Быть

Часть 1. Глава 1

Не смотрите на волхва и волховицу

Как на мужа и жену честную.

Не судьба нам с ними породниться —

На три века жизнь простая не продлится.

(из песни кощунника)

— Мала, осторожно! Спина!

Девушка не обернулась, но подкрадывающийся сзади шарик внезапно сменил направление, по широкой дуге подлетел к раскрытой ладони и завис над ней. Яркая голубая искорка несколько раз мигнула, затрепыхалась в отчаянной попытке вырваться из ловушки и затихла. Снующие в поисках бреши в защите цветные огонёчки мельтешили всё быстрее, подныривая вперёд и спешно отступая. А девушка невозмутимо продолжала стоять в самом центре пёстрого вихря, играться пойманным шариком и осматривать вкруг всю четь двора. Вот она заметила что-то, улыбнулась и лёгким движением смела все огонёчки в горсть, а потом и погасила.

— Здравы будете, княжич Горан, — Мала слегка поклонилась, прижав руку к сердцу, а потом обратилась к сопровождавшим его гридням. — И вам поздорову.

Дети-десятилетки вразнобой повторили приветствия и сгрудились за старшей. Им было любопытно и боязно, а в глазах ярче сметённых пол мгновения назад огоньков светилось восхищение: воины, да при мечах, да в доспехе! Им о таком пока только мечтать. И молодые гридни, да и сам княжич, снисходительно улыбались ребятне, сами же не так давно были такими же.

— Ярец где? — кивком ответив, спросил он. — Неужели не он сегодня наставляет?

— Он, он. Сейчас уж и воротиться должен. Мастер Ярец отроков в клети наставляет, кто зимой посвящение должен пройти, — девушка показала в сторону старшинного дома.

— Тогда я его проведаю.

Княжич жестом оставил своих людей на дворе и с некоторой неохотой пошел к крыльцу. Мала проводила его взглядом и обернулась к гридням. Подбоченилась, улыбнулась:

— Светын, Борушка, давно не видались. Что сегодня за нужда в приместье всех вас погнала?

— Эх, Мала, уже три года как в дружину бы тебя взяли, коль бы попросила. Так не просишься же? — улыбнулся в ответ Светын. — Мы вслед за мастерами о тебе словечко замолвим? — девушка лишь молча покачала головой.

— А нужда… третьего дня Баламута и Буешу ко второму Старейшине приставили. Занемог он немного, а помощница его с ним сидит, отварами поит. Так они что? Им дел-то на часы посматривай, да вовремя переворачивай, и по солнцу на тени сверяй, коль выглянет, — хохотнул Борушка. — А они и этого не поделили, али ещё какая мысль дурная пришла. Но подрались аккурат с утра и склянки у часов поразбивали! Теперь только солнышком время посмотреть, а коль дожди зарядят, так и дела в поместье спутаются.

— Вот, окаянные. Часы-то те не одну гривну стоили. Накажут теперь драчунов примерно, но песка обратно не собрать и осколки не склеить. Княжницы уже шепчутся, что беду на клан накликали и как бы её отвести, за мантикой втихую послали. А княжъ распорядился за новыми посольство снарядить.

— Значит, княжич Горан на южный край поедет и людей подбирает? — голос Малы едва заметно погрустнел.

— Нет, княжич останется, из княжников кого-то пошлют. Но дружину на охрану княжичу собрать поручили, и младших тяунов с ними, и купчего люда с города позвать.

— Мала, может всё ж попросишься у воеводы в дружину? Бронзовую подвеску тебе, как нам, быстро справят. Может даже в путь с ними отправят, так мир повидаешь!

— Подать-то подам, но сейчас не ко времени. Да и куда мне по часы ехать? Не могу же я сестрицу и матушку одних надолго оставить.

Пока они разговаривали, из старшинного дома уже вышел и сам княжич, и мастера по оружному делу и волхованию. Они на ходу попрощались и Горан вернулся к своим гридням, кивнул и обратился к Мале:

— У тётушки Деи и Ясны всё благостно? Завтра обряд быть должен бы за два часа до полудня. Но как теперь…

— Благодарю, княжич, маменька с сестрой признательны за заботу. Ясну часы не остановят, обряд она давно уже ждёт и не пропустит, даже если небо обрушится.

— А ты?

— И я вместе с сестрицей и матушкой.

Горан кивнул и ушел со двора. У него, как у третьего по старшинству княжича, поставленного над дружиною и воеводами, забот и хлопот было больше, чем часов от ночи до ночи. Как, впрочем, и у большинства людей и в поместье, и в приместье, бездельников тут не жаловали. Мала отпустила детей к наставнику отвечать усвоенный урок, а сама поспешила к воротам. Туда уже должен был вернуться обоз, утром отправившийся в город.

И действительно, телеги составили вдоль стены и теперь распрягали и разгружали. Девушка поискала дядьку Безусого, которого утром просьбой озадачила, и поспешила к нему.

— Доброго дня, — поприветствовала она вернувшегося. — Хорошо ли торг прошел?

— А, Мала! Да помаленьку и сладился. И по твоему делу успел. Вот, как просила два пряника на три медяка.

Он достал из большой корзины, установленной у края кузова, вышитую холстину и протянул её просиявшей девушке. Мала горячо поблагодарила за услугу и побежала домой, прижимая лакомство к груди и не убирая его во вретище. Тут бы тоже лишние руки не помешали, да и денежкой могли поблагодарить, но сегодня и завтра были дела поважнее, а потом уже жизнь покажет.

Мала петляла по приместью и думала, почему же ей не радостно. Что-то смутное тревожило её уже давно, но сейчас беспокойство царапало сердце глубоко в груди и подгоняло ускорить шаг. Конечно, она не бежала, но шла настолько стремительно, что полы волховки развевались вокруг ног. Чуть спокойнее ей стало только когда показалась их изба. Девушка переобулась в сенях и вошла в подклеть.

Удивительно, но тут никого не было, только передник сложенный вчетверо лежал на лавке у печи. Сенная девушка, видимо, отлучилась, но в полуостывшей печи виднелся бок горшка, судя по духу, с ухой, а на столе под расшитой куклой томился травяной чай. Мала улыбнулась, ополоснула руки и лицо в рукомойнике в углу, достала чашки, развернула в маленькой плетёнке холстинку с пряниками, составила на тяжелый поднос вместе с чайником и понесла наверх.

В горнице-светлице её встретили матушка и сестрица. Маленькая барышня Ясна четырнадцати лет раскладывала по лавкам свои нарядные сорочки, выбирая в которую назавтра нарядиться. Даже стол в этот раз не с листами и писалами был, а с ремнями и по-разному украшенными вретищами и россыпью бронзовых колтов. Дея сидела поодаль у окна и заканчивала вышивку на новой волховке. Мала составила свою ношу на стол, пододвинув разложенные подвески и амулеты, кивнула сестре и подошла к матери.

Дея устроилась на лавке возле южного окошка. Рядом поставила старую шкатулку с рукоделием, которую Мала помнила с самого детства, и куда по малости лет пыталась залезть и покопаться в манящем собрании сокровищ. Но теперь тот ребёнок давно стал взрослым и кроме пластин для плетения, спиц и крючков, иголок и моточков тонких цветных нитей уже заинтересовался множеством других вещей. Но коробка, сбитая из узких дощечек и украшенная незатейливой резьбой, всё равно осталась чем-то, что возвращало в то счастливое и беззаботное время в городе. А сегодня перед Малой сидела бледная высохшая женщина, которая старательно пыталась удержать иглу в костлявых пальцах, но гладь по подолу всё равно ложилась стежок к стежку.

— Отдохни, мама, — ласково попросила Мала, накрыв ледяные руки женщины своими. — Выпьем чаю, а я потом доделаю. Хорошо?

— Нет-нет, у тебя и своей работы хватает. Да и не могу я отдыхать, когда дела нет в руках. Занять себя мне чем? — в глазах женщины плескались вперемешку смирение и мягкая теплота. — Да и сама-то ты уже убегалаись. С зари тебя невидать было, всё завершила?

В ответ девушка лишь покачала головой и кивнула на сестру, севшую прямо на пол, сложившую свои белые тонкие ручки на груди и надувшую алые губки. Мале было смешно видеть младшую такой возбуждённой. Сейчас она совсем не походила на будущую княжну клана Стояновичей! Девочка среди небогатого выбора пыталась отыскать самую лучшую сорочку, маленькая капризная барышня, робевшая перед отцом, которого за свою жизнь и видела-то всего пяток раз, и до последнего боявшаяся, что обряда принятия её в клан не будет.

— Ясна, скушай пряник, — окликнула её старшая сестра. — А то всю красоту растеряешь.

Ясна вздрогнула и резко обернулась, звякнув колтами. Занятая одеждой и украшениями, она не заметила, как пришла Мала, и подавно не расслышала тихий разговор. Барышня поднялась и радостно бросилась к сестре. Пряник, к огорчению последней, она не пожаловала своим вниманием, а повлекла старшую к лавке, широким жестом обводя разложенную одежду.

— Помоги! Ничего не подходит! Как я завтра перед всеми предстану? — взмолилась барышня. — У меня же ни одной моченого льна нет, не говоря о бели! Да и расшиты по-простому, без стекла и каменьев.

— Не переживай по пустому. Они тебя принимают, а не сорочки твои берут. Вот станешь княжной и справим тебе червлёные и сорочку, и волховку, и повойку, и с матушкой золотом разошьём. Будешь у нас нарядней княжины ходить, — пообещала Мала и всё же усадила сестру за стол перед рассыпанными бронзовыми кольцами, среди которых ажурных и фигурных оберегов почти и не было.

— Не нужно, — Ясна погрустнела. — Лучше маму вылечим.

Мала и Дея переглянулись, но не ответили. Помолчали, а затем заговорили о стороннем и неважном, что девушку, служившую барышне, пора уже замуж отдавать, а значит и половину приданого ей собрать надо, за верную службу, чтобы жених достойный достался. Что лето в этом году доброе и ласковое, и дождей земле в меру, и солнца полям хватает. Потом остаток вечера готовили и прибирали наряд, заканчивали новую волховку и купали Ясну, чтобы в новую жизнь она шагнула без груза ушедших дней.

За окном стемнело. Уставшая от волнения и ожидания Ясна, наконец, уснула. Дея мягко погладила дочь по шелковистым светлым волосам, поправила прядку, чтобы не щекотала лицо и не тревожила сон, и расправила занавеску, чтобы свет лучины не будил барышню. А сама села рядом со старшей из дочерей, разбиравшей поднятые из сундука стопы листов и с сожалением откладывающую большинство из них на лавку. В трепещущем свете неверных огоньков в узорчатом светце казалось, что буквы в строчках пляшут неведомый танец. Дея не могла разобрать написанное и днём, не то что в полутёмной горнице, ведь грамоте её так и не выучили. Зачем? А вот её дочерям-волховницам и письмо подвластно, и, как ей казалось, весь мир для них.

Но не спокойно было материнское сердце, и старшая дочь не спешила утешить его. Наоборот, поддержала, как она умела: скупо, без лишних слов. А теперь Мала, не по годам юная, деловито отбирала, что взять с собой, а что оставить в старом доме.

— Завтра всё определится. — Мала не поднимала головы от своего занятия, но почувствовала пристальный взгляд и ответила. — Так или иначе, благодаря Ясне мы пятнадцать лет жили спокойной и счастливой жизнью рядом при клане. Если её признают как должно, то и нам жить станет ещё лучше.

— Ох, Малуша…

Дея села рядом и взяла шитьё, но работа не шла — руки дрожали. Мала покачала головой. Ей было больно видеть маму такой измученной, с исчертившими в свете огоньков лицо морщинами. Да и не укрылось от её взгляда, что женщина уже который день почти ничего не ест, так, ложку-другую, чтобы дочери не забеспокоились. Это чудо, что она столько продержалась, но, видимо, её время подходит к концу. Хорошо хоть успеет увидеть, как младшая дочка устроится. А ведь Мала помнила мать другой, полнотелой, всегда смеющейся хлебосольной хозяйкой, а не приживалкой-подёнщицей.

Глава 2

Жизнь не потрачена бесследно,

И где-то за её порогом

Нас ждут и любят. Непременно.

И улыбнутся по итогам.

(из песни кощуника)

Утро в их избушке началось ещё до рассвета. Дея и Мала молча расчесались, заплелись, убрали волосы в расшитые белые повои, с той лишь разницей, что дочь оставила его край свободным и её светло-светло-русая коса лежала на спине, а мать подвязала край полотна что ни прядки не показалось, прижали обручами, унизанными колтами. Достали из сундуков чистые рубы и сорочки… собирались, будто бы шли на испытание, судьбу меняющее. Девушка даже по-особому ремень застегнула и увязала свободный край, и под спину подвесила дополнительно два вретища, наполненные накануне. Сверху Мала надела лучшую волховку, а Дея старую понёву.

Они обнялись, всё так же понимая друг друга без слов, когда снизу послышался шум. Это девушка, приставленная к Ясне, пришла помогать. Мала разбудила сестру, помогла побыстрее умыться и усадила перед медным зеркальцем в одной рубе. Пока старшая ушла помогать девушке у печи, Дея гребешком долго и тщательно расчёсывала волосы младшей дочери, а потом не торопясь заплела тугую косу. Настояла надеть сорочку по материнскому выбору, сама набросила повой и повязала унизанные лучшими колтами рясны. Отошла на несколько шагов и с гордостью и слезами залюбовалась младшенькой.

А Ясна не сидела спокойно, ёрзала, крутилась, спорила, корчила рожицы зеркальцу. Она вся была одно сплошное нетерпение: «Отец меня точно-точно примет!» Окрылённая счастьем девушка смотрела и не видела ни мать, ни сестру, а те лишь переглядывались и не одёргивали её.

