Carpe diem!

Синее платье

Умереть я желаю достойно - сказала мне бабуля перед самой смертью. На дверце гардероба в ее комнате, на виду висело ее любимое платье - синее, с брошью-камеей, с кружевным бантом. Похороните меня в нем - она всегда это говорила, когда кто-нибудь приходил к нам домой.

В конце концов, все разговоры в доме сводились к смерти, и я…

Я мечтала об этом, правда.

Нет, бабулю я очень любила. Но я была глупой девчонкой - и мне казалось, что смерть - это вроде длительного отпуска, когда вся семья собирается и куда-нибудь едет, например, к морю. Это было приключение как ни крути.

Но смерть оказалась иной. Она пропахла болезнью и лекарствами, она была равнодушна, безлика, внезапна - и в доме все вдруг стало с ног на голову: появились люди, которых я никогда до этого не видела, букеты остро пахнущих цветов, мрачные тени слонялись по комнатам, набивались в них до отказа, велись тихие разговоры, и мама плакала в гостиной на диване, а папа обнимал ее за плечи. Даже брат мой сидел от страха под столом, как в норе.

Там нас и нашли.

- Не надо им тут оставаться, - сказала тетушка, и ласково, но твердо увела нас за руки в свою большую красную машину, лаково блестевшую под первым осенним дождем.

За стеклом размывались огни светофоров и фонарей, и мы с братом держались за руки - его рука была потной и горячей. Мне хотелось смеяться по какой-то внезапной и глупой причине, но я понимала, что так не положено, и искусала язык до крови, до того, что потом, у тетушки, в ее мрачных старинных комнатах, едва могла пить сладкий и теплый чай.

Всю ночь тогда шел дождь, и мы лежали обнявшись на большом диване, молчали и смотрели в белый потолок, по которому скользили оранжевые полосы от фар.

На похороны нас не взяли, сказали - нечего прогуливать школу.

Может, мама просто боялась, что мы с братом будем реветь там, когда увидим гроб и бабулю в нем. Так я и не узнала, похоронили ее в том синем платье или в каком-то другом. Маме не нравилось синее - они с бабушкой иногда вяло спорили, что оно “слишком старое, и вот, посмотри, вот этот костюм - это же Шанель, настоящая, как ты можешь…”

Бабушка сказала мне однажды, когда я сидела в ее комнате и играла с куклой, что в этом платье она встречала деда после войны на вокзале. И с того времени она следила за фигурой - боялась, что больше не сможет его надеть.

...потом были и другие смерти, и я поняла, что ненавижу похороны, кладбища и обряды, и это тихое печальное отчаяние, и что-то неуловимое и огромное, что приближалось, дотрагивалось и смотрело в глаза, когда я оставалась наедине с покойником.

Несколько лет назад мы с братом разбирали чемоданы в кладовке, и в одном их них я обнаружила синее бабулино платье.

Я желаю умереть достойно, - говорила она. Сейчас ей все равно, конечно.

Платье висит в моем шкафу - напоминанием и дружеским теплым приветом, воскрешающем аромат духов, летний вечер и танцы под музыку окончания войны.

О людях и вещах

Мы обрастаем вещами, как дерево - корой. Нужными и ненужными, старыми и новыми, большими и маленькими. Сервизами и телефонами, подушками и картинами, скрепками для бумаги и разделочными ножами. Власть вещей огромна. Вещи держат нас, они - как якоря, не дают нашим лодкам выйти в открытое море. Короста вещей становится толще с каждым днем, месяцем, годом. Вещи внушают спокойствие и уверенность.

...иногда очень хочется о них забыть. Стоять перед морем, часами глядя на серую пену. Волны смывают все лишнее, ненужное, остаются лишь море и ты. Никаких вещей, никаких обязательств. Не нужно чувствовать себя улиткой, таскающей на спине дом, не нужно чувствовать себя запертой в коконе мелочных отношений, улыбок-приветов, горечи и разочарований.

Есть один путь освободиться от вещей. Уйти. Выкинуть старое и ненужное, весь этот хлам из души и дома. Фотоальбомы, календарики, блокноты и книги - все, чем мы дорожим. Сложный, почти невозможный путь.

О старых библиотеках

В детстве я была читающим ребенком. Нет, я была ребенком, который просто поглощал книги одну за другой. И конечно, домашней и школьной библиотеки мне не хватало. Все книги я уже едва ли наизусть не знала и искала место, где можно было бы добыть еще интересных книг.

Место нашлось за две остановки от моего дома - маленькая районная библиотека в старом деревянном доме, которому лет сто, не меньше. Я упросила маму сводить меня туда и записать.

Поход в библиотеку был действом, таинством и ритуалом. Надо было пройти две остановки по старой улице, на которой тогда еще стояли обычные деревянные дома и которая шла по берегу Белой. Сначала под горку, потом, пыхтя с тяжелым пакетом книг - в гору. Но все равно дорога эта казалось удивительной - особенно летом, когда вдруг из-за низких крыш мелькала река, и можно было увидеть и мост, и высокий берег, и здание правительства, и памятник Салавату Юлаеву. Эта тенистая улочка и старые дома вспоминаются с каким-то особым трепетом - давно я не гуляла по ней, очень давно. Это был кусочек старой Уфы, скоро, совсем уже скоро вместо частных домов вырастут красивые, конечно, но одинаковые многоэтажки, и место это станет, как и все другие - обычным спальным районом без какой-то своей индивидуальности.

