Чаепитие на краю Ночи

Глава первая. Пылкий юноша

— Знаете, Сергей Фёдорович, мой жизненный опыт говорит, что женщины — создания нежные и прекрасные, но беспокойные умом по своей природе. И некоторым образом склонны выдумывать проблемы, если таковых не имеется в наличии, — заявил вдруг Кречетов сразу же после ставшим обычным обменом новостями и едва заметно покосился в сторону Эмилии. — Себе и другим, — закончил он провокационное умозаключение.

Сделал значительную паузу, затем, придирчиво присмотревшись к содержимому вазочки, выбрал печенье в форме сердечка и целиком отправил его в рот.

Эмилия и бровью не повела — Кречетову не удастся добиться желаемого. Не сегодня, по крайней мере.

А желал он, как и всегда, реакции. Словом, выражением лица, эмоцией, мыслью.

Первое и второе Эмилия со временем научилась не допускать в присутствии ментальщика. За три года их знакомства он взрастил в ней такое самообладание, что она могла превзойти в блефе самого прожжённого картёжника. Однако фасадная невозмутимость никоим образом не скрывала от Кречетова внутреннюю бурю. Эфемерную эмоционально-мысленную составляющую человеческого бытия подвергнуть жёсткому контролю Эмилия так и не сумела.

Нет, мысли ему доступны не были при всех его талантах, а вот эмоции он считывал чётко, умело, да и сам мог внушить что угодно.

А Эмилия ни за что не хотела становиться для него открытой книгой, ни целиком, ни частями. Поэтому щиты возводила старательно, но сама никогда до конца не знала, надёжно ли те скрывают самое сокровенное.

Казалось, будто Кречетов это прекрасно осознаёт, и именно поэтому каждый раз не упускает случая нарушить её внешнее спокойствие, пошатнуть уверенность в собственных силах. Чтобы выпустила эмоции наружу, выболтала сиюминутные мысли.

Эмилия невозмутимо взялась за ручку пузатого фарфорового чайника.

— Ещё чаю? — обворожительно улыбнулась она, изо всех сил расточая безмятежность.

Кречетов проводил её движение взглядом, пряча крошечную смешинку в глазах.

— Да, спасибо, — немного разочаровано кивнул он.

Придуманное умиротворение всамделишным теплом разлилось в груди Эмилии.

Несостоявшуюся пикировку, пусть шуточную, можно записать в собственные, до обидного немногочисленные, победы. Если только провокатор не решит довершить начатое…

— Сдаётся мне, Дмитрий Георгиевич, ты слишком требователен к представительницам прекрасного полу, — хитро усмехнулся себе в усы папенька. — И умаляете способность мужчин на поприще создания трудностей.

— Зрите в корень, Сергей Фёдорович! Мужчины именно что создают! — тут же возбудился Кречетов. — А дамы всё ж — мастерицы их выдумывать.

Эмилия про себя чертыхнулась: не уймётся никак этот несносный Кречетов! И она хороша — так и подмывает вставить язвительное замечание или колкость. Сопроводив медоточивой улыбкой, разумеется.

Но разлюбезный Дмитрий Георгиевич обойдётся этим вечером одной только улыбкой.

В сахаре.

— Вот не далее как на прошлой неделе, некая дама тонкой душевной организации — не будем упоминать имён, — деликатно понизив голос, продолжал тот, — уверила себя в том, что ей крайне необходима беседа с безвременно ушедшим в мир иной питомцем, мопсом по происхождению. На каком языке она собиралась вести переговоры с духом несчастного, история умалчивает.

Ну вот, припас душещипательную историю для благодарной публики.

Кречетов приподнял чашку и сделал глоток чаю — надо же подогреть интерес слушателей передышкой!

— И что же случилось потом? — подбодрил рассказчика папенька.

— Далее любящий супруг той самой дамы пригласил медиума — мастера в этом деле, чтобы животрепещущие вопросы нашли ответы, а тревога сменилась утешением. Медиум, к слову сказать, оказался малый не промах: взял на себя труд не только переводить с собачьего на русский, но ещё и передать все пожелания усопшего в точности. Само собой, это были пустяковые, не стоящие слишком больших хлопот, поручения — принести кое-какие ценности (памятные вещи, естественно!) на могилку безвременно ушедшего в мир иной мопсика, дабы упокоить его дух. И втайне от всех, конечно же.

— И что же смутило осиротевшую даму в этой совершенно обычной просьбе? — уже откровенно хохотал папенька.

— Даму — ничего. А вот её супруга — безоглядная любовь благоверной к питомцу и полнейшее отсутствие критичности мышления. Правда, его справедливые вопросы оказались заданными слишком поздно — медиум уже успел покинуть город вместе хранящими нежные воспоминания о хозяйке колье с изумрудами и золотые часики на цепочке… И этим список, кажется, не исчерпан.

И Эмилия не выдержала, рассмеялась.

— Ты только что всё выдумал, я уверена, — уже с самой искренней улыбкой легко обвинила она. — Такую совершенно наивную доверчивость невозможно представить в наше время!

— Клянусь, эта история — чистая правда! Самолично принимал дело из рук пристава со всеми протоколами и объяснениями.

Ну вот, подковырнул, потом рассмешил. Сколь скоро она прекратит принимать каждое кречетовское утверждение на свой счёт? И выходит так, что, говоря об изобретении женщинами проблем, он ведёт речь о чём-то обобщённом, а о ней и думать не мечтал сию секунду.

Всего-навсего вульгарная паранойя.

— Как продвигаются дела с практикой? — наконец невинно поинтересовался Кречетов.

— О, прекрасно! Это так мило с твоей стороны — интересоваться моими делами, — живо отозвалась Эмилия, снова разливая чай. — Вот, к примеру, нынешнее. Помнишь, Аркашу Шубина с артефакторного?

— А он должен был запомниться?

Эмилия пожала плечами.

За время учёбы в университете с Кречетовым они сталкивались нечасто, лишь на последнем курсе, не говоря уж о круге общения: с Эмилией — третьей по счёту за всю историю учебного заведения выпускницей, отличницей и профессорской дочкой — дружбу водили лишь белые вороны, вроде полусумасшедшего зубрилы Аркаши Шубина.

— Мне — запомнился. Приятный во всех отношениях юноша. Правда, очень застенчивый.

— Уж не Николая Максимовича Шубина ли сынок — аптекаря с Поварского? — уточнил папенька. — Хорошая семья, не грех и помочь.

— Его самого, папенька.

— Пылкий юноша, значит? — глянул в сторону Эмилии с некоторым неудовольствием Кречетов.

— Вовсе нет. Перспективный, — возразила та, раскладывая щипцами куски сахара по чашкам, два — Кречетову, три — папеньке.

Кречетов приподнял брови.

— В области наук. Окончил лицей в четырнадцать, в университете снискал славу одарённого матерьяльщика. Вундеркинд, словом. Так вот. Вчера ко мне обратился этот самый Аркаша, чтобы я помогла ему с наследством его тётушки.

— И ты объяснила пылкому юноше, что ему следует обратить свой пылкий же взор в направлении ближайшей нотариальной конторы...

— Почти. Но, как оказалось, тут требуется помощь именно адвоката. Поскольку ему трудно даются связи с незнакомыми людьми, к всеобщему удовольствию его выбор в области защиты его имущественных интересов пал на знакомую ему, а также всем присутствующим здесь, особу, — витиевато и торжественно закончила Эмилия.

— Так чем же он нуждается в защите?

— Дело в том, что Аркаша склонен витать в научных облаках и сферах, в связи с чем мало приспособлен к обычной жизни и боится упустить что-то важное. Принять меры в нужный момент. Видишь ли, детей у его тётушки не было, а из многочисленных дальних родственников подобрался форменный серпентарий.

— В таком случае, оставь адрес этого серпентария, я присмотрю за тобой.

— Ещё чего! — тут же возмутилась Эмилия. — И вообще, друг мой, это адвокатская тайна, — нашлась с объективным аргументом она.

— Как раз в этом и не должно быть никакой тайны. Ни адвокатской, ни какой бы то ни было ещё, — не отступал Кречетов.

— А твоя служба? Обезглавишь сыскное отделение во имя сомнительных интересов?

— Уж поверь, я сумею совместить обязанности по службе с личными интересами.

— Личными? Хм-м…

Эмилия задумчиво прищурилась, оценивая кречетовскую самоотверженность.

— Сергей Фёдорович, как же это? — не дал опомниться тот. — Отпустить её одну в серпентарий?!

— Эми, дорогая, тут я Дмитрия всецело поддержу. Негоже девице без заступничества остаться. Не вижу ничего дурного в благородном порыве Дмитрия Георгиевича.

— Ну па! Это же практика, не развлечение! — возразила Эмилия. — Что ж мне и в суде с нянькой выступать прикажешь?

— Не печалься об этом, нянька себя не выдаст: сяду тихонько в зале, — с серьёзным выражением лица пообещал Кречетов, однако лукавые смешинки в глазах, выдающие его с потрохами, скрыть не потрудился. — И даже аплодировать после твоей речи буду предельно сдержанно. Без оваций. И потом, оформление наследства не требует выступлений.

Эмилия в ответ только фыркнула. Папенька же вовсю забавлялся, наблюдая за перепалкой «детишек» и утирая время от времени умильную слезу.

Что ж, персоналии всё те же, картина та же. Действие до зубовного скрежета известное. Папеньку понять можно — при всей его прогрессивности за дочь всё ж тревожится. Но Кречетеву-то что за отрада — опекать её, как клушу?

Спор по обыкновению грозил затянуться чуть более чем навечно, если бы веселье не прервал дворецкий.

— Эмилия Сергеевна, к вам гость. Аркадий Николаевич Шубин, — откашлявшись, чинно доложил он.

— Ах, вот и он! — встрепенулась Эмилия. — Пригласи его, пожалуйста, Тихон.

Аркаша не заставил себя ждать и вошёл в гостиную буквально минутой позже.

— Приношу свои извинения за внезапное вторжение… У вас гости, я помешал, — робко прогнусавил Аркаша, пряча за очками взволнованный взгляд. — Эмилия Сергеевна, право же, я в другой раз зайду и лучше в контору.

— Ну что вы, Аркадий Николаевич, вы ни капли не помешали! — быстро возразила Эмилия. — Позвольте представить — Аркадий Николаевич Шубин, мастер артефакторного дела и научный изыскатель в области матерьяльных проявлений незримого. Мой папенька Сергей Фёдорович Соколов и друг нашей семьи Кречетов Дмитрий Георгиевич, — презентовала присутствующих друг другу Эмилия.

— Весьма польщён знакомством, — пролепетал Аркаша, раскланялся с мужчинами и застыл изваянием, присев на краешек кресла.

Кречетов разглядывал Аркашу с вниманием энтомолога-любителя, обнаружившего ошибку природы среди эталонных представителей вида: любопытство пополам с лёгким недоумением — как оно живёт при таких-то биологических показателях?

Аркаша, признаться, и правда, представлял собою странное зрелище. Угловатое сухощавое телосложение, узловатые длинные пальцы, очки в роговой оправе с толстыми линзами бог знает во сколько диоптрий и непокорные проволочно-рыжие кудри. На фоне значительного ростом и разворотом плеч приглаженного голубоглазого брюнета Кречетова он выглядел комичным недоразумением.

— Аркадий Николаевич, чаю?

— Нет, спасибо. Эмилия Сергеевна, я лишь хотел сообщить, что похороны моей тётушки назначены на завтра. И я очень надеялся на ваше присутствие там… Со мной.

— Приглашение на похороны? — сухо уточнил Кречетов. — Как заманчиво… Эмилия, дорогая, ты должна хорошо подумать, прежде чем принять такое предложение.

Аркаша тут же сник и, кажется, побледнел лицом.

— Да, я понимаю со всей очевидностью, времяпрепровождение не из приятных, но оглашение завещания состоится сразу же после похорон, Арсентий Викентьевич пригласил нотариуса к четырем пополудни. И, боюсь…

— Аркадий Николаевич, конечно же, я составлю вам компанию, — прервала Аркашины оправдания Эмилия и одарила Кречетова негодующим взглядом. — И поддержу вас в тяжёлую минуту. И так, безо всяких сомнений, будет удобнее всего. В котором часу вы пришлёте коляску?

— Спасибо, Эмилия Сергеевна, вы безгранично милосердны! — вскочил Аркаша и сердечно припал к руке Эмилии. — К одиннадцати! Я сам прибуду за вами к одиннадцати.

Затем Шубин поспешно ретировался, раскланиваясь со всеми с излишним возбуждением.

Аркашин уход сделался, как показалось Эмилии, причиной окончания приятной беседы: Кречетов погрузился в задумчивость, а папенька взялся за газеты, а после и вовсе удалился к себе в кабинет, сославшись на усталость и оставив «детишек», предоставленными самим себе. Молчание выходило чем-то непривычным и даже тягостным, потому Эмилия принялась болтать без умолку о всякой чепухе: об обильном урожае яблок в их имении, о впечатлениях от выставке Фаберже в Императорском музее художественных искусств, о поступившем папеньке предложении вести разъяснительную колонку правоведа в вечерних «Ведомостях».

— Не нравится мне этот пылкий Аркаша, — вдруг вступил Кречетов, прервав Эмилию на полуслове. — И затея ехать с ним в поместье безвременно усопшей Звягинцевой. Ещё и присутствие на похоронах…

Растерянность Эмилии от перемены темы длилась недолго.

— Во-первых, похороны будут проходить не в поместье, а здесь, в столице, на Тихорецком, оглашение завещания состоится также в городском имении на Малой Невке. И во-вторых, не кажется ли вам, Дмитрий Георгиевич, что ваши размышления на этот счёт…

— Эмилия, это не размышления, а прочтения, как специалиста. Есть в нём что-то неправильное… Пока не знаю, что. А здравый смысл, да, также стоило бы присовокупить. Я тебе не раз советовал не принимать разъездные дела. Пусть и в пределах города. Лучше уж остаться без дела, чем…

— А ещё лучше — остаться не у дел! У меня ведь такой широкой выбор, не правда ли? — совсем разъярилась она. — Женщина-адвокат — поглядите на такую зверушку! Как она способна не наряды да кружева в голове держать, а уложения законов? Отбою от клиентов нет. Спасибо, что напомнил!

— Да я вовсе не об этом!

— Если ты хоть полслова отцу скажешь на эту тему или шпионить за мной примешься, я с тобой разговаривать не стану более!

Кречетов после объявленного переменился в лице.

— Шпионить? — холодно уточнил он, поднимаясь с кресла.

Эмилия отвернулась к окну, скрестив на груди руки и нервно кусая губы. В самом деле, вышло непростительно резко с её стороны.

— Что ж, дорогая Эмилия Сергеевна, не смею больше докучать вам ненужными советами в столь важном деле. Прошу меня извинить, — Кречетов чопорно склонил голову в поклоне и порывисто вышел за дверь.

Раскаяние за свой, неподобающий этикету, да и вообще их отношениям между собою, тон наступило незамедлительно. Вцепилось в сердце холодными пальцами, заняло все мысли в голове.

Обидела, если не сказать — оскорбила.

Ведь Кречетов при всей его бесцеремонности в области эмпатии и чтения никогда не дозволял себе грубости или злой насмешки в обращении с ней. Напротив, всегда подчёркнуто вежлив, предупредителен и даже склонен к некоторой заботе… Последнее, несомненно, дань вежливости её отцу — учителю, наставнику и доброму другу. С Эмилией у него отношения приятельского роду. Хотя за годы, проведённые вместе, их связь, пожалуй, вполне можно принять за… дружбу?

Глава вторая. Обещанный серпентарий

Удивительно, но кладбище вовсе не отличалось зловещей атмосферой. Небо дышало осенней безветренной тишью, под ногами шуршали палые листья, солнце изредка деликатно выглядывало из-за облаков: словом, природа находилась в полном созвучии с происходящим. Здесь будто время остановилось и противилось внешней суете.

Раздражение, вызванное Аркашиным опозданием на целых четверть часа, сборами в совершеннейшей суматохе, а затем и движением в режиме скачек в непредназначенной для того коляске, немного улеглось. Эмилия всё же едва сдержалась, чтобы не учинить Аркаше отповедь — нельзя пренебрегать пунктуальностью, да ещё вовлекать других в создание подобных осложнений! Но, как только соскочила с подножки и прошла за чугунные ворота кладбища, окончательно провалилась в облако умиротворения.

Скорбные фигуры статуй, надгробий и склепов серели в утренней дымке, похоронная процессия медленно двигалась по главной аллее Тихорецкого некрополя. Эмилия по пути мельком выхватывала потемневшие от времени надписи на холодных гранитных плитах, занятные орнаменты на памятниках и прочие архитектурные изыски. Здешнее кладбище считалось одним из самых престижных мест упокоения знатных особ города. А увековечить добрую память последних и не ославиться на всю столицу обладателем дурного вкуса становилось от года к году делом все более сложным и волнительным.

Липы и рябины, обрамлявшие края гравийной дорожки, молчаливо стояли на страже спокойствия местной усопшей публики. Любой шорох звучал здесь громче паровой машинерии в угольном цеху, отчего непроизвольно тянуло затаиться или, на худой конец, создавать как можно меньше шуму.

Скоро все остановились возле большого склепа с часовенкой, выполненных в псевдоготическом стиле — со стрельчатыми окнами, остроконечными башенками и витражами, и Эмилия принялась украдкой разглядывать скорбящих родственников княгини Звягинцевой. К слову сказать, большинство из них не выглядели сильно опечаленными.

Арсентия Викентьевича, управляющего делами княгини, Эмилия заочно опознала в подвижном мужчине средних лет небольшого росту, который с озабоченностью крайней степени давал распоряжения слугам, поминутно глядел на часы и то и дело утирал пот с обширной лысины, приподнимая куцую касторовую шляпу. Личности остальных присутствующих для Эмилии оставались загадкой, поскольку Аркаша вместо того, чтобы хотя бы кратко дать представление о сегодняшнем окружении, стоял с отсутствующим взором, ошеломлённый, по всей видимости, осознанием факта смерти тётушки. Что ж, бывает, эмоции берут верх. Хотя Эмилия предпочла бы видеть в качестве спутника более уравновешенного человека, способного не создавать для дамы затруднительность и неловкость в обществе. Вот гадай теперь, кто есть кто…

Первыми из всех в глаза бросались мужчина и женщина — красивая пара, молодые, лет не более двадцати трёх-двадцати пяти, оба яркие кареглазые брюнеты, дорого и со вкусом одетые: он — в строгий чёрный редингот, шёлковое кашне; она — в элегантное манто с воротником-стойкой, отороченное норкой, и крошечную шляпку-ток с вуалеткой. Элегантная, красивая дама. Однако шляпки-ток отошли в позапрошлом сезоне, да и бархатные перчатки — уже год как моветон… Размах, похоже, любят, а вот в средствах имеют некоторое стеснение. По крайней мере, в последнее время. И похожие друг на друга, как брат с сестрою. Свою эффектность они явно осознавали и умели ею пользоваться: это читалось в скучающем и несколько надменном взгляде каждого из них.

Близнецы, да и только! Тоже племянники?

Брюнет остановил свой взгляд на Эмилии, стоящей рядом с Аркашей, на миг оценивающе прищурился, а затем будто бы потерял к ней интерес. Брюнетка же время от времени подносила к сухому уголку глаза платочек, отстранённо делала вид, что поглощена тяжкими думами о бренности бытия, и даже головы не повернула в её сторону.

Следующим под любопытствующий прицел Эмилии попал солидный господин совершенно купеческой наружности: ухоженные усы и борода, массивная фигура, скрытая под пальто с бобровым воротником, цепкий проницательный взгляд. Разговоров он особенно не вёл, лишь с Арсентием Викентьевичем обменялся парой фраз.

По-настоящему горевала только бледная светлоглазая барышня, выглядящая слишком молодо для экономки, при этом скромность наряда не давала заподозрить в ней родственницу или компаньонку усопшей. Барышня то и дело всхлипывала и комкала в дрожащих пальцах кружевной платочек.

Управляющий с неприятным лязгом провернул ключ в громоздком висячем замке, резная решётка склепа протяжно скрипнула, открывая путь в мрачное тесное помещение. Арсентий Викентьевич кивнул слугам, и те суетливо принялись разбирать каменную плитку пола — именно там, по всей видимости, располагалось последнее пристанище княгини.

Тем временем началось прощание с покойной, при этом следовало возложить и цветы и присовокупить к этому несколько слов в адрес княгини. «Близнецы» отделались букетом белых роз и парой торжественных фраз о тяжести постигнувшего их несчастья. Затем Эмилия вручила прислуге принесённые с собою фиалки, Аркаша, понуро и молчаливо стоящий рядом, не смог выдавить из себя ни слова, и она сочувственно отвела того под руку в сторонку, так и не дождавшись его речи, — не стоило заставлять ждать остальных.

Не успев сделаться позабытым, брюнет вдруг неожиданно оказался совсем рядом, немного позади, почти касаясь Эмилии плечом.

— Хорошая погода, не правда ли? — дал старт светской беседе он и выразительно глянул на Аркашу.

Эмилию охватило чувство досады: Аркаша мог бы реабилитироваться в её глазах сию же секунду, но продолжал стоять изваянием и не единым движением не выказывал намерения исправить ситуацию и, наконец, представить её и брюнета друг другу. Совершеннейшее отсутствие манер.

— Полагаю, Аркадий Николаевич слишком поглощен острым чувством утраты, поэтому простим ему маленький светский промах, — решил не слишком церемониться брюнет. — Позвольте, представиться — Михаил Александрович Огибалов, племянник нашей дорогой Зои Ильиничны.

Нет, Эмилия вовсе не считала себя поборницей нравственности или — боже упаси! — снобом, профессия требовала некоторой публичности, ведь за её адвокатскими услугами зачастую обращались совершенно посторонние люди, и в том, что знакомство происходило в частном порядке, она не видела ничего зазорного. Но то — практика, а не выход в общество, где пренебрежение условностями могло выйти боком.

— Не самое лучшее место для знакомства, не находите? — после значительной паузы, понизив голос, отозвалась Эмилия.

— О, вы только больше раззадориваете моё любопытство прекрасная незнакомка! — шутливо вознегодовал он. — К чему эти тайны? На бедную родственницу вы не похожи, на обогретую приживалку — тем более…

Интересно… Решил сходу выявить в ней потенциальную конкурентку в наследстве?

Но надо отдать Огибалову должное — выводы по внешности он сделал правильные. В остальном — пусть теряется в догадках.

— Сейчас Дерюжников растечётся мыслию по древу… — досадливо цыкнул Огибалов. — Любит такого рода развлечения.

Купеческого вида господин, названный Дерюжниковым, и правда, взял слово.

— Что ж сказать?.. — густым басом начал он и грустно склонил голову. —Скоротечна и мимолётна жизнь, скоротечна и мимолётна…

— Не обманывайтесь началом, дорогая незнакомка, сейчас развернётся, — шёпотом пообещал Огибалов.

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь женщину, которая была не только знатного и родовитого происхождения, но и истинным другом, мудрой собеседницей и добрым ангелом для многих из нас. Мы с Зоей Ильиничной вместе создали место, где люди могли насладиться вкусом жизни, найти отраду на любой вкус.

— Как зазывала на углу, в самом деле!.. — снова ввернул неуёмный Огибалов.

— Что же это за чудесное место? — так же шёпотом уточнила Эмилия, не в силах совладать с любопытством.

— Чайная лавка.

— Она вложила в нашу лавку не только свои деньги, но и, не побоюсь этого слова, свою чистую душу, свою доброту, свою щедрость. В каждый купаж, в каждую травинку-чаинку. Зоя Ильинична была не только владелицей, рачительной хозяюшкой, но и подлинным духовным сердцем нашей «Звезды Востока».

— Да-да, сама щедрость…

Ну надо же, «Звезда Востока»! Эта лавка широко известна в столице разнообразными, в том числе довольно экзотическими, чайными букетами, земляничный и мятный — в коллекции Эмилии именно оттуда.

— Эх, сколько задумано было, сколько всего не исполнилось, Зоя Ильинична. Но слово своё купеческое даю, все задумки наши кончу, коли наследники твои на попятную не пойдут.

С этими словами Дерюжников обвёл всех присутствующих многозначительным взглядом, остановился дольше всего на бледной заплаканной барышне. Отдал должное и Эмилии — и у него вызвало интерес присутствие загадочной спутницы Аркаши. Но, к счастью, он не бросился на штурм завесы тайны незамедлительно. В отличие от некоторых. Что, несомненно, выдавало в нём человека серьёзного и обстоятельного.

В целом, речь Дерюжникова вышла проникновенной и на непредвзятый взгляд Эмилии довольно искренней. Несмотря на комментарии взявшегося за разъяснения Огибалова.

Затем к гробу приблизилась та самая печальная барышня. Теперь в руках она держала неведомо откуда взявшийся пучок чахлых фиолетовых цветочков, которые и букетом-то назвать было сложно.

— Покойся с миром, дорогая Зоя Ильинична, — всхлипнула она и положила цветы в гроб.

— Кто эта девушка? — сочувственно глядя на неё тихо спросила Огибалова Эмилия.

— Расскажу, и даже больше, если обещаете признаться, кто вы есть, милая незнакомка, — воспротивился тот.

— Какой вы настойчивый. Держу пари: узнав, что я вам не соперник в наследстве, вы мигом утратите интерес к моей персоне, — не пожелала оставить позиции Эмилия и едва заметно оглянулась по сторонам — их перешёптывания с Огибаловым, должно быть, выглядели странно.

— Уверяю вас, вы заблуждаетесь. Знакомство с вами я намерен довести до конца, во что бы то ни стало, — приглушенно поделился он. — А эта барышня — Ангелина Тимофеевна Снегирёва, тётушкина помощница в чайной лавке.

— А что она положила княгине в ноги? Очень странный выбор для букета.

— Смею предположить, что это некая травка, вроде душицы или мяты, которую кладут в чай. Тётушка обожала такие вещи, и сама лично составляла чайные рецепты. А этот непорочный ангел всецело и полностью разделяла её увлечения.

Непорочный ангел в этот самый момент всхлипнула два раза и, прижав ладони к лицу, разрыдалась в голос.

— Ну-ну, милая, — тут же подался на помощь Арсентий Викентьевич и приобнял плачущую барышню за плечи и аккуратно отвёл в сторонку. — Будет вам, будет.

Далее держал речь чиновник из городской управы — всё же княгиня была не последним человеком в городе. Длинно и красноречиво упомянул о её заслугах, как благотворительницы, перед городом, перед неимущими жителями: о лечебнице, о сиротском приюте, о пансионе для барышень-сирот благородного происхождения, но потерявших состояние семей. Несомненно, княгиня была широкой души человеком, раз считала необходимым отчислять немалые средства на благие цели.

За спиной снова пришёл в движение Огибалов, напоминая о себе. Воспитанностью, в противовес Аркашиным манерам, он тоже не мог похвастать: мало того, что навязчиво пытается познакомиться с не слишком стремящейся в этом ему навстречу даме, так ещё и невежливо игнорирует речи в адрес собственной умершей тётушки на её же похоронах.

— Капельку терпения, Михаил Александрович. Право же, дайте же окончить свою речь господину чиновнику, — попыталась охладить его пыл Эмилия. До поры до времени, по крайней мере.

— Капельку? Как же вы жестоки… — томно прошептал тот в самое ухо.

Что за тон? И откуда только берутся эти слащавые ловеласы? Ох, только бы не бросился руки целовать…

Эмилия передёрнула плечами и тяжело вздохнула, несколько раздражённо покосившись в сторону Аркаши.

— Позвольте представить: Огибаловы Михаил Александрович и Маргарита Александровна, племянники Зои Ильиничны Звягинцевой, — вдруг очнулся от оцепенения Аркаша и незамедлительно встал на путь исправления.

И правда, племянники. А судя по именам — брат и сестра.

Огибалов торжественнее нужного поклонился в знак знакомства и застыл в ожидании взаимного представления, а его сестра ограничилась светской улыбкой.

— А моя спутница — Эмилия Сергеевна Соколова, — продолжил благочинное возвещение Шубин. — Дочь действительного статского советника Сергея Фёдоровича Соколова. И моя невеста.

Произошло это в тот самый момент, когда слуги закончили спуск гроба с прахом княгини в нижнюю камеру склепа, а присутствующие, тихонько переговариваясь, двинулись к выходу с некрополя. Аркашины слова, особенно последняя фраза, прозвучали громко и заставили всех обернуться.

От неожиданности Эмилия потеряла дар речи, хотя только что собираюсь добавить, что она адвокат, и здесь сугубо по вопросу представления Аркашиных интересов. Затем быстро пришла в себя и одарила Аркашу ледяным взглядом.

Он что, рехнулся? Какая она ему невеста?!

Но выяснять безотлагательно, что сие заявления значит, точно не стоило.

— Неве-е-ста, — задумчиво протянул Огибалов. — Что ж, Аркаша, поздравляю. Эмилия Сергеевна, я потрясен!.. Знакомством. И вашим выбором.

— Не могу ответить вам той же превосходной степенью впечатлений от знакомства, — сухо отзывалась Эмилия. — Аркадий Николаевич, полагаю, официальная часть окончена, и мы обойдёмся без обмена соболезнованиями с Михаилом Александровичем?

— Да-да, конечно, — спохватился Аркаша, — я сейчас распоряжусь о коляске!

С этими словами он неуклюже заметался между управляющим и слугами, поминутно заверяя спутницу, что сию секунду решит затруднение. Вся эта суета страшно раздражала, но Эмилия была намерена стойко вытерпеть неудобства — в конце концов она здесь не из удовольствия, а по долгу профессии. Вот выслушает последнюю волю княгини, даст Аркаше рекомендации и объяснения, и всё на этом.

После того, как Эмилии пришлось отклонить предложение не скрывающего злорадства в сторону Аркаши Огибалова занять место в их с сестрой экипаже, они наконец отправились к месту оглашения завещания.

— Аркаша, не хочу тебя обидеть, но представление меня в качестве невесты выглядело несколько… неожиданным.

Хотелось употребить более жесткое выражение, которое бы имело более приближённое отношение к истине, но Аркашин жалкий вид и огибаловские насмешки, скрытые за витиеватостью фраз, не дали Эмилии выказать в полной мере её негодование.

— Великодушно простите, Эмилия Сергеевна, я без злого умысла… — заблеял Аркаша, неосознанно перейдя на «вы». — Я хотел оградить вас от внимания Огибалова... И мне бы не хотелось, чтобы все знали, что вы помогаете мне с бумагами.

Оградил, нечего сказать!

— Понимаю. Но я бы предпочла знать о таком прежде остальных, — совершенно не смягчившись, отозвалась Эмилия.

— Да-да, вы совершенно правы! Впредь я буду внимательнее к такого рода вещам, обещаю. Просто похороны, прощание… Мне трудно сосредоточится на главном в формальностях, потому что главное сейчас — гибель тётушки… Не могу сказать, что мы были близки, но её смерть ошеломила.

— Аркаша, ты должен собраться с мыслями и рассказать мне самом важном, — мягко прервала сбивчивый поток признаний Эмилия. — То, о чём мне необходимо знать в обязательном порядке для дела. Иначе, с большой долей вероятности и я, и ты окажемся в глупом положении в определённый момент, а вопрос придётся решать импровизацией. А это не всегда выходит удачно.

Аркаша мелко закивал в ответ.

— Главное, что меня заботит — бумаги, библиотека и вещи князя Звягинцева. Они представляют большой интерес с академической точки зрения. Тётушка не любила разговоров об архиве, хотела, чтобы всё оставалось, как при жизни князя. Потревожите, говорила, когда уж сама преставлюсь.

— Ты боишься, что они попадут не в те руки? Есть вероятность того, что Зоя Ильинична отписала их тебе?

— Есть, и не малая. Мы говорили об этом. Но всякое может быть. Кроме того, прежде чем я получу к ним доступ, ими могут уже распорядятся. Пренебрежительно и из желания отомстить.

— Отомстить? Ты об Огибаловых?

— Отомстить — это громко сказано, конечно… Насолить, напакостить.

— На чём же основана ваша неприязнь между собою?

— Это давняя история из пыльных семейных шкафов. Из разряда тех, которые не любят вспоминать.

— Надеюсь, без скелетов.

— Огибалов считает моё родство со Звягинцевыми не слишком близким, — поморщился Аркаша, нехотя касаясь некомфортной темы. — Я ведь лишь кровный племянник Зои Ильиничны, а они с сестрою — имеют дальние связи и со стороны князя.

Как туманно. Ну да ладно, не хочет тряхнуть грязным бельём — в этом его понять можно.

— Как мне показалась, Огибалов не склонен к мелким пакостям, не в его характере. Думаю, он бы организовал гадость открыто.

Аркаша пожал плечами.

— Вот если бы сделалось возможным защитить вещи князя от чужого доступа, пока я не вступлю в права.

— Доступ ограничить сложно… — задумалась Эмилия. — Тут пригодилась бы опись имущества. Если записи уничтожат или повредят, за это придётся ответить.

— Да! Это было бы совершенно кстати! — пришёл в возбуждение Аркаша и в порыве страсти бросился к Эмилии навстречу, схватил за руки. Через секунду опомнился, затем страшно смутился, возвращаясь на место.

— Хорошо, поговорим сегодня об этом с нотариусом, — умиротворительно пообещала Эмилия, не успев ни удивиться, ни рассердиться такой горячности, да и решила не акцентировать на том внимания: Аркаша, по всей видимости, и сам пребывал в ужасе от самого себя.

— Как думаете, не откажет? Есть ли для описи достаточные основания?

— Поглядим.

Так за беседой они незаметно добрались до места назначения.

Городское имение княгини Звягинцевой оказалось примечательным особняком в новомоднейшем стиле эклектика, и надо признаться, на вкус Эмилии совершеннейшей прелестью.

Чайная лавка «Звезда Востока» располагалась здесь же: вход в торговое помещение размещался на уличном фасаде левого крыла, о чём свидетельствовала расписная сине-золотая вывеска в звёздах и чайных сервизах. Парадный же вход — просто произведение искусства! — на углу здания, прямо под круглым эркером, увенчанным куполом, с прорезанными люкарнами. Прежде ей не доводилось бывать в этой части города, уделив внимание пешим прогулкам.

Пока Эмилия рассматривала изображения орлов и драконов в орнаменте лепнины второго этажа, резная дверь парадного растворилась, и они с Аркашей вошли вовнутрь.

Любопытно, сие имение — родовое?

Глава третья. Кража без пропажи

Аркаша уже отошёл от похоронной прострации и со всей доступной ему предупредительностью устроил Эмилии малый вояж по анфиладе гостевых парадных, сопроводив кратким и немного косноязычным экскурсом в историю особняка. Оказалось, что заказ на строительство дома у известного в те годы архитектора Карла Людвиговича Мюфке был подарком отца Зои Ильиничны ко дню её свадьбы с князем Звягинцевым. Лавку же княгиня обустроила здесь значительно позже — уже после смерти супруга.

Интерьер дома Эмилия нашла ещё краше наружности: каждое помещение отделано в своём стиле, взор порадовали и неоготика, и бонапартистский ампир, и рококо. Мебель в комнатах была подобрана со вкусом и в соответствии выбранным стилям, а пол из наборного паркета и начищен до зеркального блеска. Да, теперь стало понятно, откуда произрастает излишняя деятельная нервозность Огибалова — такое наследство наверняка представляло большой интерес, особенно с прибыльным делом чайной лавки вкупе. А ведь основания для беспокойства здесь совершенно уместны и небеспочвенны — лавка и особняк имущество благоприобретенное, а не родовое, и по закону может быть завещано, кому угодно…

Вот скоро всё и разрешится оглашением княгиньиной духовной.

В последней парадной обнаружились незабвенный Огибалов и его элегантно скучающая сестра. Где же, кстати, прочие потенциальные наследники? Все ли присутствовали на похоронах?

Положим, купцу Дерюжникову княгиня вряд ли отписала лавку, а вот непорочный ангел Ангелина — тут вполне может статься… Не зря же Огибалов так презрительно рассуждал о обогретых приживалках и бедных родственницах.

— Располагайтесь, дорогая, я буквально на минуту, мне нужно переговорить с Арсентием Викентьевичем… срочно. Прошу меня извинить, — с этими словами Аркаша, в смятении под взглядами обоих Огибаловых — ироничного и высокомерного — быстро покинул комнату.

— Эмилия Сергеевна, мне нет прощения, я вас обидел, не спорьте… — патетически воскликнул Огибалов, вскакивая с дивана ей навстречу. — Каюсь, готов искупить!

— Понятия не имею, о чём вы ведёте речь, Михаил Александрович, — прохладно улыбнулась Эмилия: излишняя театральность в манерах и навязчивость Огибалова не могли вызвать приязни.

— Мои слова о вашем выборе, дорогая Эмилия Сергеевна, — сбавил экспрессию Огибалов, явно уловив её настроение, и предупредительно предложил локоть. — Я должен объясниться. Видите ли, Аркаша — очень своеобразный молодой человек… — перешёл на доверительный тон он.

Эмилия кивнула, поощряя огибаловские откровения. Правда, хотелось надеяться, что тот воздержится от пренебрежительных замечаний относительно персоны Аркаши. Как оказалось — зря.

— … как внешне, так и внутренним своим качеством. Занят своими каменюками да флюидами с эфирами, производить благоприятное впечатление о себе в обществе не склонен. И к противоположному полу интереса никогда особенно не выказывал. Скажу честно и без прикрас, в семье его уже привыкли считать тупиковой ветвью…

— Зато Аркаша имеет перспективы в интеллектуальной сфере, — возразила уже знакомым доводом Эмилия, внутренне теперь и вправду обидевшись за Аркашу.

Тупиковая ветвь! Себе цену набивает? Каков позёр.

— Он умён, безусловно, — не стал спорить Огибалов. — И даже может показаться внешне интересным… некоторым дамам. Но мы никогда и подумать не смели, что такая привлекательная молодая особа может обратить свой взор на Аркадия.

С этими словами Огибалов проводил Эмилию до дивана и усадил рядом своей сестрой.

Та сидела в кресле с таким видом, будто происходящее смертельно надоело ей много лет назад.

— Ах, скорее бы прибыли все алчущие наследства господа, и дело с концом, — неожиданно подала голос Огибалова. — Ожидание страшно утомляет. Не находите? — вполоборота оглянулась к Эмилии она.

А вот Маргарита Александровна совсем не переживает о наследстве.

В отличие от брата.

Эмилия тотчас же не нашлась с ответом, но Огибалова его, по всей видимости, и не ждала, поскольку только поменяла позу и продолжила флегматично рассматривать натюрморт над камином.

Эмилия решила и не высказываться вообще в таком случае. Ей, как адвокату, интрига с наследством, по сути, представлялась малоинтересной, разве что с точки зрения Аркашиных дел — хлопоты с описью или с оформлением титула в отношении недвижимости могли бы занять времени больше, чем она рассчитывала. Впрочем, дополнительные заботы прекрасно компенсировались повышенным гонораром и ничуть не пугали.

— Скоро, совсем скоро, Марго!.. — проникновенно пообещал Огибалов. — Каждому воздастся по его…

Он неожиданно умолк, потому как двери распахнулись, и на пороге возник взволнованный донельзя управляющий делами княгини Арсентий Викентьевич. За ним следовали раскрасневшийся Аркаша и бледный как полотно дворецкий, которые своим видом представляли сейчас собою учебное пособие по физиологической реакции персон противоположного склада личности в условиях нервной экзальтации.

Управляющий, казалось, и вовсе впал в истерику.

— Катастрофа! Из ряда вон… — метался по гостиной он, ероша остатки волос, произрастающих венчиком кругом лысины. — В день похорон, ничего святого!..

— Арсентий Викентьевич, что произошло? — тут же отреагировал Огибалов, утратив всю ранее присущую ему ироничность, и поднялся с насиженного места.

— Кража, Михаил Александрович, кража! Ох, и подвёл я вас, Зоя Ильинична… — продолжал убиваться управляющий, воздев взор и руки к потолку.

— Что? Что же украдено?

— Там, там в кабинете!.. Ларец князя с алхимическими объектумами!

— Пропал ларец? Когда?

— Нет, ларец на месте, но открыт ключом, его содержимое рассыпано по полу. Какое варварство, бандиты, чистые лиходеи! Хрусталь разбит, записи князя испорчены, а частично уничтожены…

Эмилия тем временем тихонько приблизилась к Аркаше. Как бы и его удар не хватил, дуэтом с управляющим…

— Аркадий Николаевич, с вами всё в порядке? — шёпотом уточнила она.

— А?.. Да-да, очень неприятное происшествие… — отозвался тот, багровея лицом ещё больше. — Мне так жаль, что я втянул вас в криминальную историю.

Странно, раньше он преимущественно бледнел и впадал в ступор, как тот же дворецкий сейчас. Сконфужен? Или по большей части переживает об имуществе?

— Об этом не стоит беспокоиться, — утешила Эмилия. — Это часть моей работы. И не такое бывает.

Ему лучше не знать, что участие в криминальной истории для неё впервые.

Ах, как увлекательно!

Ведь одно дело — знать, как всё устроено в теории, а увидеть воочию — вещь совершенно другого порядка и восприятия.

— Арсентий Викентьевич, полагаю, нужно зафиксировать пропажу, — выразил дельную мысль Огибалов.

— Конечно, полиция! Силантий, пошли за околоточным, скажи, лиходейство у нас случилось, кража! — заполошно распорядился управляющий. — Силантий, да что ж ты столбом-то стоишь? Отправляйся! Сейчас же!

Дворецкий сорвался с места и бросился к выходу.

— Арсентий Викентьевич, так что же всё-таки пропало? Полиции нужно обозначить украденное, — снова выступил оплотом здравого смысла Огибалов.

— Я, право… решительно в замешательстве, — обречённо признался управляющий. — Дело в том, что я не знаю в точности, как и что там хранилось. Но наверняка, что-то да украдено! Иначе, какой смысл устраивать этот погром?

— Я могу взглянуть, — вдруг возбуждённо и деловито отозвался Аркаша. — Примерный состав содержимого ларца мне известен.

Эмилия с удивлением пополам с уважением покосилась в сторону Аркаши, а Огибалов так вообще оказался застигнутым врасплох таким бодрым заявлением. Похоже, он забыл о характере Аркашиных научных интересов.

— Откуда? Ах, да. Ты же матерьяльщик… — припомнил он. — Тебе тётушка обещала отписать ларец?

Аркаша неопределённо пожал плечами.

— Что ж, пройдёмте в кабинет…

— Прошу прощения, — решила взять слово Эмилия. — Арсентий Викентьевич, думаю, стоит дождаться полиции… Нарушение обстановки недопустимо: детали могут иметь большое значение для дознания.

— Да-да, Эмилия Сергеевна, вы совершенно правы, — закивал управляющий.

— И было бы чудесно, если вы дадите распоряжение прислуге не отлучаться из дома, а гостей попросите дождаться беседы с приставом.

— Конечно, именно так я поступлю, — последний раз кивнул тот и с рвением, не свойственным человеку почтенного возраста, умчался.

Огибалов проводил управляющего задумчивым взглядом.

— Вы очень рассудительная и дальновидная особа, Эмилия Сергеевна, — вывел умозаключение он. — Ваши познания в области работы полиции поражают воображение…

— Благодарю, приму за комплимент, — не стала развеивать туману относительно своей персоны Эмилия.

К всеобщему удовольствию Огибалов не стал развивать тему.

Все молча разместились в гостиной и принялись коротать время, кто за книгой, кто за малой беседой на отвлечённую тему.

Скоро к ним присоединилась Ангелина Снегирёва с едва обсохшими слезами на лице. Находиться здесь — это было очевидно — занятие для неё не из приятных: Огибаловы щедро отмеряли ей презрения, не меньше, чем Аркаше. Так что непорочный ангел с глазами испуганной лани сидела с прямой, как палка, спиной и затравленно разглядывала пейзаж за окном.

Не мудрено, в таком-то «доброжелательном» окружении…

Но её измученная жалкость выглядела со стороны больше свидетельством слабости и неумением скрыть эмоции, или даже будто некоторым признанием, что это она обокрала дом своей благодетельницы. Даже если это вовсе не так.

Когда Эмилия решилась было подсесть к барышне и хоть как-то подбодрить её, развеять тяжёлые мысли, прибыла полиция.

— Жеребцов Леонид Артемьевич, участковый пристав, уполномоченный вести дознание по факту кражи, — бодро доложил молодой совсем господин в полицейской форме, вежливо снимая на ходу фуражку. — Отрекомендован начальством в дом княгини, дабы со всем усердием добиться правды, — для пущей значимости прибавил он и многозначительно поглядел на Эмилию, разве что бровями не поиграл.

Однако Эмилии не удалось разгадать значение этой пантомимы.

Странно, этого самого Жеребцова Эмилия никогда не встречала, с чего бы ему подавать ей неопределённые знаки? Вероятно, показалось. Или… Эмилия покосилась на управляющего: он доложил о данных ею полезных советах и получил одобрение от пристава?

Воодушевленный административным успехом, Арсентий Викентьевич незамедлительно нашёл глазами Эмилию и разместился возле неё.

— Ума не приложу, как теперь быть с нотариусом?.. — как бы невзначай шёпотом пожаловался он. — Дознание-с — долгая процедура…

— Да, оглашение завещания, боюсь, придётся отложить, — согласилась с ним Эмилия. — Но дело для нотариуса найдётся. Аркадий Николаевич, уверена, попросит составить опись имущества, да и поможет разобраться со столь сложными вещами, такими, как объектумы.

Аркадий с готовностью кивнул, подтверждая озвученное намерение.

— О, Эмилия Сергеевна, вы моя спасительница! Без вас я бы растерялся, за что хвататься первым делом, — облегчённо выдохнул управляющий. — Леонид Артемьевич, господа, Эмилия Сергеевна, прошу вас! Я провожу.

О, персональное приглашение. Как же легко впечатлить этого человека. Но что ни говори, приятно помочь человеку в его службе, когда тот в растерянности, а поступить правильно с риском уязвить собственное самолюбие обвинением в нерасторопности и неграмотности со стороны потенциальных хозяев — желание достойное похвалы.

Управляющий ничуть не погрешил против истины, описывая плачевное состояние кабинета.

Несмотря на дневное время, в помещении царил полумрак. Тяжёлые бархатные гардины неопределённого тёмного цвета надёжно скрывали интерьер от малейших лучей солнца, библиотечные стеллажи тянулись заполненными книгами полками до самого потолка, дубовый стол царственно блестел полированной столешницей.

Строго, солидно, чертовски пыльно. Кажется, княгиня не слишком жаловала эту часть дома, а прислуга пренебрегала регулярной уборкой. Но кабинет всё же держали открытым, заброшенным он не выглядел.

Следы погрома присутствовали всюду: стол, заваленный писчими перьями и разрозненными небольшими листиками из записной книжки рядом, опрокинутая чернильница; разбитая хрустальная люстра посреди ковра, старинная масляная лампа и разлитое масло из неё. А главное — упомянутый ранее ларец, небольшого размеру, украшенный узорной северной чернью и финифтью с птицами и цветами.

Лежал он на боку с откинутой до упора крышкой, вокруг — рассыпанное его содержимое: крупные самоцветные камни, вроде малахита, яшмы, сердолика, агата; встречались и драгоценные уже помельче — рубин, аметист, раухтопаз. Некоторые из камней были обрамлены серебром, часть не имели огранки, другие без обработки вовсе — друзой.

Пока Эмилия с интересом рассматривала каменную красоту, пристав с обещанным усердием изучал дверные замки, оконные рамы, попутно донимая управляющего расспросами о круге лиц, имеющих доступ в кабинет, и количестве дубликатов ключей. Тот добросовестно и вдумчиво отвечал на каждый вопрос, краснел, потел, в общем, демонстрировал готовность на всестороннее содействие следствию.

Нужно отдать должное и приставу, несмотря на довольно юную внешность, действовал он уверенно и последовательно, а что самое приятное, с места происшествия не прогнал, ограничившись распоряжением ни к чему не прикасаться, перемещаться по комнате с его разрешения.

Правда, Огибалов не оценил приставского великодушия и восседал теперь на диване, недовольно скрестив руки на груди, с видом принца крови в изгнании, оскорблённого следственными действиями в отношении собственной персоны до глубины души.

Аркаша, сидя по соседству с Огибаловым, издалека с тревогой вглядывался в записи на листках, заваливших весь стол.

— Аркадий Николаевич, как думаете, в записях было что-то важное? — негромко поинтересовалась Эмилия.

— Сложно судить, зрение не позволяет мне с такого расстояния разглядеть написанное. Но, по-моему, это всего лишь книга с адресами.

Эмилия понимающе улыбнулась краешком губ.

— Господин пристав, вы позволите Аркадию Николаевичу взглянуть поближе? — повернулась она к Жеребцову. — Чтобы осмыслить ценность записей.

Тот, подозрительно покосившись на Аркашу, нехотя кивнул.

— Только аккуратно, и обойдите кругом.

Аркашу не нужно было уговаривать, через секунду он уже склонился над бумагами.

— Так я и думал: адресная книга, телефонные нумера, также есть памятки о запланированных визитах.

— А это что за символы? — указал пристав в один из листков из-за Аркашиной спины.

— Алхимические знаки-сокращения, вроде стенографии. Вот этот означает «важно», вот этот — «срочно».

— Так или иначе, вряд ли записи семилетней давности имеют отношения к краже, — фыркнул с дивана Огибалов.

— Мы разберёмся, Михаил Александрович, будьте покойны, — сдержанно пообещал пристав. — Арсентий Викентьевич, окажите любезность, подайте тот бумажный пакет, я изымаю записи, — с этими словами он собрал каждый, не пропустив самого завалящего, листок. — Изъятое будет возвращено по окончании дознания, — успокоил он Аркашу в ответ на его растерянный взгляд.

— Но постойте, какой же смысл в учинённом беспорядке? — выступил вдруг управляющий.

— Полагаю, злоумышленник что-то искал, — запечатывая пакет, объяснил пристав.

— Или учинил беспорядок ради беспорядка, — развела руками Эмилия, и взгляды присутствующих скрестились на ней.

— Почему вы так решили? — прищурился Огибалов.

— Пока не установлено, что украдено, не стоит отказываться от этой версии, — пожала плечами Эмилия.

Огибалов одарил Аркашу испепеляющим взглядом: наверняка решил, что тот наябедничал Эмилии об их неприязни. Не безосновательно, конечно, чего уж.

— Аркадий Николаевич, на вас вся надежда, — взмолился управляющий. — Мы же ничего не смыслим в этих каменьях! А уж тем более, что было, чего убыло — вот уж тайна за семью печатями…

— Господа, давайте дождёмся нотариуса, с тем, чтобы одним делом составить имущественную опись содержимого ларца, — предложила Эмилия. — Кто его знает, вдруг злоумышленник замыслит вернуться и докончить начатое?

Глава четвёртая. На краю Ночи

Признаться, опись проходила в довольно скучной обстановке.

Огибалов занялся чтением, выбрав книгу в дядюшкиной библиотеке; управляющий, до того безотлучно присутствующий при каждом чихе пристава, вынужденно дезертировал дать распоряжения слугам по размещению гостей на ночь; пристав флегматично вёл протокол вслед за описью нотариуса.

Нотариус — аккуратный господин с усиками и пенсне Крылов Илья Игнатьевич — всецело поддержал идею произвести опись, куда они с Аркашей и погрузились с головою. Знакомые друг другу ранее, они быстро нашли общий язык, и работа пошла споро, однако до смерти нудно.

Чтобы как-то отвлечься Эмилия принялась разглядывать уже осмотренные со всех сторон, пронумерованные и внесённые в реестр красивым нотариальным почерком камни, оправы, цепочки и держатели. Здесь были и лазурит с лабрадоритом, размером с хороший кулак, красивые до невозможности, но обладающие, по словам Аркаши, недостаточным объёмом локуса даже для простейших манипуляций. Ни нотариус, ни Эмилия не знали значения понятия «локус», но оба были уверены, что стоит полюбопытствовать, и Аркаша разразится обширной лекцией, и тогда опись продлится натурально до самой ночи.

Поэтому Эмилия мысленно сделала зарубку в памяти посмотреть в алхимической энциклопедии новое слово и вернулась к созерцанию прекрасного. Теперь её внимание привлёк прозрачный желтоватый камень, размером со сливу, оправленный серебром так, что просвечивался насквозь. Топаз, цитрин, хризопраз? Но мало того, там внутри кристалла будто закручивалась дымка…

— Илья Игнатьевич!.. А это совершенно замечательный экземпляр, — вдруг восторженно воскликнул Аркаша, заставив Эмилию вздрогнуть от неожиданности. — Пишите…

Наваждение спало, но через секунду Эмилия вновь рассматривала нутро необычного камня, а теперь ещё ко всему прочему присоединилось непреодолимое желание прикоснуться к нему, поднять к свету и посмотреть сквозь него… Зачем?.. Мысль об этом навязчиво стучала в мозгу, кружила… Камень будто звал — возьми, гляди, что ты медлишь?!

В приступе необъяснимого возбуждения Эмилия коснулась его рукой — приятное тепло разлилось до самого локтя, пощекотало кончики пальцев.

А затем поднесла к правому глазу…

Комната и люди в ней прекрасно просматривались сквозь дымку, тени беспрестанно двигались, налезали друг на друга чернильными кляксами, лениво закручивались вихрем, а затем вдруг расплылись по краям, образуя собою будто бы тоннель…

И вдруг тьма обрушилась на неё лавиной.

***

Тьма обнимала со всех сторон. Бережно, надёжно.

Опора под ногами пропала, но и падать Эмилия не падала, будто висела посреди... Ночи.

Жуткое, неправильное состояние.

Сначала Эмилия долго не могла себя осознать. Паника завладела разумом, мешая рационально мыслить. Где она, что с ней случилось, куда всё исчезло?.. Она вообще существует?!

Все органы чувств будто разом выключили, она пробовала закричать, но не смогла издать ни звука. Только осязание — Эмилия ощупала себя с ног до головы — свидетельствовало, что она не растворилась в пространстве... Со временем было ещё хуже.

Затем, когда паника улеглась, бурю душе сменило только обречённое уныние: неужто это и есть смерть? Так и болтаться между небом и землёй веки вечные? Хуже и быть не может...

Как только вывод о смерти промелькнул в голове, где-то наверху забрезжил лучик света, а с ним и надежда. Эмилия изо всех сил всматривалась в точку света, и скоро стала ощущать, как движется вниз. Мягко, медленно, будто паря в облаках в тёмном беспросветном небе.

Носками она коснулась… пола? А потом и пятки ощутили твёрдую поверхность. Эмилия наклонилась, чтобы нащупать землю, и пальцы встретили пушистый ворс ковра. Она в комнате? В кабинете?

