. А комсомольцы лишь напевают:

«Гоп со смыком — это буду я… Та-та…

Граждане, послушайте меня.

Ремеслом я выбрал кражу,

Из тюрьмы я не вылажу,

И тюрьма скучает без меня… та-та»…

Ну да! Все правильно! Чем больше выпьет каждый комсомолец — тем меньше выпьет хулиган!

В то время как бедные дети дичают все больше. Программы, методы, системы меняются каждые 2–3 месяца. Чехарда… Создан школьный «Литературный кружок молодых пролетарских поэтов — „Сапог“ имени Демьяна Бедного»…Где читают с выражением дурацкие опусы вроде:

«Грудь моя ржаная,

Голос избяной…

Мать моя родная,

Весь я аржаной!..»

Все рьяно повергают новую «гидру контрреволюции»… Эх, лучше не думать… Что «советское образование» - лучшее в мире. Так как мы, при максимальных затратах времени и денег, умудряемся добиться самых минимальных результатов. И это хорошо, так как излишние знания рассматриваются как измена Родине.

Глава 3

Пока я выздоравливал и осваивался в новом мире, зима неожиданно закончилась. Снег и лед стаяли и улицы Томска покрылись лужами воды и жидкой грязи. По колено. Не пройти и не проехать.

Но что для одного проблема, то для другого - возможность! Заработать денег на ровном месте. Был у нас на районе, изобилующем воровскими притонами, один колоритный персонаж - Дюша Метелкин. На нем пробы ставить негде. Здоровенный лоб.

Двадцатилетний этот парень, как и его отец, нигде не работает. Дюшин папаша, говорят, до революции был известным в городе коннозаводчиком и домовладельцем. Потом у него все отобрали, и побывал он в заключении. Когда вернулся, то как «лишенец», которому все пути в жизни закрыты, занялся рыбалкой, перевозом через речку, а еще он на толкучке часто бывает, ходят устойчивые слухи, что сбывает там краденые вещи. Не зря, наверно, в хибарку на берегу, где живут Дюша с отцом, частенько являются подозрительные личности. Бывает, что пьяный Дюшин отец обходит свои бывшие дома, показывает новым жильцам огромный кулак и ругается:

— Сволочи! Нравится в чужом доме жить? Я б вас…

И смотрит внимательно, словно бы не глазами, а двумя дырками оружейных стволов. Даже жутко становится.

Дюша Метелкин вымахал весь в отца, да и взгляд у него такой же. Фамильный. Его не только мальчишки, но и взрослые побаиваются. Он – морально дефективный король местных гопников.

В тот весенний день Дюша собирал возле речки пятаки за переход. Наша Ямская улица спускается под гору к речке Ушайке, и весной со всей Ямской в речку сваливают вывезенный из дворов снег, сколотый помоечный лед. Вода в Ушайке прет поверх льда, только кое-где торчат горбы навозных и мусорных куч.

Дюша Метелкин на эти горбы положил доски: хочешь перейти — плати пятак, а нет — топай в обход, бей ноги по грязи за пять кварталов, до Аптекарского моста. Вольному - воля.

Ребятня собралась на берегу и наблюдала за Дюшиной «работой». Народец у нас в городе все больше наглый, убежденный что им по жизни все положено бесплатно. Деньги платить никто не хочет.

Вот к переходу подошла толстая тетка в черном платке, повязанном у самых глаз. Богомольная, видать. Ногой доску пробует и все повторяет:

— Господи, страх-то какой!

Потом тетка вдруг осмелела и быстро побежала по доскам. Дюша стоял на противоположном берегу речки, но дорогу тетке на мусорном островке преградил его добровольный помощник, мальчишка Жорик из нашего дома, по прозвищу «Здысь»:

— Пятак гони!

Тетка хотела мальца оттолкнуть, но он так раскачал доску, что она чуть в воду не свалилась, кое-как, на четвереньках, назад спятилась и в воду плюнула:

— Господи! Вот же оглоеды! Пятак им еще давать! За свой пятак и утопнешь!

— Не дрейфь, тетка! — крикнул Здысь. — В случае чего свечку поставим! У нас в церкви блат имеется!

После тетки на берегу появился здоровенный крестьянин. По его решительному виду было понятно, что платить он не собирается и обратно поворачивать — тоже. Одним махом мужик вскочил на первую доску и в три прыжка оказался на той навозной куче, где стоял Здысь, ловко оттолкнул его и побежал дальше,

— Пятак уходит! — засигналил Здысь старшому.

Тот и сам уже все понял, не спеша погасил окурок о подошву хромового сапожка и стянул на своем берегу крайнюю доску. Почти добежавший до противоположного берега дядька стал перед потоком, в котором крутилась прошлогодняя солома, перепрыгнуть там впору чемпиону.

Крестьянин тряс бородой, обещал всем посворачивать шеи, повернул обратно, а Здысь тем временем убрал доски на своем берегу. Бородач оказался отрезанным с обеих сторон. Как засватанный Робинзон на необитаемом острове. Пометался он и, делать нечего, кинул Дюше Метелкину заветный пятак.

А кто это идет там такой бравый? Ба! Да это же мой знаменитый дядька по матери Порфирий Джура! Он сегодня приехал и как раз ходил в милицию регистрироваться.

Сейчас пойдет потеха! В отличии от моего нынешнего бати, которого можно сравнить со студнем и бесхребетной медузой, мой дядька мужик, что надо. Кремень! Веселый и дерзкий плут, словно сказочный солдат «Яшка Красная рубашка»

Он из Сибирских казаков. Которых Советская власть почти всех истребила. Но кое кто как мы видим остался. И выжил, хотя это было нелегко. Так как мой дядька человек свободолюбивый и гордый и шею склонять не хочет. Оттого пришлось ему с молодости от представителей советской власти побегать. Конечно, дядька, пребывающий почти на нелегальном положении, изменил внешность, утратил казачьи усы и характерный чуб, для маскировки отпустил бороду и длинные волосы и сейчас смахивает на молодого и атлетичного Христа с иконы. В улучшенном варианте.

На Гражданскую войну Порфирий не попал по малолетству, в 1920 году ему было лет тринадцать. Потому формально у Советской власти к нему претензий не имелось. До поры до времени, пока не повзрослеет. Но Порфирий такого шанса властям не дал. Сбежал раньше и затерялся на просторах нашей необъятной родины.

Рассказывают, что в детстве дядя Порфирий все читал книжку «Граф Монте-Кристо», да еще книжку господина Булатовича «С войсками Менелика II по Африке», дрался с соседскими мальчишками, часто приходил с разбитым носом.

У бабушки Тамары Сергеевны на кухне в углу на полочке имеется небольшая икона, на которой Иисус Христос нарисован. В стиле классицизма. Эта икона — как точный фотографический дяди-Порфирия портрет. Здорово он на Иисуса теперь стал похож. А раньше за этой иконой наша бабушка деньги прятала. Однажды утром встала, а Христос вниз головой стоит.

Кинулась проверить — денег нет. И дядя Порфирий как раз в тот день из дома исчез. В свои пятнадцать лет он был не по годам парень высокий и крепкий. Потом он говорил, что его позвал в путь ветер дальних странствий.

Дядя Порфирий долго странствовал по стране: был в Одессе и во Владивостоке, а так же в экзотических Новохоперске и Урюпинске, работал грузчиком, матросом, а однажды даже подменял одного человека, который кормил в зверинце хищников. По линии совета «Мастерской циркового эксперимента». С тех пор на груди у дяди выколот крокодил, который сам себя за хвост кусает. А фигура у дяди такая, что Аполлон зарыдает от зависти. По его словам, известный советский скульптор из «ГВЫРМ» с него статую делал и платил деньги за то, что дядя ему позировал.

Когда мой дядя выступал в бродячем цирке, то его силовые номера всегда производили фурор. В сельской местности. Было здесь и поднимание всяких доморощенных тяжестей, и «разбивание камней на грудях», и «адская мельница», и «мост смерти» и прочие эффекты, вполне достаточные для того, чтобы с избытком удовлетворить не очень изысканные требование сельской публики.

Но сколько не бегай, в конце концов, приходится определяться. Всю жизнь бегать не будешь. А куда дяде бедному податься? Только к нам. Только мой папаша-коммунист поможет пройти родственнику инфильтрацию. Устроить беглеца на работу в свою артель. Тем более, что перед угрозой войны для казаков власти устроили значительное послабление. Если раньше по малейшему поводу их ставили к стенке, то сейчас станичников берегут. Рассчитывают в бою отсидеться за крепкими спинами природных воинов.

Я застыл на берегу в предвкушении интересного зрелища. Не такой дядя Порфирий по своей натуре человек, чтобы пятаки на ровном месте платить или безропотно в обход топать. Сейчас начнется!

Предчувствия меня не обманули. В первый же день после приезда мой забубенный дядя Порфирий повел себя по-геройски: вступил в ожесточенную схватку с Дюшей. Граждане! Бейти в бубны, пусть звенят гитары! Грузите кассу на извозчика!

И вот к переправе с той стороны, спокойно и вальяжно, с тигриной грацией хищника, подошел мой дядя. Он ходил в милицию прописываться и решил укоротить обратный путь. Со своих в принципе Дюша брать денег не должен, да ведь дядю Порфирия на нашей улице давно уже все забыли.

— Гони, мужик, пятака! — крикнул Дюша.

— Сам ты мужик и петух гамсбурский! А я тебе, молокосос, не мужик, а Порфирий-Козырь, — демонически ответил дядя, кинулся к доске и вцепился в край.

