Calypso: Awakening

Друзья

Воздух был густым, как лапша, и тяжелым. Каждый вдох обжигал легкие смесью пепла, сладковатого запаха разложения и едкого озона — точь-в-точь как после грозы, что прошла стороной, так и не омыв землю. 2027-й год. Мир, каким мы его знали, сгнил за считанные месяцы. И началось всё с Апофиса. Не с предупреждений, а с огненного крещения — камень размером с гору пришел в тишине и врезался в ледяные воды Северной Атлантики. Первым вздохом агонии стала ударная волна, выбившая стекла в радиусе тысячи километров. Потом пришла вода, смывшая целые города в небытие. Но это было лишь предисловие.

Настоящий ад разверзся, когда по цепной реакции начали взрываться АЭС. Одна за другой, словно адские петарды, вспыхнули станции в Мексике, по всей Северной Америке, в Канаде… Континенты обратились в радиоактивные руины. Досталось и Европе, и России, и Африке. Выжили лишь те, кого спасла безжалостная даль: Австралия, Новая Зеландия, клочки Саудовской Аравии. Острова-призраки в бушующем океане хаоса.

В небо поднялось погребальное покрывало — радиоактивная пыль, пепел мегаполисов, смешанные с космической породой. И из этого адского коктейля родилось нечто новое, тихое и невидимое — споры, покрывшие землю смертоносной пленкой. Но до этого откровения мне предстояло дожить.

Сознание возвращалось ко мне медленно, продираясь сквозь липкую вату боли. В висках вбивали раскаленные гвозди, и каждый удар молота отзывался тошнотворной волной во всем теле.

— Голова раскалывается? — раздался рядом спокойный, обтрепанный жизнью голос.

Я с трудом разлепил веки, слипшиеся чем-то влажным. В глазах поплыли оранжевые круги от костра, отбрасывающие пляшущие тени на обветренные, грубые черты незнакомца. Я его не знал. Но когда я очнулся, он был здесь — единственная точка опоры в опрокинувшемся мире.

— Не знаю… кто… — выдохнул я, и слова вышли хриплыми, чужими.

— Вспомнишь. И прости, что наши тебя по башке зарядили. Правила: чужака без спроса к лагерю не подпускаем.

Его рука, твердая и костлявая, впилась в мой локоть, помогая подняться. Он повел меня к походному лазарету — пропитанной запахами йода и гноя армейской палатке, где тенью сидел усталый мужчина в халате, когда-то белом. Врач констатировал потерю памяти, его пальцы были липкими от антисептика. Мы вернулись к костру, к гипнотизирующему треску сырого дерева.

— Держи, подкрепись. — Он протянул мне банку тушенки. Жир застыл желтоватыми разводами на жести. Консервы стали валютой, а свинина — роскошью.

— Благодарю. Но я не ем свинину, — отказался я машинально, какое-то глубинное чувство протестовало против этого мяса.

— Что, мусульманин? — он приподнял бровь, шрам на щеке пополз вверх.

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда надо проверить, обрезан ты или нет, — его усмешка была короткой и резкой, как щелчок затвора. — Артем!

Из сгущающейся темноты материализовался крепкий парень, его плечи были шире дверного косяка, а в руках он сжимал самодельный топор.

— Звал?

Я встал. И сам не понимая почему, движимый внезапным порывом, обнял его. Мое тело, забывшее разум, вспомнило мышечную память. Оно узнало друга. Я повернулся к Вадиму, накинув руку за плечо.

— Ты его помнишь? — поспешил спросить Вадим, его глаза сузились, наблюдая за нами.

— Нет. Но чувствую, что он — друг, — проронил я, отпуская Артема. Ткань его куртки была грубой и пропахшей дымом.

— Да ну? Я тебя с первого взгляда не признал. Оброс, замызганный. Ладно, я тороплюсь. Это чья же «малышка» у обочины? — он кивнул на покрытую грязью «f90».

— Моя, — откликнулся я, и в памяти что-то щелкнуло, слабо и глухо.

Артем попросил подбросить его. Я согласился. Путь занял минут пятнадцать, мы молчали, и только хриплое урчание мотора нарушало тишину. Он указал на деревушку с покосившимся забором, выглядевшую мертвой.

— Можешь ехать. За мной скоро Шохруз и Радмир будут.

Я не стал настаивать, развернулся и поехал обратно. Было уже совсем темно. Неприютная, густая темнота, что пьет свет и надежду. Я заблудился, свернул не на ту грунтовку и выехал на пустынное поле. На его краю, у самого леса, тускло светился одинокий оконный проем, словно маяк для потерянных душ. Решил спросить дорогу.

Подъехав, постучал. В ответ — гробовая тишина, такая, что слышно было, как кровь стучит в висках. Дверь была не заперта, скрипнула, словно вздохнув, и я медленно вошел внутрь. Воздух был спертым, пахшим пылью, плесенью и чем-то кислым, сладковатым. В дрожащем свете керосиновой лампы я увидел фигуру. Оно сидела, сгорбившись, на стуле, неподвижный, как изваяние.

— Радмир? —вымолвил я что помнил, и мой голос прозвучал кощунственно громко.

Он поднял голову. Его лицо было мертвенно-бледным, а по коже, словно ядовитые черные жилки, расползалось нечто темное и пульсирующее. Я замер, чувствуя, как ледяной ужас сковывает конечности. Радмир и вправду, он с низким, нечеловеческим рыком бросился на меня. Сработал чистый инстинкт – я успел сделать подсечку, перекинул его через себя, с трудом скрутил бьющееся в конвульсиях тело и, запихав в багажник, захлопнул крышку. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди, во рту стоял металлический привкус страха.

Сзади раздался резкий, металлический щелчок затвора.

— Стоять! Не двигаться! — прозвучал резкий, напряженный окрик.

Я медленно, очень медленно обернулся. На меня смотрел темный, бездушный ствол ружья, а за ним — знакомое по описанию лицо.

— Это ты, Шохруз? — выдохнул я, пытаясь совладать с дрожью в коленях.

Он опустил оружие и коротко кивнул, его глаза были пусты и суровы.

— Что с ним? — показал я на багажник, из которого доносилось приглушенное, булькающее рычание.

— Заражен. Его надо завалить. Отойди, — последовал безжалостно-спокойный, отточенный ответ.

Он отстранил меня плечом и приоткрыл багажник. Запах бросился мне в лицо — металлический, соленый, дикий.

— Убить? — в моем голосе звучал неподдельный ужас. Это был мой друг, пусть и забытый.

— Он – угроза. Не мешай, — отрезал он, прицеливаясь в шевелящуюся массу внутри.

Я действовал на чистом адреналине. Резкое движение, захват – и Шохруз без сознания на земле. Дыша как загнанный зверь, я занес его в дом, прихватил стоявший в углу, будто ждавший меня, автомат Калашникова, его холодный металл успокаивающе лег в ладонь, и разложенную на столе, испещренную пометками, карту. Затем сел в машину и гнал сквозь тьму до самого рассвета, пока не наткнулся на заброшенный, почерневший от времени домик лесника.

Остановившись, с автоматом наготове, я открыл багажник. Радмир лежал, скрючившись, но черные жилки исчезли. Кожа была бледной, но чистой. Он смотрел на меня ясным, хотя и полным животного страха, взглядом.

— Ты в порядке? — спросил я, не опуская ствол.

— Скажем так, после багажника – не очень. Развяжешь?

— Позже, — отозвался я, помогая ему выбраться. Его руки были ледяными.

Мы зашли в дом, пахший старой древесиной, пылью и мышами. И вдруг что-то тяжелое и неумолимое ударило меня по голове. Последнее, что я увидел перед тем, как сознание уплыло в черную пучину, – как темная, безликая фигура валит с ног Радмира.

Я очнулся от острой, жгучей боли в руке. Надо мной склонялся незнакомец в длинной, темной накидке с капюшоном и маской, скрывающей лицо. Он забирал шприц, наполненный моей темной, почти черной в этом свете кровью. Рядом на полу лежал связанный Радмир. Закончив, незнакомец, не сказав ни слова, скрылся в черный подвала. Я стал судорожно искать что-то острое, чтобы перерезать веревки, царапая запястья до крови, но тщетно.

Вдруг дверь скрипнула. На пороге стояла маленькая, хрупкая девочка с огромными, испуганными глазами, в которых отражался весь ужас этого мира.

— Помоги, — прошептал я, и в моем голосе была не мольба, а хрип последней надежды.

Девочка молча, с какой-то потусторонней ловкостью подошла и развязала узлы. Я, потирая онемевшие, окровавленные запястья, подкрался к двери в подвал и распахнул ее. На меня тут же обрушился кулак, но я успел уклониться и ответил точным, хлестким ударом в печень. Незнакомец отшатнулся, и в его руках мгновенно оказались два длинных, изогнутых ножа, блеснувших в полумраке. Девочка заплакала. Я прикрыл ее собой, ствол автомата дрожал в моих руках.

Странно, но незнакомец замер, а затем медленно, почти нехотя опустил ножи.

— Выйдем, — прозвучал его механический, лишенный эмоций голос, искаженный маской.

Мы вышли. Бой был коротким и жестоким. Он был невероятно силен, его удары были быстрыми и точными. После очередного апперкота, пришедшегося точно в подбородок, я рухнул в объятия все той же кромешной тьмы.

Пришел в себя уже вечером. Рядом на корточках сидел Радмир, его лицо было искажено беспокойством.

— Где он? — сорвалось у меня, с трудом приподнимаясь на локте. Голова гудела, каждый вздох отдавался болью в ребрах.

— Вот он, я, — раздался тот самый механический голос. В дверях, залитый последними лучами заходящего солнца, стоял незнакомец. Он снял капюшон, открыв темные волосы, но маску оставил. — Чай с мятой? — В его руке дымилась кружка.

— Благодарю, откажусь, — солгал я, хотя мятный чай был моим самым любимым с детства. Доверять было рано.

В комнату робко заглянула та самая девочка. Я медленно поднялся и сел за грубый деревянный стол, чувствуя, как ноют все мышцы.

— Спасибо за гостеприимство, но нам пора. Можешь вернуть наши вещи?

— Меня зовут Амира, а это мой брат, Сударь, — представилась она тихим, мелодичным голоском.

— Приятно познакомиться, — прогремел его механический голос, контрастируя с нежностью сестры.

Мы назвались в ответ, вышли, уселись в машину. Я повернул ключ зажигания – в ответ лишь сухой, бесплодный скрежет стартера. Машина была мертва.

— Радмир, что с тобой случилось? — начал я, открывая капот и с надеждой вглядываясь в грязный, замасленный двигатель.

— Все смутно… Вадим, наш командир взвода, послал меня с Шохрузом за медикаментами в Тюмень. Лагерь был недалеко. В одной аптеке ничего не было, поехали в другую, в больницу на окраине. Я нашел нужное на втором этаже, но меня окружили они… зараженные… Пришлось прыгать из окна. Выбрались, остановились на ночь в каком-то сарае. Шохруз отошел проверить периметр, а я открыл багажник, чтобы достать воды… И оттуда на меня прыгнул один из них. В накидке с капюшоном, лица не разглядеть. И… он меня поцеловал. Я ждал укуса, когтей, а он… просто прикоснулся губами. Потом все помню обрывками: крик Шохруза, выстрел… Он стрелял в того, но попал мне в руку. А дальше – только пробуждение в твоем багажнике.

— Прикинь, если тот, кто тебя поцеловал, был мужиком, — усмехнулся я, пытаясь снять напряжение, но получилось неубедительно.

Радмир мрачно уперся взглядом в землю, его кулаки сжались, костяшки побелели.

— Если что, я пошутил. Прости.

Вдруг он с рыком, тем самым, нечеловеческим, бросился на меня. Я отпрыгнул за машину, сердце уйдя в пятки. Мы носились вокруг грязной «f90», как в каком-то сюрреалистичном мультфильме, а Сударь и Амира с холодным любопытством наблюдали за этой погоней.

— Помогите! — кричал я, уворачиваясь от цепких рук.

— Ты… думаешь… я тупой?! — рычал он, его голос был полон ярости.

— Нет! Ну, может, чуть-чуть! — увернувшись, я вскочил в салон, захлопнув дверь.

— Злой! — завопил он, запрыгивая на крышу и принимаясь лупить по ней кулаками, вдавливая металл.

— Не злись ты!

В конце концов, Сударь, движимый то ли милосердием, то ли раздражением, ловко скрутил обезумевшего Радмира и заткнул ему рот кляпом из грязной тряпки.

— Не благодари, — произнес он мне своим металлическим голосом.

— Все равно спасибо, — выдохнул я, выбираясь из машины, весь в синяках и ссадинах.

Сударь предложил помочь с машиной. Он снял плащ, но маску и капюшон оставил, принявшись ковыряться в моторе. Тело и форму он скрывал оверсайз вещами.

— Зачем тебе понадобилась моя кровь? — поинтересовался я осторожно, стоя рядом.

— Для лекарства.

— Получилось?

— Да. Но его мало. Хватило только на меня и Амиру. И то… эффект временный.

— А откуда ты знаешь рецепт?

— Дедушка, — отрезал он, резко захлопывая капот. Разговор был окончен.

Вернувшись в дом, мы застали Амиру спящей в углу на матрасе, а Радмира – все так же бьющегося в связках. Сударь молча заварил мятный чай. Завязался тягостный, прерывистый разговор.

— Я так понимаю, до нас тут были люди. Что ты с ними сделал?

— Вампиры, — прозвучал механический ответ, от которого похолодела кровь.

— Вампиры? Объясни, что происходит в этом мире. У меня провалы в памяти.

— Позже, — бросил он, допивая чай. Он склонил голову на стол и заснул, будто выключился. Я, движимый любопытством, попытался приподнять его маску, но он молниеносно, словно робот, схватил меня за запястье с такой силой, что кости затрещали, и оттолкнул. Пришлось сидеть и ждать утра. Глаза сами собой закрылись. Сознание вернулось ко мне с резкой, оглушительной болью — ударом затылка о боковое стекло. Я сидел за рулем «F90», чье голодное рычание сливалось со скрежетом днища о дорогу, больше похожую на груду костей и ржавого железа. Каждый удар отзывался в позвоночнике тупым эхом голода и усталости. Рядом, в душной кабине, пахшей бензином и потом, сидел Радмир. Он был неестественно спокоен, его пальцы, покрытые тонким слоем сероватого земленого налета, ровно лежали на коленях. В расселинах кожи на его шее и висках пульсировал тусклый биолюминесцентный свет бледно-желтых грибных спор.

— Радмир? Куда мы едем? — мой голос был хриплым от недавнего сна. В голове плавала густая мгла, сквозь которую пробивались обрывки кошмаров.

— Узнаешь позже. Скоро приедем. Его ответ был экономен, как всё в этом мире.

Я едва успел сфокусировать взгляд на дороге, как перед колесами зияла глубокая колея, заполненная мутной водой.

— Осторожно, там яма! — выкрикнул я, но было поздно. Мы врезались с лязгом, который отозвался во всем теле. Из-под машины донесся звук рвущегося металла — торчащий арматурный зуб вспорол брюхо нашего коня. В зеркале заднего вида, в облаке удушливой коричневой пыли, плыл темный, покрытый грязью Porsche 911. Он держался намертво, как тень, экономя каждую каплю топлива нашего общего маршрута.

— Кто это?

— Сударь и Амира, — коротко бросил Радмир, не глядя на меня.

Вскоре мы подъехали к гигантскому, полуразрушенному ангару, затерянному в чаще леса, который теперь больше напоминал скопище огромных, покрытых плесенью кораллов. Ржавые стены были исцарапаны ветром и временем, а у входа валялись опрокинутые бочки из-под горючего, давно высохшие до дна. Войдя внутрь через массивную, скрипящую дверь, мы оказались в полной, давящей тишине. Воздух был холодным и пах остывшим металлом, пылью и чем-то звериным, перебиваемым сладковатым, гнилостным запахом грибницы.

С грохотом, от которого содрогнулась земля, двери захлопнулись, отсекая путь к отступлению. И из глубины ангара, из-под его тенистых, проржавевших сводов, на нас хлынула толпа. Толпа зараженных. Их кожа была землисто-серой, будто присыпанной пеплом, а глаза — мутными, затянутыми бельмом. Но самое жуткое — их тела. Они были покрыты причудливыми, древесными наростами грибов, от мелких чешуек до крупных, потрескавшихся шляпок, слабо светящихся в полумраке. Из горлов вырывались хриплые, нечленораздельные звуки. Но, добежав до нас в паре метров, они резко остановились, словно наткнувшись на невидимую стену, и затихли, расступившись. Из прохода неспешно вышел старик. Зараженные шарахнулись от него, недовольно порыкивая, но покорно шли за ним по пятам, как стая преданных псов.

И вдруг из этой толпы, словно выпущенная из лука стрела, на меня бросилась высокая девушка. Ее кожа, в отличие от других, была чистой, без следов грибка, лишь покрыта грязью и пылью. Ее рваная, когда-то элегантная одежда, болталась на прекрасной форме для этих времен. Удар был стремительным и страшным, он пришелся мне в грудь, вышиб воздух и отбросил за пределы ангара. Мы с ней оказались снаружи. Она билась с яростью дикого зверя, ее движения были резки, смертоносны и лишены всякой человечности. Я едва успевал уворачиваться, чувствуя, как ветер от ее кулаков обжигает кожу. После очередного апперкота, от которого в глазах взорвалось море черных звезд, я рухнул на колени, ожидая последнего удара.

— Успокойся, дитя, он — гость, — раздался спокойный, властный голос.

Старик помог мне подняться. Его пальцы, старые и узловатые, сжали мой локоть с силой стального капкана.

— Прошу прощения за столь горячий прием. Еды осталось в обрез, но постель найдем. Меня зовут Менделеев.

Внутри ангара, вопреки ожиданиям, царила странная, почти домашняя обстановка, собранная из обломков прошлого мира. Были расставлены походные кровати с тонкими, истрёпанными матрасами, грубые столы из ящиков, горел тусклый, мигающий свет от гудящего генератора, работавшего на самодельном биотопливе из грибной массы. Пахло бензином, жидкой вареной похлебкой с сомнительными добавками и едким человеческим потом.

— Итак, ребятки, прошу вновь извинить за прием. Паёк ваш будет урезан, раз уж рты лишние. Как вас звать?

— Меня Радмир, а его…

— У меня много имен, — перебил я, поймав на себе изучающий, как скальпель, взгляд старика. — Люцифер, Нуар, Калипсо.

— О, это хорошо. Многогранность — признак ума в мире, где выживание — искусство. Интересно, почему она напала именно на тебя, а не на твоего друга?

— Может, это та самая, что поцеловала Радмира? Здоровая девушка вряд ли стала бы это делать, — усмехнулся я, но смех вышел нервным, сдавленным. Я украдкой посмотрел на темные, почти черные подтеки, проступившие сквозь ткань на моем предплечье после удара. Моя кровь всегда была такой. Не особенной, как он думал. Просто... темной.

— Возможно. Она говорила, что была очарована чьей-то… красотой. Я ее за это отругал.

— Ненормальная. Скажите, а у зараженных… бывает разум? И расскажите про этот мир. Я многое забыл. Проговорил я оглядываясь.

— Конечно. Раньше мы скрывались в бункерах. Я был ученым. Мне привезли двух детей – Сударя и Княгиню, ту самую, что вас атаковала. На них должны были ставить жестокие опыты. Я… подменил сыворотку. Они выжили, и я сбежал с ними. С тех пор прошло два года. Мы изучаем город из теней. Мы узнали, что кроме обычных зараженных – я называю их «грибники» – есть другие. Разумные. Сильные. Я называю их «мимы» – мыслящие вампиры. Они не покрыты спорами. Они эволюционировали. Или деградировали. Они питаются людьми. А грибники... те просто часть новой экосистемы.

Ночью, в палатке, которую нам выделили, я не сводил глаз с Радмира. Воздух был густым и холодным. И я не ошибся. Его тело начало содрогаться в тихом, жутком припадке. Кости захрустели, как ломаемые сучья, а кожа потемнела, покрываясь знакомыми черными прожилками, а поверх них стали прорастать светящиеся нити мицелия. Я рванулся наружу, чтобы позвать на помощь, и столкнулся лицом к лицу с Княгиней. Ее глаза горели в темноте холодным, фосфоресцирующим светом, но на ее коже не было ни единой споры. Удар — короткий, точный — и я полетел вниз, в пустоту, в очередной раз преданный тьмой.

Очнулся я от острого запаха гнили и тления. Я был связан по рукам и ногам, лежа посреди мертвого города, на площади, устланной костями, поблескивающими в лунном свете. Княгиня стояла надо мной, в ее руках была ракетница — драгоценный ствол, патроны к которому ценились на вес золота.

— Знаешь, «грибники» обожают красный цвет. Один увидит – позовет всех. Что будет, если я запущу в небо светящуюся очередь? — ее голос был сладким, как мед, и ядовитым, как цикута. Она выстрелила. Огненный шар, алый, как свежая кровь, взмыл в небо, безвозвратно сжигая ценнейший патрон. И вдалеке, в ответ, послышался первый жестяной, голодный вопль.

Я приготовился к смерти, закрыл глаза. Но на нее с низким, звериным рыком набросилось огромное, покрытое мохом существо. Это был Радмир, но не человек. Он разорвал мои путы одним движением когтистых лап, бросил связанную и оглушенную Княгиню на спину ожидавшей рядом лошади, и мы помчались прочь, уходя от нарастающего, как морской прилив, хаоса стаи. Еле укрылись в полуразрушенном здании, бывшем, возможно, школой или больницей. Внутри, среди развалин, я заметил тусклый свет и нашел дверь в подвал. Открыв ее, я увидел кошмар — окровавленные обрывки тел, развешанные на крюках, как туши на скотобойне. Запах смерти был таким густым, что его можно было резать ножом. Это была не охота. Это были запасы. Захлопнув дверь, мы вскочили на коней и понеслись обратно к ангару.

Сзади на нас стал наплывать другой всадник — на огромном, угольно-черном жеребце. Он скакал так легко и бесшумно, будто невесом. При лунном свете я разглядел его лицо — неестественно бледное, с ярко-зелеными, фосфоресцирующими глазами и иссиня-черными волосами. Черты его лица кольнули меня смутным, забытым воспоминанием. Он на мгновение замер, рассматривая меня, и в этот момент Радмир, не теряя ни секунды, ударил его лошадь по ногам. Всадник с проклятием рухнул на землю. Мы умчались в ночь, наш побег оплачен сэкономленной секундой.

В ангаре, на холодной металлической крыше, я пытался осмыслить произошедшее, собрать в голове разрозненные куски пазла. Воздух был чист и холоден. Послышались тяжелые, мерные шаги. За моей спиной стоял Сударь.

— Что случилось? — последовал его механический, безжизненный вопрос.

— Ничего… все нормально… — пробормотал я, валясь от усталости, и провалился в тяжелый, беспамятный сон.

Проснулся я в палатке уже под вечер. Сударь, оказывается, занес меня туда. Вышел — ангар жил своей странной, размеренной жизнью. Я увидел, как Сударь, окруженный десятками зараженных, аккуратно, с хирургической точностью вправляет вывихнутую руку одному из «грибников». Тот сидел смирно, лишь тихо поскуливая, а другие в это время молча, с почти ритуальной серьезностью, чистили от споров и грязи старые фильтры для воды. Зрелище было одновременно жутким и трогательным.

— Что со Змеей? — спросил я, подойдя поближе.

— Если ты про Княгиню, скоро узнаешь.

Менделеев собрал импровизированный совет у бочки с тлеющими углями — единственного источника скудного тепла: я, Радмир, Сударь и связанная Княгиня.

— Итак, что произошло? — начал он строго, его глаза сузились, становясь похожими на щелочки. — Ты потратила сигнальную ракету. Бесцельно.

— Я хотела… его убить, — пробормотала она, не поднимая глаз.

— Почему? Его кровь может быть ключом. Мы не можем позволить себе роскошь убивать потенциальные ресурсы.

— Он чужой! Он не наш! Он принесет сюда смерть!

— Ты пойдешь с ним на задание. Это приказ. Вы должны наладить контакт. Без этого мы не найдем противоядие. Его кровь… она особенная.

— Я возражаю! — сорвалось у меня. Я не хотел идти куда-либо с этой психопаткой, тратить на нее силы и патроны.

— Вы должны, — его тихий, спокойный голос не допускал возражений. Он был тише шепота, но тверже стали. — Ваша цель – раздобыть препараты из городской больницы. Ее охраняет мим, один из сильнейших. Принесите и его кровь. Люцифер, вот твой автомат. Патронов — три рожка. Экономь. Постарайся не пристрелить напарницу.

Он протянул мне Калашников. Металл был холодным и привычным в руках. Вес смерти, которую нужно было дозировать.

— Посмотрим, — бросил я на Княгиню колкий, полный ненависти взгляд. Она ответила мне тем же.

Перед выездом я уединился в углу ангара, развел маленький, почти ритуальный костерчик из щепок — жечь дрова попусту здесь было нельзя. Ко мне молча подсели Сударь, потом Радмир. Мы сидели, слушая успокаивающий треск огня, вглядываясь в язычки пламени, которые были единственной роскошью, которую мы могли себе позволить.

— Люци, а расскажи, что той ночью было? После того как я… превратился.

— Ты меня спас. А потом я уснул на крыше.

— Я помню, как рычал, как ненавидел все вокруг, — заметил он задумчиво. — Но также помню, что должен был защитить тебя. Защитить свою порцию еды и клочок тепла.

— Рад, ты начинаешь вспоминать. Это хорошо. Это очень хорошо. Проговорил я улыбаясь искренно

Позже я попросил у Сударя клочок оберточной бумаги и обугленную палку и нацарапал несколько строчек стиха, навеянного всем этим безумием. Не успел показать — Княгиня грубо, с ненавистью позвала меня в путь.

Мы оставили лошадей на опушке, чтобы не рисковать ими, и пешком, крадучись, проникли в кирпичную пятиэтажку на окраине леса. Спустились в сырой, пропахший плесенью и мочой подвал и затаились в ожидании мима. Просидели в гнетущей, давящей тишине часа два. Я ждал извинений, хоть какого-то слова, но так и не дождался. Глаза слипались, адреналин отступил, и я уснул.

Меня разбудила несильная, но унизительная пощечина. Открыл глаза — передо мной стояла ослепительно красивая, но смертельно опасная девушка в обтягивающей черной одежде с ярким плащем. Рядом была связанная Княгиня.

— Любите поспать на дежурстве, — прошипел ее сладкий и ядовитый, как нектар, голос. — Хорошо, что я не потратила на вас нож.

— А ты, я смотрю, любишь поработать языком? — огрызнулся я, пытаясь скрыть страх, сковывающий горло.

— А ты мне нравишься. Наглый. Не то, что эта кислятина, — кивнула она на Княгиню. — В вас, людях, еще осталась искра. Это вкусно.

— Ты кто?

— Мило злишься, — взяла она меня за плечо, и ее пальцы впились в мышцы с силой тисков, потащив в соседнюю комнату.

— Эй, мы не настолько близки, чтобы…

— Чтобы что? — остановилась она, ее глаза сверкнули алым, как свежая рана. — Чтобы тратить на тебя пулю? Согласна. Есть способы экономнее.

— Чтобы 69, — крикнул я через плечо Княгине, пытаясь сохранить последние остатки бравады.

Та лишь с презрением покачала головой, словно жалея потраченный воздух.

— Не переживай, мы не будем ничего считать, — втолкнула девушка меня в темную комнату и щелкнула выключателем. Одна из ламп тут же перегорела, окутав часть комнаты глубоким, почти осязаемым мраком. — Расслабься. Тебя не убьют и не будут четвертовать. Пока что. Ты — потенциальный ресурс.

— А почему я должен тебе верить?

— Потому что я не трачу слова попусту. — она развязала мои руки, движения были быстрыми. — Я не Екатерина Великая. Но могу стать ею, если доведешь.

— Наручники? — спросил я, видя, что она достает их из-за пояса.

— На всякий случай. Люблю норовистых. Добавляет остроты. И экономит силы.

— Стой, я парень, ты девушка, как-то не по-джентльменски.

— Джентльмены вымерли первыми, — атаковала она. Ее скорость и сила были сверхъестественны, я едва успевал реагировать, полагаясь на одни рефлексы. Я пропустил сокрушительный удар в челюсть, и снова мир уплыл в черноту.

