Cerebrum

Глава 1

Вот это неприятность.

Я стоял у распростертого на синем кафеле тела, и кровь медленно затекала под мои белоснежные кроссовки. Изо рта клубами вырывался пар, я дышал быстро, будто пробежал спринт, сердце стучало отбойным молотком. А вот у парня, который лежал передо мной, сердце уже точно никогда не будет биться. Просто потому, что это самое сердце, такой жизненно важный кусок мяса, пронзал огромный ледяной кол.

Как я оказался в этой ситуации? Можно попробовать разобраться.

Вчера вечером, во время планового осмотра, Хендерсон спросил, могу ли я сделать пятиметровый сталактит. Отчего ж нет, ответил я. Только никак не мог взять в толк, зачем Хендерсону это нужно. Он же лишь покивал и защелкал клавиатурой ноутбука. Я люблю его кабинет: нежно-фиолетовые шторы на высоких окнах практически не пропускают свет. И эта противная бронза, от которой в особняке не продышаться, у Хендерсона заменена серебром: и отделка мебели, и трубы. Но я не знаю, его ли это выбор или Кауфмана, который предоставил своему ассистенту такое, не побоюсь этого слова, аскетичное на фоне иных комнат особняка жилье.

Сегодня же, после обеда, Хендерсон загнал меня в лабораторию живого действия. За все годы, проведенные здесь, я так и не смог понять, что это название должно значить в полной мере. Сюда меня отправляли лишь затем, чтобы я, конечно, действовал; и определенно, будучи живым, поскольку от мертвого меня, как и от подавляющей массы населения Земли, пользы ни на грош. И я сделал им сталактит. Он медленно и величаво рос из потолка, пока я сидел на балконе, уперевшись подбородком в ограду, и слушал «Фантастическую симфонию» Берлиоза. Вдруг дверь внизу распахнулась; в бирюзовый кафельный куб влетел растрепанный парень в лабораторном халате. Я хотел ему крикнуть, чтобы он убирался, и в этот самый момент сталактит с грохотом отделился от потолка и пронзил парню сердце.

Я растеряно обернулся то к одной камере, то к другой: черные выпуклые линзы равнодушно пялились на меня из углов лаборатории. Пришлось спуститься по лестнице вниз и оказаться лицом к лицу со смертью, которая пожрала юного искателя приключений и стала им. Каково лицо смерти? Оно было молодым, невыразительным, бледным, лишенным растительности; мое же, как обычно, оставалось полускрыто капюшоном толстовки из плотной темной ткани. Я постоянно мерз, и ни Кауфман, ни его проклятые ассистенты ничего не могли с этим поделать.

Наконец, дверь в лабораторию распахнулась. В кафельный куб влетели моя прекраснейшая Рене и мой мерзейший Лигети – возможно, в том, что они постоянно работали парой, заключалась определенная гармония.

— Отходил он свою практику, — трогая носком туфли труп, заявил Лигети. – Уже третий.

— Какой ужас, — Рене села на корточки. Ее темные глаза увлажнились, — как это произошло?

Я натянул на пальцы рукава толстовки.

— Полностью моя вина, — кашлянув, начал я. – Не рассчитал массу.

— Не неси ерунды, — фыркнул Лигети и достал из кармана халата планшет, — почему дверь была не заперта? Почему лаборанты, вообще, шляются, как у себя дома, в этой части особняка? А что, если бы тут была Валентайн?

— Тогда его смерть оказалась бы менее милосердна, — пробормотал я.

— Можешь идти, — тихо сказала Рене и прикусила крошечную розовую губу. Я оглянулся по сторонам в поисках тряпки, о которую можно вытереть запачканные кровью кроссовки, но кафельный куб был пуст.

Кроссовки, грустно скрипя, оставляли на отполированных паркетных полах кровавые следы.

Я не знал этого парня. Он был третьим? Кто угробил остальных? Печальная статистика, о которой, в любом случае печься Кауфману. Возможно, если люди правы и после смерти нас всех ждет новый путь, апостол Петр не впустит старика в ворота рая. Так и так, скажет Петр. Я, конечно, закрою глаза на ваши эксперименты, может быть, и закрою их и на воровство, прелюбодеяние, обжорство и похоть… Но убийства? Случайные? Кровную месть еще можно понять; как убийство из ненависти и любви. Но, не особо беспокоясь, пришить троих просто по неосторожности? Нет, профессор Кауфман, такие люди нам в раю не нужны – скажет апостол Петр и прихлопнет створку, как жизнелюбивый моллюск. И Кауфман, подбирая слезы с клочковатой бороды, поплетется в огненные сады ада.

Не стоит думать, что я совершенно не любил Кауфмана. В какой-то мере, этот эксцентричный старик был мне вместо отца: он показал мне весь мир, который я знаю; научил жизни, даже если со стороны казалось, что взамен нее у меня лишь криво слепленный, уродливый суррогат. Он держал меня подле себя, поначалу пользуясь тем, что я был запуган и не смел ступить от благодетеля и шаг в сторону. Позже, когда я возжелал самостоятельности, Кауфман в буквальном смысле меня запер. Я оставался его заложником; пускай такому положению дел и были свои причины, последние годы жизни все равно сделали меня гуманистом. Мое право, как и любого другого человека, было в свободе. Теоретически я мог и должен открыть, и желательно, с ноги, роскошные двойные двери кауфмановского особняка-лаборатории, и зашагать на все четыре стороны. Практически же особняк был напичкан охраной, камерами, системами безопасности и прочими забавными штуками вроде дротиков с усыпляющей дрянью так, что любая попытка к бегству заранее обречена на провал.

И не стоит думать, будто бы я не убедился в этом всем эмпирически.

После работы в лаборатории я отправился в столовую. Второй завтрак уже закончился, но я по-быстрому доел все, что осталось: две тарелки грибного супа, жаркое из свинины, салат с помидорами и моцареллой и половину причудливо разукрашенного фруктового торта с желе. У Андреа, нашего повара, был странный вкус в отношении сладкого.

Как следует набив живот, я отправился по лестнице вверх, в свою каморку. За все время жизни здесь у меня скопилось совсем ничтожное количество личных вещей: полка над кроватью заполнилась дневниками и блокнотами, потешный пузатый шкаф на ножках – теплой одеждой и пледами. Книги Кауфман из библиотеки брать не разрешал; зато позволил ноутбук, подключенный к шустрому интернету.

Помню, как он всучил мне его, стоя у порога, и поглаживая медную римскую четверку на двери, заявил: «Вы, конечно, можете попробовать завести фейсбук и даже твиттер — и откровенно делиться наболевшим. Да только кто вам поверит? Затроллят, право слово». Я тогда не знал, о чем профессор толкует; но попробовав пользоваться социальными сетями, на некоторый короткий срок полностью разочаровался в человечестве. Люди были скучны и прогорклы, как вчерашняя овсянка. Я в унынии слонялся по зеленым, и пестрым, будто малахитовая шкатулка, залам особняка; Кауфман заметил мой тоскливый вид и всучил мне Сартра.

Однако же, сбежать я пробовал много позже, что Кауфмана искренне удивило.

— И что вы там увидите, дорогой Форт? Тех же глупых людей, которые вам опостылели вот в этом экране, — Кауфман махнул сухой ладонью в сторону ноутбука. Я сжался на кровати, подтянув коленки к ушам. – Города, улицы? Мы с вами немало путешествовали, покуда вы были… Свежи и новы.

— Вы изучали, насколько далеко я могу отойти от лаборатории.

— Какая разница!

— Я не понимаю, какой вам прок от меня, — пробурчал я. – Прошло уже немало лет!

— Информация, дорогой Форт! Ваша память! Нас с вами ждет множество удивительных открытий.

Кауфман полагал, что мой мозг подобен влажной тряпке, из которой можно выжимать воспоминания по капле вновь и вновь. Он пытал меня каждый день; после семи вечера я тащился в конференц-зал, где стоял, будто примерный ученик, у белой доски и рассказывал все, что помню.

Странные улицы. Странные дома. Странные растения. Странных людей. Практически все, что помнил со своего первого рождения.

Да, моего первого рождения – там, в золотом мареве, среди инородного и теперь такого чужого; второе – здесь.

Итак, говорят, что есть люди, которые прекрасно помнят момент своего рождения. Точку невозвращения, когда новая реальность поглощает полностью; когда мир вокруг расширяется до бесконечности, когда мягкая пелена жидкости сменяется обжигающим воздухом. Некрасивый, неэстетичный момент. Момент наивысшей слабости, когда ты еще ни личность, ни толком человек – комок плоти без имени.

Незачем помнить такое, так что, вероятно, мне все же повезло. Каким было второе рождение? Впечатляющим. Достойным поэмы.

Белые стерильные боксы, узкие коридоры со слепящим светом, десятки участливых и равнодушных глаз. Я помнил и безымянную тощую лаборантку, таскавшую детское питание и судно: кажется, она уволилась из лаборатории, получив немаленькую сумму за то, что держала свой рот на замке.

Разумеется, я помнил и профессора Кауфмана, который разговаривал со мной, как с ребенком, хотя семьдесят прожитых профессором лет казались мне просто узором на песке. Кауфман важничал, как индюк; хвалился регалиями, хотя я и не понимал, что старик пытается до меня донести.

Это выглядело смешно: Кауфман в самый первый день пришел в мой бокс – один, безо всяких медбратов, без шприцев и ноутбука, и стал играть в доброго папашу. Тогда это казалось естественным – он был способен на искренние чувства. Это уже потом, пройдя через всю полосу препятствий Кауфманова воспитания, я осознал, насколько быстро люди надоедают профессору. Даже я.

В нашу первую встречу Кауфман принес мне апельсины. И даже сам почистил, потому как руки тогда еще плохо слушались: бесполезные, вялые, синие культяпки.

О, те дни были полны боли и разочарования. Внезапное осознание себя в физическом, в нормальном человеческом теле было сравнимо с выныриванием на поверхность из-под толщи воды. Тело стало тяжелым и неуклюжим, но окружающий мир с каждым днем проявлялся все ярче. Мысли текли иначе, внутренним монологом – и пестрыми картинками, которые мелькали страницами комиксов. Память превратилась в библиотеку с миллиард томов где-то в глубине мозга, ставшего масштабным, гулким, будто колодец. Все смешалось и разделилось; это было странно и удивительно и произошло не сразу – около двух месяцев я просто приходил в себя и оживал. Мерз, с трудом согревался, насыщал свой организм, дышал и спал. Это даже было интересно.

И – как будто в самый первый раз.

Я пошел в ванную, разулся и тщательно вымыл кроссовки под мощной струей воды. Затем вымыл ванную от следов крови. Обулся, отправился в столовую, не спеша пообедал, ловя на себе обалдевшие взгляды лаборантов. Теперь, ко всему прочему, в их внутреннем вокабулярии к определениям «Форта» («гуманоид, мужчина, физическое состояние организма на уровне от двадцати до тридцати пяти лет») добавится «убийца». Я так и не решил, признавать ли вину и подвергнуться жесточайшей моральной порке – возможно, мне для этого пригодится Достоевский и стакан Лагавулина, или же забить на происшествие болт и посвятить вечер Netflix.

Я отнес стопку тарелок в раковину и уже намеревался идти в спортзал, чтобы как следует побегать перед издевательствами в конференц-зале, как меня остановил Хендерсон. Он был техническим консультантом Кауфмана, системным администратором всей лаборатории, а также первым, с кем я наладил более или менее человеческие отношения. Типичный ботаник в толстенных очках; рыжий и тощий, он обладал недюжинным запасом оптимизма и позитива. Иногда это даже не раздражало. Может быть, именно поэтому мне было легко с ним общаться.

— Даже не думай брать в голову, Форт, — отчеканил он, — парень сам виноват. И система охраны. Я уже поговорил с Коллинзом…

— Ясно, — ответил я, — а меня что, могут в тюрьму посадить?

Хендерсон похлопал глазами: стекла очков блеснули.

— Да какой там.

— Правильно, потому что у меня даже паспорта нет, — я поплелся мимо Хендерсона в коридор, к роскошным фикусам и портрету Кауфмановой прабабки. – Я могу вас тут всех съесть заживо на завтрак, и мне ничего за это не будет.

Хендерсон не ответил. Он, конечно, потом отправит меня на дополнительные тесты – померить уровень агрессии, к примеру, и удостоверится, что я не претендую на обгладывание его худой, будто жердь, тушки.

Настроение идти в спортзал у меня прошло. Честно говоря, я не мог найти рациональной причины, почему вообще хожу туда: меня никто не заставлял, а спорт сам по себе не приносил никакого удовольствия. С полчаса пошатавшись по коридорам, я наконец пришел в конференц-зал и занял свое место за партой.

Сегодня профессор был в ударе.

— Разумеется, в глубине души вы благодарны, что эти пещерные дикари отдали вас в наши руки, — вещал Кауфман, расхаживая по конференц-залу, — ваше существование в виде архива вряд ли можно было назвать человеческим.

— Оно не было человеческим, капитан Очевидность.

— Простите?

Я закатил глаза, но никто этого, разумеется, не увидел.

Я предпочитал забиваться в самый дальний угол и вчитываться в разбросанные по столу книжки, оставляя речи Кауфмана звучать фоном. В этой комнате я особенно зверски мерз в своих, как я их называл, арестантских шмотках – спортивных штанах и двух непомерных толстовках с капюшонами, которые я предпочитал не снимать, потому как глаза дико болели от мерзкого синеватого света. Кауфман обещал, что это пройдет, но я не замечал хоть каких-либо серьезных улучшений. То же самое — и с кожей: слишком нежная и белая, как кисель, она тоже постоянно зудела и была раздражена. Я регулярно ходил с ног до головы в присыпке, будто огромный младенец.

— Прошу, сюда, — сказал Кауфман.

Я лениво выбрался из-за стола и подошел к доске со схемами, у которой и стоял профессор. Помимо них, в конференц-зале еще были двое унылых медиков в белых халатах – кажется, Хобс и Томпсон. Компанию им составлял и презренный Лигети.

Кауфман строго воззрился на меня снизу вверх. Год назад мы были еще одного роста, но все эти странные процессы, которые проистекали с моим организмом, изменили разницу очень быстро.

— Это чертеж из той старой книги, которую мне передали в краеведческом музее. Кажется, похоже на ритуальное письмо из ваших воспоминаний?

Я взглянул на таблицу. Ничего общего. Кауфман – ленивый фантазер. Но я, разумеется, ответил:

— Да. Вон та закорючка над крючком – в точности такую я видел… Там. В Светлом городе.

Кауфман что-то пометил в ноутбуке.

— Простите, профессор, — Лигети пощелкал своей противной, как он сам, ручкой по крышке своего омерзительного, как он сам, ноутбука. – В краеведческом музее вам дали книгу безо всяких проволочек?

— А вы все ищете теорию заговора, любезный? – Кауфман смерил Лигети холодным взглядом. – Да там весь город готов облизывать меня с ног до головы, если б я того пожелал. Я вбухал горы евро в экспедицию. А уж сама деревня…

Я не удержался и фыркнул. Лигети с самого начала считал, что вся эта история с племенем, которое хранит целую россыпь загадочных «сувениров с края света» — чуть ли не телевизионный розыгрыш. Все искал в саркофагах скрытую камеру, болезный.

— Что вы смеетесь, Форт? Я вот рад, что картинка собирается в целую, — Кауфман погладил бороду и плюхнулся в кресло. – Деревня. Племя. Хранители знаний. Вам самим-то не радостно, что вы служите науке?

— Конечно, радостно, — я скрестил руки на груди. – Ведь вы могли сдать меня в цирк.

— И хорошо, что у вас не осталось никакого негатива по отношению к племени, – Кауфман смерил меня уничтожающим взглядом. Я вздохнул и присел на краешек стола:

— Ну, они же меня не продали. Я не понимаю, с чего им относиться с пиететом к мозгам в банке.

— Ну, это не выглядело как мозг…

— Знаю я, как это выглядело, — сказал я, — вы приехали туда, стащили коконы, и прекрасно знаете, что, если что-то пойдет не так, то моментально сможете вернуть и меня, и другие образцы либо в состояние коконов, либо вообще уничтожить. Почему я вообще должен испытывать негатив?

В конференц-зале повисла тяжелая тишина.

— Вы правы, — кивнул Кауфман, — но вам прекрасно известно, что я так не поступлю. Ведь вы – вы, Форт, ни Валентайн, ни другие – мне как сын.

— Какая прелесть, — ответил я. Я слышал эту пластинку раз в тысячный, – я не мог просто умереть. Не мог просто валяться в коричневом рулоне. Нет, теперь я сижу здесь и служу на благо науки. Большинство ее ликов крайне уродливы, не правда ли? Гораздо более уродливы, чем обычная смерть.

— Вы абсолютно правы, — Кауфман начал что-то печатать в ноутбуке. Как же я его презирал.

Я вышел за дверь – меня никто не держал: все прекрасно знали, насколько традиционны для меня и Кауфмана были подобные диалоги.

Кауфман полагал, что может меня увещевать. Что я вдруг заражусь его энтузиазмом, и настанет день, когда меня – и других обитателей коконов, или, как их называл Кауфман, Архивов – можно будет показать широкой общественности. Наши фотографии заполонят фейсбуки и тамблеры; ВВС снимет документальный фильм, а Валентайн выступит у Опры. Все плачут; Кауфман – гений нового века; Илиц, деревня, в которой живет племя, хранившее наши коконы и разные странные штуки, вроде свитков или каменных табличек – отныне туристический рай.

Мне было плевать. Дело в том, что все эти воспоминания, которыми я делился с Кауфманом – как делились ими и остальные архивы – не объясняли абсолютно ничего. И они были очень смутными. Мы помнили Светлый город, схватки, людей, дома, правителей, огромную войну; в результате нее большая часть горожан погибла, а нас для чего-то запихнули в коконы, которые затем оказались у жителей деревни Илиц, а затем были экспроприированы добрым Кауфманом. И толку в этом не было никакого, потому что Светлый город, как полагал Кауфман, находился вовсе не на Земле.

Первые годы Кауфман носился по особняку, пышущий счастьем от осознания: первый контакт! Пришельцы! Они — гуманоиды! Только вот доказательств этому никаких не было. Биологически и я, и другие обитатели коконов, мало чем отличались от Кауфмана, или, прости господи, богомерзкого Лигети. Генетический тест показал безжалостное: мы — земляне.

Кауфман был разочарован и пил.

Что творилось дальше — новые консультанты, новые хорошо позолоченные языки. В деньгах Кауфман просто купался: он вложил все семейные сбережения в нас, «проект Архив», и мы были бестолковы, убыточны, странны – со своими загадочными болезнями, чудными телами и по-идиотски работавшими сверхспособностями, одна идиотичнее другой.

Я думал было зайти к Архиву Валентайн; но дверь ее каморки оказалась заперта. Мы друг друга терпеть не могли, но иногда мне нравилось третировать ее дурацкими вопросами, наблюдать за тем, как она злится, и ее тонкие ноздри раздуваются. Валентайн, в отличие от меня, не тошнило от взглядов в зеркало, и по особняку она разгуливала в откровенном ярко-красном купальнике, который совершенно не оставлял простора для воображения. Другой Архив, Виола, проводила неделю в горном санатории, но наше с ней общение никогда не складывалось. Был еще Архив, презираемый Кауфманом, но обожаемый его лучшим дружком Джемесоном: жуткая, вызывающая у меня колики тварь, уже месяц куковавшая где-то под Дрезденом. И слава богу. Об остальных я ничего не знал.

Мне было чертовски скучно.

Порой мне было скучно настолько, что я с удовольствием размозжил бы себе череп о балюстраду. Тонкость ситуации заключалась в том, что в этом случае Кауфман собрал бы разрозненные куски мяса, некогда бывшего мной, и со вздохом запихнул их в коричневую дрянь, похожую на колбасную кишку. И – долго ли, коротко ли – через месяцок-иной из кишки можно будет снова достать меня, целого, невредимого, надолго не желающего предпринять попытку самоубийства.

Так оно все примерно и будет; я уже пробовал.

Глава 2

«Часть меня вечно сидит на берегу. Часть меня бесконечно вглядывается в серый горизонт. Часть меня ждет».

Я подумал было закрыть файл, но пересилил себя и заставил читать дальше.

«Сухой песок жадно впитал воду, которую женщина вылила из прихотливо украшенной глиняной чаши. Она размахнулась и бросила чашу в море; раздался глухой всплеск. На мгновение встревоженный размеренный ритм волн прервал свою песню.

Женщина легла на песок, положив согнутую руку под голову. Возвращаться было поздно; лучше всего и впрямь заночевать здесь. Солнце давно скрылось за горой, но до настоящего заката было еще далеко. Почему-то говорят, что нельзя ложиться спать до того, как сядет солнце.

Сон пришел быстро, затянул в себя, затопил с головой. Ей снились темные улицы разрушенного города; дома, вновь превратившиеся в то, чем когда-то были, – неотесанные груды камней. Скалы-обломки поднимались к огромной серебристой луне, казавшейся плоской и тонкой, вырезанной из бумаги. Но нет, это была не бумага, а кости. Диск из человеческих костей, медленно поворачивающийся в беззвездном небе…

Город был знакомым. Тем самым, бывшим когда-то золотым и величественным, залитым солнечным светом.

Время не сохранит ни имен, ни названий, ни героев, ни простых смертных. Оно убегает песком сквозь пальцы, невидимо, как полуденная тень».

«Путники спускаются с гор. Их посохи ломаются; их песни смолкли. И смерть станет не похожей на смерть, и способность помнить превращается в единственное достоинство. Каждый вздох вплетется в ветер, который затихнет еще до того, как сменятся звезды. Каждая кость истлеет еще до того, как превратится в камень. Север станет югом, и восток – западом; наша земля летит сквозь бесконечность, стирая следы».

Я бегло просмотрел все три отрывка. Кауфман обожал, когда мы переводили отрывки из хранилища Илица литературно; и обожал вдвойне, когда к переводам привлекали меня. Я сносно помнил «тот» алфавит, но звучание слов выветрилось из моей головы начисто. А еще — я абсолютно не понимал, на кой черт оно нужно. Ну да, путники спускаются с гор; какая-то женщина сидит на берегу и смотрит сон про разрушения, о потом пафосно размышляет о времени и природе бытия. Кто-то жил, кто-то умер. Человек — жалкая букашка перед лицом вечности. Шокирующие новости.

Я закрыл файл и убрал ноги со стола. Вообще-то, я любил библиотеку, несмотря на то, что концентрация бронзы и шедевров барокко здесь превышала все разумные пределы. Кауфман — или кто там был декоратором этой комнаты — будто не осознавал, что от чтения лучше не отвлекаться картинами с пышными младенцами, вычурной лепниной или канделябрами, вытирание пыли с которых превращается для клининговой команды в эпический квест.

— Ты закончил? – Рене приподнялась с места, будто хотела проводить меня. Ее стол располагался напротив, и лампа нещадно светила прямо в экран ее ноутбука.

— Да.

— Профессор будет доволен?

— Уровнем патетики — да, информативностью — сомнительно, — я сохранил файл на облако и кивнул Рене, прощаясь.

Телефон приглушенно пискнул, я вытащил его из кармана. На экране появилось сообщение от Кауфмана: «Зайди к Вэл».

Я спустился по лестнице и постучался в дверь с бронзовой цифрой «пять». Чуть нажал на отполированную ручку — дверь оказалась не заперта.

Не знаю зачем, но комнату Вэл сделали предельно брутальной. Моя была обставлена в духе уютной подростковой мансарды (насколько я мог судить по фильмам). В случае Вэл, Профессор оторвался, транслируя, наверное, любимые образы из классической научной фантастики: комната была белой. Белый пол, белая мебель; ванная и туалет отделены от общего пространства трогательной белой клеенкой. Часть стен отделана кафелем, часть – странного вида панелями, так и намекающими, что за ними есть нечто интересное, к примеру, интерфейс мозгопромывающей машины или пульт управления нервными узлами. Это была комната не для человека, а для подопытного кролика.

Валентайн, правда, на кролика не походила. Когда я вошел, она лежала на полу, явно отдыхая после какого-то физического упражнения. Затем судорожно вдохнула воздух. Приподнялась, держась руками за раковину, выпрямилась и взглянула в зеркало.

Конечно, Вэл была красивой, несмотря на синюю сетку вен на щеках и ранние морщины на лбу. Губы ее, как всегда, скорбно поджаты, а в сероватую кожу словно впиталась усталость. Снежно-белые волосы казались седыми. То ли грешница эпохи Возрождения, то ли одна из первых христианских мучениц.

Вэл была эпической, как Валькирия. Глядя на нее, ты понимал: она не отсюда, она действительно вылезла из странного коричневого кокона, и она заставит тебя страдать, жалкий человечишка.

На кровати Вэл сидел Кауфман. Он тоже устраивал Вэл бесконечные допросы, но делал это либо в спортзале, либо у нее в комнате; «индивидуальный подход к субъекту» — так он говорил. Не обращая на меня внимания, Профессор спросил Вэл:

— А как у нас дела с именем? Ничего нового?

Я прислонился к стене и вспоминал все, что про Кауфмана писали в интернете и газетах. О, эти сладкие эпитеты, эта патока. «Пожилой человек с молодыми глазами». «Поэт лженауки, экспериментатор, наследник». О, если бы вы только знали о нас, жалких рабах вашего поэта лженауки. Вы бы уничтожили нас, как монстров? Или же защитили наши права, потому что мы, не побоюсь этого слова, люди? Какое место вы выбрали бы для нас среди всего постмодернового ряда существ-человеческих суррогатов, ведь мы не пьем крови и не едим мозгов?

— Я не помню, как меня звали, господин Кауфман, — Вэл отошла от зеркала и начинала шагами мерить комнату. Представляю, как ее задолбала эта клетка для лабораторной крысы. – Лучше скажите мне, как там Виола.

— Отдыхает в санатории, — Кауфман вольготно расположился на постели, закинул ногу на ногу. – А знаешь что, я доволен тобой, Пять. Вполне доволен. И физиологи тоже. Вероятно, уже через пару дней мы и тебя запустим в лабораторию живого действия.

Вэл в мгновение оказалась у кровати:

— А толку?

— Наука, — Кауфман поднял указательный палец и я понял, что сейчас будет пространная лекция о том, как важна наша всеобщая миссия для планеты Земля. И когда-нибудь, через годы, люди поймут…

— Что будет с Виолой? – перебила профессора Вэл. – Вы, верно, от меня скрываете ее физическое состояние. Она больна.

— Она неполноценна, — устало кивнул Кауфман. – Никто из нас не знает, сколько Виола протянет.

— Она моя дочь, — Вэл прожгла Кауфмана ненавидящим взглядом. Он отклонился, прижался спиной к изголовью кровати.

— Виола не твоя дочь, и тебе прекрасно это известно.

Вэл отшатнулась. Штанины белого спортивного костюма уже не прикрывали щиколоток. Ее организм тоже менялся, приспосабливаясь. Организм Виолы, бракованной игрушки – нет.

Тут вот какая фишка: как давным-давно объявил нам Кауфман, если Виола погибнет, то перезапустить ее не получится. Ее нельзя просто положить в кокон для регенерации. Дескать, организм Виолы не обладает такими возможностями. Честно говоря, не знал, насколько это правда; достаточно изучив профессора, я предположил, что прохиндей вполне способен отказаться от воскрешения кого-либо из нас, чтобы исследовать труп. Возможно, для этих целей он уже наметил Виолу.

— Я поговорю с твоим эндокринологом, Валентайн, – Кауфман поднялся и прошел к двери, — мне кажется, твоя агрессия вызвана гормональным дисбалансом, а это очень нежелательно.

Тут, наконец, профессор заметил меня.

— Форт! Рад тебя видеть. Тексты готовы?

Я кивнул. Кауфман обратился к нам обоим:

— Вы просмотрели новые протоколы безопасности?

Вэл, севшая на пол в позу лотоса, пробормотала: «да», я лишь выразительно посмотрел на Кауфмана (толком не понимая, видит ли он мой взгляд из-под капюшона).

— Мы с вами движемся семимильными шагами к обнародованию нашей деятельности, друзья. Готовьтесь к славе! Готовьтесь!

«Деревня Илиц как новое чудо света: профессор Морис Кауфман и внеземная цивилизация». «Новые люди: профессор Кауфман знакомит нас с первыми Чужими». «Люди из коконов профессора Кауфмана! Приобретайте билеты в уникальный передвижной цирк».

Я ненавидел даже думать об этом. О неотвратимом будущем, которое нас всех ждет.

Кауфман ушел.

— А ты чего ждешь? Тоже выметайся, — вежливо порекомендовала Вэл.

— Я хотел узнать твое мнение по поводу протокола, — не обращая внимания на ее слова, я уселся на кровать и вдохнул воздух. Отчего-то в белой каморке Вэл пахло виски. Кауфман запрещал нам любые химические способы отвлечься от профессорской тирании, как-то алкоголь или табак, и уж тем более, ничего хлеще их. Виски я пил год назад на праздновании профессорского дня рождения; одну из бутылок мерзейший Лигети благополучно разбил отвратительным движением своего нелепого тела, и запахи разочарования и торфа крепко впечатались в мою память.

— Протокол, — протянула Вэл. – Много сложных слов. Я-то в библиотеке не просиживала месяцами, как ты, так что ничего из него не поняла, Четыре.

— Ты мне врешь, — я направил на Валентайн обвиняющий указательный палец. – Наверняка, радуешься, что теперь тут будут толпы лаборантов, а профессор и его кодла снимают с себя всю ответственность за то, что с ними случится.

Вэл прищурилась.

— Как там это называется? «Волонтеры»? И, если я ничего не путаю, «добровольцы?»

— То есть ты одобряешь тот факт, что Кауфман приводит сюда лаборантов, а мы отрабатываем на них свои особые способности? – я развел руками.

— Мне все равно, — Вэл насупилась. – Меня волнует только Виола, моя дочь.

С самого начала было ясно, что с Вэл разговаривать бесполезно. Конечно, мы с ней терпеть не могли друг друга: не то чтобы я ее не уважал, просто мы слишком разные. Профессор положил немало камней в крепостную стену презрения между нами, всячески подчеркивая мой особый статус. Он воспитывал меня, учил рефлексии и осознанности. И к чему это привело? Только к тому, что я становился все более и более недовольным деятельностью Кауфмана. Сейчас, возможно, старик полагал, что все мои бунты позади. Но тогда эти самые бунты были направлены лишь на меня, мной двигал собственный эгоизм. Сейчас же я почувствовал ответственность за мир, что находился вокруг; за тех людей, добровольцев, к которым Кауфман относился, как к пешкам.

Я пытался сформулировать, как лучше донести свои мысли до Вэл. Я понимал, что должен объединиться с ней; достучаться до нее, пускай все, что ее волнует — Виола, Архив, которую Вэл считала своей дочерью. И понимал, что задача практически невыполнимая.

Я ушел. С полчаса торчал у окна на втором этаже, вдыхая запах пыли от гардин, изучал зеленовато-серый сад за окном, тщательно вычищенные черные асфальтовые дорожки. Где-то там, за высоким кованым забором, начинался нормальный, человеческий мир.

Вечером я встретил Вэл в процедурной, куда пришел за витаминами. Она лежала на кушетке, пока Сойфер – наш терапевт – отцеплял от ее руки капельницу.

Пытаясь вытянуться и выглядеть внушительным, что было трудно при его малом росте, Сойфер вещал:

— …Миндалевидное тело головного мозга играет в этом ключевую роль, заставляя людей чувствовать сильный дискомфорт, если кто-то подходит к ним слишком близко.

Вэл выползла из-под капельницы, и клеенка сохранила очертания ее тела. Сойфер закрыл дверцы шкафа и ополоснул инструменты.

— Интересно, — пробормотала она. – Я действительно не люблю, когда ко мне приближаются незнакомые люди.

— Сделала вид, что меня слушала? – Сойфер улыбнулся ей. Напрасно: Вэл и его тоже терпеть не могла.

— Сделала вид, что поняла.

Я схватил со стола пластиковую баночку, подписанную корявой латинской четверкой, с витаминами. Софер сухо мне кивнул и вновь обратился к Вэл:

— Тебя ждут в пятнадцатом, не забудь.

— Да уж не забуду. Ненавижу это, — она ударила по кушетке совсем легко, но с удовлетворением заметила, как поморщился Сойфер. Она ненавидела нейробиолога, ненавидела тесты, ненавидела те гормональные препараты, которыми ее пичкали, ненавидела пункции и ненавидела пятнадцатый кабинет.

Сойфер снова выучено улыбнулся ей. Глазами, впрочем, он не улыбался.

— Это важно, Пять. Твои рисунки, линии, которые ты видишь… Эти силовые линии, как их назвал профессор Кауфман, входят в обыденный спектр твоего восприятия и недоступны для обычного человека; они могут быть очень важны.

Вэл угрюмо ему кивнула, натягивая халат. Я преградил ей путь:

— Мне надо с тобой поговорить.

— А мне не надо, — фыркнула Вэл. – Иди к черту.

Сойфер послал мне кислую улыбку, такую же вымученную, как улыбка для Вэл. Та уже ушла, громко стуча по коридорному полу пятками. Впрочем, что я мог ей сказать? Я ничего так и не придумал. У меня нет волшебных слов, которые могли бы заставить Вэл понять меня.

Пока я пил витамины, я оглядывал комнату. Такое знакомое место! Сколько часов я здесь провел? Эти кушетки, эти операционные столы, этот пугающий, неуютный простор и стерильность.

Боль, дискомфорт, страх. Самые первые чувства, что я испытал; ведь я именно здесь родился. Здесь родилась и Вэл; и я очень хорошо это помню.

Мой первый вдох. Белая пелена перед глазами, ощущение падения, судорожные попытки освободиться. Я лежал на столе, пытался сфокусировать зрение. Впереди щелкало, мерцало, и вдруг я вижу Вэл — она вываливается из кокона, мокрая, голая, на пол перед толпой людей. Фотокамеры? Видео? А это что за странные штуки?.. Тогда я не знал названий всех этих вещей. Я не мыслил словами; не мыслил образами. Я словно вынырнул на свет из темной, густой жидкости.

По моим ногам текло. Камера кокона Вэл окутана проводами; штука, которую Кауфман позже обзовет «Листом», порвана, внутренние переплетения, надежно скрытые внешним кожухом и Листом, перепутаны и повреждены. Рядом – второй кокон, мой, тоже разорванный, но уже зашитый наспех. Возле него суетятся какие-то люди в белом. Никто не помогает Вэл подняться, только смотрят. Наконец, она предпринимает попытку встать, но падает; тогда два крепких парня бросаются к ней и волокут к огромному столу, укрытому белым. Она пытается вырваться; ее держат и колют чем-то, подсоединяют…

Она поворачивается на бок и видит меня. Я такой же, как она: белый, мокрый, с редкой порослью темных волос, как у младенца. Собственно, мы и есть младенцы; мир вокруг танцует, душит, пульсирует, и она не выдерживает и кричит.

Я долгое время считал Валентайн своей сестрой, и это была любовь, шатко построенная на страхе. Но Кауфман сделал все, чтобы разорвать нашу привязанность и остановить робкие попытки выживать в новом мире вместе. Он воспитывал ее грубой, невежественной, осознающей свою рабскую сущность. Он не возил ее в Европу и Америку; для Вэл единственными экскурсиями в большой мир стали посещения фермерских хозяйств и работа на земле. В той, прежней жизни, откуда мы родом, в Светлом городе, Вэл была воительницей и дочерью местного царя. В ее путаных рассказах присутствовали тяжелый труд, кровь и смерти, и Кауфман не стал и пытаться дать ей большее.

Сначала я подозревал, что Кауфман хочет сделать из нас оружие; да только зачем? Кто мы в сравнении с бомбой или метким выстрелом?

Позже я предполагал, что профессор мечтает на нас нажиться, но он и так купался в деньгах.

Лишь потом я понял, что Кауфман — фанатик. Он следовал своей, высшей цели; он верил в науку и в нашу общую миссию.

И чем больше я осознавал это, чем глубже погружался в его спутанный разум и убежденность в своей исключительности, тем сильнее меня охватывал страх.

Страх и безнадежность.

Через неделю после того, как Кауфман принял новый протокол безопасности, он привел в особняк десятерых добровольцев.

Вэл убила их одного за другим.

Глава 3

Не надо полагать, будто всю неделю я бил баклуши. Я ходил к Кауфману и пытался его увещевать (разумеется, старания оказались тщетны). Конечно, на тот момент я не был уверен в том, что толпам добровольцев действительно грозит беда. Все они получили бы хорошие деньги за молчание и знали о своих рисках; но я просто чувствовал, что перемены не к лучшему.

Да, к моменту подписания нового протокола трое трупов на нашем счету уже было. Одного – странно и глупо – действительно убил я. Парень не вовремя вломился в лабораторию.

Но случайно ли он там оказался?.. Я не верил никому из жителей особняка. Теперь же Кауфману не нужно подстраивать убийства: он официально приглашает в свой дом идиотов, заманивая их доступом к неким «уникальным исследованиям». Какая же он все же тварь.

В тот час, когда Вэл наконец запустили в камеру для экспериментов, я сидел в своей комнате и разминал между пальцев снежок. Было славное, прохладное утро: сквозь решетку на окне виднелось выцветшее голубое небо. После снежка я взял с подоконника чашку и трансфигурировал в нее воду. Попробовал; на вкус она становилась все лучше и лучше.

Я понятия не имел, каким образом работают все эти умения. Кауфман считал, что это особенности нашего мозга, и современная аппаратура и технологии все равно не смогут ответить на мои вопросы. «Вы, конечно, люди», говорил он, «но все же и не совсем». Это был максимум конкретики, который я от него услышал.

