Бывает и хуже? Том 11

Глава 1

Наручники — штука неудобная. Я первый раз был в наручниках, и очень быстро понял, что мне это не нравится.

Как не нравилось и то, что меня в этих наручниках куда-то везли.

Везли кстати долго.

Я сразу заметил, что мы выехали из Аткарска. Дорога пошла на Саратов, полтора часа по трассе. Хотя задержание произошло в Аткарском районе, и по всем понятным правилам меня должны были доставить в местный отдел.

Значит, меня специально увозили подальше. От старшего лейтенанта Жарова, который меня знает. От Кречетова, который обязательно поднимет шум. От моего родного города, где меня знают практически все.

Грамотно.

Я сидел на заднем сиденье между дверью и одним из оперативников и смотрел, как за окном тянутся поля. Внутри поднималась тихая ярость. Удар был нанесён идеально.

И чётко по мне. А ведь Голос предупреждал, что мне будут мешать. И я был готов ко всему.

Но всё-таки не думал, что дойдёт до такого.

Отдел находился на окраине Саратова, в трёхэтажном здании советской постройки. Меня провели через дежурную часть, сняли наручники и передали дальше. И началась долгая процедура ареста.

Сдать шнурки, ремень. Сдать телефон, ключи, бумажник, часы под опись. Встать к стене, повернуться боком. Вспышка. Ещё раз, анфас. Сдать отпечатки пальцев, сначала с одной руки, потом с другой.

— Салфетку возьмите, — сказал сотрудник. — Краска плохо сходит.

Потом меня посадили на стул в коридоре и минут сорок про меня забыли.

Это старый рабочий приём. Человека не бьют, не кричат на него, его просто оставляют одного в казённом коридоре и дают повариться в собственном соку. Обычный человек за сорок минут успевает передумать всё, про работу, про семью, про то, что скажут соседи. К моменту разговора он уже готов подписать что угодно, лишь бы это закончилось.

Я не из таких. Сорок минут — это ерунда. В прошлой жизни я и не по столько ждал.

Наконец за мной пришли и завели в кабинет, где мне зачитали, в чём меня подозревают.

Клевета. Распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию юридического лица. Плюс гражданский иск о возмещении ущерба на пять миллионов двести тысяч рублей.

— Вам понятно, в чём вы подозреваетесь? — спросил сотрудник.

— Понятно, — сказал я.

— Что-нибудь скажете?

— Скажу, — кивнул я. — Я требую предоставить мне адвоката. Прямо сейчас.

Он поморщился.

— Не положено. Сначала первичные процедуры, оформление, потом уже, может быть, и получите своего адвоката. А пока отвечайте на мои вопросы.

Нет, дорогой товарищ, со мной этот номер не пройдёт.

— Часть третья статьи сорок девятой Уголовно-процессуального кодекса, — сказал я. — Защитник участвует в деле с момента фактического задержания. Меня задержали в девять сорок утра у проходной завода, это зафиксировано на видео независимым экспертом и подтверждается двумя понятыми. Сейчас тринадцать двадцать. Три часа сорок минут я нахожусь без защитника.

Он молчал.

— Дальше, — продолжил я. — Я имею право на один телефонный звонок для уведомления близких. Не позднее трёх часов с момента доставления. Три часа истекли. Я имею право знать, в чём меня подозревают, это вы сейчас выполнили, спасибо. И я имею право отказаться от дачи показаний, статья пятьдесят первая Конституции.

Пусть задержание и было слегка неожиданным, я был готов к любому развороту событий. И подготовился с точки зрения знания законов.

Повисла пауза.

— Грамотный, значит, — сказал следователь.

— Выходит, что так, — пожал я плечами.

Он собрал бумаги и вышел.

Ещё через двадцать минут меня отвели в кабинет с телефоном. Я решил сразу позвонить Кречетову. Понимаю, Лиля переживает, но надо поставить руководство в известность. Там по цепочке информация и до Лили дойдёт.

Павел Викторович взял трубку после второго гудка.

— Это Агапов, — сказал я.

— Александр Александрович! — я услышал, как он резко выдохнул. — Мне полчаса назад инспектор звонил, Сергей Викторович. Он в бешенстве, кстати, я такого профессионального мата от государственного служащего давно не слышал. Вы где?

— В тюрьме, — не думал, что когда-нибудь вообще так отвечу. — Отдел на окраине Саратова.

— Найдём, — жёстко сказал он. — Слушайте меня. Заявление в прокуратуру зарегистрировано, то самое, я поставил дату и дал ему ход час назад. Воспрепятствование законной проверке путём задержания заявителя непосредственно в момент её проведения.

— Хорошо, — сказал я.

— Не перебивайте, времени мало, я знаю, как это работает, — сказал главврач. — Дальше. Михаил Борисович уже выехал в Саратов, будет у вас сегодня. Он в курсе всего, я ему два часа по телефону всё излагал. Это самый лучший адвокат в городе, он сказал, вы уже знакомы.

Он помогал мне с моим конкурентом в Лавке, так что да, его я знал.

— Ещё, Сергей Викторович сдал пробы в лабораторию с пометкой «срочно» и с приложением копии заявления в прокуратуру, — добавил Павел Викторович. — Он сказал, что теперь любая задержка результатов будет выглядеть как соучастие, и что лаборатория это прекрасно понимает. Вы не один. Держитесь, Александр Александрович.

— Держусь, — сказал я. — Спасибо, Павел Викторович.

Я положил трубку. После звонка меня отвели к следователю. Я не был намерен давать показания до прибытия адвоката, но меня привели «просто поговорить». Ну-ну.

Кабинет был именно такой, каким я его представлял. Голые стены, стол, два стула. Решётка на окне.

Следователь оказался мужчиной лет пятидесяти, с обвисшими щеками и жёлтыми от табака пальцами.

— Садитесь, Агапов, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Курите?

— Нет.

— Правильно, — хмыкнул он. — Я вот двадцать восемь лет курю. Врачи говорят, брось. А я им говорю, с моей работой я или курить брошу, или пить начну.

Я промолчал. В другой обстановке подробно объяснил бы, в чём вред курения, но сейчас не до этого.

— Ну вот скажите мне, Александр Александрович. Зачем вам это надо?

Началось.

— Нет, я серьёзно спрашиваю, — он развернул лампу чуть в сторону. — Я про вас справочку успел навести. Двадцать шесть лет всего, терапевт, заведующий отделением. Любимец в своём городе, есть любимая девушка, кот.

Даже про кота узнали, надо же.

— И вдруг вы лезете на завод. На завод, Агапов. Понимаете, что это такое? Это не ларёк с шаурмой.

— Я знаю, — сказал я.

Ну правда же, знал, что это не ларёк.

— Так, а зачем? — он развёл руками. — Вы же умный парень, я вижу. Давайте так, вы отзываете своё заявление. Пишете короткую бумагу, сведения сообщил, не имея достаточных оснований, добросовестно заблуждался, приношу извинения. Всё. Завод отзывает иск, вы сегодня вечером дома. Через неделю про это никто не вспомнит. Никто не пострадает.

Он сказал это без нажима, мягко, почти по-отечески.

И вот в этом и была ловушка.

Я вздохнул.

— Никто не пострадает, — повторил я. — Иван Петрович Ковалёв, шестьдесят два года, улица Заводская. Хроническая обструктивная болезнь лёгких, четвёртая стадия. Он спит сидя, потому что лёжа задыхается. Тамара Николаевна Гусева, пятьдесят восемь лет, та же улица, полиневропатия неясного генеза. У неё немеют руки, она не может застегнуть пуговицы на кофте. Ребёнок семи лет, я не буду называть фамилию, живёт в двухстах метрах от отводного канала. Астматический статус дважды за последние несколько месяцев.

Я говорил спокойно.

— Это только те, кого я вспомнил сейчас. Список из сорока одной фамилии лежит в папке, которую у меня изъяли при задержании. Так что уже пострадали. Вопрос только в том, сколько добавится, пока мы с вами тут беседуем.

Следователь смотрел на меня и молчал.

— Извиняться мне не за что. Я не могу написать, что добросовестно заблуждался, потому что не заблуждался. Если анализы покажут, что вода чистая, я извинюсь публично, в местной газете, и оплачу заводу экспертизу из своего кармана.

Он выдержал паузу.

— Ладно, — сказал следователь другим голосом. — Значит, к документам. У меня тут есть кое-какие материалы. Вы владеете собственной травяной лавкой. Так что вы, целительством занимаетесь?

Решил поддеть через это.

— Все бумаги в порядке, — пожал я плечами. — Это моё хобби.

— И вы направляете туда пациентов.

— Я не выписываю рецептов на травяные сборы и не рекомендую их вместо назначенного лечения, — сказал я. — Ни одного такого назначения в медицинских картах вы не найдёте. Проверяйте, карты все на месте.

Он заходил с разных сторон. Я отвечал на всё, что касалось фактов, и молчал там, где начинались предположения, каждый раз повторяя одну и ту же фразу «Прошу зафиксировать вопрос в протоколе».

Меня было не запугать. Не сломать за один разговор. И не запутать.

Наконец следователь закрыл папку и вышел. И меня определили в камеру.

Помещение три на четыре, две двухъярусные шконки, унитаз за низкой перегородкой, лампа под потолком в сетке. Воздух спёртый, с запахом пота и хлорки.

Я и мой сосед, мужчина лет сорока в спортивной кофте.

— Приветствую, — поздоровался с ним я.

Или мне надо уже учиться говорить на тюремном жаргоне? Вечер в хату?

Он повернул голову.

— Здорово, — сказал он. — Дмитрий.

— Александр.

И всё, разговор закончился, он снова отвернулся к стене.

Я сел на свободную шконку и минут пять смотрел на него.

Профессиональная деформация — штука неотключаемая. Даже при аресте, и с кучей своих проблем, я заметил, что с соседом что-то не так.

Бледность, испарина. Поза эмбриона с поджатыми коленями, так лежат, когда болит живот. Дыхание частое, поверхностное.

— Дмитрий, — сказал я. — Живот болит?

— Отстань, — глухо ответил он.

— Я врач, — сказал я. — Терапевт. Живот болит?

Пауза. Потом он резко сел, согнулся пополам. И его вырвало прямо на пол.

Я успел придержать ему голову. Рвота была обильная, желчью. Значит, его рвало ещё раньше, а он молчал.

— Так, — сказал я. — Ложись на бок, быстро.

Я уложил его на левый бок, подтянул колено, голову повернул набок, подложил под щёку скомканное одеяло. Классическое восстановительное положение.

Руки работали сами. Пульс сто двадцать четыре, нитевидный, слабого наполнения. Кожа холодная, влажная. Я приложил ладонь ко лбу, температура есть, невысокая, тридцать семь с небольшим.

— Где болит? Покажи пальцем.

Он мотнул рукой поперёк живота, от левого подреберья к спине.

Опоясывающая боль, многократная рвота, не приносящая облегчения. Тахикардия.

Я осторожно положил руку ему на живот. Мягко надавил и отпустил.

Живот вздут, при пальпации в эпигастрии резкая болезненность. Но доскообразного напряжения мышц нет. При прободной язве живот твёрдый, как доска, и боль как удар кинжалом, внезапная. А здесь боль нарастала со вчерашнего дня.

Острый панкреатит. Почти наверняка. Проверил праной… Да, так и есть.

— Пил вчера? — спросил я.

— Позавчера, — прошептал он. — Крепко.

Ну конечно.

Я встал, подошёл к двери и забарабанил кулаком.

— Врача! Человеку плохо!

— Чё орём? — появился охранник.

— В камере человек с острым животом, — сказал я. — Многократная рвота, тахикардия сто двадцать четыре, холодный пот. Предположительно острый панкреатит. Нужен дежурный врач и скорая.

— Симулянт, — отмахнулся охранник.

— Так, — сказал я. — Панкреонекроз развивается за шесть-восемь часов. Если этот человек умрёт у тебя в камере, будет проверка. Будет вскрытие, и патологоанатом напишет диагноз с указанием, за сколько часов процесс развился. И отвечать будешь ты. Зови врача сейчас же.

Он посмотрел на меня, и всё-таки отправился за врачом.

Я вернулся к Дмитрию и влил в него прану. Сколько мог, чтобы приглушить боль и притормозить воспалительный процесс.

— Слушай, док… — Дмитрий сглотнул. — Я не помру?

— Не помрёшь, — сказал я. — Это лечится. Голод, холод и покой, капельницы, три-четыре дня в реанимации, потом в палату, потом диета на полгода и никакого алкоголя вообще. Совсем. Понял?

— Понял, — прошептал он. — Док…, а я думал, само пройдёт. Я ж терпел.

Чтобы отвлечь его, я спросил:

— Ты откуда?

— Энгельс, — выдохнул он. — Крановщик я. Тут по глупости… подрался. Из-за ерунды полной.

— За что дрался?

— Да он про жену мою… — он сморщился. — Ну и я не сдержался.

Он рассказал мне про детей, про свою работу. Я вливал в это время прану. Потом пришёл дежурный врач.

— Что тут? — устало спросил он.

— Мужчина, сорок один год, — начал я. — Со вчерашнего дня ноющая боль в эпигастрии, за последние три часа резкое усиление, боль опоясывающая, отдаёт в спину. Многократная рвота, последняя желчью, облегчения не приносит. Пульс сто двадцать четыре, слабого наполнения. Кожа холодная, влажная. Субфебрилитет. Живот вздут, при пальпации резкая болезненность в эпигастрии, мышечного дефанса нет. Позавчера обильное употребление алкоголя. Предполагаю острый панкреатит.

Врач моргнул.

— Вы кто?

— Терапевт. Заведующий терапевтическим отделением, Аткарск.

— А-а, — он посмотрел на меня с уважением. — Ясно. А вы тут…

— А я тут по недоразумению, — сказал я. — Смотрите пациента.

Он присел, осмотрел, прощупал живот, послушал, померил давление.

— Похоже на то, — сказал он, выпрямляясь. — Нужна госпитализация.

— Правильно, — сказал я. — И передайте им про алкогольный анамнез, это важно для тактики.

— Передам, — кивнул он.

Далее приехала скорая и забрала Дмитрия прямо из камеры.

Я остался один.

Через десять минут дверь снова открылась. Тот самый охранник стоял на пороге с ведром, тряпкой и кружкой чая.

— Это… — он неловко поставил кружку на столик. — Уборщица утром придёт, а пока вот. Чтоб вы не в этом сидели, можете убрать.

Мило. Я вытер пол, слил грязную воду в унитаз, отдал ему ведро и швабру. И выпил чай.

После этого меня пригласили в комнату к адвокату. Наконец-то добрался Михаил Борисович.

— Александр Александрович, — он крепко пожал мне руку. — Прошу прощения, что долго. Я навёл справки, и ситуация довольно серьёзная.

— Говорите прямо, — сказал я.

Он выложил на стол папку.

— Против вас собран не иск, а пакет документов. Причём собранный заранее и качественно. Это делали не за одну ночь, это готовили минимум две недели. Смотрите сами.

Он начал выкладывать документы.

— Первое. Показания шести свидетелей. Все они жители Аткарска, все утверждают, что вы публично называли завод причиной их болезней, при этом никаких обследований им не проводили. Четверо из них, по моим сведениям, работают на заводе, но в показаниях это не указано. Проверим.

— Проверим, — согласился я.

— Второе. Копии рецептурных бланков на некие «сборы», якобы с вашей подписью. Третье. Скриншоты страниц в социальных сетях, где человек с вашим именем и фотографией рекламирует травяные сборы и обещает исцеление от «болезней, вызванных промышленными выбросами». Формулировка, заметьте, отличная. Она сразу связывает вас и с целительством, и с коммерческим интересом в теме завода.

— У меня нет соцсетей, — хмыкнул я.

— Я знаю, — кивнул он. — Я уже отправил запрос администрации ресурса о дате создания страницы и IP-адресах. Если её создали три недели назад — это уголовное дело о фальсификации.

Он собрал бумаги обратно.

— Всё это грамотно упаковано. И вот сумма ущерба в пять миллионов двести тысяч. Сумма подобрана так, чтобы суд не имел морального права отпустить вас просто под подписку. При таком ущербе избирается мера пресечения посерьёзнее. Это про то, чтобы вас закрыть.

— Я так и понял, — сказал я. — Хорошие новости есть?

— Есть, и хорошие, — он впервые улыбнулся. — Пробы отобраны идеально. Юридически безупречно, я такое редко вижу. Они в лаборатории с пометкой «срочно», и Сергей Викторович приложил копию заявления в прокуратуру, что делает задержку результатов крайне неприятной для лаборатории.

Он подался вперёд.

— И вот теперь главное. Клевета — это распространение заведомо ложных сведений. Если анализы покажут превышение, то сведения не ложные. И весь состав дела на вас рассыпется.

— Сколько ждать результаты?

— По регламенту до десяти рабочих дней.

— Я не буду сидеть в камере столько, — покачал я головой.

— Разумеется, — ответил юрист. — Я подаю ходатайство об избрании меры пресечения в виде залога либо подписки о невыезде. Аргументы у меня хорошие, постоянное место жительства, постоянное место работы, руководящая должность в государственном учреждении, положительные характеристики, отсутствие судимостей, отсутствие намерения скрываться. Плюс я приобщаю к материалам факт, что вас задержали в момент проведения проверки, заявителем по которой вы являетесь. Это выглядит настолько неприлично, что судья задумается.

— Шансы?

