Час хлада и тьмы (том 1)

Пролог, в котором мы узнаём о Писце

Я окунул перо Запретной птицы Островов в густую кровь демона-ловца и принялся выводить на высушенной коже Древнего Змея: «Нюргун наконец оторвал взгляд от уютного огня в камельке». Записи эти, не без гордости думаю я, когда-нибудь смогут стать частью хроники Мийрта или украсить архив любого мудрого короля. Но мне предстоит большая работа и спешить не хочется.

В ночном небе разливается слепяще-яркий огонь Горнила: новый бог входит во Врата, силой, деяниями или хитростью заслужив себе место среди бессмертных. Признаться, меня это не очень волнует, я по своей сути не больно религиозен. Станет в мире на несколько храмов и пару тысяч коленопреклонных людей больше. Придумают новые праздники. Или причину для жертвоприношений.

Но хорошо все-таки, что не нужно зажигать лампу или призывать духа огня. При янтарном свете в облаках писать мне значительно легче, а то глаза уже не те, что прежде, во времена Вечного короля. «Нюргун наконец оторвал взгляд от уютного огня в камельке, неспешно натянул шерстяные торбаса и вышел из балагана, мягко прикрыв за собой обитую кожей дверь…».

Перо временно отправилось в чернильницу, а я потянулся к меху со слезами юных ведьм Березовой Рощи, который не далее как вчера обменял у болтуна Шестирука на ненужный мне обломок рога красной виверны. Торопиться некуда. Я пробежал глазами по серому бесформенному полотну, тянущемуся на многие десятки метров. Кожи Древнего Змея хватит на две, а то и три истории, благо здесь, в конечной западной точке Проклятых песков Пятипрестолья, других охотников до этого чудесного материала нет. Почти неделю пришлось выслеживать этого старого Змея, поняв, что скоро тот сбросит кожу. Так и вышло.

Я сделал глоток, ощущая, как сладко-соленая жидкость тоскливо щемит сердце, словно грустная история утопленницы, и в то же время нежно ласкает душу, точно рука первой любовницы. Перед глазами пронеслись картины чужих жизней, обрывки воспоминаний, лоскуты грёз.

Но все-таки пора работать. Перо взмыло в воздух и опустилось на мою ладонь.

Глава 1, в которой мы знакомимся с героями

Айгулан, неофит Ордена Равновесия Аяксина, с усилием подавил зевок, и осторожно покосился на мастера. Лысый и неэмоциональный, как статуя, мастер Геот двигался от одного костра к другому, задавая вопросы и склоняясь над досками неофитов, на которых кружились металлические волчки, возводились башни из гальки, раскладывались карты или прыгали игральные кости. На спине мастера серебрился вышитый символ бога – большая дверь с петлями, но без ручки.

– Не спать! – жёстко сказал Лефан, старший неофит и с недавних пор храмовый помощник Геота. – Всем гадать. Солнце ещё не поднялось, лентяи.

Кто-то принялся роптать, и Лефан коротко огрел его палкой по спине. Несколько неофитов недовольно переглянулись. Скоро многие из них станут полноправными служителями в храме Аяксина, и тогда Лефан получит сполна. Если только к этому времени не поднимется ещё выше по иерархической лестнице храма…

Айгулан усиленно заморгал, прогоняя навязчивый сон, быстро бросил монеты на доску – «лик», «корона», «лик» – и уставился в огонь. Красный, оранжевый, белый танец. Тихий, успокаивающий треск. И никаких видений, никаких образов. Сколько бы Айгулан ни напрягал зрение и слух, ничего нового он не уловил за всё время испытания. Костры горели прямо поверх каменного пола, Геот следил за этим, время от времени бормоча молитву, чтобы продолжить маленькое чудо. Монеты неофита вновь покатились по доске. «Корона», «корона», «лик».

Айгулан встряхнул головой, убаюканный монотонностью процесса испытания. Старый ученический способ прогнать сон – закусить язык – уже не работал, язык онемел, привык. Всё-таки два дня без сна, еды и почти без движенья даются сложнее, чем кажется. Хотя всем неофитам перед испытанием давали настой из лимонника и зеленого чая, спать хотелось нещадно. Всё тело затёкло, мысли стали словно камни на склоне холма.

– И всё равно это последнее испытание пустая формальность, – прошептал сосед Айгулана справа, рябой Фарих, попавший в неофиты из приюта. – В лучшем случае кто-то вообразит, будто что-то увидел, и его похвалят, ей-ей. Не поверят, впрочем, но похвалят… Проклятье, ноги совсем отнялись. – Он кашлянул. – Да простит меня Аяксин за сквернословие и сомнение.

– Увы, посвящение закончится только с рассветом, как требует обычай, – ответил Айгулан сочувственно, но едва слышно. – Продержаться бы еще пару часов, Фарих.

– Ей-ей.

Он никогда бы не подумал, что будет так скучать по своей узкой жесткой койке в общей спальне. Юноша помассировал словно бы онемевшее лицо. Зевнул так, что затрещало за ушами. Вот бы прикрыть глаза. Хоть бы на мгновенье, на десять ударов сердца просто смежить воспаленные веки, чтобы немного отдохнуть…

Мягкая темнота обняла его. Айгулан, опомнившись, сильно встряхнул головой, аж в шее чувствительно стрельнуло, затем машинально сгрёб и подбросил свои монеты на доску. Украдкой оглянулся. Геот неподвижно замер у дальней стены храма, поближе к черно-белому алтарю, а Лефан стоял спиной. Повезло, что никто не увидел, как Айгулан задремал.

Неофит уловил краем глаза странную картину на своей доске. И обмер, чувствуя, как мурашки ползут по спине… Все три монеты застыли на ребре. Причём в жуткой, невозможной форме: золотая румо, поверх нее серебрится сильда, еще выше замерла тусклая медная купа. Страх кольнул низ живота юноши.

– Мастер… – начал было Айгулан, резко оборачиваясь, но слова тут же комом застряли в глотке.

Все неофиты застыли, словно изваяния. Мастера и старшие ученики тоже. Кто-то завис во время движения. Одна гадальная карта Фариха замерла в воздухе, не касаясь других на доске. Айгулан словно оказался в храме, полном деревянных манекенов из Дома Кулака, где прошло предыдущее испытание. Двигался только огонь, костры по всему храму пылали, их дым уходил далеко вверх, в Глаз на крыше храма. «Огонь за пределами нашего представления о жизни, огонь горит он даже во сне. Аяксин чтит его, но не называет его другом, ведь огонь существует не с начала человеческой эры, принадлежал Танатосу и был украден Хозяином», – вспомнились слова Геота.

Айгулан осторожно повернулся к костру неподалеку, присмотрелся и вздрогнул.

– Видение… – шепотом обронил он, и сердце его волнительно забилось.

Огонь заметался сильнее, яростнее. Между всполохами двигались черные фигуры. Нет, не так. Колонны, полки, армии. Айгулан не разбирался в войне, но видел пики, мечи, луки и щиты. В шуршании огня слышны были гулкие шаги тысяч людей. Марш. Приказы и стоны боли, яростные вопли. «В первом видении война», – жестко отметил неофит в памяти, как его учили... Пламя дрогнуло, и образ сменился. Из глубин костра вырвалась крупная снежинка, чьи острые края влажно сверкали от крови. Снежинка была одновременно и белой короной, к которой из костра тянулись худые руки. Такая двойственность обычное дело для видения, напомнил себе неофит, смаргивая и стараясь контролировать свой разум. Вдали протяжно и жалобно завыли волки. «Север, корона», – проговорил про себя Айгулан, когда жадный огонь поглотил снежинку.

Наконец костер вспыхнул выше и жарче прежнего, и неофит прищурился, хотя волшебное пламя не могло навредить ему. Айгулан сконцентрировался и разглядел в глубине, в чернильной черноте, одинокую ломкую фигуру. Стройную и тонкую, словно подросток. Она поднималась по каменной лестнице, цепляясь за голые стены. Белое, как мел, лицо, страдание застыло на нём, заострило черты. Вдруг страдание сменилось ликованием – лестница закончилась.

Айгулан с удивлением поймал себя на мысли, что это видение чем-то отличается от предыдущих. Пока он пытался понять, чем именно, фигура замерла на полушаге и принялась озираться. Вдруг она оглянулась на юношу, от чего у того моментально по телу побежали мурашки. «Не может быть!». Видения не создают «мосты» между зрителем и картиной, они никогда не открывают облик гадающего, Аяксин скрывает своих почитателей.

– ЗДРАВСТВУЙ, ЛЮБИТЕЛЬ ПОДГЛЯДЫВАТЬ. ТЫ ЖРЕЦ? ОТКУДА ТЫ СМОТРИШЬ?.. – Пауза. – ПОНЯТНО. ВЕРА, ГАДАНИЕ. ЧУЮ ВОКРУГ ТЕБЯ МНОГО ПОТОМКОВ СТАРИНЫ ПАТРИКА.

Кровь застыла в жилах Айгулана от этого голоса, между тем визави продолжил:

– НО САМ ТЫ С ХЛАДНЫХ КРАЕВ, ЗЕМЛИ ДИКАРЕЙ И ВОЛКОВ… КАКОМУ БОГУ ТЫ СЛУЖИШЬ, МАЛЬЧИК?! – оглушительно раздалось в голове неофита, и он вскочил, отдалясь от образа жуткого человека, который словно бы приблизился к огню.

– Аяксину, Великому Уравнителю! Защити меня, Бог Дверей и Справедливости! Убереги от зла!

Двери храма шумно распахнулись. Из неоткуда налетел холодный ветер. Костер взлетел до потолка, разрывая связь с фигурой. Айгулан зажмурился и отшатнулся, чуя слёзы на глазах и жар на лице. Ему показалось, что напоследок тот, кто стоял по другую сторону огня, коротко рассмеялся, словно само имя Бога Дверей его развеселило.

Голоса и звуки приближающихся шагов вывели неофита из оцепенения. Кто-то коснулся его локтя. Айгулан осторожно открыл глаза и покрутил головой. Время вернулось в норму. Люди двигались, храм полнился жизнью. Неофиты покинули свои места и с тревогой смотрели на него. Монеты на доске лежали как обычно, без аномалий.

– Что ты видел, Айгулан? – спросил матер Геот, положив руку ему на плечо.

– Да он просто уснул, – небрежно бросил Лефан, стоящий неподалеку. – Не выдержал испытания, ясно же, мастер Геот. Ленивый северянин…

Но учитель метнул на него красноречивый взгляд, и тот замолк.

– Монеты… монеты встали друг на друга, – начал Айгулан неуверенно, и Геот – ни одной эмоции на лице – ободряюще кивнул. Ученик прикрыл глаза, вспоминая. Его голос стал твёрже. – Учитель… мне было три видения. Три разных символа. Я постарался всё запомнить, как вы и учили… И огонь защитил меня от сущности из теней в конце. Там был… кто-то.

Ропот в храме стал громче. Испытание порой награждало ученика одним видением. Редки были случаи двух за раз. Но про три видения Айгулан даже не слышал.

– Говори, не медли, Айгулан. Пока память твоя еще крепка.

– Первое. Война, – сухими губами пробормотал ученик. – Две воюющие армии, я не смог различить стягов, но обмундирование было разное… Второе видение – это Север. Там была кровь и корона. Снег… Снежная корона. Выли волки. А третье такое: кто-то поднимался по лестнице. Чёрный, как тень, но с белой кожей. Из какого-то подземелья. Он был один… Поднимался очень долго. Очень жуткий... мне до сих пор не по себе. И он видел меня, учитель! Видел!

Геот побледнел, а Лефан отшатнулся в ужасе.

– Невозможно, – раздался мягкий голос Фариха справа. – Такого просто не может быть…

– Никто не может смотреть сквозь священный огонь Аяксина, – со страхом и недоверием в голосе отрезал Лефан. – Ты перепутал, Айгулан. Скажи честно, мастер не накажет тебя.

– Ошибаешься-ошибаешься, Лефан, – поправил седой мастер Олинс, другой учитель-экзаменатор в храме. Старик поправил круглые очки на горбатом носу и продолжил. – Порой случается, что особенно сильный дух, могущественный демон и даже настоящий ифаат может почувствовать, что за ним наблюдают. Он разговаривал с тобой, юноша?

– Он… он спросил меня, какому богу я служу. – Айгулан нахмурился. – А еще сказал, что чует потомков Патрика. «Старина Патрик» – сказал он. Речь ведь о Патрике Синем, Первом правителе и основателе нашего королевства?

Мастер Геот не ответил, лишь переглянулся с Олинсом, который медленно, словно нехотя кивнул, и затем стремительно направился к выходу из храма.

– Мастер Олинс, мастер Кагрових, прошу завершить испытание без меня. Айгулана отпустите, он прошел. Пусть его проводят в Зал Слуха через час. Я иду к магистру.

Айгулан обессиленно опустился на пол перед своей доской и взял монеты в руку. Он боялся смотреть в огонь, памятуя о человеке на лестнице. Тяжелые бронзовые двери храма гулко закрылись за Геотом, и ученик вздрогнул.

***

Нюргун наконец оторвал взгляд от уютного огня в камельке, неспешно натянул шерстяные торбаса и вышел из балагана, мягко прикрыв за собой обитую кожей дверь, чтобы не потревожить чуткий сон матери. Снег ослепительно горел под лучами утреннего солнца, белое сияющее одеяло раскинулось сколько хватало глаз. Вдали, за бесконечными изгибами леса, он мягко перетекал в небо.

Колючий, голодный холод привычно обжег лицо, и мысли мужчины мгновенно прояснились. Он медленно вдохнул и выдохнул бодрящий ледяной воздух, обжигающий ноздри и легкие. Мысли запорхали, точно испуганные утки. В последнее время Нюргун много думал о разном. Иногда вслух.

– Видимо, старею, да, – пробормотал он и пошел прочь от балагана. – Дед так говорил: «Коли начнешь много думать без дела, то близится твоя последняя зима». Да, и не ему, Нюргуну, сыну Эрчимэна Быстроногого, спорить с промыслом богов. Высокий Тойон Саха Одна-Нога-На-Срединной-Земле-Другая-На-Небе решит, когда его век подойдет к концу. Никто вечно не живет в Срединном мире.

Он махнул рукой своему двоюродному брату Айсену, стоящему неподалеку от стада, и тот весело махнул в ответ.

