Час новгородской славы

Глава 1. Побережье между Кастилией и Андалузией. Апрель 1473 г.

Погода начинала портиться. Усилился ветер, над морем повисла мгла. Волны с шумом разбивались о нос «Атлантиса», захлестывая полубак пеной и брызгами.

Игорь Бунич, «Пираты фюрера»

И воин грубый и жестокосердный,

Чья совесть все вмещает, словно ад,

Руке своей кровавой даст свободу.

Уильям Шекспир, «Генрих V»

Море стремительно становилось серым. Все выше вздымались волны, угрожающе ворчали, нагоняя одна другую. Самые наглые из них уже перекатывались через форштевень «Очей Валенсии», трехмачтовой каравеллы-латины.

Арагонский капитан Хорхе Родригес стоял на корме, широко расставив ноги в высоких сапогах из воловьей кожи и, хмурясь, смотрел на небо. Еще с утра чистое, сейчас, к полудню, оно полностью затянулось огромной лиловой тучей. Капитан, невысокий светловолосый крепыш, круглым лицом и курносостью больше походил на рязанского крестьянина, а никак не испанского идальго. И повадки у Хорхе Родригеса вполне простецкие — как вышли из Сеуты, так заперся в каюте и пил. Вот только в преддверии бури выбрался на палубу.

Матросы — сборище оборванцев — с озабоченным видом сновали по палубе. Непохоже, что все их передвижения имели хоть какой-то конкретный смысл. По крайней мере, у Олега Иваныча вместе с Гришей сложилось именно такое впечатление. Очень может быть, что и неверное. При появлении капитана хаотические передвижения матросов приняли более организованный характер. Кто-то задраивал трюм. Кто-то тщательно укутывал парусиной объемистые тюки, лежащие прямо под мачтами. А кое-кто с большим проворством вскарабкался по вантам — спускать паруса. Судно Родригеса — ну явно не дворянская фамилия, хоть убейте! — несло только косые, латинские, паруса на всех мачтах, что давало большую маневренность и было вполне оправдано в условиях каботажного плаванья. На дальние рейсы хорошо бы иметь и прямые паруса — для большей скорости. Но похоже, каравелла-латина ходила недалеко. Максимум: Валенсия — Сеута — Лиссабон и обратно. Корабль не производил впечатления надежного судна — весь какой-то мелкий, узкий, грязноватый. А нарисованные на носу глаза — «Очи Валенсии» — давно потекли краской и, казалось, плакали. Ну, какое ни есть — а все же судно. И до Лиссабона, если верить капитану, оставалось всего ничего. Вот только шторм совсем некстати.

— Спаси нас, Пресвятая Дева Мария! — громко произнес по-латыни еще один пассажир, монах-доминиканец. Уже немолод, лет пятидесяти на вид. Длинный, худой, горбоносый.

— Я же предупреждал этого мерзавца, — оглянувшись на капитана, монах понизил голос, — чтобы вышли в море хоть на день раньше, давно были бы в Севилье. И это, — он кивнул на тучу, — нас бы не коснулось. А он набрал всякого сброда и… Кстати, а вы кто будете?

Он смерил подозрительным взглядом Олега Иваныча и Гришу. Те имели довольно скромный вид — на что хватило денег, то и купили: потертые камзолы, не первой свежести башмаки, штопаные чулки из льняной ткани. Хорошо хоть на меч хватило — узкий, прямой — на местном испанском наречии называющийся эспадой. Шпагой, короче.

В принципе, подобного вида дворян, у которых всего и добра, что кляча да ржавая шпага, в испанских землях — от Кастилии до Арагона — водилось во множестве. Промышляли они себе на жизнь разбоем да войной. Еще не закончилась Реконкиста. Еще не все испанские земли отвоеваны у проклятых мавров. Еще существует на юге исламский эмират с центром в Гранаде, противный всякому нормальному христианину. Еще можно и нужно воевать, грабить мавров и получать награды от кастильских или арагонских монархов.

Пройдет совсем немного времени, каких-то шесть лет, и Кастилия объединится с Арагоном в католическую Испанию. А еще годков эдак через десяток под натиском испанцев падет последнее пиренейское государство мавров — Гранадский эмират. Реконкиста закончится славной победой — и десятки тысяч людей останутся без любимой работы. Целое поколение многочисленного дворянства. Алчного, чванливого, не знающего иного дела, кроме войны, да и знать не желавшее. Начнут промышлять кинжалом и шпагой. И даже окрестности крупнейших городов Испании станут непроходимыми для купцов и путников. И сами монархи, их католические величества, Фердинанд и Изабелла, схватятся за головы: а что с этими нищими идальго делать? И кто-то умный сообразит: надо их куда-нибудь услать! А что, войны-то никакой нет? Нет? Какая жалость. Война-то уже кончилась. Мавров выгнали, а локальными междусобойчиками эту ораву не занять.

И тут очень вовремя подвернется Колумб… И схлынут в Новый Свет идальго, и начнется Конкиста. Но это уже другая история. А пока…

— Мы добрые католики-поляки, — наступая на ногу открывшему было рот Гришане, на плохой латыни ответил монаху Олег Иваныч.

Откуда ж взяться хорошей латыни у майора милиции, старшего дознавателя энского РОВД славного города Санкт-Петербурга, волею судьбы заброшенного в конец пятнадцатого века, время удивительное и дикое. Ну да Олег Иваныч обрел тут и верных друзей, и любимую женщину — новгородскую боярыню Софью. Так что время это вовсе не казалось ему диким. Скорее уж то, прежнее, петербургское, было диким.

Олег Иваныч улыбнулся своим мыслям. Порывы ветра трепали его светлую бороду и успевшую отрасти шевелюру. Рядом — Гриша, шестнадцатилетний новгородский вьюнош. Ученейший и прилежный, книжник и знаток языков, верный помощник Олега Иваныча, занимавшего немалую должность в аппарате исполнительной власти Господина Великого Новгорода. Интриги врагов бросили их в страшное турецкое рабство, откуда Бог дал выбраться. И теперь, простившись с постылым Магрибом, друзья добирались домой по более-менее приемлемому маршруту: Лиссабон — Лондон — Новгород. Более короткий путь, через Черное море, невозможен — турки.

— Ах, поляки… — монах скорчил гримасу, которую с равным успехом можно принять за выражение отвращения или, наоборот, особой приязни. — Меня зовут отец Томас.

— А я — пан Олег Завойский. Это — мой племянник, Григорий. Святая Дева Мария сподобила нас бежать из мавританской неволи… — Олег Иваныч хотел было перекреститься, да вовремя осекся — католики крестились не так, как православные. Как бы не перепутать.

— Сдается мне, этот пьяница капитан приведет всех нас прямо в пасть к дьяволу, — изрек отец Томас. — До Кадиса слишком далеко, мы не успеем. А идти в крепость мавров я бы никому не советовал.

— Да и мы вовсе не намереваемся спешить обратно в рабство… Но, я смотрю, капитан знает, что делать.

Монах саркастически хмыкнул.

По указанию капитана матросы подняли небольшой парус впереди, на бушприте. Только чтобы задать судну направление, ибо нет ничего хуже неуправляемого корабля.

«В шторм — бойся берегов». Вопреки этой пословице «Очи Валенсии» повернули к виднеющейся на горизонте темной линии берега. Корпус судна трещал по всем швам, сквозь щели хлестали потоки воды. Что ж, капитан Родригес выбрал не самый плохой вариант из всех худших. Судно явно не выдерживало напора стихии.

Прямо по курсу корабля показались черные скалы — острые, как зубы дракона. Капитан приказал готовить шлюпки. Матросы и пассажиры сноровисто столкнули с низкого борта две вместительные лодки, покидали в них какие-то мешки. Слава Богу, о запасе пресной воды и провизии думать не надо. Берег-то — вот он.

Капитан Родригес предпочел остаться на судне. Но от пассажиров возражений не слушал. Сказано в шлюпку, значит, в шлюпку. И нечего выпендриваться, не на суше!

Только-только Олег Иваныч спрыгнул с палубы вниз, и налетел шквалистый ветер. Он подхватил деревянную скорлупку обреченного корабля, поиграл ею немного и с размаху шваркнул о камни.

Жуткий треск. Кажется, судно элементарно рассыпалось.

Впрочем, та же судьба грозит и шлюпке со всеми, кто в ней.

Шлюпку…

— Греби сильней, левый борт!

Тоже…

— Поворачивай, поворачивай!

Несло…

— Да держи же крепче весло!

На…

— О, Пресвятая Дева!

Камни!

И…

— Господи Иисусе!

Хряснуло!!!

Они выплыли все. Шлюпку перевернуло, но никто не погиб. Быть может, потому что мелко — по пояс. Да, корабль бы тут не прошел. Он и не прошел… Упокой, Господи, душу капитана Родригеса.

Все шестеро — Олег Иваныч с Гришей, отец Томас и трое матросов с «Очей Валенсии» кое-как укрылись под деревьями от дождя и ветра и теперь стучали зубами от холода.

— Ничего, до утра продержимся и так, а утром поищем селение.

А что еще остается, кроме как продержаться?! Попробуй сейчас поищи какое селение! Фиг найдешь. Ветер, дождь, грязища. Хорошо хоть не холодно — что значит юг!

…Утром засияло солнце. Над мокрой землей клубился туман, таял в расщелинах между холмами, покрытыми терновником и красноватыми папоротниками.

Решили разбиться на две группы — искать в разных направлениях. Затем встретиться здесь, у высокого приметного дуба. Олег Иваныч, Гриша и отец Томас пошли вдоль кромки воды на восток. Матросы направились к западу.

В сапогах Олега Иваныча хлюпало. В этом смысле монаху легче, он в сандалиях. Ну а Гриша, сбросив башмаки, шел босиком.

Они прошагали так несколько часов. Солнце уже успело накалить песок и камни. Поднявшись на вершину заросшего малиной холма, увидели внизу, у самого моря, большое селение. Домов двадцать — глинобитных, беленых, с плоскими крышами. Причал с рыбацкими лодками, развешанные для просушки сети. В центре селения — округлая площадь, рядом — аккуратная церковь с колокольней.

И тут округу прорезал вопль. Высокий, тягучий, звонкий — он бил по ушам даже на расстоянии. Его нельзя не узнать, этот вопль. Олег Иваныч достаточно наслышался подобного на чужбине — и в Магрибе, и в Турции. Призывный клич муэдзина!

Колокольня оказалась минаретом, а церковь — мечетью. А мирное селение, в котором усталые путники надеялись найти кров и пищу, превратилось в место повышенной опасности. Теперь следовало быть весьма осторожными — очень уж не хотелось в рабство.

— Гранада, — с ненавистью прошептал отец Томас. — Последний оплот мавров.

Гранадский эмират словно врезался в южное подбрюшье Кастилии. Границы его проходили не так уж и далеко от кастильских городов Севильи и Кордовы. И не так далеко от Кадиса. Потерпевшие кораблекрушение вполне могли оказаться на кастильской земле, но вот судьба решила иначе. М-да, матросам, ушедшим на запад, вероятно, повезло больше. Видно, Олегу Иванычу, Гришане и отцу Томасу тоже придется подаваться к западу.

Снова потянулись нескончаемые холмы, и жаркое солнце палило спины. Пару раз встречались отары с пастухами — собаки загодя предупреждали лаем. Путники прятались в ближайших кустарниках, и Олег Иваныч вытаскивал из ножен шпагу. Но пока Бог миловал, надобности в оружии не было.

Однако не было и селений. Нет, пару раз встречались обширные пожарища, обгорелые дома, пустоши, заросшие лопухами. Следы пиратских набегов. То ли кастильцев, то ли мавров — поди разбери тут. Один Бог знает, на чьей они сейчас территории. А отправившихся на разведку матросов что-то не видно. Забыли вернуться? Или просто бросили? А может, дело похуже? Попались на глаза маврам?

За дубовой рощицей забелели увитые виноградом стены. Деревня. Аккуратные, крытые красной черепицей домики, апельсиновые деревья, церковь. Да, на этот раз — церковь, не мечеть. Золотом сияет крест на шпиле!

Путники повеселели. Перекрестились на колокольню и по широкой тропе направились в селение. Оставив слева высокий холм, спустились в долину. Тропа свернула к морю. Оно неожиданно выплеснулось из-за холма — синее, блестящее, с пенными бурунами.

Над кромкой прибоя парили крикливые чайки. Блики от солнца тянулись к берегу узкой золотистой дорожкой, заканчивающейся у причала, сложенного из больших валунов. Суденышки — в основном, рыбачьи лодки. Впрочем…

С противоположной стороны причала виднелись высокие мачты, торчали надстройки — довольно низкие для каравеллы или иного торгового судна. Галеры! Что делают военные корабли в мирном рыбачьем поселке? Зашли переждать шторм? Или пополнить запасы воды? Все может быть.

Гришаня, приложив ладонь ко лбу, настороженно рассматривал корабли.

— Что, галер давно не видал? — Олег Иваныч хлопнул отрока по плечу.

— Там, на бизани, флаг. По-моему, зеленый.

— Зеленый? Так ты полагаешь… Эй, отец Томас, не стоит так спешить! Прежде чем идти в деревню, хорошо бы рассмотреть вон те галеры поближе.

Монах пожал плечами. Вот — церковь, вон — крест. Чего еще надо-то? Какие пираты?

— Если тут и есть военные суда, то это наверняка часть флота кастильского адмирала Гуэрьеса. Адмирал периодически выходит из Кадиса, высматривая мусульманских собак, коих тут много. Впрочем, вы идите, смотрите. А я, пожалуй, отправлюсь в деревню да помолюсь Господу! Что и вам советую. — Отец Томас строго посмотрел на «поляков». — Что-то не слишком-то ревностно вы чтите молитвы!

— Да ну его к черту, со своими молитвами! — по-русски сказал Гриша в спину уходящему монаху. — Пойдем, Олег Иваныч, посмотрим. Ох, чует мое сердце…

Гришанино сердце не напрасно терзалось нехорошими предчувствиями. Старательно прячась за кустами — хотя людей, что странно, нигде видно не было — они обошли деревню и оказались по другую сторону гавани. Уж теперь-то галеры можно хорошо рассмотреть. Их было три. Две маленькие и одна большая, громоздкая. Изрядно потрепанные штормом, с обломанными мачтами и обвисшим такелажем. Две маленькие Олег Иваныч раньше не видел. А вот что касается большой, с зеленым знаменем пророка на мачте…

— Да это же… «Тимбан»!

Только его им и не хватало! А монах-то явно поспешил молиться!

На галерах стучали топоры — ремонт шел полным ходом. Ни на одном рыбацком судне людей видно не было. Пираты их перебили? Или заперли где-нибудь, вот в той же церкви.

— Что будем делать? — Гришаня взглянул на Олега Иваныча.

Тот лишь пожал плечами. Можно плюнуть на все — в том числе и на доминиканца — обойти деревню да пробираться вдоль моря к Кадису, где уж точно никаких мусульман нет. Дня через два вполне можно добраться. Вот только насчет пищи… Да и ту раздобыть можно. Чай, не в пустыне.

А с чего вдруг они так опасаются мусульман? Или те, все до одного, хотят их смерти? Нет, действительно, с чего вдруг?

С того, с того! Хотя бы потому, что Джафар… «Тимбан» ведь теперь его галера. Ничего хорошего от Джафара однозначно ждать не приходится. Что же касаемо других, то пес их знает. Не очень-то много знакомцев у Олега Иваныча на «Тимбане». Нет, его, конечно, там знали. Но не настолько, чтобы не выполнить приказ предводителя. А каков будет тот приказ, Олег Иваныч догадывался.

— Идем в Кадис! — решил он. — Нечего тут болтаться. Своих дел в Новгороде полно.

— Думаю, стоит пойти во-он по той тропке, — Гриша показал на узкую пастушью тропу, вьющуюся меж пологих холмов, — вряд ли мы там кого встретим.

Пожалуй…

Узкая тропа, выбравшись в долину, поросшую молодой травой, резко расширилась.

Слева плескалось море. Справа нежно-зеленым амфитеатром — холмы, поросшие оливами и дубовыми рощицами. А впереди, переливаясь всеми оттенками изумрудного и голубого, — почти до самого горизонта луга. В кустах жимолости пели птицы. Радовало глаз разноцветье — васильки, ромашки, анютины глазки, еще какие-то темно-оранжевые цветы, похожие на бабочек.

— Ох, красота-то какая! — восхищенно воскликнул Гришаня.

Олег Иваныч рассеянно кивнул, вглядываясь вперед. Очень не нравилась ему клубившаяся над тропой пыль. Главное, спрятаться-то некуда. Упасть в траву? Несерьезно — заметят. Да уже, поди, давно увидели, вон как прибавили скорость.

Олег Иваныч положил руку на эфес шпаги:

— Похоже, гости к нам. Ну, посмотрим, кто такие… Запомни, Гриша, мы с тобой — добрые католики-поляки. Молитвы латинские знаешь?

— Ну, ты спросил, Иваныч! Молитвы!.. Могу ученый диспут вести!

— Тогда готовься. Может, она и к лучшему, эта встреча.

— А если разбойники?

— А что с нас взять-то?

Всадники приближались. Уже стали хорошо различимы блестящие на солнце панцири, копья… чалмы! Да, на головах у всадников чалмы! Значит, не кастильцы. Местные, с Гранадского эмирата? Или охранный отряд с «Тимбана»…

Подъехав ближе, всадники выхватили сабли и понеслись на путников.

Однако! Ну дела! И как зовут, не спросили!

— Салам, славные воины Аллаха! — вложив в ножны шпагу, крикнул Олег Иваныч, вспомнив все слова, которые знал по-арабски. — Как поживает блистательный эмир Гранады?

Всадники остановились. Удивленно посмотрели на оборванцев — таких бы изрубить в куски за милую душу! Но… Откуда оборванцы знают арабский? На мусульман не весьма похожи…

— Мы не из Гранады! — ответил один из всадников, молодой парень с плоским, как блин, лицом.

Ах, не из Гранады? Тогда, ребята, ясно, кто вы.

— Салам воинам блистательного Джафара аль-Мулука, да продлит его годы Аллах, милосердный и милостивый! Где же сам Джафар?

Воины вложили сабли в ножны. Плосколицый спрыгнул с коня. На всякий случай поклонился.

— А кто вы, почтеннейшие?

— Мы попали в шторм… Осман-бей послал на помощь блистательному Джафару двадцать галер.

— Ва, Аллах! Двадцать галер. Теперь мы покажем этим проклятым гяурам!

— Они стоят в Малаге. А мы, говорю, попали в шторм, и вот…

— Будьте же гостями славного Джафара аль-Мулука, о… не знаем ваших имен.

— Меня называют Ялныз Эфе!

Имя возымело эффект. Тут же спешились остальные, низко поклонились.

— Я вспомнил тебя, славный Ялныз Эфе, вспомнил! — воскликнул плосколицый. — Ты плавал на «Йылдырыме», еще когда был жив покойный Селим-бей.

— Да, Селим-бей был моим другом.

Путь обратно в селение Олег Иваныч и Гриша проделали на лошадях, хозяева которых почтительно бежали рядом. Пока все неплохо. Пока…

Вот только приближающаяся встреча с Джафаром… Может, забрать у этих пиратов коней? Их, пиратов, всего-то пятеро. Или не стоит рисковать? В конце концов, кто такой этот Джафар? Всего лишь влиятельный слуга правителя Туниса Османа. Эх, знать бы получше арабский. Не на уровне общих фраз, а поглубже. Такую б интригу завернули против Джафара — поплыли б на «Тимбане» в Кадис. Да что там в Кадис — до самого Лиссабона!

