Capernaum. Vol. 1

Глава №1 Кладбище Ветров

Пролог

О глаза голубые с серым оттенком! Способны любовь большую в мире нашем увидеть. Коли по чуду очи цвет поменяют в карий, так быть тому любви большой. Но если воротится цвет обратно с карего в серо-голубой, то будет значить это, что потерял обладатель глаз сих больше, чем получил…

Отрывок цитаты из легенды древних скифов.

Из записей работ историка 145-летней войны Эльфриды Шольц.

Глава 1.

Начало моего дня положило жгучее мерзкое чувство в нижней части живота, боль сработала как будильник, раздражающий, как правило, любого человека. Я хорошо запомнил все те чувства, которые вызвало это отравление, поэтому и начал с него. Я скрючился, как одинокая запятая, на своей постели, словно на пустом бумажном листе, и подумал, что, возможно, во всем виноват вчерашний поздний ужин. Эта рыба, которая пролежала больше суток в моих сетях, скорее всего, была несвежая, но я всё равно умудрился ее приготовить, так как иногда не замечал таких мелочей, как срок годности продуктов, а подозрительный кисловатый запах не отпугнул меня как потребителя данного деликатеса. Во всём я, конечно, винил отгрузку товаров: она выбила меня из моего ежедневного расписания, которое я, конечно же, не соблюдал, но всё же пробовал придерживаться.

Вчера была первая суббота сентября, а это значило, что компания, на которую я работал забирала свой товар в первую субботу месяца, и из-за них я постоянно забывал вовремя проверять рыболовные сети, которые оставались в море с рыбой очень долго. С другой стороны, они привезли мне стройматериалы, которые неслабо помогают мне в жизни тут, такую провизию, как крупы, макароны ракушками, картофель, концентраты для сока, кофе, чай, немного фруктов, больше овощей, потом медикаменты, топливо для дизельных генераторов, и, как я просил в прошлом месяце, Компания привезла мне блочный лук и стрелы к нему, дабы разнообразить мою жизнь тут.

Я с трудом выпрямился в постели, осознавая, что мне нужно в туалет, но так как туалет был далеко от жилого помещения, мне приходилось нелегко. Я с трудом оделся, накинул свой ветровой плащ, в плечах почувствовав, что он еще не успел просохнуть со вчерашнего дня. Хотя и висел всю ночь возле обогревателя, который позитивно носил название «Салют». Это чудо советской техники не раз спасало меня от гибели в лютые зимние холода в этих местах. В этот момент я начал злиться на людей, которые внесли изменения в план жилого помещения при реконструкции этого здания. Санузел так же, как и кухню, они разместили в самом низу сооружения, которое не входило в трубу маяка, а жилую комнату, напротив, разместили в самом маяке почти под его огнем, чтобы смотритель всегда имел прямой доступ к светилу. У всего сооружения были совмещенные цокольные этажи, но лестница из подвала была завалена строительным мусором, и мне не хотелось пробираться там в темноте. Так что мой путь лежал через залитый бетоном двор в виде римского Колизея, через стены которого в шторм волны обрушивались на пол, размывая бетон.

Сегодня явно непогода, и, спускаясь по лестнице, я слышал, как волны бьют стены моей башни одиночества, в которой я проводил подавляющее количество времени своей жизни. Открыв дверь маяка, я накинул капюшон и устремился к противоположной части Колизея. Добежав до двери санузла, я был до нитки вымокшим в соленой воде Охотского моря. Заранее не подготовив на связке нужный ключ от туалета, я понимал, что мое отравление стремится вырваться наружу, будто я соседний сахалинский вулкан. Но всё-таки в этих утренних мокрых сумерках мне посчастливилось очень быстро, почти наугад обнаружить нужный ключ. И вот долгожданное облегчение.

Сидя на унитазе, я размышлял о трагедии своего положения. На маяке я работал чуть больше девяти лет, и за все эти годы я ни разу не травился, естественно, я ни разу и не размышлял о том, чтобы переделать санузел в трубу маяка, хотя мне и случалось глубокой ночью справлять нужду, но тогда я забирался на верхний этаж маяка к светилу, открывал стеклянную форточку и мочился вниз с башни прямо в бушующее, кипящее пеной море.

Но в самой башне маяка было много комнат, которые никак не эксплуатировались. До покупки и перестройки Компанией этого сооружения все нужные для жизни удобства находились в самой башне маяка. Но с приходом Компании они зачем-то решили сделать всё по-своему. Большинство помещений использовались как склады для товаров из страны восходящего солнца. Но в самой башне товары не хранились, так что я был решительно настроен перенести санузел и кухню в башню, так сказать, на свои законные места.

Возвращаясь в свою комнату по крутой винтовой лестнице, я уже предвкушал, что скоро мне не придется мокнуть, чтобы сходить в туалет или приготовить пищу. Так как смотрителем маяка и стражем складских помещений я был не одно пятилетие, компания позволяла мне делать всё, что мне в взбредет в голову, так что переделка санузла была небольшой моей похотью.

В мои обязанности входила, в первую очередь, охранная деятельность на территории всего сооружения: я охранял склады с товарами. Естественно, я был вооруженным до зубов: у меня была собственная оружейная комната. В нее входил ящик для автомата Калашникова и ящик для патронов в советских цинках, сейф для пистолета Макарова. Неплохо для охранника складов, скажете вы, совсем не плохо, отвечу я.

Также я занимался контролем погрузки при привозе товара и отгрузке при сдаче его Компании. За всё время я успел разобраться, что деятельность компании была не совсем законная, поэтому продукция и складировалась так далеко от чужих глаз. Маяк был идеальным посредником в торговых путях Компании. Ежемесячно я погружал сто тонн товаров из Японии, предназначенных для Российского Государства.

Также моя прямая обязанность была поддерживать складские помещения в идеальной чистоте. Я убирался, ремонтировал, содержал маяк, ежегодно я заливал больше ста кубов бетона собственноручно. Я постоянно писал Компании о требовании капитального ремонта, каждый год они соглашались, но каждый год переносили на следующий год. Ну и конечно же, я был смотрителем маяка. Лично для меня, это была интересная миссия встречать, заблудившихся в море путников, но для Компании это было лишь прикрытием для их бизнеса.

Вот так и протекала моя жизнь в этом чертоге одиночества. Лично моя деятельность была очень развита: я занимался рыбалкой, охотой, в целом живя в свое удовольствие, вел блог в социальной сети и был довольно популярным из-за необычности места проживания и контента, выращивал грибы на одном из цокольных этажей маяка, но в целом был подавлен и одинок.

Раз в месяц ко мне заходил на катере один сахалинский предприниматель. Я продавал ему грибы и иногда рыбу, когда она не протухала из-за моей невнимательности. Он же взамен привозил мне виноград и фрукты, так как я еще пробовал себя в винодельном деле. Ведь было время, когда Советский Союз сделал из этого маяка автономный атомный, и многие годы в прошлом в этих подвалах распадались атомные частицы. Конечно же, Компания сделала здесь глобальную чистку, перед тем как заселить меня сюда, но всё же грибы в этих сумеречных темницах росли с неимоверной скоростью. Я предполагал, что во всём вина остатков радиации. Ну и красное вино я выпивал тоже с неимоверной скоростью. Мы все прекрасно знаем, что вино хорошо при радиации. Моя собственная винная марка будет под названием «мглистая башня» или «одинокая башня» (я еще не определился).

Большую часть времени я, конечно же, убивал на строительство, но также я загружал в интернет кучу сделанных мною фотографий и видео. Мой блог развивался и становился популярнее и туристические катера не раз заходили ко мне в мою собственную бухту. Я водил небольшие экскурсии по маяку и рассказывал о его постройке еще японцами в далеком 1939 году и истории его многое повидавших радиационных стен и подвалов.

Первое время компания запрещала мне водить экскурсии, боясь за товары, но со временем мы пришли к общему знаменателю. Я пообещал, что туристов не будет в дни отгрузки и погрузки и что я не буду показывать им склады, и напомнил, что Компании будет нелегко найти человека, который будет держать язык за зубами и так долго жить в одиночку во мглистой башне. Недолго сопротивляясь, они отступили. И вот уже девять лет я живу тут и ни разу не травился, кроме сегодняшнего случая.

Присев на кровать, я понимал, что хочу еще немного отдохнуть, так как пот начал падать с моего лба прямо на пол. Скинув ботинки возле кровати и кинув свой ветровой плащ в противоположный угол комнаты, я залез под одеяло, и свернулся уже в привычную запятую, и сразу уснул. В той части башни, в которой находилась моя комната, было одно маленькое окно, но с годами я расширял его, меняя раму и стекло, а к настоящему времени я и вовсе вставил большое пластиковое окно, чтобы было лучше видно океан и рассветы, ведь именно в сторону рассвета было направлено мое окошко.

И вот луч теплого солнца поджаривал капельку пота на моем лбу, и, хмуро щурясь, я проснулся. В животе больше не было боли, и я чувствовал облегчение, которого так не хватало мне ранее. Я с легкостью встал и посмотрел в окно. Было около четырех утра, когда я проснулся в первый раз, тогда был мрак и сумерки с ветром и дождем. Сейчас же было около семи часов утра, и за пару часов всё разошлось, и солнце с полной силой освящало мою келью.

Так как было начало осени и до наступления зимы меня ждали еще две запланированные прогулки с туристами, я хотел до зимы перенести туалет и кухню в башню. Но работы было много, а дни стремительно уменьшались, и помимо ремонта была еще куча нужных дел. Так что в мою голову под чашечку растворимого утреннего кофе пришла идея сделать конкурс в своем блоге в социальной сети. Я решил вместо запланированных походов с туристами разыграть билет на полгода жизни на маяке. Конечно, я понимал, что это влетит мне в личные расходы, так как экскурсии выручали мне неплохой заработок, а тут я лишаюсь его. Но всё-таки помощь мне нужна была больше, чем деньги, в которых я особой нужды не имел. Тем более за девять лет работы на счету в банке я имел больше семи нулей, так что обогащение материальными средствами у меня было далеко не на первом месте. Я постоянно закупал на личные средства стройматериалы и много разных вещей для снабжения маяка и его пригодной работы. Также около двух лет я выпрашивал у Компании катер, который по истечении двадцати месяцев они всё же удосужились мне приобрести. Я делал многое, и люди, работавшие на Компанию, постоянно приезжав, хвалили меня. Но а я в свою очередь постоянно заваливал их требованиями и письмами руководству, которых за девять лет было написано великое множество.

Допив кофе я принялся за написание статьи в блог. Начал я на скорую руку и, собственно, через пять минут статья была готова.

«Дорогие читатели и подписчики! Я с прискорбием сообщаю вам, что те две туристических экспедиции на маяк Аива отменяются в связи с техническими перебоями и опасностью погодных условий в это время года. Но не спешите расстраиваться, ведь стартует конкурс: целые полгода жизни на маяке вместе с его вечным хранителем в моем лице. Из плюсов: вы увидите сезон ураганов и штормов из башни одиночества, шесть месяцев вас ждет жизнь по правилам смотрителя, вы примите участие в обслуживании и ремонте маяка, также вас ждет рыбалка с катера, выращивание плантации грибов, приготовление вина и курс связи с заблудившимися судами и помощи им, курс по ремонту и эксплуатации линз огня маяка и всех сопутствующих механизмов. Из минусов: вы можете застрять здесь навсегда. Так как это место — Кладбище Ветров, здесь заканчивает свой путь любой уставший странник».

Я еще раз просмотрел статью. Она звучала как-то двусмысленно, но я разместил ее на просторах интернета. После чего отправился на кухню позавтракать. Завтрак определенно должен быть легким: я только что встал после тяжелого отравления. Но мои завтраки, да и вообще все приемы пищи являлись до ужасного вредными: всё жирное, жареное, залитое специями, пряными травами. Их мне поставляла японская сторона Компании. Кушать я любил и любил лениться, поэтому спорта в моей жизни было мало, только по спутниковому телевидению. Об этом свидетельствовало мое небольшое пузо. Но работы по маяку и своей должности в целом я выполнял не укоризненно, но что касалось моего личного времени, кроме сна я мог неделями просто валяться в кровати, писать в свой блог, смотреть телик. Это происходило в сезон штормов, когда экскурсиям на маяке не было места. Конечно же, я занимался грибами и рыбалкой, ну, я уделял этому меньше времени, чем обычно. Я ждал этого все лето, так что, хоть я и написал статью о своей одноразовой акции, моментами я подумывал все отменить и погрязнуть в лени на долгий сезон мрака и штормов.

По моему собственному мнению, место это было уникально. Какой бы силы катаклизм не происходил бы на этой планете, заканчивался он именно возле неприступных стен маяка. Был ли это сильнейший ветер или самый сильный ураган, ошметки его влияния падали возле моих ног. Именно поэтому я называл эту местность «Кладбищем Ветров», но мысль о том что мне в непогоду будет нужно спускаться в туалет и на кухню и постоянно мокнуть и мерзнуть, дала мне малую мотивацию закончить дело до конца.

После легкого завтрака, а это был огромный жаренный кусок жирной свинины, я погрузился всеми лапками в повседневную работу. Поначалу я проверил сети с рыбой. Обычно я начинал с плантации грибов, но сегодня я и так опаздывал из-за жидкой истории. Так что я пошел проверять рыбные сети между скалой маяка и островом Сахалин. Сегодня улов был скудный из-за того, что мне пришлось избавляться от множества тухлой рыбы. Я не знаю, с чем это было связано, и оставалось только догадываться, почему меня преследовало фиаско в рыболовной отрасли моей жизни.

Расправившись с рыбой, я отправился в подземелье. Грибы я любил больше морских тварей, и занятие в моей маленькой ферме приносили мне радость. Грибы не нуждались в особой заботе: эти малыши росли у меня на полках прямо в мешках с землей и навозом. Их было великое множество, но все одной породы. «Шампиньоны» — в моих ушах это название звучало как гордая фамилия французского древнего рода монархов. Бывало, что торговец с Сахалина приходил неделей позже обещанного срока и я делал огромную грибную армию у себя в келье. Из самых больших грибов я делал правителей, генералов, из чуваков поменьше пехоту простых воинов. Но к приезду торговца всю армию я расформировывал обратно по корзинам, и мои бравые солдаты были списаны в запас.

Да, заняться иногда было нечем, но также я много писал о мыслях, которые меня посещали. Так как в блог эти мысли было не написать, у меня также было много бумажных рукописей, дневников, множество тетрадей, а их домом являлся огромный старый шкаф в углу моей кельи. За девять лет и девять месяцев жизни на маяке я написал не один роман, который никогда не увидит свет. Тысячи и тысячи страниц томились в пыли и одиночестве, как и моя душа в стенах этого родного, но одинокого чертога. Я размышлял о многом: о бытие, о Творце, о делах в мире, о спорте, болезнях. За девять лет, возможно, я немного и свихнулся. Но одиночество было самым главным уделом моих бесконечно льющихся мыслей. За всё время я также понял, что сколько бы я ни писал, лучшую мысль я всё равно упущу. Я буду работать или валяться, смотреть телевизор или делать повседневные дела на маяке, а мысль придет, развратит всё в моей голове и покинет мой мир. И даже если я в спешке схвачусь за листок бумаги, я не смогу собрать то, что пару минут назад разбилось внутри меня и выскочило, оставив предвкушение того, что могло бы быть. Если бы я записывал всё то гениальное, что приходит в мою голову, когда рядом нет листа бумаги или я так занят работой, что не могу оторваться, меня бы уже давно изучали в школах.

Но увы, так как в школах меня не изучают и я простой смотритель маяка, я пишу всё то, что остается после этой мысли. Я веду свой рассказ осколками и непонятными выражениями, проводя вас по пути своей немощи. Я так устал от того, что мучаюсь в предвкушении того, что могло бы быть, но не могу достичь желаемого. Возможно, это был недостаток в образовании, а может, я и есть великий мыслитель, но из-за своей самооценки я кидаюсь неровными отрывками своего мышления, так как моя неуверенность в своих силах на листке бумаги стягивает мой мозг канатами и всё, что из него выходит, это фарш из идей, мыслей и желаний. «Как трудно быть мной!» — думал я каждый день своей жизни. Сейчас я прочитал вам самую суть того, что хранится в моих записках, в этом огромном старом, заполненном пыльными бумагами шкафе и сколько еще прочту, увидит Бог, вам понравится. Но здесь, в подвале, при множестве своих белых солдат в шляпах я чувствовал себя не таким одиноким и мыслями обиженным человечишкой. У меня были миллионы, заработанные за годы работы на этом контрабандном маяке, я был довольно популярен благодаря своему блогу и в любой момент жизни мог просто уйти на пенсию, уйти из маяка, уйти от одиночества, уйти от армии губящих мою душу мыслей и чувств. Но Аива держал меня. Он держал меня так крепко, что я чувствовал, что задыхаюсь, будто бы сама судьба помогала ему держать меня тут, будто бы в этом мире я не был нужен. Я не мог уйти просто так, я так прирос к нему, к каждому сантиметру, каждому залитому кубу бетона. К мраку его строений и вечной мерзлоты стен. Моя душа стала едина с ним, а сотни бессонных ночей в его стенах навсегда оставят мой дух бродить по стенам Аивы.

После всех этих размышлений я любил посмотреть на солнце: оно как бы очищало меня от того, что я насидел в подвале. Возможно, и радиация всё же в небольшом количестве потравливала мои мысли, но за девять лет жизни тут я полностью забыл свое прошлое. Возможно, в шкафу, в записках, есть что-то про него, но в моей голове было пусто. Я не помнил, кто была моя мать, отец, что заставило меня покинуть мир людей, я только помнил, что меня звали Артуром Топи’Киллия и мне было тридцать девять лет, у меня были темные волосы, плешивая борода, красивые серо-голубые глаза, длинный кавказский нос с картошкой на конце и дурной, невыносимый характер, от которого я и сам страдал.

Закончив с грибами, я приступил к последнему в этом году укреплению стен башни: большущая дыра была над входом в маяк. Строительные леса уже были собраны, оставалось только пододвинуть их к дырке в стене и заложить ее кирпичом. Конечно же, я без особого труда справился, немного сорвав себе спину, и оставшейся день провел лежа в мучительных болях на кровати, при этом при всем я замечу, что еле добрался до кельи. Каждая ступенька в башне на пути к постели оказывала мне ужасно сильное сопротивление.

Сразу же дабы не быть поверженным атаками своих бредовых мыслей я включил телевизор, в частности, канал «спорт». Там шел бокс, и, по-видимому, бился россиянин с Дагестана с украинским спортсменом, но после звонка гонга россиянин встал на одно колено и сдался. Я тогда не понял что к чему, но решил написать об этом в своем блоге. Как ни странно, когда россиянин выходил из зала, в него не летели стаканы, хот-доги, пиво, ну, как обычно делают в такие моменты, но люди поддержали парня и смотрели ему вслед с уважением, несмотря на то, что выступление было на Украине. По новостям я знал, что был конфликт между двумя братскими странами, постоянно показывали всякие бомбежки и жестокие события, но этот момент тронул мое сердце. Парень зачем-то отдал победу своему сопернику, даже несмотря на то, что их страны находились в конфликте. Позже я нашел в социальных сетях этого бойца, он своими силами пытался примерить две враждебно настроенные страны, это было видно в каждом его посте в интернете. Такие люди были редкостью, это те, в которых был дух силы и справедливости. Проводя часы в интернете, я редко находил здравые моральные суждения у нынешнего поколения, но этот парень был одним из тех, кто редко доживает до тридцати с нынешней властью, он тот, кто шел с голыми руками на войну, но не чтобы воевать.

Глава №2. Капернаум 1.0

В предыдущей главе данной повести я рассказал вам немного о себе и о том, что творится в моем маленьком мирке на территории под названием «Кладбище Ветров», а в частности, в маяке Аива. Теперь я расскажу вам про весь остальной мир вокруг меня, я называю его библейским названием города «Капернаум». Связанно это с тем, что, несмотря на все чудеса, которые на земле происходят, люди всё равно умудряются не верить в того, кто эти чудеса посылает, как во времена чудес Иисуса Христа. Конечно, данное сравнение далеко не все поймут, но если прочтут Новый Завет, то всё встанет на свои места.

Для меня этот мир разрушается очень давно, и я не помню причин, почему я убежал из него, но часто мне снятся сны, которые убеждают меня, что именно из-за того, что для меня в нем просто нет места. Постоянные новости с материка по спутнику, через телевизор и в мой мозг. Даже дистанционно этот мир развращает мое сознание. Но я понимаю, что являюсь частью его, несмотря на свое отдаленное существование.

Мир вокруг жил и без моего присутствия в нем: на Ближнем Востоке так же, как и всегда, шли войны, Израиль с Палестиной делили территорию Иерусалима; США развращали остальной шар своими одобрениями однополых браков, феминистических движений и разных пород всего того, что заставляет наши нейроны создавать плохие связи. Люди тупели тоннами, загоняя себя в рамки безволия. Я и сам был привязан к интернету, потому что вел блог, но могу похвастаться, что у меня была не такая зависимость, как у них, хоть, бывало, в потоке лени я и залипал ночами в экран монитора. В России бедный народ одолевала построенная на коррупции власть и несправедливость. В Индии число людей перевалило за полтора миллиарда, а жгучая бедность рубила их с такой же скоростью, как развивался блуд в странах Европы. В Китае нашли опасный вирус, который за месяц убил больше ста тысяч человек. В Белоруссии пытались свергнуть власть, но безуспешно, потом и в Казахстане, но с теми же последствиями. В Африке было гонение на христиан: мусульмане радикальных конфессий жгли церкви, расстреливали людей. Весь мир, в принципе, был не доволен тем, что всё шло куда-то, а я, как наблюдатель из маяка, наблюдал за этим всем со стороны, пережевывая при этом попкорн. Капернаум сходил с ума и умирал от деградации, пока я отсиживался в своей башне одиночества и наблюдал рассвет нового дня с одной стороны маяка и, переходя на другую сторону, наблюдал закат человечности человека.

Утром одного из дней после я с присущим мне нежеланием переделал все дела по маяку и решил посидеть пописать в блог на верхушке башни. Я взял ноутбук, фотоаппарат и блочный лук (думал пострелять в чаек, если вдруг смогу попасть в них, и пофотографировать красоты своих владений). Пока мирская суета одолевала таких, как ты, читателей, такой, как я, писатель стрелял по чайкам, пил кофе из термоса и писал очередную окрашенную темными оттенками историю. Как вдруг на ноутбуке мне пришло напоминание, что сегодня конкурс. Я с вечными своими вагонами мыслей забыл, что сегодня я должен избрать счастливого несчастливца в рабы на маяк. Естественно, по своей жизненной позиции я пошел по пути наименьшего сопротивления и воспользовался алгоритмом случайного выбора. Все, кто поделился моей записью, имели право на получение путевки в один конец. Весь конкурс я провел в прямом эфире, участвующих в конкурсе набралось около ста человек, и из этих ста человек кто-то один откинет покрывало суеты Капернаума и на полгода поселится на Кладбище Ветров.

Долгожданное молчание, клик по клавише Enter, пару секунд на работу алгоритма — и я объявляю победителя. К моему разочарованию, это была женщина тридцати лет, она только перешла порог полной зрелости и удосужилась угодить мне в помощники. Лично я рассчитывал на дядю возраста «я тягаю мешки с песком», а не на леди, которая в сезон шторма побоится выйти сломать ноготок во двор «Аивы». Но в любом случае выбор был сделан, алгоритмом я поклялся больше не пользоваться, а разработчикам без их вины написать угрожающие их жизням письма.

Ну что же, о победительнице я мало что могу сказать сейчас: ее звали Кира, у нее были красивые темно-каштановые волосы, а на фотках в социальных сетях в глазах ее я видел отблески одиночества ровно такого же, что и в моих серо-голубых. «Ну что же, заезд через неделю», — написал я ей краткое сообщение. Она не сразу ответила, но позже написала, что рада, что проведет полгода в месте, которое видела только на фотках. Я хотел объяснить, как ей добраться, но она сказала, чтобы я не беспокоился. Я же дал ей номер телефона человека, который доставит ее с Сахалина прямиком ко мне.

Честно, она поразила меня: не каждая женщина или девушка смогла бы просто взять и покинуть дом на полгода, да еще и к незнакомцу подселиться. Не знаю, может, у ней был какой-то план, может, хайпануть, проснуться знаменитостью, мол, я пожила полгода с психом, который даже миру и вещам дает свое название, плюс один на один, посмотрите на меня, что мне пришлось пройти. Конечно же, это были мои домыслы. Я не знал, что она может думать, и не знал, что от нее можно ждать. А мысли эти лезли в голову ко мне, скорее всего, из-за боязни неведомого, ведь со мной никто не жил до нее. Я вечно один. А тут бац— на полгода вместе. Позже я подумал, что со своей стороны она тоже чувствует опасения. И честно, после этой мысли мне стало проще воспринимать то, что со мной кто-то будет делить жилплощадь. Но у меня была неделя, чтобы привыкнуть к этой мысли.

На следующий день я понял, что нужно создать из башни обитель без всяких приливов информации из внешнего мира. Я решился отключить спутниковое TV на время ее пребывания здесь и оставить только интернет. Я разместил старую кровать неподалеку от своей и застелил ее чистым бельем, перед этим, конечно же, вытряс каждую пылинку из ее сыростью пропахших покрытий. Запер каждую дверцу шкафа со своей писаниной на замок и был спокоен. Убрал телевизор в сухой склад компании и закрыл дверь.

В сезон шторма отгрузки товаров могли сбиваться. Как-то было время, что я сидел четыре месяца и ждал, когда же придет судно, а из-за плохой погоды тут часто и спутниковый телефон был неактуален, слава Богу, рыба и грибы спасали меня в тот год. Но с этих времен прошло лет девять, и я не рассчитывал на повторение истории. По странным обстоятельствам память моей жизни как раз и начиналась с тех ужасных дней. Что сказать о Кире на время отгрузок и погрузок? Я придумал прятать Ее в комнате, тем более сотрудники компании никогда не поднимались в башню, они обходились кофе в столовой.

Ну да, как я вспоминаю тот мрачный год: на Кладбище Ветров закончил свое разрушительное шествие не один ураган. Помню ветер в тот год поднимал волны почти до моей кельи, из окна я видел только тьму и слышал только грохот, разбивающий о скалы рыбу, возможно, лодки, а может, и людей, заблудившихся в море в этот темный период. Света маяка не хватало, чтобы прорвать закрома той темной гущи. А крики чаек я не слышал месяцами. Это место погибало в это время и, как весна наступала на порог, снова возрождалось из тьмы, как цветок подснежника из недр черной грязи.

Как-то я лежал на полу в подвале трое суток (хорошо, что там была старая печь, иначе бы погиб от холода). Я просто боялся, что башню маяка вырвет, как тонкую соломинку из стога, могучий ветер. Но этого не произошло, и Аива стоит по сей день и будет стоять, когда и мир весь сгинет во мраке людской болезни под названием война, правда, может и не в полной целости. Ну или еще что случится, я не знаю, но неизбежность кончины этого мира преследовала мою голову, где бы я не находился, был ли я в подвале, ухаживая за грибами, или ловил рыбу в своей бухте, или фотографировал закаты и рассветы над океаном, то есть Охотским морем.

Вот в таких раздумьях ко мне подобралась осень, и сезон ураганов, и женщина Кира со своим недугом. Когда к стенам моего маяка причалила лодка, а из нее выкатили инвалидное кресло, я понял, что кухню в башне я буду делать один. И вот показалась и сама девушка, ее волосы цвета каштанов и щупленькое тельце, те же одинокие серо-голубые глаза, такие же, как и мои. Она мельком выглядывала за ограждение лодки, своими быстрыми глазками осматривая маяк. И тот же человек, что и выкатил кресло, взял эту маленькую хрупкую девушку на руки и вынес из лодки, усадив на кресло. По меркам моды нашего столетия она была одета очень даже ничего. Ну а что касается красоты, в жизни она была красивее, чем на фото в социальных сетях. Но ее недуг… я был огорчен и безмолвлен. Я смотрел на нее как на питомца: она была красивая, но бесполезная. И вот этот здоровяк-матрос подкатил ее ко мне и последовал за багажом этой леди. Я всё стоял и молчал и она тоже! Но через какое-то время она всё же поздоровалась со мной.

— Ну, здравствуйте, — с ярко выраженным негодованием, хрипя, ответил я.

— Вы чем-то обеспокоены? — совершенно сухо и неудивленно на мой тон ответила девушка.

— Да, обеспокоены, — ответил я незамедлительно. — Почему, я спрашиваю, вы не сказали мне, что вы, извините меня, не совсем здоровы?

— Я здорова! — всё еще невозмутимотельно ответила Кира.

К этому моменту разговора вернулся моряк с вещами Киры и вручил мне их в руки. Это были четыре огромные походные сумки. После чего, не прощаясь с нами, он запрыгнул на борт и отшвартовался. Я стоял, заваленный вещами, а Кира уже катилась по дорожке вверх к маяку. Не обращая внимания на то, что, во-первых, я не договорил с ней, а во-вторых, мне одному придется тащить ее вещи наверх, я был зол.

Тропинки мои были залиты бетоном и довольно крутыми на подъем, но она без особого труда прикатила к воротам Аивы вперед меня. Пока я тащился следом, она смогла отпереть огромные воротища и заехала во двор. За ней тянулся приятный шлейф дорогих стойких духов. Запах был неподражаем: вишня, ликер и что-то третье, я никак не мог распознать. Если бы не этот вкусный аромат, я давно бы вышел из себя.

— О да! — закричала гостья.

— Я так давно хотела увидеть это величайшее сооружение, я столько смотрела про него на вашем канале, столько читала про него и вот я тут! Колизейное строение стен во главе с великой башней, я словно в Мордоре, ох, как тут здорово! — Уже с ручейками на лице и очень тихо сказала Кира.

Всё это, конечно же, был монолог, я в это время еще тащился, как навьюченный ишак по горам Кавказа, еле-еле видя свет за всеми взваленными на меня сумками. Только я достиг ворот, как сильный ветер хлынул и захлопнул огромные воротища прям перед моим носом. Я изо всех сил пытался кричать, чтобы Кира приехала, но из-за ветра и одной из сумок на моей груди я не мог громко этого делать. После того как я аккуратно положил сумки на бетон, я пошел открыть дверь сам и без лишнего труда справился с этой задачей, но вот взять снова все эти сумки для меня было проблемой. И с третьей попытки еще одну цель я выполнил. Был бы у меня ежедневник, поставил бы галочку напротив ежедневного пункта заноса чужих вещей, да еще и бонус обязан был получить за их количество. Но увы, единственный мой бонус — это полгода жизни с девушкой-инвалидом, которая кроме добычи геморроя мне больше ничем помочь не сможет.

Я недолго осматривал двор, конечно, это было непросто из-за маленького ракурса между сумок. Но я всё же разглядел следы любознательности своей гостьи: дверь на кухню была нараспашку, а значит, девушка там, так как я всегда прикрываю дверь. Сначала я решил отнести вещи, а потом уже присоединиться к показу маяка. Хочешь не хочешь, а уже ничего не изменить, благо это всего на полгода, думал я, придется привыкать, да еще и за ней каждый день следить, чтобы не поранилась или разбилась где.

Я зашел в келью и прибрал все ее вещи под кровать. Потом открыл сундук с фотоаппаратурой и достал его, чтобы запечатлеть первый день гостьи для своего блога. Конечно, я понимал, что ее присутствие может сослужить хорошую службу моей туристической компании, так сказать, даст рекламу. И посетители прибавятся в разы.

Пока я спускался с башни, мою голову посетила запоздалая мысль, что мне каждый день придется таскать туда-сюда Киру вверх-вниз. От этого мне стало еще грустнее, но я должен был произвести впечатление на нее, чтобы она особо не расслаблялась, и устроить ей нагоняй за то, что ушла не дослушав.

Зайдя на кухню, я увидел Киру, будто она и не инвалид вовсе: она кружилась на своей коляске по кухне, как гоночный болид по треку. Она что-то стряпала, а увидев меня, сказала напрямую и так быстро, что я не успел ей и слова сказать:

— Я хочу оставить обо мне хорошее впечатление у вас. Так что не думайте, инвалиды могут всё то же, что и полноценные люди, а то и больше и лучше. Я вижу вашу душу, вы хороший, но страдаете от одиночества, и в глубине ваших мыслей я вижу темную сторону, которая не дает вам до конца обрести покой, не так ли, Артур?

— Я тоже это вижу, — тихо и ошеломленно сказал я.

Я понятия не имел, как она могла всё это понять так быстро, но почему-то мне захотелось общаться с ней. Она была открытая, и с первого этого неполноценного разговора я понял, что она родная душа мне, может, потому что я тоже был инвалидом, только, в отличие от нее, я был инвалидом в голове. Как так сразу она могла определить меня, я не понял, может быть, она экстрасенс, без стеснения не боящаяся задавать вопросы, или просто наблюдательная женщина, которая давно за мной следит в моем блоге.

Наш разговор продолжался, я даже позволил откупорить бутылочку вина. Обычно я не пил при гостях, правда, и гостей у меня не было, поэтому я пил всегда. От вина Кира отказалась, я не особо обеспокоился насчет этого, потому что понимал, она могла еще немного побаиваться и не раскрепостилась. Тогда я угостил ее хорошим японским чаем с листочками сакуры, привезенным Компанией. Сделав глоточек, она сказала что ничего вкуснее еще не пила. Я, уже немного покраснев от вина, рассказал ей про Компанию, рассказал, что они снабжают меня всем, что мне надо, взамен на работу на маяке. Конечно же, про склады я умолчал, но нас с ней ждала еще одна отгрузка товаров перед наступлением мрака, когда всё в этой части мира потеряет свою цветность и жизнь и приобретет черно-белые оттенки беспокойства, тревоги и страха.

Я в вкратце рассказал ей про сезон ураганов и ожидал от нее более пугливой реакции, но она особо не напугалась. Она перебирала своими тонкими пальцами зубчики чеснока и спросила, есть ли у меня программа, по которой мы будем жить эти полгода, словно по сценарию. На это я ответил, признаваясь ей в своем первоначальном плане, потому что понимал, что наши дружеские отношения нельзя начинать с вранья. Я сказал, что должен был перестроить кухню в башню и ожидал помощника-мужчину. На что она сказала, что если очень сильно постарается, то поможет мне и будет намного полезней, чем мужчина. Хотя и упомянула, что слишком тяжелое она возить не сможет. Я не стал ее разочаровывать, пока мы сидели на кухне, что в башне винтовая ступенчатая лестница и она не сможет мне никак помочь. Но сказал, что буду рад любой оказанной мне помощи. Потом мы обменялись парой историй из жизни и, в принципе, этот день я мог бы назвать сказочным, потому что никогда не ощущал похожих чувств просто от разговора с человеком. Наверно, потому что в моей памяти никогда и не было разговора с женщиной, если только она не была туристкой. Какое-то время я наблюдал за ее красивыми и так похожими на мои глазами, что не сдержался и заговорил с ней о них.

— Вы меня извините, но я заметил цвет ваших глаз, у нас с вами один.

— Да, Артур, я тоже заметила это сходство.

— Так вот, не хотите ли вы послушать одну статью по поводу наших с вами глаз?

Я так вопросительно посмотрел на нее, что, если бы кто увидел этот взгляд, понял бы, что ему нельзя отказывать.

— Конечно, Артур. Я только рада.

Кира искренно улыбнулась и нежным прикосновением пальцев убрала каштановый локон с лица.

— Дело в том, что одним похожим на этот вечером мне было довольно скучно и я подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Я обратил внимание на свой цвет глаз и понял, что мне интересно, что значит этот цвет, а до этого я видел по телевизору, как одна дама рассказывает человеку характеристику его личности по цвету глаз.

Кира внимательно слушала и то и дело убирала с лица постоянно падающую прядь волос.

— И я решил, дай-ка я посмотрю свою характеристику, не то чтобы я в это верил, для меня это ложь, как и гороскоп, но заняться и правда было не чем. И я нашел довольно интересный сайт. И прочитал значения всех цветов глаз, которые встречались человеку. Но вот в чем дело, наш с вами цвет глаз был не с простой характеристикой, он описывался как довольно уникальный.

При слове «уникальный» я вытаращил на Киру глаза, будто педагог на провинившегося двоечника.

— Так вот, этот цвет уникален тем, что он награждает своего носителя, правда очень редко. С виду обычный серо-голубой цвет. И характеристики у его обладателя больше негативные. Такие как одиночество, депрессивность, крайне осуждающий взгляд на мир, незнание любви и отсутствие счастья.

Кира слушала и не перебивала, человек который искренно понимает свою жизнь и признает ее такой, как она есть, никогда не оправдывается, и Кира не оправдывалась.

— Но также помимо этого в статье было приложение к сказанному: этот цвет может поменяться в любой другой. И там у каждого цвета после изменения тоже было описание.

— Какие же описания, Артур? — Зачесывая обратно на голову непослушную кудрявую прядь, спросила Кира.

— Я только один цвет запомнил.

Я замялся и не хотел говорить. Но Кира смотрела на меня таким же вопросительным взглядом, как и я на нее в начале этого рассказа.

— Карий, карий цвет. Сказано было, что, если у обладателя нашего цвета глаза поменяются в карий цвет, это значит, что он нашел свою настоящую любовь.

— Вот как, это довольно интересно, а если приобретенный карий цвет снова станет серо-голубым? — с улыбкой спросила Кира.

Я помедлил, и вопрос сам навязался мне в голову, откуда она могла знать, что есть обратная реакция. Я ответил:

— Это будет значить, что человек потерял гораздо больше, чем приобрел.

Я немного виновато стал себя чувствовать, потому что Кира немного помрачнела, но время шло к восьми вечера, и я предложил ей посмотреть на закат с верхушки башни. Еда уже была готова, и она незамедлительно согласилась. Докатив ее до входа в башню, я услышал, как она попросила остановиться, она посмотрела сверху вниз на маяк, от основания до верхушки и сказала, какой же он прекрасный и высокий. При слове «высокий» я вспомнил, сколько ступеней мне придется тащить ее наверх, и на мое красное лицо поверх легкого пота и опьянения заранее легла еще не подступившая усталость.

Потом я открыл дверь в башню, и она увидела крученую массивную лестницу вверх, я не мог не заметить ее расстройства, пару минут мы молчали. Но потом, посмотрев на меня, она сказала: «Что же нам делать, Артур?» Я попросил разрешения взять ее на руки, она согласилась. Я выдернул ее из кресла и был приятно поражен ее весом: она весила чуть меньше мешка с цементом, который я таскал каждый день. Мы быстро поднялись вверх по лестнице, минуя множество пустых комнат маяка, и вскоре оказались на верхушке. Я предложил ей сесть на маленькую табуретку в помещении светила маяка, пока я спускаюсь за ее креслом. Она поблагодарила меня за заботу и уставилась в панорамное окно. Пока я спускался за креслом, она не прекращала удивляться всей той красоте, что была предоставлена ей этим местом, которое я без конца называл Кладбищем Ветров. После красивейшего заката я спустил ее к себе в келью и предоставил ей кровать, на которой она будет отдыхать. Под влиянием смелости от выпитого мною вина я спросил ее об ее травме и обстоятельствах, при которых это произошло. Она сидела на краю кровати и перебирала свои вещи, тонким взглядом продевая меня насквозь.

— В детстве, — задумчиво начала Кира. — Мой отец, как-то забыв на работе свою сумку с вещами, решил вернуться за ней, после того как забрал меня из садика. А мама тогда была на ночной смене в больнице, сейчас она ведущий хирург в одной из самых лучших больниц в Москве. Мы тогда жили на втором этаже старого советского дома, где потолки по три метра. И я решила дождаться отца у одного из окон нашей квартиры, которое выходит на станцию метро, из которой должен был выйти отец. Так как была осень теплая, прям как сейчас, я открыла окно, и свесила вниз руки, и так уснула. Я не знаю, сколько прошло времени, но открыла глаза я от сильного хлопка. Перепугавшись, я сильно дернулась и упала вниз на асфальт. Вот, в принципе, и всё, после этого я инвалид большую часть времени своей сознательной жизни.

Я был немного пьян к этому моменту (или много), но уловил суть рассказа Киры и спросил, что это был за хлопок, который разбудил ее от сна и так напугал. Ее лицо нервно предалось воспоминаниям, и она тихо ответила:

— Это был выстрел!

— Высрел!? Ой, выстрел? — Переспросил я, делая вид, что не заметил своей грубой речевой ошибки, и стараясь скрыть яркое проявление своей улыбки в серьезном разговоре.

— Да! Тот самый выстрел разбил две родственные жизни за один вечер.

Кира зарыдала, она очень давно не рассказывала никому воспоминаний из ее детства, которые калечили ее внутри. Она продолжила и тоже сделала вид, что не обратила внимания нам мою грубую ошибку.

— Когда папа выходил из метро, на него напал мужчина. Это были девяностые годы, и Москва тогда была обителью преступного мира. А папа был судьей и нес с работы дела вместе со своими вещами, он не хотел засиживаться на работе допоздна, когда мама была в ночную смену, потому что дома ждала его я, и он всегда работал дома в такие дни. Его уже поджидали явно, он не брал взяток, и его убрали с поста судьи единственным способом, который мог его остановить. Выйдя из метро, папа всегда смотрел в сторону нашего окна, потому что я всегда ждала его в нем, и он не заметил мужчины с пистолетом.

Кира горько плакала, но не останавливала рассказ.

— Свидетели преступления говорят, что, когда в папу стрельнули, он не упал, как бывает от мгновенной смерти, он смотрел, как из окна падаю я.

В этот момент рассказа я чувствовал, что чувствует ее сердечко, как оно бьется и трепещет от горя под ребрами этой милой натуры. Она продолжала рассказ:

— В мамину больницу привезли нас обоих: меня как пострадавшую, а папу мертвого в морг. И тогда от этого, как ты сказал, высрела оборвалась еще одна судьба нашей семьи. Мама после этого закрылась, и все остальное детство я росла как сирота. Спустя время папу похоронили, меня прооперировали, и в плане позвоночника у меня все было хорошо, но сколько бы больниц я не объездила никто не может восстановить связь мозга и ног. И вот опять мама нашла доктора, который хотел взяться за меня, какой-то умный еврей, но я уехала к вам перед самой операцией, потому что не верю, что смогу ходить.

Я сидел и понимал, что мое молчание — единственное, что актуально в этом разговоре, и я молчал. Но Кира быстро прервала молчание и продолжила говорить о последствиях смерти отца, видно было, что она недоговаривала до этого, но потом всё же решилась рассказать скрытое.

— А знаешь, Артур, сегодня — именно тот день, день смерти моего отца. Может быть, это странность, но каждый год моей жизни именно в этот день происходит то, что ухудшает мою жизнь еще сильнее. В этот день происходит что-то страшное, и причем каждый год хуже предыдущего.

— Ну, а сегодня что-то произошло плохое Кира? — Проницательно спросил я.

— как ни странно, но нет, даже когда сегодня мы шли на корабле, я думала, он затонет, или я выпаду за борт, или что-то случится, но нет, всё хорошо, может, наконец-то я свободна от этого проклятия неудач. Уже конец дня, и я откровенно рада, что всё хорошо, для меня это удивление, конечно, но всё же я очень рада что ничего не произошло, может, наконец-то всё закончилось.

Кира разобрала свои вещи и уложила их на полочки в шкафу, которые я ей предоставил. После всех ее приготовлений к жизни на маяке она обратила внимание на огромный шкаф под множеством замков, стоявший в самой темной стороне комнаты. И она спросила: «А это что?» — и указала пальцем в угол комнаты. Так —беззаботно, будто мы никогда не говорили на грустную тему.

Глава №3. Пустота наших душ

Я был уже слишком пьян, чтобы держать в себе тайны, и рассказал Кире о том, что пишу много историй, рассказов, повестей и всё складирую там в этом большом черном, пропитанном грустью, огромном ящике. Перебивая меня, Кира сказала:

— И ты ничего не опубликовал из всего, что написал за все это время?

— Почему же? Одного романа там нет!

Я перевел дух и откинулся в кровати на спину, продолжив при этом:

— Один раз я опубликовал книгу.

После этого предложения я ненадолго закрыл глаза, потому что спирт в крови уже влек меня в царство сна.

— И про что же ваша книга? — Не дав мне задремать, намеренно повысив голос, спросила Кира.

— Ах, про что же, про что! Про то, что я не ведаю и не знаю? Про любовь, конечно же!

— О, про любовь!? А почему же я не видела ее у вас на странице или вы не написали о ней в Блоге? У вас много подписчиков, я думаю, очень многие хотели бы ее прочесть.

— Дело в том, что, Кира, опубликовав эту книгу я под своим именем, она сразу стала бы популярной. Из-за большого количества поклонников моего творчества, — запинаясь сказал я.

— И что же вы сделали, не пойму?

— Я опубликовал ее под двойным псевдонимом, решил проверить, добьюсь ли я успехов в литературе. Если никто не будет знать, что это моя книга.

— Интересно! Честно слово, интересно, — задумчивым взглядом смотрела на меня Кира. — И что же дальше?

— —А дальше ничего! Добрые истории любви никому не нужны в нашем мире! Тут правит зло, безразличие. Никто не будет читать неизвестного автора, если он пишет о любви, да и если вообще пишет. Так что книга эта осталось моей несбывшейся мечтой. И после ее провала я не стал публиковать другие.

— А где я могу прочитать ее? — Грустно спросила девушка.

— В интернете! — Резко и обрывисто сказал я.

— А как она называется?

— Хм, м-м-м, «Там, где сердце»! — Неохотно сказал я.

— А псевдоним ваш какой?

— Псевдоним интересный!

Не знаю, но расспросы о книге поддержали мой интерес к этому разговору, и я продолжил:

— Я придумал даже историю этих двух авторов, которые пишут эту книгу. Это парень и девушка, живущие в параллельной вселенной.

Я смотрел на Киру пьяным взглядом и походу ей нравилось то, что я рассказываю, и я продолжил:

— Они жених и невеста, он пишет рассказы там, прозу, а она — стихи. Его зовут Евгений, он бывший военный. Ну а она девочка-пай вообще, музыкант, немного религиозная, звать ее, ща вспомню, погодите! А, точно, Эля.

— Красивое имя, — тихо и с улыбкой сказала Кира.

— Да, красивое, — подтвердил я.

— И что же вы там за них написали?

— Да что же. Там история о любви, видите, в интернете. Сами прочитайте, не беспокойтесь, она бесплатная. У меня не было цели заработать с нее, просто хотел распространить историю о любви. Но в итоге осознал, что сейчас время интернета и больше никогда в этот мир не придет мода на книги, люди не читают, сейчас все смотрят шоу на YouTube, различные блоги, социальные сети и так далее, а мне нужно было родиться во времена Толстого или даже раньше, я немного старомоден, хотя и сам веду блог. Но литература это что-то выше этого, что-то приближенное к Создателю, что-то чистое, это душа, это то, что может наполнять и вдохновлять, это как любовь, и, только когда я связан с литературой, то есть пишу, я чувствую, что это время в жизни я не теряю.

— Но в таком случае, если бы вы хотели распространить книгу, — заметила Кира, —то опубликовали бы ее от своего имени, а не от непонятных псевдонимов, которые даже не существуют. А в ответ вам о том, что люди не читают, это чистая правда: сейчас нет обозримой моды на книги, но я думаю, вам стоит выслушать мою краткую мысль. Знаете, моя мама как-то увидела, что я купила очки такие круглые, как у авиаторов, и сказала, что вот такие же были модны и в ее молодости, а когда я их купила как раз был пик их популярности. Тут я думаю есть сходство, мода, она циклична, как ни странно, и под солнцем нет ничего нового. И я думаю, что уже в нашем поколении вырастет бешеный ажиотаж на книги, как сейчас у молодежи на тикток. И когда это произойдет, я хочу, чтобы вы поймали этот момент и опубликовали всё, что у вас есть, и стали королем прозы.

Я немного не понял, что сказала Кира и начал говорить ей, как всегда, о своем, потому что мысли спутались в моем подвыпившем сознании и я просто гнул свою гнутую синюю линию.

— Взгляните на шкаф в углу комнаты, — тыкнув в угол комнаты кулаком, сказал я. — Возможно, там сотни произведений, может меньше, может больше. Опубликовал бы их я, и в чем интерес? Я туристический блогер и довольно успешный, и развивать свое имя еще и в литературе довольно просто, не находите? Я бы и без прихода моды на книги справился: когда вы известны, все идет по накатанной, а сделать имя в литературе из неизвестности — вот это по истине впечатляет, это вышка. Так что этим книгам нет места в этом мире, как и их вымышленным авторам, но знаете этот шкаф и есть их мир! И всё, что я написал и придумал, настоящее для них. Потому что я вложил в эти истории кусочек себя! А я настоящий!

