Быстролап из Фелисбурга. Дело об изнанке

Глава 1. Кошелек, визитка, смерть

Один раз проспала — и понеслась. Вся жизнь вверх тормашками.

Всё началось с того, что мой будильник сломался, кофеварка тоже сломалась, ну и я вслед за ней. Не могу проснуться без кофе.

Дальше — больше. На лестнице в подземку чуть не сбила с ног невысокую кошку — та аж сумку уронила. В последний момент я подхватила женщину, помогла поднять сумку. И лишь после этого наконец рассмотрела свою невольную жертву.

Длинный, до пят, синий балахон изукрашен золотыми узорами‑колечками. На руках — массивные браслеты, в ушах — столь же большие серьги‑колечки. Всё это выдавало в ней то ли путешественницу, то ли просто любительницу восточных нарядов. И ещё этот её тюрбан на голове…

— Ой, простите, — произнесла я, подавая сумку. — Я такая рассеянная, когда тороплюсь…

— Ничего‑ничего, — ответила кошка. — Я нормально.

В её голосе слышался неместный акцент, хотя больше всего она была похожа на обычную городскую кошку‑фелис. Однако палевый окрас шерсти и характерные полоски на бровях выдавали происхождение от старших кошачьих родов.

— Ничего страшного, — продолжила женщина. — Я сама виновата.

— Ну и прекрасно, — ответила я и навострила ноги к поезду, но уйти мне не дали: кошка продолжала держать меня за руку.

— Простите? — я в нетерпении дёрнула рукой.

— Считай уже простила, милая, — фелис сузила свои огромные жёлто‑зелёные глаза. Мне от этого взгляда стало немного не по себе.

Так мы простояли пару‑другую секунд. Всё это время — я слышала — прибывший на станцию поезд загружался пассажирами. А меня в их числе до сих пор не было!

— Освободите руку!

— Ах да, конечно!

Кошка встряхнулась, словно сбрасывая наваждение. Глаза её преобразились, вернулись в обычное состояние: огромные, глубокие — можно утонуть, — с большими, почти круглыми зрачками.

Тяжесть на руке исчезла.

— Иди, милая, иди, — произнесла женщина. — И помни: чистая рыжина хуже грязной. Худые намерения чисты, но порочны.

Я удивилась, но переспрашивать не стала. Поезд ждать не будет. Поправила на плече сумочку и бросилась к составу.

На поезд успела. Как и большинство жителей города, каталась вторым классом. Тут обычно теснее, но и вагонов для нас выделяют больше.

Состав тронулся. Мне улыбнулась удача в виде свободного места, и я с удовольствием присела. Что‑то дёрнуло записать сегодняшний случай с кошкой. Люблю интересные житейские сюжеты, из них получаются хорошие сценки перед объективами телекамер. А я тележурналист — и этим всё сказано.

Потянулась к сумочке за блокнотом, чтобы сделать зарисовку сегодняшнего забавного случая, и обомлела. Рука послушно провалилась внутрь — а я никогда не держу сумку открытой!

Так, поиск в мешанине нужного и ненужного. Ага, блокнот на месте. А чего нет? Ну да, конечно. Пропал кошелёк.

Воистину: хочешь неприятностей к вечеру — поговори с бродягой утром! Но я всё делаю быстрее. В моём случае от разговора с кошкой до неприятности прошло не больше минуты.

Вопреки моим ожиданиям, на конечной станции метро не было полицейского поста. Лишь один дежурный, который отправил меня в местное отделение.

К счастью, недалеко — добралась меньше чем за час. Как только заполнила все бумажки на первом этаже, меня направили к дежурному дознавателю.

Ожидание — ещё полчаса. Наконец из‑за двери послышался чей‑то голос:

— Идите сюда, ву́льпес!

Вульпес — это ко мне. Официально я кани́да‑ву́льпес. Не люблю это обращение, у нас на родине так не говорят. Но в политкорректном Фелисбурге приходится использовать только его.

Грузный и скучающий медведь, что стоял рядом и следил за мной, пригласил войти. Я метнулась к вожделенной двери, рывком открыла массивную створку, зашла внутрь и огляделась.

Книги и кино врут про «бурю и натиск» на рабочих местах крутых дознавателей. Здесь было тихо. Щёлкала пишущая машинка — так, будто её освоили час назад. Двое полицейских в форме шептались, перебирая документы под жёлтой настольной лампой. Рядом дознаватель в гражданском допрашивал здорового свина‑самокатчика — по виду курьер. Никакого гама. Всё чинно и спокойно. И это центральное отделение Фелисбурга.

Все сотрудники были волками, как и назначенный мне офицер. Хотя я понятия не имела, что полицейские могут выглядеть настолько… кхм, по‑домашнему.

Мохнатый свитер в сине‑салатовую полоску, такая же мохнатая синяя вязаная шапка с прорезями для ушей. По мне — уже слишком для сентября. Густая шевелюра дознавателя кучерявилась и в полнейшем беспорядке обильно вылезала из‑под головного убора, пробиваясь и через неровные, разлохмаченные из‑за частой стирки отверстия. В довершение всего — старая спортивная куртка на вешалке рядом с рабочим столом. Судя по фасону и затасканности — с распродажи пятилетней давности.

Сначала я просто сидела рядом и ждала, когда инспектор заговорит. Но он читал заявление. Причём делал это настолько тщательно, что мог бы изучить всю историю моей жизни, задумай я изложить её на бумаге.

Табличка на столе: Н. Ульфсон. И всё. Даже звания нет.

Н. Ульфсон оторвался от чтения, поднял на меня свой тяжёлый и внимательный взгляд. Я ожидала вопросов, но…

— Подождите минутку, — произнёс он всё тем же скучающим голосом, каким подозвал меня к своему рабочему месту. — Нужно сделать пару звонков.

Инспектор встал из‑за стола и, не говоря ни слова, вышел за дверь. Я дёрнулась было следом, но меня остановил давешний медведь. Здоровяк покачал головой. Я всё поняла и снова уселась.

От нечего делать начала считать папки на столе. Когда они кончились (я остановилась на сорок второй), стала пересчитывать папки на столах других инспекторов. Этим можно было заниматься до конца света.

Н. Ульфсон вернулся чуть раньше — минут через тридцать. Неспешным шагом прошёл к своему месту, уселся на скрипнувший стул (всё‑таки мужчина был не самого субтильного телосложения) и бросил мне что‑то по столу.

Я машинально схватила это «что‑то» — и остолбенела: это был мой кошелёк! Я вскочила с места, поблагодарила волка и уже направилась к двери, когда Н. Ульфсон крикнул вдогонку:

— А кто расписку будет заполнять?

— Расписку? — я остановилась и обернулась на следователя.

— Расписку, — кивнул тот и выложил из ящика стола стопку писчей бумаги. — Вместе с анкетой потерпевшего.

— Зачем?

— Так положено.

Я вернулась за стол, вытащила ручку из держателя и начала изводить бумагу. К счастью, у нас на работе тоже хватает бюрократии, поэтому с первым листом я справилась всего за две минуты. Начала второй, когда Н. Ульфсон подхватил исписанный с двух сторон документ и погрузился в чтение. Спустя несколько секунд инспектор породил непонятный булькающий звук.

— Вас на телевидении не учат политкорректности?

— В смысле? — не поняла я.

— В том смысле, что в официальных документах недопустимо использование обиходных выражений. Тем более способных стать поводом для иска по неуважению.

Я полностью потеряла нить разговора.

— Какое ещё неуважение? — спросила я.

Детектив вздохнул.

— В графе «происхождение» вы называете себя лисой. Если этот документ зарегистрируют, меня обвинят в неуважении ваших гражданских прав. Это ясно?

— Нет, — я честно ничего не понимала и отрицательно покрутила головой.

— Смотрите вот здесь. Видите? — Н. Ульфсон повернул лист ко мне и показал пальцем на место где‑то внизу документа. — Здесь я буду ставить своё имя, должность, личный номер и согласие со сказанным выше. Если подпишу, формально я назову вас лисой. Это понятно?

— Ну да, — кивнула я. — А что в этом не так?

— Да всё не так! — впервые поднял голос детектив. — С таким же успехом могу официально обозвать вас курятницей, остромордом или, простите, рыжей метёлкой. Перепишите.

Не успела я взорваться праведным гневом, как детектив поспешно добавил:

— Можете зачеркнуть и исправить. Здесь это можно. Но на обороте не советую — канцелярия может не принять.

Я с осоловевшим видом исправила совершенно нормальное «лиса» на канцелярское «канида‑вульпес». Ульфсон тем временем подсунул следующий лист. Я принялась заполнять. На это ушло ещё минут десять, и, наконец, я смогла покинуть эту обитель бюрократов.

Когда мы с провожатым медведем спускались по лестнице, я поинтересовалась у него, с чего бы это столько писанины.

— Таковы правила, сударыня, — улыбнулся медведь. — Не должно быть обращений граждан, не оформленных как следует.

— Понятно, — сказала я. — А того, кто меня ограбил, тоже по хорошо оформленным обращениям граждан взяли?

Медведь усмехнулся:

— Его нашли в подземке, на платформе. Ульфсон звонил в бюро находок метрополитена, а потом кошелек пневмопочтой сюда отправили. Это быстро и без бюрократии.

Я воздержалась от комментариев и покинула заведение со стойким желанием больше никогда не иметь дел с полицией. Тогда я ещё не знала, насколько сильно реальность разойдётся с моими хотелками.

***

Она не считала себя избранной. Талантливой — может быть. Насколько это вообще возможно для обычной кошки, промышляющей «магическими» ритуалами в чужом городе. Таланта хватило, чтобы стать той, к кому обращаются в по-настоящему сложных случаях. В итоге за двадцать лет она сколотила небольшую, но платёжеспособную аудиторию состоятельных клиентов.

Однако возраст берёт своё. К пятидесятилетию Абессинская подошла с разбитым здоровьем и в долгах, как в шелках. Репутация оставалась при ней, однако уставшие ждать своего сеанса клиенты разбежались. Последовала неизбежная в таком случае бедность. Кошачьи снадобья, необходимые для магических сеансов, дороги.

Когда на квартиру гадалки заглянул аж целый госсоветник, госпожа Абессинская не смогла сдержать радости. Ещё бы: желанный клиент — состоятельный, с чётким пониманием целей и задач, а главное, со щедро оплачиваемыми визитами.

Звали чиновника Хайде Зикенберг; он был членом Госсовета и пардом — то есть представлял обширную семью больших кошек Фелисбурга. Вчера утром госсоветник озадачил гадалку: надо было разузнать о какой‑то журналистке‑вульпес. И выдал Абессинской такую скудную информацию, что кошка взбунтовалась: невозможно что‑то узнать о человеке, владея столь малым количеством сведений о нём!

Пард сказал, что на этот раз никаких ритуалов не нужно. Достаточно просто коснуться вульпес, на несколько секунд войти в транс и считать её недавнее прошлое. За выполнение задания Хайде Зикенберг пожаловал ей полугодовой доход.

Казалось бы, счастье! Но госпожа Абессинская осторожничала. Госсовет — не та организация, что слезет с шеи, однажды туда забравшись. Поэтому кошка подстраховалась и на случай неожиданностей подбросила девушке в сумку свою фирменную визитку. Мало ли что… В случае чего можно будет предметно поговорить, объяснить ситуацию и снять с себя подозрения, если они возникнут. С годами приходит определённая дальновидность.

Гадалка возвращалась с кухни в комнату, когда в дверь позвонили. Абессинская удивилась: гостей она не ждала. Вышла в прихожую, привычно глянула в глазок. Там стоял неизвестный пард. Он заметил, что хозяйка смотрит, поднял и показал удостоверение госсоветника. Кошка открыла дверь.

— Здравствуйте, — произнесла кошка. — Вы от Зикенберга?

Это был единственный член Госсовета, с которым она была знакома, поэтому предположила, что гость от него.

— Да, — произнёс стоящий на пороге пард.

Затем неуловимым движением достал небольшой баллон с распылителем и пшикнул кошке в лицо. Абессинская даже не успела удивиться — ноги подкосились. Гадалка рухнула бы, не подхвати пард её под руки.

Не мешкая, он отнёс её в комнату, уложил на кровать, затем сноровисто достал из кармана небольшой мешочек из чёрного бархата. Раскрыл его — внутри лежали три палочки благовоний: тонкие, чёрные, с едва уловимым сладковатым запахом. Он прошёл к комоду, снял с полки курильницу — бронзовую, в форме змеи, глотающей свой хвост. Аккуратно вынул из неё догорающие палочки, выбросил в пепельницу. Заменил их своими — теми, из мешочка. Затем поднёс огонь. Благовония вспыхнули коротким, почти невидимым пламенем, и в комнату поплыл дым — густой, тяжёлый, с привкусом чего-то запретного и явно химического.

Гость постоял, наблюдая, как дым медленно окутывает спящую кошку, как втягивается в её дыхание. Свой мешочек и кисточку аккуратно убрал в латунную коробочку и тоже спрятал в карман.

После подошёл к окну, распахнул створки настежь, впуская в комнату свежий ветер. Вышел из квартиры и уже на лестнице снял резиновые перчатки и каучуковые галоши с ботинок. С ними в руках он и покинул дом.

Если бы кто-то смог заглянуть в квартиру, он увидел бы, как в спальне буквально из ниоткуда появился высоченный, лысый, морщинистый кот, окинул взглядом хозяйку, после чего спокойно подошёл к домашнему фону. Снял трубку и попросил оператора принять текстовое сообщение. А потом отошёл в затемнённый угол и растворился в темноте.

***

Я вышла из полицейского управления и призадумалась — как лучше добраться домой? До ближайшей станции метро — полчаса пешком, если никуда не спешить. Я решила прогуляться. Тем более погода позволяла. Немного парило, как перед дождём. Я глянула на небо — никаких признаков непогоды. Светло‑прозрачная осенняя голубизна.

Думая обо всём и ни о чём конкретно, я прошла два или три квартала. До метро оставалось ещё столько же. Вдруг пискнул часофон — мой дорогущий аппарат, совмещающий хронометр с приёмником сообщений. Я удивилась: с работы я отпросилась ещё из полиции, выходные не начались — кто бы это мог отправить сообщение?

Я вытащила из кармана курточки латунную кругляшку своего «Ники‑тики‑таки». Откинула крышку и глянула на циферблат. Начало второго. Для весточки из родного Вульпинска слишком поздно — мама или сестрёнка отправляют сообщения с почты, а она в пятницу закрывается в полдень.

Я открыла вторую крышку — под часовым блоком.

Буковки на барабанчиках составляли такое сообщение:

ДОЛЖНА ВАС ВИДЕТЬ · БЫСТРЕЕ НЕ УВЕРЕНА ЧТО УСПЕЮ ВСТРЕТИТЬ · АДРЕС ВАШЕЙ СУМКЕ

Я дважды перечитала, но никак не могла понять, как у моей сумки может быть адрес. Потом стукнула себя по лбу: конечно, просто опущен предлог «в» — словно отправили не телетекст на часофон, а старую добрую телеграмму, где платишь за каждое слово.

Я нажала кнопку сброса и обнулила барабанчики. Устройство, словно почуяв свободу, снова радостно тренькнуло. Я уставилась на безобидный «Ники‑тики‑таки» как на нечто смертоносное.

БЫСТРЕЕ ИНАЧ БУДЕТ ПОЗДНО · ВИЗИТКА ВАШЕЙ СУМКЕ

И снова без подписи и без предлога. Жаль, что через часофон не отправишь сообщение в ответ! А то бы я спросила, кому это я так понадобилась.

Но что же у меня в сумке и при чём тут визитка?

Стоп!

