Бывшие. Последний шанс

Глава 1

Когда ты дизайнер это прекрасно. Гораздо хуже, когда ты хреновый дизайнер.

Хреновый дизайнер, который опаздывает на сделку всей жизни.

Перестук каблуков сливается в барабанную дробь, рискуя одним фальшивым тактом сломать мне шею на мраморной лестнице, а очередная телефонная вибрация неприятно бзыкает по бедру.

Впереди последний пролёт, а всё, что хочет высказать мне шеф, он и так выскажет. Правда, уже после подписания контракта — и за опоздание, и за ущерб имиджу, и за то, что улыбаюсь недостаточно услужливо. И его не волнуют ни пробки, ни задержавшийся каменщик по Косулинскому проекту.

Его волнует ведущий дизайнер, которого нет.

Ещё бы!

Меня бы тоже волновало, если бы двум скромным федеральным компаниям приспичило объединиться и построить охренительное офисное здание в центре нашего города.

— Олеся, там тебя… — округлив глаза, начинает Аня, стоит мне показаться в приёмной шефа.

— Иду.

Пальто летит в кресло, следом — распечатки по последним двум стройкам. Потом заберу, после получасового выговора. А теперь…

Выдохнуть.

Смахнуть пылинки с юбки.

Улыбнуться.

И в миллионный раз открыть эту дверь.

— Добрый день! Прошу прощение за опоздание.

Прошмыгнуть мышью не даёт гордость, состроить «В гробу я вас всех видала» — то, что мне здесь пока платят. И тот, от кого зависит размер моего банковского счёта, сопровождает недовольным взглядом быстрое, но ни разу не суетливое дефиле к месту по его правую руку.

— Романовская Олеся Сергеевна, ведущий дизайнер вашего проекта, — с ненатуральной улыбкой сообщает Ляшенко Павел Петрович, владелец архитектурного бюро «Ляшенко и партнёры» и, по совместительству, мой работодатель. — Обладательница Железной награды в категории «Архитектура, дизайн зданий и сооружений» международной премии A' Design Award.

— Рада с вами познако… — Мой взгляд, наконец, отрывается от стола, на котором я до этого раскладывалась. — … миться.

Чёрт!

— И мы рады, наконец, увидеть ту, кто обеспечит успех «GreenTeam».

Где зам? Где представитель? Почему, блин, здесь сидит именно он?!

— Рад представить Кирилла Александровича, — влезает шеф, пока передо мной мелькают картины ни разу не будущего дизайна, — владельца «КлутсФин» и одного из заказчиков проекта. Надежда Игоревна, юрист «КлутсФин»...

Да какая уже разница кто тут кто, если глаза Кирилла Александровича никак не желают отрываться от моих, и ему откровенно плевать на распинающегося шефа. Можно подумать, он первый раз выслушивает всё это «честь для нас», «работа в удовольствие» и другое бла-бла-бла.

Не-ет, Самсонов смотрит только на меня.

Соблазняет. Дразнит. Заставляет вспомнить ту единственную ночь, когда сломались правила и рухнули все запреты.

— Что же, раз теперь все в сборе и знакомы…

Знакомы? Как бы да, мы знакомы.

Только не с Кириллом Александровичем. Не так официально. Потому что никто не будет думать об официозе, когда с одной стороны холодное железо машины, а с другой — обжигающее тело малознакомого мужчины. И искреннее: «Бесишь!» перед сносящим крышу поцелуем.

Потому что да, бешу. Не одного Кира Самсонова, но его — однозначно больше всех. С душой. Так, чтобы до скрипа зубов и холодной ярости в снисходительном обычно взгляде. Вот только меньше всего ожидалось, что его злость примет такой формат.

И что Кирилл Александрович окажется отцом моего будущего ребёнка.

Пока шеф отвлекается на нашего юриста, мне удаётся проскользнуть к двери. Контракт подписан, работодатель почти доволен и высказываться постфактум на тему моей якобы профнепригодности не станет.

— Олеся Сергеевна, — идеально-вежливый голос Самсонова останавливает меня уже в приёмной. — Могу я ещё раз взглянуть на предварительный дизайн «GreenTeam»?

— Конечно, Кирилл Александрович. — У тебя что, других дел нет? — Оставьте свои контакты и я вышлю вам все наработки… — Взгляд на наручные часы. — Минут через десять.

— Олеся Сергеевна, я занятой человек и через десять минут буду ехать на следующую встречу. — Куда нам, простым смертным, до великих и ужасных! — У вас нет рабочего места? — с неподдельным удивлением интересуется этот…

— Олеся Сергеевна может выслать всю документацию на мой электронный адрес. — Его юрист, длинноногая блондинистая и грудастая Надежда Игоревна улыбается так широко, что демонстрирует мне ряд ровных белых зубов. — В удобное для Кирилла Александровича время я предоставлю выжимку из проекта.

Забавнее всего то, что «в удобное Кириллу Александровичу время» в её исполнении звучит как «только скажи и я разденусь прямо здесь». И становится интересно, Самсонов что, не придерживается золотого правила «Не гадь там, где работаешь»? Хотя…

Наблюдающая за весельем, секретарша шефа Аня улыбается в ответ на мой взгляд. Возможно, спать с начальством теперь новый тренд.

— Надежда Игоревна, насколько я помню, в офисе вас ждут инвесторы. — Намёк понятен не только мне, как бы юрист тоже проникается, естественно, ни взглядом, ни жестом не дав понять, что это её задевает.

Интересная выдержка, явно многолетняя.

И позлорадствовать бы, но от Самсоновского отношения к любовницам, пусть даже на всё готовым, тошнит больше, чем от еды. А ещё откровенно напрягает, лежащий в верхнем ящике моего стола, тест. Тот самый, который за сутки вряд ли разрядился настолько, чтобы распрощаться с многообещающим «Беременна 2-3 недели».

— Действительно, — как ни в чём не бывало улыбается Надежда Игоревна. — Спасибо за напоминание, мне и правда нужно ехать. Была рада познакомиться!

И радости этой хоть ложкой ешь — она вся так и светится в тёмных глазах как бы юриста.

— До встречи.

И это не мне — Самсонову.

Нет, правда, её так разбирает только потому, что она с ним спит?

И почему это так бесит меня?

Хотя со мной как раз понятно, с первой нашей встречи Кирилл Самсонов стал моим персональным раздражающим фактором. И не любить кобелей это нормально. Особенно, таких — заматеревших, профессиональных, которые даже не думают скрываться.

Вот только жаль, что это не помешало мне с ним же и переспать.

— Ань, я у себя, за вещами потом приду.

— Как скажешь, — пожимает плечами она и возвращается к компьютеру.

— Прошу. — Вместо того, чтобы просто пройти в мой кабинет, Самсонов выпендривается и тут — стоит и насмешливо на меня смотрит.

— Только после вас, Олеся Сергеевна.

Это зачатки джентльменства или лишний повод оценить вид сзади? С другой стороны, всё, что хотел, Самсонов уже оценил. И даже не сегодня.

— Присаживайтесь, Кирилл Александрович, и рассказывайте что конкретно вас интересует — экспликация, визуализация или обойдёмся простой развёрткой?

Собственный кабинет и собственный стол придают мне уверенности — как минимум в том, что мой маленький секрет так и останется только моим секретом. Осталось придумать как бы так извернуться, чтобы полтора года стройки не проходили под неусыпным Самсоновским взглядом.

Увы, считать он умеет.

А я не так чтобы умею врать.

— Красивый кабинет. — Уже не спешит ни на какую встречу Кирилл Александрович.

Вместо этого он осматривается, останавливая взгляд на той самой награде, которая только благодаря стонам шефа выставлена на всеобщее обозрение.

Ровно по центру стеллажа во всю стену, захочешь — не пропустишь.

— Мне тоже нравится.

Да, дизайнер из меня хороший.

Был.

— Зато не нравлюсь я, — констатирует Самсонов, облокачивается о спинку кресла и переводит всё внимание на меня. — Почему?

— Не люблю кобелей.

Честный вопрос — честный ответ. И никакого желания играть с ним в поддавки. На карту поставлено то, что впервые страшно терять — мой ребёнок и моё будущее, в котором Самсонов мне ни за каким чёртом не нужен.

Да и кому может быть нужен мужчина из категории «развлеклись-разбежались»? Ведь каким бы впечатляющим Самсонов не был, он не станет ни любящим отцом, ни заботливым мужем — ему при рождении этого просто не досталось. А мне достался мозг, который понимает, что конкретно этот экземпляр не исправит даже могила.

Выпрямившись, я бросаю взгляд на часы:

— У вас мало времени, Кирилл Александрович, и много дел. Так как насчёт развёртки?

— Переспать со мной нелюбовь тебе не помешала. — И этот паршивец с самой наглой ухмылкой расстёгивает пуговицу пиджака и устраивается в кресле.

Хорош, зар-раза!

Несмотря ни на что — хорош.

В тёмном, явно сшитом на заказ, костюме, с галстуком в цвет, в идеально начищенных ботинках. О чём, вообще, говорить, если одни только Самсоновские запонки выглядят круче, чем половина наших дизайн-проектов?

И вот этот вот образчик мужской сексуальности расслабленно сидит в моём кабинете, задавая глупые вопросы. С жирным таким намёком. Который мой мозг расшифровывает правильно, примерно представляя причины и следствия, только пользы в этом — ноль, потому что внутри всё равно предвкушающе ёкает.

Не сердце — этот орган атрофировался после тридцати лет простоя.

— Сплю я дома, — положив локти на стол и сцепив пальцы, сообщаю ему с язвительной усмешкой. — Вне дома я…

— Предлагаю повторить.

Как не давлюсь собственными словами — не знаю.

Повторить?! Серьёзно?

Но нет, Кирилл Александрович не шутит.

Кирилл Александрович смотрит на меня и молчит. Просто молчит, в то время как мурашки дружным строем маршируют вдоль позвоночника, медленно, но верно захватывая все остальные, жаждущие повторения, части тела.

Да, Самсонову есть что предложить.

Да, забыть об этом сложно.

И да, мой отказ в систему Самсоновских координат не входит.

— Самсонов, — ласково и нежно, — ты охренел?

— Я рационален, — с невозмутимой улыбкой, словно читает лекции по управлению финансами, отвечает он. — Работать нам, госпожа Романовская, долго, так почему бы не провести это сложное время приятно? Тем более, — подаётся вперёд всё Самсоновское эго, — что я тебя хочу, а остальное вопрос времени.

Непробиваемый! И реально обнаглевший до такой степени, что отказ кажется ему интереснее согласия.

— Хотеть не вредно, — усмехнувшись, я откидываюсь на спинку стула, закинув ногу на ногу и расслабленно устроив руки на подлокотниках. — Или ты думаешь, что, работая с тобой, я стану прибегать по каждому щелчку? Вернись в себя, Самсонов — эта встреча станет единственной в веренице бесконечной будущей переписки. И переписки даже не с тобой, с каким-нибудь замом по проектам, есть же у тебя такой? Или и тут подсунешь свою безотказную как бы юриста?

— Разве желание клиента — не закон? — И мне бы ответить, на исконном русском, который матерный, но слова заканчиваются, когда Кирилл Александрович поднимается.

По-хозяйски обходя мой стол, с бездушным интересом скользнув взглядом по пресс-папье и монитору. Становясь всё ближе, пока, наконец, не разворачивает меня к себе за подлокотники офисного стула.

Заставляя дёрнуться, когда от его неаккуратного движения приоткрывается ящик с лежащим внутри тестом.

Глава 2

Что-то меняется.

В глазах, позе, во всей той самоуверенности, что сквозит в каждом её движении.

Олеся, которая оказалась Сергеевной и Романовской, напрягается. Уже по-настоящему, а откровенно раздражающая всё это время насмешка прячется за серьёзным выражением распахнутых глаз.

Ещё шаг.

На губах ироничная ухмылка, внутри — стопроцентная уверенность, что она не устоит. И это слова даже не возбуждённого мужчины — аналитика, сделавшего неплохую карьеру в финансах.

Нас больше не разделяет огромный стол, и от следующего моего движения она дёргается. Без доли влечения. Без фальши. Не от желания набить себе цену, а из-за вполне натурального опасения.

Испугалась? Она?! Чего?

Даже моей наглости не хватит, чтобы решить, что меня. Кто угодно мог, но не эта, во всех смыслах языкастая, особа. Не после того, как… А вот как и сколько лучше не вспоминать. Не тогда, когда, вместо того, чтобы нависнуть, надавить обаянием и авторитетом на удачно встретившуюся Романовскую, я хмурюсь, встречаясь с ней взглядом.

Простым. Взглядом.

Впервые настолько близко, впервые никуда не торопясь. И минуты вдруг останавливаются.

Бьют под дых.

Раскаляют кислород в лёгких, заставляя задохнуться и отступить.

Найти, наконец, причину, почему с первой же минуты знакомства эта девчонка появлялась, словно из ниоткуда. В мыслях, в голове — всегда не вовремя.

Почему ослепила тем, как отзывчиво поддавалась мне в ту ночь.

Почему после взгляд то и дело натыкался на валяющуюся в вазе с хламом ХАмсу — брелок-амулет в виде руки, украшенный синей глазурью.

Такой же синей, как тёмное море, бушующее сейчас в глазах напротив — обманчивое, манящее. Почти забытое.

И воскресшее в памяти бездонными глазами той, кого уже не удастся вернуть…

Щелчок закрывшейся двери заставляет моргнуть и выйти из транса.

Контракт. Романовская. Кабинет.

— Мне нужно идти. — Голос предаёт, выдавая откровенным хрипом, но она всё равно не поймёт.

Разворот. Дверь. Коридор.

Самсонов, ты куда-то ехал.

Куда? Хрен его знает. Да и неважно, можно позвонить секретарше и уточнить или набрать Надю, которая всегда в курсе и вряд ли уехала далеко. Вот только мысли о последней хочется побыстрее выкинуть из головы. Желательно навсегда, и одно это заставляет озадаченно дёрнуть подбородком.

Не помогает.

Вернуться бы помогло, только я не вернусь. Ни в «Ляшенко и партнёры», ни к Романовской. Хотя к ней тянет, тянет настолько, что накинуть пальто и выйти на улицу стоит нечеловеческих усилий.

Но уж в чём, а в стремлении к эмоциональному мазохизму меня обвинить нельзя. Хотя он стопроцентно начнётся, если сейчас не сесть в машину, и он же откинет на одиннадцать лет назад, в тот год, когда один короткий звонок лишил меня всех надежд.

— Кирилл, я выхожу замуж.

Чего стоило поздравить единственную в мире женщину, которая мне нужна, вспоминать не хочется даже сейчас. Как и то, что Кира приглашала меня на свадьбу, и даже её солдафон подтвердил, что да, будут рады.

Вот только видеть её в белом и с другим?.. Проще сдохнуть.

Поэтому в тот поганый, солнечный и жаркий, день третьего июля в баре опустели полторы бутылки виски, половина бутылки коньяка и один бокал шампанского. Последний, потому что совсем не поздравить её я не мог. Хотя бы так. А потом пошёл и снял первую же попавшуюся девицу в первом же попавшемся клубе. И изначально провальный план стал только хуже, стоило проснуться утром.

С гудящей головой, помятому, разбитому. С совсем молоденькой блондинкой, которой дай Бог чтобы было хотя бы двадцать.

Действительно хреновые воспоминания.

В реальность возвращает глубокий и морозный, обжигающий лёгкие, вдох. Приводит в порядок чувства. Хотя какие, к чертям, чувства!

О чём, вообще, можно говорить, если в одно мгновение мне напрочь отбило мозг!

А ведь казалось, что всё забыто. Забито сотнями блондинок, брюнеток и ещё хрен пойми кого. Стёрто каблуками разной высоты. Смыто чужими руками, губами и ласками.

— Кирилл Александрович…

— Сам.

И водитель отступает, переходя на пассажирское — удивлённый, но молчаливый.

Когда я последний раз садился за руль? Полгода? Год назад? Некогда, некуда, всё на бегу, да и работать удобнее, не думая о пробках и очередном повороте — есть способ потратить нервы поинтереснее.

Но не сегодня.

Здесь и сейчас мне физически необходимо отвлечься. Забить голову чем-то неважным, но отнимающим всё внимание, чтобы, хоть до вечера, не вспоминать о глазах, что так похожи на глаза Киры.

Единственной женщины, которую я любил.

Единственной, которую не верну никогда.

— Кирилл Александрович? — Мелодичный голос пробивается в уши через слой ваты.

Надёжной, как моя дружба, если китайцы решатся и проведут обещанную многомиллионную транзакцию.

В голове творится чёрте что, одни рефлексы в сознании, и именно они позволяют вернуться к терминам, схемам и попытке запудрить перспективным партнёрам мозги. Если бы при этом из мыслей ещё исчез напряжённый взгляд Романовской, моим восторгам и вовсе не стало бы предела. Но увы.

Ещё полчаса в конференц-зале звучит смешанная, русско-китайская речь, после чего симпатичная рыженькая переводчица уходит вместе с довольной делегацией. Как только за ними закрывается тяжёлая матовая стеклянная дверь, моя рука сама тянется к узлу галстука. Сегодня мне везде душно. Может, заболеваю?

Только если очередным кретинизмом.

— Кирилл, ты занят? — На пороге появляется Надя, как всегда идеальная и перманентно радостная.

— Нет, — устало потерев лоб. — Какие-то проблемы с Иваном Фёдоровичем?

— Нет, — в тон отзывается Надя и присаживается на стол передо мной, — господин Сухоруков всем доволен и на всё согласен, только конкретную сумму и сроки он хочет обсудить лично с тобой.

— Когда? — Перевёрнутый дисплеем вверх, телефон показывает ноль звонков и ноль сообщений и сегодня это раздражает как никогда раньше.

— Дней через пять-семь, — вздохнув, она легко сметает несуществующую пылинку с моего плеча. — Завтра Иван Фёдорович улетает с семьёй в отпуск и будет недоступен какое-то время. Кирилл, у тебя усталый вид, — без перехода, с тревогой во взгляде мягко улыбается Надя, — отдохни, пока есть время. Съезди куда-нибудь… Да даже просто сними дом на пару дней!

— С тобой? — Хмыкнув, я поднимаюсь и отхожу к окну.

— Мог бы и не напоминать. — Без раздражения и грусти, с едва ощутимой горечью в голосе.

— О чём?

Неинтересно. Также, как и проезжающие где-то далеко внизу автомобили.

Помнится, не так давно пришлось переплатить только за этот вид — набережную с одной стороны и, кипящий жизнью, центр города с другой. Хотя как недавно… Кире нравилось. И мой кабинет появился именно там, куда указала тонкая и хрупкая ладонь с массивным кольцом на безымянном пальце.

Ей нравился вид на закатную набережную, мне нравился её детский восторг.

— О том, что я такая же твоя подстилка, как и все другие.

— Прекрати. — Когда я оборачиваюсь, в ней ничего не меняется — всё та же невозмутимость, несмотря на смысл слов. — Ты моё доверенное лицо.

— Ты никому не доверяешь, — покачав головой, Надя встаёт и поправляет узкую юбку. — Но и к этому можно привыкнуть.

Впервые за пять лет нашей связи внутри появляется что-то похожее на раскаяние. Ненадолго, только чтобы кольнуть чужой обидой и исчезнуть. Придя в «КлутсФин» много лет назад, Надя доказала, что за смазливой мордашкой и аппетитными формами скрывается незаурядный аналитический ум. И она же стала единственной, с кем у меня сохранилось подобие дружбы.

Вот только с друзьями не спят.

— Ты освободилась? Подвезти тебя до дома? — Неслыханное предложение из разряда тех, которые сам от себя не ожидаешь.

— Я на машине, — медленно отзывается Надя, вглядываясь в меня внимательнее.

Что ты пытаешься разглядеть? Порядочность?

Мне бы тоже разглядеть, но всё, на что меня хватает — каждый раз вызывать такси случайным любовницам. Люди ведь не меняются, какие бы красивые песни об этом не пели. Я не изменился, оставшись тем же эгоистом, что и десять лет назад. Разница лишь в том, что с Кирой у меня была надежда, а без неё не осталось ничего.

— Как скажешь.

Свёрнутый в несколько раз галстук небрежно засунут в карман, телефон ложится в ладонь. И, не оборачиваясь, я выхожу из осточертевшего уже конференц-зала.

Восемь.

Получасовая езда по городу заканчивается плавной остановкой неизвестно где. Хотя как неизвестно, ещё квартал и по правой стороне будет оперный театр, а напротив него Гуманитарный университет, куда Кира перешла учиться после… всего. Хуже мрачных воспоминаний только то, что слева от меня светится объёмная вывеска «Ляшенко и партнёры», но даже сам себе я не признАюсь как здесь оказался.

Эмоциональный мазохизм, значит? Не знаю, как удалось в это влипнуть именно сейчас, но просто взять и уехать — аттракцион из разряда за гранью. Моих сил уж точно.

Ты непроходимый идиот, Самсонов, и время ничему тебя не учит!

Так и есть, но это хотя бы удаётся признать, в отличие от желания ещё раз увидеть Романовскую. Зачем? Чтобы удостовериться — собственный ступор не привиделся. И чтобы проверить, действительно ли она так похожа на Киру, потому что, если да…

Готовность рискнуть всем, лишь бы получить ещё один шанс, в одно мгновение захватывает сознание.

Сразу, без проволочек и аналитики.

Наплевав на этичность, адекватность и запреты, на то, что такая замена — это стопроцентно по-скотски.

Вот только отчаянная решимость уже меняет меня под себя. Нашёптывая, убеждая, склоняя к тому, что цель оправдывает средства, особенно, если цель — увидеть прежнюю любовь в таком знакомом взгляде.

И ещё вчера это казалось бы безумием, издевательством над самим собой, но сегодня…

Что-то словно толкает под руку, заставляя повернуться и увидеть Романовскую, в тёмном длинном пальто и светлом, намотанном вокруг шеи, шарфе. И ожидающее у входа такси, в которое она и садится. Пять секунд простоя и непримечательный, если не считать цвета, седан выезжает в полосу.

А мой мотор послушно отзывается, плавно трогая машину с места.

Самсонов, ты всё-таки идиот!

Глава 3

Уже в лаконичном и вылизанном до блеска холле частной клиники меня пробирает нервная, но какая-то восторженная дрожь. Положительный тест это, конечно, прекрасно, но хочется доказательств поубедительнее. Таких, чтобы сбилось с ритма сердце и перехватило дыхание.

Не от мифической любви, не от внезапной страсти, не от признания на работе.

От чего-то правильного и действительно важного.

— Олеся Сергеевна? — выглянувшая из кабинета врач подходит и забирает документы. — Прекрасно, я вызову вас минут через пять.

— Хорошо.

Теперь даже резко похолодевшие руки занять нечем. Как и голову, и мысли сходят с ума вместе со мной, перескакивая с одного на другое. С Аниных жалоб на довольного шефа. Который пришёл после обеда не для того, чтобы высказаться, а для того, чтобы поздравить со сделкой. Со звонка проштрафившегося деревянщика* на обед, от которого меня едва не вывернуло. С айтишника Вани, который чинил мне принтер, на Самсонова.

И если остальное можно назвать безобидным, то мысли о Кирилле Александровиче, как никогда до этого, некстати. В первую очередь потому, что сомнений в его будущем отцовстве просто нет. И мои предпочтения тут не причём. Всё гораздо проще — последние недели выдались настолько рабочими, что дома меня хватало только на то, чтобы доползти до подушки.

Я бы и беременность пропустила, если бы позавчера не выкинула наисвежайшую, только что приготовленную пасту с морепродуктами. До того самого момента бывшую моей любимой. Вот только от одного воспоминания о кисловатом томатном аромате в желудке поднимается неприятная волна и, откинув голову на холодную стену, мне приходится подумать о чём-нибудь другом.

Даже Самсонов в этом случае меньшее из зол.

— Олеся Сергеевна, заходите.

Как же страшно! И волнительно. И страшно.

Поднявшись, приходится сделать несколько глубоких вдохов и выдохов просто для того, чтобы пройти эти несколько шагов.

Шагов, которые разделят мою жизнь на «до» и «после».

Не знаю что там отражается на моём лице, но внутри всё нарастает и нарастает чистое, ничем не замутнённое чувство абсолютного счастья. Какого-то нереального восторга. Перескоков с «Не верю!» на «Надо купить новые сапоги, потому что ноябрь, снег и гололёд».

Ещё и растерянная улыбка не сходит с лица с того момента, как мне вручили заключение с прицепленной к нему фотографией. И плевать, что, кроме чёрного овала и светлой точки в нём, там ничего не видно. Я подожду. И, как все ненормальные, сохраню самый первый снимок своего ребёнка. Даже такой.

Не портит настроение и начавшийся мелкий снег, за время моего приёма укрывший слякоть и лужи неровным белым слоем. Всё равно растает, хотя неприятностей может доставить и сейчас. Как назло, каблук проскальзывает на плитке и только перила спасают от неловкого падения.

Лучше бы клинкер положили! Выглядит он нисколько не хуже керамогранита, но при этом хотя бы не скользит.

Последние три ступени обходятся без происшествий, если не считать того, что вызывать такси придётся с улицы, в клинике об этом как-то подзабылось. Откровенно говоря, позабылось обо всём, и непривычная улыбка снова появляется на губах.

Шесть недель.

Покачав головой, я снимаю перчатку, чтобы достать телефон. Откинув волосы за спину, выуживаю его из внутреннего кармана сумки и поднимаю взгляд. Чтобы встретиться с ироничными глазами Самсонова.

Тревога бьёт в грудь, на лбу сама собой появляется хмурая складка, а радость прячется где-то в дальнем уголке сознания.

— Привет.

Самсонов стоит на тротуаре рядом с вытянутым чёрным седан, мигающим аварийными огнями. Засунув руки в карманы распахнутого чёрного пальто, в костюме и без галстука. Потерял? Или оставил в качестве трофея как бы юристу?

— Не интересует. — Усмешка словно никуда и не исчезала. Разблокировав телефон, пальцы в два клика находят приложение такси и нажимают «Домой».

— Что именно? — Ни за что не поверю, что с расстояния в два шага меня плохо слышно. Уж точно не настолько, чтобы ему требовалось подойти ближе.

— Ничего из того, что ты собираешься предложить, меня не интересует. — Вибрацией в ладони отдаётся назначенная машина, вот только чужая рука забирает сотовый и нажимает отмену. — Самсонов!

— Романовская! — И столько не скрываемого удовольствия в его голосе, что становится неуютно.

Ненадолго. Пока он не убирает мой телефон в карман собственного пальто.

Мой. Телефон.

Ярость поднимается горячей волной, а ладони начинает потряхивать от желания вцепиться в наглую самодовольную рожу.