Темнота постепенно рассеивалась, и Эмилия начала различать очертания предметов: стол с писчими принадлежностями, кресло с высокой спинкой, диван и полки, уставленные книгами. Да, это же кабинет князя Звягинцева! Тот самый, в котором она схватила без спросу говорящий в головах (или только в её голове?) подлый камень, высосавший из неё все силы. И провисела не пойми где неизвестно сколько времени.

Вот только сейчас в кабинете никого, кроме неё, не было.

Какое-то время спустя стало понятно, что место, в котором она оказалась лишь похоже на то, откуда пропутешествовала во Тьму. Мебель и предметы, которые были расставлены по помещению (каким-то человечным названием именовать не повернулся бы язык), каждый представляли собой рухлядь и ветошь, покрытые вековым слоем пыли, казалось, задень пальцем — и рассыплется в труху.

Эмилия осторожно прошла вдоль стеллажей, затаив дыхание: в носу страшно свербело от пыли, выглянула из-за кресла. И — о чудо! — изорванная в настоящем кабинете записная книга князя Звягинцева лежала прямо посредине стола. Целехонькая. Правда, было совершенно очевидно, что и здесь её дни сочтены, но ждёт её другой конец, не насильственный. Мирная кончина от древности.

Сомнений, что книга именно та, у Эмилии не возникло ни на секунду. Вот золотой вензель из замысловато переплетённых букв «К» и «З» — Константин Звягинцев, а сверху погнут латунный уголок. Она, и всё тут!

А потом её взгляд упал на висящее на стене зеркало.

Там, в зазеркальном кабинете, царила немая суета. Беззвучно хлопали двери, слуги торопливо делали доклад, приносили необходимое. Аркаша страдальчески заламывал руки, управляющий с багровым румянцем метался из угла в угол. Огибалов подсчитывал пульс на запястье барышни, безвольно лежащей на диване.

И вся эта неразбериха в полной тишине — сквозь стекло не доносилось ни звука.

Но погодите-ка… Огибалов подсчитывал пульс… на её запястье!..

На диване лежала сама Эмилия.

Причёска совершенно растрепалась, лицо мертвенно-бледное, верхние пуговички воротника блузки заботливо расстёгнуты для беспрепятственного поступления воздуха в лёгкие.

Несколько минут, показавшиеся вечностью, Эмилия не могла прийти в себя, осмыслить происходящее. Она что, умерла? Вот так внезапно? Из-за какого-то несчастного камня? Своих неуёмного любопытства и беспечности?

Или, быть может, — эта версия представлялась сейчас куда более желанной! — потеряла сознание? Вот-вот придёт в себя и покинет ужасное пыльное зазеркалье?

После страшных мыслей и безо всякой надежды установить истину в теперешнем её положении, Эмилия прильнула к прозрачному стеклу зеркала и принялась стучать по нему ладонями. Безуспешно… Потом она зачем-то всё-таки несколько раз крикнула: «Я здесь, помогите!», позвала Аркашу, но всё было бессмысленно: с той стороны её тоже не слышали.

Эмилия беспомощно огляделась. Как быть? Как выбраться?

Снова обошла комнату. Думать о том, что творится за её пределами, не хотелось. Ведь единственным источником света в комнате было зеркало. Оно ярким пятном горело на стене, больше напоминая окно. Окно домой… в мир живых? Эмилия покосилась на настоящее окно, чуть задёрнутое гардиной, и вздрогнула от всё ещё острых ощущений пребывания во тьме: без верха, низа, как слепоглухонемой котёнок. Она вообще сомневалась, что на здешней улице есть солнце.

А что, если другие зеркала в доме несколько иначе устроены? Мысль, конечно, на гениальную не тянула, но хоть что-то… Несомненно, нужно было действовать, не сидеть же в комнате, покрываясь пылью и превращаясь постепенно в тлен.

Воодушевленная азартом эксперимента Эмилия распахнула дверь в коридор.

Дела с общей атмосферой места там обстояли намного хуже, чем в кабинете. По полу тянуло сквозняком и плесенью, углы под самый потолок затянуты паутиной, в воздух взметнулось облако растревоженной пыли. Эмилия нерешительно потопталась на месте — для того, чтобы шагнуть в темноту затхлого коридора, требовалась немалая доля смелости. Пощёлкала электрическим выключателем на стене — кто бы сомневался! — и ничегошеньки.

Лампа! Стоит попытаться зажечь обычную масляную или керосиновую лампу. Спички-то наверняка трухлявые, как всё остальное здесь... Но попытка — не пытка.

Эмилия вернулась в кабинет и принялась разыскивать глазами лампу и спички. Первая обнаружилась быстро: преспокойно стояла себе на столе и выглядела даже вполне себе сносно — металл и стекло меньше подвержены тлену. Наверное… Эмилия открутила крышечку — масло есть, и фитиль цел.

Со спичками, как и ожидалось, пришлось повозиться. Нашлись они сразу — в ящике стола, но вот зажигаться никак не хотели. Искра высекалась слабая, вспыхивала на секунду и тут же гасла. От едкого дыма щипало в носу, от отчаяния хотелось плакать. Но Эмилия упрямо, ломая спички, продолжала добывать огонь, словно это было вопросом жизни и смерти, как пещерный человек, воющий с кресалом и разведением костра в зимнюю морозную ночь.

Наконец, удалось добиться слабого синего огонька на серном кончике спички, а затем и занялся фитилёк лампы… Трещал, чадил, но горел!..

Эмилия несла лампу как бесценную вазу мармаранского стекла, путь она освещала тусклым, сумеречным светом. И имелись небеспочвенные подозрения, что это предельно возможное здесь освещение в принципе.

Скоро окончание коридора ознаменовалось переходом из хозяйской части дома в парадную, и Эмилия остановилась возле двери в гостиную, где, согласно её воспоминаниям, должна была располагаться парадная в восточном стиле с чайным столиком и мягким уголком. Та, которую очень любила сама Зоя Ильинична.

Дверь будто бы сама собой скрипнула, приглашая войти. Эмилия не стала противиться и осторожно отворила дверь шире, переборов в себе нехорошее предчувствие. Что может быть хуже того, что она неведомым образом очутилась здесь? Да ещё и одна…

Как оказалось, может.

В гостиной на мягком диванчике восседала княгиня Звягинцева Зоя Ильинична собственной персоной. Да-да, та самая, которая почила с миром три дня тому назад. В платье из чёрного шёлку с мальтийским кружевным воротничком, в ажурной траурной вуали — в таком наряде её и хоронили…

— Ну, здравствуй, милая барышня, — беззаботно откусывая пряник и прихлёбывая из чашки тончайшего фарфору, подала голос княгиня. — Что же ты застыла у порога? Проходи, присаживайся. Чайку?

Эмилия на деревянных ногах проследовала в гостиную, дрожащей рукой поставила лампу на пол, освободила место от пёстрых подушек с кистями и присела на краешек дивана. Также молча она обвела взглядом комнату: в этой части дома было намного приятнее, тлен и мрак коснулись его в меньшей степени. От страха сердце продолжало отбивать бешеную чечётку, а вымолвить хоть слово её мог заставить разве что палач под пытками.

— Не бойся меня, милая. Я хоть и умерла, но не кусаюсь, — скрипуче рассмеялась она. — Чай здесь, конечно, скверный. Но уж какой есть, не взыщи. А чем ещё прикажешь заняться? Скука смертная, доложу я тебе.

Чтобы не выглядеть совсем глупо и немного прийти в себя, Эмилия решила занять руки. Взялась за заварник, налила себе чаю. Чашка исходила терпким ароматом чабреца и свежего чёрного чая. Крепкого, горяче… Горячего?

Не веря своим глазам, она приложила ладонь к полосатому боку чашки и тут же одёрнула. Не показалось!

— Всё потому что я умерла всего-то три дня тому, — как ни в чём не бывало объяснила княгиня. — Чай с чабрецом — мой любимый. Но с каждым разом он будет остывать, от него будет нести тиною или ещё чем похуже, а потом и мне опротивеет местная обстановка упадка и тлена, — она помолчала немного, затем продолжила. — А на той стороне, поплачут, вспомнят добрым словом, потом со временем забудут. И Ночь примет меня в свои объятия. Нет, дорогая, я не боюсь и ни о чём не жалею. Таков путь любого, — продолжала описывать здешние перспективы княгиня. — И потом, смерть моя была, можно сказать, приятной: за чашкой любимого чаю. Знаешь, как бывает: вдруг дышать стало трудно, в глазах помутилось, а в груди страшно стеснило… И всё. Потом попустило сердце-то, легко так стало. Только во рту остался вкус... вселенской горечи. Прости за излишнюю патетику: смыслы видятся иначе после... После. Согласись, лучше уж умереть так — чем хворать, да к постели прикованной лежать, испытывая мучения.

Эмилия, конечно, не знала, как и что бывает при умирании, но заинтересованно кивнула, поощряя подробное жизнеописание своих последних минут Зои Ильиничны. Забавно, что она отвечает на вопросы без самих вопросов, которые, несомненно, хотелось задать. И, похоже, здесь, в посмертии, важно место и обстоятельства окончания жизненного пути.

— Здесь я задержалась лишь потому, что кончина моя случилась внезапно, — продолжала рассказ княгиня, — и я не сразу поняла, где я. Металась по дому, пыталась докричаться. Теперь уж смирилась.

Это, конечно, мило с её стороны и удобно. Но… Эмилия недоверчиво покосилась на принесённую с собой лампу: огонек продолжал в ней теплиться, но с большим трудом, так, будто находился на последнем издыхании. Но как? То есть она сама всё же мертва? Мертвее княгини?

— Лампа — не твоя вещь, потому и противится тебе, — тут же отозвалась Зоя Ильинична, — да и то чудо, что ты её живостью одарить сумела. Живая ты, живая, — улыбнулась она.

Эмилию немного отпустило, а ужас от всего происходящего потихоньку отступал, оставляя наконец способность рассуждать разумно, а не впадать в мысленную истерику на каждом шагу. Какое облегчение, что хоть кто-то вообще считает её живой.

— Зоя Ильинична, простите мою невоспитанность, — вымолвила наконец Эмилия, заставив себя сделать попытку реабилитироваться в глазах княгини.

Да, она уже никому не пожалуется на отсутствие манер милой барышни, без спросу слоняющейся по загробному дому. Но всё же.

Сама будет задавать вопросы устно, а не дожидаться, когда княгиня догадается по глазам и выражению лица.

— Да будет, что ж я не понимаю? Тяжело тебе здесь, на краю Ночи, вернуться хочешь на ту сторону. Рано тебе здесь.

— Почему вы так решили? — осторожно спросила Эмилия, обмирая от страха. — Что я жива?

Уверенность княгини — дело хорошее, однако хотелось выслушать доводы, на которых основано это светлое чувство.

— По виду твоему, — ограничилась лаконичным ответом Зоя Ильинична и отпила из чашки ещё чаю.

— А что с моим видом?

— Так светишься ты вся, девонька. Как светляк, ей-богу! Стало быть — живая.

Эмилия с сомнением оглядела свою руку, совершенно ординарную и ничем не отличную от…

Всё же отличия имелись.

Кожа княгини не выглядела синюшной или серой, как у покойников, бледнее обычного, пожалуй, да. Но не более.

А вот пальцы Эмилии, если присмотреться, действительно, источали слабое-слабое сияние… Будто бы внутри, под кожей, золотились искорки, как в опале, только менее заметные. Эмилия так бы и продолжала любоваться собственной ладонью, но княгиня вдруг негромко обронила.

— Чем дольше остаёшься здесь, тем быстрее растеряешь. Свет-то свой… Ночь близко, тут с краю.

— А вы знаете, как вернуться? — с горячностью большей, чем позволяли приличия, встрепенулась Эмилия.

— В День-то? Нет, конечно. Но у меня есть некоторые соображения по этому поводу, — хитро прищурилась она. — Полагаю, не будет ничего дурного, если я покажу, что успела сама заметить кое-что занятное. Пойдём.

С этими словами княгиня отставила чашку, поднялась с места и направилась к выходу, махнув Эмилии следовать за собой. Та без раздумий подхватилась с места — любая помощь не помешает.

Они прошли несколько гостиных и остались в той, где стилем был выбран ампир, и Эмилия с интересом принялась рассматривать убранство комнаты: обои со строгим симметричным узором, пилястры, мраморный стол, опирающийся на бронзовых одноногих грифонов, кушетки, над каминной полкой — трофей в виде композиции из перекрещенных мечей разных эпох, двух турецких ятаганов, копья с кистями и щита.

Княгиня тем временем подошла к зеркалу в полный рост в раме чёрного дерева с бронзовыми накладками.

Эмилия выглянула из-за спины княгини и едва удержалась, чтобы не ахнуть: в зеркале блуждали тени. Причём зеркало это выглядело совершенно «по-дневному»: не показывало обстановку с той стороны, как прочие здесь зеркала, а отражало обычную пыльную реальность самого загробного зазеркалья. Если, конечно, уместно слово «реальность» ко всей этой ситуации…

Но наибольшего внимания были достойны тени в этом зеркале. Совсем как в том камне, который неосторожно взяла в руки Эмилия. Они также неторопливо плыли вдоль краёв рамы, смешивались друг с другом, оттого становясь больше и темнее, таяли и набирали черноту, шевелились и вздрагивали, будто живые.

Эмилия осторожно дотронулась пальцем до стеклянной поверхности, втайне надеясь, что и в этом найдётся отличие.

Нет, зеркало оставалось упрямо твёрдым.

— Зоя Ильинична, что это за тени? — шёпотом она поинтересовалась у княгини.

— Не знаю, детка, не знаю… Но согласись, инаковость зеркала интригует.

— Не то слово. Похожие тени я видела в одном камне из ларца вашего мужа. Который, как мне кажется, сыграл не последнюю роль в причинах моего обморока, — задумчиво пробормотала Эмилия. — Однако странно, что другие прикасались к нему, и ничего подобного, как моё беспамятство, с ними не случалось.

— Хорошо, будем рассуждать последовательно, — предложила княгиня.

— Давайте, — согласила Эмилия, хотя ни на что особенно не рассчитывая.

— Ты лишилась чувств — это очевидно — чтобы оказаться здесь, — загнула узловатый палец Зоя Ильинична. — Это раз. Второе — ты не умерла, что тоже очевидно. Но что вызвало потерю сознания? Слабое здоровье, острое волнение?

— Ни то, ни другое, — задумалась Эмилия.

— Плохо…

— Почему?

— Значит, причина не связана с состоянием тела. Тут дождалась бы излечения, и делу конец.

— Нет, я совершенно здорова.

— Но ведь что-то предшествовало лишению чувств?

— Конечно. Мы производили осмотр места происшествия.

— У меня в доме? Где именно? Какого происшествия? — нахмурилась княгиня, и её лицо без того испещрённое множеством морщин стало похоже на печёное яблоко.

— В кабинете князя случился погром, записи потревожены, разбросаны вещи. Но что украдено, так и не установили. При мне, по крайней мере.

Зоя Ильинична задумчиво прищурилась, немного помолчала, затем вновь обратила свой взор на Эмилию.

— Об этом позже. Вернемся к твоему обмороку. Опиши, что помнишь.

— Я рассматривала камни из ларца. Нотариус и Аркаша делали опись, перебирали каждый из них. Аркаша разъяснял, что есть что, а нотариус подробнейшим образом всё записывал.

— Аркаша — одарённый мальчик, — довольно кивнула княгиня. — Уж он-то оценит наследие моего супруга по достоинству. Объектумы — очень сложная штука, Мишеньке они ни к чему. Ох, если бы Аркаша и Ангелина поженились, — мечтательно прикрыла глаза княгиня, — тут уж я окончательно упокоилась бы с миром… Жаль девчонку-то, изведёт её Мишенька в край, за лавку-то…Что ж, надеюсь, последнее завещание подвигнет Аркашу к нужному действию. Прости, дорогая, я отвлеклась. Что же было потом?

— Моё внимание привлёк один довольно крупный жёлто-дымчатый камень в серебряной оправе, его мерцание завораживало… Невозможно было устоять, чтобы не прикоснуться, не взять в руки, — Эмилия задумчиво поводила пальцами по ладони: то состояние живо откликнулось в памяти, и она даже помнила какой этот камень на ощупь… Прохладный, тяжёлый. — А потом я зачем-то посмотрела сквозь него, — Эмилия помедлила с рассказом, подбирая слова. — Это сложно объяснить. Я будто знала, что нужно так сделать. И была обязана так поступить. Но не знаю, почему.

— И что же ты увидела?

— Ничего ровным счётом. Мир сквозь тень. Это продолжалось недолго: только что всё было серым, потом вмиг потемнело. А когда тьма отпустила, я оказалась на этой стороне. В кабинете. Выходит, этот камень не силы из меня выпил, а забросил сюда… на сторону Ночи?

— Сложно сказать, — меланхолично пожевала губами она и совсем погрузилась в раздумья.

— Зоя Ильинична, вы не знаете, что это за камень? — решилась потревожить её Эмилия. — И что представляют собой объектумы?

— Ох, дорогая, я и сама не слишком сведуща в делах тонких материй. Вот Аркаша бы тебе обсказал все премудрости. Попытаюсь объяснить так, как понимаю сама. Любой объектум — камень, металл, словом — матерьяльная вещь, но не любой камень — объектум. Так говаривал мой покойный супруг. Что заложено в объектум, то он наружу производит, но слушается только людей с нужной вибрацией... Тут, пожалуй, всё, другого от меня не добиться. Стара я стала, много не помню, да и не запоминаю: на что мне эти лабораторные штуковины?

— Много ли объектумов было у князя?

— Всё, что было, он хранил в ларце. И никого до него не допускал. Сам любил их конструировать... Однажды подарил мне такой камушек солнечный, для хорошего настроения — подержишь его в руке, и будто весной пахнуло, сиренью и новой зеленью, а на душе тепло-тепло становится, будто солнышко согрело.

— А тот камень, что взяла я? Знаете ли о подобном?

— Был у князя один объектум, связанный с тёмными энергиями и которого он сам опасался. Так нет его давно, сгинул, — больше будто сама себе пробормотала княгиня, и Эмилия погружённая в собственные раздумья, не расслышала, но переспрашивать не стала, поскольку её вдруг озарила идея.

— Что если... Мне немедля нужно найти тот камень!

Эмилия бросилась назад, в кабинет. На пути к потенциальному спасению не пугали ни темнота, ни запустение и грязь. Сейчас, когда казалось — вот оно! — найдена причина свалившихся на неё бед, Эмилия не замечала ничего вокруг, несмотря на то, что шла страшным мрачным коридором наощупь.

Кабинет показался до боли родным — ведь именно он явился началом её путешествия по Ночной стороне. И нестерпимо хотелось, чтобы он же оказался и финальной точкой, чтобы круг замкнулся.

С этими мыслями Эмилия кинулась на поиски ларца: она и понятия не имела, где он располагался обычно. Секретер, стол, шкафчик под письменным столом — всё мимо... Где же тебя прятал князь?

— В книжном шкафу третья полка сверху, — раздался за спиной голос Зои Ильиничны. — Ну и горазда же, барышня, побегать. Не угнаться за тобой...

Княгиня ещё что-то ворчала себе под нос про старость-не радость, тяжело опустилась в кресло и поставила лампу с огоньком Эмилии на одноногий резной столик.

— Так тут же книги, — недоумённо повернулась Эмилия к ней после долгого созерцания пыльных корешков княжеских фолиантов.

— За собранием сочинений Рихтера, — терпеливо объяснила Зоя Ильинична. — В стене нащупай дверцу и нажми на звезду в левом нижнем углу.

Эмилия с энтузиазмом принялась за дело и скоро в её дрожащих от возбуждения руках оказался ларец. Тот самый. С потускневшими птичками на мутной эмали, покрытый слоем пыли.

— Ключ в тайничке под ящиком письменного стола. Там сбоку выемка, подцепи ногтем и вытянешь.

Как ни странно, ключ нашёлся сразу, и ларец отпереть удалось без труда. Но вот дымчатого камня в серебряной оправе не нашлось. Встречались знакомые: малахитовый булыжник, друза аметиста, яшмовый медальон. А того самого как не было, так и нет.

В отчаянии кусая губы, Эмилия села на диван напротив княгини.

— Но почему? Он должен быть здесь! Он был! Как такое может быть?

— Как только ты рассказала о камне, первой мыслью было вернуться сюда. Но уж слишком просто выходит.

— Согласитесь, это самая логичная версия.

— Спорить не стану. Но порой, не самые логичные вещи нас заставляют обратить на себя внимание и принять их за истину.

— Что вы хотите этим сказать?

— В жизни всё сложнее. Поверь опыту мёртвой старухи, — глубокомысленно закончила она.

— И что теперь делать?

Глава пятая. Связь сердечная

Себя Эмилия нашла в гостевой спальне хозяйской части дома.

Приятная комната, светлая и чистая. Свежее бельё, ваза с осенним букетом из астр и гортензий.

На той стороне, разумеется.

Разглядывать комнату было проще, чем видеть себя саму бледную, неподвижно-беспомощную на кровати. В ночной сорочке, руки чинно уложены поверх одеяла. Светло-русые волосы, аккуратно причесаны, вокруг глаз залегли синие тени, щёки и губы бледны, словно...

«Ох, только не нужно себя в мёртвые царевны записывать!» — мысленно одёрнула себя Эмилия. Подумала так, а у самой слёзы на глаза навернулись от созерцания своего тела отдельно там... Никогда ещё прежде она не жалела себя так отчаянно.

Идею, что камень, виновный в её перемещении к краю Ночи, — в чём она была убеждена ещё пару часов назад — ни подтвердить, ни опровергнуть не удалось. А теперь уже такой уверенности в себе не чувствовала. Почему камня не оказалась на месте? Как вернуться?

Она побывала во всех комнатах, проверила каждое зеркало — ни одно не желало её пропускать домой, к живой (пока что) себе. Включая то странное, с тенями.

А что, если она так и не найдёт способ вернуться? Или опоздает — растеряет свой свет? Растворится по капельке в Ночи?

На Дневной стороне за окном царил день (каков каламбур!), а значит, скоро сутки, как Эмилия тамошняя в беспамятстве, а Эмилия здешняя так ни на сантиметр не приблизилась к разгадке тайны возвращения.

Пока она ругала одну Эмилию и жалела другую, дверь в комнату на той стороне открылась, и на пороге показался… Кречетов. Взволнован, но собран, строг. К самому себе в первую очередь. Как и всегда. Кивнул горничной, которая поправила одеяло на Эмилии, что-то сказал ей, та торопливо присела в книксене и вышла.

Что же это? Что он себе позволяет? Так рисковать её репутацией?.. Решил, что ей конец, и можно не заботиться о пустяках, вроде девичьей чести?

Ну да, если она не выживет, репутация её — мелочи… Как же нелепо всё и грустно.

Или объявил о своём статусе мага, получил безоговорочный доступ.

Но ведь чем ей может помочь метальщик? Она прекрасно осознавала со всей очевидностью — ничем.

И только тогда Кречетов взглянул на беспамятную Эмилию, выражение его лица переменилось, а в глазах блеснула слеза. Он быстро прижал кулак ко рту и отвернулся к окну, будто кто-то мог это заметить и поймать его на слабости, застать таким — давшим волю своим эмоциям... Ещё немного полюбовался заоконным пейзажем, упёршись в подоконник руками.

Затем придвинул стул к кровати, сел, сгорбившись, ласково погладил её руку, поднёс к своему лицу и прижал тыльную сторону ладошки Эмилии к губам, затем к щеке. Что-то долго то ли рассказывал, то ли просил очнуться... Эмилия за стеклом в этот момент готова была разрыдаться от избытка чувств. И обязательно прислушалась к любой его просьбе. И даже не стала бы никогда больше не обижаться на него или пускаться в язвительные пикировки...

Если бы только знать, как...

Вернуться стоило только ради того, чтобы утешить до слёз опечаленного Кречетова. Таким расстроенным она видела его в первый раз в жизни.

Ком в горле мешал дышать, в носу нещадно щипало.

— Силу пытается влить, — раздалось вдруг за спиной. — Зря, не поможет это. Всё равно, что решетом воду носить. А убивается-то как… Жених?

— Нет, — качнула головой Эмилия и шмыгнула носом. — Друг семьи.

Княгиня удивлённо вскинула брови, затем понимающе кивнула и совсем уж не к месту улыбнулась. Про приличия, как ни странно уточнять не стала.

— К такому другу — стоит поторопиться.

— Да, дело за малым — разобраться как, — несколько раздражённо отозвалась Эмилия.

— Попытайся сейчас.

— Да о чём вы? Попытаться что?! Биться головой о зеркало? — совсем вышла из себя Эмилия, затем болезненно поморщилась, прикрыла глаза и прикоснулась пальцами к вискам. — Простите, Зоя Ильинична, мой тон совершенно недопустим. Просто я…

— Ничего, милая, я не в обиде. Но повторюсь. Попытайся. Сейчас. И стремись к нему всем сердцем. Держись за ниточку связи с ним, и она выведет тебя назад. Подобно нити Ариадны.

— Почему вы решили, что у нас с ним связь? — глотая слёзы, прошептала Эмилия.

Очень хотелось верить в её версию, но…

— Сама посмотри, — мягко улыбнулась княгиня. — Её трудно не заметить, связь сердечную-то.

Эмилия проследила за взглядом Зои Ильиничны и замерла. На её собственной груди, в районе солнечного сплетения горела маленькая звёздочка, собрав в себя те самые искорки под кожей, которые она ещё недавно с интересом обнаружила. И даже будто пульсировала в такт биению сердца. А потом совершенно отчётливо стала видна тоненькая ниточка, сверкающая, светящаяся. Тянущаяся с надеждой и теплотой туда, в День.

И Эмилия шагнула к зеркалу, бросила взгляд на Кречетова и поднесла руку к стеклу, ощутила под пальцами холодную безразличную к её желаниям, и в общем к любым проявлениям жизни, поверхность. Зажмурилась и изо всех сил мысленно пожелала оказаться рядом с ним. Вернуться к нему…

И препятствия для пальцев вдруг не стало. Не стало и опоры под ногами совсем как тогда, во Тьме. Эмилия в ужасе распахнула глаза, и паника отступила, стоило только найти взглядом свою сердечную нить, разрывающую кромешную тьму, мысленно уцепиться за неё и не желать ничего более, кроме как увидеть несчастного Кречетова, сидящим возле её постели…

***

Солнце било прямо в глаза. Это дивное ощущение — свет сквозь веки — дарило осознание утра, нового дня.

Дневной стороны!

Неужели, правда, сбылось?..

А тепло кречетовской руки на своих холодных пальцах и ладони медленно, но верно, возвращало к жизни. К осознанию близости тлена и ценности сиюминутных мгновений счастья.

Буря чувств захватила душу, хотелось немедленно смеяться и плакать одновременно. Но силы хватило только на то, чтобы открыть глаза.

— Кречетов… — едва слышно позвала она.

Тот вскинулся, стиснул до боли ладошку.

— Эми, очнулась! Наконец… Я едва не тронулся умом от беспокойства! У тебя что-то болит? Послать за доктором? — разволновался ещё больше он.

— Ты мне пальцы сейчас раздавишь… — улыбаясь сквозь слёзы, ответила Эмилия. — А в остальном — сносно.

— Прости, — тут же спохватился Кречетов, ослабил хватку и утешил пострадавшие пальцы поцелуем.

Так непривычно видеть его таким… возбуждённым: глаза горят, руки немного дрожат.

— Помоги, пожалуйста, я хочу сесть.

— Уверена? Голова не кружится? — снова развёл суету он, но к просьбе прислушался: помог привстать, удобно разместил и взбил подушку за спиной Эмилии, а сам снова присел на краешек кровати.

Но ладошку из рук выпустил, отчего стало так одиноко и тоскливо.

И Эмилия дала волю чувствам — бросилась, можно сказать, на шею…

Но ни капли не пожалела о содеянном. Кречетов при этом нисколько не противился такому повороту событий, с готовностью распростёр объятия, придвинул к себе ближе, обнял, укутал одеялом.

— Мне было так страшно... Ты ведь не уйдёшь? Боюсь снова оказаться в пыльном зазеркалье, — шептала она, уткнувшись в кречетовское плечо, одной рукой ухватившись за шею, другую — уютно устроив на его груди, ощущая, как там, под следовательским кителем, уверенно и часто бьётся сердце.

— Не уйду.

Кречетов ещё сильнее прижал к себе, тихонько гладил по волосам и слушал. А Эмилия, как и всегда в минуты смятения, принялась болтать без умолку. Просто произносить всё то, что волнует, что приходит сейчас в голову. Без страха, без утайки. Ведь Кречетов всегда её слушает… И слышит.

— Я думала, ни за что не выберусь, пропаду и больше не увижу света белого… Я так рада… так рада, что ты здесь, со мной. Видеть, чувствовать тебя рада! А княгиня… она дама своеобразная, конечно, но так помогла мне! Подсказала, заметила то, что мне было прежде неведомо.

С каждой минутой дурнота отступала, будто само пребывание в кречетовских руках давало ей силы, напитывало недостающим сейчас светом.

А Эмилии вдруг отчаянно захотелось, чтобы он держал её вот так, в крепких объятиях, вечность, пообещал, что зазеркалье больше не повторится, защитил от всех бед, приключившихся с ней вчера и сегодня. И вообще. И в частности.

Что за мысли?

Чтобы прогнать мешающий чудесному моменту голос рассудка, она снова принялась за изобилующий ненужными мелочами рассказ о произошедшем, но шёпотом, всё также сбивчиво.

— Там всё такое пыльное, забытое, безжизненное. На первый взгляд знакомо, обыденно, но стоит только приглядеться, сразу виден тлен и прах матерьяльного, любимых нами вещей. Я сначала оказалась в кабинете — там, где потеряла сознание. Потом блуждала мрачными коридорами, нашла княгиню. Представляешь, она там пьёт свой чай! С чабрецом — её любимый. Рассказала о своей смерти, переживает за Ангелину, гордится Аркашей…

Болтала и крутила форменную пуговицу на его кителе.

Сама не поняла, как её пальцы пропутешествовали выше, к его лицу, а свой щекой она прижалась к немного колючей — кречетовской. Чувствовала на шее его дыхание, жаркое, неровное. И захотелось чувствовать теперь на себе его губы.

— Кречетов…

Вопреки её ожиданиям, он напряжённо замер.

— Эми, всё кончилось, я не уйду, не бойся, — Кречетов немного отстранился, чтобы заглянуть в глаза. Провёл пальцами по щеке, заправил за ухо выбившийся из причёски локон.

Хотя какая там причёска после стольких часов беспамятства?.. В первый раз в жизни, ей было всё равно, как она выглядит.

На секунду ей показалось, что его взволнованность моментом не отступила, что он разделяет её ощущения, влечение. И... сейчас поцелует.

Тут же до смерти захотелось, чтобы именно так он и поступил, окончательно отбросив приличия и условности.

Но он вдруг отстранился ещё больше, взяв её за плечи, и нарочито серьёзно попросил:

— Не пугай меня так больше. Как я буду смотреть в глаза твоему папеньке? Не доглядел, не уберёг...

И поцеловал… в лоб. Как дитя неразумное.

Эмилия застыла.

Словами о папеньке, будто ледяной водой окатило.

Она криво улыбнулась, отвернулась, силясь скрыть, а ещё лучше затолкать обратно, нахлынувшие откуда ни возьмись слёзы, и аккуратно сняла с себя кречетовские руки.

— Да, прости, пожалуйста, что заставила поволноваться. И прости, что я сейчас... мне не стоило так...

Было ужасно стыдно, что она поддалась иррациональному женскому порыву, слабости, желанию обрести защиту. Подсознательному, природному в какой-то степени, наверное. А он...

Порыв этот повлёк за собой непростительно большее. И это большее, кажется, оттолкнуло его. Сердечная связь оказалась дружеской? По большей части?..

Впрочем, уже не важно.

Беспокоился, да. Как будет Сергею Фёдоровичу в глаза смотреть.

Кречетов заметил перемену и слегка нахмурился, пытаясь разгадать причину.

Но надо отдать ему должное, читать даже не думал — иначе она бы со стыда сгорела на месте!

— Тут нет твоей вины. И извиняться не за что.

Эмилия только сейчас поняла, в какое ужасное положение сама себя поместила: они в спальне, наедине, а на ней из одежды одна сорочка?! Она густо покраснела и натянула одеяло до самого подбородка.

— Дмитрий Георгиевич, со мной всё превосходно. Силы возвращаются ко мне невероятными темпами. Сейчас приведу себя в порядок, спущусь и всё-всё расскажу.

— Да, конечно! Прошу меня извинить, — Кречетов вскочил с кровати. — Я... если я вас обидел, то... — в замешательстве глядел на Эмилию он. — Как мне загладить свою вину?

— Нет! Ничего заглаживать не требуется!

— Я… Я сейчас же пошлю за доктором! И не спускайся пока, побереги себя.

Господи, какая чудовищная неловкость! Когда же он уйдёт?!

Кречетов, будто прочитав её мысли, как ошпаренный, выскочил за дверь.

Эмилия глубоко вдохнула и выдохнула в попытке унять сердцебиение: как же легко нарушить устоявшееся положение дел меж двумя людьми, поддавшись сиюминутной эмоции, уверив себя в том, чего нет! Неосторожное движение — бац! — и вы уже не друзья, а чёрт знает кто!

Оставшись наедине с собой, стоило собраться с мыслями, прийти в себя и привести себя же в божий вид. Вернуть немедленно свою жизнь на круги своя.

Теперь главное — произвести на доктора самое благоприятное впечатление, клятвенно заверить, что все его рекомендации будут неукоснительно выполнены, если тот, конечно, не пропишет постельный режим.

Разлёживаться, когда нужно немедленно заняться расследованием кражи и выяснением природы камня, забросившего её на ту сторону, Эмилия категорически не собиралась. А ведь ещё страшно хотелось хорошенько расспросить Аркашу и управляющего на предмет причин смерти княгини… Она говорила про горечь во рту — случается ли такое при сердечном приступе или апоплексии? При разговоре Эмилия не придала этому факту большого значения, а сейчас задумалась. Что если её отравили?

Эмилия вызвала горничную, которая помогла ей умыться, одеться в домашнее платье, уложила волосы. Отражение в зеркале почти порадовало: если бы не бледный вид, она бы и не заподозрила себя в том, что провела в беспамятстве почти сутки.

Хотя зеркала теперь будили в душе смутную тревогу — Эмилия знала, что с той стороны при случае на неё могут любоваться покойники — шарахаться от них она не стала. Наоборот, вначале некоторое время вглядывалась в зазеркальные интерьеры — увидит ли княгиню?

Осмотр доктором и его позитивный прогноз относительно здоровья Эмилии после — как он изволил выразиться — летаргии развеял возникшую утреннюю неловкость, и прежняя дружеская атмосфера вновь приняла обычное место между Эмилией и Кречетовым.

Сделал вид, будто не было у них утром ничего волнительно… стыдного. Из воспитанности, бережности к её чести. Из чего ещё чёрт знает чего. И теперь она сама бы не смогла себе объяснить, радовало её это или обижало.

Но ясно было только одно, страшно хотелось узнать, какие на вкус его поцелуи.

Мысли о подобном сбивали с толку, немного пугали, заставляли испытывать досаду от кречетовской нерешительности (кто бы мог заподозрить его в таком?), то ли от собственной испорченности…

Связь сердечная, будь она неладна… Бывает ли таковая односторонней?..

— Я дам необходимые распоряжения — к вечеру будешь дома, — пообещал Кречетов.

— Нет! Я хочу остаться! — воскликнула Эмилия. — Доктор ведь объяснил, что я здорова. Завещание ещё не объявили?

— Эми, ты же сама слышала, что сказал доктор: какое-то время нужен покой, — мягко возразил тот. — Обитатели серпентария — пардон, наследники — выслушают последнюю волю княгини и без тебя.

— Вот и прекрасно. Сегодня полежу, а завтра объявят завещание — я буду присутствовать, — услышала только нужное Эмилия.

Кречетов задумчиво прищурился, Эмилия с честью выдержала его испытующий взгляд. Даже бровью не повела.

— Эми, не вынуждай меня ябедничать твоему папеньке… — вкрадчиво вымолвил он.

Стоило ему только произнести «ябедничать» и «папеньке», как с Эмилии мигом сдуло всю напускную флегматичность. Она так возмутилась его заявлением, что некоторое время не могла вымолвить и слова. Вот так вот сходу — тяжёлую артиллерию?!

— Если ты… ты… то я… — подпрыгнула на месте она, но так и не сумела придумать угрозу, а только ещё несколько раз закрыла и открыла рот.

— Разговаривать со мной не станешь более? — безо всякой усмешки поинтересовался он. — Я страшно огорчусь, обещаю. Но переживу — твоё здоровье мне дороже.

Ну почему сказанное им серьёзно всё равно выглядит издёвкой?

— Я взрослый человек! У меня диплом, своя собственная практика! Не папенькина и не твоя!

Вот и вернулось всё на круги своя!

— Эмилия, никто не оспаривает твою образованность и независимость. С такой-то целеустремлённостью…

— Ты не можешь так со мной поступить… — решила кардинально сменить тактику она. Шмыгнула носом, опустила голову, прикрыла глаза, подглядывая за Кречетовым сквозь ресницы. — Это, в конце концов, не честно…

Тот дрогнул. Шагнул было к ней, затем на секунду замер, задумавшись. Отступил назад к креслу. Уселся. Сложил руки на груди.

Эмилия едва заметно досадливо поморщилась — всё-таки Кречетов изучил её манеру довольно подробно и просчитал тактику на раз-два.

«Это было слишком грубо, Эмилия Сергеевна, если не сказать — топорно» — говорили смешинки в его глазах. Однако выражение лица оставалось непроницаемо бесстрастным.

Итак, шантаж, слёзы — мимо.

— Кречетов, как ты не понимаешь! Была кража…

— Ещё не известно, была ли.

— Проникновение было! В любом случае, нужно разобраться, кто и зачем устроил там беспорядок. Нашёл ли то, за чем приходил, — принялась возбуждённо объяснять Эмилия. — И есть ещё одно обстоятельство, требующее проверки — и речь, может статься, пойдёт о тяжком преступлении.

— О чём это ты? — встрепенулся Кречетов, возвращаясь в совершеннейшую серьёзность.

— Расскажу, если ты пообещаешь не докладываться обо мне папеньке.

Кречетов колебался. Поднялся с кресла, прошёлся, задумавшись, по комнате.

— Хорошо, — кивнул он настороженно. — Если посчитаю твои подозрения достойными внимания. Моего или следствия.

Эмилия негодующе вскинулась, но промолчала.

— Хорошо, — согласила она. — Но в таком случае, посчитав мои подозрения достойными внимания, ты не станешь препятствовать моему участию в расследовании.

— Эмилия Сергеевна, вам бы к переговорщикам на службу…

— Так что, по рукам?

Глава шестая. Лапис Трансумбрус

— Что ж. Я весь — внимание, дорогая. Не томи, — пригласил к рассказу Кречетов, удобно размещая себя в кресле и настраиваясь, судя по всему, на долгое и обстоятельное повествование.

— Начну с кражи, — не стала кокетничать Эмилия и сразу перешла делу. — Она мне показалась странной.

— Чем?

— Неизвестностью. Нет определённости с тем, что пропало. Или не пропало.

— Соглашусь, — кивнул Кречетов. — Но это не значит, что установить предмет посягательства невозможно или неважно.

— Пусть так. Я немного не о том. Предмет посягательства, вне всяких сомнений, важен. С другой стороны, разгром произведен очень старательно. Разбросаны вещи, разбита люстра, распотрошена и полита чернилами малозначащая адресная книга. Зачем, к примеру, нужно было бить люстру, чем бы это помогло в поисках? Я бы даже сказала, театрально исполнено.

— Пока такой вывод делать рано, но в твоём наблюдении имеется здравый смысл. Возможно, вор просто склонен к экспрессии и любит широкие жесты. Продолжай.

— Возможно. Но есть ещё один момент, настороживший меня. Ларец был открыт ключом: об этом нас любезно уведомил Арсентий Викентьевич — здешний управляющий, — Эмилия сделала значительную паузу. — Выходит, вор знал, где хранится ключ — это не случайное место, просто так на него не наткнёшься. А значит, этот вор — кто-то из своих. Пришёл, открыл, взял что нужно, закрыл и убрал на прежнее место. С большой долей вероятности — никто бы и не заметил пропажи. Или заметил бы далеко не сразу. Тогда напрашивается вопрос: зачем с таким размахом обставлять содеянное? Значит ли это, что целью была вовсе не кража?

— Гладко излагаешь. Что же это за неслучайное место, где же хранился ключ? Насколько мне известно, управляющий об этом не упоминал.

— Насколько тебе известно? Какая завидная осведомлённость в деталях расследования! Ты и с приставом успел побеседовать? На предмет происшествия, не относящегося к компетенции твоего ведомства? И, кстати, — вдруг запоздало осенило Эмилию, — вообще, как ты узнал о моём обмороке?

А ведь, правда, Кречетов невообразимо скоро примчался к ней, как если бы ему специально сообщили об этом… Очнувшись, она не придала причинам его появлению большого значения, приняла его присутствие, как должное: всегда в курсе её дел, всегда рядом.

Кречетов, не моргнув глазом, бесстрастно пожал плечами.

— То есть, извиняться не стоит? — прищурилась Эмилия.

— За что?

— За то, что наговорила накануне тебе всяких гадостей. Про шпионаж и прочее.

— За шпионаж можешь не извиняться, — милостиво кивнул Кречетов.

— Неужели, Жеребцов? А казался таким воспитанным и благородным молодым человеком… — цокнула языком Эмилия. — Но ведь он пристав дознавательского отделения — не твоего прямого подчинения служащий.

— Это было его тайное, очень важное, задание от высокого начальства. Парень толковый, соображает быстро. Не держи на него зла, он очень волновался о тебе. Вернёмся к делу: что ты знаешь о ключе?

Хорошо же, о тайном и очень важном задании Жеребцова поговорим в другой раз.

— О нём упомяну чуть позже. Так вот. Из того, что представляет ценность в кабинете князя Звягинцева, ничего не пропало. Бумаги в сейфе не тронуты, содержимое ларца, со слов Аркаши — другие ничего не смыслят в объектумах — в части, представляющей академический интерес, — тоже.

— Возможно, Шубин может чего-то не знать.

— Совершенно верно. Он и сам сказал, что не берется утверждать со стопроцентной уверенностью, что всё на месте. Но что всё ценное — вполне. При этом, мы с ним решили попросить нотариуса сделать опись имущества с тем, чтобы предотвратить новые попытки кражи.

— Верное решение. Поэтому протокол пристава принял почти идеально доскональную форму. Но, дорогая, я никак не возьму в толк, как это соотносится с твоим обещанием рассказать мне о возможном преступлении по тяжести своей большей, чем кража.

— Я уже вплотную подошла к обещанному. Мой обморок… и последующая летаргия связаны, как мне кажется, с одним обстоятельством. Как описал произошедшее Жеребцов?

— Он говорил, что всё случилось неожиданно. Только что ты мило беседовала с Шубиным и нотариусом, ничего не предвещало обморок: никаких волнений, не считая похорон, разумеется. Но он находил твоё эмоциональное состояние устойчивым, даже несколько отстранённым.

— Так оно и было. Но кое-что всё же предшествовало моему обмороку. Я до конца не уверена... Но, по-моему, это камень. Из княжеского ларца с объектумами. Он звал меня, манил, молил дотронуться, взять в руки, разглядеть внутреннюю дымку. И я взяла. Тени внутри завораживали… А потом — раз! — и я провалилась в беспамятство. Очнулась там — с той стороны зеркал. Сначала я решила, что этот камень выпил мои силы.

Эмилия поёжилась от неприятных воспоминаний — гнетущее чувство пустоты внутри и снаружи, тьма, обнимающая со всех сторон, звенящая тишина и собственные мысли, как единственное свидетельство существования в пространстве без низа и верха. А потом медленное угасание в месте, непредназначенном для обитания живых.

— Не слышал о таком, что это за камень?

— Аркаша назвал его трансумбрусом… — припомнила Эмилия. — Так кажется. В описи он должен быть упомянут.

— Умбра — это тень на латыни, — кивнул Кречетов, — я изучу вопрос.

— Можно спросить Аркашу…

— С Шубиным успеется. Так ты думаешь, это было покушение на тебя? — задумчиво повертел запонку на манжете Кречетов. — Подложил камень, вложил зов…

— Вряд ли. Ведь Аркаша и нотариус тоже брали его в руки и остались вполне себе живы-здоровы, без потери сознания и пульса. Как бы то ни было, думаю, что камень, как-то связан с незримыми практиками. И именно он и забросил меня своими тенями на ту сторону. На край Ночи.

— Ты говорила про пыльные коридоры и зазеркалье, когда очнулась. Этот самый край Ночи — это о нём?

— Да.

— И что же было там?

— Княгиня. Мы пили чай. С чабрецом. Она вскользь упомянула о племянниках, об Ангелине. И про то, что чувствовала, когда умирала. Это было... странно. И страшно.

— Княгиня? Покойница Звягинцева? — хмыкнул Кречетов.

— Да. Кречетов, ты только не смейся надо мной и не отмахивайся… Мне кажется, что она умерла не от естественных причин.

— С чего ты взяла? И вообще, ты уверена, что она и путешествия по краю Ночи — не плод твоего воображения?

— Сейчас я ни в чём не уверена, — пришлось согласиться Эмилии. — Но знаю, как проверить, выдумала ли я княгиню сама или и вправду с ней вела беседы.

— И как же?

— Выслушаем волю покойной.

— Как удобно! Эмилия Сергеевна, не держите меня за дурака! — поморщился Кречетов.

— Да в мыслях не было, любезный Дмитрий Георгиевич! — раздражённо отозвалась она. — Быть может, вы дождётесь продолжения? Зоя Ильинична упомянула о племянниках и Ангелине. Что, мол, трудно барышне придётся с лавкой: Мишенька совсем её изведёт. Значит, она завещала лавку ей.

— Это ровным счётом ничего не докажет, — тут же возразил он. — Всё равно что монетку подбрасывать.

— Признаться, и я посчитала бы такой аргумент не слишком убедительным… Но вот ещё что! — оживилась Эмилия. — Мы можем проверить, место расположения ларца князя Звягинцева. Ведь до путешествия загробным просторам я и понятия не имела, где он хранился. И ключ!

— А вот это другой разговор, — Кречетов поднялся и направился к выходу. — Сейчас улажу неотложные дела, и мы вернёмся к проверке твоих видений, — пообещал он, но выйти не успел, столкнувшись в дверях с Шубиным, который с порога принялся за соболезнования.

— Мне так жаль, Эмилия... — Аркаша сконфуженно покосился на Кречетова и, немного подумав, прибавил: — Сергеевна. Вы оправились после пережитого? Взаимодействие с тёмными эфирами без подготовки могут плохо сказаться на здоровье телесном. Да и душевном.

— С тёмными эфирами? Что вы хотите этим сказать? — нахмурился Кречетов.

— Работа с объектумами, относящимися к классу умбрусов, имеет прямое отношение к тёмным эфирам. А Лапис трансумбрус (тенегляд в народе), с которым наладила соединение Эмилия, — самое непосредственное.

Кречетов и Эмилия выразительно переглянулись.

— Да, спасибо, Аркадий Николаевич. Я прекрасно себя чувствую, — улыбнулась она Аркаше, и перевела торжествующий взгляд на Кречетова, стоящего с самым мрачным видом, скрестив на груди руки. Тот едва заметно закатил глаза. — Это было очень... познавательно.

— О, это невероятно познавательно! — тут же пришёл в возбуждение Аркаша. — Смею вас заверить, многие бы отдали полжизни за такую возможность!.. Это ведь такое широкое поле для эксперимента!

— Полагаю, при таких экспериментах существует далеко ненулевая вероятность отдать жизнь целиком, — холодно заметил Кречетов.

Аркаша если и смутился, то только на секунду, не более.

— Эмилия Сергеевна, — перешёл на доверительный тон он, ухватив Эмилию за ладошку, — я буду вам весьма признателен, если вы сочтёте возможным и поделитесь впечатлениями.

Эмилия капельку помедлила, раздумывая том, как бы мягко перенести на потом феерический пересказ собственных приключений на краю Ночи. Сейчас совершенно определённо не хотелось вновь погружаться в то ощущение мрачной безысходности.

Но Аркаше, судя по всему, помощь в поддержании беседы не требовалась: на волне научного азарта его несло безо всяких усилий со стороны внешних участников.

— Подумать только, взять в руки тенегляд первый раз в жизни и сходу открыть дорогу Теней! Тень — место соединения тьмы и света, Дня и Ночи. Там перемешиваются сны и воспоминания, мечты о будущем и призраки прошлого, изнанка матерьяльного…

— Что-то ни одной мечты я там не повстречала, — пробормотала себе под нос Эмилия.

— Дорогая, у вас явная склонность к манипуляции в области тёмных эфиров, — продолжал восхищаться Шубин. — Открыть дорогу дело непростое, время и место, конечно, тоже имеют немалое значение — на перекрестье потоки усиливаются неимоверно! А геодезия? Вы же знаете, что столица построена на огромном гранитном месторождении? Не знаете? Гранит здесь повсюду. И не только в облицовке набережных, отделке знаний, мощении улиц. Под городом залегают гранитные толщи, прикрытые лишь несколькими десятками метров песка и глины. Мало того, слияние канала и Невы даёт природное перекрестье, — воодушевлённый Аркаша не замечал ничего вокруг, особенно тяжёлого кречетовского взгляда, и продолжал вещание. — А если учитывать подземные реки!.. И это можно использовать при создании объектумов, внешняя среда приобретает колоссальное значение при правильном использовании всех начал. Подобрать нужный минерал, выверить пропорции, заложить ровно столько, сколько готов держать, и вуаля — работает предельно точно, как часы! А для невежд выглядит абсолютнейшим чудом.

Увлечённый Аркаша совершеннейшим образом преобразился — горящий взор, в речи ни единой запинки, уверенное складное изложение мыслей! Кто бы мог подумать, что он бывает таким убедительным? С уверенностью можно было заключить, что в вопросе тёмных эфиров и прочих нетривиальных вещах Аркаша способен заткнуть за пояс оппонента академического рангу, не меньше профессорского.

— И ведь что представляет из себя дорога Теней? Мост! Он не просто соединяет «берега». Он соединяет части пространства, не принадлежа ни одной из них. Человек с тенеглядом в руках — точкой перекрестья — смешивает природу, разные стихии в их разнообразии. День и Ночь сходятся через Тень в небольшой области пространства, позволяя наблюдателю стать одновременно ничем и всем!..

О половине из того, что объяснял Аркаша, Эмилия имела весьма поверхностное представление, что заставляло чувствовать себя тем самым невеждой, о котором тот упомянул. Уточняющие же вопросы представлялись делом опасным, в этом следовало отдавать себе отчёт — беседа могла затянуться до самого утра.

Эмилия осторожно покосилась на Кречетова, тот, к её удивлению, уже не выглядел раздражённым и с интересом внимал Аркашиным научно-популярным речам.

Похоже, в его глазах Шубин стремительно эволюционировал из изначально обозначенной отметки «ошибка природы» до её же условного «венца» — прямиком в область пика интеллектуального развития разумного индивида.

Из всего услышанного мысль зацепилась за «точку перекрестья». Не потому ли тенегляд не нашёлся в зазеркальном ларце? Стоило разговорить Аркашу на этот счёт, но не сегодня: бездну нужных и не нужных сведений было тяжело уложить в пострадавшей от летаргии голове.

— Так вы, Аркадий Николаевич, хотите сказать, что Эмилия, сама того не ведая, открыла дорогу Теней, дверь, иными словами, в Ночь? Без знаний и подготовки? — ввернул вдруг Кречетов, во время образовавшейся паузы, когда Аркаша набирал в лёгкие воздуху, дабы продолжить научный экскурс в тёмно-эфирные дебри.

— Именно! В этом как раз и заключается феноменальность ситуации!

— Так выходит, вы абсолютно уверены, что она побывала именно там и нигде более?

— Конечно! Ведь тенегляд остался у неё в руках, а измерение тёмных эфиров вокруг мною после не оставило ни капли сомнений. Оставалось только надеяться, что Эмилия найдёт возможность открыть путь назад. Как, кстати, вам удалось вернуться? Я знаю несколько относительно безопасных способов…

— Это сложно… — начала было Эмилия, но Кречетов одарил её таким многозначительным взглядом, что она мигом уловила его настрой и закончила фразу вовсе не так, как собиралась, — после пережитого я не в полной мере пришла в себя, и память несколько помутилась… Давай обсудим это позже, когда я смогу сосредоточиться на деталях и обстоятельно описать произошедшее.

— Конечно-конечно! Простите мою назойливость!.. — моментально вернулся в свою обычную смущённо-недотёпистую модификацию Аркаша. — Я совершенно неэмпатичен и не умею… — он даже не докончил фразу, умолкнув на полуслове, покрылся малиновыми пятнами, вскочил с места и ринулся за дверь.

Как только Кречетов немедленно отбыл по неотложным делам вслед за неэмпатичным Аркашей, не проронив ни слова, в дверь снова постучали. Эмилия пребывала в полной прострации от количества услышанного, а уж как хотелось обсудить такой поворот с Кречетовым…

На этот раз проведать пострадавшую гостью решила бледная барышня Ангелина. С собою она несла на подносе целый чайный сервиз, возглавлял который гигантских размеров фарфоровый чайник в виде голландского домика с черепичной крышей.

— Эмилия Сергеевна, я взяла на себя смелость приготовить для вас лечебного чаю. Здесь и мята, и душица, и золотой корень — мигом поднимет вас на ноги.

— Ангелина Тимофеевна, благодарю сердечно. Право слово, не стоило такого беспокойства, — улыбнулась Эмилия. — Составите компанию?

Та просияла в ответ счастливой улыбкой, поставила поднос на столик и споро принялась разливать по чашкам свой чудодейственный чай. Вручила одну чашку Эмилии, другую обняла тонкими пальцами, усаживаясь в кресле напротив.

— Надеюсь, мой визит выглядит не слишком навязчивым… Просто мне хотелось как-то отплатить вам за доброту и участие. Нет-нет, я ничего не выдумываю, — сразу же встрепенулась она в ответ на движение готовой возразить Эмилии. — Я видела, с каким сочувствием вы смотрели на меня на похоронах, и там, в гостиной, заметила, хотели подойти со словами утешения, но вам помешали обстоятельства.

— Что ж, вы верно разгадали расположение, — не стала спорить Эмилия. — Мне показалось, что пара добрых фраз сделаются для вас не лишними в тех обстоятельствах.

— Спасибо, вам за это. У вас доброе сердце, — кивнула она. — Чай немного горчит — пусть вас это не пугает, зато после остаётся пряно-сладкое послевкусие.

Эмилия замерла с чашкой в руках. Горечь? По спине пробежал холодок от нехороших подозрений…

Ангелина с безмятежной улыбкой продолжала пить свой чудодейственный чай.