– Ыччу, дубак! Снега за ночь еще намело, убай, – еще издалека сказал Айсен. – Ненормально это, ненормально. Шестой месяц только идет.

– По-нашему шестой, да. По календарю «синих» десятый.

– Всё равно, – покачал головой Айсен и оперся на старый пастуший посох, отполированный за годы и напоминавший уже скорее камень, чем дерево. – Слишком холодно для такого времени, ночью то и дело подмораживает. Странно, убай.

Нюргун кивнул. Да, странно.

– У Айтала ночью три лошади пропало.

– Тууй! – поразился Нюргун, аж подпрыгнув на месте. – Что случилось?! Волки так близко? А у нас? – Он помрачнел. – Что же ты меня не разбудил?

Айсен, прищурившись, медленно обвел взглядом стадо.

– Ни одна не пропала, убай, – наконец выдал он. – Сыновья дважды пересчитали. Глупый жадный Айтал просто ближе к лесу держал стадо, ты же знаешь.

– Всё равно, всё равно… Уже третий случай в деревне, да. В этот сезон всё больше волков идёт.

Айсен посмотрел на него с прищуром, выпятив толстую нижнюю губу.

– Не думаю, что это волки, убай.

– Тьфу, опять ты про эти сказки, что все молодые заладили… – проворчал брат и покачал головой.

– Думай как хочешь, убай, но с севера что-то идёт. Погода быстро меняется, ветер стал совсем злой… Еще большие группы боевых варваров с Белых гор и Ледяного ущелья ходят в долине. А три дня назад помнишь? Ночью.

Нюргун нахмурился, но все-таки кивнул. Да, он помнил. Хлопанье огромных крыльев где-то в вышине. Что-то невообразимо большое неспешно пролетело над их деревней, покружило и двинулось дальше. Нюргун знал, что ни одна птица не может наделать такого шума, даже взрослая северная сова, способная унести маленького ребенка в своих когтях.

– Шаман сейчас камлает, убай.

Липкий пот мгновенно выступил на спине Нюргуна.

– Как? – хрипло спросил он и прочистил горло. – Что ты сразу-то не сказал? А как старейшины?

– Они дали добро с рассветом. В их больших стадах тоже пропажи. А на границе с лесом охотники видели странные следы. Ботинки и лапы, убай. – Он тревожно заозирался. – Рядом. Ботинки и лапы. И холодом от леса тянет – настоящей стужей с Крайнего Севера…

Мужчины замолчали, словно силясь услышать резкие удары в бубен, стук деревянных и костяных украшений на одежде или надрывные крики-стоны-хрипы вошедшего в транс шамана. Его высокая юрта стояла в отдалении и была окрашена в сакральные цвета племени. Но отсюда, конечно, звука было не уловить.

– Ты сейчас за почтой, убай? Пора ехать в Куорат?

– Да. Пока матушка еще крепко спит, поеду. Может, сахару в Куорате возьму немного, она любит сахар, да.

Айсен молча кивнул.

– Брат, ждешь письма от кого-то? – поинтересовался Нюргун спустя мгновенье.

– Какой там… Моя-то старшая – Айталина-куо – в Круг же устроилась. Работает на постоялом дворе у хорошего толстого "синего" человека, ей зачем мне писать. Раз в полгода приезжает с мужем – и то польза. – Он шмыгнул красным от холода носом. – А твой Айгулан на юге, в Арканате. Как он там, убай?

– Вот сейчас за почтой поеду и узнаю как раз, – коротко ответил Нюргун. – Надеюсь, работу нашел, да. Уж давно нет вестей…

Они замолчали, когда заметили, что к ним стремительным шагом, пружинистой походкой приближается Сахая, молодая ученица шамана. Нюргун на миг залюбовался ее ладной фигуркой, которая угадывалась даже под оленьей шубой. Все-таки видно, что она дитя «гостевой ночи», лишь наполовину луноликая, целованная снегом ахаска, на другую же половину – «синяя». Вон и светлая прядь волос выбивается из-под меховой джабаки.

– Доброго вам солнца, Нюргун, Айсен.

– Доброго солнца и тебе, идущая к Небу, – ответили мужчины, не глядя на нее.

– Нюргун, ты сегодня поедешь за почтой? – строго спросила она, щурясь из-за снега.

– Сегодня, когда ещё, – буркнул Нюргун.

Она бросила на него тяжелый взгляд. Нюргун спустя мгновенье отвел глаза: никак не мог привыкнуть, что один глаз у нее всегда закрыт, еще с рождения. Говаривали, что духи дали ей способность видеть в обоих мирах – людском и мире волшебном. Говаривали также, что это могли сделать и не духи, а демоны абахы из Нижнего мира…

– Отдай это тойону в Куорате. – Она протянула ему сложенный в несколько раз грубый лист желтой бумаги. – Да не заглядывай туда, Нюргун! Это от старейшин. Не открывай!

Нюргун вовремя сжал зубы, чтобы не ответить грубо, и коротко кивнул, но молодой Айсен не сдержался:

– Ты пока что никто для нас, женщина. Не шаманка и не удаганка, а лишь идущая к Небу. Знай свое место, пришлая. И твои слова для нас – что ветер для скалы.

Она смерила его злобным взглядом, фыркнула и повернулась к ним спиной, не удостоив ответом.

– Младший брат, послушай, – начал Нюргун. – Старейшинам всё равно, что она не чистых кровей – у нее большой дар, так говорят женщины… Если наш старый шаман – да дадут ему духи долгих зим и жирного мяса – в ближайшие несколько зим уйдет в мир иной, она займет его место… Тогда Сахая вспомнит своих обидчиков, – негромко сказал Нюргун, когда девушка ушла достаточно далеко. – Постарайся держать язык в узде при ней.

Сородич принялся обдумывать эту новую, непривычную и неприятную для него мысль.

***

Он брел под звездами, в свете ущербной луны, не разбирая дороги и обхватив себя руками. Не от холода – от отчаяния. Продуваемый всеми ветрами долины Туйма. По колено проваливаясь в снег. Без кухлянки, шапки и торбасов. Холод кусал и резал его нещадно, но почему-то не мог отнять жизнь. Волки и хищники страшнее несколько раз подбирались очень близко к нему под покровом темноты, но странным образом обходили одинокого путника. То ли его странный запах их отпугивал, то ли чутье подсказывало, что лучше не связываться.

Он смотрел только под ноги, моргая, чтобы согнать с ресниц прилипший снег. Мысли медленно и тяжело двигались в сознании, словно глыбы льда в море. Изгнание. Вот чем всё закончилось. Его изгнали из родного племени, в котором он встретил семнадцать зим. Выставили без теплой одежды и хлеба, не дав даже ножа. «Чудовище, – выпалили они, глядя на него с ужасом и страхом. – Ты не человек, а урод, дитя абахы. Мы всегда знали это! Ты отродье ледяной бездны, сын подземного мира, не место тебе возле людей».

Не то чтобы он и раньше был в почете у соплеменников, но после произошедшего обратной дороги не было. Одиночество. С детства. Многие знали о его жутком даре. «Хладный сюрех» – так называла его согбенная годами удаганка, впервые поняв природу его силы. «Дар тёмной крови Севера, очень старой крови, нечеловеческой». Если другие нуждались в тепле и огне, то ему мороз был нипочем. Некоторые завидовали, особенно охотники, уходящие в дальние рейды и мерзнувшие во время преследования зверя. И, конечно, все в племени страшились, что рано или поздно он использует дар против них.

Но ведь он не вредил никому. До предыдущей ночи… Перед глазами промелькнула луноликая девушка с озорными глазами и манящей улыбкой. Не хотелось поднимать ее имя со дна мутной памяти… Но промелькнули картины: звезды в ясном небе, всегда открытый Дом Собраний, страстные и спешные объятья, долгий поцелуй, за который не стыдно отдать всё. Затем – страх в ее глазах. За четыре удара сердца она превратилась в ледяную скульптуру, жизнь навсегда потухла в ее зрачках.

Он вскинул голову, потому что уловил в унылом, монотонном шуме ветра какой-то низкий гул. Пригляделся, смахнув с ресниц налипший снег. Пещера, расположенная в низине и густо занесенная. Едва-едва виднелся черный щербатый провал входа. Юноша кивнул и направился туда.

Туда он заберется, заползет подальше и умрет. От голода или когтей медведя, если тот выбрал это местом своей берлоги. Или просто от тоски.

Потому что нет у него теперь права жить среди людей.

Камни под снегом исцарапали кожу на руках, но он не обращал на это внимания. Перед смертью о таком не думаешь. Едва удалось продраться через завал и ветер перестал реветь в лицо, как раздался требовательный властный голос. Даже более требовательный и властный, чем у вождя-тойона в его племени.

«Кто ты такой и как пробрался в мои владения?». Несколько долгих мгновений ему понадобилось, чтобы понять, что голос грохочет у него в голове, а не под сводами пещеры.

– Мне нет места среди людей, – с трудом разлепив слипшееся губы, просипел он, тщетно силясь увидеть собеседника в темноте. Но мрак надежно скрывал фигуру говорящего. – Я пришел умирать.

«В этом я могу тебе помочь». После этих слов на него обрушился морозный поток такой страшной неудержимой силы, что дыхание сперло, мышцы свело судорогой, кости затрещали, а одежда превратилась в осколки и рассыпалась в труху. Такая же судьба постигла волосы по всему телу. Но его сердце все еще билось, причем с удвоенной силой. Сердце запело, словно ждало этого очень давно.

– Я всё еще жив, – заметил он удивленно, распахнув глаза, и его взгляд упал на пол пещеры, где он только сейчас заприметил несколько обледенелых камней, удивительно похожих на человеческие черепа и грудные клетки.

«Вижу. Ты демон или полубог с Крайнего Севера, где варвары молятся на человекоподобные скалы? Говори, пока я не смял тебя в когтях, ибо все равно моя сила неумолима».

– Нет, я… Не знаю. Моей матерью точно была женщина, а отца я никогда не видел. Может, он действительно не был человеком, – голос его изменился, стал сильнее. – Почему я чувствую себя лучше после твоего ледяного дыхания? Я словно… заново научился дышать.

Темнота задвигалась, что-то большое поднялось с камней. Говорящий с ним вытянул белую чешуйчатую шею толщиной с туловище взрослого оленя – блеснули серебристые глаза с вертикальным зрачком – и шумно потянул воздух над гостем пещеры. Юноша заметил, что каждая перламутровая чешуйка была размером с его ладонь.

«В тебе есть густая капля крови Хладного бога, Муустымаа. Многие народы поклонялись ему и боялись его сотни зим назад в этих землях и дальше к Замершему морю. Каким-то образом в тебе проявилась его сила, человек. По меньшей мере, часть её... Ты понимаешь, о чем я говорю?».

– Наверное, нет… Ты настоящий дракон? Или мое видение перед смертью? Может, у меня жар… Старейшины говорили, что белые драконы севера вымерли, «еще при дедах наших дедов».

«Не врали старейшины. Остался лишь я. Во время Битвы за долину я был самым молодым белым драконом, и когда Хладный бог пал, преданный младшими духами, но забрал с собой тысячи жизней врагов, я был в самом хвосте Белой Армады. Моего всадника убили, а я, к сожалению, выжил. И сбежал».

Дракон замолчал. От усталости у юноши подкосились ноги, и он сел прямо на пол пещеры. Глаза начали слипаться.

– Если я умру во сне, похорони меня, дракон, а не ешь, хорошо? Сородичи говорили, что в моей крови «яд зимы».

«Это не яд, а дары Хладного. Спи, человек. Ты всколыхнул в моей душе давние клятвы... Я подумаю, что могут сделать последний потомок бога Севера и последний белый дракон. Умереть ты всегда успеешь».

Юноша устало кивнул и позволил тяжелым векам сомкнуться.

***

Грунвальд дернулся и рывком сел в кровати, отбросив одеяло. В ушах – гремучий стук крови. В сжатом кулаке – раскрытый складной нож. Липкий пот стекает по лицу и груди.

– Когда-нибудь, котик, ты откроешь эту железяку случайно и порежешься во сне, – сонно пробормотала девушка, лениво потягиваясь в кровати. – К кому мне тогда ходить ночевать?

– Кармина, – ответил он звонким, дрожащим после кошмара голосом, стараясь унять дыхание, – извини, что разбудил.

Сон медленно покидал его сознание, оставляя горькое послевкусие. В ушах стихало далекое эхо криков из прошлого.

– Ничего, мне всё равно уже пора уходить… – Она указала на слабый луч солнца, пробившийся через потертые серые шторы. – Опять приснилась та резня на границе?

Грунвальд кивнул и утер холодный пот. Сделал медленный вдох и выдох. Когда сердце более-менее успокоилось, он взглянул на девушку. Та уже поднялась и томно потянулась. Простенькая белая ночнушка задралась, открывая гладкое атласное тело, холеную кожу.

– Страшно пить хочется, котик.

– Ты можешь и остаться. – Он протянул ей графин с водой, стоящий на столике.

– Я знаю, – ответила Кармина и сделала глоток. – Жаль ты больше не пьешь вина…

Он стянула через голову и сбросила ночнушку на кровать и лукаво покосилась на мужчину, нисколько не стесняясь своей наготы. В тёмных глазах азартно вспыхнули янтарные искры.

– Брось так смотреть на меня, ты же знаешь, что с тобой я по старой памяти. – Она взяла одежду и принялась натягивать кожаную юбку. – Почти что благотворительность. За то, что я умею и на что согласна, котик, ты мне еще и доплачивать должен вообще-то. И немало.

Грунвальд кисло улыбнулся и тоже встал с тёплой кровати на холодный пол.

– Ну, с благотворительностью ты явно переборщила… Кроме того, иногда ночью тебе – после не совсем благонадежного клиента – проще пойти в центр, к знакомому человеку с моей репутацией, чем идти домой. – Он со щелчком закрыл складной нож и убрал его под подушку.

– Ну, да, есть такое… Значит, и вашим, и нашим, как говорится! А так тебе пора бы жениться, остепениться, котик. Наемники долго не живут, вот как. Я вашего брата знаю… Мечтаете оставить ребеночка кому-нибудь в животе – а там, глядишь, и дом построится сам собой. Так?

– Я бы оставил, да ты велишь вынимать.

Кармина звонко хохотнула и потянулась за корсетом.

– Помоги-ка завязать сзади.

