Чапаев против смерти

Пролог

Ночь накрыла нас, создав надежную маскировку для перемещения эскадрона. Но темнота создавала и трудности, из-за чего продвигаться вперед за проводниками приходилось очень осторожно. Теплый ветер, еще не остывший от дневного зноя середины июня, налетал порывами, шурша кронами деревьев в перелесках, мимо которых мы проезжали. А когда он утихал, звенящая тишина нарушалось лишь цоканьем копыт, тихим скрипом колес тачанок, да шепотками красноармейцев.

Я вел эскадрон в темноту, все еще чувствуя на своей спине колючий взгляд Фурманова. Его последние слова, — «я присмотрю за твоей Пелагеей», — висели в моем сознании тяжестью. Это была не ревность, а подсознательный страх, что комиссар каким-то образом сумеет разоблачить самозванство этой женщины, назвавшейся женой Чапаева. И, если Фурманов преуспеет в этом, следовательно, он разоблачит и меня! Потому мне оставалось лишь уповать на то, что та Светлана из будущего, ставшая здесь, в 1919 году, Пелагеей, не позволит комиссару втереться к ней в доверие.

Мой план с внезапным рейдом на тыловой аэродром колчаковцев из отчаянной авантюры превращался в единственный шанс резко изменить положение в свою пользу. Успех мог сломать то затяжное позиционное противостояние с кровопролитными боями за каждую деревню, которое пытался навязать мне белый полковник Осипов. Нужно было переломить ситуацию кардинально неожиданным ударом. Тем более, что командарм Тухачевский из штаба в Уфе подгонял меня своими телеграммами. А удачное завершение операции могло сильно поднять мой авторитет в глазах командования.

Неудача же, если даже меня не убьют и не попаду в плен, означала новую пищу для доносов. Фурманов, наверняка, напишет тогда своему покровителю Фрунзе, которого назначили командовать Южной группой войск Восточного фронта, что, мол, его комиссарские подозрения получили подтверждение: имеет место самодурство Чапаева, его политическая незрелость и полная безграмотность в военном деле. Из-за чего, не вняв советам политуправления 25-й дивизии, начдив самовольно организовал дерзкую, но провальную операцию, не подумав о последствиях и потерях. Так Фурманов снимет с себя ответственность за провал, а мне тогда несдобровать. А вместе со мной и ей, — Светлане, застрявшей в шкуре Пелагеи.

Мои мысли о ней были такими же противоречивыми, как и вся эта затея с ночным рейдом. Женщина, прошедшая через ад и видевшая столько смертей, что хватило бы на десять жизней, смотрела на меня не с обожанием, а с холодной оценкой стратега. Я был для нее всего лишь инструментом, с помощью которого она намеревалась изменить историю. Но, она пока не понимала, что сама сделалась точно таким же инструментом для меня. Ведь я и сам хотел того же, чего и она: изменить ситуацию для страны к лучшему, воспользовавшись своим уникальным шансом попаданца. И в этом стремлении была наша общая точка опоры в этом безумном мире. Мы использовали друг друга, чтобы осуществить свои амбициозные планы.

В этой незнакомой мне местности было легко заблудиться, особенно в ночи. Но проводники, — двое местных немолодых башкирских охотников с лицами, изрезанными морщинами, — вели нас безошибочно, читая еле заметные в темноте знаки не столько на земле, сколько на темных очертаниях деревьев и холмов на фоне чуть более светлого неба, подсвеченного у горизонта тусклыми отблесками на облаках от далеких пожаров там, где находился фронт наших соседей справа и слева из 24-й и 26-й дивизий. К тому же, иногда из-за облаков вылезала луна, освещая дорогу своим тусклым сиянием.

И все же, мы не шли совсем уж вслепую. Накануне выхода эскадрона из Карамалы я выслал вперед разведку. И разведчики сообщили, что неприятельских засад на этом пути, проложенном по дуге на карте достаточно далеко от позиций белых, не обнаружено. Но, внезапно мой гнедой, Сокол, беспокойно вздыбил голову и фыркнул, остановившись и забив копытом по сухой земле.

— Тихо, браток, тихо, — пробормотал я, поглаживая шею коня, желая его успокоить.

Но тревога передалась и другим лошадям. По всей походной колонне эскадрона пробежала нервная волна. Конные красноармейцы насторожились, тихо снимая с плеч винтовки.

Один из проводников, старик по имени Тагир, подъехал ко мне вплотную. Его лицо в темноте было почти неразличимо, а голос прозвучал тихо, но тревожно:

— Чапай-батыр, стой. Дальше под деревьями кто-то есть.

Мы замерли возле края леса. Я напряг слух. Ветер доносил лишь запах травы, листьев и дорожной пыли. Но через мгновение я уловил это — едва слышный шелест со стороны темной стены деревьев впереди и справа от тропы. И то было не колыхание крон под ветром, а что-то другое. Словно кто-то продирался сквозь подлесок. Не то зверье, не то люди…

Неужели впереди ловушка, и мы шли прямиком в подготовленную засаду? Вот только, кто же мог предугадать наш маршрут? Проводники? Но они были проверены и все время с нами. Пленные летчики? Но, они постоянно находились под охраной конвоиров. Или все-таки шпионы проникли в наш штаб, сумев отправить весточку врагам с предупреждением о нашем рейде к аэродрому?

Адреналин ударил в голову, прочищая сознание. Я был ненастоящим Чапаевым, а всего лишь отставным майором из будущего, который верил не только в военную удачу, но и в четкий анализ оперативной обстановки… Я обернулся к своим бойцам. Их лица в тусклом лунном свете казались бледными пятнами, словно принадлежали не людям, а привидениям.

— Разведвзвод, ко мне! Проверить, что там движется под деревьями! — тихо скомандовал я. — Остальным — отойти назад, рассредоточиться, затаиться и ждать.

Разведчики, бывалые бойцы, прошедшие через Первую мировую войну, оставили коней под присмотром наших коневодов и, рассыпавшись по местности, осторожно пошли вперед. Я молча спрыгнул с седла, вытащив наган. Командир эскадрона Сергей Мишин, бывший кадровый царский кавалерист, и мой ординарец Петька Косых, сопровождавший меня, последовали моему примеру. Крадучись, мы двинулись следом за разведкой.

Глава 1

Вскоре выяснилось, что опасности нет. В подлеске оказались беженцы от белых — несколько десятков изможденных, испуганных людей, прятавшихся в молодом ельнике и кустах. Старики, женщины, дети. Их темные, сгорбленные под тяжестью мешков с домашним скарбом фигуры выделялись при свете луны. Они смотрели на нас широко раскрытыми от ужаса глазами. Они приняли нас за белогвардейский разъезд и замерли в ожидании расправы. А когда разведчики подошли к ним, то и совсем перепугались.

— Успокойтесь! Что у вас случилось? Мы свои, красные! — тихо, но властно произнес я, убирая наган в кобуру.

Из толпы вышел высокий, сухощавый старик в разорванной поддевке.

— Ваше высокоблагородие… то есть, товарищ командир… — запнулся он, путаясь в обращениях. — Спасите, ради Бога! За нами погоня. Казачий разъезд. Они в соседней деревне учинили расправу. Им не понравилось, что там жители ваших беглых пленных у себя прятали. Оттуда, от соседей, народ к нам и побежал. А казаки — за ними. Ну и мы тогда тоже в бега пустились, еле унесли ноги. Вот и бредем в ночи по лесу, лишь бы уйти подальше… А тут услышали стук копыт ваших лошадок и поглубже в кусты спрятались…

— Да неужели казаки не догнали бы вас, ведь все на конях, а вы — пешком? — засомневался Мишин.

Старик объяснил:

— Так мы через болото ушли по старой гати. А она гнилая, всадника не выдержит. Вот они в обход болота и поехали, но теперь скоро нас догонят… Тут нет болота и деваться нам некуда.

Адреналиновая эйфория в моей крови сменилась ледяной волной трезвого расчета. Значит, казачий разъезд преследует беженцев? И белоказаки уже, видимо, где-то совсем рядом. Мой план и весь скрытный характер нашего выдвижения висел на волоске.

— Сколько их? — резко спросил я.

Старик ответил:

— Не больше двух десятков… Но злые, как черти. Все с шашками…

Двадцать всадников против моего усиленного эскадрона — это не проблема. Но лучше, конечно, пулемет поставить в засаду, да растяжки из гранат на лесной тропе сделать. Но, если одиночные выстрелы где-то в лесу не слишком встревожат вражеские караулы, то пулеметные очереди и взрывы обязательно привлекут пристальное внимание. А этого допускать совсем не хотелось, иначе весь эффект внезапности появления нашего эскадрона возле вражеского аэродрома рухнет. Там загодя поднимут тревогу, и наш рейд превратится в самоубийственную атаку на пулеметы, подготовленные к бою. Вот уж тогда позлорадствует Фурманов!

Мысль о дивизионном комиссаре ударила, как обухом. Если только он узнает, что я ради спасения горстки беженцев рискнул всей операцией… Это для него станет прекрасным поводом составить донесение вышестоящему начальству не только о моей «политической незрелости», а о полной непригодности в качестве начдива. Даже если я вернусь невредимым…

Но как же бросить этих людей на растерзание? Я, человек из будущего, просто не мог этого сделать. Да и тот самый прежний Чапаев, наверное, тоже не смог бы. Не зря же он стал народной легендой и главным героем анекдотов. Не только книжка Фурманова сыграла роль, а потом — фильм 1934 года, но и простые люди запомнили, конечно, его подвиги.

— Что прикажете, Василий Иванович? — спросил Мишин. — Шум, если поднимется, то вся наша внезапность появления у аэродрома нарушится, и пиши пропало.

Решение созрело мгновенно. Оно было рискованным, почти безумным, но единственно возможным.

— Вот что, Мишин, слушай приказ! Поведешь эскадрон дальше по маршруту. Только оставь мне два десятка самых отчаянных рубак, тех, кто умеет действовать слаженно и бить шашкой без промаха. Остальных — ты ведешь к аэродрому. Там действуешь строго по плану. А я потом тебя догоню, как только здесь управлюсь. Возьмем мы казаков в клинки.

— Василий Иваныч, да вы что?! — в ужасе выдохнул ординарец Петька. — Одних вас тут разве можно оставить?! Я останусь с вами! Я в клинки тоже умею!

— Я не один. Со мной будет каввзвод и эти, — кивнул я на беженцев. — Мы с казаками поговорим по-хорошему, сыграем с ними в острые шашки. Впрочем, Петька, можешь тоже остаться рядом, если и взаправду хорошо рубиться умеешь. А ты, Мишин, выполняй приказ.

Мишин, старый служака, на секунду замер, а затем коротко кивнул. Он ненавидел неопределенность, но приказ есть приказ. Эскадрон двинулся дальше, растворившись в ночи. Возле меня остались два десятка лучших бойцов, прослуживших кавалеристами не один год на фронтах войны. Все — отборные головорезы.

— Тагир, — обратился я к проводнику. — Есть тут рядом укромное местечко? Овраг, балка?