— Хорошие.

Он помолчал.

— Но я обязан вас предупредить о другом. Само дело может тянуться месяцами. Даже когда придут результаты проб, они не сдадутся. Они будут заявлять отводы, оспаривать процедуру отбора, требовать повторной экспертизы в «своей» лаборатории, находить новых свидетелей. Их цель не выиграть, а измотать вас. Так ломают почти всех, Александр Александрович.

Он посмотрел мне в глаза.

— Вы должны быть готовы к долгой борьбе. И Александр Александрович, я должен сразу сказать, арест по обвинению в клевете — это откровенно незаконно. Ваш случай не предусматривает заключения под стражу. Завод продавил это решение через свои связи.

Ясное дело. Даже не удивил.

— Я готов, — сказал я. — Спасибо, Михаил Борисович. Делайте, что нужно.

Меня повели обратно в камеру. Забавно устроена жизнь. Ещё вчера я спокойно вёл приём, ходил в ФОК. А сегодня сижу в камере.

В этот раз мне удалось посидеть в камере недолго, меня снова повели в комнату, где я встречался с адвокатом.

Странно, кто на этот раз?

За столом сидел незнакомый человек лет пятидесяти. В дорогом костюме, с ровным загаром.

Он не встал, просто сделал приглашающий жест рукой.

— Здравствуйте, Александр Александрович, — обманчиво мягко сказал он. — Присаживайтесь, прошу.

Я сел напротив него.

— Меня зовут Анатолий Сергеевич, — представился мужчина. — Я представляю интересы завода.

Ну чьи же ещё, разумеется.

— И у меня к вам есть предложение, — заявил Анатолий Сергеевич. — От которого вы не сможете отказаться. Мы готовы отозвать иск. Все обвинения будут сняты сегодня же, у меня для этого всё готово, нужна только ваша подпись на паре бумаг. И вы выйдете отсюда через два часа, самостоятельно, без залогов, без подписок.

Он чуть наклонил голову.

— Более того, завод готов признать, что задержание было… излишне поспешным, — проговорил он. — И компенсировать вам моральный ущерб. Сумма, скажем… два миллиона рублей. И вся сумма тоже будет доступна вам сегодня же.

Снова пауза. Видимо, чтобы я прочувствовал момент.

— Взамен вы отзываете своё заявление, — заявил Анатолий Сергеевич. — Подписываете соглашение о неразглашении. И забываете о заводе, а завод забывает о вас. У вас больше не будет проблем с минздравом, с поликлиникой, с вашей лавкой. Все довольны, все расходятся и живут дальше.

Он замолчал и стал ждать.

Я посмотрел на него.

Два миллиона рублей, значит. Цена моей свободы.

Глава 2

Я молчал секунд десять, раздумывая над его предложением. Два миллиона, значит.

Это не взятка в конверте. Это оформленная компенсация морального вреда, с бумагами, с проводкой, полностью законная. Свобода сегодня вечером.

Лиля, которая явно волнуется. Получит меня домой. Кречетов не будет отбиваться от проверок. У меня не возникнет проблем с лавкой, и Варя, Геннадий и Катя останутся при работе. Щербаков не получит новых угроз.

Я посмотрел на Анатолия Сергеевича.

Он ждал спокойно, так как был абсолютно уверен в моём ответе.

— Анатолий Сергеевич, — сказал я. — Можно вопрос, прежде чем я отвечу?

— Разумеется.

— Вы читали протокол отбора проб? Тот, что от вчерашнего дня. Не заключение, оно ещё не готово, а именно протокол.

Он чуть приподнял бровь.

— В общих чертах.

— А вы прочитайте внимательно, — сказал я. — Там есть один абзац про отводной канал в трёхстах метрах ниже официальной точки сброса. Он не значится ни в одном разрешении. Ни в проектной документации, ни в лицензии, ни в отчётности. Его формально не существует. А он есть.

Я сделал паузу.

— Вы предлагаете мне два миллиона за то, чтобы я забыл про эту трубу. Это значит, что вы точно знаете, что она есть, и какими будут результаты проб. Иначе разговор был бы другой, вы бы не приехали бы лично в изолятор в конце рабочего дня.

Анатолий Сергеевич даже не пошевелился.

— Так что мой ответ такой, — сказал я. — Я не продаю своё молчание ни за какие деньги. Ваш завод травит людей, и вы это знаете. Я не отзову заявление. И я выйду отсюда без вашей помощи.

Повисла долгая пауза. А потом Анатолий Сергеевич резко переменился в лице. И передо мной оказался другой человек, расчётливый, злой.

— Значит, вот такие у вас принципы, — медленно сказал он. — Хорошо. Поговорим тогда по-другому. Вы, Агапов, живёте в иллюзии. Вам кажется, что вы сейчас поступили красиво и что теперь будет какая-то борьба как в кино. Врач против плохого завода.

Он покачал головой. И продолжил:

— Борьбы не будет. Вы просидите здесь месяц. Потом ещё месяц, потому что срок продлевают. Ходатайства ваши будут отклонять, не грубо, а по формальным основаниям. Экспертизу пробы опротестуют по процедуре отбора, назначат повторную, в другой лаборатории, а повторная идёт сорок пять дней. Свидетели, эти ваши сорок одна фамилия, будут по одному отказываться. Не все, но большинство.

Анатолий Сергеевич лениво размял кисти рук.

— Главврач ваш, Кречетов. Замечательный человек, но есть у него одно дело в прошлом… Он там был в общем-то не при чём, но нехорошо будет, если оно всплывёт. Так что он тоже замолчит. Девушка ваша будет плакать и умолять вас подписать эту бумагу.

Пауза.

— У вас нет денег, Агапов. У вас нет связей, мэр вас ненавидит, министерство вами тяготится. У вас нет будущего, даже если через год дело закроют, у вас в биографии останется год под следствием, и в государственной медицине с этим на руководящую должность вас не возьмут никогда.

Он поднялся и поправил свой пиджак.

— У нас есть ресурсы держать вас здесь месяцами. Не потому, что вы нам страшны. Вы нам не страшны. А потому, что так надо, чтобы следующий такой умный посмотрел на вас и решил не рыпаться.

Анатолий Сергеевич забрал со стола свою папку.

— Вы пожалеете об этом решении. Очень пожалеете. И самое печальное, что жалеть вы будете не за себя, — закончил он.

И пошёл к двери.

— Анатолий Сергеевич, — сказал я ему в спину.

Он остановился и обернулся.

— Вы забыли одну переменную, — сказал я.

— Какую же?

— Что мне нечего терять из того, что вы умеете отбирать, — сказал я. — Я это уже проходил. Однажды у меня отняли примерно всё, и я, представьте себе, до сих пор работаю.

Он посмотрел на меня секунд пять и вышел. Я остался один.

Что ж, у меня появился ещё один враг. Ничего сверхнового.

Меня вели обратно, когда конвойный, который был мне уже знаком по истории с чаем и ведром, вдруг притормозил у поворота.

— Док, — сказал он, не глядя на меня. — Пять минут есть. Начальник смены ушёл ужинать.

— В смысле?

— В том смысле, что телефон вон там, — он кивнул на дверь. — У тебя минута. Может, две. Никому не говори, ладно? Мне проблем вообще не надо.

Я посмотрел на него.

— Спасибо.

— Да иди уже, — буркнул он.

Я набрал номер по памяти. И трубку взяли сразу же.

— Алло, — раздался голос Лили.

— Это я, — торопливо сказал я. — Саша. Лиля, у меня буквально минута.

— Мне Кречетов звонил! — заторопилась она. — Сам, лично. Не знаю уж, кто ему мой номер дал, но он всё рассказал. Ты как там? Надо что-то передать? Деньги нужны, документы?

— Всё хорошо, — улыбнулся я. — Ничего пока не надо. Ты постарайся не переживать за меня. Адвокат здесь. Собирает документы для суда по мере пресечения. Скорее всего, отпустят под залог или под подписку. Шансы хорошие.

— Рада слышать, — отозвалась она. — Тут все на взводе. Тоха организовал фонд, деньги на залог собирает. Чердак весь день порывался приехать в Саратов «решить вопрос». Лиза его еле остановила. Гриша с моря приехал раньше срока, бушует здесь. Варя…

Я улыбнулся.

— Лиля, нет времени на всех, передай всем просто спасибо, — сказал я. — Ко мне никому не надо. Варя в меру сил пусть следит за лавкой, она там лучше всех разбирается. Всё, мне пора.

— Я люблю тебя, — коротко сказала Лиля. — Держись.

Отбой.

Сержант молча забрал у меня телефон, поставил его на место и повёл меня дальше. По дороге не сказал ни слова.

Хороший, в общем-то, парень.

Он привёл меня в камеру, где теперь сидел я один. И где мне предстояло провести ночь.

Необычная ночь, однако. Тишина, горящая под потолком лампочка, капающая вода где-то в коридоре.

Я лежал на шконке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок с облупившейся краской.

И думал.

Меня взяли идеально. Пакет собирали две недели, свидетели, копии рецептов, фальшивая страница в интернете. Значит, о том, что я готовлю заявление на завод, знали как минимум за две недели до самого заявления.

Значит, утечка.

Скорее из инспекции или из минздрава, кто-то видел бумаги на согласовании и позвонил кому надо.

Анатолий Сергеевич приехал сам. Это интересный момент. Такие люди не таскаются по изоляторам, для этого есть младшие партнёры. Приехал лично, значит, дело выше его обычного уровня.

Капля упала. Потом ещё одна. И тут я снова очутился в Пустоте.

Ни стен, ни потолка, ни пола. Только я и Ничто.

«Ты держишься хорошо, Александр Велесов».

Голос пришёл, как всегда, сразу со всех сторон одновременно.

Велесов. Он всё ещё звал меня прежней фамилией. Единственный во всех мирах, кто её помнил.

«Я знал, что ты не сломаешься», — сказал Голос.

— Завод — сложный противник, — сказал я. — У них власть, деньги, связи, суды, лаборатории. Меня арестовали за то, что я сказал правду, и оформили это как преступление. Совершенно законно, по всем бумагам. Это только начало?

«Да».

Без паузы. Просто да.

«Завод — лишь верхушка», — продолжил Голос. «За заводом стоят люди, которые не живут в этом городе и никогда его не видели. Они управляют целыми областями, и завод для них — один из многих активов, приносящих доход. Ты столкнёшься с ними».

— И что они сделают? — спросил я.

«То, что делали всегда. Они будут давить. На твоих близких, на твою работу, на твоё имя. Они найдут людей, которые тебя любят, и сделают так, чтобы этим людям стало от тебя больно. Ты ещё не раз захочешь всё бросить, Александр. И один раз захочешь всерьёз».

— Я не отступлюсь, — сказал я.

«Ты и не можешь. Это твоя цена, ты должен её заплатить. Ты Целитель. И ты давно уже перестал быть просто врачом, который лечит тела. Тебе надо вылечить весь город».

— Я не отступлюсь не потому, что должен, — поправил я. — А потому, что так правильно. И так в моих принципах.

Ответа не последовало.

Пустота рассеялась, я снова оказался в тюремной камере.

Значит, будет ещё хуже. А бывает и хуже?

Я закрыл глаза, и всё-таки уснул до самого утра.

Михаил Борисович пришёл в половине девятого. Меня сразу проводили к нему.

— Доброе утро, Александр Александрович, — бодро поздоровался он. — Хорошие новости!

— Слушаю.

— Заседание назначено на сегодня на четырнадцать ноль-ноль, — он щёлкнул замками своего портфеля. — Я подготовил ходатайство об избрании меры пресечения в виде залога либо, как альтернативу, подписки о невыезде с обязательством явки. Мы просим залог два миллиона.

Я усмехнулся. Совпадение, ага.

— Что смешного? — насторожился он.

— Ничего. Продолжайте.

— Наши аргументы, — продолжил адвокат. — Первое это постоянное место жительства, регистрация, собственное жилье. Второе, постоянное место работы, руководящая должность в государственном учреждении здравоохранения. Заведующий отделением. Это очень весомо, судьи это учитывают. Третье, отсутствие судимостей, отсутствие приводов, отсутствие даже административных правонарушений.

— Приятно слышать столько хорошего про себя, — хмыкнул я.

— Четвёртое, характеристики, — Михаил Борисович остался серьёзен. — У меня их семь. От главврача, от коллектива отделения, от районной администрации, там нашёлся вменяемый человек. Плюс коллективное обращение жителей города Аткарска. Они собрали триста подписей за сутки, Александр Александрович.

Приятно, чёрт возьми. Город действительно меня любит.

— Пятое — отсутствие намерения скрываться. У вас нет загранпаспорта, у вас нет собственности за пределами области, у вас нет родственников за границей. Бежать вам некуда и незачем.

Он снял очки, протёр их и надел обратно.

— И шестое, главное. Я приобщаю к ходатайству заверенную копию заявления в прокуратуру с входящим номером и датой. И протокол отбора проб с датой и временем. Из этих двух документов следует, что вас задержали в девять сорок утра непосредственно у проходной предприятия, в отношении которого вы являетесь заявителем, в момент проведения проверки с вашим участием.

Он сделал паузу.

— Это выглядит настолько неприлично, что даже самый лояльный к обвинению судья будет вынужден это отразить.

Это я уже слышал. Но гарантий этот факт не даёт.

— Хорошо, — сказал я. — Можно я добавлю кое-что?

— Слушаю, — кивнул Михаил Борисович.

— Я хочу приобщить собственное письменное заявление от себя.

Юрист чуть нахмурился.

— Александр Александрович, обычно я это не рекомендую. Подзащитные в письменных заявлениях начинают спорить с обвинением, а это лишнее.

— Я не буду спорить, — сказал я. — Я напишу одну страницу. Я действовал в рамках врачебного долга. Мои заключения основаны на медицинских данных, а не на домыслах и не на личной неприязни. Я выполнял свою работу. И если суд считает, что за это следует наказание, я готов его понести, но заявление не отзову, потому что отзыв означал бы, что я солгал в медицинском заключении. А этого я не сделаю никогда.

Михаил Борисович помолчал, а потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Пишите. Только точно одну страницу и ровно этими словами.

Он придвинул мне лист и ручку. Я написал бумагу и протянул ему.

Он сложил бумаги, защёлкнул портфель.

— В четырнадцать ноль-ноль, — повторил он. — Держитесь спокойно, не отвечайте на реплики прокурора, всё говорю я. Если судья спросит вас лично, отвечайте коротко и по существу. Никаких эмоций не показывайте.

— Я это умею, — сказал я.

— Я заметил, — сказал он. — Сделаю всё возможное.

— Спасибо, Михаил Борисович. Честно.

Меня привели обратно в камеру.

— Док, — обратился ко мне охранник. — Можно вопрос? Не по работе.

Надеюсь, хотя бы тут не придётся никому в личной жизни помогать.

— Можно.

Он помялся, потом оглянулся по сторонам.

— У меня жена мучается с головной болью. Врачи говорят, это мигрень, таблетки выписывают, а они то помогают, то нет. Она уже плачет от боли. Может, что посоветуете?

— Давайте разберёмся, — сказал я. — Как болит? Пульсирует или давит?

— Пульсирует, — уверенно сказал он. — Она говорит, как молотком стучит.

— С одной стороны или с двух?

— С левой. Всегда почти с левой.

— Часто?

— Раза три-четыре в месяц. Иногда чаще, если на работе завал или не выспится.

— Перед приступом что-нибудь бывает? Вспышки, точки в глазах, зигзаги, онемение в руке или на лице?

Он торопливо закивал.

— Точки! Она говорит, в глазах точки светятся минут двадцать, а потом начинает болеть.

— Это называется аура, — сказал я. — Классическая мигрень с аурой. Что принимает?

— Триптаны какие-то, я название не помню.

— Суматриптан, скорее всего. Когда принимает, сразу или когда уже голова какое-то время болит?

Охранник задумался.

— Обычно терпит сначала, ждёт, пока пройдёт. А потом уже пьёт.

— Вот это первая ошибка, — сказал я. — Триптан работает в начале приступа, лучше на этапе ауры. Так что пусть жена ваша принимает сразу, как только появились точки в глазах или первая боль.

Он торопливо достал бумажку и стал записывать.

— Второе, — продолжил я. — Пусть ведёт дневник головной боли. Дата, время начала, что спровоцировало и что помогло. Надо ловить триггеры. У мигрени они очень типичные. Ну и самое главное, к неврологу повторно пусть сходит. Он, скорее всего, Триптан заменит на другой препарат или дозировку поменяет.

— А это… не опасно, постоянно пить?

— Об этом решает невролог после осмотра, — сказал я. — Я вам не заочный диагноз ставлю и лечение не назначаю, я вам объясняю, какие вопросы задать врачу. Это разные вещи.

Он записал и это. Потом сложил бумажку, спрятал в карман и посмотрел на меня.

— Спасибо, доктор. Правда спасибо. Я ей всё передам, я записал.

— Не за что.

— Вы это… — он вдруг смутился. — Держитесь.

— Держусь, — хмыкнул я.

В полдень меня снова вызвали в комнату для встреч. Я решил, что адвокат вернулся с уточнениями. Но за столом сидел Даниил Щербаков.

— Даниил?! — удивился я. — Как ты сюда попал?

— Тише, — он замахал руками, ужасно довольный собой. — Тише, Саня, не пали контору. У меня друг в областной газете. Он помог оформить временное удостоверение помощника адвоката. Формально я тут как консультант по связям с общественностью при защите. Такая должность существует, между прочим, я проверял.