Джафар… Давний недруг и завистник Олега Иваныча, убийца многих его друзей — еще там, в Магрибе, при дворе властителя Туниса, где некоторое время пришлось провести и Олегу Иванычу. Прозвище Ялныз Эфе, «одинокий храбрец», Олег Иваныч получил в Стамбуле, когда побил палкой негра Эфруза, лучшего палочного бойца и вместе с тем любовника Ыскиляра-каны, главного евнуха турецкого султана Мехмеда Фатиха. А когда Олег Иваныч еще и занялся любовью с султанской наложницей прямо в серале!.. О, слухи со скоростью летящей стрелы распространились по всем мусульманским странам, от Османской империи до Магриба.

Джафар, правда, тоже интриган не из последних…

Он встретил гостей достаточно радушно, даже медоточиво. Расспрашивал о здоровье, цокал языком, узнав, в какой страшный шторм попал намедни мифический флот Осман-бея. Улыбался, теребил усики. Но в глазах — змеиный холод. Не нужен Джафару никакой Ялныз Эфе, не зря он посылал к нему убийц еще в Тунисе. Но Ялныз Эфе был сейчас вроде как представитель эмира Туниса, второй флот которого стоял сейчас у братьев-мусульман в Малаге. Эх, не нужен бы этот флот. Вернее, конечно, нужен… Только без Ялныза Эфе!

— А кто там капитанами на галерах? — словно невзначай интересовался Джафар, угощая гостей шербетом.

Олег Иваныч перечислил всех, кого знал.

Джафар удовлетворенно кивнул. Большая половина из них давно уже подчинялась только ему, а вовсе не тунисскому бею. Так-так…

— Что ж, отдыхайте с дороги. Не буду вам мешать. А вечером устроим пир! Заодно казним гяуров, что заперты в их же молельном доме.

Джафар вышел во двор. Пока шел ремонт на «Тимбане», он занимал дом старосты деревни, алькальда. Подозвал плосколицего Керима.

— Возьми еще людей и не спускай с них глаз. И помни, если с Ялныз Эфе что-то случится… что ж, на все воля Аллаха. Да, ты не забыл, что я собираюсь назначить тебя капитаном?

Керим бросился целовать руки Джафара.

— Эй, Гриша, не спи!

— Да я и не…

— Выйди-ка во двор, осмотрись.

Вышел. Вернулся. Двор тщательно охраняется. Плосколицый парень и еще трое. На улицу не выпустили. Вполне вежливо, но непреклонно.

Понятно. Что ж, будем думать.

Впрочем, думать ему не дали. Тот самый плосколицый Керим.

— Как чувствует себя славный Осман-бей?

— Слава Аллаху, неплохо. — Олег Иваныч лихорадочно припоминал кого-нибудь из царедворцев Османа. Ага, одного вспомнил. — Недавно беседовали с беем в присутствии уважаемого Кятиба ибн-Гараби.

Керим вздрогнул:

— Не вспоминал ли уважаемый Кятиб обо мне, недостойном?

— Вспоминал, а как же! Надо, говорит, наградить молодого Керима за верную службу.

Сморозил, Олег Иваныч, сморозил! Хотел сделать парню приятное и посмотреть на реакцию. И неожиданно попал в точку! Неожиданно ли? Немного поварившись в тунисских интригах, так и действовал, в верном направлении. Хотя и не знал, что молодой Керим — с недавних пор правая рука Джафара — давно уже перевербован хитрым эмиром Осман-беем и ежедневно писал отчеты ушлому секретарю эмира Кятибу ибн-Гараби, которого Джафар имел неосторожность когда-то оскорбить.

— Джафар хочет убить тебя! — осмотревшись по сторонам, предупредил Керим. — Он давно неверен Осман-бею и хочет сам стать эмиром! А еще этот ифрит Джафар…

Керим высыпал целый сонм прегрешений Джафара. Начиная от любви к мальчикам и заканчивая связями с черными колдунами зинджей.

Олег Иваныч, конечно, не понимал большую часть речи Керима, но и того, что понял, хватало, чтобы красочно доложить Осман-бею и свалить Джафара. На что, по-видимому, и надеялся плосколицый.

— Ты будешь щедро награжден, о, верный Керим! — торжественно произнес Олег Иваныч.

Он угостил разомлевшего Керима шербетом и, в который раз досадуя, что не знает толком арабского, попытался, как мог, узнать о судьбе жителей деревни и о техническом состоянии пиратских судов. Простившись, обнял плосколицего и еще раз повторил о щедрой награде. Хуже не будет!

Сияющий, словно голый зад при луне, Керим с поклонами покинул дом.

Эх, Джафар, Джафар. Хитрый ты, хитрый, а какую змею проглядел! Так чаще всего и бывает. Тот, кто считает себя самым хитрым, ни во что не ставит хитрость других. И проигрывает.

Выйдя на двор, Керим еле смог скрыть торжествующую улыбку. Он сделал когда-то верный выбор, предпочтя Джафару старого, но опытного Осман-бея. И не прогадал. Еще недавно Джафар был силен, как никогда. Кто в Магрибе не завидовал славе удачливого пирата Джафара аль-Мулука?! Но вот удача прошла. Было двадцать галер — осталось три! Из которых, по милости Аллаха, удастся починить хотя бы одну. «Тимбан», похоже, зря ремонтировали — уж больно велики пробоины. Да и начался рейд неудачно: встреча с замаскированным под мирных купцов военным флотом Кастилии, где потеряли двенадцать кораблей, затем шторм — еще минус пять. Где она, удача? Полный крах. И очень хорошо, что он, Керим, не связал свою судьбу с неудачником! Очень хорошо.

В то самое время, когда Олег Иваныч с Гришаней, разгоряченные сообщением Керима, строили планы спасения, казавшиеся теперь вполне реальными, их жизни неожиданно появилась угроза. И вовсе не со стороны Джафара. Она пришла со стороны моря.

Маленькое рыбацкое судно, приплывшее из соседней Андалузии. Вернее, из мавританской Гранады. Никакие это были не рыбаки, хотя на суденышке имелись и сети и рыба. Контрабанда шелком и пряностями — вот то, что связывало мусульманского капитана ибн-Фардаби с добрым католиком, алькальдом деревни. И различия в вере вовсе не мешали их доходному бизнесу. Ждать пакостей приходилось лишь от кастильских и гранадских чиновников, одинаково падких на взятки. Правда, встреча с военным флотом — безразлично с каким — тоже не входила в планы контрабандистов. Потому, приметив у причала галеры, ибн-Фардаби собрался было повернуть обратно, да вот беда, ветер встречный — догонят галеры, им-то что этот ветер. Ибн-Фардаби решил не спешить. Обойдется. И не в таких переделках бывали. Тем более, над самой большой галерой гордо реяло зеленое знамя Пророка.

После полудня в дом снова заглянул Керим. Поинтересовался, не надо ли чего, и простился до вечера. Пришел какой-то корабль из Малаги, и Джафар велел разузнать подробней, зачем.

— Откуда, он сказал, корабль, Гриша?

— Из Малаги. А что?

— А где стоит наш выдуманный флот? Там же, в Малаге! Якобы… Вот сейчас наш любезнейший друг Керим и выяснит, что никакого флота там нет и никогда не было. Как думаешь, что он потом будет делать? И главное, что будет делать наш второй друг, Джафар?

— Ой-е!

— То-то и оно. Будем спешить. Я велел Кериму отправить наших сторожей за вином. Он поморщился, но отправил вроде. Выгляни-ка в окно, только осторожней. Ну?

— Один страж маячит.

— Хорошо. Значит, двух других некоторое время не будет. Ну-ка, кликни его…

Дверь распахнулась.

— Что угодно уважа…

Стоявший за дверью Олег Иваныч ударил стражника по затылку. Тот беззвучно упал на руки Грише. Быстро раздели, связали, бросили за тахту.

— Переодеваемся. Эх, маловат халат-то… Разматывай чалму. Рви. Ага. Крути теперь две.

Они выбежали на пустынную улицу — все мужчины деревни частью убиты, частью заперты в церкви, а женщины и дети опасливо сидели по домам, вознося молитвы. Полуденное солнце жарило просто невыносимо. Час сиесты. Даже на галерах не стучали топоры.

Добравшись до церкви, они увидели всадника на взмыленном коне, мчащегося во весь опор навстречу, и укрылись в ближайших кустах. Вовремя! Это был Керим! Страшный, с пылающими праведным гневом глазами, он яростно нахлестывал задыхавшегося коня плетью. Губы плосколицего изрыгали ругательства.

— Уже, похоже, знает про наш липовый флот… — усмехнулся Олег Иваныч. — Однако у нас слишком мало времени, Гриша… Кто там орет?

— Это в церкви. Видно, жарко…

— В церкви… А что, эти дурни даже не выставили часового? Нет, вот он. Ложись, Гриша… Ползи к паперти и отвлеки его. Только быстро. Ага…

Ловко нейтрализовав часового, Олег Иваныч и Гриша затащили его поглубже в кусты и камнем сбили замок на дверях. Управились быстро — замок оказался ржавым. Был бы тихвинской или немецкой работы, нипочем бы не открыли.

— Глянь-ка, Олег Иваныч, кто это там, на колокольне? А не наш ли монах? Ну, отец Томас? Вон, висит вверх ногами.

— Пожалуй, ему требуется помощь. Ну-ка, поднатужься.

Засов поддался со страшным скрипом. Лязгнула дверь.

— С нами Пресвятая Дева! Ха! И вы здесь, сеньор капитан! Рад, что не утонули. Гриша, развязывай их всех, а я на колокольню…

В несколько прыжков Олег Иваныч преодолел узкую лестницу и ударом шпаги перерубил толстую веревку, удерживающую почтенного патера в весьма непотребном виде. Еле успел подхватить упавшее тело.

— О, Дева Мария! О, святой Доминик! — открыл глаза монах. — Проклятые язычники! Поистине, они уготовили мне подвиг веры. Благодарю тебя за спасение, сеньор Олег. Зря я не послушал вас.

Вместе со спасенным монахом спустились вниз, где уже распоряжался похожий на крестьянина капитан Хорхе Родригес.

— Рад вас видеть в добром здравии, святой отец! — без особой приязни он поздоровался с монахом. С Олегом Иванычем обменялся крепким рукопожатием. — Мы вот тут решаем, что делать.

— Сражаться! — брякнул кто-то из освобожденных матросов.

— Ты, верно, хотел сказать — умереть? — съязвил капитан. — Нас тут всего пятнадцать, а проклятых мавров — три галеры!

— Так что, бежать? Оставить маврам детей и женщин?

— Ни то ни другое! — неожиданно заявил отец Томас. — Вернее — и то и другое.

— Ты как-то туманно выражаешься, падре! Разъясни-ка нам, неразумным.

— В Кадисе стоит флот адмирала Кастилии. Может, мы встретим его уже по пути. Моряки угонят галеру — спасший меня сеньор утверждает, что одна из них вполне пригодна для плавания. Местные же тайно уведут из деревни детей и женщин. Ну, кого смогут, конечно. Впрочем, они могут оставаться и в домах. Думаю, уже к вечеру христианнейший адмирал Гуэрьес будет здесь и разгромит мавров.

Пользуясь безлюдьем из-за полуденного зноя, Олег Иваныч, Гриша, отец Томас и капитан Родригес со своими матросами покинули деревню, никем не замеченные. Обойдя гавань, подобрались к галерам.

Боже, как же там много мавров! Ну да беглецам только бы пробиться во-он к тому дальнему судну. Гребцы, надо думать, примут их сторону.

— Сеньор Олег, ты умеешь командовать галерой?

— Вполне, сеньор капитан! Имеется кое-какой опыт.

— Тогда чего же мы ждем?

И действительно, чего?

…Переодетых маврами Олега Иваныча и капитана Родригеса никто не окликнул. Тут много таких шаталось. Ремонт… Они подошли к самому причалу и, взяв пару ведер с разогретой смолой, опустили их в одну из лодок. После чего спокойно взялись за весла и, обогнув причал, направились к поджидавшим на берегу приятелям, пройдя мимо борта галеры. Весла были втащены внутрь, и подойти удалось довольно близко.

— С нами Святая Дева! — шепнул гребцам капитан. — Много ли на галере мавров?

— Капитан и еще человек двадцать, — по-испански откликнулся кто-то, звякнув цепями. — Кто вы?

— Ваши друзья. Уже недолго вам оставаться в рабстве. Будьте готовы уйти в Кадис.

Гребцы заволновались, зашептались, напряженно оглядываясь — не подкрадывается ли подкомит с плеткой.

Погрузившись в лодку, заговорщики-христиане быстро подошли к борту галеры.

Ах, черт! Надсмотрщик. И принесло же!

— Эй, парень, держи-ка! — Олег Иваныч протянул надсмотрщику тяжелое ведро со смолой.

Тот, брезгливо поморщась, взял… И тут же полетел в воду!

Капитан Родригес вспрыгнул на длинный помост-куршею, проходивший посередине галеры, и крикнул шиурме:

— Ребята, гребите! И — вон из гавани! С нами Пресвятая Дева!

— Раскуйте, раскуйте нас! — закричали в ответ гребцы. — Снимите цепи!

— Не время сейчас, — Родригес взмахнул саблей, и голова приблизившегося пирата кровавым арбузом покатилась вниз. — Главное, выйти в море!

На корме завязалась схватка. Олег Иваныч, проткнув шпагой очередного мавра, пробился вперед, к пушке. Небольшая кулеврина. Похоже, заряженная… Олег Иваныч снял казенник — точно, заряжена! Он забил клин.

— Гриша, быстро фитиль!

Черт, попробуй найди. А, вон там, на причале, костер. Греют смолу. Ну-ка…

Перепрыгнув через спины гребцов, Гришаня прорвался к костру, растолкав всех, схватил горящую головню, обжигая пальцы. Он не чувствовал боли. Главное, успеть вернуться.

Кромка воды между причалом и кораблем становилась все шире. Гриша прыгнул с разбега. Уцепился за весла левой рукой, правой держал головню. Пущенное ему в спину копье просвистело мимо, воткнулось в куршею. Схватившись за него, Гриша подтянулся, забросил ноги на помост, вскочил и бросился к корме.

Корма была уже в руках христиан, а вот на носу толпились пираты. Олег Иваныч разворачивал пушку.

— А, Гришаня! Пришли с огнем… Крикни Родригесу, пусть возвращается. Ах, ты ж…

К корме пристала пиратская шлюпка. И мавры, зажав в зубах сабли, полезли из нее на палубу.

Однако начеку оказался монах, отец Томас. С криком: «Да поглотит вас ад!», схватил обломок весла и принялся лупить по головам лезущих на корму пиратов. Те градом посыпались в море.

— Зря ты это! — прокричал Олегу Иванычу вернувшийся с куршеи Родригес, кивая на кулеврину. — Снесешь мачту!

— Пустое! Дойдем и на веслах.

Олег Иваныч тщательно навел ствол кулеврины на нос судна. Приложил горящий фитиль к затравке. Чуть повернул ствол и…

Ага!

Ядро со свистом пронеслось над куршеей и ударило в мачту. Та повалилась со страшным треском прямо на головы пиратов, толпящихся на носу галеры.

На стоящем позади «Тимбане» почуяли наконец что-то неладное. Тоже наладили пушку…

— Гриша, заряжай! — крикнул Олег Иваныч. — Где дудка?

Вот дудка. То бишь свисток комита.

— Эй, шиурма! Постоим за святого Яго!

Олег Иваныч поднес свисток к губам. Пронзительная трель!

Он свистнул три раза. Послушно поднялись к небу весла.

— Ну, с богом! Сеньор Родригес — на руль!

— Давно уже.

И — раз!

Свисток — и вспенили воду весла. Галера дернулась и медленно пошла вперед, постепенно набирая скорость.

Раз… Два… Раз… Два…

Мерно опускались весла. Все дальше оставался причал.

Увидевшие такой поворот дела пираты прыгали с носовой палубы в воду.

Вослед галере раздался выстрел. Не причинив вреда, пущенное с «Тимбана» ядро упало в воду левее, подняв тучу брызг.

Раз… Два…

Джафар на «Тимбане» приказал идти следом.

— Но мы не догоним их, уважаемый! — вскричал плосколицый Керим. — Слишком велики пробоины!

— Нам вовсе не нужно их догонять, Керим. Уже к вечеру здесь будет кастильский флот из Кадиса. А мы спокойно дойдем до Малаги. Как ты, наверное, уже догадался, там нет никакого флота эмира Османа.

— А эти? — Керим кивнул на пиратов, оставшихся на берегу.

— «Тимбан» не выдержит всех. Ты же сам только что вопил о пробоинах.

— Вах, поистине безгранична твоя мудрость!

Кое-как, со скрипом, «Тимбан» выбрался в открытое море и повернул направо, к Малаге, оставив на растерзание испанцев остальных пиратов.

— Ну, Ялныз Эфе, ты опять жестоко обманул меня! — с ненавистью прошипел Джафар. — Впрочем, и ты уже не достанешь меня, на что, верно, надеешься… Да, пусть этот рейд и неудачный, волею Аллаха мы повторим его вскоре. Верно, Керим?

Керим согласно кивнул. Хотя насчет дальнейшей успешной карьеры Джафара у него имелись большие сомнения. Вполне оправданные.

«Астурия», флагман адмирала Гуэрьеса, и остальные корабли кастильского флота, числом около двух десятков, уже поднимали паруса, готовясь идти к побережью. В ту самую, захваченную маврами, деревню.

И отец Томас намеревался вернуться туда, как он выразился, «по делам веры». Он, приор монашеского ордена, основанного более двух столетий назад Домиником Гусманом в Тулузе во время похода французского рыцарства против ереси альбигойцев, не верил ни марранам, ни морискам.

Марраны, «свиньи», — так здесь называли крещеных евреев, по мнению отца Томаса, тайно исповедовали свою веру. Перешедших в католичество мавров так же презрительно именовали морисками.

Да и обычным-то «добрым католикам» отец Томас тоже не верил. Доминиканцы, с соизволения Папы Римского, подмяли под себя практически всю инквизицию — церковный розыск и суд. Потому, конечно, и не верили никому, включая папу. Профессиональная деформация личности. Олег Иваныч частенько сталкивался с такими людьми во время своей прошлой жизни, когда работал в одном из Петроградских РОВД в должности старшего дознавателя.

— А ты неплохо управляешься с саблей, сеньор Родригес, — отец Томас утер пот с тонзуры тонким батистовым платком. Прозвучало у него и как похвала, и как обвинение. Тем самым тоном, характерным для людей с профессиональной деформацией личности.

— Что есть, то есть, — буркнул капитан. В смысле, «только отвяжись».

— Да вы, вероятно, с не меньшей сноровкой, чем саблей, действуете и еще каким-нибудь оружием. Например, крестьянской косой.

Родригес невольно спрятал глаза, как и всякий иной при общении с людьми с профессиональной деформацией личности. Даже если ты ни в чем не виноват, чувствуешь — виноват.

— Славная, наверное, выдалась у тебя, Родригес, косьба в Каталонии, не так ли? В Барселоне, так?

— Да узнал я тебя, монах, узнал! — не выдержал Родригес. — Ты был в Барселоне, тогда, когда…

— Когда чернь во главе с неистовым Варнталятом пыталась расправиться с лучшими людьми города!

— Между прочим, в этом ей активно помогал его величество Хуан, добрый король Арагона. Он, кстати, даровал Варнталяту дворянство. Ну и мне… кое-что перепало.