— Есть, Чапай-батыр, недалеко отсюда, глубокий овраг с родником.

Я сказал ему:

— Веди людей туда.

Потом я обратился к беженцам:

— Идите за ним. И чтобы тише мыши!

Пока беженцев уводили в укрытие, я расставил своих бойцов по обе стороны лесной тропы, которая в этом месте расширялась до размера полноценной грунтовой дороги. Приказал каждому обнажить шашку, но клинок опустить с противоположной стороны лошади, чтобы не блеснул раньше времени. Как только наш эскадрон удалился, направляясь дальше к аэродрому, а беженцы ушли с проводником, бойцы примолкли. Даже словоохотливый Петька молчал, как рыба. Ночной ветер тоже стих. И в наступившей тишине стало слышно, как где-то не так далеко цокают копыта. Казаки ехали сквозь ночь осторожно, не спеша, уверенные в себе.

Мое сердце колотилось, как бешеное. Я был не герой Чапаев, а всего лишь попаданец, непонятно почему оказавшийся на его месте. Но отступать я не собирался. Я сжал рукоятку шашки, ощущая шершавость надежного хвата и вспомнив в этот момент о том, что сам Чапаев редко строил из себя лихого кавалериста. Он после ранений и на коне не любил ездить, предпочитая командирский автомобиль. Но, удивительная регенерация, которая произошла с телом после моего вселения, заживила все последствия ранений того, прежнего Чапаева. И теперь я был готов к схватке верхом даже больше, чем он. Ведь мой дед из красных казаков учил меня с детства управляться с конем и с клинком совсем не зря…

И вот показались враги — темные силуэты всадников в папахах, расплывчатые в лунном свете. Они, похоже, были пьяны, потому что не таились, громко переговариваясь. Даже смеялись, хвастаясь недавними «подвигами» в разгромленной деревне. До меня донеслись обрывки фраз: «…а эта сука так и не сказала, где муж…», «…зарубил я ее, как свинью…», «…а того красноперого мы повесили вниз головой, потом я на скаку руки ему обрубил…» Ярость, холодная и всепоглощающая, затмила страх. И я представил себе, что они были не людьми, а смертью, против которой я должен был сражаться.

Первый всадник поравнялся со мной. Но, в молодом ельнике подлеска он не заметил меня в тени больших деревьев. Я выждал, не дал команды сразу. Сначала пропустил первых мимо себя, а уже потом свистнул, подав условный знак своему каввзводу.

И ночь взорвалась. Ударили четко, по моему плану, одновременно атаковав голову колонны и ее хвост. А потом мои бойцы молча, без криков «Ура!», ринулись из засад с двух сторон и начали рубить. Засвистели шашки, хрустнули кости, заржали лошади, раздались короткие, обрывающиеся на полуслове вопли удивления и боли. Бой был диким, быстрым и безжалостным. Казаки, застигнутые врасплох, не успели даже дать достойный отпор. До них слишком поздно дошло, что происходит, потому что они проворонили нашу засаду.

Их двадцать сабель против наших двадцати: силы, казалось бы, равные. Но фактор внезапности и замедленная реакция белых казаков после попойки, устроенной в деревне сразу, как только удалось у местных отобрать самогон, решили все. Я орудовал шашкой почти автоматически, вспоминая уроки своего деда, а тело вспоминало навыки, заложенные в него прежним Чапаевым. Блок, удар, уворот, снова удар... А рядом со мной работал клинком Петька, молодой, храбрый и ловкий, надежно прикрывая мою спину. Мы изрубили противников без единой потери. Лишь трое наших получили легкие ранения.

Все кончилось за несколько минут. И вскоре тишина снова повисла над тропой, теперь густая, тяжелая, пропитанная запахом смерти, крови и пороха, потому что несколько выстрелов из наганов все-таки прозвучали.

— Всех порубили? — хрипло спросил я, отирая клинок о гриву чужого коня, взятого трофеем.

— Всех, Василий Иваныч, — доложил Петька, тяжело дыша. — Ни один не ушел и не выжил. Последних добили.

Красноармейцы быстро обыскали тела, забрали оружие, угнали с собой трофейных лошадей. Трупы затащили в ельник и наскоро прикрыли еловыми ветками. Копать могилы поверженным врагам нам было некогда. Следы крови на тропе все равно останутся. Работали мои бойцы молча и быстро, как хорошо отлаженный механизм. А я подумал о том, что зря раньше недооценивал кавалерию, всегда немного подсмеиваясь над своим дедом и отлынивая от его практических занятий. Он казался мне излишне суровым. Я тогда думал, что дед издевается надо мной, а ведь он просто хотел передать мне, внуку, свой опыт.

Через полчаса мы подъехали к оврагу, где прятались беженцы. И я сказал им:

— Мы справились с казаками. Идите на запад, верст через восемь начнутся наши посты. Скажете, что Чапаев вас отправил.

Высокий старик молча опустился передо мной на колени и низко поклонился в ноги. За ним склонились остальные. От этого древнего жеста благодарности мне сделалось неловко.

— Не надо кланяться, — хрипло сказал я. — Идите с миром.

Мы двинулись догонять эскадрон. Я осмотрелся. На востоке уже светлело. Опасность осталась позади. Смерть, встретившаяся нам на краю леса, была побеждена. Но я знал — это лишь одна из многих смертей, поджидающих меня на этом новом чапаевском жизненном пути. И где-то там, впереди, находится главная смертельная ловушка, — Лбищенск на берегу реки Урал. И это роковое место все еще ожидает своего часа.

Основную часть эскадрона мы нагнали еще до рассвета. Мишин почему-то остановил колонну в перелеске, за которым начиналось поле. Я сперва подумал, что он приказал остановиться, чтобы дожидаться нас. Но нет. Как выяснилось, разведчики, посланные вперед, доложили командиру о том, что за поворотом белые гнали к перекрестку от ближайшей деревни под конвоем пленных красноармейцев, — человек пятьдесят.

Еще одна неожиданность. Это меняло весь план атаки, поскольку их маршрут движения не только пересекся с нашим, более того, они тоже свернули на перекрестке в сторону аэродрома. А нам надо было спешить. И неминуемая встреча с ними грозила сорвать всю операцию, потому что перестрелка с конвоем обязательно поднимет на ноги всю округу, а аэродром, к которому мы так стремились, был уже близко.

Мысль заработала с бешеной скоростью. Почему пленных ведут к аэродрому? Вполне возможно, что проводят там какие-то работы, укрепляют и расширяют, готовят к приему новых самолетов? Пленных красноармейцев, конечно, следовало освободить, но что делать с конвоем? Пока я просчитывал варианты, Мишин предлагал обойти, уйти в сторону, потерять целый час, но избежать стычки. Петька, наоборот, горячо и преданно глядя на меня, рвался в бой — выручать товарищей.

И тут я сообразил. Мой первоначальный план был слишком дерзким и рискованным. А теперь сама судьба подкидывала нам шанс сделать его более надежным!

— Сергей, слушай приказ! — тихо скомандовал я Мишину. — Меняем план. Конвой уберем тихо, без единого выстрела. Возьмем десяток самых ловких бойцов, обойдем колонну пленных по левому флангу. Быстро проскачем за перелеском. Я сам пойду с этой группой. А ты, Сергей, будь в готовности на рывок сзади, чтобы также тихо снять замыкающих.

Петька обрадовался, что товарищей будем освобождать, и его глаза загорелись азартом в предрассветных сумерках. А Мишин, опытный служака, хмыкнул с одобрением:

— Хитро, Василий Иваныч, придумано!

Я взял с собой тех же бойцов, которые совсем недавно лихо расправились с белыми казаками. Мы поскакали вокруг по краю перелеска, пользуясь тем, что деревья скрывали нас от первых лучей восходящего солнца. Мы настигли конвой минут через двадцать. Конвойные шли неспешно и довольно беспечно, унтер-офицер впереди курил папироску. Они не ожидали никаких нападений почти в двадцати километрах от линии фронта, когда мы выметнулись на них из-за деревьев.

Атака была стремительной и безжалостной: рывок в галоп из тени деревьев, несколько ударов шашками на скаку, хрипы умирающих конвоиров. Все было кончено за секунды. Ни одного выстрела не прозвучало. А пленные красноармейцы, изумленные и испуганные, были освобождены. Их командир, молодой парень с перевязанной головой едва держался на ногах, но, узнав меня, выпрямился и доложил:

— Товарищ Чапаев! Комроты Николай Ефимов! Нас белые вели на свой аэродром для земляных работ. Они там расширяют поле для аэропланов. Конвойные говорили между собой, что какие-то новые сегодня должны прилететь. Английские, кажется.

Глава 2

Из-за задержек в пути, — пока разбирались с беженцами и пленными, — мы упустили время, прибыв к месту передового базирования колчаковских самолетов не до рассвета, а когда уже рассвело. Золотистое летнее солнышко, появившееся над горизонтом, обещая ясный июньский денек, сделалось в этот момент нашим врагом. Рассвет демаскировал нас. А нам до аэродрома нужно было еще проскакать от последнего перелеска через большое поле.

Мы не успели до рассвета совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы поставить под угрозу всю боевую операцию. И это было очень обидно. Теперь белые могли поднять тревогу в любой момент, как только заметят наше приближение. А они обязательно заметят сразу, как только мы понесемся на конях в атаку по открытому месту.

Приказав пока укрыться в перелеске, я лихорадочно соображал, что же можно сделать для исправления положения. Рассматривая пленных красноармейцев, освобожденных нами, я внезапно подумал, что шанс незаметно подобраться к вражескому аэродрому все-таки есть! Меня осенила одна очень даже здравая идея. Рискованная, конечно, но куда же в рейде по вражеским тылам без риска?

— Значит так, — обратился я к командиру эскадрона и к своему ординарцу Петьке, который находился рядом. — Я возглавлю диверсионную группу. Твои разведчики, Сергей, для этого подойдут. Я уже видел их в деле. Еще и Петьку с собой возьму. Мы сейчас устроим маскарад: лошадей своих здесь оставим, переоденемся в форму конвойных и возьмем их оружие. Пленных красноармейцев тоже вооружим, раздадим им наганы, штыки и гранаты! Пусть пока спрячут их за пазухой и по карманам. Петька, ты будешь изображать одного из пленных и прикрывать мою спину. А я возьму на себя роль белого фельдфебеля.

Они оба уставились на меня удивленно, явно не ожидая такого поворота. А я продолжал:

— Теперь, Мишин, слушай приказ. Наша передовая группа, — «конвой и пленные», — двинется вперед в пешем порядке. И так мы без всякого шума спокойно подойдем к летному полю. А там завяжем бой, чтобы отвлечь противника на себя. Как только услышишь первые выстрелы, так сразу бросай эскадрон в атаку. Да тачанками не забудь фланги прикрыть, чтобы сосредоточили они огонь на вражеских пулеметных вышках.

— Слушаюсь. Но рискованный план вы предлагаете, товарищ Чапаев, — неодобрительно покачал головой Мишин.

— Без риска и войны не бывает, — парировал я. — Главное, чтобы риск был оправдан победой.

