Бытие забытое

Часть 1. Беззаботное детство

А. ВИСЛОК

БЫТИЕ ЗАБЫТОЕ

Тысячелетия изучения мира

открыли нам многие его тайны,

но и до сих пор он не устаёт поражать

нас своим совершенством и гениальностью.

Пролог

«Человек наполнен жизнью, словно кувшин чистой родниковой водой, также, как и рождаемая землёй природа, источник бытия которой находится в божественном», – говорили атланты об окружающем их мире. Каким он был? Деятельным. Высокая пластичность земли, частые извержения вулканов и землетрясения нередко приводили в движение массы воды, смывавшие с лица земли не только острова, но и целые материки вместе с их обитателями. Чтобы остаться в живых или хотя бы повысить шансы на выживание в очередном катаклизме, им приходилось приспосабливаться и всегда быть готовыми к неожиданно возникающим угрозам.

Кишащая свирепыми хищниками природа приучила атлантов к внимательности и осторожности. Рождаясь и вырастая в естественной среде, они относились к ней, как к родному дому, куда их поместила Божья воля, и чувствовали себя частью одного неделимого целого. В силах природы атланты видели и создателя грозных стихий, и родителя зверей и растений. Наблюдая непрерывную борьбу за существование, они принимали безусловность действующих правил, устанавливающих взаимоотношения между охотником и добычей, и ни на миг не сомневались в их законности, с первых своих шагов и до последнего вздоха безропотно покоряясь ударам судьбы, подстраиваясь к заданному природой ритму, принимая его условия, следуя его установкам.

Земля для атлантов была непредсказуемым непостоянным переменчивым своенравным живым существом. Смены погоды, переходы от затишья к ураганам, они объясняли её повадками и создавали доступные своим представлениям образы, от спокойных, миролюбивых, доброжелательных, до агрессивных, неистовых, разрушительных. Необузданный характер и лёгкость, с какой Земля меняла свои очертания, яростно вздымая и низвергая дно океана, возводя и разравнивая горы, планомерно, пядь за пядью истребляя всё живое, сравнивали со свирепостью дракона и кровожадностью ящера, поймавших жертву и терзающих её тело, отрывая и поглощая кусок за куском, а в периоды покоя представляли кроткой ланью, мирно пасущейся на буйнотравых полях и возлежащей на шелковистой зелени, жуя жвачку и спокойно взирая на безбрежные просторы. Резкие перемены поведения атланты объясняли юным возрастом планеты, с характерными для него ребячеством и шаловливостью. Когда, бывало, молодёжь сетовала на трудности, возникающие вследствие частых стихийных бедствий, мудрые старцы им говорили: «Посмотрите на детей. Они постоянно играют, и это для них естественно. Так же резвится и Земля, нам же следует не осуждать её и боятся, а увидеть в ней ребёнка, признать за ней право на ребячество, набраться терпения и ждать. Будьте уверены, со временем она обязательно повзрослеет, а повзрослев, остепенится.»

Их взгляды на мир, понимание происходящих в нём процессов, раскрываются в сказании о Земле, повествующем о том, как древние смотрели на свою планету, какой видели её связь с живущими на ней существами и вселенной.

Из древних манускриптов. Сказание о Земле.

В одном из живописных мест огромной страны расположилась небольшая деревушка, населённая радушными трудолюбивыми жителями. Деревушка та существовала испокон веков. Когда-то, в седой древности, её основал славный народ, оставивший своим потомкам замечательное наследие, благоустроенные дома и плодородные нивы. С тех пор много воды утекло, но и по сей день обитатели деревни, храня верность заветам предков, придерживаются традиционного образа жизни. Среди поселян есть немало прекрасных семей, которых можно назвать примером благонравия и трудолюбия, и всё же, ни одна из них не сравнится с семейством, возглавляемым супружеской четой, Солнцем и Вселенной. Возраст у обоих уже почтенный и, сколько их ни помнят, они всегда были вместе – так давно, что даже деревенские старожилы лишь пожимают плечами в ответ на вопросы любознательной молодёжи о совместно прожитых ими годах.

Счастливая чета усердно трудилась на благо общины, отдавая ей всё, что могла отдать. Светлолицее Солнце, выполняя порученную ему работу тщательно, точно и в срок, снискало уважение своей дисциплинированностью и требовательностью – к себе и другим, поэтому, когда подошла очередная пора смены хранителя света и тепла, выбор пал именно на него.

Потянулись долгие годы усердного служения. С раннего утра Солнце выбирало наиболее благоприятное для освещения и согревания деревенских угодий место, разжигало факел и поддерживало его горение до позднего вечера. В обязанности хранителя входили не только уход за огнём, увеличение и уменьшение теплоты обогрева, расчёт и равномерное распределение течения светового дня, в гораздо большей степени, он должен был заботиться о создании благоприятных условий для своевременного цветения трав, злаков, деревьев, следить за ростом и созреванием всех, без исключения, видов культур, что достигалось балансом соотношения света и тепла, а также, наблюдать за равномерным высыханием сена, участвовать в сборе урожая, заготовках на зиму, и многих других жизненно важных делах поселения. Заметив недочёт или упущение, Солнце сразу же сообщало об этом старейшинам, требуя от них принятия немедленных мер к устранению либо исправлению нарушения.

Стараниями Солнца жизнь в поселении приобрела порядок и определённость, повысилась урожайность, установилась последовательность смен дня и ночи, времён года, периодов расцвета и увядания. Когда же срок его службы подошёл к концу, жители деревни собрались на очередной совет, высоко оценили качество солнечного управления и единодушно переизбрали на следующий период, а для повышения точности временных циклов, улучшения контроля за состоянием природной среды, решили на лужайке, где оно возжигало светоносный факел, на средства общины возвести ему просторный дом с высоченной смотровой площадкой. С тех пор дом Солнца, окружённый общинными постройками, полями, садами и домами односельчан, располагается в центре деревни, а сама деревня, блистающая солнечным великолепием, стала лучшим украшением мира.

Супруга Солнца, Вселенная, была единственной во всей стране нянькой-повитухой. Жители обширных территорий появлялись на свет только благодаря её умению и стараниям. Приняв роды, она ласково подхватывала младенца, заботливо пеленала и клала в уютную колыбель. С этого момента ответственность за его жизнь целиком ложилась на неё – таков был искони установленный порядок и, если кто-то из любопытства спрашивал её: «Скажи нам, матушка, кто и когда завёл этот порядок? – даже она затруднялась с ответом, чаще всего, говоря. – А кому ещё, кроме меня? Всегда так было. Забота о малышах лежит на мне со дня основания страны.» У них с Солнцем было семеро замечательных детей, четыре могучих сына, первенец Сатурн, хозяйственный Юпитер, ловкий Меркурий и деятельный Марс, слава об их мужестве и крепости гремела далеко за пределами родной деревни, и три дочки: «Дочери Вселенной одна другой краше», – шептались восхищённо глазеющие на красавиц многочисленные женихи огромной страны. Кому верить, если не им? Старшая, скромная белоликая Луна, завораживала кротостью и добротой, стройная златокудрая Венера пленяла дивной красотой, а самая младшенькая, всеобщая любимица Земля, покоряла сердца юностью и приветливостью.

Земля отличалась от степенных братьев и сестёр бойкостью и непоседливостью. Сноровистая, умелая в домашнем хозяйстве, она быстро справлялась с заданием матери и летела на луг, где подолгу бегала и прыгала, развлекаясь и придумывая новые игры. Неисчерпаемый запас энергии, гибкое тело и тонкий стан покоряли всех, особенно выделяясь во время нечастых деревенских гуляний. Как же она любила танцевать! Хлебом не корми, дай пройтись хотя бы кружочек по лужайке, а ещё лучше – завести настоящий хоровод, увлекая возвращающихся с полей порядком уставших братьев и сестёр. Чаще всего, они легко поддавались призывам любимицы, ставали рядом с ней и кружили, от всей души притопывая ногами и прихлопывая руками.

Односельчане обожали смотреть на плавное скольжение детей Солнца. Прослышав о хороводе, они бросали свои дела и опрометью мчались на лужайку, чтобы ещё раз увидеть захватывающее зрелище – вальсирующих возле своего дома легко ступающую Землю, бесшумно кружащую вокруг неё светлоликую Луну, румянощёкую кудрявую Венеру, уверенную поступь братьев. Возвращаясь с охоты, меткий Стрелец засматривался на их изящные движения, усердный, уставший от тяжёлой полевой работы Водолей останавливался и ласково улыбался в седые усы, пастухи Козерог, Телец и Овен, загнав насытившиеся стада в загоны, вставали рядом и нахваливали танцующих, вместе с ними любовались искусные рыболовы Рак и Рыбы, братья Близнецы не отрывали глаз от пленяющей их Луны, а рыжеволосый Лев, старший охранник общественных построек, вспоминая молодые годы, мысленно присоединялся к танцующим, не упускали случая порадоваться и посмеяться даже главный счетовод общинного имущества Весы и строгая Дева, лишь Скорпион не выказывал эмоций и не покидал своего поста – изредка посматривая немигающим взглядом на лужайку, он продолжая следить за деревенскими полями, оберегая их от вредителей и паразитов. Вместе со всеми радовались Солнце и Вселенная, особенно любуясь юркой быстроногой звонкоголосой Землёй, и не мудрено, её тонкий стан и грациозность движений очаровывали даже случайных прохожих.

Обитатели безбрежной страны вели простой образ жизни, постройки возводили из неотёсанных камней и необработанных брёвен, в быту обходились простейшими предметами, изготовленными из подручных материалов, одежду носили однообразного серого цвета, нескладную и мешковатую, пошитую из грубо сотканной ткани. Ни в бытовых, ни в личных украшениях никто из них не нуждался и не искал их, тонкости и изяществу вещей значения не придавал, всё внимание обращая на важнейшее – отдавая приоритет добросовестности, точности, исполнительности и практичности, твёрдо придерживаясь строгости нравов, не признающих пустых излишеств и надуманной вычурности.

Земля не понимала присущего им аскетизма и не хотела жить в однотонном мире. С юных лет её сердце искало ярких красок и пёстрых нарядов, а вместо этого перед глазами всегда маячило серое однообразие. Она же стремилась к разноцветью, неповторимости, полноте, но каждый новый день оказывался близнецом предыдущего, неказисто сереньким и скромненьким, бедным нарядами и скучным событиями. Размеренность и постоянство всё чаще приводили её в уныние, по мере взросления переходящее в депрессию.

Обширные вселенские архивы умалчивают как о самом недуге, так и о его развитии, не сохранив о нём никаких сообщений, ни одной записи, заметки, воспоминания. Достоверно известно лишь то, что раньше всех его заметило Солнце. Оно озаботилось здоровьем дочери и, чтобы получше осветить и обогреть печальное лицо, медленно приобретающее непривычный чёрно-коричневый оттенок, дополнительно посылало в её сторону целые охапки целительного тепла. Увы, отцовские старания не помогали. Некогда милый лик приятно-серого цвета становился всё темнее и темнее. В деревне заприметили перемены и стали поговаривать о страшной неведомой болезни, поразившей её от пяток и до макушки, некоторые пессимисты даже предрекали скорую кончину. Земля была наслышана об этих настроениях, но не поддавалась им – вела себя, словно ничего не происходило, однако игры и веселье случались уже гораздо реже, в её глазах погас живой огонёк, из души исчез былой задор, пропала лёгкость поступи, движения отяжелели, а однажды, во время танца, она даже споткнулась, налетела на сестрицу Луну, сбила её с ног, они упали, покатились по зелёной траве и столкнулись с хлопотавшим на лужайке Солнцем. Произошедшее так потрясло бедную Землю, что она слегла.

Деревенские знахари храбро сражались со злосчастным недугом, применяя все известные им лекарства, ставя компрессы, банки, готовя настои, возжигая курения, но их старания были напрасными, болезнь смеялась над ними – она методично иссушала больную, бросая её то в жар, то в холод, добираясь до озноба и, временами, сотрясая лихорадкой.

Односельчане от всего сердца желали Земле скорейшего выздоровления, но ухудшающееся состояние заставляло их всерьёз опасаться за расцветающую жизнь. Единственное, что им оставалось – жалеть бедолашную, надеясь на лучшее и тайком вздыхая о юности и несбывшихся надеждах.

К всеобщей радости, недуг постепенно отступил сам. Сначала ушли приступы и спал жар, затем последовал долгий период восстановления – молодое тело не желало сдаваться неизвестной напасти и победило в упорной борьбе.

Никто не знает, как долго продолжалось выздоровление, но доподлинно известно, что Земля однажды встала бодрая и принялась за свои ежедневные обязанности. Её внешность, к огромному удивлению родных, изменилась до неузнаваемости, к тому же, идя на поправку, она тайком от них пошила нарядные одежды и смастерила украшения, пёстрые ленточки, дивные ожерелья из бус и разноцветные браслеты. Родные не интересовались её занятиями и весь процесс создания нового образа пропустили. Когда же, одним прекрасным утром, Земля представила наряд на всеобщее обозрение, у них от изумления захватило дух. Невиданной красоты одежда сверкала таким многообразием цветов и оттенков, о существовании которых сородичи и не подозревали. Рассматривая удивительное убранство, они щурились от отражённых тканями и украшениями ослепительно ярких солнечных лучей, а она носилась по любимому кругу, непрерывно кружась, будто хотела поразить их ещё больше. К её телу вернулась былая бодрость, лицо пышало свежестью, а в глазах искрился задор. Напоминая о пережитом, из-под ярких одежд кое-где выступали редкие чёрно-коричневые пятна, усиливающие контраст и подчёркивающие мастерство рукодельницы, указывающее на искусство изготовления, создающее восхитительную игру оттенков, несравнимую с блеклой тусклостью серых обитателей бескрайней страны.

Слух о пышном убранстве искусницы вмиг собрал возле неё всю деревню. Невзрачные односельчане поражались удивительной гармонией цвета, очаровывались ровным шагом стежков, слаженностью линий, точно подогнанными краями, аккуратностью сборок и складок – такого мастерства не видел никто и никогда: каждый элемент одежды был на своём месте, каждый изгиб приходился кстати, её не портили даже вынужденные заплатки, придающие наряду особый элемент изысканной случайности. Вдоволь налюбовавшись одеждой, поселяне обратили внимание на саму Землю и нашли её похорошевшей и повзрослевшей. Внешность говорила сама за себя, а о наступившей зрелости свидетельствовали уверенные движения, ровная поступь и спокойный взгляд.

В тот день долго не стихали восхищённые возгласы деревенских жителей и сбежавшихся на шум ближайших соседей:

– Какая дивная красота! Не чудится ли нам? – не веря своим глазам, восклицали они.

– Где ты научилась изготавливать такие изысканные украшения? – полюбопытствовал кто-то из собравшихся, а другие подхватили:

– Мы тоже хотим такие наряды.

– Скажешь нам, кто тебя научил кройке и шитью?

– Поделишься тайнами плетения кружев?

Находились и сомневающиеся:

– Дело действительно невиданное! Возникает законный вопрос. Как необученная швейному искусству юная девушка смогла пошить столь блистательный наряд?

– Почему вы решили, что необученная? Может её обучили, но она, из скромности, не признается, – отвечали за неё односельчане.

– Мы будем вам очень признательны, если вы скажете, кто, где и когда, – не отступали сомневающиеся.

А Земля видела небывалое изумление, слышала восклицания, весело улыбалась в ответ и кружила вокруг родного дома, озорно поглядывая на родителей и завораживая не только соплеменников и гостей, но даже восхищённо смотрящих на неё мать, отца, братьев и сестёр.

Первой пришла в себя Луна. Она подбежала к Земле, схватила за руки, и они заскользили в плавном вальсе, затем к ним присоединились Венера, Марс, Сатурн, Юпитер, Меркурий, и весь семейный хоровод пришёл в своё привычное движение.

Они кружили, потеряв счёт времени, не зная устали, счастливые восстановлением целостности семьи, а обрадованная выздоровлением дочери Вселенная вернула утраченный с её болезнью душевный покой. Жизнь солнечного семейства вошла в привычную колею и потекла в прежнем ритме.

Долго не знали печали жители бескрайней страны, долго наслаждалась установившимся порядком Вселенная. Рассеяны старые тревоги, забыты канувшие в прошлое пасмурные дни, давно сданы в архив и распределены по полкам манускрипты с соответствующими записями, датами, местами, названиями, описанием и действующими лицами. Казалось, уже ничто не может помешать установившемуся благополучию, никто не в силах внести разлад в чёткую размеренную работу Вселенной, но лихо не исчезло, оно терпеливо выжидало, дождалось благоприятного часа, улучило момент и дерзко заявило о своих правах…

Некоторые судачат – дескать, судьба у неё такая, нужно это признать и следовать указаниям необходимости, но их посылки и обоснования очень походят на досужие разглагольствования – слишком пространны, туманны и малоубедительны. Гораздо правдивей выглядят те, кто нежелательные последствия выводят из вполне определённых фактов: одни говорят, что основной причиной следующего недомогания Земли была усталость, другие настаивают на напомнившем о себе злом недуге, третьи утверждают, что болезнь напала из-за излишней мнительности, желания выделиться и надуманном множестве собственных недостатков, вследствие чего у неё появилось настойчивое стремление к бесконечному улучшению своей внешности, но все сходятся с основными симптомами: по истечении некоторого времени Земля погрустнела, цветущее лицо сильно потемнело, а прекрасные лучистые глаза словно подёрнула сизая дымка.

– Что с тобой, доченька? – спрашивала мать, пытаясь узнать причину и уберечь от хвори.

– Скучно, матушка, – жаловалась Земля, – днём и ночью – всё одно и то же, лишь сестрица Луна да мимолётные гости разнообразят будничную рутину моих дней.

Много тысячелетий спустя выяснилось, что её поразили сразу два вида мировых вредителей – возбудитель нетерпения и жажда перемен. Уставшая противостоять зловредному сообществу, измученная необъяснимыми душевными терзаниями, чувствующая постоянные приступы отторжения, Земля во всеуслышание заявила: «В нашей деревне ничего не меняется! Скукотища! Веками смотрю на одни и те же лица. Веками ношу один и тот же наряд. Примелькался, приелся, надоел до невозможности! Пора менять!», – чем вызвала немалое смущение и удивление односельчан. В те времена об упомянутых вредителях ещё ничего не знали, не могли даже представить силу возжигаемой ими страсти. А Земля, не обращая внимания на реакцию соплеменников, немедленно сбросила прекрасные одежды и принялась их перекраивать и перешивать, примеряя и переделывая бессчётное количество раз. Нередко бывало, только что сшитое и впервые одетое платье ей решительно не нравилось, она в сердцах срывала его с себя и изо всех сил швыряла подальше, гневливо топая ножками и досадно сжимая тоненькие пальчики в кулачки. Весёлость сменилась мрачностью, задор обратился в привередливость, беззаботность превратилась в раздражительность, вскорости ставших причиной участившихся эмоциональных срывов. Что она ни скроит, что ни пошьёт, стоит ей пройти в нём несколько кругов, как её лицо сморщивает болезненная гримаса, а в руке сверкают ножницы – опять не угодила себе модница, осерчала и, уже в который раз, режет, рвёт, кромсает былую красоту, мнёт изящные линии и узоры, комкает тонкосплетённые кружева, разбрасывая во все стороны куски ставшей ненужной ткани. После каждого приступа гнева следуют периоды угнетения, успокоения, восстановления, и весь процесс начинается заново. На столе мастерицы появляются свежие выкройки, в руках сверкает иголка с ниткой, она наскоро смётывает куски материи, набрасывает на себя новый наряд и оценивающе посматривает во вселенское зеркало – к лицу ли фасон, хорошо ли переиначено, не нужно ли чего добавить, отнять, удлинить, укоротить, нет ли где лишних складок, ровно ли лежат стежки, не топорщится ли ткань, не примята ли, не перекошена, аккуратно ли расправлена?..

Добросердечные односельчане хотят чем-то помочь, отвлечь от затянувшегося поиска лучшего убранства, терпеливо ждут, когда она станет поспокойней, затем подойдут, поговорят о том, о сём и, как бы ненароком, переходят к увещеваниям:

– Утеха душ наших ненаглядная! Счастье наше ясноликое! Почто мучаешь себя непрестанным шитьём? Почто изводишь жизнь цветами мимолётными? Ведь не успеешь оглядеться, как поблекнет яркость твоих нарядов, опять начнёшь рвать своё многострадальное сердце и понапрасну расстраиваться. Вот и глазки твои покраснели, устав от непомерной работы, а исколотые острыми иглами нежные пальчики припухли и, конечно же, нестерпимо болят. Оставь это, отложи на денёк-другой, оно никуда не денется, лучше пойди приляг, отдохни.

Но она их не слушает, лишь поглядывает в зеркало, хмурится, хмыкает и капризно выпячивает губки – она сердится на лишние складки и криво лежащие строчки, раздражается нескладностью форм и нечёткостью линий, жалуется на недостаточную яркость или преобладающую тусклость, огорчается отсутствием нужных расцветок, несовершенством тканей, печалится о своей неопытности, неумении, сетует на нескладность телосложения. Непрерывный поиск собственных изъянов и сопутствующие ему терзания её изматывают, подавляют. Вздыхает мать, покачивает головой отец – они ничем не могут помочь дочери, бесконечно истязающей себя поиском гармонии, казнящей свою плоть выискиванием таинственного неизвестного, изводящей юное сердце постоянным стремлением к совершенству. Она бы и рада остановиться, но мятежная душа ропщет, дерзает, стремится, не зная к чему, наводя грусть на добрых односельчан, заставляя их сострадать её неспокойному, ищущему свой идеал, характеру.

* * *

Мир живёт переменами. Меняется всё и везде. В одном это происходит видимо и заметно, в другом – невидимо и незаметно. Переменам подвержены не только формы, их расположение и размеры, но состояние и свойства самой материи. Миллионы лет тому назад минералы были намного мягче, пластичнее своего настоящего состояния, а земной покров, ещё не приобретший привычного для нас постоянства, обладал высокой подвижностью, постепенно сгущающейся, твердеющей, застывающей. Поверхность планеты меняла свой вид и внешность, благодаря активности водной, воздушной и огненной стихий, отгрызающих, отрывающих, разделяющих и поглощающих части суши, чтобы растворить их в земной утробе и опять низвергнуть наружу, придав новый облик. Лишь по истечении долгого времени, в медленнотекущих процессах, в бесчисленных метаморфозах, она отвердела и приобрела привычные нам очертания шести континентов, разделённых морями и океанами.

На земле люди жили и до атлантов, первой планету населяла полярная раса, второй – гиперборейская, третьей – лемурийская, и ни одна из них не наследовала место проживания предыдущей, приобретая и обживая собственный дом. Человек четвёртой, атлантической, эпохи начал свой путь на огромном материке, располагавшемся между современной Европой и обеими Америками, а закончил на относительно небольшом острове, давшем имя целой эпохе, огромному периоду времени в жизни человеческого существа, возможно, самому значительному периоду в его существовании. Сегодня об этом острове ничего не напоминает – там, где некогда была суша, царствуют заселённые морскими обитателями воды Тихого океана.

Площадь Атлантического материка не уступала нынешней Европе, а своей формой он отдалённо напоминал американские континенты. Нынешних полюсов холода и ледяных шапок тогда не существовало. В самом начале атлантического периода планету окутывала плотная пелена густого пара, позволяющая несущим тепло солнечным лучам согревать все стороны земли более равномерно, вследствие чего создавались идеальные условия для растений. Землю в те часы покрывали многочисленные болота и непроходимые заросли вечнозелёных гигантских деревьев, кустарников и трав, с толстенными стеблями и огромной мясистой листвой. Отдаляясь от экватора, растительность незначительно уменьшалась в размерах, теряла разнообразие, насыщенность и густоту. Животные также приноравливались к выбранному климату, одеваясь в совершенно гладкую кожу или – гораздо реже, в поздние периоды – в тоненькие изящные шубки. В плотно застилающих небо тучах, едва пропускающих скудные крохи солнечного света, скапливалась влага земных испарений. Исходящее от Земли тепло задерживалось в воздухе и порождало густые туманы – атмосфера была намного плотнее, гуще и насыщенней, чем в послеатлантический период. Быстрорастущие растения окрашивались в мягкие, сдержанные, блеклые краски – сказывалось отсутствие прямых солнечных лучей. Климат менялся медленно. Избавляющийся от обилия воды воздух становился легче, суше, прозрачней, а солнечное пятно – заметней. Вытесняемый из воздуха, выделяющийся из грунта избыток влаги уходил, внизу – в реки, озёра, моря, океаны, вверху – собирался в тучи. Непрерывные природные процессы преображали землю, растительность, животных и воздействовали на человека.

Первозданное состояние земли не баловало раннего атланта ни комфортными условиями проживания, ни лёгкостью приобретения пищи – всё, что у него было, добывалось тяжёлым, изнурительным трудом. Чтобы выжить, он должен был пребывать в постоянном движении – в основном, занимаясь сбором плодов растений и хозяйственно-общинными работами. Древнейший человек не питался мясом и не охотился на животных, впервые мясную пищу он употребил не раньше середины атлантической эпохи.

Переход от простого использования предметов, предоставляемых естественной природной средой, к их ручной обработке и приспособлению для своих нужд, был очень долгим, крайне трудным и самым важным из всех, протекающих в человеческом существе изменений, тесно связанных с этим значительным событием. Ради постижения деятельности, несвойственной его изначальной природе, ему пришлось отказаться от прежней жизни и, приложив неимоверные усилия, возвыситься над своей животной сущностью. Этот процесс растянулся на десятки поколений и не обошёлся без помощи, как говорят предания, мудрых терпеливых учителей, необходимых в любом новом деле.

Чтобы попытаться представить сложности, с какими столкнулись атланты, преодолевающие ступеньку за ступенькой, восходя от элементарного использования к разумному изготовлению, бросим беглый взгляд на обитателей современного животного мира. Мы увидим, что ни одно из известных нам развитых существ не может обойтись без наставника, будь это птица или млекопитающее. У животных процесс адаптации, вхождения в мир, построен посредством самовоспитания: старшие, то есть родители, обучают младших – детей, передавая им сведения, полученные ими тем же способом. Опираясь на ранее приобретённые знания, родители учат детей различать друзей и врагов, искать пищу, устраивать жилища, разбираться в языке знаков, значении звуков и, таким образом, нарабатывать необходимый комплекс передаваемых по наследству навыков. У социально устроенных животных обучение продолжается и после расставания с родителями, учителями выступают их старшие сородичи. «Сказанное верно. Но как объяснить получение знания начинателями рода?» – резонно спросите вы и, с одной стороны, будете правы, с другой же – не должно вызывать сомнений, что настоящему состоянию любого высокоразвитого существа предшествовал ряд форм, несхожих с нынешней, и долгий поступательный процесс. Это подтверждено научными исследованиями, которые говорят о непрерывной цепочке развития жизни, венцом которой является осознанная мыслительная деятельность. Таким образом, мы с необходимостью приходим к выводу, что чем выше развитие особи, тем длиннее её история. Известно, что на земле лишь человек обладает способностью принимать осознанные решения, именно по этой причине, служащей предпосылкой остальным его качествам, возносящим над всем животным миром, мы и признаём людей наиболее развитыми существами на земле. К сожалению, у нас отсутствуют достоверные, подтверждённые факты, касающиеся истории тех или иных существ, но, если суммировать рассмотренное, строго придерживаясь сути и смысла научных исследований, учитывая построенные на их основе теории развития, становится очевидным, что наидревнейшим существом на планете Земля и, соответственно, обладателем богатейшей истории вида, является человек. Никто иной, исходя как из научных, так и религиозных воззрений, не может претендовать на звание первопроходца земли.

Животный мир подчиняется одному, общему для всех закону, по которому изолированный в яйце, утробе матери, зародыш любого существа проходит весь путь развития своего вида, в преддверии рождения приобретает сформированные, способные к росту зачатки необходимых ему органов, и лишь тогда выпускается в земную среду обитания. У человека этот путь наибольший, а рождаемый плод – самый совершенный, но, вместе с тем, наименее подготовленный к самостоятельной жизни. Если мы последуем от человека вниз, к насекомым и рептилиям, без труда убедимся: чем ниже развитие существа, тем лучше подготовлено к жизни его потомство.

В доатлантический период наша планета представляла собой сочетание воды и сплошного болотистого месива, доступных для жизни рыбам и земноводным. Земля также прошла череду изменяющихся состояний, от полного смешения составляющих её элементов, до их разделения на три части – газообразную, жидкую и твёрдую. Земная жизнь зародилась в воде, развилась в тепличной атмосфере болот, после чего вышла на сушу и воспарила в воздушном пространстве.

Меняется среда, меняются её обитатели. Некоторые вещи, кажущиеся нам привычными, банальными, не стоящими затрат времени на обсуждение, обретут новый окрас, если посмотреть на них с иной точки зрения. Чтобы стать высокоразвитыми, существа – в первую очередь – должны обзавестись соответствующими физическими органами. Самовоспитание животных становится возможным с приобретением ими целого ряда обязательных качеств нервной системы, способной передавать, воспринимать, анализировать и запоминать сообщения, работающей в тесной взаимосвязи с полноценно развитыми органами внешнего восприятия и управляющими ими внутренними центрами. Природа нам свидетельствует, что характер формирования, вырабатывания данных способностей, может быть исключительно массовым, и никак не единичным, тем более, случайным образованием – зародиться и развиться от одной особи – чем ниже развитие животного, тем многочисленней у него потомство, выходящее в мир полностью приспособленным к жизни существом. Необходимо учитывать – до того, как свойство проявляется внешне, оно проходит длительный период внутреннего зачатка, формирования, созревания, открываясь внешне готовым к использованию органом – развитие идёт в одном направлении, изнутри – наружу, поэтому, когда что-либо проявляется вовне, это значит завершение долгого пути и участие множества поколений.

Всесторонняя оценка способностей живого существа невозможна без определения степени развития его сознания. Главное отличие человека от животного, если упустить особенности строения тел, заключается в силе, управляющей их действиями – у них она выражена, преимущественно, в последовательности инстинктивных движений. Несмотря на сложную систему взаимосвязей, приобретаемые навыки и разум, руководящий ими принцип несравним с работающим в человеке сознанием – только он совершает поступки. Высокоразвитые животные передают по наследству знания, имеющие непосредственное отношение к обустройству и выживанию, правилам поведения в сообществе и вне сообщества, нередко удивляют нас находчивостью и сообразительностью, выражают свойственные нам эмоции, но им неведомы понятия этики, морали, нравственности, неизвестно искусство – чтобы они появились, в их существе должен возникнуть орган, без которого приравнивать их к человеку просто некорректно. Следовательно, мы приходим к заключению, что разум человека и разум животного в настоящее время разделены пропастью, непреодолимой одним воспитанием. Для сближения с человеком животному необходимо обрести более совершенное сознание, которое приходит не снаружи – внутрь, при помощи дрессировки, но идёт изнутри – наружу. В развитии мышления сначала образовывается внутренний инструмент, а потом изыскивается почва для его деятельности во внешнем мире. Лишь при наличии такого инструмента появляется способность накопления опыта, дающего знания конкретной особи, что, впрочем, передаётся другим лишь посредством обучения и никак не влияет на его сознание.

Ритм жизни, повадки ранних атлантов во многом были подобны нынешним стадным высокоорганизованным животным. Что же произошло? Каким способом человек пришёл к сознанию? Выше утверждалось, что воспитанием пропасть не преодолеть. Это действительно так, чтобы её осилить, требуется особый инструмент – с некоторых пор человек стал им обладать, а получил он его гораздо раньше описываемого времени.

Грудной ребёнок очень мал, ничего не знает, не может, не умеет, но он вырастает и становится тем, кого мы называем человеком. Вначале это было лишь похожее на него существо, которое со временем явило свою истинную сущность – как распускается бутон цветка, так от одного возрастного периода к другому разворачивается существо человека и, как цветок раскрывает свою красоту, так взрослый человек показывает себя, кто он есть на самом деле. В атлантический период произошёл грандиозный прорыв: человек от бессознательности шагнул к сознанию. Невозможно представить, какие усилия были затрачены на переход от простого использования к изготовлению, сегодня это выглядит естественно, кажется довольно лёгким, само собой разумеющимся. Это не так! Рассмотренная выше эстафета самовоспитания животных принципиально отличается от обретающего сознание человека. Атлант не умел владеть своим инструментом сознания, не имел ни опыта, ни понятия о том, что и как следует делать. Он даже не знал, чем владеет! Итак, нет знания о том, что имеешь разумное начало, нет представления, как его применять, нет навыков использования, нет понимания, каким образом к нему подойти. С другой стороны, есть выработанный тысячелетиями опыт, есть сноровка и привычки, есть устоявшийся ритм жизни, есть наработанная процедура передачи накопленных знаний. Последние нужно преодолеть – ради первой. Кому это нужно? Кто установил такую задачу? Неужели живущие инстинктами, подобно стадным животным, люди?? Природные инстинкты действуют в противоположную сторону – всегда направляют к знакомому и отвращают от неизвестного. Разве обосновано утверждение, что к рассудку человек пришёл совершенно случайно, ненароком, методом бессознательного тыка? Конечно же, нет! Ведь рассудок – сложнейшее приспособление, появление которого никаким образом не может быть вызвано тем, у кого оно возникло – как и любой иной, зачатый и развившийся внутриутробно орган, оно либо есть, либо его нет. Так что же могло заставить атланта проигнорировать своё и устремиться к чужому? Ни что иное, как волевое движение и понимание необходимости – вкупе со знающими наставниками. Для совершения сознательных действий недостаточно начальных элементов разума, нужны навыки владения анализом и обязательно присутствие воли, которой не обладает ни одно животное. Мимолётного, беглого взгляда достаточно, чтобы убедиться: камни не порождают! Об этом нам говорит сама природа – она устроена далеко не примитивно! Она утверждает: мир подчиняется законам, и факт, что без специальной подготовки и сведущих наставников не обходятся даже животные, указывает на установленные отнюдь не ими последовательность и порядок передачи знаний.

* * *

Туловище, конечности, голова с приспособлениями для слышания и видения, имелись у человека и в далёкие туманные времена, только несколько иной формы. Удивительными существами были атланты – четырёхметровые гиганты, наделённые невероятной силой, столь нужной им для тяжёлой работы, с массивными руками, мощным туловищем и крепкими ногами. Лицо древнего пращура мыслящего существа никак нельзя назвать приятным, привлекательным и, тем более, красивым: его тяжёлые надбровные кости нависают над глазными впадинами, в которых прячутся довольно глубоко посаженные маленькие бусинки глаз, привычного лба нет, от бровей идёт резкий скос назад, подвижные уши сдвинуты к затылочной части, а череп имеет несколько вытянутую спереди назад форму. Мужчины отличаются от женщин большим ростом и физической силой, их лица практически одинаково грубы, незначительные различия начинают намечаться после середины атлантического периода, и лишь ближе к его концу приобретают явные признаки пола. Атланты разделены на племена, народы и расы, имеющие разный цвет кожи, от светлой, почти белой, до тёмной, практически чёрной.

Строение тела накладывает отпечаток не только на внутренние свойства – он влияет на весь уклад жизни и распространяется дальше, на способы добывания пищи, устройства жилищ, средства общения, звуки и жесты – так думают неосведомлённые атланты. Сведущие в действительных взаимосвязях смотрят на это с совершенно противоположной точки зрения. Они говорят: «Как раз наоборот! Процессы движутся изнутри–наружу, скрытое внутреннее формирует видимое внешнее.» Живущий в первозданном мире атлант был истинным дитём природы, чувствительным к всем проявлениям своей родительницы, отзывающимся на подаваемые ему сообщения, умеющим их понимать, расшифровывать, воспринимать как личные, направленные исключительно ему, послания, имеющие целью донести необходимые сведения. Он ещё не владел разумом, но обладал не менее ценной его заменой – свойством видеть скрытые природные силы и питающих их существ.

Легенда, истоки которой теряются в глубине веков, гласит, что атлант повсеместно использовал свои душевные свойства, это было для него так же естественно, как управлять физическим телом. Когда он смотрел на сородичей, их душевные силы представали перед ним в виде лёгкого разноцветного лучистого облака, со всех сторон проникающего и окутывающего человека. Он читал эти цвета, различал формы и сообразовывал свои дальнейшие действия с полученной информацией – от агрессивного убегал, к дружелюбному тянулся. Благодаря органам души он чувствовал ритмы живой природы и слышал голоса растений. В те сумрачные времена атлант воспринимал природу как совместную деятельность живых существ, в том числе тех, что невидимы и неслышимы органами физического тела, но созерцаемы душевной организацией[1]. Со временем эта способность была утеряна. Человек перестал слышать голоса и видеть силы природы – вместо неё он приобрёл мышление. Так произошёл обмен внутреннего душевного на внешнее физическое. С тех пор данная способность стала доступной только отдельным личностям, возвещающим остальным истины, скрытые от них за густым покровом материи.

С помощью сознания атлант учился постигать мир разумом – осмысливать. Он совершал уже не инстинктивные движения, как ранее, но осознанные. Процесс учения долгий и трудный. Человек, поднимающийся на качественно иную, стоящую за гранью его представления, ступень мировосприятия, требует объяснения неизвестного, а значит, возникает необходимость в наставнике. Как поводырь помогает незрячему обойти препятствия, так учитель ведёт ученика, понимая трудности и зная способы их преодоления. Такие люди, значительно превосходившие способностями остальных, жили во многих племенах. Как правило, они были старейшинами (в прадавние времена жрецов ещё не было). Обладая развитыми душевными органами, старейшины входили в связь с существами невидимых обычным зрением миров, получали от них наставления и, сообразуясь с указаниями, обучали людей искусству мышления. Первые учителя человечества совершали путешествия в данные миры и черпали из них сведения так часто, как в этом возникала необходимость.

Люди, умеющие получать и толковать сообщения, жили во все часы. Особенно необходима и действенна была их помощь и руководство во время вхождения в человека элемента сознания, вносящего в его жизнь порядки, в корне меняющие прочно установившиеся привычки. Появление первых признаков мышления стало исключительно важной вехой для всего последующего бытия человека. Разум с большим трудом входил в существо, ведомое инстинктами, полагающееся на душевные чувства. Как сквозь плотную пелену тумана, пробивалось сознание к заветной цели – осмысленному руководству своими действиями. Атланту было гораздо легче выполнить массу привычной, знакомой физической работы, чем мыслить, постигая вещи, кажущиеся их дальним потомкам (нашим современникам) такими простыми. Вместе с тем, он значительно превосходил их (то есть, нас) тесной связью с миром скрытых природных сил, отобранной взамен приобретённого мышления.

