Бывает и хуже? Том 12

Глава 1

Тарасенков смотрел на меня и ждал. Я смотрел на Тарасенкова.

Пауза тянулась. В кабинете тихо гудел кондиционер. Молчание — это хороший инструмент. Люди его очень часто не выносят.

— Я не совсем понял вопрос, — сказал я.

— Да всё вы поняли, — мягко ответил Старовойтов.

— Тогда объясните для протокола.

Слово «протокол» я вставил намеренно. Диктофон лежал в наружном кармане, микрофоном наружу. Пусть будет ясно, что разговор я считаю официальным.

Тарасенков глянул на мэра. Тот чуть заметно повёл плечом.

— Дмитрий Игоревич выразился неудачно, — сказал Старовойтов. — Речь не о конверте, Александр Александрович. Вы не тот человек, которого можно купить деньгами.

Приятно, когда тебя хвалят. Особенно те, кто только что попробовал купить.

Старовойтов чуть придвинул стул. Тарасенков открыл папку и достал три листа.

— Мы говорим о сотрудничестве, — сказал мэр. — Завод входит в город. И не хочет новых скандалов. Теперь завод официально будет заниматься удобрениями, и более ничем. Очистные сооружения вы видели, и убедились, что мы намерены позаботиться о городе. А город доверяет именно вашему мнению. Значит, договариваться надо с вами.

— О чём?

— Например, ремонт в вашем детском отделении. Новый аппарат УЗИ. Закупка новых автомобилей, в том числе для скорой.

Я слушал и ловил себя на неприятном. Мне это было нужно. Не им, а мне.

— А что взамен?

— Просто пара формальных бумаг, — Тарасенков развернул ко мне документы. — Договор на периодические медосмотры персонала. Вы сами сегодня предложили проходить их у вас. Мы согласны. Договор на утилизацию отходов. Через ваш действующий контракт. И акт инспекции. Что вы осмотрели производство и претензий не имеете.

Я откинулся на спинку стула. Первая бумага была настоящая. Третья вполне логичная. Но вот вторая…

— Дмитрий Игоревич, — сказал я спокойно, будто из любопытства. — Объясните мне, я не химик. Вы производите удобрения?

— Минеральные удобрения и агрохимию, да.

— У вас четвёртый класс опасности отходов. У нас медицинские, класс Б и В. Это разные лицензии, разные контейнеры, разные полигоны.

— Мы в курсе.

— Тогда зачем вам наш контракт? — спросил я. — Вам он ничего не даёт. Он вам даже мешает.

Тарасенков не сбился ни на секунду.

— Экономика, — сказал он. — У вас вывоз идёт два раза в неделю, машина уходит недогруженной. Мы платим за долив, вы получаете скидку на тариф. Ваш перевозчик сам предлагал такую схему в области, я проверял.

Ответ явно подготовили заранее. Он даже интонацию не изменил.

Я перевёл взгляд на Старовойтова. Он смотрел в окно.

Вот это было интереснее всего. Мэр умеет держать лицо, я это знал. Но сейчас он вышел из разговора ровно на той бумаге, о которой я спросил.

— Александр Александрович, — сказал он, не поворачиваясь. — Вам предлагают отличный вариант, выгодный. И вы сидите и считаете классы отходов.

— Считаю, — согласился я.

Я сидел и слушал себя. Ждал. Голос молчал.

Он сказал одно слово, когда этот разговор только начался. «Опасность». Больше ничего. Я ждал второго сигнала весь разговор, и второго не было.

Значит, опасность не в этой комнате. Не в этих людях и не в этих трёх бумагах. Она где-то рядом, но не здесь.

Ладони у меня были сухие, и это тоже что-то значило. Тело обычно понимает раньше головы. Сейчас тело было спокойно.

— Хорошо, — сказал я. — Мне нужно время.

— Сколько? — спросил Тарасенков.

— Три дня, — сказал я. — И копии договоров сейчас.

Тарасенков сложил листы обратно в папку. Аккуратно, ровняя края.

— Копии подготовит юрист, — сказал он. — Это пока черновики. Я не даю черновики на руки, вы же понимаете. Потом скажут, что мы что-то подменили.

Я кивнул, ну конечно.

Он дал мне посмотреть, но не дал забрать. Значит, второй договор не должен покидать этот кабинет в бумажном виде.

— Тогда и подписывать буду по чистовику, — сказал я. — С нашим юристом.

— Разумеется.

Старовойтов наконец повернулся от окна.

— Александр Александрович, — сказал он. — Я вам одну вещь скажу по-человечески. Без завода этот город умрёт за десять лет. Вы это знаете лучше меня, вы у себя видите, кто остаётся, а кто уезжает. Завод даёт рабочие места, даёт бюджет городу.

— Знаю, — сказал я.

И правда знал. У меня в приёмном отделении это видно лучше, чем в любой статистике. Молодых почти нет. Есть старики и есть дети стариков, приехавшие на похороны.

— Так не мешайте, — он поднялся. — Или хотя бы не мешайте с той стороны, с которой не разбираетесь.

Мы вышли из кабинета. В коридоре пахло свежей краской и чем-то кислым под ней. Лену привели через пять минут.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Да, — сказала она. — Меня по цехам водили.

Мы попрощались у административного корпуса. Тарасенков пожал мне руку. Старовойтов сказал что-то про «жду решения» и ушёл к своей машине.

Костя ждал за воротами, у обочины. Внутрь его так и не пустили.

Мы сели, я закрыл дверь. И только тогда выдохнул.

— Костя, поехали, — сказал я.

Машина тронулась, я достал диктофон и выключил его.

— Саш, — Лена открыла тетрадь на коленях. — Я всё записала, что видела.

— Читай.

Первый цех это упаковка, там было пусто, ещё даже оборудование не распаковали. Второй цех это был склад сырья.

— В третьем меня дальше входа не пустили, — сказала она. — Но я успела посмотреть.

— Что там?

— Синие бочки, литров по двести. И маркировка.

— Какая?

— Я не поняла, — призналась она. — Буквы латинские, и цифры. А ещё там стоял рабочий в респираторе.

— Полнолицевой? С двумя фильтрами?

— Как маска, на всё лицо, — она показала рукой у щеки. — И такие штуки по бокам.

— А тот, кто тебя вёл?

— А он без ничего, — сказала она. — Совсем. Я спросила, он сказал, там ничего опасного, это по регламенту положено.

Один человек в полной защите. Второй рядом с ним в рубашке. Так бывает, когда защита нужна только тому, кто работает с веществом. И только тогда, когда работа идёт.

— Ещё что?

— График смен, — Лена перевернула страницу. — На стене висел, в коридоре. Ночные расписаны на месяц вперёд.

Я повернул голову к ней.

— Точно ночные?

— Точно. С восьми вечера до восьми утра, фамилии. Я не всё успела, но там до тридцатого числа всё заполнено.

Завод не запущен. Они всё ещё собирают все разрешения и бумаги. А ночные смены уже есть.

— И последнее, — сказала Лена. — Это, наверное, ерунда.

— Говори.

— В раздевалке объявление висело о наборе, — она посмотрела в тетрадь. — Требуются лаборанты-химики с опытом органического синтеза. Зарплата от ста пятидесяти тысяч.