Дюша судорожно схватился за другой конец. Перебирая по доске руками, дядя, похожий сейчас на огромного рассерженного кота, ловко добрался до противника, прыгнул и они схватились в эпической силы поединке, по пояс в ледяной воде. Течение сносило их к промоине, а они ожесточенно молотили друг друга и ничего не замечали.

И вот дяде Порфирию удалось ухватить противника за ворот и несколько раз окунуть с головой. Внезапно дядя, дико взвизгнув, выпустил Дюшу и, где вплавь, где вприпрыжку, направился к берегу. Палец у дяди сильно кровоточил. Зато Дюша еле вылез из Ушайки, кашлял и воду выплевывал. И впервые всем нам он показался совсем не грозным, и даже жалким. Ишь ты кусаться вздумал, крысенышь!

Дядя сопернику сказал:

— Сгинь, хромовый пижон! Чтобы я тебя больше тут не видел с пятаками и досками!

И Дюша послушался: велел Здысю собрать доски, неловко поплелся к дому. «Погнали наши городских. По улицам Саратова.» Правда, у дома поверженный авторитет не вытерпел обиды и крикнул:

— Попомнишь!

— Иди, иди, кулацкая отрыжка! — крикнул на прощанье дядя. — Если меня еще встретишь — сразу в переулок сворачивай! Целее будешь!

Нюрка Прасковьева, которая живет в нашем же доме, тут же помогла герою дня. Она дала тогда дяде свою косынку, чтобы он пострадавший палец обернул, и, покраснев, сказала:

— Идемте, Порфиша, к Тихону, он студент медицинский, у нас живет, он вас полечит.

Я еще удивился: чего эта ссыкуха дяде свою косынку дала? Ей же за это попасть от матери может! И Порфишей еще назвала! Всего-то эта коза на пять лет старше меня, шестнадцатый год ей идет, а воображает! Что она невеста красоты неописуемой.

Почитала бы лучше наша Нюрка стихотворение Маяковского «О бабе и всероссийском масштабе» глядишь и ума у нее прибавилось бы.

Пришли мы к Прасковьевым в полуподвал, они под нами живут. Одна стена нашего дома в гору вкопана, если я из своей квартиры на улицу гляну, то вижу, что, действительно, на втором этаже живу, а из другой комнаты на соседний двор погляжу, так кажется, что наше окно у самой земли. У Прасковьевых со стороны горы окон вовсе нет.

Нюрка кликнула Тихона, он появился из своей боковой комнатушки. Велел дяде обтереться насухо полотенцем, потом взял его руку, зажал какое-то место, и кровь сразу перестала идти. Дядя морщился, но Тихон быстро залил ему палец йодом и перевязал. Поинтересовался, кто дядю укусил. Нюрка рассказала.

— Слюна и, возможно, гнилые зубы, — глубокомысленно сказал Тихон. — В больницу надо немедленно…

Но бравый дядя Порфирий ни в какую больницу и не подумал идти. Дома мать сразу же ругаться с ним начала:

— На чужом хребте сидишь да еще перед соседями меня позоришь, сразу драку устроил!

Дядя на эти претензии авторитетно сказал, что он не дрался, а защищал свое мужское достоинство. Свой авторитет. Причем, без уголовщины. И совершенно не виноват он, что у него теперь денежный кризис, раньше он деньги нищим в форточку целыми пачками кидал. Мать махнула рукой, а вечером состоялся семейный совет «В Филях», на котором было решено устроить дядю Порфирия в часовую мастерскую.

Дядя Порфирий для авантажа надел самый новый из старых отцовских костюмов, пикантного румынского оттенка, присовокупил к нему галстук «Собачья радость», и мы, дружной мужской компанией, отправились в мастерскую «Точмех», что в переводе с канцелярского на человеческий язык означает — точные механизмы. Дядя теперь там будет учеником. Великовозрастным. Подростком «по броне». Ибо претендент на вакансию обладает поистине детской невинностью.

Так решил мой отец, а он в мастерской по технической части главнее всех, он — приемщик. Обычно часы принимает самый опытный мастер, или, как в мастерской говорят, мастер первой руки. В одну минуту надо при заказчике точно узнать, что там внутри у часов испортилось, и цену за ремонт назвать.

До отца был другой приемщик, так он на всякий случай брал со всех клиентов по самой высокой таксе. Наговорит: чистка нужна, брегет загнуть, колонштейн поправить — и сдерет с заказчика, как с Белки и Стрелки. Космические цены. Звучащие в унисон с эпохой.

Но мы в Томске далеко не единственная мастерская по ремонту часов. Конкуренция имеется. Так старый приемщик большинство клиентов от нас и отвадил. А мой отец - мастер от бога, всегда сразу точно цену на глаз определяет.

Может, кому-то из мастеров это и не нравилось, мол, заказчикам-то все равно не узнать, надули их или нет. Но хорошие отзывы стоят дорого. Снова к нам клиент косяком попер.

Трофейная мастерская расположена в длинном приземистом строении из камня. Мощь! Одно окно смотрит на проспект, остальные — во двор. Пять мастеров здесь склонились над верстаками, словно персонажи ультра-популярного модного романа «Растратчики». Они сидят целыми днями, поэтому кладут на стулья мягкие подушечки.

Отец один здесь сидит без подушечки — врачи-лепилы велели. От многолетней сидячей работы появилась у него профессиональная болезнь, называемая геморроем, и ему теперь лучше сидеть на жестком. Этот геморрой - самая неприятная болезнь. Ни себе посмотреть, ни людям показать.

На стенах мастерской, как маленькие зверьки, из стороны в сторону мечутся маятники. Часов здесь целое море. Настоящие сокровища пещеры Лехтвейса. Одни часы стрекочут часто, как кузнечики, другие постукивают тихо и размеренно, как капель. Вот сейчас дядя удивится: в мастерской каких только чудес нет!

У мастера-крупниста Гены Бабарыкина в ремонте такие большие напольные часы, что я в их футляр вхожу, а Гена за мной дверку закрывает. На верстаке у мастера Инина можно увидеть часики, циферблат которых похож на маленькую голубую капельку, это часы-брошка. Часы-музыканты играют «Камаринскую», «Степь да степь кругом» и другие песни.

Немецкий будильник — в виде старичка в шляпе: через каждый час старичок покачивает головой и насвистывает. В часах-фонтане звонок заменяют струйки: сколько времени — столько струек. А когда Гена Бабарыкин ипподромные часы чинил, то в них колокол звонил так, что на другом конце улицы было слышно.

Профессиональным взглядом отмечаю, что не все так благостно. Большинство часов сейчас в Советской России - импорт. Еще в царской России были у народа популярны настенные часы-ходики. С кукушкой и без. Которые имелись почти в каждом доме. Так вот все три завода, что их производили, находились в Германии. А в России - ни одного. Наручные и жилетные часы массово привозили из Швейцарии.

Из того, что я здесь вижу отечественного - выбор не богат. Прежде всего это карманные часы и будильники марки «Павел Буре». Основал эту фирму швейцарец, но российский подданный П.-Э. К. Буре ( 1810-1882), когда-то открывший часовую мастерскую в Санкт-Петербурге.

Справедливости ради, надо сказать, что особую известность продукция этой фирмы приобрела в 1870-е года, когда сын основателя приобрел швейцарский часовой завод. Затем он продал дело и свой «лейбл» группе французских предпринимателей, которые в 1892 году учредили «Торговый дом «Павел Буре». Новые владельцы открыли собственные магазины еще в Москве и Киеве.

Фирма была полностью ликвидирована после установления советского режима. Впрочем, до Швейцарии загребущие руки большевиков не дотянулись, так что швейцарская фабрика продолжала выпускать часы под маркой «Пауль Буре». Несмотря на ликвидацию, продукция «Торгового дома «Павел Буре»» еще долгое время оставалась популярной в СССР. Такие часы считались у нас признаком респектабельности.

На национализированных мощностях Буре, на ленинградском заводе «Механический Хлам», Советы пытаются выпускать свои часы, в частности знаменитый будильник «Красный Октябрь». Но это сплошной Госпромцветмет. Такие будильники - настоящий металлолом. Года не протянут. Еще «Кировец» пытаются выпускать. Ничего хорошего об этих часах я, с толикой злорадства, сказать не могу. Это образец «Люди! Не надо так делать!»

Мы торжественно входим в мастерскую. Гена Бабарыкин топит чурочками круглую печку-буржуйку, он тут самый молодой, вот и приходится ему быть истопником. И ответственным за все. Я смотрю на его уши: зажили. Он зимой, в самый лютый мороз, бегает без шапки, и уши у него не редко шелушатся. Или форсит, или же просто у него шапки нет.

Горбатенький Инин влез на стул и вытачивает что-то на станочке. Одной рукой крутит колесо привода, в другой держит штихель, резец, сделанный из надфиля. На обтачиваемую деталь Инин смотрит через лупу, иначе ее не увидишь. Токарные станочки в мастерской очень маленькие, мастера иногда их берут домой, нести их легко: положил в карман и все. Иной такой станочек приводится в движение смычком, и кажется, что мастер играет на скрипке.

— Осенку точишь? — спрашивает отец Инина.

— Угу! — не оборачиваясь, отвечает тот.

Гена заталкивает в печку последнюю чурочку, затем тщательно моет руки.

— Сан Саныч! Штокневичу опять два «обратника» принесли, его еще нет, так я принял, — ябедничает отцу мастер Назар Богуславский.

— Вот, Порфирий, — говорит дяде отец, — учись сразу работать без обратников.