Когда пришел час, они все трое вышли из дома. Ясна то убегала вперёд, то, смеясь, возвращалась поторопить мать с сестрой. А Дея и Мала шли размеренно и торжественно и несли с собой по затейливо увязанному узелку. Ну узелок и узелок, мало ли что они захотели подарить барышне, когда её княжной назовут. Всё же для семьи большой праздник.

Так они прошли весь лабиринт приместья, вошли через широко распахнутые ворота в поместье и направились по широкой мощёной деревом дорожке прямо к княжим хоромам. Там в гриднице уже всё подготовили для обряда, но Дея с дочерьми пришли всё же рановато. Они устроились в уголке, и притихшая Ясна с любопытством рассматривала резной престол с высокой спинкой. Завитки резьбы на ней покрывали позолота и яркие краски. Подлокотникам мастера придали вид изготовившихся к прыжку рыси и волка, а само сидение покрывал мех медведя. Стены гридницы попрятались за нарядными щитами и за затейливыми занавесями. Середина оставалась пустой, но чуть поодаль стояли два крепких стола, накрытых скатертями. И даже лавки вдоль столов были лучше, крепче и добротней, чем в любом другом доме. Диво ли, что девушка четырнадцати лет от роду впервые тут оказавшись чуть заробела и с восторгом рассматривала всю эту красоту.

Три части часа спустя гридница начала заполняться людьми. Подходили наставники, много лет помогавшие Ясне разбираться с должными учениями, да и в назначенные часы делящиеся знаниями с талантливыми отроками в старшинном доме. И мать, и дочери, почтительно первыми здоровались с ними, но те хоть и отвечали на приветствия, отводили глаза и не оставались побеседовать или поддержать. Потом начали подходить и княжники с княжницами и княжичи с княжнами, хотя и не вся княжья семья. Мала высматривала Горана, но он так и не появился. Как не появилась и княжиня, всем известная своею мягкостью и добросердечием. Последним вошел сам княжъ, будто солнце ещё один лучик запустило. Он шел суровой поступью, а золото околецев и шитья на волховке мерцало весёлыми бликами.

Все встали, склонились в приветствии и стояли так пока княжъ не воссел на престол и не поздоровался с людьми. Дождался, пока все рассядутся обратно и взмахом руки показал Ясне встать в середине между столами. Девушка, получив ободряющий хлопок по плечу от сестры, потупив глаза, вышла вперёд. Под столькими взглядами ей было неуютно и страшно, но она старалась стоять спокойно и скромно, ведь сейчас всё решится, ей объявят, что её принимают в семью. Отец точно-точно возьмёт её в клан!

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы судить, достойно ли это дитя составить славу и правду нашего рода и клана. Ну что, наставники, мастера и витязи, есть ли в ней сила, мощь и решимость? Достаточно ли воли и храбрости?

Ясна распрямилась, но взгляда от пола не подняла, лишь украдкой глянула на сидевших за столом по левую руку от княжа людей. А наставники, мастера и воеводы вставали по очереди и высказывались:

— В освоении грамоты была усердна, счёт осваивала и до книг охотча.

— Таланта волхвского небольшого. Но что имеет, развивает со всем усердием. Легче же ей даются просторы человека для: исцеление подвластно, меньше дара ко внушению. Совсем мало к стихиям, а что до всего касаемого боя, будь то стремительность или глаза стрелка, то едва-едва.

— Дитя это к оружему бою не стремится и таланта не имеет, ни ловкости, ни силы не проявила. Но на все занятия приходит и старательно трудится. Дополнительных уроков не просила и не просит.

— Науки волховские и житейские освоила все, что наставляли. Но рвения не проявляла, сложностей старалась избежать.

— За всем приместьем приглядываю. Но это дитя ни в работе, ни в шалостях отроковских не видел. Разве что за лекарями да знахарями порой ходит неотступно.

— Благодарю наставников и мастеров, что приглядели за недостойной, — княжъ кивнул и повернулся к правому столу, за которым сидели его дети и родичи. Старейшины не пришли. — А вы приняли бы её сестрою?

Раздался стук ладони по скатерти, потом ещё один, и ещё… И никто не встал, не подошел, не подал руки. От каждого же удара Ясна вздрагивала и беззвучно шептала: «Отец, Отец».

— Ну что ж, не вижу в этом дитя я ничего, чем славен мой род. Значит и не достойна она стать одной из нас. Нет у меня такой дочери. Ступай, отроковица.

Княжъ отвернулся и ему подали дюжину листов на ажурном подносе, составившем, должно быть, славу своему мастеру-плотнику. Он ждал, пока посторонние покинут гридницу, чтобы продолжить обсуждение более важных дел. И Дея осторожно вывела младшую дочь, с трудом сдерживающую слёзы и не поднимающую головы.

Они спустились по крыльцу, прошли по дороге, вышли за ворота поместья. Мала и Дея тянули младшую, торопясь и поторапливая, оглядываясь по сторонам, а она плелась словно кукла тряпичная. В приместье в первом же укромном закутке остановились. Старшая сестра развязала свой узелок, накинула на плечи луду, достала остальные увязанные вещи. Мать распустила завязки на повое и ей на спину упала длинная наполовину седая, наполовину русая коса. Если не приглядываться, волосы казались светло-русыми. Сняла понёву и взяла у дочери волховку, точно такую же, как у девочек, надела на себя. Вторую луду Дея набросила на плечи младшей дочери, поцеловала девочку в макушку, сжала её ладони вокруг второго узелка и обратила взор на старшую.

— Не бойся, мама, я не оставлю сестру. Не оставила бы, коль бы приняли, не оставлю и сейчас.

— Торопитесь. Времени нет.

Женщина выбежала из укрытия, но вскоре пошла медленно, понурив голову и вытирая глаза краем повоя. Нет, она не плакала, но так можно было спрятать лицо. Да и оглянулась она всего лишь раз, надеясь хоть издали увидеть своих искорок, но девочки уже скрылись за домами. И вся жизнь шла рядом медленными, тихими шагами.

Целую вечность назад она была такой же юной и красивой, как младшенькая. Родители тогда сосватали её и быстро выдали замуж за молодого паренька. Да так удачно всё вышло, что жили они душа в душу и в достатке. Муж был ремесленником, скорняком и кожемякой, а она за домом ходила, обихаживала, и достаток их укрепляла и сохраняла. Всё расшила и украсила! Только долго детей не было. Но прошло время и друг за другом появились Ждан, Большун и Мала. Но не долго семья их радовалась. Сыновья уже делу отцовскому учились, да в гильдии скорняжей их учениками записать готовились по зиме, да и младшая даром что девочка, везде поспевала и за братьями тянулась.

Но по городу мор пошел, да и в их избу заглянул. Первыми ушли вслед за мором сыновья, за неделю сгорели. Вслед за мальчиками и отец отправился. Дею и Малу тоже не обошла болезнь стороной. Только шестилетняя Мала на четвёртый день встала, а на восьмой совсем от хвори оправилась, а Дея три недели лежала, не зная на этом ли она свете или вслед за мужем и сыновьями ушла уже. Вот и вышло, что младшая дочь и братьев схоронила, и отца, а мать выходила. Где сама, где друзья папеньки-кожемяки помогли. Только всё равно остались они одни со своей бедой.

Мала для мамы и лекарей, и знахарей приводила, и лекарства находила, и избу топила, прибирала, и обед варила, будто бы сразу на годы старше стала. Подняла она мать с лавки, но прошлое здоровье не вернула. Искала и бралась за любую работу, чтобы прокормить их и ещё лекарства купить, а то мама опять сляжет. Да и Дея понемногу что-то делала, шила да стирала, чинила за денежку малую.

Дом родной, просторный, с подклетью и светлицей, пришлось оставить и перебраться на окраину в крохотную избёнку в одну клеть для тепла до середины стен прикопанную. Кое-как, да жили, пока судьба спустя семь лет не подарила им шанс.

Внезапно Мала оказалась волховицей! И сам княжъ прислал за нищею вдовой, предложил уговор. А Дее и терять-то нечего, лишь бы дочке жизнь облегчить, а тут и не требовалось многого. Привечать княжа, пока дитя не родится, да работать посильно в приместье его клана. Взамен и дом будет, и стол, и еда в горшке на столе, а потом при ребёнке состоять, нянчить, княжну воспитывать.

Пятнадцать лет они прожили спокойно и сытно. И больше двадцати лет девочки, её девочки с улыбками тащили обузу в виде болезненной немощи, искали деньги, тратили на лекарства, которые и не помогали почти. Несмотря на все старания лекарок суставы болели и опухали по зиме, да и в груди болезненно щемило от самого чепухового усилия.

А теперь Стояновичи сами отказались и от дочери своей, и от пригретых когда-то двух нищих сироток. И в верности они им не клялись. Так что княжъ сам всё решил, сам.

А девочки её, её искорки любимые, красавицы, справятся.

Так и вспоминала Дея всю свою жизнь, а на сердце было легко и радостно. Не заметила она чужих шагов, и людей, вдруг бросившихся из-за угла, ведь её глаза уже видели крыльцо и распахнутую дверь, за которой её ждали муж и сыновья.

Глава 3

Ночь и день приходят не приветствуя, а уходят не прощаясь

(Народная присказка)

Мала навела на мать тень сестры, чтобы легче было обознаться, кивнула ей и попрощалась навсегда. Она закрепила фибулами луды и за руку потащила Ясну к воротам. Ясна же лишь потеряно оглядывалась во след Деи и прижимала к себе подаренный узелок.

И ста саженей не пробежав, барышня начала спотыкаться. Но старшая сестра лишь быстрее потянула её вперёд, на ходу творя новое волхование. Желтые искры лёгкого рассевающего полога пролетели вихрем вокруг и истаяли. Сразу следом подготовила отведение глаз, но не отпустила, придержала до момента, когда впереди показался привратный двор со вчерашнего дня заставленный пустыми телегами.

— Не смотри на охрану. Или под ноги, или на мою спину, — негромко скомандовала Мала и выбросила вперёд заготовку.

Мала чувствовала, как отпущенное им время, с каждым шагом становится всё меньше и меньше. Но бежать быстрее не получалось, и так она буквально тянула сестру за собой. А тут и вовсе пришлось замедлиться, чтобы всё сработало как надо. Вот они пробрались между нагромождением бортов и оглобель, вышли к скучающим стражникам, бочком, чтобы ничего не задеть и не обронить, прошли мимо. Арка ворот, полураскрытые створки… И время вышло.

Старшая из сестёр почувствовала, как слетела, освободившись, наведённая тень, истаяла, вместе с дыханием, к которому была привязана. Сердце пропустило удар, замерев от нахлынувшей боли, но вновь продолжило биться.

Хорошо, что успели выбраться за стены. Жалко, что не хватило времени преодолеть первую заставу.

Они бежали по дороге, словно два серых всполоха, от развивающихся за спинами пол луд. А от поместья по всей округе уже пронёсся сигнал тревоги и приказ схватить Ясну и всех, кто с ней. Девушка, до этого покорно и безвольно следовавшая за сестрой, встрепенулась и заозиралась по сторонам. И обе из-за этого почти встали.

— Идём! Быстрее! — поторопила Мала.

— Но… — тихо начала Ясна и осеклась, не в силах высказать даже не мысль, чувство.

— Потом. Сейчас нельзя останавливаться, иначе догонят. Я всё расскажу чуть позже. Хорошо? Бежим.

— Но…

Мала лишь покачала головой и потянула сестру вперёд. Бежать за себя и за неё было тяжело, но радовало, что застава уже близко, а после будет полегче. Покров давно слетел, да и не помог бы он от внимательных и настороженных глаз. Но не зря она последние пятнадцать лет училась и тренировалась, не зря. Поворот дороги. Мала выпустила руку сестры и стрелой пролетела оставшиеся двадцать шагов до заставы.

Застава. Ха! Три ряда подвижных оградок с набитыми на них кольями и шесть гридней из дружины присмотреть за всем. А башенку-сторожку рядом всё не достроят. Застава — это чтобы сюда не пускать. А отсюда попробуй, удержи!

Мала подхватила оставленное каким-то растяпой копьё и со всего маху разбила стоявшую на обочине крынку с водой. Капли взлетели вверх, подчиняясь воле волховницы, разбились в мелкие брызги и застилились туманом. А девушка не остановилась. Приметив всех стражников, она парой тычков древком на каждого оглушила их, кому не хватило — пнула и ещё добавила, снабдив чуточкой силы. Бросила копьё.

Вернулась. Подхватила Ясну и провела её через место короткой стычки. По лицу старшей уже скатывались крупные капли пота, но она лишь стёрла их краем повоя. Свободной рукой Мала достала мешочек из плотной ткани, мелконький, с вершок всего. Распустила, помогая зубами, завязки и вызвала ветер, в который и всыпала порошок. Серые горошины разлетелись, распались в пыль и осели на полсотни саженей вперёд вдоль дороги и на десяток вглубь лесочка по её краям.

Девушки прошли ещё немного и свернули в конце напылённого места, а дальше уже вглубь рощицы по звериной тропе. Потом свернули возле непримечательной осинки и стали пробираться сквозь редкий подлесок. Тут земля была сухая, поэтому мало что росло. Так версты через три они вышли к охотничьей времянке-землянке.

Внутри Мала достала из тайника за чёрной печкой сумки, в которых оказались и еда, и вода, и одежда и ещё множество вещей, нужных в дальней дороге. А Ясна села на кривой скрипучий трёхногий табурет и рассматривала полутёмную комнату, в которую свет пробивался лишь через окошко под потолком и его едва хватало, чтобы не переломать руки-ноги, спотыкаясь о стол и лавки и не расшибиться о печку. Но сестра не спешила зажечь ни светильник, ни лучину, и младшей пришлось вслепую ощупывать материнин узелок, который она донесла и не потеряла. Хотя сейчас девочка бы не вспомнила большую часть пройденного пути.