Спокойно! Вдох-выдох! Тут снежно и скользко, а ты на каблуках!

— Давно хотела новый. — Увидев такую мою улыбку, смежники* обычно начинали расползаться по углам кабинета. — Можешь прислать завтра на адрес офиса. Модель, так и быть, сойдёт предпоследняя.

Скотина, в том телефоне половина моей жизни и вся работа!

Но уж чего, а этого признания Самсонов от меня точно не дождётся. Тем более, что наличные в кошельке, все данные продублированы на двух серверах, а до дома не так и далеко.

— Что так? — насмешничает Самсонов.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Обожаю моменты, когда милая улыбка действует в разы эффективнее оскорблений. И оценить бы событие, но бешенство всё ещё при мне, так что уход будет наилучшим вариантом.

— Ладно, признаю, мы неправильно начали! — Обжигающая Самсоновская ладонь останавливает меня за запястье, другая протягивает мой же телефон. — Я просто хочу подвезти тебя домой.

Какая-то слишком быстрая капитуляция. Или...

— Самсонов, — я задумчиво беру сотовый и поднимаю взгляд, — ты что, разорился?

Это выражение стоит видеть! Если бы не опаска испортить немую сцену, не поленилась бы и сняла откровенно подвисшего от моих выводов Кирилла Александровича.

— Если да, скажи сразу. — Вздох получается по-настоящему тяжёлым. — У меня нет желания тратить прорву сил и времени на проект, который не оплатят. Если ты сдаёшься из-за нового телефона, денег на «GreenTeam» тебе точно не хватит.

— Романовская, ты меня провоцируешь? — На правильное начало не тянут ни его интонация, ни хрипотца в голосе.

Как, вообще, можно назвать началом то, что, уложив Лиссет спать*, мы едва доехали до его квартиры? Между нами слишком искрило, чтобы тогда мы могли просто взять и разойтись. Понимание этого, моё ехидство и его снисходительное всезнайство обострило взаимную то ли тягу, то ли неприязнь, толкнув нас в одну постель.

И подарив мне моё персональное чудо.

— Нет, и вряд ли стану.

В этот раз с такси мне везёт больше — не проходит и пары секунд, как назначенный автомобиль появляется на экране. Ещё лучше то, что мне видно, по карте и вживую, как жёлтый седан с шашечками разворачивается на перекрёстке и бодро ускоряется в мою сторону.

— Тогда что мешает...

— Лично мне ничего не мешает признать, что, переспав с тобой, я сглупила. — Два лёгких шага приближают меня к, остановившемуся рядом, жёлтому боку. — Но и ты оказался не умнее, решив, что наша совместная работа — прекрасный повод для новой ночи. Не разочаровывай меня, Самсонов, поручи «GreenTeam» своей как бы юристу и сделай вид, что ничего не было. — Дверь машины открывается, дохнув салонным теплом, но широкая ладонь ложится поверх моей руки.

— А если не поручу?

Между нами нет и половины метра, когда я разворачиваюсь к нему, замечая, как меняется его взгляд.

Что ты хочешь во мне найти?

Любовь не для меня, тем более, такая внезапная и беспричинная. А в его мне не поверить, даже если он станет, Боже упаси, самым-самым отцом на свете.

— Ничего не будет, Самсонов. У меня с тобой — точно нет.

Без вранья. Без увиливаний. Без иллюзий.

— Посмотрим, — и твёрдость заявления напрягла бы, но сразу после он отпускает мою руку.

И сам захлопывает дверь такси.

___

*Деревянщики — столяры всех мастей и специальностей

*Смежники — все, кто задействован в проекте, кроме строителей

*Подробнее в книге «Стань моей свободой»

Глава 4

— Признавайся, Олесь, что у тебя с тем красавчиком? Я хотела к тебе вчера зайти, но у вас тут был такой жаркий тет-а-тет, что я быстренько закрыла дверь. — Аня залетает в кабинет, заставив меня впервые за утро посмотреть на время.

Без пяти минут обед. Не может быть, чтобы так быстро прошли четыре часа!

— Олеся, ты в себе? — Положив грудь третьего размера на стол, она щёлкает пальцами перед моим носом.

— Подожди, Ань! Я что-то хотела сделать… — Миг озарения и мышь щёлкает по кнопке «Отправить». — О чём ты говорила? — Сложно переключиться с Косулинского проекта на реальный мир, но приходится. Просто потому, что она не отстанет.

— О Самсонове, — с придыханием и опаданием в стоящее за Аней кресло. — Что у тебя с ним?

— В основном, деньги, — иронично вздёрнув бровь, усмехаюсь ей в ответ. — И не в основном тоже. Ты же в курсе, шеф пообещал сделать меня партнёром, если я вытяну «GreenTeam».

— А ещё я в курсе как после этого опрометчивого обещания страдала его еврейская душа, — весело фыркает она. — То есть не расскажешь?

— Расскажу, — моя готовность заставляет Аню насторожиться, — и даже покажу. — Миг, и монитор повёрнут экраном к ней. — Смотри, за основную концепцию архитектуры и дизайна «GreenTeam» я взяла…

— Только не начинай! — Её скорбный стон наверняка слышен даже в коридоре. — У меня от твоих планов на подпись итак с утра до ночи в глазах рябит…

— Олеся Сергеевна Романовская? — Стук в открытую дверь и последующее явление курьера прерывает знакомые, до последней буквы, жалобы.

— Да, это я.

— Олесь, тут к тебе курьер ломился, я решил проследить. — Даже нашего более чем внушительного охранника за яркой зеленью курьерской куртки практически не видно.

— Спасибо, Александр Николаевич! — Мне приходится встать из-за стола под любопытным Аниным взглядом. — Всё нормально.

— Как знаешь, — последний раз недоверчиво зыркнув на паренька в зелёном, охранник скрывается из поля зрения.

— Вам посылка, распишитесь в получении, — неадекватно радостно подскакивает на месте паренёк и мгновенно вылетает из кабинета, стоит мне дописать собственные инициалы.

— От кого посылка? — вытягивает шею Аня.

— Это? — Небольшая коробка небрежно приземляется на противоположный от неё край стола. — От деревянщика, я просила прислать мне покрытые морилкой образцы, чтобы лучше видеть разницу. У них там вечно то свет плохой, то камера не фонтан.

— Всё с тобой ясно, — судя по Аниному взгляду, мой диагноз лечению не поддаётся. И в чём-то она даже права. — Обедать идёшь?

— Попозже, надо дозвониться до Косулинского вэкашника* и согласовать с Олегом…

— Да-да, — отмахивается она, — «...от работы дохнут кони, ну а я бессмертный пони!»* Пошла я, пока ты и меня не заразила.

— Зараза к заразе не липнет, — отзываюсь со смешком, глядя в монитор.

— Я всё слышу! — не оборачиваясь, Аня машет рукой и идёт, наконец, по своим делам.

Со вздохом откинувшись на спинку стула, я закидываю ногу на ногу и беру в руки коробку.

Открыть? А для чего? Чтобы проверить, хватает ли Самсонову фантазии на что-то ещё, кроме постельных упражнений? Или забить и отправить обратно невскрытую? Сложный вопрос. Действительно, сложный, учитывая, что взгляд то и дело останавливается на канцелярском ноже, лежащем рядом с клавиатурой.

С другой стороны, «КлутсФин» в строке отправителя выглядит внушительно. Так и вижу, как Кирилл Александрович распоряжается купить и отправить телефон, гарантированно последней модели, на адрес офиса на моё имя. Надеюсь, у него хотя бы хватило такта поручить это не своему как бы юристу.

И самое смешное во всём этом то, что Самсоновского интереса вряд ли хватит дольше, чем на пару недель, но как же не хочется всё это время дёргаться при каждом его визите! А, зная таких, как он, без этого точно не обойдётся.

Возможно, интереса хватило бы и вовсе на одну только ночь, но проверять нет никакого желания. Да и возможности. Хотя бы потому, что сегодня с утра мне удалось впихнуть в себя только четыре кусочка любимого шоколада. И кофе.

Не самый лучший вариант, но уже что-то, учитывая как меня воротит не то что от запаха — от одного только вида еды.

И хочется верить, что это ненадолго, ведь мой организм не из тех, которые обходятся парой листиков салата и двумя литрами воды в день. Не тогда, когда в арсенале один горящий, два вялотекущих и ещё один только стартующий проект. А мысль о том, что придётся с тяжестью в голове и мутью в желудке регулярно объезжать все три стройки, вызывает настойчивое желание застрелиться.

Но бессмертные пони не стреляются, они весело скачут по всем своим делам, вот и мне предстоит… поскакать.

Вздохнув, я блокирую компьютер и бросаю в сумку Самсоновскую коробку вместе со своим планшетом. И иду одеваться.

Кирилл Александрович является даже раньше, чем планировалось. К моему большому сожалению, даже не в офис.

— Саш, ты же видишь, что это натуральный самопал! Я, по-твоему, такая идиотка, что не отличу крашеную берёзу от бука?!

— Олесь, я сам только увидел! — С трудом сдерживаясь от мата, кривится прораб. — Подгадали, с-с… котины, чтобы меня не оказалось на объекте…

— Подгадали?! — Мало того, что установленные в Косулинском коттедже двери оказались не из того материала, так ещё и в проём их впихнули так криво, что мне и без нивелира всё ясно. — Саша, что за треш раз за разом тут творится? Сначала твой знакомый каменщик куда-то внезапно пропал, потом начались проблемы с сантехникой и мне пришлось срочно искать своего специалиста, а теперь это?! — Палец обвинительно тыкает в распахнутую дверь.

— Олесь, ты же знаешь…

— Я знаю, что ты хорошо работаешь. — Ненавижу все эти «ты же знаешь»! — Работал. Но, Саш, ты меня тоже знаешь! Ещё один такой косяк и мы распрощаемся и с тобой, и с твоей бригадой. И я пойду на это, даже если ПэПэ решит вычесть неустойку из моей зарплаты!

— Я разберусь, — мрачно обещает Саша.

— Разберись, — также мрачно киваю ему в ответ. — Я вернусь послезавтра за результатом, а не вашими бесконечными отговорками. Но если его не будет…

Решительно кивнув, Саша разворачивается и идёт куда-то вглубь коттеджа. Подозреваю, что орать на своих, но это меня уже не касается. А вот Самсонов, собственной персоной стоящий в бездверном пока проёме, очень даже.

— Я уже рад, что руководить «GreenTeam» будешь именно ты.

Если он рассчитывал смутить меня джинсами, кроссовками и спортивной курткой посреди рабочего дня, то просчитался. После подмены дверей меня даже восставший Иктин* не смутит.

— А я-то в каком восторге. — Криво усмехнувшись, я прохожу через гостиную и поворачиваю к гостевому санузлу. Чтобы лишний раз убедиться, что снова права. — Чтоб вас всех!

Достало! Мало того, что потекли краны, так эти субчики* ещё и сломали две нижние плитки.

Вообще, в Косулино всё шло не так с самого начала, и с каждым днём сроки пригорали всё больше. С грехом пополам нам удалось дойти до внутренней отделки, но и здесь сначала треснула штукатурка на трёх стенах, потом в одном месте перекосило долбанный итальянский не убиваемый ламинат, а на десерт эти молодцы уронили скамейку на одну из плит дорожки.

Разбив ту на осколки и помяв кованный угол.

Понятия не имею как, но уже подозреваю, что по окончании конкретно этой стройки пойду и напьюсь.

Хотя и это мне уже недоступно.

— Саш, где вэкашник? — Голос у меня громкий, а привычка перекрикивать перфоратор выведена на уровень суперспособности.

— Подъезжает, — такой же крик из глубины коттеджа. — Обещал сегодня всё заменить.

— Работнички… — Развернувшись, меньше всего я ожидаю, что Самсонов окажется за моей спиной. — Что ты-то здесь делаешь?

— Поражаюсь твоему профессионализму

— Поражайся где-нибудь подальше. — Его близость не пугает, раздражает — да, но меня сегодня всё раздражает. — В идеале — в собственном офисе.

— Предпочитаю полное погружение… в работу человека, с которым работаю. — Да Господи ты Боже мой!

— Самсонов, ты бы поаккуратнее с такими погружениями. — Хмыкнув, я выхожу из тесного санузла и иду в сторону выхода. — А то так можно и наловить чего-нибудь не того.

— Справку об аккуратности предоставить? — Откровенно подначивает он, а мне никак не удаётся понять с чего ему так припёрло. В жизни не поверю, что у Самсонова внезапно закончились постельные грелки.

— Саш, я пошла! — Кирилл Александровича даже не морщится от моего крика и вот это действительно удивляет.

— Хорошо! — Лишние прощания — лишние минуты, и накосячивший прораб понимает это как никто другой.

И снова телефон, и снова такси. И насмешливый Самсоновский взгляд.

— Новый тебе не понравился?

— Считай, что в твоей платёжеспособности я почти убедилась. — Как назло, приехать сюда соглашается едва ли один таксист из пяти, и тишина в приложении это только подтверждает. — А телефон подари своей как бы юристу. Вместо премии. За широкий профиль.

— Ревнуешь?

— Тебя?! Сбавь обороты, Самсонов, ты меня явно с кем-то перепутал.

Второе приложение молчит также, как и первое, и остаётся только смириться с очередной бесполезной потерей получаса времени.

И со стоящим рядом, демонстративно разглядывающим ели на участке, Самсоновым.

Долбанный Косулинский проект!

— Почему ты не купишь машину? — Вопрос тем же ёлкам, но мне всё равно больше нечем себя развлечь, а возвращаться внутрь адского коттеджа хочется даже меньше, чем болтать с Самсоновым.

— Потому что сначала надо купить права.

— Ты серьёзно? — И столько изумления в голосе, что я перевожу на него взгляд.

— У меня нет на это времени, а ответственность не даёт посадить себя за руль с купленными.

У Самсонова даже выражение лица меняется. И это вдвойне странно, учитывая, что у меня половина знакомых прекрасно обходятся без прав.

— Садись. — Стоящий у крыльца чёрный седан приглашающе мигает фарами, а моя челюсть бряцает о керамогранитные ступени.

— Что? — Абсолютный шок.

— Да брось, ехать со мной ты всё равно не хочешь, а развлечься нечем нам обоим. — И он доволен! Реально доволен фактом моего полнейшего непонимания ситуации.

У Самсонова что, совсем крыша едет? Или у меня?

Какой мужик в здравом уме и твёрдой памяти предложит сесть за руль своего автомобиля? Тем более, такого. И кому! Незнакомой по сути девице! И пусть педали я не путаю, но ему-то об этом неизвестно!

Меня даже тошнить прекращает.

— Самсонов, едь уже куда-нибудь. — Лёгкая осиплость в голосе — последнее, чему стоит удивляться. — Желательно подальше, и прекрати убивать меня своими выходками.

— То есть ты меня боишься. — Оригинальная логика. А то, что он стоит на дорожке, а я на третьей ступени крыльца, не спасает ни от бархата в его голосе, ни от странной вибрации где-то в районе желудка. — Или не меня...

Себя? Не-ет уж.

Давно прошли те времена, когда всё во мне впечатлялось от таких вот интонаций, намёков и дорогих костюмов. Сейчас есть дела поинтереснее. Например, проверить пойдёт ли Самсонов до конца.

— Знаешь, что, — на ступеньку ниже, на десять сантиметров ближе и на тон вкрадчивее, — а давай. Или боишься? — перевернув его же слова.

Вот только вместо ответа, уже реально пугающее непредсказуемостью, довольство во всём Самсоновском виде. И лежащий на его раскрытой ладони брелок.

___

*Вэкашник — инженер-сантехник, специалист по ВК (водопровод и канализация).

*Творчество неизвестного поэта

*Иктин — древнегреческий зодчий, построил Парфенон.

*Субчики — субподряд (периодически бестолковый)

Глава 5

Такая смелая, а пальцы, забирающие ключи, всё равно дрожат. И невозможно не удержать в кулаке маленькую ладонь.

— Я ведь могу и отомстить. — Самоуверенное заявление от ехидны, которую очень хочется присвоить, наконец, себе. И демонстративный кивок на стоящий за спиной автомобиль.

— Как-нибудь переживу. — Не выпуская руки, тяну её на себя, заставляя спуститься с этой дурацкой лестницы. — Машина застрахована.

— А ты?

Самсонов, стоп. Рано. Для всего рано, если обычный сценарий тебя не устраивает.

— Я тоже. — Помешательство, да, но отпустить её руку сейчас немыслимо, нереально, почти невозможно. Всё равно, что продать компанию с молотка и уйти в буддийские монахи. — Идём.

И она, действительно, идёт. Даже не вырывая ладонь с зажатым брелком из моей. Всё ещё в шоке? Вполне может быть, но мне это только на руку.

— Садись. — Открыть перед ней и закрыть за ней дверь почему-то даже приятно. А чтобы занять пассажирское место мне не требуются и десяти секунд. — Знаешь что такое руль?

Вместо ответа она нажимает «Start», на мгновение теряется, но всё же находит и переводит рычаг в режим драйва. И, конечно, смотрит на меня ехидным взглядом.

— Не уверена, покажешь?

— Покажу. — Это даже не обещание, что-то гораздо более реальное. — Только сначала…

Некрасиво разочаровывать девушку, которая так ждёт подвоха.

И рука сама собой тянется вперёд, а Романовская оказывается настолько близко, что на щеке остаётся её тёплое дыхание. Спокойное, размеренное, идущее в комплекте с откровенно скептическим взглядом. И мне бы снова выйти подышать, как тогда в её кабинете, но...

Самсонов, соберись!

Только миссия невыполнима.

Не тогда, когда поцеловать её — всё равно, что вернуться в прошлое. Счастливое прошлое, в котором у меня ещё есть сын и любимая женщина.

— Такси. — Одно её негромкое, но веское слово ложится на, соприкоснувшиеся было, губы язвительным налётом. — Назначили.

— У нас есть пятнадцать минут.

— Самсонов, остынь. — Острый кулак упирается мне в грудь. — А то такими темпами, да в твоём-то возрасте на других энтузиазма может и не хватить.

— Значит, ограничусь тобой, — хмыкнув, я всё-таки дотягиваюсь до ремня с её стороны, щёлкаю замком и добавляю насмешливо, почти не чувствуя разочарования: — Единственной и неповторимой.

— Страшно представить за какие грехи могут наградить таким счастьем, — не скрываясь, передёргивается она.

А мне становится всё интереснее. Откуда такая даже не неприязнь, категорическое неприятие моей, далеко не самой хреновой, персоны? Причём настолько искреннее, что вызывает желание отодвинуться, извиниться и свалить в далёкие дали.

— Тормоз слева, газ справа, руль перед тобой. — Усмешка совпадает с ещё одним щелчком ремня безопасности.

— Самсонов, ты серьёзно? — Она впервые по-настоящему удивлена. Не возбуждена, не ехидничает, не изворачивается, а недоверчиво смотрит, положив руки на руль. Правильно положив, что могло бы вызвать вопросы, если бы мне не было всё равно.

— Газ нажимай. — Знал бы, что это будет так весело, с вождения и начал бы наше знакомство. — Только аккуратно, в ней триста шестьдесят лошадей. — Чувствуя неадекватный азарт, я перекладываю сумку с её колен на заднее сидение. И забираю из влажной ладони брелок, всё равно будет только мешать.

— Идиотская затея! — раздражённо выдыхает Романовская и плавно трогается с места.

— Считаешь?

Но это мне позволено отвлечься, она же не отводит глаза от дороги и мы медленно, но верно движемся по, припорошенной снегом, грунтовке к границе коттеджного посёлка. Хотя как границе, просто строек там больше нет. Зато есть поле, тоже выкупленное под ИЖС*, но пока не освоенное настолько, чтобы делать деньги, распродавая участки рядом с шикарным сосновым лесом.

— Поворачивай, иначе сядем. — Чем дальше в поле, тем более вязкое оно становится под колёсами двухтонной машины.

— Куда?

Мне кажется или в самоуверенной броне и правда появляется островок паники?

— Хоть куда.

Моя усмешка совпадает с моей же рукой, уводящей руль влево.

Самсонов, не ври хоть себе! Это банальное желание к ней прикоснуться.

Повторяя мой манёвр, Романовская ладонью скользит по тыльной стороне моей руки.

Приходится убрать конечность хотя бы для того, чтобы не мешать. И мозг согласен с решением, в то время как всё остальное вопит, что вот она — та, кто может не заменить, но приглушить, смазать глухую отчаянную тоску, которую за десять лет мне удалось всего лишь научиться игнорировать.

Мимо ещё не проносятся, но мелькают уже гораздо быстрее дома разной этажности и степени недостроенности. Проект Романовской выделяется на их фоне как Кувейтский динар на российском валютном рынке*. И смотрится дорого, несмотря на кажущуюся простоту и элегантный стиль.

Хотя есть гораздо более интересные виды.

Настолько заманчивые, что не получается — ни контролировать желание, ни успокоить участившийся пульс. Не смотреть тоже не получается. И всё оказывается в разы паршивее, чем представлялось ещё вчера.

Хреново, но, в общем-то, неудивительно.

Потому что мне тысячи раз представлялось, как Кира подойдёт неприлично близко. Обнимет, как миллионы раз до этого. Прижмётся всем телом. И скажет, что мне всё приснилось — что она рядом, что никуда не уходила, что нет никакого…

Стоит вспомнить о её солдафоне и это приводит в чувство.

В нехорошее такое, предательски нашёптывающее, что Романовская — не Кира. И никогда ею не станет.

Повторяй почаще, может, запомнишь.

— Хватит.

Машина останавливается прямо посередине дороги. Неожиданно, несмотря на то, что за движением и траекторией я всё-таки следил. Потому что поцарапанную машину поменять можно, поцарапанное здоровье — точно нет.

— Разворачивайся. — И снова этот саркастичный взгляд. — Что?

— Здесь не поле, — отвечает она с язвительным намёком.

— Уговорила, в следующий раз.

— Так уверен, что он будет? — Догоняют меня её слова уже на улице. Обойдя собственный автомобиль спереди, я предлагаю руку открывшей дверь Романовской.

— Судя по тому, как ты заботишься о сохранности моей машины, она нравится тебе гораздо больше меня.

— Она молчит и не распускает руки. — Романовская оказывается стоящей в треугольнике между мной, открытой дверью и салоном. — Выбор очевиден.

Для меня тоже.

Настолько очевиден, что из головы выветриваются все Маши, Кати и Нади, а пальцы зудят от желания дотронуться до её подбородка, провести большим по приоткрытой нижней губе, снова услышать жаркий прерывистый вдох, а дальше…

Прекращай! Не время и не место.

— Ты предвзята. — Плевать на всё. Шаг вперёд и она оказывается в кольце моих рук. — Когда я и что распускал?

— Самсонов, а сейчас ты что делаешь?

— Закрываю тебя от ветра. — На фоне полного штиля, но когда это меня волновало.

И пойти бы по шаблону — смять ехидно изогнутые губы глубоким поцелуем, снести сопротивление напором и, кипящим в венах, желанием. Подчинить. Захватить. Заставить забыть все слова, кроме моего имени, но…

— Такси.

Оно действительно едет, правда, мимо. К, установленной ею, отметке рядом с домом, который находится метрах в десяти от нас. Сколько таксисту потребуется времени, чтобы всё понять? Зависит от скорости разгона мысли, но, в среднем, у меня есть ещё несколько секунд.

— Я заеду за тобой в девять, съездим поужинать.

— Самсонов, — идея не нравится ей настолько, что Романовская даже не думает скрывать отвращение, — мы уже ужинали и чем это закончилось? Давай я просто признаю, что ты классный любовник, а та ночь была великолепна? И ты спокойно переключишься на следующий объект из своего непомерного списка, не тратя время на изначально проигрышный вариант в моём лице.

— Проигрыш — тоже результат, многому учит.

— Ой, всё! — Закатив глаза, она выворачивается из моих рук, забирает сумку с заднего сидения и, не оборачиваясь, идёт к такси.

— Захочешь ещё раз прокатиться — звони, — смешок она уже не слышит.

И вряд ли позвонит, но ей и не надо. Не тогда, когда, сделавший стойку, азарт прекрасно сочетается с моими собственными желаниями.

Заменить Киру Романовской? Почему бы и нет. Тем более, что последней необязательно знать мои мотивы и давнюю личную драму, которую я собираюсь восполнить за её счёт. Проигрышный вариант? Сильно сомневаюсь, учитывая, что стать идеальным Кириллом Самсоновым не так уж и сложно.

Особенно, когда приз того стоит.

На дисплее телефона высвечивается пропущенный от Нади и десятки рекламных уведомлений. Не может быть, чтобы за полдня случилось что-то, реально требующего внимания! Чисто теоретически даже моё месячное отсутствие не должно развалить, отработанную за годы, работу компании. В теории. На практике же придётся перезванивать, надеясь, что вечерний тет-а-тет с Романовской искупит и это.

А в том, что он будет, сомневаться не приходилось.

Резкий шорох, тормозящих по грязи, шин заставляет отвлечься от мыслей и вскинуться. Туда, где, на расстоянии метров пятидесяти, останавливается желтый с шашечками седан. Задняя дверь распахивается, дополнительно ускорившись от порыва ветра, а из салона вылетает Романовская, делая несколько быстрых шагов, чтобы опереться рукой о ближайший забор.

— Какого?..

___

*ИЖС — индивидуальное жилищное строительство

*Кувейтский динар — самая дорогая валюта по отношению к российскому рублю. Примерно 244 рубля за один динар

Глава 6

Долбанный ты случай!

Голод, тошнота, слабость и общее нестояние образуют настолько взрывной коктейль, что меня с лёгкостью добивают несколько десятков метров по кочкообразной грунтовке. Конечно, какой смысл укладывать нормальную дорогу, если не разошлись даже половина участков! Невыгодно.

И вот теперь стоять мне у этого заборчика до второго пришествия, потому что рвотные позывы накатывают волнами, не желая успокаиваться.

— Эй, с вами всё нормально? — слышится за спиной.

Нормально.

И было бы ещё лучше, если бы в салоне, ко всем прочим неприятностям, не ароматизировал какой-то противный кисловатый освежитель, от одного воспоминания о котором я прикрываю глаза и делаю очередной глубокий вдох. Потрясающе! Чтобы я ещё раз сюда приехала после таких приключений…

Чёрта с два!

Пусть Олег таскается, он всё равно мне должен за проект годовой давности, когда заработал пневмонию и провалялся дома почти три недели. В тот самый момент, когда шла приёмка и сдача квартиры заказчикам. Требовательным, кстати, до такой степени, что пришлось трижды переклеивать молдинг по одной из стен гостиной. И напоминать, что систему скрытого монтажа в душевой они выбрали сами.

— Девушка, мы едем или как?