Очнулся на большой, промятой кровати. Простыня пахла чужим потом, пылью и сладковатым дымком. Рядом спала та самая девушка.

— О, жив? — потянулась она, как ни в чем не бывало, ее голос был томным. — Голова раскалывается? Это от нехватки качественной пищи. Скоро исправим.

— Еще бы, — пробормотал я, пытаясь сообразить, где я и как отсюда выбраться, сэкономив силы.

— Полежи. Потом займемся делом. Мой позывной – Смерть. Запомни.

Она ушла. Я попытался освободиться от наручников, впивающихся в запястья. Вдруг в самом темном углу комнаты я различил едва заметный силуэт. Я смотрел, не отрываясь, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Послышался сдавленный крик Княгини из соседней комнаты. В тот же миг силуэт рванулся ко мне. Я зажмурился, ожидая смерти, но ощутил лишь легкое обнюхивание — кто-то, прильнув к моей шее, с холодным, безразличным любопытством обнюхивал мою кожу. Дыхание, холодное как лед, подошло к горлу. Я открыл глаза и увидел другую девушку, склонившуюся надо мной. Она была худа, смертельно бледна и одета в длинный, старомодный белый халат.

— Кто ты? — прошептал я, боясь пошевелиться.

— Назови причину, по которой я должна тебя пощадить, — проскрежетала она, ее голос был сухим, как шелест осенних листьев под ногами. — Один аргумент.

— Ты… красивая, — выпалил я первое, что пришло в голову, отчаянная, идиотская попытка шутить перед лицом смерти.

— Что? — она отшатнулась, будто я ее ударил. В ее глазах мелькнуло неподдельное недоумение. Такой реакции, видимо, не предполагалось в ее экономном мире.

— Отпустишь?

— Д-да… — пробормотала она, опуская голову, словно смутившись. Ее расчетливость дала сбой.

— Ключи есть?

— Н-нет.

— Посмотри под подушкой. Обычно там кладут.

Она, двигаясь плавно, как тень, нашла ключ и освободила меня. Ее пальцы были ледяными, как у покойника.

— Спасибо. Но мне нужно спасти товарища.

Мы вышли в соседнюю комнату. Там, кроме связанной Княгини, был тот самый всадник с зелеными глазами. Он был одет в безупречный темный костюм, словно собрался на званый ужин, а не в логово зараженных. Чистота его одежды в этом мире грязи сама по себе была демонстрацией силы и ресурсов.

— Старые знакомые, — заметил он, и его губы тронула улыбка, не достигающая глаз. Смерть тут же зажала рот Княгине, чтобы та ничего не сказала.

— Я тебя знаю?

— Еще бы. И спасибо, что привел ко мне образец 666. Суккуб. — Он бросил взгляд на девушку в халате. — Редкий экземпляр.

Она с немой, всепоглощающей ненавистью смотрела на незнакомца.

— Ты разочаровываешь. Неужели забыл своего одноклассника? Того, кто всегда сидел за соседней партой? Мы делили один учебник на двоих.

В памяти, как вспышка, мелькнуло имя, обжигая оголенные нервы.

— Саша?

— В точку. — Его улыбка стала шире, неестественной. — Из тебя вышел бы неплохой джентльмен.

— Отпусти Княгиню. Проговорил я сам не хотя

— У тебя есть козырь, чтобы я это сделал? Ты был вторым по силе в классе. Я – первым. — Он говорил уверенно и властно.

— Тогда… война? — прозвучало это глупо, особенно с моих уст.

— Война, — кивнул он, и в его глазах вспыхнула зеленая, нечеловеческая ярость. — Смерть, за дело!

Он атаковал меня, Смерть бросилась на Суккуб. Его удары были сокрушительны, каждый мог стать последним. Я пропустил несколько, чувствуя, как уходит сила, но смог послать ответный, отчаянный апперкот. Это его разозлило. Краем глаза я увидел, как Суккуб, двигаясь с грацией и яростью паука, берет верх над Смертью, и в этот момент его кулак, словно молот, обрушился на меня.

Очнулся я на холодном каменном полу рядом с лежащим без сознания Сашей. Во рту был вкус крови и пыли.

— Тебе больно? — спросила Суккуб, склонившись надо мной. Ее лицо было бесстрастным, как маска.

— Терпимо, — простонал я, пытаясь вдохнуть через боль в ребрах.

— Вставай, уходим.

— Развяжи Княгиню.

Вдруг у моего горла появилось лезвие ножа, холодное и острое. Это была Смерть, пришедшая в себя.

— Вон, — прошипела она, ее глаза полыхали чистой, неразбавленной ненавистью. Княгиня, в свою очередь, приставила найденный на полу нож к горлу Саши.

— Отпусти его, и мы отпустим твоего, — заявила Княгиня, ее голос дрожал от напряжения, но был тверд. — Беспроигрышный обмен. Никто не теряет ресурсы зря.

— Отпустите Сашу и убирайтесь к черту!

— Спускаемся вниз. Ты остаешься здесь. Отпустишь его, когда мы будем у своих машин и отпустим Сашу. Минимальные риски.

— Идет.

На втором этаже, у разрушенного парапета, Смерть неожиданно прижала меня к груди. Ее объятия были железными, почти ломающими ребра.

— Извини, нам придется расстаться. Но я найду тебя. Ты мой. — В ее голосе была неподдельная, почти безумная страсть. — Ты... вкусный ресурс.

— С какой это стати? — я окончательно запутался.

— Еще посмотрим, — крикнула снизу Суккуб, уже сидя за рулем. — Отпусти моего парня!

— Что? — я не понимал, о ком она.

— Отпускай его! — потребовала Княгиня, приставляя нож к шее Саши.

Смерть страстно, почти жестоко поцеловала меня, впиваясь в губы до крови, и резко столкнула с обрыва второго этажа. Ее поцелуй был не прощанием, а пометкой. Как метка на запасах.

---

Я очнулся в ангаре. На мягких, пыльных охапках сена, которое берегли для животных. Рядом сидела Суккуб, ее бледное лицо было освещено тусклым светом фонаря, отбрасывающим длинные тени. Экономили на генераторе.

— Ты, помнишь что случилось? — прошептала она, и в ее голосе была несвойственная ей, тревожная нежность, будто она боялась потратить ее слишком много.

— Меня… столкнули… — проронил я, с трудом приходя в себя. Каждая кость, каждый мускул горели огнем. — Экономный способ убийства.

— Чай? — Она протянула мне дымящуюся кружку. Напиток был бледным, почти прозрачным. Листья заваривали в десятый раз.

— Спасибо, Суккуб. — проговорил я, беря чай в дрожащие руки. Знакомый аромат мяты, хоть и выдохшийся, на мгновение смыл горечь страха.

— Меня больше не зовут Суккуб. — пробормотала она себе под нос, отводя взгляд. — Это имя... слишком расточительно. Теперь я – Махина.

— Хорошо, Махина. — кивнул я, принимая ее новое имя. В этом была капля доверия, первая за долгое время. Нерастраченная.

— Пойдем. Тебя ждут друзья. — сказала она, поднимаясь.

— Друзья… — это слово прозвучало для меня странно и подозрительно. В этом мире дружба, казалось, умерла первой, не выдержав конкуренции с ресурсами.

Старость

Я встал и чуть не упал, болела правае колено, но меня поддержала Махина и мы пошли к лаборатории Менделеева. Я рассматривал всю ту же жизнь, которая бурно развивалось внутри ангара.

Дверь в лабораторию Менделеева была приоткрыта, из щели лился тусклый, дрожащий свет керосиновой лампы. Внутри, в этом оазисе скудного света, уже собрались все. Радмир прислонился к стене с показной небрежностью, но его глаза, острые, внимательные, скользнули по мне, оценивая. Сударь стоял неподвижно, его форма сливалась с тенями, лишь маска холодно отсвечивала в полумраке. И Княгиня. Ее взгляд, отточенный и полный привычной неприязни, встретился с моим, задержался на секунду дольше необходимого.

— Наконец-то вы с нами, мой друг! — Старик Менделеев поднялся мне навстречу. Его улыбка была искренней, но уставшей, очерченной глубокими морщинами. Он потряс мою руку — энергично, но я почувствовал, как дрожат его пальцы. — С вами всё в порядке? Как самочувствие?

— Жив-здоров, — я с трудом выдохнул, опускаясь на потертый диван. Пружины с скрипом впились в спину. — Если не считать ощущения, будто по моей голове проехался «Армат». Что я пропустил? Похоже, не просто чаепитие.

Махина молча присела рядом, вжавшись в угол, словно стараясь стать частью обшивки. Ее плечо слегка касалось моего.

— Ничего глобального, — Менделеев сделал театральную паузу, явно наслаждаясь моментом. — Возможно, мы совершили маленький прорыв. — Он торжествующе положил на стол передо мной три крупных патрона. Они лежали на засаленной тряпке, тяжелые, матовые, с незнакомой разметкой на гильзах. — Мы, кажется, узнали слабость мимов.

Я взял один, повертел в пальцах. Холодный металл, непривычный вес. Ничего особенного.

— И что? Они что, серебряные? — я недоуменно пожал плечами, откладывая патрон обратно. — Обычная пуля их лишь разозлит. Потратят боеприпасы, а толку — ноль.

— Ты сначала дослушай до конца, прежде чем нести чушь! — голос Княгини прозвучал резко, как щелчок предохранителя. Она не двигалась, но ее поза выражала предельное раздражение.

Я медленно, исподлобья перевел на нее взгляд. В воздухе на мгновение повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь потрескиванием фитиля лампы.

— Спокойно, всё, спокойно, — Менделеев поднял руки, призывая к миру. — Дело не в металле. Видишь ли, это… биологическое оружие. Внутри — коктейль из особых, агрессивных культур. В микроскопической дозе, но этого достаточно. Того, в кого попадет такая пуля, она не убьет. Она… изменит. Сделает яростным, неконтролируемым. Бешеным. И он обратит свою ярость на ближайших сородичей.

— Вирус бешенства в капсуле, — тихо прошептал я, снова глядя на патрон уже с холодным уважением. — Ну, это хоть как-то оправдывает ту цену, что мы за них заплатили. Ибо из-за этой затеи я чуть не отправился к праотцам.

Внезапно Махина тихо тронула меня за рукав. Ее пальцы дрожали.

— (едва слышно) Слушай, скажи им про меня.

— Ах да, чую, пора и формальности соблюсти, — я сделал паузу, давая своим словам нужный вес. — Представляю вам мою спутницу. Махина. Обычный человек, не зараженный. Пока что.

— Добро пожаловать в наше скромное убежище, дитя! — Менделеев любезно, с некоторой театральностью, протянул ей кружку с дымящимся чаем. — Угощайся. Последняя заварка, но еще ничего.

Махина молча взяла кружку, но не сделала ни глотка, уставившись в темный пол, словно пыталась прочесть в трещинах бетона ответы на незаданные вопросы. Ее молчание стало затягиваться, становясь неловким, звенящим.

— (тихо, наклонясь ко мне) Слушай, Люци, она умеет разговаривать вообще? — в голосе Радмира сквозило неподдельное, почти детское удивление.

— Ну, вообще-то да, я с ней только что разговаривал. А что? — я уставился на него, не понимая.

— (шепотом) Да я за все время от нее только шипение слышал. От телевизора, когда она его смотрела.

— Да не морочь ты мне голову, — я фыркнул, хотя внутри что-то екнуло. — Это вон твоя змея шипит, с тех пор как я ее от верной гибели спас.

— Но, Люци… — старик Менделеев покачал головой, на его лице застыло легкое замешательство. — Она и вправду… издавала странные звуки. И Княгиня это тоже заметила.

Все взгляды, будто по команде, устремились на Сударя. Его металлическая маска была непроницаема.

— Сударь. Ты все слышишь. Что она сказала только что? — я нетерпеливо помахал рукой в его сторону, чувствуя, как нарастает раздражение.

— (ровным, механическим голосом) Она сказала: «Слушай, скажи им про меня».

— Ну вот, пожалуйста. Голос есть, — я откинулся на спинку дивана, делая вид, что ситуация исчерпана. — Кстати, Менделеев, вы сделали то, о чем я просил?

— Да, друг мой. Но, — он наклонился ко мне, понизив голос до конспиративного шепота, — я должен еще раз отметить… ваша подруга. Она издает… нечеловеческие звуки.

Меня это задело за живое. Защитная реакция сработала мгновенно.

— Тогда давайте посмотрим, в чем дело, раз уж все такие любопытные. Давайте лучше вы мне покажите мою награду. — Я с Менделеевым вышли с лаборатории.

Я поднялся и вышел, не оглядываясь. Через мгновение за мной последовал и заинтригованный Менделеев.

— Я ее обследую, если потребуется, — сказал он, поспешая за мной по коридору. — А сейчас — прошу за мной. Я все приготовил по вашему списку.

Он повел меня по другому, более узкому коридору, вглубь ангара, и остановился у неприметной, усиленной стальными ребрами двери.

— А где мы? — спросил я, переступая порог.

Комната была небольшой, но удивительно уютной. В воздухе пахло машинным маслом, озоном и слабым ароматом сушеных трав. На столе, застеленном чистой, но потрепанной тканью, были аккуратно разложены инструменты. Рядом стояли несколько склянок, на полке — банки с болтами и гайками, а между ними — несколько потрепанных книг в самодельных переплетах. На стене висела занавеска в мелкий цветочек, криво прибитая гвоздем.

— Это… личные апартаменты Сударя. Прошу, — Менделеев широким жестом указал на стол. — Все, как вы просили. Сударь улучшил и доработал оборудование, а я собрал для вас химические вещества из наших запасов. — Он помолчал, глядя на меня с немым вопросом. — Если не секрет, конечно, для чего они вам?

Я подошел к столу, с наслаждением проводя пальцами по колбам и склянкам. Знакомый запах реактивов вызвал смутную, но приятную ностальгию по другому времени, по другой жизни.

— Склонность к экспериментированию, — ответил я, тщательно подбирая слова. — И неплохое знание химии, насколько помню. Люблю смешивать, создавать что-то новое. Успокаивает нервы. И иногда… приносит пользу.

Менделеев кивнул, и в его глазах мелькнула тень понимания, смешанная с надеждой.

— В таком случае, ваша помощь мне может очень пригодиться.

Мы снова направились к его лаборатории, и на этот раз я позволил себе обратить внимание на жизнь, кипевшую в бетонных стенах ангара. Она текла по своим, выстраданным законам. В отгороженном уголке дети тихо возились с самодельными куклами из проволоки и тряпья, их смех был приглушенным, будто они и сами боялись его громкости. Старик с обмотанной тряпьем рукой кропотливо чинил куртку, вдевая нитку в дрожащую иглу. Двое помоложе, не поднимая головы, разбирали, чистили и собирали автомат — движения были отточены до автоматизма, каждый палец знал свое дело. Мне кивали. Кто-то молча протянул глиняную кружку с чистой, прохладной водой. Другой, видя мою запыленную рубаху, без слов сунул в руку сложенную, потертую, но чистую ткань. Ощущение чужеродности, ледяной ком в груди, понемногу таяло, сменяясь тяжелым, но терпимым чувством принадлежности к этому островку выживших.

Подходя к двери Менделеева, я уловил приглуженные, но отчетливые голоса.

— …и вот эта рыжая бестия, Смерть, страстно его так поцеловала, а потом просто вышвырнула со второго этажа! Я все видела! — Голос Княгини резал воздух, словно лезвие, и в нем слышалась ядовитая, самодовольная усмешка.

Я распахнул дверь, и звук будто выплеснулся в коридор. Все взоры, как по команде, устремились на меня. Княгиня замолкла, ее ухмылка застыла, но взгляд, полный холодной ненависти, оставался вызывающим. Махина сидела, сгорбившись, втянув голову в плечи, ее пальцы бессознательно теребили край куртки.

— А, я смотрю, уже успели рассказать истории из прошлого задания? — я громко, с некоторой нарочитостью рассмеялся, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу. — Ну да, было дело. Колоритная особа, ничего не скажешь. Щедрая на прощальные жесты.

Княгиня смерила меня взглядом, в котором читалось такое презрение, что, казалось, пыль в воздухе застыла. Я же в ответ лишь растянул губы в широкой, вызывающей ухмылке, демонстрируя полное равнодушие к ее яду.

— Так, успокойтесь, все! — Менделеев с привычной уже готовностью встал между нами, словно живой щит. — Хватит перемывать косточки. Слушайте все! — Он обвел присутствующих взглядом, в котором внезапно вспыхнули знакомые огоньки одержимости. — У нас новое задание. Важное.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Наша цель — проникнуть в одно из убежищ мимов. Разведка доложила, что там хранятся уникальные медицинские препараты, экспериментальные сыворотки. Они могут стать ключом. Не просто к нашему выживанию, а к созданию вакцины. К спасению… возможно, всего, что от этого мира осталось.

Он говорил с горящими глазами, но у меня в груди что-то екнуло, похолодело. Спасение мира. Эта грандиозная, пафосная цель вызывала лишь горькую усмешку где-то внутри. Нужен ли мне этот старый, сгнивший насквозь мир, который с таким усердием сам себя и уничтожил? Мои раздумья прервал Радмир, его практичный голос вернул всех к реальности.

— Есть подробности? Какой план? — спросил он, скрестив руки на груди.

— Конечно! — Менделеев оживился еще больше. — По нашим сведениям, в назначенный день большинства старших мимов там не будет. Останутся лишь немногочисленная охрана и обслуживающий персонал. Мы проникаем, забираем препараты, и — мгновенно отступаем. Чистая, быстрая операция. После успеха мы все направляемся в новое, подготовленное убежище. На Байкале. Точнее, в его окрестностях. Там есть чистое озеро, пригодные земли… Шанс начать все с чистого листа.

Он с жаром расписывал перспективы, а я ловил себя на том, что смотрю на этих людей — на расчетливого Радмира, на загадочного Сударя, на язвительную Княгиню. На сгорбленную Махину. И понимал, что, возможно, дело вовсе не в абстрактном «спасении мира», а в спасении вот этого хрупкого, сбившегося в кучу островка… своего, крошечного мира.

---

Мне и Махине выделили комнату. Вернее, это был переоборудованный гараж на самой окраине ангара, пахнущий остывшим металлом и машинным маслом. И посреди этого пространства, словно жемчужина в грубой раковине, стояла она — моя «Искорка», F90. Я застыл на пороге. Она была неузнаваема. Кузов, когда-то покрытый пылью и сколами, теперь отливал ровным, глубоким цветом, будто его вручную отполировали до зеркального блеска. Диски были новыми, с аккуратными, непотертыми шинами. Капот был плотно пригнан. Сударь явно не просто «посмотрел», а вложил в нее душу. В углу стоял старенький шкаф, у стены — раскладной диван с протертой обивкой, а у входа — небольшой столик с примусом и закопченным котелком. Атмосфера была спартанской, но в этой упорядоченности сквозило некое подобие уюта.

Я с трудом разложил диван и рухнул на него, не в силах бороться с накопившейся усталостью. Проснулся от зверского, сводящего скулы голода. В кромешной, непроглядной тьме гаража я почувствовал, что моя рука затекла и онемела. Махина спала рядом, крепко вцепившись в нее обеими руками, словно боялась, что я испарюсь, растворюсь в этом мраке. Я осторожно, сантиметр за сантиметром, высвободил конечность и, на цыпочках, выбрался наружу.

Ночной воздух был холодным, колючим и на удивление свежим, вымывающим из легких спертость ангара. Я поднялся по грубой, сварной лестнице на крышу. И почти не удивился, увидев там одинокий силуэт. Сударь сидел, поджав под себя ноги, и смотрел на редкие, но яростно яркие звезды. Рядом, на импровизированном очаге из кирпичей, дымился небольшой котелок. Он молча подвинулся, давая мне место. Я присел, чувствуя холод бетона сквозь тонкую ткань брюк. Он протянул мне открытую банку тушенки и единственную, тщательно вытер ложку. Его маска была чуть сдвинута, и в лунном свете я увидел… мягкий, почти девичий овал подбородка и тонкие, бледные губы. Мы ели молча, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием угольков и далеким, тоскливым воем ветра в развалинах. Закончив, он поправил маску, и снова стал непроницаемым, металлическим.

— Что не спишь? — наконец нарушил я молчание, сверяясь с ним взглядом.

— Бессон… — и вдруг его голос, чистый и высокий, неожиданно человеческий, оборвался. Он резко, почти панически, дернул маску на место. — Бессонница, — прозвучал привычный, ровный голос робота.

У меня в голове что-то щелкнуло. Отдельные детали — легкость движений, эта внезапная паника, овал подбородка — сложились в единую, ошеломляющую картину.

— Ты… девушка? — вырвалось у меня, и в голосе прозвучало не только удивление, но и какое-то странное, щемящее облегчение.

— Нет, — последовал немедленный, механический ответ. После паузы добавил: — Думаю, это… генетическая мутация. Побочный эффект от экспериментов.

Он… вдруг резко поднялся, словно его отбросило пружиной, и, почти бегом, скрылся в темном проеме люка. Я сидел еще некоторое время, глядя на звезды, пытаясь переварить это открытие, этот обман, который странным образом ничего не менял и одновременно менял все. Потом спустился вниз. В гараже Махина лежала на диване, свернувшись калачиком. Она крепко спала. Я накрыл ее своим одеялом, забрал подушку и ушел, чтобы поспать в «Искорке», на ее неровном, но знакомом сиденье.

---

И так прошло несколько дней — рутинных, наполненных подготовкой, бесконечной проверкой оружия, неловкими молчаливыми завтраками, иногда я чувствовал на себе чей-то быстрый. Затем мы с Махиной отправились на вылазку — найти кое-какие реактивы в заброшенном лагере, который когда-то занимала одна из банд. «Искорка» бесшумно катила по разбитым дорогам, ее отлаженный двигатель работал почти неслышно. Мы нашли лишь парочку бродивших неподалеку блевантинчиков, которых устранили быстро и без лишнего шума. К вечеру, смертельно уставшие, мы наткнулись на полуразрушенную хрущевку. Я загнал «Искорку» в заросший бурьяном двор, мы вломились в первую же относительно целую квартиру. Пыль, хлам, затхлый запах смерти и забвения. Я сгреб с дивана груду тряпья и старой одежды, Махина, не говоря ни слова, рухнула на это ложе и мгновенно провалилась в сон. Силы покинули и меня, но я из последних сил заставил себя сесть у окна с автоматом на коленях, борясь с тяжелейшими, слипающимися веками.

Следующее, что я почувствовал — это сокрушительный удар в голову. Тьма нахлынула мгновенно и безжалостно.

---

Я очнулся от монотонного гуда двигателя и знакомой тряски. Но это был не ровный гул «Искорки». Салон был тот, но это был хриплый, надрывный рев чужого мотора. Мои руки были больно скручены за спиной колючей пластиковой стяжкой. Рядом, тоже связанная, сидела Махина, ее голова беспомощно болталась в такт кочкам. За рулем чужой, переделанной «Искорки» в темной, плотной балаклаве, скрывавшей все, кроме глаз. Сидел он, наш похититель.

— Я же, кажется, говорил тебе когда-то — не трогать мою малышку, — произнес он, не оборачиваясь.

Голос был приглушен тканью, но сквозь шелест и шум мотора я уловил в нем какие-то смутные, до боли знакомые обертоны. Сердце екнуло, уходя в пятки.

— Кто ты такой? — просипел я, пытаясь игнорировать пульсирующую, раскаленную боль в виске.

— Гений, миллиардер, плейбой, филантроп, — невозмутимо, почти лениво парировал он.

И в этот миг у меня в голове будто что-то перемкнуло, щелкнуло. Воспоминание, давно похороненное под грудой обломков прошлого, всплыло яркой, ослепительной вспышкой. Фраза. Моя собственная, дурацкая, подростковая фраза.

— Что? — я выдавил из себя, глядя на его затылок как на призрак, но внутри все уже кричало, выло от узнавания.

— Это ж ты всегда так отвечал, когда у тебя спрашивали, кто ты такой, зазнайка, — он наконец обернулся, и в прорезе балаклавы блеснули насмешливые, до боли знакомые глаза. — А я… я твой старший брат. Привет, молой.

Одним движением он сдернул маску. Да. Это был он. Старше, суровее, иссеченный морщинами и шрамом через бровь, но он. Брат.

— Сиди не дергайся, сейчас приедем, потом и поговорим, — он снова уставился на дорогу, его пальцы постукивали по рулю. — И кстати… зачётную подругу ты себе нашел. Храбрая. Отбивалась, как черт, пока ты благополучно отключался. Еле связал.

Мы ехали еще с полчаса, пока не свернули в глухой, мертвый лес. Среди голых, обугленных деревьев притаилась основательно замаскированная под холм землянка. Брат заглушил двигатель, и наступила оглушительная тишина. Я на своих еще не окрепших ногах взял на руки все еще без сознания Махину, и мы вошли внутрь.

Там, у печки-буржуйки, возилась девушка. При нашем появлении она резко обернулась, и в руке у нее мгновенно блеснул длинный, тонкий нож. Острые, как у птицы, черты лица, карие, колкие глаза… Еще один удар по памяти, еще один призрак из прошлого.

— О, вот и еще один идиот пожаловал! — ее голос прозвучал сварливо и устало, но где-то в глубине я уловил слабые нотки облегчения.

— Да, ты уж прости наш незваный визит, — брат скинул куртку с видом человека, дошедшего до крайней точки усталости. — Жрать охота донельзя, есть что-нибудь, Ширина?

Я молча стоял посреди комнаты, не выпуская Махину из рук, пытаясь совладать с кашей в голове, с нахлынувшими образами.

— Пакеты с едой в углу, разогрей на печке, — она, не опуская ножа, ткнула лезвием в сторону сложенных аккуратных пакетов с сублиматом. — А ты что молчишь, как партизан на допросе? — ее колкий взгляд уперся в меня. — И кто это такая?

— (сдавленно) А вы… кто? — спросил я, и сам понял, как это глупо прозвучало.

Ее лицо исказилось от возмущения, смешанного с болью. Она одним движением подошла ко мне и отвесила такую звонкую, оглушительную пощечину, что у меня в ушах зазвенело, а по щеке разлилось жгучее тепло.

— Ты свою двоюродную сестру забыл, мешок с костями?!

И тут пелена окончательно спала. Стена обрушилась. Воспоминания хлынули лавиной — детские драки, ее яростная защита, смех, ссоры из-за игрушек, ее дразнящее «Шоколад»…

— Ширина… — выдохнул я, потирая распухающую щеку. — Мила.

Ширина: Ну наконец-то! А теперь проходи, давай есть, а то завтра рано вставать — едем домой. Там, говорят, что-то произошло.

Махина на моих руках застонала, ее веки затрепетали, пытаясь открыться. Я осторожно уложил ее на походный диван, подоткнув под голову свернутую куртку. Брат с сестрой тем временем накрыли на стол. Мы молча уселись. На столе — скромная, но такая родная, такая долгожданная еда: разогретые в котелке сублиматы, напоминающие гречку, и несколько сухарей.

— (с неловкой, несвойственной ей материнской ноткой) Ну что, познакомишь нас со своей подругой? Или это секретная информация? — спросила Ширина, разливая по кружкам мутную жидкость, напоминающую чай.

— Мы с ней познакомились, когда она чуть не прикончила меня, а я, соответственно, ее, — я с жадностью, почти не жуя, отправлял в себя теплую пищу.

— М-да… романтика так романтика, — она покачала головой, но в углу ее губ заплясала заинтересованная улыбка. — Ладно, давайте поедим, а потом на боковую. Завтра тяжелый день.

Я заметил, что Махина, пришедшая в себя, не двигается, лишь смотрит на разложенные перед ней армейские приборы — ложку-вилку и консервную банку — с легкой, но отчетливой паникой в глазах.

— (тихо, наклонившись к ней) Что-то не так? — спросил я.

Она притянула меня за рукав к себе, и ее шепот был горячим и смущенным прямо в ухо:

— Я не… не понимаю, как есть этими штуками.

Тишину в землянке разрезал голос Ширины. Она подслушала наш шепот, и в ее голосе прозвучало неподдельное, почти детское изумление:

—Ты что, не умеешь пользоваться вилкой?

Махина медленно подняла голову. И в ее взгляде, обращенном на Ширину, внезапно вспыхнуло неожиданное достоинство.