А Петька спросил:

— Вот только, Василий Иваныч, как же нам в форму беляков переодеваться, если она вся кровью залита после схватки?

— Так ты организуй бывших пленных, чтобы прополоснули, отстирается быстро, пока кровь свежая. Вон там, внутри перелеска озерцо блестит, — я указал в сторону маленького водоема среди деревьев.

— А сушить как будем? Это же ждать придется, пока тряпье высохнет, если на деревьях развесить! — заметил ординарец.

— Сушить не надо. Достаточно выжимать, как следует. Мокрым оденем. Сейчас тепло, не простудимся, по дороге обсохнем.

Тут к нам подошел комиссар кавалерийского эскадрона Ленька Силантьев, молодой парень из рабочих. Он стоял неподалеку и слышал все, о чем мы говорили, потому сразу предупредил:

— Наш дивизионный комиссар Фурманов был бы против подобной самовольщины. Использование контрреволюционной формы беляков противоречит всем инструкциям…

— Наплевать. Пусть пишет донос, — сквозь зубы процедил я. — После того, как мы захватим колчаковскую авиацию, он мне будет не указ.

— Он не напишет, если ты ему не доложишь, — холодно произнес Сергей Мишин, сверкнув глазами в сторону своего комиссара.

А я подумал в этот момент о том, что у них между собой, похоже, не менее напряженные отношения, чем у нас с Фурмановым. Умеют же политработники создавать конфликты на пустом месте!

Через полчаса марша по открытой местности наш «конвой» с «пленными» красноармейцами уже подходил к окраине аэродрома. Уже прекрасно стали видны бипланы на летном поле. Вот только, оно оказалось огорожено колючей проволокой. А об этом поручик-авиатор, которого я допрашивал перед рейдом, ничего не сказал. Хорошо, хоть насчет вышек с пулеметами не соврал: их было по периметру четыре, как он и говорил.

Часовой, молодой белобрысый парень, зевнул и лениво окликнул нас из караульной будки у деревянных ворот. Я, в наскоро застиранной от крови и почти уже высохшей под утренним солнцем форме белого фельдфебеля, сделал несколько шагов вперед. Я подошел вплотную к солдату, высунувшемуся из караульного помещения. Когда я заглянул внутрь, второй, наверное, начальник караула, тоже в форме унтера, как и я, мирно посапывал в углу на топчане.

И я сказал вражескому рядовому:

— Ты чего не выходишь? Что за дела? Открывай, живо! Я привел чертей этих красных, на работу. Да поживее, у меня еще дел по горло!

Сердце сильно колотилось, отдаваясь неприятной пульсацией в висках. Весь план висел на волоске. Одна неверная реплика, одна какая-нибудь лишняя деталь, — и караульный разоблачит подлог! Я чувствовал на себе взгляд Петьки, который находился рядом среди «пленных», пряча свой «Маузер» за пазухой. Он не боялся, лишь взглядом опытного бойца оценивал обстановку. Я же опасался, что солдат спросит пароль, которого я не знал.

Но тут вдалеке послышался гул моторов. И все уставились на небо. Из-за перелеска вынырнули три биплана. Они летели один за другим, а над самим аэродромом закружились в «карусель», словно бы собирались бомбить. Но, нет. Они просто выбирали место для приземления, а потом один за другим пошли на посадку.

Солдат, сонный и апатичный, увидев самолеты, сразу выскочил наружу из своей будки и постоял, задрав голову с полминуты, рассматривая аэропланы. Потом лениво потянулся к засову, открыв нам ворота и даже не вспомнив про пароль.

— Это новые англицкие еропланы прибыли, — проговорил он, и, не отрывая взгляда от бипланов, кружащих в небе, начал отпирать ворота.

Пока створки ворот со скрипом расходились в стороны, я осматривал внутреннюю территорию. У деревянного ангара, похожего на большой амбар, копошились какие-то люди, наверное, авиамеханики. А на летном поле стояли пять самолетов. Дальше по краю аэродрома располагались несколько деревянных строений. Роль диспетчерской вышки выполняла обычная водонапорная башня с застекленной смотровой площадкой наверху. У одного из бипланов техник крутил пропеллер, пытаясь, видимо, завести мотор. На вышках пулеметчики перестали дремать и залюбовались посадкой тех трех машин, которые прилетели только что. А нашему появлению никто тут пока не удивился. Идеальный получался момент для внезапной атаки.

— Ну, входите уже, а то от ветра снова захлопнутся, — буркнул часовой, придерживая створку ворот.

Это была роковая ошибка с его стороны. Как только мы переступили порог, Петька по сигналу, который я подал условленным заранее жестом из двух пальцев, резко двинулся вперед. Его «Маузер» уперся в солнечное сплетение часового.

— Тихо, браток, — прошипел мой ординарец ему в ухо. — Только дернись — и душа вон!

В тот же миг я рванулся к будке. Спавший унтер только что проснулся и тер глаза. Увидев мою фигуру в дверях караульного помещения, он замер с немым вопросом в глазах. А мой наган уже был наготове. Короткий, глухой удар рукояткой по голове, — и он беззвучно осел на топчан.

Я высунулся из будки и махнул рукой. «Пленные» мгновенно преобразились. Из-за пазух, из-за голенищ, из-за поясов и из карманов были вытащены гранаты, револьверы, штыки и ножи. Я скомандовал своим бойцам:

— Первое отделение — со мной! Второе — к ближайшей пулеметной вышке! Третье — к водонапорной башне! Четвертое — в ангар! Пятое — захватить самолеты! Живо!

Роли я распределил заранее. Последний инструктаж провел в перелеске с этими самыми бывшими пленными, которых мы с Мишиным сразу основательно разбавили своими опытными бойцами. Самых немощных оставили в резерве. А на дело пошли только боеспособные. И каждый знал, что делать.

Началась операция, отточенная и молниеносная. Разбившись по отделениям, наши группы ринулись к своим целям, подобно стаям голодных волков. Первый выстрел все же прозвучал — пулеметчик на дальней вышке успел опомниться и дал очередь в сторону ангара. Но, было поздно. Наши бойцы уже ловко вскарабкались по стойкам ближайшей вышки и убили пулеметчика, захватив пулемет. Тут же началась перестрелка захваченного пулемета с остальными тремя, оставшимися на вышках. Отовсюду раздавались выстрелы, пулеметные очереди, крики и взрывы гранат.

Я же рванул прямиком к казарме пилотов. И отделение бойцов, которые только что изображали конвоиров, кинулось за мной с винтовками наперевес. Петька бежал рядом, стреляя из пистолета. Внезапно из-за угла штабного барака выскочили трое белых. Они неслись к ближайшему пулеметному гнезду, которых по периметру аэродрома было не меньше, чем вышек. Я и Петька почти одновременно вскинули оружие. Двое упали, не добежав. Третий все-таки добрался, залег за пулеметом и открыл беспорядочную стрельбу.

— Василий Иваныч, вниз! — крикнул Петька, толкая меня в спину.

Мы рухнули на землю. Очередь прошла над нашими головами. В этот момент со стороны поля между ближайшим перелеском и аэродромом донесся нарастающий гул. Это Мишин, услышав выстрелы, бросил эскадрон в атаку, как и было уговорено. Сотня всадников с диким криком «Ура!» вынеслась из перелеска и помчалась через поле к аэродрому. А восемь наших тачанок, развернувшись на каждом фланге по четыре, открыли шквальный огонь из пулеметов по огневым точкам колчаковцев. Одновременно наша пехота из бывших пленных атаковала вражеских пулеметчиков гранатами.

Сопротивление было сломлено за считанные минуты. Пешие красноармейцы успешно забросали гранатами огневые точки. И пулеметные вышки противника были нейтрализованы. А наши кавалеристы ворвались на летное поле через открытые ворота, захватывая самолеты. Беляки явно не ожидали такой дерзости. Они быстро оказались деморализованы и, прекратив сопротивление, начали сдаваться в плен, поднимая руки.

Техники почти не сопротивлялись, да и летчики, которых мы застали врасплох в их казарме, вовсе не оказали сопротивления. И вскоре единственный очаг обороны остался на водонапорной башне, где находился импровизированный пункт управления полетами. Наверху засели офицеры, отстреливаясь из винтовок и пулемета «Льюис». Но после недолгой перестрелки и там сопротивление колчаковцев удалось подавить.

Я отряхнул пыль с трофейного обмундирования фельдфебеля и осмотрелся. Все было кончено. На летном поле дымились несколько разбитых самолетов, но какая-то часть машин стояла целая. И это был успех! Лишь один аэроплан смог взлететь в этой кутерьме. Тот, что сел последним при нашем появлении из тех трех, новоприбывших. Да и то он улетел только потому, что двигатель еще заглушен не был. Увидев, что происходит, пилот, едва совершив посадку, тут же снова начал разбег. И ему удалось смыться. Но, больше никто не ушел.

На взмыленном коне подъехал Мишин. Командир эскадрона выглядел довольным. Он прокричал мне:

— Василий Иваныч! Все летное поле наше! Трофеев — вагон и маленькая тележка! Самолеты, оружие, патроны, горючее! Комиссар Леонид Силантьев убит, к несчастью... Очередью в грудь.

Я сглотнул комок в горле. Этот Ленька был хоть и догматиком, вроде Фурманова, но храбрецом. Я видел, как он, показывая бойцам пример, бросился на вражеский пулемет, кинул гранату в пулеметчика, но сам попал под пули.

— Похороним комиссара достойно, пусть погрузят его тело на тачанку, — сказал я. Потом добавил:

— Собери всадников. Распредели конвоиров для пленных. Раненым пусть фельдшер окажет помощь. И найди мне тех авиаторов, которых мы привезли с собой.

Мишин кивнул и отъехал выполнять приказ.

Петька, сияя, стоял рядом.

— Ну что, Василий Иваныч? Веселое получилось дело! И эти красноармейцы, которых мы из плена освободили, нам хорошо помогли! — он с гордостью оглядел бойцов, уже хозяйничавших на аэродроме.

— Да, Петька, — ответил я, глядя на дымящееся поле. — Гвозди тут из людей делать можно, настолько героические...

А сам подумал: «Только вот Фурманов теперь гвоздь в гроб моего авторитета не вобьет! Захват аэродрома вместе с самолетами — это серьезный козырь».

Внезапно мои мысли прервал нарастающий гул авиационного мотора. Все замерли, вглядываясь в небо. С востока, со стороны солнца, приближался одинокий биплан. Он сделал круг над аэродромом, снижаясь. Но, летчик, увидев суматоху и горящие самолеты внизу, понял, что лучше сюда все-таки не садиться. Он резко дал газ и опять пошел вверх. Потом, сделав вираж, начал уходить обратно.

— Это опять англичанин! — крикнул рядом кто-то из бывших пленных красноармейцев. — Они ждали его! Это же еще один «Сопвич»! Белые их сюда перегонять вздумали ради подкрепления своей фронтовой авиации.

— А ты откуда знаешь? — спросил я.

И он ответил весьма неожиданно:

— Так я же и сам военлет! Мой аэроплан белые сбили, потому в плен и забрали!