Капитан Родригес подмигнул Олегу Иванычу:

— Ты не связывайся с ним. От этих монахов добра ждать не приходится.

— Ах, не приходится?! — взвился монах. — Как раз наоборот! — Он повернулся к Олегу Иванычу. — Я знаю, вы, сеньор Олег, собираетесь в Лиссабон. Вот вам рекомендательное письмо к моему другу, отцу Алонсо, в Кадис, адрес в письме указан. Он поможет вам добраться до Лиссабона.

Ну, спасибо. С паршивой овцы…

Уже вечером, когда ведомая счастливой свободной шиурмой галера входила в гавань Кадиса, Олег Иваныч развернул письмо. Ага, как водится, по-латыни:

Торквемада! Так вот он кто, оказывается, отец Томас!.. Томас Торквемада, приор и генерал ордена доминиканцев. Не пройдет и семи лет, как он возглавит святую инквизицию объединенной Испании, по всем городам которой — от Астурии до Гранады и от Каталонии до Кастилии — запылают костры под вопли сжигаемых еретиков.

Может, зря его спас Олег Иваныч? Впрочем, не Торквемада, так другой на его месте возник бы. Свято место пусто не бывает.

В то самое время, когда Олег Иваныч и Гриша спускались по сходням на причал Кадиса, воды Гибралтарского пролива бороздила пропахшая рыбой фелюка. Владелец — некий тунисский господин по имени Юсеф Геленди. Посредник во всех нечистых делах Джафара, он решил теперь пытать счастья самостоятельно. Не так просто решил — наслушался сказок Касыма, слуги покойного Селим-бея. Сказок о несметных сокровищах, спрятанных старым корсаром на острове в холодном северном море. О тех же сокровищах, кстати, подумывал и Олег Иваныч. Вернее, не столько о сокровищах, сколько о том, как выполнить просьбу Селима — португальского дворянина Жуана душ Сантуша. Не всякая, конечно, просьба подлежит выполнению. Но та, что высказана на смертном одре… Да еще с учетом того, как закончил свои дни Селим, португальский дворянин Жуан душ Сантуш… Его сразила отравленная стрела, пущенная Маруфом. А Маруф действовал по наущению коварного Джафара.

Ну, звезда Джафара, допустим, клонится к закату. А вот Маруф…

Маруф. Или, как раньше, Матоня. Служилый человек московского князя Ивана, попавший, как и Олег Иваныч, в турецкое рабство, бежавший оттуда в Магриб и принявший ислам. Пришлось ему бежать и оттуда. Так сложилась судьба. Темной ночью в Бизерте — одном из портов Магриба — Маруф еле спасся от разъяренных жителей города, бросившись в бурное море. Он утонул бы, не случись поблизости корабля османского негоцианта Бен-Ухунджи. А Бен-Ухунджи вовсе не собирался ради спасенного отказываться от своих планов, куда-то там сворачивать, заходить… Да больно надо!

Так и оказался Маруф в Измире, а затем и в Стамбуле. Без гроша в кармане, без языка, без связей. Хоть бросайся в Босфор с высокой башни Румелихисары. Не бросился, конечно, нашел выход. Завербовался кашеваром в отряд Кяшифа Инзыглы, которого и предал в первой же стычке с мадьярами.

Голову Кяшифа Маруф привез с собой гайдукам. Те были рады новому бойцу — весьма неплохому. Поначалу Матоня-Маруф служил исправно, в бою не знал пощады. Приобрел в Трансильванских горах зловещую славу нового колосажателя — Цепеша. Впрочем, недолго он упивался славой. Однажды на пиру приглянулась ему одна девушка, Яношка Вереш, дочь трансильванского воеводы Иштвана. Возжелав Яношку, Маруф, улучив момент, вызвал ее из замка да, набросив на голову мешок, бросил через седло…

Лил дождь, яростно и неудержимо. Комья грязи летели из-под копыт. Маруф понукал и понукал коня.

В замке опомнились к ночи. Где Яношка? Не видали ли слуги?

Нет, не видали. Видели только, как гайдук по имени Маруф проскакал через мост с мешком через седло.

С мешком?! Маруф?!

Затрубили трубы, и все гости воеводы Иштвана пустились в погоню. Они поскакали на север, и никто не додумался повернуть на восток. Там, на востоке, татары — злейшие враги мадьяр, не лучше турок. Что ж делать там гайдуку? И ясно, куда тот направился — на север, в горы. Там есть где укрыться. А на востоке что? Пушта. Унылая степь без конца и без края.

Вот туда-то, на восток, и повернул Маруф. Надоело у гайдуков. Чужой он для них был, и они ему чужие. Давно уже хотел уйти, да все случая подходящего не было. И вот подвернулся случай, а заодно и девка. Целый день скакал Маруф по пуште, вдыхая горький запах полыни. Лишь к вечеру, завидев лес, остановился. Сбросил в мокрую траву мешок. Развязал. Яношка открыла глаза — изумрудные, словно весенние травы. Разметались по плечам черные волосы. На белой шее красноватый след — натерли веревки. Красавица…

Рыча по-звериному, Маруф бросился на нее, разорвал платье, обнажив грудь. Вцепился зубами, раскидывая вокруг остатки одежды. Зажал жертве рот, чтоб не кричала. Потом передумал — кричи… Кричи громче! Никто не услышит, а на сердце от того крика — радость. Осатанел Маруф-Матоня, не раз и не два насиловал несчастную, покуда не утомился к ночи. Недвижная, лежала в траве опозоренная Яношка.

Матоня развел костер, накалил на огне саблю. Приговаривал:

— Глаз, он шипить, когда его вымают.

Подошел, примерился. Поднял над головой кривую саблю. С хэканьем опустил ее вниз, отделяя голову от тела.

Утром пустился в путь. Скакал, радуясь неизвестно чему. В переметной суме билась о круп коня окровавленная голова мадьярской красавицы Яношки Вереш. Теперь поверят татары! Должны.

Татары не поверили. Но и убивать Маруфа не стали. Связали руки да погнали в Орду. Туда ему и дорога, душегубцу.

Плескались волны, качая на своих зеленоватых спинах небольшое испанское судно, шедшее курсом Кадис — Лиссабон. В кормовой каюте спали на рундуках два пассажира, Олег Иваныч и Гриша. Не обманул Торквемада — его приятель, доминиканский приор отец Алонсо все-таки устроил новгородцев на попутное судно. И на том спасибо.

Луна отражалась в море. Ее серебристый свет проникал сквозь щели палубы в трюм судна. Судна Юсефа Геленди.

В трюме томился новгородец Олексаха, явившийся в далекий Магриб с выкупом за друзей, но сам так глупо попавшийся. Нашел, блин, перевозчиков. Двух прохиндеев, Юсефа с Касымом. Хорошо, те не убили его сразу, имели насчет новгородца свои планы. Какие? Естественно, денежные. Продать с выгодой — лучше по возвращению, в Магрибе, ну, или в Гранаде, тоже на обратном пути. А пока пусть посидит в трюме. Раз в день бросят ему рыбинку — тем и сыт. Ну и затхлой водицы попить давали, чтоб не умер от жажды. Красота, ежели разобраться, везут бесплатно, на халяву поят-кормят. Сиди себе, Олексаха, посиживай!

В Новгороде, в храме Святого Михаила, что на улице Прусской, истово молилась боярыня Софья. В золотисто-карих глазах ее стояли слезы.

— Боже! Всемилостивый Господь наш Иисус, помоги же суженому моему и друзьям в далекой турецкой неволе. Верю, живы они. Верю!

Последнее слово прокричала боярыня, повысив голос. Да так громко, что спускавшийся с колокольни пономарь Меркуш с испугу свалился с лестницы. Хорошо, лоб не расшиб!

Боярыня, в возок возвращаясь, протянула ему монетку.

— Верю, что жив. Верю!

Глава 2. Португалия. Апрель — май 1473 г.

Нам нужен капитал.

— Большие деньги, да?

— Для того, кто ничего не имеет, даже маленькая сумма — большие деньги.

Жозе Ж. Вейга, «Тени бородатых королей»

— На семи холмах, поросших благородным лавром и миртой, раскинул свои узкие улочки продуваемый океанскими ветрами город. Лишбоа — Лиссабон, город белых стен, уютных двориков и красных черепичных крыш. В далекие времена Римской империи это город, называвшийся тогда Олисипа, был центром провинции Лузитании, названной так по названию гордых племен лузов.

С течением времени исчезли римляне, появились арабы, давшие Лузитании ирригацию и изящные архитектурные формы. На севере, в горах, началась Реконкиста. Освобожденные от арабского владычества земли вошли в состав королевства Леон. Король Леона Альфонс, стремясь к укреплению западных границ королевства, создал из части древних земель Лузитании графство, которое и пожаловал своему зятю Генриху Бургундскому.

Генриху очень понравилась новая резиденция — город Портус-Кале, по названию которого он и стал именоваться графом Португальским. А через несколько десятков лет его сын Афонсу Энрикеш провозгласил себя королем. И появилось на карте Европы независимое королевство Португалия, столицей которого с тринадцатого века стал прекрасный город в устье Тежу Лиссабон, на местном наречии — Лишбоа.

Узкие, лестницами спускающие с холмов улочки сбегались к низине, разделяющей город на две примерно равные части. Чем дальше от реки, тем более холмистой становилась местность. А улицы так запутывались, что добраться в нужное место человеку, плохо знакомому с городом, было весьма проблематично. Выручали церкви. Их остроконечные, украшенные крестами шпили видны издали. Оставалось только не перепутать…

Вот этот, например, шпиль — затейливый, с флюгером. Сразу ясно — колокольня монастыря кармелиток. А тот, похожий на тупое копье, — церковь Святого Фомы. Если пойти прямо к ней, то сразу через квартал будет поворот налево, а уж там рукой подать до улицы Медников, где постоялый двор сеньора Мануэля Гонсалвиша.

Туда-то и направлялся сейчас Олег Иваныч. Поглядел на шпиль церкви Святого Фомы, прошел квартал. Где-то тут и должен быть поворот налево… Да вот только где же? Ведь был поворот-то! Еще утром был! И куда ж, интересно, делся? А, выходит, это вовсе не церкви Святого Фомы шпиль. Ну да, это церковь Святой Марии Бургундской. А церковь Фомы там, чуть к северу… Вроде… Блин. Чего-то не видно. А, черт! Спросить у прохожих?

— Эй, уважаемый… Да куда ж ты, не съем ведь. Ушел. Сеньор, будьте любезны, улица Медников. Ах, совсем в другой стороне. Ну, благодарствуйте.

Сдвинув на затылок щегольскую шляпу, черную с зеленым пером, Олег Иваныч поправил внушительных размеров шпагу на кожаном поясе. Очередное посещение порта, что находился ниже по течению Тежу, в поисках попутного судна, грозило затянуться надолго. Или снова спуститься вниз, к реке, и уже оттуда двигаться сразу в нужном направлении?

Тяжелый город Лиссабон, запутанный. Правда, красивый. Уж этого не отнимешь. Пожалуй, красивей нет во всей Эстремадуре. Да что там Эстремадура — во всей Португалии. Хотя, говорят, прежняя столица, Коимбра, тоже ничуть не хуже. И славится ученостью жителей, недаром туда перевели университет. Ну, неизвестно, как насчет Коимбры, Олег Иваныч там не бывал, а Лиссабон ему нравился. Нравились чистые, ухоженные дома, узкие улочки, продуваемые океанским ветром. Нравилась река Тежу, нравился порт в устье, у самого океана, полный многочисленных кораблей всех видов, от каравелл до галер и коггов.

Стамбул или, к примеру, Измир, может, даже и красивее. Но Лиссабон ему нравился больше. Чем? Тем, что здесь не было рабства? Или тем, что именно здесь поселился счастливый дух удачи, дух дальних странствий и морских скитаний?

Начиная с принца Энрике, прозванного Мореплавателем, и даже еще раньше, со времен почти столетней давности войны с Леоном, самая почетная профессия в Португалии — моряк, а самое прибыльное дело — организация морской экспедиции. Отвоевав у арабов Сеуту, разрушив Танжер, португальцы двинулись вдоль западного побережья Африки, основывая крепости и вывозя золото, слоновую кость и черных рабов. Золотой Берег, Невольничий Берег, Берег Слоновой Кости — названия красноречиво говорили сами за себя. Африка сулила барыши и приключения. Африка манила, Африка звала всех, кто после завершения войн с маврами не мог найти применение своей буйной силе и удали. Африка давала такую возможность. С африканским побережьем связывала Португалия свои надежды, пока не зная, что далеко на Западе, за океаном, есть и другой материк. Но пока — Африка… Волшебное, манящее слово. Слово, в котором слились звон шпаг и глухой рокот тамтамов, сияние золота и блеск воинской славы, чувственные пляски африканок и океанский ветер в белых парусах каравелл. Все это давала Африка. Недаром нынешний король Афонсу был прозван Африканским.

Спустившись к реке, Олег Иваныч полюбовался рыбачьими лодками, возвращающимися с уловом, отмахнулся от кучи галдящих ребятишек. Вздохнув, направился вверх по узенькой улочке, вымощенной аккуратным серым булыжником.

На сей раз направление — на шпиль церкви Святого Фомы — выбрано верно. Сегодняшний вояж в порт опять оказался не очень удачным. Ни одно судно не отправлялось в ближайшие дни в Англию или Фландрию, пережидали шторма, бушующие в Бискайском заливе. Плохо. Не потому, что нетерпение давно жгло сердца Олега Иваныча и Гришани — хотя и это было, — а по причинам сугубо материального характера. Немного денег, которые пожертвовали Олегу еще в Бизерте люди «пламенного революционера пустыни» Абу-Факра, давно закончились. Едва хватило на путь от Сеуты до Лиссабона. Впрочем, и то было очень хорошо.

В Лиссабоне начались трудности. Хозяин постоялого двора Гонсалвиш — хороший знакомый капитана каравеллы, на которой и прибыли в Португалию Олег Иваныч и Гриша, — хоть и приютил на первое время «молодых новгородских дворян», отсрочив платежи на несколько дней, но эти дни пролетели быстро. А попутное судно до Англии все не находилось. Да и на дальнейшую дорогу, как и для уплаты долга Гонсалвишу, нужны деньги. А их нет.

Вот задача! Как заработать деньги в чужой стране, практически не зная языка и не обладая никаким полезным ремеслом? Хоть выходи на большую дорогу или… — Олега Иваныча вдруг осенило! — …или открывай фехтовальную школу! Неплохая идея. И как она раньше в голову не приходила?

Впрочем, раньше не до того было — суета сует и всяческая суета. Каждый день они с Гришей — в порт да по портовым притонам, попутный корабль искать. Хватит, пора прерваться, так и ноги протянуть можно! Да, что касается просьбы покойного магрибского пирата Селим-бея, на поверку оказавшегося португальским дворянином доном Жуаном Марейрой, то и ее пока исполнить не удавалось. Не знал здесь никто никакого Жоакина Марейру. Словно и не было никогда такого в Лиссабоне! Ни капитан не знал, ни сеньор Гонсалвиш, ни ближайшие соседи. Ну, а дальних пока и не расспрашивали, не было случая.

А насчет фехтовальной школы — вроде бы неплохая идея!

Олег Иваныч толкнул резную дверь постоялого двора. Довольно неплохое местечко, совсем не такое, какие приходят на ум при словах «постоялый двор». Трехэтажный дом с харчевней внизу. Внутренний дворик, усаженный апельсиновыми деревьями и миртом. Служанки вежливые, улыбчивые, красивые… Нет, Олег Иваныч к ним не приставал, блюл имидж.

— Кружку вина, сеньор Олвеш? — благодушно предложил расположившийся у очага хозяин сеньор Мануэль Гонсалвиш — красивый черноволосый мужчина с тщательно подстриженной бородкой, чуть тронутой проседью.

Гм! Вино сейчас не помешает. Хоть и теплынь кругом, а ветерок в порту тот еще! Простудиться — раз плюнуть.

«Олвеш» — так здесь переиначили его имя. А вот Гриша так и остался Гришьей. Олег Иваныч, естественно, не говорил по-португальски, но многие слова понимал. Особенно когда говорили четко и медленно. Язык был здорово похож на латынь, только больше шипящих, а уж латынь Олег Иваныч в Новгороде еще изучил, спасибо Софье.

Софья… Уже не так и много осталось до встречи. И, кажется, все неплохо складывается! Вырвались из мрачного османского рабства, ушли от пиратов Магриба… Теперь бы только денег. И не сглазить бы удачу.

Служанка — племянница хозяина, смешливая толстушка Мария — принесла на оловянном подносе два высоких бокала тонкого венецианского стекла, гордость хозяина. В бокалах терпкий рубиновый напиток — нектар, а не вино. Вынув из бокала теплую серебряную палочку, подогретую на специальной жаровне для придания вину теплоты, Олег Иваныч выпил за здоровье хозяина. Поинтересовался, не вернулся ли Гриша.

Нет. Пока нет.

Гриша тоже с самого утра направился в ближайший мужской монастырь, вроде францисканский. Чего ему там делать? Вчера Олег Иваныч и не поинтересовался. Шибко спать хотелось. Ну не в монахи же отрок решил податься!

Гришаня явился к ночи. Олег Иваныч уже поужинал в компании с хозяином печеной рыбой и поднялся наверх, спать.

Отдельных комнат на постоялых дворах нет. Не те еще времена. Были анфилады, разгороженные циновками или коврами. Одну из них, угловую, с большой кроватью, и заняли новгородцы. Олег Иваныч как старший по возрасту и по должности спал на кровати. Гришаня — в углу, на ковре. Олег Иваныч, правда, расщедрился, бросил в угол одеяло, так что спать отроку было мягко. По крайней мере, лучше, чем на кошме в оазисе или на палубе галеры.

От вернувшегося Гришы довольно явственно попахивало винцом. Он довольно бесцеремонно зажег светильник, снял куртку… Не обычный свой наряд, купленный в Бизерте, — простую матросскую куртку грубого сукна, а нечто куда более изящное: сиреневого бархата приталенную котту с широкими, по бургундской моде, плечами и завязками из толстого золоченого шнура. Под курткой, правда, ничего не было, кроме успевшего загореть тощего Гришаниного тела. Ну да рубахи у него и раньше не было, а вот куртка…

— Никак монастырь ограбил, паршивец! — оценил Олег Иваныч. — И как только у тебя рука поднялась, богохульник?! Хоть и католики они, а все ж, как мы, христиане.

— Что ты, Олег Иваныч! Нешто я на такое способен?

— Тогда колись, откуда куртка?

Отрок хмыкнул. Поведал…

Еще позавчера встретил здесь же, в харчевне Гонсалвиша, одного аббата — настоятеля монастыря францисканцев в Кабу-Руйву — это не далеко, но и не очень близко. Аббат нес под мышкой увесистый том Вергилия. Конечно, книжник Гришаня такого не мог пропустить. Разговорились. Святой отец оказался не только знатоком латыни — что и понятно, профессия обязывает — но и большим поклонником старых римских поэтов. Вергилий, Петроний, Лукреций. В общем, они, Гриша и аббат, отец Карлуш, друг другу понравились. В ходе взаимоинтересной беседы о жизни и творчестве древнеримских поэтов отец Карлуш обмолвился о своем непутевом племяннике. Собственно, его-то он и поджидал здесь, «дабы не позорить светлые своды святой обители видом сего недостойного отпрыска когда-то славного ученостью рода». Именно такими словами аббат охарактеризовал родственничка, кстати, студента университета Коимбры. Правда, студентом тот был никудышным. Больше о девках думал да грезил всякими военными подвигами.