Я решительно перевернула сумочку, и всё её содержимое с шумом вывалилось на тротуар. Немногочисленные прохожие с интересом посмотрели в мою сторону — такое и по ТВ нечасто увидишь. Впрочем, мне до них дела не было. Я разгребла кучу нужных (ну и не очень нужных, а местами совсем ненужных) вещей и нашла искомое: чёрная карточка с тиснением. Одна сторона картона была пуста, но на второй блестела надпись серебром:

Г-жа Абессинская

Наследственная прорицательница

Ворожея, магистр тайных знаний

Ул. Вешних ручьёв, д. 13, кв. 69

Я смахнула вещи обратно в сумочку, кинула часофон в карман куртки. К счастью, я знала, где улица Вешних ручьёв. Ехать туда — не ближний свет, зато по прямой ветке подземки, а затем всего пять минут на электробусе.

Скатаюсь, ничего со мной не случится.

Улица Вешних ручьёв расположена в промышленной части города, на востоке. Я добралась чуть дольше, чем за час, и всё это время думала, зачем могла понадобиться гадалке‑прорицательнице. Ладно, сейчас спрошу.

Я подошла к входной двери дома по указанному адресу и потянула за ручку. Вошла в подъезд, нашла список квартир. Из него следовало, что гадалка живёт на втором этаже. Поднялась, увидела дверь с латунной табличкой «69» и позвонила.

Нет ответа.

Повинуясь интуиции, аккуратно взялась за ручку и потянула. К моему удивлению, дверь легко открылась.

Я зашла в прихожую, прикрыла за собой створку и огляделась.

Небольшая двухкомнатная квартира. Сразу из прихожей — проходы в комнаты, а также небольшой коридор в кухню. По пути — туалет и ванная. Квартира обставлена прилично и со вкусом: стены завешаны гобеленами на египетскую тему, потолок скрыт навесными тканями, превращающими помещение в большой, неправильной формы шатёр. Все двери из тёмного полированного дерева: глухие, без стекла или украшений. Справа от входной — вешалка для одежды, калошница и держатель для зонтов.

— Госпожа Абессинская! — подала я голос. — Это я, Роксана Быстролап. Вы просили меня зайти. Я тут.

Молчание.

Полы застелены утоптанными ковровыми дорожками. Судя по состоянию, их не выбивали с момента укладки. Не разуваясь, я прошла в ближайшую комнату.

Вся комната утопала в темноте, но вместе с тем переливалась красками. Десятки, если не сотни, светильников таинственно мерцали, наполняя помещение оттенками фиолетового: от темно‑розового до глубочайшего, почти синего, пурпурного. Каких фонариков тут только не было! Маленькие и большие, квадратные и круглые, многоугольные и плоские; металлические, стеклянные и керамические; на подставке и без, висящие на стене и подвешенные к потолку, стоящие на полках и даже на полу.

Стены комнаты были драпированы тёмно‑синим бархатом с нашитыми на нём мистическими символами: от знаков Зодиака до древних скандинавских рун и египетских иероглифов. Некоторые из них таинственно блестели, а другие, наоборот, жадно поглощали свет, превращаясь в провалы во тьму.

Массивный деревянный стол посередине оказался идеально круглым. Его столешница, размеченная на секторы, в центре несла многоугольную звезду. Её лучи испещрены тысячами всяких «тайных символов».

Всё, что нужно для работы шарлатана. Вот только «наследственной прорицательницы, ворожеи и магистра тайных наук» в комнате не оказалось.

Я аккуратно отступила назад, вышла за дверь и закрыла створку.

Ещё раз позвав госпожу Абессинскую и не услышав ответа, продолжила розыск хозяйки. Осмотрев ванную, кухню‑гостиную и коридор — и не найдя решительно ничего интересного, — я приоткрыла последнюю дверь.

И чуть было не вскрикнула.

Гадалка лежала в кровати в совершенно неестественной для кошек позе — распластавшись навзничь, чуть на боку, сверля потолок застывшим взором широко открытых глаз. Тёмно‑синий халатик хозяйки сбился, оставляя неприкрытыми ноги от бёдер. Левая рука госпожи Абессинской безвольно свешивалась с кровати. Ни крови, ни ран — но кожа под ноздрями была сухой, потрескавшейся, нездоровой.

Возле головы на подушке лежала трубка домашнего фона — витой провод змеился по кровати, прыгал на пол, пересекал комнату и уходил в розетку на стене. У меня тоже есть такая: я подключаю к ней часофон для подзарядки. Но хозяйка этого дома дорогими игрушками не пользовалась и говорила с обычной трубки.

По всему выходило, что Абессинская что-то почувствовала, пыталась сопротивляться — может, даже вызвала кого-то по фону. Но не успела или не смогла. Зачем тогда отправлять мне недешёвые телесообщения, если можно бесплатно вызвать скорую? Или она сделала и то, и другое, а я оказалась быстрее медиков?

Совершенно исключено Я некоторое время стажировалась медсестрой на станции скорой помощи и с уверенностью могу сказать: уж что‑что, а медслужба в нашем городе работает оперативно.

Я на мысках подошла к кровати и заглянула в лицо гадалки. Жизни на нём не было ни на грамм. Нет, это не для меня. Хватит с меня таинственных дел. Не хочу иметь с этим ничего общего. А с медиками, если они всё‑таки выехали и вот‑вот приедут по вызову, — тем более.

Я медленно отступила от бездыханной фигуры.

Нет, с меня хватит. Я вышла из комнаты, прикрыла за собой дверь, а потом развернулась и что есть духу рванула прочь из квартиры. Вихрем слетела по лестнице вниз, отчаянно дёрнула дверь подъезда — заперто. Ещё раз, сильнее — чуть не вывихнула руку: створка в другую сторону. Толкнув дверь всем телом, я буквально вывалилась на улицу… чтобы столкнуться с дородным городовым.

Я отскочила от пуза, как мячик, а удар выбил из груди остатки воздуха. Задохнулась и начала оседать на землю. Городовой аккуратно подхватил меня и поставил на ноги. Участливо похлопал по спине, чтобы дыхание восстановилось.

— Поаккуратнее, гражданка, — произнёс полицейский.

— Простите, я… я… я…

Я почти придумала себе легенду, почему мне нужно отсюда быстро‑быстро убраться, но тут всё обломалось. За плечом полицейского пса маячила знакомая синяя шапка.

Владелец головного убора решительно выступил вперёд, подвинув полицейского в сторону.

— Что вы тут забыли, Быстролап? — произнёс Н. Ульфсон вместо приветствия.

Глава 2. Шампунь, мешок, побег

Мой второй визит в полицейское управление прошёл куда быстрее первого. Инспектор Н. Ульфсон сдал меня дежурному офицеру на первом этаже и потерял интерес. Очередное бумагомарание я производила если и не в одиночестве, то хотя бы не в компании детектива — уже хорошо. Но в общем зале у стойки регистрации, что плохо. Гомон тут стоял страшнейший, но я справилась.

Наконец, моё жизнеописание приняли, выдали документ установленного образца (второй уже за сегодня), который подтверждал дачу мною свидетельских показаний, и отпустили наконец восвояси.

Из полицейского участка я вышла в половину четвёртого, но домой добралась лишь к пяти. В семнадцать ноль две я открывала дверь своей маленькой, но уютной однокомнатной квартиры.

Я зашла в прихожую, привычно сменила спортивные тапочки на домашние, бросила сумку на пол, куртку — на вешалку. И, стягивая штаны прямо на ходу, направилась в комнату. Включила телевизор. Там показывали вечернее шоу «Хочу замуж». Бр‑р‑р‑р. Я убежала на кухню и приготовила себе стакан соевого молока с мёдом. Пока грела его на плите, пока разливала и несла в комнату, унылая телепрограмма наконец закончилась, и эфир занял «Чистомытик». Тот самый шампунь, который мы рекламируем на канале.

Поскольку смотреть сто раз засмотренную на работе рекламу было неинтересно, я допила сою и собралась в ванную. Но неловко ткнулась бедром в стол, и стакан упал на кафельный пол. Вдребезги. Сотня маленьких осколков.

Хорошо бы, если это к счастью — когда‑нибудь в будущем. Но здесь и сейчас пришлось выметать веником всю эту сотню осколков. И, конечно, не заметить ещё один.

Резкий укол в пятку.

Я взвизгнула и запрыгала на одной ноге.

Небольшой, с четверть ногтя, но острый кусок стекла вонзился в стопу. Пришлось вспомнить курсы медсестры, чтобы вытащить его с минимальными последствиями. Заляпав кровью только что вычищенный пол, я окончательно озверела и захромала в ванную.

В аптечке нашлись и йод, и бинт, но, как назло, не было жидкого антисептика. Ну не мазать же йодом грязную ногу? Да ну это всё! Если день уж окончательно не задался, нужно делать то, что задумала.

Я включила воду. Слава богу, на этот раз никаких подстав типа внезапно отключённого водогрея не было. Я разделась и плюхнулась в ванну.

Конечно же, для того чтобы констатировать: закончилась банная пена. Ну вот! Беда одна не приходит. И вдвоём тоже!

От очередного приступа бешенства меня спасла мысль‑воспоминание, что, по‑моему, от «Чистомытика» у меня есть несколько подарочных флаконов. Передаривать детский шампунь было некому, вот и сохранились. Я перегнулась через борт ванны — действительно, вот они. Подняла с пола сразу два пузырька и вылила их в воду.

Шампунь отлично пенился, и через две минуты у меня образовалось большое ароматное облако из мыльных пузыриков. Я с наслаждением окунулась в эту пахучую вату. Боль по‑прежнему терзала пятку, но я терпела.

Минут через десять в горячей воде я поняла, что засыпаю. Но уже не могла ничего с собой поделать — положила голову на плоский бортик ванны и сомкнула глаза.

Первый сон Роксаны

Удивительно, но я у себя дома. Правда, не в ванной, а в гостевой комнате. Сижу перед телевизором, который почему‑то вырос до огромных размеров. Был маленьким круглым окошком в мир чёрно‑белых изображений, а стал — огромной, открытой настежь дверью. За ней — спальня в доме госпожи Абессинской.

Кошка по‑прежнему лежит на кровати. Глаза её теперь закрыты. Я знаю, что фелис жива. Её грудь мерно колеблется в такт дыханию, а веки на огромных кошачьих глазах дёргаются, будто гадалка видит яркий предрассветный сон.

— Вы живы? — спрашиваю я.

— Конечно, — отвечает гадалка, не открывая глаз. — Если бы не так, то как бы ты со мной разговаривала?

— Я была уверена, что вы отошли ко сну, — спокойно отвечаю я, как будто бы речь и не идёт о жизни живого существа.

Гадалка во сне вздыхает.

— Тебе нужна помощь, милая, — говорит кошка.

— Какая?

— Ты первая не кошка, получившая возможность путешествовать по Кошачьему миру. Разберись, почему ты это умеешь. Рой землю, но пойми, кто наделил тебя этим даром. Найди его и любыми способами заставь научить тебя им пользоваться.

— Я ничего не понимаю…

— Поймёшь, — прерывает меня гадалка. — Сейчас тебе нужно знать только одно. Я бы не сказала тебе, если бы меня не усыпили. Тобой заинтересовались ребята из Госсовета. Конкретно — советник Хайде Зикенберг. Понятия не имею, зачем ты ему, но ты зачем‑то нужна властям.

— Зачем?

— Я же сказала, что не знаю.

Я не могу ничего возразить… и просыпаюсь.

***

Болела уколотая нога, затёкшая шея и моя дурная голова. И остро пахло шампунем, будь он неладен.

Я выбралась из ванны, взвизгнула, наступив на пятку. Осмотрела ногу — так и есть, здоровенная красная опухлость на месте ранки. Та нисколько не закрылась, но уже не кровоточила — и то хлеб.

Наскоро высушив голову, я занялась наконец ногой. Зарисовала края раны йодом, перевязала ступню оставшимся куском бинта.

Потом поняла, что запах детского шампуня мне настолько неприятен, что хочется проветрить квартиру. Я выпустила всю мыльную воду, тщательно вымыла ванну, а потом ещё раз прополоскала голову уже обычной водой.

К моменту, когда вся вода ушла в сливное отверстие, я была почти здорова, энергична и даже позабыла, что распорола ногу. Выпила ещё один стакан соевого молока и вышла из дома, чтобы успеть на почту — хотелось отправить сообщение родным.

Я повернулась закрыть замок двери подъезда. Финальный «щёлк» замка совпал с уколом в шею. Я дёрнулась, но поздно. На меня накатило чувство невесомости. Я бы так и завалилась на землю в полный рост, если бы чьи‑то здоровые лапищи не схватили меня поперёк туловища. Потом меня куда‑то потащили. Я видела, как накатывает огромная, зияющая темнотой утроба автомобильного багажника, а потом глаза отказались повиноваться. Я не могла даже шевельнуть зрачками, не говоря уж о том, чтобы моргнуть.

Выключилось ли зрение вслед за остальными чувствами, или же просто кто‑то закрыл крышку багажного отделения — уже не запомнила. Я уснула, на сей раз без сновидений.

Ни сна, ни мыслей. Провал.

Темно.

Я несколько раз открыла и закрыла глаза. Да, разница была. Каждый раз, когда я опускала веки, становилось чуть темнее. Или, наоборот: светлее, когда открывала глаза.

И всё равно темно. Нужно было приспособиться. Если не видно — слушать. Я из рода вульпес, а значит, с моим слухом не всё так плохо, как, скажем, у кошек.

Где‑то наверху капает вода. По‑моему, даже на другом этаже. И, по‑моему, чей‑то едва слышный говор за дверью. Но это, возможно, домыслы.

Лежанка, на которую меня бросили, оказалась очень низкой — когда начала вставать, ударилась коленями о пол. Наконец поднялась и ощупала стены. Меня заперли в крохотном помещении два на два метра.

Холодно — с меня стянули курточку. И туфли…

Нет, туфли на месте. Вот они, рядом с лежанкой. Но почему‑то нет следочков. А вместе с ними пропал и часофон. Вот ведь негодяи… Он же три зарплаты стоит!

Делать было решительно нечего, и я снова завалилась на жёсткий, воняющий кошками матрац. Бездомные коты на нём ночевали, что ли?

По‑моему, я даже начала засыпать. Но именно в этот момент скрипнула дверь, в глаза ударил свет, и я зажмурилась. Тут же ощутила, как вся хожу ходуном: сердце стучало, хотелось одновременно пить и продышаться полной грудью. Но этого мне не позволили. Здоровая тёмная фигура надвинулась на меня, схватила за руку и вытащила наружу. Потом этот некто забросил меня на плечо, словно пушинку. Всё, что я могла увидеть, — здоровенную спину похитителя в тёмной курточке. Впрочем, нет. Пожалуй, ещё его туфли. Именно туфли — мягкая светлая обувь с характерными невысокими задниками.

Попытку повернуться и посмотреть в лицо незнакомца тот пресёк на корню: стиснул меня сильнее. Чтобы хоть как‑то дышать, я перестала вертеться. Хватка ослабла.

Меня несли по коридору минуту с четвертью. Подсчитать было несложно — похититель шёл ритмично, ровно два шага в секунду. С каждым поворотом коридор становился светлее.

Я попыталась понять, где нахожусь. Судя по всему, офисная часть давным‑давно заброшенного склада, завода или какого‑то другого нежилого здания. Я даже не могла понять, который час. Безликие тёмные коридоры могли быть такими и днём, и вечером, и ранним утром. Серый свет пробивался через притолочные узкие окна и скорее подчёркивал царящий внутри сумрак, чем разгонял его.

То, что помещение всё‑таки жилое или когда‑то было таким, я поняла, заметив пожарный щит на стене. Меня как раз проносили мимо, и я несильно ударилась плечом о коническое ведро. Рядом были ещё старый топор и пустое место для лома.

Странно. Задумай я разграбить пожарный щит, взяла бы именно топор, а не лом. Как‑никак более полезная в хозяйстве вещица.

Наконец здоровяк снял меня с плеча и, не давая возможности оглянуться, поставил перед собой. Спустя секунду мне на голову опустился мешок. Плотный, многослойный мешок. Дышать или крутить башкой он не мешал, но вот зрение отключал напрочь. Не успела я перевести дух, как мешок перетянули на шее. Невероятно тонкая, прочная бечёвка так пережала мне горло, что я даже закашлялась.