Я медленно выдохнул и добавил туда, куда уже не стоило добавлять:

— Я сочинил Женю и Элю и то, что они написали. И, возможно, никто никогда не прочтет эту книгу. И она продолжит пылиться на просторах интернета. Добрая, хорошая история, которую этот мир не заслуживает, пускай она и написана на скорую руку, ну, раз мир ее не заслуживает, пускай она остается в неизвестности.

Под конец мой язык вконец запутался, и я не помню, правильно ли я всё произнес, а самое главное, была ли в этом логика. Мне уже было всё равно, я был довольно пьян, и этот диалог не был идеальным, но он был искренним и чувствительным.

Кира прервала меня чуть ли не криком!

— Неправда, я прочту их книгу! Точнее, вашу, откровенно говоря, вы меня запутали, Артур.

Мы оба засмеялись, и Кира добавила.

— Вы действительно либо гений, либо сумасшедший, но, скорее, второе.

— Это две личности одной и той же сущности. Так сказал капитан Джек Воробей.

Кира засмеялась еще громче. А я продолжил говорить:

— Вообще я не сумасшедший, я инвалид.

После этих слов Кира посмотрела на меня, будто мы всю жизнь друг друга знали. И на наших лицах уже не осталось прошлых улыбок. Она увидела, что не зря приехала ко мне на маяк и сказала:

— Давайте спать, Артур. Завтра нас ждет ремонт! А то наши больные души не наберутся сил к завтрашнему дню.

— Есть еще одна мысль по поводу книг и даже кино, дайте сказать, потому что, если я сейчас не скажу, завтра уже не вспомню. Достали меня книги и фильмы с одинаковым сюжетом выигрыша! Они пишут, что ты очень крутой, чтобы проиграть или ты всю книгу проигрываешь в сухую, а потом в самом конце громишь всех и становишься любимчиком читателей. Как же это далеко от реальности, почему они все это пишут! В настоящей жизни большинство людей всю свою жизнь только и делают что проигрывают. Когда уже напишут что-то про жуткий проигрыш! На этот счет мне понравилась одна работа, сериал «Игра престолов»: первый сезон был идеальным проигрышем. Но по итогу они всё равно всё испортили в конце. Надо было остановиться на первом сезоне.

— Артур, вы совершенно правы: хеппи-энд— уже устарел и банален, но это нравится читателям и зрителям в целом, а если будет всё плохо, в итоге люди это не полюбят, дорогой Артур.

— Кира, можно еще один вопрос, довольно личный. Что за аромат ваших духов?

Она улыбнулась, будто бы ей было приятно, что я интересуюсь ее туалетом.

— Это аромат вишневый ликер.

— А что за запах чего-то помимо вишни? Никак не могу понять.

— Наверно, это кедр.

— Да, несомненно, кедр. Как я не мог понять, не пойму.

Я только поднялся и выключил свет, пожелав ей спокойной ночи.

Читатель, надеюсь, ты не будешь злиться на меня из-за непонятного повествования в конце этой главы, этим самым я хотел воссоздать свое нетрезвое понимания мира, убедив тебя в том, что пьяные мы все одинаково бестолковые и часто нам не нужно говорить о высоком в таком состоянии, но проблема России в том, что мы о высоком рассуждаем только в таком состоянии.

Глава №4

Утро было незаметным, про походы в туалет и завтрак я умолчал. Но вот про ночь кое-что расскажу. Я пару раз просыпался от того, что Кира плачет во сне. Я не стал будить ее в этот раз, но меня это обеспокоило. Мы делали ремонт, а точнее сказать, я делал ремонт, ну как ремонт, выгребал мусор из комнаты в башне, в которой хотел сделать туалет. Для начала мне нужно было убраться, а так как дырки под трубы уже были на месте, мне надо было только подвести воду и вывести слив. Пока я танцевал с веником, Кира рассказывала про больницы в России.

— Знаешь, Артур, плохое здоровье в России — это действительно проклятие. Ходить по этим больницам — просто ужас, и я не из-за ремонта говорю. Система приемов, выдача лекарств. Я только из-за этого подняла бы мятеж в этой стране. Везде сказано бесплатная медицина, а моя мама за всё время потратила на мое здоровье больше миллионов, чем заработала. И что, я всё равно сижу на попе ровно.

— Знаешь, Кира, это всё не из-за страны, это всё из-за людей. Мы теряем человечность, теряем осознание того, что хорошо, а что плохо. Я новости смотрел, недавно полковник армии своровал что-то около девяти миллиардов рублей. Ну и куда ему столько, ответь мне? Я, конечно, понимаю, что золотое правило бизнеса — «денег много не бывает», но это не его бизнес.

— Он их за всю жизнь не потратит, — сказала Кира ухмыльнувшись.

— Вот именно, а всё потому, что люди развращены и не могут остановиться. Их ничто не может сдержать, они видят золотой источник и начинают из него выгребать от алчности своей, не замечая, что закапывают себя этим же златом.

Подгребая мусор в совок, я подошел к Кире, она держала мешок. Я высыпал мусор и продолжил:

— А вот, пожалуйста, вся эта куча плохих новостей с большой земли. Куда ни посмотришь, люди везде недовольны, только жалуются на правительство. Там плохо и там плохо, везде им плохо. Всего не хватает и не хватает, а всё из-за пустоты в душах, поэтому, у кого есть выход на этот золотой источник, начинают воровать. Сначала по чуть-чуть, потом всё больше и больше, пытаясь завалить дыру в душе этим золотом. Но счастья-то не имеют и заваливают только себя.

Я посмотрел на Киру серьезно.

— Ты сейчас возьми самого недовольного и удивленного гражданина этой страны, который больше всех кричит о том, что полковник этот гад и ворует деньги налогоплательщиков, и посади его на место этого вояки. И только останется смотреть, насколько огромная пустота в его душе и насколько сильно он захочет ее завалить из того же источника, как и предыдущий. Все мы одинаковы, если разобрать, во всех гуляет алчность, просто пока у нас нет ничего, мы ведем свой скромный образ жизни, а если дать испить из этого источника, будет тоже самое, что и с полковником.

— Я не спорю, ты прав, но есть же и хорошие люди!

— Не-а, хороших людей нет!

Я как бы поставил точку в этом разговоре, но взял и сам продолжил его:

— Каждый человек имеет одинаковый набор всего, что дал ему Всевышний. Дело просто в количестве того, что тебе дают. Кто-то соблазнится от предложенного ему доллара, а кто-то и от ста тысяч отвернется. Но вот при миллионе мать родную продаст.

И тут Кира поставила меня в тупик:

— А за сколько можно купить тебя, Артур?

Я молчал и только видел увлеченный этим разговором взгляд, остановившийся на мне. Я думал, за сколько же меня можно купить, и не мог придумать ответа. Я рассеялся, потому что мне не нужно было ничего в этом мире. Мне было нечего терять, я мог всё отдать бесплатно. Я дорожил маяком и привык к нему, ну, если бы меня выгнали, я бы без проблем расстался бы с ним. Или я на тот момент так думал. И я ответил после продолжительного раздумья, размахивая веником:

— Меня ты не купишь.

Данное предложение было сказано со всей гордостью, которую я мог собрать в тот момент.

— А почему ты тогда думаешь, что все одинаковы? Может, меня ты тоже не купишь! За деньги! Но вот если вернешь мне ноги, я отдам тебе всё, что смогу отдать. У всех просто своя цена на всё, мой дорогой Артур. Ты просто не понял еще своей. У кого-то, как у того полковника, это деньги, кто-то в тюрьме сидит всю жизнь, ему бы день свободы и он еще двадцать лет отсидит. Кому-то Бог не дал возможность рожать детей, они за эту возможность разобьют колени в кровь, в церкви моля Его о шансе на ребенка. Кто-то по жизни справедливый и его цена — справедливость, он бы жизнь отдал, чтобы этот мир хоть один час прожил справедливо.

Я стоял, удивленно смотря на Киру, и вспомнил того дагестанца с Украины: он же действительно был человеком, которого не купишь деньгами — его выкупит только исполненная цель мира в мире. Я даже перестал махать веником на момент своей задумчивости. Но вообще наши мысли с Кирой были довольно похожи, она только отличалась от меня тем, что до сих пор верила в людей.

— Поэтому, Артур, никогда не переставай надеяться на людей, ибо, когда ты перестанешь, этот мир перестанет существовать, вот увидишь. И надежда есть всегда: во всех аспектах нашей жизни можно что-то сделать или исправить.

Секунду помолчав, она добавила:

— Но кроме медицины, нет, всерьез медицина пропащая.

Мы оба засмеялись, но в голове я понял, что очень долго был один только со своим мнением. А тут, бывает, интересно послушать и чужое, тем более от такой рассудительной девушки. В этот день мы переделали кучу разных дел, я подвел воду наверх и отопление со сливом. Осталось перенести ванну, раковину и все приборы санузла. А наши разговоры с Кирой навсегда останутся выгравированы на листах тех историй и спрятаны в том мире, стоящем в углу моей уютной кельи. Потому что всё, что там есть, настоящее, и история эта будет жить так долго, пока этот шкаф не сгинет, а сгинет он только вместе с маяком.

Следуя за временем, настал октябрь, месяц пролетел так быстро, одним днем! В хорошей компании время всегда беспощадно летит. И вот первая суббота, день привоза товаров, я, проинструктировав Киру, запер келью и спустился вниз ждать японское судно. Вкратце объясню и расскажу вам о графике и политике компании, на которую я работал. Каждую первую субботу месяца осуществлялся завоз товаров с японской стороны, и каждый последующий месяц осуществлялась отгрузка товаров русской стороной Компании, то есть каждая из сторон Компании была на маяке один раз в два месяца. Контрольный завоз перед сезоном ураганов в этот год делала японская сторона, и мне повезло, так как они постоянно баловали меня, привозя много всяких нужных вещей. То новый водонагреватель, то новые фильтры под воду, японский телевизор, стереосистему и так далее. Еду привозили острую, много свинины и курятины уже в замороженном виде. И вообще подстраховывали перед сезоном ураганов: побольше топлива для генераторов, потому что, только если позволит погода, русские придут в ноябре, а если нет, то дай бог в марте. И всё это время должны работать генераторы, чтобы поддерживать жизнь на маяке в этот нелегкий период.

А вообще компания, на которую я работал, во всем мире была на хорошем счету: у них развитая космическая программа, биологическая, они занимались разработкой вакцин от разных болезней. Также им принадлежали концерны таких популярных автопроизводителей, как Таота и Авиото, сотни их кораблей бороздили моря, и они имели десять процентов добычи всех полезных ископаемых в мире. Главные офисы были в двух странах: в Японии и России. Больше всего мне нравилась их космическая программа: они первые в мире основали колонию на луне и почти ежемесячно отправляли на нее ресурсы с земли. Там жили около десяти человек, и они даже снимали реалити-шоу, где показывали всё, что у них там происходит, это было по типу шоу «Дом-2», только занимались они исследовательской программой, а не промыванием мозгов зависимой молодежи. Оборот вложений после этого увеличился почти в миллион раз, больше половины земного шара являлись инвесторами компании. Но почему-то тайным их складом всё равно был мой маяк. Что за товары почти десять лет Япония перевозит в Россию, я не знал, но знал, что они не для моих глаз. Также до меня доходили слухи об их темной деятельности где-то в Сибири, где они что-то огромное строили и затыкали рты местным правым журналистам и следователям, которые пытались выяснить, что Компания там делает, но рты закрывались, а в сеть попадал грамотно сложенный репортаж о тушении пожаров благотворительным фондом Компании, который помогал природе. Ну, собственно, в целом мне было всё равно, чем они там занимаются, и в этот раз я ждал корабль с японской стороны, как было и запланировано, но корабль пришел со стороны России. И вот дружелюбный Сергей Иванович снова машет мне с палубы корабля с гордым названием «Северный путник».

— Мир тебе, Сергей! — Улыбаясь, крикнул я издали.

— Артур, дружище! Как ты, дорогой? Ты нас не ждал, а мы пришли, — с непритворной радостью прокричал Сергей.

— Всё хорошо, друг мой! Почему не японцы? Что произошло?

— Нет, не беспокойся, Артур! Сейчас сойдем на берег, объясню.

Корабль не спеша причалил, и огромный русский моряк Сергей сошел с него и, раздвинув руки, пригласил меня обняться. Мы обменялись любезностями и Сергей рассказал, что в Компании произошли резкие изменения, о которых он не может рассказать, и что они заберут весь товар, который смогут увезти. На моих складах было много ящиков, которые Россия постоянно не догружала, боясь морской полиции, и за девять лет этого добра скопилось еще на два полностью забитых корабля.

— Что же это за товар такой, Серега? Который не протухает и десять лет хранится.

— Ну, извини, брат, мы тебе за эти вопросы щедро платим, так что не спрашивай то, что не твоего ума дело.

— Ладно, Серега, грузитесь, склады помнишь где.

— Да как же не помнить, только сначала тебе много всего привезли: новую спутниковую установку, вот, рация 21-ого века, по ней можно хоть в космос, хоть куда звонить.

— Ахахахах, — посмеялся Сергей и дополнил, —будь с ней поосторожнее, от ее сохранности может зависеть твоя жизнь.

— —Вот как, а еду привезли?

— А куда же без нее, брат. Целую тонну провизии тебе. И вообще тут почти весь корабль внутри тебе принадлежит, запасы разных видов, но в основном топливо дизельное для генераторов.

— О как! — Возмущено среагировал я.

— Да, наконец компания расщедрилась и решила тебе воздать за все годы хорошей службы. Там много всего, в целом если посчитать еще на десять лет жизни тебе хватит, не пропей всё.

Сергей опять засмеялся и похлопал меня по плечу.

— Ну что же, Серега, пойдем тогда чаю попьем, пока всё загрузят.

— Да что же не пойти, пойдем.

И мы двинулись к столовой, которую я частично унес наверх, оставив один стол, пару стульев и чайник. Увидев опустелые комнаты санузла и столовой, Сергей занервничал:

— Так, а где всё добро, Артур? Ты что, всё пропил?

Я только посмеялся над данным предположением Сергея.

— Нет, ты что, Серега, я всё перенес наверх, под келью, в комнаты.

— А-а-а! — с облегчением выдохнул Сергей. — Ну что же, тогда я спокоен, ну, я смотрю чайник оставил для гостей тут, так что нам хватит!

— — Да, Серег, для гостей. Прям у меня тут много гостей бывает.

Еще пару-тройку часов и работники компании погрузили всё на корабль. И один из рядовых служащих пришел за Сергеем.

— Ну что, пора, шеф, — тихо позвал парнишка Сергея.

— Ну что, Артур, пора мне, малец говорит пора, значит, пора. Рад был увидеться, теперь нескоро увидимся, может и вообще не увидимся, дел очень много, да меня и повышают, по здоровью прохожу — в космос меня отправят.

Я поздравил старого товарища с повышением, мы допили чай, а дело шло к закату, и на прощание Сергей дал мне флеш-карту в руки со словами «посмотри, когда перестанешь понимать, что к чему». Я по обыкновению не придал словам этого человека весу, которого они были достойны, взял флеш-карту и сунул ее в карман. Мы попрощались, и корабль отчалил от берегов Аивы. Теперь меня интересовала только одно: как там Кира наверху, она весь день просидела там одна и теперь ужасно хочет в туалет. Пройдя по территории маяка, я увидел что все склады были вычищены подчистую, ни одной коробки с товаром не осталось, а на их месте стояли ящики с продовольствием и многими другими полезными для быта новыми вещами. Обойдя все склады, я увидел, как стало пусто в этом месте. «Как же производить отгрузку в следующем месяце, если товара больше нет?» — этот вопрос не сразу посетил мою голову. И я направился наверх к Кире. Открыв келью, я увидел спящую девушку с открытой книгой и специально хлопнул дверью, чтобы разбудить ее. Бах— раздался хлопок двери, Кира приоткрыла глаза и посмотрела на меня с каплей осуждения во взгляде.

— Наконец-то. Я чуть с ума не сошла, в туалет отнеси меня быстро.

Хоть и из маяка теперь не надо было выходить, но всё же туалет находился этажом ниже, а значит, мне всё равно нужно было таскать ее туда-сюда. Я ничего не грузил, но за этот день я порядком устал и был рад прилечь и не разговаривать ни о чем с Кирой после того, как принес ее из туалета. Она же, наоборот, весь день просидела взаперти, и ей хотелось общения. После небольшого рассказа о своей судьбе Рапунцель, она наконец-то на момент заткнулась. И тихо совсем так произнесла:

— Я прочла твою книгу, Артур.

Я сразу же подскочил из полусонного состояния в крайне оживленное. Мне хотелось услышать мнение этого человека по поводу своей работы.

— Ну и как тебе? Как?

Мои глаза горели, вопросительно впиваясь в ее нежную кожу на лице.

— Честно, судьба героев похожа на судьбу авторов, которых ты сочинил. Ты довольно хорошо расписал биографию этих ребят.

— Ну, конечно, именно поэтому я их и сочинил. Ну а в целом как? — Переспросил я, уставивши на нее широко открытые глаза.

— Мне понравилось, очень добрая история. Видно, что ты очень старался, выдумывая ее, а стихи какие. Конечно, есть кое-что сыроватое, стиль повествования, и очень быстро идет время внутри произведения, но я читала не отрываясь, и это заслуживает уважения.

— Да, стихи классные, — всё, что нашел я для ответа Кире, потому что критику я боялся слышать, даже малозначительную.

— И, кстати, ты не говорил, что ты религиозен. В книге много упоминаний о Боге.

— Так я и не религиозен.

— А почему ты тогда отдаешь ему предпочтение в этой истории. Почему ты пишешь, что Бог там спас девочку руками парня?

— Это легко, Кира, потому что я все еще считаю, что люди по своей природе безнадежны и не могут сделать ничего поистине великого сами, без воли Творца, это просто не по размеру наших пустых душ. Только Всевышний может даровать то, что даровал этому парню, любовь и самопожертвование. Без Его руки не может создаваться прекрасное! И тем более твориться спасение. Конечно же, мы сами много на что способны, но в том, что мы делаем, нету истинного смысла, если за этим не стоит Всевышний.

— Ну раз ты не веришь, что без Бога не может создаваться ничего прекрасного, почему тогда ты не религиозен?

Она снова смотрела на меня тем самым взглядом, который так и открывал во мне меня настоящего.

— Потому что я верю в Бога, а вера и религия — разные вещи, Кира. А если бы Бога не было бы, у людей не было бы потребности во что-то верить, в нас бы не было бы заложено этой функции. Потому что посмотри на кого угодно, любой человек испытывает тягу к вере, и неважно, во что он верит. Дело в том, что это заложено. А насчет того, как большие религиозные группы используют это для контроля людей, это уже другой вопрос, он носит в себе человеческую алчность в корне.

— Объяснишь мне, Артур?

— Да пожалуйста, религия может быть чем угодно, примерно всем, что есть в этом мире, деньги могут быть твоей религией, цели, работа и так далее, а вера — это вера, я не могу ее объяснить, она просто есть, и это чудо по своей составляющей, потому что это единственное, лично для меня, в чем я действительно уверен, пускай и не вижу этого. Я просто знаю, и если копнуть глубже, то это странно даже, что я могу верить, но почему-то я уверен в существовании Бога и верю в него. Это просто идет изнутри, не от моих мыслей, не от моего тела, а от Создателя во мне, а если бы Его не было, то, естественно, и тяги во что-то верить тоже не было бы. Также я не посещаю храмы и не вступаю в дискуссии с религиозными гуру. Не читаю жития святых, не слушаю великих проповедников, моя жизнь тут, и моя духовная пища — это всего лишь одна книга, Библия, и живое общение с ним.

— Можно еще один вопрос?

— Конечно, только не сложный, — с выражением просьбы сказал я.

— Если ты верующий человек, почему ты так много пьешь?

— Спасибо, Кира, за несложный вопрос! А всё потому, что я самый большой грешник и еще кругом радиация. А красное винишко — самое то против радиации. Конечно же, я знаю, что мы должны быть частью церкви на земле, потому что так написано в Слове Божьем. Мы должны быть единым обществом христиан, но, по-видимому, я не могу быть таким, потому что не в том дело, что не могу ходить в церковь, я просто не хочу этого делать. Конечно же, это всё накладывает на меня ответственность перед Богом, но я просто не хочу, это не мое. А в обществе, в церкви, там одна группа людей и перед ней нужно нести ответственность, а она мне нежелательна, и в этом мой грех. Этим самым дьявол нашел мою слабость и поймал меня за нее. И кстати, не в тему, но скажу, знаешь, чем Бог отличается от дьявола? Бог дает право выбора с кем из них ты продолжишь свой путь, а дьявол, даже если ты выбрал Бога, всё равно пытается навязать тебе себя. Я был много раз на собраниях в разных христианских конфессиях и скажу, что в них нету того, что есть в Боге. В них сейчас преобладает этот мир, дьявол работает над ними. Но также хочу сказать, что нашел более или менее здравое учение в протестантизме, но тут опять на меня влияет моя собственная природа, и я просто не могу быть частью их общества по причинам указанным ранее.

На этом наш разговор прервал мой вид храпа, умышленно громкий с небольшим сопением. Кира посмеялась над этим моим притворством сна, я же отправился в другой мир, в мир сновидений. А она тихо бурчала себе под нос о том, что мои причины — это всего лишь мое нехотение ничего делать. Я слышал ее, и меня это задевало, но я уснул, и уснула она.

Глава №5. Соломон

В этой главе, дорогой читатель, я опишу жизнь настоящего человека, которая стала самой удивительной моей историей и самой печальной, как говорится, нет худа без добра. И это та самая история, и она начинается прямо сейчас.

— Кто-то плюнул! Не ну ты видел, безобразие, Соломон, я тут с чаем стою. А если бы в чай попали микробами своими? В такое-то время китайского вируса опасно для жизни.

Соломон посмотрел в сторону говорящего живого существа и продолжил глядеть на стену соседнего дома, медленно втягивая густой дым сигареты. Затем снова посмотрел на эту женщину, стоявшую на балконе его дома с кружкой горячего чая.

— Попали — сделала бы новый!

Отчетливо в своей манере с каплей безразличия сказал Соломон:

— И вообще-то тебе уже пора, я собирался ложится спать, у меня завтра пациент!

— Да, я действительно задержалась! — ставя недопитый чай на подоконник, сказала девушка.

— А с соседями сверху, которые харкают, разобрался бы уже, так и на голову плюнуть недолго.

Соломон молчаливо закрыл окно балкона, взял недопитый чай этой мадам и вышел проводить ее до двери в квартире. После взял сумку, вложил девушке в руку и избавился от нее, как избавляются от блудниц.

Закрыл за ней дверь и вылил чай в раковину, размышляя о завтрашнем пациенте.

Снова посмотрел в окно на стену соседнего дома, которая была его единственным видом из окна. И улегся на диван, медленно закрыл глаза и открыл их уже утром, посмотрел на наручные часы и услышал, как после прозвенел будильник.

Соломон всегда просыпался за двадцать секунд до будильника: за годы службы в «Моссаде» (израильском спецназе) он оттренировал идеальную дисциплину. Следующие его действия считались ритуальными, и, словно под копирку, изо дня в день он повторял одно и то же. Сначала он подходил к окну и смотрел на стену, будто на Стену Плача в Иерусалиме, молясь при этом. На стене он разглядывал надписи, выбитые на кирпичах. Это были имена людей, множество имен, и каждое из них он упоминал в своей молитве. После этого он подходил к соседней стене уже внутри его квартиры и разглядывал почетные грамоты и всевозможные награды, медали и вырезанные из медицинских газет и журналов статьи. Там, где упоминалось его имя. И вспоминал, сколько времени он потратил, чтобы добиться всего этого.

В России медицинские журналы называли его целителем жизни, но в землях его родины, там, где соленое море и великая река Иордан, его называли именами палача, немого убийцы, калечащего жизни и судьбы. Но впрочем, об этом уже забыто, и помнит это только стена с именами, которую он использовал как список имен убитых от его руки.

Уже давно покинул этот мир тот старец, который выгнал его из родных мест со словами проклятий, но Соломон помнит слова старика и хранит их в душе. А слова его были жестоки для ушей Соломона: «Не увидишь глазами воды реки сей, не почувствуешь языком соли моря того, и не ступит стопа твоя на песок страны твоей, пока не будет искуплена кровь братьев твоих, которых ты кинул в погибель. Так что езжай в страну дальнюю и спаси жизней в семь раз больше, чем погубил». Именно эти слова Соломон каждодневно утром повторяет как молитву, глядя на стену соседского дома. А на стене той имена умерших от рук его, и имен там тысяча.

Ну вот прошло время воспоминаний, и, не завтракая, Соломон поехал на работу. Сегодня утро было очень солнечным, но сентябрьское движение учеников-первоклашек не давало расслабиться на дороге и прибавить газу. Куда ни посмотри, бежали школьники и их родители. Безмятежной казалась жизнь в этой стране, не то что в местах, которые Соломон называл домом. Он часто вспоминал обрывки тех времен, когда ему еще не приходилось делать вреда людям, когда борода его не была усеяна седыми, как серебро, волосками, когда он не выкуривал по две пачки табаку в день, до смертей и переездов, до учебы в медицинском и помощи людям, которые далеки от его народа. Это время на русском языке называется детством, и его манила идея пережить эту жизнь заново. Если бы только был шанс начать всё сначала, он бы с удовольствием его использовал.

Число грехов его было непостижимым, и он уже отчаялся снова увидеть Иерусалим — город, при названии которого по его коже бежали мурашки. Старость медленно подкрадывалась, отбирая у него время закончить положенную на него старцем миссию по искуплению рокового проклятия его имени. Еще нужно было спасти кучу человеческих жизней, но их было слишком много для одной жизни Соломона. Но он всё равно не сдался и продолжал день ото дня стараться и искать людей, чьим судьбам он смог бы помочь.

Сегодня это была девушка, и к этой операции она готовилась полгода, она не могла ходить и ее жизнь была не лучше жизни врача, который должен был ее оперировать. Придя в приемную клиники, он спросил у медсестры, тут ли его пациентка и готовы ли они начинать операцию. На что работница клиники посмотрела на него глазами, наполненными подхалимством, и медленно тихо ответила:

— Пациентки нет, мы всюду ее искали, звонили ей домой, но ее мама сказала, что она сбежала!

Медсестра знала, как Соломон бережно относится к своим пациентам и что, если он взялся за один случай, он не отпустит его до конца.

— Ничего страшного, мы найдем ее, — тихо и спокойно ответил Соломон, что абсолютно точно ожидала медсестра.

Соломон достал телефон из кармана и, пойдя обратно к машине, набрал номер старой знакомой, а в частности, матери пациентки. После небольшого бессмысленного разговора, который не принес никакой информации, Соломон вернулся домой, где принялся за поиск этой беглянки. Он сидел возле компьютера и пытался понять поступок девушки. Ведь она могла стать здоровой и ходить, почему же она ушла, почему?

Целый месяц Соломон искал девушку и не мог найти и следа ее. Это было странно, ведь он был одним из лучших ищеек в израильском спецназе, но как-то вечером он зашел в социальные сети, и ему повезло: там вечно крутили это реалити-шоу с людьми, живущими в космосе в колонии, потом он зарегистрировался и буквально за пятнадцать минут нашел беглянку. По последнему репосту на ее стене он увидел, что она отправилась на маяк Аива возле берегов Сахалина. На тот момент он просто чувствовал себя идиотом, который убил целый месяц со своими профессиональными поисковыми способностями, хотя девочку мог найти за минуту любой школьник этой страны, сидящий в этой зомби-сети.

Соломон собирал вещи, параллельно заказывая самый ближайший самолет до Сахалина. Но до Сахалина самолетов не было, ближайший был до Владивостока, но из-за развивающихся событий с неизвестным вирусом из Китая, во Владивосток можно было попасть только со специальным документом, подтверждающим, что ты врач, направленный для лечения вируса. Соломон был врачом, но не по части таких заболеваний. Что же делать нашему герою? Недолго думая он решает лететь частным самолетом, сайт которого он нашел в интернете, на остров Сахалин, и сесть самолет должен в чистом поле. Оттуда до места назначения практически нереально добраться пешком. «Каким образом мне взять туда машину?» — вслух произнес Соломон. Вспышка света озарила его разум, открыла проход умным мыслям, и он начал думать творчески: «Самолет можно заказать с отсеком под транспорт, стоит много, но оно того стоит. Я должен спасти эту девушку чего бы мне это ни стоило».

Отойдя от стола с компьютером, он открыл старый пыльный шкаф, в который никто не лазил уже лет десять. Дверки со скрипом раздвинулись, и на пол с верхней полки упала военная сумка, которая была старше шкафа в два раза. На сумке было написано на еврейском черным маркером «СОЛОМОН ВОЛЬФ „кровь пустыни“ 98г». При виде сумки между носом и щекой Соломона пробежала подобие слезы, но это был пот. И он вспомнил страшные вещи, которые приходилось творить ему и с братьями по крови, и с братьями по оружию, и с людьми, решившими изменить свою судьбу и убежать от войны. Смертью дезертиров называли его в конторе, которой он отдал свою молодость, придя туда малым мальчишкой, уйдя оттуда наполовину седым, да и в душе его молодым не назвать.

Он вытер слезы, точнее, пот и бросил в сумку вещи, которые заранее подготовил. После связался с человеком, который должен был обеспечить ему перелет, и договорился о времени и цене. Дорогой читатель, при написании этой истории я совсем забыл упомянуть о внешних характеристиках нашего друга, я надеюсь, ты простишь мне данное упущение. Соломон был человек высокий и хорошо сложенный, несмотря на то, что полдетства у него были частые проблемы со здоровьем и он часто голодал. Но мать-природа вырастила здорового сына Израильской Земли. У него были могучие плечи с хорошо прокаченными мышцами, для его возраста у него отсутствовало жиром залитое пузо, и он в целом был в хорошей физической форме. Возраст я точно не помню, по-моему, под пятьдесят, но он относился к тому типу людей, которые не выглядят на свой возраст, несмотря на ярко выраженную седину в его волосах. Он был красив, и в целом его лицо можно было назвать правильным, если он улыбался, хотя этого не случалось, его улыбка делала лицо светлее и красивее. Немного смугловатый цвет кожи давал потрясающий вид его карим глазам. Из-за этого сочетания статного роста, жизненного успеха в медицине и суровой мужской красоты, конечно же, он был любимцем женского пола. А его темное, неизвестное прошлое и крайняя молчаливость в диалогах придавала ему шарм загадочности. И все его недостатки автоматически превращались в некую харизматичность.

Вот вам и краткое описание этого человека, но нам пора с вами возвращаться к сюжету. Все было готово к его выезду, он погрузил нужные вещи в машину, затарился под завал и завел этот большой старый джип. Пару часов дороги — и он был в Подмосковье, в поле, засеянном подсолнухами, благодаря своей пунктуальности он приехал за полчаса до начала назначенной встречи. Вдруг после недолгого ожидания раздался странный грохот, и на горизонте он увидел самолет, летящий прямо на подсолнечное поле. Еще через мгновение он увидел, как винты этой старой развалины сбивали головы подсолнухов, как палач сбивает головы с плеч. Рядом с его джипом приземлился этот старый, разбитый самолет непонятного производства и, не глуша двигателей, остановился. Жуткий рев моторов просто разрывал границы звуковых частот, убивая ушные перепонки всего живого на сотни метров. Соломону даже показалось, что оставшиеся подсолнухи просто завяли.

Из дверцы выглянул мужичек лет шестидесяти и махнул рукой, как бы позвал Соломона. Задний люк этого летающего мусора открылся, и наш герой заехал внутрь этой консервной банки, рев моторов усилился, и машина внутри задергалась. Соломон поставил ее на ручник и почувствовал, как они тронулись. Через несколько минут ему заложило уши, и он понял, что они взлетели. Позже он столкнулся еще с одной проблемой: при попытке выхода из машины ее дверь уперлась в стену летающего средства, так как грузовой отсек был настолько узким, что между машиной и дырявой обшивкой не было и метра. Но наш герой всё-таки умудрился просунуть свои могучие плечи сквозь двери и обшивку и выбраться, найдя кабину пилота. Он постучал в дверь и потянул за ручку. Со скрипом эта старая калитка открылась, и он увидел, что в кабине сидели двое: старик и парень лет двадцати пяти. Соломон поприветствовал обоих и обратил внимание на лобовое стекло, подчистую перемотанное скотчем. От этого его настрой на приятный перелет уменьшился, дедуля предложил выпить, но наш герой предпочел воздержатся от данной затеи, диалога особо не было, дед просто поставил флягу и прокричал, потому что в кабине было слишком шумно:

— Вот тебе, как передумаешь, следующая посадка на дозаправку в Абакане, — и добавил, — меня Георгием называйте, пацана Сашко зовут, у него аутизм, так что ты не обращай внимание на него, если вдруг увидишь странности. Но, хочу заметить, пилот он первоклассный, с детства летать любит. Правда, с крыши гаража, ну не чё, это тоже полет.

Дед истерично засмеялся и сел обратно на свое место.

— Спасибо! — Тихо и на вид невозмутимо сказал Соломон и приоткрыл флягу со спиртом.

Самолет разрезал носом облака, а наш герой пристально наблюдал за аутистом. Ему было не по себе: Сашко время от времени говорил с собой, а то и плевался, но в целом всегда держал руки на штурвале и не отрывал глаз от синего неба за бортом их круизного лайнера. На момент Соломон даже задремал, но через какое-то время его разбудил старик с жутким смехом, ударив его в плечо, приговаривав при этом:

— Шесть часов, полет нормальный.

И снова ударил его в плечо. Наш герой просто пожал плечами в знак соглашения. Дед Георг продолжил:

— Подлетаем, точнее, через пару часов, — и опять этот жуткий смех, немного раздражающий Соломона.

— Остановимся на дозаправку, а там Сашко немного отдохнет совсем чуть-чуть, и снова полетим.

— Всё хорошо, Георгий, спасибо, — сказал очень медленным тоном наш герой.

Соломон сидел и умолял своего Бога, чтобы старик больше не приставал к нему, иначе он выбросит его в и так разбитое лобовое окно. Наш герой исповедовал иудаизм, как и большинство его собратьев, но за годы жизни в христианской стране он почти отвык от иудаизма, и привык к православию, и синагогу он не посещал. Так что мы можем только догадываться, какого Бога он просил о помощи, но, несомненно, это помогло, и старик до прилета в Абакан не приставал к нему. Так что у Соломона была возможность понаблюдать за Сашко и поразмышлять о его непростой судьбе.

Вот он живет так лет двадцать пять, тридцать, и ему всё равно на общество, социально принятые границы дозволенного, ему просто всё равно, у него есть любимое занятие, и он в нем лучший. «Так сосредоточен, даже вон язык высунул, и на деда противного внимания не обращает. А как он знает, куда лететь, и как этот шум его еще в могилу не загнал? Ну, не знаю, вроде отличный пилот, его бы в это реалити-шоу в космос, он бы там вообще кайфанул» — вот такие размышления витали в голове Соломона весь остальной полет до Абакана.

Вскоре их беспёрый голубь (а именно так назывался этот небесный объект) пошел на снижение. И обшивка пернатого загудела ревом рвотной чайки, звук был ужасен, будто железным клювом кто-то специально водит по металлу. Дед сидел словно в мыле, наш герой словил бледного так, что его можно было поставить около свежопобеленной стены и никто бы не заметил, что он стоит там. Сашко же, наоборот, улыбался и вытащил язык еще больше на поверхность так, что был сравним в голове Соломона с бегущей за фрисби собакой. В дедовом возрасте было опасно испытывать такие перегрузки, но он всё равно не сдавался, хоть и моментами у него шла кровь из носа и ушей. Но наконец-то Сашко вышел на ровную посадку, и они приземлились на каком-то частном аэродроме.

Тут Сашко вскочил и выбежал из кабины, даже не глянув в сторону деда и нашего героя. Георгий посмотрел на Соломона и сказал:

— Нам нужно шесть часов, потом снова полетим. Пойдем, там есть койка для тебя, поспишь без страха за свою задницу.

«Первый раз этот старик не раздражает меня», — подумал наш герой и пошел вслед за дедом, который вытирал платком кровь из носа. Выйдя из самолета, мистер доктор был приятно удивлен местностью: это был прям старый древний аэродром с красивым лесом по сторонам и небольшими ангарами на пару летающих средств. Дед махнул рукой и позвал Соломона в ангар, там уже во всю дремал на койке Сашко. Также там стоял еще один самолет поновей и пять армейских коек, машина-уазик и старые радиоприемники. Соломон, заинтересовавшись, спросил, сколько тут до ближайшего города или поселения. Старик опять неприятно засмеялся и сказал:

— Ну, куда ни пойдешь, люда только рабочего найдешь. Со всех сторон лес, да верст около тысячи в каждую сторону до городов, а вот поселения рабочих тут есть.

— Где же Абакан? Мы же туда летели?

— Так это и есть Абакан, бывший военный аэродром назван так для кооперации во времена СССР.

— О как! Может, для конспирации? А не для кооперации, — нервно сказал Соломон, словно предчувствовал беду.

Он был человеком с шестым чувством, так что он сразу сказал деду, что лучше им вылететь сразу, на что дед ответил не задумываясь, что стоит только Сашко выспаться. Соломон сходил в самолет за сумкой с вещами, при этом изрядно пострадал, пока полз между машиной и обшивкой. Закончив свои акробатические трюки, посмотрел на спящего на соседней койке Сашко, переглянулся с дедом, занимающимся заправкой самолета. Достав из сумки плащ-палатку, постелил ее поверх замызганного матраца и уже прилег, как к нему подошел Георгий с предупреждением:

— Ты спи-спи, просто когда я тебя разбужу, будь готов быстро подняться и бежать, потому что аэродром частный, принадлежит одной компании. Ты должен ее знать, у них еще реалити-шоу на луне. Так вот, раньше тут было спокойно, у меня была договоренность с охранником на отдых и заправку, но теперь тут у них не так спокойно, постоянно что-то происходит. Как я понял, что-то строят в такой глуши. И если попадемся, можем и не выбраться живыми, так что будь готов.

Соломон кивнул и уже несколько раз пожалел, что не полетел обычными авиалиниями. Чувство беспокойства залило его мысли, и он не мог спать: просто лежал с открытыми глазами и смотрел, как дед заправлял самолет, постоянно прислушиваясь к звукам, доносящимся из леса. И тут он понял, что их самолет очень громкий, и если в этих лесах ведутся работы Компании, то, скорее всего, все работники уже в курсе, что к ним приземлился самолет. Соломон подскочил и подбежал к деду, высказал свои соображения, на что дед ответил, что всё знает, но Сашко без сна не сможет, а он слишком стар, чтобы управлять самолетом. Соломон негодовал и высказывался прямым текстом, что Георгий подвергает его жизнь опасности и что он должен попасть на Сахалин, иначе просто не может быть. В их горячем споре они совсем не заметили, что стало темнеть и Сашко уже поднялся с кровати, отдохнувший, и прошмыгнул мимо них. Они только услышали звук стартера, разгоняющего винты, оба посмотрели в ангар, где их товарища и след простыл, и оба побежали к самолету, потому что Сашко наверняка с легкостью мог и позабыть про этих двух. Соломон схватил сумку, плащ-палатку и побежал к быстро набирающему ход самолету, где его ждал с вытянутой рукой только что запрыгнувший на борт Георгий. Соломон, отдышавшись, поблагодарил деда кивком и сказал:

— Так и без нас мог улететь.

Дед кивнул в знак подтверждения слов нашего героя и закрыл скрипящую дверь. Соломон поднялся с корточек и посмотрел в иллюминатор, увидев при взлете, а позже и более четко на высоте огромную окружность, простирающуюся на десятки километров в тайгу, обагренную светом прожекторов.

— Видишь, — сказал дед, — что-то строят и, походу, до прихода зимы достроят.

— А почему же в новостях ничего нет про эти мегастройки? — сказал Соломон деду.

— А потому что для новостей в тайге пожары, и Компания их тушит, и никто сюда не суется, и всем всё равно, что их тушат уже лет десять. Они деньги государству дают, и всё у них ровно. А что это за штукенция круглая, никто не знает. Вот так мы тут и живем, а завтра что-то взорвут: или Россию-матушку, или всю планету — и всё. А никто об этом и не знал кроме местных жителей, которым рты-то закрывают и не дают свободу слова. А если и дают, то кто простые люди против этих? Да никто, то же самое, что в небо плюнуть: толку не будет, только сам изгваздаешься. Мы живем в тот век, когда наши же начальники стали нашими врагами. Тут не нужно басурман бояться или войны с Америкой, тут тебя свои погубят.

Соломон одобрительно посмотрел на деда, который не без страха смотрел в иллюминатор как в будущее, только себя в этом будущем дед уже не видел. Они оба пробрались через машину нашего героя в кабину пилота и уселись на свои обычные места. Дед достал флягу горькой из кармана своего старого пиджака и налил в кружку Соломону, сам прихлебывая из горла. Наш герой принял кружку уже без всякой лишней мысли и одним глотком покончил с жидкостью, дав деду знак подлить ему еще. И в таком положении они летели еще шесть часов, выпивая молча, пока не долетели до Биробиджана, где дед, уже изрядно напившийся, сказал Соломону:

— Вот он, Русский Израиль.

Наш герой при этом испытал волнение и поднялся, не понимая, о чем говорит старик. Затуманенный алкоголем рассудок Соломона при слове «Израиль» начал проецировать кадры войны и лица той тысячи человек, что наш герой свел в могилу. Соломон сел обратно, раскачиваясь, и закрыл голову руками, на что дед решил, что он сильно пьян и сказал ему:

— Мы тут заправимся, Сашко поспит чуть-чуть и полетим дальше. Отсюда до Сахалина верст семьсот, так что не бойся, поспи сейчас, а завтра будем на месте.

Соломон опрокинулся на бок прям на холодный пол и лежал с открытыми глазами. Дед и Сашко вышли из кабины и не возвращались до следующего взлета. Прошло часов семь-восемь до того момента, а наш герой всё это время лежал на боку с открытыми глазами, обличаемый совестью и понимающий, что никогда не сможет искупить свой грех и заглушить эту боль, которая новым огнем вспыхнула и не угаснет до конца его времени. Скрипучая дверь отворилась, и через Соломона переступил молчаливый Сашко, погодя зашел и старик.

— Давай вставай, сейчас взлетим, ты что тут всё это время провалялся?

Наш герой молча приподнялся и уселся на пятую точку, смотря деду в глаза. Дед протянул ему кружку с горькой и сказал:

— Мы тут не едим совсем, если ты хочешь кушать, то у нас нет нечего, Сашко ест мало и редко, потому что постоянно сидит и спит, а у меня рацион один только — спирт и вода. Чтобы не видеть ни горести, ни радости этой жизни. Только вон Сашко меня тянет, так бы спился, как один из дворовых алкашей у подъезда. Так что пожрешь по прибытию, а пока только вот.

Старик подлил из фляги в кружку Соломону горькой. Наш герой выпил, старик тоже выпил, перекрестился и крикнул:

— Сашко, заводи, полетели, осталось-то два часа работы.

Сашко первый раз за полет обернулся, посмотрел Соломону прямо в глаза и принялся заводить колымагу. Не быстро, не медленно, но они взлетели, и Соломон, мучимый головной болью, попросил у деда еще пятьдесят граммов. Выпив еще одну кружку, он смотрел, как самолет, простирая облака, отделялся от Русского Израиля. Наш герой на момент придумал иллюзию того, что, отлетев подальше, ему станет легче, но этого не произошло, так что он попросил еще подлить ему в кружку, но и это не было его лекарством, а только утяжелило мысли в его голове, прибавляя им весу. Так что, если бы Соломон положил в тот момент голову на весы, одна бы голова весила больше, чем тело. Так тяжела была его история, которая прожигала нервы острыми прутьями, впиваясь в границы руинов его рассудка.

Наконец он заметил легкую усталость на своих веках и через момент понял, что клюет ворота мира сновидений. Присев снова в свой угол, он сам не понял, как выключился. Только разговоры деда слышал он в глубоком отдалении от реальности, глухим эхо пронзался его голос в туманы иллюзий. Соломон отдыхал, и душа его на момент познала покой в этих чертогах непонятности, и время остановилось. Он будто вздохнул полной грудью на песочном пляже, омываемом всеми океанами и морями мира. Он дышал и не мог надышаться, будто бы воздух был пропитан целебной влагой, освобождающей от всего мирского, с него будто слетели все обязанности за свою душу, за людей, которых он погубил, словно он больше не был повинен и не чувствовал присутствия греха в его мире. И наконецон улыбнулся, спустя столько лет он улыбнулся и почувствовал, что он стал ниже ростом. Он забежал в воду по колено, волны хлестали его ноги. Он взглянул на небо: оно покрылось сначала звездами при дневном свете, и взошла луна, и над собой он увидел отражения себя. Он был безгрешным ребенком, он вспомнил наконец-то чувство, когда твоя душа чиста и не вымазана опытом, грязью этого мира и собственными поступками. Когда ты полон детских мечтаний и ответственность бежит от тебя, потому что ты еще слишком мал для нее. Когда ты знаешь что ничего еще неизвестно и у тебя чистый лист перед тобой, чтобы заглавными буквами писать свою новую историю. Но, как я уже сказал, милый читатель, это было мгновение для Соломона, но целых три часа полета для старика и Сашко, так что, как только на горизонте показался Сахалин, старик пнул нашего героя по ноге и Соломон вылетел из ворот сновидений, как пуля из дула ствола. Старик абсолютно не ожидал последствий и приступа крика от нашего героя. Соломон вскочил на ноги, потом упал на колени и заорал, так что ржавчина стала отлетать от обшивки.

— Боже мой, дай мне еще одну жизнь, прошу, я так больше не могу. Дай исправить то, что я натворил, дай шанс, дай время, я тебя умоляю, Боже. Душу мою разрывают эти злобные черти, от нее и так ничего не осталось, а им всё мало. Как я устал! Как сильно мне нужно прощение, убери эти муки, я не могу больше так жить, у меня нету ни сил, ни желания. Господи, Господи.

Старик не понял, что произошло, и только хлопал глазами, Сашко второй раз за поездку поглядел на Соломона с печалью, будто видел его насквозь и, что немаловажно, понимал его. Тем временем бедный наш герой с колен упал на бок и погрузился в привычное состояние разочарования, взявшись за голову. Несмотря на шум моторов, старик попытался тихо сказать Соломону:

— Сынок, уже над Сахалином летим.

От слова «Сахалин», проскользнувшего через тяжелые мысли Соломона, он немного расслабился и уже не был похож на морской узел, брошенный на палубу. Он тихо встал, и посмотрел в окно, и увидел край моря и сушу. Он уселся обратно и спросил деда, сколько до точки договоренности. Услышав ответ «полчаса», он пошел к машине, ведь его еще ждала нелегкая дорога в местах, где и нет дороги. Он взглянул на старый джип, и почувствовал, как закладывает уши, и понял, что они идут на снижение. И неаккуратными движениями пробрался в кузов машины.

Не прошло и двадцати минут, как рев двигателей заглушили и старая полуразбитая лампа замигала красным светом. Это означало, что сейчас откроют дверь. Снова на борту самолета раздались звуки скрежета металла, и задняя бортовая дверь маленькими рывками отворилась в неизведанную степь, где высадили нашего героя. Он завел свой старый джип, дал ему пяток минут поработать, просмотрел показатель бензина (бак был полон) и принялся выезжать из самолета. Проводить его вышел дед, Сашко же остался в кабине пилота. Наш герой вышел попрощаться и без лишних слов пожал деду руку. Дед протянул ему свою фляжку с горькой и шепнул ему на ухо, что он странный, и своим привычным смехом проводил Соломона взглядом до дверей машины. Больше Соломон его не видал.

Теперь перед нашим героем стоял нелегкий путь по суше: до Аивы дорог не было, и пробираться придется по полям, а возможно и горам с речушками. И в голове нашего героя то и дело маячил вопросительный знак: выживет ли джип. Ехать ему было примерно тридцать километров. По дороге это двадцать минут, но по этой местности может и сутки занять путь— всё зависит от везения. Ближе такой самолет, как у Георгия, было не посадить, а может и посадить, но, скорее всего, все погибли бы, так что Соломон не сомневался, что сделал правильный выбор.

