Чапаев против

Пролог

— Пуля в голове — это не шутки! — первое, что я услышал, когда сознание начало возвращаться.

Потом услышал свой стон, а другой голос рядом сказал:

— Потерпите еще немного, Василий Иванович! Сейчас пулю вынем, а потом перевязку вам сделаем.

Мой слух явно восстанавливался после взрыва, но зрение все еще не возвращалось. И виной всему стал проклятый беспилотник! Ладно, если бы все произошло на поле боя, а то вот так глупо подорваться, как я, было очень обидно. Ведь угораздило меня посреди мирного города, расположенного достаточно далеко от линии фронта! Но… при чем тут пуля?

Я точно помнил последние мгновения. Беспилотник летел прямо на меня. Я попытался резко отвернуть в сторону, крутанув руль, но он влетел в стойку со стороны пассажира. И произошел взрыв. Я хорошо помнил вспышку, за которой для меня наступила темнота. А сколько я находился в этой темноте без сознания, я не имел ни малейшего понятия. При этом, мне было совершенно непонятно, почему у меня в голове застряла именно пуля, а не осколок? Или тот роковой летательный аппарат был начинен еще и поражающими элементами в виде пуль? Я попробовал спросить, но из груди снова вырвался лишь хриплый стон.

— В тыл комдива надо бы отправить, — сказал еще кто-то поблизости.

Голоса звучали незнакомые. Интересно, когда я только успел комдивом стать? Конечно, я участник боевых действий и даже награды имею. Но вот занять такую генеральскую должность мое скромное звание майора в отставке все-таки не позволяет. Наверное, перепутали с кем-то другим. Это даже неплохо, что с генералом! Значит, позаботятся обо мне получше. Вот только, где я сейчас? В госпиталь меня отвезли военный, что ли?

Отсюда, похоже, гораздо ближе к переднему краю. Вдали явственно слышится канонада. Орудия где-то стреляют. И не слишком далеко. Всего в паре километров. Да и трескотня пулеметов с той стороны доносится. Еще какие-то гудки. Не то паровозные, не то пароходные. И гул голосов. Будто бы людей вокруг меня целая рота, не меньше. Впрочем, это вполне возможно, если госпиталь переполнен. Вот только такое ощущение, будто я нахожусь на открытом месте. Свежий ветерок лицо обдувает…

Службу я давно оставил после тяжелого ранения. Еще с Первой Чеченской комиссовали, когда на фугасе подорвался. С тех пор хожу на протезе и преподаю историю в школе. Так что я инвалид и пенсионер давно, хоть и принимаю активное участие в волонтерском движении. В свои 73 года вожу постоянно гостинцы для наших парней на своей машине. Бываю там, где всегда опасно. А тут в мирном городе меня достало. Надо же такому случиться! Правда, беспилотники теперь летают далеко. И все равно не подумал бы, что именно со мной подобное произойдет…

Вдруг какой-то совсем молодой голос доложил:

— Товарищ Фурманов, только что передали, что товарища Фрунзе контузило!

Что за черт! Причем здесь Фурманов и Фрунзе? Меня аж пот прошиб. Морщась от боли в голове, я наконец-то поднял руку к лицу, первым делом нащупав свои усы. Они оказались на месте. Стали даже подлиннее, чем были. Разрослись, похоже, пока без сознания лежал. После усов я потрогал глаза. Поверх них обнаружилась повязка. Потому я и не видел ничего, как в себя пришел.

Я поднял плотную ткань перевязочного материала и потер глаза. А потом увидел все, что происходит вокруг, и сразу очень удивился. Повсюду находились вооруженные люди в архаичной красноармейской форме. А прямо напротив на фоне реки на флагштоке трепыхалось на ветру красное знамя.

Глава 1

Я резко сдернул повязку с глаз, опустил руку и замер, впитывая в себя впечатления от окружающей реальности, оказавшейся столь неожиданной.

— Василий Иванович, вы в себя пришли? — снова раздался слева тот же голос, что говорил о пуле.

Я медленно повернул голову и увидел коренастого мужчину в гимнастерке, с перекошенной набок буденовкой на голове. Его лицо было испачкано сажей, а в руках он держал окровавленный бинт.

— Где мы? — хрипло спросил я, осознавая, что мой голос звучит теперь по-другому.

— Как где? На Уральском фронте! — красноармеец улыбнулся.

— Хорошо же вас беляки приложили, товарищ комдив! — сказал еще один красноармеец, показавшийся мне смутно знакомым.

От меня ждали, что я скажу что-то. И я сказал:

— К счастью, не добили меня враги. Не дождутся!

А в это время мой мозг, вернее мозг другого человека, доставшийся мне так внезапно вместе со всем его телом, лихорадочно работал. Я уже понимал, что стал кем-то другим. Конфигурация зубов во рту совсем не моя. Зубных протезов нету. А тут еще Уральский фронт и беляки!

— Какой сейчас год? — выдавил я, чтобы уточнить.

— 1919 год, товарищ комдив! — ответил кто-то сзади.

От этих слов мир вокруг меня поплыл. Я окончательно понял, что попал в прошлое. И в весьма опасное. Вокруг бушует Гражданская война! И меня только что опять назвали комдивом. Что Василием Ивановичем назвали еще раньше, так я на это внимания не обратил, поскольку так меня и зовут от рождения. Но, здесь, похоже, я не просто тезка героя анекдотов, а сам Чапаев! Подумать только! Вот уж попал, так попал!

Я резко поднялся, игнорируя пронзительную боль в голове, и огляделся. Недалеко находился берег реки, телеги с ранеными, бойцы в потрепанных шинелях и широченных брюках-галифе. На реке виднелись два парохода с большими колесами по бортам. А вдалеке над степью вставал дым — там шли бои.

— Где мой… — Я запнулся, не зная, что спросить.

— Коня вам подать? — догадался боец, в котором я узнал уже того самого Петьку.

— Да, — кивнул я, хотя давно не имел возможности сесть в седло.

Но, теперь я вновь стоял не на протезе, а на здоровых ногах! Да и как управляться с лошадью, я имел представление. Когда служил в молодости в глухой тайге, где почти не имелось дорог, мы на лошадях ездили, поскольку лошадь проходила там, где техника застревала.

Между тем, оглядев себя, я увидел жилистые руки. А ноги были обуты в хорошо начищенные кожаные сапоги. Мой живот, при этом, сильно увеличившийся уже давно, еще к седьмому десятку, сделался теперь плоским и совсем не выпирал из-под гимнастерки. Да и чувствовал я себя вполне даже неплохо, если не считать головную боль.

Шок, конечно, накатил. Я ощущал внутреннюю дрожь, но успокаивал себя тем, что все могло стать гораздо хуже, если бы я, например, от взрыва беспилотника окончательно умер, а не переселился своей душой в Чапаева. А так есть шансы много чего изменить в историческом процессе. Да и стать моложе на четыре десятка лет совсем неплохо! Подарок судьбы, чтобы прожить жизнь заново, можно сказать.

Пока мне подводили вороного жеребца, я заметил худощавого молодого человека в кожанке, который внимательно наблюдал за мной, но молчал.

— Да это же сам Дмитрий Фурманов… — прошептал я, вспомнив автора знаменитой книги о Чапаеве, которого, разумеется, много раз видел на старых фотографиях, как и Петьку.

Ведь я не мог не интересоваться своим тезкой, таким знаменитым героем, про которого сложили в народе столько анекдотов!

Фурманов подошел ближе.

— Василий Иванович, вам нельзя сейчас скакать впереди атакующих. Поберегите себя! — строго сказал он. — Вы же не рядовой боец, а командующий дивизией!

Я молча кивнул, понимая, что ситуация глупее некуда. Я теперь не военный пенсионер Василий Иванович Сидоров, а сам комдив Чапаев. Тот самый, который должен погибнуть через несколько месяцев, спасаясь от белоказаков, напавших на Лбищенск. И мне предстояло либо принять свою судьбу, либо попытаться ее изменить. Но сначала — выжить в том Лбищенске. Осознание того, что теперь меня зовут Василий Иванович Чапаев, заставляло лихорадочно работать мозг.

Я не знал, как попал в тело легендарного комдива. Может, взрыв беспилотника каким-то чудом перенес меня, то есть мое сознание, в прошлое. Может, это просто галлюцинация умирающего мозга. Но все вокруг казалось слишком реальным: запахи пороха, крови, конского пота и прочего, что сопутствует армейской жизни. Да и кровь, стекающая с моей головы по лбу и застилающая глаза, когда я резко сорвал повязку, выглядела самой настоящей. К тому же, боль в черепе не отпускала. Ведь пулю пока так и не вытащили, а только рану расковыряли.