Ворчание Малы, разбиравшей припас, затихло. Да и пока она перечисляла себе под нос найденные вещи, её голос звучал непривычно глухо, тоскливо, поломано. Они долго просидели так, каждая в своих мыслях, а на улице темнело, и в домике уже нельзя было различить даже силуэты вещей. А потом Мала всё же зажгла пузатый глиняный светильник. И Ясна вздрогнула — это оказался поминальник в расшитой красной понёве — об убитой женщине. В свете его ещё несмелого и робкого огонька лица девушек казались белыми и осунувшимися, со странными тенями, залёгшими у глаз.

— А мама? Когда к нам придёт мама? — дрожащим голосом спросила Ясна, с ужасом разглядывая светильник.

— Мама не придёт. Она умерла.

— Поминальник. Нет, мама не могла умереть! Она молодая, ей ещё и пятидесяти не было. Ещё немного и я бы её вылечила! — Ясна замолчала, вскочила. — Поминальник! Ты знала, что маму убьют! Ты нарочно оставила её там! И даже поминальник подготовила!

— Эх, сестрёнка, — Мала посмотрела на Ясну с такой печалью и скорбью во взгляде, что младшая оборвала обвинения на полуслове. — Плачь, горюй, скорби, но не жалей. Мама и так умирала, ей оставались последние дни под солнцем. И она отдала их, чтобы дать нам время убежать. Не жалей, она не заслужила ни жалости, ни снова потерять своих детей. Жизнь людей коротка, это получившие волховский дар живут три века.

Огонёк на соломенном жгуте-фитильке набрал силу, разгорелся и теперь плясал, обнимая своим светом осиротевших девушек. Тянул к ним невидимые руки, желая обнять и утешить, но не мог, ведь он просто огонёк. А беглянки молчали, Мала ждала, а Ясна пыталась если не принять, то понять и осмыслить весь прошедший день. Наконец младшая подняла взгляд на сестру и спросила:

— Если вы знали, что всё так будет, почему не дали мне попрощаться? Почему не сказали раньше?

— Мы не знали точно, как всё обернётся. Но боялись. И случилось худшее из того, что могло быть. — Мала встала и начала всматриваться в едва различимый кусочек неба за окном. — Если бы тебя, как положено, приняли в род, признали княжной, мы бы порадовались вместе с тобой и зажили спокойнее. Я бы попросилась у воевод в дружину и чтобы меня приставили охранять тебя. Мне бы не отказали. А потом, когда тебя бы просватали, то ушла бы вместе с тобой. И мне, и матери было бы спокойно за тебя, зная, что ты под защитой одного из старых кланов. Да и свою силу бы ты смогла развивать при поддержке Источника, как кровная часть внутреннего клана. Твоя мечта бы исполнилась, и ты была бы счастлива, а о наших тревогах ты бы и не узнала. Но… ты им оказалась не нужна.

— Но если я им не нужна, то почему убили маму? Нас же могли просто отпустить!

— Меня и маму — могли, мы не давали никаких клятв. Тебя — нет. Договорные дети не редкость. Ты сама видела их у Стояновичей, хоть и редко. До принятия в клан с ними стараются не сближаться, да и между собой непрошедшим обряда не поощряют дружбу. Потому что, как выяснилось, им либо дорога в клан, либо смерть. Хм, — она поймала удивлённый взгляд сестры и улыбнулась ей. — Правда запрещает покидать или менять клан и не делает различий между принятием словом и делом. Вот и вышло, что даже не проведя обряда, они признали и приняли тебя тем, что назначили наставников, как княжне, и денег на тебя положили как на дочь княжа. А если недостойный ребёнок клана покажется где либо, или продолжит порченную ветвь — это будет позором и пятном на клане. Поэтому всех, кого отбраковали, тихо убивают.

— Почему я об этом не знала?

— Мастера, который бы научил тебя толковать Правду и два уклада, к тебе бы отправили на будущий год. А на его же уроки в старшинном доме ты не ходила, занятая с другими наставниками. Да и напрямую об убийстве никто бы не сказал.

— Но вы же знали?

— Догадывались. Но ты лучше свой узелок развяжи и посмотри. И отдохни. Нам утром бежать дальше. Эту землянку найдут не позднее полудня. И живика, хоть и задержала их, надёжно след не скроет.

Ясна кивнула и, наконец, развязала узелок. В нём оказались массивный берегун и золотые колты и околецы на запястья, а ещё перевязанные толстой нитью её же копии с лекарских книг, травников и лекарственников и новые бронзовое писало и чернила, и пряники в тряпице, медовые, какие она любила. Ясна провела рукой по подаркам и памяткам и заплакала. Мама понимала её и собрала самое важное из записок, хоть сама не могла их прочитать, но догадалась, и памятку-писало, да и берегун и свадебные украшения — разве это не то, что мамы кладут дочерям в приданое? И пряники для девочки, любимой дочки.

Рядом присела Мала и снизу вверх посмотрела на сестру, заговорила тихо и спокойно.

— Волхвы не носят понёв и широких поясов, мы все надеваем одинаковые волховки. Но у простых людей девочке её первую понёву ткёт и шьёт мать, а если нет матери, то тётка или старшие сёстры. — Она положила на колени сестры тяжелую тёмно-синюю шерстяную ткань. — Мама сделала её для тебя. Переоденься, хорошо? Волховки слишком приметны.

Ясна перевела взгляд с украшений и листов на понёву, а потом и на сестру. Только тут она заметила, что старшая уже надела поверх своей сорочки чёрную понёву, а с обруча на повое сняла все колты, кроме двух колец на висках. Это был наряд, подобающий держащей траур девушке. Но младшая не встала с места, а вновь повернулась к материниным памяткам. Через час Мала вновь попыталась растормошить сестру, и в этот раз заставила съесть хотя бы немного холодной каши и хлеба, чтобы наутро были силы идти.

Время шло, а Ясна всё глубже уходила в свои мысли и свою боль. Металась в поисках спасительной тропинки в своём сердце, но кругом были одни лишь развалины, осколки её простого и наполненного счастьем мира, не выдержавшими предательства отца, потерю матери и ставший чужим и далёким дом со светлицей, в которой всегда было тепло и уютно.

Масло в поминальнике закончилось, и огонёк тихонько угас, мигнув напоследок красной точечкой остывающего уголька с белой ниточкой дыма. Он не метался и не шипел, как часто бывает, просто только что осматривался высоким оранжевым лепестком, а потом уменьшился вполовину, и ещё раз, а потом погас, помахав на прощанье. Ночь перевалила заполночь и стало совсем темно и даже страшно. Но до страха ли тем, у кого душа разрывается?

Нет. Мала как старшая уговаривала свою боль уйти и не мешать, ведь теперь она снова единственная опора семьи, хотя и не скажешь сразу, когда тяжелее, тогда или сейчас. Если она дрогнет, то как им выстоять? А перед мысленным взором раз за разом пролетали не картины прощания с матерью.

Глава 4

На перекате галькой не оцарапает, зато дальше о скалы река разобьёт.

(Народная присказка)

В княжьем хозяйстве, да и во всём клане было немало лошадей, коров и коз, да и птица имелась. А значит, были и амбары, и сеновалы, и другие места, людные днём и тихие по ночам. Тишиной и спокойствием порой спешили воспользоваться самые разные жители поместья и приместья и не всегда для утех. В одном из сеновалов под самой крышей был устроен небольшой тайный настил. Если смотреть снизу, то он почти сливался с высокой крышей, и надо было тщательно присмотреться, чтоб его заметить. А кому это нужно в самом дальнем полупустом сеновале? Да и попасть туда можно было только через лаз на крыше — приставная лестница чуть-чуть, но не доставала до края. Да и сам сеновал построили недавно, вот сюда и не протоптали ещё дорожки.

Это было их место.

Неделю назад он сказал, что его, наконец-то, допустят к источнику для прорыва. А значит, ближайшие дни ему предстоит учиться как использовать силу источника себе на пользу и как не истратить её напрасно. Похвастался и пропал. Мала ждала его каждую ночь, надеясь на хорошие новости, но он не приходил. И сегодня после заката она снова устроилась в их тайнике, надеясь на встречу, мечтая, что они опять проговорят до первых птиц обо всём и ни о чём конкретном, сидя рядом друг с другом и по очереди отщипывая от принесённой краюхи хлеба.

Дождалась. Он ввалился в лаз, только чудом не сверзнувшись с высоты наземь, настолько был пьян. Это был первый и единственный случай, когда третий сын княжа предстал в подобном непотребном виде! И он принёс южный ягодный мёд в полупустом мехе, тот самый, который за немалые деньги покупали для княжих пиров по маленькому бочонку в год, да по чарке подносили лишь самым важным и уважаемым гостям.

— Пришел?

— Пришел.

Княжич сел рядом с Малой, оперся спиной о стену и отхлебнул очередной глоток из принесённого меха. Склонил голову, скривился, будто сладкое питьё было горче желчи, а потом заплакал, беззвучно и внезапно, утирая глаза рукавом. Мала растерялась, не находя ни единого слова в утешение, да и не зная от чего утешать. Она просто приобняла его и молчала вместе с ним. Через пару частей часа он успокоился и опустил голову к ней на колени, закрыл глаза и рассказал…

Рассказал, что сегодня он убил своего брата. Мальчику было всего пятнадцать лет, и что он мог противопоставить княжичу намного его старше. Отец и старейшины потребовали в обмен на неделю у источника, чтобы совершить прорыв, очистить род от недостойного человека. И вот он, третий сын княжа, выступил в роли убийцы. Он, как ему было велено, подстроил засаду возле избы мальчика и убил его, когда тот возвращался с несостоявшегося обряда.

Это был первый человек, которого пришлось убить Горану. Испуганные и удивлённые глаза мальчика, когда полторы пяди стали вспороли его живот, и безвольное падение. Он даже не попытался сразиться! Не попытался ответить ударом на удар!

Горан долго, взахлёб, рассказывал о случившемся, а потом уснул на полуслове. А Мала положила ладонь на растрёпанные волосы друга и вспомнила мальчика, о котором рассказал княжич. Это был такой же договорной ребёнок, что и Ясна, только старше. Скромный и тихий паренёк, молчаливый и худенький. Но стоило ему дать хотя бы простую веточку, отломленную от яблони, как она выпускала почки, разворачивала листья, а потом на ней распускались белые бутоны. Красиво. Да и живику он мог сделать мимоходом, словно пыль со стола смахнуть. И возле его избы Мале бывать приходилось, и вокруг домика разве что мощёная дорожка не цвела, да и она ощетинилась листьями.

Но мальчик, чей дар ушел в сторону пестования, а не чего-то годного в бою, оказался не нужен потомственным воинам. Добрый и светлый был человечек, кто по нему зажжет поминальник? Мать, что приглядывала за сыном, вернулась к мужу два года назад. Да и кто знает о его смерти. Исчез и всё.

Мала пригладила вихры Горана и вспомнила сестрёнку. Ясна ещё маленькая, ей только недавно помогли пробиться в первую сферу и раскрыть волховский дар. Но уже сейчас видно, что легче всего течёт познание людей и их исцеление. Да, до границы сферы ей далеко, но она сумела облегчить боль матери. Но драться? Ясна далека от этого. И оставшиеся годы вряд ли что-то поменяют.

Ночь пролетела в тягостном ожидании, в сомнениях и мрачных мыслях, а перед первыми птицами, когда край неба только начал светлеть, Мала осторожно разбудила Горана. Растормошила, попыталась осторожно расспросить, но он не помнил ничего из сказанного и удивился, обнаружив себя на сеновале рядом с Малой. Последнее, что всплыло в его памяти — это разбитый бочонок в кладовой и ягодный мёд, льющийся в кружку и мех.

Мала не стала поднимать подробности ночной исповеди, успокоила, соврав, что он пришел и сразу уснул, а сама поспешила домой.

В выделенной им избе в светлице мама уже встала и принялась хлопотать. Она растопила печь, замесила тесто и как раз собиралась поставить его в жар. Ясна ещё спала, хоть из горницы-светлицы уже слышно было, как она ворочается, а значит и вот-вот встанет. Дома было тихо и уютно, привычно, хорошо. Но только Мале стало тревожно. Она сделала списки с Правды и уклада, долгими вечерами перечитывала их, разбираясь в хитростях заветов. Потом она найдёт время и, тайком и тишком, расскажет обо всём матери, но умолчит, откуда узнала, да подкрепит сомнение толкованиями закона. И они вместе начнут подготовку к возможному побегу. Тихо и осторожно и, как оказалось, не напрасно. Только одно терзало их сердца — жалеть ли о договоре? Годы жизни в достатке и красавица Яснушка, их отрада и утешение… это было больше, чем любая опасность, любое сожаление. И Дея со старшей дочерью только сильнее любили свою младшенькую.

А через полгода Мала смогла достичь границ первой сферы во всех направлениях. Это был радостный день, и наставники поспешили шепнуть воеводам о хорошем кандидате в дружину. Через три дня её в первый раз тихонько позвали, мол, только попросись и мы мигом всё устроим, и клятву княжу, и место на выбор. Но Мала так же осторожно отказала, мол, потом, пока рано. Да и зимой, когда из выросших отроков выбирали достойных воинов, она лишь наблюдала со стороны за состязаниями.

Так и повелось, её звали — она кивала на сестру, что подождёт и вместе поклянутся. Воеводы, а после и Горан, поставленный над дружиной, качали головой и напоминали о предложении через некоторое время. А она отказывалась, но не бесповоротно. И все ждали, понимали, что волхв с полной сферой — это лучший из возможных бойцов, если, конечно, не считать прорвавшихся во вторую. Он сможет равно проявить себя на любой службе, да и подменит любого с лёгкостью. Было бы не так, то давно бы уже от неё отстали и негласно путь в дружину закрыли.

