Чаровница. Русь

Пролог

Эта книга попала в журнал "Мир Фантастики"

в подборку "Холодные миры: 6 мрачных историй для последних зимних вечеров"

Рада почувствовала головокружение и тяжесть в ногах. Мудрослав помог ей лечь на скамью. За окошком уже стемнело. Маленькую светлицу озаряло только пламя из печи, которое от положенных в него трав вспыхивало то ярко-синим, то зеленым, то лиловым цветом. Огненные блики, яростно буйствуя, играли на лице волхва и нежно гладили неподвижно лежащее тело Радмилы. Капельки пота проступили у девушки на лбу. Вскоре она начала гореть и метаться в бреду.

Мудрослав сидел рядом, держа ее за руку. Глаза старца были закрыты, а губы едва заметно шевелились, шепча непонятные слова. Так продолжалось минут двадцать. Потом Мудрослав резко открыл свои тусклые очи и громко спросил:

- Что ты видишь?

- Реку… - хриплым голосом отозвалась Рада. – Алые лучи умирающего солнца обжигают черную воду. Холодно мне, очень холодно. Я слышу оглушающие раскаты грома. Яркие вспышки света на небе… Дождь, такой сильный... Колючие струи больно бьют по лицу… - Рада замолкла на мгновение, а потом заметалась, точно в горячке, пытаясь вскочить со скамьи.

Мудрослав остановил ее и требовательно, но спокойно попросил девушку продолжить.

- Я чувствую, ОН здесь, ОН совсем рядом! Я хочу убежать, но не могу. Ноги не слушаются меня… Нет! Они здесь! – закричала Радмила.

- Кто - они? – спросил Мудрослав, держа девушку за плечи, не давая ей встать.

- Весея и Милолика. Я кричу, чтобы они уходили. Но они будто не слышат меня. Они смеются и не уходят. Он рядом, совсем близко… Он идет оттуда, где садится солнце. Отче, пусти, я боюсь ЕГО видеть! Пусти! – взмолилась Рада, уже не пытаясь вырваться из цепких рук волхва.

- Ты должна его увидеть. Не бойся, я здесь, - твердо и уверенно сказал старец.

- Река… Она вздымается. Черные волны покрываются белой пеной… Воронка, огромная воронка… Я вижу ЕГО! Я вижу ЕГО!!! Как страшно! Как страшно!!! – на глазах Радмилы выступили слезы и полились неудержимым ручьем.

- Кто ОН? Кого ты видишь?! Говори! Говори!!! – закричал Мудрослав не своим голосом.

- Дракон. Огромный черный дракон. Его огромная пасть изрыгает пламя. Он приближается, Он хочет поглотить меня. Весея, Милолика! Бегите! Они не видят его. Отче, они не слышат меня! Нет!!!

Гортанный крик вырвался из груди девушки, и она лишилась чувств.

Рада очнулась только через несколько часов. Голова сильно болела, во рту пересохло, все тело будто было покрыто синяками. Мудрослав сидел рядом, брови его были сдвинуты, а на лице появилось скорбное выражение.

- Как ты, девочка, моя? – заботливо спросил старец.

- Я рада, что сон закончился… - прошептала Радмила немного севшим голосом.

- Что случилось в конце?

- Дракон поглотил нас… - дрожа ответила девушка, испуганно посмотрев на старца.

Тот, нахмурившись опустил взгляд и скорбно произнес:

- Теперь нам остается только ждать…

- Чего?

- Когда предсказание исполнится… - задумчиво произнес он, - Ты больше не спрашиваешь, что значит твое видение?

- Нет, отче. Теперь я знаю это сама. Только…

- Что?

- Я хочу помешать свершиться предначертанному.

- Ты не сможешь, - покачав головой ответил Мудрослав.

- Но почему? Ведь я знаю свое будущее. Почему я не могу его изменить? Ведь я ЗНАЮ! – в отчаянье воскликнула Радмила.

- Потому что такова твоя судьба. Ты не имеешь права изменять свою судьбу. Твой дар дан тебе не для этого, - обреченным голосом ответил Мудрослав.

- Но я могу попытаться… спасти хотя бы сестер.

- Ты пыталась во сне спасти своих сестер. Ты знала, что Дракон приближается к тебе. Но ты не смогла уберечь ни себя, ни их. Потому что тобой и всеми нами движет сила сильнее всего сущего. Твои сестры каким-то образом повлияют на твою судьбу, они должны быть с тобой, иначе предначертанное не свершится. Все предопределено, и ты знаешь это лучше, чем кто- либо, - скорбно заключил он.

Радмила опустила глаза и за весь вечер не проронила больше ни слова.

******************************************************************************************************

Дорогие читатели, приглашаю вас в мою НОВУЮ КНИГУ.

‍❤️‍Погрузитесь в таинственный и самобытный мир древней Руси, наполненный чувственными образами, сверхъестественной магией и достоверными историческими подробностями!‍❤️‍

Ваши, звездочки, библиотеки, подписики и комментарии очень мотивируют и вдохновляют! Заранее благодарю!

****************************************************************************************

Дополнения. Пролог

Дополнения

Пролог

Так выглядит Чаровница Радмила, с чьим особенным даром мы скоро познакомимся поближе.

Мудрослав - старый волхв.

Глава 1. Семья

Ветер, наполненный влагой, дул в лицо. Река, огромная и всесильная, казалась неимоверно глубокой и пугающей. Высокое небо было залито солнечным светом так сильно, что яркие краски пейзажа поблекли и местами слились друг с другом. Глаза слезились, она слишком долго пыталась вглядеться вдаль, но единственное, что ей удавалось более или менее четко рассмотреть, были белые, сверкающие искры на воде.

- Рада! Ты чего тут делаешь? Я тебя обыскалась. Уже и в святилище сбегать успела. А ты тут сидишь. Я тебя снизу увидела. Как ты не боишься сидеть на самом краю этого утеса? - протараторила запыхавшаяся белокурая девушка. Она обладала необыкновенной, истинно русской красотой. Пышные, женственные формы, белоснежная кожа и голубые, точно ясное небо, глаза.

- А чего бояться-то? Земли нашей, солнца, неба? Неужто Дажьбог, Макошь, да Стрибог[1]не защищают нас, не дают нам еду, кров и тепло? Маловерная. Не их надо бояться, Милолика.

- А чего же?

- Людей - тех, что топчут нашу землю, попирают богатства ее и не ценят их… - Рада говорила тихо, едва слышно, словно не Милолике, а самой себе. Ее синие глаза смотрели куда-то в даль, сузившись до маленьких щелочек.

- Какая же ты странная стала после того, как поселилась в святилище. Не понимаю, о чем ты говоришь…

- А тебе и не надо. Зачем ты искала меня? – словно очнувшись, спросила Рада, взглянув на сестру.

- Да ты что, забыла, что ли? Неужто не помнишь, что за день сегодня? Как можно про сватовство забыть? Тебя все ждут! - возмущенно, с нотками недоумения восклицала Милолика.

- Ах, да… Как глупо, я и вправду забыла. А они скоро придут?

- Так может, и пришли уже, пока я за тобой бегала.

- Да, прости, надо поторопиться.

Девушки вприпрыжку сбежали вниз с утеса и так же бегом, почти по прямой тропинке, добрались до града. Гайгород[2] был укрепленным поселением, огороженным высоким частоколом, и крутыми обрывами с трех сторон. Находился град на высоком мысе. Большая и буйная река, круто изогнувшись, надежно защищала подход к нему с севера и запада; с востока и юга город от неприятеля оберегали глубокий ров, вал и совсем близко находившийся лес, который являлся важной частью самого города и жизни всех горожан. Но об этом позже...

Легкой поступью девушки пробежали по мосту и вошли внутрь через большие деревянные ворота. Теперь мы вряд ли бы назвали это селение градом. Невысокие квадратные избы, сложенные из клетей[3], были срублены преимущественно из хвойных пород деревьев[4].

Двускатные крыши имели большой выпуск над торцевыми фасадами, предохраняя стены от непогоды, и покрывались тесом[5]. На вершинах практически всех крыш горделиво восседал «солнечный конь», украшенный богатой резьбой; его молчаливый силуэт оберегал хозяев от всяческих бедствий. Причелины[6] и ветреницы[7] по бокам фасада поражали ажурным кружевом резного убранства, контрастируя с простотой сруба стен. Двери были низкими и узкими настолько, что взрослый мужчина, да зачастую и женщина, могли войти в дом, только нагнувшись. Окна в избах были крошечными - волоковыми[8]. Их так и называли - "просветцами". Обычно дома состояли лишь из одной комнаты – горницы. К некоторым избам были еще пристроены сени, служившие кладовой, а также дополнительной преградой на пути холода с улицы. Более состоятельные горожане пристраивали к избе и хлев.

Девушки, слегка нагнувшись, зашли в избу.

- Рада!- закричал мальчишка лет пяти, белокожий, светловолосый, точно сметанка.

- Божедар! Братишка! Я так по тебе соскучилась! – обняв малыша, проговорила девушка.

- Ну, наконец-то, Радушка, а то мы тебя совсем заждались. Али Мудрослав не пускал тебя? – спросила высокая, немолодая, но все еще красивая женщина.

- Да что ты, матушка. Просто помощь ему моя нужна, ведь стар он уже. Да и учит он меня многому…

- Э-хе-хе, дочка, если бы не дар этот, ни за что не рассталась бы с тобой. Тяжко мне без тебя, нехорошее чую. Ты бы вернулась домой, а? Отец бы с Мудрославом поговорил…

- Нет, матушка, ты ведь знаешь, от судьбы не убежишь. И если, что неладное случиться должно, то, в святилище или здесь, все равно случится. Так лучше там, может, вас не коснется…

- Да о чем это вы?! - возмущенно воскликнул Святозар. - Что за разговоры такие? А? Доброгнева, Радмила - отвечайте!

Отец семейства был красивым, рослым мужчиной средних лет с окладистой, местами седой бородой, небольшими синими глазами и кудрявыми, пшеничного цвета волосами.

- Прости, батюшка. Это пустое, болтовня. Не бери в голову… - запинаясь, сказала Рада.

- Смотри, Радушка, уж не таишь ли ты чего от нас? – не успокаиваясь, настаивал отец.

- Полно, тебе, Святоша. Девочка и так к нам дорогу забыла. А из-за тебя в другой раз и вовсе не придет. Садись, Радмила, сваты вот-вот явятся, – мягко, но с нотками власти в голосе сказала Доброгнева. Святозар замолчал и, немного подбоченившись, сел в красный угол.[9]

Семья Рады состояла из отца - Святозара, матери - Доброгневы, старшей сестры – Милолики, младшей сестры – Весеи, меньшого братика – Божедара.

В доме воцарилось непринужденное молчание. Вся семья была в ожидании желанных гостей, поэтому каждый думал о чем-то своем и не мешал другому.

Взгляд Радмилы медленно скользил по комнате. Она уже немного отвыкла от такого особого, домашнего уюта и тепла. Хотя, в общем, их изба ничем не отличалась от всех прочих. Такая же большая печь слева у двери. Такие же длинные скамьи возле стен, такой же красный угол с божницей, где молчаливо и грозно стояли идолы языческих богов, так же, как и в любом другом доме, божницу украшали искусно вышитые полотенца. Все, как у всех, и все же… Это был ее дом, здесь и только здесь она чувствовала себя полностью счастливой. В каждой самой маленькой детали избы, в каждой пылинке, в каждой трещинке была любовь и нежность. От чего-то ей даже показалось что срубы стен, закопченные сажей от растапливания печи, почернели как-то особенно красиво. Эта копоть представляла собой какой-то чудной узор, облепивший потолок и верхние венцы стен. Радмила подумала о том, как бы ей хотелось остаться здесь навсегда. Хотя теперь она, как никогда, понимала, что это невозможно…

Вскоре стук в дверь нарушил счастливое молчание всех домочадцев.

Святозар как ошпаренный подскочил со своего места и, жестом подозвав к себе дочерей, громко сказал:

- Заходите, гости дорогие!

Первыми на порог ступили двое мужчин. Один из них, розовощекий, невысокий и пухленький, невольно вызывал улыбку и расположение. Его открытое, улыбчивое лицо сразу помогло домочадцам справиться с волнением. Мужчину звали Микула. Второй был старик - Есеня, худой и беззубый, с добрыми, детскими глазами. Вслед за ними в избу зашла невысокая, немного полная женщина средних лет. А следом в избе появился и молодой красавец богатырского телосложения с белокурыми кудрявыми волосами. Мужчина мог гордится своей внешностью. Косая сажень в плечах, крайне высокий рост, глубоко посаженные голубые глаза, немного крупноватый нос, который, впрочем, его ничуть не портил, и очень добрая улыбка. Жених был очень хорош собой.

[1] Древнеславянские боги

[2] Гай – дубрава, роща, небольшой лиственный лес.

[3] Клеть или сруб - длинные, прямые стволы, сложенные в стены, соединенные в углах разными способами.

[4] В основание изб клали срубы из лиственницы, стены сооружали из сосны, а для кровли использовали ель. Тому, конечно, было практическое объяснение. Дело в том, что хвойные породы деревьев обладают высокой смолистостью, а, следовательно, гораздо меньше поддаются гниению.

[5] Тес – небольшие прямоугольные отесанные дощечки, ими покрывали крышу в два слоя.

[6] Причелины - фронтонные резные доски.

[7] Ветреница - средняя резная доска под фронтоном.

[8] Волоковые окна - два смежных бревна прорубались до середины, а в отверстие вставлялись прямоугольная рама с деревянной задвижкой, ходившей горизонтально. Свет из таких окошек в дом почти не попадал, зато тепло зимой сохранялось.

[9] Красный угол –главное святое место в доме, обычно располагалось в дальнем правом углу от входа.

Глава 1. Дополнения

Милолика - старшая сестра Радмилы.

Весея - младшая сестра Чаровницы.

Глава 2. Сватовство.

- Ну, здравствуйте, хозяева дорогие! – прошепелявил дед Есеня.

Вошедшие отвесили хозяевам поясной поклон. Те ответили гостям тем же.

- Что ж, здравствуйте, гости дорогие. Зачем пожаловали? – спросил Святозар, пытаясь сделать удивленное выражение лица.

- У вас голубка, у нас голубок, – сказал Микула, показывая рукой на молодого мужчину.

- Ну, проходите… - ответил Святозар, для вида немного поколебавшись. Гостей пригласили сесть за стол.

Стол был накрыт богато и красиво. В центре лежал румяный курник, искусно украшенный цветами и листьями, слепленными из теста. Только что вытащенный из печи, он исходил паром, а его хрустящая корочка так и просилась в рот. Рядом на большом блюде лежали не менее ароматные щучьи головы, обильно посыпанные разной зеленью. Квашеная капуста, гречневая каша со сливочным маслом, холодный свекольник с густой сметаной, зеленый лук, сладкий квас и крепкая медовуха - всего этого на столе было вдоволь. И от вида этих яств у гостей побежали слюнки.

Однако хозяин дома не торопился предлагать лакомства, а без его разрешения начать есть никто не имел права.

- Так о какой голубке, речь-то идет? –подняв брови в притворном недоумении, спросил Святозар.

- Слух по граду идет, будто в вашей темнице красна девица томится... – нараспев начал дед Есеня.

- От чего же в темнице? Да и не томится вовсе…

- О красоте и кротком нраве ее слух по всему граду идет… - добавил Микула.

- Да, ваша правда… Только девиц у нас не одна, а целых три, и все красотою лепы[1] и нравом добры.

- Знаем это, и коли бы у жениха нашего братья были, так мы и других красавиц взяли бы…

- Так за которой же вы пришли? – спросил Святозар.

- За зорькой ясной, за той, у кого глазоньки, точно ясное небо, за той у которой губки, словно спелые ягодки, а кожа - точно белый снег… За голубкой ненаглядной, окромя которой наш жених никого видеть не хочет. О которой все дни и ночи помышляет, и без которой жизнь ему не мила! За Милоликой! – с выражением говорил Есеня так, будто слова эти учил несколько дней.

- Так уж и жизнь не мила?

- Не мила! Потому как жених наш, хоть и парень видный и красотой да удалью богат, и немало девиц по нему сохнут, да только он ни о ком другом, кроме вашей голубки, и помышлять не хочет. И зарок дал, что, ежели не на ней, так ни на какой другой не женится.

- Ну, не знаю. Наша голубка и вправду хороша, и нравом кротким славится, и рукодельница отменная, и красотой с ней никто в граде не сравнится. Ваша правда. Да только так ли ваш жених хорош, чтобы нашу голубку сватать? – спросил Светозар, исподлобья поглядывая то на Любомира, то на зардевшуюся дочь.

- Да наш жених на всю округу статью своей славится! Он ростом почти три аршина[2], косая сажень в плечах[3]! А хозяин-то какой! Вот, матушка его, Елица, соврать не даст. Все у нашего молодца в руках горит. И землепашец отменный, и плотник, и дровосек. А какие ложки делает, а причелины и ветреницы на избе какие! Ни с какими в граде сравниться в красоте не могут. За ним ваша голубка, как за каменной стеной будет! Обещаем! – с жаром продолжал Микула.

Святозар глядел на него все так же - исподлобья, с легкой полуулыбкой на устах. Женщины хранили молчание. По их лицам мало что можно было прочитать. Лишь одна из них, опустив глаза, постоянно краснела и бледнела…

- Даже и не знаю… говорят, будто молодец ваш в бою не силен… - испытывающее поглядев на молодого красавца, спросил Святозар.

Мужчина так же, как и его избранница, не поднимал глаз. При словах будущего тестя он залился румянцем.

- Да поглядите на него! Он же полянник[4] настоящий! Он кочергу согнуть может! В его руках сила медвежья!

- Что ж, пусть покажет силу свою! – сказал Святозар, взглядом указав на печь, возле которой стояла кочерга.

Микула немного растерянным взглядом поглядел на жениха. Но молодой мужчина, ничуть не смутившись, подошел к печи и взял с пола кочергу. Сделав над собой огромное усилие, такое, что вены вздулись у него на шее и на висках, жених согнул кочергу в дугу, хоть и не с первой попытки.

Святозар расхохотался и, подойдя к молодцу, похлопал его по плечу, потом взял из его рук испорченный предмет и, поднатужившись, выпрямил его, вернув прежнюю форму.

- Молодец, парень! Да только не мне с тобой жить, не мне и решать. Пусть дочь моя и скажет, люб ты ей женихом или нет. Милолика, иди сюда!

Девушка, покраснев еще больше прежнего, подошла к отцу.

- Ну, дочь, говори, берешь его в женихи, али нет? Люб он тебе?

Милолика в первый раз подняла глаза на отца и едва слышно пролепетала:

- Люб, батюшка…

- Ну, тогда… - Святозар замолчал вдруг на мгновение и перевел вопросительный взгляд на Радмилу. Девушка кивнула в ответ.

- Ладно, не буду вас больше мучить, берите дочь мою! – широко улыбнувшись, ответил отец, протянув руку, по которой тут же ударили сваты, мать и жених.

С этого момента молодые стали считаться женихом и невестой. Теперь предстояло обговорить будущую свадьбу за столом. Святозар, наконец-то, сжалившись над гостями, предложил им отведать кушанья. И те с удовольствием стали за обе щеки уплетать вкуснейшие лакомства. Только жених с невестой ничего не ели. Их взгляды изредка скрещивались, отчего оба краснели и опускали глаза, боясь при этом, что окружающие услышат громкое биение их сердец. Однако эти опасения были напрасными, громкое чавканье заглушало все остальные звуки.

Сваты были в доме еще несколько часов, до той поры, пока не обсудили все детали предстоящей свадьбы. Перед их уходом Милолика встала и, подойдя к каждому гостю, с поклоном преподнесла им подарок. Это были вышитые ей полотенца.

- Да! Правду люди говорят, искусная рукодельница ваша дочь! – воскликнула Елица, разглядывая сложные, диковинные узоры, которыми была вышита белая льняная материя. Милолика действительно постаралась на славу, она сама ткала и красила шерстяные нити в красный цвет. Сама выбирала и придумывала сюжеты для полотен. Сватам были преподнесены два одинаковых полотенца с повторяющимся мотивом коловрата.[5] Этим изображением невеста благодарила Богов за то, что они привели в ее дом желанных сватов, и сравнивала их приход с приходом солнца в дом. Жениху она преподнесла полотенце, по низу расшитое сложным орнаментом из двух полос. Первая представляла собой перекрещивающиеся зигзагообразные линии с небольшими зазубринами на концах, сплетенные воедино, что олицетворяло собой соединение двух начал, мужского и женского. Вторая полоса орнамента состояла из ромбов, разделенных внутри на четыре маленькие части, в каждой из которых была изображена маленькая точка. Этот орнамент символизировал собой землю, засеянную семенами, и выражал желание невесты иметь с будущим мужем много детей. Для будущей свекрови Милолика выбрала символическое изображение хлябей небесных[6] в виде волнистого орнамента, под которым она вышила узор из ступенчатых, зубчатых городков, которые отождествлялись с женскими грудями. Этим орнаментом она благодарила мать своего будущего мужа за то, что она вскормила для нее своего сына, и желала ее дому изобилия и достатка.

Сваты, довольные удачным сговором и подарками, ушли, а семья спокойно продолжила трапезу.

- Так чему же учит тебя Мудрослав? – спросила Весея тоненьким, звонким голоском. В отличие от других членов семьи, кожа у девушки была смуглая, и на ней как-то особенно красиво, хоть и не очень явно, сиял розовый румянец. В небольших голубых глазках играли искорки, немного тонковатые губки по- детски сложились в трубочку в предвкушении чего-то интересного. От волнения она небрежно откинула назад длинную, почти до пят, русую косу, будто бы та мешала ей слушать.

- Ох, Весея, до чего ж ты любопытна. Ни к чему тебе знать о моем учении, – строго отрезала Радмила.

- Ах, так! Ну и ладно, ну и не рассказывай! Если ты так, то ко мне тоже не подходи… Я тебе тоже ничего не расскажу… - с этими словами Весея вскочила со скамьи и выбежала вон из избы.

- Э-хе-хе, совсем девчонка от рук отбилась, - печально вздохнул Святозар. - Ума не приложу, кто ее такую замуж возьмет, нрав - как у сорванца. То ли дело, наша Милоликушка, по ней весь град сохнет. Скоро уж и свадьбу сыграем. Да, милая? – подойдя к дочери и поцеловав ее в лоб, сказал Святозар.

- Да, батюшка.

- А что? Любомир - парень хороший. Это я так, для соблюдения обычаев кочевряжился. А на самом-то деле он мне сразу по сердцу был. Любомир с детства без отца рос, за мужчину в доме всегда был. И о матери, и о сестренке меньшой всегда великую заботу имел. На все руки мастер. Воин, может, и не самый лучший, да силы в нем немерено, это все знают. К тому же, время вроде мирное, с варягами мы торгуем, да и соглашение у нас о непролитии крови. Хазары уж годов десять не заглядывали… В последний раз-то мы, видать, хорошенько их приложили, до сих пор возвращаться боятся. Так что, думаю, Милолика с ним не пропадет. Да и парень он видный. Правда, доча? – обращаясь к Милолике, спросил, Святозар.

- Твоя правда, батюшка. А мне милей жених, которого дадите вы с матушкой, – смущенно опустив глаза, сказала белокурая красавица.

- Эх, не дочь, а золото. А вот Весея, гляжу, еще слово мне поперек не раз скажет, когда жениха ей выбирать начнем. Хорошо хоть, о твоей свадьбе, Рада, думать не надо…

Кровь прилила к лицу Радмилы, девушка резко встала и, откинув назад кудрявый русый локон, торопливо пробормотала:

- Мне идти пора…

- Да что ты, Радушка? Нечто я обидел тебя? Ты ведь только пришла… - искренне опечалившись, спросил отец.

- Что ты, батюшка, все хорошо. Просто Мудрослав не знает где я, а он давеча велел мне в святилище побыть до заката, что-то поведать хотел.

- Так ведь до заката еще далеко.

- Все ж мне пора, до свидания, - пряча наполненные слезами глаза, поклонившись, сказала Радмила. И, поцеловав Божедара, но не обнявши родителей, поспешила к двери.

- Рада, скоро Купалу[7] встречать будем. Приходи. Молодежь костры будет жечь, плясать да шалить, - крикнула вслед Доброгнева.

Радмила обернулась и с горечью спросила:

- Зачем, матушка? Ты же знаешь, игры эти не для меня.

С этими словами она быстро вышла из дома. На пороге сидела Весея и плакала. Рада села рядом и обняла сестру.

- Дурочка, ты не понимаешь, что это счастье твое - незнание. Не плачь, поверь мне, сестренка.

Радмила провела рукой по голове Весеи и побежала прочь так быстро, будто за ней кто-то гнался.

[1] Лепый (старорусский) - пригожий, красивый, изящный, украшенный, а также хороший, пристойный. Сравн. степень имеет значение "лучший".

[2] Аршин – древнерусская мера длины. Один аршин равен 71 сантиметру.

[3] Косая сажень в плечах – равнялась 2 метрам 13 сантиметрам. Выглядит явным преувеличением. Однако расчет обычно велся от пятки и до кончиков пальцев поднятой руки.

[4] Полянник – богатырь.

[5] Коловрат – солнцеворот – символ солнца. Шестиконечный узор свастики, представляющий собой круг, символически движущийся в правую сторону т.е. к добру и свету.

[6] Хляби небесные – запасы воды на небе.

[7] Праздник Купалы – после принятия христианства, стал называться Иван-Купала, т.к. приходился на день празднования крещения Иоанна Крестителя. Недолго мудрствуя народ, соединил языческий и христианский праздники.

Глава 2. Дополнения

Любомир - жених Милолики.

Святозар - отец Чаровницы.

Доброгнева - мать Чаровницы.

Глава 3. Святилище

Она бежала назад, в Святилище без оглядки. Огромная, чудовищная обида сдавила грудь. Слезы заволокли глаза, мешая видеть дорогу. Волосы развевались по ветру пышной кудрявой гривой, точно у гнедой лошади.

Уже выбегая из града, Радмила едва не налетела на Гордея, молодого полянника[1]. Мужчина был довольно высок и немного худощав. Однако, худоба, сдобренная широкими плечами, его вовсе не портила. Загорелая смуглая кожа красиво оттеняла необыкновенно яркие синие глаза, манящие и завораживающие поразительной глубиной. Гордей имел, в отличие от большинства руссов того времени, темные, почти черные волосы, отливающие на солнце синим цветом, точно воронье крыло. Немного длинноватый и заостренный нос не портил его. Высокий рост и мускулистое телосложение Гордея сглаживали некоторую слащавость черт его лица, создавая запоминающийся и мужественный образ.

Эта нечаянная встреча была последней каплей. Девушка была бы рада встретить сейчас кого угодно, только не его.

- Все ли ладно с тобой, Чаровница? – опустив по обыкновению глаза, спросил молодой человек.

Радмила с отчаянием посмотрела на Гордея и, ничего не ответив, торопливо, почти испуганно пробежала мимо. Он не посмел остановить ее, лишь проводил девушку встревоженным взглядом.

Миновав пару пролесков, Радмила упала на землю посреди поля и, пользуясь тем, что ее никто не видит, разрыдалась.

- Не хочу! Не хочу! – всхлипывала она. - Разве хотела я себе такой судьбы?! Я ведь тоже живая!

Но никто теперь не видел ее слез, никто не пожалел и не понял ее боли.

Прошло немало времени, прежде чем девушка успокоилась и направилась в святилище.

Священное место было скрыто от посторонних глаз, точно пологом, густыми лесными зарослями. Тихое прибежище богов и духов природы явно не ждало незваных гостей. Здесь всегда, даже в ясный и солнечный день, царил таинственный полумрак. Воздух был влажным от прохлады и благоухал разнотравьем, запахом меда, хвоей, грибами и сыростью земли. Лучи солнца лишь местами пробивались сквозь кроны деревьев, вышивая золотыми нитями узоры на вековых стволах. Под ногами приятно пружинила мягкая моховая подстилка, потрескивали сучки и ветки.

В центре круглой поляны, окруженной вековыми дубами и соснами, возвышалось древнее капище[2], где располагались высокие деревянные идолы богов: Стрибога[3], Дажьбога[4], Перуна[5], Макоши[6], Семргла[7] и Хорса[8]. Грозные, грубо вытесанные лица идолов невольно вызывали в душе трепет и благоговение. Казалось, их устрашающий взгляд в мгновение ока сможет убить любого чужака, явившегося в эту тихую обитель без приглашения. И все местные безоговорочно верили в это. Потому если и приходили, то с раболепным почтением кланяясь древним богам и принося им подарки. Старый волхв также пользовался безграничным почтением и уважением горожан, как и его юная ученица - Чаровница.

Мудрослав был невысоким и стариком среднего телосложения с длинной, седой бородой и волосами до плеч. С маленькими, тусклыми, вечно прищуренными глазами и невероятно пронзительными глазами. В граде его называли волхв-ведун. Мудрослав готовил снадобья и лекарства, делал обереги и амулеты, «разгонял» облака в непогоду, знал все древние сказания и мифы, а также заговоры и молитвы.

Неподалеку, ближе к деревьям, располагалась маленькая избушка, в которой жил Мудрослав и, с некоторых пор, Радмила.

Девушка застала старца склонившимся над большим котлом, под которым полыхало яркое пламя. Мудрослав тихо бормотал заговор:

- Батюшка ты, Царь-Огонь, всеми ты царями царь, всеми ты огнями огонь… Как ты жжёшь и палишь в поле травы-муравы, чащи и трущобы, у сырого дуба подземельные коренья, семьдесят семь кореньев, семьдесят семь отраслей… так спали наши скорби…

Рада, чтобы не мешать, тихо села неподалеку. Мудрослав наполнил большую бронзовую чашу, украшенную камнями сердолика и зубами медведя, отваром из котла. Он обернулся, и, степенно подойдя к Радмиле, протянул ей волшебное питье. Радмила встала и, поклонившись, приняла чашу и несколько раз отпила из нее, после чего вернула ее волхву.

Тот в свою очередь тоже отпил снадобья.

- Давай прославим Семаргла и помолимся ему.

- Давай прославим Семаргла и вознесем ему славу.

Оба сели на колени у костра и, протягивая к огню руки, старец стал шептать: "Славим Огнебога Семаргла, дерево грызущего. Слава ему, Огнекудрому, с лицом, розовеющим утром, днем и вечером! И ему мы даем за то, что он творит, еду и питье. И его одного мы храним в пепле. И он же восходит и горит над землей нашей с того времени, как Солнце укладывается, и до того, как Солнце рождается вновь, пока оно быками ведомо по лугам Хорса.

Радмила не слушала его, ее мысли были далеко, а боги, выбравшие ей такую тяжкую судьбу, вовсе не казались теперь родными и достойными прославления.

Закончив, Мудрослав еще какое-то время стоял на коленях и смотрел на языки пламени, играющие друг с другом. Рада тем временем зашла в избушку, села на скамью возле просветца[9] и зажгла лучину, после чего принялась вышивать полотенца, которыми украшалось святилище.

- Что ты сейчас вышиваешь, Радушка? - спросил старец, зайдя в низкую дверь, сильно согнувшись.

- Священную уточку, с бел-горюч камнем Алатырем.[10]

- Это хорошо, - протяжно произнес Мудрослав. – Как родители, сестры, брат? Здоровы ли?

- Все хорошо… - опустив глаза, сказала Радмила

Старец подошел к девушке и положил руку ей на голову.

- Да, это тяжелая ноша. Но, видно, Макошь уготовила тебе такую судьбу… У тебя дар, которому по незнанию завидуют многие. Ты не хочешь его, но ради всех нас ты должна его хранить. Ты не можешь совершить ошибки твоей матери, иначе, как и тогда, на Гайгород обрушится большая беда. Ты ведь не хочешь этого?

Радмила сидела неподвижно, опустив глаза и нахмурив брови. Она ничего не отвечала.

- На Купалу ты пойдешь со мной, - строго сказал старец.

- Нет! - невольно вырвалось у Радмилы. - Зачем, отче? Эти игры не для меня…

- Поэтому ты и пойдешь. Ты должна укрепить свой дух. Я должен быть уверен в тебе. Докажи мне свою силу. Мало кому дается твой дар. Но если ты слаба духом, он принесет вреда больше, чем пользы. Ты не должна пользоваться им во зло.

- Мне страшно, отче… Этот сон…

- Ты видишь этот сон уже десять лет. Мы не знаем, когда он исполнится. Так что живи, как прежде. Другого выхода у тебя нет, - нахмурившись, проговорил старец, и его глаза словно заволокла пелена.

- Я не хочу, чтобы он сбывался! – пряча слезы, сказала Радмила.

- Ты знаешь, что изменять свою и чужую судьбу нельзя. Боги покарают тебя, - спокойно ответил волхв, покачав головой.

- Но, что же мне делать?! – в отчаянии воскликнула Рада.

- Ты не можешь ничего сделать…

Радмила закрыла лицо руками.

- Но я обещаю… я сделаю все, что смогу, чтобы защитить тебя и с тобой - наш град! – ответил Мудрослав, с ударением, и взгляд его стал непоколебимо твердым.

[1] Полянник – богатырь, ратник.

[2] Капище – языческий храм.

[3] СТРИБОГ - Род - Святовит - Сварог ("Небесный"). Первенствующее божество неба и Вселенной, бог- отец.

[4] ДАЖЬБОГ - Солнце - сын Сварогов. Божество Природы, солнца, "белого света", податель благ.

[5] ПЕРУН - покровитель воинов, оружия, войны.

[6] МАКОШЬ - Богиня земли и плодородия.

[7] СЕМАРГЛ - Божество семян, ростков и корней растений. Охранитель побегов и зелени. В более широком смысле - символ "вооружённого добра". Посредник между верховным божеством неба и землёй, его посланец.

[8] ХОРС - Божество солнечного светила. Неотделимое дополнение к образу Дажьбога- Солнца. С именем Хорса связаны ритуальные "хороводы".

[9] Просветец – маленькое окошко.

[10] В соответствии с древнеславянскими легендами, по первичному океану плавала уточка, она нырнула и со дна океана достала камушек (алатырь), из него и возникла Земля и все живое на ней.

Глава 3. Дополнения

А это Гордей. Запомните как он выглядит, ибо этому персонажу отведено большое место в книге.

Избушка, в которой живет Чаровница с Мудрославом.

Глава 4. Жилище Святибора

Праздник в честь Купалы издревле считался особым временем в году. Это был день, когда будущее приоткрывает завесу, и молодые девушки узнают своих суженых, бросая венки в воду. Когда лекарственные растения приобретают диковинную силу, излечивая все недуги и хвори. Когда бушует нечистая сила, заманивая людей в болота и топи. Когда принято обливать понравившегося юношу или девушку водой и купаться, сколько хватит сил. И, наконец, когда единственный раз в году цветет папоротник, даря увидавшим его невиданные знания и силы.

Этого дня ждали и боялись весь год. И все же в купальскую ночь не было предела веселью шуткам и радости молодежи.

Мудрослав разбудил Радмилу, когда еще не рассвело. Алый диск солнца еще не поднялся над горизонтом. Лишь фиолетово-пурпурные разводы на небе оповещали о близящемся рассвете.

- Скорее вставай, дочка. Пора собирать травы. Сегодня ночью, после празднеств, в лес пойду я. А ты иди теперь, все растения в лесу уже сейчас начинают приобретать чудодейственную силу, - торопливо говорил Мудрослав, тормоша спящую девушку.

Радмила послушно поднялась и, накинув на себя вотолу[1], быстро направилась в лес, прихватив с собой большую плетеную корзину.

К этому времени солнце уже начало подниматься над горизонтом. Почти сразу, выбежав из избы, девушка начала торопливо, но бережно срывать травы. Мать-и-мачеха, горицвет, валериана, володушка, волчец, донник, живокость полубородатая, хмель, шалфей, конский щавель, зверобой, коровяк, крапива, мята, ноготки, полынь, черная смородина… этих и еще многих других трав, цветов и листьев набрала Радмила с избытком. Считалось, что сила трав, собранных в день Купалы, в десять раз больше, чем собранных в иные дни. Монотонная ручная работа немного успокоила ее и привела душу в хотя бы относительное, но равновесие.

Яркие лучи дневного светила уже озаряли небосвод, а Рада все продолжала собирать лекарственные растения.

Девушка забрела далеко в лес. Утро было необычайно красочным и ярким. На удивление, Радмила была в прекрасном расположении духа. Ей отчего-то очень хотелось петь и танцевать. Деревья плотным кольцом окружали ее, скупо пропуская через свои раскидистые кроны свет. Казалось, даже птицы поют здесь меньше. Только изредка то там, то тут раздавалось негромкое чириканье. Слегка шумела листва – монотонным, однообразным звучанием. Под ногами скрипели ветки. Было довольно прохладно, потому что лучи почти не проникали через ветви раскидистых исполинов.

Вот Рада уже на болотах в непроходимых топях. Говорили, будто болотники, болотницы особо буйствуют в день Купалы, затаскивая всех в свои сети. Но Радмила не боялась ни темных чащоб, ни болот, ни нечисти. Могущественный Святибор - хозяин всех лесов охранял ее, она это знала.

Почему-то именно сегодня она была рада дремучему лесу, как никогда. Дивные трели птиц, тихое шуршание листвы, мелодичное журчание ручейка, пьянящий аромат трав. Она наслаждалась всем этим, будто в последний раз. Радмила восхищалась лесным великолепием с широко открытыми глазами, дыша полной грудью и пытаясь прикоснуться к каждому дереву и травинке.

Вдруг неподалеку послышался треск сучьев. Рада торопливо обернулась; шагах в десяти от нее стоял огромный бурый медведь[2]. Зверь замер, неподвижно стоя на задних лапах, с царственно поднятой головой, и внимательно рассматривал гостью. Рада ничуть не испугалась его, она лишь склонила голову в знак особого почтения. Медведь внимательно посмотрел на нее, постоял еще немного и, медленно развернувшись, ушел, словно решив поделиться с гостьей изобильным разнообразием своего богатства.

Радмила, обрадовавшись его согласию, улыбнулась и, как ни в чем не бывало, продолжила собирать травы. Возле болота было вдоволь багульника – очень ценного растения для снадобий. Осторожно, но довольно уверенно она проходила между опасными топями, выбирая самые сильные стебли и листочки. Затем она опять свернула в лес. Чаровница наполнила корзину уже доверху, когда решила передохнуть, сев под сенью раскидистого дуба. Был полдень. Девушка стала есть только что собранную землянику, когда, откуда ни возьмись, к ней на колени запрыгнул маленький серый зайчонок, явно желающий поживиться ее скромным обедом.

- Что, малыш, проголодался? На вот, покушай, - ласково сказала Чаровница, протягивая зверьку на ладошке горсточку ароматных ягод.

Зайчонок, засопев, принялся с удовольствием поедать предложенное угощение. Радмила с нежной улыбкой наблюдала за этим милым зрелищем, поглаживая его шелковистую шерстку. Зайка наелся, но убегать вовсе не собирался. Довольный лаской, он свернулся клубочком у нее на коленях и сладко заснул. Рада вдруг тоже неожиданно почувствовала нежную истому, и незаметно для самой себя погрузилась в беспокойный сон.

Увы, безмятежный и солнечный день не смог защитить ее от того же кошмара, что мучил Чаровницу уже несколько лет. Только теперь она увидела новое продолжение загадочного сновидения. Черный дракон пожирал не только ее и сестер. Неожиданно рядом с ними появилась ее двоюродная сестра – Дубрава. Она накинулась на дракона, держа в руке огромную дубину. Но черное чудище будто разразилось жутким хохотом и, раскусив оружие, точно щепку, поглотило и Дубраву. Небо вспыхнуло неестественно алым цветом, и на его фоне Рада увидела силуэт оленя с раскидистыми золотыми рогами.

В поту девушка проснулась. Зайчик давно убежал. А солнце уже стало окрашиваться в оранжевый цвет. Радмила встала и, нахмурившись, отправилась назад, в святилище.

Дивная голубая бабочка села ей на плечо. Ее крылья пестрили ярким многоцветьем и неоновыми переливами. Девушка взяла бабочку в руки, та беззаботно переползала с одного пальца на другой, щекоча кожу. Рада улыбнулась. Пройдя еще несколько шагов, она увидела пчелиный улей. Пчелы жужжали так громко, что не было слышно ни звука шагов, ни шелеста листвы, ни треска сучьев. Девушка подошла близко к дуплу. Пчелы окружили Раду плотным кольцом, при этом не садясь на ее кожу. Она медленно подняла руку и запустила ее в улей. Пчелы продолжали жужжать, но девушку не трогали. Через мгновенье Радмила вытащила руку. Ладонь ее была наполнена сладким цветочным медом. Девушка наклонилась и съела изумительно вкусный нектар. Уходя, Рада не забыла поклониться, поблагодарив пчел за угощение.

Постепенно лес начал редеть, просветы между деревьями становились все ярче и больше. Мысли о сновидении и предчувствии скорой беды не покидали ее, и тягостное томление сдавливало душу железными тисками.

Так, за невеселыми размышлениями, она не заметила, как наступила в маленький ручеек, расположенный на опушке леса. Радмила наклонилась и зачерпнула в ладонь воды, но тут же плеснула ее назад. Девушка поразилась тому, насколько ледяной она была. Обычно этот ручеек, целый день, щедро освещаемый солнцем, был довольно теплым. Но не теперь. Между тем, солнечные лучи казались горячими и яркими. Дрожь пробежала по телу девушки. Тревога воцарилась в ее сердце еще сильнее. Ей невольно подумалось о ледяной ключевой воде, которой омывают покойников. И она посчитала это еще одним дурным предзнаменованием.

Чаровница быстро, почти бегом поспешила прочь, пытаясь не оглядываться. Вода в ее сне всегда была такой же ледяной, точно ключевая. Сердце девушки отчаянно быстро колотилось. Она боялась увидеть или почувствовать еще что-то из своего сна, ведь девушка знала, что эти знаки говорят об одном – пророчество скоро сбудется!

До святилища оставалось не более ста шагов, когда вдруг, чуть позади, послышался громкий треск сучьев. Рада остановилась как вкопанная и замерла в ужасе. Холодная дрожь пробежала по ее спине. Предчувствуя нехорошее, она боялась посмотреть назад… И все же, ОНО словно безмолвно требовало, чтобы она обернулась. Радмила знала, что должна это увидеть. Выдержав минуту, Чаровница закусила губу и медленно, с мольбой в глазах, обернулась. Она уже знала кто стоит за ее спиной. Но в тот миг, больше всего на свете девушка молила богов, о том, чтобы ей дали еще время, чтобы догадка оказалась лишь вымыслом… Но увы, ее чаяньям не суждено было сбыться. И взору Чаровницы открылся тот, кого она боялась увидеть сейчас больше всего на свете…

В нескольких шагах от нее, величественно держа голову, увенчанную золотыми рогами, стоял олень. От его пронизывающего взгляда дрожь пробежала по телу девушки. Воздуха стало мало, казалось, будто чьи-то руки сжимают ее горло смертельной хваткой. Девушка почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног, а потом чернота поглотила ее…

Она очнулась от ощущения влаги на своей щеке. Открыв тяжелые веки, Рада увидела склоненную над собой фигуру оленя. Шершавым и теплым языком он лизал ей лицо.

Радмила провела рукой по его морде и, вздохнув, встала. Девушка обняла длинную шею оленя и тихо заплакала. Величественный зверь слегка наклонил голову и лизнул ей руку.

- Значит, пора? Неужели нельзя ничего изменить?

Олень покачал головой.

- Мне будет не хватать тебя… - дрогнувшим голосом, проговорила Чаровница.

Слезы захлестнули ее нескончаемым потоком. Рыдания сдавливали грудь так сильно, что каждый всхлип отзывался в сердце мучительной болью. Не помня себя, уже ближе к закату, Рада, с опухшими от слез глазами, вернулась в святилище.

1 Вотола - безрукавный плащ изготавливали из толстой льняной или посконной ткани, застёгивался у шеи и свисал до колен или икр; возможно, имел капюшон; у крестьян завязывался шнурком.

2 Медведь у древних славян издревле считался одним из образов Святибора – бога всех лесов.

Глава 4. Дополнения

Дополнения

4 глава

Радмила в жилище Святибора, с корзинкой наполненной лекарственными травами.

Глава 5. История Чаровницы

- Ты собрала коренья? - строго спросил Мудрослав.

- Да, отче, - ответила девушка, протягивая старцу плетеную корзину, наполненную до верха.

- Ты едва не опоздала, нам давно пора быть на поле. Праздник не могут начать без меня, - раздраженно проворчал Мудрослав.

- Да, отче, - отсутствующим голосом повторила Рада, словно не обращая внимания на его недовольство.

- Что с тобой?

- Мне хорошо здесь жилось. Спасибо тебе за все знания, что ты вложил в мой разум…

- Ты прощаешься, что ли?