И тут я вспомнил подробности из биографии Чапаева. Ведь ранили его в голову во время боя за переправу через реку Белая возле местечка Красный Яр при попытке обхода Уфы с севера. Причем, пуля прилетела с вражеского аэроплана, который пролетал над штабом дивизии. К счастью, она была на излете. Потому и застряла в черепе, не причинив особого вреда. Но, застряла все-таки плотно. С шестого раза только фельдшер выковырял щипцами…

Несмотря на всю неожиданность и необычность ситуации, я постарался успокоиться, насколько возможно. Потом осмотрелся более внимательно, уже вовсю примеряя на себя роль комдива Чапаева. Так-так, Фурманов и Петька в наличии, а Анки не видать. Не было рядом никакой Анки. В тылу, наверное, осталась. Да и в самом деле, не плацдарм же ей штурмовать за рекой вместе с мужиками?

Впрочем, настоящая Анка — это жена Фурманова Анна Никитична, в девичестве Стешенко. А девушка-пулеметчица — персонаж больше выдуманный, приплетенный к сценарию фильма 1934 года «Чапаев» той же Стешенко, которая участвовала в создании этой самой первой киноверсии событий. Хотя прототипом и послужила одна из санитарок по фамилии Попова, которая, вытаскивая раненого красноармейца с поля боя, пугнула появившихся белых очередью из пулемета, потому что тот раненый боец подсказал ей, как надо из пулемета стрелять. Но, эпизод тот был, хотя и героическим, но разовым. Не очень-то стремились женщины таскать на себе тяжеленный красноармейский пулемет «Максим».

Петька поблизости наличествовал. И даже в двух экземплярах. Один — Петр Иванович Косых, действительно, был ординарцем. Другой ординарцем не состоял, а, скорее, являлся порученцем, помощником Чапаева и связистом. Петр Семенович Исаев прошел Первую мировую войну, дослужившись до унтер-офицера, а у Чапаева в 25-й дивизии он сначала командовал эскадроном, а потом уже Чапаев взял его к себе в штаб.

Что касалось Фурманова, то этот хитрец комиссар сразу себя проявил заботой о комдиве. Надзор за мной, понимаете ли, осуществляет от партии большевиков. Нельзя мне, получается, скакать впереди атакующих. Да я и не собирался такое вытворять! Сам Чапаев до меня больше любил в последнее время рассекать на трофейном автомобиле по степи за войсками, чем на лошадке трястись впереди, строя из себя лихого кавалериста. Впрочем, связано такое не слишком героическое поведение было с ранениями, которые Чапаев перенес. Теперь же я все-таки собирался сесть на лошадь, чтобы получше осмотреться и сориентироваться.

Я знал, что, как только началась Первая мировая война, Чапаева призвали в армию. Героически сражаясь, он получал раны. Осенью 1915 года пуля попала ему в левую руку, а летом следующего года ему в правое бедро прилетела шрапнель. Из-за этого левая рука действовала с трудом, а бедро ныло. И Чапаеву стало трудно сидеть в седле и управлять лошадью. Потому он при первой возможности пересел на автомобиль.

Вроде бы, ездил он на «Паккарде», захваченном у белых. Но, тут поблизости никаких автомобилей я пока не увидел. Лишь несколько всадников, а остальные все пешие. Не удивительно, ведь вокруг, как я понимал, плацдарм, за который идет бой. Снабжение перевозится с противоположного западного берега реки трофейными пароходами, лодками и плотами со стороны пригородной станицы Красный Яр. И пока этот клочок суши, который красным удалось отбить у белых, весьма небольшой. Необходимо развивать наступление дальше с целью окружить и взять Уфу.

Забираясь на коня, я легко преодолел неприятные ощущения в раненом бедре. Ведь это же сущие пустяки для инвалида, который до этого и вовсе проходил три десятка лет без ноги на протезе, давно привыкнув к болям разного рода. Здесь же тянущая боль в раненом когда-то бедре была вполне терпимой. А вот голова по-прежнему болела сильно под новой повязкой, которую наложил фельдшер перед тем, как я забрался в седло. Озираясь по сторонам, я ловил себя на том, что знал про Чапаева не так и много. Хотя и прочитал немало материалов о его жизни, но явно недостаточно для того, чтобы вот так сходу в эту его жизнь вписаться.

Понятно, что Чапаев, который, вообще-то носил фамилию от рождения немного другую, — Чепаев, — а потом уже стал жертвой описки в документах, совершил много героических поступков. Георгиевские кресты, которыми Чапаева награждали, выдавались лишь самым достойным воинам, проявившим себя на поле боя настоящими храбрецами. Да и до фельдфебеля тоже не просто было дослужиться в царской армии. На этого старшего унтера в бою возлагалась обязанность, в случае необходимости, заменить офицера. В боевой обстановке он должен был уметь отлично ориентироваться, демонстрируя подчиненным собственную твердость воли и решительность, чтобы суметь заставить бойцов выполнить приказания правильно.

К тому же, обладал Чапаев харизмой и организаторскими способностями. Умел он речи без бумажки произносить на любую тему и доходчивыми словами. И простые люди с удовольствием слушали, что комдив говорил им, поскольку на языке народа он разговаривал, а не произносил высокопарные, но пустые фразы, как многие пропагандисты. Ни телевидения, ни даже регулярного радиовещания еще не наладили, и народ был рад послушать ораторов разного рода. А Чапаев за словом, что называется, в карман не лез, был активным и деятельным, умея зажечь людей своим примером.

Вот только, не слишком грамотным был Чапаев. Даже третий класс церковно-приходской школы не закончил. Но где же, черт возьми, его личность? Неужели на этот раз, в этой параллельной истории, пуля, попавшая в голову, стала для него роковой? Не может быть! Ранение все-таки не смертельное. Может, его сущность просто в отключке пока? А мне его воспоминания и восприятие здешней реальности, конечно, очень пригодились бы. Да и в той истории, которую я знал, Чапаев продолжал командовать на плацдарме после ранения, организовав эвакуацию контуженного Фрунзе с его штабными. Значит, теперь и мне придется всем этим заняться. А я местной обстановкой совершенно не владею. И я не очень понимал, с чего начать свою деятельность самозванца, вселившегося в чужое тело?

Воздух был горячий. Справа горели какие-то хаты. Слева виднелись трупы. Погибших красноармейцев сложили в ряд, видимо, для скорейшего захоронения. В жару следовало хоронить быстро, чтобы не допустить никаких эпидемий.

Тем не менее, я приказал:

— Доложить обстановку! Хочу знать, что произошло, пока я тут в себя приходил после ранения.

Петька, который Исаев, тут же ответил:

— Поначалу все шло по вашему плану, который одобрил товарищ Фрунзе. Ночью мы осуществили переправу, наш 220-й Иваново-Вознесенский полк занял высоты. Но, на рассвете противник нанес встречный удар. Когда наши артиллеристы со своими батареями начали переправляться следом за пехотой на плацдарм, колчаковцы пошли в атаку, открыв сильный огонь. Потому наши начали отходить назад, к реке. Положение сложилось отчаянное. Нельзя было допустить прорыва беляков к переправе. И вперед поскакал сам командарм с начальником политотдела Трониным, чтобы воодушевить бойцов. В это время в небе появились вражеские аэропланы. Они сбрасывали бомбы и стреляли из пулеметов, пытаясь вызывать панику у нас на переправе. Но товарищ Фрунзе смог остановить бегущих красноармейцев и увлечь за собой в новую атаку. Высоты не только удалось снова отбить у белых, но и артиллерию туда подтянуть от переправы. Так что отогнали колчаковцев. В результате нашей решительной атаки при поддержке артиллерии армии, плацдарм восемь километров по фронту и десять в глубину успешно захвачен. Теперь развиваем прорыв. Яростный бой на передовой продолжается. Но сейчас у нас на левом фланге от Уфы точно успех, Василий Иванович!

— Что с Фрунзе? — спросил я.

Исаев сразу ответил:

— Товарищ командарм получил контузию. Взрывом бомбы, сброшенной с колчаковского аэроплана, убило его коня, а сам он вылетел из седла. Но, ему уже оказали помощь, как и вам. Тронин тоже сильно ранен.

Оценив обстановку, я сказал:

— Распорядитесь о немедленной эвакуации командарма и его штабных на другой берег. Я беру командование на себя.

— Но, вы же тоже ранены, Василий Иванович! — воскликнул Фурманов, который слишком уж меня, как видно, опекал.

Но, я лишь усмехнулся, проговорив:

— Не бойся за меня, Димка! Никто, кроме нас!