И вот, промочив горло дедовым гостинцем, он тронулся. Несмотря на то, что наш герой был ярым приверженцем законов, последние пятнадцать лет, иногда он с легкостью, но не без сожаления нарушал их. А так как в такой глуши бойцов ГИБДД и не встретишь, выпивал он всю свою сознательную поездку до маяка. Пока ехал по полю, он думал о том, что судьба всю дорогу будет втыкать ему палки в колеса, да такие, чтобы он и не добрался до маяка до весны, но с тихой радостью всё шло, как ни странно, хорошо. И выпив половину георгиевской фляги за полчаса, он совсем перестал жалеть джип и несся все 60, а то и 70 км/ч по полям, сбивая муравейники и расшибая остатки здоровых деталей в ходовой части этого бедного внедорожника.

Вдруг всё потемнело разом, и наш герой будто канул в кромешную пучину. Но кромешная пучина продолжалась недолго. Когда он пришел в себя от удара, он увидел перед собой руль и понял, что машина заглохла, так как он не слышал звука мотора и кузова, прижимающего к земле степную траву. Соломон решил выйти, даже не посмотрев по сторонам и тем более перед собой в лобовое стекло. Он открыл дверь и вышел в чисто поле. Солнце явно собиралось скрыться за горизонтом на западе — так он определил, что ехал в правильном направлении на юг. Потом обошел машину и увидел, что сбил такой огромный муравейник, что его жители с легкостью могли бы его и утащить на еду за такие разрушения.

Как до него дошло позже, его вырубило от алкоголя, а проснулся он от сильного удара колеса об жилище этих огромных букашек. Соломон посмотрел на пройденный километраж и понял, что прошел двадцать километров. Значит, осталось всего десять, а конца поля и не было видно, и тогда он понял, что, в принципе, тут с легкостью мог сесть самолет. Но почему тогда я думал, что тут горы? Горы действительно были сзади и с востока, и позже наш герой понял, что ему повезло, и он ехал по низине шириной пять километров, и она продолжалась до побережья.

Низина эта была заперта со всех сторон кроме юга и как раз выходила на Аиву. И на момент Соломон подумал, что судьба, наоборот, на его стороне. Он, без сомнения, был уверен, что за сегодня доберется до Аивы. И был прав: с третьего раза он смог завести барахливший от удара мотор и, снова не жалея муравейников и подвески, к наступлению темноты добрался до побережья. Он видел свет огня, испускаемый маяком, но понял, что заночевать ему придется в поле, потому что между ним и маяком был двадцатиметровый утес и еще метров двести пятьдесят моря. И ни одной лодки в пределах видимости.

Тогда Соломон решил, что лучше ему подождать утра и попробовать связаться с маяком старыми дедовскими способами: разжечь огромный костер и махать огромной палкой. Или вспомнить военную подготовку профессионала и взять рацию из сумки. Эта идея больше понравилась нашему герою, чем добыча хвороста в степи, где нет ни одного дерева в районе пяти километров.

Соломон посмотрел на маяк и понял, что он почти у цели своей поездки. Теперь нужно уговорить девушку вернутся с ним. И еще одно вдруг острой мыслью продырявило дырку в мозгах нашего героя: он абсолютно забыл спланировать обратный путь домой.

И на этой нотке я заканчиваю повествование в этой части нашей непонятной повести. Хотелось бы обратить ваше внимание на стиль написания этой главы, так как наш автор пытался изобразить разруху в мыслях Соломона, и подачу вам этой части истории он максимально приблизил к чувствам и мыслям героя, непонятно выражающегося и раздавленного. Надеюсь, вам понравилась нотка повествования, и вы откроете для себя подлинную глубину мыслей Соломона. Ваш же покорный слуга в моем лице выложился по полной, кратко описывая многогранную жизнь героя, но и оставляя место для вашего великого воображения, потому что считаю, что читатель тоже должен потрудиться и восполнить образ как героя, как главы и как всего повествования в своем незаурядном уме.

Глава №6. Встреча и начало конца

Утречко было свежее, наш герой Соломон за ночь промерз до костей и выглядел как только что изъятый из морозилки кусок соленого сала. При этом ресницы его склеились, и он с трудом смог открыть глаза, а запотевшие окна он протер трясущейся от лютого холода рукою и даже смог посмотреть на улицу. Первые лучи уже показались из-за горизонта и спешили хоть чуть-чуть помочь нашему герою согреться. Он быстро и небрежно пару раз повернул ключ в замке зажигания и понял, что бензина у него больше не было. Машина работала до последней капли, но на всю ночь явно не хватило, а нам всем известно, что самый холод приходит перед рассветом. Соломон посмотрел на часы и решил выйти на улицу, чтобы хотя бы немного разогреть свое тело в движении.

Буквально метров в трехсот от него ваш рассказчик в моем лице уже заканчивал заниматься грибами, пока Кира мирно почивала в моей келье. Сегодня я удивительно рано поднялся и решил сделать все свои повседневные дела еще до рассвета, но, к моему сожалению, немного не успевал. Мне еще нужно было собрать рыбу в сетях. Поднявшись во двор, я направился к своему причалу. Мне несказанно повезло: мой катер, не залитый по колено водой, как это обычно с ним бывает, так как волны в этих местах так и норовят убить вас или вашу частную собственность, стоял на месте. Обогнув маяк два раза и насладившись видом, я нашел свои сети и принялся за работу. И тут мой взгляд сфокусировался на утесе, на верху которого во всю без музыки отплясывал какой-то мужик. Про себя я подумал: кто в такое время года выбирается на Сахалин, да еще в такую глушь? Меня это, как ни странно, заинтересовало, но подплывать к берегу я не хотел. Мусоля эту мысль, я собирал свою рыбу и даже не понял, что улов сегодня был настолько богатый, что можно было бы и порадоваться как никогда и снять его в свой блог.

Пока я предавался рассуждениям, мужик потерялся из виду, и я не заметил, что лодка была перегружена и волны, раскачивая мой катер, заливали его. Первая волна — сто грамм, вторая — триста, и пошла в мою жизнь практическая часть геометрической прогрессии. Я пришел в себя, когда в мой резиновый сапог залилась первая партия холодной как лед воды.

Если мои руки уже привыкли доставать холодную рыбу из ледяной воды, то ноги абсолютно не были к этому готовы. Сначала я побледнел, а потом в осознании того, что происходит, в мою голову ударила мысль, что я тону. Я запаниковал. У меня был насос, откачивающий воду, но я забыл, как им пользоваться. Тогда я заорал, будто думая, что этот крик спасет мою лодку и меня. До маяка было двести метров, а до берега Сахалина — пятьдесят, и я решил, заведя мотор, добраться до ближайшего берега, там успокоиться и вернуться на маяк.

Мотор завелся сразу, и я с такой силой дернул ручку газа, что чуть не отломил ее, или мне так показалось. Несмотря на то, что моя лодка была с очень хорошим, мощным мотором, она шла очень медленно, в отличие от того, как быстро набирала воду. Только сейчас я заметил огромное количество рыбы, которое подарило мне сегодняшнее утро, но, правда, ненадолго. Рыба, объединившись в группы, как крысы покидали мой тонущий корабль. Они словно выстраивались в косяки и спасались в панике. Так же, как и спасались мои умные мысли, разбегаясь кто куда, только не оставаясь в голове хозяина. Когда я понял, что катер практически под водой, было поздно что-либо понимать.

Но вдруг откуда ни возьмись я увидел человека на берегу, всего смытого в моем взоре, но я разглядел, что он кинул в меня веревку. Я ухватился одной рукой, а другой всё еще жал на газ захлебывающегося под водой двигателя. Тогда я в первый раз услышал голос этого человека. Этот голос был голосом с грубой хрипотцой, но он был звуком моего спасения. Он кричал: «Отпусти, отпусти лодку!». Я про себя подумал: «Как отпустить? Она совсем недавно моя, совсем новая!» — но голос спасения кричал отпустить. Когда морская вода попала мне в желудок и я начал захлебываться, я отпустил ее, ведь жизнь в итоге дороже, хоть я и не хотел до последнего отпускать то, что тащило меня на дно.

Через некоторое время меня вытащил на берег этот здоровый грубый мужик. Он снял с меня мокрую одежду, а я всё еще лежал в шоке, оттого что глазами увидел темноту, которая нас ждет после смерти. И размышлял над тем разговором с Кирой, в котором я утверждал, что меня не купишь. И я понял, как сильно я лгу и себе, и другим, и как мне сейчас жалко, что я потерял лодку, хоть у меня была и старая, и как быстро мы привязываемся к вещам. Я вспомнил и полковника, и в этой мысли я понял, что был прав, что если и меня посади на его место, я бы так же воровал, как и все остальные. Это были личные прозрения по поводу своей гнилой, не стоящей на верном пути жизни. Я пришел в сознание от них, после того как мужик стал растирать мои ноги своими огромными холодными как лед руками. Через какое-то время я вырубился, а очнулся, когда уже окончательно согрелся. Я открыл глаза: передо мной горел костер, а этот мужик доставал мою лодку из моря. Я был поражен его силе, и был поражен тому, как к нам возвращается то, что мы отпускаем и считаем не важным больше. Этот момент моей жизни послужил мне толчком к росту, потому что последнее время я осуждал всех вокруг и говорил о всемирной испорченности. Смотрел далеко, но не видел сучка в своем глазу. Я поднялся, а мужик уже почти вытянул лодку на поверхность. Я подошел к нему и спросил, как его зовут. Он, отдышавшись, ответил:

— Соломон.

— Как Израильского царя, — с улыбкой сказал я и протянул руку своему спасителю.

Соломон пожал мне руку и спросил в ответ:

— Вы случайно не с маяка?

— С маяка! Это, так скажем, мой дом, пока не выгонят люди Компании.

Я увидел, как этот большой мужчина нахмурился, когда я упомянул Компанию.

— Ну что же, Спаситель мой, сейчас откачаем воду с лодки, и я приглашаю вас посетить мое жилище.

Соломон одобрительно кивнул и сказал, что ему нужно подняться на утес: у него там машина, а в ней сумка с вещами. Я согласился сходить с ним, и через полчаса мы уже снова стояли на берегу и откачивали воду из лодки. В которой не осталось ни одной рыбы. И я незамедлительно вспомнил, какое фиаско преследует меня в этой сфере моей жизни. Только я был как никогда богат рыбой, так она в одночасье покинула меня. Соломон спросил меня:

— Почему вы начали тонуть?

Я не хотел ему врать и сказал правду, что я, бывает, так ухожу в свою голову, что могу забыть о мире вокруг, и всё, что происходит, меня не трогает, и в таком темпе я машинально поднял на борт столько рыбы, сколько ему было не по силам увезти. Соломон улыбнулся и сказал, что очень рад, что спас меня и что своим странным поведением я сделал его счастливее. Я задумчиво глянул на него и сказал:

— Странно, вас делает счастливее то, что я подвергся опасности?

— Нет-нет, возразил Соломон. То, что вы дали себя спасти.

Мне было очень странно это слушать, но я пожал плечами. И наконец завел мотор своей подводной лодки, а за ним и заработал насос откачки. Но чтобы не терять время, Соломон предложил черпать еще и ведрами, куда я по началу складывал рыбу. И действительно, уже через пять минут мы шли на лодке обратно к Аиве. Тогда в мою голову пришла еще одна мысль о пользе Соломона на маяке и о том, что он может мне неплохо помочь. В своих мыслях я поймал себя на том, что на еврея я похож больше, чем человек, сидящий со мной в одной лодке. Но в его голове в этот момент была друга картина.

Мы пришвартовались и не спеша выдвинулись к маяку. Мы шли, и молчание между нами сводило меня с ума, я хотел бы узнать, что хочет этот человек, оказавшийся на краю земли. Да он без промедлений спас мою жизнь, и под влиянием добрых чувств я пригласил его. Так поступил бы любой хороший человек. Но хороший человек ли этот Соломон? Я остановился и спросил Соломона:

— Ответьте, пожалуйста, по какой причине вы посетили столь дальние земли? Неужели это туристический интерес? Если да, почему в такое время года? Через пару недель тут будет невыносимо жить. Это реальное кладбище погоды, тут страшно. Соломон посмотрел на меня пустыми глазами, в которых я увидел частичку себя и своего одиночества, и сказал:

— Я сразу вам скажу, у меня благотворительная миссия на ваш маяк. Сначала Бог дал мне спасти вашу жизнь.

Я прервал его:

— Да, но причиной моей задумчивой комы послужили вы, я отвлекся на танцующего мужчину, то есть на вас. Я понимаю, что это как бы мой косяк, но всё же. Увидеть человека в этих землях очень трудно, практически невозможно в этот период времени.

— Я понимаю, — уже Соломон перебил меня. — Но дело в том, что ваше спасение — это факт, и хоть он и не достоин никакой похвалы, потому что всё равно очень мал в сравнении с тем, что я творил годами раньше.

— Тут я снова перебил его:

— А что вы творили годами раньше?

Мне стало, признаюсь себе, очень страшно от этих слов.

Соломон рассудительно ответил:

— Ничего такого, что не творил профессиональный военный на войне.

— А, вы военный, — с облегчением ответил я. — Всё, вы меня успокоили, пойдемте быстрее в маяк, я угощу вас своим вином.

Из головы у меня вылетели дальнейшие расспросы, и почему-то я успокоился, хотя абсолютно ничего и не узнал. Кроме того, что у него военное прошлое. Я очень странный человек, скорее всего, подумали вы, дорогой читатель, и это так. После моей смерти люди в белых халатах, скорее всего, назовут моей фамилией какую-либо из новых болезней или психический синдром.

Когда мы зашли на территорию Колизея, по лицу Соломона было видно, что ему понравилось это место. И он, как большинство туристов, бывающих у меня, спрашивал все те же наводящие вопросы, что и обычные посетители моих угодий. Я провел ему небольшую экскурсию по своим погребам и комнатам, и нам осталось посетить лишь келью и подняться к огню маяка. Как только мы собрались подняться наверх, я предупредил гостя о том, что у меня тут живет сожительница. На эти слова Соломон одобрительно кивнул, и мы поднялись наверх. Когда открылась дверь, Кира, как и в прошлый раз после отгрузки, смотрела на меня, и я догадался, что она от меня хочет. Она даже не обратила внимания на нашего гостя, просто ринулась ко мне на руки, и мы с ней быстро сбежали вниз по лестнице в уборную. Закончив все свои дела, мы поднялись наверх, где в том же самом месте стоял неподвижно Соломон. Тогда Кира, увидев его, снова спросила, кто это, и я рассказал ей свое утреннее приключение. Они поздоровались, и Кира пожала ему руку, отблагодарив его за мое спасение, при этом вопросительно смотря ему в лицо:

— Мне кажется, Соломон, я вас где-то видела.

Незамедлительный ответ не заставил себя ждать:

— Да, Кира, мы с вами уже встречались ранее.

Тут все в комнате, кроме нашего гостя, изрядно напряглись.

— Накануне вашего отъезда вы должны были делать у меня операцию. Я тот самый хирург. Хороший друг вашей матери, мы вместе работали какое-то время.

Тут моя соседка по комнате посмотрела на него, и на ее глазах навернулись слезы. Видно было, что Кира в этот момент полностью погрузилась в мир женской чувствительности. Она начала неразборчивую речь:

— И вы приехали в такую даль за мной?

— Да, Кира, за вами.

Тут я и сам испытал прилив влажных перемен у себя на глазах. Мне эта ситуация показалась такой душераздирающей и волнительной, что я был просто поражен решимостью и стремлением помогать этого человека. Он был, как тот Дагестанец с телевидения, с хорошей целью.

Кира сказала еще пару предложений, прежде чем я начал что-то понимать:

— Я вижу вашу веру в себя и в меня и хочу попросить прощение у вас, Соломон. Я уехала, никого не предупредив, потому что уже была полностью лишена веры в то, что снова смогу ходить. И вы сами знаете, сколько операций я уже перенесла. Мне просто надоело снова резать мое тело, не имея успеха в этих жертвах. Но ваша вера дает мне силы, и ваш поступок грандиозен. То, что вы приехали сюда, уже показывает, что в этом мире есть чудеса и он еще не во всю испорчен.

И тут она посмотрела на меня и обратилась уже ко мне:

— Вот, Артур, перед вами стоит проявление того, что противоречит вашим рассуждениям. Я понимаю, что этот человек один на миллион, но всё же он есть, и то, что он тут, — доказательство, что, если его поставить на место того проворовавшегося генерала или, кто там был, полковника, он бы сохранил свою душу.

Соломон молчал, опустив глаза, сам понимая, что он уже давно потерял свою душу. Я молчал, понимая, что в чемчем-то она права. Но также этот поступок Соломона подтверждал мою теорию «Капернаума»: мир, в который Бог посылает чудеса, но в Бога большинство всё равно не верят. Кира, посмотрев на нас обоих и остановив взгляд на нашем госте, сказала ему:

— Я обязательно поеду с вами, но не сейчас. Я обещала Артуру быть с ним весь сезон ураганов и помогать ему. Так что у вас есть два варианта. Один вариант: отправиться обратно без меня сейчас, и я по приходе весны вернусь в Москву. Другой вариант: договориться с хозяином этого места о вашем пребывании здесь, пока мы вместе по весне не отправимся в Москву.

Соломон посмотрел на меня, я посмотрел на Киру, а она по взгляду Соломона поняла, что всё зависит от меня, и перевела взгляд на вашего покорного рассказчика. Недолго обдумывая решение в голове, я одобрил второй вариант ответа, опять же отталкиваясь от внутренних своих вычетов моей выгоды, и опять в этой комнате я был большим евреем из всех. Соломон в этот момент задумывался, правильно ли он всё сделал, оставаясь тут, так как за целую зиму он мог спасти еще пару больных на операционном столе. Но абсолютно не подозревая о его раздумьях, я подошел к нему и сказал, что всё равно за такой короткий срок и по суше он бы не добрался до близлежащего города и не смог улететь, так как погодка тут разыгрывается не на шутку плохая.

Я вроде бы успокоил его своим монологом, и мы пошли готовить ему место для ночлега. Спать троим в одной моей комнате я считал диким, но на этаже была еще одна хорошая комната со старым камином. Я хранил там небольшие кучи разного бытового хлама. Там была старая койка времен советского союза, и мы разместили апартаменты гостя прям там. Соломон был, в принципе, доволен своим жилищем и не жаловался, да и всё равно ничего более или менее подходящего на маяке больше не было. Ну, при детальном осмотре, конечно, было, но мы не стали заморачиваться.

Шли дни, наш гость мало общался, но много помогал по маяку, по утрам он молился на восход солнца, перечисляя множество имен, и молитвы его продолжались около двух часов. Он много помогал с рыбой и очень много помогал мне с уничтожением винного запаса. У него с рыбалкой выходило лучше, чем у меня, и это немного печалило мою гордость. Вечера мы проводили в шумных дискуссиях о жизни, о мире, о всём, что считалось философией. Соломон редко вставлял свое слово и чаще уходил спать раньше конца нашей с Кирой беседы, но всегда с таким видом, который говорил нам, что ему есть что сказать, он просто не хочет. Женская часть нашего общества постоянно хотела подтянуть Соломона на разговор, вытащить из него хоть что-то, но он не поддавался. Зато я с крайней напористостью отчебучивал смелые заявления, которые никогда бы не произнес трезвый, да и в приличном обществе.

Кире я, без сомнения, нравился, но также ей нравился и Соломон: она была поражена его дисциплиной и сдержанностью. Если меня она уже знала, то наш гость казался ей загадочной и настоящей сильной личностью, которая была готова на ошеломляющие правильные поступки. От этого я ловил себя на том, что ревную Киру, когда смотрел на нее и видел, как она пытается разговорить Соломона. От этого я переходил на раздражение и некоторую форму ненависти и к Соломону, и к Кире, и тем самым я заметил, насколько эти грязные чувства могут затуманить мозги. Я мог выругаться на Киру или на Соломона абсолютно несправедливо. Но в какой-то из дней мне в голову пришла другая идея. Я решил показать Кире что-то из своих запертых в шкафу рукописей и посмотреть, как она отреагирует. Но в осознании того, что я, как подросток, сначала ревную, потом ненавижу, а потом пытаюсь исправить себя, я пришел еще к одному умозаключению. Я был влюблен в Киру, и, когда я смог себе признаться в этом, я понял, что она ничего такого не делает по отношению к Соломону, что действительно могло бы пробуждать во мне доказанную ревность. Я понял, смотря на нее, что она разглядела в нем, что я не смог, она увидела в нем такого же душевного инвалида, как и все мы тут на этом маяке. Только я со своим затуманенным мозгом не понял, что она пыталась помочь и ему, как и мне, когда только приехала.

Тогда я отошел от своего малодушия и прильнул помогать ей. Она очень обрадовалась, когда через пару дней после своих истерик я начал больше уделять времени разговорам с Соломоном, пытался вытащить его на вечернюю дискуссию той или иной темы. И в один из таких вечеров после трудного дня я заметил ее взгляд на себе, когда в очередной попытке вытащить из Соломона его мнение о Российском правительстве, он всё же кратко высказался. Он что-то начал говорить, как сейчас помню этот момент, но, увидев ее взгляд, я не мог больше его слушать. Эти глаза, наполненные жизнью, смотрели на меня и видели насквозь. Я не хотел скрыть свои мысли, защититься от этого взгляда, я хотел полностью отдаться этому человеку. Это был взгляд теплой привязанности, доверия, симпатии, в этом взгляде было видно детскую надежду, непоколебимую веру, добрую любовь. Нет, не так, как жена любит мужа, как человек любит человека. Это было тепло и приятно, я не знаю, каковы были мои глаза в этот момент. Но, кажется, в них было видно заживление дыры в моей душе, и пустота просто терялась под воздействием зарождающейся во мне любви.

Когда я пришел в себя, Кира всё еще смотрела на меня и, в конце улыбнувшись, медленно перевела взгляд на Соломона, иногда бегло и игриво возвращая глаза на меня. Он уже договаривал свою речь, из которой я только разобрал последние строки. Кажется, он говорил, что во всём мире одно и то же. Я, конечно же, не стал с ним спорить и согласился, потому что не слышал и половины сказанного им. Он с одобрением кивнул мне и одним глотком выпил свое вино, пожелав нам спокойной ночи. В комнате остались только я и Кира. Мне было интересно, о чем она думает в этот момент после такого продолжительного взгляда на меня, который так и был окутан чувствами. И тогда я прямо спросил ее:

— Кира, о чем вы сейчас думаете? Мне очень интересны ваши мысли.

Она ни на секунду не запнулась и, снова взглянув на меня, но уже не так, как в тот волшебный раз, еле слышно сказала:

— Кажется, я влюблена, Артур!

Я на момент ужаснулся, потом сердце мое екнуло, а небо за окном на секунду упало в Охотское море, меня будто напугали, и я переспросил у нее дрожащим тонким голосом, еле различая свою речь от громкого стука сердца в моей груди:

— Повторите, пожалуйста, я не расслышал.

Кира повторила чуть громче прежнего:

— Кажется, я простужена, Артур!

— Вы сказали простужена? Точно, вы сказали это слово! Я не заметил, как я снова стал называть ее на вы, как в самом начале нашего знакомства.

— Да, Артур, я простужена! Простужена… — тихо повторила она.

Не отрывая взгляда от меня, она всё повторяла:.

— Простужена, заболела.

У меня затряслись руки, и я, пытаясь успокоиться, держал их между коленями. Тогда мандраж рук передался всему телу. И я тоже ощутил простуду. Кира, смотря на меня, не понимала, что происходит.

— Артур, что с вами? — спросила она, подкатывая себя в своем кресле ко мне.

Я не мог собрать мысли в кулак, говорил ей всё, что происходило у меня в голове. Рассказал ей о вновь вспыхнувшей ревности. О том, что она сказала, что влюблена. И в конце я добил свою непонятную речь вопросом:

— В кого вы влюблены, Кира, кем вы простужены?

Кира, удивленно смотря на меня и не понимая толком, что происходит, заботливо сказала:

— Артур, вы неправильно поняли меня. Я не говорила, что влюблена, я сказала, что думаю, что простудилась и заболеваю. Несомненно, она успокоила меня этим ответом, ведь я уже с присущей своей самооценкой, подумал что если она и влюблена, то не в меня. И цепная реакция хаоса проникла в меня и произошло то, что произошло. Кира еще раз посмотрела мне в глаза и взяла меня за руку. Я положил свою руку на ее, и мы так просидели, пока Киру не начало выключать от сна. Тогда я встал и положил ее на кровать, и в окнах маяка выключился свет.

Утром я страдал от похмелья и от мысли, что Кира теперь понимает, что она мне небезразлична. Пускай я на прямую не признался ей в своих чувствах, но всё же там бы и ребенок понял, что произошло вчера. Пускай и из-за вина я смутно помнил последовательность, но ее взгляд я помню по сей день. Кажется, от количества выпитого мной слух сыграл со мной в злую шутку и раскрыл всю мою червовую колоду. Когда она проснулась, она заметила, что я уже не спал и смотрел на нее. Она пожелала мне доброго утра, и я с поддельной улыбкой кивнул ей и пожелал то же в ответ. По звукам с улицы мы оба поняли, что Соломон уже работает во дворе. Интересный факт, он делал всю работу за меня, делал всю работу за себя и Киру и уже к обеду подходил и спрашивал, что ему еще сделать. С моими грибами и рыбой он вообще быстро справлялся, и я уж говорил ему, чтобы хоть заботу о грибах на себя не брал, но он всё равно делал всё по-своему.

Его подход к работе вообще был очень серьезным: что раньше я делал неделю, он выполнял за два утра. За месяц пребывания на маяке мы с ним обновили это место на пятьдесят процентов. Множество дыр, завалы в подвалах, расчистка комнат, даже внешний вид маяка с наружи — всё было сделано. С Кирой о чувствах мы больше не говорили, но когда я думал о ней, я превращался в ребенка, который, даже если ты ему будешь намекать годами о своей любви, всё равно не поймет, что чувства взаимны. Конечно, Кира мне ни на что не намекала, а просто иногда трогала мою руку и так же нежно смотрела, но тогда я думал, что она так смотрит и на Соломона, и не мог разобрать, что мне дальше делать по отношению к ней. Думаю, тут и всплыла моя трусость. Первое, я не мог определиться, чего хочу, второе, не мог понять, что она ко мне чувствует или спросить, третье, не мог решиться признаться ей или хотя бы поговорить на эту тему.

Соломон со временем стал больше общаться с нами и сам высказывал позиции в темах, о которых я даже не додумывался. Теперь наши споры вечерами о жизни продолжались гораздо дольше, и каждый день мы уходили спать без сил. С Кирой я стал более зажатый и почти не говорил с ней наедине, как раньше. Мне было тяжело настроиться и собраться, потому что, откровенно говоря, влюблен я был как школьник. Но чувство любви и привязанности ломало все негативные рассуждения о жизни, что раньше были в моей голове. Правильно говорят, когда по настоящему любишь, и в болоте хочется жить. Кира не подавала виду, что неудобства между нами не было, но от того, что я создавал это неудобство, я видел, что ей тяжело с этим бороться. Бывало, что я уходил в подвалы и проклинал себя за трусость и за то, что я не могу подойти и просто поговорить с девушкой, в которую влюблен. Не знаю, как долго это протерпит она, я всё не мог понять, любит ли она в ответ.

Я боялся того, что сезон ураганов закончится и они уедут и не вернуться. Она не вернется. Я так этого боялся и понимал, что мне нужно с ней поговорить до того, как она уедет, иначе я лишусь ее навсегда. А это было как раз то, что я больше всего боялся на нынешний момент своей жизни. Лишиться любви, которую я никогда не чувствовал и которая так страстно заливала мое сердце сейчас так же страстно, как вино заливало мою печень.

И вот начало конца-конца начало приблизилось, волны поднимались выше, ветры дули дольше и сильнее, дожди подбирались всё сильнее и сильнее, грозы, молнии, кромешная тьма врывались на эти территории и уносили весь свет и жизнь, меня грело чувство любви, но вот смотря на Соломона, я терял рассудок. Он стал очень грустен, и я не мог подбодрить его. Кира смотрела в ночную стужу, в окно, и в отражении ее изображение на стекле казалось мертвым, но, когда она поворачивалась и смотрела на меня, жизнь возвращалась в ее глазах, хоть и ненадолго. Холода в этих землях были не то что запредельными, но из-за влажности и продувающих ветров были невыносимы, и выходить на улицу мы решались крайне редко. Конечно же и без хороших дней не бывало, но это было в соотношении пять на сто.

Как-то ночью я не смог удержаться на кровати, мне почудилось, будто маяк вырвало из каменного основания и он катался, опрокинутый, по волнам океана туда-сюда, то тонув, то всплывая, напоминая пустую бутылку. Меня тошнило и тошнило изо дня в день, моих жильцов тошнило тоже, молния сверкала с такой силой, что затмевала солнечный свет. Такое сверхъестественное мучение продолжалось неделю, никто из нас не вставал на ноги, и я подумал, что это давление и магнитные волны. Мы так ослабли, потому что не ели и не пили, а как там Соломон в соседней комнате, мы слышали только по его крикам в ночи. Мне казалось, что земное притяжение ушло и, когда земля переворачивалась, мы переворачивались вместе с ней, как крупинки сахара в трясущейся банке. А в предпоследнюю ночь ветер дул так, что мне казалось, что камни в стене маяка меняются местами и что я слышал, как люди, жившие здесь до меня, общаются между собой. Но на утро восьмого дня всё прошло, и я первый смог подняться с пола на локти, истощенный и почти безжизненный, я подполз к Кире и увидел, что она была очень плоха, еле могла дышать, но я сильнее ужаснулся, услышав бормотания Соломона из коридора. Я ни на йоту больше не двинулся, пока дверь не отворилась и перед нами с Кирой стоял наш еврей. Он бешеными глазами смотрел на меня и только спросил:

— И что тут такое каждый сезон ураганов?

Я, не замедляясь, но с тяжестью в голосе ответил:

— Это первый раз так было, до этого было не так.

Но это всё, что я смог сказать нашему другу. Это было правдой наполовину: ровно десять лет назад с момента, откуда начинается моя сегодняшняя память, я испытывал что-то подобное, лежав на полу в холодных подвалах. Но тогда было намного легче, чем сейчас. Конечно же, я никогда не расскажу этого своим новым друзьям. Соломон что-то пробормотал про себя и пошел, как я понял, вниз по ступенькам. Я, собравшись с силами, дотянулся до стоящей на полу, наполовину пустой бутылки воды, и, открыв, глотнул немного, и дал Кире. Она очень слабо, но смогла попить. Это был божественный глоток воды, он был исцеляющим эликсиром. И через мгновение перед нами снова стоял Соломон с двумя хлебцами. Мы подняли с ним Киру с пола, перед этим подняв меня с того же пола, и уложили ее на кровать. Осмотрев комнату, я понял, что это было не по-настоящему, потому что всё стояло на своих местах, только мы люди, по сути, пострадали от этого непонятного нам явления.

Сезон ураганов продолжался, мы через пару дней после происшедшего, восстановившись, наконец смогли провести вечер, не молчав, и каждый хотел понять, что это было, и высказать свои предположения. Нам было нелегко собрать мысли в слова, и еще тяжелей произносить их вслух после десяти дней молчания. Я уверен, что всем было так же плохо, как и мне, поэтому я не решался начинать ныть, как я обычно это делал. Будто бы Дементоры из Гарри Поттера залетели к нам на огонек и забрали всю радость со смыслом. Но в этом вечере был большой плюс: я наконец услышал голос Киры, слабый такой, но четкий, и звучал он как приговор. Это был вопрос, вопрос растерянности и непонимания:

— Что это было?

Я не сразу ответил, хоть и сильно хотел, а Соломон смотрел на меня вопросительным взглядом, будто я больше всех знал. По его взгляду было понятно, что он меня в чемчем-то винит или, может, подозревает, будто я знал, но не предупредил. И как это было не грустно, он был прав в своих подозрениях.

— Я думаю, что это ураган вызвал странную магнитную бурю, проглотив комок слюны, скопившийся от волнения и ответственности, сказал я.

Но наш дорогой Соломон прервал меня:

— Это было похоже на действие радиации.

Он посмотрел на меня вперемешку с утверждением и вопросом одновременно.

— Я, конечно, не специалист в радиации, но может ты и прав! А что думаешь ты, Кира? — не без краски на лице сказал я.

Она недолго помолчала, и по ее выражению лица было понятно, что у нее есть и своя версия.

— Знаете, ребята, это было похоже на действия аппарата МРТ, когда в твоем организме много инородного железа. Вот именно так из меня будто выдирало жизнь.

Услышав ее слова и переварив их, но не сразу, я почувствовал, как на моих глазах навернулись слезы сожаления за то, что этот маяк подверг ее этим мучениям. Кира заметила мои слезы, ведь она замечала всё, что со мной происходило. Женщины чувствуют любовь, но также чувствуют и пренебрежение или плохое отношение к ним, и Кира чувствовала мою любовь к ней. Я же, как подобает любому недалекому мужчине, не понимал вообще ничего, что касается ее чувств. Мне казалась, что она любит меня в ответ, но через минуту мне было не по себе, будто я ей противен. от этого мое решение признаться ей уходило на неопределенный срок.

После того как все высказались своими краткими предположениями, Соломон достал бутылочку моего вина и разлил по бокалам. Это было хорошее времяпрепровождение, особенно после того как высказали то, что это могла быть радиация, сегодня бокальчик выпила и Кира. Нет ничего лучше вечера, проведенного в уютной компании с друзьями. После этого началась оживленная дискуссия по поводу мирских современных благ. Я доказывал всем, что современное оборудование губительно развращает всех. Соломон говорил, что без оборудования медицина была мертва. Но а Кира, походу, от того, что давно не выпивала, погрузилась в быстрый сон, хотя и успела всем напомнить, что в России не может быть хорошей медицины. Чем, между прочим, могла бы и обидеть нашего друга, если бы он был более обидчивым человеком.

Вот так проходили и последующие дни нашей жизни. Каждый день мы работали внутри маяка, потому что погода желала оставлять лучшего, а вечера коротали за бутылочкой, Кира, в отличие от нас, больше не выпивала, а добилась ключа от шкафа с моей писаниной и читала, не прекращая, при этом ее лицо испытывало самые разные палитры эмоций. Мы с Соломоном хорошо сдружились и, когда на наши земли приходила более-менее хорошая погода, часто прогуливались на катере вокруг маяка, заходя на Сахалин, стреляли снежных зайцев, а Кира после нас ругала за бесчеловечность, а вечером помогала готовить подливку из этого же зайца. Соломон оказался хорошим стрелком: пока я бесцельно стрелял в снег, он одним хорошим выстрелом мог уложил зайца на большом расстоянии, что немало удивляло меня.

Но время конца сезона приближалось, и от этого в моей душе постоянным гостем была грусть. Я отчетливо понимал свое бессилие, и еще лучше понимал свою любовь. Я также понимал, что если я не признаюсь ей, то Кира уедет и, скорее всего, больше не сможет вернуться, потому что Москва — это абсолютно другой мир и, что таить, мир очень далекий. Я не мог замотивировать себя на поступок признания, просто я настолько привык быть один, что даже любовь не могла меня развести с этим одиночеством. Одиночество в тандеме с трусостью и ленью не давали сделать мне шаг к своей любви, плюсом, понимание того, что она могла быть невзаимна, строило внутри меня такие преграды из воздуха, что я просто меркнул и затухал. Я даже малодушно сдавался и уверял себя, что зря она приехала, лучше бы я не видывал ее никогда, но в ту же секунду смотрел на нее, как она читает тот ужасный бред, что я пишу и улыбается. И во мне загорался огонь любви, но этот огонь также быстро тух, когда на него надвигалась волна моей трусости. Вот такие вот войны шли внутри меня, и даже когда я замечал, как она на меня смотрит, я не мог решить, как она ко мне относится.

И в такой манере подобрался конец их пребывания на маяке, время безжалостно убило месяцы и недели, и вот последняя неделя перед уездом. Кира в эти дни перестала читать, что я писал и с грустью и тонкостью взгляда смотрела на мое притворное безразличие, одновременно осуждая меня глазами за мою нелепую, тупую, ужасную, никчемную, презренную трусость. Она будто уже сама молча говорила мне «скажи, скажи то, что ты теребишь в своей душе, скажи, как любишь меня и не хочешь моего отъезда». Но всё это говорила она, а не я, и при том молча. Ее глаза жаждали моего внимания, ее поведение говорило «обними меня». Но я всё так же боялся и не мог даже себя обмануть, в итоге я понял, что даже самая плохая женщина, самая порочная женская душа не должна быть с таким слабым человеком, как я. А Кира заслуживала больше. Ее душа, чистота ее, безгрешность заслуживала как минимум такого же, как она, смелого сильного, непритворного, открытого, любящего и не боящегося эту любовь проявлять человека. Это был не я, я был полной противоположностью, я был грешником с грязной трусливой душой, сын сатаны, настолько лицемерный, что даже себе врал, и не понимал этого, гордый, упрямый, во мне нашли пристанище и теплый дом все пороки, жившие в людских душах. И всё это я понял только сейчас, смотря на нее, на эту чистую душу, на моих глазах снова появились слезы, и Кира их снова заметила. Она подкатила ко мне коляску и взяла мою руку. Молча перебирая мои пальцы, она сказала:

— Я буду скучать по вам, вы очень теплый, хороший и талантливый человек. Вы тот, кто будет во мне улыбку, вы тот, кто всё это время заботился обо мне, и вы тот, которого я буду помнить всю жизнь, и вы тот, кто должен публиковать свои книги. Вы красивый и нежный человек, правда вы много пьете. Но вы всё равно стали мне добрым другом.

Она усмехнулась при этом, а я приятно улыбнулся, почувствовав аромат ее духов, вишневого ликера. И она продолжила, а я думал, насколько же отличаются наши мнения обо мне:

— Я бы снова хотела вас увидеть, когда смогу ходить, и если Бог даст этому произойти, хотела бы позвать вас на свидание в хороший ресторан.

Мои глаза непроизвольно снова налились слезами. И я, понимая что не смогу и слова вытянуть из себя, попытался сказать:

— Я очень сильно вас…

Я что-то непонятное пробормотал и хотел повторить более понятно, потому что Кира ничего не могла разобрать в моей речи. Но у судьбы были другие намерения, потому что крик Соломона прервал мои страдания:

— Корабль, — корабль, Артур, корабль, — кричал Соломон, разрываясь откуда-то сверху.

Я вскочил и выбежал из комнаты, оставив Киру одну, не понимающую, что я хотел сказать. Я вбежал по лестнице вверх к огню, где стоял Соломон, вытер слезы и увидел на горизонте старинный черный бриг. У меня был бинокль, и я посмотрел на корму корабля: там было жуткое название «the dead Widow».

— Мертвая вдова, — перевел я.

Соломон посмотрел на меня с интересом, а потом снова на черные паруса. Мы будто в восемнадцатом веке, подумал про себя я. Соломон снова посмотрел на меня и сказал:

— Что-то тут не так, мой друг, я не чувствую груза на своей душе.

— В смысле груза? — возразил я в полном недоумении от его слов.

— Я давно хотел тебе сказать, Артур, после той странной, страшной недели что-то изменилось, я не чувствую греха на своей душе! Будто бы Бог услышал мои молитвы и избавил меня от греха, сделанного мной.

— Я тебя не понимаю, Соломон, что ты говоришь?

— Я раньше воевал и делал плохие вещи и чувствовал грех за тот большой список людей, чьи души и тела я погубил. Сейчас я словно никогда не убивал никого, не чувствую тяжести.

— Соломон, ты извини, что я прерываю тебя, но что они делают? — я указал на черный корабль, который выкатывал свои старинные пушки прямо на мой маяк.

— Мне кажется, они собираются стрелять в нас!

— В смысле стрелять! — закричал я, не осознавая до конца, что происходит.

Соломон тем временем включил огонь маяка и сирену. И произнес очень тихо, будто не хотел этого говорить в слух:

— Они, наверное, думают, что маяк пуст, и хотят пострелять, будто в тире.

— В смысле пуст, в смысле стрелять, я им дам пострелять по моему-то маяку!

Я негодовал и спускался очень быстро вниз по лестнице, мой путь был прост: я собирался взять калашников из сейфа и пострелять в воздух, чтобы отпугнуть их. Но как раз пока я шел, я услышал сильный взрыв и только приближающийся свист. Как оказалось потом, корабль не остановила от задуманного ни сирена, ни свет огня, и он пальнул из пушек по маяку. Первое ядро упало в море, второе ядро влетело в скалу, а вот третье и четвертое пролетели первую стену Колизея прям во двор и вышибли мои входные ворота. Я тогда остановился и услышал сверху голос Соломона. Он бежал вниз и кричал что-то на иврите. Он так быстро приблизился ко мне, что я не успел понять, как он врезался в меня и мы покатились вниз по лестнице в веселом тандеме. Когда же лестница кончилась и перестала считать наши ребра, я не мог встать от жуткой боли в спине. Соломон будто ни в чем не бывало поднял меня и посадил на лавку уже во дворе, и я мог лицезреть раскоряченные ворота. Соломон в это время побежал за Кирой в мою келью. Я же сидел как контуженный, не вставая и не понимая ничего, пока Соломон не подошел ко мне и, говоря что-то очень громко, побил меня по щекам. Оказывается, он сказал, что Кира в таком же шоке, как и я, и он спустил ее в подвалы. Потом он снова убежал, и я начал потихоньку понимать, что происходит, но вот послышались еще выстрелы пушек, и на этот раз они были гораздо точнее, чем в первый залп. Я отчетливо слышал каждый выстрел, на этот раз их было восемь. Первое ядро попало прям в башню одиночества и пробило ее насквозь, потому что залетело прям в окно под моей келью. Второе попало в стену Колизея и последнее, что я видел перед тем, как меня вырубило, — это как кирпичи разлетались по двору, и один из них сбил меня с лавки, ударив в правую ногу. Следующий раз я проснулся на спине Соломона, он нес меня на стену маяка на груди, у него весел мой калашников, он нежно положил меня и прицелился в черный корабль, но высрелов, ой, выстрелов я не услышал. Немного погодя, я понял, что он боиться стрелять, я попытался встать, но понял, что у меня серьезный ушиб ноги. Тогда я попросил своего друга подняться и дать мне автомат, я лег на стену и навел ствол на черный корабль, с которого четко слышал крики на английском. Тогда я прицелился как мог и выдал три подряд короткие очереди, и, как я понял по глухому звуку одной из них, я попал в деревянную обшивку корабля. Голоса с той стороны стали еще громче кричать на английском, и мы увидели, что корабль, потихоньку спуская паруса, отворачивается от нас.

— Они уходят, — с надеждой в голосе сказал Соломон.

Я, уже полностью придя в себя, спросил где Кира, от шока я не помнил, что он говорил мне это ранее. Тогда он снова повторил, что спустил ее в подвал. «Бедная девочка», — подумал я и спросил Соломона:

— Почему корабль такой древний, почему они стреляли? Мы что, в восемнадцатом веке что ли?

— Я не знаю, — очень тихо, считай, шепотом произнес мой друг.

Корабль же отошел от маяка еще на полмили и снова повернул на нас пушки, но не стрелял. Мы следили за ним еще полчаса и поняли, что он отдал якорь. Тогда мы с моим другом спустились к Кире, она сидела внизу и всё время, пока нас не было, плакала.

— Я слышала высрелы, ой, выстрелы, я слышала грохот, что случилось? Мне страшно.

Увидев ее в таком состоянии, я не сдержался и, несмотря на адскую боль в ноге, подбежал к ней и обнял, и она обняла меня так же в ответ. В голове моей была ужасная для меня смелость, я хотел убивать, я был на таких сильных эмоциях. Хорошо или плохо было то, что я забыл о том, что под влиянием таких эмоций я мог бы и признаться в своей любви к ней. Но меня тогда это не волновало, я оторвался от объятий и вкратце объяснил Кире ситуацию так, как сам ее понимал, и сказал, что нам с Соломоном нужно наверх и что сегодня будем ночевать в подвале и дежурить по очереди. Наш друг осмотрел мою ногу и сказал, что повезло, что не сломало кость, я же успокоился, и моя эмоциональная смелость иссякла, и, когда я вспомнил о том, что мог признаться Кире в любви, я корил себя до следующего сезона ураганов.

Мы перетащили три койки вниз, стол и мой шкаф с писаниной. Вы скажите, у них такой бардак творится, а они шкафы бесполезные спасают, но это было желание Киры, она решила сохранить все эти созданные мной миры. Когда мы всё переделали для благоустройства нашего хранилища, был уже вечер, и мы сели за обсуждения того, что вообще это может быть или означать. Кира выдала мысль, что это пираты, я и наш друг думали, что это какие-то шалуны, угнавшие корабль на выставке раритетов, потому что, были бы это пираты, у них был бы корабль по лучше, да и не восемнадцатого века. Тогда Кира выдала еще одну непонятную мысль, что то, что с нами произошло, — это временной катаклизм, отправивший нас в восемнадцатый век. Но Соломон сказал, что если бы это было правдой, то маяка не было бы, и мы оказались бы на голых камнях. Киру его доводы успокоили, и мы разошлись: я — дежурить, а Соломон — готовить еду на вечер, ну а моя любовь — читать мои рукописи дальше.

Когда я дохромал до стены, я наконец в одиночестве смог обдумать всё разрушение, которое принес нам этот корабль. Я включил свет и осмотрел весь двор. Я ужаснулся, это было неприятно, это было настолько трагично, что не описать словами, что мы с Соломоном строили, ремонтировали, всё было напрасно, всё было впустую. Я посмотрел на башню маяка и увидел огромную дыру от ядра. «Хорошо хоть, что влетело в окно, а то было бы две дыры», — подумал я. После всех трагичных размышлений я понял, что завтра нужно сделать ворота, которые теперь не нужно открывать, чтобы втаскивать багаж Киры. Эта мысль меня повеселила, я поднялся на стену, ночь была прекрасной, теплой и ясной, я сразу заметил огни на корабле и глянул в бинокль. Я смог присмотреться и увидел, что на той стороне на меня тоже смотрит человек и тоже в бинокль, а не в трубу, что если бы было правдой, подтверждало бы версию Киры. В эту самую минуту я вспомнил о том, что Компания уже в эту субботу должна прислать корабль из Японии с грузом и суббота была как раз завтра. Тогда я понял, что возможно, что этот корабль пришел по душу Компании и хотел забрать их товар. Тогда зачем они стреляли? Это было непонятно, и вторая мысль осознания подтянулась за первой: почему я не доложил о нападении корабля людям Компании? Они же оставили мне новенькую радиостанцию. Тут я вспомнил и побежал хромая к столовой.

— Соломон, Соломон! — кричал я вверх, в башню.

— Да, Артур, что случилось?

— Сходи в мою келью, принеси, пожалуйста, радиостанцию!

— Хорошо!

Тихими шагами я вернулся на стену и наблюдал тот же свет с корабля, что и прежде. Когда мой друг спустился вниз, я увидел, что станция была довольно большой и как он надорвался, неся ее один. Но я сделал вид, будто не обращаю на это внимания, и включил станцию. Включилась она моментально, но я понял, что в ее программе всего одна волна, по которой я мог бы общаться с ними, и она была недоступна. Тогда я заметил, что прям на станции написано расписание, по которому по этой волне выходят на связь. Это как раз была пятница, вечер, но мы опоздали на один час. Но также у меня был мобильный телефон Сереги с Северного путника, по которому я тоже попробовал позвонить, но не было сети оператора. Я не знаю, что пошло не так, но мне казалось, что всё изначально как-то необъяснимо с той ночи, когда нам стало плохо.

Соломон, не испуская ни звука поднялся на кухню, а я, проверив местонахождение корабля, после спустился посмотреть, как там Кира. Когда я заглянул, она уже спала. Подойдя ближе к ней, я увидел, что в этом красивом лице еще сохранилась та улыбка, которую она подарила мне, когда я уходил. Я посмотрел на нее еще пяток минут и пошел обратно на свой пост на стене. Наш друг к тому времени, когда я поднялся из подвала, уже ждал меня на стене с нашим ужином. Я огляделся по сторонам и принял у него поднос с своей порцией и немного вина. Он сказал, что пойдет и принесет еще еды для Киры, но я сказал, что она уже спит. Тогда мы сели с ним и просидели так до полдвенадцатого, и оба пошли спать, забыв при этом про то, что надо стоять на посту.