—Увы, пока Люци не научил меня всем премудростям вашего мира, — произнесла она четко, отчеканивая каждое слово. — В основном он готовил. А когда мои руки дрожали от слабости… он кормил меня. Сам.

В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля в керосиновой лампе. Брат присвистнул, разглядывая нас с новым интересом.

— Так вы, выходит, вместе живете? — в его голосе зазвенела неподдельная заинтересованность и та самая, знакомая с детства, ухмылка, которая всегда предвещала бесконечные подначки.

Ширина, не говоря ни слова, смотрела на Махину уже совсем другими глазами — без насмешки, с внезапным пониманием. Она молча встала, подошла и мягко, без всякого давления, взяла руку Махины, вкладывая в ее пальцы холодный металл вилки.

—Держи вот так, — прошептала она, и в ее голосе впервые зазвучали нотки чего-то похожего на заботу. — И режешь, не пилишь. Поняла?

Я, видя, что ситуация разрешается, вернулся к прерванному разговору, намеренно делая свой голос твердым и деловым.

—Так вот… Я нашел людей. Они не мародеры, не бандиты. У них есть ученый, реальный план по очистке воды, подготовленное убежище. У нас есть шанс присоединиться к ним. Не просто выживать, а начать строить.

Брат оторвал взгляд от девушек и уставился на меня, его пальцы бессознательно постукивали по столу.

—Если у них и вправду есть работающая технология очистки… — он медленно произнес, взвешивая каждое слово, — то это кардинально меняет дело. Нужно переговорить. Лично.

— Брат, мы же сами в розыске! — в голосе Ширины вновь прозвучала знакомая, острая тревога. — После всей той истории с фашистами… Они до сих пор ищут тех, кто устроил тот погром.

— Если у них есть реальный способ обеспечить людей чистой водой, — он перебил ее, и в его голосе зазвучали стальные, командные нотки, которые я помнил с детства, — то мы обязаны это проверить. Любой риск оправдан. Это уже не про выживание в одиночку. Это про нечто большее.

Ширина тяжело вздохнула, смирившись, и хлопнула в ладоши, переключая внимание.

—Ладно, хватит политики! А теперь, джентльмены, — ее голос вновь стал резким и властным, — выйдете на пять минут. Мы должны переодеться во что-то более… цивильное.

Мы вышли под холодные, колкие звезды. Брат молча достал кисет, свернул две толстые, неказистые самокрутки, одну сунул мне. Мы закурили, и едкий дым щекотал горло, но был приятен после спертого воздуха землянки. Через несколько минут нас позвали обратно. Они переоделись в потертые, но чистые камуфляжные штаны и темные свитера, смотрелись собранно и по-походному.

— Выглядите на все довоенные миллионы, — я постарался, чтобы в моем голосе прозвучала бодрость, которую почти не чувствовал. — Теперь в путь.

Я сел за руль «Искорки», брат — на пассажирское сиденье, девушки устроились сзади. Они, измотанные пережитым, почти мгновенно уснули, их головы бессильно склонились друг к другу. Мы ехали молча, под монотонный вой ветра и скрежет покрышек по разбитому асфальту.

— Почему я ушел тогда? — тихо спросил я, не глядя на брата, уставившись в убегающую в темноту дорогу.

Он тяжело выдохнул, и в тишине салона это прозвучало громко.

—Не знаю. Ты уехал ночью, ни слова не сказав. Я бросился за тобой, как идиот. А Ширина, паникерша, пробралась в багажник твоей машины, решила, что мы с тобой на какую-то дурость полезли. — Он помолчал, затягиваясь. — Кстати, кто мою «малышку» так прокачал? Я в прошлый раз не узнал. Думал, чья-то чужая.

— Друг, — коротко ответил я. — А что с моей настоящей «малышкой»?

Брат виновато помолчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

—Твоя… осталась у тех фашистов. Пришлось бросить, когда мы удирали. Не до красоты было.

Во мне что-то кольнуло — тупая, старая боль утраты. Смутный образ моей первой, быстрой как ветер, ярко-красной машины, которую я любил больше любой девушки.

—Ладно… — буркнул я, глядя в сторону. — Вспомню — поговорим. — Но злости, которой я ждал, не было. Была лишь усталая пустота.

Мы ехали до самого рассвета. Когда «Искорка» плавно закатилась в знакомый, заросший бурьяном проем перед ангаром, меня охватило странное, двойственное чувство — нечто среднее между щемящей тревогой и горечью возвращения домой. Я заглушил двигатель. На несколько секунд воцарилась полная, давящая тишина.

И вдруг тяжелые, ржавые ворота ангара с оглушительным, скрежещущим грохотом захлопнулись, отрезая путь к отступлению. Из темноты, из-за углов, с низким, похожим на помеси рыка и шепота звуком, на нас побежали знакомые, корчащиеся фигуры «блевантинчиков». Ширина, не раздумывая, инстинктивно бросилась закрыть меня собой, хотя сама вся дрожала, как осиновый лист. Брат резко оттянул к нам Махину, встав перед обеими девушками живым щитом, его тело напряглось, готовое к удару. Я почувствовал, как сжимается сердце — это была та самая, безрассудная, на уровне инстинктов, забота, которую я не видел целую вечность.

Но твари, добежав до нас вплотную, вдруг остановились, образовав полукруг. Они зарычали, зашипели, но не нападали. Их слепые глазницы были устремлены на нас. Из их толпы, спокойно и неспеша, вышел Менделеев. В руках он держал небольшой, пищащий приборчик.

— Еще раз доброе утро, — произнес он, и в его голосе не было ни угрозы, ни извинений. — Прошу прощения за столь… напряженный прием. Старые, проверенные привычки. Люци, не познакомишь ли нас с твоими спутниками?

Брат и сестра стояли в легком ступоре, их тела все еще были напряжены, глаза быстро оценивали ситуацию, ища выходы и угрозы.

— Ах да, конечно, — я сделал шаг вперед, стараясь говорить ровно. — Это мой старший брат и моя сестра. Они… нашли нас. Случайно.

Брат, откашлявшись, сделал ответный шаг. В его позе и голосе внезапно появилась неожиданная, дипломатическая вежливость.

—Приятно познакомиться. Малой… то есть, мой брат, рассказал о вашем плане относительно водных ресурсов. Я хотел бы обсудить возможность взаимовыгодного сотрудничества. Переговорить с ответственным лицом.

Менделеев оценивающе, с профессиональным интересом окинул его взглядом.

—Хорошо. Выглядите вы как человек дела. Зайдите ко мне в лабораторию позже, обсудим детали. А сейчас… — он повернулся ко мне, — Люци, проведи им, пожалуйста, небольшую экскурсию. Пусть освоятся. Посмотрят, как мы тут живем. Я повел их по лабиринту ангара. Я показывал не парадные пути, а изнанку нашей жизни: закопченные мастерские, где сварка шипела над кусками ржавого металла; полутемные жилые сектора, отгороженные ширмами из обрывков брезента; кладовые, где счет шел на каждую банку консервов и пачку сухарей. Брат молча кивал, его опытный взгляд отмечал слабые места и продуманные решения. Ширина же сжимала губы, видя детей, деливших одну кружку мутного чая на троих.

В конце мы зашли в мой гараж. Воздух пах остывшим металлом, машинным маслом и… озоном. Там, склонившись над открытым двигателем «Искорки», в свете переносной диодной лампы сидел Сударь. В его руках, несмотря на грубые перчатки, движения были точными и ювелирными.

— А вот и наша берлога, — объявил я, нарушая тишину. — Это, кстати, Сударь. Именно он вернул к жизни моего железного коня.

Брат, не говоря ни слова, медленно подошел. Он внимательно посмотрел на до блеска очищенные клеммы аккумулятора, на аккуратно уложенные жгуты проводов, затем на неподвижную фигуру механика. И вдруг, решительно шагнув вперед, он крепко, по-мужски обнял Сударя за плечи.

— Спасибо тебе, — его голос, обычно такой насмешливый, прозвучал хрипло и искренне. — За него. За то, что он добрался до нас на колесах, а не на своих двоих.

Сударь на мгновение застыл, его спина напряглась. Затем он коротко, почти невесомо кивнул и, выскользнув из объятий, молча вышел, растворившись в темноте ангара. Я вздохнул и принялся раскладывать диван для гостей. И тут мой взгляд упал на старый, громадный советский шкаф в углу. Он стоял как-то неестественно, под странным углом, будто нарочно закрывая собой часть стены.

— Смотри-ка, — я тронул брата за локоть. — Мы его вроде не двигали. И вряд ли Сударю было нужно.

Мы вдвоем, упираясь плечами, с трудом сдвинули тяжеленную конструкцию по бетонному полу. Пыль столбом поднялась в воздух. За шкафом, скрытая им, оказалась еще одна дверь — низкая, обитая старым дерматином, вся в паутине и наслоениях пыли. Я толкнул ее плечом. С громким, скрежещущим звуком ржавых петель она поддалась.

Пыль медленно осела, и в луче нашего фонаря предстало видение. Toyota AE86. Нетронутая, чистая, будто только что из салона. Кузов отливал ровным перламутром в слабом свете, стекла были идеально прозрачны. Она стояла там, как спящая принцесса в заточении, терпеливо ожидавшая своего часа.

— Она моя, — выдохнул я, и это было похоже не на восторг, а на клятву, на возвращение долга.

— Забирай, везучий ты братишка, — брат завистливо вздохнул, проводя рукой по безупречному капоту.

Мы зашли внутрь. Салон пах кожей и бензином. На заднем сиденьи и в багажнике, аккуратно уложенные, лежали автоматы с присоединенными магазинами, ящики с патронами, герметичные аптечки с красными крестами. Настоящий клад в мире, где каждый патрон был на счету. Мы молча, понимающе переглянулись и начали молча, быстро перегружать находку в салон «Искорки», пряча основную часть под сиденья. Я сел за руль AE86, почти не дыша, и повернул ключ. С первого же раза двигатель ожил с низким, бархатистым и мощным рычанием, которое эхом отозвалось в гараже.

— Завелась! — моя радость была детской и неподдельной.

— Поздравляю! — брат ухмыльнулся. — Как назовешь? Мою, как ты уже знаешь, зовут «Искорка» — быстрая и резкая, как удар молнии. А твою первую «малышку»… «Зуку»… помнишь? Ее так прозвали за скорость и норов. Увы, брони на ней было ноль, только скорость.

— Надо будет подумать над именем, — я задумчиво провел ладонью по рулю.

— Кстати, моя «Искорка» — это BMW M5 F90. А твоя «Зука» была — BMW M3 GTR с движком от M8 Gran Coupe. Чудо, а не машина. Настоящий зверь.

— Надо будет ее найти, — в моем голосе зазвучала стальная решимость. — Обязательно найдем. Выкупим, или… отберем.

— Надо, — брат зевнул, смахивая усталость. — Но сейчас время не машин, а подушки. Спать пора, утро вечера мудренее.

Мы разошлись. Девушки улеглись на разложенном диване, брат отправился на поздние переговоры к Менделееву, а я, забрав подушку, устроился в салоне своей новой «малышки», под звуки ее остывающего мотора.

---

Я проснулся глубокой ночью от зверского, сводящего желудка голода. В гараже царила гробовая тишина, все спали. Я пошел к примусу, щелкнул несколько раз зажигалкой, пока он не вспыхнул синим пламенем. В закопченный котелок полетела горсть гречки, куски тушенки и нарезанная мелкими кубиками одна-единственная картофелина — деликатес. Аромат горячей еды начал медленно разноситься по спящему помещению.

И вдруг в дверь, негромко, почти неслышно, постучали. Я открыл. На пороге стояла Амира, худая, как тень. За ее потертый подол держались двое малышей. Их огромные, слишком взрослые для их возраста глаза смотрели на меня не со страхом, а с тихой, беззвучной мольбой. Я жестом велел подождать, быстро наложил три полные, с горкой, порции в жестяные миски и протянул им. Их бледные, серьезные лица озарились такими счастливыми, растерянными улыбками, что у меня внутри все сжалось. Они прошептали едва слышное «спасибо» и исчезли в темноте коридора, как призраки.

Я наложил еды себе и, по старой привычке, еще одну порцию про запас, и забрался по скрипучей лестнице на крышу. Я бессознательно надеялся застать там одинокий силуэт, но плоская бетонная площадка была пуста. Я развел в старой бочке небольшой, почти ритуальный костерок из щепок и уселся на корточках. Только я собрался поднести ко рту первый кусок, как сзади, с края крыши, донесся легкий, как падение пера, шорох.

Я обернулся. На самом краю парапета, словно темный ангел, свесив ноги в пустоту, сидела Княгиня. Лунный свет серебрил ее острые плечи.

— На, — я протянул ей вторую, еще не остывшую тарелку. — С ядом, как ты любишь.

— Благодарю, — она саркастично ухмыльнулась, ее зубы блеснули в темноте. — Ты всегда знаешь, как сделать девушке приятное.

Она взяла тарелку и принялась есть с неожиданным, почти звериным аппетитом, забыв о своем обычном презрительном виде.

— Как у вас с Радмиром? — спросил я после долгой паузы, глядя на огонь.

— Замечательно, — она вздохнула, и в ее голосе не было яда, лишь усталая горечь. — Если бы не одно «но». Он слишком… мягкий. Добрый. В нашем мире это не выживает. Это убивает. Я боюсь за него. Каждый день.

В ее словах впервые прозвучала не злоба, а настоящая, неподдельная, изматывающая тревога.

— Хах, ну тогда велком к нам в Таджикистан, — я хмыкнул, подбрасывая в костер щепку. — Говорят, там спокойнее. Можно и мягким быть. Можно и сады выращивать, а не только целиться.

— Смотри не подорвись там сам, — парировала она после паузы. И тихо, почти неслышно добавила: — И… спасибо. За предложение.

И в тот же миг я неожиданно подавился куском картошки. Закашлялся, слезы выступили на глазах, горло горело.

— И вправду ведьма, — просипел я, с трудом отдышавшись. — Сглазила.

Она тихо, странным, незлобивым смехом рассмеялась, и этот звук был непривычен и пугающ. Закончив есть, она молча поставила пустую тарелку на бетон и так же бесшумно ушла в ночь. А я остался сидеть у догорающего огня, думая о том, как причудливо и навсегда переплелись здесь, под этой крышей, все наши изломанные судьбы.

---

Несколько следующих дней пролетели в лихорадочной, напряженной подготовке, за эти дни Брат переговорил с Менделеевым. И вот настал утро дня «Икс».

Мы стояли у машин, выстроенных перед открытыми воротами. Утренний туман стелился по земле. Наш отряд разделился. Я, брат, Ширина и Махина — на «Шому» (так я в итоге назвал свою AE86, в честь быстрой и верной сабли, но буйной) и «Искорку» брата — мы ехали за препаратами в логово мимов. Остальные — Менделеев, Радмир, Княгиня, Сударь и другие — готовились к долгому и опасному переходу к Байкалу.

Брат обошел наши машины в последний раз, проверяя давление в шинах, крепление бронелистов на «Шоме», заправленность баков. Его лицо было высечено из камня — серьезное и собранное.

— Итак, слушайте все! — его голос, низкий и властный, гремел в утренней тишине, заставляя вздрагивать. — Внутрь идем я и малой. — Он коротко кивнул на меня. — Вы, — его взгляд уперся в Ширину и Махину, — остаетесь здесь. Одна за рулем «Шомы», вторая — за пулеметом на импровизированной башне. Не отвлекайтесь ни на что. Держите свяцию. Если мы не выйдем на связь и не вернемся через тридцать минут после входа — не ждите. Не пытайтесь нас найти. Немедленно уезжайте по обратному маршруту. Маршрут отхода до Таджикистана вам известен. Вопросы?

Девушки молча, сурово кивнули. В их глазах не было страха, лишь холодная, отточенная решимость.

— Тогда поехали, — брат хлопнул ладонью по крыше «Шомы».

Мы разошлись. Они заняли свои позиции в бронированной машине. Мы с братом, щелкнув затворами автоматов, направились к мрачному, безмолвному зданию бывшего НИИ, что угадывалось в рассеивающемся тумане впереди — нашему сегодняшнему аду.

Учительница?

Тишина в логове мимов была живым существом. Она висела в воздухе густым, вязким сиропом, давя на барабанные перепонки и заставляя каждый вдох становиться осознанным усилием. Воздух стоял неподвижный, спертый, пропахший остывшим металлом, едким озоном от обесточенных щитов и чем-то еще — слабым, но стойким запахом тлена, въевшимся в бетон на молекулярном уровне. Мы с братом двигались как призраки, спинами друг к другу, плечом к шершавому, холодному бетону. Разведка не солгала: мимов не было. Вместо них комплекс оккупировали фашисты.

Их голоса, грубые и разрозненные, эхом перекатывались по длинным коридорам, выдавая присутствие двух десятков солдат. Мы обменялись красноречивыми взглядами — расходиться было чистейшим самоубийством. Мы были двумя половинками одного смертоносного механизма.

Брат коснулся моего плеча, губы его не шевельнулись, лишь едва слышный выдох:

—Тихо. Слышишь? Идут. Двое.

Мы проскальзывали из одной комнаты в другую, оставляя за собой лишь приоткрытые двери и тишину, в которой теперь отсутствовали пять пар шагов. Пять тел остались лежать в темноте, не успев понять, что смерть пришла сзади — беззвучно, эффективно, по-семейному. И вот, наконец, цель: лаборатория, уставленная холодильными шкафами. За толстым бронированным стеклом поблескивали, словно драгоценные алмазы, ампулы с заветными препаратами.

— Бинго, — беззвучно выдохнул я, потянувшись к электронному замку.

Мир взорвался.

Оглушительный удар в затылок, и я увидел, как брат, получив очередь прикладом по виску, медленно, почти невесомо, оседает на пол. Его глаза на мгновение встретились с моими — в них не было страха, лишь чистая, животная ярость и… упрек. Я успел резко развернуться, поймать в прицел двоих нападавших, выстрелить почти не целясь. Глухая очередь в ответ, и острая, жгучая боль в плече, сбивающая с ног. Адреналин заглушил всё, кроме одной команды — бежать. Я вскочил, оттолкнувшись от стены, и побежал, не разбирая дороги, оставляя за собой алый пунктирный след.

Я ворвался в первую попавшуюся дверь и с силой захлопнул ее, прислонившись спиной к холодному, массивному металлу. В ушах стоял оглушительный гул, сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. Комната оказалась камерой. Настоящей тюремной камерой. Холодный, сырой бетон под ногами, сквозняк, шелест крысиных лап в углу и тяжелый, сладковато-гнилостный запах разложения, въевшийся в саму структуру бетона.

С трудом переводя дыхание, я соскользнул на пол. Кровь сочилась из раны, липкой теплотой пропитывая куртку. Руки дрожали, но я сжал волю в кулак, сорвал с себя ремень и, стиснув зубы от волны тошнотворной боли, наложил жгут выше раны. Давящая боль сменилась леденящим онемением. Кровь, кажется, остановилась.

И только тогда, в гробовой тишине, я почувствовал, что не один.

В самом темном углу камеры, куда не достигал даже скудный свет из-под двери, стояла фигура. Невысокая, почти хрупкая. Девушка. Она не двигалась, просто была частью тьмы. Потом она исчезла. Нет, не исчезла — она двинулась. Бесшумно, как сгусток самой ночи, она материализовалась передо мной, нарушив все законы физики.

Ее пальцы, холодные и твердые, как титановые штыри, сомкнулись на моем горле с нечеловеческой силой. Я попытался вырваться, но мои движения были слабыми, беспомощными, как у ребенка против взрослого. Отчаянные попытки оторвать ее руки от шеи были тщетны. Но самое жуткое, самое парализующее началось потом.

От нее не исходило никакого запаха. Вообще. Воздух вокруг нее стал стерильным, разреженным, словно в вакууме космоса. Я не чувствовал ни пота, ни кожи, ни дыхания — лишь нарастающую, физически ощутимую пустоту. Абсолютный Ноль, выжигающий все живое, все запахи, все воспоминания. Это была не атака, а стирание. Мое сознание, лишенное привычных сенсорных крючков, начало гасить само себя, уступая этой беззвучной, беззапаховой, всепоглощающей пустоте.

В глазах поплыли черные пятна, пляшущие в такт отчаянным ударам сердца. И в этот миг, на самой грани отключки, ее хватка на мгновение — на одно ничтожное, необъяснимое мгновение — дрогнула. Мой затуманенный, готовый померкнуть взгляд скользнул по ее лицу, зацепившись за знакомый, черты лица. Смутное воспоминание, как далекий сбой в матрице, дернулось в глубинах памяти.

И тогда — это случилось.

Запах резко поменялся. Нет, не поменялся — прорвался. Сквозь леденящую пустоту, словно сквозь трещину в самой реальности, на долю секунды пробился призрачный, горько-зеленый, почти звуковой образ цедры несозревшего помело. Этот мимолетный, невероятно горький, щелочной отзвук был до боли знаком. Он не принадлежал этой безжалостной машине для убийств. Это был обрывок чего-то старого, чего-то глубоко человеческого, случайно уцелевший в нечеловеческой пустоте, которую она стала.

— Ты… — просипел я, захлебываясь, цепляясь за этот обрывок, как за последнюю надежду. Это был не вопрос, а стон, мольба, попытка вернуть реальность.

Но трещина мгновенно захлопнулась. Вернулась стерильная, давящая пустота. Полное и окончательное Забвение. Она не узнала меня. Она просто отреагировала на сбой в собственной системе, на мимолетный выброс чужеродных данных. И ее пальцы снова сомкнулись с прежней, неумолимой, механической силой, выжигая последние проблески сознания.

Сознание вернулось ко мне медленно. Я лежал на том же холодном, отсыревшем бетоне, и каждый мускул в теле кричал о перенапряжении. Голова раскалывалась, в висках стучали молотки, а горло горело так, будто его скоблили раскаленным ножом. Но я дышал. Я был жив.

Девушки в камере не было. Лишь густая, органическая вонь смерти да давящая тишина. Подобрав с пола пистолет, я, шатаясь, словно пьяный, выбрался в коридор, прислонившись к шершавой стене для опоры. В голове стучала одна-единственная мысль, одно слово, заглушающее все остальное: Брат.

Сделал несколько неуверенных шагов в тусклом свете аварийных ламп, когда сзади раздался знакомый, металлический скрежет затвора. Я начал поворачиваться, тело сковывала адская боль, инстинктивно поднимая оружие — и мир снова рухнул в черную, бездонную яму от мощного, точного удара по затылку.

---

Я пришел в себя от леденящего шока. По лицу стекала ледяная, пахнущая хлоркой вода, заливаясь в нос и рот. Я закашлялся, захлебываясь, с трудом фокусируя расплывчатый взгляд. Меня перевезли. Теперь я сидел на простом деревянном стуле в чистой, почти аскетичной комнате с голыми бетонными стенами. Руки не были скручены. В дверях, непринужденно прислонившись к косяку, стоял парень. Его спокойные, невероятно усталые глаза изучали меня.

Когда он вошел, пространство комнаты наполнилось его присутствием — и его запахом. Это был не запах пота, грязи или крови, к которым я привык. Это был сложный, многослойный аромат. Сначала — горькая, обжигающая полынь, словно голая, неудобная правда, которую не все решались высказать вслух. И острый, заряжающий воздух электричеством перец чили, предвещавший неотвратимые, болезненные перемены.

Но этот яростный шквал тут же сменялся чем-то более основательным, суровым и фундаментальным. Теперь в воздухе витал дым березовых поленьев, сожженных дотла, чтобы расчистить место для новой постройки, и терпкий, вяжущий дух крепчайшего чая, выпитого за полночь над чертежами грядущего мира. Это был запах несгибаемого интеллекта, лишенного иллюзий.

— Кто ты? — его голос был низким, усталым, но отшлифованным, как речной камень.

— Я человек, — сипло ответил я, протирая мокрое лицо рукавом. Внутри все сжалось в комок. — И я требую, чтобы вы меня отпустили!

— Успокойся, — он сказал это без угрозы, с той же утомленной уверенностью. — Сначала обследование. Нужно понять, заражен ты или нет. Таковы правила.

Его спокойствие было обескураживающим. Он не угрожал — он констатировал. Он повел меня по белому, безликому коридору в другую комнату, похожую на импровизированный медпункт. Воздух здесь пах спиртом.

Там нас ждал Доктор. Высокий, до жути тощий, с длинными, бледными, почти прозрачными пальцами, которые казались неестественно гибкими. При его виде меня охватил давно забытый, детский, животный ужас — панический страх перед уколами, перед забором крови. Вид шприца вызывал у меня тошноту и головокружение еще в старом мире. Я стиснул зубы до хруста, впился взглядом в потолок, в серую, безликую бетонную плиту, и молча, без единого звука, перенес всю процедуру. Холодный спирт, укус иглы, ощущение, как из тебя вытягивают что-то жизненно важное. Доктор, забрав пробирку с моей алой кровью, молча вышел, оставив нас одних.

Тишину в комнате разрезал голос парня.

—Как звать-то тебя?

Я медленно перевел на него взгляд, чувствуя, как слабость накатывает новой волной.

—Люцифер, — устало выдохнул я.

Его бровь медленно, почти незаметно поползла вверх.

—Как… дьявол?

Уголки моих губ дрогнули в слабой, кривой ухмылке.

—Именно. Воплощение.

На его лице появилась тень уставшей, но искренней улыбки.

—Приятно познакомиться. Иосиф.

В этот момент дверь открылась, и вернулся Доктор. Его лицо было бесстрастной маской профессионального безразличия, но в его руке была пробирка с моей кровью. И его молчание было красноречивее любых слов. Доктор повернулся ко мне. Его голос был лишен каких-либо интонаций, словно его прогнали через синтезатор речи.

—По предварительным анализам патологий не выявлено. Но для полной картины требуется углубленное неинвазивное обследование. Пойдемте.

Я кивнул Иосифу, пытаясь прочесть в его усталых глазах хоть намек на предупреждение или ободрение. Но они были непроницаемы, как поверхность озера в безветренную ночь. Вышел за врачом в безликий белый коридор, и едва сделал шаг, как на голову снова натянули грубый, пропахший пылью и плесенью мешок. Затхлость ударила в нос, и в тот же миг мир взорвался ослепительной болью — мощный, точный удар обрушился на затылок. Я снова провалился в черную, беззвездную бездну, унося с собой лишь последний образ — спокойные, усталые глаза Иосифа.

---

Очнулся я в знакомой, давящей тесноте тюремной камеры. Воздух был спертым и холодным. Но теперь я был не один. Напротив, на голых, холодных нарах из цемента, скрючившись калачиком, лежал Иосиф. Его лицо было бледным, как полотно.

— Иосиф! — с трудом подобрался я к нему, каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах и свежей раной на затылке. — Эй, держись! Ты жив?

Он издал тихий, болезненный стон, веки его затрепетали.

—Что… что произошло?

— Твои… нас предали! — прошипел я сквозь стиснутые зубы, и ярость, горячая и густая, поднялась из желудка к горлу. — Или просто избавились от ненужного свидетеля. Черт, я ничего не понимаю!

В этот момент дверь камеры с оглушительным, скрежещущим звуком ржавого металла отворилась. На пороге, залитый резким светом из коридора, стоял Доктор. Но теперь его лицо искажала не маска безразличия, а откровенное, торжествующее злорадство, почти религиозный экстаз.

— Наверное, вы задаетесь вопросом: почему вы здесь? — его голос звенел, как надтреснутый колокол. — Отвечаю. Дело в том, что вы, мой милый, не просто зараженный. Вы — Альфа. Уникальный, бесценный образец. Мутация, которую мы искали все эти долгие годы. — Он сделал театральную паузу. — Поэтому отныне вы — наша лабораторная крыса. Ясно?

Он щелкнул длинными, костлявыми пальцами, и двое крепких, безликих санитаров в белых халатах, запятнанных бурыми пятнами, ворвались в камеру. Они молча, с профессиональной жестокостью, схватили меня под руки, их пальцы впились в мышцы, как клещи, и потащили прочь, волоча по шершавому полу. Из камеры, из-за моей спины, донесся короткий, приглушенный, окончательный хлопок. Я понял все без слов. Иосиф не был ни в чем виноват. Он был просто случайным свидетелем, пешкой, от которой избавились с максимальной эффективностью. Во мне что-то окончательно похолодело и превратилось в плотный, тяжелый шар чистой, ледяной ненависти.