— Дальше можешь не рассказывать! — махнул рукой Олег Иваныч. — Конечно же, ты написал нерадивому студиозу курсовик. В обмен на куртку.

— Трактат «О небесных сферах»! — Гришаня гордо поднялся в своем углу, закутавшись в одеяло, как римский патриций в тогу. — И не только за куртку… Вот!

Отрок подбросил на ладони два увесистых золотых кружочка:

— Эшкудо!

— А хорошо тут идут курсовики! — присвистнул Олег Иваныч. — Ты, надеюсь, сговорился с тем славным студиозом еще на пару-тройку рефератов?

— Да сговорился бы. Коли б он завтра с утра не уезжал. В эту, как ее… В Коимбру. На сессию.

— И надолго уезжает?

— На три недели.

— Да-а… Ладно. Как говорится, на безрыбье и хлорка творог. Молодец, Гриша! Начальный капитал у нас теперь есть.

— Это как?

— Завтра открываем фехтовальную школу. Твоих денег нам все равно не хватит — даже до Фландрии.

— Школа так школа, — покладисто согласился Гришаня. — Ну, тогда спим.

— Спокойной ночки. Винищем-то тебя тоже студент угощал?

— Он. Хороший парень. Только вот учиться не хочет.

Тонкий серп месяца заглядывал в распахнутые ставни, пахло цветущим миндалем и миртой. Северный ветер приносил прохладу.

В устье Тежу вошла фелюка. Приткнулась к причалу — маленькому, захудалому, неприметному. Матросы бросили швартовы. Капитан — смуглый и невзрачный — что-то хмуро сказал выбравшемуся на палубу пассажиру — высокому старику, чем-то похожему на вяленую воблу. Оба смотрели вдаль, где в вечерней тающей дымке смутно угадывались красные крыши Лиссабона.

Поутру Олег Иваныч и Гриша направились в монастырь францисканцев. Не то чтоб они всерьез заинтересовались католичеством, а в сугубо меркантильных целях — раздобыть бумагу и краску.

Настоятель, новоявленный Гришанин друг отец Карлуш, в разговоре с отроком упоминал про группу художников-итальянцев, подновляющих в монастыре фрески. Обитель находилась хоть рядом, да за городскими стенами. Разглядев с одной из площадей воротные башни, приятели спустились с холма по узкой кривоватой улочке, кое-где поросшей оливами, молодым вереском и еще какими-то кустарниками, произраставшими прямо между домами.

На улицах было довольно людно. Народ здесь вставал рано. Спускались к реке рыбаки в коричневых куртках. Направо, в сторону городского рынка, свернули девчонки-зеленщицы — с луком, чесноком и лавандой в больших дерюжных мешках. На тех улицах, что пошире и побогаче, открывали свои лавки купцы, клацали ножницами брадобреи, оружейники раздували меха, златокузнецы-ювелиры звенели своими изящными инструментами.

Чем дальше от центра, тем больше попадалось встречного люда. Мелкие торговцы, разносчики, прислуга — все спешили на рынок. Попадались и местные арабы-мавры в белых тюрбанах, и менялы-евреи в высоких квадратных шапках. В отличие от соседней Испании (Кастилии и Леона), здесь никто их особо не притеснял. И мавры, и евреи старались селиться рядом друг с другом, образуя целые кварталы.

Каждый из густеющей толпы торопился рассказать попутчикам последние новости. Причем во весь голос. А как же! Вдруг не услышат. Если бы Олег Иваныч и Гриша владели португальским чуть лучше, они узнали бы немало интересного о городских жителях.

Например, что торговка рыбой Эштелла с Карнейры родила вчера двойню, и явно не от мужа. Рыжих. Муж Эштеллы, хромой Антониш, — смуглый, как мавр, зато сосед, суконщик Эгнасио, — рыжий, с веснушками.

Еще судачили о старике Энрикеше, что жил на самой окраине, у площади Гимарайнш, и по вечерам — соседи видели — смотрел на звезды сквозь какую-то длинную трубку. Не иначе, колдун этот Энрикеш! Недаром борода у него пегая, что, как известно, является очень нехорошей приметой. Хорошо бы сообщить об Энрикеше и его трубе верным слугам святой матери церкви, хоть тому же епископу Кастельоншу. Что ж это такое! Колдун налицо, сатанинская труба тоже имеется. А святая инквизиция — ни ухом ни рылом! Непорядок!

Посудачив о старике, перекинулись мыть косточки красавцу Диогу Пезаньо — популярному исполнителю народно-романтических песен-фаду. Одни говорили, что Диогу спутался с графиней из Коимбры, и та бросила ради него своего мужа, старого графа. Нет, поправляли другие, вовсе не с графиней Диогу сошелся, а с герцогиней, и не из Коимбры она, а из Лагуша. И не она ради Диогу бросила своего мужа, а Диогу ради нее порвал со своей возлюбленной, прекрасной Луизой Орландуш.

Моряки — а это именно они со знанием дела судачили о Диогу — чуть было не перессорились. Даже, может, и подрались бы, если б не грузчики, вернее, их староста Вашко Сикейрош — здоровенный, под два метра, мужик, которого все в порту уважали. Вашко и утихомирил по пути матросов, посмеиваясь в усы. Уж кто-кто, а он-то точно знал, кто ходит в любовницах у молодого певца фаду. Какая там к черту герцогиня! Обычная девчонка, златошвейка Инеш, дочка садовника. Правда, красавица! Не оторвать взгляд, куда там герцогиням!

Впрочем, черт с ними, с моряками, златошвейками и певцами фаду! И Гришу, и Олега Иваныча они как-то интересовали мало. Их больше занимал монастырь братьев святого Франциска Ассизского, расположенный в Кабу-Руйву. Туда вела пыльная, хорошо утрамбованная дорога через холмы между маквисами — почти непроходимыми зарослями, достигавшими в высоту двух метров. Фисташковые деревья, лавр, мирта, вереск, олеандр и ладанник сплетались в такие дебри — нарочно так не запутаешь. И не поймешь сразу, где тут лавр, а где олеандр. Один ладанник хорошо узнаваем — блестящие беловато-зеленые листья, большие, похожие на розы, цветы — ярко-белые, красные, пурпурные.

По пути, как раз у ладанников, встретилась группа монахов, которых интересовали вовсе не прекрасные цветы, а смола — источник ладана, которого боится даже сам нечистый.

Пройдя по натоптанной тропке сквозь заросли можжевельника и пробкового дуба, Олег Иваныч и Гриша обогнули холм. Оказались перед воротами монастыря францисканцев. Спросив у привратника отца настоятеля, они уселись на траву прямо у монастырских стен — потрескавшихся, замшелых, помнящих еще древних лузов и вестготов.

Насчет бумаги и краски с отцом Карлушем сговорились быстро. Могли бы и быстрее, да аббат пошел показывать гостям монастырскую библиотеку. Действительно, там было чем гордиться! Рукописные Евангелия! Римские поэты! Данте! Даже какой-то тяжеленный «Flos duellatorum», трактат о владении мечом и науке рыцарской, какого-то «маэстро Фьоре деи Либери» — с иллюстрациями, в переплете бычьей кожи, окованный железными полосами. Олег Иваныч его полистал с интересом. Хотел было попросить почитать, да лень нести. Уж больно тяжел — килограммов двадцать! Такой книжицей и убить можно.

Аббат и Гришаня бойко общались на латыни в течение часа. Болтали бы и больше, кабы несколько утомленный беседой Олег Иваныч не наступил Грише на ногу.

Гриша ойкнул, укорил Олега Иваныча взглядом и напомнил отцу Карлушу про краски.

— Да, и вот еще что, святой отец… — чем черт не шутит, подумалось Олегу Иванычу. — Не знал ли ты лиссабонского дворянина Жуана Марейру? И если знал, то не в курсе ли, где сейчас находится сын Жуана Марейры Жоакин?

— Нет, не знал. А он точно из Лиссабона, этот Марейра? Не из Коимбры? Не из Браги? Не из Эшторила?

— Вроде из Лиссабона, — пожал плечами Олег Иваныч. — Только уехал отсюда давно. Лет тридцать-сорок назад.

Аббат задумался, затем позвонил в серебряный колокольчик. Шепнул что-то подошедшему послушнику, отослал.

Тот вернулся, но не один, а со старым седобородым монахом, морщинистым, словно высохшая слива. Брат Рауль. Если кто тут и знает про этого Марейру, так только он. Больше никого из таких стариков не осталось.

Марейра? Да, знавал брат Рауль когда-то такого. Жуан Марейра… Да, их два брата были. Жуан и Диогу. Только они не жили в Лиссабоне.

— То есть? Как это — не жили?

— Их замок стоял рядом, в местечке под названием Сетубал. Теперь-то уж он давно развалился. Хозяева умерли, родственники — то ли есть, то ли нет, непонятно.

— А сын? Был у этого Жуана сын?

Бог весть. Если и был, да умер, можно узнать в церкви. Там отец Хрисанф священником.

Это мысль! Не напишет ли святой отец, почтенный Карлуш, святому отцу, почтенному Хрисанфу?

Отчего ж не написать. Подождете?

Конечно, святой отец!

До города их подбросили на монастырской повозке. Монахи везли на рынок остатки прошлогоднего меда, а на обратный путь намеревались затариться рыбой со свежего, утреннего улова.

Было тепло, градусов двадцать. Дул южный, пахнущий цветущими апельсинами, ветер. Вообще-то он тут вел себя довольно странно, этот ветер. Утром дул с суши — что удобно для рыбаков. В полдень, вот как раз сейчас, менял направление на южное. Вечером дул с гор Серра-ди-Гральейра. Так и крутился весь день, что чрезвычайно благоприятно сказывалось на климате. Не сухо, не мокро, не жарко, не холодно. Олег Иваныч раньше думал — снег будет сниться, морозец… А вот фиг! Ничего подобного! Новгород снился, храмы новгородские, Софья. А снег — не снился. Чего в нем хорошего, в снеге-то? Да и в зиме — ну ее к ляду, сопли только морозить! Вот было бы в Новгороде, как в Лиссабоне! Эх, Господи, все мечты пустые.

В замок семейства Марейры решили поехать послезавтра. А завтра… На завтра назначено торжественное открытие фехтовальной школы. На большом белом листе Гриша яркими красками, художественно изобразил афишу-вывеску.

«Обучение бою на мечах и саблях научным методом. Недорого. Знаменитый мастер сеньор Олвеш. Только для лиц благородных сословий. Оплата по результатам. Третьим сыновьям в семье — скидка».

«Научный метод» Олега Иваныча состоял в том, что он тщательно разлиновал палкой усыпанный желтым песком внутренний дворик Гонсалвиша, который последний любезно предоставил в качестве места для тренировок за небольшую арендную плату. Плату, правда, потребовал вперед. Пришлось раскошелиться.

Проведя несколько параллельных линий, Олег Иваныч доверил Гришане рисование квадратов. Сам же уселся на скамеечке под агавой и, то и дело прикладываясь к кувшинчику розового вина, с удовольствием рассматривал двор. Получилось что-то вроде разметки, какие делают за фасадом школы учителя ОБЖ — в целях обучения нерадивых питомцев строевому шагу. Все эти линии и квадраты Олег Иваныч подсмотрел вчера в монастыре в старинном фехтовальном трактате. Мало ли! Попадется кто из учеников образованный… Пусть видит — не зря в аннотации заявлен «научный метод»!

По здравому размышлению, Олег Иваныч решил не ставить фехтование так, как это было принято в ХХ веке. Узкий меч — не рапира. Даже не шпага. Хотя похож, спору нет. Особенно эфес. Однако клинок гораздо массивнее, хоть и с ложбинкой посередине. Ложбинка та вовсе не для стока крови, как думают некоторые, а для облегчения веса. Биться тут принято грудь в грудь, безо всяких «правая нога вперед, левая под углом» и прочих боковых стоек. Если б Олег Иваныч стал их показывать — сочли бы за шарлатана. Потому приходилось действовать исключительно в русле местных фехтовальных традиций… В Португалии, в соседних Кастилии и Леоне, как и на Руси, — сплав запада и востока. Только в русских землях роль востока играли татары, а здесь — арабы. А так — почти то же самое. Излюбленные верхние удары сочетались с резкими выпадами и чисто маховыми приемами.

В первый день явилось всего двое. И то ближе к вечеру. Юные оболтусы, третьи сыновья обедневших родителей. Обшитые потертой тканью нагрудные латы-«бригантина», помятый шлем-салад, заржавленный меч — вот и все их богатство.

Ничего! В морских походах они добудут все, слава его величеству королю Афонсу! Ну, в походах, так в походах. Они и пришли-то сюда чуть подучиться.

Олег Иваныч отработал честно: поставил удар, поучил хоть чуть-чуть двигаться, ставить защиту. Загонял дворянчиков до седьмого пота, но, чувствовалось, те остались довольны. После занятия поклонились, угостили мастера вином. Попрощались до завтра.

А назавтра их явилось шестеро. В том числе и два депутата кортесов от Эстремадуры.

Потом пришли еще двое.

Через три дня «школа боя» насчитывала пятнадцать человек! Было бы и больше — да Олег Иваныч не брал, не хотел откровенно халтурить. И так-то еле управлялся! Некогда даже выбраться за город, к замку Жуана Марейры. Через неделю только и получилось.

Замок… Если это замок, то «запорожец» — джип, а ржавая ЛЭПовская опора — Останкинская телебашня!

Более убогого сооружения Олегу Иванычу видеть давно уже не приходилось. Даже вертеп одноглазой старухи Хаспы в Тунисе — хоромы! По сравнению с этим замком… Разрушенные, вернее, разобранные ушлыми местными жителями, стены. Покосившаяся, подлатанная местами башня — Олег Иваныч не рискнул бы в такой жить, а Гришаня так даже и подойти не решился.

Как тут же выяснилось, за замком присматривал староста ближайшей деревни — алькадуш. То ли по поручению канувших в лету хозяев, то ли по собственной инициативе — черт его знает! Он не признавался. Только грозился королевской карой за неуважение к чужой собственности. А что сделали-то? Забрались в эту страхолюдину-башню? Да себе дороже — грохнется еще, после костей не соберешь. А что походили рядом — так это да, походили. Нет, не искали, чего бы украсть. Мы что, на воров похожи, пес? Это мы-то, благородные кабальерош?! Известные на весь Лиссабон?! Да что там Лиссабон! На всю Эстремадуру!

После такого наезда староста — узколицый и тощий мужик с отвислым носом и реденькой бороденкой — несколько поутих и продолжал беседу вполне вежливо. Поинтересовался, чем это известны во всей Эстремадуре благородные сеньоры? Неужели они участники боя быков — торады? Или знаменитые певцы фаду? Или…

— Мы — известнейшие мастера меча! Я — владелец фехтовальной школы, а это — мой помощник.

Да уж, скромность — лучший путь к неизвестности, да уж.

Староста захлопал глазами. Терзаемые любопытством, подошли здоровенные деревенские парни, до того прятавшиеся в маквисах. Остановились в нескольких шагах, картинно опершись на дубинки. Сыновья? Или просто местные?.. То-то староста был поначалу так смел! Серебряная монета, опущенная в карман старосты, окончательно растопила лед недоверия.

А еще Олег Иваныч предложил выпить вина. Ну, за знакомство. Чего ж не выпить с хорошим человеком? А староста — сразу видно, человек хороший. Да что мы все — староста, староста! Как звать-то тебя, любезный? Педру? И то! Мало ли в Лишбоа Педру! И не сосчитаешь!

Педру и подсказал, у кого в деревне можно купить самое лучшее вино. Вино действительно оказалось хорошим — терпким, пахучим, крепким. Но гораздо лучшим было то, что после третьей кружки у старосты развязался язык. Сначала он начал что-то рассказывать про тораду, про бой быков. Но эта тема ему быстро надоела. В деревне о тораде судачили с утра до вечера — о чем тут еще говорить-то? О видах на урожай? Так эти речи прискучили еще больше. А перемывать косточки соседям… Гости их все равно не знают.

Сидели у старосты, во дворе дома. Справный домик — двухэтажный, крепкий, видно, недавно побеленный. И не только побеленный, но и заново покрытый черепицей. Во дворе росло несколько апельсиновых деревьев, оливы и два олеандра. За домом, в сараях, мычали быки, выращиваемые специально для торады.

Остальные крестьянские дома выглядели гораздо хуже. Довольно убогие хижины, крытые прелой соломой. С такими крестьянами и немудрено, что местный сеньор разорился. И, судя по замку, очень давно. Ведь не зря же Жуан Марейра — а именно он и был здесь сеньором — подался в пираты, да еще и принял ислам.

А спросить про него? Вроде староста уже дошел до нужной кондиции. Костерил местный парламент, кортесы. Порывался петь песни, фаду.

— Дон Жуан Марейра? — Педру поперхнулся вином. — К-ха-а-а! Да, именно так звали хозяина замка. А что? Вы про него что-нибудь слышали?

— Нет-нет. Просто так интересуемся, из чистого любопытства. Больно уж замок понравился. А где сейчас сын этого дона Жуана? У нас для него есть кое-что.

Педру прищурил левый глаз и протянул руку:

— Давайте!

— Э… Что?

— Ну, что у вас есть для Жоакина, то и давайте. Не бойтесь, передам прямо в руки. Думаете, я зря на вас бросился? Ну, когда вы у старого замка шарились? Не-ет!.. Лично дон Жоакин, сын старого сеньора, просил меня присматривать за развалинами… тьфу… за замком. Да! И, если повезет, — найти покупателя. Вы, кстати, не купите? Кладка хорошая, крепкая. Сто лет еще продержится, если землетрясений не будет. Всего-то триста эшкудо. Ну, двести… Ну…

— Спасибо, нет, — Олег Иваныч с достоинством отклонил навязываемую сделку. — Продай кому-нибудь другому. Да хоть соседнему сеньору.

— Это старому-то скряге Сикейрошу? — староста воздел руки к небу. — Он и пяти эшкудо за него не даст!

— Так на вес продай! — усмехнулся Олег Иваныч. — Как стройматериал! У меня знакомые и в королевской канцелярии, и в кортесах. С документами посодействую. Чего ж не помочь хорошему человеку?

Староста вдруг замолчал, обдумывая совет. Подобная мысль ему как-то в голову еще не приходила. Прикидывая в уме, он шевелил губами, загибая на руке пальцы. Подсчитывал возможную выгоду.

Гриша порывался спросить еще что-то, но Олег Иваныч весомо наступил ему на ногу.

Наконец, закончив подсчеты, Педру просветлел лицом. Кликнул:

— Марта!

Какая еще Марта? А, ну да. Жена, надо полагать. Да, так и есть. С кем бы еще Педру был столь бесцеремонен!

— Эй, Марта! А ну, беги в подвал, принеси дорогим гостям лучшего вина! Да окорок, смотри, не забудь. — Педру снова перевел взгляд на Олега Иваныча: — А что, любезнейший сеньор, и вправду можете помочь с бумагами?

— Запросто. Даром, что ли, у меня два депутата кортесов тренируются! Поможем тебе, Педру, в самое ближайшее время. Спросишь в Лиссабоне, где найти фехтовальную школу сеньора Олвеша, — тебе каждый покажет. А пока же — прощай, что ли. Дела… Да! Как же мне все-таки навестить моего друга Жоакина Марейру?

Педру замялся. Потом махнул рукой:

— Разве что ради нашей будущей дружбы! На севере, в устье Дуэро, есть одна верфь. Рядом с Портус-Кале, или, как его там называют, Порто. Там и ищите Жоакина. Только, прошу, не выдавайте, что это я вам сказал, где искать. Будет спрашивать, говорите: сами, мол, случайно наткнулись. Договорились?