Глава №7. Экватор

Утром, а точнее, в полпятого утра мы проснулись сразу оба: я и мой друг Соломон. Я помню это утро, как мы вскочили и побежали вверх по лестнице. На море уже можно было много чего разглядеть, а именно на востоке, там, где стоял один деревянный корабль, теперь их было два, и второй был похож на военный, и при этом при всём он был двадцатого века производства, и на нем красовался черный как ночь флаг, на котором белым было написано на английском «Клан Мёрфи», а рядом флаг Ирландии. Мой друг же, дав мне в руки автомат, сказал, что сегодня будет долгий день. И в правду, не ходи к гадалке, это был долгий день. Сначала мы три часа тупо ждали, что будет происходить, и вот в девять часов утра железный корабль двинулся на нас. Он подошел на расстояние ста метров, а потом два раза обогнул маяк по кругу, видимо, искал, где пеший путь на скалу. Потом он отдал якорь рядом с моим маленьким пирсом, но не подошел к нему вплотную. Тем временем деревянный корабль снова подошел на расстояние выстрела пушек. Получалось всё довольно интересно: железный корабль с ирландским флагом стоял прям напротив деревянного корабля, но не в зоне досягаемости выстрела пушек, и караулил выход из маяка. Я в этот момент понимал, что сейчас снова начнут стрелять, и не ошибся. Дав распоряжение Соломону не умереть до моего прихода, я побежал вниз к Кире, чтобы сказать, что люблю ее и попрощаться, если вдруг умру, и поверьте, я был готов умереть, чтобы потом избежать дальнейшего объяснения своих слов перед ней. Но когда я зашел в подвал, она еще спала, и не знаю почему, я тогда не стал ее будить. Происходило бы это сейчас, я сотню раз бы ее разбудил, но тогда почему-то я решил, что не судьба. И одновременно довольный и опечаленный, я вернулся к Соломону.

Он смотрел за железным кораблем возле ворот, а я за деревянным, который готовился стрелять. Да, это было жестоко, послышался выстрел всего одной пушки, и ядро улетело выше маяка и почти долетело до их второго корабля. Соломон крикнул мне, что они пристреливаются, поэтому всего одно ядро. Я слышал с корабля крик «огонь» и побежал вниз, мой друг побежал за мной, и через секунду прогрохотало еще восемь выстрелов. В этот раз каждое ядро достигло своей цели, словно ровная очередь прошлась по стенам Аивы. Кирпичи разлетались во все стороны, двор, который я знал раньше перестал существовать. Я был уверен, что теперь-то Кира точно проснулась, и пожалел, что не разбудил ее минутами ранее. Но я не пошел к ней, я встал и хотел уже бежать стрелять в ответ, но мой друг остановил меня и сказал, что они не зря поставили второй корабль сразу у выхода: они проверяют, тут ли мы еще или ушли ночью. Соломон предложил попробовать пересидеть их, и если что ударить по ним, когда они будут подниматься по суше. Он сказал, что там довольно узко и из правильной точки можно одному положить там целую армию. Но я не мог ни слушать, ни здраво мыслить, мои эмоции раздирали меня на кусочки, я схватил автомат, и побежал к воротам, и крикнул только Соломону, чтобы подтаскивал патроны. Мой бедный, старенький калашников, я подбежал к воротам или тому, что от них осталось, увидел корабль, снял с предохранителя и быстрыми очередями выпустил всю обойму. Каждая из тридцати пуль ударилась в железо корабля, я так метко не стрелял никогда. В порыве злости я не увидел того, что с корабля на меня навели пулемет тридцатого калибра, я услышал только быструю как молния очередь, которая пошла выше моей головы и уничтожила кирпичное перекрытие над воротами, точнее, над тем, что от них осталось.

Я почти перезарядил автомат, когда был сбит с ног моим другом, и следующая очередь от пулемета пошла прям в место, где я стоял. Я только ощущал, как на меня падают мелкие камешки от попадания в стену тридцатого патрона. Соломон ползком уже тащил меня обратно во двор. Он спас мою жизнь, я был не в состоянии осознать этого, но когда мы заползли за стену, я понял, какую глупость я совершил. Мой друг же сказал, что теперь они знают, что маяк не пуст и тихо отсидеться уже не получится. Я сказал, что нам бы продержаться до прихода корабля Компании, а у тех целая флотилия в распоряжении. Соломон же накинул мне еще одну, но уже противоположную идею, имеющую право на жизнь. Он сказал, что это легко может быть и сама Компания, судя по тому, что он слышал о ней и что они просто могут убирать свидетелей их деятельности. Не зря они опустошили все склады с товарами ранее. Этой мыслью он заразил мое сознание, и я сказал, что в таком случае мы по-любому уже ходячие мертвецы. И почему мне не пришла в голову мысль бежать ночью, пока это было возможно? Я думал о том, что теперь смогу наконец-то сказать Кире о своих чувствах, а потом сразу сказать, что скоро она, скорее всего, будет мертва. Тогда точно мое признание будет не так ужасно выглядеть на фоне известия о скорой смерти. Вот теперь вы понимаете, насколько я ужасен и низок: даже в такие моменты я думаю о том, как будут выглядеть мои поступки.

Мы всё это время сидели за стеной, и я удивился, почему они больше не стреляли, и к моему удивлению, когда я пополз за стену, чтобы проверить, что делает корабль, я наткнулся на быстро поднимающийся отряд людей, по форме одежды они не были военными какой-то армии, они просто были хорошо вооруженной группой, я же занял позицию, где меня не видно с корабля, и принялся поливать узкий проход пулями. Если бы стрелял Соломон, скорее всего, он переложил бы весь этот взвод, но я стрелял везде кроме людей, мне даже казалось, что я попадал между ними. Но это хоть и были косые выстрелы, но они шуганули эту кучку, и они быстро спустились обратно, при этом отстреливаясь, скрылись за скалой. По сему виду я хорошо засел, и они не поняли, откуда шла стрельба, и самое главное, тоже стреляли, куда не просят.

Так я держал их почти час, экономя патроны, пока ко мне не подполз Соломон. Он пришел проинформировать меня, что корабль обходит сбоку и через пять минут засветит это укрытие с воды и что нам нужно убираться отсюда и обороняться со двора. Это было логично, и уже когда я заползал в ворота, я увидел нос быстро заходящего на позицию корабля. Он светил то место, в котором я целый час удерживал эту группу. С одной стороны, я был очень горд собой, потому что делал вещи, которые никогда и не думал, что буду делать. Конечно же, этот прилив сил дала мне любовь к Кире, потому что я никак не мог ее потерять.

Прошло минут пятнадцать, после того как я покинул позицию. Я сидел в засаде во дворе, сразу у входа в подвал, держал на мушке выход из Колизея и в любой момент был готов открыть огонь в любого, кто сюда зайдет. Соломон сидел рядом на ступеньках, когда я вспомнил, что Сергей с Северного путника оставил мне флеш-карту со словами «посмотри, когда перестанешь понимать происходящее». Я подозвал моего друга и сказал, чтобы он принес мне флеш-карту, она в комнате, в столе возле кровати. Соломон поспешил в башню маяка, а мое военное везение на этом подошло к логичному концу. Во двор Аивы залетели две дымовые гранаты и после этого две боевых, я еле успел лечь на ступеньки и зажать уши, когда услышал два взрыва, накрывшие меня столпом дыма и пыли. Я начал громко кашлять и задыхаться, плюс видимость упала до нуля, но, слава Богу, я понимал, в какой стороне выход из Колизея, и без разбора посылал туда очереди выстрелов.

Тут, как мне показалось, мое военное везение возобновилось, и бойцы не знали, как пройти дальше, и думали, что я всё прекрасно вижу. На выходе из башни показался наш друг, он дождался, пока дым усядется, и быстро пробежал ко мне. Высказал мне свои наблюдения и вручил мне карту, я попросил у него ноутбук, чтобы просмотреть содержимое, но он посмотрел на меня и сказал, что не брал. Тут у нас с ним произошла небольшая дискуссия по поводу того, что без ноутбука карту не открыть, в итоге он снова побежал наверх, а я снова пустил очередь уже в видимый дверной проем, из которого должны были показаться эти бандиты. Увидев, что ничего не происходит, я решил посмотреть, и тихонько пробрался к воротам, и заглянул наружу. Людей возле ворот не было и на тропинке вниз тоже, но по крайней мере, я никого не видел, но стоило моей голове высунуться из ворот, ну, точнее, из того, что от них осталось, как с корабельного пулемета прям в дверной проем, где я стоял пошла уже знакомая мне очередь. Благо я успел засунуть голову обратно за ворота, как три пули разбили соседнюю стенку и я снова наблюдал, как летят кирпичи моего Колизея. Хорошо было то, что они отступили по суше, но по крайней мере, я так думал.

А пока я думал, пришел Соломон с ноутбуком, и мы расположились прямо там, где я стоял за стеной возле входа в Колизей, чтобы наблюдать за тропинкой. Сразу опишу вам мое удивление, когда мы посмотрели запись: я был в шоке, мой друг то же, мы оба не могли поверить, что данная запись может быть правдой, а записал ее не кто иной, как сам генеральный директор Компании. Собственно, перейдем к содержимому карты, это была запись видео с напутствием в конце, чтобы мы не выключали радиостанцию, потому что на ее карту памяти пишется всё, что они присылают, даже если мы не выходим на связь. Перейдем к видеоконференции, там было сказано много всего, что если бы вы посмотрели, то подумали, что это розыгрыш. А именно то, что я стал участником эксперимента, который изменил историю с помощью огромного коллайдера где-то в Сибири: они на мгновение разорвали пространство времени, и образовали щель, и поменяли фрагмент истории, а именно просто стрельнув в щель. Пуля эта предназначалась для царя нашей на тот момент Российской Федерации, подписывающего документ о продаже Аляски Соединенным Штатам Америки. Конечно же, всех своих мотивов они не рассказали, но, что будут изменения в мировой истории, предупредили. По их мнению, им нужно было, чтобы Аляска осталась за Россией, чтобы царь прервал переговоры и началась небольшая перепалка на границе, которая через пару лет бы закончилась, не приведя к большим последствиям. Также они предупредили, что даже такое маленькое изменение истории всё же может совершить огромные катаклизмы и изменения в нас, так что мы должны опасаться, но шанс этого один на миллион. Также что наш маяк — единственное место на земле, которое стало якорем времени, что означало, что там время не изменилось. Ну и в вкратце упомянули о своем космическом проекте, том самом реалити-шоу на луне, на котором они на самом деле делали базу наблюдения за землей, и там находится сейчас вся верхушка власти Компании, а я для них, как ни страшно было слышать, кусочек этого пазла.

Еще было сказано ждать, пока они какое-то время наблюдают за изменениями на земле и свяжутся со мной, как наберут достаточно информации. Но мы с Соломоном понимали, что они наворотили какую-то дичь. Проводить такой эксперимент и не спросить весь мир при этом! Это был просто терроризм в своей сути, они погубили миллионы неродившихся детей, заставив весь мир спонсировать это самоубийство. Теперь нам нужно было с Соломоном дождаться их связи, чтобы понять вообще, куда мы попали и какие изменения мы еще увидим, пока эти изменения стреляли в наш маяк.

Соломон поделился со мной теорией, что не чувствует, что его душа больше проклята и нуждается в искуплении. Он пояснил это так, и, в принципе, его версия была логична: те, кого он убил на войне, или не родились, или не родился он сам в том времени, в котором мы сейчас находились. Всё очень просто и логично, но нелогично было всё, во что я верил. Я будто оказался в сказке, наполненной болью и мраком, в одном из тех фильмов или в одной из книг жанра фантастики. Всё во мне сопротивлялось поверить в то, что я услышал, я отказывался, я не хотел тут быть и участвовать в этом, всё случилось не по моей воле. Почему меня не спросили? Почему я должен быть тут? Я был недоволен несправедливостью и жестокостью их поступка и того, что я должен был быть частью этого всего против своей воли. Я будто бы забыл, что был атакован двумя агрессивными судами, и ходил туда-сюда по разбитому двору, шатаясь из стороны в сторону.

Дальше произошло то, что уже стало традицией этих мест: прозвучали выстрелы, и снова знакомый свист ядра поразил остатки стен моего маяка. Соломон снова сбил меня с ног, и нас накрыла волна пыли, а через мгновение двор снова облетели осколки кирпичей. Самое интересное, что меня это всё не трогало, мне было обидно, что у меня не спросили разрешения на участие в этом эксперименте люди, на которых я работал верой и правдой десять лет. Что было дальше — уже другая история. История войны, ненависти, обид, убийства, предательства, мести, жестокости, насилия и в конце прощения.

Я вспомнил о Кире, и ее взгляд предстал передо мной на мгновение, и я, вставши, несмотря на обстрел, побежал к ней. Соломон схватил калашников и сел возле входа в подвал. Забежав вниз, я увидел Киру всю в слезах, я подбежал к ней и без размышлений обнял. Это был лучший момент, который может быть после войны, познать объятия любимого человека — это архиважное чувство, которое я мог испытать, и оно запечатлелось в моем сознании навсегда. Тут не нужны были слова, было и так понятно: мы просто хотели общества друг друга, объятий друг друга. Но это трагичное время.

Через минуту ворвался Соломон и кричал что-то типа того, что нас штурмуют, и это было правдой: нас штурмовали. Бойцы этой группы уже были у входа во двор и закидали его гранатами. Я, не отпуская Киру из рук, объяснил, что нам нужно продержаться до сообщения от Компании, мой друг кивнул и выбежал из подвала. Я не хотел отпускать Киру и не хотел расставаться с ней, ведь в глубине души я понимал, что если они ворвутся, то убьют или заставят страдать. Поэтому я отвез Киру глубже в подвалы, где выращивал грибы, и сказал, чтобы никому не открывала кроме меня и Соломона, я принес ей еды на двое суток и воды, минут пять смотрел ей в глаза, она молчала. Я поднялся, и услышал выстрелы, и побежал на помощь Соломону. Он оказался настоящим Рэмбо: он не убивал этих бандитов — он ранил их, точно стреляя в ноги и руки. Из тридцати человек он ранил десять — они отступили.

Скажу я вам, что по сравнению с Соломоном этот хорошо вооруженный отряд казался только лишь вооруженным отрядом: они вообще ничего не могли ему противопоставить, а когда они отходили и оттаскивали раненых, он еще ранил пятерых. При этом он потратил всего пятнадцать патронов, я был удивлен: мой друг-молчун оказался спецом, умеющим решать военные задачи. Этот вечер мы, как ни странно для обстоятельств, в которые попали, провели весело, Кира даже улыбнулась, когда слушала наши военные байки. А когда услышала о том, что случилось с временем, на нее напала истерика, и я бы понял каждого, кто так воспринял эту информацию неадекватно, потому что это было очень чересчур. Вот мой друг был очень весел, он радовался осознанию того, что никого не убил и в прошлом, и в настоящем и что на его душе нет грехов смерти. Он выпил очень много вина и даже с юмором послал меня дежурить, а сам завалился спать.

Мы эту ночь не дежурили, собственно, как и прошлую, тем более мой друг сказал, что вряд ли они заявятся сюда, да и толщину ворот в подвале не осилит ни одна пушка, которая у них могла бы быть, собственно, такое наше поведение было недопустимо и безрассудно, но мы уж очень сильно перенервничали и хотели отдохнуть, даже если утром не проснулись бы и вовсе. Сон поразил меня, как и моего пьяного боевого товарища, я даже не успел поговорить с Кирой наедине.

Утро было интересным: после нашего небольшого празднества состояние было втройне диким, чувство бодуна плюс состояние осознания всей этой каши, в которой мы оказались, и понимание своего безрассудства, того, что весь двор сейчас может быть усеянным врагами. В этой нависшей над нами атмосфере мой кривой от пьянки друг сказал высокую мысль. Он недолго задумывался, прежде чем говорить, да я и из знакомства с ним понял, что очень уж умный этот Божий народ, евреи: мудрые и сильные мысли излагает, даже не напрягаясь.

— Вот как ты думаешь, Артур, кем лучше жить: стеклянным умником или железным дураком?

— Я вот не думаю об этом сейчас, Соломон.

— А я вот думаю, и знаешь, порядком уже надумал, я успешный хирург, многое в жизни познал, многое повидал, многое выучил, во многом я лучший, Бог наградил умом и волей, я не ленив и награжден талантом, и за свои плохие поступки я платил, пока был должен за них. И вроде мудрость мне дана, и знания я приобрел и достиг многого, работать умею, и ценилась моя работа, да я и глубже копнуть могу, мысль позволяет…

— Соломон, ты к чему это всё?

— Да вот интересно мне, кем жить лучше. Когда ты идешь к цели, несомненно, ты на высоте и удовлетворен, ты сильным чувствуешь себя, ты умен, знаешь, как справедливо, знаешь добро и зло. В этом мире ты крутой, и таких, как ты, тоже много, жаждущих достичь цели, съесть свой кусок пирога, отломить от этого мира. И вот ты достиг одной цели, второй цели, третьей цели, а таких, как ты, людей много, и все достигают одной, второй и третьей цели и сталкиваются головами, образуя конфликты, и эти конфликты порождают еще и еще такие же конфликты. Или, как в нашем с тобой случае, группа лиц, то есть твоя Компания, просто забив на мнение всего мира, а самое главное, на жизни людей, захотела сделать так, как они сделали. Они достигли своей цели, и им всё равно, кто из-за них не смог достичь своей, и вот такая вот борьба происходит постоянно.

— Ну, это жизнь, друг мой.

— Нет, это фуфло, почему нельзя жить дружно? Да потому что люди умные слишком, хотят быть лучше других, а другие хотят быть круче этих, а эти хотят жить безнаказанно, всё это от проблемы интересов, а был бы у всех интерес еду выращивать для себя и своей семьи, было проще. Ну нет! Они спешат улучшать свои жизни, они спешат показать всему миру, какие они умные, превозносят свое эго. Лучше я буду мыслить сыро, чем буду таким умным и снова поврежу людям, всем умным людям нужна площадка для игры их мозгов, и вот они нашли ее у нас на земле. И что теперь люди слепо воюют на потеху тем, кто умнее и сидит в кабинетах, кушая чипсы, смотря на это как на игру. Поэтому вывод такой: лучше быть железным дураком и жить счастливо в мире, где знание не надмевает, где ты меньше знаешь — крепче спишь, где ты счастлив жить, потому что радуешься беззаботно каждому дню, потому что на твой мозг нет нагрузки знаний и ты просто свободен от всего. Свободен от осознания того, что тобой рулят как марионеткой, свободен от осознания бессмысленности жизни, ведь какая разница, что с нами будет? Вот именно, никакой, но все эти умные люди гоняться за богатством и за тем, что с собой не унесут. Вот и раскололись стеклянные умники, когда смерть унесла их бессмысленный ум и всё закончилось, жизнь прекратилась, а последствия остались, и всё, что они натворили тоже осталось, и вот твое начальство тоже стеклянные умники, и вот, что происходит из-за них. А жили бы на земле одни дураки железные, никогда бы не было такого, потому что всем не нужны были бы эксперименты, не нужно было бы идти к этим в итоге бессмысленным целям и жить с их последствиями. Они же всё равно умрут, зачем они портят жизнь всем? С чего они решили, что имеют право поступать так со всеми? А потому что у них в голове самое сильное заблуждение — это знания, которые развратили людей еще со времен Адама и Евы. Почему просто не жить дураком, слушать Бога и кайфовать? Нет, нужно было им это знание добра и зла, которое только горе навело на всех.

— Слушай, Соломон, я вообще не понял, что ты говорил, ты конечно извини за это, но сейчас я не особо в состоянии понять всю глубину твоей мысли, но я согласен. Дураком жить куда проще. А теперь, наверное, надо пойти посмотреть, кто там во дворе, и, возможно, тебе опять придется стрелять по этим стеклянным умникам. Потому что кроме тебя никто нас с Кирой не защитит. Пойдем?

— А смысл, Артур? Всё равно все умрем.

— Слушай, друг, я тебя вообще не пойму: вчера ты сидел тут, радовался, что ты больше не проклят и что тебе не нужно заниматься искуплением грехов, а сегодня ты потерял смысл в жизни, тебе что, скучно стало, спасать больше некого? А я тебе скажу, есть, вот меня и спящую красавицу, которую я полюбил, так что давай вставай и пошли.

Соломон молча встал и наградил меня улыбкой дружбы, подошел и дружески обнял. Потом мы поднялись во двор и удивились, что никого из бандитов не было. Утро было прекрасным, теплым, и хорошо дышалось, на море был штиль, и три корабля нас уже поджидали. По всему виду Соломон разозлил их, но и напугал так, что они привезли еще людей и, по всей видимости, ядра для пушек деревянного брига. Потому что я уже отдаленно слышал крики «заряжай».

Быстрыми шагами удалялись мы в направлении спуска в подвал, как я увидел, что мы совсем забыли убрать с улицы радиостанцию. Нам сильно повезло, и прошлые попадания не причинили ей вреда. Мы с моим другом быстро перетащили ее на лестницу в подвале, а сами легли на ступеньки и закрыли голову руками, потому что уже через мгновение по традиции услышали грохот пушек и свист ядра, корабль уже даже не пристреливался, попадал на раз. «В осаде стоять не так уж плохо», — подумал я, когда над моей головой пролетал кирпич, и тут я вспомнил про рыболовные сети, которые мне было так жалко. И мысль о нашей грешной жадной природе снова стала маячить у меня в голове. Когда грохот пушек прекратился, я сказал Соломону, что до его приезда мы с Кирой уже обсуждали подобную тему, которую он разжег с утра. Дело в том, что, по моему мнению, Соломон всю жизнь преследовал цель искупить свой грех с души, но когда греха не стало из-за изменения во времени, он потерял единственную цель в жизни, и из-за этого произошло то, о чем он говорил утром: к нему пришло одно из откровений мудрости, что всё мирское — пустота, именно то же, что пришло его теске царю Соломону в книге Екклесиаста. Мой друг слушал внимательно, а потом сказал:

— Да, именно так, но мне теперь не хочется ничего делать, и самое главное, обидно, что все люди в мире такие идиоты, нам всем вместе не нужно ничего делать больше, чтобы стать счастливее.

— Нет, друг мой, Всевышний дал нам эту жизнь, но мы, не задумываясь, разрушили ее, узнали, что такое добро и зло, и стали его творить. Мы уже в первых поколениях развратились полностью, но время от времени Бог посылает на землю обстоятельства, которые немного выравнивают всё это дело до библейской морали. Не было бы Библии, мир бы, скорее всего, давно себя бы уничтожил.

Также, дорогой читатель, хочу отметить, что всё время этого разговора мы лежали на ступеньках.

— Так, подожди-подожди, мы говорили про смысл жизни, а ты уводишь тему в религию.

— Нет, не в религию, религией может быть что угодно, твой план по спасению своей души, мои книги, деньги, патриотизм, монархизм, да абсолютно что угодно.

— Я живу тут у тебя весь сезон ураганов и не знал, что ты верующий, плюс ты пьешь как сапожник, и ругаешься как сапожник, и вообще много в чем не как верующий.

— Да, Соломон, это я, и мне очень стыдно, но я понял, что не смогу себя исправить сам, дай Бог он изменит меня и заберет эти пороки, я верю во Всевышнего, хоть и не хочу порой верить, ведь этот мир и в осознании его полного бессмыслия влечет своими благами. Сейчас ты на порыве откровения жизненного бессмыслия, и тебе ничего неохота, всё противно, и люди все идиоты, но, когда ты это переживешь, ты вернешься к этим идиотам и будешь жить их ценностями, потому что мир тянет, а у тебя нет своего острова, да и был бы остров, всё равно тянуло бы обратно. Грех мы в себя заложили, и, пока не умрем, будем мучиться. И поверь, у всего этого есть только один выход: это любовь. Не та любовь, что в сериалах и книгах, а та любовь, которая описывается всего в одной книге — «Посланиях к коринфянам», в тринадцатой главе. Вот такая любовь — это не любовь к женщине, а любовь ко всему, что сотворено Всевышним, то есть любовь ко всему миру и к каждому творению, даже когда тебя не любят, когда задевают твое достоинство, хотят убить, а ты всё равно их любишь, как ты вчера, когда не убивал этих бандитов, а просто ранил, чтобы отступили.

Соломон слушал не перебивая, и я видел, как он в первый раз за последние наши беседы не имел своего мнения. Я говорил искренне, хоть и всё это время представлял себе Киру. Знаете, даже говоря на такие высокие темы, всё равно хочется казаться не светлым, как должно быть, а доминирующим умником, так что я заткнулся, чтобы не портить грязью, сказанные мной слова, и мы просто лежали с Соломоном, как на пляже, все покрытые песком, то есть пылью и кирпичами, но в целом не было больше ни паники, ни страха: мы оба осознали, что даже если умрем сегодня, ничего ужасного в этом не будет. Только судьба Киры снова волновала мое сознание. И я попросил Соломона проверить подход ко двору, не принесло ли завершение обстрела новых гостей к порогу нашего дома. И мои плохие ожидания оправдались: когда Соломон захотел встать, он уже не смог, я увидел кирпич, лежавший на его спине, и понял, что он ударил его по позвоночнику, но я пока не знал как сильно. На мою великую радость, кирпич был небольшой, но он повредил функциональность движений Соломона. Тогда я приподнял своего друга и понес его вниз. Было тяжело идти по ступенькам, и я чувствовал свою ограниченную физическую силу. Но я дотащил его до его койки и медленно положил. Лицо Соломона было искорёженно от боли, но он не проронил ни звука.

Кира снова плакала и постоянно что-то говорила, я же не понимал ни слова. Я думал о том, что я не смогу удержать ворота без Соломона и, скорее всего, мы обречены на скорую гибель. Поэтому, так как мне было нечего терять больше, я подбежал к Кире, обнял ее и поцеловал в сухие и полопавшиеся, но нежные и родные мне губы. Мне не хотелось отрываться от нее, и она не отпускала. Мы минуту сидели так, и мысли мои обитали где-то, где чисто и спокойно, не у меня в голове, а будто бы в ее. Но пришлось оторваться, и я, быстро убегая из подвала, развернулся к ней, тяжело вздохнул полной грудью, посмотрел на нее будто в последний раз: она была такая нежная и беззащитная, видом своим показывая, что нуждается во мне и в моей любви. Тогда я решился сказать ей, что люблю ее, и, не дождавшись ее ответа, я выбежал вверх по ступенькам, плотно закрыв за собой дверь до щелчка затвора замка. Схватив калашников там, где его оставил лежать мой друг, я выбежал во двор, пылая чувством любви, но уже через секунду всё прекратилось и померкло, в абсолютной темноте оказался мой разум, это был конец…

Дорогой мой читатель, я надеюсь тебе нравится та история, которую ты читаешь, и я хотел бы тебе проспойлерить подачу текста на остальные главы. Если первые шесть глав книги читаются как открытая тетрадь, то продолжение это рваный папирус.

Глава №8. Капернаум 2.0

В комнате стояла тишина, только краткое тонкое звучание пальцев об клавиатуру ноутбука и еле слышное сопение, одна половина человека вбивала текст в ноутбуке, а вторая половина человека, тихо сопя, смотрела свои сны. Артур Фэйк тихо вбивал свой репортаж на сайте военных событий, пока его брат тихо спал рядом. Текст был разрознен, но смысл в нем присутствовал, а начал он так: «Крайний север, если можно так сказать, на Аляске — одна из самых красивых земных глубинок, кишащая дикими животными и непревзойденной фауной. Красота местных земель открылась многим людям нашего голубого шарика, но люди едут сюда не из-за красоты, а из-за давнего конфликта и из-за неисчерпаемых ресурсов золота, нефти, пресной воды и территорий, плюс к этому всему добавляется война, не прекращающаяся уже 145 лет.

Линия фронта отчерчена почти пятьдесят лет назад, и за всё это время не одна из трех главных сил этой войны не заходила ни на одну из трех сторон противника дальше чем на двадцать километров. Каждый раз при доминировании одной из сторон что-то шло не по плану и возвращалось в обычный расклад сил. За 145 лет война унесла миллионы жизней и еще больше испортила. Дошло до такого, что любой вооруженный конфликт на земле, будь он в Африке или в Бразилии, сразу переносили на Аляску. Был создан даже всемирный договор, чтобы не губить мирных жителей, что, если кто-то собирается воевать, ехал на Аляску и вступал в один из трех военных Альянсов или их наемников. Мир создал огромный ринг, и смерть никогда не прекращала работу в этих местах. Также на этой войне зарабатывал весь мир, зарабатывал на злобе, жадности и горе нашего рода. Люди убивали друг друга каждый день, а на их место приходили новые, вечный механизм, работающий, чтобы никогда не перенаселить землю. В этой истории шишки мирового общества не могли поделить Аляску или не хотели и настраивали людей против друг друга, а сами, возможно, пили вместе чай или виски и смотрели на всё на это с другой стороны. Подбиваемые средствами массовой информации люди шли на войну за свой Альянс, и патриотизм играл с ними большую злую шутку, и чем больше людей умирало, тем больше людей приходило мстить своим —псевдоврагам, и не было того, кто бы сказал, что это всего лишь игра высших членов общества, подогревающих конфликт и смотрящих на цепную реакцию со стороны, поднося патроны.

А начиналось это так: кто-то пошел на войну заработать денег и погиб, его семье присылают похоронку с проникновенной речью: «ваш сын погиб за свой Альянс смертью храброго воина, а убили его плохие люди, забравшие ваши права на землю и ресурсы». Так и зарождалась потомственная ненависть на людей, воюющих на другой стороне границы, поделенной тремя враждебными фронтами, и так же делалось с обратных двух сторон. Люди, ведомые слепой яростью, не обращали внимания на логичный развод, а просто питали войну дровами мести, и огонь в ее печах горит вот уже 145 лет. Позже средства массовой информации сделали из войны подобие ток-шоу: весь мир смотрит на войну, весь мир ей платит».

— Брат, какую же хрень ты пишешь! — протирая глаза, сказал Джонни Фэйк своему брату Артуру Фэйку.

Дорогой читатель, чтобы описать начало главы, я скажу пару слов предисловия для понятливости об этих двух братьях. Дело в том, что из них не было ни старшего, ни младшего, а тот, который писал, был чуть умнее того, кто спал, но менее смышленее в жизни, но несомненно оба любили друг друга, потому что ни на секунду в жизни один не мог отойти от другого, их связывали одни ноги, половина тела, но, начиная с нижних ребер и до головы, это были два разных человека. Не знаю, правильно ли называть их сиамскими близнецами, потому что таких, как они, на нашей круглой земле больше и не встречалось. Про них смело можно сказать: «две души в одном теле». Они были сросшимися в материнском чреве детьми, убившими свою мать при их рождении. Но их уникальности не было границ.

Джонни был проворным лжецом и страстным гулякой, он в шутку делал многое в своей жизни, включая и участие в кровавой бойне. Он грешил, и его совесть никогда не задевалась, когда он шел против всех общепринятых устоев. У него было на всё свое мнение и на писанину своего брата в онлайн-газетенке, он считал, что общество сгнивает под враждебностью и его брат никогда не пробьется в чужие умы своими писаками. Более того, он сам сгнивал под враждебностью, а война была для него просто забавой. Он очень просто относился к миру и в любой момент был готов умереть, потому что в его характере была низко опущенная планка страха, и безумие, в которое он толкал свое тело вместе с братом, иногда подвергало их смертельной опасности.

Артур Фэйк был полной противоположностью брата, и вообще непонятно, как он уживался с ним на одних ногах. Он был очень ранимым, потому что на него повлияла вина за смерть его матери, хоть он и не выбирал, как ему родиться. Ему опротивела война во всех ее проявлениях, и он мечтал о мире без войны, а лучше и без людей вовсе. Потому что где есть люди, есть конфликты. Он писал в газету мысли, хоть и не был обременен писательским талантом, но двухголового репортера, да еще и в горячей точке, не всегда найдешь. Так что его статьи сразу начали издавать, и они пользовались спросом на всех трех фронтах военных действий, независимо от того, за какой Альянс вы воевали.

Одна из популярных статей Артура Фэйка была о том, как люди, воевавшие против друг друга, встречались во время отдыха по всему миру, и некоторые даже становились друзьями. А потом, когда снова возвращались на фронт, возможно, даже убивали друг друга. Но эта статья больше нашла отклика как юмористическая басня фронта, чем как высоконравственный букварь восстановления людской морали. Люди его не понимали, но им нравилось что-то читать перед кровавым боем. Джонни Фэйк же понимал брата как никто другой, но ему было всё равно на его попытки исправить мир. Джонни очень любил брата и по возможности даже оставлял бы его дома, когда уходил на военные действия, но это было невозможно, так что, особо не хотя находиться под свистом пуль, Артур был вынужден везде таскаться за братом. В прошлом у обоих были даже ранения, но всегда несерьезные. Джонни был первоклассным стрелком, а Артуру даже не приходилось убивать. Вот в таком забавном тандеме жили эти два ветерана 145-летней войны. Они были довольно молоды и красивы наружностью и, возможно, если бы жили по раздельности, обзавелись бы семьями, но судьба дала им другой путь, и они шли по нему, не задавая лишних вопросов.

Теперь хочу объяснить вам немного мир, в котором жили наши братья. Военный фронт делился на три Альянса, Джонни и Артур воевали за свою Родину и входили в Американо-Континентальный Альянс, сокращенно АКА. Сюда входили все жители Американского континента кроме коренных народов, то есть Индейцев. Второй по численности Альянс был Европа-Азиатский, ну, их называли просто Русскими, потому что сюда от Европы входила только Россия, а в азиатскую часть входила Монголия, Япония и Северная Корея. Китай и все остальные государства, не упомянутые мной, воздержались от прямого в хода в Альянсы. Но на территории каждой страны, не входившей в тот или иной Альянс, находились конторы набора солдат, если тот или иной человек захочет поддержать одну из трех сторон. И третий самый малочисленный, но один из самых свирепых игроков на карте был Альянс коренных жителей Америки: они считали, что эта их земля по праву рождения. В народе Альянс назывался Красным, конечно же, из-за цвета кожи его бойцов. Надеюсь, что наш дорогой читатель не вменит мне порочный расизм в характер, я просто называл всё своими именами, как называли всё люди, воевавшие тут. Также повествователь в моем лице хотел бы объяснить, кто и по каким причинам вообще воюет на Аляске, так что внимательно читайте и слушайте.

Когда государь земли Русской Александр Второй уже почти продал Аляску, в договор вмешался выстрел, предназначавшийся государю, но не успев подписать купчую на продажу северных владений, он упал на пол, но не умер, а просто был ранен. Американские власти клялись всем, что не они стреляли в государя и что это чистой воды нелепица. Стрелявшего так и не поймали, после долгой реабилитации государь наш милостивый велел своим приказом отправить на северные земли полк, да не один, а целых что ни на есть сто полков пехоты защищать границы Аляскинской земли. Коренные Американцы были гонимые в шею, так сказать, на территорию нынешней Канады, где быстро переобулись и, поднабрав в свои ряды молодую красную кровь, пошли отбивать земли, из которых их гнали, так сказать, в шею. Понаехавшие же Американцы, та самая голубая кровь выходцев из стран Европы, собрали полки кавалеристов и тоже двинулись на дележку северных угодий. Вот и гоняли три фронта туда-сюда почти сто лет, пока границы более или менее не вошли вразброс двадцати километров. Вот вам краткая история начала конфликта, положенного на одном всего лишь выстреле, но вы-то, дорогой читатель, уже знаете, кто стрелял.

Артур и Джонни входили в союз свободной армии, так сказать, в народе «наемников», и у них в рядах, как правило, не знали, что такое дисциплина, в отличие от официальной армии Альянса. Таких мини-компаний наемников на фронте было великое множество, и платили им за количество убитых врагов, естественно, с доказательством, фото- и видеофиксацией военных операций, которые, конечно же, выходили потом на всех онлайн-сервисах и телевидении как сериал.

Также в этих краях был и другой способ заработка для наемных сил. Можно было арендовать землю под охрану и воевать только в случае нападения на арендованную территорию или не воевать вовсе, находясь далеко от фронта, и заниматься на этой земле тем, чем душе угодно. В отличие от армии Альянса наемники жили разрозненно, редко, когда они, сплотившись, дрались вместе против других Альянсов. Но иногда такое происходило так же, как и постоянные скитания между Альянсами. У наемников были договоры только на год службы, после его истечения наемные банды могли подписать контракт в любом другом Альянсе, к примеру, там, где больше платили.

В целом так наш автор пытается сказать, что силой денег контролировался вечный баланс войны в этих местах. Никто уже не желал побеждать, чтобы война кончилась, все хотели заработать. Но были, конечно же, и фанатики военной религии, которым была важна первоначальная цель затянувшихся военных действий. Так вот с помощью финансов высшее общество вело контроль меж границами. К примеру, если в этом году слишком далеко прошел фронт Американцев, то у европейских наемников резко поползет вверх их жалование. И это случится не из-за того, что Европа проигрывает и надо привлечь людей для ее скорейшего выигрыша, а из-за того, что нужно сбалансировать границы в их привычные места и продолжать войну до тех пор, пока люди не одумаются. Таким образом контролировалась линия вечного фронта. Одни лишь краснокожие войны и их союзники до сих пор имели настрой отбить их родную землю, которую окропила кровь всех народов этого мира. Сейчас я в вкратце пояснил вам что к чему в этой истории, а теперь желал бы вернуться к братьям.

Таким образом Артур обратил внимание на брата и сказал ему:

— Вечно ты всё портишь, — и закрыл ноутбук, не сохранив своей писанины.

Братец улыбнулся и сказал ему:

— Думаю, может, в этом году всё-таки поменять сторону. Говорят, в этом году Россия платит больше, их вытесняют, нужна новая кровь.

— Слушай, дорогой брат, мы с тобой воюем, хоть я и не хочу этого, но за свою Родину. И если ты хочешь больше денег, то, блин, прошу отруби меня от себя и иди.

— Братец-братец-братец, если я отрублю тебя от себя, то, скорее всего, тебя убьют в первые дни жизни без меня.

— Хорошо, тогда если не хочешь, чтобы это произошло, воюй за своих. Или давай вообще бросим это дело. Мне искренне надоел свист пуль над моей головой.

— Определенно, братец, мне тоже, но мы уже столько достигли, и как мне, авторитетному бойцу, покинуть свою гопкомпанию моих людей и пойти со спокойно душой, взяв тебя при этом за руку, в закат. Нет, братец, такого не будет. Пускай у меня нет особой цели, но пока мне это всё дело весело, я буду тут, а это значит, и ты тоже, — не без доли ехидной улыбки сказал Джонни.

— Всё бы так, дорогой Джон, но есть одно но: меня ты не обманешь, я знаю, что тебе глубоко всё равно на каждого из твоих фронтовых друзей. И мне очень жаль, что пока они этого не знают.

— А что, они могут это узнать из твоих уст, дорогой брат?

— От меня ты предательства не дождешься. Но я всё же верю еще в людей и верю, что они увидят правду и в тебе, и в этой грязной войне.

— Надейся, брат! Я же всё еще думаю, что это глубоко неверная вера. Все они ослепленные ублюдки, не видящие ничего кроме блеска монет и авторитетной личности вроде меня. Для них я и даже ты боги войны, и я очень хочу этим богом остаться. Так что попрошу ваши мысли засунуть поглубже туда, откуда они берутся, при моих боевых товарищах,

Джонни не без триумфа смотрел на брата, при этом поцеловав его в щеку, и сказал:

— Одевай снаряжение, сегодня, чую, в наших границах будет бой.

Вот с такого краткого диалога, дорогой читатель, и началось утро главных американских наемников. Мне же по повелению самой судьбы как человеку описывающему то нелегкое время придется закрутить спираль повествования в сторону их прямого противника и вспомнить его нелегкую, но великую судьбу. В это же самое время, но на другой стороне фронта утро было необычным для этих мест: не прозвучало ни одного выстрела, дело даже шло на рекорд, но в таких местах все знали, что затишье бывает только перед бурей. В катакомбах над восточными фронтами в своей маленькой комнатке, отличавшейся крайней скромностью, под землей сидел великий воин Эльбрус Орда-Джан. Он трепетно не без подергивания отрясал свою фамильную черкеску, вытаскивая круглыми могучими пальцами кусочки рваной человеческой кожи меж швами сукна своего одеяния. На 145-летнюю войну этого могучего воина привела несправедливость. Он сердцем верил, что нужно сделать всё, чтобы эта северная земля была отдана коренным жителям, тому самому Красному Альянсу, который уже через пару часов с шумом прогремит во всех заголовках военных изданий. Попав в дикие земли мальчишкой, он быстро показал свою натуру краснокожим воинам и добился к тридцати годам не только всеобщего уважения, но и командования всем красным фронтом. Также он перетянул с родного Кавказа около тридцати тысяч воинов, воевавших против врагов Красного Альянса, разработал стратегию защиты, тем самым уровнял силы Краснокожих, ведь до его прихода почти всегда главными игроками на поле войны были далеко не Индейцы. Но с приходом Орда-Джана к власти силы коренных наследников Аляски только росли, этим самым он завоевывал репутацию самого грозного воина этой войны.

Он приказал вырыть во всю линию красного фронта катакомбы, которые еще мир не видел, позволяющие наступать и уходить с малочисленными потерями. В этих подземных сооружениях со временем разрыли целые военные части и города, а благодаря спонсорам этой военной лихорадки главнокомандующие фронтами могли позволить себе всё что угодно на карте боевых действий. Вот и сегодня был ответственный день: под крупным лагерем противника уже месяц велись работы по установке взрывчатки, и Эльбрус был готов уничтожить лагерь. Он ждал только одного, пока его главный шпион выберется из лагеря, после чего он взорвет почти десять гектаров земли и двадцать пять тысяч человек. Такой смелый ход резко опрокинет чашу весов войны в сторону красной лиги. У букмекеров даже были ставки на то, кто в этом году окажется на пьедестале данной смертельной забавы, кто из Альянсов получит больше влияния. За все годы войны в этих ставках не разу не побеждали Индейцы, но Эльбрус, которому по началу было противно развлечение на крови людей, всё равно хотел выиграть, потому что за двенадцать лет война всё же развращает личность бойца. И он, несомненно, хотел оказаться победителем в этой кровавой гонке.

Помимо всего этого была куча реалити-шоу, снимающих войну с разных фронтов, выходящих каждую неделю на разных каналах телевидения и интернета. Люди, смотрящие всё это, скидывали деньги на содержания Альянса, который был им по душе. Возможно, где-то глубоко все понимали, что это полный зашквар, но никто не хотел с этим бороться и тем более останавливать.

Когда в комнату Орда-Джана постучали, он взял папаху со стола, одел на голову и, накидывая черкеску на плечи, вышел из комнаты, бормоча что-то под нос. При выходе из комнаты солдат дал ему его шашку из дамасской стали, исполненною узорами работы лучшего кузнеца родного Кавказа, на эфесе золотом блестела молния. Он сразу направился в зал заседания, выкопанный в тех же катакомбах, где и его комната. Там его ожидал разведчик и пара краснокожих военачальников.

Вся компания Орда-Джана отличалась от других компаний, он не был рад репортерам, но спонсоры лучше платили, когда видели куда и на что тратятся их деньги. Эльбрус умело скрывал от репортеров свои катакомбы и показывал им только наземные бои своих отрядов. А в других Альянсах постоянно удивлялись: куда без вести пропал тот или иной отряд, когда на телевидении выходил выпуск шоу «краснокожего фронта» (так называлась реалити-шоу Красного Альянса). По началу все думали, что появился четвертый игрок на поле сражений. Но позже сам Эльбрус под влиянием гордости сказал, что это он уничтожил вражеские отряды. Когда посланники прессы спросили у него, почему его триумфальные битвы не выходят на TV, он сказал, что скрывает свои важные ходы, дабы не быть рассекреченным своими противниками. Этим самым поступком он одну часть зрителей расстроил тем, что играет не по правилам и не открывает всех карт, а другую часть людей удивил, подогрев к себе интерес спонсоров. Когда ему сказали, что он может не скрывать свои действия, ведь события на шоу выходит двумя неделями позже военных событий, Эльбрус еще сильнее подогрел к себе интерес спонсоров, вскочив во время интервью из-за стола, вытащив свою шашку и ударом молнии разрубив стол, за которым сидел, крикнув в камеру что это война, а не шоу. Конечно же, ему часто приходили известия, что его тайной игрой под столом не довольны влиятельные люди и что это портит картину, которую они хотят видеть на Аляске, на что Эльбрус посылал всех подальше и повторялся, что это война, а не потеха, и говорил им, что реально думает и хочет завоевать Аляску для коренных жителей, что абсолютно не нравилось шишкам мира сего. Ведь они рассматривали войну как долгоиграющий бизнес. А Эльбрус шел уверенным шагом в противоположную сторону от их плана. Тем самым уже велась работа против Эльбруса по устранению его персоны, чтобы Краснокожие снова бегали, как и прежде, рассеянные и неорганизованные. Эльбрус же тихо посмеивался над планами этих людей, и над выражением «игра под столом», ведь если задуматься, и правда, он действительно вел игру под столом. Не детские умы, обзывая его войну таким образом, не могли и догадаться, что они очень близко к разгадке его тайны. От этого он испытывал в душе еще большее напряжение, но не сугубо печальное, а наоборот, нежный трепет. В голове своей он представлял, что ходит по лезвию ножа, и это чувство адреналина от ситуации, что его катакомбы могут рассекретить, не покидало и забавляло его сердце.

Когда этот человек вошел в комнату заседаний, все поднялись и с долей львиного уважения поздоровались с великим воином. Когда он увидел, что все нужные ему люди на месте, он немедля приказал взорвать лагерь, и его приказ был без сомнения исполнен, и уже через шесть часов после тушения огня Джигиты и Краснокожие обыскивали горелые трупы в огромной перепаханной воронке. Когда репортер «краснокожего фронта» спросил великого полководца, как он это сделал, он обманул репортера и сказал, что целый год шпионы проносили взрывчатку в лагерь, тем самым он сделал наперед сразу два хода: заставил лучше оборонять вражеские лагеря на земле и больше сосредоточится над их внешнем укрытием, убрав навсегда их взгляды с его подземного мира. Потому что его следующий взрыв вражеского лагеря во всю готовился по соседству с уже уничтоженным.

Все высшие силы, да и просто солдаты, воюющие против джигита, были обескуражены, потому что этот взрыв далеко отбросил их от таблицы лидерства, на которую незамедлительно вырвался наш кавказский воин. Еще один скорый взрыв просто ужасно ударил по Европейскому Альянсу и дал нашему джигиту больше территории и, естественно, больше влияния и ресурсов. Произошло это уже через пару недель ужасной трудоемкой работы. После этого в прессе Эльбруса прозвали «Красным Террором». Кличка, конечно же, не понравилась нашему воину, но других это имя заставляло нервничать.

Эльбрус не давал интервью, потому что его война только начиналась: он собирался уже до конца года взорвать еще два крупнейших лагеря Европейского Альянса. Каждый день люди умирали в шахтах за веру в победу своего военачальника, тоннели рылись не по дням, а по часам. А люди, рулившие войной, да и доброй половиной мира, в кожаных креслах рвали на голове волосы и не понимали, что им делать и как им организовать убийство красного джигита.

Хотелось бы совсем немного вспомнить о личности, убеждениях, страстях горного льва так, как я до этого описал лишь его одежду. Он несомненно был очень воспитанный человек по меркам своего народа, из хорошей адыгейской семьи, он был хорошо образован, но не так, как нынешняя молодежь в дорогих институтах, его образование проходило в библиотеке за множеством книг, а его главным наставником была сама жизнь. Он очень любил читать про великих полководцев, а в особенности он был покорен личностями Наполеона, Чингисхана, Александра Невского, Македонского, старика Кутузова. По его примеру он понимал, что в сложной войне нужно идти на сложные поступки.

С детства он также привык к трудной работе: он пас овец, чем зарабатывал на хлеб, и в те годы он сильно полюбил природные явления, а в частности ему нравились молнии. Как-то в горах он даже чуть не умер, увидев шаровую молнию, что пролетела в нескольких метрах от него, он не очень любил вспоминать это, но ему нравились красота раскатов этих явлений. На его личном гербе был изображен горный волк в свете раската молнии.

А великолепно отточенная дисциплина, закаленная в этих горах, позволяла его плохим сторонам отступить от великой и сильной натуры. Шестьдесят процентов времени он был поглощен военной стратегией, остальные сорок он читал книги. Этот человек, как помнится, очень мало спал, и из-за этого под его глазами всегда находилось место черным мешкам, иногда страдал мигренями, но определенно считал, что сон — это лишние часы в его жизни.

Он всегда хорошо ел и был в целом-то привлекателен для женского пола, имея статный рост и красоту черных глаз. Его хорошо сложившиеся еще в детском возрасте плечи делали его необычно крупным в маленьких помещениях, и из-за узких коридоров в подземельях его сослуживцы часто убегали от него, потому что он всегда проходил первый, а разойтись в разные стороны было почти невозможно, да он и не имел привычки отступать ни в коридорах, ни по жизни.

