Чародей феникс из иного мира

Глава 1

Пролог: Искра Пламени

Пятые сутки осады. Пятые грёбаные сутки, как я стою на этой богом забытой восточной стене и пытаюсь не сгореть от собственного заклинания. Хотя, если быть честным, это всё равно приятнее, чем быть сожранным костяным псом, с которого отваливается челюсть, пока он жрёт тебя.

Город — столица Валмагрии, жемчужина Востока, колыбель торговых гильдий и любимое место поэтов — теперь превратился в драную крепость с подгоревшими баллистами, грязными от крови бойницами и магами, которые спят по три минуты и пьют маны больше, чем воды. Мы защищали его не как армия — нет. Мы были сборищем всех, кто выжил, кто успел добежать, кто ещё дышал и мог держать в руках посох, меч, кинжал, бутылку с кислотой или хотя бы веру в богов. Я — чародей. Полуэльф. С душой феникса, что бы это ни значило. До войны я жарил куриц огненными руками в придорожной таверне, швырял фаерболы в кабанчиков и спорил с друидами на тему "можно ли поджечь дождь". А теперь я был одним из тех, кто держал грёбаную стену, пока нежить ломилась волнами. Они шли из Некропалиса — чёрного королевства мёртвых. Война началась внезапно.

Один день — мир, следующий — проклятые воины из костей на границе. Дальше хуже. Прорвались. Принесли с собой не только зомби и скелетов, но и настоящие чудовища: химеры, рыцари смерти, неживые големы, летающие твари с глазами-люстрам и, конечно, личи. О, и зомби-коровы, да. Они тоже были. Город стонал под натиском. Мы, маги, пытались поддерживать защиту стен — фаерболы, ледяные шипы, чёртова банальная магическая стрела, лишь бы хоть как-то остановить поток. И не только мы. Варвары, плуты, солдаты короны, наёмники, разумные монстры, даже орки из диких кланов пришли и встали рядом с нами. Монахи с кулаками, пробивающими кости.

Паладины, сияющие, как утренний понос у фанатиков. Даже некроманты! Мы сначала косились, а потом махнули рукой — если они оживляют мертвецов и бросают их обратно в армию нежити, то пусть хоть в платьях танцуют. Барды пели песни, вдохновляли, кричали и умирали с гитарой в руке. Алхимики носились по стенам с зельями, орущими, шипящими и, честно, иногда очень полезными. Пока одна из склянок не взорвалась у меня под ногами — тогда я чуть не поджарился без магии. Но мы держались. До того момента. До этого… момента. Всё изменилось, когда я почувствовал, как магия взревела за стенами. Не просто импульс — взрыв, колокол по нервам, будто само эфирное поле сказало: "Чувак, сейчас будет жопа." У меня волосы на руках встали дыбом. У другого мага зашевелились брови, а у оборотня рядом шерсть стала антеннами. Мы подняли головы — и увидели. В небе над городом спускались три драколича. Не один. Не два. ТРИ!

Три здоровенные, обугленные, сияющие зелёной мерзостью туши с крыльями, как обгоревшие паруса, и ртами, полными небытия. Я стоял, рот открыт, мозг орёт: "Фаербол? Не, не поможет. Им нужны артиллерийские боги." А в это время в центре города — БАБАХ! Реальный взрыв. Магический. Волна света, вспышки, заклинания рвутся друг об друга, как нервные подростки в Таверне Вызовов. И оттуда, из этой мясорубки, начали валить химеры, проклятые твари, ожившие ужасы, которых не должно существовать даже в теории. — ОТКУДА!? — орали мы хором. — КАК!?

Половина защитников метнулась в центр города, а мы, остальные — встали на стены, перед лицом дракодерьма. Один уже готовил залп. Крылья подняты. Пасть светится. Я почувствовал, как печень сказала: "Ладно, удачи, я пошла." — ВСЁ ЧТО ЕСТЬ! В ОГОНЬ! — заорал я. Махнул руками. И мои братья по магии — о, чудо — послушались. Пошли фаерболы. Пошли молнии. Полетели сферы холода, стрелы тьмы, один псих вообще достал какую-то сферу с криком "Душа Птеродактиля, прими облик мой!" (она взорвалась — это всё, что мы знаем).

Мы сражались. Мы били. Мы держали стену, пока внутри творилось нечто худшее, чем хаос. И, может быть, мы бы выжили. Может быть, сдержали.

Три твари разделились, будто по заранее спланированной схеме, два драколича взревели и рванули в стороны — один на южную стену, второй на северную, оставляя за собой волны мёртвой магии и удушливый запах смерти, а третий остался с нами, нависая в небе словно летающий мавзолей из черепов и проклятий.

— Вот мразь… — пробормотал я, прищурившись, чувствуя, как в груди закипает злость, а в пальцах зудит магия, пока эта костяная тварь с жутким хрустом начала пикировать, издавая рёв, способный стереть краску со стены. Слева от меня старший жрец какого-то богом забытого светлого культа, окружённый своей мини-армией боевых священников, завопил молитвы, руки его дрожали, а над головой начали вспыхивать небесные символы — я не знал, кого он звал, Эйо? Селуне? Сол Инвиктуса? Какая теперь разница, если небеса смотрят и молчат. Все знали, что тут должны были быть архимаги, но архимаги ушли — во главе с героем, легендарным, сияющим, собрав кулак из самых лютых, зубастых и помпезных защитников королевства, они бросились в самую гущу — на осаду Сердца Некропалиса, и, как водится, профукали момент, когда вторая волна мертвечины пошла в обход, прямо на нас.

— Сволочи! — заорал я с проклятьем, как раз в тот момент, когда лапа драколича с хрустом раздавила жреца, превратив его в кровавую кашу, а начатое им заклинание развеялось, как дым, не завершившись. Пыль, кровь, крики. И тогда появился какой-то новый пафосный тип, высокий, с гримуаром, мантией цвета заката и видом, будто он уже победил.

Мы, маги, на стене даже обернулись — аки троили на открытии Врат Небес — ну наконец-то, кто-то с мозгами. Он начал кастовать что-то мощное, слова его дрожали в воздухе, как струны судьбы, символы выжигались в воздухе, и даже драколич, казалось, слегка сбавил ход… до того момента, пока голова этого самого волшебника не отлетела к чертям собачьим, упав с глухим шлёпом в грязь рядом с телом. Мы замолчали, взглянули вверх, и увидели в небе улетающий топор. Все головы медленно, как по команде, повернулись на источник.

Сзади стоял орк, огромный, с отвалившейся ручкой от топора и глазами полными чистейшего охренения, глядя на развалившийся труп он только и пробурчал:

— Упс… косяк. Извиняйте. Не хотел.

На несколько секунд даже драколич завис в воздухе, словно сам бог хаоса поставил паузу. Некоторые нежити на стене начали чесать черепа в замешательстве, один скелет, клянусь, закрыл лицевой костью пустые глазницы. Я закрыл лицо рукой и тихо сплюнул в сторону — на этих недогероев, на тех, кто не может довести дело до конца, на заклятых архимагов, забывших о нас. Плевать. Если они не могут — я могу.