Мало того, что эта библиотека открыла для меня еще более широкий мир литературы, она еще и дарила тепло тем, кто в нее ходил. Конечно, это все люди, которые там работали. Замечательные люди, надо сказать. Добрые и отзывчивые, всегда готовые помочь подобрать нужную книгу, посоветовать что-то... да просто поговорить обо всем на свете. Примерно раз в пару месяцев в библиотеке устраивались чаепития, куда приглашали самых верных читателей, это были по-домашнему уютные посиделки, куда иногда приходили уфимские писатели или просто интересные люди.

Сейчас все это, конечно, кажется смешным. Два нажатия кнопки - и вот нужная книга лежит в электронной читалке. Просто, удобно, быстро. И главное - никуда не надо ходить.

Но иногда мне кажется - с каждым разом все меньше становится именно таких дружеских человеческих отношений, таких уютных мирков, пахнущих книгами и старым деревом. И этот мой мирок детства ушел, стал другим, уже совсем не тем, каким я его запомнила. Но так жаль, так безумно жаль, что это происходит.

Нельзя скорбеть об ушедшем прошлом. Но его нужно помнить и уважать, и относиться к нему с почтением.

Трамвай

Бежать! Лететь! Вперед, к самому долгому, самому прекрасному лету в жизни, когда тебе шестнадцать, когда экзамены еще так далеко, когда солнечный свет и запах лип, и мокрый асфальт, который по-особому пахнет: почти летним городом, и пылью, и грозами, и ливнями. Где-то дрожит звонок раннего трамвая, и черемуха цветет так дико, так буйно, что не видно из-за нее домиков с синими наличниками, не видно заборов и оврагов, и трамвай выныривает оттуда, из белого облака, и солнце плещет в его стекла, ударяется и разбивается на множество солнц.

И ты садишься на этот почти пустой трамвай, в котором два деда горячо обсуждают политический курс, а мимо мелькает зелень, зелень. Какой это зеленый город - пока еще зеленый! К середине лета трава пожухнет от жара и пыли, выгорит, как чья-то белобрысая макушка. Трамваи станут людными и душными, повезут с дач корзинки с земляникой и малиной, прикрытые белыми чистыми тряпицами, повезут самих дачников - с тележками, сумками, рюкзаками и бидонами.

Город станет невыносимо тесным.

Но сейчас май, и что-то огромное, прекрасное и немного жутковатое подталкивает в спину, кто-то смеется в ухо, нашептывая древние слова, нарисованные узорами из теней и света. И ты понимаешь - все, до единого звука, до единого шороха и вздоха листвы.

Этот город пропах черемухой и сиренью, небом и солнцем. Ты идешь по центральным улицам - в утренний час они пустынны и тихи, спускаешься и поднимаешься, и нет конца-края этим подъемам и спускам. А за спиной звенит на повороте трамвай.

Игра в домики

В детстве она любила играть в домики. Мир её заключался в узком пыльном пространстве под обеденным столом, где из-за свисающей бахромы скатерти можно было видеть ноги бабушки или мамы; был ещё закуток между спинкой кровати и стеной - там она натянула одеяло. Ещё одно место было "праздничным" - письменный стол, широкий, под ним она устраивала магазин, когда это разрешал папа. Если в такие дни бабушка пекла пирожки, она набирала полную тарелку и делала вид, что продаёт их, но на самом деле съедала все сама. В этих домиках она чувствовала себя под защитой, кого - сама не знала. Может, домового, может - своего воображения.

Она любила играть в домики. Даже когда выросла и стала серьёзной барышней, когда закончила школу, когда поступила в институт. Игра - детская, простая, невинная игра вдруг стала чем-то большим. И сейчас её вела фантазия, и люди говорили: "Она безумна!" Но она знала, что - нет. Теперь правила Игры стали тоньше, сложнее, но она продолжала играть - с удовольствием, самозабвенно, всегда - на пределе сил. Она отдавала бумаге время и вдохновение, и бумажные линии становились стенами, изгибами фасада, крышей, окнами, становились камнем и кирпичом, деревом, бетонными панелями и стеклом. И Игра обрела вес, и Игра воплощалась. А она - она снова и снова ловила за хвост переменчивое вдохновение, и тонкими, летящими линиями набрасывала в блокноте облик новой мечты.

Замок из песка

Замок рос стремительно, прямо на глазах. Тянулись вверх угловатые башенки, вставали крепостные стены, углублялись рвы. "Еще! Еще!" - кричали юные строители, и вот набух купол над тронным залом, вот взметнулись ввысь острые шпили, вот пробежали дорожки в дворцовом парке, и сам парк возник как будто ниоткуда.