Решила отравить её среди бела дня?! Под самым носом у пристава и начальника сыскного отделения?

Какой вздор и чепуха!

Кроме того, она и сама угощается отваром собственного изготовления, за милую душу.

Мысли эти в секунду пронеслись в голове Эмилии, и она решилась — сделала крошечный глоток чаю.

— Очень приятный букет, — похвалила она, совсем успокоившись. — И горечи чуть.

Они ещё немного уютно помолчали.

— Этот сбор весьма уважает старшее поколение, называется он «Утренняя кобылка», — с улыбкой сообщила Ангелина после паузы. — Зоя Ильинична очень любила экстравагантные названия.

Барышни дружно прыснули.

— Хорошее название, запоминающееся.

Они снова рассмеялись.

— Жаль, что вы не застали Зою Ильиничну, уверена, вы бы нашли её занятной собеседницей, — грустно вымолвила Ангелина через некоторое время. — Она бы очень порадовалась за вас с Аркадием Николаевичем. Простите, я немного опоздала с поздравлениями.

Эмилия не сразу сообразила, что речь идёт об их с Аркашей неожиданной «помолвке» и оттого задержалась с ответом.

— Спасибо, дорогая.

Эмилия отставила чашку с «Кобылкой» и развернулась всем корпусом к Ангелине.

Грех не воспользоваться ситуацией и не расспросить участника событий.

— Ангелина Тимофеевна, быть может, мой вопрос покажется вам необычным… — она помедлила. — Смерть Зои Ильиничны случилась внезапно, было ли что-то, что заставило вас… ну не знаю… насторожиться?

— Раз уж спросили... Был момент, я не придала большого значения, а сейчас думаю зря, — задумчиво пробормотала та. — Роман Васильевич, доктор семьи Звягинцевых, упомянул о некоторой странности с глазами княгини в день её кончины — зрачки были расширены. Имеет это значение?

— Пока не знаю… Но большое спасибо, что поделились!

Эмилия возбуждённо вскочила с места.

А вот и зацепка! Теперь нужно поговорить с доктором! Есть ли у него объяснение этого обстоятельства?

— Эмилия Сергеевна, не хочу показаться невежливой, но я бы хотела предостеречь вас насчёт Михаила Александровича, — кусая губы и страшно нервничая начала Ангелина.

— Что вы имеете в виду? Считаете, он имеет отношение…

— Нет-нет! Такого я не берусь утверждать! Но он человек невысокой морали, если не сказать бесчестный…

Эмилия подалась вперед, но договорить та не успела: в комнату ворвался Кречетов, решив, по-видимому, все свои неотложные дела.

И так не вовремя!

— Прошу прощения. Дамы, — деловито повинился и раскланялся с барышнями он.

Ангелина умолкла на полуслове, затем быстро засобиралась в лавку, сославшись на неимоверное количество дел и хлопот. Уговоры остаться не помогли, и Эмилия с большим сожалением отпустила барышню, добившись обещания продолжить прерванный разговор.

А Кречетов? Как всегда, в своём репертуаре!

Намерен ли он был выслушать рассказ об Ангелинином наблюдении, чтобы затем со вкусом обсудить новые части складывающейся картинки жизни и смерти княгини Звягинцевой? Выслушать — да, обсудить — когда-нибудь позже, дорогая Эми, ты главное, отдыхай и не думай о плохом!

Не комната, а проходной двор, в самом деле!

Как же тут приходить в себя и не думать о плохом?

Глава седьмая. Важная улика ​

Идея об утреннем моционе родилась сразу, легко. Поначалу была отметена, как неуместная, но со временем претерпела метаморфозы. Из глупого самонадеянного порыва постепенно, словно из гусеницы в бабочку, превратилась в благообразную цель. А затем и эта самая цель — во что бы то ни стало выйти за пределы дома, чтобы хоть как-то вырваться из плена навязчивых мыслей о собственном душевном нездоровье, — обрела черты здравого смысла. Доктор ведь велел набираться сил и дышать свежим воздухом? Велел.

Вроде бы. Да нет же, конечно, велел!

Горничная помогла с причёской и платьем — отражение в зеркале радовало, несмотря на ранний час и катастрофический недосып. Осеннее солнышко за окном манило и обещало хорошее настроение, а ведь ещё требовалось обдумать сложившуюся ситуацию с кражей (которая не кража, а неизвестно что) и слова княгини на загробной стороне. С чувством, с толком, с расстановкой. В душевном равновесии, под шорох листьев под ногами и пение птиц, например. Здесь, в спальне, где случился волнительный казус с Кречетовым, существовать осмысленно категорически не удавалось.

А народная мудрость, обещавшая, что утро вечера мудренее, на деле оказалась лишь успокоительным средством для дурачков. Томительный вечер, круговорот мыслей об их с Кречетовым возможном или невозможном будущем и беспокойный сон под самое утро не дали ни отдыха, ни умиротворения. И уж точно не сделали Эмилию на заре ни на каплю мудренее!..

Она уж была готова покинуть комнату, как вдруг нагрянул встревоженный Аркаша. Наивный и бесцеремонный по обыкновению — но в пору, когда в душе у самой царил нервический беспорядок, наивность эта уже не представлялась ей по-детски милой и трогательной.

— Эмилия Сергеевна, как же я рад, что застал вас!

А имелись сомнения? В восемь-то утра?

— Я понимаю, мой ранний и внезапный визит вас, вероятно, напугал или расстроил…

Да неужели ранний?

— Мне срочно нужен ваш совет! Как адвоката, разумеется…

Ну, разумеется. В ином случае она просто закрыла бы дверь. Перед самым Аркашиным носом.

Эмилия подавила в себе всё разрастающееся раздражение и разместила на лице дежурную улыбку. Страстно хотелось уведомить, что внеурочный час её консультации оплачиваются в двойном размере, но она удушила и это формалистское устремление.

— Что-то произошло, Аркаша? — со сладчайшей улыбкой осведомилась она. — Или дурной сон?

Эмилия Сергеевна, что за колкости? Как непрофессионально…

— Нет-нет, просто я… Прошу прощения, я не умею в обществе быть своим и вести себя подобающе… Вы собирались на прогулку? Как чудесно! Могу я составить вам компанию?

Не успела она и рта раскрыть с тем, чтобы подтвердить или опровергнуть заявление Шубина, как тот со словами «я сейчас всё устрою» скрылся в глубине коридора.

Что устрою? В чём обычная прогулка требует хлопот?

Эмилия вздохнула и в замешательстве продолжила сборы: выбрала шляпку, вооружилась шпильками.

На данный момент больше других волновал вопрос жизни и смерти княгини в свете её слов о горечи и сердцебиениях. Особенно после того, как и Ангелина оговорилась о замечании доктора. Велика вероятность того, что Кречетов не примет её слова всерьёз — показания призрака не слишком убедительны, если не сказать эфемерны… Тем более, что усопшая и сама не выказывала подобных подозрений насчёт причин своей кончины. Но ведь нельзя оставлять это просто так! Хотя бы из эгоистичных мотивов обеспечить свой душевный покой. Вот бы устроить беседу с доктором! Только как?

Аркаша встретил её у выхода. Взволнованный, разрумянившийся, с лёгкой смущённой улыбкой на лице.

— Прошу, — Аркаша открыл дверь, пропустил Эмилию вперёд и галантно предложил локоть.

Исправляется…

— Благодарю, — благосклонно кивнула она, взяла Аркашу под руку и внутренне передёрнулась от холода даже сквозь перчатку, когда тот уютно накрыл её ладошку своей: какие у него ледяные пальцы!

Смятение, румянец, мёрзнущие конечности... Как барышня, ей-богу!

Они свернули на мощёную кирпичом дорожку, утопающую в гортензиях всевозможных оттенков белого и розового.

— Так что же, Аркадий Николаевич, у вас ко мне за срочное дело, которое не терпит отлагательств? — подтолкнула она к докладу Шубина, который в задумчивости вышагивал рядом, и, казалось, совсем запамятовал о страшной нужде в утренних советах.

— Ох, как бы выразиться сдержаннее? — он немного помедлил с ответом, подбирая слова. — Понимаете, мне даёт покоя Ангелинина судьба. Барышня она из обедневших дворян, не думайте, и даже роду знатного… Огибалов её беспринципной приживалкой считает, втёршейся в доверие тётушки… И сделает всё возможное, чтобы очернить её имя, в случае чего.

Они что, сговорились с Ангелиной против Огибалова? Снегирёва считает его человеком низкой морали (отчего, кстати?), Аркаша тоже вот намекает на недостойные порядочного человека поступки. Которые ещё даже не случились. Только из чувства противоречия хочется встать на защиту бедного Михаила Александровича. И получить доказательства порочности его характера для начала.

— Поживём-увидим. Не стоит придавать его фигуре излишнего демонизма.

— Ничего излишнего, — сконфуженно отозвался Аркаша и немного понурился, не получив поддержки в лице Эмилии.

— Аркаша, я лишь хочу сказать, что мы с вами будем судить о поступках господина Огибалова, когда он их совершит, хорошо? — мягко улыбнулась Шубину она, стараясь сгладить своё предыдущее высказывание, показавшееся тому, похоже, несколько резковатым. — Давайте лучше вернёмся к разговору о совете, которого вы хотели от меня попросить.

— Да! Мне нужен ваш совет, и как адвоката, и как барышни. В вопросе деликатного свойства… — немного сбился он и замолчал.

Эмилия мысленно взвыла: ох уж эти застенчивые паузы пылких юношей!

Ничего не оставалось, как собрать волю в кулак и вежливо дожидаться продолжения, тут главное не вспугнуть, иначе совсем замкнётся в себе, потом из него клещами ответов не вытянешь!

— Словом, как я могу поддержать барышню в затруднительном положении? — набрался храбрости и выпалил Аркаша. — Мне хотелось бы помочь ей, защитить… от Огибалова.

— Аркадий Николаевич, как мне кажется, и тут стоит набраться терпения. Может оказаться, что положение Ангелины Тимофеевны не столь затруднительно… — туманно начала она, памятуя о загробном разговоре с княгиней. — Ведь Зоя Ильинична взяла на себя труд заботиться о ней, стало быть, и дальнейшая судьба барышни была ей небезразлична. А что касается защиты, самый простой способ помочь ей в этом придуман давным-давно…

— Какой же?.. — взволнованно поторопил Эмилию Аркаша.

Боже, какой он тугодум!

А вот Зоя Ильинична, вне всяких сомнений, сейчас бы была в полном восторге.

— Женитьба.

— Что?

— Вам нужно жениться на Ангелине, Аркаша.

Она что, сама себя назначила свахой?

— Да-да! Конечно же, как я и сам не догадался? — так искренне обрадовался Аркаша, что едва не уронил очки.

— Однако есть некоторое затруднение, — безжалостно оборвала зарождающееся счастье в шубинской душе Эмилия. — Вы ведь поторопились объявить меня своей невестой…

— И что же теперь делать? — восторг в глазах Шубина окончательно поблек.

— Во-первых, не торопиться. Во-вторых, проявить ненавязчивое внимание и заботу даме — никогда не лишнее дело…

— Букет цветов, к примеру! Эмилия Сергеевна, я знаю, вы любите гортензии! — просиял Аркаша и, не дослушав, бросился в кусты.

Эмилия в замешательстве остановилась, ей хотелось прояснить, что внимание требуется вовсе не ей и вообще стоит расторгнуть их «помолвку», тем более в свете его симпатий к другой барышне…

Но передумала. Потому что на дорожке что-то блеснуло.

Это оказался изогнутый предмет желтоватого металла с дырочками по всей длине. Эмилия присела, подобрав юбки, и подняла — латунную подковку для обуви! Которую прибивают маленькими гвоздиками на мысок ботинок. Мужских, судя по размеру.

— Аркаша, ведь это то самое окно?.. — задумчиво разглядывая находку в ладони, кивнула она в сторону дома. — Окно кабинета князя?

Аркаша выбрался из пушистых цветочных зарослей с букетом в руках и растеряно оглянулся назад.

— К-кажется, да, — не очень уверенно отозвался он.

— Вам кажется? — строго уточнила Эмилия.

— Да-да, совершенно точно кабинет. Вот эти два окна — там гардины бордового цвета, — нашёл доказательства Аркаша. — А что случилось?

— Пока не знаю, мне нужно показать кое-что дознавателю по делу, — выпрямилась Эмилия, пряча подковку в кулачке, и машинально окидывая взглядом Аркашину обувь: на его ботинках подковки имелись — обе, и железные.

Неужели обнаружилась потеря потенциального вора?

От открывающихся перспектив захватывало дух. Тут и Кречетову придётся обнародовать собственные версии. Вот только добраться до него довольно сложно, прийти средь бела дня к нему на службу или… Нет, ждать до вечера решительно невозможно!

— Я не совсем понимаю… — начал Аркаша, выбравшийся на дорожку и сжимающий в руке несчастные гортензии. — Удалось что-то обнаружить? Вам нужна встреча с приставом?

— Да, и желательно как можно скорее.

— Пристава придётся обождать — он обещался быть к оглашению завещания, а вот господина Кречетова можно попробовать застать — я слышал, как он давал распоряжение о завтраке…

— Как, и Кречетов разместился в доме? — удивилась Эмилия.

Вот это удача!

— Да, сразу, как стало известно о вашей летаргии. Ведь он прибыл затемно, и было бы очень негостеприимно оставлять его на ночь подле вас, в девичьей спальне. То есть, я хотел сказать не негостеприимно, а неудобно или даже недопустимо с точки зрения приличий… — пустился в путанные оправдания Аркаша.

— Ах, Аркаша, мне всё ясно, спасибо за разъяснения. Простите, но мне пора, —поспешила покончить с беседой Эмилия и энергично направилась в сторону крыльца, оставив Аркашу самостоятельно решать судьбу собранного букета.

***

Стоя перед дверью, за которой, оказывается, всё это время обретался господин начальник сыскного отделения, Эмилия ощутила неловкость. Выходит, что сейчас она поменялась с неугомонным Аркашей ролями. И вообще в первый раз задумалась, как воспринимает Кречетов её взбалмошные идеи, вопросы и иногда, что греха таить, авантюры. Пренебрежение правилами приличия, вот сейчас, к примеру… Во имя дела! Но всё же. И как выглядит её поведение со стороны: для девицы дворянского сословия на выданье, по меньшей мере, странно.

Ну и что же? Пусть. Не выслеживать же его по дому, выжидая подходящий момент. Или посылать горничную с записками — и того хуже.

Эмилия тряхнула головой, прогоняя навязчивые, будто чужие, мысли. Откладывать разговор неприемлемо и даже преступно, вот! Да и держать в себе мучающий вопрос долго не выйдет.

И вообще мыслить только о деле — сейчас одно спасение, никаких ожиданий-переживаний о том, что было вчера... Прекрати думать об этом немедленно!

Только дело и ничего более. Быть такой, как и всегда.

Передать улику, рассказать о собственных соображениях на этот счёт. И всё.

Главное, чтобы он отнёсся к найденному ею со всем вниманием. Преподнести правильно.

И Эмилия решительно постучала в дверь.

— Войдите! — раздалось в ответ приглашение.

— Кречетов, жду тебя в малой гостиной со слонами! У меня очень важный вопрос, — оттараторила Эмилия в приоткрытую дверь и улыбнулась, услышав, как тот тихо чертыхнулся.

Прибыл он быстро, она даже не успела со вкусом расположиться.

Немного нервный, в руках галстук, булавка: не успел повязать или не выходит?

— Доброе утро, — мило улыбнулась она не слишком довольному на вид Кречетову. — Надеюсь, не помешала?

— Эмилия, почему ты не в постели? — нахмурился он. — Доктор…

— Доктор, — прервала кречетовские негодования она, неторопливо стягивая с рук перчатки, — рекомендовал мне набираться сил. И дышать воздухом. И я прилежно выполняю его предписания.

Он развернулся к зеркалу и принялся (видимо, таки продолжил) ожесточённо бороться с галстуком на собственной шее.

— Ты ходила на прогулку, — сделал вывод Кречетов, оглядев её с ног до головы из отражения. — Совершенно преждевременно. Воздухом дышать можно и в доме. Открыв окно.

— Да, но на прогулке это делать намного приятнее. Не сердись, я совершенно здорова и прекрасно себя чувствую. Позволишь? — она подошла ближе и плавно отвела его руку от изрядно помятого галстука, явно терпящего поражение, но не желающего сдаваться до конца.

Кречетов задумчиво прищурился, но сопротивляться не стал, а только с интересом следил за выражением её лица, пока она приводила в порядок его вид: расправила воротник на сорочке, затянула аккуратный узел на галстуке и закрепила жемчужной булавкой.

— Дорогая Эми, признавайся сразу, — разглядывая её работу в отражении, миролюбиво предложил Кречетов.

— В чём же?

— В том, что ты задумала, — развернулся к ней он.

— С чего ты решил, что я что-то задумала? — невозмутимо отозвалась Эмилия.

— Такой чарующе милой и покладистой ты бываешь, когда хочешь от меня чего-то добиться.

Что за вздор? Когда это она бывает покладистой?

— А какой я бываю обычно?

— Холодной и неприступной, как айсберг в Охотском море.

Что? Какой ещё айсберг?

— Наговариваете вы на меня, Дмитрий Георгиевич, — обворожительно и как можно непринуждённее улыбнулась ему Эмилия. — Не стыдно вам? Нет? А, впрочем, сейчас устыдитесь. Что добиваться мне от вас нечего.

С этими словами она вынула из кармана подковку и торжественно положила её на изящный одноногий столик в восточном стиле.

— Вот, обрати, пожалуйста, своё высокое внимание — улика.

— Что это?

Кречетов не стал высмеивать Эмилию, а отнёсся со всей серьёзностью: наклонился над столиком и принялся рассматривать представленную вещь.

— Как видишь — подковка для мужских туфель, — объявила она. — Найдена мною сегодня во время прогулки с Аркашей в местном саду. На дорожке. Строго напротив окон кабинета князя.

— На прогулке с Шубиным? — уточнил он, приподняв бровь, но тут же вернулся к делу. — Полагаешь, её утерял злоумышленник?

— Возможно.

Кречетов задумчиво прошёлся по комнате, затем, будто что-то решив, сунул подковку в карман и направился к выходу. Обернулся только в дверях, когда Эмилия уж успела на него разобидеться: ни тебе спасибо, улику забрал, уходит, ничего не объяснив…

— Эми, что же ты стоишь? Пойдём, всё подробности вместе с Жеребцовым, чтобы не повторять дважды.

Жеребцов быстро обнаружился в кабинете князя, чинно сидящим за столом с малой записной книжицей в руках, совсем по-детски покусывая кончик самопишущего пера.

Ну вот, а Аркаша не ждал того ранее полудня — к часу оглашения завещания.

Доклад о происшествии Эмилия сделала сразу, как только все вдоволь насмотрелись на подковку. Пришли к выводу неутешительному для пристава.

Кречетов одарил Жеребцова таким взглядом, что у того разве что китель на груди не задымился. Ясное дело, отчитывать пристава при даме — не комильфо, но примерный их диалог, можно было прочесть по глазам. А местами — и по полыхающим малиновым огнём ушам. Ушам Жеребцова, разумеется.

Почему не осмотрел улицу?

Осмотрел — не было ничего!

Значит, смотрел недостаточно внимательно!

Так ведь суматоха с обмороком Эмилии Сергеевны помешала…

Плохому танцору известно, что мешает!..

— Вот что я хотела отметить особенно, — оборвала немую публичную порку Эмилия, отчасти для того, чтобы озвучить соображение, отчасти — во имя спасения несчастного Жеребцова. — Видите царапины и небольшие вмятинки с внутреннего краю? Не знаю, как их объяснить…

— Полагаю, это следы взлома, — с готовностью реабилитироваться в глазах начальства отозвался пристав. — В смысле отделения её от подошвы, — изобразил он руками воображаемое действо. — Шилом таким портновским…

— Зачем? — тут же удивилась Эмилия. — Отделять подковку — зачем?

— Не знаю, — пожал плечами Жеребцов. — Чтобы обновить. Новую поставить, когда износилась.

Все дружно помолчали.

— Выявим хозяина — найдём и причину. Погодим с выводами.

До оглашения завещания оставалось немало времени, но покидать следственную компанию Эмилия не спешила. Душа страстно желала подробностей расследования: что успел разузнать Жеребцов? Поговорил ли Кречетов с доктором?

В этом вопросе требовался деликатный подход — нежно и ласково выведать нужные сведения. Кречетов не терпит нахрапа, а сейчас, после жеребцовского фиаско к тому же сильно не в духе.

Пока что царили тишина и спокойствие. Кречетов старательно делал вид, что страдает от страшной скуки, а его прилежный подчинённый изо всех сил стремился принять облик, подобающий его должности и звания. Выходило неважно, поскольку предательский румянец на щеках и юная поросль усов не придавали его внешности солидности, а в борьбе со смущением он терпел поражение с завидным постоянством.

— Мы очень рады, что вы пришли в себя, Эмилия Сергеевна, — почти что трепетно признался пристав, прервав, наконец, всеобщее молчание. — И заставили нас поволноваться, доложу я вам. А уж Дмитрий Георгиевич...

— Жеребцов, — недовольно поморщился Кречетов. — Обойдёмся без сантиментов.

— А что Дмитрий Георгиевич? — лукаво улыбнулась Эмилия. — Очень интересно, продолжайте, пожалуйста, дорогой Леонид Артемьевич!

Неужто про шпионство своё беззаконное всё как есть обскажет?!

Жеребцов осторожно покосился на Кречетова, но тот теперь разместил на лице совершенно безразличное выражение и безмятежно откинулся на спинку дивана.

Давай, мол, рассказывай. Послушаю, выводы сделаю.

Жеребцов прекрасно ощутил настрой высокого начальства, на риск не пошёл.

— А Дмитрий Георгиевич тоже заставил нас. Побегать.

— Как прозаично, — сразу поскучнела Эмилия. — Организацией всеобщего бега вокруг себя Дмитрий Георгиевич занят на регулярной основе. А что же с расследованием кражи? Удалось выяснить, что же украдено?

После совместной работы на месте происшествия, раздумий насчёт улики, а заодно и слежки, в рамках порученного ему важного задания, Жеребцов, несомненно, проникся к Эмилии тёплыми чувствами и теперь очевидным образом и сам жаждал поделиться мыслями в отношении версий. Однако служебные обязанности вынуждали душить в себе эти прекрасные порывы, а важные соображения по делу требовалось хранить в тайне. Особенно под тяжёлым начальственным взором.

Пристав бросил робкий взгляд на Кречетова, словно прося у того дозволения отойти от строгих правил, но тот остался холоден к его немому воззванию и вообще, казалось, потерял интерес к происшествию.

Вот ведь, несносный интриган! Она с ними уликами делится, а могла бы и промолчать, между прочим. А он тайны развёл, мадридского двора!

И сгорающая от любопытства Эмилия, недостойно пустила в ход свои скромные способности — малую склонность к эмпатии. Всего лишь толику очарования в сторону Жеребцова. Так, чтобы немного подтолкнуть его в желании произвести впечатление на барышню. Пусть же поведает историю своих подвигов, так сказать.

Жеребцов пошёл пятнами, но продолжал стойко молчать, дожидаясь особого распоряжения начальства.

Кречетов, до того сидящий с непроницаемым выражением лица, деланно выгнул бровь, а на губах его заиграла чуть заметная улыбка: как не стыдно, Эмилия Сергеевна!

Эмилия невинно пожала плечами. Мол, я нечаянно. Оно само. Вырвалось.

Кречетов только подавил смешок и махнул рукой Жеребцову, давая добро разболтать тайны следствия.

— К сожалению, нет, — тут же радостно развернулся к Эмилии тот. — Однако есть версии, которые мы взяли за основу. Во-первых, целью могло быть завещание.

— Это, несомненно, бросает тень на наследников по закону — ближайших кровных родственников, — кивнула Эмилия. — Или наследников по предыдущему завещанию. А оно хранилось в кабинете?

— Управляющий уверяет, что завещание было единственным, и находится под замком в конторе нотариуса. Но злоумышленник мог этого и не знать.

— Веский довод, тут спорить не стану, — задумчиво согласилась Эмилия. — Но ведь это кабинет князя! И выглядит он так, что по назначению его использовали редко.

— Да, но хранить бумаги Зоя Ильинична предпочитала именно там. Об этом знали все домашние, включая племянников.

— Так вы их всех подозреваете? И Аркашу? — встрепенулась Эмилия, готовая сходу встать на защиту своего подопечного, отринув такие глупости, как слабость и неважное самочувствие.

— Давайте дождёмся оглашения завещания, — миротворчески предложил Кречетов.— Узнаем, кого из них княгиня поспешила облагодетельствовать, а кого — обделить. Тут мотивы, уверен, обрисуются ещё отчётливее.

— Да, и ещё можно понаблюдать за реакцией наследников во время такого волнительного сообщения, — тут же внесла предложение она.

— Именно этим совсем скоро и займётся Леонид Артемьевич, — согласился Кречетов. — А также проследит за безопасностью госпожи Соколовой...

— А ты? — не смогла удержаться Эмилия.

— А у меня есть неотложное дело, встреча назначена, к оглашению попытаюсь вернуться, — с этими словами он поднялся с дивана и направился к выходу.

— Так, минуточку, а как же «во-вторых»?

Глава восьмая. Оглашение завещания

— «Я, княгиня Зоя Ильинична Звягинцева, находясь в полном здравии ума и тела, сим изъявляю следующую волю», — громко и торжественно зачитал нотариус, сделал значительную паузу, дабы удостовериться, что расположившиеся в кабинете дамы и господа внимают ему со всем тщанием. — «Родовое имение Звягинцевых, расположенное в Великолукском уезде Псковской губернии со всеми его принадлежностями: землей, лесами, пастбищами, крестьянскими дворами, конюшней, экипажами, скотом, инвентарем, и всю принадлежащую к нему движимость завещаю Михаилу Александровичу Огибалову, потомку великого рода Звягинцевых. При этом обязываю Михаила Александровича обеспечить пожизненное содержание его сестры Маргариты Александровны Огибаловой, предоставив в её распоряжение любую комнату в поместье и ежемесячное денежное пособие, соответствующее её рангу и положению. Фамильные драгоценности Звягинцевых: жемчужное ожерелье «Созвездие Лиры», золотую брошь с бриллиантами «Снежная королева» и серебряный поясной набор с гранатами завещаю Маргарите Александровне Огибаловой».

Судя по согласному мирному молчанию, тут обошлось без сюрпризов: родовое имущество предсказуемо отошло ближайшей боковой ветви князей Звягинцевых — иное противоречило бы Гражданскому Уложению Империи.

— «Алхимическую лабораторию, включающую все приборы, реагенты и записи экспериментов, а также библиотеку научных трудов, все практические объектумы и любые прочие ценности академического и прикладного характеру, сохранившиеся от моего покойного мужа, князя Звягинцева, — продолжал тем временем декларировать нотариус, — завещаю моему племяннику Шубину Аркадию Николаевичу».

И это положение духовной не вызвало ропота или недоумения среди заинтересованной публики — похоже, своё намерение отписать лабораторию Аркаше княгиня объявляла в своё время во всеуслышание или, по крайней мере, не делала из этого секрета.

— Это что же, стало быть, Николаевич Нидвораевич?.. — донесся чей-то шёпот где-то за спиной Эмилии, насмешливо и довольно отчётливо.

Сама она не рискнула обернуться и застать шутника врасплох, а Аркашу это замечание, похоже, никоим образом не задело. Или он не разобрал слов в свой адрес — настолько внимание его было поглощено унаследованными сокровищами. Однако почему чей-то? Эмилия ни капли не сомневалась — злая шутка принадлежала Огибалову.

— «Городское имение в Петербурге и чайную лавку завещаю Снегирёвой Ангелине Тимофеевне с тем, чтобы она продолжила чайное моё дело. Душеприказчиком и устроителем похорон назначаю с его же согласия Серова Арсентия Викентьевича», — закончил оглашение нотариус.

Ангелина сидела без движения, уперевшись взглядом в стену над головой нотариуса, и большой радости не выказывала. Эмилия украдкой глянула на каждого из остальных наследников в надежде поймать сиюминутную реакцию: Огибалова что-то ожесточённо вещала брату в самое ухо, тот же с каменным выражением лица молча сверлил взглядом ненавистный затылок Ангелины; Аркашаулыбался, как блаженный.

Жеребцов сосредоточенно вёл наблюдение за всеми и каждым, и аккуратно делал записи в книжицу. Управляющий глубокомысленно кивал в такт размеренной речи нотариуса.

— Также считаю необходимым разъяснить, — продолжал Илья Игнатьевич, — упомянутым в завещании наследникам принадлежит право принять наследство или отречься от оного. Для исполнения воли почившей с миром княгини Звягинцевой завещание после открытия наследства должно было быть представлено в окружной суд по месту нахождения наследственного имущества в течение года с тем, чтобы получить крепостной акт. Арсентий Викентьевич, — повернулся он к управляющему, стоящему от него по правую руку и готовому незамедлительно приступить к обязанностям душеприказчика, — полагаю, что имеющихся обстоятельствах обойдётся без припечатания в «Ведомостях» вызова о явке для получения наследства, каждый из упомянутых наследников воле Зои Ильиничны внял, строить препятствий её исполнению не станет и приложит все необходимые усилия для надлежащего оформления бумаг.

Нотариус продолжил необходимые наставления, а неискушённые в вопросах наследования Аркаша и Ангелина, внимали каждому его слову: один — затаив дыхание, другая — несколько отстранённо.

Вот всё объявлено. Никаких сюрпризов.

Эмилия рассеянно накручивала локон на палец, размышляя о том, куда и зачем так скоро отбыл Кречетов. К доктору ли? Или по другой служебной надобности? А главное — вернётся ли для продолжения расследования?.. Или оставит Жеребцова заниматься прямыми своими обязанностями? Это сделало её пребывание здесь очень и очень…

— Примите мои искренние поздравления, милая Эмилия Сергеевна, — голос Огибалова вывел её из меланхоличной задумчивости и заставил вздрогнуть.

Огибалов приторно улыбнулся — искренность в его словах не помогла бы разглядеть и самая мощная подзорная труба. Эмилия мысленно закатила глаза, но в ответ изобразила вежливое удивление. Не спрашивая разрешения, Огибалов придвинул стул и удобно разместился рядом.

— Поздравления? Не могу уловить хода ваших мыслей, простите, — прохладно проронила она.

С чем ещё можно поздравить её в этой ситуации? Радость от чудесного воскрешения он выказал ещё вчера через горничную и букет чайных роз из местного сада. Как и пожелания скорейшего выздоровления.

— Ну как же? Вы только поглядите на Аркашу, он просто счастлив! Как ребёнок радуется, ей-богу… — умильно покосился он в Шубинскую сторону. — Для будущей супруги, как известно, главное дело жизни — делать счастливым своего мужа. А тут уж всё, усилия требуются минимальные.

— Да, Аркадий Николаевич будет рад сохранить наследие князя Звягинцева, оттого и счастлив, — была вынуждена согласиться Эмилия с первой частью огибаловского заявления, полностью проигнорировав вторую. Она с неудовольствием покосилась на Аркашу, который, действительно, мог бы менее увлечённо допрашивать нотариуса о сроках вступления во владение лабораторией, библиотекой и научными сокровищами, а при каждом положительном в его пользу ответе разве что в ладоши не хлопал.

Кроме того, взял на себя труд между делом подбадривать и утешать Ангелину — кого в этом винить, как ни саму себя? Ведь именно Эмилия посоветовала приятелю заняться заботой о даме… И тот с завидной самоотдачей принялся за дело, в ущерб внимания «невесте».

Что ж, прелестно! Теперь в глазах Огибалова Аркаша набрал ещё больших простофильских очков, что значительно увеличило простор для полёта фантазий в области изобретения насмешек над ним. А в радиусе поражения оказалась и Эмилия заодно.Странно, ни одной подковырки на эту тему.

Но ещё не вечер.

— Завидный жених, что и говорить… — заключил Огибалов, теперь не слишком-то маскируя язвительность сиропом. — При деле, весь в науке, в трудах. Наследством обеспечен, опять же. А какая увлекательная супружеская жизнь вас ждёт, Эмилия Сергеевна!..

Ну вот, кто бы сомневался!

Да что ж за соревнование меж ними, и почему Огибалову не дают покою Аркашины дела? Ведь стоимость имущества, пришедшегося на долю Шубина, не идёт ни в какое сравнение с тем, что получил Огибалов… И представляет огромную ценность лишь в научном плане.

Эмилию стал разбирать смех от посетившего её в тот же миг озарения, и она с трудом удержала холод в глазах.

Не может быть!.. Огибалов что, завидует Аркаше?

Немного подумала и решила не наказывать несчастного завистника ледяным равнодушием.

— Ах, Михаил Александрович, ваша позиция в списке завидных женихов, нисколько не уступает Аркашиной, не печальтесь, — весело утешила она.

—Но прозябать в этом списке не самое приятное занятие, когда всех завидных невест уже расхватали… — с напускным недовольством вздохнул тот. — Как тут не печалиться?

Эмилия лишь с улыбкой пожала плечами.

Огибалов, приободрённый благосклонностью дамы, поправил щегольские усики, небрежно стряхнул несуществующую пылинку с лацкана пиджака и закинул ногу на ногу.

Красуется так прямолинейно и откровенно. Никакой интриги, фи...

И взгляд Эмилии остановился на…

Боже, она ведь и думать забыла об улике, пока размышляла над подоплёкой драматического противоборства княгиньиных племянников!

Между тем, выяснилось, что подошва огибаловского модного ботинка совершенно лишена набоек, а вот на мыске второго — подковка имелась. Очень похожая на ту самую.

Сердце подпрыгнуло куда-то под самое горло, замерло на секунду и тотчас бросилось в бешеный галоп. Эмилия усилием воли сохранила фасадную непринуждённость и быстро поймала в поле зрения Жеребцова, который за это время не сменил ни позы, ни сферы деятельности, в волнении пытаясь сообразить, что ей делать дальше, и как скорее прийти в себя.

Так, прекратить панику! В конце концов, Огибалова она подозревает в краже, а не в поедании младенцев на завтрак! Не так уж он и опасен. Наверное…

Неужели он, и правда, причастен к погрому в дядюшкином кабинете? Но зачем ему это? Из мотивов мальчишечьего противостояния или хулиганских побуждений? Или с тем, чтобы выкрасть завещание? Чувствует-таки себя обделённым? Городское-то имение и лавка во владении Ангелины, а деньги это немалые.

Стоит попробовать его разговорить… Но первым делом успокоиться.

И только Эмилия собралась с мыслями, каким образом напустить туману с вопросами, как Аркаша и нотариус умолкли и обернулись на звук тихонько открывшейся двери.

Никогда ещё Эмилия не была так рада Кречетову!

Нотариус кивнул зашедшему и быстро свернул просвещение масс фразой о том, что он всегда рад видеть каждого из законных наследников Зои Ильиничны у себя в конторе на Гороховой.

— Илья Игнатьевич, вы закончили? — уточнил Кречетов у нотариуса, пройдя теперь вглубь кабинета. — Сделаю небольшое объявление. Позвольте представиться, начальник сыскной части Адмиралтейского полицейского отделения, Кречетов Дмитрий Георгиевич, — привычно и протокольно отрекомендовался он. — Сим сообщаю вам, что с сегодняшнего дня моим распоряжением, всем присутствующим здесь заинтересованным в наследстве лицам, а также прислуге имения в полном составе надлежит оставаться в доме. Отлучаться разрешается лишь с моего личного на то согласия.

В наступившей мёртвой тишине громко скрипнул стул под негодующим Огибаловым.

— Полагаю, при этом следует объявить и причину предприятия столь радикальных мер, — довольно сдержано, но твёрдо предположил он, возвращаясь в прежнее мрачное настроение.

Надо отдать Огибалову должное — держался он достойно, в полном соответствии своему положению в обществе.

— В интересах следствия пока не могу раскрыть всех деталей, но дело, похоже, приняло новый оборот, — закончил объявление Кречетов.

— Вы о происшествии с госпожой Соколовой? — уточнил Огибалов.

Кречетов прищурился, обвёл внимательным взглядом чинно сидящих наследников, остановился на Эмилии... и — о, властители преисподней! — сбросил щиты и отпустил наружу ментальную сеть.

Это что же, решил прочесть всех разом? Сейчас?

— Нового пока не прибавлю, уж прошу меня извинить, — без капли сожаления и не даже не глядя на Огибалова, известил он. — О деталях сообщу позже. Публично и приватном разговоре. С каждым.

Взял дело в свои руки и задался целью прочесть всех тёпленькими!

Тем временем сеть стелилась туманом по кабинету, огибая препятствия, оплетая за ноги каждого, наползая до самого верху — Эмилия не столько видела, сколько её чувствовала — эмпатически.

Вот «туман» приблизился к ней… Обогнул, погладил за щиколотку — она едва заметно качнула ногой — ментальные прикосновения привычно отозвались щекоткой на кончиках пальцев. Эмилия, противясь чтению, нервно сцепила руки, а затем взялась мысленно выстраивать блокаду ещё прочнее поверх обычной: выбрала вежливое сочувствие — собственные эмоции брать за основу удобнее, чем выдумывать наносное. Кречетов только улыбнулся краешком губ — его всегда смешила привычка Эмилии возводить оборонные сооружения в его присутствии, а он не упускал случая её поддразнить. Хотя иллюзий насчёт кречетовских возможностей и прочности возводимых преград она не питала — приходилось лицезреть его силу в действии... Пятый ранг в менталистике не просто так даётся, как и обязанность посвятить свои таланты госслужбе. На свой первый — ту самую «склонность к эмпатии», рассчитывать в этом вопросе не приходилось, подобные слабые воздействия даже не подлежали регистрации применения — за расположение в свою пользу или лёгкое очарование пением штрафу не положено... Нет, Кречетов, конечно, откровенно читать её не возьмётся, но с него станется мимоходом ухватить краешек её эмоций. А сейчас, тем более после произошедшего с тенеглядом и летаргией…

Их молчаливое противостояние могло породить вопросы зрителей, и Кречетов вернулся к начатому. И скоро, словно паук, окутал своей «паутиной» всех ему нужных людей. Обделёнными вниманием предсказуемо оказались сама Эмилия, Жеребцов и нотариус.

Пойманных в кречетовские сети «мух» не ждало ничего хорошего: его особенную манеру Эмилия с ничьей бы не перепутала.

Сначала ласково прикоснуться силой, обманчиво деликатно или даже нежно… Так, что ощутить это касание могла, наверное, только Эмилия, и то, потому что слишком хорошо знала хозяина пут. Но в какой-то момент нежность эта могла мигом решительно перемениться, сделаться удавкой — смять, подчинить себе, подавить любое сопротивление. Завораживающе, волнующе, пугающе. При этом в ту минуту на лице Кречетова не отразится ни капли напряжения даже при колоссальных энергозатратах: со стороны видится лёгкая светская беседа, а кречетовский визави выпотрошен до самого донца. Сам не помня как.

Что же Кречетов задумал? Провокацию и считывание острой реакции? А ей сидеть и мучиться потом догадками?! Ведь ни за что же не расскажет после!

Ну уж нет, она тоже послушает!

И Эмилия решительно избавилась от собственной любовно возводимой и совершенствуемой на протяжении многих лет защиты.

Ну и что, что она плохо переносит многолюдные близкие контакты… Переживёт ради дела. Потерпит.

Без блокады было непривычно, неуютно, голо. Эмилия зябко повела плечами, и сидящий рядом Огибалов незамедлительно пришёл на помощь, истолковав её замешательство иначе, поймал холодную ладошку Эмилии в свою, оживился. И тут же нахлынула волна его напоказ напускного сладострастия, пустого, как овощной суп, приправленный чуточкой липкого ленивого интереса — именно таким внутри она его и представляла.

Эмилия с трудом удерживала на лице отстранённую улыбку и порывы вырваться из цепких пальцев Огибалова.

Поглядела на Кречетова и замерла в предвкушении: наблюдать за его тонкой работой было страшно увлекательно: с мужчинами в обхождении строг, но вежлив, с барышнями — сдержано предупредителен. А всё самое интересное — между делом! Подвести к нужному вопросу, одного чувствительно уколоть, другую — наградить комплиментом... И считать каждый вздох, движение, реакцию, самую скрытую эмоцию.

А как он будет проводить допрос наедине… Аж мурашки по коже.

Эмилию он искренне восхищал в такие моменты: сосредоточенный внутри с безупречной непринуждённостью на фасаде. А потом мысли повернули совсем не туда: вот зачем смотреть на неотразимого сейчас Кречетова и думать об их не состоявшемся поцелуе и млеть, как глупая наивная кокетка?..

Кречетов вдруг нахмурился, покосился в её сторону...

Эмилия быстро опустила глаза и залилась краской: так подставиться оголёнными чувствами! Какая беспечность… Машинально и стремительно грохнула перед собою стену из красного кирпича и едва не застонала от облегчения: душно-сладкое огибаловское облако, наконец, осталось снаружи.

Затем быстро перевела взгляд на Огибалова и изобразила живейший интерес к его речам, чтобы тот окончательно воодушевился вниманием. Результат не заставил себя ждать: стало ясно со всей очевидностью, что просто так теперь Огибалов не умолкнет.

Кречетов впился в Эмилию глазами, и по спине пробежал холодок — что он задумал?

И, кажется… Он всё слышал?..

Эмилия на миг замерла.

Стены не было. Кирпичи, которые она так живо вообразила, растворились так же, как и возникли — из ничего и в никуда.

Она попыталась снова. И снова. И снова.

И снова впустую.

Отчаяние затопило сознание, пальцы задрожали.

Что с ней происходит?

Она в панике поймала пристальный взгляд Кречетова, и догадкой пронзило, словно молнией: это он обрушил её блок и помешал выставить новый! Но зачем?

Видимо, возмущение и немой вопрос ясно отразились на её лице большими печатными буквами, потому что Кречетов счёл необходимым «объясниться» кивнул в сторону Огибаловых, а затем и в Аркашину с Ангелиной.

На печальной барышне Снегирёвой он задержался дольше прочих.

Теперь стало совершенно очевидно: следовало попытаться «прочесть» её силами местную публику между делом, пока сам Кречетов будет занят. Чем, кстати? Индивидуальным препарированием?

Эмилия не удостоила его ответом ни немым, ни устным — мог бы и предупредить, а не пугать до чёртиков! — и прикрыла глаза в попытке унять сердцебиение: это всего лишь кречетовские штучки, а она... она вовсе не лишилась и того малого умения, что у неё есть.

А когда снова открыла глаза, с удивлением обнаружила Огибалова, страстно стискивающего её руку.

— Эмилия Сергеевна, ну что же вы молчите? Вам нехорошо? — он обеспокоенно заглянул ей в глаза, приподняв лицо за подбородок. — Пригласить доктора? Аркадий, — раздражённо обернулся он, — нужно позаботиться о барышне! Да какой ты ей жених после этого?

Аркаша вскочил с места и заметался подстреленным зайцем между телефонным аппаратом и дверью.

— Нет-нет, за доктором не нужно, — наконец очнулась Эмилия. — Я прекрасно себя чувствую, просто немного… душно, — объяснила она и выразительно поглядела на Кречетова.

Тот с мрачным видом молча наблюдал за переполохом, устроенным Огибаловым и Шубиным — их понять можно, не так забегаешь, коли нежная барышня вновь лишаться чувств удумала! К тому же с туманными перспективами к возвращению в себя. А вот Кречетов прекрасно знал, чем вызвано её внезапное волнение, потому как самолично приложил к этому руку.

В приступе предупредительности Аркаша бросился к окну и принялся сражаться с оконной рамой, которая никак не хотела отпираться, но скоро ему на помощь пришёл управляющий, любезно щёлкнувший замком запора, и всё препятствия на пути свежего воздуха в комнату мигом были преодолены.

Госпожа Огибалова с обычным своим выражением на лице императрицы в изгнании торжественно восседала на софе и недовольно морщила носик — такое внимание она предпочла бы к собственной персоне, чем кому ты ни было. К соревнованиям такого толку она явно не привыкла.

Огибалов же не стал прибавлять действу динамичности сверх уже учинённой, а тихонько распорядился принести даме воды, от которой, впрочем, Эмилия отказалась. И теперь сидела, совершенно успокоившись и чинно сложив руки на коленях, во всеоружии, полная решимости в равной мере как помочь Кречетову в расследовании (когда ещё представится такая возможность?), так и дать отпор ему же, в случае чего.

Воинственный настрой Эмилии пришёлся Кречетову по душе. Мрачную задумчивость на его лице сменила решимость — морщинки между бровей разгладились, жёсткую линию рта тронуло подобие улыбки — устремлённость в унисон с её ощущениями.

— Эмилия Сергеевна, будьте любезны, мне понадобиться ваша помощь, — Кречетов в приглашающем жесте протянул ей навстречу руку и терпеливо дожидался, пока она немного нервно не освободится от огибаловских цепких пальцев и липкой патоки взгляда, сдобренного налётом раздражения, и подойдёт к господину начальнику сыскного отделения.

Что за представление?

Глава девятая. Заячьи комбинации

— Какого же рода помощь потребуется? — уточнила Эмилия, пристально наблюдая за кречетовскими манипуляциями с бумагами на столе.

Он сложил стопкой несколько чистых листов, вынув их из бювара тонкой телячьей кожи, который буквально пятью минутами ранее принёс с собою вместе с новеньким саквояжем.

— Вы очень обяжете, госпожа Соколова, если укажете место, где хранится уже знакомый вам ларец с объектумами князя Звягинцева, — проникновенно сообщил Кречетов, аккуратно раскладывая портативное самопишущее перо.

— Но я… — хотела было возразить Эмилия и растерянно перевела взгляд на книжный шкаф — она прекрасно помнила, где следует искать ларец. Но зачем Кречетову просить об этом? Она с уверенностью могла предположить, что большая часть присутствующих и без её указаний прекрасно осведомлена о местонахождении ларца… В теории так уж точно.

Хочет проверить, насколько бредовыми были её видения в летаргии? Да так, чтобы и она наглядно удостоверилась в несостоятельности собственных домыслов о судьбе княгини?

Одним выстрелом двух зайцев? Да, Дмитрий Георгиевич — известный любитель таких комбинаций…

Что ж, она и сама не прочь расставить все точки над «ё» в этом вопросе.

И Эмилия решительно шагнула к шкафу, нашла по памяти нужную полку — третью сверху — и провела пальцами по золотому тиснению значительного размера томов. Тёмно-синяя обложка... Собрание сочинений Рихтера, кажется...

Фоном «шумели» эмоции расположившихся в кабинете людей: противно звенели на разные лады досада, лёгкий испуг; басом гудело раздражение; игриво пел интерес, тепло и сладко мурлыкало влечение. Влечение?..

Ах, нет, всё после!

В этой какофонии приходилось трудно: мысли прыгали, путались, сосредоточиться не получалось. Давно Эмилия не открывалась на публике, а под взглядами хоть и немногочисленной, но всё же, компании малознакомых людей, становилось ещё хуже. Лишь стоящий рядом Кречетов стабильно фонил холодным спокойствием и гладкой уверенностью. Поймал её близкое к катастрофе смятение и вознамерился было поправить ситуацию, возникшую, без сомнений, с его молчаливого вмешательства, но Эмилия качнула головой. Сама же мысленно приблизилась к кречетовскому столпу незыблемости — так и хотелось нырнуть в прохладу надёжности, остаться под его защитой… — собралась, выровняла себя. Успокоилась.

Итак, к делу.

Помнится, Карл Рихтер — известный матеряльщик прошлого века. Основоположник метода переноса внутренних энергий на внешний носитель без жертвенной составляющей. Это тома его сочинений стояли перед ней полке.

Здесь. И там — на краю Ночи.

«Низкотактные связи зримого и незримого» — гласила знакомая надпись... Не могла же она всё так подробно выдумать. Или могла?

Эмилия обхватила пальцами нужную книгу за корешок и потянула на себя. На секунду стало страшно, что ларца там не найдётся, что разговор с княгиней привиделся ей во сне, и что зря она затеяла историю с подозрениями на убийство, что всё не более чем фарс... От подобных мыслей тошнота подошла к горлу, а решимости вмиг поубавилось.

Не проверишь — не узнаешь! Что тут терзаться сомнениями?

И она быстро — чтобы не передумать — один за другим, сняла с полки все шесть увесистых фолиантов, наощупь нашла и нажала на выпуклую звезду во внутреннем углу шкафа и заглянула внутрь, где вместо задней стенки теперь темнела глубокая ниша.

— Здесь. Он здесь, — странно спокойным голосом объявила Эмилия.

Определить, был ли удовлетворён её триумфом Кречетов, не представлялось возможным. Он лишь чуть дёрнул подбородком, из чего сложно было сделать вывод, и Эмилия решила, что будет думать о себе, как о человеке, способном в тяжёлые минуты действовать и рассуждать здраво. Детали загробного приключения без труда воскресли в памяти, хотя и происходило всё в ажитации и нервической обстановке. Тогда, да и сейчас. Стоит порадоваться за себя саму — что ещё остаётся?

А что же с ключом? Вопрос так и рвался наружу, но Эмилия предпочла промолчать — в этом она целиком полагалась на Кречетова — раз он молчит об этом, то и ей не следует высказываться.

Тем временем Кречетов сделал знак управляющему, и тот без лишних слов извлёк из тайника ларец, вооружился маленьким ключиком, затем, несколько взволнованно глянув в сторону следователя, немного промедлил, наконец, провернул ключ в замке и легко откинул жалобно скрипнувшую крышку. Почтительно сделал шаг назад, освобождая путь Кречетову. Зрители жадно впились взглядом в ларец в ожидании представления, и лишь Эмилия догадывалась, что ничего нового следователь для них не приготовил.

А сама она стояла притихшая в совершеннейшем замешательстве: радоваться ей или огорчаться — ведь выходит, что загробное путешествие во время летаргии было взаправдашним.

Как и, похоже, случившееся с княгиней.

Эмилия с опаской и трепетом покосилась на зеркало — что, если и сейчас княгиня любуется на них с той, Ночной, стороны?

— Эмилия Сергеевна, не откажите в ещё одной малой просьбе, — любезно улыбнулся Кречетов, заставляя её очнуться от размышлений. — Покажите мне тот самый… тенегляд, кажется? Так, Аркадий Николаевич? — обернулся он к Шубину. — Я не ошибся в именовании этого ценного объектума?

От Аркаши повеяло напряжённостью. Которая, впрочем, скоро сменилась натянутым сосредоточением вкупе с отзвуком тревоги. Он коротко кивнул и перевёл взгляд на Эмилию, она же в свою очередь попыталась ободрить того улыбкой, но вряд ли справилась с задуманным, бодрости и решимости сейчас ей и самой не доставало.

Какие ещё испытания замыслил для неё Кречетов? Он знает о тенегляде больше, чем догадывается она?

— Хорошо, — неуверенно пообещала Эмилия и робко заглянула в ларец.

Как только опасный для неё объектум попал в поле зрения, Эмилию объяло странное чувство, то самое прежнее, но вдвое супротив былого — восторг вперемешку со страшным волнением до дрожи в пальцах.

Камень лежал среди других самоцветов, но не заметить его было невозможно.

Вновь поглотил собой всё внимание, заставлял не отводить взгляда, будто гипнотизировал мерцающими внутри искорками и танцем блуждающих теней по краям.

Сохранять остатки здравого смысла становилось всё труднее, происходящее в реальности будто отступило на второй план: самым главным и важным сделалось нечто, спрятанное в ларце.

Всё пустое, зачем иначе жить, если нельзя всецело отдаться зовущему потоку, родным эфирам, принять самое себя?

Позволь, откройся…

Найди себя, стань собой…

Разум постепенно туманился, погружаясь в желейное оцепенение. На краю сознания трепыхались отголоски трезвых мыслей о том, что происходящее чертовски странно, и почему Кречетов допустил такое?

Не в силах более противостоять зову, Эмилия медленно протянула руку к ларцу и, когда пальцы коснулись прозрачной поверхности кристалла, вдруг всё кончилось.

— Эми, очнись! Слышишь меня? — донёсся до неё знакомый голос.

Кречетов?

Эмилия тряхнула головой, и вязкая зыбь в голове начала оплывать, как свечной воск, возвращая сознание к реальности.

Кречетов держал её за плечи и встревоженно вглядывался в лицо.

— Эксперименты стоит проводить в спокойной обстановке, нужна полная открытость,уязвимость, иными словами, чего не добиться на людях, — расслышала она Аркашин голос.

— Аркадий Николаевич, вы заблуждаетесь в своих предположениях насчёт моих мотивов.

— У Эмилии Сергеевны, как я и говорил ранее, обнаружилась явная склонность к тёмным эфирам, — и не думал умолкать Аркаша, оседлав любимого конька просветительства. — И совсем не удивительно, что её тянет к истокам… А чтобы открыть дар, если хотите знать моё мнение…

Какой ещё дар?..

Эмилия окончательно пришла в себя и с удивлением косилась в Аркашину сторону.

— Я вовсе и собирался экспериментировать. За кого вы меня принимаете? — зло отозвался себе за спину Кречетов и снова обратился к ней. — Эми, как ты себя чувствуешь? Прости, что так вышло.

— Кажется, отпустило, не стоит волноваться. Меня на минуту просто сбило с толку…

— Я провожу, тебе нужно отдохнуть. Здесь сам закончу.

— Нет-нет! Всё хорошо.

Закончит сам! Нет уж. Допытывайся потом, что тут было.

— …я бы начал с нематерьяльных касаний, физика всегда тяжеловеснее, а тенегляд — высшей серьёзности вещь, тут уж нужно мастерство… — увлечённо продолжал Аркаша, раскладывая объектумы в ларце.

— Да, — развернулся к нему Кречетов, — такой непростой объектум побудет пока у меня. Как и положено, оформим изъятием.

С этими словами он решительно вынул из ларца тенегляд и, упрятав камень в бархатный мешочек, сунул его в карман.

— Как же это?.. — растеряно всколыхнулся Аркаша.

— А вы, Аркадий Николаевич, потрудитесь объяснить, — жёстко прервал его Кречетов, — зачем вы два дня тому взяли из ларца ту самую высшей серьёзности вещь. А потом, стало быть, вернули назад. Когда, кстати?

Аркаша сначала побледнел, потом побагровел, источая замешательство пополам с гневом.

Ох, так это же третий! Заяц, да самый жирный из всех! Кречетов, похоже, был уверен, что тенегляда в ларце нет, и читал Аркашу в реакции. Но ошибся.

— Тенегляд я взял для изучения его свойств после инициативного взаимодействия с живым объектом... — академически значительно принялся за оправдания Аркаша.

— Живой объект — это вы о госпоже Соколовой, простите? — холодно уточнил Кречетов.