Глава 3

Я сразу заинтересовался. Настоящий красный военный летчик нам сейчас был нужен просто позарез. Тем более, что «ценным специалистам», взятым в плен, я полностью довериться не мог. К тому же, белые летчики, плененные на аэродроме, сотрудничать с красными наотрез отказывались. А тут неужели такая удача привалила? Я внимательно рассматривал этого молодого парня лет двадцати трех с круглым добрым лицом и небольшими усиками, одетого в грязную порванную форму пленного красноармейца.

Спросил его:

— Военлет, говоришь? И откуда же ты прилетел? Может, представишься, как положено?

Он вытянулся и отчеканил:

— Красовский, Степан Акимович, летчик-наблюдатель 33-го авиаотряда Восточного фронта Рабоче-крестьянской Красной Армии.

— И на чем же летал? — поинтересовался я.

Он ответил:

— На «Вуазене». На нем и сбили.

Из моей памяти всплыли какие-то крохи воспоминаний о том, что был такой самолет эпохи Первой мировой войны, производили его, кажется, во Франции, и представлял он собой еще более хлипкий на вид биплан, чем те, которые нам только что удалось захватить на аэродроме белых. Но, самое интересное воспоминание всплыло о том, что был и такой человек! Если я ничего не перепутал, и если это не совпадение имен, то передо мной стоял сам будущий Герой Советского Союза, успешно командовавший воздушными армиями в Великой Отечественной и дослужившийся до маршала! Вот так встреча!

И я сказал, улыбнувшись и пожав ему руку:

— Что ж, рад знакомству, товарищ Красовский! Не будем терять времени. Пройдемте к самолетам.

Потом скомандовал:

— Петька! Давай ко мне этих двоих авиаторов, которых мы привезли с собой, Рудакова и Ковалева! И пленных авиамехаников, которых мы только что взяли без сопротивления, тоже сюда! Срочно!

Пока Петька бросился исполнять поручение, мы с Красовским осматривали трофейные бипланы. Всего захватили 8 самолетов. Один находился внутри ангара. Два «Сопвича» приземлились и заглушили двигатели прямо перед нашим появлением. И еще имелись те пять, которые стояли на летном поле до этого. Правда, из этих пяти два горели. Не то попали под пули, загоревшись от пулеметных трассеров, не то белые все-таки успели поджечь, чтобы нам меньше досталось трофеев. Но, поскольку расстояние между машинами было приличным, огонь не перекидывался на оставшиеся.

— Ну, что скажете, Степан Акимович? Как вам аэропланы? Можно ли будет перегнать к нам? — поинтересовался я, когда мы подошли поближе.

— Отчего же не перегнать, товарищ Чапаев? Неплохая эскадрилья. Вот эти «Сопвичи» совсем новенькие. Да и «Ньюпоры» неплохие. Жаль, что две машины уже не восстановить после такого пожара, — сказал Красовский, осматривая трофейные летательные аппараты.

— Тогда мой приказ такой. Назначаю вас, Степан Акимович, начальником особого авиаотряда 25-й дивизии. Задача срочно перегнать все имеющиеся здесь исправные машины на наш аэродром, который подготовлен между селами Карамалы и Акбердино. Я вынул карту из своей сумки, показав пункт назначения. Там Кутяков по моему приказу должен был оборудовать импровизированный аэродром в поле, пока мы находились в этом рейде.

Тем временем, несколько испуганных людей в замасленных комбинезонах подбежали к нам вместе с пленными авиаторами Рудаковым и Ковалевым. Сзади их подгоняли конвойные красноармейцы с винтовками. Одним из бойцов оказался Петька Косых.

— Можете определить степень повреждения аэропланов? Сколько машин смогут подняться в воздух немедленно? — спросил я у авиамехаников.

Они переглянулись. Один, постарше, неуверенно кивнул:

— Это можно, ваше благородие... то есть, товарищ… Вот эти два «Ньюпора» готовы к полету, исправны и заправлены. Ну и те два «Сопвича», которые приземлились недавно. Только их заправить нужно.

— А что остальные? — спросил я.

Механик ответил:

— Который в ангаре, так тот в ремонте, разобран частично. Еще два сгорели, как видите. Ну а последний пулями прошит после боя. Чинить надо долго.

— Ладно, тогда запускайте этот! — скомандовал я, указав на ближайший самолет.

Сорвав с головы белогвардейскую фуражку я распорядился:

— Петька, давай мою папаху с красной звездой! И летные очки мне найдите кто-нибудь!

Я никогда не летал на таких «этажерках». Но, сейчас я был одержим идеей поскорее перегнать к нам захваченные самолеты. Это же ключ к превосходству в воздухе! Если у нас будет свое надежное авиационное прикрытие прямо под рукой, то можно больше не опасаться беспредела со стороны авиаторов противника! К тому же, если все получится, то я снова привлеку к себе внимание командования, как победитель, и утру нос Фурманову с его вечными интригами и доносами! Я не мог сейчас позволить себе ошибиться.

Адреналин до сих пор играл в крови, и я вполне готов был лететь сам на этих хлипких самолетиках. Нас в позднем Советском Союзе, в 1970-х, учили, что настоящий десантник должен уметь все. Тем более в моей группе, которую специально готовили к обнаружению и уничтожению особо важных объектов противника. Я там, в будущем, пока не подорвался на фугасе, лишившись ноги в Первой Чеченской в 1995 году, прошел через две командировки в Анголу и три командировки в Афганистан, умел стрелять из всех видов оружия, владел искусством рукопашного боя и верховой езды, водил любую наземную военную технику. Имел за плечами десятки прыжков с парашютом. Но, самым полезным навыком, который необходим был прямо сейчас, оказалось то, что я научился уверенно взлетать, лететь и садиться на биплане «Ан-2», который в народе называли «Кукурузником».

Потому, планируя этот дерзкий рейд, я больше всего рассчитывал, конечно, на самого себя в качестве пилота, а не на тех двоих пленных авиаторов, которых привез с собой на тачанках. Они, по моему замыслу, должны были сыграть лишь вспомогательную роль при угоне вражеских бортов. Я всегда руководствовался простым правилом: «если хочешь сделать хорошо, то сделай сам». И я был внутренне готов к тому, чтобы поднять в небо незнакомый летательный аппарат. А тут внезапно и удача оказалась на моей стороне, раз встретил этого Красовского, настоящего летчика! И теперь у меня отлегло от сердца. Если не справлюсь я, то справится он. Впрочем, чего это я не должен справиться? У этой «этажерки» управление еще и попроще будет, чем у того «Кукурузника».

Пока механики заводили мотор, я влез в кабину. Приборов минимум. Рычаг вместо штурвала, педали... Впрочем, ничего экстраординарного.

— Но, как же вы полетите, Василий Иваныч! Это же уметь надо! Вы же разбиться можете! — волновался Петька.

— Ничего, во время Империалистической был случай, когда пришлось мне лететь на трофейном «Фоккере». Больше некому было, а я видел, как авиатор наш тренировался при штабе. Меня к нему приставили охранять самолет, так он мне все и объяснил, чего делать надо. А тут снаряд прилетел, и сильно поранило осколками летчика нашего, так я с донесением и полетел вместо него, — придумал я сходу историю, которой никогда не было в действительности. Потом добавил:

— Но вот именно на таком аэроплане я не летал, конечно. Ну, ничего, Петька, я быстро научусь. Степан Акимович покажет мне сейчас назначение рычагов.

Красовский, действительно, показал элементы управления и немного проинструктировал об особенностях этого «Ньюпора». Один из техников подал мне большие очки на половину лица. Тут и Мишин подъехал к нам на коне. И я дал последние указания:

— Значит так, я лечу первым. Красовский, Рудаков и Ковалев — следом. Потом Мишин и его бойцы забирают все полезное, что можно увезти с собой, все здесь поджигают и отступают обратно в Карамалы. И чем скорее, тем лучше, пока белые казаки сюда не нагрянули.

Мотор наконец завели. Краткую теорию полета на французском биплане я уже узнал только что от Красовского. А вот практиковаться придется на свой страх и риск... Аэроплан дрогнул и покатился по полю. Сердце заколотилось, как бешеное. Сзади что-то кричал Петька, но я уже не разбирал слов. Самолет быстро разгонялся. Весь мир сузился до взлетной полосы поля передо мной.

Я потянул ручку управления на себя. Шасси оторвались от земли. Самолет взлетел, вихляя крыльями. Но мне удалось стабилизировать полет. И машина начала набирать высоту. Ветер бил в лицо. Впереди вставали деревья перелеска, но я благополучно пролетел над ними, оставив верхушки крон внизу. Боковой ветер, налетевший на высоте, начал раскачивать легкую машину, словно игрушечного воздушного змея. Я чувствовал себя безумцем в летящем гробу. Но я, кажется, справился.

Я гнал самолет вперед, сжимая рычаг штурвала побелевшими от напряжения костяшками пальцев. Позади остался аэродром, захваченный моими бойцами, трупы, дым и новая победа того Чапаева, которым я тут стал. А впереди ждал Кутяков, который должен был уже подготовить грунтовую полосу для посадки самолетов в чистом поле, обозначив ее кострами. И ждал Фурманов со своим обещанием защитить Пелагею. Вот только, я опасался, что, скорее, не защищать он будет женщину, а допрашивать. Ведь игра в детектива — его не менее любимое занятие, чем написание доносов.

И, самое главное, ждала меня впереди смерть в окрестностях проклятого Лбищенска, если, конечно, не смогу поменять историю. Но, я ее уже менял. Ведь тот прежний Чапаев никогда не пилотировал самолет! И в тот момент, на высоте нескольких сотен метров, я почувствовал себя не просто попаданцем, а богом войны, меняющим мир. Но я понимал, что это чувство было опасной иллюзией. Не возгордиться бы!

Я бросил взгляд вниз. Подо мной раскинулся бескрайний простор, где лес чередовался со степью, реками и озерами, а населенных пунктов было мало. Приноровившись к управлению «Ньюпором», я рискнул выполнить маневр, пролетев над аэродромом по широкому кругу. Я наблюдал, как крошечные фигурки моих чапаевцев внизу, словно муравьи, спешно грузили трофеи не только на тачанки, но и на два захваченных грузовика. А Мишин торопил бойцов и уже выстраивал свой эскадрон в походную колонну для отхода.

Следом за мной начали взлетать авиаторы под командованием Красовского. Все трое без проблем подняли трофейные самолеты в воздух. И вскоре позади меня уже летели их крылатые машины. Я помахал им рукой, и Красовский в ответ качнул крыльями. Вся маленькая эскадрилья была в сборе.

Но эйфория длилась недолго. С северо-востока появились три быстро растущие точки. Они шли нам на перерез. Сердце упало. Белые авиаторы! Видимо, тот летчик, который все-таки улетел на своем «Сопвиче», успел поднять тревогу. И с другого аэродрома выслали дежурное звено для атаки аэродрома, захваченного нами. Надо было что-то делать, иначе бомбы вот-вот полетят на головы Мишина и его кавалеристов! Но, заметив нас, колчаковские пилоты сразу пошли на сближение.