Не могу ответить, просто не могу. Кажется, что стоить открыть рот и всё содержимое желудка окажется у этого же заборчика.

Просто дыши и всё пройдёт!

Чем, вообще, меня может тошнить, если те несчастные дольки шоколада уже давно и без следа рассосались?

— Девушка не едет. — Хлопок двери совпадает с моим внутренним протяжным стоном.

Чтоб в этот злосчастный коттедж молния попала! Или метеорит приземлился! Да всё, что угодно, чтобы стереть адский дом с лица земли. Единственное условие — после того, как заказчик с нами рассчитается, в соответствии с контрактом.

Вот почему Самсонову приспичило приехать именно сюда?!

Появившийся озноб только усиливает следующий позыв и меня сгибает пополам. Без толку — в желудке также пусто, как и в голове.

— Жива? — Самсонова я не вижу, но чувствую, как чужие пальцы касаются шеи, собирая распущенные волосы за спиной. — Олеся?

М-м, он впервые называет меня по имени. Так себе событие, учитывая имеющийся контекст. И то, что сейчас мне надо придумать быстрое, логичное и правдоподобное объяснение всему вот этому.

А мозг, тем временем, соображать отказывается напрочь. Поэтому вместо ответа я достаю бумажный платок из кармана пальто и промакиваю сначала, выступившие от приступа, слёзы, а потом и лицо. И, да, не хочу поворачиваться.

— Держи. — Всунутая в мою ладонь бутылка оказывается из моей же сумки.

Очень удачно, но время идёт. Судорожные сокращения в желудке заканчиваются, возвращаясь к привычной тошноте. Всё, что можно умыть, уже умыто и надо поворачиваться, а меня бьёт нервная дрожь.

Самсонов не дурак, даже, наоборот, слишком умный, а всё моё враньё всегда видно на лице. И мне плохо представляется что и как сейчас нужно недоговорить, чтобы он взял и поверил. И не стал проверять.

Страх костлявыми пальцами берёт за горло, но взять себя в руки придётся. И мой вызывающий взгляд встречается со спокойным его.

Веришь, что он откажется от собственного ребёнка?

Нет.

Не откажется.

От жены, от любовниц, от бизнеса, от разгульной жизни — может, но не от ребёнка, пусть даже такого незапланированного. Не знаю, откуда это в моей голове, но интуиция вопит, что с этого момента начинается новый виток моих проблем. И наших отношений, в которых мне все ещё не хочется участвовать.

— Отравилась… чем-то.

— Я так и понял, — иронично отзывается он. Вот только взгляд недоверчиво выискивает во мне что-то, что Самсонов, со своей идиотской настойчивостью гарантированно найдёт. Рано или поздно. — Дойдёшь до машины?

— Да.

Даже язвить пропадает всякое желание. Хочется лечь, свернуться клубком и просто лежать. Желательно, под пледом и недели две — по заверениям интернета токсикоз должен закончиться именно тогда. Или не закончиться вообще.

Самсонов отдаёт мне сумку всё с тем же взглядом и поддерживает под локоть, пока я вышагиваю из снежной мешанины на грунтовку. Вот только на следующем же метре небольшой, но всё-таки каблук подламывается. Подождав, пока я восстановлю равновесие, Самсонов с каменным лицом разворачивается и собирается…

— Нет! — Последнее, что мне сейчас нужно — болтаться у кого-то на руках. Тем более, если это его руки. — Тебе далеко не двадцать, чтобы я была уверена в своей безопасности!

— Серьёзно думаешь, что это смешно? — Выразительный светлый взгляд с моего лица опускается на ладони, которыми я удерживаю его руки.

Вообще ни разу. Потому что он заводит их за мою спину, заставляя прижаться к своей груди. Аккуратно и легко удерживая за запястья. Наклонив голову так, что между нашими лицами остаётся едва ли десяток сантиметров.

И вот почему? Почему от дурацкого, но безопасного такси меня выворачивает, а рядом с ни разу не безопасным Самсоновым тошнота трусливо исчезает, будто её и не было?!

— Романовская, ты беременна?

— Нет.

Нет панике и душе, трусливо сбежавшей даже не в пятки, стремящейся покинуть это дурное тело.

И вот откуда страх? Что может сделать Самсонов, узнав о своём отцовстве? Подать в суд? Так как бы в нашей стране права отцов, конечно, закреплены, но так, в порядке бреда и на всякий случай. Заставить меня выйти за него? Вариант ещё бредовее первого. Пролезть в мою жизнь без мыла на придуманных правах?

Да.

Не знаю каким местом, но чувствую, просто так Самсонов не отвяжется. И, становящийся всё более победным, взгляд это только подтверждает. А ещё руки, отпустившие мои запястья, одна из которых уверенно касается щеки, а вторая приобнимает чуть выше талии. Боится, что сдавит, и меня вывернет прямо на него?

Увы, похоже, что его голову занимают совсем другие мысли.

— От меня. — Трижды увы, но это не вопрос.

Нет вопроса и в его торжествующей улыбке.

— Мелодрам пересмотрел? — Усмешка оказывается ненатуральной даже для меня, про Самсонова я вообще молчу.

Правда, молчу недолго.

Испуганный взвизг вырывается, когда этот припадочный всё-таки подхватывает меня на руки и кружит, даже не сбившись с дыхания.

— Скажи, что это мой ребёнок. — Остановка сопровождается моим лёгким головокружением и его шальной улыбкой. — Олеся…

— Самсонов, ты больной! — выдыхаю я, обеими руками схватившись за его шею. — Отпусти!

— Скажи и отпущу. — Какая-то неадекватная радость в глазах только подтверждает, что в его голове сейчас в самом разгаре вечеринка у психованных тараканов.

— Самсонов, я не беременна и, тем более, не от тебя!

— Так не беременна или не от меня? — хмыкнув, он аккуратно ставит меня на ноги и, намертво переплетает свои пальцы с моими. — Поехали.

— Куда? — Вышедший за ворота, чтобы подышать, Саша хмуро на нас смотрит, и мне приходится идти вслед за, утягивающим к машине, Самсоновым.

— В город, ты же туда собиралась. — Такая сговорчивость напрягает даже больше откровенных подкатов. — Что предпочитаешь, заедем в Преображенскую за результатами твоего узи или сделаем новое? У меня есть отличный знакомый гинеколог…

— Так, хватит! — Выдёргиваю я ладонь уже у самой двери. — Катись-ка ты, Кирилл Александрович, в пешее эротическое, со всеми своими домыслами, фантазиями и…

И всё.

Потому что уверенный поцелуй не способствует диалогу. Тем более, когда он такой. Жадный, чувственный, бескомпромиссный. Требовательный, словно Самсонов утверждает свои права на меня и моего ребёнка. Без прелюдий и уступок. На заканчивающемся дыхании.

Одной ладонью зарывшись мне в волосы, второй прижимая к себе. Не давая даже шанса на отступление. Зная, что после такого поцелуя жертвы, обычно, переходят к стадии «на всё готова».

Вот только я не жертва.

Звук хлёсткой пощёчины, стоит Самсонову отстраниться, до Саши не долетает, но у него зрение хорошее. У Самсонова тоже, но сейчас, по появившемуся нехорошему прищуру, и не скажешь.

Так и стоим, сверля друг друга взглядами, моим злым, его тоже далёким от радости.

Что, Самсонов, рассчитывал, что я растекусь и стану на всё согласной?

— Отпусти. — Весомо, и без страха великой и ужасной Самсоновской мести.

След удара краснеет пятном на его щеке, челюсти сжаты, а глаза испепелили бы меня, если могли. Интересно, это первая пощёчина или уже встречались в его жизни адекватные женщины? Вру, неинтересно. Хотя подозреваю, что не встречались и заранее поздравляю себя с дебютом.

Его ладонь на мгновение сжимает мою талию сильнее, чем нужно, но всё же отпускает.

— Поехали. — Глядя поверх машины, Самсонов открывает передо мной дверь.

Гордость это прекрасно, но мне нужно в город, а надежды на такси рухнули пятнадцать минут назад. И как теперь выкручиваться? Подумаю попозже, а пока второй раз за час сажусь в серо-бежевый салон с декоративной отделкой под дерево.

И даже успеваю махнуть Саше, все ещё стоящему у ворот, перед тем, как Самсонов срывается с места. Триста шестьдесят лошадей, говорите? Чувствуется — по пробуксовке колёс, скорости мелькания домов и тому, как меня вдавливает в кресло.

Тошнота? Нет, не слышали.

— Решил самоубиться вместе со мной? — хмыкаю, когда двухтонная махина входит в занос. Управляемый, ага.

— Что ты, милая, — мне не нравится ни взгляд, ни интонация, — твоя безопасность для меня теперь приоритет.

— С чего бы это?

Заставить его остановиться или потерпеть Самсоновскую истерику до города? До которого такими темпами мы доедем минут за десять вместо обычных двадцати пяти.

— Ты носишь моего ребёнка. — Выезд на объездную, обгон и газ в пол. Хотя, кажется, куда уж больше.

— Самсонов, не смеши меня! — Мой смех ему не нравится, как мне он весь, но Кириллу Александровичу некогда — ему приходится, зло прищурившись, смотреть на дорогу. — Мало ли кто и от кого рожает! Ты что, всех своих любовниц так достаёшь?

— Только тех, кого хочу.

Без пафоса. Без лести. Без всего вот этого демонстративного.

Уже не зло, но всё ещё в крайней степени раздражения.

Не для того, чтобы смутить, соблазнить или ещё что. Просто потому, что да, хочет.

И предательский мозг посылает кучу мурашек по всему телу. Становится жарко, а в горле пересыхает.

И будь мы в ситуации, как два месяца назад, я бы плюнула на идиотские условности, но...

— Всё ещё? — Усмешка бьёт по самому больному — по его гипертрофированному эго, наверняка откинувшему Самсонова на десять минут назад. Надеюсь, что ему всё ещё чертовски неприятно. Во всех смыслах.

Однако, Самсонов молчит. Самсонов продолжает самоубийственные гонки с собственными воспоминаниями о пережитом унижении. А для такого мужчины как он, отказ в подобной форме — стопроцентное унижение.

И повод отомстить величайшим невниманием.

Жаль только, что теперь между нами всё стало несколько сложнее. Хотя...

— Самсонов, а отомсти мне? — нагло предлагаю ему, стоит Самсонову сбросить скорость. Исключительно потому, что мы въезжаем в город. — Высади меня во-он на той остановке, громко выскажись на тему моей неблагодарности и от души хлопни дверью. Тебе полегчает, а я буду уверена, что доеду до работы.

— Это, по-твоему, месть? — Мимолётный взгляд и многообещающая усмешка не производят нужного эффекта. — Милая, есть гораздо более интересные варианты.

— А что, не мстить маленькой и слабой мне — слишком сложно для большого и ужасного Кирилла Самсонова? — Чего и стоило ожидать, он сворачивает в противоположную, от нашего офиса, сторону. Не критично и даже не особо страшно.

— Это ты-то маленькая и слабая? — хмыкает Самсонов и поворачивает куда-то вглубь района.

А потом ещё раз, и ещё. Даже мне, исколесившей весь город, здесь незнакомо.

— И куда ты меня везёшь? — Мой язвительный интерес его уже не трогает, а жаль. Эффекта от пощёчины хватило всего-ничего. — В свою персональную Красную комнату боли*?

— Я должен знать что это? — Остановившись перед шлагбаумом, Самсонов поворачивается ко мне с иронично вздёрнутой бровью.

— Тебе бы пошло.

Не знаю чего там добиваются его психованные тараканы, но мне не страшно. Даже смешно, учитывая предсказуемость нашего пункта назначения.

— Саш, привет! Занят? — Отключившись от хэндс фри, звонит кому-то Кирилл Александрович. Подозреваю, что тому самому знакомому гинекологу, потому что его глаза отказываются отрываться от моих. — Скажи своим, пусть пропустят, у меня сложность. — Последнее слово — откровенно ехидно. И что-то там ему отвечают, судя по доносящейся интонации, нелестное, но… — Я в курсе всех твоих профилей, открывай давай.

— Самсонов, ты всерьёз рассчитываешь, что я на это соглашусь? — Даже тыкать в раскинувшийся перед нами медгородок лень.

— А почему нет? — Отъехав на несколько метров назад, чтобы не загораживать проезд Скорым, поворачивается он ко мне. — Если я, ради разнообразия, окажусь не прав, можешь рассчитывать на то, что мы видимся в последний раз. Очень неплохой для тебя вариант — останешься с контрактом, новым телефоном и без меня.

— А твоему раздутому эго не приходило в голову, что для этого мне необязательно с тобой соглашаться? Свободу воли у нас в стране ещё никто не отменял. — Хмыкнув, добавляю: — В плане прохождения медосмотра уж точно.

— Не приходило. — Самсонов сама невозмутимость. — А ещё не приходило, что от меня можно забеременеть и, что веселее, пытаться скрыть этот факт от меня же.

— Хочешь откровение? — Да достал уже! Отстегнувшись, я ставлю локоть на подлокотник и подаюсь к нему настолько близко, что становятся видны тёмные вкрапления в голубых глазах. — Мир не крутится вокруг тебя, Самсонов, — вкрадчивый шёпот, — и я не кручусь.

— Да, Саш! — Даже не думая отклоняться, отвечает он на звонок. — Еду.

___

*Из книги серии «50 оттенков» Э. Л. Джеймс

Глава 7

Замешанная на желании, злость не отпускает даже когда передо мной появляется рослая фигура Киренского Александра Владимировича, заведующего местной гинекологией.

— Что на этот раз? — интересуется он, и мне осатётся только скривиться, представив что могла подумать Романовская.

У нас и без того всё сложно.

— Эгоизм и тиранические замашки, — выступает она из-за моей спины. — Вы сможете это вылечить?

— Увы, милая барышня, это не лечится. Особенно, когда случай запущен дальше некуда, — вполне себе весело фыркает Саша и протягивает ей руку. — Киренский Александр Владимирович, работник этого дурдома. Можно просто Саша.

— Романовская Олеся Сергеевна, — улыбается эта язва так, как ни разу не улыбалась мне, — можно просто Олеся Сергеевна.

— А я смотрю у вас дуэт, — продолжает веселиться он.

— Саш, УЗИ и осмотр сделаешь? — И нет, раздражение усиливается не от их любезностей. И даже не от ставшей вдруг дружелюбной Романовской.

Просто. Бесит.

— Такой красивой барышне всё, что угодно! Хотите женюсь? — Под моим всё более охреневающим взглядом предлагает он.

— Ты женат.

Пожалуй, в этот раз можно было бы обойтись и обычной частной клиникой, а не тащить её по знакомым.

Сомнения? Никаких.

Романовская беременна и беременна от меня, на это я могу поставить годовой оборот «КлутсФина», а весь спектакль рассчитан исключительно на то, чтобы припереть её к стенке. В идеале, во всех смыслах.

— Хотите женю его? — кивает этот… врач в мою сторону.

— Очень! — не теряется она. — Есть у вас тут перспективные и незамужние? Очень надо!

— Хм, — подвисает Саша, осмысливая ответ и бросив на меня короткий взгляд через плечо. — Если прямо надо — найдём.

— Мы сюда болтать пришли? — Шутки заканчиваются, и, остановившись, он тяжело вздыхает, глядя на меня с откровенным укором.

— Раздевайтесь. — Перед нами открывается дверь, видимо, ординаторской. — Вещи в шкаф, на ноги бахилы, я подожду в коридоре.

Стол, стулья, шкафы. Чайник, раковина, зеркало. Стандартная обстановка, как в любой из городских больниц.

— Неплохо, — оглядывается Романовская и поворачивается. — Спасибо за экскурсию, но мне пора.

Отпустить сейчас? Вот так просто? Ни за что.

— Не уходи. — Тихо и серьёзно, в то время как рука удерживает её за запястье. — Пожалуйста.

— Самсонов, неужели силой заставишь меня остаться?

— Нет, но… ты нужна мне. — Взгляд — глаза в глаза. Пронзительный. Испытующий. — Ты. Мне. Нужна.

— Рехнулся? — широко раскрыв глаза, недоумённо интересуется она.

— Да. — Просто и легко. Также, как положить ладонь ей на талию. — Из-за тебя, из-за нашего ребёнка. Сразу после той ночи, которую всё ещё не могу выкинуть из головы.

— Ты переигрываешь, Самсонов, и это уже даже не смешно, — недовольно качает головой Романовская и пытается высвободиться.

— Не смешно, — вздыхаю я и приподнимаю её голову за подбородок. — Ни это, ни то, что мне приходится тебя уговаривать, но я готов и на это. И… ты ничего не теряла?

— Нет. — Снова раздражается она. — И, если ты думаешь, что этот спектакль…

Брелок-рука, которую я достаю из кармана куртки, заставляет её прерваться на полуслове. И даже вырываться Романовская прекращает.

— Узнаёшь? — Качнув на пальце ХАмсу, я ловлю её в кулак. — Или?..

— Отдай! — Чужая ладонь накрывает мой руку. — Ты ещё и клептоманом заделался?

— Всего лишь нашёл. На полу. А что, это важная для тебя вещь? — Брелок возвращается в карман.

— Я придушу тебя, Самсонов! — рычит Романовская.

— Обязательно, только сначала… Олеся, дай мне шанс! — Прошу, обхватив её лицо ладонями. — Последний шанс доказать, что мне не наплевать! Ни на тебя, ни на него. — Одна рука спускается ниже и осторожно накрывает её живот.

— Это какой-то бред! — фыркает Романовская, уходя от обоих прикосновений.

— Может быть, но почему бы не попробовать? — Это решение она должна принять сама. — Рискнуть и, возможно, выиграть.

— Тебя? — хмыкает Романовская.

— Нас.

И что-то в этом «нас» цепляет даже меня.

— Для начала давай просто доверимся профессионалу? — Сомнение в её глазах уже можно считать моей победой. — Саша хоть и… юморист, но своё дело знает. — Недолгая пауза помогает собраться с мыслями. — Разреши мне увидеть своего ребёнка. Ведь моего?

— Твоего, — с кривой ухмылкой признаётся Романовская. И долго молчит. — Хочешь убедить меня в том, что ты его хочешь? Попробуй. Только не ищи себе потом оправданий.

— Не буду, — звучит как обещание. Тем более веское, учитывая как быстро она согласилась.

— И отдай брелок!

— Нет.

— В смысле нет?! — Романовская в одно мгновение оказывается рядом. — Самсонов, что за игры?!

— Никаких игр, но его я отдам тебе только после ужина. — И снова бешенство в синих глазах. — Должен же я как-то убедить тебя в своих намерениях…

— Хор-рошо.

«С-скотина», — так и читается во всём её виде.

— Теперь можно и раздеться. Подозреваю, что Саша нас уже заждался.

Вот только, в отличие от меня, одним движением расстегнувшего молнию, Романовская не торопится.

Хуже того, уверен, что она мстит.

Потому что пальцы с бесцветным аккуратным маникюром как будто с удовольствием тянутся к узлу пояса, медленно освобождая один конец. При этом, снова ехидные, глаза прямо и открыто смотрят на меня. А узел продолжает развязываться, и очень оригинально продолжает. Медленно. Чувственно. На грани.

И становится интересно, удобно раздеваться, обхватив пояс ладонью и проходя скользящим движением до самого кончика?..

Самсонов, очнись! Она даже пальто ещё не сняла!

Под которым, вообще-то, не оказывается ничего специфического — плотно сидящие джинсы, топ, вязаная кофта, застёгнутая на три нижние пуговицы. Самое то, чтобы бегать по стройкам.

И этот вопрос нам бы тоже обсудить, но его можно перенести и в более располагающую обстановку. Которая в моём мозгу уже ассоциируется с чем-то волнующим, но звонок прерывает её специфический стриптиз и мои фантазии.

А дисплей высвечивает имя, в сравнении с которым вся реальность — ничто.

— Да?

Больница? Романовская? Всё мгновенно становится нелепым и ненужным.

— Кир, Сашка в тюрьме. — И если поначалу важен лишь её голос, спустя мгновение до меня доходит смысл слов. — У меня Алинка температурит, Вадим в командировке и мне просто некому больше позвонить! Прости, если отвлекаю…

— Подожди, Кир! — Сумбур в голове начинает приобретать хоть какие-то формы. — Ещё раз, что случилось?

— Только что звонили со Степана Разина, знаешь, где ещё…

— Дальше.

Дверь. Коридор. Удивленный взгляд Киренского.

— А что дальше? — прерывисто вздыхает она в трубку. — Сказали, что Сашку поймали где-то в центре города за совершением административного нарушения. Просили приехать и разобраться, а я, как назло, сегодня одна. Ещё и эта простуда… — Пока Кира молчит, я успеваю выйти из больницы и сесть в машину. — Кир, я знаю, что ты занят и, если ты не можешь…

— Прекращай. — Хреновее развода с ней может быть только вот это «если ты занят». — И успокойся, я заберу его.

— Ты уверен? — откровенное сомнение в любимом голосе.

— Если ты забыла, я всё ещё его отец. — Даже если он из меня откровенно хреновый. — Я буду там через десять минут, разберусь и наберу тебя.

— Спасибо! — с облегчённым выдохом. — Я позвоню Вадиму, может он успеет вас перехватить.

Отключиться гораздо безопаснее, чем объяснять в каком гробу я его видел. Обидится. И снова исчезнет на несколько месяцев, если не на полгода, обходясь поздравлениями в мессенджере. Плавали-знаем. И Кира знает, поэтому по максимум избегает любых подробностей своей новой счастливой жизни.

С тем, кто отобрал у меня жену за какой-то грёбанный месяц!

Резко взвизгнув шинами, машина разворачивается почти на месте и, ведомая моим желанием, вылетает с территории больницы.

Один красный.

Другой.

Кто-то где-то сигналит, но мне не до этого.

«Прости, если отвлекаю...»

Горько усмехнувшись, я подрезаю на повороте очередной автобус и заносом ухожу влево. И кто кого должен прощать?

Осознанная вина, ощущающаяся привкусом горечи на языке, не идёт ни в какое сравнение с чувством спущенной в унитаз жизни. И кто виноват?

Посмотри в зеркало — узнаешь.

Смотрел, толку-то.

Кира ушла не тогда, когда увидела мою измену. Не тогда, когда собирала вещи, и даже не в зале суда, слушая принятие решения о разводе. Она ушла в тот миг, когда на её защиту встал рослый детина без признаков интеллекта на лице. Типичный солдафон, оказавшийся лучшим мужем, лучшим отцом и лучшим хрен знает кем ещё.

Самое громкое падение в моей жизни. И самое убийственное.

Взревев мотором, машина пролетает под желтый и сворачивает на ту самую улицу Степана Разина. Областная ГИБДД, и отделение полиции тут же, бок к боку. Удивительно, как зажравшиеся высшие чины терпят такое соседство, но что есть, то есть.

Хватает пары звонков, чтобы меня признали своим и пропустили на служебную стоянку. Сделай эти скупердяи нормальную парковку, и обошлось бы без крайностей, но её нет, а парковаться прямо перед крыльцом областного ГАИ может, и бесстрашно, но откровенно глупо.

— Вы куда?

Здесь мне бывать ещё не приходилось. И тем приятнее вместо обшарпанных стен и отвратных ароматов видеть на стенах пластиковые панели под дерево. Вот только останавливают меня даже до рамки.

— Сына задержали, мне звонили. — Долгий колющий взгляд не впечатляет уже потому, что исходит от тощего лейтенанта, только-только избавившегося от подростковых прыщей.

— Проходите.

Сказать проще, чем сделать и ещё несколько минут уходит на то, чтобы добраться до местного администратора.

— Самсонов Александр Кириллович, — отчеканиваю вскинувшемуся было очередному лейтенанту. — Где?

— Седьмой кабинет, — мгновенно теряет он ко мне интерес.

И вот что должен ощущать отец, забирающий сына почти из тюрьмы?

Разочарование? Страх? Вину? Думать, что не справился? Решать, что делать?

Нет.

Ни один нерв не дёргается, когда я открываю дверь седьмого кабинета, где, прислонившись спиной к стене, со скучающим выражением на лице сидит на казённом стуле, развалившись, мой сын. Тот, который был когда-то голубоглазым, светловолосым ангелом, радующимся тиру и новой папиной машине.

Был.

— Вы кто? — ровно интересуется уже капитан, оторвав глаза от протокола.

— Самсонов Кирилл Александрович.

— Отец? — понятливо кивает он одновременно с, раздавшимся от стены, презрительным хмыком.

— Отец. — От того ангела остались разве что глаза, всё остальное заметно прогрессировало и, как по мне, не в лучшую сторону.

— Ну что же, Кирилл Александрович, слушайте…

Глава 8

— Пап, — слышится из-за спины мрачное, без тени раскаяния в голосе.

— Сядь и помолчи. — Приказ из разряда тех, что я привык отдавать.

— Ты можешь хоть раз меня нормально послушать?! Хоть один раз… — хлопнув дверью, Сашка поворачивается ко мне и упирается носом в предупреждающе поднятую ладонь.

— Да? — Как же хочется избавить её от этих встревоженных интонаций! Обнять, успокоить, убедить, что со всем справлюсь. — Кир?

— Всё нормально, не переживай, — с улыбкой в голосе отвечаю ей, — идиотская случайность. Ты же знаешь как работают наши доблестные мундиры…

— Случайность? — недоверчиво переспрашивает Кира под насупленный взгляд сына.

— Да какие-то подростки устроили на набережной то ли разборки, то ли ещё чего, а Сашка просто попал под руку. Их сгребли, не спрашивая кто прав, а кто виноват, и привезли в обезьянник всем скопом.

— В смысле попал под руку? — под истошное «Ма-ам!» с того конца трубки, пытается понять Кира. — Каким образом?

— А это ты потом у нашего сына спросишь, — никакой драмы с моей стороны и болеющая дочь с другой не дают ей уловить ложь. — Заодно научишь, что при виде чужой драки надо уносить ноги, а не подрабатывать миротворцем.

— Вот сейчас кто бы говорил! — окончательно успокаивается Кира. — Сам и объясни, миротворец!

— Скажу. — Мимолётный взгляд на часы. — Кир, мне нужно заехать в одно место, а потом я привезу Сашку к тебе. Устраивает?

— Хорошо, до встречи.

— Увидимся.

Вдох, выдох и полное непонимание что делать дальше.

— Обошёлся бы и без твоей помощи! — зло фыркает подросток, который, по идее, мой сын. — Надо больно, чтобы ты меня выгораживал…

— Мне перезвонить и рассказать как всё было на самом деле?

— Возьми и расскажи! — вскидывается Сашка. — Думаешь, напугал?! — Презрительный фырк. — Как будто я не знаю, что тебе плевать и на меня и на маму! Деньги и подстилки, вот весь круг твоих интересов!