— Д-да, — несколько сбился с прежнего уверенного тона Шубин. — Понимаете, такого рода взаимодействия редки, а уж спонтанные!.. Это просто преступление — бездействовать в такой ситуации. Тем более что Эмилии Сергеевне требовалась помощь, и я...

Именно объектом Эмилия всё это время и чувствовала, с тех пор, как встретила на пути тенегляд, а сейчас после слов Аркаши осознала это в полной мере. Поток событий подхватил её и нес в своих объятьях так быстро и неумолимо, что Эмилии с трудом удавалось отмечать события. Но анализировать их она катастрофически не успевала.

— Напомните, будьте добры, какая помощь была предложена? — продолжал негодовать Кречетов.

Пусть он. Сама Эмилия ещё не успела внутренне возмутиться Аркашиным хладнокровием и расстановкой приоритетов в отношении собственной персоны.

А надо бы...

— К тому времени, как мне удалось разложить спектр и зафиксировать уровень, госпожа Соколова уже пришла в себя, и мне ничего не оставалось, как порадоваться за неё и вернуть камень на место...

Что?! Взял, поколдовал немножко и положил обратно?

И молчал об этом?

— Ясно. Подробности эпизода вашей самоотверженности во имя спасения живого объекта мы обсудим чуть позже.

— Действительно, какая мелочь, — сардонически улыбаясь, вступил Огибалов после долгого молчания. — Как мило: взял без спросу изучить в тишине. Глядишь, и о не менее благородных деяниях кое-что выяснится, интригующе интересное...

— Так, может, и в день тетушкиных похорон с Аркашей что-то подобное приключилось? Ведь дом покинул со всеми, а на похороны-то явился позже всех, — закончила за брата мысль Маргарита Огибалова, одарив Кречетова многозначительным взглядом.

До сего момента она сохраняла молчание, и оттого её фраза прозвучала неожиданно остро.

— У меня тоже найдётся, чем ответить, относительно предположений, кто явился причиной погрома в кабинете! — моментально взвился раскрасневшийся Аркаша в сторону обоих Огибаловых.

Тех, впрочем, обвинения никоим образом не заставили ни встревожиться, ни рассердиться. Михаил Александрович донельзя самодовольно усмехнулся, а его сестра вызывающие буравила взглядом Кречетова, при этом не замечая никого вокруг, будто в кабинете они были только вдвоём.

А потом Эмилия уловила влечение, которое слышала прежде. Неровное возбуждение от предвкушения с примесью горьковато-пряного томления...

От неё. Совершенно точно — от неё.

Огибалову даже не требовалось читать — её эмоции находили ясное отражение в глазах. Она открыто и совершенно бессовестно их демонстрировала.

Кречетову?

Они были знакомы раньше? Что их связывало?

Никогда прежде Эмилия не задумывалась о том, что у Кречетова могли случаться близкие знакомства с дамами, а то и романы... И в этом нет ничего странного — он красивый молодой мужчина. Привлекательный.

Но почему на душе так гадостно и мерзко?!

Потому что и Огибалова вдруг показала себя очаровательной сверх меры: шоколадно-карие глаза, много чего обещающие, полные чувственные губы, затянутая в корсет высокая грудь… И обольстить любого мужчину ей ничего не стоит.

Взаимность если и имелась, то осталась тайной для всех — на лице Кречетова не дрогнул ни единый мускул. Он оборвал зрительный контакт с Огибаловой и с неудовольствием вернулся к Аркаше,раздражённо покосившись в сторону Эмилии.

Злится, что она стала свидетелем его связи с Огибаловой? Как неловко и тягостно! Зачем же сам заставляет слушать?!

На щёки наполз румянец. Эмилия стиснула зубы, опустила глаза и с досадой принялась разглаживать складки на подоле платья. Скромного, не идущего ни в какое сравнение с не по-будничному роскошному нарядом Огибаловой.

— Как я уже сказал, мы обязательно всё выясним. С учётом всех вновь открывшихся обстоятельств, — пресёк поток взаимных обвинений Кречетов, а на слове «всех» сделал акцент.

Затем он, ещё раз справившись о самочувствии, поблагодарил Эмилию и учтиво проводил в «зрительный зал». Однако на этот раз усадил не на прежнее место, а рядом с Ангелиной, разлучив тем самым с Аркашей и Огибаловым.

С чего бы это?

Ну конечно! Нужно послушать фон барышни Снегирёвой. Пристально и прицельно, отбросив ненужную чувствительность к кречетовским симпатиям.

И что же дальше?

А дальше произошло то, что сделалось и для Эмилии полнейшим сюрпризом.

Кречетов тем временем неторопливо раскрыл саквояж, с которым явился после оглашения завещания, и вынул оттуда... элегантную чайную пару тончайшего фарфору. А за ней и прелестный заварочный чайник того же сервизу, в стиле псевдоампир — в золотую полоску и широким геометрическим кантом с внутреннего краю. На ручках чашки и чайника были аккуратно повязаны бирки на нитке, свидетельствующие о том, что вещи изъяты в качестве предметов, относящихся к делу.

Какой знакомый декор...

«Княгиньин!» — ахнула про себя Эмилия, обращая тем самым внимание Кречетова. Вздрогнула от его взгляда и тут же погасила всплеск волнения.

И тотчас уловила нечто созвучное справа — Ангелина тоже сразу признала знакомый сервиз.

Кречетов выдержал значительную паузу, заставляя «зрителей» обзавестись собственными соображениями насчёт предъявленного и преисполниться чувствами в связи со скорым обнародованием чьих-то тайн, и лишь потом заговорил.

— А вот и причина вынужденного всеобщего заточения в доме. Временного, разумеется.

— Чайник? — насмешливо удивилась Огибалова. — Как же чайник стал причиной нашего совместного пребывания здесь, объясните Дмитрий Георгиевич.

— Не сам по себе чайник, конечно же, Маргарита Александровна, а его содержимое, — ровно возразил Кречетов. — Несмотря на то, что он был тщательно вымыт, удалось установить вещество, которое предположительно стало причиной отравления княгини Звягинцевой. Доктор Зои Ильиничны подтвердил мои подозрения. И предупрежу сразу, чем откровеннее каждый из вас поведёт себя со следствием, тем быстрее покончим с этим, уличив убийцу.

Рядом всхлипнула Ангелина, и Эмилию затопила отчаянная боль и скорбь такой силы, что ей стало дурно.

— Я знала, знала!.. — прошептала сквозь прижатую ко рту ладонь барышня. — Бедная Зоя Ильинична...

— Браво! — патетично воскликнул Огибалов и с расстановкой похлопал в ладоши. — Дорогая, вы прирождённая актриса. У меня были подозрения насчёт этих травок-муравок, а теперь я уверен — вот она отравительница, пред нами!

Барышня Снегирёва вздрогнула от звука хлопков, вся сгорбилась под тяжестью обвинений, закрыла лицо руками и беззвучно разрыдалась.

Была бы Ангелина отравительницей, тут бы не обошлось без испуга, страха, раскаяния, наконец. Ведь так?

— Ваши выводы могут быть преждевременны, окинула Огибалова холодным взглядом Эмилия, обнимая Ангелину за плечи. — Уверена, Дмитрий Георгиевич разберётся, что к чему...

В голове сумбурно заметались мысли: отравлена? Атропином, вероятнее всего...Ведь Ангелина упоминала о зрачках. Выходит, Кречетов все же говорил с доктором, и тот подтвердил версию об отравлении. И погром в кабинете теперь в свете новых знаний может иметь иное значение!.. Нужно всё обдумать после! После разговора с Кречетовым.

Сейчас нужно сосредоточиться на Ангелине — что ей и было поручено.

— Конечно, разберётся, — охотно согласился Огибалов. — Хочу заявить, что никто другой больше госпожи Снегирёвой не разбирается в травах и их действии. А также она имела прямой доступ к ним, поскольку занята в лавке именно травами. Вместе с тем имела и возможность подсыпать тётушке что угодно! Прошу учесть этот факт и немедленно арестовать Снегирёву!

— Если позволите, я сам решу, как и что мне делать. А пока прошу всех разойтись к себе. Кроме Михаила Александровича и Маргариты Александровны, — леденисто сверкнул глазами Кречетов.

Это что же, индивидуальное препарирование началось?

Продолжая обнимать всхлипывающую Ангелину за плечи, Эмилия поднялась и повела ту за собою. Аркаша вмиг подхватился с места и пришёл на помощь с другой стороны, подхватывая барышню под локоть.

На Кречетова смотреть не хотелось, да так что скулы сводило. Но сообщить об обнаруженном хозяине подковки следовало, несмотря на обиды.

И уже в дверях она оглянулась. Кречетов хмуро провожал их трио взглядом.

Эмилия одними глазами указала ему на модные итальянские туфли Михаила Александровича.

Тот прищурился, затем коротко кивнул и отвернулся к Огибаловым.

Интересно, будет препарирование меж ними наедине? Ах, нет, вовсе не интересно!

Глава десятая. Чайное волшебство

В чайной лавке, куда по настоянию Аркаши было решено оправиться лучше всего, царил полумрак. Вернее, в подсобной её части. Тусклый свет масляных ламп, висящих под низким сводом, придавал помещению флёру таинственности и даже некоторой опасности: по стенам и потолку скользили тени, в тёмных углах, казалось, притаились заблудшие духи чаровницы-Азии, привезённые вместе с тюками чая.

В святая святых лавки, ни чайной, ни какой бы то ни было ещё, Эмилии никогда не доводилось бывать, и она с большим интересом огляделась по сторонам. Признаться, здесь оказалось довольно тесно: всё свободное пространство было заставлено аптечными шкафами тёмного дерева с многочисленными выдвижными ящичками, наполненными под завязку разноцветными пакетами с травами — душицей, ромашкой, мятой, зверобоем. В дальнем углу возле печки, стояли огромные плетеные корзины с крышками и сита различных размеров и калибров. На массивном столе, застеленном вощёной бумагой, теснились стеклянные и фарфоровые банки и баночки, по-будничному обычные и самых вычурных фасонов. Тут же имелись весы с гирьками, щипцы для захвата чайных листочков, лопатки, тёрки для пряностей; аккуратными стопками лежали этикетки, подписанные ровным элегантным почерком, свинцовая фольга, чистые бумажные пакеты и бечёвка для упаковки товара. Латунный штемпель с ручкой в виде дракона гордо застыл в углу как таинственный артефакт.

Воздух, насыщенный ароматом пряностей, терпким запахом чая и еле уловимой сладостью тёплых восточных базаров, воскрешал в памяти красочные иллюстрации из отцовских книг об Индии, Китае и других странах Востока. Живо представлялись разодетые в пух и прах чванливые раджи в шафрановых тюрбанах, украшенных перьями и неприличных размеров драгоценными каменьями, с кривыми кинжалами за расшитыми золотом поясами; слоны с разрисованными бивнями в парчовых накидках и тигры в золочёных клетках; белолицые красавицы в шёлковых одеждах с бесконечно длинными рукавами; трепетные Шахерезады с тёмными блестящими глазами, укутанные в расшитую жемчугом парчу и окончившие дозволенные им речи... Персидская царица, конечно, выбивалась из чайного логического ряда, но была так чудесна, что Эмилия разрешила ей остаться в пышной компании раджей и слонов.

— Пройдёмте в саму лавку, там есть уютный диванчик, где можно будет с удобством расположиться, — перебил красочную фантазию Эмилии Аркаша и увлёк за собою барышень в большую комнату с прилавком, уставленную пуфиками и диванчиками для посетителей. Привлекала внимание и огромная витрина, где под позолоченными карнизами, висело несколько медных рекламных табличек — затейливые изображения китайских драконов и благородных английских львов, обещающих качество и экзотику. Но и это великолепие Эмилии не позволили толком рассмотреть, целиком и полностью возвращая к суровой действительности.

Шубин усадил Ангелину на обещанный диванчик, устроившись рядом.

— Не думала, что чайную лавку можно обустроить так прелестно! — вновь восхищённо окидывая взглядом убранство, прошлась вдоль прилавка Эмилия. — Какие чудесные шкафчики, а этикетки необычайно элегантны. А запахи, запахи-то какие… Мне здесь видится чайное волшебство, не меньше!..

Барышня Снегирёва немного воспряла духом и слабо улыбнулась похвале.

— Никакого волшебства, Эмилия Сергеевна, только любовь к делу.

— Это совершенно точно заметно, любовь здесь чувствуется во всём: от каждой чаинки до пуфика, — подтвердила Эмилия, усаживаясь по другую от Ангелины руку. — Согласитесь, наверняка ваша работа подобна таинству… — шёпотом продолжила она. — Ведь чтобы выдумывать нечто новое, наверняка вы движетесь по наитию, смешиваете несочетаемое, сближаете обычно далёкое в настоящем.

— Эмиля Сергеевна, да вы поэт, — совсем разулыбалась Ангелина. — Творчеству необходим эксперимент, тут вы правы. Но чаще всего покупают классику — она приходится по вкусу большинству любителей чая.

— Ангелина Тимофеевна, будьте любезны рассказать о том, как собираются купажи, приоткройте завесу тайны, это страшно интересно!

— Конечно, если вам будет угодно, — кивнула та, поднялась и зашла за прилавок. — Вот здесь у нас готовые смеси, там, — качнула она головой в сторону подсобки, — травы, цветы и чаи. Совмещать можно, конечно, как угодно, но есть беспроигрышные сочетания. Например, с улунами хороши цветы с горчинкой; с ассамом прекрасно дружат молоко, мёд, мята, лимон и чабрец, — по лицу Ангелины вновь скользнула печаль при упоминании о предпочтениях княгини, но она её быстро прогнала. — Изыски же предпочитают испытывать на себе и взыскательные завсегдатаи, да сами чайники.

— Чайники?

— Заводчики чая, — объяснила она.

— Такие, как княгиня Звягинцева? — раздался вдруг из подсобки голос Жребцова, а после и сам дознаватель явил себя миру, остановившись в дверях.

Ангелина вскинулась, но промолчала, затем слегка нахмурилась, сдерживая слёзы.

Эмилия одарила Жеребцова негодующим взглядом: ей тоже не пришлась по душе провокация. Мог бы и не вмешиваться со своими тонкими намёками раньше времени, раз уж пришёл. С первых слов расположил к себе, нечего сказать.

Аркаша ограничился сердитым сопением с диванчика, вступать в прямую конфронтацию во имя защиты барышни всё ж не решился. Та же в свою очередь совсем собралась заплакать, и Эмилия поспешила на помощь: невесомо поддержала за локоть и протянула платочек.

Что ж, вот теперь самое время для увлекательного чтения. Правда, народу больше, чем она рассчитывала…

— Ангелина Тимофеевна, уверяю вас, господин Кречетов мастер своего дела и обязательно отыщет виновного, — сочувственно пообещала Эмилия. — А наше дело — оказать ему полное содействие, понимаете?

Та скорбно кивнула, промокнув слёзы.

— Да-да, конечно. Что нужно для этого сделать?

— Припомнить все важные детали. Что ела, пила Зоя Ильинична накануне смерти. В особенности… словом, как в её организм мог попасть атропин? Да так, чтобы с избытком.

Жеребцов с таким удивлением уставился на Эмилию, что стало совершенно очевидно и без вопроса, и без чтения, что своею догадкой она попала точно в цель.

А вот Ангелину охватило смятение, затем испуг близкий к панике накатил волной. Она страшно побледнела, словно сердце перестало в ней биться.

— Атропин? Это установило следствие? — немного нетерпеливо уточнил Аркаша, вспыхнув возбуждением пополам с тревогой. Никто ему не ответил, взгляды присутствующих скрестились на Ангелине.

— Дурман содержит долю атропина, но столь малая доза… — вступил снова Аркаша, но быстро умолк сам собой.

— Я понимаю, как это выглядит… — блёклым шёпотом произнесла барышня Снегирёва. — Всё указывает на меня. Но, клянусь, я и в мыслях не имела намерения причинить зло Зое Ильиничне! Единственному человеку, который по-доброму отнёсся ко мне… Да и зачем это мне?

Отчаяние пульсирующими кругами разошлось по комнате.

— Завещание в вашу пользу имеется, — печально вздохнул Аркаша, однако сожаления, которое сквозило в его голосе, не испытал…

Эмилия настороженно покосилась в его сторону, не выпуская из круга внимания основной источник устремлений. Передумал опекать барышню? Считает её виновницей гибели тётушки?

— Но я не знала о нём! — истерически воскликнула Ангелина, окатывая новой порцией нервической экспрессии.

Эмилия поморщилась и прижала пальцы к вискам: только бы выдержать, довести начатое до конца…

— Дорогая, вас никто не обвиняет, — мягко объяснила она, накрыв её дрожащую ладонь своею.

— Эмилия Сергеевна, господин следователь предостерегал меня и просил передать… — значительно начал Жеребцов, но Эмилия оборвала его коротким движением руки, пытаясь не сбиться и не смешать Ангелинин фон с чужими эмоциями.

— Потом, Леонид Артемьевич, Бога ради извините!.. Потом.

Жеребцов стушевался то ли от возмущения, то ли от неожиданно обнаруженной самонадеянности госпожи Соколовой.

— Да, не стану лгать, для Зои Ильиничны я готовила особенный сбор. Лекарственный. Он содержит толику дурмана — ровно столько, сколько посоветовал мне аптекарь.

— Как долго княгиня принимала этот чай? — напряжённо уточнила Эмилия.

— Вы считаете, он мог не сразу подействовать?.. — всхлипнула Ангелина.

— Пока не знаю, в любом случае нужно разобраться и учесть каждую мелочь. Припомните, пожалуйста, как часто и когда Зоя Ильинична пила этот самый чай с дурманом. Не замечали ли странностей в последнее время?

— Этот чай я заваривала ей по выходным. Готовила небольшого объему пакет на два раза, чтобы свежего сбору был. Ошибиться я не могла, я всё взвешиваю на весах, — сосредоточенно принялась за рассказ Ангелина.

— А ту самую смесь, которую готовили для княгини, вы издержали полностью?

— Нет! — вскочила на ноги Ангелина, — это была суббота, и на воскресенье оставалось полпакета. Я сейчас… сейчас принесу, — с этими словами она бросилась в подсобку и принялась заполошно выдвигать ящички одного из шкафов. — Да где же он?.. — растерянно бормотала она. — Здесь должен был быть…

— Выходит, пакета, который мог бы обеспечить доказательство вашей невиновности, нет, — задумчиво заключила Эмилия, и они с Жеребцовым многозначительно переглянулись.

— Нет-нет, уверена, он отыщется… — погружаясь в ещё большую ажитацию, засуетилась Ангелина.

Эмилия вздохнула: она как раз была уверена, что не отыщется, но как это объяснить Ангелине, тактично, чтобы её удар не хватил?

Пока Эмилия подбирала слова, за дверью послышались шаги, и скоро на пороге появился управляющий.

— Аркадий Николаевич, вас следователь явиться просят, — извиняющимся тоном оповестил он. — Незамедлительно. А потом уж, Ангелина Тимофеевна, душенька, поспешите. Суров Дмитрий-то Георгиевич, ох, суров…

Аркаша страдальчески поморщился, кивнул, на ходу оглянулся на Эмилию и удалился в сопровождении беспрерывно оправдывающегося Арсентия Викентьевича.

После их ухода в лавке повисла гнетущая тишина. Жеребцов и Эмилия обменялись встревоженными взглядами, по всей видимости, каждый переживая за собственную судьбу в руках Дмитрия Георгиевича. Ангелина же после замечаний о суровости господина следователя и вовсе растеряла всякую живость и застыла истуканом возле шкафа с травами.

А что это госпожа Соколова, собственно, напряглась? Ну, Дмитрий Георгиевич. Ну, суров. Прямо, скажем, не в первый раз. И ей-то что? Пусть Жеребцов трепещет, а она и не собирается вовсе.

Эмилия передёрнула плечами, но волнение прогнать не удалось. Поэтому стоило занять себя делом, тем более что и Ангелина скоро отправится на экзекуцию, успеть бы выяснить, что требуется.

— Так что же, Ангелина Тимофеевна, вы припомнили что-то необычное? Бог с ним с пакетом, — как можно непринуждённее проговорила Эмилия.

— Д-да, — рассеянно прошелестела та, — было кое-что странное, как ни старалась, так и не выбросила из головы мысль о тех камушках...

— Каких камушках? — хором выпалили Жеребцов и Эмилия, разом подались вперёд и как по команде поморщились, раздосадованные собственным невоспитанным единодушием.

Ангелина же не торопилась делиться замеченной таинственностью, задумчиво остановив невидящий взгляд где-то за спинами её собеседников.

— Ангелина, продолжайте, пожалуйста, — подбодрила барышню Эмилия.

— В заварнике после чаепития — я всегда сама мою чайную посуду — откуда-то взялись два камушка. Я их чуть было не выбросила — бывает такое, попадаются соринки из-за негодного просева. Но уж больно они для того крупные. А после, когда вода обсохла, пригляделась, сообразила — это не просто камушки: на них нацарапаны белым то ли буковки, то ли точечки... Что если в них волшба заложена?

— Вы кому-то говорили о находке? — в крайней степени возбуждения поинтересовался Жеребцов.

Барышня только качнула головой в ответ и вынула из самого нижнего ящика небольшую деревянную шкатулку с круглой крышечкой, размером с пудреницу.

— Они здесь, — тихо объяснила Ангелина. — Коли это поможет найти клеветника и настоящего виновника гибели княгини... — она замолчала ненадолго, будто собираясь духом, и продолжила. — Эмилия Сергеевна, знаю, вы тонко чувствующая особа, умны и не лишены милосердия. И очень надеюсь, что вам удастся… Словом, умоляю, пообещайте мне, что распутаете клубок подлых хитросплетений. Во имя памяти несчастной Зои Ильиничны...

— Конечно, дорогая, обещаю сделать всё, что в моих силах, — уверила Эмилия барышню Снегирёву.

Как можно отказать человеку, так искренне желающему дознаться правды?

— Спасибо, я знала, что не откажете. И… мне пора на разговор со следователем, прошу меня извинить.

С этими словами Ангелина решительно вложила ей в руки шкатулку, которую Эмилия приняла, как величайшую драгоценность, хоть и с некоторым удивлением — решение барышни относительно судьбы улики сделалось для неё сюрпризом.

Жеребцов с опаской и некоей подозрительностью глянул на Эмилию.

Она колебалась.

Следовало возразить, посоветовать Ангелине вручить шкатулку господину Кречетову лично в руки, снова уверить, что тот, конечно же, во всём разберётся и призовёт преступника к ответу, ещё лучше и быстрее, но...

Но за секунду в голове пронеслось тысяча оправданий и причин, почему следует промолчать. Что если барышня улику не донесёт? Передумает, потеряет? В конце концов, можно проводить её, сдать Кречетову с рук на руки...

Но… опять это «но»!

Ведь Кречетов ни за что не допустит Эмилию к осмотру этих камушков! Если у Жеребцова ещё есть шанс приобщиться к дознанию вне его сферы и компетенции, то вероятность участия её самой в этом деле совершенно точно стремится или равна нулю!

Эмилия покосилась в сторону Жеребцова и нашла на его лице отражение собственных мыслей и сомнений.

И они промолчали. Оба.

Проводили удручённую думами Ангелину до дверей, и как только звуки её шагов потонули в глубине коридора, не сговариваясь, бросились к столу с весами и прочими чайными инструментами.

— Только посмотрим, что за буковки, — дрогнувшим голосом, наконец, выдавила из себя Эмилия. — И сразу же доставим Дмитрию Георгиевичу, — почти уверенно закончила она.

— Так точно! — пришёл в необычайное возбуждение Жеребцов. — То есть, я хотел сказать: конечно! Только посмотрим сами — это займёт не более пары минут, правда? И я тут же вручу шкатулку господину Кречетову.

Казалось, теперь единодушие порадовало обоих, и они с нетерпением склонились над шкатулкой, которую Эмилия бережно поставила на стол, а Жеребцов аккуратно, как с музейного экспоната, снял крышечку.

На бархатно-алом донышке лежали два чёрных мелких камня, размером немногим меньше арбузного зернышка каждый.

— Как же она надписи там разглядела? — обескураженно пробормотала Эмилия.

— Ума не приложу, — согласился Жеребцов.

— Леонид Артемьевич, подайте вот тот пинцет, будьте любезны, — попросила Эмилия, не отрывая глаз от предмета изучения, словно тот мог бесстыдно сбежать из шкатулки и тем самым переменить удачное теперешнее положение заговорщиков на совершенно неприемлемую для них диспозицию.

Жеребцов молча повиновался, захватив по пути и грандиозных размеров лупу.

Эмилия аккуратно подхватила щипцами для чая — на роль пинцета ничего другого не нашлось — один из камушков, приподняла над шкатулкой и принялась разглядывать под увеличительным стеклом.

Действительно, имелся едва различимый символ: завитушка, кружочек с точкой посредине, и сбоку — чёрточка.

Нечто знакомое...

— Эмилия Сергеевна, что же там? — нетерпеливо подал голос Жеребцов, до того смирно стоявший подле, и попытался заглянуть ей через плечо.

— Одну секунду, сейчас я расположу всё так, чтобы не было необходимости держать на весу...

Она передвинула камушки внутри шкатулки, развернула их нужными боками кверху для удобного обозрения и передала лупу Жеребцову, задумчиво накручивая локон на палец.

— Кто же это заморочился этюд для любителей микроскопии вычерчивать? Левша какой-то, ей-богу... — недовольно проворчал Жеребцов, вновь уступая место барышне для наблюдения. — Как считаете, что это?

Занятные знаки... Эмилия готова была поклясться, что прежде ей уже приходилось их встречать. Только вот где?

— Леонид Артемьевич, Бога ради, найдите, пожалуйста, бумагу и писчий прибор! — нетерпеливо притопнула ногой она и пребольно дёрнула себя за волосы.

— Что ж это абракадабра, разъясните мне, милая барышня, — потребовал тот, но поручение бросился исполнять с не меньшим азартом, который перенял от Эмилии.

— Сейчас-сейчас, капельку терпения... — торопливо пообещала Эмилия и аккуратно перенесла символы на клочок бумаги, внимательно сверяясь с оригиналом, один, а затем и другой.

— Терпения мне не занимать, а вот Дмитрий Георгиевич... Словом, нужно к нему шкатулку доставить… Срочно!..

Ну конечно!

От озарения Эмилия подпрыгнула на месте.

Записная книжка князя Звягинцева!

— Смотрите, — махнула пером в руке она в приглашающем жесте, и чернила брызнули в разные стороны, — это ведь очень похоже на алхимическую стенографию князя в записной книжке, там в его кабинете, помните?

Жеребцова же пятна на сорочке ничуть не озаботили, он радостно принял приглашение и с жадностью исследователя-первооткрывателя устремил свой взор на предметы под лупой.

— Так вы думаете, сюда вложили магию, как предположила госпожа Снегирёва? — шёпотом поинтересовался дознаватель, будто боялся дыханием нарушить порядок в шкатулке.

— Я почти уверена, что значки знаменует алхимическое преобразование… — задумчиво призналась Эмилия, склонившись над столом вместе Жеребцовым. — А какое именно, ещё предстоит выяснить.

А ведь выходит, камушки — это самые настоящие объектумы, только микроскопические...

— Вот тебе и чайное волшебство.

— А самое занимательное, что теперь у нас на руках улики против каждого из наследников…

— Боже правый, да тут дознание полным ходом, — раздался над их головами голос, который они рассчитывали услышать сейчас меньше всего. — Не помешал?

Эмилия с Жеребцовым от неожиданности вздрогнули и довольно ощутимо для обоих столкнулись лбами.

— Я что, запамятовал, как выдал вам карт-бланш на допрос и исследование улик?

Жеребцов конвульсивно дёрнулся ещё раз, вытянулся по стойке смирно и по обыкновению покрылся чахоточными пятнами, и Эмилия всерьёз стала опасаться, что его ненароком хватит удар от волнения перед строгим начальством.

Сама она робела поднять глаза на Кречетова и без чтения (которого бы никто ей не позволил!) понимала, как тот раздражён, нетерпелив и даже зол. Да он и не особенно скрывал своего настроения.

Как ни крути, нехорошо вышло…

— Я желаю услышать ответ на свой вопрос, — обманчиво спокойно напомнил о себе Кречетов.

Как будто о нём можно забыть!

— Нет, дорогой Дмитрий Георгиевич, вы ни капли не помешали, — встрепенулась и как ни в чём не бывало оптимистично отозвалась Эмилия, отринув нерешительность. — Мы как раз хотели обсудить с тобою обнаруженные Ангелиной Тимофеевной преинтереснейшие вещицы...

— Конечно, всенепременно! Тотчас же обсудим, — мурлыкнул Кречетов с тигриной улыбкой на устах, не оставляя присутствующим ни малейшего сомнения, что только миг отделяет их от тигриного же людоедского рыка. — Я желаю услышать ответ на вопрос о ваших полномочиях, Эмилия Сергеевна.

— А с чего вы взяли, господин Кречетов, что на участие в этом деле мне требуется ваше разрешение? — переменила очевидно бесполезное сейчас благонравие на строптивость Эмилия.

— А в уголовное Уложение вы никогда не заглядывали, госпожа адвокат?

— А вы, господин следователь? Я не жду вашего дозволения действовать в интересах своего доверителя! Оно и по букве Уложения не требуется.

— Да, если только интересы вашего доверителя не становятся камнем преткновения в вопросе установления обстоятельств дела и не мешают следствию!

Они стояли нос к носу и гневно буравили друг друга взглядом, пламя между ними не полыхнуло разве что из-за облачных и дождливых погодных условий за окном.

Жеребцов сохранял позу стойкого оловянного солдатика, стоящего на каминной полке, и в ужасе наблюдал за происходящим. Кажется, он был чрезвычайно близок к обмороку от осознания того, к какому повороту событий привело их, его и госпожи адвоката, любопытство.

Эмилия же была готова к такому ходу истории и следовательскому гневу. Однако и для неё тоже отыскалась неожиданность.

— Ах, вот какого вы обо мне мнения, — холодно оборвала зрительный поединок с Кречетовым она. — Такого, что у меня нет ни чести, ни совести, что я ставлю наперёд сиюминутную выгоду от моего участия в деле в ущерб выяснению правды и привлечению к ответственности виновного? Что ж вы, Дмитрий Георгиевич, всерьёз считали, что я сокрою или уничтожу такую важную улику, если она указывает на моего доверителя?

Эмилия выдержала паузу и, не дождавшись опровержения от Кречетова, хмуро скрестившего на груди руки, объявила:

— В таком случае, разговаривать мне более с вами не о чем. А выводы я тоже сделаю, не сомневайтесь. И, конечно, карт-бланш вы мне не давали. Но зачем разрушили мою защиту, не дали выставить новую? Кого мне требовалось услышать?

Кречетов продолжал молчать, лишь на секунду будто дрогнул, смутился, но быстро вернул на место решительную жёсткость.

Эмилия не стала ни допытываться ответа от него, ни анализировать замеченную реакцию, а развернулась на каблуках и стремительно покинула комнату.

И как, спрашивается, возможно выносить подобное?

Глава одиннадцатая. Свет искупления

И опять Эмилию подхватило потоком событий и новостей, в котором она ощущала себя ничтожной щепкой, несущейся навстречу разрешению загадок, вне зависимости от её намерений и желания. Или собственной погибели, тут уж как посмотреть.

Нестись в потоке было страшно и больно. Остановиться усилием воли, оглядеться по сторонам. Разложить всё по полкам — вот что должно поставить во главу угла, если она хочет прийти в равновесие и продолжить начатое расследование.

А Кречетов пусть думает о ней, что хочет. Ей абсолютно всё равно.

Всё равно же?.. Ну как его прогнать из собственных мыслей?!

Даже если отринуть то, что он её только что наговорил… вернее она сама наговорила!.. Но ведь он действительно так думает, поскольку не опроверг её выводов.

Но главное, то, что она больше не сможет с ним общаться как раньше. Время прежних тёплых и дурашливых перепалок ушло, и царить меж ними будут лишь вечное смятение и неловкость.

Ещё несколько дней назад она и не подозревала, что испытывает вовсе недетские чувства к Кречетову, а теперь и для него это не тайна.

Потом как ушатом ледяной воды окатило: его могут интересовать другие женщины.

Как только услышала чужое влечение к Кречетову, её вдруг пронзило разумением, как он ей дорог. Как нужен ей самой. И как больно от мысли, что достанется любой другой. Не ей...

И тихо ненавидела Огибалову.

А теперь сам Кречетов сделался с ней излишне холоден и, казалось, тяготится её чувствами, которые не мог не заподозрить после летаргии, не мог не заметить после оглашения завещания, в минуту, когда она была совершенно открыта. И нелепая ситуация эта раздражает его, заставляет отвлекаться от дела. Да и не сдались её чувства важному Дмитрию Георгиевичу ни к чёрту... В этом она всецело понимала Кречетова — нянчиться с влюблённой девицей в ущерб служебным обязанностям — крайне утомительное занятие.

Да что там, Эмилии и самой досаждало осознание собственного бессилия перед природой, ей, которая ранее сама высмеивала эти романтические томления, ахи-вздохи и прочие глупости.

Так, всё, довольно!

Сейчас нужно выяснить, кто убил княгиню, а она занята страданиями по мужчине, который не отвечает взаимностью, более того, недоволен перспективой объяснений... или бог ещё знает чем. Придумала себе, что между ними что-то возможно, и поверила в эту призрачную фантазию.

Страшно хотелось плакать от отчаяния, разбить пару ваз на худой конец, а ещё больше — сбежать...

Но нельзя. Нужно собраться и держать себя в руках, держать лицо.

Жить дальше.

Всего-то осталось разобраться с Аркашиным делом и свести опасные контакты к мизеру. Остынет, со временем всё позабудется, как дурной сон.

Ах, боже ты мой!.. Ещё же дилемма с Аркашей.

Что если он расправился с княгиней? В это категорически не верилось, не вязался в её голове образ хладнокровного убийцы с обликом недотёпы-Аркаши, у которого всё из рук валится, когда речь идёт об обыденных вопросах существования.

Да и морально она не готова была предоставить защиту такому человеку… Непрофессионально да, но как есть… Пока она может выбирать, за такого рода дело по своей воле ни за что бы не взялась.

А вообще-то, стоит отметить, что слишком много странных совпадений вокруг каждого из наследников: в трёх случаях имеется матерьяльное доказательство, очевидно указывающее на их причастность. И в мотивах нет недостатка.

Что касается камушков, они определённо указывали на Аркашу, как на матерьяльщика, работающего именно по этому профилю. Но зачем ему так подставляться?.. С другой стороны, то, что надписи вообще были обнаружены — фантастическое везение и невероятная внимательность барышни Снегирёвой. И это донельзя странно. Как, собственно, и безжалостно очевидное указание на саму Снегирёву отравление атропином — читай дурманом. Ведь все возможности у неё для этого имелись. Та же история с подковкой Огибалова… Хотя не так угрожающе опасно для него с точки зрения указания на его причастность: да, в кабинете был, но он ли убил княгиню?

Как же запутано!..

Что же решить с Аркашей? Поговорить с ним?

Нет, сначала стоило разобраться с надписью: что выражает знак, возможно ли вообще алхимическое преобразование, отравляющее еду или питьё, и плясать от фактов. И уж потом говорить с Аркашей, тут его знания немало помогут. В кабинет соваться не стоит — его оккупировали господа из сыскного отделения — с ними категорически не хотелось столкнуться… И обедом можно и пренебречь из тех же соображений.

Итак, в библиотеку! У князя должна быть подходящая проблеме литература, как стало известно из его записной книжки, он сам знал толк в алхимии.

Как и ожидалось, легко и быстро добыть нужные сведения не удалось.

Во-первых, пришлось много времени потратить на то, чтобы отыскать полку по нужной тематике, ведь домашняя библиотека не обязана иметь картотеку. А из фамилий авторов, пишущих по подходящей теме исследования, кроме Рихтера, Эмилии знакомы не были.

Пришлось искать по названию.

Томов двадцать Эмилия пролистала впустую, в итоге на столе заняли место «Транслитерация в алхимии», «Алхимия и письменность: от древности до наших дней» и «Справочник современных алхимических идеограмм». На последний Эмилия возлагала большие надежды, с него и начала поиски.

К сожалению, один из символов, по-видимому, к современным не относился, потому что именно в таком изображении не нашёлся. А второй — оказался вспомогательным: он означал собою конец действия, и широко использовался в алхимической практике.

Господина Румянцева — автора «Алхимии и письменности» Эмилия нашла на редкость занудным повествователем по истории древнего мира, выражающего свои мысли в духе учёных мужей тех времён. Витиеватость построения фраз сбивала с толку, а от пафоса сего трактата, казалось, того и гляди затрещит по швам переплёт.

На главе о «размахе крыльев в полёте широчайшей мысли средневековых философов на ниве познания добра и зла» Эмилия начала откровенно зевать, и через пару страниц благополучно погрузилась в тревожную дрёму. Забыться сном младенца сначала мешали прыгающие вокруг котлов черти с вилами в руках — спасибо Румянцеву! А потом ко всему прочему присоединился навязчивый шёпот, переходящий то ли в шелест, то ли гул, лишь две фразы удалось разобрать: «Позволь, откройся… стань собой…»

По спине пробежали мурашки, а на плечо легла рука…

Эмилия в ужасе вскинулась… и проснулась.

— Эми, проснись, пожалуйста, — Кречетов погладил по плечу, обеспокоенно глядя в глаза.

Эмилия окончательно пришла в себя, смущённо поправила причёску и отвернулась к окну. Надо же, заснуть с книгой вместо подушки!.. Как глупо она, должно быть, сейчас выглядит.

— Спасибо, что разбудил, — наконец нашлась со словами она и мельком взглянула на Кречетова. — Я уже ухожу.

— Плохой сон? Ты выглядишь испуганной, — не обратил внимания на её слова он.

Эмилии хотелось ответить что-то резкое, зацепить словами, но она, глядя Кречетову в глаза и закусив губу, промолчала.

Какое ему дело до её самочувствия?

— Ты не спустилась к ужину, меня немного встревожило…

Какая забота!..

— Что, и это требует твоего дозволения? — не удержала в себе колкость Эмилия.

Кречетов, до того продолжавший внимательно изучать её выражение лица, опустил глаза.

— Нет, не требует, — качнул головой он, а уголки его губ дёрнулись кверху.

— Благодарю от души, Дмитрий Георгиевич, — саркастически изобразила признательность она, распаляясь от его недоулыбки ещё больше.

— Взгляни правде в глаза, Эми, ты же категорически не способна просить дозволения. Особенно моего, — не выпуская смешинку наружу, сокрушённо констатировал он.

Эмилия собралась было разразиться гневными речами, каким образом Кречетов может распорядиться своими дозволениями и запретами, но в последнюю минуту неимоверным усилием воли сдержалась.

Не станет она ни подтверждать, ни опровергать его умозаключения.

Нацепила приготовленную для таких случаев самую благожелательную улыбку из всех возможных и молча принялась расставлять по местам взятые ранее книги по алхимии.

— Прости, не хотел тебя обидеть, — тихо подошёл со спины он. — И я вовсе не думал, что ты уничтожишь или спрячешь шкатулку. Нет у меня ни капли сомнений относительно твоей порядочности. Ты слишком погрузилась в расследование, а мне не хотелось бы подвергать тебя опасности, дело-то нешуточное.

Кречетов всегда умел найти нужные для неё слова, заставляющие смягчиться, ну как на него злиться?.. После сказанного, наверное, стоило уверить, что рядом с ним она может себе позволить спокойствие, он — её привычная надёжная защита. И что она не станет больше без его ведома вести дознание, только вместе, но… Эмилия растеряла все подходящие моменту мысли и замерла с поднятой к стеллажу рукой, боясь пошевелиться. Ведь Кречетов стоял так близко, что она чувствовала его дыхание в волосах на макушке, и оттого мурашки стремительно разбегались по телу, прибавляя моменту ещё большей неловкости. А уж если она обернётся…

Сердце бросилось в сумасшедший галоп, и мучительно томное тепло разлилось внутри в предвкушении...

В предвкушении чего? Зачем он даёт надежду?..

Эмилия сделала шаг в сторону, попытавшись оказаться на безопасном расстоянии, но Кречетов не позволил — поймал за руку, мягко развернул к себе.

Он осознал, что её чувства можно использовать как средство манипуляции? И вознамерился самым бессовестным образом прибегнуть к недостойному способу достижения своих целей? Каких, кстати?

Холодный вывод не помог в деле возвращения пульса в норму.

Тем временем Кречетов ещё больше сократил расстояние между ними, и Эмилия совсем потеряла самообладание: руки дрожат, губы и щёки горят огнём, а сама она, вопреки доводам разума, мысленно млеет в крепких кречетовских объятиях.

А он...

Не было в его движениях, близости и желании примириться ничего нового, ни флирта, ни интимности, во всяком случае, не более, чем при мазурке на балу. Но сейчас… Сейчас Эмилии всё виделось иначе: прежде не заметные ей детали казались особенными: прикосновения, взгляд, нежное, внимательное обращение с ней. Страшно хотелось обмануться, поверить, что и она ему дорога иначе, чем друг… Но не верилось. Здравый смысл уговаривал опомниться, бежать, пока не поздно, когда до позора остался один лишь шаг.

— Ты простишь меня? Я не уйду, пока мы не помиримся, — проникновенно пообещал он, опасно склонившись к её лицу. — Эми, ну же, нам обоим мир необходим, как воздух. Обсудим всё произошедшее, расскажешь, что удалось добыть в библиотеке…

Так ему нужен мир, чтобы вызнать, что ей удалось выяснить?

Эмилия шарахнулась в сторону с такой силой, что полки за её спиной, которые отважно приняли на себя столь страстный удар, дрогнули. С самого верху сорвался увесистый том, который она легкомысленно оставила с краю, и помпезно приземлился ровнёхонько Кречетову в самое темя.

Тот ругнулся сквозь зубы, потешно поморщился от боли и потёр ушибленное место. Эмилия кусала губы, изо всех сил стараясь не рассмеяться, но усилия пошли прахом, когда Кречетов поднял атаковавший его фолиант и с отвращением прочёл название:

— «От Тьмы к Свету искупления: прощение как высшие цели алхимии»! Даже проведение, в лице блистательного Раймунда Луллия, ненавязчиво намекает, Эмилия Сергеевна, — резюмировал он и весело потряс книгой в руке.

Эмилия прыснула, Кречетов широко улыбнулся, и будто стена между ними пошла трещинами, искрошилась, посыпались камни недопонимания — не выдержала их открытой и искренней потребности в обществе друг друга, лёгкой, шутливо-задиристой атмосферы в общении. А через минуту они как сумасшедшие хохотали во весь голос.

Так легко и приятно на душе, когда не нужно анализировать его слова и действия! Так может, не стоит выдумывать за него, что он чувствует и желает?..

Мысль была настолько здравой, что Эмилия решила к ней прислушаться.

— Ты упустил главное в этом послании провидения, — хитро заметила она, когда смех прекратился.

— Что же? — с интересом отозвался Кречетов, обрадованный вовлечением в игру Эмилии.

— Искупление.

— О, ты была бы не ты, если бы упустила такой шанс, — со смехом посетовал он.

— И...

— И я готов выслушать твои условия, — благодушно кивнул он.

Эмилия в ответ только закатила глаза: Кречетов был бы не Кречетовым, если бы не вывернул ситуацию в свою пользу!

— Хорошо. Выслушай, но своих условий ты ставить не станешь, — пошла ва-банк Эмилия.

Кречетов вскинул брови, но благоразумно промолчал.

— Искупление произведёт в случае, если… только не спорь, пожалуйста. Первое: я продолжу своё участие в расследовании, — с расстановкой и некоторым, тщательно скрываемым, трепетом объявила Эмилия.

Возражений не последовало, Кречетов только обречённо вздохнул, так, будто и не ожидал сюрпризов в этой части требований.

— Со своей стороны обещаю, что действия, касающиеся контактов с участниками событий, берусь предпринимать с твоего согласия, — независимо продолжила она. — Молчаливого.

— Ого, Эмилия Сергеевна, какая самоотверженность, — недоверчиво прищурился Кречетов. — Удастся ли сдержать обещание?

— Время нас рассудит, — и глазом не моргнула та.

— Что же кроется за таинственным «второе»? — поторопил Кречетов, и тут же сам принялся строить предположения, так и не дождавшись, когда Эмилия докончит начатое. — Дай угадаю: и мне следует отчитываться о проделанной работе, так?

— Ну что ты! Требовать такое никогда не пришло бы и в голову, — излишне поспешно возразила Эмилия. — Лишь не держать в тайне детали, важные для основополагающих выводов, — с обаятельнейшей улыбкой на устах уточнила она.

Кречетов понимающе кивнул, разом просчитав её хитрый манёвр.

— То есть все.

Эмилия только неопределённо пожала плечами, не меняя выражение лица.

— Это всё прекрасно, конечно, но мне-то какая в том выгода? — задумчиво поинтересовался Кречетов.

— Искупление по сути, как мне казалось, не предполагает встречных благ. Однако, чтобы ты не чувствовал себя обманутым, я великодушно готова пойти навстречу и расскажу, что прочла о знаках в алхимии, — прибавила припасённый на десерт весомый аргумент Эмилия.

Нахальность Эмилии если и удивила Кречетова, то он никоим образом не выдал себя. Лишь продолжал с коварной смешинкой в глазах глядеть на Эмилию, будто в попытке заставить прислушаться к голосу совести и пойти на попятную. Тщетно.

— Хорошо.

Что? Она победила?

Эмилия с усилием подавила ликование и как можно спокойнее уточнила:

— Итак, приступим? К анализу полученных сведений. Ты первый. Внимательно тебя слушаю.

Она деловито прошла мимо Кречетова и элегантно расположилась на диванчике, глазами предложила последовать её примеру. Кречетов хмыкнул, но противиться не стал — принял расслабленную позу в кресле напротив.

— Ты ведь понимаешь, что всё услышанное тобой здесь должно остаться между нами?

Не удержался-таки от условий!

Но он абсолютно прав, есть тайна следствия, и её следует блюсти.

И Эмилия, помедлив немного из вредности, кивнула.

— Начну с госпожи Снегирёвой, — ещё больше посерьёзнел Кречетов. — Возможный мотив имеется: имущество, доход от лавки, само собой. А поторопить княгиню с отбытием на тот свет — святое дело, вдруг передумает? Обстоятельства отравления княгини тоже говорят не в её пользу, — он сделал паузу. — Она же уверяет, что в точности выполняла рецепт аптекаря, и вполне в этом убедительна…

— Мне тоже показались её реакции искренними и уместными. И поведение соответствует эмоциям, — согласилась с ним Эмилия. — А как она реагировала на вопросы о вторжении в кабинет?

— Ровно. Да и алиби у неё имеется — она всё утро провела подле усопшей, прислуга это подтверждает.

— Что с Огибаловым? Как он объяснил мою находку?

— Ему пришлось признать, что в тот день в кабинете он был. Однако утверждает, что разгром кто-то устроил до него…

— Что ему там было нужно? Завещание?

— Конечно. Правда, с его слов, он лишь хотел удостовериться в своих подозрениях.

— Врёт?

— Безусловно. Нашёл бы — уничтожил. При этом и убийство его руками укладывается в эту логику. Наследство в таких обстоятельствах достаётся в большей части ему: родовое поместье целиком, всё остальное — им с Шубиным на двоих; для Маргариты Александровны же ровным счётом ничего не меняется, разве что брат не передал был обещанные ей драгоценности — предоставить ей содержание он обязан при любом исходе. И реакция его на объявлении о насильственном характере кончины княгини — нервическое возбуждение, тревога и гнев — нельзя принять за свидетельство невиновности.

— Выходит, его уличили в неудавшейся попытке выкрасть завещание (пусть часть про завещание он отрицает), зачем ему утверждать, что в кабинете устроил погром не он?

— Быть может, потому что это правда?

— То есть, ты хочешь сказать, что кто-то ещё хотел выкрасть завещание, и не знал, где бы оно могло лежать?

— Я хочу сказать, что погром был инсценирован. И насчёт подковки, что прибавляет очков Огибалову: проникал и покидал кабинет он через дверь, — многозначительно развёл руками Кречетов.

— Значит, подковку подбросили? — глядя мимо него, задумчиво сделала вывод Эмилия.

— Этой версии придаёт вес и наличие царапин на подковке…

— Выходит, кто-то выломал подковку и подбросил её на дорожку, куда мы с Аркашей отправились на прогулку.

— Как удобно, не правда ли?

— Намекаешь, что Аркаша организовал «случайное совпадение»? Очень топорно, на мой взгляд. И потом, Огибалов оказался нечестен именно сокрыть намерение и попытку уничтожить завещание: правда плюс полуправда. На фоне общего нервного напряжения ты мог и упустить этот момент.

Кречетов неопределённо качнул головой.

— Возможно. Но прошу заметить, что я не обнародовал место находки. Но подумай сама, некто подбросил подковку, чтобы подозрения пали на Шубина? Не слишком ли сложно?

— О прогулке мы с Аркашей не договаривались заранее. Это вышло спонтанно. Злодей не мог этого знать. Значит, просто подбросил.

— Не меняет дела. Одна ты могла прогуливаться, где угодно. Здесь очень тонкое место для Шубина. А теперь ещё и новые улики против него.

Эмилия погрузилась в глубокие раздумья.

Нет, в Аркашину злодейскую натуру верить совершенно не хотелось.

— Что же Аркашиными реакциями на весть об убийстве тётушки?

Кречетов ответил не сразу. Терзается сомнениями?

— Определённого ничего сказать не могу, кроме того, он с самого начала представился мне фигурой неоднозначной. И впоследствии мои ощущения в этом вопросе лишь усилились.

— В чём выражается эта неоднозначность?

— Есть мимолётный всплеск эмоции, который быстро угасает, расходится, поэтому анализ сложен. В целом, он неплохо владеет собой, — объяснил Кречетов.

— По внешнему проявлению такого не скажешь, — недоверчиво пробормотала Эмилия.

— В этом и суть.

— Но мотив! Какой у него мотив? Кроме лаборатории и объектумов, ему ни до чего нет дела! Да и княгиня о нём говорила лишь хорошее…

— Про его желания и устремления тебе известно лишь с его подачи.

— Другими словами, Огибалова ты выводишь из-под подозрений?

— Нет. Мотив его более чем значителен. И эпизод с кабинетом говорит не в его пользу.

— Выходит, под подозрением все в равной степени?

— Плюс-минус.

— Хорошо. Теперь я, — Эмилия набрала в лёгкие больше воздуху. — Камушки. Один из символов носит вспомогательных характер, второй — весьма странен. Значения я его не нашла, но выглядит он похожим на урезанный «вис концентрата» — усилитель, как следует из названия. Но не совсем…

— Будто с ошибкой?

— Наверное. Выполнено нарочито неправильно, что ли. Не знаю, как ещё можно это объяснить. Работает ли он вообще? И факт того, что Ангелина разглядела столь крохотные знаки, навевает сомнения. Хотя рассказ её выглядит вполне достоверно.

— Согласись, для окончательных выводов слишком рано. Я отправил Жеребцова кое-куда с чайником и камушками…

— Куда?

— К специалисту. А пока… — Кречетов поднялся с кресла, зябко повёл плечами прошёлся по комнате в сторону камина, подбросил несколько дров и всё так же молча поглядел на Эмилию. — Проясни одну вещь, пожалуйста. Могу ошибаться, но… господин Огибалов в утреннем разговоре, в тот самый момент, когда тебе стало душно, случайно обмолвился о женихе. Твоём женихе, — орудуя кочергой в камине, высказался, наконец, Кречетов. — Понимаю, звучит нелепо или даже бессмыслицей… Как ему могло прийти подобное в голову?.. — деланно негодовал он, заставляя Эмилию смущаться и злиться на него одновременно.

— Нет, ты не ошибся, — прервала она насмешливый поток мыслей вслух. — Михаил Александрович, действительно говорил о женихе. Моём.

— И кто же этот счастливец? — нисколько не сменил тона Кречетов: похоже, он решил, что Эмилия поддержала его весёлый настрой.

— Аркаша Шубин, — безо всякой улыбки ровно ответила Эмилия.

Кречетов некоторое время искоса рассматривал её лицо, но, так и не найдя признаков насмешки, передумал ёрничать и сам.

— Твой жених? Шубин? Ты, верно, шутишь? — наконец изумился Кречетов, распрямился в полный рост и развернулся к Эмилии, заставляя ту залиться краской до корней волос. — Он просил вашей руки? И вы дали согласие? Дорогая, перед отбытием сюда вы забыли упомянуть об этом небольшом, но, несомненно, важном обстоятельстве.

От этого «вы» страшно сквозило холодом.

— Я не… дело в том… — сбивчиво начала Эмилия, весь её противодействующий запал исчез под натиском здравого смысла. — Дело в том, — заставила себя взять в руки она, — что Аркадий Николаевич — натура увлечённая. И некоторым образом…

И зачем она принялась за Аркашины оправдания?

— Что? Что — некоторым образом? — безжалостно подбодрил Кречетов, не сводя с неё испытующего взгляда.

— Он… преувеличил состояние дел.

— Как это понимать — преувеличил? Шубин просил руки, получил благословение вашего папеньки?

— Нет.

— Нет — не просил или не получил?

— На оба вопроса ответ — нет, — резче, чем рассчитывала, ответила она, дёрнув плечом.

С какой стати, в конце концов, он требует объяснений?

— Та-ак, — раздражённо протянул Кречетов. — Так к чему этот цирк?

— Он зачем-то объявил меня невестой — для меня самой это стало не меньшей неожиданностью, чем для всех остальных — и в тот момент я посчитала неуместным отрицать сказанное и уличать Аркадия во лжи. А потом мы с ним поговорили: оказалось, он поддался странному порыву, который ему самому сложно объяснить. И решили оставить всё, как есть. До поры до времени.

— А как же ваши заявления, что под венец вы пойдёте только под страхом смертной казни? И не допустите даже мысли оказаться под гнётом власти постороннего мужчины?

Что ж, было бы глупо ждать, что Кречетов предпочтёт не вспомнить её категоричные высказывая на этот счёт…

— Я не перестала считать иначе, если вы об этом.

— А для Шубина, я так понимаю, вы сделали изъятие из правила?

— Никаких изъятий я не делала! Ну что, в самом деле?

— Для Огибалова вы тоже готовы поступиться принципами? Несмотря на его корыстный интерес в отношении вас? Надеюсь, этим утром вы хорошо расслышали то, что он испытывает в вашу сторону.

— При чём тут Огибалов?! Какой интерес?

— Он очень энергично беспокоился о вашем благополучии после истории с летаргией, из чего несложно сделать выводы. Что за ветреность, Эмилия Сергеевна? Фиктивная помолвка, авансы другому мужчине? В свете последних событий это выглядит совершенно неуместно и рискованно.

— Какие авансы?! Мне вообще нет дела до него! И не было в моём поведении и капли того, что бы дало тебе право так говорить! — возмутилась Эмилия. — И вообще, тебе ли попрекать меня приличиями?