Ёлки-иголки!

— Ты понимаешь вообще, как ты рискуешь? — вздохнул я. — Хочешь со мной рядом сесть? Камера свободна как раз, сокамерник мой ночью меня покинул.

— Он…

— Заболел, — отмахнулся я. — Что ты здесь делаешь?

— Я журналист, — сказал он и пожал плечами. — Риск — это моя профессия. У сапёров тоже работа так себе. Я почти написал статью «Врач, спасший Залинию от свинца, арестован по иску завода, который он разоблачил». И хронология по датам, всё по правилам. Тот материал, который ждал своего часа, плюс новые сведения. Это порвёт вообще весь город!

Я усмехнулся. Да, материал точно пушка.

— А главный редактор дал добро? — спросил я.

— Ещё как! — Щербаков чуть ли не подпрыгивал. — Саша, город за тебя. Мы все за тебя. И все с тобой!

— Спасибо, Даниил, — сказал я. — Но будь осторожен, прошу. Не пиши ничего лишнего. Ты уже и сам понял, этот завод — опасный противник.

— Всё будет окей, — кивнул тот. — Ладно, мне пора! Держись!

И меня вернули в камеру.

Ненадолго, поскольку в четырнадцать ноль-ноль я был уже в здании суда.

Меня везли в наручниках, в автозаке. Непривычный транспорт.

Потом вывели в зал.

Зал был небольшой и набитый знакомыми людьми. Я и не думал, что все они приедут в Саратов. Кречетов, Чердак, Лиля, Гриша. Щербаков был уже тут, везде он успел.

Меня посадили в металлическую клетку в углу зала.

— Встать! Суд идёт!

Судья оказалась женщиной лет пятидесяти. Она открыла заседание, установила личности, разъяснила права.

Прокурор был молодой, лет тридцати, в дорогом костюме.

— Ваша честь, — начал Михаил Борисович. — Защита заявляет ходатайство об избрании в отношении Агапова Александра Александровича меры пресечения, не связанной с заключением под стражу…

И он пошёл по пунктам. Ровно так, как утром мне и рассказывал.

Судья, не поднимая глаз, что-то помечала.

— Также прошу приобщить письменное заявление Агапова.

Он прочитал мою страницу.

В зале стало очень тихо.

Потом встал прокурор.

— Ваша честь, обвинение категорически возражает.

Он говорил громко и быстро, будто торопился.

— Обвиняемому вменяется деяние, причинившее ущерб деловой репутации в размере пяти миллионов двухсот тысяч рублей. Это значительная сумма, свидетельствующая о характере и общественной опасности содеянного. Обвиняемый имеет высшее образование, обладает организаторскими способностями, широкими социальными связями в районе, что само по себе создаёт риск воздействия на свидетелей. Часть свидетелей проживает в том же районе. Часть является его пациентами, то есть находится от него в фактической зависимости!

Он сделал паузу.

— Более того. Обвиняемый занимает руководящую должность в медицинском учреждении, имеет доступ к медицинской документации, которая является доказательством по делу. Оставаясь на свободе, он может внести изменения в медицинские карты, изъять их, уничтожить. Полагаю, суду очевидна невозможность иной меры пресечения. Прошу заключить под стражу на два месяца.

Он сел, весьма довольный собой.

Михаил Борисович попросил слово.

— Ваша честь, одна ремарка. Медицинские карты, о которых говорит уважаемый прокурор, изъяты и находятся в материалах дела с девятнадцатого числа. Мой подзащитный физически не может их изменить. Что касается «зависимости» пациентов от врача, из этой логики следует, что любой действующий врач в стране подлежит заключению под стражу по любому делу.

— Ещё что-нибудь? — спросила судья.

— Нет, ваша честь.

— Суд удаляется для принятия решения, — сказала она и встала.

Мы ждали двадцать шесть минут.

Я знал это точно, потому что смотрел на часы над дверью и считал минуты.

В зале никто не разговаривал. Лиля сидела, глядя прямо перед собой. Кречетов время от времени поглядывал на меня и кивал. Чердак сидел, сжав кулаки на коленях.

— Встать, суд идёт.

Судья вошла, села, надела очки и взяла лист.

— Рассмотрев ходатайство защиты и возражения государственного обвинения, оценив представленные материалы, суд постановил…

Она сделала паузу.

Сейчас узнаем решение судьи.

Глава 3

В зале повисла тишина, все ожидали услышать решение судьи.

— …ходатайство защиты удовлетворить.

Мне кажется, весь зал выдохнул одновременно. Победа!

— Избрать в отношении Агапова Александра Александровича меру пресечения в виде залога. В размере двух миллионов рублей. Обязать обвиняемого не покидать пределы Аткарского района без разрешения следователя. Являться по первому вызову. В случае нарушения меры пресечения залог обращается в доход государства.

Прокурор тут же вскочил на ноги.

— Ваша честь, обвинение полагает…

— Суд принял решение, — сказала судья, не поднимая головы. — Заседание окончено.

Она ударила молоточком и сняла очки. Вот и всё.

Двадцать секунд на зачитывание решения судьи, и я на свободе. После полутора суток, проведённых в СИЗО.

Прокурор возмущённо собрал документы и покинул зал суда. Думаю, ему ещё немало прилетит от его руководства. Ведь его целью было засадить меня за решётку.

Но мне повезло и с адвокатом, и с доказательной базой. И с тем, что судья, судя по всему, проплачена не была. Так что тут завод проиграл.

Но это был ещё не конец.

Я посмотрел на Михаила Борисовича. Он повернулся ко мне и кивнул.

— Залог уже внесён, — сказал он. — Вы свободны прямо сейчас.

— Как внесён?

— Со вчерашнего вечера на депозите суда. Я не стал вам говорить заранее.

Большая часть этих средств была взята Лилей с нашего накопительного счёта. Я откладывал туда деньги постоянно, уже постепенно задумываясь о собственном доме.

Но оставшуюся часть явно собрали чуть ли не со всего города. Это было приятно.

Пристав открыл клетку, и я вышел на свободу. Весь арест изначально был неправильным, незаконным. Но всё-таки это был арест. А теперь я на свободе.

В следующую секунду меня чуть ли не сбила с ног Лиля. Уткнулась лбом в грудь и изо всех сил обняла.

— Всё, — сказал я ей в макушку. — Я тут, рядом, всё хорошо.

Она угукнула, но объятия разжимать не спешила.

Сзади громыхнул другой знакомый голос.

— САНЯ, БРАТ, ДА!

Чердак, разумеется.

Он хлопнул меня по спине так, что у меня клацнули зубы.

— Я говорил! Я всем говорил! Сань, ты видел рожу прокурора? Он же весь красный сидел! Не получилось у него тебя засадить!

— Не получилось, — улыбнулся я.

Гриша подошёл следом.

— Я знал, что выберешься, Саш, — сказал он. — Ты из любой задницы вылезешь.

Грубо, но верно.

— Спасибо, Гриш. Но я бы предпочёл это не проверять.

— Поздно.

Кречетов ждал у дверей. Было приятно, что он тоже приехал на заседание, чтобы меня поддержать.

— Хорошая работа, Александр Александрович.

— Это работа адвоката, — усмехнулся я.

— Нет, ошибаетесь, — покачал он головой. — По большей части это именно ваша работа. Поехали в Аткарск, домой.

Для начала мне нужно было забрать свои вещи.

— Агапов Александр Александрович?

— Он самый.

Прапорщик поставил на стойку прозрачный пакет и открыл журнал.

— Проверяйте по описи. Мобильный телефон. Ключи, связка, четыре штуки. Кошелёк. Наличными семь тысяч четыреста рублей. Папка с документами. Жевательная резинка. Бинт. Фонендоскоп. Ремень. Шнурки от ботинок.

Я проверил все свои вещи и поставил подпись в указанных местах.

Ремень продел в петли прямо там, у стойки. Зашнуровал кроссовки.

— Всё на месте?

— Всё.

— Телефон включите, проверьте, работает или нет. Потом претензий не принимаем.

Я включил. Экран моргнул, и посыпались сообщения, штук сорок.

— Работает, — ответил я.

— Ну и хорошо. Всего доброго.

На крыльце я на секунду остановился. Просто постоял и вдохнул полной грудью.

Полтора суток. А по ощущениям, будто целый месяц прошёл.

До Аткарска ехали часа полтора. Кречетов за рулём, мы с Лилей сзади. Остальные набились в машину Чердака. Адвокат пока остался в Саратове, пообещал связаться со мной завтра.

Говорить в машине не хотелось, поэтому все ехали молча. Лиля всю дорогу держала меня за руку. Иногда сжимала пальцы, проверяла, что я никуда не исчез.

В Аткарске Лиля отправилась домой, а мы с Кречетовым приехали в поликлинику, а точнее в его кабинет.

Он привычно сел за свой стол, словно ничего и не произошло.

— Александр Александрович, — начал он. — Я подписал приказ. Вы в отпуске до конца недели.

Ожидаемо.

— Вы сейчас человек под уголовным делом. Мера пресечения залог. Если завтра вы выйдете к пациентам и что-то пойдёт не так, это может помешать вашему делу. Мол, продолжает работать, оказывает давление на свидетелей.

Он прав, как бы сильно это ни раздражало.

— Это не единственная причина? — спросил я.

— Нет, — покачал головой Кречетов. — Есть ещё одна, пресса. Про вас пишут уже второй день. Если корреспондент подловит вас в халате у кабинета, будет фотография с подписью, что врач, обвиняемый в клевете, ведёт приём. Мне такая фотография не нужна и вам тоже.

Он мыслил на два шага вперёд.

— И третья, личная причина, — продолжил он. — Вы всё-таки провели почти двое суток в изоляторе. Сейчас вы себя не видите со стороны, а я вижу. Врач в таком состоянии ошибается, вы это знаете лучше меня.

Возразить было нечем. Он не защищал себя и не пытался перестраховаться. В первую очередь он защищал меня, как хороший руководитель.

— На сколько вы подписали отпуск? — спросил я.

— Пока что до понедельника, — ответил Павел Викторович. — Будем надеяться, что станет что-то ясно.

— Я завтра встречаюсь с адвокатом, — сказал я. — Узнаю наш дальнейший план действий.

— Хорошо, — кивнул Павел Викторович. — А пока что отдохните.

Я вышел из его кабинета и решил зайти в поликлинику. Посмотреть, как обстоят дела там.

Меня заметили сразу.

Из регистратуры высунулись сразу три головы. Кто-то побежал по коридору с криком «Агапов приехал!» Выбежали несколько медсестёр.

Со мной здоровались за руку. Хлопали по плечу. Говорили примерно одно и то же: что они всё знают, что это подстава. И что завод надо закрыть и снести.

Санитарка Надежда обняла, всхлипнула, рассердилась на себя и ушла за шваброй.

Когда толпа чуть схлынула, меня поймал Жидков. Рассерженный и радостный одновременно.

— Александр Александрович! Вы вернулись! — воскликнул он. — Ну как вы?

— Всё хорошо, — улыбнулся я. — Спасибо.

— Если надо, я этот завод пойду и по кирпичику разнесу! — горячился инфекционист. — Расщеплю на атомы, как вы, молодёжь, говорите.

Да никто так не говорит. Впрочем… как всегда.

— Не надо, — покачал я головой. — Это моё дело, и я сам справлюсь.

— Ваше, как же, — хмыкнул Жидков. — Тут пациенты были готовы чуть ли не с вилами туда идти. Когда вас задержали. Вы ведь единственный, кто поднял шум из-за его деятельности. На мэра столько жалоб отправили, тот боялся на улицу выйти. Мол, глава города, а ничего не сделал.

Тут я даже защищать его не собирался, так ведь и есть. Он испугался и не защитил город.

— И вот ещё что, — Владимир Фёдорович вдруг понизил голос. — Если понадобятся показания, я готов. Хоть в суд приду!

— Спасибо, — сказал я.

— Что теперь? — спросил Владимир Фёдорович.

— Пока что я в отпуске, буду пытаться разобраться, — честно ответил я. — Владимир Фёдорович, вы извините, у меня дел много, я пойду.

— Конечно, — закивал он. — Если что, знайте, я рядом!

Я кивнул и зашёл к себе в кабинет. Там была Лена, которая тут же тоже кинулась с объятиями.

— Саш, ну как ты? — спросила она. — Всё в порядке?

— На досуге в изоляторе посидел, а так всё хорошо, — хмыкнул я. — Так, я временно в отпуске, запоминай распоряжения по работе…

Полчаса потратил на то, чтобы дать указания по рабочим моментам. Кого из пациентов куда, к кому надо съездить, кого проконтролировать и всё прочее.

Лена записывала, но постоянно поднимала на меня глаза.

— Что? — не выдержал я.

— Да ничего, — она мотнула головой. — Просто во вторник тут такая тишина была. Все ходят, работают, а тишина. Как будто выключили что-то.

Я только усмехнулся.

После поликлиники хотел зайти в лавку, но решил это всё-таки отложить уже на завтра. Не терпелось оказаться дома, с нормальной ванной и кроватью.

Дома я принял душ, переоделся, а затем Лиля накормила ужином. Столько наготовила, словно я неделю не ел.

Потом мы сели в комнате. Я кратко рассказал ей суть всех проблем и что будет дальше. Я от неё это в принципе не скрывал, поэтому отнеслась она спокойно.

— Залог большой был, — покачал я головой. — Когда все обвинения снимут, залог вернут, но всё же.

— Даже не думай об этом, — махнула Лиля рукой.

— Я вообще-то на наш дом копил, — сгрёб я её в охапку. — А не на свой выход из тюрьмы.

— Ну, тебя признают невиновным, всё вернут, и будем дальше копить, — весело ответила Лиля.

— Долго ты в банке была?

— Двадцать минут, — она пожала плечами. — Пришла к открытию, всё сняла. Ерунда, Саш.

Всё будет не так просто, но этого я говорить не стал. Улыбнулся и перевёл тему.

Ночь прошла отлично. После изолятора начинаешь ещё больше ценить собственную кровать.

Утром следующего дня позвонил Михаил Борисович. Мы с ним встретились в аткарской кофейне, которая недавно открылась в парке.

— Александр Александрович, — начал он. — Вас освободили, это хорошо. Но не надо питать лишних иллюзий на этот счёт.

Он привычно разложил на столике бумаги.

— Уголовное дело не закрыто. И тянуться оно будет долго. Завод будет затягивать, подавать апелляции, искать новых свидетелей. Готовьтесь, что это затянется на долгие месяцы, особенно учитывая количество коррумпированных людей на каждой ступени.

Ну разумеется.

— Я понял.

— Вам нужно будет ездить к следователю по каждому вызову, — он посмотрел мне в глаза. — Вы не сможете уехать из района. Вы будете находиться под следствием.

Никогда не думал, что такое будет происходить и со мной. В прошлой жизни я боролся с Мортисом, и там всё было как-то понятнее. Пожертвовал собой, открыл портал, умер. И всё.

А тут бумажки, следствие.

— Какая у нас дальше стратегия? — спросил я.

— Два направления, — отозвался он. — Первое — это добиться прекращения дела через результаты проб.

— А в чём логика?

— Клевета — это заведомо ложные сведения. А если пробы покажут высокое содержание токсичных веществ, сведения не ложные. И дело рассыпается.

Я кивнул.

— А если превышения нет?

— Тогда хуже, — он не стал смягчать. — Тогда мы доказываем отсутствие умысла. Это долго и не так надёжно.

— А второе направление? — спросил я.

— Встречный иск. И заявление о заведомо ложном доносе.

Он постучал пальцем по бумаге.

— У нас есть заявление Кречетова в прокуратуру. У нас есть протокол задержания у проходной через тридцать пять минут после начала проверки. У нас есть определение суда, где судья это косвенно отразила. Мы просим проверить действия заявителя на воспрепятствование законной проверке.

— Шансы?

— Небольшие, — честно сказал он. — Но иск заставит их защищаться. Пока они защищаются, они не нападают.

Я усмехнулся. Это как фехтование, только с документами.

— Делайте, — кивнул я. — Я не отступлю.

— Я примерно так и предполагал, — он собрал бумаги. — И ещё. Никаких публичных заявлений. Ни одного слова прессе, пока я не разрешу.

— Принято.

После встречи с адвокатом я отправился в «Шёпот Полыни».

После радостных возгласов от Геннадия, Вари и Кати я заметил, что Варя чем-то расстроена.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — обратился я к ней. — Прости, что тебе в итоге пришлось выйти, я больше никому не мог доверить лавку.

— Всё хорошо, — отозвалась она. — Дело не в этом. Пока ты в Саратове был, к нам приходили из Роспотребнадзора.

Ёлки-иголки.

— Когда?

— Вчера утром, — вздохнула Варя. — Якобы к ним поступила анонимная жалоба на торговлю лекарственными средствами без лицензии.

— Так.

— Они проверили всё. Документы, накладные, сертификаты на сборы. Ходили тут четыре часа, Саш.

— Нашли что-нибудь?

— Ничего, — девушка усмехнулась. — Ни одного нарушения. Даже придраться не к чему было, все бумаги в порядке. Акт составили, копию оставили, ушли.

Они и не могли ничего найти, я за всеми этими делами следил очень строго.

— Акт где?

— В папке, под кассой.

— Сделай копию и повесь у входа. На видное место.

Варя моргнула.