Глава 2

Пока Петька Исаев, который, как выяснилось, занимал еще и должность начальника связи при штабе дивизии, передавал мои распоряжения посредством полевых телефонов с проводами, которые тут уже вовсю применялись для координации боевых действий, я верхом двинулся вперед, к передовой. Фурманов, недовольно хмурясь, последовал за мной, тоже оседлав коня. Третьим поехал с нами и второй Петька. Не Исаев, а Косых, настоящий ординарец.

— Василий Иванович, вам бы в санчасть! — крикнул мне вдогонку комиссар.

— Потом! — отмахнулся я от навязчивого Фурманова.

Вновь ощутив себя в молодом теле, пусть и израненном, мне захотелось активно действовать, а для этого нужно было точно понять, где именно находятся наши части, как расположены белые, и куда лучше всего направить удар. В больной голове крутились обрывки воспоминаний о той истории этого боя, о которой я читал. Чапаев и Фрунзе тогда сумели удержать плацдарм, отбить контратаку белых и развить успех, несмотря на собственные ранения. Но, сейчас я находился здесь на месте комдива, и все могло пойти иначе. Раз раньше меня здесь не было, следовательно, эта история уже какая-то иная: альтернативной она сделалась после моего появления. И потому могло произойти что угодно. Но, деваться некуда, приходилось рисковать.

Мы поднялись на пригорок, откуда открывался вид на поле боя. Впереди, за редкими перелесками, происходила перестрелка. Ординарец подал мне трофейный немецкий бинокль. Красноармейцы нашей дивизии, залегшие в окопах, отбитых у белых, сдерживали наступающих колчаковцев, накатывающих на позиции живыми волнами с востока, со стороны селения Турбаслы. Наша артиллерия била с тыла, от переправы, но белые упорно лезли вперед, видимо, понимая, что, если сейчас не отбросить красных обратно за реку, Уфа вскоре окажется в кольце.

— Где наши резервы? — спросил я у Фурманова.

Комиссар ответил:

— Два полка еще на том берегу, ждут переправы.

Я сказал:

— Надо бы их сюда, и поскорее!

— Пароходы работают, но медленно, — промямлил комиссар.

Я задумался. В реальной истории Чапаев использовал трофейные пароходы для переброски войск, но сейчас их было явно недостаточно.

Я поинтересовался:

— А где плоты и лодки?

— Есть, но их мало, да и под огнем беляков переправлять людей опасно, — пробормотал Фурманов.

Я развернул коня, сказав Дмитрию:

— Тогда идем другим путем. Петька, скачи назад к штабу. Пусть твой тезка Исаев передаст приказ в войска: артиллерия должна усилить огонь по правому флангу белых. Так мы создадим у них впечатление, что будем прорываться там. А сами ударим по левому флангу и потом по центру.

— Но, там у беляков самые укрепленные позиции! — возразил комиссар.

— Именно поэтому они не ждут в том месте нашего прорыва, — объяснил я.

Я знал, что Чапаев славился нестандартными решениями. И если уж я теперь был им, то должен действовать соответственно его тактике. Хотя тот же самый Фурманов подчеркивал в своей книге недальновидность и безграмотность Чапаева, на самом деле это сильное преувеличение. Безграмотного командира бойцы любить не будут. Это аксиома армейской жизни, которую Фурманов, как человек все-таки сугубо гражданский, хоть и политработник, понять так и не смог. Да и не дослужился бы Чапаев до комдива в такое боевое время, если бы совсем уж неучем прослыл в военном деле. Ведь такие, как он, показывали, чего стоят на передовой, а не в тишине кабинетов.

Фурманов нахмурился, пробормотав:

— Очень рискованно, Василий Иванович.

Да он тут затычка в каждой бочке! Будет еще этот студент меня поучать, как воевать! Пусть я и не генерал, на самом деле, но к военному делу имею гораздо больше отношения, как майор в отставке. Впрочем, о чем это я? Я же теперь целый комдив! А, раз так, значит, я уже и не майор, а генерал-майор! Хм, неплохое повышение, однако, для военного человека. А бывших не бывает. Еще бы себя показать не хуже настоящего Чапаева…

— Война — это всегда риск, Дима. Заруби себе это на носу! — произнес я достаточно резко.

Наша артиллерия обрушила шквал огня на правый фланг белых, заставив их перебросить туда резервы. А в это время наши оба отставших полка подтянулись на плацдарм. И через час началась атака.

— Вперед! — крикнул я пополнению, выхватив и подняв над головой блестящую шашку, ножны которой были приторочены к седлу.

Конь рванул с места, и я понесся перед войсками, чувствуя, как кровь стучит в висках. Голова гудела от боли, но адреналин заглушал все. За мной с ревом «Ура!!!» бросились в атаку красноармейцы.

Белые не ожидали такого напора. Их пулеметы захлебывались, не успевая развернуться на левый фланг. Наша пехота ворвалась в их окопы, и началась рукопашная. Колчаковцев кололи штыками. А вскоре удалось подавить сопротивление и в центре. После чего их правый фланг просто побежал. Колчаковцы улепетывали, бросая оружие. Я видел, как один из белых офицеров целится в меня, но мой ординарец Петька Косых выстрелил первым из своего «Маузера». Враг рухнул.

— Спасибо, браток! — крикнул я.

Петька улыбнулся:

— Не за что, Василий Иванович!

Бой за село вышел жестоким, но уже через полчаса белые дрогнули и начали отступать из населенного пункта. Наши преследовали их, расширяя плацдарм. Когда стрельба почти стихла, и мы полностью заняли Турбаслы, я слез с коня и прислонился к дереву. Бедро болело от скачки, голова раскалывалась, повязка давно сползла, и я почувствовал, как по лицу снова течет кровь.

— Вам нужно к врачу, — сказал Фурманов, тоже спешившись и подойдя ко мне.

А я сказал:

— Знаю. Но сначала закончим начатое.

Вскоре красные командиры, командовавшие полками, доложили мне о развитии нашего наступления. Упомянули и про пленных, и про захваченные трофеи. Положение нашей дивизии стабилизировалось. Плацдарм был зачищен от противника, расширен и углублен.

— Хорошо поработали! — сказал я им после докладов об успехах. — Теперь везите меня к врачу получше, а не к нашему фельдшеру, который пулю щипцами не может подцепить, потому что с похмелья у него руки трясутся. Всю голову мне из-за этого расковырял. Потому и кровит.

Меня посадили на телегу и повезли обратно к переправе, чтобы отправить в тыл. По дороге я думал о том, что мне делать дальше. Я теперь самозванец, вселившийся в Чапаева. Но я знаю, что в сентябре 1919 года тот самый Чапаев погибнет в Лбищенске. Смогу ли я это изменить? А, если сумею избежать смерти, то как стану действовать дальше? Тут надлежало подумать очень серьезно.

Ведь вся эта бойня наших русских людей между собой мне никогда не нравилась! Лучшие люди, самый цвет нации, погибли в этой борьбе. Но, как же их всех примирить? Возможно ли такое? Неужели же нельзя выработать какой-то компромисс, вместо того, чтобы беспощадно истреблять друг друга? Союзный договор с образованием СССР будет подписан еще через три года, в декабре 1922-го. И нужны ли вообще все эти республики? Не лучше ли сделать сразу единую нацию советских людей, взяв за основу не национальное деление, а местные советы, если уж красные победят? Разные вопросы в мыслях крутились. Но, ответов у меня не было, хотя мне очень хотелось попробовать их поискать, раз уж попал в такое время, что даже облик будущего страны по-настоящему еще не определился.

Телега тряслась по разбитой дороге, а я сидел, стиснув зубы, чтобы не застонать от боли. Голова гудела и стреляла болью, как больной зуб, только сверху, а старая рана в бедро разнылась после долгой скачки. Но мысли мои были заняты не этим. К постоянной боли я привык еще в прошлой жизни, где много лет был инвалидом и откуда внезапно провалился в 1919 год сквозь время. И теперь все вокруг происходило, словно я оказался внутри исторического фильма про Гражданскую.

«Для чего я сюда попал?» — снова и снова спрашивал я себя. Беспилотник, взрыв, темнота — и вот я здесь, в теле Чапаева, в разгар Гражданской войны. Галлюцинация? Или все же моя новая реальность? Если галлюцинация, то почему все так невероятно правдоподобно, как, например, эта моя боль, скрип телег с ранеными, их крики, характерные запахи в воздухе и прочее? Все это было слишком детализированным для бреда умирающего мозга. Впрочем, что я об этом знаю? Что вообще мы знаем о смерти, пока живы? А если это та самая единственная реальность, которая теперь станет моей новой жизнью, в которую я зачем-то послан судьбой? Или кем? Может, самим Богом? Я не был верующим, но тут в таких обстоятельствах во что угодно поверить можно. В переселение душ — точно.