— Что ты хочешь этим сказать? — несколько опешил тот.

Вот не хотела она поднимать этот вопрос. Никто, кроме горничной не был свидетелем позора барышни Соколовой. Да и магу при исполнении дозволено многое. Особенно, если он пытался помочь. И можно было бы считать инцидент исчерпанным… Но он сам напросился.

— Я о твоём возмутительном визите ко мне в спальню, — припечатала она и немигающим прокурорским взглядом уставилась на Кречетова.

Он, конечно, мог бы сейчас парировать обвинением, что она бросилась к нему с объятиями, и скорбь у постели умирающей на этом фоне выглядит невинной мелочью… Но ведь не станет? Нет же?..

— Готов всецело искупить вину и исправить положение, — ровно ответил после значительной паузы и зрительной битвы Кречетов, когда Эмилия уже успела пожалеть о сказанном, испугаться и разозлиться на него разом.

— Каким же образом, позволь спросить? — язвительно осведомилась она.

— Каким пожелаешь.

— Жениться на мне, каким же ещё? Чтобы ты мог с чистой совестью смотреть в глаза моему папеньке? Спасибо, увольте!

Кречетов не ответил, зло дёрнул щекой, отвернулся. Ещё немного постоял, вскинулся было ответить что-то, но передумал.

Затем, так же глядя мимо Эмилии, порывисто вышел за дверь.

Отлично! Просто превосходно. Примирились, обменялись любезностями, так сказать.

И что всё это значит?

Глава двенадцатая. Снова тенегляд

Как его понять? Обвинил чёрт знает в чём, заставил пылать щеками от гнева и досады пополам со стыдом. А внутри одно смятение. И ведь говорил обидные для неё вещи совершенно безразличным назидательным тоном, словно классная дама, отчитывающая нерадивую институтку, глупую и не имеющую ни малейшего представления о подобающем поведении в обществе. А когда она задела его за живое, разозлился так, что сделалось страшно.

А ведь она ему доверяла… Считала другом, пренебрегала приличиями, надеялась, что их ближнее, практически родственное, общение не станет когда-нибудь причиной подозрений, что она допускает подобное в другом окружении. Видимо, зря.

Как же обидно, больно. Глупо…

Сначала Эмилии хотелось расплакаться, бросить всё к чёртовой матери и позорно сбежать домой. Потом она снова распалилась и даже чуть было не бросилась Кречетову вдогонку, чтобы немедля выяснить отношения. Но поняла, что выглядеть это будет хуже во сто крат, чем есть сейчас. А ведь куда уж хуже?

Как с ним вести себя? Делать вид, будто ничего ровным счётом не произошло?

Казалось, невидимая стена отчуждения разделила их и росла день ото дня, и вширь, и ввысь. Не обойти, не перепрыгнуть…

Но сколько можно мешать личные отношения и службу? Ссориться, томно страдать? Адвокат она, в конце концов, или кисейная барышня?!

Отныне она сама будет ледышкой. Правильно, подходить к делу нужно с холодной головой.

И только вернувшись в отведённую ей в доме комнату, к тому времени умиротворив себя ожиданием скорой перемены к лучшему (должна же она, наконец, случиться!), Эмилия ощутила в полной мере, как голодна. Сегодня она так увлеклась беседами, а после и алхимическим письмом, что позабыла обо всём на свете. Скоро в голодные обмороки начнёт по углам падать… Что ж поделать? Придётся всю ночь терпеть сложно-кулинарные кошмары, себя-то она знает. Но не красться же на кухню в поисках пропитания.

Похоже, обездоленный вид барышни до того впечатлил горничную Настасью, что та мигом разгадала причину несчастья и страшным шёпотом предложила принести из буфета печенье и стакан молока, за что была расцелована в обе щёки за находчивость.

Вскоре находчивая благодетельница вернулась с огромным подносом в руках, уставленном тарелочками с бутербродами, маковыми булочками, сыром и бужениной, розеточками с вареньем и прочей снедью.

— Ого, да тут целый пир на весь мир устроить можно, — подивилась Эмилия. — Я бы прекрасно обошлась молоком…

— Вы уж не обессудьте, барышня, — повинилась Настасья, пока расставляла на столе в малой гостиной тарелки и приборы для ужина, — по пути на кухню я встретила Ангелину Тимофеевну, и она распорядилась накормить вас как следует. И сама сейчас прибудет — чаю для вас самолично заварить пожелала, уж она мастерица, будьте уверены!

— О, это прекрасная новость! — обрадовалась Эмилия.

Разговор о чайном таланте Ангелины вернул её мыслями в сегодняшнее утро. А затем вспомнились и слова Ангелины о непорядочности Огибалова, которые прозвучали некоторое время назад и оттого успели позабыться. Интересно, что она имела в виду? Михаил Александрович не держит слова или не желает выполнить волю княгини? Ну так повлиять на выполнение воли княгини, собственно, ему никоим образом не удастся. Или речь о том, что он способен выкрасть завещание, не побрезговал бы наветом, легко подставил невиновного… невиновную? В случае с завещанием уже известен утвердительный ответ на этот вопрос. Так что и остальное — вполне себе вероятная реальность.

Несомненно, дело стоило того, чтобы аккуратно вызнать, что к чему.

Ангелина появилась на пороге получасом позднее, тактично предоставив возможность гостье утолить голод прежде, чем нагрянуть с задушевными вечерними беседами за чашкой чаю. С излишней робостью попросила дозволения войти и так обрадовалась улыбке Эмилии, что разве что не запорхала бабочкой по комнате, разливая по чашкам свой пряно-душистый чай.

— Эмилия Сергеевна, мне хотелось бы принести извинения, в прошлую нашу беседу я излишне возбуждённо повела себя и вообще была нервически взвинчена. И, вероятно, обидела вас, потребовав обещание… — начала Ангелина, разбавив ради разнообразия румянцем обычную свою бледность.

— Отчего же, ничего обидного вы не сказали и не сделали, уверяю вас, — тепло отозвалась Эмилия. — Добиться правды — было моим желанием изначально. Словом, чтобы выполнить данное вам обещание, мне ничего не придётся делать сверх того, что я и сама собиралась сделать.

— Уверена, вы справитесь. Да и Дмитрий Георгиевич производит впечатление человека широких возможностей в области… — она задумалась над подходящим словом.

— В области дознания, — помогла ей Эмилия. — Право, он очень дотошен даже в мелочах. Сам наизнанку вывернется, но доведёт дело до конца. И всех вокруг заставит вывернуться… — последнюю фразу она пробормотала себе под нос, но Ангелина разобрала и её.

— Признаться, меня немного пугает его прямолинейность и… неумолимость, что ли, — доверительным шёпотом поделилась Ангелина. — И такой проникновенный взгляд, забирающийся в самую душу, хочешь-не хочешь а и выложишь как на духу всё, что думаешь и знаешь. И даже больше… — заворожённо прошептала она.

Что? Ещё одна восторженная поклонница таланта?

Эмилия недовольно повела плечами и сделала глоток чаю, спрятавшись за расписной фарфоровой чашкой.

— О, какой интересный вкус, — похвалила она.

— Лаванда и цитрус — главные ноты, — довольно кивнула Ангелина. — Я ещё не придумала название букету. Хотите, я назову его вашим именем? — неожиданно воодушевилась она.

— Пожалуй, это слишком, — немного нахмурилась Эмилия. — Не поймите меня неправильно, дорогая, я не настолько тщеславна, — мягко улыбнулась она. — Мне бы больше пришлось по нраву название, вроде тех, что задумывала Зоя Ильинична. «Кобылка» — полнейшая прелесть!

— Да, вы правы, я пересмотрю наши с ней записи и подберу что-нибудь экстравагантное и со смешинкой, — задумчиво и немного грустно согласилась Ангелина.

— Что же Аркадий Николаевич? — решила переменить тему Эмилия, уводя беседу с опасно печальной территории, — в последний с ним разговор он выражал беспокойство о вашем душевном равновесии.

Ангелинины щёки ещё больше порозовели, и она, смущенно улыбаясь, кивнула.

— О вас он тоже тревожится. Много говорит о тенегляде — том самом камне, — уточнила она, будто Эмилия могла о нём запамятовать. — И о пагубном его влиянии на вас.

От последней фразы Эмилии неожиданно сделалось дурно, а запах лаванды теперь стал казаться слишком терпким и душным.

— О каком же? — сдавленно уточнила она.

— Он что-то говорил о зове… кажется. Как трудно ему противиться. И что камень силы тянет, нельзя вам… Простите, я не слишком запомнила его слова. Разрешите послать за Аркадием Николаевичем? Уверена, он будет рад всё обсказать вам в подробности. В последнее время ему не удавалось устроить встречу, как он ни старался.

Зов… Уж не тот ли шёпот? Ангелина совершенно права, о таком стоило узнать из уст Аркаши лично. Особенно о том, как упомянутое влияние прекратить.

— Да, буду признательна.

Ангелина дала распоряжение Настасье, и та умчалась.

— А ещё Аркадий Николаевич рассказал мне, что вы ему помогаете, как адвокат, — сообщила Ангелина с таким видом, словно раскрыла величайший заговор всех времён и народов. — Я подозревала нечто подобное, вы очень уверенно держитесь для особы женского полу. И это потрясающе! Даже Михаила Александровича выводит из равновесия ваша уверенность в делах, а ему полезно встретить кого-то умнее себя, чтобы спуститься с небес на землю.

— Я вовсе не хотела делать из этого тайны, — польщённо улыбнулась Эмилия, ей страшно льстило искреннее восхищение барышни. — И раз уж разговор зашёл о господине Огибалове, не могли бы вы мне помочь обрисовать его портрет более подробно?

— Конечно! С радостью помогу вам в этом. Что вы хотели узнать?

— В день моего… недомогания, вы приходили справляться о моём здоровье, и между нами состоялся разговор, — Эмилия сделала небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями, а Ангелина немного сникла и опустила глаза, будто сразу догадалась, о чём пойдёт речь. — Прошу, не посчитайте мой вопрос праздным любопытством, это очень важно. Вы упомянули тогда, что Михаил Александрович производит впечатление человека не самой высокой морали, — ушла от резких формулировок она. — Расскажите, пожалуйста, что заставило вас так думать?

— Мне не стоило так говорить об уважаемом в обществе человеке, — по-прежнему глядя в пол, тихо проговорила Ангелина. — И я осознаю, что в свете последних событий мои слова прозвучат так, будто я хочу очернить его и оправдать себя. Но у меня есть все основания думать и даже говорить о нём плохо! Потому что поступил он со мной мерзко и бесчестно, — она резким движением смахнула злую слезу.

— Дорогая, будьте покойны, этот разговор останется между нами, — Эмилия придвинулась застывшей в одной позе Ангелине и накрыла её ладонь своей.

Та только мелко закивала, вынув из рукава платочек.

— Михаил Александрович некоторое время назад выказывал мне внимание. Романтического толку. Клялся в любви, дарил подарки, склонял к близости. А потом, когда с моим грехопадением у него не вышло, неожиданно обстоятельства сложились так, чтобы Зоя Ильинична усомнилась в моей порядочности и денежной аккуратности, — она всхлипнула и прижала платочек ко рту. — Вышел скандал с недостачей в лавке. Небольшой, но всё же. Деньги так и не нашлись, но Зоя Ильинична не поверила, что я способна на кражу.

— Удалось найти виновного? — сочувственно спросила Эмилия.

Ангелина лишь качнула головой.

— Полицию привлекать не стали. Но я уверена, что Михаил Александрович приложил руку к этому происшествию. Потому как угрожал сгноить меня в тюрьме, коли не откажусь от работы в лавке. Он знал, что Зоя Ильинична после себя не оставит меня ни с чем.

Эмилия крепко задумалась, продолжая успокоительно поглаживать руку расстроенной барышни. Верила ли она её рассказу? Вполне. Неприязнь Огибалова к Ангелине — обогретой приживалке — уж очень ярко читалась и в его поведении, и в словах. И история с поисками завещания в кабинете тоже свидетельствовала не в его пользу.

Да и новые мазки к его портрету прекрасно вписывались в натуру Огибалова: он последовательно пытался устранить от наследства Ангелину, не особенно меняя манеру действий — навет и подлость. Но решился бы он убить тётушку?

Кто его знает, на что может пойти человек ради денег, которые считает своими?

Что ж, похоже, пока что он самый главный претендент на роль подозреваемого. Надо быть с ним осторожнее. Как, впрочем, и со всеми остальными. Во всяком случае, не стоит упускать из вида, что и Ангелина здесь — один из выгодоприобретателей. И основывать выводы только на её словах, по меньшей мере, опрометчиво.

Ангелина, погружённая в собственные мысли, тоже, по-видимому, не горела желанием продолжать разговор на неприятную для себя тему, поэтому молчание затянулось. А Эмилия, в свою очередь, так не придумала другой — лёгкой и более приятной. Однако вскоре такая надобность исчезла, поскольку в гостиную буквально вбежал всклокоченный Аркаша, с горящими возбуждением глазами.

— Эмилия Сергеевна, ну как же вы… — кинулся на стул рядом с Эмилией он и зачастил без предисловий, позабыв поздороваться, — вернее, куда же вы исчезли? Горничная ваша сказала, что представления не имеет, где барышня до самого вечера пропадает. Так я и вовсе расстроился, уж и надумал всякое, с тенеглядом-то…

Ангелина растерянно переводила взгляд с одного и другую, явно обнаружив замешательство Эмилии, теперь взяла на себя роль сочувствующей стороны, перехватила её ладонь в свои и ободряюще сжала пальцы.

— Никуда я не исчезла, дорогой Аркадий Николаевич, а всего лишь зачиталась в библиотеке, — попыталась ответить ровно Эмилия, но вышло не слишком убедительно. — Вы хотели меня о чём-то предостеречь?

— Да! — живо отозвался Аркаша.

В голосе его сквозила неподдельная тревога, что не прибавляло оптимизма и уверенности в собственном завтрашнем дне.

— Эмилия Сергеевна, вы обязаны прислушаться к моим словам! — продолжил он с не меньшей экспрессией, пододвигая стул ближе к успевшей знатно занервничать собеседнице. — Каждый день на счету! Вы просто не понимаете, насколько тёмные эфиры могут быть опасны. А ваш Дмитрий Георгиевич… — видимо, так и не нашёлся с подходящей формулировкой Аркаша, промычал нечто нечленораздельное и с досадой махнул рукой.

— Что — Д-дмитрий Георгиевич?.. — только и смогла, что пробормотать, Эмилия.

— Не хочет возвращать тенегляд! А как же отслеживать его эманации, скажите, пожалуйста? Как мне уберечь вас от зова с той стороны?

— Да объясните же толком, от чего меня нужно оберегать? Я от страха уже едва способна мыслить!

— Хорошо, давайте все успокоимся, — вдруг выразил неожиданно здравую мысль Аркаша, и Эмилия с Ангелиной как по команде переглянулись и дружно кивнули.

Очень хотелось надеяться, что он первым прислушается к собственному совету и перестанет наводить панику среди и без того впечатлительных дам восклицаниями и пугающими заявлениями.

— Понимаете, — проникновенно глядя в глаза Эмилии, раздельно начал Аркаша, — тенегляд — объектум двоякой природы. Он… будто на границе Дня и Ночи. И чрез него чувствительные к тёмным эфирам индивиды могут получать эманации. Тёмные, разумеется. Чаще всего в виде слышимых голосов, а потом и видимых образов...

Видимых образов?! Час от часу не легче! Мало ей шептунов с того света, так теперь ещё и призраки маячат на очереди.

Она вздрогнула от неприятных умозаключений и зябко повела плечами. Переходить на новый уровень общения с потусторонними силами и тёмными эфирами — перспектива не самая желанная.

Ангелина, уловив напряжение, заглянула в её глаза и ласково погладила по плечу.

— Уверена, Аркадий Николаевич подскажет, как исправить дело, — успокоительно шепнула Эмилии она и развернулась со всем вниманием к продолжавшему просветительское вещание Аркаше.

— А поскольку тёмные эманации для живых, сами понимаете, не несут благости, а даже наоборот стремятся её заполучить себе. Иначе им в мире живых — уж простите за каламбур — не выжить! — неловко пошутил он, но разрядить обстановку таким нехитрым способом не удалось.

Эмилия отрешённо застыла, словно муха в янтаре, погрузившись в собственные воспоминания о событиях на краю Ночи. Сами по себе всплыли на поверхность сознания неприятные ощущения подвисшей потерянности во Тьме, слова княгини, что с каждой минутой из неё утекает свет, Ночь неминуемо приближается, пощады не будет.

— Так что же, выходит, — задумчиво глядя в окно, тихо спросила Эмилия, — эманации эти ослабляют меня так же, как на той стороне?

— По механизму воздействия, безусловно, процесс аналогичен. Однако степень воздействия несопоставимо мала, если не сказать, ничтожна.

— В таком случае, я совершенно запуталась! Есть ли повод для паники, Аркаша? — нахмурилась она и перевела взгляд на Шубина.

— Для паники повода нет, — пришлось согласиться ему. — Но! Длительное воздействие эфиров имеет тенденцию к усилению малого, и в таком аспекте весьма опасно! Легкомыслие тут неуместно, Эмилия Сергеевна.

— Чем чревато для меня воздействие эфиров?

— Пока только подверженности зову, но потом могут прийти и видения. Всё это будет устремлять вас к контакту к объектумом — этого ни в коем случае допускать нельзя!.. Это может привести к обмороку, затем и снова к летаргии! А там и…

Смерти? Именно это он и не решился произнести.

— Я и не собралась… Мне даже не известно нахождение тенегляда, — глухо возразила она.

Критичности своего положения она категорически не ощущала. Но доводы Аркаши, безусловно, пугали.

— Ослабление медленное, но и его не стоит упускать из виду.

— Как быстро оно прогрессирует?

— Месяц-два, и снова летаргия. От которой вы можете и не оправиться.

— Это слишком большой срок. Я справлюсь. Перетерплю.

Она хотела прибавить, что пара дней, и всё кончится — Кречетов раскроет дело. Но почему-то промолчала.

— Но зов… В минуты уязвимости и полной открытости наступает некоторое безволие, и вы можете отправиться на поиски и… прикоснуться к тенегляду.

— Повторюсь, я не знаю, где он, — отрывисто отозвалась она: раздражение Аркашиной настойчивостью грозило пересилить страх. — Как перебороть это безволие?

— Самостоятельно, право, не выйдет, но неожиданность, вроде пощёчины или холодной воды, привело бы в чувство любого.

— Ясно. И что же следует, по-вашему, предпринять? В широком смысле.

— Для начала — поместить тенегляд в надёжное место… — обрадовался Аркаша и деловито принялся диктовать распоряжения.

— Полагаю, тенегляд располагается в надёжном месте, если его изъяла полиция, — немного нетерпеливо прервала его Эмилия. — И вряд ли Дмитрий Георгиевич позволит его перемещать без надзора его самого или пристава.

— В этом я имел возможность убедиться самолично, — угрюмо кивнул Аркаша. — Но надеялся, что господин Кречетов прислушается к вашему мнению… Вернее, голосу разума, а вы бы приложили некоторые усилия, чтобы донести до него эту мысль.

— Уверяю вас, ваши представления о моём влиянии на господина Кречетова в корне ошибочны. И даже оскорбительны, в какой-то мере, — сверкнула глазами Эмилия, и Аркаша стыдливо потупился, как нашкодивший гимназист, и по обыкновению задумчиво замер изваянием. — Если вы обрисовали Дмитрию Георгиевичу положение дел во всех подробностях, а он, в свою очередь, посчитал хлопоты излишними, то я склонна доверять ему в этом вопросе — человек он разумный и осторожный.

— Хорошо, — через некоторое время отмер Аркаша. — Но я мог хотя бы снизить поток эфиров. Есть пара вариантов решения проблемы. Если бы у меня появилась возможность взять тенегляд на время. Под присмотром полиции, разумеется!

— Аркадий Николаевич, мне казалось, что мы сошлись на том, что моё влияние на Дмитрия Георгиевича очень преувеличено, и вообще, существует лишь в вашем воображении, — резко закрыла тему Эмилия.

Как навязчиво, если не сказать — отчаянно, и бесстыдно Аркаша пытается получить доступ к объектуму! Теперь история с запугиванием её самой тёмными эфирами и летаргией, как итогом бесславного земного пути, преобразилась. Будто стала поводом, чтобы заполучить тенегляд, хотя бы временно. Для чего?

И главное, какой из этого напрашивается вывод?

Глава тринадцатая. Пора потрясений

Эмилия так устала от сегодняшних нервических испытаний, что хотелось поскорее остаться наедине с собой, обдумать произошедшее. Не сейчас. Иначе голова лопнет от нехороших мыслей. Утром.

Ведь утро вечера мудренее, так?

Ангелина с тревогой заглядывала в глаза, пыталась смягчить Аркашины странные заявления, и вообще выглядела необычайно возбуждённой. Аркаша же насупился и сидел обиженным сычом. Будто бы ждал от неё благоразумного повиновения, а она не оправдала его ожиданий, поддержав дуболома Кречетова! Как же надоело беспокоиться о внутренних скрытых мотивациях всех и каждого! Как они опостылели все разом и каждый по отдельности!

И Эмилия, поддавшись напору спасительного эгоизма, решила прекратить всеобщее мучение и, сказавшись страшно уставшей — что было совершеннейшей правдой! —решительно покинула переставшей быть приятной компанию.

— Ах, барышня не бережёте вы себя!.. — встретила её в спальне горничная, когда Эмилия без сил опустилась в кресло перед зеркалом и попросила воды — хотелось только одного: умыться и в постель.

— Как же можно супротив женской природы идти? Исхудаете совсем, а без сна бледность излишняя и синяки под глазами… — продолжала сокрушаться горничная.

— Напрасно ты, Настасья, о красоте моей девичьей печалишься. Высплюсь, и буду хороша, как и прежде, — устало пошутила Эмилия. — Да и не первая сейчас проблема — забота о привлекательности.

Проворная горничная умело хлопотала вокруг барышни: помогла снять платье, расшнуровала тугой корсет, вынула все шпильки из причёски и распустила косы, и не думая прекращать наставления.

— Маменька моя всегда говаривала, нельзя прелестью пренебрегать, то и гляди уведут кавалера-то. Барышни, не слишком радеющие за порядочность.

— Какого ещё кавалера?.. — отмахнулась Эмилия, разглядывая себя в зеркале, пока Настасья расчёсывала ей волосы. Ну да, бледна лицом немного… — Если ты про Аркашу, то такая потеря не слишком меня огорчит.

— Да нет же, про Аркадия Николаевича я знаю! Что жених он вам не настоящий!

— Откуда, позволь спросить? — искоса с некоторым удивлением взглянула на Настасью Эмилия.

— Вы только не серчайте, барышня, — смущённо прошептала та. — Я подслушала разговор господина Шубина с Ангелиной Тимофевной. — Случайно, — боязливо прибавила она, заметив, как немного нахмурилась Эмилия. — Он ведь руки её просил, представляете!.. Ну и объяснял, что помолвка его с вами ненастоящая.

— Ясно, — вздохнула Эмилия.

И даже порадовалась про себя такому известию. Если Аркаша с Ангелиной поженятся, то это станет единственным хорошим событием за последнее время. Да и Зоя Ильинична порадуется за них. На том свете… И самой Эмилии спокойнее.

— Так, постой, тогда о каких кавалерах ты вела речь?

— Я скажу, если позволите откровенно, — лукаво улыбнулась Настасья. — Не хочу прослыть сплетницей…

Ну как вот после сказанного не позволить? Сплетницей она прослыть боится… И Эмилия неохотно кивнула.

— Так вот, под кавалером я имела в виду Дмитрия Георгиевича, конечно!

— При чём тут Дмитрий Георгиевич? — тут же залилась краской Эмилия то ли от смущения, то ли от досады, то ли от всего разом.

Неужели её фатальная влюблённость в Кречетова очевидна всем без исключения? И даже прислуге? Ну да, прислуге такое, зачастую, очевидно более других… Вспомнить её летаргию — какой замечательный повод для далеко идущих выводов! Ох, неужели и о том, как Кречетов оставался с ней наедине, в спальне, успела растрезвонить, тихонько да на ушко?.. И исключительно не прослыв сплетницей!

— Когда с вами летаргия случилась, он прибыл в имение и такое дознание тут учинил, слуги по ниточке ходили. Мрачный, злой, как вспомню — дурно делается, — передёрнула плечами Настасья. — А уж очнуться вы изволили — будто солнышко ясное встало. Доктор, когда ему сообщил о том, так переменился весь!

Хм-м… Доктор сообщил? Кречетов что же, ей в памяти «порядок» навёл? Очень предусмотрительно. И практично.

— А уж как он смотрит на вас тайком, пока думает, что никто не видит… Неужто не признался ещё в любви-то? — шёпотом уточнила Настасья.

— Не говори ерунды! — немного разозлилась Эмилия. — Что за фантазии, право слово! Дмитрий Георгиевич беспокоится обо мне лишь потому, что папеньке моему обещал.

— Вам, барышня, виднее, конечно… Но вот я бы всё ж опасалась козней Маргариты Александровны. Своенравная она, да не любит, когда внимание другой красавице достаётся.

— А что она? — как можно небрежнее уточнила Эмилия, переставляя с места на место баночки на туалетном столике.

— После обеда Дмитрий Георгиевич с приставом в саду прогуливаться изволили — знамо дело, обсуждали злодейство, приключившееся с Зоей Ильиничной….

Всё-то она знает. И про злодейство, и про тему обсуждения законников...

— … так Маргарита Александровна выждала, когда Дмитрий Георгиевич останется один, и вызвала его на разговор, конечно. И глазки строила, и дурноту разыграла. Уж она-то сумеет охмурить любого, мастерица этого дела, так и знайте, барышня! Я же вижу, вы-то совсем другой породы…

Эмилии стало нехорошо. Значит, не ошиблась она в догадке, от кого вожделение исходит… Они были знакомы? Иначе, откуда такая любовь с первого взгляда?

—… и я решилась доложить вам. А ещё…

— Настасья, довольно!.. — оборвала горничную Эмилия и порывисто вскочила с кресла.

Та стушевалась и забормотала извинения, затем принялась суматошно прибирать гребень, заколки, кувшин с водой для умывания — всерьёз испугалась барышневого гнева. Растерянный и оробелый вид Настасьи заставил мгновенно раскаяться.

— Я очень устала, и хочу спать, — объяснила горничной она и вымученно улыбнулась. — Спасибо тебе, что рассказала, правда.

Настасья поспешно навела чистоту на туалетном столике, раз сто извинилась, пообещала отгладить бирюзовое платье к завтраку и, наконец, оставила Эмилию наедине с собой.

И стало совсем худо. Лучше бы продолжала до изнеможения выслушивать Настасьины сплетни, чтобы мгновенно погрузиться в сон от усталости, чем приводить в порядок сумасшедший хоровод мыслей в голове…

Ещё минуту назад она ощущала переутомление, раздражение, но в целом, было сносно. А сейчас ко всему прочему присоединился смятение, страх и одиночество — такого сумбура в мыслях и чувствах она не испытывала никогда прежде. Когда всё в её жизни успело перевернуться с ног на голову?

Чёртов камень, призывающий снова испытать на себе загробное приключение, убийца княгини в непосредственной близости… Беспомощность и растерянность. От слёз удерживало осознание, что никто не поможет, и ей ничего не остаётся, как взять себя в руки и попытаться подавить в себе истерику.

И именно сейчас, когда Кречетов был нужен ей как никогда, его не было рядом. Мир, разрисованный розовыми красками и существовавший, похоже, преимущественно в её воображении, вмиг поблек, облетел лепестками. Пришла пора потрясений, не иначе…

Ночь она провела в тревоге, дурных мыслях, слезах, прерывающихся на дрёму.

***

Проснулась Эмилия на полу возле двери. Не сразу осознала себя, место, где находится, пока не пришла в чувство от холода: в щель из-под двери страшно сквозило. Она быстро поднялась на ноги и, закутавшись в шаль, уселась в кресло. Медленно перевела взгляд на часы, мерно тикающие на каминной полке.

Полшестого. Утра?

Конечно, утра!

Прижала ледяные пальцы к вискам. Как она оказалась на полу? Встала выпить воды, лишилась чувств, пока шла? Или она в припадке снохождения бродит по дому при полной луне?

Тело сотрясала противная дрожь, то ли от холода, то ли от нервического состояния, то ли от всего сразу.

Эмилия покосилась на окно: в рассветной дымке за деревьями алело небо, и разыскивать на небосклоне луну, чтобы проверить теорию о собственном сомнабулизме, — занятие решительно не самое подходящее по времени. Да и что с того, обнаружит она её или нет, окажется та в полной фазе или ущербе? Это ровным счётом ничего ни докажет, ни опровергнет. И лишь добавит в список поводов обратиться к доктору по психиатрической части ещё один пункт.

Кроме того, обдумывать несостоятельные, но не такие пугающие, версии легче, правда? Оттягивая момент признания самой себе, что единственно правильной и правдоподобной причиной её помешательства является влияние тенегляда…

Подумала так, и всё моментально встало на свои места. Нужно собраться с духом, забыть о ссоре с Кречетовым и рассказать ему о своих ночных (и не только!) злоключениях. Ведь Аркаша тысячу раз прав — не стоит ставить эксперименты в её и без того непростом положении здесь.

Честные мысли, как это ни странно, помогли прийти в себя: страшная правда лучше успокоительной лжи самой себе. Эмилия быстро умылась, уняла, насколько это было возможно, тревогу. В основном уверенностью в том, что Кречетов, как только она обрушит на него свои страхи и отчаяние, сразу же избавит её от необходимости сходить с ума, решит проблему с тенеглядом, заслонит собою от всех невзгод… Ну и пусть она спасовала перед трудностями, хотя клялась, что способна всё выдержать сама, раз взялась за профессию поверенного… Пусть.

К завтраку Эмилия спустилась к самому раннему часу. Во-первых, стоило набраться сил, а во-вторых, встретить Кречетова здесь будет намного проще, чем где бы то ни было ещё, да и без репутационных потерь.

Однако ожидания не оправдались: отдать должное утренней трапезе решили лишь Огибалов и Аркаша. Михаил Александрович пребывал, судя по всему, не в самом лучшем расположении духа и от души отсыпал Шубину ядовитых замечаний на каждую неосторожно обронённую фразу. Тот вновь пытался воззвать к разуму Эмилии и принять безопасную линию поведения в вопросе обращения с тенеглядом, время от времени вяло отбивая огибаловские злые насмешки. Эмилия же изо всех сил старалась не поддаться искушению вступить на скользкую дорожку беседы с Аркашей на приятные для него темы — не хотелось всё утро провести за прослушиванием лекций по артефакторике. Да и призывать Огибалова в свидетели её несомненной слабости представлялось совершенно лишним. Он ей не друг, а, может статься, и вовсе враг — коли окажется убийцей княгини. Лучше она после изловит Аркашу и допросит того с пристрастием и без свидетелей.

— Полноте, Михаил Александрович, оставьте Аркадия Николаевича, — скоро не выдержала Эмилия, — это становится невыносимо. Есть вещи более важные, чем выдуманные причины противостояния.

Огибалов развернулся к Эмилиии и впился в неё глазами, словно силясь отыскать в выражении её лица нечто скрытое.

Переключившееся на неё внимание Огибалова раздражало.

Да что же это, в самом деле, сколько можно выяснять отношения?

— Не могу понять вас Эмилия Сергеевна, вы и в правду такая хладнокровная особа или лишь пытаетесь убедить окружающих в этом? — вдруг колко осведомился он, когда Эмилия уже не ждала от него ни комментария, ни оправданий. При этом стоило заметить в голосе Огибалова необычную в её сторону холодность. А ведь прежде он старательно изображал приязнь. Что же произошло за день? Что сподвигло его переменить отношение?

— Уверяю вас, мне нет нужды изображать что-то отличное от моей натуры, — качнула головой Эмилия, позволив себе прохладный тон.

— Я поражён вашей способности к выдержке, браво! — и не подумал усомниться в собственных выводах он, отвесил лёгкий издевательский поклон и выразительно покосился на Аркашу.

Шубин нервно завозился на стуле, явно находя происходящий разговор для себя неудобным. Он виновато поднял глаза на Эмилию и совсем погрустнел.

Да что же происходит?

Опять забыл её о чём-то предупредить? Окончательно расписался в собственной жениховой несостоятельности? Какие смертные грехи на его совести по огибаловскому разумению могли задеть её самолюбие?

И вдруг строить догадки стало совершенно некогда, да и незачем. Потому что в столовую вошли Кречетов и Маргарита Огибалова. Вдвоём. Под ручку. Огибалова что-то негромко сообщила спутнику и с торжествующей улыбкой на устах обратила взор на соперницу.

Да, именно соперничеством выглядело её вызывающее поведение и злорадное превосходство в глазах. Неужто Настасья совершенно верно отметила намерения Огибаловой в отношении господина следователя? Обольстить его, дабы добиться хода дела в свою семейную пользу? Почувствовала, что дело принимает дурной оборот? Но Кречетов-то зачем играет в эти глупые игры? В самом ли деле ему приятно общество Огибаловой или он преследует собственные цели, связанные с установлением новых фактов или мотивов, например? Бесспорно, Маргарита Огибалова могла бы поведать многое, приоткрыв дверцу пыльного шкафа со скелетами, которые имеются в каждом знатном роду. Но он не может не понимать, что его молчаливое благодушие в этом вопросе играет томной красавице на руку, а его самого, как лицо официальное, выставляет не в лучшем свете…

Мужчины тем временем поднялись со своих мест в ожидании, когда Кречетов поможет даме разместиться за столом и усядется рядом.

Эмилия с трудом совладала с собой, сцепила руки в замок, опустила глаза. Внутри стало совсем пусто и муторно. Никогда ещё он не был таким холодным и далёким.

— Но я готов приложить все усилия, чтобы утешить вас в тяжёлую минуту, дорогая, — вывел её из оцепенения голос Огибалова, едва слышно пообещавшего утешение, но так, чтобы Аркаша уловил каждое слово.

Снова сердцеедская ипостась? Зачем? Однако язвительности в его речах не уменьшилось ни на йоту.

Он догадывается о её чувствах к Кречетову? Или продолжил прежнее противостояние с Шубиным?

Аркашу же огибаловские козни если и тронули, то он ни единым движением не выдал себя. Лишь раз недовольно покосился в их сторону и как ни в чём не бывало продолжил с аппетитом уминать яйцо всмятку.

Эмилия тоже решила не подавать виду, что пребывание меж двух огней день ото дня становится для неё всё более утомительным занятием, и невозмутимо отпила кофе из крошечной чашечки. Господи Боже, как они все опостылели со своими мелкими пакостями друг другу и жалкими попытками самоутвердиться за чужой счёт!..

Однако самообладание Эмилии скоро дало трещину, потому как Кречетов, до того сидевший совершенно непроницаемым лицом, вдруг обжёг взглядом, и так быстро отвернулся, что уловить суть его негодования не вышло бы у самого стремительного ловца. А её саму посетило нестерпимое желание оттолкнуть — прямо-таки физическими, не словами! — от себя Огибалова, который как раз моментом ранее придвинулся ближе и с ещё большим напором принялся донимать её разговорами.

— Обходительность кавалеров в наше время оставляет желать лучшего, — с притворным сожалением в голосе посетовал Огибалов, качая головой. — Но спешу вас заверить — не все так низко пали!

— Михаил Александрович, вы глубоко заблуждаетесь, — как можно спокойнееуверила его Эмилия, намеренно пропустив мимо ушей последнее огибаловское замечание. — Я не нуждаюсь в утешении, — страшно хотелось прибавить «тем более в вашем», но пришлось промолчать.

— Как знаете, дорогая. Не хочу вас обидеть, но если бы больше уделяли внимания человеку, который в вас заинтересован, а не отвлекались на глупости, вроде… как это сказать помягче?.. Сочинительства версий относительно кончины горячо мною любимой тётушки. Да, так вернее всего прозвучит, на мой взгляд, — оскалился в такой злорадной улыбке он, что отпали все сомнения в характере его переменившихся устремлений в её сторону. — Для раскрытия всех, — здесь он сделал значительную паузу, — подчёркиваю — всех — обстоятельств дела требуется опыт, проницательность и холодный ум.

Эмилия едва сдержала себя в руках. Он что, завуалированно обругал её дурочкой?! И что он имеет в виду под сочинительством?

— Уверена, господа из следственной части обладают всеми перечисленными качествами, и разберутся в произошедшем. Так что вы и ваша семья в надёжных руках, — ровно отозвалась она, внутри однако разве что не булькая от злости.

Огибалов же продолжал сверлить Эмилию взглядом, будто ожидал от неё ответного обвинения, но почувствовал себя разочарованным, не получив ожидаемого. Казалось, всю свою неприязнь, прежде достававшуюся Аркаше и Ангелине, теперь он всецело адресовал ей одной. И чем она заслужила столь завидную сосредоточенность на собственной персоне?

— В этом сложно не согласиться, — подала вдруг голос Маргарита Александровна, небрежно размешивая сахар в чашке чаю и расточая сладость очаровательной улыбкой. — Дмитрий Георгиевич безупречен во всех отношениях.

Эмилии усилием воли удалось заставить себя не скрипнуть зубами. Какая неприкрытая лесть!

Огибалов едва заметно поморщился, видимо, дифирамбы он всё же предпочел бы в свой адрес, при этом демонстративно избегая смотреть в сторону Кречетова.

— Эмилия Сергеевна весьма образованная барышня, — неожиданно выступил в её защиту Аркаша и тут же смутился под скрещёнными на нём взглядами. Немного помедлил и добавил: — Я имею в виду, что слова Михаила Александровича о сочинительстве неуместны. И… и оскорбительны! — увереннее прибавил он, покраснел и тут же опустил глаза в тарелку.

— Да, но мужчин обычно отпугивают такие решительные барышни, правда, Аркаша? — обворожительно мурлыкнула Маргарита Александровна. — Сильному мужчине приятнее иметь дело с мягкой, очаровательной женщиной, которая не причиняет ему неприятностей.

Что за намёки? Сильный мужчина — Кречетов, надо полагать?

Аркаша в ответ только промямлил что-то неразборчивое.

Ну вот зачем он вообще принимает участие в дискуссии на тему, которая очевидно ей неприятна? Мало он помещал её в глупое положение? Нет, это совершенно непереносимо!

— Что ж, каждая женщина делает самостоятельный выбор — представлять собою личность со своим мнением или никогда не перечащую красивую удобную игрушку во владении, — не стала молчать Эмилия.

— А одно другому не мешает, дорогая, — довольно прищурилась Огибалова, как кошка, объевшаяся сметаной.

Некоторое время дамы соревновались в игре в гляделки, из которой трудно было сделать вывод о победе одной из них. Эмилия же до того разгорячилась, что всерьёз подумывала о воспитательном эмпатическом импульсе, который бы неплохо остудил пыл самодовольной льстивой кокетки. Нет, и речи не шло об ущербе здоровью, так, небольшое внушение… Вроде чувства неловкости от некоего конфуза. Какого? Она сама себе объяснит. Мысль о подобном поступке виделась Эмилии недостойной, мелочно-мстительной, но…

Кречетов, несомненно, просчитал её намерения верно. Демонстративно звякнул приборами о тарелку и чуть заметно качнул головой. Остальные, затаив дыхание, следили за зрительно дуэлью между дамами и предпочли не вмешиваться.

И Эмилия отступилась. Собственная совесть дороже сомнительных побед в глупых поединках за внимание мужчины. Ведь Маргарита Александровна преподносит состоявшийся вызов именно в этой плоскости.

— В любом случае, мужские предпочтения оставим самим мужчинам, — с этими Эмилия поднялась из-за стола, потревожив, тем самым остальных. — Прошу меня извинить, мне нужно на воздух, — не слишком убедительно объяснила свой будущий побег она. — Не стоит беспокоится, — пресекла она одновременный порыв Аркаши и Огибалова, которые вскочили вслед за ней и уже шагнули в её сторону с двух сторон, — сопровождать меня не нужно.

— Ох, не наша ли беседа стала причиной плохого самочувствия? — фальшиво сочувственно посетовал Огибалов.

— Нет-нет, вовсе нет. Продолжайте ваш, несомненно, захватывающий и важный разговор о предпочтениях сильных мужчин. Без меня.

Сейчас Огибалов и Аркаша были ей одинаково отвратительны, и до перспективы составить приятную компанию никто из них не дотягивал. Кречетов тоже поднялся и, чуть нахмурившись, проводил её взглядом, когда она в гордом одиночестве проследовала к выходу, но ни попыток остановить, ни справиться о её здоровье не предпринял. Вернулся вниманием к Огибаловой, что окончательно привело Эмилию к самой себе, внешне холодной. Сильной и сдержанной.

Огибаловы, конечно, стоят друг друга. Объединили усилия, нашли внешнего врага и устроили семейную атаку. Поддаться на провокацию? Нет уж, обойдутся. Стоит предоставить наследникам княгини возможность передаться изысканному пожиранию друг друга, подобно паукам в банке — она же не хочет иметь с ними ничего общего. А Кречетов… — предатель!.. — пусть забавляется, если подобные развлечения доставляют ему удовольствие.

В саду стало намного лучше. Там, в столовой, будто воздуха убавилось, до того было душно, гадко...

Нет, о Кречетове думать вовсе не хотелось.

Оставалось отвлечься каким-либо способом от тягостных раздумий, перебирания дрянных подробностей. И он абсолютно точно имелся: решить задачу с тремя известными неизвестными.

Только вот под силу ли ей? Быть может, Огибалов не так уж неправ на её счёт? Сочинительство и ничего более?..

Ах, Эмилия Сергеевна, как легко вас сбить столку, заставить сомневаться в себе!..

Не будет сочинительства: нужно попробовать абстрагироваться от собственных впечатлений, происходящих от знакомства с каждым из претендентов на роль расчётливого убийцы, и рассуждать бесстрастно и логически. Проанализировать поведение каждого из них.

Эмилия прошлась по саду, и удобно расположилась на скамейке под сенью ещё не облетевшего листьями клёна. Со стороны канала веяло влажной свежестью, солнышко ласково пригревало сквозь утреннюю осеннюю дымку тумана.

С чего же начать?

Глава четырнадцатая. Пределы дозволенного

Итак, первое, что требуется отметить.

Огибалов ведёт себя нервно. И виден их с сестрою враждебный настрой против Эмилии — а значит, они бурно обсуждают происходящее между собой и действуют, в одном направлении во имя интересов семьи. При этом совершенно точно представляется, что Огибалов больше всех заинтересован в наследстве или в скорейшем его получении. Это видно по сохранившимся замашкам богача, при его теперешнем достатке — несколько скромном (судя по одежде). И может иметь долги. Тут нужно бы удостовериться наверняка. Характер, описанный Ангелиной и Аркашей, он частично подтверждает собственными словами и действиями. Убивает княгиню, пытается уничтожить и завещание, при этом подставив и Аркашу с камушками (знак-то с ошибкой!), и Ангелину с дурманом — на кого-нибудь следствие выйдет, а лучше на них обоих разом.

Второе. Фигура Ангелины во всех отношениях выглядит уж слишком идеальной и трагичной — прямо-таки на подсознательном уровне хочется ей посочувствовать, помочь. Приютить и обогреть, да-да. Что, если княгиня ошибалась, поверив ей? А предъявленные ею доказательства бьют точно в цель… И по Огибалову, и по Аркаше!.. Да что ж за ребус такой?

Третье. Аркаша до предела странен. Даже странен сверх того, что Эмилия привыкла в нём видеть. При этом мотив убийства тётушки тоже может оказаться не менее алогичным, чем остальное его поведение… Чего только стоят его телодвижения с тенеглядом: выкрал для манипуляций, а потом положил на место. И мало этого, камень ему нужен снова, да так, что на Эмилию он бросается с пылом переходящим все разумные границы, нисколько не опасаясь, что его могу разумно заподозрить в нехорошем.

И четвёртое… Так до сих пор и не ясно, кто и для чего устроил погром в кабинете.

Ну вот, хотела без эмоций, а вышло опять всё на уровне ощущений. Как же не хватает фактов и кречетовского взгляда…

— Эмилия Сергеевна, нам нужно поговорить, — раздалось вдруг за спиной так близко, что Эмилия от неожиданности вздрогнула и резко развернулась к Огибалову — а это был именно он.

Он неспешно обошёл скамейку кругом и вонзился в Эмилию пристальным взглядом. От прежних манер, до липкости приторных, не осталось и следа: только мрачная решимость и злая ирония в глазах.

— Мне совершенно не интересны ваши намёки… — начала было Эмилия, пытаясь перехватить инициативу беседы.

— Если вы о вашем позорном разрыве помолвки с недотёпой-Шубиным, так тут вас можно только поздравить, и нечего слёзы лить, — невежливо оборвал её он, разместив на лице неприятную усмешку.

— Что?.. — опешила Эмилия.

Какой ещё разрыв?.. Ах, «помолвка». По всей видимости, Аркаша успел прежде объявить домашним об изменениях статуса госпожи Соколовой, чтобы все преисполнились к ней «сочувствием», не иначе… И Огибаловы сегодняшним утром принялись за благородное дело дружеского участия страстно, со всей отдачей. С каким же завидным постоянством Аркаша умудряется каждым своим поступком поместить её в положение одно глупее другого. Ещё ни разу в жизни не приходилось так краснеть. За него. И вот ведь парадокс: глупости делает Аркаша, а заливается краской стыда она.

— Впрочем, мне нет никакого дела до ваших душевных терзаний, — прервал мрачные думы Эмилии Огибалов. — Я требую, чтобы оставили попытки переложить вину бывшего жениха на меня. После расставания самое время переменить свои устремления, — развернул он русло беседы настолько кардинально, что Эмилия не сразу нашлась, что ответить. — Сказанное в той же степени касается и Марго.

— Трудно представить, какие события или факты заставили вас сделать далеко идущие выводы о моих устремлениях, — облила холодным презрением Огибалова она, поднимаясь со скамейки и планируя в скором времени закончить этот неприятный разговор. — И предъявлять требования в столь оскорбительном тоне.

— Ну начнём с того, что именно вы «случайно» обнаружили подковку с моего ботинка под окнами кабинета князя, прежде выкрав её у меня.

Откуда ему известно о том, что именно она обнаружила улику? Ни Кречетов, ни Жеребцов не стали бы о таком распространяться, уж они-то больше других заинтересованы в скорейшем окончании дела, и болтовня с подозреваемым о доказательствах этому никоим образом не способствует.

— Обвинения в краже — более чем серьёзное заявление. Таким понапрасну не разбрасываются, — спокойно предупредила Эмилия.

— Мои выводы сделаны не на пустом месте. Шубин самолично с радостью поделился знанием, кто и где сделал удивительную находку!

Эмилия мысленно чертыхнулась. Ну каким же наивным и пустоголовым болваном нужно быть, чтобы разболтать такое своему главному неприятелю, если не сказать — врагу!

— Какая чушь! Скажите ещё, что в кабинете князя вы тем утром не были.

— Был. Но подковка была при мне. И пропала она гораздо позже, а «разыскалась» в удобном месте. Вами. Какое удачное совпадение, не находите? — со злой веселостью поинтересовался Огибалов и наградил Эмилию долгим испытующим взглядом.

— Нет. Не нахожу, — возразила она, с достоинством выдержав игру в гляделки.

— А Шубин при всей его придурковатой видимости не так прост, не обманывайтесь, — без всякой иронии в голосе сообщил Огибалов после долгой паузы, за время которой выражение его лица успело претерпеть метаморфозы от глумливой усмешки до мрачной серьёзности.

— Конечно, не прост, — не стала спорить Эмилия, успевшая порядком растерять уверенность в себе в разговоре наедине с мужчиной со столь быстро меняющимся настроением. — У него учёная степень по артефакторике.

— Да бросьте, я не об этом, — раздражённо отозвался Огибалов. — Можете как угодно относиться к тому, что я сейчас скажу… — он немного помедлил, затем будто решившись, быстро заговорил. — В тот день, когда Зое Ильиничне сделалось худо, Шубин производил какие-то нелепые манипуляции со своими каменьями, с целью помочь тётушке, разумеется. Но всё выглядело крайне странно. Дело происходило в наполеоновской гостиной у зеркала с бронзовыми львами…

Огибалов замолчал, отрешённо глядя в сторону, а Эмилии стоило больших трудов, чтобы не ответить резкостью, но требовалось выслушать его до конца. Постойте-ка. Наполеоновской? Гостиной в стиле ампир?

Ведь он ведёт речь о том самом зеркале с тенями!.. Которое на стороне Ночи, в отличие от всех остальных зеркал, не показывало Дневную, а отражало загробное бытие. Она затаила дыхание в ожидании продолжения. Однако по какой-то неведомой причине Огибалов отказался от идеи и дальше откровенничать и перевёл взгляд на Эмилию. Холодный, злой. Пугающий.

Эмилии сделалось не по себе.

— Вы ошибаетесь в ваших предположениях на мой счёт, — сказала она и сделала шаг в сторону дома.

Огибалов мигом рванулся к ней, сократив расстояние между ними в секунду.

— Словом, я со всей серьёзностью предупреждаю: не смейте клеветать на меня, — прошипел он в самое ухо и пребольно ухватил Эмилию за руку.— Иначе горько пожалеете.

— Вы мне угрожаете?

— Предупреждаю. Одумайтесь, пока не поздно. Шубин — вовсе не тот, кем хочет казаться. Дурит вас с глупышкой-Снегирёвой своими намерениями жениться…

— И здесь нет ни капли предвзятости, которая могла бы сейчас говорить в вас, так? — с трудом скрывая нешуточный испуг, язвительно поинтересовалась Эмилия.

— Да перестаньте же передёргивать, вы умная женщина и прекрасно понимаете, что в жизни не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Уверен, Аркаша наплёл вам с три короба и о вражде наших рассорившихся матушек, и о якобы тайном архиве князя, к которому я его не допускаю…

— А вы не допускаете?

— Да нет никакого тайного архива! Какой из дядюшки чернокнижник, самой-то вам не смешно?

Эмилия не ответила, лишь пожала плечами: нельзя отвергать ни единого утверждения, не проверив его дважды.

— Да и Ангелина не могла не поведать сказ о подлом принце на белом коне… — Огибалов помрачнел ещё больше прежнего. — Знаю, вышло пошло, глупо. Уже не исправить.

— Так объясните, как всё выглядит с вашей стороны.

— Чтобы вы развернули полученное против меня самого? — процедил сквозь зубы Огибалов и стиснул запястье Эмилии так, что та едва удержалась от вскрика. — Так и знайте, вам не поможет ни положение в обществе, ни защитники из сыскного отделения.

— Вы делаете мне больно, — ледяным тоном объявила Эмилия, как только удалость побороть волнение, и попыталась освободиться от захвата, — немедленно прекратите этот фарс и потрудитесь держать себя в руках.

— Мишель! — раздался со стороны дома встревоженный голос Маргариты. — Что ты делаешь?

Огибалов быстро перевёл взгляд Эмилии за спину, затем вновь вернул внимание к прежнему объекту ненависти.

— Надеюсь, ваша благоразумность… — начал он, притянув Эмилию к себе вплотную и наклонившись к самому лицу.

Но тут картина действия моментально переменилась.

Огибалов конвульсивно дёрнулся всем телом, сначала сжал руку Эмилии ещё сильнее — хотя куда уж сильнее? — затем одним движением оттолкнул удерживаемую до того в плену даму, взвыл и прижал пальцы к вискам, выгибаясь в немыслимой позе.

Эмилия едва устояла на ногах и в смешанных чувствах глядела на беснующегося в некоем припадке Огибалова, который упал на колени и продолжал выть по-звериному, теперь правда на одной, тоскливо-обречённой, ноте.

— Михаил Александрович, что с вами? — шагнула к нему Эмилия, в милосердном порыве намереваясь помочь.

— Да подите же прочь, в конце концов! Одни беды от вас! — зло оборвала её Маргарита и бросилась на помощь брату.

Тот, как только его плеч коснулась рука сестры, обмяк и повалился на бок, по всей видимости, потеряв сознание. Тотчас вокруг засуетились слуги в попытках угодить яростно раздающей распоряжения Огибаловой, и Эмилии пришлось отступить.

И только сейчас она заметила Кречетова, стоящего возле крыльца и уперевшегося пристальным взглядом в пострадавшего. Ох, не Дмитрий ли Георгиевич стал причиной внезапно приключившегося нездоровья с Огибаловым?.. И Эмилия поспешила проверить догадку незамедлительно.

— Кречетов, — нерешительно позвала она, когда поравнялась с ним, и невесомо коснулась его рукава. — Ты в порядке?

От звука её голоса с него будто спало оцепенение, и он, мотнув головой, коротко кивнул, устало потёр лоб. Затем перевёл взгляд на Эмилию, будто вспомнив о произошедшем до огибаловского приступа, приобнял за плечи и повёл за собою в дом, на ходу распорядившись пригласить к нему дознавателя.

Эмилия, с беспокойством оглянувшись на Огибалова, покорно последовала за Кречетовым.

В кабинете, куда Кречетов настоятельно препроводил Эмилию, никого не было, только громко тикающие напольные часы нарушали гробовую тишину. Он прикрыл за собою дверь, постоял некоторое время, опустив голову, словно тщательно подбирал слова для разговора, и только потом медленно развернулся. Судя по выражению кречетовского лица, припадок Михаила Александровича был делом его рук. Ну хорошо, не рук, иначе ситуация и вовсе бы представлялась катастрофической. Стоило признать, что Эмилию страшно злило обстоятельство, что Кречетов нашёл возможным позволить себе подобное, но не потому что её слишком заботило здоровье Огибалова — после происшествия в саду это было бы как минимум странно. Чисто по-человечески было жаль его, но не более. Сейчас её больше беспокоили последствия превышения полномочий следователя.

— Это было весьма рискованно… — начала она, понизив голос.

— Не понимаю, о чём ты, — бесстрастно отозвался Кречетов.

— Всё ты понимаешь. Он ведь не дурак, и способен сложить два и два, — возмутилась она, но тут же обеспокоенно нахмурилась, заметив несвойственную Кречетову бледность. — И далось это тебе…

— Эми, не нужно нотаций. Я прекрасно отдаю отчёт своим действиям, и если хочешь знать, ни капли не жалею о содеянном. И предвосхищая твои вопросы о благополучии дражайшего Михаила Александровича после пережитого: жив-здоров физически, да и ментально скоро оправится.

— Мне не интересен Михаил Александрович, — отвернулась к окну Эмилия.

Почему он всё время отпускает какие-то странные намёки насчёт Огибалова? В какой момент они стали такими чужими друг другу?

— Мне жаль, что тебе пришлось пережить этот неприятный эпизод, и чувствую свою вину в том, что не сумел остановить Огибалова раньше.