- Нет… Просто благодарю тебя.

Мудрослав нахмурился. Ему явно не понравились речи Чаровницы.

- Поторапливайся! И не забудь нарядиться. Я буду ждать тебя на Ладовом[1] поле.

Радмила вздохнула, но спорить с Мудрославом не стала. Она сняла с себя грубую льняную рубаху, изрядно перепачканную в лесу, и достала из большой бодни[2] белоснежную шелковую сорочицу[3] и алую свиту.[4] Свита была богато украшена по подолу золотой вышивкой в форме гирлянды из сверкающих звезд[5] с треугольными концами. Под одеждой на дне сундука лежал венчик,[6] гравированный растительным орнаментом и инкрустированный самоцветными каменьями. Этот роскошный наряд два года назад подарили Раде родители. Белый шелк для Сорочинцы и красный атлас отец выменял у византийцев на соболиные меха. Свиту вышивала матушка золотой нитью, купленной у тех же купцов. А венчик выковал местный умелец Далигор. Самоцветы же для головного убора приносили в дар люди…

Венчик этот был знаком особой благодарности и почтения жителей всего Гайгорода. Его подарили ей еще десять лет назад, и лишь недавно он пришелся девушке впору. Это был дар маленькой девочке, спасшей от гибели и рабства сотни людей…

Рада была тогда обыкновенным веселым и жизнерадостным ребенком. Она играла с детьми в салки, водила хороводы. И лишь иногда девочка вела очень странные речи… Доброгнева знала, что они означают, и поэтому до поры скрывала, как могла, дар дочери. Хотя сохранить втайне то, что Рада не обыкновенный ребенок, было почти невозможно. И вскоре все жители стали замечать странное. Когда девочка шла по улице, к ней на голову, на плечи или на руки без страха садились голуби и воробьи. Собаки, даже очень злые, никогда на нее не лаяли, а, напротив, ластились у ног. Один раз Радмила убежала из дома в лес. Ей тогда не было и пяти. Через два дня ее нашли охотники в берлоге медведицы. Девочка безмятежно спала, уткнувшись носом в грудь страшного зверя, а, рядом посапывая, спал маленький медвежонок. От шума медведица проснулась и, встав на задние лапы, пошла на охотников, свирепо рыча. От ужаса кровь застыла в жилах у мужчин, и они не смели пошевелиться, ожидая скорой гибели. Тогда Рада вскочила и преградила дорогу свирепому хищнику.

- Нет, матушка. Это папа мой. Пусти нас. Им плохо без меня…

Медведица опустилась на землю. Девочка подошла, обняла ее за шею и что-то тихо прошептала. Потом она прижалась к маленькому медвежонку, и, вздохнув, пошла к отцу. Изумленные охотники, точно вкопанные, наблюдали за происходящим. Уходя из берлоги, девочка обернулась и, помахав рукой, сказала:

- Я еще приду к вам. Не печальтесь!

После этого по деревне и стали ходить слухи о том, что Стрибог[7] смилостивился и, несмотря на грех Доброгневы, все же подарил им новую Чаровницу.[8]

Дар Радмилы передавался из поколения в поколение по женской линии, на протяжении двух сотен лет. Наделенная этим даром могла не только общаться с животными, лечить от разных хворей, но, самое главное, она могла предвидеть будущее. Доброгнева – мать Радмилы – тоже была Чаровницей. Однако провидицы не должны были выходить замуж и иметь детей, словом, лишившись невинности, они теряли и свой дар. Если же Чаровница хранила обед безбрачия, то дар этот оставался до конца ее дней. Последующая вещунья рождалась от одной из сестер провидицы. Хотя бывало, что, за неимением сестер, род пресекался на одно или два поколения. И следующая Чаровница рождалась от дочери или внучки брата предыдущей ведуньи.

Доброгнева не послушалась увещеваний родных и тайно вышла замуж за Святозара, молодого красавца-богатыря, пленившего Чаровницу своей удалью и статью. После этого проклятье легло на весь град. Несчастья сыпались одно за другим. Сперва река вышла из русла и затопила Гайгород. Потом в святилище ударила молния, спалив всех идолов дотла. А после на окрестности града стали беспрестанно нападать хазары, грабя и уводя в рабство людей. Озлобленные и доведенные до отчаяния, горожане хотели даже изгнать из града Доброгневу и Святозара. И лишь слабая надежда на, то, что Боги смилостивятся и дадут грешнице родить новую Чаровницу, заставила людей оставить молодоженов.

И все же мать не хотела дочери тяжкого бремени провидицы и одиночества, навязанного из-за этого дара. Когда слухи о том, что Радмила – Чаровница пошли по всему граду, Доброгнева со Святозаром решили забрать дочерей и убежать в другое селение. Приготовления делались тайно. Но в последнюю ночь перед побегом Раде приснился ее первый вещий сон.

Девочка увидела полчище черной саранчи, окружившей град и затмившей, словно черной тучей, три красных солнца на небосводе. Часть роя кружила у рва с водой и грозно жужжала. А другую часть вел за собой мужчина – русич. Саранча летела за ним к тайному ходу. Перед окончанием сна Рада увидела лицо мужчины, злобно смеющегося, перебирая в руках золотые монеты. Это был пекарь Борзун - человек, славящийся своей жадностью.

Проснувшись в слезах от страха и ужаса, Радмила рассказала сон матери.

- Ты видела, как саранча залетала в град? – серьезно спросила Доброгнева.

- Нет, матушка. Я только видела, как дядька Борзун вел их за собой.

- Что ж, значит, твой сон – предупреждение. Мы можем изменить предначертанное… Но тогда все окончательно убедятся, в том, что ты - Чаровница. И дороги назад уже не будет… Девочка моя! Как мне тебя жалко! – воскликнула Доброгнева сквозь слезы.

Упав на колени перед дочерью, она судорожно прижимала к себе ее хрупкое тельце.

Но Радмила вдруг отстранилась от матери и не по- детски твердо сказала:

- Мама, надо спасти град. Эта саранча очень страшная.

Доброгнева вздохнула.

- Конечно, надо, деточка моя…Только как тебя спасти от долюшки тяжкой?

- Это ничего, матушка. Главное, чтобы град наш саранча не поела. Или не саранча это, матушка?

- Не саранча, Радушка, не саранча... Хазары на град наш скоро нападут. А дядька Борзун приведет их на нашу погибель. Ты свои сны позже понимать начнешь, а пока я тебе помогу.

Доброгнева опустила глаза, и стала шептать что-то. Спустя несколько минут молодая женщина встала с колен и, взяв на руки дочь, отправилась к воеводе Бронивиту, что при граде дружиной управлял.

Бронивит был мужчиной, почитающим Богов, и словам Доброгневы и Радмилы поверил сразу.

- Но когда же придут они? – наконец спросил Бронивит.

- Рада сказала, что видела три солнца на небе. Стало быть, через три дня. За Борзуном проследи. Видно, теперь сговориться он с ними должен. Как узнаешь, где хазары, засаду устрой.

- Где? – спросил Бронивит.

- Ты же воевода…- помедлив, немного неуверенно ответила Доброгнева.

- Дядько Бронивит, раздели войско свое на четыре части, – сказала Радмила, закрыв глаза, не своим голосом, - сам со своей дружиной через гай-лес иди к бору Лубкову[9], там саранча прячется. Они знают, русичи в бор не ходят. Ну да не тревожься, недруги первые нарушили покой Лешего. И он будет рад, если мы освободим его владения от чужеземцев. На рассвете напади, когда спать они будут. Те, что живы останутся, к реке побегут, а там пусть под водой [10]их наши богатыри ждут с братом твоим Витезславом. А если кто к граду кинется, то тут пусть у врат их дядька Твердополк встретит. Да не забудь в граде воинство оставить, ими пусть сын твой старшой, Молнизар, командует. В граде оставь тех, кто позорче да помоложе, чтоб издали врагов узреть могли и, если что, на помощь подоспеть успели. К себе, дядько Бронивит, в дружину самых сильных бери богатырей, да поболе воинов возьми. Жизнь сохрани лишь тому из полчища, у кого на шее саранча будет. Отпусти его и скажи, чтоб передал он своим сородичам, чтоб не смели они возвращаться более никогда в наши края.

Радмила замолчала. Капельки пота выступили у нее на лбу. Она открыла глаза и, вскрикнув, лишилась чувств. Доброгнева кинулась к дочери в слезах. Бронивит замер, ошарашенный планом сражения, изложенным устами пятилетней девочки, которая и говорить-то только недавно научилась. Воевода стоял, насупив брови и сжав кулаки. Доброгнева подняла бесчувственную девочку и резко сказала:

- Чего ты ждешь? Поторапливайся! Время не ждет!

- Как могла она это все сказать? – удивленно спросил воевода.

- Это не она тебе говорила, маловерный. Неужели ты не понял?

- Но кто же?

Женщина развернулась и, приложив губы ко лбу дочери, что-то тихо шепча, пошла прочь.

Бронивит, будто очнувшись, побежал к Витезславу.

Пророчество Радмилы полностью сбылось. Борзуна выследили в тот же день. Он ходил в Лубков бор и вернулся только через несколько часов, с мешочком золотых монет. Бронивит распределил свое войско так, как говорила Радмила. И на день раньше предстоящего нападения хазар пошел в наступление сам. Он одержал победу, застав неприятеля врасплох, со своей стороны не понеся почти никаких потерь. Как и было сказано, в живых он оставил лишь одного юношу из хазар, на шее у которого висел золотой медальон в виде саранчи.

С тех пор хазарское войско больше не появлялось у врат града. А Радмила стала новой Чаровницей. После чудесного спасения града все - и стар и млад, - приходили кланяться маленькой вещунье и приносили в дар, кто что мог. Отсюда и появилось на венчике у Рады столько дорогих каменьев.

Однако жизнь ее и вправду сильно изменилась с той поры. Дети, наученные родителями, более не играли с девочкой, боясь ее поранить или выказать к ней какое-либо неуважение. Только дома к Радмиле относились по-прежнему, она была все той же любимой Радушкой, с которой так же играли сестры и родители. Но уже с тех юных лет девочке стало ведомо слово - одиночество. Она не роптала на то, что с ней не играют другие дети, а взрослые говорят нарочито уважительно. Ей объяснили, что она другая, и Рада, казалось, безропотно и смиренно все приняла. Спустя несколько лет старейшины и главный волхв – Мудрослав порешили, что Радмила должна жить в лесу, в новом, восстановленном после пожара святилище – подальше от мирских соблазнов и пустого времяпрепровождения.

[1] Лада – богиня любви у древних славян. Ладово поле – поле любви.

[2] Бодня - предмет домашней утвари, представляла собой деревянную емкость для хранения одежды и мелких предметов домашнего обихода.

[3] СОРОЧИЦА - главный (иногда единственный) предмет одежды из полотна, тонкой шерсти, шёлковых материй. По покрою - туникообразная (из одного полотнища).

[4] СВИТА - верхняя одежда с длинными рукавами (как мужская, так и женская); длинная (до икр), плотно облегала стан, имела отложной воротник и обшлага (иногда), полы её могли быть украшены вышивкой.

[5] Звезды — знак небесного огня. Знак разума и просветительских мыслей.

[6] ВЕНЧИК – полоса из металла, ткани с вышивкой нитью или из стеклянных бус.

[7] Стрибог – бог неба, главное божество славян.

[8] Чаровница – ведьма или ведунья – ведающая знаниями, обладающая сверхъестественными способностями.

[9] Лубок - леший - волчий и медвежий пастух, ему подчиняются все звери в лесу. Бор или лес где он живет , считался у русичей заповедной, священной зоной куда ходить запрещалось.

[10] Русичи часто устраивали засады, спрятавшись под водой и дыша через соломинку, немного возвышающуюся над водой. Так воины могли неподвижно лежать по нескольку часов подряд.

Дополнения. Глава 5

Дополнения

5 глава

Радмила с медведицей, в детстве.

Воевода Бронивит.

Глава 6

Радмила была удивительно хороша в своем поистине царском одеянии. Но она об этом не знала. Никто никогда не говорил девушке о том, что она привлекательна и даже красива. Напротив, Мудрослав велел Чаровнице никогда не смотреть на свое отраженье. Он объяснял это тем, что ее дух может вылететь из ее тела и остаться в отражаемой Радмиле. Поэтому, боясь потерять душу, девушка не видела своего лица уже много лет.

На красивых девушек заглядывались молодые парни. Но на Раду никто из них никогда не смел поднять и взгляда.

Это был тайный для Радмилы приказ Мудрослава. Старый ведун повелел никому из мужчин от четырнадцати до сорока пяти лет не смотреть на Чаровницу. А ненароком взглянувшему велено было тут же убрать глаза в сторону, не разговаривать с ней, а если что надобно, то спрашивать о нужном у самого Мудрослава или у родителей Чаровницы. Кто ослушается сего приказа, того накажут тридцатью палками или изгнанием из града. Так старый волхв пытался избежать повторения истории Доброгневы и Святозара. Ну а Рада, не зная ничего об этом тайном повелении, уверилась в том, что она совсем не хороша собой. И потому старалась не появляться на людях и не посещать празднеств. Однако в этот раз Мудрослав почему-то сам настоял на ее участии в Купальской ночи. Радмиле это не нравилось, но ослушаться она не посмела.

Итак, одевшись в дорогой наряд, Рада легкой поступью направилась к Ладову полю, где ее давно ждал старый волхв.

Проходя мимо реки, она увидела девушек, подпоясанных душистыми травами и с задорным смехом кидающих в воду венки. Здесь были и Милолика с Весеей.

- Рада, иди к нам! - закричала Весея, завидев сестру.

Радмила нехотя спустилась к воде.

- Какая ты красивая! - восхищенно воскликнула Милолика, всплеснув руками.

- Это не я красивая, а наряд мой, - смутившись, ответила Рада, опустив глаза.

- Ну и наряд тоже, конечно. Да ты взгляни на себя в воду! – потянув за руку сестру, сказала Милолика.

Радмила, в ужасе отринула назад.

- Нет, нет! Нельзя… - испуганно проговорила девушка.

- Да ладно, Милолика, не тронь ты ее. Рада, давай, покидай с нами венки в воду. Узнаешь, кто твой суженный, - задорно протараторила Весея.

- Да ты что? С ума сошла? Ей же замуж нельзя! – одергивая младшую сестру, прошептала ей на ухо Милолика.

- Ой, прости меня дуру… Я забыла, Радушка… Не серчай на меня, – закусив губу, пробормотала Весея.

Радмила попыталась улыбнуться.

- Да ну и ладно. Мудрослав не говорил, что мне венки в воду кидать нельзя. Он сам хотел, что б я на праздник пришла. А какой Купала без венков-то? – неожиданно сказала Чаровница.

Радмила взяла охапку цветов, собранную сестрами, и быстрыми, ловкими движениями стала плести цветочную косичку. Вскоре у нее в руках уже был большой и дивно пахнущий венок.

- Пойдемте, кинем их с обрыва! – прокричала Рада, уже бегом взбираясь на пригорок.

Сестры с заливистым смехом последовали за Радмилой. Оказавшись на самом верху, они одновременно швырнули в реку каждая свой венок.

- Теперь побежали вниз, догонять их! – закричала Весея.

Солнце уже начало садиться, разливая алое свечение по синему небосводу. Подул прохладный ветерок, наполненный влагой. Рада бежала по берегу, пытаясь не упускать из вида свой венок. Течение было быстрое. Но молодые девушки бежали изо всех сил. Они приближались к тому месту, где река резко сворачивала и скрывалась за лесным массивом. Как вдруг, откуда ни возьмись, из-за крутого поворота, появился черный дракон. Радмила глухо вскрикнула и остановилась, как вкопанная. Сестры подошли к девушке и озабочено спросили.

- Ты чего, Рада?

- Дракон… - сорвалось с губ у перепуганной Чаровницы.

- Да ты что? Это же корабль варягов.[1]

Действительно, теперь уже можно было увидеть корабль целиком. Это было длинное, около десяти саженей[2], судно, с невысокой, примерно в пять саженей мачтой и очень широким парусом. На носу корабля была искусно вырезанная скульптура свирепого дракона.

Побелевшая от ужаса Чаровница смотрела перед собой, и губы ее задрожали.

- Радмила, не бойся, они были у нас прошлой осенью. Ты тогда из святилища не выходила почти, потому не знаешь. Привозили они разные товары и меняли их на пшеницу, мясо, да у Далигора оружие покупали. У воеводы нашего, Бронивита, договор с ними о непролитии крови. Наш град с ними торговлю ведет. Не бойся!

Корабль, грозно разрезая водную гладь, быстро плыл к граду. А Радмила молчаливо и скорбно наблюдала за его плавным движением. Драконья морда будто криво усмехнулась, и тут же драккар безразлично раздавил своим огромным корпусом венки сестер, и темная вода, вспенясь поглотила их… Чаровница зажмурилась так, словно ей причинили физическую боль.

- Ох, дурная это примета… - грустно прошептала Милолика.

- Да ладно! Давайте новые сплетем, да еще разок закинем! – ничуть не смутившись, проговорила Весея, и с этими словами схватив за руку старшую сестру, вновь побежала на поле.

А Рада недвижно стояла на берегу, смотря вслед черному кораблю варягов… Сердце будто перестало биться.

«Все кончено», - огненными буквами горело у нее в сердце.

Когда ладья варягов скрылась за очередным поворотом, Чаровница, опустив глаза, не чувствуя ног пошла на Ладово поле.

Здесь уже собрался весь град, образуя огромный круг, в центре коего стоял Мудрослав, держа в руках деревянную палочку. Вокруг него было расположено несколько огромных снопов из сучьев, в центре каждого из них находился шест, на верхушке которого были закреплены пучки сена. Неподалеку от главного кострища располагались только что вкопанные три молодые березки. Народ, румяный и хмельной, с нетерпением ждал начала торжества.

Мудрослав увидел Радмилу и знаком подозвал ее к себе. Люди возликовали. Радмила низко поклонилась во все четыре стороны. А Мудрослав тем временем воткнул палку в щель лежащего на земле бревна и, шепча заговор, стал быстро крутить палочку ладонями. Вскоре из рук старца стал струиться сизый дым.

Тогда громко, чтобы все слышали, Мудрослав крикнул:

- Зажигайся, Огонь Священный! Пусть пылает огонь горючий высоко, до самого неба!

Люди подхватили радостный клич, и все Ладово поле грянуло:

- Зажигайся, Огонь Священный! Пусть пылает огонь горючий высоко до самого неба!

Еще долго в радостном предвкушении люди провозглашали магические слова, пока наконец не стали появляться маленькие всполохи и искры, из которых вскоре зарделось яркое пламя.

Мудрослав торжественно поднял над собой пылающую палку и величественной поступью направился к главному кострищу, а после - и к остальным. Сучья вспыхивали, мгновенно озаряя своим светом уже потемневший небосвод и сумрачную равнину. Чуть позже загорелись снопы соломы, прикрепленные к шестам. Запылав, они превратились в солнечные светила, благословляющие люд на празднества.

Молодежь тут же стала в хоровод, и по полю разлились звуки купальских напевов.

Кострома, бела, румяна,

За что любишь ты, Купалу?

Я за то люблю Купалу,

что головушка кудрява,

а бородка кучерява…

- Где была ты так долго? - строго спросил Мудрослав Радмилу.

- Я… я… – помедлив, сказала Радмила, – я венки в воду кидала…

- Ты что, умом тронулась? - взревел Мудрослав.

- Не бойтесь, отче. Мой венок утонул, как и венки моих сестер…

- Но ведь это значит …

- Значит, что я умру, не выйдя замуж. И умру раньше срока… - спокойно и даже слегка язвительно сказала девушка.

- Нет! Ты не можешь умереть. А сестра твоя, Милолика, и вовсе почти замужем. Что же может помешать свершиться ее замужеству?

- Черный дракон.

- Опять про этот сон! Забудь о нем хоть сейчас!

- Как забыть о том, что уже начало свершаться?! – со слезами воскликнула Радмила.

- О чем ты, девочка?

- Сегодня я видела «Черного дракона» – это корабль варягов. Они принесут смерть мне и моим сестрам.

- Варяги… Ну да, конечно… черный дракон… Ты говоришь они приехали сегодня?

- Да.

- Пойдем, – схватив за руку, Раду сказал Мудрослав.

- Куда?

- К Бронивиту.

Но народу на поле было так много, что разыскать воеводу не представлялось возможным.

- Балша! – крикнул волхв, молоденькому рыжему парнишке лет четырнадцати.

- Слушаю, отче, - сказал юноша, отвесив поясной поклон.

- Балша, позови приятелей своих Юраса да Путимира, и вместе сыщите мне воеводу Бронивита.

- Да нежели его сейчас сыщешь?

- Ты мне не перечь. Чтоб к полуночи привел его сюда! Еще мальцов на подмогу позови. Скажи, Мудрослав велел отыскать, не то худо вам будет!

- Ладно, – лениво протянул Балша, но, увидев, как старый волхв замахнулся на него посохом, тут же прибавил шагу.

- Радмила, будь у главного костра, никуда не уходи.

- Да, отче.

[1] Варяги - так на Руси называли викингов.

[2] Сажень – древнерусская мера длины, одна сажень равнялась 2 метрам 13 сантиметрам.

Глава 7. Купала и Кострома

Мудрослав поспешил куда-то прочь. Девушке ничего не оставалось, как встать в хоровод и подпевать следующую песню.

Купала да Кострома на горе купальня

Где Купала упал – там берег зыбался,

Где Кострома купалась, море волновалось…

Купалова мать по бережку ходит, рубашечку носит…

Тонку полняну, шелком вышевану.

Купалова мать всю ночь не спала,

У Крышня ключи крала,

Землю ими замыкала, росу выпускала…

Люди радостно заливались смехом. Но Раде было не по себе на этом празднестве. Перед глазами постоянно стоял черный дракон с огромной зловонной пастью, готовый вот-вот поглотить ее. Она вышла из хоровода и закрыла глаза, но сон, мучительно тяжелый, возвращался вновь и вновь. Кто-то подошел сзади и положил ей руку на плечо. Радмила вздрогнула и не сумела подавить глухой крик.

- Да не бойся ты! Никто тебя здесь не тронет, - твердо сказал Мудрослав. – Пойдем.

- Куда? - дрожащим голосом спросила Радмила.

- Займись делом. Чем попусту стоять, да хороводы водить, лучше расскажи детям о Купале и Костроме. Не то они сейчас со взрослыми через костры сигать начнут, да, чего доброго, подпалятся.

Они отошли подальше от народных игрищ и гуляний. Здесь, возле одиноко стоящего на Ладовом поле дерева, уже расположилась куча детишек и отроков, которых взрослые не допускали до своих развлечений. Рассевшись кругом, они с жадностью глядели на красивую, точно Леля[1], Чаровницу. В сумеречном свете костров таинственно и ярко сверкали камни в венчике Радмилы. Ее величавая поступь, стройный стан, высокая грудь, роскошные одежды заставляли затаить дыхание юных отроков. А девочки, заворожено разглядывая каждую черточку ее лица и каждую деталь одежды, мечтали о таком же роскошном наряде.

- Что ж, садитесь поудобней. Сейчас я расскажу вам историю Купалы, - с этими словами Радмила присела на землю в центре образовавшегося круга.

Тут из замолчавшей детской толпы выбежал белокурый малыш и, «о- хозяйски забравшись на колени к девушке, дернул ее за рукав и сказал:

- Ну, рассказывай.

Это был Божедар. Рада улыбнулась и, крепко прижав к себе братишку, поцеловала его в лоб.

- Ну что ж, слушайте. Давно это было. Не было тогда нашего града, не родились еще ни наши дедушки, ни даже прадедушки. Тогда боги спускались на землю и жили среди людей… Все было иначе. Только и тогда, как теперь, была любовь сильная и всеобъемлющая. И была скорбь черная и лютая. Жил тогда на небе бог огня и луны Семаргл Сварожич. Стоял он, как и ныне, стражем на ночном небосводе и охранял мир от зла. И жила в волшебной Красной реке Купальница – богиня ночи. Полюбились они друг другу. Но нельзя было Семарглу спускаться на землю и оставлять свой пост. Однако любовь его пылала так сильно, что затмила она своим обжигающим светом разум бога. И спустился раз Семаргл с неба к Купальнице. Было это в день осеннего равноденствия, и стала тогда ночь дольше дня, и в мир проникло зло. От любви Купальницы и Семаргла родились дети Кострома и Купала. Кострома была прекрасна, как белая луна. А Купала красив точно звездный небосвод. Счастливо росли дети друг с другом, играли в салки, любовались волшебной рекой да звездным небосводом. Безмятежно прошли первые пять лет их жизни.

Но однажды случилась беда. Давно Чернобог[2] был в ссоре со Семарглом Сварожичем. Потому что не позволял бог огня и луны злу каждодневно проникать в мир и творить бесчинства. И решил Чернобог отомстить Семарглу за все обиды. И послал он к волшебной реке коварную птицу смерти – Сирин. У Сирин был чудесный колдовской голос. Дивные трели разливались по округе, порабощая разум любого, услышавшего волшебную мелодию. Ослушавшись предостережений Купальницы, Кострома и Купала тайком побежали послушать колдовскую песню. И от того случилось великое несчастье.

Заслышав чарующие звуки, Кострома и Купала лишились чувств. Тогда подле едва дышащих тел возник сам Повелитель тьмы – Чернобог. И повелел он птице Сирин похитить мальчика и унести его за тридевять земель. Но Купала был крепким и большим мальчиком. И тогда на помощь Сирин прилетели гуси-лебеди и подхватив бесчувственное тело, улетели далеко-далеко.

Проходили весны и лета. Кострома росла и превратилась в настоящую красавицу. Золотые волны волос ниспадали с плеч и сверкающей рекой струились до самых пят. Большие и глубокие, точно синее море, глаза сверкали завораживающим блеском. Кожа ее была белой, точно снег лютой зимой, и теплой, как парное молоко. Она жила беззаботно и весело. Но память о любимом брате так и не вернулась к ней. Однажды красочным солнечным утром Кострома сплела душистый венок и, надев его на голову, заливисто смеялась, крича ветру: «Ты, могучий ветер, и ты, Стрибог, никогда не сможешь сорвать у меня с головы венок!». А ведь вы знаете, что по поверью это значит, что она никогда не выйдет замуж. Но Чернобог еще не свершил до конца свой коварный план. И не оставил он своего желания через детей отомстить самому Семарглу.

Нашептал он на ухо Стрибогу: «Как же ты, великий и могучий, позволяешь этой девчонке насмехаться над твоей непобедимой силой?! Сорви с ее головы венок, да принеси его в руки вон к тому кудрявому юноше!» И разгневался Стрибог неуважению к своей силе, и сделал все так, как нашептал ему Чернобог. Венок в одно мгновение улетел прочь. Испугалась Кострома и побежала вслед за ним. Но не смогла она догнать его, как быстро ни бежала. Вскоре завидела девушка вдалеке юношу, и ее венок, точно по волшебству, упал ему прямо в руки. Подошла Кострома поближе и обомлела. Перед ней стоял высокий и красивый молодой муж со светлыми кудрявыми волосами и вьющейся бородкой, его глаза слепили своей небесной синевой и завораживали лукавым блеском.

Тут же почувствовали они друг ко другу любовь, да только не поняли, что любовь эта родственная. Не узнали Кострома и Купала друг в друге брата и сестру. И приняли любовь свою братско-сестринскую за любовь плотскую, мужскую и женскую. Обычай же повелевал им теперь пожениться, ведь Купала поймал венок Костромы. Что ж, так тому и быть, порешили они стать мужем и женой, а пока радовались своему счастью и с нетерпением ждали свадьбы. Но с нетерпением ждал свадьбы и Чернобог, радостно потирая руки в предвкушении скорой беды.

Так и случилось. Не прошло и месяца, как Кострома с Купалой поженились. И отпраздновали свою первую брачную ночь. Счастливые, заснули они в объятиях друг друга у Красной реки, где когда-то, будучи маленькими, они так весело играли. А на рассвете разбудил их громкий и злобный смех. Проснувшись в ужасе, они увидели перед собой Чернобога. И память в один миг вернулась к ним. «Сестра!» - в отчаянии воскликнул Купала. «Брат!» - сквозь рыдания прошептала Кострома. Чернобог растворился в воздухе, превратившись в огромную черную тучу.

И загремели тогда оглушительные раскаты грома, и засверкала молния, и полил ледяной, точно поздней осенью, дождь. Зарыдали Купала с Костромой, не зная, как им жить теперь на белом свете с таким позором. И взялись они тогда за руки и пошли к самому высокому обрыву у Красной реки. Не выдержав отчаяния своего, кинулись молодые вниз. Черные воды поглотили их, сомкнувшись, подобно стенам, над головой брата и сестры. Вот так и умерла их великая любовь. Говорят, что Кострома долго еще жила в реке, будучи мавкой[3]. Но потом, благодаря мольбам отца их, Семаргла, Сварог[4] сжалился над несчастными и превратил их в цветок Купала- да- Мавка.[5]

В ночь Купалы цветы будут люди рвать,

Станут петь они, станут сказывать:

«Вот трава- цветок – брат с сестрою,

то Купала – да с Костромою.

Братец – это желтый цвет,

А сестрица – синий цвет…»

Дети, точно зачарованные, сидели возле Рады, приоткрыв свои маленькие ротики, жадно вслушиваясь в каждое слово.

- Так что же, брату нельзя жениться на своей сестре? – разочарованно спросил Божедар.

- Конечно, нельзя, дурачок, – ответила Радмила с улыбкой.

- А почему? – спросил кто-то из детской толпы.

- Грех это - одну кровь мешать. Да и детки больные родятся.

- Жалко, - протянул Божедар, - а я хотел на тебе жениться, когда вырасту.

- Глупенький, я тебя и так всегда любить буду.

- Правда? – с радостью воскликнул мальчик, - Ну ладно, тогда не будем жениться, только жену я все равно хочу на тебя похожую.

Тут из толпы выделилась высокая фигура Мудрослава, рядом с ним был воевода Бронивит. Волхв знаком подозвал Радмилу.

- Ну, теперь говори ему все о своем сне, - повелел Мудрослав.

- Зачем приехали варяги? – спросила девушка.

- Товары для обмена привезли, как и в прошлый раз, – ответил Бронивит.

- Значит, с миром… Ты уверен? – переспросила Радмила.

- Конечно. Да они и на берег-то без оружия только сходить могут. Мои дружинники у корабля дежурят. Да к чему ты это? Мы с варягами испокон веков торговлю ведем, а стычек с ними на своем веку не припомню.

- Сон я видела. Будто увозят они меня с сестрами силой.

- Да зачем им? Нечто у них своих девок мало?

- Никто им про меня не сказывал?

- Да что ты?! Всем в Гайгороде под страхом смерти запрещено про тебя говорить с чужеземцами.

- Тревожно мне, дядько Бронивит. Не с добром они приехали, чую я, не с добром.

- Что ж делать, Радушка? Не могу я их прогнать, пока ничего дурного они не сделали. Не по договору это. Да и опасны они, прадеды наши сказывают, что в бою варяги злее и искусней хазар. Нельзя нам с ними дружбу портить… Вот что. Будь до утра здесь, на поле, никуда не уходи. А на рассвете я пришлю к тебе отряд дружинников. С ними уйдешь в святилище. Там мои воины пробудут с тобой, пока варяги не уедут. А я тем временем со своей дружиной здесь за ними следить буду. К каждому сошедшему на берег человека приставлю. Не волнуйся, Радушка, мы тебя в обиду не дадим.

- Благодарствую, - с этими словами Рада поклонилась, но на лице ее по- прежнему отражалась тревога.

После разговора с Бронивитом, как ни странно, волнение в душе Чаровницы только усилилось. Не в радость теперь были песни и пляски. Неприятно кружилась голова, а в ушах постоянно раздавались отголоски жуткого рычания дракона. Лица хмельной молодежи вихрем пронеслись перед ней, превращаясь в одно смеющееся пятно. Мелькающий своей неестественной пестротой хоровод кружил перед глазами, меняя свои маски одна на другую.

Но вдруг посреди этой вечно движущейся толпы возникло одно лицо с неподвижным, каменным выражением. Чаровница вздрогнула, сердце бешено заколотилось. Всё на мгновение словно замерло и остановилось. Ужас огромный и беспредельный, точно мир, объял ее своими черными руками, сжав до боли, настолько сильно, что у девушки перехватило дыхание. На голове незнакомца были рога, а в его взгляде виднелись осколки льда и вечного холода. Его лицо, несмотря на печать отталкивающей жестокости, было поразительно красивым, точно изваяние безжалостного бога.

Лишь на одно мгновение Чаровница увидела этот пугающий образ. Виски сдавила страшная боль, сознание ее точно помутилось, и девушка без чувств распласталась на сырой земле.

[1] Леля – дочь богини любви Лады.

[2] Чернобог – Повелитель Тьмы, Нави, Пекельного царства.

[3] Мавка – русалка.

[4] Сварог – Небесный отец, хозяин земного Мира и владыка Божьего царства.

[5] Купала-да-Мавка – теперь этот цветок называют Иван-да-Марья.

Глава 8. Ладово поле

- Радмила, Радмила… - словно откуда-то из тумана, доносились чьи-то слова.

Рада приоткрыла тяжелые веки и увидела склонившуюся над ней Дубраву. Это была двоюродная сестра девушки по материнской линии. Дубрава была единственной дочерью в семье. Мать ее умерла много лет назад. И девочку воспитывал отец, удалой воин Твердополк. Мужчина он был сильный и смелый, да вот только нежности и ласки ему в общении с дочерью не хватало. Жениться во второй раз он не захотел, потому, не имея наследника, решил дочь свою воспитать как настоящую полянницу[1]. Девочка с раннего детства скакала на коне, дралась палицей[2] с мальчишками, да и в кулачных боях немало преуспевала. И, в общем-то, была она от такого времяпровождения вполне счастлива, ведь всегда рядом был любимый отец. Однако же, повзрослев, Дубрава заметила, что ее вчерашние друзья по бойцовской игре все более заглядываются на красивых, невысоких и слабых девушек. А она ростом была с удалого полянника, широка в плечах, с сильными и большими руками, даже голос у нее был грубее, чем у других девиц. Словом, парни были не прочь подраться с ней, но свататься почему-то ходили на соседние дворы. Вот и Любомир, в которого полянница была тайно влюблена много лет, посватался к Милолике. А ведь Дубрава была уже немолода по меркам того времени. Девушке вот-вот должно было стукнуть двадцать лет. Рада знала о переживаниях родственницы и искренне сочувствовала ей, понимая, наверное, как никто другой.

- Дубрава…

- Ты чего тут разлеглась?

- Да так, что-то не хорошо стало, - тревожно озираясь по сторонам, спросила Радмила.

- Здорово.

- Что здорово то? – удивилась Рада

- Да, как это вы девки чувств лишаетесь. Бух так - и все… Здорово…

- Да, чего ж тут хорошего? В толк не возьму, – негодуя, опять спросила Радмила.

- Да, ну ты, дуреха, не понимаешь. Парням-то такие вот и нравятся, чтоб заплакать могла, да бухнуться посреди дороги. Слушай, научи! А?

- Да, ну тебя. Совсем ты с этим замужеством ума лишилась. Отстань, Дубрава, - отрезала Радмила, вставая с земли, не переставая при этом оборачиваться по сторонам.

- Ну, постой! Ты ж меня должна понимать. Тебе вон нельзя замуж. А мне вроде можно, только не берет никто. Помоги, а, может, приворожить кого?

- Да ты точно с ума сдвинулась! Ворожба никому еще счастья не приносила.

- Ну, да и ладно. Не нужно мне счастье. Мне бы ребеночка только родить. Малюсенького такого. А муж… да Бог с ним, пусть хоть сбежит потом. Рада, милая, ну помоги! Страсть как дитятку хочется!

- Глупая, не могу я тебе ничем помочь. И ворожить не буду, нехорошо это - душу чужую забирать. Будет у тебя все, будет, дай срок… и ребеночек, и муж... - тихо пробормотала Рада, уже повернувшись к Дубраве спиной, но та не услышала ее последних слов.

- Ну и ладно, позабочусь о себе сама, – обиженно пробормотала Дубрава. – Вот пойду вокруг поля ржаного голой бегать[3].

Но Радмила уже ушла прочь от навязчивой сестры, туда, где ей привиделся пугающий образ мужчины.

Однако, несмотря на все попытки, девушке не удалось в ночном полумраке, средь прочих лиц разглядеть того, кто так испугал ее своим тяжелым взглядом. Рада не могла понять, было ли увиденное ею реальностью - или лишь очередным сном наяву.

А между тем ночь все не думала заканчиваться. Время приближалось к полуночи. И самые смелые из молодежи отправлялись в лес на поиски папоротника. Говорят, что папоротник цветет только раз в году, в ночь на Купалу. И тому, кто отыщет этот цветок, откроются все тайны мироздания и исполнятся любые желания.

- А ты пойдешь за папоротником? – спросила подбежавшая к Раде Весея.

- Зачем? – задумчиво спросила Радмила.

- Ну, как же? Ведь перед нашедшим папоротник откроются все самые сокровенные тайны!

- Слушай, Весея, если мне приоткроются еще хоть какие-нибудь тайны, я, наверное, точно умом тронусь. И тебе в лес идти тоже не советую. Сама знаешь, нечисть в купальскую ночь сильно бушует. Тех, кто послабее духом, навсегда прибрать к рукам может…

- Ну и глупая же ты, Рада. Тебе такой дар дали, о котором другие только мечтать могут….

- Потому и мечтают, что не знают, о чем…

- Эх, вот бы мне стать Чаровницей! Я бы тогда… В общем, за папоротником я в лес все равно пойду.

- Иди, иди. Только, если найдешь, не забудь: нечисть тебя так просто не отпустит, будет прельщать тебя разными дарами. А ты не слушай. Схватила цветок - прижми его к себе и беги что есть мочи из лесу. Не оборачивайся! Не то заберут злые духи твою душу, и сгинешь ты навеки в этих лесах.

- Ух, напугала. Только я смелая, все равно пойду! - нахмурившись, сказала Весея и пошла прочь от сестры.

А тем временем на Ладовом поле начались игрища. Парни гонялись за девушками и страстно целовали ту, которую им удалось догнать. Со всех сторон слышались девичьи визги и радостные крики молодцев, настигнувших «добычу». Радмила поспешила поскорее отойти от места игр на почтительное расстояние. Проходя мимо, она заметила Милолику в объятиях Любомира. Молодой светловолосый красавец беззастенчиво обжигал невесту поцелуями и страстно прижимал ее к себе, ощупывая все «богатства», которые должны ему были достаться после свадьбы.

Радмила укоризненно покачала головой: «Хорошо, что отец не видит».

[1] Полянница – богатырша, полянник – богатырь. Слово богатырь в русском языке появилось, много позже, после X века и имело под собой восточные корни.

[2] Палица - (уменьшительное от общеславянского пала, палка «дубина, посох, полено»), или дубинка, дубина, ослоп, ослопина, дрючок — древнейшее с эпохи палеолита холодное оружие ударно-раздробляющего действия, происходящее от обычной деревянной палки. Являлось оружием ратников Русского войска. Боевые палицы часто были утыканы гвоздями или обиты железом.

[3] Был такой древний обычай. Девушка, желающая поскорее выйти замуж, должна была в ночь на Купалу голой пробежать вокруг ржаного поля. И тогда свадьба не заставит себя долго ждать.

Глава 9. Поцелуй

Отойдя не очень далеко, девушка услышала у себя за спиной быстрые шаги, но не успела обернуться. В то же мгновение кто-то настиг ее сзади, и, обхватив двумя руками, потащил в сторону. Сердце бешено заколотилось. Радмила попыталась закричать. Но визгу на поле было столько, что ее голос погас вместе с остальными. Ужас сковал все ее существо, от головы до самых пят. Тут же в памяти возник образ мужчины с рогами, не так давно увиденный ею на поле.

«Неужели все? Это конец!» - пронеслось у Радмилы в голове.

Но оттащив девушку на несколько шагов вправо, похититель повернул ее к себе и впился поцелуем. Рада поначалу пыталась вырваться, но через мгновение она почувствовала обжигающее тепло чьих-то губ и языка, и ей отчего-то уже почти не хотелось отпихивать от себя грубого похитителя. В конце концов, поцелуй его был вовсе не груб, а напротив очень нежен и сладок. Радмила почувствовала тепло, разлившееся по всему телу, и легкую дрожь в коленках. Поцелуй закончился, а Рада, будто придя в себя от сладостного дурмана, с усилием оттолкнула от себя мужчину.

В ночном полумраке, средь ярких отблесков горящих костров, она узнала своего похитителя, поначалу так испугавшего ее. Это был Еловит, сын искуснейшего зодчего – Владияра и младший брат Гордея. Отец Радмилы, Святозар, был с ним очень дружен.

Еловит во внешности не имел ничего общего со своим братом. Он был круглолицым, симпатичным русоволосым юношей с ясными голубым глазами, аккуратным, слегка курносым носом, чувственными губами, и хорошо сложенной фигурой. Его лицо казалось слегка детским, но не по годам высокий рост делал юношу в глазах противоположного пола, весьма привлекательным.

Отстранившись, от девушки, у которой были самые сладкие губы из всех, кого он целовал за свою недолгую жизнь, Еловит попытался распознать, кто же она. И тут, мучительно вглядевшись в полумрак, юноша, к своему изумлению, узнал, в своей новой возлюбленной Чаровницу.

- Радмила! О, Боги!!! Прости меня! – закричал молодой человек в ужасе, упав на колени и опустив голову с бессовестными глазами, которым теперь пуще прежнего хотелось разглядывать каждую черточку ее лица и тела.

- Умоляю тебя, не говори Мудрославу. Клянусь, я не знал, что это ты… я не стал бы…

- Не стал бы целовать меня?.. – почти разочарованно спросила Радмила.

- Конечно, как можно ослушаться приказа старого волхва?! – пролепетал юноша, все еще ощущая вкус губ Радмилы и пытаясь всеми силами прогнать лукавые мысли, бродившие у него в голове.

- Какого приказа? - озадачено спросила Чаровница.

- Ну, как же... Ни одному мужчине от четырнадцати до сорока пяти лет нельзя ни заговаривать с тобой, ни даже смотреть на тебя. Нарушившему приказ будут даны тридцать палок, или и вовсе выгонят из града… А если узнают, что я тебя…ну… в общем убьют наверно…

- Ты правду говоришь? – с пылающим от гнева лицом спросила Рада.

- Конечно, Чаровница, – грустно ответил Еловит, а потом, подняв свои чистые, как ясное небо, глаза, добавил: – Если бы не этот приказ, неужто я отпустил бы тебя теперь?..

Радмила не смогла выдержать его откровенный и простой взгляд. Она отвернулась и дрогнувшим голосом сказала:

- Ступай, Еловит. Не бойся, я никому ничего не скажу.

Юноша встал с колен, и в последний раз взглянув, на Чаровницу, понуро пошел прочь с Ладова поля. Ему не хотелось больше играть…

Сердце Чаровницы пылало от гнева. Так вот почему молодые люди сторонились ее. Вот почему никто не смотрит на нее. А она-то думала, что некрасива, что неприятна всем. Оказывается, это Мудрослав сыграл с ней эту злую шутку. Боится, что она повторит судьбу своей матери. Что ж, бойся, старый волхв. Бойся!

Радмила негодовала. И, вместе с тем, что-то приятное и теплое томительно жгло душу. Она пыталась гнать от себя мысли об этом. Но сладкие, точно мед, и нежные, точно дуновение летнего ветерка, поцелуи вновь и вновь призрачно прикасались к ее устам. Невольно Рада прикоснулась рукой к своим губам и томно закрыла очи, она представила перед собой… не Еловита, а кого-то другого, родного и близкого...

- Что это ты тут делаешь? – подозрительно сузив глаза, спросил Мудрослав.

Рада вздрогнула, и тут же сладостное томление сменилось злобой и обидой. Девушка резко отвернулась, не желая показывать волхву выражение своего лица.

- Ты сам сказал мне ждать тебя здесь и не уходить с поля, – холодно ответила она.

- Да, но ты не у главного костра.

- Там слишком много народу, еще поцелует кто по ошибке, – посмотрев прямо в глаза Мудрославу, сказала девушка.

Волхв смутился и отвел взгляд.

- Ладно, пойдем.

Радмила невероятно устала и больше всего на свете ей хотелось теперь лечь спать и забыть обо всех треволнениях сегодняшнего дня. Но ночь все не думала заканчиваться. От песен, криков, хороводов кружилась голова. Не выдержав такого долгого бодрствования, Радмила села возле старого дерева, и незаметно для себя заснула поверхностным и беспокойным сном.

Открыв глаза, она увидела, что темно-синее небо уже начало заливаться оранжевыми всполохами. А звезды, призрачно мерцая, вспыхивали и потухали до следующей ночи.