— Даже так… — Мотор послушно заводится, а у меня в голове происходит битва терпения с желанием дать ему подзатыльник.

— А как? Расскажи, ты же самый умный! — Рюкзак летит на заднее сидение. — Или я такой дурак, что не могу сложить два и два? Давно уже понятно, что ты бросил маму ради…

— То есть ты именно поэтому решил разрисовать памятник Ленину матерными словами? А сопротивлялся при задержании тоже из-за моих отношений с твоей матерью?

— Я не сопротивлялся, — буркнув, он отворачивается к окну.

— Поясни.

— Не буду я ничего тебе пояснять! Протокол подписан? Подписан. Всё, финиш.

— Саша! — рык вырывается помимо воли, но мне можно. День сегодня получился тот ещё.

— Алекс, — с кривой улыбкой поправляет меня Сашка. — Но откуда тебе знать…

Раздавшийся в машине звонок прерывает выяснение отношений.

— Саш, давай результат ты мне отправишь на почту? — Опережаю я все возможные фразочки Киренского. — Я не один и на громкой связи.

Разочарованно покачав головой, Сашка, который Алекс, отворачивается.

— Было бы что отправлять, — хмыкает тот.

— В смысле? — Красный сигнал светофора позволяет отключиться от дороги, переведя всё внимание на дисплей. — Я… — Короткий взгляд на спину сына и мат. Цветастый и где-то очень глубоко в душе. — Что ты имеешь в виду?

— Твоя Олеся Сергеевна ушла.

Зар-раза!

— Куда ушла? — ровно интересуюсь я и трогаюсь с места, резко перестраиваясь в правый ряд. Обещанные Кире дела внезапно закончились.

— Ну, не в одном с тобой направлении это точно. И на твоём месте я бы пошевеливался, потому что настроение у неё убийственное.

— Тебе-то откуда знать?

Не убедил. Не дожал.

Не хватило ни времени, ни нужной обстановки. Да и, откровенно говоря, о Романовской мозг вспомнил уже на подъездах к Степана Разина.

— В отличие от тебя, в женщинах я разбираюсь, и не только с физиологической точки зрения. — Самодовольно изрекает Киренский и отключается. Но, в таком настроении, Сашке хватит и этих нескольких фраз.

Удивительно как хорошо мы ладили ещё пару лет назад, и тем хреновее понимать к чему пришли сейчас.

Когда, перед прошлым Новым годом, Сашка впервые отказался со мной встречаться, я списал выходку на переходный возраст. Когда, две недели спустя, он перестал брать трубку, Кира убеждала меня подождать. Притормозить разборки, потерпеть.

Моего терпения хватило на полгода, а после… Впервые за его пятнадцать лет мне захотелось взять в руки ремень, вот только вместо этого я ушёл. Проглотив все Сашкины обвинения, понимая, что он перерастёт и это. Когда-нибудь.

Пока не перерос.

— Значит так, — привлекаю я внимание сына, — дома расскажешь ту версию, которую я озвучил Кире по телефону, со всем остальным я разберусь сам.

— Разберёшься, как же!..

Резкая остановка бросает его вперёд, насколько позволяет ремень безопасности. Кто-то сзади спешно тормозит и истерично сигналит, но мне всё равно. Оставив одну руку на руле, я поворачиваюсь к Сашке всем корпусом.

— Ни ты, ни кто-либо другой не несёт ответственность за мои решения. Плохие, хорошие — не важно. Всё, что я получаю, следствие только моих поступков, а вот твои приходится разгребать другим. — Практически невозможно вынести вот такой мой тяжёлый взгляд и Сашка опускает глаза. — Претензии? Вопросы?

Опускает не виновато — зло. Мгновенно ожесточившись на то, что я прав.

Потому что, каким бы ни был я, какой бы ни была Кира, но он так и остаётся тем, кто всё ещё связывает нас обоих. И будет связывать всегда. За одно только это Сашка получал всё, что хотел, от меня точно.

Всё.

И именно поэтому он решил, что может меня судить.

Дерьмовый день.

Вернувшись к дороге, я отключаюсь от машины и, зажав телефон между ухом и плечом, набираю Романовскую, которая закономерно не отвечает. Один звонок, второй, третий. На четвёртом вызов сбрасывается, а пятый знаменуется приятным женским голосом и «Абонент временно недоступен».

Так, значит?..

К нужному дому мы подъезжаем минут через пятнадцать. Молча. Не смотря друг на друга.

— Насчёт ареста тебе всё ясно? — уточняю ещё раз перед тем, как набрать номер квартиры.

— Ясно, — вызывающе отвечает Сашка. — Я больше тебя беспокоюсь о мамином спокойствии!

— Оно и видно.

Двор. Ещё один домофон. Подъезд.

Сурового вида мужик в качестве консьержа. В военной форме. Приветственно кивнувший Сашке и смеривший меня нечитаемым взглядом.

Да, моя персона никому из них не нравится.

— Ну наконец-то! — Кира не меняется. — Как ты умудрился?! — Короткий подзатыльник мгновенно заставляет Сашку вжать голову в плечи. При том, что он уже выше её.

Но это половина беды, гораздо хуже, что проходят года, а ничего не меняется — у меня всё также заканчивается дыхание при одном взгляде на неё. И страшно даже представить, что было бы без того номера в «Надежде»*. Счастье и пятилетняя девочка с моими глазами и моим именем в свидетельстве о рождении.

И Кира, с глазами, полными боли.

Каким бы скотом я не был, но даже мне хватает совести признать, что так ей лучше. С ним лучше.

Признать, но не смириться.

— Мам, — смущённым басом, — да я не специально! Ты же знаешь, когда у ментов облава, гребут всех без разбора…

— Я тебе дам ментов! — Ещё один подзатыльник, потом поцелуй в щёку и грозное: — Чеши к себе, потом поговорим!

— Уже поговорили. — Смешно всё-таки смотреть как Сашка боится Киры. Хотя, скорее, преклоняется перед главной женщиной в своей жизни. И это у него от меня. — Он всё понял, к утру переварит и придёт каяться. Как Алина?

— Спит, — мягко, словно светясь изнутри, улыбается она. — Какую-то вирусную дрянь подхватила, температура под сорок, так с трудом сбила жаропонижающим… Прости, тебе неинтересно. Зайдёшь?

— Мне интересно, Кир. — Тихо и безнадёжно. Так, как ни с кем и никогда. В миллионный раз держа себя в руках. — И нет, заходить я не буду.

— Кирилл!.. — Огорчённый укор, и да, тоже в миллионный раз.

— Мой номер ты знаешь, — вместо всех тех тысяч слов, который хочется ей сказать. Собственно, и к молчанию давно пришлось привыкнуть. — Пока.

— Подожди, Сашка захочет… — Спохватывается Кира.

— Сашка не захочет, — с усмешкой покачав головой, я берусь за ручку двери. Которая в этот же момент начинает поворачиваться. С той стороны.

— Кирилл. — Просто как принятие того отвратного факта, что и для меня есть место в этом мире.

— Урманов. — Последние десять лет на его имя у меня стойкая аллергия. — Какая быстрая у тебя командировка.

— Семья важнее… для меня.

Сколько раз мы пересекались вот так, в дверях, и каждый раз одно и тоже.

— Моя семья, — с издевательской усмешкой ему в ответ.

— Вадим! — Всё, солдафон мгновенно забывает обо мне и пропадает в её взгляде и её объятиях.

И чёрта с два я стану на это смотреть.

Тем более, что ужин с Романовской никто не отменял.

Глава 9

Вздрогнув от трели дверного звонка, я понимаю, что заснула прямо над «GreenTeam».

Шея затекла так, что стоит большого труда повернуть голову, спина болит, а в Архикаде* творится какой-то треш. Отложив ноутбук, решаю, что отменить бредовые правки могу и потом.

Звонок в дверь прекращается на какие-то несколько секунд, чтобы заголосить с удвоенной силой.

20:45.

После сегодняшнего Самсонов всё ещё рассчитывает на ужин? Да он оптимист! Наглый зажравшийся оптимист, который решил, что может просто отвернуться и уйти после всех своих слезливых заявлений.

Кто там недавно хотел в цирк? Получите-распишитесь, Самсонов на арене.

Дз-зынь.

— Чёрт! — Встать получается со второй попытки, потому что поджатые под себя ноги колет мелкими противными иголками от колена до голени. Радуясь, что мои метры очень даже скромные, припадая на левую ногу, я, наконец добираюсь до двери.

— Самсонов, да ты достал! — И распахиваю её на всю ширину, не потрудившись посмотреть в глазок. В эпоху домофонов в него давно уже никто не смотрит.

— А я?

За последние три года Владан Шумерский мало изменился — всё те же наглые карие глаза, всё тот же художественный беспорядок на голове, всё те же паскудные замашки. Те самые, которые позволяют этой скотине взять и заявиться ко мне домой после всего, что он исполнил.

Сразу захлопнуть дверь не получается — мешает ботинок из светло-коричневой замши. И сломать бы тот ботинок вместе с ногой, но моих сил для этого, увы, не хватит.

— Лесь, пусти, я пришёл просто поговорить! — Он вцепляется в торец двери, а у меня, как назло, под рукой нет ни одной тяжёлой вещи.

— Шумерский, ты меня обокрал! Если я и пущу тебя, то только пинком с балкона! — Чистое, ничем не замутнённое бешенство накрывает так, что прерывается дыхание.

Три года прошло, а та ярость всё ещё со мной. И именно благодаря ей меня озаряет. Вместо того, чтобы пытаться закрыть дверь, я с силой толкаю её в обратную сторону и кусок железа, мне на радость, гулко встречается с его головой. Жаль, не с носом, но хоть так.

Матерная тирада Шумерского для меня сейчас всё равно, что циклевка для убитого паркета — несравнимое удовольствие.

— Всё не так, — с бараньим упорством твердит он, держась за лоб. — Точнее, не совсем так.

— Ты, скотина патлатая, кинул меня и украл эскиз, над которым я работала полгода! Полгода, Шумерский! Ты утверждал. что с моими идеями и твоим именем мы выиграем этот долбанный конкурс! И ты же подался на A' Design Award один, но с моим проектом детского центра!

— Можно подумать ты осталась без награды! — Его праведное возмущение оказывается совсем не к месту.

Потому что я нервная и беременная, мне можно.

Можно ещё раз шарахнуть по нему сейф-дверью, вот только Шумерский вовремя убирает ногу, спасая, в моих мечтах переломанные, пальцы.

— Милая, тебе помочь? — Насмешливый голос Самсонова заставляет обернуться нас обоих. Он стоит у лифта, уже в привычно распахнутом пальто, и смотрит только на меня. — У меня получится лучше.

— Сломаешь ему ногу, — кивок на Шумерского, — и я подумаю об ужине.

— Согласен, — легко и без особых раздумий отзывается Самсонов. Пока он оценивающе осматривает Владана, человеколюбия в его взгляде не наблюдается, и Шумерский это видит. — Тебе правую или левую?

— А обе сможешь? — Также оценивающе осматриваю я уже Самсонова.

— Две ноги — два ужина, — подняв бровь, предлагает он.

— Лесь, я был неправ! — Шумерский ещё не трусит, но уже опасается. — И готов за это ответить! Хочешь, я отдам тебе эту серебряную фиговину?

— Стой! — Поднятой вверх ладонью я останавливаю шагнувшего было вперёд Самсонова. — Шумерский, а нахрена ты ко мне, вообще, припёрся?

Не просто так, это точно. И дёрнувшийся уголок губ это только подтверждает.

— Совесть замучила. — Высокий и худой, сутками сидящий за компьютером, сорокалетний Шумерский на фоне, плюс-минус ровесника, Самсонова выглядит прыщавым подростком. И бурчание только добавляет плюсов в копилку последнего.

— Впервые за три года?

— Лесь, я хочу, чтобы ты на меня работала. — Сразу сдаёт он все карты.

Впечатлённый свист, оказывается, исходит именно от меня. Работала, значит?

— Вот что ты опять влез?

Владан Шумерский всегда относился к тому типу мужчин, которые просто бросаются на все, проходящие мимо, неприятности. А те неприятности только его и ждут. Надо впихнуть незаконный коттедж в природоохранную зону? Ищут Шумерского. Приспичило перестроить несущие стены в какой-нибудь хрущёвке? Тоже к нему. Гибкий, способный прогнуться под самого требовательного заказчика, Шумерский не отказывал никому, не различая «плохо» и «хорошо».

И зарабатывать приличные деньги начал ещё с института. Вместе с очень специфической репутацией.

В институте мы, собственно, и познакомились. И первое время мне, наивной дуре, шефство целого преподавательского ассистента льстило, вот только дурой можно быть и имея мозги. Поэтому от первого его предложения сделать маленький, но перспективный проектик я отказалась. От второго и от третьего тоже. А за информацию об открывающемся архитектурном бюро честно поблагодарила.

Не зная, чем именно Шумерский предложит мне там заниматься. Удивительно, но, казалось, все мои отказы его не трогали. Так и работали, вполне себе взаимовыгодно, пока ему не пришло в голову податься на A' Design Award. Вместе со мной.

Тяжёлый и громкий вздох беспринципного Шумерского эхом отражается от подъездных стен. Хорошо, что соседи у меня нелюбопытные, а перегородки в доме толстые.

— Помоги мне, Лесь… иначе меня прибьют.

— Нет. — Самсонов решает, что наступил его звёздный час. И что он может что-то решать.

— Я не буду с тобой разговаривать, — передёрнув плечами от холода, неудивительно, стоя на самом сквозняке, обращаюсь я к Шумерскому, — и помогать не буду… Пока ты мне всё подробно не расскажешь.

Русские женщины — самые жалостливые женщины в мире. Особенно, если чем-то, но всё же обязаны.

— Лесь, ты…

— Иди вон, Шумерский! — Раздражаюсь я. — Завтра я буду в офисе до одиннадцати и после четырёх, не найдёшь времени — проваливай ко всем чертям.

— Я приду, — с угрюмой решимостью кивает он и уходит. По лестнице пешком.

— Ты не станешь участвовать в проекте этого полудурка. — Ровным голосом сообщает своё ценное мнение Самсонов и заходит в квартиру как к себе домой.

— Одним больше, одним меньше… — хмыкаю в ответ, скрещиваю руки на груди и смотрю как он раздевается. — Самсонов, ты меня сегодня так порадовал, может снова исчезнешь? Желательно навечно.

— Романовская, даже в договорах при наступлении форс-мажора стороны не несут ответственности за свои неисполненные обязательства.

— Подготовился, да? — иронично киваю я. — Молодец, добавлю лишний кустик тебе перед крыльцом, а теперь, сделай доброе дело, уезжай. — Зевок вырывается помимо воли. — Я устала, правда, и не имею никакого желания вести с тобой словесные баталии.

На лице Самсонова появляется лёгкая понимающая улыбка.

Он и так умеет?

— Уеду, но у меня к тебе есть ещё одно дело. — Осточертевший уже звонок разражается очередным дз-зынь. — Откроешь?

— И что это?

Резонный вопрос, учитывая, что от такого Самсонова можно ждать всего, чего угодно.

— Тебе звонят, — кивает он на дверь, вешая пальто в шкаф.

— Самсонов, знай я, что тебя станет так много в моей жизни, ни за что бы тогда не позвонила!

— Не удивила. — Догадавшись, что открывать я не собираюсь, со вздохом он сам распоряжается моей дверью. — Спасибо. — Курьеру. — Кухня там? — Как бы мне, но ответа Самсонов не ждёт, самовольно изучая недра квартиры.

— А ты в курсе, что вопросы задают, чтобы получить ответ? — Подозрение, что вряд ли Самсоновская уверенность растеряется в метрах кухни, толкает меня за ним.

— От тебя ответ звучит только один и он мне не нравится. — Из бумажного пакета с каким-то незнакомым фирменным логотипом начинают появляться контейнеры. — Ты, вообще, ешь?

— Мне тоже много чего не нравится, и тебя это также мало волнует. — Пробившийся в ноздри аромат тушёного мяса с чёрным перцем заставляет желудок жалобно забурчать. — Ем. Чаще всего.

— Тогда пей.

Самсонов достаёт из второго пакета пол-литровую бутыль и ставит передо мной. Внутри плещется что-то, похожее на воду, с ошмётками желто-зелёного цвета. И мятой.

— Что это?

— Яд, — хмыкает он и быстро находит в ящиках кухни вилки. — Романовская, по-твоему я приехал сюда тебя травить? — Самсонов достаёт из шкафа тарелки, перекладывает в них приличных размеров куски мяса и ставит одну передо мной. — Ты ни черта не ешь, от этого тебе становится ещё хреновее. Продолжишь так и дальше — дойдёшь до больницы, а это меня не устраивает даже больше, чем твои ответы.

— Думаешь, компот спасёт меня от токсикоза? — В моём голосе всё недоверие этого мира.

— Попробуй, терять тебе всё равно нечего. — Отложив столовые приборы, Самсонов встаёт, чтобы включить чайник.

И, в общем-то, он прав.

Невероятные ароматы еды вызывают аппетит, да, но это вообще не гарантия того, что она в меня влезет. Пользуясь тем, что Самсонов стоит ко мне спиной, я откручиваю крышку и в ноздри бьёт одуряющий запах цитруса, оставаясь на языке привкусом имбиря и мяты. Хочу это попробовать!

Первый осторожный глоток оказывается удачным, а вкус с лёгкой кислинкой не раздражает ни желудок, ни корень языка. Пить из горла неприлично? Я подумаю об этом, когда меня перестанет тошнить. Может быть подумаю, а пока я практически залпом выпиваю сразу половину.

Под самодовольным Самсоновским взглядом.

— Подожди пару минут, и никакой токсикоз не помешает тебе нормально поужинать.

— Откуда ты знаешь? — То, что он в разводе, я в курсе, но остальная жизнь Кира Самсонова для меня один большой знак вопроса. Да и не сказать, чтобы до этого она меня интересовала.

— У меня есть сын, — без тени неловкости отвечает он и садится напротив. — Кира… Моя бывшая жена почти все девять месяцев провела в больнице, пришлось многое изучить. И многое попробовать.

— Сколько ему лет?

Спокойный взгляд, лёгкая улыбка, никакого “круче меня только яйца”. Разговор о семье меняет Самсонова настолько, что сейчас он кажется вполне нормальным.

— Пятнадцать. Ешь.

— Что с ним сегодня было? — спрашиваю, уделив всё внимание вилке и осторожному отламыванию маленького кусочка от мяса.

Самое интересное, что отвечать он не обязан. Это не моё дело, также как я — не его. Но Самсонов может рискнуть и, возможно, ещё немного сдвинуть мнение о себе в лучшую сторону. Потому что, каким бы эгоистичным бабником он не был, но за один этот компот я готова простить многое.

Только пауза затягивается и моё внимание целиком отдаётся божественному ужину, кажется, лучшему за последние несколько лет.

— Сашку задержали в центре города и отвезли в отделение. — Я вскидываюсь, натыкаясь на кривую Самсоновскую ухмылку. — Съязвишь что-нибудь в духе “яблоко от яблони”?

— За что? — без тени улыбки.

— В основном, за идиотизм. Пей.

Уходя от разговора, Самсонов встаёт налить себе кофе, а я возвращаюсь к своему компоту.

Мне не приходилось бывать в обезьянниках, но в пятнадцать лет и у меня хватало поводов для веселья. Особенно, когда мой отец, вместо того, чтобы бросать всё и мчаться на выручку, предпочитал валяться на площадке первого этажа. Просто потому, что подняться на пятый не хватило, подточенных зелёным змием, сил.

И не знаю, что представлял Самсонов, приглашая меня на ужин, но я точно представляла что-то другое. Не изучение собственных тарелок и моё одинокое спасибо, когда желудок заполнился по самое горлышко.

— Ещё раз прочитать лекцию о голодовке? — недовольно хмурится он, переводя взгляд на ополовиненную тарелку.

— Рассказать, как усыхает желудок после четырёх дней на одной воде?

— Олеся…

— Самсонов, то, что мы ужинаем на моей кухне, не значит, что у меня поменялся список приоритетов, — поднявшись, я ставлю обе тарелки к раковине и тянусь к верхней полке. — Так что можешь возмущаться сколько хочешь, но не рассчитывай, что я тебя послушаю.

— И на каком месте там патлатый полудурок с самоубийственными предложениями? — Ну, слава Богу! А то я уже переживать начала, куда делся старый добрый Самсонов.

— Съешь шоколадку, может станешь добрее к людям.

Солёная карамель, моя любимая, разломанная на куски в вазочке из тёмного стекла встаёт посередине стола. Делюсь, можно сказать, самым ценным, а ему хоть бы что.

— К людям возможно, к нему — точно нет. — Глоток чёрного кофе, без сахара и молока, заставляет меня передёрнуться. Гадость! — Кто он?

— Владан? — Несравнимое удовольствие есть то, что хочешь! И, чувствуя, как растворяется на языке крупинка соли, я не могу не прикрыть на мгновение глаза. — Когда-то наставник, друг, коллега…

— Любовник? — Вот как говорить с тем, кого не смущает мой долгий красноречивый взгляд?

— Самсонов, тебе бы всё опошлить! — Вздохнув, я делаю ещё глоток компота. Особенно бодрящий на контрасте с шоколадом. — Какая разница, если сейчас я бы с удовольствием спустила его с лестницы?

— И всё-таки? — Напрягает даже не его настойчивость, к этому можно привыкнуть, а какая-то пуританская строгость во всей его позе. Словно пятнадцать уже мне, и, подавшись вперёд, я понижаю голос:

— А что, ревнуешь?

— Сообщу как определюсь, — со всей охреневшей честностью отвечает Самсонов и ласкающим движением проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Шоколад. — В его голос возвращается хрипотца, взгляд тяжелеет, а у меня сводит спазмом низ живота.

И лучше бы это был токсикоз!

— Попробуй, тебе понравится.

Раздражение, ехидство, сарказм — где это всё, когда он становится слишком близко?! Почему меня парализует под Самсоновским взглядом? И что делать, если всю меня коротит, когда его язык лёгкой лаской проходит там, где только что был палец?

— Неплохо, — совершенно серьёзно заключает Самсонов, отстранившись на каких-то два сантиметра. — Ещё?

Вот только ответа он снова не ждёт, накрывая мои губы уже настоящим поцелуем.

___

*Архикад — программный пакет для архитекторов, основанный на технологии информационного моделирования.

Глава 10

К хренам собачьим все доводы!

Откровенный, без прелюдий, поцелуй только в первое мгновение заставляет её удивлённо распахнуть глаза. Солёная карамель и шоколад. Я честно пытаюсь держать себя в руках хоть как-то, каким-то чудом ещё помня о токсикозе, больницах и беременности, но она сама всё портит. В тот момент, когда её язык касается моего, мир слетает с катушек. Я слетаю. И ни черта уже не помню.

Только о кипятке в стоящей на столе кружке.

Всё остальное — на грани разумного. На очень тонкой грани, за которой — хрупкий весенний лёд. Рискнёшь — и провалишься, а вот куда унесёт течением уже большой вопрос.

Не знаю куда несёт её, но я прихожу в себя, прижимая Романовскую к себе за бёдра. С обнажённой грудью, на которой всё ещё видны следы моих поцелуев. И укусов. И… Да какого хрена!

Пока она возвращается из глубин непонятно чего, я держу, но, стоит увидеть в глазах напротив осмысленный взгляд, и руки сжимаются в кулаки, упираясь уже о стол.

Чёрт побери, Самсонов, тебе недалеко до пятидесяти! Пятидесяти, вашу ж!.. А ты срываешься как в восемнадцать! Ещё и на женщину, которая ждёт от тебя ребёнка!

Не помогает. Ни хрена не помогает, потому что меня клинит от одного только аромата. Шоколад и солёная карамель.

И грохнуть бы кулаком по стене. Так, чтобы до хруста и сбитых костяшек, но… Испугается. Не факт, конечно, но рисковать я не буду, а потому…

Не думать. Просто не думать о том, что она подумает. Даже если решит, что я — озабоченный придурок. Смешно. Ещё пару часов назад было плевать на все её мысли, а сейчас не хочется выглядеть совсем уж кретином.

— И всё-таки сорвался, — насмешливый шёпот от той, кто отклоняется, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Не я один.

Глубокий вдох.

И кончиками пальцев по её руке, от запястья до локтя, глядя как вслед прикосновению на смуглой коже появляются мурашки. Подцепить лямку платья. Вернуть на место, понимая, что это эротичнее даже недавнего поцелуя. Почувствовать как желание болезненным спазмом скручивает самый чувствительный сейчас орган.

Вторую лямку она поправляет сама. А жаль.

— С этим твоим, — приняв мою руку, она спускается со стола, — злодейским обаянием сложно удержаться. Только, Самсонов, это не любовь.

— А ты всё ещё веришь в сказки? — Усмешка человека, который знает о чём говорит.

— Нет, — поправив платье, Романовская присаживается на стол. Потянувшись, я убираю из-за её спины кружку с кофе на столешницу гарнитура. — Но зачем мне соглашаться на меньшее? Чтобы психовать, гадая где ты и с кем?

Ей и гадать? Не-ет. Эту девочку хочется держать в цепях, под замками и за высокими стенами. И для неё мой шаг влево — даже не расстрел, прицельное попадание в голову. С контрольным в сердце. И в пах, чтобы я точно больше не смог ни с кем и никогда.

— Можно ведь по-другому…

Эгоистичное “Хочу!” отдаётся пульсом по всему телу и жаром в груди.

Такая близкая. Такая страстная. И такая недоступная, что сводит с ума. С другой стороны, она позволяет зарыться ладонью в распущенные тёмные волосы. Пропустить гладкие длинные пряди через пальцы.

Не отстраняется, когда вторая ладонь ложится на талию. Не с трепетом, но без желания разложить её на этом же столе.

Самсонов, кому ты врёшь!

Да, похожа на Киру. Не внешне — упрямством, характером, нежеланием сдаваться, вот только Кира полюбила, а эту пантеру ещё придётся приручить. Без гарантии, что она не взбрыкнёт в любой момент. Хреновее всего, что этот самый момент она же сама и придумает, без привязки к моим возможным загулам.

Так что дёргаться буду уже я.

Мягкий и неспешный поцелуй ложится на её губы. Не для того, чтобы подчинить, всего лишь проверить есть ли между нами что-то, кроме общего ребёнка и взаимного притяжения. Чтобы не просто терпеть друг друга от секса до секса, а иметь желание общаться и в промежутках между ним.

— Может всё-таки переспим? — Мысль, которая ещё пару минут назад казалась хорошей, после настолько охрененного поцелуя кажется истинно идиотской. — Есть вероятность, что полегчает нам обоим.