Потомки древнейших атлантов бережно относились к знаниям о своих предках. Случаи из жизни отдельного человека, народа, мировые события, облекали в понятные образы, запоминали и передавали в устной форме, в виде сказаний, преданий, былин. Ответственную обязанность из поколения в поколение поручали вначале одному из старейшин, а затем, с появлением святилищ и храмов, ввели должность осведомлённого жреца, хранителя преданий. Так и переходили они от хранителя к хранителю, следуя за народом и попутно обрастая всё новыми и новыми сведениями о его жизни. Согласно преданиям, атлант рассматривал человека совершенно особым образом – он был уверен, что основная роль в управлении собственным существом принадлежит невидимым глазу скрытым органам, и представлял их в виде живых существ. Он говорил, что одно существо управляет физическим телом, другое – эмоциями, желаниями, чувствами, а над ними восседает высшая сущность, в более позднее время отождествлённая с разумом. Видимое физическое тело они расценивали только как инструмент, покорного исполнителя приказов указанных существ – прежде всего, высшей сущности. Эти знания, изначально бывшие достоянием всего народа, в дальнейшем стали для него тайной, известной узкому кругу избранных, так называемых осведомлённых.

С созреванием сознания внешний вид и внутреннее существо человека изменялись. С детства и до взросления ранний атлант обладал удивительными, в высшей степени необычными свойствами, сохранявшимися довольно долго. Эти свойства проявлялись в использовании особой творческой силы, способной самостоятельно формировать свой внешний облик, руководствуясь собственными устремлениями, желаниями, интересами, приоритетами. Он мог равномерно выращивать всё тело сразу или отдавать предпочтение определённой её части, например, рукам или ногам – в первую очередь, это зависело от уклада его жизни, выполняемой работы и наклонностей. Если атлант стремился к знаниям, был любознательным, пытливым, он вырастал меньшим, а его физические силы отставали от сверстников. Причина отставания заключалась в том, что он, обращая всё своё внимание на духовный мир, вырастал внутренне, направлял силы роста на укрепление души. Повзрослев, такой человек нередко становился старейшиной либо жрецом. Атланты много работали сами и с раннего возраста приучали к труду своих детей. Их мало заботили вещи, выходящие за пределы ежедневных забот – повинуясь долгу, они выращивали своё тело до огромных размеров и попутно наполнялись колоссальной физической силой. Если человек с юных лет занимался однообразным трудом, он мог вырастить большей одну, нужную ему, часть тела, и притормозить другую, не участвующую в процессе – организм формировался под определённые цели. Поэтому в древности встречались асимметрично сложенные люди, с конечностями разной длины и толщины, а устремлённое к удовольствиям несовершенство человеческой природы, подпитанное вышеупомянутыми силами, приобретало видимые формы. Соплеменник знал, что причина такого телосложения скрывается не в природном дефекте, но в вылившейся вовне неуравновешенности, неупорядоченности душевной природы. Одолеваемый страстями, такой атлант направлял силу роста в части своего организма, связанные с исполнениями желаний, выращивая их неестественно большими. Результат был на лицо – деятельность внутренних сил сказывалась на теле, представлявшем собой наглядную картину душевных изъянов своего хозяина.

В описываемую эпоху первых поселенцев атланты составляли представления о человеке, полагаясь как на внешние органы, так и на внутренние силы, и получали сведения, полностью соответствующие действительности. Позже способности этой внутренней оценки заменило мышление, но в ранние времена личность была более самостоятельной и свободной в отношении своего организма. Это относилось не только к моральному созреванию, как сейчас, но и к построению физического тела. Причины таких способностей заключались в низкой зависимости от закона наследственности – сильный духовный орган, по самостоятельно сформулированному основанию, формировал пластичное физическое тело, несравненно более податливое к изменениям, чем сейчас. Данная способность формирования была отнята – примерно с середины атлантического периода её сменил действующий по настоящее время закон наследования родительских характеристик[2]. Сегодня подобным образом человек влияет лишь на свои душевные свойства – полнота его власти распространяется на мышление, память, моральные качества, эмоциональность, волю – в работе над ними у него нет ни пределов, ни ограничений.

В древней Атлантиде случалось, что у родителей-гигантов, ростом больше четырёх метров, ребёнок вырастал малышом, едва превышающим половину их высоты. Свои творческие силы, соответствующие природным силам роста, он направлял на приобретение знаний и воспитание моральных качеств – основное внимание уделял собственному духовному существу. Усилия, потраченные родителями на рост их физических тел, на высоту и силу, он устремлял на духовное начало, невидимое глазу, но проявляющееся в жизненных делах, видел и постигал скрытую в нём мудрость. Древний человек, ещё не распрощавшийся с остатками природных инстинктов, но уже владеющий зачатками разума, ещё мог управлять этой силой.

Говоря, что у маленьких людей большое сердце, атлант связывал созидающую силу духа с органом сердца – он помещал её в то же место и объединял деятельность физического органа с духовным. Такие дети были самыми желанными у родителей-гигантов, они знали – тот, у кого огромное тело, имеет слабую душу, и наоборот, небольшой, по сравнению с ними, человек, владеет сильной душой, намного крепче, чем у них. Такой ребёнок в будущем мог стать одним из старейшин племени или даже жрецом, что было высшей честью для атланта. Старейшинами выбирали опытных и мудрых соплеменников, заслуживших признание и подтвердивших свои знания и способности. Путь к жреческому сану был намного сложнее. Жрецы должны были овладеть тайными силами и знаниями, поэтому их отбирали с детского возраста, примечая заложенные в них дарования.

Атланты времён первых поселенцев были высокими, крепко сложенными людьми, наделёнными огромной физической силой, а управляли ими маленькие сородичи – пластичное тело и законы тех времён позволяли им отнимать силы роста у видимого глазу организма и направлять на невидимую душу. Если встречались два атланта, и один из них был большим, а другой маленьким, первый относился к второму с почтением и послушанием. Так в канувшие в вечность древнейшие времена складывались отношения, ещё не знакомые с сословиями, ещё не сформулировавшие законы привилегий, ещё не освятившие потомственную передачу прав на занимаемое родителями положение.

Часть 1. Беззаботное детство

Глава I

Среди дремучих лесов и просторных полей восточной части материка, на берегу реки, берущей своё начало в родниках высокогорья, раскинулся древний Мдарахар. Первые поселенцы забрели в эти дикие, неприветливые места десятки веков тому назад, на заре становления народа. Тогда люди ещё не умели строить дома, но уже научились использовать природные средства, сплетая шатры[3] из гибких широколистых деревьев. Пращуры мдарахарцев мастерски плели свои жилища, и делали это настолько хорошо, что сквозь густые листья зелёных кружев внутрь не проникала ни одна капля дождя. Это было не так просто, найти на поляне или опушке леса рощицу подходящих деревьев и соединить их таким образом, чтобы ветви росли, сохраняя нужную форму, а дом оставался пригодным для жилья и защищал от обильных осадков.

Искусство плетения покорялось лишь тем, кто развивал чувство соответствия, в далёком будущем известное как гармония – требовалось не только умело сплетать ветви, но и предвидеть конечный результат своей работы. И в мастерстве плетения, и в чувстве соответствия мужчины безнадёжно уступали женщинам – последних по праву можно назвать первыми строителями человечества, созидателями зелёных домов.

Поиск места жительства всегда был задачей не из лёгких. В древности он усложнялся необходимостью присутствия всех, без исключения, жизненно важных условий – в те часы человек полностью зависел от природы, в том числе, от наличия деревьев, пригодных для создания естественного крова.

Неизвестно, как долго путешествовали первые поселенцы прежде, чем основать Мдарахар, но их выбор оказался удачным. Странники определились с местом и принялись за обустройство территории. Мужчины выкорчевали все деревья, кроме плодовых и оставленных для устройства жилищ, женщины очистили местность от травы и принялись превращать беспорядочно растущие дикие растения в шаровидные шатры. Закончив обустройство, мдарахарцы натаскали свежих листьев, трав, выстлали из них постели и легли спать, но на этом их обязанности по благоустройству не закончились, быстро зарастающая территория деревни и живые дома требовали постоянного ухода – деятельная среда задавала свой, привычный человеку тех времён, жизненный ритм.

Если бы кто-то из далёких потомков первых поселенцев задумал совершить экскурс в Мдарахар периода плетения шатров, он бы восхитится его естественным, неотделимым от природы первозданным великолепием! На просторной лужайке, в доброй сотне шагов друг от друга, столи первобытные дома – копны тёмно-зелёных листьев, издали напоминающие огромные растительные полушария или разбросанные исполинской рукой половинки ульев диких пчёл. С приходом весны шатры становились гигантскими соцветиями, благоухающими насыщенными ароматами – в сезон цветения вся лужайка превращалась в большую клумбу, приобретая вид цветастого букета, а снующие по ней в эту пору люди ставали похожими на пчёл, перелетающих с одного цветка на другой в поисках нектара.

В те часы между природой и людьми существовала теснейшая связь, сродни корню и стеблю, где люди были стеблем, вырастающим из природного корня. Их действия уже были осознанными и разумными, но в каждодневной жизни ещё преобладали инстинкты, а основными средствами коммуникации оставались звуки и жесты. Люди только начинали знакомиться с инструментом сознания и крайне нуждались в усовершенствовании старых и приобретении новых способов общения. В Мдарахаре как раз подходит время одного из таких занятий, призванных привить понимание соотношения звука и порядка, ввести звук в определённые рамки, выработать произношение – приучить к членораздельности. Ключевую роль в обучении человека начальным навыкам речи, столь необходимым для дальнейшего роста мышления, занимает женщина-водительница. На склоне дня, ближе к вечеру, она зовёт соплеменников к стоящему рядом с деревней разлогому дереву. Мдарахарцы приходят и рассаживаются в указанном месте. Водительница садится лицом к ним и начинает с протяжным напевом произносить звуки, ритмично, в такт звуков, двигая телом, а соплеменники повторяют за ней движения и напевы[4]. Облекая ритмику звука в жесты тела, она прививает им зачатки понятий об их взаимосвязи и соотношении, объясняет, как следует воспринимать услышанное. Так люди учатся речи – произнося звуки, они имитируют природу, а с помощью ритма в их сознание входит понимание смысла издаваемых звуков, в дальнейшем ставших словами. Эти упражнения жизненно необходимы человеку, постигающему чувственный мир – они служат переводчиками и примирителями между внешним и внутренним. Каждое движение, каждый звук обладает ярко выраженным понятным слушателям смыслом и несёт гармонирующий с природой эмоциональный окрас. В течение всего атлантического периода слова заключали в себе живое знание о предмете, повторяли его смысл, были его неотъемлемой частью, затем произошёл разрыв, слово обособилось, потеряло связь с вещественностью, обездвижилось и замерло. Процесс разделения растянулся на долгие тысячелетия, сейчас уже не найти истоков первых слов, но некоторое бледное представление о потерянной силе можно получить, если сравнить современную речь с бывшей в обиходе три, четыре, пять и более столетий назад – нынешние слова, в сравнении с ними, ощущаются застывшими, обездвиженными, обезвоженными, сухими, как сено. Сейчас мдарахарцы учатся произносить свои первые осмысленные слоги – сидят под деревом, наблюдают движения, слушают и повторяют напевы женщины-водительницы. Когда они научатся говорить, надобность в упражнениях отпадёт, но ритуал не исчезнет – он преобразуется, перейдёт в религиозную область, поменяет прежнее познание на идущее за ним преклонение.

Мдарахар прошёл все этапы развития атлантического общества, в течение которых его медленно, незаметно, но постоянно и непрерывно, начиная с древнейших времён, изменяли усердные жители. Муравей трудится с утра и до вечера, каждый день по многу раз он ходит за нужным для муравейника материалом и всегда что-то приносит; если работает самостоятельно, несёт соломинку, песчинку или щепку, если сообща с другими, подстраивается под них и выполняет свою часть общего дела. Результат многолетних трудов муравьиного сообщества вырастает в виде гигантского, в сравнении с их размерами, холма, и это – только внешнее свидетельство проделанной работы. Так и человек, незаметно обрабатывая окрестные территории, камень за камнем, шаг за шагом, год за годом, строит всё более прочные и удобные дома, облагораживает и благоустраивает место своего обитания, изменяет окружающую его природу. Тысячи лет прошли прежде, чем атланты научились строить надёжные жилища, заменив ими привычные живорастущие. Количество приспособленных к использованию в быту изделий увеличивалось, необработанных – уменьшалось. Приручая животных, возделывая поля, производя простейшие предметы домашнего обихода, люди отдалялись от состояния изначальной дикости и приближались к привычно-человеческому – прежде всего, к сознательной деятельности, к руководству посредством разумного начала.

Когда в древнем Мдарахаре перешли от плетёных жилищ к постройкам из дерева и камня, вся деревня стала обширным двором, а община – одной семьёй, возглавляемой самым старым из старейшин – патриархом. Улучшались достаток и условия жизни, увеличивалось население, семьи разрастались и обзаводились собственным кровом, но, оставаясь членами рода, продолжали нести общинные обязанности – обрабатывать поля, ходить за стадами животных, чинить постройки, исполнять множество других работ. В непрерывной череде событий проходили годы, одно поколение сменялось другим, в свою очередь, уступающем третьему, за ним следовали четвёртое, пятое, шестое... Менялись люди, менялся уклад их жизни. Родовой двор дробился и уменьшался, общее количество хозяйств росло, деревня расширялась и приобретала привычные нам черты.

* * *

Если бы первым поселенцам посчастливилось заглянуть в далёкое будущее и увидеть места, где они когда-то сплетали свои живые дома, они б их не узнали. Преобразилось селение, изменились окрестности, под натиском человека отступили близлежащие леса, освободив пространство для полей и пастбищ, прежними остались лишь расплывчатые очертания сереющих вдали гор, даже река – и та, устав от надоевших берегов, сменила русло, но больше всех изменился сам Мдарахар, оделся в невиданный наряд, раздался вширь, вырос ввысь. А если бы они обрели способность летать и взмыли на высоту птичьего полёта, с удивлением бы увидели, что деревня приобрела форму квадрата, в центре которого, на естественном природном холме, посреди цветущего сада с растущими там цветами и хорошо знакомыми им широколистыми деревьями. возвышается странная гора правильной четырёхугольной формы. Это – пирамида святилища. Атлант верит в духовное начало, управляющее движением мира и человека, поэтому храм, олицетворяющий собой стоящую во главе мироздания Божью силу, построен в центре селения. Снаружи тёмно-серая каменная громадина ничем не украшена, но внутри её стены расписаны сценами из истории народа и мира, изображениями Божьих посланников. Когда атлант пристально смотрит на них, в его воображении возникают подвижные образы легендарного прошлого, создающие действительное ощущение происходящего, где он – их живой участник. Так проявляет себя идущая из далёких вековых глубин не охватываемая обычным человеческим чувством и памятью непрерывная связь предков с потомками. Чтобы её ощутить, мдарахарцы приходят в храм и рассматривают запечатлённые там картины. Стремление встретиться с прошлым своего народа притягивает скрытую в образах силу, та оживает и воздействует на душу смотрящего. Для стороннего наблюдателя ничего не меняется, он видит стоящего перед настенным рисунком человека, да и только, но душа мдарахарца совершает незабываемое путешествие в прошлое – незримый поводырь овладевает ею и увлекает в страну народной памяти. Там стремящийся к познанию созерцает историю своего народа – жизнь, прожитую предками, вместе с ними борется с трудностями, делит радости, терпит невзгоды. В нём они отображаются такими же, какими были запечатлены в сердцах далёких пращуров. Он проникает во времена предшественников, вбирает жившее в их душах счастье, наполняется давящей на них грустью, и в его сердце, в виде прекрасного цветка, вырастает образ, возвещающий о преемственности поколений. Образ питает и укрепляет потомка собственной силой, которую замечает и многократно усиливает хозяин храма: «Да будет тебе по твоим мыслям», – говорит возникающий в самом конце захватывающего путешествия огромный, как гора, древний старец. Возвращаясь домой, атлант знает, что видел и слышал Бога, а значит, не предан забвению, не лишён могущественной поддержки, не оставлен в одиночестве посреди бескрайней природы. Его ноги твёрдо ступают по земле, его сердце наполнено уверенностью, тело – волей, а душа осознаёт неразрывность своей судьбы, единой с пращурами и потомками, идущей из седой древности и продлевающейся вперёд, в далёкое неизвестное будущее.

Каждое поколение Мдарахара оставляло на стенах храма памятные изображения, вначале расписывая красками, позже – вырезая в камне. С помощью изображений пращуры передавали потомкам свои знания, но не все из них предназначались для всеобщего доступа. Вход в комнату осведомлённых закрыт для большинства жителей Мдарахара не только по причине проводимых там тайных обрядов, но и потому, что её стены расписаны картинами, повествующими об основных событиях времён начала мироздания, в том числе, ключевых моментах сражений небесных воинов с предводителем драконов, рождении человека, и запечатлевают важнейшие наставления, включая пророчества будущего. В составе красок и в особом неприметном знаке хранится глубокая тайна – они пронизаны силами, дающими ключ и способность открыть заложенные в них знания сердцу, ищущему ответы. Любой мдарахарец, внимательно и благоговейно рассматривающий росписи главного зала храма, получает доступ ко всему, что связано с его предками, вплоть до общего божественного прародителя, но не всякому открываются письмена, ведущие к истокам бытия, только осведомлённые знают, как правильно подойти к сокровенным знаниям. Божьи посланники научили пращуров извлекать указанные силы и пронизывать ими картины – они служат мостом, устанавливающим связь смысла, заложенного в основание изображения, с внутренним миром созерцающего. На храмовом камне запечатлены вехи истории мира, передана полученная свыше мудрость, раскрыты многие соблазны, записаны послания, воззвания, предостережения. Руководствуясь указаниями, жрецы Мдарахара воспитывают в соотечественниках благоговение к Богу, благодарность к силам природы, почитание предшественников, послушание старейшинам, но сами таких посланий передать не могут. Чтобы предотвратить использование красок в злых целях, предусмотрительные предки утаили их состав, искусство написания, даже название действующих в них сил, поэтому последующим поколениям пришлось самостоятельно искать способы создания ощущения реалистичности изображений. Они нашли его, овладев резьбой по камню.

Стены храма свидетельствуют о богатом событиями прошлом, рассказывают о трудностях, препятствиях и средствах их преодоления. Рассматривающий картины поверхностно не найдёт в них ничего, кроме подтверждения услышанного от старших, но в росписях таятся знания, дающие понимание вещей, которым не учат. Внимательный атлант знакомится с наглядными иллюстрациями и приходит к неожиданному, но важному для себя выводу: какое бы ни было число идущих вперёд, путь им пробивают немногие – именно они указывают направление и ведут за собой остальных, массово бредущих за первопроходцами. Если он это осознает, в его душе словно вспыхивает свет, распахивается занавес и возникает учитель или указывающий путь, изображённый на картине вдвое большим других, вырастает до исполинских размеров и указывает перстом созерцающему на расстилающуюся, уходящую в неизвестность тропу, после появления которой облик учителя становится светящимся, как факел – знак, что направление выбрано верно.

Неумолимое течение времени с лёгкостью скрывает воспоминание о человеке, но его дела, отображённые на стенах и записанные в памяти народа, хранятся существенно дольше. Они откликаются на призыв, наполняются первозданной силой, оживают в сердцах вопрошающих и открывают им страницы истории, повествующие об учителях, разговаривающих с Богом и передающих высочайшую волю народу. Такие учителя были старейшинами племён, а позже, когда сведения об их жизни истёрлись из памяти далёких потомков, оставив лишь ярчайшие, существеннейшие дела и поступки. О них сложили предания и назвали Божьими посланниками. В Мдарахаре почитают своего посланника, Науршуна. На посвящённой ему части южной стены изображены все его важнейшие заслуги перед народом, в честь своего учителя называющим себя науршами.

С трёх сторон храм окружён постройками, с четвёртой, восточной, к нему подходит прямая дорога, своей шириной и открытостью обозначающая свободный доступ к Богу. Это Главная дорога, ровная и благоустроенная, она берёт начало от храма, проходит по территории храмовой рощи, идёт по деревне, перешагивает её границу и превращается в обычную тропку, вьющуюся среди высоких густых трав. Из деревни выходят ещё три дороги, на Запад, Юг и Север, но восточная – основная, только она подходит к дверям храма, к ней особое отношение – как к символу восхождения к Богу. Постройки вдоль южной стороны храма предназначены для жрецов и хранения утвари, с западной и северной сторон находятся примыкающие друг к другу и к храмовой роще дома жрецов и старейшин. На западной стороне храмовой рощи, сразу за участками жрецов и старейшин, обустроено место для проведения общих собраний. Оно выглядит так, будто сама природа предусмотрительно позаботилась о мдарахарцах, избавив их от тяжёлых работ. От пирамиды склон круто скатывается вниз, образуя ложбину, затем вздымается на пологую возвышенность, незначительно ниже своей соседки, и опускается прямо в реку. На общих собраниях мдарахарцы размещаются на пологом холме напротив старейшин, восседающих на скамье из массивного ствола дуба, установленной в специально устроенной нише на крутом склоне со стороны храма.

Мдарахарцы живут в домах на просторных участках, расположенных вокруг пирамиды святилища в форме трёх разорванных рекой колец. Деревня разрастается посредством добавления новых колец – если кольцо замыкается, от него отмеряют расстояние в ширину улицы и начинают следующее. Участки ограждены растениями, чаще всего, плодовыми кустарниками. Хозяйственные постройки – амбары, хранилища, загоны для скота, – вынесены за пределы деревни и размещены по четырём сторонам, образуя выступы, придающие ей форму квадрата. Осенью, для временного хранения урожая или фуража, на лугах устраиваются дополнительные укрытия и схроны. За постройками простираются пашни, сады, луга и пастбища, а вокруг них – дикая природа, леса и поля, с их опасными обитателями и неисчерпаемыми запасами ягод, грибов, фруктов, целебных трав, кореньев и много другого, в достатке произрастающего на необозримых зелёных просторах.

* * *

За крепким рослым телом и грубыми чертами лица атланта скрывается доброе, отзывчивое, чувствительное к беде, всегда готовое прийти на помощь, сердце – не имеет значения, сородичу или волей судьбы встретившемуся незнакомцу. Понятие досуга у атланта отсутствует, чтобы обеспечить себя пищей, одеждой, кровом, нужно трудиться с утра и до вечера. Лишь в межсезонье, когда урожай собран, подготовительные работы завершены, а время посева ещё не подошло, он может позволить себе короткий отдых. С древнейших времён атланты поддерживают дружеские связи с соседними племенами, обмениваются опытом, устраивают общие гуляния. Оставив в деревне ровно столько людей, сколько нужно для ухода за хозяйством, они идут в гости к соседям. Никто не беспокоится, что может нагрянуть пришелец и взять чужое, овладеть им тайком или отобрать силой – ранним атлантам такие случаи неизвестны.

Хозяйство у них общее, за исключением придомовых участков, где выращиваются излюбленные огородные культуры. Каждый обеспечен необходимым, если же обнаружит нужду, идёт к старейшинам, говорит, что ему нужно, и получает из общинных запасов. Все свои силы ранний атлант вкладывает в общее дело, а результат – будь то благополучие или неудача, делит поровну. Зависти он не обнаруживает, доброта и взаимопомощь – одно из присущих древнему человеку естественных свойств, им не удивляются, их не измеряют, не вычисляют, как не высчитывают количество вдохов и выдохов, как не оценивают присутствие воздуха, понимая, что его отсутствие просто прекращает жизнь. Он всегда думает об общем – иного не знает, и не представляет, что может быть иначе. Все его дни посвящены совместному труду, заботам о сородичах и делах общины, а собственная жизнь неотделима от жизни народа, как зерно от колоска пшеницы. Он знает, что его пращуры выжили только благодаря совместным усилиям, и только благодаря их самоотверженности ему дана жизнь – если не будет сплочённости, придут несчастья и поглотят весь народ, как река поглощает брошенный в неё камень. К любому человеку ранний атлант относится так, как его потомки будут относиться лишь к своим ближайшим родственникам – да и то далеко не ко всем.

Никто никому не желает зла. Ещё не освоено тонкое искусство лицемерия и плутовства, ещё нет ни грубого обмана, ни изысканной, утончённой лжи, ещё не посеяны семена ненависти, не взошли ростки вражды, ещё не распустила свою прочную паутину жажда наживы, не свила уютное гнёздышко зависть, ещё не расцвело самолюбие и не произвело своих старших детей, высокомерия, гордости, тщеславия и соперничества, но они, а с ними и многие-многие другие уже проклюнулись, подросли, собрались в дорогу и ждут удобного случая, чтобы добраться до человека и разделить между собой его жизнь, раскромсать её на мелкие кусочки, и каждый из них возьмёт причитающуюся ему часть, а хозяину придётся удовлетвориться жалкими остатками. Если бы у них был дар речи, а у человека соответствующий слух, он бы непременно услышал их шёпот: «Жди нас. Встретимся в условленном месте. Веди себя хорошо. Не забывай, твой долг быть вместе с нами. Мы уже готовы, скоро будем.» Знаменательная встреча состоится в относительно недалёком будущем, но душа раннего атланта ещё незанята, незапятнана, незапачкана этими нечистыми постояльцами, уже предвкушающими весёлое времяпровождение, смакующими, как они будут сотрясать, терзать, распалять, иссушать, обескровливать свою заложницу – разрастаясь, расцветая, преуспевая, благоухая, толстея за счёт её не столь отдалённых потомков.

В Мдарахаре о готовящейся экспансии ничего не знают, дружно ведут совместное хозяйство и всегда приходят на помощь, не разделяя на «твоё-моё», не представляя о таких правилах, как «всё имеет свою цену», «дай за дай», «оторви кусок побольше», и многих других, сформулированных буйно разросшимися страстями. Им неизвестно, что такое счастье, они и не подозревают о его существовании, но оно у них есть – в виде естественного безымянного состояния, подобно здоровому организму, важность и значение которого проявляется лишь с приходом болезни.

Общность и взаимопомощь – замечательное свойство самосохранения всего раннеатлантического периода, необходимейший закон выживания в сложных условиях, во враждебной среде дикой природы. Мдарахарцы умеют не только преодолевать препятствия, но и радоваться жизни – у них есть всё, что им нужно, а сверх этого они не желают ничего, довольствуясь тем, что имеют. За пройденные тысячелетия человек приобрёл не так много ценного, что могло бы сравниться с этим важнейшим свойством, присущем незначительному количеству избранных: стремись к лучшему, довольствуясь тем, что имеешь!

Имуществом общины распоряжаются старейшины, распределяют причитающиеся семьям доли, ведут учёт, составляют перечень, количество заготавливаемых продуктов и средств быта, планируют, какие и сколько предметов обихода и орудий производства необходимо изготовить, назначают исполнителей. Письменные знаки отсутствуют, записной книжкой раннему атланту служит обширная память. Высшая власть в Мдарахаре, как и в других деревнях, принадлежит жрецам, управляющим народом, опираясь на Божью волю, обычаи предков и мудрость поколений. Неписаные законы не разглашаются – считается, что простой атлант с ними не совладает, а значит, не стоит отвлекать его от работы, обременяя излишними сведениями. Это утверждение недалеко от истины – тёмное, освещённое едва мерцающим лучом света сознание продолжает руководствоваться природными инстинктами, слепо следует преданиям пращуров и указаниям жрецов, ведущих его по жизни, как мать ведёт младенца – взяв за руку и постоянно придерживая, неусыпно следя, чтобы он случайно не споткнулся и не упал.

Старейшины избираются из тех, кто в совершенстве освоил правила ведения хозяйства и увидел своё третье поколение, как подтверждение способности воспитания и управления. Дома старейшин находятся на территории святилища и переходят преемнику, избранному на место отошедшего к предкам.

Совсем иначе выбираются жрецы. Долгий процесс введения в мир мудрости начинается в детстве. Жрецы отбирают способных детей и годами учат их в храмовой школе: сначала пересказывают народные предания, затем объясняют основы законов мироустройства, вводят в тайны общения с силами природы, обучают азам искусства врачевания. Ученики трудятся наравне со всеми, занятия в храме проводятся после работы. По завершению общей подготовки лучшего ученика обучают правилам проведения ритуалов, причинам зависимостей минералов, растений, животных, человека от поры суток, времени года, учат воздействовать на природу, после чего посвящают в сан, поэтому жрецы выделяются в общине, как холмы на плоской равнине, служа вехой и ориентиром на местности.

Атланты уверены, что далеко за тучами, на недоступной им высоте, обитает неисчислимое множество существ, смотрящих на их поступки, читающих мысли, отзывающихся на просьбы, помогающих преодолеть трудности, а ещё выше, на самой вершине мира, восседает единолично управляющий необозримой вселенной и зорко наблюдающий за исполнением своих поручений всемогущий Бог. Жрецы говорят, что в земле, воде, воздухе и огне, действуют особые создания, называют их истинными движителями природы и утверждают, что далёкие пращуры умели управлять скрытыми в них силами. Мдарахарцы безмерно удивляются способностям своих предков, их сложной системе общения, работавшей по принципу душевного оповещения, заключавшейся в том, что поступающие из окружающей среды сигналы, через подсознание, создавали в человеческом существе нечто, похожее на эмоции радости или грусти, и порождали соответствующие настроения – умиротворение означало дружественное и притягивало, тревога кричала об опасности и отталкивала. Их современникам доступны лишь грубые формы предупреждений об опасности, остальные сигналы, идущие от природы, заглушаются мощным звучанием приспособлений для внешнего познания, но они подччиняются жрецам, умеющим выходить за рамки привычных восприятий и вступать в общение с соседними мирами.

На природу атланты смотрят как на цельный живой организм, состоящий из множественности сил и элементов. Каждая его часть действует самостоятельно и несёт ответственность по своим обязательствам. Высшее руководство принадлежит сотворившему природу Всевышнему, непосредственное управление находится в руках различных, невидимых человеку, существ. Они действуют повсюду: в дуновении ветра, каплях дождя, звуках грома, сверканиях молний, движениях земли. Они отвечают за тепло и холод, смену времён года и чередование дня и ночи, рост и цветение, увядание и отмирание. Атланты верят в высшие силы и убеждены, что мир движется усилиями незримых тружеников, работающих ради всего существующего – в том числе ради них. Видимые элементы природы они соединяют с указанными существами и обращаются к ним как к одухотворённым личностям – потому, что знают: где-то далеко, за тяжёлыми тёмными тучами, ради них встаёт солнце, освещающее, согревающее и питающее землю; птицы витают в небе и поют песни, чтобы развеселить их сердца и обрадовать их души; река несёт чистые прохладные воды, чтобы напоить их и очистить их тела; дождь орошает их луга и пашни; земля выращивает им деревья, кусты, травы, злаки, овощи, огородную зелень – она вбирает солнечные силы, прибавляет к ним свои и производит для них пищу. Мир живёт ради людей! Мир работает и приносит людям результаты своего труда – делая это, чтобы услышать слова благодарности, которые они, не скупясь, без устали говорят всей природе, обращаясь к каждому её представителю: «Спасибо тебе, Солнце – за то, что ты ежедневно трудишься для нас, каждое утро встаёшь, насыщаешь благодатными лучами воздух и одаряешь природу силой роста. Спасибо тебе, дождь – за то, что ты, равномерно изливаясь с небесных вместилищ, поливаешь наши луга и поля, даёшь необходимую им влагу, а они впитывают её и отдают кормящей нас растительности. Спасибо тебе, земля – за твою неутомимость и усердие, низкий поклон за проявляемое тобой терпение к нам и нашим поступкам. Спасибо тебе, река – за постоянство и размеренность, ты без сожаления отдаёшь нам собранные тобой в неизвестных нам далях чистые воды, и твоя полнота не иссякает.» Силам природы атланты говорят: «Спасибо вам за ваши труды, движущие миром и дающие жизнь! Вы проистекаете из воздуха, тепла и воды, посредством земли наполняете растения и питаете наши тела, вы вдыхаете в нас крепость, приумножаете наше здоровье и сохраняете целостность нашего организма – благодаря вам, в нас продлевается жизнь!» Природа видит почтительное отношение к себе, принимает сказанные от чистого сердца слова благодарности, настежь отворяет свои закрома и наполняет обилием человеческие, охотно отдавая всё, что у неё есть. А у неё есть всё! Она – госпожа, она – властелин всего, что нужно людям для процветания и благоденствия! Весь мир – природа дающая, природа рождающая, природа созидающая, природа творящая, люди без неё – ничто! За полученный в дар достаток кормилица требует от них заслуженного воздаяния. Её требования просты: предоставляя себя целиком, она ждёт от людей самую малость – ответ и оценку, от которых зависит её усердие. Ответ принимается в виде внимательного отношения к себе, оценкой служит бережливо обращение со всеми представителями растительного и животного царств – жертвуя себя без остатка, она имеет право на это символическое требование! Человеческая благодарность для природы – как дождь для земли, целительная влага, питающая и поддерживающая её способность к воспроизводству. В исходящей из душевных глубин благодарности заключена особая, способная влиять на весь мир, сила, подвигающая его к исполнению призыва. Воздействуя на скрытые механизмы, человек приводят в движение силы стихий, проявляющиеся в дуновении ветра, каплях дождя, лучах света, природа питается ими и возвращает их ему уже преобразованными – в густых травах, ароматных цветах, разлогих деревьях, колосящихся нивах, буйно растущей жизни.

Тысячелетиями длится благодатная пора взаимосогласия человека и природы, поддерживающих, дополняющих и дарующих друг другу так необходимые каждому из них силы.

Составление и прочтение благодарственных молитв является одной из основных обязанностей жрецов. тТолько им известен механизм воздействия на внеземное, лишь они знают, как открыть врата в невидимый мир. Слова молитвы наделены особой значимостью, но для преодоления расстояния между мирами недостаточно простого произнесения звука – решающее значение имеет душевная сила призыва. Устремлённая ввысь благодарность долетает до слуха небесных наставников и отражается на росте природы. Молитву небесные наставники принимают за прекрасную песнь, воспетую детьми своим родителям – ведь человека они познали младенцем, собственноручно поместили в лоно земли, выпестовали, вырастили, а сейчас присматривают за ним, ожидая окончательного созревания и готовясь к его торжественному возвращению домой.

В Мдарахаре каждый месяц совершают церемонии благодарения, призванные сплотить вызревшие в душах людей чувства. На них народ подхватывает начатую жрецами молитву, многократно её усиливает, и она, словно могучий полноводный поток, вырывается из окутанной туманом земли и долетает до сияющего Божьего престола, извещая Создателя, что его творение добросовестно исполняет возложенные на него повинности: живёт как завещано, чтит труды всех, кому обязано бытием и направляет помыслы к своему Творцу. Всевышний благосклонно принимает положенное почитание, а если к нему приложены просьбы, призывает небесных хранителей и даёт указания: устранить возникшие помехи, укротить разгулявшуюся непогоду, пресечь неправомерные вмешательства, придать ослабевшим душам сил, и в дальнейшем так же неусыпно заботиться о своих питомцах, посланных осваивать нелёгкие условия дикой земной жизни.

Глава II

Шорпитуку двадцать пять лет, он высокого роста, крепкого телосложения, молод и полон сил, у него типичные для атланта крупные черты лица и короткие прямые тёмные волосы. Он живёт с женой Тормидаль и семилетней дочкой Свидамиль в одном из домов внешнего кольца на юго-востоке деревни. Спокойный характером, трудолюбивый, он встаёт ранним утром, завтракает и идёт на один из хозяйственных дворов, там слушает, как старейшины обсуждают с опытными землепашцами детали предстоящих работ, получает задание на день и следует дальше, на поле, где трудится до вечера, прерываясь на короткие отдыхи.

Своё место в жизни народа атланты не выбирают, родители приучают детей к работам, которым научены сами. Как правило, дети следуют по их стопам и к отрочеству становятся полноправными членами общины. По роду деятельности наурши делятся на две группы, землепашцев и пастухов. Шорпитук принадлежит к землепашцам, обрабатывает посевы, огородные культуры, ухаживает за садами, собирает урожай, как выращенный самостоятельно, так и дикорастущий, заготавливает корм для скота, выполняет массу других общественных работ по благоустройству деревни. В обязанности пастухов входит присмотр за общинными стадами и сопутствующие им работы – подготовка, ремонт и чистка загонов, уход за животными.

Утро в Мдарахаре начинается однообразно: мужчины и женщины собираются на хозяйственных дворах, получают от старейшин задание и расходятся по работам. Женщины участвуют в жизни общины наравне с мужчинами – в те часы они незначительно уступали им в росте и силе, а выносливостью ещё и опережали, но у них были особые обязанности – забота о детях и ведение домашнего хозяйства.

Сегодня Тормидаль остаётся дома. Проводив мужа на работу, она идёт с дочкой на огород, что расположился между садом и домом, поручает ей очистить от сорняков грядку зелени, а сама принимается за соседнюю. Свидамиль знает, что и как нужно делать, и без лишних вопросов начинает вырывать быстро разрастающийся бурьян.

Дети атлантов очень любознательны, их интересует всё, что можно потрогать и пощупать руками, попробовать на вкус, они лазят повсюду, куда позволяют забраться ловкость и сила, исследуют новые места, попутно изучая свойства вещей, испытывая предметы на гибкость, твёрдость, прочность, податливость. Свидамиль полностью соответствует данному описанию и, в дополнение к нему, отличается непоседливостью – за день она успевает и помочь маме, и набегаться с друзьями, и поиграть в поле, для неё самое трудное – сидеть без дела.

На дворе шумит лето. Ждать урожая осталось недолго, плоды уже набрали вес и наливаются спелостью. В это время мдарахарцы приводят деревню в порядок – чинят жилища, дороги, ограждения для животных, а также собирают первые дары природы. Изголодавшись по свежей зелени, они бегают в лес – за ягодами, на луга – за питательными травами, кореньями, и едят их, просто почистив или приготовив душистые зелёные салаты.

Свидамиль восхищает роскошь природы, богатство покрытых высокой рожью полей, благоухающее разноцветье шелковистых лугов, но больше всего ей нравится бродить в ближнем лесу. И ещё, ей очень хочется ранних лесных ягод – наполненные доверху корзинки возвращающихся из леса односельчан говорят, что пришло время сбора. Несколько дней кряду она настойчиво просит у мамы разрешения сходить в лес, обещая принести домой полную плетёнку маленьких тёмно-синих бусинок, но получает отказ. Свидамиль знает, мама не боится, что она заблудится или попадёт в беду – ей хорошо известны ближний лес и ягодные места, где она бывала много раз, причина в чём-то другом, мама не говорит, в чём, но точно не из-за боязни отпустить её одну – ведь они с подружками частенько бегают в лес сами, без взрослых. Вырастающие среди природы дети атлантов умеют отличить сигналы тревоги от других звуков, а там, где есть знание, нет страха. Важно не терять внимательности и осторожности – они завсегда помогут избежать опасности и прийти целыми и невредимыми.

– Мама, мама! А можно Свидамиль сходить в лес за ягодами? – настойчиво добивается своего девочка.