Я еще не успел допить воду, как раздался сигнал тревоги. В общем-то, эти звуки адской свирели — для охраны, но я никогда не упускал удовольствия сходить посмотреть, из-за чего Кауфман истерит в очередной раз. Сейчас я знал, что случилось нечто действительно серьезное и более того, догадывался, что именно. Я вмиг добежал до лаборатории живого действия; двери ее были распахнуты, на пороге толпилась охрана. Я протиснулся мимо своих тюремщиков и увидел полную картину.

Пол был залит кровью: несколько гигантских луж плавно перетекали друг в друга. Вэл стояла посередине комнаты, и равнодушно глядела на валяющиеся вокруг нее тела. Порванная одежда, руки и ноги под странными углами. Я не стал рассматривать лица мертвецов: я увидел бы на них выражения, которые потом будут приходить ко мне в кошмарах. А в моих кошмарах, откровенно говоря, и так многовато повторяющихся печальных образов.

Кауфман, Хендерсон, Рене, мерзейший Лигети и остальная банда выстроились в ряд на балконе и смотрели вниз.

— Вы что, дали ей приказ перебить их? – обращаясь к Кауфману, крикнул я.

— Она не рассчитала силу, Четвертый, — Лигети закатил свои отвратительные глаза. – Вы бы не могли вернуться в комнату или где вы там были до того, как прибежали читать нам морали?

Кауфман осадил его:

— Волнения Форта понятны. Мы с ним уже это обсуждали.

Я вздохнул. Я чувствовал себя бессильным. Я мог заковать их всех в лед и заткнуть им рты, пока охрана меня не скрутит. После этого включится протокол «Подогрев»: отопительная батарея в помещении начнет работать на полной мощности, и ото льда в минуту останется жижа. Конечно, я мог бы опуститься до уровня Кауфмана и попытаться убить их всех ледяными шипами, но чего стоит такая свобода?

— Все, Форт, до встречи в конференц-зале.

Я ушел. Помимо прочего, на этот же день было назначено идиотское собрание Кауфмана. Он решил пригласить нескольких доверенных ученых и продемонстрировать им результаты своих трудов — то бишь нас, Архивов, и расшифрованные тексты с артефактов из деревни Илиц.

Я наблюдал через окно в холле, как к воротам особняка тянется вереница микроавтобусов, как они останавливаются, а затем извергают из своих чрев группы людей в разноцветных куртках. Как эти люди идут к контрольно-пропускному пункту, внутри которого их тщательно обыскивают. Внезапно я увидел среди одинаково воодушевленных энтузиастов науки два знакомых силуэта – Виолу и ее наставницу-няньку, Лонни. Виола шла, скорбно поджав губы и глядя в бетонированную дорожку.

Чтобы занять самое лучшее место в зале, а именно, стул в углу в последнем ряду, я пошел в конференц-зал заранее и, положив голову на сложенные на столе руки, наблюдал, как помещение постепенно заполняется людьми. На меня никто не обращал внимания.

Наконец, пришли остальные Архивы — равнодушно глядящая на шепчущихся гостей Вэл, алый цвет спортивного костюма которой теперь казался мне циничной насмешкой; Виола, робко хватавшаяся за ее ладонь, действительно походила на дочь Пятой — та же бледность, те же белые, как лен, волосы; за Виолой и Вэл показался тот, кого я надеялся не увидеть еще как минимум до Армагеддона — Первый. Он услужливо скалился семенящему рядом с ним Кауфману. Первый, как и Пятая, походил на альбиноса и обладал недюжинной физической силой, мог высоко прыгать и очень быстро двигаться. Прекрасная машина для убийства, с будто вырубленного топором лица которой не сходила напряженная улыбка. Джемесон, главный фанат этой тварюги, шел за своим кумиром по пятам и казался перевозбужденным. Я покачал головой и отвернулся — Первый вызывал у меня физическую тошноту.

С облегчением я заметил, что Сары, профессорской дочки, идеального механизма для выбивания денег, в этот раз не было. Сара относилась к Архивам с каким-то подчеркнутым, не очень здоровым интересом, и я ее опасался.

Кауфман наконец всех усадил и вышел к экрану.

— Друзья, коллеги, гости, — начал он, — огромная честь видеть вас всех здесь.

Профессор завел свою классическую волынку о важности миссии, о прекрасных архивах, которые способны научить человечество чему-то новому, о том, что его исследование перешло на новый этап, etcetera. Я несколько раз зевнул, пока Кауфман, откровенно любуясь собой, вещал.

— Рене, я прошу вас подготовить файлы к показу.

Рене встала, ее щеки заливал румянец. Она с несколько секунд возилась с ноутбуком и проектором.

— Мы начнем с нашего самого изученного архива — Четвертого.

Ну, еще чего не хватало. Кауфман обвел взглядом зал и наконец наткнулся на меня; я поглубже натянул капюшон на нос, а горло свитера — на рот.

— Рене, подсядьте, пожалуйста, к вашему подопечному.

Рене прошла между рядами, села со мной и вяло мне улыбнулась. Кауфман меж тем начал презентацию: белая стена, затянутая тканью, служила экраном для схем, диаграмм, таблиц и графиков, и, конечно же, томо— и рентгенограмм всех органов и частей тела Айви Форта. Ну, или почти всех. Я прекрасно знал, как выглядит мой мозг изнутри — возможно, лучше, чем кто-либо другой в этом мире.

— Здесь вы можете сравнить развитие мозжечков Четвертого, Пятого и Шестого архива, — Кауфман тыкал указкой в экран.

— Но Архив Виола физически младше остальных, — возразил Джемесон. – Это нужно учитывать. Я бы не сказал, что вы подробно ее изучали…

— К сожалению, Виола не представляет для нас никакого особенного интереса, — склонившись над столом и нисколько ни обращая внимание на то, что сама Виола сидит в зале, ответил Кауфман, — ее способности… Они до сих пор не выявлены. Кроме того, мозговая деятельность…

— Он повторяет это на каждой конференции, — шепнула Рене. Я кивнул ей.

На экране, тем временем, возникла проекция огромной томограммы мозга. Профессор Уайт, расположившийся с ноутбуком справа от Кауфмана, довольно охнул. Остальные гости и лаборанты зашептались.

— Таков мозг человека, который скромно сидит вон в том конце стола.

Все обернулись в мою сторону — я же, как обычно, хотел провалиться сквозь землю. Джемесон сказал:

— Ну, в первую очередь – лобная доля…

— У меня уже готов доклад по «древнему мозгу», профессор, — донеслось слева.

Кауфман кивнул.

— Крючковидный отросток?

— И несколько других моментов.

Профессор загородил собой экран, и его седая голова расцветилась ярко-красными полосами.

— Форт, я прошу вас пройти сюда, — Кауфман приподнял руку в приглашающем жесте. Как же я ненавидел его в этот момент!

— Мне и здесь неплохо, — я пожал плечами и отвернулся.

— Мы настаиваем, Четвертый, — процедил мерзейший Лигети. На меня все пялились. Рене смотрела с выражением такой хтонической тоски, что мне стало стыдно. Я поднялся, прошел к Кауфману и встал сбоку от гигантской томограммы своих же собственных мозгов.

— Будьте добры, трансфигурируйте для нас немного снега, — попросил Джемесон. Я это сделал, послушал очередную порцию ахов и вздохов; после снега Джемесон попросил слепить из воды шар, и я слепил и его. Откуда-то справа донеслась просьба о сосульке, и здесь я уже расстарался на славу: я сделал ее большой, внушительной и вызывающей самые древние и примитивные ассоциации. Кауфман ахнул и попросил скорее убрать сосульку с глаз долой; я растопил ее и размазал упавшую на пол воду кроссовкой.

— На данный момент способности этого Архива наиболее грандиозны, — заявила дама в третьем ряду.

— Благодарю, — ответил ей я. – Всегда знал, чем впечатлить почтенную публику.

Кое-где раздалось хихиканье, а Кауфман и Лигети вновь наградили меня косыми взглядами.

— Мы еще не проводили эксперименты с Первым, — Кауфман потер ладони. Сидящий возле проектора Первый оскалился еще сильнее, и меня передернуло. – Господин Джемесон утверждает, что этот Архив открыл в себе новые способности.

— Нам нужно пройти еще несколько тестов, — Джемесон склонил седую голову. – Уверяю вас, ожидание будет вознаграждено.

Чем это таким собираются удивить всех Джемесон и его протеже? Надо будет потом узнать поподробнее. Не дожидаясь, пока ко мне обратятся с новыми вопросами, я вернулся на свое место. Рене ждала меня, уныло вращая между тонких пальцев бутылочку минералки.

— Какое будущее тебя здесь ждет? – Рене то ли вздохнула, то ли спросила. Закрыла крышку минералки и покосилась на меня.

Я вздрогнул, сам не знаю почему.

— Как это… лабораторной крысы? Хотя, конечно, я бы предпочел другого грызуна, например, капибару. А вот будущее… Какое уж там будущее.

— Какое уж?..

Я промолчал.

— Они же… – Рене запнулась, — будут возить тебя по всяким чертовым научным конференциям, доклады писать до бесконечности. Может, продадут в разведку или спецслужбам, а ты… А ты вроде – нормальный парень, и…

Как же она мне нравилась в этот момент! Я смотрел, как она краснеет и впервые за долгое, долгое время чувствовал искреннюю симпатию к этой девушке. Она стала самим фантастически трогательным воплощением матери-земли, внезапно раскрывшей мне свои объятья. Но, честно говоря, мне нечего было ей сказать.

— Я ничего особенного не умею, — я откинулся назад на стуле и уперся головой в стену. Фактически, Рене попросту жалеет меня. Приятное ли это чувство? Отнюдь.

Рене вновь косилась на меня, пытаясь рассмотреть мое лицо между капюшоном и воротом свитера. Я физически был отгорожен от нее: слоями одежды, без которой я ужасно мерз; более того, я вжался в стену, лишь бы быть подальше от нее. Воспринимается ли все это лаборанткой как грубость? Или я для нее — существо второго сорта, всеми мыслимыми или не мыслимыми способами демонстрирующее свою неполноценность? Я прокашлялся и вполголоса продолжил:

— То, что я помню, и то, что я знаю, не должно стать общественным достоянием. Я в этом убежден. То, что связано с архивами, или вообще, всей этой историей деревни Илиц должно остаться легендой, потому что только так слабый разум может справиться с тем, чего не в силах принять и осознать. Я не тот, кто будет срывать для вас очередное яблоко с древа познания. Я буду остерегаться этого всеми доступными способами. А Кауфман затеял опасное дело, и я не могу ему помогать, даже будучи лабораторной крысой.

— Политика невмешательства, значит, — Рене кивнула, — это напоминает теории о первом Контакте.

Я фыркнул. Кауфман все равно расскажет историю так, как ему выгодно.

Конференция, тем временем, закончилась. Профессор выключил проектор.

Рене легко приподнялась с места, и я проводил ее взглядом. Интересно: способен ли я на чувства к обычной земной женщине? Если все же считать меня гуманоидом, а не человеком, смог бы я быть с такой, как Рене? Как все это выглядит: симпатия, отношения, брак, дети, одна жизнь на двоих? В горе и в радости, пока смерть не разлучит вас. Я должен испытывать яркие, сильные эмоции, которые способны были бы поместить Рене в центр моего мироздания; или, на крайний случай, желание, чисто физически связывающее нас. Проблема лишь в том, что я не бывал ни ребенком, ни подростком. Ведь для того, чтобы от начала до конца выстроить всю эту цепочку: осознать, на что похожа причудливая связь человеческих взаимоотношений, нужно вырасти как человеческое существо. Как ни старался Кауфман, со мной этого не случилось; я вырос уродцем со странными чудесными способностями и воспоминаниями, больше всего похожими на чей-то живописный сон.

Пока я сидел и размышлял о Рене, она успела подойти к профессору, о чем-то с ним поговорить и вернуться, обозначив свое присутствие деликатным покашливанием.

— Профессор просил передать, что ждет нас в своем кабинете. Какое-то закрытое собрание для узкого круга.

И я потащился в кабинет к профессору, с тоской поглядывая на балюстраду. Лететь тут не очень высоко; падать — больно. Стоят ли всех этих неприятных ощущений несколько — как казалось — мгновений покоя и тишины? В прошлый раз я думал, что да. Сейчас я уже не был в этом так уверен, но я не знал, как найти новый выход из этой треклятой ловушки. Я невероятно сильно завидовал Валентайн, которая не видела мира, что лежал за пределами особняка. Мира для живых людей, а не уродцев, выставленных на потеху публике — поскольку именно таким станет наше будущее.

В кабинете был приятный полумрак; профессорские слуги расставили стулья полукругом возле письменного стола. На нем, рядом с ноутбуком и стопкой бумаг, стоял «Далмор» сорокалетней выдержки и несколько бокалов. Ну ни черта себе. Видимо, все же есть повод для праздника; и я видел усмешку на лице Джемесона, который расположился с краю и вращал в руках заполненный виски стакан. Интересно, он видит иронию, связанную с сортами благородных напитков и собственной фамилией? Сбоку от Джемесона сидел Первый; рядом с ним — Валентайн и Сойфер. Мы с Рене сели на оставшиеся места.

Кауфман был доволен; он облокотился о стол, прочистил горло и заявил:

— Победа, друзья. Вы, как и я, были заинтригованы словами господина Джемесона, не так ли? Способности нашего дорогого Первого наконец раскрыты. Слово вам, мой друг.

Джемесон напоминал мне маленькую хищную собаку. Он облизнулся, а затем сказал:

— Как я и подозревал, умения Первого — эмоционального характера. Он умеет контролировать эмоции и чувства других людей.

Валентайн хмыкнула; Джемесон достал из кармана пиджака планшет и начал показывать Сойферу какие-то графики. Кауфман, обращаясь непонятно к кому, так как и Рене, и Сойфер приникли к планшету Джемесона, а Валентайн угрюмо рассматривала потолок, вещал о том, что уже ознакомился с бумагами и впечатлен результатами. Контрольная группа. Погрешности. Невероятно. Чудо.

— И как, собственно, вся эта хрень работает? – вдруг громко спросила Валентайн. Оказывается, она-таки слушала профессора.

Первый, наконец, подал голос. Разговаривал он скрипуче, будто звуки протискивались из его горла ободранные, пораненные и еле живые:

— Мне достаточно выдохнуть в адрес человека, чтобы заставить его испытывать определенную эмоцию. Конечно, дело требует сосредоточенности.

— Когда профессор обнародует наш проект, правительство сможет использовать Первого для успокоения протестующих масс, — воодушевленно сказал Джемесон, — или наоборот, для пробуждения энтузиазма в целом научном институте или офисном центре. Секунда — и у вас толпа людей, преданно и страстно желающих работать. Эффект не длится очень долго, насколько мы пока можем судить, не более дня; но над способностями Первого можно и нужно работать, развивать их.

В кабинете стало тихо. Валентайн сидела, почесывая лоб; Рене изучала ботинки, Сойфер и Кауфман самозабвенно пили виски. Я чувствовал что-то странное; это была уже не тоска и даже не ненависть, а некий зуд, который порой заканчивался спонтанным проявлением моих особых способностей, например, ледяным дождем.

— Мне вот интересно, — сказал я и не очень-то узнал собственный голос, — Джемесон, а вам в голову не приходила такая мысль: «то, что я предлагаю сделать с Первым — это чудовищное преступление против свободы человека и нарушение прав»? Ну я так просто, абстрактно интересуюсь.

— «Абстрактно», — передразнил меня Джемесон. Он уже был пьян; его глаза неприятно блестели, — Кауфман разбаловал тебя. Вам тут всем годами втирали простейшую мысль: вы созданы служить. Вас спасли, пробудили, отмыли, воспитали, выходили. А вы вон какие моралисты стали. «Человеческие права»!

Кауфман цокнул стаканом о гладкую полированную поверхность стола. Красное дерево, очень красиво.

— Ну, мой дорогой Форт отчасти прав, — он выдал мне свой любимый взгляд строгого дедушки, — здесь есть определенная моральная дилемма. Но, дорогие Архивы, либо мы дадим использовать вас на наших условиях, либо вас заберут государственные исследовательские службы. А там вам уж не придется жить в особняках и… Все прочее.

Он по-стариковски махнул рукой. Удивительно незамутненный разум: полагать, будто подарил подопечным высшее благо, хотя на самом деле лишил их всякой свободы выбора. Кушайте, пожалуйста, только не обляпайтесь; будьте благодарны и надейтесь на что-нибудь эдакое, простое и надежное, как розга, но придающее существованию смысл. Трогательная, почти религиозная иллюзия.

Я ушел. Дальше слушать про Первого было не интересно; каблуки Рене зацокали вслед за мной по коридору.

— Всегда есть надежда, что у них ничего не выйдет, — ловя меня за рукав, говорила она.

— У Кауфмана куча друзей в правительстве, — я резко развернулся, — и тебе это известно лучше моего. Ты сама не видишь, насколько они отвратительны? Что тебя вообще тут держит, позволь спросить?

Ее прекрасные глаза наполнились слезами. О, сколько романтики могло бы быть между нами, если бы Рене не таскала мне судна прежде… Хотя, конечно, не в них дело.

— Кауфман сказал, что отпустит, когда сам посчитает нужным. Я же подписывала контракт…

— Здесь одна большая тюрьма для всех нас. Может быть, мне стоит просто убить Первого?

— Мне кажется, тебе стоит строже прислушиваться к своему нравственному закону, Айви, — Рене покачала головой. Она была права. Глупо будет гневаться на Кауфмана, который пускает в расход бедных добровольцев, если я сам начну строить кровавые планы.

Рене ушла в лабораторию, а я засел в библиотеке, прислушиваясь к тому, что происходило в особняке после совещания у Кауфмана. Голоса в кабинете становились все громче; наконец, из него все вышли, судя по топоту и хлопающим дверям. Кауфман, Джемесон и Сойфер отправились кутить в город. Первый и Валентайн разбрелись по своим конурам.

Я решил вернуться в кабинет Кауфмана и порыться в его бумагах. Так я делал не в первый раз; несколько авантюр заканчивались позорными поимками и нуднейшими лекциями. Но Кауфман не вернется раньше полуночи; а насколько я знал Кауфманово обыкновение делиться праздниками и победами со всей обслугой особняка, охрана тоже уже сидит у телевизора в компании алкоголя и Плейстейшн.

Я вошел в кабинет, захлопнул дверь и уселся в кресло профессора. «Далмор» оказался… наполовину пуст: о, какая дивная проверка на оптимизм. Я налил себе стаканчик и начал изучать бумаги. Тоска — в них не было ничего нового: финансовые отчеты, чрезвычайно трогательное письмо Сары, которое старик отчего-то распечатал. А вот и некрологи для семей погибших добровольцев. К каждой букве этих некрологов я воспылал ненавистью, от которой заледенели пальцы, но алкоголь хорошо сглаживал гнев. Он делал меня тупым и покладистым; именно за это его недолюбливал и я сам, и, как ни странно, Кауфман.

Внезапно дверь отворилась. Я судорожно заглотил огромное количество «Далмора» и замер, открыв рот и уставившись на вход. Пришел Первый.

— Не одного меня посещают гениальные мысли, — проскрежетал он.

— Поди прочь, — хрипло сказал я, чувствуя, как пищевод горит от огромной порции виски, — я не собираюсь с тобой делиться. Кауфман мне задолжал, так что виски мой и будущий профессоров гнев тоже мой.

Первый, ничуть ни обращая внимания на сказанное, прошел к столу и уселся напротив меня. Вальяжно закинул ногу на ногу. Хищное, злобное животное, прямо как его хозяин Джемесон.

— Ты так чудно выражаешься, Четвертый. Кауфман будто воспитал тебя в пансионе благородных девиц.

— И я ему за это не благодарен ни на грош.

— С чего бы? Ты путешествовал, повидал мир. Культурно развивался, в отличие от нас с Вэл.

Первый взял «Далмор» и налил себе стакан. Я захотел выволочь тварь из кабинета силой, но вдруг почувствовал, что мне стало совершенно плевать на его присутствие.

— Ты что, заставил меня…

— Меньше беситься по моему поводу? – Первый сделал большой глоток виски и оскалился. Зубы у него были белые и острые; действительно скорее оскал, чем улыбка, — ты никогда не узнаешь этого, Четвертый. Знаешь — я сам себе завидую. С такой способностью…

— Ты можешь заставить Кауфмана освободить нас, — я резко поставил стакан на стол и перегнулся через него.

— Но все же ты дурак, — Первый выпил виски одним махом, — я не умею внушать мысли, а только эмоции. Я, тренируюсь продлевать эффект своей способности… Если б я научился, я бы сделал так, чтобы кто-нибудь, скажем ты, стал бы спокойным. Раз и навсегда. Не задавал тупых вопросов, не бесился бы по пустякам. Не лез везде со своим драгоценным мнением.

— Смирился со своей участью, — добавил я. Налил себе еще и выпил половину разом. В голове становилось тяжело и муторно — пить с непривычки, да еще и на голодный желудок было решением глупым.

— Я бы согласился, пожалуй, — я положил ноги на профессорский стол, — слишком уж все тут достало. Сегодня опять думал о том, чтобы спрыгнуть с балюстрады и хотя бы немного времени побыть в состоянии жидких мозгов в картонке.

— Помню я эту историю, — протянул Первый и противно усмехнулся.

А я не помню. Я был окружен такими удушающими волнами чужой жалости, что предпочел просто забыть о подробностях.

— Так ты, говоришь, учишься продлевать эффект, — задумчиво сказал я. – Хочешь использовать меня в качестве подопытной крысы?

— Учитывая твою ненависть ко мне? – Первый подсел ближе; его лицо оказалось поблизости моей грязной кроссовки. – Разумеется, да. Практиканты тупые; обычно я тренируюсь с Джемесоном, но он чуть не пылинки с меня сдувает и достал так, что хоть на стену лезь.

Я прекрасно осознавал, что пьян и совершаю что-то очень тупое. Я терпеть не мог Первого; но он, в отличие от многих, не отвечал на мою ненависть попытками вразумить. Не играл во взрослого, не пытался обесценить мои чувства. Именно поэтому мне так сильно захотелось, чтобы он уничтожил их.

Тренироваться решили начать тем же вечером, пока Кауфман путешествует по барам. Мы схватили недопитый «Далмор» и спустились в лабораторию живого действия. Я был прав — из комнаты охранников доносились звуки компьютерной пальбы и нетрезвый хохот.

Я запер дверь и очень аккуратно поставил бутылку виски на кафельный пол. Первый встал напротив меня; он был на голову ниже, зато шире в плечах.

— Лаборанты поговаривают, что ты страшно уродлив, поэтому вечно ходишь в пяти кофтах сразу и с замотанным лицом, — вдруг сказал он.

— У меня что-то с теплообменом, очень холодно, — сквозь зубы ответил я.

Первый прикрыл глаза.

— Отличная реакция, — заметил он. – Не кипятись, мне нужна калибровка. Чтобы убрать твое недовольство всем и вся, надо сначала ощутить яркий приступ гнева.

Я стоял в ожидании. Затем взял виски и выпил парочку больших глотков. Может быть, в следующий раз я буду ненавидеть Кауфмана, особняк и свою собственную жизнь через несколько дней, а может быть, даже недель… Как же прекрасно это будет.

— Сейчас, Форт, мне нужно… — Первый пощелкал пальцами. Даже сквозь алкогольный туман я чувствовал, как быстро забилось мое сердце; и тут сзади нас распахнулась дверь. Я увидел встревоженные лица охранников, услышал гомон за их спинами, и тут Первый резко развернул меня к себе рукой и с силой выдохнул, открыв рот.

И опустился на колени, прижимая ладони ко лбу. Я вновь развернулся к дверям, от которых раздался странный шум, будто толпа людей разом попадала на пол.

Да, такой шум раздается именно тогда, когда люди падают на пол. В обмороке.

Охранники лежали друг на друге; их глаза были закрыты. Я аккуратно переступил через них и увидел, что в охранницкой — та же картина: попадавшие со стульев на пол тела. Смех затих, и тишину в особняке нарушала только залихватская мелодия видеоигры.

— Первый, какого черта ты наделал? – я вернулся в лабораторию. Первый лежал, поскуливая, и прижимал кулаки ко лбу. Он ответил мне матом; затем все же перешел на литературный язык:

— Голова просто раскалывается!

Он еще некоторое время повыл; я проверил дыхание охранников и побежал в медицинский блок.

В нем тоже не оказалось ни одного человека в сознании. Я вернулся к Первому и потряс его за плечи:

— Ты можешь объяснить, что случилось, чертова ты тварь?!

— Судя по тому, как ты бесишься, эксперимент явно не удался, — прошипел Первый. Он поморгал, подышал; кажется, ему становилось лучше.

— Да, но почему-то все обитатели особняка теперь без сознания или спят. Надо звонить Кауфману, — я пошагал из стороны в сторону и попытался вспомнить, где стоит стационарный телефон. Нет! Взять у охранника мобильный! И там…

— Форт, ты полный дебил, — Первый вытянулся на кафельном полу и поднял на меня слезящиеся глаза. – Какого хрена ты тут вообще торчишь? Пользуйся моментом.

Я непонимающе посмотрел на него.

— Ты же сто лет собирался сбежать отсюда? Вот твой шанс. Беги.

Глава 4

Некоторое время я метался по особняку, как поджаренный. Когда Первый более или менее пришел в себя после ужасающих приступов головной боли, мы с ним отыскали у одного из охранников мобильный телефон. Кауфман не отвечал; мы подумали, что старик ушел в отрыв. Никому другому мы звонить не решились.

Виола тоже не спала, что показалось мне странным. Она, вытаращившись на нас, сидела в углу своей кровати. Первый положил девочку на плечо и оттащил к Валентайн.

— Два ублюдка, — поприветствовала нас Вэл.

— Первый предлагает сбежать, — ответил я, — как тебе такая идея?

— От вас обоих воняет, как из туалета, — такой вердикт вынесла Пятая. Что ж, мы оба все еще были пьяны; хотя я чувствовал, что трезвею с каждой секундой.

— Что насчет тебя? Ты сбегаешь? – я повернулся к Первому, решив забить на Валентайн и ее «дочь».

— Не уверен, — Первый пожал плечами, — скорее всего, нет. У меня до сих пор ужасно болит голова. Возможно, мне нужна помощь.

— Слабак, — фыркнул я и отправился вниз, к охранникам, чтобы как следует снарядиться в свой поход к неизведанному. Первый, видимо из любопытства, потащился за мной.

Я вошел внутрь комнатки и пошарил по ящику под телевизором: ничего интересного.

Первый в задумчивости щелкнул языком. Наконец, он скрипуче посоветовал:

— Попробуй полазить по карманам.

Я нагнулся к одному из охранников и мстительно попинал его в коленку, а затем обшарил карманы. Тут мне стало стыдно. За что мне ненавидеть этих ребят? Они, в конце концов, выполняли свою работу. Мало ли что теперь с ними будет, после экспериментов Первого.

Затем я увидел узкую дверь справа, возле дивана, и шагнул к ней. За дверью оказалась подсобка.

Внутри нее никого не было. Покопавшись в карманах висящих на крючках курток, я наконец нашел пластиковую карточку от главного входа. Кажется, все опьянение схлынуло; я давно не был настолько взбудоражен. Я в полушаге от свободы. И тут вспомнил, что на улице ранняя весна, еще холоднее, чем в особняке, и мне нужны теплые ботинки и куртка. И, пожалуй, кое-что из личных вещей.

Не обращая внимания на Первого, который, кажется, потерял всякий интерес к обозреванию моей подготовки к побегу, я быстро поднялся в свою комнату и начал рыться в шкафу. На его дне нашелся маленький рюкзак, который Кауфман всучил мне перед нашим первым путешествием. Я уже и не думал, что подобная вещь мне пригодится.

Больше всего я напоминал себе подростка, который решил сбежать из дома.

Я сунул в рюкзак смену белья, носки, блокноты с ручками, погрызенный сникерс. Паспорт Кауфман у меня давно еще отобрал и показательно запер в сейфе, а затем несколько раз намекал, что сжег его.

Бросив быстрый взгляд на себя в зеркало, я понял, что в трех толстовках и свитере на улице появляться не стоит. Я выглядел, как больной проказой, решивший не палиться. Кауфман как-то всучил мне термобелье, которое прекрасно решало проблему с вечным холодом, но подарком я пренебрегал. Сейчас же настало его время; я нашел термобелье, теплый свитер и зимнюю куртку с капюшоном. Наскоро переоделся, прислушиваясь к тишине в доме: если вернется Кауфман или проснется охрана, плану конец, и было бы глупо потерять все из-за идиотской проблемы с теплообменом. Но особняк погрузился в тишину — гулкую и настораживающую, как в бункере.

Теперь все было готово. Я еще раз проверил рюкзак и понял, что не взял ни зубной щетки, ни мыла. Пришлось заглянуть в ванную и забрать оттуда все, что попалось под руку. Сгребая содержимое полки над раковиной в рюкзак, я вновь столкнулся со своим отражением — только теперь в зеркале ванной.

Я не помнил толком, каким именно словом Кауфман и его придворный психотерапевт обозначали мое отношение к собственному телу; их же теория объясняла все мои проблемы со здоровьем психосоматикой. Кауфман полагал, что человеческая психика не может вынести смерти и последующего воскрешения в совершенно ином мире, поэтому вполне логично, что свое тело я воспринимал как инородный и пугающий объект. Я чистил зубы зажмурившись и мылся, не включая свет. Любые прикосновения вызывали у меня панику; в итоге Кауфман сократил любые физические контакты со мной до плановых медицинских осмотров раз в два месяца.

Я уже и не помнил, когда так близко и четко видел собственное отражение: возможно, года два назад, в одном из путешествий с Кауфманом. Я помнил, что казался себе синим, как вареный цыпленок, а вся моя левая щека была покрыта странной оранжевой сыпью. «У тебя, мой мальчик, реакция на весь окружающий мир», говорил профессор. Сейчас ни от сыпи, ни от синевы не осталось следа; я все еще был чудовищно бледен, но как здоровый человек, который мало бывает на открытом воздухе. Раньше я полагал, что остальные Архивы могут быть моими родственниками; но сейчас стало очевидно, что мы ничуть не похожи друг на друга: мои брови, ресницы и волосы потемнели, правда, бритвой мне еще пользоваться не приходилось, что, конечно, было скорее плюсом, чем минусом. В целом, я выглядел как обычный человек в возрасте от двадцати до тридцати лет, за исключением совершенно ошалевшего взгляда и чудовищно всклокоченных волос — я так и не привык к тому, что они-таки пришли на смену жидкому бесцветному пуху и не уделял им никакого внимания. Я наскоро расчесался, не сильно улучшив положение.

Пора было выдвигаться. Я не мог не оставить Кауфману финальный подарок: немного усилил напор воды в кране. Раздался треск. Тоненькие струйки воды вытекли из-под раковины, и потоки, постепенно усиливаясь, превратились в настоящую реку. Мгновение – и ледяная волна прошла горбом по водному потоку, протаранив ведро для мусора, дверь в ванную и шкаф в углу.

Я усмехнулся и вновь взглянул в зеркало.

— Боже мой, — протянул я сам себе, — как же разозлится Кауфман.

Оставалась еще одна маленькая деталь, о которой я чуть было не забыл. Но из-за нее весь мой побег мог обернуться крахом. Я пошел в кабинет Кауфмана и основательно порылся по ящикам. Я периодически проделывал эту процедуру, чтобы быть в курсе профессоровых делишек, поэтому знал, где старый прохиндей хранит наличные. Я взял их все, с тоской посмотрел на сейф — вскрыть его или разломать я бы не смог при всем желании. Кауфман оставил на столе свой ноутбук — я прихватил и его.

Больше в комнате было делать нечего. Я надел рюкзак и стремительно спустился к выходу; Первый куда-то скрылся, но мне совершенно не хотелось его искать. Все же он тварь и может катиться к черту.

Я приложил к датчику карточку и рывком открыл входную дверь.

Странно, но никакого пиетета я не ощущал; я смотрел на вечерний парк вокруг особняка и, особенно не раздумывая, шагал по дорожке к воротам. Они открывались той же карточкой. За воротами начиналась асфальтовая дорога; по правую сторону от особняка лежало поле, а за ним — крошечная деревня с железнодорожной станцией.

Я все это знал наизусть; и выучил не то чтобы недавно.

Как же мне нравилось идти, ощущать под ботинками влажный асфальт. Как же мне нравилось дышать чистым, свежим воздухом; чувствовать, как ветер бросает волосы в глаза. Осознавать, что прохладно, но не мерзнуть.

Казалось, до деревни и станции я дошел за пару минут — часы я не брал, а спросить, сколько времени, было не у кого. Здание вокзала, маленькое и неприметное, я нашел только благодаря хорошей памяти.

Я вошел внутрь и замер.

Пластиковые сидения были заполнены спящими людьми.

Конечно, время уже вечернее; конечно, все это может оказаться простым совпадением. Но к чему плодить сущности? Скорее всего, наш великолепный Первый, толком не освоивший свои умения, каким-то образом захватил в «сонное заклятье» не только особняк, но и поселок? Насколько большим вообще может быть радиус?.. Я поежился, разглядывая спящих. Как давно я не видел столько новых лиц?

На всякий случай я решил убедиться, что они именно спят, и приложил пальцы к шеям сидящих на ближней лавочке подростков. Ритм был, но медленный, и я отошел к висевшему под пожелтевшим потолком вокзала табло. Ближайший поезд должен прибыть на станцию через пять минут, поэтому я заторопился на платформу. Мне было все равно, куда ехать: для начала стоило запутать следы.

Я поднялся по ступенькам наверх, прошел к краю платформы и начал рассматривать спящую деревню: нагромождение блочных и деревянных домов прямо за путями. Что мы сделали с людьми внутри них? Вдруг то, что произошло — такого масштаба дрянь, что убийства добровольцев покажутся мелочью?

Наконец, я увидел приближающиеся к вокзалу огоньки и услышал гул. Я один, стою на станции и еду в никуда, оставляя позади Кауфмана и его роскошный, душный дворец. У меня есть шанс на нормальную жизнь. Я смотрел на поезд; он стал символом моей надежды, быстрый, стремительный, едущий только вперед… И, возможно, вовсе не собирающийся останавливаться на станции, если его машинист спит!

Я глупо раскрыл рот и взмахнул руками, как будто мог уговорить поезд остановиться. Но демарш был как идиотским, так и лишним: огоньки замедлялись, и вот уже через несколько секунд напротив меня распахнулись двойные двери.

Я быстрым шагом направился в вагон. Открывшееся глазам зрелище новым не было. Люди спали безмятежно и глубоко. Я пошел вперед, двери поддавались легко и сразу, из тамбура в тамбур, из вагона в вагон, и, чем дальше я продвигался, тем быстрее ноги несли меня вперед. Так было и проще удерживать равновесие, и легче не отвлекаться на глухой, тупой страх и такие бесполезные вопросы самому себе о том, что же тут творится.

Откуда едет этот поезд?

Сколько в действительности людей зацепил Первый?!

Я решил дойти до головного вагона, поэтому не стал сбавлять шаг, хотя дыхание давно было напрочь сбито. Наконец, я с силой дернул за ручки дверей последнего тамбура.

Двери не открылись. Я поднажал посильнее, но ничего не выходило. В отчаянии я двинул локтем по закрашенному серой краской окошку в дверце, но делу это не помогло. Отдышался, вытер пот со лба и предпринял еще одну, последнюю попытку открыть двери – и кубарем вылетел в тамбур, отбив коленки и ударившись лбом обо что-то твердое. Я только хотел пробормотать что-то тихое и недоброе, как дверца, ведущая в кабину машиниста, распахнулась. Я не успел подняться, как меня схватили за куртку, дернули куда-то вперед — и мир, как говорится, померк.

Сколько времени я был без сознания, определить я не смог.

Я видел лишь синие и фиолетовые пятна под веками. А еще слабые, ритмичные вспышки света.

Поезд слегка качало на рельсах, было совсем тихо. Я наконец решился открыть глаза, и обнаружил, что лежу на полу в тамбуре. Через стеклянные двери был виден вагон: все та же ночь за окном, все те же спящие пассажиры.

Я повернул голову вправо и чуть приподнялся — и увидел девушку лет двадцати. Она была в теплой куртке и шапке, и в руках держала небольшое металлическое ведро, доверху заполненное завернутыми в пленку продуктами.

— Ты почему не спишь, а? – с яростью спросила девушка и выставила ведро перед собой. Я приподнялся на локтях, сел, прислонившись к двери. Проверил, не раскроила ли мне эта дура череп, потерев место удара. На пальцах крови не оказалось. Все было в порядке, только голова неприятно гудела.

— Понятия не имею, — пробормотал я и поморщился, — что с машинистом?

— Это поезд на автопилоте, дебил, — девушка поставила ведро на пол и села сверху. Она нахмурилась, а потом спросила, как бы ни к кому не обращаясь, — а чем я такая особенная? Почему я не сплю?

— Опять же, не имею ни малейшего понятия, что тут происходит.

— Это террористы. Распылили какую-то дрянь.

«Ах, если бы», подумал я, но, естественно, правдой с этой девушкой делиться не стал. Если она обезоруживает случайных людей в поездах при помощи ведра, союзником такая дама может быть замечательным — с точки зрения физической силы; но не с точки зрения здравого смысла.

— Интересно, сколько времени, — вздохнула девушка, — мой телефон сел.

— У меня нет мобильного, — ответил я. Она кивнула, и широким шагом направилась в вагон. Я увидел, как она, без толики сомнений, роется в карманах у тех, кто сидел поближе к дверям.

— Полночь, — провозгласила девушка, вернувшись, — через полчаса прибываем на конечную станцию. Как тебя зовут? Меня зовут Леа.

Красивое имя.