Эмилии хотелось припомнить, что он был слишком занят дражайшей Маргаритой Александровной. Но она решила промолчать: и так в последнее время слишком часто они ссорятся на ровном месте.

— Так это был внезапный порыв? — уточнила она.

— Да, Огибалов склонен действовать импульсивно. И вообще эмоционально неустойчив. Он сильно испугал тебя?

Эмилия неопределённо повела плечами и обернулась к Кречетову.

— Немного.

— Он больше не потревожит тебя, — напряжённо вглядываясь ей глаза, пообещал Кречетов. — Но ты и сама не ищи с ним встречи для разговора, прошу. Знаю, наверняка ты многое хочешь спросить. Помнишь, ты обещала.

В голосе его звенела тревога, и Эмилия не стала возражать и только кивнула. Ей и самой не хотелось бы остаться с Огибаловым наедине, раз Кречетов считает его опасным. Неужели полагает его убийцей? Или что такого ужасного прочёл в его эмоциях только что, во время их разговора? Однако спросить о том не решилась, глядя на бледного Кречетова, как и том, чего тому стоил сеанс огибаловской нейтрализации.

— У тебя кровь носом идёт, — испуганно заметила она. — Тебе нужно восстановить силы.

Кречетов небрежно оттёр тыльной стороной ладони каплю выступившей крови и махнул рукой, мол, ерунда. Однако его измученный вид свидетельствовал о противоположном, что заставило Эмилию с новой силой преисполниться волнением. Она вынула из кармана платочек и настоятельно вручила ему.

— А ты обещай мне, пожалуйста, что поговоришь со мной. Когда придёшь в себя, разумеется… — сбивчиво начала Эмилия, опустила глаза и принялась рассматривать кончики собственных туфель. — Мне так сложно сейчас, и очень не хватает... тебя. Всё так переменилось между нами, столько всего успели наговорить друг другу, что тошно делается…

Ком подступил к горлу, слёзы так и просились наружу, и Эмилии стоило больших трудов сдержаться. Хотелось сказать, сожалеет о сказанном, как ей нестерпимо горько и тоскливо быть в ссоре с ним. Как она скучает по их прежним дружеским беседам за чашкой чаю с папенькой, по подшучиваниям друг над другом. Но не смогла выдавить из себя и слова.

— Мы с тобой обязательно поговорим, — устало вздохнул он, — в другой раз. Хорошо? Сейчас не место, и не время.

Эмилия только кивнула, продолжая глядеть себе под ноги.

— Понимаю, что тебе совершенно не до моих терзаний. Прости, это было эгоистично с моей стороны — требовать от тебя обещания, тем более, сейчас. Забудь, не нужно разговора, не буду отвлекать тебя от службы. Просто знай, я очень хочу, чтобы всё стало, как прежде, вернуть нашу дружбу. Когда-нибудь.

Кречетов молчал.

— Боюсь, Эми, по-прежнему уже не выйдет, — наконец мягко, но как-то обречённо, возразил он.

— Почему? — решилась поднять на него глаза она.

«Ты знаешь, почему», — говорил его взгляд.

И на пике драмы, когда Эмилия была уже готова разреветься, как маленькая девочка, в комнату ворвался Жеребцов, и она быстро отвернулась, пряча слёзы.

— Прошу меня извинить, — кивнул он в сторону Эмилии. — Дмитрий Георгиевич, как прикажете с господином Огибаловым поступить?

— Он уже опомнился?

— Не в полной мере, — уклончиво ответил пристав. — Немного не в себе, говорит, небеса на него обрушились… Маргарита Александровна нервничает, послала за доктором.

— Под домашний арест его, пусть посидит под замком, подумает над своим поведением. А будет негодовать — пригрози, что мигом переменит место обитания на околоток. Или лечебницу.

— Так ведь...

— Вам нужны дополнительные разъяснения, Жеребцов? — приподнял бровь Кречетов.

— Нет, — моментально отринул сомнения тот и даже шагнул к двери, но Кречетов остановил его.

— Нет-нет, с Огибаловым позже. Я вас оставлю, а вы Жеребцов, будьте любезны, ответьте на вопросы Эмилии Сергеевны, объясните по делу, что и как.

Вот это аттракцион невиданной щедрости!.. Эмилия быстро совладала с собою, высушила мигом слёзы — оставим страдания на потом.

— А вы, Эмилия Сергеевна, в ответ на эту любезность, помните о своём обещании, — миролюбиво и вместе с тем твёрдо потребовал Кречетов.

— Конечно, Дмитрий Георгиевич. Набирайтесь сил и ни о чём не тревожьтесь, — улыбнулась ему она.

Он удовлетворённо кивнул и быстро скрылся за дверью.

Жеребцов и Эмилия встретились взглядами, и стало ясно, что им обоим не терпится обменяться новостями.

— Ох, Эмилия Сергеевна, после тех камешков Дмитрий Георгиевич так лютовал…

— Сильно вам попало, да? Уж, простите, что уговорила вас пойти на нарушение… — повинилась она.

— Да ну что вы, мне-то что, выдюжу и не такое…

— Ну и Бог с ними, с камушками теми треклятыми!.. Хотя нет, погодите, расскажите, дорогой Леонид Артемьевич, что удалось узнать по экспертизе?

— Что ж, если сам Дмитрий Георгиевич распростёр пределы дозволенного…

— Леонид Артемьевич!..

— Ладно-ладно, рассказываю, — рассмеялся он. — Специалист, которому доверили изучение улики, заключил, что камушки в том виде, которые удалось обнаружить, не работают.

Эмилия облегчённо выдохнула: всё-таки подозревать Аркашу оказалось тяжёлым испытанием.

— Но! Совершенно не исключается, что для функции не хватает, как минимум, ещё одного камушка, знаменующего начало фразы.

— А как же искажённая «концентрата»?

— Многоуважаемый эксперт не исключает более старый способ написания этого символа. Наука — предмет постоянно развивающийся, так что… Но наша версия о вероятной ошибке, чтобы подставить Аркадия Николаевича тоже имеет место быть.

— Что ж, эксперт тут не развеял сомнений, — сокрушённо заключила Эмилия.

— Далее. Знаете, ли вы, господин Огибалов имеет множество долгов?

— Догадывалась. Карточных?

— И их тоже. Полагаю, что это обстоятельство значительно подогревает его мотив на убийство тётушки.

— Вне всяких сомнений. А когда уж он заподозрил моё участие в обеспечении дела уликами, разъярился сверх меры…

— При этом нами до сих пор не установлено, кто же пробрался в кабинет до визита туда Михаила Александровича. Его версия событий практически доказана, так как он проник в кабинет через дверь, и покинул его тем же способом, свидетели среди слуг имеются. Однако некто также проник через оставленное открытым окно… Этим утром в саду остался замеченным господин Шубин. А вот у Ангелины Тимофеевны железное алиби.

— Как думаете, проникновение в кабинет связано с убийством?.. — задумчиво протянула Эмилия.

— Честно? Не знаю. Но Дмитрий Георгиевич уверен, что связано.

— Доверимся в этом Дмитрию Георгиевичу.

— Есть ещё кое-что интересное. По поводу Ангелины Тимофеевны и господина Огибалова. Купец Дерюжников рассказал, что Михаил Александрович закидывал удочку о продаже лавки, мол, во сколько тот её оценивает.

— Святые угодники… Значит ли это, что он планировал выбытие Ангелины из игры с наследством? Когда это было?

— В том-то и дело, что ещё незадолго до смерти княгини.

— А Дмитрий Георгиевич что об этом думает?

Жеребцов только пожал плечами.

А ведь многое указывает на Огибалова. И он не зря забеспокоился, а зло сорвал на ней. Однако именно после оценки лавки он мог попытаться приударить за Ангелиной, чтобы дискредитировать её в глазах княгини и вернуть лавку в семью.

И опять никакой однозначности... Но что-то подсказывало Эмилии: дело неумолимо движется к развязке, ещё шаг, другой — и все обстоятельства сложатся в одну большую картину, всё станет ясно и очевидно.

Как же здесь обойтись без вас, Дмитрий Георгиевич?

Глава пятнадцатая. Зерцала Мглистые

Обходиться без Кречетова было сложно. Жутко хотелось справиться о его самочувствии, и желательно лично, но тот изволил восстанавливать силы в местах недоступных для посещения барышням — о визитах к нему в спальню не могло быть и речи. Так что и тут приходилось довольствоваться малым: заверениями пристава о могучем здоровье Дмитрия Георгиевича, который в скором времени обязательно вернётся в строй, ведь ему и самому наверняка не терпится покончить с делом!

Жеребцов, конечно, с жаром поддержал идею отыскать упомянутый Огибаловым «тайный архив» князя Звягинцева, чем и незамедлительно занялись они в дуэте с Эмилией. Правда, при том она всё время ловила себя на ощущении, что они опять выступили в роли заговорщиков и вообще занимаются чем-то стыдным или даже неприличным, поскольку не получили на то следовательского одобрения. Затем окольными путями вернулась к мучительным томлениям в области собственных симпатий к Кречетову… Словом, душевные терзания продолжали мучить Эмилию многочисленностью поводов для волнений различной степени бредовости.

И именно поэтому она изо всех сил старалась занять себя важным-преважным делом: только так можно было спастись от навязчивых мыслей, рождённых беспокойным умом.

— Ох, Леонид Артемьевич, — устало вздохнула Эмилия, усаживаясь на диван, — сдаётся мне, что свой опус магнум князь держал в лаборатории. Наверняка это что-то из записей по его работе, судя по тому, что Аркаша именовал его «архивом». Если, конечно, опус этот в принципе существует: не знаю, стоит ли в этом доверять Огибалову. И в целом, стоит ли ему доверять...

Она окинула взглядом не затронутые ещё вниманием книжные стеллажи, вспомнила об общей библиотеке в доме и ужаснулась про себя: если вынимать каждую книгу с полки, они провозятся только здесь не менее суток. А осилить библиотеку удастся разве что за неделю, да и то с подмогой.

— Как мне кажется, попробовать всегда стоит. Лучше жалеть о сделанном, чем сокрушаться о потере из-за бездействия.

— Что ж, в таком случае отринем любые сомнения, — нарочито бодро объявила она и направилась к дальнему палисандровому шкафу, отличающемуся от прочих изящным исполнением и витражными стёклами в дверцах — плавные линии и растительный орнамент в отделке выдавали в нём задуманный мастером ар-нуво. В том же стиле ему составляли компанию стулья с шёлковыми кистями по свободному краю обивки, и одноногий шахматный столик с инкрустацией. — Я возьмусь за содержимое этого прелестного эльфийского шкафчика.

И Эмилия с большим интересом принялась рассматривать витраж на дверце, изображающий солнечный день и малиновку на ветке, резные ирисы и лианы по углам на фасадах, медные с патиной ручки в виде листиков. А вот ознакомиться с содержимым тотчас же не удалось: шкаф оказался заперт на ключ.

— Занятно… — протянула Эмилия. — Закрыто. Оттого стало ещё любопытнее.

Она оглянулась к господину приставу, методично листавшему за столом очередной фолиант в поисках княжеской «таинственности». Тот, не поднимая глаз на Эмилию, уточнил:

— Вы про дубовую монстру в цветочек?

— Что? Монстру? — вознегодовала Эмилия. — Я так уж и быть сделаю скидку на особенности службы, притупляющие чувство прекрасного, — весело успокоила Жеребцова она. — Имейте в виду, иные нежные натуры не простят вам чёрствости, прослывёте деревенщиной. Прекрасный образец модерна обозвать монстрой!

Пристав только хмыкнул и закатил глаза.

— Ключи от всех кабинетных замков в связке на столике. Арсентий Викентьевич любезно предоставил.

Эмилия тотчас же отыскала нужный — с премиленькой стрекозкой на навершии — и быстро отперла дверцу.

Признаться, она ожидала большего.

Здесь обитали книги преимущественно магической тематики, но ни на запретную секцию, ни на пресловутый «архив» большая часть сочинений не тянула. Да, встречались совсем недетские предметы изысканий серьёзных мужей различного уровня именитости. Рукописные труды, которые могли бы принадлежать перу князя, отсутствовали вовсе. Эмилия уже успела было разочароваться во всей затее с поисками, но решила дать шанс приглянувшемуся ей шкафу — что если отыщется стоящее? И вновь провела пальцами по шершавым корешкам переплетов.

Вдруг в одной из книг заметила обрывок промокательной бумаги, оставленный там, вероятно, вместо закладки.

«Тайные тропы» за авторством Гийома де Мируара в переводе графа Репнина. Так гласило заглавие на немного потрёпанной обложке с полустёртыми серебристыми буквами.

«О Зерцалах Мглистых

Да не коснется рука праздного сих дивных и опасных творений, ибо Зерцала Мглистые — не забава для очей, но врата в царство теней, где прошлое шепчет забытые имена, а призраки бродят, словно дым от потухших жертвенных костров», — медленно и вдумчиво прочитала Эмилия.

Жеребцов настороженно покосился на подозрительно притихшую госпожу адвоката, до того без устали комментировавшую собственные впечатления от каждого попавшего ей в руки экземпляра книгопечатного дела. Эмилию же до дрожи в коленках охватило чувство, что на странице, отмеченной закладкой последнего читателя, следует обязательно найти нечто полезное. Чья это промокашка? Князя? Аркаши? Ведь он частый гость в княжеской библиотеке. Огибалова, наконец? Она внимательно оглядела сложенный вдвое лист бумаги с двумя кляксами фиолетовых чернил. Жаль, что хозяин промокашки не оставил автографа, это неимоверно упростило бы задачу установления личности.

«Создаются оные зерцала не из простого стекла, но из горного хрусталя, чья кристаллическая структура способна удерживать отблески иных миров. Поверхность хрусталя покрывается не серебром, но свинцовой амальгамой с малыми долями золота и висмута, что делает зерцало подвластным силам холодного и неумолимого Сатурна. Именно эта смесь, рожденная в горниле алхимических исканий, искажает грань между мирами, позволяя теням проступать сквозь завесу бытия».

Как интересно!.. Опять зеркала, тени, завеса…

— Что-то, достойное внимания?

Слова Жеребцова заставили Эмилию подпрыгнуть на месте от неожиданности. Пристав же, ни капли не смутившись, склонился над её плечом и быстро пробежал глазами по тексту.

— Как сказать, — пожала плечами Эмилия, — тайные знания средневековых алхимиков, в частности мэтра Мируара.

— Хм, не слышал о таком, — задумчиво отозвался Жеребцов.

— А о Зерцалах Мглистых, как? Доводилось? — с улыбкой поинтересовалась она.

— Зря смеётесь, — не обиделся он, — я в своё время интересовался алхимической наукой, и даже посещал вольнослушателем лекции профессора Репнина, так что с изысканиями самых известных мэтров я знаком. Поверхностно, конечно, но всё же. Однако жизнь повернулась иначе, и после я выбрал иную стезю.

Эмилия с изумлением покосилась на Жеребцова: неожиданно и совершенно точно достойно уважения.

— Леонид Артемьевич, а вы умеете приятно удивить, — со всей серьёзностью похвалила она. — Постойте-ка, уж не тот ли самый профессор Репнин, делал перевод сего опуса?.. — предположила Эмилия, быстрым движением раскрыла книгу на первой странице и продемонстрировала Жеребцову соответствующую надпись.

— Возможно, возможно… — пробормотал тот.

— Впрочем, это не играет никакой для нас роли. Разве что придётся просить разъяснений этого самого профессора, — тотчас остыла к разгадке Эмилия. — Примечателен сам текст, только послушайте: «Полируется же поверхность зерцала не пеплом висельника и не пылью небесных камней, как требовалось прежде, но измельчёнными до состояния тончайшей пудры крыльями ночной бабочки, пойманной в час затмения». Не пеплом висельника, ну прелесть же! Но благодарю от души, что ныне можно обойтись пудрой бабочки! «Сия эфемерная субстанция, связующая мир живых с царством снов и теней, окончательно пробуждает силу Зерцала».

— Да-да, поимка ночных бабочек в час затмения — плёвое дело, — поддержал иронию Эмилии Жеребцов.

— «Однако свою полную мощь Зерцало Мглистое обретает лишь в ночь, когда Антарес, пылающее сердце Скорпиона, встаёт на одну линию с Альголь, звездой демонов и предвестницей несчастий, в созвездии Персея. В этот час завеса между мирами истончается до предела, и сквозь искаженную поверхность Зерцала проступают не только тени прошлого, но и сущности, жаждущие вырваться из своего мрачного заточения», — продолжала чтение Эмилия, делаясь всё задумчивее и серьёзнее с каждым словом. — «Образы, увиденные в Зерцале Мглистом, не всегда правдивы, ибо тени лживы и коварны. Духи, призванные из-за завесы, могут быть не только вестниками прошлого, но и посланцами мрака, стремящимися проникнуть в мир живых. Будьте осторожны с Зерцалами Мглистыми, ибо цена любопытства может оказаться слишком высокой, а путь в царство теней — дорогой в один конец», — закончила она и надолго замолчала.

Странное возбуждение вновь завладело сознанием, интуиция будто вопила: вот оно, смотри сюда! Но Эмилия никак не могла взять в толк, что здесь примечательного, кроме этих самых Зерцал. Или следует прочесть всю книгу целиком, чтобы сделать вывод? При этом, вне всяких сомнений, непростое зеркало из наполеоновской гостиной стоило изучить. Нет, эксперименты ни на себе, ни на ком бы то ни было другом, она ставить не собиралась. Только взглянуть одним глазком, даже прикасаться к нему не станет…

— Эмилия Сергеевна, вы меня пугаете, — весело поддразнил её Жеребцов тем временем. — Только не говорите, что вы собираетесь соорудить зерцало и раздумываете над тем, как высчитать ближайшее затмение или где бы достать висельника… —

— Что?.. — рассеянно пробормотала она. — Нет-нет, висельника берите на себя, — отшутилась она и поднялась с места, закрывая книгу. — Я отлучусь ненадолго… — с этими словами Эмилия направилась к выходу, но неожиданно путь ей преградил Жеребцов, резво метнувшийся через всю комнату, и заслонил собой дверной проём.

— Что вы задумали? — без намёка на весёлость в голосе встревоженно спросил он.

— Ничего особенного, хочу осмотреть одно зеркало в доме… — беззаботно начала она, но Жеребцов так побледнел лицом, что ей стало не по себе.

— Эмилия Сергеевна, давайте отложим осмотр, — с надеждой предложил он. — Господин Кречетов вот-вот оправится… и мы все вместе изучим это проклятое зеркало со всем тщанием. Завтра.

— Леонид Артемьевич, право не стоит беспокоиться. Дело яйца выеденного не стоит…

— Дмитрий Георгиевич убьёт меня, честное слово, если я допущу подобное! Велел глаз с вас не спускать, исполнять любую вашу прихоть…

— Не вижу противоречия. Вы можете считать это прихотью, — Эмилия с трудом удержала на лице нейтральное выражение, хотя и порядком удивилась.

— И ограничить ваши передвижения в доме на сегодня кабинетом, столовой и собственной спальней, — так тихо прибавил Жеребцов, опустив глаза, что Эмилия едва разобрала последнее слово.

— Вот как? — прищурилась она. — Хорошо же, дождёмся Дмитрия Георгиевича.

Сначала Эмилия по обыкновению страшно разозлилась на Кречетова: опять бессовестно помыкает ею, хоть и благоразумно не афишируя это недостойное занятие, приставил следить за ней Жеребцова, который при первой же трудности сдал начальника с потрохами.

Однако, поразмыслив, решила поумерить пыл. Как ни крути, сейчас не стоит показывать характер: Жеребцов тут фигура случайная и даже некоторым образом подневольная. А Кречетову требуется восстановление сил, которые он, в общем-то, потратил на защиту её чести. Так что, милая Эмилия Сергеевна, успокойтесь, примите услышанное к сведению, с выяснением отношений всегда успеется.

А насчёт зерцал... В ней и самой сейчас боролись меж собою желание выяснить во что бы то ни стало природу наполеоновского зеркала с одной стороны, и разумные опасения в части общения с потенциально губительными магическими вещами — с другой. Однако не давало покою смутное ощущение, что смерть княгини как-то связана с ним... И ведь именно Зоя Ильинична обратила её внимание на странное зеркало, там, на краю Ночи. При этом Эмилия прекрасно осознавала: не стоит идти на поводу лишь интуиции, рациональное начало разума должно главенствовать при принятии решений. А необъяснимая ажитация, зовущая к зеркалу ох, как сродни той, что сподвигла её к изучению тенегляда... Которое ничем хорошим, как известно, не закончилось. Что весьма ощутимо приводило в чувство и удерживало от эмоциональных необдуманных порывов.

— Эмилия Сергеевна, я вас расстроил, не стоило мне про распоряжения Дмитрия Георгиевича... — сокрушённо пробормотал Жеребцов, грустно вглядываясь в глаза Эмилии. — Тяжело доверить другому то, что должно делать самому.

Эмилия тряхнула головой, прогоняя задумчивое оцепенение.

— Я всё понимаю, — поспешила успокоить Жеребцова она. — Дмитрию Георгиевичу нужен отдых, а не ещё один повод для тревоги.

Тон ответа вышел сухим и безучастным, но на Жеребцова он произвел моментальный терапевтический эффект — лицо его озарила счастливая улыбка облегчения, которое он ни капли не скрывал.

— Чтобы провести время с пользой, предлагаю продолжить наши поиски, — воодушевлённо предложил Жеребцов.

Его энтузиазму его можно было только позавидовать, но Эмилия-то знала, движет им не желание найти ответы, а лишь стремление добросовестно исполнить поручение, данное начальством — отвлечь её чем угодно, лишь бы госпожа адвокат не шаталась по дому в поисках новых приключений. И оттого жеребцовский пламенный задор не заражал энергией, а вызывал раздражение. Но Эмилия подавила в себе и это.

— Прошу вас, не останавливайте себя, — равнодушно отозвалась она.

— А вы? — настороженно покосился на неё Жребецов, который за время её тягостных, но полных здравого смысла, дум успел уже снова разместиться за столом.

— А я считаю, что вероятность отыскать здесь нечто, похожее на архив князя, стремится или равна нулю. И потому, — Эмилия сделала паузу, и со стороны Жеребцова вновь повеяло напряжением, — займусь чтением на интересующие меня темы. Запрета на столь безобидное времяпрепровождение от господина Кречетова не имеется, так?

Не удержалась-таки!.. Что ж поделать, натуру не переделаешь.

— Нет, не имеется, — разобижено буркнул Жеребцов, и оптимизму в нём заметно поубавилось: теперь он наверняка со всей серьёзностью осознал, что внешнее спокойствие госпожи адвоката далеко не всегда отражает её внутренний настрой. — Не такое уж оно, как оказалось, и безобидное, — пробормотал себе под нос он.

Эмилия решила не развивать дискуссию, а заняться тем, что объявила, и с независимым видом уселась на диван с сочинением мэтра Мируара в руках.

«Между царствием живых и мраком Ночи вечной простирается Завеса, ткань коей тонка и незрима мирскому оку. Сотворена она из теней первозданных, из дыхания самой Бездны; лишь душа, скинувшая оковы плоти бренной, способна проникнуть сквозь сию преграду.

Новорожденные в смерти души, подобно мотылькам, бьются о призрачную ткань взором, ещё не отвыкшим от света дневного, стремясь к миру оставленному. Видят они лица родные, слышат голоса любимых, но тщетны их усилия — рука бесплотная не может коснуться живого, а глас без языка не может быть услышан.

Иные души, смирившись со своею участью, отдаются течению тёмных эфиров, исчезая в лабиринтах иного бытия. Но есть и те, чьи сердца полны скорби и неприятия. Привязанности земные, дела незаконченные, жажда мести — всё это держит их на краю, превращая в бестелесные тени, в призраков, скитающихся меж мирами.

Некоторые из сих заблудших душ, охваченные злобой и отчаянием, становятся исчадиями мрака, несущими погибель живым. Нашёптывают кошмары спящим, насылают хвори и бедствия, стремясь увлечь за собою в пучину Ночи.

И подобно тому, как в запылённом зерцале сохраняются образы минувшего, так и в Завесе отражаются предметы и вещи, окружавшие человека при жизни. Дом, где он родился, книги, которые читал, оружие, которое держал в руках — всё это обретает своё эфирное подобие по ту сторону Завесы. Но вещи, вновь привнесённые в мир живых после смерти человека, не отражаются в этом призрачном зерцале, оставаясь за пределами его досягаемости. Словно застывший отпечаток прошлого, Завеса хранит лишь то, что было связано с ушедшим, являя собой безмолвное свидетельство его земного пути.

Но Завеса скрывает не только тени умерших. В её складках таятся и сущности куда более древние и могущественные. Демоны, порождённые из первозданного хаоса, чудовища из забытых легенд, стражи порога, питающиеся страхами и отчаянием. Встреча с ними смертельна для всякого живого, ибо сила их превосходит разум человеческий.

Лишь редкие из живых, обладающие даром проникать в тёмные эфиры, способны воспринимать шёпоты потустороннего мира. Но и для них этот путь чреват опасностями неисчислимыми…».

И вдруг Эмилию как молнией пронзило!..

«Но вещи, вновь привнесённые в мир живых после смерти человека, не отражаются в этом призрачном зерцале, оставаясь за пределами его досягаемости. Словно застывший отпечаток прошлого, Завеса хранит лишь то, что было связано с ушедшим, являя собой безмолвное свидетельство его земного пути», — снова прочла она, дрожащей рукой перелистнув страницу назад.

Значит ли это, что тенегляда в ларце всё же не было ко дню смерти княгини? Он, конечно же, слишком специфичная вещь и прочее, как упоминал Аркаша, но всё же… А главное, что из этого следует? Мысли запрыгали как папуасы нетронутых цивилизацией островов, вовсе не собираясь выстраиваться в красивую логическую цепочку.

Как же не хватает Кречетова, здесь и сейчас! Эмилия покосилась на Жеребцова, с угрюмым видом погрузившегося в чтение, и принялась нервно покусывать губу, так и не решаясь вызвать того на разговор.

Но скоро проблема непростого выбора — озвучить догадку Жеребцову или лопнуть от невозможности выговориться — на время отпала. Скромно постучавшись в двери, в кабинет вошла Настасья с провиантом и поручением от госпожи Снегирёвой.

— Эмилия Сергеевна, что ж вы опять себя не бережёте? — шёпотом принялась совестить горничная, расставляя на столе тарелки и приборы. — К обеду не спустились, об ужине позабыли… У Ангелины Тимофеевны глаза на мокром месте, ей всё кажется, что гостям угодить никак не выходит.

— Ах, вовсе нет, — моментально расстроилась Эмилия, меньше всего сейчас думалось о еде, но и заставлять хозяев чувствовать себя уязвлёнными пренебрежением совершенно не хотелось. — Передай, пожалуйста, Ангелине Тимофеевне нашу признательность. И заверения, что нам всё нравится, просто иногда дела заставляют забыть о важном.

— Как прикажете, барышня, обязательно передам, — просияла Настасья и с интересом покосилась на Жеребцова, который измученный тайным заданием Кречетова не стал ждать приглашения к столу и с азартом принялся уплетать принесённое за обе щёки. — Эмилия Сергеевна, чаю извольте успокоительного, для вас специально приготовлен, пришлось вам, бедной, натерпеться нынешним утром-то…

Эмилия благодарно улыбнулась, налила себе чаю и обратилась к Настасье, умильно любующейся утоляющим голод приставом.

— Что слышно о здоровье Михаила Александровича?

Глаза горничной загорелись огнём завзятой кумушки.

— Ох, барышня, такой переполох Маргарита Александровна учинила!.. — зловещим шёпотом заявила Настасья. — Немного не в себе барин-то, сказывает, что наказан за грехи тяжкие, голос ему был…

Эмилия вздрогнула, а Жеребцов замер с бутербродом у рта на полпути.

— Что же, голос тот? — прочистив горло, уточнил Жеребцов и многозначительно глянул на Эмилию.

— А я-то почём знаю? Голос, и всё тут! А Маргарита Александровна за доктором послала, грозится найти виноватых, где это, мол, видано, чтоб здоровые мужчины пачками и разом занемогли без причины? Это она сверх нужного ещё и за господина следователя радеет, — пояснила Настасья для тех, кто не понял. — Доктор обещался завтра быть…

Говорливая горничная ещё некоторое время в красках описывала масштабы произведённой в доме суеты, а Эмилии сделалось совсем муторно. Что если Огибалов сам догадается о первопричине своего недуга? Или, того хуже, совсем умом повредится?

Глава шестнадцатая. Бессознательное притяжение

Успокоительность чая и вправду оказалась на высоте. Стоило немного расслабиться, и Эмилию страшно разморило спустя уже четверть часа, и она с трудом сдерживала зевоту, вполуха слушая Настасью. А тревога насчёт огибаловского душевного здоровья и вовсе растворилась в блаженной неге безразличия. Только осталось немного волнения за Кречетова, но и оно теперь казалось избыточным: он взрослый мальчик, справится…

— Эмилия Сергеевна, душенька, да вы совсем без сил! — наконец сделала открытие горничная, который раз окидывая барышню бдительным взглядом. — Пойдёмте-ка, я вас провожу…

— Да, Настасья, пожалуй, мне стоит вернуться к себе.

Жеребцов радостно подхватился с места и с лучезарной улыбкой на лице проводил дам к выходу, предупредительно распахнул дверь. Затем (во имя добросовестного исполнения финала кречетовкого поручения) проводил их до самой опочивальни, сунулся было проверить безопасность помещения, откуда был кокетливо изгнан Настасьей.

И почему Эмилия раньше не прибегла к успокоительным средствам? Так сделалось легко и покойно: сейчас отдохнёт как следует, отоспится и с новыми силами пойдёт на штурм загадок и интриг семейства Звягинцевых. Так неспешно размышляла Эмилия, пока горничная помогала ей раздеться и расчёсывала волосы, ни на минуту не прекращая освещение событий.

— Пристав-то, Леонид Артемьевич, таким статным делается, когда при параде-то, китель, да погоны, ах… — без перехода сразу после порции сетования на суматоху, царящую в доме в последнее время, изрекла вдруг Настасья с таким томным видом, что Эмилия на миг встрепенулась и с некоторым удивлением покосилась на горничную, но также быстро потеряла интерес к её девичьим грёзам. — А ещё, оказывается, он дюже умный и образованный…

Только не сейчас, когда смертельно хочется спать!.. Да и сплетни выслушать стоит с большим вниманием: как оказалось, они способны дать пищу для размышлений.

— Ох, дорогая, давай отложим этот увлекательный разговор, — утомлённо предложила Эмилия. — Разбуди меня пораньше, и мы обсудим всё-всё. А неоспоримые достоинства и личные заслуги Леонида Артемьевича — в особенности.

— Конечно-конечно, Эмилия Сергеевна, душенька! — расцвела Настасья, будто Эмилия пообещала, как минимум, сосватать её Жеребцову.

Скоро стало совсем легко и беззаботно, как только голова коснулась мягкой, приятно пахнувшей лавандой, подушки, дурные мысли окончательно улетучились, и она погрузилась в глубокий, сотканный из умиротворения и тепла, сон. Про летний луг, полный запахов разнотравья, утреннего солнца и росяной свежести… Про птичьи трели и сладость цветочного мёда… Она шла в высокой траве, по пути раздвигая рукой пушистые метёлки ковыля, босые ноги холодила влажная земля, луговая ширь была сокрыта туманом, издалека веяло большой водой — реки или озера.

Чем дальше, тем туман тот становился всё более плотным, сумрачным, солнце совсем скрылось в пелене, и Эмилия растерянно замедлила шаг. Вскоре благостная атмосфера переменилась на тревожную, сумерки всё сгущались, воцарилось безмолвие. Эмилия в смятении остановилась.

Время от времени до неё доносились странные приглушённые звуки, будто сквозь вату кто-то звал по имени, просил посмотреть на него, будто бы гладил по лицу, тянул из небытия за руки...

Хотелось ответить, объяснить, что сейчас не время, что ей очень нужно... Найти, забрать... Что забрать? Зачем?.. Открыть душу, найти поток, отдаться ему...

— Эми!.. Ну же!

В последней фразе звавшего её по имени голоса сквозило отчаяние.

И вдруг губ коснулось что-то тёплое, мягкое. Осторожно, нежно, даже несколько неловко сначала. Затем движения стали увереннее, смелее; полыхнуло страстью, по нарастающей накрыло неодолимым желанием. На талию тяжело легла рука, смяла ткань сорочки на пояснице; пальцы другой запутались в волосах на затылке.

Дыхание сбилось от острого возбуждения, внизу живота что-то сладко сжалось, и Эмилию наконец оставило навязчивое желание найти нечто важное, остатки сумрачной пелены рассеялись. И она полностью сосредоточилась на происходящем.

И да, Эмилия с упоением отвечала на ставший уже настойчивым и глубоким поцелуй, который, стоило признаться самой себе, был пьяняще прекрасен... А вихрь своих и чужих чувств, эмоций, порывов закружил голову так, что обычный мир вокруг, казалось, перестал существовать или даже теперь вообще был невозможен.

Она провела пальцами по немного колючей от щетины щеке обнимавшего её мужчины...

Именно так и представлялся ей их с Кречетовым поцелуй. Нет, это даже лучше того, что она воображала... Какой чудесный сон...

Ведь сон?..

Не сон... Кречетов — она узнала его одеколон: ноты бергамота и розмарина — был совершенно осязаем, движения его безошибочно узнаваемы, а близость с ним до дрожи восхитительна...

Эмилия вцепилась в ткань форменного кителя на мужских плечах под своими ладонями, но Кречетов в ответ только сильнее стиснул в объятиях. А губы его пропушествовали по её щеке, чувствительному месту за ушком, к шее. И Эмилия вдруг окончательно пришла в себя, услышав собственный восторженный полувсхлип-полустон, и упёрлась в его грудь руками в попытке оттолкнуть. Ещё чуть-чуть и она не сможет сопротивляться, а сама с не меньшим желанием совершит непростительную ошибку...

— Кречетов, ты с ума сошёл?.. — выдохнула ему в самое ухо она.

Он остановился. С трудом выровнял дыхание, прижался губами к виску. Аккуратно отстранился и заглянул в глаза.

— Прошу меня извинить, я… — он запнулся, подбирая слова. — Я позволил себе лишнего.

Без Кречетовских объятий стало страшно неуютно, одиноко и тоскливо.

Зачем она оттолкнула его?..

Эмилия обхватила себя руками и в ужасе обнаружила, что одета лишь в батистовую ночную сорочку, очень слабо скрывающую кружевами грудь и прочее от чужого взгляда.

Краска бросилась в лицо.

Кречетов в замешательстве отвёл глаза и, сдёрнув с кресла вязаный плед, накинул ей на плечи.

К слову сказать, он и сам выглядел не лучше: босой, в исподнем, в кителе на голое тело. Будто прочитав её мысли, Кречетов быстро отыскал и натянул брюки, хотя смущённым вовсе не казался.

И только в этот момент Эмилия сообразила, что она в его спальне. Среди ночи, полуголая...

— Как я здесь оказалась? — шёпотом выдавила из себя она. — Ничего не помню...

— Ты пришла… в совершеннейшем наваждении, когда я спал. Пыталась войти — я отпер.

— Мне снился сон... Сначала чудесный, потом… Потом сделался скверным. Мне нужно была что-то найти. Забрать... Я, должно быть, совсем больна. Теперь вот сомнамбулизм, — зачем-то вновь схватилась за абсурдную версию Эмилия.

— Тенегляд, — не поддержал её в желании обмануться пустыми надеждами Кречетов. — Он у меня, потому ты здесь.

Эмилия промолчала, только сокрушённо качнула головой и прикрыла ладонью рот, так и не пожелав согласиться с очевидным.

— Уверен, ты пришла за ним, — объяснил Кречетов. — Он будто снова звал тебя, я никак не мог привести в чувство...

— Какой кошмар... Мне... — Эмилия в замешательстве прижала пальцы к вискам. — Как мне теперь быть? Если я собой не управляю?

— Видимо, он берёт верх, когда ты открыта для воздействий. Без защиты. И во сне.

— Так что ж, мне не спать?.. Долго я так не протяну.

— Попробую придумать что-то с защитой. Но, боюсь, таки придётся просить совета у Шубина, как ни хотелось бы воздержаться от его участия.

— Почему хотелось бы воздержаться? Ты подозреваешь, что он может навредить мне? — нахмурилась Эмилия.

— А ты до сих пор уверена в его непогрешимости?

— Кажется, я уже ни в чём не уверена… Всё так переменилось в последнее время, — она опустила глаза. — И по поводу приведения в чувство. Это было... Но нельзя же так... — сбивчиво принялась за объяснения Эмилия, но замолчала.

Хотелось прибавить «заставлять думать, что между нами что-то возможно». Но выходило слишком жалко. А она и так, выглядит со своими чувствами нелепо, если не сказать смешно.

— По-иному не выходило. Не хлестать же тебя по щекам, в самом деле. В любом случае, прости, если вышло... неприятно, — резко закончил он и отвернулся.

«Неприятно?» — взвыла про себя Эмилия. Да это лучшее, что случилось с ней за последние лет десять!

— Так или иначе, я всецело готов взять ответственность на себя. На твою честь, как ни крути, я посягнул. Выходит, даже дважды. И готов исправить... — начал он, но сбился на полуслове, как только Эмилия помрачнела и закусила губу от обиды. — Не волнуйся, предложениями руки и сердца я больше докучать тебе не стану. Скажи, как мне нужно поступить по чести, я беспрекословно всё выполню, — холодно закончил Кречетов. — А сейчас предлагаю дождаться трех часов ночи: встретить кого-либо — шанс минимальный. Я тебя провожу обратно, потом подчищу память счастливцам, встретившимся по пути сюда.

Воцарилась мучительная пауза.

Опять он про долг и честь, говорит правильные и нужные слова, а ей оттого только тошно…

А как же то, что она чувствовала во время поцелуя, когда оба были открыты, и эмоции захлёстывали?.. Потом оба закрылись. Будто и не было ничего, так что ли? Для него всё это — пустой звук? Или она спутала его чувства со своими?

Эмилии сделалось так горько, что глаза моментально наполнились слезами, и она поспешно отвернулась.

Кречетов чертыхнулся, и нервно прошёлся по комнате.

— Мне опостылели эти чёртовы недомолвки, идиотские ребусы, я так не могу больше!.. Давно следовало, каюсь, малодушничал. В общем… я люблю тебя всем сердцем, давно и безнадёжно, и потому не готов вернуться к прежней нашей жизни. Мне мало дружбы, ты мне нужна вся, целиком. Знаю, сердцу не прикажешь, но… Дай нам шанс, что, если ты со временем сможешь принять меня или даже полюбить хоть чуточку? Ощутить пусть каплю того, что испытываю я.

От избытка чувств Эмилия не могла вымолвить и слова, слёзы душили, сердце изо всех сил старалось выпрыгнуть наружу. Ей не почудилось, он признался в любви? Давней и безнадёжной?

Кречетов подошёл ближе, пытаясь разглядеть в её глазах ответ, и только теперь заметил, мокрые дорожки слёз на её щеках. Опять понял по-своему, отвернулся.

— Если хочешь, могу и тебе помочь забыть, что здесь произошло и мои слова, — глухо предложил он. — Пусть для тебя будет, как прежде.

— И что ж, рука не дрогнет? Сделать из меня слюнявую идиотку?— наконец сумела совладать собой и произнести Эмилия.

— За кого ты меня принимаешь? — недовольно отозвался он. — Задача не простая, но решаемая. Обойдётся без повреждений, ясный ум гарантирую.

— Нельзя заставить забыть то, что в сердце, — улыбаясь сквозь слёзы, возразила Эмилия. — Сам знаешь, тут разве что до самого младенчества набело чистить. Да и не хочу я забывать. Не хочу, как прежде.

Он мигом развернулся к ней, сначала пристально всматривался в глаза, будто не веря только словам.

— А Огибалов как же?

— При чём здесь Огибалов?

— Я слышал, тебя тогда, рядом с ним. Знаю, ты запретила…

— Это ты слышал?.. — тихо спросила Эмилия, распахиваясь навстречу Кречетову чистым потоком ничем не сокрытых чувств.

Радостью быть рядом с ним, восхищением его умом, талантом, манерой держать себя, досадой от его нерешительности, заблуждения; смущением и опасением, что он чувствует иначе… И любовью, большой и солнечной, чистой и беззаветной, с отголосками прежней тоски и горечи, ревности…

Нет, не иначе… Теперь она отчетливо слышала волнение и нежность, перехлёстывающие их эйфорию и ликование, желание прикасаться и вообще поймать, забрать себе и не отпускать более, и ещё что-то ещё всеобъемлюще тёплое, родное…

Не нужны объяснения в любви двум эмпатам.

Затем всё-всё смешалось, закружилась голова, дыхание перехватило. Кречетов притянул её к себе обнял, принялся шептать на ухо что-то умиротворительное, гладить по волосам…

***

Они сидели, обнявшись, на полу возле кровати — на кресле вдвоем тесно, а в постели слишком... всё слишком.

Хотелось вечно пребывать в этой счастливой неге безвременья, уютно склонив голову на плечо Кречетова и слушая, как под рукой размеренно и сильно бьётся в груди его сердце.

До сих пор не верилось, что их чувства взаимны. Не верилось, что это происходит с нею. И ощущение неправильности, постыдности происходящего быстро улетучилось: не было в его словах и действиях ни намёка на пошлость: страсть, которую он держал в рамках, скоро сменили нежное участие и любящая забота. И не мыслилось иначе — чтобы пришлось чувствовать от него грубость, неуместность или иное неловкое чувство: Кречетов человек чести до мозга костей, в этом как раз ничего не удивительного не было: другого бы душа её не потерпела бы рядом с собою.

Хотелось остановить мгновение, насладиться им в полную силу, но... Сейчас имелись неотложные дела. Обсудить самое важное для начала, а там уж как выйдет. А выходило в последнее время в основном неважно.

— Мне нужно рассказать тебе кое-что. Только обещай, что выслушаешь и не станешь сразу же спорить, убеждать, что идея плоха... — начала Эмилия трудный, но нужный разговор.

— Умеешь ты спустить с небес на землю, — укоризненно пробормотал Кречетов и чмокнул её в макушку: она не видела его лица, но знала, что он сейчас улыбается.

— Прости, — смутилась Эмилия.

Сейчас придётся совсем испортить настроение. Она помолчала немного, выводя пальцем узоры на его ладони.

— Так что же ты хотела рассказать? Надеюсь, ты поделишься впечатлениями о прочитанном?

— И да, и нет... — туманно отозвалась Эмилия. — Постой, откуда тебе знать, чем я занимала себя?.. Ах да, Жеребцов. Доложил в подробности.

— Не раскрыть себя было трудной задачей, — пожал плечами тот.

— Да он и не особенно скрывался, — фыркнула Эмилия.

— Вернёмся к впечатлениям, — мягко направил разговор в прежнее русло Кречетов.

— Жеребцов ко всему прочему наверняка сказал тебе и о зеркале в наполеоновской гостиной.

Эмилия почувствовала спиной, как Кречетов подобрался, напрягся всем телом.

— Да, он кое-что упоминал об этом, — обманчиво нейтральным тоном отозвался он. — Ты заинтересовалась им после прочтения о Зерцалах... теневых, кажется?

— О да, ты получил весьма подробный отчёт, — саркастично похвалила она. — А Зерцала — Мглистые, не теневые. Так вот. Я уверена, что зеркало в той гостиной — одно из них.

— Откуда такая уверенность? — усомнился Кречетов.

— Когда я была в беспамятстве на той стороне, мы с княгиней старались разгадать, каким образом мне вернуться обратно, она рассказала мне о тамошнем необычном зеркале. Оно, в отличие от всех остальных, показывающих Дневную сторону, отражало Ночную, — заворожённо глядя перед собой объясняла Эмилия, настолько погрузившись в воспоминания, что мурашки пробежали по спине. — А по углам бродили тени...

— По каким углам? — внезапно охрипшим голосом спросил Кречетов.

— По углам зеркала. Поэтому стоит его изучить.

Кречетов молчал, отвечать не торопился. Видимо, подбирал фразы подходящие ситуации. Чтобы запретить, но нежно, не обидеть. Этого, конечно, стоило ожидать.

— Эми, это слишком опасно для тебя. Я категорически против.

Не нашёл-таки ласковых слов.

— Но ведь я не предлагаю чернокнижные обряды и ритуалы проводить! Только посмотреть, что на раме изображено...

— И что тебе это даст? — резонно возразил Кречетов. — Судя по твоему рассказу, сомнений не остаётся — это оно.

Теперь пришёл черёд задуматься Эмилии. С одной стороны он прав. Но с другой...

— А что, если на месте откроются новые обстоятельства? Что если с тенеглядом оно...

— Откроет дверь в Преисподнюю? — закончил за неё Кречетов. — Это, несомненно, ещё лучше! То самое, что стоит проверить.

Эмилия тут же взвилась и даже открыла рот, чтобы пристыдить его за неуместные шутки и сарказм, но не передумала — не слишком его слова погрешили против истины... И только обижено закусила губу, опустила глаза: возразить было решительно нечего.

— И что же теперь делать? — жалобно спросила она. — Не сидеть же сложа руки...

— Сидеть, конечно, не стоит. Но о том и речи нет.

— Ты о себе. А мне что же?

— Давай дождёмся утра, хорошо? — не стал рубить с плеча Кречетов, хотя Эмилия была готова к подобному.

— Хорошо.

Главное, чтобы завтра он не пошёл на попятную. Всё-таки иметь дело с Кречетовым, признавшимся в любви, что ни говори, гораздо приятнее.

— И вот ещё что. Пустяк, конечно, но мне не даёт покою, — вдруг вспомнила Эмилия, что стоило отметить, не откладывая в долгий ящик. — На той стороне тенегляда не было. Я первым делом кинулась его искать, чтобы возвратиться. Но в ларце его не нашла, хотя всё остальное было на месте. Аркаша потом объяснял, что, мол, тенегляд — вещь перекрестья, находится везде и нигде одновременно и прочее. Однако вчера я прочла, что на краю Ночи усопшего окружают вещи, какие были с ним ко дню смерти. Что если это правило касается и тенегляда?

— То есть, тенегляда в тот день в ларце не было? Это ты хочешь сказать?

— Да. Значит, его положили туда позже...

— Во время погрома...

— Именно! Но зачем?!

— Тебя подловить?

— Хм… Не думаю. Не могу объяснить почему, но такое ощущение, будто я смешала злоумышленнику карты. Я ведь и сама не знала о своей склонности к тёмным эфирам.

— В любом случае это значительно влияет на изначальную диспозицию. Трансумбрусы довольно специфичная вещь, такие вещи в Империи наперечёт, и хозяин каждого известен. Князь Звягинцев был известным специалистом по тёмным эфирам, поэтому сомнений в том, что он мог бы владеть таким объектумом не возникло ни на минуту...

— И как узнать это наверняка?

— Утром отправлю Жеребцова к специалисту, не числятся ли среди трансумбрусов украденные или пропавшие.

— И тогда…

— Выводы станем делать, имея все карты на руках. Скажи лучше, как ты себя чувствуешь после пережитого, сильно устала?

Эмилии не слишком хотелось анализировать собственное состояние, а задать миллион вопросов о тенегляде, но Кречетов явно метил увести разговор в сторону, а встревоженность её самочувствием выглядела искренней и совершенно уместной. Да и что греха таить, приятной.

— В целом неплохо, как ни странно в сон не клонит, видно Ангелинин успокоительный чай сделал своё дело, удалось выспаться малым, — улыбнулась она.

— Чай? — шевельнулся Кречетов и развернул её к себе лицом. — Что ещё за чай?

— Сбор с лавандой, по всей видимости, который она придумала для меня… — легкомысленно отозвалась Эмилия и виновато принялась грызть ноготь. Теперь и ей самой Ангелинина забота перестала казаться такой уж безобидной. Что если чай послужил катализатором подчинения зову тенегляда?

— Эми, нельзя же быть такой простодушной! Обещай мне, что не станешь больше принимать её снадобья. Пока не разберёмся с делом, по крайней мере.

Кречетов явно имел намерения прочитать ей целую лекцию о безопасном поведении во время следствия, но в коридоре вдруг послышались шаги. Они переглянулись и замерли, затем стало тихо, и когда парочка нарушителей норм морали готова была расслабиться, вдруг раздался слабый стук в дверь.

Эмилия от неожиданности вздрогнула всем телом и в ужасе уставилась на Кречетова, который излучал уверенность и спокойствие, и только приложил палец губам, призывая сохранять тишину.

В дверь снова постучали, теперь уже громче смелее.

— Дмитрий Георгиевич, откройте, — взмолился шёпотом визитёр.

И Эмилия узнала голос — Огибалова. От негодования нечем стало дышать. Кречетов же выглядел не столько удивлённым, сколько раздосадованным, и одними губами произнёс нечто похожее на «я здесь ни при чём». Затем быстро, пока Эмилия ловила ртом воздух, рывком поставил её на ноги, погладил по щеке.

— Эми, милая, нужно открыть... — виновато прошептал он.

— Что? — прошипела Эмилия и одарила Кречетова таким взглядом, что китель на нём обязан был задымиться.

— Может статься, она сообщит что-то полезное.

— То есть то, что мы тут вдвоём, её никоим образом не должно смутить?

— Должно. Поэтому спрячься, а с ней быстро переговорю, — попросил он и проворно распахнул шкаф за её спиной.

— Я не стану сидеть в шкафу!

— Пожалуйста, сделай хоть раз, что я тебя прошу...

— Ты всегда так говоришь, когда...

Эмилия не договорила, потому что Кречетов обхватил ладонями её лицо и закрыл ей рот поцелуем, нежным и одновременно горячим, и таким многообещающим, что если и были сомнения в концентрации его внимания на ней, моментально отпали все разом. И закончив операцию по нейтрализации нервных дам, закрыл дверцу шкафа, а она с ошарашенным видом осталась стоять столбом в полнейшей темноте.

— Дмитрий Георгиевич, простите... — со слезой в голосе взмолилась Огибаловала, — одна моя надежда на вас!..

— Маргарита Александровна, с большим удовольствием выслушаю вас завтра утром...

С большим удовольствием?!

— Умоляю, дело не терпит отлагательств...

Эмилия с трудом приходила в себя. Да, в том самом шкафу. И чем больше проходило времени, тем сильнее крепло осознание, что Кречетов пожалеет о принятом решении. Горько пожалеет... Ведь он не побрезговал что-то вложить в этот поцелуй, так? Что-то, парализующее волю, разум… Или она настолько глупа, наивна и подвержена влиянию всемогущего Кречетова, чтоб вот так просто в минуту лишиться здравого смысла, гордости и девичьей чести?.. Нет, в это решительно не хотелось верить ни на йоту. Однако с этим после!

Ну а сейчас ничего не оставалось навострить уши и внимать каждому слову. Кречетов впустил Огибалову в комнату и аккуратно прикрыл дверь.

— Даже представить не могу, какое дело могло привести вас в столь поздний час ко мне в спальню.

— Прошу извинить мой поздний визит… Я надеялась, что вы помните нашу встречу два года назад в имении Орловых. И прошу вашей помощи. Тогда вы проявили ко мне участие, и сейчас не оставьте, Митенька… — трагично всхлипнула она.

Что? Митенька?! Даже Эмилия сама его так не называет! Да и какой он, к чертям собачьим, Митенька? Уж не Огибаловой-то точно! И что за «их встреча» два года назад?

— Надеюсь, вы отдаёте себе отчёт в том, что шантажировать меня этим визитом не получится? — тем временем проникновенно поинтересовался у Огибаловой Кречетов. — И прошу оставить фамильярный тон. При всём уважении.

Молодец! Сразу расставил точки над «ё».

Огибалова замолчала и принялась за драму с приглушёнными рыданиями — неужто Кречетов сходу разгадал её планы и обескуражил прямотой?

— Ну же, Маргарита Александровна, не стоит испытывать моё терпение…

— Прошу вас, отмените арест Мишеля, он ни в чём не виноват!.. — прекратив плакать, наконец выдавила из себя она. — Ему нужно в больницу…

— Я готов выслушать доктора. И если он сочтёт необходимым госпитализацию, возражать не стану. Но, полагаю, это вполне ждёт до утра. Арест же не отменю. Он напал на госпожу Соколову…

— Её нанял Шубин, и она шпионила за нами! — с истеричной ноткой в голосе воскликнула Огибалова. — А потомподставила Мишеля с этой идиотской подковкой… И потом, я уверена, что она воздействовала на него ментально, приступ случился по её вине! И на вас, на вас тоже повлиял её демарш! Не могло же вам обоим сделаться плохо одновременно…

От возмущения Эмилию так и подбросило на месте, и она нечаянно задела плечом висящее пальто, лязгнули металлические части вешалок. Этого хватило, чтобы Кречетов немного переменил тон и стал клонить разговор к окончанию. Вероятно, решил, что дальнейшее развитие событий может привести к малому взрыву, там, в шкафу.

— Маргарита Александровна, вы заблуждаетесь в отношении госпожи Соколовой: для такого рода воздействия её уровень не дотягивает, — мягко объяснил он. — Но я назначаю вам встречу завтра в саду, сразу после завтрака. Тогда и поговорим, а сейчас позвольте вас проводить… — с этими словами они вышли за дверь.

В саду? Почему не в кабинете?

Глава семнадцатая. «Тайный архив» князя

Эмилия распахнула дверцы шкафа, как только шаги в коридоре стихли.

Страшная буря из гремучей смеси чувств бушевала в её груди. Какой же популярный мужчина Кречетов! Дамы просто толпятся на пороге его спальни, включая её саму… Констатация этого факта удручала неимоверно. И даже оправдание в виде временного помутнения рассудка не приносило утешения. Неприятно быть одной из…

А Огибалова? Вот уж у кого ни стыда, ни совести! Иными словами, её в полной мере осознанный порыв, пренебрегающий всем правилами морали, означает только одно — она готова на многое ради достижения цели, и честью поступиться — тоже. Это какую уверенность в себе нужно иметь? Или уверенность в порядочности мужчины? Или в каком отчаянии надо пребывать, чтобы позволить себе подобное? Ведь на кону её возможность удачно выйти замуж. А учитывая обстоятельства — в принципе выйти замуж. В настоящее время у большинства женщин это едва ли не единственное средство устроить свою жизнь. Словом, таким в её положении не разбрасываются.

А самое главное, какую цель она преследует? Радеет за судьбу брата и только? То, что судьба Огибалова касается и её самой, несомненно. И ей аукнется его испорченная репутация одним только подозрением в преступлении, не говоря уж о каторге. Поэтому она и просила о снятии с него пусть и домашнего (пока что!) ареста. Если станет известно, что он побывал в роли арестанта, никто в высшем свете ему руки не подаст, даже при полном оправдании. Как говорится, ложечки нашлись, но вот осадочек остался. Хотя и финансовое положение самой Огибаловой в любом случае не пострадает — обязанность её содержать перейдёт любому, более достойному или менее, наследнику, получившему имение Звягинцевых. Но вот если Маргарита Александровна была с братом в сговоре — это в корне меняет дело!