Это очень солидная сумма для Аткарска. И зачем им химик? Удобрения смешивают, их не синтезируют. Для смешивания нужен технолог и лаборант с техникумом.

— Лена, — сказал я. — Тетрадь никому не показывай. И не переписывай заново, набело.

Лена закончила читать, и отдала мне свои записи. Мы вернулись в больницу к пяти. Я отправился к себе в кабинет.

Почему молчит голос? Мне бы пригодились ещё какие-то подсказки о том, что вообще происходит.

Надо было решить ещё пару рабочих вопросов, и я отправился в приёмное отделение. Там суетился Шарфиков.

— Саш, ты вовремя, у меня тут что-то странное.

— Что такое?

— Парня двадцатилетнего направил с домашнего вызова. Не понимаю, что с ним, но что-то не так.

На кушетке в приёмном отделении действительно сидел молодой парень. Худой, в футболке, с дрожащими руками. И очень бледный.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Артём. Артём. Вы это… там дверь, там за дверью, вы посмотрите, я не могу.

Речь сбивчивая, очень непонятная.

— Пульс сто сорок, — сказал Шарфиков. — Я мерил три раза. Давление сто пятьдесят на девяносто.

Я посветил фонариком в глаза. Зрачки были широкие, на свет не реагировали.

— Артём, вы спали когда последний раз?

— Не, я не спал, я не хочу, мне не надо, — он замотал головой. — Мне работать надо. Я работал.

Я взял его за руку. Кожа была сухая и горячая.

— Где вы работаете?

Он посмотрел мимо меня, на дверь.

— Там, — сказал он. — Ну, там.

Больше ничего внятного я не получил.

— Родители его сказали, что он просто переутомился, — сказал Шарфиков. — Мол учится заочно, работает.

Мидриаз, тахикардия сто сорок, гипертензия, третьи сутки без сна, тревога с идеями преследования, сухость во рту, тремор. Это не переутомление.

— Кровь, ЭКГ, глюкозу, электролиты, — сказал я. — И терапию симптоматически. Ночь пусть лежит здесь, никуда не переводите.

— Саш, а что это?

— Интоксикация, — отозвался я. — И из-за неё вегетативный криз. Изотонический раствор пусть в терапии не жалеют.

— Чем интоксикация?

— Не знаю, — честно сказал я. — Поэтому и не переводите.

Шарфиков кивнул и занялся оформлением, а я полистал журнал приёмного отделения. Нашёлся похожий случай, мужчина, тридцать один год. «Вегетативный криз». Тахикардия, тревожность, отпущен с рекомендациями.

Не нравится мне всё это…

Вернулся к себе, и меня сразу вызвал Кречетов. Я рассказал ему всё, что произошло на заводе, ничего не утаив.

Он слушал молча, ни разу не перебил.

— Александр Александрович, — сказал он. — Медосмотры нам нужны, это деньги в кассу и это законно. Акт точно подписывать не стоит. Никакой инспекции вы не проводили, у вас нет полномочий, и это ваша защита, а не их проблема.

— А второй?

— А второй мы даже не обсуждаем, — сказал Кречетов. — Я не подпишу, и вы не подпишете.

— Обоснование?

— Обоснование простое. Наш контракт на медотходы — это моя лицензия и моя подпись. Если через нашу машину поедет что-то не наше, отвечать буду я. А я в тюрьму не собираюсь.

Мы посидели молча. За окном проехала скорая, коротко мигнув мигалкой без звука.

— Юристу звонили? — спросил Кречетов.

— Сейчас позвоню.

Михаил Борисович взял трубку на третьем гудке. Я пересказал ему то же самое.

— Копии на руки не дали?

— Нет.

— Значит, договора не существует, — сказал он. — Юридически вы сегодня не видели никакого документа.

— Я его читал.

— Вы его читали, но подтвердить не можете. Запомнили название?

— «Договор на оказание услуг по транспортированию и утилизации отходов», — сказал я. — Пункт про долив к нашему рейсу.

— Так, — он что-то записывал. — Александр Александрович, сегодня же сядьте и напишите служебную записку на имя Кречетова. Своими словами, всё, что видели и слышали.

— Зачем?

— Затем, что через месяц это будет единственный документ, где всё зафиксировано вовремя, — сказал он.

— Сделаю.

— Схему я вам объясню, если хотите.

— Хочу.

— Медицинские отходы, класс Б, никто не проверяет по составу, — сказал Михаил Борисович. — Их не вскрывают, а только взвешивают и жгут. Или везут на полигон по накладной. Понимаете?

Я понимал.

— То есть в наш пакет можно положить что угодно.

— В ваш пакет можно положить что угодно, и никто никогда не узнает, — сказал он. — Это идеальный канал. И работает он в обе стороны, Александр Александрович. Не только на вывоз.

Я не сразу сообразил, что он имеет в виду. А когда сообразил, стало холодно в кистях.

— Вы про завоз.

— Я про завоз, — сказал он. — Ваша машина проезжает любые посты. Её никто не досматривает. Завтра я к вам приеду сам, а послезавтра на подписание пойду с вами.

Он положил трубку.

Я сразу же написал служебную записку. Писал сорок минут, от руки. Потом перепечатал. Отдал Кречетову под подпись в журнале входящих. Он подписал и убрал в сейф.

Вечером я сразу отправился домой. День был долгим, и поэтому просто хотелось отдохнуть и всё обдумать. Лиля весело рассказывала про дела в приюте, а я вспоминал разговор на заводе. Ночные смены, странное оборудование, химик…

Утром мой рабочий день начался со стоматологов, которые пришли ко мне в кабинет втроем. Кажется, они окончательно сдружились.

— Беда, Сань, — сказал Ренгачёв. — Компрессор сгорел ночью.

Я потёр глаза. Проблемы начали сыпаться одна за другой, как специально!

— Работать можете?

— На одном кабинете, — ответил Измайлов. — Там свой старый стоит, маленький. Он две установки не держит, только одну. А у нас очередь, и удаление, и кариесы.

— Сколько новый компрессор стоит?

Ренгачёв назвал цену. Оказалось, что ремонт стоит дороже нового компрессора.

— Как ремонт может быть дороже нового?

— Мотор надо менять и ресивер, — объяснил Розов. — У него ресивер проржавел изнутри.

— Значит, ремонт не рассматриваем.

— Так денег на новый нет, — сказал Измайлов. — Я к завхозу ходил, он говорит, что и так трат много.

Ох.

— Так, до конца дня даёте мне список по срочности. Кого нельзя тянуть, принимайте на одном кабинете, но в две смены. До восьми вечера. Оплатим переработки, — решил я.

Стоматологи кивнули.

— Вы сказали, у вас есть старый маленький компрессор. Ещё такие в больнице есть?

— Есть, — вспомнил Измайлов. — В физиотерапии стоял, под ингалятор. И в ЦСО был воздушный, я его в акте видел весной.

Я снял трубку и вызвал Чердака.

— Чердак, слушай, — сказал я, когда он пришёл. — Мне нужен рабочий компрессор. Любой, хоть от ингалятора. Пройдись по физио, по ЦСО, по гаражу.

— В гараже есть, — сразу сказал он. — Для подкачки. Только он масляный, Саня. Ему в стоматологию нельзя, там масло в воздух пойдёт.