Я потер лоб руками. Мне было действительно интересно, почему из всего поезда только эта девушка не спит, то есть, она иммунна к способности Первого. Но девушка была странной. Хотя, быть может, она нормально себя ведет для человека, который никак не связан с особняком и делишками Кауфмана? В конце концов, откуда мне-то знать, какие они, обычные люди?

Девушка, которая назвалась Леа, расхаживала по тамбуру, нервно вглядываясь в проносящийся за окном ночной пейзаж.

— Эй? Чего молчишь? Как тебя зовут-то?

— Айви, — ответил я.

– Это что, твой ник в Интернете?

— Нет, номер палаты в психушке.

Отчасти, это было правдой — на моей двери в особняке действительно красовалась написанная латинской записью четверка. Интересно, увижу ли я свою комнату когда-нибудь снова? Надеюсь, нет.

Леа наконец угомонилась и вновь села на ведро. Я, кажется, задремал; и проснулся от того, что поезд притормаживал.

— Это конечная, — сказала Леа; двери поезда открылись, и девушка ловко спрыгнула на перрон.

— И что теперь? – я не стремился покидать поезд. – Мы что, бросим всех этих спящих людей?

— Конечно, — ответила Леа и задрала ко мне свое круглое, румяное лицо, — а что еще с ними делать?

Я спустился к ней.

Поезд остановился посреди тихого, казавшегося полузаброшенным поселка. Я увидел высокие заборы и кирпичные дома; поодаль – мрачный лес под нависшим темным небом.

— Я, вообще, ехала в свой загородный дом, — важно сказала Леа, — повидать родителей. Можешь остаться на вокзале, можешь пойти со мной – хоть в интернете посмотрим, что случилось.

Я неверяще уставился на нее. Она что это, серьезно? Посреди ночи тащит к себе домой мужика, которого огрела ведром в поезде?

— Не надо так пялиться, — сказала Леа и скрестила руки на груди, — пока ты был без сознания, я обшарила твой рюкзак. Потому меня и не удивило, что у тебя телефона нет. У тебя и документов нет, но почему-то куча денег, а еще теплых вещей… и носков.

— Отвратительно, — я поморщился. Мне стало мерзко от того, что эта девица копалась в моем белье. Не удивлюсь, если она прикарманила часть наличности, правда, я не смогу проверить сколько — я, разумеется, забыл, какой была изначальная сумма.

— И мне кажется, что все это неспроста, — продолжила Леа, буравя меня взглядом, — ты сбежал откуда-то, верно?

— Допустим.

— Ну вот и все, — она дернула плечом; уголок тонких губ скривился, — творится что-то странное. Пошли, нужно поесть и поспать, и ты мне все расскажешь.

Конечно, я не собирался ничего рассказывать. Но мне был необходим доступ к сети и припасы. Кроме того, такое укрытие идеально, если кто-то еще из особняка решит отправиться на мои поиски. А они скоро начнутся. Ведь люди не будут спать вечно, верно?

— Как вообще все это произошло? – мы с Леа зашагали прочь от станции; вокзальное здание мелькнуло розовым боком справа и пропало в тенях.

— Я села в поезд. Какое-то время все было нормально, а потом люди просто выключились. Не так, конечно, резко, как от удара ведром по голове, — она хмыкнула. – Плавнее. Спокойно засыпали. Ну, я паниковала немножко, звонила родным. А там тоже тишина.

Я накинул капюшон поплотнее – ночной воздух вдруг стал ледяным.

— Но тут я заметила самое интересное, — Леа взглянула на меня искоса, — я, конечно, залезла в твиттер, инстаграм, в фейсбук. И знаешь, что? Пока телефон не сел, там не было ни одного обновления.

— Может быть, у тебя мало друзей в лентах? – спросил я.

Леа ответила мне тяжелым взглядом.

— Это неважно. Я брала телефоны у всех вокруг и проверяла и их. У всех не было обновлений. Интернет будто умер, понимаешь?

Я остановился. Нет, этого просто не могло быть.

— Так что, — Леа шагала вперед, не обращая на меня внимание, и продолжала бубнить, — я полагаю, что мы с тобой единственные люди, которые не спят… Ну, в масштабах нашей страны, наверное, точно… Может быть, где-то есть еще…

Я догнал ее, схватил за плечи и резко развернул к себе:

— Ты вот это все сейчас серьезно?

Леа открыла рот и закрыла. Ее глаза стали круглыми, как у рыбы.

— Ты не придумываешь?

— Мы сейчас доберемся до дома, залезем в фейсбук и ты сам все увидишь, — тихо сказала она, — нафига мне врать, скажи?

Мы пошли дальше.

Я и Леа шагали среди рядов очень похожих друг на друга, будто карты в колоде, кирпичных домов. Я молчал, Леа тоже молчала; я просто не мог вникнуть в эти масштабы. На нашем полушарии, конечно, ночь. Но что с противоположным, где день?.. Сколько там может быть жертв?.. Сколько людей было за рулем, сколько – на опасном производстве? Кто просто шел по лестнице и упал?..

Наконец, Леа остановилась у очень старого с виду кирпичного дома. Казалось, он был построен в начале двадцатого века. Перед домом раскидисто цвел шиповник, образуя ароматную живую изгородь.

Леа прошла вперед, поднялась по скрипучей древней лестнице, и открыла дверь. Я мельком увидел антикварную мебель и множество картин на стенах. Вошел; Леа ринулась вперед, и я услышал, как она обеспокоенно бормочет.

Посреди гостиной, на диване, спали ее родители: такой же щекастый, как Леа, отец и очень худая мать. В ее руках был пульт от телевизора. Леа присела перед ними на колени, трепала их за ладони, всматривалась в спящие лица. Я пытался понять, что она чувствует, но не мог вспомнить – разумеется, у меня когда-то были родители, и семья, но как же давно… Сыновьих чувств к Кауфману я не ощущал. Возможно, он тоже сейчас лежит где-то, наверное, в казино, у покрытого сукном стола и едва дышит. Лицемерно было бы себе врать, что я сильно волновался по этому поводу.

Наконец, Леа встала; глаза у нее блестели.

— Что ж, для начала надо сделать чай.

Я чертовски хотел пить, поэтому согласился; мы пошли на кухню. Крошечное помещение – особенно по сравнению с особняком – располагалось напротив гостиной.

Здесь было очень мило: светло-сиреневая скатерть на столе, тюль на окнах. Сонные осенние мухи вяло ползали по подоконнику: надо иметь в виду, что на животных, кажется, способность Первого не подействовала. Ну и логично, у них совершенно иной мозг.

Леа поставила чайник и пошла потрошить буфет: достала оттуда фарфоровые чашки. Затем конфеты в картонной коробке; покрытые налетом, они выглядели весьма подозрительно.

Высушенные листья чая в полуоткрытой жестяной банке источали потрясающий аромат. Леа насыпала их в чашки и залила кипятком.

К моменту, когда чай был готов, я осмелел и съел три шоколадные конфеты, твердые и безвкусные. Леа сняла куртку, оказавшись в толстом синем свитере; потом шапку – у нее оказались светло-русые волосы, заплетенные в гладкую косичку. Я не стал раздеваться, но хозяйку это не смутило.

Все же было мерзко, что она копалась в моих вещах. С другой стороны, не поступил ли бы я на ее месте так же? Любознательность и любопытство побеждают страх и истерику. Главное – заставить себя рассуждать, а там уже будет не так боязно.

В стене под окном была розетка; Леа достала из сумки зарядку и подключила телефон. Начала что-то в нем просматривать; брови ее хмурились. Я пил обжигающий чай и в голове моей становилось пусто и сонно. Чай должен был взбодрить; кофеин, как-никак. Но организм, сбитый с привычного режима стрессом и алкоголем, требовал сна.

— Ты слушаешь, что я говорю? – Леа махала телефоном перед самым моим носом.

Я отставил чашку и взглянул на нее.

— И не надо так смотреть, — пробормотала она, — мне жаль, что я огрела тебя ведром.

Я сначала не понял, о чем она. В сущности, я мог бы нарваться на кого-нибудь гораздо хуже Леа. Но вдруг осознал: моя привычка кутаться в сто слоев одежды и капюшоны сыграла со мной злую шутку – я совершенно отвык от того, что люди видят, с каким выражением лица я них смотрю.

— Слушай, — продолжила Леа, — в сети до сих пор нет никакой активности. Последние сообщения – вот…

Она показала мне странички в Фейсбуке и какие-то форумы; мелькнули фотографии и картинки с котятами. Я не стал всматриваться. Но Леа была права. Сеть затихла.

— И сколько это продлится, интересно? – яростно спросила Леа; я увидел, что ее нижняя губа дрожит. Она бросила телефон на стол и пошла обратно в гостиную. Я услышал, как заработал телевизор, стали переключаться каналы. Где-то раздавалось привычное бормотание, где-то – неприятный высокий гул.

— Телек, конечно, работает, — Леа вернулась, вновь плюхнулась на стул и потерла щеки руками – те мгновенно раскраснелись, — но не на всех каналах есть сигнал.

— Ну, новости не показывают. Некому их записывать.

— Все как в фильмах про зомби-апокалипсис, — Леа отпила огромный глоток чая и даже не поморщилась. Всегда завидовал людям, вот так беспрепятственно пьющим кипяток, — ну так и что? Откуда ты?

Я вздохнул. Я не хотел ничего ей рассказывать; с другой стороны, что мне терять? Я могу мгновенно вморозить эту девицу в куб льда и даже не поморщиться. Разве что она опять подкрадется ко мне с чем-то тяжелым.

— Я сбежал из дома, — сказал я, пялясь в коричневую чайную поверхность, — и…

Леа прыснула.

— В смысле сбежал? Тебе сколько лет-то?

Я осекся. Сбегают подростки, а не неопределенного возраста парни.

— Из больницы?.. – я задумался. Все это звучало еще хуже. Проще всего сказать правду, но я никак не мог ее сформулировать, — я жил в чем-то вроде частного пансионата.

— Для благородных девиц, — сказала Леа, — ладно, я вижу, что ты очень стараешься не врать.

— Пансионат для людей с проблемами… Физического и психического характера. Я не представляю опасности для окружающих, — я примирительно поднял ладони, но Леа было плевать, она задумчиво покусывала нижнюю губу, — все в пансионате отрубились. Я собрал вещи и сбежал. Вот и все.

— «Психического характера», — протянула Леа, взяла из коробки конфету и мгновенно разгрызла ее, — тут может быть ответ. Я вообще считаю, что все это похоже на оружие массового поражения: какой-то химикат, который действует на мозг. Наши мозги особенные, поэтому мы не спим. Вопрос в другом, что это за сон? Как долго он продлится? И самое главное…

Она ткнула в меня тонким розовым пальцем.

— Какие будут последствия?

Глава 5

Непривычная постель – широкий диван с резным изголовьем – казалась жесткой, от простыней пахло нафталином и какой-то заброшенностью. Не самые приятные запахи. Темная комната, узкая, как пенал, раньше будто была спальней старушки: масса дешевого фарфора на полках, наброшенная на кресло потертая шаль. Высокий потолок, в центре которого висела причудливая медная люстра, терялся в тенях.

Леа не стала меня пытать. Она еще минут десять несла конспирологический бред, затем начала зевать, призналась, что боится идти спать, но все же отправилась в свою комнату. Мне выделила гостевую спальню – и, как я догадался по обстановке, здесь когда-то ночевала бабушка Леа, видимо, давно почившая.

Я не считал себя так уж человеколюбивым, скорее – мизантропом, но мне искренне было жаль всех тех, кто потерял свои жизни из-за происшествия. И я хотел свалить все на Первого; я всегда презирал его, но осознавал, и моей вины в случившемся — не меньше. Честно говоря, засыпать и правда было страшно. Но я слишком вымотался, чтобы страх помешал погрузиться в сон.

Когда я проснулся, спальня была залита тусклым утренним светом, и я почувствовал облегчение и даже какой-никакой прилив сил.

Я поднялся, одернул свитер — разумеется, спал я в одежде — и пошел искать туалет. Сделав свои дела, я отправился на кухню, но вдруг услышал голос Леа. Он раздавался от входа.

— Шоколадное печенье.

Леа восседала на верхней ступеньке крыльца с коробкой печенья на коленках и всматривалась в виднеющуюся за кустами проселочную дорогу. Справа от крыльца тянулся ряд буйно разросшихся вишен и яблонь, чуть поодаль белел аккуратный небольшой домик, видимо, для хозяйственных нужд.

— Чего сидишь тут?

— Так и не смогла уснуть, — пробурчала она, не поворачиваясь. – Мониторила интернет. До сих пор тишина.

Я пожал плечами. Как говорят, из любой ситуации есть три выхода: смириться, не смириться или сойти с ума. В моем случае «не смириться» значило вернуться в особняк, пытать Первого, чтобы он все починил. Безо всякой уверенности, что у твари это получится.

Впрочем, я прекрасно понимал, что, как выразилась Рене, «моральный закон» во мне рано или поздно прикажет так поступить. Бедная Рене. Что с ней сейчас?

Леа молча встала, обогнула меня и проследовала на кухню, чтобы налить чай.

— Я думаю, нам надо попытаться доехать до города. Тут родительская машина в гараже. Я, правда, вожу ужасно, но я попробую, — поглощая печенье, заявила Леа. – Ехать не очень долго, часа три. Ты меня подменишь, если что?

— Я не умею водить машину, — я вытащил из коробки два печенья разом и начал их есть по очереди.

Леа вздохнула.

— Кстати, я пробовала и звонить по телефону. Тишина, — она налила чай и поставила на стол две фарфоровые чашечки.

Леа меня раздражала. Я не мог понять, чем. С другой стороны, собственная рефлексия позволяла мне осознать, что мои социальные навыки находятся, мягко говоря, в заднице, и Леа – первый человек вне особняка, с которым я установил контакт. Я словно на необитаемом острове, и она – Пятница. Если же брать пост-апокалиптический сценарий, то Леа вполне может быть моим верным и даже толковым напарником, вроде овчарки. В общем, я решил подавлять свое раздражение и быть вежливым с Леа. Она не внушала мне доверия, но деваться некуда.

Вдруг где-то в доме раздался шорох и одновременно с ним — скрип.

Мы с Леа уставились друг на друга. Подозреваю, что мое выражение лица было идентично ее: глупо открытый рот и вытаращенные глаза.

— Кто-то проснулся? – с душераздирающей драматичностью прошипела Леа и привстала. Я прислушался к звукам из гостиной.

— Кто-то точно проснулся, — ответил я.

Леа вылетела из кухни. Я услышал, как она вопит; перебивающие друг друга голоса — возбужденный голос Леа и приглушенные голоса ее родителей. Я одновременно почувствовал облегчение и страх.

Я тихонько встал и, стараясь сильно не шуметь, пошел в гостиную. Родители Леа, практически не изменив поз, сидели на диване; Леа скакала перед ними, тараторя и задавая сто тысяч вопросов. Родители смотрели на дитя с удивительной смесью недоумения и легкого раздражения.

Широкая улыбка растянула щеки Леа. Она пока что ничего не замечала.

Я видел, что ей хочется их обнять, и поверить сразу и безоговорочно, что предыдущие сутки были всего лишь недоразумением, бредом и кошмарным сном.

— Наконец-то вы очнулись! – Леа подлетела к матери, которая тем временем включала телевизор пультом. – Вы не поверите, что со мной было…

Мать подняла на нее усталые глаза.

— Я очень рада. Наливай себе чай и садись завтракать, — сказала она и переключила канал. Шли новости:

— Появились кадры с места аварии на востоке столицы, где столкнулись восемь автомобилей, — спокойно вещала нарядная дикторша.

Отец Леа кивнул и заозирался. И увидел меня.

— Это, эээ, Айви, мой друг. Он скоро уходит.

Я нелепо приподнял правую руку, пытаясь вслушаться в телевизор. Отцу на мое появление было плевать – он отвернулся, будто увидел не незнакомого мужика в своем доме, а узор на обоях.

— Как вы себя чувствуете? Вы в курсе, что вас невозможно было разбудить?

— Как обычно, — отец и мать переглянулись, а затем вновь уставились на Леа своими совершенно одинаковыми, блеклыми взглядами. Я заметил, что она начинает паниковать.

— Но я почему-то не заснула, — Леа выпрямилась и хлопнула себя руками по бокам, — не правда ли, это странно?

– Я не знаю, Леа, — сказала мать, — наверное, это странно.

— Вы что, на меня за что-то злитесь?

— Нет, — ответил отец и поднял на дочь взгляд. Он жутковато и медленно поморгал, и я отвернулся.

Я решил вернуться на кухню и подумать. Выглядело ли все это так, как мне кажется? Может быть, для семьи Леа это нормально. Может, ее родители всегда такие.

Я налил себе чая и уселся на кухонный стул. Итак, люди проснулись. Наверняка проснулся и Кауфман; и уж точно проснулись все в особняке. Возможно, люди приходили в себя не одновременно, судя по тому, что по телевизору уже показывали новости. Их нужно было успеть записать. Наверняка пробуждение зависит от расстояния до точки излучения, то бишь, Первого… Я надвинул капюшон куртки на нос и уперся лбом в стол.

— Сильная вспышка на Солнце, — услышал я голос Леа. Она пришаркала, еле поднимая ноги от пола, и с громким грохотом уселась на стул напротив, — вот как по телеку объяснили катастрофу.

Я сел прямо.

— Катастрофу.

— Ну, пока говорят, что не все так страшно, — лицо Леа было красным, как помидор, — люди засыпали плавно. Не все свалились, как подкошенные. Многие улеглись перед тем, как уснуть, остановили машины.

Я вздохнул с облегчением:

— Ого. Слава богам.

— Ты что, идиот?! – Леа резко перегнулась через стол ко мне. Я увидел крошечные точки на ее носу совсем близко, — ты не видишь, какие они стали?

Ага, значит, она заметила.

— Минуточку, — я приподнялся, стараясь оказаться на приличном расстоянии от Леа, которая, вероятно, вот-вот начнет метать искры, молнии и потоки слез, — давай разложим все по полкам. Твои родители ведут себя не типично?

— Нет, — практически проревела она; вскочила и метнулась к чайнику. Я увидел, как Леа льет из горлышка в чашку кипяток, — моя мать, она… Ну, она как я!

— Дерется ведрами?

Я заметил, что Леа начала тихонько рыдать, мелко и часто дыша, как маленькие дети. Черт побери. Мое умение утешать плачущих людей было прокачано примерно никак, поэтому я сказал:

— Леа, давай думать. Как бы ты назвала разницу? В чем суть последствий?

— Их глаза, — она медленно повернулась и всхлипнула. Чашка с кипятком ходила ходуном в ее пальцах, поэтому я аккуратно чашку у Леа убрал и поставил на стол. Та даже не заметила, — и их, и дикторов по телеку. Они же стеклянные. Как будто жильцы из головы уехали, понял?

— Или у них будто выключились эмоции.

Я схватил чашку со стола и швырнул на пол. По ковру разлетелись осколки белого фарфора и брызги кипятка; Леа с шипением отскочила. И не заметила, как кипяток в мгновение превратился в лед.

Как там выразился Первый? «Если б я научился, я бы сделал так, чтобы кто-нибудь, скажем ты, стал бы спокойным. Раз и навсегда».

Нет-нет-нет, Первый не может быть настолько мощным. Это просто абсурд. Но что еще могло случиться с этими людьми, как не спокойствие? Холодное, стеклянное. Замершая жизнь — как у мухи в янтаре.

Леа продолжала тихо плакать; я молчал, пытаясь справиться с сотней мыслей и эмоций, которые перекатывались в моем замечательном, как говорил Кауфман, мозге.

На улице раздался мягкий шум. Кто-то ехал по дороге. Хлопнула дверца.

— Гостей ждете? – глухо спросил я. Леа посмотрела на меня, как на идиота:

— Не ждем, — шепотом ответила она.

И тут я все понял.

— Черт возьми, — проскрипел я и бросился из кухни прочь. Леа понеслась за мной; мы на бешеной скорости помчались через гостиную – родители Леа пялились в ящик — и вылетели в сад. Позже я понял, насколько глупым было такое поведение.

Картина перед нами предстала следующая.

На проселочной дороге стояла маленькая черная машина. Чуть поодаль от нее — высокая белокурая женщина. Ее лицо напоминало о скандинавских легендах, однако красный плащ и туфли выглядели совершенно современно. Я моментально узнал эту даму, несмотря на ее вычурный наряд.

— Уезжай, — заявил я гостье, — быстро садись в свой драндулет и чеши.

— Я приехала за тобой, и тебе это прекрасно известно, — спокойно и тихо ответила Вэл.

— Да как ты вообще меня нашла? – я отступил назад, к крыльцу; Вэл сделала маленький шажок навстречу, — Кауфман уже оклемался? Что происходит…

Леа за моей спиной невнятно пискнула. Вэл мазнула по ней странным, не поддающимся расшифровке взглядом; лицо ее оставалось непроницаемым. Казалось, сейчас она отвернется и уйдет, но вместо этого произошло нечто другое.

Совсем другое.

Вэл легко взвилась в воздух и перемахнула через кусты.

— Я так понимаю, что отвечать на мои вопросы ты не собираешься, — заметил я.

Вэл остановилась в шаге. Зачем было так красиво ее наряжать для подобного задания? Или, может, это ее инициатива?

— Кауфман оклемался, да, — рявкнула она, — и прекрасно понял, что с ним произошло. Первый все рассказал. Можешь радоваться: профессор быстро пересмотрел свои планы на нас.

Я заметил: Вэл была в ярости. Я ни разу не видел ее такой.

— «Работа с людьми», «помощь правительству», — она злобно сплюнула себе под ноги, — он не намерен нас выпускать. Теперь. Спасибо Первому и тебе. Благодаря вам вся планета — чертовы зомби. Так что насладись последним глотком свободы – и поехали отсюда.

Она что, сошла с ума?

— И Кауфман прислал тебя одну? – спросил я, — видимо, мозг у него совсем спекся. Да и у тебя тоже. Давай сбежим вместе, зачем тебе все это?

— Кауфман сказал, что если я убегу, он убьет мою дочь, — Вэл выпрямилась, — ясно тебе, идиот?

Честно говоря, у меня не было много времени, чтобы подумать. Конечно, нужно добраться до Первого и заставить его все исправить; но раз Кауфман в курсе, думаю, он уже поставил перед этим козлом такую задачу. Но я не хотел возвращаться, вот в чем проблема, и…

В следующее мгновение я получил от Вэл по уху. Леа опять издала какой-то невнятный звук; я обнаружил, что лежу на выцветшем газоне. Мой бедный череп: второй удар по нему за сутки. Вэл мелькнула красным пятном где-то сбоку, но я успел привстать и неловко толкнуть ее обеими руками, а затем отбежать в сторону. На Вэл толчок особенно не повлиял – она опять прыгнула, оттолкнулась обеими ногами от стены дома и полетела на меня, явно целясь ударить в грудь. Я вновь отбежал; била она сильно, но с реакцией у меня никогда проблем не было.

Я успел перехватить взгляд Леа – она стояла у крыльца, зажав рот рукой. Что ж, мне хотелось пожалеть ее психику и не представлять ее взору новый аттракцион, но выбора не осталось.

Вэл медленно качнулась вправо, чтобы снова атаковать меня, но я трансфигурировал здоровенный ледяной куб и швырнул в нее. Я знал, как это выглядит со стороны – лед, который мгновенно появляется из ниоткуда, как паршивый спецэффект; Леа тихо запищала. Я не мог представить, какой это все шок для нее.

А Вэл отряхнулась и продолжила наступать.

— Ладно, — я поднял руки, — хорошо, не будем тратить силы. Я согласен пойти с тобой.

Она остановилась. Быстро поморгала; подошла ближе.

— Ты серьезно?

— Конечно, — я пожал плечами, — это глупо. Я не хочу сопротивляться тебе, да и Кауфману не хочу.

Валентайн подошла еще ближе. Я смотрел ей в глаза, не отрываясь, и видел в них страх; она сама не желает ни сражения, ни тревоги. Хочет, чтобы все было по-старому, и ее воля, которая кажется твердой и стальной, на деле — подтаявший воск. Я продолжил:

— Мы с тобой уродцы, и нам место в клетке. Под надзором. Я и сам это понял.

Я протянул ей руку, и она неловко ткнула в нее свою крепкую, сильную ладонь со сбитыми костяшками. Я на мгновение сжал ее, а затем взял вторую руку Вэл и соединил в своей ладони.

— Дура, — сказал я и мгновенно засунул всю Вэл – от локтей до ступней – в грубый, неаккуратный, в общем, плохо сработанный ледяной цилиндр. Она ахнула и повалилась за землю, тщетно пытаясь вытащить соединенные ладони из толщи льда.

— Тварь, — прошипела Вэл, — какая же…

— Лед растает через полчаса, даже меньше, — сказал я, — не думаю, что ты успеешь простудиться.

Вэл продолжала елозить и извергать проклятья. Я повернулся к Леа: та посерела от ужаса и не двигалась с места.

— Леа, где у вас гараж?

Она неловко дернула головой, показывая куда-то за дом.

— Мы с тобой сейчас сваливаем отсюда, — я поднялся на крыльцо, чтобы забрать свой рюкзак, — мне нужно поехать в город и понять, каким образом эти скоты меня обнаружили. Но, конечно, ты можешь вызвать мне такси и остаться горевать со своими обдолбанными родителями.

Леа вновь пискнула, и вдруг развернулась и побежала за дом. Я понял, что она напугана до чертиков; и напугал ее я. Что ж, сейчас это на руку.

Я прошел мимо гостиной – родители Леа все еще сидели у телевизора, будто привязанные к нему. Какая банальная картина. Я забрал из кухни рюкзак, по ходу дела бросив в него коробки с печеньем и конфетами, и вернулся на улицу. Вэл уже присмирела – она лежала на газоне, как поблескивающая злобная гусеница, и с ненавистью смотрела на меня.

— Не переживай, вернешься и пояснишь Кауфману, что я надрал тебе зад, — примирительно сказал я. Впервые за долгое время я вдруг почувствовал себя удивительно хорошо; тело стало легким, только голова немного гудела от удара.

— Иди сюда, — раздался хриплый вскрик Леа. Я пошел к ней, огибая дом по дорожке; Леа уже открыла дверь гаража и ждала меня у машины.

Я залез внутрь автомобиля, сел на пассажирское сидение и пристроил рюкзак на колени.

Леа чертыхалась под нос, возилась с зажиганием; я понял, что опыта у нее не так много. Но, наконец, тачка завелась, Леа вывезла ее на подъездную дорожку – и мы поехали в город.

Я молчал; Леа напряженно сопела, пока мы ехали через поселок. Машину везло то влево, то вправо, и к тому моменту, как мы выехали на шоссе и Леа основательно прибавила газу, я понял, что меня приличным образом тошнит.

Леа вела машину просто отвратительно, как будто нарочно собирая все рытвины и ямы, а про скорость можно было и не говорить. Я знал, почему она едет со мной: ее мозг перегружен, а оттого не работает. Она практически выключена; так действует шок. Я приказал — она выполнила. Обдумает последствия потом.

Дорога мелькала за грязным боковым стеклом: однообразный лесной пейзаж. Я сказал, чтобы нарушить молчание, тяжкое, как топор:

— Если нас нигде не перехватят, это будет волшебство. Если они все же меня ищут…

— «Пансионат», — злобно перебила меня Леа, — у вас там что, школа супергероев?

— Почти, — я поморщился.

Леа угрюмо покосилась на меня.

— И это вы виноваты в том, что случилось?

— Мы проводили один… Эксперимент и все пошло не так, — я отвернулся от нее, — ты же все слышала. Я не могу добавить больше.

— Да я и не буду спрашивать. Не хочу, чтобы мне в висок воткнулся ледяной кол.

Она сказала это таким тоном, что я решил помолчать. Мне было жаль, что все это случилось; я не знаю, как бы я реагировал, если бы с моими родителями произошла подобная вещь. Кауфман должен был понимать, что играет с огнем, создав свой уютный кукольный дом с архивами-куклами. Если у кукол не отобрать спички, они рано или поздно устроят пожар.

Мы ехали уже час, когда впереди показался массивный бетонный мост; я посмотрел на навигатор. Отсюда до города было ехать минут сорок: дорога свободна, и, как знать, может быть, получится приехать и быстрее. Но тут из-за угла, чуть впереди, где дорога поворачивала к молочной ферме, выехала одна полицейская машина. Затем – вторая.

— Не нравится мне это, — пробормотал я. Леа взглянула на меня и прикусила губу.

Она явно занервничала и вдарила по газам. Меня подбросило. Полицейские остались позади, однако определенно следовали за нами. На гладком бетоне машина быстро набирала скорость. Справа уже виднелись городские новостройки и, призрачной стрелкой – телебашня.

Я видел много фотографий этого города; он участвовал в каждом десятом плане побега, что я составлял. Да, этих планов действительно было настолько много.

Мы влетели в город. Безликие белые многоэтажки, полупромышленный район. Пустые дворики. Пустые дорожки. Удивительно безлюдно для двух часов дня…

— Интересно, где люди, — полушепотом сказала Леа и резко крутанула руль.

— Где-где… По домам сидят, наверное. Воскресенье, все же. Выступление премьера или что-то подобное. Объясняют, что это было и как теперь жить…

Мы проскочили светофор на красный. Полицейские машины из зеркала заднего вида никуда не делись: не ускоряясь, но и не отставая, они следовали за нами.

— Они ищут тебя?

— Они нашли меня, — я поправил ее. – Скорее всего, в моем теле где-то засажен чип, информация с которого идет прямиком полиции. Видимо, проклятый Кауфман попросил помощи в моей поимке. Интересно, как они вообще это все обставили? У меня ж даже документов нет.

Многоэтажки, тем временем, остались позади.

А впереди показался широкий пруд. Рядом дымил завод. Бетонка под колесами перетекала в старый, покрытый асфальтом мостик. Озеро можно было объехать справа, но Леа проигнорировала этот факт, помчалась по ненадежному мосту и быстро пересекла его.

Полицейские машины позади приблизились. И тут меня осенило.

— Останавливай машину, — заорал я, и Леа надавила на тормоз; меня вновь ударило о сиденье. Сзади так же раздался дружный визг тормозов.

— Что бы сделать… — я вылез из грузовика и быстрым шагом направился к машинам, которые все еще ехали по мосту. Леа – вот же любопытная девка! — выскочила за мной.

Полицейские, или кто бы там ни был в машинах, притормозили, но выходить не торопились. Они словно чего-то ждали: я видел не столько их лица, сколько силуэты на водительских креслах. Валил пар из заводской трубы.

Я посмотрел на воду; прочувствовал ее объем, она была здесь, рядом, готовая. Податливая, как пластилин, оставалось только дать приказ.

И я дал его.

Раздался гул, еле слышный, словно идущий из недр завода. Откуда-то снизу, или из-под земли…

А дальше все случилось очень быстро.

С невероятным, раздирающим спинной мозг скрипом, опоры моста поползли вниз, словно исполин решил встать на колени. Я увидел, как мост впереди кренится, и полицейские машины опускаются. И тут громадный, серый, влажный язык появляется вроде бы из ниоткуда и слизывает их прочь.

Меня обдало веером брызг; все вокруг шумело и приходило в движение, под ногами сыпалось.

Леа сшибло куда-то вбок, я схватил ее за куртку и запихнул на сиденье машины.

— Валим отсюда.

Автомобиль помчался вперед. А хилый мост за нашими спинами нашел свою смерть в озере.

— Они утонут! – прошептала Леа.

— А ты гуманистка. Ничего с ними не станет. Выплывут, уроды, куда денутся.

— Это ж нападение на полицию. По-моему, ты сделал только хуже!

— Я не уверен, что это была полиция, — наверняка, какие-то купленные шавки Кауфмана, — все равно терять уже нечего.

Я с ужасом смотрел на свои руки. Ничего себе.

— Ты на них смотришь, как человек, который только что выиграл в лотерею состояние и молится на билет, — пробормотала Леа. Какая это степень шока? Я не стал ничего отвечать ей. Адреналин заставлял мир вокруг меня выглядеть удивительно четким; словно я годами носил размывающие реальность очки и наконец их снял. Это была свобода; неокончательная, кривая, уродливо выигранная, но все же, без сомнения, она самая.

Тем временем мы примчались на центральную площадь.

Леа остановила машину, опустила голову на руль.

Мягкий сумрак окутывал темные дома, лишенные привычной неоновой подсветки. Брусчатка выглядела влажной и блестела; ни машин, ни людей – словно утро после Рождества.

— Надо бы перекусить, — подумал я вслух.

— Может, ты лучше придумаешь, как чип свой вытащить?

— Не могу думать, слишком есть хочется. Знаешь ли, вся эта ледяная, хм, магия здорово сжигает калории. Без сахара я тупею.

Леа оторвалась от руля; мы вышли из машины и отправились в ближайший «Макдональдс». В отличие от улиц, в нем были люди. Живые люди, которые поглощали картошку.

Я устроился в углу и ждал, пока Леа сделает заказ. Меня знобило, и очень сильно «сосало под ложечкой». Когда Леа наконец появилась с горой картошки и бургеров, у меня начали трястись пальцы; я набросился на еду, как безумный. Ах, где же мои манеры.

Сахар быстро вспрыснулся в кровь; я успокоился и понизил темпы поедания фаст-фуда.

Как найти чип? Где он вообще может находиться? Моя дисморфофобия сыграла со мной дурную шутку: я так ненавидел прикасаться к себе, что даже не мог предположить, где именно под моей кожей могут быть инородные объекты, притом, скорее всего, крошечные.

За окном сияли огоньки. Виднелся роскошный продуктовый магазин. За магазином — костел, подсвеченный оранжевым мягким светом, чуть дальше – банк…

Банк. Какая-то мысль мелькала на краю сознания, но я не смог ее поймать.

Я отпил колы, обвел взглядом зал – люди. О, эти люди – такие же, как и я: две руки, две ноги, два глаза. Только в этих глазах стекло… Они перемещались по «Макдональдсу» по чудным траекториям, будто обходили друг друга за километр.

Поломанные.

Места у стойки и в очередях занимали упакованные в костюмы клерки. Их было немало. Наверняка, многие из них пришли перекусить из того самого банка за окном…

Вот оно: металлодетектор! Я чуть не поперхнулся картошкой и вовремя сделал судорожный вдох – вот как можно обнаружить чип! Ручные металлодетекторы, по виду напоминающие дубинки, обнаруживают металлический предмет в области радиусом примерно десять сантиметров. Значит, надо где-то раздобыть такой, наверное, в кинотеатре или музее, или в том же банке.

— Не подавись, — без эмоций сказала Леа. Я совсем про нее забыл. Она ничего не ела, лишь цедила колу через трубочку.

— Я придумал, как вырезать чип, если, конечно, они меня и впрямь по нему нашли, — объяснил я, — сейчас доем и займусь этой проблемой. И жильем, по крайней мере, на первое время…

— Я не собираюсь тебе больше помогать, — Леа отодвинула стакан и скрестила руки на груди. Губы ее были тонко сжаты, в ниточку.

— Твое полное право, — я кивнул, — у тебя – родители, да и завтра на работу.

Она тоже кивнула.

— Только ты не забывай, — я продолжил, — помимо работы и родителей, ты еще и обладательница особых мозгов. Вэл тебя видела. И если моя контора тобой еще не заинтересовалась, тебе крепко повезло.

Леа побледнела.

— Поверь, я тоже хочу вернуть все в норму – я не из того сбегал из лаборатории, чтобы жить в мире этих пустоглазых. Просто я не знаю, как все исправить. Пока что.

— Хорошо. Я тебя найду, — заявила Леа. Очень самонадеянно.

— Давай сделаем так: я постараюсь как можно быстрее разобраться с чипом, жильем и документами, — сказал я, — а ты оставишь мне свой номер телефона, и когда все будет готово, я с тобой свяжусь. Обещаю.

Она согласилась. Я записал номер Леа в блокнот; она наскоро распрощалась и убежала из «Макдональдса». Мне стало немного стыдно, что я был с ней груб — с девицы достаточно стресса и моих проблем. Пусть отправится домой, как следует выспится и поест наконец. Ее ждет интересная новая жизнь в непривычном ей мире, который мы с Первым нечаянно создали; а что касается меня — на моей стороне пока была лишь грубая ледяная сила и совсем кроха социальных навыков. Ну и, конечно, замечательные мозги.

Вечер после ухода Леа я провел продуктивнее некуда: я бродил по городу и занимался разбоем. Я подождал, пока охранник у банка выйдет покурить, оглушил его льдом и украл металлодетектор. Я положил в его карман несколько свернутых купюр, что немного успокоило мою совесть. Потом я снял номер в хостеле, купил калорийной еды и одноразовое лезвие; к тому моменту, когда я нашел место, где можно обосноваться на сутки без паспорта и лишних вопросов, я еле держался на ногах.

Разумеется, все эти швыряния льдом не проходили для организма бесследно. Я чертовски устал; раньше, в особняке, после опытов, я мог объедаться картошкой и мороженым. Я спал ровно столько, сколько нужно. Все мое существование было подчинено единому ритму, и теперь же я чувствовал себя как хомяк, который вырвался из колеса и хаотично носится по клетке, натыкаясь на каждый прут решетки.

Утром я встал с кровати, отдернул штору. Был очень бледный, едва заметный рассвет; я выключился около восьми вечера и вовсе не собирался спать так долго. Мне снился Кауфман. Снился Первый. Снилось, как Валентайн прокрадывается ко мне в спальню и душит подушкой. Бесконечные сны про грубую физическую силу, которую я вчера – так непривычно для себя – многократно применял.