«Ньюпор», на котором я летел, предназначался, видимо, для разведки с воздуха. Его пулемет «Льюис» оказался не заряжен. И я почувствовал себя в этот момент бесполезной уткой, в которую уже целится из ружья опытный охотник.

— Рассыпаться! — закричал я, забыв, что меня никто не слышит.

Шум мотора и встречного ветра глушил звуки. А рации в самолете не было. И мне пришлось отчаянно замахать руками, указывая остальным нашим пилотам на противника. Впрочем, Красовский, как самый опытный, заметил угрозу одновременно со мной. Он резко вильнул в сторону, и наш маленький строй разорвался. Рудаков и Ковалев, перепугавшись, стали беспорядочно набирать высоту, подставляя свои уязвимые «подбрюшья». Это была роковая ошибка.

Тройка «Сопвичей» с хищным воем летела прямо на них. Блеснули огоньки пулеметных очередей. Передний «Сопвич» погнался за нашим отстающим Ковалевым, который летел на таком же беспомощном «Ньюпоре» без боекомплекта, как и у меня. Пленные техники не зарядили пулеметы, а мы не проверили в спешке. Еще пара очередей — и машина Ковалева задымила, резко пошла на снижение и скрылась за горизонтом. Выжил ли он — было неизвестно. Рудаков на своем «Сопвиче» попытался помочь ему, ринувшись на врага встречным курсом, но стрелял он мимо, в то время, как противник попал по мотору, отчего самолет Рудакова загорелся. И теперь он просто удирал и, оставляя за собой черный шлейф дыма, снижался к земле, а вражеский самолет преследовал его, желая добить.

Когда Рудаков и его противник улетели вдаль, оставшиеся два охотника сосредоточились на нас с Красовским. Вражеский биплан зашел мне в хвост. Но я отчаянно маневрировал, бросив машину резко в сторону. И все равно трассеры пулеметных очередей зацепили по правому крылу, оставив в нем пару дыр. Самолет затрясло, но он все-таки продолжал лететь и слушаться рулей. Пытаясь уйти от прицельного огня, я бросил машину в пикирование. В ушах заложило, мир поплыл в серой пелене. Земля неслась навстречу с умопомрачительной скоростью. Впрочем, мне, как опытному парашютисту, выполнявшему не только учебные, а и боевые прыжки, когда парашют раскрываешь ближе к земле, чтобы сделаться менее заметным для врагов при приземлении, подобные кульбиты со всеми неприятными ощущениями были привычны.

Когда все-таки я выправил полет, то увидел, что делает Красовский. Его «Сопвич» не побежал, а наоборот, пошел на сближение с ведущим истребителем белых. Это было чистое самоубийство. Но Степан Акимович действовал не как безумец, а как расчетливый тактик. Он знал, что тут у него имелся шанс навязать встречный бой.

Он дал длинную очередь из «Льюиса» по лобовой проекции вражеской машины. Тот клюнул носом, задымившись, и на секунду подставил свой незащищенный верх. Красовский, пользуясь моментом, прошел над ним буквально в десятке метров, добив, а затем резко ушел вверх и развернулся, сев второму противнику на хвост и заставляя вражеского пилота сильно нервничать. И этот смелый маневр отвлек внимание противника от меня.

Я выровнял свою машину буквально в сотне метров над землей, продолжая полет уже на бреющем, над самыми верхушками деревьев. Вспомнились наставления инструктора, обучающего меня летать на Ан-2: «Главное — почувствовать машину. Она, как живая. Самолет станет слушаться в любой ситуации, если научишься его чувствовать». Я не пытался делать какие-либо фигуры пилотажа. Я просто летел, словно бы вел автомобиль по горным серпантинам, интуитивно предугадывая ямы и лавируя в поворотах.

Поля, перелески, овраги и речки мелькали под крыльями, адреналин застилал глаза. Я не был летчиком. И я, разумеется, даже не предполагал оказаться сразу не только в роли авиатора, но еще и участвовать в воздушном бою! Но в прошлой жизни я был когда-то не кабинетным майором, а десантником специального назначения, выжившим в Анголе, в Афгане и потерявшим ногу в Чечне, а здесь я стал самим Чапаевым! И надо было, что называется, держать марку. Потому я действовал решительно. Вспомнив, что у меня есть наган, я выхватил его и тоже ринулся в атаку на помощь Красовскому.

Глава 4

Я знал, что в начале Первой мировой войны, когда еще не придумали синхронизаторы для стрельбы из пулеметов через плоскость вращения винта, летчики сбивали друг друга из пистолетов и револьверов. Потому я хотел постараться воспользоваться подобным опытом. Я видел, что, несмотря на все мое маневрирование, враг снова догоняет, повторяя мои маневры и стреляя из пулемета короткими очередями, а Красовский, наоборот, почему-то отстает. Пули летели мимо, но трассеры ложились все ближе. И потому я потянул ручку управления на себя, уходя теперь резко вверх.

Перегрузка вжала меня в неудобное примитивное кресло, самолет встал в воздухе свечкой, притормозив свой полет. Но, мой преследователь не успел среагировать, пролетев вперед. Я же вернул биплан в нормальное положение. Получилось так, что теперь с преследователем мы поравнялись в воздухе, полетели параллельно, а его кабина оказалась почти напротив моей и чуть ниже. А расстояние между нашими бортами было совсем небольшим.

В этот момент я и выстрелил из револьвера. Мне невероятно повезло использовать этот единственный шанс. Первая пуля пролетела мимо. А вот вторая попала очень удачно, угодив вражескому пилоту прямо в голову. И его самолет сразу начал падать, потеряв управление и переворачиваясь в воздухе.

Когда вражеский биплан рухнул вниз, беспорядочно вращаясь, я с трудом перевел дух. Руки тряслись, спина была мокрой от холодного пота. Справа впереди я увидел с десяток костров, выстроившихся в две ровных линии. Это Кутяков обозначил полосу импровизированного аэродрома! Он все сделал правильно.

С огромным облегчением я начал заход на посадку, поймал рычагом управления линию костров и, заглушив на последних метрах мотор, позволил машине плавно покатиться по неровному полю. Самолет подпрыгивал на кочках, но закончил посадку ровно, не перевернувшись. Я вылез из кабины, отдышался и наконец нашел в себе силы улыбнуться. Рейд завершился удачно, несмотря на то, что в воздушном бою белые сбили два из четырех захваченных самолетов. Но и мы тоже сбили у них два «Сопвича»! Так что счет в этом воздушном бою оказался равным.

Через минуту рядом, подняв тучу пыли, аккуратно приземлился Красовский. Он вылез из кабины, снял летные очки, и его доброе лицо расплылось в широкой улыбке.

— Ну, Василий Иванович, вот это полетали! — воскликнул он, подойдя к моему самолету и сжав мою руку в своей широкой крестьянской ладони. — Я уж думал, вам конец, как он вам в хвост сел… Я никак не мог догнать. Мотор почему-то не выдавал полную мощность. Но, вражина помазал, только крыло вам слегка повредил. А вы его из нагана! Ай да молодец!

Я только молча кивнул, еще не придя в себя. Мы оба обернулись на звук. Над полем, едва ковыляя по воздуху, с пробитым фюзеляжем и дымящимся мотором, шел на посадку последний биплан. Это был сюрприз. Ковалев каким-то чудом сумел дотянуть!

Мы с Красовским подбежали к дымящемуся «Ньюпору», помогая Ковалеву, раненому в левое плечо, вылезти из кабины горящего самолета. Из-за ближнего перелеска выскочили всадники. Впереди на вороном коне — сам Кутяков. Комбриг подскакал к нам, его лицо выражало неподдельное изумление и восторг.

— Василий Иванович, да вы, оказывается, еще и авиатор! Да еще и на трофейном аэроплане с белыми в небе сразились! Мы все видели, как вы его… Вот это неожиданность! Вы же геройский подвиг совершили! — закричал он.

Я сказал комбригу:

— Герой я или не герой, Иван Семенович, — это неважно. Главное, что теперь у нас есть прямо здесь свои крылья, хоть какие-то! Да и Мишин везет трофеев много. Захватили мы на вражеском аэродроме пулеметы, патроны, снаряды и два грузовика.

— Мишин скоро подойдет. Я выслал ему навстречу еще один эскадрон, чтобы от казаков отбился, ежели догонят. Простите уж, Василий Иванович, что без вашего приказания… — он потупил взор.

Но я подбодрил:

— Отлично! Ты все сделал правильно, Иван Семенович! Я и сам сейчас приказал бы Мишина встречать немедленно, потому что опасность велика. Белые тревогу подняли почти сразу. Один их аэроплан мы упустили. Вот он и привел помощь очень быстро. Потому этот воздушный бой произошел.

Кутяков обрадовался, что я не стал ругать его, а наоборот, похвалил за своевременную инициативность. Он внимательно рассматривал Красовского, который оказывал первую помощь Ковалеву вместе с подоспевшими бойцами.

Комбриг не удержался от любопытства, спросил:

— Это кто, пленный белый авиатор?

— Нет, наш красный военлет, которого мы из плена освободили там, на колчаковском аэродроме. Теперь это наш новый начальник авиаотряда, товарищ Красовский Степан Акимович, — представил я. — Без него я бы не справился в воздушном бою.

Но мои мысли были уже далеко. Я смотрел на дымящийся и изрешеченный пулями самолет Ковалева, на единственные уцелевшие два трофейных аэроплана, мой и Красовского, на восторженные лица бойцов и понимал: да, я изменил ход событий. Я захватил вражеский аэродром и выжил в воздушном бою. Я перегнал трофейные самолеты. Но цена оказалась высокой.

Самолет Ковалева вряд ли можно будет восстановить. А еще один самолет и, скорее всего, пилот Рудаков, безвозвратно потеряны. Но и он сыграл свою роль, уведя за собой третий вражеский «Сопвич» от нас с Красовским… Так что итог рейда получался довольно скромным: перегнать удалось более или менее целыми лишь два самолета. А если еще белоказаки перехватят и разгромят на обратном пути эскадрон Мишина, нагруженный трофеями, то у Фурманова будет отличный повод, чтобы объявить всю эту рискованную операцию моим самоуправством и недочетами в планировании.

Я поинтересовался у Кутякова:

— Ну, как тут наш дивизионный комиссар? Не сильно напрягал обстановку, пока меня не было?

Комбриг ответил:

— Терпимо, Василий Иванович. Он с самого утра в Уфу укатил. На вашей штабной машине к переправе уехал. Сказал, что в политотдел армии его вызвали.

— Интересно, с чего бы? — удивился я. — Может, Фрунзе в Уфу приехал, или еще чего?

— Даже не знаю, — пожал плечами Кутяков.

— А с белыми что? Не устраивали больше контратак? — спросил я.

Он ответил:

— Нет. Затихли чего-то, товарищ начдив. Видать, перегруппировка у них какая-то. Но на позициях стоят, как стояли.

Я сказал:

— Хм, не нравится мне это. Наверняка, полковник Осипов снова что-нибудь затевает. Надо бы выяснить. Пошлем туда разведку. Да и полеты разведывательные теперь наладит нам товарищ Красовский.