Также за всё время пребывания на Аляске, а это двенадцать полных лет, он никогда не изменял обычаям и привычкам, что унаследовал дома. Он носил только традиционную одежду народа Адыгеи и заставлял всех своих кавказских воинов делать то же самое, в принципе, только так и отличались его кровные воины от обычных Краснокожих — одеждой и шашками. У него в расположении была даже конница, несмотря на век, в котором шла война, они очень хорошо справлялись с задачами, хотя и лошади часто умирали при конфликтах. О своей малой родине он очень часто думал и рассуждал так: Россия завоевала Кавказ, и смысла в революции он не видел, потому что все его люди прижились и хорошо живут там. Но политика России насчет Аляски не устраивала его огромное эго, и, пока у него есть возможность оставить красный народ независимым, пускай и на этом клочке земли, он решил для себя, что будет бороться за их судьбу. В целом о его великой личности можно много говорить, он был весьма рассудителен и справедлив. И слабому человеку он бы никогда не сделал плохо. Но так как на войну слабые не идут, он делал плохо всем, кому только мог причинить боль.

Его краткая версия стратегии не совсем укладывалась в умы его соплеменников и врагов. В этом году он воевал на одну сторону фронта против Европейского Альянса, тем самым вытесняя Русских с карты материка. Американцы же не понимали, почему он не нападает на них, и особо не нападали на него, только маленькие заварушки на границе фронтов и то крайне редко. Также они не догадывались о его намерениях и думали, что его постоянные атаки Европейцев преследуются тем, что у Красных подходящий для атак ландшафт местности на границе с Русскими. По границе же с АКА у Красных были горы, и было тяжело вести бои с ними в горах, но а с Русскими шла лесополоса, и наступление на них было логично, как я уже сообщал ранее. Но они совсем не догадывались о том, что, если коренные вытеснят Русских, это откроет Джану прямой проход для такого же легкого вытеснения и их самих, так как фронт между Американцами и Русскими тоже был лесополосой. Это было для них неведомо, или, может, они не думали, что такое возможно и когда-либо произойдет. Также Орда-Джан отлично оборонялся в горах, так как всё детство был закален родным Кавказом.

Вы себе просто не представляете, что это была за личность. Это был уникальнейший боец, в нем была звериная агрессия, от природы волевые качества, что так свойственно его гордому народу, но также он был не на шутку умен. Настолько, что люди считали его чуть ли не самой смертью. А смерть, как нам всем помнится, никогда не знает поражения. Собственно, вот вам и краткое описание этого могучего человека.

В дальнейшем повествовании мы продолжим вращение по спирали событий и постепенно перенесемся в недалекое будущее, которое с быстрой силой толкает нашу историю в земли забвения. Следующий отрывок повести вмещает краткое описание пары будущих лет интересного на мой взгляд персонажа, время закрутится и будет уже идти от конца этой главы, не возвращаясь в прошлое. Так что советую запомнить всё, что ты прочитал (а) ранее, дабы не возвращаться назад, чтобы понять главную мысль.

«В России всегда холодно, неудобно жить, да и власти всё равно на своих граждан. Это доказано высокими ставками на кредиты, ценами на бензин, жаждой наживы, коррупцией, маленькими зарплатами. И присутствием липовых законов, оберегающих тебя только на бумаге. Ямами на дорогах и быстро порочащей себя молодежью. Но благодаря крови наших отцов дедов и прадедов у нас есть наши границы, наша земля и наши дома, и мы завоевывали целостность наших владений жестокими боями и жесточайшими войнами. Но всегда держались справедливости по отношению к проигравшим. А тут посмотрите-ка мы воюем 145 лет и не можем отвоевать нашу по праву Аляску. Она не была продана, она не была подарена, и почему они решили, что у них есть право на владение ею? Эти Американцы должны отступить. По праву открытия мы являемся законными обладателями этой земли со всеми ее ресурсами, и мы не имеем права проиграть эту войну, потому что если мы уступим сейчас, то больше никогда не вернемся на путь победы и путь чести. Мы в первую очередь, несмотря на правительство, должны защищать свою землю, даже если нас с вами не считают за людей».

Эта вырезка из мотивационного письма полковника русской разведки, погибшего при взрыве лагеря «Северный сокол», который в недавнем времени взорвал недавно описанный мною герой. Сын же полковника, старший лейтенант, той же разведки основной армии Европейского Альянса, читает его каждое утро после смерти отца. Отец был ярым патриотом, всю жизнь отстаивавшим интересы своей страны и Альянса. Он любил своего сына и мечтал всегда о том, чтобы его сын пошел по его стопам не только военного, но и патриота в первую очередь. И вот, читая каждый день его письмо с лицом, на котором не бывает улыбки, он думал о том, как отомстить предателю Орда-Джану. Его письма командованию о контрдействиях и прочесывании лесов были отвержены, и вместо этого командиры приняли решение об укреплении внутреннего строя лагерей. Тогда наш герой без имени поклялся себе, что пока не отомстит Орда-Джану, не будет называться ни своим именем, ни фамилией отца. Он ушел из основных сил Альянса и пошел в наемники, где его боевой отряд сразу же разбила сила Красных Апачи.

Чудом оставшись в живых, он добрался до старой хижины в лесу и вторую неделю зализывал раны, пока не увидел стаю маленьких серых щенков, оставшихся без матери. Это были волки, он думал убить их для своего пропитания, но потом в его голову пришла другая идея, и он решил дрессировать щенят. Хорошо сложенные щенки, красивые, с гордыми мордами, если бы он знал породы волков, то несомненно бы назвал их королевскими. И вот спустя месяцы упорных тренировок своего тела и дрессировки щенят у него получилось одиннадцать полноценных здоровых волков. Вместе с ним в команде получилась дюжина бойцов, и его крепкое тело лучше всего подходило для главаря стаи.

Сначала он долго изучал эти леса, чтобы его не засекали ни свои, ни чужие. Потом он решил следить за Краснокожими, и у него неплохо получалось, а его военное образование было хорошим бэкграундом для жизни в этих местах. Он отслеживал небольшие отряды Апачи, в основном разведчиков, и вместе со стаей разрывал их тела на куски — ужасная смерть, скажу я вам —уничтожив за полгода свыше ста разведчиков и отпуская с повреждениями каждого десятого.

О нем очень скоро стали ходить легенды, истории о воине леса, убивающего только Краснокожих. Конечно же, эти слухи в скором времени дошли и да Орда-Джана, который лишался лучших разведчиков. Он шел с беспроигрышной серией побед над Европейским Альянсом, и ему было тяжело слышать, что какой-то дух леса разрывает его людей на части. Тогда он приказал умерить любую военно-розыскную деятельность в лесах, где орудовал наш безымённый герой. И в правду, после этого приказа испуганные разведчики перестали пропадать. Наш же герой сидел без добычи две недели прежде чем понял, что эту часть леса оставили без наблюдения. Тогда он решил изучить места поглубже в тылу врага. И с каждым днем уходил дальше в те еще не изведанные ему места.

Проводя всё свое время с волками, он забыл, что такое русский язык, гигиена, и многое в поведении человека он начал заимствовать от животного. Он даже перестал готовить себе еду и ел сырое, как волки, мясо. Первое время, конечно же, он испытывал ужасные боли в животе, отравление, диареи, но со временем это ушло. Он понимал, что в этом мире лучше быть животным, и ему нравилось его новая жизнь. Он полностью перешел на бесшумные орудия убийства, такие как: пара японских катан, нож, лук, арбалет, рогатка и зубы, конечно же, его самое свирепое оружие была дикая стая. Он улучшил свои навыки перемещения в лесу, его не чуяли даже волки, когда он хотел. Он мастерски лазил по деревьям и мастерски убивал врагов. Перейдя на новые земли охоты, он начал уничтожать не только разведчиков, но и пехоту. В этих лесах он вытесал из себя смертельный вид оружия, и в тандеме с волосатыми друзьями прекрасно справлялся с задачей испортить нашему кавказскому другу жизнь.

Так же, как и в этот прекрасный день, ему неслыханно везло: наткнувшись не просто на отряд рядовых воинов, он встретил в лесу взвод элиты орды Орда-Джана. Это были гордые воины, джигиты северного Кавказа. Он не без труда расправился с этим отрядом из пяти опытных джедаев. Сидя весь в их крови, он понимал, что Орда-Джан наконец-то по-настоящему расстроиться потерей его кровных воинов.

Его волки обгладывали кости, когда наш безымённый воин свистнул, дав команду отходить зверю. Его проживание в лесу сулило ему иное времяпрепровождение: каждый день он тренировался сам и дрессировал волков, много охотился, много размышлял о жизни и в целом о природе его существования. Он больше не проклинал судьбу и иногда ловил себя на мысли, что ему очень нравится свобода. Все эти казармы, учебки, ответственность перед начальством, отцом, поддержание своего авторитета, устройство в жизни так много значило для него раньше и так мало значило сейчас. Он иногда думал, что даже немного рад, что всё так произошло в его жизни и теперь он наконец-то ощущает свободу от всего, что у него было. Он даже думал простить Орда-Джана и бросить всё это дело мщения, и на самом деле он уже и не спешил мстить. Если бы всё получилось и месть была бы свершена окончательно, он бы потерял также весь интерес к жизни и существованию, поэтому он потихоньку развлекался, убивая людей Джана и нанося ему урон, но, бывало, путался в своих чувствах и хотел побыстрее отделаться и отомстить. И вот такая вот борьба внутри привела его к мысли, что нужно довериться судьбе и просто делать работу, которую он уже много раз делал, нападая на отряды Орда-Джана. И если судьба даст ему случай вскоре отомстить или через десяток лет, он не особо расстроиться ни в этом, ни в том случае.

Пребывание в этих местах в тылу врага дало ему четкое видение стратегии и уловок своего соперника. Он часто видел, как люди спускаются под землю, и понял, какую «игру под столом» вел его враг. Но также он понимал, что нападать на катакомбы было бы глупо, потому что он не знал этих ходов, не видел планов, как он смог бы драться со стаей под землей. Ну и как вариант, можно было послать тихую весточку в один из вражеских Альянсов, но это было бы слишком неинтересно и просто.

Наш безымённый воин позже принял решение пройти всю границу фронта от места, где он находился, до границы с Канадой и почистить ряды орды Орда-Джана. Он понимал, что его путь — это путь целой жизни, — это огромное расстояние для пешей прогулки, но это как раз был его случай, план на всю жизнь, а если убьют, то и не придется мучатся. Цель была поставлена, и если он всё-таки встретит Орда-Джана в этом путешествии, то попытается убить его, а если получится, то остальную часть жизни, пока Всевышний не заберет его, будет жить в лесу со своими волками. Что же касается его стаи, она быстро множилась, рождались новые волчата, и приходилось делать остановки в его походе по месяцу, по два. Но потихоньку дело двигалось, и через пару лет у безымённого было уже двадцать волков. Конечно, без жертв не обходилось, и иногда его стаю обстреливали, но всегда тех, кто стрелял, разрывали на куски. Вот так и вел свое существование безымённый мститель северных земель.

Продвижение на юг по фронту было дело нелегкое, он шел, считай, по головам своих врагов, и часто люди замечали след стаи, и вся эта информация докладывалась воину гор. Безымённый мог понять, что такой близкий путь от фронта может завести его в ловушку, потому что Джан легко примет контрмеры, вычисляя траекторию пути. Безымённый решил свернуть на восток на пять километров и двигаться чуть дальше от фронта, постоянно возвращаясь к нему для нападения в разных точках. Таким образом велась некая игра в шахматы между безымённым и Джаном. Там, где Краснокожие организовывали западню, он не появлялся, а там, где не думали, он проносился как пламенный ветер. Всегда обходя Джана на ход вперед, Безымённый шел по головам и уничтожал отряды. По слухам, в орде Апачи сочиняли легенды о воине-волке, раздирающем свои жертвы, и то, что от него погибали только люди Джана, наводило на мысль, что их полководца прокляли древним проклятием. Когда же сам Джан услышал об этом, он рассмеялся и сказал, что это всего лишь расчетливый сукин сын, который просто умнее всех этих полководцев Альянса. И лишь сказал, что наконец-то появился интересный игрок и настоящий мужчина на карте этой войны. По этому высказыванию прессе стало понятно, что Джан не может не уважать реально умную, расчетливую силу. И заголовки в интернете снова наполнились желтыми высказываниями по поводу того, что у Джана нет конкурентов по обеим сторонам фронтов, но есть хороший конкурент в его дворе, высмеивая Альянсы в их затупленных мерах ведения войны и самого Джана за то, что выигрывает везде кроме своего тыла.

Также на карте военных действий, там, где пересекались все три границы фронтов, стоял небольшой город, к которому постепенно двигался наш безымённый дрессировщик. Об этом городе я несомненно много буду говорить в этом повествовании, потому что это абсолютно уникальный объект на военной карте. Это место было особенным, потому что в нем могли находиться все три компании наемников, не боясь за свою жизнь. На территории города и его окрестностях радиусом в десять километров не велись никакие акты агрессии, ну, кроме дуэлей, весьма частых в этих местах. Город этот был создан одним английским евреем, филантропом. В пятидесятом году двадцатого столетия у города даже был губернатор, но об этом я расскажу позже. Здесь несомненно мог спрятаться любой раненый наемник или любой другой человек и залатать свои раны без страха за свою жизнь. Город-убежище. Город был построен в разных стилях, тут можно было увидеть квартал периода вестерна и ребят, похожих на ковбоев, также был и русский уголок стиля девятнадцатого века, итальянский квартал, мексиканский, японский, китайский, но у них было мало различий, арабский, африканский, ирландский, даже цыганский, в котором самого крепкого и сильного наемника могли обокрасть до нитки. И самое невероятное в этом городе было то, что тут реально все соблюдали перемирие. Каждая крыша в городе была алого цвета, так что, если посмотреть на город сверху, он казался большой каплей крови, это было сделано, чтобы почтить память первых воинов, проливших здесь свою кровь, когда этот город перемирия строился здесь семьдесят лет назад. Сначала город предназначался как точка спасения для местных жителей, позже, когда город получил статус неприкасаемого, тут погибло много людей, чтобы этот статус наконец-то стали уважать и соблюдать. Позже он получил название «город-убежище», а так как его основатель был еврей, город назвали Хеврон-Бецер в честь двух ветхозаветных городов-убежищ. Говорили даже, что город охраняет древнее пророчество, которое не дает человеку право отомстить своему обидчику. Любой, кто захочет стать мстящим за кровь, умрет, не приведя свою месть в исполнение. Люди верили в это, и эта легенда отчасти тоже поддерживала мир.

Что же касается дальнейшего названия города, оно менялось с каждым последующим губернатором. Каждая компания наемников называла его по-разному, каждый народ называл его по-своему. И чтобы не создавать дополнительные конфликты между его постоянно меняющимися жителями, его просто решили не называть официально. Русские называли его Войнаград, американцы ушли не далеко и назвали WarCity. Странные названия для города, в котором война была запрещена. Евреи так и называли его Хеврон-Бецер, город-укрытие. Все названия, конечно, я не смогу перечислить, но в общенародном формате его звали «город алых крыш».

Немного расскажу о его постройках. Самое высокое здание было двухэтажная ратуша, где сидел губернатор, на втором месте был отель-салун, выполненный в всем знакомом стиле — вестерне, выделялось и деревянное здание девятнадцатого века, сто раз перелатанное новыми досками. Все же остальные здания центра города были похожи на эти. Уходя в кварталы, пошли все остальные культуры, постройки всех народностей и стилей, и самое главное, что все девятнадцатого века. У индейцев стояли просто вигвамы, что иногда вызывало смех между горожанами других наемных групп.

В городе было много торговцев, базаров, площадей; работорговля, наркотики, проституция, оружейная торговля — любой вид контрабанды был источником дохода жителей этого города. Если можно было позаимствовать бы название, его назвали бы «город грехов», Вавилон, тот же Капернаум и так далее. Тут было разрешено все что угодно для любой грязной души, и любой бродяга мог стать богачом. Это был город шанса подняться для людей, любящих этот мир со всей его грязью. Пока весь мир лицемерил, смотря на него через экраны мониторов. Тут не было места притворству, это была огромная сливная яма грехов, собранная со всего света и брошенная здесь. Тут был ад на земле, да и тут отдыхали наемники, пополняли запасы, наживались на сбыте золота, найденного в лесу, продаже наркотиков со своих ферм и других разных предприятий. Одним словом, тут было всё, что нужно для человека, ходящего по краю. И весь мир смотрел на это как на многосерийное шоу, обсуждая тот или иной эпизод.

Вот мимо такого города и проходил путь нашего лесного воина, он слышал о нем раньше, но никогда не бывал в нем, отец его говаривал, что нечего патриоту и хорошему воину Альянса делать в таком месте. Но его бывшие товарищи частенько рассказывали ему об их пошлых походах в этот город, так как и официальные армии тоже нередко входили в эти области порока. Мировые СМИ снимали шоу в этом городе с таким же успехом, как снимали и войну. Так что постояльцы города так же могли проснуться знаменитостями на всю земную аудиторию.

А губернатор, не менее порочный, чем и сам город, был человеком далеко не глупым и срывал каждую копейку, которую мог заметить. Позже он сколотил банду своих наемников из звезд фронта, обязал контрактом, и все торговцы платили ему подать, как цезарю, телеканалы платили процент от трафика просмотров, и жил он как в лучших домах Марселя. Всё в городе происходило по его согласию, и он установил абсолютную власть, имея контакты с мировыми силами, которые вели эту войну. Одним словом, дорогой читатель, война давала больше денег, чем пожирала. Потому что все эти люди помогли сделать полноценный доходный бизнес, который питался злостью и пороками людей, а на выходе выдавал прибыль в золоте, нефти, деньгах, трансляциях, миллиардах пожертвований и прочих доходов, — весь мир башлял за войну. И никто не мог это остановить, потому что самая сложная война — это война с собой и своими пороками. Наш губернатор, сам того не осознавая, сидел на венце нынешней мировой экономики и имел процент с нее. В общем, даже если появилась бы сила, хотевшая прекратить войну и сжечь этот город Готэм, то пострадала бы вся земля, а не только кошельки всех тех, кто имел такой же процент с этой войны, как губернатор.

Может, именно поэтому шишки правительства и хотели избавится от Джана, ведь он мог поколебать их богатую жизнь. Эта война поддерживала общую экономику земли, но сжигала трупы людей и разводила в своих недрах грязь и низость, которая в материальном мире известна вам как работорговля, наркоторговя, и т. д. Так что вот вам парадокс для размышлений, что лучше: прекратить войну, прекратить развлекать людей и прекратить мстить или прекратить доходное дело, держащее весь мир на финансовом плаву. Вывод понятен и прост: война продолжается. И за годы этого ток-шоу это стало обыденным, поэтому никто и не прекращает войну. Вечная месть и вечный поток денег — тайный слоган всей компании.

Ну так вернемся к нашему другу лесничему, он никогда не хотел заходить в этот город, и его новые законы не совпадали с законами города. Он жаждал убивать Краснокожих, он жаждал убивать Горцев, так что он решил обойти город, и чем быстрее, тем лучше, но сама судьба распорядилась по-другому. Проходя мимо одной партизанской тропы, он услышал разговор компании из трех человек. Они не переставали говорить о том, что он хотел слышать, их беседа шла о Джане и о том, что он собственной персоной посетит город алых крыш. Услышанное им не на шутку подзадорило его настроение, и он, отойдя от тропы на расстояние нескольких миль в чащу, разбил там лагерь. Обдумывая свои дальнейшие действия, он не мог определить, что ему стоило делать: идти в город, где нельзя убивать и убить Джана или идти дальше по границе и ждать следующего случая.

Вот такой нелегкий вопрос стоял перед нашим отшельником. Он думал много и несколько раз задумывался над тем, не трус ли он, когда вариант должен быть только один — месть, а он хочет ее продлить на долгий срок. От этой мысли страдала его уверенность. И он непросто, но решился, что пойдет в город, но вот волков придется оставить в лесах, иначе стая пропадет. Это было нелегкое лишение, но оно было принято. Он не хотел терять волков и понимал, что в город с ними потихоньку не войдешь. Но в любом случае до приезда Джана в город по слухам был еще месяц, и наш боец успеет подготовить стаю к возможности обходиться без альфы, если вдруг он не вернется к ним.

Элизабет Мёрфи

Я отчасти уже познакомил вас, дорогой читатель, с губернатором города алых крыш, который был не достоин того, чтобы я писал его имя, и с этого момента я буду называть его просто губернатор. Сразу же хочу сказать, что человек этот достоин полного осуждения с моей стороны. Но к моему большому разочарованию, мне придется о нем немного рассказать, потому что он часть истории интересной мне личности и без него картина не будет казаться целостной. Этот мужчина был очень пронырлив, умен и умел добиваться поставленных целей любым существующим способом, отчасти благодаря ему этот город стал таким прибыльным предприятием. Он пролазил в любую щель закона, который всё-таки находил место в этом городе, обходил любую защиту целомудрия этого мира, в котором проходило его существование. Для него не было преград в рамках морали, и он мог блестяще зализать задницу любому, кто, по его мнению, поможет ему в его вопросе. Отчасти он был таким, как большинство живущих нашего мира, но у него были и индивидуальные пороки. Он был мастерским лжецом и умопомрачительным хвастуном. Он никогда не краснел за свои поступки, и совести у него, как правило, не было.

По внешности его было легко запомнить: такой блестящей лысины я ни у кого больше не видывал. У него были ужасно густые брови и такая же ужасная ухмылка, которая никогда не слезала с его лица. Я даже не мог понять, как он смог стать губернатором до того, как увидел, как он мастерски обрабатывает свою жертву. Он мог пролезть в любую щель закона, но бывали моменты, когда он пренебрегал всем и шел на криминал, пускай и криминал тут был обычным явлением, но всё же что-то приходилось скрывать. Именно как и в этот раз, когда ему нужно было вывезти с территории города его контрабандные наркотики, которые поставляли ему фермы наемников.

Обычно если дело шло вне закона, он постоянно пользовался услугами разных контрабандистов, обитающих в этих местах, но какое-то время назад он познакомился с очаровательной дамой, которая зашла в город по реке из Берингова пролива. Она была по совместительству самой настоящей пираткой, она грабила контейнеровозы Альянсов. То, что было предназначено армиям Альянсов, она продавала наемникам в городе алых крыш. Но чтобы продавать в этом городе, должно было быть разрешение губернатора. А чтобы его добыть, нужно было заплатить. Вот так вот и познакомились наш губернатор и потрясающая Элизабет Мёрфи, страстная и жгучая рыжая ирландка. Конечно же, наш губернатор знал, что за товары она продавала и чьи они будут, и по первой заложил такую цену нашей красотке, что любой бизнесмен с хорошим капиталом прогорит, не начав торговать. Конечно же, доводы и факты плюс умасливание и частички угроз несомненно принесли бы урожайные плоды нашему губернатору, но не на того напал наш друг. Мало того, что он был потрясен, что не впечатлил своими приемами эту милую леди, так она еще развела его на то, чтобы бесплатно для себя торговать в его городе. Я, конечно же, не знаю всех фактов их беседы, но я был поражен ее личностью и напором. Позже она выбила у него еще самый доходный для нее заказ на постоянную перевозку наркотиков из города.

Одним словом, красивая девушка на первый взгляд оказалась большим знатоком правил этой игры, в которую все мы тут играем, под названием жизнь. Она знала, как подать себя людям, и знала, как быть успешной в этой жизни, где большую игру вели мужчины. Элизабет разобралась во всех категориях жизни, в которых проходила ее собственная. Ее дед и отец были такими же, как и она, пиратами, богатевшими на войне. И они с раннего возраста привили к ней любовь к морской жизни и разбойничеству. Но она переплюнула их обоих в части успеха. Помимо красоты у нее была смелость, которой позавидует любой лютый морской волк, и флот из тринадцати боевых кораблей, которые по ее указке ходили туда-сюда вокруг шара, и в частности вокруг Аляски. Ее любимцем был флагман — старинный деревянный боевой бриг восемнадцатого века, носящий гордое название «the dead Widow», в переводе на русский означает «мертвая вдова», в котором она не лезла в лютый разбой, а просто маячила вокруг места ограбления где-то в тумане, наводя ужас на бедных матросов контейнеровозов, пока ее боевые железные катера разбивали в хлам врага. Она никогда не ленилась повоздействовать психологически на своих бедных врагов. Жуткие слухи ходили о ней на водных просторах, да и на суше не лучше. Но в городе и в местах, где продавала награбленное, она была паинькой, красоткой Лизи Мёрфи, хотя все знали, кто она и ее покойный отец и дед. Ходили слухи, что она сама порешала свою семью, чтобы встать во главе армады, но никто не знал, правдивые ли они. Была она чистой ирландкой с фамилией и имением, родилась на севере Ирландии, корни ее семейства уходили в древний могущественный род. И по ее венам текла кровь правителей. Говорили, что ее прапрапрапрапрадед входил в законное родство с Тюдорами и что был отослан в Ирландию, дабы быть скрытым, но в истории всегда были недочеты, и никто уже точно не скажет вам правды из-за постоянных дворцовых переворотов и сменами правящих династий Англии.

Что же до нынешнего времени, было видно по ее поступкам, что она жаждала большей власти, но пока ее интересами были только морские владения, и она уже держала под контролем морские территории. И даже официальный флот ничего не смог с этим поделать, везде, где она промышляла, гибли высокопоставленные лица власти и военные. При этом при всем она ни разу не вступала в прямой бой на воде с флотом какой-либо армии, только грабя контейнеровозы и провозя контрабанду в глубь Аляски, входя в русла рек и выходя обратно.

Вы, несомненно, скажите: почему автор так много описывает эту женщину и так мало описал остальных героев? Я вам коротко отвечу: после встречи с ней я больше не смог оставаться прежним. Она повлияла на меня так, как может повлиять хороший бренди на мозг безмозглого матроса. Вы подумаете, что я влюбился, а я отвечу: я был очарован. Женщину такого нрава вы никогда не встретили бы нигде в обычное время, это был закаленный характер, не боящийся смерти, в ней было всё, что должно быть в морской языческой богине. Она была ярая феминистка, и мужской авторитет для нее был вымыслом и иллюзией, втаптываемой в пол грязными сапогами, и одновременно она была леди, любящая и обожающая мужчин, и через секунду она уже просто холодный собеседник, Ее изменчивость была ярко подчеркнута женственностью, и только луна давала ей моменты слабости, но только раз в месяц, в остальные дни в ней не было и пародии на слабину. Если бы такая женщина родилась в вашем времени, она была бы руководителем, она была бы та, чья рука губит судьбы миллионов. Я не видел мужчину, кто смог бы обуздать ее нрав и кто смог бы быть ее мужем. Все хотели ее, но боялись, а она была красива как весенний цветок, и слишком короткой казалась жизнь, когда я проводил минуты в ее компании. Но всё же ходили слухи, что один раз она уже была замужем и любила, но никто не говорил, чем это кончилось. От нее не хотелось уходить, и ее не хотелось потерять. Это объясняло то, что у нее в армаде на ее судах служило столько мужиков, которые, не задумываясь, убили бы себя за верность к ней.

Вот такая вот дама будет ключевой фигурой этой истории, я не сомневаюсь, что ты, дорогой читатель, хотел бы встретиться с ней хоть раз в жизни, но после встречи с ней ты больше не смог бы жить, осознавая, что она никогда не сможет быть твоей, и самое главное, что ты слишком пуст, чтобы быть ее. Она даже считалась ведьмой, что, конечно, мало вероятно, но слухи шли, обгоняя ее корабли. Она не светилась в ток-шок и не давала интервью до поры до времени, но ее популярность шла впереди так же, как и операторы, которые постоянно снимали ее исподтишка. Знаете, ведь на сайте реалити-шоу были рейтинги самых знаменитых игроков этой военной пьесы, и она занимала третье место, хоть сама и не участвовала в наземных боях.

Впереди всех в этих рейтингах был Кавказский воин, наш с вами земляк Орда-Джан, после шел неуловимый его враг, которого никто никогда не видывал, третье место — наша принцесса, и четвертое место рейтинга занимал губернатор, потому что всегда лицемерно красовался на камеры и хвалился, что держит мир в городе алых крыш. Это был рейтинг самых популярных людей этой войны. Но все знали, что мир был установлен давно до прихода губернатора, мир стоял на смерти тысяч и тысяч военных. Этот псевдомир— был построен на крови и грехе, и такой мир и миром-то назвать нельзя: сплошное беззаконие и разврат. Пятое место занимали братья, приросшие друг к другу. Всем, нравилось думать, что они лучшие в военном деле, хотя были еще очень крутые наемники, чьи рейтинги были гораздо менее высокими. В рейтингах были и военные Альянсов, но их было гораздо меньше из-за редких выходов на экраны мониторов. Альянсы выдавали общую картину сражения, а популярные наемники вели частные индивидуальные съемки, поэтому стать наемником было гораздо выгоднее, чем воином Альянса, потому что, имея хорошие навыки в бою и артистичное поведение, можно было достичь неплохих результатов на поприще наемников. Можно было выбить индивидуального оператора, контракты на рекламу и прочие блага современной войны. Во многих странах даже шли обучающие курсы, как стать популярным на войне, и некоторые, кто проходил эти курсы иногда оказывались в рейтингах, но ненадолго из-за скоропостижной гибели, и убивали их, как правило, те, кто умел воевать, а не торговать лицом на экране, делая рейтинги шоу.

Принцесса наша попала на экраны случайно, в основном благодаря слухам о ее проделках, и знаете, она даже была не вне закона во всем другом мире, хоть и весь мир узнал, что она пиратка. У Джана был свой оператор, которого ему предоставил Альянс, хоть он и не хотел, но ему пришлось подчиниться. Губернатор всегда ходил с оператором, он отпускал его, только когда ему надо было решить вопрос, подобный той сделке по наркотикам с нашей принцессой. Рейтинг Безымённого держался только на слухах, и он сам не знал, что он у него есть. Братья же просто попадали на камеры случайных операторов, которые снимали войну или тот или иной отряд наемников, своего у них не было. Рейтинги их росли, потому что не каждый раз увидишь, как одни ноги и два тела с головами расправляются с угрозой. Тем более они были довольно запоминающимися личностями. За нашей принцессой всегда следил один или два оператора, и ей это льстило одно время, но все свои темные делишки она проворачивала тайком под покрывалом ночи, и ничего того, что она не хотела, не выходило на свет. Позже она обзавелась человеком в продакшне шоу и больше не боялась за выход в эфир того, что она не пожелала бы. Как я уже говорил, она получала знание обо всем, с чем была связана ее жизнь. Также она поняла, что рейтинги — это, несомненно, трафик, а трафик — это деньги, и иногда на веселости дня она выдавала вместе с ее людьми отыгранную сцену, где она прибывает в лучшем свете. Также она позже обзавелась рекламным агентом и получала за это хорошие деньги, но мы все прекрасно знаем, что жадность в человеке неумолима. И если бы вы сейчас на ее месте подумали завязать с контрабандой наркотиков и грабежом, потому что есть официальный доход, то она ни от чего не отказалась, а наоборот, повысила планку жизни и стала больше хотеть власти и денег. Она стала больше грабить, больше провозить наркотиков и даже то, что она раньше считала недопустимым в рамках ее морали, она допустила в свою жизнь. Она выбила у губернатора контракт на работорговлю. И начала ввозить рабов в город.

Во времена долгих войн очень тяжело отследить военное преступление, и в большинстве случаев на Аляске они не расследовались. В поглощающем количестве дела заминали, а расследовали только то количество, которое нужно было для отчета, допустим, пять крупных дел из тысячи. Когда у тебя есть дух, силы и власть, какая была у мисс Мёрфи, ты, не задумываясь о последствиях, делаешь то, что выгодно для тебя. Рабы, поставляемые в город, были хорошим топливом для разных строек, например, вы наемные войска, и вы берете под охрану у Альянса часть леса, а на территории этой части леса есть медный, или золотой рудник, или нефтяная скважина, или вы просто вырубаете лес, или у вас плантация наркотиков — у каждого предводителя наемников свой интерес воевать. Вот так и тут было, земли были обширные, рабочих нужно много, наемникам платить много, а сам контракт на охрану от Альянса не так уж и велик нулями, вот и процветала незаконная деятельность. Некоторые даже не воевали, а занимались потихоньку синтезацией наркотиков. Но иногда были и конкурентные разборки. Допустим, оба начальника наемников занимались наркотиками, и между ними выросла конкуренция, вот тебе и кровавый конфликт между собой, а воюют за один Альянс. В итоге полный разгром на следующий день после бойни, а в ток-шоу объявление: прорыв фронта вражеским Альянсом, а на самом деле свои не поделили наркотрафик. И бизнес-модель Аляски питала капитал нашего мирка, а Альянсы просто сдерживали конфликты между друг другом и своими наемниками. И только такие индивидуумы, как Орда-Джан, по мнению правительства, могли разрушить их сеть дохода и привезти мир к финансовому кризису. Я согласен с вами и с тем, что вы подумали, это была годами отточенная и развитая сеть бизнеса, и я сам был в шоке, когда узнал об этом.

Интересно то, что меня удивляла неподкупность краснокожих вождей, им уже давно предлагали такую сеть бизнеса, но они, как ни странно, не соглашались везти на своей территории такое хозяйство. Эти люди просто хотели свою землю, так как у них отняли территории нынешнего США, и они понимали, что, если отдадут Аляску, бесславную смерть обретет их красный род. И для их планов отлично подходил подарок судьбы — Орда-Джан, смелый неподкупный воин.

Конечно же, были команды наемников, которые реально воевали, ведь Аляска огромная, и на ее территории было место для любых дел, так вот к такой команде относились двухголовые братья. Война — это ужасно, но такая грязная война, как эта… Лучше бы мир просто взорвался полностью. Беззаконие, работорговля, военные действия, общемировой обман, разврат, разворовывание национальных ресурсов, наркоторговля, лжерелигии и просто мировое свинство — все эти блага Капернаума собрались в одном месте на этом клочке земли. Я, дорогой читатель, просто в ужасе и, скорее всего, достаточно красочно просто не опишу это время, в которое был послан Всевышним. Если бы сюда послали Толстого или любого другого более талантливого, чем я, писателя, я был бы доволен описанием, но я не могу описать всего этого. Так что пожелаю вашему воображению дорисовать картину этой истории самому.

Вернемся же к нашей леди Мёрфи, которая была агрессивно настроена покорить свою финансовую планку и увеличить свой флот до самой могущественной пиратской армады. В русле реки возле Берингова пролива у Европейского Альянса мисс Лизи взяла место под охрану и разместила свой флот и приступила к постройке верфи для строительства кораблей, финансовое состояние позволяло ей построить десяток новейших судов без удара по личному капиталу. Она наняла японского инженера и пустила за ним корабль до Японии, который на обратном ходу обогнет остров Сахалин, захватит пару деревень для пополнения рабов на Аляске и вернется в верфь. Она сделала это, без сомнения, для того чтобы психологически надавить на инженера и показать, кто такая есть его наниматель.

Вот так мы и познакомились с мисс Лизи Мёрфи, и я открыл вам небольшой занавес этой войны. Вы еще хотите узнать, что было далее, или предпочтете отгородиться от этой грязи, что бы я и сам сделал с удовольствием? Этот корабль оказался судьбоносным, роковым для меня и моих спутников и изменил мою жизнь навсегда. И всё дело в том, что как-то Соломон увидел черный парус и старинный бриг из маяка. Он шел по волнам быстро, прорезая своим носом воду, что было дальше, вы уже знаете.

Конец главы.

Продолжение следует…

Глава №8/1. Бесконечность

Когда я открыл глаза, я как всегда не понимал, что происходит. Приглушенный свет в месте моего обитания не давал мне разобрать, где я находился. Но мое обоняние начало чувствовать запахи: это была старая древесина с нотками смолы или мазута, я точно не мог разобрать. Позже я понял, что лицом я упираюсь в деревянное покрытие, пропитанное как раз смолой, еще позже до меня дошло, что я горизонтально лежу на животе и руки мои завязаны за спиною, потому что, как сильно я ни тянул руку к груди, чтобы оттолкнуться от пола, я не мог этого сделать. Ноги мои были тоже плотно связаны ниже колена, и сколько я бы ни ерзал, результата это не давало. Также, когда я пожелал рывком своего тела перевернуться на спину, я обнаружил, что мое лицо прилипло к деревянному покрытию. И в такой детской, я даже сказал бы, младенческой беспомощности, я вспомнил, как прежде мое сознание погрузилось в мир тьмы, в тот же мир, в который погружался мой маяк во время сезона ураганов. Я с ужасом вспомнил о том, что происходило последнее время на маяке, и с болью в сердце вспомнил мою Киру, мою маленькую малышку, накануне которой я признался в своих сердечных чувствах.

Я с хрипом издал возглас боли из недр своего тела, и этот возглас, пропитанный гневом, вырвался и порвал тишину помещения, в котором я лежал. Я еще раз дернулся всем телом, и мне удалось оторвать свое лицо от пола, после я перекатился с пуза на бок, а с бока на спину. И увидел тусклый свет из стены, как я понял тогда, это была щель, и из этой щели иногда выливалась вода. Также я не мог не чувствовать постоянной качки туда-сюда, словно в такт волны на море. Сначала я думал, что меня качает из-за того, что моя голова была подвержена удару и у меня сотрясение мозга. Но, когда я более или менее пришел в себя, я понял, что я на том самом корабле, который стрелял в нас из пушек. Также я понял, что меня взяли в плен и что, может, Киру тоже, но, скорее всего, из-за того, что она инвалид, ее могли оставить умирать на маяке. Соломон меня особо не интересовал в это время, но мне всё равно хотелось узнать, что с ним, так как мы подружились и я привязался к нему. Но первой моей болью была Кира, и мои мысли были только о ней. Что с ней, где она, как?

Я попытался кричать очень много, но мой голос был против меня, и я понял, что я только хриплю и не издаю таких сильных звуков, какие мог бы издавать, имея голос. Пытаясь что-то сказать, я путался и мычал, и выдавал звуки, не похожие на человеческую речь. Я здраво мыслил, но не мог это озвучить, не мог заставить себя сказать правильную речь, которую заготовил в голове, и не просто речь, а хотя бы произнести букву. В своем рту я попробовал отыскать язык, так как его могли отрезать, но язык был на месте, значит, мне отбили голову, подумал я. Тогда я попробовал произнести звук буквы а, но у меня получился звук буквы т. Я не понял, что это могло бы значить, тогда я попробовал выкрикнуть звук буквы, и но у меня получился звук буквы а. Вот тогда я понял, что, походу, у меня всё-таки сотрясение мозга, и по всему виду, серьезное.

Я лежал в сознательном состоянии еще два часа, перебирая в голове буквы и пробуя издавать звуки. Еще два часа я потратил на то, чтобы составить в голове слово и суметь его произнести. Мне нужно было слово «привет», и для этого мне понадобились буквы к, с, м, я, ч, л. Когда я провернул в голове буквы к, с, и, я, ч, л, у меня получилось издать хриплым слабым голосом слово привет. И то это было больше похоже на слово, которое произносит человек сразу после инсульта. Когда я попытался немного поспать, у меня это сразу получилось, хоть и из головы не выходили тревожные мысли о Кире. Когда я проснулся следующий раз, я сразу же попытался что-то сказать, но из этого ничего путного не получилось, тогда я повторил буквы к, с, и, я, ч, л и ожидал, что на выходе получится «привет», но получилось что-то неразборчивое и странное, тогда-то я и заметил первый раз, что буквы в моей голове имеют тенденцию постоянно меняться со звуками местами. Таким образом, я долгие часы мог искать звуки, в голове которые нужны мне для слова привет, произносить их, засыпать или долго бодрствовать и через какое-то время понимать, что те буквы, которые я использовал ранее для слова «привет» (к примеру, к, с, и, я, ч, л), уже не подходят к этому слову. У меня была такое ощущение, что мой мозг стал умным сейфом, который менял пароль каждые шесть часов. Я не изучал психологические отклонения, но позже интересовался, были ли ранее подобные болезни, и оказалось, что я в этом случае индивидуальный феномен. Ну, в этом было забавное горе, я оказался первооткрывателем в двадцать первом веке, а это, поверьте, не так просто. И тут как бы пострадала мудрость царя Соломона о том, что нет ничего нового под солнцем, оказывается, новым болезням всегда есть путь в этот мир.

Ну, дорогой читатель, перенесемся назад в помещение, в котором я лежал. После еще шести часов, проведенных в одиночестве, мне удалось освободить ноги, и я начал громко стучать ногой по полу, на котором лежал, это были глухие, но четкие удары пяткой в деревянный пол. Зрение мое за это время адаптировалось к кромешной тьме. Так как и из щели уже не выходил свет, я установил, что наступила ночь. Мой топот не привлекал никакого внимания к моей персоне, заточенной в этой маленькой комнате, которую я уже воспринимал как камеру для заключенных. Я не мог найти покоя мыслей, пока не узнал бы, что с Кирой и Соломоном. Но сколько бы я ни стучал, никто не отзывался на этот стук.

Много часов я бил и наблюдал. Когда же я выбился из сил я увидел, что свет начинает заполнять помещение благодаря щели, которая, как я понял, была в борту корабля. С приходом утра я наконец-то услышал шарканье сапог по липкому полу, я четко слышал, как ключ вставили в дверь и повернули, последовал скрип петель двери, и яркий для меня, но тусклый на самом деле свет ворвался в мою камеру. Я словно увидел очертания ангела в слепящей глаза святой ауре. Но за этим светом последовал крик на английском, будто бы к кому-то обращались, но не ко мне, следом я услышал еще одно приближение сапог и еще одну речь на английском. Лиц говорящих людей я не видел, видел я только черный контур их тел на белом слепящем фоне. И после этого я снова увидел быстро надвигающуюся тьму в лице удара сапога по моей вопросительно жалобной физиономии. Мне кажется, что с этим ударом я отбыл в чертог, мне до этого не ведомый, в котором я видел, как мне казалось, будущее, светлое и темное. Я за секунды увидел, как я женюсь на Кире, как мы растим детей, живем в маленькой укромной деревеньке, как любим друг друга на протяжении всего времени нашей жизни, и видел ее похороны и свои, но меня удивило то, что Кира не была инвалидом в этом сне, а я вот, наоборот, больше не говорил ни слова, а выучил язык жестов и объяснялся на нем до конца своих дней. В этом сне я не видывал Соломона и тоже удивился этому, ведь мы стали неплохими друзьями, и по идее он должен был присутствовать в моей жизни.

Но не все хорошие сны длятся вечно, и я открыл глаза. Когда я их открыл, в меня летело ведро воды, точнее, вода из ведра, и я уже был не в комнате, в которой находился ранее, а на палубе корабля, хотя сам корабль и людей на нем я видел в жутко ярком свете. О своих чувствах скажу так: мне было страшно за Киру, за себя, за свою речь, которая могла больше не восстановиться, за Соломона, и меня мучал сильный голод. Когда же вода из ведра меня всё же достигла, я вместо звука шока и ошпаривания от холодной воды типа «о-о-о», произнес «к-к-к-к» с шипящим таким оттенком, при этом сильно набрав в грудь воздух, но был и плюс у этой процедуры: мое туманом окутанное сознание сразу же восстановилась, и я прозрел и стал хорошо видеть. Также меня наполнила злость и наблюдательность, и за эти миллисекунды я успел понять, что руки у меня стали свободные от оков, и я вскочил на ноги с такой резвостью и кинулся головой вперед прямо на мужика, стоящего и держащего пустое ведро. Когда он стоял с ведром, он улыбался, когда же я налетел на него, как комета, он не на шутку испугался, и его лицо переменилось с улыбки на выражение скорого столкновения с метеоритом. Я сбил его с ног и не думал о скорых последствиях, но видел много людей и то, как быстро они приближались к нам, смеясь от всей души. Позже я почувствовал, что меня отрывают от потерпевшего, и увидел, как он медленно поднимается на ноги, но он только поднимался медленно, налетел же он на меня с такой же скоростью, как и я на него. Этот огромный, твердый, как сталь, кулак влетел мне прямо в челюсть, сбив меня с ног, но не отключив сознание. Я в переполохе попытался встать, но словно по традиции увидел быстро приближающийся сапог, который отрубил меня от жизни и перенес в царство снов.

Подобная возня происходила еще два раза: я кидался — меня вырубали. Но на четвертый раз передо мной стоял несильный здоровый мужик с ведром, а хорошо одетая красивая женщина с рыжими волосами, которая была очень зла на меня и постоянно орала что-то на английском. Я почему-то не осмелился кинуться на нее, но она осмелилась ударить меня так сильно, что я будто бы словил удар от предыдущего здорового мужика. Хотя на вид и не скажешь, что она могла обладать такой силой, она была просто леди. Так как я немного знал английский, я также понимал, за что она злится на меня. Помните ту очередь выстрелов с самого начала конфликта, которую я сделал в деревянный корабль «мертвая вдова»? Вот именно за это попадание она и злилась на меня. Так как я понял из ее криков, что это ее любимый корабль. И помните ту щель, в камере, которая служила мне лучиком света? Вот ее тоже сделали эти выстрелы. Она была очень горяча, а стоящие рядом матросы слушали ее истерику с почтением, терпением и опущенной головой. Также я успел услышать что-то про маяк, после этого она приказала увезти меня.

Так вот, меня вытащили с корабля на деревянный свежопостроенный пирс. Конечно, я пытался вырваться и выяснить что-то про маяк, но меня никто не слушал, потому что я нес неразборчивую, но эмоциональную ересь на языках обезьян. Мне кажется, что по первому впечатлению все эти люди, окружавшие меня, думали, что я психически нездоров. Я продолжал кричать, и, думаю, в какой-то момент людям, тащившим меня, это надоело. Они бросили мое тело на доски влажного пирса и хорошенько так пропинали. Конечно, я истекал кровью, как выпотрошенный свин, так что этот новый пирс можно было смело покрасить в цвет жидкости, разгоняющей мое сердце. Чуть позже мое переломанное тело положили в сарай, и пристегнули мои руки к петле в полу. Я таких сараев до этого не видел, тут было много цепей и много таких же петлей, к которой пристегнули меня. Я сразу же уснул на холодном полу, пахнущем кровью.

Мой сон был о той, которая мне небезразлична, о той, чей необычно звонкий смех прорезается сквозь миры в поисках моего слуха. Я слышал ее, тосковал по ней, хотел прижать и прижимал, трогал пальцами ее волнистые волосы темно-каштанового цвета, ее губы и милая девичья улыбка пронзали мое воображение. Только рядом с ней я снова мог говорить, потому что ее красоту не описать безмолвием. Я прикасался к ее худым плечам, смотрел в ее глаза, медленно меняющие привычный мне серо-голубой цвет на карий. Тогда я смутно вспомнил статью про глаза и понял, что Кира нашла свою любовь. Ее нежное лицо не смогли бы испортить никакие дефекты, а глаза дали новый темновато-нежный оттенок ее лицу. Смотря на меня, она улыбалась, а когда я уходил ей за спину, карие глаза наполнялись слезами, я прикасался к ней, и она дрожала от прикосновений моих пальцев. Возвращался к ее взору, и ее слезы растворялись, словно гонимые сухим ветром. Она была настолько естественной, что ее красота была мелодична припеву голоса Творца при создании Эдема. Я забыл все звуки букв, но ее лицо я запомнил, это лицо моей первой любви, моя ДНК навсегда запечатлела его на стенах моего подсознания.

Я смотрел на нее, понимая, что это сон, и не мог насытиться ею. Она тот самый человек, который был способен разорвать рамки реальности и вымысла. Я свято верил, что она сможет забрать мое окровавленное тело из мира реальности в эту светлую обитель ее пристанища, где я уже не раз находил покой. Она была ангелом, другое сравнение просто меркнет в моем воображении, а запах ее духов вишневого ликера будил во мне приятные воспоминания о нашей первой встрече, о моем рассказе ей про статью с цветом глаз, о ее речи про то, что после смерти отца каждый год в его день рождения ее преследует неудача и что эти неудачи кончились, когда она приехала ко мне на маяк. Кира была для меня всем, и, когда в мой теплый мир вмешалась обычная порция прохладительного напитка из ведра, я поклялся себе, что найду ее чего бы мне это ни стоило.

Я лежал будто мертвый и ждал реакцию человека с ведром: будет ли он проверять, жив ли я. Когда он подошел ближе на расстояние удара ногой, я воспользовался этим и провел тот самый отработанный мною удар, который я тренировал, пока лежал на полу в корабле. Я почувствовал, как его колено хрустнуло, и он упал на другую ногу, сильно крича от боли. Я в свою очередь ударил его по голове, и он перестал кричать, по всему его виду казалось, что он без сознания. Полупустое ведро прокатилось по полу, а в руке этого товарища блистала связка ключей. Тогда ярко обведенное красным маркером и подсвеченное салютом слово «шанс» загорелось у меня в мозгу, как вывеска ночного отеля.