Я съел весь запас еды, с секунду пялился на вид из окна – там располагалась классическая монохромная промышленная зона, и приметил мусоровоз за окном. Все было готово и медлить нельзя; я снял куртку (естественно, спал в ней), припомнил, что вчера успел прочесть в компьютере на ресепшене по поводу металлодетектора, и включил прибор. Разумеется, чип располагался в самом удобном для удалении месте – с задней стороны шеи, и я прекрасно осознавал, насколько его извлечение будет больно и неудобно. Я провозился минут пятнадцать, пока нащупывал кусок металла под кожей, сгребал из-под пальцев волосы и, наконец, орудовал лезвием. Я перепачкался в крови и, кажется, перепугал половину хостела своим тихим воем, но чип достал. Кое-как замотав шею шарфом, я спустился из номера вниз и кинул чип в мусоровоз. По моим расчетам он должен был отправиться в дорогу через десять минут – а вместе с ним и я; разумеется, в отслеживающей системе Кауфмана. Куда мне отправиться на самом деле, я не имел ни малейшего понятия. Главное, что прочь отсюда.

Я вернулся в номер и вновь обосновался за шторами. Мусоровоз уехал; я впервые за долгое время смог спокойно выдохнуть. В этот момент, заляпанный кровью, злой и полностью растерянный, я ненавидел Кауфмана как никогда.

Я решил отправиться на прогулку, чтобы присмотреть место для новой дислокации – все равно в этом номере оставаться дольше было нельзя.

В ванной я кое-как смыл с себя кровь и приклеил на ранку пластырь. Надел чистый синий свитер, который удивительно сочетался с красочными кругами под глазами, куртку, собрал вещи и покинул отель.

Я обогнул промзону и пошел по прямой, как стрела, улице, что вела к самому центру города.

Люди шагали на автобусные остановки; привычное движение, привычное утро. Было сухо и холодно, и я вдыхал прозрачный, кажущийся особенно легким воздух, как всегда в это время года.

На мгновение мне показалось, что все случившееся за последние двое суток – сон. Вполне возможно, что я попросту еще сплю. И в чем разница между сном, где ты совершенно один, и твой бредящий мозг показывает тебе картинки и образы несуществующих людей, и реальностью, где ты так же бесцельно бродишь среди равнодушных призраков? Как и во сне, я оставался никем. Ошибкой системы – меня попросту не должно здесь быть.

Я завидел поодаль парк и отправился туда.

Длинные ряды деревьев пересекались под прямыми углами; в центре парка была старая беседка и скамеечки. Я быстро миновал их и пошел дальше и дальше, уставившись в плывущий под ногами асфальт, покрытый изморозью, и слушал шум утреннего города – сигналы машин, бормочущее где-то радио, еле различимые гудки далекого поезда.

Внезапно я увидел высокий кирпичный забор, из-за которого виднелся шпиль собора. Это был самый большой в их городе храм: я помнил его. Темный камень и стрельчатые окна – он казался одновременно массивным и ажурным, устремленным вниз — и легким. Растянутым навечно между небом и землей, словно они не могут его поделить.

Я скользнул за калитку, поднялся по ступенькам и зашел внутрь. Мягкий свет лился из окон, горели свечи и лампы на колоннах – никого не было, и на мгновение мне стало жутковато меж рядов пустых скамеек, под этим темным потолком, теряющимся в тенях.

Алтарь был впереди: массивный темный крест четко выделялся на фоне огромного окна. Не витраж, а прозрачное стекло с простыми переплетениями. Крест нависал, не обещая и не утешая. Он сам по себе ничего не значил, и я не понимал, зачем вообще пришел сюда. Кауфман не был религиозен, но заставлял меня много читать о вере. Религия казалась мне скучной, как любые ритуалы; Кауфман же считал эту точку зрения подростковым бунтом, что вызывало во мне только глухую ярость.

Я некоторое время посидел на скамейке, пытаясь размышлять и строить планы, но без толку. В голове было пусто, немного ныли ударенный Вэл висок и порезанная кожа на шее. Я вздохнул, встал и решил отправиться на поиски второго завтрака.

За храмом нашелся ларек с едой, я купил увесистую булку, кофе и какой-то вялый кислый салат.

Потом я пришел к городскому рынку. Точнее, это было все, что осталось от рынка, который располагался здесь несколько десятков лет назад. Старая широкая улица, на ней находились палатки разных ремесленников. Тут обычно толпились туристы, играла народная музыка – все осталось так же. В покупке магнитов для родственников и знакомых всегда было маловато искренности; люди со стеклянными глазами протягивали продавцам деньги и получали свои традиционные кусочки пластмассы. Я с интересом понаблюдал за ними и пошел дальше.

С рынка открывался шикарный вид на городской торговый центр. Ярко освещенный, горящий тысячами окон, он напоминал огромный океанский лайнер, невероятным образом застрявший посреди старого городка. Мимо него неслись потоки машин, разрезая сумрак разноцветными огнями. Вспыхнул зеленым светофор, и я перешел перекресток. Размашистая, сияющая надпись «Идея» нависла надо мной гигантским транспарантом.

Я зашагал внутрь. Возле входа стены были стеклянными; я миновал дурацкие крутящиеся двери и оказался в холле первого этажа, на мгновение ослепнув от безумного количества света. Вдали скользили вверх прозрачные лифты; мимо них ползли заполненные людьми эскалаторы. За лифтами, если посмотреть наверх, можно было увидеть огромный купол, накрывающий все здание сверху, он красиво смотрелся на интернетовских картах. Народу было очень и очень много, люди сновали туда-сюда, как пестрые муравьи в гигантском стеклянно-металлическом муравейнике.

Мне нравилось здесь.

Глава 6

Я ожидал всякого, но только не такого.

Я снова заметил Джемесона. Он стоял чуть поодаль, у информационной колонны, с мобильником в руках. Леа же — по центру зала, и ее Джемесон не видел: он всматривался вдаль, как будто хотел рассмотреть кого-то на эскалаторах. Но я был больше чем уверен, что пришли они сюда практически одновременно.

Причем Леа честно стояла и ждала встречи, а вот Джемесон беспрестанно курсировал по холлу, видимо, ожидая какого-то указания. На такой случай я обзавелся Руди и Руди-два: в имени первого я был уверен, а вот второго помощника, конечно, звали как-то по-другому, но как — я не запомнил. Я быстро написал обоим идентичные сообщения и прислал фотку Джемесона, который, тем временем, начал подниматься на эскалаторе на второй этаж.

Дальше все произошло очень быстро: Руди-один, ошивающийся у эскалаторов, махнул рукой, подавая сигнал; началась непонятная возня за колоннами справа. Руди исчез, я потерял его из виду. Завизжало несколько дамочек, и с правого эскалатора что-то полетело вниз. Бесформенная черная груда. Секундой позже я понял, что это была пара человек, сцепившихся вместе. И один из них — Руди, а второй, хвала богам, Джемесон. Раздался хлюпающий звук. Народ начинал толпиться у небольшого подиума, за которым находился круглый фонтан. Все, видать, решили посмотреть на плавающих вместе прихлебателя Кауфмана и моего верного помощника.

— Уважаемые посетители торгового центра «Идея», — донесся вежливый и спокойный голос из динамиков, — ввиду критической ситуации и обнаружения террористов на территории торгового центра, просим вас покинуть…

«Террористов». Так тебя, Джемесон.

Тут я решил последить за Леа.

Так вот, Леа некоторое время стояла неподалеку фонтана, а затем с видимым усилием попыталась прорваться вперед, наверно, к бортику. Ее чуть не сбили с ног; услышав объявление, вся эта огромная толпа, скопившаяся вокруг фонтана, развернулась и потекла к выходу. К двум узким вращающимся дверям – я с ужасом подумал о том, какая давка сейчас начнется у входа. Леа тем временем начала активнее работать локтями. На нее, как мне показалось, даже никто не шипел. Вереница сосредоточенных лиц матерей семейств, молодых красоток со спутниками, школьниц проплывала мимо. Никто не плакал и не паниковал. Чуть разозленный изменением планов единый человеческий организм направился к выходу.

Возможно, это зрелище в другой ситуации по-настоящему испугало бы и меня, и Леа, но у нее была своя цель. Хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, она подлетела к бортику бассейна и перегнулась вниз. Какого черта она делает?!

Мне пора вмешаться.

Светящиеся цифры на дне фонтана были расположены по кругу, а в самом центре его, рядом с огромным прожектором, барахтались Джемесон и Руди-один. Тут к Леа присоединился Руди-два: он оттеснил девушку, двинул полубессознательному Джемесону в живот, ну а затем помог выбраться Руди-один, и оба моих помощника потащили Кауфманова прихлебателя вон к выходу. Под белы рученьки.

Я написал сообщение для Руди:

«Джемесона связать и оставить в подвальной подсобке. Убедиться, что там никого нет. Проводить девушку у бассейна в мои апартаменты», а затем сам поморщился от пошлой фразы. Они могут подумать что-нибудь не то, хотя какая, нафиг, разница?

Я отодвинулся от мониторов и снял ноги со стола. Сигара почти дотлела, и я полез в карман халата, чтобы достать коробочку и узнать, сколько сигар еще осталось. Вообще-то, они оказались так себе: совершенно неоправданная цена за такой бедный вкус.

Я всегда ненавидел сигары и сигареты, хоть и не обладал большим опытом их курения. Но покупка сигар была ответственным решением. Она входила в мой бунтарский список, я вел его вполне осознанно: сделать максимум вещей, которые не одобрили бы в лаборатории-особняке (Лабобняке? Особратории? Нужно дать ему емкое название, понятное только мне). И, разумеется, вызвали бы презрение у самого Кауфмана. Кауфман в лучших традициях пожилых лицемеров своей породы не одобрял чужое курение, трату денег на дорогой алкоголь, все признаки «распутства» и «шикарной жизни». Ему самому эти вещи были позволены, поскольку старый козел считал себя Цезарем, не меньше. Конечно, я знал, что Кауфман никаким образом не может узнать о моем поведении. Сам себе такой список я объяснял, как ритуальное поругание и свержение отцовской фигуры и вполне этим удовлетворялся.

Наконец, дверь в комнату охраны распахнулась, на пороге появились оба Руди и Леа. Помощники несколько секунд постояли, моргая своими стеклянными глазами, и я попросил их удалиться. У Леа, в отличие от помощников, глаза были не стеклянные — лучшее определение, которое к ним подходило — «квадратные».

— Это что, твои… Слуги? — пискляво спросила она. Я сел в кресле менее вальяжно и ответил:

— Помощники. Это охрана торгового центра, я им плачу деньги за вышвыривание подозрительных типов и обеспечение моей безопасности.

Леа скривилась.

— Ложь. Никто бы не согласился на такое! Скажи пожалуйста, в чем вообще удобство проживания в торговом центре? – свирепо спросила она.

— Не знаю, мне это всегда казалось забавным, — я потянулся и встал. Леа брезгливо осмотрела меня с ног до головы — помимо халата, на мне были полосатые гольфы и огромные сиреневые тапки «из меха мягкой игрушки», а еще колпак Санта-Клауса. Я решил объяснить подробнее, — я пришел сюда поработать с ноутбуком, хм, который забрал из… Пансионата, где был. Потом распечатал с этого ноутбука массу полезных документов, здесь же. Потом…

В общем-то, с ноутбуком мне повезло. Я представлял, как злится Кауфман, потому что умудрился найти на его жестком диске и копии своих документов, и компромат на профессора, и пароли к его облачным данным, откуда стер все, что только мог — правда, был уверен, что данные хранятся еще во многих местах, но все равно приятно. А самое главное — у Кауфмана обнаружилась криптовалюта.

— В общем, за эти два месяца я обзавелся документами и деньгами, — кратко подытожил я, разглядывая откровенно недоверчивое лицо Леа.

Я сделал себе паспорт и завел банковский счет, на который понемногу переводил поменянную на евро Кауфманову криптовалюту. И Леа не стоило знать, сколько ее — я и сам не мог поверить, что настолько богат. Мучила ли меня совесть?.. Честно говоря, ни капли; я вел совершенно сюрреалистический образ жизни, обитая в гигантском ТЦ.

— Так и о чем ты хотел поговорить? – спросила Леа. Ах да. Я же первый написал ей и пригласил на встречу.

— Погоди минуточку. С тобой пришел один из Кауфмановых прихвостней; каким образом он тебя отследил?

— Ни имею ни малейшего понятия, — грубо сказала Леа; я хотел выдворить ее вон и вообще ужасно пожалел, что связался с бестолковой девицей.

— А, знаю, — осенило меня, — они ж нашли тогда ваш загородный дом. Видимо, за тобой слежка.

Леа вздохнула:

— Подумаешь, вот неприятность. Родители зомби, в офисе все зомби, и тут еще и слежка каких-то уродов, — она старалась говорить ровным голосом, даже грубоватым, как обычно, но я услышал нотки подступающей истерики. Она не на шутку напугана, эта девчонка, поэтому и ведет себя так. И жизнь ее и впрямь не сахар. Лучше бы ее накрыло излучением Первого вместе со всеми.

— Почему я не могу быть, как они, — всхлипнув, она повторила мои мысли. По лицу Леа потекли частые мелкие слезинки.

— Так. Вот что мы сейчас сделаем: пойдем в ванную комнату, — сказал я, примирительно поднимая руки, — а потом сходим в фудкорт. Тебе уже можно пить алкоголь?

— Нужно, — фыркнула Леа и мы с ней пошли в мое царство.

Я открыл узкую дверь, которая находилась напротив мониторов, и повел Леа по полутемному коридору. Он оканчивался просторным залом — видимо, тут раньше был склад. Пылища жуткая, и я еще не успел навести здесь порядок. Новая дверь — уже непосредственно в мою комнату — открывалась карточкой: в ней были несколько расставленных по углам шкафов да стол с бледно светящимся синевой монитором ноутбука. Посередине я поставил самую большую кровать, какую предлагала своим покупателям «Идея».

Леа рассматривала мой быт все с тем же брезгливым выражением на лице.

— Ванная справа, — я показал ей на дверь.

Бесконечные двери и совсем никаких окон. Уют тут был, конечно, сомнительным; но я хотел выжать отсюда максимум, прежде чем переберусь в «Хилтон» или куплю себе особняк.

Леа ушла громко сморкаться в ванную, я просмотрел сообщения от Руди и перевел им немного денег. Руди, видимо, и по жизни были глуповаты, а сейчас, после катастрофы, производили впечатление болванчиков. Я не ожидал, что люди будут на так многое готовы ради денег. Это шокировало и я полностью уверен, что до инцидента картина была иной. Впрочем, мое мнение о людях менялось порой ежечасно: мне казалось, что на плечах у меня, вместо ангела и черта, сидят мизантроп и гуманист, и нашептывают совершенно разные вещи.

Пока я размышлял, Леа с удивительно красным носом вышла из ванной. В ее руках был рулон туалетной бумаги, а куртка спереди забрызгана водой. Она спросила:

— И… что теперь?

Я повел ее в фудкорт.

Здесь было пустынно и темно, весь персонал уже ушел.

Я перемахнул через прилавок, приготовил себе и Леа кофе, а также погрел в микроволновке булочки и горячие бутерброды. В кофе я добавил виски и прихватил бутылку с собой.

У Леа был совершенно обалдевший вид, и я не удивлялся, от чего. Наверняка она не ожидала, что за ней увяжется воплощение Кауфмановых порядков — его цепной пес Джемесон.

Мы сидели в ресторанном дворике «Идеи», под огромным стеклянным куполом, среди множества пустых столиков. В торговом центре царил тревожный полумрак, горели только голубоватые дежурные лампочки, да ярко было освещено окошко, за которым располагалась кофейня.

— Это какой-то странный кофе, — Леа отхлебнула и поморщилась.

— Потому что он скорее виски.

Пока Леа пила, я съел три бутерброда — я умею очень быстро есть, если надо. Я обедал черт знает когда, и Джемесон со всей этой суетой серьезно нарушил мой режим.

— Для начала, было бы неплохо, если б ты рассказал, кто ты, — строго заявила Леа. Я вздохнул; она права. Я чувствовал за девицу ответственность и не мог оставить ее в неведении.

— Даже не знаю, с чего начать, — я сделал пару глотков кофе и с трагичным, как я надеялся, видом оперся о стол. Я много раз представлял себе эти диалоги: я вырываюсь на свободу и рассказываю простым людям о своей судьбе. Но тут я внезапно растерялся. Леа же помогла мне найти нужное направление.

— Как получаются все эти… Штуки? С водой?

О, это будет непросто. Я огляделся. Ткнул пальцем в сторону слабо освещенного кухонного комбайна у себя за спиной, виднеющегося в глубине кофейни:

— Видишь вот ту кухонную фигню? Комбайн, да?

Леа кивнула.

— Он может делать кучу разных вещей: выжимать сок, что-то там нарезать, взбалтывать, смешивать, процеживать и так далее. Много-много функций. И он состоит из огромного количества деталей, блоков, подсоединенных друг к другу.

— Как компьютер. У него тоже много разных функций.

Я согласился:

— Тут немного другое, но, по сути, тоже верно. Так вот то, что я умею – это просто функция человеческого организма, — я старался звучать скромно, но аналогия, конечно, была умопомрачительного уровня тупости. – Я, эээ, чуть более навороченный кухонный комбайн, чем все остальные.

— А как так вышло?

— Так вышло… — я придвинулся ближе к столу и подпер подбородок кулаком. – Просто это было довольно давно… А нет, скажем так: раньше такое умели все. И все могли бы уметь. Это просто… Как дополнительная отвертка в перочинном ноже.

Леа отвела глаза в сторону. Как же тупо все это звучит!

— Ты, наверное, слышала, что люди пользуются своим мозгом на четыре, или на десять процентов? Как-то так?

— Это фэйк.

— Да, но это неважно. Люди просто мечтают, что произойдет нечто волшебное, например, прилетит чудесная фея, махнет палочкой и их мозги заработают на сто процентов.

— Что человечество эволюционирует и сможет пользоваться мозгом по полной программе, — хмыкнула Леа. О, она все же понимает, несмотря на мои нулевые умения в выстраивании аналогий.

Я продолжил:

— Почему-то никому в голову не приходит, что дело обстоит с точностью до наоборот. Рабочая гипотеза такова: мой мозг обладает функциями, которые в процессе эволюции, как сейчас это называют, были человечеством утрачены. В том, что я взаимодействую с водой и жидкостями, нет никакой мистики…

— Серьезно?

— Слушай, ты же не считаешь магией то, что вдыхаешь воздух? Ты ощущаешь его, чувствуешь, как он заполняет твои легкие. Это мистика?

— Ну, это функции моего организма… — Леа нахмурилась.

— И я о чем, — я кивнул. – В теории я могу изменять физические свойства практически любых жидкостей, превращать одну жидкость в другую, перемещать их в пространстве, программировать и так далее. Но получается только с водой.

Было так тихо… Только слышался гул работающих где-то внизу генераторов.

— Так погоди, — Леа затрясла головой, будто прогоняя сонливость, — я хочу знать, как получилось так, что ты все это можешь?

— Я очень давно родился.

Леа недоверчиво скривилась.

— Есть один любопытный старикан, профессор кислых щей. Лжеученый, которого часто зовут в передачи на кабельном ТВ и берут интервью для желтых газетенок, — я рассматривал темный зал, — и старикан при деньгах. Как-то в одной из его экспедиций — а был он много где, от Египта до Мачу-Пикчу, старику повезло. В маленькой деревеньке старик обнаружил подвал, где хранились странные мумии коричневого цвета, а так же немного свитков. Оболочкам и свиткам, как показал анализ, было несколько сотен тысяч лет. Или даже больше. Что примечательно, в те времена еще не должно было быть человека разумного. Мумии, как оказалось, можно оживить — и из них вылезла разношерстная компания древних людей со сверхспособностями.

Леа молчала; она откинулась на стуле назад и закусила губу. Она смотрела вниз, на свои собственные руки, сцепленные на коленях.

— И одной из способностей было лишение людей эмоций, — тихо сказала она.

— Типа того, — я откусил от оставшегося бутерброда, — в тот день мы это только узнали. Все заснули и я решил сбежать. Не то чтобы у старика жилось плохо — просто… Я же человек, в конце концов. Хотелось пожить по-настоящему. У него я был куклой для экспериментов. Безо всяких прав.

Леа молчала. Кажется, она опять начала плакать. Когда она постоянно злилась, было проще, право слово!

— Ты мне веришь?

— Я тебе верю, — ответила она тихо. – Я… я только хочу знать, что с ними случилось. С людьми.

— Я полагаю, дело в мозжечковой миндалине. Моему «коллеге» удалось воздействовать на нее. Это пока что единственное научное объяснение, которое я могу придумать, — ответил я.

Леа какое-то время молчала. Потом она вскочила, пнула стол, схватила кофейную чашку и швырнула ее на пол, совсем как я, когда был у нее дома. Сколько же у нас общего — вероятно, это судьба!

— И что? – яростно заорала она, и я инстинктивно отодвинулся со стулом назад. – Где твой план-то?

— Какой план?..

— План все починить! – Заорала Леа, и вслед за чашкой на пол полетела тарелка. – Зачем ты меня позвал сюда?

— Чтоб рассказать правду, — я встал и убрал со стола бутылку виски и булочки.

— Прекрасно, — Леа тяжело дышала от ярости, — да мне, по большому счету, плевать, из какого там подвала тебя выкопали. Вся моя жизнь полетела к черту. У нас в офисе девушка упала с лестницы и сломала ребра, и всем плевать. И ей самой тоже – она даже не заплакала. Ты хоть представляешь себе, как тяжело это видеть?

— Конечно.

— Вы просто уроды, — Леа опять начала плакать, — я бы сдала тебя полиции, если бы не было риска загреметь в психушку за правду. Наслаждаешься деньгами и жизнью в чертовой «Идее»? Ты просто больной.

— А что ты предлагаешь мне сделать? Вернуться к профессору, найти моего «коллегу», который это все устроил, и каким-то образом заставить его все починить?

— Да!

Я собирался ответить что-то возмущенное, но замер с раскрытым ртом. Я и сам придумывал какой-то похожий план… Загвоздка только была в том, что Первый сам не знал, как сделал излучение таким мощным. И если его ошибка до сих пор не исправлена, значит, они не знают, как ее исправить. Разве что Кауфману она не выгодна…

И если выгодна, то чем?..

— Я вижу по твоему дебильному лицу, что ты думаешь, — фыркнула Леа, — твоя лаборатория тебя найдет. Если тот мужик меня отследил, то тебе недолго бегать на свободе.

— Ошибаешься. Я могу исчезнуть отсюда без следа, — возразил я. – И я буду делать исключительно то, что захочу.

— Или я сдам тебя, — Леа смотрела на меня с яростью. – Если за мной следил этот тип, то будут следить и другие. Поселюсь у родителей и просто подожду, пока кого-то из них заявится.

— И что потом? Дашь им мой номер телефона? – кисло спросил я. – Я могу мгновенно оборвать любые контакты с тобой. А ты, если будешь нарываться, можешь закончить в подвале какой-нибудь лабы со вскрытым черепом.

— Ну и тварь же ты, — Леа попятилась назад, и я понял, что перегнул палку. – Вместо того, чтобы исправить ошибку и покарать этого твоего «профессора кислых щей», ты расслабляешься и тратишь наворованные деньги!

А ее вариант — ну если не исправление ошибки, то кровавая месть. Впрочем, я Леа не осуждал: я сам беспрестанно находился в процессе мщения, с удовольствием, и я бы даже сказал, прихотливо тратя Кауфмановы денежки.

Любил ли Кауфман меня? Или свою дочь Сару? Или хоть кого-нибудь? Искренне в этом сомневаюсь. А вот деньги — да. И еще славу.

Мне вдруг вспомнилась Рене. Как она там? Наверное, монотонно отмывает комнату для испытаний от крови. Красные пятна отражаются в ее стеклянных глазах. Сколько человек они там уже угробили? Теперь препятствий для нарушения «морального закона» еще меньше. Нет боли, нет сожалений. Нет эмпатии, нет страданий. Только мы, Архивы, остались прежними. И Первый не исправляет ошибку.

Почему?..

— Я сваливаю отсюда, — сказала Леа.

— Подожди. Слушай, извини, — пробормотал я, — нам действительно нужен план. И ты в опасности, как бы стереотипно это ни звучало. Ты можешь остаться здесь. Завтра переберемся в другое место. Я хочу понять, почему на тебя не подействовало излучение. Это важно.

— Ладно, я все равно уволилась, — Леа пожала плечом. – Не могла там больше находиться. Семья меня не ждет. И вообще тошнит от всех людей.

— Это даже логично, потому что вы теперь принадлежите к как бы разным биологическим видам, — вслух подумал я. И зря, судя по выражению ее лица. Интересно, Леа вообще умеет улыбаться? Кажется, ее острый нос был создан для того, чтобы морщиться. – Пойдем, я помогу тебе устроиться на ночь.

Вероятно, я об этом еще пожалею; но выбор был сделан.

Я выделил ей подсобку рядом со своей, притащил туда кровать и белье. Леа захлопнула дверь с вялым «спокойной ночи», и я пошел к себе.

И только тогда я вспомнил про связанного Джемесона, что ждет моей аудиенции в подвале.

Глава 7

Руди позаботился о Джемесоне на славу: привязал его не к стулу, а к трубе, а рот заткнул кляпом. Когда я пришел к пленнику, тот уснул, мешком сползши на пол. Я с минуту размышлял, как разбудить его, и в конце концов остановился на самом пижонском варианте — устроил ублюдку ледяной душ. В чем смысл сверхспособности, если не используешь ее для баловства? Или пыток.

— Помнишь, как просил сделать тебе немного снежка? На вот теперь воды для разнообразия, — сказал я и вытащил изо рта Джемесона кляп. Может орать, сколько угодно: в торговом центре осталась лишь охрана, а значит — господа Руди и еще парочка придурков, которых тоже легко подкупить.

— Клоун, — прохрипел Джемесон, пытаясь сесть. Он кое-как выпрямился и прислонился и к стене, и я понял, что весь пафос испортили мои пушистые тапки и шапка Санта-Клауса.

—Зачем ты следил за девушкой? Вы же прекрасно знаете, что обратно я не вернусь, — я сел на корточки и начал разглядывать постную рожу Джемесона, — или она вам интересна?

— Даже больше, чем ты, — Джемесон хмыкнул. — Кауфман считает, что то, что вы с Первым натворили — удача и прорыв. Но это так тебе, информация к размышлению. Завтра в лаборатории узнают, что ты тут, и придут за тобой. И за девушкой тоже.

— То есть ты так уверен, что я тебя не убью?

— Уверен, — Джемесон сплюнул на пол, — потому что Кауфман тебя воспитал. Воспитание — великая штука. Всегда побеждает природу, это каждый дурак знает. Ты и другие Архивы — группа цирковых уродцев, которым нужен контроль. Ты немного поиграешь в свободу и бунт, а затем захочешь вернуться назад.

Джемесон пытался меня разозлить, и я не мог не отметить, что удачно.

— Сделай милость: передай завтра старику, что ничего подобного не произойдет, — сказал я, — я не собираюсь возвращаться. Я бы подумал об этом, если бы кто-то дал мне гарантии, что Первый все исправит. Откатит последствия излучения назад.

Джемесон обидно засмеялся. Пока он хохотал, извиваясь в луже, я почувствовал дикую усталость. Как они мне все надоели, право слово. Даже на отдалении от этих скотов ощущаешь их напрочь сдвинутые чердаки.

— Это все, что ты хотел мне передать?

— Я вообще не собирался с тобой разговаривать. Не думал, что попадусь, — Джемесон оскалился.

— Понятно.

Я быстро выхватил из воздуха кусок льда размером с гирю и швырнул ее Джемесону в голову. Но тот вдруг встал и сшиб ее плечом — когда он успел развязать руки? Я отпрыгнул в сторону, но Джемесон оказался проворным. Он прыгнул и свалил меня с ног, и мы покатились по пыльному полу склада. Руди проявился как отвратительный мастер узлов. Я пытался спихнуть с себя Джемесона и вытащить из воздуха льда, но куда там! Проворная Кауфманова крыса блокировала все мои попытки. Наконец Джемесон отпрыгнул, но только для того, чтобы кинуть в меня какой-то здоровенной коробкой, которую он нашел в углу. Я увернулся, и он опять пошел на меня. Вот же урод! Сидел тут несколько часов без еды и воды, и полон сил. Мне же наконец удалось достать немного льда, но Джемесон уронил его на пол. Тот разбился на множество мелких кусков. Джемесон уронил вслед за льдом и меня — куски льда впились в руку и я заорал.

Где Руди, когда они так нужны? Видимо, Джемесон рассчитывает вырубить меня об пол или стену, чтобы потом оттащить в лабораторию — других мотиваций для схватки я не видел. Я слишком много думал, и никак не мог расцепиться с Джемесоном. Вдруг хлопнула дверь — кто-то из Руди услышал мои молитвы, и Джемесон отскочил. Я успел мгновенно соорудить ледяную гирю и оглушить неутомимую тварь.

Джемесон распластался на полу. Руди стоял у входа, челюсть его безвольно свисала вниз.

— Спасибо, — прохрипел я, пытаясь разогнуться. — Подожди за дверью, ладно?

Руди покивал и вышел.

Я посмотрел на безвольное тело Джемесона, расстегнул его куртку. Во внутреннем кармане оказались банковская карта и мобильный телефон. Ну да, он же не знал, что я его обнаружу. Идиот.

Я кое-как уселся на пол, заметил, что пол вокруг покрывала розовая жижа из воды и кровищи.

Начал листать телефон Джемесона. На заставке — герб футбольного клуба «Ливерпуль». Ничего человеческое ему не чуждо. Календарь с событиями оказался пуст; я порылся в письмах и смсках. Унылые переписки с какой-то «Оливией» и «мамой», пара сообщений от Кауфмана (старик не жаловал сообщения, предпочитал общаться голосом, что уже заслуживает жирного минуса в карму, не так ли?!). Я рылся долго, пока не собрал всю информацию о Первом, какая нашлась.

Вся исследования умения Первого, включая их последствия и Инцидент, назывались проектом «Бабочка». Какая прелесть. Не знаю, кто наплел Вэл, что Архивы теперь закроют в лаборатории навсегда и никто из них не увидит света белого — Кауфман на полном серьезе собирался устроить демонстрацию способностей Первого для «узкого круга близких друзей».

Я призадумался. Если люди теперь лишились определенного спектра эмоций или сопереживания, то как на них будут действовать способности Первого? И будут ли вообще?.. А может быть, смысл «демонстрации» как раз в этом — в подобном эксперименте? Кауфман и прежде не отличался особой этичностью. Теперь он должен лишиться вообще любых, скажем так, берегов, и отправиться в свободное плавание по океану, лишенному этических и моральных ориентиров.

Демонстрация должна была произойти через неделю, в доме, что арендовал Сойфер, адрес указан. Самый центр. Физиолог неплохо поднялся за последние годы не без помощи Кауфмана. У него же были и друзья в медиа, которые «помогут показать историю в нужном свете», — гласило одно из писем. «Уникальные эмпатические способности воспитанника профессора» … Видимо, они решили скормить людям часть правды.

Так Кауфман проверяет почву.

И в момент этой проверки мне непременно надо быть там.

Я оставил телефон Джемесону, вышел, попросив Руди снова связать пленника и выпустить на будущий день — строго после того, как я и Леа покинем «Идею».

Соваться к Сойферу было опасно, но я обязан поговорить с Первым. Другого варианта придумать я не смог.

Зеркало в туалете на первом этаже «Идеи» вряд ли когда-нибудь отображало такую брутальную картину. Парень в порванном халате и при помощи салфетки промывал многочисленные порезы на левой руке. Время от времени он еле слышно бормотал ругательства и вздыхал, глядя на заляпанную кровью раковину.

Я думал, что уже разучился себя жалеть, но именно в этот момент понял, что вообще-то преуспел в данном занятии просто по-чемпионски. Но сейчас мне и впрямь было больно, да и ужасно хотелось спать. Джемесон умудрился понаставить мне синяков на совершенно неожиданные места, крепко изваляв меня по полу.

Подумав о том, какой огромный завтрак я съем с утра, я отправился в свою подсобку. Щелкнул выключателем. Наощупь дополз до кровати; я притащил сюда шикарное белье и толстенный теплый плед, так что ложе получилось королевским.

Мне приснился каменистый берег, серое, пенящееся сталью море под крутым откосом. Оплавленные камни. Мощеная дорога, теряющаяся в скалах, ведущая из ниоткуда в никуда. Бесплодная земля под крошечным солнцем.

Брошенный мир, про который я так не люблю вспоминать.

***

Я, как обычно, открыл дверь с ноги. Бросил пакеты в угол, пальто – на кровать.

Леа сидела на полу прямо перед телевизором. На ее коленях стояла плетеная корзинка с печеньем, и она задумчиво его поглощала, периодически переключая каналы пультом.

Я покашлял. Она устало вздохнула, не обратив на меня никакого внимания.

— Что нового?

Я угрожающе навис над телевизором.

— Включи новости какие-нибудь.

— Слушаюсь, — буркнула Леа и захрустела очередным печеньем.

«В центре столицы произошел взрыв. В Следственном комитете журналистам сказали, что погибли как минимум двадцать человек, а раненых "очень много". Уже установлено, что бомба мощностью 10 килограммов тротила находилась в автомобиле, который был припаркован в жилом секторе, примыкающем к…»

Леа поставила корзину на пол и покосилась на меня. Я знаю этот взгляд: девяносто процентов укоризны, десять — усталости.

— Закономерно… Это уже третий подобный случай за последнюю неделю, — я решил прокомментировать ситуацию. – А на Востоке вообще что-то совершенно жуткое творится. Правда, там все время…

— Ты так говоришь, как будто это нормально. А ведь это люди…

— Люди, — я поднял с пола пульт и выключил телевизор. – Люди все те же. Их трогает только то, что происходит непосредственно с ними: то, что мешает личной выгоде или ограничивает свободу передвижения. Смотрят новости о том, что за кошмар творится в паре километров, ужасаются, ложатся спать. Раньше было точно так же.

— Но ты же обещаешь все исправить.

У Леа была отвратительная бесящая манера: приписывать мне то, что я не говорил. Как будто она не дитя интернета, в нем же любые фразы фиксируются. Она постоянно придумывала себе диалоги и высказывания, которые якобы я или она произносили вслух.

— Я тебе ничего не обещал, — я кинул пульт на подушки и осмотрел комнату.

Загадили мы ее прилично: Леа натащила сюда книжек, приставок, плееров, коробок из-под еды — она принесла из «Идеи» все, что было не приколочено. Я продолжил:

– Если Первый сам не захочет все исправить, то я не знаю, что тут вообще можно сделать. А так попробуй отнестись к этому философски, на случай, если ничего не поменять. Люди стали хуже? Сломались, испортились – так и есть. Но при этом они остались собой. И возможно, это вообще их эволюционный путь. А ты — рудимент.

— Ну, та встреча с Первым уже скоро. Ты можешь прямо просить у Кауфмана, что он собирается делать.

— Ну его к черту, — я водрузил ноутбук на столик возле кровати и смел фантики в пакет, — я бы предпочел с ним не встречаться. Единственная моя мотивация «за» эту встречу — позлорадствовать, что он мне ничего не сможет сделать. Потому как иногда полезно показать человеку, что он не всесилен, знаешь ли.

Леа покачала головой. Я надеялся, что она захочет принять участие в уборке, но она предпочитала стоять, как столб, посреди комнаты с трагическим выражением лица. Я уже неплохо изучил ее: эта поза была стартовой для морализаторского монолога.

— Раз уж так вышло, что ты существуешь в нашем времени, у твоего существования должен быть смысл...

О! Понеслась.

— Я никому ничего не должен, — возразил я.

— Твоя правда, — ответила Леа. — Но разве тебе не хочется сделать мир лучше? Знаешь, в фильмах супергерои начинают бороться с преступностью. Они ищут приключений, чувствуют свою нужность, помогая другим, и все такое…

Да, она пыталась усадить меня за просмотр «Человека-паука», честное слово. Видимо, полагая, что я подобного не смотрел и сейчас открою для себя бездны смысла и сумею найти свой путь в беспросветной паутине этой реальности.

Леа надеялась, что я смогу сделать что-то еще, кроме ожидания встречи с Первым. Что я бессмысленно трачу свою жизнь на пиццы и биржевые рынки вместо спасения людей при помощи здоровенных глыб льда.

Ведь спасать людей льдом — это так круто.

Леа вышла; она не закрыла за собой дверь, и я пронаблюдал, как она стоит в коридоре несколько минут, а потом задумчиво натягивает рукава свитера на пальцы и отправляется прочь — видимо, на третий этаж, в ресторанный дворик.

Как раз выходной, и торговый центр кишит людьми, как улей пчелами, и на нее никто не обратит внимания. Все сияет огнями, музыка доносится из каждого угла. Тысячи вещей, которые легко купить, – самое простое желание, желание обладания, можно было удовлетворить мгновенно и многократно, вновь и вновь. А еще она увидит улыбки. Лучше не заглядывать в глаза тем, кто улыбается. Потому что… потому что страшно, на самом деле. И никто из этих людей не догадывался, что под несколькими этажами магазинов, ресторанов, кафе и салонов, среди складских помещений кто-то живет…

Кто-то выживший после апокалипсиса. Правда, кто заметил сам апокалипсис? Наверное, если бы прилетела гигантская саранча, все бы сняли ее на телефоны – да и только.

Конечно, я по-своему сочувствовал Леа. Девица не виновата в том, что с ней случилось. Но ее эмоции по поводу семьи и твердая уверенность в том, что она лучше для меня знает, чем мне следует заниматься, весьма раздражали. Первое я просто не мог понять; рыбке очень трудно объяснить, что чувствует птичка, когда летает в небе и испражняется на головы незадачливым прохожим. Второе, как мне кажется, бесит любого нормального человека.