— Не вздумай развязывать, — произнёс похититель шипящим голосом. — Если пальцы дороги.

Я аккуратно потрогала завязку и поняла, в чём дело. Не верёвка, а тончайшая струна — острая, как лезвие ножа. Плотная ткань мешка не давала ей вцепиться в шею. Но, попытайся я снять удавку, та изрежет пальцы до костей.

Потом меня грубо втолкнули в помещение. Такое же маленькое, как и каморка, где я очнулась, если доверять ушам, которые уловили близкое эхо.

В комнате кто‑то был. Я отчётливо слышала тихое, но всё‑таки напряжённое дыхание. Под мешком пахло пылью и влажной тканью, поверх этого нос уловил тонкую ноту кошачьего парфюма. Я узнала «Мятный рассвет», дорогущую туалетную воду для мужчин кошачьего племени.

— Простите моего помощника, — сказал некто с характерными мурчащими нотками в голосе. — В наше время трудно найти одновременно послушных и при этом деликатных ассистентов.

Упомянутый ассистент совсем неделикатно подоткнул мне под коленки какое‑то сиденье, и я послушно плюхнулась на попу. Помощник похитителя сноровисто примотал мои руки к спинке стула. Стул оказался голым, металлическим: холод прострелил сквозь одежду, к запястьям липла пыль со спинки.

— Впрочем, я совсем забыл о приличиях, — нарочито «опомнившись», произнёс голос. — Давайте знакомиться. Для вас я — господин М.

— Эн? — хмыкнула я. — «Некто»?

— Эм. От «много болтаете». Будете так продолжать — поведаю своё настоящее имя, но вы его уже никому и никогда не расскажете.

Я заткнулась. Кот удовлетворённо хмыкнул.

— Отлично, что вы меня понимаете. Итак, к делу. Как вы получили возможность посещать Кошачий мир?

— Простите, что?

Я настолько удивилась вопросу, что даже забыла, что руки привязаны к спинке стула. Поэтому вместо того, чтобы всплеснуть ладонями, нелепо подпрыгнула. Возможно, получилось смешно, но господин М. не думал веселиться.

— Не придуривайтесь, Роксана, — сказал кот. — Я точно знаю, что вы посещали Изнанку.

— Изнанку?

Я по‑прежнему ничего не понимала.

— Да, Изнанку, — сказал кот. — Кошачий мир. Ментал. В разных странах называют по‑разному.

— Я не посещала никакую изнанку, — честно призналась я.

Возникла полуминутная пауза, и я была готова отдать голову на отсечение, что неизвестный мне фелис в это время рассматривал свой часофон. Характерный «клац» крышки и «щёлк» сбрасываемых на ноль барабанчиков сложно с чем‑то перепутать.

— Хорошо, давай без политеса, рыжая, — произнёс кот. — Ты сегодня видела необычный сон, верно?

Я вспомнила осколки сна, что приснился мне в ванне. Осколки разрозненные, но яркие.

— Н… наверно.

— Не наверно, а совершенно точно. Сегодня днём тебя заметили в Кошачьем мире.

— Кто?

— Есть кому, — фыркнул фелис. — Это неважно. Расскажи мне весь свой день. В деталях, поминутно.

— И что я буду с этого иметь? — рискнула понаглеть я.

Фелис рассмеялся в голос. Мне показалось, что ему не так уж и много лет — по меркам кошек, конечно. Максимум — мой ровесник, может, чуть старше.

— Мы это обсудим, — сквозь хохот произнёс кот. — А пока давай, с самого утра. Вот прям как проснулась — и дальше со всеми остановками.

Я вздохнула. Пересказывать словами то, что я уже изложила письменно в полицейском участке, не хотелось совершенно. Но что я теряю? С привязанными‑то к стулу руками и мешком на голове? Я набрала воздуха в грудь и поведала весь сегодняшний день — поминутно. От опоздания на работу и до посещения полицейского участка после визита к прорицательнице.

Судя по абсолютной тишине, кот слушал мой рассказ внимательно. Лишь пару раз он удосужился переспросить о мелких деталях, после чего снова превращался в слух. Когда я закончила свою историю моментом с похищением у собственного подъезда, фелис продолжал молчать. Снова щёлкнула крышка часофона, и на этот раз кот успел прочитать сообщение буквально за секунду. Видимо, кто‑то подтвердил мою честность.

Надушенный дорогой туалетной водой кот встал со стула и начал ходить по комнате взад‑вперёд. Мне казалось, он хочет с кем‑то посоветоваться, но отчего‑то никак не решается. Наконец фелис закончил метания по помещению и снова уселся.

— Мне нравится твоя искренность, Роксана, — произнёс фелис. — Ты честный человек, как я посмотрю. Такие нынче редкость.

— Ну так открутите меня от стула, а то ваша редкость задохнется в этом пыльном мешке.

— А ты дерзкая, — фыркнул кот. — Безродный, сними тряпку.

Коту не пришлось повторять дважды. Спустя пару секунд надоевшая до одури ткань слезла с моего лица. Я во все глаза уставилась на своего похитителя.

Действительно, это был кот. Фелис, если говорить политкорректно, как принято в Фелисбурге. Рядовой внешности, если начистоту. Чёрная шерсть с белой манишкой, такие же белые «перчаточки» на руках. И конечно же, классическая кошачья маска — нижняя часть лица светлая, верхняя, от глаз и выше, совершенно чёрная. Седые или просто белые вибрисы подчёркивали классический облик рядового котяры: изящный, милый, опасный, несмотря на размеры. Мужчина был среднего для фелис роста, то есть на ладонь‑полторы ниже меня.

Одет похититель был интересно. Чуть старомодный, чёрный костюм с галстуком‑ниточкой, но тщательно выглаженный и совершенно точно лишь недавно купленный. Ткань лоснилась не хуже природной шерсти фелис, и у меня даже закралась мысль, а не из неё ли выкроена одежда? Но, чуть подумав, я отмела это предположение. Носить «свою шерсть» могли позволить себе несколько человек в городе, и этот господин точно не входил в их число. Не того прыжка кот, как говорят фелида.

На столе перед мужчиной лежал часофон. Большая, грубая, серийная модель — не чета моему изящному «Ники‑тики‑таки».

— Что у тебя с ногой, Роксана? — неожиданно спросил кот.

А, так вот почему меня разули перед тем, как уложить на тюфяк. Видимо, заметили бинт на ноге.

— Наколола, — ответила я.

— Чем?

— Осколками стакана, а что?

— А в стакане что было?

— Соевое молоко.

Кот глянул на часофон, но тот безмолвствовал.

— Рану чем обработала? — спросил фелис.

— Йод.

— Не подходит, — вздохнул кот. — Роксана, ты точно ничего от меня не утаиваешь? Говори прямо.

— Честно, говорю всё, как было.

Кот с минуту выжидательно смотрел на часофон, но тот своим молчанием подтвердил мою святую искренность.

— Ладно, придётся исследовать тебя инвазивно.

— Чего? — не поняла я.

— Вскроем и посмотрим, что у тебя внутри. Ведь как‑то ты научилась путешествовать по Кошачьему миру?

— Погодите! — вскрикнула я. — Я же рассказала всё, что знаю!

— Но этого недостаточно, — ответил кот, вставая с кресла.

Фелис поднял со стола свой тяжёлый часофон, положил во внутренний карман пиджака, но одежда даже не скособочилась. Килограмм веса — и ничего, как будто в другом кармане лежал такой же груз.

Когда кот проходил мимо меня, пахнуло той самой туалетной водой, что я унюхала вначале. А ещё полы пиджака чуть приоткрылись, и я краем глаза заметила здоровую, узнаваемую штуку, которую раньше доводилось видеть только в кино, — кобуру ручного усыпителя. Оружие походило на те, что носят полицейские, но было куда больше, а рукоятка украшена резьбой.

Вот такие вещи в кино показывали. Ручные пушки в детективных телефильмах носят гангстеры и главари кошачьей мафии.

Скрипнула дверь, и шаги главаря шайки удалились и затихли. Названный Безродным подошёл сзади, набросил опостылевший мешок мне на голову и, не затягивая его на шее, вытащил меня из комнаты. Потом понёс обратно по коридору. Я поняла, что это мой последний путь в этом мире.

Видимо, это и был тот момент, когда маленькая быстроногая лисичка семьи Вульпес превращается в бесстрашного воина степных племён канида.

Здоровяк не успел донести меня до камеры, когда план действий в моей голове вызрел и оброс подробностями. Я успела придумать «План Б» и даже начала обдумывать «План В».

— Сиди здесь, — хрипло произнёс голос, и я почувствовала, как падаю с плеча похитителя. Больно ударилась локтем о пол, но не подала виду. Только спросила, стараясь придать голосу плаксивости:

— Курточку отдадите хоть?

— Сиди здесь, — повторил голос.

Я стянула мешок с головы, подняла взгляд и наконец рассмотрела здоровяка.

Чёрный пантер. Ну конечно, кто же ещё добровольно согласится работать наёмным похитителем? Ставшие ненужными после войны, отверженные, презираемые новым поколением граждан‑пацифистов. Неудивительно, что сейчас они или нелюдимые одиночки, или преступники.

— Сиди здесь, — в третий раз сказал пантер, и я поняла, что пора.

Момент, когда я прошмыгнула между ног здоровяка, тот просто прозевал. И только начинал оборачиваться, когда я уже вовсю бежала по коридору. Да, это попахивало авантюрой. Я понятия не имела, куда бежать и как долго. Но коридор нигде не тянулся больше двадцати метров, постоянно сворачивал, а в поворотах маленькая, лёгкая лисичка намного быстрее здоровенного пантера.

Через минуту беготни по неизвестным серым пространствам брошенного здания я поняла, что меня никто не преследует. Я остановилась и, стараясь не дышать особо громко, прислушалась. Нет, действительно не слышу погони!

Что ещё хуже, я при этом совершенно не понимаю, куда бежать дальше.

«Двадцать метров прямо, затем вниз по лестнице», — раздался чей‑то голос.

Я суетливо обернулась, но рядом никого не было.

«Просто слушай, — продолжил голос в голове. — Давай, пошла. Двадцать метров прямо, потом на лестницу и вниз».

Если я и сходила с ума, то как никогда вовремя. Решив повременить с вопросами, я набрала воздуха в грудь и метнулась по указанному маршруту. Голос в голове подсказывал ещё дважды или трижды. И через пять минут я осознала, что стою на улице, на каком‑то пустыре, и позади меня серыми бетонными блоками высится громада недостроенной клинической больницы на севере города.

— Куда теперь, голос? — спросила я вслух.

Ответа не было.

Зато послышались столь милые уху и сердцу трели полицейских сирен.

Глава 3. Не бери трубку в пятницу вечером

Несколькими часами ранее…

Вечер пятницы — прекрасное время. Нормальный человек выходит с работы и отправляется домой к семье. Или, если он ещё более нормальный, встречается с друзьями за кружкой чего‑нибудь интересного. Если же он совершенно нормальный, то бежит за цветами, а потом — на свидание с девушкой.

Ульфсона сложно назвать нормальным. После работы он или ужинает и спит, или спит, не поужинав. Но чаще всего — и не спит, и не ест, а продолжает работать дома, на кухне, в свете ночника с зелёным экраном.

Сегодня же и этого ему не дали. Стоило ступить на порог, зазвенел фон. Как караулил, честное слово! Ульфсон снял трубку и молча выслушал короткое сообщение. Повесил трубку обратно, пнул ни в чём не повинную калошницу и вышел за дверь.

Причину раздражения легко понять: когда начальник‑трудоголик вызывает тебя на службу вечером пятницы — ничего хорошего ждать не приходится.

А ничего хорошего и не случилось.

Во‑первых, кто‑то очень сильно заинтересовался усыплённой гадалкой. Настолько сильно, что это было замечено вневедомственной охраной, которая опекает уснувшую кошку.

Во‑вторых — ещё интереснее. Сверхсекретно. Не для разглашения. Кто‑то похитил приёмную дочь прокурора Фелисбурга, господина Леопольда Линьковского.

Вообще‑то у Прокуратуры есть собственный следственный отдел. Укомплектован как надо, ничуть не уступает полицейским дознавателям, а по оснащённости и возможностям — так и превосходит на голову. Однако Линьковский почему‑то не отдал это дело своим следователям, предпочтя сохранить похищение в тайне и точно так же в тайне передать расследование полиции.

Невероятно, но факт.

Как факт — и тоже невероятный, — что вместе с делом пропавшей прокурорской падчерицы в Управление передали и часть упомянутых выше возможностей Генеральной прокуратуры. От щедрот генерального прокурора в полицию прибыл новейший бронемобиль, кое‑что из секретной экипировки, а главное — неограниченное финансирование всех следственных мероприятий.

Да это просто праздник какой‑то!

Если бы за это ещё не надо было найти неизвестно куда исчезнувшую Китти Муар‑Линьковскую…

На всё про всё шеф полиции господин Курцпоинт выделил ровно двое суток. Через сорок восемь часов… Впрочем, уже меньше. Так вот, к утру понедельника молодую особу нужно найти. Все другие дела побоку, нужно заниматься исчезновением Китти Муар‑Линьковской.

С нескрываемым облегчением Николас передал текущие дела ответственному секретарю отдела. Теперь одно‑единственное дело на рабочем столе. Сильно пахнущее кошками, но самое важное.

Состоять оно будет — после измотавшего Николаса разговора с Курцпоинтом — из двух папок. В первой — наработки по усыплённой гадалке. Во второй — похищение падчерицы генерального прокурора. Шеф посчитал, что это связанные дела, а чутьё у полковника лучше, чем у всех его подчинённых вместе взятых.

Ну или Курцпоинт просто знает больше, чем они все.

В деле Абессинской всё было плохо прямо с самого начала. Никаких улик на месте преступления, кроме следов журналистки, которую потерпевшая зачем‑то позвала к себе домой. Очень сложная ситуация, особо сложная потому, что открытое окно квартиры сделало невозможным фирменный трюк полицейских следователей — анализ ароматических примесей в воздухе.

Или кошка любила свежий воздух, или кто‑то хорошо знал, как работают полицейские криминалисты.

А ещё кто‑то пытался разузнать, что с кошкой в больничной усыпальнице. Это звоночек. На карандаш — прояснить интерес к уснувшей кошке.

Николас связался с группой в госпитале и передал распоряжение усилить охрану. Поставив тут многоточие, Ульфсон сосредоточился на основной задаче — поиске приёмной дочери генерального прокурора.

Оказалось, что девчонке почти тридцать — по меркам простых кошек весьма зрелый возраст, не сказать больше. Работу она меняет как перчатки. Неудивительно, учитывая финансовые возможности семьи и, особенно, отчима — на минуточку, городского прокурора.

Николас совершил двадцать два звонка нужным людям. Дозвонился девятерым. Каждому подробно описал объект своего расследования. Девушку знали шестеро.

Шестеро из девяти! Это уже не просто совпадение, это ж просто джекпот!

Причём двое — из не самого легального бизнеса. Мягко говоря. А прямо — откровенные жулики под маской респектабельных бизнесменов. Да, бывает и так. Сыщикам приходится общаться с преступниками. И не всегда с позиции силы, но иногда и по взаимному интересу. Издержки профессии.

Спустя четыре часа, кучу телефонных звонков и даже одну беседу «не для записи» в баре между двумя соседними кварталами Николас знал про похищенную гораздо больше.

Во‑первых, версия о беспомощной жертве не выдерживала критики. Скорее это она могла похитить кого угодно, вплоть до бургомистра города. Дамочка несколько раз светилась в очень мощных афёрах, которые в криминальном мире обычно не выставляют напоказ. Что любопытно, все дела так или иначе касались антимонопольных разбирательств — это пункт номер один.