Невозможная! Стоит ли удивляться, что с такой внешностью никто так и не рискнул её окрутить!

— А если не полегчает? — Слыша в собственном голосе хрипотцу, я отворачиваюсь и залпом допиваю оставшийся кофе.

Да, обжигаю язык, но это меньшая из насущных проблем.

— Тогда придётся завести постоянного любовника, — как ни в чём не бывало заявляет она и выходит из кухни, — у тебя, я так понимаю, одна на всё готовая точно есть, — слышится её приглушённый голос.

— Р-романовская!

Долбанное терпение заканчивается от одной только мысли, что её коснётся другой мужик. Почему? Да хрен его знает. Просто не хочу.

— Никаких любовников! — Когда я захожу в гостиную, она задумчиво изучает что-то на экране открытого ноутбука. — А ещё никаких Шумерских, никаких полудурков и никакой сомнительной помощи сомнительным типам!

— А ещё никакого сна, — захлопнув ноутбук, выпрямляется она. — Самсонов, дай отдохнуть беременной женщине! Ты обещал уехать ещё два часа назад.

Обещал.

Вот только чёрта с два с ней бывает так, как запланировано. И вот это её вечное выражение “бесись, я все равно сделаю по-своему” возвращает на полдня назад. К первой в моей жизни пощёчине, возвращая замешанную на унижении злость.

— Уеду, — мой прищур отражается в её глазах, — после того, как ты пообещаешь не встречаться с этим полудурком.

— Самсонов, я не собираюсь встречаться с Владаном. — Её моментальная капитуляция на мгновение приглушает эмоции. — С ним я буду разговаривать, долго и обстоятельно, а ты тут вообще никаким боком.

— Значит завтра тебя в офисе не будет. — Правильное решение. Ляшенко всё ещё мой с потрохами, а остальное дело техники. — Это я тебе обещаю.

— Ты. Мне. Никто. — Каждое слово как отбойным молотком по оголённым нервам. — Так что сделай одолжение, выметайся ко всем чертям. Прямо сейчас. И, возможно, мы даже вернёмся к этому разговору…

Вернёмся? Сто процентов. А пока…

Дверь её квартиры оглушительно хлопает за моей спиной.

Терпения дождаться лифт просто нет, потому что хочется вернуться, привязать Романовскую к кровати и прочитать лекцию на тему того, куда лезть можно, а куда нет. Тем более, по просьбе дёрганного типа с бегающими глазами. Такие всегда лезут в самое дерьмо, а это точно последнее, что нужно моему ребёнку.

И одной ехидной заразе.

Пролёт, другой, третий.

Как оказываюсь в машине — не помню. Как набираю номер тоже. В груди бурлит жуткий коктейль из неудовлетворенного желания и ощущения собственной ненужности.

— Да?

— Ты дома?

— Конечно, — обеспокоенно отвечает Надя. — Кирилл, всё нормально?

— Через пятнадцать минут буду у тебя.

И снова гонка по городу, которая, такими темпами меня добьёт. Только деваться всё равно некуда — какой-то идиот отправил моего водителя в отпуск. Хотя как какой… Злые глаза встречаются с собственным отражением в зеркале заднего вида.

Невозможная девица! Худшей кандидатуры для матери моего ребёнка и придумать сложно. Наглая ехидная зараза, с которой, как с гусыни, стекает всё, от токсикоза и её же пощёчины до почти секса и моих угроз. Почти! Неутолённое желание ноет в паху, а вкус солёной карамели так отпечатался на губах, что я всё ещё чувствую её вкус.

И ладно бы дело было в шоколаде…

Резкий поворот получается гораздо более опасным, чем планировался. Теряю хватку или виновато, кипящее в венах, бешенство? Хреновый день! Впервые за несколько лет можно заявить об этом без всяких если. Хотя, если бы, вместо нотаций, Романовская подалась навстречу, снова обхватила ногами и…

И приходится тормозить, едва не упершись в руль.

Долбанные подростки! Беспризорные? Не похожи. Те не ведут себя так по-хамски, переходя по нерегулируемому пешеходнику и выкрикивая явно что-то нецензурное в капот машине за семь миллионов. Со злым мной за рулём.

Перескок мыслей на Сашку всё только обостряет.

Хренов солдафон! Если уж собрался заменить чужому ребёнку биологического отца, так делай это качественно! Так, чтобы не пришлось слушать тревогу в голосе Киры и вытаскивать Сашку практически из обезьянника.

Кстати…

— Напомни позвонить Ольшевскому завтра в 11:00 насчёт Сашки. — Электронный голос откликается согласием и в календаре появляется ещё одна запись.

Вот бы с Романовской так:

— Не смей приближаться к полудурку Шумерскому.

— Сделано. Владан Шумерский удалён из всех контактов и отправлен в чёрный список.

— Завтра нужно пройти полное обследование.

— Записала. Второго декабря медицинский осмотр, с пометкой “важно”.

— Увольняйся.

— Заявление об увольнении написано и отправлено вышестоящему руководству. Отменить двухнедельную отработку?

Весело хмыкнув, я поворачиваю в Надин двор, вот только…

Ты. Мне. Никто.

И от веселья не остаётся даже следа, а задний бампер ловит несколько царапин от резкой парковки. Плевать, всё равно скоро тащиться в сервис. Причём в этот раз мне лично, потому что Павел, не будь дураком, мгновенно собрал всю семью и свалил куда-то в тепло, пользуясь моим неадекватом.

Вот на хрена я отправил его в отпуск?

Напомнить или сам догадаешься?

Конечно. Романовская. Прошло всего два дня, а ни одна мысль уже не обходится без её образа.

Открыв домофон своим ключом, я иду к лифту. Первый этаж, второй, пятый. Слишком медленно, надо было идти по лестнице. И отметить спортзал, который такими темпами мне не понадобится.

— Кирилл? — Надя стоит в дверях квартиры, ёжась в тонком топе и шортах. — Я видела, как ты парковался. Что…

Безотказный способ.

Хлопок двери не волнует уже никого из нас. Яростный, откровенно грубый поцелуй сметает все её вопросы. Злость находит выход в рваном дыхании и сорванной тряпке, которая только мешает. Руки намертво прижимают Надю к моему телу. Приподняв за бёдра, упругие, но не деревянные, как раз такие, какие надо.

Слышно как падают какие-то безделушки с консоли в прихожей и Надя придаёт им ускорение. И сразу прижимается ближе, ажурным кружевным бельём к моей груди. Не задавая вопросов, не прячась за идиотскими, но правильными словами.

У неё было время подготовиться и она использовала его по максимуму.

— Кирилл… — Протяжный стон раздаётся, когда полуукусы спускаются ниже. И Надина рука зарывается в мои волосы, притягивая голову к своей груди.

Вот только не думать не получается.

— А если не полегчает?

— Тогда придётся завести постоянного любовника.

Чёрт!

Шумный выдох и я отхожу на шаг.

— У тебя есть что-нибудь выпить? — Такого эти стены от меня ещё не слышали.

— Только если кофе. — Надя не сразу осознаёт суть вопроса. — Будешь?

— Давай.

Она кивает, слезает с консоли и слегка заторможено уходит в кухню, по пути подобрав с пола топ. Растрёпанная, с припухшими губами и отчаянно делающая вид, что всё нормально. Вот только ни черта не нормально.

Белоснежная ванная с намёком на шик встречает меня собственным отражением в зеркале.

Самсонов, какого хрена ты творишь?!

Знать бы, ответил бы хоть самому себе.

Опершись руками о края раковины, я опускаю голову. И стоило так срываться? Для чего? Ради кого? Чтобы потушить злость отвращением к самому себе? Злость, кстати, тоже на себя. Подняв взгляд, я вижу это отчётливо. Также ясно, как то, что Романовской нужен ещё один солдафон.

Интересно, их там по какому-то особому лекалу штампуют? Если да, то есть смысл взять контакты у спецназовца, потому что…

Потому что я — кретин.

Зеркало трескается, изрыгнув в раковину мелкие осколки. Слишком громко для того, чтобы вечно заботливая Надя не примчалась меня спасать. Вот только спасать давно пора её.

— Кирилл?.. — Кровь с костяшек медленно, по капле сочится в белоснежную раковину, не сразу сливаясь с потом воды. — Да что с тобой?!

— Кофе, — холодно и отстранённо, словно отдаю распоряжение секретарше. — Готов?

Её суетливое беспокойство замирает вместе с полотенцем в разом обессилевших руках. Отвернувшись, я подставляю руку под струю обжигающе-ледяной воды. Ну как, весело унижать других? А когда тебя ни во что не ставит молодая девчонка? Убийственно. Причём трижды, потому что она — мать моего ребёнка и потому что после всех выкрутасов я всё ещё её хочу.

Хотя нет, не так.

Я хочу только её.

— Две минуты, — также холодно отвечает Надя и уходит, бросив полотенце на бортик ванны.

Глава 11

— Павел Петрович?

Чудодейственный Самсоновский компотик закончился, а найти его в интернете я просто не успела, вчера вырубившись в полёте до подушки, а сегодня сбежав на работу раньше обычного.

— Заходи, Романовская. — Он со вздохом поднимает на меня взгляд от, лежащих на столе, бумаг. — Выглядишь не очень…

— Съела что-то не то.

Пусть в шефе главенствовали низменные желания, вроде поесть и поиметь собственную секретаршу, но, к его чести, шли они всё же после работы. И эти нахмуренные брови на круглом лице могли означать только то, что у нас проблемы.

— Плохо, Олесь, очень плохо.

— Что отравилась? — поднимаю я бровь.

— Что в таком виде поедешь кланяться Достаевским, — обламывает меня шеф. — У них что-то то ли с карнизом, то ли с молдингом, я не понял. Мадам Роза так верещала, что желания вдаваться в подробности не было, лишь бы отвязаться.

— А я тут причём?! Они меня ещё в прошлый раз достали своими вЫкрасами так, что видеть эту парочку я не захочу ближайшие три жизни!

— А при том, что у них гарантия и Вип-пакет, — раздражается шеф, которого эти мадам и месье тоже успели достать за короткий срок ремонта в просторной трёшке. — Давай-давай, ты очень понравилась Розе Багировне, так что они требуют тебя и только тебя.

— Да меня тошнит от их семейки! Пусть Олег едет, это был его проект и, вообще, в тот раз я сдуру к ним сунулась…

— Романовская, меня от выпрошенного тобой партнёрства тоже тошнит, но я же молчу! — огрызается шеф. — Хочешь войти в мир большого бизнеса? Так уматывай к Достаевским и тренируй.

— Что тренировать? — мрачно отзываюсь я, понимая, что откосить не получится, а Шумерский пролетел с разговором как я с нормальным обедом.

И просто страшно представить насколько долбанная Вселенная подыгрывает Самсонову! Потому что всей моей фантазии не хватит, чтобы представить, будто он мог это организовать.

— Поклоны, Романовская, поклоны, — кривится шеф, — и свою напрочь отсутствующую клиентоориентированность.

— Да, Роза Багировна, согласна, это вопиющий непрофессионализм.

Кто-нибудь, пристрелите меня уже! Пожалуйста.

— Вот только вы меня и понимаете, Лесечка! — манерно вздыхает неопределённого возраста, под тонной штукатурки не видно, сухая высокая Достаевская в, расшитом алыми розами, халате. — Алекс только ворчит и ничего не делает, но это же наш дом! — Её руки беззащитно прижимаются к груди уже в пятый раз за последний час. — Наша крепость, наше убежище от жестокого мира, таящего в себе бесконечные угрозы для меня и для…

— Что же, я рада, что всё так легко разрешилось. — Может, перебивать некрасиво, но заставить меня приехать сюда из-за ничего и вовсе по-скотски. — Роза Багировна, у вас чудесный дом, но меня ждут на работе, поэтому, если вы позволите…

Ждун в лице бывшего друга, бывшего наставника и просто бывшего, напрочь отказался приехать завтра, когда я звонила ему из такси, заверив, что с места не двинется. Удивительная покладистость для Шумерского, видимо, у него произошло и впрямь что-то из ряда вон.

— Лесечка, а как же чай? — распахнув глаза, изумляется Достаевская и звенит колокольчиком, который вынимает из кармана. — Аннушка, всё готово?

— Две минуты, Роза Багировна, — басит прокуренным голосом Аннушка предпенсионного возраста и снова исчезает в недрах квартиры.

— Вот видите, Лесечка, вы просто не имеете права отказаться от лучшего в этом городе чая! Мне привозят его прямо из Шри-Ланки, потому что местный чай это одни одуванчики и лопухи, от которой у Алекса всегда болит голова.

— Роза Багировна, я человек подневольный, — пожимаю я плечами, — Павел Петрович отпустил меня только из уважения к вам и приказал сразу же возвращаться в офис, как только мы закончим.

— Ах, Лесечка, какой же ужас жить по чьей-то указке! Представляю, как вам трудно без крепкого мужского плеча…

— Олеся Сергеевна из тех девушек, что со всем справляются сами. Здравствуйте, Роза Багировна, вы как всегда обворожительны! — Да чтоб вас всех! — Я не помешал?

Остановите Землю, я сойду! Или расскажите, хотя бы, каким местом ко мне повернулся мир, что Самсонова я встречаю даже здесь! Здесь! Не на своём проекте, что было бы хоть немного логично, а в чужой душной квартире с интерьером далёкой Пушкинской эпохи!

Перестав разглядывать осточертевший уже молдинг, я поворачиваюсь. Невозможно, нереально, но факт — Самсонов всей своей самодовольной персоной стоит в двух шагах от меня. Правда, сегодня в нём что-то не так.

Запонки забыл?

— Что вы, Кирилл Александрович, вы просто не можете нам помешать! Правда ведь, Лесечка? Теперь вы ведь не откажетесь составить нам с господином Самсоновым компанию?

Всё, финита ля комедия, улыбка вянет окончательно и бесповоротно.

— Кирилл Александрович не из тех людей, которые могут кому-нибудь в чём-нибудь помешать. — Мы встречаемся взглядами, но Самсонов доброжелателен и почти равнодушен. — Но мне, действительно, пора…

— Вы знакомы? — Достаевская по очереди нас оглядывает.

— Так получилось, — отвечает ей Самсонов и улыбка для Розы Багировны выходит у него гораздо живее. — Олеся Сергеевна подготавливает дизайн для моего нового проекта.

— О! Кирилл Александрович согласитесь, Лесечка — настоящий профессионал! — подхватив Самсонова под руку, Роза Багировна направляется вместе с ним к выходу. — Уж поверьте мне, сколько я перевидала всяких дизайнеров, но её с ними даже сравнить нельзя.

— Да, я уже успел убедиться в квалификации Олеси Сергеевны на практике… Вы же идёте с нами? — Самсонов оборачивается тогда, когда я искренне надеюсь, что про меня забыли.

— Извините, мне нужно ехать. — Строго, решительно и честно отвечаю я, собираясь уйти, но, стоит мне с ними поравняться, как Самсонов удерживает меня за локоть.

— Олеся Сергеевна, разве вы откажете двум своим клиентам в такой мелочи?

— Простите, Кирилл Александрович, но у меня впереди важная встреча. — Что-то в его лице нервирует, но что?

— Олеся… Сергеевна, нам нужно обсудить грядущий совместный проект и было бы прекрасно, если бы мы сделали это после чая у Розы Багировны.

Самсоновская бледность, вот что меня выбивает, учитывая тёплое белое освещение комнаты. И взгляд, намертво приклеившийся к моему подбородку.

С каких пор он перестал смотреть мне в глаза?

— Мы всё уже обсудили, дополнительных замечаний у меня нет. — Достаевская как будто размывается вместе со всей своей квартирой, оставляя нас наедине. Странное ощущение, беспокойное. — Принимая во внимание мои возможности, в рамках поставленных вами требований, разработка совместного проекта просто невозможна.

— Уверен, что мы сможем договориться. Мне бы не хотелось обращаться с этим к другим специалистам, они не вызывают такого доверия.

Другим? Серьёзно? У меня такое ощущение, что Самсонов думает, будто я рожаю исключительно для него. И, потом, куда делась его как бы юрист?

— Сочувствую, но помочь ничем не могу. Всего доброго, Роза Багировна!

На улице я оказываюсь через пару минут и с удовольствием вдыхаю полной грудью свежий морозный воздух. Какой же кайф! Словами не объяснить, чего мне стоило не сбежать от Достаевских раньше, чувствуя удушающий запах старости и вековой пыли, притом, что с последнего их ремонта не прошло и года.

Может, попробовать вернуться на автобусе? Ехать до офиса не так чтобы близко, но хотя бы без пересадок, а от остановки идти вряд ли дольше минуты. Пока думаю, телефонный звонок раздаётся настолько резко, что сердце подпрыгивает выше головы.

— Да?

— Лесь, я всё ещё тебя жду, — несчастным голосом Шумерского отзывается трубка.

— Жди, — фыркнув, я зажимаю сотовый между ухом и плечом и надеваю перчатки. — Владан, не беси меня больше, чем уже есть, тебе было сказано, что раньше обеда я не вернусь.

— Уже обед, — как бы между прочим заявляет он, лишний раз напоминая насколько бесполезно я провела последние три часа. — Ты едешь?

— Еду! — вызверившись, я бросаю телефон в карман и щупаю пальто в поисках пояса.

Закономерно не нахожу и устало прикрываю глаза. Не хочу обратно! Стоит мне вернуться и мадам продержит меня до ужина и нет уверенности, что пояс того стоит.

— Что-то ищешь?

Ну, конечно, как иначе! Самсонов, в двух шагах за моей спиной, на ладони держит искомое.

— Спасибо. — Забрав у него чёрный пояс, я туго завязываю его на талии. — Пока.

— Олеся?..

— Ну, что Кирилл?! Что? — Засунув руки в карманы пальто, он выглядит каким-то растерянным для человека его возраста и положения. — Вот как я радовалась своей беременности, так же ярко теперь ненавижу ту ночь! А всё потому, что за какие-то несчастные двое суток ты смог достать меня больше, чем все идиоты-подрядчики за десять лет работы! Просто вдумайся, Самсонов! Десять лет за два дня!

Выдохнув, я беспомощно развожу свободной рукой.

— Я не собиралась от тебя беременеть. Больше того, знай я о том, как ты слетишь с катушек, на километр бы не подошла, но что есть, то есть. Хотя банк спермы был бы честнее и, откровенно говоря, гораздо безопаснее для моих нервов, но всё идёт в задницу с того момента, как ты появился в нашем офисе! Я… — Покачав головой, я устало вздыхаю. — Понятия не имею зачем тебе весь этот цирк. Зачем тебе я, но, Самсонов, будь уже мужиком и признай, что ведёшь ты себя…

— Я согласен на все твои условия, если ты пустишь меня к ребёнку.

Эмоциональные качели рвут все тросы и улетают на фиг вместе с моим пониманием ситуации.

— Что?

— Всё просто, — он впервые за сегодня смотрит мне в глаза, — ты озвучиваешь свои требования, а я их выполняю. Взамен ты даёшь ребёнку мою фамилию и разрешаешь мне с ним видеться.

То чувство, когда, впервые в жизни, я стою и молча хлопаю ресницами, чувствуя себя слепо-глухо-немой. Что такого вчера случилось со злющим Самсоновым, если сегодня он предлагает мне это?!

Шагнув к нему, я касаюсь оголённого участка шеи над воротом рубашки. Самсонов заболел и умирает? Другого объяснения у меня просто нет, а пальцы не чувствуют ничего, кроме шероховатой изнанки перчатки. Чертыхнувшись, резко стягиваю её и возвращаю ладонь. Удивительно, как он не мёрзнет в уверенный минус, но шея тёплая, только кадык дёргается как-то нервно. В любом случае, на умирающего Самсонов не похож, а температура тела у него явно ниже той, при которой едет крыша.

— Надеюсь, это требование? — Хмык знаменует возвращение привычного Самсоновского амплуа и мне сразу становится легче.

— Размечтался. — Выдернув руку из-под его ладони, я отхожу. — Может, ещё контракт предложишь?

— Если ты хочешь, — ни разу не шутит он, а меня накрывает ощущением, что я оказалась в в старых добрых «50 оттенках», вот только не моя это тема, совсем не моя. — Сможешь каждый раз ссылаться на конкретные пункты и даже взыскивать неустойку за неисполнение.

Где ты, моя размеренная и спокойная жизнь? Вернись, я всё прощу! Всё, что угодно, только бы вернуться на три дня назад и просто не выходить на работу, разминувшись с Самсоновым на одну маленькую жизнь.

— Ты своими… — неопределённо взмахнув рукой, я не нахожу слов, — убиваешь меня даже больше, чем Шумерский, а это надо ещё постараться. — Наверное, стоит что-то решить, но в голове вакуум. — Я не знаю что тебе сказать. С одной стороны радует, что ты не совсем безнадёжный, с другой… я не уверена, что готова тебя терпеть, со всеми твоими тараканами.

— У тебя есть время подумать, — Самсоновская улыбка настолько человеческая, что невозможно не улыбнуться в ответ, но мне удаётся.

— Девять месяцев?

— Неделя, — оправдывает ожидания он. — И я довезу тебя до офиса.

— Сама доеду. — Перчатка возвращается на положенное ей место.

— Лесь, — тянется ко мне Самсонов и напарывается на саркастичный взгляд, — предлагаешь звать тебя по имени-отчеству?

— Предлагаю не звать вообще.

— Тебя перестало тошнить в такси? — Снова засунув руки в карманы, переводит тему он. — Или ты думаешь, что в автобусе не пахнет? — Хмыкнув в ответ на мой взгляд, Самсонов поясняет: — Ты в перчатках, а телефон в кармане вместо руки, да и вряд ли ты успела вызвать такси до моего появления.

— Какой ты наблюдательный, — кривлюсь я, но предательская мысль о том, что он прав, вылезает на передний план. И арка выхода из двора видится уже не такой многообещающей.

— Идём, — качает головой Самсонов и стоящий неподалёку, слишком знакомый седан приветственно моргает фарами.

— А Роза Багировна? — осеняет меня, когда он открывает передо мной дверь машины.

— Скажу, что увлёкся красивой девушкой, — Самсонову весело, — ей не привыкать.

— Что же ты за человек, Самсонов, — интересуюсь я, когда он садится на место водителя, — раз даже не думаешь скрывать кобелиную натуру?

— Увлекающийся. — Перегнувшись, он достаёт с заднего сиденья бутылку и кладёт мне на колени. Вчерашний компот. — Пристегнись.

— Лесь, я тебя уже два часа жду! — Поднимается Шумерский с диванчика в коридоре, стоит мне появиться на этаже. — А это?.. — затыкается он, когда следом появляется Самсонов.

— А это Кирилл Александрович, — не дойдя до кабинета пары шагов, я разворачиваюсь и напоминаю с нажимом: — Кирилл Александрович, который собирался к Павлу Петровичу.

— У меня достаточно времени, чтобы для начала обсудить вносимые правки с вами.

Это он Шумерскому? Потому что смотрит Самсонов именно на него, нехорошо так смотрит, сверля тяжёлым взглядом.

— У меня недостаточно, поэтому идите уже… к Павлу Петровичу. — Довёз с комфортом, спасибо-молодец, но на этот концерт мы не договаривались. Откровенно говоря, мы вообще ещё ни о чём не договорились, и не факт, что станем.

— Я зайду после, — Самсонов, наконец, переводит взгляд на меня, — надеюсь, вы будете свободны.

— Надейся, — раздражаюсь я в ответ, разворачиваюсь и открываю дверь, затылком чувствуя недовольное сопение Шумерского. — Заходи.

— У тебя уютно, ремонт сделала? — Оглядывается Владан то время, которое мне нужно, чтобы повесить пальто в шкаф и сесть за стол.

— Да, сразу после нашего последнего разговора, — оскал возникает на лице с полного моего согласия. — Стресс снимала, потому что так меня ещё не кидали.

— Лесь, сам не знаю как так получилось, — виновато разводит он руками, устраиваясь в кресле. — Чёрт попутал.

— Я даже знаю как того чёрта зовут, — доверительно сообщаю ему. — Это же Ольшанский тебя надоумил? Предложил поболтать со своей роднёй из состава жюри, в то время, пока ты тырил мой проект?

Да, рычу, имею право. Потому что полгода не спать это одно, но понять, что тот, кого ты считала кем-то вроде старшего брата, разменял тебя на более выгодное предложение — вот это удар.

— Леся, — тяжело вздыхает Шумерский, — кто старое помянет…

— Подставляй.

— Что подставлять? — опешивает он.

— Глаз подставляй, который я буду тебе выбивать за то самое старое, — положив локти на стол, мило улыбаюсь ему.

— Это ты от дружка нахваталась? — кривится Шумерский. — Не замечал в тебе такой агрессии.

— Так ты просто меня не видел в тот момент, когда на предварительном оглашении твоё имя оказалось в списке участников рядом с названием моего проекта. — Вспомнив, что у меня снова есть компот, я тянусь к сумке и достаю бутылку.

— Да хватит уже об этом! — С ощутимой ноткой истерики, всплескивает он руками. И поднимается, начав ходить по кабинету взад-вперёд. — Какая-то дурацкая награда тебе важнее наших отношений!

Компот встаёт поперёк горла, и глоток удаётся сделать с большим трудом.

— Отношений? — сиплю в ответ. Впрочем, неудивительно, учитывая, что только что он меня чуть не убил. — Да ты совсем охренел, Шумерский! Те несколько обжиманий и два несчастных поцелуя нельзя считать отношениями, это раз. А то, что ты всё ещё не понял почему я бешусь, означает, что ума у тебя не прибавилось. Это два. Соответственно, помогать я тебе не стану, так что можешь выметаться.

Поставив точку, я забываю про Шумерского и включаю компьютер, делая ещё один глоток. Классная вещь — и тошноту снимает, и нервы успокаивает, и запустить ей можно, если что. В того же самого Шумерского, который наклоняется над моим столом, опираясь о него руками, и обречённо заявляет:

— Они меня убьют, Лесь. Пристрелят как собаку, если ты мне не поможешь.

Глава 12

— Кому ты сдался, Шумерский? — То, как она устала от этого клоуна, слышно даже здесь, рядом с наполовину открытой дверью. И вышвырнуть бы полудурка, но нет. Точно не сейчас, когда появился хоть какой-то шанс на то, что мы сможем наладить отношения.

Невнятное бурчание не разобрать, тем более, с такого расстояния и когда говорящий низко опускает голову, чуть ли не касаясь носом стола.

— Скажи, что ты шутишь! — В Олесином голосе ещё не страх, но вполне себе натуральная опаска, и все нервы в моём теле напрягаются, чувствуя, что ничем хорошим эта их затея не закончится.

И снова невнятное бурчание. Придурка что, в детстве к логопеду не водили? Или не помогло?