Я уже своей привычной ударной ногой, а точнее, балетной ее частью носка начал сложную и кропотливую работу по подталкиванию связки ключей к себе. И вот когда дело уже шло к триумфальному завершению, охранник, которого я вырубил, начал приходить в сознание. Я запаниковал и ударил его ногой снова и почувствовал, как кость в его челюсти лопнула. Он не вырубился, как я ожидал, а начал гарцевать одной ногой, как раненая лошадь, наворачивая круги на одном месте от боли. Он издавал такой жуткий рев, что я перепугался, что сейчас придут его друзья и мой шанс накроется медным тазом. Пока он вращался по полу, как секундная стрелка на циферблате, я выждал момент, когда его лицо пройдет круг и будет на расстоянии удара, и вот этот момент настал, и я в третий раз ударил этого человека ногой, но промахнулся мимо головы и ударил по его ладони. Он закричал свою больную оперу еще громче, но я уже нащупал ключом скважину и повернул замок. Мои руки освободились, и я кинулся на гарцующего охранника и прижал его кадык так близко к его позвоночнику, что раздавил его у него в шее, и понял, что я почти убил этого парня. Он уже не орал как раньше, а издавал такие же звуки, как и я, будто не мог говорить. Тогда лютая злость отступила от меня, и я осознал, что наделал, я отпустил горло охранника и слез с него. Парень, мучаясь и держась обоими руками за шею, катался по полу туда-сюда еще минут пять, а после умер, и я видел, как его дух покинул его тело.

Когда он уже не двигался, я подошел и посмотрел на его окровавленное лицо. Я разглядел мальчишеские, еще детские черты, ему было лет двадцать, и у него была еще вся жизнь впереди, а я его убил. Мне стало дурно и грешно за себя, как еще не было, я подбежал к мертвому парнишке и пытался оправдаться перед ним, говорил ему на непонятном языке то, что я должен был так поступить, иначе убили бы меня, что я должен был его убить, чтобы вернуться к Кире. Но чем больше я ему говорил, тем больше понимал, что ангельский образ Киры становится недосягаемым для меня, этим убийством я разорвал ту самую безгрешную связь с ней, которой она питала мою душу чистотой. Она отдалялась, и я не мог дотянутся до ее худых красивых плеч.

Я встал, собрал мысли в кулак и понял, что надо выбираться отсюда. Я снова посмотрел на парня, как он лежал там весь в крови, и набросил на его лицо лежащий на полках в сарае мешок из-под картошки. Когда я выглянул на улицу, было уже темно, и я выбрался из сарая и прошел по пирсу до лодки незамеченным. Но вдруг я вспомнил, что не знаю, куда мне плыть, и не знаю, как управлять такой огромной лодкой. И жгучее чувство вины еще сильнее разгорелось во мне перед душой этого парня. Я еще не до конца осознал свой поступок, но пытался вспомнить, где случился перелом и я стал тем убийцей, которым сейчас являюсь. Одно дело — стрелять по людям, когда они необоснованно вламываются в твой маяк, угрожая жизни той, которую ты любишь, и другое дело — убить парня, работающего охранником. У него так же могла быть семья или тот, кого он любил, и вот теперь из-за того, что я натворил, он не вернется домой к родным. Я не имел права этого делать даже со стоящей на кону моей жизнью. Я не такой человек или был не таким.

С этими рассуждениями я пошел к дому неподалеку от пирса, туда, где горел свет, и вспомнил, что я пять минут назад клялся найти Киру, но чувство вины было выше ценности моей клятвы, я шел встретить мщение, которое я заслужил, скорее всего, в этом доме друзья этого парня, и они убьют меня, но чувство вины убивало меня больше. Я не понимал, почему я такой ранимый и слабый. Я хотел найти и увидеть Киру, но то, что я испытывал в тот вечер было невероятное обостренное чувство, которого я еще не ощущал никогда. Я поступил с этим парнем, как Компания поступила со всем нашем миром, а именно не дал ему выбора.

И вот подходя к домику, где горел свет, я увидел в окне ту рыжую девицу очень красивой наружности. Она сидела в кресле у камина и читала книгу. Остановившись, я наблюдал за ней, своими аристократичными манерами она напоминала мне одну из принцесс Англии в фильмах, которых я смотрел. Она пила чай, руками осторожно переворачивала ветхие страницы и иногда пальцами поправляла свои огненные волосы, пропуская между пальцев жгучие пряди золотых нитей. Она моментами отрывалась от чтения, и смотрела в огонь в камине, и задумывалась. Когда я наконец-то решился войти в дом и умереть быстрой и не имеющей чести смертью, я крайний раз взглянул на небо и помолился за душу свою и за то, что не достоин я спасения, но чтобы с Кирой всё было хорошо.

Я открыл дверь, и звуки пощелкивания огня перебил скрип петель. Девушка не отрывалась от книги, а я вспомнил, что не могу объясниться перед нею, так как разговор мой понятен только тем людям, что привержены мнению, что мы произошли от обезьян. Но мне повезло: я увидел ручку и тетрадь, или даже дневник, на столе неподалеку от кресла рыжей девушки. Так как она сидела ко мне спиной, я решил, что быстро напишу пару предложений и тогда издам какой-нибудь звук, чтобы она поняла, что я тут. Я открыл тетрадь и быстро начеркал небольшую поэму.

По прекращении написания своего рассказа я поднял глаза и увидел, что я один в комнате. Тогда я попытался повернуться и отыскать глазами девушку, но только услышал, как взвели курок револьвера и холодный ствол уперся в мой затылок. Мое тело сильно потело, и неприятный запах, исходивший от меня, явно был неприятен той девушке, которая держала меня на мушке, плюс я провел огромное количество времени, не меняв одежду, и, признаюсь вам, честно, пару раз сходил в туалет в штаны, пока лежал в камере. Напряжение в комнате, и моя вонь нарастала, я думаю, что меня обнаружили только по запаху. Я вытянул вверх руку, в которой был дневник или тетрадь с моей поэмой, и положил себе на плечо, чтобы девушка заметила, что у меня есть что сказать. Она, не издавая ни звука, поменяла руку, державшую оружие, и взяла дневник. Там было краткое описание моей истории с самого начала захвата маяка. Точное содержание я вам не могу сказать, потому что это было довольно давно и моя память тогда была очень слабой из-за напора событий в тот период моей жизни.

То, что было дальше, — обычное явление, я не ожидал, что она меня поймет и мой поступок, и надеялся на скорую смерть. Но что-то пошло против моих предположений, и она ласково на плохом русском сказала мне выйти на улицу. Такого я вообще не ожидал, тем более после того, как убил ее подчиненного. Мы медленно вышли на улицу, и она ударила меня рукояткой револьвера в затылок. Снова потеряв сознание, я увидел свою Киру, но в отдалении от себя, и меня очень мучило, что я не могу коснуться ее.

Но этот сон пролетел быстро, и с самого утра меня уже разбудили привычной мне порцией холодной воды из ведра. Мое изувеченное тело висело на столбе возле пирса, руки были привязаны выше головы, и я был абсолютно голым, а мужики, постоянно проходившие мимо меня, смотрели на меня уже не с улыбкой издевательства, а с ненавистью и страхом. Из-за того, что я долгое время не ел, я исхудал, и мой привычный животик исчез, пухлые щеки впали, а вокруг глаз теперь был виден череп.

Так я провисел почти двадцать минут, и у меня ужасно заболели легкие, так как дышать в таком положении было почти невозможно. Но вот пришел какой-то большой рыжий мужчина и приволок с собой шланг, и уже через мгновение он поливал меня словно огородную грядку, с меня стекала грязь, смола, дерьмо, наверняка и засохшая кровь. Еще минут двадцать он купал меня под огромным напором воды, а потом снял меня со столба и показал рукой, куда идти, и направился за мной, указывая мне путь, между прочим, очень вежливо. Знаете, дорогие читатели, я на тот момент был просто в шоке, насколько сильным и выносливым в экстремальных обстоятельствах оказалось мое тело. Да, у меня болела каждая мышца, но я был жив.

Рыжий мужчина привел меня к деревянной будке, которая оказалась уличным душем, возле нее стоял стул с хорошей одеждой. Рыжий показал мне, чтобы я искупался и оделся, и медленно проговорил это на английском. Я послушался его и сделал, как он велел. О, как приятно было купаться в теплой воде и мылиться мылом! Я подравнял свою плешивую бороду ножницами и был готов к выходу, оглядел свое тело, и как же было непривычно видеть его чистым.

Я вышел из душа, оделся в одежду, данную мне, и направился за этим могучим человеком. Мы направились к дому, в котором я был прошлым вечером, и, не стуча, зашли в него. Там рыжий попросил меня сесть и ждать, а сам вышел. Сегодня мне было полегче на душе за смерть парня, но всё же чувство вины одолевало меня, хоть я находился и в состоянии крайней непонятливости по поводу происходящего со мной. Чувство непонятливости и неразборчивости в ситуации вообще крайне присуще моему складу ума. Чтобы мне понять что-то, мне нужно много времени, но, когда я понимаю, я разбираюсь в этом гораздо глубже, чем другие. Так вот и сейчас я абсолютно ничего не понимал и ждал наихудшего.

Через минуту в комнату зашла она, без приветствия на русском приказала мне встать и повернуться несколько раз. Она оглядела меня и снова усадила на диван. Наш разговор продлился недолго, из него я понял, что я теперь работаю на нее и буду отрабатывать контракт того парня, которого я убил, а его контракт был на два года. Также она призналась мне, что я должен был быть продан в рабство в каком-то городе алых крыш. Я, конечно же, ничего не понял, а когда попытался написать на бумаге свой вопрос, что случилось с другими людьми на маяке, она, прочитав, ничего не ответила на это, а только спросила, что с моим голосом. Я написал, что не знаю, что произошло. Она покачала головой и рассказала мне о моей первой работе, по ее словам я понял, что буду служить на деревянном судне, которое полило из пушек по маяку. Сначала я заделаю все повреждения на нем, которые сделал, а потом она сделает из меня матроса. Она, конечно же, была справедлива по отношению к себе, но совсем забыла, что не я начал эту бойню с ней. Позже она пригласила рыжего мужика и дала ему распоряжение по поводу моей работы. Я снова попытался просунуть ей листок с вопросом, что же стало с моими друзьями. Она только ответила, что я вряд ли больше их увижу. Но если буду хорошо служить ей и не умру за это время, возможно, она меня отпустит через два года, и тогда я смогу их отыскать. Эти ее слова дали мне надежду, что они могут еще быть живы. Но также она добавила, что очень трудно будет выжить эти два года. Я нахмурился и пошел за рыжим мужиком.

Он привел меня в сарай, где я был заключенным, и показал на место, где вчера я убил парня. Он дал мне в руки ведро с водой и тряпку и сказал вымыть всю кровь, так как скоро сюда поселят новых рабов и они не должны видеть кровь и грязь. Я постарался спросить рыжего, куда дели тело парня, правда, на это у меня ушло пару минут, чтобы объяснить на руках, что я хотел сказать. Он сказал, что они похоронили его недалеко за лагерем.

Пока я отмывал полы в противном мне месте из-за мыслей, постоянно лезущих мне в голову, я хотел бы рассказать вам чуть-чуть о самом лагере этой рыжей девушки. На момент моей работы уборщиком я еще не знал, как звать мою пленительную госпожу. Но ее лагерь находился на западе Аляски, у входа реки Кусковим в Бристольский залив. Это были красивые места, и она была богиней, владычицей этих земель. По непокрашенному свежепостроенному пирсу и на скорость построенным сооружениям в лагере я понял, что эти люди недавно стали владельцами данной земли. Также постоянно тут шла стройка, а морская бухта была идеальным пристанищем для флотилий. Местность данную вы легко можете посмотреть в интернете на спутниковых картах, так что ее географию я, честно, поленился описать.

Когда я домыл полы, я вышел на улицу и пошел искать рыжего мужчину, так как я закончил работу. Мысли о побеге донимали мою голову, но я не смог бы угнать ни один корабль, не разобравшись в морском деле и не научившись управлять большими катерами, так что мне по-любому придется какое-то время поработать на них. Так что я почти сразу нашел рыжего мужика и решил для себя выполнять все квесты, которые они мне дают, дабы заполучить доверие, хотя я и понимал, что это будет нелегко.

Конечно же, осознание того, что время идет, а Кира, возможно, не может выбраться с маяка, меня пугало, но я вспомнил, что там был Соломон, который, возможно, уже оправился от удара и вытащил ее на материк. А если нет, на маяке был огромный запас продовольствия. Эти мысли довели меня до осознания спокойствия, а также я вспомнил о Компании, изменившей события во времени, и я решил узнать насколько сильно это повлияло на историю. И что в итоге случилось с миром и в какую сторону повернула линия судьбы. Но чтобы заговорить хоть с кем-то, мне нужна была бумага и ручка, так как руками я всего не объясню.

Когда я спросил у рыжего, что мне делать дальше, он повел меня на корабль, в который я стрелял, и показал каждое пулевое отверстие в судне, и сказал при этом очень угрюмо, что я должен залатать все так, будто бы их не было. Конечно же, я его понял, но в качестве плотника я был не так силен, мне бы кирпичи выкладывать, да и то трудно, так как с приходом Соломона на маяк я в этом деле обленился. Но рыжий был не так строг и показал мне столярную мастерскую со всеми инструментами, которые могли мне пригодится. Я подошел к верстаку, посмотрел на него и вообще не понял, что могу тут использовать, но так как рыжий наблюдал за мной, я взял дрель, стамеску, лобзик и ножовку по дереву, потом положил все обратно, увидев бензопилу, и взял ее, направился в лес. Рыжий больше не следил за мной, потому что понимал, что без лодки по лесу, а не по реке я никуда не уйду, а если и уйду, то меня задерут медведи. Так что, найдя довольно большой кедр, я не стал его пилить, а взялся за недалеко стоящую сосну. Я очень быстро расправился с ней, но мне нужны были доски, а вдоль прорезать дерево я мог только в лагере. Вот мне и пришлось тащить эту огромную сосну одному до столярного участка, где мне помогла циркулярка, которой я очень долго, почти до вечера, пробовал распилить дерево на доски.

Когда я закончил, ни одной целой доски у меня не получилось, я недовольно посмотрел на свои руки, а потом на свою задницу и был удивлен, что руки растут не из нее. Но мое удивление прервал рыжий мужик, а так как мне надоело его называть мужиком, я руками попробовал объяснить ему, что я хочу знать его имя. Он меня не понял, конечно же, и я снова посмотрел с презрением на свои руки, а потом на свою задницу. Но мужик снова прервал мое удивление и сказал мне, что меня ждут в доме у леди Элизабет Мёрфи. Вот так я и узнал, как звать мою пленительную госпожу, а также испытал чувство дежавю.

Я вымыл руки в уличном душе, стряхнул мокрые опилки с одежды и направился в дом. В окне я увидел мисс Мёрфи и то, как она ходит туда-сюда, держа книгу в руках. Подойдя к двери вместе со мной, рыжий постучал и сам удалился, кивнув мне головой, дав понять этим знаком, чтобы, я заходил. Так я и сделал, услышав звук петель этой двери, я снова испытал дежавю, только на этот раз от меня не воняло. Мисс Мёрфи обернулась и посмотрела на меня, жестом свободной руки пригласив меня присесть за стол. Потом положила книгу: это был роман нашего земляка Льва Николаевича Толстого «Война и мир» на русском. Пододвинула мне листок с ручкой и принесла чашку супа. Так как я не мог сдерживать голод в себе, я ел очень быстро и жадно. Когда я закончил, она попросила у меня прощения за то, что не пригласила на обед, так как дневная суета выбила из ее головы мое существования. Я кивнул ей головой, отодвинул пустую миску и написал ей, что благодарю ее на листе бумаги.

Мы какое-то время молчали, потом я написал на листке о том, что хотелось бы узнать, чем она тут занимается. Она не улыбнулась и не показала ни одной эмоции своим лицом. Потом тихо произнесла, что скоро я всё узнаю, а пока ей интересно вот что: она сказала, что часто ее корабли обходили тот японский остров Сахалин и что ни разу до этого они не видели на нем маяка. А тут в друг по весне нарисовался он, причем такой старый, будто сто лет там стоял. Так как мне нечего, в принципе, терять, а уважение ко мне отсутствовало, я не боялся, что меня назовут сумасшедшим. И я рассказал ей на листке бумаги об эксперименте Компании и о том, что события ее времени довольно случайно произошли и что на самом деле ее реальность — это дело эксперимента. Она не показывала ни удивления, ни огорчения и не смотрела на меня как на сумасшедшего, что мне понравилось и я не ожидал совсем. Потом она довольно некратко рассказала мне уже свою историю и то, что произошло по ее версии событий. Также она сказала, что, в принципе, моя версия может быть правдой, потому что, слушав слова моряков, она слышала в них удивление, что никто за шесть месяцев не возведет маяк на скале, мимо которой они так часто гнали свой флот. Ее же история про войну на Аляске и три Альянса меня удивила, но, надеюсь, не вас, дорогой читатель, так как в книге вы уже встречались с этой реальностью.

Также я рассказал ей историю России, после того как Аляску всё-таки продали, но в ее версии этого не произошло, я рассказал ей про СССР, про великую войну, про взрыв в Чернобыле, про полет в космос, про ядерный удар по Хиросиме и Нагасаки и множество фактов, которые я бы не успел придумать за такой короткий срок и прямо в разговоре, даже несмотря на то, что мое воображение — довольно развитый инструмент. Я наконец-то заметил на ее лице тревогу, я наконец-то рассмотрел, что она испытывает что-то по-настоящему задевающее ее чувства, и по всему виду она показалась мне беззащитной, хоть она никогда и не была такой. Она же сказала мне альтернативную версию всего: СССР не было в природе, у престола Российской Империи до сих пор сидит царская семья. Великой войны с фашистами не было, ядерного взрыва не было, катастрофы в Чернобыле не было, полета в космос не было, но зато есть другая великая война, которая уносит не меньше жизней, чем всё то, о чем рассказал ей я.

Мы говорили с ней много часов, и она с жадностью расспрашивала меня о том мире, в котором был я. А от нее я узнал, что в мире сейчас есть всего одна ядерная бомба и она находится в организации союза европейских стран. Но ей чуть больше 50 лет, и она никогда не используется для военных действий, так как всему миру выгодно то, чем они сейчас занимаются на Аляске. Также я узнал о всяких интернет-забавах по типу нашего тиктока и множестве военных телешоу, что меня удивило. Когда я спросил, как у них работает интернет без работы на спутниках в космосе, она сказала, что у них есть спутники, но людей они туда не посылали: всё делают роботы. Мы еще много о чем говорили, и также я упомянул ей, что на луне стоит база компании, которая так же, как и я, подверглась перемещению в их временное событие, но я как испытуемый, а они как наблюдатели.

В этом разговоре я совсем забыл о том, с кем я говорю. Я уже не обращал внимание на то, что мисс Мёрфи контрабандистка, работорговец, пират и даже что она похитила меня и расстреляла весь мой маяк. Но на самом деле все эти воспоминания просто удалялись от меня, потому что мне и моим словам поверили и так быстро, как я и не мог рассчитывать. Мне было приятно вместе с ней находиться и общаться, она, будучи хрупкой леди, была очень сильной личностью, имевшей чувство реальности и открытости. Этим она меня и покорила, и наверное, так же, как всех мужиков, служащих у нее, очаровала. Также я написал на листке вопрос: что мы будем делать дальше. Она прочла и сказала, что будем делать то, что делали всегда: жить и выживать и играть в игру, в ту игру, в которой она была не последней героиней.

Из всего разговора с ней я понял, что она, хоть и поверила мне, ничего не собирается делать что-то, что повредит ее бизнесу и поможет этому миру, она была из тех, про которых говорят так: что бы ни случилось, я гну свою линию, и мне всё равно на остальных. Ее не тревожили моральные поступки, для нее не существовало плохо или хорошо, она жила здесь и сейчас и делала то, что хотела.

Мы хорошо общались и вышли этим вечером на улицу, я посмотрел на небо и разглядел там тонкий месяц луны. И мысль пришла мне в голову, тихо постучавшись в чертоги моего разума. Я не знал, как закончится мое повествование, но я решил рассказать мисс Элизабет одно наблюдение из прошлого. Я взял листок бумаги и написал на нем на русском, я писал довольно долго, и на моем лице часто можно было разглядеть кучу разных эмоций. Когда я закончил, я пылал огнем, а она выхватила листок и начала читать.

«Тот маяк, который вы разгромили, нет, не подумайте, я не вызываю у вас жалость этим, да и думаю, это невозможно, вы слишком сильна для жалости, так вот с верхушки маяка я часто наблюдал за луной почти каждый вечер».

Я решил посмотреть на мисс Элизабет и на то, как она читала с наслаждением, словно я снова застал ее за томиком Толстого, я смотрел в ее глаза и понимал, что она любуется текстом. Ей нравилось, как я пишу, и нравился русский язык, а тем более русские авторы. Она продолжала читать и иногда кидала на меня такой взгляд, будто бы говорила мне этим «напиши еще».

«Я любил посидеть на закате, полюбоваться луной, пописать что-то типа историй, и вот я наблюдал за луной очень долго прежде чем заметил и осознал, что она гуляет по небу. Я всегда садился вечером лицом на юг, чтобы видеть и красивый закат, и движение тьмы, и вот в таком духе я наблюдал за луной с одного ракурса всё это время. Знаете, мне пришла идея в голову фотографировать каждый день луну в определенный час. Я фотографировал ее целый месяц, а потом, смотря на фотки по очереди, я не наблюдал ничего, что даст мне хоть что-то отдаленно интересное. Но позже я решил распечатать фотографии и посмотреть сверху, я очень долго не мог понять, что не дает мне покоя в этом деле, и я начал пристально наблюдать за перемещением луны, и как-то, наложив все фотографии луны сверху на одну по очереди, я вычислил траекторию ее хождения по небу. Это было потрясающе, луна каждый месяц чертит в небе цифру восемь, причем идеально ровную, и самое интересное, что означает цифра восемь — это бесконечность. Вселенная намекает нам на то, что она бесконечно огромная, и знаете, что я тогда понял, что я маленький и вы маленькая, вы можете быть самой сильной на земле со своими амбициями и вашей силой духа, но насколько вы малы перед Богом, вы забываете. Мы все забываем и думаем, что мы или слишком слабы, или, наоборот, слишком сильны. А не можем даже слетать куда-то далеко и насладиться творением Господа, скажем, на Венере или на какой другой планете. У самого амбициозного и успешного человека всё равно амбиции заканчиваются на земле, вы сейчас ничего не сможете сделать, чтобы оказаться там, даже если в лепешку разобьетесь и всю жизнь положите на то, чтобы слетать туда. Мы бесконечно мелочны, пытаясь обойти Бога и создать на земле подобие того, что создал Творец. Вы зарабатываете огромные деньги, и всё для чего? А не для чего. В вашем занятии нет логики, на уровне Бога и вселенной, даже материального мира ваше занятие бесполезно. Вы не первый человек, которому я говорю что-то подобное, пускай пока это сырой вариант мысли, но я обещаю, что обдумаю его и дам вам в лучшем виде. Поймите, у меня нет к вам претензий, просто надоело смотреть на то, как люди пользуются ресурсами, временем и всем творением Бога на бессмысленные ложные и мелочные цели. Когда есть смысл в том, чтобы открывать великое и бесконечное, то, что наполнит тебя и даст облегчение вместо смерти в конце. Я с большим уважением отношусь к вам и вашим амбициям, пускай они и мелочны на уровне вселенной, но всё же вы творение Творца, настолько поражающего своей властью, что все богатые мысли меркнут в его тени. В моем времени люди полетели на луну и зашвырнули робота на марс, но также разбили полземли ядерными ракетами и потравили воду в реках нефтью, но всё же летали в космос, и сейчас там колония, но вы просто представьте, как далеко даже они бы ни улетели и ни развились, всё равно всё мелочно. Вроде бы посыл был интересный и эксперимент в целом, я признаюсь, они провели умный, но всё равно всё это в грязи, и добра в итоге не принесло. Так что даже такие великие поступки и изобретение, как вторгнуться в прошлое, всё равно умудрились сделать грязью против воли людей того времени. Но сейчас действителен этот отрезок, так что будем жить в нем с вами. И смотреть, что будет дальше».

Мисс Элизабет закончила читать и посмотрела на меня как на сумасшедшего, потом резко изменила лицо на улыбку и сказала:

— Не правда ли у вас есть способность к возвышению всего на недосягаемые для уровня человека высоты. Может, вы и правы, но лично я реалистка, требовать от всего мира высоты поступков и нравственно положительной жизни не моя прерогатива. В моем мире люди зарабатывают на войне почти открыто и только дураки думают, что в этой войне осталось что-то от, допустим, наполеоновских воин, тут всё — бабки, и всех заботят только бабки, а что будет, когда мое бренное тело покинет этот мир, тогда и узнаю, так что вот мой ответ на вашу писанину. Ну а так я уважаю ваш образ мысли, буду рада прочитать еще что-то, написанное вами. Да и надеюсь, мы подружимся. Вы интересны мне. Вы особенный. Также я думаю сделать вас своим вторым помощником, конечно, после того как вы заделаете дырки в моем корабле.

Я был странно рад и не мог понять, как она абсолютно чужого человека так быстро делает помощником. Признаюсь, я по всем людским качествам мог рассчитывать только на пожизненного матроса, а тут второй день в лагере — и сразу помощник. Она странно купила меня, я будто бы попался в сети, из которых не хотел вылезть, даже зная, что меня съедят как рыбу. С этого момента моя жизнь немного поменялась, меня больше не били и не приказывали мне. Я просыпался не из-под палки и шел работать, у меня был аналитический склад ума, и он пригодился мне в этих местах.

Прошло пару недель, я как второй помощник выполнял разную работу и, кстати, успел залатать корабль, просто договорившись с корабельным плотником о будущих услугах с моей стороны. Вся ее команда не воспринимала меня всерьез и думала, что я просто очередное развлечение в руках этой красотки. Мои приказы с неохотой, но выполнялись, но я всё же пришел к такому умозаключению, что должен сделать так, чтобы их выполняли сразу и четко, а для этого мне надо было подраться с самым большим парнем, который меня вообще не уважал и не исполнял моих приказов. Я узнал, что он мои приказы передает другим людям и они делают их за него.

Как-то я следил за ним, после того как приказал ему отмыть палубу на «мертвой вдове». Он кивнул и пошел за шваброй, а через почти три часа я увидел простого матроса, мывшего палубу. Я быстро отыскал лентяя и снова вручил ему швабру Когда он посмотрел на меня, я немного испугался, но не подал виду и снова показал ему, куда идти и что делать. Он с улыбкой пошел, и я пошел за ним, но вместо того, чтобы уйти, я решил остаться и посмотреть, как он моет пол. Тогда он понял, что придется работать и ему эта игра надоела, он сломал швабру об колено, кинул ее за борт и пригласил меня один на один. Конечно же, я испугался, но я психологически настраивал себя на то, что это произойдет, и понимал, что должен быть готовым к смерти в бою с ним, но также поклялся, что я не убью никого больше.

Он налетел на меня и, как мельница, начал обрушивать на меня колхозные удары. Я стоял в крепком блоке, но его сила поражала места, в которые его кулаки вбивались как молоток в отбивную. Я был малую часть знаком с боксом и выждал момент для удара, из глубокой защиты и неожиданно для него, я нанес апперкот прямо в его массивные как скалы скулы и ушел за его спину как циркуль. Он пошатнулся от быстрого удара, и я добавил еще два прямых в ухо и затылок. Но ему было мало, я постарался дотянуться до него, он спасался, убегая от меня на шатких ногах, и я и в правду не мог его догнать, а когда он восстановился, он продолжил свою атаку. Возле корабля, да и на корабле собралась куча народу, они смеялись, и было видно, что им нравится данное шоу. Он снова полетел на меня, а я попытался отойти на дистанцию своего удара, но моя задняя нога споткнулась об ведро с водой для мытья пола, и я упал, а этот здоровяк-красавчик воспользовался моментом и налетел на меня ногами как толкушка для картошки. Минут пять он делал из меня пюре, а позже, плюнув на меня, развернулся и ушел. Этот бой был проигран, а моя честь и уважение, которого у меня и так не было страдали от самобичевания, плюс мое лицо было похоже на омлет, и я не хотел некоторое время ходить к мисс Элизабет. Но это ее земля, и она сама пришла ко мне и подняла меня с палубы, окровавленного. И тихо прошептала мне на ухо:

— Мистер Топи'Киллия, какой толк от высших размышлений, если вы так слабы, что не можете повлиять на разумы людей и заставить их жить, как вы хотите. Даю вам второй урок: научитесь подавать себя правильно, чтобы вас уважали и выполняли ваши приказы без прекословий.

Я взял свой блокнот и написал на нем: «А какой урок был первым?» Она сразу ответила:

— Тот, который вы сейчас прошли, — после этого она улыбнулась и что-то крикнула толпе смотрящих на нас людей, они все закричали нам, будто бы аплодировали. И она сказала еще кое-что:

— Я специально дала приказ этому человеку, чтобы сначала он не выполнял ваши приказы, а потом подрался с вами и победил, свой приказ он выполнил на отлично. Так же на отлично они должны выполнять и ваши приказы в будущем. Третий урок по поводу вашей драки: не ждите так долго, чтобы ударить, в боксе ожидание — это стратегия, но тут не бокс. Когда он полетел на вас впервые, вы уже были мертвы, у него мог бы быть нож, вы красиво двигались, но красота не главное. Простота и быстрое применение сил — вот что решает на улице. Так что вот так вот мы и живем, и теперь я захотела провести боксерский турнир среди вас, мои друзья.

Она повела меня в дом, а когда мы шли, меня догнал тот парень, который десять минут назад делал из меня отбивную, и пожал мне руку, что-то сказав мне на ирландском, которого я не знал. Я улыбнулся, кивнул ему, и мы с мисс Мёрфи пошли к ней в дом, мое самобичевание прекратилось, а самооценка повысилась, и, кстати, забыл сказать, что она дала мне свою комнату в доме. Вечера мы проводили по светским традициям: читали книги и иногда пили вино, но чаще чай. О как она любила читать Толстого! Она влюбилась в него на «Анне Карениной», и каждый вечер читала «Войну и мир» по десятку страниц, постоянно пересказывая мне их, и делилась впечатлением. Меня же она просила не спойлерить, что будет дальше. О, если бы она знала, что я и не знаю, что будет дальше, так как и не дочитал ее до конца. Но этот маленький секрет я скрывал от нее и с интересом слушал, что она мне пересказывала.

Вы скажите, в таком жизненном ритме ты и забыл про Киру. Я отвечу, днями, когда всё было очень весело, я и вправду забывал о Кире, но всеми ночами мои сны, мои мысли всегда были с нею. Я не знал, что мне делать по этому поводу в своей жизни, так как моя новая жизнь мне нравилась с каждым днем всё больше. Я с бесконечной страстью проживал эти дни и, знаете, будто бы думал, что другой жизни до этого и не было. Помните, я говорил, что не помню жизнь до маяка? Так вот, я начал забывать жизнь на маяке и пропитываться этой жизнью на Аляске. Только Кира и Соломон держались в моей памяти, всё остальное ускользало от меня будто в быстро пролетающем сне.

Однажды по утру она отправила меня на восток по реке в город, который не носил конкретного названия кроме того, что был известен в простонародье как город алых крыш. Я стал доверенным лицом, и она сразу хотела меня испытать на серьезном задании. Лицо мое еще не отошло от причиненных ему увечий, но несмотря на это, я всё равно отправился в путь.

Неделей раньше в нашу гавань зашел ее боевой катер, наполненный живым золотом этой войны, рабами. Рабы были азиатами, скорее всего, японцами такой же расы, как и ее корабельный инженер, которого она наняла в Японии. То ли она специально привезла японцев, то ли это произошло случайно, но это произвело пугливое и недовольное настроение у инженера. Потому что она вместо сарая для рабов, в котором я ранее сидел, разместила этих бедолаг прям под навесом рядом с жильем инженера. Как я понял, она как-то хотела повлиять на его психику, потому что другое оправдание ее действиям никак не приходило мне на ум.

И вот в такой компании мы уже шли по реке в глубь Аляски. Она дала мне две недели на перевозку рабов губернатору и на возвращение в лагерь. Сначала я отказался от данного задания, потому что занятие работорговлей никак не уживалось с моим мировоззрением, но после того как мисс Элизабет показала мне на кандалы, в которых я мог сидеть, я сразу же поменял мировоззрение на более снисходительное. Вы, дорогой читатель, можете обвинять меня в жестокости, трусости и малодушии, но я уверен, что при таком выборе, как у меня, вы тоже согласились бы на то, что согласился я.

О Кире я думал также каждый день перед сном, и мое сердце страдало, меня успокаивало только то, что мисс Элизабет убедила меня в сохранности всех, кто был на маяке кроме меня. Но ужасная тоска и желание быть рядом с Кирой преследовало меня. Моя судьба на ближайшие два года была определена, я должен был служить мисс Элизабет и ничего не мог с этим поделать, так как привязался к ней и свой контракт считал долгом. Также за это время я узнал, что мой земляк по государству с очень странной фамилией Орда-Джан жестоко вытеснял с Аляски Европейский Альянс, и границы фронта, которые удерживались пятьдесят лет, он прорвал, углубившись на сто километров на территории Европейского Альянса. По земле он оставлял за собой лишь пустынные обгорелые пустоши вместо лагерей противника, которые могли достигать десятки километров. На той обгорелой земле, как правило, Краснокожие не появлялись, даже несмотря на то, что они стали ее владельцами, пустоши просто пустовали, а Европа почему-то не принимала контрмеры по возврату этих территорий.

Конечно же, так как я стал частичкой этого мира, я сразу же разобрался во всём, что тут творилось. Русский государь Анатолий Романов сидел на престоле, и никакой демократией или красной партией в России и не пахло. Из-за покушения на царя 145-летней давности, цари водили такие законы, которые рубили любую оппозицию на корню, и любых революционеров убивали сразу. Конечно же, я пролистал весь интернет, и как в моем времени, так и в этом везде были недовольные люди, которые жаловались на большие налоги и прочие вещи, на которые жалуются простые потребители. В целом мне нравилось, что в нашем государстве была монархия, хоть и проблемы ничем не отличались от проблем нашего времени. А семья Романовых закрепила за собой власть болезнью патриотизма. Также я узнал, что весь мир хвалил русскую медицину. «Эта новость понравилась бы Кире», — думал я. А границы страны были намного больше, чем границы в нашем времени. В Россию входила Белоруссия с Украиной, также Армения, Грузия, Азербайджан, Казахстан, Узбекистан, Таджикистан, Афганистан. Я не особо был удивлен этому значимому увеличению границ, но также были и потери: Кёнигсберга и Калининградской области просто никогда не было в составе России из-за отсутствия войны 41—45 годов. Когда я рассказывал о Кёнигсберге мисс Элизабет и о том, что в моем времени он принадлежал России и назывался Калининградом, она удивилась, но высказала предположение о том, что думает, что в мире, где нет войны на Аляске, у России просто обязан быть выход на Балтийское море, чтобы стратегически контролировать Европу, имеющую свойство нападать на Россию, как напал Наполеон.

Вернемся к сюжету, мы шли по реке с хорошей скоростью, и мне нравилось, что на ней не трясло как на море. На рабов я старался не смотреть, хоть я и должен был проверять их целостность каждые шесть часов. Их ужасный вид пробуждал во мне жалость и муки совести, но я ничем не мог им помочь. Даже если бы я решил освободить их, я вряд ли бы прожил хоть полчаса, потому что за мной следил рыжий брат мисс Элизабет.

Его звали Колин Мёрфи, и он был довольно жесток ко всем кроме своей сестры. Он был некровный ее родственник, она мне однажды сказала, что у нее много приемных братьев, которых в свое время усыновил ее покойный отец. Это делалось и до сих пор с целью набора людей для будущей команды, ведь проще доверять своим, которых ты воспитал с детства, чтобы быть пиратами. У них был целый детский дом в Ирландии, в котором каждому мальчику довелось стать членом семьи Мёрфи. Они воспитывали пиратов на будущие, которые каждые два года пополняли ряды их армии. Хорошо, что я убил просто наемного охранника, а не члена ее огромной семьи, этим судьба дала мне шанс, чтобы выжить в этом мире, хоть я и тот, кто не достоин жизни. И также я узнал, что она никогда до меня не брала никого на роль второго помощника. Это тоже удивило меня.

Вы, наверное, дорогой читатель, скажите, как ты достал, Артур, отвлекаться от сюжета, а я вам повторю, что если первые шесть глав читаются как открытая тетрадь, то продолжение книги — это рваный папирус, так что будьте готовы ко всему и к тому, что я частенько выпадаю из сюжета для объяснения вот таких вот житейских мелочей.

В общем, по реке до города мы должны были дойти при нашем ходу за четыре дня, но, так как нас пять раз проверял Альянс, мы дошли за шесть дней. Пару раз река выходила из владений Европы на территорию американского фронта, и иногда в нас стреляли. Эта территория новых владельцев не подвергалась описанию, пустоши по берегам и военные постройки напоминали антиутопию после ядерного взрыва. Я видел столкновение двух армий в кровавой мясорубке, а также в сотне миль отсюда мирно живущую ферму наемников, выращивающую оленей для мяса. Так что ландшафт деятельности в этих местах был очень изменчивым.

Когда по вечеру шестого дня я увидел на горизонте город с алыми крышами, я расслабился, потому что изначально думал, что не успею прийти за семь дней, чтобы выполнить задание в сроки. Город был похож на вонючий Бирмингем девятнадцатого века, словно везде была только пьянь и проститутки. Люди валялись прям на улицах в лужах своего дерьма. Что такое хорошие дороги, тут не знали, а дома были построены на скорую руку из материалов непригодных для использования под стройку. Порт города как раз находился в ирландском квартале, мимо которого проходил наш путь. Там нас ждал еврейский коротышка по имени Иуда, он был помощником губернатора, и я должен был отгрузить ему рабов. А он перевести в криптовалюте на счет мисс Элизабет плату за этих людей, в гибели чьих судеб я стал прямым участником, пятьдесят тысяч в CaperCoin и столько же в NaumCoin. Рабы будут умирать за ветер, который пригонит по волнам моей госпоже новые корабли.

Также я не знал совсем, но наш боевой катер стали битком набивать наркотиками, грузили их почти восемь часов. За это время я успел прогуляться по этому Войнаграду, посмотрел достопримечательности и районы разных народностей. Всё напоминало мне дикую нищету и восемнадцатый век из фильмов. Странно, но самый богатый город в мире выглядел самой бедной трущобой. В каждой пивнушке без конца слышались ругательства на разных языках и пение пьяных солдат, что в тандеме создавало отвратительную мелодию этих грязных мест, саундтрек этой истории.

Собственно, с главой этого города мне было не судьба встретиться в этот раз, и, гуляя по городу, полному репортеров и алкашей, я пошел обратно по навигатору. Я уже был осведомлен о том, что в городе велось перемирие для всех конфликтующих, но вдруг я увидел двух людей в масках, тащивших труп из подворотни. Я услышал стрельбу и решил посмотреть в чем дело, а так как стрельба была нечастая, я не испугался перестрелки и шел на слух, звуки выстрелов и шум толпы двигали меня в верном пути. Пройдя пару улиц, я опустил голову в телефон и взглянул на навигатор: там было написано, что я нахожусь на перекрестке Бульвара дуэлей. Я поднял голову и повернул направо, передо мной была ужасная картина, разукрашенная кровью и людскими телами. По двум бокам тротуара стояли сотни, а может и тысячи человек, улица была шириной десяти проезжих полос, а на самой земляной дороге стояли десятки дуэлянтов выстроены так, чтобы случайная пуля не убила соседнего дуэлянта. Тут так же, как и везде в этом мире, были операторы с камерами для шоу, в интернете так же делались ставки и были свои герои, которые были известны всему миру, правда, ненадолго, так как погибнуть в дуэли было проще простого. Некоторые наемники для быстрого роста рейтинга в шоу специально сначала проходили квест дуэлей, чтобы показать себя и, вернувшись на фронт, заработать на рекламе, потому что через дуэли был самый быстрый путь к вершинам известности. В день проходила сотня дуэлей, и я был в шоке, какие деньги тут крутились, правда, основной платежной единицей была криптовалюта, которую, между прочим, любили добывать наемники на своих криптофермах, у себя на арендованных участках. Война войной, а прогресс по расписанию. Так что передовые технологии имели место на этой самой разнообразной площадке бизнеса войны.

Когда я выбрался с бульвара, я был не в настроении, потому что этот мир пугал меня гораздо больше мира того, в котором я жил раньше. Он был намного изощренней моего мира в плане испорченности. Раньше я думал так: всё, что ни делается, — всё к лучшему, сейчас я уже так не думал, мое впечатление от испорченности было сногсшибательным. Я удивлялся, на что люди готовы ради своей славы и денег, я не мог понять, как такое маленькое вмешательство во время могло наворотить столько бед. Я быстро двигался к кораблю, который был напичкан наркотиками, и от этого мне стало тошно, я будто был в страшном сне и мечтал проснуться у себя на маяке и не помнить этой альтернативной реальности. Я уже забыл одну жизнь до маяка, почему же я не смогу забыть эту?

Глава 8/2. В Лесной глуши

Волчий вой звоном будильника продирал лесные массивы, пугая в норках белых зайчишек и сидящих на ветках мудрых сов. Ночь стояла холодная, звезды отражались в глазах серых мохнатых спутников Безымённого, носом шел пар. Огонь тихо согревал ладони и обдавал волнами жара заросшее волосами, давно не бритое лицо. Ночь была прекрасна в лесах Аляски, да всё было прекрасно на Аляске, кроме войны. Но именно сегодня ночь давала порывы к размышлению. Потому что именно сегодня стая шла мимо города алых крыш.

«Нужно было решать, будем ли мы мстить за отца или нет. Если да, то волков брать в город нельзя, — привязался к мохнатым тварям, погибнут. Но если и я помру, стая вымрет вслед за мной, слишком они преданные, не смогут без меня. Ну, лучше без меня, чем видеть их смерть. Да хоть бы клички дал, а то считаю их цифрами, первый, второй, третий — как это банально бездушно, по-военному. Но ладно уже, поздно приучать к кличкам, даст Бог выживу — новому поколению дам имена, а не номерные погоняла. Совсем бездушный стал, как неживой. Но в моем-то деле это и нужно. Как можно победить врага? Стать силой, с которой будут считаться, уважать, лучше, чтоб боялись. Легенду создал, да и вообще огромная работа проделана. Так что не должно пройти зря, наверное, пойду в город. Столько красных завалили всё же, а столько кровных. Точно, пойду, должен. Могу же гордится, кто Джану приносил столько потерь? Да только я!»

Огонь в костре потихоньку прекращал действие обогревателя.

— Так, шестой, ко мне.

Большой красивый серый волк подошел к хозяину.

— Принеси мне сухих веток. А то чёт костер гаснет, — сказав это, он указал на костер кивком головы.

Волк послушался и побежал в чащу за спиной хозяина.

— Сейчас бы сигарету, не курил сколько? Пару лет точно. Да, кровные не курят, да и красные тоже. В такие вечера, как этот, очень хочется.

Стая сидела и слушала вслух витающие мысли вожака, высунув язык жадно по-пёсьи дыша. Кто грыз камни, кто-то ковырялся в шкуре, гоняя блох. Шестой вернулся из леса и держал в зубах огромную сухую ветку, такую большую, что еле умещалась в его пасти. Он подбежал к костру и положил палку прям у ног вожака. Безымённый кивнул в знак признательности и погладил волка, дав ему понять, что он свободен. Волк помялся, покайфовал от прикосновений хозяина и завалился на свое предыдущее место.

Вожак всё размышлял, как будет делать дело.

— В городе просто так завалить не дадут, город-убежище, каждого наемника в его контракте обязуют хранить нейтралитет в городе. А мне на что нарушать те общепринятые устои? Или может, порвать шаблоны? Ладно, давно известно, что можно на дуэль вызвать. Да только мстить нельзя, говорят, пророчество какое-то хранит границы. А как тогда дуэль без мести, как это работает? На дуэль именно из-за мести вызывают или обиды, так вроде устроено. Противоречие постоянные, кто их разберет: дуэль можно, воевать нельзя, мстить нельзя. Ладно, разберемся. Это не так уж и важно, убьют его или сам умру, и в том и ином случае потеря-то невелика. А даже, наоборот, приобретение: меньше убийц на этом свете. Стаю вот жалко, хороши псы, северные, верные как никто, вернее любого товарища, без эгоизма. Ради вас бы просто жил, но вот только не в этой жизни. В этой жизни в душе моей месть застряла. Да так застряла, что клещами не выдернешь, — он бил себя в грудь, произнося это. — Война проклятая, если бы не война, какая жизнь была бы в этих местах.

Безымённый огляделся по сторонам, любуясь природой, и потирал руки от холодной ветки, которую бросил в костер.

— Холодно, но земля богатая, причем очень. Золото, нефть, живности много. За что воюем? За царя батюшку, нахрен он нужен! Как бы хотелось пожить в мире, где нет этого царя. Давно бы вывел войска и закончил эту ересь. Как мой отец столько лет продержался в этом мире, оставаясь связанным этим нелепым патриотизмом? Столько рассуждений в башке, нужно спать ложиться. Завтра пойду в город, а вы, ребятки, оставайтесь тут.

Волки будто бы поняли, что сказал вожак и хором под красивый мотив леса завыли томно, напряженно, грустно.

Утро было в лесу, как каждое утро в лесу, мерзло, туманно. Волки, забившиеся в кучку вокруг хозяина, понемногу приходили в себя от сна. Сам вожак притворялся, что спит.

Один из волков подошел и вопросительно понюхал альфу. Но не ожидал, что альфа сделает такое. Хозяин волков вскочил и со всего размаху, но видно что, сдерживая силу, ударил одного волка ногой в таз. Тот отскочил, визжа от боли, потом следующего, затем третьего, всё повторилось еще несколько раз: удар — визг, удар — визг. Потом альфа бегом побежал от лежбища в сторону города. Волки, что были в состоянии бежать, побежали за ним, недоумевая от происходящего. Он резко развернулся и заорал на них, как ни разу до этого не орал. Ругался, показывал злость, показывал, что ненавидит их, пытался обидеть, обидел. Ударил еще пару волков уже сильнее, снова визг, снова боль, снова крик злобы.

Ночью когда все отдыхали, он надумал сквозь слезы на глазах расстаться со стаей, расстаться с теми, кого любил как детей, ради мести, ради злобы. Но понимал, чтобы волки его отпустили, он должен был разорвать ту любовь, что за годы выросла между ними. Связывала их крепкими невидимыми узами. Он еще несколько раз повторял процедуру, убегая и крича. И наконец-то волки один за одним отстали от него, кроме одного с серо-голубыми глазами, номер шесть из стаи Безымённого. Но после пары километров бега и избиения отстал и он. И вот город с алыми крышами показался на горизонте.

— Здравствуйте, дорогой друг. Это очень хорошо, что вы к нам зашли. Вы в этих местах легенда, просто человек-чудо. Присаживайтесь, присаживайтесь, умоляю вас, — губернатор лукаво посмотрел на кресло и показал на него рукой.

Безымённый сел в кресло и приятно раскинулся в нем.

— Я ходить вокруг да около не буду, у меня к вам предложение, — бесцеремонно сказал губернатор.

Безымённый молчал, с долей презрения слушая собеседника.

— Многие знают, что вы не очень хорошо относитесь к Орда-Джану, — произнося это, губернатор поморщился, делая вид, что он целиком разделяет негативный настрой Безымённого к Джану. — Также для меня не секрет, что вы хотите за что-то отомстить ему, слишком ваши действия по отношению к нему грамотные и целенаправленные. Так действуют люди с личным мотивом. Но к сожалению, мстить открыто у нас нельзя, как вы наверняка слышали. Даже есть легенда, что сам Бог хранит это место от ищущих мести. Хеврон-Бецер, этот город — убежище. Да, в простонародье его называют, кто как хочет, а мы, привилегированный класс, называем его этим старинным именем. Основатель был евреем, как вы помните, и чудным образом сумел вовлечь на город эту защиту от мстящих рук. Но на вашу радость, у каждой защиты есть обходной путь. К счастью, другие евреи после основателя помогли обойти этот закон. Вы же знаете, как эти люди умеют обходить законы, еще со времен Торы, Ветхого Завета они законы подстраивали под себя. Так и тут им удалось подстроить под себя, а теперь и под нас. Вот он выход: дуэли.

При слове дуэли губернатор не смог удержать ехидной улыбки. Если до этого Безымённый с пренебрежением слушал этого человека, то сейчас речи губернатора заинтересовали его. Губернатор смотрел заискивающим взглядом и следил за каждым движением своего собеседника.