Но, можно было предположить и другое: раз какая-то сила, непостижимая человеческому разуму, сделала за меня такой выбор, отправив мое сознание прямиком в тело Чапаева, значит, это не просто так! И возможно, я действительно могу изменить ход истории? Но сумею ли повлиять на такие грандиозные исторические процессы, которые происходят здесь, когда страна рабочих и крестьян рождается в муках страшной Гражданской войны?

Пока рассуждал, меня везли к переправе, где стояли два колесных парохода. Я видел подобные только в своем детстве на Волге. Один из них, судя по всему, был готов к отплытию — на палубе уже толпились раненые, которые могли стоять, а санитары подносили еще носилки с лежачими.

— Посторонись! Дорогу комдиву Чапаеву! Он ранен! — кричал ординарец Петька во все горло.

Толпа на пристани расступилась, пропуская нас. А рядом с пароходом меня подхватили под руки бойцы и почти понесли по сходням. Так я оказался на палубе, на носу парохода, надстройки которого были посечены пулеметными очередями. Там я вдруг увидел знакомое лицо. Это был сам командарм Фрунзе! Он сидел на ящике, бледный, тоже с перевязанной головой, как и я, но в глазах еще горела боевая решимость.

— И тебя угораздило, Василий Иванович! — он попытался мне улыбнуться. — Мне уже доложили, что ты голову аэроплану белых подставил неосторожно.

— Да, Михаил Васильевич, — ответил я. — Но и вам, как я вижу, досталось не меньше моего.

Фрунзе усмехнулся:

— Как там твоя дивизия? Какие новости?

— Плацдарм удержали. Турбаслы взяли. Колчаковцы откатываются к Уфе, — сообщил я.

— Молодцы, — одобрительно кивнул командарм. — Теперь главное — не дать неприятелю опомниться.

Я хотел ответить, но в этот момент пароход дрогнул, и его колеса вспенили воду, начав движение. Мы отчалили от пристани. Фрунзе закрыл глаза, видимо, страдая от контузии, а я отвернулся к борту. По реке плыли обломки плотов, разбитые лодки и трупы людей и лошадей. Вода выглядела мутной, с красноватым оттенком. Я смотрел на покойников, которых вылавливали длинными баграми. Все погибшие были молодыми парнями. Сколько их уже погибло? И сколько еще погибнет? Я прекрасно знал, что Гражданская война — это мясорубка, где русские убивают русских. И Фрунзе — один из тех, кто в этой мясорубке очень активно участвует на достаточно высоком уровне принятия решений.

И, если таких комдивов, как Чапаев, можно было все-таки назвать лишь исполнителями, хоть и не последними в иерархии Красной армии, но достаточно многочисленными, не влияющими, по большому счету, на политику верхушки, то Михаил Васильевич мог бы и повлиять. К тому же, теперь рядом с ним был я, обладающий знаниями об историческом развитии всей этой линии партии, и о том, в какой тупик эта партийная политика заведет страну в итоге к концу двадцатого века.

Мысль ударила, как молния. А что, если заручиться поддержкой Фрунзе в предстоящей аппаратной борьбе? Интересно, что из этого получится? Остановить эту бойню, конечно, уже вряд ли удастся. Но, может, сможем вместе, хотя бы, смягчить последствия, построив социализм с человеческим лицом? Безумие? Наверное. Но, раз уж я здесь, почему бы не попробовать?

Глава 3

Пароход двигался не быстро, выпуская из высокой трубы чадящий столб дыма, громко стуча машиной, шлепая лопатками колес по воде и вышибая из мутной воды брызги. Раненые, которых разместили на палубе так плотно, что протиснуться между ними было почти невозможно, разговаривали друг с другом, создавая постоянный галдеж. К тому же, канонада, хоть и отдалилась, утратив прежнюю интенсивность, но совсем не прекратилась. Передний край 25-й дивизии не прекращал вести бой, тесня противника уже на окраине Уфы.

От всего этого шумовой фон не позволял нормально беседовать. И это пагубно действовало на мое состояние. А раненая голова разболелась еще сильнее. Адреналиновый допинг, выработанный организмом, закончился. И меня трясло от озноба, да еще и подташнивало.

Тем не менее, я услышал, когда Фрунзе окликнул меня. Превозмогая неприятные ощущения, отойдя от борта, я все-таки протиснулся мимо раненых, усевшись на ящик возле командарма. Рядом, охраняя его и обеспечивая небольшое пространство на носу парохода, свободное от толкотни, стояли двое вооруженных бойцов, да и мой ординарец Петька тоже находился поблизости со своим большим черным пистолетом в деревянной кобуре. Так что можно было говорить, не опасаясь, что услышат враги.

— Ты кого за себя командовать оставил, Василий Иванович? — спросил Фрунзе.

— Начальника штаба дивизии Виктора Ночкова, — ответил я.

Командарм выглядел удивленным, проговорив:

— Так он же бывший царский офицер! Да и молод очень для исполняющего обязанности начдива. Всего-то 23 года. Вот возьмет и переметнется к Колчаку, что тогда?

— Не переметнется. Он сделал свой выбор. К тому же, с ним Фурманов остался, чтобы присматривать. А он за красными командирами хорошо следит. Шагу ступить не дает без своей опеки, — сказал я.

Командующий кивнул и произнес:

— Ладно, считай, что я утвердил назначение. Но, отвечаешь за этого Ночкова ты, Чапаев! Если учудит чего, пока лечиться будешь, то голову с тебя сниму.

Мы помолчали, но я все-таки решился высказать кое-что из того, о чем думал:

— Вот, Михаил Васильевич, воюем мы с Колчаком. Но ведь этот Колчак — такой же русский, как и мы. Он не просто царский адмирал, а ученый и полярник, который много хорошего сделал для страны… Да, он на стороне белых, но разве нельзя найти способ не убивать друг друга, а заключить какое-то соглашение, которое устроило бы всех? И советскую власть, и людей, вроде него.

Фрунзе сверкнул глазами, воскликнув:

— Ну ты чего, Чапаев, совсем сбрендил, получив пулю в башку? Колчак, во-первых, наш главный классовый враг и предатель, раз возглавил белых, а во-вторых, он же мятежник и сепаратист! Мало того, что он не подчинился центральной власти, так еще и большой кусок страны отторг, объявив себя Верховным правителем! Как можно подобное простить? Какое может быть с ним соглашение?

Но, я продолжил гнуть свое:

— А не кажется ли вам, Михаил Васильевич, что здесь на Урале всю эту Гражданскую войну развязали не беляки, а иностранные шпионы и интервенты? И виноват даже не Колчак и прочие царские военачальники, которые не подчинились новой власти, а чехословацкий корпус, специально засланный на нашу территорию внешними врагами. Ведь эти белочехи первыми и начали военные действия в этих краях, сея смуту, а вовсе не какой-то отдельно взятый Колчак. Он потом объявил себя правителем, когда вся эта мясорубка уже закрутилась. Опять же, Колчака и прочих лидеров белого движения тоже поддерживают, финансируют и вооружают иностранцы. Для них очень важно, чтобы мы, русские, поубивали друг друга как можно больше, самостоятельно разорив свою собственную страну. И потому эти иностранцы делают все, чтобы разжигать беспощадную бойню на нашей земле с обеих сторон, используя для этого всю гамму противоречий, накопившихся при царизме. Вся эта наша Гражданская война является следствием того затяжного кризиса, который начался еще с поражения в Русско-японской, а то и раньше. И внешние враги, что Антанта, что Четверной союз, использовали этот кризис в полной мере, чтобы ослабить нашу страну внутренней смутой, которая пошла не от большевиков, а с Февральской революции и с отречения царя от престола. Временное правительство не справилось с ситуацией этой смуты. Потому и сложились все условия для того, чтобы большевики взяли власть, а потом случился красный террор и белый террор. Тем не менее, никакой широкой народной поддержки у белых поначалу не было, пока иностранцы не организовали. Так что иностранцы наши главные враги, а белые просто используются ими в своих интересах. Кстати, многие фигуры, оказавшиеся у нас в руководстве, тоже из-за границы прибыли. Вполне возможно, что с целью дестабилизации обстановки. Вот Троцкий, например…

— Да что ты такое несешь, начдив?! — удивленно воскликнул командарм, вытаращившись на меня.

Но, я сказал спокойно, глядя ему прямо в глаза:

— Я раненый в голову и потому несу полный бред. Вы же понимаете мое состояние…

Я ждал какой угодно отповеди с криками и матами, но, вместо этого командарм замолчал, задумавшись. Похоже, здравое зерно в моих словах все-таки нашло почву в его душе, зацепив какую-то струнку. Да и не был Фрунзе глупым человеком. Тут и пароход наш причалил к берегу, заросшему ивняком, вязами и кустами. А там возле пристани уже встречали Михаила Васильевича его штабные на трофейных автомобилях под прикрытием двух трофейных броневиков с пулеметами. Командарм сел в черный «Паккард» и уехал с кортежем по проселочной дороге, даже не взглянув в мою сторону.