– Как вообще в этом можно дышать… – Он затянул китовый ус. – Ребра, поди, болят всегда.

Кармина лишь повела плечами.

– Первое время болели, твоя правда. Молодая была, жадная. А потом ничего… привыкла. Ты же кольчугу порой носишь сутками. Ну, носил… – Она тряхнула волосами, и они рассыпались по спине и плечам. – Посмотри-ка со стороны. Не взлохмаченная? – Когда ты уже накопишь на зеркало? Я видела у Бойлза в лавке простые «полировки», без рамы, за пять сильдов.

– А зачем мне зеркало? Чего я там не видел… – Он отвел глаза. – Тебе не надоела твоя работа? На улицах сейчас неспокойно, после войны всякой шушеры с оружием полные подворотни. Даже у нас, в Арканате. За сильду сердце вынут, за румо сожрут…

Девушка чуть нахмурилась, но тут же привычно прогнала тучу с красивого лица. «Ты мне никто и я тебе никто, два одиночества в одном из городов Синего Королевства просто помогают друг другу скоротать ночь», – вот что прочитал Грунвальд перед сменой масок. Или ему показалось, что прочитал.

– Вот разбогатеешь, как эти толстосумы из Гильдии Торговцев, что берут меня на всю ночь просто чтобы покрасоваться… тогда и будешь задавать такие вопросы, котик. И купи все-таки зеркало, если хочешь, чтобы я к тебе приходила. – Она влезла в элегантные, хотя и потрепанные уже ботиночки на толстом каблуке. – Ну, увидимся. Не грусти.

Она чмокнула его в щёку и вышла прочь, прикрыв дверь.

Едва Грунвальд натянул рубаху и собрался спуститься вниз, в таверну, перекусить и узнать о новых караванах, в дверь требовательно забарабанили. И, судя по всему, не женской рукой. Грунвальд покосился на короткую дубинку, прикрепленную на гвоздях справа от косяка так, чтобы легко можно было вытащить и пустить в ход, и подошел к двери. Сначала он молчал, прислушиваясь, стараясь уловить сдавленный шепот, гудение натянутой тетивы или модное нынче шипение подожженного фитиля.

– Кто?

– Городская стража. Грунвальд Иммо, бывший разведчик Восточного гарнизона, а ныне дешевый наемник, здесь живет? Открывайте, вы арестованы за блуд, уныние и тунеядство.

Грунвальд фыркнул и открыл.

– Ты мог бы быть и пооригинальнее, Кайл.

Высокий – на голову выше Грунвальда – светловолосый мужчина крепко пожал протянутую руку и вошел. На нем плотно сидела темно-синяя форма десятника городской стражи Арканата, на бедре в ножнах покоился короткий палаш.

– Так-так. – Он прошелся по комнате, скептически оглядываясь. – За сколько, говоришь, ты снимаешь эту, с позволения сказать, конуру у Слепого?

– Две сильды в седьмицу. Тут есть окно, через него можно легко вылезти, если придет непрошенный гость, и часть трубы с общей залы проходит, поэтому зимой тепло.

Блондин развел руками и сказал:

– Ну, пошел с козырей, чего уж тут сказать… Хотя, твоя правда, за такую плату сейчас не во всяком постоялом дворе в центре и на пару дней снимешь приличную комнату. Что ты сделал Слепому, а? Избавился от конкурентов? – Он почесал затылок. – В прошлом году, помнится, сгорела тут недалеко таверна «Штык». Интересное совпадение…

Грунвальд усмехнулся, налил воды в металлический таз и ополоснул лицо.

– Не, у тебя уже профессиональные шоры, десятник… Наши отцы вместе воевали, только его вернулся, пусть и с ранением, а мой старик остался лежать в болотах лорпов. Так что Слепой меня как племянника воспринимает.

– А, вот оно что… – Кайл плюхнулся на единственный табурет в комнате, тот скрипнул под его весом. – Так, я тут, кстати, по делу. А не чтобы сиротские слезы из тебя выжимать.

Он полез в внутренний карман мундира и вынул узкую металлическую фляжку с символом стражи – чёрной башни на фоне синих стягов. Грунвальд обтерся полотенцем и с сомнением покосился на друга.

– Кайл, солнце ведь только поднялось…

– Да погоди, я же не тебе предлагаю. – Приятель полез в другой карман. – Ага, вот же.

Он протянул Грунвальду вчетверо сложенный листок.

– У Гильдии приметил. Там частенько интересные объявления на столбе вешают с утра… – Пока товарищ изучал написанное, Кайл сделал короткий глоток из своей фляжки. – Я с ночной смены, и вообще не суди ближнего, или как там говорят. Это чтобы восстановить равновесие в душе после того, что я каждый день вижу в подворотнях. Это ты у нас не пьющий, как монах Светочи…

– Как ты вообще нормативы проходишь в страже? Как выпивать начал, раздобрел. Мундир едва сходится, смотри. Вот та пуговица держится из последних сил, честное слово.

– Чепуха! – возмутился Кайл, втянув живот. – Это мышцы и жилы, я же стражник, должен быть внушительным, как закон… Так чего там, ты в деле?

Грунвальд закончил читать и нахмурился.

– Этот вышедший в отставку полковник не понимает, что на его объявление контуженные ветераны всех возрастов слетятся как мухи? Дефицита в телохранителях сегодня нет… «Солдаты или бывшие солдаты возрастом до сорока лет – не более трех боевых товарищей, званием не ниже сержанта. Знание восточных районов Королевства. Обязателен боевой опыт, свое оружие и рекомендательное письмо»… Под это описание в нашем городе подходит пара сотен человек… – Он перевел взгляд с объявления на приятеля. – Постой-ка, зачем ты мне это показываешь?

Кайл закрутил крышку фляги и глухо откашлялся.

– Так это же прям для тебя, а?

– Не гони лошадей, Кайл. Я не настолько нуждаюсь в деньгах.

– Оно и видно. – Он обвел комнату многозначительным взглядом. – Мои ребятки поспрашивали, говорят, ты нанимаешься в любые караваны, кроме рабовладельческих, а также телохранителем идешь даже к алхимикам. – Десятник сделал паузу, отряхивая несуществующие пылинки с мундира. – Я понимаю, ты скучаешь по армии и всё такое, но деньги есть деньги, Грун. С твоими доходами, старина, не то что семью не заведешь, но и на «черный день» не отложишь.

– Мне хватает, – угрюмо ответил Грунвальд и вернул листок.

Кайл повел могучими плечами и подошел к окну.

– Знаешь, о чём я думаю, когда вижу, что очередная кавалькада молокососов из Гильдии Героев скачет мимо меня – прямиком к Восточным воротам?.. Я вспоминаю, как когда-то мы с тобой мечтали о больших приключениях. А потом оба воевали – ты на «восточке» напирал на полуторники имперцев, я на Севере задницу отмораживал да с вонючими дикарями бился в лесу… – Он сделал паузу, повернулся. – И я, наверное, единственный, кому ты рассказал, почему уволился тогда из армии. И почему не пьешь уж как полтора года.

Грунвальд не ответил.

– Ты до сих пор винишь себя в том происшествии на границе… Погоди, не перебивай. Да, и твоя вина в этом есть. – Он сделал паузу, вздохнул. – В том числе. Ваше начальство даже не удосужилось нанять хотя бы завалявшегося медиума или колдуна. Я тебе много раз говорил: если у того передового отряда имперцев был «вороненок», ты не знаешь, сумел бы чем-то помочь... Солдаты их когорт «Воронов» это уже не просто люди, понял? – Кайл отпил из фляжки. – Что было, то было. Сейчас главное – брать удачу за хвост, войти в неё сзади и довериться дороге, как говаривал мой старик.

– Погоди, к чему ты клонишь… – Брови Грунвальда поползли вверх. – Ты тоже хочешь наняться к этому полковнику!

Кайл просиял, хлопнул себя по карману с запиской.

– «Не более трех боевых товарищей». Это мы с тобой! Мы оба верой и правдой дослужились до сержантов и прошли, не потеряв руки и ноги, как минимум одну войну… Мне без тебя никак – написано ведь, что нужно знать восточные земли.

– Но зачем тебе это? У тебя достойная работа, стабильная зарплата, жилье. Кормят опять-таки неплохо. – Он кивнул на живот Кайла.

Товарищ невесело хмыкнул.

– Моя работа заключается в том, чтобы не дать крысолюдам вылезать из подземелий, а бандитам и сектантам – резать людей посреди бела дня… И так седьмицу за седьмицей. Скукота. А жилье – отдельная койка в казарме младшего офицерья… А еще мне не везет с девушками Арканата, ты же знаешь. Такие модные штучки не для меня. Деньги утекают как в прорубь. В гладкую бритую, мать её, прорубь. Мне, видимо, нужна девушка из деревни.

– Брось, а Артина? Та, светленькая.

Кайл убрал фляжку.

– Светленькой была Онта пару месяцев назад, старина. А Артина – фигуристая, с родинками.

– Точно. Немудрено запутаться.

Кайл отмахнулся.

– Она в итоге выбрала сотника, дурёха. Коротышку Антония со словарным запасом в четыре с половиной слова.

– Ну, зато у него отец в Торговом Совете.

– То-то и оно! Пойдем с этим полковником – это ведь и деньги, и возможность сделать громкое имя. Полковник тот, хоть и в отставке, имеет свои связи в военных кругах, а вдруг тебя смогут принять обратно?.. Или мы найдем клад! Что-нибудь со времен Десятилетней войны. Я уже не говорю о том, что эта наша последняя возможность, понял? Может, через два-три года мы уже постареем, у нас появятся семья, дети. – Он прокашлялся. – В смысле у тебя своя семья, у меня своя.

Грунвальд усмехнулся.

– Прям конкретный план на ближайшие годы, Кайл. Будто приказ получил.

– Ну, так я не разведчик, как ты. – Он стукнул себя в грудь кулаком. – Я сержант тяжелой панцирной пехоты, мне не нужно думать далеко наперед. Десять метров – вот куда я смотрю, дальше туман…

– Для разведчика туман – самое ужасные условия, Кайл.

– Самое ужасное – это ленивый интендант или приступ поноса у кашевара. И ты это знаешь не хуже меня.

Грунвальд усмехнулся. Какое-то время они молчали.

– Соглашайся, старина, – протянул Кайл. – Один я не пойду, силенок не хватит уже в одиночку этого седого вояку охранять, а вдвоем веселее. Ты прикроешь меня, я – тебя. – Он кашлянул. – Как на баррикадах во время Заварушки, а? Глядишь, еще и девушек сельских каких-нибудь из беды спасем. Туда-сюда – и женаты, с приданым. Будем сидеть у камина, пить пиво и вспоминать этот день, когда я убедил тебя на эту авантюру.

– Как у тебя все легко получается, стоит только послушать… А как насчет того, что мне никто не сможет написать рекомендательное письмо? Караванщики таким не занимаются.

Кайл весело хлопнул себя по колену, словно дело уже было решено.

– Пусть Слепой тебе и напишет! Мол, такой-то и такой-то работал вышибалой – не кривись, работа как работа в наше-то время – в моем постоялом дворе столько-то месяцев, а потом ушел караваны охранять. И подпись. Он тебе напишет, сам говоришь, почти что родственник… Всё, решено!

Грунвальд тяжело вздохнул.

– Когда он там ждет претендентов?

– К шестому удару колокола. – Кайл широко улыбнулся, демонстрируя крупные желтоватые зубы. – У тебя есть время привести себя в порядок, а мне – поспать. Достань старую форму, наведи лоску, старикан явно оценит. Разведчик в любом походе – первое дело, понял?

– Куда он вообще собирается идти?

– А бес его знает. Куда-то на восток, полученные земли посетить, его ведь одарили после службы куском почвы. Не боись, до Империи точно топать не будем…

– Ладно, для начала посмотрим, что за человек.

На том и порешали.

***

Задумчивое бряцание балалайки, негромкий спор упрямого городового с нетрезвым извозчиком и чей-то захлебывающийся плач из окна на втором этаже были перекрыты звоном бьющегося стекла. Хмельная улица оправдывала свое название почти каждый день, стоило зайти солнцу. Вонка по прозвищу Мелкий Злой Рок вылетел из окна трактира «На ход ноги», сопровождаемый бранью и угрозами. Сколько раз он таким образом – не по своей, разумеется, воле – покидал различные увеселительные заведения городка под названием Круг – всё никак не мог привыкнуть. Успокаивало его то, что обычно отделывался он легко. Вот и сейчас на щеке остался небольшой порез, а еще Вонка довольно чувствительно ударился локтем в раму. Мелочи.

Падение закончилось приземлением на широкую спину свиньи по имени Пушинка, которая мирно дремала на заднем дворе в грязи после плотного ужина. Животное моментально вскочило, затрясло лохматыми ушами и принялось верещать, призывая и других хрюшек разделить с ним неожиданную тревогу и испуг, обрушившиеся в столь поздний час, когда Пушинка отадалась саморефлексии и медитации. Вонка крепче вцепился боками и руками в неё и позволил уносить себя дальше от неприятностей.

Позади кто-то распахнул дверь – судя по всему пинком – и проорал что-то про пытки и отрезание причинных мест. В снег в локте от свиньи вонзился метательный чекан, целью которого, видимо, был Вонка. Для Пушинки это стало последней каплей в море безумия, и она с разбегу всем своим дюжим весом врезалась в хлипкий забор. Трактирщик давно не чинил ограду, поэтому Пушинка проломила её, решив навсегда покинуть своих грязно-розовых товарищей по досугу.

И только тогда в какофонию звуков – балалайка стала только громче, хотя и заиграла на новый лад – ворвался требовательный свисток городового.

– Стоять! – рявкнул он. – Топоры не метать! Свиней не похищать!

Недовольный владелец оружия разом ретировался внутрь трактира, напоследок многообещающе стрельнув глазами на спину Вонки. Однако Пушинка уже ускорила свое движение, и вот её копытца отбивали ритм по мощеной Большой улице, единственной, на которой исправно убирали снег. Городовой, моментально краснея и фыркая на ходу, бросился следом.

– Ну, я тебе задам!