— Честное благородное слово! Да поразит нас гром во веки веков, аминь!

— Аминь! — торжественно поддакнул староста.

Он велел слуге запрягать повозку — для доставки дорогих гостей в Лиссабон со всем мыслимым комфортом. Заодно заедут потом в мавританский квартал, к Амиру бен-Ходже, отвезут мирт с пустынником — Амир их скупал — хоть небольшие, а все деньги.

— Да, чуть не забыл! — Педру вдруг подхватил под уздцы лошадь. — Вашего друга теперь зовут душ Сантуш. Жоакин душ Сантуш. По фамилии приемных родителей.

Они добрались в Порто морем, на каботажном судне, направляющемся туда с грузом сукна и оливок. Второй по величине, после Лиссабона, город — он считался столицей Северной Португалии. Сиреневые горные хребты, широкое устье реки Дору, берущей начало в Испании.

На правом берегу реки, на холмах, амфитеатром располагался город, построенный еще во времена Древнего Рима. Именно римляне дали ему такое название — Портус-Кале, сокращенное местными жителями в Порто.

Это название почему-то сильно напоминало Олегу Иванычу молодость и раннюю юность. Он даже вздохнул, припомнив портвейн из горла. В песочнице. В компании таких же пятнадцатилетних оболтусов — вот, как Гриша сейчас. Гитара, песни…

Иволга поет над родником,

Иволга в малиннике тоскует.

Почему родился босяком?

Кто и как мне это растолкует?

— Ты чего, Иваныч? Песни поешь? — поинтересовался Гришаня, по обыкновению случившийся рядом.

Перед самой поездкой Гришаня прикупил себе ослепительно белую рубаху и ярко-голубой берет с длинными зелеными перьями. Рубаху надел под котту, выпустив из рукавов пышные манжеты, а берет гордо сдвинул набекрень. И теперь, приложив руку козырьком к глазам, деловито рассматривал город. Холмы, поросшие сосной и дубом, гранитные здания, облицованные вспыхивающей на солнце разноцветной плиткой.

— Да так, Гришаня, накатило…

Певец, блин!

Шкипер, оказавшийся уроженцем Порто, посоветовал обязательно сходить на состязание певцов фаду, которое будет проходить здесь уже в ближайшие дни.

— Обязательно сходим! Гм! А где тут верфь?

— Хотите заказать судно? Тут нужен надежный человек. Могу посоветовать Хорхе ду Брагу. Хоть он и жуликоват малость, зато у него самые крупные верфи. И строит быстро.

— В Лиссабоне нам рекомендовали душ Сантуша… — подпустил Олег Иваныч.

— Жоакина? Да, мастер он неплохой. Только, честно сказать, дела у него на верфи идут неважно. Он одно время собирался распродавать все имущество. Не знаю даже, застанете ли вы его. Вон, видите — пара недостроенных каравелл, там, слева? Это она и есть. Верфь душ Сантуша.

— А как насчет причалить?

— Можно было бы… Если б вы чуть пораньше сказали. А то вон — прямо перед нами мель. Если только спустить лодку…

— Мы заплатим.

— Хорошо. Эй, Фернанду, Мигуэль, Жуан! Спускайте шлюпку! Да быстро слетайте на левый берег, высадите гостей. Приятно было с вами познакомиться, сеньоры!

— Взаимно.

Верфь, представшая глазам, и впрямь не производила впечатления процветающего производства. Пара недостроенных суденышек размерами чуть больше обычной рыбачьей лодки. Покосившиеся сараи. Дом с огороженным каменной оградой двором. Рядом — обширная черная проплешина, пахнущая гарью, — след недавнего пожара.

У суденышек копошились плотники с топорами и прочими инструментами.

— Хозяин? А во-он, дом, видите? Вот туда и идите. Не знаем, правда, примет ли он ваш заказ, сеньоры. Но все же попытайтесь.

— Да, я Жоакин. Жоакин душ Сантуш.

Светлобородый мужчина лет тридцати. В узких штанах, заправленных в высокие сапоги желтой кожи. В добротной короткой куртке из черного бархата с белым отложным воротником. На лишенном каких-либо украшений поясе — узкий нож в зеленых сафьяновых ножнах. Хозяин верфи производил скорее приятное впечатление. Мужественный, резко очерченный рот. Нос чуть грубоватый. Падающая на лоб прядь волос, уже седеющих, несмотря на молодость. Внимательные желтовато-серые глаза с чуть припухшими веками.

На столе перед Жоакином был развернут чертеж какого-то большого трехмачтового судна.

— Боюсь вас разочаровать, сеньоры, но…

— Нет, мы вовсе не собираемся заказывать судно. Вы знаете латынь?

— Да.

— Тогда давайте перейдем на латынь. Португальский для нас слишком сложен.

— Давайте. Чего же вы…

— У нас к вам дело. От некоего… ныне покойного… сеньора. По имени… по имени Жуан Марейра.

В глазах сеньора душ Сантуша на миг вспыхнул огонь. Сразу, впрочем, угасший:

— Я не имею ничего общего с упомянутым вами человеком. И хотел бы просить вас…

— Выслушайте нас, и мы уйдем, — Олег Иваныч предостерегающе поднял руку. — Тем более, что доставленное нами известие, вполне возможно, поправит ваши пошатнувшиеся финансовые дела.

— Какое вам дело, любезнейший, до моих финансовых дел? — Рука Жоакина душ Сантуша скользнула на рукоять кинжала.

— Не советую пользоваться режущими предметами, дон Жоакин, — мягко предупредил Олег Иваныч. — Поверьте, я это делаю намного лучше. Так будете слушать?

— Говорите. Но потом обещайте сразу же…

— Да-да. Сразу же удалимся и больше никогда с вами не встретимся. Так вот… Некоторое время назад мы с моим другом не по своей воле оказались в Тунисе…

Что ж. История занимательная. Без сомнения. Но чего же хотят от Жоакина душ Сантуша уважаемые иностранцы? Денег? Так?

— Да, денег, — бесхитростно подтвердил Олег Иваныч. — О-о, малую толику из оставленного Селим-беем для потомка. Только ту сумму, которой нам хватит, чтобы добраться до Новгорода. Признаться, осточертело мотаться по чужедальним землям.

— И много там… э-э… оставленных для потомка денег?

— Селим-бей… прошу прощения, дон Жуан Марейра говорил, что очень много. Часть он просил передать церкви, остальное — вам, уважаемый Жоакин. Золото, изумруды, сапфиры.

— Они меня нисколько не интересуют, — спокойно сказал Жоакин. — Вернее, не интересуют сами по себе — эти холодные пустые камни, каждый из которых, я уверен, окрашен кровью! Однако их можно продать. И на вырученные деньги восстановить верфь. И даже построить корабль просто так, без заказа! Если, конечно, ваши слова — истина…

— Вы считаете нас лжецами, сеньор?

— Упаси Боже! Так, значит, уже успели побывать на развалинах замка? И я догадываюсь, от кого вы узнали, где меня разыскать. Молчите, молчите! Я сам виноват — доверился лицу подлого сословия. Впрочем, тогда там никого и не было, кроме алчного скряги Сикейроша… Что ж, прошу быть гостями!

Ну вот, давно бы так!

История Жоакина Марейры оказалась, в общем-то, весьма незатейливой. Ни роковых тайн, ни головокружительных приключений. Одни только глупые сословные предрассудки, коими обожало себя тешить нищее португальское дворянство, особенно в провинции.

Отец Жоакина, будущий пират дон Жуан Марейра, по молодости впал в долги и вынужден был оставить семью, предложив свой меч венецианскому дожу. С тех пор и не было о нем ни слуху ни духу. Ветшал замок, сбежали слуги, в нищете умерла мать — донья Рамира.

Юного Жоакина принял в свою семью старший брат его кормилицы, Эмиль душ Сантуш, корабельный мастер из Порто. Старик душ Сантуш был одиноким человеком и замечательным мастером — хоть и жил скромно, но в деньгах не нуждался. Все свои знания, весь свой талант он передал наследнику — Жоакину.

Жоакин душ Сантуш рос юношей любознательным и сложную науку строительства кораблей постигал быстро. Однако не забывал и о своем благородном происхождении. Благородному кабальерош не к лицу заниматься работой — эту истину Жоакин усвоил еще с раннего детства. Лучше уж продать свой меч какому-нибудь уважаемому сеньору или пойти разбойничать в горы. Жить шпагой — честь, трудом — бесчестие. Позор для кабальерош!

Потому-то и поменял фамилию Жоакин. Мог бы ведь зваться — дон Марейра душ Сантуш. Если бы был разбойником или наемным сольдадос. Но Жоакин был строителем кораблей. Мало того, это дело ему нравилось настолько, что он не представлял, что можно заниматься чем-то другим. Уже в двадцать лет молодой душ Сантуш стал признанным мастером. А после смерти старика Эмиля унаследовал его состояние.

Денег оказалось немного, но вполне достаточно для того, чтобы основать собственную верфь в устье Дору. Небольшую, но быстро ставшую популярной. До того момента, как конкурент, сеньор Хорхе ду Брагу, пользуясь своими связями, не стал перебивать клиентов. У Хорхе большая верфь — он мог немного сбросить цены, в отличие от Жоакина, который себе такого позволить просто не в состоянии — мигом вылетел бы в трубу. Ведь он-то, Жоакин, гнался вовсе не за количеством!

— Он ставит борта внакрой, Олвеш! — разговорился-разгорячился Жоакин за кувшином красного. — Понимаешь, Олвеш?! Внакрой, а не встык! И называет получившиеся корабли каравеллами! Как язык-то поворачивается?! А из какого дерева он строит суда, вы бы только знали! Их же в море матросы стягивают канатами, чтобы не рассыпались! Представляете себе? Самая натуральная халтура! Не должно стягивать корабль канатами! Корпус и без этого должен быть надежен! А паруса?! Считается, что каравелла должна нести только косые паруса, как доу у мавров. Да, спору нет, с косым парусом можно ходить как угодно, даже зигзагами против ветра. Но если ветер попутный или дует под небольшим углом, такой корабль сильно проиграет в скорости тому, у которого прямые паруса. И очень сильно проиграет, очень! Значит, нужно оставить косой парус лишь на бизани — этого вполне хватит, чтобы ловить ветер и маневрировать. А на остальные мачты ставить прямые.

— Да, — поддакнул Олег Иваныч, — как на немецких коггах.

Лучше б он этого не говорил!

Поставив на стол недопитый бокал, Жоакин презрительно рассмеялся:

— Когги? Видел я один такой в Порто. Редкостный уродец! Толстый, неповоротливый, тихоходный! Каравелла по сравнению с ним птица небесная! Такому только вдоль берегов и ходить! Что же касается океана-моря, то тут… — Жоакин взял с полки какой-то небольшой бочкообразный предмет, взглянул.

Олег Иваныч мельком углядел циферблат и стрелку. Часы! Механические часы! Причем карманные!

— Идемте-ка! — захмелевший сеньор душ Сантуш подмигнул гостям и потянул за собой к выходу.

Ну-ну. Никак лед тронулся?

Выйдя во двор, они прошли между приморскими соснами-пиниями, свернули к верфи. Не доходя до нее, уперлись в длинный сарай.

— Мы делаем не только корабли! — Жоакин распахнул дверь. — Смотрите!

Человек десять работников прилежно стучали деревянными молотками. Некоторые что-то строгали на длинных верстаках из крепкого дуба — нечто похожее на большие деревянные кресты.

— Посох святого Иакова! Служит для измерения высоты светил! С его помощью шкипер в открытом море всегда узнает, где находится корабль, пользуясь измерением звезд, солнца — с помощью вот такой астролябии — и с помощью астрономических таблиц-эфемерид, в которых указаны точные места Солнца и всех главных звезд на небе, начиная со следующего, 1474 года и заканчивая аж 1506-м! Составил хранимый Богом астроном и математик Иоганн Мюллер Региомонтан Кенигсбергский и, по моей нижайшей просьбе, переслал мне с оказией. Слышали про такого?

— Конечно, слышали! — не моргнув глазом, соврал Олег Иваныч. — Как, говоришь, его фамилия? Кенигсбергский? Ну вот, почти земляк!

— Сам папа… — Жоакин многозначительно поднял указательный палец к небу, — …хочет пригласить достопочтеннейшего сеньора Региомонтана в Рим! Для исправления календаря! В общем, все готово для океанских плаваний. Загвоздка только в одном…

— В деньгах?

— В них, проклятых. Век бы их не видать! То есть… наоброт!

Они приплыли в Лиссабон вечером. Еле дождались утра, чтобы, наняв лошадей, добраться до Сетубала.

Вот он, замок рода Марейра!

Вот они, покосившиеся, потрескавшиеся от времени стены! Вот и башня!

А вот и Педру, староста деревушки!

— Что ж ты не выполнил обещание? Или я мало тебе платил за пригляд? — слегка попенял ему Жоакин. Потом махнул рукой: — Сбегай-ка за киркой… Ну? Где копать-то, сеньор Олег?

— Тебе виднее, Жоакин.

Звякнула принесенная старостой кирка…

В указанном Селим-беем месте они нашли лишь маленькую шкатулку. Это и есть клад?

В шкатулке — свернутая в трубочку карта, нарисованная на пергаменте черной угольной тушью.

Жоакин глянул, усмехнулся:

— Тут обозначен безымянный островок с крестиком, где и спрятано сокровище. Видите, вот Португалия, Испания, Бретань. Вот Англия. А вот островок, не так далеко. В общем, это совсем рядом. Даже, может быть, прямо в виду торговых путей. Если, скажем, плыть из Порто в Бристоль.

— Так поплывем?

— А верфь? Мне и так ее почти сожгли. И я подозреваю — кто.

— Сожгут и при вас. А так вы получите средства для расширения дела. Ну, решайтесь же, Жоакин! В конце концов, что вы теряете? Все расходы — пополам. Из Англии гораздо легче добраться до Новгорода, в Лондоне имеется ганзейская контора. Так по рукам, сеньор душ Сантуш?

По рукам? А почему бы и нет?! Жоакину уже начинал чем-то нравиться этот высокий блондин с косматой бородой и серыми глазами, в которых нет-нет да и мелькали чертики. Да и его юный помощник со смешным именем Гришья: как он смотрел на астролябии, таблицы, чертежи! Там, в мастерской на левом берегу Дору! Ни тот ни другой не похожи на обычных искателей наживы. Рискнуть? В самом деле! Оставить пока на верфи за себя старшего из работников, а самому…

— По рукам, сеньор Олвеш, черт с вами!

— Не черт, а Бог, сеньор душ Сантуш, — подал руку Олег Иваныч. — А если уж совсем пролетите с верфью, помните: Великому Новгороду очень нужны мастера-корабельщики.

— Буду иметь в виду. Кстати, завтра утром из Лиссабона в Плимут, с заходом в Порто, отправляется «Санта Анна», добрая каравелла. Капитан — мой хороший знакомый. Советую поспешить.

— Великолепная идея, сеньор! Великолепная! Так поспешим же.

…Проводив всадников глазами, староста повторил про себя название корабля — «Санта Анна». Хорошее название! У него племянницу тоже Анной звать.

В лавке хитрого лиссабонского мавра Амира бен-Ходжи обедали. Ели мясо. Баранину, поджаренную на вертеле во внутреннем дворике, выложенном изразцами. Легкий ветерок шевелил зеленые ветви олеандров, сквозь распахнутые ставни долетал запах ладана и мяты.

Амир бен-Ходжа — чернявый редкобородый человечек небольшого роста, чрезвычайно подвижный, бойкий. Из тех, про кого говорят, что они не имеют возраста. Умерив на время свой темперамент, он внимательно слушал гостей из Магриба — почтенного негоцианта Касыма-агу и корабельщика Юсефа Геленди, владельца судна, что стояло сейчас на якоре в Лиссабонском порту.

Гостей интересовал один разорившийся дворянин, пропавший без вести лет двадцать тому назад, а может, и еще раньше. Чего уж им от этого дворянина надо, Амир бен-Ходжа не вникал. Меньше знаешь, крепче спишь. Да они особо и не рассказывали. Только очень хотели узнать, где жил этот самый пропавший дворянин, которого зовут… Как зовут, не знали. Знали только, что был у него сын Жоакин, ныне совсем взрослый. За сведения обещали деньги.

И принесло ж их! А никуда от них не денешься. Вдруг в Магриб срочно свалить придется? Времена стоят лихие. В таком разе их помощь весьма понадобится. А так бы — да пошли они на фиг со своими дурацкими просьбами! Поди разыщи им… кого? Сами не знают, кого. И зачем — похоже, тоже не знают. Бывают же идиоты! Ладно, пусть себе разглагольствуют. Можно их и не слушать. Но думать при этом, думать: как бы их половчее спровадить, ничем не обидев.

Неслышной тенью скользнул слуга, шепнул хозяину на ухо. Тот извинился перед гостями, вышел.

Приехали работники Педру, сетубальского старосты, у которого Амир бен-Ходжа постоянно покупал мирт, лаванду, мяту и прочие травы, из которых мастер Саид на соседней улице варил благовония. Адрес Саида хитрый Амир засекретил и старосте не давал. Не фиг! И на посредничестве имел очень неплохо. Вот и несколько дней назад работники старосты снова привезли товар — целую телегу. Амиру тогда некогда было, готовилась большая сделка с шелком. Сказал, после пусть зайдут за деньгами. Вот, пришли…

— Доброго вечера, сеньор Амир.

— И вам всего хорошенького, дорогие мои. Вот ваши денежки. Пересчитайте… Я бы пригласил вас в дом, да родственники пришли. Вот хожу теперь, их развлекаю. Что новенького в вашей деревне?

Амир бен-Ходжа спросил просто так, из вежливости, как и всегда.

Но вот ответ заставил призадуматься. В деревне объявился старый пропавший сеньор. Вернее, его исчезнувший сын, Жоакин. Жоакин?! А эти идиоты кем интересовались? Тоже Жоакином. Ага! Как все хорошо складывается. Сейчас их в момент спровадить можно, пускай себе едут, ищут этого Жоакина, или кто там им нужен, и не отвлекают занятых людей от дел.

Выпроводив людей старосты Педру, Амир бен-Ходжа сделал значительное лицо и вернулся к гостям.

— Ну, наконец-то тяжкие мои труды по выполнению вашей просьбы увенчались успехом! — торжественно сообщил он. — О вашем пропавшем Жоакине хорошо осведомлен некий Педру Рибейро — староста близлежащей деревушки, куда вы, если захотите, можете сейчас же отправиться. О, один Аллах ведает, каких трудов мне стоило раздобыть эти сведения. О!

Касым-ага кивнул и полез в кошель за деньгами. Одна, две… Десять. Получи, уважаемый.

Всего десять серебряных монет! За такой тяжкий труд!.. Ладно, шайтан с ними, пусть проваливают.

— Добренького вам пути, гости дорогие. Желаю, чтоб вы всегда были моими гостями… Забери вас шайтан!

Последнюю фразу Амир произнес, захлопнув за гостями калитку. До чего же противный этот старик Касым! И как похож на вяленую воблу, хоть употребляй с кислым вином, прости. Да и этот, Юсеф Геленди, — какой-то он никакой. Смуглый, тощий, носатый — и больше ничего запоминающегося. А в Магрибе смуглых и носатых — ложками есть можно. Ладно, шайтан с ними. Пусть прокатятся до деревни, бока порастрясут. Авось и узнают что. Лишь бы больше с подобными просьбами не наведывались.