А потом замок менялся. Окна и двери то появлялись, то исчезали, башни кочевали с севера на юг, а оттуда - на запад, мосты опадали, а во внутренних двориках возникали фонтаны. Крепли стены, все выше, выше, до неба, до облаков...

Джасем наблюдал за этой грандиозной стройкой, прячась в тени полосатого навеса. Он видел, как куча песка превращается под умелыми руками женщины в огромный замок, как долго - с самого раннего утра уличная детвора во все глаза смотрит на рождение - нет, он даже в мыслях не позволил себе назвать это… чудом.

Но это было – чудом.

Женщина улыбалась и иногда звонко смеялась, откидывала назад выбившуюся из прически прядь волос. Золотистый песок тек в ее пальцах, темнел и наконец оседал коньком крыши или резным порталом, оседал тонким налетом на ее одежде и руках. Даже на щеке - полоса не то от глины, не то от песка. А женщина сидела, окруженная детьми, и казалась очень счастливой. Это ненадолго, это слишком неуловимый миг, думал он, а тень от решетчатого навеса ложилась то на ее плечи, то на лицо, то на руки, и она сама казалась зыбкой, как мираж. Восхищенные возгласы. Мягкая, нежная улыбка. Смех. И случайный, быстрый взгляд темных глаз.

На следующий день замка уже не было, как не было и женщины, построившей его. Песок лежал бесформенной кучей, и только маленький оборвыш растерянно стоял на том месте, где вчера великие сатрапы Серого города весело смеялись, устраивали празднества, танцы и турниры.

Контрабанда мечты

- Да тут овраг за домом!

Овраг действительно был. Глубокий сырой овраг, сплошь поросший крапивой. Через него перекинуты ненадежные мостки. Над ручейком склонились в вечной печали ивы.

- Комаров тьма, небось, - ворчит Глеб, недовольно качает головой.

Но дом уже шепчет: я ваш, ваш, и больше ничей. Все мои комнаты, все подгнившие доски пола, все сиреневые и желтые стеклышки в окнах на втором этаже, в тех, что выходят на балкон.

Дом пахнет старым деревом и слежавшейся темнотой, мышами, плесенью, полынью и временем. И я киваю старику, любезно улыбаюсь. Согласны, да, где бумаги? Вот, пожалуйста – на листе расцветает замысловатая закорючка-подпись. Глеб снова бубнит себе что-то под нос. Слишком дорогой для старой развалюхи? Слишком большой для двоих безумцев? Как много этих «слишком», как они незначительны…

- С этим домом проблем не оберешься, - я слышу позади его голос. – Дрова колоть, печь топить, вот ты умеешь колоть дрова, а?..

- Умею. И печь истоплю.

Он подходит и кладет ладонь мне на плечо. Так тихо и обреченно, смиренно. Дом ведь и его околдовал, его – моего ворчуна. Это совершенно немыслимо – уйти, едва познакомившись, только узнав полутемные комнаты, где так хорошо думается, может, потому что окна – на запад? Я обнимаю Глеба, и мы стоим молча, а где-то вдалеке тарахтит мотор дряхлого пикапа.

А небо здесь – цвета старого золота.

Потом мы идем в дом – открывать шампанское, сидеть на вытертом ковре в окружении коробок и чемоданов, есть шоколадные конфеты, разбираться в хитросплетениях проводов и мышиных нор. Слушать, как что-то скребется на чердаке, смеяться, шутить, разбить пару тарелок – на счастье, конечно!

Свет гаснет, когда я, вооруженная веником, смахиваю с люстры паутину и пыль вместе с какими-то жуками. В темноте слышу, как Глеб ищет фонарик, обо что-то спотыкается и, кажется, падает.

- Чертовы пробки!..

- А может, домовой?

Он смеется из бархатной пыльной – будто театральной - темноты. Словно сам дом отвечает мне. А может?..

Что-то падает, я слышу невнятные ругательства. И вдруг люстра надо мной вспыхивает льдисто-серебряными искорками. Всего на миг. Будто принимая меня, подмигивает, одобряет и ободряет.

- А я, знаешь... - Глеб стоит на пороге комнаты, растрепанный и улыбчивый. - Пишущую машинку нашел.

Подслушанные истории

3 января Питер заливал жесточайший ливень, даже, как намекал прогноз погоды, с грозами. А 30-го декабря, в -15 в это не верилось: ломкие снежинки обрывались откуда-то сверху, чуть сверкали в бледных не то дневных, не то уже закатных солнечных лучах. Я ехала в метро с работы, телефон, как водится, до этого часа не дожил, поэтому просто сидела и слушала. Слушала, как напротив меня паренек лет пятнадцати разговаривает со своим отцом. Как они обсуждают какую-то мебель, как ее лучше поставить. Слушала невольно, но почему-то с интересом. А потом отец спросил сына, смотрел ли тот "Общество мертвых поэтов", на что паренек ответил утвердительно, и они стали обсуждать фильм.

Я влюбилась в эту семью.

В это день ощущение светлого, радостного праздника было очень сильным. И посиделки за полночь с подругой, и утренние сборы, и опоздание на электричку, и заснеженные деревья за городом.