В полицейском управлении целых четыре жалобы на неправомерный доступ к информации со стороны Китти Муар‑Линьковской. Жалобы, что характерно, от юристов крупнейшей в стране химической корпорации «Деодор» — признанного монополиста на рынке бытовой химии и парфюмерии. Это два.

И вот такая узкоспециальная персона исчезает при невыясненных обстоятельствах. Это три.

Предварительный вывод — к исчезновению Китти Муар‑Линьковской причастны ребята из фармконцерна или кто‑то, кто хочет подставить эту компанию. Это самые простые и потому наиболее вероятные версии.

Трубка на столе взорвалась резкой трелью экстренного вызова. Ульфсон внимательно выслушал сообщение дежурного, после чего отдал распоряжение готовить свою новую машину, положил все документы в подстольный сейф и поспешил на выход.

На больницу, где под охраной содержалась гадалка‑фелис, только что совершили нападение. Оперативная группа выехала. Других подробностей не было, но Николас чутьём сыщика понимал, что дело закрутилось.

— Господин дознаватель, подождите!

Николас обернулся. К нему на всём ходу бежала девушка‑пёс, стажёр из регистратуры. К своему великому стыду Ник даже не знал, как её зовут.

Впрочем, частично эта проблема решилась, когда девушка наконец догнала его. На груди у симпатичной люпус красовалась табличка с самой популярной в их роду фамилией: Догсон.

— Я слушаю, — сказал Ник.

— Господин дознаватель, у меня заявитель. Требует вас.

— Подождёт, — отрезал Ульфсон.

Николас отвернулся, но настырная Догсон обежала его кругом и снова встала перед лицом волка.

— Я так и сказала, господин дознаватель, — затараторила девушка. — Я сказала, что у вас срочный вызов. Это же я вам звонила с этим вызовом, так что я знала, что он срочный, и я…

— Догсон, я занят, — Николас снова попытался пройти мимо служащей и снова не преуспел. Мистическим образом люпус оказалась на пути.

— Он говорит, это срочно! Это как‑то связано с похищением…

Когда Николас услышал слово «похищение», его буквально подкинуло в воздух. Он резко развернулся назад… чтобы настойчивая Догсон впечаталась ему в грудь. От удара лёгкая девица чуть не упала, и Николасу даже пришлось её поддержать.

— Кого похитили? — сухо спросил Ульфсон.

— Говорит… говорит, эту лисичку вчерашнюю. Госпожу Быстро… ну вот, забыла.

— Кто заявитель?

— Какой‑то кры… про… простите, какой‑то раттус.

Николас знал, что не успеет одновременно в два места, и отлично понимал, что выбирать придётся. Потому что стартовая позиция сыщика всегда невыгодная. Это особенность профессии. Сыщик идёт по следам, он всегда поначалу опаздывает. Не стоит этого бояться.

Нужно уметь обгонять и устраивать засаду. Ник умел и то, и другое.

Рядовой полицейский поехал бы по экстренному вызову в больницу. Ник же понимал, что если преступление уже попало в поле зрения оперативников, то дознаватель там не нужен. Желателен, конечно, но вовсе не обязателен.

А вот внезапное похищение, казалось бы, непричастной к делу лисички — дело совершенно другое.

Потому что она причастна, и ещё как. Неспроста же гадалка вызвонила её дорогущей телеграммой на мобильный часофон!

Всегда ищи вкусняшку под грудой отходов — вот девиз настоящего сыщика. Что хорошо спрятано, обычно и ведёт к успеху. Лёгкие же пути истоптаны тысячами ног и обнюханы сотнями носов. Там нечем поживиться.

Николас привык верить чутью. Поэтому чуть ли не бегом вернулся в Управление, зашёл в регистратуру, где сразу же заприметил голохвостого. Крыс вальяжно развалился на диванчике для посетителей, своей маленькой тушкой заняв его весь. Законопослушные граждане старательно обходили диван, стараясь отстраниться от посетителя.

Их можно было понять. Пах он, как положено обитателю канализации.

Николас без лишних слов подошёл к серому бездельнику и так пнул ногой подушку дивана, что легонького крыса подкинуло в воздух.

— Ответ без разбега, — приказал Николас. — Кто такой, откуда знаешь про похищение?

Крыс с явной неохотой, но всё‑таки уважительно встал с места. Волки, в отличие от кошек всех мастей, не враги голохвостым. Кроме того, Николас понимал, что крысы ценят в людях — прямоту и силу. Поэтому и не стал миндальничать.

— Спрашиваю второй и последний раз, — произнёс Ульфсон. — Кто таков и откуда информация о похищении?

— Деннис я, — произнёс крыс исподлобья. — Деннис‑младший с Болотного.

— Болотного чего, крысёныш? Тупика? Озера? Сквера?

— С Болотного конца.

— Кто пахан там сейчас?

— А я знаю? Год уже там не был, — крыс шепелявил, продувая сквозь выбитый резец некоторые шипящие согласные. Из‑за этого последняя фраза слышалась ближе к «год уфе там не был».

Николас кивнул. Такое случается — не все крысы остаются в местах рождения. Многие выбираются на поверхность… к сожалению. На взгляд Ульфсона, голохвостые жители Фелисбурга лишь мешают добропорядочным гражданам. Но ещё больше они мешают властям города, которые до сих пор так и не узаконили нахождение мышей и крысов в числе тех самых добропорядочных граждан. Старая, давняя история, связанная с персональными комплексами кошек в отношении к представителям большой семьи раттусов.

— Ладно, Деннис‑младший, расслабься, — произнёс Николас. — Ты мне побоку, если честно. Теперь давай, что там с похищением.

Крыс метнул на дознавателя ещё один взгляд исподлобья.

— Ты ведь Ульфсон, да? — спросил парень.

— Откуда обо мне знаешь? — спросил Николас.

— Про тебя все знают, — усмехнулся крыс. — Ты типа звезда канализации. Мы ж тоже не идиоты. Жить хотим. И кошачьих облав не любим.

— Ага.

— И особенно, — добавил парень, — когда по указке пардов нас бьют канида.

Крыс явно знал события пятилетней давности, когда руководство города решило «навсегда решить крысиный вопрос» и отправило в канализацию боевой полицейский отряд. Неизвестно уж, кто и как планировал эту операцию, но на своих двоих вернулись далеко не все. Полиция потеряла девять человек — навсегда уснувших, — и это была самая большая единовременная потеря Управления за все годы службы Николаса.

Но хуже всего то, что операцию планировали в Горсовете. Парды и коты.

А засыпали вечным сном полицейские — псы и волки.

Сколькими за девятерых полицейских расплатились крысы — неизвестно. Но очевидно, что эта трагедия лишь сблизила два народа в неприятии кошачьих правил игры.

— Давай по сути, — произнёс Николас. — Что сказать хотел?

— Какой‑то здоровяк схватил фокси, — сказал крыс. — А мне заплатили, чтобы я за ней типа следил. Если что — шёл в полицию.

— Кто заплатил?

— Кто надо, — замкнулся крыс. — С тебя не требую, отстань.

— Ладно‑ладно, не пытаю. Кто похититель?

— Он в капюшоне был, — буркнул крыс. — Морды не заметил. Но пард — зуб даю.

— Чего‑чего?

В исполнении крыса прозвучало «фуб даю», поэтому Николас и не понял.

— Зуб. Даю, — более чётко произнёс крыс. — Пословица такая, слышал?

— А, я и смотрю, один ты уже отдал, — улыбнулся Николас, глядя на дырку в зубах Денниса‑младшего.

— А чо ты дразнишься, чо дразнишься? Больше вообще ничего не скажу!

— Ладно, ладно, шучу, — Николас примирительно поднял руки. — Куда пард пошёл?

Крыс ещё несколько секунд дулся, затем нехотя ответил.

— Не пошёл, а поехал. Мобиль у него. Старая «Молния». Серая.

— Номер?

Крыс покачал головой, но затем хитро улыбнулся и, всё так же подглядывая на полицейского исподлобья, произнёс:

— Зачем мне номер? Я на бампер прыгнул, он сам меня до места и докатил.

Николас уставился на малолетнего бандита, как на полковника Курцпоинта во время инструктажа. То есть очень внимательно.

— В больничной недостройке ваша фокси, — сказал крыс. — У северной железки. Ладно, мне пора. Гонорар ждать не будет.

Заброшенная больничная недостройка — место во многом легендарное. Начатое ещё при предыдущем бургомистре, оно, словно магнит, притягивало неприятности. Сколько раз тут был пожар, сколько техники внезапно вышло из строя и скольких рабочих тут покалечило внезапно отказывавшее строительное оборудование — не сосчитать. Когда уже почти возведённая больница загорелась в очередной раз, стройку остановили окончательно.

Злые языки говаривали, место проклято.

Может и да, а может и нет. Полицейские расследования неизменно показывали, что причиной являлись цепочки случайностей. Как бы то ни было, восстанавливать строительство Магистрат не спешил. Может, боялся ещё одной запланированной случайности?

Впрочем, сейчас ситуация была серьёзной, и шутки неуместны. Выделенные в помощь Николасу полицейские быстро нашли девушку‑лисичку и её часофон, но никаких следов похищения не обнаружили.

Хотя искали усердно и долго, несмотря на сложные условия. Темнота сгустилась, коридоры погрузились во мрак. Ульфсон и его команда методично обследовали все этажи здания. В комнате, где, по словам Быстролап, допрашивали журналистку, не оказалось ничего примечательного: только стол, стулья и строительный мусор.

И ещё кто‑то открыл окно, чтобы выветрились все запахи. Включая так удивившие лисичку ароматы дорогой туалетной воды.

Ульфсон осмотрел помещение, автоматически принюхался и вышел в коридор. Журналистка догнала его и схватила за руку, требуя объяснений.

— Это всё? — выпалила она. — Вот так посмотрели, понюхали — и всё, дело закрыто?

— Руку, Быстролап. Руку уберите, — спокойно произнёс Ульфсон.

Его тон заставил журналистку разжать ладонь.

— Вы будете вообще работать или нет? — не унималась она.

— Я работаю, — ответил Ульфсон и пошёл вперёд по коридору.

— Да? И каковы результаты «работы», позвольте спросить?

— Не ваше дело, Быстролап. Мы сейчас поедем в участок, всё ещё раз изложите на бумаге, и, надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

Было видно, что лисичка обиделась. Но её «бу» продержалось меньше минуты.

— Пусть ваши люди посмотрят ещё подвалы.

— Они всё осмотрели, Быстролап. Нет тут никаких подвалов, где хоть кто‑то может прятаться. Тут всё ниже уровня земли залито водой ещё с позапрошлой зимы.

— Ну, не знаю, — девушка пожала плечами. — Может, на чердаке? Меня же вскрыть хотели.

— В смысле?

— Этот похититель сказал, что раз я ничего ему не сказала, то он меня вскроет. Надо же узнать, каким образом я могу входить в какой‑то там кошачий мир.

Николас остановился как вкопанный.

— Что. Ты. С‑сказала, — произнёс он.

Вообще‑то это был вопрос, однако Николас пребывал в таком волнении, что принудительно заставил себя делать огромные паузы, лишь бы это волнение не вырвалось наружу. Вот и получилось что‑то типа утверждения вместо вопроса.

Девушка кратко пересказала свой разговор с похитителем. Уже подробнее, без первичных эмоций и в деталях.

И вот это было уже тревожно. Потому что обычно по теме Кошачьего мира начинается такая заваруха, что хоть черпаком расхлёбывай. В полицейском управлении ещё не было случая, когда дела такого рода оставались в ведении полицейских канида. Их всегда, во всех ста процентах случаев, забирали себе федеральные служащие Госсовета — коты да парды.

Меньше всего Николасу было нужно, чтобы его следственный важняк ушёл наверх, в кошачьи кабинеты.

— Это всё меняет, — произнёс Ульфсон. — Поехали.

Николас схватил журналистку за плечо и повёл к пожарному выходу.

— Тебе нельзя здесь находиться, — сказал он, отвечая на невысказанный вопрос лисички. — И у себя дома тоже. За твоей квартирой уже установили наблюдение, я уверен. И к нам в Управление нельзя. Там слишком много прознатчиков Комитета.

— Кого?

— Не кого, а чего. Комитета, — повторил Николас. — Какой же я болван!

И шлёпнул себя ладонью по лбу.

Похититель — это же Лео Марцокки по кличке Марс. Правая рука Альфредо Небулоси, генерального секретаря Комитета по защите исторического наследия Фелида.

Коты и все их выродки! Дело изначально пахло кошками, а сейчас буквально воняет ими!

— Что такое комитет? — продолжала допытываться лисичка.

— Второй по значимости орган власти в Федерации, — пояснил Николас.

— Что‑то ничего не слышала.

— А им и надо, чтобы о них меньше слышали. Вот, мы пришли. Давай сюда, на выход.

Николас с Роксаной выбрались наконец на улицу.

За время осмотра больницы на город опустилась сентябрьская вечерняя тьма. На крыше здания были установлены несколько дежурных прожекторов, но острые, почти не рассеивающиеся лучи скорее подчёркивали беспросветную тьму на небе, чем на самом деле что‑то освещали.

Внезапно их окликнули. Точнее, Николаса.

— Ульфсон? — раздался характерный кошачий голос. — Николас Ульфсон?

В свете фонаря проявился и владелец этого голоса.

Пард, конечно же. Молодой фелида классического для них вида: пятнистая шкура, длинные, чуткие вибрисы и огромные глаза с круглыми зрачками. Одет пард был в поношенную текстильную курточку, штаны грубой ткани и мощные, почти до середины лодыжки, ботинки с хитиновым подбоем на мысках. Большой кот стоял чуть наверху, на куче строительного мусора. Судя по расслабленной позе, он не ожидал проблем, и на дуло полицейского усыпителя, что машинально достал Николас, смотрел совершенно спокойно.

— Не дёргайся, канис. Я из Госсовета, — произнёс пард. — Меня звать Родригез. Младший советник. Я помощник действительного советника Зикенберга.

— И что? — спросил Николас.

— Твоей девчонкой заинтересовался Комитет, вот что, — произнёс пард, прикрывая рукой свои чувствительные глаза. — Вы спугнули Лео, но он всегда возвращается. И с подкреплением. А ты знаешь Марцокки, к полиции он относится без уважения.

— А Госсовету что с того?

— Мы готовы предложить убежище твоей вульпес.

Лисичка еле заметно тронула его за руку.

— Николас, — шепнула она на границе слышимости.

Николас повёл левым ухом. Если Быстролап, которая явно не питает к нему светлых чувств, зовёт его по имени, то это по‑настоящему важно и совершенно серьёзно.

Лисичка продолжила так же еле слышно, пользуясь и расстоянием до парда, и тем, что слух у котов куда хуже зрения.

— Николас, это ловушка, — прошептала Быстролап. — Госсовет ищет меня так же, как и этот ваш Комитет. Не спрашивайте, откуда знаю. Теперь уж вы просто поверьте.

Николас поиграл стволом усыпителя, не снимая парда с линии прицела.

— Я сам разберусь, советник, — сказал он.

— Уверен? — мурлыкнул пард.

— Более чем, — Николас улыбнулся всеми своими клыками. — Счастливого пути, советник. Вы пешком, так что аккуратнее. Берегите свою дорогую шкуру.

Пард без слов исчез в темноте. Николас убрал оружие и вздохнул.

— Да это просто праздник какой‑то, — усмехнулся он, облегчённо застёгивая кобуру. — Две главные силы страны резко захотели поговорить со скромной тележурналисткой.

Николас повернулся в сторону девушки.

— Ты кто, вульпес?

— В смысле? — не поняла лисичка.

— Ладно, — вздохнул Николас. — Вон моя машина, поехали.

— Куда?

— Уж точно не в полицейское управление и не к тебе домой. Доставлю в надёжное место. Там разберёмся, что с тобой дальше делать.

В глазах Роксаны Быстролап заплескалась тревога.

— Слово офицера, ничего с тобой не случится, — заверил девушку Николас. — Переночуешь на квартире моих знакомых. А я узнаю, что это за нездоровый к тебе интерес и у комитетчиков, и у госсоветников. Прям даже завидно.