— Зачем?

— Затем, что проверка была, а нарушений нет. Это официальный документ. Пусть люди читают. Прятаться должны они, а не мы.

Варя кивнула.

— Но неприятно всё равно, — сказала она. — Что они все на тебя накинулись?

— Потому что я полез туда, куда остальные боялись, — пожал я плечами. — Следующие дни могут быть непростыми. Но нам надо держаться.

— Я с тобой, — кивнула Варя. — И лавку в обиду не дам!

Из подсобки вышел Геннадий с чётками на запястье.

— Александр Александрович, с возвращением из вашего заключения.

— Спасибо, Геннадий.

— Я провёл ритуалы по очищению вашего имени, по защите лавки, по вашей защите, — перечислил он. — Стараюсь как могу.

— Спасибо, — усмехнулся я.

Следующий час я одновременно слушал про ритуалы Геннадия и наводил порядок в документах.

Когда выходил из лавки, зазвонил телефон.

— Александр Александрович, — Щербаков говорил быстро. — Вы уже видели?

— Что я должен был увидеть? — вздохнул я.

— «Саратовский вестник», сегодняшний номер. Я вам ссылку скинул, посмотрите.

Я не стал класть трубку, а просто открыл ссылку.

«Знахарь в белом халате. Как сельский врач наживается на страхах людей». И дальше статья, написанная весьма профессионально. Ни одного прямого обвинения. Ни одной фразы, за которую можно зацепиться в суде. Сплошные «по сообщениям жителей», «как утверждают источники», «вызывает вопросы».

Врач государственной поликлиники связан с частной лавкой. Лавка торгует травяными сборами. В лавке работает человек, оказывающий «энергетические услуги». Врач направляет туда пациентов.

Ни слова лжи. И при этом всё грязное.

— Ты знаешь автора?

— Воронов, внештатный корреспондент, — Щербаков хмыкнул. — Я его пробил. До двадцать первого года он работал в заводской многотиражке. Восемь лет стажа.

— Понятно.

— Александр Александрович, я могу дать опровержение. У меня есть акт проверки, я его достану, и…

— Не надо.

— Как не надо?

— Даниил, послушай, — сказал я. — Если вы завтра выйдете с опровержением, будет скандал двух газет. Это ровно то, что им нужно. Мы уйдём с темы завода и начнём обсуждать, знахарь я или нет.

— Но это же клевета!

— Это не клевета. Юридически там всё чисто, поэтому и написано так занудно. Их юрист тщательно проверил текст, я вам гарантирую.

Он помолчал.

— И что делать?

— Ничего, продолжайте работать в нашей газете. Труба, анализы, даты. Только это. А там пусть пишут, что хотят.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже, — хмыкнул я. — Но это единственный правильный путь.

Я отключился. Новый удар, значит. Удар по лавке, удар по репутации. Даже удар по свободе. Завод рвёт и мечет. Ополчился на одного врача, который решил закрыть их.

Это настоящая война, но я был к этому готов.

После лавки меня к себе позвал Гриша. И я отправился к ним в гости.

— Саня, мы тебе с моря привезли подарки, — весело заявил он.

Он вывалил на стол ракушки, магнит с дельфином, пакет каких-то орехов в меду и сушёную рыбу.

— И слушай сюда. Ты сидишь и думаешь про свой завод, я по лицу вижу. Не надо. Я тебе сейчас расскажу историю, и ты перестанешь!

Даже не сомневаюсь.

— Мы со Стасей потерялись на рынке.

— В смысле потерялись? — улыбнулся я.

— В прямом. Я пошёл за ракушками, она за чурчхелой. Договорились встретиться у входа, — он развёл руками. — А входов там четыре, Саша.

Ёлки-иголки.

— А телефоны?

— Телефоны у обоих сели, — отозвался Гриша. — И мы потерялись. Я час ходил и пытался найти Стасю, и она делала то же самое.

Что-то мне подсказывает, что развязка истории будет феноменальной.

— И что в итоге?

— Я подошёл к администрации рынка, — сказал Гриша. — И попросил… объявить себя. Мужчина взял микрофон и громко объявил, что потерялся мальчик двадцати шести лет, зовут Гриша. И что он будет ждать жену возле администрации.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Вот тебе смешно, а на меня там все глазели, — буркнул Гриша. — Ну Стася пришла, забрала меня. И мы за руку ушли.

Я смеялся, наверное, минуту.

— Зато есть что вспомнить, — подытожил я.

— Разумеется, — хмыкнул тот. — Ну а теперь рассказывай, куда ты там влез.

Гриша был моим лучшим другом, так что я ввёл его в курс дела. Пообещал помочь чем угодно, хотя я в этом даже не сомневался.

После Гриши я отправился домой. И мне позвонил Чердак.

— Саня, брат, дело есть, — заявил он.

— Рассказывай.

— Голуби заказаны, кольца куплены, ресторан забронирован, заявление подано, — сказал он. — Всё по плану.

— Отлично.

— А Лиза не спит, — вздохнул Чердак. — Она боится, что что-то пойдёт не так. Прямо реально переживает, Сань, вчера чуть не плакала. Как её успокоить? Ей в таком положении нельзя так переживать…

Я немного подумал.

— Просто будь рядом, — сказал я. — Напоминай, что, что бы ни произошло, вы всё равно будете вместе. Всё преодолеете. И что она может на тебя положиться. Чердак, у неё сейчас и гормоны скачут. Поэтому это абсолютно нормальное состояние. Просто будь рядом.

— Это поможет? — спросил тот.

— Только это и поможет, — усмехнулся я.

Он помолчал, обдумывая мой совет.

— Понял, — сказал он. — Спасибо, Сань, ты настоящий друг.

Я вернулся домой. За вторую часть дня проводил консультации в Сберздоровье и делал мелкие дела по дому. И мне позвонило ещё четверо.

Тоха, Ренгачёв, Шарфиков, Бумагин. Каждый звонил узнать, как дела, напомнить, что они рядом. Приятно.

Родителям я позвонил сам. Коротко ввёл их в курс дела, проинструктировал, как себя вести. Сказал, что со всем разберусь.

Мать всё равно расплакалась. Отец забрал трубку и сказал коротко «Держись, сын».

Вечером мне позвонил Сергей Викторович.

— Слушаю, — взял я трубку.

— Александр Александрович, — проговорил инспектор. — Извините, что поздно звоню. У меня новости.

— Ничего. Что случилось?

Он помолчал секунду.

— Пробы готовы. Я только что получил официальное заключение.

Глава 4

Я приготовился услышать результаты. Важный момент.

— Слушаю вас внимательно, Сергей Викторович.

— Тогда по порядку, — сказал инспектор. — Точка отбора номер один. Нитраты — превышение предельно допустимой концентрации в шестьдесят три раза.

Ёлки-иголки!

— Сколько? — на всякий случай переспросил я. Мало ли послышалось.

— Шестьдесят три, — повторил он. — Фосфаты в двадцать восемь раз. Аммонийный азот в сорок один. Точка два — нитраты в девятнадцать раз выше нормы.

— Это официальный документ?

— Аккредитованная лаборатория, всё как положено, — ответил он. — Александр Александрович, я работаю двадцать два года. Таких цифр я в своём районе не видел ни разу.

Ещё бы. Это уже очень серьёзно.

— Помните ту трубу? Ту, которую вы нашли в овраге, скрытую под насыпью.

— Помню.

— Мы взяли оттуда отдельную пробу. Там нашли то, чего там быть не может.

Я встал и подошёл к окну.

— Конкретнее.

— Соли тяжёлых металлов. Ртуть, кадмий. И мышьяк. Лаборант позвонил мне лично, он сказал, что сначала подумал на ошибку прибора.

Завод производит минеральные удобрения. Азот, фосфор, калий. Откуда там взяться подобным соединениям? Это очень странно.

— Сергей Викторович, — сказал я. — Это значит, что они принимают чужие отходы.

— Это одна версия, — отозвался он. — Кто-то платит им за утилизацию. Реальную утилизацию таких отходов оформить сложно, лицензия, полигоны, отчётность. А тут всё проще.

— А вторая версия?

— Вторая ещё хуже. Что производство удобрений — это просто прикрытие. Что оно вообще убыточное и держится ради лицензии на промышленную площадку. А настоящие деньги идут с приёма отходов.

Я сел обратно.

Если так, то я воюю вообще не с заводом.

— Какой дальше план действий?

— Сегодня заключение уходит официально в прокуратуру, — ответил инспектор. — Росприроднадзор выносит предписание. Приостановка деятельности цеха до устранения нарушений. Плюс расчёт ущерба водному объекту, там будут очень большие суммы. Ну и пробы мы уже отправили в Москву, в независимую лабораторию. Наша лаборатория определила группу веществ, но у нас нет оборудования для точной идентификации.

— И что даст точная идентификация?

— Всё, — коротко сказал он. — Сейчас у нас административное дело. Но если Москва подтвердит конкретные вещества первого класса опасности, это уже уголовная статья. И тогда всё будет куда серьёзнее.

— Понял, — сказал я. — держите меня в курсе.

— А вы будьте осторожны, — он положил трубку.

Я задумчиво посмотрел в окно. Голос меня предупреждал. Хотя даже если бы у меня не было того разговора с ним, я бы не смог оставаться в стороне. Речь идёт о здоровье всего города.

Маленького города Аткарска.

После звонка инспектора я позвонил Михаилу Борисовичу. Он взял трубку после первого гудка, хотя было почти десять вечера.

— Слушаю, Александр Александрович.

— Результаты проб пришли. Превышения по нитратам в шестьдесят три раза. По фосфатам в двадцать восемь.

— Так, — в трубке зашуршали бумаги. Он что, всё время с ними сидит? — Инспектор направил заключение официально?

— Сегодня.

— Пусть скинет мне копию на почту прямо сейчас. Даже неподписанный скан, мне для работы, я к утру подготовлю документ.

Я продиктовал ему адрес инспектора и написал Сергею Викторовичу сообщение. Через семь минут адвокат перезвонил сам.

— Получил, — он замолчал секунд на тридцать. — Александр Александрович, это то, что нам нужно. Клевета по сто двадцать восьмой статье — это распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство. А сведения оказались достоверными. Причём подтверждёнными государственным органом, аккредитованной лабораторией. Нет события преступления как такового. Завтра с утра подаю ходатайство о прекращении уголовного дела.

— Он его удовлетворит?

— Не сразу, — ответил Михаил Борисович. — Следователь будет тянуть. Ему это дело спускали сверху, и закрыть его так просто он не сможет. Назначит дополнительную проверку, будет ждать.

Разумеется. Я только усмехнулся.

— Сколько это займёт времени?

— Месяц. Может, полтора. Но по существу дело уже рассыпалось, Александр Александрович. И ещё, когда дело прекратят по реабилитирующему основанию, у вас возникает право на реабилитацию. Это глава восемнадцатая УПК.

То есть государство будет обязано возместить мне вред. Заработок за время отпуска и задержания. Расходы на защитника, а они немаленькие. Компенсацию морального вреда. Плюс официальное извинение прокурора.

С последним пунктом я сильно сомневался, но законы так и работают.

— Понял, — отозвался я. — Спасибо!

— Это весь город должен вас благодарить, — хмыкнул юрист. — С такими цифрами вы столько людей спасли… Но обо всём этом пока рано судить.

Он отключился. Я ещё постоял у окна, глядя на ночной Аткарск. Этот город стал для меня родным после моего перемещения. И его же по иронии моей судьбы я должен спасти.

Утром в воскресенье я позвонил Кречетову. Рассказал ему про результаты проб. Он заявил, что мой отпуск закончен, и с понедельника я могу приступать к работе. И очень этим меня порадовал, эти дни без поликлиники ощущались просто ужасно.

После Кречетова мне сразу же позвонил Щербаков.

— Саня, — бодро проговорил он. — Сорока на хвосте мне принесла, что пробы готовы?

Интересно, что же это была за сорока.

— Готовы, — хмыкнул я и коротко пересказал цифры.

Повисла пауза.

— Даниил, ты там живой?

— Я записываю, — отозвался он. — Саш, это же…бомба! Разорвёт первую полосу Аткарской газеты! Заголовок: «Пробы подтвердили: врач говорил правду». И обязательно напишу, какие цифры должны быть в норме. Для пущего эффекта!

— Отличный ход, — признал я.

— Комментарий мне дашь?

Я спрашивал у юриста, он разрешил дать мне короткую ремарку по поводу этого.

— «Мои выводы были основаны на медицинских данных. Я делал свою работу. Спасибо всем, кто поддерживал меня эту неделю».

— И всё?

— И всё.

— Мало, — расстроился Щербаков.

— Достаточно, — сказал я. — Даниил, ещё одно. Про ту самую трубу и тяжёлые металлы не пиши пока что.

— Почему?! Это же ещё одна бомба!

— Потому что окончательных результатов нет, — объяснил я. — Если ты напишешь про ртуть, а Москва не подтвердит, ты сам себя утопишь, и меня заодно.

— Ладно, — вздохнул он. — И без этого пока новости хватит, чтобы разорвать чарты. В понедельник жди статью!

После разговора с Щербаковым телефон отстал и дал возможность позавтракать сырниками. Лиля готовила их отменно.

А потом снова позвонил Сергей Викторович.

— Александр Александрович, вы уже встали?

— Встал. Что случилось?

— Я сейчас проезжал мимо завода, по объездной, — заявил инспектор. — И увидел, как демонтируют трубу. Там экскаватор, четверо рабочих. И табличка стоит: «Ведутся работы по реконструкции очистных сооружений».

Быстро сработали.

— Они узнали про заключение.

— Разумеется, узнали, — хмыкнул Сергей Викторович. — Оно вчера ушло в три инстанции. Где-то там сидит человек, который им докладывает. А вероятнее всего, и не один.

— И теперь они уничтожают улику.

— Уничтожают, — вновь согласился инспектор.

— И это очень глупый поступок, — заключил я.

Инспектор рассмеялся.

— Всё так. Вы очень умны, Александр Александрович, хотя я в этом и не сомневался. Пробы взяты и оформлены. Акт отбора подписан, координаты зафиксированы по GPS, фотофиксация есть, понятые были. Так что трубу пусть хоть в металлолом сдают.

Я подумал об этом же.

— Но демонтаж нужно оформить, — сказал я.

— Уже оформил, — сказал инспектор с явным удовольствием. — Направил в прокуратуру рапорт. Действия по сокрытию следов правонарушения после получения сведений о проверке.

— Они себе сделали только хуже, — заметил я.

— Они запаниковали, — сказал Сергей Викторович. — Впервые за всё время они действуют не по плану.

Мы попрощались, и он отключился.

Воскресенье, свободный выходной перед новой рабочей неделей. Захотелось позволить себе немного расслабиться, и, точно прочитав мои мысли, Тоха прислал мне сообщение. Он позвал нас с Лилей на пикник.

У Лили планов не было, так что я согласился. Тоха заехал на машине с Анжеликой и отвёз нас на поляну.

Анжелика вытащила корзину, из которой минут пять доставала еду.

— Ты нас откармливать собралась? — усмехнулся я.

— Да тут по мелочи, — отмахнулась та. — Я просто готовить очень люблю.

Тоха выглядел очень счастливым и крутился рядом с ней. Мы расположились на пледе, с аппетитом поели. Потом Тоха откуда-то достал фрисби. Играли двое на двое, мы с Лилей против них.

Тарелка летела криво, ветер сносил её в кусты, и половина времени уходила на поиски.

А потом Анжелика прыгнула за высокой подачей, неудачно приземлилась и осела на траву. Тоха мгновенно побледнел.

— НОГА! — он был рядом за две секунды. — Лика, только не нога, только не нога…

— Тоха.

— Не шевелись! Саня, сюда!

— Да я просто оступилась, — воскликнула Анжелика. — Дай мне встать.

Я присел рядом и принялся осматривать многострадальную ногу. Отёка нет. Деформации нет. Пальпация по наружной лодыжке болезненности не даёт, только по связке чуть ниже.

— Пошевели стопой вверх-вниз, — велел я.

Девушка спокойно пошевелила.

— В сторону. Больно?

— Чуть-чуть тянет, — призналась она.

— Встань, обопрись об меня, — велел я.

Она встала, спокойно наступила на ногу. Я проверил ногу праной.

— Растяжение связки, — сказал я. — Всё в порядке, кости целы.

Тоха громко выдохнул.

— Точно?

— Тоха, ты сам сто раз такое видел, — улыбнулся я. — Ты же хирург!

— Это чужие ноги были, — буркнул он.

— Холод сегодня надо прикладывать, на пятнадцать минут через каждый час, — сказал я Анжелике. — Эластичный бинт на пару дней, только не наматывать туго. Пробежки отменяются до среды.

— А ходить?

— Ходить можно, — кивнул я.

Анжелика села обратно на плед с Тохиной помощью. Тот уже выудил из специального пакета холодный лимонад и приложил девушке к ноге. Эластичный бинт нашёлся у него в аптечке, так что скоро была наложена и повязка.

А я чуть влил праны, чтобы связки поскорее прошли.

Мы посидели ещё около часа, а затем поехали домой.

После прогулки я отправился в лавку, проверил дела там. В лавке всё было спокойно, сегодня там работала Катя и Варя, а Геннадий был на выходном. Первый раз видел, чтобы он брал выходной. Боюсь даже представить, как именно он их проводит.

Вечером мне позвонил Гриша.

— Саша, у меня беда! — сразу же начал он.