Как выяснилось, меня тоже ждал автомобиль с шофером. То был «Форд» примитивного вида с навесом из брезента вместо крыши и без боковых стекол. Туда мы с Петькой и уселись. Водитель завел драндулет кривой ручкой. Мотор заработал. И мы покатили от переправы мимо огромного количества телег с лошадьми, нагруженных боеприпасами, продовольствием, фуражом и разным прочим нужным скарбом, составляющим тыловое обеспечение войск.

Колесили мы по пыльным грунтовкам больше получаса, пока не приехали в полевой госпиталь, расположившийся в селе Авдон. По дороге я наблюдал разруху и запустение: следы войны, которая уже прокатилась по этой местности, уйдя дальше в сторону Уфы. В госпитале немолодой доктор интеллигентного вида в круглых очках и с бородкой, похожий на Чехова, быстро вынул проклятую пулю из моей головы. Обработав и перевязав рану, как следует, он выдал еще и какое-то горькое лекарство в порошке.

От врачебных манипуляций мне полегчало. Боль уменьшилась. Я подкрепился щами и солдатской кашей, а потом нормально поспал на больничной койке, не видя снов. Проснувшись на рассвете, я почувствовал себя вполне неплохо. И, растолкав Петьку Косых, который находился все это время рядом, уснув прямо на полу, я приказал срочно готовиться к выезду на позиции. Ответственность уже давила на меня тяжелым грузом. Раз поручили командование дивизией, то надо и отвечать за нее. А что там произошло за ночь на переднем крае у моих подчиненных, я понятия не имел. Телефонная связь со штабом в госпитале не работала.

Когда вернулись в штабной дом, расположенный в Красном Яру, где был узел связи, то выяснилось, что вчера вечером и ночью, пока я находился в госпитале, на передовой произошли серьезные изменения. К вечеру 9 июня части 25-й дивизии, развивая успех, ворвались в Уфу! А к утру город был полностью взят. И я, получается, прозевал самое интересное.

Городские кварталы выглядели ужасно. Кое-где еще бушевали пожары. Кое-какие строения, построенные из дерева, уже сгорели и лишь дымились. Да и там, где пожаров не происходило, многие окна в домах были выбиты. А оба железнодорожных моста оказались разрушенными в результате взрывов. Их подорвали белые при отступлении.

Но, это не помешало красным взять Уфу, лишь задержало немного. Все равно красноармейцы переправились через реку на лодках и прочих плавсредствах. Разрушения и возгорания случились еще и оттого, что артиллерия обеих сторон стреляла прямо по городу. Когда мы въехали в город утром 10 числа, на улицах еще лежали убитые, а на фонарях висели повешенные. Повсюду валялся мусор и пахло не только дымом, но и нечистотами.

Мирное население выглядело оборванным и запуганным. Еще до колчаковцев Уфу оккупировали те самые чехословаки, которые и начали вооруженное противостояние с Советской властью по пути следования своего корпуса сквозь Россию. И их тоже бивали чапаевцы еще в прошлом году, когда те действовали совместно с войсками КОМУЧА.

Прибыв в штаб дивизии, который уже расположился в городе в красивом особняке, принадлежавшем до этого какой-то богатой купчихе, я сразу потребовал доложить о потерях. Получалось, что во время штурма города 25-я дивизия потеряла две тысячи человек убитыми. А раненых оказалось вдвое больше.

Штабные занимались тем, что обустраивались на новом месте. Повсюду царила суета. Петька Исаев со своими связистами устанавливал телефоны. А Фурманов заигрывал с молоденькими машинистками и стенографистками, определяя, в каких помещениях особняка эти девушки будут работать, а в каких — жить прямо при штабе. Один только начштаба Виктор Ночков занимался боевой работой, определяя оптимальные места для установки пулеметов и постов штабной охраны.

Вскоре к нам в штаб приехал на автомобиле Фрунзе. Он все еще сам был с перевязанной головой, но все же первым делом упрекнул меня:

— Что же это ты, Василий Иванович, снова на службу приперся? Мы же с тобой договорились, что лечиться поедешь в госпиталь на недельку хотя бы? Почему не выполняешь мое распоряжение?

— Так я уже выполнил. Поехал в Авдон, подлечился. Сдал вражескую пулю врачу и даже переночевал. Ну а с утра чувствую себя гораздо лучше, вот и решил вернуться на службу. Впрочем, как и вы, — нашелся я.

Про то, что я сказал командарму на пароходе, он почему-то не вспомнил ни единым намеком. Странно. Сделал вид, что не придал значения, списав на мой бред? Или же все-таки обмозговывает и переваривает? Фрунзе хмыкнул, но больше не стал настаивать, чтобы я ехал в госпиталь. Видимо, понимал, что в такой момент держать целого начдива в госпитале — это роскошь, которую он, как командующий, позволить себе не мог. Тем более, что Ночкову он не доверял, хотя тот вполне успешно командовал во время взятия Уфы.

Неожиданно Фрунзе кивнул в сторону, предложив:

— Пойдем, поговорим наедине, Василий Иванович.

Мы прошли в просторную комнату с резной дубовой мебелью, где раньше, наверное, купчиха принимала гостей. Теперь здесь стояли посередине походные столы, заваленные нашими картами и бумагами с донесениями. Фрунзе сел на стул, снял фуражку и провел рукой по лицу — усталость и контузия давали о себе знать. Выглядел командарм неважно.

Он сказал, указывая на карту, лежащую перед нами:

— Ну что, Чапаев, этот город мы взяли. Белые отброшены от Уфы. Но, разведка докладывает, что тяжелое положение складывается южнее, возле Уральска. Туда сейчас белые стягивают новые силы. Думают там закрепиться.

— Значит, и нам туда дорога, — пробормотал я, разглядывая карту.

Голова ныла, но уже не так сильно.

— Именно. Но это не прямо сейчас. Для твоей дивизии пока есть другая задача: в городе полно раненых, своих и чужих. И гражданские страдают. Надо навести порядок, наладить жизнь здесь, мосты отремонтировать. Даю тебе пару недель на это. Заодно твоя дивизия отдохнет и получит пополнение. Но я сейчас хотел сказать тебе про другое, — Фрунзе понизил голос.

Оглянувшись и убедившись еще раз, что кроме нас двоих в большой комнате никого нет, он продолжил:

— Ты прав насчет чехословаков и прочих иностранцев, которые рады стараться подлить нам масло в огонь Гражданской войны. Но это не значит, что тот же Колчак не виноват. Он мог бы не подчиняться Антанте и перейти на нашу сторону, как это сделали многие царские офицеры и даже некоторые генералы, если бы он действительно думал о России, а не о своем личном интересе. Ведь любому настоящему патриоту понятно, что Отечество нельзя разрывать на части. А он разрывает, как и другие командующие белогвардейцев. Мы же, большевики, наоборот, сейчас собираем земли нашей страны снова в единое целое, в мощную державу. Но в другую, в более справедливую.

Я хотел возразить, что тогда не нужно организовывать никаких национальных республик, но командарм поднял руку:

— Ладно, пока у меня распоряжение для тебя такое: наладь патрули, службу комендатуры, помощь пострадавшим, похороны погибших и распределение продовольствия. И пусть твои бойцы помогут местным рабочим в восстановлении города.

Глава 4

Нашей беседе с Фрунзе наедине помешал Фурманов, который неожиданно вошел в комнату в своей новенькой темно-коричневой кожаной куртке, затрофеенной из вещей кого-то из белых командиров, бежавших из Уфы.

— Ты вовремя явился, Димка! А то я уже послать за тобой собирался, — сказал ему командарм. — Присаживайся, рассказывай, как воюешь? Пообвыкся уже в штабе дивизии у Василия Ивановича? Не пугает тебя, что вокруг людей убивают?

Фурманов ответил, усевшись на стул напротив:

— Обстановка мне привычная, Михаил Васильевич, да и к смертям я давно притерпелся. Я же прослужил на войне санитаром Красного Креста до 16-го года…

— Да, помню. Смотрел твое личное дело прежде, чем порекомендовать тебя в партию. Только ты скромничаешь. Забыл упомянуть, что до прапорщика дослужился в Красном Кресте при царизме.

Фурманов опустил глаза, а командарм продолжал, улыбаясь в усы:

— Все я о тебе знаю, Димка. И что к эсерам поначалу примкнул, и что группу максималистов организовывал, и что потом к анархистам перешел. Но, кто же не ошибается по молодости? Зато теперь — вон каков орел! Целый дивизионный комиссар! И в дорогой кожанке ходишь, словно мещанин зажиточный.