А вчера вот этот дождь пошел. Ну ничего, подумаешь - дождь! Пока есть такие истории, которые стоит подсмотреть и рассказать, пока есть люди, которые дарят эти моменты необъяснимого единения с миром - плевать на все на свете не по сезону дожди.

О Прусте и клеенке

Магазин "Домовой", предновогодняя суета. Мы пришли за елкой, едва ее нашли. И вот, счастливые приобретением, двинулись к кассе - мимо коробок, ящиков, стеллажей, монбланов подушек и эверестов посуды. И вдруг - запах развернутых клеенок - точно такой же, как в моем детстве, в огромном чудесном магазине "Хозтовары", где какие-то непонятные, но такие интересные доски, обычные стулья (тогда казалось - шедевры мастерства!), сверкающие смесители в ряд и разноцветные обои. И эти клеенки с запахом, который описать невозможно. И как будто детство, и лето, и мы с бабушкой идем на почту, потом в банк, потом в "Хозтовары", потом за овощами... Два рубля на мороженое и солнечный свет бликами.

Вот так-то, прав был Марсель Пруст. Даже запах обычной клеенки - и тот способен, пусть и на пару минут, но повернуть время вспять.

Письма

Есть что-то очень доброе и волнительное в том, чтобы ждать ответа на письмо, ждать, считая дни... Хотя сейчас это кажется глупым: вот он, ответ - мгновенно появился на экране монитора. А когда-то давно... Да что вспоминать те времена? Они ушли - вместе с временами дуэлей, отчаянных авантюр, поиска идеала и красоты жизни. Ушли вместе с людьми в темноту, стали пикселями истории на карте памяти человечества.

А так хочется иногда написать кому-нибудь: "Вы так далеко... Но я жду, я помню Ваши глаза, взгляд тревожный, и немного усталый, строгий из-за очков. Я помню Ваши руки, нервно сцепленные между собой пальцы, когда Вы сидите в кресле, думая о чем-то далеком. Обо мне. Ваши слова становятся светом и тенью, громом и тишиной в полумраке зрительного зала. Вы - далеко. Вы - рядом. Я - это Вы".

Я не писала такие вот письма, дай Бог памяти, класса с восьмого. В то время ни о каком компьютере и речи не было, это было счастливое и беззаботное время, солнечное и светлое. А писать кому-то казалось очень важным делом: надо было ни о чем не забыть и рассказать на двух листах о том, что делается в твоей жизни, вместить в эти четыре странички множество грустных и счастливых событий.

Мне очень жаль, что бумажные письма уступили место интернет - общению, хоть я и не ретроград, но мне нравилось излагать мысли на бумаге, покупать конверт, с бьющимся сердцем отправлять письмо в почтовый ящик, а потом неделю или две заглядывать в свой -ждать, когда там, среди газет и рекламных проспектов, мелькнёт узкий белый конверт. Донести его до дома, не распечатав по дороге, потом аккуратно разрезать бумагу, достать листочек в клеточку или линейку... замереть, быстро читая ответ, потом прочесть еще раз - медленнее, и ещё - чтобы почувствовать, понять, представить, как на другом конце страны сидит вечером, склонившись над чистым листом бумаги, твой друг. У него на столе учебники и книги, среди них спит кот, подставляя теплу от лампы пушистый бок. И красный огонек - глазок мигает в печи, воет метель, бормочет телевизор...

Есть что-то завораживающее в том, чтобы перебирать старые письма, даже не свои, а мамины, бабушкины. Чувствовать историю, проходящую в этих аккуратных или кривых, беглых строчках, время, которое невозвратно ушло... Вглядываться в чужой почерк, так отличный от твоего. И знать, что за словами - годы и дали, дни, вечера, рассвета, закаты, поцелуи, горечь, радость, смех, ненависть, любовь.

Пришла осень

Этим утром я проснулся и понял: в нашу долину пришла осень. Еще вчера было лето, и совсем по-другому светило молодое солнце, отдавая жаркие свои лучи деревьям и травам, а сегодня уже, кажется, оно стало старше и мудрее, и даже свет его чуть-чуть изменился. Я вышел на крыльцо и долго не сводил взгляда с синеватых макушек деревьев за озером, и так прозрачна, так светла была эта синеющая даль, что в груди закололо от сладкого предчувствия. Будто проседью - пожелтевшие березы, тонкие и стройные. Как первые, еще несмелые мазки краски на зеленом холсте. И дышалось легко, свободно, и воздух - такой свежий, терпкий, что как будто и нет его вовсе, и пусто вокруг, и есть только озеро да небо, да лес, да мой бревенчатый домик, да тишина. Вечная тишина природы, которая дарит тишину и спокойствие душе.