Касым и Юсеф Геленди, взалкавшие чужих сокровищ, смогли, однако, здраво рассудить и отправиться в деревню утром. Наняли лошадей, ехали неспешно, беседовали. В частности, и о том, что делать с русоголовым пленником, скучающим в трюме. Хотели ведь его продать в Сеуте. В Бизерте и Оране некогда было — не хотелось в шторм попадать, пользовались и погодой, и попутным ветром. Хотели, да не стали. Сеута — крепость гяуров. И вдруг какие-то мавры будут там торговать белыми людьми! Но — одно дело Сеута, где никого почти не знаешь, а другое — Лиссабон-Лишбоа, где есть хорошие друзья в мавританском квартале. Да вот хоть тот же Амир. Пусть и толкнет кому-нибудь из своих белого невольника. Слишком тот беспокойный — однажды даже пришлось насильно напоить раствором опиума, уж слишком буянил.

— Продать, продать его немедленно, — говорил Юсеф Геленди. — Пусть Амир поможет.

— Нет, эфенди, — осторожничал Касым. — Не стоит его здесь продавать. Мало ли что! И так тут нас еле терпят. Лучше потом, на обратном пути. И что, мы его хорошо кормим? Да от такой еды я бы давно уже умер, так что ничего он нам не стоит. Ругается? Так предупредить надо, чтобы не ругался. А не поймет, можно и плетьми постегать для острастки. Нет, лишний раз тут светиться не надо.

— Ладно, Касым, делай как знаешь. Мне-то все равно, где от гнева Джафара скрываться, как, впрочем, и тебе. И кто ж на меня ему донес? Не знаешь?

— Знал бы — убил! — приложил руку к сердцу Касым, сделавший в Тунисе немало для того, чтобы опорочить Юсефа в глазах Джафара.

— Эх, Джафар, Джафар… — посетовал Юсеф Геленди. — Не было у него человека преданнее меня! И вот… поверил наветам!

— Все они такие. Нам с тобой, Юсеф, нужно всегда вместе держаться.

Вот и деревня. Заросли маквисов, холмы, замок с покосившейся башней. А вот и дом старосты.

— Уважаемый, нам посоветовал обратиться к тебе наш почтеннейший земляк, Амир бен-Ходжа. Он говорил нам о тебе много самых хороших слов.

— Амир? — староста зевнул. — Ну, знаю такого. Тот еще жучила. Так вы-то чего от меня хотите?

— Жительство сеньора Жоакина. Мы его друзья.

— Ага. Охотно верю. Самые лучшие. Слушайте, черные, шли бы вы отсюда. А будете надоедать — ребят с палками кликну.

— Не надо ребят. Мы бы могли заплатить, и щедро.

— Вот с этого бы и начинали! Ну, пошли в дом…

Пошли.

— Полста эшкудо, — объявил цену староста.

Начался торг. Были последовательно упомянуты черти, шайтаны, демоны, инкубы с суккубами и ифриты с ифритками. Упрямый староста так и не снизил цену. В конце концов мавры плюнули и отслюнявили деньги.

Пересчитав серебро, староста объяснил, где искать Жоакина.

— Еще пару монет, уважаемые, — понизил он голос, — и я вам поведаю, кто тут интересовался вашим Жоакином до вас. И даже подскажу, какой корабль наймут эти люди.

Олег Иваныч и Гриша спали на узких рундуках в кормовой каюте «Санта Анны». За стенкой, в каюте капитана, похрапывал сеньор Жоакин Марейра душ Сантуш. Ветер раздувал паруса. Бушприт каравеллы вспенивал темные зеленые волны.

Олегу Иванычу опять снился Новгород. Будто идут они по Прусской улице под руку с Софьей. Позади — целый выводок детей, их детей. Идут в церковь Михаила Архангела, вот уже почти подошли. А небо такое чистое, высокое, голубое. И колокола: бомм-бомм, бомм-бомм. На колокольне — пономарь Меркуш наяривает. А внизу — батюшки, на паперти стоит на коленях сам Иван, Великий князь Московский. Стоит в одежде богатой да в руках шапку держит. И строго так смотрит, бороду узкую теребя. Подайте, мол, Христа ради, а не подадите, я ваш Новгород в кровище утоплю! Утоплю! Утоплю! Утоплю! И вороны на деревьях — карр! карр! карр! Развернулась вдруг Софья, сняла с себя ожерелье жемчужное да швырнула в Ивана. Тот и пропал, как и не было! Улетел прямо в небо. А в полете в султана турецкого, Мехмеда, превратился. Плюнул Олег Иваныч, обернулся к Софье. Глядь — а они уж у него дома, в усадебке на Ильинской. И Софья почему-то в джинсах узеньких, рубаха белая на животе узлом, волосы по плечам водопадом. «Иди сюда!» — молвила. Бросился к ней Олег Иваныч, обернулся в окошко — и там, на дворе, Олексаху увидел. Стоит Олексаха в кандалах, смотрит скорбно…

Каравеллу сильно подбросило на волне, и сон прервался. К великой досаде Олега Иваныча. Попытался заснуть снова — так больше ничего хорошего не снилось. То старый пират Селим-бей в ондатровой шапке, то торжественное заседание, посвященное Дню милиции.

На соседнем рундуке спал Гришаня. Снилась ему Ульянка. Качались они на качелях. До неба качели те поднимались, а потом вдруг совсем от столбов оторвались и полетели. Испугалась Ульянка, прижалась к Гришане крепко. Тот — давай ее целовать, аж глаза закрыл от удовольствия. А когда открыл — вместо глаз лучистых Ульянкиных увидел толстую рожицу Марты, служанки хозяина постоялого двора сеньора Гонсалвиша. Потом вдруг Олексаха привиделся. Смутно так, словно отражение в воде. А затем начались кошмары — рожи разные страшные, кострища. Заворочался Гришаня, с рундука свалился — шишку набил на лбу.

Так и плыли.

А за ними, почти что рядом, маячила пропахшая рыбой фелюка. В грязном трюме валялся без сна Олексаха. Валялся да думал горькие думы. Вот ведь послали его люди с выкупом, доверили деньги, а он? Друзей не нашел да не выкупил. Сам в плен попался. Еще и всех денег лишился. А и поделом! Нечего всяким прохиндеям верить! Расслабился Олексаха — уж слишком у него все гладко складывалось на первых порах. И в Венгрии, и в Стамбуле, и в Магрибе. Вот и сидел теперь в темном вонючем трюме — пока стояли в Лиссабонском порту, на палубу его только ночью и выводили.

Не спалось Олексахе — днем выспался. Только теперь мысли его горькие несколько другое направление приняли. Город-то был — христианский. Олексаха, правда, не знал, какой, да ведь не глухой — слышал звон колокольный. Может, они в Греции? Иль в Венеции, Кроатии, Генуе? В общем, город-то христианский, не Магриб этот чертов. А значит, и бежать можно! Попытка не пытка. Неужели не найдется гвоздика какого? Весь трюм, пока плыли, пересмотрел. Нету. Но вот вчера вечером кинули сюда какие-то бочки, ящики. Да и цепь, что руки стягивала, ржаветь начала потихоньку. Ее бы еще подточить чем-нибудь… Хоть вот об этот сундук, железом окованный. Об угол и стал точить. Эх, неудобно. Так и времени не занимать — днем спать, а ночью работать можно.

Попутный ветер надувал паруса кораблей, на небе высыпали звезды. Старый, похожий на воблу Касым то и дело выбегал на палубу, всматривался в ночь, надеясь увидеть впереди «Санта Анну». Ничего, конечно, не видел, ругался. Пока Юсеф не сказал ему, что до Порто никуда эта «Санта Анна» не денется, а уж потом, в Порто, можно и поинтересоваться ее дальнейшим курсом — у тех же грузчиков. Хотя и так ясно, куда она идет — в Плимут либо во Фландрию.

Близилось утро. По левому борту алела полоска рассвета.

Глава 3. Остров Святого Бернара — Юго-Западная Англия. Июнь — июль 1473 г.

Могилы полны мертвецами,

Деньгами полны мошны.

Назым Хикмет

Ах, маменька, в церкви и холод и мрак,

Куда веселей придорожный кабак.

Уильям Блейк, «Маленький бродяжка»

«Санта Анна» оказалась добрым судном. Быстрым, хорошо управляемым, крепким. Три мачты. На грот- и фок-мачтах — по два прямых паруса. Такой же — блинд — впереди, на бушприте. Лишь на бизани парус был косым. Корабль относился к классу каравелл — судов, построенных с обшивкой «карвель» — вгладь, — и более точно именовался каравелла-редонда, в отличие, скажем, от тех каравелл, что имели исключительно косые — латинские — паруса и назывались каравелла-латина. Высокие — голова кружилась — надстройки на носу и корме, борта, заваленные внутрь корпуса, поперечные стягивающие брусья — все для океанских плаваний. Каравеллы имели хорошую остойчивость, скорость 14–15 узлов (почти в два раза выше, чем у галеры!), на высокие мачты вели ванты с выбленками, матросы называли их «лестницей святого Иакова». Вооружались каравеллы теми же пушками, что и галеры: тяжелыми бомбардами — обычно на корме и баке и легкими кулевринами по бортам. Пушечных портов еще не было, и бортовая артиллерия устанавливалась на верхней палубе, ежели таковая имелась. Как, например, на «Святой Анне».

Капитанский салон и каюты для офицеров и важных пассажиров — в высокой кормовой надстройке, украшенной затейливой резьбой. На корме «Санта Анны» были изображены наяды и русалки, вырезанные из крепкого ясеня известным мастером Адольфо Калиношем. Какое отношение все эти существа имели к названию судна, сказать трудно. Впрочем, корму они собой украшали, а какого-то иного предназначения у них и не было.

Олег Иваныч, Гришаня и Жоакин расположились в левой кормовой каюте — за особую плату. Особых удобств не было. Темно, тесно, сыро. Да и спать неудобно — на сундуках с провизией.

Там же, на корме, обитали помощник капитана, шкипер, боцман и суперкарго, отвечавший за сохранность груза. Команда — свободные от вахты матросы — в душном помещении на баке. А то и вовсе спали на палубе, подсунув под голову что придется. В трюм им вход был заказан: «Санта Анна» шла в Бристоль с грузом вина и оливкового масла. Ну, масло матросам без надобности, а вот что касается вина…

Еще при погрузке невесть куда пропали два бочонка, да так и не нашлись, как ни кричал суперкарго. Зато вся команда целые сутки горланила песни.

Капитан Жозе Алфейрош посмотрел на матросов, переглянулся с помощником и плюнул. Пусть жрут, пропойцы. Вино потом вычтем из жалованья. В общем-то, капитан «Святой Анны» оказался довольно неплохим человеком. Из обедневших дворян. Антуанш Жозе Мария Педру Алфейрош ду Мариншу — таким вот было его полное имя. Ну да откликался он по-простому — на «дон Алфейрош». Выглядел вполне импозантно. Высокий — даже, пожалуй, чересчур. Потому сутулый. Черные как смоль волосы, небольшая бородка. Одевался капитан тщательно — в приталенную куртку с модными рукавами-пуфами, сквозь разрезы которых просвечивала ослепительно белая сорочка. Узкие штаны. Сапоги выше колен. На кожаном поясе — узкий короткий меч. Несколько раз дон Алфейрош бывал в Африке, ходил и на Азорские острова. Ну и в Бристоль — это как в соседнюю лавку сбегать! И за плавание-то никто не считал. Так, по-быстрому деньжат сделать да сбегать в английские пабы — похлебать пива, которое, к слову сказать, мало кто из португальцев и любил. Португальцы с детства к винищу привыкли.

Дон Алфейрош собирался на Азорские острова, а затем планировал посетить западный берег Африки — Невольничий Берег. Кто-то из лиссабонских снобов заказал ему черных рабов. Рабов в Африке можно наловить самим или обменять у местных племенных царьков на пару дешевых стеклянных бусин. Бусины и прочие товары для работорговли, включая цепи и кандалы, капитан собирался закупить в Англии. Там все это стоило гораздо дешевле, так как производилось не в мелких частных мастерских, а на мануфактурах — больших предприятиях с разделением труда и огромным количеством наемных рабочих. Особым спросом торговцев пользовались кандалы из знаменитой шеффилдской стали — попробуй, распили напильником! Да и почти не ржавеют.

…Без особых приключений прошли Бискайский залив и от полуострова Бретань повернули на северо-запад. На следующее утро по левому борту показался небольшой островок. Холмистый, поросший редковатым лесом. Ничего интересного. Разве что иногда проходящие мимо суда пополняли там запасы пресной воды, да лет двести назад какой-то безымянный отшельник построил там скит и небольшую часовню. По имени основателя скита — монаха Бернара — так и называли островок. Правда, на большей части карт он значился как безымянный, если вообще значился. Как сказал дон Алфейрош, если и есть на земле самое скучное место — это место называется остров Святого Бернара. Впрочем, к желанию пассажиров поискать там местечко для основания монастыря он отнесся вполне уважительно. Олег Иваныч и Гриша были представлены ему в качестве польских послушников, а Жоакина душ Сантуша он и без того хорошо знал. Ну, устал человек от суеты жизни, решил поискать местечко поспокойнее, о душе подумать!

Уважив просьбу новоиспеченных паломников, дон Алфейрош тем не менее в бухту заходить отказался — чего зря время терять? Встали на рейде. Спустив большую разъездную шлюпку, матросы доставили пассажиров на остров и, на прощание помахав руками, с веселыми прибаутками пустились в обратный путь. Матросам было с чего веселиться: уже вечером они смогут приятно провести время в притонах Плимута.

С капитаном новоиспеченные паломники договорились — тот планировал возвращаться через три дня, так и обещал завернуть к острову. Таким образом, для одного из «паломников», Жоакина Марейры, все складывалось довольно удачно. Уже через три дня он сможет вернуться в Португалию с парой сундуков «священных книг и реликвий», коих возжаждал найти в заброшенной часовне. Вряд ли сокровищ окажется больше. Даже если и больше — нанять в Порто небольшой кораблишко — дело плевое, были б деньги! А деньги, как надеялся Жоакин, будут. В общем, для него все решалось неплохо.

А вот что касаемо Олега Иваныча с Гришей… Они-то ведь ни в какую Португалию обратно не собирались! Наоборот, планировали из Бристоля — в Лондон, а там сесть на какой-нибудь ганзейский корабль и… здравствуй, Господин Великий Новгород! Завернуть на островок уговорил их Жоакин: как дворянин и благородный человек он счел себя обязанным поделиться с новгородцами частью сокровищ отца.

Олег Иваныч было задумался — уж слишком домой побыстрее хотелось — да Гриша вовремя напомнил про деньги. Что, мол, закончились. И каким образом платить ганзейцам за перевоз, неизвестно. Можно, конечно, в долг. Да не те отношения сейчас у Новгорода с Ганзой. Грызутся меж собой относительно условий торговли, никто уступать не хочет. Новгородцы большей свободы для себя требуют, сами хотят торговать с заморскими странами и на своих судах, без посредничества Ганзы. Как же ганзейцы тут уступят?! Так и будут гноить Новгород, как англичан гноят, датчан и разных прочих голландцев. Англичан — тех жестче всех ганзейцы третируют, чувствуют, сволочи, конкурентов!

В общем, нужны деньги. И на плату за дорогу до Новгорода, и так, чтоб водились. Куда приятнее на Новгородский вымол сойти, когда в кошеле серебришко звенит, чем нищепаном каким притащиться. Нищим быть — самое последнее дело. Бедность — порок, и довольно гнусный. Обычно сам человек виновен в нем не меньше обстоятельств, на которые кивает, оправдываясь. Государство, мол, плохое, поганое. Власть сволочная зарплату не платит или платит, да маленькую. Отговорок можно много придумать, как Олег Иваныч когда-то и делал, в Петроградском РОВД трудясь дознавателем.

А чего на других кивать, когда в первую очередь на себя взглянуть надо! Мало ли возможностей! Там не поучаствовал — мало, это не смог — лень, то — даже и не пытался. Не пытаешься — вот и сиди, считай крохи. А про то, что где-то чего-то мало, — так не бывает денег маленьких, как не бывает денег лишних. Так и Олег Иваныч считал теперь, с тех пор как почувствовал себя новгородцем. А новгородцы — люди гордые, бедными быть не любят! Потому предложение Жоакина с благодарностью учтивой приняли и даже в розыске клада обещали поспособствовать. Да и как не поспособствовать — азарт! Островок хоть и мал, а кораблишки торговые мимо проходят. Он — как ориентир у них. В тот же Бристоль из Ла-Рошели, из Бреста, из Нанта. И это еще не считая рыбаков. Словно на обочине дороги остров. Так что с попутным судном проблем не будет.

Проводив глазами уходящий корабль, искатели сокровищ вскинули на плечи котомки с припасами и ходко направились к ближайшему холму — осмотреть остров. Провести, так сказать, рекогносцировку. Слева шумела буковая рощица, справа тянулся орешник, а впереди, ближе к холму, желтели кусты жимолости и дрока. На вершине холма росла корявая сосна, толстая, с кривыми могучими ветками. По тому, как посмотрел на нее Жоакин, Олег Иваныч сразу же догадался: сосна — ориентир, указанный в приложении к карте. Видно, именно от нее должны были вестись все расчеты.

С вершины холма остров представлял собою холмистое возвышенное плато, размерами около десяти квадратных километров, круто обрывающееся к северу. На юге находилась бухта, сейчас почти скрытая от глаз орешником и буком. Широкой полосой от запада к востоку острова рос сосновый лес. И где-то на востоке, за лесом, должны находиться бревенчатый скит и часовня.

Через лес — то ли к скиту, то ли к источнику пресной воды — и очень может быть, что все это находилось вместе — вела утоптанная тропка. Прямо от бухты она тянулась через луг, поросший васильками и анютиными глазками. Затем круто взбиралась на холм, падала с него в заросли вереска и исчезала среди сосен. Судя по всему, тропинкой довольно часто пользовались экипажи проходящих судов.

Пока Жоакин и Олег Иваныч осматривали окрестные пейзажи с холма, Гришаня, не долго думая, взобрался на сосну, откуда мог обозревать весь остров.

Далеко на севере, у самого горизонта, маячили паруса «Святой Анны».

Капитан дон Алфейрош посматривал на небо и улыбался. Все складывалось удачно. До наступления темноты они вполне успевали войти в плимутскую гавань.

Когда экипаж «Санты Анны» уже вовсю прожигал жизнь в портовых тавернах, в гавань вошло еще одно судно: маленькое, пахнущее протухшей рыбой и розовое от заходящего солнца.

— Ну, вот он, корабль португальца, — кивнул на «Святую Анну» Юсеф Геленди.

Похожий на вяленую воблу Касым лишь поджал губы. Неспокойно было у него на душе, ох, неспокойно. Недаром всю дорогу старый пройдоха страдал от морской болезни, и нехорошие предчувствия терзали его сердце.

Как выяснилось к ночи, предчувствия его не обманули. Посланные на разведку члены команды, явившись обратно, доложили, что португалец Жоакин с какими-то двумя монахами сошел с каравеллы раньше, высадившись на остров Святого Бернара.

— Ва, Алла! — Касым воздел руки к небу. — А я ведь предупреждал тебя, Юсеф! Предупреждал! Что ты сидишь? Вели скорей поднимать паруса!

— Ночью? В незнакомом месте лучше выйти в море с утра. Тем более, разведчики донесли, что португальцы собираются забрать Жоакина с острова только через три дня. А мы явимся раньше. Думаю, двух суток нам хватит для… гм… наших важных дел.