Интересно, а что будет, если ответить «у меня тоже». Впрочем, сейчас надо было отвлечься. Пока что по своей главной проблеме я ничего сделать не мог. Оставалось только ждать.

— Что случилось?

— Клуб! — воскликнул Гриша. — У меня турнир через час! Двадцать участников, а сеть полностью легла. Ни один комп в сетку не заходит. По одному работают, интернет есть, а друг друга не видят!

— А я тут что сделаю? — вздохнул я. — Гриш, ты в компах понимаешь куда больше меня. А ещё есть Вадик и Вовчик.

— Вовчик ничего вообще в них не понимает, — отозвался мой друг. — А Вадик в другом городе. А я потыркался, и не понял ничего. Саш, ну помоги, ты же стиралку чинил!

— Скоро буду, — вздохнул я.

Через двадцать минут я добрался до компьютерного клуба. Гриша сразу потащил меня в подсобку. Там на стене висел щиток, а под ним стоял стеллаж с оборудованием.

Я осмотрел железо. Роутер горел зелёным цветом. От него шёл провод в свитч на двадцать четыре порта. И вот на свитче горели все лампочки, кроме одной. Точнее, одна горела, но по-другому. Светилась красным.

— Это что за порт?

— Не знаю, — честно сказал Гриша. — Меня он тоже смутил.

— А куда он идёт?

Мы проследили кабель. Он шёл вдоль плинтуса, за стеллаж, и заканчивался у второго свитча, маленького, на восемь портов, который лежал прямо на полу за коробками.

Лежал он в пыли. И был горячий.

Я вытащил его на свет. Сзади был блок питания, воткнутый в тройник вместе с чайником.

Я отключил маленький свитч из сети. Через десять секунд лампочки на большом свитче замигали нормально.

— Пробуй.

Гриша выскочил в зал. Через полминуты вернулся.

— Работает! Как?!

— Свитч перегрелся, — объяснил я. — Он лежал на полу в пыли, вентиляции никакой.

— К нему пять компов были подключены, — взъерошил волосы Гриша. — Но они всё равно в турнире не участвуют! Сейчас, Вовчику команду дам турнир начинать.

Турнир начался. Гриша выдохнул, принёс мне лимонада из холодильника.

— Саш, ты прям универсальный человек, — заявил он. — А я что-то запаниковал, вообще не знал, чего делать.

— Я просто проследил, куда ведёт провод, — отмахнулся я. — Всё остальное решил уже ты.

— Всё равно, — качнул он головой. — Слушай, думаю из школы совсем уже увольняться. Бизнес хорошо идёт, с Вадиком думаем расширяться. И работа охранником уже совсем в график не влезает.

— Ну это была временная работа, — улыбнулся я. — Так что если готов, то двигайся дальше, да.

— Спасибо тебе, — серьёзно сказал Гриша. — Я без тебя бы ничего этого не добился. И если что, знай, я всегда рядом.

— Я знаю, — кивнул я.

После этого я отправился домой.

В понедельник я пришёл в поликлинику к семи двадцати. Просто не мог усидеть дома, так хотелось поскорее на работу.

На моё удивление, Лена уже тоже пришла. Сразу же сделала мне кофе.

— Доброе утро, Саш, — кивнула она. — Думаю, на приёме сегодня будет полный ажиотаж. Люди соскучились по тебе за прошлые дни.

— Я готов, — усмехнулся я.

До приёма успел разобраться с накопившимися документами, а потом решил сходить к Кречетову.

Главврач не удивился, он явно знал, что я к нему зайду.

— Проходите, Александр Александрович. Садитесь.

Я сел напротив него. Кречетов внимательно посмотрел мне в глаза.

— Тот отпуск, — начал главврач. — Я его подписал правильно с точки зрения руководителя. И неправильно с точки зрения человека.

— Вы всё сделали верно.

— Не перебивайте, — сказал он. — Вы вышли из изолятора и первое, что услышали от начальства, это «идите домой, вы нам сейчас неудобны». Я формулировал мягче, но суть была такая. И вы её услышали, я по лицу видел.

Именно так это и было, возразить нечего.

— Я вас берёг, — сказал Кречетов. — Но со стороны это выглядело как-то, что я вас отодвинул. За это я прошу прощения.

Возражать было глупо, а благодарить неловко.

— Принято, Павел Викторович.

— Всё, забыли. Теперь по делу. Что там?

— Тишина, — ответил я. — Адвокат подал ходатайство в субботу утром. Ответа пока нет, но оно и понятно, были выходные. Но дело обязаны прекратить. Состава преступления нет.

Кречетов кивнул.

— Значит, вопрос времени.

— Он говорит, месяц. Может, полтора. Следователю неохота расписываться, что дело было возбуждено зря.

— Пусть пишет что хочет, — жёстко сказал главврач. — Главное, что вы чисты.

Я помолчал.

— Павел Викторович, есть ещё новые сведения. Инспектор брал дополнительную пробу из той трубы, что я нашёл. И там нашли то, чего на заводе удобрений быть не может. Соли тяжёлых металлов. Ртуть, кадмий, мышьяк.

Кречетов помассировал виски.

— Откуда это на заводе минеральных удобрений?

— В этом вся загадка, — сказал я. — У нас с инспектором две версии. Первая, они принимают чужие отходы за деньги. Оформить настоящую утилизацию сложно и дорого, нужна лицензия, полигон, отчётность. А тут всё просто.

— А вторая?

— Вторая хуже. Что производство удобрений вообще прикрытие. Что оно убыточное и держится ради лицензии на промплощадку. А деньги идут с приёма отходов.

Кречетов встал и подошёл к окну. Постоял спиной ко мне секунд десять.

— Тогда это гораздо серьёзнее, чем мы думали, — сказал он. — Александр Александрович, вы понимаете, что меняется весь масштаб?

— Да.

Он повернулся.

— И вот теперь мне становится понятно, почему за вас взялись так быстро и так грубо, — продолжил Кречетов. — Из-за нитратов вас бы не сажали таким варварским и незаконным способом.

Я об этом уже тоже думал.

— Всё так, — я развёл руками. — Но меня так просто не остановить.

Кречетов на долю секунды усмехнулся.

— Я в пятницу и сегодня пытался поговорить со Шмелёвым.

Мэром нашего города.

— И что?

— Ничего, — сказал Кречетов. — В пятницу секретарь сказала, что он на совещании. Я перезвонил в конце дня, сказали, уехал по делам. Сегодня утром я всё-таки дозвонился, и он сказал, что не будет это комментировать.

Шмелёв не отличался смелостью, так что подобная фраза меня совершенно не удивила.

— Он не сможет молчать вечно, — заметил я.

— Но он всячески будет отсрочивать этот момент, — хмыкнул Павел Викторович. — Он трус.

Жёстко. Но справедливо.

— Заявление в прокуратуру я подписал своей рукой, на бланке учреждения. Отзывать не буду. Если меня спросят, подтвержу каждое слово. Всё, что касается завода, вы больше не обсуждаете по телефону поликлиники. Только по личному. Про те металлы пока не говорите. Если к вам придёт кто угодно с корочками, кроме вашего следователя по повестке, звоните мне. В любое время суток, я серьёзно.

— Понял, — кивнул я. — Спасибо, Павел Викторович.

— Идите, — устало кивнул он. — Ничего ещё не закончено.

Я вернулся к себе в кабинет, и начался стандартный приём. Точнее, не совсем стандартный, записей и в самом деле было ещё больше, чем обычно. Многие приходили с формальным поводом, чтобы просто выразить мне свою поддержку.

Но потом в кабинет зашёл мужчина сорока пяти лет, и я сразу понял, здесь повод не формальный.

— Здравствуйте. Кучеров Вениамин Николаевич.

— Слушаю вас, — кивнул я. — Что беспокоит?

— Да я, доктор, даже не знаю, с чего начать, — он опустился на стул. — Устаю сильно. Прихожу с работы и ложусь без сил, уже с полгода как.

Усталость — одна из самых частых жалоб в моём кабинете.

— Ещё что?

— Суставы, — он показал на кисти рук. — Вот тут ломит. Пальцы к утру не сгибаются толком, полчаса разрабатываю.

Второй и третий пястно-фаланговые суставы выглядели припухшими.

— И ещё, доктор, вот странность, — Кучеров потрогал щёку. — Я загорел вроде летом. А оно не сходит уже почти год. Жена смеётся, говорит, ты как из Африки.

Кожа лица имела ровный серовато-бронзовый оттенок.

— Вениамин Николаевич, разденьтесь до пояса, ложитесь на кушетку.

Я принялся за осмотр. Печень выходила из-под рёберной дуги на два пальца. Край плотный, ровный, безболезненный. Селезёнка не увеличена.

Потом проверил себя праной.

Хроническая усталость. Артропатия второго и третьего пястно-фаланговых суставов. Гепатомегалия. И серо-бронзовая пигментация кожи.

— Вениамин Николаевич, лекарства какие-то постоянно принимаете?

— Никаких, — покачал он головой.

— Переливания крови когда-нибудь были?

— Не было.

— А в семье у кого-нибудь было что-то похожее?

Он задумался.

— У бати было, — сказал он. — Точно. Бабушка говорила про него «бронзовая болезнь». Он тоже такой ходил, тёмный весь. И пил, правда, много. Умер в пятьдесят два от цирроза.

— Вениамин Николаевич, я думаю, что у вас нарушение обмена железа. Называется это гемохроматоз. Обычно организм всасывает из еды столько железа, сколько нужно. Излишки просто не пропускает. А при этом заболевании поломан регулятор. Железо всасывается постоянно, независимо от потребности. Выводить его организм не умеет. И оно копится в организме.

Кучеров серьёзно кивнул.

— Как это лечить? — спросил он.

— Кровопусканиями.

— Это пиявками что ли? — испугался Вениамин Николаевич.

— Нет, — усмехнулся я. — Это как донорство. Вы сдаёте кровь, регулярно. Организм, чтобы восстановить эритроциты, начинает тянуть железо из запасов. Сначала часто, раз в неделю-две. Потом реже, поддерживающий режим.

Он посмотрел на меня с недоверием.

— Так просто?

— Просто, но нужно подтвердить диагноз.

Сам я его уже праной подтвердил, даже немного влил её для снятия симптомов. Но теперь надо было сдать анализы.

Ферритин сыворотки. Сывороточное железо и общая железосвязывающая способность. Коэффициент насыщения трансферрина.

— С результатами анализов снова придёте ко мне, и назначу лечение, — подытожил я.

— Спасибо, доктор, — он встал. — Рад, что вы вернулись к нам!

Кучеров вышел за дверь, а у меня зазвонил телефон. Сергей Викторович.

— Слушаю, — взял я трубку.

— Москва дала предварительный ответ, — не здороваясь объявил он. — Досрочно.

— И что там?

— Кроме металлов, о которых я говорил, — инспектор сделал паузу. — Они нашли диоксины.

Диоксины. Полихлорированные дибензодиоксины.

Самые токсичные соединения, созданные человеком. Не разлагаются десятилетиями. Накапливаются в жировой ткани. Действуют в дозах, которые измеряются пикограммами.

И их нашли в донном осадке в Аткарске.

Глава 5

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы мысль хотя бы немного устаканилась в голове.

— Что конкретно нашли? — спросил я.

— Формулировка предварительная: обнаружены полихлорированные дибензо-п-диоксины и дибензофураны в концентрациях, значительно превышающих фоновые. Точные цифры и профиль конгенеров будут в окончательном заключении.

— Профиль конгенеров, — повторил я. — Это ведь как отпечаток пальца?

Сергей Викторович хмыкнул в трубку.

— А вы хорошо разбираетесь в этом, Александр Александрович.

— Я много читаю.

— По набору соединений можно понять, откуда они взялись, — подтвердил инспектор. — Сжигание отходов даёт один рисунок, производство пестицидов другой, отбелка целлюлозы третий. Москва обещала расписать, что конкретно в этом случае.

Так мы сможем понять, чем конкретно занимается предприятие. А начиналось всё с банального завода по производству удобрений!

— И когда будет официальный документ?

— Дней пять, — ответил тот. — Может, неделя. Они сами понимают, что дело громкое, поэтому долго ждать не придётся. И заключение сразу же уйдёт в прокуратуру и в Следственный комитет. Это двести сорок седьмая статья Уголовного кодекса. Нарушение правил обращения с экологически опасными веществами и отходами.

— Сколько за это дают?

— По части первой немного. А вот если доказать загрязнение окружающей среды и причинение вреда здоровью людей, то до восьми лет.

Серьёзный срок.

— Думаю, они и сами это прекрасно понимают, — сказал я. — не зря же организовали весь этот цирк с моим задержанием, когда мы нашли ту трубу.

— Понимают лучше нас с вами, — ответил инспектор. — Поэтому до получения официального заключения никаких заявлений, никаких интервью, никаких разговоров даже с хорошими людьми. Всё может быть использовано против вас.

— Понял, тогда ждём окончательного заключения, — я положил трубку.

Диоксины, значит. Да уж…

— Саш, а что это такое? — спросила Лена, которая сидела в кабинете, и слышала разговор. Чем они так опасны? Я в училище такого не проходила.

— И не могла проходить, — я потёр занывшие виски. — Это хлорорганика. Целая группа соединений. Никто их специально не производит, они получаются сами. Побочный продукт.

— Побочный от чего?

— От горения, — я постарался объяснить попроще. — Если поджечь что-то, где есть хлор, при неправильной температуре получаются диоксины. Пластик, растворители, старые пестициды. Мусор со свалки, если в нём есть хлорвинил.

— Так их что, где угодно можно получить?

— Да. Но в нормальном производстве стоят фильтры и держат режим сжигания. А если жечь кустарно, в яме или в переделанной печи, получается именно то, что нашли.

Лена машинально потеребила уголок журнала.

— И насколько это плохо?

— Диоксины считаются самыми токсичными веществами из всех, что человек когда-либо создал. Причём создал случайно. Представь себе дозу в один пикограмм. Это одна триллионная доля грамма. Для большинства ядов такое количество вообще не считается за дозу, это меньше погрешности весов. А диоксины в таких концентрациях уже работают.

Медсестра округлила глаза.

— Так же не бывает, — ахнула она.

— Бывает. Они не травят напрямую, как мышьяк. Они лезут в клетку и садятся на рецептор, который управляет генами. И клетка начинает получать неправильные команды. Они не разлагаются. В почве период полураспада считают десятилетиями. И они не выводятся из организма. Растворяются в жире и остаются там.

— То есть человек их копит?

— Всю жизнь, — я кивнул. — И это может привести к проблемам с печенью, с щитовидной железой. К онкологии.

Лена побледнела.

— То есть весь город отравлен? Так надо же… Надо что-то делать!

— Погоди паниковать, — строго сказал я. — Пока есть только предварительный ответ по донному осадку из трубы. Это не значит, что вся вода в Аткарске отравлена. Осадок — это концентрат, там накапливается всё за годы. К тому же завод пока что не так давно и работает, возможно, нам удастся поймать всё это дело на раннем этапе.

Девушка кивнула.

— И пока что никому про это ни слова, — добавил я. — Если это разлетится сейчас, город встанет на уши, начнётся паника. Да и до завода это дойдёт. Поэтому пока молчим.

Она встала, прижав журнал к груди.

— Саш…, а откуда на заводе удобрений вообще хлорорганика?

Хороший вопрос.

— Ниоткуда, — хмыкнул я. — Её там быть не должно. И в этом главный вопрос.

Если завод в самом деле занимается утилизацией отходов, то за ним стоят и другие люди. Дело куда труднее, чем казалось изначально.

Я встал и забрал у Лены журнал.

— Я сам в главный корпус отнесу, мне надо с главврачом снова переговорить, — сказал я. — Скоро буду.

Лена кивнула.

По пути в главный корпус я заодно набрал Михаила Борисовича.

— Доброе утро, Александр Александрович, — сразу же ответил он.

— Доброе. Есть новость, и её сложно назвать хорошей.

Я кратко пересказал про ситуацию с заводом, адвокат молча выслушал.

— По вашему делу, — сказал он. — Ходатайство о прекращении подано в пятницу вечером через канцелярию, отметка о принятии есть.

— Что дальше?

— Дальше оно ходит по инстанциям. Сегодня понедельник, следователь его в лучшем случае прочтёт. Он будет тянуть до последнего, потому что ему надо согласовать с руководством формулировку. Одно дело — прекратить за отсутствием состава. Совсем другое — признать, что возбудили без оснований.

Чего-то подобного я и ожидал.

— То есть по-прежнему месяц-полтора?

— По-прежнему. Но после московского заключения всё поедет быстрее. Когда против завода откроют уголовное дело, ваша клевета станет неудобной помехой, и от неё попытаются избавиться.

— Приятно слышать.

— Не расслабляйтесь, — сказал адвокат. — Формально вы всё ещё обвиняемый. У вас подписка о невыезде. Из района не выезжайте даже на рыбалку.

— Я не рыбачу, — усмехнулся я.

— Тем лучше, — он сделал паузу. — И, Александр Александрович, никаких публичных заявлений. Ни слова про диоксины. Вообще ни в каком виде. Сейчас единственный человек, которому есть что терять — это вы. У завода в запасе полтора десятка ходов, и они начнут их делать не по вам напрямую. По окружению. Будьте готовы.

И об этом я тоже догадывался и сам. Начинались весёлые деньки.