— Ты откуда это знаешь?

— Так я в армии на компрессорной стоял, — отозвался тот.

Бывают в этой больнице открытия приятнее, чем в кочегарке.

— Хорошо, тогда ищи безмасляный. И глянь сгоревший, может, там не мотор, а пускатель или реле.

— А если реле?

— Если реле, ты его заменишь за триста рублей, и мы завтра работаем.

Чердак ушёл. Стоматологи выжидательно смотрели на меня.

— Я позвоню в Саратов, в стоматологическую поликлинику. У них в прошлом году меняли парк, старые аппараты списывали. Возможно, что-то стоит на складе.

— Они не отдадут.

— Отдадут, если правильно попросить, — сказал я. — Это называется безвозмездная передача между учреждениями. Им это плюс в отчёт по эффективности.

Я позвонил при них. Мне дали телефон завхоза и велели позвонить ему завтра.

— Так, — сказал я после того, как положил трубку. — Никаких «мы встали» до октября. Работаем в две смены, ищем железо, и я утром звоню в Саратов. Список по срочности до конца дня.

— Спасибо, — кивнул Измайлов, когда всё было решено. — Всё сделаем!

Они с Розовым ушли, Ренгачёв ненадолго задержался.

— Сань, можно у тебя совета спросить?

Советы по личной жизни как будто бы совсем не вязались с тем, что происходит. Но с другой стороны это был хоть какой-то способ отвлечься.

— Спрашивай, — кивнул я.

— Короче, Вика собаку хочет, — выпалил он.

А я и забыл, как абсурдно зачастую звучат подобные проблемы.

— И? — поднял я бровь.

— Ну, мы встречаемся, всё хорошо. Но я собак не очень люблю. А я если мы потом съедемся, то собака будет с нами двумя жить. А как я тогда…

— А как ты тогда что? — спросил я.

Ренгачёв замялся и потёр ладонью шею.

— Ну, я же не смогу сказать, что мне не нравится. Поздно будет.

— Ты уже сказал ей, что собак не любишь?

— Не совсем.

— То есть нет.

— Я сказал, что подумаю.

Знакомая история. Я такое видел много раз, в разных декорациях.

— Женя, смотри, — сказал я. — Проблема не в собаке. Проблема в том, что ты врёшь снова. Она думает, что ты сомневаешься. А ты не сомневаешься. Ты против.

— Ну да, — признал он.

— И через год ты будешь жить с собакой, которую не хотел. И злиться. Только не на собаку.

Ренгачёв молчал.

— Скажи прямо, — сказал я. — Не «нет, и точка». А как есть: я собак не люблю, я к ним не привык, мне это трудно.

— А если она обидится?

— Обидится. Переживёт.

Он поморщился.

— Звучит грубо.

— Грубо — это через три года разъезжаться из-за пса. И ещё у тебя ведь есть варианты. Спроси у неё, зачем ей собака. Может, ей просто одиноко.

— И что мне это даст?

— Иногда выясняется, что человеку нужно не то, что он просит.

Он задумчиво покивал.

— А если ей всё-таки нужна именно собака?

— Тогда решаешь ты, — сказал я. — Готов терпеть или нет. Это твоё право, а не её вина.

— Так просто?

— Так просто. Только решать надо сейчас, а не после переезда или свадьбы.

Он потоптался у двери, потом кивнул.

— Спасибо, Сань, — сказал он. — Кстати, ты что-то бледный. Всё хорошо?

— Хорошо, — кивнул я.

Головокружение я чувствовал со вчерашнего дня, был уверен, что это просто переутомление.

После ухода Ренгачёва я позвонил Сергею Викторовичу, и рассказал новости ему. Он выслушал всё очень внимательно. Повторил почти то же, что сказал Михаил Борисович. Про то, что не нужно подписывать вторую бумагу.

— И ещё, — сказал он. — Про завоз вам юрист правильно объяснил. Держите это в голове, но никому больше не говорите.

А потом мы договорились о личной встрече завтра, чтобы обсудить дальнейший план. Заодно и с юристом встретимся. Перед поездкой на завод.

Я положил трубку, и тут ощутил, что головокружение стало гораздо сильнее.

Кабинет качнулся вправо. Потом влево. Я упёрся ладонями в стол, и стол оказался неожиданно далеко.

Сердце сбилось с ритма. Удары шли неровно, с провалами. Под левой лопаткой резануло.

В следующую секунду меня повело. Я понял, что теряю сознание.

А куда делось самоисцеление?!

Глава 2

Сознание я всё-таки не потерял, в этом отношении моё тело было довольно упрямым. Но пришлось сесть на стул и сделать несколько медленных вдохов и выдохов.

Через секунд десять кабинет вокруг перестал кружиться. Так, теперь надо разобраться.

Ортостатика? Я не вставал. Гипогликемия? Нет, питание в порядке. Переутомление? Ну, вариант, конечно. За последний месяц я спал в среднем часов по шесть.

Я закрыл глаза и потянулся к пране. Почему-то не сработало самоисцеление, надо было узнать причину.

Обычно пользоваться праной было просто. Мысленное движение — и тепло разливается от солнечного сплетения. Сейчас отклика не было, прана словно испарилась.

Так-так… Вторая попытка. Я снова закрыл глаза, медленно потянулся к магическому центру. На этот раз прана отреагировала, с чуть заметным усилием, но проснулась. Запустил самодиагностику, и не нашёл в организме никаких патологий.

Я был здоров. Проверил лёгкие, думая, что могла вернуться бронхиальная астма. Чисто. Сердце в порядке, сосуды в норме. Внутреннее ухо, лабиринт, вестибулярный аппарат. Щитовидка. Всё в норме.

Абсолютно здоровый мужчина двадцати шести лет, чуть недосыпающий, с повышенным уровнем кофеина в крови.

Так, что это может значить? Вариант первый, банальное переутомление, вегетативная реакция на стресс. Объясняет всё, кроме одного, почему прана не отреагировала с первого раза.

Вариант второй, что-то с магическим центром. Но сейчас я его проверил, и всё было в норме.

Странно всё это. Я достал из ящика блокнот. Открыл на чистой странице и написал сверху дату.

«9:40. Головокружение, длительность ~10 сек. Головокружение системное, вращательное. Сознание сохранено. Провокатора нет.

9:41. Прана — первая попытка неудачна. Полное отсутствие отклика.

9:43. Вторая попытка — успешна, но с сопротивлением. Латентность ~20 сек.

Скан: отклонений нет. Все системы норма.

Продолжительность полного восстановления: неизвестно».

Я подчеркнул последнюю строку и добавил ниже:

«Наблюдать. При повторе фиксировать время суток, предшествующие события, локализацию».

Пока что на этом всё. Больше ничего сделать не получится, и я закрыл блокнот. И тут мне вспомнилось «Опасность».

Голос сказал это перед историей с заводом. И я тогда, честно говоря, привязал предупреждение к заводу, потому что завод был самой большой и самой громкой опасностью в моей жизни. Логично же.

Но Голос никогда не был конкретным. И вполне мог иметь в виду что-то, связанное с моей праной. Закрыл глаза, снова проверил магический центр. Всё работало как надо.