— Ну ты же не совсем дурак, Шумерский, это слишком даже для тебя!

— Да не знал я для кого они строят этот дом! Сначала не знал. — Резко выпрямляется полудурок. Разговор с Ляшенко оказался отличным предлогом, а то, что его ожидаемо не оказалось на месте и вовсе праздником, так что вернуться получилось очень вовремя. — А когда узнал, что это Лагиненко, отказываться было уже поздно..

Если это тот, о ком я думаю, то дело дрянь.

От желания войти и ткнуть идиота носом в массивный стол дёргается сжатый кулак, но рано. Сама она мне не расскажет, предпочитая самодостаточно влезть в какую-нибудь задницу, а так я хотя бы узнаю в какую именно.

— Ты кретин, Шумерский! — с протяжным стоном Олеся прячет лицо в ладонях. — Как был кретином, так им и остался! Ты головой, вообще, думаешь? Хоть иногда? Хотя бы самую малость? Или считаешь, что чёрный список заказчиков Лагиненко возглавляет просто так?

— Я тебя умоляю, — неожиданно высокомерно отмахивается полудурок, разом обесценив себя как профессионала, — да в том списке половина находится только потому, что слишком придирчивые. Или требуют индивидуального подхода.

Дверь не скрипит, когда я беззвучно вхожу кабинет и встаю, прислонившись спиной к стене. И Олеся заметила бы, но сейчас ей явно не до того.

— Что же ты, непревзойдённый Владан Карлович, припёрся ко мне? Вот иди и ищи теперь этот самый индивидуальный подход к Лагиненко, который, к слову, частенько забывает о том, что девяностые прошли!

— Не могу, — выпрямляется полудурок, заставив Олесю тревожно нахмуриться, глядя на него снизу вверх.

Самсонов, сейчас — тоже рано. Убрать конкурента можно и не на её глазах.

Стоп.

Конкурента? Едва не подавившись собственной мыслью, я по новой оцениваю Владана Шумерского, о котором завтра буду знать почти всё. Высокий, худой, с наметившейся сутулостью и каштановыми кудрями, полудурок не впечатляет меня и сейчас. И Олесю вряд ли впечатлит, учитывая насколько она от него не в восторге. Всё логично и правильно, осталось задушить противный голос в голове, нашёптывающий много чего лишнего.

Например, о давности их знакомства и схожих интересах.

— Потому что Лагиненко в больнице, по крайней мере, был неделю назад. — Что-то я пропустил, но плевать, потому что интуиция поднимает голову именно сейчас, предчувствуя неприятности. — Его придавило террасой второго этажа.

Олеся резко бледнеет.

Если ей станет плохо, закопаю урода прямо здесь!

Плюнув на собственную конспирацию, я в две секунды оказываюсь рядом, но она этого, похоже, даже не замечает.

— Ты…

Чувствуя, как с каждым мгновением она всё больше опирается на мою руку, я резким движением ноги пододвигаю стул, чтобы осторожно её посадить.

— Не отключайся, слышишь? — Взгляд Романовской начинает уплывать и приходится легко похлопать ей по щекам. — Нашатырь есть?

Может и есть, но ответа нет. Поэтому, одной рукой придерживая заваливающееся тело, я резко дёргаю на себя первый ящик, потом второй — везде какие-то документы, папки, чертежи. Хоть что-то полезное у неё тут есть? К нашему обоюдному счастью, в последнем по счёту всё-таки оказывается мини-вариант аптечки. Бинты, антисептик, обезболивающее и… да, в самом дальнем углу пузырёк с нашатырным спиртом.

Смачиваю валяющийся тут же кусок ваты я на одних рефлексах и на них же удерживаю Олесю в вертикальном положении.

Противно холодеет где-то в районе желудка, но из нас троих в этом кабинете адекватный лишь я. И самый опытный, потому что брошенный через плечо колючий взгляд только подтверждает — полудурок идиот. Настолько, что все его возможности ограничиваются тупым хлопаньем глазами. Барышня на выданье, чтоб его!

Громкий чих возвращает меня к Олесе, а ладонь, пытающаяся отодвинуть мою, заставляет руку напрячься. Пусть сначала глаза откроет, а потом можно и повыступать.

— Убери это, — забавно сморщив нос, недовольно просит она и да, смотрит прямо на вату.

— Обязательно, — хмыкнув, я даже не думаю сдвигаться с места.

Обморок — не самое страшное, что может случиться с беременной женщиной, но и приятного в этом мало. Правда, меня, хотя бы, отпускает. Настолько, что вместе с длинным выдохом трескается лёд, которым за эти несколько секунд успели покрыться внутренности. И пульс тоже возвращается к норме.

Удивительно, что может сделать с человеком страх. И как он же обостряет все чувства, если ты в состоянии его контролировать.

— Хватит! — резким движением Олеся отталкивает мою руку. — Спасибо, правда, но мне достаточно.

— Мне тоже…

В ближайшие несколько минут ей ничего не угрожает, а, значит, у меня полно времени, чтобы урыть полудурка.

Самсонов, не дури.

Злость — ещё хуже, чем страх, особенно, когда есть что терять. И я медленно разворачиваюсь, собираясь выкинуть отсюда идиота, и хорошо, если не через окно. Какой, кстати, тут у них этаж? Восьмой? Маловато, но времени, чтобы подумать о том кому и что можно сообщать, а кому и что нельзя хватит

— Самсонов, прекращай!

— Всего секунду, милая, и я выслушаю все твои претензии, — не отрывая от полудурка взгляда, под которым тот нервно сглатывает, обещаю я Олесе и делаю первый шаг.

С откровенным нескрываемым удовольствием. Чувствуя, что хотел этого с того самого момента, как увидел его рядом с дверью её квартиры. Пусть потом подотпустило, но первые несколько мгновений, когда случились перебои с дыханием, а мозг не хотел верить в происходящее, стоили того, чтобы спустить полудурка с лестницы ещё вчера.

Говорят, месть должна быть холодной… с расправой та же хрень.

— Самсонов… — Минуту, милая, и я весь твой. — Кирилл, мне плохо!

В топку Шумерского. Особенно, когда она зовёт меня по имени.

— Голова болит? — Не всем везёт настолько, чтобы после обморока чувствовать себя распрекрасно, поэтому разворачиваюсь очень быстро. — Тошнит?

— Болит, — с готовностью кивает Олеся, удерживая меня за руку, — и душно. Откроешь окно?

Бред, конечно, но, глядя как она старается не косить взглядом за мою спину, хочется улыбнуться. Это обещанная старость? Неужели на молоденьких девушек скоро мне останется только смотреть? Приподняв её голову за подбородок, я убеждаюсь, что нет, не скоро, потому что за последние двенадцать часов ничего не изменилось — эту конкретную особу мне всё ещё хочется запереть в собственной спальне. В идеале пожизненно.

— Открою, — короткий вздох и я действительно иду к окну. — А ты бы, полудурок, пользовался отсрочкой и валил на все четыре стороны, пока можешь. — Не поворачиваюсь, зная, что меня итак прекрасно слышно.

— Лесь, мне нужна твоя помощь! — Вместо звука быстро удаляющихся шагов слышу я. — Меня не так сложно найти, а Лагиненко за свою шкуру…

— Заглохни.

Из-за беспокойства вот за это она упала в обморок?! По-моему, некоторых проще добить, чтобы не мучались, но русские женщины и правда самые жалостливые в мире. К сожалению. Поэтому, вернувшись к Олесе, я сажусь перед ней на корточки, ловя тревожный взгляд.

— Ты же понимаешь, что я не дам тебе туда сунуться? — Молчание и упрямо прикушенная губа. Вздохнув, я касаюсь её подбородка большим пальцем, заставив прекратить над собой издеваться, хотя с бОльшим удовольствием обошёлся бы способом поинтереснее. Но здесь полудурок, а вчера сам себе я пообещал хотя бы попытаться стать нормальным. — Олесь, я же быстрее прикопаю его под кустом, чем дам тебе навредить. А он уже вредит.

— В обморок я могла упасть и после твоих дорожных выкрутасов, — не сдаётся она.

— Но не упала же…

Крыть нечем, это понимаем мы оба. Как и то, что она не успокоится, а кое-кому всё-таки придётся вытаскивать этого кретина из задницы, в которую он влез. Мне же для полного счастья только разборок с местными авторитетами и не хватало.

— Я помогу Владану, а ты со своим раздутым эго можешь катиться к своей…

Самсонов, у нас проблемы!

Очень может быть, потому что лёгкое, но уверенное прикосновение своих губ к её я замечаю уже постфактум. Кстати, то, что она не сопротивляется уже можно засчитать за свою победу или справедливее отнести на счёт полудурка, которого Олеся защищает?

Но гораздо хреновее то, что это затягивает. Романовская затягивает, и их схожесть с Кирой играет для меня всё меньшее значение, хотя прошло всего три дня. Три дня, по истечении которых я собирался праздновать успешное покорение одной ехидной заразы, а вместо этого проигрываю по всем фронтам. И ничего не могу с этим сделать.

Ты не хочешь, а это две большие разницы!

— Я так и знал, вы с этим… — пытается возмущаться полудурок.

— Заткнись, — настолько единодушно, что смешно. Вот только после этого Олеся смотрит на меня слишком уж выжидающе.

— Пообещай, что ты в это не полезешь, — аккуратно заправив ей за ухо выбившуюся прядь, я выпрямляюсь, — и тогда я вытащу твоего дружка из проблем.

— С чего благотворительность? — В общем-то её подозрение логично и понятно, из меня самаритянин, как из этого профессионал.

— В счёт аванса к нашему договору, — хмыкнув, я разворачиваюсь. — А теперь, полу… Шумерский, быстро и чётко излагай суть проблемы. И считай, что тебе в этой жизни фантастически повезло.

Не выдержав накала, этот идиот валится в кресло, закрыв лицо руками. Невнятный бубнёж раздражает не только меня.

— Владан, без показательных истерик, — кривится Олеся, радуя меня сознательностью. И да, своим к нему отношением.

— Пару месяцев назад, — начинает тот, тяжело вздохнув, — я закончил со строительством трёхэтажного коттеджа для Марата Лагиненко. Не без проблем, конечно, но, в принципе, в срок уложился, так что заказчик остался доволен и мы распрощались взаимно довольные друг другом.

— Пока его не придавила построенная тобой терраса, — обречённо добавляет Олеся. — Шумерский, ну неужели нельзя было к кому-нибудь обратиться? Ты лучше меня знаешь, что такие выносы это не твоё!

— А есть что-то его? — усмехаюсь я, вставая за спинкой её стула. Удивительно приятная позиция для такого циника, как я.

— Времени не было, — успевает огрызнуться полудурок, осекшись только под моим взглядом. — В общем, там так получилось… мне не хватило опор и я решил, что хватит и так…

Без лишних слов тишина, повисшая в кабинете, наглядно демонстрирует что именно мы о нём думаем. Халтурщик грёбаный! А если бы под террасой оказался не пятидесятилетний мужик, а его четырёхлетняя внучка?

— Ну и Лагиненко, после того, как пришёл в себя, провёл проверку и теперь…

— И теперь ты труп.

Глава 13

Пусть звучит глупо, по-киношному, но это не отменяет того, что, в целом, Самсонов прав. И подумать бы, но не получается — виски словно сжимает в огромных тисках. Интересно, а обезболивающее мне можно? И я спросила бы у Самсонова, если бы это не грозило мне срочной госпитализацией в его исполнении.

Удивительно, как он не настоял на этом после того, как вернул меня в реальность.

— От меня ты чего хочешь? — Устало вздохнув, я всё-таки касаюсь виска. — С чертежами ты уже накосячил, драться с бандитами я не умею и таких связей, чтобы замять дело, у меня нет.

— Я перепишу на тебя свою фирму, — мрачно, но решительно заявляет Владан.

— Нет, — гораздо более весомо отзывается Самсонов, но Владан смотрит только на меня.

— Так Лагиненко не сможет её забрать и, если удастся с ним договориться, мне хотя бы будет чем отдавать долг.

— Продай и рассчитайся. — Подняв голову, я впервые вижу на лице Самсонова такое жёсткое и непримиримое выражение. — И не втягивай никого в свои проблемы.

— Мне надо закончить ещё два проекта, — огрызается тот, — и на что-то жить тоже надо, а, кроме Леси, довериться мне некому.

Некому…

Мне тоже было некому объяснять почему я срываюсь с пар, не успеваю сдать макет или пропускаю экзамен. Да и что я могла сказать? Что очередные добросердечные граждане нашли моего отца пьяного на очередной остановке? Что он даже имя своё сообщить не в состоянии? Что чертить мне приходится под ежевечернюю ругань родителей?

А Владан не спрашивал.

Мне повезло встретить его в коридоре, за два шага до кафедры, куда я несла заявление об отчислении. Имея ворох долгов, стипендию и неделю до конца сессии, ничего другого мне не оставалось, пока Владан не врезался в меня, уронив сумку и выбив из рук лист с заявлением.

— Ты уверен, что это тебе поможет?

— Даже не думай. — Подняв голову, я встречаюсь с пристальным Самсоновским взглядом. — Я сказал, что разберусь.

— Разбирайся, — отзываюсь снисходительно и возвращаюсь к Шумерскому. — Лагиненко с тобой уже связывался?

— Нет.

Это «Нет» я впервые услышала, когда Владан поднял, улетевший в пыльный угол, лист. Мне, пугливой тогда дурочке, Шумерский казался взрослым, умным и состоявшимся, и не поверить ему было невозможно. Тем более, когда, взяв меня за руку, он без привычного студенческого стеснения открыл дверь, и, широко улыбаясь, договорился о пересдаче.

Сначала с секретарём, а потом и с преподавателями, попросив дать «вот этой талантливой девочке» ещё один шанс.

И я сдала, выросшими от такой поддержки, зубами выгрызая «отлично» на своём последнем, в той сессии, предмете. Пусть звучит пафосно, но то, что я имею здесь и сейчас, в какой-то степени его заслуга.

А такое не забывается.

— Если у Кирилла Александровича не получится, тебе помогу я.

— Олеся… — Самсонов недоволен.

— Ты можешь высказаться, но что делать со своей жизнью решаю только я. И это первое из моих условий.

Недолгая борьба характеров заканчивается его поражением.

— Хорошо, собирайся, — раздражённо выдыхает Самсонов и идёт к двери.

— Мне, вообще-то, надо работать, — даже не собираюсь двигаться с места, подозревая, что он планирует потащить меня по своим очередным знакомым врачам.

— Мне тоже, — останавливается Самсонов в дверях, — но делать это, не зная, что с тобой всё нормально, я пока не способен. Жду в машине.

— Я не приду.

Детский сад, штаны на лямках. Не способен — учись, а срываться ради чьего-то мифического спокойствия мне просто некогда. Тем более, что этот кто-то может просто развернуться и уйти прямо посреди разговора.

— Романовская! — Бесить его — особый вид удовольствия и, несмотря на общую хреновость ситуации и тяжёлую голову, я поднимаюсь навстречу вернувшемуся Самсонову. — В контрактах обязательства налагаются на обе стороны, и твоё состоит в том, чтобы следить за состоянием нашего…

— Только посмей!

— … ребёнка, — насмешливо добавляет Самсонов, не заморачиваясь ни насчёт открытой настежь двери, ни по поводу всё ещё сидящего здесь Владана. — Я должен знать, что ничего не угрожает ни ему, ни тебе, а работать ты можешь и с другого конца даже не города — планеты. — Пауза только накаляет сгустившуюся между нами атмосферу. — Вопросы, пожелания, предложения есть?

— Не подскажите, где мы можем найти Шумерского Владана Карловича? — Мы с Самсоновым одновременно переводим взгляды на обладателя приятного мужского баритона. — Мне сказали, что он может быть тут.

— Владан Карлович ушёл, — мгновенно меняюсь я, мило улыбаясь совершенно обычному мужчине в тёмном костюме, в то время, как за его спиной маячат ещё двое покрепче. — Минут десять как, вы, наверное, разминулись.

К счастью мгновенно побледневшего Шумерского, он закрыт высокой изогнутой спинкой кресла.

— Вы уверены? — Доброжелательно улыбнувшись, этот обычный подходит ближе, положив руку на спинку того самого кресла. — Простите, не представился, Ринат Юсупув, заместитель главного бухгалтера ООО «Астель». Видите ли, Владан Карлович не выходит на связь, а нам срочно нужно обсудить вопрос сметы… Так вы его не видели?

— Видели, — ровно отзывается Самсонов, — к счастью, недолго. Извините, но нам пора, — он переводит на меня выжидающий взгляд. — Олеся?

— Иду.

А куда я теперь денусь…

— Ну да, ну да, только вы сумку забыли, — как бы между прочим замечает Юсупов, кивая на рюкзак Шумерского, валяющийся у ножек кресла. Сам Владан не дышит и, вообще, кажется, умер. — И мне бы всё-таки хотелось побеседовать с Олесей Сергеевной. Наедине.

— Забыл. — Выражение лица Самсонова мне не видно, но, пробирающий насквозь, ставший вдруг режущим и опасным, взгляд Юсупова мне не нравится. Настолько, что доехать до больницы не кажется уже такой плохой идеей. — А Олеся Сергеевна наедине с незнакомыми мужчинами не остаётся.

Серьёзно? Было бы смешно, если бы не было так неуютно. Впрочем, это не помешает мне в очередном споре с Самсоновым воспользоваться именно этой отговоркой.

— Простите, но Олесе Сергеевне придётся, — показательно тяжело вздохнув, Юсупов достаёт из кармана удостоверение. — Капитан Юсупов, отдел по борьбе с мошенничеством.

Одна только властная интонация окунает в прошлое, где «Капитан Иванов, прошу пройти на опознание» вызывает острую резь в груди.

— Такой же капитан, как я космонавт, — усмехается Кирилл. — Если Марату Ильясовичу так хочется поговорить, он может позвонить мне, но Олеся Сергеевна никуда не поедет. А я не поведусь на этот цирк.

— Оказываете противодействие властям?

— Позвоним в областное УВД и проверим номер удостоверения?

Самсонов в своём репертуаре, а я просто стою и дышу. Вдох, выдох.

Отцу тогда не повезло — ночью на окраине района, под стенами какой-то очередной пивнушки не оказалось добропорядочных граждан. Никого не оказалось, и внезапно накрывший сердечный приступ закончил его малопримечательную жизнь. Мы с мамой узнали об этом через два дня, когда перестали обзванивать больницы и перешли на морги.

— Кирилл…

Чувствуя, как закладывает уши и темнеет в глазах, всё, что я успеваю — ухватиться за руках стоящего рядом Самсонова. И больше додумываю, чем осознаю, как меня подхватывают его руки…

— Скрылся отсюда, пока я занят, — раздраженный голос Самсонова громовым раскатом врывается в мою бедную ноющую голову.

— Я, правда, не знал, что так получится, — с сожалением вздыхает Владан где-то вдалеке. — У Леськи никогда не было тяги к обморокам…

— Ещё раз назовёшь меня этой собачьей кличкой и тяга появится у тебя, — почему-то хрипло обещаю я и, открыв глаза, пытаюсь привстать.

— Лесь, ты как? — хочет было метнуться ко мне Шумерский, но напарывается на взгляд Самсонова.

— Романовская, два обморока за десять минут это перебор! — Самсонов, конечно, рычит, вот только взгляд остаётся напряжённо-беспокойным. — Ещё будешь отказываться от больницы?

— Не буду, — держась за его протянутую ладонь, я сажусь. Покупая этот диван как чувствовала, что пригодится.

— То есть ты реально беременна от этого…

— Владан! — Несмотря на общий раздрай, желание прибить его возвращается с удвоенной силой. — Ещё слово на эту тему и я забуду, что ты существуешь.

— Лесь, но это же…

Невозмутимый вид подгадившего мне Самсонова, ни разу не случайно озвучившего моё положение вслух, тоже не вызывает удовольствия.

— Это только моё дело и даже его, — указательный палец упирается Самсонову в грудь, — оно касается постольку-поскольку. И объясните мне, наконец, куда делся этот недокапитан?

— Сбежал, — из Шумерского вырывается неожиданно мстительный смешок. — Видимо, испугался твоего… — Владан переводит взгляд на меня и вовремя исправляется, — друга, который, если бы не ты, без сознания и на руках, выкинул бы Юсупова в окно. Где ты его взяла такого агрессивного?

— Юсупов предпочёл зайти в другой раз, предварительно позвонив, — переиначивает историю Самсонов. — Моей визитки ему для этого за глаза, так что твоему полудурку в очередной раз повезло.

— Э! Попрошу без оскорблений! — выпячивает грудь Владан.

— А это комплимент, — усмехается Самсонов и встаёт. — Поехали.

Пункт нашего назначения удивляет даже больше всего остального. Больше поданного пальто и сумки. Больше моей ладони в его руке, пока мы спускаемся со скользкого крыльца. Больше, привычной уже, открытой двери машины. Да даже больше моего молчаливого согласия на весь этот беспредел, который я списываю исключительно на собственную, обморочную ещё, неадекватность.

Потому что Самсонов привозит меня не к Киренскому или ещё какому-нибудь знакомому из своего бесконечного списка, а в Преображенскую. И не просто в клинику, а к моему же акушеру-гинекологу, о чём сообщает уже в гардеробе.

— Олеся Сергеевна, 1990 года рождения? — минуту спустя безупречно вежливо интересуется девушка на ресепшн.

— Да.

— Вижу, запись на 14.00. — И, пока она рассказывает как и куда мне пойти, я смотрю на Самсонова оценивающим взглядом. — Олеся Сергеевна?

— Спасибо, я поняла. — Осознание, что оплаты за приём у меня не попросили, приходит только после того, как мы отходим на несколько шагов. — И когда ты успел записать меня к врачу?

— В перерыве между виноватой истерикой полудурка и твоим приходом в себя, — невозмутимо отзывается он, берёт меня под локоть и увлекает в левый коридор.

— Стоит спрашивать откуда ты знаешь у кого именно я наблюдаюсь? А оплатил всё ты тоже заранее?

Пользуясь тем, что у меня появился поводырь, вперёд я не смотрю, убирая документы и телефон в сумку. И тем неожиданнее оказывается остановка.

— Давай раз и навсегда закроем эту тему. — Самсонов удивляет серьёзностью, а решимость в прищуренных глазах только подтверждает, что спорить бесполезно. Ну, это он так считает. — Тебе может не нравится то, что я делаю, но твоё здоровье — вопрос безопасности моего ребёнка, и я не хочу вдруг узнать, что не смог предотвратить лишние риски.

— По-твоему, я их предотвратить не смогу? — Так себе у него формулировки. — Предоставить тебе выписку со всех моих банковских счетов?

Но вместо раздражения от нападок на великое Самсоновское эго я вижу тёплую улыбку и, не веря даже себе, пропускаю мгновение, когда он оказывается слишком близко.

— Сильная, самодостаточная девочка… — Нет, что-то с этими обмороками точно не так, потому что глубокий бархатный голос обволакивает, заставляя засмотреться в обычно холодные светлые глаза. — Милая, я не сомневаюсь в твоих силах. — Скользнув ладонью по моему запястью, он переплетает наши пальцы. — Всего лишь хочу позаботиться о тебе и нашем ребёнке. Хочу знать, что вы в безопасности. Хочу волноваться, если что-то идёт не так. Хочу. Тебя. Защищать.

Нет, нет и нет! Романовская, приди в себя! Это же Самсонов!

Хочется встряхнуться, вырваться из плена, который оказывается слишком искренним. Настолько, что откуда-то из самых глубин сознания вылезает желание довериться мужчине, и не какому-то, а конкретно этому. Ведь он же защищает — от возвращения к Достаевским, от проблем Владана, от трат и даже от тошноты.

Вот только кто защитит меня от него?

— Рассчитываешь, что вот так просто я возьму и тебе поверю?

— Что доверишься. — А нормально, что мне становится легче, когда он становится привычным самоуверенным эгоистом?! Мы продолжаем путь и Самсонов не собирается отпускать мою руку, но я выдёргиваю ладонь. — Поверь, о «просто» я даже не мечтаю.

— А о чём мечтаешь? — Дойдя до кабинета, мы останавливаемся и мне внезапно становится по-настоящему интересно.

— В основном, о невозможном, — криво усмехнувшись, Самсонов переводит взгляд на табличку с именем врача.

— И всё-таки? — Внимание снова у меня и он смотрит долго, внимательным оценивающим взглядом, словно прикидывая, достойна ли моя скромная персона этой страшной тайны. — Доверие односторонним не бывает, — усмехнувшись его молчанию, я сажусь на оранжевый диванчик, закинув ногу на ногу.

— О любви, — насмешливо отвечает Самсонов и насмешка эта не надо мной — над самим собой, но спросить ещё что-нибудь глупое, но увлекательное не удаётся.

— Олеся Сергеевна? — Из кабинета выходит миловидная женщина предпенсионного возраста в белом халате и с бумагами в руках. — Проходите.

— Ты не идёшь? — интересуюсь я по-самсоновски насмешливо.

— А ты уже готова при мне раздеться? — И снова во всей его позе явное превосходство с сексуальным подтекстом. И да, бросившая на нас возмущённый взгляд, сидящая у кабинета ЭКГ старушка, не беспокоит ни его, ни меня.

— Подожду тебя здесь.

И хорошо, что подождёт. Потому что ему удалось меня впечатлить — и своими признаниями и, что гораздо хуже, действиями. А, значит, нужно время, чтобы укрепить те бреши, что ему удалось пробить в моей, казалось бы, идеальной броне.

Глава 14

За десять минут удаётся поговорить с Надей, успокоить секретаря своим появлением на завтрашней встрече и убедиться, что не хрен было выпендриваться.

Пусть Олеся не выглядит на два обморока и, в целом, чувствует себя гораздо лучше Киры на этих же сроках, но зудящее беспокойство не унимается. Хуже того, требует открыть эту чёртову дверь, наплевав на будущее раздражение Романовской. Но нет, у нас же договор.

Сделанная глупость заставляет поморщиться и снова посмотреть на часы. Долго.

Самсонов, какая именно глупость? У тебя их за последние три дня…

Больше чем планировалось, если вспомнить, что не планировалось ни одной. Но с Олесей по-другому не получается, да и не хочется по-другому. И это даже не минутное озарение, так, откровение того самого вечера, когда меня за каким-то чёртом понесло к Наде. Хотя как за каким… вполне определённым, вот только всё пошло не так. И вряд ли её устроил сегодняшний извинительный букет, но ни одного слова против. Снова, что внезапно кажется диким, впервые, к слову, за всё время знакомства.

Зато с Олесей не соскучишься. За три прошедших дня я узнал о себе много нового, получил пощёчину и оказался отцом нерождённого ещё ребёнка, а так весело мне не было даже в кризис 2008.