В первый день они не нашли ничего. Нет, часовню и скит обнаружили. Часовня полуразрушена. А скит — вполне крепкая хижина, весьма даже пригодная для жилья. Там и решили заночевать, когда безуспешно излазили все прилегающие холмы, устав, словно собаки. Рядом со скитом располагался бревенчатый колодезный сруб. Неподалеку, в десятке саженей, журчал ручей.

Разувшись и развесив у разожженного очага одежду, растянулись прямо на полу, подстелив наломанных веток. В очаге потрескивал огонь, в котле варилась густая мучная похлебка, обильно заправленная солониной. Гришаня помешивал варево оловянной ложкой, то и дело пробуя. Олег Иваныч напевал что-то вполголоса — то ли «Дым над водой», то ли «Эх, ухнем». Ни голоса, ни слуха у него отродясь не водилось. Хотя в пятом классе пел в пионерском хоре песню про жирафа. С той поры и любил попеть, особенно когда выпьет. Как, например, сейчас: не дожидаясь закуски, хватанул с полкувшина красного португальского — типа жажда сильно замучила. Заодно с песней занимался и полезным делом — очищал от попавшего песка ствол аркебузы, фитильного ружья длиной чуть больше метра. Ружье это Олег Иваныч выиграл у капитана Алфейроша в новомодную игру — карты. И теперь собирался при случае попрактиковаться в стрельбе. Правда, подходящий случай все никак не представлялся, а тратить порох и пули просто так жаль.

Жоакин у очага хмуро разглядывал карту. Вернее, вчитывался в пояснение к ней. Шептал что-то про себя, подсчитывал да вздыхал.

— Вот здесь ведь должно быть! — он протянул карту Олегу Иванычу. — Смотри сам, Олвеш. Тут — ручей, вот здесь — часовня. А напротив — холм, где буковая роща. Там и нужно было копать.

— Мы там и копали. Только без толку.

— Дайте-ка взглянуть! — Гришаня покрутил карту и так и этак. — Надписи не особенно-то и разобрать можно…

Ладно, спим тогда. Утро вечера мудренее. Завтра чего и надумаем.

Олег Иваныч и Жоакин заснули сразу. А Гришаня все ворочался, не спалось ему что-то. Посреди ночи вставал раза три, все разы свечу зажигал — и так, зараза, кресалом трескал, аж Олег Иваныч проснулся, заворчал недовольно:

— Ежели не спится, так иди, вон, погуляй. Или комаров побей.

— Слушай, Иваныч! Ответь-ка, а зачем здесь колодец?

— Ну, ты и спросил! — Олег Иваныч уселся по-турецки. Отрок все равно не отстанет, коли в башку что втемяшилось. — Ясно зачем! Для во…

Оп! Внезапная догадка. Такая простая, что странно, о чем это они раньше думали.

— Для воды, да?! А ручей для чего тогда, Иваныч?

— Да понял, понял! Толкни-ка Жоакина… Впрочем, нет. Утром скажем. Что ж в темень-то по колодцам лазить?

…В самом деле, зачем копать колодец для пресной воды, когда эта самая вода — вот она, в двух шагах, вернее, в десяти саженях, в ручье. Свежая, прохладная, чистая! Зачем колодец-то?

Никто этим вопросом, похоже, и не задавался. Ну, вырыли монахи колодец, и что с того? Может, им из колодца больше пить нравилось!

Их оказалось пятнадцать. Окованных железом сундуков, забитых монетами, золотой и серебряной посудой, дорогим оружием, толстыми свертками шелка и бархата.

Поначалу опущенный на веревке на самое дно колодца Гришаня не обнаружил ничего интересного. Не обнаружил бы… Если б не знал, что искать! По совету Олега Иваныча, он простучал сруб прихваченной с собой дубинкой и нашел-таки пустоту в левой стенке. Полусгнившие доски легко поддались, открыв сухое песчаное пространство, тянувшееся под землей шагов на двадцать.

Ну, а дальше уже дело техники.

Один сундук — который можно было представить перед экипажем «Святой Анны» как вместилище мощей и святых книг — с неимоверными трудами подняли на поверхность. Остальные оставили в схроне, тщательно прибив доски на место. За ними Жоакин душ Сантуш намеревался вернуться позднее. Да и этот-то не очень понятно как дотащить до гавани. Тяжелый, сволочь! Увесистый. Цеплялся за ноги окованными в ржавое железо углами — Гришаня штаны порвал под коленкой. Хорошие штаны — узкие, зеленого бархата, по последнему писку высокой бургундской моды скроенные. Немалых денег такие штаны стоили — пять эшкудо. Да ведь и не жаль — вещь стоящая!

Жоакин, услыхав невзначай за беседой цену портков, долго качал головою, с осуждением посматривая на Гришу. А Олег Иваныч, наоборот, отрока не осуждал — понимал даже.

Вспоминал, как сам в таком же, как Гришаня, возрасте давился в Гостинке за индийскими джинсами. Три часа стоял — уж очень не хотелось галерным мажорам переплачивать. И купил-таки! Деньги у матери взял (Царствие ее Небесное, скончалась старушка еще в начале девяностых, на свое счастье не дожив до реформ) — сто один рубль пятьдесят копеек. Мать поворчать поворчала, но денег дала. В общем, купил. Хорошие оказались джинсы, темно-голубые, коттоновые, фирмы «Милтон», с заклепками, с оранжевой строчкой — не какая-нибудь болгарская «Рила»! Правда, размерчик не совсем подходил — пятьдесят четвертый. А Олегу Иванычу в те далекие времена на десяток бы номеров меньше. Ну, выкрутился вообще без всяких затрат: одноклассницам на дискотеку дал, напрокат. А взамен — чтоб ушили как надо. Те и ушили как надо. Им, не Олегу…

В общем, Олег Иваныч Гришу понимал и на дорогие бархатные штаны смотрел с одобрением. Вот их-то и разорвал Гришаня, поднявшись на вершину холма. Слишком резко бросил ручку сундука, увидев в гавани острова Святого Бернара кораблик.

Нет, не «Санта Анна». Другое, более мелкое судно. Типа тех, что Олег Иваныч не так и давно видел в портах Магриба. Впрочем, и у нормандских или бретонских рыбаков подобных суденышек тоже хватало. Гришаня даже обрадовался: вот оно, попутное до Бристоля судно. Ни ждать, ни искать не надо!

Однако… Однако!

За буковой рощей и дальше, за соснами, величаво проплывали стройные высокие мачты, окутанные белыми парусами. На секунду скрывшись за скалами, они возникли снова. Затем показались надстройки. Три корабля. Низкие, приземистые, быстрые.

Олег Иваныч вздрогнул, узнав первое судно. Не мог не узнать. Слишком много с ним было связано. «Благословенная Марта» — так назывался этот корабль, когда еще принадлежал герру Иоганну Штюрмеру, почтенному негоцианту из Нарвы, убитому в морском сражении голландцем Хорном ван Зельде, предводителем балтийских пиратов. С тех пор, вот уже около трех лет, корабль, несомненно, принадлежал разбойничьей шайке. И только морской дьявол ведал, как он теперь назывался.

Черт! Они даже не сменили щиты на бортах. Вон, остались и красный, и синий, с ливонскими крестами. Хотя надстройку на носу, похоже, снесли… Ну, да. Так и есть, «Благословенная Марта». Две мачты. Добрый был когг. Ха! Да на ней паруса, как на каравелле!

Действительно, парусное вооружение двухмачтового когга было переделано по-новому: на передней мачте — два прямых паруса, позади, на бизани, — косой, латинский. На баке опирался на полуторный меч-бастард высокий человек в черных латах, сам Хорн ван Зельде. Рваный шрам на левой щеке…

Разбойничьи суда входили в гавань по-хозяйски: не опуская загодя парусов, не сбавляя хода.

На маленьком кораблишке, зашедшем в гавань до них, похоже, началась паника. Забегали по палубе люди, на мачтах поднимали паруса.

Это вы зря, ребята! Поздно пить боржоми, когда почки опущены. Ну, кто же вас теперь выпустит? Готовьте восемь десятых улова. И хорошо, если он у вас есть.

Спрятав сундук в зарослях вереска, искатели сокровищ подобрались поближе к гавани и, скрывшись в густом орешнике, принялись наблюдать за пиратами. Да, да, именно за пиратами! То, что Хорн ван Зельде и его люди сменили абордажные сабли на четки паломников, верилось слабо.

Но, черт побери, как нагло действуют! И главное, где! Довольно-таки далеко от Балтики — у самых, можно сказать, берегов Англии и Франции.

Олег Иваныч зажег фитиль аркебузы. А на всякий случай, мало ли! Дай Бог, конечно, чтобы случая такого не представилось.

— Пауль Бенеке… — кивнул на корабли Жоакин. — Разбойничий адмирал Ганзы. Хозяйничает на английском побережье, как у себя дома.

Олег Иваныч хотел возразить относительно имени пиратского предводителя. Но прикусил язык, не желая казаться глупее, чем есть. Вполне естественно, что ван Зельде поступил на службу к ганзейцам и тиранит теперь их торговых конкурентов-англичан в свое удовольствие под верховным командованием этого самого Бенеке. А у последнего, вероятно, силенок вполне хватает — иначе не посмел бы голландец так нагло шариться у британских берегов. Тем более смута у англичан какая-то. Может, Столетняя война? Да нет, она давно кончилась. А! Война Роз! Алой и белой. Ланкастеров и Йорков.

— Жоакин, какой король царствует нынче в Англии?

— Эдуардо из семьи Йорков. Белая роза.

— Эдуард, значит. Следовательно, пираты — союзники ланкастерцев. Значит, нам, в случае чего, можно рассчитывать на помощь Йорков. Как там пелось раньше в песне? «Красная гвоздика — наш цветок!» Ну, в данный момент — не гвоздика, а белая роза — эмблема Йорков. Слышь, Гриша? Сам король Британии на нашей стороне!

— Король-то — на нашей. Да он далече будет, а эти черти здесь уже. И островок уж больно мал.

— Это ты верно заметил. Ежели надолго они здесь, скоро и нас сыщут. Одна надежда — если они тут проездом. Вернее, проплывом… или проходом. В общем, ненадолго. За водичкой, к примеру, завернули…

Жоакин развеял иллюзии:

— Вон то последнее судно! Ну, там, где бук. Они явно собираются его кренговать — место больно удобное, пологое и низкое. Тем более и устье ручья там довольно глубокое. Работа на неделю.

М-да…

— Ой, смотри-смотри, Иваныч! — Гришаня показал пальцем на мелкий кораблик.

На кораблишке этом, так некстати забредшем в гавань острова Святого Бернара, уже хозяйничали люди ван Зельде. Выстроили на баке команду, шарились по корме… Полезли в трюм. Нет! Вон, столпились все у левого борта. Смотрят в воду. Уронили что? А, нет…

Человек за бортом! И ведь быстро плывет! Ишь как режет саженками! И прямо сюда, к кустарникам. Ну, правильно, тут легче скрыться…

Между тем из-за правого борта суденышка выскользнула пиратская шлюпка. Сидевшие в ней разбойники умели грести. Олег Иваныч оценил это сразу, сам гребал когда-то на турецкой галере. Подгоняемая мерными ударами весел, шлюпка, казалось, выскакивала из воды. Похоже, у пловца — ни одного шанса.

Ни одного? А как насчет аркебузы Олега Иваныча? Зря он, что ли, ее таскал? Так нанесем же удар первыми! Пусть трепещут!

Беглец выскочил на берег — грязный, оборванный, тощий. Пират на носу лодки поднял короткую пику. Намерения его… понятны.

Выстрел оказался неожиданно громким — словно пальнули из пушки! Или постаралось эхо, или Олег Иваныч при снаряжении аркебузы сыпанул излишку пороха.

Круглая каменная пуля сшибла сразу двоих — того, что на носу с пикой, и левого гребца. Остальные тут же залегли на дне лодки.

Скрытый зарослями от пиратов, Олег Иваныч первым подошел к обессиленному, рухнувшему на песок беглецу. Перевернул на спину…

Боже!!!

— Гриша, иди-ка, глянь… Я сплю? Или сошел с ума?

— О, Святая Софья! Да никак это…

— Олексаха!!! Но откуда?!

Олег Иваныч тряхнул закатившего глаза парня.

Придя в себя, тот плюнул Олегу Иванычу в морду. Видно, принял его за пирата. Борода, загорелое до черноты лицо — ну, чистый мавр, а не знатный новгородский боярин!

— Да чего ты расплевался-то, Олексаха? — звонко воскликнул Гришаня.

Вот его-то Олексаха узнал сразу. Ничуть не изменился отрок, разве что в плечах чуть раздался. А так прежний — худой, длинный, ловкий, как и был. Ну, загорел, конечно.

— Гриша… — прошептал Олексаха, слабо улыбнулся и впал в беспамятство.

— Советую поторопиться! — разрушил «кульминацию сериала» Жоакин. — Эти дьяволы скоро будут здесь! — перевел, так сказать, в режим «экшн».

Подхватив на руки Олексаху, они выбрались из кустов и быстрым шагом направились к буковой роще. Укрыться на первое время. Дальше видно будет. Может, удастся в скиту отсидеться? Хотя навряд ли…

— А собственно, какого дьявола нам где-то отсиживаться?! — вдруг чисто по-русски сорвался Олег Иваныч, взорал.

— Олег… Ива… Иваныч… Это ты?! — отреагировал на ор Олексаха.

— Я! Йа-йа!.. Только не вздумай снова плеваться! Ну-ка! Поведай нам, что это за кораблик, с которого ты так удачно свалил?

— Это… Это фелюка каких-то арабов. Одного зовут Касым.

— Касым?! Старый такой? Похожий на воблу?

— Точно! На воблу.

— Ясненько… Вернее, ни хрена пока не ясненько, но хоть что-то прояснилось.

Они решили не ждать, пока пираты прочешут весь остров. Самим напасть сразу, внезапно. Ну, не на всех сразу, конечно. На нескольких. Хотя бы вон на тех, дальних. Нужна-то всего-то навсего лодка! Желательно, чтоб она ходила под парусом. До Англии не так далеко. Жоакин сказал — даже с вершины корявой сосны на холме должен быть виден британский берег. Ну, раз виден…

Только особо не лезть на рожон и тщательно подготовиться. Они и готовились.

Олег Иваныч заряжал аркебузу — дело, не терпящее спешки и непродуманности. Пока сидели в кустах, фитиль истлел почти весь. Следовало его вытянуть, а лучше — поставить новый. Да не абы как, а приладить к железному курку-серпентину так, чтобы он ложился точнехонько на пороховую затравочную полку, напротив которой и находился вырез канала ствола.

Жоакин с неудовольствием посматривал на аркебузу, даже высказался по поводу того, что сражаться таким оружием — не очень-то хорошее дело для такого благородного и храброго кабальерош, как сеньор Олвеш. Аркебуза — подлое оружие! Любой простолюдин может запросто сразить рыцаря, даже и двух кряду. Недаром все благородные рыцари не берут в плен аркебузиров, а вполне справедливо вешают их на ближайших деревьях. Нечего побеждать столь подло! Дым, грохот, пламя — поистине дьявольское изобретение. Куда смотрит святейшая инквизиция? Олега Иваныча, по мнению Жоакина, оправдывало лишь то, что силы врага намного превосходили их.

Сам же Олег Иваныч был совершенно другого мнения. Если в далекой юности он, фехтовальщик-рапирист, свысока посматривал на каких-то там стрелков и прочих биатлонистов, то теперь… Эта аркебуза… Солидная вещь! И страшной разрушительной силы штуковина, если уметь ею пользоваться! Единым махом двух побивахом. А звук какой! А эффект! Куда там автомату Калашникова! Заряжается, правда, долго. Да и отдача… Все правое плечо отшибло! Вот зачем, оказывается, на нижней стороне приклада, впереди, под стволом, привинчен железный крюк — гасить отдачу, упирать его во что-нибудь — типа бруствера или крепостной стены. Собственно, слово «аркебуз» — или «аркебуза», по-разному называли — в переводе с немецкого и значит «ружье с крюком». Чтоб его, крюк этот, куда-нибудь упирать. На худой конец, подойдет и скала или лодочная корма. Олег Иваныч погладил ствол аркебузы — нет, все-таки совсем неплохо, что он ее выиграл. В карты.

Они осторожно спустились к устью ручья. Берега густо поросли осокой и камышами. Спугнув стаю птиц, Олег Иваныч, шедший налегке впереди, осторожно раздвинул камыши.

Пиратский корабль — широкое двухмачтовое судно, явно бывший торгаш — уже стоял у самого устья, подведенный канатами, которые удерживали несколько десятков матросов. Заводя судно на мель, они перебрасывались шутками и оглушительно хохотали, словно прибыли сюда исключительно для веселья.

Было жарко. Ветер приносил из глубины острова запах лугов и сосен.

— Ветер благоприятный, — шепнул на ухо Жоакин. — Вон там, слева…

Да. Олег Иваныч и сам заметил ее, лодку. Широкая, вместительная. С тонкой, но крепкой мачтой и спущенным парусом. На носу специальное железное кольцо — продевать канат, чтоб тащить на ходу за кормой судна. Подобная лодка называлась кимбой и была весьма распространена на Балтике, выполняя роль разъездного катера.

Итак, покуда все складывалось благоприятно. Подходящую лодку нашли. Большая часть пиратов свалила прочесывать лес, и вернутся они обратно не раньше, чем к вечеру. До вечера время есть. Теперь — как им воспользоваться? Уж больно много здесь людей, десятка три. Всех не перебьешь и не обманешь — гиблое дело.

Если б отвлечь как-нибудь… Шумнуть немного — вон там, ближе к холму. Пока разбойнички разбираются, оставшиеся уведут лодку. А тот, кто шумел? Взбежит на скалу, потом бросится оттуда головой в море — метров с пятнадцати — там его и подберут те, что в лодке. Красиво! Особенно прыжок со скалы. Найти б еще дурака, который бы с нее прыгнул! Да что прыгнуть — вряд ли и добежать получится. Пираты ведь тоже не пальцем деланные, враз окружат бегущего. Волюнтаризм, в общем.

Вот если б сообщники… Которые могли бы остаться на берегу, в то время как…

Остаться на берегу. Сообщников, конечно, нет. Но вот дорогие сердцу вещи… Олег Иваныч погладил ствол аркебузы. Жаль расставаться, да ничего не поделаешь.

— Жоакин, Гриша! Ждите меня и будьте готовы.

Он вынырнул из камышей и, скрываясь в траве, пополз в кусты жимолости, где спрятал аркебузу. Перекинув ее через плечо, поднялся на вершину холма…

Ага! Вот вроде бы подходящее дерево. Сосна с раздвоенным стволом.

Укрепив заряженную аркебузу между стволами, тщательно нацелил ее на хорошо различимый сквозь кусты корпус пиратского судна. Сколько до него? Метров семьсот. Пуля должна бы долететь. Впрочем, в крайнем случае, будет достаточно и шума.

Поджег кресалом фитиль. Подставил под него смолистую лучину. Сверху, на курок-серпентин, положил для тяжести камень. Насыпал на затравку порох. Можно сыпануть и побольше — да не сдуло бы ветром. Перекрестился. Должно сработать. Поджег лучину и опрометью бросился вниз.

Сколько времени он бежал? Полминуты? Или чуть больше?

Бросился в траву. Прополз, нырнул к своим, в камыши. Оглядел всех тревожно — готовы ли?

Гришаня вопросительно уставился на него синими своими глазами.

Щелкнул Гришаню по носу — не нагнетай обстановку. Сам прислушивался, напрягся от ожидания. Ну, когда же? Когда? Неужели ветер задул лучину?