Тем не менее, от сердца у меня отлегло. Теперь, чтобы совсем успокоиться, нужно было навестить Пелагею. Эта попаданка, прикинувшаяся чапаевской женой, не шла у меня из головы. Надо бы узнать, говорила ли она снова с Фурмановым?

И потому я сделал вид, что очень даже интересуюсь своей «супружницей», спросив Кутякова:

— А жинка моя Пелагея чего делала все это время?

Комбриг поведал:

— Видел я, что Фурманов с ней говорил о чем-то оживленно перед своим отъездом. Беседовали они на крыльце ее избенки. Я от штаба смотрел, но не слышал, о чем речь шла.

В груди что-то неприятно кольнуло. Фурманов не оставил в покое попаданку, как я и предполагал. Это могло сулить любой неприятный сюрприз. И потому с аэродрома я направился первым делом в штаб, а потом сразу к санчасти, куда мне удалось пристроить «жену».

Пелагея сидела возле лежачего раненого, делая очередную перевязку. Увидев меня, она не вздрогнула, вообще не выказала эмоций, лишь слегка кивнула, а затем, доделав свою работу, медленно встала и вышла со мной в коридор.

— Василий, я так рада, что все с тобой хорошо, — голос ее был ровным, без ярких эмоций, а в глазах читались все те же скорбь и грусть, что и раньше. — Слухи ходили неутешительные.

— Какие еще слухи? — насторожился я, прислонившись к косяку.

Она объяснила:

— Тут в госпитале говорили, что ваш рейд очень рискованный, что вас всех белые перебьют. Да и комиссар Фурманов, когда разговаривал со мной, кажется, был почти в этом уверен.

— Ну, как видишь, слухи несколько преувеличены, — усмехнулся я. — Два самолета мы пригнали. Да и другие трофеи в пути. А комиссар… что он тебе такое еще наговорил?

Она отвела свой скорбный взгляд в окно, где строились выздоровевшие бойцы, которых сегодня выписывали из лазарета. Потом проговорила:

— Дмитрий Андреевич много чего говорил. Спрашивал о тебе. О твоих… странностях в последнее время. Говорил, что ты стал после курсов в академии гораздо более грамотным, но и более заносчивым, что принимаешь рискованные решения, не согласованные с политотделом. Что ты слишком самостоятелен. И что это может навредить делу революции. Фурманов явно искал союзника в моем лице, чтобы на тебя как-то повлиять.

— И что ты ему ответила? — поинтересовался я.

Она повернула ко мне лицо, и в ее потухших от тоски и печали глазах засветились все-таки эмоции.

— Я сказала, что жена Чапаева — не осведомительница. И что, если у него есть претензии к командующему дивизией, то пусть жалуется вышестоящему командованию, а не мне. А я здесь, чтобы помогать раненым, а не плести интриги.

От ее слов мне стало одновременно и легче, и тревожнее. Легче, потому что она не стала играть в игру Фурманова. Тревожнее — потому что такая позиция выдавала в ней человека не просто из другого времени, а сильную женщину, привыкшую к самостоятельности и имеющую собственное, очень твердое мнение.

— Мудрый ответ, — признал я. — Спасибо.

— Не за что, — она снова посмотрела в окно. — Мое положение здесь и так достаточно шатко. Я понимаю, что ссориться с комиссаром — глупо. Но и предавать своих не в моих правилах.

«Хм, раз признает за своего, — это уже хорошо, — подумал я. — Впрочем, а куда ей деваться?»

Тут она неожиданно улыбнулась сквозь всю свою грусть. И ее большие серые глаза заискрились внутренним светом, когда проговорила:

— Этот воздушный бой выглядел очень впечатляюще! И как хорошо, что ты его выиграл!

В ее голосе прозвучали нотки того самого неподдельного удивления, который, обычно, бывает свойственным впечатлительным особам, и которого не было ни разу с момента нашей первой встречи. Словно мой поступок стал для нее первым реальным доказательством, что я все же достоин занять место настоящего Чапаева не из-за нелепой случайности, а по праву.

— Значит, видела? — уточнил я.

— Все в лазарете видели. Когда в небе загудели моторы, все, кроме лежачих, высыпали на улицу и ждали, чем все закончится. Все замерли, глядя в небо. А когда тот самолет пошел вниз… тут уже никто не сдерживался. Кричали «Ура!», обнимались, как дети. Даже самые угрюмые бойцы радовались. А потом, когда узнали, что там был ты, все восторженно стали хвалить тебя на разные лады за храбрость. Я своими глазами увидела, как в народе складывается обожание и легенда…

Пелагея говорила правду. Я и сам видел этот восторг в глазах Кутякова и других красных командиров и простых красноармейцев. Но, даже не надеялся, что это правильно воспримет она, женщина из будущего, пережившая шок переноса сквозь время, видевшая страшные картины смерти и впавшая от всего этого в сильную депрессию на грани душевного расстройства. Впрочем, если она говорит правду, и Чапаев, на самом деле, был ее кумиром, то почему бы и нет? Что, в конце концов, мешает ей поверить в меня, как в истинного Чапаева? Лишь то, что она знает, что я самозванец, поселившийся в его теле? Ну, ничего, я еще докажу ей, что ничем не хуже настоящего Чапая!

В этот момент снаружи донесся гул моторов и радостные крики бойцов. Я выглянул в окно: к околице села приближались захваченные грузовики и подводы с трофеями. Это возвращался назад эскадрон Мишина. Операция была завершена.

— Пойду, встречу, — сказал я, поворачиваясь к двери.

— Постой, Вася! — окликнула она меня.

Я обернулся на пороге. Она снова посмотрела на меня серьезно, почти сурово, проговорив:

— Будь осторожнее с Фурмановым. Его поездка в Уфу… Я слышала, как он говорил кому-то из своих подчиненных, кажется, комиссару бригады, когда садился в машину, что едет «открывать глаза командованию на авантюризм и политическую незрелость начдива». Он ищет способ тебя сместить.

Сердце мое сжалось от предчувствия очередных неприятностей. Комиссар внезапно пошел в атаку на фронте интриг, воспользовавшись моим отсутствием! Я вышел из лазарета, оставив самозваную Пелагею наедине с ранеными и с ее грустными мыслями. А сам остался с ощущением нарастающей тревоги. Моя новая победа, похоже, скоро обернется новым обвинением от комиссара. Впрочем, я не особенно удивлялся, изучив уже в достаточной мере нрав Фурманова и заранее предполагая нечто подобное.

Глава 5

Я вышел из лазарета, и меня сразу окружила шумная, радостная толпа выздоравливающих бойцов и сельчан. Все они выбежали поглазеть, как эскадрон Мишина вползает в село длинной колонной под восторженные приветственные крики. Кони и тачанки вызывали всеобщий восторг. Но, больше всего внимание привлекали два трофейных трехтонных грузовика «White TAD» американского производства. Они казались просто огромными, выкрашенные в зеленый цвет, с открытыми кабинами и усиленными задними мостами. Оснащенные сдвоенными колесами на задней оси, груженные бочками с горючим, ящиками с патронами, захваченными пулеметами и даже буксирующие небольшие полевые кухни, которые, видимо, прихватили на всякий случай, эти машины были лучшим доказательством успеха.

Лицо Сереги Мишина, усталое и закопченное, сияло торжеством. Он, не слезая с коня, отдавал мне честь, выкрикивая поверх толпы обрывки донесения: «…Казаков отбили, Василий Иваныч!.. Пытались они нас остановить!.. Но мы казару проучили, хвосты им закрутили!.. Трофеи все целы, и потерь почти нет, товарищ начдив!»

Наконец Мишин подъехал ко мне и слез с коня, а я похлопал его по плечу, отдав приказ о разгрузке и распределении трофеев, но мысли мои были о другом. Слова Пелагеи висели на душе тяжелым свинцом. Фурманов не шел у меня из головы. «Открывать глаза командованию» поехал, видите ли, воспользовавшись моим отсутствием! Впрочем, действовать исподтишка было вполне в его стиле. Он вообще-то здраво рассудил своим комиссарским умом, что моя авантюра с очень рискованным рейдом за самолетами, даже увенчавшаяся успехом, но не согласованная с политотделом и прочим начальством, была идеальной мишенью для обвинений в партизанщине и нарушении дисциплины.

Тут и комбриг Кутяков, тоже с радостной улыбкой, подошел сбоку к нам с Мишиным, приговаривая:

— Это удивительная победа, Василий Иванович! Ваш план полностью удался! В результате мы имеем не только два исправных аэроплана, а еще и дюжину трофейных пулеметов, боезапас, два грузовика, горючее и прочую мелочь! Силы бригады возросли!

— Силы возросли, а вот головная боль, Иван Семенович, вероятно, усилится, — мрачно усмехнулся я. — Фурманов в Уфе. И, похоже, не с добрыми вестями о наших успехах, а с жалобами на мое самоуправство.

Кутяков тут же все понял. Его лицо помрачнело, и улыбка исчезла, когда он пробормотал:

— Так он же… комиссар. Не может же он просто так… Чтобы совсем без жалоб…

Я кивнул:

— Да уж! Он всегда найдет, к чему прицепиться. Самоуправство, риск людьми и лошадьми без одобрения политотдела и командарма. Скажет, что я бросил свои части на произвол судьбы ради лихой кавалерийской вылазки с непредсказуемым результатом. А это чревато…

Мы молча постояли, глядя на суету вокруг трофеев. Победа ощущалась вокруг. Бойцы радовались, как дети. Но для нас, для командиров, ее сладость была отравлена. Я мысленно прокручивал возможные сценарии. Тухачевский, скорее всего, оценит практический результат нашей атаки. Однако Фурманов мог представить все в искаженном свете.

Поэтому, подозвав начальника связистов Петра Исаева, я приказал:

— Немедленно передай командарму в штаб об успехе нашего рейда в тыл противника с перечислением взятых трофеев. И не забудь про самолеты и грузовики!

Внезапно подошел и Красовский. Авиатор, энергично вытирая тряпкой машинное масло с рук, проговорил:

— Василий Иванович, мотор на моем «Сопвиче» надо регулировать. Тяги не хватало в полете. И ваш биплан надо починить, крыло залатать. Разрешите организовать мастерскую?

Я кивнул, а он продолжал:

— Механики нужны авиационные. И с летчиками следует определиться. Ковалев в госпитале, Рудаков погиб. Я один не управлюсь с авиаотрядом и мастерскими. Людей дайте, Василий Иванович. Хотя бы полуроту для охраны и обслуживания аэродрома. И топливо необходимо для аэропланов… Инструменты и оборудование требуется... А еще и боезапас нужен для пулеметов…

Его деловой тон свидетельствовал о профессионализме. Красовский мыслил категориями дела, а не интриг.

Потому я был только рад его инициативам, сказав:

— Конечно, Степан Акимович. Берите людей и те ресурсы, которые нужны для организации полноценного аэродрома с мастерскими и для регулярных действий авиации. Список составите по факту. Я подпишу. Нам нужны разведывательные полеты, чем скорее, тем лучше.