Обратник — это когда клиент отремонтированные часы обратно несет — встали. Косяки переделывать надо бесплатно, доверие к мастерской теряется. У моего отца обратников не бывает. Он делает надолго. Однажды отец учудил: выписал клиенту гарантию на сто лет. Уже лет двадцать, говорят, прошло — те часы все идут. Мастера спрашивают, что, мол, Сан Саныч, делать будешь, если часы пройдут, скажем, лет пятьдесят и встанут? А отец, подобно Ходже Насреддину, весело отвечает: через пятьдесят лет или он, или клиент, кто-нибудь из них обязательно умрет.

Для затравки батя дает дяде Порфирию в чистку большие карманные часы, показывает, как пользоваться отвертками, корнцангами. Подбадривает: мол, в часах всего пять колес. Начинающим всегда так говорят, чтобы не пугались. Колес и правда пять, но, кто не пробовал, пусть попытается их в гнезда вставить и концы не сломать. Концы-то тоньше человеческого волоса! А кроме колес в часах еще много шестеренок и другой всякой миниатюрной всячины.

Я сажусь рядом с дядей и прошу себе какую-нибудь работу. Карманные часы меня отец давно уже чистить научил, а про будильники и ходики и говорить нечего. Дядя Петя недовольно морщится, разбирая дореволюционные часы «Павел Буре». Я знаю, что он обязательно, как новичок, колесо или винт потеряет. Мне почему-то даже хочется, чтобы подобное произошло. Я тогда все разрулю и повышу свой профессиональный рейтинг. Который пока прозябает около нуля. Руки-то я все еще не разработал. Пока они «деревянные».

К приемному окошечку уже подходят клиенты. Сегодня выходной, но только не у часовщиков, у них по выходным самая работа кипит. Слово «клиент» мой Гришка здесь услышал, когда еще под стол пешком ходил, ему казалось, что клиент — от слова клей. То есть это тот, кого приклеивают.

Мастерам хорошо, когда клиентов много: заработки увеличиваются. А чтобы клиентов много было, нужно их быстро и вежливо обслуживать, давать часам точный ход. Репутация здесь много значит. Так как с рекламой по принципу «не обманешь - не продашь» пока напряженка. Работает только «сарафанное радио».

В мастерской на валу вращается круглая щетка, ею чистят корпуса часов, затем шлифуют на кожаном круге изобретенной отцом пастой. Циферблат моют теплой мыльной водой и нашатырным спиртом, ваткой, а потом уж пальцами не берут, прихватывают папиросной бумагой. Иначе товарный вид теряется. Стекло протирают фланелькой, а затем замшей до блеска. На часах ставят точное время, подают их клиенту, тоже прихватив папиросной бумагой. Высокий класс, чистая работа!

Если человек раньше не чувствовал, что часы — прибор, требующий бережного отношения, то теперь почувствует. Он свои часы узнать не может. После этого он только в нашу мастерскую идет да еще другим в городе про нее расскажет.

Глава 4

У дяди Порфирия с новой работой большие трудности. Это ему не кулаками махать, здесь сноровка нужна. Точность и аккуратность. Почему я и люблю свою работу. Иногда чуть подправишь миниатюрную шестереночку и сложный механизм заработает. Как часы. Простите за тавтологию.

Дядя кряхтит, сопит, нервничает. Хреновый из него ученик. Трудно ему с непривычки. У нас дома и матушка часы умеет чистить, а дядя даже разобрать механизм не может.

А тут еще по мастерской перезвон пошел. Одно дело, когда один будильник зазвенел, здесь же одновременно вступают сотни часов: с боем, настенных, напольных, настольных — любых. Некоторые не только часы, но и четверти часа отбивают, будильники на разные голоса заливаются, музыкальные часы наигрывать начали, прямо — оркестр. Мастера и внимания не обращают: привыкли. Только Гена Бабарыкин голову склонил, прислушивается:

— Английским часам надо бы молоточек подрегулировать, мелодии настоящей нет.

Как-то я слышал об одном бизнесмене, который купил сотню часов и заполнил ими весь свой дом. Кто-то спросил: «Зачем ты это делаешь?»

Он сказал: «Я слышал, что время — деньги. Так что, чем больше его, тем лучше». Часов в мастерской много. А много ли денег? Достаточно...

— Стрелочку вам? Сейчас будет! — говорит отец очередному клиенту. — Инин! Сделайте гражданину стрелку!

Горбун Инин мигом поворачивается на вертящемся табурете, берет часы, моментально высвобождает механизм из корпуса, ставит на нитбанк, ударяет сверху пуансоном, вновь заключив механизм в корпус, прокручивает стрелки, убеждается, что они ни за стекло, ни за циферблат, ни друг за друга не задевают, и передает часы отцу, тот — клиенту. Ремонт произведен при заказчике, квитанцию не выписывают, отец смахивает рублевку в ящик. Это что-то типа «общака». Я знаю: к полудню там наберется столько, что хватит всем на обед. Этот ящик так и называют — обеденный.

Артель была не прочь иной раз обмануть государственного контролера -финиспектора. Такие «штучки» вроде и не считались дурными. Не мы такие - жизнь такая. Все равно все работают на государство, а государство - мы сами! Так зачем нам какие-то посредники денежных потоков?

Так что артельные товарищи смотрели на дело просто, памятуя одиннадцатую заповедь из Кодекса строителя коммунизма: не зевай.

Клиент часто норовит остаться, чтобы при нем часы отремонтировали. Ходит городская легенда, что иначе мастер может «лишние» запчасти из механизма изъять. Вон там их сколько. Особенно якобы ценятся «камни». Чем их больше, тем часы лучше. Часовщики особо против этих слухов не возражают. Им они приходятся в кассу.

Дядя Порфирий упорно чистит маленькой щеточкой платы механизма, морщится от запаха авиационного бензина. Это еще что! Когда бензина не было, тогда эфиром часы чистили, а от него сильно спать хочется.

— Хватит, наверно? — с надеждой спрашивает дядя Порфирий. Инин берет у него из рук платы, демонстративно проводит по ним уголком белоснежного носового платка, уголок темнеет:

— Плохо! Не телегу чистите, молодой человек!

Дядя Порфирий пристально, словно удав, смотрит на Инина, но все же с глубоким вздохом вновь берет щетку и с остервенением трет ею плату. Я вижу, он с трудом удерживается от того, чтобы не трахнуть сложный механизм об пол. У меня здесь тоже такое настроение подчас бывает, когда ничего не получается, но я отца боюсь. А дядя почему боится? Он ведь человек необычайной храбрости. Впрочем, вылетит он из мастерской – куда он пойдет? Здесь-то все знают, что он из казаков. А лишенцев никуда не берут. Что мы видим на примере Метелкина-старшего.

Вычищенные детали кладут на стекло и покрывают колпаком, чтобы пыль не садилась. Нормальному ходу часов может помешать и невидимая глазу пылинка.

Вновь затрезвонили, заиграли часы. Отец торжественно вешает на дверь табличку: «Закрыто на обед». Гена Бабарыкин с огромной хозяйственной сумкой отправляется в гастроном.

— Одна нога здесь, другая — там! — кричит вслед отец.

Не только стенами каждый дом держится, однако. Укладом внутренним, порядком тоже. Тот крепко дом стоит, в котором все живущие чтут старшего и место знает каждый всяк свое.

А Гена и впрямь скороход: не успели мы руки помыть, он уже стучится, ставит сумку к ногам отца:

— Вот, Сан Саныч! Все сделал в лучшем виде!

Отец вынимает из сумки кольца колбасы, сыр и несколько бутылок пива. Для меня припасен лимонад. Дядя Порфирий, я вижу, повеселел. Он вытягивает из кожаного футляра сверкающий финский ножик и режет колбасу — быстро, красиво, ровными тонкими кружочками, наискосок. Бутылки распечатывает одним ловким хлопком. Да, тут он мастер первой руки!

— А стаканы где у вас, люмпены?

Сразу видно дядя — ни разу не часовщик, часовые мастера всегда степенно пьют пиво из колпаков, которыми они детали от пыли укрывают. Отец вручает каждому по колпаку и говорит:

— Ну, вот, ребята, я вас всех околпачил!

Колпаки звенят протяжно, торжественно, стакан сроду так не зазвенит. Отец придвигает колбасу поближе к Бабарыкину и говорит:

— Благородный граф, навинчивай!

Шутник отец: ведь Геннадий в переводе с латыни – Благороднорожденный. Отсюда и слово «гены». Отец всегда говорит, чтобы было похоже и смешно. Словами он играет при каждом удобном случае. Однажды гости собрались, мать в комнату вошла, отец вскочил и объявил:

— Матрона лен дре, р-роман те ля пасе!

Можно подумать, что какую-то заграничную герцогиню объявил, а если с украинского перевести эти слова, то получится, что Матрена лен дерет, а Роман теленка пасет. Мать тогда сильно рассердилась, она все на родителей обижается, что ее так назвали. А бабушка Тамара Сергеевна объясняет, что никто не знал, что моя мать городской станет, а у них в казачьей станице имя Матрена было самое модное. Мать даже хотела переименоваться, но оказалось — хлопотно, да и власти косо на таких людей смотрят, так она Матреной и осталась, но всем говорит, что Мария Ивановна.

Отец чокается пивом с дядей Порфирием:

— За твою карьеру, Порфирий-перефирий! С сегодняшнего дня ты встаешь на на наш причал. Сороковой год — дата круглая, легко будет считать…

От этих слов я грустнею. Война уже через год с небольшим начнется. Вернее, Вторая Мировая Война уже год как идет, только нам из каждого утюга репродукторы вещают, что нас это не касается. Товарищ Сталин и товарищ Молотов с кем надо умные договоры подписали. Уже такие сильные радиоволны включают, зомбируют, что даже птицы из города все улетели. А кто не улетел, тех мертвыми возле столбов с репродукторами находят на земле. Радио излучение оно такое, не совсем безвредное.