На поле девушки стали водить хоровод вокруг белых березок, напевая песню:

Во поле березка стояла

Во поле кудрявая стояла

Лю-ли лю-ли, стояла

Лю-ли лю-ли, стояла

Я пойду пойду погуляю

Белую березку заломаю

Лю-ли лю-ли, заломаю

Лю-ли лю-ли, заломаю…

Когда песня закончилась, девицы по очереди стали подходить к маленьким деревцам и отламывать себе по веточке. Был такой древний обычай: девушка, желающая хорошо выйти замуж, должна была сохранить ветку до следующего праздника Купалы.

Из толпы к Раде подбежали Милолика с Весей. Радостные и румяные, они держали в руках, каждая свой, залог удачного замужества.

- Рада, вот, я и тебе отломала веточку, – сказала Весея, протягивая подарок сестре.

Радмила встала и, отряхнув платье, невозмутимо сказала:

- Оставь себе, сестренка.

- Ну вот, можно возвращаться в святилище, – сказал, Мудрослав, подошедший с шестью молодыми полянниками. – Пойдем, Радушка. Оставь сестрам их забавы, а нам следует спешить, пока не совсем еще рассвело.

- А чего это вы с охраной? – спросила Весея.

Но ей никто не ответил.

Глава 10. Покушение

Окружив Чаровницу и волхва плотным кольцом, небольшой отряд проследовал к святилищу. Мудрославу было, конечно, не по душе то, что теперь в непосредственной близости от его юной ученицы будут молодые и красивые воины. Поэтому он приказал им не приближаться к избе, а расположиться на небольшом расстоянии друг от друга вокруг святилища. Радмиле же был дан приказ сидеть в горнице и выходить только по необходимости, отходя от избы не более, чем на несколько шагов.

Тем временем Чаровница занялась сушкой собранных в лесу растений. Сортируя по видам, связывая их в небольшие пучки, она развешивала травы под небольшим навесом у дома. Цветы раскладывались тонким слоем на большом дубовом столе, под тем же навесом, таким образом, чтобы солнечные лучи не попадали на растения. Дело это было кропотливое, учитывая то, что ночью Мудрослав набрал еще изрядное количество трав и цветов. Ведь старый волхв лечил травами от разных хворей весь град, поэтому заготовок должно было быть много. По просьбе Мудрослава несколько девушек помогали ему в сборе растений.

Мысли о сушке заняли все помыслы девушки. Перед глазами мелькали стебли, цветы, листья. Их приятный, а иногда резкий аромат слегка дурманил, пропитывая своим терпкими запахами руки и даже одежду. Тревога в ее душе понемногу улеглась.

Начав сортировать новую корзину и сделав несколько пучков, Чаровница вдруг обратила внимание на то, что трава в ней слишком мокрая. Рука девушки замерла в воздухе, и она озадачено стала рассматривать содержимое лукошка.

Это была не роса и не естественный сок, который могли дать собранные травы. Казалось, что кто-то специально налил в корзину несколько пригоршней воды. Это насторожило Радмилу. Мокрые растения были не очень хороши для сушки. Кроме того, зачем кому-то было поливать сорванные травы? Случайно? Но что-то внутри предостерегало Радмилу от опасности.

Девушка наклонилась и внимательно посмотрела на содержимое корзины. В россыпи лекарственных растений она увидела траву с узкими листьями – это был ясенец.[1]

Радмила в ужасе отринула. Тут же мысль, точно молния, поразила ее: «Кто-то пытался меня отравить!». Она была уверена, что случайно растение не могло попасть в лукошко, так как, во-первых, нельзя было положить ясенец в корзину, не взяв его в руки, а, следовательно, человек этот сам должен был обжечься и давно бы уже пришел к Мудрославу за лекарственным отваром; и, значит, ядовитую траву положили, предварительно защитив руки. Во-вторых, корзина была наполнена водой, а значит, кто-то знал, что собранный во влажную погоду ясенец становится более ядовитым.

Радмила встала и, обойдя пару раз вокруг корзины, вновь села рядом. Она потерла руки одну об другую и, закрыв глаза, поднесла ладонь совсем близко к ядовитому растению, мысленно задавая вопрос: «Кто?» Она посидела в этой позе несколько секунд. После чего резко встала и, полная решимости, пошла к Мудрославу.

- Отче, - спокойно сказала она, - растений очень много, боюсь, к вечеру не управлюсь. Ты бы попросил прислать ко мне помощницу.

- Хорошо. Кого прислать? Сестер? – спросил волхв, возясь в бодне, наполненной различными талисманами и оберегами.

- Нет, у них и так работы хватает. Пришли мне Кариславу – помнишь, внучка бабки Зарены?

- Нашла помощницу! Только мешать будет! – недовольно пробормотал Мудрослав, продолжая рыться в бодне.

- Она поможет, будь спокоен. Девчушка очень смышленая. Вели прислать мне ее, и поскорее. Да пусть не говорят, зачем.

- Ладно, ладно, – сказал Мудрослав, вставая с колен, так и не найдя что искал, и направился к одному из полянников. Он запретил им говорить с Радмилой, потому распоряжение отдал сам, после чего неторопливо направился к Далигору, чтобы тот выковал новый оберег вместо того, что он не мог найти.

Через час привели Кариславу. Это была симпатичная девушка довольно высокого роста, с миловидным, почти кукольным личиком, большими голубыми глазами, маленьким, немного вздернутым носиком и светлыми волосами. Что действительно портило ее внешний облик, так это широкий рот с тонкими губами. Из-за него выражение ее лица всегда казалось ехидным и вредным. Глаза девушки бегали по сторонам, иногда пристально вглядываясь в руки Чаровницы.

- Подойди ко мне, – властно сказала Рада.

Девушка молча покорилась.

- Ты собирала эту корзину?

- Нет, – замявшись, ответила Карислава, и ее щеки залил густой румянец.

Глаза Радмилы вспыхнули недобрым огнем, но она вполне спокойным голосом продолжила:

- Ты знаешь, кто ее собирал?

- Это корзина Млады, – не поднимая глаз ответила Карислава.

- Хорошо. Я позвала тебя помочь мне разобрать травы. Начни с этого лукошка, - сказала Чаровница стальным голосом, указывая на корзину с ясенцем.

Глаза Кариславы расширились, и скрыть чувство ужаса она была уже не в силах.

- Я… я… я не могу… - дрожащим голосом выговорила она.

- Зачем ты хотела это сделать? – спокойно спросила Радмила, пристально посмотрев ей в глаза.

Карислава упала на колени и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Когда рыдания наконец стихли, девушка с мольбой поглядела на Чаровницу.

- Ты хотела навредить мне. Но за твой поступок могла поплатиться и Млада. Зачем ты подкинула ясенец в ее корзину? – немного мягче спросила Рада.

- Ты же и так все знаешь. Расскажи мне сама, - усмехнувшись, возразила Карислава.

- Я знаю не все. Скажи, за что? Я не спрашиваю, почему тебя надоумила на это твоя бабка Зарена. Чем Я тебе не угодила?

- Ты знаешь, что ты очень красивая? – утирая нос, вдруг спросила Карислава, немного помолчав.

- Не знаю. Но знаю, что ты очень хороша собой. И что? Ты хотела, чтобы я стала некрасивой? Зачем?

- Я его люблю. А он… - Карислава заплакала

- О, Боги! Так это из-за Еловита? – осенило Радмилу.

- Да, я его люблю. Я видела, как на Ладовом поле он целовал тебя. А потом… потом он прогнал меня. И сказал, что любит тебя! Тебя!!! Да, я сорвала утром этот ясенец и положила его в корзину Млады. Я хотела, чтобы ты стала некрасивой. Была б моя воля, я и по лицу бы тебя отхлестала этой гадостью, чтоб навсегда шрамы остались! Чтобы не любовался он тобой, спрятавшись под кустом. Он мой! Слышишь? Мой! - силясь не кричать, говорила Карислава.

Рада встала и нервно прошлась под навесом, закусив губу и раздумывая, как теперь быть.

Пауза была недолгой, но достаточной для того, чтобы Карислава успела перебрать в голове все наказания, которые готовы были свалиться на ее голову из-за покушения на Чаровницу. И самым меньшим из них было вечное изгнание из града.

- Я прощаю тебя, – неожиданно сказала Радмила, пронзительно посмотрев Кариславе в глаза. И девушка не смогла выдержать ее взгляда, стыдливо закрыв лицо руками. – Но Еловит не твой. Не бойся, он и не мой тоже. Мне нельзя замуж. Глупо ревновать ко мне.

- Но твоя мать вышла замуж!

- Я повторяю: Еловит не мой и не твой тоже. Мне жаль разрушать твои мечты, но судьба его с другой. Уходи, Карислава, и не слушай более свою бабку Зарену. Она тебя доброму не научит, а расплачиваться потом будешь ты. Зарене же скажи, что должна она покаяться и мысленно каждый день молить о прощении всех, кому причинила зло, а особенно ту, которую она прокляла, будучи чуть старше тебя. Скажи, что скоро придет ее черед отправиться в царство Нави[2] и держать ответ у Радогоста[3]. А он будет неумолим и вспомнит каждого, на кого твоя бабка наклеветала, обидела или прокляла. Радогост отдаст ее в руки Вию[4], если не отмолит Зарена прощения у всех, кому причинила вред. А теперь ступай... Не бойся, я ничего не расскажу Мудрославу.

Карислава побледнела, слезы вновь брызнули из глаз.

- Ты не накажешь меня? Почему? А вдруг я снова захочу навредить тебе? – спросила девушка, высокомерно поглядев на Радмилу.

- Уходи, Карислава. Я не Богиня что бы наказывать… И не забудь передать все Зарене…

Карислава кивнула и убежала прочь. Радмила с грустью поглядела ей вслед и тихо произнесла:

- К чему бояться того, кого здесь уже почти нет?.. Ты слишком слаба теперь… Хотя раненная змея может вылечиться и вернуться чтобы нанести ответный удар… Но твоя судьба не даст тебе его совершить…

[1] Ясенец - очень ядовитое растение. Во влажной среде его токсическое действие усиливается, приводя к сыпи, отечности, пузырям, а после к незаживающим ожогам на коже. Также отравление сопровождается повышением температуры, сильным зудом, чувством жжения.

[2] Навь – загробный мир.

[3] Радогост – загробный львиноголовый судья.

[4] Вий – тюремщик в Пекле (аду). Он держит в руке огненный бич, которым мучает грешников.

Глава 11. Голос

Радмила принялась вновь собирать в пучки травы, предварительно закопав содержимое злосчастной корзины.

Так прошло два дня. Вечером третьего дня в душе Чаровницы началось небывалое смятение. Отчего-то сон совсем не шел. Девушка вышла наружу. Сев на крыльце, она посмотрела на звездное небо. На небосклоне тускло сияла необыкновенная луна. От чего-то сегодня она казалась больше, чем обычно. Но самым примечательным было то, что ее серо-желтый цвет сменился на странный, бледно-малиновый оттенок.

- О чем ты хочешь мне сказать, Семаргл? Тягостно мне что-то… Знаю, когда на душе так кошки скребут, что-то случиться должно. Беда у кого-то… Но у кого? – вопрошала девушка, вглядываясь в чудесную луну.

Неожиданно в ее сознании стала звучать какая-то незнакомая мелодия. Легкие, плавные мотивы, подобно лучам солнца проникали под кожу, согревая изнутри ее кровь и плоть. Между тем Радмила знала, что эта музыка звучит только в ее сознании. Но что за сила принесла ее, откуда она? Потом где-то неподалеку послышался чей-то пронзительно- сладкий, чарующий и знакомый голос. Слова полились нежными, едва слышными переливами, но чем дальше, тем голос становился все сильней и ярче. В песне пелось про любовь мужчины к прекрасной деве. Но это была не просто песня, не просто слова и звуки - это была история подлинная и искренняя, история чьей-то любви. В каждом слове, в каждом звуке жила пламенная страсть, прожигающая насквозь и испепеляющая своим пронзительным звучанием. По телу Радмилы пробежали мурашки - таким необыкновенным и чувственным показалось ей это пение. Точно кокон, Чаровницу окутывали сладостные напевы, колдовски проникая сперва в уши, а потом, точно теплая струя воды, разливаясь по всему телу. Радмила будто растворилась в дивном мужском голосе, словно в забытьи ее руки стали двигаться в такт волшебному мотиву, и она, не помня себя, закружилась в вихре танца, странного и совсем не похожего на те пляски, которые устраивали на праздниках. Ее движения были плавны и изящны, руки двигались волнами, напоминая взмахи крыльев. Она порхала, точно бабочка над темной поляной, купаясь в дивном свете звезд и луны…

Но когда песня стихла, волна переживаний нахлынула на девушку с еще большей силой.

- Зачем я услышала его голос? И почему сейчас? – тихо спросила Чаровница, глядя на луну.

Ответа не последовало.

На четвертые сутки, воспользовавшись, отсутствием волхва, девушка решила оправиться к небольшому пруду, находящемуся неподалеку от святилища. Однако, не пройдя и тридцати шагов, она наткнулась на одного из полянников. Это был Гордей – тот самый загорелый черноволосый красавец -старший брат Еловита, которого девушка встретила, убегая из града после сватовства Милолики.

Завидев девушку, молодой мужчина склонился в почтительном поклоне, и, опустив глаза, тихо сказал:

- Прости, Радмила, но Мудрослав велел тебя никуда не отпускать.

«Вот и ты …» - вспыхнуло в голове у Радмилы.

- Это ты пел ночью?

- Я… - покраснев, ответил полянник. – Прости, я разбудил тебя…

- Нет, ты хорошо пел…, - задумчиво произнесла Радмила. - А сейчас пусти, я пойду на пруд. Ведь Купала прошел, а я еще не разу не купалась, – ответила девушка, внимательно разглядывая привлекательное лицо Гордея и размышляя о том, как несправедливо иногда раздают свои дары Боги. Ведь при такой красоте ему можно было бы и вовсе не уметь разговаривать, а ему еще и такой дивный голос подарили. А у иных - ни красоты, ни голоса, ни ума. Его слишком щедро наделила природа, но умело ли он пользуется ее дарами?

- Но не велено…

- Полно, Гордей! Я устала в избе сидеть. Чего дурного случится, если я поплаваю?

- Не пущу.

- Быстро ты забываешь добро… Я помогла тебе, когда было нужно… Не стой на моем пути! – сказала Чаровница стальным голосом.

Гордей поднял глаза и, увидев непоколебимую решимость девушки, замер в растерянности, при этом все же не уходя с дороги. Радмила помедлила мгновение, а потом просто оттолкнула великана и спокойно пошла своей дорогой.

Пруд, окруженный со всех сторон лесом, представлял собой небольшую заводь, на поверхности которой плавали бело-розовые кувшинки, особенно красиво контрастируя с темно-зеленой водой. Высокие камыши росли по всему берегу, переливно посвистывая при каждом порыве ветра, точно подпевая бесконечно квакающим лягушкам. Но сейчас водная гладь была неподвижна и нема.

Радмила вдохнула в себя живительную влагу полной грудью. И, с упоением представляя, как погрузится в воду, хотела уж было снять сорочицу, но вдруг резко остановилась.

- Гордей! Выходи! – не оборачиваясь, крикнула она.

Вскоре из кустов вышел высокий полянник.

- Мудрослав с меня шкуру сдерет, если узнает, что я отпустил тебя без охраны.

- Да? А что он сделает, если узнает, что ты подглядывал за мной? – повернувшись к молодцу лицом, спросила девушка, пристально поглядев ему в глаза.

- Я не собирался подглядывать… - опустив очи, сказал Гордей.

- Собирался, – твердо ответила Радмила, испепеляющим взглядом посмотрев на него.

Загорелая кожа мужчины залилась румянцем.

- Если хочешь, я уйду… - не поднимая взгляда, сказал он.

- Ну уж нет! - возмутилась Рада – Что бы ты опять затаился где-нибудь под кустом? Садись.

- Куда? – недоумевая, спросил Гордей.

- Сюда. Подождешь здесь, пока я покупаюсь.

Гордей в растерянности сел на землю подле Радмилы.

- Да не так, дурья твоя голова. Повернись спиной к пруду. И горе тебе, если обернешься!

Радмила не стала раздеваться и прямо в белой сорочице погрузилась в теплую, как парное молоко, воду. Она недалеко отплыла от берега. Яркое полуденное солнце ослепляло ее своими горячими лучами. Негромкие всплески воды ласкали слух своей незатейливой мелодией, наполняя душу покоем и согласием. Впервые за последние дни, полные тревог и страхов, Радмила почувствовала покой и удовлетворение. Она легла на спину и, закрыв глаза, отдала себя на волю течения. Девушка ощутила безмятежность, тепло и покой, точно в утробе матери, где чрево защищает от всех опасностей этого мира. Казалось, Рада помнила это ощущение, и теперь испытывала что-то похожее. Она лежала так неподвижно, полностью расслабившись, минут двадцать, слыша лишь шепот воды. Ее молодое, красивое тело облепляла ставшая почти прозрачной сорочка, будто подчеркивая девственное единение девушки с природой.

Эту тихую идиллию в одно мгновенье разрушили чьи-то руки, схватившие ее и потащившие прочь из воды. Радмила открыла глаза. И из-за яркого солнца она не сразу смогла рассмотреть державшего ее на руках мужчину.

- Гордей! Ты что? Пусти меня! – испуганно воскликнула Радмила.

- Ты жива? – облегченно выдохнул Гордей, опустив девушку в воду. - А я сижу, сижу, ничего не слышу. Потом обернулся, а ты лежишь точно утопленница, - проговорил Гордей, а его взгляд невольно упал на практически обнаженную из-за мокрой сорочицы грудь. Радмила опустила глаза и, увидев, что ее наготу почти ничего не скрывает, резко отвернулась, в отчаянии воскликнув:

- Стыд какой! – дрожь пробежала по ее телу, а слезы подступили к горлу.

- Прости меня, Рада, – тихо сказал Гордей, накинув на плечи девушки свою вотолу.

Девушка, дрожа всем телом, вышла из воды, ощущая на своих плечах какой-то странный, неведомый жар, пронзающий все ее существо. За ней с потерянным видом шел Гордей, хлюпая мокрыми сапогами.

- Я, правда, не специально все это сделал…

- Не бойся, я ничего не скажу Мудрославу, – безжизненно произнесла Радмила, неся на плечах невыносимое бремя.

- Можешь сказать. Не боюсь я его… Только мне и вправду жаль, что я увидел, то, чего не должен был увидеть…

Радмила, казалось, не слышала его слов. Глаза ее были прикрыты, а руки будто дрожали. А в ее голове зазвучал голос, рассказывая истории, которые она совсем не хотела знать.

- Забери ее! И никогда не давай ее никому, слишком много… она слишком много знает… – воскликнула Радмила, неожиданно сорвав с плечей вотолу, точно забыв о своей полуприкрытой наготе. Она села на берег, обхватив колени руками, и устремила взгляд на слегка колеблемую ветерком водную гладь. Молодой мужчина смущенно отвернулся, держа в руках вотолу.

- Кто знает?.. – недоумевая, спросил Гордей.

- Твоя вотола… Она знает о тебе так много… В твоей жизни была ночная мгла и солнечный свет… Твоя вотола помнит их… - закрыв глаза, сказала Радмила, силясь сдержать слезы.

Молодой мужчина изменился в лице. Алый румянец залил его загорелую кожу. А сердце заколотилось так громко, что, казалось, Рада, может услышать его оглушающее биение.

- О чем ты? – через пару минут выдавил из себя Гордей.

- Ты знаешь, о КОМ я. Черное пятно застилает твое чело. О черной ночи не стоит вспоминать. Ты никогда не был ее частью. Это было лишь мгновение в чужой жизни… Забудь… Ты должен вернуться к свету, иначе он погаснет навсегда и для тебя, и для твоих родных… Рыжее солнце… рыжее солнце, ты погубил его… почти погубил, еще немного - и оно потухнет…

- Я не понимаю, что ты говоришь… Я ничего не понимаю… - запинаясь, точно в бреду бормотал Гордей, сжав руками виски, покрывшиеся холодным потом.

- Ты понимаешь, и тебе страшно… Но ты боишься слишком мало… недостаточно… Беда, страшная беда… смерти … Одна смерть принесет много других смертей… Гордей, мне жаль тебя! Очнись! Открой глаза! Исправь то, что ты натворил, иначе… мне даже страшно сказать, что случится иначе… – проговорила Чаровница, выразительно взглянув на мужчину, в ее глазах была отчетлива видна чья-то нестерпимая боль.

- Я не могу…. – выдохнув, сказал полянник.

- Перунов день… Все свершится тогда… Рыжее солнце потухнет… - на глазах Чаровницы выступили слезы.

Гордей закусил губу и сжал кулаки так сильно, как только мог.

- Сейчас ты должен уйти из святилища, и не возвращайся сюда. Скажи Бронивиту, что я велела прислать другого полянника. Если что спросит, скажи, что я увидела у тебя скорую болезнь...

- Рада…

- Послушай моего совета, Гордей… Ступай.

Молодой мужчина развернулся и пошел прочь.

Когда силуэт Гордея окончательно скрылся в лесной чаще, из глаз Чаровницы медленно потекли горячие слезы. Не в силах остановить их, она закрыла лицо руками и тихо заплакала… Боль, подобно острию ножа, впилась ей в сердце. И девушка не могла понять, была эта боль ее - или чужой.

Глава 12. Гордей и Черная Ночь

Гордей быстро, почти бегом направился к граду. В ушах звенели слова Чаровницы, а перед глазами стояли призраки из прошлого.

Да, он знал о ком говорила Чаровница. Он понял ее, потому что уже давно его совесть жгли эти два воспоминания. И спасения от них он не находил.

С первой его свела судьба давно. Это случилось, когда ему едва исполнилось шестнадцать лет. Гордей уже был вполне оформившимся мужчиной, сильным и статным. Он хорошо владел копьем, сулицей[1] и палицей и недурно сражался в кулачном боюи стрелял из лука.

Все лето молодой мужчина с другими полянниками пас стада лошадей. Гоняя их по бескрайним степям, русичи уезжали далеко от родных домов, чтобы вдоволь накормить скотину, дать ей простор и мнимую волю. Гордею впервые доверили столь значимое занятие. Он был очень доволен и горд собой. С табуном полянник обращался ловко, с легкостью управляя всеми лошадьми. Жизнь в седле тоже была ему по нраву. Раздолье бескрайних степей завораживало своей странной, однообразной, но такой всеобъемлющей и величественной, красотой. Дни проходили незаметно. Он немного скучал по материнскому борщу и теплой постели. Но в целом был счастлив, как никогда прежде. Возможно, основной причиной его радости было ощущение самостоятельности и собственной взрослости.

Однако спустя пару недель его безмятежному существованию пришел конец. Гордей заснул, и несколько жеребцов и кобылиц сбежали из вверенного ему табуна. Терзаемый раскаянием, он решил, во что бы то ни стало разыскать потерянных лошадей. В то же время, рассказать о пропаже другим полянникам Гордею было стыдно и боязно. Поэтому юноша, промолчав о случившемся, отправился на поиски в одиночестве.

Он ехал долго, слишком долго… Дни медленно шли друг за другом, а знакомые очертания земли постепенно скрывались вдали, меняясь на чужой, незнакомый пейзаж. Деревья теперь попадались совсем редко, бескрайняя зеленая степь покрылась выжженными желтыми пятнами. Сперва он еще хорошо мог различать следы беглых лошадей. Но потом пошел дождь, и едва заметные отпечатки копыт окончательно потерялись в жидкой грязи и мокрой траве. Отчаявшись найти искомое, Гордей только теперь осознал, как далеко от знакомых пастбищ он заехал. И все же возвращаться вот так, ни с чем, не хотелось. Он просто не мог позволить себе вернуться без потерянных лошадей. Его невнимательность слишком дорого обошлась. И при мысли о том, как он будет рассказывать о случившемся Бронивиту, а еще хуже - отцу, дрожь пробегала по его телу, а лицо начинало полыхать от стыда. Ведь они поверили ему, решили, что он уже достаточно взрослый, чтобы отвечать за целый табун. Он не мог разочаровать их. Гордей обязан был оправдать их доверие. Полагаясь лишь на наитие, он решил продолжить путь.

Промокший до нитки, голодный и уставший, он печально вглядывался вдаль в надежде увидеть хотя бы одного жеребца. Глаза слезились от напряжения, спина уже давно затекла, руки и ноги ныли. Но он не разрешал себе днем останавливаться ни на минуту. Ночью Гордей кутался в свою вотолу, пытаясь хоть как-то согреться, кляня себя за то, что не захватил с собой кожух[2], и побольше еды. И как только на горизонте забрезжит рассвет, молодой человек трогался в путь. Так было и в то утро; он съел, последнюю черствую краюху хлеба и отправился в дорогу.

Спустя несколько часов Гордей, заметил вдали причудливо изогнутые очертания небольшой речушки. Он ударил лошадь в бока. Жажда уже давно мучила его, и, желая скорее утолить ее, юноша поторопился. Приблизившись к воде, он, к огромной радости, услышал до боли знакомое ржание. «Ну вот, они здесь! Тоже захотелось попить! Конечно, где же еще искать животных, как не у водопоя?!»

Так и есть, возле небольшой речушки молодой полянник нашел потерянных лошадей, безмятежно пьющих воду. Радость пронзила его утомленное сознание. Наконец-то мучительные поиски подошли к концу. Кони здесь, вот и Зорька, с черным пятном на лбу, вот и гнедой красавец Байко, и другие - все тут! Гордей облегченно вздохнул. Ослепленный радостью и усталостью, к своему несчастью, он не заметил, что лошадей стало на одну больше…

Молодой красавец спешился, ему тоже хотелось утолить жажду. Речка, заливисто смеясь, журчала веселыми переливами и дышала в лицо чистой прохладой. Гордей склонился над водой. Он зачерпнул в ладонь искрящуюся на солнце жидкость. Потом, закрыв глаза, с упоением влил в себя живительную влагу.

Но насладиться долгожданным глотком Гордею не удалось. Откуда ни возьмись, холодное острие кинжала впилось в его шею. В то же мгновение ему на голову был надет кожаный мешок. Нож вонзался в кожу, делая невозможной любую попытку к бегству. Враг, не проронив ни слова, второй рукой заставил Гордея подняться, потом, не опуская кинжал, повел куда-то. Молодой человек, лишенный всякой возможности ориентироваться в пространстве, запнулся, и от этого острие впилось в шею так сильно, что из кожи засочилась кровь. Он поднялся и пошел туда, куда его толкал неизвестный враг. Вскоре Гордей почувствовал, как его спина уперлась во что-то твердое. Судя по всему, за ним наблюдали уже некоторое время и даже успели приготовить ловушку и путы. Похититель заставил полянника опуститься на колени и прижаться к чему-то спиной. Затем, не отпуская кинжала, враг вынудил юношу засунуть руки в заранее приготовленные петли, которые ему оставалось только затянуть покрепче. Гордей не сразу понял к чему его привязали. Наконец-то пресловутый кинжал был убран, молодой человек откашлялся.

Потом потянулись нескончаемо долгие часы ожидания. Гордей понял, что его привязали к колесу телеги. Он попытался встать, сдвинуть с места повозку, но, судя по всему, она была чем-то груженой, кроме того, похититель, предусмотрительно связал Гордею и ноги. Так что его попытка освободиться осталась тщетной.

Солнце припекало, обжигая своими горячими лучами. Он слышал какие-то движения и звуки. Враг был здесь, рядом, и наблюдал за ним ежесекундно. Судя по всему, похититель был один. Но что ему было нужно от Гордея? Почему он сразу не убил его? Может, он кого-то ждет? И кто этот таинственный похититель, не желающий показывать себя и до сих пор не проронивший ни слова? Молодой мужчина не знал ответов, и мучительное неведение приводило его в бешенство. Он пытался высвободить руки. Бесполезно. Веревки были завязаны так сильно, что вскоре из запястий стала сочиться кровь.

Потом он почувствовал свежесть, услышал пение сверчков. Наступила ночь. После палящего жара дня, и легкой прохлады вечера его окутал холод. Ужасно хотелось пить, все члены затекли. Он жалел о том, что не попытался вырваться в самом начале. Лучше было сразу умереть, чем теперь ждать того, как враг будет глумиться над ним.

Комары, издавая мерзкий писк, стали кружиться возле молодого тела, с упоением кусая не защищенные одеждой кисти рук, запястья, и открытый уголок груди. Гордей попытался пошевелиться, отгоняя от себя назойливых тварей, но колесо стесняло все его движения и не давало ему двинуться с места.

Гордей услышал треск сучьев и ощутил тепло, исходящее от костра, потом - запах мяса. После - чавканье. Похититель жадно уплетал осмоленное на костре мясо. От голода Гордей стал ненавидеть его еще больше. Враг закончил трапезу. Все смолкло. Он спит? Нет… шаги… Похититель подошел, он совсем близко. Эх, если бы руки были свободны!

Вот чья-то рука взялась за мешок, и резко сдернула его. От яркого пламени костра Гордей поначалу смог разглядеть только невысокий черный силуэт. Вскоре темные очертания стали более отчетливыми, и вот он увидел своего похитителя!

О, Боги, какой стыд! Это была женщина! Хазаринка.

[1] Сулица - старинное ручное, холодное оружие, род копья или рогатины, также мётное копьё, разновидность метательного оружия.

[2] Кожух – тулуп из кожи животного мехом внутрь, преимущественно из овчины.

Глава 13. Пленник

Хазаринка была невысокого роста, с длинными, черными, как смоль, и жесткими, как конская грива, волосами. Ее маленькие, пронзительно карие глаза впились в лицо Гордея. Она была хороша и совсем не похожа на русских девушек. Кожаные штаны обтягивали крутые бедра и мускулистые ноги. Короткая безрукавная жилетка без застежек только местами прикрывала обнаженную грудь.

Гордей изучающее впился в нее своими синими глазами. Молодой человек уже не был так уверен в том, что хочет убить своего похитителя. Их взгляды скрестились, подобно кривой сабле и обоюдоострому мечу. Так они пристально глядели друг на друга несколько минут. Сперва он изучил ее как врага. Она застала его врасплох и весьма предусмотрительно не дала ему возможности увидеть себя сначала. Он, кажется, мог бы сразить ее одним щелчком. Но теперь Гордей связан. Ее хитрость и внезапность одержали вверх над его силой. Потом юноша стал изучать ее как женщину. До чего же бессовестные эти хазаринки! Они никогда не прячут свою грудь. Прежде он видел женскую грудь только раз. Давно, когда в детстве случайно набрел на место купания русских девиц. Да и тогда-то толком разглядеть ему ничего не удалось. Они здорово отхлестали его крапивой… А теперь перед ним - настоящая восточная красавица, выставившая наружу все свои прелести и нисколько не стесняющаяся этого. Что ж, изучение хазаринки как женщины занимало его куда больше, чем изучение ее как врага. Гордей, кажется, уже совсем забыл об опасности, которую несла с собой эта красота. Его бесстыжие глаза медленно, подобно каплям воды, скользили по ней, прикасаясь к каждому кусочку ее тела и мысленно обнажая то, что все же было прикрыто.

Хазаринка поначалу имела весьма угрожающий вид. Ее густые брови сдвинулись на переносице, темные глаза, казалось, одним своим цветом излучали смертельный холод. Потом ее взгляд так же медленно стал скользить по его туловищу и лицу. И вдруг выражение глаз девушки как-то неожиданно преобразилось. И молодой красавец, к своему изумлению, увидел в них нечто, похожее на страх. Она заговорила, он не понимал ее слов, но голос ее дрожал. Хазаринка стала кричать, потом вдруг подскочила к нему и рукой закрыла глаза Гордею. Мужчина понял: она почему-то испугалась его взгляда, и требует, чтобы он не смотрел на нее. Обрадовавшись такому странному преимуществу, Гордей решил ни за что не закрывать глаз. Хазаринка вновь попыталась их закрыть, ладонями. Черные густые ресницы, моргая, щекотали ее руки. Она отстранилась. Гордей продолжал пристально глядеть на нее завораживающе прекрасным синим взором. Девушка закричала. Мужчина не пошевелил ни мускулом. Тогда она подскочила к нему и со всей силы ударила его по лицу. Щека Гордея покраснела, но он продолжал смотреть исподлобья. Она ударила его еще раз. Мужчина смотрел, не мигая. Хазаринка схватила мешок и надела его Гордею на голову.

- Я зря сохранила тебе жизнь. Ты никогда не будешь рабом… Мужчины-русичи никогда не покоряются нам. И ты не покоришься. Скоро приедут мои братья, они убьют тебя…

Гордей не понял ее слов, но почувствовал холодное дыхание смерти, исходившее от них.

«Почему она испугалась моего взгляда?» - подумал Гордей. «Возможно, хазары считают светлые глаза колдовскими. Так же, как мы, русичи, считаем нечистыми черные глаза? Как бы то ни было, мне ее страх, чем бы он ни был вызван, на руку. Потому что я ее не боюсь, и глаза ее не доводят меня до исступления. Что ж, посмотрим, чья возьмет…» - размышлял молодой мужчина.

Всю ночь Гордей боролся со сном, периодически впадая в беспамятство, он видел семью, дом, березы. Затуманенным хороводом они кружились перед глазами, постепенно превращаясь в смуглое лицо хазаринки. Под утро Гордей провалился в тревожный сон.

Его разбудили холодные брызги воды на лице. Перед ним вновь стояла она - с бесстыдно обнаженной грудью и злобным, но испуганным взглядом.

Гордей высунул язык, пытаясь слизать с потрескавшихся от жажды губ капли воды. Хазаринка поднесла к его губам глиняную чарку. Гордей отвернул голову.

- Пей! – по-хазарски сказала она.

Мужчина плотно сжал губы.

- Пей! – повторила девушка, настойчиво прислоняя чарку с водой к губам мужчины.

Гордей посмотрел на нее исподлобья, но губ не открыл.

- Гордый рус, что ж, хочешь умереть от жажды, а не от кинжала? Твоя воля, умирай!

С этими словами Хазаринка вылила чарку воды, Гордею на голову, чему, по правде говоря, он очень обрадовался. Она отошла в сторону, и с тревогой поглядела на восток. Тем временем Гордей успел оглядеться. Телега, к которой он был привязан, была заполнена мешками с неизвестным содержимым. «Стервятники. Наверное, обокрали деревню русичей. А в мешках - награбленное добро…» - подумал Гордей.

Полянник понимал: Хазаринка неспроста здесь с этой повозкой, она кого-то ждет. И этот или эти наверняка принесут с собой его смерть. Он знал: хазары берут в рабство только женщин и детей, и никогда - мужчин. Мужчины-русичи не склоняют голов перед хазарами, поэтому те их просто убивают. Единственное, чего он не понимал - так это того, почему Хазаринка сама до сих пор не убила его. Ведь женщины этого племени были прекрасными и жестокими воинами. Они не боялись убивать и делали это не менее искусно, чем их мужчины.

И все же он был жив.

Хазаринка подошла и, стараясь не глядеть на полянника, вновь надела ему на голову мешок. Гордей решил, что ему нужно поспать. В конце концов, пока нет других, нужно набраться сил, а там кто знает, как распорядится Среча.[1] Сон был тяжелым и беспокойным. Ужасно ныло все тело. Гордей уже почти не чувствовал своих рук и ног. Все болело, голова раскалывалась от духоты, во рту было сухо, живот сводило от голода. Нескоро, но сон вновь захватил его сознание.

Он проснулся под вечер от легкого прикосновения чего-то холодного к его груди. Гордей вздрогнул: это был кинжал. Хазаринка разрезала им рубаху молодого мужчины, оголив мускулистую грудь. Сердце бешено заколотилось. Зачем она это сделала? Чего хочет? Убить? А может, заклеймить раскаленным железом? Он слышал, хазары поступали иногда так со своими рабами. Он принюхался. Запаха костра не было. И все же, чего она хочет? Наверняка - его смерти! Гордей приготовился умереть. Он набрал побольше воздуха в легкие. Мысленно попрощавшись с родными, мужчина гордо поднял голову. Хотя мешок не давал ему возможности гордо встретить смерть, смотря ей в лицо, он все же широко открыл глаза, будто глядя на Хазаринку. Затем последовало ожидание. Он уже представлял, как холодное острие ножа, вонзается в его грудь, протыкая насквозь его сердце. Но удар все не следовал… И вдруг вместо боли он ощутил нежное прикосновение дрожащей руки. Сперва она прикоснулась к его животу, потом, точно змея, медленно поползла вверх. Дрожь пробежала по телу Гордея. Его сердце заколотилось сильнее, чем от предвкушения смерти. Рука медленно поднялась вверх и сняла с него мешок.

Гордей непонимающе посмотрел на Хазаринку, и впервые за все время с его уст сорвались слова.

- Чего ты хочешь?

Хазаринка вскочила на ноги. Из ее глаз полились слезы. Она закрыла лицо руками и разрыдалась, потом вдруг подскочила к Гордею и в отчаянии стала колотить кулаками его в грудь.

- Не смотри на меня, не смотри! Ты колдун! Ты околдовал меня! – закричала она по-хазарски.

Гордей не понял ее. Хазаринка вновь схватила мешок и натянула его на голову мужчине.

Потом он услышал сдавленные рыдания где-то поблизости. Вскоре все стихло. Но Гордей чувствовал: она не спит, она смотрит на него, прожигая насквозь своим, тяжелым, черным взглядом.

Наступила ночь. Хазаринка разожгла костер. Гордей почувствовал, что кареглазая Мара[2] - он стал называть так ее про себя, - не надела на голову мешок, а лишь слегка накинула его, по-видимому, не заметив этого из-за слез. Гордей сделал несколько резких движений головой, и пресловутый мешок, слетел с головы на землю.

Хазаринка спала. Она лежала прямо на земле возле костра. Волосы, беспорядочно разбросанные, прикрывали часть лица. Ее же жилетка, напротив была распахнута, полностью оголяя небольшую красивую грудь. Гордей не мог оторвать взгляд от этого завораживающего зрелища. Языки пламени лизали ее смуглое тело, придавая ему бронзовый оттенок. Гордей больше не видел в ней врага. Он видел в ней женщину - красивую, необычную и невероятно притягательную. Мара, точно ощутив на себе его пристальный взгляд, проснулась. Испугавшись, она вскочила на ноги и, подбежав к мужчине, хотела снова надеть ему на голову мешок. Но Гордей покачал головой, точно прося ее не делать этого. Девушка остановилась. Помедлив мгновение, она села напротив него, скрестив ноги…

[1] Среча –богиня судьбы.

[2] Мара - жена Чернобога, богиня смерти, прекрасная и жестокая.

Глава 14. Освобождение.

Молодой мужчина пожирал ее взглядом, бесстыдно блуждавшим по смуглому лицу и телу. Хазаринка невольно поежилась, покрывшись гусиной кожей. Она не помнила, чтобы когда-нибудь ей доводилось испытывать нечто подобное из-за мужчины - хотелось спрятаться от его взгляда - и одновременно бесконечно долго наслаждаться им.Ведь она и сама не могла оторвать взор от русича. Хазаринка так же беззастенчиво рассматривала его мускулистую грудь, живот, ровные, стройные ноги и это необыкновенное, так не похожее на хазарское, лицо. Ее рот чувственно приоткрылся, высокая грудь быстро вздымалась. Девушке не хватало дыхания.

Потом Мара встала и, налив чарку воды, подошла к Гордею. Став рядом с ним на колени, она прислонила сосуд с живительной влагой к его губам и умоляющим, нежным голосом произнесла:

- Пожалуйста, рус, пей! Пей!

Гордей приоткрыл губы и с жадностью осушил чарку.

Потом она положила ему в рот кусок плохо прожаренного мяса, и Гордей, почти не прожевывая, проглотил его.

Она снова дала ему попить. Струйка воды полилась по его лицу, потом, сверкая отражением пылающего костра, медленно стекла по шее на грудь. Хазаринка, почти не отдавая себе отчета в том, что делает, провела по его пылающей коже рукой, точно пытаясь стереть воду. На лбу Гордея появилась испарина, он пытался совладать со своим мужским естеством, но тщетно.

Хазаринка сама пришла ему на помощь. В одно мгновение ее глаза вновь стали стеклянными, она со всей силы ударила глиняную чарку о землю - так, что та разлетелась на мелкие осколки. А ее рука, которая только что ласкала его, впилась в грудь когтями, оставив там кровавый след. Мара вновь схватила мешок и, теперь уже надежно, натянула его на голову Гордею.

Так прошла ночь. Полянник метался, он ненавидел хазар и ненавидел ее, и одновременно в нем полыхало еще одно, совсем другое, чувство. Подобно иссушающему летнему пожару, оно испепеляло его тело своим пламенем. Сон не шел к нему. Он снова стал пытаться вырвать руки из оков веревки. Ничего не получалось. В один из таких резких рывков молодой человек ощутил на земле, прямо под своей рукой, острый осколок глиняной чарки. Этой возможности он упустить не мог и, тут же схватив его, медленно, но уверенно стал истончать ненавистную веревку.

Гордей ощущал сильную слабость, хотя выпитая вода заметно улучшила его состояние.

Ближе к утру, он вновь услышал ее шаги. Хазаринка подошла к нему, потом вновь отошла, потом, точно коршун, стала кружить возле него, то удаляясь, то приближаясь. Молодой человек спрятал в ладони осколок. Всю ночь его руки пытались перерезать толстую бечевку. И теперь, когда свобода так близко, Мара почему-то не отходит от него. Может, она уже распознала его жалкую попытку к бегству? И все же он не оставит своего стремления к освобождению, даже если оно будет стоить ему жизни!

Потянулись мучительные минуты ожидания. Наконец Гордей услышал ее шаги, удаляющиеся по направлению к реке, и, облегченно выдохнув, продолжил начатое. И - о чудо! Вскоре, сделав несколько резких рывков, он сумел порвать путы и освободиться! Гордей попытался пошевелить конечностями, кровь бешеным потоком полилась по сосудам. Все тело точно пронзили сотни иголок одним разом. Руки Гордея потянулись к голове, и, хотя тело еще не совсем слушалось его, он сумел сдернуть мешок.

Было темно. Черные тучи заволокли небо, превратив утро в вечер.

Хазаринка стояла к нему спиной, по пояс в воде, безмятежно купаясь: она не предполагала, что ее пленник теперь свободен. Гордей быстро развязал веревки, опутывавшие его ноги, и, одним махом вскочив с земли, направился к Маре, ощущая легкую слабость, которая, впрочем, не могла его теперь остановить.

Черные волосы, слипшись в отдельные пряди, причудливыми волнами облепляли ее тело. Хрустальные капли воды медленно стекали по ее оливковой коже, оставляя влажный след. Ее рука медленно скользила по плечам и груди. Она была чувственна и прекрасна. Шумное звучание реки помешало ей услышать шаги Гордея. Только когда он вошел в воду, девушка резко обернулась.

Дрожь пробежала по ее красивому телу, она инстинктивно прикрыла руками грудь и попятилась назад.

- Уходи, рус! – испуганно воскликнула черноволосая красавица, зная, что мужчина не послушается ее.

Гордей не двинулся с места. Его взгляд исподлобья был тяжелым, испепеляющим, наполненным невиданной силой и решимостью. И Мара ужаснулась тому, что прочитала в нем. Она знала - теперь он был сильнее. И он тоже знал это.

- Уходи! – дрожа, повторила хазаринка, продолжая пятиться назад.

Но Гордей не хотел уходить теперь.

Он победоносно улыбнулся и уверенно пошел на нее. Мара сделала несколько шагов, пятясь назад, а потом резко развернулась и что было сил, бросилась бежать к лошади, но вода мешала ей, точно, чьи-то невидимые руки держали ее за ноги, сковывая каждый новый шаг и не давая выбраться из реки. Силы быстро начали покидать молодую женщину. И все же вскоре она оказалась на берегу, и слабый лучик надежды загорелся в ее сердце. Но впереди была глина - слишком скользкая и вязкая… А рус был так силен и быстр, у него были такие длинные ноги… Она бежала, в глубине души зная, что не сможет убежать…

Гордей настиг ее на берегу - легко, не напрягаясь, будто играя с ней. Да, теперь он был котом, а она - мышкой.

Полянник ухватил ее за черную гриву волос и опрокинул на землю. Сцепившись друг с другом, они покатились по глиняному склону возле реки, запутавшись в его вотоле.

Хазаринка стала кричать, отчаянно вырываясь из сильных рук русича. Гордей зажал ей рот рукой. Но она изловчилась и вцепилась зубами в его ладонь, прокусив ее до крови. Гордей резко одернул руку, но хазаринку не отпустил.