Вонка чувствовал, что его резвый скакун из рода северных вислобрюхих свиней долго не продержится в таком ритме: Пушинка, обладая излишне тонким внутренним миром и весьма толстой внешней оболочкой, подходила скорее для спринта, чем марафона. Мелкий Злой Рок благодарно похлопал её по массивной голове и спрыгнул, едва они завернули за угол булочной. Где-то позади отдувался страж закона, поэтому Вонка быстро шмыгнул внутрь наполненной народом лавки, которая изливала на весь свет аромат свежего хлеба. Протиснувшись между горбатой бабкой и дылдой в шубе, Вонка склонился над прилавком, словно бы выбирая булочку на вечер.

Городовой, тем временем почти нагнавший Пушинку, резко остановился и выругался так, как могут ругаться только сорокапятилетние городовые с геморроем, уже переставшие ожидать повышения или случайной смерти в поножовщине. На свинье не было наездника.

– Куда ты… спрятался… засранец! – прорычал он с одышкой, оглядывая ближайшие лавки и жилые дома, куда мог шмыгнуть преступник. От городового шёл пар. – Я найду тебя и…

– Помогите! – заверещала какая-то полная дама с изящной шляпкой на голове. – На меня напала бешеная свинья!

Городовой заскрипел зубами. Буквально вчера он получил распоряжение от начальника: помогать всем жителям Круга, но ОСОБЕННО тем, кто одет богато и может потом помочь/навредить местной страже.

– Я запомнил твой затылок! – бросил он в сердцах и поспешил вниз по улице.

Выждав некоторое время, Вонка выбрался из булочной с пшеничной лепешкой в зубах и оглянул улицу: городового не было видно. Снег, бледное солнце, люд ходит по своим делам. Запах хлеба.

– Красота, – выдохнул он и откусил теплую еще лепешку.

***

Сотник Гвардии Его Величества Антхейм Варосс Третий застыл в дверях храма, стараясь не отводить взгляд от картины перед собой. Дюжину ударов сердца ему понадобилось, чтобы осознать, что же он видит помимо дымчатого мраморного пола, позолоченных образов богов и цветных фресок на стенах. Не мог Антхейм отвести глаза и от расколото – как и чем? – монументального алтаря из цельного куска белого камня у дальней стены. Глубокая темная трещина уходила, казалось, в самую глубь земли, куда не доходил свет сотен свечей.

И как много красного повсюду…

Он часто видел кровь и смерть – но на поле боя или рыцарском турнире. А не в святом месте в той области государства, где обычно ничего не происходит. Рыцарь вдохнул разом потяжелевший воздух. Тяжело опершись о стену, прикрыл глаза. Рядом не было подчиненных, и сотник позволил себе такую минутную слабость.

Ведь он сейчас на юге Королевства, далеко от Железной Империи, их главного врага. К тому же храмы железноголовые обычно обходят стороной, даже если они на завоеванной территории. Не говоря уже о том, что у врагов так же крепка вера в Ливраса, бога доблести, воинов и рыцарей. Ни один имперец – при всех их недостатках – не посмеет осквернить такой храм.

С другой стороны, рядом Урта, Пирамида-в-Пирамиде, где беловолосые поклонялись луне и ночи, и недалеко стоят мрачные развалины Древнего Города, проклятого навсегда… Убийство в храме! И такое безжалостное.

– Помилуйте нас, Светлые боги, – прошептал он, ощущая кислую слюну во рту.

Когда они прибыли, Антхейм приказал сотне окружить храм по периметру. В свете ущербной мертвенно-бледной луны начищенные парадные доспехи подчиненных неуместно сверкали. Никогда сотник не подумал бы, что придется принять бой в непрактичных и громоздких ярких латах, кои использовались два-три раза в год на смотре. Но у богов своя воля.

Антхейм вышел на свежий воздух и подозвал ко входу пятерых десятников, которым безмерно доверял и с которыми плечом к плечу прошел две военные компании и служил наравне до прошлого месяца – своего назначения сотником: Утри Бугра, Магона Молчуна, Исантра Скорого, Гриму Зоркого и Армалана Деющего.

– Повезло тому бедолаге монаху, что смотр закончился поздно, и мы проходили мимо, – пробормотал Грима, хмуро зыркая на громаду храма единственным глазом. – Может, осквернители ещё внутри. Что они забыли в этом захолустном местечке на краю Королевства, командир?

– Если это дикари, то могли позариться и на позолоту образов, – предположил Утри меланхолично. – Пожертвования опять-таки. Образа.

– Монах говорил, что там всего один человек, – припомнил Исантр, поправляя тонкие священные ленты на доспехе. – Кто-то в чёрном.

Антхейм покачал головой, вздохнул.

– Я заглянул внутрь, братья-по-духу… Не может один человек такое сотворить, вот что я вам скажу. Думаю, монах слегка тронулся головой, а там поработала минимум дюжина кровожадных мясников с тяжелыми тесаками.

– Культ Ангулемы? – догадался Грим. – Или сектанты Локаша, одурманенные «вспышкой».

– Может такое случиться, это был не человек… а чудовище? – произнес Утри негромко. – Из-за них крови всегда много повсюду.

– Например, оборотень, – сглотнул Исантр, стрельнув глазами по сторонам.

Сотник кивнул. Этого он боялся: где один оборотень, там стая. Одиночки редки, если только это не ведмед из Красного леса.

– Во имя Ливраса, мы будем сегодня и судьи, и палачи. И да падут в грязь наши враги из мира тьмы, – произнес старую формулу набожный Армалан, подняв к небу двуручный меч, украшенный серебряной вязью. Священные ленты засверкали, едва он произнес короткую молитву.

– Да будет так, братья. – Антхейм сделал паузу и вытянул оружие из ножен. – За нами Правда и Закон…

– И победа будет за нами, – закончили братья-по-духу решительно и последовали за Антхеймом в храм.

Едва они оказались под крышей священного места, Грима выругался на катарейском, Армалан и бледный Исантр сделали ограждающие зло знаки, Утри скрючился, и его шумно вырвало. Молчаливый Магон, не дрогнув, наложил на тетиву стрелу, поднял лук и всмотрелся в темноту у образов на противоположной стене.

– Давно не видел такого зверства, – обронил едва слышно Грима. – Посмотри на ту стену, командир, там будто люди взорвались изнутри… Мать моя прачка, а что такое с алтарем?

– Расколот. Будто изнутри что-то пробилось.

– Пусто, – бросил зоркий лучник сотнику. – Никого не вижу.

– Утри, приведи себя в порядок, – скомандовал Антхейм. – Не забывайте, мы в храме… Исантр, Грима – вы вдоль правой стены, Армалан, Утри – по левой. Магон за мной по центру. Атаковать без команды. Пахнет засадой.

– И магией, – добавил Армалан коротко, и сотник кивнул.

Солдаты привычно исполнили приказ, направившись вперед. Парадные доспехи предательски позвякивали от движений. Воины старались не смотреть на трупы прихожан и монахов, без порядка лежащие по полу и скамьях для молитв. Влажно блестела кровь. Некоторые образы и фрески были окроплены красным, отчего казались посвящены далеко не Светлым богам.

– У тебя железные нервы, Молчун, – прошептал офицер едва слышно, осторожно перешагивая через мертвого служителя храма, мальчика лет двенадцати.

Десятник повел плечами, на его лице ничего не отразилось.

– Это просто трупы, командир. Важнее не упустить из виду того, кто это сделал. И может повторить это с нами.

Еще один шаг, осторожнее.

– Верно… Ты думаешь, они во внутренних помещениях для служителей или покинули храм?

– Сложно сказать. Если это были люди, то ушли. А если не человек… то может быть здесь. – Он аккуратно перевернул носком ботинка чье-то тело и внимательно всмотрелся в раны.

– Думаешь, все-таки оборотень или одержимый?

Магон открыл рот, чтобы ответить, когда по всему храму разнесся чужой голос.

– Вы говорите на языке на’тиксов, что был популярен у малограмотных офицеров Мазулы, ушедших с Патриком на север. Кто из вас ответит на мои вопросы?

Стрела мгновенно полетела в темноту под образами, откуда донесся голос. Магон без промедления выхватил вторую и замер. Десятники справа и слева бросились к цели, не теряя времени. Антхейм весь превратился в слух.

– Я подумал было, что на вас рыцарские одежды и вы поборники чести, – прозвучало неожиданно совсем из другого места, из глубокой ниши под фреской справа. – Возможно, даже на службе какого-то местного короля или лорда… Видимо, я ошибся, и вы просто разбойники, закованные в украденный металл. Настоящие рыцари не атакуют, не представившись, словно вероломные убийцы в ночи.

– Я попал, – одними губами произнес Магон.

– Выйди на свет, если ты человек! – крикнул Антхейм, чувствуя одновременно гнев и смущение: говоривший, кто бы он ни был, говорил правду. Если врагом был человек без оружия, они должны были представиться. От этого краска прилила к лицу Антхейма. Сотник жестом остановил Магона, готового вновь выстрелить. – У тебя преимущество. Ты видишь нас, а мы тебя – нет…

К его удивлению, собеседник вышел под бледные лучи луны и желтый мягкий свет свечей. Это оказался невысокий хрупкий на вид юноша в скромных чёрных одеждах, струящихся до пола. У него были коротко стриженные тёмные волосы и тонкие черты мраморного лица. Офицер подумал, что он похож на мага-неофита или ученика алхимика, и напрягся. По краям рукавов и на воротнике одиночки были тонко вышиты золотые символы. Антхейм не знал, что означали данные знаки, но постарался запомнить их получше.

Из груди у юноши торчала стрела Магона. Визави словно бы не замечал её.

– Ни шагу дальше! – крикнул Антхейм. – Замри!

Юноша остановился, свечи отражались в его глазах. Сотнику показалось, что тени от врага легли на пол как-то неправильно, в три стороны. Но это он отметил холодным умом, а сердце и чутье воина подсказывали ему: бежать! Бежать без оглядки и сбросить доспех. Бежать, пока не начнут гореть легкие. Спрятаться за стенами какого-нибудь города, укрыться, затаиться… Казалось, аура силы растекается от этого мага, как холодная черная река. Сама темнота ночи льнет к нему, обтекает фигуру. «Объятья тьмы», – вдруг пришла в голову сотнику строка из детской песни.

– Держу на прицеле, – прошептал лучник командиру, не поворачивая головы.

– Мы приняли тебя за чудовище и поэтому атаковали без предупреждения! – крикнул Антхейм, не сводя глаз с незнакомца. Он ощущал, как ручеек пота течет по спине, между лопатками. Проклятье, почему этот человек внушает такой страх?.. Будь здесь кто-то из рыцарей Белой Башни или хотя бы столичные чернорубашечники, они бы знали, что делать в такой ситуации. Еретик, причем высокопоставленный! Он покосился на священные ленты Армалана и Исантра, но они словно поблекли в темноте и беспомощно болтались вдоль тела, как бельевые веревки. – И потому не ответили на вопрос… Стоять! – приказал он двойкам, которые медленно продолжали приближаться к врагу, а затем шепотом обронил Магону: – Двинет руками – стреляй.В голову.

– Так ответьте сейчас, – сказал маг ровным голосом, не обращая внимания на рыцарей, замерших в пяти шагах.

Антхейм сжал рукоять меча и посуровел.

– Если ты знаешь некие правила рыцарского кодекса Патрика, это не снимает с тебя ответственности, и ты обязан подчиняться мне сейчас как офицеру Гвардии Его Величества Даниэля Второго, – на последних слова он поднял голос. – Ко мне и моей сотне воззвал напуганный до смерти монах Светоносного Ливраса. Сейчас храм окружен, тебе не сбежать! Отвечай, ты убил этих несчастных невинных людей?

Юноша склонил голову набок, не моргая, и изучал сотника некоторое время.

– Да, это был я.

Антхейм вздрогнул от спокойствия, даже безразличия, с которым ответил чужак. Если он не безумен, то что за мощь скрывается в этом тщедушном теле? Не иллюзия ли он вообще, наведенная группой магов? Но другая мысль пришла следом: один убил двадцать с лишним человек! Голыми руками… Всех прихожан, монахов, женщин, стариков и детей. Наверняка кто-то из них сопротивлялся, убегал, молил о пощаде, вопил, рыдал от боли.

– Тогда как сотник на службе Его Величества Даниэля Второго и всего Синего Королевства… за безумства, которые ты здесь учинил, маг, я приговариваю тебя к смерти!

Магон отпустил стрелу до того, как командир закончил предложение. Армалан с мечом и Утри с боевым молотом бросились в бой с кличем на устах, вторая двойка следом.

Хотя интуиция подсказывала обратное, Антхейм надеялся, что безумец не понимает, насколько сильны гвардейцы Четвертого Южного полка – лучшие из лучших на границе, закаленные в боях с горцами и наемниками. Может, он совсем недавно поступил на обучение к магу, и сила свела его с ума? Сотнику хотелось верить, что перед ним не опытный убийца-чародей, а просто гордец, ослепленный обрушившимся на него могуществом.

Однако его надеждам не суждено было сбыться: стрела рассыпалась в серую труху, не долетев два локтя до лица мага. Юноша – на гладком белом лице снова ничего не дрогнуло – приподнял узкую ладонь – и Армалана с Утри, занесших для смертоносного удара оружие, отбросило к стене. Нечто ударило прямо из пола, и Антхейм не хотел верить в увиденное: собственные тени оттолкнули хозяев. С такой силой, словно их запустили из баллисты. Гвардейцы шумно врезались в камень и осели наземь. Утри вскрикнул от боли, и на губах у него тут же запузырилась кровь, Армалан потерял сознание.

Маг опустил голову и покачал.

– Простите мои манеры. Я слишком долго был заточен в одиночестве. Забыл, как нужно общаться с достопочтенными рыцарями… – Он стрельнул глазами на сотника. – На мне еще горят сковывающие силу печати Вечного короля, и я не намерен терять ни мгновенья. Кто из вас готов впустить меня в свое сознание для ответов?

Магон, поджав губы, вновь выстрелил, а Исантр и Грима бросились на врага в тот момент, когда незнакомец поднял на них лицо. Моргнул – и исчез. Ни дыма, ни морока, ни дрожания воздуха. Просто исчез, словно и не было. Стрела вонзилась в позолоченный образ Светочи.

– Проклятье! – бросил Грима и крутанулся на месте, бешено вращая глазом в поисках мага. – Без заклятья!

Антхейм мрачно сжал меч. Телепортация – причем мгновенная, без произнесения вслух и пасов руками! Сухими губами сотник произнес, словно размышляя:

– Что думаете, братья-по-духу, ушёл насовсем или наблюдает за нами?