И главное, я с отцом уже не раз пытался поговорить как мужчина с мужчиной. Что надо подготовить на будущее большой запас провианта. Пока есть такая возможность. А то как получится? Отца в армию загребут. Мать мобилизуют на Трудовой фронт. А поскольку происхождение у нее подкачало, то работу ей дадут не сильно хорошую. И малооплачиваемую. А я один останусь. Без присмотра. А учитывая, что на паек иждивенца прожить попросту невозможно, то мне что же помирать?

Конечно, можно будет пойти на завод. Или, по малолетству, на упаковку. Женщины, подростки и дети в военное время так же будут востребованы, как рабочая сила. Хотя я часовщик и хочу работать по специальности. А то руки загрубеют, потом квалификацию потеряю. Но зачем лишний героизм, если можно подготовиться к войне? Прикупить консервы, крупы, соль, спички. Все мне пригодится.

Кажется, я отцу все резонно изложил. И что же? Он велел мне держать язык за зубами. И не болтать лишнего. И все мои предупреждения проигнорировал.

Оно, конечно, времена сейчас сложные. За паникерство сажают. Безжалостно. Сажают даже за преклонение перед Западом, выраженном в покупке для себя опасной бритвы Жиллет. Советскому человеку такого не нужно. Да и вообще товарищ Ленин сразу сказал: «Если хоть 10 процентов русского народа доживет до той цели, к которой мы его ведем, — наша задача будет выполнена»… Прямо как Пол Пот из Кампучии!

А товарищ Дзержинский из ЧК вождя тогда горячо поддержал:

«Все население СССР делится на три категории: сидящих в ЧК, сидевших там раньше и тех, которые будут сидеть… Других — нет…»

Вообще же, поскольку почти во всех законах, касающихся «политических преступлений», имеется универсальная фраза — «карается вплоть до высшей меры наказания», а приговоры выносятся на основании субъективного понимание «революционной законности и коммунистического правосознания» в закрытых заседаниях, без участия обвиняемого, — то, естественно, что карательная политика Страны Советов отличается необычной жестокостью…

Но мы же все-таки семья? И сор из избы выносить не собираемся. И зачем же так рисковать моей жизнью и здоровьем? Без дополнительного пайка я могу и ноги протянуть. Или заболеть какой-нибудь хронической болезнью. Неужели отцу своего единственного сына совсем не жалко?

Странные люди эти коммунисты. Так и норовят спасать каких-нибудь зарубежных оборванцев. Значит, чужих детей им так жалко, что за них они готовы свою жизнь отдать, а на своих им наплевать?

Примеры перед глазами. В далекие мирные времена какой-то купец сибиряк построил невдалеке от Томска, у реки Томь громадную паровую мельницу. Потом по этим местам прошли валы гражданской войны, Ленинский лозунг — «экспроприируй экспроприаторов» быстро дал свои ядовитые плоды, и в результате громадное здание было полуразрушено. Окна, рамы, двери были сломаны, все имущество было растащено, и только многотонные чугунные станины от больших машин в нижнем этаже до конца противились разгрому.

В 1924-28 годах «ликвидацию беспризорников» взяло на себя ОГПУ, и во главе этой ликвидации стал сам Дзержинский со своими «железными мерами». Надо же! Доверили козлу капусту! Да этот Дзержинский в своих мемуарах писал, что его мать с детства воспитывала в ненависти ко всем русским, и главной его мечтой было уничтожать русских людей без всяких последствий для себя.

Как видим, детские мечты осуществились.

Этими «железными мерами» — расстрелами, раскулачиванием, тюрьмами, лагерями создавались кадры беспризорников…. Эти же меры, по мнению инициаторов, должны были прекратить это больное явление. Одной рукой ОГПУ создавало беспризорность, другой — ликвидировало ее…

Сразу были созданы Болшевская, Люберецкая, Орловская Трудкоммуны ОГПУ, где начата была «перековка малолетних правонарушителей». Перековка шла по штампам ОГПУ, и для того, кто не подходил к этим штампам, с чекистской гостеприимностью расступалась мать сыра-земля…

То есть тех детей, кто не соглашался на перековку, кого маньяки-чекисты не хотели уговаривать, тех беспризорников просто расстреливали. Чтобы они не портили показатели.

В 1928 году Московскому ОГПУ пришло в голову создать Коммуну и в нашей далекой Томской губернии, где здание старой мельницы было намечено под это новое «воспитательное учреждение». Опять же и заработать, значит, можно на детской даровой силе.

Организация «детской коммуны» была до крайности проста. Из Москвы прибыло несколько эшелонов с беспризорниками. Больше тысячи «живых песчинок» было выброшено из этапных вагонов и направлено под конвоем на мельницу.

Была холодная сибирская осень. Сотни полураздетых ребят в возрасте от 12 до 20 лет были предоставлены самим себе. Им были даны в помощь несколько воспитателей из числа ссыльных зеков, пилы, топоры, кое-какие материалы и сказано:

— Вот вам дом — устраивайтесь, как знаете…

Дороги, ведущие от мельницы к городу и деревням, были оцеплены вооруженными патрулями ОГПУ, которым был дан приказ стрелять на поражение, и «Томская Трудкоммуна ОГПУ» на бумаге стала числиться существующей.

Первая зима была самая сложная. С детьми поступили по большевицки: или — или. Или делайте так, как Вам приказывают, или погибайте…

Много недель прошло, пока ребята смогли своими руками, без сил, уменья и руководства, отремонтировать себе под общежитие один этаж громадной мельницы. И суровой сибирской зимой, когда ртуть сползала ниже 50 градусов, оборванные, голодные дети проводили свои ночи на полу громадных зал мельницы, греясь у разведенных на цементном полу костров…

Многие пытались бежать. Из них большинство было поймано или пристреляно. Несколько старших ребят из моей школы рассказывали мне, что из тысячи брошенных в это гиблое место «коммунаров» в первую же зиму умерло не менее 300. Судя по тому, что я сам видел и знаю о жизни подобных Трудкоммун, я считаю эту цифру близкой к действительности.

Но подобные факты Советской властью не афишируются. И кто когда-нибудь сможет точно узнать правду о страшных цифрах отсева ГПУ'ской «перековки»?..

Один из выживших коммунаров, ныне авторитетный вор на районе, поделился своими впечатлениями с нашими старшеклассниками:

— А дело такое было. Вам, верно, рассказывали, как мы тут зимой жили?.. Скот в хлевах, верно, лучше… Мерли, как мухи. Работать — струмента не хватало, материалов. Тоска… Ребята, прямо сказать, совсем опупели. Бежать — никакая сила. А тут — голод, да холод… Двое просто повесились от такой жизни. Ну, а остальные с горя в карты резались… Оно, конечно, вам, может, интеллигентным, можно чем и другим заняться. А куда нашему брату! Одно и удовольствие в очко игрануть. Ребята облюбовали один сарай. Заберутся туда компашкой и кроют в двадцать одно.

Оно, конечно, по правилам — нельзя. Так вот, вызвал меня поздно вечером Геллер. А я тогда там был вроде помощника пожарника. Одного солдата взяли, выкатили мы бочку с сарая, приготовили машину. А мне и невдомек, куда это… А потом подкатили тихо к дверям, где ребята резались. Мне — наган в нос. «Молчи и машину наладь, чтоб воду дала. Ежели станет машина — саботаж; значит, тебе сразу пуля в башку».

А дело в мороз было. Все аж трещало…

Ребята в сарае нарезали еловых веток, натаскали сена, достали фонарик и кроют. Вроде, как свое логово. Не этая коммуна, чтоб ее. Человек их с двадцать было. А комендант, значит, приказал солдату стать с кишкой в дверь и ну поливать их водой. Стоит тот в дверях, никого не пускает и знай себе, льет. Я машину правлю, а сердце так и мучается. А этот жидюга хохочет… Ух…

Лицо «Козыря» все перекосилось, словно он сам попал под струю ледяной воды.

— А ребята, сами знаете, как одеты. Рванье. Шкура видна. Ну и что-ж. Как прибежали они все потом в общежитие, так прямо сосульки. Платье резать пришлось, потому все обледенело… Ну, что дальше-то и говорить? Результат ясный. Половина сразу в ящик сыграло… Оно, конечно, какие у нас тут ящики? — гробы, то-есть… Просто яма в земле…

А вы, вот, спрашиваете, почему злоба. Да тут рад бы ему все кишки выпустить, да на его поганую рожу навертеть…

Лютая ненависть чувствовалась в голосе авторитетного вора.

Вот такие пироги у нас творятся. Мы осуждаем немецких фашистов, которые ледяной водой убили в концлагере одного единственного генерала Карбышева, а сами не замечаем у себя кучу евреев-коммунистов, которые в нашей стране поставили такие казни на поток. Похоже, что эсэсовцы, охранники концлагерей, до этого проходили стажировку у парней Дзержинского.

С тех пор у меня поселился жуткий, иррациональный страх угодить в советский детский дом. А шансы для такого исхода очень велики. Стоит во время войны моему папаше погибнуть, то хана нам настанет. Ведь на бате-коммунисте все и держится. Матушку не трогают, пока она за мужем, как за каменной стеной. Иначе ее сразу затравят, заклюют. А стоит ей заработаться и заболеть... Кто ее будет лечить, выхаживать? И бросят меня в детский дом. А там половина детей не выживает. Вот и кончится моя вторая жизнь, едва начавшись. Обидно, да?

А вот моему нынешнему бате абсолютно не обидно. Вон он все шуточки шутит. Доказывая, что цирк сгорел, а клоуны остались. Добровольные.