Страсть и желание сжали все его тело в комок нестерпимой, мучительной и томительно желанной боли. И эта боль оказалась такой мощной и несокрушимой силой, что не позволила голосу разума и сердца остановить его. Животное, впервые пробудившееся в нем, заглушило своим истошным воем крики его человеческого естества. Гордею казалось, что никогда и ничего в своей жизни он не хотел так, как хазаринку. Мужчина не помнил, где он находится, забыл о лошадях, о том, что он за много верст от родного дома, забыл о том, что у него есть невеста... Ничто сейчас не имело для него значения. Он страстно, до помутнения рассудка, желал раствориться в упоительно прекрасной Маре, каждой клеточкой своего тела почувствовать ее обжигающую кожу, слить свое дыхание с ее. Нестерпимое ощущение голода плоти требовало немедленного, сиюминутного утоления. Ему казалось, что, если он не удовлетворит сейчас своего желания, то все его существо разорвет на мелкие клочки, и у хазаринки не было больше не единого шанса на спасение.

Его окровавленная рука легла ей на грудь и сжала ее. Потом он склонился и страстно впился в ее губы поцелуем. Она замерла от неожиданности. Ее тело точно парализовало неизведанное до сих пор чувство. Хазаринка давно не была невинной, в ее жизни было много мужчин, но никто и никогда не целовал ее в губы. И это новое, неизведанное ощущение ошеломило ее.

Одной рукой Гордей удерживал ее руки, второй - стянул с нее штаны. Раздался гром, дождь полился, как из ведра. Сильным и шумным потоком он заглушил крик хазаринки и стоны, невольно срывавшиеся с их губ. Гордей овладел ею, утолив свою мужскую, животную страсть. Его расцарапанную в кровь спину щипало от воды, но он, казалось, не чувствовал это. Всем его существом владело другое чувство, неизведанное доселе и всецело подчинившее его себе.

Он давно уже ослабил хватку, она могла бы вновь попытаться вырваться. Но хазаринка этого не сделала. Ее пальцы впивались в жидкую глину, зачерпывая ее вновь и вновь…

Дождь прекратился быстро, черная туча, закрывшая небо, в одно мгновение растаяла, и на небосводе вновь засияло солнце. Гордей лег на спину. Невероятная усталость навалилась на него. Он закрыл глаза от небывалого и ни с чем не сравнимого наслаждения. Хазаринка лежала рядом и смотрела на небо, открывшее ей свои синие очи. Потом она встала, оделась и села возле Гордея. Он непредусмотрительно и безрассудно заснул…

Затуманенный взгляд Мары скользил по его исцарапанной красивой груди, по его окровавленной руке. Она склонилась и приложила губы к его ладони. Потом вдруг схватила кинжал и замахнулась над сердцем любовника. Хазаринка помедлила лишь мгновение…

Слезы брызнули из глаз. Она резко вскочила и, засунув нож за пазуху, села на коня. Кареглазая женщина одарила прощальным взглядом молодого красавца и что было сил ударила коня в бока. В одно мгновение хазаринка умчалась прочь. Гордей никогда ее больше не видел…

Глава 15. Гордей и Рыжее Солнце.

Вторая история случилась с Гордеем чуть меньше года назад. Бронивит ездил в соседний град – Росстань[1], держать совет с воеводой Стражимиром и взял с собой несколько полянников, в том числе и Гордея.

По дороге лошадь молодого мужчины захромала, и пришлось добираться до града пешком, держа под уздцы кобылу. Так как происшествие это случилось в паре верст от места назначения, то отряд спокойно уехал вперед, договорившись дождаться Гордея в граде.

Мужчина понуро шел по узкой, извилистой дорожке, изнывая от палящего солнца. Капельки пота стекали по вискам и носу. Наконец, не в силах более терпеть жару, он скинул с себя вотолу и рубаху, оголив безупречный мускулистый торс, блестевший на солнце от испарины, что еще больше подчеркивало красивый рельеф его тела.

С одной стороны от дороги находилась березовая роща, пестрящая своими бело-черными стволами, а по другую узорчатым многоцветьем рассыпалось поле. Такое красочное и яркое великолепие оттенков в природе встречается не так уж и часто. И впору было бы остановиться и полюбоваться восхитительным пейзажем. Но Гордей еле дышал от жары, и пестрота окрестностей вовсе не радовала его.

Но вдруг, подобно яркой вспышке, на пути его возникло нечто такое, при виде чего не остановиться молодой мужчина никак не мог. По усыпанному цветами полю порхала, точно бабочка, невысокая, немного пухленькая девушка с огненно-рыжими волосами. На ней была надета только тонкая белоснежная сорочица, сквозь которую бесстыдно пробивались яркие лучи солнца, делая доступным взгляду силуэт ее юного тела. Взглянув на девушку, сложно было сказать, что слепило больше - полуденное солнце или копна ее сверкающих золотом волос. Огромный цветочный венок отбрасывал тень на лицо, и Гордею поначалу никак не удавалось разглядеть ее.

- Кто ты, Злата Майя[2]? – приблизившись, спросил он.

Девушка обернулась и на мгновение замерла, разглядывая прекрасного незнакомца.

- Злата, – ответила девушка, засмеявшись.

- Ты смеешься надо мной?

- Я Златовласка. Меня и в правду так зовут. Ты почти угадал, полянник, – не переставая смеяться, говорила девушка своим удивительно звонким и мелодичным голосом, подобным звуку колокольчика. – Ты можешь звать меня Златой.

- А я Гордей. Мы прибыли из Гайгорода, - улыбнувшись свой ослепительной белоснежной улыбкой, сказал полянник.

- Я догадалась, но тогда тебя, должно быть, ждут. Поторопись!

Вместо этого мужчина, наоборот, приблизился к девушке и смог наконец-то разглядеть ее личико. Оно было столь же милым, как и ее голосок, и округлая фигурка. Пухлые маленькие губки, обворожительные ямочки на щечках, большие голубые глаза, обрамленные густыми ресницами, и маленький, точно пуговка, носик.

- Ты очень хорошенькая! – не сдержавшись, воскликнул Гордей.

- А ты - самый красивый из всех, кого я видела, – вдруг перестав улыбаться, выпалила Златовласка, по-детски открыто посмотрев ему в глаза.

Потом резко развернулась и скрылась в березовой рощице, находившейся неподалеку. Гордей не нашел ее тогда, да и времени на поиски не было, он торопился.

Все последующие дни, что они провели в граде, Златовласка не шла у Гордея из головы. И уже перед отъездом он попытался разузнать о своей случайной знакомой. Одна старушка, сказала, что в городе есть только одна девушка с такими волосами. Ее действительно звали Златовлаской. Она была круглой сиротой, жила в семье своего дяди, на окраине града.

В тот раз Гордей не стал ее искать. Но спустя месяц Бронивит отправил к Строжемиру подарок в знак дружбы и согласия, и Гордей упросил послать с даром именно его.

В первый же день по прибытии в Росстань он нашел дом, где жила Златовласка.

Однако там его взору предстало неприятное зрелище. Тетка таскала Златовласку за косы по огороду, сдабривая при этом ее голову и лицо оплеухами. За всем этим наблюдали две тощие девицы с длинными, точно у цапель, носами. Гордей хотел выскочить из-за кустов и заступиться за девушку, но Златовласка сама вырвалась и убежала прочь. Мужчина, оставаясь незамеченным, последовал за ней.

Он нашел бедняжку сидящей возле речки. Горячие слезы катились по ее щекам, взъерошенные волосы торчали в разные стороны, шея, руки и лицо были в синяках и царапинах.

- За что она тебя? – ласково спросил Гордей, проведя рукой по ее волосам.

Девушка вздрогнула и отринула назад. Узнав молодого полянника, она глухо вскрикнула и закрыла лицо руками.

- Уходи, не смотри на меня такую… - сквозь слезы выдавила она.

- Я не уйду, - сказал Гордей, сев рядом с ней на землю. – За что она тебя?

- Говорит, что я подолом мету… Что женихов у ее дочерей отбиваю… Говорит, что я ведьма… А я … я ни на кого и не смотрю, не нужен мне никто... За что она меня так? За что? – сквозь слезы проговорила Златовласка.

- Просто ты красивая, вот она и ревнует, - сказал молодой мужчина, обняв рыдающую девушку.

- Теперь, должно быть, совсем не красивая… Она мне губу в кровь разбила, и волосы клочьями выдергивала, – судорожно всхлипывая, сказала Златовласка, с надеждой заглядывая в глаза Гордею.

- Да ты прекрасней всех девушек на земле! – воскликнул молодой мужчина. – А это пройдет…- сказал он, прикоснувшись пальцем опухшей губе девушки, - Хочешь я ее полечу? – тихим, немного хриплым голосом прошептал он, приблизившись к ее лицу.

- Полечишь? А как? – наивно спросила Златовласка, задрожав всем телом.

- Вот так… - где то, как будто очень далеко, раздался голос Гордея. А его губы уже нежно обжигали поцелуем девственные уста девушки.

Поцеловав ее, мужчина слегка отстранился, испытующее поглядев нее. Златовласка, переведя дух, тихо сказала, опустив свои грустные глаза:

- На беду ты встретился мне. На беду… - она вскочила и хотела убежать, но на этот раз Гордей смог остановить ее.

- Куда ты, дурочка? – на ушко прошептал он ей, обхватывая сзади, заключая в сильные объятия и целуя белоснежную шейку.

- Нельзя мне быть с тобой, ой, нельзя… - шепотом отозвалась она, закрывая глаза - но ее тело уже всецело отдавалось его страстным поцелуям.

Вдруг - как спасение или бич судьбы? - вдали раздались голоса. Это двоюродные сестры искали девушку.

- Мне надо идти, – сказала Златовласка, вырываясь из рук Гордея.

- Ты же не пойдешь туда после всего, что они с тобой сделали? – негодуя воскликнул полянник, не разжимая рук.

- А что мне делать? Жить где-то надо… Вот женись, тогда с тобой уйду…

Руки Гордея разжались, а Златовласка убежала прочь. Он стоял в растерянности. Жениться… Это слово прозвучало, как гром среди ясного неба. А ведь и вправду ему теперь надлежало на ней жениться. Не обижать же сироту?! Всю дорогу противоречивые мысли лезли в голову. Но самой едкой и противной была та, что напоминала ему о его помолвке, свершившейся много лет назад. Родители Гордея были дружны с одним семейством и очень хотели породниться. На беду, дочь у них не рождалась довольно долго, а когда родилась, Гордею было уже девять лет. Конечно, двадцатилетний мужчина вряд ли мог всерьез воспринимать свою одиннадцатилетнюю невесту. Их брак давно был оговорен, и теперь все ждали одного - когда же наконец-то невеста повзрослеет. А тем временем годы требовали своего от молодого и сильного мужчины. Он частенько заглядывался на уже оформившихся девушек. Ему нравились многие, в том числе и Милолика с Радмилой. А теперь в его жизни возникла Златовласка и, казалось, он уже не может без нее жить… Но как же родители и их воля? Ведь они столько надежд возлагали на этот брак?.. Мысли бродили в голове беспорядочным табуном, наскакивая одна на другую и расплываясь, подобно туману, при постоянно возникающем образе Златовласки.

Приехав, домой, Гордей, как назло, встретил у себя будущего тестя, дядьку Сивера, с дочерью Русаной.

Дядька Сивер, грузный мужчина, вытирал пот со лба, явно устав с дороги, и попивал холодный квас. Его дочка сидела подле него, опустив глаза, и беспрестанно теребила краешек срачицы[3], явно не зная, чем еще себя занять. У Русаны были светло-русые волосы и маленькие серо-голубые глаза. Эта довольно миловидная девчушка имела все предпосылки для того, чтобы в будущем стать настоящей красавицей. Однако Гордея эта мысль вовсе не прельщала. Он как никогда прежде был раздражен появлением будущих родственников у себя дома. Пытаясь всеми силами скрыть это, молодой человек поинтересовался здоровьем Сивера и Русаны, после чего сел в дальний угол избы и замолчал. Вскоре гости засобирались домой. Перед уходом Русана подбежала к Гордею и протянула ему платочек, вышитый собственными руками. При этом она заискивающе заглянула жениху в глаза. Гордей прочитал в ее детском взгляде то, что окончательно привело его в отчаяние. Русана любила его. Это несложно было понять по ее детскому, открытому лицу. Гордей поблагодарил девочку легким поклоном.

- Она чудо, как хороша, – сказал отец, Гордея – Владияр. – Дядька Сивер хочет сыграть свадьбу через год. Говорит, что она уже достаточно подрастет, до того времени…

- Так скоро! Отец, она же ребенок! – возмутился Гордей.

- Ничего, вот и подрастет с твоей помощью. Видать, Сивер наслышан о твоих нескромных взглядах на девок. Вот и боится, что бы ты ни накуролесил. Ты уже взрослый муж, тебе нужна жена. А ты заметил, как она на тебя смотрит? Похоже, Русана не на шутку влюблена в своего суженого. Ну и Хвала Богам! Вы будете очень счастливы. А насчет того, что она маленькая, не переживай! Вот увидишь, пройдет несколько лет, родит она детишек, да еще старше тебя выглядеть будет, – говорил отец ласково, но в тоже время твердо, тоном, не терпящим пререканий.

И Гордей не стал пререкаться. Он замкнулся и пообещал себе никогда более не искать встреч со Златовлаской.

[1] Росстань – перекресток, пересечение дорог, где прощаются, расстаются.

[2] Злата Майя – одна и славянских богинь, жена бога Вышня. Она родилась из лепестков астры, и называли ее золотой женщиной.

[3] Срачица - короткая лёгкая свободная туника, украшенная роскошной каймой и застёгивающаяся у шеи или на плече.

Глава 16. Колядки

Так прошло лето, осень. Пришла зима и месяц просинец,[1] удививший всех своей на редкость теплой и малоснежной погодой. Обычные для этого времени года вьюги, снежные бураны, не успев начаться, сменились легкой пургой, а после и вовсе сошли на нет, оставив лишь россыпи снега с совсем небольшими сугробами.

Мысли о Златовласке то исчезали вовсе, то вспыхивали с новой силой. Однажды Гордей увидел ее во сне, она тонула - и почему-то при этом заливисто смеялась. Мать Гордея часто говорила, что смеяться во сне – дурной знак, скорее всего, это к слезам и печали. Образ девушки во сне был таким живым и ясным, что на Гордея свалилась непреодолимая тоска. И погожим ранним утром он отправился к своей возлюбленной.

Как раз начались празднования в честь рождения Коляды[2]. План, как увидеть Златовласку, созрел сам собой. Гордей положил в мешок колядовальную одежду и отправился в путь. Дорога была не из легких. Если бы не удивительно теплая для зимы погода, он и вовсе вряд ли бы смог добраться до Росстани.

Изрядно замерзший, Гордей вошел в град и почти сразу же увидел толпу зевак и колядовальщиков, которые по обыкновению бродили в эти дни по домам в ожидании подарков и вкусностей. Молодые люди были разодеты в звериные маски и шкуры, и тащили в руках полные торбы гостинцев. Гордей радостно выдохнул: как удачно он подгадал время! Среча[3] явно была на его стороне!

Оставив коня у небольшого деревца, поодаль от всех домов, он вытащил и надел на себя волчью шкуру, нашитую на вретище[4] со спинки таким образом, что волчья морда ложилась как раз на лицо, почти полностью закрывая его. Лишь то место, где когда-то были волчьи глаза, мать Гордея немного изменила, сделав прорези чуть более широкими. На тех местах вретища, которые волчья шкура не покрывала, были нашиты кусочки меха лисицы, белки, куницы, а местами даже были прикреплены перья петуха. Молодой человек ничем не отличался от других колядовальщиков, нарядившихся в почти такие же волчьи, лисьи, медвежьи шкуры, с рогами и соломой на голове и раскрашенными лицами. Поэтому Гордей совершенно незаметно влился в толпу веселой молодежи, оставшись неузнанным.

Мужчине пришлось побывать в нескольких домах, прежде чем колядовальщики направились в сторону заветной избы. Гордей с легким придыханием ожидал скорой встречи с возлюбленной.

А тем временем толпа молодых гуляк вновь затянула знакомую песенку:

«Мы ходили, мы искали Коляду святого

На земле, на небеси, по Славени, по Руси

По полям да по лесам, по долам да по горам

А нашли его в светлом Ирии! Гой, Колядо!»

Впереди всех колядовальщиков на четвереньках шел молодой человек, одетый в козлиную шкуру, с завязанными на голове рогами; он изображал из себя козу, с которой было принято колядовать. Рядом с ним шагал важной походкой козовод.

«Ну- ка, девчонки, ну- ка мальчонки!

Вставайте в ряду, я козу веду!»

Ловко обежав козу, молоденький конопатый парнишка стал щедро осыпать зерном снег и столпившийся веселый народ. А колядовальщики тем временем затянули новую колядку:

«Сею, сею, посеваю, с Колядою поздравляю

Счастья, радости желаю.

Сею, сею, повеваю, ячмень, жито посыпаю

Чтобы в поле уродилось, чтоб в хлеву удвоилось

Чтобы дети подрастали, чтобы девок замуж брали.

Сею, сею, посеваю, счастья, радости желаю.

Кто нам даст пирога, тому полный хлев скота

Овец с овсом, жеребца с хвостом.

Кто не даст пирога, тому куричья нога

Пест да лопата, корова горбата.»

Люди, отталкивая друг друга, наперебой старались погладить шерсть лжекозы на счастье и удачу в будущем году. За козой и козоводом шла обязательная свита козы: лисица. журавль, кот и свинья, разодетые в соответствующие костюмы, весьма красочные и яркие. За ними следовали колядовальщики в костюмах других животных, с которыми и смешался Гордей.

По дорогое зайдя в пару соседних домов и набрав там полные торбы печенек, кренделей, баранок и пряников, молодые люди наконец-то зашли в избу Златовласки.

Когда они вошли в дверь, из толпы выделилась, девица, переодетая в лисицу, и, заразительно подвизгивая, запела, при этом весело танцуя:

«Ой, пляшу, пляшу для дорогого

Может даст ползолотого.

Ой, мало, мало, на том не стало!

Ой, скачу, скачу, серебра хочу!

Раз имеешь сына, дай головку сыра

Раз имеешь дочку, дай мне мёда бочку

Если не богатый, выгони из хаты

Хоть поленом, хоть метлою, хоть кривою кочергою.»

«Звери» подпевали:

«Наша коза - стара дереза

Далече была, всю Русь обошла.»

Когда всей толпе удалось протиснуться в горницу, Гордей, благодаря тому, что был на добрую голову выше большинства присутствующих, сразу же разглядел всех домочадцев.

Посередине стоял грузный, крупный мужчина с добрым лицом, большими грустными глазами и безвольным подбородком. Рядом с ним - его жена, та самая женщина, которая таскала тогда Златовласку за косы. Ее лицо отчетливо врезалось в память Гордея как что-то очень противное и неприятное, поэтому он тут же перевел свой взгляд. Справа от родителей стояли две их дочери, а рядом, на лавке, сидели два маленьких брата-близнеца, толстощекие и губастые, как и их отец. И вот наконец-то он, уже испугавшись, что любимой нет в избе, смог увидеть Златовласку. Она стояла в дальнем темном углу, свет в и без того темной избе почти не попадал на нее. Однако Гордею все же удалось разглядеть, как украдкой она улыбалась, глядя на толпу развеселых гуляк.

А тем временем продолжались колядки. Запела коза:

«Коза, коза луплена, за две куны куплена

Стопчу тебя ногами, сколю тебя рогами!»

А хор остальных зверей вместе с Гордеем подпевал ей:

«Гой, Колядо!»

Хотят тебя, козочка, зарезати.

Стукнут козу под правое ухо, упадёт коза на брюхо.»

С этими словами парня, переодетого в козу, стукнули по уху, тот с размахом, шутливо упал на пол, задрав кверху руки и ноги. А хор колядовальщиков, весело просвистев, запел:

«Вот коза упала, хвост свой задрала.

Нужно козе три куска сала!»

Толстый парень, переодетый в кота, продолжил общее пение своими колядками:

«Мяу, мяу, сала! Чтоб коза встала.»

Тетка повернулась, и, строго взглянув на Златовласку, кивнула в сторону колядовальщиков.

Девушка, опустив глаза, взяла мешок с вкусностями и по очереди подходя ко всем гостям, вложила каждому что-нибудь в торбу. Глаза девушки грустно блуждали по полу и по рукам колядовальщиков.

Она подошла к Гордею, ее пальцы случайно прикоснулись к его руке. Будто жар пролился кипятком по ее крови, сердце заколотилось так бешено, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди - и все это лишь от одного мимолетного прикосновения к незнакомцу. Злата испуганно одернула руку и медленно подняла свой взор. Лицо Гордея полностью закрывала маска. девушка смогла увидеть только его глаза, сверкающие синим пламенем сквозь прорези на волчьей шкуре.

На мгновение они замерли так, неподвижно взирая друг на друга. Девушка пыталась успокоить себя, но не могла. Ей не хватало воздуха. Грудь точно сдавили тиски, а сердце шептало ей что-то совсем неразумное и невозможное. Вдруг один из рядом стоящих зверей вмешался.

- Эй, красна девица, а мне?

Златовласка опомнилась и, сунув еще пару пряников в торбы, вернулась в свой угол.

А тем временем празднество продолжалось:

«Встань, коза, встряхнись!

Встань, развеселись!»

«Слушай, коза, где трубы ревут

Где трубы ревут, там блины пекут

Где блины пекут там и нам дадут!»

Коза вскочила и закрутилась в веселой пляске. Потом, встав на карачки, добралась до стола и стала нюхать угощенье. Хозяин дома захохотал, прыснув слезами, глядя на забавные кривляния ребят. Все смеялись, схватившись за животы. Все, кроме Златовласки. Она смотрела на мужчину в волчьей шкуре, который пристально глядел на нее, забывая вовремя открывать рот, подпевая остальным. А молодежь продолжала петь:

«Хозяин идёт, пожиток несёт!

Первый пожиток - мерочка жита,

Мерочкой жита коза будет сыта.

Другой пожиток - мерочка гречки,

Мерочка гречки - нам на варенички.

Третий пожиток - решето овса,

Решето овса, сверху колбаса.

Будьте здоровы! Весёлых свят!

С праздником, хозяева!»

Тетка вновь повернулась к Златовласке, жестом указывая ей на стол. Девушка собрала со стола все яства и вновь пошла по кругу - раздавать их колядовщикам, не замечая недовольного жеста тетки, возмутившейся чрезмерной щедростью племянницы. Сердце Златовласки бешено колотилось, приблизившись к волку, она робко подняла глаза.

«Это Он!» - пронеслось у нее в голове. - «Это могут быть только его глаза!». Гордей, воспользовавшись моментом, сильно сжал ее дрожащую руку, из которой тут же выпал пряник в форме коровы[5]. Златовласка опустилась на пол, желая поднять угощение, этим не преминул воспользоваться и Гордей.

- Гордеюшка, – тихо прошептала Златовласка.

- Я буду ждать тебя в хлеву, – едва слышно сказал мужчина и торопливо поднялся, чтобы не вызвать ни у кого подозрений.

[1] Просинец - январь

[2] Коляда – сын Дажьбога. Праздник Коляды – праздник зимнего солнцеворота. С приходом христианства, торжества в честь Коляды были заменены на празднования Рождества Христова. Славяне отмечали Коляду с 25 декабря по 6 января.

[3] Среча - богиня судьбы, удачи.

[4] ВРЕТИЩЕ – грубая ткань, рогожа, мешковина.

[5] На праздник в честь Коляды было принято есть обрядовое печенье в виде коров (каравай, рогалики). Корова издревле считалась символом благополучия и достатка. Именно от коровы пошло название праздничного хлеба – карвай. Вместо жертвенного ягненка ели печенье в виде бараньей головы (баранки, кренделя).

Глава 17. Хлев

А тем временем колядовальщики не унимались:

«Мяу, мяу, мало!

Нужно ещё сала, чтоб коза брыкала!»

Дайте, дядя, сала, а то кот сдохнет.»

Хозяин дома, пытаясь не смеяться и сделать свой голос строгим, сказал:

«Нету сала, мышь украла!»

Тогда кот, подойдя поближе, встал на четвереньки и принялся тереться об хозяина дома, продолжая долго и тягуче клянчить, пока, наконец, дядя Златовласки сдался и со словами: «Да ну вас, лешие, берите!» отдал еще добрый ломоть сала. Теперь колядовальщики могли с чистым сердцем уходить в другие избы, а Гордей, намеренно оставшись позади веселой толпы, из горницы незаметно прошмыгнул в хлев.[1]

Златовласка, ничего не видя от волнения, взяла метлу и стала убирать пол за незваными гостями.

- Ты чего как пьяная? – строго спросила тетка, - Гляди, какую грязищу пропустила!

Девушка, не ответив, подошла и стала мести указанное место.

- Да кто так метет? Надо сильнее! Грязюки-то сколько нанесли, и вода кругом! Ух, окаянные! Сильнее мети, говорю! – уже закричала тетка, замахнувшись на девушку.

- Ну, полно тебе, Рогнеда. – вступился за племянницу дядя. - Не срывай ты зло на ней!

- Да, я зла. Она, дура, со стола все смела, да и ты им еще сала такой ломоть отдал! Все закрома повыгребли, лешие!

- Да ладно тебе, знаешь ведь, от колядовщиков ничего утаивать нельзя. Не то не будет в будущем году достатка в доме.

- Знаю, знаю. Только ломоть последний отдавать все равно не надо было!

- Не жалей, Рогнедушка. Зато, может, девок наших замуж выдадим. Ведь они нам нажелали женихов, если мы их не обидим подарками, а это примета хорошая.

- Каждый год им полные торбы накладываем, а женихов все нет. Только на племянницу твою – гадюку заглядываются. Это она перед всеми подолом метет. Вот выгнал бы ее, не позорился бы. Может, и дочек наших кто бы взял.

- Да что ты говоришь-то, женщина?! Она же кровь моя! И ничего дурного не делает, чтобы выгонял я ее. И тебе не перечит никогда. И работает по дому за двоих. Да и куда я ее прогоню-то, ведь погибнет, - ответил Гореслав, но голос его звучал неубедительно и вяло.

- Ой, гляди, принесет тебе еще эта кровь твоя подарочек в подоле!

- Да ты что говоришь?!

- Вот поглядим. Нехорошая она девка! Глаза б мои ее не видели! – не унималась Рогнеда.

- Давай ее замуж выдадим, вот и не будешь ты ее видеть! – предложил Гореслав, пожав плечами.

- Ну уж нет, вперед дочерей моих?! Они ведь ее старше! Люди же их засмеют потом! Сразу девами старыми называть станут.

- Ладно, полно о пустом говорить! Злата, иди в хлев, корову да свиней покорми, – сказал дядя Гореслав, спасая племянницу от ругательств тетки.

Девушка, не в силах сдержать улыбки, накинула на себя кожух[2] и выскочила в соседнюю комнату.

Затаив дыхание, она пошла к хлеву, не чувствуя земли под ногами.

Гордей спрятался за копной сена, дрожа всем телом, он ощущал сухость во рту и легкое подташнивание от волнения.

Златовласка зашла темное помещение, где пахло сыростью, сеном и навозом, и стала с тревогой озираться по сторонам.

Из-за копны тут же вышел мужчина, одетый в волчью шкуру. Он быстро и уверенно подошел к девушке и без лишних слов что было сил прижал ее к себе. Златовласка не противилась, хотя по-прежнему не видела его лица. Девушка чувствовала, знала сердцем, что это он. Его запах проник в нее. Она не могла ошибиться! Трепеща все телом Златовласка, прижалась к возлюбленному еще сильнее. Томный стон вырвался из груди девушки. Она отстранилась и дрожащей рукой сняла волчью маску.

- Как ты узнала меня? – прошептал Гордей, вдыхая аромат ее волос.

- Не знаю… - ответила она, как-то особо заискивающе глядя в его синие глаза.

Он не стал больше ничего спрашивать. Да и не для разговоров он приехал сюда за столько верст. Его губы, горячие и упоительно нежные, впились в ее уста с такой жадностью, будто он был страждущим путником в пустыне, а она была его живительным родником. И Златовласка утонула в его объятьях полностью забыв себя. Ее желание, ее любовь были сильней запретов, сильней страха перед теткой, сильней всего на свете. Его руки, замерзшие от холода, пробирались к обжигающему теплу ее тела. Златовласка не противилась. Ее мысли были где-то далеко, остались лишь чувства и ощущения. Гордей не помнил, когда еще у него так сильно кружилась голова и подкашивались ноги. Ни от одного хмельного напитка он никогда еще не был так сладостно пьян.

Незаметно прошел почти час. Час любви, поцелуев и ласок.

- О, Боги! – сорвалось с ее губ. – Знаешь, ведь с тех пор, как померла матушка - а я ее и помню то плохо, так мала я тогда была… Так вот, с тех самых пор никто не обнимал меня, не ласкал, не целовал. Ты не знаешь, как это больно и страшно, когда некому даже по голове тебя погладить или хотя бы слово доброе сказать. Гордеюшка, сердечко ты мое, не бросай меня, милый, не оставляй… - целуя его руки, шептала Злата дрожащим голосом.

Ее признание грубо оборвали крики из горницы:

- Ну, где ты, негодная? Померла, что ли?! Дом не убран, еда не готова, а она битый час скотину кормит! Немедля иди сюда! – послышался, где-то вдалеке голос тетки Рогнеды.

Златовласка затуманенным взором поглядела в сторону.

- Мне надо идти…О, Лада дай мне сил! Мне надо идти… - еле дыша, повторяла она, не двигаясь с места.

- Останься, не уходи… - шептал Гордей, беспорядочно покрывая поцелуями ее лицо, шею и грудь.

- Надо… - простонала Златовласка.

Вдруг они услышали шаги в сенях. Девушка усилием воли, ототкнула от себя молодого мужчину, коротко сказав:

- Прячься!

В это мгновение в дверях показалась сестра Златовласки – Ярина.

- Ты чего тут делаешь? Не слышишь, мать зовет? – спросила она.

- Я… я сено тут немного прибрала. Сейчас приду… - пытаясь выровнять голос, сказала Злата.

- Сено прибрала? Че-то не видать. Ладно, мне все равно, что ты тут делала. Только матушка велела тебя мне привести. Так что пошли, – Ярина взяла Златовласку за руку и чуть не силой потащила ее в избу.

- Прощайте, коровушка, свинки и ты, волк… Видать, не свидимся уже… - проговорила девушка на прощанье.

- Да ты и вправду двинулась умом, волка кликаешь! - возмутилась Ярина.

- Волка, что ты? Оговорилась я… - пробормотала Златовласка, уже выйдя из хлева.

Гордей не стал ждать ее более. Уже вечерело, а ему во что бы то ни стало надо было вернуться домой до ночи. Не то отец хорошенько всыпал бы ему за самовольную отлучку из дома.

Как назло, на следующий день началась свирепая вьюга и долгие, обильные снегопады. Дорогу замело не только к Златовласке, но даже по граду от дома к дому пробраться было очень сложно. Двери за ночь почти полностью заметало снегом, а утром, чтобы выйти, их приходилось откапывать.

Так прошли просинец, лютый и свистун[3]. Несколько раз Гордей робко пытался заговорить с отцом о своих сомнениях по поводу предстоящей свадьбы. Но всякий раз Владияр резко обрывал его, так и не дослушав до конца. И страх перед гневом отца в конце концов сделал свое дело. Изредка Гордей видел свою невесту, хорошевшую день ото дня. И вроде окончательно смирился с мыслью о предстоящей свадьбе. Молодой мужчина стал внушать себе, что его любовь к Златовласке была лишь наваждением и что, исполняя волю отца, он исполняет свой высший долг перед богами и родом. И через какое-то время ему удалось не искоренить, но загнать свою любовь так далеко в сердце, что воспоминания о ней стали тревожить его гораздо реже, чем прежде.

[1] Хлев раньше обычно делали в виде смежной с избой пристройки, чтобы скотина не передохла от холода, а сено не отсырело. Сени часто имели две двери: одна вела в избу, другая в хлев.

[2] Кожух – верхняя одежда, сшитая из кожи животного мехом внутрь, преимущественно из овчины.

[3] Просинец - январь, лютый - февраль, свистун – март.

Глава 18. Березки

Настала весна, пышущая молодостью, свежестью и силой. Был конец месяца березола[1]. А воевода Бронивит вновь попросил Гордея отправить послание Строжемиру. И мужчина с тайным замиранием сердца отправился в град, где жила Златовласка. Он сознательно, с усилием воли не пошел к ее дому. И, выполнив поручение, тут же отправился назад, в тайне от самого себя, все же оглядываясь по сторонам в надежде увидеть рыжеволосую девушку на одной из улочек. Однако Гордей так и не узрел, ту, которую искал. Мысленно утешая себя, он поехал домой по той самой дороге, где когда-то встретил Златовласку. Остановившись у березовой рощи, мужчина слез с коня и, будто повинуясь, чьей-то воле, пошел по узенькой тропинке, замысловато петлявшей между бело-черными стволами деревьев.

- Как ты узнал, что я здесь? – раздался до боли знакомый звонкий голосок. Гордей вздрогнул и обернулся. И тут же те чувства, которые он так старательно пытался истребить из своей памяти, и которые, он был уверен, что забыл, накатили на него с новой, непобедимой силой. Златовласка стояла перед ним еще прекрасней, чем он помнил ее. Солнечные лучи, пробивались через тонкую паутину пока безлиственных веточек, сверкали на ее роскошных волосах и отражались искрящимся блеском от влюбленных глаз.

- Я не знал, что ты здесь…- ответил, Гордей, тяжело дыша, уже не надеясь совладать с бешено бьющимся сердцем.

- Ты не искал меня… - оборвавшимся голосом сказала Златовласка, пятясь назад. Ее глаза наполнились слезами.

- Не уходи, постой, прости, прости меня… Так вышло… - схватив за руки, пытающуюся уйти девушку, говорил Гордей.

- Ты не искал меня…- разрыдавшись, повторила Златовласка и, вырывавшись из его объятий, что было сил, побежала прочь, петляя между пестрыми стволами деревьев. Она бежала долго, наконец, выбившись из сил, девушка остановилась и, облокотившись на стройную березку спиной, попыталась перевести дух. Тяжело дыша, Златовласка облизывала сухие губы. Ее пышная грудь быстро вздымалась, а руки ногтями впились в кору дерева, отламывая маленькие кусочки и раскрашивая их в мелкую пыльцу.

Гордей нашел ее быстро. В общем, он и не терял Златовласку из вида. Тихо, подобно ветру, мужчина подкрался сзади и обхватил руками березку вместе с девушкой. Злата, тихо вскрикнув, попыталась вырваться, но его сильные руки накрепко пригвоздили ее к дереву. Влюбленных разделял белый ствол, но он же делал их невероятно близкими. Горячее тепло молодых тел точно проходило через гладкую кору и проникало друг в друга с какой-то ошеломляющей, пронзительной силой. Гордей прижимался все сильнее к березе сам и тем паче придавливал к ней возлюбленную. И чем острее была боль от прикосновений к твердому стволу, тем сладостней впивалась она в тело. Их дыхание, тяжелое и прерывистое, превратилось в тихие стоны. Лоб Гордея, влажный от пота, терся о местами шероховатую кору березы. Глаза были закрыты, а брови сдвинулись на переносице, рисуя своим причудливым узором на лице мучительную истому. Его руки, пылающие огнем, с силой придавливали Злату к молодому деревцу, при этом яростно сжимая и лаская тело девушки.

Златовласка не в силах была понять, что с ней происходит. Боль, нестерпимая и желанная, пронизывала ее существо. Она не могла вырваться, не могла даже высвободить рук, но было какое-то необъяснимое, всепоглощающее и всеобъемлющее наслаждение в этом вынужденном бессилии. Глаза, закатившись, закрылись, она кусала набухшие алые губы, не в силах сдержать сладострастные стоны, самовольно срывавшиеся с ее уст.

- Ты моя… - беззвучно шептали его губы.

Она, не слыша его слов, беззвучно вторила:

- Я твоя, твоя навеки…

Пылая страстью, влажные уста Гордея прикасались к юной березке, а Златовласка, словно ощущая эти прикосновения, вздрагивала всем существом при каждом поцелуе. Капельки пота заблестели на ее лбу, делая каким-то особенно прекрасным ее уже не девичье, а почти женское лицо…

Наконец Гордей разжал свои железные объятия. Но ни он, ни она не отходили от березы, точно их молодые тела вросли в нее корнями.

Спустя несколько минут Гордей, обойдя березку, подошел к девушке и, будто маленького ребенка, завернул ее в свою вотолу. Она уткнулась носом в его подмышку, почувствовав сладостный аромат его тела. Гордей хриплым голосом вымолвил:

- Прости… Я думал, что смогу уйти… Я теперь только понял, как люблю тебя….

- Уходи, пожалуйста… - пытаясь выпутаться из длинных краев вотолы, безжизненным голосом произнесла Златовласка. Она смогла вырваться и отстранилась на несколько шагов назад.

Гордей подбежал к девушке и, упав на колени, обхватил руками ее гибкий стан.

- Зачем ты так? – с мольбой спросил молодой мужчина.

- Пусти… полно… - так же бессильно произнесла девушка. Взор ее, затуманенный слезами, полный тоски и боли, устремился в синие небо.

- Да что с тобой?! Ты больше не любишь меня? – вскочив, спросил Гордей, легонько встряхнув девушку за плечи.

- Давеча у нас был воевода Строжемир. Дядька потчевал его, долго у нас сидели… Говорили обо всем… Немало бражки выпили… - едва слышно заговорила Златовласка. - А потом про ваш град заговорили, а между делом о тебе словцо было сказано…

Девушка испытывающее поглядела Гордею в глаза.

- И что Строжемир сказал обо мне? – дрогнувшим голосом спросил полянник.

- А ты не догадываешься?

Гордей молчал, и тогда, опустив наполнившиеся слезами глаза, девушка продолжила:

- Я им закуску подносила. А дядя возьми и спроси, нет ли у воеводы полянников на примете, чтоб сестер моих женить. Наши-то парни их стороной обходят. А Строжемир и говорит, дескать, хорошие полянники у Бронивита, крепкие, сильные, жаль только, все уже женаты или помолвлены.Один у них уж так хорош, девки по нему, видно, сохнут, да и молод еще. Как его там? Ах, да, Гордей, кажется, и того говорят скоро подженят на девчушке молоденькой…

Гордей разжал руки и опустил глаза. Златовласка посмотрела в его прекрасное лицо. Ей невольно в голову пришла мысль «Наверное, сам Чурила[2] не был так красив…Только красота эта – мое проклятье, а не счастье…»

- Я могу объяснить… - спустя мгновенье проговорил Гордей. – Это правда. У меня есть невеста, но я не выбирал ее…

Златовласка отвернулась, и, облокотившись локтем на березу, тихо заплакала.

- Не плачь, ну послушай меня… Мой отец, когда был моложе меня, жил далеко от здешних мест, их подпалили хазары, почти всех перебили. Израненные, уставшие, они искали приюта и набрели на наш град. Хазарская стрела пронзила отцу ногу. Рана начала гноиться. И тогда его приютил дядька Сивер. Если бы не он, отец погиб бы. Жена Сивера - тетка Даролюба, выхаживала отца, как брата. А потом, когда отец поправился, Сивер помог ему построить дом, помог жениться на моей матери. Отец считает себя всем обязанным ему. И потому, как только я родился, они решили женить меня на будущей дочери Сивера. Русана родилась, когда мне было уже девять… Я люблю ее, но только, как маленькую сестренку. Я даже представить не могу, что буду целовать ее. Златовласка, послушай, я не знаю, как мне быть…Отец, его воля – закон… - в отчаянии воскликнул Гордей, поворачивая девушку к себе лицом.

- Отца нельзя ослушаться, ты же знаешь… Был бы у меня отец я, бы его тоже послушалась, – солгала Златовласка, не глядя любимому в глаза. – Уходи, Гордеюшка, - тихо сказала Злата.

- Послушай… - начал было Гордей.

- Уходи! Умоляю, уходи!!! - закричала Златовласка так громко, что эхо повторило ее слова и разнесло их по всей роще пугающим, леденящим душу гомоном.

Молодой мужчина резко развернулся и, сев на коня, во весь опор помчался прочь.

Гордей приехал домой уже ночью. Все спали. Он просидел до утра на крыльце, не сомкнув глаз.

На следующий день у него состоялся неприятный разговор с отцом.

- Отец, послушай, Русана так молода… Нам еще рано жениться… В общем я не хочу, что бы она была моей женой… - пытаясь сделать свой голос твердым, сказал Гордей.

- Да, ты в своем ли уме, щенок?!

- Отец, я хочу…

- Замолчи, неблагодарный! Еще слово - и я ударю тебя! Запомни: я дал слово, и ты женишься на Русане! Иначе, клянусь Богами, я прокляну тебя! – отец сказал все жестко и твердо, не повышая голоса. Но такой непоколебимой и стальной решимости Гордей не слышал в его голосе никогда. Владияр громко хлопнул дверью, скрывшись из виду и показав этим, что разговор окончен.

С тех пор Гордей почти не говорил с отцом. Непреодолимое чувство вины, стало его постоянным спутником. Гордей старался не думать о причине своей грусти. Но ощущение тяжести не покидало его ни на мгновение после последней встречи с Златой. И, словно под тяжестью этого груза, он стал немного горбиться, а глаза, такие яркие и веселые прежде, будто поблекли и стали бледнее.

Разговор с Радмилой произошел через два месяца после вышеизложенных событий.

Мужчина теперь не мог совладать с собой. Ему было стыдно и страшно от того, что кто-то смог увидеть его поступок, который, он знал, заслуживал всяческого порицания. Он не испугался проклятия, которое могло упасть на его чело, но ему было страшно за Злату… Страх перед отцовским проклятием заставил его ослушаться совета Чаровницы. Он не поехал к Златовласке ни в тот день, ни в последующие недели.

[1] Березол – апрель.

[2] Чурила (Чур) – сын бога ночного неба Дыя. Считался самым красивым богом славянского пантеона. Сводил, своей красотой, с ума всех небожительниц.

Глава 19. Данко

С пригорка, нагруженная коромыслом с двумя полными ведрами, спускалась Полонея. Казалось, женщина была земным воплощением Живы[1]. Высокая и грузная, с безупречно ровной спиной, она несла свою огромную грудь. Вокруг нее бежало девять детишек, смеющихся, играющих, плачущих, кричащих что-то. Она молча улыбалась, не утешая и не смеясь, не поучая и не наказывая, она давала им свободу и ни во что не вмешивалась. Легкая полуулыбка играла на губах женщины и, казалось, Полонея была полностью довольна своим положением. Ее круглый живот красноречиво говорил о том, что в этом шумном полку скоро будет пополнение. Ее грудь подпрыгивала и тряслась, перекатывалась, подобно волнам в реке, из одной стороны в другую. Таких пышных, похожих на румяную булочку, женщин в граде больше не было. Густые темные волосы, маленькие, но очень выразительные глаза, красные щеки, и самое главное - истинно княжеская стать и осанка, несмотря на порепанные пятки. Такую женщину было видно издалека. Мужчины все как один провожали ее сладострастными взглядами. А она лишь с насмешкой глядела на них из-под черных бровей. Все диву давались: отчего она взяла себе в мужья такого неказистого мужика? Ведь за ней ходили в свое время самые важные мужи, среди коих был и воевода Бронивит. А она выбрала себе Семидола. Мужичка во всех отношениях среднего. Не богатого, не особо умного, не шибко красивого, да еще, вдобавок ко всему, он был ее на голову меньше ростом. Семидол был мужичком худеньким и маленьким, но жилистым, до работы тоже не сильно падким. Единственное, на что, как говорили злые языки, он был годен, - так это на то, чтоб детей «стругать». За девять лет супружества Полонея ждала уже десятого малыша. Впрочем, супруга своего она любила, а иной раз и дралась за него, когда он, подвыпив медовухи, начинал ругаться с соседскими мужиками. Только те начинали лезть к нему с кулаками, как тут же, откуда ни возьмись, появлялась Полонея - и раскидывала в разные стороны обидчиков. А один раз даже взяла на руки чуть тепленького от выпитого мужа и отнесла его домой. Потому-то все мужики завидовали Семидолу, а бабы с ревностью и ехидством поглядывали в ее сторону, за глаза называя телкой.

- Ой… - издала протяжный стон Полонея, спустившись с пригорка, и присела на землю.

- Мама, что? – спросила подбежавшая к ней девятилетняя конопатая девочка.

- Ой, Чаруша, ты в Святилище сбегай, скажи, приспело мне… А ты, Бойко, за теткой Доброгневой сходи… – напряженным голосом обратилась Полонея, к конопатому мальчишке, как две капли воды похожему на сестру.

Дети разбежались в разные стороны. А Полонея, опершись на плечи двух деток помладше, потихоньку отправилась к своей избе, которая, благо, была уже не далеко.