А время шло. Ясна росла и училась. И всё сильней проявлялся её талант и интерес к лечению людей. Да и мягкий нрав, искреннее сочувствие и сопереживание другим мало подходили для воительницы. Чистая, что росинка в брызгах утреннего солнца, и столь же хрупкая, как миг красоты на рассвете… и как в неё вложить суровость, стойкость и умения бить и терпеть удары?

Слишком много в Ясне было от матери и мало от княжа, почти так же как в том мальчике. И разве, видя это, могли Дея и Мала ничего не делать? И они делали, мало и медленно, замирая от сковывающего их страха, что заметят, раскусят и помешают. По медяку копили деньги на дорогу, не отказывались от работы, искали карты и гадали, куда безопасно можно бежать. Мала даже три раза съездила с торговыми обозами в ближайшие волости, чтобы краем глаза посмотреть, как в других местах живут.

Но сколько бы они не искали, не прислушивались к разговорам, они не находили, где бы были рады беглецам, где бы их приняли и защитили, откуда бы их не выдали на расправу. Не было таких мест ни в ближних землях, ни в дальних. Да и свободных земель, кто бы не встал под руку княжа или княжини старших или младших кланов не было. Разве что…

Нет, это слишком далеко, и слишком тяжело. По силам ли двум девушкам с больной старой матерью? Так что теперь, им всю жизнь скитаться неприкаянными? Нет ответа. Да и сперва бы заглянуть за обряд, узнать, что будет на следующий день. Может всё же клану не лишним будет лекарь, что позаботится о хворях воинов, да и остальных людей не оставит, присмотрит? А если и лишним, то как бы успеть уйти в бега и скитания, сохранив голову на плечах.

Встречи с третьим княжичем становились всё реже и реже, и больше они не разговаривали обо всём, что в голову придёт ночи напролёт. Оба стали чуть более скрытными, чем раньше, да и просто старше, а значит и дел прибавилось. Больше не было прежней лёгкости между ними. Они по-прежнему доверяли друг другу, просто у каждого появилось то, о чём хотелось молчать. И это молчание холодным камнем всё же легло между ними в их редкие встречи. И никто больше ни разу не вспомнил о бедном мальчике с невероятным даром волхва-пестуна, под чьей заботой не оскудеет земля. Разве хоть что-то могло сравниться с этим?

Не было ответа, ни у Горана, ни у Малы, ни у Деи. Может он был у княжа, так сурово взявшегося блюсти род воинов, внуков и правнуков Стояна, только кто ж с него спросит? Виру за родича требовать тоже не каждый может, Правда строго закрепила, кто и когда мстить может и до какого предела. Так Мала даже шепотом спросить о судьбе чужого ребёнка не могла, а зная ответ, до ледяных пальцев боялась, лишь бы не навлечь беду на Яснушку.

Прошли годы. История подзабылась, да и все успокоились. Но внезапно накануне обряда Ясны в поместье два отрока разбили часы, рассыпали песок, остановили время. Волхвы не ворожеи, говорят, что не верят дурным предзнаменованиям. Но все знали, что можно не верить в беду после того, как три раза подряд споткнёшься на левую ногу, или если лист ко лбу прилипнет, и совсем другое — сломать часы, хоть стеклянные, хоть солнечные, да хоть мерную свечку опрокинуть. Недаром же княжницы послали спросить о будущем. Княжиня, да и княжъ их за это поругают потом и посмеются над верой словам взывающей к богам, но это когда беда не случится, а пока и сами к словам мантики прислушаются и поберегутся, да поскорей сломанное починить или заменить постараются. И только Мала и Дея сразу и окончательно примут случившееся дурным знамением, предостережением. И отбросят безумную свою надежду, что завтра всё пройдёт хорошо, что девочку примут и заживут они счастливо.

Пятнадцать лет спокойной жизни, достатка и уютного счастья разбились вместе с этими часами, о которых все были наслышаны, но мало кому довелось увидеть. И сейчас песком сквозь щели в деревянном полу исчезали последние надежды, и больше нельзя было вернуться в прошлое. Ни в эти пятнадцать лет, ни в семь лет нищеты городской, ни тем более в лёгкое и радостное детство. И кругом темнота неизвестности. Куда идти? Требовать виры за мать? Да и просто зачем им дальше жить?

В темноте больше не было слёз. Они вместе с горем укрылись глубоко в груди и затаились до поры до времени. Не было и добрых мыслей, они рассыпались и ушли вместе с картинами воспоминаний. Но под тяжелыми ударами сердца ковалось пока не оформившееся, но всё более ясное решение, очищающееся от окалины сомнений и слабостей. Но вместе с ним отмирала часть души девушки.

Глава 5

Не знали мы печалей горьких,

Но боги, замыкая новый круг

Ушли по звёздам выплеснутым из ведёрка,

Оставив сиротами честный люд.

(Из песни кощунника)

Небо на востоке начало светлеть, а в охотничьей землянке так никто и не уснул. Мала зажгла пару лучин, закрепила в светце и посмотрела на Ясну. Младшая сестра всё так же сидела, склонившись над понёвой и берегуном. И в застывшем взгляде покрасневших сухих глаз была пустота. Без злости, без боли, без ненависти и горя. Ничего.

— Ясна, — позвала Мала, подождала, но ничего не произошло. — Ясна! Нам пора уходить. Нужно собираться!

Тишина. Мала перебрала и упаковала вещи в сумки, но Ясна продолжила безучастно сидеть. Сердце старшей болезненно сжалось от жалости к младшей, ей было больно видеть всегда жизнерадостную девочку такой… пустой? А времени оставалось всё меньше и меньше. Вот-вот по их следам отправятся отряды из дружины. Вот и пришлось ей силой поднять девушку и ощутимо встряхнуть.

— Ясна! Хочешь, чтобы тебя убили? Если нет, нам пора бежать! — в голосе появилась жгучая злость. — Что, не дали стать княжной? Так стань княжиной! Вставай, я помогу. Создадим свой клан! Купим тебе повой и волховку червлёные и золотом украсим. Стань наравне с ними, тогда и спросишь за мамину жертву и свою обиду! Ну же! Переоденься, наконец, и нам пора — уже почти рассвело.

Она ещё раз встряхнула сестру и с облегчением заметила, что её взгляд начал оживать. Медленно, словно сквозь сон, Ясна выдернула колышек из фибулы, удерживавшей луду, развязала петли на волховке и спустила её с плеч. Потом неловко надела понёву и перестегнула пояс поверх неё. Растерянно оглянулась и потянулась к ряснам, но Мала перехватила её руку и быстро отцепила лишние. Старшая убрала оставшиеся вещи, надела на младшую одну из сумок, укутала в луду и вывела наружу.

А вокруг в сероватых сумерках уже просыпались птицы. Их пока ещё редкие голоса пронзали утреннюю тишину. После душного домика на улице было прохладно и упоительно свежо. Легкий ветерок ласково гладил по щекам и сдувал тени слёз с глаз. Миг наслаждения природой и они, наконец, отправились в путь.

Шли быстро, порой прямиком через заросли, но если попадалась тропка или дорожка, то бежали прямо по ней. Ясна не оглядывалась по сторонам, она до сих пор не скинула полностью своё оцепенение, вот и хватало её сил лишь чтобы не спотыкаться и не падать. Но в ушах гремели, заглушая лесные перепевы, злые слова Малы: повой и волховку червлёные и золотом украсим, спросишь за мамину жертву и свою обиду, не дали стать княжной. Грохотали, впечатываясь клеймом на душе, раздували крохотный уголёк злости и ненависти, превращая в колючее пламя. И вместе с тем возвращали свет жизни взгляду. И вот Ясна уже смогла твёрдо взглянуть на Малу и увидеть в ней… опору? Ясна улыбнулась. Сколько она себя помнила, Мала всегда была большой и взрослой, и даже мама, это горькое теперь слово “мама”, смотрела на свою старшую дочь как на главную в семье.

Странно, что до этого дня Ясна не замечала того, что все решения мать принимала лишь после того, как посоветуется с Малой, и та молча кивнёт в ответ. А слову старшей дочери Дея и не думала перечить. И сейчас Ясна сама смотрела на Малу, сосредоточенную, собранную, сильную и видела в ней и щит, и опору, и уверенность в будущем. Наверное, в семье так полагалось смотреть на отца, который был бы примером детям, только вот этот самый отец хорошо если раз в год заглянет посмотреть, как дочь-то выглядит. И всё. Если бы и захотела, она бы о нём ничего не смогла взять на память, ведь в их доме не было ни одной вещи, подаренной им. А Мала была. Всегда.

Сейчас Мала шла впереди и не только вслушивалась в шум леса вокруг, но и присматривалась к чему-то более глубокому. Конечно, Мала уже до первого предела развила свой дар и ей доступно то, чего Ясна ещё не достигла. Уж не в этом ли причина разочарования княжа? Ведь по старшей младшую выбирали… Нет, ей же рассказывали, что у Малы в тот год дар только пробился и никак нельзя было угадать насколько быстро и сильно он раскроется. Но, так или иначе, погоню она сможет заметить издалека.

Уже заполдень, где-то часов через семь после рассвета, они вышли на торную дорогу и дальше быстро шагали по ней.

— Куда мы направляемся?

— Сначала на юг.

— Сначала? Почему?

— Потому что искать нас будут к северу от поместья. Там город, откуда мы родом. И там ближе другая волость. И ближе горы, рядом с ними западней Великого Истока ещё есть малообжитые места. Или сразу на восток, прямиком к порту на Быстрой.

Старшая посмотрела на небо, прикидывая положение солнца, покачала головой и поторопила Ясну. Остаток дня они продолжали оставлять за спиной версту за верстой по ровному прямо прорубленному большаку. И лишь вечером свернули в длинные густые тени ельника. Мала уверенно вывела их к очередной землянке, в которой тоже был тайник с припасом.

В этот раз Ясна, вымотанная долгой дорогой, уснула, едва села на жесткую занозистую лавку и прислонилась к бревенчатой стене. Мала осторожно положила сестру, устроив её голову на одной из сумок, и занялась печью. Скоро в домике запахло дымом и пустой кашей, но бывшая барышня не проснулась, а старшая не стала её тревожить. Ночь прошла тихо, только где-то недалеко выли волки, хотя под утро стая убежала, не желая сталкиваться с людьми.

Проснулись девушки перед рассветом, позавтракали и собрались уже выходить, когда Ясна неожиданно спросила:

— Если клану дети не нужны, то зачем они устраивают проклятые договоры? — голос звучал глухо и тихо, будто бы потерялся в сомнениях. — Если волхвы и люди настолько разные после отрочества, зачем им дети от простых людей?

— Увы, но мне княжи не отчитывались. Хотя договорные были во всех кланах, куда я заезжала с торговыми обозами, да и по расспросам гостивших у нас, — Мала хмыкнула на последнем слове, кивнула на дверь и продолжила уже на ходу. — Но ты ошибаешься в одном. Кланам нужны дети не от любых людей. Им вообще нужно больше волхвов, чтобы стать сильнее, и чтобы они были более значимы среди княжей, чтобы их слово было весомей, да и воевать сподручнее не лишь одним ополчением и младшей дружиной. Но когда боги пали и волхвы стали такими как мы сейчас… эх, легендами займёмся потом. И Древняя Правда, и все последующие запрещали жениться и плодиться тем, кто имеет общего прародителя ближе седьмого колена. А каждый пятый волхв, чьи родители и бабушки с дедушками тоже все волхвы, остаётся бездетным. Вот и получается, что очень скоро все друг другу роднёй становятся. Вот кланам и нужны постоянно новые люди и свежая кровь, желательно с даром.

Девушки пересекли поляну, перебрались через поваленное дерево, уже успевшее обзавестись бородой из опят, и начали пробираться через папоротники. А старшая продолжала.

— Ещё века после появления волхвов, заметили, что у волхва и волховицы если появился ребёнок, он будет с даром. Всегда с даром. А вот среди простых людей, когда вся родня до любого колена обычные крестьяне да горожане, волхвы родятся реже, чем один на тысячу! Много-много реже. Но, опять же, подмечено, что коль у родителей много детей, то дара либо не будет ни у кого, либо одарённых будет несколько. Примерно так же часть детей простые, часть с даром, если родители один обычный человек, а второй волхв или волховица. Поэтому в кланы зовут сразу семью родителей и детей. А потом либо молодой вдове, либо неодарённым девушкам предлагают родить ребёночка для клана от кого-нибудь из волхвов. Такое дитя почти всегда с даром, а значит, клан точно станет сильнее. И на два поколения в новой ветви будут дети. Всем хорошо.

— Хорошо? — Ясна вспылила. — Тогда почему убивают?!

— Потому что в каждом клане свой уклад. Во многих ценят тех детей, чей дар легче и ярче всего растёт тем же путём, что и родительский, или просто в том же направлении. Да так чаще и случается, что дети раскрывают те же склонности, что и родители. Стояновичи, например, почитают только силу и воинскую доблесть. Иное развитие сферы для них значит, что чужая кровь перевесила, а значит и отпрыск и дальше останется чужим и будет вытеснять истинную кровь. Особенно после поддержки Источника, если он есть.

Идти стало тяжелее, папоротники, хоть и скрывавшие раньше землю, были невысоки, всего по колено. Но постепенно девушки спускались глубже в низинку, и зелёные перья становились всё больше и выше и вскоре беглянки почти тонули в этом море. А ещё позже под ногами запели перекаты холодного ручья. Ясна испугалась, что им придётся идти по течению и студить ступни, но нет. Мала вывела на звериную тропу к водопою и дальше они начали выбираться из лощинки.