Я дошёл до Кречетова, и доложил о новых сведениях уже ему. Главврач выслушал молча.

— Диоксины. Я слышал про них ровно один раз в жизни, — сказал Павел Викторович. — Читал про Севезо, Италию, семьдесят шестой год. На химическом заводе рвануло, облако накрыло городок. Через несколько дней у детей пошли поражения кожи. Хлоракне. А потом эту зону закрыли на годы. Снимали верхний слой почвы бульдозерами и хоронили в бетоне.

— Ну вот, — сказал я. — А у нас никто ничего не закрывал.

Кречетов встал и прошёлся по кабинету.

— Теперь понятно, почему на вас набросились так яростно. Я всё воскресенье об этом думал и не мог понять. Александр Александрович, я вам честно скажу. Мне сейчас страшно.

Такого я от него ещё не слышал.

— Павел Викторович, вы не обязаны меня в этом поддерживать, — сказал я. — Это моё дело, мне с ним и разбираться.

— Об этом не может быть и речи, — отрезал он. — Я буду с вами до конца. Мне страшно не за себя. А за город, где я теперь живу.

Если бы на его месте по-прежнему был Власов, не могу даже представить, чем бы всё это закончилось. Скорее всего, он был бы в доле с заводом.

Как же нам повезло с новым главврачом.

По поводу Власова из свежих новостей я слышал, что его, наконец, посадили. И сидеть ему теперь предстояло долго.

— Завод построили недавно, так что ущерб окружающей среде не должен быть большим, — сказал я. — Но пока что мы даже не можем начать профилактические осмотры. Нельзя поднимать шум до официального заключения.

— Да, — кивнул Кречетов. — Но неофициально с терапевтами можете начать разговаривать. Чтобы были начеку.

Я и сам собирался так сделать.

— Мы защитим Аткарск, — сказал я.

Кречетов спокойно кивнул.

Я вернулся в свой кабинет, и там меня ждал Ренгачёв. Он вышел с больничного, и выглядел полным сил.

— Саня, я так больше не могу! — заявил он.

Начинается.

— Ну что на этот раз?

— Розов переделал расписание, — сказал Женя. — Моё расписание. Саня, у меня на завтра двадцать шесть человек записано. У меня в лучшие дни было четырнадцать.

Двадцать шесть — это перебор. Тут даже спорить не о чем.

— Он тебе объяснил зачем?

— Он мне ничего не объяснял.

— Сейчас разберёмся.

Я попросил Лену найти Розова. Он пришёл через четыре минуты, в своём неизменном безупречном халате и с прилизанными волосами.

— Александр Александрович. Евгений Сергеевич, — он сел, аккуратно положив папку на колени. — Я догадываюсь, о чём разговор. И готов всё объяснить.

Ренгачёв закатил глаза.

— Слушаю, — сказал я.

— Пока Евгений Сергеевич болел, я вёл его пациентов, — начал Розов. — За неделю я увидел структуру потока. Половина записей — это контроль после пломбирования, три минуты работы. Они занимают полный слот в двадцать минут.

— Дальше.

— Я развёл потоки. Короткие визиты поставил блоком с утра, по восемь минут. Длинные после одиннадцати. Формально людей в списке стало больше, но по времени нагрузка та же самая. Даже меньше на сорок минут.

Он протянул мне лист с расчётами. Я всё перепроверил.

— Женя, посмотри.

Ренгачёв взял лист, пробежал глазами и нахмурился ещё сильнее.

— Складно, — признал он. — Только ты, Лев Эдуардович, одну вещь не посчитал.

— Какую?

— Что живой человек не автомат, — Женя вернул лист. — Твои восемь минут — это если пациент зашёл, сел, открыл рот и молчит. А он сначала расскажет, как у него внук в армию пошёл. Потом спросит, можно ли ему семечки жевать.

— Это можно регламентировать.

— Ты бабу Нюру собрался регламентировать? — хмыкнул Ренгачёв.

Я поднял руку.

— Стоп. Оба правы, и оба неправы. Лев Эдуардович, расчёт хороший, я серьёзно. Но вы сделали его без человека, которого он касается.

Розов чуть покраснел.

— Евгений Сергеевич болел. Я не мог с ним посоветоваться.

— Могли подождать неделю, — сказал я. — Ничего бы не рухнуло.

— А ещё ты моих пациентов к себе перетащил, — вставил Женя. — Мне регистратура сказала. Четверо перезаписались на тебя.

— Я никого не перетаскивал. — Розов выпрямился. — Они сами просили. Я не могу отказать человеку, который просит записать его ко мне.

— Они сами, ага.

— Женя, — я посмотрел на него. — Он не врёт. Если человек просит — регистратура записывает. Розов тут ни при чём.

Ренгачёв засопел, но промолчал.

— Теперь решение, — сказал я. — Расписание — зона ответственности того врача, чьё это расписание. Никаких правок без его ведома. Никогда. Лев Эдуардович, это понятно?

— Понятно, — кивнул Розов.

— Так что Ренгачёв пусть ведёт приём по старому графику. А с этими вот нововведениями сядьте и поговорите спокойно в коллективе.

Стоматологи понуро кивнули. А в кабинет неожиданно зашёл Измайлов, третий стоматолог.

У меня тут стоматологический консилиум?

— Александр Александрович, есть минута?

— Есть, — кивнул я.

— Я тут статистику поднял за полгода, — он протянул мне листы. — Мне кажется, или у меня что-то не то с цифрами?

— Что вас смутило?

— Стоматиты и гингивиты, — сказал Измайлов. — Общая цифра по району выросла. И пятна на зубах, флюороз…

Ренгачёв заглянул через плечо.

— Я тоже это замечал, — сказал он.

Слизистая полости рта обновляется быстро. Это первая ткань, которая отзывается на хроническую интоксикацию и на падение местного иммунитета. Стоматологи иногда видят проблему раньше терапевтов.

— Сделайте мне подробную сводку, — сказал я. — Пока что не берусь говорить о причинах, но вероятна связь с экологической ситуацией.

— Это связано с заводом, — сразу же понял Измайлов. — Я так и думал. Всё будет.

Они с Розовым вышли, а Ренгачёв ненадолго задержался.

— Личный вопрос? — хмыкнул я.

— Да, — кивнул Женя. — Вика, оказывается, любит экстремальный спорт. Она в субботу мне заявила, что в августе едет в Саратов прыгать с парашютом. С инструктором, в тандеме. И меня зовёт.

Что-то модно, например завод. Что-то вышло из моды, например Бородин. А что-то вечно, например личные проблемы у моих друзей.

— А ты?

— А я боюсь высоты, — сказал Ренгачёв. — Саня, я на третьем этаже к окну не подхожу. И потом, ты представляешь, что такое парашют? Стропа перехлестнётся, и всё.

— Ты ей это сказал?

— Сказал, — Женя нахмурился. — Она посмеялась и говорит, ну не хочешь, не езжай, я одна поеду. А мне-то от этого не легче! Я же теперь буду весь день сидеть и представлять. Что мне делать? Запретить ей?

— Ни в коем случае, — сказал я. — Запретишь — потеряешь её. Поезжай с ней. Не прыгай, а просто поезжай. Посмотри на аэродром своими глазами. Познакомься с инструктором. Спроси, сколько у него прыжков и как часто проверяют снаряжение.

— И что мне это даст?

— Тебе станет спокойнее, — сказал я. — Страх питается неизвестностью. Когда ты увидишь укладку парашюта и запаску, станет легче.

Женя задумался.

— А если мне там станет ещё страшнее?

— Тогда ты честно ей скажешь, Вика, мне страшно, я буду ждать тебя внизу с термосом. И это нормальный мужской ответ.

— Внизу с термосом, — хмыкнул он. — Красиво звучит.

— И ещё, — добавил я. — Не пытайся её переделать. Она такая, и ты в неё именно такую влюбился, просто не знал об этом.

Ренгачёв расплылся в улыбке.

— Это точно.

— Стоматологов половина земли боится, а ты им работаешь, — добавил я. — Так что дерзай.

Он кивнул, и тоже вышел из кабинета.

После приёма я заглянул в отделение профилактики. Ещё в дверях меня встретил запах ванили. На столе для документов стоял торт с розочками из масляного крема. За столом сидела смущённая Ирина Петровна.

— Что празднуем? — спросил я.

Вика, стоявшая у окна, широко улыбнулась.

— Ирина Петровна, ну скажите уже!

— Да чего говорить-то, — махнула та. — Александр Александрович, мы с Игорем Михайловичем… расписались.

Ух-ты!

— Когда?

— В пятницу, — она поправила очки. — Тихо. Пришли в ЗАГС, расписались и разошлись по работам. У него вечерний приём был.

— Свадьба, значит?

— Какая свадьба, — она замахала руками. — Мне пятьдесят восемь, ему шестьдесят один. Смешно же.

— Ничего не смешно, — сказал я твёрдо. — Ирина Петровна, поздравляю вас от всей души. Правда.

— Спасибо, — она опустила глаза на стол. — Я вам скажу, я сама до сих пор не верю. И ведь это благодаря вам всё так сложилось! Ешьте торт, пока не заветрился.

Мы выпили чай, я съел кусочек торта. Потом Ирина Петровна убежала по делам, а мы с Викой принялись обсуждать дела школы здоровья.

Обсудили лекции на эту неделю, посмотрели статистику.

— Я так и не успела сказать, — заявила Вика. — Но ярмарка собрала для приюта сорок одну тысячу восемьсот рублей. Так что ваша идея удалась.

Рад был слышать.

— Можно будет устраивать ещё подобные мероприятия, но позже, — сказал я. — Пока что ограничимся лекциями.

Я вышел с отделения профилактики. Пока было время до вызовов, отправился в лавку. Варя и Катя были чем-то встревожены. Геннадия не было, уехал доставлять заказ.

— В чём дело? — спросил я.

— Поставщик поднял цены, — вздохнула Варя. — Мол логистика подорожала. Это наш основной поставщик, более половины товаров мы закупаем у него. Не знаю, что и делать.

Очень уж вовремя они… Не знаю, связано ли это с заводом, но вероятно да.

Я взял протянутые бумаги и прочитал.

— Цены пока не поднимаем, — сказал я.

— Саша, мы уйдём в минус.

— Не уйдём. Мы всегда закупались с запасом, и сейчас на складе хранится товар на месяц вперёд. И за этот месяц надо найти нового поставщика.

— Это будет сложно, — покачала головой Варя. — Егор Петрович сейчас тоже не рискует травы в лесу собирать, с нашей экологической обстановкой.

— Варя, ты справишься, — сказал я. — Это же твоя стихия. Выше нос. Знаю, сейчас не самые простые времена. Но вместе мы всё решим. Команда?

— Команда, — кивнули Варя и Катя.

— КОМАНДА! — заорал вернувшийся в лавку Геннадий. — Кстати, я тут нам случайно нового поставщика нашёл, он сильно заинтересовался моим предсказанием судьбы…

Я усмехнулся. Геннадий в своём репертуаре, но пользу нашей лавке он приносил огромную.

Решив проблемы в «Шёпоте Полыни», я отправился на вызовы. И когда был на последнем вызове, мне позвонила Лиля.

— Саш, у нас тут в приюте проблемы, — торопливо сказала она. — Какая-то проверка приехала. Ветеринарный контроль. Утверждают, что у нас тут жестокое обращение с животными. Что собаки истощены и содержатся в антисанитарии.

Новый удар туда, куда вообще не ждали.

— Скоро буду, — отозвался я.

Глава 6

Я попросил Костю после вызовов закинуть меня в приют. Ждать он меня не стал, поехал в поликлинику.

У ворот приюта стояла белая «Нива» с районными номерами. Значит, уже приехали. Посреди двора стояли двое. Мужчина лет пятидесяти, в куртке поверх костюма, с планшетом в руках. Рядом с ним женщина помоложе, с папкой. Перед ними стояла Вера, в рабочем комбинезоне, что-то доказывала и размахивала руками.

Лиля стояла в стороне и явно нервничала.

— …журналы у нас все ведутся, я вам показывала, — яростно заявила Вера.

— Журналы это одно, — перебил мужчина. — А фактическое состояние другое.

— Какое состояние? Вы вольеры видели?

— Мы видели, — он что-то отметил на планшете. — У нас есть обращение гражданина. Мы обязаны отреагировать.

— Да какого гражданина?!

— Это не подлежит разглашению.

Я подошёл и встал рядом с Верой.

— Добрый день. Агапов Александр Александрович.

Мужчина поднял голову и удивлённо посмотрел на меня.

— Вы кто по отношению к организации?

— Волонтёр. И, если понадобится, представитель, — хмыкнул я

— Мы проводим проверку. Не мешайте.

— О, я и не собирался. Предъявите, пожалуйста, постановление о проведении проверки.

— Мы уже предъявляли.

— Мне — нет, — отрезал я. — Предъявите ещё раз. И служебные удостоверения тоже.

Я взял бумагу и прочитал её очень внимательно. Распоряжение о внеплановом контрольном мероприятии. Основание — обращение гражданина о признаках жестокого обращения с животными. Дата вчерашняя. Подпись есть, печать есть.

Удостоверения я тоже посмотрел. Фамилии переписал себе в блокнот.

— Всё в порядке, документы законные. В распоряжении написано «признаки жестокого обращения». Какие именно признаки вы проверяете?

— Условия содержания.

— Это не признак, это категория, — сказал я. — Жестокое обращение — это истощение, побои, отсутствие воды, содержание в мёртвом состоянии рядом с живыми. Что из перечисленного вы ищете?

Повисла пауза.

— И антисанитария, — продолжил я. — Это тоже конкретика. Фекальные массы в вольерах, отсутствие уборки, грызуны, испорченный корм. Что из этого?

— Мы разберёмся по ходу.

Удобная позиция.

— Разбирайтесь, — хмыкнул я.

Они обошли вольеры. Вера открывала каждый и стояла рядом. Собаки были в порядке. Тут вообще всегда порядок, Вера скорее сама не поест, чем оставит миски пустыми. Шерсть чистая, глаза ясные, у всех бирки с датами прививок. Потом проверили кухню, Клара тут тоже всё содержала в чистоте. Мешки стояли на поддонах, крупы были в закрытых баках. Холодильник с медикаментами заперт, термометр внутри.

Вера подала журнал приёмки кормов.

— Сертификаты?

— Вот папка, — сказала Вера. — По каждой партии.

Дальше журнал вакцинации. Журнал обработок от паразитов. Договор с ветклиникой. Договор на вывоз биологических отходов.

Я стоял, прислонившись плечом к столбу навеса, и молчал.

Наконец проверяющий опустил планшет.

— В целом… — он покашлял. — В целом есть моменты нарушений.

Вера заметно напряглась.

— Какие? — поднял я бровь.

— Ну, есть моменты. Общее впечатление скученности.

— Скученность нормируется, — сказал я. — Площадь на одно животное, есть такой норматив. Хотите, посчитаем рулеткой? Рулетка у Веры Николаевны есть.

Он посмотрел на меня уже с откровенным раздражением.

— Молодой человек, вы мне мешаете работать.

— Я вам помогаю, — ответил я. — У вас два варианта.

— Что?

— Первый. Вы составляете акт об отсутствии нарушений, подписываете и уезжаете. Проверка закрыта, все довольны, у вас в отчёте плюс.

— А второй? — усмехнулась женщина с папкой.

— Второй интереснее. Вы вписываете в акт хоть одно нарушение, которое нельзя измерить рулеткой или весами. «Общее впечатление», «недостаточно», «имеются признаки». И на следующий день я подаю два обращения. Первое в вашу вышестоящую структуру, о необоснованном контрольном мероприятии. С приложением копии распоряжения, которое вы мне только что дали, и с вашими фамилиями. Второе в полицию, о заведомо ложном обращении. Гражданин, который написал жалобу, обязан быть установлен. Персональные данные заявителя мне не нужны, их установит проверка. Мне достаточно того, что признаков, указанных в обращении, не подтвердилось.

— Вы мне угрожаете?

— Я вам излагаю порядок действий, — я пожал плечами. — И добавлю ещё одно. Я тот самый Агапов, про которого в пятницу вышла статья на первой полосе. У меня в районе, простите за нескромность, довольно много внимания. И этот акт в любом случае окажется в газете. Вопрос только в том, что в нём будет написано.

Тишина стояла секунд десять.

— Составляй, — буркнул старший проверяющий.

Женщина села на скамейку, положила папку на колени и застрочила.

Через двенадцать минут Вера расписалась в графе, а я прочитал текст от корки до корки.

«Нарушений требований законодательства в области обращения с животными не выявлено».

То, что нужно. Мне дали копию, они сели в свою Ниву и поспешно уехали. Лиля тут же подбежала ко мне и уткнулась в плечо.

— Саш, спасибо тебе, что так быстро приехал, — сказала Вера. — Без тебя бы они точно что-то придумали бы!

— Вероятно, что будут новые нападки, — честно сказал я. — Поэтому нужно к этому подготовиться. Хорошо бы поставить камеры на территории всего приюта.

— Из-за… завода? — спросила она.

— Из-за меня, — поправил я её. — Вы попали под это только потому, что здесь работает Лиля. Но прошу, не увольняй её.

— Я и не собиралась, — оскорблённо ответила Вера. — С Лилей мне ужасно повезло, я никуда её не дену! Камеры поставлю, да. Спасибо ещё раз за помощь.

Она отправилась к себе в кабинет.

— Саш, есть пара минут? — спросила Лиля.