Мдарахарцы обожают сочные, сладковатые, слегка терпкие ягоды. Как только слух об их созревании разносится по деревне, они дружно хватают плетённые из лозы корзинки, устремляются в лес, наполняют до краёв упругими бусинками, приносят домой, высыпают в широкие деревянные чаши, очищают от случайно попавших туда листиков, палочек, букашек, усаживаются кружком и с удовольствием съедают.

Свидамиль пристаёт к маме потому, что уверена – она обязательно разрешит, но та по-прежнему отказывает, будто не знает, как ей хочется ягод. Буль её воля, она сейчас же сорвалась бы с места, стремглав понеслась в наполняющийся вкусными плодами лес и долго бродила бы между толстых стволов и массивных веток деревьев, продиралась сквозь густые заросли кустов, поглаживала лохматые папоротники, вдыхала смолянистую свежесть, слушая шелест листвы, звуки собственных шагов, шорохи и голоса лесных жителей, после чего, вдоволь находившись и порядком устав, присела бы в тихом месте, отдохнула и вернулась домой.

– Видимо ты забыла, что мама говорила тебе вчера. В наших местах ягод нет, – напоминает ей Тормидаль, – устанешь, собьёшь ноги, но придёшь без ягод.

Свидамиль вспоминает. Действительно, мама что-то говорила о ягодах, но она не особенно к ней прислушивалась, желая услышать одну фразу: «Да, конечно же, иди!» – и продолжает уговоры:

– Ну мама… Свидамиль не вернётся с пустой корзинкой!

– Где же Свидамиль наберёт целую корзинку ягод? – спрашивает Тормидаль.

– Свидамиль возьмёт ягоды в лесу и принесёт домой, – отвечает дочка.

– Там, где мы с тобой всегда собирали много ягод, сейчас ничего нет, – напоминает Тормидаль.

Свидамиль склоняет голову вперёд, упирается взглядом в землю, что-то обдумывает и обиженным голосом говорит:

– Свидамиль уже сказала, где возьмёт ягоды. В лесу много ягод, Свидамиль умеет собирать ягоды. Почему мама не хочет отпустить её в лес?

Тормидаль сдаётся: «Ладно, пусть девочка погуляет», – думает она и, на всякий случай, предостерегает, напоминая азы лесной науки:

– Ладно, иди, но в незнакомые места не ходи! Не забывай о внимательности, прислушивайся, смотри под ноги и по сторонам.

– Не переживай! – успокаивает её дочь. – Свидамиль не маленькая, к тому же, ты ведь знаешь, мы всегда ходим втроём, – она хочет позвать Хормикен и Асхерти.

Вскоре три неразлучные подружки идут в ближний лес. Ступая босыми ножками по сырой земле, девочки резво шагают друг за дружкой по узенькой тропинке. Вокруг простилаются густые травы и пахучие цветы, в которых прячутся стрекочущие кузнечики, в воздухе весело порхают бабочки, летают стрекозы, а надоедливые мухи так и норовят сесть на лицо, заставляя отбиваться руками и корзинками.

Лес встречает их насыщенным запахом листьев и влажной, после ночного дождя, землёй, его прохладный воздух бодрит, поднимает настроение и вселяет в юные сердца радость.

Девочки уже долго ходят по знакомым местам, но их лукошки остаются пустыми, не считая сиротливо перекатывающейся по трём донышкам пригоршни ягод. Чтобы её собрать, им пришлось тщательно обыскивать каждый кустик, и хорошо, если там были припрятаны несколько маленьких бусинок. «Ведь мы сами видели односельчан, несущих домой полные корзинки – значит, ягоды где-то есть, – размышляют они. – Но где их искать, как найти?»

– А давайте пойдём дальше, – предлагает Свидамиль, – может быть, лес нас забыл и спрятал ягоды. Немого походим – пусть привыкнет к нам и убедится, что мы его знаем. Тогда он вспомнит нас и покажет другие ягодные места.

Хормикен и Асхерти соглашаются – им совсем не хочется возвращаться с пустыми корзинками. Девочки довольно долго идут в выбранном наугад направлении, смотрят под ноги, скользят взглядами по сторонам, надеясь встретить знакомые низкорослые кустики, усыпанные гроздьями заветных ягод, но ничего не находят – земля повсюду устлана плотным ковром мягкого пушистого мха и редким папоротником. Они останавливаются, осматриваются, решают ещё немного пройти, сразу же попадают в объятия густого кустарника, выбираются из него и оказываются на маленькой, заросшей высокой травой, полянке. На её противоположной стороне виднеется низенькая, словно наспех приткнутая, горка необычной формы и странного вида – будто она от кого-то прячется. Зажатая деревьями и кустарником, со стороны полянки сплошь увитая мелколистным плющом, она осторожно выглядывает из лесной чащи, словно ожидает появления чего-то нежелательного, а её форма очень напоминает голову гигантского ящера из рассказов родителей.

Дети – прирождённые исследователи. Их любопытство естественно, они изучают новый для себя мир, открывают и запоминают его законы, и чем неусидчивей ребёнок, чем пристальней он его исследует, тем лучше и полнее может проявить свои способности во взрослой жизни. Обрадовавшись возможности порезвиться, девочки вприпрыжку бегут к горке, взбираются на неё и осматривают полянку.

Свидамиль проворно вскарабкалась на горку, огляделась, не нашла ничего интересного, посмотрела наверх, увидела свисающие над головой массивные ветви стоящих рядом деревьев, и у неё возникло желание проверить, сможет ли она до них дотянуться. Слегка присев и взмахнув руками, она подскочила и повисла на ближайшей ветке, та нехотя качнулась, прогнулась под её тяжестью и повела в сторону. Не удержав равновесия, Свидамиль заскользила вниз по крутому, заросшему мхом, склону, оказалась на земле, отпустила ветку и обнаружила, что стоит перед узким, как трещина, отверстием. Если бы она не содрала ногами вьющиеся стебли плюща, вряд ли ей удалось бы заметить искусно закрытое густой зеленью отверстие. Свидамиль с любопытством заглянула внутрь – увы, кромешная темнота не выдала ни одного предмета, шумно втянула носом тёплый застоявшийся воздух, но не почувствовала ничего, кроме запаха влажной земли.

– Девочки! Идите сюда, Свидамиль нашла пещеру, – закричала она.

Над ней показались две любопытные головки, исчезли, и через мгновение появились рядом.

Они оборвали остатки плюща и стали всматриваться в темноту, вытягивая шеи и заглядывая в зияющую дыру, однако ничего не увидели.

– Интересно, а что это может быть? – спросила Асхерти.

– Напоминает нору, – сказала Хормикен, и предложила. – Давайте залезем внутрь.

– Давайте, – согласились Свидамиль и Асхерти.

Из в изобилии валяющихся в лесу веток быстро изготовили факел, на толстую палку намотали тонких веток, напихали между ними сухого мха, листьев, и вернулись к пещере. Сначала очистили вход от остатков травы и обрывков плюща, затем с помощью кремня зажгли факел и, освещая горящей связкой неровные стены мрачного тоннеля, ещё раз заглянули внутрь. Его вид нагнал на Хормикен и Асхерти такого страха, что они наотрез отказались лезть в подземелье, но Свидамиль не бросала задуманных дел. Укоризненно посмотрев на виновато потупившихся подружек, она взяла из рук Хормикен факел и смело ступила в тёмное отверстие.

Проход был узкий и низкий, вначале ей пришлось идти, пригибаясь и поднимая вверх свободную руку – чтобы не удариться головой, а вторую, с факелом, вытягивать как можно дальше вперёд – чтобы не обжечься. Она осторожно пробиралась вглубь, нащупывая ногами почву и стараясь не задевать влажные скользкие стены. Оставшиеся возле входа подружки время от времени кричали в тёмную дыру, спрашивая, что она видит, Свидамиль отвечала, что ничего примечательного не встретила, очень сыро, много мокриц и пауков. Пещера расширилась, повела вниз, затем пологий спуск выровнялся и пошёл дальше ровно, плавно поворачивая то в одну, то в другую сторону. После нескольких поворотов Свидамиль перестала слышать крики подружек, её охватила полная тишина, таинственное безмолвие лесного подземелья нарушали лишь глухие звуки шагов и потрескивание факела.

Девочки продолжали кричать вглубь расщелины и прислушиваться к доносящимся из неё звукам, но ответов не было. Им стало жутко. Зияющее отверстие оказалось замаскированным под безобидную каменную горку поглотителем людей. На память пришли рассказы об ужасных чудовищах – возможно, одно из них сидит там, дожидаясь таких, как они, случайно забредших сюда собирателей ягод, уже схватило Свидамиль своими когтистыми лапами и поспешно пожирает её маленькое тельце. Бедная Свидамиль! Она не могла знать страшной тайны пещеры! А если чудовище не наестся и выскочит наружу? Девочки испугано посмотрели друг на дружку, отбежали, спрятались за толстым стволом ближайшего дерева, но страх заставлял их выглядывать, проверяя, не гонится ли за ними ненасытный зверь. Чёрное отверстие хранило молчание. Тогда они опустились на корточки и стали гадать, что же случилось со Свидамиль и как им быть дальше, но ничего не могли придумать. О том, чтобы идти к ставшему ещё страшнее подземелью, не могло быть и речи. Возвращаться домой, не разузнав, что произошло с пропавшей подружкой, они были не вправе. Оставалось одно – дожидаться, сколько хватит смелости и терпения, а если Свидамиль за это время не появится, идти в деревню за помощью. Хормикен и Асхерти сели на землю и принялись ждать, по очереди поглядывая на вход в пещеру.

К счастью, ожидание продлилось недолго. Девочки услышали шорохи со стороны пещеры, вскочили и замерли, высунув из-за толстого ствола дерева свои любопытные носики. Вскоре они увидели, как из расщелины вылезает пропавшая, её лицо, волосы, одежда и открытые участки тела были облеплены паутиной, испачканы землёй и покрыты тонким налётом серой пыли. Она тут же опустилась на лежащую у горки кучку обрывков плюща, прислонилась спиной к камню и закрыла глаза. Тяжёлое дыхание и высоко вздымающаяся грудь говорили, что в пещере что-то случилось.

Любопытство одолело страх, тем более, что их предположения оказались лишь не в меру разошедшимся воображением. Хормикен и Асхерти подбежали к ней и стали засыпать вопросами, но она не обращала на них внимания. Тогда они немного подождали, дав ей отдышаться и опять стали расспрашивать, что и как там было. В ответ Свидамиль только махнула рукой. Подождав достаточное, на их взгляд, время и не увидев изменений к лучшему, они решили возвращаться в деревню, взяли корзинки, подхватили Свидамиль под руки и потихоньку побрели назад. Обратный путь показался им значительно длиннее и труднее, но в Мдарахар они добрались засветло.

Услышав о произошедшем, Тормидаль огорчённо покачала головой, бросила свои дела и захлопотала возле дочки – помыла, натёрла кореньями, напоила горячими отварами целебных трав, переодела в чистую одежду и уложила спать. Стоило головке Свидамиль коснуться подушки, как она погрузилась в глубокий сон.

В этот вечер Шорпитук вернулся домой позже обычного. Когда он пришёл, Свидамиль уже тихо посапывала. Час од часу вздыхая и сетуя на дочкино любопытство, Тормидаль вполголоса рассказала ему о случившемся, и они, посудачив о возможных причинах недомогания, легли спать на служащий им постелью покрытый козьими шкурами толстый слой сена, решив предоставить времени – действовать, а себе – ждать.

Проснувшись ранним утром, Шорпитук увидел, что Тормидаль уже встала и сидит возле дочки, о чём-то тихо с ней разговаривая.

– Как себя чувствуешь? – спросил он Свидамиль.

– Всё хорошо, папа. Свидамиль выспалась, – ответила она ему.

– Что ты видела в пещере? – поинтересовался он.

– Когда Свидамиль вошла в расщелину, она увидела, что проход сплошь заткан паутиной, с сидящими и бегающими по ней противными толстыми пауками. Паутина очень мешала и замедляла движение, в одной руке у Свидамиль был факел, другой она обрывала её нити, но паутина не сдавалась, лохмотьями облепляла тело, цеплялась к одежде, летала в воздухе, норовя прилепиться к лицу и волосам, тогда Свидамиль придумала жечь её огнём, и пошла быстрей. А ещё там было много следов ёжиков и мышей, но Свидамиль они не попадались. Мы сделали большой факел, он хорошо горел и ярко освещал пещеру, она сначала шла вниз, затем выровнялась и только плавно виляла. Свидамиль всё время внимательно смотрела под ноги и на стены, но ничего интересного не находила и уже собралась возвращаться, как тоннель резко повернул в сторону. Полюбопытствовав, что там, Свидамиль прошла за поворот и увидела, что пещера сужается и сильно петляет – вправо, влево… От множества поворотов даже закружилась голова, а потом Свидамиль неожиданно оказалась на округлой площадке со сводчатым потолком. Посреди неё лежало огромное яйцо – раньше Свидамиль таких не встречала, оно доходило до пояса, а с виду было совсем старое, покрытое плесенью и мхом. Свидамиль осветила его, обошла вокруг и пнула ногой – чтобы выяснить, насколько оно крепкое. Яйцо развалилось на куски и выпустило облако пыли, которая покрыла одежду, руки и лицо Свидамиль, а воздух сразу же посерел, словно опустился утренний туман. Пыль скрипела на зубах, имела дурной привкус и очень плохо пахла, от её едкого запаха заболела голова, стало трудно дышать. Свидамиль развернулась и быстро побежала к выходу. Огонь факела скоро ослабел и потух, дальше пришлось долго идти на ощупь, дыша тяжёлым воздухом.

– Похоже, ты всего лишь надышалась пыли и плохого старого воздуха. Это должно пройти. Полежи, мама принесёт тебе укрепляющих кореньев и приготовит поесть, а папа пойдёт в пещеру, посмотрит, что это такое, – успокоился Шорпитук.

Он отправился на хоздвор и рассказал о случившемся старейшине Заривалю, тот выслушал и велел идти втроём, взяв двух человек, кого выберет сам. Договорившись с друзьями, Шорпитук попросил их подготовить необходимое для похода снаряжение и отправился к отцу Асхерти, просить отпустить дочку с ними, чтобы она показала дорогу к пещере. Пока Шорпитук ходил к отцу Асхерти, друзья, не теряя времени, подготовили связку хороших смолистых факелов, взяли крепких кожаных ремней, мешков, на всякий случай захватили пару увесистых дубин для защиты от неизвестной напасти, и дожидались Шорпитука с Асхерти, а когда они подошли, вместе плотно позавтракали и двинулись в путь.

Дорога прошла без приключений, но, приближаясь к поляне, все четверо почувствовали сильное желание немедленно вернуться домой – чтобы продолжить путь, им потребовалось приложить немало усилий. Асхерти удивлялась, как они могли не заметить столь явно выраженного предостережения. Местность, где была пещера, оказалась пустынной и неприветливой, её избегали даже вездесущие вороны. Не удивительно, что в деревне о ней не знали – своими сигналами она отталкивала, заставляя обходить себя десятой дорогой, а если кто упускал предостережение, случайно забредал в такие края, опомнившись, убегал прочь со всей присущей ему прытью. Человека могло завести сюда только незнание леса или потеря чувствительности, что и произошло со страстно желающими ягод неопытными девочками.

Узкая невысокая расщелина находилась в огромном валуне, часть которого, вероятно, была выдавленном из-под земли относительно недавно. Проливные дожди успели смыть с него почти всю почву, кроме той, что удерживала укрывающая его зелень. Они обошли вокруг камня и не увидели никаких следов – значит, здесь никто не живёт.

Одного из друзей Шорпитук оставил снаружи с Асхерти, а со вторым полез внутрь. С трудом протиснувшись в щель, они медленно продвигались вглубь пещеры, смотря под ноги и периодически осматривая свод и стены. Действительно, ничего примечательного она собой не представляла – ноги ступали по ровному каменистому основанию, обросшие плесенью грязно-серые стены поблескивали влагой, над головой нависал низкий монотонный свод. Свидамиль верно заметила, от входа пещера спускалась вниз, после чего выравнивалась и дальше шла относительно ровно.

Они потеряли счёт поворотам и, когда за очередным из них им открылась округлая пещера с высоким арочным сводом, невольно остановились, огляделись, поводив факелами в воздухе вокруг себя, затем сделали несколько шагов вперёд, увидели грязные остатки яйца и поняли, что пришли на то место, о котором рассказывала Свидамиль. Обломки скорлупы валялись посредине пещеры нетронутыми. Друзья внимательно исследовали их, часть отобрали, аккуратно сложили в кожаный мешок, нагребли небольшую кучку каких-то лохмотьев с пыльным налётом, досыпали к скорлупе и двинулись обратно.

Когда они пришли в деревню, день был в самом разгаре. Зариваль выслушал рассказ Шорпитука, осмотрел содержимое мешка и послал его к лучшему знахарю Мдарахара, жрецу и хранителю преданий Птирбану. «Только ему известно, что это может быть», – сказал он Шорпитуку.

Шорпитук зашёл домой, увидел, что Свидамиль чувствует себя хорошо, наспех пообедал и отправился к Птирбану, к которому можно были пройти несколькими путями – выйдя на южную дорогу и обогнув храм по ближайшей к нему кольцевой улице, либо по Главной дороге. Шорпитук выбрал второй маршрут, повернул направо и зашагал в сторону Главной дороги.

Справа и слева от него лежали участки односельчан, с бегающими во дворах детьми, копошащимися в огородах и садах женщинами и стариками – деревня жила обычной, полной забот и трудов, жизнью. Мужчин мало, они в это время заняты на общественных работах. Проходя мимо очередного двора, он услышал:

– Куда путь держишь, Шорпитук? – поинтересовался возвышающийся над зелёной изгородью старик.

– Шорпитук идёт к Птирбану, – остановившись, ответил он.

– Слышал, у тебя дочка захворала?

– Да, вчера Свидамиль малость нездоровилось, но сегодня прошло.

– Выздоровела?

– Похоже на то. Сейчас бодра, возится в огороде вместе со Свидамиль.

– Дай Бог ей здоровья! А что это у тебя в мешке?

– Сегодня Шорпитук ходил с друзьями в лес, нашёл нечто странное и несёт показать Птирбану, – ответил он и поспешил дальше, а старик кивнул головой, проводил его долгим взглядом и вернулся к своим делам.

По дороге Шорпитуку часто приходилось останавливаться и говорить с односельчанами. Нельзя сказать, что он словоохотлив или хотел поболтать, скорее наоборот, немногословен, как и остальные атланты. Причина частых остановок и коротких бесед в другом – в те часы человеком интересовались не из праздного любопытства, не подчиняясь общепринятым законам поведения, не из-за так называемых правил приличия, не потому, что так требуют показная вежливость и благопристойность, но ради прямого участия в жизни каждого соплеменника, подразумевая: «Чем я могу тебе помочь?» – Любая новость разлеталась по деревне со скоростью ветра, хорошая вызывала радость, плохая – сочувствие. Узнав о чьём-то горе, односельчане проникались им до глубин души, принимая частицу чужой боли и преобразовывая в свою, слово «сострадание» у них не было указанием на отдалённое представление о чьих-то переживаниях, но действительным восприятием их чувств. Практическое применение сострадания отнимало частицу несчастья у тех, кого оно постигло, и возлагало на сострадающих, чем больше участников, тем легче горестная ноша – равномерно распределённая по сородичам, она становилась незначительной. Однако совсем иначе обстояло с счастьем. Когда делились радостью, она не дробилась, не крошилась, не рассыпалась на песчинки – передавалась, как есть, целиком, не отнимаясь у получателя, но равномерно увеличиваясь с каждым сорадующимся – потому, что, подобно несчастью, её воспринимали непосредственно, как принадлежащую лично воспринимающему. Выражения, ставшие в дальнейшем нарицательными, атлантами переживались непосредственно, поэтому односельчане и спрашивали Шорпитука о состоянии дочери, а он останавливался чуть ли не у каждого двора и докладывал о её самочувствии, что принятая ими часть боли смягчала недуг и увеличивала шансы на скорое выздоровление.

Дом, куда шёл Шорпитук, находился на северной стороне храма. Его хозяина по праву можно назвать главой деревни, он в Мдарахаре самый старый и самый мудрый. Каждому мдарахарцу известна его всеобъемлющая память, надёжно хранящая накопленные веками сказания, предания, былины, события из истории народа. О предшествовавших им древних временах она знает всё – также, как знает о том, что было ещё раньше, когда на земле обитали небесные наставники, по воле Бога готовившие её к приходу человека. Память Птирбана – неисчерпаемый кладезь знаний, сокровищница древностей, оберегаемая пуще зеницы ока. Как и все его предшественники, ценные сведения он получил от своего наставника и, сохраняя преемственность поколений и нерушимость традиций, передаст ученику. Тогда историю считали неотъемлемой частью народа – атлант был уверен, что она вместе с ним рождается и дышит, заболевает и выздоравливает, радуется и страдает, взлетает и падает, погибает или умирает – он относился к ней, как к живому существу. Запоминание своей истории имело для него огромное значение, дающее уверенность, что народ здравствует до тех пор, пока она сохраняется в памяти, если потерять вехи прошлого, отомрёт питающийся от него орган и наступит болезнь. Чем существенней потеря, тем серьёзней заболевание, в худшем случае народ ослабевает, хиреет и умирает, распыляясь и исчезая на земле и растворяясь во времени. Так атланты относились к истории. Они верили – если потомки надёжно хранят воспоминания о своих пращурах, жизнь народа продлевается на тысячелетия. Народ был для них древом, чьи корни означают ушедшее, предков, ствол – настоящее, современников, а крона – будущее, потомков. В их понимании, память о прошлом – корень, питает настоящее и проникает в будущее – передавая приобретённую мудрость, руководя мыслями и поступками живущих; современники – ствол, опираясь на опыт веков, растят ветви кроны – воспитывают подрастающее поколение, заботятся о наследниках. Уверенность атланта, что опорой народу служит крепкий корень, извлекающий из глубин былого питательные соки, укрепляющие растущий ствол и зеленеющую крону, указывает на надёжное основание древа – землю, связывает с ней своё благополучие и идёт дальше, а точнее, глубже, к труженикам стихий, от них ведёт к сонмам божественных существ и взбирается на вершину мироздания, к Богу. «Вырви корень, и организм погибнет!» – восклицали жрецы, имея в виду совокупность видимого и невидимого, и призывая беречь природу, держаться вместе и чтить мудрость предков. Обращая внимание на непрерывность поколений, необходимость сохранения истории, они говорили: «Народ, пренебрегающий своим прошлым, не имеет будущего», – имея в виду, что его поразит смертельный недуг и он долго не проживёт. Шаг за шагом, атлант ступал из прошлого в будущее, изредка осмотрительно оборачивался назад, обозревал прожитое, делал выводы и продолжал свой путь дальше.

Птирбан хранит не только историю своего народа, но и сведения о временах изначальных, тысячелетиями переходящих от предков к потомкам, от учителя к ученику. Чтобы передать знания, хранитель преданий отбирает лучших учеников, прошедших начальный курс жреческой школы, вводит их в преддверие тайн и подвергает испытаниям, проверяя свойства души и духа, после чего один, реже – два ученика, продолжают обучение, кто-то из них сменит его на ответственном посту. Кроме хорошей памяти, ученик должен обладать и многими другими качествами – твёрдой волей, неуклонным стремлением идти по выбранному пути, терпением и невозмутимостью в любых обстоятельствах, храбростью и готовностью пожертвовать собой ради народа. Выдержавший испытания, подтвердивший способности хранитель преданий – самый уважаемый и почитаемый человек в деревне.

Сегодня Птирбан встал, как обычно, с рассветом, и отправился в храм поблагодарить Бога за прошедший день и попросить благословения на грядущий. Вернувшись домой, он легко позавтракал и уселся на привычное место под ветвями растущего недалеко от дома роскошного дуба. Хранитель всегда приходил сюда, чтобы предаться размышлениям. Прислушиваясь к размеренному шёпоту рассказывающего о своих снах дерева, он приводил себя в состояние покоя и углублялся в вопросы, требующие рассмотрения. Сев на скамью, он расправил длинную рубаху, выпрямил спину, закрыл глаза и погрузился в раздумья. Всю ночь его одолевали неясные тревоги – нечто поднималось, словно вырастая из-под земли, медленно, неумолимо накатывалось на него, подминало под себя и гулко разрывалось на части, разлетаясь на все стороны. Проснувшись словно от хлопка, он силился вспомнить подробности сновидения, терпел фиаско и, как ему казалось, опять засыпал, но это был не сон, а состояние полудрёмы. Беспокойство продолжалось и утром, после пробуждения, и во время служения в храме – кто-то настойчиво пытался с ним заговорить. Нужно было выяснить, кому и зачем он понадобился.

Не успев сосредоточиться, Птирбан неожиданно почувствовал резкую боль в сердце – словно в него вонзился острый шип, а грудь сжало тисками. Волны сердечной боли разошлись по всему телу, наполнили тяжестью, отозвались криком о помощи в каждом органе, вжали в скамью, затем вскипели, расширились и добрались до сосудов души. «Вот какое ты, начало конца. Всё, что принадлежало тебе раньше, что называлось частями твоей плоти, проявляет независимость, обретает голос и норовит выскочить из тебя», – подумал хранитель, прислушиваясь к своему телу, наблюдая его, словно посторонний зритель и размышляя над возникающими ощущениями. Нестерпимая боль выламывала суставы, выворачивала наизнанку кожу, жгла огнём – тело пылало, словно разгоревшийся факел. Птирбан уже приготовился к давно ожидаемому исходу, думая, что это расставание души с телом, но боль понемногу утихла, ей на смену пришла душевная тоска, щемящая, изнывающая, вытягивающая из него силы, а где-то за ней, далеко и едва слышно, кошачьей поступью подкрадывалась знакомая тревога, неясная и неосознаваемая, как предчувствие чего-то непоправимого, огромной необратимой беды, неизвестной, но катастрофической, меняющей весь устоявшийся уклад жизни, ломающий всё, что так привычно и дорого сердцу. Вдруг откуда-то изнутри вынырнула огромная чёрная туча, заслонила собой небосвод и заставила Птирбана открыть до сих пор закрытые глаза – чтобы убедиться в характере явления. Как и прежде, над Мдарахаром серой пеленой нависало небо, в воздухе летали птички, чирикая свои простые и весёлые песенки, а над головой привычно шелестели листья – мерное течение дня не предвещало и не подтверждало явленной непогоды, но возникшая в подсознании туча не проходила – напротив, она становилась больше и темнее, сквозь неё даже пробивались какие-то расплывчатые очертания. Хранитель закрыл глаза, он начинал понимать, кому принадлежит предвестница – глашатай, возвещающий приход господина. В следующий миг Птирбана будто накрыла громадная волна, и он ощутил присутствие невероятно мощной силы. Да, это приход. Это – возвращение Его, без вести пропавшего участника древней истории земли, персонажа многих сказаний, обладателя устрашающих имён, самые известные из которых – Великий князь Тёмных сил, Вселяющий ужас и Повелитель Бездны, каждое указывает на одно из свойств пршельца и хорошо знакомо любому жрецу. Не в состоянии пошевелиться, Птирбан сидел, всем своим существом втиснутый внутрь самого себя, вдавленный в собственную душу, страдающую от увиденного, онемевшую от постижения дальнейшего пути соотечественников, народов, всего человечества. Знаменуя своё появление, из тьмы вынырнули уродливые очертания хозяина Бездны, они меняли форму, играли цветами и оттенками, увеличивались и уменьшались в размерах, раздавались вширь и вздымались ввысь, вспыхивали и тускнели, это – триумфальный танец, возвещающий возвращение величайшего князя, господина земных князей, имеющего полное право торжествовать. Всходя на законный трон, любой властитель устраивает пышный праздник, и тем более полноправно ликует возвращающийся в свою вотчину владыка человеческого мира, безгранично над ним властвующий, своевольно ему повелевающий. Хранителю нечего было противопоставить ворвавшемуся в душу наглецу, и он вынуждено позволял ему её пачкать, безнаказанно топтать, глумиться над её слабостью, бахвалясь своим могуществом. Птирбан принял его так, как люди принимают извещение о великом горе, но это горе было действительной духовной сущностью, без спроса и предупреждения вторгшейся в чистое человеческое существо.

Лишь миг длилась пронёсшаяся как сновидение встреча. Давно исчезли туча и породившая её тварь, но ещё долго сидел без движения хранитель, потрясённый до самих глубочайших основ души – за всю жизнь у него не было таких поражений. «Произошло что-то очень важное. Нужно ожидать дальнейших событий, вскоре всё прояснится, – раздумывал он, – вероятней всего, несчастье случилось здесь, на земле, если бы оно произошло там, наверху, я бы получил извещение заранее.»

А идущий к хранителю Шорпитук дошёл до перекрёстка, повернул на Главную дорогу и направился в сторону утопающего в зелени храма. Представший перед ним в своём монументальном величии огромный серый треугольник словно вырастал из земли, устремляясь в бесконечность и неизменно вызывая в сердцах смотрящих на него науршей чувства нерушимости жизненных правил, незыблемости духовных устоев, царящей над миром необходимости, возвышающихся над ними, как храм над Мдарахаром. Кроме него, в их жизни не было ничего, что бы пробуждало подобные мысли, отодвигающие земной мир на второй план и возносящие души далеко-далеко ввысь, прорываясь сквозь клочковатое покрывало мутно-серого неба, взлетая в невидимую, недоступную, манящую безмятежностью неизвестность. Здесь земное встречается с небесным, и небесное порождает в земном неведомую ему мощь, возникающую где-то в глубинах души и воздымающую её к облакам, куда она следует без сопротивления, объятая удивительным внутренним ликованием. Форма святилища говорит о глубоких знаниях древними тайн мироустройства: массивным основанием пирамида собирает силовые течения земли, а остроконечной вершиной захватывает мощные излучения вселенной. Сконцентрированные храмом нисходящие излучения вселенной оплодотворяют восходящие силы земли и порождают благотворные энергетические потоки, питающие Мдарахар и окружающую его природу. То, что непрерывно изливаемая святилищем таинственная сила проникает жителей деревни, воспитывает и возвышает их души, Шорпитук не знает – рядовым мдарахарцам такие сведения не сообщаются, но, когда он взглядом и помыслами обращается к серому зданию, всегда ощущает особый внутренний подъём – наибольшей интенсивности указанная сила достигает во время созерцания.

Пленённый возвышенными чувствами Шорпитук не огляделся, как обошёл храмовую рощу и оказался во дворе хранителя. Он остановился, вспомнил, куда и зачем пришёл, поискал глазами и нашёл хозяина дома сидящим под разлогим дубом на скамье, вытесанной из цельного ствола дерева. Сколько хранителю лет, Шорпитук не знал – наурши не заботились о возрасте и не вели счёт годам, но, если нужно, высчитывали прожитое, опираясь на события из жизни общины. До глубокой старости доживали немногие, на неё смотрели как на особый дар за честно исполненный долг. Когда между мдарахарцами заходил разговор о возрасте, что бывает довольно редко, обязательно вспоминалиПтирбана, прибавляя при этом, что его трудов хватит не на одно долголетие. Сам хранитель такие темы не обсуждал, однако о годах помнил – прошло уже более двух лет, как он назначил преемника, но крепость не покидала сохраняющее бодрость состарившееся тело, продолжающее собирать прожитые дни в годы, своей нескончаемостью удивляя даже его.

Шорпитук ступил несколько шагов в сторону дерева, посмотрел на лицо жреца, заметил закрытые глаза и остановился. Он не был знаком с частностями жреческой жизни, не знал, чем тот занят, и стоял, грустно думая, что пришёл не вовремя, возможно, придётся долго прождать или даже уйти ни с чем, осмотрелся, не найдётся ли на что присесть, не увидел, расстроенно мотнул головой, потоптался на месте, и уже начинал поглядывать на выход, не решаясь потревожить хозяина, но Птирбан открыл глаза и взмахом руки пригласил подойти.

Шорпитук вкратце объяснил цель визита, подробно описал приключение дочери и, в конце, добавил:

– Сегодня Шорпитук ходил с друзьями в пещеру. Мы внимательно осмотрели куски скорлупы, они похожи на остатки старого яйца огромной птицы. Шорпитук отобрал и принёс хранителю преданий лучшие из валяющихся там кусков и какие-то лохмотья.

– Вспомни, может быть, ты видел там что-то странное, отличное от остального? – спросил Птирбан.

– Нет, ничего, что бы отличалось от остального, там не было, – ответил Шорпитук, развязывая мешок и вынимая содержимое.

Хранитель наклонился над кучей разложенной на траве скорлупы, внимательно осмотрел куски, взял в руки верхний, поднёс к глазам, рассмотрел со всех сторон, положил, взял второй, третий, затем перешёл к лохмотьям, перебрал их и поинтересовался:

– Как себя чувствует дочка?

– Когда Шорпитук уходил, Свидамиль помогала жене пропалывать грядки. Тормидаль сказала, что она выздоровела, – ответил Шорпитук.

– Птирбан не стал бы этого утверждать, – задумчиво произнёс хранитель и, немного погодя, добавил, – попрошу привести её ко мне. Опасность никуда не ушла, хотелось бы, чтобы девочка побыла здесь.

Пообещав привести дочку и попрощавшись с хранителем, Шорпитук поспешил домой. Слова жреца его встревожили, он надеялся, что худшее – ночь после посещения пещеры, позади, ничего опасного не случилось, остаётся только с облегчением вздохнуть, а тут такая просьба! Если бы это было что-то обычное, хранитель посоветовал бы, какими травами лечить, какие прикладывать компрессы, на худой конец, попросил бы привести дочку на осмотр, но предложение оставить её на какое-то время у него означало неординарность происшествия, с вероятностью самых неожиданных последствий. Как он ни старался отогнать от себя нехорошие мысли, они с удивительным упорством возвращались обратно, с надоедливой настырностью тревожа сердце бедного Шорпитука, широко и размашисто шагающего в сторону дома.

* * *

Птирбан проводил задумчивым взглядом уходящего Шорпитука, поперебирал скорлупу в оставленном ему мешке и занял прежнее положение, но вскоре резко встал, будто вспомнив о срочном деле, сложил оставшиеся неубранными куски с лохмотьями в мешок, отнёс его в дом и пошёл в святилище.

В храме без надобности факелов не зажигают. Птирбан сначала зашёл в одну из южных построек, где в помещении для хранения инвентаря лежали готовые факелы, захватил три штуки, не надеясь на те, что в специальных держателях стояли в комнатах храма, подошёл к входу в святилище, зажёг один из них и направился вглубь. Пирамиды времён ранних атлантов сложностью планировки не отличались. Мдарахарская разделена на две части, по принципу доступности – общую и тайную. Общая – основная, начинается от входа и занимает больше половины пирамиды, в ней говорят с Богом, обращаются к прошлому, воскуряют благовония в пристроенном к стене жертвеннике. В конце помещения виднеются три проёма, из них два, левый и средний, служат входами в комнаты для хранения священных сосудов, правый ведёт в тайную половину, состоящую из одного помещения для проведения таинств, обрядов очищения, ознакомления учеников с соседними мирами, введения в статус жреца и других важных ритуалов священников.

Хранитель вошёл в правый проём, повернул направо, проследовал в дальний конец коридора, отворил тяжёлые двери и зашёл в тайную комнату. В ней нет ничего ценного, только грубо вырезанная из камня и дерева утварь для проведения обрядов, огромная каменная ёмкость с водой и две деревянные скамейки вдоль стен. Двери установлены, чтобы преграждать путь тем, кто забрёл в конец коридора ошибочно, по незнанию, неосторожности либо невнимательности, их задача – закрывать от случайного посетителя настенные знаки, изображения и тайные церемонии. Объясняя односельчанам присутствие в храме дверей, жрецы говорили: «Всяк несёт ношу, которую способен поднять.»

Пройдя внутрь комнаты и зажёгши все факелы на интересующей его восточной стене, Птирбан почти вплотную подошёл к её центральной части и пристально стал всматриваться в роспись, изображающую странных существ, наполовину крокодилов, наполовину птиц, змей с туловищами хищных зверей, драконоподобных чудовищ самых разнообразных форм и размеров с раскрытыми зубастыми пастями и острыми когтями. На первый взгляд их внешность кажется плодом воображения гораздого на выдумки художника, но, если присмотреться, рядом с ними можно заметить сражающихся с драконами маленьких человечеков. Невзирая на многократно уступающие чудовищам размеры, они совсем не беззащитны, в их руках виднеется опасное оружие – испепеляющее пламя и сверкающие молнии, сжигающие хищников, как сухую траву. Случайно забредшему в комнату мдарахарцу сцены баталий ничего не скажут, но дадут беспредельные возможности поизмышлять и пофантазировать, не ограничивая себя ни количеством вариаций, ни последовательностью комбинаций. От несведущих глаз сведения надёжно спрятаны в разбросанных на стенах штрихах и знаках, служащих ключами к разгадке. Для умеющего читать они подобны солнцу, проявляющему цвета и оттенки, превращающему ночной мрак в дневной свет. Прочтение символов усиливается воздействием особых красок – соединённые со знаками, они создают в душе силовые потоки и открывают осведомлённому заложенный в картине смысл, освещая скрытое, как блеск молнии освещает непроглядную темень. Птирбану известны тайные знаки древних, он внимательно изучает изображения, словно ощупывает их один за другим, стараясь не пропустить ни чёрточки, ни точки – на стене нет бессмысленных обозначений, любая линия может сказать очень многое, указав путь к ответу на заданный вопрос.

В комнате абсолютная тишина. Отчётливо слышен любой шорох, каждый удар сердца Птирбана звучит словно глухой стук молота, забивающего деревянные столбы. Полная тишина обязательна и необходима. Значение настенного символа нужно мысленно схватить, связать с картиной, сформировать цельный образ и сфокусировать на нём своё внимание, вытеснив из сознания всё, что там было. Хранитель заглушает воздействие внешнего мира и переносится во внутренний, настенные изображения находят к нему доступ, проникают внутрь, подхватывают и устремляют к запечатлённым в них действиям, в самую гущу предисторических событий. Первые образы приходят медленно, они – как идущие из последних сил усталые путники, появляются издалека, незаметно окружают пожаловавшую к ним душу, затем стремительно накатывают, охватывают со всех сторон и во всю ширь распахивают картины истории. Принимая проникающее изнутри прошлое, нужно удержать под контролем настоящее – прикасаясь к вечности, нельзя ей позволить себя увлечь, если это случится, вихри времени захватят душу и унесут в дебри беспамятства. Вырваться из него будет нелёгкой задачей. Душа очаруется завлекающим светом соблазнительных перспектив и закружит вокруг своего существа, но в этом состоянии не сможет ни приблизиться к себе, ни оторваться от похитителей памяти.