Вверху их встретил молодой лес, выросший на месте не слишком давней вырубки или пожарища. Тонкие берёзки вымахали в рост-полтора, а под ними теснились ёлочки. В таком леске чуть собьёшься, так сразу заплутаешь и мудрено будет выбраться обратно. Но Мала уверенно держала направление, не иначе, как полагаясь на одно из развитий своего дара. Всё же полная первая сфера — это множество разных способностей, в отличии от не овладевшей и четвертью пространства Ясны, которая, кроме лечения, толком ничему и не выучилась. И ведь младшая не просто удивлялась и чуть-чуть восхищалась сестрой. Она знала, что Мале ближе город ремесленников и торговцев, немного понятны деревни, в которых она несколько раз бывала, но не леса. Да и их мама была из ремесленной семьи. А вела она их так, будто бы с ранних лет по рощам и чащам ходила неделями напролёт.

Ясна смотрела на свою сестру и всё больше корила себя за то, что ничего не разузнала к своим четырнадцати годам, не высмотрела и не вычитала. Не заметила, не приметила. Просто все эти годы птичкой порхала по дому, не оглядываясь кругом. И из кольнувшего сердца сожаления вдруг снова эхом отдались слова: «Так стань княжиной! Вставай, я помогу. Создадим свой клан! Купим тебе повой и волховку червлёные и золотом украсим».

Украсят. И станут обе они княжинями! Обязательно!

Глава 6

И чужая беда сердце рвёт, а своя и подавно.

(Народная присказка)

Княжъ стоял у окна, заложив сжатые в кулаки руки за спиной. В той самой гриднице, в которой днём отказал девчонке. А в середине на коленях каялись двое, отправленных позаботиться о досадном разочаровании и вокруг ждали сыновья. Но это утром всё было лишь досадным разочарованием, а сейчас история неожиданно приняла опасный оборот. Эти два ничтожества не только ухитрились перепутать отроковицу со старухой, но и переполошили всех на тридцать вёрст кругом!

— Отец. Надо бы похоронить тётушку Дею по-людски чин по чину. — Горан оглянулся на братьев и сделал шаг вперёд. — Иначе нехорошо получится, наша же дружина не поймёт. Дея половину из них обстирывала и обшивала. Да и дочери её… виру бы требовать не стали.

— Я согласен с братом, отец, — поддержал Велибор, старший сын княжа. — Дея и Мала много работали, и их почти все знают. Где хоть медячок заплатят, так они сразу тут. Да и Ясну всё приместье знало, а знахари и лекари наши, если что, за неё вступиться могут. Не надо понапрасну людей волновать и под грех подводить. Слова-то не скажут, а мысли не узнаем.

— Беглых девок поймать и чтобы их больше не было. Это позор, что одна не смогла сродниться с нами силой и духом. И дважды позор, что они вас обхитрили и сбежали! Трижды позор, что теперь об этом всем известно. Похороны старухи — это наименьшая проблема. Если хотите, хороните. Но чтобы и Малу эту поймали, и Ясну! Горан, командуй дружиной.

— Да, отец. А с ними что?

— Они хотели в витязи подняться? А сами не справились с пустяковым испытанием. Не будет им серебряных подвесов, а их железные заменить деревяшками! Путь теперь докажут, что клану от них польза будет. Идите!

Младшие поклонились и поспешили выйти на крыльцо, а потом и отойти подальше, чтобы не попасть под горячую руку княжа. Велибор и Горан тихо поделили порученные дела, и старший княжич отправился чин по чину устроить проводы старухи, заодно отпустив братьев заниматься своими делами. А третий княжич кивком велел провинившимся следовать за собой.

Горан привёл их к дружинному дому. Длинный сруб, составленный из пяти клетей в длину и поднятый на подклет служил домом всем бойцам, и даже воеводы жили тут же. Хотя по княжему разрешению и дозволялось женатым воинам жить с семьёй отдельно, но мало кто просил этой милости. Жены и дети селились в женский двор — хоромину как два дружинных дома, даже большую, чем княжий терем. Женский двор был огромен: горницы делились на общие, в которых занимались бабы ремеслом, и разделённые на множество камор, в которых жили семьи и где гостили мужья, навестившие жён. Отдельно жил только поставленный над дружиной родич княжа, если таковой был, да и то Горан, занимавший своё положение уже пятый год, отделил себе камору в дружинном доме и почти всегда жил в ней, лишь раз в пару недель, а то и реже возвращаясь в Хоромы.

— Из дружины я вас выгонять не буду. Был приказ княжа, вы его исполнили как смогли. Но и оставить без наказания не могу. Порешим, знать, так… неделя через неделю меняясь берите на себя весь порядок в дружинном доме. Чтобы и столы были выскоблены, и полы выметены и вымыты. А коль замечу, что на отроков часть работы переложить попытаетесь, или что с воинским делом где-то не поспеете или отлынивать решите, то ещё и постирушки на вас возложу. На всю дружину.

Провинившиеся переглянулись и невесело закивали головами. В доме порядок-то был, и даже в сенях переобувались, когда никуда не спешили, но пятьдесят мужчин частенько по сухой погоде или по зиме прям в сервях, скорах или валенках до своей лавки идут. Да и столы в дружинном доме скатертями не покрывали. Горан заметил их печаль, поэтому добавил:

— Первую уборку сделаете вместе. Как раз поутру большинство уйдёт за беглянками, и вы всё выскоблите, чтобы нигде ни соринки, ни занозки не было! Ступайте!

Княжич ушел в дом, мстительно даже не обстучав сапог, и сразу же закрылся в своей каморе. Тут всё было очень скромно, как и предписывал уклад для воинов. Под окном стоял сундук, вдоль стены широкая лавка, на которой небрежно раскинулось меховое покрывало, служившее и постелью, и одеялом. Между лавкой и сундуком — стол, на котором шкатулки с бумагой, два светильника и срисованные карты на тонкой, но очень плотной поскони, сотканной особыми мастерицами из специально выпряденных нитей. В клане таких не было, гильдия ткачих сумела сохранить свои секреты. Сейчас, хоть день и клонился к вечеру, камору заливал свет — это был тот час, когда спускающее на запад солнце с любопытством заглядывало в окна.

Горан перекинул мех на сундук, развернул карты волости и ближних земель и… стукнув по столу кулаком, так что мизинец заныл и онемел, упал на лавку и понурил голову. Сквозь сжатые зубы наружу рвался то ли стон, то ли рык, клокотавший в груди. Рвался, но так и остался внутри.

Почему, ну почему так всё получилось. Ещё и тревогу поспешили поднять, не уведомив его. Ладно хоть в кратком приказе не указали обстоятельства побега, только требовали остановить и вернуть. А Мала пожалела воинов и только раскидала с пути, вон, гонец с заставы прибегал с докладом — весь избит, но через неделю всё и забудется. Теперь-то что сказать людям, чтобы объяснить приказ. Сбежали с обжитого дома, где их кругом любили и уважали? От такого не бегут, как от пожара, бросая всё. Клятву нарушили? Да не клялись они, и это всем известно. Ушли и пусть катятся к упырям и берегиням!

Вот, нашел! Узнали тайны кровного ядра клана, которые не то что княжникам и княжницам знать нельзя, но и княжичи и княжны далеко не все посвящены. Так можно не отвечать на вопросы, и сохранение тайны будет хоть каким-то оправданием.

Княжич выпрямился, встал, прошелся пару раз по комнате и уставился на карту — искать всё равно придётся. Куда Мала могла повести Ясну? Изнеженная барышня, а именно такой её видела дружина и ратные наставники из старшинного дома, долго не пробежит, значит, они не пойдут дорогами и лесами. Может в городе попробуют скрыться? Так двух волховиц там сразу приметят, и как о них спрашивать начнут и расскажут, и покажут, а изба старая ещё десять лет назад сгорела, когда пожар был. Сейчас лето, обозов по дорогам мало ходит, да и те что есть до ближайшей пристани катятся, где товары на ладьи перегрузят и дальше отправятся. Да и на притоках Быстрой пристаней на выбор — десяток крупных и без счёта мелких на лодочку.

Если так, то дальше куда? На маленькой лодке девушки течение не пересилят, да и опять же на вёсла Ясну не посадишь. Быстрая с разбегу уходит в глухое озеро, откуда уже исток берут подземные реки. А вокруг озерка три деревни и больше ничего. И на волок ни в одну из малых речек не сунутся, не так они и глупы. На каждом волоке посты, где наши, где соседних кланов. Их там задержат и, пока не объяснятся, дальше не пустят. А пока расспрашивают, там и весть о беглянках дойдёт, если вдруг не обгонит. Вверх на торговой ладье? Могут, денег могли скопить два места оплатить. А там что? Куда могли бы бежать? Во врата перехода? Или дальше в предгорья, где ещё остались пустые земли.

Не то. В Перерождающийся мир погоня не последует, но там слишком опасно и любимую сестру Мала туда не поведёт. В предгорья ещё добраться надо, да и там дурного люда хватает.

Затаиться недалеко в какой-либо чаще и переждать? Нет. Ждать придётся год, а то и два. А найдут их схрон через неделю-другую. Живикой землю засыпать — хороший ход, следы с дороги теперь не найти. Но если так всё время пытаться путь скрыть, то какая-то путеводная нить выйдет. А то место, что уже есть, поутру по краю обойдут и опытного охотника пустят. Да и не кметки они, лес им не родной.

Горан провёл рукой по расстеленным картам. Улыбнулся, повторил мысленно все придуманные места и пошел за воеводами. Всё же надо отдать распоряжения готовиться к завтрашней погоне. Да и самому кое-что тихонько сделать будет не лишним.

Весь остаток вечера прошел в хлопотах и заботах. И людей распределить было надо, и припасы в дорогу затребовать и распределить, да и на похороны Деи зайти. Прощание с ней Велибор сумел устроить тихо, но достойно. Женщины переодели старушку в нарядные одежды, вместо испорченных кровью, украсили повой серебром, вместо бронзы и рядом с истёртыми бронзовыми околецами надели на руки тонкие золотые. Лицо покойной застыло в вечном смирении и казалось, что в свой последний миг она была счастлива. Такой Дею и увезли на деревянном щите на кладбище у города, где похоронили рядом с мужем и сыновьями. Большинство тех, кто хотел и мог проводить старую вдову, попрощались с ней у ворот приместья, и только несколько человек были там до самого конца, дождались пока последний ком земли не увенчал небольшой свежий холмик.

Горан возвращался с похорон уже по темноте. Он мог бы поспешить и быть к этому времени в своей каморе, ужинать и беседовать с воеводами, но нарочно шел медленно. Дорога извивалась светлой полосой, а по её сторонам чёрной стеной обступали деревья. Казалось, что весь мир, огромный и необъятный, сжимался вокруг и давил, давил, гнул к земле, теснил с боков. Что-то мешало дышать полной грудью и скреблось изнутри. Княжичу потребовалось несколько часов шагать в одиночестве, чтобы понять — это были слёзы, непрошенные, незваные, чужие, но подкараулившие его на ночной дороге и напавшие неожиданно.

Глава 7

Что может сделать неподъёмный камень легче пёрышка?

А что может пёрышко сделать тяжелой ношей?

(народные загадки)

Погоня шла уже седьмой день. В самом начале Горан разделил своих людей, отрядив воинов и в верховья Быстрой, проверить порты и врата в Перерождающийся мир, и город прочесать, и проверить все схроны вокруг приместья, где бы девушки могли попытаться переждать. А сам с десятком спустился по течению до глухого озера. Там уже были земли соседней волости, так что нужно было действовать осторожно.

Старший клан Стояновичей за три поколения своих княжей сумел наладить достойные отношения со всеми соседями — и малыми, и старшими кланами. Не сказать, что все они были друзьями, но пока отряд не покушается на подвластных людей, не вредит интересам и не наглеет, никто не будет мешать поимке беглянок. А если что, то у всех командиров были заверенные Гораном и его отцом письма, объясняющие случившееся и с просьбой о поддержке. Но они надеялись справиться самостоятельно, не привлекая лишнего внимания. Всё же побег Ясны мог вызвать много вопросов, и не каждый княжъ и княжиня удовлетворились бы состряпанной байкой.

Горан отправил половину своего отряда проверить прибрежные деревни и назначил местом сбора пристань в устье Быстрой. Сам же с оставшимся пятком воинов пересек озеро и выбрался на самый южный его берег. Здесь княжич раскинул поисковую паутину от берега вперёд, на запад и на восток. Тонкая и неуловимая сеть стремительно разлетелась на десять вёрст, чётко улавливая только Горану ведомые приметы. И хоть пока и была везде тишина, он нашёл что-то заинтересовавшее его прямо на юго-западе от места высадки.

Оставшийся отряд пошел вслед за княжичем, который уверенно направился через лес. Сначала вокруг них был березняк, утопающий в жимолости и волчьей ягоде, но постепенно белые стволы сменились серовато-коричневыми, а подлесок становился всё реже и прозрачнее, даже местами оставляя достаточно света, чтобы появились ягодники. Но их путь пролегал дальше, где начались пологие холмы, увенчанные величественными кедрами. Ветки переплетались где-то высоко над головой, а землю укрывал толстый ковёр из опавшей хвои и расклёванных шишек. Больше не приходилось протискиваться между частыми стволиками, толкавшимися веточками-локтями, выгадывая куда вытянуть ладошку листвы, — исполинам приличествовал простор! И здесь царили свежий ветер и косо бьющие с небес копья света.

Этот бор был будто бы создан, чтобы подарить покой сомневающейся душе. Хотя Горан был почти полностью уверен, что остальные шли по ложным следам. Почти, но в мыслях билось «а вдруг ошибся?». И только сейчас край паутины уловил Её, а значит всё получилось. Ну и на его стороне преимущество в силе — он уже преодолел первую сферу, а значит может замаскироваться от более слабой Малы, и тем более не всполошить раньше времени слабейшую Ясну. Теперь осталось просто дождаться.

Шагов не было слышно, их скрадывал ковёр из сухой хвои. И бор, обманчиво прозрачный, таил по склонам холмов достаточно укромных мест, чтобы люди разминулись. Или неожиданно встретились. Так и вышло.