– Ты сотник, Антхейм, ты и скажи, – ответил Грима, всё еще глядя на то место, где стоял враг. – Не думаю, что он свалил. Нутром чую его здесь. Гребаная чёрная магия.

Вкрадчивый шепот раздался между ними – так, словно некто стоял совсем рядом с каждым из рыцарей:

– Вы обрекаете сами себя на муки. Мне нет резона убивать каждого – я пришел за знаниями, потому что много лет провел… взаперти. Я не знаю расстановку сил, положение в Горниле.

– Насколько я помню, – прохрипел Утри, медленно поднимаясь с пола и сплевывая кровь, – у нас с Таари нет войны. Почему их боевой маг такого уровня здесь? Или он действительно откуда-то издалека?

– Видимо, это ренегат из глубинки, – ответил Исантр, беспокойно вглядываясь в темноту в углах храма. – Он не из Облачного Города, мантия другая, старомодная, я таких в Таари не видел… Ты как, брат-по-духу?

– Пару ребер…

Грима жутко закричал – голос разнесся эхом под сводами храма – и указал рукой на ближайший к нему труп – молодую монашку.

– Она… она дернулась!

– Не неси чепухи…

Под пристальными взглядами солдат тело неуверенно пошевелило рукой. Затем несколько других трупов, еще сохранивших конечности, неловко завозились на полу, заворочались, поднимаясь. Антхейм исторг самое грязное ругательство, которое знал. Он видел такое однажды и понимал, что произойдет дальше.

– О, боги, спасите нас, – пролепетал Грима, пятясь.

– Некромантия, – пораженно и испуганно выдохнул Утри, поднимая и подхватывая Армалана под мышкой. – Самая страшная ересь.

– Запрещенная во всех уголках Мийрта.... карается смертью вот уже… со времен Драконьей войны, – сказал Исантр.

Всё больше мертвецов начали шевелиться. Некоторые из них утробно и невнятно заворчали, словно недовольные пробуждением.

– Что делаем, командир? – спросил Утри хрипло.

– Отступаем, – приказал он решительно. – Мы не будем резать мирных граждан и монахов. Пусть даже они теперь и нежить… Отходим.

Десятники спиной попятились к выходу, не опуская оружия. Кого-то схватили за ногу, и пришлось пустить меч в ход.

– Наверное, храм придется сжечь дотла, – обронил Грима, отталкивая мертвеца ногой. – Это место, считай, что проклято, командир.

– Или позвать из Старила две роты чёрных рубашек – пусть разбираются с магами, это теперь их ра...

Тяжелые закованные в тусклый металл двери глухо захлопнулись, когда солдаты приблизились к ним. Исантр и Грима уперлись плечами, зарычали от натуги, отхлынули, попробовали вновь, но тщетно. Между тем, около дюжины тел все-таки смогли подняться и медленно заковыляли к ним.

– Мне нужна информация, – голос, казалось, раздается отовсюду. – Мне нужен разум с сильной волей, способный какое-то время выдержать моё присутствие. Культура, государства, языки, экономика, науки. Боги. Мне нужно многое узнать. Эти люди были не в состоянии мне помочь. Их оболочки не выдержали. Но вы кажетесь крепче телом и духом. – Казалось, незнакомец потянул носом. – В вас кровь воинов.

Антхейм развернулся. Глаза его метали молнии, меч поднят для удара.

– Слушай меня, мерзкий некромант! Я не обязан что-то говорить тебе, как и мои братья-по-духу. Ты попираешь законы жизни и смерти! И будешь навсегда проклят Светлыми богами. Как смеешь ты колдовать в храме?! Храме Истинных богов!

– Некромантия запрещена самими магами в Облачном Городе Таари, – прорычал Грима в темноту. – Ты безумец! Твою душу заберут навсегда, и ты не сможешь продолжить Путь после смерти.

Воцарилась тишина, в которой сотник слышал оглушительные удары своего сердца. Казалось, обычные слова Гримы заинтересовали чужака.

– С каким пор посёлок на востоке с горсткой повелителей стихий и материи стал Облачным Городом? – удивился маг. – «Таари» и переводится как «наше место». Это и есть местечко, поселок, а не большой город.

Антхейм нахмурился.

– Не морочь нам голову! Со времен Драконьей войны – три с лишним сотни лет назад – Таари парит в облаках высоко над землей! Это громадный город волшебников, который в союзе с нашим королем.

Чужак не ответил, но солдатам уже было не до этого. Мертвецы приближались. Антхейм ощущал, что собратьям не хочется поднимать оружие против мирных жителей – пусть и павших. Офицер остановил свой взгляд на светловолосом мальчике с ребрами наружу – ребенок подволакивал ногу и слепо смотрел вперед. Магон выстрелил в ближайшего мертвеца, и стрела вонзилась монаху в лоб. Тот дернул головой, но продолжил идти. Возможно, именно это вывело Антхейма из оцепенения.

– Отрезать конечности! – крикнул сотник. – К бою!

В этот момент яркий белый свет прорезал темноту. Раздались слова молитвы, и Армалан с высоко поднятым мечом, смотрящий широко распахнутыми, одухотворенными глазами прямо на святые лики храма, молитвой призвал дух Ливраса. Концентрированный свет охватил фигуру набожного десятника, священные ленты засияли, царапина на подбородке солдата затянулась, а ближайшие к нему мертвецы попятились, закрывая лица руками.

– Именем Светоносного Ливраса и во имя его я отпускаю вас, – пророкотал рыцарь и взмахнул мечом.

Все восставшие разом повалились на землю, словно марионетки, у которых отрезали нити. Даже те, кто не смог прежде подняться из-за ран, и полз, замерли неподвижно. Антхейм и его братья-по-духу склонили колени, ощутив мощь чуда, которое сотворил Армалан. На памяти сотника это было в пятый раз за их службу на границе.

– А теперь… – лицо Армалана вытянулось, под глазами залегли круги, но воин был полон решимости. Казалось, он стал выше и шире в плечах, а голос его зазвучал величественнее, словно он говорил в рог городского глашатая. – Я покараю тебя, проклятый черный маг, за попирание законов божьих и осквернение святого места. За убийство невиновных и ересь. Именем Светоносного Ливраса и во имя его я приговариваю тебя к смерти!

Он указал мечом на врага, и ослепительный поток – в храме стало светло, как днем, и даже больше – вырвался из острия клинка. Он был соткан из чистейшей веры Армалана в бога. Сотник видел, как такое чудо испепелило два с лишним десятка красных бесов у Огненной Горы прошлым летом. Утри и Исантр одобрительно затрясли оружием, предчувствуя победу, Антхейм же не спешил.

Юноша в черном, казалось, был удивлен. Но не больше. Ни страха, ни волнения. Лишь повернул голову немного набок, словно собака. Поток света прорезал темноту храма, но врезался в непреодолимый барьер, едва оказавшись вблизи странного мага. Барьер, сотканный из темноты и теней, таял, словно льдинка на солнце, но в итоге выдержал. Маг, не моргая, с интересом наблюдал за потоком веры Армалана, который замер в локте от его лица.

Вскоре свет иссяк, храм вновь погрузился в полутьму, а барьер исчез.

– Жрец, – констатировал враг уважительно. – Интересно в ваше время стали выглядеть жрецы. Ни тебе рясы, ни свеч, ни трещоток. Воин-жрец – это что-то новенькое для меня.

– Даже демоны Хозяина не могут противиться чуду Ливраса, – пораженно выдавил Армалан, не веря в свою беспомощность.

– А я не демон, рыцарь. Я человек. Последний живой советник Вечного короля. Но имя моё вам звать не стоит, ибо даже мёртвые умеют болтать.

Антхейм почувствовал, как темнота заклубилась вокруг них, отрезая даже те немногие лунные лучи, что прежде пробивались к храм. Меч Армалана потух, сам десятник упал на колени, словно получив мощный удар.

Исантр, Утри и Грима с рёвом бросились на врага, и тот обронил на этот раз одно слово, гремящее и хлесткое. Из мрака позади него вырвались крупные чёрные вороны, словно сотканные из густой ночи, застарелой злобы и горячего шепота, и ударили по воинам. Хлопали крылья, клювы жадно погружались в плоть, пронзая доспехи, как горячий нож масло. Воины защищались и разили, несколько воронов растаяли в воздухе, но скоро все трое десятников повалилось замертво на мраморный пол храма, не пройдя и семи шагов до цели, но не выпустив оружия из рук.

– Нет! – крикнул Магон и выстрелил. Снова и снова.

Но стрелы не нанесли магу никакого ущерба, вновь растаяв в воздухе. Тогда Магон отбросил лук, вынул из рукава короткий нож и, обронив «мы нужны ему живыми, командир», без промедлений перерезал себе глотку, глубоко погружая клинок в плоть.

– Он прав, Антхейм… Прощай, брат-по-духу. Да пощадят нас Светлые Боги, – успел только произнести Армалан с придыханием и одним движением вонзил меч себе под подбородок.

У Антхейма, чье сердце бешено рвалось из груди от страха, дрогнула рука. Он занес было верный клинок, коим карал жестоких горцев и жадных наемников, невозмутимых имперцев и безумных фанатиков, – под пристальным взглядом мрачного юноши – но не смог нанести удар. Сотник решительно поднес лезвие к шее, ощущая холодную столь. Рука, мокрая от пота, предательски тряслась, как в первом бою. Проклятье! Слезы выступили на глазах.

– Светлые боги… – начал было он, но замолчал, не в силах продолжить. Он не чувствовал в себе права обращаться к ним сейчас, ведь никогда по-настоящему не верил.

Антхейм просто очень хотел – где-то под рыцарским кодексом, верой в богов и верностью Синему Королевству – жить. Тяга к жизни была слишком сильна.

– Ты-то мне и нужен, – проронил враг негромко, приближаясь, перешагивая через павших рыцарей. – Сомневающийся среди сильных.

– Убей меня, убей! – взмолился сотник беспомощно, чувствуя, как обжигающие слезы стыда текут по щекам.

– Нет. Ты еще послужишь. Но уже не своему королю и Светлым Богам. А мне.

Глава 2, в которой герои обеспокоены своим будущим

Прорицательница, ведьма и знахарка Неспящая Арата замерла со ступкой в руке. Под кровлей едва слышно звякнул предупредительный колокольчик, который могла услышать только Арата, и ведьма напряженно уставилась слепыми глазами в пустоту перед собой. Ощутила. Морщинистые губы судорожно сжались, челюсть напряглась, на лице застыла гримаса боли. Помощница по имени Магда бросила помешивать варево в котле, вынула черпак и быстро оказалась возле наставницы, мягко взяв за плечо. Старуху бил озноб.

– Что случилось, бабушка? – озабоченно спросила она. – Видение?

Арата медленно опустила плашку и ступку на стол. Повернула голову в сторону ученицы, моргнула.

– Беги, Магда. Беги, милая. Скоро он будет здесь.

Помощница отшатнулась, вскинула ладони к лицу. Никогда и никого из смертных не боялась Неспящая Арата – даже местным вождям племен и безжалостным вожакам оборотней давала отпор – отваживала кого словом, кого заклятьем.

– Кто будет, бабушка?.. Б-бежать? Но куда?

Старуха тяжело вздохнула и ответила негромко:

– Беги в Круг. Найди там Вонку, сына Сардааны. Он тоже с Севера, в его жилах сильна кровь матери-ведуньи, хотя и по-своему. Передай в точности мои слова, а он уже передаст дальше сведущим: «Кто носит три тени, вырвался из три раза по три векового заточенья. По пророчеству он разрушит то, что построили Патрик и другие беглецы». Быстро!

– Н-но, бабушка…

Арата заставила её повторить слова наизусть и только потом произнесла:

– Он знает, к кому обратиться в Круге, Вонка мне должен.

Ученица все еще дрожала, не смея двигаться, и Арата вцепилась худой ладонью с пигментными пятнами на коже и пальцами, напоминающими когти хищной птицы, в мягкую руку девушки. Слепо глядя перед собой, она отчеканила:

– Магда, милая, бери мой сундучок с монетами и самоцветами, прыгай на Милку – и стрелой в Круг. Скачи без устали и оглядки, без устали и без оглядки… Он почти здесь. Разве ты не чуешь запах старого камня и мокрых вороньих крыл? Не ощущаешь силу такую, что сводит скулы и сковывает кости? Не слышишь шёпот теней, служащих ему после всех жертв, что он принёс в Древнем Городе? – Старуха недовольно пожевала губами. – Он не должен был выползать из своего заточенья, ох, не должен был, но Вечный король чего-то все-таки не учел… Он – Пожиратель, человек и демон одновременно, что сковал сам себя из пустоты, ведьминой крови и старых сказок про конец мира. Современные ифааты лишь тени настоящих богов. Но не он… Беги, девочка. Обо мне не думай. Прости меня за всё.

Магда вытерла горькие слезы и решительно кивнула, зная, что Арата это почувствовала. После чего благодарно погладила её по морщинистой щеке и бросилась к сундучку под тахтой.

– Торопись. – Арата повернулась к двери, тревожно закусила губу. Брови сошлись на переносице, глаза видели далеко за пределами дома и леса. – Он зол, как может быть зол тот, кто тысячу лет просидел в заточении, в темноте и одиночестве. И выбрал меня не без причины, ему нужно настоящее пророчество… Нет, оставь котёл, пусть огонь будет свидетелем и расскажет другим, что увидел. Пусть Хозяин посмотрит, кто вернулся в мир...

Спустя мгновенье после того, как Магда стремительно покинула дом Араты, крупный ворон тяжело опустился на потемневший от времени столб-коновязь на улице. Жители местных деревень и сёл, приходившие со своими просьбами и болями к Арате, знали, что священный столб ни в коем случае нельзя трогать. На него лучше вообще не смотреть, ведь старики говорят: коновязь здесь была задолго до первой Старухи. В нынешний век местные знали, что ведьма проводит перед ним жуткие ритуалы, поет и дрожит, впадает в транс, который хорошо известен шаманам. Некоторые болтали, что вокруг столба частенько копают – что именно прорицательница прячет под землей или чем «кормит» духов подземья, чьи древние лики вырезаны вперемежку с мордами лошадей и символами солнца на столбе, страшно было даже думать простому человеку.