Вот пытался я с ним на днях побеседовать серьезно о смысле жизни.

Папаша сказал:

- Никогда не забывай, что нужно помогать другим.

А я спросил:

- Что же тогда будут делать другие?

Естественно, батя сказал:

- Они тоже будут помогать другим.

На что я справедливо заметил:

- Кажется, это очень странная схема. Почему не помогать себе, вместо того, чтобы все сдвигать и напрасно усложнять?

Все уже поели, а время перерыва еще не истекло. Начинается культурная программа. Бабарыкин зашторил окно и чем-то побрякивает в темноте. Я знаю: сейчас он будет показывать кино. Он давно уже отремонтировал киноаппарат, но все не выдает заказ, говорит, что не готово, а мастера чуть ли не каждый день кино смотрят. К сожалению, лента у Бабарыкина всего одна: третья часть картины «Гаврош», я смотрел ее уже раз пять.

Вот Бабарыкин навел на белое полотно резкость, но изображение вышло вверх ногами, перевернул пленку — снова беда. Картина пошла наоборот: то, что должно быть в конце, идет вначале.

— Сапожник! — кричат мастера. — На мыло!

— Я вам что, киномеханик? — оправдывается Гена. Но гениальным методом тыка все же настроил свой аппарат. Картина пошла правильно. Все притихли.

Вспыхивает свет. Отец допивает пиво. Я спрашиваю:

— Папа, это правда было или выдумано?

— Что? — спрашивает он. — Выдумано? Нет, Гриша, не выдумано. Я в твои годы вроде того Гавроша в рваном ходил. А тебе пора домой, поди, почитай учебники…

Дались ему эти учебники! Перешел я в четвертый класс, говорят, что там заниматься будет труднее. «В аспекте чтения для учащихся лекций о жизни и деятельности Владимира Ильича Ленина и Иосифа Виссарионовича Сталина».

Но сейчас лето, до начала занятий далеко, успею еще начитаться. Отцу самому учиться не пришлось, так он мечтает, что я получу высшее образование, не хочет, чтобы я тоже часовщиком был. А я наоборот, хочу. Оттого у нас с папашей моральный конфликт образовался.

Он видит, что мне часовое дело нравится, что у меня получается, и теперь мне часами заниматься запрещает. Наотрез. Да я и самым хорош. Забыл в какой стране живу. У нас же все делают только через задницу. Вот если бы я притворился, что часовое дело мне омерзительно, вот тут бы папаша меня бы и заставлял всячески им заниматься. Угрожая ремнем. А сейчас батя говорит, что учеба важнее. Что надо мне образование получать. В инженеры идти. А часы – баловство.

Впрочем, это не только в России так происходит. В Америке Том Сойер тоже мальчишкам не разрешал свой забор красить. В результате они ему забор покрасили и еще массу денег заплатили. Так что я не противлюсь. А то и отец, не дай бог, с меня деньги брать начнет. А я их коплю. Мне предстоит для предстоящей войны еще продовольственную заначку делать.

А дома у меня по поводу моего будущего настоящие баталии идут. Отец с матерью все спорят, кем я буду, пытаются выяснить, какие у меня наклонности. Приглашали в качестве эксперта знакомого художника Печенегина-Томского, а он листок мне дал и говорит:

— Нарисуй самолет!

Рисуя я как Остап Бендер с Кисой Воробьяниновым. Чуть лучше, но ненамного. Но нарисовал запрошенное, приглашенный эксперт посмотрел, сказал, что это вид сбоку, и предложил мне нарисовать самолет в фас, то есть вид спереди. Я художнику ответил:

— Не могу. Никогда самолетов спереди не видел, они всегда боком летают.

Засмеялся Печенегин-Томский и перестал приставать. Ну, я-то понял, что мой самолет ему не понравился, потому что мать с отцом огорчились. А чего огорчаться и чего допытываться — кем я быть собираюсь? Мне пока и так хорошо — никем. Еще успею уработаться.

Ну, а чтобы «предки» не привязывались больше, я сказал, что, наверное, буду знаменитым полярником. Как Попанин. Дрейфуешь себе на льдине, ничего не делаешь, а денежки в это время тебе идут. Большие, с северными надбавками. Чем не «лафа»?

А денежки я коплю. У меня уже в копилке имеется пятерка с летчиком, и две трешки с двумя солдатами. Сильно смахивающих на гомиков. А так же две бумажные купюры номиналом в один рубль. С придурковатым шахтером. И еще мелочью восемьдесят три копейки. Копейки номиналом в 1,2,3,5 обычные, медные или бронзовые, почти такие же какие были в последние годы существования СССР. А никелевые, номиналом в 10, 15, 20 копеек внешне отличаются только тем, что цифра у них расположено в прямоугольнике.

Нормальные деньги, что по инерции, доставшейся от царской России, делались в 20-е годы, из золота или серебра, государство у населения уже изъяло. Чего народ баламутить? У государства драгметаллы надежней полежат. В закромах. Тем более зеки на севере уже активно осваивают Норникель.

А у меня другая проблема. Запасы мне делать мой тиранический коммунистический папаша строжайше запретил. Чтобы его не позорить, авторитет не подрывать. Мне, конечно, умирать с голоду, чтобы батяня мог на партсобраниях в своей тоталитарной секте покрасоваться, совершенно не улыбается. Но помещения для хранения продуктов у меня не имеется. Моя комнатка небольшая, если мать при уборке что найдет, то сразу отцу доложит. Со всеми вытекающими последствиями. Прятать наружи – рисковать делать запасы для других.

А запасаться необходимо уже сейчас. В народе именно 1940-1941 годы считались самыми сытыми предвоенными годами в СССР. Почему?

Советский Союз, государство, где власть захватили коммунисты, был международным изгоем. Все более-менее серьезное приходилось вести из-за границы. Даже приличные носки. А , как всем известно, чтобы что-то купить, необходимо что-то продать. А нам, как изгою, и продавали втридорога, в то время как покупали у нас все за треть цены. На каждой внешнеторговой операции нас грабили нещадно.

Сталинскую клику такое положение вещей несколько не волновало. Она просто грабила свой народ. Хлеб и лес доставались коммунистам абсолютно бесплатно. За золото и пушнину добытчикам платили копейки. Через систему Тогсинов у населения выкачивали все ценное: ювелирку и антиквариат.

Вот и получалось, что тот же хлеб за границу уходил ниже себестоимости. В то время как в СССР народ жрал кору и траву и миллионами подыхал с голода, наше зерно за границей шло на корм скоту. Дешевым русским сахаром в Европе кормили свиней. Тогда как в нашей стране население пило суррогаты чая «вприглядку». Таким уродливым демпингом еще и хвалились в газетах. Мол, так коммунисты разрушают мировую капиталистическую систему.

Действительно, фермеры в Европе, Канаде и США вынуждены были продавать свою пшеницу ниже себестоимости. И разорялись. Смысл заниматься сельским хозяйством и год пахать не покладая рук, если в итоге ты не отобьешь даже затраты на ГСМ? Но разорившиеся фермеры не могли покупать промышленные товары. Рынок схлопнулся и заводы и фабрики банкротились и закрывались. Рабочим приходилось выживать и они не могли покупать такой дешевый русский хлеб.

Существует прямая зависимость в том, что после 1924 года влиятельные мировые государства начали признавать СССР и вести с ним торговлю, и начавшейся в 1928 году Великой Депрессией.

Все изменилось с 1 сентября 1939 года. Началась Вторая Мировая война. Эту войну недаром на первом этапе называли «странной». Просто политики в Англии и Франции решили не лить зря кровь своих солдат. Германия явно не могла воевать продолжительное время, в условиях международной блокады. Что и доказала Первая Мировая Война. Германия в ней капитулировала, хотя германские войска продолжали находиться на чужой территории. Но немцы надорвались.

Вот и сейчас правители союзников посчитали, что отсидятся за «линией Мажино». Ведь Германия не самодостаточное государство. Для успешного ведения войны необходимо иметь доступ к 400 стратегическим товарам. Гитлер имел доступ только к четырем. Уголь, картошка. И кое-что еще. Даже железа, самого распространенного на земле металла, Германии своего не хватало. Приходилось им экспортировать руду из Швеции. Но союзники собирались просто перекупить эти поставки. Крах «рейха» был неизбежен, так же как закат солнца.

Но тут под суетился Сталин. Немцы стали получать стратегические товары от СССР. Хлеб, лес, нефть, сырье для производство синтетической резины, легирующие добавки для металла, типа марганца, олово, никель, прочее стратегическое сырье.

Состав за составом катится советский хлеб, масло, сахар курсом на Германию. Чтобы объяснить перемену политического курса слухачи НКВД распускают повсюду очередной слух: "Риббентроп привез в Москву фотокопии документа, подписанного четырнадцатью иностранными державами. Эти державы предлагали свою помощь Гитлеру, если он нападет на СССР. Гитлер же предпочел нашу дружбу. Мы хотим мира. Но за это надо платить".

Самое главное, что у немцев не было доступа к селитре. Ни к индийской, ни к чилийской. Еще в Первую Мировую войну немцы приспособились добывать аммиачную селитру прямо из воздуха. Но им была очень необходима платина как сильнейший катализатор. Русская платина, так как в то время Россия производила 80-90 процентов всей платины в мире. Без этого не одна германская винтовка, ни одна немецкая пушка не смогла была выстрелить.

Даже во время войны царь Николай Второй продолжал снабжать немцев стратегической платиной. Гнал поставки через автономную Финляндию и нейтральную Швецию. К большому неудовольствию остальных «союзников», которым приходилось из-за этого очень не сладко. Оттого царя и свергли.