Мала широкими шагами в очередной раз поднималась вверх и тянула за собой Ясну. За неделю пути она тоже устала, но не могла позволить им перестать спешить. Тысяча вёрст на юг и их след затеряется в переплетении путей, и тогда искать беглянок никакого терпения и богатств не хватит. А там уже можно будет идти в любую сторону. Но на три волости вокруг клана Стояновичей им нигде не будет безопасного места ни на день, ни на час. А значит пока не выйдут за пределы третьего края, нужно бежать, а потом ещё недель пять спешить, и только после можно будет отдохнуть. Да, старшая надеялась немного выиграть времени, выбрав южное направление, полагая, что искать их будут у реки и по пути на север. Но сколько с того выгадать удастся? Вот и шли почти до полного изнеможения, избегая деревень, забываясь на ходу от усталости. И им-то и оставалось ещё немного, чтобы вырваться из самой крепкой хватки, туда, где погоня должна будет быть осмотрительной и остерегаться прогневать местный клан!..

Но, тяжело дыша, ловя лицом солнечные лучи и порывы благословенного ветра, Мала поднялась на вершину очередного холма. И оказалась лицом к лицу с третьим княжичем и пятёркой дружинных воинов, с мимолётным удивлением рассматривающим понёвы вместо привычных волховок. Между ними было с десяток шагов, а значит, все усилия оказались напрасными.

Противники медлили. Девушка могла назвать каждого напротив по имени и прекрасно знала, что, даже отдохнувшая, один на один им не соперница, а уж теперь!.. Всё же это были воины старшей дружины, а не гридни из младшей. Но и сдаваться она не собиралась. Первым же делом Мала правой рукой заслонила испуганную Ясну, а левой взялась за лямки сумок, собрав их в одну горсть, чтобы рвануть и сбросить обузу. Дружинные вынули мечи, но Горан поднял руку, останавливая мужчин, и едва заметно качнул головой. Они молчали и смотрели друг на друга, долгие мгновения не решаясь нарушить тишину. А в душах бушевали боль и отчаяние, кромсая своими когтями сердце.

— Тётушку Дею похоронили, как вдову: возле мужа и сыновей. — Горан смотрел прямо в глаза волховице.

Мала медленно кивнула, прежде чем ответить, но ни на миг не отвела взгляда.

— Княжъ позволил? Не наказал за это? А как ты?

— Не бойся. Справлюсь. — Он не улыбался, боль ушла, но вместо неё в груди всё сковало тяжестью.

Горан медленно снял звякнувший пузатый мешочек вретища и бросил его девушкам. Мала поймала, глянула, и взгляд зацепился за оберег из кожаных полос, привешенный на ременную петлю. Едва заметно, самим краешком губ улыбнулась и снова медленно кивнула, сжимая тяжелую поясную сумку, и вновь посмотрела на Горана. А он улыбнулся в ответ, слабо и горько, и кивнул в сторону — «Иди». Она же одними губами ответила: «Прощай», схватила сестру, метавшуюся взглядом по собравшимся людям, и девушки побежали вправо.

— Стоять! — приказал Горан воинам. — Пусть уходят!

— Княжич, у нас же приказ княжа их поймать!

— Пусть уходят. Возвращаемся обратно.

— Но…

— Вы правда хотели помериться силами с двумя девками? И много чести от такой победы?

— А безопасность клана? Они же тайну какую-то украли. Наказать надо, остановить.

— Теперь от той тайны… — Горан махнул рукой и тяжелыми шагами направился обратно, туда, где они оставили свою лодку. Но странное дело, стоило спинам девушек последний раз мелькнуть и затеряться среди кедров, как на душе ему стало легче. Он даже поднял лицо к небу и прищурился от весёлых лучиков, рассветивших шатёр веток в вышине. И появившаяся шальная радость никак не увязывалась с мыслью о свершившемся предательстве клана и неизбежной потерей доверия отца. — Или сами хотите её узнать?

Воины отнекались, какие им секреты, не их это заботы, их дело воевать как прикажут. Но и они шли обратно с невесёлыми думами, то и дело перешептываясь на ходу. Горан слушал перетолки своих людей, но не пытался вникнуть в смысл сказанного. Перед его мысленным взором снова проигрывался его собственный кошмар, терзавший княжича несколько лет. Тогда он смог, а сейчас что изменилось? Хотя тот мальчик ведь действительно приходился ему единокровным братом, был частью клана, рода и семьи, хоть и не оправдал ожиданий отца. И Горан ни на мгновение, ни на самый ничтожный миг не усомнился в приказе княжа, и ничего не дрогнуло, когда он поднял и опустил кинжал… А теперь?

Тогда о его поступке знали только он, отец и, возможно, кто-то из старейшин, может старший брат знал или догадывался. А теперь же проступок княжича будет известен не только семье, но и всей дружине. Так почему же на сердце предателя клана легко и светло? И почему кошмар первого убийства больше не приносит с собой мучительные сомнения и боль?

Чтобы найти для себя ответы у Горана впереди ещё несколько дней и вся дорога до поместья. А там… будет то, что будет. И княжич был уверен, что он не станет убегать, он примет всё, что старшие посчитают нужным возложить на него. И даже покается!

Глава 8

В какую воду камень не кинь, увидишь круги.

(народная присказка)

Девушки бежали через бор легко и быстро, будто бы не было накопившейся усталости. Даже Ясна не спотыкалась, а летела за сестрой, постоянно оглядываясь. Мала же смотрела только вперёд, лишь прижимала к себе тяжелое вретище и не выпускала из вспотевшей ладони руку сестры. Спустя какое-то время они достигли очередной безымянной речушки и дальше пошли вдоль берега. Бежать не осталось ни сил, ни дыхания.

Вскоре показалась излучина, на которой вода пенилась о гальку, поднималась брызгами и дробила лучи на радугу. Красота этого брода завораживала и вдохновляла, радовала и вселяла надежду… Мала засмеялась — она вспомнила это место! Нет-нет, раньше тут бывать ей не приходилось, но приметный перекат пару лет назад делили два княжа. Даже не сам перекат, а ближнюю к нему деревеньку. Волховица не помнила уже, как там дело началось, но точно знала, что теперь они с сестрой на земле следующей волости. И тут стояновичам не так уж и рады. Да и после случившегося днём эту ночь они в безопасности. А ведь уже вечерело.

Она огляделась, прислушалась через дар и уверено повела сестру к жилью. Прошлые ночи они или ночевали в чужих землянках и шалашах, а то и просто урывали несколько часов сна посреди леса. Так стоит ли упускать возможность отдохнуть среди людей? Определённо нет. Девушки перебрались на противоположный берег и уже через полсотни саженей вышли на ведущую от реки тропу, которая их вывела к деревне.

Сама деревенька всего три двора, но все дома стояли крепкие, обжитые и холёные. И даже гостевая клеть виднелась чуть поодаль, но не за забором. Мала выпустила Ясну, убрала в сумку подаренное вретище, отряхнула понёву, поправила луду и закрыла глаза.

— Ясна, когда зайдём туда, — лёгкий кивок в сторону домов, — молчи и ничему не удивляйся. Постарайся вести себя как заехавшая погостить дальняя родственница.

— Мала, ты что хочешь сделать? Это… Это же неправильно! Так не хорошо!

— Я знаю. Не переживай, мы не навредим им, а после нашего ухода, они и о нас забудут, и о наведённой памяти тоже.

Старшая волховица взмахом руки нарисовала над ними широкий круг, а потом будто бы плеснула себе на лицо водой, зачерпнутой из воздуха, затем коснулась ушей и рта. Постояла, вслушиваясь в себя и звуки деревни, назвала одними губами имена, открыла глаза и широкими шагами направилась к ближайшему дому. Ясна засеменила следом и нагнала Малу как раз, когда им навстречу вышла пышная женщина лет тридцати-сорока в переднике поверх с одной стороны подобранной к поясу понёвы.

Хозяйка остановилась, удивлённо разглядывая девушек замутившимся на миг взглядом, а потом всплеснула руками и бросилась к ним, удивлённая.

— Малуша, Яснинка! Да откуда ж вы взялись-то! — женщина развела руки, будто бы желая обнять “узнанных” девушек, но потом сложила их на переднике и покачала головой. — Столько лет уже о сестрице беспутной не было вестей, а тут и вы…

— Здравствуй, тётя Осьмушка, — Мала искренне улыбнулась, она уже чувствовала, что перед ней добрая женщина. — Так мы проездом. Мама нас с сестрой в город посылала на торжище и строго наказывала проведать тебя и гостинец передать. И без этого, что б не возвращались!

— Ой да что мы тут стоим! Пойдёмте, пойдёмте. От города ж до нас все сорок вёрст будут! Умаялись, ведь, устали!

Осьмушка засуетилась, захлопотала, кликнула мужа, детей… и у всех взгляд порой чуть затуманивался, но после они становились сдержанно гостеприимными, будто бы и не очень-то рады, но раз уж так получилось… Ясна кивала на все вопросы и робко улыбалась, пока не оглянулась на сестру. Мала беседовала с хозяйкой и хозяином, скромно потупившись и рассказывая о делах придуманной родственницы, а у самой повой под колтами промок от пота и руки мелко подрагивали, когда она протянула подарок — берестяной коробок живицы. Да, внушение на столько людей, даже такое малое и слабое, тяжело далось волховице. Зато после гостинца к девушкам стали относится совсем по-родственному.

Для дорогих гостей затопили баню и, пока они мылись, убрали в гостевой клети. Там же им накрыли ужин и оставили пухлый пук лучин, и даже сложили возле маленькой печки охапку дров, чтобы, коль ночь холодной покажется, было чем согреться. Ясна вышла к двери, провожая хозяев и раскланиваясь в взаимных пожеланиях спокойной ночи, и задержалась у крыльца, залюбовавшись видом. А супруги отошли на несколько саженей и заспорили, думая, что их не слышно из клети.

— Подозрительно что-то явились. Столько лет от беспутной твоей сестрицы ни слуху ни духу, а стоило за омутом рядом с деревней россыпь речного жемчуга найти, так тут как тут. И руки! На руки их посмотри, особенно той, что помладше. Такие же беспутницы, что и мамаша их! — возмущался мужчина.

— Тихо, тихо, услышат. Не гнать же девочек в лес, родная кровь, как никак. Да и всё честь по чести, пришли с гостинцами и приветами. Так пусть отдохнут ночь-другую, не обеднеем. А так хоть весточку от Вторуши получили.

Ясна слушала их удаляющиеся голоса и чуть заметно улыбалась уголками губ. Ей было грустно и скорбно — она вспомнила маму. А потом в наступающих сумерках, ещё прозрачных и светлых, посмотрела на свои руки, пожала плечами. Руки и руки, что их так удивило? Она последний раз окинула взглядом серебристую реку и вошла в клеть, оставив дверь открытой. От улицы их теперь отделяла лишь лёгкая реденькая занавесь, чтобы мухи не летели.

Внутри во всю распоряжалась Мала. Она перетряхивала и укладывала заново их сумки, для большего удобства подсвечивая себе крохотным парящим огоньком. Но и лучину девушка тоже зажгла и оставила на столе, и с неё в подставленную плошку уже упал первый уголёк.

— Садись к столу, — бросила она через плечо и добавила ещё света. — Я сейчас уже закончу и будем ужинать.

— Да, — Ясна присела на узкую лавку и оперлась на край стола. Смотрела на спину сестры, взвесившей на руке сумки и начавшей перекладывать что-то из одной в другую, а в голове ни единой мысли. Только усталость накатывала волнами, и не хотелось ничего.

Вот Мала закончила своё дело, и светлячок погас, погрузив угол в полумрак. А рыжий огонёк силился дотянуться до всего, но его сил хватало лишь на накрытый стол. Ужинали они в молчании, отдавая должное и не успевшим остыть щам, и пирогу с сушеными лесными ягодами, и квасу. Чистое тело, вкусная еда, одеяла и подушка… простые вещи, но после недели гонки через леса они были особенно ценными, давали отдых телу и душе.

После еды Ясну сморило окончательно, и она уснула, стоило ей только снять сорочку и прилечь. Мала лишь усмехнулась и укрыла сестру, а сама собрала посуду в шайку, плеснула воды из кадушки и помыла её. Вынесла и выплеснула грязную воду и долго стояла, глядя на появляющиеся на темнеющем небе звёзды, прежде чем вернулась внутрь. Там она прибрала посуду, затёрла случайные брызги, разложила постель для себя, разделась. И прямо так в одном рубе вернулась за стол. Первая лучина давно прогорела, и сейчас от второй осталась совсем крошечная щепочка. Мала заменила её на свежую, подтянула к себе сумку, достала вретище Горана.

Внутри оказались серебряные и золотые гривны, плотно уложенные, что швы трещать начали, и короткая записка “Это все мои накопления”. Буквы и слова ровные, четкие, начертанные стремительной рукой в верхней половине листа, а дальше помарка, будто бы человек поставил писало на строчку, но то ли замешкался, то ли порывался написать что-то, а что не знал. Вот и осталась подрагивающая короткая черта, подводящая итог всего письма.

Мала долго рассматривала записку, чуть ухмыляясь. Это было так похоже на княжича, уверенность, твёрдость, порыв, и совсем не его растерянность, сомнение, нерешительность. Чёрточка, отделившая высказанное от оставшегося на сердце мужчины, сказала больше, чем мог исписанный с двух сторон лист. Девушка ещё раз провела по строчке, запоминая её, а потом сложила записку в несколько раз и сожгла.

Потом осторожно и бережно отцепила с ременной петли вретища оберег и положила на ладонь. Его она знала до последнего стежка и капельки клея! Ведь это она, тогда ещё городская оборванка, его смастерила при помощи отцовского шила из случайно доставшегося обрезка кожи. Лоскут, скверно выскобленный и слишком сильно выдубленный, не годился в дело. А тринадцатилетняя Мала несколько вечеров кромсала его на тонкие полоски, в которых шилом и молотком набивала дырки, а дальше уже было просто — обвить полоски яркой нитью, сложить замысловатым узлом, прошить и проклеить. Она гордилась получившимся оберегом! Но понимала, что его придётся продать, чтобы купить для матери очередную порцию лекарства.