Меня втащили в ослепляющую синевой и белизной лабораторию, бросили на холодный, отполированный до зеркального блеска металлический стол. Мертвые, тугие хомуты из нержавеющей стали с глухим щелчком зафиксировали запястья и лодыжки. Я рванулся, дернул конечностями, но это было бесполезно, как попытка согнуть стальную балку. Мускулы напряглись до дрожи, но люфта не было ни миллиметра.

Спустя время, словно по беззвучному сигналу, вернулся Доктор, а с ним — молодая девушка-ассистентка. Черты ее лица могли бы быть приятными, если бы не глаза — стеклянные, пустые, как у фарфоровой куклы, лишенные даже намека на мысль или эмоцию.

— Не переживайте, — его голос стал слащавым, притворно-заботливым. — Сегодня мы ограничимся парой базовых инъекций. Всего лишь протокол. И все.

Девушка механическим, отточенным движением, не глядя мне в глаза, ввела тонкую иглу шприца в вену на сгибе локтя. Темнота нахлынула мгновенно — холодная, густая и безжалостная, смывая последние остатки сопротивления.

---

Я пришел в себя на том же проклятом столе, все так же скованный путами. Каждое звено цепи казалось впившимся в плоть, оставляя на коже багровые следы. В лабораторию, бесшумно скользя по кафелю, вошла та самая девушка. В ее руках дымилась жестяная миска с безвкусно пахнущей жидкой похлебкой.

— Что вам от меня нужно?! — мой голос сорвался в хриплый, почти животный рык, в котором плескалась вся накопленная ярость, отчаяние и бессилие. — Чего вы добиваетесь?!

Она посмотрела на меня, но ее взгляд был направлен куда-то сквозь меня, в пустоту.

—Во-первых, мы установили, что вы панически боитесь инвазивных процедур, иначе уколов. До потери сознания. Интересный психосоматический эффект, — она произнесла это так, будто читала техническое руководство. — Во-вторых, вы здесь для того, чтобы мы нашли противоядие. Ваше тело — ключ к его созданию. Будешь есть?

Я резко отвернулся, сжав челюсти до боли.

—Благодарю за гостеприимство, но я вынужден отказаться! Можете сами подавиться этой бурдой!

Она даже не кивнула. Не моргнула. Просто развернулась с механической точностью и вышла за дверь. Словно по сигналу, которого я не слышал, в помещение ворвались те же двое санитаров. Снова натянули на голову вонючий мешок, и, волоком, не церемонясь, потащили по бесконечным, извилистым коридорам. С размаху швырнули на твердый, неровный пол, от удара о который звонко отозвалась каждая кость. Захлопнулась тяжелая, металлическая дверь, и с громким, финальным щелчком повернулся замок. Я лежал, пытаясь отдышаться сквозь ткань мешка, в кромешной, абсолютной тьме, в густом, тошнотворном коктейле запахов — плесени, экскрементов, рвоты и смерти.

Из темноты донесся голос — насмешливый, уставший, отполированный до аристократического блеска.

—Какие, однако, знатные гости сегодня! Уж не на курорт ли мы все здесь собрались?

Я замер, узнав его. Из мрака, на скудный луч лунного света, пробивавшийся через высокую, забранную решеткой оконную щель, вышел Саша. Его некогда безупречный костюм был порван и запачкан, лицо покрыто ссадинами и цветущими синяками, но осанка, черт побери, по-прежнему была королевской, а поза — непринужденной, будто он в своем будуаре. Вслед за ним, отделившись от тени, вышла Смерть. Она выглядела не лучше — ее черная кожаная одежда висела клочьями, одна рука дергалась мелкой, нервной дрожью, но в ее глазах, как и прежде, плясали чертики безумия и неутолимого интереса.

— Алессандро! — саркастично, почти с нежностью, выдохнул я. — Какими судьбами? И каким ветром вас, сиятельных, занесло в столь скромные апартаменты?

Саша провел рукой по порванному лацкану, с легкой, театральной грустью.

—Прекрасно, как видишь, мой дорогой. Наслаждаюсь местным колоритом и неспешным отдыхом. А у тебя как, протекает время?

Я горько усмехнулся, чувствуя, как трещит по швам мое бравадство.

—Да просто курорт, все включено. Правда, подход к лечению немного… радикальный. Так на что жалуетесь, ваши высочества? На нескладность прислуги? Смерть издала хриплый, сорванный звук, больше похожий на скрежет камней, чем на голос. Ее сладкий сиропный тембр был безвозвратно утрачен.

— Видишь ли, дорогой, — прошипела она, и ее дыхание пахло остывшей золой и медью, — эти... неотёсанные господа изрядно потрепали нас. Физически. Мы сейчас, скажем так, не в лучшей форме. Не изволишь ли проявить великодушие? Взаимовыгодное предложение.

Я фыркнул, хотя внутри все сжалось в ледяной комок. Воздух в камере стал гуще, насыщенный запахом немытых тел, страха и чего-то древнего, что они с собой принесли.

— Видите ли, — мои слова прозвучали сухо и резко, — я не настолько глуп, чтобы верить в бескорыстие вампиров. Я прекрасно понимаю механику: если вы меня укусите, я либо стану таким же пожирателем, как вы, либо моя несовершенная смертная оболочка не выдержит трансформации и рассыплется в прах. Сомнительная, скажу я вам, перспектива.

Смерть приблизилась к решетке, разделявшей нас. Ее пальцы, длинные и бледные, с нечеловеческой силой вцепились в ржавый металл.

— Ну, а где, скажи на милость, минусы? — ее шепот был обжигающим и влажным, он обволакивал сознание. — Я чувствую, ты сильный. Ты выживешь. И станешь могущественнее. Сильнее, быстрее, живее. Ты ведь хочешь выжить? И спасти своих? Друзей? Ее слова, отточенные как кинжалы, вонзились в самое нутро.

После долгой, тягостной паузы, глядя ей прямо в алые, лишенные зрачков глаза, я выдохнул:

—Хорошо. Но у меня условия. Мы все вместе, все трое, уходим отсюда. И направляемся в Таджикистан, к моим. Но перед этим мы находим мою сестру, Махину и всех, кто с ними. Это не обсуждается.

Саша, до сих пор молча наблюдавший из тени, сделал шаг вперед. Его глаза, казалось, вспыхнули в темноте холодным зеленым светом, как у хищного зверя.

—Заключаем сделку, — произнес он, и в его голосе зазвучали стальные обертоны аристократизма. — Слово джентльмена.

Я нашел на полу острый, как бритва, осколок бутылки из под водки. Без тени сомнения, с силой, рожденной отчаянием, я провел им по ладони. Острая, чистая боль, и теплая, живая кровь выступила наружу, ее медный, сладковатый запах тут же наполнил камеру, перебивая вонь тления. Я подошел к решетке, просунул руку в проем. Саша протянул руку и я сжав ладонь накапал ему кровь. Он сделал всего один, короткий, почти целомудренный глоток, словно смакуя редкое вино, а не человеческую кровь.

— Достаточно, — отстранился он, проводя тыльной стороной ладони по губам. — Эссенция… невероятна. Спасибо.

Затем я повернулся к Смерти. Она взяла мою руку с такой силой, что кости хрустнули, и прильнула к ране. Но она не пила. Нет. Она медленно, чувственно, почти ласково провела по порезу шершавым, обжигающе горячим языком, облизывая, смакуя каждую каплю. Это было отвратительно. Унизительно. И… отвратительно приятно. По телу пробежала странная, огненная дрожь, волна тошнотворного тепла, смесь абсолютного ужаса и наркотического экстаза.

— Итак? — резко отдернул я руку, чувствуя, как слабость и жар начинают разливаться по телу. — Что теперь?

Смерть закрыла глаза, смакуя вкус, как гурман редкий десерт.

—Всё… идеально. А теперь, — ее глаза вспыхнули алым огнем, — давай уйдем отсюда. Надоело это место.

Мы все вместе, используя нашу новую, странную, объединенную силу — их сверхъестественную ловкость и ярость, мою отчаянную, подпитанную их кровью энергию — принялись расшатывать массивную решетку на окне. Металл согнулся, заскрипел, с визгом отрываясь от векового бетона. Саша и Смерть, изогнувшись с кошачьей грацией, легко проскользнули в проем и исчезли в ночной тьме, как два теневых призрака, не оглядываясь. Я уже приготовился последовать за ними, как вдруг дверь в камеру с оглушительным, финальным грохотом распахнулась.

На меня набросилось с полдюжины охранников в полной экипировке, с дубинками и щитами. Посыпались удары — методичные, жестокие. Я услышал отдаленный, яростный, полный безумной ярости крик Смерти, который почти сразу оборвался, приглушенный толпой тел и звуком электрошокера. Они не вернулись за мной. Они сбежали. Но, странное дело, я был почти спокоен. Саша, при всей своей демонической сущности, был старомодным аристократом. Он никогда не нарушал договор. Они найдут их. Они увезут в Таджикистан. У них будет шанс.

Последний, сокрушительный удар по голове, пробивший даже нарастающий жар в крови, отправил меня в знакомую, холодную, беззвездную бездну. На этот раз — с крошечной, тлеющей искрой надежды в остывающем сердце.

---

Я очнулся от волны боли, которая, казалось, исходила от каждой клетки моего тела. Она была иной — не острой, а глубокой, разлитой, как расплавленный свинец под кожей. Та самая девушка-ассистентка безразлично промывала мои новые, свежие раны холодным антисептиком. Дверь в лабораторию была приоткрыта, в коридоре горел ясный, почти ослепительный свет. Свобода была так близко, в двадцати шагах. Я попытался дернуться, рвануться к ней, но тело было чужим, тяжелым, недвижимым грузом. Полный паралич. Я не мог даже пошевелить пальцем, издать звук, моргнуть. Только смотреть. И дышать. И чувствовать эту всепроникающую боль.

Вошел Доктор. Он смотрел на меня с ледяным, клиническим удовлетворением, с каким энтомолог смотрит на редкий, прекрасно сохранившийся образец насекомого, готовый к помещению под стекло.

— Ты повел себя плохо. Очень, очень плохо, — его голос был ровным, без единой эмоции, лишь констатация факта. — И теперь твои мучения продлятся. Очень, очень долго. До самого конца.

Он кивнул охранникам. Те снова, с привычной уже жестокостью, подхватили мое бесчувственное тело и потащили, как тряпичную куклу, в следующую камеру. Она была больше, просторнее, с высоким, темным, уходящим в невидимую высь потолком. И оттого еще страшнее, еще безжалостнее в своей пустоте. Они бросили меня на голый, отполированный временем и бесчисленными страданиями цементный пол. Я лежал, не в силах пошевелиться, глядя в черноту над головой, и слушал, как с финальным, оглушительным, навсегда отпечатавшимся в памяти грохотом захлопывается тяжелая дверь. Звук ключа, поворачивающегося в замке, прозвучал как приговор, перечеркивающий все договоры и надежды.

Моя новая жизнь началась. Жизнь лабораторной крысы. Образца №... Вещи. И в нарастающем, сжимающем горло мраке паралича лишь одна мысль пульсировала в отказывающем мозгу, как навязчивый, безумный ритм, смешиваясь с запахом крови и тления: они успеют… они должны успеть…

Освобождение?

Три года.

Тысяча девяносто пять дней. Я не видел календаря, но чувствовал каждый из них — острыми гранями в сознании, шрамами на душе, которые проступали под пальцами, когда я водил ими по холодному бетону стены. В камере не было окон, ни единой щели, ведущей наружу, но мы научились измерять время кожей — по едва уловимым перепадам влажности, по изменению гула в системах вентиляции, по ритму шагов тюремщиков. Они приносили еду по расписанию, беззвучные, как заводные механизмы. Но я не был один. Совсем нет.

За это время ко мне подселили двенадцать душ. Моих спасителей. Мою семью.

Аид был первым. Мудрый, как старый учитель, от которого веяло спокойствием Шаолиня и пылью бесконечных дорог. Его восемь лет в Китае чувствовались в каждом плавном, сокрушительном движении, в каждой форме кунг-фу, что он передавал мне в полумраке камеры. Ёра была его ангелом-хранителем, ее доброта — бездонным колодцем в этом аду, из которого мы все черпали силы. Рик — наш клоун, чьи дурацкие шутки и кривляния заставляли нас хохотать до слез даже в кромешной тьме. Нэт — молчаливый и загадочный, но мы все знали, что под этой маской скрывается сердце, верное до конца. Дона — ее эмоции были ураганом, и нужно было знать, какое слово может его усмирить. Шома — буйная и неукротимая, ее энергия заряжала всех, как удар тока. Зука — вечно куда-то спешившая, ее речь — стремительный поток, в котором нужно было уловить суть. Ферн — холодная снаружи, но ее редкая, сдержанная улыбка согревала лучше любого костра. Искорка — гроза в женском обличье, чемпионка, способная поставить синяк под глаз одним точным ударом, но в душе — добрая и преданная. Мила — наша общая старшая сестра, ее забота была тем цементом, что скреплял нас. Нота — нежная и тихая, ее мелодичный голос убаюкивал страхи. И Огонёк — самая младшая, хрупкая, как фарфоровая куколка. Мы все, как один, дышали за нее.

Они были настоящими. Я чувствовал тепло их тел в леденящей камере, слышал их ровное дыхание во сне, различал в темноте знакомые очертания их лиц. Я учился у Аида дисциплине и боевым искусствам, а по вечерам Искорка ставила мне удар, ее кулаки со свистом рассекали воздух в сантиметрах от моего лица, и я чувствовал ветер от них на коже. Это была наша реальность. Единственная, что имела значение.

— Вставай. Время тренировки.

Голос Аида, низкий и спокойный, разорвал утреннюю дремоту. Я открыл глаза. Он стоял рядом, его поза была воплощением готовности и силы. Другие еще спали, сгрудившись на тонких, почти невесомых матрасах.

— Встаю… — с протяжным стоном, но с чувством глубокого, привычного долга, я поднялся.

Мы занимались, пока камера не начинала наполняться звуками пробуждения остальных. Плавные, текучие движения Аида, напоминавшие танец, сменялись взрывной, агрессивной энергией Искорки. Это был наш ритуал. Наша религия выживания.

— Всем доброе утро! Как спалось? — когда все собрались, лицо Аида озарила редкая, теплая улыбка.

Ответы посыпались, как из рога изобилия. Мы «убирались» в камере, сметая невидимую пыль, расставляя по местам воображаемую, но такую важную утварь. И вот — трапеза. Настоящая, безвкусная похлебка в жестяной миске. Мы ели, и на время воцарялась тишина, нарушаемая лишь звоном ложек о металл.

— Ну что, друзья? Какими снами нас порадовала эта ночь? — отодвинув пустую миску, я обвел всех взглядом.

— Мне приснилось, что я мчусь на огромном мотоцикле! Быстрее молнии! И всех обгоняю! — вскочила Огонёк, ее глаза сияли в полумраке.

— Ну, прямо клон нашего Рика. Никакой оригинальности, — усмехнулась Искорка, потирая костяшки пальцев.

— И что? — скривился Рик, изобразив обиду писклявым голосом. — Вот побил бы тебя, да только женщин не бью. Воспитание не позволяет!

— Кто тут у тебя женщина? Я боевая машина! — встала Искорка, уперев руки в боки.

— Успокойтесь, миледи, вы, несомненно, прекрасны, — вмешался Нэт с показным вздохом, поправив несуществующий галстук. — А наш Рик просто не в состоянии оценить вашу… сокрушительную элегантность.

Один за другим они делились снами. Шома парила в облаках с бутылкой рома. Дона танцевала под ливнем из конфетти. Их голоса, их смех, их споры — все это было плотнее и реальнее холодного бетона под ногами, единственной опорой в этом вымышленном мире.

И вдруг — резкий, чужеродный, металлический скрежет снаружи. Не в голове. За дверью. Громкий удар, выстрел — и тяжелая дверь с лязгом отъехала в сторону. В проеме, озаренная мерцающим светом аварийных ламп, стояла она. Та самая девушка-медсестра. Но сейчас ее обычно бесстрастное лицо было искажено чистым, животным страхом.

— Быстро! Все, бегом на выход! Сейчас же! — ее крик пробился сквозь наш привычный мирок, как нож.

Мы рванулись, как один организм. Аид, не раздумывая, подхватил на руки Огонька. Я бросил последний взгляд на нашу камеру — наш дом, нашу крепость — и мы потоком хлынули в ослепительно яркий, пыльный коридор, пахнущий дымом и страхом.

Нас втолкнули в тряский, темный грузовик. Мы ехали, прижавшись друг к другу. Я чувствовал твердое, надежное плечо Аида с одной стороны и легкую, вздрагивающую дрожь Ноты — с другой. Они были здесь. Они были со мной.

Нас высадили у невзрачной, серой хрущевки. Войдя внутрь, в пропахшую пылью и старыми обоями квартиру, я увидел его. Он сидел за столом, чистя автомат. Он был жив.

— Люцифер. Давно не виделись, — Иосиф поднял взгляд, и на его усталом, иссеченном морщинами лице появилось что-то вроде улыбки.

— Ты жив? — я кивнул, оглядываясь, чтобы убедиться, что все мои вошли и заняли оборонительные позиции в углах комнаты. — А я уж думал, тебя черви доели. Прошло-то три года.

Улыбка сползла с его лица, сменившись неподдельным недоумением.

—Три года? Люци… старик, прошло всего три месяца.

В комнате повисла тишина. Я почувствовал, как Аид позади меня напрягся, приняв боевую стойку.

— Люци… Ты потерял счет времени, — тихо, с каким-то странным, осторожным сожалением, сказала медсестра. — Без солнца, в полной изоляции… это бывает. Психика защищается.

— Что? О чем вы? — я фыркнул, смотря на нее с откровенным недоверием. — Я-то прекрасно помню! — я обернулся, указывая рукой на своих друзей, стоящих сзади в тесной, но готовой к бою куче. — Аид подтвердит! Все подтвердят! Вы же их слышите?

Взгляд Иосифа скользнул по пустому, запыленному пространству за моей спиной, а затем вернулся ко мне, полный нарастающей, леденящей тревоги.

—Люци… Какой Аид? Тут кроме нас никого нет.

Внутри у меня все похолодело и сжалось в тугой, болезненный узел. Они лгут. Они пытаются сломать меня, посеять сомнения, отнять последнее, что у меня есть.

— Ладно, ладно, — я заставил себя расслабиться и усмехнуться, ощущая, как Ёра тихо кладет свою руку на мое плечо в знак поддержки. — Пошутил. Потерял счет времени — да, жутковатое чувство. Они видят эту ложь. Они со мной.

Иосиф недоверчиво покачал головой, его глаза сузились.

—Слушай, дело есть. Серьезное. Надо убрать вождя, Кранца. Ты с нами?

Он изложил план. Дерзкий, почти самоубийственный. Но с моей командой — выполнимый.

— Я согласен, — уверенно сказал я. — Но взамен — ваша помощь и исполнение моих условий. Без обсуждений. Договорились?

Иосиф кивнул, его взгляд был тяжелым и оценивающим.

—Договорились.

— Пойдем, я отведу тебя в комнату, — сказала медсестра. — Приведешь себя в порядок.

Я последовал за ней по узкому коридору, чувствуя, как мои двенадцать теней бесшумно движутся за мной по пятам, заполняя собой тесное пространство.

— А как тебя зовут? — решив проверить почву, спросил я, глядя в ее спину. — По-настоящему?

Она замедлила шаг, затем, не оборачиваясь, нехотя бросила:

—Екатерина.

Я: (игриво, глядя, как Рик ухмыляется у меня за спиной) Прекрасное имя. Может, сходим куда-нибудь? Как-нибудь?

ЕКАТЕРИНА: (остановилась, повернулась, ее взгляд колкий) Когда убьем Кранца — тогда и пойдем. Договор?

Я: (улыбаясь) Договор.

Она показала на дверь и ушла. Я зашел в комнату. Они ввалились вслед за мной, мгновенно заполнив собой скудное пространство.

Я: (серьезно глядя на Аида) Что происходит, старик? Они что, не видят вас?

АИД: (скрестил руки, его лицо было невозмутимо) Они видят только то, что хотят видеть. Или то, что могут. Не их вина. Они ограничены.

РИК: (прокомментировал писклявым голосом) Да они просто слепые, как кроты! Я вот тут пялюсь на них, а они сквозь меня смотрят!

Я: (чувствуя облегчение) Значит, вы здесь. По-настоящему.

ОГОНЁК: (подбежала и обняла мою ногу) Конечно, мы с тобой!

Я умылся, и мы все вместе пошли к Иосифу.

Я: Когда выходим?

ИОСИФ: (курил, изучая меня) Послезавтра. Отдохни. — Он помолчал. — Ты тут один… вроде как. Со всеми разговариваешь.

Я: (пожимаю плечами) Привычка. В одиночестве. Кстати, комната Екатерины?

ИОСИФ: (снова тот странный, настороженный взгляд) Пятнадцатая, второй этаж. Но, Люци…

Я не стал слушать, развернулся и ушел. Моя команда была со мной. Их советы, их поддержка — вот что было реально.

Вечером я постучал в ее дверь. Мне нужно было понять, с кем мы имеем дело.

ЕКАТЕРИНА: (открыла, с раздражением) Тебе чего?

Я: Можно поговорить?

Она впустила. Я сел, чувствуя, как Нэт и Мила стоят у меня за спиной, как надежный тыл.

Я: Скажи… тот темный Porsche в гараже… он чей?

ЕКАТЕРИНА: (замерла, ее лицо побелело) И это все, что тебя волнует?

Я: (искренне не понимая) Ну, да. А что? Машина как машина.

ЕКАТЕРИНА: (голос ее задрожал, в нем прорвалась давно копившаяся злость) Хочешь знать правду? Я беремена! Понял? От тебя! Вот почему я на тебя зла!

Удар был неожиданным. Я отшатнулся.

Я: Что? Но… как? — Я оглянулся на Нэта, ища поддержки, но он лишь молча покачал головой. — В первые дни… ты приходила и забирала Тайлера! Он мне сам рассказывал, что вы… что вы близки! А потом ты его увела, и я его больше не видел!

ЕКАТЕРИНА: (крикнула, и в ее крике была неподдельная боль) Да это был ты! Ты был не в себе после их экспериментов! Ты называл себя Тайлером! Это был ТЫ!

Я встал, голова шла кругом. Я вышел, хлопнув дверью. На лестнице меня ждали.

АИД: (спокойно) Она говорит правду. Ты был другим. Мы пытались до тебя достучаться, но ты не слышал.

Я: (сжал кулаки) Но ребенок… мой?

МИЛА: (ласково) Да, милый. Твой. И теперь о нем нужно заботиться.

Я кивнул, чувствуя тяжесть ответственности. Они помогли мне все осмыслить.

Ночью я снова пришел к Екатерине. Она молча впустила. Я видел, как Огонек неслышно подкралась и устроилась в углу, наблюдая.

Я: (тихо) Я все вспомнил. Прости. Я хочу помочь. Заботиться о вас.

ЕКАТЕРИНА: (выдохнула, ее напряжение немного спало) Ладно. Машина… Porsche. Бери. Твоя. И… вернись. Пожалуйста.

Она протянула ключи.

Я: (взяв их, почувствовал уверенность) Когда вернусь… может, поженимся?

Она улыбнулась. Слабо.

ЕКАТЕРИНА: Хорошо. Мне, кстати, двадцать восемь. А тебе?

Я: (с гордостью) Двадцать.

Мы поднялись на крышу. Звезды сияли. Я развел костер в бочке. Мы сидели с ней рядом, а мои двенадцать друзей расположились полукругом чуть поодаль, охраняя наш покой. Я чувствовал их присутствие, как теплый ветерок за спиной. Они были здесь. Они были реальны.

Утром я проснулся от того, что она уходила.

Я: (сонно) Куда?

ЕКАТЕРИНА: (обернулась на люке, и на ее лице мелькнула странная, почти виноватая улыбка) Я… пошутила насчет беременности.

Она скрылась внизу. Я лежал, не двигаясь. За спиной я услышал возмущенное ворчание Искорки и успокаивающий шепот Милы. Они были возмущены ее ложью еще больше меня. Они подтверждали мою правоту.

Я встал и пошел к Иосифу, чтобы обсудить детали задания. Он стоял ко мне спиной.

Я: Иосиф!

Он резко обернулся. И в его руке был пистолет. А в глазах — незнакомая, ледяная пустота.

Он выстрелил. Но я был не один. Краем глаза я увидел, как Аид уже двинулся, чтобы оттолкнуть меня, а Искорка занесла руку для удара. С ними я был в безопасности. Я чувствовал их присутствие — двенадцать сердец, бьющихся в унисон с моим. Аид уже делал шаг вперед, чтобы принять удар, Искорка заносила кулак. Мы были единым целым, непробиваемым щитомч, но я не избежал приговора. Как и моя семья….

Сознание возвращалось медленно, как сквозь густой, вязкий сироп. Первым ощущением стал ритмичный гул двигателя и плавное покачивание сиденья. Я лежал на заднем диване машины, и в нос ударил странный коктейль запахов: дорогая кожа салона, едкая оружейная смазка и сладковатый, тревожный аромат женских духов, смешанный с пылью.

Новая жизнь!

5 глава

Выстрел прозвучал оглушительно, разрывая спертый воздух бара. Пыль взметнулась со стола, но я уже не было на месте — тело, отточенное в аду, среагировало раньше мысли. Рывок в сторону, скольжение по липкому от чего-то полу — и ствол моего пистолета уперся под челюсть стрелка. Глухой хлопок, и он рухнул, как подкошенный. Еще трое, поднявшиеся из теней, последовали за ним, не успев понять, что пальцы их уже не сожмут спусковые крючки. В баре воцарилась гробовая тишина, пахнущая порохом и свежей кровью.

Я вышла на улицу, втягивая прохладный ночной воздух, пытаясь заглушить тошнотворный запах смерти. И в этот момент мир взорвался белой болью. Чей-то невидимый кулак обрушился на затылок, и я провалилась в бездну.

---

Очнулась... в баре. Том самом. Тела убрали, но сладковатый, приторный запах крови все еще висел в воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева и пыли. Передо мной, за грубым, иссеченным царапинами столом, сидели четверо. Трое девушек и парень. Сознание плыло, зрение затуманилось, но инстинкты выли о опасности. Одна из девушек и парень источали ту самую, леденящую душу ауру, что была у мимов-кровососов. Вторая девушка пахла человеком — потом, кожей и страхом. А третья... от нее не исходило ничего. Абсолютно. Пустота, обернутая в плоть, дыра в самой реальности.

— Что вам нужно? — с трудом подняла тяжелую, пульсирующую голову. Мой голос прозвучал хрипло и чуждо.

Парень, тот, что вампир, небрежно откинулся на спинку стула. Его д вижения были слишком плавными, слишком грациозными, чтобы быть человеческими.

— Ничего особенного, — произнес он, и его голос был холодным и бархатным. — Просто нужна твоя помощь.

— Это... просьба? — сжала кулаки под столом, чувствуя, как предательская дрожь бежит по изможденным рукам.

— Нет! — резко встряла девушка-человек. Ее голос резанул воздух, как удар хлыста.

Холодная, высокомерная улыбка тронула губы парня.

—Видишь ли, мы могли бы тебя просто убить. Согласиться — гораздо разумнее.

Сопротивляться в таком состоянии было чистейшим самоубийством. Я молча, с ненавистью в глазах, кивнула.

---

Мы вышли. На улице, под тусклым светом уцелевших фонарей, стояли две машины. Меня грубо подтолкнули к одной — старенькой, потрепанной «Шоме». Как я узнала? На обеих машинах были написаны их имена. «Шома» была вся в обшивках, которая была в вмятинах и царапинах. Другая, мощная, темная «Искорка», низко присевшая на колесах, ждала остальных. Меня впихнули на пассажирское сиденье «Шомы». За руль села девушка-человек. К моему удивлению, она сняла маску, открыв молодое, но изможденное лицо с темными кругами под глазами. Она не боялась меня. Либо была глупа, либо чертовски уверена в себе.

— Мы тебя давно искали, — сказала она, не глядя на меня, поворачивая ключ зажигания. Двигатель запустился с хриплым кашлем.

— Для чего? — в моем голосе прорвалась усталая, беспомощная злоба.