А когда и это не помогло, то в России устроили такой революционный бардак, что поставки платины с Урала стали невозможными. Немцы на остатках протянули еще годик и сдались. Хотя за это время собрали всю платину у своего населения. Кольца, цепочки. Даже выдрали все платиновые зубы у своих граждан. Тщетно.

А сейчас немецкие пушки и винтовки стреляют благодаря сталинской платине. И так как Германии деваться некуда, то она вынуждена платить за поставки из СССР нормальную цену. И поставлять к нам всю номенклатуру промышленной продукции. Даже в ущерб себе. Например, немцы поставили в СССР все имеющиеся у них в наличии хитрые гидравлические прессы, так что танки Т-34 радовали глаз зрителя плавными обводами, в то время как уродливая германская бронетехника отличалась рубленными прямыми углами.

Но главное, что продуктов из СССР на экспорт теперь поставляли гораздо меньше, но за большие деньги. Которых вполне хватало на весь необходимый стране импорт. Что немедленно сказалось на наполнение полок государственных магазинов. Многострадальный советский народ, наконец-таки, вздохнул с облегчением. Жизнь стала налаживаться.

Беда только в том, что СССР был не единственный такой хитрый «нейтрал». Была Голландия, была Дания. Страны, что жирели на поставках сырья в Германию во время войны. Вот только немцам нечем было платить долгое время за этот «праздник жизни». Германию «союзники» дочиста ограбили еще после Первой Мировой Войны. Так что Гитлер позволял таким коммерчески успешным странам накопить жирок, а потом их захватывал. Снова получая средства в оборот. И Сталин не мог не заметить такую закономерность. Но ее игнорировал.

Глава 5

Голь на выдумку хитра. А советская — в особенности: иначе не проживешь. Поэтому, при отцовском запрете делать запасы я быстро все придумал. Конфисковал несколько пустых бутылок, из под пива, вина и водки и их приватизировал. Вымыл и высушил.

Решил запастись на военный период сахаром. Во-первых, сахар производят в СССР в огромных объемах и сейчас он в магазинах имеется. А городок наш днем выглядел пустынно. Людей на улицах и в магазинах — кот наплакал. Время рабочее, а за прогулы наказывают по-прежнему строго, по-сталински, без сантиментов и разбирательств. Не забалуешь. Так что если где в продаже сахар имеется, то приходи и бери. В бумажный кулек.

Во-вторых, даже чайная ложка сахара, употребленная в сутки в добавок к остальному пайку, может поддержать работоспособность. И там глюкоза для мозга. И объем для подобных запасов нужен небольшой.

Арифметика здесь простая и жесткая, как удар молотка по гвоздю. Если по 10 грамм сахара употреблять в день, а в бутылке 500 гр, то 7 бутылок дополнительного пайка мне хватит на год. Первый и самый тяжелый. А там дальше что-нибудь, надеюсь, придумаю.

Полтора килограмма сахара я на свои сбережения в магазине купил. Через воронку в бутылки засыпал. Деревянные пробки сделал. При печном отоплении поленица с дровами у нас в сарайчике имелась. Пробки смолой залепил, еще и сверху свечным воском закапал. Надеюсь, крысы и мыши до начинки не доберутся.

В комнате хранить такое невозможно. Мать рано или поздно найдет. Так что аккуратно я под своей кроватью одну доску от пола оторвал, чтобы никто не заметил, и в техническую пустоту наполненные бутылки опустил. Подальше положишь - поближе возьмешь. А потом, чтобы доска не болталась, в пазы от гвоздей щепок набил и доску снова приколотил.

На этом у меня деньги кончились. Следующие неизвестно когда появятся. Поэтому я рискнул у отца еще из заначки бумажный червонец с Лениным свистнуть и тоже все денежные средства в сахар вложил. «Рубль — не деньги, рубль — бумажка. Экономить — тяжкий грех». И, в конце концов, обеспечить меня кормежкой у бати святая обязанность. Так что пусть не жужжит. Нам нет нужды считать копейки до получки и перебиваться с хлеба на квас.

На этом у меня пока все завершилось. Дальше воровать у родителей было рискованным. Оставалось только ждать новых финансовых поступлений. Мое дело детское. Маленькое. Сидеть тихо, как мышь под веником. Сижу, никого не трогаю, догрызаю хлебную корочку.

К тому же, вскоре мы отправились в соседний Казахстан. В гости. Слава богу, что пока не под конвоем. А самостоятельно.

Мы породнились с эскулапом! Это тот самый Тихон, что жил у Прасковьевых. Он окончил медицинский институт, и его направили по распределению работать в Казахстан. Перед отъездом он женился на маминой старшей сестре — тете Наталке. Брак по любви. И по расчету. Сама тетя Наталка прошлой осенью окончила местные акушерские курсы. Получилась молодая семья медиков.

Они увозят с собой и бабушку, Тамару Сергеевну. Дескать, молодоженам помощь по хозяйству нужна, я уже большой вырос, могу теперь без бабушки обходиться. Матери очень не понравилось, что бабушку от нас увезли. Она ворчала: все, мол, для этой Наталки, — но потом успокоилась.

В последнее время Тихон часто заходил к нам. Одет он был в толстовку, которую сам сшил без машины, просто иголкой, и полосатые брюки, на ногах — тапочки. Ходил бесшумно, потому что тапочки обуты на шерстяные носки, которые ему тетя Наталка связала. Я восхищался, что у Тихона тапочки блестят, а мать сказала, что они холодные и в них можно заработать ревматизм. Ну и что? Тихон сам теперь врач — вылечится, а ходить в таких тапочках удобно, дешево, легко и красиво.

Родом Тихон из зауральской деревни. Родители у него от холеры померли, он мечтал стать доктором, а сам батрачил у богатого чуваша. Школу окончил только к тридцати годам и приехал в Томск, поступать в мединститут. Два раза его не приняли, в третий раз приняли. Правильное происхождение помогло.

Тетя Наталка хвалила Тихона, он, мол, во многом похож на легендарного Ломоносова. А мать сказала, что тот ненормальный, потому что пригласил нашу семью на экскурсию в анатомический музей. Пришли мы, дверь открываем, а навстречу скелет протягивает руку, вроде здоровается. Это медицинские студенты-юмористы такой сюрприз сделали: один конец веревочки к двери привязали, другой — к костяной руке.

Еще мать сказала, что брезгует, когда приходит Тихон, так как он подрабатывал по ночам в морге. Тетя Наталка стала обвинять мать в непонимании научных целей. А мать назвала тетю Наталку теркой и сказала, что ей никого лучше Тихона и не найти. С неделю они не разговаривали.

У тети Наталки, действительно, все лицо в мелких ямочках. Но разве она виновата, что раньше оспу не прививали? Мать почему-то отчаянно стесняется, что у нее и отца не имеется высшего образования. Бывало, придет к нам какой-нибудь задрипанный хмырек-инженер, и хоть он ходит всю зиму в демисезонном пальто, хоть шарфик у него матерчатый, а ботинки стоптаны, мать смущается, боится что-то не так сказать или сделать. Как же — человек с высшим образованием!

А чего ей смущаться? Хоть и выросла в казачьей семье, в городе она живет давно, любит книжки, театр. Как стол сервировать, в какой руке вилку, в какой ножик держать — все знает. И все же… Уйдет такой гость, а она сидит, сидит, задумавшись, да и скажет:

— Наталку выучили — рябая. А Мотря, мол, красивая, и так замуж выйдет. Вот я и вышла…

Она любит во всем быть первой. Вот что ее мучиться заставляет. И Тихона поэтому невзлюбила: как же — сестра не только сама образование получила, но еще и за образованного метит выйти!

Перед свадьбой отец, я и дядя целый день сидели за большим кухонным столом, лепили для гостей пельмени. Зимой-то они у нас готовые есть: настряпаем сразу много, заморозим в кладовке и, когда надо, варим. А тут пришлось «на всю свадьбу» стряпать.

Отец лепил пельмени и пел:

— Породнимся с эс-ку-лапом! Эску-лапом, лапом, лапом!

У отца сегодня большой праздник для души, именины сердца. Много лет он тащил на своем горбу целое семейство лишенцев-захребетников. А теперь две персоны, в том числе любимую тещу, забирает на иждивение свежеиспеченный доктор. Как тут не радоваться?

А мать, хоть и стояла ко мне спиной, все же догадалась, что я ем фарш, и заругалась:

— Ты что? Хочешь, чтобы черви в животе завелись? Сколько можно говорить, что сырой фарш есть нельзя?!

А фарш из говядины пополам со свининой, с луком, с чесноком, с перцем, замешенный на молоке, издавал такой запах, что невозможно было удержаться.

У отца пельмени выскакивали из пальцев один за другим, аккуратные, красивые. Дядя лепил медленнее, я его мог обогнать, а вот мать взялась бы, так никто не поспел бы за ней. Она их делает по всем правилам. Слишком тугой пельмень будет не сочный, а «слепой», без дырочки, по ее мнению, некрасивый, за такую работу она выругает, а пельмень в помойное ведро бросит.

Пришли жених с невестой. На Тихоне — сшитый специально к свадьбе костюм, первый в его жизни.

— Ехать пора, — сообщил жених. — Уговорили Дергача, а вы еще не готовы.

— Сейчас! — с готовностью ответил дядя Порфирий, бросая вилку, поспешно снимая фартук.

Дергач — живущий у нас в пригороде легковой извозчик — украинец, человек нервный и упрямый. Если он лошадь уже распряг и собрался в пивную или в баню, будь ты хоть трижды сосед, хоть целую тысячу ему давай — все равно не повезет. У Дергача сегодня как раз был банный день, но Тихон его как-то уговорил.