Ворон, буравивший черным глазом защитный столб, покрутил головой и самоуверенно каркнул. Раздался сухой треск, сверкнула вспышка, и дымящаяся птица замертво упала на землю, испуская густой запах горелых перьев и плоти. В это же мгновенье десяток других воронов опустились с неба – на крышу, забор, деревья, поленницу, крышу колодца. Не на столб.

Многократное карканье донеслось и до Араты.

– Долго же ты был заперт в обрушенном Древнем Городе, сын теней, трижды проклятый предатель своего народа. С кем ты мог говорить под землей? Только с тенями. Сильные чары - мне такие и не снились - Вечного Короля были наложены на Врата, но… Что же изменилось в сей год?

Неспящая любила порассуждать вслух. Сейчас она понимала, что рассуждает, возможно, в последний раз.

– Боги ли воюют в Горниле, и им не до нас? Или действие старого могущественного заклятья Вечного короля закончилось, как заканчивается всё в наше мире, даже светило на небе, – а ты почему-то так и не испустил дух за многие сотни лет, ужасное дитя обмана. Может, приближающаяся смерть последнего истинного миданского короля, потомка самого Патрика Синего, заложившего Синее Королевство и первую крепость, стала причиной… Уже не важно. Ты здесь, и нужно принять сию горькую правду.

Она взяла ступку в руки и медленно выдохнула. Неспокойное сердце подсказывало, что для ведьмы это последний день. Не радоваться больше первому нежному вдоху весны, мелодичной трели соловья, горячей бане посреди зимы, хорошей песне удалых косцов за рекой, стопке крепленого вина после крепкого ужина, спасенной жизни ребенка во время трудных родов... Арата могла бы заглянуть в своё будущее, но чувствовала, что сегодня даже боги не в силах предсказать его дальше этой минуты. Тени, которые исходили от гостя, плотно закрывали пути чужих предсказаний. За этот завес не смог бы заглянуть даже бог.

В дверь учтиво постучали. Неспящая оглянулась и тяжело вздохнула. Она знала, что никто не мог приблизиться к ее дому незамеченным – ни пешком, ни на коне, ни с целой армией за спиной. Но ни один из оберегов не просигналил.

– Пустит ли в свой дом почтенная Арата Неспящая, о чьей доброте и мудрости говорят все на Севере и некоторые на юге, уставшего путника?

– Говори, коли уж пришел, – проворчала старуха.

Когда он перешагнул через порог, Арата пыталась уловить хоть мельчайшее дребезжание защитных амулетов, развешанных под потолком. Или оханье из-за печи домового, который никогда ее не подводил. Ничего.

– Прости меня за столь поздний и неожиданный визит, – ровным голосом сказал гость и подошел к столу. – Вижу, ты трудишься. Мастерица. Так, дай-ка посмотреть… чёрная трава и пустырник, молоко козы и пятицвет. Занятно. – Он склонил голову на бок. – Но… ведь тебе не хватает горного цветка, чтобы тяжелые роды точно прошли хорошо, а роженица выжила и смогла родить еще раз.

– Горный цветок, или рокарум, исчез из мира еще при моей прабабке, – сквозь зубы сказала Арата. Она почти физически ощущала безумную, дикую силу, которую источал мужчина. Запах камня и мокрых перьев усилился, – к ним примешался запах крови. Свежей крови.

– Да? Жаль. Скажи, мудрая Арата, не составит ли тебе труда погадать уставшему путнику?

Однажды к ней в дом пришёл злой колдун с дальнего Севера, который решил обосноваться в этих краях и устранить конкурентку. Забрать себе её дом, построенный на древнем захоронении, и все земли вокруг. Он прошел защитный круг камней, затем столб, бьющий в него молниями, сумел подойти к дому, задыхаясь и падая, открыл дверь в комнату из последних сил и даже успел открыть рот, чтобы произнести смертоносное проклятье. Но амулеты и защитные чары вырвали жизнь из ослабшего тела, а проклятье развеяли по ветру. Домовой избавился от тела и скарба. Больше колдуны с угрозой не приходили, только с поклоном.

Арата гордилась своим домой, своей крепостью, которую получила от Ясной Мунфы, а та – от Одноглазой Ятсы. И так далее. Каждая усиливала магию предыдущей, насыщала землю толикой силы, кормила столб.

Но сейчас дом безмолвствовал. Словно не принял только что под свою крышу ходячее исчадие зла из прошлого. Того, кто уже давно не человек, но еще не бог. Ифаата, как презрительно называли их мудрые уртагане.

– Хорошему путнику почему бы и не погадать, – ответила Арата негромко и убрала всё со стола. Она чувствовала, как нутро кричит, что надо бежать из дома, бежать от юного на вид гостя, но привычно взяла себя в руки, когда дело касалось магии. – На картах, котле, внутренностях животного, книге или по руке?

– Достаточно будет по руке. Остальное оставим тем, кто не верит в судьбу.

Он встал ближе и вложил свою узкую белую ладонь в ее раскрытые мозолистые и морщинистые руки. Неспящая Арата осторожно ощупывала гладкую кожу, стараясь не заглядывать слишком далеко.

– Вижу… Рыбацкая деревушка. Мальчик читает книги при свете лучины. Большой город, обучение у ведьм, первая смерть… Юноша. Монаршая особа. Рыцари в доспехах, сияющих, как звезды ночью. Юноша, преклонивший вместе с друзьями колено. Дальняя дорога в мир теней, вторая смерть…

– Дальше, – сказал гость и крепко сжал ее ладони.

Прорицательница охнула и провалилась куда-то в темноту. Дым. Крики. Горят дома. Горит земля. Горит сам воздух. Замертво падали тысячи конных воинов. Люди превращались в прах в одночасье, пожираемые тенями. Король, разом постаревший, уходил из города вместе с сильнейшими магами и воинами, спасал своё наследие. Они всеми возможными чарами запечатали в Древнем Городе многие чудесные знания и тайны, но главное – ужасного предателя, обрекая на медленную смерть. Это была третья смерть.

– Я… вижу… Вижу твое прошлое, Идон-Три-Тени. Идон Пожиратель. Идон из Древнего Города. Рыцарь Престола, герой сказок, верный друг. Предатель, чёрный маг, детоубийца. Трижды Проклятый по три раза.

– Видишь, да не всё, – злобно сказал он. – Ведь именно я сумел отразить Чёрную Чуму алхимиков и их армию големов. Я спас Мазулу от нашествия кочевых племен. Я принес себя в жертву во имя Вечного короля, призвав тени и мертвецов, отдал свою душу теням, чтобы уберечь Мазулу и всю страну! Но люди этого не помнят. Они помнят лишь то, что было потом. Когда меня брезгливо оттолкнули от трона. Изолировали от моих соотечественников. Меня прокляли на вечные мучения. – Он нехорошо улыбнулся. – Однако ничего вечного нет. Триста тридцать три года по три раза – вот и всё, что смог мой добрый Вечный король, не нашедший в своем сердце сил на убийство. И срок, как любой другой срок, подошел к концу.

– Но… как ты выжил? – поразилась ведьма. – Запертый во тьме и тишине. Без еды, в одиночестве. Без света.

– Этого не узнает никто. Только тени и шепот обрушенной Мазулы.

Старуха, чувствуя, как её покидают силы, как магия и жизнь неумолимо вливаются в левую ладонь Идона Пожирателя, повернула голову к печи.

– Помоги, старичок…

Идон резко рассмеялся.

– Дух-защитник, как и твои амулеты, стал бесполезен, едва я вошел в дом, старуха. Они покинули материальный мир. Души полубожков-зверей, которых древние племена прятали в столбе и под ним, сгорели также. – После его слов Арата едва не осела наземь, но Идон жестко удержал её. – То, что в ваше время кажется надежной и могучей магией, в мое время поручалось неофитам.

Он нетерпеливо взмахнул рукой, и старуха услышала, как на земляной пол глухо посыпались кости, камни, палочки, металлические украшения, волосяные куклы, кристаллы – все её амулеты, которые она годами наполняла силой и привязывала под потолком.

– Чего ты хочешь? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Своё прошлое я знаю. Его не изменить даже Старшим богам. Меня больше волнует моё будущее. И будущее всех потомков Вечного Короля, которые увели народ Мазулы и расселили по всему континенту. Покажи мне, где пустили корни предатели: Патрик Синий, Железный Полководец, Ясный Гораций, Рыбак и другие. Покажи мне.

Он отпустил её руку, на которой застыли смолянисто-чёрные, словно бы выжженные следы, и прикоснулся кончиками пальцев к глазам прорицательницы.

Вороны дружно и радостно загалдели, когда безумный крик Араты разнесся по окрестностям. Лесные птицы и звери встревоженно попрятались по норам и берлогам. Старый одноглазый медведь, хорошо знавший доброту прорицательницы, с тоской поднял морду к небу.

Магда, спешно скакавшая по большаку на юг, дрогнула, но не оглянулась, а лишь пришпорила коня.

***

Антхейм неуклонно двигался по тракту на восток. Днем и ночью он шагал, не обращая внимания на голод и стертые ноги. Изредка он спускался к реке или роднику, чтобы вдоволь напиться. Осень вышла достаточно холодной, даже здесь, на юге, но сотник не испытывал дискомфорта. Нечто в нем лихорадочно грело, питало его волю и толкало вперед. Кожа его зудела от пота и пыли, а глаза щурились от солнечного света, словно тот стал ему чужд.

Когда светило было в зените, сотник старался не смотреть под ноги, потому что видел три тени, и это пугало его больше всего. «Вперед, вперед, вперед», – звучал голос где-то внутри, и Антхейм не мог противиться ему. В самом начале он попробовал, но это было словно… стоять против ураганного ветра, который в мгновенье уносит целые дома и вырывает вековые деревья с корнем. И ведь за этим ураганом стояло что-то значительно хуже. Что-то черное и молчаливое, густая тень. Несколько раз Антхейм чувствовал, что его вывернет наизнанку от всего пережитого в храме, но неведомая сила подавляла это ощущение. Рыцарь больше не принадлежал себе.

Ближайшим крупным городком (не считая, конечно, Урты, Пирамиды-в-Пирамиде) был Брилл, старое поселение на пути от столицы к южному морскому порту Пансфилд. Формально Брилл и близлежащие земли относились к Синему Королевству, но на самом деле там всем заведовал Сероглазый барон, опытный интриган и бывший наемник, собравший во время Десятилетней войны пять-шесть полных полков из дезертиров и наемников и разбогатевший с помощью своих боевых отрядов, которые сдавал для набегов то Королевству, то Империи. Антхейм лучше бы направился к Арене, но идти туда было немного дольше, а голос внутри хотел добраться до любого места, где есть цивилизация. Голос был голоден.

«Нужно испытать место силы в любом крупном городе. Хочу понять, кто из ифаатов или святых сейчас хранит Синее Королевство, насколько он могуч и скор», – вновь возник голос. Антхейм старался не задаваться вопросом, откуда вылез этот страшный человек (человек ли?) и почему не знает ничего о Синем Королевстве. Храм Светлых Богов, в котором свершилась ересь, стоял на отшибе от главной дороги, в небольшом местечке, едва насчитывающем пару сотен человек, занимающихся виноделием и скотоводством. Рядом с Древним Городом никто не хотел строиться, так уж повелось исстари, ведь даже спустя много сотен лет земли Вечного короля не излечились от магической или природной катастрофы, о которой почти ничего не известно, разве что в королевских хрониках до сих пор есть ответы.

Однажды ночью, когда рыцарь, повалившись на землю, задремал от усталости, к нему бесшумно приблизился перевертыш. Видимо, он вышел из дубовой рощи неподалеку и был рад легкой жертве. Однако слишком поздно он понял, что мужчина не один. Монстр быстро захлебнулся своим криком, и другая нечисть в округе решила затаиться на несколько дней.

Когда наконец показались каменные стены Брилла – простые и низкие в сравнении с величественным белокаменным Старилом, золотистым Городом Лордов и агатово-черным Арканатом – Антхейм ощутил одновременно и облегчение, и отчаяние. С одной стороны, он всеми оставшимися силами души призывал мир послать ему разбойников, голодных волков или даже культистов Ангулемы. Пусть его жизнь и погасла бы, зато чудовище, что управляло им, пострадало или даже вернулось бы в свою нору под пустым храмом. Немного настораживало, что, поняв настрой своего «носителя», нечто в нём пространно произнесло: «Увы, ты изначально неверно исходишь из гипотезы, что я сейчас нахожусь только здесь и сейчас, рыцарь». Сотник постарался не думать о смысле этой загадочной и даже жуткой фразы.

С другой, Антхейм все еще хотел жить. И если план бледного юноши с черной душой сбудется, то скоро он будет свободен. Если не потеряет разум.

Он двинулся по обочине, пропуская кавалькаду воинов, следующих, по-видимому, с дальнего юга. Их бронзовая кожа и тонкие широкие одеяния навели на мысль о горячей степной Слободе, которую приказал заселить еще Вильтенс Мудрый, дедушка нынешнего короля. Воины, промчавшиеся слева от Антхейма, не носили тяжелых доспехов и арбалетов, а больше полагались на скорость, удаль и лихость. Копья, короткие луки и самые быстрые миданские кони. Именно слободчане сдержали натиск лорпов и жаболюдов с Болот, когда случилась последняя Жабья война, унесшая десятки тысяч жизней. Сдержали ровно настолько, сколько потребовалось неповоротливой военной машине Синего Королевства, чтобы направить регулярную армию во всей еще мощи на юг. Медленные, тяжелые лорпы с крепкими панцирями не поспевали за маневрами слободчан, теряли силы, а слабо защищенные прыгучие жаболюды, опасные для пехоты, ничего не могли противопоставить конной атаке в строю. С тех пор Вильтенс и получил свое прозвище.

В город Антхейм, несмотря на свой внешний вид, прошел без вопросов. Стоило стражникам у ворот взглянуть на его доспехи и знаки отличия, как они отдали честь и молча пропустили его. Арбалетчики на стене флегматично скользнули по нему взглядом и потеряли интерес. Никто не посмел поинтересоваться у сотника гвардии, почему доспех грязен и нечищен, а плащ напоминает половую тряпку с брызгами крови. Антхейм задумался, спросил бы он сам это у какого-нибудь генерала, если бы вдруг увидел, что тот в таком виде? Наверное, нет.