Бродить по заповедным тропинкам, тихими студеными утрами удить рыбу в озере, слушать шорох листопадных дождей – нет более одиноких и более приятных занятий. Скоро задуют ветра с севера и будут рваться в небе тучи, приносящие серость и туманы, скоро лес этот, сейчас прозрачный и весь просвеченные солнцем, станет голым и неприютным, скоро холода цепкими своими щупальцами проберутся в дом, в душу, и ледяной коростой покроется она – до весны. Но пока – тепло, и можно еще собирать запасы на долгую зиму и приводить в порядок дела, чтобы потом укрыться до первых весенних солнечных дней, заснуть, замереть, стать тихой тенью. Можно сидеть на согретых солнцем мостках, глядеть в воду, вспоминать все, что было: восторги, печали, сожаления и радости, слезы, улыбки, взгляды и слова. И воспоминания эти – как засохшие цветы меж страницами, как выцветшие фото, они пахнут старой бумагой, хвоей и полынью – как детство.

Между деревьев тянулся горьковатый дымок костров, тепло и прохлада наплывали волнами, и я стоял, подставив лицо солнцу, и сквозь закрытые веки просвечивало красное, и пела где-то кукушка, отсчитывая время. И думал я, что когда придут морозы, когда решения лягут тяжким бременем на сердце – тогда и эти дни будут утешением и отрадой, и будет, о чем поразмыслить, что вспомнить, и о чем сказать: «Это было хорошо».

Берите бесы яркие мои

Берите бусы яркие мои - мне ничего для вас не жалко. Возьмите золото одежд и россыпи рубинов в сырой и ржавой утренней листве. Нагая, я пойду по свету, накинув старый рваный плащ. И там, где буду я легко ступать, там вы увидите серебряное кружево, прозрачное и легче паутины. Раздам все краски - вам, и вам, и вам - вы не стесняйтесь! Это все бесплатно. В дар. Соперницам - шелка и жемчуг утренних морозов. Несчастным, тем, кто в горе и отчаянье - кленовых листьев бархатной ковер, что под ногами рассыпается, шурша. Я к краю мира подойду, пусть ветер сорвет с меня последние лохмотья, обнажив худое и болезненное тело, иссушенное горем до костей, которые рассыпятся в труху, как только дунет временем и тленом дыхание богов. Исчезну, растворюсь, что б вновь родиться, в красе своей превосходя других, не юная, но не старуха вовсе. И снова будет ярким золотом сиять убор богатый, и снова я его отдам, как прежде - в дар.

Шиповник

Из окна было видно, как цвел шиповник. Неистово, буйно, будто в последний раз. Одетый в колючие доспехи, он тянулся к солнцу, к небу - из темноты и сырости.

В темноте и сырости, затканной паутиной, проходила жизнь принцессы Изабель. Окошко полуподвала смотрело во двор, на старые обомшелые камни, и единственное, что, кроме камней, можно было увидеть - это цветущий куст шиповника.

Так Изабель поняла, что пришла весна. Ломкий лед зимних дней давно треснул, давно в лужах отражалась синь и белые круглые облака, но весна пришла именно сейчас. Изабель смотрела, как скачут и дерутся в лужах воробьи - так беззаботно, так весело. А у нее была темная комната со старым зеркалом в резной раме - только и всего.

Изабель была красива. Даже в заточении, пока ее рыцарь где-то убивал дракона, ее милый рыцарь, что так далеко и так близко! Она говорила с ним через зеркало. Но видела только свое лицо, глаза шоколадного цвета, губы и волосы, заплетенные в косу.

"Я жду тебя, жду, приди, освободи..." - шептала она зеркалу. Отражение смотрело мудро и понимающе, прятало горькую усмешку. Оно не могло ответить.

* * *

- У вашей бабушки расстройство личности, - вздохнул мистер Дьюи. - Она все время смотрит в это зеркало. Лекарства ее успокаивают, но ненадолго.

Я кивнул, глядя на бабулю. Она сидела, прямая, будто на обеде с королевой. Царственно кивала отражению и улыбалась. Луч света лежал на ее белых-белых волосах, как корона.

Когда я вышел из больницы, я увидел, что под ее окном цветет шиповник - неистово, буйно, продираясь сквозь сырость и темноту - к свету.

Город спит

Город спит. С реки наползает туман, его руки протягиваются вдоль улиц, касаясь влажными пальцами темных окон, за которые им нет хода. Он цепляется за деревья, рваными клочьями висит на проводах, сворачивается клубочком в гулких колодцах пустых двориков, скрывает, обманывает. Все кажется изменчивым, искажается в его завихрениях, и встают одна за другой призрачные громады, но тут же исчезают от малейшего дуновения.

Город спит. Только одно окно, несмотря на поздний час, ярко сияет белым электрическим светом. На нем нет занавесок, и можно беспрепятственно заглянуть внутрь: за чертежным столом, уронив голову на ворох бумаг, уснул мужчина, вокруг, на полу, разбросаны чертежи, рисунки, какие-то блокнотные листы с расчетами. Из рейсфедера, зажатого в ослабевшей руке, натекла на пол тушь и застыла там темной лужицей. На полках – книги вперемежку с макетами: новый большой кинотеатр, школа, больница… Спит город, грезя о будущем, и в этот миг, когда туман обнимает его, он забывается в своем сне.

Город мирно и спокойно дремлет в кольце мостовых, лишь иногда перебежит улицу осторожная кошка и скроется в подворотне, да проедет с грохотом грузовик, и все затихнет, звуки тонут в вязких струях тумана. Слабо мерцают сквозь него уличные фонари, и издалека кажется, что чьи-то внимательные глаза светятся через молочную муть.