— Помилуйте, Михаил Васильевич, кожанка у меня самая обыкновенная, потертая. Ничего особенного, — пробормотал Фурманов. — И я премного благодарен вам за содействие…

Командарм улыбнулся, проговорив:

— Не стоит благодарить, Дима. Вижу, что неплохо ты с обязанностями справляешься. Политуправление армии довольно тобой. И товарищ Чапаев тоже подтвердил мне, что присматриваешь за командирами со всей тщательностью, чтобы чего-нибудь не натворили.

Фрунзе хитро мне подмигнул. А я подумал, что личные связи и тут играют очень важную роль. Вот, например, стоило Фурманову, имеющему совсем даже не проходную биографию для партийной карьеры, оказаться в подходящее время в подходящем месте, познакомиться с Фрунзе, и пожалуйста: не слишком благонадежный по всем критериям, мечущийся между разными политическими течениями студент, быстренько сделался комиссаром. Да еще не каким-то там ротным или полковым, а сразу — дивизионным!

Другого бы для такого карьерного роста проверяли годами. А тут получил назначение дивизионного уровня сразу только потому, что протащил Фрунзе своего протеже из Иваново-Вознесенска за собой, когда назначили самого Михаила Васильевича командующим 4-й армией Восточного фронта. Активно, мол, работал Фурманов в штабе ревкома Иваново-Вознесенска — написали в характеристике. Ну и ну! А другие груши околачивали, наверное, только потому, что с Фрунзе познакомиться им не посчастливилось.

Впрочем, у нас там, откуда я прибыл прямиком в тело Чапаева, ничего в этом плане не изменилось. Некоторым и в двадцать первом веке везет пристроиться к кому-то влиятельному. Но большинству, вроде меня, подобные благоприятные обстоятельства в жизни не встречаются. Оттого звезд с неба не хватал и просто «тянул служебную лямку», как говорится. Но, ничего, моя удача — вот она! Теперь я, черт возьми, сам Чапаев, а это вам не жук плюнул! Всем еще покажу кузькину мать! Только бы палки в колеса мне не ставил этот Димка. А то, гусь лапчатый, следит за каждым моим шагом, а потом доносы строчит в политуправление…

Негодование несправедливостью назначения Фурманова кипело во мне. Но, вида я не показывал, теребя пальцами свой длинный ус и прислушиваясь к беседе этих двоих. Ссориться с ними мне совершенно не хотелось. Наоборот, я собирался определить их к себе в союзники, если получится. Аппаратная борьба внутри партии большевиков вся впереди. И от нее никуда не уйти, если не погибну в Лбищенске. А я не собираюсь там погибать. На этот раз не дождутся, чтобы Чапаев плохо организовал охранение дивизионного штаба! А потому мне единомышленников для построения более гуманной модели социализма уже сейчас надо набирать.

Между тем, командарм спросил Димку:

— А как твоя супружница Анна? Справляется ли с походной жизнью?

Фурманов покраснел, но ответил:

— Спасибо, Михаил Васильевич, что помогли уладить и это дело. А то косо, конечно, смотрели на меня поначалу, что жену свою на фронт притащил…

Фрунзе усмехнулся, сказав:

— Не за что. Дело молодое. Твоя жена актриса талантливая. Я распоряжусь, чтобы ей выделили городской театр для агитационных представлений…

Неожиданно командарм обратился ко мне:

— Слышь, Чапаев, посодействуй. Ты же теперь за город отвечаешь. Пусть твои бойцы театр в порядок приведут, да жену Фурманова туда пустят заведовать.

— Есть, — коротко кивнул я, хотя и коробило, конечно, что раздавались командармом «теплые» должности ближайшему своему окружению без зазрения совести.

Тут Димка перевел тему, спросив:

— А как вы сами поживаете, Михаил Васильевич? Как ваше самочувствие после контузии?

Фрунзе поднял глаза на комиссара, проговорив:

— Если честно, то хреново я себя чувствую. Голова болит и кружится, все тело ноет после падения с коня, словно бы меня избили палками, да и слышать стал плохо. Мне бы подлечиться надо по-хорошему, отлежаться где-нибудь в полном покое. Так ведь понимаю, что нельзя сейчас мне отлеживаться, когда такое положение…

— Так, вроде бы, все неплохо, товарищ командарм. Уфу взяли, колчаковцы бегут. 24-я дивизия преследует их, а наша 25-я, вроде бы, даже на отдых в городе расположилась, — пожал плечами Фурманов.

Фрунзе взглянул на нас без улыбки, проговорив:

— Нет, Дмитрий, просто ты, как и твой начдив Чапаев, всей картины не видите. Да, тут на Восточном фронте у нашей Красной армии достигнут серьезный успех. Но, так вовсе не на всех направлениях происходит. Юденич наступает на Петроград, Деникин свирепствует на юге. Южный фронт у нас, считай, рухнул. Там мы значительно откатились назад. Сейчас вот принято решение перебрасывать войска отсюда на те направления. И потому я опасаюсь, что сил для полного разгрома Колчака у нас тут вскоре не останется.

— Ничего, все равно всех белых победим. В этом у меня сомнений нет. Мы объективно сильнее, поскольку сплочены идеей завершить классовую борьбу внутри страны победой пролетариата, а белое движение — разобщено. А вот потом в аппаратной грызне внутри нашей собственной партии большевиков еще неизвестно, кто подомнет под себя всех остальных, — вырвалось у меня.

Они оба уставились на меня, открыв рты от изумления. Потом Фрунзе проговорил:

— С чего же ты решил, Василий Иванович, что грызня между собой нас ожидает?

Я ответил:

— А с того, Михаил Васильевич, что такие гиганты мысли, как Троцкий и Сталин, между собой власть поделить не смогут. И Сталин Троцкому обязательно проломит череп, пусть чужими руками и далеко не сразу…

— Да ты точно сбрендил, Чапаев, после ранения в голову! — воскликнул командарм.

— Ну, с чего это народный комиссар по делам национальностей станет нашему председателю реввоенсовета череп проламывать? — спросил удивленный Фурманов.

Я объяснил:

— Так они уже сцепились еще в прошлом году во время обороны Царицына из-за назначения Троцким царского генерала Снесарева и других царских военспецов на командные должности. Сталин даже в ЦК пожаловался. И в разбирательство вмешались Свердлов и сам Ленин, кое-как примирив, пока что, Сталина с Троцким. Но, злобу затаили друг на друга оба деятеля. И борьба между ними будет продолжаться…

Фрунзе выглядел удивленным еще больше, когда произнес:

— Я кое-что слышал об этом от руководителей. Но, ты-то, Чапаев, откуда можешь знать такие подробности?

— Да приснилось мне намедни, пока с пулей в голове ходил, — ухмыльнулся я.

Командарм взглянул на меня внимательно, проговорив:

— Что-то ты, Василий Иванович, в последние дни иногда такое сказанешь, что хоть стой, хоть падай. Какой-то не такой простецкий стал, как раньше был. То тебе соглашательство с Колчаком мерещится, то грызня в верхах.

— Так точно, товарищ командарм! Хотя университетов мы не кончали, но народная мудрость — она такая, проявляется, когда не ждешь, некстати и не вовремя. Вот после ранения в голову и проявилась во мне, — сыграл я под дурачка.

— Смотри у меня, мудрец народный! Ишь, самородок нашелся! Вот не посмотрю на твой авторитет среди бойцов, да отстраню от командования, если болтать и дальше станешь подобную ерунду. Нам тут сейчас твердость духа нужна, а не разные там колебания в настроениях, — пригрозил Фрунзе.

— Я уже все сказал, — пожал я плечами.

— Вот и молчи теперь, Чапаев. Чтобы я больше ничего подобного не слышал от тебя! — все еще гневался командарм. Потом сбавил тон и добавил:

— Для разных политических разговоров у нас политуправление имеется. Вот пусть такие, как Димка Фурманов, языком мелют. На то они и комиссары. А ты, Василий Иванович, свою боевую работу делай. Большего от тебя и не требуется. А когда надо будет твоим политическим мнением поинтересоваться, то поинтересуются, будь уверен. Но, для тебя же лучше, чтобы не поинтересовались. Усек?

— Так точно, — кивнул я.

Тут Фурманов разрядил обстановку, сообщив, что штабные связистки, стенографистки и машинистки за это время, пока мы разговаривали, должны уже были подготовить угощения для начальства из трофейных съестных припасов, которые удалось захватить у белых. Командарм одобрительно кивнул, соглашаясь сходить подкрепиться. И мы пошли угощаться.