Птирбан прочно удерживает нити, связующие вечное с преходящим, чувствует и понимает суть и значение воскресших образов, воссоздавших один из грандиознейших эпизодов давно минувших дней: сколько может охватить взор, объятая огненно-туманным хаосом земная поверхность пылает и дрожит, то здесь, то там сверкают молнии, гулко гремят громы, вздымается почва, рушатся горы, разбиваются на части и крошатся камни. Он попал в худшее в истории земли время, когда вся планета стала ареной сражения между огромными чудовищами и едва различимыми среди дыма и пыли крылатыми существами – как тени, мелькают остервенело бросающиеся на них свирепые хищники, бьют массивными хвостами, лязгают зубастыми пастями, машут когтистыми лапами, промахиваются и приходят в неистовство, а юрким летающим человечекам их лютость нипочём, они смело носятся меж смертельно опасных гигантов, ловко уходят от их страшных ударов и поражают силой звука и огня. Ожившие драконы прыгают, скачут с места на место, свирепо рычат, злобно клацают зубами, пытаясь поймать быстрых, как ветер, лёгких, как бабочки белоснежных человечеков, увёртывающихся от их ударов и мечущих в них раскатистые громы и огненные молнии. Баталия сопровождается оглушительным грохотом камней, треском деревьев, топотом ног, хлопаньем крыльев, смешанных с победоносными криками, звериным рёвом, лаем, хрюканьем, визгом, завыванием, шипением. Старцу открылась панорама яростнейшего сражения всех времён, даже с безопасного расстояния в тысячелетия его вид пронзает ужасом, замедляет течение крови, отнимает волю, заставляет слабое тело предательски онеметь – прозорливая душа норовит спрятаться от несущего смерть. Но лицо Птирбана остаётся невозмутимым, удары сердца – ровными, взгляд – спокойным. Хранителя не интересует сражение, его зоркий взгляд ищет в нём что-то, не относящееся к противостоянию. Жрец отрешается от хаоса битвы, ловит любые посторонние движения, выхватывает из общего гула едва слышимый писк и находит маленького незаметного щуплого зверёныша – это суетливо ищущая укромное местечко самка дракона. Малышка бегает от кучи к куче, тычется мордой в каждое отверстие, суёт нос в россыпи валунов, заглядывает под вывороченные корни деревьев, но её старания напрасны, а поиски не приносят успеха. Однако она упрямо продолжает исследовать территорию, неутомимо перебирает отверстие за отверстием, ныряет в очередную щель, ненадолго там пропадает, затем появляется, высунув голову и оглядываясь по сторонам, после чего исчезает – вероятно, нашлась заветная пещерка. Цепкий взор следует за ней, видит её копошащейся под землёй, наблюдает, как она расчищает округлую площадку, раскидывая в стороны камни и сопутствующий мусор, выкапывает лунку, садится в неё, замирает и через мгновение сносит яйцо. Желая получше рассмотреть и запомнить процесс, предшествующий появлению драконьего потомства, хранитель возвращается в начало картины, и она вновь и вновь послушно прокручивает моменты ныряния в щель, копошения над гнездом и воспроизводства носителя зародыша, пока в один миг не гаснет и не исчезает из сознания. Это означает наступление познания. Теперь он осведомлён в том, за чем пришёл. Когда знание о вещи наполняет душу, тёмное пятно неведения вытесняется светом познания, заглушающим картину, переставшую быть нужной.

Птирбан возвратился в настоящее, потушил все факелы, кроме одного, вынул его из держателя и пошёл, освещая путь к выходу....

Часть 2. Первые испытания

Часть 2. Первые испытания

Глава I

Первые месяцы после болезни Свидамиль Шорпитук и Тормидаль, помня наставление Птирбана, посматривали за поведением дочери. Заболевание не возвращалось, но после кончины старца у Свидамиль начались резкие перепады настроения, сопровождающиеся бурной радостью, быстро переходящей в депрессию, и наоборот. Знахари выслушали жалобы Шорпитука, осмотрели девочку, отнесли перепады к несущественным эмоциональным проявлениям и посоветовали не обращать на них внимание. «Чем меньше будете на них засматриваться, тем меньше они будут появляться, а обнаружат, что никто ими не интересуется, и вовсе исчезнут – тихо, незаметно, как высыхающая в луже вода», – сказали они. В остальном девочка росла здоровой, развиваясь не хуже, а в чём-то и лучше сверстников. Спустя полгода об указаниях Птирбана почти не вспоминали, а ещё через несколько месяцев в семье появился сын, и всё внимание родителей переключилось на карапуза.

С внезапными перепадами настроения Свидамиль худо-бедно справлялась, несравнимо больше неприятностей ей приносили сновидения, кишащие сонмами ужасных противных тварей, каждая из которых норовила чем-то досадить. Вероятно, призрачный мир им наскучил, а может, стал слишком тесен, потому, что твари активно прорывались в сознательную жизнь и хозяйничали в ней, подменяя действительность неожиданно и некстати возникающими эфемерными отголосками неосознанных страхов. Неизвестно откуда берущиеся чудища, оставаясь невидимыми для остальных, являлись ей в виде вставших во весь рост свирепых теней, всегда заставали врасплох, хватали за руки и норовили утащить в произвольно выбранное место. Появление незваных гостей вызывало у Свидамиль чувство ужаса, сопровождаемое кратковременным оцепенением, за это время в ней что-то происходило и она становилась сама не своя – отвечала невпопад, говорила всякий вздор, запиналась, терялась в настоящем, роняла и опрокидывала предметы, иногда доходило до смешного – она не попадала в дверной проем родного дома, натыкалась на косяки, разбивала нос, набивала на лбу шишки и синяки. Изредка случались вещи и похуже – преодолев барьер сновидений, за ней по пятам шло мерзкое склизкое грязное – даже не существо – нечто среднее между жабой и растением, только большое и отвратительно пахнущее, она убегала от него, дрожа от брезгливости и страха, но оно прыгало за ней, как привязанное. Неуклюже переваливаясь со стороны в сторону, временами пытаясь перегнать и преградить путь, жаборастение гнусавым голосом назойливо требовало совершить зловредный поступок. Свидамиль забегала в укромное местечко, падала на землю, стискивала зубы и крепилась, дожидаясь, когда мерзость уйдёт, но силы были неравные, схватки заканчивались одинаково – она уставала и уступала, а наглец торжествовал, совершая её руками многие пакости. И чудовищные твари, и жаборастения появлялись не часто, но всегда добивались своего. Постоянное чувство опасности, бесконечная борьба с собой, присутствие контролирующих её поступки призрачных недружелюбно настроенных существ, требовали непрерывного напряжения, угнетали, изматывали, доводили до изнеможения. Это не прошло бесследно, её живой характер изменился, длящиеся годами тревога и неопределённость привели к подозрительности и боязливости. Минул не один год прежде, чем она, набравшись опыта, научилась распознавать предвестников нападения и придумала, как с ними бороться – почувствовав неприязнь или необоснованную злобу ко всему живому, убегала далеко в поле, где её никто не видел, и каталась в траве до тех пор, пока твари, обозлённые упрямой неуступчивостью, не уходили.

А мдарахарская жизнь текла своим чередом. Её естественное течение ежегодно приносило из далёких краёв не один десяток маленьких науршей, прибавляя населения и увеличивая размеры деревни. Дети, родившиеся после смерти Птирбана, заметно отличались от предыдущих поколений и характером, и поведением. С годами эта разница становилась всё заметней, они всё чаще вытворяли невиданное и неслыханное – не слушались родителей. Пятилетняя шпана не подчинялась матери, реже – отцу, иногда даже вызывающе говорила: «туда – не пойду, это – не хочу; то – не буду.» В первые годы после Птирбана открытое непослушание было редким, из ряда вон выходящим случаем. Родители конфузились, матери хватались руками за голову, брали ребёнка за руку и бежали к Нистаруну, умоляя заставить чадо слушаться старших, а их научить, что с ним делать.

Выслушав мать, Нистарун садился на скамью у дуба, подзывал к себе малыша и спрашивал:

– Повтори! Что ты говорил маме?

Тот молча смотрел вниз, усердно ковыряя землю пальцами ног.

– Не скажешь ты, скажет мама. Что говорил твой сын? – не дождавшись ответа, обращался Нистарун к родительнице.

– Говорил: «Мне этого не нужно», – вздыхая, отвечала мать.

– А что нужно тебе? – продолжал он допытывать непослушного ребёнка.

Тот по-прежнему защищался молчанием. Нистарун рассказывал ему какой-нибудь поучительный случай из жизни предков и строго выговаривал:

– У нас нет ни «тебе», ни «мне», нет ни «твоего», ни «моего». Спроси папу и маму, нужно ли им тебя кормить? Они исполняют свой долг – дают, что нужно тебе, и ты отдавай, что нужно семье. Наурши так живут испокон веков. Родителям отдают послушание! Тебе понятно?

– Понятно, – неохотно выдавливал из себя тот.

Добившись согласия, Нистарун хвалил ребёнка за понимание и объяснял матери, как в таких случаях нужно себя вести.

Характер детей портился как-то подозрительно ровно и ко времени – до пяти лет они были дети как дети, а после пяти становились непослушными, находя удовольствие в совершении пакостей, иногда даже вредительстве. Родители боролись с шалостями, как могли: взывали к детскому благоразумию, применяли средства морального внушения, давали поступкам надлежащую оценку, а когда перечисленные средства желаемого воздействия не оказывали, прибегали к физическим методикам убеждения. Старики покачивали головами и сетовали на судьбу, заставившую их увидеть величайшее безобразие времени – непокорность и неблагодарность потомков. Загрустили не только старики,казалось, призадумался сам древний Мдарахар, печально смотрящий на подрастающее поколение и вспоминающий прежних детей – простых, любознательных, наивных – чистых, как утренняя роса.

* * *

Шли годы, их было не так много, чтобы могли свершиться существенные перемены, но и не так мало, чтобы полноправно ссылаться на незначительность представленных ими событий.

Свидамиль повзрослела, избавилась от детских страхов, окрепла физически и душевно, чему способствовали частично отступившие кошмары и разросшаяся семья. В дневную жизнь призраки уже не вторгались, страшные сны снились гораздо реже, но всё же, в них иногда появлялись рыскающие в поисках добычи голодные чудовища. Такие сны были похожи, как близнецы: невесть откуда взявшаяся сила забрасывала её в незнакомый лес, где она сначала бродила словно помрачённая, затем обнаруживала себя в тёмной трущобе, чувствовала исходящую от неё угрозу, убегала в наугад выбранном направлении, случайно натыкалась на звериное логово, полное праздных тварей, и удирала от них с удвоенной скоростью. Занятые собой косматые чудовища замечали пытающуюся улизнуть поживу, вскакивали, взвизгивали от радости и мчались вслед, шумно сопя и брызжа слюной. Она бежала, не разбирая пути, перепрыгивая через огромные стволы валежника, продираясь сквозь густые кустарники, отбиваясь от хлещущих по лицу и хватающих за руки веток, оказывалась на знакомой опушке, как птица, с разбега перелетала поле, проскакивала безлюдную деревню, родной двор, вбегала в свой дом и запиралась изнутри, но хищники были тут как тут, сквозь щели видели её в дальнем углу дома, с бешенством вгрызались в дерево, крошили и разбивали двери, рвались внутрь, но не могли войти – им препятствовала могущественная непроявленная сила. Неистовствующие от злости звери бросались на зияющую дыру разбитого дверного проёма, с глухим стуком отлетали назад, падали, вскакивали, непонимающе таращились на неприступное отверстие, опять разгонялись, отлетали, падали и сконфужено вскакивали. Повторив атаку не один десяток раз, они убеждались в прочности преграды, дико взвывали и начинали кружить вокруг дома, принюхиваясь к стенам, чтобы найти слабое место, продрать щель или прорыть подкоп, но их старания оказывались напрасными – заслоны стояли нерушимо. Хищники разочаровывались, подгибали хвосты, понуривали головы и плелись к родному логову. Вероятно, при виде добычи у них с голоду отнималась память, и они забывали что с недавних пор сообщение между мирами закрыли, а им запретили пересекать разделительную полосу без приглашения той стороны, оставив единственную отраду – право отражаться в зеркале воспоминаний блеклыми отблесками сновидческих происшествий. Позабывшие обо всём на свете преследователи наталкивались на барьер осознанной действительности и отбрасывались в родственный им мир призраков, а Свидамиль выходила из него целая и невредимая, просыпаясь и с огромным облегчением обнаруживая себя в постели.

Детство и юность ушли в прошлое. Наступила зрелость. В деревне расстояния маленькие, на виду каждый двор, каждый человек. Во время совместных игр дети и подростки узнают друг друга, а когда вырастают, подбирают пару либо исполняют волю родителей. Настал черед определяться и Свидамиль, а поскольку она относилась к этому без энтузиазма, Шорпитук сам присмотрел ей высокого юношу из пастухов, Арминдуга, поговорил с дочкой, женой, сходил к его родителям, получил от них согласие и начал готовиться к свадьбе. В конце лета они договорились, а в середине осени Свидамиль пришла в дом мужа.

Простота устройства древней общины обуславливалась тем, что она представляла собой объединение родственников, совокупность семей родственников, ведущих совместное хозяйство. В общине отсутствовали чужие и пришлые – крайне редкое явление для тех времён, – она состояла из близких и дальних родственников, связанных между собой теснейшими узами совместной жизни. По своей сути, община была семьёй семей, роли отца и матери в ней выполняли старейшины и жрецы.

Община Мдарахара ничем не отличалась от других общин своеговремени. Старейшины традиционно следили за благоустройством односельчан, что же касается молодых семей, то их опекали с такой тщательностью, с какой не всякая заботливая родительница оберегает новорождённое дитя, помогая во всём, что нужно для налаживания быта, в том числе, и в строительстве дома. Зная об этом, Арминдуг после свадьбы подошёл к Заривалю и попросил место для семейного очага.

И праздник объединения, как тогда называли день создания семьи, и распределение новых участков, с последующим строительством домов, по дедовским, устоявшимся обычаям, в Мдарахаре совершали осенью. Просьба Арминдуга была законной. Ему выделили участок и поставили в очередь на строительство.

В повседневной жизни старейшины всегда исходили из наставлений учителей, подкреплённых личным опытом. Приступая к возведению домов, сначала рассчитывали необходимое количество материала, распределяли на работы людей, затем заготавливали лес, собирали камни, а в это время несколько наиболее опытных мдарахарцев размечали место для дома, разравнивали почву, после чего строили стены и настилали кровлю. Черед месяц в деревне появились три новых дома, полностью готовых к приёму хозяев. Один из них достался Арминдугу и Свидамиль.

Удивительно, как иногда быстро летят годы – кажется, недавно Арминдуг и Свидамиль радовались новоселью, а сейчас в их дворе с утра и до вечера резвятся два крепко сбитых мальчугана пяти и трёх лет от роду. Цветущий вид присматривающей за ними матери говорит о семейном благополучии. С замужеством страшные сновидения пропали, будто их не бывало. Теперь она тратит свои силы на малышей и мужа, а когда выпадает свободное время, они идут к бабушкам и дедушкам, радуют их и радуются сами.

Шорпитук погрузнел, Тормидаль в меру раздобрела, их прежняя сноровистость пропала, поступь и речь стали размеренней, движения уверенней. Тормидаль подарила мужу две замечательных дочки и три сына, сильных, рослых, как Шорпитук. Все они, кроме Свидамиль, живут с родителями. Младшей дочери всего восемь лет, братья и родители её оберегают и балуют. Свидамиль за это их журит: «Вырастите разбалованную девчонку, не справитесь с возросшими прихотями – что делать будете?» Они понимающе кивают, поддакивают, обещают исправиться, но проходит несколько дней, и жизнь возвращается на круги своя…

* * *

В Мдарахаре продолжали рождаться и вырастать дети, такие разные, такие одинаковые, и это естественно, ведь у маленьких мдарахарцев было много общего. Больше всего их сближал необычайно капризный характер, подкреплённый прирождённым недовольством – почти ко всему, с чем им приходилось соприкасаться, у них имелись претензии и требования: в игрушках не нравилась простота – они хотели разнообразия, в одежде удручала грубая выделка и незамысловатый фасон – они желали мягкости и красоты, в родителях не устраивала строгость – они ожидали послаблений, в жизни не по душе был порядок – они жаждали свободы. Шалости и капризы перестали быть редкими, эпизодическими случаями, выросли до характерной черты, присущей новому поколению, а родителям не оставалось ничего иного, как искать и находить их причины, объединять общее и разделять частное, руководствуясь правилом: если лихо не победить, его нужно изучить и приспособиться к нему, как приспосабливаются к неотвратимым явлениям природы.

По прошествии почти двух десятков лет, с момента проявления первых вестников перемен, атланты научились относиться к детским проказам, как к временной неприятности – выявилось, что свою вредность дети, в большинстве случаев, перерастают в юношеском возрасте, после двенадцати лет она постепенно начинает убывать, к пятнадцати годам становится едва заметной, а ближе к двадцати от неё не остаётся и следа.

С тех пор, как Птирбан созвал первое Общее собрание, успело вырасти, возмужать, создать семьи и произвести потомство целое поколение атлантов. Их быт, нравы и уклад жизни остались прежними, облик Мдарахара также почти не изменился – до конца заселился третий круг и четверть четвёртого. Заметней всех преобразился холм Общих собраний. Стояние под открытым небом уже не отвечало ни требованиям времени, ни сложившимся обстоятельствам, если раньше наурши собирались не чаще одного раза в сезон, то сейчас – почитай, каждую седмицу. Когда собрания приобрели постоянный характер, стали необходимостью, Нистарун озаботился устройством крыши. В первый год срыли холм со стороны реки и засыпали ложбину между возвышенностями, во второй замостили её доставленным из-за ближнего леса камнем, а на третий соорудили массивные каменные столбы, установили на них деревянные балки с изображениями символов Бога, сверху положили ряд жердей и накрыли соломой. В течение нескольких последующих лет пространство между столбами заложили каменной кладкой, предусмотрительно оставив вверху стен узкие продолговатые отверстия для доступа света, и в Мдарахаре появился первый в истории атлантов Дом собраний общины.

Проникающие в деревню перемены осваивались науршами незаметно, им казалось, что их быт и нравы оставались такими же, как во времена отцов и дедов, и сами они считали себя такими же, как их отцы и деды, однако, происходившие в них изменения в действительности были значительно существеннее внешних. Они проистекали с двух сторон. Одной стороной были жрецы, на общих собраниях объясняющие народу Божий промысел и обязанности человека, а вторую представляли чуждые ему силы, со своими целями и задачами, из них основное внимание уделялось вопросу выработки специальной технологии внедрения этих целей и задач в обычный ход человеческих мыслей, с дальнейшим руководством последними по своему усмотрению, без привлечения внимания душевносмыслящих.

Жрецы и простые наурши вырастали в одной деревне, однако, на мир смотрели по-разному. Знания жрецов позволяли им проникать в основы движущих сил вселенной, видеть заложенные в них правила, даже прозревать вероятность наступления в будущем тех или иных событий, в то время, как простые мдарахарцы сохраняли лишь едва заметные остатки давно утерянной чувствительности к земным излучениям. Передавая народу доселе закрытые знания, жрецы пользовались языком символов, но непривыкшие к знакам люди не справлялись со сложностью построения линий, уставали от ничего не значащих обозначений, и непонятные бездушные чёрточки заменяли понятными живыми существами – летающими в небе, бегающими по полям и лесам, ползающими по земле, плавающими в реках, с привычными им повадками и характерами. Наслышавшись страшных историй о летящих к ним ужасающего вида гигантских чудовищах, грозящих пожрать всех, кто скверно поступает, но оставить добродетельных, они пришли к неутешительному для себя выводу: «Вся земля застыла в ожидании навалы злобных зверей, но их главная цель – мы, люди», – и стали выслеживать губителей. Проснувшись утром, первым делом выходили во двор и смотрели на небо, не летят ли ведомые крылатой змеёй ящероподобные драконы, затем оглядывались по сторонам – не бегут ли с лесов и полей неизменные спутники чудищ, многочисленные стаи кровожадных волков и гиен, никого не обнаруживали, перекрикивались с соседями, выясняя, что видели они, слышали отрицательный ответ, с облегчением вздыхали и принимались за ежедневные дела.

Нистаруна обнаружил ещё одну новоявленную странность сородичей. Наиболее боязливые мдарахарцы стали после общих собраний приходить к нему в дом и задавать массу уточняющих вопросов: когда прилетят непрошенные гости; как они выглядят; по каким признакам будут отбирать свои жертвы; можно ли от них убежать или спрятаться; не пора ли озаботиться строительством убежищ? Напрасно хранитель объяснял, в чём заключается опасность – что он им ни говорил, на каких примерах ни показывал, в какие сравнения ни пускался, сородичи его не понимали. Уважая многовековые знания, они почтительно выслушивали разъяснения, поражались всеобъемлющей мудрости древних, понимающе кивали головами, а уходили от него, охваченные усилившимся ощущением таинственной неизвестности. Неразрешённые вопросы заставляли их собираться в кучки, высказывать догадки, предположения, спорить, приводить доводы, опровержения, однако, групповые обсуждения ничего не проясняли. В конце концов, после длительных мучений, мдарахарцы пришли к светлому выводу – смысл толкований им непонятен потому, что Всевышний запретил извещать великую тайну всенародно: «Негоже высокие божественные замыслы облекать в простые выражения человеческого языка! Ведь не зря и не по собственной прихоти жрецы рисуют на стенах загадочные чёрточки и закорючки. В их чреве покоятся знания, доступные тем, кто способен увидеть. Страшные сведения дозволено донести иносказательно, неясно – чтобы не выдавать сокровенное кому попало, не сеять панику и не пугать народ предначертанным.» Проникшись жутким открытием, мдарахарцы ужаснулись предстоящим бедам и зачастили в святилище, где подолгу простаивали у изображения славного патриарха Науршуна, пристально вглядываясь в символический облик своего родоначальника и ожидая от него ответа, либо толпились у жертвенника, воскуряя травы и слёзно умоляя Всевышнего отвратить нависшую над деревней опасность. Увидев отчаянные попытки защититься от неведомого, Нистарун принялся было вразумлять народ, но обнаружил его упрямое нежелание углубляться в дополнительные детали и оставил в покое, рассудив, что бессмысленно добиваться одного добра, отговаривая от другого – вне всякого сомнения, участившиеся посещения Божьего дома принесут взывающим только пользу.

Что до устрашённых недобрыми вестями мдарахарцев, то они не по требованиям жрецов шли в святилище, не ради доброго мнения соседа стояли у алтаря, не из праздного любопытства вглядывались в изображение легендарного Науршуна – они приходили в храм по зову души, чтобы объединиться со скрытой силой патриарха и получить от него недостающие знания или – по меньшей мере, дополнительные наставления. К их огромному огорчению, Науршун не отвечал – он и не мог ответить – по причине созданного в них препятствия, из-за ухудшения их слуха. Незадолго до этого в существе человека появилась и активно заработала предприимчивая посторонняя сила. Оставшиеся без присмотра мосты между берегами миров приходили в упадок и разрушались. Наурши не знали, что создающая двустороннюю связь чудодейственная древняя энергия, многие века питавшая, проникавшая их предков, воздействовавшая ещё при жизни Птирбана, начала тихо угасать с передачей поста хранителя преданий Нистаруну. Дело было не в нём, жрецы пользовались ею, как и прежде – в их душах возникали красочные, полные ощущений, образы, вовлекающие созерцающего в гущу событий прошлого, но сородичи жаловались, что сообщения между изображениями на стенах святилища и сердцами взывающих потускнели. Связь могла разорваться на любом этапе: в начале, середине либо конце действий. Если старики возраста Нистаруна, не без труда, но добивались желаемой встречи, то ровесники Свидамиль наблюдали лишь слабые отпечатки бледных теней с едва угадываемыми прозрачными очертаниями, бессмысленно и хаотично движущимися, внезапно возникающими и исчезающими.

Причину утраченной связи жрецы видели в затмении сердечной чистоты. Душа исторгалась из мира познания на их глазах. Исходящая от Всевышнего положительная энергия приходила к человеку, как и прежде, но сейчас она отражалась от выработанной чужаками отрицательной, загрязнялась её сигналами, меняла силу, частоту, амплитуду, состав, воздействие, и проникала его помрачённой. Несмотря ни на что, она продолжала совершать свою работу, но им уже не ощущалась и не распознавалась. Внедрение агрессивно действующей третьей стороны разорвало прямое сообщение между создателем и созданием, что привело к завершению длительной эпохи физического становления и стало началом следующей эпохи умственного роста. Маленькая слабая частичка отделилась от большого могущественного целого и поплыла в далёкое путешествие, даже не представляя себе, куда она направляется, как долго придётся ей плыть, что её там ожидает. С тех пор человек осиротел – он утратил советника и подсказчика в ежедневных делах, с тех пор ему не на кого положиться, некому доверить трудности выбора и принятия решений, и всё же, лишившись прочной божественной поддержки, он кое-что приобрёл – ему полностью открылся восхитительно сверкающий мир и во всю ширь распахнулась подкреплённая правом искреннего заблуждения свобода собственных суждений. Гуляй, танцуй, веселись, душа – ты стала на путь самостоятельности!

Нистарун болезненно переживал потерю сообщения с предками и увядание силы, питающей соплеменников. Он не мог себе представить жизни без Божьих наставлений и тесного общения с пращурами, без них будущее народа казалось ему блужданием в тёмной безгласной чаще. Поиски выхода из сложившейся ситуации ни к чему не приводили, но однажды к нему пришло посланное Богом провидение, явился одетый в белоснежные одежды старец, лицом и голосом похожий на Птирбана. Он взял его за руку, привёл к высоченной горе, показал вьющуюся по крутым склонам длинную узенькую тропинку, ведущую к стремительно вознёсшейся вершине, острие которой терялось в туманной мгле, и пояснил, что каждый, вошедший в земное тело и назвавшийся человеком, должен пройти обозреваемый им путь, взобраться на высоту, недоступную нынешнему взору и занять своё место в сени чистых лучей вечной благодати. «Там ваш дом и ваше будущее. Там Всевышний возвёл храм добродетелей человека. Сегодня люди только подошли к подножью этой горы, только приготовились к восхождению. Если им показать даже маленькую толику трудностей, ожидающих идущих, смятение может погубить их, поэтому завтрашний день всегда будет сокрыт от взора помрачённой души, но откроется душе очистившейся», – добавил старец.

Мысли Нистаруна прояснились. К нему пришло примиряющее, смягчающее, заглаживающее боль, понимание. На прощание посланник сказал:

«Сын мой! Не огорчайся неотвратимым грядущим, не печалься должным обременением, но живи тем, что обязан совершить. Чтобы смотреть сквозь время, нужно иметь кристальное сердце – не искажающее ни настоящее, ни прошлое, не вносящее в них свои культурные, логические, практические, теоретические, рассудочные, злободневные помехи, не исходящее из домысла, не излагающее ошибочные суждения, не доказывающее свою, предположительную точку зрения, но лишь внимающее и воспринимающее. Когда человек освободит собственное видение исторических событий от обманчивых наслоений, восстанут силы, идущие сквозь пространство и время, и восхитительная панорама былого раскроется желающим его прочесть и услышать. Пращуры выйдут на зов потомков и расскажут, как они жили, о чём думали, на кого надеялись, во что верили, к чему стремились, чего избегали. Нарушенная связь обязательно восстановится, очистившиеся сердца увидят мир без изменяющих действительность ядовитых примесей и возликуют – не панорамой прошлого, но перспективами будущего. Короткая жизнь не даёт человеку возможности заглянуть в грядущее, но – будь уверен, наступит день, и узришь истинное сияние солнца.»

Попрощавшись с вестником, Нистарун поблагодарив Бога за поддержку и приободрился – негоже унывать, если с тобой говорит Всевышний. Теперь он точно знает, что источник душевных перемен проистекает из незаметной, ни на миг не прекращающейся работы третьей стороны, подминающей под себя сокровеннейшие основы человеческой души, накатывающей на дорогие сердцу образы, в результате чего они тускнеют и отступают, а на их место в сознание активно внедряются чуждые человеку понятия, создающие благоприятную для этих деятелей атмосферу расплывчатых истин. Деятелям нельзя отказать ни в прозорливости, ни в расчётливости – в самом начале, ещё до того, как приступить к исполнению намеченного, они предусмотрительно набросили на людей покров бесчувственности, который в будущем позволит им действовать в полую мощь, совершать отвратительнейшие дела, оставаясь незамеченными.

Глава II

Старшего сына Арминдуг и Свидамиль нарекли Мгурталом, младшего Шиданаром. Они оба росли крепкими атлантами, одинаково выделяясь среди сверстников ростом, сноровкой и физической силой, но отличаясь характерами – если Шиданар с детства был послушным, спокойным ребёнком, то Мгуртал доставлял хлопоты за себя и за брата. Всё, к чему прикасались его руки или очень теряло в ценности, или пропадало – сгорало, ломалось, крошилось, разрывалось, разбивалось, и нельзя сказать, что он нарочно портил необходимые в хозяйстве предметы – совсем нет, просто Мгурталу очень нравился сам процесс, а так, как уничтожение всегда совершается гораздо быстрее созидания – к тому же, ему не нужно учиться, он делал то, что получалось лучше всего и приносило удовольствие. Родители ничего не могли с ним поделать и относились к нему, как к стихийному бедствию. С горем пополам они дотерпели до семи лет и порешили направить юную активность в надлежащее русло – Арминдуг стал обучать сына уходу за козами. Мгуртал помогал отцу с удовольствием, утром выгонял коз из загона, днём бегал за отбившимися от стада, учился направлять их куда требуется, понимать козий язык, чинить ограду, мастерить снаряжение. А Шиданар до десяти лет сидел возле матери – ходил с ней на работы, обрабатывал домашние грядки, ухаживал за садовыми деревьями, приносил, уносил, чистил, убирал всё, что она ему велела.

Несмотря на несхожесть характеров, у братьев было одно общее увлечение – и активному Мгурталу, и спокойному Шиданару, очень нравились игры, особенно догонялки и ловилки. Выпросив у матери разрешение, братья убегали на луг, где, как правило, собиралась деревенская ребятня, и носились там до вечера. До семи лет Мгуртал выделялся лишь ростом и силой, в остальном оставаясь таким же, как все, однако, перешагнув семилетний возраст, он стал пытаться доминировать – хотел водить, руководить, управлять всей игрой, решать, кто нарушил правила, а кто нет, и любой, посмевший с ним не согласиться, оказывался объектом едких насмешек, а порой и получал пригоршню увесистых тумаков. Поначалу дети уступали самоуверенному крепышу, но это им быстро надоело, и они, не желая подчиняться равному себе, просто убегали от него и играли отдельно, а если он пытался к ним присоединиться, расходились по домам. Упорное сопротивление сверстников задевало Мгуртала за живое, не раз он смотрел им вслед и, едва сдерживая поднимающееся в груди негодование, говорил себе: «Брось, Мгуртал. Не переживай. Чуток потерпи, они ещё пожалеют о своём поведении, посмотришь, как они будут набиваться к тебе в друзья, вот тогда Мгуртал им напомнит сегодняшний день и укажет, кому следует водить, а кому – быть ведомым.» В наихудшем положении оказался Шиданар. Дома ему приходилось терпеть выходки старшего брата, в деревне – отчуждение друзей, видевших в нём второго Мгуртала.

У Нистаруна был внук от среднего сына, Амдилаз, одногодка Мгуртала, нравом очень похожий на Шиданара, тихий и спокойный сторонник уединения. За мягкий характер, отзывчивость, кротость и сметливость хранитель называл его светлолицым дитём. Дружбы с ним искали как ровесники, так и ребята постарше. История не сохранила тайны притягательной силы Амдилаза, оставив лишь краткий перечень общих характеристик – известно, что он был невысокого роста, щуплого телосложения, привлекательной внешности и спокойного поведения. Внук тянулся к деду и часто у него бывал, ему нравилось прийти в дом у храмовой рощи, примоститься в уголке и прислушиваться к серьёзным неторопливым беседам взрослых. Дед также питал нежную привязанность к внуку и по вечерам частенько рассказывал ему о свойствах трав и деревьев, о видах, нравах и способностях животных, об истории науршей – одного из атлантических народов, живущих в замечательной деревушке по имени Мдарахар. Амдилаз слушал деда во все уши, а тот надеялся, что пытливый внук пойдёт по его стопам, станет жрецом.

Тихоня Амдилаз Мгуртала не интересовал. Само упоминание имени Амдилаза доводило его до зевоты. В деревне было немало сильных, храбрых, сноровистых ребят, с которыми Мгуртал с радостью бы подружился – он был готов дружить с кем угодно, только не с этим эталоном скуки и добродетели. Так думал Мгуртал, но судьба распорядилась иначе – однажды, когда они были чуть старше пятнадцати лет, она свела их вместе. Арминдуг взял Мгуртала помочь ему перегнать большегрудых коз на новое поле, расположенное рядом с нивой, куда Зариваль послал Амдилаза нарубить молодых деревьев и подготовить колья. Оставив стадо недалеко от места, где у кучи свежесрубленного дерева отдыхал Амдилаз, Арминдуг наказал сыну присматривать за животными и пошёл на хоздвор. Сбившиеся в кучу козы активно щипали сочную травку и не собирались разбегаться. Вокруг, кроме него и сидящего поодаль Амдилаза, не было ни души. Мгуртал заскучал. Чтобы как-то скоротать время, он замахал руками и закричал:

– Амдилаз! Подойди поближе, поговорим.

Тот неторопливо встал, отряхнулся и подошёл к здоровенному пастуху.

– Зачем тебе такая куча дерева? – поинтересовался Мгуртал.

– Нужно заточить колья и вбить с этой, – Амдилаз кивнул головой, – стороны поля. Будем сплетать ограду, а то козы вытопчут ниву.

– Они это могут, – согласился Мгуртал. – Почему не приходишь к ребятам на лужайку?

– Когда нет работы, Амдилаз идёт к деду Нистаруну слушать беседы стариков.

– Что может быть интересного в разговорах стариков? – искренне удивился Мгуртал.

Амдилаз сдержанно усмехнулся – вопрос не нуждался в ответе.

Через пять дней они опять встретились, уже на другом поле, разговорились и обнаружили много общего. Сближение происходило постепенно – прошло не менее полугода, прежде, чем между ними завязалась дружба. Их разные характеры не противостояли, но восполняли друг друга – черты, присутствующие у одного, дополняли отсутствующее у другого – скромность, сдержанность, добродушие Амдилаза уравновешивались дерзостью, решительностью, неуступчивостью Мгуртала, который, несмотря на своё упрямство, всё больше и больше к нему привязывался, прислушивался и, как бы это ни странно звучало, поступал, как тот ему говорил.

Дружба Амдилаза с успевшим обрести недобрую славу Мгурталом в деревне вызывала недоумение. «Что может быть общего у примерного юноши и этого оболтуса?!» – пожимали плечами наурши. В течение нескольких последующих лет его влияние на «оболтуса» стало очевидным. Характер Мгуртала исправился, пропало насмешливое отношение к сверстникам, почти исчезли заносчивость и самоуверенность, сошла на нет грубость. Изумлению мдарахарцев не было предела. Не зря Нистарун называл Амдилаза «светлолицым», он сумел показать Мгурталу, что не всё добывается физической силой – значительно большего можно добиться мягкостью, кротостью, преданностью, готовностью понять, поддержать, помочь. Отношение к Мгурталу изменилось, его стали принимать на молодёжных посиделках, но никто так и не узнал, что об этом думал он сам – у него не было привычки делиться своими сокровенными мыслями даже с Амдилазом.

С момента их первой встречи прошло четыре года. Мгуртал наследовал от матери черты лица, от отца строение и крепость тела, объединил их и довёл до совершенства – вырос истинным атлантом, гигантского роста и огромной силы. В свои неполные двадцать лет он был чуть ли не на полголовы выше самых высоких односельчан, с мышцами, наполненными невиданной за всю историю Мдарахара силой – однажды одним ударом сразил наповал разъярённого дикого буйвола, вырвавшегося из загона для приручаемых животных и нёсшегося на него с налитыми кровью глазами. Выучившись искусству ухода за животными, он стал пастухом. Чаще всего ему доводилось ходить за козами, иногда, когда требовалась исполинская мощь, за буйволами – их поручали только опытным пастухам. Глядя на сына, Арминдуг озаботился вопросом семьи и уже предпринял две безуспешные попытки подыскать ему жену, но, невзирая на прекрасные физические данные, затея провалилась, девушки побаивались гиганта и отказывали под разными предлогами.

Амдилаз также подрос, но совсем немного, оставаясь маленьким и щуплым, как подросток, а когда родители решили его женить, сам попросил их не торопиться, говоря, что он ещё не созрел для такого важного шага. К большому огорчению Нистаруна, Амдилаз пошёл по стопам отца, променяв перспективы получения жреческого сана на работу в поле.

Каждый день, с утра и до вечера, наурши трудились на полях, в садах, во дворах, в хранилищах, повышали общественное благосостояние, улучшали свой быт, и им казалось, что привычное течение жизни будет нести их всегда, как река несёт свои воды, местами шумно плескаясь и бурля, а местами успокаиваясь и тихо проскальзывая между покатых берегов, словно боясь потревожить рыбий покой, предоставляя ей тихие заводи для отдыха и раздумий о нелёгком рыбьем бытии. Так было и, возможно, продолжалось бы ещё много сотен, даже тысяч лет, не случись одного происшествия…

В один из ничем не примечательных летних дней Мгуртал пас стадо большегрудых коз недалеко от временного козьего постоя. Ближним к деревне краем пастбище охватывало полуовал уже скошенного пшеничного поля, дальним скатывалось к спокойно несущей свои воды реке. День близился к середине. Вдоволь нащипавшиеся сочной травы козы подрёмывали, пережёвывая излюбленную жвачку и вяло отгоняя назойливых мух и слепней. Воспользовавшись козьей сонливостью, дремал и Мгуртал, растянувшись под ветвями роскошной ивы и давая отдых гудящим от усталости ногам – утром им довелось немало побегать.

Амдилаз получил задание собрать на двух полях остатки пшеницы, связать в снопы и сложить в копны. Первое, малое поле, он уже закончил, и шёл на второе, которое было побольше. Его путь пролегал мимо дремлющих коз и дерева с посапывающим под ним Мгурталом. Амдилаз подошёл к нему, остановился у вытянутых ног и громко сказал:

– Приветствую усердных погонщиков коз!

– Привет землепашцам! – ответил Мгуртал, открыв глаза и подняв голову. – Куда путь держишь?

– На ту ниву, – показал рукой Амдилаз, – нужно собрать остатки колосьев, – и, помолчав, добавил. – Хорошо вам, пастухам, можете днём вволю поваляться на лужайке.

– Приходи! Побегаешь за козами – увидишь, как мы валяемся, – полушутливо возразил Мгуртал. – Похоже, тебе не нравится, что Мгуртал отдыхает, – укорил он друга.