На перекрестке его остановил городовой – крепкий лысый мужчина со сломанными ушами и скорой речью. Антхейм в тайне обрадовался, что тот задержит его или как-то помешает, но мужчина лишь спросил:

– Вам помочь, сотник? Вижу, что вы в Брилле впервые или же давно не были. Меня зовут Катчин, сержант стражи.

«Арестуй меня! Забери меч, сбей с ног! Не дай мне ходить вот так по вашему городу! Посмотри мне в глаза и убедись в этом!»

– Благодарю, сержант. Антхейм Варосс Третий. Моя сотня базируется западнее. Я решил узнать, может город Брилл прокормить и дать приют тем, кто скоро возьмет увольнительную, – сказал кто-то губами Антхейма и даже растянул их в подобии небрежной улыбки. – Пускай солдаты немного отдохнут перед новым походом.

Городовой понимающе хмыкнул.

– Вестимо, прокормим, сотник. Пускай ваш интендант сделает запрос… Хотя, признаться, раньше с увольнительными проблем не было, даже у гвардии. – Он почесал подбородок. – Места есть: таверны, гостиницы, постоялые дворы, есть и приличные вдовы, кто пустит к себе, сами понимаете... Человек двести мы легко можем разместить, сотник. – Он поспешно добавил: – И горликов, конечно. У нас есть целые улицы, где живут горлики с равнин. Брилл растет.

– Это хорошо, сержант.

Казалось, Катчин замялся.

– Позвольте поинтересоваться?

– Давайте.

– У вас произошла стычка с равнинными племенами? – Он выразительно покосился на одежду Антхейма. – Или с Уртой начались проблемы?

Рыцарь словно со стороны смотрел, как сам покачал головой, цокнул языком и ответил:

– Не имею права, сержант. Сами понимаете, военная тайна...

– Конечно-конечно! – Тот уважительно кивнул. – Вы уже выбрали, где отужинаете, сотник? Советую «Морской князь». – Городовой со вкусом причмокнул. – Прямиком из Пансфилда везут «свежак»: раков, моллюсков, морскую капусту, красную рыбу…

Вновь приклеенная улыбка Антхейма.

– Благодарю вас. Обязательно загляну, но пока что хочу осмотреть город. Давно здесь не был. В баню, опять-таки, надо. Думаю, Брилл меня нисколько не разочарует.

– Еще как! Удачи, сотник.

Едва Антхейм зашагал по дороге, городовой его окрикнул:

– Да, еще кое-что…

Сотник с надеждой взглянул на него, стараясь подать хоть какой-то сигнал глазами. Но городовой смотрел на доспех, погоны, ботинки. Не на лицо.

– После того, как сходите в городскую баню, забегите-ка в «Мундир Франчески». Туда все наши ходят. Стирают, чистят и шьют качественно и не то чтобы дорого. Ваш карман потянет, сотник. Скажите, что от меня, собьют цену.

– От Катчина, значит? Обязательно.

Городовой отдал честь и отправился восвояси. Ноги сотника сами по себе двинулись в другую сторону по улице. Внутри он поразился, насколько искушенным относительно общения с людьми оказался темный дух, овладевший им. Обычный демон, насколько он знал, не понимал тонкостей человеческого общения и быстро притягивал ненужное внимание... «Вперед! Я чую там что-то подходящее». Антхейм тяжело вздохнул. Ничего другого сделать он не смог.

Темнело. По пути Антхейм осматривал город, это всё, что он мог делать по собственному желанию. А дух бормотал словно себе: «Многое мне теперь уже заметно. Ваши дома легче и практичнее, чем это было у обитателей Мазулы. Но нет размаха. Одежда стала интереснее, но тоже словно бы потеряла объем и лоск. Хотя это и не столица, может, мода зависит от города… Но главное – люди – на первый взгляд не изменились, хотя веры словно поубавилось. Я чую их натуру – всё так же. Вот здесь. Чувствую здесь концентрацию силы». Они остановились возле двухэтажного дома с алой вывеской «Гильдия Героев».

***

Вонка доел лепешку и направился к главной рыночной площади, чтобы поглазеть на прибывающих в город крестьян и поискать что-нибудь интересное среди прилавков. Круг нравился Вонке, в большом городе он ощущал биение жизни и "потоки судьбы", как говорила его мать. Он не умел их читать, но свою судьбу интуитивно направлял. Вонка иногда жалел о том, что не прошел должного обучения, потому что мать умерла от безумия, но не считал нужным искать учителя в Круге, зная, что "чернорубашечники" делают в других городах с колдунами после нового королевского эдикта.

На площади было полно народу, в том числе пришлых – круглолицых ахасов, бородатых орсов и более далеких северян, носящих шкуры неизвестных Вонке зверей. Над головами растянулся гул голосов, купцы расхваливали свой товар, покупатели торговались, кто-то жалобливо пел. Пахло свежим холодом, жареным луком, потом и опилками. Какой-то полусумасшедший долговязый старик с всклокоченной грязной бородой, стоя на пустой, потемневшей от времени бочке, кричал хрипло:

– Конец уже близко! Неужели вы не видите, что пророчества прошлого сбываются?! – Его слезящиеся глаза невидяще уставились на людей внизу. – Черное чудовище явилось, чтобы пожрать род человеческий – за нашу надменность, нашу спесивость, наши грехи...

Внимание Вонки привлекло скопление людей перед сидящим на низком деревянном ящике наперсточнике, выполняющем свои трюки на ящике повыше. Справа от него высился грузный мрачный детина, меланхолично жующий большое зеленое яблоко и поглядывающий, чтобы зрители не подходили слишком близко.

– Кручу, верчу, наградить хочу, – весело бормотал худой миданин, щерясь в щербатой улыбке. Его пальцы ловко переставили потертые наперстки. – Ну, выбирай, везунчик.

Лопоухий заросший до глаз северянин ткнул в один из наперстков.

– Удача покинула тебя, дружище, – беззлобно сказал худой и продемонстрировал пустоту под металлическим колпачком. – Повезет в следующий раз.

Северянин нахмурился и запротестовал было, но детине стоило лишь наклонился вперед, перестав жевать, и неудачливый игрок стих. У любителя яблок на боку висела оплетенная кожей "дубинка дурака", по которой было видно, что громила не раз пускал ее в ход.

– Ну, кто следующий? Кручу, верчу, одарить хочу...

Вонка прошел в первый ряд и изъявил желание испытать удачу.

– Давай, парень, деньги, и играем. Удача для всех одна.

Мелкий Злой Рок засунул руку в карман и, не удивляясь, обнаружил там прохладную монетку. Видимо, осталось после посиделок в трактире. Вонка давно перестал поражаться таким приятным случайностям в своей жизни.

– Вот.

Лицо худого наперсточника вытянулось, когда он увидел перед собой чистенькую серебряную сильду.

– Вот это я понимаю, смельчак! – обрадовался он. – Обычно играют на купу или две, а тут сразу!.. На рынок шел снеди на неделю купить, небось? Ну, ладно, дело твое.

Толпа одобрительно заголосила, кто-то присвистнул.

– Правила знаешь? – уточнил мужчина, кладя монету Вонки на край ящика и добавляя рядом с ней свои десять медных куп. Пока что сильда была не его, но мысленно наперсточник уже тратил всю сумму. Он дождался кивка Вонки, показал отшлифованный деревянный шарик под правым наперстком и бросил: – Ну, коли так, начали! Смотри внимательно! Кручу, верчу...

Металлические колпачки в проворных пальцах с грязными ногтями стремительно меняли свои места, и никто из толпы не мог бы с уверенностью сказать, где сейчас шарик.

– А теперь! – Наперсточник громко хлопнул в ладони – этот прием отвлечения внимания тоже был частью его отработанного шоу. – Выбирай, молодчик, не задерживай честной народ!

– В левом! – крикнули из толпы.

– Нет, в среднем! – не согласились из первого ряда. – Видел, закатился.

Вонка ткнул пальцем в правый наперсток. Со стороны казалось, что игрок вообще не следит за манипуляциями на ящике, но брови худого дрогнули. "Мерзавцу просто повезло", – подумал он, удивляясь, что его тактика не сработала. Ведь он делал всё, чтобы каждый со стороны думал, что шарик под средним наперстком. В крайнем случае – левым.

– Смотри, народ! – он выдавил улыбку, решив обратить победу незнакомца себе на пользу. – Кому везёт! У нас всё честно: поставил, выиграл - получи! Бери выигрыш, малой.

Народ возликовал. Худой толкнул свои монеты к сильде Вонки.

– Но, может, глазастый хочет вновь оседлать удачу?! – тоном провокатора из дешевого уличного театра поинтересовался наперсточник. – Как тебе такое богатство?

На столе моментально оказались еще два столбика куп. Громила с яблоком крякнул, недовольно пошевелился.

– Не лезь, Бук, – бросил через плечо наперсточник.

– Я готов, – легко согласился Вонка.

Худой вновь улыбнулся, и не было в той улыбке ни горсти тепла.

– Ну, смельчак! А где же шарик? Кручу, верчу, порадовать хочу!

Наперстки крутились с такой скоростью, что никто из смотрящих в толпе не заметил, как шарик покинул наперсток и оказался зажат в ладони худого.

– Вот, выбирай внимательнее! – Он указал на три наперстка.

Бук, услышавший условленную фразу, расслабился и продолжил жевать яблоко. Теперь точно разули дурака, понял он.

Вонка вновь ткнул в правый наперсток. Худой театрально поцокал языком.

– Ну, ничего, бывает! Удача легкомысленная су...

Мужчина осекся. Под наперстком оказался шарик.

– Этого не может быть, – вырвалось у него негромко. Он точно ощущал шарик, зажатый в ложбинке ладони. Неужели этого его второй, запасной шарик, который он держал в кармане?! – Откуда?..

Толпа заулюлюкала и принялась поздравлять Вонку:

– Молодец, парень!.. А не поделишься?.. Уноси ноги, видишь?!

Бук, который агрессивно шагнул к нему, что-то хотел сказать, но вдруг закашлялся, громко захрипел, подался вперед и схватился за горло. Пока наперсточник пытался помочь товарищу, проклиная его за обжорство, Вонка без препятствий забрал все монеты, которые выиграл, и легко покинул толпу. Люди аплодировал ему и свистели. Северянин, который проиграл недавно, сжал огромные кулаки и набросился на наперсточника со словами "Верни деньги!", пока Бук с красным лицом задыхался из-за куска яблока в глотке.

Вонка направился на другой конец площади, где торговали едой, и вдруг понял, что перед ним возникло препятствие в виде девушки, которая почему-то не хотела уступать дорогу.

– Вонка? – Она смерила его пристальным взглядом. – Нам нужно поговорить.

Мелкий Злой Рок с удивлением уставился на ахаску в традиционном одеянии северных народов, которая вылезла словно из ниоткуда. Невысокая, кругленькое светлое лицо, черная коса, аккуратная шея. Колдовская символика на серебряных сережках и диадеме. В руках у нее был маленький резной сундучок, в глазах – усталость, но также и твердость.

– Ты сын Сардааны, родом с Севера. Я - Магда.

Вонка сглотнул и попятился. Глаза стрельнули вправо. Так, повозка без пассажиров. Вскочить? Или шмыгнуть обратно в толпу у наперсточника… Неужели его все-таки нашли?!

– Неспящая Арата сказала, что ты ее должник, Вонка.

У него отпала челюсть.

– Тебя отправила старая ведьма? – пораженно протянул он. – Она что, до сих пор жива?

– Она мертва, умерла вчера днем, – поджав губы, сказала Магда и сунула ему увесистый сундучок. – Я в пути почти сутки, искала тебя. А ты был Арате должен, так что теперь помогай. Это последняя воля ведьмы, сам понимаешь. У меня мало времени. Вообще у всего Севера мало времени... Где ты живешь?

Вонка прикрыл глаза и впервые за долгие годы подумал о том, что его колдовская удача ему все-таки изменила.

***

Кайл пошатнулся от удара, голова дернулась назад. Толпа за ограждением одобрительно взревела. «Быстрый, этот коротышка очень быстрый», – напряженно подумал Грунвальд, стоящий в первых рядах зрителей. Его друг двигался уже медленнее, устало опускал руки, но еще твердо стоял на земле. Кайл попытался защититься, но очередной короткий хук противника вызвал взрыв искр перед глазами, мужчина отступил.

– Кайл, поднимай руки, поднимай! – выкрикнул Грунвальд. – Работай с плеча, используй разницу в росте!

– Он из него фарш сейчас сделает! – азартно выдал долговязый парень справа от Грунвальда и глотнул из деревянной кружки. – Здоровяку конец.

Красношеий толстяк слева добавил, распространяя сильный запах пива и чеснока:

– Да, я на этого недомерка рыжего три сильды поставил. И не прогадал!

Грунвальд скрипнул зубами от злости.

– Стой, как мужик, и дерись, – выдохнул Кайл, едва двигая распухшими губами.

– А ты крепче, чем выглядишь, – гнусаво протянул его противник, уклоняясь от медлительных ударов. – Хотя и зарос жирком.

Кайл зарычал, бросился ему в ноги, очередной раз стараясь навязать партер. Навалиться телом, придавить, вжать в землю, заломать руку… Это у него обычно получалось. Но рыжий ловко увернулся и добавил боковой в ухо. Кайл зажмурился от боли. «Быстрый, а еще длинные руки, отличные данные для кулачного бойца», – мысленно простонал Грунвальд.

– Кончай его! – завизжал долговязый.

Коротышка в два движения оказался рядом с Кайлом и легко нырнул под его руку, явно готовясь совершить аперкот.

– Кайл, стопари! – что было силы крикнул Грунвальд.

– Сдаюсь, – пролепетал опухшими губами Кайл и поднял руку.

Публика разочарованно засвистела.

– Правильное решение, – хмыкнул рыжий, поворачиваясь к нему спиной. – Лучше бы дома сидел.

– Объявляется получасовой перерыв! После него будут готовы предварительные результаты и места всех претендентов в турнирной таблице! – объявил глашатай, рябой мужчина в зеленом сюртуке. – Далеко не расходиться, еще одно испытание!

Грунвальд подскочил к товарищу, придержал за локоть и протянул флягу с водой.

– Хорош-хорош… Предыдущих этот рыжий коротышка быстрее свалил. Вначале ты-то навязал ему бой, он схлопотал, но потом… скорость решила.