Он кивнул и внезапно сказал:

— Вы ведь в небе себя очень уверенно держали, Василий Иванович. Тоже учились на курсах авиаторов?

Не говорить же ему, что летал на «Ан-2», которого тут еще и в помине нету. Пришлось соврать:

— Было дело. Еще в Империалистическую. Только не окончил я те курсы. Ранили меня…

Он покачал головой:

— Жаль, что не закончили обучение. Из вас получился бы отличный военлет.

Его оценка была для меня приятна. Ведь я знал, что он самый настоящий героический летчик, в отличие от меня. Я же, хоть и обучен пилотировать, но всегда чувствую, что это не мое призвание. Не люблю я пилотаж. А, если хочешь стать настоящим асом, то обязательно любить надо небо и самолеты всей душой. Просто я могу, если уж выхода нет, заменить летчика, как в этом случае. Потому что никто, кроме нас!

В штабе, заваленном картами и донесениями, я снова пытался вникнуть в положение дел. Белые затихли, но я этому затишью не верил. Полковник Осипов, наверняка, снова готовил какую-то подлость. Впрочем, меры принять успели. Передний край обороны Кутяков усилил подкреплениями, которые подтянулись за это время от переправы. Пополнила кое-как бригада и запас боеприпасов. К тому же, в разных направлениях были разосланы разведывательные дозоры для проверки намерений противника.

Но, ощущение контроля казалось неполным. На левом фланге докладывали о стычках с казачьими разъездами, которые активизировались после недавнего преследования эскадрона Мишина. И Мишин отбился от белоказаков на обратном пути с аэродрома относительно легко только потому, что навстречу Кутяков вовремя выслал подкрепление из резерва. Обстановка накалялась, и отсутствие активных действий со стороны противника настораживало меня.

Без Фурманова, обычно вертевшегося по штабу с блокнотом и задающим слишком много вопросов, стало гораздо спокойнее. Петька Косых задремал после ночного рейда у входа на лавке. Мне тоже очень хотелось спать. Я сидел в кабинете один, пытаясь сосредоточиться на карте, и клевал носом, когда дверь скрипнула. На пороге стояла Пелагея. Она держала в руках котелок с чем-то дымящимся и вкусно пахнущим.

— Думаю, ты не обедал, Василий, — тихо сказала она, ставя еду на мой стол. — Вот, вернулась с дежурства в лазарете и испекла картофельные оладьи. На печке готовить меня еще бабушка научила.

Появление Пелагеи было для меня совершенно неожиданным. Женщина выглядела уже менее отрешенной, в ее взгляде читалась не просто грусть-тоска-печаль, а какая-то новая решимость.

— Спасибо, — сказал я искренне, пробуя ее выпечку, которая оказалась вполне вкусной. — Садись, тоже угощайся.

Она села на табурет напротив, сложив руки на коленях. Но, есть она не стала, просто смотрела на меня и молчала.

— У меня очень натянутые отношения с Фурмановым. Даже не знаю, что с этим делать, — нарушил тишину я.

— Прекрасно понимаю, — она кивнула. — Но, он не остановится. Тут или он, или ты. Командовать дивизией должен кто-то один.

— И что мне с ним сделать? — развел я руками. — Может, пристрелить втихаря? Или покорно ожидать, когда он добьется приказа о моем смещении?

— Нет, Вася! — ответ Пелагеи прозвучал твердо. — Ты должен сделать то, что от тебя ждут. Ты должен выиграть сражение. Здесь и сейчас. Пока Фурманов в Уфе, ты должен нанести белым такой удар, чтобы твой успех перевесил все комиссарские обвинения в «авантюризме». Сделай свою инициативу оправданной победой!

Я смотрел на нее, пораженный. Это была не речь запуганной женщины, сломленной судьбой, а, словно бы, речь полководца. В ее глазах горел тот самый загадочный огонь какой-то древней силы, которого я не видел с момента, когда она говорила мне о необычных способностях знахарки Айгуль.

— Ты предлагаешь мне удвоить ставку и снова организовать рейд в тыл противника? — уточнил я.

— Я предлагаю тебе играть по правилам этого времени, Вася, — поправила она. — Здесь ценят силу и результат. Ты заполучил самолеты? Так используй их! Разведай обстановку с воздуха. Найди слабое место белых и бей туда всеми силами. Фурманов может говорить Тухачевскому, Фрунзе и вышестоящему политотделу что угодно, но, если дивизия Чапаева прорвет фронт, благодаря трофейным аэропланам, слова Фурманова покажутся всем лишь пустым злопыхательством.

В предложении Пелагеи слышалась железная логика: от обороны немедленно переходить к наступлению и превратить потенциальный скандал в триумф!

— А откуда ты знаешь, что это верный ход? — спросил я, пристально глядя на нее.

Пелагея отвела взгляд и проговорила:

— Я читала не только книги и статьи, но и архивные документы. Много всего изучила про эти времена... И не только о Чапаеве. Я знаю, как складывались карьеры красных командиров, и как они рушились. А еще я пробовала себя, как политтехнолог… Там… Я не хочу, чтобы твоя карьера здесь рухнула из-за интриг Фурманова. Я вижу, что ты успешно держишься. И это дает мне надежду на лучшее. Но, в пассивной позиции изменить мир невозможно. Надо действовать. Ты очень важен для меня…

Последние слова она произнесла почти шепотом. Это было признание. Но не в любви, а в необходимости для Пелагеи держаться рядом со мной. Я стал для нее точкой опоры в этом безжалостном мире 1919 года. И, опираясь на меня, она планировала изменить историю.

В этот момент за дверью послышались торопливые шаги, и в кабинет ворвался запыхавшийся связной, доложив с порога:

— Товарищ начдив! Срочное донесение от разведки! Белые подтягивают резервы к левому флангу, к высоте, которую они удерживают там. Туда движутся четыре артиллерийские упряжки!

Я мгновенно вскочил и подошел к карте. Высота, занятая противником, нависала над нашим флангом, создавая угрозу… Господствующая позиция, чтоб ее! Если белые затащат туда пушки, участок нашей обороны на левом фланге окажется под угрозой. Это была классическая подготовка к контрудару. Осипов, похоже, снова решил идти ва-банк.

Я повернулся к Пелагее. Наши взгляды встретились.

— Ну что ж, — сказал я, и в голосе у меня зазвенела сталь. — Похоже, белые сами предоставляют нам повод для немедленного удара. Я срочно созываю военсовет!

Она молча кивнула, и в ее глазах я увидел не грусть, а одобрение. Игру приходилось продолжать, и ставки снова повышались. Теперь на кону было не только мое положение начдива, но и, возможно, та хрупкая надежда, которая наконец-то забрезжила в глазах этой женщины из будущего.

Я собрал импровизированный военный совет из командиров, которые находились в этот момент в селе Карамалы, а не на позициях. Кроме меня присутствовали комбриг Кутяков, комполка Рязанцев, комэск Мишин и новоиспеченный начальник авиаотряда Красовский.

— Задача номер один, — начал я, глядя на Степана Акимовича. — Организовать работу авиаотряда, привести трофейные аэропланы в полный порядок. Осмотреть моторы, вооружение. Нужно понять, на что способны эти машины.

— Так точно, Василий Иванович, — бодро ответил летчик. — Я уже все тщательно осмотрел. Мой «Сопвич» вполне цел. Ваш «Ньюпор» — похуже, пострадало крыло от пуль, но с аэроплана Ковалева, в котором пулей пробит радиатор двигателя, я приказал снять запчасти. Думаю, управиться с ремонтом можно будет быстро. Кое-какие кадры я нашел. Среди тех, с кем я в плену находился, есть один парень, Ерема Измайлов, бывший авиамеханик из Нижнего Новгорода. Я его сразу к делу пристроил. Другой, Смирнов Иван, вроде бы, лихой наездник из эскадрона, а тоже механиком был раньше. Так что два специалиста уже у меня имеются. Выдам им в помощь подмастерьев из квалифицированных заводских рабочих, которых в войсках много. И, думаю, за несколько дней работа наладится.

Я кивнул.

— Хорошо. Задача номер два — это авиаразведка. Как только один самолет будет на ходу, начинаем полеты. Нам жизненно важно знать, что затевает белый полковник Осипов. Затишье на фронте меня настораживает.

— Первый вылет могу совершить хоть сейчас, — доложил Красовский.

— Отлично! Действуйте, — сказал я. — Только смотрите, не лезьте в бой. Не рискуйте. Задача ваша — увидеть вражеские позиции и вернуться целым и невредимым.

Потом я продолжил, обратившись к остальным командирам:

— Тогда задача номер три будет такой: произвести на левом фланге разведку боем, чтобы наш авиатор смог с воздуха засечь места активизации неприятеля.

Глава 6

Красовский не стал дожидаться конца совещания, а сразу удалился к аэродрому готовить самолет к вылету. А Кутяков отправил связного в передовой батальон, чтобы произвели разведку боем, как только услышат звук мотора аэроплана с нашей стороны.

— Отличный план, Василий Иваныч! — воскликнул комбриг. — Пока Фурманов ябедничать уехал, мы белым тут такую заваруху устроим, что дивизионному комиссару и придраться будет не к чему!

Рязанцев, всегда осторожный, хмурил лоб, изучая карту:

— Силы у нас не самые большие, Василий Иванович. Мы понесли потери в боях. Атаковать в лоб высоту, которую белые явно укрепляют артиллерией — это слишком рискованно. Нужен хитрый ход.

— Именно, — согласился я. — Потому и предлагаю не лобовой удар, а обход. Мишин!

Серега выпрямился, его усталое лицо, с глубокими тенями под глазами после тяжелого рейда и бессонной ночи, оживилось решимостью действовать.

— Я слушаю, начдив! — бодро сообщил он.

И я продолжил:

— Твой эскадрон сегодня ночью не спал. Организован ли бойцам и коням отдых? Смогут ли они к вечеру до заката провести еще одну вылазку?

— Еще как смогут! — глаза Мишина загорелись азартом. — Кони к тому времени отдохнут, люди — тем более. Прикажешь, Чапай, так и в ад поскачем против чертей!

— В ад не надо. А вот в тыл к белым придется снова идти, — Я ткнул красным карандашом в карту, обведя район южнее враждебной высоты, ту самую линию Охлебеное-Мончазы-Слутка, где находились передовые позиции белых. — Здесь, по данным наземной разведки, у них силы растянуты и ослаблен южный фланг. Если авиаразведка это подтвердит, то твоя задача, — тихо пройти через эту линию, выйти белякам в тыл и устроить максимальный шум и панику как раз в момент, когда мы начнем давить на высоту с фронта. Возьмешь два эскадрона, свой и резервный. Режь связь, жги обозы, изображай целую кавдивизию. Заставишь Осипова задуматься о том, что его обходят крупные силы, и он начнет перебрасывать свои резервы с высоты против угрозы с тыла. Вот тогда мы и ударим как следует по самой высоте. Если мы ее возьмем, то прорвемся с запада на восток до самого берега Сима, а белые в Охлебном и в Мончазы попадут в окружение!