Я обратился к пламени, к той сущности, что бурлит во мне с рождения, к Искре, к вечному огню, и она ответила. Мгновенно тело окутала Пламенная Вуаль — огонь феникса — лёгкий, кружащий, но полыхающий как смерть, глаза мои вспыхнули янтарным светом, словно в них зажгли звёзды. Я поднял руки, прицелился в пикирующего ублюдка — и рявкнул так, чтобы даже сама магия вздрогнула: — [IMMOLATION]!!! Без удержу, без лимита, без оглядки на последствия, я вбухал в заклинание всё, что было — метамагия, усиление, удвоение, всё, мать его, по максимуму.

И если обычное Испепеление — это чистое горение, то сейчас я вызвал ярость огня, которая не угаснет, пока враг не обернётся в пепел. Пламя взвилось вверх, как ураган, как обида на весь мир, как проклятие. Драколич взвизгнул, загорелся, и внезапно в нашем стане наступил перелом — маги, мои братья по силе, по безумию, увидели и начали швырять свои заклятия без страха, один за другим: ледяные копья, кислотные бури, кометы, пылающие стрелы. Кто-то вызвал элементаля, кто-то вытащил давно запрещённые свитки, один старик в капюшоне вообще достал зелье с черепом и прокричал "Да пошло оно всё!" — и оно взорвалось ядовитым дымом, как драконья рыгаловка. Мы, маги, рванули вперёд с криками, с огнём, с яростью.

— Прячься, кто может! — орал я, — будет жарко, как под юбкой у богини лавы! Воины, не будь дураками, отступили на безопасное расстояние. Даже орк. Он глянул на обломок топора, выронил его и пробормотал:

— Я в магию больше не лезу. Магия страшная.

Мы сражались. Мы сжигали. И пока некромантский дракон визжал в небе, горя, я стоял на стене, облитый пламенем, и знал — сегодня я не умру. Сегодня — горят они.

Глава 2

Или всё же умру? Потому что та махина на небе, горящая и озлобленная, после всего полученного в морду, именно на меня и рухнула, словно приняла это на личный счёт. Я, конечно, не идиот, пусть и маг. Ор срывом — кастую [Jump], мои ноги вспыхивают магией, и я, с криком напоминающим гибрид страха и гордости, рванул прочь от пикирующей кости, которая ревела, дымилась и, судя по адским воплям, была не в восторге от испепелённых крыльев.

Огонь всё ещё объедал её останки, и это чудовище несло в себе пламя, которое мы же в неё и всадили. Но оно, сволочь, не падало — оно охотилось. Прямо за мной. Маги на стене, увидев, как я в одиночку развлекаю горящую ящерицу-переростка, начали, кто как мог, костовать всё, что у них осталось — [Magic Missile], [Dispel Undead], [Ray of Frost], один даже с отчаянием швырнул в неё рюмку с абсентом, которую принял за алхимическое зелье.

— Остань, скотина, жерво! — орал я, швыряя в неё проклятое всё подряд, от [Scorching Ray] до усиленного [Chromatic Orb] с метамагией разгона.

— Отрыжка от проклятых пращуров! — и заорал не от ужаса, а от истощения, что моё тело уже просит лечь и сдохнуть, а душа ещё хочет жечь. Тут же я костую [Haste], и время рвануло — словно меня отпустили с цепи, ускоряя тело и мысли. Пока я уворачивался от когтей и хвоста бешеной твари, жрецы за спиной начали настоящий бой за души, окружив себя сиянием, один достал древний свиток, как будто хранил его на худший день. Он прокричал — [Flame Strike]! — и с небес ударил бело-золотой огонь, такой святой, что сам воздух зашипел от скверны, которую он жёг. И драколич рухнул. Наконец. Навсегда. Я, с разбитым дыханием, вытер лицо и сквозь гарь прошептал:

— Спасибо, святой, вот правда, спасибо. Но времени праздновать не было. Как только последняя химера была добита в центре города и с трудом восстановлен внешний контур обороны, ударил новый выброс. Выброс магии такой силы, что нас едва не опрокинуло.

Не как от одного драколича, не как от трёх — всё вместе взятое было бы детской сказкой на ночь по сравнению с этим. Воздух завибрировал. Маги осунулись. У жрецов задрожали руки. Некоторые начали блевать, хвататься за головы, падать. А те, кто знал, — просто начали молиться. Гул пошёл по стенам, мы, почти как один, повернули головы к горизонту. Ночь, даль, мрак… и

Он. Силуэт, укутанный тенью, но от которого шло сияние ужаса. Аура, что ломала волю, ломала разум, ломала саму суть. Даже нежить, замершая у стен, заскрипела, как будто чувствовала — пришёл тот, кто командует ими всеми.

— Кто это…? — прохрипел я, но рядом оказался один из старейших жрецов, бледный, как призрак, и только прошептал:

— Ацерерак. Все слова внутри меня замерли.

Ацерерак. Архилич. Пожиратель душ. Убийца Девяти Богов. Создатель Бесконечного Подземелья. Имя из легенд, кошмаров, из истории, которую даже барды не поют без чар на защиту рассудка. Я пытался забыть его — но оно всплыло само. В каждой таверне, в каждой башне магии, в каждом дневнике искателя приключений — было предупреждение: если ты услышишь его имя и увидишь его тень — поздно. Почему он здесь? Почему сейчас? Я стоял, чувствуя, как ноги дрожат, как пепел битвы кажется ерундой по сравнению с тем, что грядёт. Все опытные бойцы знали про него. Легенда — это красиво. Но увидеть легенду своими глазами — это совсем другое. Мы стояли, глядя в ночь. И все, абсолютно все, молились… об быстрой смерти.

****

Минут десять мы стояли, не двигаясь, в мёртвой тишине, глядя на него, а он — на нас. Тень, стоящая на горизонте, не делала ни шага, ни жеста, ни проклятого движения — просто присутствовала, как сама смерть, ставшая фигурой. От его взгляда дрожала не только моя сила, но и сама суть, не от страха даже, а от узнавания, от осознания, что это — не просто враг. Это искажение всего, во что верит феникс, мой покровитель, мой огонь, мой свет.

Я, рожденный с пламенем в груди, почувствовал, как оно сжалось от приближения противоположного. Ведь феникс — жизнь, смерть и возрождение. А Ацерерак — это смерть, что отказывается уходить. Он не перерождается, он разрывает саму ткань цикла, плюёт на закон мироздания. И хоть внутри меня рвётся нечто, кричащее "Сражайся!", я стою, замер, будто прикованный к камням города. Даже самый упрямый, безрассудный огонь внутри меня чувствует: я просто сдохну. Просто. Сдохну. Ни крика, ни удара — просто исчезну, если сделаю шаг. В этот момент все начали шептаться, теребить рукава, отводить глаза. Паладины, жрецы, светлые монахи начали говорить о том, что мы должны умереть с честью.