– Не обижайся. Амдилаз тебя не обвиняет, но говорит, что нередко видит пастухов лежащими вместе с козами, особенно в полдень, – попытался смягчить свои слова Амдилаз.

– Так уж и нередко, – недовольно пробормотал Мгуртал.

В другой раз он пропустил бы реплику мимо ушей или ответил бы в прежнем шутливом тоне, но сегодня у него, неизвестно по какой причине, с самого утра не заладилось – выходя из дома, он споткнулся, подвернул ногу и с трудом прихромал к загону, где выяснил, что через прореху в ограждении две козы улизнули в неизвестном направлении. Излазив все окрестности и потеряв надежду отыскать пропажу, он побрёл назад и наткнулся на беглянок, бойко поедающих листья жиденького кустарника, а вернувшись с ними к стаду, обнаружил, что выпущенные пастись и оставленные без присмотра козы разбрелись, кто куда. Он принялся их собирать, но они бросались врассыпную, высоко задирая хвосты, резвясь и брыкая. Чуть ли не всё утро он соревновался с животными в беге наперегонки, вымотался до предела, дождался, наконец, козьего перерыва на отдых, согнал их в кучу, прилёг, чтобы утихомирить боль в подвёрнутой ноге, а тут появляется Амдилаз и прозрачно намекает на лень.

– Может и не так часто, но что есть, то есть, – настаивал землепашец.

«Это уже слишком, – подумал Мгуртал, – ну почему бы не промолчать?! Почему обязательно нужно утверждать, что пастухи – лентяи?» – но вслух не сказал, лишь огрызнутся:

– Ты взаправду считаешь нас, пастухов, бездельниками? Может, тебе просто самому хочется полежать, но старейшины не дают, вот и приходится работать с утра и допоздна?

– Конечно же, нет, – запротестовал землепашец, – мне ни чуточки не хочется ни сидеть, ни лежать. Как можно – вместо работы, валяться на земле? Если Амдилаз не будет работать, на него посмотрит один, другой, третий, и также станет отлынивать, а закончится это тем, что зимой науршам будет нечего есть и нечем кормить свою скотину.

– Что же получается? Вы, землепашцы – такие трудяги, работаете за нас, а мы – отъявленные лодыри, только бездельничаем? – угрожающе спросил Мгуртал. Разговор явно был ему не по душе, но Амдилаз этого не замечал или не желал обращать внимания.

– Амдилаз так не говорил, – коротко ответил он.

– Разве не говорил? А что слышал Мгуртал, или он сам с собой разговаривал? Ты сказал, что вам, землепашцам, нужно работать, а не лежать с утра и до вечера, как лежат пастухи – напомнил Мгуртал.

– Амдилаз говорил, что частенько видит пастухов валяющимися на траве, но не называл лентяями.

– А разве не одно и то же – валяться на земле и бездельничать? Или, может быть, ты наполняешь слова другим, неизвестным Мгурталу, смыслом?

– Ничем другим Амдилаз их не наполняет… если бы Мгуртал вспомнил, как это бывает с выпасающими стада пастухами, а именно, что они частенько отдыхают, он перестал бы отрицать очевидное и упорствовать. К тому же, Амдилаз ничего против тебя не имеет.

– Не имеет… а кто называл лежебокой? Мгуртал слушает и ждёт, что ты вот-вот ещё и насмехаться начнёшь, – начинал злиться гигант.

– Ты преувеличиваешь, никто тебя не обвиняет и не собирается над тобой насмехаться. Да что здесь происходит? Амдилаз сказал: пастухам хорошо, они частенько днём валяются на траве, а ты на него нападаешь…

– Мгуртал на тебя нападает? – не поверил своим ушам тот.

– Конечно, нападает! Амдилаз пытается убедить тебя в очевидном… вероятно, ты этого не замечаешь, что пастухи днём частенько занимают лежачее положение… не понимаю, почему ты упорствуешь, ведь это всем известный факт… а ты опять возвращаешься к придуманному тобой утверждению… Ещё раз повторяю: Амдилаз не обвиняет тебя ни в лени, ни в увиливании от работы…

– Что?.. Мгуртал ещё и увиливает от работы?..

– Да нет же, не увиливаешь…

Амдилаз стоял над ним, словно столб, упорно пытаясь доказать, что не имел и не имеет дурных мыслей, но говорит, что видел, и каждое, сказанное им слово, для собеседника звучало обвинением. Он почему-то задался целью разубедить Мгуртала в том, что землепашцы считают пастухов лентяями, но, чем дольше продолжался их разговор, тем успешней он добивался противоположного – неприязни, лично к себе, и ко всем землепашцам. Мог ли он предположить, чем закончится их короткая беседа? Если бы случилось чудо, он вдруг приобрёл бы способность предков и заглянул в сердце Мгуртала, бежал бы от него стремглав, без промедления, без раздумий, без оглядки! В гигантской груди накапливалась злость, таящая в себе ураган невиданной силы. Увы, увядшая древняя способность молчала, а новая, опирающаяся на внешние проявления внутренних процессов, интонацию, мимику, жесты, была ещё мала и слаба – не подозревающий о приближении беды Амдилаз простодушно продолжал уверять собрата в дружелюбии. Зачем? Чтобы доказать известное? Нет! Чтобы дать время сконцентрироваться накопившейся злости. Собравшая силы стихия обязательно должна их выплеснуть, это для неё такая же необходимость, как для наполненных влагой туч излиться на землю – она обязана освободить вместилища, и не имеет значения, где это произойдёт и на кого падёт. Окончательное решение принадлежит величине критической массы – как только она достигает своего предела, стихия немедленно приводится в действие и низвергает накопленную мощь на преднамеренно либо случайно выбранную цель.

Мгуртал сидел, опершись спиной о дерево и подспудно надеясь, что его смутные тревоги напрасны – сейчас Амдилаз спохватится, заторопится и уйдёт. Но тот не уходил! Он стоял, как дерево – будто у него выросли корни, и продолжал настаивать на своём, в одночасье уверяя в обратном. Возможен ли парадокс мыслей при ясном сознании? Никак! Возможно ли убедить в этом помрачённый разум? Никогда!

Амдилаз болтал, Мгуртал слушал, и каждое слово землепашца увеличивало его гнев и приближало к предельному состоянию человеческой злости, за которым неизбежно сверкают молнии и гремят громы. В его груди собиралась буря, а в голове готовилось основание для команды. «Этот Амдилаз осмелился оскорбить Мгуртала прямо в лицо! Почему, с какой целью, случайно или преднамеренно? Мгуртал этого не знает, однако, Мгуртал ничуть не сомневается, что Амдилаз не может не понимать смысла своих слов… А если он злит его понарошку? Очень даже может быть… Посмотри на него! Стоит совершенно спокойный, упрямо продолжая елозить по больному месту. А почему, собственно, Мгуртал, должен слушать оскорбления тщедушного землепашца и оставлять их безнаказанными?! – в голове гиганта блеснула догадка. – Точно! Причина в безнаказанности! А ведь так и есть, Амдилаз говорит ему гадости потому, что уверен в безнаказанности! Но Мгуртал не желает терпеть оскорбления, а значит, нужно преподать землепашцу урок – чтобы впредь никто не посмел так себя вести, ни с ним, ни с кем-либо другим! А ведь он издевается над Мгурталом! Зачем раз за разом повторяет о нашей лени, чего добивается? Если ничего не предпринять, он и дальше продолжит оскорблять всех пастухов, а остальные землепашцы, в лучшем случае, будут смеяться, в худшем – присоединятся к оскорблениям. Разумеется, они подхватят почин!» – мысль о возможных последствиях обдала душу жгучим огнём ярости, мгновенно определила врага, нацелила на него своё внимание и замерла в ожидании наступления критической отметки.

По своему характеру ярость Мгуртала была подобна просыпающемуся вулкану – ещё сонливому, сладко зевающему после тысячелетней спячки, лениво потягивающемуся, при этом, не забывающего испытать крепость своих членов, проверить их на готовность к грядущим действиям, а почуяв силу, стремительно, вдруг, в одно мгновение выбрасывающему в небо огонь, камни и пепел, из спокойного лежебоки превращаясь в неистового губителя, сеющего смерть и разрушения.

После мыслей об оскорблении и наказании Мгуртал уже не мог думать. Полыхающий в нём огонь затемнял взор, заслонял слух, пожирал сознание – он смотрел невидящим взглядом на шевелящиеся губы Амдилаза, слышал произносимые им слова, но едва ли понимал их значение, поскольку целиком сосредоточился на своих ощущениях, поддался убедительным доводам собственных предположений.

Словно издали, до него донеслись обрывки фраз:

– …стою… убежало времени… пойду на поле… придут носильщики, а поле не убрано... Зариваль спросит… скажу… – и пошёл дальше, не допытываясь, почему Мгуртал не отвечает.

Подготовленная и направленная на цель жаждущая возмездия сила давно уже томилась в ожидании команды к действию, но та медлила – оценивая обстановку, она исходила из нарушения равновесия, определяемого соотношением внешнего и внутреннего, где внешнее – это условия, не зависящие от воли ожидающего, внутреннее – установки, приводимые в движение собственными сознанием и усилием воли, именно они дают сигнал к исполнению. До тех пор, пока Амдилаз оставался на месте, память Мгуртала отображала образ их давней дружбы, а голос, лицо и миролюбивая речь блокировали рвущееся наружу пламя ярости и препятствовали приведению решения в действие. Стоило Амдилазу сдвинуться с места, равновесие нарушилось и запустился внутренний механизм исполнения. Переполненная яростью душа освободилась от оков памяти и скомандовала телу: «Теперь он твой – накажи негодяя!» Забывшее о подвёрнутой ноге тело послушно сорвалось с места и понеслось за уходящим землепашцем. Амдилаз услышал глухие стуки сотрясающейся земли, шум вдыхаемого и выдыхаемого воздуха, остановился, оглянулся, увидел летящего на него гиганта, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел – подлетевший Мгуртал взметнул руку вверх и опустил громадный кулак на его голову. Ничего не успевший понять землепашец лишь издал нечленораздельный гортанный звук и повалился на шелковистый травяной ковёр, его глаза удивлённо воззрились на неожиданно раскинувшееся во всю ширь серое небо, а из носа и ушей выбежали тоненькие струйки алого цвета, закапали на густую зелень, потекли по стебелькам, листочкам, и сырая мдарахарская земля оросилась человеческим соком. Распластавшееся на траве юное тело едва слышно вздохнуло, и из временной обители, вместе с выдохом, вылетела стремящаяся ввысь душа – освободившись от бремени, она направилась гораздо выше нависающих над землёй туч, далеко-далеко, прямо к солнцу, куда не достигает взор ни одного атланта.

Мгуртал резко развернулся и, не оглядываясь на поверженное тело, пошёл обратно, прошёл мимо дерева, коз, сбежал по пологому склону вниз, к реке, снял набедренную повязку и погрузился в воду – ему захотелось освежиться. Окунаясь в текучую прохладу, он едва её ощущал, почти не обращал внимания на то, что делает и, тем более, о чём думает – его внимание, фокусируясь на клокочущей ярости, рисовало образы оскорблённого достоинства – отдельного, лично его, и общего, всех пастухов. В груди продолжала бурлить злость, в сознании проносились вихри неопределённых мыслей, возникали и таяли возбуждаемые ими образы, однако, откуда-то, из потаённых глубин души, сквозь этот хаос начинали пробиваться едва угадываемые отзвуки назревающих перемен, они звучали всё сильней и сильней, и вскоре с треском вынырнули на поверхность, образовав огромный душевный разрыв, возвещающий о рождении двух независимых частей когда-то единого целого, одной его частью были пастухи – свои, близкие, второй – землепашцы, отделившиеся, чужие, а вверху над ними нависала мрачная громадина торжествующего возмездия – убеждённость в правильности своего поступка, дающая полную уверенность, что непоправимый ущерб нужно восстанавливать только таким способом.

Наслаждаясь приятной прохладой, постепенно успокаиваясь и привыкая к новому состоянию разделённости, Мгуртал обратил внимание на слабое прерывистое внутреннее движение неизвестной ему природы и обнаружил прорастание совсем незнакомого, едва уловимого чувства, а когда вышел из воды – бодрый, спокойный, уверенный в себе, из необъятной утробы удовлетворённого возмездия в его существо начала изливаться некая пульсирующая сила, наполняющая и охватывающая сознание, которое, по мере наполнения, будто раздавалось вширь и росло ввысь, создавая удивительное ощущение проясняющегося после непогоды неба.

Он одел набедренную повязку, поднялся на холм, окинул взглядом стадо – козы спокойно лежали на прежнем месте и не собирались подниматься, вернулся к иве, опёрся на неё спиной, закрыл глаза и прислушался к отголоскам протекающих процессов. У него не было ни малейшего представления об их происхождении и возможных последствиях, но появившаяся уверенность подсказывала, что ими руководила сила, вне всякого сомнения, могущественная. Мысль о том, что к нему, как и к праотцу Науршуну, пожаловали вестники самого Бога, взволновала, текущая по венам жидкость ускорила бег, мышцы охватила мелкая дрожь, в ушах протяжно запищало, а когда волнение прошло, до него донёсся едва слышимый голос: «Мгуртал! Очнись! Приди в себя и услышь меня! К тебе взывает твоё Я. Открой глаза и узри своё сокровенное Я.» От неожиданности гигант опешил. Он мог допустить всё, что угодно, но, если неизвестность оставляла простор для догадок, голос создавал путаницу. «Какой ещё такой я? Где этот я?» – удивился Мгуртал и стал оглядываться по сторонам, ища хозяина призывов, никого не обнаружил, потряс головой, чтобы избавиться от наваждения, но притихший на время поиска голос не только не пропал – он окреп и зазвучал сильнее: «Не ищи меня снаружи. Посмотри внутри! Мы с тобой едины, ибо Я обретаюсь в тебе. Я – твоя сокровеннейшая сущность. Я – это ты, твой разум, твои мысли, твоё сознание. Прислушайся к себе, и найдёшь меня. До сего дня ты не мог меня услышать, а теперь можешь. Отныне мы пойдём по жизни вместе. Отныне и на все времена Я буду твоим спутником.» Он слушал всё чётче звучащие слова и чувствовал, что вместе со словами в него словно что-то вливается, растекаясь в до этого пустующих пределах, а сознание с трудом, но приходит к пониманию воссоединения со своим родным братом, в далёком прошлом ушедшем в неизведанные края, долго отсутствовавшем, а сейчас вернувшемся в родной дом. Мгуртал всецело предался пронзившему его чувству, находя в нём особое удовольствие, особое наслаждение, возникающее при возвращении давно потерянной ценности, без вести пропавшей, забытой в череде меняющихся событий, покрывшейся толстым налётом вековой пыли, и случайно найденной в ворохе ненужных вещей. Ему захотелось продлить необыкновенное ощущение, прочувствовать его ещё раз, обязательно в одиночестве, один на один, с собой, и с ним, своим Я, обретённой частицей самого себя.

Мгуртал решительно оттолкнулся от дерева, поднял дремлющее стадо и повёл его подальше от деревни – туда, где никто и ничто не сможет ему помешать насладиться откровенным разговором со своей внутренней сущностью.

А в Мдарахаре носильщики принесли с малого поля на хоздвор последние вязанки снопов и намеревались идти на большое, но их задержал Зариваль, попросивший помочь установить массивные деревянные опоры для нового навеса. В это же время ответственный за сбор урожая старый хромой смотритель посевов пошёл к Амдилазу, посмотреть, как он в одиночку справляется с заданием. К его удивлению, поле пустовало. Старик огляделся, прошёлся вдоль ближней к деревне стороны, несколько раз крикнул: «Амдилаз! Где ты?», – ответа не последовало. Тогда он пошёл на противоположную сторону поля и прокричал там что есть мочи: «Амдилаз! Амдилаз!» – но никто не отозвался. Это было совсем не похоже на аккуратного, ответственного юношу. Старик остановился, растерянно посмотрел по сторонам, и тут его взгляд упал на валяющийся недалеко от ветвистой ивы частично скрытый невысокой травой продолговатый предмет, он попытался рассмотреть его, однако подслеповатые глаза различали лишь расплывчатые очертания. Заинтригованный смотритель направился к находке, по привычке смотря себе под ноги, время от времени посматривая вперёд и пытаясь угадать, что там может лежать. Примерно с половины пути в полузакрытом травой предмете проявились явные признаки человеческое тела, ставшие причиной первых смутных подозрений, а когда до него осталось меньше десяти шагов, смотритель в очередной раз понял голову отчётливо увидел мёртвого Амдилаза, по инерции сделал ещё несколько шагов и остолбенел от ужаса. По прошествии первого впечатления его охватило непреодолимое желание бежать, он быстро пошёл прочь, но сразу же засомневался в правильности совершаемого действия, остановился, развернулся, ступил два шага в сторону страшной находки и застыл, не зная, что делать, повернулся к деревне, оглянулся на Амдилаза, убедился, что подойти к нему ближе не сможет, опять посмотрел в сторону деревни и вспомнил про носильщиков, которые собирались идти вслед за ним и могли вот-вот появиться. Понадеявшись на своё предположение, он стал их дожидаться, однако, прошло, как ему показалось, очень много времени, а тропинка пустовала. Старик ещё раз оглянулся на неподвижное тело и быстро похромал в Мдарахар. Похоже, с возведением опор возникли сложности, и носильщики до сих пор оставались на хоздворе – на обратном пути они ему так и не встретились.

Добравшись до хоздвора, он громко закричал:

– Амдилаз лежит на поле мёртвый!

Четыре опоры, скреплённые двумя радами перекладин, уже стояли. Усталые работники сидели на куче сухих дров и беседовали. Они услышали крик смотрителя посевов, подскочили к нему, обступили со всех сторон и засыпали вопросами, а он смотрел на них широко открытыми глазами и повторял:

– Амдилаз лежит… там трава невысокая и очень мягкая… Амдилаз лежит в ней, такой маленький, совсем ещё ребёнок…

Зариваль услышал шум, подошёл к старику и спросил:

– Что-то случилось с Амдилазом? Где он?

– У большой нивы… где Мгуртал нынче пасёт козы… лежит… без движения, – запинаясь, ответил старик.

Зариваль отобрал четырёх человек, взял смотрителя посевов и поспешил с ними на поле. Когда до нивы оставалось меньше сотни шагов, старик указал на место, где он нашёл тело. Зариваль не удержался, побежал к нему, упал возле него на колени, прижал голову к его груди, прислушался к ударам сердца, но ничего не услышал. В отчаянии он схватил его за плечи, приподнял и потряс. Голова юноши безжизненно повисла, а на выходящих из носа и ушей потемневших полосках крови появились свежие струйки. Зариваль остановился, аккуратно положил тело на землю, поднялся, поручил двум землепашцам прочесать местность, а сам стал осматриваться.

Землепашцы тщательно исследовали поле и пастбище на добрых две сотни шагов от тела, но вернулись ни с чем – не обнаружили никаких посторонних предметов, никаких свидетельств, прямо или косвенно указывающих на причину и виновников смерти, только многочисленные отпечатки козьих копыт на ближайшем холме.

– Нужно найти Мгуртала и расспросить, утром он здесь пас коз, мог что-то заметить, – предположил Зариваль и велел одному из односельчан найти его и привести к нему.

Остальные наломали веток в ближайших зарослях кустарника, сплели носилки, положили на них тело и понесли в деревню.

У входа в Мдарахар их ждала толпа взбудораженных сородичей. Впереди всех, не зная, верить злым слухам или не верить, стояли родители Амдилаза. Женщины встретили носилки настороженным молчанием, убедились в правдивости молвы и запричитали, мужчины понурили головы, и многократно увеличившаяся процессия потянулась в деревню.

Зариваль уведомил о несчастье членов совета и послал к месту трагедии самых опытных охотников, поручив им выяснить причины происшествия. После тщательного осмотра они пришли к заключению, что следы и предметы, имеющие прямое либо косвенное отношение к смерти, отсутствуют, возле тела не было ни диких зверей, ни человека. Отпечатков, оставленных ещё одной парой ног, не заметили – из-за твёрдой почвы и примятой односельчанами травы обнаружить их не представлялось возможным.

Совет расспросил смотрителя посевов, ничего не выяснил и решил дожидаться возвращения Мгуртала: «Козьи следы на холме говорят, что он был рядом, следовательно, мог что-то увидеть, по крайней мере, услышать.» Никто не допускал мысли, что тот причастен к убийству. Никто не мог и предположить, что человек способен поднять руку на человека и лишить его жизни.

Землепашец, посланный на поиски Мгуртала, вернулся ни с чем. Стадо стояло там почти четыре дня, изрядно истоптало землю и ощипало зелень, следы копыт уходили во всех направлениях и поворачивали назад. Сколько он по ним ни ходил, неизменно возвращался к загону, сколько ни кричал, ответа не слышал. Сумерки помешали ему тщательней проверить направление широкой низины, но путь к ней сложный, чреват опасностями, маловероятно, что хорошо знающий местность Мгуртал мог решиться идти в сторону многочисленных болот и трясин.

Собравшиеся у Нистаруна жрецы и старейшины свели воедино известные им события этого дня, в двух разных происшествиях заметили много общего и, обеспокоенные собственным выводом, поневоле связали их в одно. Дежурившие у дома Нистаруна односельчане услышали о подозрениях, встревожились сами и растревожили деревню. В загадочной смерти одного и необъяснимом отсутствии другого скрывались странность и таинственность. Произошедшие в одном и том же месте, в одно и то же время, они с очевидностью цеплялись друг за друга, как колючие ветви кустарника цепляются за одежду путника, упрямо продирающегося сквозь густые заросли. Это приводило к мысли, что Мгуртал должен иметь какое-то отношение к смерти Амдилаза и, несомненно, может пролить свет на обстоятельства трагедии, но спустившаяся на землю ночь и отсутствие пастуха отодвигали разрешение загадки, как минимум, до завтрашнего утра.

Мдарахару предстояло пережить беспокойную ночь. В сердца его жителей закралось преследующее их даже во сне предчувствие беды, уже присутствующей, но до поры остающейся безымянной.

Глава III

В то время, как в деревне после известия о смерти Амдилаза и безрезультатных поисков пропавшего Мгуртала воцарилось беспокойство, его виновник вёл животных в противоположную от неё сторону – почти весь остаток дня он шёл без остановки, ничего не замечая, не обращая внимания куда идёт, не смотря себе под ноги и не думая о последствиях. Значимость его мыслей была несоизмеримо важнее всего, что он до сих пор знал, среди чего жил, что считал важным, к чему стремился, чем дорожил. Проявившееся ощущение собственного существа будоражило: «Мгуртал осознаёт себя!», – восторженно думал он. «У меня есть чувства и есть мысли! Это – мои собственные чувства и мысли, которые я думаю сам! Никто не вправе указывать мне, как думать, что думать, о чём думать! Это – моё, личное! Это – моя собственность! Никто не посмеет сказать мне: отдай их общине – они неотчуждаемы! Я связан с ними теснее, чем со своими руками и ногами. Теперь я точно знаю: у меня есть то, что принадлежит лично мне, и больше никому! Сегодня я обрёл родного брата – живущее во мне мыслящее существо. Сегодня я узнал, что он только мой – думает и чувствует для меня. Он ожил, вырос и наполнил меня достоинством! Сегодня я стал иным человеком! Я раскрылся, как раскрывается цветок. Это существо – я сам! Теперь у меня есть моё личное Я! Отныне Мгуртал говорит себе: Я!» Чувство приобретения, о котором он до сих пор не мог и мечтать, приводило Мгуртала в глубочайший восторг. Он окунулся в него с головой, забыв о всём на свете. Смерть друга лишь единожды мелькнула в его воспоминаниях случайной далёкой бледной тенью и пропала, заглушенная мощным воздействием проявившейся личности.

Мгуртал долго ещё шёл бы в неизвестность, мыслями и ощущениями витая далеко за пределами пасмурной атлантической действительности, если бы на его пути не попался вероломно спрятавшийся в траве камень. Гигант пнул его больной ногой, упал словно подкошенный, закачался по земле, схватившись обеими руками за ушибленный палец, чтобы хотя бы немного ослабить сильнейшую боль, а когда она притихла, поднялся и стал ошарашено оглядываться по сторонам, попутно соображая, где находится. Оказывается, он направлялся в сторону гор и уже добрался до хорошо знакомых мест, куда раз в два года, ближе к осени, приходит один из жрецов в сопровождении трёх-четырёх носильщиков, чтобы пополнить запасы растущей здесь в изобилии целебной травы. Года три назад он побывал в одном из таких походов, и сейчас знал, куда его занесло.

Вечерело. О возвращении в деревню не могло быть и речи. Потускневшие горные изгибы говорили о близости ночи, и о том, что пора позаботиться о ночлеге. Сбившиеся в кучу козы всем своим видом показывали готовность укладываться спать, активным оставался только старый опытный вожак, прогуливающийся вокруг стада. К счастью, болота остались позади, они давно шли раскинувшейся во все стороны равниной. Это хорошо, хищники будут видны на большом расстоянии, плохо то, что рядом нет источника воды и какого-нибудь укрытия, но делать нечего, придётся ночевать здесь. Вынужденный странник глубоко вздохнул, опустился на колени и принялся рвать траву для постели. Пришёл в себя и его желудок, напоминая о своей потребности и жалуясь, что за весь день он получил лишь несколько жиденьких пучков зелени. Сцеженное у коз молоко частично приглушило остроту голода, однако ощущение пустоты осталось. Пока Мгуртал готовил постель, выбирал покладистых коз и сцеживал молоко, на землю опустилась темень. Он ощупью обошёл стадо, нашёл приготовленное для ночлега место и завалился спать.

Ему нечасто приходилось ночевать на открытом воздухе. Из-за опасности попасть в лапы зверя мдарахарцы не брали молодёжь в дальние походы, поэтому те четыре ночёвки в чистом поле, в которых он побывал, оставили о себе наилучшие воспоминания. Усталость и долгий переход требовали отдыха, казалось, сон висел на кончиках ресниц, и всё же, что-то мешало окунуться в сновидения, потихоньку, незаметно отодвигая его дальше и дальше.

Вначале он просто лежал с сомкнутыми глазами, с удовольствием растянувшись на свежей траве, принюхиваясь к россыпям запахов и терпеливо дожидаясь скорого наступления сна – увы, его не было и в помине, затем стал менять положение, переворачивался с боку на бок, иногда приподнимался, подбивал подстилку, ложился поудобней, и всё же, вопреки ожиданиям, результат получался обратный – тело становилось бодрее, глаза с лёгкостью открывались, смотрели в кромешную темноту, с усилием закрывались, искали хотя бы малейшие признаки сна, не находили и опять открывались, бессмысленно таращась в ночную пустоту. Через какое-то время на смену бессоннице пришло нечто невероятное – в его мышцы начала вливаться энергия, а тело наполнялось желанием действий. Сопротивляясь наплыву небывалой активности и струящемуся по телу приливу сил, Мгуртал упорно пытался уснуть – зажмуривал открывающиеся глаза, обхватывал руками голову, накрывал травой лицо, даже втирал в кожу лба травяной сок – жрецы рекомендовали применять его при бессоннице, но потуги были напрасны. Устав бороться с бодростью, гигант разочаровано замычал, раскинул руки в стороны и сжал кулаки – они ощутились двумя огромными валунами, загудели от напряжения и сконцентрированной в них мощи, и отозвались в нём чувством всесилия. Он зарычал, вскочил на ноги, вскинул руки вверх, упал на колени и стал размашисто бить кулаками землю. Волны от ударов глухо раскатывались по спящей почве, заставляя коз встревожено поднимать головы и испуганно поводить ушами, а Мгуртал предавался сладостному чувству всемогущества, остервенело вбивая кулаки в землю, представляя себя несокрушимым мировым вершителем, огромным и вечным, как виднеющиеся на горизонте горы. Однако через некоторое время боль от ударов и усталость напомнили ему, что он остаётся обыкновенным человеком. Гигант упал на спину и попытался успокоиться, но о покое не могло быть и речи – кровь неслась по сосудам со скоростью ветра, превращая тело в бурлящий круговорот энергии, пульсирующий в членах жаждой действий, отдающей в голове бухающими ударами.

Приступы активности продолжались чуть ли не всю первую половину ночи. Неведомая сила раз за разом поднимала его на ноги, заставляя послушно вскакивать, угрожать невидимому противнику кулаками, сотрясать землю, кататься по траве, тревожа безмолвствующее поле и ужасая козье сообщество громогласным рёвом. Порядком накричавшись и устав, он опрокидывался на спину и замирал, дожидаясь, пока несущаяся по сосудам кровь, неустанно насыщающая тело силой, не переполняла мышцы рвущейся наружу мощью и его не накрывала очередная волна активности. Поле опять оглашалось рычанием, земля содрогалась от сыпящихся ударов, а мышцы звенели от напряжения и сокращались до такой степени, что, казалось, вот-вот лопнут.

Мысли о ценном приобретении оставили Мгуртала, когда он споткнулся о камень. Вернувшись в настоящее, он помышлял лишь об отдыхе для своего тела, его не интересовали ни происхождение энергии, ни её природа, однако, если для него причина бессонной ночи покоилась в нём самом, то для коз она исходила из внешнего мира, от хорошо знакомой им особи, до настоящего времени ничего подобного не обнаруживающей.

Козы впервые увидели странное поведение существа, которое всегда считали разумным, очень ему удивились, но ещё больше испугались. Они жили с ним всю свою жизнь, знали его повадки, изучили весь перечень совершаемых им действий, могли без труда распознать их цель и последовательность, но этой ночью произошло что-то невероятное, человек повёл себя так, будто хотел загнать обратно в землю уже выросшую траву. «Зачем он это делает?» – задавались они вопросом и не могли на него ответить. Самым сообразительным из них считался вожак стада, старый опытный козёл, но и он, поставленный Мгурталом в тупик, только напряжённо всматривался в его сторону и ждал наихудшего…

Эта ночь выдалась самой беспокойной в довольно однообразной и короткой козьей жизни. Животные не понимали, почему хорошо знакомый человек лупит землю и рычит, угрожая им расправой, как это обычно делают хищники, а старый вожак устал испуганно трясти длинной бородой, вскакивать, бегать вокруг стада, прислушиваясь к мгурталовым выходкам и вздрагивая всем телом от глухих ударов его кулаков. Вожак много повидал на своём веку, получил большой опыт в бесконечных схватках с претендентами на высокую должность предводителя стада и щедро им делился с подрастающей молодёжью, ежедневно участвуя в воспитании возмужавшего поколения. Благодаря прытким ногам и везению, он не раз успешно спасался от хищников, а однажды лишь чудом избежал наглой смерти, оставив в волчьих зубах клок своей шкуры, о чём свидетельствовала отметина на правой задней ноге, но слушать такие выступления ему ещё не приходилось, к тому же ночью, во время законного сна. Зачем человек так себя ведёт, вожак не выяснил, но он знал наверняка, что дальний путь и поздняя ночь требуют отдыха, и они имеют на него полное право. После второго или третьего мгурталового приступа вожак уже не ложился, только самоотверженно носился возле своих подопечных, не зная, куда подевать трепещущее от страха стадо, и куда спрятаться самому, а когда наступила долгожданная тишина, он постоял, услышал равномерное дыхания источника беспокойства, убедился в отсутствии опасности, лёг, свесил набок тяжёлую голову и задремал.

На рассвете Мгуртал с большим трудом встал, поднял коз и пустился в обратный путь. Ему очень хотелось есть и пить. Жажду он, с горем пополам, утолил, слизывая с травы капли утренней росы, но голод заглушить было нечем. Пустой желудок гнал вперёд сильнее пастушьего кнута. Широкую низину они прошли быстро, за ней потянулись вязкие топи. Измученное ночным бодрствованием тело ныло, отпустившая днём подвёрнутая нога с ушибленным пальцем болела пуще прежнего, недоеные со вчерашнего утра козы норовили разбежаться по сторонам. К вышеперечисленным неприятностям прибавлялась ещё одна, тревожившая больше остальных – он никак не мог вспомнить детали вчерашнего дня. Из произошедшего накануне припоминалось одноединственное впечатление яркого, озаряющего чувства воссоединения с собой, остальное исчезло, не оставив и следа. Ощущалась не просто пропажа, скорее постыдное воровство – будто кто-то прикрыл ценнейшее приобретение тёмной накидкой и унёс в неизвестном направлении.

Показавшаяся верхушка святилища обрадовала усталого, голодного Мгуртала как никогда. Приободрённый близостью дома, он погнал стадо не на временный козий постой, расположенный на другом конце деревни, а на ближайший хоздвор.

В Мдарахаре его ждали с нетерпением. Старейшины с утра пораньше отправили на розыски пропавших четыре группы односельчан, наказав им повнимательней осмотреть направление широкой низины, и узнали, что козьи следы ведут к болотам. Эти болота были не опасны для жизни, но занимали слишком обширную территорию, обследование которой было не под силу такому количеству людей. Совет решил, если Мгуртал со стадом не вернётся до обеда, во второй половине дня, после прощания с Амдилазом, идти на поиски всей деревней.

Мдарахар встревоженно гудел, то тут, то там на его улицах собирались кучки односельчан, обсуждали последние события, высказывали соображения, делились предположениями, расходились и опять сходились, в другом месте, в другом составе, но с прежними темами разговоров, без устали вновь и вновь обговаривая тревожные новости, и единственным, что отчётливо звучало в этих беседах, выделяясь на фоне туманных догадок и предположений, было выражение ощущения неизвестной по происхождению большой по значимости потери, ощущение, что где-то случилось что-то ужасное, и эта неизвестность действовала на мдарахарцев особенно устрашающе.

Прошедшую ночь Свидамиль перенесла тяжело. С момента, когда ей стало известно о пропаже сына, и до сегодняшнего утра, она не находила себе места, тщетно силясь представить, что могло быть причиной его отсутствия. В голове переворачивались ворохи мыслей о громадных крылатых чудовищах и их страшных спутниках, огромных стаях кровожадных волков, а душу глодал неразрешимый вопрос: неужели её сын, вместе со стадом коз, стал первой жертвой ненасытных тварей? Она отгоняла скверные мысли, убеждая себя в том, что звери не могли прийти и уйти незамеченными – кто-то бы обязательно их увидел. Довод казался убедительным, на короткое время сердечная боль отступала, затем вставал следующий вопрос: если не звери, то кто? На этот вопрос ответы отсутствовали, взор невольно обращался к Амдилазу и ползущей по Мдарахару молве о странном стечении обстоятельств, в душу закрадывались тревоги, подозрения, догадки, опасения, она пыталась переключиться на текущие дела по дому, но к ней тихой поступью подбирались знакомые мысли о драконах и пускались по протоптанной дорожке.

Возвращение Мгуртала первыми заметили играющие на поле дети:

– Мгуртал идёт! Мгуртал вернулся! – громко закричали они, указывая пальцами на появившееся вдали стадо и хромавшего за ним пастуха.

Услышав о возвращении сына, Свидамиль выскочила в поле, надеясь встретить его невредимым и развеять бередившие душу тревоги. Стадо приближалось. Козы узнали родные пенаты и бежали трусцой, блея радостным нестройным хором, а за ними, едва поспевая, ковылял Мгуртал. Свидамиль поспешила ему навстречу, но далеко впереди неё, быстро приближаясь к стаду, шли жреческие посыльные и пастухи. Она увидела, как его остановили, вероятно, что-то сказали, обступили с трёх сторон и повели в деревню, а пришедшие ему на смену два пастуха стали поворачивать стадо в сторону временного постоя, откуда они вчера вышли. Мимо Свидамиль прошла вереница женщин с покачивающимися на спинах в такт ходьбе молочными мехами. Встретившись с Мгурталом и посыльными, они сошли с тропинки, пропустили их, вернулись обратно и пошли за стадом.

Мгуртал не понимал, почему посыльные встретили его далеко в поле, обступили и ведут к старейшинам, по какой причине у деревни собралась толпа глазеющих на него сородичей. Увидев мать, он с удивлением посмотрел на её грустное лицо, но ничего не спросил и не сказал, Свидамиль также промолчала. Происходящее не давало возможности поговорить, а ей очень хотелось узнать, почему он отсутствовал дома, по какой причине и где всё это время пропадал – сердца матери болело от одной мысли, что родной сын мог быть причиной страшного преступления, кровавым пятном нависшего над её седеющей головой.

Всю дорогу жреческие посыльные молчали, не смея вторгаться в область, выходящую за пределы их прав и познаний, безмолвствовал и Мгуртал, не считая нужным задавать лишние вопросы. В деревне чувство голода стало мучить его ещё сильнее, но он терпел, покорно следуя с посыльными и зная – так или иначе, эта задержка будет недолгой.

Чтобы войти внутрь дома хранителя преданий, Мгурталу пришлось пригнуться – устроители входного проёма не предполагали, что в него будут входить люди такого роста. Провожатые ввели его в светлицу и вышли. Присутствующие поприветствовали гостя вставанием, Нистарун спросил, как он себя чувствует, усадил на своё место, встал напротив и объяснил:

– Пусть Мгуртал не удивляется, что посыльные наказали ему идти к Нистаруну. Вчера в деревне произошло в одночасье ужасное и непонятное событие – смотритель посевов нашёл Амдилаза мёртвым. Он лежал у дальнего поля, граничащего с временным козьим постоем. Зная, что ты выпасал там коз, мы искали тебя, чтобы спросить – может быть, ты кого-то видел, либо слышал какие-то звуки?

Мгуртал сидел с каменным выражением лица: нет, он ничего не слышал, никого не видел, ничего не знает – да, конечно же, Мгуртал был там с утра, а затем ушёл – возможно, Амдилаз пришёл позже, когда он уже увёл коз на новое пастбище.

– Но зачем тебе понадобилось уводить гурт? – недоуменно спросил Зариваль, – возле постоя ещё вдоволь сочных трав, и – что заставило остаться в поле на ночь?

– Не огляделся, как стемнело, – коротко ответил пастух, – вот и заночевал, где придётся, а ушёл потому, что козы отказались есть истоптанную траву.

В поиске ключа к разгадке старейшины вновь и вновь спрашивали Мгуртала, где он пас коз в первой половине дня, что слышал, видел, внимательно слушали ответы, всматривались в глаза, но ни в нём, ни в его ответах, не находили ничего, кроме неясностей. Возможно, так и было – он ушёл, Амдилаз пришёл, и то, что с ним произошло, из-за большого расстояния, кратковременности или бесшумности, до него не долетело. Старейшины не знали, что думать – вместо света они получили потёмки и много дополнительных вопросов. Ничего не добившись, Мгуртала отпустили домой и разошлись сами – дел у каждого было невпроворот.

После разговора с Мгурталом Нистарун направился в свой прежний дом, в котором проживал его средний сын, убедиться в готовности к церемонии прощания и в последний раз посидеть рядом с внуком.