— Так вот, я и предлагаю вам то, что для вас, по моему скромному мнению, выход.

— И что же это? — спрашивая это так, будто бы сам не знает, произнес Безымённый.

— Ой ну хватит, не дурите меня, наверняка вы для этого и шли в этот город. Чтобы вызвать Джана на дуэль, так как ходят слухи, что он скоро сюда явится. И они не обошли вас в лесу.

— Раз ты знаешь это, зачем ты меня пригласил и предложил мне то, для чего я, по твоему мнению, явился?

— Потому что, дорогой друг, это мой город, и, кладя карты на стол, это я распустил тот слух о Джане.

Безымённый при услышанном нахмурился.

— И с чего, по-твоему, я должен продолжать вести с тобой этот разговор в приличном русле после услышанного?

— А дело в том, что как вы заметили, дорогой мой друг, этот город, он жаждет шоу, а больше него этот мир жаждет шоу, которые эта война нам дала.

— Я слушаю внимательно, но говорю сразу, меня интересует не шоу, а Джан.

— Я бы никогда не оскорбил вас, думая о том, что ваши мотивы — популярность и это новое слово, вертящееся на языке… а! «хайп». О нет. Это не про вас, — кладя руку на сердце, с умным взглядом сказал губернатор. — Дело в том, что я читаю Красного вестника. Это интересное чтиво, выпускающееся у Альянса Краснокожих. Там показывают потери, приобретения и расходы армии Альянса. И так я отследил ваш путь, пускай это было и трудно, он шел зигзагами в хаотичном порядке, я крайне восхищаюсь вашей тактикой, но он шел в направлении моего города, оставляя кровавый след и хорошую масштабную рекламу вам и вашим деяниям. То есть, не делая ничего рядом со мной, создавалось масштабное противостояние среди двух легенд, а мне уже надоело стравливать распиаренных наемников, которые купили обучение, как стать популярным, у какого-то блогера. Так что я просто взял это дело в свои скромные руки и решил сделать так, чтобы каждый добился того, что хочет. Я, в свою очередь, — организации легендарнейшей схватки, вы — отмщения и смерти Джана, а Джан — шанса поквитаться с вами за всех убитых воинов. Теперь вам понятно почему я позвал вас.

— Теперь да, и я слушаю вас еще внимательнее.

— А у меня, в принципе, и всё. Теперь мы снимем,, как вы вызываете на бой Джана, и будем ждать последствий ваших действий, — при этом губернатор обтирал руку об руку в предвкушении наживы и улыбался, потому что был доволен собой и тем, как он всё это дело устраивал. Долго ждать не пришлось, ответ от Джана прогремел на весь интернет. Громко и четко Джан указал не только на то, что хочет принять вызов лично, но и на то, что примет дуэль на мечах, как и хотел сам Безымённый. Дело завертелось, ажиотаж рос день ото дня. Популярность события и предзаказы на онлайн-трансляции били все ожидания. Безымённый в эти дни не жил в городе, а приходил туда только один раз в неделю выступать перед прессой. Это была его единственная обязанность, так как губернатор раскручивал всё в своей мере масштабно и агрессивно.

Событие было очень громким, говорят, что даже Император Российский купил трансляцию и сделал ставку на Безымённого. О, знал бы император о тех мыслях, что думал о нем наш герой. Но тем не менее время шло, приближая событие. Лесничий наш жил в лесу в одного не так далеко от города и горевал по новой утрате, своей стае.

Глава 8/2/2

Глава, в которой Орда-Джан придумывает гениальный план.

Выписка из дневника командующего центральным фронтом, Красного Альянса:

«Пустоши, новоиспеченные владения Красного Альянса. Двенадцать часов по полудню. Ждем главнокомандующего армией. Снова полный разгар. На этот раз погиб близкий друг и советник главнокомандующего, друг детства. Снова проявил себя этот дух леса, этот изверг, убивающий только «Краснокожих», мой народ и кровных главнокомандующего. Жесткость содеянного и масштабы поражают. Снова гора трупов, опять море крови и разорванные тела. Да я понимаю, что идет война и мы взрываем целые военные части, я не лицемер, но меня поражает жестокость убийств. Видно сразу, что человек делает это с ненавистью мне неизвестной. Он маньяк, ужасный маньяк.

В час тридцать после полудня приехал Орда-Джан, человек, чьи жестокие выходки тоже поражают меня. Но он мой прямой начальник, и я отдаю ему должное, потому что помню, в каком плачевном положении находился наш Альянс до его прихода на роль главнокомандующего. Я доложил ему о потерях и о смерти его кровного, да еще и друга детства. Ожидал бурной реакции. Орда-Джан выслушал мой доклад без единой эмоции на лице. Развернулся и зашагал прочь в лесную чащу, так как мы стояли на выходе из леса в обгорелую от взрыва пустошь. Около получаса его не было, потом он вышел, и приказал всем собраться на вечернем сборе в главной землянке.

Вечер был хорош: много письменной работы, это лучше, чем выстрелы. Учет потерь и письмо в Красный вестник. Я пишу им по настоянию старейшин Альянса. Орда-Джан не одобряет эти публикации, но без них никак. По мнению старейшин, люди должны знать правду об Альянсе, пускай и не всю. Дальше — больше, вечер и собрание в главной землянке. Орда-Джан был как всегда в своей черкеске, название которой я не могу произнести правильно, и еще вот это папаха, нельзя было назвать как-то легче. Он ходит в этой одежде чуть ли не каждый день, хоть раз поменял бы. Да, выглядит он строго, да и не только выглядит. Как-то я встретился с ним в катакомбах, так он даже не попробовал расступиться, просто снес меня напором обратно в широкую часть коридора. Странный человек и довольно молодой. Мне вот пятьдесят, а ему, наверное, лет тридцать. Ну ладно, это неважно.

Разговор зашел серьезный, Орда-Джан начал речь важно и очень надменно, как мне показалось. Тут, походу, проявилась боль от утраты близкого. Он рассказал нам свой план вкратце. А план тот был связан с городом в нейтральной территории. Город-убежище, там, говорят, война запрещена, за тридцать лет службы ни разу в нем не был, так как наши границы до него не доходили ранее. Позже после изъяснения плана зашел в главную землянку один из фигурантов дела. Местный губернатор, точнее, не местный, а того непонятного мне города. Главнокомандующий сказал, что вот этот человек ему поможет. План состоял в том, что губернатор распространит слух о намерении Джана приехать в город. Название странное, тоже непроизносимое Хеврон-Бецер, так его назвал этот скользкий мужчина, постоянно теребящий свои руки. На это должен клюнуть наш товарищ, лесной дух, или Безымённый в простонародье. И когда Безымённый придет в город, если придет, Джан убьет его по-тихому диверсионной группой. Но тут вмешался губернатор, весь подхалим такой, и говорит, мол, нет, в нашем городе нельзя просто так убивать людей, милостивый господин. Это нарушает закон города-убежища. Но обойти закон можно: это дуэль. Тут-то наш главнокомандующий призадумался. Видимо, не хотел так рисковать, потому что у него были грандиозные планы, что он хотел совершить. Он ходил туда-сюда и говорил такой: «Хорошо, но поединок должен быть на холодном оружии». Глаза губернатора неестественно загорелись, и он пожал Орда-Джану руку. А потом при всех сказал: «Я тоже поддерживаю вашу неприязнь к этому субъекту, его маниакальные методы просто разрушают тот устой войны, что мы соблюдаем в двадцать первом веке». Мне этот человек показался слишком хитрым, но я пока не мог понять в чем. Дорогой дневник, надеюсь никто не прочитает твои тайны».

«Прошло около месяца после последней записи. Прости меня, что давно так не писал, целыми днями смотрел, как Джан тренирует навыки боя на шашках. Этот человек гениален, обучаем, спортивен. Мое мнение резко поменялось в лучшую сторону, я стал ближе к главнокомандующему. Наверное, всё из-за места расположения города, он прямо на территории моей части фронта. Этот человек не только талантливый полководец и потрясающий воин, но и джентльмен, конечно, если мои понятия этого английского слова правильны. Все дни напролет мы тренировались вместе. Пускай я и старше, и медлительнее, но Джан тренировался и со мной. Вечера же мы проводили вместе, пили китайский чай и обсуждали будущее после дуэли. Он сказал, что дружба с ним поможет мне зайти в новые земли вместе с ним. Мы очень сдружились, я стал боготворить этого человека, а раньше осуждал. Так вот почему я написал именно сегодня, потому что побоялся забыть. Сегодня нас вызвал на дуэль Безымённый. И я первый раз увидел его на видео. Тоже молодой, пускай и бородатый, очень грамотно говорит, хоть и живет в лесу, по его утверждению. Также он объяснил всем мотив своих убийств. Оказывается, погиб его отец в одном из взрывов двухлетней давности. По-моему, самый первый из нашей копилки трофеев. И кто бы мог подумать, что всё так просто. Наши солдаты выдумывали мифы, легенды об этом воине-звере, а оказалось, он просто молодой человек, мстящий за отца. Если бы он сразу после взрыва вызвал на дуэль Орда-Джана, то был бы не замечен ни нами, ни губернатором. Но он два года убивал моих подчиненных и кровных Джана. Так что он заслужил дуэли, и я уверен, что мой любимый главнокомандующий разорвет его на кусочки так же, как и он разрывал наших людей.

Глава №9. Вечера

Мы шли второй день обратно по реке, на судне, полностью забитом наркотиками, когда я увидел этого человека, стоящего на берегу. Я удивился его телосложению, я никогда подобного не видел. Он стоял на американской южной стороне фронта и смотрел на наш корабль, махая нам одной из рук, словно подзывал к себе. Я нашел Колина и показал на человека, точнее, двух человек на одних ногах, стоящих на берегу, Колин улыбнулся и сказал, что это его давние знакомые Артур и Джонни Фэйк, братья, приросшие друг к другу во чреве матери, и что они славные сильные ребята и хорошие друзья мисс Элизабет.

Мы остановились и спустили лодку, так как Колин хотел взять на борт этих двух братьев, минут через пять мы уже знакомились, а Колин жарко обнимал этих парней. Артур мне показался очень добрым и интересным парнем, и мы были тесками, а Джонни был скоморохом и постоянно прикалывался над всеми с долей издевательства, а когда узнал, что я немой, так вообще начал корчить мне рожицы и показывал, как он типа зашивает рот и себе.

Оказывается, мисс Элизабет пригласила их к себе, так как они были давними знакомыми, и вместе с ними собиралась посетить одно мероприятие в городе алых крыш, которое должно было пройти через два или три месяца. Как раз об этом мероприятии трезвонили все социальные сети и военные СМИ. В городе месяц тому назад поймали парня, которого почти два года искал сам Орда-Джан. И по слухам, этот парень был сам Безымённый, который убивал войска Красных, Джигитов и Апачи Орда-Джана. Это заинтересовало красного лидера, потому что этому парню он проигрывал в сухую пару лет. Не знаю, как его поймали, но говорят, что в тех местах распространили слух, что Орда-Джан приедет в город и на этот слух попался Безымённый. Об этом обо всем я ничего не знал, но за вечерним ужином нам это рассказал Джонни Фэйк, который так же постоянно сидел и дразнил меня моей немотой.

Назад мы шли чуть быстрее, чем в город алых крыш, нас никто не останавливал, и мы за четыре дня добрались до места базы моей патронессы. Артур подавляюще молчал почти все время, а Джонни то и дело болтал и рассказывал о своих военных приключениях. Этот парень был абсолютно безбашенным, но, когда они встретились с моей мисс Мёрфи, он уважительно поклонился ей, и через секунду они с улыбками и смехом налетели друг на друга с объятиями, свидетельствовавшими о хорошей дружбе и долгой разлуке.

Мы должны были собрать новый корабль за этот сезон, и я сразу по приезде получил задание сгонять в Японию и привезти запчасти, которые заказал инженер. Это был мой шанс съездить на маяк и посмотреть, там ли Кира и Соломон. Я не знал, как мне уговорить Колина, чтобы он разрешил зайти на маяк, но понимал, что это сама судьба дает мне такой шанс.

Сходить в Японию я должен был где-то через месяц, когда заказанные детали будут готовы, а до этого я должен был проводить время с этими братьями и мисс Мёрфи. Честно скажу вам, я все больше и больше разочаровывался в этой истории. Я понимал, что люди грешны и их можно было спасти только любовью, я же насмотрелся на все ужасы тут, и любви у меня просто не оставалось, я вообще не хотел никому помогать, только новая привязанность к Элизабет держала меня на плаву и не позволяла мне сойти с ума.

Ночами я проклинал себя за низость своих мыслей, а днями лицемерно улыбался этим людям, иногда, оказываясь один на один с Элизабет, я не притворялся, как обычно, и улыбался с лицом пропитанным искренней дружеской симпатией, хотя я иногда ловил себя на том, что смотрю на нее не только как на друга. От этого чувства мне было и приятно, и больно, потому что сердцем я был с Кирой. Но скажу вам честно, в эти дни моей двойной привязанности к этим женщинам я очень много писал историй, потому что для автора лучший мотиватор —это чувство и разум, играющие вместе. Нет ничего лучше для писателя, чем писать на пороге возрождения в нем любви к женщине, когда он уже имеет любовь к одной. Это микс чувств, они неправильные, но они творческие, необычные чувства благоприятно влияют на творчество. Так что в свое пребывание на Аляске я написал небольшой рассказ под названием «Молодость Lights, или Время Молодых». Опубликовал его в том времени и от уже привычного, созданного мной псевдонима и моего alter ego Евгения Плотникова. Не знаю, но в те дни борьбы в моей душе я хорошо писал. И почему-то решил воспользоваться этим.

Наши двухтелые гости гостили у нас уже два дня, и каждый вечер мне приходилось слушать речи этого надменного Джонни Фэйка, его брат постоянно пытался угомонить этого вечно стебущего всех клоуна, но все попытки были тщетны. Вот и в этот вечер после долгой работы с инженером над новым кораблем я пытался проникнуть в свою спальню, когда Элизабет увидела меня и пригласила на вечернюю дискуссию, несмотря на то, что я устал, мне пришлось согласиться. Вечер был теплым и, на удивление, спокойным, но пульсирующая тревога в моей пятой точке никак не прекращала свою работу. Я был в постоянном напряжении из-за этого Джонни Фэйка. И в этот прекрасный вечер мы всей гурьбой вышли на веранду и уселись за большой дубовый стол. Я уже опрокинул пару двойных ирландских виски и был готов выслушивать насмешки и издевательства. Но вечер протекал довольно спокойно, Элизабет тихо болтала с одним из своих рыжих братьев, Джонни и Артур пытались рассказать о нашумевших подробностях события, связанного с Безымённым и Джаном, их пытался слушать Колин, я сидел и понемногу пил виски вместе с инженером, не привлекая к себе внимания. По поводу инженера могу сказать одно: я не запомнил его имени, и не получилось его записать, в отдельное от работы время он молчал и не без страха поглядывал на Элизабет. Он был завсегдатай на этих вечерних посиделках, но не участвовал в разговорах, я хоть и был нем, но иногда он молчал больше, чем я. Ребята постоянно вели оживленный диалог, а я по возможности писал им на листке пару абзацев, и их с удовольствием читала вслух Элизабет. Часто мои заявления были высмеяны Джонни, но когда это вошло в обиход, его заметки уже не казались смешными, и мало кто даже улыбался с его шуток.

Так вот, в этот вечер я поймал волну хорошего настроения и слушал рассказ братьев об Орда-Джане и его противнике, в общем-то, их рассказ постоянно противоречил друг другу, и настоящую правду мы уже не узнаем, а придумывать что-то от себя я не в праве. Артур убеждал, что воина леса поймали в городе, потому что даже для такой войны его посчитали странным и опасным для перемирия в городе, потому что он был похож на животного и его повадки напоминали волчьи, и когда его поймали, ему больше ничего и не оставалось делать, как вызвать на дуэль Джана. Лично я не придерживался этого мнения, Джонни же говорил, что Безымённый пришел в город и начал всех расспрашивать о том, когда появится Джан, на что люди говорили ему, что это всё слухи и Джан не появится в городе. Тогда он разозлился и бросил вызов Орда-Джану в дуэли перед всем городом, и это попало на видео и просочилось в интернет, Джан сразу же принял вызов, так как давно точил зуб на воина леса. И из этого события сделают распиаренный махач, ставки были огромные, люди просто тоннами несли деньги в конторы, Джонни даже сказал, что поставил на эту дуэль свою годовую прибыль, которой у него еще не было. Когда Элизабет спросила, на кого он поставил, он сказал, что Джан не сможет проиграть, этим ответом дав нам всем понять его предпочтения. Также же он напомнил, что у Джана больше мотивации убить Безымённого, чем у того убить Джана, так как тот уже насладился победами, а Джан голоден. Колин послушал братьев и сказал:

— Если бы я занимался ставками, то, скорее всего, тоже поставил бы на Джана. Потому что этот из леса вышел, непонятный, первобытный, у него по-любому психологическое заболевание, адекватный нормальный человек не пойдет маньячить в лес и разрывать людей на куски, это, конечно же, война, но есть же общепринятые рамки гуманности.

Элизабет ответила ему не без доли сарказма:

— Я бы с тобой согласилась, если бы не торговала рабами и не провозила контрабанду, ты лицемеришь, друг мой.

Пока Джонни обхохатывался над Колином, я написал на листке свое мнение и дал прочитать Элизабет. Она посмотрела на меня, на человека, протягивающего ей листок, и улыбнулась, затем начала читать с долей нежности в голосе.

— Любое отклонение от общепринятой, стандартной человеческой нормальности расценивается в нашем обществе как болезнь. А болезнь, как правило, искореняют. Но также есть и обратный фактор: если же болезнь приживается, то становится со временем порядком. И вообще у каждого человека своя планка порядка, для меня лично всё, что у вас тут происходит, — это болезнь, но, если бы я родился в этом обществе, я был бы таким же.

Джонни посмотрел на меня серьезно, а потом сказал:

— А в каком таком обществе ты родился, что для тебя всё тут болезнь?

Элизабет сказала не раздумывая и даже не поняла, что выдала мой секрет. Она сделала это неспециально, видимо, ей просто хотелось поговорить обо мне.

— Артур у нас из другого времени.

Она резко посмотрела на меня, а на лице у нее стояло выражение преданности мне, и дабы убедится в том, что я нормально воспринял то, что она сказала, она еще более преданно увеличила свой взор на меня. Я же всем видом показывал ей, что мне всё равно на это и она может рассказывать, если хочет. Но этот ее выкрик не удосужился плотного внимания, и Джонни, больше не смотря на меня, начал рассказывать о своих ужасных жестоких проделках и о том, что, возможно, он бы и сам вызвал Джана, если бы был не привязан к брату. Колин, слушая это всё, вдруг спросил:

— Я слышал, этот парень ходил со стаей волков, это правда?

— Чистая правда, они раздирали на куски людей Орда-Джана.

Я смотрел на Джонни, который упомянул эти ужасы, и просто возненавидел этот мир всеми клетками своего организма. Мое полное разочарование останавливала только зарождающаяся в моем сердце теплая чувствительная привязанность к этой рыжей девушке. После еще пары стаканов виски, а во временном эквиваленте это тридцать минут, пошел такой разговор: Джонни хвастался, сколько у него военных друзей, и говорил Элизабет о том, что тоже считает ее хорошим другом. Мне же на это пришла мысль, которую я не озвучил. О том, что это и есть великое заблуждение: в этом мире люди полагают, что у взрослых есть друзья, это распространенная ошибка. Правда, в этой компании моего неоговоренного мнения никто не придерживался, отчасти этому способствовал ирландский виски. Почему-то я на момент этой мысли забыл о своем друге Соломоне и вспоминал только безлюдное одиночество, в котором я жил долгие годы.

Стакан за стаканом переносил нас на новые уровни взрослой дружбы. Мы разговаривали о том, как эта война помогает всему миру, и о том, как люди зарабатывают тут. Меня лично волновал вопрос войны на камеру, о том, что люди снимают плохие события делают себя специально хуже, чтобы иметь больше рейтинга, это и навело меня на мысль о том, что мы живем во времена плохих книг, плохих фильмов, плохих реалити-шоу, а плохие персонажи у нас вызывают чувство привязанности, при этом я посмотрел на Джонни и подумал над его словами, когда он рассказывал, что у него большой рейтинг. От этого было горько на душе, наверно, еще и горечь виски создавала незабываемый тандем грусти моим чувствам.

Да, это время было странным, война войной, но весь обычный мир жил по принципу поэм, написанных маркером на автобусных остановках и в кабинках туалета. Неполноценный как ребенок, у которого вырезали кусочек тела, чтобы он мог жить. Это был недомир с испорченной историей, которую испортили сами люди. Пока я витал в облаках, Джонни хвалился, что война эта — действительно самое прибыльное дело, которое создал на земле человек. Пока он усердствовал над своей пьяной идеологией, я накатал пару страниц и дал их Элизабет для прочтения вслух. Она заткнула всех присутствующих и начала читать:

— У этой на самом деле уникальной войны, как уже не раз упомянул Джонни, несколько способов топки: это слепой патриотизм, он обычно проявляется в скудости ума, — при этом предложении она посмотрела на Джонни, — и жажда наживы. Люди давно мечтают зарабатывать быстро, почти сразу, и это редкость, когда такое получается, но эта война превзошла все войны, о которых я слышал. Она дала легальный способ безнаказанного легкого заработка, о котором всю жизнь мечтал каждый человек, это феноменальный психологический прием. Это доказывает правильность слов Олдоса Хаксли о том, что умные люди имеют свойство разлагать людей, не обремененных живым умом. И еще один новый психологический способ, найденный этими людьми, поражает меня, как и предыдущий способ заработка, они по сути дают выбор, когда на самом деле его нет, если ты патриот, иди на войну за дела Родины, если тебя это не парит, но ты хочешь заработать, иди на войну ради денег, если ты вообще к этому никак не приспособлен, ты всё равно смотришь реалити-шоу и платишь бабки в эту систему за развлечения, одним словом, ты всё равно причастен к войне. Эти люди нашли лазейки к любому типу людей, всё лишь бы ты платил бабки. Вот, в принципе, и твой выбор, которого у тебя нет. Просто потрясающе, те, кто это всё придумал как минимум гении, но смысл в том, что эти гении — плохие, эгоистичные люди, да я думаю, сейчас уже и нет хороших людей. Все одинаковы, этот мир достоин быстрого, но мучительного конца, и поверьте мне, в альтернативном варианте всё то же самое: пьют, воруют, война и пороки.

Всем было всё равно на эти слова, половина людей уже были пьяны и почти не слушали, что читала им Элизабет, но зато очень хорошо ее слушал Артур. Он обратился ко мне и сказал что, ему очень нравятся мои мысли. Артур не пил весь вечер, но из-за того, что пил его брат он был в таком же пьяном состоянии, но, может быть, чуть трезвей брата.

— Вы сказали про альтернативный вариант, а до этого мисс Элизабет сказала что, вы из другого времени.

Мне нравился этот парень, и я зная, что никто этого не запомнит, написал им свою краткую историю, которую с удовольствием вслух прочла моя патронесса. Сегодня вечером я очень много писал и понял, что о личности человека можно многое сказать, когда увидишь, как он пишет. О себе я могу сказать, что я не замечаю своих ошибок, ни грамматических, ни жизненных.

Тогда Артур начал расспрашивать меня о моем мире, а я вкратце отвечал ему. После еще двух виски я добавил ему в шутку, а Элизабет прочла:

— Знаете, я настолько неудачник, что распределяющая шляпа Хогвартса отправила меня к вам.

— Что за шляпа Хогвартса? — спросил Артур.

Я еще написал на листке бумаги:

— У вас что, нет «Гарри Поттера»?

Артур посмотрел на меня и сказал.

— Нет, а кто это?

В этот момент я еще раз разочаровался в этом мире: как можно жить без «Гарри Поттера»! Но этим людям меня не понять, тогда я начал при всех укорять себя в своих неудачах, и говорить, что только с таким бестолковым человеком могло произойти всё это. Я писал всё это самобичевание, а Элизабет читала, а потом вдруг справедливо заявила мне:

— Знаете, я заметила, что вы очень сильно принижаете себя и свое значение, вы постоянно говорите, что вы слабы и недостойны всего, но почему-то именно вы постоянно в самой гуще событий и в первых рядах во всех значимых делах. Не ведете ли вы с нами игру, правил которых я не знаю?

Я написал листок и протянул ей:

— Нет, Элизабет, я и действительно так думаю, может, вселенная, видя мою искренность и заниженное самомнение, сует меня во все роковые события, но лично я о себе думаю так, как говорю. Знаете я неумен, несмел, не герой, я отношусь к тем людям, которые умирают в начале сюжета и их даже в титрах не указывают.

— Да, но из ваших слов я могу предположить, что ваша история порядком подзатянулась.

Я улыбнулся и протянул еще листок:

— Вы всё правильно предполагаете, в том то и дело, что это моя история.

Она посмотрела на меня, будто бы не верила в то, что я к себе так отношусь, также в этом взгляде я увидел то, что видел во взгляде Киры, или эта была любовь ко мне, или мое пьяное воображение нарисовало то, что я хотел бы видеть. Я не стал продолжать разговор, а собрался идти в свою комнату, протянув последний листок в этот вечер. Там было написано так: «Дорогая Элизабет, я как многоточие, вроде бы всё сказано, но еще есть, что сказать. Но этого сегодня не будет».

Когда она дочитывала мои слова, я уже зашел в дом. Вся остальная компания так напилась, что осталась лежать там на веранде: кто на столе, кто на полу, а Элизабет перебирала и перечитывала написанные мной листочки и давила в себе слезы, не понимая, что с ней происходит.

Утро было относительно спокойным, я выспался, а вчера вечером высказался по поводу всего, что думал об их времени, и плевать, что они и не вспомнят. Я был жутко доволен собой, моментами меня потряхивало от чувства похмелья. Но тот, кто спал всю ночь на веранде, будет страдать больше, чем я, и это приносило мне удовольствие, мне было жалко только Артура, ему придется страдать из-за жадности к выпивке его брата. Одним словом, настроение у меня было на высоте. И я хотел договорить то, что обещал договорить вчера Элизабет. Знаете, есть такие дни, когда ничего не получается, даже если ты самый везучий тип на свете. Так вот сегодня не такой день, это во-первых, и я не везучий это во-вторых, и сегодня у меня всё получается, пускай только утро и я еще ничего не сделал, но чувство именно такое.

Сегодня я хотел попросить Элизабет руки и сердца. Извините, просто опечатка, хотел попросить ее разрешения зайти на маяк. Я быстро, но аккуратно справился с утренним туалетом. И мне даже не пришлось собираться с духом и репетировать речь, потому что я был нем как рыба. Моя просьба уже была на листке, и мне нужно было только вручить ей ее. Я спустился вниз в гостиную и обнаружил Элизабет за утренней сводкой новостей. Ее лицо было крайне задумчиво и элегантно, а рыжие волосы падали на белые плечи и становились покрывалом для ее веснушек. Если бы она меня не заметила, скорее всего, я бы стоял и любовался ею, но она почти сразу посмотрела на меня и искорки ее огненных глаз опаляли мои чувства. Она поздоровалась со мной, я кивнул в ответ, и ее голос показался мне на редкость нужным и приятным для моего слуха. Я подошел к ней и почувствовал, как ее грудь стала прерывисто подниматься и тяжело дышать. Я поцеловал ее руку и вручил ей свое письмо. Она, справляясь со смущением, развернула его, и по всему виду не поняла, о чем там идет речь с первого раза, и начала глазами пробегать строчки заново. Ее нежное, доброе и красивое лицо резко поменялось, и она строго секунду посмотрела на меня, но не смогла справиться с собой, и ее лицо снова заполнила светлая радость от чувства моего присутствия. Я не понимал еще, какую власть я имею над этой женщиной, но зато она понимала и боялась этого, хоть и не старалась показывать виду. Она задала мне пару вопросов по поводу моих целей этой поездки, стараясь не выдать свою ревность, ведь она знала, что на маяке была моя возлюбленная. Кстати, насчет возлюбленных, на этот момент жизни я крайне запутался в своих чувствах, но я понял, что эта страстная симпатия у меня была к обеим женщинам, и пускай я любил сразу двух, я думал, что мне это необходимо как минимум для моего творчества, которое я к этому времени уже захотел показать всему миру.

Я ответил Элизабет, что просто хочу навестить друзей и проверить маяк, но на самом деле я не хотел огорчать ее, потому что это было из-за Киры. Я любил Киру и любил мир, в котором я жил с ней, пускай только территорию маяка, но я всё же любил его, что насчет этого мира, я его ненавидел и не хотел быть его частью, но подозреваю, что сильно любил Элизабет. Вот такой парадокс мне стоило решить.

Моя патронесса разрешила мне ехать, хоть и не без доли ревности в голосе. Теперь мне не о чем было беспокоиться, мы обо всём договорились, и я со спокойной душой делал свою работу, помогал инженеру и проводил вечера в компании красотки Элизабет и отребья этого времени, которое казалось мне исчадьем ада, и была бы у меня возможность, я бы, несмотря на свою религию, исповедующую нисхождение, убил бы этих дегенератов, а эту Аляску взорвал бы, чтобы хоть как-то лишить пороков эту страдающую землю.

Да, и в моем времени было много ужасного: аборты, войны, тикток, коррупция —много чего, но именно в нем я хотел бы выпустить свои книги. Но время, в котором я находился сейчас, переплюнуло все мои представления о лютой аморальности. Только Элизабет казалась мне лучиком солнца в этой грязной вселенной, но от влюбленности я не обращал внимания, чем мы занимались с ней и ее компанией. Также все эти моменты ночных раздумий укрепили мою веру в существование Бога, так как я уже давно понял, что люди всё испоганили, даже это время, хоть, видно, и хотели сделать лучше, чем сам Всевышний, но Бог поругаем не бывает, и он сделал всё идеально, только мы всё засрали. И почему-то я внушил себе мысль, что, если бы у меня появился шанс, я бы смог всё исправить. По сути, как и ребята с луны, включил режим Бога, только вот власти у меня не было. Мы можем только экспериментировать и смотреть, что будет, и пускай мы уничтожаем людям жизни, это же из-за светлого будущего, в котором мы можем и не жить. На момент этой главы я именно так и думал.

Ну вот как раз в такой прекрасный вечер у нас с Элизабет и вышла перепалка насчет веры в Создателя. Она мне крайне разгоряченно утверждала, что, если бы Бог был, он не допустил бы такого на своей земле. Я же убеждал ее в том, что ее мнение очень похоже на мнение большинства нерассуждающих людей, она обиделась, но не подала виду, я же вместо того, чтобы успокоиться написал ей еще предложение:

— Знаете, Элизабет, вы умная женщина, и вашему мнению есть место, и вы даже можете потратить всю жизнь на поиски близкой вашему сердцу философии, но знайте, в конце вы обломаетесь.

Она очень тонко на меня посмотрела, и я понял по взгляду, что я что-то разбил в ней своей напористой подачей. Ее еще не видел никто в таком состоянии, она была подавлена моими словами, а Джонни Фэйк сказал мне, что так с женщинами общаться не стоит, я же и ему нашел, что написать. Он прочел мою записку вслух перед всеми:

— Знаешь, Джонни, какой я любитель послушать чужие советы? Очень большой. Но, увы, только тех людей, в чьей мудрости я уверен. А ты к ним никакого отношения не имеешь.

Он тоже посмотрел на меня странным взглядом, и я понял, что я могу умереть после этих слов в его сторону, а Элизабет так сломлена, что, наверное, и не поймет, что меня убивают. Но злые очи Джонни отвлеклись от меня, когда Артур сказал ему, что он согласен с тем, что мудрости у него не достает. Но и мне прилетело от Артура, я услышал то же самое, что и от его брата, что так не должны обращаться с дамами. Я подозрительно кивнул, извинился перед Элизабет и ушел к себе. На этом мой вечер был закончен.

Я всё размышлял не над тем, что обидел Элизабет, а над тем, что люди постоянно осуждают друг друга за глаза, пока я был там, мало кто высказывался о моем дурном поступке, но как только я ушел, даже инженер, который постоянно молчал, осудил меня и стал выслуживаться перед Элизабет, хоть я и лучше всех относился к нему. Знаете, в отличие от всего остального мира, я всегда копался в себе, и у меня не было времени обсудить других прилюдно, и представьте себе, именно в моем случае произошла промашка, именно в этом я был нормальным в испорченной мире, хотя всю жизнь и думал наоборот.

Знаешь, дорогой читатель, я надеюсь, ты заметил, что всю эту историю мой главный герой противоречит своим высказываниям от главы к главе. Это сделано для того, чтобы вы поняли, что человек постоянно меняется в убеждениях, и это нормальное явление для нашей природы, главное, чтобы мы всегда были убеждены в существовании Всевышнего, так же и мой герой в книге всегда не уверен в себе и всегда противоречит себе, но уверенно может сказать только о существовании Бога. Я люблю время от времени отрываться от сюжета и говорить с тобой, мой дорогой читатель, это дает мне ощущение одного целого с тобой.

На следующее утро я был в предвкушении катастрофы, мне казалось, что сегодня меня казнят. Элизабет была не тем человеком, который прощает обиды, и я ждал самого худшего, или по крайней мере того, что она запретит мне поездку на маяк, но, в принципе, это и было самое худшее. Конечно, меня могли бы убить, но это лучше чем то, что я мог не увидеть Киру снова. Ее глаза карие представлялись мне в новом свете этой лучшей добродушной натуры. Я снова представил ее перед собой и то, как я держу ее руку. Но в этот прекрасный момент в мою дверь постучались, и сразу же, как замолк стук в комнату, зашла мисс Элизабет Мёрфи. Она выглядела сердито, но ее шарм обволакивал меня и делал неприступно замкнутым в своей стеснительности, я думаю, мой беззащитный вид сделал ее более снисходительной ко мне. Она молчала с минуту, а потом сказала, что ей надоело кокетство и надоело притворство, я ее обидел вчера, но она готова меня простить, если я схожу с ней на свидание. На то самое свидание, на которое ходят люди, влюбившиеся друг в друга. Не подумайте неправильно, я только что представлял в своих мыслях Киру и ее чистоту тела и нравов, которые я так любил. Но я не думал о предательстве своей любви, когда соглашался с тем, чтобы сходить с Элизабет на свидание, которое могло бы привести нас к отношениям. Я совершенно был уверен, что влюблен в Элизабет, я совершенно был уверен, что виноват перед ней и должен пойти на это из-за мук совести, и я совершенно был уверен, что я плохой и лукавый человек, потому что я делаю это, когда какое-то время назад я признался в бессмертной любви к Кире и был уверен в том, что хранил бы ее до конца. Это был круговорот эмоций, я понимал, что делаю лукаво и не неправильно. Я понимал всё, это «но», было «но», я был тут, и я мужчина, который любил обеих женщин, и сейчас была возможность быть с одной из них, и поэтому я пойду на это, хоть и буду страдать от мук совести и чувства вины перед Кирой и перед Богом, но я был готов к этому.

Свидание было назначено на вечер перед моим отходом на Японию, а до этого я должен был делать всё, чтобы меня не убил Джонни, и поэтому я крайне трусливо постоянно был подле мисс Элизабет, которая находила забавным то, что я начал бегать за ней всегда, когда рядом были братья. Мы без конца флиртовали и грешно заводили друг друга, но не доводили дело до плотских утех.

Это было потрясающее чувство, когда понимаешь, что ты можешь контролировать человека, любящего тебя. Я, конечно, не хотел сказать, что Элизабет иногда вела себя в моих руках как марионетка. Но именно это и являлось истиной, я мог контролировать такого сильного натурой человека. Я человек, которого не упомянули в титрах, был властен над владычицей жизни. Странная штука под названием любовь. Она является большим счастьем и большим оружием. Только из-за нее, я думаю, я всё еще дышал на этой войне.

Время шло, и я всё больше ненавидел это место, постоянное чувство преследования и опасности, близкой смерти гонялось за мной и вводило меня в депрессию. Мои страхи стали орудовать против меня, а я всегда нервничал в присутствии братьев, хоть и Артур бы умер ради того, чтобы не дать мне умереть от рук своего брата. Я мечтал побыстрее отправиться в Японию и на маяк, лишь бы быть подальше от Джонни. И я дождался этого времени, и раз я это пишу, он не убил меня, хотя я на сто процентов уверен, что он бы сделал это.

Наступил крайний вечер, и сегодня мое свидание с девушкой, которая много знала обо мне. И скорее всего, догадывалась, что я на самом деле за трус. Но несмотря на это, искренне любила меня. И этот вечер я должен был провести с ней один на один.

Глава №9/2

Моя подготовка была минимальна: я взял блокнот, ручку, почистил зубы и был готов. Но в соседней комнате творился балаган: Элизабет явно наряжалась от всей души. До свидания оставалось чуть меньше часа, я решил проверить, всё ли готово. Мы запекли индейку в духовке, взяли красного французского вина и разогнали всех из лагеря, но по крайней мере с виду веранды. Так что нам открывался вид на море и пристань с кораблями, осеннее солнце уже подсаживалось на горизонт, делая волшебную подсветку всему сущему. Осознание, а за ним и удивление тому, что я провел на Аляске всю весну и лето, затронуло мои мысли. И на момент моего наблюдения за всей этой красотой я подумал, что не так уж тут и плохо, еще бы не орали рабы из сарая, и вообще идеально. Но здравый смысл снова посетил мой разум, и я отвлекся на реальный мир.

Надо было идти за Элизабет и пригласить ее, честно, я немного волновался, мы были близки и любили друг друга, только как я понял с годами ее любовь ко мне была любовь божья, агапе, а я же просто страстно желал ее любовью эрос. Извините за этот пафос, но любовь бывает разная. Она будила во мне мои потайные грешки и желания и делала мои плохие поступки в этом лагере и у нее на службе безнаказанными, от этого и постоянной плохой деятельности я напрочь усыпил в себе совесть и в большинстве своем всё ненавидел.

И вот я только хотел подняться за Элизабет, как она сама спустилась ко мне и предстала передо мной. О мой Бог, как же она выглядела, она была прекрасна, ее светлое платье будто бы принесли ангелы для этого свидания, это было платье девятнадцатого века с декольте на корсетной основе, теперь я понял, почему доносились такие звуки из ее спальни. Она была словно принцесса, снисходящая на меня. Увидев ее, я сразу же понял, как я был ужасно одет: я был в старом шерстяном пиджаке, в белой сорочке того же года, что и ее платье, только моя сорочка была плесневелая, а ее платье хранилось в теплом шкафу, и о нем всё время заботились, а в моих шерстяных брюках переносили картошку прошлой осенью. Ее волосы насыщались светом заходящего солнца, и их блеск я смог бы увидеть с маяка. Глаза ее смотрели на меня так по-новому, стесняющиеся, такие маленькие, но сколько было в них силы. Она подошла ко мне и протянула ладонь к моему лицу, я не понял для чего, но оказывается, она прикрыла мне рот. Потому что от удивления и восхищения моя немая челюсть была на полу. Мое восхищение этой женщиной сегодня подошло к вершинам моего эмоционального восприятия. Сегодня, если бы ты мне сказал умереть за эту женщину, я бы умер, сказал бы предать всё, во что я верю за нее, я бы предал, потому что сегодня я ее боготворил. Сегодня она подобрала ко мне все ключи моего вкуса, она подобрала все пароли моих тайных желаний, она смотрела на меня так, будто бы я был рожден для сегодняшнего вечера, а вечер этот был ее вечером.

Сразу после того как она закрыла мне рот, я усадил ее на стул, а сам взял бутылку вина и разлил по бокалам. Тут на природе аппетит всегда был звериным, и мы быстро расправились с индейкой. После быстрого ужина мы стали беседовать, и разговор наш вливался в разные русла то о нас и о том, как мы прекрасны, то о самых суровых происшествиях в мире. Мы играли в некую игру, то возбуждая друг друга, то сильно разочаровывая. В итоге я написал ей действительно важную фразу:

— Ты так красиво говоришь, Элизабет, я мог бы слушать тебя годами. Твои речи как в лучших книгах.

Элизабет смущенно, но с каплей сарказма ответила:

— Еще бы! Просто перед тем как я их сказала, автор подумал над ними, а только потом написал. Вот тебе и всё волшебство.

— Погоди, Элизабет, ты что думаешь, мы чья-то история?. — быстро и довольно корявым почерком написал я.

— Да, Артур, мы твоя история.

Мы переглянулись снова, как в начале свидания. А потом она почесала коленку через платье и продолжила:

— Нет, серьезно, Артур, ты никогда не задумывался над тем, не сценарий ли это всё, твоя жизнь. Понимаешь о чем я, Артур? Не казалось ли тебе, что весь мир крутится вокруг тебя?

Она снова почесала коленку, видно было, что это красивое платье приносило ей некий дискомфорт.

— Так вот, о чем я? А, точно, большой крупный и самый мощный сценарий, где каждый главный герой?

Я недолго думая написал ей, хоть и понимал, что буду встречен негодованием, так как снова упомяну Бога:

— Конечно, Элизабет, всё это и есть Божья постановка, где каждый играет свою роль. Только Бог дал нам возможность самим писать свои судьбы, хотя признаюсь, что в каждой судьбе есть Его корректировки.

— Артур, ты мне очень дорог, но я умоляю тебя, прекрати во все наши разговоры впихивать Бога. Сейчас это неактуально, мой дорогой.

Элизабет третий раз почесала коленку и на этот раз очень сильно и раздражительно.

— Знаете, Элизабет, нынешнее общество легко может меня судить за мои устаревшие убеждения. За веру в Бога при, скажем, теории революции.

Элизабет, прочитав это, засмеялась. Опять почесала коленку и сказала мне:

— Теорию эволюции. Артур, вы такой юморной.

Я подсунул листок ей с исправленной версией своего мнения.

— За веру в Бога при теории эволюции, про отрицательное мнение по поводу мужеложцев и лесбиянок. Но я считаю, что, если мои суждения и устаревшие и не по моде в данное время, это не значит, что они неправильные.

— Артур, дорогой мой, давайте поговорим о чем-то другом. Как вам погода в этом месяце? У меня вот от жары чешутся коленки.

Мы оба громко засмеялись, и Элизабет почесала колено вновь.

— Просто лично я люблю дождь, просто обожаю дождь. Я одна из тех, кто просто любит мокнуть.

— Скорее всего, вы единственная. — Более старательно вывел я на листке.

— Может быть, говорят, сегодня последний жаркий день. С завтрашнего дня будет идти дождь с грозами целый месяц. Я надеюсь, Артур, вы налюбовались моей красотой и моим платьем.

— Вашей красотой и платьем нельзя налюбоваться. Жизнь слишком коротка, чтобы налюбоваться вами.

Элизабет покраснела и сказала, что ей срочно нужно снять платье, потому что от него у нее чешется коленка. Я написал ей, что думал, что у нее чешется от жары, но она посмотрела на меня как на идиота и сказала, что сейчас вернется. Пока она ходила переодеваться, я сходил еще за бутылочкой и к ее приходу уже налил нам по стаканчику. Элизабет вышла и с облегчением сказала, что так ей гораздо лучше, она вышла в красивом свободном летнем платье с юбкой выше колена и хитро наблюдала за моими глазами, не посмотрю ли я на ее ножки. Сила ее ножек была велика, но я смог сдержаться ровно настолько, сколько понадобилось, чтобы она перестала наблюдать за моим взглядом. И когда я наконец посмотрел, она резко посмотрела мне в глаза и увидела направление моего взгляда, а я в свою очередь быстро поднял глаза вверх и сделал вид, что мне всё равно. Но то, что она добивалась от меня, она получила. Это удовлетворение того, что она мне небезразлична. Я же очередной раз убедился в том, что я со всей своей мудростью и опытом всё равно остаюсь заложником своих телесных желаний, поэтому, не освободившись от греховной оболочки, невозможно познать мудрость до конца. Элизабет присела на стул возле меня, взяла бокал вина, начала диалог со старой темы, которую мы обсуждали пару недель назад. Это была тема творчества и того, что я как-то сказал ей, что много писал раньше.

— Кажется, вы мне писали, что вы в своем времени известный туристический блогер. А в вашем литературном опыте вас успех не достиг, как вы думаете, почему? Элизабет снова почесала колено и довольно грубо. Я написал ей: «Что, снятие платья не помогло? Она ответила, что уже расчесала, и чешется всё равно, и теперь только терпеть. Я продолжил ей писать по поводу ее вопроса:

— Слушайте, я жил в мире, где написать книгу — это только начало, тебе еще нужно быть сам себе менеджером, чтобы продать ее и распространить, а по большому счету если заниматься продвижением одной книги, когда находить время, чтобы заниматься творчеством, созданием других книг?

— Слушай, Артур, а если писать в стол, ради того чтобы писать?

— Так я этим и занимался. Писал в стол. У меня там маяк есть, в котором целый шкаф с моими рукописями. Понимаешь, я тут совсем недавно понял, что выхлоп тоже важен, хотя бы для того, чтобы это творчество жило. Нет спроса — нет предложения.

— Артур, ты сам сказал, что у тебя целый шкаф с писаниной, спроса не было, но ты всё равно писал.

— Слушай, иди-ка ты на фиг.

Элизабет, прочитав это, засмеялась, а я покраснел и тоже изобразил что-то вроде смеха.

— А ты, я смотрю, Артур, немного взбешен.

— Совсем нет. Просто я постоянно вспоминаю, ради чего я начинал писать, и не нахожу воспоминаний, которые мне указывают на это. Конечно, у меня есть предположения, может, просто хотел чего-то добиться, стать известным, богатым или еще какие цели преследовал. Но как мы видим как литератор я ничего не добился, хотя через многие разочарования прошел и жизненные кризисы. Скажем, уже этот мир мог бы и воздать мне за все лишения.

— Артур, а кто из нас не прошел через всё это? Тебе уже всем воздал мир: ты был богат, как ты говорил, и известен как блогер.

— Это не то всё, я хотел всего этого добиться как писатель.

— Слушай, Артур, я точно знаю, что тебе всё удалось, а знаешь, почему? Потому что в литературу не идут за деньгами! В литературу идут, чтобы это что-то волшебное создавать, миры и характеры персонажей, сюжеты и повороты, загадки и тайны с пасхалками. Всё это как бы приближает тебя к Создателю, потому что Бог своего рода писатель.

— Слушай, Элизабет, я очень рад, что ты это говоришь, ты стала ближе к истине. Ты сама упомянула Бога в своих суждениях.

— Слушай, Артур, иди-ка ты на фиг. Мы оба истерически засмеялись.

— Это я сделала для тебя, чтобы тебе была понятна моя мысль. А не для того, что ты там подумал.

Собственно, вот так в оживленных беседах и любовании друг друга проходил наш вечер. Элизабет была очень счастлива, и я был весел, и не успели мы допить еще одну бутылку, а во временном эквиваленте это было почти час, на горизонте потухло солнце, оставив лишь теплые воспоминания об этом вечере. Элизабет включила лампу на веранде и принесла еще бутылочку вина. Мы хохотали и куражились, прежде чем разговор приобрел немного мрачный характер. Элизабет была опечалена моим скорым отъездом, но за тему разговора выдавала недавний разговор с ее очень богатой и известной подругой, которая держала один канал в интернете, который разукрашивал прелести войны. Она говорила про подругу в крайне негативном тоне:

— Я наслушалась нытья от разных успешных и знаменитых людей по поводу несправедливости в жизни и трудного пути, как вот от тебя сейчас. А еще больше об их плохих родителях, которые развелись и бросили их, и как они всю жизнь на них обижаются и обвиняют. Но блин, никто не смотрит на это с другой стороны, все люди до смешного однобоки в рассуждениях. Я, мол, обижена, меня бросили, всю жизнь поломали, я несчастлива, я им ничего не дам от того, что заработала, не надо было меня бросать. Да, с одной стороны и по мнению большинства, это логичный и довольно принятый способ развития событий. Но вот почему только малая часть людей в этом приобретают мудрость суждения? Если бы с ними не произошло то, что произошло, они бы не были там, где они сейчас, и жизнь не повернулась бы к ним лицом, а скорее бы, повернулась жопой. Они бы были ленивыми, никогда не рискующими работниками заводов, и их жизнь была бы обычная, как у большинства людей, которые просто существуют. Которых пожирает быт и тупое времяпровождение между дурной работой и телеком под пиво.