Но все же я чувствовал за Леа ответственность. Она была не такой уж плохой соседкой; да и отправиться на тусовку с Первым в одиночестве я не мог.

***

Леа кое-как поужинала и спряталась в своей каморке, забралась на кровать и уставилась в мобильник.

Она оставила дверь открытой, поэтому я вошел и сразу начал толкать речь:

— Ну, сегодня у нас день икс, который ты так ждала. Пора потихоньку собираться.

Я хлебнул кофе. Леа подняла на меня тяжелый взгляд. Синяки под глазами у нее были аж фиолетовые, видимо, спала она плохо.

Леа ткнула пальцем в телефон и потрясла им. И сказала:

— Нажать на две кнопки – и можно связаться с кем-то. С внешним миром. Я жива и здорова; семья, близкие, друзья, весь крохотный и такой большой мир – все они тоже живы и здоровы… Но между нами пропасть. Рана, и ее не заклеить пластырем, не зашить.

Я прищурился, тщетно пытаясь не выдать потока эмоций, который из меня рвался. Она серьезно?

— И что все это должно значить? Я в курсе про вот это всё, про рану, про пластырь.

— Настраиваю себя, — пробурчала она, — а то страшно, честно говоря.

— Ну давай тогда еще раз прогоним план.

План состоял вот в чем. Для Леа я сделал удостоверение журналистки; она могла спокойно проникнуть в здание и получить целый ворох впечатлений и приключений, о которых ей так мечталось. Ее основная задача — выманить Первого на улицу, где его бы поджидал я. Еще я показал ей фотографии всех действующих лиц, чтобы она могла ориентироваться в персонажах. У мерзейшего Лигети оказался такой же мерзейший «Фейсбук», где старательно были скоплены фотографии со всех Кауфмановских тусовок.

Леа, кажется, успокоилась. Если что-то пойдет не так, я всегда смогу ворваться и покидаться льдом, потому что грубая сила решает любую дипломатическую проблему.

Мы зарядили мобильники, Леа переоделась в приличную одежду и нацепила ленту с бейджем. Я вызвал такси, и мы помчались на феерическую тусовку Кауфмана.

Сойфер жил в самой старой части города, неподалеку от маленькой площади с ратушей и собором. Старый особнячок, потянуть аренду которого смогут немногие: синие стены и белоснежные колонны являли собой прекрасный образец неоклассицизма. Перед широкой лестницей, ведущей внутрь, находился шикарный фонтан, чуть облупившийся, но все еще производящий впечатление.

Пафосно. Все, как любит Кауфман.

Огромные двери были широко распахнуты, и я, находясь в укрытии у небольшой парковки, все прекрасно видел из своего бинокля. Главное, чтобы меня не заметила охрана; прохожим же, кажется, плевать. Леа неловко топталась рядом, видимо, собираясь с силами.

Из небольшого холла, заставленного горшками с цветами, можно было пройти в ярко освещенный зал, такой громадный, что в нем, кажется, поместился бы самолет. Зал был залит светом; виднелись заставленные едой и бокалами столики.

Зал и площадка перед особняком были полны людей; они бродили от столиков к огромным диванам, стоявшим у окна и обратно; подзывали официантов, разбивались на группки и танцевали парами; разговаривали и пили, но самое главное – они все улыбались. Нельзя было увидеть спокойной или задумчивой физиономии. Улыбались все, словно позитивные эмоции прописаны в дресс-коде. Ощущение счастья, наверное, должно быть разлито в ароматном воздухе.

Во всем этом зрелище я чуял что-то фантасмагорическое, не хватало только говорящих павлинов или фонтана с человеческой кровью. Впрочем, нечто от анатомического театра на празднике все-таки было: в дальнем конце зала виднелся закрепленный в золотой затейливой раме огромный стенд с какими-то схемами и томограммами – видимо, научные достижения Кауфмана.

Леа, судя по ее напряженному лицу, чувствовала невероятную неловкость. И я ее очень хорошо понимал. Ей предстояло нырнуть во все это великолепие и вести себя дружелюбно и по-светски, и я искренне сомневался, что она справится с этой задачей.

— Надеюсь, это вон там фотка моего мозга, — пробормотал я.

— Где-е? – Леа прищурилась. – Я вижу только серые пятна.

Я молча сунул ей бинокль, высматривая знакомые фигуры в толпе. Джемесон не показывался: я беспокоился лишь о нем. Он знал, как Леа выглядит и вполне мог испортить нам все прикрытие.

Леа сама нарушила молчание:

— Мне не пора идти?

— Да, давай. Делай вид, что постоянно кого-то высматриваешь.

— Да, я запомнила. Буду есть еду, слушать умные разговоры. Не напиваться. Мысленно составлять список недочетов, невкусных бутербродов и безвкусных нарядов, чтобы было, что обсудить по возвращении домой.

Леа перешла в новую фазу себя: Леа Сосредоточенная. Она надела туфли на каблуках и выглядела какой-то особенно взрослой и злой.

Я прислонился к ограде и уставился в телефон, стараясь не привлекать внимания, пока Леа топала по дорожке к охраннику. Когда она начала показывать документы, я поглубже надвинул капюшон куртки и стал следить за ней.

Охранник дал добро, покивал.

Леа пошла дальше по дорожке к крыльцу; на нее обращали внимание: откровенно рассматривали и разглядывали с тем же оттенком интереса, с каким обычно смотрят вечерние новости по телевизору. Или выбирают отбивную в мясном отделе супермаркета. Может быть, кто-то пытался понять, видел ли раньше эту журналистку.

Леа остановилась у входа; возле столика, чтобы взять бутерброд. Пока она его жевала, к ней подошла женщина и что-то спросила. Леа в ответ заулыбалась так, что ее лицо стало по горизонтали шире, чем по вертикали. Не подозревал, что она так умеет.

Затем у стола остановились пожилые мужчина и женщина. Дама, видимо, хотела взять что-то из фруктов, но Леа невозмутимо схватила с тарелки оставшуюся грушу и одновременно вместе с бутербродом начала поглощать и ее, так что паре пришлось уйти ни с чем.

— А вот это уже было чересчур, — пробормотал я и написал Леа сообщение:

«Не знал, что ты так проголодалась».

Леа мое сообщение проигнорировала. Огибая танцующие пары, выпивающих пожилых деятелей науки и разряженных дам, она пошла вперед, к стенду.

Я потерял ее из виду.

Пока Леа не показывалась, я пошел прогуляться вдоль забора, вдыхая вечерний воздух — чертовски холодно, но я, кажется, привыкаю — и слушая равномерный, как клекот цикад, смех. Не знаю, сколько минут это длилось, пока Леа не прислала мне сообщение:

«Подойди к воротам».

Я вернулся на исходную позицию и сразу увидел Леа в компании Первого. В руках у них были бокалы. Она привела его прямо ко входу, а тот и не сопротивлялся — взгляд у него был не трезвый. Если Леа его еще и напоила, то я ее недооценивал.

Ай да девица! Впрочем, мне еще появляться рано. Я встал за колонной, так, чтобы меня не видели, и весь обратился в слух.

— Здесь удобное место для разговора?

— Вроде того, — промямлил Первый.

— Наше издание очень благодарно вашей организации за предоставленную возможность, — а Леа была хороша. Даже все эти казенные фразочки выучила. Потом она спросила:

— Извините, а где профессор Кауфман?

Я решился чуть выглянуть из-за колонны: трудно было себе отказать в том, чтобы не наблюдать лизоблюдство Первого воочию.

— Он сейчас гостит у наших зарубежных коллег, — Первый сделал широкий жест в неопределенном направлении.

Леа отпила из бокала.

— Скажите, а ведь, наверное, нелегко работать со столь специфическим человеком, как Кауфман? Ведь ходят слухи, что он обладает огромным багажом тайных знаний. Но его репутация не однозначна.

Первый махнул рукой и тоже отпил из своего бокала.

— Кауфман не раскрывает полную информацию обо мне, у нас контракт, — он сделал таинственный вид, который видимо должен был впечатлить Леа, — пока я представляю лишь мои способности, развиваю их… Поверьте, нет лучшего ментора, чем Кауфман. Я фигурирую как его воспитанник. И не хотел бы углубляться…

Леа улыбнулась:

— Так получается, что все это не просто байки… Вы же знаете, что ходят слухи о таинственных Архивах Кауфмана, живых мумиях, выкопанных профессором несколько лет назад.

Первый закашлялся, но кивнул. Он посмотрел в мою сторону, видимо, чувствуя на себе взгляд, и я отвернулся от забора.

— Леа, я не могу сказать вам больше, чем мне дозволено.

Леа продолжила наседать; я хотел послать ей сообщение, но она все равно вряд ли стала бы сейчас читать его. Ей не стоило намекать, что она знает о Первом правду: для нее он не Архив, а «воспитанник Кауфмана», как и говорилось в слащавом пресс-релизе.

— А я как-то читала в Интернете, что по поводу той истории со вспышкой на Солнце нам врут, — вздохнула она.

Первый сделал паузу, и я уже напрягся. Леа действует слишком «в лоб».

— Не зря, не зря такое пишут, — Первый заговорил самодовольно и степенно. – Конечно, люди во все времена интересуются теориями мировых заговоров и прочим. Наверное, в жизни каждого поколения приходит момент, когда напрямую сталкиваешься с ними. То, что случилось, было результатом эксперимента. Но я не в силах сказать вам больше.

Потом Первый забормотал — я слышал его с трудом:

— Вот вы слушаете меня, и так приятно выговориться. Потому что с этим Кауфманом, гореть ему в аду, старому ублюдку, моя жизнь превратилась в чертовый научно-фантастический балаган, и врагу такого не пожелаешь…

Да он напился. Я расстроился и обернулся-таки посмотреть, что происходит.

А происходило следующее. Первый стоял совсем близко к Леа. Она попыталась отодвинуться, но Первый вдруг намертво вцепился в нее одной рукой и придвигался все ближе, пока она не уперлась спиной в колонну.

Пора мне было выходить на сцену.

— Сейчас выговоришься на славу, Первый.

Я вышел из-за колонны, обошел забор и возник перед Первым, стараясь излучать холодную ярость. Что было несложно, так как я замерз до чертиков.

Первый отскочил от Леа и, перепуганный, замер между нами.

— Приятно тебя видеть, — проскрежетал он.

— Это ложь, и мы оба это знаем.

Настала дурацкая пауза.

Внезапно я заметил далеко за спиной Первого Джемесона. Тот стоял, окруженный женщинами, и что-то рассказывал им, бурно жестикулируя. Еще не хватало, чтобы эта мразь нас заметила.

— Жаль, что Кауфмана нет, — сказал я, — я бы хотел поговорить с ним.

— Он тебя ждет-не дождется, — Первый вдруг пьяно рассмеялся, — он даже почти не обиделся на то, что ты его обворовал. Ему больше обидно то, что ты скрываешься. Блудный сын. Он, кстати, просил меня сразу ему позвонить, если ты вдруг объявишься.

— Ну так давай.

Первый достал телефон из кармана. Минута, и я услышал в мобильнике Первого знакомый скрипучий голос.

— Что ж, это весьма неожиданно, — произнес профессор. — Ни за что не поверю, что ты пришел поздравить меня с праздником, Четвертый.

— Мне нравилась табличка на моей палате, профессор, — задумчиво сказал я, — там была надпись римскими цифрами.

— Ну-ну, — усмехнулся Кауфман, — даже жаль, что мы так некрасиво расстались.

В трубке громыхало и скрежетало. На салюте он, что ли?

— А мне не жаль, — сказал я, — ты просто старый эксплуататор, пытаешься сейчас нажиться на Первом, делая из него лабораторную крысу и выставляя ее на потеху публике. В чем вообще суть этой презентации?

— Не собираюсь общаться с тобой в таком тоне, — ответил Кауфман и отключился.

М-да, не очень продуктивный вышел разговор.

Я перевел взгляд на веселящегося Первого и отдал ему трубку.

— А ты думал, что он тебе ответит на все вопросы? Люди… Я заставляю их чувствовать, Четвертый, — Первый рассматривал Леа. Та вжалась в забор и стала казаться какой-то потерянной, — они ж теперь не испытывают особых эмоций. А я могу им внушить всякое. Это бизнес. Поплакать, посмеяться. Неужели ты еще не понял?

Я почувствовал, как у меня глупо приоткрывается рот.

— Это кто придумал?

— Старик, — Первый похлопал себя по карманам – видимо, начал искать сигары, — ты наверное хочешь, чтобы мы с тобой сейчас напряглись – как тогда, в лабе, и быстро вернули все на круги своя. Такой был план?

Я не ответил.

— И ты поэтому хотел Кауфману грозить? Джемесона пытал? Четвертый, ты дурак. Никто ничего менять назад не будет. Добро пожаловать в прекрасный новый мир.

Ну, тут я ему врезал.

Даже по-честному, безо всякого льда. Леа коротко вскрикнула, как-то обиженно, будто и ей досталось; Первый мягко осел на землю.

Пока он падал и никто нас не увидел, я схватил Леа за предплечье, и мы рванули с развеселой вечеринки прочь.

***

Леа сидела на диванчике и устало жевала картошку. Музыка сменилась на более бравурную. Я цедил колу, пытаясь думать; но куда там.

Покончив с картошкой, Леа переключилась на чай.

Я посмотрел в окно «Макдональдса». Яркие огни летели взад-вперед вдоль улицы, празднично мерцали за оградой. Наконец, после полутора часов молчания, Леа выдала:

— А ты неплохо устроился на деньги профессора, — заметила она. – Ты же наверное реально мечтаешь жить обычной человеческой жизнью. Найти себе хорошенькую подружку или друга там… Не знаю. Купить дом. А то и несколько.

— Так я может и хотел бы, — я повернулся к ней. – Ты же сама постоянно талдычишь про то, что надо всех спасать.

— Ты можешь делать и благородные дела, это да. Например, организовать что-то типа благотворительного фонда.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду то, что скоро мы, нормальные, которые не заснули во время того особенного дня – я, да и другие – я уверена, что они есть — все мы окажемся под угрозой. Ты же уже заметил, что мир начал потихонечку закипать? Террористы активизировались, экстремисты не скованы никакими рамками.

— Да, заметил, знаешь ли.

Леа болтала чайной ложкой и продолжала:

— Рамок нет больше вообще ни у кого – скоро люди просто начнут брать то, что им нужно. Подчиняться сиюминутным желаниям. И замечу, что такое общество сможет выжить только под управлением жестких рук. Тоталитарного режима и полного контроля. А мы, особенные – наша судьба либо возглавить это безумие, либо быть уничтоженными.

— Ну, отчасти ты права. Но насчет возглавления безумия ты погорячилась.

Леа мрачно покачала головой. Вряд ли она действительно хочет власти; скорее всего, бравирует. Она-то рассчитывала, что наша вылазка принесет какие-то плоды. И если можно сравнить с каким-то плодом полученный итог, то плод этот — фига.

Еще я узнал у Леа некоторые подробности. Оказывается, она подслушала разговор о Вэл – Первый называл ее «соратницей», и сейчас она «главная боевая единица». Я во всех этих разговорах не упоминался; что с меня взять, теперь я для них главный позор.

Первый действительно развивал свои способности. Леа сказала, что видела, как он воздействовал на какую-то девушку из журналистов — она то плакала, то смеялась. И все аплодировали.

— Чертов дурдом, — Леа смотрела на меня совершенно отчаявшимся взглядом. – У нас нет ни плана, ни союзников, ни поддержки.

— Зато у меня есть суперспособности, — язвительно ответил я и грохнул стаканом колы об стол. Вилки противно зазвенели. – Видишь, как легко с ними спасать мир?

Глава 8

Конечно, Джемесон не знал, что я и Леа на самом деле живем в торговом центре, поэтому вряд ли надумал бы вернуться за нами. Но оставаться здесь стало попросту опасно, да и мои охранники начали лениться. За одним из прекрасных утренних завтраков в своей роскошной комнате без окон я присмотрел для аренды загородный дом на окраине, и забронировал его на месяц. Отправился к Леа, чтобы обрадовать ее переездом — и замер на пороге ее комнатушки: девица испарилась.

Я тут же набрал ей на мобильный.

— Я решила вернуться домой, — сумрачно ответил мне голос Леа в трубке. — Давно не видела своих.

— Что ж, логично, что ты все же соскучилась, но предупредить меня была не судьба?

Она обиженно запыхтела. Я понял, что ей сложно объяснить свой демарш.

— В общем, я собрался переезжать отсюда, и сейчас буду собираться. Часть вещей отвезут грузчики. Что делать с твоими?

— Я бы их хотела забрать. Может, привезешь их мне?

Я очень драматично закатил глаза, но Леа, конечно, этого не видела.

— Тогда пришли мне адрес.

Все вещи Леа поместились в коробку — мятые свитера, книжки, нераспечатанный молескин. Я педантично закинул в коробку и початый пакет с печеньем.

Пока грузчики собирали мое барахло, я с тоской обвел пустые комнаты взглядом. Наверное, в какой-то степени я буду скучать по этому месту. Здесь, по сути, началась моя самостоятельная жизнь…

Пока я добрался до Леа, отправив грузовик с вещами к моему будущему особняку, уже стемнело. Жила она в пятиэтажном старом доме, подъезд которого вонял помойкой. Не самое шикарное жилье. Наверное, поэтому ее родители любили — или сейчас еще любят? — проводить время на даче.

Леа открыла мне не сразу; когда замок щелкнул, она вышла на порог с самым трагическим видом, прислонилась к дверному косяку и уставилась себе под ноги.

— Спасибо, что привез вещи, — вместо «привет» сказала она.

— Да пожалуйста. Эээ, а можно войти?

Она вдруг очень сурово посмотрела на меня. Скрестила руки на груди. Что вообще тут происходит?..

— Ну или если хочешь, можем поехать смотреть мой новый дом, — примирительно сказал я. Она явно на что-то дуется, но на что? Какая же она все-таки странная.

— И с чего бы мне с тобой ехать?

— Ну это тебе виднее, почему ты вообще решила мне помогать, — заметил я, — ты меня толком не посвящала в свою мотивацию.

— Я не планировала дальше с тобой оставаться, — промямлила Леа, глядя в пол. Все это начало меня бесить.

— А зачем ты вообще осталась со мной? – сказал я раздраженно. — Тебе было некуда идти, ты боишься своих новых родственников, и ты уцепилась за маленький, призрачный шанс, что все можно вернуть на круги своя. Сначала ты терпела жизнь в подвале торгового центра, пряталась в каморке днями и ночами; ты ходишь со мной, как ты говоришь, по делам, потому что это вроде как забавно, а еще – не так скучно. И в конце концов просто молча сбегаешь.

Леа захлопала глазами и опешила:

— Я не знала, что ты все это так видишь. Я осталась с тобой не поэтому.

— А почему? Скажи мне, пожалуйста.

— Я думала, что помогу спасти мир, – ответила Леа и закусила губу. — Я поняла, что шансов и правда мало. Так что мне стоило вернуться домой и попытаться полюбить мою семью даже в таком виде.

Это прозвучало сумбурно, но мне стало ее жалко. Кажется, она что-то недоговаривала, но уже неплохо.

— Ну так и что? Можно, я хотя бы кофе попью?

Я всучил Леа ее коробку, и она наконец впустила меня внутрь.

Родители, которые к тому времени вернулись с работы, ужинали на кухне, поэтому Леа повела меня в гостиную. Конечно, странно, что уже довольно взрослая девица живет с родителями, но мое ли это дело?

Жилье у них, прямо сказать, было безликое, особенно по сравнению с деревенским уютом загородного дома. И запах тоже какой-то неприятный — то ли хлорки, то ли нафталина.

Наконец, Леа принесла мне кофе; я вольготно расположился в кресле ее отца, полистал утреннюю газету и доел упаковку печенья.

— И что ты тут весь день делала? — вежливо спросил я, пока Леа сосредоточенно просматривала новостную ленту в телефоне. Она сидела сбоку от меня на потертом диване.

—Убиралась, — рассеяно ответила она. — Родители здорово удивились, когда мне утром увидели. Я ж им толком не рассказывала, где я. Раньше бы они с ума сошли… А так мать всучила мне тряпку и заставила отмывать кухню. Такой бред.

— По-другому и не скажешь.

— Они даже не спросили, как у меня дела, — Леа наконец подняла глаза от телефона. — Это у всех так, интересно?..

Дверь на кухне скрипнула. В проеме появились мать и отец Леа. Они совершенно не изменились с той нашей встречи с ними; и точно так же мое присутствие не вызвало у них никакого интереса. Лениво скользнули взглядом, как будто бы я был всего лишь ленивым толстым голубем, который прилетел на подоконник.

Леа пошла на кухню продолжать убираться, и я отправился за ней.

На кухне пахло сладостями и бормотал телевизор. В новостях, как обычно, не было ничего позитивного. В соседнем государстве произошел переворот; вооруженная группа захватила президентский кортеж, и случилась масштабная бойня.

Леа, оттиравшая плиту, нашарила на столе пульт и выключила телевизор. Вытерла тарелки и выглянула в окно.

— Мда, уже совсем темно, — как-то намекающе сказала она. Я невозмутимо взял с кухонного стола яблоко и начал его есть. Она что, хочет выставить меня отсюда голодным?..

— Да ладно, можешь есть, что пожелаешь, — внезапно заявила Леа, — о, сейчас я покажу тебе мою комнату.

Комната ее оказалась в конце коридора. Ужасно милая и традиционная, обвешанные картинками стены, одеяло с кружавчиками. Наверное, тут ничего не менялось с детства Леа.

Она протерла подоконники, провела рукой по коллекции статуэток. Распахнула гардероб – и замерла на месте. Я сначала не понял, почему, а потом присмотрелся.

Дело в том, что полки ее шкафа были пусты. Абсолютно ничего, ни на вешалках, ни в ящиках. Леа метнулась к тумбочке – та была девственно пуста. Книжный шкаф в углу тоже оказался без единой книжки.

Я почувствовал, что назревает драма воистину эпических масштабов, поэтому цинично уселся с яблоком в углу. Леа отправилась в гостиную, и я услышал, как она возмущенно спрашивает:

— Мам? А где все мои вещи?

Ответ был незамедлительным и впечатляющим.

— Твои вещи мы продали.

— Продали? – переспросила она, — кому?!

Мамин голос был спокойным:

— В сэконд-хэнд. Книги отнесли в библиотеку. Игрушки, детские вещи – в приют. Понимаешь, мы собирались сдавать твою комнату.

— Вам даже в голову не пришло, что я могла и вернуться?

— Ну, скажи спасибо, что твоя кровать свободна.

Леа вернулась в комнату и швырнула тряпку на пол. Ее лицо было красным от гнева.

— И как ты это утром не заметила? — тупо спросил я, внутренне бичуя себя за нечуткость.

— Не хотелось сюда заходить, — Леа уселась на пол, скрестив ноги. — Но такого предательства я не ожидала. Они просто забили на меня.

— Они тебе звонили, пока ты жила в торговом центре?

Леа медленно поморгала.

— Я сбрасывала звонки. Ну то есть ни понимали, что я вроде как жива, просто не хочу с ними общаться. Да, я знаю, что это было глупо! Но я не ожидала такого.

— Ну значит ссоры в дивном новом мире будут выглядеть именно так, — я закинул в рот остатки яблока и с удовольствием разгрыз косточки. Я знаю, что в них содержится токсин и я запросто могу дать дуба от такого гурманства, но что наша жизнь без толики риска?.. — Когда мы с Кауфманом конфликтовали, он тоже мог устроить что-нибудь подобное. Выбросить мои вещи, запереть в комнате. Но он-то мне не отец, и воспитывать меня в принципе как-то глупо. Я тебе очень сочувствую. В нормальных семьях не должно быть так.

— Ну, в мире уже ничего нормального не осталось, — я с облегчением заметил, что Леа и не думала плакать. Она не была расстроена, она была зла. — Ладно, зато я им кухню помыла. Все-таки родители остаются родителями, и что-то сделать для них перед тем, как вновь исчезнуть, не такая уж ужасная идея.

— Звучит неплохо.

Внезапно я услышал звук легкой вибрации – отзывался мой брошенный на подоконник телефон. Леа тактично развернулась к окну и стала машинально перебирать складки на занавеске.

Номер был неизвестным, но я взял трубку. И не сразу понял, кто говорит.

— Отец, между прочим, по тебе скучает.

А я-то уж подумал, что это Рене.

— Сара? Откуда у тебя этот номер?

Я пытался вспомнить, оставлял ли его вообще кому-либо. Разве что, моим охранникам из «Идеи»… Черт.

— Совершенно неважно, — скучным голосом сказала Сара. Я ее плохо знал; была ли она скучной раньше? — Я знаю, что тебе понарассказывал Первый про делишки отца. Нам надо встретиться. Если ты действительно хочешь вернуть всё назад. Я буду ждать тебя по адресу, который пришлю в сообщении.

И она отключилась. Ни приветствия, ни прощания — это теперь в стиле новых людей? Или Сара всегда была такая?.. В общем, такого нарушения социальных норм я не одобрял, как не одобрял саму Сару Кауфман.

Я положил телефон на стол. Леа резко развернулась.

— Это была Сара Кауфман. Профессорова дочка, биолог. Говорит, что знает про наш с Первым разговор.

— Неожиданно.

— Она хочет, чтобы я приехал. Прямо сейчас.

Леа покосилась на темноту за окном.

— Поздновато.

Я вздохнул:

— Не волнуйся. Я не думаю, что это надолго. Собирайся пока, я съезжу к ней и сразу вернусь. И сможем отчалить на нашу новую базу.

— Тебе не кажется, что это какая-нибудь ловушка?

— Тогда я попробую из нее выбраться.

Я вызвал такси.

— Все равно это как-то странно, — уже у порога сказала Леа.

Я тоже считал, что поведение Сары очень странное; но ничего другого, как позубоскалить, я сделать не мог.

— Ну, она одинокая несчастная женщина, ее можно понять, — я махнул Леа рукой и понесся вниз по лестнице. – Принесу тебе какой-нибудь сувенир!

— Парочку кружевных панталон, — процедила Леа сквозь зубы и как-то очень злобно захлопнула дверь.

Вот на этом эпизоде я начал кое-что подозревать в отношении Леа ко мне; но на тот момент я просто еще не знал, что мне принесет дальнейший вечер.

***

Как выяснилось, Сара Кауфман снимала небольшую квартиру недалеко от вокзала. Странно, что Кауфманова дочка обитает в таких апартаментах — жилье было не ахти. Может, она находила в звуках паровозных гудков, залетавших в окна с вечерним ветром, отголосках объявлений и тонких запахах железнодорожных путей особую романтику? Сомнительно, конечно.

Сара была женщиной любознательной, свободной и раскованной – во всем, кроме работы, где ее волю подчинял себе гениальный отец. Нелегкое это дело – семейные узы и профессионализм, так сказать, в одной хитро запутанной истории… Каждый раз, когда она появлялась в лаборатории, вокруг нее образовывалась напряженная атмосфера, нечто, заставляющее чувствовать себя неловко. Интересно, так ли это теперь.

Сара собственноручно проверяла отчеты по доставкам новейшего оборудования; встречала отца с грузовиком, груженным артефактами, у лаборатории. Она была одной из первых людей, с которыми я познакомился после пробуждения.

В отличие от Леа, дверь она открыла сразу.

Честно говоря, я первые заметил, насколько она привлекательна: тонкая серая шаль на плечах придавала ей неуверенности, делала ее смущенной и невинной. А самый главный плюс в Саре был такой: она совершенно не похожа на своего папашу.

Я молча прошел в прихожую. Выжидающе посмотрел на Сару, стараясь всем видом выражая нетерпение и удивление. Пусть первая начнет говорить. Она лениво улыбнулась в ответ.

— Раздевайся, проходи. Что будешь пить?

— Я планировал разобраться с твоим предложением побыстрее, поэтому сомнительно, что я буду вообще что-то пить.

— Даже не разуешься? – Сара ушла на кухню.

Не было ее довольно долго, и я решил пойти за ней. Кухня у Сары оказалась уютной; я увидел на столе открытое вино и замер, чуть не задев головой желтый бумажный абажур. А еще спрашивает, что мы будем пить. Можно подумать, у нее тут бар.

— Присаживайся. Не буду тебя долго мучить, — Сара села у окна, провела пальцем по ножке бокала, — я думаю, ты ясно дал понять, что нуждаешься в моей помощи. Точнее, в чьей бы то ни было помощи. И, в общем-то, тебе повезло.

То, что я набил морды Джемесону и Первому, Сара Кауфман расценила как крик о помощи. Интересный поворот. Я уселся и сразу выпил половину бокала. Вино могло быть и лучше, но все ж Сара старалась. Я вновь выжидающе на нее посмотрел, и она начала говорить:

— Я всегда с огромным уважением относилась к амбициям отца. Поэтому когда он нашел Архивы, я начала им по-настоящему гордиться. Мне стало что исследовать — вас. Наконец архивная работа, возня с бумажками, презираемая и скучная, которую я вела, закончилась. Все складывалось так удачно. И так интересно.

— И вся эта история пришла к тому, что большая часть человечества искалечена, а вы собираетесь на этом заработать, — в тон ей ответил я. Надеясь, что Сара разозлится, но ее светлые глаза оставались такими же стеклянными. Ни единая мышца ее гладкого розового лица ни дрогнула. Она продолжила, будто не слыша того, что я сказал:

— А потом все завертелось так быстро… И завершилось грандиозным побегом одного из Архивов. Несколько часов сна, оказывается, могут перечеркнуть все.

Я допил вино и налил себе еще бокал. Затем заметил тарелку с сыром. Что Сара, что Леа явно хотели заставить меня голодать сегодня. Какие продуктивные переговоры можно вести, если ты моришь собеседника голодом? Пустой желудок не способствует сговорчивости и благодушию, по крайней мере, моим.

— Я говорила с Первым о его ошибке, — Сара отпила вина, — он действительно не знает, как исправить положение. Поэтому все, что мы можем — изучать проблему.

—Но Кауфмана все устраивает.

— Ему так легче, — Сара усмехнулась, — отец стал спокойнее. Расчётливее. Раньше он постоянно рушил свою репутацию из-за вспыльчивости. Ему проще, мне — нет. Поэтому я занимаюсь своим собственным исследованием, и мне нужен свободный от отцовского мнения Архив, чтобы продвигаться дальше.

Она потянулась к лежащей на тумбочке папке и достала оттуда черно-белые фотографии — я немедленно узнал на них руки: Первого, Вэл, мои собственные. У всех нас были странные отпечатки пальцев, как говорил Кауфман, некий нетипичный общий признак. Сара вроде бы изучала эту проблему несколько лет назад. Не думал, что она захочет к ней вернуться.

— Я убеждена, что существует связь между особенностями папиллярного узора и воздействием излучения Первого. Это излучение влияло на человеческий мозг – оно каким-то образом считало эти узоры, как сканер в магазине считывает штрих-код с упаковок. В свете дерматоглифических данных структуры предстают стабильными в разной степени, и можно выделить признаки, которые будут характерными для так называемых «нормальных». Тех, кто не заснул и не изменился.

Я скрестил руки на груди. Налил себе еще один бокал и выпил залпом.

— Если найти одинаковые особенности в отпечатках девушки, с которой ты сейчас таскаешься —Леа Бонкомпаньи, и архивов, мы сможем выявить этот общий признак. У меня есть доступ к дактилоскопической базе Евросоюза. Как тебе известно, сейчас Европа плавно переходит на систему оплаты при помощи биометрических данных…

Так у Леа красивая итальянская фамилия. Надо будет иметь эту ценную информацию в виду.

— Я знаю, — перебил ее я. Идея была понятна, и дальнейшие умничанья не вызывали у меня особого интереса.

Сара поднялась, достала из шкафчика еще одну бутылку вина и поставила на стол.

— Так что ты хотела? Почему всего этого нельзя было объяснить по телефону?

— Хотела… выпить с тобой, — пожала плечами она. – Как, если угодно, с бывшим коллегой. Как с интересным человеком. Пожалуй, одним из самых интересных людей на Земле. Как с существом, всю короткую жизнь которого я пронаблюдала своими глазами. Ну, не совсем всю…

«Коллегой». Я усмехнулся. Я начал понимать, что тут происходит. Она что, сошла с ума?

А, ну, в принципе, да. Она пристально на меня смотрела и, честно говоря, это не было совсем уж неприятно или странно.

— Чувствую себя так необычно, — вдруг заявила Сара, — сердце колотится как бешеное, и это было так похоже на то, что ощущалось до…

— Это все алкоголь, — заметил я, лишь бы хоть что-то произнести.

Дальше Сара сказала следующее:

—Ты притягивал меня с тех пор, как я впервые увидела тебя в медицинском блоке: утыканное проводами и капельницами существо выглядело слабым и нежизнеспособным, но внутри, под хрупкой оболочкой, чувствовалось нечто, древняя, поразительная история, легенда. Я наблюдала за тем, как ты, Четвертый, впервые очнулся, учился разговаривать и ходить.

— Ну, это сомнительная романтика, — протянул я.

—Я знаю, что больше не могу сочувствовать, волноваться, любить, жаждать – и меня тошнит от этого. Тошнит от бессилия. Но все же я что-то чувствую. Прямо сейчас.

Ну что ж. Почему бы и нет.

Я поднялся и подошел к ней.

— Я ценю твою прямолинейность. По крайней мере, ты не затягиваешь песню о безнадежной любви к червяку из бумажного рулона.

Сара тоже встала и устало улыбнулась.

Я пошел прочь из кухни. Захлопал дверями, пока не нашел ее спальню – постель была убрана наспех, ночник бесстыдно подсвечивал скомканную пижаму и растрепанный роман, по-хозяйски разлегшийся на подушке. Это мило, что Сара не стала тут убираться — можно подумать, что ее предложение спонтанно.

Я услышал, как Сара вздохнула с облегчением. Она приблизилась ко мне. Думаю, она чувствовала себя гостьей в своей же спальне, если ей так же неловко. В полумраке у нее не было возраста и фамилии, и Кауфмана-отца, она стала просто женщиной.

От Сары пахло сладко и непривычно. Я первым прикоснулся к ней, поцеловав ее именно так, как, я полагал, ей хотелось. Потом я одним движением снял с ее плеч шаль и сбросил ее на пол. Возможно, это было наглее и самоувереннее, чем стоило бы. Я не хотел больше думать, а просто наслаждаться, поскольку полагал, что я вправе.

Внезапно я вспомнил, как Сара нелепо поцеловала меня после одной из процедур.

Наверное, тогда Сару задело, что я никак не отреагировал. И все, что сейчас происходит, в какой-то степени вендетта: я мог стать от нее зависимым, ей было, что мне предложить.

Что ж, мы оба свободные взрослые люди. Я этого хотел.

Теперь мы были на равных. Сара стащила с меня одежду и замерла, рассматривая, мою потемневшую кожу, покрытую россыпью родинок. Я обнял ее и заметил, как она едва заметно поморщилась, когда мои сильно отросшие волосы защекотали ее шею. Как она вздрагивает от каждого прикосновения и как стекло в ее глазах пусть на мгновения, но исчезает.

Я нисколько не пожалел о том, чем мы с Сарой занимались в ту ночь; только под утро я вспомнил, что обещал Леа вернуться в тот же вечер.

Что ж, вернулся я рано утром.

***

Леа закончила складывать газетный самолетик.

— И о чем же вы поговорили? – явно стараясь, чтобы это прозвучало безо всякого подтекста, спросила она.

— Обрывки газеты под столом, — хмыкнул я, — зачем ты их туда набросала?

Леа заглянула под журнальный столик. На стеклянной поверхности остались бурые разводы от пролитого кофе, а под ними — гора бумажного мусора. Удивительно: вчера она так старательно тут все убирала, а сегодня целенаправленно разводит хаос.

Я снял с полки и повертел в руках свинью-копилку. Кратко пересказал Леа дактилоскопическую теорию, а потом добавил то, что Сара успела разболтать, пока я одевался:

— Ко всему прочему, теперь Вэл хочет меня убить. Виолу отвезли в другую лабораторию, а ее, эээ, матери сказали, что Виолу похитил я. Вот такое интересное стравливание Архивов. Клевая копилка, может, разобьем?

— Ну нет.

— А я подумал, что ты хочешь устроить месть за то, что они продали твои вещи. Разгромить холодильник, вывалить еду на постель, выкинуть из окна всю посуду.

Леа смотрела мрачно, но я все равно ей улыбнулся.

— Что-то не так?

— Я подумала о тех, кого Кауфман назвала «нормальными». Дело в том, что я искала по Интернету таких же, как я. Тех, кто не заснул… — она закусила губу. – И не нашла. Не то чтобы мне хотелось считать себя особенной. Просто это так странно: почему все они молчат?

Я проинспектировал горшки на подоконнике, отщипнул от какого-то кудрявого растеньица ветку и пожевал ее. Господи, как же я хочу есть. Нужно срочно сваливать отсюда и устроить себе завтрак в пяти частях и с тремя десертами.

— Не знаю. Я ничего не знаю об этих механизмах. Это тебе повезло наткнуться на меня, — заявил я, — а что с остальными «нормальными» — можно только догадываться. Есть вероятность, что ты единственная в своем роде на всю Землю. Нам надо будет встретиться с Сарой, и ты дашь ей свои отпечатки. Это все, что мы пока можем сделать.

Наконец, Леа собрала свои вещи; я позвонил водителю и мы отправились в уже родную «Идею» за разным барахлом.

Кауфман несколько раз брал меня с собой на вылазки в магазины в преддверие Рождества, и я это все ужасно не любил. Гирлянды, огоньки, дразнящие запахи, красное, зеленое, белое и золотое – это было отвратительно. Слишком красиво, слишком уютно. Салфетки, чашечки, изящные бокалы, предположительно с вином. Наверное, все это хорошо, когда у тебя есть настоящая семья, но у меня ее не было.