Радмила с пучками трав бежала к граду так быстро, как могла, по дороге она встретила бегущую с поля мать, тоже торопившуюся к роженице.

Когда две женщины зашли в избу, их взгляду предстала неожиданная картина. Полонея, как ни в чем не бывало, мыла в избе полы. Увидев запыхавшихся женщин, она поднялась и учтиво им поклонилась.

- Я-то прибрать решила. А то дети земли в избу натаскали. Негоже маленькому пылью дышать… - спокойно произнесла она, глядя на подвешенную к потолку люльку, в которой безмятежно спал немного красноватый малыш.

- Ты уже родила?! Тебе бы полежать надо… - робко предложила Доброгнева.

- Да когда ж лежать? Семидол скоро придет, а еды нет, да и мальцы мои проголодались… Доброгнева, Рада, раз пришли, может, подсобите? Малыша протрите. А то он в крови чуток перепачкан… А я пока кашку сварю, знатную, с грибами!

- Ладно, – ответила Рада и подошла к люльке.

Колыбелька была сделана Семидолом на славу. В ней по очереди спали все дети. Она, как и вся остальная мебель в избе, была деревянной и, как водилось, украшалась красивейшей резьбой. Эти узоры были сильнейшим оберегом. На боковых сторонах люльки изображались три солнечных диска, как бы соединенных друг с другом ажурной полосой орнамента. Два светила были изображены по краям сверху, и одно - внизу посередине. Такая расстановка не была случайной. Дело в том, что изображение солнца должно было охранять ребенка, но, так как малышу больше всего требовалась защита ночью, когда домашние спят, то солнце в средней позиции было изображено ниже линии горизонта. На центральном светиле был вырезан человек с поднятыми вверх руками. Все орнаменты поражали глаз своим ажурным великолепием. Однако сверху у утреннего светила были будто срезаны несколько лучей.

- Что это? – спросила Радмила, указывая на солнце.

- Ах, да это Гойко, болвашка… Отец его учил ложки из дерева резать, да ножи ему дал. А он, шалопай, вместо ложек решил люльку подправить. Хорошо, мы вовремя увидели…

- Не дело это… - очень серьезно произнесла Чаровница. - скажи Семидолу, пусть поправит, а то… мало ли…

- Скажу, скажу… - рассеянно пробормотала Полонея, доставая мешок с крупой.

Радмила тем временем взяла на руки малыша. Это был мальчик, его маленькое личико испещряла тонкая паутинка красноватых полосочек, которые должны были пройти через несколько месяцев. Малыш попытался приоткрыть глаза. Сквозь маленькие щелочки показались два мутных синеватых глаза. Малыш нахмурился, словно силясь разглядеть, кто это берет его на руки. Но, судя по всему, так и не поняв этого, он начал кряхтеть и причмокивать язычком, давая понять, что он не прочь подкрепиться. Радмила едва слышно стала шептать какие-то слова, обтирая крохотное тельце мальчика. Кожа его была такой тонкой и нежной, что, казалось, достаточно одного неправильного движения - и на ней образуется царапина.

- Он, кажется, хочет перекусить… Давай мы пока крупу помоем, а ты его покорми - сказала Радмила.

- Ладно, - ответила женщина, протягивая руки к младенцу.

- Уй ты, какой маленький! Мамка-то забыла, что тебе то тоже покушать надо…

В это мгновение к Полонее подбежал, вернее, подошел неуверенной походкой годовалый малыш, который, видимо, совсем недавно стал делать первые шаги. Мальчик бесцеремонно засунул ручонку в вырез сорочицы и стал пытаться достать одну из вкусных молочных грудей матери.

- Экий ты прыткий, Блажко! Теперь они не твои, ты уже большенький, теперь там для Данко молочко! - ласково сказала мать, пытаясь отстранить голодного отпрыска. Но мальчик не хотел так просто отдавать свою собственность, и тут же начал жалобно плакать.

- Ну что ты! Говорю тебе, у меня и молока-то там сейчас нет, молозиво только.

Блажко не унимался и продолжал жалобно тянуть ручки к мамкиной сиське.

- Ну ладно, на! Только, гляди, все равно отвыкать придется!

Блажко, не обращая внимания на младшего братишку, принялся сосать вторую мамину грудь и, казалось, непривычный вкус его вовсе не смущал. Он был рад своему близкому общению с мамой и ласково гладил ее огромную и вкусную грудь, между делом водя глазами по сторонам и разглядывая пришедших гостей и старших братьев и сестер, бегающих по избе.

Данко же первые глотки давались совсем не так легко, малыш делал над собой неимоверные усилия, он сопел, кряхтел, морщил, как старичок, свой крохотный лобик, и потел от неимоверных усилий. Каждый глоток давался ему ой как тяжело, но он старался изо всех сил.

Полонея обнимала руками обоих малышей и нежно улыбалась. На ее лице отражалось возвышенное умиротворение и нега. Она была так прекрасна и светла в тот момент, что казалось, олицетворяла собой всю нашу Матушку - Землю – плодородную, щедрую и великую.

Вскоре пришел Семидол. Как и было положено, Полонея, отвлекшись от домашних забот, вытащила из колыбельки новорожденного сына и протянула его отцу. Мужчина взял кинжал и, как предписывал обычай, рассек воздух над и под малышом. Потом он положил оружие в люльку новорожденного, куда тот вскоре и вернулся.

Дальше последовал ужин, шумный и не очень сытный. Радмила с Доброгневой предпочли не оставаться, хотя их очень уговаривали. Но быть лишними ртами в и без того небогатой семье, им не захотелось.

Уходя, Чаровница еще раз подошла к колыбельке и с нотками тревоги в голосе сказала:

- Смотри за ним повнимательней…

С этими словами Радмила с матерью ушли и на время забыли о маленьком Данко. Но через три недели случилось ужасное…

[1] Жива – Мать Мира, жена Дажьбога. В славянской традиции также отождествлялась с летом.

Глава 20. Похищение

Полонея бежала так быстро, как только могла, она падала и поднималась. Перепачканная, в ссадинах, грязной рукой она вытирала слезы и громко рыдала. Вскоре из изб высыпали люди и побежали за плачущей женщиной, из любопытства и сочувствия, желая узнать, что случилось. Она нашла Бронивита на главной площади, рядом с ним как раз стояли Чаровница, Мудрослав и Доброгнева.

- Как же это?!! – рыдала Полонея, не успокаиваясь ни на минуту. - Где же это видано… Семидол на заставе, помогите, люди добрые!

- Да объясни все толком! – не выдержав, прикрикнул на нее Бронивит.

Но женщина не могла успокоиться. Слезы катились из глаз безудержным потоком, она всхлипывала, дрожа всем телом, но ни одной членораздельной фразы не сорвалась с ее губ, только невнятные обрывки слов. Рядом с ней, по обыкновению находились все ее дети, почти все…

Бронивит, не выдержав женской истерики, обратился к старшим детям:

- Что с вашей матерью?

Рыженькая девятилетняя Чаруша первая решилась ответить воеводе.

- Мы с мамой на поле за горохом ходили. Я, Бойко, Войко, Гойко, Либуша, Благуша, Малуша. А Груша дома с Блажко и Данко остались. Дюже жарко сегодня...

- Да ты, ближе к делу! – в нетерпении воскликнул Бронивит.

- Ну, я и говорю - жарко было… Мамка велела Груше с малыми дома побыть, что бы они на солнце не спеклись…

- Ну?!

- Мы с поля вернулись, Груша с Блажко плачут, а Данко нет!

- Где Груша? – строго спросил Бронивит.

Из-за маминой юбки вышла светленькая девчушка лет восьми.

- Ну, рассказывай, что случилось? Куда делся твой братишка?

Девочка замялась и опустила глаза, словно боясь ответить на вопрос.

- Ну, чего ты молчишь? Говори! – прикрикнул на нее воевода.

- Его… Лесовик[1] украл… - расплакавшись, выпалила Груша.

В многолюдной и шумной толпе, окружившей Полонею, воцарилось гробовое молчание. На лице Бронивита, Чаровницы и Мудрослава -неподдельный ужас.

- Что ты говоришь? Не шути так… - сказала Доброгнева, сев на корточки возле девочки, и посмотрев ей в глаза.

- Лесовик украл… - вытирая слезинку, робко повторила она, глядя в глаза матери Чаровницы.

- Она не лжет, - сказала Доброгнева, выразительно поглядев на окружающих, - Кто-то действительно украл Данко, и она приняла его за Лесовика.

- Рада, погляди, – властно сказал Мудрослав, указывая на Грушу.

Радмила села на колени возле девочки, закрыла глаза и обхватила ладонями ее головку. Груша задрожала.

- Не бойся, - ласково сказала Чаровница. - просто подумай, о том, что случилось.

Девочка облегченно выдохнула и тоже закрыла глаза, силясь представить произошедшее.

Чаровница нахмурилась и убрала руки от головы девочки, затем, прищурившись, она, потерла друг о друга ладони и взяла ее похолодевшую руку. Потом Радмила начала говорить едва слышно, не открывая глаз.

- Я вижу избу, там трое… Груша и два малыша. Она играет с Блажко, они смеются. Данко спит… Потом скрипит дверь… Страх… Груша кричит и прижимает к себе Блажко. В горницу заходит Черный Страх, Зло, кто-то очень нехороший. Он смеется так страшно… потом хватает из люльки Данко и убегает с ним… - дрожащим голосом проговорила Чаровница.

- Куда он его несет? Зачем? – спросил Бронивит.

- Сейчас посмотрю… - не открывая глаз, проговорила ведунья, - Он торопится, он тоже боится, что его увидят… Бежит по каким-то кустам, камышам, чтобы его не заметили. Он видит, как возвращается домой Полонея с детьми, он закрыл малышу рот, чтобы не было слышно криков. Но она не услышит, шум реки заглушит все… Она скрылась из виду, он бежит, долго бежит… Я не могу понять куда… Сейчас… сейчас… - нахмурившись, повторила Чаровница, словно делая над собой усилие, чтобы разглядеть прошлое. - Да, я поняла, теперь, где это… Это Лубков бор!

По толпе разнесся испуганный вскрик. Радмила открыла глаза.

- Помогите! Пойдемте туда, заберем моего малыша! – перестав плакать, заговорила Полонея, с мольбой оборачиваясь по сторонам.

Но люди в ответ лишь опускали глаза и качали головой.

- Нельзя идти в Лубков бор, – сказал Мудрослав. - Это запретное место, Леший и ребенка нам не отдаст, и проклятье на весь Гайгород наложит! А того, кто туда зайдет, убьет наверняка. Ни наши деды, ни наши прадеды туда не ходили, раз лишь мы нарушили святой обет предков, несколько лет назад. Но тогда Лесовик простил нас, потому что мы защищали его покой от хазар, а теперь… нам не будет оправданья. Нельзя нам с нечистой силой тягаться! Объяви мы Лесовику войну, так он на нас, всех своих собратьев натравит - и Кикимору болотную, и Пущевика, и Моховика, и Лугового[2], и Хмырей болотных с Криксами, Караконджалами и Злыднями[3], да и Лихо Одноглазое [4]тоже на подмогу ему явится! А если и Плодич, Цветич, Грибич, Ягодич и Пчелич[5] на нас осерчают! То тогда не будет у нас ни плодов лесных, ни грибов, ни ягод. А пчелы все взбеленятся, и кусать нас начнут. Кикиморы да русалки в воде топить нас будут. Да все они столько пакостей нам наделают, что невзлюбим мы белый свет! А кто пойдет туда, тот навлечет проклятие и на себя, и на свою семью! Я запрещаю ходить в Лубков бор кому бы то ни было! И к Семидолу, что на заставе, ехать не смейте! И ничего ему не говорите пока!

Толпа в ужасе отринула подальше от Полонеи. Женщина в растерянности озиралась по сторонам, глотая слезы и с трудом, из-за подкатившего к горлу комка, выговорила:

- Там же сынок мой… Данко мой! Маленький… он же не виноват ни в чем… он же маленький совсем…

- Что ж сделать, Полонея, держись… - произнес кто-то из толпы.

- Не можем же мы все из-за одного малыша пострадать…- вторил ей другой голос.

- И то верно, да подумаешь, у тебя ведь и так мальцов девять! К чему тебе этот десятый рот? – спросил еще кто-то из толпы.

Полонея, выпучив от ужаса глаза, прижала руку к сердцу и, роняя круглые слезы, прошептала охрипшим голосом:

- Да где ж это видано, люди добрые? Что ж вы говорите-то такое?! Десятый рот… лишний… У меня ведь на руках тоже по десять пальцев, а любой отруби, больно будет!..

Но толпа уже не слушала ее и начала расходиться. Кто-то напоследок сочувственно похлопал Полонею по плечу, говоря что-то успокаивающее, кто-то недовольно покачал головой, кто-то безразлично шел заниматься своим делом дальше, ничего не сказав.

Полонея упала на колени посреди площади и заплакала, только дети остались рядом, они окружили ее плотным кольцом; обнимали, гладили ей волосы, целовали ей руки. Груша повисла у матери на шее и рыдала, прося прощения за то, что не уберегла брата. Полонея плакала и целовала оставшихся девятерых детей… Толпа людей под гнетом стыда за собственное бессилие и трусость в одно мгновение исчезла. Никто не заметил одного человека, отделившегося от нее и быстро удаляющегося от Гайгорода в сторону Лубкова бора…

Чаровница села на колени, возле убитой горем матери и, погладив ее по голове, сказала:

- Все будет хорошо, поверь мне…

Она выразительно поглядела женщине в глаза, Полонея затихла и обняла Чаровницу.

[1] Лесовик – леший.

[2] Пущевик, и Моховик, и Луговой – духи, живущие в лесной пуще.

[3] Хмыри болотные, Криксы, Караконджалы и Злыдни – нечисть, живущая в болотах, в лесах, могут вселяться в человека, особенно если человек никого не любил и не имел детей.

[4] Лихо Одноглазое – самый злой болотный дух, которому прислуживают болотники и болотницы.

[5] Плодич – отвечает за плоды в лесу, Цветич – отвечает за цветы, Грибич – отвечает за грибы, Ягодич – за ягоды и Пчелич – повиливает пчелами.

Глава 21. Лубков бор

Он шел быстро, почти бежал, перед глазами был образ ребенка, плачущего, ищущего маму. При мысли об этом комок подступал к горлу. Он знал, что ослушание приказу старого волхва повлечет за собой наказание. Но сейчас страшнее всего была неизвестность, таившаяся там, в глухой лесной чаще. И чем ближе он приближался к ней, тем сильнее тряслись у него поджилки.

И вот - Лубков бор перед ним. Тот самый, коим пугали всех с детства, тот, к которому не разрешалось подходить за версту. Теперь он казался еще более мрачным и устрашающим, чем прежде. Черные стволы деревьев пронзали своими острыми, как мечи, верхушками высокое небо. Повсюду слышалось карканье ворон. Черным облаком их стая кружила над соснами, разнося леденящим душу эхом свою уродливую, хриплую песню.

Стиснув зубы, он вновь представил маленькое, беспомощное существо, плачущее где-то в дебрях заколдованного бора. Молодой человек выдохнул и твердым шагом вошел в запретное место.

Солнце стояло уже высоко. Его горячие лучи, с легкостью пробираясь сквозь колючие ветки, плавили сочащуюся из коры смолу. Тяжелый воздух был душным и горячим. Он стал дышать чаще, но это не помогало… Кроме сосен здесь иногда встречались лещина и липа. Подлесок из рябины и можжевельника был редким, но иногда затруднял движение Гордея. Земля вперемешку с песком местами казалась выжженной и мертвой. Юноше вдруг пришла в голову мысль о том, что он оказался в Пекле. «Что за лес? – промелькнуло у него в голове. - В нормальном лесу сейчас прохладно, свежо. А здесь так жарко и душно, что кажется, будто меня засунули в горящую печку!»

Подул легкий ветерок, обдавший лицо запахом раскаленной смолы. Ветки зашелестели. Похоже, что заповедный бор не желал принимать нежданного гостя. По лесу стали разноситься тягучие скрипы и звуки, напоминающие, чьи-то стоны. Голова закружилась, а ноги начали сами собой подкашиваться. Молодой мужчина почувствовал себя нехорошо и, опершись на ствол дерева, медленно сполз вниз. Снова порыв ветра. И теперь, казалось, этот звук, похожий на крик, шел не откуда-то издалека, а совсем близко, из дерева, у которого он сел.

Гордей ощутил, как капельки пота текут по его вискам, он с тайным замиранием сердца обернулся и поглядел на высокую сосну. И снова этот страшный звук,[1] напоминающий, чей-то стон. Потом, едва слышным шепотом, сквозь порывы горячего ветра, стали слышаться слова, многократно повторяющиеся эхом:

- Тьма… тьма… тьма… Смерть…смерть… смерть… Беги… беги… …

Молодой мужчина с тревогой стал оборачиваться по сторонам, но вокруг никого не было. Только сосны кружились вокруг него мрачным хороводом, а с ними вместе - стая ворон, добавляя к леденящим душу словам свое гадкое, зловещее карканье.

- Кто ты? – спросил Гордей, прикоснувшись рукой к шершавой коре сосны.

Дерево изогнулось от порыва ветра и как будто вздохнуло под его рукой.

- Может, ты человек, которого заточил в это древо злой Лубок? Если это так, прошу, помоги мне! Помоги спасти другую невинную душу. Он унес младенца… Я не знаю, где искать. Помоги, направь меня! - взмолился Гордей, упав на колени возле сосны.

Ответом был новый порыв ветра и тишина. Вороны смолкли. Гордей в отчаянии закрыл лицо руками, как вдруг с самой верхушки дерева на землю упала сухая ветка. Гордей вскочил на ноги и подбежал к неожиданному знаку. Прямо возле ветки на земле лежал обрывок красной шерстяной нити, которой обычно перевязывали ткань для пеленания младенцев. А рядом виднелись два вполне отчетливых следа, указывающих направление.

- Благодарю тебя! – сказал молодой мужчина, поклонившись дереву.

Гордей побежал по следу. Вскоре ему на глаза попалось несколько примятых травинок, потом - сломанное дерево, на которое молодой человек, повинуясь внутреннему инстинкту, быстро запрыгнул. Он сделал несколько шагов в одну, а потом в другую сторону. И вот он заметил еще один, довольно явный, отпечаток ступни. Что ж, похоже, Лубок тоже оставляет следы, хотя и очень редко. Леший, видимо, старался перебираться по камням и лежачим веткам, но не это волновало Гордея. Молодому человеку стало казаться, что он идет по следам ребенка, таким маленькими и неявными были отпечатки ног лешего. Но уроки полянников не прошли даром, Гордей умел выслеживать даже зайца, не то что человека. Молодой мужчина старался запоминать дорогу. Хотя вскоре стал ловить себя на мысли, что начинает путаться. А может, кто-то путал его специально? Прошло несколько часов бесплодных поисков, и неожиданно след оборвался и, как ни старался Гордей, он не смог его вновь найти.

- И вправду говорят: будто сквозь землю провалился. Нечисть!

Молодой человек сплюнул и в растерянности сел на землю возле небольшого кустарника, пытаясь прислушаться к звукам леса. Неожиданно он ощутил легкий озноб, потом вдруг, откуда ни возьмись, вновь стал слышаться тихий шепот, похожий на легкое убаюкивание, Гордей почувствовал, как веки сами собой стали закрываться, голова будто стала чугунной, он плохо понимал, что происходит, и стал погружаться в неестественный, болезненный сон. В замутненном негой сознании стали рисоваться расплывчатые картины, возникающие, подобно ярким вспышкам в темноте, и молниеносно тающие во мраке дремы. Ему чудилась Мара с острым кинжалом в руках, она то кидалась на него и перерезала ему горло, то целовала его. Потом ему представлялась смеющаяся Полонея, бегущая за летящим по небу младенцем. Затем он увидел Мудрослава возле котла с кипящими травами, старец грозил ему пальцем и что-то гневно кричал. И самой последней картиной, представшей его взору, была Чаровница, обнаженная и прекрасная, она протягивала к нему руки, но какая-то неведомая сила уносила ее прочь от него.

Гордей заметался в горячке. Как вдруг то ли в его сознании, то ли где-то неподалеку раздался детский плач, усиленный лесным эхом. Молодой мужчина открыл глаза и попытался резко вскочить на ноги, но его одежду будто держали чьи-то корявые и цепкие руки. Длинные ветки небольшого куста обхватили колючими пальцами его туловище и теперь не давали ему встать.

«Когда я садился, этих веток здесь не было… Недобрый лес… Никак, Злыдни шалят…» Молодой человек сделал над собой усилие и все же встал, оставив обрывки одежды и несколько капелек крови на колючих щупальцах кустарника.

А между тем зловещий шепот не утихал, становился все громче и злее. Он не понимал слов, но сквозь них постоянно пробивался жалобный крик ребенка.

- Я не боюсь тебя! Ты слышишь?! Я тебя не боюсь! - закричал Гордей на весь бор, эхо вторило ему.

- Отдай ребенка! Тогда уйду и не трону тебя!!!

Ответом был отвратительный громкий хохот, который разнесся по лесу, многократно повторяясь.

Гордей сглотнул и, набрав побольше воздуха, закричал что было сил:

- Если ты не отдашь его, я сожгу твой лес! Клянусь, я сделаю это!

Бор несколько раз повторил последнюю фразу, а потом замолк. Ни дикого смеха, ни плача ребенка. Гробовая тишина. Гордей не знал радоваться ему или пугаться. С одной стороны, Лубок не смеется, значит, он испугался. А с другой - это его лес, и он знает его куда лучше.

Что же делать? Ожидание ответа длилось мучительно долго, тишину прорезало лишь гадкое карканье ворон. Гордей решил положиться на внутреннее чутье и пошел в противоположную от намеченного пути сторону. Следов он не видел, но почему-то был уверен, что идет верно. Спустя полчаса молодой мужчина увидел просветы между деревьями: свет там был ярче, а сосен не было. Гордей пошел на свет - и ахнул. Он не знал, что в этом бору было болото. Кругом пахло тиной, комары, не дающие покоя и в самом бору, здесь, казалось, были еще злее. Гордей что было сил молотил по себе, пытаясь раздавить как можно больше насекомых. Но тщетно: полчищам этих прожорливых тварей не было числа. Тело невыносимо зудело, он укутался, насколько это было возможно, в вотолу и замер, оглядывая местность.

Сосны окружали болото плотным кольцом, берег был обрывистый, полу песчаный. Само болото имело вытянутую, овальную форму. Вдруг на другом берегу Гордей смог различить неясные очертания некоего маленького ростом существа, похожего и на человека, и на какого-то зверя одновременно. Этот некто, кажется, не заметил молодого человека и продолжал что-то выкапывать на берегу. Гордей пригнулся и, затаив дыхание, наблюдал за происходящим. Лубок был довольно далеко, и молодой человек не мог его хорошо рассмотреть. Лесовик выкопал яму, затем положил внутрь какой-то предмет - и вновь засыпал все сверху землей. Гордея удивил этот поступок, он очень хотел узнать о том, что же спрятал Леший в своем тайнике, но мысли о спасении сына Полонеи постепенно вытеснили это идею. А между тем Лубок углубился в чащу. Гордей отчетливо видел его спину между не очень частыми стволами деревьев.

Перед молодым человеком встал вопрос: «Что делать?». Леший направлялся куда-то довольно быстро, а обход болота занял бы очень много времени, и он потерял бы из вида Лубка. Гордей огляделся: совсем рядом лежала длинная, крепкая палка, которую, похоже, уже использовали с той целью, для которой ее приглядел Гордей.Уверенность в том, что нужно идти напрямик, была непоколебима. И все же болото вызывало в молодом человеке ужас не меньший, а может, и больший чем сам Лубков бор. Нет, Гордей не раз на охоте ходил с отцом по болотам, он знал, как по ним передвигаться, чтобы ни увязнуть.Но это было не обычное болото. Это было болото заповедное. А значит, оно кишмя кишело нечестью: болотниками, болотницами, русалками, кикиморами. Они непременно постараются утащить его к себе. Но сомневаться и бояться было некогда, Леший быстро удалялся из поля зрения.

[1] Древние славяне верили в то, что в деревьях могут жить заколдованные души людей.

Глава 22. Леший

Гордей сделал первый шаг, тут же почувствовав, как ноги начинают увязать в липкой жиже. Но палка была хорошей и служила прекрасной опорой. Напрямик через все болото, к противоположному берегу, шла едва заметная тропинка из илистых островков, на которые едва-едва можно было встать двумя ступнями. Каждый шаг давался невероятно тяжело. В какой-то момент Гордей даже пожалел, что не пошел в обход. Но, оглядев болото вширь еще раз, понял, что все же сделал верный выбор.

Где-то на середине он почувствовал, что его виски будто пронзила стрела. Острая боль пробежала по телу. Солнце скрылось за деревьями, начинало вечереть. Тут же на топь начал опускаться сизый туман. И по округе стало разноситься странное посвистывание и завывание. Гордею показалось, что кто-то стоит за ним. Он резко обернулся, сзади никого не было. Как, впрочем, и не было видно другого берега. Туман слишком быстро начал густеть, укрывая густым белым саваном всю округу. Но до берега, где он в последний раз видел Лешего, было уже недалеко, и это слегка приободрило молодого человека.

А между тем, странные звуки стали усиливаться, и теперь казалось, что они слышатся со всех сторон. Заунывное посвистывание стало плавнее и все больше и больше напоминало чью-то грустную, медленную песню. Ей вторила другая мелодия, напоминающая хриплое и уродливое подражание предыдущей. Гордей хорошо помнил о том, как рассказывали о русалках и болотницах, поющих по ночам колдовские песни и заманивающих путников в свои чертоги, откуда уже не было дороги назад.

Гордей не очень хорошо соображал, что делает. На него снова неожиданно накатили дремота и слабость, руки точно перестали слушаться. Голова болела уже давно, а теперь эту боль стал сопровождать еще и монотонный звон в ушах. В мутном коконе тумана он стал плохо видеть даже собственные ноги. А из болота тем временем, стали появляться неясные очертания силуэтов, похожих то на чью-то голову, то на костлявую руку. Казалось, что они движутся и пытаются зацепиться за одежду Гордея, чтобы уже никогда не выпустить его из своих крепких объятий. Молодой мужчина стал торопиться, пытаясь убежать от страха, преследующего его по пятам.

Впрочем, за эту торопливость тут же последовало наказание. Его нога потяжелела и перестала слушаться, словно кто-то схватил его. Гордей стал делать резкие рывки, но тщетно. Тогда он схватил палку и ее острием стал молотить в то место куда невидимые руки захотели его утащить. Жидкая и липкая тина вонючими брызгами стала разлетаться в разные стороны, облепляя его с головы до пят. Звуки, доносившиеся из болота, стали резче и выше. Потом по округе разнесся дикий неистовый крик, похожий на тот, который издает насмерть раненное животное. Этот вопль был таким ошеломляюще громким, что Гордею захотелось закрыть уши руками.

Подул ледяной ветер, пахнувший в лицо холодным смрадом. Палка увязла в болоте, но нога Гордея была уже на илистом островке, он смог вырвать ее из цепких лап неведомого существа.

Молодой мужчина поглядел в сторону берега. Уже почти стемнело, но берег был в двух шагах. Как же быть? Ведь палки у него уже не было. Гордей решил рискнуть, он больше не видел куда наступает, и ничто теперь не могло ему помочь. Молодой полянник набрал побольше воздуха и сделал два длинных, во весь свой рост, прыжка, в бездну. В первый раз он ощутил под ногами жидкую и скользкую грязь, с которой он чуть не соскользнул в трясину. После второго прыжка он с облегчением понял, что под ногами теперь, твердая почва. Гордей упал на колени и попытался отдышаться. Но звуки болота не замолкали и дополнились диким, леденящим душу хохотом. Молодой мужчина вскочил на ноги и что было сил, помчался прочь от злополучного места.

Однако Лубок уже давно исчез. Стало темно, и Гордей не представлял, где и как он найдет Лешего в этом темном зловещем лесу.И тогда он просто решил идти прямо. Молодой мужчина шел все дальше и дальше, в глубину лесной чащобы, а ночь, между тем, становилась все темнее и темнее. Надежда гасла с каждым новым шагом. Молодой человек понял, что заблудился, и что не имеет ни малейшего представления, ни о том, где он сейчас находится, ни откуда он пришел. Он осознал, что теперь не только не сможет найти ребенка, но и выбраться из этого проклятого леса сам.

Луна круглым яблоком выкатилась на небосвод. «Хвала Богам!» - подумал про себя Гордей, но холодное светило тут же закрыла набежавшая туча. Где-то совсем рядом послышался вой, потом прямо над головой что-то пронеслось, больно ударив Гордея по щеке.

Стрекотание… шорохи… стоны… вскрики… Со всех сторон на Гордея обрушились страшные, леденящие душу звуки. Вряд ли кто-то еще из Гайгорода отважился бы прогуляться ночью по лесу, а уж тем паче - по Лубкову бору.

Впрочем, на мгновение и сам Гордей пожалел о том, что пошел сюда. От страха на голове зашевелились волосы. Все вокруг стало оживать; под ногами из медленно ползущих теней, стали появляться непонятные очертания живых существ, которые пыхтели, сопели и рычали. Деревья тоже зашевелились и стали сходить со своих мест, стараясь все плотнее окружить Гордея своим корявым и колючим строем. Мимо головы постоянно проносилось что-то кричащее, оставляющее за собой свист в ушах и дрожь в коленках. Молодой мужчина продолжал идти, беспрестанно озираясь по сторонам и пытаясь поймать воздух пересохшим от страха горлом.

«Только бы пережить эту ночь, – думал он, -только бы пережить!»

И вдруг среди общего, зловещего шума леса раздался детский плач - отчетливый, громкий, где-то совсем рядом. Плач не умолкал, а наоборот -усиливался. Неудивительно, ведь бедный ребенок, должно быть, уже много часов был голоден.

Гордей быстро, но осторожно побежал на крик. Он старался ставить ступни на носки, чтобы издавать как можно меньше шума.

Молодой мужчина больше не обращал внимания на темные силы, окружавшие его, он был полон решимости, а они, будто поняв это, отступили и замолчали. Его глаза уже хорошо привыкли к темноте, и вскоре между деревьев он заметил небольшую полуземлянку. Сооружение непонятной формы, наполовину погруженное в землю - и от того очень невысокое. Рядом была еще какая-то постройка, и она была не пустой. Гордей подошел ближе, по силуэтам не сложно было догадаться, что там обитала различная скотина: корова, коза, кажется, были еще две свиньи и несколько кур.

Гордей вспомнил, что в Гайгороде за несколько лет случилось несколько странных краж. Горожане удивлялись, какой же зверь может так ловко воровать скот, ведь на месте преступления ни оставалось ни крови, ни перьев, словом - никаких следов, какие обычно после себя оставляет животное, убившее добычу.

- А Лубок-то, кажись ворюга! – прошептал Гордей, поспешив к полуземлянке, из которой на землю падала тусклая полоска света.

Гордей резко открыл дверь. В хижине было так темно, что молодой мужчина не сразу разглядел в противоположном углу маленькое мохнатое существо, держащее на руках хнычущего ребенка. Похоже, Лубок старался влить ему в рот молоко, но у малыша плохо получалось глотать, и он, захлебываясь, плакал.

Увидев незваного гостя, Леший глухо вскрикнул, и попятился назад, не выпуская из рук младенца.

- Отдай его! – зло сказал Гордей, медленно, но уверенно надвигаясь на Лесовика.

Лубку некуда было бежать, он забился в угол и глядел на неприятеля бешеным, диким взглядом. Из-под густых бровей, подобно крохотным уголькам блестели его узкие черные глаза.

- Отдай! – сквозь зубы повторил Гордей.

Из угла послышалось тихое зловещее бормотание, постепенно перешедшее, в какие-то непонятные крики. Молодой человек не понимал ни слова, кроме того, что эти слова были похожи на угрозы. Потом Гордею почудилось, что Лубок произносит заклинания, пытаясь сразить незваного гостя зловещим проклятьем. Юноше стало не по себе. Но отступать было некуда, он знал, что уже навлек на себя проклятие, вторгнувшись в заповедный лес. Одним больше, одним меньше - какая разница? Все равно бояться было уже поздно.

Леший аккуратно положил ребенка на стоявшую рядом скамью, по- видимому, служившую лежанкой. Гордей продолжал наступать - и тут, откуда ни возьмись, в руках Лешего появился нож, он подпрыгнул на своих коротких кривых ногах и набросился на врага, размахнувшись холодным оружием. Гордей увернулся от удара и быстро вытащил свой кинжал. Но хижина была слишком маленькой для него. Леший строил ее под себя. А Гордей упирался головой в потолок, даже сгорбившись. Этим преимуществом Лубок не преминул воспользоваться, сделав еще один отчаянный взмах клинком, который едва не пришелся Гордею по шее. Молодой человек изогнулся назад, пытаясь увернуться, и, потеряв равновесие, упал на колени, выронив при этом свое оружие. По хижине разнесся дикий хохот, и Леший отважился на решающий удар. Он, не замахиваясь, направил острие своего клинка прямо в грудь Гордея. Но Леший не учел, что стоял слишком близко, на этот раз теснота хижины сыграла с ним злую шутку. Полянник изловчился и, пригнувшись, ухватился за рукоятку ножа Лешего, потом, вывернув ему руку и молниеносно проткнул его, собственным же оружием. Лубок выкатил полные ужаса глаза, а потом вдруг как-то странно улыбнулся и умер…

Ребенок залился протяжным плачем. Молодой человек вытер со лба пот и дрожащими руками взял малыша на руки. Младенец продолжал заливисто плакать. Молодой мужчина взял крынку с молоком и попробовал его. Это было свежее, еще теплое козье молоко. Гордей оторвал кусок ткани и, смачивая его в молоке, давал малышу пососать тряпочку. Данко был не очень доволен отсутствием маминой груди, он кряхтел и хныкал, но все же голод взял свое, и малыш воспользовался предложенной ему заменой.

Идти сейчас в лес было неразумно. Молодой человек решил провести ночь здесь, в хижине, а утром отправиться в путь. Он выволок тело Лешего наружу. В доме лежала та самая лопата, которой тот что-то закапывал на берегу. Гордей взял ее и, не дожидаясь утра, закопал тело Лубка. Молодой мужчина побоялся что ночью, когда он уснет, Леший, воспользовавшись темной силой луны, оживет - и тогда уж наверняка убьет его. А земля наверняка удержит его в своих чертогах, во всяком случае - пока. Ночью Гордей сомкнул глаза только на несколько минут. Ему постоянно слышались какие-то непонятные, уродливо тягучие звуки и шорохи. Только закрыв глаза, в холодном поту, он вновь открывал их, в черных тенях угадывая очертания Лешего и других чудовищ.

Рассвету он был рад, как никогда в жизни. Гордей взял на руки малыша и перепеленал его в собственную рубаху. Потом подоил козу и накормил малыша. Не забыв и сам подкрепиться, он соединил веревкой всю скотину Лешего и отправился в дорогу. Курицы, связанные за лапы, успокаивающе кудахтали, свисая с коровы. Путь был нелегкий, но теперь дорога была ему очевидна, он нашел ее быстро, правда, на этот раз решив обойти болото стороной. К вечеру Гордей вышел из Лубкова бора и не очень твердой поступью отправился в Гайгород…

Глава 23. Судилище

В центре городской площади Гайгорода стояли Мудрослав, Гордей, Полонея с младенцем на руках и Радмила.

- Этот мальчишка осквернил заповедный бор! Я не велел ходить туда! Теперь жди напастей. Он на весь наш град накликал беду! Гордея нужно изгнать! – грозно проговорил Мудрослав, указывая дрожащим старческим пальцем на молодого полянника.

- Нет! – воскликнула Полонея, и глаза ее загорелись возмущенным огнем. - Он единственный, кто пожалел меня и моего сына! Он спас моего мальчика!!! И если для этого ему пришлось убить самого Лешего, то пусть будет так!!! Он невиновен! Его за храбрость одарить надо!!! А вы что говорите?! Опомнитесь! Люди добрые, неужто в ваших сердцах нет сострадания для человека, который спас младенца от верной гибели?!

Толпа в нерешительности молчала, с одной стороны - опасаясь слов и предсказаний Мудрослава, с другой - все же сочувствуя Полонее.

- Возможно, сумев уберечь одну жизнь, он погубил гораздо больше, - громовым голосом возразил Мудрослав, метая взглядом молнии. Его старческий голос звучал как никогда сурово и уверенно. - Ведь мы не знаем, сколько жизней заберет теперь нечистая сила, желая отомстить за Лешего!

Гордей молчал, растерянно глядя на землю и чувствуя на себе полный злобы взгляд отца. Он знал, что даже если его не выгонят из города и решат простить, отец уже точно на его спине ни одного живого места не оставит.

- Я бы велел принести Гордея в жертву, отдать его жизнь за жизнь Лешего. Но это крайняя мера, возможно, нечистые силы успокоятся и его изгнанием… - произнес Мудрослав, сурово глядя из-под густых бровей на юношу.

При словах о смерти, у Гордея все похолодело в груди: он был слишком молод, слишком любил эту жизнь и ни за что не собирался еще умирать.

- Изгнание! – вдруг повторил кто- то из толпы.

- Да, выгнать его! – подхватил другой голос.

- Прочь! Ему не место среди нас!

- Иначе он всех погубит!

Семья Гордея молчала, его мать Венцеслава плакала, отец с яростью сжимал кулаки, не находя слов для оправдания сына.

- Да что же это вы, люди, говорите-то? Он же ребеночка моего спас! – в ужасе воскликнула Полонея, уже не пытаясь вытирать катившиеся неудержимым потоком из глаз слезы.

- Да, а ребеночек-то Лешему был нужен! – раздался чей- то злобный голос. - Может, и дитё отнести в лес? Пусть забирает его сила нечистая, тогда и на град беда не свалится…

- Да, верно! – подхватила толпа.

Полонея в ужасе прижала малыша к груди и стала пятиться назад, но тут же натолкнулась на кого-то. Женщина обернулась и увидела перед собой старого волхва, чей холодный взгляд испугал ее пуще прежнего.

- Да. Возможно, другого пути нет… – вдруг, словно гром среди ясного неба, прозвучал голос Мудрослава.

- НЕТ!!! Не отдам!!! – закричала несчастная женщина что было сил.

- Убить обоих! И Гордея тоже!!! Иначе проклятия не избежать! – закричал кто-то из толпы.

Полонея прижимала к себе маленького ребенка, давясь слезами и не зная, как она может защитить его. В растерянности и отчаянии она поглядела на Гордея и увидела, как рука молодого мужчины легла на нож, висевший на его ремне. Взгляд его синих глаз был спокойным и уверенным. Она поняла, что молодой мужчина намерен защищать ее малыша до последнего.

- Постойте! – раздался голос Чаровницы. Он был едва слышен, но, несмотря на это, бушующая толпа затихла и обратила свои озверевшие взгляды на хрупкую девушку.

- Есть другой путь… - уверенно произнесла Рада.

Полонея и семья Гордея с надеждой посмотрели на Радмилу. Девушка медленно подошла к синеглазому красавцу и взяла его за руку. Молодой человек ощутил холод от этого прикосновения и задрожал всем телом. Он посмотрел в глаза Чаровницы - и его словно засосало в пугающе глубокий омут ее глаз. На площади воцарилась тишина, все напряженно наблюдали за происходящим, не решаясь издать ни звука.

- Найди… Найди то, что он прятал, и принеси завтра, до заката, и тогда ты и сын Полонеи будете спасены… - после долгого молчания произнесла Чаровница.

- О чем ты? – сурово спросил Мудрослав.

- Отпустите его. Завтра вы все увидите сами, - уверенно произнесла Чаровница, не сводя глаз с Гордея. - Твое спасение - вещь, спрятанная им.

Гордей кивнул и быстро побежал прочь из города в сторону Лубкова бора, даже не дожидаясь ответа Мудрослава, не без основания опасаясь его возражений.

Молодой человек понял, о чем говорила Радмила. Он и сам хотел узнать, что же спрятал Леший возле болота, но накануне ему было не до того.

И вот полянника вновь окружил тяжелый смолистый запах. Гордей выдохнул и встряхнул головой, словно пытаясь так избавиться от грустных мыслей. Теперь, когда ярко светило солнце, бор уже не казался таким страшным местом, как вчера. В конце концов, если ему удалось один раз выбраться из этого проклятого места, то удастся это и теперь.

Мужчина шел быстро, почти бежал, один раз он сбился с пути и повернул в противоположную от болота сторону, но вскоре спохватился и пошел в нужном направлении. Гордей не отважился перейти болото напрямик, на этот раз он решил идти в обход. В конце концов, торопиться ему теперь было некуда, изгнание из Гайгорода было делом простым и быстрым, а его казнь тем более. В любом случае, сильно торопиться ради этого не стоило. А до заката следующего дня еще было много времени. Гордей медленно шел вдоль заболоченных берегов и ел красные клюковки, сорванные прямо у болота. Их вкус был отвратительно кислым, но зато здорово бодрил.

Полянник уже почти привык к пустынному лесу, и чем больше находился в нем, тем спокойней и уверенней себя чувствовал. Страх, сковавший его сознание вчера, сегодня казался ему трусостью и малодушием. Ближе к вечеру обогнув болото справа, Гордей добрел до той части леса, где обитал Лубок. Однако тут, на территории Лешего, волнение снова стало медленно подступать к горлу полянника. Сумерки сгущались, и былая бравада молодого мужчины постепенно улетучивалась, сменяясь мнительностью и подозрительностью. А что, если Лубок вылез из могилы и захочет отомстить? Гордей решил сперва вернуться к дому и проверить закопанную им яму с телом Лешего. Вдали, между деревьев, показалась полуземлянка, за которой и располагалась могила. Гордей обошел хижину и невольно вскрикнул от ужаса при виде картины, представшей перед его взором.

Могила была раскопана, и тела внутри ямы не было. Мужчина, ощутив всем телом дрожь, оглянулся по сторонам. Тишина. Гордей сделал над собой усилие и, уняв дрожь в коленках, присел перед ямой. Стараясь сохранить холодную голову, он все же решил осмотреть следы возле погребения. Отпечатки когтистых лап, увиденные им у могилы, немного успокоили молодого человека. Судя по всему, ее раскопал не человек, а какое- то животное или… нечистая сила?

- Может, звери решили съесть тело? – проговорил в пустоту Гордей, пытаясь себя утешить, но тут другая мысль пронзила его сознание. - А что, если звери решили не съесть его, а помочь своему хозяину освободиться?

Ответом была тишина. Страх стал медленно подступать к горлу, мешая сделать вдох.

Воскресший Леший казался куда более страшным противником, нежели вчерашний, еще живой, Лесовик. Нежить[1] всегда вызывала у Гордея куда больший суеверный ужас, нежели нечистая сила или целое полчище врагов. Страшные видения, принимая причудливые формы, заплясали перед глазами в чудовищном танце. Деревья как будто выросли и сжались над его головой плотным кольцом, не давая воздуху проникнуть в лесную чащобу. Сумеречные тени стали оживать и двигаться, словно желая принять осязаемую форму, чтобы наброситься на Гордея и уничтожить его своими костлявыми руками. А где-то за деревом блеснули огоньки, точно два хищных глаза внимательно наблюдали за ним. Затем, совсем рядом за спиной, послышалось тихое, хриплое рычание. Между стволами деревьев мелькнула чья-то тень.

[1] Нежить – ожившие мертвецы

Глава 24. Исчадие леса

Гордей знал, что Леший может принимать обличие любого зверя, и был уверен в том, что это оживший Лубок ходит вокруг него кругами, готовясь для смертельного прыжка. Сумерки словно на глазах сгущались, и чем чернее становилась ночь в мрачном лесу, тем больше чудовищ стало появляться вокруг. Казалось, что маленькие кустики, камешки и коряги, очутившись во тьме, оживают и начинают окружать Гордея плотным кольцом. И снова раздалось то же урчащее рычание, теперь - еще ближе.

- Недобрый лес, недобрый… - вслух произнес Гордей, желая успокоить самого себя звучанием человеческой речи. Но это не помогло.

Разум молодого мужчины словно помутился на мгновенье. Он уже не помнил, зачем оказался в этом проклятом лесу, забыл о том, что должен был сделать. Ему хотелось одного - сбежать прочь от тех чудовищ, которых породила Явь и Навь, и которые, казалось, уже завладели, пусть не его телом, но его разумом. Ужас словно превратился в липкую жидкость, которая медленно затекала в его глаза, уши, рот, она склеивала своим составом пальцы рук и ног, она сковывала все его существо, не давая возможности пошевелить не единым суставом. Страх парализовал его волю. Он не знал, как с ним бороться. Вчера силы ему придавало то, что он желал спасти жизнь ребенка. Но теперь мысль о том, что он герой и спаситель, уже не грела его. На какое-то мгновение он сам ощутил себя беспомощным ребенком, совершенно не способным противостоять надвигающемуся на него кошмару. И единственным возможным спасением ему показалось бегство. Гордей быстро вскочил на ноги.