Странно…

Дверь в мой кабинет распахнулась.

— Саш! — Лена возникла на пороге с журналом. — Кречетов просит подписать до конца дня, а я забыла отдать. Извини!

— Давай, — сказал я и взял ручку.

Пока что буду наблюдать.

После ухода Лены я занялся другим вопросом. А именно пропавшими картами. После расследования в старой кочегарке у меня появилась зацепка, прошлый врач, который работал до меня на моём участке. Это было давно, и много персонала уже сменилось в поликлинике. Но не все.

Я вызвал к себе Остроухову. Галина Фёдоровна пришла через десять минут, аккуратно села напротив меня.

— Слушаю, Александр Александрович.

— Галина Фёдоровна, вы же в поликлинике работаете уже лет тридцать?

— С двухтысячного года, — с достоинством сказала она.

— Значит, вы помните, кто вёл мой участок до меня.

Остроухова помолчала, вспоминая.

— Цыганков, — сказала она. — Валерий Петрович Цыганков.

— А что с ним стало?

— Уволился, — она пожала плечами. — Собрался и уехал из Аткарска.

— Куда?

— А кто его знает. Говорили, к родне куда-то, не то в Волгоград, не то ещё дальше.

— Хороший был врач?

Остроухова чуть прищурилась.

— Хороший, — сказала она. — Настоящий. Он на вызовы ходил зимой пешком, если машины долго не было.

— А почему уехал?

Повисла пауза.

— Александр Александрович, — сказала Галина Фёдоровна. — Он в последний год был сам на себя не похож.

— В каком смысле?

— Молчаливый стал. Дёрганый. Раньше постоянно анекдоты рассказывал, а потом сидел один, чай пил и в стену смотрел. Мы думали, устал. У него жена тогда болела тяжело.

Я кивнул.

— А потом взял и уехал?

— Взял и уехал, — она поджала губы. — Заявление написал, две недели отработал и всё. Даже проводы не стали делать, он не захотел.

— Галина Фёдоровна, а в тот его последний год… в больнице ничего странного не происходило?

Остроухова посмотрела на меня очень внимательно.

— Вы о чём?

Умная женщина.

— Например, повышенная смертность, — осторожно предположил я.

— Это было, — кивнула Галина Фёдоровна. — Я тогда совсем молоденькой была, и помню, что было много смертей на участках.

— Вскрытия были?

Остроухова хмыкнула.

— Александр Александрович, вы молоды конечно, и то время совсем не помните. Пятый год. У нас в морге патологоанатом был один на три района, и он приезжал по вторникам. Формально всё делали. По-настоящему — не всегда.

— Понял.

— Тогда никто не копал, — сказала она. — Времена были тяжёлые. Умер и умер, царствие небесное.

— А Цыганков про эти случаи что-нибудь говорил?

— Ничего не говорил, — помотала она головой. — По крайней мере мне.

Я снова кивнул.

— Спасибо большое, — сказал я. — Тогда это всё.

Остроухова вышла. Через полчаса после её ухода пришла Елена Александровна. Я повторил ей все те же вопросы.

— Валерий Петрович. Да, помню. Работал такой, потом уехал.

— Расскажите как это было.

Она задумалась, глядя куда-то в сторону окна.

— Он всё время повторял одну вещь, — сказала она. — В последние месяцы. Говорил «В городе больные какие-то не такие стали».

— В каком смысле не такие?

— Я не знаю. Я его тогда спросила, он не объяснил. Только рукой махнул. Говорил ещё, что назначения не работают так, как должны. Что он лечит, как учили, а получается по-другому.

— Он приводил примеры?

— Он был не из тех, кто приводит примеры, — она чуть улыбнулась. — Он был тихий. Знаете, Александр Александрович, он за все годы, что я его помню, ни разу не повысил голос. Ни на медсестру, ни на пациента, ни на завотделением. Такой человек был. Но перед уходом стал ужасно раздражительным, и пару раз сорвался. Мы все решили, что это из-за проблем дома. У него жена болела. А потом собрался и уехал.

— Елена Александровна, спасибо.

— Не за что, — она встала. — Только вы мне так и не сказали, зачем вам это?

— Просто узнаю про старого врача, — ответил я.

— Ну да, — она покачала головой и вышла.

Так, у меня есть кое-какие зацепки. Следующий пункт — покопаться в старых личных делах сотрудников. Может быть, там остались контакты самого Цыганкова…

Странно, что он все эти карты не сжёг. Мог просто выкинуть в мусор, и никто бы никогда ничего не нашёл, потому что в нулевых за учётом старых карт никто не смотрел.

Интересно всё это.

К обеду вселенная решила, что мне надо отдохнуть от размышлений, и прислала Чердака.

Он вошёл, как всегда резко распахнув дверь на всю ширину, и я мысленно поблагодарил того, кто ставил в этом кабинете доводчик.

— Саня, брат! — объявил он. — Хорошие новости!

— Садись, — улыбнулся я.

— Компрессор! — он плюхнулся на стул. — Я его нашёл!

— Где?

— В гараже у Митрича, — он развёл руками. — Помнишь, у него сын мебелью занимался? Так вот там стоял безмасляный, старый, но нормальный. Я его выпросил, разобрал, продул, фильтр поменял, реле почистил. Работает!

— Точно работает?

— Гудит как трактор, — честно сказал Чердак. — Но давление держит. Я его два часа гонял, ничего не отвалилось.

Значит, стоматология проживёт неделю. Хоть что-то.

— Ренгачёв в курсе?

— В курсе. Они с Измайловым и Розовым уже туда бегали смотреть. Неразлучная троица прям. Измайлов сказал, что «шумит, но приемлемо», а Ренгачёв сказал, что готов работать хоть с кузнечными мехами, лишь бы не отправлять людей в Саратов.

Похоже на Женю.

— Хорошо, — сказал я. — Но это временное решение. Заявку на новый компрессор я всё равно подал, и не отзову.

— А зачем, если этот работает?

— Потому что «работает» у безмасляного компрессора возраста двадцать лет — это состояние, а не свойство, — сказал я. — Он может гудеть ещё три года, а может встать в пятницу посреди приёма. И тогда ты у меня будешь искать второго Митрича.

Чердак почесал затылок.

— Логично, — признал он.

— Заявка идёт, компрессор работает, все довольны, — сказал я. — Ты молодец.

Он расцвёл, но с места не поднялся.

Я это движение знал. Когда Чердак получил похвалу и не убежал сразу её кому-то пересказывать, значит, пришёл он не за этим.

— Саня, — сказал он. — У меня разговор.

— Ага.

— Серьёзный.

По-другому и не бывает.

Он поёрзал на стуле.

— Муха и Чародей предложили бизнес.

Звучит как начало плохого анекдота.

— Какой?

— В общем идея такая, — затараторил он. — Купить газель-рефрижератор, но живую и заняться перевозками. Кирюха-то дальнобойщик, он маршруты знает, он клиентов знает, у него связи по всей области. Лёха готов на погрузке-разгрузке пахать. А я, ну… я вложусь и буду помогать с организацией.

— Сколько стоит газель?

— Смотрели за шестьсот. Есть за четыреста, но там убитая.

— И вы втроём складываетесь?

— Ну да. По двести.