Он быстро прошёл улицу, вошёл во двор и сразу же сильно замедлил шаг, преодолевая неведомое сопротивление. Занятый грустными мыслями, он поначалу не обратил на него внимания, приняв за нередко задувающие к ним океанические ветры, однако, вскоре выявилось, что сопротивление исходило не от дуновения ветра – оно обладало вязким, обволакивающим характером, напирая с силой стремительного течения реки. Обнаружив удивительное явление, хранитель удивился: «Что это может быть? Почему родной порог не пускает меня к родительскому крову?» Но стоило ему поднять голову и посмотреть на крышу дома, как вопрос разрешился сам собой. «А ты изменился, – подумал он. – ты уже не тот дом, куда всегда спешил Нистарун, где его встречали радость и благополучие. Отныне ты стал обителью скорби, на это указывает пылающий над тобой огненный знак, символ печали, извещающий, что здесь поселился новый хозяин, и установленная им первая метка требует, чтобы мы преклонялись пред его могуществом, проникшим в нашу жизнь посредством этой смерти.» Засмотревшись на яркие линии рогатого символа, Нистарун невольно остановился: «Торжествуешь победу? Знаю, наша скорбь даёт тебе повод для радости. Твои успехи и впредь будут вырастать из наших болей, а нам придётся привыкнуть к ним, смириться с поражениями и научиться жить против непрерывного течения твоих губительных очарований. С этой поры вся наша жизнь станет сплошным преодолением выстраиваемых тобой препятствий. И так будет до наступления следующего испытательного периода – до осознания себя, понимания своей сущности, своей миссии, смысла своего существования…»

Двери были открыты настежь. В очаге напротив входа тускло мерцали угли, в доме неслышно ходили люди, слева виднелась часть плетёнки и ноги лежащего на ней внука. В проёме показалось несколько уходящих односельчан. Нистарун молча пропустил их и вошёл внутрь. Покрытое белым полотнищем юное тело покоилось на плетёнке на полу, вокруг него сидели и стояли убитые горем сородичи.

Заглядывал ли кто в сердце матери, стоящей у неподвижного тела своего сына, ещё вчера здорового, активного, полного сил, надежд, намерений? Видел ли кто сердце отца, застывшего у бездыханного тела родного ребёнка, радовавшего его своей сноровкой, отзывчивостью, смекалкой, первого помощника в ежедневных делах? Что чувствует человек, потерявший самое ценное в своей жизни? Опустошённость! При потере близкого человек ощущает внезапно образовавшуюся пропасть – бездонную, необъятную, страшную внутреннюю пустоту, приобретающую внешние признаки в отсутствии привычной, устоявшейся, прочной опоры. Проникшее в душу семя смерти поражает ростки жизни и порождает паралич, пустоту. Цветущий мир враз тускнеет, обесцвечивается, сжимается, съёживается до размеров горчичного зерна. Кажущиеся дорогими вещи в одно мгновение теряют ценность и смысл, их краски блекнут, а значимость исчезает. Наступает час переоценки. Это – полноправный час Бога, время, когда Он свободно и открыто вступает в человеческую жизнь, предлагая принять истинные мерила ценностей, а людям предоставляется возможность протянуть руку, взять предложенное, совместить свои мерки с непреходящими и увидеть разницу. В часы откровения раскрываются сокрытые злобой дня илюдскими желаниями тайны, одна из них указывает, что нескончаемое множество самых необходимых вещей – всего лишь жалкое приложение к тому, что составляет главное счастье людей, что занимает в их сердцах важнейшее место – к человеческому общению, к слиянию их душ, к каждому мгновению, проведённому вместе. К сожалению, понимание истинной ценности часто постигается людьми слишком поздно. Они живут, словно в полудрёме, и просыпаются, когда этой ценности уже нет! Чувство радости, возникающее даже не от близости тел, не от физического присутствия рядом, но от осознания, что он живёт с тобой на одной земле, дышит одним воздухом, смотрит в одно небо – укрепляет человека, делает сильнее. Понимание, что он навсегда покинул этот мир, и ты уже никогда не увидишь родных глаз, не услышишь ласкающего слух голоса, не возьмёшь за руку – подавляет душу, ослабляет тело, отнимает отпущенные для жизни земные дни. С этой потерей примириться труднее всего, её можно заглушить, ослепить, попытаться от неё убежать, однако, она навсегда остаётся в сердце и живёт в его глубинах до последнего вздоха.

Присев на край скамьи. хранитель смотрел на внука, на людей, слышал приглушённый говор, но его мысли витали далеко отсюда: «Много ли времени минуло с тех пор, как ты на четвереньках исследовал мир, норовя забраться в самые труднодоступные места? Мне кажется, это было вчера, но твои годы возражают. Сколько лет мы провели вместе, испытывая потребность друг в друге, ты – утоляя свою любознательность, твой дед – удовлетворяя юную пытливость? Конечно, Нистарун скажет – очень мало, ведь сейчас он испытывает жгучее желание вернуться обратно, продлить прожитое хотя бы на один миг, но ты обязательно спросишь: «Деда, а зачем? Что тебе даст этот миг, если не хватило целых двадцати годов?» Его голова невольно опустилась. «Ты прав, мой мальчик, – с горечью подумал он, – действительно, иногда кажется, что один миг может стоить полных двадцати лет, в течение которых ты радовал нас своим присутствием, а мы удивлялись твоему благонравию, находя его несвойственным юности. Ты нас покинул, вместо тебя в доме поселилось горе, и с этого дня оно станет нашим постоянным спутником. Чем его можно измерить? Как определить характер боли, большая она или удушающая, высокая или режущая, колющая или угнетающая, разрывающая или глубокая, обжигающая, подавляющая, изламывающая, изъедающая, иссушающая? Если свойства и характер физической боли у людей родственны, а её глубину и силу – отчасти – можно определить, душевная боль не поддаётся ни измерениям, ни характеристикам, правда, её пытаются описать, однако, она всегда индивидуальна, каждый познаёт её по-своему, а переживший поражается, сколь она многолика, безгранична, всеобъемлюща и всепоглощающа, – Нистарун вздохнул. – Увы, мой мальчик! Как бы нам ни хотелось, горю войти не запретишь, уже вошедшее не выгонишь, и убираться прочь ему не прикажешь. Горе своевольно – оно всегда входит без спроса, не предупреждает о своём визите, не стучится, не приветствует хозяев, не спрашивает: «Здравствуйте, мои дорогие! Можно ли к вам в гости?» – Оно смело открывает двери – оно взламывает их одним ударом, а если двери прочные и запоры крепкие, запросто сносит всю стену! Когда ему нужно войти, оно войдёт, и чем крепче устроена преграда, тем более значимую разруху учинит сей нежеланный гость.»

Всецело отдавшийся беседе с внуком Нистарун не задумывался ни о причинах смерти, ни о её виновнике, а в это время причинитель сидел дома, на полу напротив матери, и аппетитно уплетал пшеничную кашу. Они были одни. Арминдуг с Шиданаром с самого утра ушли на срочную починку загонов, ночью разгромленных растревоженными буйволами. Перебросившись с сыном несколькими ничего не значащими фразами, Свидамиль положила ему поесть, села на скамью и смотрела, как он жадно поглощает пищу. Если до встречи в поле она беспокоилась о нём и его здоровье, а увидев, обрадовалась, что он не изувечен, и успокоилась, дав себе отдохнуть от ночных тревог, то сейчас её сердце заныло от подозрения в причастности Мгуртала к смерти Амдилаза. Что-то в нём было не так, вместо того, чтобы рассказать матери о своих приключениях, как это было всегда, он только угрюмо буркнул: «Всё в порядке.» Она пыталась избавиться от своевольно пробравшихся к ней мыслей, но они уже закрепились и вели себя как хозяева, раз за разом подсовывая самые несуразные предположения, неопровержимо объясняющие непонятное поведение сына.

Мгуртал поел, сел на скамью, упёрся глазами в землю и сидел так до возвращения отца и брата.

Взглянув на сына, Арминдуг сказал:

– А вот и наша пропажа! Рад видеть невредимым. Сынок! У отца к тебе маленькое пожелание – если ещё раз задумаешь исчезнуть, будь добр, шепни матери, что тебя не будет, а то она целые сутки места себе не находила, – и попросил Свидамиль. – Дай нам своей вкусной каши.

В ответ Мгуртал приподнял голову, метнул в него недовольным взглядом и вернулся в прежнее положение, а Свидамиль засуетилась возле каменной ёмкости. Вскоре на полу появилась миска с кашей. Арминдуг с Шиданаром сели возле неё и активно заработали деревянными черпалками. Поевши, они переместились на скамью возле Мгуртала и заговорили о хозяйских делах.

С улицы стали долетать голоса и раздаваться звуки многочисленных шагов. Шиданар навострил слух, выбежал из дома и сразу же вернулся:

– Люди идут к Амдилазу.

Свидамиль, Арминдуг и Шиданар тотчас отправились на вторую половину. Вернувшись, переодевшийся в чистую белую рубаху Арминдуг застал Мгуртала в прежнем положении и спросил:

– Ты слышал? Народ идёт прощаться с Амдилазом.

Тот не пошевелился. Подошёл Шиданар, затем Свидамиль, Арминдуг шагнул к выходу, остановился, обернулся и переспросил:

– Так ты идёшь или остаёшься?

– Иду, – поднимаясь, нехотя ответил тот.

Он чувствовал насторожённость, скрытое недоверие и холод отчуждения, но его, приученного к одиночеству, умеющего не обращать внимания на то, что непосредственно тебя не касается, это волновало мало. В настоящее время Мгуртала занимало совершенно другое, более существенное, более важное – сквозь плотную завесу бессознательности к нему прорывались мощные образы зарождающейся самости, наполняли душу собственной значимостью и активно вытесняли постороннее – всё, происходящее вокруг него.

Юношей, стоящих на пороге зрелости, в Мдарахаре хоронили редко, чаще приходилось погребать детей и стариков. Взрослые погибали от несчастных случаев, в основном на охоте, в лапах рассвирепевшего зверя, дети мёрли от болезней, старики – от бессилия и бремени прожитых лет. Погребальные церемонии зависели от возраста, положения покойного и, изредка, причины смерти. Детей хоронили тихо, проводили установленные процедуры и зарывали в землю в присутствии узкого круга близких родственников. Стариков в последний путь провожала вся деревня, вспоминали лучшие дела, перечисляли добродетели и предавали усопшего земле. Жрецов всегда сжигали на кострах, иногда жгли и старейшин. Так было принято испокон веков, и никто не задавался вопросом, почему одни идут в землю, а другие взлетают вверх, растворяясь в воздухе. Хотя – вполне возможно, они знали, почему.

С тех пор, как Амдилаза принесли в родительский дом, там воцарилась тишина, час од часу нарушаемая приглушенными звуками, шёпотом, жалобными причитаниями, глубокими вздохами и всхлипываниями. Тихо стало не только в этом доме – жители всего Мдарахара умолкли, насторожённо прислушиваясь к гулкой поступи вошедших в деревню перемен, выжидая, чем они для них обернутся – улучшат или ухудшат жизнь, принесут облегчения или обеменения, дадут прибыток или отнимут уже добытое, сколько прибавят, много ли убавят…

Народ, собравшийся на подворье и прилегающей к нему части улицы, терпеливо ожидал начала похорон. Со стороны святилища послышались голоса жреческих посыльных, призывающих пропустить возвещающих слово Бога. Люди расступились, и жрецы проследовали на совершение короткой церемонии прощания с родным очагом.

Если событие смерти всегда окрашено одним мрачным цветом, то её лик и поведение непостоянны. Смерть проникает в душу вместе с печальным известием и беспощадно терзает её, не давая опомниться. Насытившись человеческой болью, она добреет, умиротворяется и отступает, позволяя душе передохнуть, затем улучает подходящий момент и набрасывается вторично. Она хорошо знает, что весть о смерти вырывает из живой души частицу родного существа, непосредственно ей не принадлежащую, но имеющую в ней свою долю, обитающую в ней в часы своей жизни. По сути, человеческая близость состоит во взаимопроникновении душ, в укоренении одной души в другой. Знание о том, что та душа покинула земной мир, совершает действие, подобное рассечению целого, а следующее за ним душевное переживание соответствует тому, что чувствует живая плоть, от которой оторвали значимую часть. Не желая мириться с потерей, душа ищет недостающее, не находит и терзается, чувствуя себя брошенной.

Родные Амдилаза нашли утешение в застывшем человеческом теле и перестали замечать неправдоподобность убаюкивающего состояния временного примирения. Близкий облик создавал обманчивое ощущение его присутствия здесь, рядом, притуплял горе, но проникшие в дом голоса жреческих посыльных встревожили их, напоминая о наступлении часа символического расставания. Пришло тяжёлое пробуждение и ожидаемый вестницей час вторичной атаки. Горькая, ужасающая действительность заставила родных прозреть. Они обступили тело, устремили взгляды на неподвижное лицо и так стояли, не в силах от него оторваться. Появление жрецов породило в их душах смятение, осознание безвозвратности случившегося и невосполнимости потери обрушились на них с новой силой, а страшные слова: «Амдилаз прощается с родным кровом и уходит из него навсегда!» – потрясли, вырвали из состояния полудрёмы, ввергли в отчаяние. Безудержно зарыдала мать, скупые слёзы потекли по щекам отца, возопил весь Мдарахар, изливая во вселенную полноводные фонтаны обострившейся сердечной боли, мощными душевными порывами взлетевшей на самые высокие небесные вершины и во мгновение ока переполнившей чаши сострадания, вызвав у тамошних жителей искреннее сочувствие к человеческому горю.

Церемония прощания завершилась. Четверо крепких односельчан положили плетёнку на носилки, взялись за ручки, взвалили себе на плечи и понесли бездыханное тело прочь от родного очага, к месту восхождения в вечность – туда, где Амдилаз много раз с надеждой смотрел на затянутое серыми тучами небо, ожидая появления нисходящих на землю вестников Всевышнего.

Пропавшую молодую жизнь оплакивала вся деревня – вся, кромелучшего друга. С самого начала церемонии Мгуртал держался подальше от тела, но всё же ему пришлось к нему приблизиться. Жрецы сказали положенные слова, прочитали молитву, объявили Амдилаза достойным взойти на небо и, памятуя о многолетней дружбе с Мгурталом, предоставили последнему право зажечь погребальный костёр. Деваться было некуда, он взял факел, подошёл к копне дров и машинально взглянул на тело – беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы разглядеть безмятежное лицо покойного. Мгурталу на миг показалось, что он крепко спит – если его хорошенько толкнуть, он проснётся, соскочит с высокого помоста и скажет: «Здравствуй, друг! Амдилаз рад тебя видеть!» – Но этого не произошло. Представление как возникло, так и исчезло, однако память Мгуртала ожила. Перед его глазами в одно мгновение вспыхнул эпизод вчерашней встречи, вначале показалось лицо – как сейчас, спокойное, не успевшее ни удивиться, ни почувствовать страха, с полураскрытыми, готовыми что-то сказать губами, затем вид со спины и, наконец, затянувшееся топтание на месте, сыпящее болезненными, прокалывающими насквозь оскорблениями. Он вспомнил! Совладав с собой, Мгуртал обошёл костёр, поджёг вязанки сухого хвороста, отдал факел Гурмгалу и отошёл. Блики языков пламени скрыли от поглощённых горем односельчан изменившееся выражение его лица. Равнодушие к окружающему исчезло, из-под густых бровей пробилась живая смесь боли и гнева, ему стало не по себе, захотелось уйти с места, принёсшего неприятные воспоминания, но он должен быть здесь, вместе со всеми. Мгуртал вернулся назад, засмотрелся на горящий костёр, и уже начинал успокаиваться, как до него, откуда-то издали, стал доноситься чей-то голос, говорящий, что перемены, произошедшие в нём и где-то ещё – он даже не пытался выяснять, где это могло быть – соединились и полностью изменили прежнее течение жизни. Словно подтверждая сказанное, из покрытой непроглядным туманом бездны будущего – в настоящее – прорывались едва улавливаемые взглядом скользящие змеевидные образы, в корне отличающиеся от всех, ему известных, и рождалось предощущение их присутствия, показывающее, что уже здесь и сейчас, среди ничего не подозревающих мдарахарцев, ожидая назначенного часа, незримо витает их судьба, свёрстанная и готовая действовать.

Огонь полыхал в полную силу. Из бушующих языков пламени то и дело вырывались стремящиеся ввысь стайки быстрых искр. Оторвавшись от жаркого материнского тела, они сразу же принимались плясать, радуясь обретённой независимости, но вскоре гасли и пропадали из виду. Мгуртала захватило их устремление на волю, сердце забилось чаще – всей душой он был с ними, ему казалось, что им не хватает самой малости, нужно лишь чуточку сильнее оттолкнуться, и тогда уже никто и ничто не сможет ни остановить их движения вверх, ни потушить яркого блеска ликующей свободы. Он представил себя там, среди танцующих искр, и подумал, что у него точно хватило бы сил долететь до верхнего неба. Эта мысль его пленила, ему так захотелось сбросить оковы, воспарить на невиданную высоту и наслаждаться там свободой, что он даже встал на цыпочки – и понял, чего хочет: свободы.

Среди собравшихся на лужайке была ещё одна душа, остро чувствующая безвозвратность ушедшего времени, живо ощущающая, что, помимо тела внука, огонь пожирает весь предыдущий этап жизни старого Мдарахара, а может, и всех атлантов. Нистарун узнал причину произошедшего, испытав небывало агрессивное воздействие на святая святых человеческого существа – на свою душу. Сегодня – свершилось! Вчера утром, поднявшись с постели, он ощутил странную внутреннюю тишину, напоминающую затишье перед бурей. Оставленная без присмотра природа замерла в ожидании грядущих событий. С утра и до получения известия о смерти внука он гадал, что бы это могло значить, но,услышав сопровождающее весть движение, похожее на шум многочисленных крыльев, понял: руками человека свершилось деяние зверя. От него не ускользнуло изменение равновесия невидимого царства, отныне подпавшего под влияние могущественных сил, но остались скрытыми совершаемые ими последствия. Новые хозяева упрочили своё положение между создателем и созданием, соткали, а теперь готовились вшить между мирами дополнительный многослойный холст зеркальной материи, нужный им для искажения видимости – их целью была фокусировка зрения человека на необходимой устроителям части пространства, с возможностью переориентации, переакцентировании внимания на любой из выбранных ими слоёв. До них никто такого не замышлял и не делал. Они произнесли новое слово в мироустроении, сотворив нечто вроде путеводной звезды, позволяющей создавать любые эффекты и вести людей в задуманном направлении. Им предстояло провернуть большое и сложное дело по внедрению перспективных технологий, с активным продвижением сопутствующих приспособлений, со сложной системой зонирования пространства, с нанесением контрольных отметок, точек перехода, размещений устройств приёма, передачи, задержки, блокировки и других средств, которые будут разработаны в будущем, а также, по выработке действенных инструментов влияния на зрение ведомого и средств постоянного контроля – всестороннего, всеобъемлющего контроля и детальнейшего анализа.

Нистарун был наслышан о мастерстве созидателя иллюзий, но не прозревал его методов работы, не ведал, что настанет час, и он, в результате хитроумных манипуляций, заставит одни действия человека замкнуться на других его действиях так, что тот не будет знать, где эта зависимость начинается, а где заканчивается. Человек окажется перед самостоятельно выдуманной неразрешимой загадкой – круговоротом неопределяемых перемен и их символом, танцующей рептилией. Непрерывное скольжение извивающихся змеиных колец создаст парадокс изменяющихся постоянных, человек пожелает понять их смысл, но не сможет даже отличить головы от хвоста. Задавшись поиском начал, он нагромоздит горы плодотворного мышления, произведёт превосходные теории, напишет уйму положительных заключений, подкреплённых безукоризненно вычисленными зависимостями с правильно построенными графиками, и всё же, практика их не подтвердит. Произойдёт конфликт точек зрения и первое разделение мнений. Естественно, победит теория, кажущаяся наиболее правдивой, но многие с ней не согласятся. Доказывая свою правоту, её противники будут хвататься то за один, то за другой участок гибкого тела, призывая считать его головной частью и началом всех начал, пройдёт время, кто-то из несогласных выявит ошибку, учение отметётся, ненадолго восторжествует второе, на него ополчится третье, затем придёт очередь четвёртого, пятого, шестого воззрений, заявляющих об окончательном разрешением наболевшего вопроса, предлагающих усовершенствованные, всесторонне обоснованные вычисления, истинность которых ни у кого не вызовет сомнений. За небольшой отрезок времени будут найдены, изучены и систематизированы основные направления или, как тогда их называли, концепции развития, в том числе такие, как учение о строгой произвольности постоянных случайностей, предположение о нестабильной устойчивости внутрипредметных соединений, теория о закономерной тождественности принципиально различных элементов, и многие другие. Все учения будут опираться на передовые методики исследований, использовать самые свежие, ещё не успевшие состариться, данные, и поражать современников глубиной умозаключений, однако они не решат задачу определения изменяющихся постоянных, как не решит её и неуклюжая попытка использовать комплексный подход, хотя некоторые объявят его триумфальным шествием гения мысли… Поиски продлится ровно до часа, когда человеку поможет сам Бог, послав луч света во мрак его души, но это будет в далёком, очень далёком будущем.

Нистарун скорбел. Он знал, свершившееся неизбежно, но надеялся, что произойдёт чудо, и беда пройдёт стороной. Не прошла! Вошла, и как – смертью его старшего внука!

Когда огонь завершал порученное ему задание, хранитель, со всей доступной человеку ясностью, понял, что чувствовал в свои последние дни его учитель, каково ему было – видеть пропасть на пути своего народа, лицезреть поражение всех атлантов, осознавать, сколь гибельны будут перемены и – в то же время – прозревать, сколь они неотвратимы и необходимы.

Глава IV

Зариваль знал, что нужно продолжать поиски виновника смерти, но не представлял, где и как его искать. Разговор с Мгурталом не выходил у него из головы. Он постоянно возвращался к его объяснениям, и с каждым разом все больше сомневался в их правдивости, всё больше находил несоответствий фактам в ответах совету и странностей в поступках рокового дня. Безразличие к происходящему, проявленное им на прощании с Амдилазом, только укрепило уверенность старейшины в том, что тот о многом умалчивает.

Решив проверить слова Мгуртала и подтвердить или развеять свои подозрения, Зариваль на следующее утро после прощания с Амдилазом взял землепашца, искавшего пастуха в день трагедии, и направился с ним к временному козьему постою. Видно, Арминдуг пришёл совсем недавно, из отворённой калитки выходили козы, а сам он находился внутри тесного загона, покрикиванием и хворостиной подгоняя к выходу замешкавшихся животных.

– Где будешь выпасать, – поинтересовался старейшина, когда тот подошёл поближе.

– Начну с поля возле речки, а там посмотрю, – ответил пастух.

Они пошли на поле вместе со стадом и Арминдугом, и увидели, что козы набросились на траву и уплетают её с превеликим аппетитом. Зариваль удивился:

– Оказывается, здесь хорошая пастьба?!

– А какой ей ещё быть? – ответил Арминдуг.

– Вчера выпасал здесь же? – спросил старейшина.

– Нет! Вчера водил к тем кустарникам, – указал рукой пастух, – козам очень нравятся их молодые побеги. Здесь выпасал вечером перед вчерашним днём.

– И они паслись?

– Ещё как! – улыбнулся Арминдуг.

Зариваль повернулся к землепашцу:

– Покажи, куда ты ходил?

Тот показал на местности. Оказалось, что там, где он побывал, трава хорошая. Зариваль решил проверить направление широкой низины. Они прошли примерно столько же, как до деревни, долго продирались сквозь густые заросли репейника, выбрались из них и сразу же стали погружаться в мягкую пружинистую жижу.

– Достаточно! Возвращаемся в деревню, – остановившись, сказал Зариваль.

Его подозрения подтвердились. Он не был здесь несколько лет, а наведавшись, убедился, что ничего не изменилось. Мгуртал явно что-то утаивает, и это наверняка связано с последними событиями, в противном случае, зачем он сюда ходил, какая необходимость была гнать стадо в пустынные места, где никто и никогда не выпасал коз и, тем более, идти за тридевять земель, если рядышком, чуть левее, обилие трав?

Вечером жрецы и старейшины опять собрались у Нистаруна. Об особой привязанности хранителя к Амдилазу знали все, и каждый, входя в дом, участливо спрашивал хозяина о самочувствии, тот кратко отвечал, что здоровье у него хорошее, а когда все собрались, сказал:

– Благодарю вас за заботу и сочувствие! Вы знаете, к каждому из вас Нистарун относится, как к брату, высоко ценит ваше внимание и наши братские отношения. Совсем недавно мы стали отличать: «родной брат», «не родной брат». Нистарун не усвоил этих приставок, Нистарун смотрит на это, как учили предки. Говоря о братстве, мы касаемся духовного, там степень родства отсутствует, там либо есть состояние общности, либо его нет. По своей сути, братство – это особая связь между людьми, её корни идут не от общих родителей, но от единения сердец, и прочность его нитей не зависит ни от настроения, ни от погоды, ни от времени года. Братство – это знание, что рядом есть человек, на которого можешь положиться безо всяких условий, не смотря ни на возраст, ни на положение, ни на расстояние, не учитывая, кто кому сделал больше добра, уделил времени, пошёл навстречу, уступил необходимое, быстрей откликнулся на просьбу; оно не допускает никаких расчётов, зачётов, вычетов, пересчётов, сверок, уточнений; оно не терпит гордости, бахвальства, превосходства, соперничества, насмешек, унижения, умаления, пренебрежения – там, где они возникают, братство прекращается. Как и вы, Нистарун хорошо помнит время, когда сочетания «не родной брат» не существовало. К сожалению, перемены произвели новую категорию близости – заинтересованных попутчиков, подменяющих понятие братства пустой бессодержательной формой, громче всех о нём кричащих, а в действительности извлекающих из него собственную выгоду – но, несмотря на внешнюю схожесть, таковых распознать очень просто – попутчики всегда руководствуются корыстными целями. Их настоящие мотивы глубоко зарыты, надёжно спрятаны от посторонних взглядов, но они есть всегда. Братство этого не приемлет – никогда, нигде, ни в каком виде! Братство зиждется на доверии и уверенности, на готовности всегда прийти на помощь – немедленно, без размышлений, сомнений, колебаний, невзирая на смертельную опасность, пренебрегая трудностями, лишениями, не оглядываясь на возможные неприятности, наветы, дурную молву. Обращаю ваше внимание – там, где есть братство, не оглядываются никогда! Поясняя смысл братства, Нистарун всё чаще сталкивается с непониманием его основ. Многие жалуются, что не видят отличия между ним и крепкой дружбой. Не ищите объяснения братству среди преходящих понятий! Братство не измеряется земными мерками – у них недостаточно средств, чтобы показать его силу, а в словах нет должной ёмкости и глубины. Братство найдёте в произрастающем из Бога могуществе всепроникающего духа – ибо братство есть умножение Его единства в воплощённых человеческих душах. Сущность братства открывается не снизу – вверх, но сверху – вниз. Неприметное слово обозначает силу, проистекающую в род человеков от общего родителя, напоминая нам, привыкшим смотреть на мир земными глазами, о нашей первой родине, призывая нас не забывать об общем доме и одном пути, сюда и отсюда. Братство расцвело на земле, но его корни питаются мощью вселенной, которая, оценив наши дерзания, связывает души прочной нитью и скрепляет нерушимой небесной печатью. Всю свою жизнь Нистарун стремится отдалиться от личного – потому, что так воспитан, потому что, как и вы, всей душой служит народу. Зачем Нистарун рассказал вам о братстве? Чтобы вы познали его суть и уразумели смысл, заложенный в этом неказистом слове. Чтобы знание о нём распространилось по всей земле и вошло в каждое сердце. Ведь из братства вырастает единство и процветание народа. Заполненная личным душа к нему не способна – общность требует слияния. Суть общности в том, что, находясь вне нас, она, тем не менее, так же принадлежит нам, как мы принадлежим ей. Вы заметили, к чему мы вернулись? К братству. Почему? Да потому, что единение всего человечества состоит из утверждённого в братстве единения каждого народа. Человек не самостоятельно, не собственной силой разорвал эти прочные узы, но он должен будет их связать – мы обязаны к этому прийти. Братья! Не отягощайте себя воспоминанием несчастья, вошедшего в дом Нистаруна – потерянного не вернуть. Мы должны идти вперёд, сообразовываясь с тем, что имеем. Что же мы имеем? Орды недругов, привалившие к нашему порогу и до поры сдерживаемые Всевышним. Нынче от него пришло известие: «Твои ноги прочно встали на земную почву, твои руки крепко удерживают изготовляемые тобой предметы, твой взор хорошо различает тёмное и светлое, а разум научился распознавать доброе и злое. Время на подготовку исчерпано. Настал час самостоятельно позаботиться о своей судьбе.» Мы стоим в преддверии больших перемен, поэтому, толковать нам нужно не о погибших, но о живых.

– Ты сказал, думать нужно о живых. Справедливо ли мы поступим, если, имея огромные сомнения в одном из сородичей, перестанем искать виновника смерти, сославшись на собственное бессилие и отсутствие явных доказательств? Уверен, расспросив его как следует, мы многое проясним, а оставив как есть, создадим опасную предпосылку на будущее – по-твоему, это будет беспокойством о живых или о мёртвых? – вопросительно посмотрел на него изрезанный морщинами Гурмгал...

Видение Нистаруна.

Сев на отполированную природой и человеком скамью, он закрыл глаза и мысленно, шаг за шагом, начал углубляться в прошлое. Чувствуя приближение назначенного часа, хранитель чаще стал обращаться к результатам своей жизни, и сейчас следовал в обратном порядке, разворачивая картину за картиной и просматривая самые значимые её события, добрался до начала ученичества, затем вернулся обратно, остановился на не упускающем ни одного слова учителя стремящемся к знаниям любознательном ученике, дошёл до своего последнего занятия, послушал заключительные наставления Птирбана, перенёсся к таинству посвящения и последовал дальше. Чем ближе он подходил к интересующему его времени, тем мрачнее и беднее ставали сопутствующие ему образы, они всё больше и больше погружались в просачивающуюся откуда-то снизу и обволакивающую каждый предмет туманность, пока не пропали совсем, после чего мгла медленно рассеялась и картина вновь обрела насыщенность, но изменённую, с преобладанием тёмных кроваво-красных, бурых и землисто-коричневых цветов, свидетельствующих о пересечении черты, отделяющей омрачённое присутствием чужаков настоящее от былого – времени всеобщего процветания и благоденствия. Хранитель ступил ещё несколько шагов в сторону настоящего, добрался до своей первой встречи с чужаками, и перед ним развернулась жуткая картина подготовки к грядущей экспансии в мир человека: огромное, необъятное пространство битком набито ужасающего вида существами, некоторые просто лежат, лениво переваливаясь с боку на бок, но большинство приводят себя в порядок – ползают тварь по твари в поисках подходящего места, находят, копошатся, устраиваясь поудобней, и принимаются за чистку – моются, вылизываются, вычёсываются, вытираются. Его опять поразили их колючие, безжалостные, зловеще сверкающие глаза – поворачивая морды в его сторону, они даже сейчас заставляют замереть и сжаться от страха. По спине хранителя сквозит неприятный холодок – несмотря на безопасное расстояние, хищное выражение зубастых пастей вызывает дрожь. Хорошо, что в движение приведён их памятный образ, если подобное произошло бы в действительности, для него оно могло бы закончиться порабощением или – что вполне возможно, растерзанием тонких душевных тканей. Длинные когти массивных лап и тускло поблёскивающие жёлтые зубы свидетельствуют, что противостоящей им человеческой душе они не оставят ни единого шанса на сохранение целостности, их острые зубы легко порвут её на куски, а когти раскромсают на части; после свирепой атаки будет очень трудно свести воедино даже надёжно усвоенные знания: жалкими лохмотьями повиснут изрезанные на куски прежде нерушимые представления о традициях народа, в кучу руин превратится некогда устойчивое священное сооружение вековых ценностей, немым укором неосторожности застынут разломанные на части прочные опоры учения предков, а установленный на высоком резном постаменте главный символ храма – светлый обелиск твёрдой веры – будет выворочен, разбит и растоптан.

Перебирая эпизод за эпизодом, Нистарун приближался к настоящему. Вот он стоит у костра внука, вот исследует душу Мгуртала, после этого убеждает одержимых местью односельчан примириться и, наконец, провожает в самостоятельную жизнь соплеменников, поддавшихся чарующим образам будущего. Рассматривая последовательную смену картин, хранитель почувствовал, что рядом с запечатлёнными на них образами существует сопровождающая и активно воздействующая на участников событий некая незримая сила. Он сконцентрировался на этой силе, и возле него проявилась чёрная дыра, из неё повился серый дымок и начали возникать очертания обитающих там существ – тех же, что только что копошились и облизывались. Вслед за очертаниями обитателей над дырой появились символические изображения их приёмов – обернувшись живыми существами, они выскакивали один за другим и выкрикивали, кто что исполняет и кто за что отвечает. По мере увеличения их количества хранитель медленно постигал тайные силы Змия, его замыслы прояснялись, приобретали чёткость, ставая понятными и раскрывая главную уловку мастера мистификаций. Собранные воедино данные указывали, что мистификатор незаметно заманивает человеческое воображение в сети как будто существующей, а на самом деле иллюзорной, надуманной реальности, отрывает от сознательного настоящего, вовлекает в подменяющую действительность игру воображения, частыми сменами направления сбивает с выбранного курса и ведёт по нужному себе маршруту, а чтобы не дать опомниться, попеременно создаёт разноликие туманные среды и ослепляет блеском восхитительных предметов – увлекает возможностью обладания, ублажает удовлетворением желаний, очаровывает доступностью утех и постоянно мастерски импровизирует, неутомимо разнообразя предложения, заменяя надоевшие представления новыми, дорабатывая, улучшая, совершенствуя стили и виды, подбрасывая бесконечные перечни условностей и недомолвок, состоящих из пополняемой череды рассуждений, напичканных превосходными понятиями, ясно воспринимаемыми на слух, но почему-то всегда неуловимо исчезающими, когда от них требуется точное раскрытие своей сути. Этими приёмами он отвлекает внимание от жизненно необходимого и уводит в непролазные дебри никогда не дающего плодов густо цветущего пустоцвета.

«Так вот в чём твоя идея! – мысленно воскликнул Нистарун. – Ты сеешь в человеческой душе имитирующий знания бурьян невежественности! Своим быстрым ростом он отделяет разум от познания и заглушает медленно растущие побеги истинной осведомлённости, которые человек принимает за ложные, а ты получаешь, что тебе нужно – покорного исполнителя своих замыслов.» Его сознание осветилось пониманием, невидимое проявилось, и он увидел хорошо организованную, слаженную работу особого подразделения центра управления людьми – зачинщиков прогресса. Разбитые по профилям деятельности группы зачинщиков занимались каждая своим делом: одни выхватывали из человеческого сознания ключевые понятия морали, мироустройства, и бросали в глубокую яму забвения, в это время другие ловко пришпиливали на опустевшее место ворохи заблуждений, третьи заготавливали кучи ложных мнений, четвёртые шинковали их и скармливали изголодавшимся по знаниям людям, пятые придумывали никогда не существующие факты и события, шестые начиняли ими человеческое сознание, седьмые создавали тучи блуждающих, беспорядочно порхающих светлячков призрачного счастья, восьмые ослепляли зеркальными отражениями их бликов, девятые закладывали основание для праздного многословия, десятые, одиннадцатые и последующие также не сидели без дела – артель работяг трудилась денно и нощно, без перерывов, без отдыха, без остановок…

Следящий за зачинщиками прогресса хранитель не заметил, как пустота вытеснила пространство и время. Свет сменился тьмой, умолкли все внешние звуки, его поглотили невесомость и полное отсутствие действительности; он не знал, какое занимает положение и где находится его тело, единственно, что он осознавал, это факт своего существования – где-то среди всепоглощающего мрака неизвестности, далеко-далеко, но ярко, мерцал огонёк его души, говорящий: «Это я, вышедшая из своего временного прибежища твоя истинная сущность. Иди за мной, я приведу тебя к средоточию бытия и познакомлю с причинами возникновения и исчезновения; отвори глаза, я покажу тебе источник твоих мыслей и открою их истинный смысл. Для меня нет невозможного: я знаю, я вижу, я слышу даже дыхание листьев и шёпот травы.»

Невероятным усилием воли Нистарун протянул нить от низшего сознания к высшему, соединил их воедино и сразу же увидел ясное сияние чистого света – наступило давно ожидаемое прозрение.

Короткий период самосозерцания привёл хранителя в состояние абсолютного покоя, и перед ним словно раздвинулся гигантский занавес, открывший картину в высшей степени необычную и восхитительную: в огромной колыбели лежал соответствующего размера младенец и лучезарно улыбался, на месте его сердца ярко пылало солнце, а самого ребёнка окружали радующиеся своим счастливым подопечным семь ласковых розовощёких нянек; вокруг космических яслей, достаточно далеко от них и на равном расстоянии друг от друга, расположились двенадцать стражей вселенной. Ребёнок дрыгал ножками, размахивал ручками, беззаботно смеялся и что-то восторженно лопотал на непонятном детском языке – он был в возрасте первых попыток произнести слово и заливался радостным смехом, если ему это удавалось. Колыбель утопала в искрящихся, блестящих, переливающихся дивными цветами лучах, каких Нистарун никогда не видел – они исходили от медленно кружащих по своим орбитам нянек, питающих младенца силами, способствующими правильному созреванию и росту. Малыш излучал свой, особый, мягкий нежно-розовый свет, он отражался от лучей нянек, искрился и рассыпался на мириады блестящих лучинок, образовывая сказочно полыхающий ореол славы, непрерывно изливающий во вселенную волны счастья, согревающие и наполняющие целебными силами её жителей.