Мы вышли в просторную парадную залу бывшего дома купчихи, где уже суетились девушки из штабной обслуги. На длинном дубовом столе, застеленном вместо скатерти простым брезентом, дымилась картошка в котелке, красовались нарезанная колбаса и сыр на тарелках, стояли крепкие напитки в бутылках с заморскими этикетками, лежал черный хлеб и, главное, на что я сразу обратил внимание: посередине дымил настоящий большой медный самовар.

Фрунзе, несмотря на усталость, оживился при виде еды.

— Вот это дело! А то у меня уже в животе бурчит. Садитесь, товарищи, подкрепляться необходимо вовремя!

Мы уселись. Фурманов, стараясь быть полезным, сам разлил по трофейным хрустальным рюмкам коньяк и предложил тост за победу мирового пролетариата. Когда все выпили, командарм положил себе на тарелку картошку, колбасу и сыр. Не церемонясь, он принялся есть с аппетитом. Я и Фурманов последовали его примеру. Еда оказалась простой, но вкусной.

Пока ел, я думал о том, что угроза отстранения от командования дивизией висела надо мной теперь дамокловым мечом. Я явно сболтнул лишнее. «Молчи, Василий Иванович, молчи. Молчание — золото», — твердил я про себя, но мысль о том, что этот Димка Фурманов будет и дальше ходить за мной по пятам, записывая каждую мою неосторожную фразу, не давала покоя.

Фурманов, словно угадав мои мысли по поводу него, завел разговор с командующим о текущих делах дивизии, искусно вплетая в свои фразы лесть в адрес Фрунзе. Я молчал, ковыряя вилкой картошку, и наблюдал. Новенькая темно-коричневая куртка из натуральной кожи отличной выделки, вещь явно недешевая, казалась мне символом показной, насквозь фальшивой революционности комиссара, когда он говорил пролетариату одно, а сам, при этом, делал совсем другое.

Внезапно Фрунзе отложил вилку и, поморщившись, с силой растер виски, сказав:

— Голова… Чертова контузия. Словно набат в ней бьют время от времени.

— Вам бы отдохнуть, Михаил Васильевич, — тут же подался вперед Фурманов, и в его голосе прозвучала неподдельная, как мне показалось, забота. — Хоть на пару дней прилечь вам нужно. Дела могут и подождать...

— Какое там прилечь! — отмахнулся Фрунзе, но видно было, что предложение задело его за живое. — Ты же сам только что слышал — на Южном фронте катастрофа. Меня в любой момент могут отозвать отсюда и перебросить против Деникина…

И тут меня осенило. Осенило так, что я чуть не поперхнулся чаем. Ведь так оно и будет! Фрунзе, действительно, скоро бросят на юг, а потом, после Гражданской, сделают его наркомвоеномором вместо Троцкого. А потом… Потом он умрет на операционном столе при загадочных обстоятельствах. И многие будут винить в этом Сталина.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Фурмановым. Он смотрел на меня с каким-то странным, изучающим выражением. Будто не комиссар на неблагонадежного командира, а ученый на редкий экземпляр насекомого. Бывший студент что-то заподозрил. Моя болтовня о верхах не прошла даром.

— Михаил Васильевич, — не выдержал я, нарушая собственный обет молчания. — А вы… вы врачам-то нашим доверяете?

Фрунзе удивленно хмыкнул:

— А куда деваться? Своих лейб-медиков у меня нет. Что значит — доверяю? Работают люди.

— Да так… — я сделал вид, что ковыряюсь в тарелке. — Медицина — это штука тонкая. Один неверный шаг в лечении, одна маленькая ошибка… и нет человека. Особенно, если этот человек кому-то очень мешает.

В комнате повисла тягостная пауза. Фурманов замер с поднесенной ко рту кружкой с горячим чаем.

Фрунзе пристально посмотрел на меня, и в его глазах читалось уже не раздражение, а настороженность и усталость.

— Опять ты за свое, Чапай? — тихо спросил он. — Снова про «грызню»? Я же предупредил тебя не обсуждать политику!

— Я не про политику, Михаил Васильевич, — солгал я. — Я про жизнь. У меня в дивизии фельдшер был, так он от простого фурункула мужика на тот свет отправил неправильным лечением. Заболей у нас сейчас кто из начальства — не уверен, что справятся.

Фурманов вдруг резко поставил кружку на стол, проговорив:

— Товарищ Чапаев, ваши слова, извините, отдают вредительством и неверием в силы советской медицины. Мы не белые, у нас медицина народная, лучшие специалисты служат делу революции, оберегая здоровье наших вождей!

— Лучшие-то лучшие, — парировал я, — да вот руки у них иногда кривые растут. Или… не только кривые. Одним словом, угробят любого, если прикажут, — я многозначительно посмотрел на Фрунзе.

Глава 5

Фрунзе сказал резко:

— Довольно. Оба замолчите. Чапаев, я тебя предупредил. Еще одна подобная дурацкая фраза, и я всерьез подумаю, не заменила ли тебе контузия рассудок. И не следует ли тебя отправить в тыл для лечения расстройства психики? А тебя, Дмитрий, — он повернулся к Фурманову, — я прошу внимательнее наблюдать за начдивом и составить подробный отчет о новых настроениях товарища Чапаева. Пока для меня. Но, если все будет усугубляться, то напишешь потом и для политуправления.

— Есть составить отчет, товарищ командарм, — ровным, бесстрастным голосом ответил Фурманов, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое. Не торжество, нет. Скорее… любопытство. Как будто он наконец-то получил какое-то интересное задание, которого очень желал.

Сердце мое упало. Вот он, официальный комиссарский донос! Начинается уже травля потихоньку. Не скажи им ничего лишнего, понимаешь ли! И как тут жить? Высказываться свободно нельзя. Все, что не попадает в линию партии, то отсекается сразу, объявляясь, как минимум, бредом сумасшедшего. Значит, все в себе держать придется. А для меня это нелегко. Ну, люблю я поговорить по душам и за правду, такой уж у меня характер непримиримый. В последние годы прицепилась ко мне глупая привычка стариковская много болтать. Вот и болтаю, хотя уже и помолодел, сделавшись Чапаевым.

Но, привычку резать «правду-матку» и брюзжать сразу в себе не побороть. Даже не знаю, что же мне теперь делать, если я со многими вещами не согласен, которые происходят тут вокруг меня в этой чапаевской реальности? Как быть, если хочу, чтобы не гибло столько людей понапрасну на этой братоубийственной Гражданской войне, чтобы строился в стране социализм более гуманный, чтобы возникла сильная страна с единым советским народом без деления на национальные республики? Неужели придется мне идти против всех?

Тем временем, Фрунзе дожевал остатки колбасы и, не глядя в мою сторону, отказавшись от чая с сушками, поднялся из-за стола. Он был бледен, чувствовал себя явно плохо. Впечатление складывалось такое, что его сейчас стошнит. И командарм вышел, не прощаясь, придерживаясь за косяк двери.

Мы остались вдвоем с Фурмановым за столом. Комиссар находился напротив меня, сидя перед самоваром под портретом какого-то царского сановника с орденом Андрея Первозванного, который кто-то, то ли по забывчивости, то ли нарочно, не стал пока снимать со стены.

Фурманов допил свой чай, дожевал сушку, отодвинул кружку и внимательно посмотрел на меня, проговорив:

— Странные мысли вас посещают в последнее время, Василий Иванович. Очень неожиданно себя ведете. Вот на коне вы недавно проскакали с шашкой перед атакой, чего раньше не делали. Атаку тоже организовали вы необычную. Артиллерийским ударом хитро колчаковцев отвлекли на другой фланг. Да и вообще, для человека, который «университетов не кончал» какие-то у вас появились высказывания с претензией и с подтекстом про наших руководителей, словно недобрым пророком вы решили сделаться, что ли? Я не понимаю, к чему это вы все товарищу Фрунзе высказали. Особенно про врачей. Ведь Михаил Васильевич и так плохо себя чувствует после контузии. Он и без того лечиться не любит, а тут еще вы ему такое говорите, чтобы он в медицине совсем разуверился.

— Просто жизнь меня многому научила, — буркнул я. — Вон, фельдшер наш мне никак пулю вытащить из кости черепа не мог. Столько попыток сделал, но все без толку, только рану на голове расковырял. Ну, разве он не криворукий медик? А вот, когда попался хороший врач в госпитале, то сразу справился. Так что от навыков медработников очень многое зависит, Дима. Кривые у них ручки, или наоборот — золотые.

— Я понимаю, что контузия отразилась на вашем восприятии, — Фурманов кивнул и вдруг улыбнулся.