По случаю торжества Тихон надел золотое пенсне. Хвалился:

— Преподаватели к свадьбе поднесли. Таких и в Москве не достанешь.

Бабушка утирала фартуком слезы:

— Говорила я, фату надо пошить. Господи! Как же это? Невеста — и без фаты.

— Бросьте вы, мама, — хмурилась тетя Наталка. — Какая там еще старорежимная фата? Чтоб люди смеялись?

Мать загадочно сказала:

— Баба с воза — кобыле легче.

Ну да! Любимый девиз зоофилов. Бабу с возу! Кобылу — в позу!

Вышли все на крыльцо. Дергач свою лошадь в фаэтон запряг, на голове извозчика цилиндр, в каких обычно капиталистов рисуют, правда, верх оторвался, но Дергач его белыми нитками обратно пришил.

В Томске извозчиков — тьма. Раньше, говорят, на гербе города была изображена вздыбленная лошадь. Зимой и летом на стоянках у нас толпы извозчиков. Зимой вы сядете в высокую кошевку, застегнете полость из медвежьего меха, извозчик взмахнет кнутиком и — только свист стоит. Летом пролетка пружинная, сидеть мягко. Извозчики щеточками пыль с сиденья сбивают, зазывают клиентов с прибауточками. Это — легкачи.

А есть еще ломовые, они грузы возят и сами мешки таскают. Иной ломовик кулаком быка убить может, и лошади у них особенные. Отец рассказывал: запрягут битюга, положат на телегу сто пудов, что по-теперешнему полторы тонны, что грузовая полуторка возит, означает, а ехать — в гору. Битюга и стегать не надо, ломовик только чмокнет губами, скажет тихонько: «Н-но», глаза у битюга кровью нальются, рванет — и телега уже на горе.

У Дергача лошадка небольшая, монгольской породы. Он ее целыми днями чистит, ухаживает за ней, как за часовым механизмом.

Фаэтон тронулся, выехал со двора. Жорик «Здысь» забежал перед фаэтоном и крикнул:

— Жили-были дед да баба, была у них курочка-ряба!

Шутка-юмор!

Тетя Наталка так на него посмотрела, что любой другой присел бы от страха. А этому хоть бы что.

На свадьбу пришли Нюркины родители. Эти Прасковьевы почти такие же старые, как моя бабушка, хотя Нюрка всего на пять лет меня старше. Фаддей Зиновьевич — пряничный мастер. Фабрика у нас рядом, от нее дым и тот медом пахнет. Спрашивал я Фаддея Зиновьевича, много ли он конфет и пряников ест. Оказывается, терпеть их не может. Потому, что видит как и из чего эти сладости делают. А нам, помню, раз принес такого большого пряничного коня, что мы его всем двором ели. Сам сделал. Он вырезает из березы штампы, при помощи которых пряники изготавливают, очень этим гордится.

Прасковьев поднес жениху и невесте два огромных пряника. На одном было оттиснуто: «Тихон», на другом: «Наталья».

Часовщики явились в полном составе и подарили тете и Тихону настольные бронзовые часы. Бабарыкин их на городской толкучке купил, наладил, очистил нашатырным спиртом с мылом. Теперь эти часы блестят как у кота яйца.

На свадьбе все пили водку и вино, кроме Тихона. На все уговоры он отвечал:

— Сам не пью и вам не советую. Стопроцентный вред для организма — разрушаются печень, сердце, нервы и почки…

Потом началось самое интересное. Дядя Порфирий вдруг объявил:

— Последнее сообщение! К нам едет экспрессом артист из Одессы, любимец дам по кличке Адам!

Дядя Порфирий открыл вьюшку печки-голландки, прислушался. Из вьюшки вылетел голубой шар. Дядя приставил к нему папиросу, шар лопнул, из него вывалилась картонная фигурка — усатый человечек с вытаращенными глазами. Руки и ноги фигурки в суставах скреплены ниточками.

Дядя Порфирий сел на пол, раздвинул ноги и поставил фигурку между ними; к моему удивлению, она не упала, хотя дядя ее не поддерживал.

— Маэстро! Туш! — крикнул дядя Порфирий. Отец взял гитару. Гена Бабарыкин — балалайку, фигурка под музыку выделывала кренделя ногами, махала руками. Дядя Порфирий к ней не прикасался, только палочкой, вроде дирижерской, помахивал. Тут уж не только я, все удивлялись.

— Он на магните работает?

Дядя Порфирий мне подмигнул и показал пришитую к штанинам черную нитку. Просто! Когда дядя сел и раздвинул ноги — нитка натянулась, к ней он незаметно прицепил фигурку.

Палочкой по нитке стучал, фигурка вихлялась. Брюки черные, нитка черная, надо только подальше от всех, в темном углу, садиться.

…Приятно лежать в вагоне на полке и вспоминать. Но вдруг под нами что-то загрохотало. Я взглянул в окно, а там замелькали перекладины моста в виде больших букв «Х». Глянул вниз — река, по ней пароход плывет, из трубы дым пускает, словно закурил папиросу, люди на палубе машут руками, я тоже хочу им помахать, а их уже нет. Далее я вижу домик, возле него стоит дядька и держит в вытянутой руке свернутый в трубку флажок.

Отец с лупой в глазу склонился над вагонным столиком. Часовщик, куда бы ни ехал, всегда при себе имеет инструмент. Он не плотник, он может свой инструмент поместить просто в кармане. Вдруг у Тихона часы испортятся или появятся новые знакомые, у которых часы будут сломаны. Узнают люди, что батя часовщик, и тотчас заводят речь о том, что им надо часы отремонтировать. Часы ведь ломаются часто. Оттого, что хрупкие, оттого, что люди не умеют с ними обращаться.

Отец не зря вывесил в мастерской правила обращения с часами. Пусть люди читают, пусть меньше денег на ремонт тратят. Мастера косились, мол, раньше, при царском режиме, за такие вещи хозяин мастерской надавал бы по шее. А отец говорит, что владелец часов — наш трудовой человек, зачем ему зря тратиться?

Пусть знает, что часы надо заводить раз в сутки в одно и то же время, но не до отказа, что перед умыванием часы надо снимать, что нельзя колоть дрова, когда часы у тебя на руке. А если часы остановились, так пусть не лезет в них сам, не дает в ремонт любителю, потому что если там было ремонта на пять копеек, то станет — на двадцать рублей. И в профилактическую чистку часы надо отдавать раз в три года, даже если они идут вполне нормально.

Вообще-то отец в отпуске не собирался работать. Они с матерью решили, что ему надо полностью отключиться от всех дел. Он взял инструмент на всякий случай. Мало ли? Но ехала с нами в купе женщина — у нее из часов головка выскочила. Были тут ахи да охи. Отцу слушать надоело, там и дела-то всего — один винтик подвернуть. Он взял да и вставил головку на место.

И вот началось. Трэш, угар и содомия. Та женщина давно сошла, а к отцу все подходят клиенты изо всех вагонов, он отказывается, а они не отстают. Чтобы отвязаться, приходится брать у них часы, починять. А клиенты идут все новые и новые.

Вдруг я замечаю неподалеку от поезда бредущих гуськом верблюдов.

— Романс! — кричу я, как оглашенный. — Романс! Бадридзе!

— У тебя что, жар? — осведомляется мать.

— Ничего не жар. Помнишь пластинку тенора Бадридзе? Он там поет: «И вдаль бредет усталый караван». Помнишь? Так по смотри в окно, вон он — бредет!

Все смотрят в окно.

За окном проплывает земля, совсем не похожая на нашу, томскую. Там прямо к поезду разлапистые ели подступали, можно было из окна рукой за ветку схватиться, а здесь — бесконечная равнина, изредка промелькнут чахлые кустики, и опять только трава. Все было здесь непривычно и чуждо.

А вот мы подъехали к такому месту, где вообще только песчаные холмы. Эх, сколько песка вокруг! Тут можно песочные часы выпускать целыми тысячами. Такие часы я у Тихона видел, это он кому-нибудь градусник поставит или горчичник, и нужно ему, чтобы ровно десять минут прошло. Вот доктор песочные часы и использует.

А еще в нашем вагоне, возле стоп-крана кто-то нацарапал смешную надпись: «Если ехать стало лень, дерни эту поебень».

Сколько Сталин народа не сажает, а юмористы у нас не переводятся.

На одной из остановок я заметил на перроне желтолицего узкоглазого казаха. Здесь таких людей я еще не видал, только на картинке. А дядя Порфирий сбегал в ларек за папиросами и, когда дежурный зазвонил в колокол, вдруг подошел к желтолицему, снял с него огромную треухую шапку и стал примерять. Казах улыбался. Но вот — поезд трогается, и дядя прыгает на подножку, позабыв снять треух. Желтолицый монголоид изо всех сил бежит по перрону. Уже не улыбается. Рожа перекошена гневом, словно у камикадзе. Мать высунулась в окно и кричит:

— Порфишка! Не смей! Отдай сейчас же!

Дядя нехотя снимает треух и кидает его казаху, потом заходит в купе:

— Ну, чего ты? Я ведь так, попугать только. Для смеха. А вообще добрый малахай, лисий. Вот бы в Томске по проспекту прогуляться в таком! — мечтательно говорит дядя.

Верблюдов уже не видно, я влезаю на верхнюю полку, и на меня наваливается дремота. Мне видится дядя Порфирий в лисьем малахае, ведущий по пустыне на веревке караван горбатых верблюдов, все они размеренно раскачиваются. Вдруг крайний из них оборачивается и изо всех сил ударяет дядю Порфирия лбом. За ним бросаются остальные, все кричат:

— Бейте лучше! Лучше! Лучше!