Я откинулся на спинку стула.

— Ты хочешь моего совета или моего благословения?

— Совета, — сказал он. — Саня, у меня скоро ребёнок. А вдруг прогорим? Двести тысяч — это… это для нас с Лизкой много. Гришаня потом вернёт свой долг, но всё равно, тут деньги явно вернутся, а если прогорим в бизнесе — то ничего не получу.

— Бизнес-план есть?

— Ну… Кирюха говорит, что рейс до Саратова и обратно — это столько-то, а в месяц можно сделать столько-то…

— Это не бизнес-план, это устный оптимизм, — сказал я. — Бизнес-план — это бумага, где написано сколько стоит машина, сколько солярка, сколько страховка, сколько ремонт в год, сколько налоги, сколько стоянка, сколько вы платите себе. И внизу цифра, через сколько месяцев вы вернёте вложенное.

Чердак завис.

— Такого нет, — признал он.

— Хорошо. Кто оформляет ИП?

— Кирюха, наверное.

— «Наверное»?

— Мы не обсуждали.

— Значит, на Кирюху оформляется ИП, машина, договоры с клиентами и все деньги, — сказал я. — А ты вносишь двести тысяч и остаёшься человеком, который «помогает с организацией». Кирюха — твой друг, я знаю. Но объясни мне, как ты через год докажешь, что эта газель на треть твоя?

Чердак почесал голову.

— Никак, — сказал он.

— Правильно. Дальше. Как делите прибыль?

— Ну на троих.

— Поровну?

— Ага.

— Кирюха будет крутить руль двенадцать часов в сутки. Лёха будет таскать ящики. Ты будешь звонить по телефону и вести таблицу. Прибыль — на три равные части?

— Это несправедливо, — признал он.

— Это неважно, справедливо или нет. Важно, что вы этого не обсудили, а значит, обсудите через полгода. И обсуждать будете уже не как друзья, а как трое мужиков, которым не хватило денег.

Чердак посмотрел на меня.

— А что делать-то? — спросил он. — Ты говоришь, не влезать?

— Я не говорю не влезать, — сказал я. — Перевозки в нашем районе — нормальная тема. Кирюха действительно знает дело, а это самое важное. Из этого может выйти хороший бизнес.

— Тогда что?

— Только на бумаге, — сказал я. — Всё. Доли, кто чем занимается, кто сколько получает и за что, кто отвечает. И самое важное в договоре с друзьями — это не как делить прибыль. Это как разойтись, когда кому-то из вас надоест или прижмёт. Ты через год можешь захотеть свои двести тысяч назад, потому что ребёнок, потому что жизнь. И у тебя должно быть написано, как ты их получишь.

Чердак медленно кивал.

— Хочешь — пусть придут ко мне, — добавил я. — Втроём, вместе сядем и я с ними поговорю. А потом покажем Михаилу Борисовичу, он посмотрит бумагу глазами юриста, за небольшие деньги.

— Он же адвокат, это дорого.

— Договоримся.

Чердак выдохнул.

— Понял, — сказал он. — Значит, пока думаем.

— Пока думайте, — согласился я. — И вот что, не думай, что я против. Я не против. Я против того, чтобы твоя дочь через год спрашивала маму, почему папа не разговаривает с дядей Кирюхой.

— У меня сын будет, — машинально сказал Чердак. — Никаких дочек.

— Тем более.

— Саня, брат, спасибо! — сказал Чердак. — Ты мозг, как обычно!

Он встал и вышел из кабинета.

После его ухода я решил ещё ряд дел, а потом решил сходить к Марье Ильиничне.

Она уже закончила приём, и заварила чай. Увидела меня и улыбнулась.

— Александр Александрович, — сказала она. — Садитесь. Как раз свежий.

— Не откажусь.

Она поставила передо мной кружку.

— За медсестру и стол спасибо, — сразу же сказала она. — Светочка прекрасная девушка, и работать мне стало проще. Сейчас она на участке. Мы уже разобрались с половиной адресов.

— И?

— И ничего, — она села напротив. — Все препараты на месте. Упаковки целые, блистеры расходуются по графику. Я проверяла остатки и сверяла с датами выдачи. Недостачи нет.

— Все пьют?

— Все, кого я видела своими глазами, — уточнила она. — Я не наивная, Александр Александрович. Кто-то мог показать мне полный блистер и выкинуть таблетки в форточку. Но следов того, что кто-то препараты уносит, продаёт или собирает, я не нашла. А это я бы увидела.

Значит, пока ничего. Что ж, будем искать, для Лили очень важно найти виновного.

— Спасибо, — сказал я. — Вы очень много сделали.

— Остальные пройду позже.

Мы помолчали, каждый наслаждаясь чаем.

— Марья Ильинична, — сказал я. — А как вы вообще в медицину попали?

— Случайно. Я в училище пошла, потому что там общежитие давали. Родом я из деревни, семь человек детей, а я старшая. Мне надо было куда-то уехать, чтобы младшим еды больше осталось.

— А потом?

— А потом я попала на практику в тубдиспансер и поняла, что мне не страшно. Всем было страшно, а мне нет. Ну и осталась.

— А тюрьма?

— Колония, — поправила она. — Двенадцать лет в медчасти. Туберкулёз там был как насморк, у каждого второго. Вот там я и научилась.

— Чему именно?

Марья Ильинична подумала.

— Не верить на слово и не бросать человека, — сказала она. — Это, вообще, две вещи, которые обычно не сочетаются. Обычно человек либо доверчивый и добрый, либо недоверчивый и злой. А надо уметь одновременно.

— А потом перевелись сюда?

— Потом мужа перевели, а я за ним, — она пожала плечами. — Он умер девять лет назад. А я осталась.

Снова помолчали.

— Здесь, знаете, особые люди, — сказала она через минуту. — В Аткарске. Они в таблетки не верят. Вообще. Они верят в баню, в самогон и в то, что «само пройдёт». Но врачу они верят.

— Странная комбинация.

— Никакая не странная. Они не лекарство пьют, Александр Александрович. Они вам верят и поэтому пьют.

Она посмотрела мне в глаза.

— Так что всегда помните это.

Я кивнул. Мы ещё немного поговорили о пустяках, и я ушёл.

После поликлиники отправился в администрацию, там тоже меня ждала работа.

Старовойтов поймал меня в коридоре на выходе. Разумеется, случайно. Мэр вообще очень много ходит по коридорам своей администрации и очень часто там кого-то случайно встречает.

— Александр Александрович! — он раскинул руки, как будто мы не виделись год. — Вот удача. Вы уже приняли решение?

— Пока думаю.

Старовойтов улыбнулся.

— Думайте, думайте, — сказал он. — Дело серьёзное, торопиться нельзя. Только помните одну вещь.

— Какую?

— Вы всегда говорили, что любите людей, — он чуть наклонил голову. — Что вы за них. И я вам верю, я вас за это уважаю. Так вот завод — это тоже для людей. Для всего города. Рабочие места, налоги. А из налогов, между нами, и медицина ваша. Новое оборудование, ремонт корпуса, всё оттуда.

— Я знаю, откуда идут налоги.

— Так и я про это, — он развёл руками. — Не для себя же прошу.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я думаю о людях, — сказал я. — Именно поэтому и не тороплюсь.