Ещё неделю девочка носила оберег с собой, завёрнутым в тряпицу, и не пыталась сторговать. Ей было жалко расставаться с удачно получившейся вещью, да и казалось, что оберег нужно ещё немного доработать. А потом стало не до него, и затейливый узел пролежал на дне потрёпанного вретища недели три, пока всё же не обрёл хозяина. Теперь же он вернулся к создательнице.

Мала накрыла оберег второй ладонью и прижалась лбом к поставленным на локти рукам. Она устала, но чувствовала, что не уснёт этой ночью. Мимолётно позавидовала сестрёнке, уже несколько раз позвавшей во сне маму, но так и осталась за столом.

Лучина прогорела, выпала из светца и с тихим шипеньем погасла в подставленной плошке. А волховица продолжала сидеть уже в полной темноте. Слышала ли она, видела ли… Нет. Несколько часов для Малы просто не существовали.

Глава 9

Не верь и не надейся, тогда не обманут.

Но и не помогут.

(народная присказка)

Пятнадцать лет назад Мала бродила по рынку в поисках хоть какой-нибудь работки. Утро давно закончилось, а вставшая ещё до рассвета девочка до сих пор даже не завтракала — в калите не осталось ни монетки, последние деньги вчера ушли на покупку лекарства для матери. А теперь не везло. Она уже обошла все гильдии, в которых ей порой перепадало маленькое дело, но пока никому помощь не нужна оказалась. Как и во всех других местах, где порой удавалось заработать.

Мала со злостью и досадой посмотрела в сторону ряда с овощами и зерном, рыбой и мясом, но повернула к ремесленным лавкам. Она уже знала, что в съестные без денег можно даже не заглядывать — ни одной даже самой маленькой репки или морковки нищенкам не отдадут. Позже, когда торговки разойдутся по домам, можно будет попробовать поискать забытые и выброшенные остатки. Но на них же, вялых и часто подгнивших, зарятся ещё десяток оборванцев, так что… проще заработать и купить. Но сегодня не на что. И маме снова стало хуже.

Девочка прошла мимо лавок и вышла с другой стороны рынка. Она уже начала прикидывать, не лучше ли пойти домой, когда её всё же окликнули. Мала, обрадовавшись, подошла, и её даже не насторожило, что крупный мужчина не был ей знаком, да и на купца не походил. А ведь город-то не такой уж и большой, и горожане если не по имени, то по лицу примерно всех знают!

— Девочка, — начал он, липко улыбаясь. — Ты ведь работу ищешь?

Мала кивнула:

— А что сделать нужно?

— Да так, пустячок. Мой приятель сегодня хотел уехать с торговым обозом к пристани. А я тут обнаружил, что мы с ним дело не закончили. Отнеси ему письмецо, а за это две серебрушки получишь! Только успей нагнать обоз до ворот.

У девочки загорелись глаза — две серебрушки — это же целое состояние! И за такое простое дело. В уме промелькнула разумная мысль, что слишком уж щедрая плата, обманут, но умолкла. Это плата за спешку, успокаивала себя Мала, соглашаясь и слушая объяснения кого ей искать.

— Плату получишь у купца. Я указал в письме, сколько тебе денег нужно дать. Всё, беги.

Мала кивнула, отбежала немного, остановилась, подобрать понёву и справа подвязать её к ремню, чтобы подол меньше путался в ногах, а потом помчалась быстро-быстро. Девочка хорошо знала город, поэтому очень быстро свернула с красной улицы и пошла прямиком задами дворов. И тропки с проулками её вывели прямо к внешней стене и воротной башне. Осмотрелась, обрадовалась — купец ещё даже не подъехал!

Девочка пошла ему навстречу, чтобы побыстрее найти и получить свою плату. И уже через пяток домов увидела на боковой улочке похожего человека, который ругал возницу и показывал на лопнувший обод колеса. И так купец ярился, что не заметил, как шапка с беличьим околтышем съехала, и край длинной луды оказался под сапогом. Мала даже оробела немного, растеряв уверенность. Она ещё раз осмотрелась по сторонам, оценила длину обоза и количество людей в нём… Набралась храбрости, окликнула купца и скромницей подошла, протянула письмо.

Купец ещё раз прошелся по вознице, велел скорей менять колесо, развернул письмо, пробежал строчки глазами и расплылся в улыбке. Оценивающе окинул взглядом Малу.

— А… так он в уплату долга холопку свою прислал. Ты, девка, давай, полезай в телегу. Такой холопке я найду применение.

— Нет, нет, Вы ошиблись. Меня только письмо просили передать. Денежку пообещали… — возразила девочка, пятясь. В её голове разом всплыли все тревожные мысли, от которых она отмахнулась ранее.

— Ну-ну, врать вздумала! — купец подбоченился, уронив-таки шапку и раздосадовавшись ещё больше. Махнул своим людям: — Эй! Вы трое и вы четверо, поймайте её!

Мала бросилась бежать, но успела лишь выскочить на красную улицу, по которой и четыре телеги могли проехать вряд, не задев друг друга и оградок домов. Но в середине дня и она была малолюдна.

Куда бежать? К воротам и дежурившим там дружинным или в центр к рынку?

Пока оглядывалась, упустила ценные мгновения и её догнали. Начали обходить с двух сторон…

Мала выбрала ворота — они ближе! Едва увернулась от протянутой к ней руки, проскочила между двумя верзилами и помчалась вперёд, левой рукой придерживая свободный край понёвы. Догонят. В отчаянии чувствовала девочка. Догонят, ведь она бежала весь путь от рынка до купца не евши с прошлого обеда.

Не дамся! Кто без меня о маме позаботится?!

Вот уже рукой подать до площадки перед воротами и башенкой, ещё чуть-чуть… Её больно схватили за плечо и дёрнули назад, так, что она почти упала. Её развернуло боком, и застиранная сорочка не выдержала, порвалась, оставив в чужой руке лоскут. А Мала проскочила ещё несколько шагов и встала, уперевшись ногами в землю и приготовившись драться, раз бежать не получилось.

В сердце в суровую нить спрядались решимость, обида и отчаяние. А вот страха больше не было, он остался с оторванным куском одежды. Только сейчас, почувствовав голым плечом прохладный ветерок, она заметила, что порвались и верхняя сорочка, и нижний рубъ, а правый рукав спал до самого локтя.

Одна против семерых. Глупо… Но нить в её сердце свернулась в кольцо и начала тлеть от разгоравшейся злости, чернеть, сжиматься.

За миг до схватки получившийся уголёк вспыхнул и разлетелся мириадом осколков.

Вдох, выдох. Будто бы впервые полной грудью. Без страха и ярости, легко.

Нападавшие отлетели на шаг назад и начали со стонами хвататься за головы. А от ворот к месту драки подошли трое гридней и их командир. Да и малочисленные прохожие начали собираться вокруг.

Мале стало неуютно и зябко, но она продолжила стоять, готовая либо отвечать, либо снова броситься бежать, и осматривала дружинных. Двоих она шапочно знала — сталкивалась в гильдии скорняков и кожемяк, где они кожу на куяк покупали. Третий гридень совсем молодой с интересом озирался по сторонам. Похоже, он из клана до недавнего времени не выходил. А вот их командир… Высокий молодой мужчина, с красивым лицом, ещё не оставившем юношескую мягкость черт, чуть вьющиеся тёмно-русые волосы, падающие из под шапки на плечи, решительный и цепкий взгляд серых глаз. Он стоял к девочке чуть боком, и она заметила, как между полами синей волховки показался висящий на ремне клановый подвес, золотой с парой каких-то зелёных камешков.

— Что за беспорядок тут творится? — спросил волхв, обводя взглядом и семерых поднимающихся мужчин, и стоявшую перед ним девочку. — Ну!?

Она молчала. Худая, серьёзная, с растрёпанной светлой косой, достававшей до поясницы, с по смешному сбившимся чуть на бок обручу и повою. На левой руке видно было бронзовое околецо, болтающееся на запястье ниже края рукава сорочки, из которой девочка уже выросла. Её била крупная дрожь. Тут, посреди улицы, с нахмуренными бровями и твёрдо сжатыми губами, она походила на встрёпанного птенчика, растопырившего крылышки и только что победившего мышь. Только победила эта девочка совсем не маленькую добычу.

— Да вот, холопка от хозяина сбежать пытается. Ловим, — подобострастно кланяясь, ответил один из купеческих прихвостней, а потом прошипел в сторону Малы: — у… упыриха.

— Врут, — голос девочки звучал чуть приглушенно, но твёрдо.

Командир хмыкнул и кивнул толпе, но ответ пришел от одного из его людей.

— Врут. Городская сирота она, с немощной матерью живёт. Не может она быть холопкой.

— Да наша она. Малой звать. Утром её у тестомесов видел. Вродь как обычно была.

— Наша, наша, вчера в лавке травника лекарства выкупала.

Толпа зашумела, вставая на защиту девочки. А волхв приказал закрыть ворота и никого не выпускать из города, пока во всём не разберутся, да отправил весточки куда-то. Само разбирательство, занявшее два дня, Мала почти не запомнила. Один из гридней проводил её до дома и предупредил, что скоро за ней придут. Мужчина осмотрелся в пустой избёнке и от себя оставил пяток мелких монеток, проворчав, что негоже перед княжичами с такими голодными глазами показываться. Мала искренне поблагодарила воина. Но как только он ушел, упала на лавку у стены, подтянула свернутое стопкой ветхое одеяло и со стоном завернулась в него. Ей было плохо, и почти всё время до приглашения в поместье она проболела.

Как ей потом рассказали, тот купец не первый раз так уводил детей из разных городов. Его подельник несколько дней ходил и присматривал сирот и бедняцких детей, на подходящих составлял письмо об уступке холопа, в котором подробно расписывал все приметы и вымышленное имя. А потом просил, предлагая большую награду, отнести послание другу-купцу. А дальше. Как увезут из города, так всё, больше никому ничего не доказать, ведь у купца передаточное письмо против слов холопа.

И в этот раз тоже всё могло получиться, но только нарвались они на девочку с даром, который и прорвался в решающий момент, что было очевидно всем волхвам в округе. К удивлению Малы в поместье они с матерью предстали перед самим княжем, который предложил свой договор. Дея согласилась.

Ещё с неделю Мала и Дея обустраивались на новом месте. Им выделили маленькую камору в общем доме в приместье, куда они перенесли весь оставшийся у них скарб. Подкормили, приставили к посильной работе, а девочке показали ещё и дорогу к старшинному дому. Мало по малу жизнь потекла по новому руслу. Клановые лекари по приказу княжа подлечили Дею, но предупредили, что болезнь слишком долго в её теле и они мало чем могут помочь.

Мала долго не могла свыкнутся с мыслью, что она теперь не просто городская сирота, что она волховица. Она продолжала ходить в понёве и хвататься за любую работу, лишь бы добавить в калиту на поясе хотя бы ещё одну монетку. Но стоило ей заработать первые деньги, как она сначала разыскала того гридня, который оставил денежку на еду и вернула долг с благодарностью. Оставшуюся монету девочка долго вертела и тёрла в руках, а потом достала из вретища подзабытый свёрток с оберегом, надрубила в четырёх местах денежку, и загнула вокруг петельки оберега. Всё, теперь он точно завершен, осталось подарить.

Девочка все в той же понёве поверх ветхой сорочки отправилась на поиски молодого волхва, вмешавшегося тогда в городе. Ей повезло. На следующий день она увидела его в приместье недалеко от старшинного дома. Он шел в сопровождении четырёх гридней и о чём-то сосредоточенно думал. Мала поспешила приблизиться, чтобы окликнуть, но воины среагировали быстрей неё. Стремительный удар кнутом отбросил девочку, разорвал сорочку над грудью, рукав и даже немного на спине, пропоров кожу до крови.

— Шла отсюда! — рыкнул он на сжавшуюся в комок и закусившую губу, сдерживая слёзы девочку. — Тут не место оборванкам-побирушкам.

Обида обожгла больнее кнута, и Мала, вскочив, бросилась прочь. Она не увидела, как слишком ретивого гридня отчитали, словно последнего мальчишку, как не заметила и цепкого взгляда княжича, не успевшего остановить воина.

А Мала сдержала боль и обиду, незаметно вернулась в их камору, переоделась в последнюю свою целую сорочку, и ушла на реку, попутно взяв мамину работу — чужую стирку. За шесть последних лет это уже стало привычкой — держать все беды в себе, не расстраивать мать понапрасну там, где она не сможет помочь. С работой девочка провозилась до вечера. Первым делом она застирала кровь со своей одежды и разложила пострадавшие рубъ и сорочку сохнуть на ближайших кустах. Потом в очередь отшоркала грязь с десятка гатей, выполоскала их, выжала, и отнесла обратно. На просушку чужую одежду она развесила уже во дворе.

После ужина, когда Дея уснула, Мала снова сбежала. Она нашла укромный угол на сеновале недалеко от общего дома, устроила лучину и принялась чинить порванную сорочку, прилаживая к ней заплатки из ставшей совсем уж негодной в день прорыва дара. Руки споро клали ровные стежки, а из глаз катились крупные слёзы и капали с подбородка. Рассечённая кожа ныла и отзывалась резкой болью при каждом неловком движении, а прихватившаяся короста тянула и зудела. Первая обида давно прошла, сейчас девочка больше досадовала из-за испорченной одежды и неудачи. Хотя… сама виновата, сунулась к княжичу в непотребном виде, вот и получила.

Погруженная в мысли и работу она не услышала, шаги и заметила пришедшего человека лишь когда он сел рядом. Да и тогда сначала увидела портки под синей волховкой, только потом подняла взгляд и стала удивленно разглядывать лицо княжича. Это было так неожиданно, что она не верила своим глазам. А он тепло усмехнулся и развёл руками.