– Да, старина, это тебе не пьяный дебошир на рынке, – горько усмехнулся Кайл, массируя челюсть и морщась. – Настоящий боец попался, поединщик… Значит, в финале он и ты? – спросил Кайл, после того как прополоскал рот, сплюнул и сделал несколько неспешных глотков. – Ты же троих свалил своих.

– Погоди. Нас с рыжим не поставят биться. Полковник хочет подсчитать шансы после всех соревнований, ему незачем сейчас выбирать из нас двоих, пустая трата времени.

Кайл прислонился к забору и полил голову водой, отдуваясь.

– Понятно… Ну, хоть у кого-то из нас есть шанс. Проклятье… Голова страшно гудит. Нос и губы сильно распухли?

Грунвальд помотал головой. Кайл вздохнул и принялся загибать пальцы:

– По стрельбе из лука у тебя третье место, у меня седьмое. По общей физической подготовке у тебя четвертое, у меня шестое… По рукопашному бою мы явно в тройке – ты, я и рыжий. Хотя еще есть тот загорелый сержант, что едва не сломал тебе руку в прошлом бою…

– Мда, будет неприятно не попасть в финал после целого дня испытаний и побитой рожи.

– Остались бои на деревянных мечах, где мы с тобой дадим им жару, – успокоил Кайл, с преувеличенно диким выражением лица оглядываясь на других претендентов. – Из сорока четырех участников в лидерах, насколько я понимаю, шесть, ну, семь. Остальные глотают пыль по очкам, давно не практиковались…

Грунвальд кивнул. Когда-то Кайл бился на турнирах между военными частями Востока и даже занимал призовые места, поэтому хорошо понимал систему, которую сейчас использовал полковник для отсеивания кандидатов. Грунвальда турниры обычно не интересовали.

– Кайл, оно того вообще стоит? – философски поинтересовался Грунвальд.

– Конечно! – Он поводил языком во рту и сплюнул кровь на землю. – Кроме того, мы узнали, чего сами стоим спустя столько лет простоя. – Он улыбнулся, на зубах местами краснело. – Всё ещё годны, Грун. Всё ещё годны.

Грунвальд хмыкнул.

– Признаемся себе честно: не потому, что мы лучшие из лучших, а потому что больше половины… сильно помотало по жизни.

– Это точно, – не стал спорить Кайл.

Они оглядели Южную Площадь Арков, которую полковник на день арендовал под свои нужды и временно превратил в турнирную площадку. Кандидатов набралось почти семьдесят человек, треть отсеялась тут же, после проверки рекомендаций и общей физической подготовки. Сейчас те, кто остался, сидели на земле, подпирали забор, курили самокрутки в стороне,пили воду или вино, перевязывали раны, а некоторые беззаботно лежали в тени домов, играли в карты и перебрасывались пустыми фразами. Тусклая кольчуга, потертая кожаная броня, рабочие рубахи с заплатами, матросские безрукавки, франтоватые, но видавшие виды мундиры, цеховая форма. Некоторым было около сорока, но большинству – от двадцати до тридцати. Многие из них переглядывались с усмешками, словно вновь оказывались в знакомой среде.

Грунвальд видел, что связывало таких разных мужчин, кроме наличия шрамов, почти одинаковой походки и какого-то особенно напряженного взгляда. Все они прошли недавнюю войну и не смогли найти себя в мирной жизни. Или нашли, но она их не устроила.

И в то же время – азарт в глазах, надежда. Желание вырваться из вечного круга безденежья и скуки, вновь почувствовать себя нужным в деле, которое умеешь, в котором хорош. И, конечно, чтобы в карманах звенела не только медь.

– Если тот коротышка владеет мечом или топором так же, как кулаком, то напирай на силу, – подсказал Кайл. – Он шустрый, это точно, но не думаю, что он выдержит несколько сильных ударов по щиту… Или ударов щитом.

Грунвальд медленно перевел взгляд на друга и протянул негромко, опасаясь, что их кто-то подслушает:

– Твой излюбленный трюк, насколько я помню. Молниеносно впечатать щитом в лицо, затем тут же нанести удар клинком. Как на баррикаде было с тем дружинником.

Кайл поднес палец к разбитым губам и заговорщически подмигнул.

– Хмурый сержант и наемник с повязкой на голове мне кажутся сильными соперниками. Видел, как они легко отжимались? Не хуже этого рыжего.

Грунвальд кивнул.

– Значит, они так же практикуют свое ремесло, как и мы с тобой.

– Другой законный вопрос: где – в мирное-то время… Впрочем, я почти и не десятник уже, это не моё дело. А как тебе сам полковник Антрайр?

Грунвальд повел плечами.

– Толком и не видел его. Седой, но крепкий еще. Молодится. Я о нем мало слышал в свое время: Велгон Антрайр на Десятилетней войне отличился, вроде. Медаль за Отвагу и еще какая-то.

– Да, кажется, он там один холм две ночи удерживал с тремя полуротами против полной когорты Соколов… Ага, а девушку при нем видел? Красотка! – Кайл причмокнул губами. – Волосы до попы, глаза блестят, губки как роза, кожа холеная, а фигурка…

– Спокойнее, спокойнее, герой-любовник, может, она его молодая жена. Захотел, значит, на старости лет порадовать глаз. И не только глаз. Скажем, прежняя померла от болезни или после родов, кто же его осудит… Или это вообще дочь. По годам вполне.

Кайл задумчиво почесал затылок.

– Или телохранительница? – с надеждой произнес он. – Видел у нее за спиной длинный лук? Явно тис.

– Немало сегодня стоит хороший тисовый лук, заказанный у мастеров, – подчеркнул Грунвальд, сам мечтающий о таком. – А второй тогда кто? Справа от полковника стоял высокий такой, в храмовой одежде Аяксина – черно-белое одеяние. Вот он скорее на охранника похож…

– Твоя правда, – кивнул Кайл. – Этот монах поджарый, как борзая, а глаза шальные, как у одного знакомого сотника… А Аяксин что за бог? Напомни, старина, а то я как-то далек от всех этих духовных дел. Знаю, что у них новый храм стоит в Западном районе, а что за вера не в курсе.

Грунвальд удивленно вскинул брови:

– Дремучий из тебя десятник, если честно. Оторвался от народа.

– А ты на мою рожу-то посмотри. Я сам и есть народ... Ну, ладно, свой-то район я знаю назубок, будь спок, – добавил Кайл.

– Тяжелые пехотинцы далеко не смотрят, да? Пару метров вперед и сколько-то вбок.

– Вот-вот. Так что за вера?

Грунвальд подумал.

– Как тебе сказать… Не добро, как Светоч или Ливрас, и не зло по типу Сантис и Хозяина. Люди говорят, Аяксин вроде как за равновесие… Бог Дверей его называют и Бог Секретов. Вроде как их тех, кто помогает баланс держать в мире. Гадать, говорят, учит и будущее видеть.

– Надо же. – Кайл задумчиво выпятил нижнюю губу. – И такие, оказывается, есть… Слушай, давай перекусим, а то после драки мне всегда чего-то пожевать хочется.

Они направились к лотку с пирожками, жареными сосисками и квасом рядом с памятником Победителям Арков, встали в очередь. Кайл уверенно сходил вперед, придирчиво осмотрел прилавок и вернулся к Грунвальду.

– Остались с картошкой и капустой. Ничего такие, поджаристые. И сосиски, которые на вид как вареные кишки.

– Все берут пирожки с мясом, конечно, – покачал головой друг, оглядывая троих конкурентов перед ними. – Вот они и закончились.

– Так точно… Ну, ничего, жрать все равно хочется. На безрыбье и картоха мясо.

К ним повернулся впереди стоящий здоровяк. Это оказался полноватый приземистый миданин с заметной залысиной и опухшим после драки лицом. Грунвальд бился с ним до последнего боя Кайла и быстро победил. Тот доверительно проговорил:

– Сосиски не советую, мужики. Ну, я видел, как пару минут назад хозяин бросил одну такую собаке… та не съела. Ну, по мне, если голодный бродячий пёс что-то не хавает, лучше оставить это в покое.

В подтверждение он указал на продолговатый предмет на земле в нескольких метрах от них. Нечто действительно напоминающее влажную сосиску лежало нетронутым в пыли.

– Спасибо, старина, – поблагодарил Кайл, добродушно хлопнув здоровяка по плечу. – Пирожки так пирожки… Это Грунвальд, я Кайл. Как тут оказался?

Грунвальда всегда поражала способность его товарища заводить новых знакомых среди самых разных слоев общества и быть своим – и среди обеспеченных офицеров постарше, и среди бездомных, которые дерутся за жбан пива в свинарнике. Однажды он даже нашел общий язык с горликом, хотя не знал его языка. Грунвальд пожал протянутую объемную руку – неожиданно мягкую – и кивнул.

– Багос я. Работу на мельнице две седьмицы как потерял… Ну, решил попытать счастья здесь, – признался здоровяк. – Но не больно-то мне везет.

– Да-а, старина, тебе не свезло с Груном стать в кулачном, – Кайл махнул на друга. – Опытный боец, много раз бывал в передряге. Видел бы ты его в лучшие годы.

Грунвальд бросил на него кислый взгляд. Багос, не обращая внимания на последний комментарий, закивал и беззлобно стрельнув глазами на бывшего противника. Очередь двинулась, и они сделали шаг.

– Это видно. Ловко ты врезал мне… – Он потрогал опухшую щеку. – Зуб выбил махом.

Грунвальду стало неудобно, и он смог только выдать:

– Ты силен, с одного удара не упал… но над скоростью поработать надо.

– Покушать слишком любишь, а? – хмыкнул Кайл. – Знакомо.

Грунвальд закусил от неловкости губу, но Багос лишь улыбнулся.

– Ну, моя вечная проблема, с детства не откажусь от свежей булки со шкварками или жаркого с олениной…

– Ой, у меня такая же боль. Если бы не обязательные тренировки, зарос бы жиром. – Кайл похлопал себя по животу. – А где служил, старина?

– На Дальнем Западе. В «Решетах».

Кайл присвистнул.

– До бунта или после?

– Повезло до. Буквально через месяц после меня началось… Ну, сейчас там всё по-другому… – Он понизил голос. – Говорят, они теперь называют себя Чернозём. Ну, забор ставят, частоколы, ополчение собрали.

Грунвальд и Кайл переглянулись.

– Мда. Недалёк тот день, когда регент пошлет туда войска, – предположил десятник, и Грунвальд согласился с ним. – Сейчас раны после войны залижет и отправит передовую конницу, а затем и пехоту.

Наконец настала их очередь. Лоточник, грузный загорелый мужчина с волосатыми руками и пропитым лицом, протянул Багосу его заказ. Тот взял два пирожка с картошкой и не мог долго насчитать нужное количество куп, выуженных из карманов, но Грунвальд наконец решился:

– Мне то же самое и кружку кваса, плачу за него и себя. – Он протянул хозяину сильду, и тот отсчитал сдачу.

– Ну, не стоило… – начал покрасневший до ушей Багос, но на выручку пришел Кайл:

– Брось, старина, это он считай за выбитый зуб. – Он подмигнул собеседнику. – Жуй теперь на другой стороне, смекаешь?

Грунвальд хмыкнул и кивнул, а здоровяк снова лучезарно улыбнулся.

– Ну, тогда спасибо. Разбогатею – верну.

Они уселись на ступени недалеко от памятника и перекусили.

– А на мечах вы как? – спросил Багос с набитым ртом. – Ну, мастера?

– Я в тяжелой пехоте был, – похвастался Кайл. – С подходящим щитом могу хоть быка свалить. А Грунвальд вообще…

Он замолк от толчка друга в бок.

– Смотрите.

Головы претендентов поворачивались вслед идущему на деревянное возвышение мужчине. Полковник Антрайр был высок и строен. Прямая спина, бодрая походка, широкий шаг. Доспехи с серебряными погонами, вычищенные до блеска, но хранившие глубокие царапины из боев прежних времен, он носил легко. Темные волосы неуклонно уступают место благородной седине, морщины украшают мужественное лицо с прямым носом и строгой линией подбородка, на котором змеится белесый шрам – символ боевой юности времен оных.

Следом за ним на некотором отдалении шли двое. Не уступающий ростом полковнику монах в черно-белых одеяниях до земли с откинутым капющоном. Он едва заметно хромал на правую ногу и опирался на простой посох путешественника. На вид мужчине было около сорока. Вьющиеся короткие волосы, блеск в умных глазах, недельная щетина на лице.

Замыкала процессию девушка. Она преувеличенно внимательно осматривала людей на площади, одной рукой касаясь лука за спиной. Называть ее ослепительно красивой Грунвальд бы не стал, но в определенной миловидности ей было не отказать. Ладную фигуру плотно облеплял кожаный доспех Старильского военного училища.

– Столичная штучка, – усмехнулся Багос, принимаясь за второй пирожок.

– Красотка, – выдохнул Кайл. – Но… ты, Грун, был прав. Явно дочурка.

Грунвальд кивнул. Теперь, когда они прошли совсем рядом, стало очевидно, что бывший полководец Синего Королевства взял с собой на турнир кандидатов дочь. Один подбородок, похожий прищур глаз.

– Я видел все этапы, – начал твердым голосом полковник, и на площади застыла тишина. – Не могу сказать, что все кандидаты меня приятно порадовали, но это отбор. Многие из вас достойно боролись и не посрамили свое имя и честь солдата Синего Королевства. Бывших солдат не бывает. – Велгон Антрайр прочистил горло. – Далее глашатай назовет имена тех кандидатов, кто прошел в последнее испытание – битву на деревянном оружии. – Полковник положил руку на эфес своего полуторника. – Если вы пришли как одиночка, то, возможно, мы объединим вас с другими. Пожалуйста, приступайте.

Глашатай кивнул, развернул свиток и прокричал шестнадцать имён. Грунвальд и Кайл оказались в середине.

– Ну, что ж… предсказуемо, – вздохнул Багос, не услышав своего имени.

Кайл сочувственно похлопал его по плечу, а Грунвальд сказал:

– Ничего, не расстраивайся, конкуренция сегодня очень высокая.

– Все, о ком мы говорили, там есть, – заметил Кайл, азартно щелкая пальцами. – И тот рыжий коротышка, и мрачный сержант, и тот с повязкой.

Глашатай, собравший свиток и убравший его в наплечную сумку, вновь взял слово:

– Скоро мы начнем, пока разминайтесь!

– И пусть победит сильнейший и достойнейший, – прогремел полковник, и многие на площади отдали ему честь.