Девушка не была бы журналисткой, если бы не отвесила обратную шпильку.

— Зависть — это плохо, — сказала она, но всё же проследовала с Николасом к машине.

А Николас в очередной раз подумал, что в пятничные вечера к телефону всё‑таки лучше не подходить.

Глава 4. Паштет, Госсовет, Комитет

— Просыпайся, Быстролап.

— Что, уже приехали?

Я и не заметила, как уснула. Машина, хоть и выглядела как гроб на колёсиках — угловатая, лакированная до зеркального блеска, — внутри оказалась невероятно удобной и тихой. Салон будто обволакивал теплом и мягкостью; сиденье подстраивалось под спину, и в ногах чувствовался равномерный тёплый поток от электрической печки. Вот меня и разморило.

Николас галантно подал руку и помог выбраться на тротуар. Затем, всё так же удерживая за предплечье, повёл к ближайшему подъезду. Мы шагнули в тень крыльца; под ногами коротко простучали каменные ступени, и волк буквально втянул меня на небольшую лестницу — первый этаж в этом доме стоял на возвышении цоколя, с характерной «пустотой» под пролётом, где из темноты пахнуло сырым кирпичом и старой пылью.

— Не похоже на надёжное место, — заметила я, оглядывая облупившиеся от времени поручни и местами поржавевшую металлическую дверь с мутным глазком.

— Зато искать не будут.

— Типа конспиративная квартира?

— Типа да. Но я тут живу.

— А чего не дома? — упрямо не отставала я, хотя, кажется, ответа уже знала.

— Далеко. — Николас достал связку ключей, на которой брякнуло с десяток разномастных зазубренных «язычков». — Двадцать километров за городом. Не наездишься.

Повозившись с ключами, он открыл дверь, и мы зашли на лестничную площадку с серым терраццо и поблёкшим ковриком. Потом поднялись на четвёртый этаж: ступени, площадка, ещё ступени — запахи менялись от пролёта к пролёту. Где-то внизу пахло чужим ужином и жареным луком, выше — краской и свежим бетоном, а ближе к самому верху — воздухом над крышей дома. На четвёртом дознаватель открыл ещё одну дверь — в саму квартиру. Меня он пропустил первой.

Щёлкнул выключатель, и прихожую осветил жёлтый, чуть мерцающий свет тусклой лампы накаливания. Настолько маломощной, что углы помещения оставались в полумраке — во всяком случае, пока к свету не привыкли глаза. Когда привыкли, я оглянулась вокруг — и чуть не присвистнула, но сдержалась.

— Инспектор, зачем вам такая квартира? — спросила я, не удержавшись.

— Я дознаватель, — автоматически поправил Николас. — Инспекторы ниже по должности. Квартира как квартира. И говорю же — не моя.

Николас жил в длинных, до следующего подъезда, трёх- или четырёхкомнатных апартаментах линейной планировки: коридор — как железнодорожный путь, тянулся от прихожей в тёмную даль и растворялся где‑то во тьме. На вешалке — два-три чужих плаща, аккуратно укрытых пыльниками; в угловой нише — металлический шкаф с вентиляционной решёткой, откуда пахло старой бумагой.

И тут меня впервые накрыло тем, чему на тот момент у меня не было определения. Я словно бы вторым зрением увидела цепочки «следов» — из одной комнаты в другую, затем в ванную и обратно. Не физических, а как будто метки мыслей, привычек, перемещений. Все они говорили, жилыми в этих хоромах были только кухня, спальня и упомянутая выше ванная: остальное — музей закрытых дверей, куда заходят раз в месяц, только чтобы убедиться, что пыль по‑прежнему на своем месте.

Как я это увидела — я тогда не знала и списала на усталость, на горячий воздух печки в автомобиле и на чрезмерную эмоциональную встряску последних часов.

Ульфсон взял у меня куртку и повесил в стенной шкаф. Я краем глаза заметила: там висела и его полицейская форма — строгая, с идеально подогнанными петлицами. Давно не ношенная, запылённая по плечам, но почти новая, как будто сданная в запас «на парад», а не на службу.

— Давай на кухню, — сказал Ульфсон. — Там большой стол.

— Любишь хорошо покушать? — не удержалась я, но сказала это скорее для того, чтобы хоть что‑то сказать.

И только сейчас поняла, что тоже перешла на «ты». Обычно такие перескоки я замечаю, записываю внутренне. Сейчас же просто сказала — и всё. Значит, устала действительно.

— Просто удобно. Иногда приходится работать на дому, — ответил он так, будто заранее оправдывался за хаос, который я ещё не успела увидеть.

Когда я зашла на кухню и увидела стол, то поняла: со словом «иногда» волк явно оплошал. По всему походило, что Ульфсон трудился тут чуть ли не больше, чем в отделении. Обычную, пусть и большую кухню он превратил в зеркальную копию своего рабочего места: половина стола завалена служебными документами, на подоконнике — «гармошка» папок. Впрочем, на большинстве бумаг, как я успела заметить, стояла метка «Копия».

Николас открыл кухонный шкаф и достал оттуда… Нет, почему я не удивлена? — стопку писчей бумаги. Дешёвой и жёлтой — в точности такой, какую используют в полиции для машинописных копий и протоколов. Авторучка уже лежала на столе.

— Опять писанина? — сказала я, прекрасно понимая, что «опять» — это навсегда.

— Увы, придётся. Даже если мы избежим внимания Комитета или Госсовета, всё равно надо эту историю доводить до ушей высокопоставленных лиц. А они привыкли читать только официальные документы. Им так спокойнее — у бумаги есть шапка, номер, подпись и крайний.

Я устроилась перед неизменной зелёной лампой (её Николас включил заранее, вызывая в памяти стойкий запах тёплого стекла и пыли), положила перед собой листок, подровняла стопку — профессиональная привычка — и подняла голову.

— Что писать?

— Всё. Полностью все события, что произошли с тобой в недостройке. Я потом сам разберусь, что убрать из дела, а что добавить.

Делать было нечего — я кивнула и принялась изводить бумагу. Когда дело дошло до описания похитителя, Николас заметно встряхнулся, будто отогнал дремоту, и чуть наклонился ко мне.

Забрал лист, подсунул новый и попросил описать всё так, как будто мешок с головы у меня не снимали.

— Это зачем? — спросила я, поднимая на него глаза.

— Я пока не хочу светить персонажей. Человек, который будет разбираться с этим вопросом, должен сформировать собственное мнение о личности твоих похитителей.

Я пожала плечами и написала, как просил Ульфсон.

— Это последний? — Николас кивнул на исписанный едва ли на треть лист.

— Да, — ответила я. — На большее фантазии не хватает.

Шутку он или не понял, или пропустил мимо своих лохматых ушей.

— Ставь число и подпись. — Николас глянул на настенные часы напротив окна. — Ого, уже крепко за полночь. Получается, подпиши вчерашним числом. Ну что, закончила? Давай сюда.

Я послушно расписалась и поставила дату, после чего протянула листок волку. Тот мельком просмотрел, добавил в стопку на краю стола, подровнял её ладонью и убрал всё моё «творчество» в одну из бумажных папок. Папку — в стол, стол — на ключ. Щелчок замка прозвучал, как точка в репортаже.

— Думаю, завтра сможешь вернуться домой, — объявил дознаватель. — Сейчас пойду узнаю, нет ли слежки за твоей квартирой. Я ещё из машины попросил за ней присмотреть.

Пока я послушно ожидала его на кухне, Ульфсон отошёл в коридор, где на стене висел старенький настенный фон — тяжёлая чёрная трубка с тканевым проводом и блестящим диском номеронабирателя. Он набрал номер уверенно, без подсказки записной книжки, и коротко кому‑то отрапортовал. Когда вернулся, его лицо выражало крайнюю степень задумчивости — ту, после которой обычно следует либо ругательство, либо приказ.

Я поняла, что сегодняшняя ночь будет какой угодно, только не спокойной.

— Ситуация осложнилась, — сказал Ульфсон в ответ на мой невысказанный вопрос. — Четверть часа назад кто‑то бросил тебе в окно химическую шашку с нейротоксином. Весь дом эвакуировали. Ближайших к твоей квартире соседей в тяжёлом состоянии увезли в больницу.

— Что? — я привстала со стула, и тот жалобно пискнул ножкой по плитке.

— То, — произнёс Ульфсон и мягко усадил меня обратно. — Кто‑то пытался тебя сегодня усыпить. Навечно.

— Это… Это…

Я задыхалась. Словно упомянутый нейротоксин уже попал мне в лёгкие. Горло сжало, в висках застучал тупой молоточек. Колени подкосились, и я бы рухнула на пол, если бы подо мной не покоился кухонный стул — крепкий, простенький, с перекладиной, за которую удобно цепляться ногами.

Стакан с водой появился передо мной как по волшебству — прохладный, со следами капель на стенке.

— Спасибо огромное, — прошептала я и приникла к жидкости. Конечно же, в спешке закашлялась и едва не расплескала половину. Ульфсон заботливо похлопал по спине — ровно настолько, чтобы дыхание отрегулировалось.

— Ну как? — спросил он, чуть наклонив голову.

— Спасибо, лучше, — ответила я. Действительно стало лучше. Хотя бы перестали трястись колени. И сердце снова вспомнило, как стучать, и делало это быстро‑быстро, с лёгкой аритмией от испуга.

Николас присел передо мной на корточки и заглянул снизу вверх. Видимо, моё состояние ему не понравилось.

— Значит, так, — решительно произнёс дознаватель. — Понимаю, звучит вульгарно, но ты сегодня ночуешь у меня. Комнату я тебе подготовлю.

Я была признательна Ульфсону за гостеприимство, но в мои планы не входило ночевать у мужчины, которого я едва знаю. Пусть он и полицейский дознаватель, и вообще волк с репутацией. Во‑первых, наш мир маленький, и слухи пойдут обязательно — и дойдут куда надо быстрее, чем утренние газеты. А во‑вторых — это просто невежливо по отношению к самой себе и слишком уж против моих правил, выстраданных в общежитиях и командировках.

— Извини, не могу, — сказала я. — Никак.

— И куда ты пойдёшь в пол‑первого ночи?

— У меня есть знакомые.

— Кто? Имена, адреса, номера фонов, если есть.

Я усмехнулась. Полицейский остаётся полицейским, даже когда предлагает чай. Чай, кстати, он не предложил. И зря — горячее сейчас было бы кстати.

— Ты же не думаешь, что я буду делиться контактами без разрешения? — спросила я вежливо.

— Ты когда‑нибудь была у них дома? — не отставал он.

— Конечно! — воскликнула я, даже слишком эмоционально. — Несколько раз. Отличные люди.

— Тогда полностью исключено, — сделал он странный вывод.

— Почему?

Вместо ответа Николас сходил к холодильнику, в котором что‑то звякнуло, и достал оттуда рыбный паштет — в серебристой банке с узнаваемой этикеткой, — бутылку соевого молока и ещё что‑то в бумажном пакете. Выставил всё на стол, потом добавил к набору батон из хлебницы — нарезной, но склеившийся от времени — и произнёс:

— Понимаю, что после шести вечера лисички твоего телосложения не едят. Но тебе нужно подкрепиться. Сегодня был трудный день.

— Да уж, — согласилась я, но к еде не притронулась. Внутри всё ещё холодило, и казалось, что хлеб ляжет камнем.

— И мне нужно рассказать тебе кое о чём, — спокойно добавил он.

Я мысленно фыркнула. Словно мама собиралась поведать мне о том, как у двух взрослых лисиц появляются лисята. Но когда Ульфсон начал рассказ, я напрочь забыла про иронию. Потому что его повествование хоть и было недлинным, но заставило меня полностью пересмотреть мою собственную картину мира — как если бы кто‑то развернул карту и показал, что на ней есть ещё один слой шрифтов и значков, видимый только под углом.

— Ты знаешь, почему обычные кошки — фелис — так ограничены в правах по сравнению с большими кошками — пардами? — спросил Ульфсон.

— Потому что они глупые? — предположила я по инерции, хотя сама же и знала, что это слишком просто, чтобы быть правдой.

— Не совсем так. Точнее, совсем не так. Наоборот. Они «недалёкие» здесь потому, что значительную часть жизни проводят в другом мире.

— Изнанке?

— Да, там. В Кошачьем мире. Строго говоря, они живут там, когда здесь спят. И наоборот: бодрствуют здесь, а там засыпают.

— Очень интересно, но ничего не понятно, — честно призналась я, потому что терпеть не могу недоговорённостей.

Ульфсон объяснил. Спокойно, без лишних жестов, словно диктовал текст для методички.

Обычные кошки — фелис фамильярис — не просто жители Фелисбурга и Федерации. Это ещё и жители Изнанки. Там они существуют, когда здесь их тела покоятся во сне. И наоборот: там они засыпают, когда здесь бодрствуют. Одним словом, фелис живут в двух мирах сразу. И это не «мистика‑мистика», а, увы, рутина — с вытекающими последствиями: рассеянность, невнимание, странные провалы в памяти и то, что мы так снисходительно называем «котики — они такие».

Это не тайна, но о ней мало кому интересно знать. Потому что мало кому интересны младшие кошки города — «подай‑принеси», не слишком сообразительные, занятые на вспомогательных должностях. В самом лучшем случае фелис может устроиться ассистентом или секретарём парда — и считается, что жизнь удалась, потому что стабильность, охрана, страховка и премия к праздникам.

А вот что тайна — так это почему при всей такой, казалось бы, незначительности фелис имеют покровительство самых сильных кошек Фелисбурга. Например, делами о преступлениях против кошек занимается исключительно Прокуратура города, а не полицейское управление. В крайнем случае дела остаются у полицейских, но с максимальной поддержкой пардов из Прокуратуры. Как, например, оба текущих дела Николаса — похищение падчерицы господина Линьковского и усыпление гадалки Абессинской. Оба объекта — рядовые кошки, фелис. И оба дела — под прямым контролем Прокуратуры, со всеми ресурсами, которые у полиции в обычное время вызывают стойкую зависть.

Почему элита города, могущественные парды, готовы вступиться за рядовых кошек? Ответом на этот вопрос можно озолотиться. Ну, или получить билет в сон — в одну сторону, разумеется. Абессинская свой уже выкупила, и, судя по всему, не добровольно.

— Понимаешь, какая история тут затевается? — спросил Ульфсон.

— Пахнет кошками.

— И не только фелис, — добавил мужчина. — Дело гадалки — на контроле у пардов из Прокуратуры. Твоё похищение — дело рук пардов из Комитета. И, наконец, свой интерес продемонстрировал и Госсовет. Помнишь котяру на пустыре у больницы?

— Помню, — кивнула я. — Такого забудешь… Кстати, ты обещал мне рассказать, что такое Комитет.

— Я не обещал, — без улыбки ответил он.

— Жениться тоже не обещают, — заметила я. — Просто в один прекрасный день берут и делают предложение.

— А это тут причём?

— При том, Ульфсон! — прикрикнула я. — Ты сказал «А», давай и «Б». Я ещё согласна быть пешкой в игре больших кошек, но точно не в партии рядового дознавателя.

Моя отповедь на полицейском не сказалась. Он не взбеленился и не обиделся, а улыбнулся — едва заметно, уголком губ — и вдруг сказал:

— Ага, запомнила.

— Что? — искренне не поняла я.

— Что я не инспектор.

— Да хоть прокурор, Ульфсон, — вздохнула я. — Не томи, пожалуйста. Раз уж пригласил девушку на конспиративную квартиру, накорми не только дешёвым паштетом из супермаркета.

Я кивнула на снедь, выставленную на стол: банку паштета, батон и молоко. Набор «Ночной редактор», знакомый каждому, кто задерживался в аппаратной после полуночи.

Ульфсон если и обиделся, то ничем этого не показал. Молча сел за стол, открыл банку — крышка взвизгнула о край — и достал из пакета хлеб. Хруст корочки прозвучал почти празднично.