— Пара есть, — кивнул я. — А что?

— Давай новеньких покажу, — улыбнулась девушка. — Идём.

Она проводила в один из вольеров.

— Вот тут они, — сказала Лиля, показывая на дальний блок. — Пятеро. Из Елшанки привезли в среду.

— Что с ними?

— Хозяйка умерла. Бабушка, восемьдесят два года. Собаки жили при доме, а родственники не захотели забирать. Приехал племянник, сказал «Куда я их дену». И уехал.

Печально это. Собаки словно понимали всю ситуацию, даже не лаяли.

— А вот тут щенки, — продолжила экскурсию Лиля. — Смотри!

Она открыла дверцу, присела и вытащила одного. Серо-рыжий, с висящим ухом. Задняя лапка была в самодельной шине из линейки и бинта.

Щенок пискнул и задёргался.

— Тихо, тихо, — сказала Лиля. — Ну куда ты, ну всё.

Она устроила его на сгибе локтя, придержала здоровую лапу и стала гладить по загривку.

— Что с лапой? — спросил я.

— Перелом, машина зацепила, когда ещё на улице жил. — Лиля осторожно повернула щенка. — Шину носить три недели ему надо, а он её ужасно не любит!

— Пусть потерпит, это для его же блага, — улыбнулся я.

После экскурсии Лиля проводила меня до выхода с приюта.

— Саш, спасибо тебе, — сказала она. — Ты всегда рядом, когда мне это нужно. Несмотря на то, что у тебя полно своих проблем, ты решаешь и мои.

— Иначе и быть не может, — улыбнулся я. — Я всегда рядом, помни это.

Я поцеловал Лилю, и отправился на такси назад в поликлинику.

Засел с документами, и тут ко мне залетел Чердак.

— Саня, брат, беда! — ворвался он. — Срочная!

Ну а как иначе?

— Что на этот раз?

— Лизка хочет побыстрее свадьбу, — торопливо начал объяснять Чердак. — Пока живота не видно. И попросила меня договориться в ЗАГСЕ. А там короче такая тётка противная… Я с ней разругался, и она сказала, что дата свободная только через три месяца! А Лиза не хочет столько ждать…

— А помириться с тёткой этой не пробовал? — спросил я.

— Да она вообще жаба какая-то! — громыхнул Чердак. — Мол нет, надо всё по правилам, ждите очереди. Саня, что мне делать?

Я пару секунд посидел и подумал. Ситуация и правда сложная.

— Тогда другой вариант, договорится с парой, которая застолбила дату раньше этих трёх месяцев, — предложил я. — Чердак, ты же знаешь половину города. И легко можешь найти, кто собирается жениться в нужный тебе день. Поговори с ними, объясни ситуацию. Я уверен, кто-нибудь откликнется и согласится поменяться датами.

Чердак задумчиво почесал голову.

— Договориться, — пробормотал он. — А ведь идея! Я в самом деле могу договориться!

Он довольный заскакал по кабинету.

— Саня, брат, спасибо! Я так и сделаю!

— Только договаривайся вежливо, — добавил я. — Не надо никому угрожать битой. Просто поговори, объясни ситуацию.

— Понял, — кивнул тот.

Довольный Чердак убежал, а ко мне заглянул Савинов.

— Саня, у меня проблема.

Ёпрст… Так, ладно.

— Какая?

— Деликатная.

Из категории моих самых наименее любимых проблем других людей.

— Слушаю, — вздохнул я.

Он помолчал, посмотрел на Лену.

— Пойду к Илье схожу пока что, — торопливо заявила она. — Саш, не теряй!

Мы остались с неврологом вдвоём.

— Маринка, — выдавил Ярик. — Она… в общем, она хочет. Ну, близости.

— А ты процесс забыл? — усмехнулся я. — Она уже беременная, ты явно в курсе, как это делается.

— Я помню! Но я боюсь!

Ох, ёлки-иголки.

— Чего именно боишься? — спросил я.

— Что наврежу, — объяснил Савинов. — Ребёнку. Гинеколог сказала, что можно. А мне всё равно страшно.

Я взял листок и нарисовал схему. Овал, внутри овал поменьше, снизу канал.

— Смотри. Ребёнок находится в плодном пузыре, в амниотической жидкости. Это буквально гидроподушка, она гасит любое механическое воздействие. Матка — мышечный орган с толстой стенкой. Шейка матки во время беременности сомкнута. И заполнена слизистой пробкой. Это плотный секрет, который работает как биологический барьер. Он не пропускает микрофлору.

Савинов внимательно посмотрел на листок.

— То есть достать до ребёнка невозможно?

— Анатомически невозможно, — подтвердил я. — Никаким образом.

— А сокращения? — спросил он. — Я читал, что бывают сокращения матки.

— Бывают, — сказал я. — После оргазма матка может немного сократиться. Это нормальное физиологическое явление, и при доношенной здоровой беременности оно роды не запускает.

— Точно?

— Ярик, если бы это запускало роды, женщин бы не мучили стимуляцией в роддомах, — усмехнулся я. — Проблема как раз в том, что запустить их сложно. Поэтому дерзай!

Он улыбнулся.

— Тогда… Дерзану!

Пару секунд он обдумывал то, что только что сказал. Затем мы оба рассмеялись. Савинов бурно поблагодарил меня и побежал домой.

Я доделал кое-какие дела, зашёл к Алисе занести сводку по гипертоникам.

Дверь в её кабинет была приоткрыта, и я услышал детский голос.

— А вы правда русалочка?

Интересно.

На кушетке сидела девочка лет пяти, прижимая к себе пластиковую русалку с ярко-зелёными волосами. Мама девочки сидела на стуле у стола и ждала расшифровку кардиограммы.

— С чего ты взяла? — улыбнулась Алиса.

— У вас волосы такие же! Как у неё! — девочка подняла игрушку. — А где ваш хвост?

— Хвост я оставила в море, — серьёзно сказала она.

— Зачем?

— Он на суше неудобный. Ты попробуй в нём по лестнице подняться.

Девочка задумалась, глядя на игрушку.

— А она как?

— А она в аквариуме живёт, ей проще, — Алиса подкатилась на стуле поближе. — Но вообще-то я кардиолог.

— Кто?

— Врач, который лечит сердце, — она сняла с шеи фонендоскоп. — Хочешь послушать, как стучит твоё?

Через минуту девочка сидела с оливами в ушах и совершенно круглыми глазами.

— Оно стучит! Быстро!

— Быстро, потому что ты маленькая, — объяснила Алиса. — У маленьких сердце бьётся чаще, чем у взрослых.

— А у мамы медленно?

— У мамы медленнее. А у бабушки ещё медленнее.

— А у русалок?

Алиса выдержала паузу.

— У русалок вообще не проверяли. У них фонендоскопов нет.

Мама девочки наконец не выдержала:

— Настенька, ну хватит доктора мучить. Извините, пожалуйста.

— Да ничего, — махнула рукой Алиса. — Меня и не так называли.

Она закончила приём женщины, и те ушли.

Алиса смущённо посмотрела на меня.

— Привыкают постепенно, — пояснила она. — Один пожилой мужчина вчера сказал мне, что я похожа на весну. У него, между прочим, мерцательная аритмия. Я его отчитала за пропущенные таблетки, а он мне про весну.

Я улыбнулся.

— По работе всё в порядке? — спросил я.

— Да, — кивнула она. — Мне здесь нравится. И в программе разобралась, и с коллегами уже познакомилась.

Дверь скрипнула, и в проёме показался Виталик.

Увидел меня и мгновенно покраснел.

— Александр Александрович… извините. Я не помешал?

— Нет, я как раз ухожу.

Я отставил Алисе папку с данными и вышел. В коридоре Виталик меня догнал.

— Саш, я это, — замялся он. — Мы с Алисой Дмитриевной сходили на свидание.

— И как всё прошло?

— Всё прошло хорошо, — выпалил он. — Мы в кофейню ходили. Она сказала, что я милый, когда смущаюсь.

Я с трудом сдержал улыбку.

— И что ты ответил?

— Ничего. Я засмущался ещё сильнее.

Он посмотрел на меня.

— Думаешь… Это хороший знак?

— Думаю, ты ей нравишься, — кивнул я. — Просто так она бы на свидание с тобой не пошла. Так что зови на второе.

Виталик кивнул и убежал обратно.

Так, на сегодня, надеюсь, личные проблемы закончились. Пора и работой заняться.

После поликлиники я вновь зашёл в лавку. Настроение тут поменялось, Варя стояла за прилавком и что-то писала, напевая себе под нос «Ведьма я, эх ведьма я!»

— Такая вот нелёгкая судьба моя, — подпел я. — Хорошие новости?

— Мы нашли поставщика! — кивнула та. — Геннадий сегодня отвозил травы какой-то женщине, а у неё знакомый, а у того знакомый…

— И Красноармейск согласился с нами работать по очень выгодным ценам, — закончил за неё гордый Геннадий. — А ведь я знал, чувствовал, что аура там хорошая!

Я улыбнулся.

— Спасибо, Геннадий, ты снова спас лавку!

— Это моя миссия, — он поправил жилетку. — Духовные практики и бизнес неразделимы. Я это давно говорю.

Он ушёл на склад, Варя проводила его насмешливым взглядом.

— Ещё от Егора Петровича новости, — добавила она. — Он новые места нашёл для сбора. Говорит, за Даниловкой, там от завода двадцать с лишним километров, и там можно травы собирать.

— Как он до туда вообще добирается? — удивился я.

— На велосипеде, — пояснила Варя. — Так что родиола, брусника и зверобой тоже есть. Справимся, Саша.

— Я рад, — кивнул я.

— Ещё у меня личные новости, — чуть покраснела она и поправила косу. — Женя квартиру снял в Аткарске. Окончательно, на год, с договором. Он работает удалённо, и решил жить здесь. Он сказал, что хочет быть поближе.

— К кому? — усмехнулся я.

— Ну не к тебе же, — фыркнула она.

Я засмеялся.

— Я рад за вас, — сказал я. — Честно.

Закончив дела в лавке, я отправился домой.

Дома выдался спокойный уютный вечер, каких в последнее время было довольно мало.

Мы с Лилей сидели на кухне и разговаривали.

— Саш, а какой у нас будет дом? — спросила Лиля. — Ты бы какой хотел?

— Не слишком большой, — задумался я. — Одноэтажный. Со своим участком, чтобы там развести сад. И завести собаку.

— И веранда чтобы была, — подхватила Лиля. — Чтобы вечером сидеть там с книгой, пока светло. А ещё можно поставить качели во дворе, ну для…

— Детей, — закончил я за неё. — Двоих минимум. Мальчика и девочку.

— Мальчика снова Сашей назовём? — улыбнулась Лиля.

— Это как пойдёт, — хмыкнул я.

— Тимофей новую девушку нашёл, — между делом сказала она. — Он счастлив с ней. Как думаешь, а у нас будет момент, когда проблемы закончатся и просто наступит счастье?

Я взял её за руку.

— Проблемы никогда не закончатся, — честно ответил я. — Такой уж я есть. Но как только я разберусь с заводом, мы поженимся. И купим дом. И всё у нас будет хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы посидели так ещё какое-то время, обсуждая разные мелочи про наш будущий дом. Это было той самой передышкой, в которой я нуждался.

Утром во вторник я отправился на работу. Приём у меня был в вечер, но один пациент очень попросил его посмотреть.

Вошёл он осторожно, придерживаясь за дверной косяк, и сел не сразу, а сначала нащупал стул рукой.

— Здравствуйте. Пантелеев Игнат Фёдорович.

— Что беспокоит?

— Правый глаз, доктор, — вздохнул он. — Не вижу им снова. Полгода назад катаракту оперировали в Саратове, хрусталик поставили искусственный. Чудесно всё видел. А теперь опять. Доктор, мне же обещали, что она больше не вернётся. Что хрусталик искусственный, он не мутнеет. А оно вон как.

Вообще это была стезя офтальмолога, но раз пациент пришёл ко мне, я решил осмотреть его сам.

Посмотрел глаза с фонариком, заодно проверил праной.

Хрусталик стоял на месте. А вот за ним, на задней капсуле, лежал тонкий слой уплотнения.

Ну конечно.

— Игнат Фёдорович, у меня для вас хорошая новость. Катаракта у вас не вернулась. Она вернуться и не может.

— А что это тогда?

— Сейчас объясню. Когда вам делали операцию, хирург убрал помутневший хрусталик. Но он не выбрасывает его целиком. Хрусталик лежит в тоненьком мешочке, он называется капсула. Хирург вскрывает переднюю стенку, вычищает содержимое, а сам мешочек оставляет. И в него ставит искусственную линзу.

— Зачем оставляет? — нахмурился пациент.

— Чтобы линзе было где сидеть, — объяснил я. — На стенках этого мешочка остаются клетки. Убрать их все физически невозможно, они микроскопические. Они начинают размножаться и расползаться по задней стенке. Стенка теряет прозрачность. И вы смотрите на мир через мутную плёнку. Это называется вторичная катаракта. Название неудачное, оно всех пугает.

— И часто такое?

— Примерно у каждого пятого, — сказал я. — У кого-то через год, у кого-то через пять. Это не осложнение и не ошибка хирурга. Это особенность ваших клеток. И это лечится лазером.

— Лазером?

— Процедура называется лазерная дисцизия задней капсулы. Вас сажают перед аппаратом. Капают капли, чтобы расширить зрачок. И лазером делают окошко в мутной плёнке.

— И это не больно? — спросил он.

— Не больно, — улыбнулся я. — делается это тоже в Саратове, так что я сразу направление к Саратовскому офтальмологу выпишу.

Я выписал направление к офтальмологу. Пациент поблагодарил меня, и собирался уже выходить.

И тут в кабинет вошла странная девушка. Яркий вызывающий макияж, короткая кожаная мини-юбка, колготки в сеточку, каблуки выше чем моя голова.

— Вызывали? — слегка севшим голосом обратилась она ко мне.

Эм… Нет, не вызывал!

Глава 7

Девушка стояла в дверях моего кабинета и вызывающе на меня смотрела.

— Я пойду, спасибо доктор, — торопливо сказал пациент, и бочком вышел из кабинета.

Мы с девушкой остались вдвоём. Искра, буря, безумие… Снова.

— Нет, — сказал я. — Я никого не вызывал.

— Доктор Агапов Александр Александрович?

— Я Агапов, — кивнул я. — Но я вас не вызывал.

Она переступила с ноги на ногу. Как она вообще сохраняет равновесие на таких каблуках?

— Мне точно сказали к вам.

— Кто сказал?

Из коридора донёсся сдавленный звук. Что-то среднее между кашлем и хрюканьем. Я выглянул в коридор и увидел Жидкова, который пытался спрятаться за цветочным горшком.

— Владимир Фёдорович, — вздохнул я.

Тот выглянул из своего укрытия.

— Александр Александрович! Ну как?

— Что «как»?

— Это была проверка на стрессоустойчивость! — Жидков ткнул в меня пальцем. — И вы её прошли с блеском! С блеском, я вам говорю! Ни один мускул не дрогнул, ни одной мысли не посетило вашу голову.

Я тяжело вздохнул. Проверка на стрессоустойчивость, значит.

— Я решил, что вам после всех этих передряг надо расслабиться, — продолжал он. — Изолятор, суд, газеты. Человек так и надорваться может. Вот я и подумал, что вас надо взбодрить. Это пранк, как вы, молодёжь, говорите.

Вот так действительно говорят.

— Владимир Фёдорович, зайдите, пожалуйста, в кабинет.

Он зашёл. Девушка стояла у стены и рассматривала плакаты про профилактику.

— Всё, Кристин, спасибо, — сказал ей Жидков. — Отработала как надо.

Я посмотрел на девушку внимательнее. Это явно его пациентка.

Кожа сероватая. Под глазами тени, которые она пыталась перекрыть тональным кремом. Стоит с чуть перенесённым весом на левую ногу.

— Присядьте, — сказал я ей.

— Зачем?

— Затем, что вы не очень хорошо себя чувствуете.

Она посмотрела на меня с подозрением, но села.

— Владимир Фёдорович, карта с вами?

— С собой, — он вытащил из кармана халата сложенную вдвое амбулаторную карту, чем нарушил примерно четыре инструкции сразу.

Хламидиоз, подтверждён лабораторно. Мазок, ПЦР, всё по правилам.

— Кристина, выйдите на минуту в коридор, пожалуйста, — попросил я. — Мы с Владимиром Фёдоровичем посовещаемся.

Она вышла. Я подождал, пока дверь закроется.

— Владимир Фёдорович. Вы понимаете, что сейчас произошло?

— Ну, шутка, — он пожал плечами. — Безобидная же.

— Не шутка, — строго сказал я. — Первое. В восемь утра в мой кабинет заходит незнакомая девушка в короткой юбке и спрашивает, вызывал ли я её.

— Так это же…

— Не перебивайте. Второе. Я человек, про которого пишут в газетах, и не везде хорошее. Против меня возбуждено уголовное дело о клевете. За мной, весьма вероятно, кто-то присматривает. Третье. Достаточно одной бабушки в очереди, которая расскажет соседке, что к Агапову в кабинет ходят девицы. К вечеру это будет знать половина Аткарска.

Жидков сгорбился на стуле.

— Александр Александрович, я не подумал. Я правда хотел как лучше. Вы после изолятора ходите как деревянный. Не улыбнётесь, не пошутите. Я и решил… ну, встряхнуть.