- Надо убираться отсюда, и поскорее!

Длинные и сильные ноги будто сами понесли его прочь. Они быстро перепрыгивали через ямы и сухостой, руки отталкивали словно возникающие из ниоткуда ветки, которые больно хлестали по лицу. И все это время он слышал, что его преследуют, и это нечто совсем близко. Периодически воздух разрезало тихое, утробное рычание, звуки которого заставляли его бежать еще быстрее.

Но вот, совершая один из прыжков, Гордей споткнулся и упал. Мужчина почувствовал боль во всем теле, но это чувство словно отрезвило его, вернув разум и самообладание.

- Что я делаю?! – негодуя на самого себя, воскликнул он.

Нет, дороги назад не было. Что ждет его, если он не принесет то, о чем сказала Чаровница? Смерть? Изгнание? Но ведь и изгнание подобно смерти. Так какая разница, разорвет его сейчас в клочья это порождение мрака - или потом его прогонят или убьют горожане? Все одно - его ждет смерть. Единственная надежда на спасение была в тайнике, о котором сказала Радмила. И в трусости сейчас не было смысла. Гордею стало стыдно за чувства, чуть было не заставившие его позорно бежать.

Полянник сжал кулаки, вскочил на ноги, и выхватив нож, закричал что было мочи. Его крик не был похож на человеческий, казалось, что это рычание животного, готового к борьбе. Он кричал долго, и во всем его облике появилось что-то животное, неуправляемое, он перестал быть похожим на самого себя.

Полянник кричал, чтобы прогнать собственный страх, чтобы поверить в собственную силу. И то существо, которое преследовало его и еще мгновение назад было готово к решающему прыжку, тоже ощутило внутреннюю мощь слабого человека и решило отступить. Оно замолкло и притаилось где-то, а вместе с ним замолк и страх в душе молодого мужчины.

Гордей, соблюдая осторожность и озираясь по сторонам, поспешил вернуться назад, к землянке.Он быстро отыскал лопату и побежал к болоту, полный решимости отобрать у Лубка его сокровища. Молодой мужчина оглянулся по сторонам, но теперь никого не увидел. Вскоре он добрался до того самого места, где Лубок еще вчера что-то закапывал. Земля здесь была рыхлой. Гордей без труда нашел тайник, несмотря на сгущающуюся темноту, потому как он находился у единственного куста, росшего в непосредственной близости к болоту.

Копать долго не пришлось. Небольшое углубление на самом деле оказалось погребом, отделанным со всех сторон деревянными досками и даже имеющим крышку. Леший закидал его сверху землей для виду. Внутри этого маленького погребка Гордей нащупал мешок, в котором находились какие-то предметы. Ночь почти полностью вступила в свои права, и рассмотреть содержимое не было возможности. Молодой человек, недолго думая, взвалил мешок себе на спину, внутри что-то зазвенело и загремело.

- Ну, мне пора. Лубок, я не отдам тебе твоих сокровищ! – прокричал Гордей так громко, что эхо разнесло его крик по всему лесу. И, словно ответ, всего в нескольких шагах раздался чей-то злобный рык.

Гордей побежал так быстро, как мог, громко топая ногами и тяжело дыша. Лесное чудовище стало преследовать его. То и дело полянник слышал за своей спиной треск сучьев и утробное рычание. Лесовик в обличии зверя не отставал ни на шаг. Каждым волоском, каждой клеточкой молодой мужчина ощущал присутствие этого ужасного существа совсем близко.

- Лубок! Наверняка это он! Звери помогли этому злобному существу освободиться, и теперь он меня преследует, - думал Гордей. - Но я выберусь из этого проклятого леса! Я сделал это вчера смогу и теперь! Выберусь! Клянусь!!! Надо бежать. Бежать… – задыхаясь, бормотал себе под нос мужчина.

И он бежал очень долго. Мешок вскоре стал казаться очень тяжелым, кроме того, словно подпрыгивая на плече, он при каждом новом прыжке с силой ударялся о спину молодого человека, и вскоре весь хребет Гордея покрылся болезненными синяками.

- И чего он там спрятал такого тяжелого и твердого? Эти вещицы исколотили меня получше, чем любой полянник, - размышлял Гордей.

Но, несмотря на боль и усталость, мужчина не останавливался и продолжал бежать, пока звуки за спиной наконец-то не стихли. Похоже, чудовище все же отстало, и теперь полянник позволил себе немного отдохнуть.

Ночь окутала лес своим непроницаемым для света покрывалом, и передвигаться по земле, заваленной ветками и сухостоем, стало почти невозможно. Хотелось согреться и осветить себе путь, но Гордей знал - сейчас нельзя разводить огонь. Лубок, видимо, потерял его из виду, но заметь он пламя - и Гордей вновь превратится в открытую мишень. Нет уж! Лучше пусть его убьют горожане, но не это злобное существо, притаившееся в чаще.

Гордей смог обогнуть болото ближе к полуночи. И снова рычание раздалось где-то совсем близко. Сокровища Лубка стали казаться Гордею невыносимо тяжелыми, и он стал тащить их по земле, чтобы дать возможность уставшей спине отдохнуть. Постепенно силы стали покидать его. Предыдущая бессонная ночь и сегодняшняя брали свое. Веки сами слипались от усталости. Ноги стали заплетаться. Но он пытался идти. Уже около часа молодой мужчина не слышал шагов за спиной и чудовищного рычания. Гордей решил, что преследователь упустил его из виду. Измождённый, он присел у дерева, чтобы перевести дух, и почти мгновенно, незаметно для себя самого, уснул….

Он проснулся он тошнотворного запаха и резкой боли. Чудовище, которое преследовало его так долго, наконец-то отважилось напасть, почуяв, что добыча теперь совсем беззащитна. Гордей ощутил, как острые клыки впились ему в ногу, с остервенением пытаясь оторвать сочный кусок теплого мяса. Он вскрикнул и резко пнул существо второй ногой. Видимо удар был сильным и болезненным, потому что зверь жалобно завыл. Затем полянник попытался встать, но лесное чудище, быстро опомнившись от удара, придавило его своим весом к земле, теперь оно ни за что не желало упускать свою добычу из когтей.

Гордей начал бороться. От страха кровь прилила к лицу мужчины. Он плохо понимал, что делает для своей защиты, но звериный инстинкт самосохранения заставлял его двигаться быстро и уверенно, без всяких размышлений. Мужчина не мог даже видеть своего врага, он лишь угадывал его движения наощупь, по рычанию и гнилостному запаху из пасти. Чудовище в неистовстве рычало и кусалось, почуяв запах свежей крови. Но Гордей был не такой простой добычей. Все так же инстинктивно одной рукой он пытался удержать оскалившеюся морду зверя, а другой - нащупал на поясе свой нож. Острое лезвие молниеносно мелькнуло в темноте и вонзилось во что-то мягкое. Исчадие леса громко взвыло и, побежденное, скрылось в ночи….

Гордей же, вконец обессилевший, распластался на земле, чувствуя, что его одежда стала мокрой от пота и крови. Его стало морозить, он закашлялся, но не мог найти в себе силы, чтобы подняться с сырой земли. Он встал только через несколько минут… Пошатываясь, Гордей пошел вперед, теперь уже не давая себе времени для отдыха. Он знал, что второй битвы с Лешим ему не выдержать.

Глава 25. Откровения

Мужчина вернулся в город, когда солнце высоко стояло над землей. Ночью он немного сбился с пути и вышел из бора довольно далеко от Гайгорода. Нога болела, но он понимал, что очень легко отделался. Эта была необыкновенная удача. Во второй раз мужчине удалось выбраться из запретного леса живым. А пораненная нога и множество царапин теперь казались сущим пустяком.

На площади уже собрался народ в ожидании Гордея. Здесь были Мудрослав и Радмила. При виде грязного, хромающего сына в пятнах крови на одежде, мать хотела кинуться и обнять Гордея, но, увидев холодный и запрещающий взгляд Мудрослава, женщина остановилась, не решаясь сдвинуться с места.

- Все хорошо… - спокойно сказал Гордей, ободряюще поглядев на мать.

- Ну, так ты принес то, о чем говорила Чаровница? – строго спросил старый волхв.

- Да, - ответил мужчина.

С этими словами Гордей кинул на землю перепачканную ткань.

- Что это? – грозным голосом спросил Мудрослав.

На землю из самодельного мешка выпало множество предметов, ценных и совсем бесполезных. Здесь блестели, переливаясь на солнце, женские украшения, была кухонная утварь, гребни для волос, и даже расписные детские деревянные игрушки.

- Что это за хлам? – недовольно пробурчала Мудрослав.

- Глядите-ка! А эта вещица похожа на мой гребень! – воскликнула Полонея, поднимая с земли блестящий предмет.

- А это ж мой перстень, он у меня года два назад пропал, - крикнул кто-то из толпы.

- А это мой нож! – громко сказал Бронивит, наклонившись за своим оружием, которое пропало у него несколько месяцев назад на заставе.

Поднимая красивый кинжал, Воевода в ужасе отринул, увидев то, что находилось неподалеку от ножа.

- О Боги!

На земле лежал набор маленьких, острых деревянных ножей, с виду совершенно безобидных, неискушенному человеку могло бы показаться, что это детская игрушка. Но не тут-то было. Только воины, сражавшиеся несколько лет назад с хазарским полчищем, знали, какое это грозное оружие, и что в умелых руках оно разит быстро и насмерть.

- Хазарские!

По толпе разнесся испуганный гул. А Бронивит между тем стал вытрясать все содержимое мешка на землю, пытаясь найти другие вещи неприятеля.

- Смотрите, здесь еще сломанный наконечник. Стрела хазарская! А это? Это одежда… Штаны хазарские!

- Отойдите! – громко сказала Чаровница.

С этими словами Радмила подошла к мешку и, быстро развязав снизу узел, подняла ткань высоко над головой. Вскрик ужаса раздался со всех сторон. Это было некогда голубое, а теперь - серовато-коричневое, с полинялыми голубыми разводами, полотнище со странной, вышитой золотыми нитями фигурой в центре, напоминающей звезду.

- Хазарское знамя! – воскликнул Бронивит.

Испуганные, возмущенные и негодующие крики пронеслись по толпе, и этот гомон не стихал несколько минут. Никто не ожидал увидеть перед собой знамя хазар, которое до сих пор продолжало вызывать суеверный ужас у одних - и неудержимую ярость у других. Когда толпа наконец-то стихла, Бронивит тихо проговорил:

- В тот день, когда мы перебили хазар благодаря тебе, Чаровница, я так и не смог найти их знамя. Я хотел сжечь его, разорвать в клочья. Оно все время реяло над головами хазар во время боя. А потом, в сутолоке, исчезло. Мы искали его, но так и не нашли. Не понимаю, откуда же оно взялось теперь? Гордей, где ты нашел его?

Молодой человек растерянно глядел на окружающих людей, не зная, что сказать, ведь он был удивлен своей находкой не меньше остальных.

- Все просто, - ответила за мужчину Чаровница. - Украл ребенка вовсе не Лубок. Тот человек, который украл малыша Полонеи - ты ведь дрался с ним? – спросила девушка, обращаясь к Гордею. - У него было оружие?

- Да.

- Какое?

- Клинок кривой.

Снова по толпе разнесся гул.

- Как он выглядел?

- Да маленький такой, кривоногий, с глазами черными и волосами…. - дрожащим голосом произнес молодой человек, начиная понимать, к чему клонит Чаровница.

- Лубок не стал бы воровать детей из города. Ведь никогда прежде такого не бывало. Лешему не нужны люди, он всегда сторонился нас. Это обезумевший от одиночества хазарин хотел вырастить себе человека, с которым можно было бы поговорить… - уверенно произнесла Чаровница.

- Но как же так? – спросил Бронивит. - Откуда здесь взялись хазары? Разве мы не всех перебили? Или это другие пришли на нашу землю? Нам снова готовиться к войне? Это лазутчик?

- Нет. Войны не будет. Вы перебили всех хазар, кроме одного, - начала свой рассказ Чаровница. - Один мужчина выжил и скрылся в заповедном лесу, зная, что этот бор является запретным для нас. Хазарин спрятал знамя, свою одежду и оружие. Он был молод, когда хазарское войско сражалось с нашими воинами. Та страшная сеча, смерть его отца, которая произошла на его глазах, не прошли бесследно, и хазарин тронулся умом. Он жил в Лубковом бору все эти годы в совершенном одиночестве. Хазарин построил там избушку, охотился на животных. Иногда по ночам он приходил в град и на заставу и воровал там все, что плохо лежало. Даже скот себе добыть умудрился. И все же ему не хватало человеческого тепла, и потому он решил украсть ребенка, маленького ребенка, такого, чтобы он сам мог воспитать его, и чтобы малыш не помнил и не знал, что он рус… Так случилось, что его выбор пал на ребенка Полонеи. А дальше вы все знаете со слов Гордея.

Гул, пронесшийся по толпе, долго не утихал. Воспоминания о том далеком бое, о ненависти к хазарам на время заставили людей забыть о настоящих событиях. И Леший, и запретный бор теперь мало кого волновали.

Однако старый волхв думал теперь не о хазарах. Он не желал прощать молодого человека. Суеверный страх перед нечистой силой заставил старца настаивать на своем.

- Но Гордей все равно проник в заповедный лес, и его следует наказать, - через несколько минут жестко отчеканил Мудрослав.

Однако Чаровница встала на защиту полянника с такой силой, которую волхв не мог от нее ожидать.

- Едва ли. Хазарин тот раньше осквернил заповедный лес. И, убив его, Гордей только оказал услугу Лешему. Хотя Леший и был недоволен вторжением Гордея, но он сам наказал его. Покажи ногу, - сказала Радмила.

Гордей задрал штанину и показал кровоточащую ногу.

- Вот! – обрадовано воскликнул Мудрослав. - Ты сама говоришь, что он наказал его. И мы должны…

- Нет, Леший отпустил Гордея. Если бы он был по-настоящему зол, то неужели вы думаете, что у Лешего не хватило бы сил убить Гордея? – возразила Рада.

- Но все равно человек, побывавший в заповедному лесу, да еще укушенный нечестью – сам нечист… - настаивал Мудрослав, гневным взглядом белесых глаз буравя Гордея.

Мужчина молчал, со смирением готовясь принять любое решение. Краем глаза он взглянул на Радмилу и благодарно поджал губы, сдерживая улыбку. В глубине души он был уверен, что ему ничего не грозит, потому что видел, что Чаровница на его стороне. А такую защиту вряд ли что-то могло побороть.

- Его нужно очистить, и тогда проклятье Лубково бора уйдет, - отчеканила юная ведунья.

- Ты знаешь, какой силой обладает это проклятье? Нечисть, без сомнения, успела войти в его тело с этим укусом! Он отравлен ей, как ядом! И может скоро сам стать зверем! – возразил Мудрослав, и толпа испуганно загудела. - Даже я не могу очистить его!

- Ты не можешь, - согласилась Радмила. - Но ты, видно, забыл, отче, что нет такого проклятья, которое не может снять чистая дева, обладающая даром Чаровницы. Этот дар передавался от поколения к поколению, и я знаю, что нужно сделать, чтобы нечисть навсегда отступила и вышла из тела Гордея! Я очищу его от осквернения. Сегодня, в бане, я проведу обряд, – уверенно проговорила Радмила. - Я сниму с него порчу.

- В бане?! – спросила мать Гордея.

- Баня – это место не свое и не чужое. Оно на границе между сушей и водой. Это - место перехода, место, где дверь в мир духов открыта. Это дом всех четырех стихий: огня, воды, земли, воздуха, которые отчистят дух Гордея и его тело от порчи, сглаза и другой пагубы… Только там можно смыть проклятье и изгнать злых духов назад в Навь. Так ведь, отче?

Чаровница выразительно посмотрела на волхва, как бы прося подтверждения ее словам.

Тот недовольно нахмурился - и все же согласно кивнул.

- Это правда, - подтвердил он, - невинной Чаровнице дана сила, способная уничтожить любое зло. Ее чистота и тайные знания способны смыть чужую грязь… Только… Заслуживает ли он такой чести?

С этими словами волхв почти брезгливо посмотрел на все также не поднимающего взгляд Гордея.

Полонея, услышав это, упала на колени перед стариком и, залившись слезами, проговорила:

- Молю! Пощади его! Люди, простите его! Представьте, если бы это дитя было вашим! Позвольте совершить обряд!

Толпа одобрительно закивала.

- Пусть Чарвоница очистит его!

- Пусть снимет порчу.

- Надо его простить! - говорили люди.

Никто не хотел смерти Гордея и малыша Полонеи. Да и кому же было верить, как не Чаровнице, которая когда-то спасла их от целого полчища хазар? Даже голос старого волхва был теперь не так силен, как ее. И Мудрослав понял по лицам людей, что проиграл этот спор за власть своей юной ученице.

- Так тому и быть, – нехотя сказал волхв. - Но больше не смейте тревожить Лубка в бору! Я говорю это всем. Этот лес теперь считайте еще более запретным, чем прежде! Нельзя больше гневить Лубка, иначе беды, которые обрушатся на нас, будут ужасны!

- А теперь - ступайте! И ты ступай, Гордей. Обряд свершится сегодня в полночь.

По толпе разнеслись одобрительные крики.

Глава 26. Обряд

Радмила выдохнула и молча пошла в святилище. Мудрослав же решил задержаться в граде: он был явно недоволен предстоящим обрядом и смотрел на Чаровницу с осуждением и недовольством.

По дороге Раду догнала мать.

- Дочка, ты же знаешь, – нахмурившись проговорила Доброгнева, - не нужен ведь ему никакой обряд.

- Знаю. Не нужен. Его рысь укусила. Не нечисть. Но должна же я была что-то сказать, чтобы Гордея наконец-то оставили в покое. Он поступил как герой, и вместо благодарности его чуть не убили…

- Но ведь Мудрослав недоволен… Может, и лучше было бы, если бы Гордея изгнали подальше от…

- Подальше от меня? – закончила Радмила, и глаза ее наполнились слезами.

Доброгнева запнулась, но ничего не ответила.

- А если я не хочу этого?

- Эх, дочка, дочка…Нельзя ведь тебе. Даже в сторону его глядеть нельзя! - проговорила Доброгнева, подбирая слова, дабы открыть дочери какую-то тайну.

- Мама! – прервала ее Радмила. - Мое будущее туманно, я часто не понимаю того, что мне предначертано. Но я могу видеть то, что ведомо тебе… Не силься мне все объяснять. Я давно знаю, что, если бы не мой дар, если бы тогда ты не отвела меня к воеводе и не рассказала про хазар, если бы все не узнали, что я Чаровница, то он…

Доброгнева поджала губы и обняла дочь.

- Я видела это еще до твоего рождения… Если бы не дар твой, он бы стал твоим суженым… У дядьки Сивера не родилась бы дочь. И он был бы свободен… для тебя… Но боги решили изменить свое решение, а теперь поздно. Он уже идет другим путем, и ничего не изменить.

- Нет! Я могу изменить кое-что! – возразила Радмила, вытерев слезы, и взгляд ее стал твердым.

- И что же?

- Я могу спасти его и сделать счастливым. Пусть и без меня…

Доброгнева грустно покачала головой.

- Не нужно тебе приближаться к нему, Радушка! Другая теперь его судьба. Жребий брошен. Много женщин в его жизни. И все, потому что тебя обрести он не может. Только вот все одно - счастье его могло быть только с тобой… И все ж, пусть лучше путь твой проходит подальше от него… Потому что эта связь между вами не даст покоя… ни тебе, ни ему. Не можешь ты ему уже помочь.

- Неправда! Я помогу ему стать счастливым, - твердо произнесла девушка, но ее подбородок задрожал.

- Меж вами теперь только смерть… И, что бы ты ни сделала, станет только хуже, - помрачнев, возразила Доброгнева.

Радмила опустила глаза и тихо произнесла:

- Обещаю, матушка, что после обряда не стану боле тревожить его и вмешиваться в его судьбу. Я подарю ему свободу и покой. Пусть это будет моим последним даром тому, кого я никогда не назову любимым.

Голос ее дрогнул.

- Горе тебе и всему нашему Роду, дочка, если нарушишь ты это обещание! Помяни мои слова! – проговорила Доброгнева, и в глазах ее блеснул как острие ножа, страх.

Вечером Чаровница, дрожа от волнения, направилась в баню. Мудрослав смотрел на девушку с недоверием и затаенной обидой. Старый волхв был недоволен, что последнее слово осталось за юной девчонкой, а не за ним. Но даже он склонял голову перед силой, которой обладала Чаровница и ее Род.

Старик зашел в баню первым. Ее затопили заранее, внутри уже было жарко и душно. Гордей сидел на верхней полке, по пояс раздетый, и смущенно улыбался. Старый волхв достал дрожащей рукой тряпицу и сурово произнес:

- Я завяжу твои глаза повязкой, и горе тебе, если посмеешь снять ее и взглянуть на Чаровницу! Узнаю – никто тебе не поможет. Делай, что она велит, но смотреть на нее не смей!

Гордей покорно кивнул и позволил завязать себе глаза. Мудрослав, внимательно осмотрев баню, торопливо вышел, явно недовольный происходящим.

- Я буду тут тебя ждать. Зови, если что. Я бы сам… - проговорил Мудрослав, хмуро поглядев на девушку.

- Тебе нельзя туда, отче. Я должна там быть одна. Только девственница может провести обряд, - твердо ответила она.

Старый волхв кивнул в ответ и молча сел неподалеку, на завалинке.

Радмила кашлянула и зашла внутрь. И тут же ее щеки залились алым румянцем, но вовсе не от жара бани.

На Гордее была надета лишь узкая полоса набедренной повязки. Капельки пота уже струились по его телу, капали с носа, с кончиков пальцев. Молодой мужчина полулежал, облокотившись спиной на стену. Он напоминал сейчас бронзовую статую, слишком совершенную для того, чтобы быть живой. Капельки пота были похожи на крохотные хрусталики, облепившие его тело роскошным одеянием. Наполняясь влагой, они медленно стекали вниз, часть их переполняла пупок, словно превратившийся в маленький колодец.

Радмила, стараясь не смотреть на обнаженное тело мужчины, тут же стала искать взглядом веники.

- Ложись на живот, – дрожащим голосом вымолвила она, украдкой взглянув на его рельефный пресс.

Полянник почувствовал ее волнение, оно удивило его, но он не подал вида и сделал то, что ему велели. На девушке была белая сорочица, которая вскоре начала прилипать к телу, но Гордей ничего не видел. Теперь в его распоряжении остались только слух, осязание и воображение, которое отчаянно не хотело молчать...

Перед Радмилой стояли три кадушки с прохладной водой, а в них - замоченные березовый, дубовый и еловый веники.

Чаровница склонилась над ведром с горячей водой и, запаривая первый березовый веник, тихо прошептала девять раз слова: «Как то белая берёзонька стояла во чистом поле, не зная призоров, так и Гордей не буде знать призоров и буде здрав и долголетен. Окропи водица, матушка береза защити, скверну смой и очисти».

Когда веник был заговорен, Радмила, не размахиваясь, легонько взбодрила им Гордея по спине. Молодой человек едва заметно улыбнулся. Потом Чаровница нанесла еще пару несильных шлепков, которые, впрочем, Гордей едва заметил.

- Тебе не больно? – спросила девушка, безуспешно пытаясь справиться с непроходящей дрожью, которая пугала ее.

Гордей усмехнулся.

- Не больно? Вообще обычно в бане меня парит отец. Я думаю, даже если ты будешь хлестать меня в полную силу, у тебя, все равно не выйдет и в половину так, как у него. Не бойся, бей, что есть мочи, мне не будет больно, – сказал Гордей.

Чаровница выдохнула. Она размахнулась еще раз и что было сил хлестнула Гордея упругими березовыми ветками.

- Ах! Хорошо! – воскликнул он, словно подбадривая ее.

Тогда Радмила осмелела и стала бить Гордея в полную силу по всей спине. Иногда она останавливалась, при этом шепча очередной заговор.

Молодой мужчина в это время ничего не видел, повязка сидела плотно и не давала глазам прозреть. Только вот воображение разбушевалось не на шутку и против его воли рисовало в голове страстные и откровенные картины. Гордей невольно представил Радмилу обнаженной... божественно прекрасной и желанной. И отчего-то ему удалось увидеть ее так явственно, словно ему был уже знаком каждый кусочек ее тела.

Постепенно горячий воздух становился все более тяжелым. Им обоим стало тяжело дышать…

Глава 27. Баня

Радмила приоткрыла влажные уста. Гордей, не видя ее лица, сделал то же, его руки сжали деревянную полку с неимоверной силой, он нахмурился, будто от боли, и уткнулся лбом в пахнущее сосной дерево. Дышать стало еще труднее, его сердце билось все чаще, но вовсе не из-за жары, а от желания, такого сильного и непреодолимого, что оно причиняло почти физическую боль. А удары веника только распаляли жар противоречивых чувств, внезапно охвативших его. Внутренняя борьба с ними не приносила облегчения, а напротив, будто подогревала его тело, и страсть мучительно впивалась в него, выворачивая наизнанку все естество и обнажая все пороки, скрытые прежде так глубоко внутри.

Но Радмила будто не замечала этого, хотя смутное волнение не покидало и ее. Девушка запарила дубовый веник. Тихо прошептав семь раз: «Дуб, рода сила, дуб, мужнина сила, суть могуч, корни глубоки, ветви крепки. Да буде Гордей крепок перед ворогами своими, буде защищен от их козней и нападок!»

Дубовым веником Радмила стала бить Гордея по плечам и рукам.

Слова заговоров помогали ей перевести дух, отвлечься и не думать о том чувстве, которое непрошенным гостем явилось к ней и не желало отпускать. Оно отчаянно пыталось захватить ее сознание, но у девушки получалось бороться с ним куда успешней, чем у Гордея. Ведь никогда прежде его не парила такая ослепительно прекрасная и недоступная красавица. Как он ни старался прервать поток своих фантазий, но запретные желания теперь казались сильнее голоса разума. И ему нравились картины, порожденные его возбужденным сознанием, он самозабвенно упивался ими, лишь одно огорчало - то, что ни теперь, ни потом он не сможет воплотить их в жизнь.

А тем временем Чаровница принялась за последний веник – еловый – и запарила его. Гордей уже не слышал, что она шептала над ним. Болезненная истома, охватившая его, стала такой невыносимой, что теперь ему хотелось одного - прекратить эту пытку. Он страстно желал, чтобы Радмила оставила его и наконец-то ушла.

Еловым веником Чаровница должна была обработать нижнюю часть его тела, начиная с поясницы и заканчивая пятками.

Бить еловым ветвями нужно было умеючи - плашмя. Но иголки все равно иногда неприятно кололись, оставляя легкие красноватые следы на распаренной коже, вероятно, потому, что веник недостаточно хорошо заварился. Но легкое жжение и покалывание скорее будоражили молодого человека, делая его желание в несколько раз острее.

Его мускулистые ноги и бедра невольно напрягались, четко отчерчивая мышцы и плавные контуры его безупречно красивого тела.

Гордей попытался сглотнуть, во рту пересохло. Он понимал, что мужское естество не позволяет ему теперь встать. От невозможности утолить свое желание от ощущал боль - тупую, ноющую и мучительную.

В какой-то момент Гордей, потеряв самообладание, издал тихий, сдавленный стон.

- Тебе больно? – испуганно спросила Чаровница, остановившись.

- Нет… просто… - запнулся молодой мужчина охрипшим голосом, но, быстро взяв себя в руки отчеканил: - Продолжай!

Радмила вытерла пот со лба и, тихо шепча очередной заговор, продолжила щедро осыпать его тело шлепками.

- Мне жарко… - хриплым голосом выговорил он, продолжая упираться лбом в полку, когда Радмила закончила.

- Да, сейчас, нужно закончить обряд, и я оболью тебя ключевой водой, она смоет с тебя проклятье окончательно.

- Пожалуйста, сделай это быстрее!!! – сжав кулаки до боли, проговорил он, задыхаясь от желания.

- Сейчас… - в растерянности проговорила Чаровница. - Пусть сойдет с Гордея пагуба, как с гуся водица… Слово мое не перебить! Так тому и быть!

Радмила взяла кадку, наполненную ледяной ключевой водой.

- Сейчас!!! – резко воскликнул он.

Радмила почти испугалась окрика, но послушала его и одним махом вылила воду на голову, спину и ноги Гордея. В силу своей невинности, она искренне не понимала, что с ним происходит и почему он так раздражен.

Пар окутал баню клубами густого дыма. Гордей, задыхаясь, сел. Белая завеса окутала их. Радмила опустила глаза от смутного стыда, не имея сил смотреть на него. Девушка смущенно отвернулась и хотела уж было выйти, как вдруг почувствовала, как колени Гордея прикоснулись к ее сорочице.

Она услышала его прерывистое дыхание. А потом ощутила, как пальцы мужчины осторожно и неуверенно прикоснулись к ее подолу. Сперва мизинец, потом безымянный, потом вся кисть. Он взялся за краешек ее сорочицы. Гордей не мог знать какие чувства обуревали ее в тот момент. Полянник боялся, что в любой момент она может обернуться, отругать его или даже ударить. Но девушка не шевелилась.

Радмила ощутила легкое, едва заметное дуновение возле ног, она понимала, что края ее одежды медленно, крадучись, поднимаются вверх. Рада пошатнулась, но устояла на ногах, не двинувшись с места. Руки Гордея стали дрожать еще сильнее, от осознания того, что она не гонит его. Он продолжил. Воздух в парилке становился все более тяжелым и густым, словно застревая где-то по пути к легким, пар не позволял сделать ни одного полноценного вдоха.

Когда Радмила ощутила, что ее сорочица поднялась до колен, Чаровница резко обернулась и взглянула на Гордея. Этот взгляд длился лишь мгновение…

- Почему ты не уходишь? – хрипло спросил Гордей.

- Я не знаю… – слабым, испуганным голосом проговорила девушка.

- Я чувствую, между нами есть какая-то связь. Как будто мы были близки всю жизнь… Я не понимаю природы этого чувства… Но я боюсь его…

- Ты заколдовала меня?! – неожиданно выпалил молодой мужчина, силясь унять дрожь.

Радмила сдвинула брови в мученической гримасе, не в силах ничего ему ответить….

- Довольно! – словно гром среди ясного неба, раздался громкий старческий голос. Это был Мудрослав.

Радмила посмотрела на старого волхва, и в глазах ее на мгновение мелькнул страх. Гордей залился алой краской, но, к счастью, в парной это было незаметно.

- Уходи, - властно сказал он Гордею. - Ты очистила его и прочла все заговоры. Теперь он может вернуться в Гайгород и жить, как прежде…

Молодой человек встал с полки и, сняв повязку, пошел прочь, краем взгляда все же увидев Радмилу в намокшей сорочице. Впрочем, рассмотреть ничего не успел из-за клубов пара, вдобавок его тут же вытолкал прочь Мудрослав.

- Забудь обо всем, что здесь было, - прогремел ему вослед старческий голос. - Иначе я припомню тебе Лубков бор. И Радмила тебе уже не сможет помочь. Не смей даже глаз больше поднять на Чаровницу!!! Запомни!

Гордей, не оборачиваясь, кивнул, боясь показать всезнающему старцу свои пылающие страстью глаза, и торопливо удалялся подальше от бани и девушки, которую он, кажется, не любил, но которая почему-то казалась частью его самого…

Чаровница набрала в легкие побольше воздуха, теперь дышать в парилке стало легче. Первый страх от неожиданного появления волхва исчез, она смотрела на старца спокойно и твердо, почти с вызовом. Мудрослав подошел к девушке так близко, что она могла ощущать его дыхание. Он долго молчал, смотрел ей в глаза. Радмила не опустила взгляд.

- Ты еще девочка. Ты не знаешь, что хорошо, а что дурно. Ты не ведаешь, что должна сохранить себя для великой цели. Я не виню тебя. Ты слишком мала, и сама не знаешь, что за дар хранит твое тленное тело. Я прощаю твою слабость. Но я смогу защитить Гайгород от новой беды. Я не позволю городу опять лишиться Чаровницы. Ты не сделаешь то же, что когда-то сделала твоя мать!

Радмила молчала. А глаза старца между тем становились все злее и жестче, внутри них появился странный дикий огонь, который с невиданной силой разгорался все жарче. Радмила почувствовала, что дрожит, и все же не отводила взгляд.

- Ты Чаровница и останешься ею!!! – словно гром, прозвучали слова старца, отдающие медным звоном. - Об этом я позабочусь!

С этими словами Мудрослав вырвал из головы Чаровницы клок волос. Радмила глухо вскрикнула от боли. Мудрослав как-то очень нехорошо улыбнулся и быстро ушел из бани.

Молодая девушка осторожно, немного дрожа, легла на полку, где мгновение назад лежал Гордей. Ее губы прикоснулись к влажной древесине, которая впитала в себя запах и тепло его тела. Радмила глубоко вдохнула горьковатый аромат сосны и мужской кожи - и бесшумно заплакала… Она знала, что ни один мужчина никогда не сможет быть близок с ней…

Глава 28. Дом

На следующий день Радмила попросила дозволения у волхва навестить родителей. Вскоре она уже сидела за столом в отчем доме. Девушку встретила только мать. Отец еще не вернулся с работ, а сестры с братишкой отправились купаться и стирать на речку.

- Мама… - нерешительно спросила Рада.

- Что, доченька, ну, говори, не бойся.

- А ты хотела избавиться от своего дара? – дрожащим голосом спросила Радмила.

- Нет, - помедлив, ответила Доброгнева, - Не хотела - до тех пор, пока не встретила твоего отца.

- А как это было?

- Твой отец родился в другом граде, другом племени. Их сожгли хазары. Почти всех мужчин перебили. Женщин и детей увезли в рабство. Твой отец был одним из немногих, кому удалось избежать гибели. Он и еще несколько человек пришли к нам в град оборванные, голодные. Они направлялись к Бронивиту, чтобы просить убежища. Вскоре вокруг них собралась куча народу, которая провожала их до дома воеводы, среди них была и я. Святозар истекал кровью от полученных ран, но все равно мужественно шел вперед, не опираясь на Владияра, своего друга. Я никогда не забуду его лица в тот момент. В нем было столько силы и мужественности! Не выдержав долгого пути и ран, он лишился чувств подле моих ног. Я обхватила его голову и положила ее себе на колени… Через мгновение он открыл свои синие глаза, и я поняла, что хочу быть его женой.

- Вот так, сразу?

- Да, я полюбила его с первого взгляда. И больше не хотела никогда с ним расставаться.

- А что было дальше?

- Мужчины помогли отнести Святозара в наш дом. Он болел долго, несколько месяцев. Первое время не приходил в себя, все бредил, иногда плакал во сне, звал свою мать. Ее убили хазары. Потом стал поправляться. Все это время я ухаживала за ним. Однажды я давала ему какое-то травяное питье, а он схватил меня за руку и прижался к ней своими горячими губами. И я поняла, что моя любовь взаимна. Святозар не знал, кто я. А когда узнал, было слишком поздно, мы уже не могли жить друг без друга.

- Тебе было страшно потерять невинность и свой дар?

- Нет, - горько усмехнувшись ответила Доброгнева. - Мне было страшно остаться Чаровницей и навеки потерять Святозара.Впрочем, не знаю, потеряла ли я свой дар? После твоего рождения мне снился сон, ты ведь, и сама знаешь. Ты и Гордей вместе. А потом предначертание вдруг поменялось. И я не знаю почему. Но судьба иногда может меняться… Если на то есть воля Богов. Мне неспокойно за тебя, Радушка, и за сестер твоих тоже… - помрачнев, сказала Доброгнева, впившись в дочь испытующим взглядом.

- Почему ты так говоришь? - спросила Рада, опустив глаза.

- Не знаю… Чувствую… Я давно уже ничего не вижу. Но я чувствую. Это как, знаешь… будто, когда я смотрю на Божедара, мне тепло, а на вас - мне становится холодно… Ты видела что- то?

- Я… нет, матушка, ничего не видела… - потерянно промолвила Рада.

В это мгновение в комнату вбежали розовощекие сестры с братом. Радмила была рада их приходу, как никогда. Однако лица их выражали ужас и страх, едва переведя дух, они начали говорить. Божедар бросился в объятья Радмилы, а Весея с Милоликой к матери.

- Что же это делается! Страх- то какой, матушка, – воскликнула Весея, падая на скамью.

- Да что стряслось-то? – спросила Доброгнева, гладя по голове упавшую на колени Милолику.

Радмила ничего не спросила, и целуя братишку в макушку, подошла к просветцу, закрыв глаза и вдыхая сладкий аромат малыша.

- Мы на реке были… Стирали… - запинаясь, дрожащим голосом выпалила Весея.

- Да, стирали… – подтвердила Милолика. – Только не достирали. Все белье у реки бросили.

- Да почему? Толком говорите? – воскликнула Доброгнева.

- Не серчай, матушка. Ну его, белье это, зато мы целы! – вытирая слезы, сказала Весея.

- А кто не цел-то? – спросила Доброгнева, в ужасе расширив глаза.

- Карислава с нами была… Мы-то ее не очень любим. Вот поодаль от нее, за камышами и стирали…Тут слышим – кто-то на лошадях едет. Думаю: кто это? Наши- то мужики вроде как на заставе… Я и говорю Весее: молчи, давай затаимся. Слышим: речь вроде роская. Весея выйти уж хотела. А тут Карислава появилась. Эти, на лошадях-то, как ее увидели - тут же к ней. Глядим: вроде русичи, да не наши, одеты иначе, и вообще… Один к ней подскочил, схватил да увез прочь, она и пикнуть не успела. А мы и помочь ей не смогли, мужиков тех трое было. Если бы голос подали, нас бы тоже тогда забрали. Того- то, кто Кариславу схватил, я хорошо разглядела. Здоровый такой, седой, глаза одного нет.

- Неужто опять князь древлянский бесчинствовать начал?!– воскликнула Доброгнева. – Рада, а ты чего молчишь?

- Твоя, правда матушка, думаю, древляне[1] это. Да ведь больше и некому, – ответила Чаровница.

- Древляне? Так они же соседи наши, русичи? – спросила Весея.

- Русичи- то русичи, только нрав у них да обычаи иные. Дюже дикие они. Жен у них иметь можно много. Вот у нас девок и воруют. Давненько они к нам не хаживали. К Бронивиту сходить надо, пусть охрану града усилит.

- Мы уже сбегали матушка.

- Хорошо. Только Кариславу мы уж вряд ли увидим. Не пойдет Бронивит на них войной. Да и где искать ее? Городов у древлян немало. Да и сил не меньше нашего. Из-за нее одной много крови пролиться может.

- А может, убежит она? – спросила Весея.

- На моем веку ни одна от древлян не возвращалась… Да и к чему? После древлянина кто из наших мужиков ее замуж возьмет? Вот и остаются там, пусть очередной женой, а все при мужике…

- Рада, ты про Кариславу видела? – спросила Милолика сестру.

- Я так много в последнее время вижу, что кажется, голова вот-вот лопнет,- устало произнесла Радмила, опустив глаза.

- Ну, полно, оставь ее, Милолика, со своими расспросами. Помогла бы лучше. А то, гляди, постирала и устала, развалилась на скамье! Гляди, жених разлюбит! Ленивых мужья не любят, – строго сказала Доброгнева, вытаскивая ухватом из печи ароматную пшенную кашу.

- Не разлюбит! – с гордостью воскликнула Милолика.

- Смотри, дочка, раньше времени не похваляйся! Уж слыхала я, что на Купалу Любомир больно рукам волю давал… Так что гляди: девку, что себя не блюдет, в два счета жених бросить может.

- Да, что ты, мама… - густо покраснев, промямлила Милолика, опустив глаза. - Я ничего такого ему не дозволяла… Любомир любит меня.

- Ну, поглядим. Дай Бог, если так. Только если б отец узнал о такой вашей любви, живо бы тебе косы повыдергал. Да и Любомира твоего «не обидел» бы.

- Мама, кушать хочу! – сказал Божедар, уже забравшийся Радмиле на колени.

- Подожди, сынок, сейчас отец с работ вернется - и сядем. Негоже это - без главы стола кушать. Отцу покуда о Кариславе не говорите. Пусть поест спокойно.

В это мгновенье дверь отворилась и вошел Святозар. Домочадцы очень обрадовались. Неизвестно, правда, чему - то ли отцу, то ли тому, что наконец- то можно покушать.

Божедар, обрадованный, кажется, больше всех, стал стучать ложкой по столу.

Радмила быстро прервала его, забрав ложку из рук.

- Что ты, братишка? Али не знаешь, что, стуча по столу ложкой, ты на обед всех злыдней зазываешь, а они бедность и несчастье за собой несут?

- Ой. Я забыл… - пробормотал мальчик. – Я не буду больше. Дай! – Божедар выхватил из рук сестры ложку, и тут же, забывшись, положил ее одним концом на стол, а другим в тарелку.

- Да, что с тобой сегодня?! – воскликнула Чаровница, убрав ложку из тарелки. – Так к тебе в миску нечисть как по мосту зайдет, дурья твоя голова!

Святозар недовольно поглядел на сына красноречиво сжав кулак.

- Я больше не буду, – заплакал Божедар. – Я нечаянно…

- Ну, полно, - успокаивая братика, сказала Радмила.

- Не буду есть. А то меня нечисть заберет! – продолжал хныкать Божедар.

- Не бойся, сейчас я ее прогоню.

Радмила склонилась над миской и тихо что- то прошептала.

- Все, убежала вся… - улыбаясь, сказала Чаровница.

Малыш облегченно вздохнул и стал уплетать кашу.

Ужин был сытным и вкусным. Только уйдя из отчего дома, Рада стала в полной мере ценить эти славные вечера в кругу родных. Ей их очень недоставало в угрюмом жилище Мудрослава.

[1] Древляне – одно из древнеславянских племен, соседствующее с полянами.

Глава 29. Выбор Доброгневы

Перед уходом Радмила попросила мать выйти с ней на крыльцо, чтобы сестры их не слышали. Встав на дощатой площадке у входа внутрь сеней, Чаровница замерла, не спеша спускаться по ступенькам. Словно плохо себя почувствовав, она оперлась на перильца. Тень от двускатной крыши, словно полупрозрачное покрывало, прятала ее выражение лица.

- Мама, зачем ты мне врешь? – неожиданно спросила она.

Подбородок Доброгневы задрожал, и она опустила глаза.

- Не понимаю, о чем ты, доченька… - попыталась оправдаться женщина.

- Боги никогда не меняют своего решения. Но иногда они дают нам право выбора. Только вот у меня этого права не было.

- Дочка, я…

- Зато это право было у тебя! – воскликнула девушка, с обидой посмотрев на мать. - Ты могла выбрать, кому отдать дар. Не так ли? Потому и видела другую мою судьбу… Судьбу с Гордеем!

- Доченька! – глаза Доброгневы наполнились слезами.

Женщина некоторое время молчала, словно собирая все свое мужество, чтобы открыть дочери правду.

- Так не должно было случиться, но… Милолика - она отцова дочь… В ней дара ни на грош не было, - наконец начала она, - А вот вы с Весей…

- Весея ведь должна была стать Чаровницей? Не я?! – выпалила Радмила, перебив мать. Сердце ее бешено стучало, словно готовясь вот вот выпрыгнуть из груди.

- Я могла выбрать, кому отдать дар, - со вздохом проговорила Доброгнева, - Ей или тебе. И в ней было больше силы…

- Тогда почему я?! – нахмурившись воскликнула Радмила.

- Да потому что сила - не все!

- Мама! – с обидой и болью воскликнула Радмила.

- Так должно было быть. Выслушай меня. И ты поймешь и, может быть, простишь меня. Я знала, что беда с Гайгородом приключится, когда я третьего ребенка рожу. Видела я это, пока еще дар не потеряла. Только не ведала, когда и что. Потом Весея родилась… А у меня на душе все неспокойно было… Чуяла я - беда рядом… Но как остановить? – из глаз Доброгневы брызнули слезы, но она продолжила рассказывать твердым, лишь слегка дрожащим голосом. - Как защитить и вас, и люд наш? Виновата я, дочь, перед тобой. Но решила я дар тебе передать - не Весее. Видела я твой ум, сдержанность. А Весея с рождения слишком вертлявой, взбалмошной была. Не годится Чаровнице нрав такой иметь. К тому же, старше ты была. А над градом нашим уже туча висела. А я сделать ничего не могла, потому как не видела больше ничего. Только чувствовала. Да и какой толк с Весеи был, коли говорить она еще толком не умела?Посчитала, я что не сможет она силой своей управлять. Потому и пал выбор мой на тебя.

- Мама! – повторила Радмила, закрыв лицо руками.