Налетит иногда ветерок, сдувая пелену, и откроются фасады зданий, деревья вдруг выступят из тьмы, резко очерченные в мертвенном свете, поблескивая крупными каплями ночной росы. Откуда-то доносится слабая музыка, она плывет над городом, то исчезая, то становясь отчетливее – манящая, властная мелодия, которая словно зовет за собой.

Где-то в самой глубине хитросплетения улиц бьется сердце города, слабо, но ритмично, в такт ударам часов. В это время, когда необъяснимый страх вдруг приходит ниоткуда в сердца людей, все тихо, кажется, что город замер, затаился, чего-то ожидая в ночи. Скоро рассвет, и медленно блекнут звезды на стылом небе, ветер разгоняет туман и приносит с собой ароматы цветущих садов и звуки отдаленной грозы.

Спи, город, спи. Не вслушивайся в эти тревожные звуки, не всматривайся во вспышки зарниц на западе. Зарниц ли? А может, там, на западе, разгорелись, запылали пожары, и гром, что доносится оттуда, вовсе не гром, а канонады залповых орудий? И вспуганный чеканным шагом тяжелых сапог по мостовым, острым запахом гари в спокойном воздухе летней ночи, проснется город, чтобы встретить новое утро – утро войны. И не будет новой школы и кинотеатра – все канет в прошлое, отступит, уйдет, уступая место тиканью метронома, ожиданью, страху, боли, смерти.

Спи, город, спи, и пусть хранят твой сон боги, ибо пробуждение будет страшным. Спи, потому что только сон теперь будет приносить тебе спокойствие, но спокойствие хрупкое и тревожное, готовое разлететься вдребезги от каждого стона сирен воздушной тревоги.

Город спит. Ему снятся далекие горы и небо, все в пушистых облаках.

И они вернулись

И я вернусь домой

Со щитом, а, может быть, на щите,

В серебре, а, может быть, в нищете,

Но как можно скорей.

Гр. КИНО "Красно-желтые дни"

...И они вернулись. Грязные, оборванные, с лихорадочно горящими глазами, с загоревшими до бронзы лицами и сбитыми в кровь ногами шли они рука об руку против снега во мраке. В руках каждый из них держал звезду, и свет сиял так, что больно было смотреть. Звезды покойно лежали на их ладонях, и они несли эти звезды через метели, как драгоценные сокровища. Но некому было увидеть тот свет, и только метельные крылья обнимали их, и страшно и торжественно пели ветра. Но они шли - вопреки всему, неся свет, который был так нужен другим. А другие - прятались в угловатых башнях, едва видимых за мутной завесой, прятались за накрепко запертыми дверьми, закрытыми ставнями, прятались в уюте и покое, не зная ни о свете, ни о звездах, ни о чужом горе и страданиях.

...Там, в долине, был мой дом. Пришлось спускаться узкой тропкой, которая постоянно грозила оборваться в ущелье. Страшно, и сердце вскачь, но я прошла эту дорогу. В долине все другое, и время течет как будто быстрее. Осень уже, но так тепло, как в летние вечера. Я знаю: возвращаться - дурная примета. Но так тянет сюда, к медленной реке, над которой стоит дом родителей. Вот он: угрюмый, серый, хмурится из-под кустистых бровей нависающего над окнами плюща. Когда-то в детстве я считала ступени, ведущие к дверям. Двадцать две. На каждую - по году безмятежной жизни здесь. А сейчас - двери настежь, и темные комнаты за дверями. Нет, я не буду заходить. Там - воспоминания, сгустки старого, отжитого. Пустота, наполненная пылью и детством. Детство позади, а пыль никому не нужна, кроме пауков... Сяду на ступеньки, посижу. Красиво здесь, покойно, как будто и войны совсем не было. И клены те же, и вишни у дома. Старые друзья мои...Но все же, возвращаться - это скверная примета, ибо нельзя, никогда нельзя вернуться в исходную точку, к тому, что покинуто, чтобы ничего не изменилось внутри.

...Она вернулась поздней осенью, под неумолчный рокот волн и стук дождя, вернулась по разбитым дорогам, среди запустения и тишины. Дом ее стоял в низине, и в конце ноября дожди и туманы вытягивали из него все тепло. Она не решилась войти, ведь прошло столько лет с тех пор, как уехала она из родного гнезда в поисках счастья. Дороги отчаяния и боли стерегли ее, ветра развеивали дым осенних костров, кидая, будто в насмешку, под ноги пригоршни палого золота. А там, в доме, все по-старому, все так, как было во дни безмятежной юности. Музыка, смех и разговоры, терпкое красное вино в сверкающих хрусталем бокалах... И ей страшно дотронуться до ручки двери, натертой до блеска многими касаниями. Она стояла, превратившись в тень, боясь попасть в полосу света из окна, слившись с густой темнотой, и в доме никто не знал, что вернулась блудная дочь, что она пришла - почти босая - к родному порогу, что вынесла она достаточно страданий, чтобы понять, что не стоило пускаться ради них в столь дальний путь.