А мы, маги, чародеи, волшебники… мы смотрели друг на друга, как крысы в тонущем корабле — и все думали одно: как сделать ноги. И ведь никто не осудил бы. Даже я, который вечно лез в бой, сжёг не одну сотню скелетов за последние пять дней, почувствовал запах гарёного не с поля боя — а от самой реальности, которая потрескивала от его присутствия. Один из чародеев — парень молодой, с глазами как у задохлика и волосами как у кабачка — вдруг подал голос.

— А может… может, заклинание [Телепортация]? — Мы посмотрели на него, как на больного единорога на последней стадии волшебного бешенства. Волшебник из арьергарда тут же рявкнул, что это — тупейшая идея, ибо заклинание дорогое, нестабильное, и максимум унесёт десяток живых. Я смотрел на тех, кто носит мантию, на тех, у кого на пальцах перстни силы и разума, и понимал — мы обречены.

Пока не подошла женщина-лучница, с лицом как высохший лук, и в голосе дрожала такая боль, что я невольно напрягся.

— Пожалуйста… возьмите моего ребёнка. Если кто-то из вас уйдёт — заберите его… — и она показала на мальца лет пяти, с огромными глазами, которые всё понимали. Всё. Мы замерли. Я не знал [Телепортации], как и почти все вокруг. Мы были боевыми, разрушительными, вспыльчивыми. А такие, как мы, не бегают — мы горим. Но тогда выступил старик — единственный архимаг, с глазами цвета старого пергамента, и сказал:

— Я обучу вас. Одним условием. Каждый из вас спасёт по девять детей. Хоть кто-то должен выжить. Хоть кто-то. — И мы… мы согласились. Все. Потому что не было уже "героизма", осталась лишь необходимость.

Мы собрали жителей в руинах ратуши. Люди плакали, орали, проклинали, кто-то пытался бежать, кто-то молил взять его тоже, кто-то бросался в ноги, кто-то, обезумев, кинулся с ножом — и одного мага, что пытался успокоить толпу, пырнули в горло. Началась паника. Хаос. Беспредел. Остановить его смогли только воины и стража, которых, как оказалось, было достаточно, чтобы начать рубить головы, если нужно.

Граф города, с лицом как у камня и глазами как у человека, уже попрощавшегося со всем, что любил, сам отделил детей младше десяти. Новорождённые, малыши, мальчики, девочки. Они ревели, визжали, рвались обратно к родителям, а те — рвали себе души, отпуская. Нас было чуть больше пятидесяти. Каждый взял себе девятерых. Я — четырёх мальчиков, пятерых девочек, одного младенца. Родители всучили нам сумки с их имуществом, письмами, игрушками, именами. Граф дал каждому по зачарованной бездонной сумке.

— Там золото. Артефакты. Книги. Всё, что может помочь выжить… где бы вы ни оказались. — сказал он. Даже не дрогнул. И мы пошли. Как нищие боги, как черт знает кто, с детскими ручками, цепляющимися за нас, с верёвками, что держали малышей рядом, с последними слезами на щеках. Даже я, чародей с душой феникса, который думал, что давно выжёг в себе всё, — плакал.

Вспоминая своих. Вспоминая родителей. Деревню. Дом. Тепло. И огонь, что их забрал. Дети мои были разными. Люди, полурослики, тифлинги, эльфы. Маленькая, разношёрстная банда.

— Ну что, малыши. Пора в путь. — сказал я, вытирая лицо, натягивая капюшон. Мы шли к храму, где воздух был будто натянут. Врата пространства сотрясались от массовых заклятий. Я вошёл внутрь. Дети были рядом. Я вдохнул, задержал дыхание, и тихо прошептал: — Ну, приступим…

****

Оставшиеся защитники стали на стенах, как последний живой щит города. Мы, стоящие у храма, всё ещё надеясь на чудо, были в немом шоке от того, что древний лич до сих пор ничего не предпринял. Он просто стоял. Смотрел. Ждал. Это было хуже атаки — это было ожидание смерти, отмеренное по часам палача. И вот — гул. Но не просто гул — вибрация мощи, которая проникает в кости, в зубы, в самое нутро. Следом — крики. Нет, не просто паника. Это был рев отступающих.

Люди, воины, стража — бегущие к храму от восточной стены, и по их лицам мы поняли, что всё. Всё. Конец. Они орали о том, что восточная стена разрушена одним заклинанием. Одним. Это было не просто пробитие обороны. Это было как нож сквозь масло — со вкусом, с демонстрацией. Лич показал, что может, когда захочет. Храм был покрыт барьером, щитом священной энергии, выстроенным жрецами в семь кругов, созданным, чтобы выдержать апокалипсис. Ну… должен был.

Видимо, мы переоценили "апокалипсис". Потому что сверху на барьер начали садиться мёртвые драконы — те самые, которых мы недавно сожгли до тлеющих костей. Они спикировали с неба с гниющим воем и залили купол огнём. Магическим. Чистым, адским, смертельным пламенем, которое било в защиту, как горящий таран. И тут я понял — это был сигнал. Мы. Начинаем. Последний. Этап. Жрецы, кроме тех, кто поддерживал барьер, бросились в бой. Они вытащили свитки, что хранили "на крайний случай", и начали швырять в нежить то, что в нормальных условиях вызывает аплодисменты архимагов.

В этот момент мы начали входить в храм — в самую его суть, туда, где была жила дракон, для успешного применения маги телепортации. Я держал детей крепко, не давая им вырваться. Кто-то хныкал, кто-то просто молчал. Они всё понимали. Не по-детски. На уровне инстинктов. И тут — звук. Треск. Простой, как будто кто-то разбил стекло. Но я уже знал — щит пробит.

Через секунду рев и вопли захлестнули храм. Женщины, стражи, калеки — все, кто остался, кинулись в бой. Кто с ножом, кто с ухватом, кто с зубами и слезами. Они прикрывали нас. Жизнь за жизнь. Шанс детям — смерть себе. Я начал кастовать [Телепортацию], магия уже струилась, когда вошёл он. И всё. Мир замер. Взгляд впился в фигуру, и мне сразу стало ясно — это не просто враг. Это конец.

Даже пламя феникса внутри меня дрожало, не от страха, а от… антиподности. Это была антимагия, антипламя. Ацерерак. Я прошиптал его имя, будто ругательство, будто нельзя произносить вслух, чтобы не стать его собственностью. Он улыбался. Смотрел. А за ним — трупы наших, ещё дымящиеся. Поднятые. Свежее мясо. Сзади зашевелились другие маги. Мы переглянулись. И всё поняли. Без слов.

Атаковать. Разом, в полную силу. Полетели заклинания — [Chain Lightning], [Meteor Swarm], [Disintegrate], кто-то даже выдернул забытое [Time Stop] — всё, что было, всё в него.

Не на победу — на задержку. Я одновременно выговаривал слова [Телепортации], сбиваясь на диком адреналине, чувствуя, как магия шатается, как заклинание ломается от вмешательства. Я успел. Мы успели. Почти. Потому что в тот миг, как заклинание почти замкнулось, удар. Непонятный. Вне закона природы. Не магия — сила. Грубая, абсолютная. И всё полетело к чёрту. Магия телепортации развалилась, взорвалась воронкой. Водоворот в реальности. Я вцепился в детей — пятерых с одной стороны, троих с другой, младенца прижал к груди.