Но, улыбка получилась у него какая-то деревянная, недобрая. А потом он неожиданно сказал еще:

— Знаете, я ведь много читаю. И кое-что понимаю. И мне очень интересно… откуда у вас, у народного, можно сказать, героя, в котором рабочие и крестьяне видят своего заступника против произвола белых, и речи которого слушают с пониманием, поскольку говорятся они простым народным языком, понятным массам, внезапно взялись такие правильные обороты речи и такие глубокие, я бы даже сказал, не по рангу, познания о каких-то интригах в ЦК? И у меня сразу возникает вопрос. Кто ваши… информаторы?

Неприятный холодок пробежал по моей спине. Я понял, что комиссар теперь не отстанет. Он будет копать, как настоящий коп. И ему, умному, достаточно образованному и начитанному, будет гораздо проще докопаться до истины, чем кому бы то ни было другому из чапаевского окружения. Ведь этот Фурманов уже почти нащупал главное — несоответствие моих высказываний с тем самым Чапаевым, который был до момента моего переселения в его тело. Что же мне делать? А ничего не буду. Лишь напущу тумана, свалив все на покойника.

И я сказал, грозно взглянув на комиссара:

— Если хотите знать, товарищ Фурманов, меня сам председатель ВЦИК Яков Михайлович Свердлов информировал о вот этой самой грызне в ЦК. Жаль, что умер внезапно этой весной. При странных, кстати, обстоятельствах он умер. Якобы, от испанского гриппа, но на самом деле неизвестно, от кого тот грипп исходил, и какие врачи тот грипп лечили…

На Фурманова упоминание Свердлова произвело, конечно, впечатление. Ведь Свердлов самого Ленина замещал после покушения Фани Каплан. Потому Фурманов находился в замешательстве, наверное, целую минуту, не зная, что и сказать.

Но, потом все-таки пробормотал:

— И через кого вы держали связь с таким выдающимся человеком?

Я поднялся из-за стола, не ответив на его вопрос, но сказав строго:

— Лучший информатор у меня — сама жизнь, товарищ комиссар. А теперь извините, мне по дивизии нужно распорядиться. Да и охрану штаба хочу проверить, чтобы нас тут ночью не перерезали, как кур. А еще жену вашу Фрунзе приказал мне обустроить в городском театре. Тоже дело, требующее времени и забот, между прочим.

Я повернулся и пошел к выходу, чувствуя его пристальный взгляд у себя на спине. Я знал — это только начало. Первая схватка. И я пока не проиграл ее, хотя и нарвался уже на угрозы, насторожив комиссара и командарма. Но, моя маленькая фронда только начиналась. И мне нужно было срочно искать себе союзников. Или готовиться к тому, что следующий донос Фурманова будет не о «новых настроениях Чапаева после контузии», а о «контрреволюционной пропаганде и пораженчестве» со всеми вытекающими последствиями.

Мысли мои лихорадочно заработали: «Чтобы получить возможность избавиться от постоянного наблюдения со стороны Фурманова, мне нужен кто-то, кто тоже не в восторге от него…» Но, от внимания дотошного комиссара избавиться было непросто. Только я подошел к двери, ведущей в коридор, как он уже бежал следом, приговаривая:

— Так я с вами пойду, Василий Иванович! Заодно и с женой повидаюсь, а то уже несколько дней мы с ней не виделись. Пока штурм Уфы происходил, моя Анечка была с обозом в тылу. И только сегодня к полудню она должна прибыть в город вместе с труппой своего агитационного театра.

Я вышел в прохладный широкий коридор штаба, чувствуя на спине колющий взгляд Фурманова, который неотступно следовал за мной. Его шаги по паркету отдавались эхом в пустых стенах. Мы шли молча, и это молчание было гуще и красноречивее любой перепалки. А пока я разговаривал со штабными и отдавал приказы начштаба дивизии Ночкову, комиссар стоял рядом и молчал. Штабные не выказывали в сторону Фурманова ни антипатии, ни симпатии, бросая в его сторону достаточно безразличные взгляды.

«А мне необходимо отыскать хоть кого-то, кому этот Фурманов тоже костью в горле встал, кому я смогу доверять, и кто полностью доверял бы мне. Но, где же такого человека найти?», — лихорадочно соображал я. И тут меня осенило: Петька Косых! Верный мой ординарец. Вот кому можно доверять! Мне сразу вспомнилось, как Петька спал на полу, когда я провел ночь в госпитале. Это же преданный пес Чапаева, готовый порвать любого, кто посмотрит на командира косо! Нужно было только проверить, способен ли он на критическое мышление.

После того, как я выслушал доклад Ночкова по оперативной обстановке в Уфе и по оборудованию постов охраны вокруг штаба, а также дал все необходимые распоряжения, мы вышли во двор штабного особняка, где суетились связисты под руководством другого Петьки, Исаева. Они принимали телеги с проводами и какой-то аппаратурой для связи, а затем тащили все это внутрь здания. А чуть дальше возле коновязи как раз стоял ординарец Петька Косых, чистя щеткой моего черного жеребца-иноходца.

Увидев меня, ординарец выпрямился, глаза его загорелись. И он отрапортовал:

— Докладываю, Василий Иванович: конь готов, можете хоть сейчас на нем ехать!

А потом взгляд ординарца упал на Фурманова, и я заметил, как энтузиазм в его глазах тут же сменился настороженностью.

— Петька, подавай не коня, а машину, — бросил я коротко и, не оглядываясь на комиссара, двинулся к воротам гаража. Ординарец бросил щетку и, забежав вперед, крикнул шоферу, который находился внутри гаражного помещения возле машины, что-то в ней ремонтируя, чтобы заводил.

Фурманов, не сбавляя темпа, не отставал, проговорив:

— Отлично! Давайте встретим Анечку на машине на пристани, а потом отвезем прямо к театру?

Пока Петька открывал ворота, шофер, черный от машинного масла и копоти, увидев меня, лихорадочно вытирал руки о ветошь. Убрав инструменты в железный ящик, он закрутил кривую ручку, и машина, допотопный «Форд», взревела, выплюнула клуб сизого дыма и выползла из гаража к воротам. Петька вскочил на подножку, ловко уцепившись за стойку. Я устроился на заднем сиденье, надеясь, что Фурманов сядет рядом с водителем, но он без тени сомнения открыл дверцу и устроился рядом со мной. В машине пахло бензином, кожей и дешевым табаком.

Вскоре мы ехали по разбитым улицам Уфы. Я смотрел на руины, оставленные боями, на испуганные лица местных, жавшихся к стенам при виде машины с пулеметом «Максим», установленным сзади, словно на тачанке. Последствия братоубийственной войны, о которой я так неосторожно высказался Фрунзе, были здесь, прямо перед глазами. Не абстрактное понятие, а сожженные дома и страх в глазах людей, говорящих на одном со мной языке. Бойцы нашей дивизии до сих пор собирали с улиц трупы.

«И ради чего все эти жертвы? — думал я. — Ради того, чтобы потом вот такие вот комиссары строчили доносы и процветали, стремительно поднимаясь по карьерной лестнице за счет удачных связей, вешая, при этом, народу лапшу на уши о строительстве коммунизма до конца века, чтобы потом предать этот самый народ, приватизировав народное добро и заместив собой прежних буржуев в один прекрасный момент?»

— Вы что-то задумались, Василий Иванович? — нарушил молчание Фурманов. Его голос был мягким, почти дружелюбным, но в нем чувствовалась стальная пружина. — Не о иностранных ли шпионах Антанты или Германии, которые, по вашим новым теориям, возможно, притаились и в нашем штабе?

Я обернулся к нему, проговорив:

— Да, думаю о врагах, Дмитрий Андреевич, — кивнул я. — Только не в штабе. Вошь окопная — вот главный наш враг сейчас. И тиф. От них красноармейцев гибнет больше, чем от пуль колчаковцев. Вот о чем сейчас рассуждаю. Нужно бани в городе срочно организовывать и дезинфекцию проводить. А то победим Колчака, а наша дивизия от эпидемии выкошенной ляжет прямо здесь, в тылу.

Это была правда. Голая, неприкрытая, грязная бытовая правда, в которой я, благодаря знаниям из своего времени, разбирался не хуже, чем в интригах ЦК и фракциях в партии, о которых прочитал немало. И это тоже был мой козырь.

Фурманов прищурился, оценивая мои слова. Он ждал от меня продолжения крамолы, а я сделал акцент на насущном.

— Верное замечание, — согласился он, но тут же добавил: — Об этом и наш политотдел тоже думает. Но, в полевых условиях не очень-то с дезинфекцией, сами понимаете. Сначала было важно разгромить белых, вышибить их из Уфы. Теперь же и гигиеной заняться нужно…

— И поскорее надо бы. Пока ваш политотдел собирается меры принимать, вши уже пережрут всех бойцов, — заметил я.

Но Фурманов, пропустив мои слова мимо ушей, неожиданно воскликнул:

— Вон, кажется, пристань!