- Только потом пожалела я сильно. Я ведь надеялась в секрете все сохранить. А когда слухи поползли, решила сбежать, чтобы защитить тебя от долюшки тяжкой. Мудрослав ко мне пришел, сказал, что заберет, коли прознает, что ты Чаровница. А я так испугалась, маловерная, так испугалась за тебя, что о долге забыла, о людях. Сбежать надумала… Но в ту же ночь сон тебе приснился. И я поняла, что от судьбы не убежать… Поздно.

- Я могла не быть Чаровницей… - с горечью произнесла Радмила, и глаза ее наполнились слезами.

Доброгнева кусала побелевшие губы не зная, что ответить.Неожиданно их разговор прервал отец.

- Радушка, я деда Буслая встретил, он на обратном пути тебя зайти к себе просил, - сказал, улыбаясь Святозар, открывая калитку и заходя во двор.

Доброгнева была рада мужу как никогда.

- Да, жена его, Верея, занемогла. Ноги болят… - как ни в чем не, бывало, сказала Чаровница, спрятав комок обиды и боли глубоко внутри.

- Да, и вправду… Ноги у Вереи болят… - немного удивленно ответил Святозар, но потом, улыбнувшись, добавил, - Мне, может, вовсе с тобой говорить не надо. Ты мои думы и так знаешь?

- Нет, батюшка. Дум твоих я не ведаю. А про Верею узнала, как только ты зашел. Благодарю, матушка, за вкусную кашу. Но идти мне пора.

- Так скоро? Побудь еще, - проговорила Доброгнева растерянно глядя на дочь.

- Не могу, матушка. Тетке Верее худо, помочь надо, - ответила Радмила и пожав руку матери примиряюще улыбнулась.

- Прости, доченька…

Чаровница грустно кивнула.

- Что уж теперь… - тихо прошептала она.

- Постой, я с тобой пойду, - сказал Святозар. - А то темнеть скоро начнет, до святилища одной идти тебе не надо.

- Что ж, хорошо, батюшка, идем, - сказала Радмила и, поклонившись матери, вышла из избы.

- Мне полынь нужна, – сказала Радмила, приближаясь к дому Вереи. Как раз неподалеку, возле ограды, росла целебная трава. Рада наклонилась и сорвала несколько стеблей. После чего с охапкой горько пахнущей травы отправилась к больной.

У дома Чаровницу уже встречал дед Буслай.

- Ой, как хорошо, пришла, родная моя! – воскликнул пожилой мужчина, хватая Радмилу за руки. – А Вереюшка- то так хворает, так хворает!

- Знаю я. Ты, Буслай, мне простокваши принеси, да листьев малины.

- Сейчас, сейчас! – заверил дед и убежал прочь.

Радмила зашла в дом, на скамье лежала Верея, изредка постанывая.

- Здравствуй, Радушка, – ласково произнесла женщина.

Чаровница подошла к ней и осмотрела икры и бедра. Вены, выпуклые и бугристые, опоясывали всю нижнюю, а местами и верхнюю часть ног. У стопы на правой ноге была видна небольшая язвочка, которая и мучила Верею больше всего.

К этому времени в избу вбежал дед Буслай.

Радмила попросила поставить в печь котелок с водой, а сама тем временем занялась приготовлением снадобья. Размяв в ступке полынь, она смешала ее с простоквашей, после чего, завернув смесь в ткань, стала прикладывать ко всем воспаленным участкам на ногах. Кипящей водой она залила листья малины, и, дав им настояться, наказала Верее пить отвар по четыре раза на дню.

- Вот так, скоро полегчает. Завтра пришлите ко мне внучка вашего, Зареслава. Я снадобье из чертополоха- будяка приготовлю. Будешь этой кашицей ноги мазать, пока легче не станет.

- Спасибо, деточка, моя! – прослезившись, сказала Верея.

- Не за что. Я на днях зайду еще… Поправляйтесь, – с этими словами Радмила вышла из дома к ожидавшему ее у дверей отцу.

- Пойдем, – задумчиво сказала Радмила.

- В святилище?

- Пожалуй, нет. Мне надо еще в одну избу зайти.

- Куда это?

- К бабке Зарене.

- Да ты что?!– невольно воскликнул Святозар.

- Беда у нее. Внучку украли.

- Знаю. Об этом уже весь град гудит. Только и она уж знает. К чему ж к ней идти теперь, к этой злыдне старой?!

- И злыдни могут раскаяться…

- Зарена? Никогда не поверю…

- Поглядим…

Глава 30. Проклятие

Изба Зарены находилась на самой окраине града, и все люди старались обходить ее стороной. Святозар не пожелал даже заходить за ограду. Все знали, что Зарена имеет дурной взгляд и может навлечь на любого болезнь или даже смерть. До сегодняшнего дня она жила с внучкой, Кариславой, одинокой и замкнутой жизнью. Старуху, наверное, давно бы изгнали из града, если бы не Карислава, оставшаяся сиротой в младенчестве. Злые языки говорили, что недобрый глаз Зарены не пожалел даже ее собственного сына и мужа. Муж старухи умер сразу после свадьбы, а сын с молодой женой неожиданно ушли в Навь после рождения Кариславы. С тех пор и без того редкие прохожие и гости стали за версту обходить ее дом. Мудрослав не раз приходил к бабке, пытаясь истребить зло, находившееся в ее глазах, но все бесполезно.

Радмила, не постучавшись, скрипнула дверью и очутилась в маленькой, не убранной горнице. На полу стоял кувшин со скисшим молоком, рядом с ним кружили мухи. Пауки прочно обосновались в углах под потолком, а по полу то и дело проползали тараканы и мураши, доедая крошки.

- Что ж грязно-то так у тебя? Али Карислава не прибирала никогда здесь? – спросила Радмила, подходя к лежащей на скамье бабке.

- Явилась… Это ты беду мне в дом накликала! Что я теперь без внучки делать буду?.. Наворожила ей на скорую погибель. Ведь правда, скажи?!

- Столько лет тебе, а ума не нажила. Если зло другому делаешь, оно всегда к тебе вернется. Не виновна я в похищении Кариславы. Судьба у нее такая.

- Судьба?! – зло засмеявшись выпалила Зарена. – Ведь там и твои сестры были! Почему же ее забрали?! А? Скажи!

- У них иная судьба…

- Ну и пусть, пусть ее похитили. Она все равно мне такого, когда от тебя вернулась, наговорила! Это ты ей голову заморочила! Она сказала, что я скоро помру и что она рада этому. Боится, что мой дурной взгляд и ей жизнь испортит… А ты не боишься? - злобно засмеявшись, спросила Зарена. – Или думаешь, что твои чары тебя защитят? А вот и поглядим, иди, иди сюда поближе, я в твои глазоньки ясные погляжу, – сказала старуха, поманив старческой дрожащей рукой, девушку.

Не один мускул не дрогнул на лице у Радмилы. Не изменив выражения лица, он спокойно подошла к бабке, пристально глядя на нее немигающим, ледяным взором. Ее глаза будто покрылись пеленой, почти слившись с белками, они поражали своей глубиной и прозрачностью. Чаровница села рядом и молча взяла старуху за руку.

Зарена захрипела и стала синеть, задыхаясь. В отчаянье бабка выдернула свою костлявую руку и отвела глаза.

- Не боишься меня… А я тебя боюсь…- как-то особо смиренно выговорила старуха, все же источая своим языком яд.

- Поэтому подговорила Кариславу меня отравить? Тебе не меня бояться надо, а Радогоста.

- Полно. Сказала мне все внучка. Все равно мне, пусть вечность буду печься в Пекле. Мне в Яви[1] не лучше. Думаешь хорошо мне оттого, что все меня боятся, что дом стороной обходят, даже с внучкой лишний раз заговорить боялись. Вот она теперь уж мертва, наверно?! – в отчаянии восклицала Зарена, уже не скрывая старческих слез.

- О Кариславе не переживай. Жива она. Только ты сейчас о себе теперь подумать должна. Скоро ты уйдешь в Навь. Не стала бы я говорить тебе о том, но дух твой, не тело спасти хочу.

- Как же ты спасти меня сможешь? Ведь я как на человека посмотрю, то у него или скотина сдохнет, или жена ребенка мертвого родит, или сам ногу сломает, а то еще хуже… А я ведь не каждому и зла-то желала. Оно само как- то получалось. Неужто ты думаешь, я сынка своего или мужа уморить-то хотела? Не виновата я ни в чем!

- А ты вспомни хорошенько, что думала, перед тем как муж твой шею себе свернул, в овраг свалившись, - спросила Радмила, положив руки бабке на голову.

- Не помню… - попыталась воспротивится Зарена, почувствовав, как глаза сами собой закрываются.

- Вспоминай… - тихо повторила Радмила.

- Любила я его дюже… А он, гляжу, на девку другую смотрит, аж голову свернул в ее сторону. Я и подумала тогда, чтоб тебе шею так навсегда скрючило… А он на следующий же день… - Зарена залилась слезами. – Так я ведь не хотела, это так само собой подумалось… - открыв глаза, воскликнула старуха, схватив Чаровницу за руки, умоляюще заглядывая в ее очи.

- А сын и сноха - помнишь, что накануне их болезни случилось?

- Нет, нет… не хочу… Не заставляй меня вспоминать! Умоляю! Не помню! Ничего не помню!!! Не надо… - забившись в истерике, кричала Зарена.

Но Радмила, вновь с усилием приложила руки к ее лбу, тих сказав:

- Ты должна вспомнить, чтобы понять… Говори же…

- Он жену свою дюже любил. Она как Кариславу родила, так слаба долго была. А он все берег ее. Говорил, чтоб работать ее не заставляла. А я что им? Целый день готовлю, убираю, скотину кормлю, а она лежит, с Кариславой нянчится. Я ее к колодцу за водой послала. А ей потом худо сделалось, упала, говорит, внизу живота болит все, кровь идет. Тут сын пришел и кричать на меня начал. Потом на руках ее до скамьи донес и вместе с ней лег. А я и подумала: чтоб вы вечно так и лежали… К вечеру у снохи лихорадка началась, а к утру уж не стало ее. А на завтра и сынок мой слег… на три дня ее пережил… - уже тихо плача, сказал Зарена. – Значит, я их… погубила? А теперь и Кариславу… она мне гадостей наговорила. А я ведь на нее дюже осерчала. Я сказала: «Не хочу, чтоб глаза мои тебя больше видели!» Но как это? Ведь не хотела, я не могла… - в отчаянии заглядывая в глаза Радмилы, спрашивала бабка.

- Ты про них вспомнила. А про иных чужих людей вспоминать ни сил, ни времени не хватит. Как дед Есеня у тебя на огороде огурец сорвал, да в тот же день руку сломал, или как у Навожеи собака издохла после того, как кошку твою на дерево загнала, да и про многое другое ты давно позабыла. Ты вспомни ту, которую ты взглядом своим раньше всех уморила… - нахмурившись сказала Радмила.

- Ты знаешь, все знаешь! Прежде, чем пришла, уже все знала! - расширив одержимые глаза, закричала Зарена.

- Говори о ней! – опустив руки, властно сказала Чаровница. – Ее ты не могла забыть. Она была единственной, кого ты прокляла специально. И после этого на твою голову легло ее проклятье! Твой дурной взгляд, которым ты истребила свою собственную семью, стал твоей расплатой за то проклятье! – грозно сказала Радмила, повысив голос.

Зарена долго молчала, испуганно глядя на Чаровницу, но потом, поняв, что таиться от нее бесполезно, дрожа, начала свой рассказ:

- Я так юна была тогда… Моя мать умерла. Отец недолго печалился и привел в дом новую молодую жену. Мне тогда, наверное, лет, как Кариславе было… И до чего же любил он ее! Никогда мать мою так не обнимал. Наглядеться на мачеху не мог… И меня совсем ласкать перестал, точно не дочь я ему вовсе. Вот я надумала тогда наложить на нее проклятие. Я прокляла свою мачеху, хотя плохого она мне ничего не сделала. Вскоре она тяжко заболела, долго мучилась, а после умерла. Я потом только узнала, что брюхата он была. Значит не ее только, но и брата своего погубила… - голос старухи оборвался, она закрыла лицо руками, не в силах больше плакать.

- Попроси прощения у ее духа. Она была доброй женщиной, она простит…

С этими словами Радмила встала и неслышно ушла из дома. Возле ограды ее ждал отец.

- Ну, что раскаялась эта ведьма? – с усмешкой спросил Святозар.

- Не смейся, отец. Проклятая она сама собой.

- Как это?

- Дурной поступок она совершила. А когда поняла, что неправа была, тогда сама себя прокляла. После этого и появился у нее дурной глаз. Простить ее надобно всем… А главное, чтоб сама себя она простить сумела…

Радмила ушла. А вскоре Бабки Зарены не стало. Бабушка Улита, бывшая настолько старой, что не боялась никакого сглаза, ухаживала за Зареной в последние дни ее жизни. Она рассказывала, будто накануне бабке приснился сон. Зарена выглядела во сне, как молоденькая девчушка. Она увидела свою мачеху в белых одеждах, молодую и красивую, как и прежде, на руках держала она маленького мальчика. Мачеха подошла к Зарене, обняла ее и поцеловала в лоб. Зарена проснулась и, рассказав сон Улите, умерла с улыбкой на устах.

[1] Явь – наш земной мир.

Глава 31. Первая ночь

Мудрослав вернулся уже к ночи - уставший, но довольный.

- Весь день смотрел за варягами, – поведал он Раде. - Ничего дурного они не делают, пушнину у нас берут, да кинжалы опять у Далигора просят. Бронивит, как и обещал, к каждому человека приставил. Но, самое главное, они завтра с утра отплывают. Так, что, Хвала Богам, уберегли мы тебя, Радушка.

- Ой, не знаю, отче. Тревожно мне очень. Душу что- то гнетет, точно изнутри точит… - со вздохом проговорила Рада.

- Да полноте. Ты будущее свое увидела, а мы и предотвратили его, как тогда, с хазарами.

- Не ты ли говорил мне, что судьбу свою не изменить?

- Есть Судьба, а есть Путь. Бывает, боги предупреждают о беде и дают нам возможность все изменить. Твой сон - не Судьба, а только предупреждение. И хватит помышлять о дурном. Ложись-ка лучше спать. И не печалься. Утро вечера мудренее.

Радмила послушно легла спать. Сон, приснившийся ей в ту ночь, не был кошмарным предвестником будущего, это было чужое прошлое - прошлое, частью которого она невольно стала.

Это случилось не так давно, незадолго до Купальской ночи.

Чаровница увидела огромное васильковое поле. Раскаленный солнечный блин постепенно менял свой цвет с золотого на алый, освещая переменчивыми лучами каждый уголок земли. Розовый душистый кисель, разлившийся по небосклону у самого горизонта смешивался с густой молочной пеной тумана и стекал воздушными струйками в голубовато-бирюзовое море цветов. Воздух был пропитан ароматами разнотравья, предзакатной негой и завораживающей тишиной, предвещающей скорую ночь и безмятежный сон.

Радмила ощутила влажную прохладу вечера и вдохнула полной грудью дурманящий, сладкий аромат цветов. Она поняла, что ее дух на время сна вселился в чужое тело. Теперь Чаровница стала той рыжеволосой девушкой, чей призрак она увидела, прикоснувшись к вотоле Гордея.

Рядом послышалось мычание коровы, блеянье коз. Девушка почувствовала, как горячая слезинка скатилась по щеке Златовласки. В это мгновение она услышала шаги у себя за спиной. Девушка, дрожа всем телом от приятного предчувствия, обернулась. Перед ней стоял высокий, статный красавец, за один взгляд которого она готова была отдать жизнь.

Златовласка, как ни в чем не бывало, ласково улыбнулась.

- Ты не удивилась, увидев меня? Смотришь так, словно вчера расстались, - чувствуя дрожь в коленках, спросил Гордей, тут же заключив девушку в крепкие объятия.

Злата уткнулась носом в его грудь и сделала долгий вдох, пьянея от его запаха и жара, исходившего от горячего тела. Гордей ощутил, как ее пушистые волосы стали нежно щекотать его кожу в вырезе расстегнутой рубахи, и эта неожиданная ласка заставила его тяжело вздохнуть и сжать в объятиях девушку еще сильнее.

- Чему удивляться, Гордеюшка? С тех пор, как мы встретились впервые возле березовой рощи, я всегда и везде вижу только тебя, – немного отстранившись, ответила она, посмотрев прямо в глаза любимому.

Сколько бессонных ночей он видел Злату, точно наяву, сколько раз мысленно ласкал ее тело, целовал ее губы… Он не смог выжечь из своей головы и своего сердца ее образ.

Зачем он приехал? Зачем травит и себя и ее?

Он не мог себе честно ответить на этот вопрос. А Златовласка не могла это знать. Только Радмила видела их насквозь, читая в сердцах, как в открытой книге.

Желание, страсть. Вот что двигало всем существом Гордея. Он хотел утолить свою жажду, надеясь, что потом сможет забыть свою любовь. Он хотел обладать тем, что не принадлежало ему по закону. А что будет потом с ней? Что станет с покинутой возлюбленной? Гордей боялся думать об этом. Не хотел думать. Но вот теперь, когда она была так близко и смотрела на него своим по-детски открытым, любящим взглядом... ему вдруг стало стыдно.

Мужчина, зажмурившись, порывисто упал перед ней на колени, обхватив руками гибкий и такой соблазнительный стан.

- О, боги! Сколько горя я тебе принес, и сколько еще принесу?! Гони меня, Златушка! Знаю, нельзя мне к тебе ходить. Дать я тебе ничего не могу. Только сил нет терпеть. Ноги сами к тебе несут. Мне ведь на заставу надо было. А лошадь будто сама сюда меня принесла. Прости меня, милая! Прогони меня! Прогони! – в отчаянии воскликнул молодой мужчина, зарываясь лицом в складки ее одежды.

- Уж прогоняла тебя. Только потом ночи не спала, плакала… Боялась, что не вернешься ты… Так что гнать тебя я боле не буду, - грустно ответила девушка.

Златовласка села на колени возле Гордея и вновь посмотрела на него своим светлым, всепрощающим и всепринимающим взглядом. Их тела почти полностью скрывала в высокая трава. Только головы слегка возвышались над васильковым полем.

- Устал я, моя Злата-Майя. Устал с собой бороться, от тебя бегать… - точно в бреду, прошептал он.

Его горячие, как пламя, уста прикоснулись к руке девушки. Рада ощутила, как жар пронесся по телу Златовласки, подобно волне. Девушка положила дрожащую руку на его жесткие черные волосы и стала нежно гладить их. Гордей поднял на нее затуманенные глаза, а Злата, нежно взяв лицо любимого в ладони, притянула к себе и стала покрывать его щеки, веки, подбородок, нос и лоб множеством едва заметных поцелуев. Мужчина затрепетал пуще прежнего от ее нежных касаний.

Гордей, как и тогда, с хазаринкой, не желал теперь отпускать ее. Он больше не мог совладать со своей страстью, она клокотала в нем так сильно, что вновь затмила его разум и совесть. Запах любимой, сладостные поцелуи, ее мягкое податливое тело, эти наивные любящие глаза… Гордей лишился рассудка от любви и желания. Златовласка прочитала все в его взгляде. Она знала, чего он хочет. Но его решимость не испугала ее, и он понял это.

Наконец мужчина перестал себя сдерживать. Губы Гордея, влажные и жадные, впились в ее шею поцелуями. Сукно[1] расстегнулось и предательски сползло вниз вместе с сорочицей, оголив белое округлое плечо и грудь, чем не преминул воспользоваться Гордей, тут же покрыв ее кожу обжигающими огнем поцелуями.

Радмила заметалась, точно в горячке. Мудрослав проснулся, услышав ее тихие стоны. Он обеспокоенно посмотрел на воспитанницу, заметив капельки пота, выступившие на ее лбу. Но сон Чаровницы не думал заканчиваться, и она уже стала его частью, пропуская через себя чувства и ощущения тех, кто ей снился.

- Я люблю… тебя… - точно в бреду шептал Гордей, с легкостью расстегивая и дальше сукно девушки. Руки Златы неожиданно для нее самой очутились под его рубахой и уже гладили упругую кожу Гордея.

- Нет! – слабо проговорила Златовласка, неуверенно отстранив от себя мужчину. – Так нельзя… нехорошо… нехорошо это…

«Боги! Он помолвлен, он помолвлен… У него есть невеста… Я не могу быть с Гордеем, он не мой!» - думала Златовласка, и ее сердце сжималось от невыносимой боли.

Но молодой человек уже не слушал ее, он торопливо стянул с себя рубаху, оголив мускулистый, загорелый торс, по которому по-кошачьи медленно скользнул влюбленный взгляд Златовласки.

«Как он, красив!» – думала она, и Радмила нехотя соглашалась с ней.

Чаровница пыталась закончить видение. Но не могла. Она металась во сне, словно мучаясь лихорадкой, в приступе она даже прокусила себе до крови губу, пытаясь не чувствовать то, что ощущала Златовласка в тот момент. Но тщетно. Ей казалось, что это ее руки, не Златы, стали гладить выпуклую, накачанную грудь Гордея и его рельефный живот. Кончики пальцев девушки точно на Яву ощущали его гладкую, пылающую от огня страсти, кожу и страстно сжимали ее.

Чаровница знала, что Злата не сможет теперь сказать ему "нет"! Даже если на кону будет ее жизнь. Ее тело уже стало частью его, хотя физически этого еще не произошло.

- Люблю тебя… - сорвалось с губ Златовласки, и Радмила повторила эти слова вслух, к вящему ужасу Мудрослава. - Люблю…

Эти синие глаза, прекрасные и бескрайние, точно небо… Злата не видела теперь ничего, кроме них, и сейчас потерять этот взгляд было бы страшнее всего на свете. Точно омут, он манил своей пугающей глубиной, и попавшей в его воды уже не было спасения ни на том, ни на этом свете.

«Пусть он не будет моим потом. Но теперь он мой! Пусть хоть на одно мгновение он станет моим мужем! А потом… потом можно и умереть… Неважно, ничто не важно – ТОЛЬКО ОН!»

Златовласка, не помня себя, порывисто обняла черноволосого красавца, точно пытаясь удержать любимого навсегда подле себя.

Его вотола стала их брачным ложем. А их тела, алеющие в умирающих лучах заката, слились воедино, став одним новым витком мироздания.

Солнце уже давно закатилось за горизонт. Незаметно пурпурное небо стало сиреневым, потом - фиолетовым, затем – темно-синим, и наконец - черным. Незаметно зажглись первые звезды, а после - и все остальные. Запели сверчки. Они ничего не заметили, они видели только друг друга, окружающий мир исчез, он растворился, став лишь безликой декорацией их первой ночи любви.

- Ты замерзла? – спросил Гордей, зарывшись лицом в золото ее волос, ощущая всем телом сладкую дремотную негу и полное удовлетворение.

- Поцелуй меня - и я согреюсь… - тихо прошептала девушка

Гордей ласково прикоснулся губами к ее лицу и ощутил соленую влагу на ее щеке.

- Ты плачешь? – спросил мужчина дрогнувшим голосом.

Девушка ничего не ответила, только отвернулась и, не в силах больше сдерживать потоки слез, разрыдалась.

Гордей резко вскочил и, сжав до боли виски, издал протяжный стон, полный тоски и отчаяния. В это мгновение где-то недалеко послышались голоса. Гордей резко обернулся. Шагах в тридцати от них заполыхали огни, неумолимо приближаясь к любовникам.

Злата вскочила на ноги.

- Они меня ищут. Беги, прошу! Пока они не увидели тебя, скачи прочь! – воскликнула Златовласка.

- Златушка, я… - начал было Гордей, но девушка резко прервала его.

- Беги! Умоляю, быстрее!

- Прости меня! – бросил Гордей, вскочив на лошадь.

- Прощай! – проговорила Злата, спустя мгновенье, вслед несущемуся прочь возлюбленному.

Вскоре люди приблизились к Златовласке настолько близко, что скрыться от них было уже невозможно.

- Вот она, глядите! – послышался голос тетки Рогнеды.

- Посмотрите, вон от нее полюбовничек скачет! – закричал кто-то из толпы.

- Нет! – закричала Радмила и проснулась.

- Опять снился дракон? – сузив глаза спросил Мудрослав, все это время пристально наблюдавший за ученицей.

- Да, – соврала Радмила.

Старый волхв недовольно поджал губы, покачав головой, но ничего боле не сказал.

Радмила встала и вышла во двор. На улице было еще темно, сверчки продолжали свои трели, иногда посвистывал ветерок, шелестя сочной листвой и травой. Было холодно, но Радмила была рада этому. Жар, пронизавший все ее существо во сне, не проходил. Дрожь и какая-то непонятная ей истома мучительно отзывались в теле. «Что же ты наделал, Гордей?!» - бессильно взывала девушка к пустоте, но ответа не было…

[1] . СУКНО, СУКНЯ, СУКЬМАНЬ - грубая туника, изготовленная из сукна; верхняя одежда.

Глава 32. Обереги

На следующий день варяги покинули град.

Утром, волхв наконец поведал, что же он искал в бодне недавно.

- Оберег, особый оберег. Его дал мне мой наставник, волхв Добродух. Этот оберег дает силу, свойства которой ты поймешь после… Я не должен отдавать его тебе, потому что он передается только после смерти прежнего владельца… Но мне тревожно за тебя, я хочу, чтобы он висел у тебя на шее.

В руках у Мудрослава на тонкой шерстяной веревочке висел небольшой красный шелковый мешочек.

– Только прошу тебя, не открывай его до тех пор, пока я рядом с тобой. А завтра сходи к Далигору, он должен был сделать еще два оберега.

- Спасибо, отче. Но ты говорил, что мои сны не сбудутся… А теперь будто пытаешься меня защитить от чего- то…

- Мне будет спокойней, если у тебя будет эта защита.

Старик больше ничего не сказал, оставив Радмиле ее размышления и сомнения.

Девушка, бессознательно теребя в руках алый мешочек, вышла из избы. Черное небо, усыпанное самоцветными каменьями, сверкало переливами крошечных звезд.

- Молочная река.[1] Что ты мне готовишь? – Рада жадно вглядывалась, а небесную высь, пока у нее не закружилась голова. Опустив на мгновение взгляд, она вдруг заметила, чей-то темный силуэт возле дерева.

- Кто здесь? – спросила девушка.

Силуэт молча начал приближаться. Чаровнице не удавалось разглядеть незнакомца. Она мучительно вглядывалась в темноту, но единственное, что ей удавалось разглядеть, было то, что перед ней стоял высокий мужчина. Неожиданно сумрачный образ будто растворился в темноте.

Дрожь пробежала по телу Радмилы. Она закрыла глаза. «Кто ты?» - мысленно спрашивала Чаровница. Вдруг из тьмы, подобно яркой вспышке возник яркий и светлый образ. Его неожиданное появление испугало Радмилу. Перед ней стоял призрак Гордея. Чаровница знала, что молодого мужчины здесь нет. Но его привидение стояло перед ней столь явственно, будто имело кровь и плоть.

- Чего ты хочешь? – дрожащим голосом спросила девушка.

Легкая улыбка появилась на красивом молодом лице. Он молча приложил руку к груди, на то самое место, где билось сердце настоящего Гордея. Потом видение вытянуло руку, и, показав пальцем на Радмилу, растворилось в воздухе.

Бешено бьющееся сердце никак не могло успокоиться. Радмила подняла к небу глаза и тихо спросила:

- Чего он хочет от меня? И чего хотите вы, Боги?

Ответа не последовало. Со смешанными чувствами Рада легла спать. Лицо Гордея точно вросло корнями в ее душу. Оно, как немой упрек, стояло перед глазами. Синие глаза не давали заснуть, мучая своей неизведанной глубиной. Заснув в муках, она проснулась рано утром, и первое, что ей представилось, было лицо Гордея и его рука, приложенная к груди.

На другой день Радмила отправилась к Далигору. Это был, пожалуй, единственный мужчина, не близкий Раде по крови, которому Мудрослав разрешал говорить с Чаровницей.

Кузнец был крупным, сильным человеком тридцати двух лет от роду. У него были длинные темно-русые волосы и глубоко посаженные голубые глаза. Его лицо, вполне привлекательное, можно было назвать молодым. Крепкое тело тоже спорило с его возрастом статью и подтянутостью. Его юная жена возилась возле кузницы с их первенцем.

Годовалый Драгомир уже ловко перебирал ножками; слегка держась за мамин пальчик, он, заливаясь радостным детским смехом, пытался схватить маленького желтого цыпленка. Птенец, явно не желая быть пойманным, носился от малыша по всему двору. Неясно чем бы кончилось дело, если бы не вмешалась рябая курица, недовольно захлопав крыльями и громко закудахтав. Цветава, опасаясь за сына, подняла его на руки. Драгомир, явно недовольный, таким вмешательством в игру, разразился оглушающим криком.

- Ну, тише, Драгоша. Не плачь, – ласково говорила мать.

Но малыш, только сильнее заливался слезами, требуя и курицу, и цыпленка для своих забав.

- Ой. Радмила, здравствуй!

Рада слегка поклонилась и, молча подойдя к Цветаве, положила руку на голову карапуза. Драгоша тут же замолк и с удивлением стал разглядывать красивую гостью.

- Ты, Цветава, его одевай потеплее. А то нынче вечера прохладные. Да и сама ноги в тепле держи. Тебе теперь хворать никак нельзя.

- Да уж, конечно. Куда хворать- то, за мужем и сыном кто ухаживать будет?

- Да не о том я. Тебе о новой жизни думать надобно, – задумчиво произнесла Чаровница, уже повернувшись спиной к Цветаве.

- Какой жизни? – недоумевая, спросила молодая мать. Радмила обернулась и с улыбкой произнесла:

- Тяжелая ты.

Цветава расплылась в улыбке.

- Неужто? Правда ли?

- Правда. Ты только Далигору пока не говори. Работы у него теперь много… Через три дня скажешь. А пока береги себя.

- Постой, а кого рожу- то?

- Много будешь знать, жить скучно будет.

Радмила нагнулась и зашла в кузницу, в лицо ей полыхнул обжигающий жар. Далигор раздувал меха, не замечая ручьями лившегося по лицу пота, застилающего своей пеленой глаза.

- Здравствуй, Далигор.

- Радмила! – воскликнул обрадованный кузнец.

- Мудрослав велел мне забрать оберег. Он готов?

- Да, сейчас я принесу его. Выйдем на улицу, тут дюже жарко, взопреешь…

Радмила с радостью вышла во двор, вдохнув свежего воздуха. Через мгновенье из кузницы появился Далигор, гордо неся в руках сияющие на солнце пластинки.

- Возьми, Чаровница… - протягивая украшение, сказал Далигор.

Рука кузнеца ненадолго задержалась в ладони Радмилы. Девушка взглянула на обереги. Это были две подвески: одна - в форме лягушки,[2] другая - в виде утиной лапки.[3]

- Спасибо, они очень красивые… - проговорила Радмила, надевая украшения себе на шею, при этом не поднимая взгляд на Далигора. - Я пойду…

Радмила обернулась и поглядела кузнецу в глаза.

- Я хочу, чтобы эти обереги защитили тебя, принесли тебе счастье… - сказал Далигор - и с почтением, приложив руку к груди, поклонился.

- Они могут защитить меня, но, увы, счастья, о котором ты говоришь, мне познать не суждено...

- Кто знает, Рада, и ты не всеведуща… Будь счастлива…

- Благодарю, – сказала Радмила и поспешила уйти из кузницы.

Мудрослав произнес над оберегами заклинания, дабы усилить их силу, после чего велел надеть их и подвеску в красном мешочке и никогда не снимать их с шеи.

[1] Молочная река – древнее название Млечного пути.

[2] Лягушка — нередкий персонаж русских сказок, который символизирует защитную силу природы, магическую «оборачиваемость» в колдовских обрядах.

[3] Утиные лапки - символизировали берегинь — дев водных источников.

Глава 33. Искоростень

День был жаркий. Солнце палило так сильно, что голова, казалось, готова была вскипеть, как вода в чугунном котелке, подвешенном над кострищем. Карислава полоскала белье в воде, размышляя о своем разговоре с Чаровницей. С одной стороны, она была благодарна ей, с другой - не могла вытравить из сердца злобу и обиду. Она вспоминала, как год назад случайно увидела Еловита купающимся в реке. И в тот момент она впервые взглянула на него по-другому. Впервые в ней возникло это странное, мучительное чувство, бывшее не то страстью, не то любовью. Капельки воды стекали по его юному, хорошо сложенному, мускулистому телу. Мокрые волосы, убранные назад, подчеркивали его высокий лоб. Она почувствовала острое желание прикоснуться к нему, поцеловать его. Да, это случилось почти год назад, на этом же самом месте… Она сама подошла к нему и прикоснулась пылающими устами к его губам. Возможно, это было минутным затмением и помрачением рассудка, но удержать своего желания ей тогда не удалось, не удавалось и после... Еловит был так смущен и растерян, что просто убежал от Кариславы, прикрывшись сукном.

Потом, встречая ее в граде, он густо краснел и отворачивался. А после были игрища на Ладовом поле, и она бросилась к нему в объятия. Только теперь Еловит уже сам целовал ее. Несколько раз Карислава «отлавливала» юношу и покрывала его поцелуями, затащив то за сеновал, то в кусты, при этом позволяя ему прикасаться к ее телу. И, хотя Еловит никогда не искал с ней встреч, никогда не говорил ей о любви, и, казалось, лишь без особого желания и из любопытства принимал ее страсть, Карислава была уверена, что он любит ее, и они обязательно поженятся.

Потом была ночь, когда Карислава предложила ему свою невинность. Еловит не смог возражать при виде обнаженного женского тела, его юношеский пыл разгорелся слишком сильно. Были и другие ночи и дни. Каждый раз после этого Еловит старался быстрее уйти прочь, кляня себя за слабость. Но Карислава не желала даже предположить, что ее чувства не взаимны. Именно поэтому появление Радмилы было для нее подобно удару молнии. Теперь же она была сердита и на Еловита, и на себя, и особенно - на Чаровницу. Тут еще ссора с бабушкой. Придя из святилища, девушка была так рассержена, что решила выместить свою злобу на любимую бабку. Она не боялась ее, всегда говорила, что думала. Но в этот раз сказала лишнего, таких обидных слов никогда прежде не срывалось с ее уст. Теперь Карислава раскаивалась. И обещала себе, что непременно извинится, вернувшись в избу после стирки. Ведь на самом деле она вовсе не думала, что ее бабушка ведьма, и что она испортила ей жизнь…

Все эти мысли кружились в ее голове, до невозможности раздражая сознание. А тут еще сестры Чаровницы весело щебетали, заливаясь смехом и что- то рассказывая друг другу. Их братишка носился по берегу, как полоумный, и ненароком попал куском вязкой глины на выстиранное белье. Карислава сделав раздраженно- злобную гримасу, забрала белье и отошла подальше от нелюбимого ею семейства.

С тайным удовольствием девушка все глубже погружалась в черную хандру, «расковыривая» все сильнее рану своего сердца. Она так погрузилась в свои мысли, что даже не услышала ржания лошадей и мужских голосов. Взяв груду выстиранного белья, Карислава с усилием поднялась по пологому берегу вверх и хотела уж было направиться домой. Но тут ее затуманенный взор поднялся, и она увидела перед собой трех всадников. Девушка сразу поняла, что они здесь не к добру. Но ужас сковал ее настолько, что она не смогла вымолвить ни слова перед тем, как один из них схватил ее и повез прочь от родного дома… и бабушки, которой ей уже никогда не суждено было увидеть…

Карислава догадалась, кем были ее похитители. Девушек в граде с измальства запугивали «страшными росичами», которые жили в лесах и похищали полянских девушек.

Всадники ехали быстро, почти не останавливаясь, словно боялись погони. С Кариславой не разговаривали.

На третьи сутки вдали показалась река, а за ней - лес.

- Ну, вот и Уж[1].- сказал один из всадников

- Наконец- то, - ответил ему всадник, похитивший Кариславу. – Надеюсь, награда за нее будет достойной. Девка- то не дурна. Я бы сам ее… не прочь…

Карислава, сидевшая на коне перед похитителем, изловчилась и вцепилась ему зубами в ухо, тут же почувствовав во рту сладковатый привкус крови.

- Ах ты, сука! – выругался мужчина, схватив девушку за волосы и оттянув ее голову назад.

Он поднял руку и занес ее для удара.

- Лиховид! Не тронь ее, не то плакала наша награда. Борислав не любит битых девок.

- Зараза, до крови укусила! – злобно сказал Лиховид, еще раз сильно дернув Кариславу за косу.

Лиховид был коренастым мужчиной средних лет с почти полностью седыми волосами и одним глазом. На месте второго глаза зияла дыра. Каждый взгляд на него приводил девушку в ужас. И поэтому она старалась на него не глядеть вовсе.

- Ладно, леший с ней. Искоростень[2] уже близко, - злобно оскалившись, выпалил Лиховид. А ты что попросишь, Беридраг?

- Конечно, меч! – ответил Беридраг, ухмыльнувшись. – А ты?

- Не знаю. Я бы у Борислава девку попросил, что у него за свиньями ходит, Ружена зовут. Он ее давно оприходовал. Не нужна она ему. А мне по нраву, мясистая такая! Ноги толстенные, и сзади, и спереди все при ней! Хороша девка. Если не насовсем, то хоть на время бы ее одолжил, - ответил Лиховид, и оба разразились отвратительным хохотом.

Карислава поморщилась и, презрительно плюнув на землю сказала:

- Какие же вы звери!

- Мы еще что! Ты своего муженька еще не знаешь, он не таких, как ты, ломал… У него жен больше, чем ты баб за свою жизнь видела!

Дрожь пробежала по телу Кариславы, она опустила глаза и больше не говорила ни слова.

Искоростень был довольно крупным для того времени градом, с одной стороны его охраняла река Уж, с другой - дремучий лес.

Карислава сразу увидела, что люди живут здесь иначе, чем поляне. Дома преимущественно были полуземлянками, было немало загонов для скота. Горожане ходили в одежде, сшитой из кожи и шерсти животных. Тканые одеяния она увидела только пару раз, и то они явно были сделаны не древлянами, а, скорее всего, куплены или украдены у других племен. Вскоре вдали показалась довольно крупная полуземлянка, выделявшаяся своим видом среди прочих. Карислава поняла: ее везут именно туда. Девушка закрыла глаза, не желая видеть больше ничего из этого ужасного города, куда ее силком привезли эти негодяи.

Впрочем, глаза ей открывать было и незачем. Как только они доехали до места, Лиховид соскочил с коня и легким движением забросил девушку себе на плечо, точно мешок с репой.

- Вот, Борислав, у нас тебе подарок. У полян украли, как ты любишь: молоденькая, гладенькая, – раздался мерзкий голос Лиховида.

Мужчина опустил Кариславу на землю. Девушка выпрямилась, но глаза не открыла.

- Она красивая. Эй, ты, покажи глаза, – сказал Лиховид, потянув девушку за косу.

Карислава не послушалась, зажмурившись еще сильнее.

- Не тронь ее. Ступай, о награде поговорим позже, – раздался низкий, немного хриплый голос.

[1] Уж – название реки

[2] Искоростень - главный город древлян.

Глава 34. Древлянская княгиня

Карислава услышала удаляющиеся шаги Лиховида. Потом услышала, как тот, второй мужчина тихо, словно кошка, подошел к ней. Он стоял, не шевелясь несколько минут, потом обошел девушку, по- видимому, осматривая ее со всех сторон. Еще несколько минут она слышала только его дыхание и бешеный стук собственного сердца. Мгновения превратились в бесконечность. Князь подошел ближе. Теперь она ощущала его горячее дыхание у себя на лбу, из чего следовало, что мужчина высок. Карислава, точно маленький ребенок, закрыв глаза, пыталась спрятаться от опасности. Ей было страшно их открыть, потому что она знала – дороги назад нет. Она боялась увидеть перед собой второго Лиховида или кого-то еще хуже его.

Вдруг рука мужчины прикоснулась к ее волосам. Потом раздался глубокий вдох. Он нюхал ее волосы. Его рука плавно сползла ей на грудь, грубо сжав ее. Дрожь пробежала по всему телу, но Карислава не шелохнулась. Тогда Борислав привлек к себе девушку и впился страстным поцелуем ей в шею. Девушка не выдержала и что было сил, оттолкнула от себя мужчину, при этом невольно открыв глаза.

В доме было темно, но разглядеть князя она смогла. И то, что она увидела, ее вовсе не испугало. Это был довольно высокий мужчина средних лет, но при этом обладающий весьма выразительной и даже красивой внешностью. У него были волнистые светло-русые волосы, окладистая борода, и необыкновенно большие голубые глаза.

Борислав криво улыбнулся.

- Ну что, я очень страшен, некрасив? Стоило закрывать глаза?

- Пожалуй, ты красив, но это не делает тебя менее страшным, - глядя ему в глаза ответила Карислава.

- А ты смелая, говоришь прямо. Пойдем, - сказал Борислав, увлекая девушку за собой; в углу на полу лежало множество звериных, шкур, по- видимому, это было ложе князя.

Карислава одернула руку.

- А если я не пойду? – смело спросила она, вновь с вызовом поглядев Бориславу в глаза.

- Если не пойдешь, то я возьму тебя силой. Только зачем? Не хочется портить такое красивое тело синяками. Ты моя, и иного выхода, как быть моей, у тебя нет. Лучше не противься и смирненько ложись, – довольно мягко сказал древлянский князь.

- Что ж, хорошо. Только позволь мне кое-что у тебя прежде спросить, – сказала Карислава, присев на кипу шкур.

- Спрашивай, – немного безразлично ответил Борислав, садясь рядом и начиная раздеваться.

- У тебя ведь много было женщин? – спросила Карислава, немного смутившись и отведя глаза.

- Ну, много, и что? – издав глухой смешок, сказал он.

- А многих из них ты брал силой?

- Почти всех. Я же воин, охотник! Женщина - моя добыча, а добыча всегда бежит от охотника.

- А тебя любил кто-то из них? – выдохнув, вкрадчиво спросила Карислава.

- Не знаю… Да и какое мне дело? К чему мне их любовь? – раздраженно ответил Борислав.

- А к тому, что женщина может дать мужчине куда больше удовольствия, когда любит.

- Любит, не любит… Что за бред ты несешь? Раздевайся! Или я сам…

- Погоди, дай закончу, - ответила Карислава, мягко отстранив его руку. - Я все это к тому говорю, что ты мне по нраву. И противиться я тебе не стану. Только…

- Что? – удивленно спросил древлянский князь.

- Сколько жен у тебя?

- Да почитай пол- города, и все мои! – самодовольно усмехнувшись ответил Борислав.

- Ну, понятно тогда, почему твои воины наших девок воруют. Ты себе всех забрал… - приподняв бровь, сказала Карислава.

- Слушай, хватит! Надоела твоя болтовня! – зло крикнул Борислав и рванул сорочицу, оголив девушке грудь.

Карислава не смутилась и не прикрыла грудь рукой.

- Не злись, светлый князь. Дай закончить, и ты получишь от меня, все чего захочешь, и противиться тебе я не стану.

- Ну, давай быстрее! – не сводя глаз с обнаженных прелестей Кариславы, сказал Борислав.

- Так вот, я покажу тебе, на что способна любящая женщина на брачном ложе, но при одном условии.

- Каком еще условии?

- Я только одной единственной женой буду, и других девок в твоей постели не потерплю! – нахмурившись проговорила она.

Борислав разразился диким хохотом.

- Да ты с ума сошла! С чего мне на твои условия соглашаться? Ты и так моей будешь, когда захочу и сколько захочу!

- Буду, конечно, буду. Только если не сделаешь, как я хочу, я впредь бревном лежать буду, а ты делай, что хочешь.

- Так вы всегда бревнами лежите! Чего тут такого? - удивился Борислав.

Карислава довольно улыбнулась.

- Стало быть, тебя и вправду ни одна баба хорошо не приласкала? А ты постой, не ругайся. Я сейчас тебя приласкаю. А ты потом, если захочешь еще моих ласк, примешь условия, и всех девок прогонишь. А коли нет, так я век бревном лежать буду, и ласкать тебя больше ни за что не стану!

С этими словами Карислава скинула с себя сорочицу и легко толкнула Борислава на спину. Мужчина упал, но противиться не стал. Девушка, склонилась над ним, сначала страстно поцеловав его в уста, потом стала обжигать поцелуями его грудь, опускаясь, все ниже…

Несколько раз за сутки кто-то пытался войти к древлянскому князю. Но он всех прогонял. Лишь раз попросил бабку принести мяса и меду. Немного насытившись, они вновь предавались утехам плоти.