Я послушал ее, и в голове промелькнула мысль о том, что да, это действительно так, в жизни большинство вещей, негативных событий, трудных периодов Всевышний посылает нам, для того чтобы мы стали мудрее, и закалились, и с большим интересом понимали жизнь, что это и как она сделана. Что жизнь не создана, для того чтобы тупо постоянно работать, тупо постоянно отдыхать и постоянно переваливаться из крайности в крайность, из депрессии в кураж и обратно, быть постоянно обиженным на судьбу, родителей, несчастный случай. Жизнь — это разнообразие, а не слепое поклонение идолам сегодняшнего поколения. И сколько бы всего прекрасного в этой жизни я не перечислил бы, это далеко не всё, потому что это всё создала личность, у которой нет рамок, которая настолько сильная, что мы даже и поверить-то в такое не можем, потому что живем в рамках общепринятых суждений и пьем ту закваску заблуждения, которую нам преподносят, чтобы мы были рабами темной стороны мира сего.

Всё это время пока я был в задумчивом состоянии, Элизабет ожидала ответа от меня, а я и не заметил, что я около пятнадцати минут просто сидел и не отвечал ей на вопрос. Как только я понял, что я задумался и молчу, втупую смотря в одну точку. Я решил быстро, но крайне нежно поцеловать огненную королеву. Очень близко подошли мои губы к ее, когда я решил, что не буду этого делать, и это неправильно, и я должен бороться со своими желаниями. Оставался сантиметр, когда я не спеша стал отводить свое лицо от крайне красного и смущенного лица Элизабет. Но тогда уже она сделала небольшой рывок ко мне, и мои и ее губы встретились. Минуты летели как секунды, сколько же я ждал этого, сколько же она ждала этого! Мы оторвались друг от друга минут через пятнадцать, я улыбнулся, улыбнулась и она, и мы молчали, и вместе с нами молчал весь мир.

Глава №10 Вся правда (Мазаль тов)

Утро было ясным, ночной туман рассеялся, и я смотрел в море как в открытое будущее. О своих ночных похождениях могу сказать только одно: теперь я был виновен. Я до сих пор до конца не осознавал всей глубины низости своего поступка, но моя совесть уже трубила в трубы. Мы были готовы к отъезду, корабль ждал только приказа отчаливать. С Элизабет мы пообщались недолго, это было обоюдное теплое молчание и ее поцелуй, который согрел мои холодные губы. О своих чувствах могу сказать так: я несомненно любил Элизабет, и мне было приятно, что я провел с ней эту ночь. Но также я любил Киру, и эта любовь была той самой чудотворной любовью, которая помогает людям жить вместе всю жизнь, ее называют агапе, жертвенной любовью. Самым обидным было то, что это случилось в последний день перед встречей с Кирой, я держался от этой похоти всё мое пребывание на Аляске, и в последний день всё-таки согрешил.

Я думаю, что Элизабет слишком умна для мира сего, она всё продумала, она не зря устроила это свидание прям перед моим отъездом, этим она подстраховала свои чувства. Она знала, что мне будет неудобно выбирать, и эта ночь, по женскому мнению, приблизила чашу весов моего выбора к Элизабет и отстранила от Киры. Потому что Элизабет знала, что меня будет мучить совесть, она знала меня и понимала, что все обстоятельства произошедшего не дадут мне посмотреть в глаза Киры и не дадут приблизиться к ней. Этим самым она думала оставить меня возле себя, но что я за тип, до конца она не знала.

Тем временем Элизабет смотрела на меня и скромно улыбалась, она думала, что знает, что творится внутри меня. Так она улыбалась только в это утро. Она пожелала мне удачи и еще раз посмотрела на меня. И взгляд этот говорил одно: «вернись ко мне». Мой же взгляд изображал крайнюю недалекость, и, скорее всего, я был похож на человека с синдромом Дауна.

Когда мы отошли от берега, я видел, как Элизабет заплакала и побежала в дом. Тогда-то я и понял, что я сломал эту девушку окончательно. И свалил свой поступок на влияние этого противного мне мира, чтобы в душе оправдать себя перед собой же. Когда мы отошли еще дальше, меня уже ничего не сдерживало, и я с крайней жестокостью возненавидел весь этот мир. А мой сдерживающий рыжий оберег где-то там в отделяющемся прошлом плакал по мне и понимал глубоко в душе, что это начало конца.

Мы шли по волнам, и я думал о том, как буду объясняться с Кирой, так как я не должен ей врать. Я закрыл глаза и вспомнил свой сон, который мне снился в самом начале моего приключения на Аляске, о том, как Кира отдаляется от меня, и я понял, что этот сон был пророческим. Именно в эту минуту пришло осознание и глубина паршивости моего поступка. Но это было еще не крайняя ступень разочарования в себе, о ней я поведаю дальше.

О том, как мы шныряли по морю, рассказывать очень нудно и незачем, за всё это время практически ничего не произошло, а придумывать для красоты поэмы я не стал, так что, дорогой читатель, расскажу сразу с того места, как мы подошли к маяку. Был уже вечер, в окнах горел свет, а огонь маяка так же лениво продирал тьму, как и обычно, и я понял, что или Кира и Соломон всё еще там, или маяк захватили Японцы, так как Сахалин в этом времени принадлежал им. И, по словам Элизабет, там на Сахалине в основном были колонии для заключенных, которые работали на заводах и добывали ресурсы. Короче говоря, ужасное время.

Мы подошли поближе к моему причалу, который не изменился ни на доску. Я был весь в мурашках, и меня потряхивало, именно поэтому я решил дождаться утра. Когда я вспоминал все эти события, чтобы запечатлеть их на бумаге, я два раза переписывал концовку, так как потерял рукопись первого, более подробного и правдивого варианта. С более красочным объяснением и подробным обоснованием и изложением. Если сначала рукопись была, я не побоюсь этого сказать, «Гарри Поттером», то теперь это дешевый комикс, который и читать-то не стоит. Но так как вы знаете уже, что я за человек, но всё равно читаете меня, дочитайте это до конца, потому что хоть тут я вам не вру.

Всю ночь я сочинял речи на бумаге и подготовился так, что у меня был ответ на любой вопрос. Утром я дрожащими ногами вышел на палубу и увидел, как Соломон, уже собрав всю рыбу, поднимается по тропинке вверх к маяку. Ему всё равно было на то, что рядом стоит тот самый корабль, что в прошлый раз раздолбил весь маяк, и похитил меня. Так как я не мог ему крикнуть, я побежал и приказал доставить меня на сушу. Уже через десять минут я тихо поднимался по тропинке, по которой нес кирины вещи, и умилялся с этого. Когда я дошел до ворот, то увидел, что большинство дыр в стене были заделаны, и вообще было сразу видно, что велась кропотливая работа по восстановлению этого места. Когда я сделал шаг за ворота, то сразу же в мой висок уперся ствол моего старого пистолета Макарова, тот самый родной мне кусок холодной стали, которую я много раз прислонял к своему виску в полурвотном состоянии одиночества. Я повернул голову к стволу и увидел, как Соломон быстро опустил ствол и обнял меня, повторяя выражение «Мазаль тов».

Мы стояли так минут пять, и всё это время он повторял, как он благодарен, что я пожертвовал собой ради них с Кирой и запер дверь, чтобы схватили только меня. Я, конечно, был рад встрече и такой похвале, но понимал, что у меня и в помине не было мысли жертвовать собой. Это был радикальный порыв той злой, поглощающей всё внутри меня ненависти, которую я так хорошо чувствовал в этом времени. Но всё же всегда радостно, когда тебя хвалят. Когда Соломон наконец отпустил меня, я протянул ему бумагу, где было написано о том, что я теперь немой человек. Он спросил, как это произошло, я протянул ему бумагу с ответом «давай поднимемся к Кире, и я расскажу».

Соломон сказал, что они с Кирой спустились в подвал, так как причалил тот же самый корабль, что и разбомбил маяк в прошлый раз. Я спросил его, что тогда он делал внизу и о чем думал, когда решился собирать рыбу. Соломон улыбнулся и сказал, что ему неудобно так говорить со мной, когда я молчу и подкидываю листочки. А потом добавил, что это всё разведка, и иронично добавил, что не может дать рыбе протухнуть, как это обычно делаю я. Я написал ему: «очень крутая разведка, раз аж такой неумеха, как я, его заметил» и улыбнулся над его смехом надо мной по поводу рыбы. Соломон смеялся, но я был недоволен этим его риском, так как в таком случае Кира могла остаться одна без присмотра, на коляске долго бы она не продержалась.

Когда мы спустились вниз, я был настолько удивлен, что помню как сейчас эти чувства. Аромат ее духов — эта вишня в ликере — уже наполнял коридор и будил во мне волнительную, но приятную дрожь. Кира стояла на месте и смотрела на меня, еще раз для невнимательных, она стояла сама и смотрела на меня, стояла, понимаете, сама! На ее лице играли эмоции от самых простых детских до самых глубоких и сложных. О боже, как же я соскучился по этому лицу! Она то улыбалась, то плакала, а потом, когда поняла, что это и в правду правда, ринулась ко мне, заключила меня в объятия и тихонечко прошептала:

— Я тоже тебя люблю.

В этот момент в моей голове пронеслась вся моя жизнь, я вспомнил, как перед своим исчезновением сказал ей, что люблю ее и, не дождавшись ответа, выбежал навстречу тьме. Она столько ждала! Но я был рад, что я всё же дождался ответа и услышал его сейчас. И также крайне разочарован, что изменил своей любви. Тогда я не знал, что она была взаимна, и мне было больно только за себя, теперь же я понял, что мне больно за нас. Я осмелился поцеловать ее тонкие нежные губы, мне не было оправдания, но я так любил ее.

Кира была хороша собою, ее худые от инвалидности ноги набрались силы и стали фигуристы, ее тело окрепло и стало страстно желанным мне. А ее глаза, ее глаза… это было просто чудо. Я помню, как по приезде у нее был тот же самый пустой серо-голубой оттенок, как и у меня. Теперь же ее глаза были карие, насыщенные светом и любовью ко мне, я, конечно, не понимал, как такое может быть, но оно было. Это были те самые глаза, которые снились мне на Аляске и про изменение которых я читал статью, а потом и рассказал ее Кире, это было чудо, в тот момент я понял, что Кира обрела настоящую любовь ко мне. А мой предательский поступок стал наиболее болезненным. Ее губы нежно прикасались к моим, и даже моя беспокойная совесть, которая постоянно напоминала мне, что я козел, на секунду отступила, и была счастлива за меня, и отпустила меня из своих оков, чтобы насладиться моментом. В этой комнате горел огонь любви, который мы посеяли теми темными временами и который разгорелся, несмотря на всё, что с нами произошло.

Мы кратко объяснились о том, как я потерял голос, а Кира встала с инвалидной коляски. Дело в том, что, когда произошло изменение во времени, все болезни именно так же, как и грех Соломона, обнулились. Чудо, не правда ли? Еще Соломон рассказал и показал, как им на ту самую радиостанцию пришло сообщение с объяснением всего случившегося. Теперь пристигните ремни, дорогие читатели, в этой главе объясняется вся задумка этого кружка юных космонавтов.

Дело состояло так: я и не помнил, что был давним работником Компании и когда-то давно согласился на эксперимент, в него входило мое постоянное пребывание на маяке, пока Компания из космоса играется с переворотами во времени. Первый переворот произошел в тот момент десять лет назад, именно в это время начинается моя память. Ребята изменили время этим экспериментом и попали в мир, в котором вы все сейчас живете с Советским союзом, Гитлером и прочей фигней. Им это дело не понравилось, и они решили изменить время еще раз, попав в время, в котором сейчас я и война на Аляске, но ресурсы для работы машины довольно необычные, и для их сбора и проработки нужно время, те самые десять лет моей жизни на маяке. Топливом для машины, которая приоткрывала занавес времени, являются людские останки после гибели в ядерном взрыве. Именно для того чтобы изменить время во второй раз, Компания попала в идеальный мир. Тут была катастрофа Чернобыля, тут Хиросима и Нагасаки. И всё это время Компания перевозила через мой маяк топливо для этой машины, которую они построили в Сибири. Поэтому я ничего и не помнил, потому что меня выдернули из настоящего времени, и мои воспоминания о детстве и родителях забылись так же, как я потихоньку забывал и мир прошлый с моим любимым Советским Союзом. И только Кира и Соломон являются моим якорем в том мире, именно из-за них я до сих пор помню прошлый мир, который я ненавидел, когда был в нем, и который так люблю сейчас, когда живу в другом. Ну, мысль о том, что в каждом мире я нашел любовь, была интересной, но то, что обе девушки сейчас тут не давало покоя моей вновь пробудившейся совести.

Еще Соломон сообщил, что ужасный вирус, который был вызван изменением того времени, убил всю верхушку людей Компании на луне, так как один из экипажа заразился им в Японии и скрыл это, и что перед смертью директор запустил таймер ядерной бомбы, которая находится на луне. Также там находится и еще одна машина времени, которая поможет вернуть то первое время, которое было десять лет назад и в котором не было ни Киры, ни Соломона, и именно это перед смертью директор Компании хотел от меня, чтобы я вернул девственное время, где все работники, включая и директора, еще живы.

Я поймал себя на мысли, что хочу, чтобы эта бомба взорвалась, и то, что они направили ее прям на Аляску, было мне по масти. Я хотел вернуть то время, в котором я не страдал от своей измены, и взять с собой Киру и Соломона. Но Соломон мою мысль не поддерживал. И явно был против смерти всех людей, что воевали в грязной войне на Аляске, я же говорил ему, что они не заслуживают жизни и он не видел, что за ад там творится. Он же говорил, что жалеет, что рассказал мне правду обо всём, и разочарован, что я ставлю свои хотелки и хотелки Компании выше жизней людей, тем самым превращаясь в того, чьи методы экспериментов над людьми мы вместе осуждали. Но он и не мог знать, что мне было уже всё равно на этот мир и, как ни странно, на Элизабет, которую я так любил. Я хотел изменить время, забыть свое предательство, облегчить совесть перед тем, что Кира была взаимно влюблена в меня. Это новое изменение времени было нужно мне не только чтобы уничтожить эту грешную войну, но и в первую очередь чтобы облегчить свою грешную жизнь, ведь, как вы помните, в новом времени всё обнуляется, и мне нужно было это обнуление, чтобы я никогда не совершил того, что совершил. Теперь просто вдумайтесь, на что такой «святоша», как я, был готов, а главное, какой это умный ход для человека, который постоянно себя принижает и говорит, что его даже в титрах не указывают.

В моей голове это было так: бомба взрывается, я ничего не делаю, чтобы предупредить всех этих людей, хотя у меня есть на это силы и власть через Элизабет. Я собираю останки, каким-то непонятным способом отправляю их на луну в мире, где нет никакой космической программы, не зная, как делать топливо, делаю его, не зная, как пользоваться этой машиной, проникаю в то время, когда запускали первую машину, ломаю ее и вместе с Кирой и Соломоном ухожу в закат на маяке. Вместе с этим у меня появляются такие бонусы как память первого времени, прощение, отсутствие вины за измену Кире, так как измены не будет, также я и не участвовал никогда в массовом уничтожении людей. Собственно говоря, моя совесть чиста, у меня есть Кира и друг — вот именно так в моей голове и выглядел мой план. И у меня была крайне сильная для моего типажа мотивация, как же я был слеп в своей идее. Я понял, что Соломон тут будет играть против меня.

Бомба должна была упасть на Аляску в тот самый день, когда Безымённый будет выходить на дуэль с Орда-Джаном, это было идеальное время для взрыва, так как большее количество людей соберется в одном месте и больше топлива получится из их горелых тел. Вы, наверное, сейчас сидите и удивляетесь, как я, верующий человек с постоянными муками совести и крайне нравственный, способен на такое, зная, что придет расплата от Всевышнего. Вот так и способен, и скажу больше, я был способен на всё. Я понимал, что, для того чтобы я стал счастливым с Кирой, должно произойти всё это зло, и придет мир, в котором я не изменял ей.

Я понимал, что Соломон никак не изменит то, что бомба взорвется. И мне нужно было только сидеть и ждать. Я говорил Кире, что всё это время неправильно и оно неестественно, чем пытался уговорить ее на то, чтобы она поддержала меня. Я говорил ей, что и в моем времени, том самом девственном, она сможет ходить, так как в нем всё так же обнулится для нее, а я вспомню родителей, детство, и, скорее всего, они даже еще будут живы. Конечно, мне не давала покоя мысль о том, как я мог согласиться на такой эксперимент. Может, в той жизни на самом деле у меня ничего и не было. Но я старался об этом не думать.

Тем временем корабль всё стоял и ждал меня обратно, я же решил не возвращаться, чтобы облегчить свое трусливое существование. Соломон же, наоборот, хотел поехать и предупредить всех этих людей о том, что скоро вся их игра взлетит на воздух. Я был не против этого плана, так как понимал, что ему вряд ли поверят массы, а только посчитают за сумасшедшего. Кира тоже хотела поехать, но я ее отговорил. Экипаж корабля не хотел покидать маяк без меня, так как все понимали, что разочаруют этим Элизабет. Я же обманул всех и сказал, что позже приду на Аляску сам,. хотя уже понимал, что приду только тогда, когда все будут мертвы. Конечно же, дорогой читатель, ты понимаешь, в какого садиста я превратился из-за всех этих обстоятельств. В голове своей я защищал любовь, и правда была на моей стороне, так как, несмотря на гибель людей, я думал, что верну порядок естественного времени, запустив машину и предотвратив заранее прошлое вмешательство, которое всё поменяло. Конечно же, я понимал, что в том первом времени вся верхушка Компании будет жива. И, скорее всего, снова будут экспериментировать, именно для этого они и возложили на меня эту миссию вернуть их к жизни. И я был согласен на это, потому что хотел убежать отсюда подальше, прихватив с собой ту единственную ценность, которая у меня осталась.

Также же я начал бояться, что, когда Элизабет узнает, что я остался на маяке. Она придет сюда сама или пошлет катер размотать всю эту местность вместе со мной. Но я тайно надеялся, что она умрет в городе от взрыва бомбы. Моя паранойя достигла небывалых высот. Соломон же отправился уговаривать людей на Аляске оставить ту местность города алых крыш хотя бы на время.

Что касается меня и моей веры в Бога, в это время она стала максимально слаба и ужасно отдалена от истины, и всё это еще мелко сказано. Я заблуждался и думал, что Бог использует меня в своем плане по спасению мира, который он изначально задумал. Эта мысль питала мою мотивацию.

Соломон отправился с кораблем в Японию, а потом крайне быстро пришел на Аляску, где наш герой узнал о моем предательстве Киры. Он ничего не рассказал про меня Элизабет, этим самым отдалив от меня гнев этой женщины. Конечно же, по поводу его теории ядерного взрыва к нему все прислушались, но никто не поверил. Тем не менее приближался день икс. Соломон отправился в город алых крыш. И в этой поездке увидел все ужасы этого мира. Он увидел войну, работорговлю, все эти ток-шоу. Но ничто из этого не сломало его волю к тому, чтобы уговаривать всех этих людей уйти отсюда. Он пошел к мэру города, но тот не поверил ему, так как никто не летал в космос, а значит, что и базы с бомбой там быть не могло, и даже если бы это оказалось правдой, никто не возместит ему финансовый ущерб отмены встречи этой великой дуэли. Так что все попытки Соломона убедить людей в том, чтобы ему поверили, летели в тартарары.

Соломон каждый день вспоминал мое новое и ужасное отношение ко всему миру, но он не отвернулся от тех слов, которые я ему сказал на ступеньках в подвале, когда нас обстреливали и я еще не был таким безумным. О том, что есть настоящая любовь и она только она могла спасти мир, и он не забыл этих слов, потому что они были истиной, пускай и говорил их неуравновешенный социопат. Именно эта истина давала ему мотивацию призывать этих людей, когда над ним смеялись. Я же сидел и считал дни и часы до взрыва бомбы. В один момент я даже смирился с тем, что Соломон умрет со всеми этими людьми там. Это было ужасное смирение, потому что в нем не было добра, это было предательство друга, пускай я и не верил в дружбу, что и доказывал ранее.

Но как-то вечером на закате я вышел к огню маяка и увидел на горизонте рыжий отблеск, именно в это время Элизабет вышла к морю на той стороне за сотни километров в ожидании меня. Пускай это был фантом, но я вспомнил, что думал в день свидания с ней. Что блеск этих рыжих волос я увижу и с маяка. В этот момент мое сердце сжалось так сильно и так больно от осознания себя. И я бы наверняка закричал, если бы в этот момент ко мне не поднялась бы Кира. Она увидела мое состояние и пришла подбодрить.

— Я увидела, что ты на пределе, Артур. Решила выйти.

О, с каким же удовольствием я слушал ее голос, это тот самый голос, который выводил меня из тьмы во сне на Аляске, он как свет маяка! Я мог слушать его до бесконечности. Я взял Киру за руку и поднес ее ладонь к своим губам, к губам, предавшим ее. Я нежно целовал ее руку, и из моих губ вырвался вздох, и слезы потекли на нее. И совесть или еще что-то проснулись во мне, и я решил вызволить своего друга, единственного друга, из этой клоаки бесчестья. Хотя заранее я сказал ему, чтобы, если его никто не послушает, он убирался оттуда так быстро, как только мог, но по-видимому, он этого не сделал бы, и, поняв это интуитивно, я решил отправиться за ним. Естественно, я был слишком откровенным трусом, чтобы идти на Аляску через лагерь Элизабет, и специально для переезда нанял японских контрабандистов, чьи контакты у меня появились за месяцы службы у огненной леди. Кира упрашивала меня взять ее собой, я же никак не мог этого допустить, так как, если бомба взорвалась бы и мы не успели бы выбраться, умерли бы все трое. Но я не мог допустить, чтобы этот птенчик, недавно вставший на ноги и расправивший крылья, погиб ужасной смертью. Так что я отправился один.

Моя мотивация была в том, что мне нужно было заглушить, несмотря ни на что, эту вину перед Кирой, а заглушить ее я мог только, забыв свой поступок, а забыть я мог, только если бы сделал еще одно изменение во времени. А сделать его я мог, только если бы умерли все эти миллионы людей и я вмешался бы во время и вернул тот первый девственный мир, в котором жил более десятилетия назад. Я постоянно повторяю вам одно и то же, чтобы вы поняли, насколько я много раз думал об этом и верил в это, что это поможет мне. Также я явно сходил с ума, потому что эти мысли кругами ходили у меня в голове, не отпуская ни на миг. Также, видите, мой мотив был безжалостным и очень жестоким по отношению к людям, живущим тут. Этим самым я позже доказал себе, что любая сложность в нашей жизни может выбить нас из привычной колеи жизни, поступков, нравственных убеждений и религиозных взглядов и толкнуть на ужасные, но на наш взгляд в тот момент, оправданные нами действия для достижения наших целей. И вот, в принципе, это произошло со мной, мне было всё равно на то, во что я верил годами, ради того чтобы оправдать себя перед собой и Кирой. Ведь она так меня любила, и я не мог причинить ей эту боль, боль от признания в моем поступке.

Соломон бегал из угла в угол и говорил всем, что городу скоро конец, а меж его бесполезных попыток городу и действительно приходил конец, оставалось пара дней до события дуэли и до запуска ракеты, о которой было уже известно каждому человеку не только в городе, но и во всём мире. Наш Соломон привлек внимания толпы, и у него появилась репутация городского сумасшедшего, а еще рейтинг на ток-шоу, и образовалась своя фан-база. Но ничто из этого не помогало ему в его спасательной миссии и убеждении людей в скорой гибели. А между тем Элизабет уловила в его словах правду, так как я доказывал это, явившись в их жизнь немного ранее. Она отменила поездку в город алых крыш, и с терпением и трепетом ожидала моего скорейшего возвращения к ней, ожидая предупреждения от меня лично о том, что город будет уничтожен.

Я же тайком по реке на катере контрабандистов пробирался сквозь затихнувшую ради события войну. По моему грандиозному плану я должен был любыми силами вытащить Соломона из города и отвезти на маяк. Но по стечению обстоятельств я неохотно принимал то, что я жутко опаздываю. И по моим самым скромным подсчетам я прибывал в город уже после взрыва бомбы. Но как ни странно, мной руководила какая-то сила, и я не мог остановиться и повернуть свой катер.

Тем временем время тоже не могло повернуть вспять и спешило к тому роковому моменту. Я не знаю, как именно проводил то время Соломон, но я знаю, что на тот момент в город уже прибыл Орда-Джан и его орда. Миллионы людей собирались в городе, и проспект Смерти уже пах кровью воинов. Элизабет отправила Артура и Джонни Фэйка в город и просила догладывать ей обо всём, что там происходит, этим они и занимались. Пока она ходила по своему пляжу взад-вперед, выискивая взглядом любую точку, появляющуюся на горизонте, нервно ожидая моего появления, я, как и она, в это время ходил по палубе в тот же зад и перед. Она не спала — я не спал, а время шло и пришло в тот роковой для меня и, в принципе, для всего мира день X.

Ужасная мокрая мглистая погода уже окутала город алых крыш, по которым хлестал веселый дождь, и изредка на горизонте небес было видно молнию. Разогревающие перед главным событием схватки и дуэли уже гремели во всю, а удар бомбы по моим подсчетам должен был случится именно после конца главного события. Люди проливали тоны крови, веселились и терпеливо ждали своей смерти, напоследок разогрев свой разум масштабным шоу. Они все ждали конца этой повести той войны, что зародилась между этими войнами. И были в предвкушении последнего боя, так сказать, долгожданной финальной серии сериала в реальной жизни с реальными потерями. Но они и не могли поверить, что эта серия может быть последней и для них. Я был на подходе к городу и даже видел его на горизонте.

Я так же, как в это время и Элизабет, смотрел прямую трансляцию события. Джан и Безымённый первый раз вживую увидели друг друга. Видно было, как этот выходец из леса безумными глазами протыкал Джана насквозь, но ни у одного, ни у другого не было страха смерти в глазах: оба пришли сюда, чтобы уйти отсюда живыми. Никто не мог запретить или навязать этим двум воинам правила этой драки, но все ждали, когда начнется, пока противники рассматривали друг друга. Дождь падал на папаху Джана, он взглянул в небо и в этот момент увидел раскат молнии в половину небес. Это был его знак к началу поединка, и так же, как в детстве на пастбищах, он доверился этой молнии как провидению свыше и своему оберегу. Молния была его гербом и его спутницей с самого детства, и под ее гром он вытащил дамасскую сталь из ножен, на эфесе блеснула золотая молния, и Джан ринулся в бой.

Между противниками было метров пятьдесят, и как только Джан сделал свой первый шаг, то его оппонент уже сделал два и бежал на него. У Безымённого не было пистолетов, у него, как и в лесу, были бесшумные виды оружия. У него на спине, на голом торсе, висели две катаны, и по ходу его движения эти две катаны быстро переместились в его руки. Джан короткими, но уверенными шагами проходил метр за полминуты, а его противник уже был на половине пути, когда из толпы народу послышался волчий вой. Этот вой поверг толпу в хаос, и в кое-каких местах толпа расступалась. И вот в тот самый момент, когда Безымённый уже подпрыгнул для двойного удара катанами, из толпы народу вырвалась стая волков, которые пришли поддержать своего альфу. Они никогда его не бросали, потому что однажды их не бросил он.

Джан отбил двойной удар и отступил на пару шагов назад, волки подошли к хозяину и огрызнулись в сторону его врага, каждый из них был готов к бою на смерть. А из толпы вышли другие преданные своему хозяину люди, это были горцы, лучшие воины Кавказа, которые были готовы на такую же смерть, что и их противники. Джан, увидев своих людей, идущих к нему на помощь, посмотрел на них и рявкнул как медведь, закричав им, что сам справится. Горцы остановились в ожидании продолжения так же, как и вся толпа. Они ни на секунду не удивились храбрости своего командира. А я в этот момент начал сомневаться в его благоразумии. И не я один, вся команда контрабандистов быстро переметнулась и осуществляла ставки онлайн против Джана, потому что он был против не одного человека, а еще шести взрослых и довольно больших волков.

Джан достал свой хлыст, которым он отгонял от овец таких же волков в детстве и пошел вперед, волки оскаливались на него и по одному ринулись в бой. К Джану подбежал первый волк и кинулся ему прямо в глотку, но был разрублен пополам от носа до хвоста. Второй волк подкрался сзади и укусил Джана за икру, выпотрошив наружу мышцы, пока третий волк бежал вслед за первым. Воин Кавказа быстро среагировал и отрубил второму волку пасть по глаза, но его пасть осталась зажата на мышцах Джана. Третий, мчащийся вслед за первым, волк был рассечен хлыстом и убежал в толпу с окровавленной, но не смертельной раной. Четвертый и пятый бежали один по правую, другой по левую сторону Джана, зажимая его в клещи. И прыгнули на него одновременно, но Кавказец увернулся и прыгнул в сторону, оба столкнулись друг с другом и были разрублены. Джан протер от крови свою шашку об рукав фамильной черкески и посмотрел на Безымённого. Тот стоял с шестым, последним волком, и в его глазах так же не было страха. Толпа ревела и гудела, приветствовала своего Геракла. Для них он был лучшим гладиатором, идущим на смерть. Джан, прихрамывая и теряя кровь, шел на противника и, увидев второй раскат грома и молнии в небе, пошел еще увереннее. Гроза была прямо над ними, он будто был поддержан своим отцом Зевсом. И это было очень приятно наблюдать тем его воинам, кто знал его любовь к молнии.

Волк так же, как и хозяин, бросился на свою хромую добычу, но волка не хватило и на секунду боя с Джаном. Он уже лежал в своей крови, скулил и смотрел, как его альфа рубится на мечах с лучшим когда-либо жившим воином. Бой на мечах продолжался около двадцати минут, где-то на восьмой минуте Безымённый остался без одной катаны: при атаке Джана дамасская сталь победила японскую и разрубила ее пополам. Силы наконец-то были равны. Но лучший боец превзошел другого лучшего бойца, и Джан в прекрасно техничном выпаде отрубил руку Безымённому. И в таком темпе они дрались еще пять минут, пока один из них не истек кровью. Последнего удара не было из-за темпа боя и сердцебиения, наш мститель за кровь отца лишился всей своей крови, и его сердце остановилось.

Очень иронично прозвучали эти слова мститель за кровь, ведь город, как вы помните, назывался Хеврон-Бецер, город-убежище, и не один мстящий человек не смог бы в нем утолить свою жажду мести. Исключением не стал и воин леса, он познал на себе силу этого пророчества. И поплатился за свою ошибку жизнью. Он мог придерживаться своего первоначального плана и идти на юг по фронту и, возможно, прожил бы еще много лет. Но он выбрал путь в ненавистный ему город, чтобы тут погибнуть.

Джан сел около поверженного противника, закрыл ему глаза, встал и посмотрел на небо. Вытянул свою шашку в сторону небес в знак победы над противником, вся его орда закричала его имя. На эфесе блеснула молния, отражая свет небесной сестры. В ушах воина прогремел грохот. Над головой Джана вверх устремлялся уже маленький отдаляющийся самолет, который скрылся за дождевыми облаками. Этот грохот в ушах Джана был гром, после него в небе просияла еще одна красивая вспышка света, и глаза кавказского воина закрылись навсегда. Молния ударила прямо в шашку Джана. Как бы эпично это не прозвучало, молния стала его смертью. Весь город, за исключением ратуши и мотеля в центре, был одноэтажным, и молния четко ударила по шашке Джана как по самой высокой точке на проспекте Смерти. Та, чью красоту он всегда ждал, закрыла его глаза на веки.

На поле боя лежало семь трупов. Народ еще ничего не успел понять. Но в истории этого времени имена этих воинов запомнят так же, как и запомнили Ахиллеса и Гектора, воинов, погибших легендарной смертью. Третий волк, убежавший от удара хлыста, вернулся и лег рядом с мертвым хозяином, прижался к нему, а потом схватил его за ремни на спине, державшие ножны для катан, и медленно потащил своего альфу с улицы, предвидя беду, и был несомненно прав и верен до конца, пускай он струсил в начале, но в конце он вернулся, потому что любил хозяина, так же, как и я возвращался за Соломоном, пускай поначалу и был готов отпустить его на смерть.

Когда воины Кавказа бежали к своему мертвому военачальнику, над их головами резко расступились облака, весь народ почувствовал приближение сильного ветра, и все, кто был в городе, как один увидели то, что предвещало им скорую смерть. Над головами людей самолет врезался в что-то похожее на ракету, которая несла им гибель, а с моего ракурса над городом случился тот самый взрыв, который так ревностно пророчил им Соломон. Теперь каждый человек, смеявшийся в лицо этому седому еврею, вспоминал его с предсмертной паникой и чувством своей неправоты. Я смотрел на горящее небо со слезами на глазах, и через мгновение до меня дошла взрывная волна и опрокинула меня с ног на зад.

Я видел, что врезавшийся в бомбу самолет врезался в нее довольно высоко. До города явно не доходил эффект ядерного ада. Город в большей своей части был в такой же безопасности, как и я сейчас, пускай и немного пострадал, но не так, как бы пострадал, если бы ракета достигла своей цели. Я не знал, кто мог пойти на такое. Бомба должна была взорваться на земле, а не так далеко в небесах. Я также радовался этому, как и горевал. Радовался тому, что Соломон жив, а горевал над тем, что я остался при своих грехах, ведь надеялся, что миллионы их жизней искупят мой грех.

Когда мы добрались до города, то были встречены людьми в панике и шоке. Кто мог и кто не мог пытались вырваться из города, а я везде искал Соломона. Кругом был хаос и разбитые стекла в домах, напоминало мне самую горячую точку боевых действий. Трупы воинов, умерших на дуэли, даже не убрали с проспекта Смерти. А людской крик доносился до берегов стоящей у Сахалина Аивы и буквами иврита впечатывался в его стены. Я ничего не понимал и просто бродил по улицам, пока не встретил старого знакомого Джонни и Артура Фэйка. Они взяли меня под ручки, дали по морде и повели из города, и я понимал, куда они меня ведут.

Самое главное — это то, что Кира не смогла удержаться на месте и отпылала со мной на той же контрабандной лодке, что и я, только она всё это время пряталась в нижнем отсеке. Когда братья загрузили меня в свою лодку, я увидел Киру на берегу, и она увидела меня, я проклинал тот момент, потому что был беспомощен и бессилен. Она рванула ко мне и обняла меня, тогда Джонни с усмешкой посмотрел на нас и отдал приказ об отходе от города. Кира не выясняла, почему меня схватили, и никто с ней не разговаривал: все еще были в шоке от увиденного взрыва. А Кира взрыва не видела, но была в шоке от вида Джонни и Артура Фэйков и разрушенного города. Я не мог ни написать, ни сказать ничего, потому что у меня с речью, ну вы помните, и руки были связаны за спиной возле задницы, они наконец-то оказались на своем месте. С Кирой никто не разговаривал, а на меня не обращали внимание до самого прихода на базу Элизабет, где меня ожидало возмездие.

Ей уже доложили, что я был с девушкой, и Элизабет была в шоке, что я не явился к ней, как прибыл на Аляску. А что я придумывал в своей голове, это отдельную книгу по психологии можно было написать. Я думал, что она убьет меня, потом Киру, потом достанет меня из преисподней и снова убьет, но я был рад, что Киру она убьет всего один раз, так как из рая ее не выцепишь. Я знал и понимал, кто такая Элизабет, и еще больше придумывал, что со мной будет. Но больше всего для начала я боялся посмотреть в ее глаза.

Кира не отходила от меня и нежно смотрела, ее взгляд говорил: «Я с тобой до конца, причем любого конца», В этой девушке было гораздо больше силы жизни, чем во мне когда-либо, и она была ей к лицу. Она была такая красивая, а эта новая, незнакомая мне храбрость ее характера. Это как оазис в засушливой пустыне моей жизни. Я боялся, нервничал, потому что произошло то, чего я совсем не ожидал, и вся моя надежда на дальнейшее счастье уходила у меня из-под ног с каждым проходимым нашим кораблем метром. Кира… Как же мне описать ее сейчас! Эти карие глубокие глаза, видящие сквозь боль, эти ее волосы цвета каштана, которые покрывали ее плечи, барханы цвета песчаного пляжа; аромат духов, ликера, вишни и кедра, которого я так не мог распознать; улыбка, которая, как и глаза, убивала существование боли в этом злом мире; ее белые красивые зубки, немного наклоненные под маленький угол в одну сторону; ее щеки, пылающие краской при каждом взгляде на меня — всё это давало общей картине ее лица только плюсы, никаких минусов, да и мое сердце эти плюсы приумножало именно так, как приумножает сердце любого влюбленного человека. Она и без моей в нее влюбленности была хороша и на инвалидной коляске, и тем более сейчас, когда каждый член экипажа этого корабля, несмотря на ужасы перенесенного взрыва, начинал замечать ее красоту. У нее был очень звонкий смех, когда она умудрялась рассмеяться, ее смех отличался от всех остальных крайней ноткой на октаву выше любого. Не смотря на смеющихся, можно было понять, что она среди них. А добрая душа, которую сам Бог наградил добротой, не могла оставить меня в покое, потому что я так жалел, так жалел о том, что скоро она будет не моя, меня разлучат с ней, скорее всего, навсегда. Эта боль была той самой болью отдаления от нее, как в том первом моем сне на Аляске. И самое ужасное — это осознание полного бессилия. Кира видела это в моих глазах, но своим долгим лучистым взглядом всегда старалась меня перебороть, и это получалось, пускай и ненадолго.

Скоро мое сердце забилось скоростью человека, болеющего аритмией: мы подходили к базе Элизабет. И я не знал, что ей говорить, да откровенно говоря, я думал, что меня пристрелят как собаку в первые десять минут после схода на сушу. Но этого не произошло. Мы сошли на берег, и ужасного высрела, ой, выстрела не прозвучало. Вместо этого я увидел ту, которая тоже раньше нежно смотрела на меня. Она приказала своим людям отвезти в дом Киру, а меня отвела в сторону и развязала руки. Дала мне ручку и блокнот, и я слышал этот перелом в ее голосе, который она так хотела удержать. Но не смогла и тихо, почти всхлипывая, произнесла:

— Пиши.

Я очень быстро, подробно, с миллионом извинений написал ей подробности всего того, что произошло, и сам себе удивился, что не обманул и написал всю правду обо всём. Обо всех своих чувствах и переживаниях, как и о мотивах и желании уничтожить кучу людей ради своего оправдания. Она минут десять читала и видно было, что еще и перечитывала. Плакала, бралась ладонью за губы, краснела, белела и иногда яростно смотрела на меня так, что я думал: мои часы сочтены. Когда ее эмоциональный шок немного утих, она протерла нежное лицо платком и начала свой монолог:

— Ты знаешь весь мой характер, мои принципы, мою жестокость, все мои грехи. Какой я черствый и неприступный человек. Только мое воспитание обязывает мучить тебя до конца твоей жизни, делать с тобой всё что угодно. Всё мое мировоззрение работает сейчас против тебя. Я желаю тебе смерти и унижения, погибели и самых тяжелых мук и в конце концов таких же страданий, как и у меня сейчас, этой боли в сердце. Я готова рассказать всё про нас этой девушке и уничтожить остатки твоей жизни и ее тоже. И для меня это не составит никакого труда, и ты знаешь это. Но знаешь, всё, что я сейчас желаю тебе, если я это сделаю, будет значить, что я никогда тебя не любила, а это, к сожалению, не так. Я сама не поняла, как влюбилась в тебя как малое дитя, когда ты уехал, я считала тебя своим Пьером Безуховым, а себя твоей Ростовой. Но по-видимому, грубо и глупо ошиблась. Ты несомненно Пьер, только я не твоя Ростова. Я всю жизнь хотела быть чьей-то Ростовой, но стала первой и бывшей Курагиной.

Всё время этого монолога глаза Элизабет были полны слез. А мои — ужасного страха, но, как я сказал раньше, эта женщина была поломана мною. Поломана этой любовью, заставляющей прощать и желать человеку, которого любит, только добра. Я никак не ожидал такого расклада дела и тем более от такого сурового человека. Но Элизабет отпустила меня и мою долгожданную Ростову. Не загубив наших жизней ни физически, ни правдой, которая разбила бы Киру и уничтожила меня. Она не рассказала ни о чем том, что повергло бы Киру в шок от моих действий, но всё же она причинила мне одну боль, и эта боль была не по ее вине, а скорее всего, по моей. Эта боль была моей общей болью вместе с Кирой.

Я узнал, что Соломон всё-таки нашел, как уничтожить летящую на город бомбу. Он пришел к Элизабет, и всё ей рассказал про ракету, и она поверила. Он придумал план, который приведет в исполнение, если не уговорит людей покинуть город. Он погиб, вы не ошиблись в домыслах, Соломон, тот самый седой красивый еврей, умер страшной смертью в огне ядерной реакции. Он был тот человек, который приехал на маяк ради жизни пациентки, кто защищал людей, которых знал меньше поугода, и рисковал своей жизнью ради них,, кто в итоге сел на самолет и полетел навстречу ракете, полетел навстречу своей смерти, как и сел на самолет и полетел к нам на Сахалин, чтобы спасти Киру.

Я, конечно, был в шоке, когда стоял возле Элизабет, и думал, что это большой розыгрыш. Зачем он это сделал, я не понимал, я понял бы, если бы на его душе еще оставался долг за тех, кого он погубил. Но он был чист, очищен веянием нового времени. Почему он сделал это? Ради тех, кто не любил его, не знал его, ради тех, кто грешен и порочен, ради тех, кто смеялся над ним. Для меня в тот момент это было загадкой. Ему не нужно было делать этого, он мог спокойно дожить свое время с чистой совестью. Но он всё равно сделал всё то, что станет этой историей. Историей непонятного мне героизма для людей, которых и не должно было быть в общем.

Прошло несколько лет после того случая, и только тогда я начал потихоньку осознавать, что сделал Соломон. Он спас не только всех этих людей, которые никогда и не сделают что-то хорошее, достойное этого спасения. Он спас того, кто был так далек от истины, хотя всю жизнь думал, что живет мало-помалу правильно, он спас меня от меня же. Даже если бы я провернул всё то, что хотел бы провернуть, этих людей бы и не было, и греха за их смерть тоже не было, и я, возможно бы, и забыл их. Но тот факт моего поступка остался бы в вечности, и Соломон не допустил этого, не допустил проклятия на мою душу потому что сам знал, что это такое. Он не был должен, но всё равно закрыл свой долг, спас всех и с избытком. А всё потому что однажды лежа на ступеньках в обстрелянном маяке он слушал меня и истину из уст друга, правду о любви из книги Библии «Послания к Коринфянам», из 13-ой главы. О том, что любовь и есть великий спаситель.

Вы до сих пор думаете, что я главный герой этой книги, но я поспешу вас разочаровать. Главный герой далеко не я, и даже не Соломон, у нас тут главная героиня — это героиня, которая не человек вовсе, эта героиня — живая любовь, та любовь, которая была дана тем людям, которые всем своим видом показывали, что не могут любить, да и не умеют. Девушке Элизабет была дана прощающая любовь, которая прощала, когда она должна была просто уничтожить. Любовь Киры, девушки, потерявшей сначала отца, потом ноги, потом мать, потом Соломона, но всё это не сломало ее. Потому что у нее в сердце был этот огонь, который плавит камень. Даже поступок того волка к своему хозяину дает нам свидетельство того, что в этом мире есть преданность и любовь. И наконец, Соломон, который никому ничего уже не был должен и обязан, у него в конце концов даже мотивации не было на этот поступок, но почему-то он его сделал. Потому что ему была дана любовь, которая спасла миллионы грешных душ.

Мораль этого, не побоюсь сказать слово, боевика в том, что в этом грешном мире, где Бог постоянно показывает чудеса, люди, не верят в них. Потому что смотрят и не видят. Но у Бога есть то, что люди видят, — это Его любовь, данная нам по благодати. Люди ощущают ее, принимают, но не понимают, что она от Бога. Соломон умер за людей, хотя ничем не был им обязан. Он отдал свою жизнь, чтобы у них был этот шанс на видение этой любви и Божьих чудес в этом грешном Капернауме, где Бога так и не приняли.

Пока я стоял на улице возле Элизабет и усваивал услышанное мной, из дома вышла Кира и, увидев мой разбитый вид, кинулась мне на плечи. Элизабет смотрела на то, как она обнимает меня, и тихо сквозь слезы приказала Колину:

— Увези их, откуда там ты его взял. Увези его, умоляю.

Я видел, как мучается Элизабет, и эмоции от услышанного подвига Соломона наконец-то сделали свое дело. Я нежно высвободился из объятий Киры. И смотря в глаза Элизабет, писал неразборчивым почерком свое послание. Я показал листок Элизабет и Кире, на нем было написано мое признание. Я не мог смотреть, что мои дела сделали с Элизабет, и понимал, что я должен быть справедливо наказан. Элизабет прочитала, кивнула мне и пошла в дом, рыдая от боли. Кира читала мои слова, и я видел в ее лице накатывающуюся печаль, которая разбивала меня об скалы. Я не мог смотреть на то, что она чувствует сейчас, но я должен был сделать это. Она упала на колени, зажала лицо руками, и мои ноги подкосились, и я упал вслед за ней. Я собирал ладонями ее слезы, падающие с нежных рук. Когда я через мгновение осмелился взять ее за плечи, она не оттолкнула меня, как я ожидал этого. Вместо этого она посмотрела на меня из-за мокрых от слез рук и повергла меня в шок. Вместо тех наполненных светом карих глаз я увидел тот самый серо-голубой цвет моего одиночества, и в голову мне с горечью пришла мысль: «потеряла больше, чем приобрела». Я всё понял, я уничтожил этим признанием душу своей любимой, убил в ней жизнь. Растоптал ее доверие и поверг ее чистую жизнь в мрак лжи. Она нашла спасение в этом времени и, не успев им насладиться, погибла. Пока я смотрел на нее глазами, которые понимали, что ее больше не будет в моей жизни, она стала, тихо проглатывая слезы, говорить.

— Помнишь, Артур, мы говорили о том, у кого какая цена, ты тогда сказал, что тебя не купишь. И я помню каждое свое слово.

Речь ее колебалась, она словно теряла голос. Но я ее слышал.

— Я сказала тогда, что, если мне вернут ноги, я отдам всё, что смогу отдать. И именно на твоем маяке мне вернули их, и это было лучшее время в моей жизни. Я видела любовь.

Она сделала небольшой перерыв, чтобы сглотнуть слюну и грустно дополнила:

— У меня нечего нет в этом мире.

Она помолчала, а кусочки моего сердца тем временем падали как обожженные лепестки роз.

— И тем не менее, Артур.

Я смотрел на нее в ожидании приговора.

— У меня есть одно, что я могу отдать, и я отдам это тебе. Не подумай, пожалуйста, что я делаю это из-за того, что должна.

Она тяжело вздохнула и улыбнулась мне.

— Я отдаю, потому что люблю. Я отдаю тебе мое сердце. Оно твое.

Я откровенно заплакал еще сильнее, чем мог. И уже Кира ловила ладонями мои слезы, тихо шепча мне на ухо, что простила меня уже в момент прочтения записки. Мое сердце было покорено тем, что Кира простила меня за то, что я разбил ее на части, любовь дала ей подняться.

— Артур, сегодня тот самый день. Тот самый день моего приезда на маяк.

Я непонимающе посмотрел на нее. А потом она поставила всё на свои места, и я вспомнил.

— Сегодня день смерти моего отца. Проклятие неудачи вернулось ко мне спустя год передышки. И сегодня самое тяжелое, выпадшее на мою жизнь горе.

Внутри меня рвалась душа, я не мог не понимать, что проклятие Киры никуда не делось в том году, когда ничего не случилось за весь день по ее приезде, на самом деле кое-что произошло. Мое появление в ее жизнь и было прошлогодним проклятием. А сегодня очередное продолжение.

Теперь ей оставалось только понять это самой. Выдержит ли ее сердце это осознание?

Она потеряла больше, чем приобрела, вдвойне.

The End

Я надеюсь, что вам понравилась эта странная, грубая история, и вы поймете в этих сырых строчках потенциал и смысл, который мы в них вложили. Вы же хотите узнать, что произошло дальше и как эта книга попала к вам абсолютно из другого времени? Как говорится во всех непонятных фильмах, продолжение следует. Артур Топи'Киллия, то есть я, Кира и Элизабет, а также братья Фэйк появятся в следующей части Капернаум vol. 2.0. Также, читатель, я больше не называю вас дорогим, потому что вы уже прочли книгу и с меня хватит этой лести. Но в следующей части я снова назову вас дорогим, так что ждем.

Книги Артура Топи'Киллия, написанные под псевдонимом Евгений Плотников, можно найти на Wildberries и Ozon, в книжных интернет-магазинах ЛитРес и Ridero:

— Там где, сердце, 2019г.

— Молодость lights, или Время молодых, 2022г.

Официальное сообщество в VK: vk.com/arthur_topikillia