— Нож принеси, — попросил он.

Я поняла, что меня всё‑таки приняли всерьёз, метнулась к держателю ножей — те висели в ряд, как солдаты, — и подала один из них Ульфсону. И тут же села напротив полицейского, готовая выслушивать тайные тайны и секретные секреты.

Однако дознаватель ограничился именно открытой информацией, которую так или иначе можно было получить в любой библиотеке. Разве что поданной в доступном для лисьего мозга виде, с примерами и переводом с юридического на человеческий.

— Ты уже знаешь, что такое Госсовет, — сказал он.

Я кивнула. Разумеется, знала. Я даже голосую раз в четыре года, выбирая туда делегатов от своей провинции. Как обычно, три парда, один представитель от лисьих и ещё один — независимый кандидат. Обычно это родственный нам волк или песец, но вот два года назад в Госсовет от Вульпинской области прошёл даже бобёр. Мы потом всей редакцией спорили, будет ли он строить плотины из нормативных актов.

— Госсовет — это система, — произнёс Ульфсон, намазывая паштет на хлеб ровным, широким движением. — Это то, что создаёт видимость стабильности. Демократия и всё такое, в общем.

— Ты так говоришь, будто демократия — это плохо.

— Это нормально, — Ульфсон поморщился, как человек, который на слове «демократия» вспоминает не права и обязанности, а то, как это следует защищать каждый рабочий день. — Это, как я сказал, стабильность. Чтобы никакой политический гений в Госсовете не сумел провести закон, ущемляющий права многовидового большинства Федерации.

— Большинства? — переспросила я.

— Конечно, — Ульфсон закончил с первым бутербродом и передал его мне. — Или ты не знаешь, что кошачьи в нашей стране — меньшинство?

— Так в Госсовете их…

— Верно, — Ульфсон взялся за второй бутер. — Три кошки на двух некошек. Но, как говорится, есть нюансы.

— Нюансы?

— Нюансы, — повторил Ульфсон, намазывая бутерброд уже себе. — Каждый пард, пришедший в Госсовет, тащит в виде помощников не меньше десятка рядовых фелис. Это разрешено, поскольку официально младшие кошки признаны миноритарным народом. Они слишком пассивны, чтобы влиять на что‑либо. Формально — да. По факту — у каждого парда свита исполнителей, и это тонко меняет баланс.

— И в чём подвох? — спросила я, хотя ответ уже дышал в затылок.

— В том, что рядовая фелис половину жизни проводит в Изнанке. Мы с тобой с этого начали, — спокойно напомнил он.

— И? — я по‑прежнему не понимала, куда клонит дознаватель.

— Помнишь черного похитетеля?

— Конечно.

Забудешь такого, ага.

— А то, как он проверял твою искренность?

— Э-э-э…

Я стукнула себя по лбу. Ну конечно: приятно пахнущий похититель пытался узнать, как я получила доступ в Кошачий мир! И постоянно сверялся с кем-то в другом месте, кто знал, говорю я правду или нет. И что же это за другое место, спрашивается, откуда мне можно было в голову залезть?

Не место это. Пространство. Целый мир — и не наш, лисий или волчий.

— Вот, — со значением сказал Ульфсон и вгрызся в бутерброд. Прожевал первый кусок и прокомментировал:

— Изнутри Изнанки наш мир виднее. Взгляд оттуда сюда — как по телевизору. Настроился на волну — и смотри.

— Откуда ты это знаешь?

Николас усмехнулся.

— Я же все-таки не инспектор какой-нибудь.

Мне было не смешно, но улыбка наползла на губы сама — я ее не просила.

— Значит, Кошачий мир, — сказала я. — Кошки, работающие на кошек.

Ульфсон кивнул, дожевывая бутерброд. Стряхнул крошки с ладоней прямо на стол и произнес:

— А теперь о тебе.

— Что обо мне?

— То, что Кошачий мир потому и кошачий, что там только кошки. И если кто‑то не из их числа получает к нему доступ, то…

Мужчина пожал плечами и оглянул комнату, как будто искал здесь глазами тех, кто уже знает ответ. Понятно, к чему это приводит: интерес Госсовета, шалости Комитета, нервы Прокуратуры. И, вероятно, чей‑то приказ «не церемониться».

— Хорошо, ну а в чём моя значимость для этого Кошачьего мира‑то?

— Понятия не имею, — Ульфсон пожал плечами. — Я не фелис и не пард. Меня в это не посвящали. Думал, ты мне расскажешь.

— С чего бы это?

— Ну, это же ты была в Изнанке, — улыбнулся полицейский. — Вспоминай, что там видела.

— Да не видела я там ничего! — вспыхнула я. — Только с Абессинской поговорила, ну и…

Если постоянно бить себя ладонью по лбу, можно заработать лёгкое сотрясение. Ну или паштетную кляксу в данном случае — рука была занята бутером, и картинный шлепок по физиономии пришлось отложить. Но это не значит, что я оставалась спокойной. Наоборот, я застыла, перестала дышать, и, кажется, даже сердце замедлило ритм — как перед репликой диктора, который нашел ошибку в твоем тексте.

Сидишь и думаешь — опозорится вместе с тобой или вывернется?

— Ну? — Ульфсон вытер губы салфеткой и уставился на меня. — Что ты вспомнила?

— Я во сне говорила с Абессинской, — прошептала я, откладывая бутер на тарелку. Есть перехотелось.

— И что она тебе сказала?

— Что я — первая не кошка, которая попала в Кошачий мир.

— Уже интересно, — кивнул Ульфсон, сложив руки в замок и пристально глядя мне в глаза. — А ещё что?

— Что мне надо разобраться, как это у меня получилось, — вспомнила я. Слова всплывали, как будто их кто‑то подсвечивал изнутри. — Найти того, кто дал этот «пропуск», и заставить научить пользоваться.

Теперь разговор с гадалкой был у меня, можно сказать, прямо в центре памяти — будто говорила с ней минуту назад. Хотя ещё недавно ничего, решительно ничего из вечернего сна не помнила. Будто кто‑то поставил отметку на плёнке и вернул её к нужному кадру.

— Абессинская тебя о чём‑нибудь просила? Может, сообщила что‑то важное?

— Сказала, что мной интересуются в Госсовете. Некто Хайде Зикенберг. Госсоветник.

— Сходится.

— Пард у больницы. Родригез.

— Помощник Зикенберга, — вернул мячик Ульфсон.

— Он предлагал укрытие.

— Да, — мужчина кивнул. — А ещё он сказал, что тобой интересуется Комитет.

Я кивнула, помолчала минуту — в кухне было слышно, как стрелка часов ровно перескакивает через риску, и как гудит холодильник. Затем я решительно смолотила свой несчастный паштетный бутерброд — туда ему и дорога — и, закончив жевать, произнесла:

— Ульфсон, а теперь ты мне всё‑таки расскажешь, в какую заваруху я влипла? И что это за, сон его возьми, Комитет такой? Защиту от которого лишь Госсовет может предоставить?

— Начнём с того, что Госсовету это лишь кажется, — спокойно сказал он.

— Кажется что? — не поняла я.

— Что верховная государственная власть способна защитить тебя от Комитета.

Глава 5. Сон, не сон, сон

Я всё‑таки не поехала к своим знакомым. Не потому, что Ульфсон меня уболтал. Просто спорить с ним было невозможно. Как горох об стену. Я сдалась, когда в ответ на мой сотый, наверное, отказ полицейский предложил переночевать у его коллеги — полицейского офицера. Разумеется, я и на это сказала жёсткое «нет», однако Ульфсон добавил, что его коллега — девушка. И более того, лисичка. И она вполне способна меня защитить не хуже, чем сделал бы он сам.

Заманчивое предложение стало ещё заманчивее, когда я узнала, что полицейская живёт по соседству, в соседнем районе города. Мы с Ульфсоном оделись, прыгнули в машину и через десять минут уже стояли на пороге маленького частного поместья на западе Фелисбурга. Выстроено оно было с явным влиянием восточной архитектуры, при этом органично вписано в обычную городскую улицу.

Дом офицера полиции стоял особняком посреди тихого переулка, утопающего в зелени высоких деревьев. Низкий деревянный заборчик ограждал аккуратный садик: карликовые сосны, кустики низкой вишни. Осень на календаре, а от вишни — тонкий аромат весны. Каменная дорожка от ворот мягко петляла меж разложенных на песке валунов.

Ульфсон нажал кнопку электрического звонка, и где‑то внутри глухо откликнулся гонг.

Сам дом — миниатюрный шедевр традиционной нихонской архитектуры. Тонкие деревянные стойки поддерживали крышу под тёмно‑серой черепицей, которая мягко поблёскивала в лунном свете. Широкий карниз защищал окна от дождя и солнца и придавал дому спокойствие. Центральное окно — большой квадратный витраж с белой танцующей лисицей. Бамбуковые шторы чуть шевелились от ветра. В одной из комнат зажёгся тёплый свет.

— Вику Сенбути ложится рано, — пояснил Ульфсон. — Но и встаёт затемно.

— Вику? — не поняла я. — Ты хотел сказать Викки? Или Вика?

Ульфсон улыбнулся.

— Упаси тебя Создатель так её назвать, — сказал полицейский.

В этот момент лёгкие воротца на входе открылись сами, и мы прошли во двор. По меркам престижного запада — участок небольшой, но всё‑таки это поместье, а не просто дом. Для офицера полиции — удивительно щедро.

Во дворе аккуратно расставлены небольшие каменные скамейки. Меж деревьев — тонкие нити с фонариками; если приглядеться, внутри каждого летало по паре светлячков. Изящно. Перед домом — небольшая беседка с циновками: здесь явно пьют зелёный чай и обсуждают чужие секреты.

Мы с Ульфсоном прошли по дорожке к двери. Та тоже открылась автоматически.

Внутри — дерево и камень, никаких капитальных стен: пространство делят скользящие перегородки, их можно раздвигать под настроение. На них — лёгкие рисунки: цветы, птицы, горы. Я в восточной культуре не спец, но глаз отдыхает.

— Ну и сюрприз, — раздался сзади голос.

Мы обернулись одновременно. На втором пролёте внутренней лестницы замерла стройная лисья фигура — та самая Вику Сенбути. Она стояла, опершись руками на тонкие поручни, игриво улыбаясь и глядя на Ульфсона — только на него. На ней было классическое нихонское кимоно, шерсть на голове собрана в спешный, но аккуратный пучок, проколотый деревянной шпилькой.

— Привет, Вику, — поздоровался Ульфсон. — Позволь познакомить тебя с…

— Любопытно, — перебила хозяйка, — с чего это вдруг почтенный офицер полиции решил привести ко мне в дом… вторую лисицу?

Ульфсон нахмурился.

— Перестань, — сухо ответил он. — Ты знаешь, что мне нужно.

Лисичка рассмеялась — звонко и нарочито кокетливо.

— Ах, Николас, дорогуша мой, не обманывай себя! — произнесла она, медленно спускаясь по ступеням. — Ты прекрасно знаешь, что тебе нужно. И в моём доме ты можешь рассчитывать и на это, и на многое‑многое другое. И я тебя спрашиваю, мой дражайший друг, зачем тебе кто‑то… кроме меня?

Она подошла вплотную, пушистым хвостом обернула их обоих и легко коснулась им его бедра. Николас дёрнулся и хотел что‑то сказать, но хозяйка картинно прикрыла ему рот ладонью.

— Моя главная обязанность, уважаемый сыщик, — устроить твой досуг наилучшим образом, — продолжала она, едва заметно помахивая хвостом. — Может, это я — всё, что тебе нужно?

Я была настолько не на своём месте, что почувствовала, как краснею. Зачем Ульфсон притащил меня в гости к этой… этой… Как бы так назвать хозяйку дома, чтобы потом самой не было стыдно?

— Кончай свои игры, Вику, — наконец произнёс Ульфсон, снимая её ладонь со своего лица. — Твоя помощь требуется не мне. Вот, познакомься. Это Роксана Быстролап. Я про неё тебе рассказывал.

Он повернулся ко мне; оставалось только учтиво кивнуть. Я даже протянула руку, но Вику и не думала идти навстречу. Ни в каком смысле.

— Она же совсем дитя, Николас, — картинно вздохнула Вику. — Ты переключился на малолеток?

— Отставить, майор Сенбути! — рявкнул Ульфсон.

Я чуть не присела от неожиданной мощи его голоса. И не подозревала, что тихий, чуть хрипящий баритон может превратиться в львиную рёвку.

— Кончай свои игры, кицунэ! — уже тише, но твёрдо сказал он. — Роксана — важный свидетель. Ей нужна защита.

— Ты грубиян, Николас, — вздохнула Вику. — Как всегда. Поэтому у нас с тобой ничего и не получилось. А ведь та наша ночь была воистину прекрасна!

— Та ночь прошла в мусорном баке на заднем дворе мафиозного ресторана.

— Да‑да, помню, — усмехнулась Вику, не сводя с него глаз. — Я помню упругость твоих бёдер… Я вспоминаю запах твоих волос…

— Конечно, — прервал её полицейский. — Ты сидела у меня на коленях, иначе мы в баке не помещались. А волосы пахли, потому что повар вылил мне на голову забродивший томатный соус.

Николас повернулся ко мне:

— Мы с Вику были в засаде, — объяснил он. — Девять часов сидели в мусорке, выслеживая мафиозного босса.

— Ну и как, выследили? — вырвалось у меня.

— Нет. — Ульфсон улыбнулся. — Но с тех пор я ненавижу южноморскую кухню.

Хозяйка захихикала, спрятав лицо за внезапно возникшим в руке веером — на нём вишня в цвету.

— Ладно уж, проходите, — махнула Вику и направилась на второй этаж.

Мы последовали за ней.

Гостевая, куда нас привели, оказалась маленьким уголком нихонского очарования: строгий минимализм и функциональность. Пол — старые отполированные доски, блестящие от времени. Небольшие ширмы с теми же вишнёвыми рисунками и птичками создавали интимные ниши; как и внизу, никаких стен — одни подвижные перегородки. Низкая лампа под шёлковым абажуром давала тот самый нежный свет, который мы заметили с улицы. Окно выходило во внутренний дворик.

В углу тихо журчал небольшой фонтан, венчала его статуэтка сидящей лисицы с шаром в лапах. Вместе с лёгкими акварелями на стенах это создавало иллюзию прогулки по саду в солнечный день.

Хозяйка присела на одну из циновок и кивком указала нам на две другие — напротив. Мы с Ульфсоном послушно уселись.

— Давай знакомиться, сестрёнка, — сказала лисица. — Меня зовут Вику Сенбути. Но ты можешь называть меня Вику.

— Я бы сказал «обязана», — вставил Ульфсон.

— А я бы сказала «заткнись, когда дамы разговаривают», — с улыбкой в голосе, но абсолютно неподвижным лицом отозвалась Сенбути. — Итак, сестрёнка, как ты привыкла, чтобы к тебе обращались? И это твоё настоящее имя — Быстролап?

— Зовите меня Роксана, — сказала я.

— Рокси.

— Что?

— Я буду звать тебя Рокси, сестрёнка, — сказала хозяйка. — Ты не против?

— Зачем тогда спрашивали?

— Из вежливости.

Вику бросила укоризненный взгляд на Ульфсона, и мне наконец удалось рассмотреть её как следует. Высокая и хрупкая, с великолепной черно‑бурой шерстью, контрастирующей с моей рыжей, Вику Сенбути больше походила не на полицейского, а на актрису. Учитывая колорит — актрису театра Кабуки.

Неожиданно Вику подалась вперёд, протягивая руку:

— Привет, Рокси. Я Вику. Зови меня так, пожалуйста.

Я вымученно улыбнулась, пожимая прохладную, неожиданно сильную ладонь.

— Будь осторожна, Рокси, — сказала Вику. — Николас умеет превращать дружбу в один большой полицейский сериал. И не всегда со счастливым концом.

Ульфсон кашлянул.