Заворожённый чудесным явлением хранитель долго любовался величием происходящего, затем к нему пришло осознание размеров оказанного ему доверия, и его охватило чувство глубочайшего благоговения к Божьим замыслам, а распахнутая настежь душа ощутила ласковые, поглаживающие касания бесчисленного количества божественных существ, говорящих, что он признан одним из них и допущен к созерцанию основ бытия. Хранителя пленило удивительное, совершенное умиротворение, он сосредоточился на нём и почувствовал необходимость пережить откровение в себе. Неизвестно, как долго это продолжалось, но, когда он вернулся, осмотревшись, обнаружил, что все находятся на своих прежних местах: нерушимые стражи так же охраняют покой вверенных им яслей, няньки ухаживают за ребёнком, волны счастья омывают искрящуюся волшебным сиянием вселенную, а его окружают ласковые светлоликие существа. Они сказали, что теперь ему доступна полнота их знаний и сил, призвав которые, он будет принят в любом небесном чертоге, а воспользовавшись ими, сможет совершить всё, что пожелает, и ушли. На хранителя сразу же накатила первая, дошедшая до него, волна счастья, а излившиеся из сосуда жизни благодатные потоки во мгновение ока укрепили и омолодили его душу – она никогда ещё не переживала такого ликования, как сейчас – возвышающего, окрыляющего, воспаряющего к самому престолу созидателя судеб. Исчезла полоса, отделяющая личность от чувств – они вливались в него, как вода в пустой кувшин, он расширился до беспредельности, заключил в себя вселенную и испытал верх блаженства. Как раскрывающийся бутон являет свету красоту, до времени невидимо покоящуюся внутри него, так в душе Нистаруна развернулось и расцвело чувство счастья, умноженное соединением со всеми мировыми сущностями, а вместе с ним и непреодолимое желание охватить, крепко-крепко обнять и тесно прижать к своей груди младенца, нянек, стражей, вселенную. Он и не подозревал о существовании столь сильного ощущения – в его времена оно отсутствовало как факт. Нистарун не знал, что ему было дано увидеть и прочувствовать одно из ещё очень далёких будущих человеческих достоинств – любовь, её нежный росток только зарождался в соцветии души, но Бог подарил своему верному служителю возможность насладиться ею сейчас, чтобы в следующей картине показать разительное отличие и сопоставить два пути: предначертанный и избранный самостоятельно.

Душу хранителя продолжало переполнять блаженство, но он заметил перемены: нянечки погрустнели, потеряли бодрость и посерели, исходящие от них лучи ослабевали и темнели, вскоре их мерцающего света едва хватало, чтобы осветить пространство вокруг себя. Младенец погрузился в полумрак. В его груди ещё теплился слабый солнечный свет, но окаймляющий колыбель ореол славы исчез, нежно-розовый свет погас, а излучающиеся во вселенную волны счастья пропали.

Полумрак продлился недолго – внезапно потёмки прорезали резкие, колючие, ослепляющие глаза и обжигающие тело лучи света. Этот свет не освещал, он пронзал, прожигал, иссушал всё, чего касались его губительные лучи. Появлению лучей света сопутствовали звуки труб и бой барабанов, указывавших на хорошо знакомую хранителю особь. Верность догадки подтвердил возникший источник – нарушителем покоя был его могущественный недруг, до начала времён носивший имя Светоносца. Теперь Нистарун понял, откуда у него это имя и ужаснулся мощи заложенных в нём сил разрушения. На смену трубам и барабанам пришла оглушительная тишина и запустение. Испуганный ребёнок хлопал глазками, шевелил пальчиками и ёрзал ножками, инстинктивно пытаясь зарыться поглубже, но спрятаться от всепроникающего света было невозможно. Малыш оставил попытки скрыться и беспомощно замер. На потемневшем, сморщившемся лице отображался ужас, тело уменьшилось, как уменьшаются сушёные фрукты. Размеры колыбели не изменились, но её ссохшийся неподвижный хозяин укоротился вполовину. Няньки превратились в мумии и проплывали мимо с застывшими на лицах выражениями муки и скорби. Невозмутимыми оставались лишь стражи вселенной – на вверенных им постах соблюдался порядок, ясли сохраняли предписанное положение и состав, ребёнок лежал в люльке, няньки находились на своих местах, продолжая движение с прежней скоростью.

Пришелец прибыл не из любопытства, об этом говорил его пристально всматривающийся в содержимое колыбели пылающий страстью огненный взгляд. Он неспешно приблизился к люльке и завис, жадно разглядывая младенца. Это был взгляд изголодавшегося по добыче хищника, долго гнавшегося за своей жертвой по лесам и полям, упорно преследовавшего её, перемахивая горы и пропасти, переплывая реки, пробираясь через топи и, наконец, настигшего её, беспечно отдыхающую на островке безопасности, не подозревающую о присутствии преследователя, подползшего к ней вплотную и готового к решающему прыжку. Сфокусированный на жертве взгляд восклицал: «Наконец я до тебя добрался! Теперь ты в моих лапах! Теперь ты будешь принадлежать мне!» Ожидая растерзания, Нистарун оцепенел, но хищник почему-то не спешил с расправой. В следующее мгновение в его лапе появился шаровидный предмет, отдалённо напоминающий детскую погремушку, Змий поднял лапу и стал её раскачивать. Болтающийся на шнурочке шар заблестел завораживающим тусклым светом и неприятно задребезжал. Отрешённо следящий за действиями пришельца Нистарун невольно поддался магическому притяжению совершенно невзрачного, пленяющего внимание неприятно звучащего предмета и перестал замечать окружающее – Змия, вселенную, ребёнка, повитух, безмолвствующих на своих постах стражей, даже себя. Его охватила жаждущая овладеть игрушкой, томящаяся, изнывающая, ищущая и не находящая выхода, страсть. Он был готов выскочить из занимаемой позиции и мчаться к ней, что есть мочи, а добежав, схватить обеими руками и никогда не отпускать. Очарованный, прикованный магической силой к совершенно не нужной ему вещи, хранитель не чувствовал своего порабощения, а тем временем Змий продолжал раскачивать чудо-приманкой и следить за реакцией замершего ребёнка. Вначале, если не принимать во внимание невольно следующих за перемещаемым предметом глаз, её не было совсем. Понемногу они стали оживать, сначала в их глубине вспыхнул и замерцал слабый огонёк любопытства, затем появилась заинтересованность, малыш начал поворачивать, а иногда даже приподнимать голову и, чем больше он смотрел на блуждающую по хаотичным траекториям приманку, тем ярче горели его глаза, и вот в них запылало пламя страсти, разгорелось, набралось сил и осыпало игрушку снопом искр. Приманка засветилась изнутри и снаружи, а изошедшая из неё молния прочно соединилась с глазами младенца, заблестевшими одинаковым с погремушкой тускло-холодноватым светом – малыш оказался прикованным к ней прочной светящейся нитью. Выписывая замысловатые круги, отдаляя и приближая чудесную забаву, Змий убедился в надёжности соединения, передал приманку прискакавшему по его требованию змиёнышу и улетел.

Продолжающий очаровывать ребёнка змиёныш усложнял, упрощал амплитуду движения игрушки, изменял направление, ускорял, замедлял частоту взмахов; час от часу проверяя прочность соединения, резко отдёргивал, поднимал, опускал, уводил в сторону либо подбрасывал приманку, но взгляд малыша держал её цепко. После очередной проверки змиёныш медленно очертил круг, повесил её прямо перед еголицом, недолго подержал и убрал одним быстрым движением. Младенец поискал взглядом по сторонам, не обнаружил предмета, обеспокоенно завертелся, попытался встать, не смог, занервничал, задрыгал ножками, замахал ручками, его серое морщинистое лицо исказилось злобой, из груди вырвался истошный нечеловеческий крик – помесь боли и ярости, а глаза вспыхнули зловещим блеском. Пока ребёнок вертелся в поисках пропажи, змиёныш исчез, а мир погрузился в полумрак. Младенец схватился тонкими ручонками за одну из фигурных планок бортика кроватки и попытался сломать, не смог, разозлился, уцепился за верхний край бортика, поднатужился, встал и стал смотреть туда, где только что находился змиёныш, никого не увидел, покрутил головой по сторонам, выбирая, куда пойти, и маленькими шажками, неуверенно перебирая ножками и держась обеими ручками за бортик, подался вправо. Рыская в темноте горящими глазами и медленно передвигаясь по периметру кроватки, малыш добрался до стороны, откуда за ним наблюдал Нистарун, пошарил в пространстве, заметил незнакомца и впился в него хищническим взглядом – этот взгляд был точной копией взгляда следящего за ребёнком Змия. Нистарун смотрел в огненные глаза младенца, ожидая, что он будет делать дальше. Тот глухо зарычал, протянул к нему руку, собрался, легко перемахнул через бортик, шагнул в его сторону, после чего картина побледнела, уменьшилась и растворилась.

Нистаруна опять объяло знакомое чувство отсутствия точки опоры, в этот раз оно тянулось недолго – мрак быстро рассеялся и перед ним проступил знакомый деревенский пейзаж.

Утро обычного трудового дня. На улицах Мдарахара полно народу. Наурши идут на хоздворы, чтобы получить задание на день и разойтись по работам, пастухи ещё здесь – значит, действие происходит до трагедии. Нистарун прикипел к картине, чувствуя разливающееся по телу тепло. Он может бесконечно долго любоваться безвозвратно ушедшим дорогим сердцу временем, но наслаждаться былым ему не позволила чья-то чужая воля, силой поднявшая его взгляд вверх и потащившая вдаль, показывая простирающуюся от края и до края горизонта тоненькую тёмную полоску. Практически незаметная вначале, она расширялась, увеличивалась и накатывала прямо на него, уже различающего приближающееся, окутанное тёмной дымкой исполинское крылатое чудовище. Небо потемнело, будто над Мдарахаром собрались грозовые тучи со всего края – окружённый слугами князь Тёмных сил прибыл к месту назначения. В следующий миг мрачное образование распалось на множество отдельных существ, посыпавшихся сверху, как спелые плоды с деревьев, и деловито засновавших по деревне, тщательно, последовательно и усердно исследуя захваченную территорию. Исполняя волю нависшего над землёй чудовища, своего господина, они прыгали, ползали повсюду, протискиваясь в самые дальние уголки, не оставляя без внимания ни одного закутка, ни одной прорехи, ни одной щели. Закончив исследование, захватчики начали возводить растущие прямо на глазах сооружения – небольшие передвижные домики необычной овальной, вытянутой вверх, формы. Приглядевшись, Нистарун обомлел: дома эти – вовсе и не дома, а души его односельчан. В них пришельцы устраивали удобные для себя конурки и, за нехваткой мест, вскакивали туда по несколько особей. Удовлетворившись проделанной работой, крылатый уменьшился до размера, двукратно превышающего своих слуг, поручил двум ближайшим змиёнышам подготовить дом, достойный вожака и, ожидая исполнения приказа, стал прогуливаться по улицам Мдарахара, а когда у косматых лап появились прогнувшиеся спины исполнителей, запрыгнул в подготовленное жилище.

Заселение завершилось. Змиёныши пропали из поля зрения Нистаруна, и тут он обратил внимание на поведение науршей, обнаружив, они никак не отреагировали на появление чужаков – ни один из них не обеспокоился их прибытием. Поведение односельчан удивило хранителя. Как ни в чём не бывало, они работали на полях, в загонах, хоздворах, возились в домах, на участках, разговаривали между собой, обсуждая бытовые вопросы – будто с ними ничего не происходило и в Мдарахаре не хозяйничали чужаки, также, он не понимал, почему они не сопротивлялись пришельцам, позволяя им входить в себя так легко и необычайно плавно, как наурши при купании погружаются в прохладную речную воду. Что заставило их игнорировать появление чужаков? Они не желали их замечать или действительно не видели свалившихся с неба зверёнышей? Ответов на возникшие вопросы не было, но Мдарахар после заселения пришельцев потемнел и словно постарел.

Захваченный чужой могущественной волей, принуждаемый наблюдать за порабощением сородичей, Нистарун оцепенело смотрел на сменяющие друг друга образы. Сознание примечало и запоминало каждый элемент увиденного и услышанного, но чувства молчали, будто у хранителя их не было. Ничего не шевельнулось в его душе и когда перед ней предстал долго исследуемый эпизод с Мгурталом и Амдилазом – прежде, чем появилась картина, вселенную покрыла непроглядная темень, затем отворилось маленькое окошко, сквозь которое, от начала и до конца, ему была показана беседа и её завершение, при этом, раскрыв детали действия, поводырь скрыл лица участников. После падения одного из собеседников поднялся сильный ветер и смешал всё – пыль, листья, солому, людей, животных, события, предметы – они слились воедино и закружились в ревущей мелькающей массе. Покружив положенное время, масса расширилась и пропала, а на её месте засверкал освещённый белоснежными лучами величественный трон властелина. Он пустовал, но имя хозяина было известно – на него указывало витающее в пространстве настроение, а предчувствие подтверждало, назойливо повторяя одну и ту же фразу: «Этот трон принадлежит князю земли! Этот трон принадлежит князю земли!» Рядом с троном сиял незапятнанный образ Амдилаза, значившегося оберегаемой от посягательств заранее избранной жертвой за познание мира.

Свет погас. Откуда-то снизу стали доноситься странные звуки, будто проснулось и заворочалось что-то большое, вскоре из темноты проступили знакомые очертания залитой равномерным светом Земли и показался вырастающий из неё похожий на муравейник бугорок. Он увеличивался в размерах и одновременно преображался, его верхняя часть округлялась, приобретая форму шара, под ней формировалась вторая, продолговатая, с четырьмя отростками, парой более тонких – в верхней части, и парой массивных – в нижней. Муравейник вырос, зашевелился, поднял и опустил верхние отростки, поперебирал нижними и отряхнулся. Облепляющая его почва обсыпалась, и перед Нистаруном предстал человек, а в его сознании прозвучало: «Радуйся! Ибо зришь плод моих чресл и дитя Земли!» – после этой фразы человек воссиял дивным, очень ярким светом, разошёлся световыми лучами по вселенной и пропал, а из обсыпавшейся с него почвы возникли сонмы маленьких человечеков. Они разбежались по всей земле, возвели кучки, похожие на ту, что вначале увидел Нистарун, привели в порядок места обитания, очистили прилегающие к ним территории от дикой неплодородной растительности, посадили плодородную и принялись за ней ухаживать. Результаты их деятельности свидетельствовали, что так продолжалось долго. Вдруг, как по команде, жители каждой кучки побросали свои занятия, сгруппировались и ринулись на соседей. Послышались глухие стуки деревянных и каменных орудий, затем к ним примешался незнакомый звон и лязг. Зазвучали воинственные крики, посыпались удары, раздался хруст ломающихся костей, отчаянные вопли и жалобные стоны раненых – зверски избивающие друг друга люди возжелали уничтожить, стереть с лица земли подобных себе. Происходящее выглядело настолько неестественно, что хранитель отказался верить собственным глазам. Тогда картина расширилась и поместила его в гущу событий, здесь сомнения отпали – люди уничтожали людей, поражая друг друга с невиданным неистовством и остервенением. Вероятно, Нистарун пропустил что-то очень существенное, какой-то важный ритуал, прививший людям звериные свойства, превративший их в человекоподобных существ со звериным нутром, но, как бы ему ни хотелось, у него не было времени об этом размышлять, на его глазах каждый из них призывал в сообщники ненасытную смерть и вместе с ней плодотворно трудился, оставляя после себя горы трупов.

Через какое-то время слух хранителя поймал сопровождаемое усиливающимся гулом подозрительное движение. Земля будто оживала. И действительно, она зашевелилась, заохала, застонала, жалуясь на нестерпимый зуд и жжение, её тело задрожало от многочисленных судорог, зашумели усилившие бег водные артерии, ходуном заходили горы, потрескались и вспучились равнины. Внезапно Земля содрогнулась, закричала от боли и воспламенилась, взметнувшиеся до верхнего неба длинные огненные языки загудели и бросились пожирать земной покров. Потрясённый видом полыхающей земли хранитель уловил несвойственные огненной стихии звуки, прислушался, услышал пробивающийся сквозь её потрескивания глухой шум и мягкие всплески, посмотрел вниз, заметил тёмную густую жидкость, присмотрелся получше и похолодел от ужаса – Земля истекала кровью, её освещённое огненными всполохами тело пульсировало, вырывающиеся из благодатных недр бесчисленные фонтаны изливали алые массы, но воинственные человечеки дрались, не обращая внимания ни на пламя, ни на быстро прибывающую кровь, в которой они, если им удавалось избежать огня, захлёбывались и тонули. Вскоре от них не осталось и следа, но стихия не собиралась останавливаться. Нистарун не успел оглядеться, как кровавый океан поглотил последние клочки суши, остались лишь горы, но и те исчезли одна за другой в непрерывно прибывающей жидкости. Фонтаны уже не пробивались сквозь огромную толщу крови, потемневшую гладь тревожили лишь едва угадываемые разводы изливающихся алых масс, но вздымающееся до верхнего неба пламя не унималось – гудело, трещало, рассыпалось искрами, пышало жаром, нагревая океаны жидкости, пока они не вскипели, не забрызгали во все стороны тёмными сгустками и не сбили языки пламени, которые разгневано зашипели, безуспешно попытались взлететь на прежнюю высоту ....

Часть 3. Путём неизведанным

Часть 3. Путём неизведанным

Глава I

В плотной пелене вулканического пепла, в разрушительных атаках океанических волн, среди всполохов выплёскивающегося из земной утробы смертоносного жара, жуткого завывания ветра и треска обваливающихся камней, творился будущий облик земли. Когда наступила тишина, земная поверхность представляла собой подобие взлохмаченной головы долго и азартно кувыркавшегося на сеновале ребёнка, в спутавшихся кудрях которого пёстрым букетом торчали цветочки, соломинки, травинки, былинки, с массой невесть как оказавшихся там листиков и соринок. Действительные последствия разгула стихий не обнаруживали ни описанной красоты, ни литературной романтики – миновали столетия, прежде чем Земля смогла прийти в себя после буйства природы, сломавшего судьбы доверившихся ей существ и до неузнаваемости изменившего её саму.

В жизни Земли бывали разные периоды, и каждому соответствовали свой стиль и фасон, тщательно подобранные с учётом сезонности, настроения, имеющихся материалов, и ни разу она не позволила себе повториться, а сколько примерила и сносила нарядов, какие они у неё были и как долго носились, не считал никто – в спокойные часы стили и наряды никого не интересовали, а попавшие в период переодевания думали не о них.

Как и любой живой организм, Земля находится в постоянном движении. Если бы кто-то пожелал в этом убедиться воочию и сумел ускорить время, после чего взмыл бы высоко вверх и оттуда посмотрел вниз, он бы увидел, что её поверхность, словно огромное игровое пространство, подчиняется воле невидимых игроков, ведущих непостижимую внешнему наблюдателю игру, весьма искусно перемещающих, изменяющих, перераспределяющих и перегруппировывающих материки и острова, вздымающих равнины, опускающих горы, меняющих местами воду с сушей; он бы увидел чудесное и непонятное действо и, возможно, удивился бы сопутствующим ему сумбуру и случайности, но, вместе с тем, убедился бы, что игроки неуклонно следуют к известной им, но скрытой от него, цели. Для земного населения эти движения всегда незаметны – слишком растянуты во времени, но, иногда, крайне редко, они проявляются в своей непосредственной мощи и становятся для живых существ ужасом последних мгновений – их концом, которому предшествует более или менее долгая борьба за жизнь. Затем наступают часы, заставляющие выживших крепко задуматься, кто выиграл, спасшиеся или погибшие. В таком состоянии оказались люди после разгула стихий, уничтоживших Атлантиду как материк, разорвавших её тело на несколько крупных островов, изрядное количество небольших и множество совсем мелких.

Времена великих преобразований установлены заранее и прописаны в летописях. Умеющий их прочесть знает все даты, недоступные несведущим – последних стихия неизменно застаёт врасплох, что и произошло с пастухами и науршами. Земли с народами, обитавшими до горной цепи, исчезли под водой. Мгуртал, жаждавший истребить давших ему жизнь, был бы очень разочарован, если б узнал, что незадолго до его прихода в деревню последний хранитель преданий Мдарахара отобрал молодые семьи, приказал им захватить самое необходимое и уходить за горы. На этом история науршей, растворившихся в принявшем их народе, заканчивается, но не заканчивается, а только начинается история созданных Мгурталом тлаватлей, отличившихся талантом к проращиванию самости или эгоистического начала, способствующего развитию многих прекрасных человеческих качеств, а также, прививающего отвратительнейшие пороки.

Юность, едва её наделяют свободой, позволяют действовать самостоятельно, мнит себя взрослой, становится упрямой и пытается всё решать сама, но часто ошибается – она неопытна, импульсивна, буйна, своенравна, категорична и твёрдо уверенна в собственной правоте. Оставшись без присмотра старших, она часто пускается во все тяжкие, рассчитывая единственно на удачу, не задумываясь о грядущем, а когда ей указывают на ошибки, отмахивается: «У меня нет времени размышлять и опасаться – это задача стариков. Я спешу жить! Зачем мне думать о будущем? Пусть оно само распоряжается и расставляет на свои места, сводит и разводит что нужно и где нужно, а я, когда придёт пора, посмотрю, определюсь и сделаю правильно, руководствуясь наступившими условиями.» Со свойственной ей самоуверенностью она насмехается над предостережениями рассудительных взрослых – она смеётся над их, как ей кажется, старческой отсталостью, излишней боязливостью, неумеренной осторожностью, постоянными оглядками на свой опыт, сетует на искусственно установленные препятствия, не дающие развернуться её смелости, испытать молодецкую удаль, проверить бесстрашие, применить безграничные силы. Случается, у неё такая возможность возникает, и тогда действительность заставляет её разочаровываться, что происходит намного чаще, чем она могла бы предположить, обнажая нелицеприятные факты, указывая на непростительную опрометчивость и беспочвенную самонадеянность.

Начинающее самостоятельную жизнь человечество поступало далеко не лучшим образом. Детство оно провело под пристальным надзором взрослых, направляющих неуверенно ступающего младенца по заранее подготовленной тропе, предупреждающих об опасностях, оберегающих от необдуманных поступков. Предполагалось вести его и дальше, постепенно увеличивая свободу мышления и приглядывая за последствиями, но случилось непредвиденное – между ними вторглись чуждые обеим сторонам силы. В сферу человека вошли существа, действующие по собственному умыслу, решающие свои задачи, преследующие свои цели и умело влияющие на незрелый разум. Вклинившись между ведущим и ведомым, они оттеснили первого, завладели вниманием второго, и знали, что делали, начиная беседу с вопроса: «Почему ты постоянно переспрашиваешь и уточняешь? Зачем тебе глаза? Не для того ли, чтобы смотреть, куда тебя ведут?» Человек удивился любопытству неизвестных, но ответил: «Глаза мне даны, чтобы видеть, куда я иду, а переспрашиваю я, чтобы убедиться, правильно ли иду. Недостаточно просто видеть, необходимо ещё и знать!» Услышав ожидаемый ответ, неизвестные предложили: «А зачем тебе это? Ты – умный! Можешь обрести свободу и идти сам, не уточняя и не спрашивая разрешения на следующий шаг. Не бойся, положись на нас. Мы пришли ради тебя и хотим помочь! Представь: ходишь, куда хочешь, делаешь, что вздумается, ничего не просишь, не боишься ошибиться, становишься смелым, приобретаешь уверенность, и это – далеко не полный перечень перспектив. Решайся! Честное слово, не пожалеешь!» Подтверждая слова, вспыхнули соблазнительные образы желанных приманок, очаровали и обворожили неокрепшее создание восхитительной картиной – от поводыря оно не слышало ничего подобного! Его, бесправного невольника, приласкали, ему предоставили право выбора – остаться на поводке или предпочесть независимость. Он был не в состоянии размышлять. Если тебе предлагают протянуть руку и взять желанную вещицу, которую – может быть – дадут через много-много лет, а хочется получить её как можно быстрее, нет оснований отказываться – от такого не отказываются! Тогда произошло то, что позже назовут эмансипацией – первое в истории досрочное наделение правами, освобождение подросшего ребёнка от обязанности слушаться старших. Поводырь не препятствовал. Отпустил в самостоятельное путешествие, разрешив действовать как ему заблагорассудится.

Не готовый к свободе подросток оказался один на один с набирающими силу чертами собственного характера – жадностью, ненасытностью, необузданностью, свирепостью, жестокостью, нахрапистостью и прочими ярко выраженными свойствами голодного животного. Им противостояли неопытность, непоседливость, несдержанность, торопливость и другие недостатки слаборазвитого разумного существа. О чём он думал, пускаясь в дальнее странствие по дороге жизни? Он не знал ни о своём положении, ни о состоянии, и вообще не думал о странствии, но решал единственно важную для себя задачу – выживания.

Времена были трудные. Катастрофа до неузнаваемости изменила материк, оставив несколько островов. Не меньше поменялись и люди. Новые условия существования потребовали от них других качеств и способностей, тут-то и нашлось применение новоявленным чертам характера. Ушли в прошлое понятия дружелюбия, доброты, взаимопомощи – те, кто продолжал их проповедовать, сгинули первыми, сокрушённые палицами сражающихся за жизнь. Лидерство захватили воинственность и готовность убивать

Условия, в которых оказались народы, не оставляли им выбора – сражаться приходилось не только за нетронутые, но и за искалеченные стихией части суши, завоёвывая, порабощая или уничтожая друг друга.

В процессе дележа территорий образовывались отдельные отряды воинов, руководимые избираемым между собой вождём – бесстрашным, смелым, сильным, умеющим воевать, занимающимся только войной. Вскоре такие отряды стали необходимым условием для выживания, они были в каждом городище, иногда даже в деревенской общине. Структура общества также быстро менялась. Старая система общественного распределения уже не устраивала атлантов, от общины отделялись богатеющие, набирающие силу семьи. Главой племени выбирался вождь – воин, отвечающий за порядок и охрану имущества, знающий, ценящий и поклоняющийся лишь языку силы. Жрецы по-прежнему влияли и на народ, и на вождей, склоняющих головы перед их знаниями и дружескими отношениями с Богом. Зачастую именно им принадлежало решающее слово в вопросе войны и, тем более, мира – их поддержки искали все.

Первое размежевание человека с человеком произошло вследствие отделения пастухов – физически сильных, выносливых, не отличавшихся умственным развитием атлантов, беспрекословно следующих указаниям и воле родовых старейшин. Когда в человека вошло понимание собственного существа, оно разделило людей на две группы и породило конфликты. Руководимые эгоистическим началом, стремящиеся к личной свободе пастухи покинули родные жилища и ушли на поиски обширных полей. Разделение позволило им смотреть на землепашцев как на добычу и совершать набеги, принуждая последних осваивать искусство обороны. Для отпора от преобладающего численностью врага поселения землепашцев объединялись и укрупнялись, что привело к возникновению городов.

Люди прониклись духом времени и коренным образом пересмотрели свои взгляды. Лишившимся пищи и крова народам ничего не оставалось, как собрать остатки пожитков, сняться со ставшего непригодными для проживания места и отправиться на поиски свободного пространства и лучшей судьбы, но, как правило, вместо новой родины, они встречали стоящих на страже своего покоя и свободы хорошо подготовленных ратников. Если некуда возвращаться, если позади верная смерть, а за стеной вооружённых людей – вероятное продолжение жизни, требуется одно – крепко сжать в руках палицу, рогатину, копьё, топор, и пробить к ней путь. Завершив коротенькую подготовку к бою, сотни и тысячи вооружённых людей яростно несутся на не уступающего им ни в силе, ни в злости, ни в решительности, бегущего навстречу противника, жаждущего жить и уничтожать не меньше их. Встретившись, они бьют недруга дубинами и топорами, протыкают рогатинами и копьями, разрывают руками, кусают, душат, топчут ногами. В общем шуме баталии смешиваются вопли и брань, проклятия и призывы к Богу, крики и стоны, стук камней, хруст костей и дерева, топот ног и глухие звуки от падающих тел. В пылу борьбы выворачиваются суставы, лопается кожа, рвутся от напряжения мышцы и сухожилия, реками льётся кровь, плоть падает на плоть, теперь ей совершенно безразлично, кто под ней лежит, а кто на неё валится, враг или соплеменник. Битва постепенно нагромождает кучи людей, ещё утром здоровых, бодрых, наполненных жизнью – они лежат без движения, тесно прижавшись друг к другу, уже ничего не делят, никуда не спешит, ни на кого не гневаются, ничего не ищут, не требуют и не желают. Они прошли свой путь до конца.

Спокойная жизнь канула в лету. Население земли пришло в движение. Ты остался на своей территории? Учись обороняться – твой дом нуждается в защите! Ты лишился крова и вышел на поиски счастья? Тогда умей побеждать или умрёшь от вражеской палицы либо неумолимого голода! Безоружный обречён на погибель – народы осваивают искусство убивать. За короткий период времени сражающиеся за клок желанной суши истребили не один десяток тысяч иноплеменников. Буйно расцвели грабежи. Вначале как средство для выживания, потом – как проверенный способ быстрого обогащения. Настали пора диких войн, мелочных кровавых распрей, кратковременных ненадёжных перемирий, вероломства и самоотверженного труда. Люди преодолевали трудный переход от наивно-общинного типа совместного хозяйства и равного распределения результатов труда к эгоистически-индивидуальному, сосредоточившему собственность в руках нескольких семейств во главе с одним гегемоном-распорядителем. Завоевания, захват и порабощение мелких общин, объединение их под крылом сильнейшей, собравшей больше ратных людей, подчиняющихся захватившему общее имущество и правившему с оглядкой на жреческое сословие властителю, привели к созданию королевств. Народ приходил, побеждал, возвышался, расширял свои территории, истреблял соседей, правил до появления более сильного соперника, терпел поражение и уступал место победителю, но и его сменял следующий, а вскорости и сам он исчезал в лабиринте истории, сметённый мощными волнами пришельцев – преимущественно диких, слаборазвитых, перенимающих обычаи и культуру завоёванных народов.

В упорной борьбе протекали тысячелетия. Неугомонные стихии не успокоивались, но продолжали губительную работу, планомерно уничтожая острова один за другим, и однажды настал день, когда от древней Атлантиды остался всего один большой остров, обрамлённый россыпью мелких островков, некогда бывших горными вершинами и возвышенностями зелёного материка. На нём по-прежнему обитал человек, приспосабливаясь к изменяющимся условиям жизни и меняясь сам. Часы неистовых, непрекращающихся сражений и переделов остались позади, народы остепенились, начали обустраиваться и учиться ладить с соседями. Возникли новые формы организации общества и места массового скопления людей, первые назвали государствами, вторые – городами. Развивались и усовершенствовались появившиеся ремёсла, искали и находили новые способы обработки материалов. В круговороте событий рождались, расцветали и увядали народы, одни оставляли после себя величественные наследия, другие – руины, боль и проклятия.

Время воздействует на человека, как вода на берег океана: волна накатывает, ненадолго скрывает под собой то, что было до неё, и возвращается обратно, за ней следует вторая, третья, четвёртая, и все они проходят один и тот же путь и выполняют одну и ту же работу. После любой из них скрываемая волнами часть берега временно становится доступной, показывая произведённые водой перемены, и покрывается следующей, сменяющей предшественницу. Беглому взгляду эти изменения покажутся несущественными, однако, при детальном рассмотрении, выясняется, что каждая волна приливает на берег, несколько отличный от того, что встречал предыдущую, преобразовывает его и передаёт наследнице. Их работа незаметна и не принимается во внимание – прежде, чем берег примет другой вид, его посетит бессчётное количество волн, тем не менее, каждая из них вкладывает в общее дело свою лепту, а совместный труд многих творит большие перемены. То же происходит и с человеком: прилив обозначает культурный подъём, расцвет, отлив – часы упадка, запустения, духовного и морального обнищания. С тех, давних, пор и по настоящее время поступательное движение вперёд подчиняется строгому закону ритма, подстраивается под него, воспринимает или отвергает получаемые от него стимулы и, в зависимости от способностей, вырастает и даёт бытие другим либо увядает и освобождает жизненное пространство более одарённым. Совокупность вкладов единичных движений и целых культурных периодов – вне зависимости от их результатов – обогащает человека и является обязательной и необходимой составляющей его взросления.

Глава II

В один из дней накануне сезона дождей на юго-востоке океана появилось множество огромных плотов. Наблюдательные островитяне заметили их ещё на линии горизонта и гадали, кто это и куда направляется, а когда плоты причалили к ним и из них высыпали толпы огромных чёрных измождённых, измученных жаждой и голодом людей, пришли в ужас. Нежданные гости устрашали местное население не только своим видом и количеством, но, ещё больше – дикостью поведения, напоминающего повадки животного. Они сразу же бросились на поиски пищи, залезали в сушилки для рыбы, шарили по деревянным корытам, заползали в маленькие утлые тростниковые хижины и, не обращая внимания на хозяев, с быстротой тайфуна сметали съестные припасы, а насытившись, падали, кто куда, и засыпали. В постигшем островитян несчастье было одно-единственное утешение – их не тронули.

Маленькие южные островки, расположенные ниже Большого острова Атлантиды, населяли выходцы из древней земли, приплывшие сюда ещё до катастрофы и прижившиеся на материке потомки расы лемуров. Они слились с местным населением, переняли их культуру, обычаи, язык, при этом сохранили немало родных слов, которые помогли им найти взаимопонимание с гостями и, нежданно-негаданно, оградили от повальных грабежей, возможно, даже истребления – схожесть языков подтверждала общность корней обоих народов, а к сородичам большие люди относились доброжелательно.

Первая ночь с пришельцами стала для островитян, просидевших до рассвета в кустах возле деревни, долгой и страшной, а утро – сначала опасным, а потом – одним из самых счастливых в истории народа. Большие люди проснулись, наелись, принялись обследовать остров, нашли прячущихся возле деревни туземцев, вытащили из кустов, выяснили происхождение и обрадовались, обнаружив общие с ними корни.

Пришлый народ называл себя рмоагалами, а своих предков – лемурами. Рассказывая островитянам о пережитых ими злоключениях, рмоагалы вздрагивали всем телом: «У нас была многолюдная, цветущая, утопающая в зелени садов, страна. На её роскошных полях паслись бесчисленные стада животных, реки кишели рыбой, а леса – зверьём. Мы собирали фрукты, охотились на животных и не знали горя. Жизнь изменилась за одну ночь! Вечером затряслась земля, а утром пришла большая вода. Она сносила на своём пути всё подряд, огромные валуны ползли как черепахи, а тяжеленные камни кувыркались словно шаловливые дети. На следующий день большая вода ушла, но поля на много дней пути вглубь материка превратились в болота. Надежда, что земля высохнет, не оправдалась. Срочно нужно было что-то предпринимать, промедление грозило голодной смертью. Мы знали, что к северо-западу от нас лежит прекрасный остров – предание говорит: «Прародительница Лемурия жила на земле с ветхих времён. С утра и до вечера она радовались жизни, а горя не знала, и так продолжалось века. Однако настал час и Лемурия затосковала, её не радовали ни источающие аромат цветы, ни сладкоголосые птицы, ни убаюкивающий шелест деревьев, ей захотелось чего-то, что каждый из них имел, но – при всём своём желании, – не мог дать ей. Тогда она пришла к Богу и сказала: «Всякий производит потомство, и люди, и звери, и птицы, и травы, лишь Лемурия остаётся одна. Нет больше мне на земле отрады, – а Бог ей ответил. – Не печалься, не грусти преждевременно и не удивляйся. Твои слова принесли мне хорошую весть, и я открою тебе, что ты никогда не была одна, а тоска изъедает тебя потому, что пришла пора произвести на свет долгожданное дитя.» Вскоре после этой беседы Лемурия родила прекрасную Атлантиду, вырастила её и поселила на Западе, выделив часть своих земель. Однажды, спускаясь с крутого холма, Атлантида споткнулась, покатилась вниз и переломала себе руки и ноги. Лемурия ухаживала за ней, не отходя ни на шаг, и всё же, сломанные части срастались очень плохо. Так она и осталась маленькой, сохранив от прежней Атлантиды лишь лик – прекрасный, как и раньше.» Король помнил это предание и думал об Атлантиде. Желая узнать мнение вождей и жрецов, он созвал совет и выслушал всех, кто хотел высказаться. Большинство из собравшихся говорили: «Здесь нам не выжить, высокие северные горы не преодолеть, остаётся один путь – по воде к соседям», – совет единодушно решил плыть на запад. Мы построили плоты и двинулись вдоль берега, надеясь, что океан сам вынесет нас на нужное место. Шли дни, но ничего не менялось. По правую руку от нас лежал изувеченный материк, по левую простирался бескрайний океан. Мы плыли, утратив счёт времени, терпя лишения, борясь с океаном, усталостью, болезнями, ежедневно теряя десятки, а может и сотни соплеменников, не выдержавших изнурительного путешествия. Однажды утром берег материка исчез совсем и нас окружили волны. Целых пять дней мы мучились от страха, а на шестой показалась земля.»

Островитяне слушали ужасную историю потерявшего родину народа, вспоминали собственную и ёжились от страха – им очень не хотелось оказаться в таком же положении и испытать то же, что испытали чёрные люди.

Рмоагалы рвались на Большой остров, но им препятствовали ливни – сезон дождей заливал землю водой. Вынужденно бездействуя, они налегали на запасы гостеприимных сородичей, а те приходили в отчаяние от скорости, с какой исчезает еда. Чтобы побыстрей спровадить прожорливых гостей, туземцы стали рассказывать им о легендарной столице толтеков, Городе Солнца. Они расписывали невероятную высоту неприступных стен и массивных башен, удивляли красотой храмов, дворцов, невиданных рмоагалами фонтанов, восхваляли плодородие обширных полей и садов, а особенно часто упоминали об обилии пищи, ввозимой в город со всех концов острова, и о хранящихся в нём несметных богатствах.

Старания увенчались успехом. Желание гостей насладиться величием славного города росло от рассказа к рассказу. Наслушавшись захватывающих дух описаний, чёрные люди едва не сгорали от нетерпения поскорее попасть в расхваливаемый город и сетовали на непрекращающиеся дожди. Заинтересованные повествователи видели их горящие глаза и приукрашали полученные из третьих уст сведения, не стесняясь ни слов, ни выражений – наполняли город несуществующими зданиями, прибавляли удивительные детали, выдумывали поразительные случаи, обстоятельства, и зачастую делали это даже не от намерения ввести слушателей в заблуждение, но от твёрдой уверенности, что так было и есть в действительности, от глубокого чувства собственного изумления, когда-то услышавшего что-то похожее, нарисовавшего в своём воображении чудесную картину и облёкшего её в краски, которые никак не могут быть менее восхитительны, нежели запечатлела их память.

Развитие пришлых людей отставало от развития населения Большого острова, а их внутреннее устройство представляло собой совокупность разнородных племён, формально объединённых под началом одного короля. Племена жили отдельно и управлялись независимыми вождями. Несколько дней в году они собирались на общих праздниках в самом многочисленном королевском племени, поклонялись общему Богу и чтили одного общего предка, Лемура. Королём рмоагалов был старый осторожный и медлительный Шуадаз, привыкший по любому вопросу советоваться с жрецами – нужно отдать им должное, чаще всего они оказывались правы. Заслуженный авторитет, собственный опыт, предусмотрительность и веками накопленная мудрость помогали Шуадазу благоразумно управлять народами и держать на коротком поводке вождей, с вожделением посматривающих на престол престарелого короля. Закон, провозглашающий равенство племён, формально не предусматривал перехода высшей власти по наследству. Согласно постановления первого межобщинного совета, королевский престол надлежало передавать тому из вождей, кто своей силой, активностью, опытом, энергией и мудрым управлением доказал право именоваться королём. Так было до воцарения шуадазового деда. Большой хитрец и искусный крючкотворец, он задумал привести к власти своего сына и нашёл способ исполнить замысел, не нарушив ни одного требования закона – впервые применив удобную практику, позволяющую видеть талантливого потомка короля единственным, достойным именоваться верховным правителем рмоагалов. Отец Шуадаза также последовал его примеру, обеспечив беспрепятственную передачу власти последнему, однако сам Шуадаз не обнаруживал их устремлений, тем самым обнадёживая вождей на восстановление закона и права участия в борьбе за престол. У Шуадаза было десять детей, но никто из них не мог сравниться со старшим сыном, Урутланом, молодым вождём королевского племени, фаворитом воинов и народа, физически сильным, агрессивным, напористым, энергичным обладателем жизненно необходимых качеств предводителя, особеннно важных в труднейшие периоды становления, один из которых наступил с потерей родины.