«Идея» расцветилась огнями – каждая витрина переливалась, манила и сияла. Объявления о рождественской распродаже и скидках назойливо бросались в глаза, и я все же решил ими воспользоваться.

— Я купил этот леденец за полцены, — я продемонстрировал Леа сиреневое нечто на палочке.

— Он выглядит ужасно. Надеюсь, у тебя от него будет несварение, — пробурчала она и уложила бутылку минеральной воды в рюкзак.

— Ты стала какая-то грубая, — заметил я, пока мы спускались на эскалаторе на первый этаж. – Это из-за того, что я не принес обещанного сувенира?

— Панталоны Сары? – фыркнула она. — Я бы могла их использовать только в качестве парашюта. И вообще, я не хочу обсуждать все это. Наша миссия гораздо важнее.

И это хорошо. Обсуждать с Леа то, чем мы занимались с Сарой, у меня не было ни малейшего желания.

— Как удачно, что у вас два года назад ввели биометрические паспорта, – я задумчиво откусил большой кусок леденца. — Это значительно упрощает дело…

***

Особняк, куда я переехал и пригласил пожить Леа, оказался довольно мрачным. Тут давно не делали внешний ремонт, хотя внутри все было устроено по последнему слову техники — включающиеся по хлопку лампы и прочие чудеса. Леа заняла маленькую спальню на втором этаже. Пару дней она ленилась, сидела в интернете и мрачно расхаживала по огромной кухне. Потом пропала и вернулась к вечеру: я узнал, что она нашла работу.

По ее словам, Леа никогда не могла себе даже представить, что будет работать продавцом-консультантом в книжном магазине. Магазин размещался на третьем этаже «Идеи», был небольшим и уютным, и как я понял, Леа там нравилось.

Что касается Сары Кауфман, то она объявилась довольно быстро. Леа собралась моментально, я отвез ее в крошечную лабораторию на окраине города, где она с трагическим видом, будто жертвует свое тело науке, сдалась Саре. Сара же вела себя со мной, словно ничего не произошло и оставалась холодна и профессиональна.

Потом началась самая сложная и длинная часть работы – поиск схожего элемента по базе. Никто не мог сказать, сколько пройдет времени, прежде чем появятся результаты; но через неделю после начала поисков в письме Сара сообщила, что первый «подозрительный» субъект обнаружен.

И было бы славно, если бы я с ним встретился, потому что Сара занята, и не может покинуть лабораторию. Если честно, я не совсем понял, зачем ей нужна эта встреча; но мне было любопытно, поэтому я согласился.

Леа обрадовалась. Еще бы, она все же не «единственная на Земле!». Пожалуй, это приятное чувство.

Я же был скептичен — дактилоскопическая теория Сары была всего лишь теорией. И пока что она не ведет нас к какой-то четкой и легко формулируемой цели. Лишь стрела, выпущенная в никуда, в темный лес пост-апокалиптического мира.

— Я предлагаю ехать туда завтра же, — я открыл крышку ноутбука и защелкал мышкой, — этого товарища зовут Петер Худ, он живет на севере страны в… Сейчас разберемся, собственно, где. Сара сказала поторапливаться. И не ехать общественным транспортом. С Питером она связалась, он будет нас ждать.

— Сара то, Сара сё… — Леа присела на краешек кровати и скучающе уставилась на карту на экране ноутбука.

— Водителя с собой брать нельзя, — я вздохнул. — Поведешь?

Леа уныло кивнула.

***

С собой у нас была только старая карта да навигатор в мобильном телефоне. И, конечно, термос с горячим кофе и десяток сэндвичей – по идее, дорога не должна была занять больше трех-четырех часов в обе стороны.

Леа, как и прежде, вела машину отвратительно. Она будто специально вдавливала газ и тормоз как можно резче. А еще она словно затаилась — и дело было не только в сосредоточении на процессе.

Может, ей кажется, что она уже вникла в эту новую жизнь, ощутила свое миссионерство и в чем-то исключительность; что научилась получать удовольствие от созерцания и проникновения в ту удивительную реальность, которая сокрыта от глаз остальных. Наверняка она размышляет о своем одиночестве и об особом пути. Так себе утешение, я полагаю.

Потом я задремал под гулкий шум утренней дороги. Мне снился тревожный и одновременно нудный сон – как будто я бреду по заснеженному полю; почему-то тепло, даже жарко, небо нависает серо-голубым маревом. И неожиданно твердый настил снега под ногами оказывается льдом. Лед проламывается, я легко скольжу вниз и бултыхаюсь под водой, и одинаково сильно хочется опуститься на самое дно и вынырнуть на поверхность, за глотком пыльного, прогретого воздуха.

Когда я проснулся и взглянул на экран телефона, то увидел, что мы едем уже два часа. За окном стремительно проносился однообразный пейзаж – невысокая стена бледных елей. Леа заметила, что я не сплю, и сказала:

— Я тут думала про Кауфмана и его дочь. Вот ей эта ситуация не нравится, даже учитывая то, что она мутировала точно так же, как все остальные. А Кауфман? Неужели ему в удовольствие чувствовать себя злодеем? Неужели он не понимает, что людей нужно спасти?

— Ну, — я пожал плечами, — Кауфман никогда добротой не отличался. Он держал толпу людей в рабстве и выпиливал лаборантов пачками. А теперь что с него взять? Есть вещи, которые невозможно понять или объяснить. Со своей точки зрения мы не сможем просто логически обосновать подобные поступки. Иногда ветер дует от того, что деревья качаются, Леа.

Она пожала плечами.

И мы поехали дальше молча.

Удивительно, но даже не заблудились. Поля сменились лесом, на этот раз – сосновым; наконец, слева показался небольшой поселок, на окраине которого, согласно схеме, располагался дом Петера Худа.

Дом Худа оказался внушительным и огромным, как дворец. Темный кирпич и вытянутые, словно изумленные окна в белых рамах. Калитка была приоткрытой, будто хозяева куда-то ненадолго отлучились. По крайней мере, в доме явно жили – над тоненькой иголкой печки вился белый дым.

Леа первой прошла в странный сад, окружавший дом. Деревья и кустарники были высажены согласно абстрактному геометрическому узору, как для сложной игры. Я почти почувствовал себя Алисой в саду с говорящими цветами и уже приготовился к тому, что яблоня или береза обратятся ко мне с какой-нибудь нелепой просьбой.

Я решительно направился к особняку. Зацепил полой пальто крючковатую ветку, свесившуюся на дорожку, и выругался; поднялся на крыльцо и постучался в дверь. Позвал Худа; в ответ была тишина. Я дернул за ручку — и обнаружил, что дверь открыта.

Холл выглядел заброшенным. Уборку здесь не делали давным-давно. Окна покрылись слоем пыли; на мраморном полу тут и там лежали сухие листья. Высокий потолок терялся в тенях.

Такого я не ожидал. Переглянулся с Леа — она явно была шокирована, но ничего не сказала.

За двойными дверями обнаружилась анфилада комнат, залитых бледным светом. Одинаково пожухше-желтые стены были завешаны сотнями маленьких рамок. В каждой рамке, под тусклым стеклом, помещалась бабочка, стрекоза, жук или другое крупное насекомое.

— Энтомолог… Или это не его коллекция? – Леа обескуражено рассматривала стены. – Удивительно…

— Такое впечатление, что здесь давным-давно никто не живет, — пробормотал я. Но кто жег печку? Нужно было позвонить Худу — Сара дала мне номер его телефона — но этот дом словно зомбировал меня.

Мы двинулись вперед. Анфилада заканчивалась маленькой комнаткой, обитой мягким темно-красным покрытием. Справа довольно крутая лестница из светлого дерева уводила наверх. Здесь оказалось уже куда чище, на полу лежал мягкий ковер, а стеклянный столик был отполирован и блестел.

— Он не мог сбежать? – спросила растерянная Леа. Я ответил:

— Да с чего бы? Худ согласился сотрудничать.

Я уже поставил ногу на первую ступеньку и открыл рот, чтобы громко позвать Худа или сделать что-нибудь соответствующее ситуации, как моего рта коснулась грубая ткань, а ноги обхватили сзади и рывком дернули назад.

Я вдохнул глубже и перед самой отключкой догадался — старый-добрый клофелин, классика для вот таких вот викторианских хорроров.

Так же внезапно чернота и забытье сменились на неприятный оранжевый свет. Я не успел испугаться или запаниковать – только невероятно рассердился. Меня аж затрясло от злости.

Похититель стоял передо мной, а я оказался прикован обеими руками к батарее. Прикован качественно, так, что ладонью не пошевелишь.

Петер Худ – а я не сомневался, что это именно он – был далеко не молод. Впрочем, такие люди с рыхлыми, бесформенными лицами и бесцветными волосами уже после двадцати перестают выглядеть на какой-то конкретный возраст. Худ оказался полноват и не очень высок. Он рассматривал меня сурово и с удовлетворением, а в его левой руке подрагивал пистолет – такой же лоснящийся, как хозяин, словно покрытый слоем жира.

— Какого черта тут происходит? – тупо спросил я. Худ молчал.

Эта комната также была обита тканью, только на вид более мягкой и светлой. Мебель отсутствовала, за исключением большого накрытого скатертью стола в углу — на нем блестели какие-то разложенные штуки — и пары книжных полок. Худ расположился как раз у них – в самой дальней от прикованного к батарее меня точке и молчал. Наконец, он выдал:

— Вот интересно: незаконно пробрались в чужой дом, а еще и права качают, — тоном доброго дядюшки начал Петер. – Первое: комната звукоизолирована, второе: вход в нее прекрасно замаскирован.

— Мы пришли просто поговорить с вами. Вы же созванивались с Сарой Кауфман!

— Мне плевать на Сару Кауфман, — Худ широко улыбнулся. – Ты и Леа мне куда более интересны.

— Где она?

На этот вопрос ответа я не услышал.

Он шагнул по направлению ко мне, и я почувствовал, как подкатывает тошнота. Я не мог понять, что отвратительно больше: это ощущение бессилия или сам Петер.

— Давайте пока поговорим обо мне. Сюда мало кто заходит. Я всегда был одиночкой. Жена давно ушла. А после того, как все мои дорогие соседушки провалялись мордами в грязи в тот день… Я и вовсе потерял интерес к людям.

— Ясно, — сказал я. Надо было прочитать пару энциклопедий на тему того, как общаться с маньяками, но почему-то я посчитал, что всегда смогу рассчитывать на свою грубую физическую силу. Идиот.

Худ подошел еще ближе. От каждого его движения меня потряхивало, казалось, что вот-вот он развалится на части, как перегнившая картофелина.

— Очень неосторожно было прийти сюда вот так, — Петер покачал головой, — как, кстати, тебе коллекция насекомых моего отца?

Он шагнул еще ближе.

— Мне гораздо интереснее обсудить, где девушка, — сказал я.

— Это неважно.

Я изо всех сил потянул на себя наручники. Они были хитро продеты через трубу так, что обе руки оказались плотно прижаты к батарее. Без ключа я не смогу их стащить.

Тут где-то наверху раздался грохот. Худ резко обернулся, дверь распахнулась, мелькнуло что-то серое — и Худ навзничь рухнул на пол.

Леа влетела в комнату быстро, как ниндзя, и огрела маньяка по голове вазой. Это было настолько круто и невероятно храбро, что я с секунду тупо пялился на нее, не в силах и слова сказать.

С другой стороны, с чего началось наше с ней знакомство? По какой-то причине эта девушка превосходно овладела умением оглушать людей предметами средней тяжести.

— Возьми у него пистолет, — наконец прошептал я, и Леа послушно вытащила из руки Худа оружие. — Где ты была?

— Он тоже накачал меня клофелином и оставил в соседней комнате, — Леа пожала плечами, — я так поняла, что я ему была не очень интересна.

— Ни черта не понимаю, что происходит.

— Нужно найти ключ и вытащить тебя…

Леа подошла к столу и поморщилась.

—Ты видишь, что тут?

Она подняла со стола поднос и наклонила его ко мне — он был полон всяких мерзких медицинских инструментов. Не то чтобы я всего этого боялся, проведя в лаборатории всю сознательную жизнь, но все равно неприятное зрелище.

Леа выбрала что-то вроде крючка и начала ковыряться в замке. Наконец мои руки были свободны. Я встал и подошел к Худу. Думал позвонить Саре, пока эта сволочь валяется без сознания, но Петер вдруг дернулся и схватил меня за лодыжку.

Он оказался внезапно сильным физически. Он толкнул меня в плечо, и я оступился, падая назад; Леа стояла с пистолетом в руке, явно растерянная; весь ее запас смелости на сегодня был исчерпан.

От Худа пахло сладко, он маячил передо мной, как огромная живая гора мутировавшей слизи. Все вокруг него казалось таким неправдоподобно мерзким и нарочитым, неестественным, порочным, что я захотел его уничтожить.

Честно говоря, я хотел с того момента, как вошел в его дом.

Поэтому я приподнялся на локте, вытянул руку вперед и вытащил из воздуха острый ледяной кол, который через секунду вонзился Худу в сердце.

Тот успел лишь моргнуть.

Леа издала какой-то сдавленный звук.

Потом упал пистолет из ее руки; я встал, периферическим зрением видя, как Худ, насаженный на ледяную булавку, нелепо падает на пол.

Это была самооборона.

Правда ведь?..

Стало очень тихо. Наконец, я спросил:

— Леа, что там было? В другой комнате?

Она некоторое время молчала.

— Тоже коллекция, — она сухо кашлянула, — только не бабочки, а… как кусочки. Не так уж много, но впечатляет. И так же аккуратно – под рамочками…

Я должен был увидеть все это своими глазами.

***

Мы не нашли ничего полезного в доме Худа, кроме отвратительных кусков человеческой плоти под стеклом да феерической коллекции медицинских инструментов. Ценность представлял лишь стащенный из кабинета блокнот; я полистал его, пока мы с Леа стояли у машины, пытаясь продышаться, как после пожара.

Чтение было отвратительное. Я бросил блокнот растрепанной обложкой прямо на гравий дорожки. И сказал:

— До, как он пишет, «Судного дня» Худ был нормальным, просто замкнутым. А после – ну, «пропала в соседской деревне пара юных дур», подумаешь. Сами виноваты – ни калитка, ни дом не заперты… Мразь.

Леа резко качнула головой. Потом она сказала:

— Худ мертв.

— Да.

Я видел, что она боится. Мало того боится, она в панике. Она испугалась всей своей жизни, Судного дня, всех людей, меня. Меня — особенно.

Сара должна была знать, что Худ сошел с ума. Зачем она стравила нас? Я думал лишь об этом. Я не хотел мчаться к раковине, чтобы оттирать от рук невидимую кровь; о нет, этот этап уже был в прошлом.

Я так долго боролся с чужим равнодушием к насилию, что упустил важную рефлексию: я отрицал наличие желания насилия у себя самого. Я боялся замарать руки. Я боялся ощущать себя в этом мире, признавать, что у меня есть тело, есть страхи, есть желания.

Даже самые отвратительные.

Леа рывком распахнула дверцу машины, села, и я едва успел к ней присоединиться, как она вдавила газ.

До соснового леса мы доехали молча, а потом ее прорвало.

— Он сошел с ума из-за Судного дня. Был нормальным человеком… У него был отец, который собирал насекомых, жена… а потом…

— А потом он стал маньяком и я убил его. Он убивал других, потом я убил его. Кто-нибудь убьет меня. Потрясающее ощущение, кстати.

— Ты помнишь, как тебя убили?

Я помнил, конечно, правда, смутно. Перед тем, как меня запихнули в кокон, или в лист, я жил себе; мы все где-то существовали, и многострадальный Первый тоже. Там была она, какая-то старая, легендарная жизнь, от обрывочных воспоминаний о которой нет никакого толку.

Я спросил:

— Тебе его жаль? Худа?

— Не хочу о нем думать. Не хочу рассуждать… Но мы теперь знаем, что Судный день… — Леа оборвала себя на полуслове.

— Спасибо, что вырубила его. Он бы меня прикончил.

Я увидел, что она покраснела, и не стал ничего добавлять.

***

Леа устало гоняла последний кусочек клубники по блюдцу.

Мы сидели в кафе и слушали Сару Кауфман. Кафе это мне нравилось – превосходный пунш, лампочки с крылышками на потолке и репродукции Ван Гога на стенах, – но присутствие Сары портило все. Она бесила меня — я чувствовал задницей недосказанность; она бесила Леа — ее самоуверенность и резкий смех вызывали у Леа омерзение.

— Я очень сожалею, что так получилось с Худом, – Сара прокашлялась и продолжила, — наши люди уже побывали… там. Они забрали тело Петера. Обстоятельства его смерти останутся неизвестными. Сами понимаете, насколько выросла в мире преступность и процент людей с психическими заболеваниями.

— Спасибо, — сказал я. В теории на меня можно было повесить его убийство.

— «Спасибо»?! – Леа возмущенно ударила чашкой о блюдце. Я изумленно посмотрел на нее. – За что спасибо-то? Он нас чуть не прикончил. Вы собираетесь изучать его мозги?

— Возможно, — снисходительно ответила Сара, — это уже не ваше дело. Мы продолжаем экспертизу. Не высовывайтесь. Если эти сведения дойдут до правительства, за «нормальными» начнется охота. Ясно, Леа?

Она недовольно кивнула.

Я рассматривал лицо Сары. Я видел, что она врет.

— Ты же знала, что Худ — маньяк, — вздохнул я. — Но предупреждать не стала. И сама не поехала на встречу. Почему?

— Я знала, что ты с ним справишься, — холодно ответила она, — и я не собираюсь отвечать на твои вопросы.

На этом она встала и ушла.

Ну, нормальная себе отмороженная логика.

— Зря я с ней связался, — я стал доедать сэндвич. Леа смотрела на меня с укоризной. Она прекрасно понимала, что я переспал с Сарой, и теперь наверняка считает меня полной мразью; а еще — нелепой марионеткой Сары. А потом я убил на ее глазах человека. И все же она мне симпатизирует, потому что больше некому.

Мы как Робинзон и Пятница на острове; нет смысла держаться вместе, но находиться порознь попросту глупо. И мы окружены, лишенные возможности выбраться, стальным серым морем, полным сумасшествия и абсурда.

Как же все ужасно. Внезапно Леа спросила:

— Вот я все время понять не могу – каким образом в тебя помещается столько еды? – она в ужасе показала на стол рукой. Круглый деревянный столик был заставлен посудой; посередине огромное блюдо с остатками салата грозно распихивало боками тарелки поменьше. Чашки и приборы оказались опасно близко к краю и вот-вот могли очутиться на полу.

— Ну, я не знаю, — протянул я, — наверное, я ем столько же, сколько привык есть в стародавние времена. Может, я был титаном. Знаешь такие мифы?

— Наверное, ты не мог пройти в дверь. Вот поэтому-то ваша цивилизация и вымерла.

— Нет, от этого вымерли динозавры, — сказал я и доел последнюю клубничину с ее тарелки.

У всех свой «Судный день».

Глава 9

Я уже говорил о том, что зря связался с Сарой. Во всем нашем общении — в смысле, за всю эту мою новую жизнь — только один эпизод можно было назвать удовлетворительным. Где-то с девяти до двенадцати часов вечера в тот день, когда я зашел к ней в гости. Это было, скажем так, мило. Но я не мог не помнить о том, что Сара оставалась Кауфмановой дочкой: лживой и расчётливой, и сейчас она предает батюшку вовсе не из гуманистических побуждений.

Но вот из каких именно — я понять не мог. Я сидел на подоконнике с пачкой печенья «Орео» и всматривался в темноту. Черный прямоугольник ночи за окном обрамляли роскошные вышитые портьеры. Они напоминали особняк-лабораторию, и я осознал, что просто пытаюсь отыграться перед Кауфманом с этим своим жилищем. То, что я его обокрал, грело мне душу; правда, ее существование я всегда полагал сомнительным. Очень неприятно чувствовать, что ты разделен на такое большое количество частей: тело; сознание; и не стоит забывать теоретические составляющие его — эго, суперэго и прочие. Еще и душа — это уже ни в какие ворота не лезет.

Сара вновь объявилась где-то через неделю после нашего визита к маньяку и назначила встречу. Леа выказала к событию невиданный энтузиазм. Она продолжала работать в книжном магазине, и если первые дни после поездки она действительно казалась будто оглушенной мешком, то позже вернулась в свое обычное пафосное состояние. В ней словно пророс невидимый стержень; а еще она стала меня побаиваться. Я хотел было извиниться перед ней — или что следует сделать, когда жестоко убиваешь маньяка на глазах приятельницы?.. Стоило и спросить, как она научилась так мастерски оглушать людей предметами, но случай для подобных вопросов подобрать было еще сложнее, чем найти момент для извинений.

Итак, Сара назначила нам встречу у ратуши, в пять часов дня.

— Хорошо, что нам не пришлось ехать черти куда, — сказала Леа. Я не мог с ней не согласиться.

Площадь у ратуши была полна народа. Брусчатка переливалась разными цветами, отражая свет фонарей. К темно-оранжевому небу тянулась разлапистая елка, украшенная гирляндами. Сыпал мелкий предрождественский снежок.

А возле самой стены ратуши нас ждала светловолосая женщина. Лицо ее я сразу узнал; и, разумеется, это была не Сара.

— Так и знал, что что-то тут нечисто, — пробормотал я. Просто чтобы что-то сказать.

Желтым светофорным светом мигал абрис гирлянды за спиной женщины. Она стояла вполоборота. Я уже и забыл, какое странное впечатление она производит: в Вэл и впрямь было что-то от ангела, бесполого ангела со старых витражей.

— Большое спасибо Саре, — сказала Вэл и встала ближе. Усталая, с резко прорезавшимися морщинами на высоком лбу, она спокойно ждала, пока мы подойдем, засунув руки в карманы короткого бежевого пальто.

— Действительно. Знаешь ли, мне тут Сара намекала, что ты зла на меня?

— Она та еще сука, — фыркнула Вэл. — Впрочем, я ей благодарна, что она устроила нам свидание. Сам бы ты на встречу со мной точно не пошел.

— С чего бы?

— Побоялся.

Вообще-то, в прошлый раз это я бросил ее валяться на газоне, наполовину засунутую в лед. Взгляд у Вэл изменился: она казалась дерганой, готовой нападать. Неужели она здесь просто для того, чтобы подраться? Что, на самом деле верит в то, что я похитил Виолу?..

Леа промолчала и решила особенно не высовываться. Я ее понимал: от Вэл веяло опасностью, воздух вокруг нее словно был наэлектризован.

Вэл пояснила:

— Моя цель – узнать, где Виола.

— Ты реально веришь этим клоунам? – я нарочито лениво скользнул вперед. Вэл не шелохнулась. — Зачем мне скрывать Архив, скажи на милость? Мне достаточно Кауфмановых миллионов и скромной миссии по спасению мира.

Она расхохоталась.

— Форт, ты же не так давно хотел надрать задницу Кауфману? Не ты ли ненавидел все человечество и свою убогую судьбу? Ведь согласись, она действительно убога. Для Кауфмана эти деньги ничто. У него куча сбережений. А вот украсть у него кусок дела всей жизни — это действительно похоже на месть.

Леа с тревогой взглянула на меня. Видимо, я начинал злиться, и это становилось очень заметно. Я понимал, что это все интриги Сары, ведь так легко манипулировать кем-то агрессивным и бесхитростным, вроде Вэл. Я начал:

— Все не так просто…

— Да просто, все очень просто, — кивнула Вэл и глубоко вздохнула. За ее спиной медленно проплыла спокойно улыбающаяся пара – они пили что-то из закрытых стаканчиков, и ароматный пар тек за ними, как дым из печной трубы парохода. – У тебя просто нет цели. Ты делаешь вид, что тебе интересно возиться с этой девчонкой, ты делаешь вид, что «хочешь все исправить». Какое тебе должно быть до этого всего дело? Вспомни, кто ты. Вспомни, кто они. У них что – эпидемия, катаклизм, война? Нет. Небольшая шутка природы. Этап эволюции. А вот у меня, Форт, цель есть. Найти свою дочь, действительно родного мне человека…

— Да ты с ума сошла, — перебил ее я, — какая дочь?

Внезапно я замолк. Я понял, что тут дело не только во вранье про Виолу; у Вэл были ко мне еще какие-то счеты. Она смотрела выжидающе; она словно о чем-то догадалась, тоже поняла, почему я молчу. И это молчание было оглушительным.

— Зачем вы решили встретиться с нами? – подала голос Леа.

Вэл взглянула на нее сверху вниз.

— У меня есть один давний счет к господину Форту. Он может бегать по странам и городам, менять женщин, изображать из себя паяца, и прекрасно понимать, что на самом деле никому не нужен, – и делать вид, что не помнит, кем он когда-то был.

— Не неси чуши, — очень тихо сказал я. Вэл действительно сошла с ума. Что она несет?..

— Мне есть, что сказать, – Вэл убрала с лица белоснежную прядь и заговорила, обращаясь к Леа, — так вот, послушай, девочка, во время своей молодости хорошо знакомый тебе Форт, он же Архив номер Четыре, был самым жестоким и равнодушным убийцей, которого знал наш маленький мир. Была война – первая и последняя для нашего великого, юного народа. И он – он не щадил никого, ни своих, ни чужих.

И тут я все понял.

— Так вот почему ты меня преследуешь. Я убил тебя.

Вэл кивнула.

— Ты всегда был таким. Равнодушным. Хуже, чем эти новые человечки, отмороженные куклы.

Она обвела взглядом площадь. Я знал, что она видит: смеющиеся дети, неспешно прогуливающиеся компании, плавные движения и ленивые улыбки. Сотни холодных, задумчивых глаз.

Нам нужно быть сосредоточенными на них, а не на том, что осталось где-то далеко, в эпическое время. Иначе можно сойти с ума — что, кажется, с Вэл и случилось. Раз уж она каким-то образом все вспомнила.

— Послушай меня, пожалуйста, — сказал я.

Но продолжить не успел: Вэл взвилась в воздух и полетела на меня. Я едва отпрыгнул в сторону; люди на площади не разбегались, они просто молча отходили куда подальше от сверхъестественной потасовки.

Леа стояла на месте, как вкопанная, и, на самом деле, я не хотел, чтобы она вмешивалась. Вэл отскочила уже куда-то к стене ратуши, и я погнался за ней. Это было странно, но я практически не уступал ей в скорости. Со стороны мы наверняка напоминали двух чем-то неуловимо похожих, но и совершенно разных хищников. Вэл нападала, я уворачивался и одновременно стремился поймать ее.

Бежевое пальто Вэл мелькало на фоне подсвеченной желтым стены ратуши, она подпрыгнула высоко, к крыше, и, мгновение простояв на самом краешке, ринулась вниз. Наконец я схватил Вэл за плечи и попытался прижать к стене.

— Что ты делаешь? Успокойся! – запыхавшись, сказал я, и Вэл с силой меня оттолкнула. Сзади раздался гул сирен – я обернулся и увидел подъехавшую патрульную машину. Двое полицейских и двое людей в штатском уже двинулись к нам.

— Ублюдки, — прошипела Вэл и огромными прыжками понеслась к зданию кинотеатра. Я бросился за ней, и увидел, что и Леа перестала стоять, как вкопанная, и побежала в ту же сторону. Я расталкивал праздную публику и даже выбил у какого-то мужчины стакан с горячим кофе. Обернувшись, я увидел, что двое в штатском быстрым шагом идут за Леа.

Белые волосы Вэл мелькнули на фоне колонны на фасаде кинотеатра. Одним движением Вэл оказалась под коньком двускатной крыши; она нервно положила руку на барельеф. Вэл была так высоко, что мне пришлось задрать голову.

— Давно не виделись, — прозвучало из-за спины.

Это оказалась Сара – ни мало не запыхавшаяся, холодная, чуть насмешливая – в общем, как всегда. Рядом с ней стоял огромный, широкоплечий мужчина, напоминающий военного. Даже, скорее, немецкого солдата времен второй мировой войны – и выражение лица у него было подходящим: сурово поджатые губы, сосредоточенно устремленный к кинотеатру взгляд.

— Привет, Сара, — прозвучало из-под крыши. Саму Вэл было очень плохо видно, зато слышно на удивление хорошо. – Разговор простой: либо Форт отдает мне Виолу, либо я сейчас развалю этот сарай прямо на головы всех собравшихся.

Сара выдержала паузу. Шагнула ближе. Люди вокруг притихли и замерли; кое-кто быстрым шагом устремился прочь. Сара сказала:

— Если честно, то мне на эти головы плевать. Но за спиной полиция, а они следят за порядком… Честно говоря, я не думала, что все это так далеко зайдет, когда организовала вам свидание.

— Я сказала вполне серьезно, Кауфман, – ответила Вэл. Голос ее был спокойным и уверенным.

— Может, ты уже скажешь этой поехавшей, что у меня нет ее «дочери»? — если честно, мне хотелось закинуть Сару на крышу кинотеатра — так сильно достал весь этот фарс.

Возникла пауза. Сара вздохнула:

— Форт прав. Виолы у него нет. Виола у нас. И ты ее не получишь — она собственность моего отца, как и все вы.

Она, видимо, хотела сказать что-то еще. Но не успела. Как только Вэл услышала этот ответ, все пришло в движение, как будто кто-то нажал на кнопку ускоренной перемотки. По фасаду кинотеатра прошла волна; раздался глухой треск.

Я рванулся вперед. А Леа вдруг побежала прямо к кинотеатру, и кажется, сзади ее попытались схватить. И тут время снова замедлилось – с неба начало лететь что-то черное, бесформенная глыба, в ушах зашумело; я уже был у стеклянных дверей, которые стали лопаться – и вдруг я увидел все вокруг так четко, словно почувствовал наперед, что будет.

Я прыгнул вперед, одним махом одолев пару ступенек и все крыльцо; Леа была близко – я сшиб ее с ног и с ужасом осознал, что та огромная черная глыба – кусок колонны – рухнула именно туда, где она только что стояла. Ногу сжало острой болью; Леа выглядела испуганной – я схватил ее за руку, резко рванул вверх – и через расколовшиеся стеклянные двери потащил внутрь кинотеатра. Тамбур был забит людьми; они пытались выбраться наружу, но от упавшей колонны поднялось облако пыли, и нельзя было определить, где целая стеклянная дверь, а где осколки. Я обогнул суетящуюся группу; сверху раздалось еще несколько глухих ударов, словно крыша кинотеатра попала под обстрел. Мы расталкивали чужие тела, прорывались сквозь них все быстрее и быстрее.

Показались двери кафе; я рванул туда – и тут кинотеатр потряс новый, оглушающий удар. Леа прибавила скорости, и пришлось бежать за ней еще быстрее. Нога болела ужасно. Мелькнула мысль, что если я могу бежать, то, наверное, дела не так плохи. Наконец, показалась белая узкая дверь – мы вылетели во второй зал кафе, а затем – через занавешенный тряпкой проход – в служебное помещение, где под потолком зеленым горела надпись «запасный выход».

Наконец, мы вывалились на улицу. Все вокруг сотрясалось; мы попали в узкий проулок между задней стеной кинотеатра и рестораном и пошли вперед, чтобы оказаться как можно дальше от кинотеатра. Возле мусорных баков мы остановились.

Я тут же задрал штанину и осмотрел ногу. Небольшой порез и ссадина, но, кажется, ничего серьезного.

— Нам надо вернуться, — заметил я.

— Ты чокнулся? – прошипела Леа в ответ. — Эта тетка явно сошла с ума. То орала, что ты ее убил, то про свою дочь…

— Вот это и странно, — перебил ее я, — я такого не помню. Я вообще не помню четких подробностей о той жизни. Помню города, помню обрывки. Но не биографические подробности. И она не помнила. А сейчас отчего-то помнит. Почему?

— Какая к черту разница?! Ты опять поверил этой твари Саре и посмотри, к чему это привело!

Тут Леа была права. Я злился от недостатка информации и из-за того, что проклятая Сара Кауфман обводит меня вокруг пальца и играет со мной в игру, правил которой я не знаю. И поэтому, разумеется, проигрываю.

— Я знаю. Я идиот. Если хочешь, подожди меня здесь, — сказал я Леа и пошел прочь.

— Спасибо, — вяло отозвалась она.

— Да за что?

— Меня бы колонной придавило, если бы ты меня не отшвырнул.

Я вздохнул и быстро, как мог, пошел к входу в разваленный кинотеатр. Обогнул здание и вышел сбоку.

Мельтешили врачи, утаскивали людей — а может, и тела — в машины скорой помощи, сновали полицейские. Толпа разошлась, словно всем было плевать на случившееся. Впрочем, им и правда было плевать.

Я сразу увидел Вэл – та лежала на земле возле длинного обломка колонны. Инстинктивно взмахнул рукой – и ладони Вэл сковал огромный, нелепо сверкающий ледяной куб. Вэл встрепенулась, попробовала бежать – и тут же упала вновь.

Мужчина, который приехал с Сарой, поднял Вэл за плечи и поволок к машине. Я пошел за ним; Сара стояла у автомобиля и, прищурившись, смотрела на меня с каким-то странным выражением лица.

Мужчина впихнул Вэл в автомобиль; та выглядела несчастной и сломленной. Повернулся ко мне.

— Рад встрече с тобой, Четыре.

— Айви Форт к вашим услугам, — недоуменно сказал я. Рядом мгновенно возникла Сара; она чуть улыбнулась:

— Познакомься со Вторым.

Я отвел глаза и посмотрел на мерцающую брусчатку. Второго я ни разу не встречал прежде; Кауфман не любил о нем говорить, но слушки ходили, что души в этом Архиве не чаял. Кого из Архивов профессор любит больше всех? Конечно, самого полезного. Уж не супер-сильную девушку или парня, который делает лед.

Если Кауфман вообще был способен на любовь — что до апокалипсиса, что позже.

Я вновь взглянул на Второго. Взгляд у него был насмешливым и не очень приятным. Этот холеный, смуглый громила казался устрашающим, карикатурно брутальным, и ощущение от него было, как от «новых» людей, – такое же холодное и пробирающее до костей.

Я повернулся к Саре и сказал:

— Что ж, я тебя поздравляю. Ты стравила меня с Сарой и в результате этого погиб, наверное, не один десяток людей.

— Драматизируешь, — Сара закатила глаза. — А ведь забавно, что ты не стал ее останавливать, а просто сбежал.

Я открыл рот и закрыл. Меня сбила с толку Леа — она зачем-то понеслась вперед, и я автоматически рванул за ней. В голове, если честно, был полный хаос.

— Почему Валентайн все помнит? — спросил Сару я. — Она сказала, что тогда… В те времена — это я ее убил.

Второй сложил руки на груди. Он был в дурацком спортивном костюме и напоминал злобного школьного тренера.

— Такая способность, — сказал он, — она меня немного роднит с Первым. Он тоже прекрасно работает с человеческим мозгом. Мозг устает, воспоминания стираются, перезаписываются. А я могу их вытащить наружу. Даже у таких, как мы.

— Черт, — с чувством выругался я. Тогда понятно, почему Кауфман держал Второго в секрете. Он наверняка рассказал ему массу подробностей об эпическом времени.

Интересно, Вэл сама согласилась, чтобы Второй восстановил ее память? Или Кауфман просто сделал это с ней, не спрашивая?

Сара меня рассматривала, и это злило. Впрочем, она злила меня вся и всегда, кажется, я ненавидел даже то, как она дышит.

— И что? Ты довольна? — спросил ее я. — Стравливаешь меня сначала с этим маньяком Худом, теперь с другим Архивом. Пожалуй, это был последний раз. Ты что, думаешь, что можешь до бесконечности манипулировать мной? Я заблокирую твой номер и уеду в другую страну, и наше сотрудничество закончится.

— Какое горе. Ну так и быть, — она пожала плечом, — расскажу тебе немного правды про маньяка. Понимаешь, Первый развивает свои способности. Мы с ним пытались чинить людей по одному… И они ломались еще больше. Как Худ.

Ого. Я полный, полный идиот.

— Ну и твари же вы.

— Корреляция эффекта с особенностями дактилоскопических узоров и правда есть, — Сара меня будто не услышала и продолжила ровным тоном рассказывать о своих гениальных изысканиях. — Но слабая. Подопытных мало, да и папа вставляет нам палки в колеса.

—Ну еще бы, ему же не выгодно будет, если вы все отыграете назад. Я удивлен, что Первый тебе помогает.

— Первый всего лишь желает всемогущества, — Сара вздохнула, — это как повторение собственного рекорда. Конечно, он хочет научиться управлять даром так, чтобы влиять им на население всей планеты.

Я понял, что делать мне здесь больше нечего, поэтому повернулся и уже хотел уйти, как вдруг почувствовал, что меня резко схватили за предплечье.

— Подожди-подожди, — это был Второй, — ты что думаешь, Сара себя позвала сюда только с Пятой подраться? Секундочку…

Я не понял, что он сделал, но все вокруг стало резко темнеть.

***

Как ни странно, первым делом я привел в порядок ногу.

Оказалось, что с ней все хорошо, если не считать пары крупных синяков и пореза – видимо, дело было в нескольких мелких осколках. Неудобно пристроившись на бортике ванной, я заклеил их лейкопластырем.

Леа сказала, что нашла меня сидящим на площади с «отсутствующим взглядом». Она вызвала такси и дотащила мое практически не мобильное тело до дома.

Интересно, что теперь случится с Вэл? И что будет делать Сара?

Что буду делать я?

Наконец я переоделся в теплый халат и решил сходить проведать Леа. Белый ламинат пола холодил голые босые ноги.