Я не знаю, что крикнул — может, имя, может, проклятие, может, просто "нет", но мы упали. Вглубь воронки. Внутрь поломанной магии. Карты были выброшены. Координаты утеряны. Мир… другой. Но подходящий. Мир, где можно выжить. Тёмная воронка схлопнулась, и меня поглотила пустота. Мы исчезли. Из того мира. Впереди — неизвестность.

Глава 3

Тьму разорвал детский плач — пронзительный, натянутый как струна, невыносимо высокий, будто кто-то пытался выдавить звук из кота, наступив на него всем весом. Я очнулся, дёрнулся — солнце било в глаза сквозь листву, над головой колыхались кроны деревьев, вокруг всё было зелёное, живое… и совершенно чужое. Первое, что я заметил — свёрток у себя на груди. Тёплый, дёргающийся, истошно вопящий — младенец. Вот он, главный источник утренней тревоги. И как только я осознал это, память ударила, как метеор по храму: «Ёжики горящие! ДЕТИ!» — выругался я, резко сев и оглядевшись.

Всё тело болело, но когда я увидел неподалёку других детей, кто-то спал, кто-то шевелился, я смог выдохнуть. Такс… один, два, три, четыре… шесть… все на месте. Тьфу, пронесло. Ну почти. Младенец всё ещё орал как сирена. Я начал укачивать его, приговаривая сквозь зубы: «Ну-ну-ну, не плачь, крошка, а то мы щас местных тварей привлечём, ну зачем тебе оно надо, а?» Конечно же, он меня не слушал.

Мало того — своим воплем он разбудил всю остальную мелочь. И понеслось. «Где мама?!», «Где мой папа?!», «Дяденька маг, ты говорил, будет всё хорошо!» — и вся эта разношёрстная орава из людей, эльфов, полуросликов и тифлингов разом начала орать, реветь, тянуть ко мне руки, прижиматься, сопеть, и я честно скажу — если бы в этот момент мне дали выбор между этим и сражением с древним драконом, я бы взял дракона.

Я огненный чародей, мать его, а не няня! У меня даже у самого ещё щетина-то толком не растёт, а вы мне тут этих птенцов, да ещё после всего, что случилось… Я пытался говорить, что всё в порядке, мы спаслись, будет лучше, но они только начинали орать ещё громче. И тут, как назло, сзади донёсся рык.

Низкий, звериный, явно хищный — и, судя по звучанию, обладатель этого голоса не питался ягодами. Дети замерли, притихли и инстинктивно прижались ко мне. Я быстро передал младенца самой старшей — девочке-тифлингу с крепкими руками — и встал, глядя туда, откуда доносился звук. Из чащи начали выходить твари.

Не, не орки, не гоблины и даже не волки — эти были совсем нечто иное. Ходили на четвереньках, тела скрыты под густым, как сажа, мехом, на лапах и спинах — костяные наросты, морды прятались под звериными черепами, из-под которых светились алые глаза. Глазами они прожигали, принюхивались, скалились и двигались медленно, но уверенно. Их было не меньше двух десятков, и, судя по звукам, они окружали нас.

Один пацан, не выдержав, тут же обмочился, и я не стал его винить — сам в глубине души чувствовал, как подкатывает паника. Магии оставалось не так уж и много, но кое-что я вспомнил. Резко вытянул руку вперёд и, сконцентрировавшись, рыкнул: “Aganazzar’s Scorcher — Пекло Аганаззара!” — и из моей ладони вырвался поток огня, описав круг и окружив детей защитным кольцом пламени, жар которого прижал воздух, как удар кузнечного молота. Это послужило сигналом. Твари зарычали и бросились на меня.

Я не стал ждать. “Sword Burst — Вспышка мечей!” — крикнул я, и магия создала вокруг меня вихрь призрачных клинков, закружившихся с воем и начавших кромсать нападавших, как капусту под топором мясника. Первая волна чудовищ завыла, несколько тел рухнули в судорогах. Но это было не всё.

Я выхватил кинжал и рявкнул: “Green-Flame Blade — Клинок зелёного пламени!” — и лезвие вспыхнуло ядовито-зелёным пламенем, которое перекидывалось с одного врага на другого при каждом ударе. Я прыгнул вперёд, ударил — зелёное пламя с шипением перекинулось на второго.

Один слева, второй справа — я крутился, отбивался, жарил, метался, слышал, как за спиной шипит защитный огонь и как позади дети замерли в тишине, будто и не они орали пять минут назад. Я бился до последней искры в пальцах, до последней капли ярости в крови, потому что, чёрт побери, я дал слово этим детям, и будь я трижды огненным идиотом, я не позволю, чтобы эти твари съели хотя бы одного из них. Не в этом мире. Не под моим присмотром. Пока я жив — я их щит.

****

О да, теперь вот оно — усталость. Настоящая, добрая, всепоглощающая, когда каждая мышца словно не твоя, голова гудит, пальцы будто отвалятся, а мысли — как тараканы, бегающие в разные стороны. На последней твари, порубленной и изжаренной до хрустящей корочки, я почувствовал, как из меня выходит весь остаток сил, что держал меня до этого на ногах. Да, у меня в груди горит искра Феникса, и, по идее, у меня вообще-то бесконечный резерв магии, огня, жизненной энергии и всей этой пафосной магической шелухи. Но я всё равно, мать его, смертен. И как бы ни был ты горяч — если ты кастовал “Teleport — Телепортация”, жёг толпу адскими заклинаниями, отбивался от неведомых звероподобных ублюдков и при этом таскал за собой детский сад с полным фаршем эмоций — устанешь. Морально, физически, духовно. Я, как бы это сказать, был выпотрошен. Так, как будто меня сперва засунули в заколдованную мясорубку, а потом вынули обратно и сказали: «Ну всё, ты свободен. Выживай».

Я посмотрел, как тела этих чудовищ начали испаряться — буквально таять в воздухе, как туман на солнце. Не оставляя после себя ничего, кроме зловонного привкуса на языке и стойкого ощущения, что меня только что пытались сожрать. Таинственные, пугающие, неуловимо неправильные… и всё же мне, как чародею с душой феникса, что-то в них показалось до боли знакомым. Чутьё, инстинкт, память магической крови — что-то шептало: это нежить. Только совсем не та, к которой я привык в родном мире. Я прошептал это слово сам себе, и отголосок прошёлся по позвоночнику. Как только они исчезли, и ревущий карапуз снова напомнил о себе истошным «уаааа», я обернулся на детей. Всё ещё живые, целые, пусть и испуганные, мокрые, всхлипывающие. Даже та, что держала младенца, выглядела так, будто вот-вот заплачет. Я бросил последний взгляд по сторонам, проверяя, не затаилась ли ещё какая-нибудь мразь в кустах, но, по ощущениям, всё было тихо. Дикие, животные инстинкты феникса внутри меня молчали, и это, как ни странно, было хорошим знаком. Выдохнув, я направился к центру моей маленькой орды — и отменил “Aganazzar’s Scorcher — Пекло Аганаззара”, кольцо огня, что окружало детей. Заклинание сгорело в пустоту, оставив после себя обугленную землю и жаркий ветер. Я применял его всего второй раз за свою жизнь, и каждый раз оно выжигало не только врагов, но и меня изнутри.