...И они вернулись в стольный град, прославленный в песнях и сказаниях. Они вернулись с победой, и флаги горели серебром на солнце, и улицы были заполнены людьми. Женщины бросали им под ноги цветы и пели, и одна была краше другой в тот день. Всюду улыбки и сияющие лица - ведь они возвратились победителями, хотя победа та не была легкой, и много горя было за ней, и слез, и материнских проклятий. Но со щитом ли, на щите ли - их ждали, ждали до последнего, верили и молились, и вот они здесь, и весенний ветер так сладок, так высоко безмятежное небо, так свежи краски, что боль и страдания как будто меркнут, и ликование охватывает сердца.

... Они вернулись после долгого пути. Парус их корабля, потрепанный в сотнях бурь,вылинял и потерял свой глубокий синий цвет, а солнце, нарисованное на нем, уже не блестело золотыми нитями. Они были уверены, что их ждут, хотя прошли годы с тех пор, как покинули они шумную гавань и отправились на поиски сокровищ, славы и приключений. Тогда они были молоды и сильны духом, весь мир до самого края света принадлежал им, и не было предела мечтаниям. Теперь долгие зимы выбелили их виски, от ветров кожа стала как грубая кора деревьев, и в глазах потух тот огонь, что светил им не хуже маяка. Но когда они вернулись, и корабль их бросил якорь в гавани большого города, увидели они, что их давно забыли, и в домах, где они когда-то жили, теперь живут другие люди. О них не осталось памяти и у стариков, и ходили они, чужие в родном городе, знакомые улицы казались им улицами других городов. Никто не ждал их среди колоннад храма на высоком холме, и не зажигали в их честь ритуального огня. Они ходили, точно призраки невозвратимо ушедшего, и не было им места в этом мире. "Слишком поздно, - шептали им ветра. - Слишком..." И они молчаливо кивали в ответ сырым промозглым ветрам с запада и студеным ветрам севера, и тем, что прилетали с юга, обжигая лицо пылью и песком. Только ветер востока едва слышно говорил: "И в конце есть возможность начала", прилетал вместе с первыми утренними лучами. И ясное небо смеялось над ними, а беленые стены домов, яркие цветы в горшках, оливковые деревца казались слишком юными и не знающими ни бед, ни страданий.

В маршрутке

Легкие прикосновения и взгляды. Случайные, полулюбопытные-полуравнодушные. Краткий миг чужой жизни - ты слышишь обрывки его разговоров сквозь грегорианские гимны в своих наушниках, ты видишь, что он слушает рок - квинс и апокалиптику, как красноречиво подсказывает его плейер. И через пару секунд уже не помнишь его лица.

Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене...

Нет, не ты, конечно. Всего лишь снимаешь тяжелое пальто и стряхиваешь с воротника снежинки. Очень болят глаза.

Где твои крылья, которые нравились мне?..

А у женщины напротив тяжелые серебряные перстни на пальцах, и взгляд - как эти перстни, тоже тяжелый, какой-то обреченный. Крыльев у нее нет, только шрамы. Она думает о долгах и детях, устало прижимая к груди шуршащие пакеты. Она смотрит вниз.

Что там, за снеговой мутью? Поэт читает стихи, его голос срывается.

Мы все потеряли что-то на этой безумной войне...

Найдем ли?

Стены

Большие города всегда манят к себе мечтателей. Их неоновые огни и яркие до безобразия, до полного безумия вывески - как магнит для тех, кто хочет добиться чего-то в своей жизни, кто хочет найти свою дорогу, кто хочет возвыситься... Возвыситься до трехсотых этажей, до почти поднебесья, взирая из собственного пентхауса на копошение и мельтешение огней внизу, на яркие, подсвеченные синим трассы, на бесконечную, беспорядочную и в то же время упорядоченную и подчиненную некому плану жизнь, на сотни миллионов ярких точек, которые сливают в единое целое... Тянутся светящиеся нити-паутинки к сердцу города, ни к одному, нет, к его многочисленным сердцам, не перестающим биться никогда, ибо никогда здесь не затихает жизнь, никогда не перестают гореть вывески, лишь утром, под солнечными лучами они меркнут, но зажигаются вновь с наступлением ночи.

Ритм города - никогда не отпускает, это твой пульс, твоя жизнь, и ты, как сотни тысяч других, встаешь утром, пьешь что-то, сильно напоминающее кофе, смотришь новости, читаешь кучу разной ерунды, которую сваливает на тебя Сеть, едешь вместе с другими скоростным поездом до работы и... приятно чувствовать себя винтиком системы.

Я закрываю плотные жалюзи на окнах. Теперь свет извне не проникает в мой дом, я в полной темноте, как в коконе одиночества, как многие другие в своих коконах, и так - по всему миру. Я - один. Я - множество. И миллионами электрических глаз светятся такие же каморки, за ненадежными стенами которых протекает чужая, недоступная жизнь, отгороженная всего лишь перекрытиями. Эти стены легко сломать, но тяжело - пробить.