Улыбка на секунду стала чуть тоньше.

— Хорошо сказано, — одобрил он. — Вот и славно.

Он похлопал меня по плечу.

— Только не затягивайте, Александр Александрович. Время сейчас такое, что долго думать себе дороже.

— Я запомню.

— Запомните, — кивнул мэр. — Всё, не задерживаю. Вам работать, мне работать.

И пошёл дальше по коридору.

Я же пошёл к себе в кабинет, пару часов просидел с делами там.

В «Шёпот Полыни» зашёл ближе к семи. Как обычно, в лавке творилось что-то странное.

Ритмичное хлопанье в ладоши. Стук каблуками, с оттяжкой. И поверх всего гитарный проигрыш из телефонного динамика.

Посреди зала, между стойкой и стеллажом с травами, стоял Женя. В зубах у него была красная роза.

Он держал руки над головой, изогнувшись так, как человеческий позвоночник изгибаться не должен, и бил ногой в пол в примерном соответствии с ритмом.

Варя сидела на табурете за прилавком и хохотала. Катя стояла у кассы, прикрывая рот ладонью и глядя на всё это круглыми глазами.

Геннадий сидел на коробке с чабрецом и с абсолютно серьёзным, каменным лицом отбивал ритм по картону. Ритм он держал лучше телефона.

— Так, — сказал я.

Женя развернулся ко мне, не разжимая зубов, и сделал что-то, что, видимо, означало приветственный поклон.

— Мгмф, — сказал он.

— Что происходит?

— У нас два месяца! — выдохнула Варя, отсмеявшись. — Сегодня! С первой встречи! И он решил станцевать мне фламенко, танец такой.

Женя выпрямился, вынул наконец розу из зубов и торжественно протянул её Варе. Роза была слегка обкусанной с одной стороны, но в целом держалась достойно.

— Это, между прочим, сложнее, чем кажется, — сказал он с достоинством. — Тут нужна осанка.

— Тут нужна медицинская страховка, — сказал я. — Женя, ты мне товар хотя бы не роняй.

Варя встала, забрала розу и поправила косу.

— Саш, — сказала она. — Это лучший мужчина на свете. Я его никому не отдам.

— Никто и не претендует, — сказал я. — Особенно после этого.

Геннадий поднялся с коробки.

— Ритм был правильный, — сообщил он. — Я держал сорок восемь ударов в минуту.

Я кивнул, и перешёл к делам. Ко мне тут же поднырнула Катя с папкой.

— Александр Александрович, этикетки. Вот эти три надо подписать, а вот тут я состав переписала, потому что в старой было «зверобой», а по факту у нас зверобой продырявленный, и я подумала, что правильнее указать полностью.

— Молодец, — сказал я и подписал. — Именно так и надо.

Катя покраснела и ушла к кассе. Никита возник из подсобки с телефоном в руках.

— Саш, глянь. За неделю охваты выросли в два с половиной раза.

— За счёт чего?

— За счёт того, что я перестал выкладывать красивые баночки и начал выкладывать, как Геннадий заряжает посылки.

— А Геннадий в курсе, что он лицо бренда?

— Я в курсе, — сказал Геннадий из-за стеллажа. — И в связи с этим у меня вопрос о премии.

— За что?

— За энергетическое сопровождение продаж.

На самом деле энергетическим сопровождением продаж занимался как раз я. Каждый раз, приходя в лавку, я напитывал праной травы.

В этот раз я тоже это сделал, прана отозвалась легко.

— Геннадий, у нас нет такой статьи расходов.

— Значит, надо создать, — невозмутимо сказал он.

— Обсудим в конце месяца, — сказал я.

Закончив с делами, я оглядел лавку. Все занимались каждый своим делом, и лавка жила свою жизнь. Отлично.

После лавки я отправился домой. Думал про завод, про собак, про Цыганкова.

И в этот момент послышался ужасный рёв. Из-за поворота вылетел байк, и развернулся передо мной в трёх метрах.

Байкер снял шлем.

Да ладно?!

Глава 3

— Никита? — удивлённо спросил я.

Хотя нет, не так уж и удивительно. Я бы удивился, если бы это был Кречетов, или Савинов. А Ткачёв… Ну это как-то менее удивительно.

— Он самый, — довольно сказал Ткачёв.

Патологоанатом Аткарской ЦРБ сидел на чёрном байке, в кожаной куртке с какими-то нашивками, и с ужасно довольным лицом.

— Ты же вчера ещё был на роликах.

— Ролики — это для помещения, — серьёзно сказал он. — Для формы. А для души вот.

Он похлопал рукой в кожаной перчатке без пальцев по бензобаку.

Я вспомнил историю с ключами и форточкой. Как я толкал Ткачёва в окно, и он застрял. А теперь вот.

— Ну как тебе? — спросил он.

Я оценил ситуацию.

Мужчина сорока лет. Не женат, детей нет. Работает патологоанатомом, то есть проводит рабочий день в компании людей, которые уже закончили все свои дела. И вот теперь у него мотоцикл.

Это классика. Человек в определённый момент вдруг обнаруживает, что молодость не то что уходит, а уже ушла и даже дверь за собой закрыла. И начинает срочно возвращать себе ощущение скорости, свободы и того, что он ещё чего-то стоит.

Кто-то покупает гитару. Кто-то уходит от жены. Кто-то начинает бегать марафоны и рассказывать об этом всем.

Ткачёв купил байк.

Вслух я, разумеется, ничего этого говорить не собирался. Есть вещи, которые человеку про него самого сообщать не надо.

— Внушительно, — сказал я. — Права есть?

— Есть, — сказал он. — Категория А. Я в армии мотоцикл водил.

— То есть лет двадцать назад.

— Двадцать один, — признал Ткачёв. — Но это как плавать, Саша. Тело помнит.

Тело помнит. Прекрасная формулировка от человека, который тела вскрывает. Он же должен знать, чем может закончиться такое хобби!

— Шлем?

— Хороший! — он оживился и протянул мне шлем. — Вот, смотри. Карбон. Не Китай, я специально брал с сертификатом.

Шлем действительно был приличный. Значит, хотя бы в этом Ткачёв к себе отнёсся серьёзно.

— Куртка с защитой?

— Плечи и локти. Спину отдельно заказал, придёт через неделю.

— Никита, — сказал я. — Я тебе вот что скажу. Ночью не гоняй. Не потому, что ты плохо видишь, а потому, что тебя не видят. Ты для водителя одна точка света, и он не понимает, на каком ты расстоянии и с какой скоростью идёшь.

Ткачёв кивнул.

— В дождь не садись на байк вообще. И после смены тоже не садись.

— Это почему? — он удивился.

— Потому что после смены у тебя реакция ниже, ты уставший. Так что строго оценивай своё состояние.

Ткачёв подумал.

— Логично, — сказал он. — Но я всё равно доволен.

— Я вижу.

Он снова погладил бак.

— Я его назвал «Катрина». И это девочка.

— Почему Катрина и почему девочка?

— А что мне, верхом на мужике сидеть? — возмутился Ткачёв. — Я не из таких!

А, ну да, логично.

— Слушай, а может, прокачу? Сделаем кружок по Советской?