Мне было немного страшно заходить – Леа очень эмоциональна, а то, что сегодня случилось, могло надолго выбить ее из колеи. Успокаивать ее я не умел. И мне трудно было даже подумать о том, чтобы проводить эмоциональные беседы, потому что мой разум, вчера еще легкий и свободный, теперь отяжелел — и я чувствовал себя, как подвешенный ногами вверх, с головой, наполненной мутной застоявшейся кровью.

Все же я смог пересилить себя, даже постучал, и мягко проскользнул в гостиную.

Леа как раз ставила чайник – включила его и села на стул. Она устало взглянула на меня – я поплотнее закутался в халат, и, чувствуя себя весьма странно, присел рядом. Некоторое время мы неловко молчали, словно слушали, как закипает чайник.

— Спасибо, что доволокла меня до дома.

— Я так и не поняла, что произошло, — со вздохом ответила Леа. Я пытался подобрать слова, чтобы объяснить ей, но они налезали друг на друга, наталкивались, как льдины, которые рассекает ледоход. Но я хотел поделиться с ней. Просто не знал, с чего начать. Пока я молчал, она спросила:

— Как твоя нога?

— Нормально.

Надо было с чего-то начать.

— Второй вернул мне память. О… Тех, старых временах. Полностью.

— Но мне казалось, что ты и так что-то помнишь…

— Именно «что-то». Я помнил обрывки. Теперь картинка стала полной. И я стал действительно ощущать прошлое как часть себя, — я рассматривал наши размытые силуэты в отражении экрана телевизора. А он тут гигантский, надо будет устроить киномарафон…

О чем я вообще думаю.

— Хочешь знать, как я умер?

Леа кивнула.

— Наша цивилизация разными способами боролась со смертью. Об Архивах ты знаешь, но был и другой вариант. Просто сыворотка, вакцина, которая не дает организму разрушаться. Даже если тебя ранят, ты очень быстро восстановишься… Не суть. Когда началась война между нами и дикими — невежественными, агрессивными, новыми людьми, то это была война двух видов, а не война за территории или ресурсы, как это обычно бывает. Мы должны были во что бы то ни стало сохранить главное – пещеру, куда спрятали наследие нашей цивилизации – ее достижения, и, конечно, Архивы самых важных, достойных… Людей. В пещеру спряталась моя семья, когда стало понятно, что конец близок. Я лично охранял ее. Днями и ночами я охранял — в первую очередь жизнь моих родителей, а потом уже все остальное: наследие нашего вида, Архивы, информация – все было для меня менее важным. Часами вглядывался в горизонт… Тогда я многое переосмыслил. Я мечтал о битве и покое одновременно и начал сходить с ума – как и моя мать, в бездействии запертая в четырех стенах. Она боялась, и боялась так сильно, что в один из вечеров опоила меня, а когда я пришел в себя, сразу понял, что с моим организмом что-то не так. И тут я вспомнил о той самой вакцине. Я почувствовал ее внутри себя и понял, что сделала моя мать: она дала мне бессмертие.

Я замолчал, и Леа не нашлась, что ответить. Теперь я помнил все эти события четко, но принимал ли я, и верил ли, что они действительно случились со мной?..

— Как ты понимаешь, ей просто хотелось, чтобы я жил. Она не принимала Архивы как новую форму жизни; я проклял ее и в ту же секунду простил. Я обнаружил, что пещера пуста. В ней был только жрец. Я вышел наружу и увидел, что пустырь перед пещерой за ночь стал полем боя – пока я был без сознания, случилась чудовищная бойня. Я нашел как и тела сотни диких, так и всей моей семьи. Они погибли с честью, защищая пещеру и меня. Я даже не мог контролировать этот процесс – как только я увидел их мертвыми, мой организм превратил вакцину в моей крови в яд. Я умер, а мое тело жрец положил в архив. Для того, чтобы когда-нибудь возродить.

— Здесь… полагается сказать «мне очень жаль», — тихо пробормотала Леа. – Все это звучит как легенда.

— Это и есть легенда, — усмехнулся я, — ты знаешь, что такое «абсолютное эпическое время»?

— Это когда давным-давно.

Я встал и немного походил по кухне. Сколько же тут ящиков и шкафов, забитых ни пойми чем.

Точно так же теперь изнутри выглядит моя голова. Я потерял себя. Полностью.

Меня слегка подташнивало. Я помнил эту пещеру, светильники которой коптили высокий свод неровными пятнами. Помнил обиженное лицо матери. Она казалась такой бледной, будто ее лицо — просто смятый бумажный лист. Я должен был защищать ее — и отца, и мы все связаны бесконечно прочной ответственностью друг за друга. Вот что такое семья. В ней был хоть какой-то смысл, который я все еще, спустя бесконечное время, мог осознать для себя; в войне же смысла не было.

И я хорошо помнил кровь и ее запах. Но разве цивилизация, пролившая столько крови, заслуживает того, чтобы о ней помнили?

Сейчас мне казалось, что нет.

Что все было зря.

— Значит, — подала голос Леа, — ты и другие Архивы — были последними выжившими вашей цивилизации?

Я пожал плечами:

— Не уверен. Наш мир был сложным, многогранным, как друза кварца. Таким же сверкающим. И обреченным. Мы были последними — воины и наши семьи, а еще тот самый жрец…

Я помнил многое.

Понять бы только, к чему мне теперь эти воспоминания.

***

Каждый камень, каждая капля воды и каждая искра пламени светилась серебром. Светлый город был незабываем — улицы и дома, окутанные сиянием, словно парящие в воздухе шпили дворцов и Птицы, реющие высоко под облаками.

Светлый город нарекли столицей мира – совсем маленького мира такой большой и зеленой планеты. Все пути и дороги вели к этому городу.

Зимы его были темными, потому что Солнце чуть приподнималось над горами и вскоре лениво пряталось за горизонтом. Зато летние дни — долгими, сменяющимися прозрачными, мерцающими серебряным светом ночами. За этот неповторимый свет город и получил свое название.

Он мог бы простоять вечность, если бы судьба не решила иначе. Как всему живому отмерен свой срок, так и пришло время кровопролитной, самой первой Войны. Она превратила высокие, тонкие, как спицы, башни в песок, развеяла по ветру мосты, сожгла в прах перья Птиц и обратила в бегство тех, кто жил в Светлом городе – в бегство из самого времени, из памяти, из истории.

Его звали Ур. Он точно не помнил, сколько именно ему лет: когда позади оказывается больше ста весен, о возрасте не думаешь. Ур подружился со Старейшиной давным-давно. Ур и тогда занимался наукой – он изучал, как устроен мир, рассматривал его, словно через хитрую систему стекол и призм, пользуясь своим интеллектом и возможностями, которые предоставлял для мыслящих натур Светлый город.

Город на пересечении тысячи дорог… Совершенный город.

Ур любил то, что приближалось к совершенству. Да, оно недостижимо по сути своей, но ведь можно оказаться от него на расстоянии шага, вздоха, прикосновения.

Ур мечтал о совершенных людях, телах, душах и помыслах. Такой далекий и манящий блеск идеального…

Пока Ур жил в Светлом городе, он понял: Люди могут стараться жить, создавать, мыслить правильно, но только одно портит всю картину мира – смерть.

Тогда Ур объявил смерти войну. Он заперся в своей подземной лаборатории на долгую темную зиму; над ним танцевали и пели люди, летали Птицы и грохотали повозки, проносились рваные юные облака, и косые солнечные лучи пронизывали прохладный воздух. Светлый город жил обычной мирной жизнью, не догадываясь о том, что в своем подземном доме ученый по имени Ур ведет самое настоящее сражение на грани способностей человека – сражение с самым грозным существом во всем мироздании.

Ур вышел из своей битвы победителем.

Он создал Архивы – нечто вроде куколки бабочки. Саркофаг, который мог продлевать жизнь умершего бесконечно. Тело помещалось внутрь Листа — хитро скрученной материи, и должно было пройти очищение для перерождения – полностью раствориться и возникнуть вновь, чтобы потом, после перелома Ветви – отростка, подобно пуповине соединяющего Лист с миром живых, появиться на белый свет.

Ур с гордостью представил свое изобретение публике в первый весенний день. Площадь сверкала под яркими солнечными лучами; хрустальный дворец переливался всеми цветами радуги. Но, увы, публика не пришла в восторг от изобретения ученого.

«Мы не хотим умирать, чтобы возродиться», сказали люди.

Они были разочарованы тем, как работал Архив. Он не даровал молодости и силы: возродиться в жизни можно было лишь в том возрасте, в каком погибший впервые оказывался внутри саркофага.

Огорченный Ур понял, что они правы. И он вновь приступил к работе.

Прошло немало времени, прежде чем на свет появилась сыворотка бессмертия – лекарство от увядания, не обладающая побочными эффектами, не дающая организму разрушаться или стареть.

Полный гордости, Ур вновь поднялся на свет из своего подземного дома, торжественно держа флакон с изобретением в руках – но усталость так сморила его, что он упал на землю и заснул глубоким сном… Флакон разбился о светящиеся камни мостовой.

Люди пожали плечами и разошлись.

Когда Ур очнулся, он пожалел о потерянной сыворотке, но в его доме имелся еще большой запас нового изобретения. Многие пожелали испробовать сыворотку; Ур хотел приготовить еще, но по непонятным причинам его постигла неудача. Возможно, он просто устал: когда следуешь за мечтой, твои ноги стираются до костей, а глаза слепнут, но что самое печальное, твой дух слабнет.

Это были последние спокойные дни в Светлом городе.

Первый набег Диких – агрессивных и жестоких, каннибалов и разрушителей – случился вскоре после того, как Ур раздал сыворотки. Началась жестокая война, пролилась кровь; в сердцах людей поселилось до тех пор неведомое отчаяние. Но они знали, что могут спастись, став бессмертными, и стали жестоко воевать и между собой.

Старейшина провозгласил, что привычный уклад мира рушится и навсегда изменится после этой первой Войны. Он забрал у Ура все изобретенные им Архивы, а также сыворотку бессмертия – для того, чтобы сохранить хоть что-то об их мире, Старейшина принял решение спасти избранных жителей Светлого города в Архивах и спрятать саркофаги в самой глубокой пещере недалеко от горного перевала.

Ур был одним из последних, кто покинул город. Он брел по разрушенным мостовым; обломки хрустального дворца затонули в реке и покрылись тиной. В разломанной Птице семья Диких устроила себе жилье: над площадью разливалась грубая застольная песня. Пронизывающий ветер гонял по улицам обглоданные кости животных вперемешку со свитками. Ур сбавил шаг и спрятался за обломком статуи – когда-то она изображала прадеда давно уже мертвого Старейшины, величественного воина, теперь же представляла собой обгоревшие останки, покрытые примитивными надписями Диких…

Ур вспомнил, как сказал Старейшине, что не знает, откуда взялись Дикие, почему их так много и отчего их единственная цель – убивать непохожих на себя. Нет, Старейшина осознавал, что мир несовершенен и невозможно знать все… Но боль в его глазах стала настолько сильной, что Ур был потрясен. Старейшина, могучий и непоколебимый властитель, сотни лет правивший Светлым городом, воспитавший из своих детей самых суровых воинов, человек немногословный и отстраненный — он смотрел на Ура с обидой невинного ребенка, никак не способного понять, за что на его долю выпало суровое и непомерное наказание.

Именно тогда Ур понял, что его время уходит. И что, как он ни старался, совершенства ему не достичь.

Светлый город окончательно пал и был разрушен.

Нет, Ур умер не от жестокой руки дикого или упавшего осколка Птицы – он умер от старости, в тени Сверкающей галереи, тихой и пустынной; в один из весенних вечеров, охраняя Пещеру, в которой покоились Архивы.

Ур ушел спокойным.

***

Леа слушала с недоумением. Ей казалось, что я просто все сочиняю, высасываю из пальца, я видел это по ее глазам. Печально то, что так считал и я сам. Ур казался призрачным, как легенда; Старейшина — жил ли он на самом деле, этот удивительно смелый и наивный человек? Действительно ли настолько прекрасен был наш город? Все это определенно происходило; но происходило с тем, кем тогда был я.

И этого человека я совсем не знал. Мы далеки друг от друга бесконечно.

Я хотел поговорить с Вэл, узнать у нее, так же ли странно и она себя чувствует.

— Ты и правда убил Вэл? — словно прочитав мои мысли, спросила Леа. Она вращала в пальцах чашку с чаем.

— Правда. И еще очень, очень много кого.

***

«Придет время, и о нас забудут. Придет время, и ступени твоего дома обратятся в песок. Придет время, и песня, которую тебе пела твоя мать, исчезнет среди тысячелетий, пропадет, как морская пена».

Заливаясь слезами, она подбежала к Старейшине.

— Что с тобой, дочка?

— Я видела ужасный сон, Отец, — она вытерла кулаком слезы. – Это… Нечто, вытянутое как струна, нечто, уходящее так глубоко, и я не могла всего увидеть – но все, абсолютно все исчезает: горящие книги, разрушенные дома, и холод.

Это была Вэл — которую тогда звали просто Старшей, потому что она считалась наследницей Старейшины и рано или поздно стала бы править городом — села на теплые камни и скользнула взглядом по следу, который оставила Птица. Неподалеку взлетная полоса…

Старейшина потрепал ее по светлым волосам:

— Бывают просто сны. Наверное, ты спала на левом боку, вот тебе и привиделся кошмар.

— Моя сестра говорит, что такой сон снится, когда кого-то хоронят.

Он сел напротив нее на корточки. Утро было жарким; солнце мгновенно высушило слезы Старшей, и она ясно увидела обеспокоенное лицо отца.

— Может, она отчасти и права. Ты еще юна, и тебе не стоит забивать голову мыслями о смерти.

Старшая кивнула и поплелась к воротам. Здесь территория Дома заканчивалась; начинался одновременно и привычный, и такой разнообразный и чужой город – эти перепутанные улицы, сбегающие вниз и поднимающиеся к далеким холмам; серебряные нити воздушных дорог, бьющие в небо световые фонтаны, еле слышный шум колодцев, тени Птиц, реющих под облаками – прозрачные, пестрые, как листья осенью. Когда Старшая подрастет, ее отец тоже подарит ей Птицу.

Старейшина и его семья занимали самый высокий этаж Дома: настоящие поднебесные палаты. Его жена, мама Старшей, самая красивая во всем городе, внушала Вэл трепет – она молниеносно проносилась по улицам города, словно реяла на всех семи ветрах, она была быстрее любой Птицы и опаснее любого жителя Дна. Братья и сестры Старшей появлялись в Доме редко, они учились вдали от него — а некоторые из них даже странствовали со своими наставниками по миру, бесконечному, великому, неизведанному, такому манящему и еще недоступному. Старшая всегда завидовала им – они были ее младше, а имели больше, чем она могла мечтать. Но такова уж участь Старшей — на ней лежит печать будущей власти, и она не похожа на других.

Старшая тяжко вздохнула и отправилась обратно домой через сад, подманивая к себе самые крупные цветы и собирая некое подобие букета. Цветы пахли просто потрясающе; солнечный свет заливал все вокруг, окончательно стирая дурной сон и заставляя тоскливые мысли уйти прочь и не возвращаться.

«Если бы была возможность записать все, заставить помнить, заставить знать, мы бы выгравировали нашу историю на морском дне, на поверхности звезды, в самом глубоком кратере мы бы оставили историю нашего рода. Мы были первыми, мы были настоящими; но разве можем мы назвать тех, кто придет нам на смену, нашими преемниками, если они не будут ничего знать о нас? Разве мы можем умереть с чистой душой и спокойным сердцем, оставив этот мир таким, как они?..»

— Старшая, он уже готов для тебя.

Она отвернулась и поморщилась; каменный меч натирал спину, голова гудела, как тысяча колоколов. Впрочем, в колокола и так били – звон стоял ужасный, мощный, продирающий каждый позвонок в ее теле. Она устала.

— Я согласна. Тебе нужна моя кровь?

— Твоего слова достаточно.

Здесь было ужасно холодно и пустынно – вроде бы отряд Шестирукого добрался в этот край впервые всего пару лет назад. Поселение казалось игрушечным, оборонительные укрепления — просто смешными. Зато их командир был по-шутовски самонадеян, и Вэл не терпелось встретиться с ним с глазу на глаз и потолковать.

— Итак, вы выступаете завтра утром? – от взгляда Шестирукого скрыться было некуда. Старик занимал собой полземлянки. Вэл вцепилась в грубо сколоченный стол:

— Скорее, сегодня ночью.

Шестирукий ухмыльнулся.

— Это наш последний рубеж. Нас сгоняют сюда; ты же знаешь, что вниз по течению уже все попрятались в пещеры.

— А там, откуда прибыла я, уже все мертвы, — сказала Вэл.

Она вышла подышать свежим воздухом. Снег кружился в легком ветерке; малиновый закат дрожал в дымке. Кто-то жег костер у складов. Против кого они воюют, против собственного будущего? Друг против друга? Против кого?

Старейшина, ее отец, давно уже мертв. А она сама, та девочка, которая жила в его Доме – разве она еще жива?

Проехал мимо патрульный отряд. Старые традиции: крепкие лошади, полинявший, но все еще помпезный флаг столицы. Во главе отряда – человек с непроницаемым лицом, даже не удостоивший ее кивка, когда Старшая привела подкрепление вчера утром. Она этого человека знала: он был из элиты, из старинной Городской семьи.

Убийца, и один из лучших.

Может быть, когда все случится, она не захочет становиться Архивом. Старейшина много лет назад твердил, как это почетно, как это здорово; что это, фактически, бессмертие, что она сможет проснуться через тысячи лет – или спать вечно, видя сны о том, что происходит вокруг. Вэл уже видела ту пещеру, прекрасные хрустальные комнаты и изящные, похожие на музыкальные инструменты Листья.

«Старшая, ты должна. Это твой долг, твой последний долг. Все скоро разрушится, и разрушится быстро. Ты выбрала свой путь – яркий и полный сражений, и ты должна понимать, к чему все может прийти. Сейчас мы сгораем, как мотыльки, сыпемся, как осенние листья. Это даже хорошо, что ты не увидишь последних дней нашего мира, Старшая».

Она спешилась, поправила перевязь на плече. Вечер выдался суматошным: с побережья наконец доставили провизию, и надо было помочь Шестирукому разгрузить многочисленные бочонки с едой.

Старшая неторопливо побрела вдоль складов. Деревянные бараки нагрелись за день; последние солнечные недели осени были теплыми. Не хотелось думать о плохом, но предчувствие, острое, неудобное, как впивающийся в ногу камешек в ботинке, не покидало Старшую.

Сколько времени у нее есть? Несколько свободных часов? А потом – глупая, безнадежная вылазка к ущелью.

Старшая легко подпрыгнула на скат крыши. Потянулась, размяла уставшие мышцы: далеко, там, где уже скрылось зашедшее солнце, серебрилась река. Лес смутной полоской опоясывал деревню по правую руку, по левую же раскинулось необъятное поле. Она почему-то полюбила эти места за столь короткое время…

Вот бы увидеть рассвет.

Иногда хочется так малого…

Стемнело окончательно. Они отошли совсем недалеко от деревни. Ночной свежий воздух бодрил, внушал нелепую, бессмысленную надежду.

Вэл как будто заранее знала, что они нападут вот так, резко, внезапно, со всех сторон – что заложит уши, что единственным вариантом будет подпрыгнуть как можно выше, на долю секунды замерев в воздухе. Она увидела сотни копошащихся тел: свой крохотный отряд, различимый по серебристым шлемам, и бесформенную толпу Диких, в каждом движении которых была только одна мысль, одна идея: уничтожить. Это не просто засада.

Новое на смену старому приходит только единственным путем.

Путем смерти.

Так Старшая и стала смертью: она взвивалась вверх – и обрушивалась молнией на чужие головы, каменный меч привычно гудел в руке. Эта схватка не была особенной. Она могла выиграть – уцелеть и похоронить всех своих товарищей. Старшая была искусна, искуснее многих.

Она почувствовала нарастающую слепую ярость и злобу; она гнала их от себя многие часы – их всех уничтожат здесь ради нелепой, маленькой будущей победы. Неужели никому не ясно, что они все равно обречены? Войну со временем не дано выиграть. Дикие придут и займут их место.

Старшая не знала, кого винить за то, что скоро свершится.

Она атаковала вновь и вновь, получая в ответ пару царапин. Их оставалось все меньше, Дикие сжимали кольцо, и внезапно Старшая услышала грохот повозки. Черная с серебром махина остановилась неподалеку от них, и Валентайн тут же ее узнала – это была повозка местного военного главы. Подмога?

Она успела улыбнуться, успела расправить плечи. Успела обменяться кивком с одним из своих – тот вытащил меч из грудины Дикого и хотел что-то крикнуть ей, но вдруг замер, схватившись за горло. Из-под его руки торчала белая, поблескивающая в мутном ночном воздухе стрела.

Старшая все поняла – но было слишком поздно; она могла только взлететь в воздух – и, может быть, успела бы уйти из-под обстрела, но со стороны черной повозки к ним уже летела сотня, нет, тысяча тонких ледяных стрел. Это не подмога, это уничтожение. У нее не было времени рассудить. Лед мгновенно пронзил ее тело, и Старшая рухнула на землю к мертвецам — Диким и своим соратникам. Но за секунду до того, как провалиться в беспамятство на тысячи лет, перед ее глазами вдруг промелькнуло лицо убийцы.

Глава 10

Серые тени чуть заметались. По ним прошлась легкая рябь, как дуновение ветерка над тихим лесным озером.

Так тихо, что звенит в ушах. Это чувство нельзя было ни с чем спутать, это самое движение. Движение времени. Движение материи. Колебание вне пространства: да, именно оно, движение. Что-то происходит.

Чуть исказился безупречный рисунок оранжевого пламени, дрогнула угольная картинка на отполированной стене. Рисовать на стенах – что может быть более привычным? Это традиция? Знамение? Талант?

Вопросы рассыпались, покатились.

На что похож твой разум? На что похожа твоя память?

На что похожа наша история – это зеркальный лабиринт лжи и легенд? Кем мы были и кем мы станем? Как поет шаровая молния и куда уводят болотные огни? Для чего люди строят пирамиды и храмы? Зачем спят, говорят, проливают кровь и просыпаются утром?

Они постоянно спрашивают и никак не уймутся…

В конце концов, к вопросам привыкаешь. Он находится здесь, чтобы отвечать на них. Это единственный смысл подобного существования. Отвечать на вопросы и чувствовать… Да. Это движение.

Еще, может быть, помнить. Он хорошо помнил лишь двоих: конечно же, ту, что так часто пела на морском берегу, и старого ученого с его нелепыми идеями. Впрочем, ученый не был важен.

Он вздохнул; тени заметались по стенам сильнее, потолок потемнел, словно грозовое небо. Говорят, что вечная жизнь – это вечная память, так, наверное, поэтому он еще жив – чтобы помнить. Помнить ее.

«Я способен помнить. Это мое единственное достоинство».

Я проснулся.

***

Блокнот валялся на столе, бесстыдно раскинув страницы.

Я разбрасывал блокноты где ни попадя — в ванной, в туалете, на кухне, на тумбочке в прихожей. Я чувствовал в себе потребность записывать. Как меня тошнило от бесконечных расспросов о прошлом Кауфмана и насколько мне нравилось систематизировать воспоминания сейчас. Совершенно иная реальность, призрачная и так непохожая на нынешнюю; но все же, это была моя жизнь, и воспоминания о ней давали мне то, к чему я стремился так долго — цельность.

Леа зашла в спальню мимоходом, будто не собиралась оставаться и расспрашивать. Она посмотрела на схему, начерченную в блокноте, и я нисколько не сопротивлялся такому грубому вторжению в личную жизнь. Мне нестрашно делиться с ней — наоборот.

Схема была нарисована кривовато и полна исправлений. Я записывал все, что помнил об Архивах: о том, кем был Первый — известным интриганом и манипулятором; Второй — он помогал на судах, пробуждая у спорящих сторон самые незначительные воспоминания; Третья — погибшая сразу после того, как ее Архив вскрыли, в прошлом она была прекрасной фехтовальщицей с уникальной техникой боя.

— Имена, даты… Ты помнишь их все? Это всё те древние люди? – Леа коснулась левого столбца с цифрами.

— Я помню их, — я приподнялся с пола, где я сидел в окружении других разбросанных блокнотов, — если тут вообще правильно употреблять слово «помнить». В моей голове словно взорвалась плотина. Слишком много мыслей… О прошлом, которое слишком плохо стыкуется с настоящим. Когда меня совали в Архив, когда их вообще изобрели, Ур думал о том, каково нам всем станет потом? Оказаться в далеком будущем, ничем не похожем на наш мир?

Леа зябко поежилась.

— Это очень жестоко – по-моему, смерть милосерднее, — сказала она.

— Милосерднее. Но это был единственный выход – мы перестали являться хозяевами земли, неизвестно откуда взялись полчища Диких – многочисленные племена людей, ничем внешне не отличающихся от нас. Агрессивные, жестокие, единственная цель которых – уничтожать, захватывать, присваивать. Мы были умелыми и совершенными, но слишком легко победить тех, кто живет в раю.

И тех, кто несмотря на всю свою возвышенность, не нашел иного пути, кроме как ответить насилием на насилие. К нам пришли с мечом.

Леа посмотрела на меня с сочувствием. Я знал, о чем она думает: теперь мы стали еще больше похожи — я потерял свой мир, она потеряла свой. Второй вернул мне чувство утраты, вонзил в меня горькую, острую скорбь, и я не мог ее из себя вытравить. Прежнее мое существование теперь выглядело шуткой, игрой, в которой я живу в особняке сумасшедшего профессора, ем, бегаю по дорожке и бесконечно умничаю, мечтая о том, как все здесь разнесу, и Кауфман непременно «поплатится».

Конечно, теперь у меня был повод, чтобы мечтать о мести Второму. Но цельность, которую дало мне это проклятье памяти, стоила благодарности.

Я собрал блокноты в стопку и закинул их на кровать; поднялся. Автоматически потыкал в настройки кондиционера, повышая градус — эх, если бы у нас был Архив, способный чинить чужую терморегуляцию…

Леа сидела на кровати с блокнотом, и сочувствие на ее лице никуда не делось. Она выглядела бледной, с темными кругами вокруг глаз. Какой злой она казалась, когда я ее встретил; она буквально метала искры. Сейчас Леа смирилась. И это тоже хорошо; проще выиграть битву, когда ты спокоен.

Я был благодарен ей. Я знал, что с ней произошло. Понимал, что она чувствует.

Знал, почему она злилась, когда я ушел той ночью к Саре Кауфман. И мы с ней обязательно поговорим об этом.

Жаль было только, что я не мог ответить Леа — в моей теперешней внутренней переполненности я не смог бы отыскать уголок, чтобы даже подумать о чем-то вроде влюбленности.

Но она потеряла целый мир, и с этим нужно было разобраться.

Я не обещал Леа спасти ее мир. Но это не значило того, что я не должен хотя бы попытаться это сделать.

И чистое место в моих блокнотах тоже закончилось.

— Помнишь, я сказал, что не могу просто ввалиться в лабу, поймать Первого и заставить все вернуть на свои места? — спросил ее я.

Леа кивнула.

— Может, это единственный вариант, который у нас остался, — я залез в шкаф и вытащил оттуда пистолет и пару боевых ножей. Глаза Леа расширились, — извини, тяжелых предметов для твоей излюбленной манеры боя у меня нет. Стрелять умеешь?

— Папа немного учил стрелять из газового, — сдавленно пропищала она.

— Прекрасно.

Я отдал ей один нож, один оставил себе и сел думать о плане.

Плана не было никакого. Только грубая сила, ледяной дождь, огромные кубы льда и все прочее. Возможно, меня просто застрелят, чтобы потом воскресить через кокон — что ж, это не фатальный вариант.

— Но тебя могут убить или ранить, — я посмотрел на Леа серьезно, — я знаю, что ты все равно за мной увяжешься, даже если я сбегу один, поэтому я сразу решил тебя посвятить в свою идею. Да и не только в этом дело… Ты не заслуживаешь того, чтобы я тебе врал. Мы начали все это вместе, и дальше разбираться тоже будем вместе.

Леа кивнула; я видел, что она напугана, но я прав. Это ее мир, ее миссия. Она об этом мечтала с самого начала. Я помнил, как она ужасающе плакала, трясясь, когда увидела, что случилось с ее родителями. Как швыряла об пол чашку. Такой гнев не встречается в людях часто; но Леа особенная сама по себе — вне ее дактилоскопического узора на пальцах или мозга.

— Когда пойдем? — спросила она.

— Да хоть завтра, — пожал я плечами. — К чему тянуть?

На этом мы и остановились.

***

В городе была оттепель.

Пока мы собирались утром, я позвонил Саре. Ее голос звучал обескуражено — насколько может звучать подобным образом голос «нового человека». Сара не надеялась, что я позвоню, а я всего лишь хотел проверить почву. Неожиданно Сара сказала, что срочно покидает город, и заявила, что находится на вокзале.

Я попросил Сару подождать; отправил Леа купить билет на пригородную электричку, которая должна была доставить нас к лаборатории. Им не стоит лишний раз встречаться.

Нашел Сару я довольно быстро.

Она сидела в самом центре вокзала — растрепанная, с огромным чемоданом на колесиках, напряженная. Сара нетерпеливо взглянула на меня, словно ждала, что я к ней подбегу.

— Я уезжаю, — торопливо начала Сара,— что ты хотел?

Я выдержал эффектную паузу, наблюдая, как движутся ее ресницы, когда она моргает. Как на мгновения исчезает стекло.

— Я хочу встретиться с твоим отцом.

Сара недоверчиво наклонила голову набок.

— Отец через час, — она взглянула на экран мобильного, — будет в лаборатории. Его рабочий день с десяти до семи. Это все, что я знаю о его расписании; извини. Ничем не могу помочь.

Забавно, что она посчитала, что я в лабораторию ни за что не сунусь. Я немного нервничал, когда проснулся, а сейчас понял, что мне внезапно стало все равно. Как-то удивительно, космически «все равно» — до такой степени, что хочется свернуться комком на грязном полу, накрыться обрывком газеты и заснуть. И пусть меня найдет полицейский патруль, пусть везут в лабораторию и делают, что хотят.

Но я вздохнул и отогнал эту противную, липкую слабость.

— Хорошо. Куда именно ты уезжаешь?

— Я получила грант на исследование в Германии. Второй будет меня сопровождать.

Я ухмыльнулся. Посмотрел вдаль, запрокинув голову:

— Все-таки Архивы – твоя слабость.

Сара ничуть не смутилась.

— Мы, наверное, очень нескоро увидимся, Форт. Поэтому я могу открыть тебе свою крошечную тайну.

Она подошла ко мне ближе, положила свои маленькие, затянутые в черные перчатки руки на плечи и приподнялась на цыпочках. Я внутренне напрягся, но виду не подал.

— Ты помнишь ту ночь? Я обещаю тебе, что я ее на всю жизнь запомню, — проговорила она, не спуская с меня взгляда. По моей коже побежали мурашки. — Я не буду врать, что испытываю к тебе какие-то чувства, кроме обыкновенного желания. Однако ты помнишь, как еще в лаборатории сдавал разнообразные анализы? – она заулыбалась.

В лаборатории не раз проверяли, фертильны ли мы. Я знал, что это идея Сары. И Кауфман эти ее исследования не одобрял.

— Отец же запретил тебе, ты сама говорила, — мрачно сказал я.

— Конечно. Он запретил мне продолжать исследования, потому что мы не могли найти подходящую яйцеклетку. Как ты знаешь, женщины-Архивы бесплодны, по крайней мере те, которыми мы располагали… Отец запретил мне проводить этот эксперимент с кем бы то ни было – слишком опасно. Когда же я предложила свою кандидатуру, он сказал, что я сошла с ума.

— Ну, ты реально сошла с ума, — я убрал ее руки со своих плеч, — ты…

— Не беспокойся, — Сара продолжала улыбаться. – Я не беременна от тебя. Ничего не вышло, хотя я очень старалась и рассчитала все правильно…. Ты же понимаешь, что с сегодняшними технологиями в области генетики, клонированием и прочими прелестями жизни мы могли бы распорядиться вашим генетическим материалом совершенно потрясающе. Военные заказы, улучшение человека, сверхспособности, поставленные на конвейер… Возможно, это был бы первый, маленький шажок в этой области. Но я уверена – все еще впереди.

Она смеялась, склонив голову на бок. Меня затошнило.

– Так что я пыталась использовать тебя. Дала тебе информацию – и ты, поработав с ней, опять же делал все, что нужно было мне. Видишь, как здорово то, что ты сбежал от отца. То, что вы сделали с Первым, позволило мне исследовать Архивы именно так, как я всегда и хотела. Теперь я обойду профессора в два счета. Он просто клоун, а я буду заниматься настоящей наукой.

Я молчал. Равнодушие и усталость сменились странным ощущением, похожим на болезненный зуд во всем теле. Мне хотелось сбежать. Отмотать время назад и не встречаться с Сарой Кауфман сегодня. Интересно, у нее вообще нет никаких лимитов? Переспать с Архивом, чтобы выносить от него ребенка — это уровень, который я просто не мог обработать.

Хотя… Что я удивляюсь. Она дочь своего отца.

Ушибленная на всю голову.

А я поддался ей — из жажды самоутверждения.

Я всего лишь ребенок. Неразвитый и неразумный.

— Спасибо тебе, Форт, — Сара поудобнее перехватила чемодан и махнула рукой. – Ты был великолепен. Впрочем, ты и сейчас великолепен. Постарайся выжить. Хотя… к чему кривить душой, мне абсолютно все равно.

Она резко развернулась и зашагала прочь.

Вдруг я услышал голос Леа — она подошла так тихо, что я совершенно не заметил ее появления. Как же я мудро поступил, отправив ее за билетами — то, что я услышал, оказалось настолько мерзко, что присутствие свидетеля при подобном диалоге было абсолютно недопустимо. Особенно такого свидетеля, как Леа.

— Что будем делать?

— Поедем в лабораторию, — глухо сказал я, глядя в сторону, — поезд через десять минут.

Я зашагал к платформе, надеясь, что Сара ушла в другую сторону. Много ли в мире сейчас таких, как она? Полностью потерявших разум и контроль?

А вообще, почему я считаю ее сумасшедшей? Она всего лишь рациональна. В рамках собственной задачи и целей.

— Что она тебе сказала? — обеспокоенно спросила Леа, пока мы огибали спешащих на поезда людей. — На тебе лица нет.

— Я потом расскажу, ладно? — я поплотнее завязал шарф. — Честно слово, ничего важного.

…И я все равно должен попытаться спасти их.

Даже таких.

***

Я не предполагал, что вернусь так скоро. Тот побег был словно во сне: хотя спали все вокруг, кроме меня и Леа. Я много раз мечтал о том, как выйду в «Большой мир», навсегда оторвусь от пуповины чрева Кауфмановой темницы.

Я ведь мог и не сбегать.

Я мог остаться; продумать тактику, как вернуть все на круги своя. Впитать в себя вину за то, что мы сотворили. Честно говоря, я не чувствовал ее и сейчас.

Я всего лишь хотел перестать ненавидеть Кауфмана и его лабораторию. Я всего лишь хотел перестать чувствовать.

Первый предложил мне помочь.

Я говорил обо всем этом Леа, но она лишь пожала плечами, заметив, что все мы живем по инерции. «Так уж вышло», сказала она, глядя в окно. Поезд нес нас все ближе к лаборатории, и я понимал, что нас там, скорее всего, убьют, но страх возникал внутри как искра, и тут же гас. Теперь я хорошо помнил, как умираешь. Одного того раза, когда я скинулся головой вниз с балюстрады, было недостаточно для того, чтобы осознать процесс завершения всего и вся.

Но теперь я помнил ту, самую первую смерть, еще в той жизни. Ее я не выбирал.

На вокзале, да и в деревне все казалось уснувшим и притихшим. Когда дорога свернула в лес и между деревьев стал виден особняк, на мгновение почудилось, что он нарисован — картонная декорация, пафосная и нарочитая, и не более того.

Прохладный воздух нес запах гари. Совсем как на поле боя…

Только вот сражение еще не началось.

Разумеется, карточкой ворота уже не открылись. Охраны в будке видно не было, поэтому я не стал стесняться в размерах и сделал большой ледяной куб, который со всей силы обрушил на замок. Решетка лишь немного погнулась, поэтому процедуру пришлось повторить снова и снова. Леа стояла рядом, и, поморщившись, заявила:

— А нельзя было сделать воду прямо внутри замка, потом заморозить ее и разломать его изнутри?

— Грубая сила гораздо веселее, — пробормотал я, внутренне признав, что она права. Я наконец закончил разгибать прутья, и, когда мы доломали калитку, истошно заорала сигнализация.

Я увидел, как далеко впереди распахнулись двери особняка и к нам побежали трое охранников. Этих я не знал, и к лучшему. Леа растеряно завозилась с пистолетом, я видел, как ей страшно.

— Стреляй только в самом крайнем случае.

Для начала я заморозил дорожку, и она ярко засверкала даже под бледным зимним небом. Охранники сбавили темп лишь чуть-чуть; я оглушил их льдом раньше, чем они успели вытащить оружие.

Все складывалось неплохо.

Сколько там внутри охраны? Еще человек десять — максимум, особняк не настолько большой, чтобы держать там целую роту.

Но есть еще другие Архивы и мерзавцы вроде Джемесона, и так же классическое Кауфманово коварство, которое само по себе — внушительная боевая единица.

В особняк мы забежали наизготовку — я с куском льда, эффектно левитирующим над указательным пальцем, Леа с наставленным в полумрак пистолетом.

Нас встретила тишина, которую нарушали только редкие и отрывистые вопли сигнальной системы.

Я прошел в холл, тщательно осматривая тени — но нас никто не встретил. Открыл ногой комнату охраны — она была пуста. Я вырубил сигнализацию.