Карапуз, конечно же, не успокаивался. Даже наоборот, начал орать громче. Я посмотрел на эту маленькую орду сопливых душ, что таращились на меня, как на последнюю надежду на выживание, и натянуто усмехнулся. «Ну и чего он хочет?» — спросил я. И тут впервые с начала всего этого безумия кто-то из них ответил. Девочка-тифлинг, та самая, старшая, прижимающая малыша к себе, спокойно сказала: «Он, наверное, голодный. У меня двоюродные младшие братья так же орали». Я поднял бровь. Ну да, логично. Дети. Им есть надо. Не магию, не артефакты, не спасение от древнего архилича, а просто еду. Сказал бы мне кто — не поверил бы.

Вздохнув, я подошёл к одному из мальчиков и достал у него из рук ту самую зачарованную сумку хранения, которую швырнул, когда начал кастовать заклинание. Засунул руку внутрь, молясь про себя, чтобы мне всё же положили туда тот самый артефакт, о котором я подумал. И о чудо — сработало. Мои пальцы обхватили флягу-артефакт, простую на вид, но наполненную магическим содержимым. Я вытащил её, открыл, осторожно пригубил… и да, это оно. Самое обычное, святое, молочное питьё для выживания малолетних истериков. Я подошёл к младенцу, думая, как вообще его поить — соски нет, ложки нет, руки трясутся. Девочка уставилась на меня и спросила: «Дяденька волшебник, это что за зелье вы малышу даёте?» Я, не моргнув глазом, с самым серьёзным лицом ответил: «Это зелье, которое помогает костям расти и стать сильнее. Его название… парное молоко.» Глаза девочки округлились, а я аккуратно начал поить ребёнка, медленно капая молоко из фляги в его рот. И, о чудо, стоило первым каплям коснуться его губ — он буквально вцепился в неё как голодный гоблин в куриную ножку. «Вот ты ж милый…» — пробормотал я, глядя, как его глаза наконец-то закрываются. Вокруг меня затихла детская истерика, дети притихли, осматриваясь, только изредка хлюпая носами. Они поняли — их плач привёл монстров. А я понял — теперь я для них не просто дядя-волшебник. Я теперь няня, охранник, повар и, мать его, родитель. А мне даже и двадцати ещё нет.

****

О, теперь это становилось привычным: идти вперёд. Долго стоять на месте — это всё равно что звать беду в гости. Во-первых, кто знает, какие ещё твари рыщут в этом лесу? Вдруг те, что напали — были всего лишь разведчики, а где-то рядом их матёрые, злобные, голодные собратья, которые тоже не против попробовать нежного младенца на ужин. Во-вторых… дети. Десять штук. Десять! Шустрых, пугливых, плачущих и постоянно отвлекающихся детей. Я не мог позволить себе потерять ни одного. Не физически — морально. Я бы сдох от вины раньше, чем меня бы кто-то добил. Так что, вдохнул, выдохнул, встал, приподнял малыша, который снова начинал хныкать, и тихо сказал всей компании: — Нам нужно укрытие. Идём искать место, где сможем пережить ночь.

Они пошли за мной. Без вопросов, без нытья — пока. Но долго это, конечно, не длилось. Через пару часов, когда солнце уже клонилось к закату (судя по нему, было около четырёх часов дня — спасибо, батя, за уроки по солнцу), они начали сыпать вопросами, жалобами, нытьём и фразами из разряда "а мы скоро? а я устал" и прочей мелочи. Я не выдержал, обернулся и прошипел: — Отойдёшь на десять метров — тебя сожрут монстры. Работает всегда. Дети сразу прижались ближе.

Сам я шёл, кутаясь в свою накидку, лицо под тенью капюшона, левую руку прижимая к груди — там был малыш, укутанный в тёплую ткань. В остальной компании всё выглядело… ну, как будто я караванщик: выдал каждому по комплекту одежды, найденной в зачарованной сумке, дал ножички — простые, но хотя бы с остриём, — и организовал строй. Впереди — я, сзади — они, связаны верёвкой, чтобы никто не потерялся. Группа, не больше и не меньше. Организованная, как могла быть. Путь вёл нас к проложенной дороге. Чёткая, утоптанная, вымощенная камнем — дело рук разумных, несомненно. И, хвала богам, вскоре на горизонте выросли стены. Красивые, крепкие, выложенные белым камнем, с башнями и укреплениями. Поселение. Город. Или деревня. Главное — не людоеды. И не культисты. И не адепты Бейн из прошлого мира. На всякий случай я проверил карманы. Серные шарики на месте. Три штуки. “Fireball — Огненный шар”. Мои старые, надёжные друзья. Если нас встретят с вилами — сожгу к чертям всех.

У ворот стояли двое. Мужики в странных доспехах, оружие в руках — не мечи, а какие-то железные палки с рукоятями. Знал я такие. О, знал. Огнестрел. Понятно. Умные. Но мы выглядели как группа закутанных бродяг. Один — взрослый. Остальные — дети. Подозрительно. Они заговорили, но я ни слова не понял. Местный язык. Чёрт. Не время рисовать в воздухе глифы. Я полез в сумку, вытащил маленькую модель зиккурата — фокусировщик — и тихо прошептал заклинание: — Tongues — Языки. Направил палец на одного из стражников. Луч света. Попал. Тот взвизгнул, отпрыгнул, оружие навёл. Второй последовал примеру. Дети — в панике. Малыш — в рев. Ну конечно. Кто же ещё? Я его качаю, строю рожицы, а сам — объясняюсь:

— Мы издалека… Наша деревня уничтожена… нежитью… мы ищем убежище.

Стражи переглянулись. — Вы… имеете в виду… Гримм? — переспросил один. Второй тихо пробормотал: — Да они, наверное, из дальних деревень. Тех, что живут как дикари. По старым традициям. Читал про таких. И — о чудо — оружие опустили. Посмотрели на детей с мягкостью. — Не устали, ребятишки? — прошептал второй, нагнувшись. Они, правда, детей не понимали. Заклинание действовало только на меня. А я уже тянул руку и вкладывал три крупные серебряные монеты в ладонь одного стража. Просто вежливо. Типа — плата за проход. Те уставились на меня. — Эм… зачем ты дал мне деньги? — — Просто… проход. Те начали рассматривать монеты. — Это что, блин, такое? — Монеты. Разве не видишь? — Так нафига они нам? Мы ведь не просили. — Не знаю… Чудак какой-то. — У меня аж мурашки, когда он этой хренью в меня шмальнул. — Может, у них Льен нету? Потому серебром платит? — Это… древняя монета? Смотри на гравировку. Не ремнантская. — Коллекционеры любят такое. — На, возьми одну. Мне двух хватит. Может, в ломбарде поменяю.