— К делу, Сенбути, — сказал он. — Нужно сделать так, чтобы Роксане ничего не угрожало. Ты это можешь, я знаю. И ты знаешь, что я знаю.

— И ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь, что я знаю, — скороговоркой выдала Вику и вздохнула. — Ну ты и зануда, Ульфсон. Дай девушке подурачиться.

— Девушке? — хмыкнул Ульфсон.

— Только попробуй! — прищурилась Вику. — Если скажешь, сколько мне лет, не доживёшь и до четверти этого срока!

— Молчу‑молчу. — Полицейский тщательно прятал улыбку. — Только сама не проговорись. А насчёт Роксаны… завтра, край — послезавтра, я её заберу. На сегодня твоя задача — обеспечить безопасность.

Вику кивнула.

— Что с её домом? — спросила она уже деловым тоном.

— Вытравили нейротоксином, — ответил Ульфсон.

— Кто?

— Кто‑то, кому очень важно, чтобы Роксана туда не попала.

— Что было в доме?

— Уже не узнаем, — пожал плечами Николас. — Без бригады биозащиты — точно.

— Сопутствующие?

— Есть, увы. Но без уснувших, к счастью.

— То есть пугало, верно?

— Я же сказал, её просто не пустили домой. Задачу жмурить, похоже, не ставили.

Черно‑бурая красавица снова склонила голову, соглашаясь. Для меня их полицейская тарабарщина звучала как птичий язык, но они понимали друг друга без слов.

— Что сейчас листаешь?

— Похищение важняка.

— Связано?

— Посмотрим. Но папки в одной стопке.

— Сколько времени тебе надо?

— Чуть больше суток. Потом — на ковёр.

— К кому?

Ульфсон ткнул пальцем в потолок.

— Линьковский?

— Попала.

— Я всегда попадаю, — усмехнулась Сенбути. — И даже знаю о проблеме нашего кистеухого.

— Откуда?

Интерес в вопросе Ульфсона был настоящий.

— Не у тебя одного рабочий стол пахнет кошками. Ладно, полиция, помогу. И помни: ты мне уже дважды должен.

— Отработаю, когда заберу Роксану.

Николас поднялся с циновки, я — следом. Таинственным образом Сенбути оказалась на ногах вместе с нами.

— Я ж с тебя не слезу, Ульфсон, — пообещала лиса.

— Доброй ночи, майор.

Николас по‑полицейски отдал честь и быстро, не оглядываясь, вышел из комнаты. Через несколько секунд на первом этаже глухо ударил гонг.

— Майор? — удивилась я.

Только сейчас до меня дошло, что в табели полицейских званий такого нет. Офицер, лейтенант, капитан — пожалуйста. Майоров — нет и никогда не было. Или я не журналист телеканала, где целых две криминальные программы.

— Не обращай внимания, — улыбнулась Сенбути. — Пойдём, Рокси, покажу тебе твою комнату.

Она взяла меня за руку и повела дальше. Пока шли, меня преследовал лёгкий запах свежих осенних листьев и тёплого дерева, которым пах весь дом.

Приняв ванну, переодевшись в потрясающе мягкое кимоно и устроившись на неожиданно удобном напольном матрасе, я блаженно закрыла глаза и начала уходить в мир снов. Поэтому не успела осознать, что с хозяйкой дома под руку мы прошли до моей комнаты метров двести. А ведь с улицы весь дом казался в ширину едва ли четверть этого.

Второй сон Роксаны

Ярко освещённая комната, в ней двое. Первый — работник фабрики, скорее всего, инженер, по роду — мыш. Белый лабораторный халат. Стоит, прислонившись к стене. Напротив — аниматор из нашей телестудии, ведущий «Доброго утра, малыши». Сидит на стуле, нервно притоптывает. Это енот. Тёмная полоса через лицо говорит о его роде лучше паспорта. Я знаю его имя: Линн Лин.

Мышь и енот ожесточённо спорят.

Пользуясь этим, незнакомая мне серая кошка подбирается к большому окну из коридора в лабораторию. Чтобы не привлекать внимания, достаёт из кармана маленькое зеркальце на складном штативе, крепит на стену так, чтобы в отражении была видна лаборатория. Одновременно вытаскивает крошечный блокнотик с карандашом на резинке и начинает что‑то записывать, прислушиваясь к говорящим.

Мыш: — Я тебе трижды объяснял, что сделать концентрацию выше невозможно! Невозможно, понимаешь? По технологическим причинам.

Енот (тихо, но зло): — Я знаю. Ты говорил. Но мне нужно более сильное действие.

Мыш: — Тебе не хватает фантазии? (усмешка) Судя по рейтингам твоего шоу, малыши в восторге.

Енот: — Мне всего хватает. (морщится) Проблема не в шоу вообще. Мне нужно больше энергии.

Мыш: — Разве Нок тебе не запретил?

Енот: — Запретил что?

Мыш: — Я помню, он чётко и ясно дал понять, что вторичный эффект от действия шампуня мы пока не используем. Да и я тебе объяснял, что химия процесса изучена плохо.

Енот (срывается): — Ты ничего не понимаешь! Мне нужна эта энергия! Я только ощутил себя вновь молодым! Я чувствую, что могу свернуть горы! Меня захлёстывает поток фантазии. А главное — способности эту фантазию выплеснуть в картины, образы!

Мыш: — Так чего ещё? Не понимаю, чего тебе не хватает.

Енот: — Мне не хватает возможности облечь эти образы в связный текст. (вскакивает, ходит по комнате) Но главное — я чувствую, что могу доносить эти образы до зрителей! Напрямую, минуя все эти телевизионные штучки!

Мыш: — Я не могу тебе помочь. Концентрация психоактивного вещества предельна. Я не буду менять технологию. Во всяком случае, без личного разрешения начальства.

Енот (кричит): — Но оно не хочет со мной разговаривать!!! Их волнуют только рейтинги и продажи, а речь идёт о прорыве в воздействии на зрителя! О будущем лицедейства вообще! Как ты не понимаешь!

Мыш: — Извини, ничем не могу помочь.

Енот в ярости пинает стул; тот отлетает к стене и разбивает стеклянные реторты. Мышь не реагирует. Наконец ярость енота гаснет, и он снова поворачивается к собеседнику.

Енот: — Я смогу донести это выше Ноктюрна. Ты ещё пожалеешь, что ограничил полёт моей фантазии!

Мыш (пожимает плечами): — Ты можешь делать что хочешь, Линн. Но формула останется прежней.

С этими словами мышь в белом халате направляется к выходу.

Кошка спешно снимает зеркальце со стены и уходит в боковой коридор. Она не замечает, что блокнотик выпал на пол.

Вышедший из лаборатории мыш задевает записную книжку ногой. Удивлённо приглядывается, поднимает. Листает. Потом закрывает и разглядывает обложку.

Из лаборатории выходит енот, уже более спокойный, подходит к мышу.

Мыш: — Твоя? (показывает книжку)

Енот: — Нет, точно не моя. (разглядывает) Мне записи не нужны — память хорошая. Погоди… (забирает книжку, листает до буквы «Л».)

Мыш: — Что там? (заглядывает через плечо)

Енот: — Да чтоб я высох! Это же мой номер! Смотри: буквы «Л. Л.» — и дальше номер моего стационарного фона. И ещё какие‑то записи.

Мыш решительно забирает книжку у енота, кладёт в карман халата и произносит:

— Я доложу об этом в службу безопасности. У нас, похоже, завелись вредители.

***

Мне было холодно. В хорошо натопленном доме Сенбути меня знобило так, будто я подхватила сильнейшую простуду. Я пыталась понять, что меня тревожит, но в голове словно вырубили свет. Мозг отказывался работать.

Что это за сон? Я помнила его до мельчайших деталей, и он казался реальнее жизни. Но я не понимала, что видела и при чём тут наш ветеран‑ведущий Линн Лин.

Я бросила взгляд на часофон рядом с матрасом. Индикатор входящих горел тревожным красным. Кто‑то прислал послание с грифом «сверхсрочно и сверхважно».

ТВОЯ СЕСТРЁНКА ТОЖЕ ХОЧЕТ ХИМ ШАШКУ?

Меня прошиб холодный пот. Я аккуратно встала, переоделась в свою одежду. Посмотрела на циферблат — половина пятого утра. Нужно торопиться. Почему‑то я была уверена: ответы на все вопросы у енота из сна — моего коллеги по телевидению.

С этой мыслью я вышла за дверь. Да, я в серьёзной заварушке. Но странным образом ощущала, что мои возможности будто подняли планку. Я чувствовала себя сильнее, быстрее, прозорливее. Наверное, сейчас я смогла бы даже с холодной головой выстрелить в кого‑нибудь. Как будто сон продолжается, и я в нем — супергерой.

К счастью, на ночной улице обычно никого нет. Стрельба откладывалась. Демонстрация суперспособностей — тоже.

Начался дождь — не морось, а настоящий осенний ливень. Крупные капли с шумом разбивались об асфальт. Похолодало. Я зябко поёжилась: осенняя курточка не спасала, спортивные тапочки — тоже, а тонкое вязаное платье с короткой юбкой поверх обтягивающих штанишек для такой погоды вообще не годилось.

Прикрыв уши, я быстрым шагом направилась к стоянке ночных такси. В западном районе машину можно найти даже ночью. Через двадцать минут я была на месте, промокшая и замёрзшая.

— Островная, двадцать лаки, — бросила я сонному водителю.

— Ах! — встрепенулся он. — Зачем двадцать? Давай бесплатно! Дождь идёт, ты мокрая весь!

Я вздохнула. Вечно такая история с приезжими.

— Сорок лаки — и везёшь прямо, а не кружишь два часа, — сказала я. — Учти, я отлично знаю город, даже ночной и под дождём.

Водитель рассмеялся и открыл дверь. Машина простая — не лимузин и даже не роскошный автомобиль, как у Ульфсона. Таксомоторы не тратятся на дорогие модели. Движение — от электрических проводов, как у троллейбусов, а на перегоне без линии — химический аккумулятор.

От квартала Вику до дома Линна Лина всего несколько километров. Но на пути попадались участки без электричества, и каждый раз водитель запускал реакцию в аккумуляторе. Я терпеливо ждала — непрогретая батарея опасна.

Наконец доехали. Я расплатилась и вышла. Островная улица — недалеко от центра, но в глуши. Общественного транспорта нет, до метро — почти час пешком. Единственная дорога виляет и петляет.

Район застроен земляными куполами — землянками. Некоторые щеголяют двумя рядами круглых окон, но в сущности это большие норы, где живут в основном кроты.

Енот Линн Лин поселился здесь давно и стал местной знаменитостью: долгая карьера на старом телеканале сделала его узнаваемым. Но найти его землянку оказалось непросто. От других её отличали разве что размеры — енот крупнее обычного крота.

Смахивая с бровей налившиеся капли, я подошла к холму «2/12». Окон не было, дверь — заперта. Я не знала, дома ли хозяин и спит ли он.

Честно говоря, не хотелось стучаться. Я не представляла, что скажу. Но и вламываться без разрешения боялась. А поговорить — нужно.

Я поняла, что промокла насквозь, закончив обход вокруг холма. Чёрного хода нет, трава вокруг — мокрая и высокая. Дрожь не отпускала, и я уже сомневалась, правильно ли поступила. Но мысли исчезли: в конце улицы показались фары.

Не раздумывая, я спряталась за купол. Выбравшись на крышу, легла в траву и поползла повыше. Сверху удобнее наблюдать — и шанс, что заметят, меньше.

Машина подъехала. В очертаниях — «Восток‑Корона», мощный двухместный электромобиль. Кто это в такое время?

Двери распахнулись, и вышли водитель и пассажир. Невысокие, жилистые, с тёмно‑золотистой шерстью, в чёрных плащах и шляпах — словно с одной полки.

Золотые!

Я вжалась в холодный мокрый грунт. Не то чтобы трусиха, но вид у этих товарищей внушал вполне реальный ужас. Шакалы когда‑то были гордым племенем, но после войны их лишили почти всех прав. Теперь — изгои. Я думала, что всех Золотых либо выгнали из города, либо они влачат жалкое существование. А тут — двое на роскошном электромобиле.

Они бесшумно направились к двери Линна Лина. Что им нужно — не знала, но их появление мне очень не нравилось. И ничего не сделаешь. Позвонить в полицию — никак, крик — навредишь еноту. Угнать машину — я не умею водить. Оставалось прятаться и ждать.

Через три минуты Золотые вынесли Линна из дома. Один держал его за руки, второй — за ноги. Енот извивался, но бесполезно. Рот заткнут полотенцем. Они донесли жертву до машины и бросили в багажник. Единственный звук, нарушивший шум дождя, — хлопок крышки.

Что происходит в нашем городе? Неделя похищений?

Шакалы сели, и «Восток» скрылся в дождевой пелене.

Я выбралась из укрытия. Дверь они оставили незапертой. Ноги сами понесли внутрь. Придя в себя, я оказалась в большой ванной. Горячая вода лилась из крана, согревая окоченевшие пальцы.

Быстро приведя себя в порядок, я осмотрела дом. Снаружи он казался большим, но внутри вышел скромнее: две захламлённые комнаты и подобие кухни без плиты. Готовили здесь давно.

Оставалась одна непроверенная. Я открыла дверь — и застыла.

Помещение огромное, как половина землянки. Напоминало промышленную химлабораторию. На полках — сотни незнакомых мне веществ. Под ними — коробки «Деодор» с шампунем «Чистомытик».

Я выглянула на улицу — стеной лил дождь. Выходить не хотелось. Может, у енота есть часофон, и в стене дома найду розетку? Увы.

В ванной я обнаружила странное зеркало — частично прозрачное. Зеркало и зеркало, мутноватое, в нише за ним — какие-то банки. Вот только я снова увидела следы пальцев. Не отпечатки, а именно следы, как цепочки в квартире Ульфсона. Они вели от шкафчика ниже, к раковине, и шептали: «здесь тайна».

Особо думать и не пришлось — вариантов мало. Повернув смеситель, я открыла тайную дверцу. За ней — трубочки с кранами и непонятными табличками. Внизу лежала карта канализационных коммуникаций с пометкой Линна Лина:

«НЕДОКУМЕНТ. ПОСТАВКИ ДЕОДОР».

Меня осенило. «Деодор» экспериментирует с психоактивными веществами в детском шампуне! Вот почему рейтинги «Доброго утра, малыши» так подскочили. У Линна Лина появился сообщник — химический концерн.

Нужно срочно рассказать обо всём Ульфсону! Я схватила карту, недосохшую одежду и выбежала под дождь.

Шлёпая по лужам, я вглядывалась вперёд, готовая спрятаться при виде фар. Но шум шин послышался сзади. Меня освещали — машина шла прямо на меня.

Я выбросила руки вперёд, понимая, что это не поможет. За секунду до столкновения…

…я проснулась в холодном поту. Сердце колотилось, воздуха не хватало. Осознав, что это сон, выдохнула. Рядом стоял поднос с водой и полотенцем. Я жадно выпила и вытерла лицо.

«Ну и сон», — подумала я, устраиваясь на матрасе. С этой мыслью и уснула, очень надеясь, что больше кошмаров не будет.

Глава 6. Игра в карт-бланш

Поспать удалось всего несколько часов — до рассвета. Как только небо посерело, Николас окончательно проснулся и решил, что попытки снова уснуть лишь разобьют его. Он встал, оделся, наскоро позавтракал тем, что осталось в холодильнике. В начале шестого выдвинулся в Управление: с новым автомобилем от прокурорских почти часовое путешествие своим ходом превращалось в десять минут на машине.

В Управлении его, разумеется, никто не ждал. Но никто и не удивился. Ульфсон часто приходил ни свет ни заря. Почти так же часто, как ночевал прямо у себя в кабинете.

Кивнув дежурному на входе, Ульфсон поднялся наверх, зашёл в кабинет на четыре рабочих места, кинул куртку на вешалку и устроился за столом. Вынул и положил перед собой папку с совмещёнными делами о покушении на гадалку и об исчезновении падчерицы генпрокурора Линьковского.