Мы тронулись, и мир за грязным стеклом поплыл в серой, безрадостной мгле. Я не хотела возвращаться. Никуда.

— Тебе знакомо имя Калипсо? — ее вопрос прозвучал неожиданно. — Он был твоим учеником. Девятый класс. Тюмень.

Ее слова ударили в пустоту. В памяти зияла черная дыра, окруженная обрывками криков, скрежетом решеток и едким запахом чужого страха.

— Не припоминаю, — отрезала я, глядя в боковое стекло.

— Хорошо, — она сжала губы, ее пальцы побелели на руле. — Скоро вспомнишь.

Она резко нажала на газ. Машина рванула вперед, прижимая меня к сиденью. От ее слов внутри стало тревожно и горько.

---

Мы ехали до глубокой ночи. Измождение валило с ног, веки слипались, тело ныло от усталости и недавних ударов. Наконец, «Шома» резко затормозила, подбросив меня на сиденье, у одинокого, почерневшего от времени и непогоды домика на самом отшибе.

— Выходи. Устраиваем перевал, — коротко бросила девушка.

Я вышла, пошатываясь, опираясь на дверной косяк. Бежать было некуда. Да и не на что. Мы вошли внутрь. Парень, щелкнул фонарем, выхватывая из тьмы заброшенную комнату с развороченной мебелью, обрывками обоев и толстым слоем пыли на каждом выступе.

— Итак, «учительница», — девушка-человек уставилась на меня, ее взгляд был полон дерзкого, немого презрения. — Как вас звать?

— Звать можно Учительницей, — скрестила руки на груди, отвечая ей той же монетой.

Она фыркнула, но представилась первой:

—Меня зовут Мила. Ее — Тьма, — кивок в сторону «пустоты». — Его — Аристотель. А ее — Смерть.

Я молча кивнула, запоминая имена и лица. Тьма стояла неподвижно, ее взгляд был направлен сквозь меня, в какую-то свою, нездешнюю точку.

— Наша задача — найти Калипсо, — голос Милы был тихим, но в нем звучала отточенная сталь. — Во что бы то ни стало. Понятно?

В ее тоне не было места возражениям. Пока другие расставляли посты и накрывали на стол, Мила не спускала с меня холодных, изучающих глаз. Но когда сели ужинать, меня не отделили. Меня посадили с ними за один стол. Не жест доброты, а трезвый прагматизм. Я ела безвкусную тушенку, чувствуя на себе их тяжелые, оценивающие взгляды.

— Первыми на стрёме — Аристотель и Смерть, — объявила Мила, заканчивая есть. — Потом мы с Тьмой. Ясно?

Все молча кивнули. Меня затолкали в маленькую заднюю комнату с Милой и Суккуб. Я рухнула на пыльный, пропахший плесенью матрас и почти мгновенно провалилась в тяжелый, беспокойный сон.

---

Меня разбудил резкий толчок в бок. Была глубокая ночь. Мила, уже на ногах, жестом велела следовать. Мы вышли во двор, в хрустальный, леденящий до костей воздух. Я потянулась, пытаясь стряхнуть оцепенение, размять затекшие мышцы.

И в этот момент Мила, без единого слова, развернулась и нанесла сокрушительный удар в мою челюсть.

Удар был страшной, выверенной силы. Я, застигнутая врасплох и еще не до конца проснувшаяся, рухнула на спину, на мерзлую землю. Звезды заплясали перед глазами, в ушах зазвенело.

В ту же секунду сзади, из темноты, раздался один-единственный, хлопок выстрела.

Я резко обернулась, отпружинив на локте. В десяти шагах от нас, растянувшись в неестественной позе, лежало тело с аккуратным, дымящимся отверстием в середине лба. Над ним, с дымящимся стволом в руке, стояла Тьма. Ее лицо было бесстрастной маской.

Я в недоумении перевела взгляд на Милу. Та смотрела на меня с жестокой, циничной ухмылкой, потирая костяшки.

— Думала, я пожертвую собой ради тебя? Не смеши, — ее голос был спокоен и ядовит.

Она протянула руку, чтобы помочь подняться. Я, стиснув зубы от боли и унижения, с той же вызывающей ухмылкой приняла ее помощь.

— Вряд ли я поступила бы иначе, — хрипло выдохнула я, ощущая вкус крови на губе.

— Но всё же мы тебя спасли, — ее пальцы впились в мое плечо, вдавливая в меня незримый, но тяжелый груз долга. — И ты нам должна. Даже ценой жизни. Поняла?

— Знаю, — вырвалась я, высвобождаясь из ее хватки. Кивнула на тело. — Кто это?

— Один из «советских», — Мила вздохнула, ее взгляд стал отрешенным. — Пришел по наши души. Не знал, что мы и есть сама смерть. Я знаю, из какого он отделения. Завтра едем туда.

Пока первые лучи солнца окрашивали горизонт в багровые тона, они рассказали мне о Калипсо. О его истории. О том, как и почему он пропал. Я слушала молча, и в глубине памяти, за черной дырой, что-то смутное, болезненное и давно забытое шевельнулось, как спящий зверь.

Через час, едва рассвело, мы уже подъезжали к опушке леса. Вдалеке, за полем, виднелись серые, унылые здания, обнесенные колючей проволокой, — то самое отделение. Конец пути, или его начало.

Мила собрала нас резким жестом, ее фигура казалась собранной из напряжения и воли.

—Слушаем план, — ее голос был низким и ровным, не допускающим вопросов. — Смерть проникает первой она будет работать как C₂H₅OH. Потом входим мы.

Слова вырвались у меня сами, рожденные не мыслью, а внезапным, острым порывом где-то в глубине уставшего сознания.

—Я пойду со Смертью.

Это был не расчет. Это была потребность — ощутить наконец не вялую агонию, а чистый, яростный финал. Мила замерла на секунду, ее взгляд, тяжелый и проницательный, скользнул по моему лицу, а затем она коротко кивнула.

Мне выдали одежду. Черная грубая рубашка, кожаный корсет, стягивающий ребра, нелепые брюки-джодпуры и тяжелые, чужие берцы. Ткань пахла пылью и чужим потом. Переодевшись, я поймала свое отражение в осколке зеркала — незнакомка с пустыми глазами.

Смерть протянула мне потертую флягу, ее пальцы были удивительно нежными.

—Расстегни пару пуговиц, — она провела рукой у своего горла, демонстрируя. — И выпей. Собьешь человеческий дух.

Я послушно расстегнула ворот, обнажив кожу, и сделала глоток. Дешевое вино обожгло горло, разливаясь внутри смутным теплом. Смерть пила жадно, и ее глаза затуманились влажным, опасным блеском.

Мы вышли. У входа в серое, бетонное здание было пусто. Воздух висел неподвижной, запыленной пеленой. Первые же шаги в полумрак коридора вызвали сухие, металлические щелчки. Из теней материализовались пятеро. Их глаза, привыкшие к скуке и страху, с тупым интересом скользили по нам.

Смерть изменилась мгновенно. Ее плечи сгорбились, голос стал тонким и надтреснутым, полным подобострастия и ужаса.

—Мальчики, не стреляйте! Мы свои! Сбежали… от этих тварей в лесу… Умоляю, помогите!

Один из солдат, молодой парень с усталым лицом, неуверенно опустил ствол. Остальные переглянулись, и по их лицам поползли ухмылки. Нас грубо затолкали в ближайшую камеру с решеткой вместо двери. Пока один ушел доложить начальству, Смерть прильнула к прутьям.

Ее голос преобразился снова — стал густым, манящим, обволакивающим.

—Мужчины… Вам ведь тоже одиноко здесь, в этой дыре? Может, скрасим друг другу вечер? А?

Солдат с небритым подбородком ухмыльнулся, его взгляд скользнул по мне.

—А подружка твоя молчок. Играть не любит?

— О, она… — Смерть бросила на меня быстрый взгляд, — она любит по-своему. Очень активно. Заходи, узнаешь.

Они заходили по одному. С глупыми ухмылками и похотливым блеском в глазах. И оставались на холодном бетонном полу. Вспышки лезвий в наших руках, приглушенные хрипы, влажные звуки. Белая ткань моей рубашки быстро пропиталась темно-алым, став тяжелой и липкой. Воздух в камере загустел, наполняясь сладковатым, тошнотворным запахом свежей крови и смерти.

Дверь снова скрипнула, но на пороге возникла не очередная жертва, а Мила. Ее два клинка уже были обнажены, это были два очень острых кухонных ножа. С ней были Аристотель и безмолвная Тьма.

— Чисто, — констатировала Мила, ее взгляд скользнул по кровавому помещению. — Идем дальше.

Она шагнула в коридор и исчезла за одной из дверей. Почти сразу оттуда донесся сдавленный крик, полный ярости и усилия.

Я рванулась вперед, плечом врезалась в древесину. Дверь с грохотом отлетела. Внутри Мила была прижата к стене высоким солдатом в маске. Лезвие его ножа впивалось в кожу у ее горла. Я почувствовала на губах солоноватый вкус чужой крови, облизнулась. И в этот миг в сознании что-то переключилось — темный, дремавший механизм пришел в движение.

Они были в метре от меня. Не было мысли, лишь смутная тень прыжка, порыв ветра. Моя рука с хрустом сомкнулась на его запястье. Мила вырвалась, откашлявшись. А я, подхватив выпавший нож, всадила его ему в грудь. Точным, выверенным движением, которому не нужно было учиться. Прямо в сердце.

Я сорвала с него маску. И мир подо мной ушел.

Под ней было молодое, до боли знакомое лицо. Его глаза, полные не ужаса, а странного, щемящего облегчения, смотрели на меня. Голова взорвалась болью, и воспоминания хлынули лавиной, смывая годы пустоты и забвения.

— Ради любви… можно и умереть… — прошептал он, и в его взгляде не было упрека.

Тьма, на этот раз теплая и прощающая, накрыла меня с головой.

---

Сознание возвращалось обрывками. Дребезжание мотора. Холод стекла у виска. Я лежала на заднем сиденье «Шомы». За рулем Мила, ее профиль был резок и напряжен. Рядом, как тень, сидела Тьма.

— Очнулась? — голос Милы из передка был хриплым от усталости. — Ты вырубилась часов на двадцать.

— Я все вспомнила, — мой собственный голос прозвучал глухо и бесцветно. — Даже то, что хотела бы забыть. Тот парень… он был моим парнем. Я могу… я могу теперь уйти?

Ее взгляд встретился с моим в зеркале заднего вида. На мгновение в нем мелькнуло что-то похожее на понимание.

—Я тебя понимаю. По-своему. Я тоже теряла своих. Я бы отпустила… но не могу. Ты нужна. Хотя бы за рулем.

— Ладно, — я опустила голову, уставясь на свои руки. Они были чистыми, но я все еще чувствовала на них липкость. Я согласилась потому, что мне некуда была идти.

Я не чувствовала ничего. Ни боли, ни гнева, ни горя. Лишь огромную, бездонную пустоту на месте всего, что было раньше.

Новая точка на карте оказалась мрачным, заброшенным комплексом. На этот раз я осталась в машине, слушая, как их шаги тонут в гулком эхе бетонного здания. Время текло медленно, капая, как конденсат с потолка. Сомнения, тихие и навязчивые, заставили меня взять автомат и пойти внутрь.

Там царила мертвая тишина, нарушаемая лишь гулом мух над темными пятнами на полу. Снизу, из подвала, доносились приглушенные звуки схватки — лязг, рыки, сдавленные крики. Я спустилась в сырой, пропахший плесенью и озоном полумрак.

И замерла.

Посреди подвала, с невозмутимой легкостью, стоял человек в идеальном костюме. Он один сдерживал яростный натиск Аристотеля, Смерти и Тьмы. А у его ног, в темной луже, лежало тело Милы.

Без мысли, без эмоций, на чистом рефлексе, я подняла ствол и всадила всю обойму ему в затылок. Он рухнул беззвучно, его изящество мгновенно растворилось.

Мы подхватили Милу и бежали. Они — изможденные, истекающие силой.

Я не помнила ничего, даже дорогу. Теперь мы в каком-то заброшенном ангаре. Пустом, продуваемом сквозняками. Устроились в боковом гараже. Мила лежит без сознания на расстеленном брезенте.

— Как она? — мой голос ровный, пока я перевязываю окровавленную руку Аристотелю.

— Тот… в костюме, — Аристотель с трудом выговаривает слова. — Он был не человек. И не мим. Он вырубил ее одним ударом…

Я киваю, затягивая бинт. А внутри механически перемалываю обломки прошлого, снова и снова видя, как мой нож входит в сердце единственного человека, которого я любила. И виню себя. Не за его смерть. А за то, что не чувствую из-за этого ничего. Лишь ледяную, беззвучную пустоту.

Макс

Сознание возвращалось медленно, как сквозь густой, вязкий сироп. Первым ощущением стал ритмичный гул двигателя и плавное покачивание сиденья. Я лежал на заднем диване машины, и в нос ударил странный коктейль запахов: дорогая кожа салона, едкая оружейная смазка и сладковатый, тревожный аромат женских духов, смешанный с пылью.

— О, очнулся, миленький. Как спалось? — донесся спереди легкий, с насмешливой ноткой голос.

Я медленно приподнялся. За рулем мощного внедорожника сидела девушка. Ее образ был продуманным диссонансом: элегантное белое пальто, наброшенное на плечи как плащ, под ним — строгая жилетка и рубашка, контрастирующие с практичными тактическими брюками. Волосы убраны в тугой пучок, открывая холодные, точеные черты лица.

На пассажирском сиденье сидел парень. Его лицо скрывала полная маска без единой щели. Свободный свитшот с капюшоном и потертая куртка делали его фигурой безликой, почти призрачной. Он молча повернул голову в мою сторону. Я не видел его глаз, но почувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд.

— Он, — кивок девушки в мою сторону, была едва заметна, — утверждает, что отшельник. Но бродил по нашей... территории. Пришлось взять с собой. На всякий случай.

Парень не ответил. Просто смотрел в окно на мелькающие руины, на скелеты когда-то великих зданий. Ему было все равно.

Вскоре мы подъехали к унылому, серому зданию, похожему на старый заброшенный заводской цех. Меня без лишних слов вытащили из машины и, грубо подталкивая, затолкали внутрь, в сырую, пропахшую плесенью и хлоркой камеру с решетчатой дверью. Парень в маске остался стоять на посту снаружи, неподвижный, как каменное изваяние.

Через несколько минут в коридоре раздались четкие, отмеряющие шаги. Перед решеткой возникла она — девушка-водитель.

— Итак, — ее голос был властным и ровным, без эмоций. — Кто такой и кем будешь?

Я поднял на нее взгляд. Внутри была лишь пустота и усталость.

— Обычный странник, — мой голос прозвучал монотонно, без единой ноты жизни. — Позывной — Анемон. Приехал в Россию из Америки до всего этого... к родным. На лето. Со мной была девушка. Ее убили на моих глазах. Теперь я скитаюсь. Изучаю, что осталось.

Бэла — я услышал, как кто-то из охраны назвал ее так — внимательно слушала, ее острый взгляд, казалось, сканировал меня, пытаясь найти малейшую трещину во льду.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Мы, возможно, отпустим тебя. Но сначала должны убедиться, что ты не зараженный. Правила.

Она развернулась и ушла, ее шаги затихли в коридоре. Парень в маске оставался на своем посту. Тихий, безмолвный страж.

— Светоносец, иди сюда! — ее голос донесся издалека. — Помоги с оборудованием!

Парень — Светоносец — молча кивнул в мою сторону, едва заметное движение головы, словно предупреждая не двигаться, и скрылся. Вскоре они вернулись втроем: Бэла, Светоносец и усталый, немолодой мужчина в белом, когда-то белом, халате — доктор.

— Бэла, и кто у нас на этот раз? — доктор устало потер переносицу.

— Утверждает, что человек, — она пожала плечами. — Но кто его знает, что скрывается под кожей? Лучше провести полное обследование. Начинайте.

Доктор внимательно посмотрел на меня, затем перевел взгляд на Светоносца. Тот беззвучно открыл дверь камеры, вошел и, с неожиданной, сокрушительной силой, надел на мои запястья стальные наручники. Я не сопротивлялся. Какая разница?

Меня повели по длинному, тускло освещенному коридору в процедурный кабинет. Воздух здесь пах спиртом и смертью. Доктор что-то бормотал себе под нос, готовя шприц.

— Раздевайся до пояса, — сказал он, не глядя на меня. — Нужно взять кровь и...

Его слова утонули в оглушительном грохоте, от которого задрожали стены. Весь комплекс содрогнулся. С потолка посыпалась штукатурка, погас свет, и через секунду его сменило тревожное красное мигание аварийных ламп. Где-то в другой части здания прогремел новый, более мощный взрыв.

Доктор замер, шприц выпал у него из рук и разбился о пол. Его лицо вытянулось от ужаса. Светоносец мгновенно оказался у двери, он порвал свитшот, под ним оказался боевой костюм который прикрывал важные места, его поза выражала готовность к бою, одна рука уже лежала на кобуре.

— Тревога! — Бэла выскочила в коридор, ее голос прозвучал властно и четко, перекрывая грохот. — Все по местам! Это атака!

Меня грубо оттащили и снова забросили в камеру. Дверь с лязгом захлопнулась. Я остался один в полумраке, под красными всполохами аварийных ламп, слушая нарастающую канонаду выстрелов, крики и взрывы. Я был спокоен. Словно наблюдал за спектаклем, к которому не имел никакого отношения.

Вдруг дверь с лязгом распахнулась, ударившись о стену. В проеме, прислонившись к косяку, была Бэла. Она тяжело дышала, левая рука ее была перекошена, а на рукаве белого пальто быстро расплывалось алое, зловещее пятно.

— Выходи! — прошипела она сквозь зубы, и в ее глазах горел лихорадочный, отчаянный блеск. Она резко выдернула меня в коридор и, с силой провернув, прижала мою спину к своей груди, используя как живой щит. Холодный ствол ее пистолета уперся мне в висок.

— Ни звука, — ее шепот был горячим и влажным прямо в ухо. — Иди.

Я покорно сделал шаг, ведомый ее напряженным телом. Мы двигались по задымленным, освещенным тревожным красным светом коридорам, где пахло гарью и порохом. Перестрелка, казалось, стихла, сменяясь звенящей, напряженной тишиной. Мы выбрались через огромную пробоину в стене, оставленную взрывом, и оказались на залитом алым светом заходящего солнца плацу.

И тут я увидел его.

Посреди площадки, в клубах пыли, поднятой их поединком, Светоносец сражался с другим бойцом. Противник был ниже ростом, но его облегающий черный тактический костюм с усилениями на суставах и спине выглядел куда технологичнее. Началось с рукопашной — яростной, молниеносной, с элементами бокса и чего-то еще, уличного и смертоносного. Светоносец пропустил серию ударов, но ответил одним, сокрушительным апперкотом, заставив противника отлететь назад.

Тот, будто только разминаясь, встряхнул кистями. И из поручней на его предплечьях с легким шипением выдвинулись клинки из темного, почти не отражающего свет металла. Светоносец, не дрогнув, схватил лежавший неподалеку огромный монтажный молот и монтировку, которые выглядели в его руках как игрушки, но явно имели устрашающий вес.

Началась битва, больше похожая на столкновение двух стихий. Молот Светоносца обрушивался с силой свайного копра, сметая все на своем пути и оставляя в асфальте глубокие вмятины. Его противник парировал и атаковал с феноменальной скоростью, его клинки свистели в воздухе, пытаясь найти слабину в обороне, оставляя на молоте и монтировке глубокие зазубрины.

Их поединок прервал один-единственный, снайперский выстрел, прозвучавший откуда-то сверху. Пуля с визгом прошла в сантиметре от головы Светоносца, рикошетом чиркнув по его плечу. Он рухнул на колено. Противник же, воспользовавшись моментом, словно услышав незримую команду, резко развернулся и бросился бежать в сторону темнеющего леса.

С другого края плаца, из-за груды ящиков, поднялась Бэла. Истекая кровью, она метко всадила в спину беглецу две пули из своей снайперской винтовки. Но он даже не споткнулся, лишь изменил траекторию, словно пули были лишь докучливыми комарами, и скрылся в сгущающихся сумерках леса.

В этот момент из-за деревьев, словно из-под земли, вышли четверо солдат в потрепанной, но узнаваемой форме. «Красные». Они бесшумно окружили нас, стволы их автоматов были направлены на Бэлу и на меня.

— По законам военного времени, вы приговариваетесь к расстрелу за сотрудничество с врагом, — хриплый голос командира отряда прозвучал как приговор.

Бэла медленно, демонстративно подняла руки. На ее лице, залитом закатным светом, я увидел не страх, а холодную, яростную решимость и горькое понимание. Нас подставили. Устроили эту бойню, чтобы избавиться от нас.

— Хорошо. Успокойтесь, — сквозь стиснутые зубы, с трудом выдохнула она. — Разберемся.

— Стой смирно! — рявкнул командир. — А этого уродца, — он кивнул на Светоносца, который сидел на корточках, сжимая раненое плечо, — мы заберем. У командования к нему вопросы.

Бэла молча смотрела, как двое солдат грубо подхватили Светоносца под руки. Она была бессильна, и это бессилие сжигало ее изнутри. Я просто стоял и ждал. Ждал финальной точки в этом абсурдном, кровавом спектакле.

Солдаты, оставив Светоносца под присмотром одного из своих, выстроились перед нами, с холодными лицами поднимая автоматы.

И в этот миг Светоносец поднял голову. Его маска, казалось, впитала в себя весь окружающий мрак. Молниеносным движением, которого никто не ожидал от раненого человека, он выхватил автомат у ближайшего конвоира, развернулся и всадил всю обойму в спины троим другим.

Грохот выстрелов оглушил вечернюю тишину. Трое солдат рухнули на окровавленный асфальт. Четвертый, не успев сообразить, что произошло, получил сокрушительный удар прикладом своей же винтовки от Бэлы.

На плацу воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием горящих где-то обломков. Светоносец, тяжело дыша, бросил пустой автомат. Бэла, не глядя на меня, лишь резко махнула рукой в сторону леса.

— Бежим. Пока не подошли другие.

И они, двое раненых хищников, поддержав друг друга, скрылись в наступающей темноте, оставив меня одного среди тел, разрушений и воющей в ушах тишины. Я постоял минуту, глядя на их удаляющиеся, сливающиеся с тенями силуэты, а затем развернулся и пошел в противоположном направлении. В холодные, безразличные объятия опустевшего мира.

Племянничек?!

7 глава

Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней, отмеренных счетом патронов в магазинах и литрами бензина в канистрах. Весь мир сжался до размеров кабины «Шомы», пропахшей пылью, порохом и потом. Мы со Смертью молча двигались к Ураю, и после той стычки с «красными» слова Учительницы висели в воздухе тяжелым свинцом: «Он сильнее всех нас, вместе взятых». Формально мы продолжали поиски братьев, но в глубине души, в самой темной ее части, я искала и Его. Красного Солдата. Призрака в противогазе, ставшего олицетворением всего чужого и враждебного в этом новом, жестоком мире.

Перед самым Ураем заехали в «обменник» — уродливый, стихийный базар, выросший на развалинах старой АЗС. Здесь царили свои, дикие законы. Через год после Падения начали появляться эти новые образования, словно грибы после дождя. «Персия» братьев, «СССР» бывших силовиков, «Фашистская Германия» с их тупым культом силы. Валютой стала вода — чистая, жидкая жизнь. Мы молча, ни с кем не встречаясь глазами, обменяли три канистры на бензин и двинулись дальше, в сторону города-призрака.

Возле Ханты-Мансийска заметили одинокую фигуру, бредущую по обочине. Смерть резко, с визгом шин, затормозила, подставив ему бок машины.

— Эй, путник! — ее голос прозвучал с натянутой, мнимой сладостью. — Не нужен проводник? Места тут гиблые!

— Проводник в ад? — странник не повернулся, продолжая идти. — Спасибо, увольте.

— А не страшно одному остаться в такой глуши? — голос Смерть стал жестким, как сталь.

Он медленно, нехотя повернулся. Молодое лицо, но глаза — старые, выцветшие, видевшие слишком много.

— После того как я видел, как двое «спецов» — один в маске «красных», другой в фашистском бронекостюме — устроили тут бойню, вы кажетесь мне детской страшилкой, — его голос был плоским и усталым. — Меня зовут Анемон.

Сердце екнуло, сжавшись в ледяной ком. Я резко высунулась из окна, поймав его взгляд.

— Тот, в маске… — мой голос был на удивление ровным. — Она закрывала все лицо? Полностью?

— Да, — он внимательно посмотрел на меня. — Если он тебе нужен, ищи в Урае. Слышал, он там кого-то ищет.

Я молча, не глядя, швырнула ему нашу последнюю флягу с водой. Он поймал ее одним движением и, не сказав больше ни слова, растворился в сгущающихся сумерках. Мы поехали дальше. В салоне повисла гнетущая, звенящая тишина, которую не решались нарушить.

В Урае нас ждала западня. Наша группа — Учительница, Аристотель и Тьма — была в панике, их обычно железное спокойствие дало трещину.

— За нами! — торопливо, почти задыхаясь, выдохнула Учительница. — «Красный Солдат»! Он преследует нас с самого въезда! Словно тень!

Адреналин ударил в голову, горький и знакомый. Вся ярость, скопившаяся за все эти месяца, вырвалась наружу, смывая осторожность.

— Веди их за мной! — прошипела я сквозь стиснутые зубы. — Я знаю этот город!

Начался кошмар. «Искорка» рванула в укрытие, а мы на «Шоме» потащили за собой эту тень. Погоня была адской. Я вела машину на грани, вжимаясь в сиденье на виражах, слыша, как пули бьют по броне, оставляя вмятины. Нам удалось оторваться, лишь резко свернув в полуразрушенный цех, потеряв преследователя в лабиринте обломков.

Мы ворвались в указанный ангар. И попали в ловушку. Наши стояли на коленях, окруженные солдатами в камуфляже. «Красные».

Из тени, отбрасываемой уцелевшим станком, вышел их командир. Лицо, изуродованное шрамом, пересекающим щеку.

— Где Светоносец? — его голос был хриплым, как скрип ржавой двери. — Выдайте его, и вы живы.

— Кого? — я сделала шаг вперед, недоумевая.

— Красного Солдата, — он плюнул. — Ублюдка в маске.

Аристотель медленно поднял голову, сохраняя ледяное спокойствие.

— Мы ищем его сами, — произнес он четко. — Наши интересы, как ни странно, совпадают.

Командир усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Живым, — отчеканил он. — Только живым. Договорились?

Мой взгляд стал стальным, в нем отразилась вся моя решимость.

— Договорились.

— Заманите его на площадь. К старой администрации. Дальше — мое дело.

— Но мне приглянулась машинка, — пауза, чтобы слова легли как следует. — А именно. «Honda NSX». Со всем снаряжением. А так же вода и бензин. — Я сделала еще одну паузу. — Ах да, чуть не забыла. Еще патроны и гранаты.

Он минуту смотрел на меня, его единственный глаз оценивающе блестел в полумраке, затем коротко кивнул. Нас отпустили.

В укрытии — заброшенном цеху, пахнущем машинным маслом и ржавчиной, — я стала излагать план, вычерчивая пальцем линии на пыльном полу.

— Я и Учительница будем приманкой. Вы —…

— Меня зовут Тая, — тихо, но с неожиданной твердостью прервала она.

В ее голосе прозвучала такая глубокая, давно скрываемая боль, что я на мгновение замолчала. Но ярость, жгущая изнутри, была сильнее.

— Я и Тая, — кивнула я, принимая это. — Остальные — группа захвата. Ждете в засаде.

— Мила, это слишком рискованно, — впервые за вечер прозвучал голос Тьмы, и в ее обычно пустых глазах читалось настоящее беспокойство.

— Решено, — резко парировала я, поднимаясь. — Поехали.

Мы выехали на «Шоме». Я вывела ее на центральную площадь, пустую и вымершую, и выбросила дымовую шашку. Ярко-оранжевый, едкий дым поднялся к небу, как сигнальный костер. Приманка была брошена.

Он появился быстро. Не один, а с двумя машинами. Его «Волга» и внедорожник с фашистскими маркировками. Начался ад. Я вела «Шому» на пределе, чувствуя, как шины теряют сцепление с разбитым асфальтом. В зеркале заднего вида я видела, как его «Волга» несется за нами, неотступно, как судьба.