И, может, у меня на старости лет крыша едет, но это гораздо увлекательнее бесконечных ног, рук и поз в собственной постели. Тем более, что с виновницей всего этого хаоса можно прекрасно совместить и секс. Вообще, много чего можно, потому что с Олесей, несмотря на всё её фырканье, комфортно. Не удобно, нет, но приятно не только упражняться в пределах одной кровати, но даже сталкиваться характерами.

И впервые за много лет не тянет удавиться от собственного одиночества.

Ещё один взгляд на часы и две прошедшие минуты, вместо ожидаемых десяти-пятнадцати. Встав, я нервно провожу рукой по волосам.

Откровенно говоря, ничего специфического не происходит — нюх на неприятности молчит, приём длится меньше положенного, а с Олесей вряд ли что-то всерьёз не так, но нервозность не проходит. Только усиливается, хотя объективных причин просто нет.

Звонок телефона заставляет вздрогнуть, показывая, что пора бы выдохнуть и вспомнить о возрасте, опыте и самоконтроле. Вот только фото на вызове этому не способствует.

— Что случилось? — Окон тут нет и мне приходится отойти за колонну, отгораживаясь от мира.

— С чего ты взял? — Почти натурально удивляется Кира.

— Потому что просто так ты мне не звонишь. — Пауза на той стороне только подтверждает опасения. — Опять Сашка?

— Я не могу с ним справиться, Кир. — Не жалоба, признание бессилия от явно уставшей женщины. Моей любимой женщины. — Я разговариваю, убеждаю, прошу и даже вру, но толку ноль! Я… Я просто не знаю что делать…

— Где он сейчас? — Очередная моя вина — не справился, забыл, предпочёл думать, что из солдафона отец получше меня.

— Если бы я знала… — вздох перекликается с требовательным «Мама!» и Кира отвлекается на дочь, о которой когда-то мечтала. — У Сашки сегодня должна была быть борьба в два, а в четыре на дом приходит репетитор по биологии, но его всё ещё нет.

— Биология?

— Он хочет стать хирургом, — в её голосе улыбка, а я чуть не давлюсь вдохом. Два года назад он хотел стать военным. Как этот.

Что ещё в жизни собственного ребёнка ты упустил? И не поздно ли очнулся?

— Хорошо, Кир, я понял, — озадаченно потерев переносицу, отзываюсь я. — У меня есть пара идей, проверю в течение часа и отзвонюсь тебе.

— Спасибо, правда! — От желания оказаться рядом и обнять её зудят подушечки пальцев. Олеся спрашивала о чём я мечтаю? Уже много лет только о ней, о Кире. — Как ты сам?

Вопрос настолько неожиданный, что не сразу удаётся сообразить о чём она спрашивает.

— Нормально.

— М-м, — неопределённо тянет Кира. — Хорошо, тогда жду звонка.

И во что Сашка вляпался на этот раз?

Олеся выходит, когда мне окончательно надоедает ждать. И стоило бы зайти поинтересоваться что так долго, но внеплановый звонок Сухорукова нарушает все планы. Поэтому, стоит ей подойти ближе, я поднимаюсь с дивана, жестом предложив идти к выходу.

— Да, Иван Фёдорович, через четыре дня в четыре.

— Я передам секретарю, а она сообщит твоему, — вещает Сухоруков откуда-то, где на заднем плане явственно слышен шелест волн.

— Хорошо, увидимся. — Попрощавшись, я убираю телефон и беру Олесю за руку. Узкая ладонь вызывает странные ощущения, классифицировать которые сейчас не возьмусь даже я. — Что сказал врач?

— Ничего нового, — недовольно морщит нос Олеся, — побольше отдыхать, получше есть и поменьше нервничать.

— И что из этого сложнее всего? — Её бирка у меня и улыбающаяся гардеробщица подаёт мне оба пальто.

— А сам не догадываешься? — фыркает Олеся, засовывая руки в рукава.

— Переходи работать ко мне, и получишь всё это и даже больше. — Её пальцы замирают на второй пуговице, а мои мысли не понимают, как эта обошла их все. Мне тоже интересно, но не признаваться же в очередном своём идиотском порыве.

— И кем? — Олеся приходит в себя даже быстрее меня. — Безотказным юристом?

— Кем хочешь, — пожав плечами, я одеваюсь.

— Самсонов, а «GreenTeam» ты сам себе нарисуешь? И это без учёта общей бредовости идеи.

— Найду другую фирму.

Самое кретинское во всём этом то, что она права насчёт бредовости, но моё сознание продолжает упорствовать.

— Самсонов, у тебя контракт, — с иронией напоминает Олеся.

Контракт, причём не только с Ляшенко. Даже банк — половина беды, есть люди серьёзнее, но увы, на собственную адекватность рассчитывать больше не стоит.

— Проблема в том, что меня это не останавливает. — Вместо тяжёлого вздоха — самоуверенная улыбка, и очередная сверхгениальная мысль. — Поедешь со мной?

— Куда?

И это вместо категоричного «Нет!»? Кажется, проблемы не у одного меня и это радует, в отличие от отвратной ноябрьской погоды.

— Найти и вернуть домой блудного сына. Как видишь, ничего сложного, опасного и нудного. — Порыв ветра поднимает полу её пальто, разметает по плечам шарф и заставляет Олесю поёжиться. —Но сначала заедем тебе за шубой.

— А за губозакатной машинкой мы не заедем? — весело фыркает она и садится в тёплое салонное нутро. — А, вообще, Самсонов, чем надо думать, чтобы тащить любовницу на встречу с сыном? Учитывая ваши итак непростые отношения.

— А ты любовница? — Плевать на руль, есть вещи поинтереснее. Например, податься вперёд, чувствуя отдалённые, но узнаваемые ароматы. Шоколад и солёная карамель — с недавних пор моя личная мания.

— Я твой страшный сон, — полная обещания улыбка дразнит обоих, но мы выдерживаем границу последних приличий. Олеся якобы не замечает как я смотрю на её губы, я игнорирую её участившееся дыхание. — Поехали, думаю мы с твоим сыном найдём темы для разговора.

— Даже не сомневаюсь, — отстраняюсь я с усмешкой и завожу мотор. — Пристегнись.

Длинные гудки говорят о том, что Сашка не желает общаться с этим миром. Или что он снова потерял телефон. Есть, конечно, третий вариант, правда, хочется верить, что на его чёрный список я ещё не накосячил.

— Откуда ты знаешь где он может быть? — отвлекшись от созерцания вечернего города, интересуется Олеся. — Отношения у вас… специфические.

— Не настолько. — До, памятного по прошлым годам, места на набережной ещё десять минут езды, но сомневаюсь, что Сашка попрётся туда в середине ноября.

— И всё-таки. — Мельком брошенный на неё взгляд только подтверждает, что я стал объектом пристального внимания. — Что между вами не так? Или это подростковый максимализм?

— Тебя интересует моя скромная персона? — хмыкаю в ответ, вздёрнув бровь. Жаль, что отвлечься от дороги сейчас не получится. — Ты наконец влюбилась, оценив мою ранимую душу?

— Угум. — Остановка на жёлтый сигнал светофора заставляет сигналить водителей за мной, а Олеся оказывается неожиданно серьёзной. — В перерыве между обмороками. Впечатлилась, знаешь ли, тем, как профессионально ты наносишь нашатырь на вату.

— Я ещё и крестиком вышивать могу, — улыбнувшись, я возвращаю взгляд на дорогу.

— Врёшь? — Чтобы распознать недоверчивый тон, оборачиваться необязательно.

— Вру. — Надо бы повторить наш урок вождения, не будет же она таскаться с ребёнком на такси. — Но у меня полно других достоинств.

— Самсонов, — смеётся Олеся, — все твои достоинства я уже видела.

— И кто из нас после этого пошляк? — Короткий смешок совпадает с нашей парковкой. — Романовская, чтобы ты знала, я и кроме секса кое-что умею.

— Кое-что, — весело фыркает она и первая выходит из машины.

Перед нами — просторная набережная, старейшая в городе, с массивным каменным парапетом, утопленным в асфальт фонтаном и хрЕновым сквозняком на просвист.

— Подожди меня в машине, — морщусь, уже предчувствуя ответ. — У воды тебя сдует.

— Я крепче, чем кажусь, — задирает она нос и первая делает шаг вперёд.

Крепче, но не настолько, поэтому всё, что мне остаётся — идти рядом, чувствуя, как под ледяными порывами ветра полы её пальто хлопают по моей правой ноге. Упёртая ехидна, но другой почему-то не хочется. Пока не хочется и это не то чтобы напрягает, просто настораживает.

Самсонов, ты ведь снова сорвёшься!

Как с Надей? Вряд ли. Такого провала в моей жизни давно не случалось. Изменять, использовать, выпроваживать — было, но чтобы не хотеть от слова совсем…

Чем ближе мы подходим к парапету, тем злее становится ветер. Завывая, он бросает её тёмные пряди то в одну сторону, то в другую.

Сашки здесь нет и на его месте я тоже обошёлся бы без драматичных страданий в минус шесть по Цельсию. В такую погоду страдать вообще сложновато — сразу хочется опрокинуть в себя чего-нибудь горячительного и сесть поближе к горящему камину. Сойдёт и батарея, но на набережной нет и её.

— Идём в машину, — помимо прочих прелестей ветер приходится ещё и перекрикивать.

— Что? — Засмотревшаяся на храм по ту сторону реки, Олеся непонимающе поворачивается ко мне.

Мой жест выходит более чем красноречивым и, кивнув, она шагает обратно. Недолго. Резкий, подталкивающий в спину, порыв ветра заставляет её смахнуть распущенные волосы с глаз. И именно в этот момент камень попадает под каблук.

К счастью, хорошая реакция всегда числилась в том самом списке моих достоинств.

Испуганное «Ах!» уносит ветер, в то время как Олеся уже в моих руках. Чертовски приятное чувство, и думать почему откровенно лень. Какая разница? Просто так бывает, и повезло, что кто-то там наверху решил так обо мне позаботиться.

— Надо было оставаться в машине, — одной рукой убирая с её лица волосы, другой крепко прижимая к себе, с улыбкой сообщаю я.

— В следующий раз так и сделаю, — фыркнув, она дёргается. — Меня уже можно отпустить.

— Можно, но не хочется. — Самое забавное, что ветер стихает именно сейчас. — А ты хоть понимаешь что происходит?

Вечер, огни фонарей, шум реки и холод, который забывается в одном мгновение.

— Очевидно, ты пытаешься меня соблазнить, — упрямо вздёргивает она подбородок, встречаясь со мной взглядом. — Зачем?

— Может потому, что мне нравится тебя соблазнять?

Такая сильная и, одновременно, ранимая в своей самостоятельности, что хочется усадить на диван, накрыть пледом и всучить какао. Такая себе реклама счастливой семейной жизни.

Самсонов, приём! Этого в твоих планах не было!

— Я тебя хочу, Романовская, и уже не уверен, что только в постели. — Неожиданно честное и настолько же весёлое признание. — Есть варианты решения проблемы?

Потому что у меня нет. Особенно такого, чтобы без скандалов, истерик и осознания себя полным кретином. Но, вместо всех на свете язвительных слов, что она могла бы сказать, Олеся просто стоит и смотрит. Недоверчиво, насмешливо, принимая все мои слова за расчётливый умысел, хотя убытки, и в основном моральные, последние дни несу только я.

— Тебе не понравится, — хмыкает она, когда мои губы почти касаются её.

Очередной несостоявшийся поцелуй приносит, сносящий крышу, аромат шоколада и солёной карамели. Её аромат и это притом, что запах резких духов я тоже чувствую. Как и то, что о «не увлечься бы» говорить уже поздно.

Три громких, на фоне пустой набережной, хлопка заставляют нас обоих повернуться. Туда, где в паре десятков метров стоит фигура в знакомой красной куртке с оранжевым рюкзаком на одном плече. Закончив демонстрацию, Сашка поворачивается и идёт в сторону парковки.

— Твой сын? — смотря ему в спину, ровно спрашивает Олеся.

— Вроде того, — вздохнув, отзываюсь я и, взяв её за ледяную ладонь, увлекаю к машине.

Глава 15

— Привет. — Под взглядом светловолосого, растрёпанного и надутого подростка я освобождаюсь от Самсоновской хватки и сажусь в машину. Назад.

Если не знать точно, в жизни не скажешь, что они отец и сын. Жёсткий, темноволосый и резкий Самсонов странно смотрится рядом с угрюмым, но каким-то ранимым парнем. Хотя, может, в этом возрасте они все ранимые, особенно, если чувствуют поддержку за спиной.

А Самсонов — это такая поддержка, от которой просто так хрен отделаешься. И да, я завидую.

Пара минут, несколько явно не дружелюбных фраз и первым в салоне оказывается Саша, а следом, обойдя машину, за руль садится и Самсонов. Который, кстати, подставляет сам себя, вместо того, чтобы налаживать отношения с сыном, таскаясь по бабам. И ко мне тоже.

— Олеся. — В никуда сообщаю я, даже не рассчитывая, что угрюмый подросток отзовётся женщине, которую только что зажимал его отец. И это при живой-то матери. — Олеся Сергеевна Романовская.

— Алекс, — на удивление отвечает он. Глухо, с явным презрением, но отвечает.

Что ж, я не психолог, но что-то мне подсказывает, что Самсонову в очередной раз повезло — Саша не настолько его ненавидит, чтобы послать меня в пешее эротическое вот так сразу.

— Интересное место. — Мне не хочется ни в чём его убеждать, не хочется навязываться в друзья, всего лишь разбить царящую в салоне напряжённую атмосферу. — С непростой историей, начиная со дня строительства и заканчивая недавними протестами.

— Они были правы! — после недолгого молчания раздражённо басит Саша.

— Кто? — отзываюсь я, бросая взгляд на Самсонова. В машине темно, но его профиль хорошо различим в свете едущих навстречу автомобилей, и его нельзя назвать недовольным.

— Мы.

Одно слово, а сколько смысла! Интересно, из той заварушки его тоже вытаскивал Самсонов?

— Вы победили, — легко хмыкнув, я откидываю голову на подголовник и закрываю глаза, — храм не построили, сквер сохранили.

Не расслаблялась бы ты, а то хуже ведь будет…

Может, и будет, но кто виноват, что только рядом с Самсоновым мне удаётся почувствовать себя человеком? Стоит ему оказаться в зоне досягаемости и все токсикозные проблемы исчезают, словно их и не было. Форменное издевательство, но факт. Смешно сказать, однако такими темпами я поверю в сверхъестественное и в то, что ребёнок внутри меня чувствует отцовское присутствие. И успокаивается, когда он рядом, хотя бы так давая мне передышку.

Самсонов сегодня радует и плавная езда то и дело выкидывает меня в сон, потому что ночь получилась тяжёлой. Быстро уснуть после Самсоновского ухода не удалось — сначала взбудораженный организм никак не хотел успокаиваться, потом мне приспичило поесть, потом желудок решил, что полноценный ужин это слишком жирно для одной маленькой меня. По итогу сна за ночь набралось часа три, вряд ли больше, и сейчас организм решил компенсировать недобор, наплевав на компанию и вырубая меня прямо на ходу.

— Конечно, победили! — очередной презрительный фырк вырывает меня из объятий Морфея. — Кто, если не мы? Бизнесмены в стильных костюмчиках, которым на всё плевать? Или их любовницы, повернутые на шмотках?

Мм, камень в мой огород? Если да, то это так себе шпилька, учитывая выдающуюся Самсоновскую наследственность.

— Мне тоже было лень гулять по прошлогоднему морозу, — вздохнув, я снова прикрываю глаза. — До шефа дойти оказалось проще, а уже он списался с Багрицким.

— С Олегом? — В зеркале заднего вида мой удивлённый взгляд встречается с Самсоновским.

— С Олегом.

И, что самое интересное, в тишине, последовавшей за этими словами, напряжения — капля, зато любопытства вагон. И любопытства не нашего — Сашиного, но своё дело я сделала, а дальше мальчики разберутся как-нибудь сами. Без откровенно засыпающей меня.

— Что за Багрицкий? — недовольный своим незнанием, взрывается Саша через минуту.

И Самсонову бы ответить, но нет, на него нападает внезапная немота.

— Олег Багрицкий — очень принципиальный тип и, по совместительству, главный архитектор города, а Октябрьская площадь — его любимый сквер.

И этой информации пятнадцатилетнему парню должно было хватить за глаза, до дома точно, но вдруг разговорившемуся Самсонову-младшему стало интересно. С одной стороны неплохо, но с другой я планировала поспать, пока есть возможность, а не отвечать на миллион вопросов о городе, архитектуре и себе. Особенно, о себе.

А ещё я ни за что не признаюсь, что мне понравилось. Не под странным Самсоновским взглядом.

— Спасибо. — Неожиданная благодарность заставляет поднять глаза и встретиться с серьёзным мальчишеским взглядом, чем-то похожим на мой собственный. — С вами интересно.

— С тобой, — поправляю его, изучая повернувшегося ко мне лицом Сашу. — Не за что.

Ангельская внешность, если забыть про синюю прядь, серьгу в ухе и демонстративно наглый вид, пообтесавшийся за время нашей поездки. Самсонов-старший уже секунд десять как вышел из машины, но сына не торопит.

— Вы… — рассматривая меня с головы до ног, Саша спотыкается о мои ноги, не прикрытые полой пальто, и возвращается к глазам. Надевая с утра юбку, я как-то не готовилась к встречам с подростками. — Ты с ним…

В общем-то, нетрудно догадаться о чём речь в контексте наших объятий на набережной. И соврать бы, хотя бы самой себе, что притязания Самсонова-старшего мне не нравятся, но не после двух обмороков и Шумерского. Потому что Самсонов, в отличие от предыдущих моих любовников, не разменивается на пустые обещания и тонну болтологии — он просто берёт и делает, а это подкупает.

Даже с учётом всей его эгоистичной кобелиной натуры.

— Я не с ним, — качнув головой, вежливо улыбаюсь Саше. Вежливо, но искренне. — А вот ты очень даже, и это важно.

Острый приступ сентиментальности? Может ещё поплачешь?

Может и поплачу, дома и над каким-нибудь пробирающим фильмом. Заодно можно будет и себя пожалеть, позавидовав Сашкиному детству, которого у меня не было. Недолго, пока не вспомню, что именно проблемы с отцом воспитали во мне умение идти вперёд, сцепив зубы. Всё остальное приложилось позже, добавив недоверие и, заложенное в подкорку, презрение ко всем, окружающим меня, мужчинам. Безвольным, слабым и в целом недостойным.

И вот сейчас Саша вполне может огрызнуться, но нет, умный ребёнок ещё мгновение смотрит на меня проницательным серьёзным взглядом. А после молча открывает дверь и выходит к отцу.

Вряд ли за пару минут можно душевно попрощаться с сыном, но вот он, великий и ужасный Кирилл Самсонов — снова садится за руль, не спеша трогаться с места.

— Спасибо.

Слышать это от него — аттракцион неслыханной щедрости, и мы встречаемся взглядами в зеркале заднего вида.

— Не понимаю о чём ты.

Понимаю, но чёрта с два признаюсь в том, что их отношения мне небезразличны. Не потому, что это Самсонов, просто у меня пунктик.

— Не понимай, — хмыкнув, разрешает он, и машина медленно выезжает с парковки. — Домой?

— Домой.

Слишком много случилось за эти дни и обдумать бы, решить что делать, определиться в отношении к Самсонову, но не срастается. И если работа ещё работается, то явления Шумерского я не ожидала, и не готовилась к тому, что придётся его спасать.

Вывеска, другая, третья — центр города словно в тумане. Я как бы вижу его, но не вижу совсем, погрязнув в собственных проблемах. Поэтому и остановку замечаю только тогда, когда мягко хлопает водительская дверь.

— Я думал, что ты уснула, — мягко признаётся Самсонов, подавая мне руку.

— Я думала, что мы едем домой, — качаю головой в ответ.

Высотка на Ивановской набережной мягко подсвечивается со всех сторон и здесь, почти в центре города, смотрится стильно и величественно. Красиво.

Очень по-самсоновски.

— Зачем?

Чтобы увидеть высокий шпиль с красным маячком приходится задрать голову. Какой там у него этаж? Точное число мне не вспомнить, но что-то явно выше середины.

— Решил вернуть тебе брелок, — Самсонов не отпускает ладонь, увлекая меня к подъезду, — в честь заключения договора.

— А мы его заключили?

Как много могут значить сплетённые пальцы в пятнадцать и насколько ничего не значить в тридцать. Грустно, но все эти его прикосновения не оставляют внутри ничего, кроме прозаического интереса. Неужели Самсонов думает, что может приручить меня ходьбой за ручку? Идиотизм полнейший, потому что, даже когда он срывается с катушек, выглядит гораздо искреннее, чем сейчас, строя из себя идеальный идеал.

— Заключим.

Зеркальный лифт идеален настолько, словно тут никогда не ездили дети. И я не сдерживаюсь — легко касаюсь пальцами поверхности, оставляя свои отпечатки.

— Только если ты скажешь зачем тебе это. — Поворот и невозмутимый Самсоновский взгляд. — Честно скажешь, без выкрутасов и лжи, зачем лично тебе я и мой ребёнок.

Зеркала множат борьбу взглядов, но ему придётся уступить. И в этот раз, и во многие другие, если Самсонов действительно хочет быть частью нашей будущей жизни.

— Скажу, но не в подъезде, а за чашкой крепкого кофе… или молока, — исправляется он, задержавшись взглядом на моём животе. — Ты понравилась Сашке, — добавляет Самсонов без перехода, а лифт мелодично дзынькает на двадцать шестом этаже.

— Он сам тебе это сказал? — Да, мне приятно, и удовольствие разливается теплом внутри, даже если Самсонов врёт.

В прошлый визит сюда мне не запомнился ни лифт, ни дверь с биометрическим замком. Помню консоль в прихожей, ванную помню, много чего лишнего тоже помню, но не тёмно-серые 3D панели на стенах прихожей, которая здесь больше холл. А панели, кстати, не грех бы и запомнить — аналогичные, но стоимостью пониже я недавно заказывала для проекта одному из банковских топ-менеджеров.

— Сашка спросил кто ты и где работаешь, — сбросив обувь, Самсонов помогает мне разуться, поддерживая под локоть. Можно подумать, мы давняя супружеская пара, возвращающаяся домой! — И когда мы снова увидимся.

— Вы? — Ну, не может же пятнадцатилетний подростков всерьёз такое ляпнуть! Не после десяти минут разговора.

— Мы, — с нескрываемым удовольствием повторяет Самсонов, увлекая меня в гостиную, — так что придётся тебе мирить меня с сыном.

— Может тебе ещё носки погладить? — насмешливо фыркаю я.

А гостиная-то зря не запомнилась! Эти площади, интерьер в стиле «Лофт», огромный, глубокого синего цвета диван и Самсоновский как бы юрист, сверлящая нас не верящим взглядом. Прелесть, а не дизайн!

Надо будет спросить кто делал. И поинтересоваться, нечто длинноногое и грудастое они предоставляют бонусом или за отдельную плату?

— Привет. — На лице как бы юриста улыбка, но ей больно. Убийственно больно смотреть на мою ладонь в его руке и слышать всё наше издевательство друг над другом. И чтобы понять это не надо быть экстрасенсом, достаточно просто женщиной и человеком. — Извините, не знала, что Кирилл сегодня занят.

Оу, ей даже хуже, чем кажется, потому что Самсонова она игнорирует, обращаясь исключительно ко мне. С прежней профессиональной улыбкой и даже без зубовного скрежета.

— Я с большим удовольствием предоставлю его в ваше полное распоряжении.

Реально с удовольствием, как минимум от того, что сделала доброе дело, не став демонстрировать отношения, которых как бы юрист так боится. Настолько, что видит чувства даже там, где их изначально не было. И мне бы выдернуть руку, но Самсоновская хватка становится убийственной, на грани того, чтобы сделать мне больно.

— Надя? — И вот это он называет диалогом? Пока мужчина прикидывает варианты, две женщины уже всё поняли, проанализировали и сделали далеко идущие выводы. Как бы юрист так очень далеко уходящие от правды. — Что ты здесь делаешь?

— Привезла документы для подписи, тебя сегодня не было в офисе, — Надя невозмутимо кивает на папку, оставшуюся на диване. — Извини, что без предупреждения.

— Срочные? — Как и предполагалось, в Самсоновский системе координат не водится ни сочувствие, ни понимание, и это бесит.

— Как всегда, — Надя легко улыбается, преображаясь в по-настоящему красивую женщину, — надо было ещё вчера. Хорошего вечера, Олеся Сергеевна.

Она проходит мимо, обдавая ароматом пряного парфюма и боли. Я знаю — видела много раз как гордые, казалось, женщины ломались в ловушке какого-нибудь мудака, в роли которого сегодня, всё ещё стоящий рядом, Самсонов. Равнодушный, принимающий как должное и её чувства, и её уход. Как же, он ведь не звал!

— И вам, Надежда Игоревна.

У меня тоже память хорошая, правда, выборочная.

Мягко хлопает входная дверь.

— Молоко будешь? — Пока я возвращаюсь в себя, Самсонов, даже не глядя на валяющиеся документы, подходит к холодильнику и открывает дверцу. — Могу погреть, если хочешь.

Страшно. Просто до ужаса жутко понимать, что один и тот же мужчина может равнодушно вколачивать последние гвозди в гроб любящей его женщины и тут же с искренним интересом ждать ответа другой. И всё это тот, от кого я по дурости забеременела.

— Самсонов… — Вид у меня, похоже, примечательный, что неудивительно — такого скотства мне видеть ещё не приходилось.

— Снова плохо? Обморок? — Он не успевает договорить, а уже стоит рядом, ловя мой взгляд. — Олесь, что не так?

— Ты эгоистичная тварь, Самсонов! — выдыхаю я, отшатнувшись и больно ударившись локтем о столешницу кухонного острова. — И если сейчас ты дашь ей вот так просто уйти, больше никогда меня не увидишь. Ни-ког-да.

Глава 16

— Ты эгоистичная тварь, Самсонов! — Жгучие хлёсткие слова бьют тем больше, чем неожиданнее они оказываются. — И если сейчас ты дашь ей вот так просто уйти, больше никогда меня не увидишь.

Да что за бред?!

— Ни-ког-да.

Что случилось с этим хрЕновым миром? Да, Надя оказалась некстати и невовремя, и о её ключах у нас ещё будет отдельный разговор, но реакция Олеси… Она совсем рехнулась?!

— Что ты?..

— Что я имею в виду? — издевательски переспрашивает она. — Что ты редкостный мерзавец, плюющий на всех вокруг.