Крепкого телосложения, огромного роста – больше, чем на голову выше атлантов, но наивного мировоззрения люди искали место для жизни. До своего прибытия на остров о здешних краях, кроме факта их существования, они ничего не знали. Туземцы помогли им определиться с целью – зажгли желание завладеть Городом Солнца или, как его называли толтеки, Сулшуном, но для успешных действий на незнакомых землях мало желания и силы, нужны надёжные, хорошо знающие местность проводники и достоверные сведения о лежащих на пути завоевателей землях, племенах и странах, нужны данные о населяющих остров народах, их нравах, привычках, военной мощи и способах сражения.

Шуадаз прекрасно понимал, что важную информацию нужно брать не у случайных рассказчиков, а из надёжного источника, и позвал на совет рмоагалов вождей островитян. Когда все собрались, он попросил их рассказать, что за люди населяют Большой остров и какими силами обладают.

Первым вызвался вождь, принёсший с собой огромную акулью шкуру, формой напоминающую широкий лист исполинского дерева. Расстелив её перед Шуадазом, он сказал:

– Этот кусок кожи изготовил мой дед. До того, как стать жрецом, он прошёл Большой остров вдоль и поперёк и, чтобы сохранить знания, взял кожу акулы, вырезал из него форму острова и нанёс на неё известные ему города, страны и народы. Когда я был юношей, дед обучил меня всему, что знал сам, а знал он больше остальных, встретившихся мне в течение жизни. Я расскажу королю пришлых людей, что услышали мои уши и запомнила моя память. Лежащая на земле кожа соответствует форме Большого острова, я положил её так, как его расположил Бог и стихии. Мы находимся здесь, – он указал рукой на пядь ниже кожи, – и отсюда будем на него смотреть. На юге, с нашей стороны острова, живёт воинственный народ кочевников-тлаватлей. У них воюют не только мужчины, но и женщины, часто дерущиеся свирепее своих мужей и братьев, известных выносливостью и беспощадностью к врагу. Значит, кочевники занимают ближнюю к нам южную часть острова, дальше лежит страна их оседлых соплеменников, государство Трилатлан. На его престоле, в столице Скалистый Тлаватль, сидит молодой потомок славной королевской ветви, благочестивый Вардлар. Несмотря на молодость и незначительный срок царствования – всего пять лет, он успел показать себя справедливым и рачительным правителем. Сородичи кочевников превратили ранее пустынные места в цветущий оазис, они успешны в обустройстве жизни и воинственны, когда встают на защиту владений. К востоку от него приютилось малочисленное племя попечителей духов, прославившееся тем, что заставило позорно бежать даже могущественного Тлавитара. Дело было совсем недавно – не прошло и десяти лет. Император толтеков захотел отличиться и вздумал завоевать их земли. Погоня за властью над всем островом заставила его пренебречь предупреждением Бога и забыть предания предков. Нужно сказать, земли попечителей духов в основном лесистые, а леса густые, труднопроходимые и населены опасным зверьём. Возглавивший войско император прочесал их владения из конца в конец, но не встретил ни народа, ни сопротивления. В поисках попечителей духов он нашёл и сжёг дотла несколько пустующих селений, посчитал задачу выполненной, триумфально вернулся в Сулшун и громогласно объявил о присоединении земель, а для закрепления достигнутого, приведения в повиновение завоёванных территорий и усмирения бунтов, оставил там треть войска. И чем закончилась его авантюра? Меньше, чем через полгода их жалкие остатки примчались обратно – пришла от силы половина оставленного контингента. Говорят, воины выглядели жалко: безоружные, испуганные, задёрганные, ободранные, они стыдливо трусили по столице, поражая горожан многочисленными глубокими кровоточащими и гноящимися рваными ранами, похожими на следы от когтей и зубов, очевидцы утверждают, что немало было и с откушенными руками и ногами. Беглецы рассказывали самые невероятные истории. Неизвестно, что из этого было правдой, но Тлавитар распустил их по домам, за неспособностью нести службу, и призвал новобранцев. Попечителей духов боятся не зря, дед не раз говорил: «Никогда не иди против этого народа – он первый, с кем следует поддерживать дружественные отношения.» Выше указанных стран раскинулась земля толтеков, владения упомянутого императора Тлавитара – благодатный, цветущий край, обласканный судьбой, одаряемый природой, оберегаемый Богом. Северней есть ещё несколько незначительных, подчинённых Тлавитару государств, все они управляются королями, полностью зависящими от его воли.

– Уважаемый вождь рассказал много интересного. А что он может сказать о воинах могущественного Тлавитара? – поинтересовался Шуадаз.

– Главная сила толтеков кроется в их многочисленности, – ответил престарелый вождь, – тягаться с ними не под силу ни одному народу острова. Что касается искусства боя, сражаются они не лучше других, их воины не крепче, а копья и топоры не острее, чем у остальных. Военачальник из Тлавитара весьма посредственный, но у него есть один очень хороший советник, ходят слухи, он обладает тайным знанием и поддержкой Бога. Оружие у толтеков – как у всех, копья да палицы, доспехи они шьют из шкур буйволов и крокодилов, кто побогаче, пользуется панцирями черепах. Добавлю, что самые воинственные и свирепые на острове – кочевники. Их иногда побеждали в бою, но они собирались и мстили своим обидчикам, бывало даже на следующий день, достоверно известно, в двух таких случаях войска победителей были уничтожены полностью.

Остальные вожди островитян дополнили сказанное, сошедшись на том, что наиболее опасные – тлаватли-кочевники, наименьшую угрозу представляют осторожные и предусмотрительные толтеки – увидев маломальский перевес противника, они всегда предлагают разойтись с миром.

Шуадаз поблагодарил вождей за помощь и отпустил, а когда рмоагалы остались одни, спросил:

– Достаточно ли вы узнали о народах острова? Что о них думаете?

Вождь западного племени сказал:

– Король, как всегда, поступил мудро, пригласив туземных вождей на совет. Их рассказы меня очень порадовали и приободрили. Самое важное, что я услышал – здешние люди самонадеянны и тщеславны. Их замечательные недостатки мы сделаем нашими грозными союзниками. Кстати, я заметил ещё одну хорошую новость – они воюют друг с другом, а значит, не объединятся и не выступят одним войском. Ратников у нас хватает, силы восполнены, сражаться мы не разучились. Думаю, до Города Солнца доберёмся быстро.

Вожди одобрительно загудели и закивали головами, а Шуадаз торжественно сказал:

– Братья! Вы слышали, какие люди живут на острове. Они не ищут повода к войне, а просто идут к соседу и отнимают его территорию. Эти народы успешно воюют друг с другом, но никто из них не сумеет победить рмоагалов. Бог не напрасно дал нам силы преодолеть океан – Он показал свою готовность предать в наши руки земли и людей. Отныне смотрите на себя, как на их повелителей, и пусть мы ещё не увенчаны победой, но уже вышли в поход за заслуженной наградой, и недалёк тот час, когда мы её получим. Для этого нам нужно сделать первый шаг – добраться до острова, заручиться Божьей поддержкой и уверенно последовать дальше. Дождёмся от природы благоприятного времени, услышим от жрецов слово Бога и выступим, когда Он позволит войти в свои владения.

Жрецы и вожди воздели руки к небу и поблагодарили Бога за поддержку. Они увидели себя победителями и были уверенны, что легко завоюют остров, населённый народами, в бою полагающимися не на себя, не на волевое слово, а на рукотворные приспособления и всевозможные ухищрения разума. У них не осталось ни капли сомнения в своей способности разгромить людей, потерявших источник собственных сил и надеющихся восполнить их дополнительными предметами и орудиями – как будто у этих предметов есть воля к победе, как будто орудия в состоянии определить победителя.

Наконец ливни закончились. Рмоагалы тотчас погрузились на плоты, взяли провожатых и отправились на Большой остров.

До берега добрались без приключений. Два отряда сразу же вышли исследовать местность, а остальные начали разгружаться.

Жрецы также не теряли времени зря. Из обилия валяющихся на берегу камней соорудили жертвенник, наносили выброшенных океаном и успевших высохнуть водорослей, из прибрежного леса натаскали сухих веток, высекли огонь и приступили к жертвоприношению.

Народ разгрузил плоты и остался без дела. Дожидаясь результатов обряда, люди с любопытством осматривали возвышающиеся вдоль берега лесистые горы, бесцельно слонялись туда-сюда либо сидели на песке, наблюдая за бесконечным движением волн.

Два раза жрецы спрашивали у Бога разрешение овладеть островом, но Он безмолвствовал. Что-то было не так. Старшая жрица использовала весь запас своих знаний, по-разному задавая один-единственный вопрос: «Позволишь ли, Боже, войти на этот остров?» – но ответа не последовало. Ясно было одно: дальше идти нельзя. Придётся остановиться на берегу и дожидаться разрешения. Разочарованно вздыхая, рмоагалы стали обустраивать лагерь. Поставили шатры короля и вождей, подготовили места королевского совета, общинных обедов, воинских сборов, соорудили святилище, установив шесты и натянув на них взятые у островитян кожи, а из тех, что остались, построили навесы для отдыха.

Завоевание острова начали с грабежей близлежащих деревушек рыбаков и землепашцев. Чтобы не терять времени зря, король поручил Урутлану исследовать земли на расстоянии одного дня пути от лагеря и определиться с дорогой – ведь они уже получили право владения, осталось его подтвердить, что Бог, вне всякого сомнения, сделает в ближайшие дни.

Глава III

Прибрежные земли принадлежали кочевникам-тлаватлям. Племена они упразднили ещё на заре своего становления, а когда численность народа возросла, для удобства деления ввели понятие дома. У них не было ни короля, ни установившегося государства, ими руководил избранный вождь и начальники домов. Каждый дом кочевал отдельно, а два раза в году, весной и осенью, все дома собирались на общенародные праздники, на общем совете решали текущие вопросы, принимали совместные решения, праздновали рождения семей и разъезжались до следующей встречи. За умеренную плату отдельные племена землепашцев нанимали у них пригодные для обработки поля и, таким образом, получали гарантированные защиту и покой, а также, обеспечивали себя и тлаватлей злаками и съедобной растительностью.

Тлаватли пережили катастрофу и сумели не только выжить, но, благодаря женщинам, быстро восстановились и стали процветать. Когда ушедшие в поход воины не вернулись, а из мужчин остались одни старики и дети, на защиту подрастающего и увядающего поколений встали женщины. Среди стариков были опытные участники сражений – научившись у них правилам боя, вооружившись палицами и волей к победе, женщины выбирали и грабили небольшие, слабо защищённые деревеньки. Матери, идущие за пищей для своего потомства, не оставляли землепашцам никаких шансов на собственное имущество, а иногда и на жизнь. Подрастающее поколение, вставая рядом с матерями, брало с них пример, училось сражаться без оглядки на себя и свою жизнь – во исполнение поставленной задачи, ради той цели, что велела взять в руки оружие и повела на опасное дело. С тех пор и по описываемое время слава непобедимых их не покидала, а женщины, как боевая единица, оставались в строю и, если они выходили на поле брани, боеспособность мужчин возрастала в разы, а войско превращалось в могучий каменный кулак.

Долговременное благополучие привело к тому, что иные дома уставали от непрерывного движения и оседали. Это не нравилось остальным. Считая осевших предателями заветов предков, они отправляли к ним совместные делегации с требованием прекратить позорить пращуров и вернуться к кочевой жизни. Поначалу напряжённые отношения удавалось сглаживать путём совершения набегов из осевших поселений, но вскоре прекратились и набеги. Шаткий мир сохранялся недолго. Живущая в крови воинственность призвала кочевников вспомнить подвиги дедов и отомстить за глумление над памятью народа. Вчерашние соратники разрушали разрозненные деревни предателей, а те собирались силами и мстили. Кровавое противостояние продолжалось до объединения осевших домов в единое государство, возглавляемое родоначальником королевской династии, Трилатланом. Кочевники попытались продолжать былую практику, но ситуация изменилась – после очередного сокрушительного поражения они попросили мира. Это было давно, сотни и сотни лет тому назад.

Последующие столетия пошли королевству Трилатлан на пользу. Оно окрепло физически и морально, увеличилось численно, умножило деревни, возвело два города. В отличие от осевших собратьев, жизнь кочевников существенных изменений не претерпела. В королевском дворце оценили соотношение сил, поверили в своё могущество и загорелись идеей возродить славу предков, объединив земли и воссоединив народы, конечно же, под началом короля. Кочевой собрат показался им отсталым и слабым. Король понадеялся на количественное превосходство и попытался добиться желаемого одним ударом, воздвигнув на соседей всю мощь своего королевства, но неожиданно получил отпор и жесточайшее наказание – быстрые манёвренные кочевники не давали громоздкому войску покоя, водили его по изрезанным оврагами полям, заманивали в вязкие болота, тревожили кратковременными набегами, обессиливали бесконечными переходами и непригодными для отдыха стоянками, внезапно, в самый неподходящий момент возникали, уничтожали часть рати и пропадали. Уставшее гоняться за ветром сильно поредевшее войско Трилатлана разуверилось в успехе, развернулось и поплелось домой, а кочевники разграбили и сожгли ряд приграничных деревень. Король и знать цветущего государства почувствовали себя униженными, возжаждали реванша, объявили повторный набор ратников, вооружили их наилучшим оружием, обеспечили превосходной амуницией и двинули на врага, но он вымотал войско долгими переходами, завёл в лесную чащу и разбил наголову. Началась затяжная, изнурительная, губительная для обеих сторон война. Король не мог смириться с унизительными поражениями и раз за разом объявлял очередные наборы воинов. Иногда они одерживали победу, но чаще попадали в до боли знакомую ситуацию – неприятель приводил их в крайне невыгодное для них место, набрасывался со всех сторон, как стая волков на медведя, и разрывал на куски. Беспощадность кочевников ужасала, не выдержавшие избиения воины разбегались, кто куда. Остатки ратников, мечтающих поскорее оказаться в столице и запереться на все засовы, прячась в лесах, кустарниках, ямах, ложбинах, поодиночке и маленькими группками, спешили под защиту высоких стен. Страна переходила в распоряжение разъярённого противника. Для одной стороны наступал час мщения, для другой – прозрения.

Война для народа – что болезнь для организма, состояние неестественное, мучительное, угнетающее, разрушительное и, нередко, губительное. Война изматывает, ослабляет, обескровливает, если не весь народ, отдельные его части – непременно. Страдают и побеждённые, и победители, и не факт, что первые – больше, а вторые – меньше. Ведь воюет всегда сам народ – той частью, которая разрушение ставит выше созидания, которую угнетает скучная мирная жизнь и будничные домашние хлопоты, а более всего, привлекают разного рода авантюры, и главная меж них – возможность быстрого обогащения. Остальные всегда и во всём проигрывают – поскольку любое нарушение здоровья телу не прибавляет, – это особенно остро ощущается при затяжных конфликтах, как и то, что эти конфликты приносят более чем ощутимую выгоду строго ограниченному количеству личностей, возвысившихся над своим народом.

Уставшие, пресытившиеся убийствами тлаватли одинаково жаждали прекращения войны. Кто бы ни побеждал, его триумф всегда утопал в кровавой мести – разделившийся, размежевавший территорию народ ревностно относился к своей чести и доставшимся ему землям. Первыми опомнились кочевники и предложили королю: «Ради укрепления кровно единого народа, живущего врозь, но в равной степени чтящего память и заветы общих предков, даём слово нашим братьям не переступать рубежей Трилатлана. Пусть Трилатлан даст нам слово чтить наши границы, тогда – мир!» Мечтавший о покое король сразу же согласился – он и лицо сохранял, и получал давно желаемое.

Братские народы и дальше развязывали войны, проливали кровь и мирились. В последний раз территория страны становилась ареной боевых действий два поколения назад, в правление прадеда Вардлара, Великого Тлаватля, всю свою жизнь посвятившего защите Трилатлана и передавшего потомкам цветущее государство с войском, способным отразить любого врага. Вступивший на престол Вардлар подтвердил нерушимость мирного соглашения с кочевниками, чем очень разочаровал своих сановников – они надеялись, что молодой король развяжет новую войну, но он сказал им: «У короля есть помощники. Они хорошие, если приумножают его богатства, и плохие, если уменьшают. Моё единственное богатство – народ! И я не желаю отдавать свой народ на растерзание войску, в строю которого мужчины стоят бок о бок с женщинами, не уступающими им ни в силе духа, ни в стойкости, ни в храбрости, ни в умении умерщвлять, а в сражении служащими колоссальным стимулом для проявления чудес воинский доблести. Чтобы я от вас больше не слышал слов «война с кочевниками»! И запомните: любой, желающий поливать землю кровью моего народа – мой личный враг!»

С началом грабежей слух об огромных чёрных людях разнёсся по всему краю и пополз дальше, вселяя в атлантов страх и опасение за своё будущее. Чудом избежавшие гибели землепашцы с ужасом в глазах призывали соседей немедленно бежать в леса и сидеть там тише травы.

О вторгшихся на их территорию чужаках кочевники узнали от разорённых землепашцев. Вождь сразу же созвал совет, вместе с начальниками домов попытался выяснять, что им известно о неприятеле – оказалось, достоверных сведений о нём нет, никто не знает, кто они, откуда прибыли, куда идут, чего хотят, какова их численность, чем вооружены – и понял, что вначале нужно высылать к ним соглядатаев, а затем думать о дальнейших действиях.

В стан противника послали опытных и смелых воинов. Они ушли на поиски его стоянки и вернулись через семь дней.

Старший соглядатай подробно рассказывал, а совет внимательно слушал:

– Мой вождь! Славные начальники домов! Отряд исполнил наказ совета – побывал в гостях у врага, разузнал о нём всё, что смог, и принёс ценные сведения. К стоянке неизвестного народа мы пришли незамеченными. Путь не преподнёс нам неприятностей, не считая одной разграбленной деревни, выглядевшей так, будто в ней порезвилось стадо взбесившихся буйволов – часть домов и хранилища были разломаны полностью, а куски стен валялись по всей околице. Зачем было ломать дома? По видимости, они намеревались разрушить всю деревню, а потом передумали… необъяснимо… их поведение и сейчас остаётся для нас загадкой. Таёжными звериными тропами мы добрались до прибрежных гор, поднялись наверх, и нашему взору предстал лагерь неприятеля, расположившийся прямо на побережье океана. Сначала нам показалось, что они что-то не поделили, будто у них большая перебранка – люди кричали, шумели, галдели, причём в этом участвовали все – мужчины, женщины, даже дети. Оказалось, они так разговаривают. Их речь оглушительна, словно раскаты грома, рост – гигантский, а кожа чёрная как древесный уголь. Целый день мы наблюдали за повадками пришлого народа, а когда они стали нам понятны, двинулись вдоль лагеря и шли довольно долго, слушая непрекращающийся шум, видя битком набитый людьми берег и непрестанно прибывающие и убывающие воинские отряды.

Дальше он взял нож, начертил на земле борозду, назвал её берегом, рядом начертил вторую, назвал горами, между ними разместил стоянку, начертав её неровным овалом, объяснил, что представляет собой местность, и перешёл к деталям устройства логова противника. Соглядатай рассказывал, объяснял, отвечал на вопросы, вождь и начальники домов слушали, спрашивали и, чем больше они узнавали, тем мрачнее становились их лица.

Они припоминали сказания своего народа, сопоставляли с услышанным и нигде не находили чёрных людей. Приступая к делу, совет всегда сверялся с опытом предков, вспоминал, как такие дела исполнялись раньше, прилагал к настоящему и был уверен в результате, а если, как сейчас, натыкался на пустоту, неизменно оказывался в затруднении. Ни вождь, ни начальники домов, не ведали страха – народ-воитель не допускает недруга в свои сокровенные чертоги. Поначалу воин уничтожает своего злейшего врага – страх, и только после этого берётся за остальных. Совет тщательно перебрал историю, но не встретил ни одной подсказки, не обнаружил даже намёка на выбор тактики боевых действий либо способа ведения войны, и терзался в сомнениях.

Незнающий поражений незнаком с ними не потому, что стремглав бежит на противника, орёт, что есть мочи, и лупит, что есть силы, но потому, что тщательно подходит к любому сражению – размышляет, сравнивает и видит верный выход. Как ни ломали головы члены совета, разбирая сложившееся положение, выход отсутствовал, единственное, в чём они не сомневались – это в том, что враг должен быть уничтожен, если его просто изгнать, он может вернуться, а значит, у них есть первоочередная задача – определиться как с ним воевать и выбрать выгодное для себя место сражения.

Размышляя о недруге, совет перебрал множество различных вариантов, но ни у одного из собравшихся не возникало идеи уступить, отойти, затаиться и переждать, подобно забравшимся в глушь землепашцам. У народа-воителя есть одно-единственное решение: сражаться! – всегда, везде, при любых обстоятельствах, в любых условиях, при любом соотношении сил. Он побеждает или погибает. У него в почёте прямота и открытость, а с недругами разговор короток: выходи – сразимся! Пусть нас рассудит безжалостный бой, пусть бой покажет, кто из нас прав, а кто ошибаеся. Никто не справится лучше него – нет справедливее арбитра! Лишь в бою выясняется истинная ценность народа, сила его воли, качество его крови.

Каждый воин изучает и понимает универсальный язык силы, быстроты, стойкости, ловкости движений, храбрости духа, выносливости тела. Искусство сражения воин начинает постигать с раннего детства и в течение всей жизни повышает своё боевое мастерство и расширяет знания о средствах и способах побеждать. Единственной своей ценностью воин провозглашает судьбу народа, посвящает ему всего себя, свою выучку, свою жизнь. Воин признаёт лишь два состояния человека – победитель и побеждённый. Для него они равняются жизни и смерти. Для него это – жизнь или смерть! Третьего не дано! Взявший в руки оружие принимает закон исключения третьего. Он гласит: «Выйди из боя победителем или верни тело земле! Побеждают достойные жить, погибают поддавшиеся смерти.»

Начиная обучение, наставники говорили детям: «Легко сказать, но трудно исполнить. Вы сильны не словами, а поступками. Учитесь поступкам! Но и словами не пренебрегайте, ибо из слов слагаются ваши мысли, формируется ваш разум. В словах живёт ваша память.» И они запоминали: «Много в мире прекрасного, но лучшее, что у тебя есть – твой народ, поставивший тебя на ноги, вырастивший, воспитавший, научивший сражаться. Береги его пуще зеницы ока – стой за него до конца! Учеником будь прилежным – в бою не учатся, а применяют изученное. Выходя на бой, крепко-накрепко затверди: ты обязан отнять жизнь у противника, не позволяя ему отнять её у себя. Воинская доблесть завсегда стяжает славу и вознаграждается по достоинству, однако главную свою награду ты добываешь себе сам, и она состоит не в приобретении похвал, но в сохранении своей жизни на поле брани. Сражайся за неё, береги её! В ней нуждается твой народ – потому, что собственная его жизнь составлена из совокупности жизней его воинов. Памятуя об этом – упражняйся! Поле брани – всегда встреча со смертью, она ищет слабых и отступает перед сильными – не телом, но духом. Знай! Любой бой – всегда сражение духа! Но не всегда поражение тела означает поражение духа. О смерти не думай, но будь к ней готов. Смотри на смерть как на день расставания. Вчера ты пришёл, а завтра уйдёшь. Сегодня у тебя праздник – ты живёшь. Радуйся каждому удару своего сердца, движению тела, слову соплеменника. Не печалься ни о чём, кроме упадка духа! Первым делом укрепляй свой дух. Почувствуешь его силу, можешь приступать к укреплению тела, добьёшься между ними согласия – считай себя ставшим на путь воина, но назовёшься ты им лишь после того, как растопчешь слабодушие, забудешь о снисхождении, уничтожишь страх, удалишь сомнения, презришь трудности, преодолеешь боль, осилишь усталость. Назвал себя воином – будь им! Будь смелым, иначе проиграешь, погибнешь сам и подведёшь остальных. Не забывай о собратьях – защищай их и себя. Прежде всего – их, затем – себя! Воспитай не знающую поражений волю! Воля побеждает. Воля творит! Идёшь в бой? Помни! Перед тобой – враг, позади – народ, ты – его щит, ты – его остриё, без тебя он погибнет. Если до встречи с противником осилишь собственные слабости – преодолеешь капкан смерти, выйдешь из сражения победителем и сохранишь жизнь – себе и своему народу. Жизнь твоего народа сосредоточена в тебе, в твоём сердце, в твоём духе – почувствуй её дыхание и струящуюся в тебе силу. Думай о жизни достойно! Жизнь тебе дана, чтобы ты своими мыслями и поступками оценил свои способности и нашёл своё место в становлении народа. Воин знает, что слово – предшественник действий. Сказал – сделай! Пообещал – исполни! В противном случае ты не воин, но пустослов – цена тебе всегда равна цене твоего слова. Воин чуждается многозвучного разглагольствования, а туманную витиеватость речи признаёт слабостью ума и тела. Таков один воин, если же воином является целый народ, он подобен вспышке молнии – он поражает!»

Совет понимал, медлить нельзя, каждый день уносит жизни и приносит опустошения, также было ясно, что численность противника требует участия всего народа. Коротки и точны фразы мужей, досконально знающих своё ремесло, быстры и понятны ответы. Снаряжение – полное, путь движения – кратчайший, шаг – скорый, остальное прояснится по дороге, что-то даст сбор дополнительных данных,что-то подскажет сам неприятель.

Народу-воителю не нужны долгие приготовления, он всегда готов к битве, всегда начеку, если же над ним нависает угроза порабощения, он сгруппировывается, собирается, как готовящийся к прыжку быстрый, гибкий, сильный зверь, выпускает когти, оголяет зубы и наносит сокрушительный удар.

Кочевники выслали вперёд усиленные отряды соглядатаев и пошли вслед за ними, по пути собирая не успевшие присоединиться дома, а когда дождались прихода последнего, поспешили в сторону океана, к лагерю противника.

Соглядатаи шли быстрым шагом, при этом замечая следы, оставленные недругом. Не дальше, чем за переход до вражеского стана им встретились две малочисленные группы неприятеля, блуждающего в поисках пищи. Рмоагалы вели себя как дома – свободно, расковано – возможно, они так и считали, но их мнение не разделяли хозяева земли. Приметив забывших о безопасности больших чёрных людей, кочевники внезапно атаковали их и без труда уничтожили. Удача окрылила победителей. Оба случая оказались поразительно похожими: заметив беспечно идущего недруга, к нему тихо подбирались, брали в кольцо, набрасывались и поражали. Оказавшись внутри плотного, ощетинившегося оружием круга, полуобнажённые гиганты что-то громко кричали и испуганно метались, безуспешно пытаясь найти щель, просочиться и убежать. Упустив их, тлаватли не были бы воинами! Обречённых на гибель врагов встречали острые топоры и разящие копья. Из двух групп избежал смерти лишь один быстроногий бегун – ещё до окружения он рванул в лес и исчез в труднопроходимых зарослях. Его побег никого не обеспокоил. Оценив боеспособность гигантов, тлаватли кричали вслед сбежавшему:

– Беги-беги... извести своих о приближении доблестных воинов. Передай: пощады не будет никому… убирайтесь подобру-поздорову…

Но рмоагалы и не думали убираться. Слушая сбивчивый рассказ запыхавшегося бегуна, Урутлан не мог удержаться от злости – всё, что попадало ему под руки, с хрустом ломалось и с силой бросалось оземь.

– Что? Напали на отряд обеспечения? Да как они посмели?! Жалкие коротышки! Вы дорого заплатите за своё бахвальство! – орал он, заглушая шум лагеря, а наоравшись, скомандовал. – Земля требует крови! Немедленно собрать королевские войска!

В оба конца лагеря побежали глашатаи, крича через каждую сотню шагов:

– Срочный сбор воинов королевского войска! Воины! Все на сбор! Вождь Урутлан созывает воинов!

Следующим утром войско королевского племени, предваряемое ушедшими вечером двумя группами соглядатаев-островитян, вышло навстречу кочевникам. По вьющейся на дне ущелья узкой тропинке воины пробрались на другую сторону приземистой горной гряды и углубились в густой лес. Быстро идти нельзя, под ногами пружинит поросшая мхом застланная валежником сырая почва, справа и слева стоят стены кустов и деревьев, но это самый короткий путь, привычная твёрдая, протоптанная отрядами дорога займёт втрое больше времени. Высланные вперёд островитяне прорубили тропинку, благодаря ей воины идут без задержек и не тратят драгоценные силы на борьбу с лесом.

Молодой вождь торопится. Бой нужно дать как можно дальше от стоянки. Основные силы кочевников соглядатаи-островитяне обнаружили за два перехода до берега. Урутлана подгоняет не только расстояние, ему очень хочется громкой победы без участия остальных племён и, тем более, вождей. Он идёт за славой и делиться ей не желает. Сбор и так наделал слишком много шума, став причиной целого совета и заставив объясняться с отцом, обвинившем сына в чрезмерной спешке и строптивости. Эта победа будет его личной заслугой! Он не отдаст её даже отцу, не говоря об остальных, а если кто-то пожелает воспрепятствовать его планам, пусть побережётся! Все знают, как он страшен во гневе, но никому не известна настоящая сила Урутлана – к сожалению, ещё не было случая её применить.

Первый привал остался далеко позади. Воины уверенней ступают по сырой почве, полной грудью вдыхают влажный воздух, слушают равномерный шум листьев и размеренный, убаюкивающий шёпот высоко взметнувшихся крон вековых деревьев, и им кажется, что так будет всегда, что никто не потревожит природную безмятежность, не посмеет разрушить установившийся порядок, и тем более, привнести в него смерть.

Они прошли довольно длинный отрезок пути, как до привыкшего к тишине слуха стали доноситься равномерные глухие звуки. Вскоре звуки приблизились и выявили бегущего человека. Примчавшийся был одним из островитян, ушедших вечером на поиски противника и прорубку прохода воинам Урутлана. Он сказал, что неприятель расположился на близлежащей лесной поляне и приводит свои ряды в боевую готовность. «Давно пора! – подумал вождь, передавая по цепочке. – Внимание: рядом противник!»

Урутлан первым подошёл к опушке леса, продрался сквозь кустарник и увидел просторную поляну, дальняя сторона которой была густо усыпана ожидающими их кочевниками. Вражеские соглядатаи хорошо знали своё дело: они обнаружили свежевырубленную просеку, выяснили направление следования неприятеля и помогли воинам выбрать позицию, преграждающую рмоагалам путь вглубь острова. Налаженная система слежения и оповещения держала их в курсе всех передвижений чёрных людей, но и те не отставали – островитяне услышали шум, издаваемый большим скоплением людей и животных, проследили за ними до лесной поляны и предупредили своих. Взаимная слежка и обоюдное желание встречи свели воинов на поляне, где уже томились предвкушающие победу тлаватли, а готовящиеся к бою рмоагалы выстраивались у края лесной опушки.

Рмоагалы вышли из леса, вытянувшись семью длинными, почти во всю ширину поляны, полосами. Увидев долгожданного врага, на той стороне стали громко кричать и радостно потрясать оружием, а большие люди почувствовали облегчение – наконец они дошли до цели. Теперь нужно побыстрей закончить дело и успеть засветло вернуться в стан, к устроенным из циновок лежанкам. В лесу ночевать не хочется, вместо удобных укрытий придётся довольствоваться кронами деревьев, спать на сыром мху и скользких влажных листьях. К стоящему на той стороне поляны противнику они относились как к досадной помехе, которую необходимо уничтожить, чтобы идти дальше.

Широкая линия чернокожих людей молча ползла на противника. Громадного роста, с огромными палицами, в одних набедренных повязках, без всякого защитного снаряжения, они казались просто смешными стоящим напротив них тлаватлям – закованным в толстую непробиваемую кожу мужчинам и женщинам, прирождённым воинам, вооружённым длинными копьями, рогатинами и острыми секирами. Предвкушающие быструю победу кочевники от всей души веселились над дерзнувшими встать против них безумными дикарями, вышедшими на поле брани с одними дубинками, не имеющими никакого понятия ни о войне, ни об оружии.

Вдруг над поляной пронёсся низкий утробный рокот, похожий на рычание рассвирепевшего льва, от которого кровь стынет в жилах, ослабевают мышцы, замирают суставы, обездвиживается тело. Оно разошлось во все стороны, всполошило зверя, посбрасывало сидящих на ветках птиц и отозвалось в лесу громким эхом.

– Гу-у-у! – одновременно выкрикнули в ответ тысячи гортаней, и у передних рядов кочевников подкосились ноги и они, сначала упав на колени, повалились наземь и стали кататься по траве, обхватив голову руками и ловя воздух ртами, как вытащенная из воды рыба. Задние стояли, не двигаясь – словно приросли к почве, – таращась на валяющихся сородичей и не понимая происходящего. А чёрные гиганты шли на них, сжимая в мощных руках здоровенные палицы, неумолимо, шаг за шагом приближаясь к беспомощным тлаватлям.

– Гу-у-у! – опять, вслед за страшным утробным рычанием, пронеслось над поляной и потонуло в ближнем лесу, сбрасывая наземь замершее на ветках деревьев зверьё и тревожно кричащих в воздухе птиц. Следующие несколько рядов прикипевших к земле воинов беззвучно попадали на корчащихся сородичей, схватились руками за головы и, словно обезумевшие, принялись их выкручивать и отрывать. Крепко посаженные головы не поддавались, но тлаватли с завидным упорством пытались вырвать главную часть тела из своего законного места, не обращая внимания на врага, а он был уже рядом, ещё десяток-другой шагов, и размахивающие огромными палицами большие люди начали крушить скрюченных кочевников, не подозревавших, какой сюрприз преподнесут им эти дикари, перед боем казавшиеся стадом диких животных.

Рмоагалы избивали беспомощных тлаватлей, а из-за деревьев за ними наблюдали тысячи пар глаз. В сражении участвовали все боеспособные кочевники, как мужчины, так и женщины. В естественном укрытии остались юные, старые, больные, увечные и слабые. Они заранее заняли удобные для наблюдения места и сидели радостные, готовые к триумфальной победе, до поры, пока не услышали страшный звериный рык. И это было только началом. Дальше произошло что-то невероятное – их тела онемели и перестали повиноваться, но разум понимал, а глаза следили за уничтожением народа. Что же они увидели? Победоносное войско, не успев бросить ни единого копья, обездвижено. Опытные воины, не поразив ни одного противника, повержены. Охваченные страхом души наблюдателей словно проваливаются в пропасть, а наружу прорывается немой крик: «Боже! Где ты? Неужели доблестный народ заслуживает столь бесславной смерти? Неужели всех наших воинов перебьют, словно пойманных в силки обречённо трепыхающихся зайцев?» Совсем рядом, в какой-то сотне-другой шагов от них бродят большие чёрные люди, безнаказанно убивающие их родных, а они не в состоянии им помочь. К ним приходит понимание происходящего и выплёскиваются волны скорби: «Нам конец! Боже! Ты от нас отвернулся! Мы осиротели!» – Это известие поражает их до основания. Люди не выдерживают осознания ужаса своего положения. Ломается стержень, скрепляющий душу с телом, пересыхает источник жизненных сил и человек пропадает. Самые страшные слова для атланта: «Бог нас покинул!» Они означают погибель.

Бесстрашный всегда смелый, но смелый не всегда бесстрашен. Если смелому известно, что его ждёт впереди, он смотрит в глаза судьбы без страха, если же против него восстаёт неведомая сила – непонятная, таинственная, несущая смерть, когда он ищет и не находит объяснения ни одному из сопутствующих ей событий, страх острым жалом пронзает его сердце, затемняет сознание, сковывает тело, отнимает волю. При виде леденящей душу картины следящие за избиением сородичей кочевники вначале оцепенели, затем ужаснулись и запаниковали, их сердца омертвели, а рвущийся изнутри животный инстинкт повернул стопы вглубь леса. Страдающие души хотели выть от боли, но желание выжить крепко сомкнуло им зубы. Очнувшиеся наблюдатели вскакивали на ослов, разворачивали их в противоположную от поляны сторону и гнали, что есть мочи. Из всех человеческих желаний у них осталось одно-единственное: бежать куда-нибудь, лишь бы побыстрее оказаться подальше от гиблого места. Возле ослов возникла сутолока, здесь копошился весь лагерь. Люди спасались и, если бы в этот миг кто-то заглянул в их глаза, оттуда, из бездонных глубин сжавшейся в комок души, на него пахнул бы смертельный холод зияющих небытием тёмных отверстий – в них не было ни мыслей, ни движения, ни жизни, только застывшая пустота.

На следующий день в стане на берегу океана весело полыхал аппетитно поглощающий древесину огонь. Когда от кучи дров остались одни мерцающие угли, жрецы подвесили над ними посвящённое победе животное и захлопотали над его приготовлением, поворачивая тушу то одной, то другой стороной к жару. Урутлан был здесь с самого начала, присутствовал при выборе упитанного козлёнка, участвовал в жертвоприношении, ритуальной закладке дров, а сейчас просто сидел у огня, смотря на всполохи раскалённых углей, на прорывающиеся и исчезающие редкие языки огня, наблюдая за проворными движениями следящих за равномерностью испекания туши жрецов, вдыхая смесь дыма и приятного аромата готовящегося мяса, и с восторгом вспоминая эпизоды вчерашнего события. На его губах то и дело расцветала улыбка: он отмечает свою первую победу. И какую победу! Уничтожение народа прославленных воинов! Все вышедшие на битву тлаватли остались лежать на поле боя. От его внимания не ускользнула паника в лесу на противоположной стороне поляны, но бежать за ними означало попусту тратить драгоценные силы и время. Излишне упоминать о захвате богатой добычи. Он показал свою состоятельность – враг, названный наиопаснейшим на острове, повержен. Путь к цели расчищен. Что ещё нужно победителю? Осталось поднять привыкающий к жизни на побережье народ и повести дальше – к новому дому, к новой родине. Для этого ему и была нужна победа – чтобы придать воинам уверенности в своих силах и вселить в них необходимую победителю жажду триумфа ....