Я помолчал.

Злиться на него было невозможно. У Жидкова действительно весьма специфическое чувство юмора, и ничего с этим не сделать.

— Я понял, — сказал я уже мягче. — Спасибо за заботу. Правда спасибо.

— Так вы не сердитесь?

— Сержусь, но уже не так сильно.

Он повеселел, а я раскрыл её карту.

— А теперь про лечение.

— Что не так с лечением? — удивился Жидков.

— Азитромицин однократно, грамм, — я развернул лист с назначениями. — Схема допустимая, она в рекомендациях есть. Но у неё это не первый эпизод, судя по карте. Год назад лечили. Полтора года назад лечили.

Жидков наклонился к карте и нахмурился.

— Точно.

— При рецидивирующем течении однократная доза уже может не помочь. Тут лучше выбрать Доксициклин. Сто миллиграммов дважды в день, семь дней. По рецидивам он стабильнее.

— Она пить курсом не будет, — скептически сказал Жидков. — Эта публика на второй день бросает.

— Будет, если объяснить правильно. И ещё партнёр.

— Какой партнёр, у неё их…

— Постоянный, — сказал я. — У неё почти наверняка есть постоянный мужчина. Его надо лечить одновременно, иначе она вернётся к вам через два месяца.

— Спрошу.

— И пусть на две недели прекратит работать.

— Хорошо, — кивнул Владимир Фёдорович.

У порога он обернулся.

— А розыгрыш всё-таки удался, — сказал он. — Вы, когда её увидели, удивились сильно!

— Идите уже, — хмыкнул я.

Он вышел, а в кабинет вошла Лена с журналом.

— Я даже комментировать не буду, — рассмеялась она. — Но я всё видела.

— Теперь пусть ждёт мести, — отозвался я. — Страшной и кровавой.

— Посмотреть можно будет?

— Разумеется!

Она хихикнула и села за работу.

В девять утра, когда я заполнял документы, в кабинет влетел Чердак.

— Саня, брат! — гаркнул он. — Ситуация хелп!

— Что такое? — вздохнул я.

— Саня, у меня катастрофа! — Чердак резко выдохнул. — Мне костюм надо на свадьбу!

Я потёр виски.

— Так купи, — предложил я гениальное решение.

— Я не могу!

— Почему не можешь?

— Потому что я вчера в зеркало посмотрел, — сказал он трагически. — И понял, что ничего не понимаю в моде. Вообще ничего. Саня, я же парень простой, парнишка в модной кепке. Саня, поехали со мной. Умоляю! Помоги мне.

Ёлки-иголки. Так, время до вызовов было, а Чердак выглядит ужасно растерянным.

— Поехали, — вздохнул я.

Мы отправились в торговый центр на улице Гагарина, где на втором этаже можно было найти мужской костюм.

Чердак ушёл в примерочную с охапкой вешалок и пропал минут на семь.

Потом штора отдёрнулась, и я не сразу нашёл слова. Подобрал так подобрал…

Пиджак был светло-серый с отливом в сиреневый. Плечи заканчивались сантиметров на пять дальше, чем плечи Чердака. Рукава закрывали пальцы. Брюки при этом были короткие. Между ботинком и штаниной виднелся носок в полоску. Под пиджаком виднелась красная рубашка.

— Ну как? — спросил Чердак. — Класс, да? Тут отлив такой. Дорогой.

Продавщица за его спиной посмотрела на меня умоляюще. Да, всё-таки хорошо, что он меня взял помочь.

— Эдик, — сказал я. — Это не твой костюм.

— Почему? — расстроился он.

— Просто не твой, — покачал я головой. — Снимай.

Я объяснил продавщице, что нужно, тёмно-синий костюм, две пуговицы, шерсть с небольшой примесью. Размер она прикинула сама.

Вскоре Чердак облачился в подобранный мною вариант.

— Ой, — сказала продавщица. — Ой, мужчина, вы выглядите потрясающе.

Чердак удивлённо посмотрел в зеркало.

— Это я?

— Это ты, — кивнул я. — Тебе очень идёт.

Он повернулся вполоборота. Потом ещё раз.

— Слушай, а я ничего такой. Лизке-то со мной повезло!

— Ага, — хмыкнул я. — Не знает, куда и деться от такого счастья.

Заодно я выбрал и себе новый костюм, а то свадеб в последнее время слишком много. Серый, скромный, но тоже хорошо мне шёл.

Пока мне пробивали его, я обратил внимание на продавщицу. Она нагнулась к нижней полке за пакетом и поморщилась. Потом выпрямилась, придерживаясь за прилавок.

— Извините, — сказал я. — Вы себя плохо чувствуете? Я врач-терапевт, может быть, чем-то смогу помочь?

— Да у меня так, ерунда. Простыла, наверное. Температура тридцать семь и три два дня побыла, и нет больше.

— Что ещё беспокоит?

— Слабость, — она вздохнула. — Прихожу с работы и ложусь. И мышцы болят, как будто вагон разгружала.

— Сыпь была?

Она удивлённо на меня взглянула.

— Пятно, — сказала она. — У меня на ноге пятно.

— Покажите.

Продавщица подняла штанину. На передней поверхности правой голени, чуть ниже колена, было кольцо. Красное, диаметром сантиметров десять. Ободок яркий, насыщенный, шириной пальца в два. Внутри бледная кожа, почти нормальная по цвету. В самом центре маленькая точка.

Классика. Перепроверил себя праной, убедился в диагнозе.

— Оно не болит, — сказала она. — И не чешется. Я поэтому и не пошла никуда.

— Когда появилось?

— Неделю назад. Я думала, аллергия, и мазала кремом.

— Скажите, а вас клещ не кусал?

— Кусал! — Она хлопнула себя по бедру. — Три недели назад! Мы с мужем на шашлыки ездили, к Даниловке! Я вечером в душ пошла и нашла его на ноге!

— Что вы сделали?

— Выкрутила ниткой, как свекровь научила, — отозвалась она. — Прижгла зелёнкой. И всё.

— В больницу не обращались?

— Да зачем? — она развела руками. — У нас все каждый год клещей снимают. Никто не ходит.

Я вздохнул.

— У вас клещевой боррелиоз. Другое название — болезнь Лайма.

Она побледнела.

— Это как энцефалит?

— Нет. Энцефалит — вирус, от него очень мало вариантов лечения. А боррелиоз — бактерия. Она лечится обычными антибиотиками. Это кольцо называется мигрирующая эритема. Бактерия попала под кожу в месте укуса и расползается от него кругами. Теперь надо принимать антибиотик. Доксициклин, сто миллиграммов два раза в день. Двадцать один день.

— Почему так долго? Мне обычно на пять дней выписывали раньше.

— Потому что боррелия делится медленно, — спокойно объяснил я. — Обычная кишечная палочка удваивается за двадцать минут. Боррелия — за половину суток. Иногда медленнее.

— И что?

— Антибиотик убивает бактерию в момент деления. Если она делится раз в двенадцать часов, надо ждать, пока все успеют поделиться.

Продавщица серьёзно кивнула.

— Ещё два момента, — сказал я. — Доксициклин повышает чувствительность к солнцу. И запивать полным стаканом воды и не ложиться полчаса после приёма. Иначе будет жечь пищевод. Так, завтра подойдёте к инфекционисту, в поликлинику. Поставит вас на учёт. Если надо — выпишет вам больничный лист.

— Поняла, — кивнула она.

Заодно я влил немного праны, снял ломоту и слабость. Спирохета сидела в тканях, и её можно было вылечить только курсом антибиотиков.

Чердак завёз меня в поликлинику, и я тут же отправился на вызовы. Они были совершенно обычными.

В машине между адресами Костя вдруг сказал:

— Саш, а мы съездили.

— Куда?

— В Волгоград, — он улыбнулся. — Как ты и советовал. Отличный город, мы с женой так хорошо погуляли! В общем, спасибо за совет!

— Обращайся, — улыбнулся я.

После вызовов до приёма было время, и я отправился в лавку. Меня сразу же поймала Катя с горящими глазами.

— Александр Александрович! У меня идея, надо запустить подарочные наборы! — выпалила она.

— Рассказывай, — улыбнулся я.

— Смотрите, — она потащила меня к прилавку. — Три баночки сбора в коробке, и к ним открытку и вкладыш с описанием.

Я подумал несколько мгновений.

— Отличная мысль, — сказал я. — Займись.

Катя радостно подпрыгнула и закивала.

Варя выглянула из подсобки с телефоном у уха, помахала мне рукой, снова скрылась. Через минуту вышла.

— Саш, у нас спрашивают про доставку в другие города, — сказала она. — Слух о нас уже пошёл по всей области. За неделю четыре звонка уже.

— Откуда узнали про нас?

— Из интернета, — Варя пожала плечами. — Кто-то в группе написал, и понеслось.

Я задумался.

— Можно почтой, но тут есть моменты, — сказал я. — Надо подумать над упаковкой, травы объёмные и хрупкие. Поэтому тут нужен плотный картон, внутри вакуумный пакет или банка. И засыпка, чтобы не болталось.

— Дороже выйдет.

— Дороже, да, — кивнул я. — И по ценам тут сложно. Посылка весом килограмм по области стоит рублей триста. А сбор стоит двести пятьдесят.

— То есть доставка дороже товара, — сказала Варя.

— Именно. Поэтому продавать надо не по одной банке, а комплектом. От тысячи рублей, например. Тогда доставка теряется в цене.

— Логично.

— Ну и на почту тоже придётся отправлять Геннадия, ты мне нужна в лавке, — добавил я.

— Я могу, — тут же отозвался Геннадий. — Я их ещё и заряжать буду, чтобы хорошо доезжали!

— Договорились, — хмыкнул я.

После этого я решил все дела в лавке, и вернулся в поликлинику.

У меня оставалось время, и я наконец-то созвал своих практикантов. Почти две недели я ими не занимался, только передавал указания Лене, кого и куда распределить. Сегодня решил узнать, как у них дела.

Все трое пришли ко мне в кабинет, и расселись.

— Тимур, как в стационаре дела? — спросил я.

— Я с Татьяной Тимофеевной был. Обходы учился делать, уколы. И я научился капельницы ставить!

— Молодец, — сказал я. — Что Агишева говорит?

— Позвала к себе на отделение после окончания, — улыбнулся он.

Я кивнул, и перевёл взгляд на Алину и Максима. Они сидели рядом, но развернувшись друг от друга градусов на тридцать.

— А у вас, я так понимаю, всё сложно. Рассказывайте.

— Он меня выставил дурой, — сказала Алина. — При пациентах.

— Я не выставлял, — немедленно ответил Максим. — Я правду сказал!

— Стоп, — вздохнул я. — Давайте по очереди. Максим, что случилось?

Максим выпрямился.

— Я работал на участке с Шарфиковым. Мы зашли в профилактику взять анкеты диспансеризации.

— Так.

— Я взял пачку и стал смотреть, — он посмотрел на меня. — А там ошибки. В трёх анкетах даты рождения не совпадают с картой. В одной название препарата. Написано «эналаприл», а пациент пьёт «энап».

— Это одно и то же, — вставила Алина.

— Действующее вещество одно, — сказал Максим. — А доза разная. Ты дозу не переписала вообще.

Тут он был прав.

— Дальше.

— И ещё в двух анкетах перепутаны единицы. Сахар написан пять и шесть, а в бумаге из лаборатории — пять и шесть, но там ммоль, а она в графу «мг» вписала.

— Хорошо, — я повернулся к Алине. — Что было дальше?

— Он развернулся, — сказала она. — И при двух пациентках, которые сидели в очереди, громко сказал: «Ты вообще проверяешь, что пишешь? Так люди умирают».

Ничего нового.

— Максим, по существу ты прав, — начал я. — Ошибка в дозе — это не помарка. Через полгода этот человек попадёт к другому врачу, тот откроет анкету и назначит на основании неверных данных. Но ты не прав по форме. Я тебе это уже говорил. Помнишь?

Он отвёл глаза и кивнул.

— Медицина держится на том, что коллеги сообщают друг другу об ошибках. Если человек боится, что его унизят — он ошибку скроет. Поэтому правило простое. Ошибку коллеги обсуждают наедине. Всегда. Даже если коллега тебе не нравится. Даже если он неправ трижды.

— А если он опасен для пациентов?

— Тогда ты идёшь к заведующему. Тоже без свидетелей из очереди. Публично поправляют только в одном случае.

— В каком?

— Когда ошибка совершается прямо сейчас и человек может пострадать в ближайшие минуты, — сказал я. — Ампулу не ту набрали. Жгут не сняли. Всё остальное терпит до коридора.

Максим медленно кивнул.

— Теперь Алина.

Она напряглась.

— Ты обиделась, и я тебя понимаю, — сказал я. — Форма была отвратительная. Но факт остаётся фактом. Это ошибки. Почему так вышло?

Алина покраснела.

— Я торопилась. Ирина Петровна сказала, что надо к пятнице сдать сто двадцать штук. Я села и стала быстро писать.

— Вот тут главное, — сказал я. — Алина, документы нельзя заполнять быстро.

— Но их сто двадцать!

— Всё равно, — покачал я головой. — Алина, это не придирка. Это требование безопасности пациента. Такое же, как мыть руки.

— Я всё исправлю, — торопливо сказала она. — И остальные проверю!

— Хорошо, — я повернулся к Максиму. — А теперь миритесь. Максим, извинись.

Максим посопел секунды три. Потом повернулся к Алине.

— Я неправильно сказал. Извини.

— Ладно, — сказала Алина. — Спасибо, что заметил. Я бы сдала так.

Конфликт был решён.

— Теперь по существу, — я посмотрел на всех троих. — Вы молодцы. Тимур перестал бояться ставить капельницы и уколы. Максим за две недели научился видеть ошибки в документах. Алина держит на себе поток диспансеризации, который ненавидят все врачи в этой поликлинике. У кого какие пожелания на следующие дни?

— Я бы в стационаре остался, — сказал Тимур.

— Остаёшься.

— Я на участке у Шарфикова ещё поработаю, — сказал Максим. — Мне нормально.

— Хорошо.

Алина подняла руку, как школьница.

— Александр Александрович, а можно мне в гинекологию?

— Почему туда?

— Мне интересно, — она заговорила быстрее. — Я в профилактике каждый день заполняю анкеты, а живых пациентов почти не вижу. А то направление мне интересно!

— Договорились, — сказал я. — Сегодня и пойдём. Я тебя провожу и представлю. Заодно посмотрю, как там у них с приёмом.

Остальные практиканты разошлись, а мы с Алиной отправились в гинекологию.

Это отдельное крыло на третьем этаже. Я представил Алину Ивановой, и та сразу увела её смотреть кабинет.

Я собрался уходить, но тут увидел девушку в конце коридора.

Она сидела с краю, отдельно от всех. В руках был сложенный вчетверо листок. Молодая, лет двадцати пяти. Волосы собраны в хвост.

Что-то было не так.

— Вам плохо? — спросил я.

— Нет.

— Я врач. Терапевт.

— Я знаю. Вы Агапов Александр Александрович, про вас ещё в газете писали.

— Писали, — я присел к ней. — Как вас зовут?

— Даша. Мне только что первый скрининг делали.

— Какой срок?

— Двенадцать недель, — она помолчала. — Мне сказали, что сердцебиение есть. Но плод… какой-то не такой.

Так…

— В чём именно?

— Маленький, — она развернула листок и стала читать по слогам. — Копчико-теменной размер меньше, чем должен быть для срока. А ещё гинеколог сказала про воротниковое пространство. Что оно увеличено. Я не поняла, что это значит.

— Можно посмотреть?

Она отдала листок.

Срок двенадцать недель и три дня по последней менструации. КТР меньше нормы почти на неделю. Сердцебиение сто пятьдесят восемь. Толщина воротникового пространства — цифра стояла на границе.

Формально всё было корректно. Формально врач сделала правильно, назначила пересмотр.

Только вот сама цифра мне очень не нравилась.

Воротниковое пространство — это скопление жидкости под кожей в области шеи плода. Небольшое есть у всех. Когда оно увеличено, это маркер. Хромосомные аномалии, в первую очередь трисомия по двадцать первой паре. Врождённые пороки сердца. Нарушения лимфооттока.

— Даша, а вы где живёте?

Она удивлённо назвала свой адрес. Очень близко к заводу… Я аккуратно проверил девушку праной.

Плод был размером с крупную сливу, уже с различимыми пальцами и лицом. И он был живой. Но что-то было не так.

Клетки делились. Просто они делились не туда. Процесс формирования плода шёл изначально неправильно.

Диоксины работают именно так. Садятся на рецептор внутри клетки. Тот рецептор, который отвечает за включение и выключение генов. И клетка получает искажённую команду.

У взрослого человека это тянется десятилетиями и заканчивается онкологией.

А у плода всё решается за недели.

Я посмотрел на Дашу.

Официальная медицина ей ничего не даст. Через неделю ей сделают биохимию. Потом её направят на консультацию генетика в Саратов, и там ей предложат инвазивную диагностику. А потом, если всё подтвердится, ей предложат прерывание, и это будет абсолютно правильное с медицинской точки зрения предложение.

И никто, ни один прибор в этой стране, не сможет сделать того, что нужно сделать.

Нормализовать процесс формирования плода.

Шанс был только у меня, потому что у меня была прана. Но шанс был мизерным.

И сейчас от меня зависела будущая жизнь одного ребёнка.