Ломбард. Хм. Значит, у них валюта — другая. Понял. Знать бы теперь, где этот ломбард. Пока я думал, дети таращились на архитектуру. Колёсницы без лошадей — железные, с окнами, странные. Я сам едва не задрал голову. А прохожие таращились на нас, как на диковинных животных. Особенно на меня и девочку-тифлинга. Ну да, в этом мире, судя по ушастым местным — зверолюди, фауны, наверное — мы и правда выглядим как редкость. Ну и что ж. Добро пожаловать в Ремнант, как я позже узнаю. Но пока что — город. Укрытие. И шанс понять, где мы оказались. И, чёрт подери, где тут можно купить нормальную соску?

Глава 4

Вот так — вроде бы и город спокойный, и стены прочные, и добрые люди попадаются, а всё равно тревога где-то под кожей зудит. Но тревога тревогой, а детишек кормить надо. Пока я, скрывшись под накидкой, петлял по улицам, выспрашивая у местных, где тут "ломбард", почувствовал, как кто-то дёргает меня за край плаща. Обернулся — девочка-тифлинг, самая тихая из всей нашей разношёрстной компании, с виноватым взглядом тыкала пальцем в сторону лавки, из которой тянуло тёплым запахом выпечки. Я перевёл взгляд на остальных. О да, те уже с благоговением таращились на прилавок. Просящие глаза, урчание в животах — даже у меня в горле пересохло, хотя я-то, как маг, легко мог обходиться без еды днями. Магия, конечно, даёт свои бонусы, но запах свежего хлеба — это святое.

— Потерпите немного, — шепнул я, улыбаясь. — Сначала нужно обзавестись местной валютой. А потом — ешьте сколько влезет.

Дети закивали, хоть и с тенью разочарования на лицах. Не спорили, и на том спасибо. К счастью, искать тот самый "ломбард" долго не пришлось. Пожилая супружеская пара — Лайнус и Рея Грей — увидев нас, сразу предложили проводить. Редкая доброта, особенно к чужакам с улицы. Мы разговорились по дороге. Я поведал им упрощённую версию: мол, наша деревня была уничтожена ордой Гримм — теперь я знал, как называются эти твари, — и мне удалось спасти детей. Про то, как я один выжег тьму с лица земли, решил не упоминать. У Рэи и Лайнуса, как оказалось, четверо своих детей. И, кажется, я вызвал у них глубокую симпатию: они не просто провели нас до ломбарда, но даже сунули в руку несколько льенов — странные карты, наподобие стеклянных, но упругих, с мерцающими узорами. Деньги. На еду. Доброта без условий — редкое сокровище. — Спасибо, от всей души, — сказал я. И запомнил их имена. Такие люди — как маяки в бурю.

Рея на время даже взяла у меня младенца, и малыш сразу утих, уткнувшись носом в её ладонь. Дети обступили женщину, как цыплята — наседку. А я, наблюдая за этим, поймал себя на тёплой улыбке. Мы попрощались на пороге ломбарда, и я пообещал, что, если всё сложится, вернусь их навестить.

Внутри нас встретил сухощавый пожилой мужчина с седыми бровями и умными глазами. За решётчатой стойкой он выглядел как настоящий хранитель старых тайн. — Добрый день, — поздоровался я, подходя ближе. — Нам нужно немного обменять... древние ценности на местные деньги. Он удивился, конечно. — Монеты? Украшения? — И то, и другое. Увы, всё остальное сгорело, когда мы бежали. Это всё, что удалось унести из наследства родителей. Я достал один золотой — массивный, с гербом льва и профилем короля с обратной стороны — и передал его. Старик поднял брови, принюхался, вынул из-под стойки странный артефакт и положил монету туда. Через секунду присвистнул: — Девятьсот девяносто девятая проба... Чистейшее золото. Молодой человек, такие вещи уже лет сто как не в обороте. — Так и есть. У нас был старинный монетный двор. Фальшивомонетчиков там… не жаловали. Он кивнул. И, кажется, слегка вспотел.

Когда я выложил ещё девять золотых, сорок серебряных и ожерелье с рубином — подарок матери, хранимый как талисман — старик едва не грохнулся со стула. — Простите… боюсь, у меня просто нет столько наличных. Я могу купить примерно половину от этой суммы. Остальное — завтра, если вы подождёте. — Меня устроит и половина, — отозвался я. — Остальное — завтра. Мы, быть может, здесь останемся жить. — Вот как? — Он улыбнулся. — Тогда добро пожаловать в Нижний Керн.

130 277 льенов. Две увесистых сумки. Я принял их, поблагодарил и направился к выходу, дети за мной, шлёпая маленькими ножками и бросая грустные взгляды на проходящих мимо семей с мамами и папами. Некоторые уже смахивали слёзы. Нет-нет-нет, только не сейчас! — Ну что, ребята, — громко сказал я, перекинув одну сумку через плечо, — деньги есть. Пора наполнять животы вкусностями Нижнего Керна!

Они оживились. Загудели, засмеялись, даже самый угрюмый пацанчик заулыбался. Да, со стороны я, наверное, выглядел как сумасшедший циркач — в накидке, с торчащими ушами, младенцем на груди и толпой детишек за спиной. Но зато теперь у нас была цель. Выпечка. И запах свежего хлеба вёл нас вперёд.

****

Придя на место, мы моментально стали центром внимания. По улицам все оглядывались на нас: бродячая мини-армия в балахонах с карапузами, будто странствующий цирк магических нянечек. Мы вошли в пекарню с громким названием «Выпечка и блюда от Тома». Название, мягко говоря, странное, но аппетитное. Внутри пахло так вкусно, что у меня в животе предательски заурчало, а дети, завороженные витриной, буквально стекали слюной на пол. Даже карапуз на моей руке, до этого сдержанный, выдал бодрое «агу!» — типа «я хочу жрать!»

За прилавком стояла молодая девушка, миловидная, и с явным удивлением таращилась на наше разношёрстное воинство. А я что? Я ничего. Серьёзным тоном, без всякой стеснительности, заказал всё, что у них было в наличии. Вся витрина. Все пироги, все торты, булки, слоенки, печеньки, чего бы там ни было. Девушка хихикнула, подумав, что это шутка, и с перепроверкой переспросила. Я же снял капюшон, взглянул на неё таким выражением, что у неё смех застыл на лице. Из кухни выглянул дородный мужик в белом, судя по портрету у входа — сам Том. Уточнил, мол, что за шум. Я повторил свой заказ. Он глянул на детей, на карапуза на руках, на меня, потом только спокойно спросил:

— Деньги есть?

Я молча опустил одну сумку на пол, второй откинул клапан и достал аккуратную стопку местных льенов. Протянул. И спросил:

— Этого хватит?

Они оба уставились на купюры с таким видом, будто я только что вытащил живого дракона и предложил сыграть с ним в карты. Том, правда, быстро пришёл в себя и кивнул:

— Проходите, садитесь за любой свободный стол, только детей просьба — по тише. София, прими заказ!

Мы расселись по столам. Я поставил карапуза себе на колени, остальные дети расселись, как куры на жердочках, посматривая по сторонам с предвкушением. Когда нам начали приносить еду, первый кусок местного торта попал ко мне, и я... вскрикнул от восторга. Честное слово, будто небеса спустились на язык.