— Это очень странно, — сказала Леа. — Может, они все куда-то уехали?

— Кауфман должен быть здесь, — возразил я и заорал, — Кауфман! Выходи, есть разговор.

Мы медленно прошли по лестнице наверх. Вот библиотека, вот кабинет, вот то самое место, на котором я решил покончить со своим жалким и глупым существованием. Решение это, впрочем, тоже было жалким и глупым. Мы добрались даже до моей комнаты — удивительно, но Кауфман в ней ничего не тронул. Закрывая дверь, я быстро взглянул на Леа, и заметил на ее лице мелькнувшую печаль. Когда она-то сбежала, ее родители поступили совсем по-другому…

Спустившись вниз, я сразу пошел в лабораторию живого действия: было ясно, что она пуста, но какие-то перемены в ней могли бы подсказать, чего теперь ждать от детища профессора.

Все тот же идеально чистый кафель, все тот же запах дезинфицирующих средств.

Вариант оставался один: подвал.

Кауфман его прежде не любил. Проектировал подвальные помещения — огромные, к слову — собственноручно, но предпочитал не использовать; я бывал в них лишь дважды: когда родился, и когда медицинский отсек в самом особняке закрыли для обновления оборудования. Профессору казалось, что в подвале нечем дышать, что там все на него «давит»; но теперь новый, рациональный Кауфман понимал: подвал — лучшее место и для работы, и для засады. Например, для поимки беглого Архива.

Дверь в подвал находилась недалеко от входа в лабораторию живого действия. Нарочито казенного вида и покрашенная серой краской.

Она, разумеется, была заперта. Я решил в этот раз воспользоваться советом Леа и напихать в скважину как можно больше льда. Работа оказалась ювелирной, и у меня быстро свело пальцы. Лед выхватывался из воздуха с трудом, будто уворачиваясь от моей воли, но, наконец, замок щелкнул и дверь открылась.

Подвал Кауфман сделал основательно: огромный холл, полутемный и тревожный, практически не был освещен. На более глубокие уровни вел лифт; возле него сияла раздражающая оранжевая лампочка.

— Лифт работает, — пробормотала Леа. Я нажал на кнопку вызова.

– Будь очень внимательна, хорошо?

Она ничего не ответила.

Я видел, что ей, как и мне, становилось до дурноты страшно. Я понял, что мы стоим на пороге чего-то очень важного и большого, точки невозвращения. Даже если нас обоих не убьют, ничем хорошим наш демарш не кончится.

Лифт приехал, и мы вошли. Белый свет в кабине резал глаза. Я нажал на кнопку с надписью «-3», двери закрылись.

Леа с тоской рассматривала пистолет в руках. О чем она, интересно, думает? Ведь она способна выстрелить: в этом я не сомневался. Главное, чтобы ее не парализовал страх, и инстинкты сработали вовремя.

Лифт остановился. Леа стояла впереди меня, и я заметил, что она не выходит из распахнувшихся дверей в темноту коридора.

— Ты чего?

— Тут так жутко.

— Все будет хорошо, — сказал я.

— Точно.

Она молча шагнула вперед.

Темнота не была такой уж непроглядной, как показалось на первый взгляд. Вдали виднелось подсвеченное зеленоватым помещение, блестели какие-то решетки. Послышались шаги.

— Кто идет? – из-за угла выплыли два высоких субъекта в униформе охранников.

Этих я тоже впервые видел.

— Нам нужно повидаться с профессором Кауфманом, — ответил я.

Охранники рванули вперед, и я понял, что вопрос — лишь отвлекающий маневр.

Первого охранника я уложил кубом льда в грудь. Второй не успел выхватить оружие, как получил странный, но вроде сильный удар по шее, от которого мгновенно вырубился и грузно осел на пол, к своему напарнику. Если их цель — меня обезвредить, то, конечно, надо стрелять сразу. Или Кауфман не рассчитал силы? Пока все складывается слишком просто.

Леа вскрикнула:

— Не забудь забрать у них ключи!

Я обшаривал карманы охранников. Нашлись две пластиковые карточки и скомканный листок бумаги:

— Ого, тут какой-то код… Видимо, пароль для входа в операционную. Какая удача.

Операционные и медблоки Кауфман снабдил кодовыми замками еще несколько лет назад. Такая надежность была вызвана простым фактом — он держал в них наши Листы и некоторое количество артефактов, собранных в пещере. Самое ценное, что у него было.

Мы быстро зашагали по коридору дальше. Леа казалась менее испуганной, я слышал, что она дышит ровнее. А вот я начал уставать, и в голове стало пусто, как во сне.

Главное — не терять сосредоточенности.

Помещение с решетками оказалось комнатой охранников; здесь никого не было. Коридор повернул влево, и освещение стало более ярким. Белые стены и кафельный пол — совсем как в больнице. Очень неуютный дизайн интерьеров…

— Так тихо…

— Это странно, — сказала Леа и чуть прибавила шаг. – Там кто-то есть. В конце коридора…

Я и сам начал различать светлый силуэт.

Мы прошли еще чуть дальше, лампы мигнули – и, клянусь, мое сердце пропустило удар.

Низко загудел какой-то аппарат, по звуку напоминающий гигантский принтер.

— Черт возьми, — я ускорил шаг. Белый силуэт приближался; кто-то, маленький и худой, смотрел на нас в упор, не двигаясь. Мне было одновременно жутко и любопытно.

Мы практически побежали вперед.

Виола стояла в самом конце коридора, у большой двойной двери из белого пластика. Она ничуть не изменилась с нашей прошлой встречи: те же белые прямые волосы, бледное лицо, темные глаза. Она была босой, одетой лишь в больничную рубашку.

Я присел перед ней:

— Виола? Что ты тут делаешь?

Виола вдруг заговорила.

— Наконец-то, — сказала она. Голос у нее был низкий, совсем не подходящий десятилетней девочке. Впрочем, ей только на вид десять, – Я уже боялась, что ты не придешь. Люди должны быть исправлены, потому что сейчас они сломаны.

Я не мог с ней не согласиться. Но все же эта встреча оказалась самым неожиданным событием, которое только могло ждать нас в лаборатории. Виола, бродящая по полутемным подвальным коридорам одна — это уже слишком жутко.

Леа тоже села на корточки перед Виолой и обняла себя за плечи – ее начала бить мелкая дрожь.

— У меня мало времени, я ужасно себя чувствую, — быстро сказала Виола и положила руку на мое плечо, — ты должен узнать всю правду у Кауфмана и как можно скорее. Останови Первого. Это можешь сделать только ты. Остальным плевать.

Я кивнул.

— Скорее всего, там, за дверью, многие окажутся убиты, – Виола показала себе за спину; я переглянулся с Леа, — я хочу сбежать отсюда. Точно так же, как сделал ты, Форт. Пожалуйста.

— А что насчет твоей матери?

Виола опустила голову; на ее печальном лице не выражалась ни одна эмоция:

— Ты же знаешь, Айви – у меня нет матери.

— Как это? Ведь Валентайн называла тебя своей дочерью? – Спросила Леа.

Виола не повернулась к ней:

— После того, как родилась Вэл, в Архиве осталось немного того вещества, из которого, как бабочка из биомассы внутри куколки, формируются наши тела при рождении. Сара случайно задела Ветвь, которая провоцирует процесс рождения, и Архив сформировал и исторг еще одно тело – мое. Я не дочь Вэл, — Виола наконец взглянула на Леа, — я и она – одно и тоже существо.

Леа промолчала. Для меня эта история новой не была; более того, Вэл и сама прекрасно ее знала.

Но мы все просто очень хотим, чтобы у нас были семьи.

Я кашлянул и попытался сказать как можно мягче:

— Послушай, мы здесь совсем не за этим, Виола. Я не уверен, что у нас получится вывезти тебя отсюда.

Виола резко побледнела и тяжело осела на пол. Леа успела вскочить на ноги и подхватить ее.

Вдруг в другом конце коридора послышались шаги. Я встал; Леа выхватила пистолет.

Я вглядывался в полумрак, пока не увидел Рене, которая приближалась к нам. В ее глазах стояло все тоже привычное стекло, и вся она будто была изо льда.

Видеть ее такой оказалось тяжелее, чем я думал.

Рене смотрела лишь на Виолу. Не на меня.

— Что происходит?

Я предпочел ответить вопросом на вопрос:

— Рене… Что ты здесь делаешь?

Меньше всего мне хотелось оглушать ее и делать ей больно, даже такой.

— Профессор тебя ждет, — сказала Рене глухим, странным голосом.

Она взяла Виолу на руки и прижала к себе.

Я вздохнул с облегчением.

— Я хочу заставить Первого повторить свой эксперимент, — сказал я Рене. Было видно, что она не собирается звать на помощь, проявлять агрессию или иначе мешать нам; ее лицо не выражало эмоций, но то, как она обнимала Виолу, хранил в себе остаток прежней Рене, той, которой она перестала быть из-за того, что сделали Первый и я. От ее взгляда у меня по коже побежали мурашки,— Возможно, здесь скоро станет очень опасно, и Виола хочет, чтобы мы вытащили ее отсюда. Уходите вместе, хорошо?

Рене долго смотрела на меня и молчала. И я понял, что это — согласие.

– Беги к выходу, пока охрана не очнулась… Возьми у них теплую куртку для Виолы.

Рене кивнула. Она крепко удерживала Виолу; где-то послышался шум, за дверью раздался разъяренный голос.

— Прощай, Форт, — прошептала Рене.

— Прощай, — ответил я.

Рене развернулась и побежала вперед, прижимая к себе Виолу, все быстрее и быстрее.

Я посмотрел ей вслед; подергал за широкую металлическую ручку и поморщился:

— Чертова система… — прижимая руку к панели, я обернулся к Леа.

Она недоумевающе смотрела на меня. Вся эта сцена с Рене и Виолой со стороны наверняка казалась странной и сумбурной.

Рене была мне другом. И увидеть искалеченного друга прямо перед битвой — испытание похлеще битвы.

Но у меня нет времени, чтобы горевать.

— Тут кодовая система, — я откинул неприметную крышку на двери. За ней обнаружилась панель для ввода цифр.

Я развернул отобранный у охранника бумажный лист и быстро ввел код. В одной руке я сжимал пистолет, другую держал над круглой клавишей, подтверждающей код. Коротко взвыла сирена – и я мгновенно оборвал ее, зажав кнопку ввода.

В следующую секунду я опустил руку с замка и рванул на себя ручку, одним движением оказался внутри, пропустил Леа и захлопнул за нами дверь, чтобы не дать никому сбежать.

Я думал, что меня встретит, минимум, направленное в голову дуло пистолета.

Но картина оказалась совершенно иной.

Эта комната была мне до боли знакома: именно здесь я появился на свет. Высоченный потолок, яркие лампы, голубые стены. Операционная.

Нас ждали.

Вот почему у охранника осталась бумажка с кодом — он новый. Кауфман заперся здесь, ожидая меня, для какого-то своего безумного спектакля. Что ж, видимо, прозвучал третий звонок.

Первой я заметил Вэл. Она была крепко-накрепко пристегнута к ледяному железному столу. Кауфман и лаборантка сидели у ноутбука в другом конце комнаты и даже не повернулись, когда я вошел. Леа встала в углу, скрестила руки на груди и пыталась выглядеть смелой — но лишь пыталась, и это было заметно.

Я видел, как Вэл судорожно вздохнула, взглянув на меня. Еще и еще; глубоко, словно проверяя легкие. Напрягла по очереди все мышцы на руках. Бесполезно — приковали ее на совесть.

— Привет, Форт, — сказала она. — После той истории с ратушей меня держали в лазарете. Как видишь, теперь перевели в операционную. И для безопасности пристегнули к тому самому столу, на котором я лежала после собственного рождения. Такая же слабая и беспомощная, как сейчас. Что пялишься, ублюдок чертов?

Я пропустил оскорбление мимо ушей. На лице ее было страдание — можно только предположить, что ей пришлось перенести за все эти дни. Даже если она лжет себе, она все равно искренне любит Виолу. Искренне хочет любви. И свободы. Как же легко манипулировать теми, кто жаждет их по-настоящему сильно.

Кауфман, колдовавший у ноутбука, наконец привстал. Лаборантка вскочила, прижала к себе папку.

— Ты дождался своего момента истины? – спокойно спросил Кауфман, подходя ко мне.

— Сара сказала мне, где вас искать. Правда, забаррикадировались вы тут на славу.

— Я рад, что ты решил вернуться, — Кауфман вечно промахивался мимо моих мотиваций, но теперь, с переформатированными мозгами, выдал новый уровень, — давай поговорим спокойно. Девушка, прошу вас, уберите оружие.

Леа тихонько усмехнулась:

— Или что?

Кауфман не ответил, видимо, предпочтя проигнорировать наглую, незнакомую ему девицу. И правильно. Так лучше — для ее безопасности.

Я демонстративно медленно прошел на середину комнаты и замер у серой шторы из плотной ткани, которая отделяла большое пространство в центре операционной. Я знал, что там спрятаны Листы.

— Если хочешь, я могу предоставить тебе все электронные файлы нынешних исследований, — Кауфман показал рукой на ноутбук, рядом с которым сидела лаборантка. – Ты можешь узнать все подробности. Излучение Первого – это воздействие определенных волн на человеческий мозг, которое использует дактилоскопические узоры на руках как код распознавания. Эта хитрая структура весьма сильно изменилась за время существования людей, но все же осталась уникальным средством, возможности которого не изучены современным человечеством и сведены до примитивной хиромантии. Мои эксперименты с Первым, по сути, не показали ничего экстраординарного…

В одном Кауфману не откажешь — умении мудрено болтать, чтобы отвлекать внимание.

— Меня эти исследования не интересуют, — сказал я, — что ты, что твоя дочурка, гуманизмом не отличаетесь. Менгеле бы вами гордился.

— Все тот же бред, что я слышал от тебя много раз, — Кауфман прошелся по комнате туда-сюда. — Тебе наверное любопытно, почему я держу Пятый архив в таком положении?

Не могу сказать, что меня действительно заботили дела Вэл, но кивнул.

— Готовился к одному важному эксперименту, связанному с усилением способностей. Думаю, и самой Вэл этот эксперимент интересен, не так ли? Поделись своим мнением, дорогая.

Вэл лениво покачала головой.

— Не самое удобное положение, профессор.

— Зато лишает тебя возможности намазать всех нас ровным слоем на потолок… — Кауфман присел на краешек стола.

Я подошел к нему ближе. Я ненавидел Кауфмана так, что заледенели пальцы; заледенели в буквальном смысле — я чувствовал, как между ними заскрипел лед.

Я плохо себя контролирую, и это не очень хорошо, даже совершенно паскудно.

— Мне надо увидеть Первого.

Кауфман покачал головой и вдруг усмехнулся.

– Я могу сказать тебе лишь одно, Айви… А вот кстати, ты знал, что это имя – вообще-то женское?

— Знал, — вздохнул я, — где Первый?

— К сожалению, у меня для тебя есть только номер Пять. Которой, к слову, будет очень интересно услышать новости о ее дочери Виоле, которые я как раз собирался ей поведать.

Лицо Вэл полностью изменилось. Она задышала так громко, что Леа дернулась в сторону; она стояла в углу рядом со столом, к которому был прикован Пятый Архив, а теперь переместилась ближе к двери.

— Так вот, Вэл, — Кауфман подошел к ней, наклонился, — ты же давно не видела Виолу, правда? К сожалению, у меня есть для тебя печальная новость. Виола мертва.

Лицо Кауфмана не выразило ни единой эмоции; меня больше всего сразил тот факт, что они продолжали манипулировать Архивом одними и теми же безыскусными методами.

— Кауфман, насколько же ты жалок, — Леа вдруг отошла от стены и вскинула пистолет, целясь в Кауфмана. — Мы только что видели Виолу, она, неприкаянная, бродила по коридору! И какая-то девушка решила помочь ей сбежать…

— Кто это вообще такая? — Кауфман патетично махнул рукой, показывая на Леа и глядя на Вэл. Та была испугана; упоминание Виолы работало идеальным триггером, запуская в ней самые сильные и разрушительные эмоции. — Девчонка врет. Виола умерла у меня на руках: она была слабой и больной, и ты это знаешь. Твоя дочь мертва, и этого не изменить.

Вдруг я осознал, что тут происходит.

— Он врет тебе, — я отпихнул Кауфмана в сторону. — Это и есть эксперимент.

— Слишком много противоречивой информации, — Кауфман пожал плечами, — просто дай ей осознать эту мысль. Дай ей почувствовать настоящее, глубокое горе.

Вэл вдруг окаменела, затем усмехнулась. Она пошевелила пальцами; что-то внутри нее, то, чему не было названия – неудержимо накапливалось, и сейчас этот рост пошел скачкообразно. Еще чуть-чуть… И у нее получится. Не знаю, как, но я почувствовал это.

Вэл выгнулась дугой. Железные браслеты, которыми она была прикована к столу, треснули и лопнули; в одно мгновение Вэл взмыла в воздух и оказалась за Кауфманом. Она была чуть повыше его; нежным, почти чувственным жестом Вэл положила руки ему сзади на шею.

Глаза Кауфмана расширились. Он что, не предполагал такого исхода?..

— Постой, постой, дорогая, — сказал он, — зачем ты это делаешь? Я никак не связан с гибелью твоей дочери. Это случилось само по себе…

— Я знаю, что ты врешь, идиот, — я услышал, как Леа выдохнула, — вы все делали и делаете огромную ошибку: полагаете, что я слишком тупая. Что мной можно управлять, как диким животным, дергая за упряжку.

Кауфман промолчал.

— Какая досада, — я присел на край стола, так же, как это только что делал Кауфман. — Профессор лишился эмоций и с ними понимания, как именно они работают.

Вот оно. Я впервые ощутил слабый отблеск надежды. Я продолжил:

— Эксперимент заключался в том, что ты хотел ее разозлить, дабы усилить способности Архива. Ну, она разозлилась, да только по совсем иной причине. И более того — она не потеряла контроль. Сплошные ошибки.

— Вы оба такие идиоты, — прошипел Кауфман и попытался отшатнуться, но Вэл сдавила его горло сильнее.

— Отпусти его, — сказал я.

Вэл качнула головой:

— Еще чего. Это твари давно пора на покой. Можете попрощаться.

В этот момент забытая всеми лаборантка вскочила с места; она хотела добежать до дверей или, наверное, связаться при помощи ноутбука с полицией или охраной, но Вэл преградила ей путь резким движением руки, и девушка безмолвно рухнула на пол.

— Зачем тебе это, Вэл? – спросил я. — Его смерть будет бессмысленной.

— Все бессмысленно, Форт. Я не хочу больше этой жизни, этого времени. Мне здесь не место, — заявила она и сжала шею Кауфмана. Тот покраснел и захрипел.

Я начал собирать из воздуха лед; Кауфман тоже поднял вверх слабеющую руку, но Вэл уже все решила.

И вдруг Леа нажала на курок и выстрелила — видимо, целясь Вэл в голову – но та среагировала раньше.

Она просто чуть приподняла Кауфмана вверх – и плавно скользнула вниз, уходя из-под пули.

Выстрел прозвучал оглушительно.

Вэл была точна как всегда: пуля вошла ровно в сердце. Леа выронила пистолет и вскрикнула, зажав себе рукой рот.

— Это не твоя вина, — быстро сказал ей я, но Леа даже не смотрела в мою сторону.

— Одной смертью больше, одной меньше… — Вэл медленно прошагал через комнату, пока я, оглушенный, смотрел на вытекающую из профессора кровь. Вэл встала рядом со мной и прислонилась к железному столу, только что служившему ей тюрьмой. – Смерть мало что меняет. Правда?

Я ничего не ответил. Я продолжал смотреть на Кауфмана – я не мог видеть лица мертвого профессора, да и не очень хотел. Я, пожалуй, искренне презирал его большую часть своей комичной и карикатурной жизни, но внутри меня словно все оборвалось, когда я увидел, как его тело летит на пол.

— Я отомстила за нас, — спокойно продолжила Вэл. – Я же показала… То, что он всегда хотел нам показать. Что мы Люди. Что мы намного выше их, обычных и новых. Выше… нормальных. Выше и сломанных кукол. Что они не могут так обращаться с нами. Только ты продолжал играть в свои нелепые игры, Форт, ты же убийца, ты был воином, а кто ты сейчас? Ты жалок. Ты даже еще более жалкий, чем я.

Она с трудом перевела дыхание. Что за чушь она несет?..

Проклятая дура.

— Ты психопатка, Вэл, — я наконец взглянул на нее. – Когда твой Архив распаковали, что-то пошло не так. Наверное, с самого начала. Разум достался Виоле.

Леа метнула в меня безумный взгляд.

Я зря это сделал. Это был тот момент, когда моим эмоциям просто нельзя было дать выход. И особенно — бить ее по больному, да еще и дважды.

— Она моя дочь!

Вэл взвилась в воздух.

Я ушел из-под атаки, молниеносно перескочив через стол, готовый швырнуть в Вэл увесистым куском льда.

— Я вовсе не то хотел сказать тебе, — я попытался ее успокоить, — Виола жива и здорова, и…

Но Вэл уже вошла в раж. И во вкус.

И я вдруг понял, что она хочет сделать. Какое удачное место для финальной схватки…

Все происходило слишком быстро. Вэл нападала – я уворачивался; я даже не успевал кинуть в нее лед. Я просто не находил времени для атаки. И тут я заметил, что она вовсе не пытается задеть меня — Вэл оттесняла меня от Леа.

Я увидел, что Леа попыталась вновь выстрелить – и Вэл, метнувшись к ней, мгновенным, невидимым глазу ударом выбила пистолет из ее руки. Развернулась, перехватила его в воздухе, пока он еще летел и не касался пола – никогда она не была такой быстрой.

Вот что ей было нужно — пистолет.

— Все завершается там же, где и началось, — она медленно подняла руку с пистолетом. Я, запыхавшись, стоял у серой занавеси; словно интуитивно — я был уверен – рядом со своим Листом. Надежным коконом, в который меня уже никому не удастся упрятать правильно. Кауфман-то мертв… И черт с этим. Когда-то приходит время узнать, какова настоящая смерть.

— Прости, Форт. Я просто хочу все это прекратить.

Я лишь покачал головой. Молча. Я стоял, глядя то в ее глаза, то в дуло пистолета, и не мог понять, почему она медлит.

Вэл зажала рот рукой; вдруг по ее лицу полились слезы, она издала низкий, горький звук, похожий на крик раненой птицы, и в этот момент прижала дуло пистолета к своему виску.

Что?!

Она выстрелила.

И как громко.

Леа подбежала к ней, я стоял, и внутри головы по кругу носилась одна и та же мысль — почему? Как? Зачем она сделала это?

Мы с Леа стояли посреди лежащих на полу тел — двух мертвых и одного бессознательного.

Так Кауфман просто хотел стравить нас. Вот зачем он запер Вэл здесь, когда понял, что я иду. Он поступил в точности, как его дочь, совершенно не считаясь с последствиями. Кауфманы — сумасшедшие. Возможно, он полагал, что мы с Вэл переубиваем друг друга, ведь логически рассуждая, наша боль бессмысленна: Архивы всегда можно воскресить.

Зачем волноваться об эмоциях тех, чье существование может длиться вечно?

— Что нам делать?

Леа словно пришла в себя. Она собралась — и совершенно правильно: у нас впереди еще масса важных, болезненных, и сложных дел.

Я подошел к ширме и коснулся рукой грубой ткани.

— Жалко, что лаборантка без сознания… Она могла бы рассказать нам, что тут вообще творилось.

Леа почему-то скривилась и кивнула.

— Нам надо упрятать Вэл обратно в Архив.

— Но она покончила с собой, — я поморщился и потер переносицу пальцами.

Когда я прыгнул с балкона, я не хотел, чтобы меня воскрешали.

Но я не мог оставить Вэл мертвой.

Просто не мог.

— И ты знаешь, как это делать?

Теперь знал.

— В общем, да. Но лишь теоретически. И каждая секунда промедления понижает ее шансы на выживание.

Леа внимательно взглянула на меня.

— Хорошо. Тогда давай это сделаем.

Вместе мы отодвинули тяжелую серую ширму; та крепилась на металлических дугах, приваренных к стене. За ширмой оказался невысокий пандус, на котором в специальных держателях были установлены три огромных саркофага. Высота их насчитывала более трех метров – у Кауфмана существовала версия, что изначальный рост древних людей был гораздо больше теперешнего, и именно остатки лишнего вещества – как называли его в лаборатории, Праха – позволили во время рождения Пятой получить из того же Листа Шестую. Дескать, Листы подгоняли наши тела под современные стандарты…

Сколько безумных теорий у него было.

Внутри Листа находилась капсула, в которую помещалось тело. Капсулу и Лист пронизывал гибкий отросток длиной с руку – Ветвь. Кауфман не смог установить, для чего она нужна была; теперь я помнил, что через Ветвь в камеру поступал воздух и производился энергетический обмен с внешним миром.

Профессор Кауфман и близко не понимал, как это все работает. Он, по его словам, ощущал себя обезьяной, которой вручили позитронную пушку.

Идиот. Я взглянул на его распростертое по полу тело и вздохнул.

— Мы должны… Просто положить ее внутрь? – Леа брезгливо поморщилась, глядя на испачканные кровью ботинки, — в смысле… Вэл…

Вокруг головы Пятой натекла огромная лужа крови.

— Да, мы положим ее внутрь.

— И что произойдет?

— Поначалу ничего, — я присел на корточки возле Пятой, — через какое-то время ее тело начнет растворяться и превратится в итоге в Прах. После этого ее можно будет снова воскресить.

В общем-то, мы управились довольно быстро. Вэл оказалась легче, чем я думал. Лист закрывался хитро, складывался, словно оригами – сверху вниз и по бокам одновременно, по причудливым линиям сгиба. Раздался легкий перезвон – знак того, что кокон закрыт, все сделано правильно.

Это я помнил; именно по той, старой жизни. Что ж, может хоть в этом будет прок от того, что со мной сделал Второй… Я теперь знал, как пользоваться Листами.

— Прощай, Вэл. Может быть, еще увидимся, — сказал я.

— А с Кауфманом что будем делать?

— Не знаю. К сожалению, Листами нельзя воскрешать обычных людей, — я вздохнул. — Оставим Кауфмана и лаборантку пока тут. Нам нужно пойти поискать Первого. Я уверен, что он где-то недалеко.

Подвал представлял собой настоящий лабиринт. Прежде чем как следует его исследовать, мы с Леа перетащили охранников, которые — ура — все еще были без сознания в операционную, к лаборантке и телу Кауфмана. И заперли их там.

— Представляю, в каком они будут шоке, когда придут в себя, — прокомментировала Леа, пока я закрывал дверь и набирал код.

— Они работают на Кауфмана. Это та еще страна чудес, поверь мне. Они привыкли.

Подвальные хранилища, правда, не были набиты сокровищами из пещеры или магическими артефактами. Как ни странно, тут оказалось множество книг — видимо тех, что не поместились в библиотеку. Кауфман вечно скупал их, как маньяк, в совершенно невообразимых количествах. Что теперь станет с особняком, ведь его хозяйкой будет Сара?

В одном из помещений мы с Леа нашли запасы еды: полки были забиты супами быстрого приготовления и консервами. Вот паранойи на случай ядерной зимы я у Кауфмана не мог припомнить, да и подвал вовсе не был оборудован, как бункер.

Возможно, я многого о Кауфмане не знал. И не узнаю теперь.

Мы обшарили весь минус третий этаж и минус второй, но я чувствовал, что Первый — на минус первом, где Кауфман, по слухам, оборудовал несколько комнат для экспериментов: сам я там прежде не бывал.

От лифта шел узкий, пыльный коридор, и этаж в целом выглядел заброшенным, в отличие от остальных двух подвальных этажей. Вдруг я услышал мерный, слабый стук где-то в конце. Леа вскинула пистолет — страх из нее ушел полностью, но взгляд стал усталым.

— Кто здесь?

Мы дошли до конца коридора и увидели полоску света под одной из дверей. Я двинул по двери ногой, и она внезапно открылась.

Я не ожидал увидеть Первого таким.

Если Вэл Кауфман приковал к столу, то с Первым он поступил ничуть не более гуманно — тот сидел, как собака на привязи: толстенная металлическая цепь тянулась к его ногам и рукам от трубы, вделанной в стену. Это помещение явно служило лишь камерой, в нем не было ничего, кроме трубы, цепей и маленькой дырки в полу, при попадании в которую явно промахивались, и запах стоял такой, что Леа закашлялась, а меня затошнило.

Первый сидел на корточках, грязный, измотанный, одетый в чудовищно испачканную пижаму. Судя по коричневым кругам вокруг его глаз, спать ему не давали. Это был совершенно сломленный человек, к которому нельзя испытывать ничего иного, кроме брезгливой жалости.

— Наконец-то, — прохрипел он.

— Так это ты стучишь? — Я присел на корточки перед ним. — Это Кауфман тебя тут приковал? Давно?

— Три недели назад, — Первый слабо усмехнулся, — и кормил примерно трижды. Догадываешься, почему?

— Из страха. А еще, чтобы ты ослабел и не мог использовать свои способности.

Первый желтозубо оскалился:

— Старый дурак подумал, что отсутствие еды и питья на них влияет. Как там Пятая, не очень, да?

Я похолодел, встал и отступил на шаг.

— Ого, значит, получилось.

Черт бы его побрал…

— Как услышал стрельбу и грохот, так и понял, что наша Вэл сейчас устроит профессору кару божью. Она тут совсем сошла с ума и орала про захват мировой власти…

— Вэл успела убить Кауфмана.

— Тем лучше, — Первый продолжал посмеиваться, — но я уже послал ей сильное желание самоуничтожения. Даже и не был уверен, что выйдет… Хотя я неплохо развил свои способности. Согласись, вышло круто. Как ракета с самонаведением, целится точно в мозг. Что, Четвертый, боишься?

Я пожал плечами. Я все равно не смогу нащупать грань, когда я буду еще хозяином своей головы, а когда в нее заберется Первый и захватит замок без битвы и кровопролития.

— Да не бойся. Не буду я тебя мучить… Что толку слать профессору или Архивам печаль или злость, если все равно сижу здесь, как будто я раб Кауфмана. Вот сейчас только решил развлечься… Тебя я не трогал.

Я не знал, почему, но внезапно поверил Первому. Он злобная мразь, но не станет тратить силы на пустые, по его мнению, цели. Видимо, у него были свои счеты с Пятой. Первый продолжил:

— Ты, Четвертый, все же редкий дурак, всегда это знал. Скоро Сара обнаружит, что ее папочка мертв, прибежит сюда, перебьет нас и посадит в коконы. Ну, тех, кого можно посадить, — он кивнул в сторону Леа, которая смотрела на него с плохо скрываемым отвращением.

Я вздохнул.

— Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь.

Первый глупо моргнул. Я продолжил, не особо надеясь, что мои слова будут восприняты:

— Ты же понимаешь, я могу убить здесь всех, и даже тебя — могу успеть, пока ты не внушишь мне, например, глубокую депрессию на двадцать часов, ведь внушить мне освободить тебя ты не можешь.

— Да. Не могу. Скорее всего, я тут и сдохну.

Я понял главное: понял, чего он хочет.

— Если ты хочешь свободы, нам надо остановить Сару Кауфман, — я встал перед Первым, — надо остановить эти бесконечные эксперименты. Сделай людей прежними.

Первый попытался привстать, но грохнулся на пол. Он был невероятно слаб.

— В самом деле, в чем твоя мотивация оставлять их такими же? Чтобы издеваться над ними вместе с Сарой? Ты что, получил за это деньги, славу? Прекрасных наложниц? Ты валяешься в камере в собственном дерьме.

Леа шагнула вперед и наставила на Первого пистолет.

— Ты слышал, что тебе сказали!

Тот усмехнулся.

— Ты что, не видела, как Пятая вышибла себе мозги? Тоже хочешь испытать удивительный приступ ненависти к себе?

— Леа, не надо.

Я вдруг понял, как надо поступить. Я взял из воздуха огромный кусок льда и, прежде чем Первый что-то понял, обрушил его на трубу. Еще раз и еще; пока цепи с грохотом не треснули.

Первый тут же отполз в сторону, отряхиваясь от брызг, как бездомная собака. Я отшатнулся.

— Я даю тебе то, чего не хотели давать Кауфманы. Свободу. Вот карточки и пароли от замков, — я вытащил из карманов куртки то, что украл у охранников и аккуратно положил на пол. — Если хочешь, можешь забаррикадироваться здесь и сделать особняк своей цитаделью. У тебя будет власть.

— Да не нужна мне власть, — Первый завозился на полу. — Я всегда просто хотел, чтобы меня оставили в покое. Мы же, в конце концов, люди.

— Я тоже так считаю. — Я отступил к двери. — Поэтому сделай правильную вещь — поступи с другими, такими же, как мы, так, как они не поступали с нами. Освободи их.

И мы с Леа его оставили.

Поворачиваясь к Первому спиной, я осознал, насколько его боюсь. До дрожи в коленках; перед глазами мелькнули лица Диких, которых я убил давным-давно. Они боялись тогда; я — нет. Боялись ли они настолько же, как я — Первого?..

Я с трудом заставил себя шагнуть прочь.

Леа бормотала, что я сделал полную глупость. Что, возможно, Первый просто задурил нам голову своими «джедайскими штучками». Но я все равно считал, что поступил правильно, даже если моя свобода воли была иллюзией. С другой стороны, когда она не иллюзия? Почему мы всегда так уверены в том, что действительно принимаем какие-то решения?

Извечный вопрос, на который я не мог дать ответа. Никогда не понимал, какую сторону выбрать в этой древней философской войне за свободу воли…

Как же я устал. Я брел по коридору и почти не слушал Леа, которая отходила от шока, тараторя с немыслимой скоростью.

Мы с ней дошагали до лаборантской и даже смогли умыться и выпить воды из-под крана.

Нам нечего было больше делать в особняке, поэтому я спросил у Леа:

— Пойдем на улицу?

Она молча кивнула. Мы поднялись на лифте наверх, и я сразу услышал странный шум.

Холл особняка был залит вечерним сонным солнцем – мягкий сумрачный свет исходил из-под толщи серых облаков, которые низко нависали и почти заглядывали в окна. Я распахнул входную дверь – и увидел, что вся площадь перед особняком была забита машинами.

Несколько черных джипов и небольшой микроавтобус, покрашенный в синий с серебряным, окружали крыльцо. За забором же виднелся грузовик.

И я сразу увидел ее — Сару Кауфман. Она стояла рядом со Вторым, сосредоточенная. Без малейшей печати скорби на лице. Ее окружал целый вооруженный отряд — видимо, она наняла наемников.

Не хватало только сирен и голоса из громкоговорителя – «Сдавайтесь, здание окружено».

Я шагнул вперед и спустился по ступенькам.

— Как удачно, что вы вышли сами, — сказала Сара, — меньше проблем.

Можно подумать, что с такой огромной вооруженной толпой захват особняка составил бы для Сары хоть какую-то проблему.

— Ты мне сорвал поездку, — Сара наморщила нос, и, наконец, поинтересовалась, — мне сообщили, что отец мертв, не так ли?

— Именно так.

Наемники, как показалось, чуть напряглись. Один из них сказал:

— Мы попросим вас последовать с нами.

Леа быстро посмотрела на меня. Я мрачно вздохнул:

— Ты намекаешь, что мне надо их всех раскидать льдом? Я слишком устал.

— Нечего бояться, Леа, — сказала Сара. — Ничего ужасного с тобой не произойдет. Однако, не уверена насчет Четвертого, врать не стану – здесь, скорее всего, дело будет куда серьезнее.

Наемник придвинулся к нам ближе.

— Давайте не будем терять времени. Мне не хочется применять силу.

— Ну и не применяй, — грубо сказала Леа. Я хмыкнул.

Наемники двинулись – разом. Я не успел даже отреагировать. Леа резко схватили под руки и потащили вперед, и она даже не смогла ничего сказать, извернуться или хотя бы попытаться вырваться – и я вдруг увидел, что хватка ослабла.

Леа дернулась вперед и оказалась на собственных ногах. Пара наемников, что только что держали ее, остановились и замерли, рассеяно потирая лбы.

И полицейские, и люди в штатском, и Сара — все они терли глаза, зевали, пытались что-то сказать друг другу, но из них словно вынимали кости – они обмякали и с трудом держались на ногах. Это продолжалось пару секунд – и вот они все рухнули на асфальт.

И крепко уснули.

Второй несколько секунд рассеяно моргал — а потом пустился прочь. Бегом, будто спасаясь от преследователей.

Леа замерла, прислушиваясь к своим ощущениям. Она повернулась ко мне и покачала головой:

— Не верю, что у тебя вышло. Ты убедил Первого…

Я широко и злорадно улыбался, глядя на спящих вповалку людей у себя под ногами.

— Ты улыбаешься, как маньяк, — покачала головой Леа, — но…

— Надеюсь, у него все получится, — я засунул руки в карманы.

Мы пошли от особняка прочь.

Я попинал ногой колесо ближайшей машины, забрался внутрь кабины и начал рыться в бардачке.

А затем вылез наружу с пакетом круассанов в руке и протянул его Леа.

— Не знаю, как тебе, а мне очень есть хочется. Поужинаем?

Она кисло посмотрела на пакет и вздохнула. Я взглянул на особняк — теперь это царство Первого, и я надеялся, что он позаботится о Вэл и устроит профессору достойные похороны.

Что Сара оставит свое увлечение ментальной вивисекцией.

Что у Рене все будет очень, очень хорошо.

А я, наконец, смогу отдохнуть.

Хотя бы недолго.

Я сел на асфальт и с наслаждением откусил от круассана — он был с шоколадной, очень сладкой и вкусной начинкой.