Борислав согласился на условия Кариславы и раздал всех своих жен воинам на другой же день. Лиховид получил свою Ружену, досталось и Беридрагу. Никогда прежде князь не испытывал такого наслаждения от близости с женщиной. И теперь потерять Кариславу он ни за что не хотел. Он стал, зависим от нее так быстро, что сам не понял, когда и как это случилось. Маленькая полянская девчонка в одно мгновенье стала княгиней, а все древляне - ее вассалами, а самым главным слугой стал сам древлянский князь Борислав, которого все так боялись, и который в одно мгновение превратился в беспомощного мышонка в руках хитрой кошки. Очень быстро приближенные князя, Лиховид и Беридраг, впали в немилость, а еще через некоторое время при загадочных обстоятельствах умерли. По граду пронеслись черные слухи. Но почти сразу говорившие недоброе о молодой княжне отправились в Навь за Лиховидом и Беридрагом.

Испугавшись, люди замолчали, и теперь старались во всем угождать Кариславе.

Однажды погожим утром молодая красавица, обнаженная, встала с ложа.

- Не одевайся, – попросил Борислав, приоткрыв тяжелые от бурной ночи, веки. - Я люблю глядеть на тебя нагую.

- Как скажешь, сердце мое. Ты же знаешь, я во всем готова угождать тебе, - ласково, точно кошка, промурлыкала молодая женщина, гордо выпрямив спину. – Жаль, что ты не всегда угождаешь мне… - притворно надув губки вымолвила Карислава.

- Да что ты говоришь, Карюша! Я же выполняю любую твою прихоть! – подскочив, сказал князь, прильнув к груди возлюбленной.

Карислава мягко отстранила его.

- Нет, не угождаешь, раз по земле еще ходят люди, обижавшие меня, - отворачиваясь, проговорила она.

- Да кто обидел- то тебя здесь еще? Ведь никого уж нет в живых! – пытаясь заключить в объятия Кариславу, возражал князь, задыхаясь от страсти.

- Здесь - нет, – ответила женщина, мягко отстраняясь от мужа. – Но там, откуда я родом есть.

- И кто же обижал тебя там?

- Меня там все не любили, но больше всех Чаровница!..

Борислав побелел.

- Они же за нее в поход на меня пойдут!

- Конечно, пойдут! Это ведь не я. Она же у них как богиня.

- И чего же ты хочешь? Поляне сильнее, они перебьют нас за нее. А если не перебьют, так большую часть людей положат!

- А ты и не трогай ее!

- Как не трогай? Так чего же ты хочешь? Ответь!

- Недалеко ведь на острове варяги остановились…

- И что?

- А вот что. Ты к ним человека пошли, – вкрадчиво сказала внучка Зарены. - Пусть расскажет, что у полян есть ведьма, судьбу предсказывает, где клады зарыты знает, как воевать, чтоб победить… Да пусть расскажет, где живет она…

- Ну и хитра же ты! – с восхищением воскликнул Борислав. – Они- то такую добычу не упустят. Точно украдут. А мы вроде и не при чем!..

Князь схватил Кариславу за волосы и, запрокинув голову, провел большим пальцем ей по губам.

- Ну ты и змея! Красивая змея, любимая змея! – криво улыбаясь, сказал Борислав, клокоча от страсти. Он впился в ее губы поцелуем. Карислава ответила ему с тем же жаром, под конец прокусив князю губу до крови. Борислав глухо вскрикнул, потом схватил ее на руки и отнес на ложе…

Глава 35. Предначертание

Один рассвет сменял другой, так проходили дни, за ними - недели. Жизнь шла своим чередом, не внося никаких особых изменений. Радмила, как и прежде, жила в святилище с Мудрославом, помогала ему готовить снадобья, училась древним заговорам. Сны о драконе неожиданно перестали ей сниться, но насладиться безмятежностью и покоем ей не удавалось. Иные видения терзали теперь ее душу…

- Пойду в град, – сказал Мудрослав как-то ранним утром. - Завтра Перунов день, посмотрю, как люд к жатве готовится. – А ты пока наузы[1] сделай для Дарины с Болимилом, а то уж какой год женаты, а боги детей им не шлют…

- Хорошо, отче, я свяжу наузы, – ответила девушка, доставая из бодни разноцветные нитки.

Радмила вышла на улицу, желая заняться работой при солнечном свете. Выйдя во двор, она невольно поежилась. Солнце светило ярко, но было удивительно холодно. В душе что- то дрогнуло, словно она почувствовала скорых предвестников беды.

Радмила напряглась и посмотрела на небо, потом глаза ее сами собой закрылись, а в голове возникли сперва смутные, а потом - совершенно явственные образы.

Синее небо вдруг превратилось в глаза Гордея. Его взор, пронзительный и горячий, завораживал ее особенной чарующей силой.

Почему этот взгляд так действует на нее – Чаровницу?! В чем его сила?

Гордей смотрел на нее, будто ухмыляясь, затем его рука поманила Радмилу. Но неожиданно видение разрушилось, и его сменило другое.

Цветные картинки быстро, подобно удару хлыста, сменяли одна другую. Чаровница едва успевала их запоминать.

Радмила увидела молодого мужчину склонившимся над бездыханным телом Златовласки. Из его души вырвался крик, леденящий душу. Радмила покрылась холодным потом. Задрожав, она продолжала смотреть в будущее.

Вот Гордей несется домой с телом возлюбленной на руках. Вот она горит на погребальном костре. Проходит время, Гордей сидит за свадебным столом с Русаной. Их первая брачная ночь. Какое бесчувственное и холодное лицо у Гордея! Он целует молодую жену, но, кажется, ненавидит ее. Она беременна. Но что-то случается. Неожиданная болезнь. Русана умирает задолго до родов ребенка…

Мать Гордея… ее кусает гадюка. В мучениях она расстается с белым светом. Владияр после смерти жены очень страдает, у него, неожиданно отказывают ноги. Он не сможет уйти, когда случится пожар. Еловит попытается спасти его, но не может, и сам остается погребенным под останками дома вместе с отцом.

Новая картинка.

Гордей на заставе. Хазары воруют лошадей. Их пятеро, может, больше. Он кидается за ними в погоню. Он знает, что это верная смерть. Все кончено… Несколько сабель протыкают его молодое и красивое тело одновременно. Он мертв - весь его род мертв...

Как жутко. Радмила почувствовала, будто это ее тело пронзают хазарские сабли. Дыхание перехватило, задыхаясь от чужой боли, девушка, облокотившись на дерево, медленно сползла вниз. И вновь перед ее взором возник образ Гордея. Он, как и в ту ночь, прижал руку к сердцу, а потом указал на Радмилу. Только теперь его белая рубаха была залита кровью, сочившейся из ран от хазарских сабель.

Вместе со Златовлаской они сожгут себя на том погребальном костре! Вся их семья поплатится за ее смерть… и за смерть ее ребенка.

«О, боги! Покарайте меня за мое своеволье, но дайте мне сил изменить предначертанье! Они не могут умереть! Это слишком страшно!» - сказала про себя Чаровница, подняв очи в слезах к небесам и торопливо вставая на ноги.

И вновь глаза Гордея поглядели на нее с небес, потом она увидела его лежащим на скамье, в лихорадке, изнывающим от жара и слабости.

- Не может быть! Уже? Предзнаменование сбывается… Поторопись!

Брови сдвинулись на переносице, отразив на лице гримасу скорби и боли. Из глубины души вырвался сдавленный стон. Радмила словно перестала чувствовать ноги и бесшумно упала на колени. Боль, острая и внезапная, пронзила голову, подобно острию ножа, заставив на мгновение забыть обо всем на свете. Вдохнув освежающего прохладного воздуха полной грудью, она почувствовала, что мысли будто стали проясняться. Руки впились ногтями в рыхлую землю. Зачерпнув почву, вместе с травой она сжала ее в кулаках, а потом, растерев в ладонях, протерла руками лицо, будто это была родниковая вода.

Закрыв глаза, Чаровница, приложила кончики пальцев к вискам и издала звук, напоминающий далекое и монотонное завывание ветра. Через мгновение с ее уст сорвались слова заговора:

«На востоке, не в восточной стороне, есть Окиан-море, на том Окиане- море лежит колода дубовая, на той, на колоде, на той на дубовой, сидит Страх- Рах. Я тому Страху-Раху покорюсь и помолюсь: «Создай мне, Страх-Рах, семьдесят семь ветров, семьдесят семь вихорев; ветер полуденный, ветер полуночный, ветер суходушный, которые леса сушили, крошили темные леса, зеленые травы, быстрые реки; и так бы сушились, крушились о Гордее». О, Стрибог[2] всемогущий и всесильный, отнеси слова мои Гордею, подтолкни его руками своими к спасению его…»[3]

Слова ее, тихие и неразборчивые, слились в одну длинную, постоянно повторяющуюся мелодию. Заговор кончался и тут же начинался вновь, и так, казалось, до бесконечности… долгие часы…

А руки тем временем сами плели наузы. Диковинно переплетаясь, цветные нити превращались в длинную, чудаковатую вязь, которая, как и заговор, должна была помочь в взывании к богу ветров.

Потом Радмила неожиданно замолкла. Глаза ее оставались закрытыми, но веки слегка подергивались, будто продолжали что-то видеть. Чаровница замерла и сидела так, не шевеля не единым мускулом, довольно долго.

Вдруг раздался птичий крик, хлопанье крыльев, и на плече Чаровницы неожиданно появился белый голубь. Она взяла его в руки и тихо прошептала непонятные слова. Потом поднялся ветер небывалой силы. Его порывы, холодные и сильные, сопровождал заунывный свист. Ветер растрепал ее кудрявые волосы и стал безжалостно хлестать непокорными прядями по лицу. Сорочица сползла вниз, оголив округлое, белое плечо. Но Радмила будто ничего этого не чувствовала. Она приоткрыла рот и впустила в себя холодное дыхание ветра, тут же сомкнув уста. Через мгновение ее губы вновь открылись, и тихий шепот вырвался из них вместе с буйным воздухом, который тут же умчал прочь неразборчивые слова, а вместе с ними прочь улетела и птица. Радмила говорила так тихо, что сама едва слышала себя. Голова закружилась пуще прежнего, Чаровница почувствовала, что теряет силы. Боль сдавила виски, а слабость стала придавливать Радмилу к земле.

- Нельзя! Терпи! ТЕРПИ!!! – закричала ведунья сама себе, понимая, что вот- вот потеряет сознание. – Возьми мою силу! Беги! Беги!!!... – охрипнув, завопила Радмила.

Она замолчала, на глазах выступили слезы и, подобно капелькам пота, скатились по щекам.

- Слишком поздно… Опоздал…

Неожиданно Чаровница встала, казалось, она побледнела. Ее силуэт как- то странно поблек, не то от набежавшей тучи, не то от чего-то еще. Фигура, потускнев, будто стала полупрозрачной, почти слившись с окружающей природой. Ее веки открылись, но глаза стали почти белыми, они словно были где- то необозримо далеко. Потом ее руки вытянулись вперед и из последних сил сделали резкий рывок, точно толкнули кого-то. Не выдержав тяжкого испытания, окончательно обессилев, Радмила распласталась на земле. Лишь ее глаза, вновь ставшие ярко-голубыми, устремились ввысь невидящим пустым взором. Из ока вытекла прозрачная хрустальная слеза.

- Радмила, что с тобой? – спросила наклонившийся над ней Мудрослав.

Девушка ничего не ответила. Старый волхв, помог ей подняться и отвел Радмилу в избу, где она еще долго лежала на скамье, не в силах пошевелить ни единым мускулом.

Под вечер Чаровница открыла глаза. И слабым голосом сказала:

- Отче, нам надо в град.

- К кому?

- К Владияру.

- С хорошей или дурной вестью? – спросил Мудрослав.

Радмила опустила глаза и ничего не ответила.

[1] Наузы -от слова «узы»—узда, уздечка иоднокоренного глагола «навязывать». Считалось, что узлами можно передать богам просьбу о помощи. Наузы - это знак-оберег. это узелковые обереги в славянской традиции, используемые для защиты и привлечения благ. Они представляют собой нити или веревки с завязанными на них узелками, в которые вплетаются различные предметы, такие как травы, камни или символы. Считается, что каждый узел и вплетенный предмет несет определенное значение и магическую силу, способную влиять на жизнь человека. Обычно наузы использовались для того, чтобы придать какие-либо качества для того, чтобы охраниться от враждебных действий или болезней. Узлы использовались для разных целей, широко охватывая все области бытия. К примеру, по поверьям приморских народов, при помощи узлов можно влиять на ветер.

[2] Стрибог – бог ветров

[3] Старинный русский заговор

Глава 36. Участь Златовласки

Странная болезнь, неожиданно свалившая Гордея, никак не хотела отступать. Его бросало то в жар, то в холод. Он дрожал всем телом, испарина покрывала его лоб, руки и ноги отказывались слушаться и, сделав несколько шагов, он валился наземь без сил. Природу этой странной болезни никто не мог понять - никто, кроме самого Гордея. Именно поэтому он не разрешал матери обращаться к Мудрославу и Чаровнице за снадобьем или советом. Иногда ему становилось лучше, и он вновь начинал помогать отцу, но через один- два дня болезнь вновь возвращалась с новой силой. Так, мучаясь лихорадкой, изнывая от ломоты в суставах, он дожил до Перунова дня.

Эта ночь была особенно мучительной, перед глазами постоянно мелькал образ Златовласки - такой, какой он встретил ее впервые. Он бегал за ней по полю и не мог поймать. Как только он смыкал свои объятия, она растворялась в воздухе, возникая вновь неподалеку. «Стой! Не исчезай! Где ты, моя Злата Майя?...» - бредил в холодном поту мужчина. Мать Гордея, Венцеслава, всю ночь не отходила от сына, протирая его лоб и горящее тело яблочным уксусом. Наутро, когда Гордей открыл затуманенные глаза, мать спросила его:

- Ты звал ночью Злату Майю… Кого ты называл так?

Гордей ничего не ответил, он резко вскочил на ноги и, на удивление, ноги послушались его. Он схватил свою одежду и стал быстро одеваться.

- Куда ты? – испуганно вскрикнула мать.

Тут со скамьи подскочил и Владияр.

- Немедленно ляг! – повелительно и резко сказал отец.

- Простите, меня, – поклонившись в ноги родителям, ответил молодой мужчина. - Но я ослушаюсь вас теперь и, увы, не только теперь…

- Что ты говоришь? – преградив сыну дорогу, спросил Владияр.

- Прости, отец, – сказал Гордей и, оттолкнув отца, выскочил из избы. Владияр еще что-то кричал ему вослед, но молодой мужчина не слушал его, он вскочил на свою кобылу и во весь опор помчался за Златовлаской.

Мысли путались в голове, только слова Чаровницы звучали отчетливо пугающе: «Если до Перунова дня не заберешь ее, случится страшное…» Пот струился по его вискам. Слабость, сковавшая все тело, норовила вот- вот скинуть Гордея с кобылы. Но из последних сил его руки вцепились в гриву лошади, а ноги ударяли животное в бока, торопя его так, словно за ним гналась сама смерть.

Он чудом сумел добраться до града, а после - и до избы Златовласки. Пошатываясь из стороны в сторону, бледный мужчина без стука вошел в дом. Холодный пот струился по его вискам, перед глазами все предметы стали сливаться друг с другом, теряя яркость цветов и резкость очертаний. В горнице возле печи возилась Ярина. Никого больше в избе, Гордей не увидел.

- Где она? – хриплым голосом выдавил из себя мужчина, облокотившись на стену, силясь совладать со слабостью в ногах.

- Кто? – растерянно спросила девушка, с любопытством изучая незнакомца.

- Златовласка… - тяжело дыша ответил Гордей.

- Так это она из- за тебя?! – с болью воскликнула Ярина.

- Что из- за меня? – почувствовав, что теряет сознание, выговорил Гордей. Перед глазами все поплыло, а потом точно провалилось в черную дыру. Он медленно сполз на пол.

Сознание вернулось к мужчине только через несколько секунд. Он почувствовал холодные брызги воды на своем лице. Гордей с усилием приоткрыл свои синие, точно сапфир, глаза, обрамленные густыми черными ресницами. Над ним склонилось некрасивое, но все же приятное лицо Ярины.

Девушка издала непонятный Гордею возглас, напоминавший не то радость, не то восхищение, не то удивление. А может - и все вместе.

- Что ж, теперь я могу ее понять…

- Где Златовласка? – не обращая внимания на слова Ярины, спросил Гордей, опираясь на плечо девушки и с усилием вставая.

- Она не живет больше с нами… - опустив глаза, ответила Ярина.

- Как не живет? Почему? Где она? – пытаясь восстановить сбившееся дыхание, выпалил молодой человек.

- Она… она… В роще березовой живет, в шалаше… - дрожащим голосом вымолвила девушка, не поднимая глаз.

- В роще? В шалаше? Почему? – недоумевая, воскликнул Гордей, наконец- то встав на ноги ни на что не опираясь.

- А ты не знаешь? Натворил делов, а теперь спрашиваешь. Али не ты с ней лунной ночью в поле забавлялся?

Гордей сдвинул брови на переносице так, словно почувствовал боль от удара.

- Видели тебя, больно ночь лунная была. Мать и сказала, что не место девке гулящей в доме нашем. А тут еще болезнь эта… Вот и выгнала ее…

- Какая болезнь?

- После той ночи у нее это началось… Она точно умом тронулась: говорить перестала и ничего будто не слышала, что ей мать не скажет, а она и ухом не ведет… По ночам во сне все кричала и плакала… Поначалу родителей звала… Мать злилась, но отец тогда еще Злату защищал. Мол скоро выздоровеет… А потом… - Ярина со страхом взглянула на мужчину.

- Что? Говори!

- Потом она тебя звать стала. Каждую ночь кричала: «Гордей, Гордей!» Мать этим и воспользовалась, чтобы выгнать ее из дому. Злата имя твое повторяла? и не только… Как- то ночью в беспамятстве воскликнула: «Любый мой, обними меня, как прежде. Истосковалась я по губам и по рукам твоим…»

- Что дальше было? - дрогнувшим голосом вымолвил мужчина, сдвинув брови на переносице.

- А дальше мать сказала отцу – дескать, гулящая она, да еще и умом тронулась… Несчастье она в дом принесет… что из-за нее вовек им меня с сестрой замуж не выдать… Верь мне, мы с Ивицей в ногах у матушки валялись, просили, что б не выгоняла она Злату! Только мать у нас суровая. Она и нас- то не сильно жалует, а сестрицу двоюродную люто ненавидит. Отец попытался ей перечить, да вскоре сдался… Уж больше месяца как не с нами Златовласка. Люди говорят, будто в рощице шалаш она сложила, там и живет. И никому слова не говорит. Будто язык проглотила. Все думают, будто она сама ушла от нас, помешавшись. А мать мне, сестрице и отцу запретила к ней хаживать. Не видала я ее с тех пор.

Гордей сжал кулаки, на лице его, молодом и красивом отразилась невероятная, нестерпимая боль, казалось состарившая его на много лет.

В этот момент в избу зашла Ивица с ведром воды.

- Гость у нас? - спросила девушка сестру.

- Это Гордей. - ответила Ярина.

Ивица взглянула на мужчину. Ее серые, глубоко посаженные глаза пронзительно, впились в лицо молодого красавца

- Как же мог ты, красный молодец? Душу ты ее, и без того израненную, в клочья изорвал…

Глава 37. Голубь

Гордей опустил очи и торопливо вышел из избы. Он уже не думал ни о своей слабости, ни о ломоте во всем теле, не чувствовал головной боли. Он думал о своей несчастной возлюбленной, и силы вдруг каким- то чудесным образом появились во всем теле. Мужчина почувствовал бодрость и, обрадованный этим, побежал к кобыле. Гордей скакал быстро, но ему казалось, что его лошадь еле- еле перебирает копытами. Он предчувствовал приближение какой- то беды. Ветер шептал ему о ней…

Сердце сжалось, в голове то и дело проносились слова Ярины: «Помешалась… тронулась умом…» Гордей ненавидел себя за малодушие, за то, что уехал от нее тогда ночью, за то, что не вернулся за ней сразу после слов Чаровницы. Неужели и вправду? Неужели своей трусостью и нерешительностью он довел Златовласку до помешательства? Жутко! Как жутко!!!

И все же полянник наделся на то, что успеет, на то, что все не так страшно, как сказали Ярина и Ивица. Кобыла сама остановилась в знакомом месте. Березовая рощица, как и прежде, пестрила своей двухцветной корой. Ярко- зеленая листва из-за набежавшей тучи поменяла свой ослепительно изумрудный цвет на мрачный серо-зеленый. Лучики солнца, еще несколько мгновений назад сверкавшие золотом, пробиваясь через отдельные листочки, теперь будто исчезли совсем. Подул сильный северный ветер, отзываясь в ушах леденящим душу свистом. Гордей побежал что было сил вглубь рощи. Довольно быстро он нашел шалаш, сложенный из хвороста. Но в нем никого не было.

Он стал кричать имя возлюбленной, но могучий ветер будто уносил куда- то его крики. Словно обезумев, Гордей начал метаться между стройных березок, разыскивая девушку. Златовласки нигде не было.

На мгновение он остановился и, закрыв глаза, будто прислушался к чему- то… Ему показалось, что в каждом порыве ветра раздаются далекие и едва слышные слова, похожие на шепот. Волшебными переливами высоких и низких тональностей фразы проникали в уши, сплетаясь в один, на первый взгляд непонятный, клубок. Это был чей- то пронзительно знакомый голос, его таинственное журчание тихим эхом отзывалось в сердце. Гордей, кажется, не понимал слов умом, но в сердце они раздавались понятной и ясной мелодией.

Он простоял так несколько мгновений, после чего, быстро вскочив на свою кобылу, будто точно зная, куда ему надо направиться, помчался в противоположную от рощи сторону. Краски пейзажа, слившись в одно грязно- серое пятно, мелькали перед его глазами, лишь периодически меняя свои оттенки со светлых на более темные. А между тем ветер все крепчал, и казалось, будто чья- то невидимая рука с неумолимой силой подталкивает его вперед. Березовая роща сменилась полем, потом другой рощицей, потом гладкой, как простыня, равниной, посреди которой он увидел одиноко стоящую скалу, на вершине которой возвышалась высокая и ровная сосна.

Гордей все скакал и скакал, не останавливаясь ни на мгновение. Приблизившись к зловеще чернеющей на фоне стального неба скале, мужчина ненадолго остановился, чтобы перевести дыхание. Ветер был так силен, что мужчина, уставший и обессиленный, качался под его порывами, подобно камышу. Подняв голову вверх, он увидел чей- то смутный силуэт. Сердце больно сжалось.

- Златовласка! - закричал он, задыхаясь.

Она стояла на вершине черной скалы, на самом краю высокого обрыва. Ветер жестоко трепал медную гриву ее волос, беспощадно хлеща ей по лицу жесткими, как солома, прядями. Перед глазами был горизонт, безмятежный и ровный, а внизу… она не смотрела вниз. Ей просто хотелось взлететь, в последний раз в своей жизни ощутить легкость и блаженство, а потом навсегда расстаться со всем, что терзало ее здесь, успокоиться, забыть, исчезнуть.

– Нет мне места в этом мире. Некому сиротку приласкать!.. Так приласкай, хоть ты меня, ветер! - сорвались с губ тихие слова.

Ветер, будто услышав ее плач, утих. Она сделала шаг над пропастью, попрощавшись с Явью. Гордей был только у подножья скалы. Его крики не коснулись слуха девушки. Жизнь, недолгая и несчастливая, пронеслась перед глазами бессмысленным черным хороводом. Лишь один лучик света был в нем - это синеглазое лицо Гордея…

Сорочица развевалась на ветру, Златовласка приготовилась воспарить над бездной… Как вдруг перед ее взором, словно из ниоткуда, возник голубь. Его белоснежное оперение ослепило Златовласку ярким свечением, которое, подобно лучам солнца, отражалось от его крыльев. Птица подлетела к Злате и, издав пронзительный крик, будто оттолкнула несчастную от пропасти.

Златовласка вскрикнула и упала на краю обрыва. А голубь словно растворился в воздухе так же неожиданно, как и возник…

Гордей не скоро смог взобраться на скалу. Задыхаясь от усталости и слабости, он, не чувствуя ног, наконец- то оказался на вершине каменного великана. Златовласка, распластавшись, лежала под высокой сосной, невидящим взором уставившись ввысь. Гордей ощутил невероятную слабость и, не выдержав, упал на спину подле девушки. В их ясных, любящих глазах, отражалось небо. Черные тучи неожиданно быстро исчезли, и небосклон вновь залился лазурью.

- Будь моей женой, - тихо сказал Гордей, продолжая смотреть в небо.

После минутного молчания раздался ответ:

- Я не могу быть твоей, полянник. Я Гордея люблю…

Гордей в ужасе подскочил.

- Но ведь это я, твой Гордей! Взгляни на меня! – закричал мужчина, прикладывая руки девушки к своему бледному, изможденному лицу.

- Нет, Гордей покинул меня. Он никогда не вернется… - отворачиваясь от любимого, молвила Златовласка.

- Злата Майя моя! Что ты говоришь? Ты забыла меня?! – воскликнул мужчина, задрожав всем телом.

Но Златовласка вдруг замолчала. Она будто больше не видела и не слышала ничего вокруг. Пустой, невидящий взгляд устремился в никуда. Гордей еще пытался привести ее в чувства словами, поцелуями и мольбами о прощении. Все зря. Осознав, что возлюбленная не слышит его, молодой мужчина взял ее за руку и повел к своей кобыле. Девушка безропотно покорилась. Казалось, ей было все равно, куда ее ведут. Гордей сел вместе с любимой на лошадь и как мог быстро отправился в отчий дом.

Солнце, вспыхнув алым цветом, уже закатилось за горизонт, когда Гордей завел невесту в почти темную горницу. Комната еле- еле освещалась тусклой лучиной. Все семейство, на удивление, еще не ложилось спать, а, храня гнетущее молчание, восседало за большим столом, когда на пороге возник Гордей.

- О Боги! Наконец- то! – воскликнула мать, кидаясь к сыну, но вдруг резко остановилась, увидев рядом незнакомую девушку.

- Кто это? – озадачено спросила она.

- Моя жена, – четко произнес молодой полянник, глядя в глаза отцу.

- Что?! – возмутился Владияр.

Из темноты комнаты вышла Чаровница.

- Молчи, Владияр. Ни слова больше… - повелительно сказала Радмила. - Благодарение богам, они живы…

Гордей, пошатываясь, подошел к ведунье и, упав на колени, перед ней, обхватил ее ноги руками. Она подняла руку, будто собираясь провести ей по черным волосам мужчины, но, словно опомнившись, убрала ладонь.

- Спасибо… - сорвалось с его губ.

Радмила ничего не ответила и молча подошла к Златовласке. Рыжеволосая девушка смотрела невидящим взглядом перед собой.

Чаровница, закрыв глаза, положила руки на голову Златовласки.

- Ее душа больна. Но она исцелится… благодаря твоей любви, Гордей. Сделай ее своей женой, и вскоре, она поправится. Она все вспомнит…

Владияр, не выдержав, воскликнул:

- Чаровница, я безмерно уважаю тебя, но я дал слово женить своего сына на дочери Сивера…

- А ты и не нарушай своего слова, - спокойно ответила Радмила. - Жени на Русане Еловита, тем более что по возрасту, они больше друг другу подходят.

Из темного угла горницы показался юноша. Его взгляд выражал столько боли и негодования, что Чаровница невольно отвела глаза. Молодой человек мгновение стоял так, напротив Радмилы, словно не веря своим ушам. А потом, будто ошпаренный, оттолкнув брата, выскочил из избы во двор. Радмила поспешила за ним.

Он стоял спиной к ней в нескольких шагах от двери, вцепившись руками в голову, точно его мучила нестерпимая боль. Чаровница подошла к юноше и положила ладонь ему на плечо. Он вздрогнул и, дернув плечом, скинул ее руку.

- Прости, но сделай это ради брата. Принеси эту жертву… тем более что не ты один приносишь ее…. Их жизни в твоих руках. Поверь мне, этим поступком ты спасешь ни только Гордея, но и себя… А с Русаной ты еще будешь счастлив.

- Я люблю тебя… - сорвавшимся голосом проговорил юноша.

- Это пройдет…

- Пройдет?! Да что ты знаешь о любви, Чаровница?!! Ты холодна, как Дива[1]. Ненавижу тебя и твой проклятый дар!!!

Еловит резко развернулся и огромными шагами зашел в дом.

- Я женюсь на Русане! – громко сказал Еловит и, отвернувшись, сел в темном углу комнаты, чтобы никто не заметил его слез…

Чаровница больше не заходила в избу Владияра и, пошатываясь, опираясь на руку Мудрослава, вернулась в святилище.

[1] Дива-Додола – дочь бога ночного неба Дыя и богини луны Дивии. Была очень красива и непреступна, ее руки добивались Перун-громовержец, Черноморский змей и Велес. Лишь силой удалось, на ней жениться Перуну.

Глава 38. Сон

После произошедшего Радмила заболела. Всю ночь ее мучила лихорадка, жар не прошел ни на следующий день, ни через день. Снадобья и отвары, что давал Мудрослав, не помогали. Радмила знала, почему. Доброгнева, пришедшая навестить дочь, тоже поняла причину неожиданного недуга.

- Эх, Радушка. В судьбинушку ты чужую вмешалась, от того и хворь эта на чело твое легла. Говорила я. Не приближайся к нему…

- Знаю, мама, – отвечала Чаровница, еле шевеля, пересохшими губами. - Только так тому и быть. И если б вновь мне пришлось помочь им, я бы опять это сделала. Мне все равно не жить по-людски, так пусть хоть они поживут… Я ХОЧУ, чтобы он был счастлив!

- Деточка ты моя, – целуя руки дочери, пытаясь побороть подкатившие к горлу слезы, говорила Доброгнева. - Я тебе сейчас отвар от лихорадки приготовлю и от боли головной. Избавить тебя от болезни совсем они не смогут, потому как причина ее не в теле. Но все же хоть немного, да боль ослабят.

Доброгнева взяла пригоршню цветков ромашки, листьев мелиссы, подорожника, корневищ валерианы и цветков тысячелистника, насыпала их в горшок; залила травы кипятком и закрыла крынку глиняной крышкой.

Потом женщина приготовила настой из сухих ягод малины для снятия жара. Заливая ягоды кипятком, она начала тихо шептать заговор: «На море бел- горюч камень, на камне Божий престол, на нем Пресвятая Матерь. Во белых рученьках держит белого лебедя, обрывает у него белое перо. Как отскакнуло белое перо, так отскокните, огневицы!».

После чтения заговора, Доброгнева принялась за приготовление третьего средства от недуга дочери. Она замесила крутое тесто, смешанное с уксусом и горчицей, и приложила его к икрам Радмилы.

- Вот так, деточка моя. От головной боли отвар пей почаще. А с малиной - пока пот не пробьет. Я завтра тебе еще кашицу из глины с мятой передам. Вот только отца к реке отправлю, чтобы хорошей глины набрал, и с утра сделаю...

Мать пробыла у дочери до заката.

- Ладно, Рада, пойду я. А завтра сестер пришлю, чтоб за тобой ходили.

- Не надо, мама, – слабым голосом возразила Радмила.

- Еще чего! Не надо! Мудрослав, хоть и знахарь хороший, да все одно – мужик. За тобой иной уход нужен – женский. С утра Весею с Милоликой пришлю.

У Чаровницы не было сил возражать, она вновь почувствовала резкую головную боль, и, только мать ушла, погрузилась в болезненную дремоту.

Бессонная ночь сказалась на ее красивом лице. Под глазами появились черные круги, кожа стала бледно-желтой, губы потрескались. Но самое главное - это боль, боль, которая отпускала ее голову лишь на мгновения, а потом возвращалась вновь с оглушающее жестокой силой. Радмила не могла думать ни о чем, кроме этой боли. На ночь Мудрослав дал ей снотворного снадобья, но даже сквозь него Радмила то и дело просыпалась от новых приступов. Под утро Чаровницу начали мучить кошмары.

Странный сон начался с того, что она почувствовала во рту вкус крови, теплый и отвратительно сладковатый. Чаровница даже увидела, как она стекала по лицу тонкой струйкой. Затем Радмила узрела себя лежащей под водой. Волосы причудливо извивались, повторяя движения речного течения, глаза были закрыты. А сама она покоилась на дне, но почему-то могла при этом дышать…

Потом картинки, всплывающие в ее сознании, стали быстро, одна за другой, меняться. Но каждая из них сопровождалась диким первобытным страхом, который Чаровница не могла контролировать.

В ее сне наступила ночь, луна спряталась за тучами, девушка куда-то бежала, из последних сил. Затем она ощутила острую боль в ноге. Радмила невольно вскрикнула сквозь сон. А потом словно стала захлебываться в воде и тонуть.

Но и эта картина быстро исчезла из ее сознания.

Затем отчего-то руки Радмилы стали очень сильно чесаться. Далее во сне случилось, что-то очень плохое, но она не знала, что именно. Радмила неимоверным усилием воли, заставила себя не видеть, происходящее.

Картинка растаяла, сменившись на другую. Боль снова пронзила ее тело, теперь болела ее грудь.

«Больно дышать! Как больно!!!» - застонала девушка во сне.

Она почувствовала, что задыхается во время бега, но что-то останавливает ее - снова боль, только более резкая и колющая, чем прежде. Радмила увидела себя лежащей на земле, она казалась мертвой.

Снова громкий, душераздирающий вопль сорвался с ее сухих губ.

Мудрослав, проснувшийся от странных звуков где-то на середине сна Чаровницы, к своему удивлению, увидел, как спящая девушка чешется, потом стонет и бормочет что-то, хватается за грудь и так сильно колотит ногами по скамье, будто пытается куда-то бежать.

Под конец все ее напряженные до предела и дергающиеся конечности, суставы и мышцы расслабились, и она, наполовину свиснув со скамьи, замерла, точно мертвая. Мудрослав в испуге подбежал к девушке и начал ее будить. Радмила не могла прийти в себя несколько минут, после чего с трудом открыла тяжелые веки.

- Что с тобой, деточка? – озабочено спросил старый волхв.

Чаровница села на скамье, пытаясь перевести дух, но дыхание еще долго оставалось сбившимся. Мудрослав дал ей воды и повторил вопрос.

- Не знаю, отче… Я попробую еще поспать немного…

Старик не посмел возразить, и оба легли, снова пытаясь заснуть, но тщетно. Припадок Чаровницы не шел у Мудрослава, из головы, он понимал, что такие сны приходят к ней не просто так. Однако, беспокоясь за здоровье девушки, старец на этот раз не стал настаивать на объяснениях.

Глава 39. Судьба

Утро настало. Но облегчения не принесло.

- Сегодня Перунов день. Пойду на поле. Вернусь поздно. А с тобой пока сестры побудут, - сказал Мудрослав, давая Раде очередной лекарственный отвар. – Поправляйся дочка, я помолюсь за тебя Перуну.

- Спасибо, отче, – ответила Чаровница, встречая обеспокоенной улыбкой вошедших в избу сестер.

- Ну, как, Рада? Получше? – как всегда весело и задорно спросила Весея.

- Нет, – ответила Радмила сморщившись от нового приступа головной боли.

- Ну, так и немудрено. Лежишь тут в духоте. Давай мы с Милоликой поможем тебе на свежий воздух выйти. Там прохладненько, тебе и полегчает.

Девушки подошли к сестре и, взяв ее под руки, вывели на улицу. Радмила пошатывалась, она почти не чувствовала свое тело.

Увы, на дворе было вовсе не прохладно. Воздух, теплый и тяжелый, дышал влагой. Чувствовалось приближение дождя.

- Рада, погадай нам, мы яиц из дому взяли, – попросила Милолика, протягивая сестре лукошко[1] со свежим яйцами.

- Я сейчас ушат воды принесу, - сказала Весея и, не дожидаясь ответа, убежала.

- Не люблю я гадать. К чему вам будущее знать? Радуйтесь незнанию, - силясь не показывать боль возразила Радмила, едва шевеля губами.

- Ну, вечно ты так! – возмутилась Милолика. – Она гадать не хочет, – обратилась белокурая красавица к Весее, вернувшейся с полным ушатом воды.

- Ух и вредная же ты! Это ведь так любопытно - судьбу свою узнать! Ну, Рада, погадай! – заскулила младшая сестра.

- Не буду. Да и дурно мне, – ответила Радмила - и села наземь, опершись спиной о дерево.

- Уф, - недовольно фыркнула Весея. - Ну и ладно, мы сами себе погадаем!

Милолика пошла в избу за чашей. В это время Весея налила воду в котел и подождала немного, когда вода станет теплой. Потом девушки наполнили глиняную чашу до краев. Радмила безучастно наблюдала за происходящим. Казалось, мысли ее были где-то далеко. Милолика решила погадать себе первой, она разбила яйцо и вылила белок в чашу. Сердце девушки замерло в ожидании, белок принял чудаковатую форму и медленно опустился на дно чаши. В глазах девушки появился неподдельный страх, она с ужасом и тайной надеждой посмотрела на Чаровницу.

- Рада… белок утонул… - растерянно пролепетала Милолика.

Радмила, будто выйдя из забытья, посмотрела на старшую сестру. В ее взгляде было то, чего Милолика боялась больше всего.

- Рада, не молчи, скажи, что это не смерть?! Умоляю, скажи, что со мной ничего не случится?! Скажи!!! – на глазах у девушки выступили слезы, она подскочила к сестре и, упав на колени рядом с ней, с мольбой поглядела в глаза Чаровницы.

- Не плачь… - как-то неуверенно сказала Радмила, - если белок тонет, это не всегда означает смерть. Это могут быть, просто какие-то неприятности, пожар…

- …или вечная одинокая жизнь… - закончила Милолика. - Рада я ничего из этого не хочу! У меня свадьба скоро! - запинаясь и всхлипывая, точно маленький ребенок, сказала девушка.

- Я же говорила - не надо гадать! – строго заявила Радмила. - Ничего еще не случилось, а ты уже плачешь! Перестань, все это глупости! Слышишь? – обняв заплаканную сестру, говорила Чаровница, но в глазах ее была отчетливо видна тревога.

- Не надо гадать… А я вот все равно погадаю! Я ничего не боюсь! – уверенно и звонко сказала Весея. - Я знаю, у меня все будет хорошо!

С этими словами девушка так же, как и старшая сестра, вылила в чашу белок. Тягучая, мутная жидкость медленно опустилась в прозрачную воду и, не смешиваясь с ней, стала преобразовываться в тонкие нити и плотные сгустки с причудливыми очертаниями. Весея, нахмурившись, долго разглядывала получившуюся фигуру. Но, ничего не придумав, пошла за помощью к Чаровнице. Радмила едва взглянула в чашу и тут же сказала:

- У тебя корабль получился…

- Корабль? А, ну да, конечно же! Какой красивый кораблик!.. А что это значит?

Радмила раздраженно отвернулась.

- Ну, зачем вы пришли?! Не надо было вам приходить… Мне и без того плохо. А вы ко мне еще с вашими глупыми гаданиями лезете… Оставьте меня в покое!

- Ну, уж нет, сестренка! Я теперь от тебя не отстану, пока не узнаю. Что этот «корабль» означает. Скажи я и отвяжусь от тебя.

- Весея, не любишь ты, когда в жизни не по-твоему что-то выходит. Погляди, обжечься тебе придется! Мы, люди, свою судьбу не пишем. А у Богов свой умысел. И иной раз они все не так, как мы хотим, делают.

- Ты мне зубы не заговаривай! Говори, что «корабль» мне предвещает?

- Дорога тебя ждет, и муж не из наших краев… - устало ответила Радмила, выдохнув.

- Ух ты! А из каких-таких краев? А? - не унимаясь, спрашивала Весея.

- Да отстанешь ты от меня? Гадание на яйцах так много не говорит.

- Гадание на яйцах, может и не говорит… Да только ты-то все наверняка знаешь!

- Я про других все хорошо вижу, а что меня касается, или родных моих, так я не всегда вижу, не всегда понимаю… - с нотками грусти в голосе ответила Радмила.

- А мне кажется, обманываешь ты! Неужто ты и вправду не видела, что Любомир мужем Милолики будет?

- Нет. Не видела я их мужем и женой… - грустно ответила Чаровница.

- Ох и врешь ты! Что хазары придут и как спастись от них - ты видела, у кого болезнь какая, тоже видишь, и что Гордей невесту другую приведет, ты тоже знала. А кто муж сестры родной, не ведаешь? Как же так?

- Ох, Весея, ничего то ты не понимаешь… Я хоть и Чаровница, да не Богиня. Это Боги решают, что мне открыть, а что спрятать. А про вас с Милоликой я ничего не знаю и знать не хочу…

- А все же врешь ты. Ну, расскажи, что за муж «не из наших краев»? Из кривичей, что ли, или из вятичей[2]?.. Главное, чтоб не из древлян. А то стащат меня, как Кариславу… А он красивый будет? Сильный?.. Я бы не прочь была чтобы он на Гордея похож был…

- Весея! Сколько раз тебя просила, не тронь его! Не говори и даже не помышляй!

- Да что ты злишься-то так, как о нем речь зайдет? Будто сама к нему неровно дышишь?!

- Дура ты, Весея! Молчи, о чем не знаешь! – гневно воскликнула Чаровница, а потом совсем тихо добавила, - его счастье досталось слишком дорогой ценой, ничто и никто не должно омрачить его…

Тут же, словно в подтверждение ее слов, боль пронзила ее голову. Казалось, что сквозь ее череп медленно проходит секира, словно пытаясь расколоть его надвое…

- А что ты там шепчешь, не слышу? – спросила Весея уже отвернувшись от Радмилы и дергая за рукав Милолику, не на шутку, расстроившуюся из-за неудачного гадания.

Весея, не замолкая ни на минуту, продолжала, что-то болтать, спрашивать. Ее голос для Радмилы слился в одно невнятное звуковое пятно. Что-то гораздо более важное заняло ее помыслы...

Подул легкий ветерок, пронзив тишину заунывным посвистыванием. Солнце погасло и черные тяжелые тучи сгустившись как-то необычно быстро заволокли небо. Сердце у Чаровницы дрогнуло. Она подняла голову вверх. Тут же ей на лицо упали две холодные капли дождя. Она услышала тихий шепот в шуршании травы, в шелесте листьев. Взгляд девушки случайно упал на землю неподалеку от дерева, где она сидела. Там она увидела несколько странных следов, два медвежьих и два человечьих, а рядом - на зеленом листе лопуха капли уже засохшей крови. Все внутри нее невольно сжалось.

- Уходите отсюда! Быстрее! – неожиданно закричала она.

- Да ты с ума сошла! Дождь ведь начинается, мы промокнем. Пошли в избу, – сказала Милолика, пытаясь взять сестру за руку. Но Радмила резко отдернула ее.

- Уходите, дуры! Бегите! – с подкатившимися к горлу слезами воскликнула девушка.

В это мгновение в кустах послышался шорох и треск сучьев. Радмила дрожа всем телом поднялась на ноги, хотя это стоило ей неимоверных усилий. Она подалась вперед, будто закрывая сестер руками. Но из леса появилась Дубрава.

- Это я. Слава Богам, до дождя успела. Тетка Доброгнева забыла тебе снадобье передать, велела мне сходить.

Она протянула Чаровнице крынку.

Радмила закрыла лицо руками.

- Дубрава… и ты здесь… - бессильно вымолвила Чаровница.

- Вот это ливень начался! Быстрее в избу! – закричала Милолика, рукой маня за собой сестер.

- Не спасет вас изба, глупые! Прошу, пока не поздно, уходите отсюда! - слабым голосом вымолвила Рада, не обращая внимания на ледяные капли воды, больно ударявшие по лицу.

Она подняла чело к небу. Вдруг странная, опустошающая тишина воцарилась в сознании Чаровницы. Все что происходило далее словно замедлилось и стало отзываться внутри многократно повторяющимся, леденящим душу эхом: слова сестер, удары первых капель дождя о землю, колыхание травы, покачивание деревьев от ветра, шелест одежды.

Жизнь вокруг точно замерла в ожидании будущего. Даже голоса казались ей уродливо тягучими и невнятными. А там, где-то вдали, подобно эху, раздались жесткие удары копыт. Радмила слышала, как дрожит земля под тяжестью лошадей и их всадников, она слышала, как жидкая грязь разлетается в разные стороны, со стальным шумом ударяясь о деревья и траву.

- Бегите! – в последний раз прокричала она, где-то словно вдали, услышав собственный голос.

Она знала, что уже поздно. Знала, что ничего нельзя изменить. Неизбежность, как снежная лавина, накрыла ее с головой, не оставляя ни малейшей надежды на избавление…

Их было пятеро…

[1] Лукошком называлась открытая цилиндрическая емкость из луба, дно плоское, из деревянных досточек или коры. Делалось с ручкой-ложкой или без нее.

[2] Кривичи и вятичи – древнеславянские племена.