— Нет, — сказал я. — Я лучше пешком.

— А сам не думал? — он прищурился. — Ну, сесть на что-нибудь такое? Ты молодой, тебе пойдёт. Адреналин!

— Мне адреналина на работе хватает, — честно сказал я. — У меня сейчас куча проблем, и не до мотоциклов.

Ткачёв надел шлем, опустил визор и завёл двигатель. В соседнем дворе залаяла собака.

— Заеду как-нибудь! — крикнул он через рёв. — С ветерком!

— Только не в приёмный покой!

Он поднял большой палец и уехал.

Я постоял, послушал, как «Катрина» удаляется по Советской, и подумал, что вообще-то это неплохо. Работа в морге к экзистенциальным размышлениям очень располагает. А так хоть у него их будет поменьше.

Главное, чтобы он не встретился со своей работой раньше срока.

Покачал головой и пошёл домой.

Лиля стояла у плиты, в моей футболке, с собранными в узел волосами.

— Привет, — сказала Лиля. — Ужин готов почти. Проходи.

— Как приют? — спросил я.

— Ох, так себе, — призналась она. — Сегодня собаку ещё привезли, в сарае держали. Там шерсти почти нет, всё в корках, воспалено, местами до мяса. Она чешется постоянно, не спит. Похоже на демодекоз запущенный, или что-то аутоиммунное. Я не дерматолог, назначила что смогла, обработку и антибиотик. Нужны соскобы, посевы, но это у нас не сделать.

— А где можно?

— В Татищево есть лаборатория. Но туда везти надо…

— Соскобы сама сможешь снять?

— Смогу, — Лиля посмотрела на меня. — А кто повезёт?

— Я найду. Бородин, например, из Татищево, а сюда по делам часто гоняет. Вот его и попросим.

— Бородина? — с сомнением переспросила Лиля. — А он согласится?

— Тортом твоим подкупим, — улыбнулся я. — Я всё решу.

Она кивнула, сняла кастрюлю с плиты и поставила передо мной тарелку. Мы принялись за ужин.

— Кстати, Шанс сегодня сам поел, — сказала Лиля через минуту. — Из миски, стоя. И хвостом вильнул.

Один из питомцев приюта, Лиля мне про него уже рассказывала.

— Один раз?

— Два, — с гордостью сказала она.

Я улыбнулся.

— А ты чего так поздно?

— Меня Ткачёв задержал. Он купил мотоцикл.

Лиля подняла голову.

— Ткачёв? Патологоанатом?

— Ага. И назвал его «Катрина».

Она поставила чашку и начала смеяться.

— Саша, это же анекдот. Это буквально анекдот.

— Согласен.

Поговорили ещё про её родителей, про мелкие бытовые вопросы. Потом отправились спать.

С утра я зашёл в отделение профилактики. Вика выглядела очень загруженной работой.

— Саш, — сказала она. — У нас проблема со Школой Здоровья.

— Знаю, лекции провисли.

Тут моя вина, и отпираться было бы глупо. Раньше я читал сам, каждую неделю, и это было нормально. А теперь у меня две должности, завод, и на Школу совсем мало времени.

— Я понимаю, что ты занят, — осторожно сказала Вика. — Но некоторые ходят только на тебя, и много спрашивают, где ты.

Она пододвинула мне листок с посещаемостью. Картинка была выразительная. Мои лекции — сорок человек, стоят у стены. Лекция Алисы по гипертонии — четырнадцать. Лекция от Роспотребнадзора по кишечным инфекциям — девять, и я подозреваю, что четверо из них были сотрудники.

— Люди идут на тебя, а не на тему, — сказала Вика.

— Да, — согласился я. — Значит, будем приучать к теме.

— Как?

— Разбираемся по порядку, — я сел. — Главное, каждую неделю я читать не смогу. Это не «не хочу», это физически невозможно. Школа не должна быть школой одного лектора. Значит, делаем систему. Нужны постоянные лекторы по профилям. Я остаюсь куратором, утверждаю темы, смотрю материал перед лекцией, чтобы никто не начал рассказывать людям про очищение организма.

Вика фыркнула. Ну да, всякое бывает. С моим вступлением в новую должность я теперь мог курировать это без Кречетова, чем и собирался заняться.

— Давайте по темам, — сказал я и начал загибать пальцы. — Неврология и реабилитация — Лысова. Психика, стресс, сон — Карина Вячеславовна. Кардиология и давление — Алиса. Гигиена полости рта — Ренгачёв, можно Розова. Марья Ильинична по туберкулёзу. Терапия — все подряд. Составлю список, каждый терапевт раз в неделю пусть выступает. Сам я буду изредка читать, но в основном останусь на руководстве.

— Хитро.

— Это управление, Вика, — сказал я. — И ещё меняем формат. После каждой лекции двадцать минут «вопрос-ответ». Люди приходят не слушать, а спрашивать. Пусть спрашивают у того, кто читал. Так они запомнят, что Лысова про инсульт, а Алиса про давление, и в следующий раз пойдут уже на них.

— Анонс?

— Анонс честный, — сказал я. — Пиши прямо «Лекции теперь читают профильные специалисты. Куратор Школы Агапов».

— Хорошо.

— И сам я тоже подготовлю обращение, запишем с тобой потом. Объясню, почему я появляюсь реже. Люди должны понять.

Вика кивнула. Разобравшись с делами школы здоровья, я отправился в отдел кадров. Там меня встретила одна из сотрудниц, Тамара Ивановна.

— Александр Александрович. Что вам?

— Личное дело старое нужно. Цыганков Валерий Петрович, врач, участковый терапевт, увольнение в середине двухтысячных.

— Это архив, — сказала она. — А это найти не так-то просто.

— Знаю. У меня есть время.

Против сидящего терпеливого замглавы отдел кадров бессилен, это проверенная тактика. Она долго рылась, но всё-таки нашла мне нужную папку.

— Вот, — сказала Тамара Ивановна. — Только под расписку и не выносить.

— Разумеется.

Я развязал тесёмки. Внутри было немного документов. Анкета, заполненная от руки. Копия диплома — Саратовский медицинский, лечебное дело. Приказ о приёме. Пара приказов о премировании. Справка о повышении квалификации. Приказ об увольнении по собственному желанию, дата, подпись.

Никаких выговоров. Никаких служебных проверок. Ни одной жалобы за все годы. Чистое дело хорошего врача.

Я переписал в блокнот главное, полное имя, год рождения — шестьдесят второй, значит, сейчас ему шестьдесят четыре, если жив. Диплом, распределение.

Потом посмотрел адрес. Аткарск, улица Революционная, дом четырнадцать. Частный дом. Можно будет туда сходить.

Я перевернул последний лист и остановился. Там почему-то лежал документ об отказе одной из пациенток от услуг этого врача. Странно, что это вообще затесалось в этом деле. Но адрес пациентки я знал хорошо, как и имя.

Евдокия. Баба Дуня.

Интересно… Значит, ниточка ведёт к ней. Обязательно поговорю с ней про Цыганкова.

Только не сегодня и не по телефону. Такие разговоры с разбегу не начинают, и уж точно не с фразы «баба Дуня, а расскажите-ка мне про Валерия Петровича». Приду в субботу. Как всегда, посижу, поговорю про травы, а дальше посмотрю, куда разговор пойдёт сам.