Мы выехали на площадь. Я до отказа выжала тормоз, с визгом шин развернув «Шому» на 180 градусов. В этот момент вторая машина, внедорожник, на полной скорости врезался ему в бок. Удар был чудовищной силы. Его «Волга» перевернулась, кувыркаясь по площади с оглушительным грохотом. Я тут же рванула с места, протаранив машину нападавшего, отбрасывая ее в сторону.

Я выскочила, срывая с плеча автомат. Тая — с другой стороны. Я навела ствол на вторую машину, Тая — на перевернутую, искореженную «Волгу»

Из второй машины, не кто не выбрался. А из-под обломков «Волги», с трудом отодвинув дверь, выбрался он. Весь в крови, в порванной одежде, но живой. Дышащий.

И в этот миг, словно по сигналу, грянул выстрел. Снайпер. Пуля с глухим стуком ударила его в бронежилет, сбивая с ног. Тая, не раздумывая, втолкнула меня обратно в машину, ее лицо было искажено гримасой ярости и страха. Крик Таи прозвучал как удар хлыста, разрезая гул боя:

—Мила, это ловушка!

Мы рванули с места, шины взвыли по асфальту. В зеркале заднего вида я успела увидеть, как он, Красный Солдат, поднимается на одно колено, как из второй, искореженной машины выбирается фашист в высокотехнологичной маске. И как этот фашист, вместо атаки на раненого врага, резко развернулся и точным выстрелом снял снайпера с крыши.

Ярость, слепая и всепоглощающая, затмила разум. Я вырвала руль у Таи, ее протестующий возглас потерялся в гуле мотора.

— Он мой, — прошипела я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как каждая мышца налилась свинцовой решимостью.

Я развернула «Шому» на узкой улице, снося боковым зеркалом груду кирпича, и помчалась обратно, к эпицентру этого безумия. Они все еще бились на площади. Два титана, два призрака в масках. Красный Солдат, с окровавленной головой, его газовая маска треснула, сражался с фашистом, чья броня и шлем выглядели порождением иного, более технологичного ада.

Я выскочила на ходу, не дав машине остановиться, и почти в упор выпустила короткую очередь в Светоносца. Пули, со злобным визгом отскакивая от его брони, не пробили ее, но заставили его дрогнуть, отступить на шаг. Фашист, холодный и расчетливый, воспользовался моментом, нанес сокрушительный удар, и Светоносец рухнул на колени, тяжело дыша.

Фашист повернулся ко мне. Сквозь его шлема я увидела глаза — и они были полны не благодарности, а чистой, немой ярости. Он видел во мне помеху. Другого врага.

И в этот миг Светоносец, собрав последние силы, выстрелил ему в спину. Пуля, не пробив броню, с силой вмяла ее, сбив фашиста с ног.

Тот поднялся, его движения стали резче, слышался хриплый свист вдыхательного аппарата. Он посмотрел на меня, затем на поверженного Красного Солдата. Казалось, он взвешивал, кого добить первым. Затем он встряхнул запястьями, и с сухим, механическим скрежетом из скрытых ножен в его наручах выдвинулись два длинных, узких клинка. Светоносец, с трудом поднимаясь, достал свои серпы — изогнутые, отполированные до матового блеска лезвия из черной стали.

Два титана снова схлестнулись. Их бой был уже не яростным, а отчаянным, смертельным танцем на грани истощения. Тая, выскочив из машины, сунула мне в руку пистолет. Я, не целясь, почти в упор, всадила всю обойму в Светоносца. Фашист поймал долю секунды, сбил его с ног и занес клинок для последнего удара.

Но ему не дали его совершить. С ревом на площадь ворвался 3 бронированных джипа «красных». Солдат, не теряя ни секунды, вытащил из джипа мотоцикл, рванул к фашисту стреляя в него. Фашист, видя перевес сил, отступил, одним прыжком скрывшись в подворотне. Мотоциклист последовал за ним, но когда он повернул в подворотню, мы услышали выстрел, а затем на мотоцикле выехал фашист и уехал, за ним на погоню выехал джип.

Я подошла к Светоносцу. Он лежал без движения, его грудь едва заметно вздымалась. Мое сердце колотилось, выбивая в висках один-единственный ритм — ненависть. Я подняла автомат. Пальцы привычно легли на спусковой крючок. Сейчас. Сейчас я положу конец этому кошмару, этому призраку, отравляюшему мою жизнь.

Но что-то заставило меня замедлиться. Жажда. Неуемная, темная жажда увидеть лицо врага. Увидеть боль в его глазах, когда он поймет, кто его убил.

Я упала перед ним на колени. Бетон врезался в кости. Мои пальцы, дрожа от ярости и адреналина, впились в защелки его маски.

— Я хочу видеть лицо того, кого убью, — проранила я, срывая ее.

И время остановилось.

Под маской, в крови и синяках, было лицо моего младшего брата. Люцифера.

Воздух с силой вырвался из моих легких, словно меня ударили в солнечное сплетение. Из горла вырвался не крик, а глухой, животный стон. Я рухнула на него, обнимая его окровавленную голову, чувствуя, как реальность рушится и перестраивается в чудовищный, невозможный узор.

— Прости... — захлебывалась я, давясь слезами и его кровью. — Прости меня...

Он не отвечал. Его тело было расслабленным, бессильным. Но он дышал. Он был жив. И он был моим братом. Тем, кого я искала все эти месяцы, и кого едва не убила.

Я сидела на коленях, вся в грязи и крови, и плакала, беззвучно, сотрясаясь от рыданий, над тем, в кого только что целилась. Сознание поплыло, и я провалилась в черную, беззвездную бездну.

Очнулась в незнакомой комнате, на жесткой койке. Сознание вернулось обрывками — погоня, выстрелы, маска... его лицо. Я вскочила, и, не помня себя, в одном белье, выбежала в коридор. Будучи в полусне, я начала искать брата. Медсестры пытались остановить меня, но я прорывалась вперед, пока наконец не нашла его палату.

Он лежал на больничной койке, бледный, под капельницей, но дышащий ровно. Я смотрела на него, и сердце разрывалось от щемящей боли и бесконечного сожаления. Медсестра, мягко, но настойчиво отвела меня обратно в мою комнату. Вскоре зашла вся моя команда. Их лица были напряжены, они пытались успокоить меня, обнять, но их прикосновения были будто ватными.

И тогда незнакомая мне девушка, стоя в дверях, сказала то, от чего мир перевернулся во второй раз.

—У нас с твоим братом есть сын. Твой племянник.

Она вышла и через минуту вернулась с младенцем на руках. Она протянула его мне. Я, на автомате, взяла теплый, запеленатый сверточек. Он и вправду был похож на Люцифера. Такие же темные ресницы, тот же разрез глаз, тот же овал лица. Я, не в силах вынести этот взгляд, это живое доказательство всей той жизни, что прошла мимо меня, вернула его матери. Та молча ушла. Постепенно разошлась и команда, оставив меня наедине с Таей.

Тая села на край койки. Ее взгляд был усталым и бездонно печальным.

—Я тебя понимаю, — ее голос был тихим, но твердым. — Я сама была в такой ситуации. Убила возлюбленного собственными руками. А потом мой отец умер у меня на руках, пока мы ехали к вам. Я не могу сказать, поправится ли твой брат. Но мы будем надеяться. Надеяться на лучшее — это все, что у нас осталось.

Я обняла ее, и мы сидели так молча, две женщины, искалеченные одним и тем же миром. Всю ночь мне снились кошмары. Я просыпалась в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Под утро, около трех часов, я снова встала и пошла к его палате.

Он все еще лежал с закрытыми глазами, его грусть поднималась и опускалась ровно. Через некоторое время ко мне подошла Тьма. Она молча взяла меня за руку и крепко, по-сестрински обняла. Мы сидели так в тишине, под мерный звук аппаратов, и сами не заметили, как истощение взяло свое, и мы уснули, склонившись друг к другу.

Я открыла глаза от странного ощущения. Сквозь сон мне почудилось, что за ним кто-то наблюдает. Я подняла взгляд и увидела, что его глаза — открыты. Он смотрел на меня. Непонимающе, без мысли, но смотрел.

Я сорвалась с места и подбежала к койке, осторожно, чтобы не задеть трубки, обняла его.

—Люци... — прошептала я, чувствуя, как по щекам снова текут слезы, но на этот раз — от безумной, щемящей надежды.

Awakening

8 глава

Я проснулся, и первым, что ощутил, была всепоглощающая, тупая боль, исходящая отовсюду. Глухой стон вырвался из моих пересохших губ. Девушка, что сидела рядом и, казалось, только что обнимала меня, поспешно отошла, смахивая с лица влажные следы. Вместо слез ее грудь сотрясла короткая, нервная истерика, больше похожая на рыдание. За ее спиной стояли другие — по всему видно, ее товарищи. На их лицах читалось неподдельное облегчение, даже радость.

Я попытался что-то сказать, спросить, но мой хриплый голос перекрыл другой, пронзительный и требовательный — детский плач. Дверь в палату распахнулась, и в проеме возникла молодая женщина. Блондинка. Ее голубые, холодные, как озерный лед, глаза были полны непроницаемой решимости. На руках она держала ребенка, маленький комочек, закутанный в одеяло. А за ее спиной, заполняя собой все пространство, стоял мужчина в форме, по всей видимости — Капитан. Его осанка, жесткий взгляд кричали о власти и ярости.

— Вставай, тварь! — прорычал он, и его голос прозвучал как удар бича, наполняя комнату гневом.

— Что? — я с трудом сглотнул, пытаясь заставить работать отупевший мозг. — Кто вы? Что вам надо?

Капитан резко шагнул к койке, его рука, грубая и сильная, впилась в мои волосы, дергая голову назад. Острая, унизительная боль пронзила череп. Девушка, что плакала, вздрогнула, ее лицо исказилось от страха и ярости. Она сделала порывистое движение, чтобы броситься на него, но застыла, увидев, как солдаты у дверей синхронно подняли автоматы, нацелив стволы на нее и ее друзей.

— Что, притворяешься, мразота?! — Капитан приблизил свое лицо к моему, его дыхание было горячим и тяжелым. — Думаешь, отымел мою дочку и уйдешь сухим из воды?! Нет! Ты на ней женишься! И будешь заботиться о моем внуке, пока жив! Понял?!

Я смотрел на него, и в голове не было ничего, кроме белого шума и боли. Никаких воспоминаний, никаких образов. Только пустота и это чужое, необъяснимое обвинение.

И тут в палату вошла она. Доктор. Ее голос, спокойный и твердый, разрезал напряженный воздух, и в его звучании было что-то неуловимо знакомое.

— Не трогайте его, — сказала она, и ее слова прозвучали как приказ. — Он находится под личной защитой Вождя. Кроме того, — она сделала небольшую, но весомую паузу, — у него диагностирована полная ретроградная амнезия.

Она была одета в просторный белый халат, скрывающий фигуру песочных часиков, а ее лицо скрывала хирургическая маска и очки. Но это был не ее вид, а нечто иное заставило мир вокруг замереть.

Вдруг меня окутал запах.

Он пришел не извне — не из открытого окна, за которым шумел чужой город, и не от кого-то из присутствующих. Нет. Он возник изнутри, будто невидимая рука перевернула песочные часы моей памяти, и миллионы пылинок забытых ощущений стремительно посыпались вниз, складываясь в новый, невозможный и прекрасный узор.

Сначала — яркая, ослепительная вспышка. Сочная, как лопнувшая кожица мандарина в самый знойный полдень, и такая же беззаботная. В этой вспышке танцевала легкая, почти дерзкая искорка розового перца, и этот танец рождал образ. Образ девчонки в поношенной косухе, с беззаботной улыбкой, казавшейся чудом в этом мире руин. Но это было лишь первое впечатление, оболочка. Из глубины, словно из темных вод забытья, поднималось нечто иное, настоящее.

И тогда я понял. Это была она. Не просто смутная память, а сама ее квинтэссенция. Ее дух, заключенный в звук, в свет, в запах.

«Она была как полная луна в безоблачную ночь — загадочно прекрасная, холодная в своей отстранённости, освещающая путь другим, но живущая в вечном одиночестве своей орбиты. Она никогда не станет спутником, не пожертвует своим светом, чтобы утонуть в чужой тьме. Её свет — это её суть, её нерушимое самолюбие», — пронеслись в голове строчки. Обрывок. Из моей книги. Которую я писал. Когда-то.

Запах обретал плоть и форму. Пудровая, чуть холодная нежность фиалок и водянистая, глубокая глубина лотоса окутали меня, словно ее космическая, не от мира сего красота. Это был запах далеких туманностей и звёздной пыли, что оседает на крыльях ночных бабочек. Та легкомысленная оболочка из мандарина и перца растворялась, обнажая ум, острый и ясный, как осколок обсидиана, и красоту, которую хотелось разгадывать, как древний ребус.

Но самым сильным, самым гипнотическим был шлейф. Тот, что оставался в комнате, когда она уходила, и тот, что жил в стенах ее дома. Тёплый, глубокий, животрепещущий наркотик амбры — это был аромат её безграничной, тихой любви к себе, её внутренней, самодостаточной вселенной, куда она допускала лишь избранных. В его густой ткани угадывались ванильное дыхание сна в безопасной постели и сухой, умный запах кожи старых переплётов — её верность данному слову, её преданность родным стенам и тем, кого она считала своими.

Я смотрел на девушку, которая была рядом когда я очнулся. Я разглядел сквозь боль, сквозь шум в голове, сквозь гнев капитана и детский плач, я узнал ее. Узнал по этому призрачному, но такому реальному аромату, что был ее единственной и настоящей визитной карточкой. Этот аромат был ее историей, спрессованной в несколько секунд. Сначала — взрывная, цитрусовая радость, как тот самый смех, что раздавался на старте нашего странного знакомства. Потом — холодная, лунная загадочность фиалок и лотоса, скрывавшая ее истинную глубину. И, наконец, та самая, прочная и манящая основа из теплой амбры и кожи старых книг, в которой заключалась вся ее суть. Девушки-одиночки, сияющей собственным, нерушимым светом.

И в тот миг, когда обрывки памяти почти сложились в картину, в меня прилетел кулак. Чей-то жесткий, точный удар по челюсти, и я снова рухнул в черную, беззвездную бездну.

Очнулся от острой, дергающей боли во всем теле. Открыв глаза, я увидел склонившуюся надо мной доктора. Ее фигура была размытой в полумраке.

— Лежите и не двигайтесь, — ее голос был ровным и безразличным, пока она подносила шприц к моей руке.

Я инстинктивно крепко зажмурился, стараясь не смотреть на иглу. Панический, детский страх перед уколами сдавил горло.

— Ну, вот и все, — произнесла она, и я услышал легкий щелчок.

Я осторожно открыл глаза. Боль уже утихла, сменяясь легким онемением.

— Ага, спасибо, — пробормотал я, пытаясь поймать ее взгляд. — Вы не подскажете, что здесь вообще происходит? И ваше имя?

В моем голосе прозвучала нарочитая, легкая игривость, попытка флирта в этом абсурдном положении.

— Ого, — она фыркнула, и в ее глазах мелькнуло что-то острое, ядовитое. — А ты и вправду ничего не помнишь. Но ничего, скоро все вспомнишь, когда увидишь нашего деда. Ах да, — она наклонилась чуть ближе, — меня зовут Бэла. А теперь, глазки закрывай.

Ее тон в конце стал сладким, но в этой сладости сквозило такое леденящее зло, что я невольно сглотнул. Я хотел возразить, но язык не слушался. Я закрыл глаза, и тьма снова поглотила меня.

---

Очнулся я уже в машине, на пассажирском сиденье. Рядом, уверенно управляя рулем, сидела Бэла. За окном проносился мрачный, разрушенный пейзаж.

— Зачем тебе я? — спросил я, и в моем голосе звучала лишь безысходная усталость.

— Чтобы поразвлекаться с тобой, — парировала она, дерзко прикусывая нижнюю губу и бросая на меня быстрый оценивающий взгляд.

— Да я не прочь, — я горько усмехнулся. — Каждый семиклассник мечтал бы оказаться на моем месте. Но зачем нужно было похищать?

— Семиклассник? — она рассмеялась, коротко и беззвучно. — Парень мой, очнись, тебе двадцать два. Ты что, и вправду ничего не помнишь?

— Дорогая моя, что ты несешь? — я смотрел на нее, как на сумасшедшую. — Или я во сне, что ли?

— Так, давай я все тебе объясню, — ее голос стал деловитым, но в нем все еще играли злые искорки. — Видишь ли, в двадцать седьмом году прилетел метеорит. Он угодил возле Америки, но досталось всем. В воздух поднялась радиация — и от метеорита, и от наших атомных станций, которые пошли вразнос. Две радиации смешались и породили на свет новых существ. Ходячих мертвецов, полумертвецов, вампиров и… неизвестных тварей, их мало, но они есть. Потом, через год, начали появляться группировки, которые позже превратились в отдельные государства. Из крупных — это СССР, наши, и наши противники, фашисты. А еще Персы, Греки и более мелкие, наши союзники. А ты… — она бросила на меня долгий взгляд, — ты у нас — наша надежда и символ. Как Иван Драго. С помощью тебя мы отогнали мертвецов в западную часть прежней России. Так что люди должны быть тебе благодарны, а они… сволочи.

Она произнесла это с какой-то странной, изменчивой интонацией, в которой смешались гордость, ненависть и что-то еще, недосказанное.

— Скорей я во сне, — пробормотал я, глядя в окно. — Жаль, что ты не кровосос, а то я бы разрешил выпить все мои соки.

— А новый ты мне нравишься больше, — она ухмыльнулась. — Но сейчас не об этом. Ты не во сне.

Она резко, без предупреждения, нажала пальцем на мое плечо. Острая, жгучая боль пронзила тело, заставив меня вскрикнуть. Она убрала руку. Я посмотрел на плечо и увидел там лишь зажившую, розовую кожу и хирургические порезы — след от пулевого ранения.

— Не может быть… — прошептал я. — Такого не бывает. Это возможно только в фильмах, аниме и мультиках. И в «Сверхъестественном».

— Нравишься-то ты мне, — покачала головой Бэла, — но твоя тупость — нет. Тогда, пожалуй, нам придется кого-нибудь убить. Чтобы ты наконец понял.

Она произнесла это задумчиво, ее взгляд скользнул по окрестностям, выискивая цель. Я понял, что она что-то задумала, но мне было все равно. Я был уверен — это сон.

Вдалеке мы увидели огонек. Подъехав ближе, обнаружили одинокий домик. Мы постучали. Дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показалось настороженное лицо мужчины, похожего на узбека. Бэла резко толкнула дверь, и он отпрянул, поднимая ружье.

— Спокойно, люди свои, — бросила она с той же вызывающей дерзостью.

— Откуда мне это знать? — его голос был хриплым от страха.

— Сам посмотри, — Бэла развела руки в стороны, делая игривый поклон. — Можешь даже обыскать.

Его лицо, его черты… были до боли знакомы. Он неуверенно потянулся к ней, но я резко перехватил его руку, сжав запястье с такой силой, что кости хрустнули.

— Не смей к ней прикасаться, — мой голос прозвучал низко и угрожающе, — а то лишишься жизни.

Он попытался вырваться, но тщетно. Его сопротивление быстро угасло.

— Забыл старого друга? — просипел он, обмякнув.

Я отпустил его руку. Имя всплыло в памяти само собой. Шохруз. Он молча впустил нас в дом.

— Давно тебя не видел, — произнес он, его голос дрожал. — Думал, подох.

— Ага, — коротко бросил я, и в этот момент моя рука сама потянулась к пистолету, торчавщему у Бэлы за поясом.

Шохруз повернулся ко мне спиной, что-то настраивая на полке.

— Пока, деточка, — нежно прошептала Бэла у меня за спиной.

И я выстрелил. Два раза в колени, два раза в локти. Шохруз с грохотом рухнул на пол.

— Что ты делаешь? — его голос был полон не столько боли, сколько недоумения и предательства.

— Не переживай, — я рассмеялся, ощущая нереальность происходящего. — Это же сон.

— Идиот, — успел он выдохнуть, прежде чем жизнь покинула его глаза.

— И что ты хотела этим сказать, Бэла? — я разрядил всю обойму в его бездыханное тело. — Я ничего не почувствовал.

— Да ты монстр, — констатировала она с каким-то странным одобрением.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояла та самая девушка — та девушка, и вся ее команда. Капитана с ними не было.

— О, и вы тут, — я радостно улыбнулся им, как старым знакомым.

— Очнись уже! — крикнула та девушка и, подскочив, ударила меня по лицу.

Удар был звонким и болезненным. И от этого удара в голове что-то переключилось.

— Ширина? — я смотрел на нее, ощущая вдруг прилив чего-то теплого и родного. Но сожаления о смерти Шохруза не было. Ни капли. — Что здесь происходит?

— Да это я, — ее голос дрогнул. — А теперь пойдем. Я тебе машину подарю. «Honda NSX». С фарами-«глазками», как ты всегда любил.

Она ласково обняла меня, но в этот момент Бэла резко дернула меня за шиворот, оттягивая к себе, и приставила лезвие ножа к моему горлу.

— Рада, конечно, вашим семейным чувствам, — ее голос был сладким, как яд, — но теперь идите в угол и подумайте над своим поведением.

Осторожно, пятясь, она вывела меня на улицу, все не убирая ножа. Подтолкнула к мощному Dodge Challenger, но его переделали под полу внедорожник, она усадила меня на пассажирское сиденье, перелезла через меня сама за руль. Ширина и её команда смотрели на неё со злобой. Она резко рванула с места. В зеркалах мелькали огни машины, в которой мчались моя сестра и ее друзья.

— Куда мы едем? — спросил я, уже без прежнего надрыва, но с глухим недовольством. — К учёному, — бросила она, не глядя на меня, её пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели. — А потом к фашистам. На поединок. Выиграешь — отпустим.

Она произнесла это с таким ледяным недовольством, будто я был причиной всех её бед. Потом одной рукой полезла в карман куртки, достала оттуда гранату, и, прикусив зубами чеку, выдернула её. Металлический щелчок прозвучал оглушительно громко в тесноте салона. Она отбросила чеку и швырнула гранату в слепое окно какого-то заброшенного магазина. Взрыв оглушил улицу, за ним последовали ещё два — она проделала то же самое ещё раз, и ещё, как будто разряжая накопившуюся ярость.

Я инстинктивно рванулся к её руке, пытаясь остановить это безумие. В ответ последовал короткий, жесткий удар в челюсть. Мир взорвался болью, и я снова провалился в бездну.

Очнулся от толчка, когда мы заезжали в ворота какого-то мрачного, похожего на школу здания. Стены были покрыты плесенью, а из разбитых окон тянуло холодом и сыростью.

— Рада видеть тебя в сознании, милый. Как спалось? — её голос прозвучал прямо над ухом, сладкий и ядовитый, полный злорадства.

Я попытался пошевелиться, но тело не слушалось.

—Всё прекрасно, — пробормотал я, с трудом поворачивая голову. — Где мы?

— Мы приехали. В наше логово, — она прошептала так тихо, что я едва разобрал слова.

Она вышла из машины и, не оглядываясь, направилась к стене, испещренной цепями и непонятными механизмами. Потянула одну из них. С глухим скрежетом, похожим на стон умирающего зверя, открылась массивная дверь напротив. Из темноты на нас уставился старик в белом халате, забрызганном бурыми пятнами засохшей крови.

— Наконец-то! Где вы пропадали?! — его голос был громким, ворчливым и неприятным, скрипучим, как ржавые петли. По тому, как Бэла съежилась, стало ясно — он тут главный.

Мы торопливо зашагали к нему.

—И-извините, — голос Бэлы дрогнул, в нём впервые послышался страх. — Просто нас схватили предатели, так что мы задержались.

— Чёрт с ним, — отрезал старик, махнув рукой. — Заходите.

Бэла грубо толкнула меня в спину, и мы оказались внутри. Воздух ударил в нос — едкой смесью формалина, хлорки и разложения. Длинный коридор был уставлен больничными койками, к которым были прикованы тела. Одни тихо стонали, другие рычали, закатывая глаза, третьи лежали неподвижно, уставившись в потолок остекленевшими взглядами. Мы прошли в следующую комнату — там было чище и тише, но в углу, не двигаясь, стояли четверо в одинаковых масках. Бесстрастные, как манекены. Взгляд старика был приказом — они молча, словно тени, растворились в темноте.

— Светоносец! — старик обернулся ко мне, его хриплый крик заставил вздрогнуть. — Почему без маски?!

— К... — я не успел договорить. Острая боль в затылке, и снова — чёрная бездна.

Сознание вернулось ко мне в белой, почти стерильной комнате. Голые стены, единственная дверь, слабый свет лампы под потолком. Давило чувство дежавю, будто я уже был здесь когда-то. Сзади раздался скрип открывающейся железной двери. Я обернулся. На пороге стояли Бэла и учёный.

— Так ты говоришь, он потерял память? — старик прокашлялся, его голос звучал хрипло.

— Да, — коротко бросила Бэла.

— Ясно. Придётся начать всё сначала, — произнёс он без тени сомнения или жалости, с холодной, методичной решимостью. И, развернувшись, ушёл.

Бэла осталась. Я смотрел на неё, пытаясь понять, что скрывается за её маской безразличия. Она медленно подошла ко мне, наклонилась так, что её губы почти коснулись моего уха, и прошептала:

—Сегодня у нас побег. Только доверься мне, пожалуйста.

И ушла, оставив меня в гробовой тишине. Я не знал, день сейчас или ночь — окон не было. Времени не существовало. Через некоторое время дверь снова открылась. Вошёл один из незнакомцев в маске — по телосложению я определил парня.

— Ну что, как тебе тут? — его голос был искажён маской, но в нём слышалась ухмылка.

— Всё прекрасно, — парировал я, стараясь звучать дерзко.

Он замер на секунду, и даже сквозь маску я почувствовал на себе его тяжёлый, убийственный взгляд. Затем, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел.

Тишина снова сгустилась. И вдруг её разорвал резкий щелчок. Свет погас, погрузив комнату в абсолютную, давящую тьму. Я ждал. Не потому, что верил Бэле, а потому, что выбора не было. Я ждал, пока сознание не начало уплывать, граница между реальностью и кошмаром истончилась.

И тут — стук в дверь.

Я поднял голову. Дверь медленно отворилась. Я поднялся, думая, что это она. Но нет.

В проёме стоял я. Тот же, что и я, но в чёрном тактическом костюме. Он молча натянул балаклаву.

— Ну привет, Люци, — его голос был моим, но искажённым безумием и ненавистью. — Светоносец вернулся.

Без раздумий я набросился на него. Наш бой был коротким, яростным и беспощадным. Но он был сильнее, быстрее. Я рухнул на пол, давясь кровью, которая хлынула из разбитого носа.

— Вы оба слабы, — он стоял надо мной, смотря свысока. — Что первый, что ты.

— О чём ты? — я попытался подняться, но тело не слушалось. Боль была настоящей, острой. Это больше не был сон.

— Видишь ли, ты и я — отдельные личности. И чтобы нам нормально существовать в одном теле, нужно убить друг друга. Но есть другой вариант — соединить сознания. Но этого я не хочу.

Он злобно усмехнулся и достал нож, лезвие холодно блеснуло в полумраке. Он уже занёс руку для удара, как вдруг из темноты коридора кто-то швырнул камень. Он пришлёпнул его по голове. Мы оба, как по команде, взглянули на дверь.

Из темноты вышел парень. Одетый во всё чёрное, его лицо скрывала маска. Он без слов атаковал Светоносца. Их бой был странным — незнакомец не нападал, а лишь уворачивался, парировал, будто знал каждое его движение наизусть. И вот Светоносец рухнул, оглушённый точным ударом.

— Соединись с ним, — голос незнакомца был ровным, лишённым эмоций, но он проникал прямо в душу.

Светоносец, всё ещё на коленях, кивнул. Парень в чёрном развернулся и исчез в темноте так же бесшумно, как и появился. Светоносец подошёл ко мне, протянул руку. Я, не понимая, что делаю, принял её и поднялся. Он поднял свой нож.

— Слушай, — он говорил торопливо, смотря на дверь. — Чтобы объединить сознания, нужно порезать ладони. При смешении крови... из другой вселенной... мы соединимся. Ты будешь помнить всё. И мы сможем переключаться. По общему согласию.