В общем, дело ясное, что дело тёмное. Стоит разобраться, прежде чем делать выводы. К тому же, Кречетова сложно вывести на эмоции, пусть и женскими слезами… Но ситуация, несомненно, из ряда вон. Ведь увёл он Огибалову с тем, чтобы Эмилию в шкафу вовсе не хватил удар. Или не разорвало на тысячу маленьких яростных барышень…

Кроме того, страшно досаждало то, что Огибалова оказалась вполне себе сообразительной барышней и определила-таки злокозненное метальное воздействие на брата. Вот только догадки свои лихо повернула в сторону Эмилии, случайно или умышленно, кто его знает?

Итак, принимая во внимание собственное эмоциональное состояние, дожидаться возвращения Кречетова категорически нельзя. Иначе в сердцах она наговорит ему такого, о чём впоследствии точно пожалеет. Да и он останется о ней невысокого мнения.

С этими мыслями Эмилия, закутавшись в шерстяной плед, с большой осторожностью приоткрыла дверь и тихонько проскользнула по коридору в сторону своей гостевой. Где планировала оставшуюся часть ночи продолжить нежиться в объятьях морфея, если, конечно, получиться избавиться от нехороших мыслей о Кречетове в компании коварной Огибаловой... Звуки мягко тонули в ворсе ковра, и передвигаться почти бесшумно оказалось делом нехитрым. Когда впереди уже замаячила приоткрытая дверь её комнаты, (какое же облегчение: похоже, никто не заметил её отсутствия!), как вдруг она услышала позади себя шорох. От страха оказаться замеченной за ночными похождениями, недолго думая, она юркнула за пузатую китайскую вазу на постаменте и вытянулась в струнку вдоль стены. Тусклая полоска света из приоткрытой двери только раздражала глаза, привыкшие уж к темноте: как Эмилия ни напрягала зрение, разглядеть так ничего и не удалось. Скоро она убедила себя, что шорох, который заставил её сердце колотиться, как во время мазурки на балу, оказался лишь плодом её воображения. Выдохнула, успокоилась и даже хотела рассмеяться от облегчения, но вдруг по ногам потянуло холодом, на некотором расстоянии от Эмилии от стены вдруг отделилась высокая тень, замерла на секунду, затем скользнула вниз и смешалась с мраком дальнего коридора. Будто и не было ничего.

Эмилия с трудом заставила себя вновь начать дышать. Затем титаническим усилием сделала маленький шажочек в сторону спасительного света, ещё один... прыжком заскочила в комнату и быстро закрыла за собой дверь. Непослушные пальцы повернули ключ в замочной скважине; сердце стучало где-то в горле.

Что это было?! Пусть тень примерещилась, но холод? Эмилия поёжилась и провела ледяной ладонью по предплечью: кожу до сих пор покрывали самые настоящие мурашки, а тело сотрясала противная дрожь. Нет, она ни за что не станет выключать света!

Как же страшно... И уснуть теперь вряд ли выйдет.

Она не знала, сколько времени просидела в кресле, притянув в груди колени и сжавшись с комок, в полнейшем оцепенении. Очнулась только от осторожного стука и тихого голоса Кречетова за дверью.

— Эми, с тобой всё в порядке?

Пришлось выдавить из себя «да», когда он спросил в третий раз. Потом она слышала, как таким же шёпотом он давал распоряжения откуда ни возьмись оказавшемуся здесь Жеребцову держать пост возле её двери. Зачем Кречетову её караулить? Ах да, тенегляд… Опасается, что Эмилия может вновь пуститься в неуправляемое сомнамбулическое путешествие. И лишь после осознания себя в безопасности и близкого человеческого присутствия она наконец забылась беспокойным сном там же, в кресле, под колючим кречетовским пледом.

Ранним утром, когда Эмилия проснулась от бившего из-за гардины в глаза задорного солнечного света, ночное приключение в коридоре не сразу вспомнилось деталями. И вообще стало казаться всего лишь дурным мороком: сейчас ей не удавалось отделить сон от реальности. В самом ли деле она видела тень наяву или та пригрезилась ей мёрзлым и липким от страха кошмаром?

Скоро пришла Настасья, и обыденность вновь ворвалась в жизнь Эмилии, заставив неприятные впечатления совсем истончиться и истаять в свете дня. Горничную так распирало то ли от новостей, то ли от прекрасного расположения духа, но памятуя о неудовольствии барышни, вызванного её болтовней, она будто ждала индульгенции на выдачу свежих сплетен.

— Настасья, ты сияешь, будто начищенный пятак, — улыбнулась Эмилия и дала старт беседе. — Чудесное утро?

— Ах, барышня, ещё какое чудесное! — совсем расцвела горничная. — Это всё Леонид Артемьевич, зарёю юной меня прозвали по пути к вам, расцеловать в щёки изволили и такой счастливый убежали…

Эмилия хмыкнула про себя. Ещё бы. Конечно, счастливый. Настасья, сама того не ведая сменила его на посту.

— Как спалось? — поинтересовалась Эмилия, разглядывая себя в зеркало. Вот уж её бледное лицо на зарю-то не тянуло.

— Сном младенца, — прощебетала горничная и принялась за барышневы косы, вернувшись, по всей видимости, мыслями к Жеребцову, потому как зарделась с новой силой и сделалась непривычно молчаливой. Оно и к лучшему.

За завтраком её встретили только господа законники. Ни Огибаловых, ни Аркаши с Ангелиной. И это к лучшему — так сразу определила Эмилия.

Кречетов поцеловал ей руку, задержав оную у своих губ дольше положенного по этикету; предупредительно отодвинул стул, усадил за стол. Сначала напряженно вглядывался ей в лицо, стараясь угадать, сердится ли она за вчерашнее. А если и сердится, то за что более?

Эмилия решила сделать вид, что ровным счётом ничего не произошло.

Мудро. Наверное. Повздорить всегда успеется.

После обмена любезностями Кречетов с Жеребцовым перешли к размеренному обсуждению нудных служебных обязанностей: протоколирования каждого чиха, ответственного хранения вещественных доказательств, нужда торопить эксперта с выводами, желательно в письменном виде и прочего. Время шло, а Кречетов будто забыл о назначенной им же встрече с Огибаловой в саду. Сразу после завтрака.

— Тебе стоит поторопиться, — не выдержала Эмилия.

— В каком смысле? — даже бровью не повёл Кречетов, продолжая невозмутимо намазывать сливочное масло на хлеб.

В каком смысле? Стоит дать намёк. Пожирнее.

— Нельзя заставлять даму ждать, Митенька, — как можно обворожительнее захлопала ресницами Эмилия.

Жеребцов поперхнулся кофе и закашлялся.

— Хм... Митенька? — Кречетов с трудом сдерживал улыбку, не сводя с Эмилии глаз.

— Это так мило, правда? Можно я буду теперь звать тебя так?

— Почему бы и нет, — неожиданно поддержал её Кречетов и кровожадно откусил сразу полбутерброда, запил чаем и, немного подумав, прибавил. — В таком случае, дорогая, тебе прекраснейшим образом подойдёт Мими. Или даже Мимуся.

Жеребцов тихонько хрюкнул в чашку, попытался замаскировать хрюк новым приступом кашля, но не преуспел в этом начинании.

Эмилию настигло неодолимое желание запустить в Кречетова хрустальной маслёнкой или чем потяжелее за Мимусю, но она ограничилась лишь ядовито-змеиной улыбкой.

— Прелесть, а не прозвище, обожаю сюсюкаться, — с плохо скрываемой досадой отозвалась Эмилия. И тут же решила увести разговор в сторону, пока Кречетов всерьёз не придумал дразнить её мусипусичными именами. — Между прочим, говоря о барышне, я имела в виду вовсе не себя. Если ты так решил, то глубоко заблуждаешься.

— Да? И кого же? — вскинул брови он.

Хотя по глазам было превосходно видно, что он прекрасно знает, о ком речь. Что же, Кречетов надеется, что она постесняется произнести имя Огибаловой вслух, дабы оградить Жеребцова от ненужных ему сведений?

— Маргариту Александровну, конечно.

— Ах вот что. Она вовсе не ждёт меня там, а занята другим делом.

— Каким же, позволь спросить? — немало удивилась Эмилия. — Разве вы успели побеседовать ранее и прояснить все нюансы её важного дела к тебе?

— Да-да, Маргарита Александровна обещала предоставить дневниковые записи князя Звягинцева, которые помогут пролить свет на его исследования в области тёмных эфиров. Такие, чем не принято гордиться, — доверительным шёпотом радостно сообщил Жеребцов.

— Только не говорите, что она согласилась выдать пресловутый «тайный архив» князя, — фыркнула Эмилия, и, не дождавшись опровержения собственной скептической догадки, мигом передумала веселиться и язвить в сторону Кречетова.

— Скоро всё сама узнаешь, осталось совсем немного подождать, — широко улыбнулся Кречетов.

***

Огибалова явилась в три пополудни. Вошла в кабинет и с царственным видом проследовала мимо Жеребцова, Эмилии и управляющего, не удостоив тех и взгляда. Впилась в Кречетова своими по-цыгански тёмными выразительными глазами, остановилась перед столом.

Кречетов спокойно встал для приветствия, кивнул Жеребцову. Тот с излишней предупредительностью бросился к Огибаловой с тем, чтобы удобно её разместить в кресле и принять бумаги князя.

Маргарита Александровна, по всей видимости, рассчитывала лишь на компанию Кречетова, чего, собственно, не скрывала и даже демонстрировала недовольство, особенно в адрес Эмилии. Однако вслух возражать не посмела, уселась и чинно сложила изящные ручки в чёрных ажурных перчатках на ридикюле тёмно-вишневого бархата с вульгарно огромным камнем на застёжке, полностью игнорируя Жеребцова.

— Я буду разговаривать только с вами, Дмитрий Георгиевич, — наконец произнесла она. — Будьте любезны попросить посторонних покинуть помещение.

Жеребцовские щёки заполыхали огнём то ли от гнева, то ли от обиды; управляющий, собиравшийся было тихонько примоститься на стульчик в самом углу, резко передумал и принялся беспокойно топтаться на месте. Лишь Эмилия же из всех сил сохраняла на лице вежливое участие. Задумала остаться с ним наедине, змея какая! Кречетов ни за что не пойдёт ей на уступки в этом вопросе. Ведь не пойдёт же?..

— Видите ли, Маргарита Александровна, предмет нашего разговора имеет значение для следствия, поэтому я никак не могу нарушить процедуру, при всём желании. Леонид Артемьевич здесь сугубо по служебной надобности — он будет вести протокол. А Арсентий Викентьевич и Эмилия Сергеевна приглашены мною в качестве сторонних свидетелей, то бишь понятых, — терпеливо объяснил даме Кречетов. Намного мягче, чем мог бы и чем хотелось бы Эмилии.

Огибалова гневно зыркнула в сторону соперницы и разве что зубами не скрипнула.

— Госпожа Соколова не может быть свидетелем, она заинтересованное лицо — невеста Шубина, — выплюнула она.

Хорошо ещё, что не догадалась упомянуть об участии Эмилии в качестве адвоката… Или всё ещё не знает об этом?

— Бывшая невеста. Да к тому же, как выяснилось, фиктивная — обстоятельство, выдуманное по неизвестному мотиву самим Шубиным. Но вы, безусловно, можете заявить свои возражения. После, на суде, если таковые к тому времени останутся, — ровно отозвался Кречетов тоном человека, не привыкшего к протестам и, особенно, к ультиматумам.

Огибалова некоторое время мерилась взглядами с господином следователем, затем опустила глаза, сцепила пальцы. Что же, не станет спорить более, покорилась? Почему так скоро и неожиданно? По правде сказать, Эмилия уже готова была провести в ожидании за дверью по прихоти капризной красавицы. Но та будто поняла слова Кречетова иначе, чем все остальные или прочла нечто в кречетовских глазах. Будто некое обещание от него приняла.

Ох, Кречетов, придётся припомнить тебе и сегодняшнюю повышенную любезность, и старание очаровать в следственных целях ненавистную Эмилии даму, и Мимусю, и шкаф! Независимо от того, было ли обещание в принципе или нет…

Огибалова снова выдержала драматичную паузу, затем нервно дёрнула застёжку на ридикюле. Вынула толстую записную книжку в чёрной кожаной обложке, очень похожую на ту, которую князь использовал для формул. Парные вещи, как видно.

— Это дневник дядюшки. После его прочтения, надеюсь, станет понятно, что мой брат ни в чём не виноват, как хочет представить следствию госпожа Соколова.

С этими словами Огибалова положила книжку на стол.

Эмилия вскинулась, но тут же стиснула зубы, едва сдерживаясь, чтобы не напасть в ответ с возражениями. Этот мимолётный нервический этюд, отразившийся на её лице, не остался незамеченным Огибаловой: она чуть улыбнулась, вновь провоцируя Эмилию. Однако оказалось достаточно одного кречетовского предостерегающего взгляда, чтобы окончательно утихомирить внутреннюю кутерьму из эмоций и мыслей.

— Что ж, сейчас попробуем убедиться, — умиротворительно пообещал Кречетов. — Эмилия Сергеевна, прошу вас, — в приглашающем жесте указал на книжку он. — Раз уж вас в первую очередь необходимо перевоспитать относительно личности Михаила Александровича. Да и голос ваш воспринимать много приятнее прочих.

Разумно и дальновидно, что сказать. И похвалил, и делом занял. Стратег.

— Будьте любезны разъяснить, с какого места удобно начать чтение? — с готовностью мило улыбнулась Эмилия, принимая из рук пришедшего на помощь Жеребцова книжку и усаживаясь на диван.

— Полагаю, лучше всего со страницы с кляксой в нижнем левом углу, ближе к середине. Там где дядюшка рассуждает о зерцалах, предупредительно отозвалась Огибалова.

Эмилия и Кречетов напряжённо переглянулись.

— «Темные эфиры… divinitus! Удивительная, неисследованная область, таящая в себе потенциал, превосходящий все наши представления о реальности. Древние алхимики шептались о созданиях Тени, о жителях Ночи, называя их демонами, порождениями зла. Но я вижу в них нечто большее — источник невероятной энергии, ключ к управлению изнанкой матерьяльного а чрез неё — и самой материей.

Изучая легенды о Зерцалах Мглистых, я убеждаюсь, что грань между мирами тоньше, чем мы думаем. Сущности, обитающие по ту сторону, не обязательно враждебны. Они — часть иного порядка, иной реальности, и наша задача — найти способ взаимодействия.

Конечно, есть некоторые опасения относительно последствий соприкосновения с потусторонним. В трудах древних говорится об опасности контакта с созданиями Тени, об их способности опустошать человека, вытягивать его жизненную силу. Но разве электричество не опасно? Разве огонь не может сжечь дотла? Мы научились управлять этими силами природы, обращать их себе во благо. Так почему же возводится в абсолют невозможность обуздать энергию тёмных эфиров?

Transumbrus — вот то, что мне необходимо. Уникальный артефакт с помощью Зерцала, способный стать мостиком между нашим миром и миром Тени. Да, путь будет труден и опасен. Но разве великие открытия не требуют жертв? Я готов рискнуть всем, чтобы прикоснуться к тайнам мироздания, чтобы открыть перед человечеством новые горизонты», — прочла Эмилия и замолчала, полная сомнений и мыслей, которые так хотелось озвучить! Но не при Огибаловой.

Выходит, о тенегляде князь знал. Более того, камень был ему необходим.

— Продолжайте, дорогая, нам не терпится узнать, что было дальше, — подбодрил её Кречетов.

— Далее записи сделаны обрывисто, неровно: видимо, в спешке. Одной страницы или двух не достаёт, — Эмилия провела пальцем по обрывку. — «Это свершилось! Transumbrus пульсировал в руке, вибрируя в унисон с моим нетерпением, отражение и я слились воедино. Формула, выведенная годами кропотливых исследований, наконец нашла своё воплощение. Мерцание, холод, ощущение растворения… и вот я уже не я. Тело потеряло свои привычные границы, став текучим, подобным дыму. Тень. Я — тень!

Восторг захлестнул меня с головой. Стены перестали быть преградой, я скользил сквозь них, просачивался в узкие щели, парил под потолком. Мир преобразился, обретя новые измерения, недоступные обычному взгляду. Я видел тени мыслей, ауру эмоций, скрытые потоки энергии, пронизывающие всё сущее. Это было подобно пробуждению нового чувства, открытию неведомого доселе спектра восприятия.

Скорость! Я мчался по коридорам усадьбы, быстрее ветра, оставляя за собой лишь холодное дуновение. Невесомость! Я взмывал к небесам, растворяясь в ночной темноте. Невидимость! Я наблюдал за слугами, за гостями, за всем миром, оставаясь незамеченным. Власть! Я чувствовал её в каждом дрожащем вихре воздуха, в каждой частице своего нового, эфемерного тела. Это… опьяняло. Это было божественно!..»

Князь таки добыл камень! И нашёл, как им управлять! Значит, она ошибалась насчёт тенегляда и погрома в кабинете?..

Она в замешательстве поглядела на Кречетова: тот, судя по всему, задумался о том же.

— Давай прочтём ещё, уверен, скоро всё разрешится.

— «Проклятье! Голова раскалывается, словно кто-то бьёт в темя пудовым молотом. Тело ломит, мучает озноб. Аппетит исчез, сон стал беспокойным и прерывистым. Последствия моего эксперимента… переоценил свои силы. Нельзя так долго пребывать в форме тени. Это страшно истощает… словно холодное пламя обжигает душу изнутри.

Вчера весь день провел в постели, пытаясь отогреться у камина. Чувствовал себя так, будто всю ночь бродил по зимнему лесу без шубы. Сегодня чуть лучше, но слабость всё ещё не отпускает. Кажется, на некоторое время придется забыть о дальнейших экспериментах с transumbrus. Нужно восстановиться…

И все же… это было невероятно! То чувство абсолютной свободы, власти над пространством, ощущение слияния с Тенью. Это стоит того, чтобы перетерпеть некоторое недомогание. Обязательно продолжу свои исследования, но… с большей осторожностью. Нужно научиться контролировать этот процесс, найти способ защитить себя от негативного воздействия тёмных эфиров. И тогда… тогда я достигну истинной власти!»

— Видите, как дядюшку сводило с ума его исследование? — тихо проговорила Огибалова, когда Эмилия замолчала. — Именно поэтому я спрятала дневник. Боюсь, в подобном состоянии человек способен на страшные вещи, особенно, когда его лишить власти… Шубин только выглядит тихоней, такие, как он… У меня нет доказательств, только догадки. А Михаил… он надеялся разобраться сам. И иногда очень импульсивен.

— Мы во всём разберёмся, Маргарита Александровна, — спокойно и уверенно пообещал Кречетов.

Очень хотелось ему верить, и не хотелось — в Аркашин злой умысел и участие в подобном.

— «Что-то не так. Сегодня погружение в Тень было… иным. Раньше я ощущал восторг, упоение свободой. Сейчас же… лишь холод. Пронизывающий, всепоглощающий холод, замораживающий не только тело, но и душу. Мир Теней предстал передо мной не как волшебная страна, а как бесконечная, безразличная пустота. Никакой красоты, никакого величия лишь холодные, безучастные эманации тёмных эфиров.

Здесь нет места состраданию, морали, добру и злу. Одно лишь безразличие ко всему живому. К радостям и печалям, к жизни и смерти. Как и силы природы, Тень жестока в своей бесстрастности. И эта жестокость… пугает. Впервые я почувствовал себя не исследователем, а незваным гостем в чужом, враждебном мире.

Снова и снова я задаюсь вопросом: можно ли покорить Тень? Использовать её невероятную мощь во благо? Или же она, подобно ядовитому плющу, оплетает тебя своими незримыми щупальцами, постепенно подчиняя своей воле, разъедая душу, превращая в свое подобие — холодное, безразличное, лишённое всего человеческого?

Вчера я наблюдал за грозой из мира Теней. Видел, как безжалостные молнии раскалывают небо, как ливень хлещет по земле, смывая всё на своем пути. И в этой разрушительной силе не было ни капли злобы, ни намёка на сознательное намерение. Лишь безразличие. Слепая, бездушная сила природы. И я — Тень, её часть, часть этой силы. Могу ли я контролировать её? Или она уже контролирует меня? В трудах древних я читал о магах, пытавшихся приручить силы Тени. Большинство из них погибло, лишившись рассудка. Некоторым удалось достичь невероятного могущества, но цена… Цена оказалась слишком высока. Они превратились в чудовищ, лишённых человечности. Неужели меня ждёт та же участь?»

Эмилия смотрела на страницы, переведя дыхание. Никто её не торопил.

— И вот последнее. «Запись сего деяния оставляю, дабы память о тяжком бремени, наконец, покинула меня. Transumbrus, проклятый артефакт, ныне обращён в прах. Дни и ночи терзал он меня шёпотом пустоты, обещая могущества ценою души. Борьба… о, эта борьба с самим собой была страшнее любой битвы! Тьма камня оплетала разум, нашёптывая о тщете сопротивления, о сладости запретного знания. Каждый миг, проведённый вблизи него, был подобен падению в пропасть. Но я устоял. Сквозь муку сомнений, сквозь сладость искушения пробился луч разума. Собрав всю волю в кулак, я бросил проклятый камень в очищающий огонь. Пустота в душе, оставленная камнем, медленно заполняется светом. Сейчас и отныне я свободен. Да хранят боги мой разум от подобных испытаний впредь…»

Все долго не решались вымолвить и слово.

Тенегляд князь уничтожил. Тот что нашёлся в ларце — другой. Теперь её одержимость зовом тенегляда открылась для неё под совершенно другим углом… Открылась с историей князя о том, как он становился тенью, делающийся постепенно потусторонним существом без души, сострадания и морали… Сумевший вовремя остановится.

А Аркаша? Он явно намерен пойти по стопам дядюшки. Уже идёт его дорогою, желает получить могущество Тени…

— Маргарита Александровна, давно ли вы изъяли дневник из бумаг князя? Не в день ли похорон Зои Ильиничны случайно?.. — старательно скрывая волнение, спросила Эмилия.

Та коротко кивнула в ответ.

Значит, целью Огибалова было вовсе не завещание...

— Имеются ли записи о могуществе… — Эмилия замолчала на полуслове и застыла с записями в руках. В лёгких будто разом кончился весь воздух: её вдруг пронзило воспоминанием о ночном происшествии. Тень!

— Эми?..

Эмилия немного помедлила, собираясь с мыслями.

— Кречетов, тенегляд всё ещё у тебя? — едва слышно уточнила она.

— Почему ты спрашиваешь? — удивился тот.

— Так да или нет? — напряжённо настояла Эмилия.

Кречетов пристально смотрел ей в глаза, потом неожиданно сорвался с места и бросился к выходу.

Жеребцов с надеждой обернулся к Эмилии за разъяснениями, но та только медленно поднялась с места и на негнущихся ногах проследовала за Кречетовым.

Где-то в груди холодом растекался страх, сердце заледенело и, казалось, сейчас остановится вовсе. Только бы не лишиться чувств...

Жеребцов быстро сориентировался и буквально за пару прыжков опередил её. Управляющий и Огибалова тоже решили не дожидаться у моря погоды, и скоро у двери кречетовской спальни вкупе с подоспевшими слугами собралось народное вече.

Спустя четверть часа, Кречетов явил себя ожидающему люду, большей части которого было совершенно невдомёк, зачем все здесь собрались и чего ждут. Господин следователь сначала несколько оторопел от такого количества зрителей, затем вернулся к мрачному сосредоточенному выражению, нашёл глазами Эмилию и едва заметно качнул головой.

Внутри всё оборвалось.

Аркаша. Явно он. И та тень — тоже он.

Глава восемнадцатая. Неожиданное предложение

Народное вече гомонило. Кухарка (откуда она только взялась?) в окружении горничных негромко всхлипывала, промакивая глаза краешком передника, лакеи молча и хмуро посматривали на встревоженные лица присутствующих господ. Робкие шепотки да тихие охи-ахи сменились приглушённым гулом взволнованного разноголосья.

— Ох, батюшки, да что же это?..

— Проклятие навлёк на род Звягинцевых сам князь-то, истинно говорю вам…

— Вот и Аркадий Николаевич не вышли ни к завтраку, ни к обеду…

— Небось, в своих раболаториях пропадают…

— Неужто сызнова смертоубийство?..

— А ещё Ангелина Тимофевна совсем занемогли…

— Вот и ей аукнулось чужое богатство-то…

— Это что за балаган? — грозно развернулся к управляющему Кречетов, и вече моментально смолкло. — Будьте любезны, Арсентий Викентьевич, попросить всех вон. И разъясните народу, что собрание окончено, оснований для паники нет. А остальных лиц, участвующих в процессе, я прошу вернуться в кабинет для составления протокола.

Управляющий, будто ожидавший команды, деловито принялся раздавать указания, и прислуга скоро, с некоторой неохотой, вернулась к своим обязанностям.

В кабинете царила мёртвая тишина, лишь напольные часы с маятником значительно отсчитывали минуты. Участники чтений ждали распоряжений господина следователя. Жеребцов нервно теребил пуговицу на рукаве кителя, явно не до конца понимая значения произошедшего, оттого пребывая в страшном замешательстве. Время от времени он бросал на Эмилию полные мольбы взгляды: но нарушить безмолвие сейчас не решился бы самый отчаянный храбрец. А робеть было от чего — Кречетов своим мрачным видом производил сильное впечатление. Не нужно быть ясновидцем, чтобы понять — он очень и очень зол. На себя в первую очередь. И в этот самый момент занимается собственной казнью девятью разными способами.

— Леонид Артемьевич, вы закончили с протоколом? — отстранённо поинтересовался, наконец, Кречетов, и у Эмилии отлегло от сердца: такое молчаливое самобичевание до добра не доведёт...

— Так точно, — напружиненным чёртом из табакерки подскочил Жеребцов со своего места и с готовностью выложил перед господином следователем лист, исписанный мелким убористым почерком. — Тут бы дополнить про мистический характер записей…

Кречетов коротко кивнул и обратил взор к Огибаловой.

— Маргарита Александровна, вы предоставили нам сведения, ценность которых сложно переоценить. Бумаги я буду вынужден изъять до окончания следствия.

Огибалова снова принялась за старое: уставилась на Кречетова своими глазищами и томно молчала, то ли не решаясь возразить, то ли в попытке охмурить загадочными многозначительными гляделками. Только бы хватило ума не поминать ему потерю тенегляда…

— Хорошо, — смиренно отозвалась она и потупила взор.

Что ж, для нынешней ситуации избрала единственно верную тактику.

Точно не дура… А жаль. Выдержать противостояние с дурой намного проще.

— Благодарю всех за оказанную следствию помощь. Не смею больше задерживать, — несколько неестественно улыбнулся Кречетов и поднялся из-за стола, намекая тем самым, что задерживаться не стоит сию секунду.

Эмилия решила принять слова и на свой счёт от греха подальше. Пусть Кречетов придёт в себя, остынет, а поговорят — чуть позже…

Огибалова не стала медлить или выискивать причину остаться: конечно, теперь у неё такой повод для новых рандеву с господином следователем!.. Что с записями моего дядюшки? Они мне дороги как память, не терпится вернуть… Удалось установить что-нибудь новое? А вот на странице тридцать один, там ещё клякса в виде сердечка, где он упоминает о… Неважно о чём.

— Эмилия Сергеевна, вас прошу остаться. Требуются ваши объяснения осведомленности в вопросе исчезновения тенегляда, — остановил Эмилию Кречетов, когда она уже взялась за дверную ручку.

Почему в таком тоне? Чтобы утешить Огибалову и предотвратить и её попытки поучаствовать в беседе? Или правда потребует объяснений? Безусловно, косвенная вина Эмилии присутствует: ушла, оставила комнату открытой — заходите, люди добрые, берите, что хотите. Но не думает же он, что она умышленно способствовала краже?

Огибалова недовольно окинула Эмилию взглядом, потом, заметив её растерянность, позволила себе торжествующую улыбку и удалилась под руку с Арсентием Викентьевичем.

Как только за ними закрылась дверь, Эмилия попыталась отбросить внутреннее напряжение и прибавить себе непринужденности: вести беседы с рассерженным Кречетовым совершенно не хотелось. По крайней мере, не прямо сейчас, когда у самой самообладание ни к чёрту.

Она аккуратно разместилась в кресле и разгладила складки на подоле платья.

— Меня очень беспокоит здоровье Ангелины Тимофевны, — осторожно начала она.

Кречетов молчал. Не требовал тотчас же выложить как на духу, отчего ей вдруг вздумалось предполагать, что тенегляда может и не быть на месте, не обвинял её ни в чём, только смотрел невыносимым испытующим взглядом.

— Ума не приложу, с чего вы решили, — недоумённо нахмурился Жеребцов, настроившийся уже на увлекательный рассказ об обстоятельствах пропажи ценного объектума.

— Горничные только что говорили о том, — не сводя глаз с Эмилии, объяснил Кречетов.

Эмилия кивнула, тщательно подбирая слова для следующей реплики.

— А поскольку госпожа Снегирёва готовила для меня чай, который, возможно, способствовал более крепкому сну и э-э-э… большей расположенности влияниям, скажем так. То вопрос с её нездоровьем может оказаться важным в свете последних событий. Уверена, Настасья знает в подробностях, что произошло, девушка она любопытная и наблюдательная. Словом, я могла бы…

— Господин Жеребцов с этим справится гораздо быстрее, — не глядя на того, выдал распоряжение Кречетов.

Жеребцов обиженно насупился: о важном не говорят, об остальном — загадками, а Кречетов и вовсе совершенно явно отсылает с поручением, не требующим срочности. Эмилия на его месте тоже бы обиделась.

— Леонид Артемьевич, сведения о самочувствии госпожи Снегирёвой сейчас могут иметь решающее значение, — попыталась сгладить острые углы Эмилия. — Прошу вас уделить пристальное внимание тому, когда с точностью до часу с ней сделалось плохо, и какая именно хворь с ней приключилась. Понимаю, вопрос деликатный, но не сомневаюсь, что вам удастся решить вопрос изящно.

Жеребцов просветлел лицом, кивнул с широчайшей улыбкой и бодрым шагом удалился выполнять важное поручение.

— Что ж, думаю, обойдёмся без вступлений и взаимных упрёков, — предложила она не слишком уверенно после того, как они остались одни. Кречетов возражать не стал, только тяжело вздохнул. — Знаю, ты желаешь узнать, как я догадалась о краже. И почему не забила тревогу раньше, — она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Так вот, вчерашней ночью, по дороге в свою спальню я кое-что видела. Сначала очень испугалась, а утром решила, что мне почудилось.

— Что ты видела? — нахмурился Кречетов.

— Тень. Тень человека без того, кто её отбрасывает. Жутко и нелепо одновременно, и оттого увиденное показалось мне невероятным. А когда мы прочли дневник князя… Не сразу, конечно, но я соотнесла происшествие и опыт князя.

— И решила, что Шубин уже ранее разобрался в трудах князя и добился некоторого успеха.

— Да. Более того, накануне он очень настойчиво добивался возврата тенегляда, и когда ему было отказано, решил достигнуть необходимого своими силами. Он не знал, где ты хранишь камень, и с помощью моей склонности к тёмным эфирам и… зову придумал, как его добыть. Для это устроил успокаивающий чай — Ангелиниными руками, разумеется, проследил за мной в час приступа сомнамбулизма. А потом лишь воспользовался ситуацией, когда комната оказалась пуста.

— Выходит, Снегирёва — сообщница?

Кречетов встал из-за стола и прошёлся по кабинету, скрестив руки на груди.

— Или жертва. Или он мог использовать её вслепую. Как и с отравлением тётушки… — совсем тихо произнесла Эмилия, уж очень не хотелось верить в это. — Нужно разобраться с недомоганием Ангелины, полагаю, его характер поможет сделать вывод о степени её участия во всей этой истории.

Рассуждения оказались прерванными румяным Жеребцовым с вестью о состоянии здоровья госпожи Снегирёвой, подоспевшим весьма кстати. Допрос Настасьи, похоже, прошёл с пристрастием.

— Ангелина Тимофеевна слегла с мигренью. Вернее, нынешним утром осталась в постели, не смогла подняться, — молодцевато доложил пристав, жадно вглядываясь в хмурые лица Эмилии и Кречетова, подлый заговор, да и только! Что без него успели обсудить, хватит ли совести утаить главное?

Заговорщики многозначительно переглянулись.

— Могла и сказаться больной, — недовольно отозвался Кречетов в ответ на улыбку обрадованно встрепенувшейся Эмилии.

— Тоже верно…

— И что теперь? Как отыскать тенегляд? Есть подозреваемые? — решил воззвать к справедливости Жеребцов.

— Подозреваемый-то есть, а вот доказательства… — пробормотал Кречетов и отвернулся к окну. — А с поисками проблем ещё больше. Подходящего способа пока не вижу.

— Есть способ, — решительно заявила Эмилия.

— Какой? — живо откликнулся Жеребцов.

— Известно, какой, — мрачно и несколько раздражённо ответил за неё Кречетов. — Ты, верно, с ума сошла, если решила, что я допущу подобное.

— Вот. Аркаша так и подумает. Но мы сыграем на его уверенности и используем тот же способ найти тенегляд, что и он.

— Да какой же?! — не вытерпел Жеребцов.

— Я усну, и зов тенегляда приведёт меня к нему, — с энтузиазмом, почти весело объяснила Эмилия. — Ровно так, как прошлой ночью. — Я не боюсь ни капли, — повернулась она Кречетову, который стоял возле окна и гневно метал взглядом молнии, как Зевс-Громовержец. — Ты ведь будешь со мной всё это время, и ничего страшного не случится.

— Да, конечно! Нет ничего страшного в том, что от твоей репутации останутся рожки да ножки, правда? — саркастично поинтересовался он.

— Ничего. Женишься на мне после. Во имя моей чести.

У Жеребцова так комично вытянулось лицо от столь решительного предложения, будто это самое предложение сделали ему, а не Кречетову.

Кречетов тоже не нашёлся сразу с ответом, хотел было что-то сказать, но только несколько раз открыл и закрыл рот.

— Итак, решено! — едва сдерживая улыбку, объявила Эмилия.

— Эмилия Сергеевна, вы издеваетесь?.. — сумрачно поинтересовался у неё Кречетов.

Конечно, сначала хотелось признаться: издевается. Но самую чуточку… В целом, она ведь правда сама всем сердцем желает сделаться его женой. И теперь, когда он так смотрит на неё, язык не повернётся снова обидеть. И вся ирония куда-то испарилась...

— И в мыслях такого не имею, Дмитрий Георгиевич, — прямо и открыто, теперь без тени усмешки, глядя в глаза Кречетову, ответила Эмилия.

Он поймал её за руку и долго не прерывал зрительной связи, будто старался выпытать, всерьёз ли она сказала о женитьбе. И, как показалась Эмилии, хотел было разрушить её ментальный щит, прогнул его до самой точки прочности, чтобы тот лопнул мыльным пузырём, но вдруг в последний момент отказался от замысла.

Бедный Жеребцов не знал, куда себя деть: интуитивно он явно чувствовал неоспоримый флёр безмолвных страстей, несмотря на внешнее спокойствие их обоих.

— Дмитрий Георгиевич, разрешите, я всё же поговорю с Ангелиной Тимофеевной лично, — мягко попросила Эмилия и аккуратно высвободила кисть из плена кречетовских пальцев, красноречиво покосившись в сторону Жеребцова. Всё-таки стоит об отношениях вести разговоры наедине.

Кречетов моментально принял отстранённый вид, отвернулся и, заложив руки за спину, подошёл к окну.

— После. Не сегодня, — неохотно разрешил он.

— Прошу прощения, — обрадовался Жеребцов быстрому возврату беседы к делу. — Насколько я могу догадываться, тенегляд нужно срочно отыскать, чтобы похититель не учинил непоправимого. Поскольку последствия могут грозить катастрофой не только семейству Звягинцевых, но и выйти за пределы рода, — рассудительно обобщил свои знания он, и Эмилия одобрительно кивнула. — Но, как я понимаю, злодей нам не известен, — полувопросительно закончил мысль пристав.

— У нас нет прямых доказательств, одни домыслы, — поправила его Эмилия и перевела взгляд на Кречетова: тот продолжал смотреть в окно. — И поэтому, кроме перечисленных вами причин, следует использовать полученную инициативу и повернуть события в нашу сторону.

— В таком случае, я всецело в вашем распоряжении. Эмилия Сергеевна, прошу, разъясните, пожалуйста, каков наш план.

— А план наш таков, дорогой Леонид Артемьевич, — с воодушевлением отозвалась Эмилия. — Поскольку влияние камня на меня усиливается, стоит применить его во благо. Как ни крути, выбор у нас — лишь одно другого хуже, а из двух зол выбирают меньшее, — она сделала значительную паузу и поглядела на кречетовскую спину: именно ему предназначались эти слова. Кречетов молчал, только недовольно дёрнул плечом. Хорошо, пусть так, не возражает — и ладно. — Иначе придётся бодрствовать бог знает сколько времени и выдумывать что-то ещё, — осторожно продолжила она. — Словом, этой ночью я засну, и, когда зов тенегляда заставит меня в беспамятстве отправиться на его поиски, вы и Дмитрий Георгиевич проследите мой путь. Таким образом, мы подстрелим двух зайцев разом: вернём тенегляд и уличим вора. Да и я буду под присмотром.

— Отлично, я готов! Какая именно в этом деле роль отведена мне?

— Это вы обсудите с Дмитрием Георгиевичем, тут моё участие будет лишним. Ах, да, ещё кое-что, помимо главного. Для начала вам необходимо нейтрализовать Настасью, по-другому мне придётся тратить время на раздевание и одевание обратно и выдумывать отговорки… Так вот, я погружусь в сон, если Дмитрий Георгиевич поспособствует мне некоторым воздействием, то сон этот будет глубоким и спокойным… — она снова покосилась на Кречетова: тот продолжал хранить молчание.

— Ясно, тогда жду распоряжения, в котором часу приступить, — деловито кивнул Жеребцов и, немного помедлив, добавил. — Я только одного понять не могу. Вам, Эмилия Сергеевна, стоило прикоснуться к камню, и дух вышибло, а после с таким трудом удалось вернуться. Князь же, судя по всему, справлялся с задачей куда лучше… А что ж этот вор, неужто сладил с тенеглядом? И почему другие брали камень в руки, и ничего не происходило?

— Я много думала об этом. На мой взгляд, виной всему моя предрасположенность к тёмным эфирам, тут Аркаша не соврал. Камень начал звать меня уже тогда, в кабинете во время описи. И стоило мне его взять в руки… — почти шёпотом произнесла последнюю фразу Эмилия, заворожённо глядя перед собой, картина произошедшего живо предстала перед глазами, заставляя содрогнуться.

— Уверен, госпожа Соколова попала на ту сторону случайно, если не сказать по глупости, — закончил за Эмилию Кречетов, ожидая, по всей видимости, что она после такой нелестной оценки её поведения одумается, и теперь от глупости того же порядка всё же откажется. Зря. — А князь и Шубин манипулировали камнем по науке, — продолжил объяснения он. — По формуле. Кстати, случайно ли всё-таки тенегляд попался тебе на глаза?

— Я склонна считать, что Аркаша уж точно не рассчитывал на мои способности в области незримого. Ведь позвал он меня с целью юридически отбиться от Огибаловых, — задумчиво высказалась Эмилия.

— А формулы, выходит, Шубин взял у князя? — предпринял дальнейшие рассуждения Жеребцов.

— Да! — встрепенулась Эмилия, вспомнив о соображениях, которыми не успела ещё поделиться. — Мне вдруг подумалось, что адресная (якобы!) книга могла содержать и формулы... Заметили, что она выглядит так, будто парная дневнику?

— Точно. Но ведь я изъял её в первый же день, — нахмурился Жеребцов.

— А хранится она... — подсказал ему Кречетов.

— У управляющего под замком.

— Это стоит проверить...

— Мне всё же не нравится этот план, — глухо отозвался Кречетов, не поворачивая головы и по-прежнему стоя у окна, спустя некоторое время после того, как Жеребцов чрезвычайно резво выскочил за дверь. — И дело не только в вопросе риска твоей честью — это малая часть из того, что может случиться… — он осёкся, устало потёр лоб. — То есть я не хочу сказать, что это неважно!.. Словом, рисковать твоей жизнью — не самая лучшая идея...

Вот ведь упрямец!

— Но ведь я всё равно усну рано или поздно и пойду на зов... Поверь, я не чувствую никакого риска. Ведь со мной будешь ты, — она подошла сзади и тронула его за рукав.

— Я не оставлю тебя одну, безусловно. Но идти на зов...

Эмилия тем временем обошла Кречетова кругом, замерла напротив, глядя в глаза.

— Ты остановишь меня в любой момент, в любую секунду, таким способом, какой сочтёшь нужным. И я не стану возражать против того самого, прежнего, — закончила шуткой она, чтобы немного вывести Кречетова из мрачного оцепенения.

Кречетов криво усмехнулся.

— Ну да, конечно. Воображаю, как живописно будет смотреться подобная сцена. Шубин от неожиданности из рук тенегляд выронит, а мы — хвать и бежать. Так?

— Уверена, ты придумаешь, как сделать лучше всего, — обезоруживающе улыбнулась она и залюбовалась милыми сердцу чертами. Морщинкой тревоги, залегшей между бровей, тёмной сегодня синевой глаз, будто небо перед грозой; упрямой линией губ…

Отчего, когда знаешь, какие на вкус его поцелуи, ни о чём другом думать не можешь?.. Эмилия отвела глаза, в попытке прогнать навязчивые мысли не о том.

Казалось, что Кречетов видит её насквозь в такие моменты, и... желает сейчас того же.

— Эми, я ждал от тебя большего, — вдруг притворно вздохнул Кречетов. — Как же скоро ты перешла к неприкрытой лести. Взялась из меня веревки вить, так хоть бы вила немного деликатнее, что ли!..

— Кречетов, ты невыносим! — досадливо поморщилась Эмилия.

— Ладно-ладно, у тебя почти получилось.

Она фыркнула и повернулась к нему спиной.

— Хорошо, — через некоторое время вымолвил он, когда Эмилия, кусая губы, уже отчаялась выдумать новый аргумент.

— Что? — не поверила своим ушам Эмилия: чтобы Кречетов сдался так легко? — Хорошо?

— Но на моих условиях.

— Хорошо, — Эмилия еле сдерживала наползающую на лицо счастливую улыбку, как до того было не кинулась его расцеловать. — Какие же?

— Я сам погружу тебя в сон или, скорее, морок. С тем чтобы потом быстро привести в чувство без... крайних мер. А далее ты тотчас же вернёшься назад к себе и не станешь участвовать в задержании.

***

Теперь, когда они остались наедине в её спальне, пусть и Жеребцовым за дверью, Эмилии сделалось страшно неловко и нервно. Да, всё обдуманно и решено, и любовным томлениям здесь было совершенно не место. Но прогнать от себя ненужные мысли, лёжа в постели, не выходило. Да, полностью одетой, без всякого намёка на близость… но и осознание этого факта не помогало.

Не спасали и рассуждения о коварстве и вероломстве Аркаши. Инсценировал кражу, чтобы подбросить тенегляд, попытался подставить Огибалова, сговорился со Снегирёвой, а ведь она так убедительно убивалась по княгине… И подозрения Эмилии оказались оправданы: управляющий признался Жеребцову, что по просьбе Шубина выдавал ему изъятые записи. И что в итоге? Зоя Ильинична помешала ему в своих планах и поплатилась за это? Или убийца кто-то другой? Да, в этом определённо стоило разобраться и окончательно поставить точку.

Так что она всё выдержит. Переживёт.

Кречетов присел на краешек кровати, взял Эмилию за руку и прижался губами к тыльной стороне ладони, пристально глядя ей в глаза.

Только что позабытые волнения вернулись и с новой силой обрушились на Эмилию. Сердце в упоении зачастило, жаркий трепет наполнил душу... ох, не зря этикет не допускает таких встреч даже жениху и невесте.

Эмилия нервно сглотнула, боясь пошевелиться. Она сама от себя не ожидала, что окажется человеком столь слабой воли. И готовой пойти на поводу любого кречетовского устремления.

— Я непременно пожалею об этом...

Ни о чём не жалей...

Так хотелось сказать это вслух... Но слова застряли в горле. Да и как теперь уснуть после такого?!

— Не стану потакать тебе более, и не проси. Ведь с ума сойду теперь от тревоги, — шёпотом закончил он и провёл кончиками пальцев по щеке.

Так он деле!..

И наклонился, чтобы запечатлеть поцелуй.

В лоб, разумеется. И, разумеется, с тем, чтобы погрузить её в сон.

— Подожди!.. — Эмилия перехватила его руку за запястье. — Прежде чем усну, я хочу тебя спросить.

— Что же?

— Огибалова сказала, что ты хорошо обошёлся с нею в имени Орловых. Выходит, вы были знакомы раньше? Что там произошло и что вас связывало?

Кречетов тяжело вздохнул.

— Она попала в историю деликатного свойства, было бы бесчестно раскрывать её тайну, прости. Могу сказать только одно: я помог Маргарите Александровне, потому что мне стало жаль её. На этом всё.

— Ты очень чуткий человек, — довольно ехидно заметила Эмилия. — Жалостливый. И необычайно…

— И необычайно терпеливый, — закончил за неё он, и Эмилия так и не нашлась, что на это ответить. — Теперь я. Значат ли твои слова, сказанные сегодня утром, что ты переменила отношение к моему предложению?

— Предложению? Ах, предложению, — многозначительно улыбнулась Эмилия. — Признаться, кое в чём я ошибалась, и отношение моё претерпело некоторую перемену. Но! Всё равно придётся подумать над ним. Если оно, конечно, поступит.

Не удержалась-таки от сарказма. Пусть это будет местью за Огибалову и её тайны.

— Подумать? — только и уточнил он, однако с предложением не торопился.

— Конечно. Что меня ждёт после свадьбы? Решишь вдруг, что тебе нужна образцово-домостроевская жена. И запрёшь без суда и следствия. В шкафу. А не запрёшь, так угнетать станешь.

— Ну и язва же ты, Эми, — рассмеялся Кречетов. — Запру, обязательно запру в шкафу. И теперь буду умнее — запру на ключ. Но! Торжественно клянусь, что мой гнёт будет не слишком... гнетущим.

— Ах, так? Тогда не о чем и… — возмущённо начала она и умолкла на полуслове.

Потому что Кречетов снова склонился к лицу Эмилии, замер на миг и коснулся её губ своими. Это вышло неожиданно и оттого ещё более волнительно и сладко. Дыхание сбилось, и всё вокруг закружилось в бессвязную карусель из мыслей и образов.

А затем накрыло тёплой волной забытья...

Глава девятнадцатая. Снова зеркало

Эмилия вновь оказалась на лугу в траве по пояс. Сделала по инерции несколько шагов, прежде чем понять, что происходит. Сон. Тот самый сон, когда она, подчинившись зову, последовала на поиски тенегляда. Ай да Кречетов!.. При мысли о Кречетове опять подумалось не о том: она дотронулась до губ кончиками пальцев — ими она всё ещё ощущала поцелуй, и, прикрыв глаза, улыбнулась самой глупой и самой счастливой на свете улыбкой. Нашёл ведь способ эффективно затыкать ей рот. Да и эффектно, чего уж там...

Лёгкий ветерок принёс прохладу, и Эмилия вспомнила, зачем она здесь. Стоит сосредоточиться и не отвлекаться на... не то что бы неважное. Но потом.

Странно, в отличие от прошлого путешествия во сне и наяву, она не пребывала в помутнении разума. Сейчас Эмилия чётко осознавала: слышать зов и следовать ему с тем, чтобы найти искомое, — вот что главное. Прислушалась к себе, чтобы нащупать направление. И вдруг со всей ясностью поняла — зова не было. Но почему?

Эмилия в волнении огляделась: тот же луг, тот же ковыль, капельки росы, земля под ногами, дерево вдали. И гулкая тишина. Ни шелеста травинок, ни пенья птиц. Тишина, в которой каждый шорох, каждый вздох воспринимается обостренно. Казалось, воздух вокруг наполнен скрытым напряжением, ожиданием. Что она делает не так?

Не было теперь ни капли умиротворения, безмятежности, напротив, свинцовое низкое небо давило, недвижимые тучи над головой обещали скорую бурю, из которой не выбраться живой. Не бурю — кару за то, что пришла, куда не звали. Но почему?

Несмотря охвативший страх и мигом наполнивший до самого горла, Эмилия сделала над собой усилие и шагнула вперёд. Вот знакомое дерево, что если оно и есть цель?.. Мысль прибавила воодушевления, но не уверенности. Да, она видела это самое дерево и прежде, но шла ли она тогда именно к нему? Рассуждать об ошибке не хотелось, Эмилия понимала — здесь логике не место. Чем больше она волнуется о причине неудачи, тем больше времени уходит впустую, в никуда. Лучше идти, куда-нибудь да придёт.

Скоро чулки и подол платья намокли, и пробираться сквозь заросли травы стало куда как сложнее. Дерево ни на йоту не становилось ближе, и она чувствовала себя Алисой в Зазеркалье, где требуется бежать, чтобы только оставаться на месте. Когда сил совсем уж не осталось, а дерево продолжало по-прежнему маячить где-то на горизонте, Эмилия замедлила шаг и остановилась, прерывисто дыша.

Где-то вдали громыхнуло, стало зябко и тоскливо. Ну почему у неё вечно ничего не выходит? А если и выходит, то вовсе не так, она задумывала? И вообще, она в последнее время портит всё, до чего может дотянуться...

Несправедливые мысли о себе самой же до того показались обидными, что Эмилия всхлипнула, и глаза наполнились слезами.

С неба полетели первые тяжёлые капли. Тёплые… Эмилия подставила лицо дождю: пусть смоет отчаяние и сомнения. Как ни странно — помогло, и через минуту она, сидя в траве, раздумывала над ситуацией, близкой к безвыходной.

Нужно вернуть зов, играть в догонялки с деревом — бессмысленное и абсурдное, по сути, занятие. Вот только как?

Она опрокинулась на спину, широко раскинула руки, словно хотела обнять сумрачное небо, затянутое тучами.

Закрыла глаза.

Наверное, нужно позвать самой.

Эмилия представила, как держит в руках тенегляд. Как он холодит её пальцы, как ажурная оправа обхватывает его серебряными листиками-веточками, как внутри прозрачного желтоватого кристалла едва заметно движется дымка. Тень.

За шумом дождя сложно было уловить иные звуки. Но Эмилия услышала. Плеск воды. И в голове тут же возник образ: капли дождя разбиваются о безмятежную гладь, на поверхности воды расходятся концентрические круги снова и снова, наплывая друг на друга, сливаясь и уходя в бесконечность...

И она открыла глаза в полной уверенности, что нужно отыскать. Озеро.

Стоило Эмилии подняться, и она уже знала, куда идти. Знала, что оно убегать не станет. Ждёт, зовёт её.

Теперь идти было легко и приятно, под ногами вперёд убегала тропка, ведя за собою. Дождь совершенно не мешал, запах прибитой к земле пыли, умытых травы и цветов наполнял душу тихой уверенностью в правильности выбранного пути.

Озеро предстало перед нею именно таким, каким привиделось за зовом тенегляда. Песчаный берег, к которому ровнехонько вывела тропка, заросли камыша, рогоза и водяных лилий по обе стороны, притихшие стрекозы и лягушки.

Эмилия подобрала юбки, и осторожно ступая по мокрому песку, зашла в воду, вход не был пологим, и вода быстро достигла бёдер. Именно так ей велело поступить знание, рождённое зовом.

Дождь неожиданно прекратился, и поверхность озера сделалась необычайно гладкой, отражая собой небо и Эмилию. Всё вокруг замерло, присмирело, и тишина снова заполнила пространство. То ли торжественность момента, то ли неестественность тишины заставила Эмилию напрячься. Она стояла и не решалась пошевелиться, чтобы не нарушить это безмолвную живопись природы, заворожённо разглядывая, как в зеркале, своё лицо, обрамлённое влажными и оттого завивающимися волнами волосами. И когда уже хотела прикоснуться ладонью с зазеркальной себе, в толще воды вдруг что-то пришло в движение, и лодыжку будто обхватили чьи-то злые цепкие пальцы. Эмилия вскрикнула и попыталась освободить ногу из подводного плена — не вышло.

От страха Эмилия забыла, как дышать, забилась беспомощной птицей в силках. Брызги недолго сверкали над озером, его тёмные воды скоро сомкнулись над головой, её протащило по дну, меж водорослей и тины... Она не успела задержать дыхание, в лёгких совсем не осталось воздуха, и...

Вдруг всё кончилось. На неё смотрели встревоженные глаза Кречетова.

— Эми, как ты? — тревога в его голосе заставила окончательно очнуться и прийти в себя. — Прости, но больше я такого повторять не стану...

Кречетов подхватил Эмилию на руки и сделал знак Жеребцову, чтобы тот открыл дверь в одну из гостиных поблизости, затем усадил её на диван, разместившись рядом.

Повторять? Эмилия внутренне содрогнулась при мысли о подобном опыте. Да она и сама не сильно стремится, особенно памятуя о подводных руках. Кто это был, кстати? Утопленник? Версий, которые бы понравились выводами, не находилось, да и не слишком хотелось анализировать нюансы ощущений от происшествия. Эмилия даже уже внутренне освободилась от того ужаса, когда поняла, что выплыть у неё уже наверняка не получится. Конечно, она знала, что это был всего лишь сон, но и во сне погибнуть — приятного мало. Сейчас же оставалась лишь смертельная усталость и опустошение. А самое главное — этот кто-то явно знал, что она делает, и совершенно точно пытался помешать. И не сказать, что безуспешно. Сначала с задуманной бурей, затем с попыткой утянуть на дно озера.

— В целом сносно, — вымученно улыбнулась Эмилия.

— Не вышло, и чёрт с ним, с тенеглядом!.. Даже не думай расстраиваться. Обойдёмся другим способом, — пообещал Кречетов, грея её ледяные пальцы в своих ладонях. — Это было жутко. Сначала ты выглядела растерянной, плакала, потом, вроде бы, пошло на лад. Пока не начала задыхаться... Что пошло не так?

Наверное, не стоит Кречетову знать все подробности.

— А что Леонид Артемьевич? — огляделась Эмилия. — Куда он исчез? Неотложные дела?

— Следит за обстановкой в доме. Не уводи разговор в сторону, дорогая, — не пожелал свернуть с намеченной темы Кречетов.

— Мне кто-то мешал найти тенегляд. Мешал зову, а когда я нашла озеро, к которому привело проведение — всё кончилось полнейшим провалом.