— Восхитительно!

Сзади раздался топот ложек — это дети начали налетать на угощение как стая голодных ворон. Девушка София ахнула и спросила, мол, сколько мы не ели. Я честно ответил:

— Почти три дня.

Её аж перекосило. Она исчезла в кухне, а через пару минут вывалилась назад с Томом, тащившим здоровенный поднос. Там было столько еды, что даже я удивился. Ароматы били по носу как заклинание соблазна с девятого круга.

— Раз вы трое суток не ели — вот это от заведения, — с доброй улыбкой сказал он.

Какие же тут добрые люди… — подумал я, кормя малыша мягким кусочком воздушного бисквита. Тот причмокивал, тянул ручки к добавке и издавал довольное «агу». Остальные дети жевали с видом победителей в лотерее, кто-то даже обнимал булку с такой страстью, будто нашёл нового родителя.

Я подозвал Софию:

— Простите, а не подскажете, где тут можно снять ночлег? Видите, у нас как бы… временное неудобство.

— Конечно, — ответила она, даже не дослушав. — Прямо по улице, через арку со знаком цветов, там хостел бабули Мели. Она сдаёт недорого.

Я поблагодарил. После целого часа еды, весёлого чавканья и сладких стонаций от пирожков мы встали, расплатились — счёт вышел не меньше семи тысяч, — и я спросил, можно ли взять еду с собой.

— Конечно, — ответила она. — Подождите пару минут.

Не прошло и пяти, как всё с наших столов было уложено в две коробки. Дети взяли их в руки аккуратно, как королевские сокровища. Я поблагодарил девушку и Тома, а в ответ услышал:

— Приходите ещё!

— Обязательно, — ответил я с улыбкой.

Хотя дети их и не понимали, но дружно помахали на прощание. А я подумал — а ведь вот оно, настоящее начало новой главы.

Глава 5

Добрались мы до места назначения довольно быстро. Солнце уже клонилось к горизонту, медленно опускаясь за городские крыши, окрашивая камни в золотисто-алый цвет. Само здание, к которому мы подошли, выглядело добротно — чем-то напоминало таверну для авантюристов из моего родного мира, только куда благороднее. Белоснежный камень, аккуратные арки, резные колонны — всё это больше подходило дворцу мелкого аристократа, чем обычной гостинице.

На веранде сидела пожилая пара. Разговаривали о чём-то своём, пока не заметили нас. Примолкли. Глядели внимательно, но без враждебности. Я сделал шаг вперёд и, не мудрствуя, вежливо поинтересовался: нет ли у них свободных комнат — мол, мы беженцы, деревня наша разрушена ордой ночных тварей, ища спасения, добрались до города.

Старушка — седая, но очень живая в глазах — охнула с сочувствием, кивнула и пригласила войти. Оказалось, свободные комнаты есть. Целых четыре, и каждая — с двухъярусными кроватями. Просторные, чистые, с какой-то странной, но очень уютной печкой, и — о чудо! — с артефактной ванной. Ванна! В общественном жилье! Ванны у нас я видел только в дворцах у архимагов или знати.

Мы разговорились с пожилыми хозяевами — беседа вышла душевная, мягкая, такая, от которой на душе теплее становится. Старушка предложила присоединиться к их ужину. Я поблагодарил, но вежливо отказался — день был долгий, а детям нужен отдых, не новые лица.

Когда я заплатил за месяц вперёд, она спросила, как меня записать. Я даже замер на мгновение, обдумывая. Но нет — имя чародея для него всё. Имя — суть, слава, память. Кто ж будет петь баллады о безымянном?

— Запишите, — сказал я с достоинством, — Фенвик Д’Аэлерин.

Старушка приподняла бровь — имя явно показалось ей непривычным — но кивнула, и пожелала нам уюта.

Когда всё уладили, я собрал всю свою… компанию. Или, правильнее, банду моих малолетних подопечных — в одну комнату. И тут меня как ошпарило. Я ведь даже имён их не знаю! Кто сейчас под моей опекой-то?

Посмотрел внимательнее — четверо мальчишек. Первый — Томас, лет семи, человеческий мальчик. Тихий, задумчивый, больше других держится ближе ко мне. Второй — Киран, тоже человек, лет восьми. Сорванец с вечно горящими глазами. Обожает задавать вопросы. Третий — Эланир, полуэльф. Девять лет. Немного замкнутый, но видно, умён не по возрасту. В его глазах уже читалась взрослая тяжесть. А вот четвёртый — Пик, полурослик. И тут у меня закралось подозрение. Мало ли — вдруг это не ребёнок, а хитрый взрослый, притворившийся малышом, чтоб сбежать с поля боя? Такие были. Смотрю на него внимательно, взглядом Феникса — и он тут же побледнел, задрожал, захныкал.

— Сколько тебе лет? — спросил я, чуть прищурившись.

— Шесть… — прошептал он.

Магия внутри ничего не сказала. Ложью не пахло. Успокоился. Вечно улыбается, но, как оказалось, жутко боится громких звуков.

Дальше — девочки. Пять.

Марисса — человек, восемь лет. Заботливая, взрослая не по возрасту. Явно берёт на себя роль «мамы» для младших. Лина — человек, семь лет. Тихая, застенчивая, всегда рядом с Мариссой. Тэлла — человек, шесть лет. Самая младшая среди девочек. Почти всегда носит с собой плюшевую куклу. Аэлия — эльфийка, девять лет. Гордая, умная, манерная. Настоящая маленькая леди. И, наконец, Зейра — тифлинг. Девять лет. Самая взрослая по поведению. Молчаливая, храбрая. Всегда начеку. Именно ей я доверил младенца — и не ошибся.

И, конечно, моя главная забота. Тихо сопел у меня на груди младенец. Аккуратно уложил его на кровать, приподнял пелёнку, глянул — да, мальчик. Без сюрпризов. А то я бы уже не удивился ничему.

****

Мы добрались до места быстро — солнце уже клонилось к горизонту, заливая улицы золотистым светом. После размещения детей в комнатах и распределения койко-мест, я занялся тем, что давно должен был сделать: устроил полноценную инвентаризацию доверенной мне бездонной сумки. Той самой, подаренной графом, в момент... ну, скажем так — в минуту великодушия.

То, что начало вываливаться из этой внешне скромной, но чарованной сумки, чуть не выбило у меня челюсть. Три здоровенных сундука — золото, серебро и украшения с драгоценными камнями. Каждый — почти мне по пояс. Артефакты, реликвии, свитки, оружие, книги... Глядя на всё это, я едва не шепнул заклинание Стабилизация на самого себя.

— Они что, опустошили королевскую сокровищницу? — прошептал я, трогая медальон с эманацией времени. — Если я просто буду жить, не напрягаясь, я смогу спокойно прожить лет тысячу... и ещё детям раздать по золотой ложке в рот.

Дети между тем притихли, кто зевал, кто с интересом следил за тем, как я достаю магическую утварь. В какой-то момент я понял — все эти дети, все до одного, были одарёнными. Потенциальные маги. Как я это узнал? Элементарно. Пока была спокойная атмосфера, я провёл простейшую диагностику: влил в каждого по капле магии — и почувствовал ядро. Мягкое, слабое, но настоящее.