Выстрел грянул внезапно. Оглушительный, мощный, словно артиллерийский салют в честь дня взятия Бастилии. Тяжелая пуля со свистом пронеслась над головами пиратов и оторвала верхушку мачты. Полетели по сторонам щепки.

Опомнившись, пираты похватали пики и сабли и дружно ломанулись к холму. Наступали грамотно, тремя группами. Две — с флангов, и одна заходила далеко в тыл. Ни единого человечка не осталось у корабля. Да и к чему? Кого с этой стороны опасаться-то? Враг там, на холме, откуда выстрел! Так взять его, не дать перезарядить оружие. Спешить, спешить, спешить! А корабль, он подождет, кренговать его и вечером можно. Сейчас главное — поймать тех, неизвестно кого, но поймать! И поймаем! И вздернем на высоких соснах тех, кто останется жив! Так им! Пусть знают, собаки!

Никого не осталось у корабля. Ни единого человечка. И вот она, лодка, покачивается на набежавшей волне.

Ранним утром 1 августа 1473 года флот Божьей милостью короля Британии Эдуарда Четвертого Йорка вышел из гавани Плимута и взял курс на юго-запад. Именно там, у неприметного островка Святого Бернара, были замечены пиратские суда некоего Хорна ван Зельде, одного из лейтенантов Пауля Бенеке, знаменитого капера Ганзы. Двадцать трехмачтовых каравелл, несколько коггов и большое количество всяческой мелочи — шняк, шебек и прочих. На мачтах развевались флаги с лежащими золотыми леопардами и белой розой — гербами Англии и Йорков.

Командующий королевский флотом сэр Генри Лосквит — седобородый, маленький, юркий — покусывая усы, нетерпеливо прохаживался по палубе флагмана, носящего имя «Гордость Девона», и искоса поглядывал на грот-мачту. Верхний ее парус был украшен изображением геральдического щита с единорогом на лазоревом поле — древним гербом баронов Лосквитов. Именно на этой мачте и должен в скором времени повиснуть проклятый разбойник, голландец ван Зельде, за всю свою черную жизнь причинивший немало зла англичанам.

Вслед за военным флотом темно-голубые воды Английского пролива разрезала «Санта Анна», каравелла Жозе Алфейроша. Трюмы судна были забиты добрым английским сукном и аркебузами, произведенными на мануфактурах Манчестера. На удивление быстро продав свое вино, капитан Алфейрош так же быстро закупил сукно и ружья. Неплохая сделка. Да, конечно, можно было бы и подождать, поторговаться, но… время, время! Сеньор Алфейрош вовсе не собирался торчать в Англии до сентября. До осенних штормов можно было сделать чрезвычайно выгодный рейс к побережью Западной Африки. Черные рабы, слоновая кость, золото.

— Не хотите со мной, сеньор душ Сантуш? — прищурился капитан.

— Нет. У меня для вас есть встречное предложение.

— Какое же?

— Вслед за сэром Лосквитом ненадолго причалить к острову Святого Бернара.

— Какого черта мне терять время на острове Святого Бернара?

— Пятьдесят эшкудо…

— Гм… Пятьдесят эшкудо? А «ненадолго» — это сколько?

— Полдня. В крайнем случае, сутки. Только погрузим пару сундуков с книгами и мощами святого Бернара.

Алфейрош набожно перекрестился:

— Хотел бы отказать вам… но не могу противиться столь богоугодному делу. А про пятьдесят эшкудо… это вы серьезно?

— Я похож на шутника, дон Жозе?

— Что ж. По рукам! Эй, Сантильо! Прибавить парусов, менять галс! Следовать за флотом сэра Лосквита!

Хлопнул на бизани косой парус, заскрипел руль. «Святая Анна» устремилась за королевским флотом Британии.

Четверо всадников в черных плащах и шляпах выехали из Плимута утром, в пятницу. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись унылые болота Девона. Сиреневые заросли вереска перемежались с желтоватым дроком. Нескончаемо, нескончаемо…

Нет, ну когда-то это должно кончиться. По крайней мере, передышку они заслужили. В первом же попавшемся на пути постоялом дворе. Они — Олег Иваныч, Гришаня, Олексаха и Джон Пенгастер. Джон Пенгастер? Джон Пенгастер.

Джон Пенгастер — черноглазый парень из Корнуэлла, нанятый Олегом Иванычем в Плимутском порту за приличное знание русского языка. Еще подростком, сбежав от своего хозяина, захудалого корнуэлльского барончика, Джон три года прослужил матросом у ганзейцев и неоднократно бывал в Новгороде, где и наловчился базарить по-русски. В основном, ненормативно. Вот эту-то родную уху ругань и услыхал Олег Иваныч в одной плимутской корчме, куда завернул с Жоакином выпить пивка.

Пообедав вареной рыбой с элем, путешественники встали из-за стола. Наяривал дождь, лил сплошным темно-лиловым потоком, образуя на глинистой почве пенистые коричневатые лужи. Олег Иваныч поежился и, поправив притороченную к седлу аркебузу — купил в Плимуте на часть Жоакиновых денег, уж больно понравился этот вид оружия, еще с острова Святого Бернара — через проводника поинтересовался у хозяина харчевни, где можно остановиться на ночь.

— Это смотря как ехать.

— Нам в Бристоль.

— Ага. Тогда, значит, через Тонтон. Ну, до него вы сегодня вряд ли доскачете. Погода у нас хорошая, но климат паршивый. Можете переждать у меня. Или вот разве что… У вас на пути будет одно местечко, замок одного из местных баронов. Баскервилль-холл. Не слыхали?

Название замка Олег Иваныч понял без перевода, закашлялся. Где-то неподалеку в деревне глухо завыла собака.

— Нет, пожалуй, мы все-таки переждем здесь.

— Так послать мальчика за вином?

— Пожалуй. И велите приготовить постели. Выспимся, уж коли есть такая возможность.

Харчевня — приземистое полутораэтажное здание, сложенное из серых валунов, — располагалась в полуверсте от деревни Лостманор, насчитывающей с полтора десятка домов. К западу от деревни, за лесом, торчали унылые башни замка. От харчевни к деревне вела узенькая желтая тропинка. Начинаясь от ворот, она ныряла в буковый лес, затем вновь проявлялась и некоторое время шла вдоль болота, уходя в вересковые заросли уже перед самой деревней.

Сквозь чердачное окно, у которого с доброй кружкой эля расположился Гришаня, было хорошо видно, как под проливным дождем мелькнула фигурка хозяйского мальчика в зеленой, отделанной коричневатой тесьмою, куртке. Гриша поежился — да, не сладко сейчас приходилось мальчишке. Дождь-то! Ишь, шпарит! И зачем нужно было мальчика за вином посылать? И куда — в деревню? Выходит, в корчме вино кончилось, а в деревне запасы и запасы, что ли? Виноградников вокруг что-то незаметно. Если и есть где в ближайшей округе вино, то уж не в деревне, конечно, а, к примеру, во-он в том замке, до которого далековато, однако. Гришаня допил эль. Не спалось ему. Лег на тюфяк, набитый сеном, подле храпящих спутников, поворочался… Нет, не спалось. Снова уселся у окна на лавку. А небо посветлело, у замка уже выглядывало солнце, а чуть дальше, за лесом, изогнулась дугою разноцветная радуга. Правда, с запада наползала очередная темная туча.

Ага! Мальчишка уже добрался до деревни — мелькнула в вересковых зарослях зеленая куртка. Вон, видно, как забежал в дом. И… Что такое? Почти тут же из дома выбежал мужик, оседлал лошадь и опрометью пустился куда-то. Мальчишка побежал обратно. А в руках-то у него ничего нету! Никакого кувшина! Забыл, что ли, про вино, поганец?

Внезапно ощутив жгучее желание избавиться от излишков скопившейся в организме жидкости, Гриша спустился вниз по узенькой крутой скрипучей лестнице. В зале пусто. Лишь из кухни доносился визгливый голос хозяина корчмы — видно, разносил повариху. В углу, на дубовой стойке, стояли кувшины.

Сделав свои дела на дворе, Гришаня задержался в зале. Хозяин все так же ругался на кухне. Гриша наполнил кружку из кувшина со стойки. Хлебнул, ожидая сладковатой горечи эля. Вкус неожиданно оказался терпким и даже изысканным. Вино! Красное португальское вино! Уж его-то Гришаня напробовался всласть и ни с чем бы не спутал. Тогда зачем трактирщик посылал мальчика? Врал? Зачем? Может быть — прохиндей — хочет напоить их дешевым деревенским вином, вместо вот этого, дорогого, португальского? Но ведь у деревни нет виноградника. Тьфу… И засовы тут на двери солидные, дубовые. Скобы толстые. Интересно, зачем эти дырки с обратной стороны двери, напротив засова? Ладно, еще разберемся.

На всякий случай, Гришаня сходил на конюшню, притащил на чердак отвязанную от седла аркебузу с припасами — целей будет. Ух, и тяжелая, зараза! И чего Олег Иваныч так полюбил это поганое ружье? Тяжелое, неудобное, опасное, в первую очередь — для самого стреляющего, запросто глаз выбьет. Или плечо ушибет отдачей. А запах? Так, верно, пахнет в Аду! Вот уж действительно — поганая штука! Правда, бьет с исключительной силой — вон, как на острове-то. За здорово живешь оторвало полмачты!

Ну вот, теперь с чистым сердцем и соснуть можно. Можно? Нужно. Теперь нужно. И можно.

Гришане приснился Новгород. Золотые купола церквей. Набат. Пожар, что ли? Да, откуда-то с Ильинской поднимался высоко в небо черный столб дыма. Опять, что ли, горит усадьба Олега Иваныча? Надо бежать, помочь тушить. Откуда ни возьмись, взялись ведра с водой, какие-то люди, Ульянка. Пожар быстро потушили, и они с Ульянкой, мокрые, оказались вдруг в бане. Сняли друг с друга одежду… А Ульянка-то… Ух, и красива же! Скорее обнять ее… Какая у нее горячая кожа. Гладкая, шелковистая. И твердые кончики грудей…

— Гриша, ты чего тюфяк-то обнимаешь?

— А? Что? Кто?!

— Я это, я. Олексаха. Вечер уже. Все на свете проспишь!

— А Иваныч где с Джоном?

— Вниз пошли. Хотят сначала на конюшню заглянуть — как там лошади? Да потом корчмарь ужинать звал. Вино, говорит, парень его принес.

— Вино?! — Гришаня схватился за голову. Та прямо раскалывалась. — Говоришь, на конюшню пошли?

Отрок кубарем скатился с лестницы, едва не сломав себе шею. Вот зал — по-прежнему пусто. Улица. Дождь. Темень. Конюшня.

— Олег Иваныч!

…Внимательно выслушав Гришу, Олег Иваныч долго не думал — некогда было думать-то. Может, правда, и ошибся в чем отрок, однако поберечься стоило.

— Джон, отвлечешь хозяина. Ты, Гриша, быстро хватаешь кувшин с элем и наливаешь нам в кружки.

— А вино?

— А вино мы к тому времени уже выплеснем за окно. Всем все понятно?

— Угу. А потом?

— А потом — видно будет. Вдруг в гости кто наведается… — Улыбка Олега Иваныча не сулила ничего хорошего возможным ночным гостям.

Ночью дождь так и не прекратился, быть может, только чуть поутих. Бесшумно, словно привидения, выскочили из дубовой рощицы всадники. Пять человек. В кольчугах, в латах, с мечами у пояса. У корчмы спешились, привязали коней к ограде. Хозяин — круглый, как колобок, — ждал их, освещая двор факелом.

— К чему свет, Гилберт? — буркнул один из воинов. — Где эти?

— На чердаке. Спят — мертвее мертвого.

— Ну, мертвее мертвого они будут уже очень скоро. Однако поспешим. Готовьте мечи. Веди, Гилберт!

Глухо лязгнула сталь.

Они поднялись на чердак и остановились перед закрытой дверью. Корчмарь Гилберт вытащил из-за пояса металлический предмет, несколько напоминавший грабли. Ловко вставив его в специальные отверстия в двери, осторожно надавил вправо. Медленно, без скрипа, пополз за дверью засов, заранее смазанный маслом.

— Готово! Можете начинать…

Пятеро воинов с обнаженными мечами вошли. Идущий впереди главный понюхал воздух.

— Что-то паленым пахнет. А, это ты, Гилберт.

Стоявший позади хозяин поднял повыше факел.

Два тюфяка прямо напротив двери. Остальные два там, в дальнем темном углу. На ближайших — спящие фигуры, накрытые шерстяными пледами. Выпросили вечером — холодно, мол. Хозяин дал скрепя сердце — знал, дырявые будут пледы.

— Руби! — скомандовал главный.

Острый меч легко вошел в скрытое пледом тело. Уж как-то слишком легко.

Пинком воин отбросил плед…

Чучело! Соломенное чучело! И тот, второй… Но где же…

Страшный дьявольский взрыв вдруг потряс здание! Вырвавшийся из дальнего угла длинный язык пламени лизнул вошедших. Трое упали, остальные бросились прочь.

— Не выпускать их! — бросив аркебузу, крикнул Олег Иваныч и вытащил из ножен меч.

Перепрыгнув через мгновенную лужу крови, Олег Иваныч слетел с лестницы вниз. Оставив Гришу на чердаке, за ним поспешали Джон с Олексахой.

Хозяин скрылся в лесу, а разбойники замешкались, отвязывая коней. От земли поднимался густой белесый туман, и в его призрачном мареве Олег Иваныч едва не наткнулся на обнаженный меч. Хорошо — вовремя отпрыгнул в сторону. Одновременно ударил. Звякнула сталь. Тот, второй, увидев перед собой сразу двоих, счел за лучшее сдаться, а вот этот… Этот оказал ожесточенное сопротивление. Бросился в атаку первым — нанес несколько рубящих ударов слева.

А, левша? С левшой очень непросто справиться без привычки. Впрочем, такая привычка у Олега Иваныча была. Вернее, не привычка — опыт. Надо просто представить себе, что репетируешь удары перед большим зеркалом. И тогда все станет понятным. И вот этот удар, слева — он оказался вполне предсказуем. Сейчас наверняка попробует снизу справа — ага, этот как раз не справа, а слева — и вверх. Так и есть. А силищи-то у него! Ладно, попробуем поиграть.

Дабы усыпить бдительность противника, Олег Иваныч пока вел себя так, словно ему трудновато сражаться с левшой. Изображал излишнюю суетливость. Даже специально пропустил пару ударов. Правда, увернулся.

А нападающий вошел в раж.

Резкий выпад!

Отбив. Аж искры!

Снова выпад.

Скрежет — отводка. Вот туда. Вправо, как ты привык… А вот теперь — как ты не привык!

Выбросив руку вперед, Олег Иваныч неожиданно перевел удар влево. Лезвие его меча скользнуло по клинку противника и — легко, вдоль клинка — вонзилось в незащищенную шею.

Захрипев, разбойник повалился на землю. Из раны на шее толчками вытекала кровь.

Джон подошел к хрипящему ближе, нагнулся, подняв двумя пальцами плащ:

— Серебряный гриф на пурпурном поле. Герб местного сеньора. У нас могут быть проблемы. Хозяин-то сбег!

— Проблемы? Пусть они лучше будут у других. Давайте-ка сюда пленного. Джон, спроси его, уточни, чей это герб?

— Это герб благородного рыцаря сэра Уолтера Мактайра, чей замок возвышается за тем лесом. Скоро, очень скоро его воины будут здесь, и вы заплатите за все обиды, причиненные его людям.

— Как бы мы тебя вперед не вздернули!

Пленник с опаской покосился на ворота, весьма подходящие для крепления хорошей крепкой веревки.

— Твой хозяин, этот Мактайр, он человек умный?

— Я бы не сказал, — уже другим тоном отозвался пленник. — Туп, как пробка. До сих пор грамоту не осилил. Зато свиреп и энергичен.

— Угу. Это хорошо, что свиреп. Ладненько… Давай-ка, Джон, этого — в конюшню. И седлай лошадей.

— Думаете, нам удастся уйти?

— Ничего не думаю, Джон. Просто действую. Да, кстати, ты-то умеешь писать?

— Да. Я же служил у ганзейцев.

— И знаешь, как пишутся королевские указы?

— Еще бы!

Еще бы не знать, коли королевские герольды несколько раз за день горланили их на главной площади Плимута.

— Тогда пойдем в дом. Думаю, там найдутся бумага и гусиные перья.

Перья нашлись, нашлась и бумага и даже пергамент.

— Садись, Джон. Пиши королевский указ!

— Нас же за это повесят!

— Нас повесят раньше, если ты сейчас не напишешь. Сэр Мактайр и его люди. Пиши, диктую!

…Олег Иваныч лично прибил «Указ» к воротам и велел поджечь корчму, что все с большой охотой и проделали, предварительно выгнав из кухни обслугу.

— А теперь — в путь, дорогие мои! — Олег Иваныч вскочил в седло. — Желательно поскорее отсюда убраться.

Подстегнув лошадей, путешественники быстро поскакали на север. В Лондон, через Бристоль, Оксфорд и Виндзор.

Едва они успели скрыться из виду, как из леса выскочил отряд всадников. Впереди, на вороном жеребце, рыцарь в блестящих латах и в шлеме с поднятым забралом. На его маленьком щите-тарче красовался герб: серебряный гриф на пурпурном поле, что на геральдическом языке означало — «Неустрашимость и свирепость».

Подскакав к ограде, рыцарь остановил коня, обернулся:

— Эй, Майк. А ну-ка, взгляни, что там написано на воротах? Давай, давай сюда этот клочок пергамента… Читай, что там написано.

Майк — рыжий долговязый детина в длинной блестящей кольчуге и панцире — не слезая с лошади, острием копья сорвал прибитый на воротную стойку пергамент.

— Читай, что там.

— Э-э… Сэр, я не умею читать.

— Дьявол тебя разрази! А кто умеет?!! Я б и сам прочел, да не рыцарское это дело — разглядывать корявые буквицы. Эй, там! Джек, Лэйнс, Тимоти! И вы неграмотны? О, Боже! Где я только набрал таких остолопов? Что? Хозяин корчмы знает? Гилберт? Где этот чертов Гилберт? Позади? Так давайте его сюда!

— «Именем божьей милостию Эдуарда, короля Англии, Нортумбрии, Уссэкса, Сэссекса и прочего и прочего. Повелеваю: предать огню и разграблению земли подлого предателя…» — Гилберт запнулся.

— Читай, читай! Что встал?!

— «…предать огню и разграблению земли подлого предателя, рыцаря Уолтера Мактайра, проклятого ланкастерца, сжечь его поля, луга и замки».

— Что-о?! — взвил на дыбы коня рыцарь. — Это я-то — «проклятый ланкастерец»?! Я, чей меч верой и правдой служит Йоркам?! Ну, по крайней мере, последние два года… Оклеветали! Оклеветали! И я знаю, чьи это штучки! Дорогого соседушки, сэра Найджела. Он давно зарится на мои земли. Ну, вы, что встали? Да кончайте тушить эту чертову корчму, есть и поважнее дела! Быстро все в замок! Поднять мост, выставить двойные посты на башнях! Артиллеристам готовить пушки. Вскорости нужно ждать гостей. Вперед! Вперед! В замок! Да не стойте же столбами, уроды!

У догоравшей корчмы остался лишь убитый горем Гилберт. А и поделом тебе, Гилберт! Не грабь путников, даже в доле с сэром Мактайром.

Никем не преследуемые, новгородцы вместе с проводником Джоном уже к вечеру въехали в ворота Бристоля.