— Озеро?

— Притом, я уверена, озеро в моём сне очень важно, — продолжила без уточнений Эмилия. — И в какой-то момент поняла, что оно и есть зеркало. Ведь вода — природное зеркало! Зеркало, понимаешь? — сама удивилась ходу и итогу своих рассуждений она, вернее тому, что сразу об этом не подумала.

— К чему ты ведёшь? — насторожился Кречетов.

— Нам нужно пойти в наполеоновскую гостиную, — скороговоркой произнесла Эмилия и замерла.

Кречетов точно не позволит. Но нужно сделать для этого всё, что возможно! Она нутром чуяла: именно там они найдут разгадку о тенегляде. А может, и сам тенегляд.

Эмилия выдержала кречетовский испытующий взгляд: он будто ждал, что она образумится и пойдёт на попятную.

— Нет, — отрезал он. — Спорить не вижу смысла.

Вот так, категорично и безапелляционно.

— Ты не понимаешь…

— Зеркало я снова осмотрю. А ты вернёшься к себе.

Эмилия тяжело вздохнула. Ну как его убедить? Как объяснить, что он, скорее всего ничего не увидит, что может заметить она? Полной уверенности в том не было, но… Похоже, именно склонность к тёмным эфирам позволяет ей видеть Тень. В камне, вчерашней ночью в коридоре. В зеркале.

Кречетов, кажется, знал всё, что она скажет, разобьёт вдребезги все аргументы, которые она сообразит соорудить, костьми ляжет, но не допустит её к зеркалу…

Вдруг за дверью послышался топот, и через мгновенье на пороге оказался ужасно взволнованный Жеребцов.

— Дмитрий Георгиевич!.. — перевёл дух он. — Там Ангелина Тимофеевна…

Кречетов и Эмилия молча вскочили с места и бросились к выходу.

— Я здесь не останусь в одиночестве дожидаться известий! — бросила она в ответ на недовольную мину Кречетова.

Тот только закатил глаза, а Жеребцов, обрадованный скорым завершением так и не зародившегося спора, бросился вперёд по коридору.

Скоро трио остановилось у распахнутых дверей. Наполеоновской гостиной.

Эмилия и Кречетов переглянулись. Она — возбуждённо и несколько испуганно, он — зло и решительно.

— Если ты сейчас выставишь меня вон… — взволнованно начала Эмилия.

— Прошу, избавь меня от ультиматумов, — оборвал её Кречетов и кивнул Жеребцову, в замешательстве остановившемуся в дверях. — К зеркалу ни под каким предлогом не прикасайся, — развернулся к ней Кречетов и, проникновенно глядя в глаза, взял за руки. — Чуть необычное почувствуешь — тотчас вон, мелькнула мысль о том, что неплохо бы заглянуть в зеркало — тотчас вон, тебе только показалось, что мелькнула мысль о зеркале, — тотчас вон. Ясно?

Много что хотелось ответить, но Эмилия стиснула зубы и неопределённо повела плечами.

— Ангелина Тимофеевна, голубушка, что же это вы прогулку устроить решились? — донёсся до них голос Жеребцова, как-то уж слишком ласково, или даже жалостливо, укоряющего барышню.

Когда они вошли в гостиную, Эмилия уже догадывалась, что увидит. Тень. Неважно, в каком виде, количестве, форме, но в любом качестве она присутствовать, несомненно, будет.

На софе, откинувшись на подушки, едва жива, сидела барышня Снегирёва, с бледностью, изрядно отдающей синевой. Подле неё, склонившись, стоял Жеребцов и занимался тем, что обмахивал носовым платком лицо барышни, и лишь растерянно оглянулся на вошедших.

— Аркадий Николаевич... он приходил ко мне, — вымолвила, наконец, Ангелина.

Эмилия старательно избегала смотреть в сторону зеркала. Но не из-за кречетовских возмутительно-самодурских распоряжений, а потому как сама боялась не столько увидеть что-либо, сколько потерять контроль над собой. О нависшей над ними всеми опасности кричала сейчас её интуиция.

Было бы разумно в настоящий момент всецело сосредоточиться на словах Ангелины, и она сделала пару нерешительных шагов в сторону обессиленной болезнью (или пострадавшей?) барышни. Кречетов проводил Эмилию до того напряжённым взглядом, что ей стало страшно неуютно, однако это не помешало оглядеть Ангелину с ног до головы. Впрочем, приглушённый свет от светильников с золотистыми абажурами, позволял разглядеть немногое: кроме крайней степени бледности решительно никаких особенностей установить не удавалось.

— Когда он приходил? — уточнил у Ангелины Жеребцов и озадаченно покосился в сторону следователя.

— В шестом часу, пополудни, — выдохнула та.

— Нет-нет, барышня, вы что-то путаете, — участливо объяснил пристав. — Господин Шубин никак не мог к вам прийти сегодня. Он заперт, под арестом. Кроме того, найден пребывающим в беспамятстве. Может, это было вчера?

— Не путаю, — тихо, но твёрдо возразила Ангелина.

Эмилия бросила быстрый взгляд на Кречетова. Она догадывалась, что тот не сидит сложа руки, но теперь стало ясно со всей очевидностью, почему он таки согласился на авантюру со сном. И в какой-то мере «не слишком возражал» против пребывания её здесь, в наполеоновской гостиной. Но позвольте, в беспамятстве?..

— Найден в беспамятстве? А сейчас что же? — шёпотом спросила она Кречетова.

— И сейчас, находится под присмотром доктора. К нему приставлен лакей, которому строго-настрого наказано, как только Шубин изволит опомниться, сообщить о том незамедлительно, в любое время дня и ночи.

Выходит, Аркаша пал жертвой заговора против него и тут совершенно ни при чём? И, стало быть, зря она так категорично обвиняла его во всех грехах?

— Ангелина Тимофеевна, будьте любезны, расскажите как можно более подробно о вашей встрече с Шубиным, — попросил Кречетов. — А после Леонид Артемьевич проводит вас к себе.

Снегирёва покорно кивнула и принялась за рассказ, но Эмилия вмиг будто лишилась слуха и видела только краем глаза, как та слабо шевелит обескровленными губами, потому что всё внимание сосредоточилось узорчатом ковре, под ногами несчастной барышни. Там, где пятном темнела её тень. Она произвольно меняла форму, независимо от движений своей хозяйки, то конвульсивно дёргаясь в разные стороны, то сжимаясь до размеров рубля серебром. Множество мыслей разом пронеслось в голове Эмилии после созерцания подобного мистического аттракциона, отказываясь оформиться нечто логическое и рассудочное. Стоило взять себя в руки и попытаться запомнить как можно больше мелочей с тем, чтобы впоследствии собрать картину воедино в спокойной обстановке и в безопасной компании Кречетова. Что ни говори, но лишь он мог помочь ей привести мысли в порядок.

Если это не Аркаша, то… Ангелина пришла сюда, чтобы самой манипулировать тенеглядом, сочинила на ходу байку о визите Аркаши и изображает полуобморок. Эмилия снова оглядела Ангелину теперь со всем тщанием и долей скепсиса: лицо без единой кровинки, на лбу испарина, дыхание прерывистое, под глазами залегли тени — такое достижимо разве что гримом… И вообще, звучит складно, конечно, но на деле — нелепица. При таком раскладе барышня Снегирёва обладает поистине непревзойдёнными актёрскими способностями и несомненным талантом: того и гляди виртуозно разыграет безвременную кончину, так что и пульс не прощупаешь… И это не считая того, что перед приходом сюда она не забыла нанести на лицо краски недомогания!..

Нет, так сыграть тяжёлое болезненное состояние решительно невозможно.

Стоило ей только так подумать, как тут же нашлось подтверждение её мыслям: от пятна Ангелининой тени с самого краешку можно было заметить то ли ниточку, то ли струйку... До того было боязно проследить, куда тянется та струйка-ниточка, что Эмилия оцепенела, прижав непроизвольно ладони к животу — воздуху перестало доставать, корсет будто стал вдвое теснее. Проверить свою догадку никак не хватало духу: странное поведение тени, судя по отсутствию должного внимания со стороны законников, никто, кроме неё, не заметил.

— Эмилия Сергеевна! — раздалось тем временем у самого уха, и она от неожиданности вздрогнула. — Вам нехорошо? Я вас провожу, — даже как будто обрадовано предложил Кречетов.

Провожу! Ещё чего.

— Нет-нет, не нужно, немного закружилась голова только и всего, сейчас всё пройдёт, — Эмилия аккуратно освободилась от рук Кречетова, присаживаясь рядом с Ангелиной.

Кречетов нахмурился, но к идее насильно отконвоировать Эмилию в безопасное место ещё не пришёл.

Наконец Эмилия пересилила себя и искоса поглядела в самый тёмный угол за кресло, куда вела едва заметная ниточка от бесноватой тени Ангелины. Ничего, кроме темноты, там, разумеется, не было. Сначала будто показался и исчез контур вполне человеческой руки… так невесомо, будто воздух дрогнул, не более. Эмилия тряхнула головой, прикрыла глаза и в замешательстве потёрла двумя пальцами переносицу. Не игра ли это её воображения?.. Не исключено. Но вот объяснить фантазией происходящее в отношении тени Ангелины не представлялось возможным: с ней явно было что-то не так. Да и состояние барышни наверняка — следствие или, вернее, признак воздействия на неё чего-то. Или кого-то. Не той ли самой вчерашней Тени из коридора?

Едва заметное движение в углу повторилось. Не показалось...

Страх с новой силой принялся за старое: тело охватила нервная дрожь, от лица отхлынула кровь, в голове помутилось. Она поднялась и, размеренно дыша и глядя на огонь в камине, как источник спасительного света, попыталась привести сердцебиение в норму.

— Кречетов, — одними губами прошептала Эмилия и указала глазами в угол, затем на пол возле ног госпожи Снегирёвой. Как назло злокозненная Тень затаилась и, по всей видимости, к широкой публичности не стремилась. Ослабила и влияние на Ангелину.

Кречетов далеко не сразу понял, что имеет в виду Эмилия. Недоумённо нахмурился в ответ, снова проследил за её взглядом. Ангелина вдруг пришла в себя, попыталась было что-то сообщить и вмиг не побледнела — посерела, обмякла. Её собственная тень извивалась на ковре в безумном танце, становясь с каждой секундой прозрачнее… Из-под кресла к ногам барышни тянула чёрные щупальца Тень. Жеребцов подскочил на месте, побагровел от волнения, бросился к выходу, затем вернулся к Ангелине.

Эмилия тихо вскрикнула и зажала рот ладошкой, Кречетов быстрым движением задвинул её к себе за спину и сосредоточился на темноте в углу.

— Жеребцов, за доктором — живо! — распорядился через плечо Кречетов. — И принеси лампы, фонарь — что угодно!

Жеребцов растерянно кивнул, но с готовностью быстро скрылся в коридоре.

Тень замерла в двух шагах от них и атаковать как будто не спешила. Однако связь с тенью Ангелины не прерывала и продолжала, судя по всему, забирать себе жизненные силы барышни, хотя у той едва ли осталось что-то на поживу.

Эмилия в мысленной панике принялась воскрешать в памяти способы защиты от потусторонних сущностей. Свет. Полынь, рябина, соль, железо… Железо! Из краткого курса алхимии она смутно припомнила про заземление: железо — земля, материальный мир. Тень — сущность более тонкого, тёмно-эфирного плана. Железо нарушает связь сущности с эфиром, ослабляя её и делая уязвимой. Также железо прерывает потоки тёмных эфиров, которые Тень не может не использовать для поддержания своей формы и силы. Это как перерезать «пуповину», связывающую Тень с её источником.

У Кречетова личный «Смит-Вессон», который держит при себе — она была в этом абсолютно уверена — и днём, и ночью, и во время гигиенических процедур. Насколько было известно Эмилии револьвер изготовлен из стали, а сталь — это железо и углерод! Однако радость оказалась преждевременной — револьвер, конечно, стальной, а вот пули — свинцовые. Бросаться разве что им в порядке самообороны…

Тем временем Кречетов выхватил револьвер, нацелив его в угол, и через пару мгновений чертыхнулся, придя, похоже, к тем же выводам, что и Эмилия до него.

Что же делать?! Бежать на кухню за солью? Эмилия вновь быстро оглядела комнату и зацепилась взглядом за висящие над камином щит и скрещённые мечи с эфесами с перламутровыми вставками и изящными ажурными гардами — как же сейчас хотелось верить, что не бутафорские!.. И тронула Кречетова за рукав, кивнув в сторону камина.

Пояснять более не требовалось.

В следующую минуту события пронеслись перед глазами как во сне: вот Кречетов вскакивает на кресло, одной рукой возвращая револьвер на место, другой — с лязгом вынимая меч из композиции; бронзовый щит, потеряв крепление, летит на пол; ещё секунда и мужская спина снова заслоняет её собою от опасного и безжалостного врага.

Глава двадцатая. Бой с Тенью

Решительный шаг вперёд — одно мгновенье. Резкий взмах мечом — и щупальце, присосавшееся к Ангелининой тени, обрублено; поверженная Тень шипит в своём углу, лишённая источника сил. Полной убеждённости в том, опять же, не было, но иначе зачем этот цирк с Ангелининой тенью? Мысли проносились в голове Эмилии, не успевая задержаться на секунду, чтобы обдумать их с чувством, с толком, с расстановкой на воображаемых значимых полках. Дух захватывало от скорости происходящего и насыщенности событиями такого короткого промежутка времени. Она покосилась на Кречетова — подобранный, каждый мускул его тела напряжён и готов к ответному удару — расслабляться было рано.

Как оказалось, в этом он был совершенно прав: скоро из-за спинки кресла показался тёмный сгорбленный силуэт, который увеличивался в размерах с каждой секундой, заполняя собой пространство в углу. Сказать, что стало жутко — ничего не сказать. Леденящий душу ужас пробежал холодными пальцами по позвоночнику, дохнул холодом в лицо.

— Не вздумай открываться ни при каких обстоятельствах, — шёпотом приказал Кречетов. — Он пытается завладеть разумом.

От осознания невыдуманной опасности мурашки стремительно пронеслись по спине до самого затылка. Но с чего бы ей желать открыться в такой ситуации?..

Тенегляд! Ну, конечно! И сон, то есть зов, привёл её именно сюда, к зеркалу. Кречетов помнит об этом, а она забыла напрочь! Сейчас, безусловно, не самое время думать об этом, но… Она обязательно вернётся к этому позже, как только страсти поутихнут, и представится такая возможность.

Пока речи об этом не шло; страсти накалялись с каждой минутой, и, казалось, будто вечность прошла с того момента, как Тень решила отыграть позиции. Моральная атака ей уже более чем удалась: она разрослась до самого потолка, но всё же имея человеческие очертания — мужчины не самого мощного телосложения.

Странно, что Кречетов упомянул о Тени в мужском роде — «он». Тогда как сама Эмилия про себя звала Тень «ею». Значит ли это, что Кречетов знает, о ком ведётся речь?

И вдруг озарение захлестнуло с головой. «Он», в беспамятстве, заперт, под арестом.

Если считать Аркашу выведенным из подозрений, то зачем арест? И зачем сообщить тотчас же, как очнётся? Ответ напрашивался сам собою.

Тень — Аркаша. Вот только телом он сейчас в беспамятстве, как она, когда путешествовала по зазеркальной стороне. А вот он нашёл способ блуждать Тенью здесь, не без помощи записей и формул князя, который считал такое времяпрепровождение опасным, тлетворным для души. И, как выясняется, лишь блужданием Тенью Аркаша вовсе не собирался и не собирается ограничиваться. Теперь мысль о поисках тенегляда заиграла новыми красками: ведь с помощью камня можно обезвредить и Тень…

Страх продолжал набегать волнами, разбиваясь о монолит каменного щита, который для надёжности вообразила себе Эмилия после кречетовского предостережения, и напор этот, к счастью, растерял прежнее остервенение, с которым всё начиналось. То ли Тень расписалась в собственной беспомощности, то ли сил оказалось не в пример меньше, чем хотелось.

Кречетов медлил с ударом. Сомневается, что выйдет? Почему? Ведь щупальце, терзающее Ангелину, удалось обрубить. Или ожидание связано с желанием обнаружить весь потенциал противника? Или Кречетов обеспокоен сбором доказательств? Тень никак не свяжешь с Аркашей… Без тенегляда, разумеется.

В коридоре послышался шум, и Эмилия ещё не решила про себя, стоит радоваться этому обстоятельству или встревожиться.

— Вот, Дмитрий Георгиевич… — ворвался в гостиную Жеребцов, осёкся и заворожённо уставился во вражеский угол.

Тень оживилась, человеческий силуэт дрогнул, пошёл рябью, и осьминожьи щупальца вновь зазмеились по полу. Кречетов угрожающе поднял меч над головой.

— Оставь лампу, забери Ангелину Тимофеевну. Быстро! — не глядя, бросил он приставу.

Жеребцов отчего-то продолжал стоять на месте, проигнорировав приказ, Эмилия оглянулась и в ужасе остановила взгляд на застывшем в гримасе боли лице пристава. Затем черты его разгладились, складываясь в совершенно безразличное выражение; масляная лампа из рук выпала. Эмилия и Кречетов оказались ровно посредине, между Тенью и Жеребцовым.

Однако Тени в углу уже не было.

— Проклятье!.. — процедил Кречетов, разворачиваясь к Жеребцову лицом, задвигая за себя Эмилию. — Эми, как только представится возможность — беги, — предупредил он, немного повременил и прибавил после. — Пожалуйста.

Сверкнули залитые чёрным белки глаз Жеребцова, и он оскалился в зловещей усмешке, загораживая собой дверной проём; пролитое на ковёр масло под его ногами занималось огнём, придавая его образу совершеннейшей инфернальности. Эмилия с трудом подавила в себе панику: бедный пристав! Как Кречетов справится с задачей нейтрализовать Тень, сведя причинённый ущерб занятому телу к минимуму? В любом случае сейчас главное унять сердцебиение и постараться не мешать Кречетову, что бы он ни задумал. И не допустить пожара...

Пока Эмилия приводила себя в чувство здравыми рассуждениями, Кречетов перешёл к действиям: перекинул из руки в руку меч — теперь и он бесполезен! — и с размаху влепил правой Жеребцову хорошего тумака в ухо. Тот пошатнулся, тряхнул головой, отскочил в сторону и принял неловкую оборонительную позу: улыбку как ветром сдуло. Эмилия мысленно возликовала — в драках Аркаша не мастер, это сразу видно! Но это не помешало соперникам тут же схватиться в кулачном бою. Оба одинаково избрали тактику уклонения от урона, и ещё ни разу не обменялись ударами, при этом Кречетов выглядел увереннее и расторопнее.

Поскольку единственный путь к отступлению оказался освобождённым, Эмилия кинулась к выходу, на бегу подхватывая шёлковую скатерть со столика, швырнула её на горящий ковёр и помогла погасить пламя ногами. Уже в дверях бросила быстрый взгляд на Ангелину, которая, похоже, начала приходить в себя. Кречетов, обнаружив заминку, коротко кивнул Эмилии на дверь. Тут же при этом, воспользовавшись ситуацией, нанёс Жеребцову сильный удар в живот, тот согнулся пополам и далее упал ничком, получив ещё и локтем по затылку.

Эмилия тихо ахнула вместо того, чтобы уже со всех ног бежать по коридору… Что ей делать после этого, кстати? Позвать на подмогу потенциальные вместилища для Тени? Сходить с ума от страха за Кречетова? Соль, принесёт соль! Перечитает дневник князя, чтобы найти подсказку, как отыскать тенегляд. Как уничтожть Тень. Мысли эти пронеслись в секунду, а над лежащим на подгорелом ковре Жеребцовым туманом скользнула тёмная завеса, набирая черноту — Тень покинула поверженное тело.

И когда Эмилия, несмотря на моральные терзания, уже была готова подчиниться кречетовскому приказу, вдруг благоразумие окончательно оставило её. В зеркале мелькнула… княгиня?! Эмилия замерла на месте не в силах заставить себя отвести глаза от происходящего на Той стороне. Чутьём ощущая, что если прервёт зрительную связь, которую помогла наладить, сама того не желая, Тень, всё кончится. Ведь именно сквозь тень, судя по всему, и можно разглядеть происходящее на Той стороне!

— Эми! Вон, чёрт тебя дери!

Княгиня тем временем грустно качнула головой, глядя на существо, в которое оборотил себя Аркаша, затем, выразительно глядя на Эмилию, медленно подошла к напольным часам у себя в зазеркалье. Открыла дверцу, поймала рукой маятник, останавливая часы, потянула гирьку для завода механизма до самого низу, перевела стрелки на двенадцать ровно. И циферблат отщёлкнулся, отворяясь сам по себе.

Бесспорно, Зоя Ильинична пыталась ей что-то сказать. Дать подсказку. Найти что-то. Тенегляд?!

Эмилия кивнула княгине, и лицо той озарилось улыбкой облегчения.

Итак, нужно действовать и, желательно, без промедления. От волнения пересохло во рту, руки дрожали. Эмилия сделала один неуверенный шаг в сторону двойника тех самых напольных княгиньиных часов, затем ещё один — Кречетов и Тень не обращали на неё внимания: были заняты тем, чтобы отыскать в движениях друг друга слабину и ударить на поражение.

К тому времени, как Эмилия оказалась у часов, страх уже испарился, остался лишь злой азарт — проделать всё незаметно и решительно. Но её планам не суждено было сбыться: как назло, время пришло к ровному часу, и возвестивший о том на всю гостиную громоподобный, как показалось Эмилии в ту секунду, бой с музыкой.

Кречетов и Тень, не сговариваясь, обернулись.

Тень, кажется, всё истолковала верно. Потому как со страшным воем бросилась к Эмилии с намерениями, явно выходящими за рамки дружеских.

От страха стало нечем дышать, но рефлексивно отпрыгнуть в сторону воли хватило. Тут подоспел и Кречетов: сначала быстрым движением отсёк Тени руку — та разлетелась в воздухе клочками клякс. Затем пронзил соперника клинком в самое сердце. Вернее, поразил в ту область, где оно теоретически должно было располагаться. Вопль Тени оборвался, тьма вокруг меча задрожала, как вода от вибрации при физических опытах, и скоро, оплывая клинок, стекла бесформенным пятном на ковёр. И замерла.

Эмилия с трудом собрала эмоции в кучку, спрятала их в надёжный ящик и задвинула до поры до времени на задворки сознания — когда всё кончится, она обязательно поплачет и посмеётся от избытка оных всласть.

Теперь за дело.

Открыть дверцу, остановить маятник, довести стрелки до двенадцати, обе. Нет, кое-что она пропустила. Завести механизм до упора. Потом стрелки.

Готово!

— Эми, ты с ума сошла?! — раздался за спиной усталый голос Кречетова. — Что ты делаешь в конце кон… — он умолк на полуслове, и Эмилия встревоженно оглянулась.

На неё глядел изумлённый Кречетов, а из его груди, прямо из области солнечного сплетения, виднелась призрачная рука поверженного врага. Ответил тем же, напал со спины!.. Тень пошевелила пальцами, погрузила их в кречетовскую грудь и извлекла оттуда нечто сияющее и жгущее ей ладонь…

Кречетов дёрнулся, задохнулся от боли, но, пересилив себя, развернулся и одним ударом мечом пригвоздил Тень к полу, та затряслась, завизжала, но вырваться из железного плена, по всей видимости, не выходило. Затем позволил и себе упасть сначала на колени, а потом и, обессилив и закрыв глаза, распростёрся на у ног Эмилии. Сияющее что-то взмыло вверх, заметалось по комнате под самым потолком.

Эмилия в оцепенении не могла совладать с собой. Слёзы душили, застилали глаза.

Это она во всём виновата!.. Ну почему она никогда не слушает Кречетова? Делает по своему, считает, что сама знает, как лучше?

Ох, только бы жив...

Так непереносимо ужасно лишь вообразить иное. Невозможно трудно сделать шаг и проверить, бьётся ли сердце.

Ну же, не стой столбом, немедленно помоги ему!

Эмилия сорвалась с места и бросилась к Кречетову. Провела пальцами по его волосам, всхлипнула, прижалась щекой к груди...

Стучит, едва слышно, слабо, но стучит! Жив...

От облегчения слёзы хлынули, будто дамбу прорвало.

Но длилась радость недолго: в себя-то он не спешит приходить.

— Кречетов, миленький, ты только очнись. Вернись ко мне, прошу, — шептала ему в сорочку сквозь слёзы Эмилия. — Я так виновата, но ведь ты простишь меня? Не оставишь здесь одну?

— Эмилия Сергеевна, он жив? — сдавленно спросил кто-то совсем рядом, и она, вздрогнув, оглянулась.

Жеребцов сам едва стоял на ногах, опираясь на спинку кресла и согнувшись в три погибели, но вид имел самый решительный: челюсти упрямо сжаты, между бровей залегла морщинка, придавая выражению лица то угрюмости, то тревоги попеременно.

— Леонид Артемьевич, вы не представляете, как я рада видеть вас в здравии и... самим собой, — улыбнулась приставу она. — Дмитрий Георгиевич жив, но не знаю, насколько плох...

— Я сейчас же отправлюсь за доктором, потороплю... — выпрямился Жеребцов.

— Сумеете дойти? — озабоченно уточнила Эмилия. — Вы столько пережили...

Нет, она всецело поддерживала идею с доктором, но пристав и сам остро нуждался в медицинской помощи, и было бы для него немыслимо и даже опасно свалиться где-то по дороге.

— Признаться, я не вполне уверен, что случилось… Раз, и будто свет выключили, полнейшая тьма. Теперь же голова гудит, как колокол, слабость некоторая, в остальном — сносно. Так что, даже не сомневайтесь, дойти сумею, — заверил тот, гордо вскинув подбородок. — И надо что-то делать с этим... — брезгливо кивнул он в сторону пришпиленной к полу Тени.

Тень вела себя смирно. От потери сил или, быть может, просто избрала тактику незаметности, чтобы улизнуть, как представится возможность.

Тем не менее, было совершенно очевидно, что железо доставляет ей страдания — Эмилия не ошиблась в выборе оружия. Тень коробило, лихорадило; аморфный силуэт теперь слабо напоминал человеческий: распластанная по ковру амёбой она медленно двигалась, втягиваясь и выпячиваясь ложноножками, и всё так же по-прежнему обнимая со всех сторон ненавистный клинок.

Почему, кстати, Эмилия до сих пор зовёт Тень «ею»? Вероятно, подсознание отказывается отождествлять существо, доставившее им столько хлопот и мучений, со знакомым ей Аркашей. Как оказалось, знала она его фатально недостаточно и настолько поверхностно, что и сказать нечего.

Впрочем, что уж об этом?..

Жеребцов побрёл к выходу, изо всех сил изображая бодрость в походке. Эмилия сочувственно улыбнулась ему вслед и вернулась мыслями к Кречетову: её задача сейчас позаботиться о нём, как умеет... Она взяла его руку, переплела пальцы и оглянулась на зеркало. Зоя Ильинична объяснит ему, как вернуться... А уж связь сердечную Эмилия наладит как следует. Подумала о том, и слёзы вернулись вновь.

— Пощадииии... — вдруг просипела Тень, — вынь клинок. Всем лучше сделается...

Эмилия покосилась в сторону врага со смесью отвращения и удивления. Такой наглости она не ожидала: неужто Тень почитает её совсем за дурочку или сверх меры сердобольную барышню, которая каждого червяка пожалеет? Нет, Эмилия не считала себя циничной и чёрствой, и милосердие ей не было чуждо. Но отпустить из жалости восвояси такую опасную тварь, которая их всех чуть не поубивала? Увольте.

И решила, что вступать в беседу абсолютно неуместно. Не о чем с ней говорить.

— Прости, пожалей... Прекрати мои мучения, добрая душа, — не желала оставлять надежду на сострадание Тень. — Моё тело в огне, в агонии...

Или всё же ответить, расставить по местам? Пусть горит адским огнём в уверенности, что никто не станет ей помогать!

Она сказала тело? Аркаша в огне?

Так довольно! Кто сказал, что Аркаша в этой ситуации жертва? Тень — он сам и есть. И он сам выбрал, кем ему быть. Как поступить с окружающими его людьми. Родными, близкими, знакомыми. И малознакомыми тоже. Получил по заслугам, его решение и его ответственность. И прощения за такое не просят, слова сожаления тут не уместны: попытка убийства — это не ноги за танцем отдавить.

— Нет в тебе жалости? Так знай, законника твоего не спасти без меня, держу его я между Светом и Тьмой! — моментально перешла на шипение Тень. — Лишь мне решать, жить ему или умереть.

Так значит, не поможет Кречетову совет княгини? Или Тень блефует? Нашла ведь, чем зацепить, чтоб ей пусто было!..

Что же делать?

Тенегляд! Нужно что-то придумать. Угрозы, шантаж в ответ — подойдёт всё!

— Давай, думай быстрее, недолго твоему ненаглядному осталось! — не отставала Тень.

Почуяла, гадина, что нащупала уязвимость, не иначе...

— Ах ты, змея проклятая! — не выдержала Эмилия. — Пожалеть тебя? Что ж, сейчас получишь милость!

Недолго думая, Эмилия уже стояла перед часами. Оставалось лишь протянуть руку, и камень очутится у неё на ладони. Ни капли сомнений, лишь твёрдая уверенность. Зоя Ильинична не могла обмануть, а Тень своими действиями во время схватки полностью подтвердила правильность выводов Эмилии — билась в истерике, когда поняла, зачем барышне понадобилось остановить ход часов.

Однако было одно но... Что если, взяв тенегляд в руки, произойдёт то же, что и в прошлый раз?

— Боишься? Правильно, бойся, — тут же воспрянула духом Тень, и здесь безошибочно обнаружив прореху в боевом настрое барышни. — Трансумбрус в руках неумёхи — бомба в кармане дитя! Сама покалечишься и других не спасёшь. Спасибо мне ещё скажешь...

Рассчитывала ли Тень на то, что Эмилия расплачется от безысходности, сдастся на милость победителя? Неизвестно. Вопреки здравому смыслу обидные, но справедливые по сути, слова возымели на ту обратный эффект. Не произойдёт, ничего плохого не сделается. Тогда вся круговерть с обмороком началась после того, как она посмотрела сквозь камень и туннель из теней в нём. А сегодня подобного не случится.

— Ну уж дудки, не дождёшься, — пробормотала Эмилия, решительно распахивая циферблат-дверцу.

Скоро пальцы и ладонь холодил тенегляд. Он самый. Тот самый.

И, к счастью, Эмилия пребывала в сознании и полном здравии. Если не принимать во внимание невероятное возбуждение и нервную дрожь во всём теле.

— Что ты задумала? — пришла в чистое неистовство Тень: призрачные её очертания колыхались вокруг клинка рваными краями, как пиратский флаг на ветру, привязанный к древку. — Верни камень, он мой! Мой! А если… Даже думать не смей!..

Так... А вот это очень интересно!

— Ещё как посмею! И что ты мне сделаешь? — запальчиво отозвалась Эмилия, и понятия не имея, чего так боится Тень.

Уж не огня ли очистительного?

Эмилия сделала шаг в сторону камина. Ещё один…

Тень замерла на миг, а потом, поняв, к чему всё идёт, завыла на одной протяжной ноте, тоскливо, обречённо. И Эмилия поняла — оно. Именно уничтожения Тени она, то есть Аркаша, и боится больше всего на свете.

Если Тень держит Кречетова на Той стороне, а Эмилия уничтожит Тень, то и некому станет его там держать, так?

Как решиться?

И Тень как назло затихла...

— Ты не так всё поняла, — неожиданно бархатистым голосом обратилась она к Эмилии. — Не знаю, почему не признался раньше... Ведь я безмерно люблю тебя.

Эмилия закашлялась от неожиданности. Вот это поворот. В каком же нужно пребывать отчаянии, что перебирать тактики со столь нелогичной быстротой с неминуемо возрастающей степенью абсурдности? Что ж, стоит выслушать.

Поскольку со стороны объекта любовной привязанности ни возражений, ни восторга не последовало, Тень невозмутимо продолжила:

— Да-да! И все безумства, на которые я решился — ради вас!

Какая прелесть, ради неё!

— Не верьте ему, Эмилия Сергеевна, — бесцветно прошелестела Ангелина со своего дивана, — он вас и невестой объявил, чтобы потом использовать — отдать на откуп Тьме, как нечто ценное. От сердца будто бы оторвать. Но не учёл, что у вас обнаружится заступник. А вот у меня такого не нашлось, — горько заключила она.

— Предательница, — обречённо прохрипела Тень и с новой силой пошла рябью.

— Так что сделайте то, в чём сейчас сомневаетесь, — слабо, но с мрачной решимостью, попросила Ангелина, тоскливо глядя ей в глаза, — не жалейте его. Он бы вас не пожалел.

Эмилия лишь кивнула в ответ. Сжала последний раз камень в руке. Больше тенегляд не звал её, будто знал, что уговоры не подействуют, что ей ни посули. Не станет она больше смотреть в его маняще интригующие и уже не столь прекрасные, как раньше, глубины. И жалеть не станет о содеянном.

И спокойно и хладнокровно бросила тенегляд в камин.

Огонь будто взбесился: разноцветные языки пламени вспыхивали и опадали до самых углей, спустя малое время камень почернел и треском развалился надвое; из камина валил плотный дым. Тень сжалась в комок и тихо подвывала, как раненый пёс, потом затихла и вовсе рассеялась сразу после того, как тенегляд лопнул.

Всё стихло. На диване тихо плакала Ангелина, мирно и уютно потрескивал огонь в камине. Будто и не было ничего.

Эмилия обессиленно сползла по стене на пол. Невероятное душевное напряжение, которое владело ею всю ночь напролёт, наконец, немного спало. Она отдышалась, затем на четвереньках подобралась к Кречетову, уложила его голову на стянутую с дивана подушку.

— Кречетов, ну давай же, очнись... Обещаю, я всегда буду тебя слушаться, правда-правда! — Эмилия, орошая кречетовское лицо слезами, покрывала поцелуями его щёки, веки, губы. — И даже согласна на не слишком гнетущий гнёт... Ты только живи!

Ангелина спустилась к ней, присела рядом, обняла. Потом принялась ласково нашёптывать слова утешения. Хотелось уткнуться ей в плечо и разрыдаться.

И уже спустя минуту разглядывания любимого лица, Эмилии на миг почудилось, будто ресницы Кречетова дрогнули. Затем краешек губ дёрнулся совершенно отчётливо! Кречетов пошевелил руками, закашлялся.

— Ха-ха, — хрипло изобразил он смех. — Слушаться она будет... Так я и поверил. А насчёт гнетущего гнёта. Знаешь ли ты, что обещание умирающему — всё равно что клятва? Теперь не отвертишься, — слабо прищурился он.

— Не стану я вертеться, — задыхаясь от счастливых слёз и расцеловывая Кречетова в обе щёки, весело заверила Эмилия.

Глава двадцать первая. Волнительное ожидание (почти что эпилог)

Эмилии всё утро не сиделось на месте.

Ну разве можно со словами «аккуратнее в рассказах о тенегляде и степени своего участия в истории» уйти и вот так пропасть на три дня?! Официально Кречетов отбыл с отчётом по делу о тенегляде — инструменту не запрещённых практик, конечно, но подлежащих высочайшему контролю со стороны кого следует. Казалось бы всё очевидно, но вести доклад в течение нескольких дней? И что ей теперь думать на этот счёт? Посадили его под замок в этой охранке? Дали новое тёмно-эфирное (и, конечно же, тайное!) задание? Получил назначение в самой охранке? Или же банальное — передумал жениться?.. Какая несусветная чушь! Ведь чушь?

Разводить панику в любом случае не стоило: папенькины связи позволяли держать руку на пульсе и даже в отношении пресловутого охранного отделения.

Эмилия с самого начала решила не предаваться тревожным мыслям и приложила к тому немало усилий. За прошедшие дни успела и наведаться в свою контору, и навестить Ангелину, и справиться об Аркашиных делах в тюремной лечебнице. Безотлагательных дел её не ждало (по правде сказать, вообще ни единого визита за всё время); Ангелина уверенно шла на поправку и набиралась сил. Прогнозы же относительно здоровья подследственного Шубина по словам Жеребцова были стабильно неутешительны — он хоть и пришёл в себя, но пребывал в состоянии далёком от вменяемости: то принимался с жаром рассказывать о своём всемогуществе, то впадал в меланхолию и часами напролёт глядел в потолок, лёжа на больничной койке. В связи с чем, Эмилию тоже охватывали чувства двойственной природы. С одной стороны разочарование: Аркаша отправится не на заслуженную каторгу с лишением всех прав состояния, а на пожизненное лечение пусть и не в самом приятном месте. С другой же — она ощущала собственную в том вину — причиной такого положения дел сделалось уничтожение Аркашиной Тени. Утешение Эмилия находила лишь в том, что иного выхода из той ситуации она не видела. Стоило бы радоваться: самого страшного не произошло: тяжкий груз Аркашиной смерти кто был бы рад взять на душу? Но и быть причиной сумасшествия — тоже счастья мало...

И сейчас за завтраком размышляла о новом занятии, способном отвлечь от тяжёлых дум и плодов бурной фантазии. Пока довольно безуспешно.

— И не далее, как вчера, я получил интереснейшее письмецо от господина Огибалова. Михаила Александровича, — продолжал папенька разговор, начало которого Эмилия благополучно пропустила, поскольку была занята размышлениями над степенью вероятности порочности кречетовских матримониальных намерений.

Упоминание знакомого имени заставило вздрогнуть и мигом вернуться к действительности.

— И что же господина Огибалова заставило написать вам? — немало удивилась Эмилия.

— Кто же этот загадочный и настойчивый господин? — оживилась маменька.

— Сын заводчика Огибалова Александра Евграфовича.

— И законный наследник имения князя Звягинцева, который вот-вот вступит в свои права, — прибавила Эмилия, и папенька недовольно поморщился: после истории с наследством княгини он ещё долго будет подозревать старых и новых знакомцев в скрытых замыслах и талантах.

— Как интригующе! И что же в письме? — поторопила маменька, несмотря на уточнение Эмилии, её любопытства ни на каплю не убавилось.

— А пишет он о том, что имеет горячее и твёрдое желание принести свои глубочайшие извинения моей дочери, и испрашивает на то моего дозволения, — немного нахмурился папенька. — Однако о подробностях нанесения обид умалчивает, лишь делая намёк, что причиной всему его фатально ошибочное недоверие, — закончил он и выразительно воззрился на Эмилию явно в ожидании разъяснений.

Надо же, какая щепетильность! Неожиданно от Огибалова. Сначала нарушил все мыслимые и немыслимые нормы этикета, теперь же исполняет их по самому строгому канону. По всей видимости, раскаивается от всей души, не иначе.

— Ничего, о чём стоило бы беспокоится, — беззаботно махнула рукой Эмилия. — Отнёсся слишком предвзято к моим профессиональным качествам. Словом, нового до крайности мало.

— Вот как? Так значит, зла ты на него не держишь?

— Не держу.

— Так что мне ему ответить? Тем более, он уверяет, что заинтересован в твоих услугах, — хмыкнул папенька.

Интересно, ему в самом деле требуется адвокат или это повод не быть отвергнутым без возможности объясниться?

— Я пока не решила, насколько неприятно мне будет его общество. Хотя выслушать извинения, наверное, стоит, — задумчиво объяснила Эмилия. — Впрочем, тут я бы положились на мнение Дмитрия Георгиевича, как человека более проницательного...

— Польщён до глубины души, — раздалось вдруг со стороны дверей. — Доброе утро!

— Дмитрий Георгиевич, дорогой, вы заставили нас поволноваться, — поднимаясь навстречу Кречетову, с улыбкой укорил папенька.

— Виноват, Сергей Фёдорович, никоим образом не старался доставить беспокойство, — живо отозвался тот, принимая рукопожатие и сдержанные объятия. — Луиза Арнольдовна, счастлив встрече.

Кречетов склонился к руке маменьки, а та одарила его самой благожелательной из всех улыбок. Эмилии вообще иногда казалось, что чета Соколовых обожают Кречетова без меры и гордятся им, будто его таланты и достижения их родительская заслуга. Мысль мелькнувшая была недостойной и мелочной, поскольку овеяна ревностью и даже... завистью, что ли?.. Одно утешало — возражать против Кречетова в качестве зятя они точно не станут, мягко говоря. А то и устроят немедля торжество с фейерверками в честь помолвки. Впрочем, повторного предложения он ей не делал, стоит ли радоваться раньше времени?

Наконец Кречетов обратил свой взор на Эмилию, и что-то внутри затрепетало: было в его взгляде нечто будоражащее. И зачем-то вспомнился их поцелуй, тот самый, пробудивший её ото сна, жар моментально прихлынул к лицу... Совсем помутилась разумом в ожидании!

Зачем он так смотрит?!

Ну вот, сама придумала себе, чем смутиться, и заполыхала щеками как гимназистка. Превосходно, просто блеск!

— Прости, я не хотел оставлять тебя так надолго, — тихо сказал он Эмилии, прикоснувшись губами к её пальцам.

— Дмитрий Георгиевич, чаю? — принялась за Кречетова маменька. — Эми, милая, поухаживай за гостем.

— С удовольствием, — разулыбался тот и разместился за столом рядом с Эмилией. — Мнение о чём мне нужно составить? И с каких пор ты решила прислушиваться к нему? Ах, да! — притворно припомнил он и хитро улыбнулся. — Обещанное послушание, как я мог забыть.

Напускная весёлость Кречетова и приглашение к противостоянию, хоть и шуточное, дали тревоге новый виток. Не пытается ли он отдалить или даже отложить насовсем неприятную для него тему?

— Стоит ли выслушать Огибалова с извинениями — об этом, — с некоторым напряжением пояснила Эмилия. — Твой совет приму с должным вниманием. Без шуток.

— Думаю, что принять извинения стоит. Но я предпочел бы присутствовать при этом — Огибалов слишком эмоционален, — предложил Кречетов, принимая её серьёзный тон. — Если ты не возражаешь, конечно.

Каков дипломат. Именно такой вариант развития событий представлялся ей наиболее правильным.

— Не возражаю, — кивнула она с чуть заметной улыбкой. — Что же с докладом и Аркашиной судьбой? Расскажи, будь любезен, нам страшно любопытно, — попросила Эмилия, приготовила чайную пару и взялась разливать чай. — Если это не государственная тайна, разумеется.

— Шубин оказался не таким уж недотёпой, как ты знаешь, — начал рассказ Кречетов, и Эмилия затаила дыхание, внимая с большим энтузиазмом. — Всё началось с того, что в его руки попал тенегляд, история которого изначально была овеяна ореолом таинственности и мрачного рока. Ужас, как пафосно вышло! — похвалил сам себя он, примеряясь к вазочке с вареньем.

Эмилия закатила глаза, папенька подавил смешок, а маменька, не удержавшись, ахнула:

— Дмитрий Георгиевич, продолжайте же, иначе мы погибнем от нетерпения!

— Знаете ли вы, — продолжил Кречетов уже без иронии, — что не многие объектумы способны впитывать и отдавать эмоции и устремления его владельца? Так вот, тенегляд — один из таких. А именно этот — случайно или нет попавший к Шубину — родился в руках человека амбициозного и не самых высоких моральных качеств. Что в итоге и стало причиной его смерти на плахе. Потом камень бесследно исчез, и о нем ничего не слышали уже без малого два века. Вероятно, хранился по коллекциям, владельцы которых не сумели или не захотели его подчинить. В Шубине же оказалось достаточно и честолюбия и страсти к непознанному, чтобы самонадеянно решить, что он справится.

— Но зачем он пытался выдать тенегляд за принадлежащий ранее князю? — задумчиво нахмурились Эмилия.

— Чтобы легально и открыто использовать его. Продолжить исследования Тени, сделать великие открытия и стать выдающимся учёным.

— А княгиня? Чем она ему помешала? Ведь это он её отравил?

— Помог отравить, усилив действие дурмана и подставив тем самым Ангелину Тимофеевну. Княгиня, несомненно, была бы категорически против задуманных опытов — Зоя Ильинична прекрасно знала о работах князя и к чему те могут привести. И знала, что тот тенегляд был уничтожен и наверняка бы опровергла шубинскую легенду происхождения камня, будто бы неожиданно нашедшегося в коллекции князя. А Шубину не терпелось приняться за дело безотлагательно.

— А что за жертва, о которой говорила Ангелина?

— Известная практика в запретных искусствах: это даёт кратное увеличение результата усилий. Сначала княгиня, потом и до Ангелины дело дошло, — объяснил Кречетов, выразительно поглядев на Эмилию: спасибо, что ради спокойствия родителей умолчал о планах Аркаши на неё саму…

— Как же так можно было в нём ошибаться? — сдавленно пробормотала она.

— Шубин к тому времени уже не был тем человеком, что ты знала.

— У него отлично выходило притворяться прежним. Что если он и сейчас изображает сумасшествие?

— Исключать это точно не стоит.

— Значит, я правильно поступила, последовав примеру князя предать камень огню.

— Вне всяких сомнений. Однако от того, что тенегляд уничтожен, высокое начальство не в восторге, — почти что болезненно поморщился Кречетов. — Желание изучать подобные редкие экземпляры присутствует и среди государственных мужей. Со всеми мерами предосторожности, конечно же. Пришлось выслушать много «хорошего».

— Они винят... тебя?

— По большей части обстоятельства, — уклончиво ответил Кречетов.

— И что теперь?

— Теперь мне придётся совмещать должность начальника следственной части и обязанности по отслеживанию дел особой категории, из числа связанных, так или иначе, с искусствами незримого. Раз уж так ловко управляюсь со столь образованными и хитроумными правонарушителями.

— Что ж, задача не простая, — подал голос папенька, — но уверен, они ознакомились с твоим послужным списком и нашли твою кандидатуру достойной внимания.

— О, да. И не только со списком. Они прекрасно умеют отыскать уязвимость и мастерски использовать её в своих целях, — мрачно заметил Кречетов.

— Я бы на твоём месте относился к этому, как новой ступеньке в карьере, — не согласился с ним папенька.

Кречетов только вздохнул: восторга, как и его высокое начальство, он не испытывал.

— Но почему тебя терзали так долго? Допрашивали? — продолжала тревожиться Эмилия. — Мне тоже придётся держать ответ перед ними?

— Нет, тебе — нет.

Догадкой словно молнией пронзило: он получил дополнительные поручения в обмен на то, чтобы оградить её от участия в следствии. Бог знает, в каком качестве.

— Так поэтому ты... — возбуждённо начала она, но Кречетов, приняв самый непринуждённый вид, вдруг решил переменить тему.

— Сергей Фёдорович, Луиза Арнольдовна, хотелось бы сделать объявление в более торжественной обстановке, но... — он немного помедлил, словно собираясь духом, и перевёл взгляд на Эмилию. — Словом, я сделал предложение Эмилии Сергеевне, и она приняла его, — глядя ей в глаза, самым наглым образом солгал он.

Эмилия задохнулась от возмущения и совершенно позабыла, что хотела подтвердить свою версию причинах работы на охранное отделение.

Далее случился самый настоящий переполох, и ей не дали опомниться ни Кречетов, ни дорогие родители.

— Эми, дорогая, поверить не могу! — воскликнула маменька и бросилась к дочери с объятиями. — Ну наконец-то!.. Вы замечательная пара, а как смотритесь вместе — просто восторг! Но, к слову сказать, ты была слишком близка к тому, чтобы извести нашего Дмитрия Георгиевича…

— О чём ты, маменька? — шёпотом попыталась возразить Эмилия. — Я вовсе и не изводила…

— Дмитрий, мальчик мой, ты герой, — поднялся и папенька, похлопал Кречетова по плечу и обнял. — Взять измором сию цитадель — дорогого стоит. — И прибавил доверительно: — Терпение, оно тебе пригодится в семейной жизни.

— Спорить не стану, было не просто, — кивнул Кречетов, бросив быстрый настороженный взгляд на ошеломлённую Эмилию.

— Ты уже написал отцу? — тем временем поинтересовался папенька у Кречетова.

— Ещё нет. Но он знает о моих намерениях в отношении вашей дочери, — поспешил заверить тот, — и целиком и полностью поддерживает меня в том.

— Что ж, прекрасно, я счастлив, что вы с Эми перестали скрывать чувства друг от друга. А благословение моё ты получил давно, сам знаешь.

Что? Почему они рассуждают о женитьбе, как о деле давно решённом, а она и знать ничего не знает? Намерения давно высказал, благословением обоих отцов заручился. Но руки просил совсем недавно, да и то будто бы под давлением совести и долга. Сомневался в её чувствах? Как же всё мучительно непонятно и стремительно…

Происходящее решительно выходило за рамки разумного. Эмилия хотела было вмешаться и сделать уточнения по форме поступившего предложения и несовпадении его по времени с её согласием, но прикусила язык. Во-первых, она и сама собиралась за Кречетова, и если он снова сделал бы предложение, то непременно бы его приняла. И во-вторых. Предложение было? Было. С согласием — то же самое. И выходит, что по большому счёту лжецом Кречетова можно назвать лишь по формальному признаку, но не по сути.

Но почему вот так? Чтобы свести вероятность повторения отказа к мизеру?

— Сколько дел, сколько дел предстоит! — восторженно подогревала собственное ликование маменька, и лицо её озарила мечтательная улыбка, щёки расцвели возбуждённым юным румянцем: ничего так не придаёт сил, как приятные хлопоты. Особенно когда развлечений в жизни не так уж много. — Приглашения закажем у Рябинского, нужно завтра же послать за образцами, — развернулась она к мужу и принялась за дело, — ведь у него немыслимая очередь! Платье — у мадам Дезире, она следит за последними веяниями. Ты видела, какая у неё чудесная вышивка на корсаж? А уж кружева выше всяких похвал…

Эмилия даже не старалась поддержать разговор, но маменька, впрочем, в этом не нуждалась и продолжала самодостаточный и весьма содержательный монолог.

— Торты, зефир, мармелад и прочее непременно из «Суднуковского». Непременно и только там…

Эмилии сделалось нехорошо. Только-только переварила кречетовский демарш с объявлением их помолвки, которая случилась, можно сказать, здесь и сейчас. А в остальном лишь сию секунду она начала осознавать масштабы грядущей свадебной катастрофы. Платье, гости, церемония, тётушки, кузины, праздничная кутерьма. Как пережить всё это?

А потом и вовсе накрыло прозрение: она и Кречетов будут жить вместе. И всё будет иначе: она — хозяйка, весь дом на ней, слуги и всё прочее; он — глава семьи. Изменится её привычный уклад, появятся новые обязанности, бытовые заботы... Жизнь её перевернётся с ног на голову, она перестанет быть собой. И это отчаянно пугало. Нет, она не считала, будто Кречетов обманул в отношении обещанного не слишком гнетущего гнёта. Напротив, он прекрасно отдаёт себе отчёт, что представляет собой барышня Соколова и не станет требовать от неё невозможного или придумывать обидные ограничения на правах мужа.

Но как так вышло, что только что она с нетерпением ждала предложения, чтобы тотчас его принять, а спустя полчаса чувствует себя попавшей в ловушку, будто её хитростью заманили в западню и захлопнули за спиной дверь? Отвратительно думать так о союзе с любимым человеком... С которым до смерти хочется быть рядом. Он ей непереносимо дорог, как убедили совсем недавние страшные их приключения.

Трудно, трудно быть женщиной. Особенно такой противоречивой и непоследовательной в своих мыслях и словах. И особенно тревожной и способной за секунду выдумать себе вагон и маленькую тележку страхов и поводов устроить истерику.

Нужно срочно прийти в себя.

Эмилия медленно поднялась, рассчитывая пробраться к выходу незамеченной за маменькиным широчайшим обзором свадебных забот, тем более что дверь вот она — в паре шагов.

— Дорогая, успеется, — попробовал мягко остудить пыл супруги папенька, когда та благополучно добралась до увеселений, но его попытку мигом унесло потоком новых соображений.

— Ах, как было бы чудесно устроить прогулку на пароходике! «Ласточка» бы подошла идеально!..

— Простите, мне нужно на воздух, — едва слышно извинилась Эмилия и быстро скрылась за дверью.

На скамейке под сенью липы стало намного лучше. Может, и не всё так страшно?..

Несколькими минутами позже на крыльце появился Кречетов, Эмилия даже не успела обеспокоиться мыслями, как воспримет её побег новоиспечённый жених. Немного встревоженно огляделся, нашёл Эмилию глазами, и тут же напряжение в его движениях спало. Он ненадолго задержался, делая вид, будто занят запонкой на собственной манжете, потом сделал пару шагов вниз по лестнице и снова остановился. Да-да, подкрадывается, как к нервной лошади. Боится вспугнуть. Что ж, оснований для того, чего греха таить, немало.

Стоило кисло улыбнуться неутешительным мыслям о собственном психическом состоянии, и Кречетов, похоже, принял это в качестве одобрения и воодушевился. Уже без ухищрений приблизился и сел рядом и, глядя перед собой, сохранял молчание.

Эмилии сделалось неловко: со стороны её поведение выглядело капризами экзальтированной девицы.

— Передумала? — наконец спросил он самым будничным тоном.

— Нет, — качнула головой она. — Не передумала. Мне просто немного не по себе. Страшно. А маменька... Она умеет навести ещё большей жути. И наша жизнь с тобой в дальнейшем, какая она будет? Я не сомневаюсь только в одном: она будет другой, мы будем другими.

— Понимаю. Неизвестность всегда пугает.

— Сама не знаю, почему ощущаю себя такой потерянной и уязвимой, боюсь всего на свете. Хотя и желала этого всего десятью минутами раньше...

Она положила голову Кречеву на плечо, а он тут же обнял её и поцеловал в макушку. В носу щипало от непрошеных слёз, и одновременно с тем где-то в груди теплело что-то большое, нежное. Ведь он понял её, не рассердился.

Нянчится с ней, как дитём неразумным...

— Мы в любом случае будем другими и через пять минут, и через пять лет. Ничего на свете не остаётся прежним. И мы проживём это вместе.

— Да, ты прав, вместе не так страшно. Знаешь, всё же я буду бояться меньше, если следующее моё дело останется вне твоих компетенций.

— Не уверен, что я тоже... Постой, что? Следующее твоё дело? Кто к тебе обратился? — выпрямился и застыл гранитным памятником Кречетов.

— Ещё никто, — с улыбкой успокоила Эмилия, и плечо под её щекой стало не таким твёрдым. — Но обещаю, что не стану брать дел, которые могут заставить нервничать. В обмен на не слишком гнетущий гнёт, разумеется.

— Свежо предание... — буркнул себе под нос Кречетов. — Обе эти формулировки слишком размыты и допускают уж больно широкое толкование, не находишь?

— Значит, будем вместе и здесь — волноваться, — хмыкнула Эмилия. — Всё честно.

— Похоже, по-иному у нас не выйдет, — вздохнул Кречетов и обнял её ещё крепче.