Феникс внутри меня вздохнул. Огонь жизни. Потенциал.

Я могу научить их только азам. Дальше — либо самообучение, либо академии. Потому что, несмотря на общее, путь волшебника и путь чародея — это два разных мира.

Волшебник — это учёный. Он годами штудирует магию, знает структуру каждого заклинания, строит его как механизм. У него всё чётко: формулы, руны, книги, выбор заклинаний с утра. Отними книгу — и он почти безоружен.

А я — чародей.

Я не учил магию. Я — родился с ней. Она внутри меня, как голос, как дыхание. Я не вспоминаю формулы — я чувствую. Я не готовлюсь — я реагирую. У меня нет репертуара как у волшебников, зато всё, что есть, всегда под рукой.

Они — знание. Я — инстинкт. Они читают заклинания, я извергаю их. Они контролируют пламя. Я — есть пламя.

Потому и не могу я обучить их, как преподаватель в академии. Могу помочь им почувствовать. Пробудить. Слушать магию внутри.

И хорошо, что в сумке нашлись ящики с фолиантами для волшебников: учебные тексты, методики привязки книги, построение формул. Такие вещи изучают годами. А мои — сами разберутся. Если не сглупят. Или если я успею их научить не лезть на рожон.

Когда закончилась эта магическая археология, я аккуратно сложил всё обратно, убрал в сумку и надел её через плечо.

Посмотрел на детей — зевали, глаза слипаются. Самое время отправлять шпану в мир снов.

— Ну что, малявки, по два человека в ванную. Быстро умылись и спать.

Активировал артефактную ванну, запустив процесс одним нажатием. Дети пошли по очереди, чистые и довольные. Я же тем временем встал у окна. Ночной воздух. Свежесть. Звёзды...

И луна.

Я моргнул. Потёр глаза. Моргнул ещё раз. Выбросил искру, чтобы убрать иллюзию. Нет, это не иллюзия.

Передо мной была луна — расколотая, и при этом пугающе близкая.

— Что за... — начал я и не закончил.

Дверь тихонько открылась.

На пороге стояла Зейра — та самая девочка-тифлинг. В глазах — смущение. За её спиной — остальные, робко выглядывающие из темноты.

— Ты... можно мы с тобой... спать рядом? — спросила она.

Я уставился на неё, потом на остальных. Конечно. Боятся. Думают, что я исчезну, что оставлю их тут. Ведь никто не держит меня. Никто не обязывает. Только совесть.

Только голос того самого огня, что остался от моего мира. От Родины.

С мягкой улыбкой я кивнул. И с удивлением обнаружил, что они уже стащили все матрацы из соседних комнат, выстроив их в один длинный ряд. Забавные. Упрямые. Мои.

Когда все устроились, я, наконец, пошёл умыться.

— А то пять дней осады, кровь зомби и прочее — не лучший аромат для сна, — пробормотал я.

И только теперь, расслабившись, я почувствовал запах. Да, точно. Только сейчас. Видимо, магия не давала мне это осознавать раньше. А теперь — пора очиститься.

Пора принять тот факт, что это не просто временная обязанность. Это мой путь.

И я — не один.

Спустя час.

Я стоял на балконе, прислонившись к перилам, пока ночной воздух мягко теребил края моего плаща. Внизу, где-то в глубине тёплого города, ещё слышались отголоски шагов и гул поздних разговоров. А наверху... наверху висело оно.

Небесное светило. Луна. Точнее, то, что от неё осталось.

Она была расколота. Как зеркало, в которое врезались кулаком. И её осколки... не улетели в бескрайнюю бездну, не рассыпались по звёздам. Нет. Они застыли в небе, как будто сам космос испугался того, что сделал, и решил остановиться на полпути. Луна в этом мире была шрамом. Вечной раной. Символом чего-то сломанного — но не забытого.

Я провёл ладонью по лицу. Мир явно со странностями. Но я ведь тоже, мягко говоря, не стандартный обитатель этого мира.

Я чародей.

Сейчас, огонь Феникса дремал во мне, согревая душу. А вместе с этим — и ответственность. Я вспомнил лица детей. Их сонные, измученные лица. Девять душ, девять судеб. Они пока не знают, что с ними будет дальше. Но я знаю.

Я не стану их наставником. Я не стану их отцом. Не стану тем, кто привяжет их к себе. Это — не мой путь.

Я просто помогу им встать на ноги.

Каждому — по доле из того, что я сегодня вытащил из своей сумки. Дареная мне бездонная сука от графа, в своё время показалась мне просто удобной вещицей... но теперь она стала своего рода ковчегом надежды.

Я дам им кусочек содержимого сокровищницы. Отдам каждому свой старт. И с пинка — под зад. Прямо в жизнь. Потому что именно так поступила с мной судьба.

Мне было десять.

В тот день, когда деревня горела, когда церковь Тени решила нарушить древнюю клятву дворян — о предупреждении перед войной, я понял, что никакая честь не стоит золота в чужом кошельке.

Удар был внезапным. Неотвратимым. Солдаты вырезали всех. Или забирали в цепях. Мою мать — воительницу, закалённую в боях, швырнули в самое пекло. Она пошла в бой с двумя мечами — как всегда, с огнём в глазах. Мой отец — весельчак и алхимик — бросал зелья с криками, как в последний бой. Именно он, по его рассказам, умудрился всучить моей матери в родах зелье, в которое добавил перо феникса.

"Вот откуда ты такой жаркий", — говорил он, смеясь. — "Пламя внутри у тебя — не метафора, сынок".

Я тогда не смеялся.

В том дне был только огонь. Визг. Дым. Пики. Родители, сражённые и распятые у ворот. И я — бегущий, один, дрожащий. Пока не повернулся. Не взмахнул рукой.

И не выстрелил.

Огненный снаряд. Прямо в лицо чёрному рыцарю, что гнался за мной с улыбкой на губах. Он сгорел. А я... я выжил.

Огонь, что был игрой — стал зверем. Тогда он пугал. Сейчас — греет. Тогда он жёг меня. Сейчас — защищает.

Отвлекла меня от мрачных мыслей Зейра, та самая тифлинг-девочка, что взяла на себя заботу о младенце, уже стояла у двери. В глазах — странное выражение. Смесь стыда и надежды.

— Можно... мы... с тобой?.. Вместе?

Я помолчал. И, кивнув, сказал с самой мягкой улыбкой, какую только мог выжать:

— Конечно, идите.

Они, словно по команде, вбежали в комнату, устроившись рядом. Кто-то прижался к боку, кто-то обнял подушку, кто-то — просто держал меня за рукав. Я ничего не говорил.

Они просто боялись, что я уйду.

Оставлю. Как уже делали взрослые. Как делают взрослые всегда. Но я не из тех. Я не останусь с ними навсегда. Но прямо сейчас я с ними.

Я лёг. Потянул одеяло. И в последний раз посмотрел в окно.

Луна.

Разбитая, но светящаяся.

Как и мы.