Мы сделали, как он сказал. Лезвие больно прошлось по моей ладони, его кровь смешалась с моей. Я закрыл глаза, чувствуя, как мир распадается на молекулы.

А когда открыл — я снова был в белой комнате. Всё было точно так же, как до появления двойника. И дверь снова открылась. На этот раз это была Бэла.

— Пойдём, быстрее, — её шёпот был полон напряжения.

Я встал и молча последовал за ней. Мысли о двойнике, о слиянии не давали покоя, в голове стоял гул, будто там поселился рой пчел. Мы шли по длинному, тёмному туннелю, пахнущему сыростью и ржавчиной. Наконец, впереди показался свет.

Мы вышли — и застыли. Нас ждали. Дед-учёный и те четверо в масках. Их оружие было наготове.

— Я знал, что ты попытаешься устроить побег, Бэла! — голос старика прозвучал как скрежет металла.

— Как говорят, «хочешь жить — умей вертеться», — парировала она, и в её руке мгновенно оказался пистолет.

Я инстинктивно принял боевую стойку, но в этот момент из дальнего проёма вышел другой человек. В форме с фашистской символикой. На его плече лежала базука. Он прицелился и выстрелил.

Мы успели отпрыгнуть обратно в туннель. Оглушительный взрыв потряс стены, осыпая нас градом камней и пыли.

— Кто это? — прошептал я, отряхиваясь, голос дрожал от адреналина.

— Твой заклятый враг. Фашист, — бросила Бэла, уже поднимаясь и отстреливаясь в сторону, откуда мы вышли.

Мы рванули вперёд, ворвались в соседнее помещение — огромный, полуразрушенный спортзал. Бэла, не целясь, выпустила всю обойму в темноту. Но его там не было.

Он вышел из-за огромного деревянного ящика, бесшумно, как призрак. В его руках блеснули те самые кинжалы. Бэла отбросила пустой пистолет и отдала мне два серпа.

— Беги, — успела она крикнуть, прежде чем броситься на него.

Их схватка была короткой. Он парировал её атаки с нечеловеческой лёгкостью и одним резким апперкотом отправил в нокаут. Затем его взгляд упал на меня.

Я развернулся и побежал вглубь спортзала. Он последовал. В огромном зале царила кромешная тьма, лишь лунные лучи, пробивавющиеся сквозь разбитые окна, выхватывали из мрака клочки пространства.

— Слушай, может, решим дела по-другому? — крикнул я, пытаясь скрыть панику, отступая к стене.

Он остановился, его голова слегка наклонилась, будто из вежливости.

— К примеру, сыграем в волейбол? — я попытался ухмыльнуться, но получилось жалко.

Он медленно убрал кинжалы за спину. Я, следуя его примеру, отбросил серпы. И в этот момент он сделал молниеносный выпад, прямой удар, который я едва успел уклонить. Его кулак проломил бетонную стену позади меня. Пыль осела на его плечах.

Сила и скорость были нечеловеческими. Я принял боевую стойку, та, что когда-то была мне родной. На его следующий удар я смог ответить — мощным апперкотом в челюсть. Он пошатнулся. На моё лицо поползла ухмылка победителя, которую тут же стёр с него жёсткий удар в корпус.

И начался бой. Настоящий, яростный, с элементами бокса и уличной драки. Мы метались по тёмному залу, наши тени плясали в лунных лучах. В какой-то момент, увернувшись от его прямого, я снова пробил снизу, со всей силы. Его голова откинулась назад, и с неё слетела маска.

И время остановилось.

Под маской было лицо моего старшего брата.

Я застыл, парализованный шоком. Этой доли секунды ему хватило. Его кулак обрушился на мою челюсть. Я рухнул на пол, боль пронзила всё тело, но она была ничто по сравнению с болью в душе. Он достал кинжалы. Я, почти на автомате, схватил серпы.

— Брат?.. — голос мой сорвался. — Что с тобой?

Он ответил яростной атакой. Я лишь оборонялся, отступал, пытаясь понять, как это возможно. Серпы и кинжалы сходились в снопе искр, наш бой был смертельным танцем между родными людьми.

Его остановила машина. С оглушительным рёвом она врезалась в стену спортзала, прижав его к бетону. За рулём была одна из подруг моей сестры. Она выскочила из кабины и побежала ко мне.

— Быстро, идём! Там ждут! — её голос был полон паники.

Я смотрел на бездыханное тело брата, придавленное машиной. Мир поплыл перед глазами, и я снова рухнул в бездну. На этот раз не в сон, а в омут воспоминаний, которые уже не были чужими.

Я вспомнил всё. Вспомнил Калипсо. Понял, что он был моим будущим, я — его прошлым, а тот, у кого он забрал воспоминания, — настоящим. Воспоминания нахлынули лавиной — прошлое, настоящее, будущее, переплетаясь в чудовищный, нелогичный узор. И в центре этого узора зияла чёрная дыра, провал, который я не мог заполнить.

Я падал. Сквозь тьму, в которой не было ни времени, ни пространства. Червоточина, казалось, не имела конца. Но он наступил.

Я упал. Твёрдая, холодная поверхность. Было темно. И тут сзади кто-то включил фары. Я зажмурился от яркого света и, обернувшись, увидел «Шому». Из неё вышли люди. Их было двенадцать. Их лица скрывала тень, но я чувствовал их взгляды.

— Кто вы? — мой голос прозвучал хрипло и грубо. — Что вам надо?

— Ты так не был с нами груб, когда чалился один, — прозвучал спокойный мужской голос. — Мы твои друзья. И мы можем помочь. Главное — попроси. И мы появимся.

И они исчезли. Но «Шома» осталась. Я дополз до неё, ввалился на заднее сиденье и закрыл глаза, обессиленный.

Вдруг я услышал звук мотора и знакомый голос. Голос сестры. Я открыл глаза. Я был на заднем сиденье движущейся машины. На передних сиденьях — моя сестра за рулём и одна из её подруг.

— Чего, очухался? — сестра бросила взгляд в зеркало заднего вида. Её лицо было напряжённым.

— А что случилось? — спросил я, всё ещё не приходя в себя.

— Сейчас приедем — всё расскажем, — она бросила фразу сквозь стиснутые зубы и резко прибавила газу.

За нами, как тени, неотступно следовали две машины — шоколадная Honda NSX и тёмная BMW M8. Мы ехали молча, и вскоре въехали в знакомый ангар. Его устье зияло во тьме, как пасть гигантского зверя.

Байкал

**Байкал.**

Этот ангар я вспоминал, как кошмарный сон. И смерть брата — ножом в сердце, что не заживало. Отчаяние и печаль были моими постоянными спутниками. В самые тяжёлые моменты, когда казалось, что дышать нечем, меня держали на плаву друзья и сестра. Их молчаливое присутствие, их готовность стоять рядом — это была единственная твёрдая почва в рушащемся мире.

Мы провели в ангаре около трёх месяцев. Затяжная зима сковала мир льдом и тишиной. Именно тогда, в долгие вечера у печки-буржуйки, из глубин памяти всплыл образ Сударя. Его молчаливая преданность, его мастерские руки, чинившие «Искорку». И его последние, странные слова о Байкале.

Я предложил сестре и другим двинуться к озеру. Туда, куда мы изначально и держали путь. Ширина долго колебалась, её лицо было маской сомнений и усталости, но в конце концов она кивнула. Я думаю, решение приняла не столько моя убеждённость, сколько суровая необходимость. Припасы подходили к концу. Консервы, патроны, бензин, чистая вода — всё было на исходе.

Мы могли бы попытаться купить что-то на чёрных базарах, но «красные» теперь контролировали все major пути. Их численность росла как на дрожжах, их дисциплина была железной. Фашисты, наши старые враги, теряли людей, но превосходили технологиями и медициной. Их общество было построено на чудовищной иерархии: младший беспрекословно подчиняется старшему. Многие уходили от них, не выдерживая этого гнёта, и тогда фашисты начали удерживать оставшихся чистым страхом. Новоприбывших сортировали как скот: на прислугу, на пушечное мясо и на тех, кто способен думать — в лаборатории.

Сестра назначила выезд на завтра. Вечером она с Таей приготовили скудный ужин — похлёбку из тушёнки и сухарей. Махина, чей живот уже мягко округлился, ела за двоих, а я молча подкладывал ей в миску свою порцию.

— Ширина, — раздался в тишине голос Алессандро. Он отпил из ржавой жестяной кружки, лицо его было серьёзным. — Разведка донесла. Мимы массово движутся на запад. Сейчас они в трёхстороннем конфликте с фашистами и «красными», но у них есть союзнический договор с Персией. А мы-то знаем, — его взгляд упал на меня, — что Люцифер — законный принц Персии.

В воздухе повисло тяжёлое молчание.

— Что? — я оторвался от миски, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Я… принц?

Я вспомнил многое. Но этот отрезок — от падения метеорита до удара по голове в лагере Вадима — был как вырванные страницы. Пустота.

— Да, — тихо подтвердила Ширина, не глядя на меня. — Но мы не можем рисковать. Махина носит ребёнка. Наш ребёнок.

— Если мы договоримся с мимами, — манящий, как шелк, голос Смерти вкрался в разговор, — то получим их защиту. И союзников. Мы будем не просто беглецами.

— Согласна, — резко сказала Ширина, и её взгляд, острый как бритва, скользнул по всем присутствующим. — На переговоры пойдут Люцифер, Смерть и Аристотель. Но если мой брат не вернётся живым и невредимым, — она медленно обвела взглядом комнату, и в её глазах горел холодный, абсолютный огонь, — туда пойду я. Со всем, что у меня осталось. И мы перережем всех мимов. До последнего. Включая вас. Мучительно. Вопросы?

Никто не осмелился издать ни звука. Махина лишь крепче сжала мою руку под столом.

Мы разошлись по комнатам. С Махиной мы ушли в ту самую, выделенную когда-то Менделеевым. Воздух в ней всё ещё пахл пылью и одиночеством.

— Ты точно уверен в этом? — спросила она, раздражённо скидывая куртку. В её голосе сквозила тревога не только за себя.

— Так сказала сестра, — я потянулся, чувствуя, как усталость валит с ног. — А ей я доверяю больше, чем себе.

Мы постелили на пол тонкие матрасы, легли, и я, прислушиваясь к её ровному дыханию, долго смотрел в потолок, где трескалась штукатурка.

* * *

Мы выехали на следующий день под вечер. Я — на «Шоме» с Махиной. На «Бобике» (той самой шоколадной Honda NSX) — Ширина и Тая. На «Зуке» (BMW M8) — Смерть и Аристотель. Два дня пути по мёртвым дорогам, с ночёвками в холодных, пропахших смертью домах. Странно, но в этом путешествии мир вокруг начал казаться мне… приемлемым. Природа медленно, но верно забирала своё. За эти два дня мы не встретили ни одного мертвеца. Как будто они отступили, ушли в свои тёмные норы.

На третий день, к вечеру, мы достигли условленной точки. Я, Аристотель и Смерть свернули на заросшую лесную дорогу, ведущую к предполагаемой базе мимов. Остальные укрылись в полуразрушенном охотничьем домике в нескольких километрах отсюда.

— Если что, говорить буду я, — предупредил Аристотель, его голос сквозь ткань маски звучал приглушённо. Я молча кивнул.

— Слушай, котик мой, — Смерть обвила пальцами моё предплечье, её прикосновение было обжигающе холодным. — А когда ты успел так ловко покувыркаться? Забеременеть обычную девчонку — это надо умудриться.

Я промолчал. Честно говоря, я и сам не мог вспомнить тот момент. Вообще, момент, когда я влюбился в Махину, стёрся, растворился среди других, более ярких и страшных воспоминаний.

Смерть странно, почти сожалеюще посмотрела на меня и отвернулась.

Мы ехали около часа, когда дорогу окончательно перегородили поваленные деревья, странно правильным образом. Ловушка. Очевидная. Я заглушил двигатель, выключил и без того тусклые фары. В темноте лесного царства воцарилась тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад.

Аристотель вышел из машины. Его тёмный силуэт чётко вырисовывался на фоне тьмы.

— *La liberté commence par l'ironie*, — произнёс он громко и чётко. Свобода начинается с иронии.

И лес ответил. Резко, ослепляюще, включились несколько прожекторов. Сначала было больно смотреть, но свет быстро рассеялся, превратившись в тусклое, жёлтое, почти театральное освещение. В его центре, медленно приближаясь, возникла фигура. По мере приближения в ней угадывались женственные, плавные линии. Наконец, она остановилась в метре от капота «Шомы». На её лице была изысканная маска в стиле французского бала XIX века.

Не говоря ни слова, она положила на капот ещё две такие же маски — одну зелёную, друидскую, другую — простую, чёрную полумаску. И кивнула, жестом приглашая следовать.

Мы вышли. Я потянулся к чёрной маске, но Аристотель резко схватил меня за запястье и покачал головой: *тебе не нужно*. Он и Смерть надели свои маски. Мы последовали за проводницей.

Шли минут пять, петляя между деревьями. Я успел заметить несколько тщательно замаскированных под природный ландшафт домиков. Наша спутница остановилась перед особенно крупным деревом и, без размаха, ударила его ребром ладони. Ствол с треском сломался. Она проделала то же со вторым.

«Ого, какая сила», — не удержался я.

Девушка под маской усмехнулась, её голос прозвучал молодо и хищно: «А вы извольте попробовать. Они… хрупки».

Что-то в её тоне задело меня за живое. Я подошёл к следующему дереву, сконцентрировался и ударил. Боль отдалась в костяшках, но дерево, с трудом, поддалось, сломалось. Проводница не удивилась, лишь кивнула, будто ожидая этого.

Ещё через десять минут мы вышли на опушку. Перед нами, в лунном свете, стояло здание, поразительно похожее на усадьбу русского боярина XIX века. Окна светились тёплым, живым огнём. Однако нас повели не туда, а в более скромный, приземистый флигель.

«Перед аудиенцией у её величества вам надлежит переодеться в соответствующий наряд, — объявила девушка. — Комната первая — для Клеопатры. Вторая — для Аристотеля. Третья — для нашего почётного гостя. Первая находится внутри третьей, вторая — рядом. Пожалуйста, не задерживайтесь. Я буду ждать здесь».

Мы разошлись. Моя комната оказалась небольшим, но удивительно уютным кабинетом. На резном стуле лежал безупречный мужской костюм той же эпохи — тёмный фрак, жилет, накрахмаленная сорочка. Я уже собирался приступить к переодеванию, когда дверь из соседней комнаты приоткрылась, и вошла Смерть. Вернее, Клеопатра.

Она была одета в струящееся платье из тёмно-зелёного бархата, её лицо скрывала изящная полумаска с перьями. Она смотрела на меня с тем же хищным, оценивающим интересом.

«О, ты ещё не готов?» — её голос был томным.

«Давай, переодевайся. А я подожду. Посмотрю», — она присела на край кровати, и её взгляд стал невыносимо откровенным.

Я молча взял костюм и удалился в смежную, крошечную гардеробную. Переодевался быстро, чувствуя её присутствие за тонкой дверью. Фрак сидел идеально, будто сшит по мерке.

«Всё, я готов, — вышел я, поправляя манжеты. — Хотя этот наряд на мне смотрится, вероятно, паршиво».

Она медленно поднялась и подошла вплотную. Её глаза за маской блестели.

«Ммм… — она протянула слово, проводя пальцем по моему лацкану. — Предлагаю, когда всё это закончится, заняться… африканским делом. Очень полезно для снятия стресса».

Её голос был манящим и возбуждающим, от него по спине пробежали мурашки. Я попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Она усмехнулась, вульгарно и вызывающе.

«Ладно, пойдём, — наконец выдавил я, надевая чёрную полумаску. — Нас ждут».

В коридоре нас уже ожидали Аристотель в строгом костюме и наша проводница. Все в масках. Без слов мы последовали за ней к главному зданию.

Из-за массивной двери доносились звуки музыки, смеха, звяканья бокалов. Проводница трижды чётко постучала. Шум мгновенно стих. Дверь распахнул слуга в ливрее.

Зал был полон людей. Все в масках и костюмах прошлых эпох. Они замерли, повернувшись к нам. Мы прошли до центра паркета и остановились.

«Ваше превосходительство! — громко и ясно объявила наша проводница, снимая свою маску и открывая молодое, холодно-прекрасное лицо. — К нам прибыли Аристотель и Клеопатра. А с ними — путник-человек».

В дальнем конце зала, на невысоком троне, восседала женщина. Екатерина Великая. Или та, кто взял её имя и образ. Она кивнула. В тот же миг Аристотель и Смерть сняли свои маски. Весь зал затаил дыхание. Взгляд императрицы упал на меня. Я понял намёк и снял свою чёрную полумаску.

«Екатерина Великая, — поклонился Аристотель, и в его обычно бесстрастном голосе слышалось напряжение. — Позвольте представить нашего гостя и извиниться за столь долгое отсутствие».

Я решил взять инициативу. Сделал шаг вперёд, встретившись взглядом с женщиной на троне.

«Добрый вечер, дамы и госп…»

«Как ты смеешь говорить без моего разрешения!» — её голос, громкий и властный, разрезал тишину как хлыст.

В зале кто-то вздрогнул. Я не отвёл глаз.

«А вы как смеете кричать на принца Персии? — мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Или ваше величество желает заполучить ещё одного могущественного противника?»

Она медленно поднялась с трона и спустилась ко мне. Её глаза, пронзительные и умные, изучали моё лицо с невероятной интенсивностью. Затем её губы тронула едва заметная улыбка.

«И вправду, — произнесла она уже гораздо мягче, с искренним, почти простодушным извинением. — Простите мою вспыльчивость. Я иногда забываю манеры в своём маленьком царстве. Меня не предупредили, что вы окажетесь нашим гостем».

Она кивнула девушке-проводнице. Та обернулась к залу.

«Господа! На сегодня бал окончен. Прошу всех проследовать в свои апартаменты».

Толпа зашевелилась и стала быстро, почти беззвучно расходиться. Через пять минут огромный зал опустел.

«Через пятнадцать минут будет подан ужин, — сказала Екатерина. — А пока мы можем выйти в сад. Звёзды сегодня особенно ярки».

Мы вышли на террасу. Воздух был холодным и кристально чистым. Млечный Путь раскинулся над нами ослепительной рекой. Вид был захватывающим.

«Должен признать, вид отсюда потрясающий, — сказал я, глядя вверх и невольно вспоминая Сударя, такого же одинокого на крыше ангара. — Идеальное место, чтобы забыть о войне».

«Согласна, — она стояла рядом, её плечи слегка вздрагивали от холода. — Но меня, конечно, интересует истинная цель вашего визита».

«Предлагаю обсудить её за ужином, — парировал я. — На сытый желудок и договориться легче».

Она кивнула, и мы стояли в молчании. Я видел, как она потирает ладони, пытаясь согреться. Джентльмен во мне возмутился. Я снял свой фрак и накинул ей на плечи.

Она удивилась, затем улыбнулась — на этот раз тепло и по-настоящему. В этот момент дверь открылась, приглашая нас внутрь.

Стол в соседней, более камерной столовой был накрыт с роскошью, немыслимой для нашего времени. Настоящий ростбиф, дичь, овощи, фрукты, вино в хрустальных графинах. Аристотель и Смерть уже сидели за столом. С ними были две девушки — наша проводница и ещё одна, незнакомая, с поразительными изумрудными глазами и светлыми волосами.

«Знакомьтесь, — сказала Екатерина, занимая место во главе стола. — Виктория, которая встретила вас в лесу. И Мирослава».

Девушки встали и сделали реверанс. Я последовал их примеру, поклонившись.

«Люцифер. Один из законных правителей Персии. Честь имею».

Мы сели и начали трапезу. Ростбиф таял во рту. Вино было терпким и глубоким.

«Императрица, — начал Аристотель, откладывая нож. — Мы пришли с просьбой о помощи и предложением союза. Нам нужно безопасно добраться до Байкала, а оттуда — в Персию. Взамен мы предлагаем вашим людям убежище, защиту и землю на наших территориях. Детали можно обсудить отдельно».

Екатерина отпила вина, её взгляд был непроницаемым.

«Хорошо. Обсудим после ужина.»

«Как пожелаете, ваше величество», — ответил я, но краем глаза следил за Мирославой. Её черты лица, высокий рост, взгляд… щекотали память.

«Сударь, я слышала, вы страстный любитель волейбола, — продолжала императрица, словно проверяя почву. — Это правда?»

«Страстный — это мягко сказано, — улыбнулся я. — А вы что предпочитаете?»

«Стрельбу. Но сейчас не об этом. Я, предвкушая ваш визит, приказала оборудовать небольшую площадку. И даже раздобыла специальный мяч. Мои девушки тоже обучены. Надеюсь, вам не будет скучно. После ужина можно сыграть партию, а затем отдохнуть».

Когда трапеза закончилась, она вытерла губы шёлковым платком — знак для всех. Я встал.

«Тогда предлагаю начать с волейбола, а после — к делам. Согласны?»

«Как пожелаете, — она поднялась. — Прошу переодеться в спортивную форму. Мирослава проводит вас в ваши апартаменты. Остальные проследуют в свои».

Мы с Мирославой шли по тихому коридору. В отведённой нам комнате на двух кроватях уже лежала форма — удобная, современная, но стилизованная.

«Мирослава, вы тоже здесь переоденетесь?» — спросил я.

«Похоже на то, — она взодхнула. — Мы закроем шторы вокруг кроватей и переоденемся по разные стороны. Этикет, знаете ли».

Я кивнул. Мы разошлись. Затягивая штору, я услышал её голос, тихий и вдруг очень серьёзный:

«Дио… Ты меня не помнишь?»

Я замер. И вдруг из глубин памяти, из-под толстого слоя пепла и боли, всплыло белое, умное личико. Одноклассница. Тихая девочка с потрясающими глазами, всегда сидевшая за последней партой с…

«Мира? — выдохнул я. — Из класса Оксаны Евгеньевны?»

«Да, — её ответ прозвучал облегчённо. — Встретимся ночью. Я приду к тебе».

Она вышла из-за своей шторы уже одетая. Мы молча вышли в коридор и направились обратно в зал, теперь превращённый в спортзал. Екатерина и Смерть уже ждали нас в спортивных костюмах, которые подчёркивали их фигуры с почти вызывающей откровенностью. Я старался не смотреть, чувствуя, как нарастает напряжение другого рода.

«Итак, принц, — голос императрицы вернул меня в реальность. — Ваша команда против нашей. Три на три».

Она начала разминаться, и её движения были полны грации и скрытой силы. Я потянулся, готовясь к игре, как вдруг за спиной, прямо в ухо, прошелестел мой собственный, искажённый яростью шёпот:

...Игра только начиналась.

* * *

**«Забыл про меня?»**

Шёпот моего собственного голоса, искажённый ледяной яростью, проник прямо в сознание, будто червь. Я резко обернулся — в полумраке зала мелькнула и растворилась тень в чёрной маске. Светоносец. Сердце ёкнуло, предчувствуя беду, но отступать было поздно.

Мяч, поданный Екатериной, летел планером, коварно и тихо. Клеопатра и Аристотель владели игрой на любительском уровне, я же когда-то играл довольно хорошо. Смерть приняла подачу, Аристотель отдал пас, я в прыжке с силой вбил мяч в пол на половине соперниц. Так мы и играли — тихо, сосредоточенно, до пятнадцати очков. Никаких лишних слов, только свист воздуха, хлопки по коже мяча и тяжёлое дыхание. Выиграли мы. Просто кивнув друг другу, разошлись по комнатам.

Мирослава, встретившись со мной взглядом, полным немого вопроса, молча переоделась и ушла. Я же направился к покоям Императрицы. Постучал.

«Входите,» — прозвучал из-за двери её голос, томный и расслабленный.

Она была в пижаме. Шелковистой, с открытым вырезом, подчеркивающим каждую линию тела — нарочито вульгарной и вызывающей. И вновь сквозь меня прошла волна смутного, чужого желания. Но на этот раз я был лишь наблюдателем. Внутри всё сжалось и похолодело. Контроль над телом уплыл, как дым. Я видел, слышал, но был пленником в собственной плоти.

**«Вы бесподобны в этом наряде,»** — проговорил Светоносец моими губами, и в моём голосе зазвучали чужие, бархатные нотки.

Екатерина полулежала на кушетке, играя краем бокала. «Благодарю. Вы бы хотели видеть меня в таком… почаще? Вы и сами играли прекрасно.» Она прикусила нижнюю губу, взгляд её стал тягучим, как мёд.

**«Лестно. Но сейчас не обо мне. Давайте поговорим о вашем личике… и вашей божественной форме,»** — Светоносец сделал шаг вперёд, его (моя) рука легла на её талию. Прикосновение было обжигающе-наглым.

«Ух, какой вы горячий,» — она не отстранилась, лишь томно прикрыла глаза. — «Но давайте отложим ваш огонёк на попозже. Сначала — дела. Что вы предлагаете?»

Она налила вино в второй бокал. **Светоносец** взял его, его пальцы обхватили хрусталь с неестественной для меня уверенностью.

*Говори за меня*, — мысленно прошипел я в пустоту своего сознания. И, будто повинуясь, чужая воля начала повторять мои мысли.

**«Мы предлагаем вам земли в Персии, у самого озера, рядом с виноградниками и вашими будущими погребами. От вас — двадцать лучших воинов для эскорта до Байкала и далее. По прибытии — резиденция в центре столицы. Рядом со мной.»**

«Что ж… заманчиво,» — Екатерина сделала глоток, её глаза блестели хищным блеском. «Я согласна. Но у меня есть… одно дополнительное предложение. Озвучу его только когда мы доберёмся до ваших владений.»

Она выпила вино до дна, её взгляд, жадный и оценивающий, приковался к моему (нашему) лицу. И в этот миг я почувствовал, как почва уходит из-под ног. Не метафорически. Сознание сорвалось в черную, беззвучную бездну.

* * *

Я открыл глаза на берегу мрачной реки. Передо мной, скрестив могучие руки, стоял Аид. Рядом — другие смутные тени.

«Он крепчает. Ты теряешь бдительность,» — проронил бог Подземного царства, и его голос был подобен скрежету камней.

«Я не звал его!» — попытался я возразить, но звук потерялся в густом тумане.

«Ты носишь его в себе. Этого достаточно.»

Всё завертелось снова, и я рухнул в пустоту.

* * *

Очнулся я в своей комнате, в постели. Голова раскалывалась. В дверь постучали.

«Войдите,» — пробормотал я, с трудом приподнимаясь. Выше пояса я был гол. Накинув рубашку, открыл.

На пороге стояла Мирослава. Она молча вошла, села на край стула, пальцы её нервно переплелись.

«Так… о чём ты хотела поговорить?» — спросил я, наливая ей и себе воды. Горло пересохло.

Она не поднимала глаз. «Ты… теперь имеешь власть. Большую. Твоё слово что-то значит.»

«Если это в моих силах, я помогу. Но сначала — расскажи, что случилось.» Мой голос прозвучал тише. Я видел, как она дрожит.

Она глубоко вдохнула, будто готовясь к прыжку в ледяную воду.

«Когда упал метеорит… в Урае начался ад. После волны и этой чёрной пыли я… изменилась. Проснулась вампиром. Рядом был Саша. Не ваш Алессандро, а мой, из прошлой жизни. Он… тоже превратился. И первым же ударом убил свою же девушку. Просто затоптал её, как мусор.»

Она замолчала, глотая воздух.

«Я не смогла его убить. Но поняла, что могу ранить. Ударила его… он отключился. Я затащила его в дом и побежала. Нашла Алессандро. Он… разделывал труп. Вырвал что-то тёмное, дымящееся — и проглотил. После этого рухнул без сил. Я поняла, что должна сделать то же самое. Нашла другого мёртвого… и съела его сердце. После этого мир потемнел.»

«Очнулась я уже здесь. В тронном зале. Она…» — Мира кивнула в сторону покоев Екатерины, — «…уже правила. Тех, кто пытался возразить, она разрывала взглядом. Мы стали её руками и голосом. Я, Алессандро, Виктория… Мы отдавали приказы, мы управляли другими. Выжили. Но это не жизнь. Это рабство в шелковых перчатках.»

Она наконец подняла на меня глаза. В них стояли слёзы бессильной ярости.