В поезде до Питера

Поезд мчит со скоростью 220 км/ч в сумрачный и дождливый Питер, и солнце - закатное, отяжелевшее, усталое - делает все вокруг таким ярким, настоящим. Почти прекрасным - все эти гаражи, и насыпи, покрытые едва отросшей щетиной травы, золотит все эти предместья, обычно неприглядные, скучные, однообразные. Волшебство!..

Мы дремлем, вяло беседуем, слушаем музыку. Ни писать, ни читать нет сил. По проходу носятся какие-то дети. И томительные минуты ожидания - когда уже вокзал, когда! - превращаются в часы.

А до этого были прогулки по Коломенскому, посиделки до шести утра, ВДНХ и бесконечные переходы в московском метро. И ночь в поезде, непостоянная погода, питерская промозглая сырость, которая переползла за нами - в Москву.

Я согласна с утверждением, что город - это люди. Люди, которые встречают тебя там, улыбаются или наоборот - зло огрызаются в ответ. Толкают плечом или помогают поднять тяжелую сумку.

И каждым разом я чувствую, понимаю этот город лучше. Узнаю о нем что-то новое, неведомое. Почти начинаю его любить.

Волшебство во вдохновении, пронизывающем все. Дома, разбитые ступени павильона на ВДНХ, ярмарки, солнце и кухонные разговоры.

Это важно - разговоры до утра под бутылку виски на троих, когда опьянения совсем нет, нет усталости, и можно разговаривать про все, слушать, молчать, если говорить нет смысла - и так все ясно.

Та самая кухонная Москва, которая казалась когда-то нереальной, чужой. О которой я знала по советским фильмам - но вот ты тоже часть этого ритуала, и это вдохновляет, дает силы.

Песни под гитару, когда сначала стесняешься, но потом понимаешь, что и это - кухонная Москва. И фиг с ними, со способностями (вернее, неспособностями) петь, главное - чтобы было от души.

Медленный рассвет - меня всегда завораживал этот переход ночи в день, синеющее небо, серость и - солнце вдруг откуда-то вкатывается на небо. К этому мигу все уже устали и хотят спать, но слова еще горят, они не закончились, они хотят быть произнесенными.

Эта поездка - не только прогулки, но и разговоры, слова. Сказанные и несказанные, они все равно оставляют след, и в них столько мудрости и жизни, что я снова поражаюсь этом, восхищаюсь тем, сколько всего остается за "языковыми знаками", за молчанием и улыбками.

И здесь я тоже не могу сказать всего. Всего, что наполняло и наполняет меня, просто потому что это невыразимо. Никакими словами. Ни на каком языке.

В конце августа

В конце августа в пальцах появляется какой-то нетерпеливый зуд, жжение. Мимо развалов с канцелярией идёшь, оборачиваясь на все эти синие, голубые, зелёные и розовые тетрадные обложки, вспоминаешь, что школе разрешались только зелёные и только в двенадцать листов. Вспоминаешь солнце конца августа двадцать лет назад - пыльное и уставшее от зноя, вспоминаешь, как за учебниками ездил на другой конец города, и какой долгой казалась дорога в набитом дачниками троллейбусе, что медленно тащился по улице, названной в честь никому не нужной годовщины канувшей в историю революции.

Каждый год - пятнадцать лет, подумать только, половину жизни! - ты ждал первого сентября. С восторгом - в начальной школе; с чувством тупой неизбежности - в средней; с надеждой - в выпускных классах; с предвкушением - в колледже и университете. Год для тебя начинался не в январе, а в сентябре - опавшими листьями, еще гулкими школьными коридорами, пахнущими краской партами, пирожками из столовой... Первое сентября - межевой знак, черта, отделяющая тебя-прежнюю от тебя-новой. И стоя на линейке с неизменным букетом гладиолусов, ты втайне надеешься - может быть, именно в этом году в тебя влюбится Серёга из параллельного?.. Или появится новенький, с которым можно будет подружиться? Вглядываешься в изменившиеся за лето, загорелые лица, такие знакомые-незнакомые...

Скоро потянет уже по-настоящему осенней сыростью и стынью, ты потонешь в рутине уроков, новизна незнакомых предметов быстро сотрётся - и тебя заглотят домашние задания, зубрёжка, стенгазеты, даты, формулы и сочинения. И ты с грустью оглядываешься на лето, остывающее нагретой пылью, разлитое по улицам и крышам солнце, липы и тополя, созревающую рябину, стеклянно-хрупкие дни, которые скоро разобьются от школьного звонка.

В конце августа в пальцах появляется какой-то нетерпеливый зуд, жжение. Вспоминаешь новый пенал - как мечталось - на три отделения! - купленный для архитектурного факультета - в нем остро наточенные карандаши, ручки, изографы, циркули. Вспоминаешь последний свой дневник из одиннадцатого - со смешным котенком. Вспоминаешь еще новые, хрустящие бумагой и пахнущие типографской краской учебники и контурные карты. Вспоминаешь все горькое и радостное, обидное и веселое, дружеские улыбки, слезы, смех, списанные задания, маленькие поражения и победы.

Наверное, новый учебный год - всегда немного новая надежда.