Длинный шумный выдох как край моего терпения. Невозможная!

— Олеся, давай мы…

Я старше, я опытнее, но держать себя в руках становится всё труднее. Вместо этого всего усадить бы её, грохнуть по столу кулаком и потребовать объяснений. Хотя бы тех, с какого, вообще, хрена, ей вдруг захотелось побыть матерью Терезой?

— Тебе ведь не сдались ни сын, ни я, ни наш ребёнок! — разводит она руками и завязывает пояс пальто. — Не упали даже, Самсонов. Тебе важнее собственное эго и остатки совести, которые за каким-то чёртом держат тебя рядом со мной. Не знаю зачем, может у тебя там какие-то комплексы…

— Остановись. — Накрученный вчерашним недосексом с Надей, идиотским поведением Сашки и Олесиным вечным недовольством, я с трудом сдерживаю бешенство.

Слишком много всего за слишком короткое время.

Да любой бы рехнулся, а я держусь — пытаюсь её понять, подстроиться. Помню, что беременной женщине до адекватности как мне до добродетели. И получаю что? Правильно, истерику на пустом месте.

— Иначе что, Самсонов? — вызывающе вскидывается Олеся. — Будешь приезжать ко мне только потрахаться? Как к своей Наде, когда скучно и больше не с кем?

Не с кем? Она серьёзно?

Слов не остаётся даже матерных и всё, что я успеваю — перехватить Олесю на полпути к входной двери.

— Я не отпущу тебя в таком состоянии, — отзываюсь холодно. Что в три секунды могло сделать из неё разъярённую фурию? Ревность к Наде? — Олесь, давай поговорим?

— Мне надоело разговаривать, — дёрнувшись, она вырывается из моих рук и резким шагом доходит до панорамного окна.

Нервная, злая, способная вывести меня за секунду. Сильная, гордая, отказывающаяся идти на уступки.

Что делать? Что сказать, чтобы она поняла? В этот раз, с ней, всё по-другому. Удивительно искренне с обеих сторон и, может, именно поэтому нам никак не удаётся договориться. Хотя бы о ненападении.

— Ты только что унизил женщину, с которой спишь, — не поворачиваясь, глухо сообщает она. — Мимоходом, просто потому, что тебе на неё плевать. Как же, ты ведь сам себе хозяин, а всякие притязания знакомых и не очень постельных грелок могут идти дальним лесом. — Олеся резко разворачивается, когда мне до неё остаётся последний шаг. — Так объясни мне, Кирилл, как тебе верить? Особенно, после такой впечатляющей демонстрации.

— Ты — другое.

Засунув руки в карманы, не делая больше попыток приблизиться, я впервые за многие годы верю в то, что говорю. И впервые злость исчезает также быстро, как и появилась.

Верь мне. Доверься, ведь сейчас всё не так.

— Надолго другое? — кривая усмешка касается красивых губ. — Пока тебе не надоест играть в примерного семьянина?

Эта роль мне не давалась никогда.

— Ты не узнаешь, пока не проверишь. — Мой напряжённый взгляд встречается с её.

— А оно того стоит? — Пройдя мимо меня к дивану, Олеся снимает пальто и бросает его на спинку. Передумала? — Моё спокойствие стоит этих эмоциональных качелей?

— Не знаю. — Не глядя на неё я всё-таки достаю молоко из холодильника.

Плита, ковш и размеренные движения успокаивают, но не больше, чем сидящая на моём диване Олеся. Пусть молча, пусть зло, но она здесь, хотя всерьёз удержать её я бы не смог. Только не ту, что, даже ощущая взаимное притяжение, раз за разом утекает сквозь пальцы.

Как же, я ведь никто — так она сказала вчера, а кажется, что пару недель назад.

— Думаешь, это поможет? — Олеся кивает на чашку с какао, которую я ставлю перед ней спустя каких-то несколько минут.

— Не поможет. — Это я могу ей гарантировать, в отличие от всего остального. — Олесь, я понимаю, что… Ладно, ни черта я не понимаю. — Она иронично поднимает бровь. — Особенно, что тебя так выбесило, но. Давай договоримся, мои отношения с другими женщинами тебя не касаются. Никак не касаются, Олесь, и так психовать из-за…

Любовницы? Коллеги? Знакомой?

Разговор снова идёт куда-то не туда, но за последние дни я начинаю к этому привыкать.

— А хорошо ты устроился, — раздражённо фыркает, потянувшаяся было к чашке, Олеся. — Удобненько. И, знаешь, если бы ты планировал остаться моим другом, я бы подумала, но об этом ведь речи не идёт?

— Дружить с тобой я не собираюсь, — качаю я головой.

А даже если и захотел бы, просто не смогу. Вспомнив, я возвращаюсь к шкафам, чтобы принести ей блестящую обёртку.

— Не будь ты собой, я бы даже впечатлилась. — Забрав шоколад, тот самый, который солёная карамель, она вертит его в руках. — Но ты циничный эгоистичный кобель и забыть об этом я не могу. И о Наде не смогу, так какой смысл издеваться друг над другом?

Серьёзный взгляд пробивает меня насквозь. До дыры в солнечном сплетении, и уже плевать почему я так реагирую только на неё одну.

— Чтобы сделать кого-то счастливым? — Кофе должен быть обжигающим, но ни вкуса, ни температуры не чувствуется.

— Для этого мы должны быть гораздо наивнее. — Отложив шоколад, Олеся всё же делает глоток какао.

— Я и не о нас.

Естественно, она уезжает.

Выпивает своё какао в неуютной тишине моей гостиной, без слов одевается и идёт к двери. И хочется уговорить, остановить, заставить остаться, но я молчу, глядя как Олеся надевает сапоги на плоской подошве.

Лучше бы кричала, обвиняла, спорила. Лучше бы злилась, как в самом начале, но она молчит и от этого хочется лезть на стены.

— Я отвезу тебя на работу.

Никогда не отличался альтруизмом, но сейчас по-другому просто не могу. Странные ощущения, но приятными их не назвать.

— Не надо, я сама. — Лёгкая улыбка не должна напрягать, но она почему-то напрягает.

И становится понятно, что спорить бесполезно. Нехорошее предчувствие зудит в ладонях, требуя схватить, убедить, оставить Олесю себе хотя бы на эту ночь, но я продолжаю стоять, засунув руки в карманы брюк. Продолжаю, как никогда ясно понимая, что делаю что-то не то.

Так уже было — в тот день, когда я оказался в одной постели с Меркуловой, долбанной причиной моего развода. Тогда ни к чему хорошему это не привело, сейчас тоже вряд ли, но против воли этой конкретной женщины я — редкостная тряпка.

Криво усмехнувшись, я шагаю вслед за ней.

— Обед?

Моя ладонь удерживает её — ледяную, словно Олеся не какао пила, а ныряла в сугроб.

— Самсонов, — наконец, возвращается она в себя, — с тобой следующие полчаса не предугадать, а до обеда больше двенадцати часов!

— С тобой тоже… весело.

Проблемно, сумасшедше, непредсказуемо, но от этого не менее желанно. И для такого, как я, ненавидящего лишние сложности в одноразовых связях, это чертовски странно.

— Пока.

Олеся улыбается без тени насмешки и выходит, а я закрываю за ней дверь. Закрываю, чувствуя давящее желание выйти, догнать, сделать что угодно, но не отпускать. Вместо этого, хмыкнув, я возвращаюсь в гостиную.

Кофе резво утекает в канализацию, мне требуется что-то покрепче, и на балкон я иду с бутылкой в руке, вот только вместо квадратного стеклянного бока у меня ноль пять газировки. Мало ли, форс-мажор никто не отменял. Олеся ведь может банально не найти такси, и нет, на это я не надеюсь — просто так и не уймётся свербящее беспокойное ощущение где-то в районе солнечного сплетения.

Сбросив пиджак и галстук в соседнее кресло, я откидываю голову на спинку и прикрываю глаза.

Странно. Кажется совсем недавно на таком же, но другом балконе мы сидели с Кирой. Да, то, как она застала меня на Меркуловой не назвать приятным зрелищем, но тогда у меня даже сомнения не закралось в том, что Кира простит. Побесится, конечно, вымотает мне все нервы, оставит на голодном сексуальном пайке. Возможно, переедет, в качестве жестокого, но поучительного жизненного урока.

Но не уйдёт!

Видимо, я слишком плохо знал свою жену. Любил — да, до одури, хоть это не мешало мне спать с другими, но не знал. Даже предположить не мог, что моя пантера окажется настолько принципиальной, отказавшись от всего, кроме собственной гордости.

И выиграет, получив в награду незамутнённое абсолютное счастье.

Кто же знал, что этот солдафон окажется соседом её отца…

Такого проигрыша в моей жизни ещё не случалось ни до, ни после. Пока не появилась Олеся.

Эту назвать пантерой язык не повернётся, для меня она скорее саблезубая белка — отхватит руку по локоть и ускачет в дальние дали. И ищи её потом до потери пульса, сознания и остатков терпения.

Потому что, если Кира поддалась сразу, так, что жениться я готов был после третьего свидания, с Олесей так не проканает. Смешно, но, уверен, стоит мне рискнуть и озвучить предложение, она рассмеётся мне в лицо. Ребёнок? Да, эта новая жизнь откликается во мне теплом и каким-то непривычным желанием защитить, но хрена с два Олеся примет это за аргумент.

Не в этой жизни.

Рука сама собой тянется за телефоном, но вместо того, чтобы набрать номер, который хочется, на экране высвечивается тот, который набрать надо.

— Слушаю, — с протяжным усталым вздохом.

— Ты меня любишь?

В этой квартире балкон выходит на парк. В той, где мы жили с Кирой, находиться одному оказалось невозможно до такой степени, что первые месяцы я предпочитал гостиницы. Потом, конечно, переехал, но продать квартиру на Комсомольской так и не смог — она всё ещё стоит памятником моей счастливой жизни. И отказаться от неё — как будто раз и навсегда признать, что всё. Конец.

Хотя мозг понимает это и без ненужных уже метров.

— Кирилл, давай мы…

— Да или нет? — Надя молчит, я молчу, хотя поговорить стоило давно.

— С каких пор ты задаёшь вопросы, на которые сам знаешь ответ? — Наконец, после долгого молчания, равнодушно интересуется она.

Дня три, с тех пор, как накатило осознание собственного кретинизма.

— Если хочешь, я устрою тебя в любую другую компанию города. На тех же условиях и с той же зарплатой.

— Щедро. — Её, вообще, можно вывести из себя? — Только с чего вдруг мне этого хотеть?

— Потому что это конец. — Стоило сказать и пришло понимание — так и есть. — Я мог бы извиниться, но какой смысл в словах…

Никакого, хоть, порой, они и бьют по темечку сильнее удара в челюсть.

— Знаешь, Кирилл, — усмехается Надя, — люди извиняются, чтобы их прощали. Просто чтобы ты был в курсе. Но тебе всё ещё плевать и на меня, и на мои чувства и, тем более, на моё прощение. А твоё «это конец» вполне можно было прислать запиской с очередным букетом. И конвертом с отступными, тебе ведь проще мерять всё деньгами. — Она замолкает, но ненадолго. — Это знаешь ты, это знаю я. Так зачем тогда ты мне звонишь?

Зачем? Потому что Олесино «Ты эгоистичная тварь, Самсонов!» всё ещё бьёт по ушам. Потому что не хочется выглядеть совсем уж мерзавцем в её глазах. Потому что после вчерашнего вечера между мной и Надей ничего больше не будет.

— Потому что мне не всё равно.

На Олесю — нет, все остальные по-прежнему могут катиться дальним лесом.

— Значит, кому-то повезло больше, чем мне. — Плачь, кричи, злись, но нет, Надя выше этого. Хотя и понимает больше, чем я хочу сказать. — Я не собираюсь увольняться, расслабься. В конце концов, мало ли кто с кем спит, а работу свою я люблю даже больше тебя, да и все эти обиды отдают подростковым максимализмом. Просто сделаем вид, что мы остались друзьями и постараемся не пересекаться больше, чем нужно.

Решение адекватное, совесть отпустила, так почему не становится легче?

— Знаешь, я рада, что ты это сказал, — добавляет Надя, — потому что сама бы не смогла, но это не делает тебя хорошим, Кирилл. Даже примерным не делает, кому бы ты не хотел доказать обратное. И сделай одолжение, — она останавливается на мгновение, — не звони больше.

Глава 17

Ночь проходит муторно.

Настолько, что вместо сна я иду делать «компот» только затем, чтобы отвлечься. И отработанные движения успокаивают, а мозг напоминает, что ехать в офис всё-таки придётся. Но сегодня это даже плюс — у начальника безопасников появится возможность отработать зарплату, выясняя всё, что возможно про полудурка и Логиненко.

И если с первым всё относительно понятно, то со вторым я сталкивался разве что на благотворительных вечерах и прочих мэрских встречах. В памяти всплывает среднего роста подтянутый мужик с сединой и режущим взглядом, из тех, что живут по волчьим законам и всем остальным советуют то же.

Договариваться? Сложно, но возможно. Деньги его вряд ли устроят, Логиненко предпочитает брать долги кровью, вот только выбора нет ни у него, ни у меня. Я обещал Олесе разобраться, и разберусь хоть с самим чёртом, лишь бы она не полезла в это дерьмо.

И сдать бы Шумерского, разом решив все проблемы, но вряд ли её это устроит.

Бессонные ночи хороши только тем, что в семь утра я собран и готов бороться со всеми экономическими кризисами одновременно. И не только экономическими, что доходит уже в машине.

Хочу её увидеть. Просто хочу и всё, а остальное может подождать. Тем более, что даже повод есть — извиниться за вчерашнее и сообщить, что такого не повторится. Знаю, звучит как детская отмазка, а в качестве извинений…

— Миш, привет. У тебя есть свободное время на сегодня?

— Рабочий день на дворе, — хмыкает тот в ответ, — трек пустой, ни одной записи.

— Считай, что одна есть. — До Олесиного дома остаётся минут пять езды. — Запиши меня часа на три после пяти, дальше разберёмся.

— Без проблем, жду.

С автодромом надо договариваться заранее, с картингом же всё в разы проще, поэтому мы вполне можем начать с малого.

Вот только начинать не с кем, потому что Олеся не открывает, и, если с домофоном проблем не возникло, то сейф-дверь без признаков жизни бесит. Не может быть, чтобы она уехала в полвосьмого утра! Трудоголизм, конечно, вещь в работе полезная, но не тогда, когда офис с десяти, а эти их фрилансеры приходят чуть ли не к обеду.

Кулак с силой врезается в дверь, создавая вибрацию в куске железа, но толку ноль. Острое разочарование подливает масла в огонь раздражения. Нет ничего отвратнее чувства, когда искренне хочешь порадовать женщину, а в ответ получаешь «не очень-то и хотелось». Хуже только вот так, когда её просто нет.

Руки сами тянутся к телефону, но абонент оказывается не абонент.

Куда она делась? Последний раз с силой нажав на звонок, я собираюсь уходить, но из соседской двери выходит пожилая женщина с маленьким ребёнком. Увидев меня, она готовится было, грудью защищать кровиночку, но внимательный взгляд проходится по распахнутому пальто, костюму и телефону в руке.

— Вы к кому? — Голос ещё недовольный, но уже не враждебный.

— Здравствуйте, вы не знаете где ваша соседка? Романовская Олеся Сергеевна.

— Так Олеся уехала, — расслабившись, пожимает плечами соседка. — Я вчера из окна видела, как она садилась в такси с сумкой в руках.

Сжимающаяся со вчера пружина тренькает, разжимаясь, отдаваясь гулом в голове.

— Не подскажите во сколько это было? — Кто бы знал в какой именно момент пригодится умение держать себя в руках. Олеся и сбежала? Вот так просто?

— У меня бессонница, — поясняет соседка, — так что время могу сказать точно, было пятнадцать минут первого ночи.

Финиш.

— Спасибо, вы мне очень помогли.

Всё, на что меня хватает— освободить лифт всё же опасающейся меня пенсионерке и предпочесть лестницу. Мыслей в голове нет, сплошной вакуум. Как она, вообще, до этого додумалась? С чего вдруг? С каких пор вместо того, чтобы решать проблемы, Олеся от них убегает?

Да, я мог переусердствовать, но можно ведь поговорить, объяснить, шантажировать, в конце концов. Договариваться, а не молча сбегать в неизвестном направлении. Хотя… В зеркале заднего вида отражается кривая усмешка.

Хочешь поиграть в прятки? Поиграем. Только без жалоб, когда я тебя найду.

До офиса я долетаю спустя пятнадцать минут и два жёлтых светофора, и, стоит ресепшн увидеть меня в дверях, смазливые девочки бледнеют. Несмотря на внешность нимфеток, работают они здесь не первый год и представляют чего можно ждать от такого начальства.

— Доброе утро, Кирилл Александрович! — Больше писк, чем положенное по должности приветствие, но сегодня мне плевать.

— Доброе утро, Кирилл Александрович. — Аня воспринимает моё явление в приёмной гораздо спокойнее, хотя выглядит не намного старше тех, что внизу. — Кофе?

— Начальника СБ. — Холодным тоном можно вымораживать стены, но Аня потому и секретарь, что стрессоустойчивость у неё на уровне. И профессионализм.

Тёмно-серые стены, массивный стол и панорамное окно с видом на город. Раньше интерьер задавал нужное настроение, сейчас бесит. Хотя сейчас всё бесит, даже плавающая на границе сознания робкая мысль «А может она никуда не уехала?»

Как же, не уехала! Кто угодно, но не Романовская. Особенно, после вчерашнего «никогда меня не увидишь».

Обернувшись на едва слышный стук, я молча наблюдаю, как Аня ставит на стол кофе.

— Алексей Иванович будет через пять минут, — рапортует она, заметив мой взгляд. — Что-то ещё?

— Во сколько сегодня летучка? — Вообще плевать, но надо как-то снизить градус ярости в собственном организме.

— В одиннадцать, отсутствующих не будет.

Высокая яркая молодая блондинка стоит передо мной, готовая исполнить любое распоряжение, а перед глазами Олеся. Со злостью в глазах, которая едва ли больше моей сегодняшней. И с её «Ты эгоистичная тварь, Самсонов!»

Тряхнув головой, я отбрасываю образ, который только злит. Вот найду и отшлёпаю, и пусть врёт, что ей не нравится!

— Спасибо, вы свободны.

Раздражённо выдохнув, я сажусь за стол и набираю Ляшенко, но Павел Петрович подтверждает, что Олеся взяла недельный отпуск, по семейным обстоятельствам. И что это никак не скажется ни на моём проекте, ни на нашем сотрудничестве.

Да плевал я и на проект, и на сотрудничество!

— Кирилл Александрович, вызывали?

Осознав, что голос Саитова вырывает меня из ступора, в котором телефон всё ещё зажат в ладони, я бросаю его на стол.

— Присаживайся, Алексей Иванович. Чай, кофе?

— Предпочту сразу к делу, вы же знаете. — Крепкий двухметровый, предпенсионного возраста мужик садится в кресло для посетителей, на его фоне разом ставшее каким-то детским. — У нас какие-то проблемы?

— Скорее, лично у меня, — с нехорошим прищуром признаюсь я ему. — И мне позарез нужна твоя помощь…

Ночь, балкон, компот. Тот самый, что три грёбанных дня стоит у меня в холодильнике, ожидая хозяйку. Ту самую, что тупо исчезла на просторах области так профессионально, словно каждый день только этим и занималась. Полудурок бы обзавидовался, но ему не грозит, мозга не хватит. И утешиться бы тем, что талантливый человек талантлив во всём, но кто бы знал, что в Олесе кроется такая гениальность!

Естественно, эта зараза сдержала обещание — исчезла и уже три дня я только что с собаками её не ищу. И да, три дня — не три года, но хрена с два от этого становится легче. А, чтобы мне наверняка сдохнуть от трудно классифицируемых чувств, сегодня днём позвонил Сашка, предложив встретиться.

Мне.

Сам предложил.

Жаль, от такого не страхуют, потому что, услышав это, я едва не подавился кофе. И с трудом удержался от того, чтобы спросить что он пил. Может, не совсем по-отцовски, но после двухлетнего молчания это как купить доллар за тридцать, а на следующий день продать по шестьдесят — фантастическое везение. Правда, везение недолгое, потому что Сашкино «Пусть Олеся тоже приезжает» резануло по самому что ни на есть живому — по органу, в наличие которого я уже давно сомневался.

После того разговора кофе пришлось допивать залпом. Бессонные ночи в двадцать и бессонные ночи в сорок это уже немного разные ночи, так что кофе заменил мне чай, воду, алкоголь. А такими темпами скоро потечёт и по венам.

Потому что Олесин побег это самое хреновое, что случилось за последние чёрт знает сколько лет.

Жаль, работу никто не отменял. Так себе, конечно, похвала, но некоторые дела кроме меня решать оказалось некому. С другой стороны, это хотя бы немного отвлекало от отчётов безопасников, в которых «не найдено» чередовалось с «не указано», а результат был разве что по полудурку с Логиненко.

Причём результат такой себе, малоинформативный.

Потому что Шумерский оказался альтернативно выдающейся, но предсказуемой личностью. О чём вообще говорить, если у него на роже написано, что он тип скользкий, но трусливый, а перечисление нажитого им имущества не интересовало меня вовсе.

С Маратом Ильясовичем Логиненко дела обстояли поинтереснее, хотя бы потому, что информация по нему больше походила на остросюжетный роман, чем на жизнь и деятельность относительно честного бизнесмена. Очень относительно, так что первое, что меня нервировало — не решил ли он разобраться с полудурком через Олесю. Одна только мысль о том, что Логиненко мог вспомнить о своих мафиозный замашках и организовать её отъезд, заставляла панически сжиматься тот самый орган, в анатомических учебниках называющийся сердцем.

Но нет, Олеся уехала сама, отправившись на железнодорожный вокзал и сойдя с поезда до того, как добраться до места назначения.

Хреново, но факт — она сбежала.

Ещё хреновее, что сбежала от меня, но запись к гинекологу на следующий четверг радует хотя бы тем, что вернуться Олеся планирует. А я планирую её найти.

— Кирилл? Кирилл Александрович, ты меня слышишь? — Лёгкое похлопывание по ладони возвращает в реальность.

— Простите, Иван Фёдорович, задумался.

Нет, Олесю надо найти и срочно, потому что подвисать, засмотревшись на тёмно-синюю папку со счётом, ни разу не адекватно.

— Я хорошо помню как ты так задумывался в прошлый раз, — понимающе улыбается Сухоруков, — и поэтому на правах давнего и старшего товарища спрошу, у тебя что-то случилось?

— Ничего особенного.

Куда она там купила билет? В Москву?

— Ну раз так… — Разговор возвращается в прежнее русло и через час мы выходим к стоянке вполне довольные друг другом.

Только моего довольства хватает ненадолго, пока Сухоруков не роняет на прощание:

— Переживать из-за женщины, Кирилл Александрович, не стыдно, — и без объяснений уходит в закат, скрываясь в недрах, подогнанного водителем, автомобиля.

А я переживаю?

Этот вопрос зудит на заднем плане, пока я звоню Саитову, выясняя точно ли Олеся покупала билет в столицу, и прошу сбросить мне маршрут поезда со всеми остановками. Моя самая самостоятельная ехидна, какой бы ни была злой, не станет рисковать здоровьем ребёнка, а, значит не полезет в самую глушь.

И, значит, у меня есть все шансы её найти.

Чтобы заехать домой, отменить встречи на ближайшие четыре дня и забить в карты первый пункт назначения уходит не больше часа. Навигатор верит, что ехать до Дружинино три часа девятнадцать минут и, может, так бы и было, если бы я не искал Олесю.

Сумка с вещами приземляется в багажнике, а моё нетерпение всё больше гонит из города. Вот только слова Сухорукова никак не отцепятся, продолжая взрывать мозг.

Ладно, я беспокоюсь. Несложно признаться, учитывая, что у неё под сердцем мой ребёнок, а с самой Олесей у нас куча нерешённых проблем, но стыд?.. Не тот возраст, и я тоже не тот. Хотя… Нет, никакого стыда за собственные дёрганья, но неловкость есть и пора бы признать и это.

Признать, что мозг где-то глубоко внутри всё ещё считает её Олесю очередной одноразовой связью, и реагирует соответственно. Полный аут, но недели мало, чтобы переосмыслить свои принципы. Зато хватает, чтобы целиком и полностью слететь с катушек во всём, что касается одной конкретной женщины.

И это не говоря о том, что самый адовый ад ещё впереди, как только мы дойдём до содержания её и ребёнка.

Содержания… Так и вижу куда именно она пошлёт меня с этой формулировкой. Только хрена с два я позволю ей убиваться со своими проектами в промежутках между кормлением и заботой о моём ребёнке. Смешно. Она считает нерождённого ещё малыша своим, я — своим и по факту оба правы, он как бы наш, но конкретно это слово несёт слишком близкий смысл. Интимный.

Наш ребёнок.

Усмехнувшись и покачав головой, я выруливаю на окраину города.

Он мой и её, но не наш. Нашей была только та первосентябрьская ночь, когда перемкнуло обоих. Настолько, что действий я не помню, зато ощущений столько, что аукается до сих пор. Каждый раз, стоит встретиться с ней взглядом, и прошибает по самое не хочу. И ещё эта солёная карамель…

Мелькнувший на мгновение одуряющий аромат бьёт по ноздрям и тормозам.

Сзади звучат недовольные гудки тех, кому не понравилась моя резкая остановка, но всё, что меня волнует — глубокий вдох. И я чувствую запах кожаного салона, какой-то ненавязчивый ароматизатор, даже собственный одеколон, но не её привидевшийся аромат. Хотя…

Под какофонию матерящихся автомобилистов пальцы нащупывают в кармане куртки брелок, тот самый, который я планировал ей отдать в последний наш вечер. Кто же знал, что чёртова судьба решит преподнести мне такой подарок! Или урок? В любом случае, ей удалось и то, и то, хотя считать разрыв с Надей подарком… Но никто и не обещал, что будет легко.

Включив аварийку, я достаю ХАмсу, подняв руку до уровня глаз. В неверном свете проезжающего мимо потока она переливается всеми оттенками чёрного, ничем не напоминая глаза одной вредной заразы. Вот только я помню, и сейчас, в этот самый момент, стоя посередине объездной дороги, готов признать, что меня зацепило.

Сильно. Неожиданно. До звона в ушах и «какого чёрта ты творишь?»

Поэтому я не сплю долбанную третью ночь. Поэтому постоянно прокручиваю в голове наш последний разговор. Поэтому еду наугад непонятно куда и сказать бы, что непонятно зачем, но нет. Понятно.

За женщиной, единственной из всех, кого мог бы назвать своей.

И за своим последним шансом.