— Понял, товарищ Чапаев! — Мишин уже мысленно скакал по вражеским тылам. — Задание ясное.

— Иван Семенович, — повернулся я к Кутякову. — Ваша бригада пусть готовится к главному удару двумя пехотными полками. Как только авиаразведка подтвердит предварительные выводы твоих разведчиков, а новый рейд кавалерии Мишина поднимет панику в тылу у белых, и они начнут переброску своих сил с высоты для латания дыры в обороне, — вы атакуете. Но не в лоб, а скрытно по возможности, используя складки местности. Я усилю вас пулеметными командами и выделю дополнительные пулеметы из трофеев. Командир 218-го Разинского полка Степан Яковлевич Михайлов пусть подготовит удар по высоте слева, а командир 219-го Домашкинского полка Сергей Васильевич Сокол пусть готовится обойти высоту справа.

Кутяков уверенно кивнул:

— Сделаем, Василий Иванович. Высоту возьмем.

— А я что буду делать, товарищ начдив? — подал голос командир 217-го Пугачевского полка Алексей Карпович Рязанцев. — Моему полку что же, бездельничать прикажете?

Я объяснил:

— Ваш полк, Алексей Петрович, будет делать самое важное — охранять наш тыл. А один батальон выделите, чтобы продемонстрировать видимость активности возле Мончазы. Надо создать у Осипова впечатление, что главный удар мы готовим именно там. Это отвлечет его внимание от той самой высоты, куда мы ударим на самом деле.

Рязанцев улыбнулся:

— Понятно, Василий Иваныч! Играть в таком спектакле мы умеем.

— Ладно, товарищи командиры, тогда сверим часы, отдадим распоряжения в части и будем обедать. Бойцам тоже надо организовать питание и отдых до вечера, раз на переднем крае пока спокойно.

Обед был коротким и деловым. Командиры, еще не остывшие от недавнего успеха с налетом на вражеский аэродром, с жаром обсуждали идею активных действий. Особенно Мишин, глаза которого загорелись при словах «разведка боем».

— Мои ребята к вечеру отдохнут, как и кони! Да мы белякам так «хвосты закрутим», что они сами на пушки свои побегут! — высказался он, наворачивая кашу.

Кутяков, более осторожный, поддержал, но с оговоркой:

— Силу надо рассчитать, Василий Иванович. Чтобы не превратить все в лобовую атаку без подготовки. Высоту белые укрепили основательно. Они не дураки, понимают ее значение для своей обороны.

— Согласен, — кивнул я. — Вот потому и надо сначала всколыхнуть их оборону дерзким рейдом нашей конницы. Одновременно мы артиллерией ударим по этой высоте, свою пехоту огнем поддержим. Рязанцев, твои батальоны будут заниматься имитацией атак и сидеть в резерве. Но, чтобы готовы были развить успех, если он наметится.

Слушая меня, командиры кивали. И никаких возражений ни у кого не возникло. Даже комиссары полков не возражали. А комиссар 73-й бригады Александр Николаевич Маслов только поддакивал. Все они доверяли Чапаеву безоговорочно. В отличие от Фурманова.

Командиры, получив задания и пообедав, стали расходиться, в воздухе витало возбуждение перед новой боевой операцией, намеченной на вечер. Я остался один в опустевшей избе, снова глядя на карту. План был опять рискованный, как и все, что я здесь предпринимал. Но, выбора не оставалось. Пассивное ожидание смещения с должности начдива в результате наветов со стороны Фурманова было бы равносильно поражению. Тем более, что Тухачевский снова подгонял меня вперед очередной телеграммой из штаба в Уфе, приказывая срочно выбить противника из речной петли Белой и выйти к реке Сим. Я же собирался сделать еще лучше, не просто выдавив белых из речной излучины, а взяв их силы в «котел».

В голове невольно крутились слова Пелагеи: «Ты должен выиграть сражение. Здесь и сейчас». Она была права. В этом мире, жестоком, прямолинейном и насквозь идеологизированном только яркая победа могла служить весомым оправданием личной инициативы. И эта победа должна стать громкой, неоспоримой, такой, чтобы на нее нельзя было закрыть глаза ни комиссарам, ни вышестоящим командирам.

Пообедав вместе с командирами простой солдатской кашей и чаем, я вышел на крыльцо. Жаркое послеполуденное солнце середины июня начинало свой путь в сторону вечера. В селе Карамалы было непривычно тихо после недавнего утреннего ликования со встречей эскадрона и трофеев. Теперь красноармейцы поели и отдыхали в тени, готовясь к новой боевой операции, намеченной на вечер.

Лишь возле коновязей ржали кони, да где-то во дворах мычали коровы, которых хозяева во время боевых действий, продолжающихся в окрестностях, не выводили на пастбище, опасаясь больше корову свою не увидеть. В голодное время домашняя скотина была большой ценностью. И я даже удивлялся, что у некоторых сельчан буренки до сих пор сохранились.

Я смотрел в ясное небо, надеясь увидеть там наш разведывательный самолет. Но, он все не взлетал. Даже прогрева мотора пока что со стороны аэродрома слышно не было. И я решил проверить, как там дела у Красовского. Вскочив на коня, я вскоре уже был там.

За краем села, на большом ровном поле, выбранном для взлетов и посадок здешних тихоходных, но весьма неприхотливых самолетов, кипела работа. Возле двух трофейных машин, среди бочек с топливом, канистр с маслом и ящиков с инструментами суетились механики и подсобные рабочие. Красовский сидел на ящике возле палатки, доедая свою порцию каши. Когда я подъехал на коне, летчик как раз закончил обедать.

— Простите, товарищ начдив, но я решил подкрепиться перед полетом, пока техники самолетом занимались, — проговорил он, вытирая остатки каши с усов рукавом.

Впрочем, не теряя более ни секунды, он направился к своему «Сопвичу», где его уже ждал сухощавый паренек в замасленной телогрейке, — тот самый Ерема Измайлов, авиатехник из Нижнего Новгорода.

— Ну что, Ерема, жив еще мой «воробушек»? — крикнул летчик.

— Жив-здоров, Степан Акимович! Починил я все и заправил, как полагается. Теперь полетит со всей мощью двигателя! — бодро отрапортовал механик.

— А пулемет проверил? — спросил пилот.

Техник кивнул.

— Так точно. Почистил и зарядил.

Я наблюдал, как Красовский ловко втиснулся в тесную кабину, проверил управление. Авиамеханик крутанул пропеллер, двигатель с хрипом, а затем с нарастающим ревом ожил. Красовский дал газ, и биплан покатился по утоптанному сухому полю. Набрав скорость, он уверенно оторвался от земли, набирая высоту. Вскоре он был уже маленькой точкой в прозрачном летнем небе, взяв курс на восток, к позициям белых. И вскоре с той стороны началась стрельба. Это наши, завидев самолет в небе, начали разведку боем, как и было условлено на совещании.

Вернувшись в штаб, я попытался сосредоточиться на картах, но тревожное ожидание гнало меня из избы. Примерно через час над селом снова появился «Сопвич». Самолет сделал круг и пошел на посадку. Я опять оседлал своего Сокола, рванувшись на летное поле встречать летчика. Красовский вылез из кабины возбужденный, с горящими глазами.

— Ну, Василий Иванович, видел я приготовления беляков! — начал он, снимая огромные летные очки и отдавая бинокль механику, который подбежал сразу же к приземлившемуся самолету.

— И что там? – не выдержал я.

А Красовский рассказывал дальше:

— Там к высоте подходит не только артиллерия. Туда из леса, который севернее, по проселочной дороге движется казачья сотня, а то и больше. Да еще и повозок с ними два десятка. Снабжение, похоже, белякам везут. А еще разведка боем помогла выявить огневые точки противника. Белые к высоте подтянули не только пушки, но и десяток пулеметов. А еще я видел с воздуха: в лощине за самой высотой сосредотачиваются два пехотных батальона, не меньше! И еще обозы с ящиками возле орудий разгружают. Похоже, с боеприпасами. Наверное, белые оттуда контрудар готовят к ночи. Но, точно не берусь судить. Может, просто на позициях закрепляются получше.

— Отличная работа, Степан Акимович! Теперь отдыхайте. Завтра на рассвете ваш полет будет еще важнее — нужно будет снова проследить за перемещениями противника, — сказал я.

Летчик кивнул и пошел к своей палатке, расставленной за краем поля под деревьями. Вести, которые он принес, были достаточно тревожными, но они лишь подтверждали необходимость нашего плана решительной атаки. Если промедлим мы, то враг успеет ударить первым. Потому промедление было смерти подобно.

Едва вернувшись в штаб, я приказал артиллеристам 73-й бригады начинать обстрел высоты незамедлительно. А Кутякову передал раньше начинать реализацию плана, выработанного на совещании, не дожидаясь сумерек. И вскоре воздух за селом прорезал грохот орудий, возвещая начало очередной боевой операции. Нашим пушкам сразу стали отвечать пушки противника. И казалось, что над лесом идет гроза. Но, никакой грозы, конечно, не было. Лишь снова схлестнулись в очередном сражении красные и белые. А где-то в том лесу еще и зеленые затаились, наблюдая за тем, какая из сторон победит, чтобы потом помародерничать за счет проигравших.

Я стоял на крыльце перед штабом, когда ко мне снова подошла Пелагея. Она молча встала рядом, тоже прислушиваясь к канонаде.

— Ну что, новое наступление начинается? — тихо спросила она.

— Начинается, — кивнул я. — Этот вечер, ночь и завтрашний день все расставят по местам. Или мы победим, или… В общем, завтра будет ясно.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах снова мелькнул тот самый загадочный огонек.

— Ты победишь, Василий. Я чувствую. Ты должен победить.

Ее вера в меня была похожа на последнюю соломинку, за которую я цеплялся. Но в тот момент даже этой соломинки было достаточно, чтобы чувствовать себя увереннее. Ночь получится решающей. А с рассветом должна уже наступить определенность, кто победит в этом эпизоде Гражданской: я или Осипов. И этот результат обязательно повлияет не только на судьбу 73-й бригады, но и на мою собственную дальнейшую судьбу здесь, в этой беспощадной реальности 1919 года.

— Ты решился? — тихо спросила она.

— Решился, — ответил я. — Будет жарко… И я постараюсь, чтобы все получилось, как надо. А если нет…

Я не договорил. Но, она поняла. Риск на войне есть всегда… Ее рука легла на мою руку, лежавшую на деревянных перилах крыльца. Легкое, почти невесомое прикосновение, но в нем была вся поддержка, на которую она была способна сейчас.

— Получится, — сказала Пелагея с той же странной уверенностью, что и раньше. — У Чапаева должно все получиться. Даже если он — это ты. Потому что Чапаев — это зарождающаяся легенда!

И тут мне в голову пришла одна мысль. И я сказал:

— Тогда необходимо это использовать. Раз рождается легенда... Так вот, эта легенда — наш единственный шанс привлечь внимание прямо сейчас. Тут нужно не просто выжить и победить, а и опередить других в аппаратной борьбе! А для этого необходимы не столько победы на поле боя, сколько грамотное информационное продвижение!