«Я тайком встречалась с ним. С моим Сашей. И… я беременна. Ты спросишь, как я узнала? У мимов-девушек при беременности радужка чернеет. У меня же…» — она расстегнула верхнюю пуговицу блузы, отведя ворот. На ключице, будто выжженная, синевато-чёрным светилась крошечная метка — стилизованный рог. «…появилось это. Помоги мне. Добейся, чтобы меня отправили с разведкой в Персию первой. Там я найду его и исчезну. Координаты я оставлю. Если… если понадобится помощь.»

Я долго смотрел на неё, на эту метку — клеймо другого мира. «Хорошо. Завтра я поговорю с ней. А сейчас… мне нужно отдохнуть.»

Она кивнула, исчезла так же тихо, как и появилась. Я рухнул на кровать, и, на удивление, провалился в тяжёлый, безсновидный сон.

* * *

Утром за завтраком я, отодвигая тарелку с остатками жареной картошки, обратился к Императрице:

«Ваше величество, для полного доверия предлагаю отправить Мирославу в Персию авангардом. Пусть убедится, что мои люди уже начали подготовку к вашему приёму — выбирают место для дворца, расчищают земли.»

Екатерина, доедая блинчик с икрой, медленно кивнула, бросив оценивающий взгляд на Миру. «Разумно. Пусть готовится к выезду после полудня. Мы же тронемся следом.»

Аристотель и Смерть ещё на рассвете уехали на «Шоме» к сестре, в условленную точку. Наш отряд выдвигался отдельно: я и Екатерина — в чёрном, перекрашенном БТРе, шесть её лучших мимов — на двух внедорожниках. Остальные её подданные должны были двинуться позже, другим путём.

«Я думал, для особы вашего статуса этот броненосец слишком… брутален,» — заметил я, осматривая спартанский салон.

«В новом мире сущность вещей часто прячется за неподходящей оболочкой,» — парировала она, глядя в узкое смотровое окно. — «Ваше величество, разрешите спросить… что произошло прошлой ночью? Я помню обрывки…»

Она обернулась, и на её губах играла та же вульгарная, знающая улыбка. «Ничего экстраординарного. Вы перебрали с моим токайским — пять бокалов. Рухнули благородно. Мне пришлось отнести вас на руках в покои. Вы спали… очень крепко.» В её голосе была намёк, заставлявший меня внутренне содрогнуться.

«Благодарю за заботу. И… позвольте узнать вашу историю? Как вы пришли к власти?»

«Почему бы и нет?» — она откинулась на сиденье. — «Моя история банально-трагична. Я, в отличие от той зубрилы Мирославы, всё помню — и до, и после. Знаешь, почему я сильнее других? Потому что я съела сердце не просто мертвеца, а *тёмного существа*. Нас, таких, не так много. В моих владениях — около сотни. А по всей бывшей России — с десяток царств, как моё. Всего же в мире, по моим подсчётам, нас может быть тысяч десять.»

БТР содрогнулся, забираясь на косогор. «Мы приехали.»

* * *

Место встречи оказалось старой хрущёвкой, два верхних этажа которой отсутствовали, будто их срезало гигантским ножом. Первой из темноты подъезда выбежала Махина. Я заключил её в объятия, чувствуя, как она вся напряглась, потом обнял Ширину. Кивнул Тае. Только открыл рот, чтобы объяснить ситуацию, как снаружи взревел мотор.

Мы выскочили как раз чтобы увидеть, как оба внедорожника с мимами скрывались за сумерками.

Я повернулся к Екатерине. На её обычно бесстрастном лице читалось редкое для неё чистое, неконтролируемое недоумение, быстро сменившееся ледяной яростью.

«Что это было?» — спросил я, хотя ответ уже был ясен.

«Предательство,» — прошипела она, и каждый звук капал, как яд. — «Со стороны этой безмозглой, уродливой твари Виктории. Она увела мой отряд.»

В свете фар «Бобика» Ширина вышла вперёд. Её фигура казалась вырезанной из тени.

«Как я вижу, вы остались в одиночестве. У вас два выбора. Первый — присоединиться к нам на наших условиях: питаешься кровью из той же пищи, что и мы, никаких вольностей. Второй…» — она не договорила, но пистолет у её бедра говорил сам за себя. — «Махина сейчас слаба, но Люцифер может задушить вас, прежде чем вы сделаете шаг. Он уже показывал свою силу, не так ли?»

Екатерина медленно провела пальцами по своей собственной шее, будто вспоминая что-то. На её губах вновь появилась эта бесстыдная, вызывающая улыбка. «Первый. Разумеется, первый вариант.»

«Отлично. Собираемся. Выдвигаемся на рассвете,» — бросила Ширина и скрылась в темноте подъезда.

* * *

Ночью мне не спалось. Когда я осторожно попытался встать, чтобы не будить Махину, её рука вдруг судорожно сжала моё запястье. Сквозь сон, на языке, которого она не знала, она прошептала хрипло и отчетливо: **«بعد از زایمان میمیرم»**. Потом её хватка ослабла, и она снова погрузилась в забытье. Фраза висела в воздухе, как приговор. Я накрыл её одеялом, взял своё и вышел.

На третьем, разрушенном этаже, среди обломков плит, тлел костёр. У него сидела Екатерина, кутаясь в тонкий плащ.

«Не спится?» — спросил я, накидывая на её плечи своё одеяло.

«Нет. Нет тех удобств, к которым я привыкла,» — проворчала она, но не сбросила одеяло. Через мгновение она неожиданно прижалась ко мне боком, и её голос стал тише, почти нежным, хоть и сохранил свойственный ей вызов. — «Но это неудобство… ты компенсируешь.»

Я молчал, глядя на пронзительно-яркие звёзды, вспоминая персидский шёпот Махины.

«Звёзды… красивые сегодня.»

«Да,» — просто сказала она и через пару минут тихо заснула, уронив голову мне на плечо.

Покой длился недолго. Где-то внизу, в темноте, хлопнул одинокий выстрел, затем очередь. Мы сорвались с места.

«Саша! Кто?» — я выскочил с автоматом наперевес.

«Фашисты. Разведка. Одного снял, но они уже вызвали подкрепление,» — его голос в темноте был спокоен и опасен. — «Выезжаем. Немедленно.»

Я бросился выводить девушек. Аристотель рванул в комнату за Екатериной. И в этот миг воздух взорвался. Один, второй, третий… Двенадцать ударов гранатомётов обрушились на здание. Кирпичи и плиты полетели вниз. Мы, кашляя пылью, падая и поднимаясь, погрузились в машины. «Шома» осталась под завалом. На «Бобике» рванула Тая. Мы же, все остальные, втиснулись в трофейный БТР.

Мы мчались всю оставшуюся ночь. А на рассвете он показался.

Байкал.

Величественная синева, дымящаяся на горизонте, и… стена. Колоссальная, из ржавого металла и бетона, опоясывающая весь видимый берег. Перед ней — выжженная мёртвая полоса. Мы нашли ворота. Тая моргнула фарами: три длинных, три коротких, три длинных. SOS.

С скрежетом массивные створки поползли в стороны. Мы въехали в тень стены, и фары выхватили из полумрака фигуру в длинном лабораторном халате, стоящую посвой дороги.

Я вышел. Пыль кружилась в луче света.

«Менделеев. Это Люцифер…»

Персия

Персия

Я очнулся. Рядом стоял Сударь, но в новом прикиде. Я обнял его, потом в комнату зашла Княгиня и злобно посмотрела на меня.

— Вставай, тебя Менделеев зовёт, — проговорила она недовольно и ушла.

Я встал — голова ещё гудела.

— Почему змея недовольна? — спросил я. Странно, но голова уже перестала болеть, и я спокойно шёл за Сударём.

— Она винит тебя в том, что Радмир пропал бесследно, — проговорил всё тот же роботизированный голос, без эмоций и чувств.

— Где моя команда? — спросил я, разглядывая всё вокруг. Я видел знакомые лица. Они кивали мне и улыбались.

— В другой комнате. Я проведу тебя к ним после разговора с Менделеевым, — ответил он всё тем же голосом.

Мы пришли к Менделееву. Там стояли двое девушек, два парня и Княгиня. О чём-то обсуждали.

— О чём разговор? — спросил я, улыбаясь.

— Это тот парень? — спросил один из парней.

— Гений, миллиардер, плейбой, филантроп. То да, это я, — проговорил я, неловко смеясь. Никто не понял моего юмора — все были с каменными лицами.

— Нет, про идиота, — проговорил тот же парень.

— Вова-вова, ты что, у нас возбудился из-за моих слов? — сказал я и продолжил смеяться.

Парень отошёл и нервно смотрел на меня.

— Доброе утро, дорогой мой друг. Присаживайтесь, держите чай, — проговорил Менделеев, усадил меня на диван и дал чая.

— Так зачем вы меня звали? — спросил я, отсмеявшись.

— Дело в том, что некоторые командиры не хотят вас видеть, — тихо проговорил Менделеев, отводя взгляд.

— Да? А кто против? Может, этот Лось? — сказал я, глядя на того парня, который назвал меня идиотом.

— Здесь, кроме меня, одной девушки и Сударя, все против вас, — всё так же тихо ответил Менделеев.

Я встал с чашкой в руках.

— И почему же вы против? — громко спросил я, попивая чай.

— Видишь ли, ты нам вообще не знаком. К тому же среди вас есть два вампира. Это не сходится, — проговорила одна из девушек.

— Это всё же люди, как никак, — возразил я.

— Из-за тебя исчез Радмир. И какая от тебя польза? — ворчливым голосом проговорила другая девушка.

— Во-первых, я сам опечален исчезновением Радмира. Во-вторых, откуда вы вылезли, раз не знаете меня? В-третьих, я бывший врач, а также хорошо знаю химию, — проговорил я гордо и презрительно глядя на них.

— Слушай ты, выскочка! Да кто ты такой?! А?! Да у тебя даже сил нет одолеть меня, — сказал другой парень и хотел меня ударить, но, уклонившись, я ударил его в печень. Он хотел провести апперкот, но, снова уходя от левого удара, я ответил прямым ударом в челюсть. Он упал в нокаут.

— А теперь я представлюсь. Я принц Персии, и если вы будете неуважительны ко мне и моей команде, я и мой народ отправим вас в рабство. А теперь невежливо не представиться в ответ. Кто вы? — проговорил я спокойным, но высокомерным тоном. Воздух стал напряжённым и горячим.

— Да, пожалуйста. Это Диана, Костя, Лиза и Влад, которого вы вырубили, — проговорил Менделеев, попивая чай.

— Приятно познакомиться. А теперь выйдите, нам нужно поговорить, — сказал я, приоткрыв дверь. Все вышли, кроме Сударя.

— Итак, Менделеев, у меня есть к вам предложение. Так как вы сами по себе, а у нас довольно большая, процветающая и сильная империя, мы предлагаем вам нашу защиту и дом, а вы нам — Байкал, — проговорил я, допивая чай.

— Как я понял, вы спросили из вежливости и благодарности ко мне, но я согласен. Нам нужна защита. Мы бы хотели дом со всеми удобствами, — ответил Менделеев, и мы пожали друг другу руки.

Он кивнул Сударю. Сударь провёл меня к моей команде.

— Люцифер, это ваши апартаменты. Тут две комнаты, одна внутренняя. Располагайтесь, скоро принесём обед, — проговорил Сударь и ушёл.

Я обнял Махину и сестру. В наружной комнате стояла Mazda Miata — я понял, что наружная часть — это гараж.

— С вами всё в порядке? — спросил я, разглядывая их.

— С нами да. А с тобой? — ответила сестра.

— Да, со мной всё хорошо. Я договорился с ними, — сказал я, осматривая комнату. В наружной части стояла газовая плита на кухонном столе, пара кухонных приборов и немного продуктов.

Пока мы обустраивались, нам принесли обед. Сударь, Амира и несколько детей принесли еду, поставили и ушли. Мы поели.

— Сестра, скажи, кто сейчас правит Персией и как я стал принцем? — спросил я, доедая картошку.

— Мы оставили править мелкого. А принцем ты стал потому, что объединил людей и захватывал территории. Ты восстановил мир и благоприятную жизнь. Конечно, не без потерь, но всё же, — проговорила сестра, выпила воды, закончила трапезу и ушла в другую комнату.

Я тоже закончил и вышел посмотреть. Смерть была со мной, а Махина и Тая легли спать.

— Ну что, принц, как дела у тебя? — спросила Смерть, разглядывая всё вокруг.

— Да всё хорошо, но беспокоюсь насчёт Махины, — проговорил я, приветствуя знакомые лица.

— А что за неё переживать? — спросила Смерть, глядя мне в глаза. Я смотрел на неё — на её лице красовалась уверенность, но я видел, что что-то не так. Наш взгляд прервал Сударь. Когда я отвлёкся на него, она быстро убежала.

— Сударь, а чья машинка стоит у нас в комнате? — спросил я заинтригованно, пытаясь хоть что-то увидеть в его глазах.

— Мы нашли её, и я оставил на всякий случай. Если хочешь — бери, — проговорил Сударь, куда-то направляясь. Я крепко обнял его и пошёл следом.

— Кстати, ты прочёл мой стих? — спросил я с надеждой, что он его прочитал.

— Да, я прочитал. Очень красиво, — сказал он без эмоций. Я хотел, чтобы он хоть что-то показал мне — своё истинное лицо.

— Это тебе. Слушай, может, отредактируем мяту? — проговорил я, закинув руку ему на плечо. Мы подошли к двери.

— Давай, но позже, — сказал он и зашёл за дверь. Когда я попытался войти, он захлопнул дверь перед моим носом. Я пожал плечами и пошёл к Менделееву.

— О, Люци, я как раз хотел к вам зайти, — проговорил он, предлагая мне чай. Я учуял запах мяты и принял чашку.

— Так зачем вы меня искали? — спросил я, принюхиваясь к чаю.

— Вы должны отправиться за девушкой, которая была против вашего выселения. Она находится отсюда за пятьдесят километров. Поедешь туда. Там есть специальная комната на третьем этаже, дверь под номером 32. Если посмотришь в верхний правый угол — не на самой двери, а на стене рядом — увидишь знак: звезда внутри солнца. Взамен ты можешь забрать мяту, и Сударь отредактирует её на высшем уровне, — проговорил он, попивая чай.

— Я согласен. А на чём мне ехать? — спросил я.

— Поедешь на квадроцикле SHARMAX Force 1100. Подойди к Амире — она даст тебе рюкзак и покажет квадроцикл, — ответил он и протянул ключи.

Я взял ключи, рассказал всё сестре, взял свой счастливый пистолет ПЛ-15. Нашёл Амиру, она отдала мне рюкзак с вещами и автомат АК-15. Я всё взял и направился в путь.

Ехал очень долго. По пути встречал людей, уже превратившихся в грибников — большие грибы вместо тел. Я приближался к зданию, когда тучи рассердились и пошёл дождь. Я доехал до места, уже была ночь. Вошёл внутрь — темно. Включил фонарик. Было очень страшно. Я медленно шёл, не стал осматривать первый этаж, сразу поднялся на третий.

На третьем этаже было мрачно. Подойдя к двери, я выключил фонарик. Приоткрыл её — и тут из темноты прилетело что-то тяжёлое, железное, прямо в челюсть. Я отшатнулся, и снова посыпались удары — молниеносные. Я упал на спину и увидел, что надо мной замахиваются чем-то тяжёлым. Я поймал этот удар — это был молот.

— Стой-стой-стой! — закричал я торопливо, но она не слушала. Я вскочил и побежал в другую комнату, но, открыв дверь, провалился на первый этаж. Я упал.

Молния прогремела, и в её свете я увидел, как она тоже прыгнула за мной. Я еле увернулся и встал. Гремели молнии, одна из них ударила рядом с нами. Я испугался, но она — нет. Я был на расстоянии, она медленно и изящно подходила ко мне. В свете грозы, переливавшейся разными цветами — фиолетовым, розовым, синим, жёлтым, иногда даже чёрным (хотя, возможно, мне показалось), — я разглядел её лицо и фигуру.

Лицо было белым, глаза — слегка прозрачные, зелёные. Волосы — блонд. Одежда была такой же, как у императрицы. Глаза светились ярким зелёным, похожим на северное сияние. Красиво, но когда тебя пытаются убить — как-то не до красоты.

Я принял боевую стойку. Несколько ударов от неё, несколько от меня, но последний был за ней. Я упал. Она замахнулась молотом — и тут с другой стороны прогремел гром. Там стояло нечто получеловеческое. Гром сзади создал подобие крыльев. Она направилась к нему, но остановилась. Я тоже подошёл, держа дистанцию. Включил фонарик и направил на того, кто стоял. Это был Радмир.

Он сделал шаг вперёд. Тяжёлый, гулкий — будто сваю вбивали в землю. Вероника издала звук — не крик, а низкое, похожее на рычание шипение. Её глаза вспыхнули ярче. Молот в её руках снова пришёл в движение.

А я лежал между ними, с разбитыми рёбрами и пистолетом в дрожащей руке, понимая, что эта битва началась не сейчас. Она началась давно. И я оказался в самом её жерле.

Они приближались друг к другу. Я встал и отошёл — мы образовали треугольник. Я переводил взгляд с Радмира на Веронику и жестом показал ей, чтобы оставалась на месте. Она нехотя, но послушалась. Я медленно пошёл к Радмиру, и снова гром создал за ним крылья.

— Братан, как дела? — спросил я, улыбаясь.

Он посмотрел на меня, повернул голову и улыбнулся в ответ. Вдруг резко достал револьвер и выстрелил в потолок. Оттуда рухнуло что-то большое. Он поднёс револьвер к лицу и вдохнул дым. Затем обнял меня. Я обнял его в ответ. Мы похлопали друг друга по спине.

— Ну что, думал, съем? Но нет. Я же всё-таки твой лучший друг, — проговорил он, смеясь.

— Как ты? Где ты был? — спросил я, вглядываясь в его едва различимые черты лица.

— Да всё хорошо. Я тебя искал. Вероника, успокойся, это Радмир. Идёмте, — сказал он и куда-то пошёл. Мы последовали за ним.

Было темно, но малые лучи луны подсвечивали некоторые части здания и нас. Впереди, при лунном свете, я видел разломы в здании и части тела Радмира, покрытые мхом, сквозь прорехи одежды. Оглядываясь назад, я видел черты лица Вероники, и они были знакомы: ядерные глаза, красивые черты лица. Её одежда была немного потрёпанной, но изящной, а её фигура с таким оружием казалась почти божественной.

Вдалеке показался силуэт машины. Подойдя, Радмир снял с неё покрывало. Это был Nissan Skyline 2000GT-R Sedan (PGC10, 1969).

— Слышь, а чья тачка? — спросил я, гладя её.

— «Слышь» — это моя машина! — проговорил он, тоже гладя её.

Вероника молча стояла в проходе, всё ещё с молотом в руках. Она явно устала. Радмир снова накрыл машину и куда-то пошёл, мы за ним. Через несколько проломов и дверей мы спустились в какой-то подвал. Радмир развёл костёр и зажёг несколько хиросимовых свечей — пламя переливалось от голубого до алого.

— Итак, Радмир, рассказывай: что да как и как ты тут оказался? — проговорил я, осматривая подвал. Заметил мясо, сразу взял и начал рассматривать. На вид оно было нормальным.

— Кстати, это мясо нормальное, можешь его приготовить. А теперь — как я сюда попал. После того как мы приехали и прошло три месяца, я начал беспокоиться и тайком ушёл искать тебя. Пошёл тем же путём, что и раньше. Сначала посетил логово, где у тебя было последнее задание. Придя туда, никого не обнаружил. Потом направился в ангар, но не дошёл — меня похитили какие-то люди. Я так и не понял, кто они были. Скорее всего, отшельники. Там я научился контролировать свои силы и превращение. Пробыл я там около трёх месяцев, они были приятными. Мы дошли до Урая, и там разошлись. Одна из них мне как раз и подарила тачку. А когда уходила, странно усмехнулась. Подарила не только тачку, но и кое-какие вещи, и револьвер Pfeifer Zeliska. До этого я передвигался на четвереньках. Они забрали мою машину, а мне подарили мечту. Я осмотрел город, а дальше не помню — только то, что стоял перед вами и как убил беса. Ну, и всё. А почему мясо нормальное — просто почувствовал, — проговорил он нейтрально, будто ничего особенного не случилось.

Пока он говорил, я собрал и очистил мини-барбекю водой, которая была рядом. Из того мяса приготовил стейк. Из приправ — немного соли и чёрного перца. Пожарил и укрыл тем, что было.

— Вот это да... А у тебя есть тарелки? — спросил я, глядя на его кольт и всё ещё с изумлением рассматривая его.

Он жестом показал подождать и куда-то отошёл.

— Вероника, так? — спросил я, рассматривая её. Она сидела в углу под хиросимовой свечой, её ядерные глаза ярко светились.

— Да. А ты тот новенький, — проговорила Вероника, подсаживаясь ко мне.

— Мы с тобой случайно не знакомы? — спросил я, греясь у костра. Я разглядел её лучше — одежда точно такая же, как у императрицы.

— Мы с тобой были одноклассниками, — проговорила она, что-то доставая из кармана.

В меня хлынула волна воспоминаний.

— Вероника... У которой я не помню фамилию, но точно знаю, что ты была номер один в классе по химии. Что с тобой стряслось? — спросил я, сглатывая слюну — стейк пах божественно.

— Ничего не помню. Только то, что оказалась возле логова красных, а позже присоединилась к Менделееву, — проговорила она.

Я услышал звук урчащего желудка — не только у меня, но и у Вероники. Из темноты вышел Радмир. На руках он нёс три тарелки, три вилки и три ножа. Я их тоже очистил и наложил каждому по стейку. Аромат стоял умопомрачительный.

— Ну что же, приступим к трапезе, — проговорил я, и мы начали есть.

Впервые за долгое время во рту был настоящий кусок мяса. Мы ели жадно, с наслаждением.

— Новичок, это было очень вкусно. Где научился готовить? — спросила Вероника и улыбнулась.

— Сам не знаю. Наверное, природный талант, — проговорил я, откладывая тарелку.

Я подошёл разглядывать машину Радмира.

— Её, кстати, зовут... — начал Радмир, подходя ко мне.

Он открыл заднюю дверь — там оказался ящик со спиртным. Много чего было, но мы взяли две бутылки водки и одну бутылку вина. Начали пить. Поначалу ничего не происходило, но потом...

— Давай потанцуем... — О, там какой-то грибник... — Грибники, идите сюда... — Выпьем за грибников...

Я очнулся на крыше. Рядом лежал Радмир. Я встал — голова гудела нещадно. Разбудил Радмира, и мы подошли к краю. Стояли, смотрели... И вдруг увидели, как его машину угоняют.

Мы быстро спустились и поехали на квадроцикле догонять. За ней гналась Audi R8 — розовая?! Мы приблизились к Audi и сбили её. А потом погнались за машиной Радмира.

Ехали около десяти минут и заехали в какое-то здание. Радмир сразу открыл дверь своей машины — там оказалась Вероника. Она вышла и оглянулась — не преследует ли кто.

— Что происходит?! — спросил Радмир с раздражением.

— За нами гналась розовая смерть, — обеспокоенно проговорила Вероника.

— Так мы её сильнее, — добавил я, пошатываясь.

— Пока мы пьяны, она сильнее, — проговорила Вероника и ушла вглубь здания. Мы последовали за ней.

— Вы идите, я спрячу машину и догоню, — сказал Радмир и ушёл обратно.

— А кто это? — спросил я, идя за Вероникой.

— Это Соня, — ответила она.

И тут я вспомнил. Девушка ростом около ста пятидесяти восьми сантиметров, карие глаза, азербайджанской внешности.

— Твоя лучшая подруга, — проговорил я.

Мы зашли в какой-то кабинет, а там — Mercedes-Benz G-Class. Тонированный, боевой, пулемёт на крыше.

— Это моя малышка, — сказала Вероника, показывая на машину.

— Классно, но нужно быстрее выбираться. И Радмира нет, — проговорил я, спеша и всё ещё пошатываясь.

— Ты иди, я выеду и к вам приеду, — ответила Вероника.

Я попытался идти к Радмиру бесшумно, но получилось наоборот. Дошёл и увидел, что дверь в кабину водителя открыта. Там, без сознания, сидел Радмир. Я напрягся. Обернулся — и меня сразу вырубили.

В падении я видел, как приехала Вероника, как она сражалась с Соней, как упала.

Я пошатываясь поднялся.

— Соня... Ударь меня, — проговорил я, подходя к ней.

Она ударила. Я попросил ещё три раза. А на пятом схватил её руку и сделал мельницу. Она упала, я встал. Она тоже поднялась. Я отбивался, она прописывала удары в корпус, иногда в челюсть. Я понял — она Альфа. Её удары были быстрыми и сильными. Когда она хотела провести апперкот, я перехватил её руку и бросил через себя. Отошёл и направился к машине. Усмехнулся — и тут меня вырубил Радмир сзади.

Я упал в бездну.

Очнулся от чьих-то прикосновений в области груди. Подумал, что это либо Махина, либо Смерть. Приоткрыв глаза, увидел силуэт Радмира, закрыл глаза и обнял его. Но тут почувствовал — слишком уж большая грудь. Открыл глаза — это была Смерть. Моё выражение лица быстро сменилось с радости на разочарование.

— Эй, что за недовольство?! — спросила она гневно.

— Да ничего... А где Радмир и другие? — спросил я, отводя взгляд.

— Так и скажи, что засмущался при виде моей груди, — проговорила она с ухмылкой.

— Чего мне смущаться? Там и нет ничего, — усмехнулся я.

Она не убрала ухмылку, лишь смотрела игриво. Я встал, и мы вместе пошли к Менделееву.

— Друг мой, как у вас дела? Как самочувствие? — спросил Менделеев, наливая мне мятный чай. Аромат разлился по комнате душистой мятой. Я взял из его грубых рук чашку и понюхал.

— Всё хорошо. С самочувствием тоже. Где Радмир и все остальные? — спросил я, медленно попивая чай.

— Они на крыше, — ответил он, тоже попивая чай.

Я направился на крышу, Смерть за мной.

Мы вышли — был глубокий вечер. Там были Лиза, Диана, Влад, Костя и остальные. При виде меня Влад скривился. Другие же приветствовали.

— Всем чё как? — проговорил я, улыбаясь.

— Привет! Проходи, отдохнём, — сказала Диана, поднимая импровизированную кружку.

Я присел рядом с Радмиром. Княгиня посмотрела на меня с глазами, полными извинений. Я кивнул.

— Ребят, я вам говорю, вы должны попробовать его стейк. Это божественно, — проговорила Вероника, вспоминая вкус.

— Ты так вкусно рассказывала... Если бы попробовать. Ммм... — мечтательно протянула Диана.

— Кстати, как вырубили Люцика? — с удивлением спросила Тая.

— Ну, он победил француженку, отошёл от неё и спиной приблизился к машине Радмира. А пьяный Радмир вырубил его, после чего сам протрезвел. Мы там тоже ночью напились. Я плыла, но помнила всё. А они прям в хлам — ничего не помнят. Так что расскажу я. Значит, напились они, и эти медики, то есть «педики», потанцевали вальс. Потом пошли сражаться с грибниками напротив нашей базы. Я за ними — в руках у каждого по водке. Они перебили всех грибников, остался альфа. Они принесли его на базу, вышли на крышу, усадили и начали с ним пить. А в конце, сказав «Выпьем за грибников», убили альфу. Вот так как-то, — закончила Вероника, смеясь. Остальные тоже смеялись.

Мы общались до двух-трёх часов ночи, как мне показалось, а потом разошлись. Мы с Радмиром легли в одной кровати и сладко уснули.

Проснувшись, мы вышли, и к нам подбежали Менделеев с Вероникой.

— Медики-педики, как спалось? — ухмыльнулась Вероника.

— Всё хорошо. Ты как? Что-то хотели? — ухмыльнулся я в ответ.

— Короче, мы хотим сегодня чего-нибудь вкусного поесть. Приготовишь? — игриво спросила Вероника.

— У нас есть все ингредиенты, — добавил Менделеев.

Я согласился.

В тот день мы все оказались в тех годах, когда было спокойно и безопасно. Я приготовил настоящий оригинальный среднеазиатский плов. Мы поели и легли спать.

Но утром наше счастье прервали выстрелы.