В страхе просыпаюсь. По вагону идет проводник и выкрикивает:

— Щучье! Щучье! Шучье!

— Подъезжаем, — говорит мать, — собирайся.

На перроне все бегают, размахивают руками и громко кричат. Впечатление такое, будто драка началась, но драки никакой нет, просто народ здесь привык так разговаривать. И суетиться при прибытии поезда. В этой суматохе неожиданно появляется Тихон. На голове у него нелепая тюбетейка. Лицо врача стало круглое, живот вроде тоже увеличился. Я ему говорю:

— Ты чалму носи, а тюбетейку мне подари.

Тихон смеется. Он ведет нас к лошадке, впряженной в телегу, где постелено сено:

— Вот наш больничный транспорт. Рассаживайтесь.

Сам он садится на передок, взмахивает кнутом, и мы трясемся на телеге, аж зубы стучат. Да, это вам не пролетка, не дергачевский фаэтон! А станица Щучья, хоть это слово похоже на слово «столица», — всего несколько длинных пыльных улиц, которые тянутся от вокзала куда-то вдаль. По одной из них мы едем, а за нами ползет белая туча пыли. Домишки на улице все маленькие, сделаны из глины, а вместо заборов здесь плетни, сквозь которые видно, как в огородах корчится тощая картофельная ботва; почти в каждом дворе наискось торчит длинная палка, это колодцы с журавлями. Пыль скрипит на зубах.

Мать недовольно морщится:

— Захолустье какое-то… А еще писал, что вторая Швейцария…

Между тем телега въезжает на холм, Тихон показывает вперед кнутом:

— Есть Швейцария! Вон она!

Я вижу поросшие сосняком каменистые склоны, кое-где из бора выглядывают крыши. А оглянешься назад, там, за вокзальчиком, голая, как ладонь, равнина.

…У Тихона свои порядки. Сперва он нас на озеро купаться повел, да не шагом, а бегом, локти согнул, через плечо — полотенце, ногами тощими семенит и покрикивает:

— Не отставать! Делай, как я!

Прибежали. Приказ командира — закон для подчинённого. Партия сказала, комсомол ответил «есть!». Разве не так нас всегда учили? Взялся за зад — не говори, что не рад.

Горы тут такие, что я бы их всю жизнь рассматривал… Все они из камней состоят, есть камни величиной с двухэтажный дом, есть размером с дергуновский фаэтон, есть поменьше. Все цветом разные, мхом разноцветным поросли, друг на дружке лежат ступенями, пирамидами, меж ними травы пробиваются, сосны растут.

Смотришь и не верится, что эти камни сами по себе так лежат, кажется, что их нарочно некий силач-великан так взял и сложил. Горы эти сопками называются, озеро среди них лежит, как большое чисто вымытое блюдо. Вдали видна синяя гора, так ее Синюхой и назвали, дальше есть еще Белуха, а несколько гор, соединенных вместе, называются Спящим рыцарем. Приглядишься — похоже на человека, который на спине лежит и руки на груди сложил. В озере вода даже в августе ледяная, но зато, как сказал нам Тихон, очень чистая. С сопок в воду множество камней нападало, можно залезть на такую глыбу полежать, позагорать. На перекатах — веселый шум игры воды с камнями. В стоячей глубине заводи, укрывшись от упавшей сверху тени, замер косяк пугливых крупнотелых рыб.

Помылись мы, позагорали, проголодались ужасно: тут воздух такой, что всегда есть хочется. Прибежали обратно.

Бабушка Тамара Сергеевна, конечно, уже и поесть приготовила. Все сели за стол. Отец быстро выхлебал суп. Протянул тарелку бабушке:

— Плесни-ка, тетенька, в мою печальницу! — Он вообще всегда так говорит, когда просит добавки, а что такое печальница — я не знаю. Сказал он так, а бабушка на Тихона смотрит. А доктор сказал:

— Вы, товарищи, будете отдыхать под тщательным медицинским контролем. Переедание очень вредно для организма. У меня все нужные вам калории и витамины рассчитаны. Первого больше нельзя, а рисовой каши вам сейчас Тамара Сергеевна положит.

Вот Вам и лечебное голодание!

Поели не поели, а обед закончился. Отец сунул руку в пиджак за папиросами «Север», а Тихон и говорит:

— Всю эту гадость я в туалет выбросил. Вы должны хоть месяц по-настоящему, по-человечески отдохнуть…

Мне сразу стало ясно, что ни отцу, ни, тем более, дяде Порфирию все эти штучки-дрючки не понравились, дядя Порфирий даже заявил:

— Во всем цивилизованном мире принято гостей встречать с бутылкой на столе.

На это Тихон велел всем почистить зубы и прополоскать горло слабо-розовым раствором марганцовки. Пообещал врач и бутылку: дескать, через час всем можно будет выпить по стакану минеральной воды.

В тот день мы еще в бор по грибы сходили, потом вечером еще раз в озере искупались, а ровно в десять Тихон приказал всем спать. Ужин был совсем легким, я и то не наелся: ватрушка и стакан компота. Я слышал, как дядя Порфирий ворчал:

— Академик белобрысый! Интеллигент в первом поколении! Все — по пунктам. Сдыхай тут с голода!..

Я уже засыпать стал, когда мне какой-то шорох послышался. Смотрю — в щелку свет пробивается. Я встал, дверь приоткрыл и обрадовался: на кухне, на полу, около духовки сидели все наши и вместе с тетей Наталкой черпали из кастрюли жирную похлебку. Отец прямо из черпака хлебал, дядя Порфирий до ушей в сале вымазался, урча кость обгладывал.

Я тоже к этой компании подсел, баранины наелся, немножко и кумыса дали, но мне показалось, что тетя зря его хвалила, этот напиток мылом отдает, добро бы туалетным, а то — хозяйственным.

Так и стали мы жить. Тихон все продукты на аптекарских весах вешает, а мы потом потихоньку без весов до отвала наедаемся. Пополнели. И Тихон был довольнехонек:

— Вот видите, что значит научно организованная диета?

Дядя с отцом сильно мучились без курева и без выпивки. Стали они на щучинский рынок ходить, выпьют там по стопке, накурятся, купят жареных семечек и щелкают, чтобы запах отшибло.

Отцу и здесь стали приносить часы. Началось с того, что Тихон попросил секундомер наладить. Был в Щучьем мастер-ломастер — разобрать его разобрал, а собрать не смог.

Ведь у секундомера система сложнее, чем у обычных часов.

Принес этот горе-мастер Тихону его секундомер в разобранном виде, все детали аккуратно завязаны в носовом платочке. Интересно все ли или половина растерялась?

Тихон сказал однажды отцу:

— Отпуск есть отпуск. Я, как врач, все это хорошо понимаю. Но мне нужно у больных пульс считать, без секундомера я никак не могу.

— Пустяки! — отец вдел в глаз лупу. И, действительно, через полчаса все как нужно собрал, секундомер ожил, красная секундная стрелка бодро заскакала по циферблату.

— Чудеса! — изумился Тихон. — Вы маэстро, часовой профессор-хирург, никак не меньше!

Если бы он это только отцу сказал. Не утерпел трепло Тихон, в больнице похвастал. А через день к отцу потянулись заказчики, и каждый говорил:

— Вся надежда только на вас, дорогой товарищ. Мне без часов — никак!

Один клиент оказался пекарем. Если бы отец не починил ему будильник, он проспал бы — он должен приходить на работу к четырем утра, — и вся станица осталась бы без хлеба. Другой клиент был местным телеграфистом, третий тоже занимал какую-то важную должность, при которой без часов не обойтись. А один молодой казах сказал, что ему девушка назначает свидание в сопках, а он не может прийти точно в назначенный час, потому что «сагат» испортился.

Вечерами Тихон рассказывал о своей больнице. Он тут единственный хирург и главврач одновременно. А тетя Наталка заведует родильным отделением.

У Тихона дома в маленькой комнатке есть музей: в банках из-под варенья в формалине плавают две опухоли, которые он у больных вырезал. Он говорит, что со временем подобных экспонатов будет много.

Отец рассказал, что и он сначала думал создать что-то вроде музея. Мало ли ему разных диковинных часов встречалось? Починял он и башенные часы девятнадцатого столетия. Починял часы-луковицу, вроде кулибинских, старинные. Попали раз в ремонт стенные часы, где гири были не на цепях, а на жильных струнах. Струны эти намотаны на барабаны, барабаны вращаются, струна раскручивается, гири опускаются.

Но отец сказал, что часы не экспонаты. От опухоли, кроме научной, никакой другой пользы нет. А часы, пусть они и восемнадцатого столетия, если их хорошо починить, еще долго будут служить людям. А ему и одного хронометра хватит, чтоб по нему точность хода других часов проверять.

Мы прожили в Щучьем около месяца, и к концу нашего пребывания клиентов у отца стало меньше, потому, наверное, что он починил все неисправные часы в этой станице.

Мы еще много раз купались в озере, загорали на берегу. А когда уезжали, Тихон на прощанье сказал, чтобы мы всегда соблюдали диету. И мы свято поклялись, что непременно будем соблюдать.

Поезд тронулся, перрон побежал в обратную сторону, и на нем остался размахивающий нелепой тюбетейкой Тихон. На первом же полустанке дядя сбегал на базарчик, принес килограммов пять жареной баранины, несколько пучков лука и бидон кумыса. Всю дорогу мы что-нибудь жевали и смотрели в окно. Когда возле станции Тайга показались елки, мы все приткнули носы к стеклам. Очень родными показались нам эти елки.