Терпение, Александр Александрович. Оно у тебя вообще-то профессиональное.

В два часа дня ко мне в кабинет пришли Сергей Викторович и Михаил Борисович.

И расселись вокруг стола.

— Начнём с фактов, — сказал Сергей Викторович. — Проверку приостановили.

— Причина?

— Формальная и, к сожалению, безупречная, — он развёл руками. — Производство юридически ещё не запущено. Нет выпуска продукции — нет объекта надзора в том объёме, в котором мы его хотели проверять. Всё, что мы можем, это документы и разрешительная база.

— То есть они выиграли время.

— Да, — кивнул он. — Я думаю, они просто ждут, пока уляжется. Скандал был громкий, статья в областном вышла, а через два месяца про неё никто не вспомнит.

— Это плохая новость. Есть хорошая?

Сергей Викторович чуть улыбнулся и вытащил из папки лист.

— Есть интересная. Я запросил, что они завезли за последние два месяца по линии оборудования.

— И?

— И там нет ничего, что относилось бы к очистке, — сказал он. — Ни одного фильтра, ни одного скруббера, ни одной установки водоподготовки. Зато есть реакторное оборудование, теплообменники и система вентиляции с характеристиками, которые для смешивания минеральных удобрений, мягко говоря, избыточны.

— Насколько избыточны?

— Настолько, что такую вентиляцию ставят там, где работают с летучими органическими соединениями.

— Дальше.

— Дальше накладные, — он положил передо мной ещё лист. — Копия. Ацетон, технический. Соляная кислота. Объёмы промышленные, Александр Александрович.

Михаил Борисович поднял бровь.

— Для удобрений это нужно? — спросил я, хотя ответ знал.

— Для смешивания сухих туков? — Сергей Викторович хмыкнул. — Для этого нужен смеситель, сушилка и фасовка. Ацетон в таких объёмах там не нужен вообще ни для чего. Соляная кислота нужна для мытья оборудования, но не в таких количествах.

— Это синтез.

— Это очень похоже на синтез, — аккуратно сказал он. — Я как эксперт формулирую так, закупка не соответствует заявленному профилю производства. Что там будет синтезироваться, я по накладным не скажу.

— Ещё что-нибудь?

— Кадры, — он положил третий лист. — Они набирают людей с химическим образованием. Технологов, аппаратчиков химического производства. Четыре вакансии на области, я нашёл через объявления. Для завода, который смешивает удобрения, это странно. Там нужны механики и грузчики. Поэтому из персонала, который работал на заводе до этого, подошли не все. Часть людей действительно вернули на рабочие места, но не всех.

Всё интереснее и интереснее… А ведь для очистки у них уже действительно всё установлено.

— Теперь я, — сказал Михаил Борисович и открыл портфель. — Юридически они на сегодня чисты. Полностью. Всё, что назвал Сергей Викторович, это не нарушения. В суде я с этим ничего не сделаю.

— Понимаю.

— Но, — он поднял палец, — это отличный материал для запросов. И это очень хороший материал для того, чтобы вы завтра вели себя определённым образом.

— Про завтра, — сказал я. — Меня ждут на подписании.

— Да. И я иду с вами.

— Они этого не ждут.

— Именно поэтому я и иду, — спокойно сказал Михаил Борисович. — Теперь слушайте внимательно, Александр Александрович. Что вы подписываете и что вы не подписываете.

Он выложил на стол два листа.

— Подписываете вы одно, предварительный протокол о намерениях по организации периодических медицинских осмотров работников. Это нормальный документ, он ни к чему не обязывает, он вам даже выгоден. Там сказано, что осмотры будут, а значит, у вас появляется законный доступ к их персоналу и к результатам.

— А второй?

— А второй — это тот самый договор, который вам пытались подсунуть в прошлый раз. Его вы не подписываете ни в каком виде. Даже если вам скажут, что это формальность.

— Я и не собирался.

— Собирались бы вы или нет, вы, скорее всего, не заметите, — сказал Михаил Борисович. — Они не дадут вам два документа отдельно. Они дадут вам папку из шести листов, и второй договор будет третьим листом, сшитым с первым, и подпись будет одна на последней странице.

Вот это было полезно.

— Поэтому вы подписываете только то, что я вам передам в руки, — продолжил он. — Всё остальное вы забираете «для изучения». Формулировка стандартная «Направьте, пожалуйста, на согласование с юристом». Всё. Больше ничего не говорите.

— Устные договорённости?

— Никаких, — он покачал головой. — Ни одной. Всё через почту. Если вам говорят «мы же с вами договорились», вы отвечаете «Пришлите на почту, я отвечу письменно». Это выглядит бюрократично и портит отношения, и это единственное, что работает.

— Хорошо.

Сергей Викторович кашлянул.

— Александр Александрович. И ещё одно, раз вы там будете.

— Слушаю.

— Попросите их показать журнал учёта отходов.

— Просто попросить?

— Просто попросить, — кивнул он. — В присутствии их людей. Вам, как замглавного врача, интересно, с какими веществами будут работать пациенты, которых вы будете осматривать. Это абсолютно законный интерес, и отказать вам будет неловко.

— А если покажут?

— Если покажут — прекрасно, я его прочитаю. Если он у них не ведётся, а я почти уверен, что не ведётся, потому что производство «не запущено» — это уже нарушение. И тогда мы фиксируем не намёк, а факт.

— Понял.

Михаил Борисович собрал бумаги и защёлкнул портфель.

— И последнее, — сказал он. — Старовойтов будет давить.

— Он уже.

— Он будет давить сильнее, потому что завтра решается важный вопрос. И давить будет не угрозами, он не дурак. Он будет давить тем, что вы хороший человек.

— В смысле?

— В прямом, — сказал адвокат. — Вам скажут, что от вашей подписи зависят рабочие места. Что без завода не будет ремонта корпуса. Что вы тут все умные, а людям кормить детей. И вы почувствуете себя виноватым, потому что вы, к несчастью, действительно приличный человек.

— И что мне делать?

— Ничего, — сказал Михаил Борисович. — Просто знайте заранее, что это за приём.

Он встал.

— До завтра, Александр Александрович. Девять сорок, у входа. Не заходите внутрь без меня.

Они ушли, и я остался разгребать то, что накопилось за день.

Заявка на компрессор. И куча других бумаг, требующих моего прочтения и подписей.

Часам к шести я дописал последний эпикриз, поставил точку.

И кабинет снова поехал.

Так же, как вчера. Стена справа поплыла влево, шкаф качнулся. Я не стал вставать. Уже знал, что делать. Положил руки на стол, опустил голову и стал дышать.

Через минуту это прошло. Так, теперь снова проверим прану… ничего.

Блок.

Хорошо. Вторая попытка.

Ничего.

Третья попытка… прана начала медленно откликаться. И тут я внезапно осознал, в чём дело.

Дело не в болезни. Я себя просканировал трижды, я здоров как бык.

И не в переутомлении. Переутомление не выключает магический центр.

Дело даже не в магическом центре. Он в порядке, я проверял, он цел и работает.

Дело в теле. Тело Сани Агапова перестаёт принимать прану.

Оно её отторгает.