— Ты ведь меня искала? — спросил он. — Прости, что днём так получилось. Больше этого не повторится.

Мала кивнула, продолжая рассматривать княжича и опустив шитьё. Потом вздрогнула, вытерла слёзы и смущённо улыбнулась.

— Да. А… а как вы меня тут нашли?

— Так ты же силу пока совсем не сдерживаешь. Тебя любой волхв за версту заметит. А почему ты волховку не носишь? Тогда бы днём ничего бы не случилось.

— Ну… — Мала смутилась, не желая говорить, что на новую одежду пока нет денег, а потом всё же вспомнила про подарок и, отложив сорочку, потянулась к вретищу. — Я хотела поблагодарить за помощь в тот день. Примите, пожалуйста, как мою признательность.

Девочка протянула завёрнутый в тряпицу оберег и улыбнулась. Княжич осторожно взял подарок, развернул и стал рассматривать.

— Интересный оберег. Я такого ещё не видел. — Он провёл большим пальцем по кожаным полоскам и зажатой в медь петельке, оцарапался об острый край разруба и хихикнул. — С характером! За обиду дарительницы отомстил!

Мала улыбнулась в ответ, а потом засмеялась вслед за юношей. Волхв выпустил три огонька взамен почти догоревшей лучины, снял своё вретище и закрепил оберег на его ремешке. Подбросил сумочку, прежде чем вернуть её на пояс.

— Вот. Теперь такого сердитого и грозного защитника да убоятся все напасти.

— Да убоятся! А ничего, что вы пришли сюда? Вас за это не накажут? Всё же… — девочка опять смутилась, подбирая слова. Но княжич лишь махнул рукой и снова засмеялся.

В ту ночь они просидели в углу сеновала несколько часов. Понемногу неловкость и смущение ушли, и они разговорились. Время пролетело незаметно. Вот Мала уже сделала всю взятую работу и начала с трудом сдерживать зевки, но идти в общий дом не хотелось. Ей было легко, будто бы рядом не сын главы клана, а просто интересный человек. Да и ему, пришедшему лишь извиниться за гридня, не хотелось уходить. Но надо.

— Ах да, — обернулась в дверях Мала. — Тебя зовут-то как, княжич?

— Горан. Иди спи уже, а то сейчас прямо тут свалишься.

В следующий раз они встретились через неделю, потом ещё через несколько дней, а там уже и сдружились. Поначалу Горан относился с ней чуть снисходительно, как к ребёнку, но очень скоро и это ушло, сметённое умом и характером Малы. Всё же он хоть и старше, хоть и несоизмеримо выше по положению, жил в родных хоромах под присмотром родителей и наставников, а она… она была взрослой не по возрасту, её повзрослеть заставило горе и жизнь. Так что дружба двух таких разных людей всё равно оказалась отношениями между равными.

Мала и Горан могли учить друг друга, помогать друг другу, поддерживать, но маленький оберег очень долго был единственным подарком между ними. Сначала так получилось случайно, а потом уже и закрепилось с молчаливого одобрения обоих. Так было пятнадцать лет, пока на холме в безымянном кедровом бору оберег не вернулся к своей создательнице вместе с туго набитым деньгами вретищем.

Ещё одним напоминанием для Малы стал шрам, прерывистой цепочкой пролёгший чуть ниже ключиц, но о нём волховица редко вспоминала.

Глава 10

Река срывает берег по песчинке да на вершок в год.

Гарь зарастёт по травинке да по кусточку, пока деревья не выпрямятся.

И путник, воротившись, родную землю уже не узнает, чужой посчитает.

(народная мудрость)

Горан оттягивал возвращение как мог, но осторожничал, чтобы не заподозрили в трусости. Хотя, положа руку на сердце, страх был не последней причиной отложить возвращение ещё на несколько дней. Да и дома их ждал далеко не тёплый приём, что уж тут спешить.

Но хотел он или нет, а через десяток дней вернулся в поместье. Воины, плававшие на глухое озеро, в первый же вечер рассказали старейшине о поступке княжича. Да и сам княжич написал отчёт для княжа аж на пяти листах и с двух сторон, где перечислил все места, куда заглянула погоня. И что беглянки ушли южнее упомянул.

Ещё день ушел на хлопоты, и вот теперь состоялся суд княжа и рода. Чужих здесь не было, в горнице на женской половине собрались только кровные родственники. У стены на заваленной мехами лавке сидели сам княжъ и княжина, по обе стороны от них — старейшины, а все остальные родственники разошлись по горнице перед ними. И только Горан стоял, склонив голову и сложив руки на животе, на коленях почти ровно в центре. Стоял и слушал окончание обвинительной речи старейшины. Мимоходом удивлялся, что дружина не стала его добивать, хоть и могла, и рассказали всё случившееся, подкрепив своими домыслами и в какой-то мере согласились с действиями княжича. А такая поддержка многого стоила! Особенно когда Горану слова на судилище так и не дали.

Старейшина закончил свою речь, и в горнице повисла тишина. Княжич рассматривал доски пола и чувствовал на себе множество пристальных взглядов, от которых хотелось почесать спину и усмехнуться. Горан и сам удивлялся своему спокойствию, а тут удивил своей упрямой гордостью родных. Молчание затянулось, все ждали слова княжа, даже мать Горана лишь осторожно коснулась руки мужа.

— Ты предал интересы клана и судьбу рода, — наконец, разделяя слова паузами, заговорил отец. — И должен быть за это сурово наказан. Но я не могу не услышать голоса княжего люда в дружине, которая суть наша опора и наш щит. А воины на твоей стороне. Посему решаю: оставить за третьим княжичем, за моим сыном Гораном командование дружиной, но приставить его помощниками двух княжников из числа моих внучатых племянников. И на тридцать лет княжич Горан отлучается от Источника. Всё. И очень надеюсь, что эта позорная страница для нашего клана закрыта, но не забыта. Да будет уроком. Ибо если что-то подобное повторится, я больше не буду снисходителен.

Княжъ протянул руку своей жене, и они первые покинули горницу. Следом за ними вышли старейшины, а дальше потянулись и остальные родственники. Горан оставался на месте. Нет, не из желания выглядеть более раскаявшимся или не в попытке угодить старшим. Просто от долгого стояния на коленях у него затекли ноги, и он не хотел показаться смешным. И никто не подошел помочь. Велибор ушел со старейшинами — ему требовалось обсудить послание от кого-то из западных княжей. А остальные… младшие братья ещё не были приставлены к особенно важным службам, хоть и состояли при деле, и почти в голос роптали об этом, сёстры или давно разъехались, выданные замуж, или ходили хвостиками за матерью.

Наконец Горан осторожно перевалился чуть на бок и вытянул ноги перед собой. Икры закололи тысячи иголочек, но ступни чувствовались словно сквозь перины. Княжич, морщась, растирал и мял мышцы, шевелил пальцами, разгоняя кровь. Медленно, неприятно, как и всё судилище до этого. Но вот ему удалось встать и сначала осторожно, а потом уверенно выйти на крыльцо.

Во дворе ещё не разошлись родственники. В дюжине шагов от ступеней перед полудесятком юнцов громыхал Куча.

— Они сами виноваты, значит должны поплатиться. Смерть достаточное наказание за неумение и нежелание стать одними из нас. Это же просто! — вещал он, а слушатели кивали головами.

Горан скривился, будто скисшей каши съел. Куча приходился ему единокровным братом, но отец признал его сыном, но не княжичем, а лишь княжником. Десять или двенадцать лет назад его приняли в клан, и это был второй случай за последние тридцать лет. Но мальчик всё же не оправдал ожиданий, к большому сожалению старейшин и княжа. Куча был огромен и дико силён и, даже не используя волховской дар, легко поднимал бревно в полтора локтя шириной, да и где драка, там он первый. Но вот остальным, увы, не вышел. Куча был глуп, едва освоил грамоту и до сих пор, даже с поддержкой Источника, не смог достичь границ первой сферы ни в одном направлении.

Княжич послушал громыхания ещё немного, и ему стало смешно, как младший брат распинается, что легко бы справился с обеими волховицами. Как ни странно, но Мала хоть и не была слабой, всё же большинству воинов в схватке уступала. Но и её саму, и тётушку Дею многие уважали за их отзывчивость, желание и умение помогать. И только Куча боялся Малы! Он мог за два удара выиграть любой бой против младших гридней, держаться и против княжих людей, а девочку боялся. И теперь Горан вспоминал, как Куча прятался за нужником, едва завидев волховицу, и краснел по самые уши. Так что мимо собравшихся послушать хвастовство, княжич прошел с широкой улыбкой на лице, оставив за спиной умолкнувшее галдение.

Но веселье весельем, а пора и за дело приняться. Вон и отрок, едва завидел выходящего из ворот Горана, побежал к дружинному дому. Значит и княжичу должно идти туда и поблагодарить вставших на его защиту воинов.

И правда, Горана ждали. Во дворе собрались и княжьи люди, и воеводы, и наставники из старшинного дома. Не было только гридней и отроков, но оно и понятно, не доросли ещё, чтобы что-то решать. И княжич не чинясь, остановился в нескольких шагах от них и поклонился, а потом высказал свою благодарность за неожиданную поддержку.

— Ты, княжич, хоть и княжич, да парень не плохой, ну и волхв не из последних. Мы за тобой уже больше дюжины лет стоим и зла от тебя не видали. Так что ж не постоять? — ответил седой воевода. Он был простым человеком, но воином искуснейшим. — Да и коль тебя погонят, то кому дружину княжъ назначит? Все при деле, при месте, только Куча ходит неприкаянным.

— Дело Светибор говорит, дело. Куча бы тут наворотил… — поддержал один из старших воинов. — Уж лучше ту сбежавшую отроковицу принять над нами, чем его.

— Ну отроковицу или нет, но завтра кого-то старейшины сюда отправят. Княжъ мне больше не доверяет, так что присмотр отрядил. И среди них и Куча может оказаться. Хотя, действительно, уж лучше племянницы, чем этот медведь с умишком мышки.

Горан обернулся на терем и усмехнулся. Отец совсем недавно занял место прадеда, перешагнув через деда, да и молод он совсем, даже ста лет нет. И тогда совет клана выбрал его как самого сильного из претендентов. И дед, и все его братья, хоть чуть-чуть, но уступали, вот и решили, что именно отец приумножит и упрочит клан. Но вот два десятка лет минуло и что? И ничего. Только княжичи и княжны, глядя на отца, локтями толкаются за право провести лишний день у источника и стать сильнее. И если при прадеде каждые пять лет клан отправлял своих людей, в том числе и княжей крови, в Перерождающийся Мир, то при отце этого не стало. Тридцать лет без поддержки источника — это много, за эти годы все его братья и сёстры обгонят его, станут сильнее. А он? Разве что если только сам рискнёт во врата шагнуть, но тут уже старейшины и отец не дозволят, да и дружину на несколько лет не оставить.

Да иди оно к упырям и берегиням, где примут, там пусть и голова болит. А Горану и без выплясывания перед старейшинами и дядьями дел хватает. Ими княжич и занялся, тем более надо было подготовить место в дружинном доме для княжников.

Дня три прошли как обычно. И вроде сотня привычных дел, а что-то не то. На четвёртый день Горан не выдержал и незаметно сбежал. Он не пытался уйти далеко, он просто внезапно почувствовал, что ему нужно побыть одному. Да и короткое отсутствие могут даже не заметить. Семья будет думать, что он в дружинном доме, где пропадает недели напролёт, а дружинные решат, что княжич решил переночевать в тереме и заняться накопившимися там делами. Так ему и удавалось уходить на тайные встречи годами. Да и сейчас Горан ушел на сеновал, на настил наверху.

Тут ничего не изменилось. Доски, скат крыши, гора душистого сена за ничем неогороженным краем, пятно копоти от лучины… Горан сел возле этого самого пятна и потушил светлячка, оставшись в полумраке. Если закрыть глаза, могло показаться, что стоит немного подождать, и она придёт, удивится, что он уже здесь, воткнёт очередную щепку в щель и зажжет её. И они снова проговорят до рассвета, будут вместе смеяться и грустить, и обязательно… Но только, увы, теперь на даль с верстою вокруг больше никто не знает дорогу в этот угол, и вряд ли найдётся ещё кто-то использующий в качестве светца стену сеновала.

Там, в душистом сумраке, разгоняемом лишь слабым светом, проникавшим сквозь лаз, Горан во всей полноте почувствовал своё одиночество и тоску. Он понял, что его терзало в прошлые дни — он по привычке искал глазами Малу и уже не раз порывался свернуть в одно из тех мест в приместье, где можно было её найти. Вот и сегодня он вдруг обнаружил себя рассматривающим девок, стирающих у реки бельё, а за его спиной тихо хихикали гридни, то над командиром, то сравнивая прелести прачек.

Только Малы больше нет, и она не вернётся. И с её уходом в сердце Горана внезапно появилась пустота и стало темнее. Будто бы погасла всегда горевшая лучина, оставив после себя лишь немного копоти.

Но больнее всего было вспоминать их последнюю встречу. Там в кедровом бору княжич внезапно увидел её не в привычной волховке, а одетой как обычная девушка на выданье, почти так же, как и в их первую встречу. Может быть поэтому он узрел, что встрёпанный орлёнок вырос в справную молодую птицу. Высокая, статная, с величественным разворотом плеч, и всё той же решимостью на красивом лице. Почему же раньше ему казалось, что она не менялась? Что она всё та же девочка, что и год, и пять, и десять лет назад?

Горан усмехнулся в наступившей темноте. Ночь успела вступить в свои права, а до утра ещё было далеко. Княжич создал светлячка, придав ему вид крохотной птички, заставил его сделать несколько кругов над ладонью и отправил за край настила.

— Лети, мои крылья. Я больше не буду тянуть тебя вниз.