К делу с гадалкой Николас подшил показания Роксаны — за вычетом её рассказа о странном, «через сон», разговоре с Абессинской. И на время закрыл папку.

А вот в деле с похищением Китти Муар‑Линьковской с прошлого дня почти ничего не добавилось, а время уходило. Николас и так потратил слишком много сил и часов на историю с журналисткой — нужно было догонять. На сегодняшний день полицейский запланировал шесть встреч с людьми, которые могли пролить свет на профессиональную занятость кошки. Если хотя бы двое скажут что‑нибудь толковое — уже хорошо.

Мысли Ульфсона перебил телефонный звонок. Кто это в такую рань? Николас поднял трубку.

— Дознаватель Ульфсон, — сказал он вместо приветствия.

— Ник, это Вику.

Николас собрался. Если она звонит так рано — значит, важно.

— Слушаю, — настороженно сказал он.

— Есть новости. Гони на Островную. Жду у входа в гольф‑клуб. Там при клубе гостиница.

— Важно?

— Важно. Когда будешь?

— Двадцать минут. Максимум полчаса.

— Хорошо. Я в лобби‑баре. Он круглосуточный.

Сенбути повесила трубку.

Николас открыл дверь бара ровно через двадцать пять минут после разговора. Кицунэ сидела у дальнего столика, почти скрытого в предутренней полутьме. Основное освещение уже погасили; света из окон едва хватало, чтобы разогнать тьму по углам.

Возможно, полутьма и вызвала у Николаса замешательство.

— Роксана? — удивился он, подходя к столу. — Ты что здесь делаешь?

— Жду тебя, — произнесла девушка чужим голосом.

— Уфф, ну и шутки у тебя, майор.

Вику была в одежде Быстролап, а кроме того, она сменила окрас шерсти с родного черно‑бурого на обычный рыжий — в точности как у журналистки. Из‑за этого казалась неотличимой от Роксаны. Ну или — максимум — её старшей сестрой. Реальный возраст не спрячешь под любой маской: Вику была очень, очень стара по меркам Фелисбурга. При этом внешне — неотразимая красавица‑вульпес.

— Привет, садись, — она махнула на соседний стул. — Извини, не встаю чмокнуть.

— Что такое?

— Меня сбили машиной.

— Что?!

Николас рывком поднялся, но кицунэ удержала его жестом.

— Я в порядке, — лисичка чуть поморщилась. — Плечо и бедро. Ничего критичного, восстановлюсь. Ты меня знаешь.

— Знаю, — чуть спокойнее, но всё равно взволнованно произнёс Николас. — Покушение?

— Уж точно не «потеря управления», — хмыкнула Сенбути. — Ладно, не обо мне. Смотри: я перехватила сон рыжей сестрёнки и поняла, что надо вмешаться. Кто‑то через Изнанку следит за ней и попытался надавить на чувство ответственности. Манипуляция чистой воды.

— Кто?

— Пока не скажу. Сигнатура знакомая, но без подтверждения — домысел.

— Дальше? — спросил Николас.

— Оставила Роксану спать у себя, взяла её облик и врезалась в поток сна — по следу, как мышь за дудочкой. Девочка «привела» меня в землянку енота по имени Линн Лин. Знаешь такого?

— Нет, но узнаю, — ответил Николас. — Продолжай.

— Дальше было странно. Ну очень. Готов записывать?

Николас кивнул и достал блокнот. Сенбути кратко, но по пунктам описала путешествие к Линну Лину, включая сцену похищения енота. На финале положила перед Ником карту‑схему с рукописной пометкой почерком Лина. А потом, уже проще и короче, рассказала о покушении на себя.

— Машину запомнила?

— Да. Номер вот, — продиктовала и добавила: — Скорее всего, подменный. Или в розыске.

— Проверю, — кивнул Николас, записав номер. — Ты точно в норме?

— Ник, ну в самом деле! Что ты как мальчик влюблённый. Ты меня знаешь.

— Знаю, — вздохнул Николас. — Спасибо, Вик. Очень помогло, хоть и очень невовремя.

— Давят?

— Да. Время давит. Не успеваю.

— Хочешь, помогу с расследованием?

— Нет, спасибо, — он покачал головой. — Справлюсь. Ещё раз спасибо, майор.

— Не за что, дознаватель.

Вику поднялась. Она хорохорилась, стараясь казаться совершенно здоровой, но от взгляда Николаса не укрылось: кицунэ почти не пользуется правой рукой и заметно хромает на правую ногу.

— Подкинуть? — предложил Николас. — Я на машине.

— Сама, — улыбнулась Вику. — Лишние глаза нам ни к чему. Ты понимаешь.

— Понимаю.

На прощание она чмокнула его в темя — не по‑матерински, скорее как старшая сестра.

Оставшись один, Ульфсон ещё раз просмотрел записи, карту‑схему и машинально протёр ладони салфеткой. Всё запуталось настолько, что предыдущие гипотезы хотелось стирать из головы, как резинкой по тетрадному листу.

Такое бывает. У дознавателей — особенно. Иногда приходится возвращаться на несколько шагов назад. Когда Николас шёл в полицию Фелисбурга, ему никто не обещал лёгкой жизни. Наоборот, всё и все говорили: будет тяжело, правосудие — несправедливым, а плата за истину — суровой.

Но он не сдавался. Поднять руки — значит проиграть. Ульфсон не сдавался, даже если приходилось отступать.

К началу рабочего дня он вернулся в Управление. Заглянул в спортзал — разогнать мышцы — и, вернувшись в кабинет, вызвал ассистента.

Красноглазый кролик юркнул в дверь.

— Вызывали, господин дознаватель?

— Хинкстон, — сказал Николас. — Нужна информация по вот этому номеру автомобиля.

Он передал бумажку с цифрами.

— Если найдём — что дальше?

— Владельца — на допрос, машину — на экспертизу.

— Принято, — кролик кивнул и выскочил за дверь.

Ещё раз взглянув на обе папки, Николас поджал губы. Дело Китти Муар‑Линьковской стояло.

Снова звонок. Николас хотел было проигнорировать, но всё‑таки поднял трубку. Сейчас не время отказываться даже от крошек информации.

— Это Вик, — раздался знакомый голос.

— Ты дома? У тебя всё хорошо?

— Да‑да, — отозвалась кицунэ. — Появилась новая информация. От сестрёнки.

Ник напрягся: ничего нового от Роксаны он не ждал.

— Что Быстролап тебе сказала?

— От другой сестрёнки, — чуть раздраженно пояснила Сенбути. — Я отправила тебе конверт курьером. Через несколько минут должен быть у вас в дежурке. Забери сам, никому читать не давай. Договорились?

— Будь спок, — сказал Николас. — Ты точно в порядке?

В ответ — короткие гудки.

Николас дважды прочитал послание от Сенбути, выругался и поспешил вниз по лестнице. По пути он столкнулся с Хинкстоном и, схватив кролика разве что не за уши, буквально протащил его за собой.

— Сержант, все сегодняшние опросы — на вас, — сказал он ассистенту. — Список встреч — в деле Линьковской. Я в вас верю.

Он развернул оторопевшего Хинкстона и мягко подтолкнул. Кролик едва устоял, но Николас уже мчался во двор — в гараж.

Проверив заряд бронемобиля, детектив подписал заявку на выезд и понёсся по утреннему Фелисбургу. Движение было редким — сирена не понадобилась. До места он добрался за рекордные час пять — раньше ушло бы полдня.

Промзона и офис корпорации «Деодор» располагались в десяти километрах от города, на северо‑западе. Формально — промышленный округ, входящий в юрисдикцию города и прокуратуры.

Охрану на въезде Николас решил брать не дипломатией. Включив маячок на крыше, он двинулся к воротам так, будто вот‑вот пойдёт на таран. Трёхтонный бронемобиль справился бы с преградой — охранники это знали. В итоге силового сценария удалось избежать.

У центрального входа детектив остановился, вышел и решительно направился внутрь, отмахнувшись от охранника‑пса. В холле его встретили два гризли и бык.

— Помедленнее, канис, — буркнул обладатель рогов. — Объект режимный. Не в городе, зубастик.

— Это промышленный округ Фелисбурга, — прищурился Николас. — Полиция города. Освободите проход или проводите в лабораторию двенадцать‑бис.

— С какого бы? — хмыкнул бык. — Тут не твоя конура.

Николас подошёл вплотную и посмотрел снизу вверх. Тот был вдвое выше и раз в шесть тяжелее. На его фоне гризли казались не такими уж страшными.

— Читать обучен? — спокойно спросил волк. — Тогда смотри.

Он достал карт‑бланш на оперативно‑розыскные действия, подписанный Генеральным прокурором Фелисбурга и бургомистром. Документ давал Ульфсону почти неограниченные полномочия в черте города и всех промышленных территориях по округе.

— Разумел? Тогда с дороги, травяной шкаф, — добавил Николас, убирая документ и отводя полу пиджака с кобуры.

Бык попятился и махнул охране. Проход открылся.

— Так лучше, — усмехнулся Николас. — А вот и делегация.

Навстречу спешили представители «Деодора»: канис и пард.

Канис оказалась женщиной средних лет — высокая, гибкая, с серебристой стрижкой; от неё веяло уверенностью. Пард — молодой, лощёный, явно из леопардовых: безупречный костюм и бархатный голос.

— Здравствуйте, господин полицейский, — произнесла канис. — Алисия Грок, заместитель начальника исследовательского подразделения корпорации «Деодор».

— Адам Блэквейл, юридический департамент, — представился пард.

— Николас Ульфсон, — сказал детектив и замолчал, давая им время переварить фамилию.

— Простите, господин Ульфсон, — начал пард, — какую из служб вы представляете?

Николас вопрос проигнорировал и повернулся к женщине:

— Вы отвечаете за организацию производства?

— За опытное тоже, — кивнула она. — В чём суть интереса?

— Детектив полиции по заданию прокуратуры, — сухо пояснил Николас.

Алисия и Адам переглянулись. Видимо, им было невдомёк, что конкурирующие структуры иногда работают вместе. По одной — потянули бы юридические бодания, но карт‑бланш — это из другой сказки. Той, где чем дальше, тем страшнее.

— Тогда прошу показать лабораторию химического отдела двенадцать‑бис, — сказал Ульфсон.

— Простите, на каком основании и в каком статусе? — вклинился юрист. — Обыск? Досмотр? Опрос?

Николас пригвоздил его к месту тяжёлым волчьим взглядом — вежливой улыбкой с приподнятой губой и без всякой улыбки в глазах.

— Мне нужно ознакомиться с лабораторией и поговорить с её сотрудниками, — он снова обратился к Алисии. — Основание при необходимости запросим у прокуратуры.

— Не стоит, — вежливо ответила канис. — Уверена, всё в порядке. Адам?

— Безусловно, Алисия, — отозвался Блэквейл.

Лаборатория двенадцать‑бис оказалась соседней с той, о которой рассказала Вику Сенбути. Классическая тактика: никогда не раскрывать истинный объект интереса, чтобы у противника не было времени подготовиться.

Поначалу Николас подумал, что письмо — шутка. Но чем дальше читал, тем яснее становилось: дело Роксаны Быстролап не из простых. Девушка получила доступ в Кошачий мир — и это делает её важнейшим свидетелем.

В своём сне лисичка видела, как серая кошка‑разведчица уходит от лаборатории, уронив блокнот с записями. Китти Муар‑Линьковская, полевой агент антимонопольного Комитета (он же — Комитет по деловой добросовестности, если читать на канцелярском), допустила ошибку, но добытых ею сведений хватило бы, чтобы потрясти корпорацию: незаконные исследования психоактивных веществ через детский шампунь — это не «подделка зубной пасты».

Описание кошки полностью соответствовало фото Китти. Единственная проблема — доказательства были только в показаниях самой Линьковской, а она пропала. Сон Роксаны к делу не пришьёшь. Значит, искать нитку здесь, в «Деодоре».

Лабораторный корпус стоял отдельно от административных зданий и был окружён лесопарком. Солидный красный кирпич, большие окна, гранитные ступени. Внутри — просторные помещения с оборудованием: автоклавы, стеклянные «джунгли» трубок, вытяжки, стеллажи с пузырьками, колбы и реторты. В воздухе — едкий дух спиртов и растворителей.

Учёные — в основном грызуны — корпели над формулами и экспериментами. Вытяжки шумели; печи гудели, перегонные кубы «дышали».

— Где двенадцатая? — спросил Николас.

Грок провела коридором и указала на застеклённую лабораторию с двойными дверями. Внутри двое ассистентов работали с реакторами. Николас сделал вид, что интересуется процессом, но краем глаза наблюдал соседнюю — тринадцатую.

— Что здесь производят? — спросил он.

— Вряд ли вам будет интересно, — улыбнулась Алисия.

— И всё же.

— Технический этиловый спирт методом дистилляции. Из зерновых. Процесс простой: нагрев, отбор, конденсация.

— Технический от аптечного отличается? — уточнил Николас.

— Процентом воды, — ответила Грок. — В аптеках — 96%, здесь — практически чистый этанол.

— Понятно, — кивнул он и сделал пометку. — Продолжайте.

— После — фильтрация через активированный уголь и кварцевый песок. Получаем продукт высокой чистоты. Используем в лекарствах, антисептиках, косметике.

— А здесь? — кивок Николаса на «тринадцатую».

— Переоснастка. Будем заводить гликолевую группу.

— Важная разработка?

— Перспективная.

— Много сотрудников?

— Нет, — рассмеялась Грок. — Эффективное производство. Один‑два лаборанта.

Николас кивнул и закрыл блокнот.

— Познакомьте с вашим «высокоэффективным» лаборантом.

Грок окликнула лабораторного мыша, выходившего из «тринадцатой». Он был именно таким, как описала Роксана.

— Эль Мюрид, — представился мыш. — Вы хотели меня видеть?

— Дознаватель Ульфсон, полиция, — представила Николаса госпожа Грок.

Николас пригласил мыша на шаг ближе и, прикрыв бумажку корпусом от руководства, показал эскиз сцены с енотом — рисунок с лёгкой руки Сенбути.

— Вам знаком этот персонаж? — кивок на Линна Лина.

Мыш дрогнул.

— Да. Знаю его.

— Общались недавно?

— Неделю назад. Обсуждали телепрограмму.

— Больше не виделись?

— Нет.

— Он ничего не забывал там, где вы беседовали?

Мыш покачал головой — неуверенно, и это не ускользнуло от взгляда Николаса.

— Спасибо, Эль.

Николас захлопнул блокнот и повернулся к руководителям.

— У меня всё, госпожа Грок.

— Была рада помочь, господин Ульфсон, — ответила она и перевела взгляд на юриста: — Адам, проводи господина полицейского к выходу.

Алисия кивнула на прощание, развернулась и стремительно ушла в глубь комплекса с видом крайне занятого сотрудника. Но походкой, годами отточенной на подиумах. Каким образом эта длинноногая особа оказалась на технической должности — одному Создателю известно.

«Колоритная дамочка», — подумал Ульфсон.

***

Эль Мюрид пришёл на допрос сам, не дожидаясь повестки.

Ульфсон улыбнулся: стандартная методика сработала. Можно было попытаться добыть сведения и другим путём, но с такой надёжной зацепкой, как разговор с енотом, он довёл бы дело до конца в любом случае.

Мюрида провели в допросную комнату, заранее зарезервированную Ником.

— Приветствую снова, господин Мюрид, — полицейский жестом предложил мышу садиться. — Что-то важное для меня?

Мышь осторожно огляделся.

— Здесь нет записывающих устройств, — уточнил Николас. — И двусторонних зеркал тоже нет. Телесериалы любят приукрашивать нашу работу.

— Вы ведь хотите узнать про кошку, — перешёл к делу Мюрид, усаживаясь напротив дознавателя. — Которая шпионила в лабораторном корпусе?

— И про неё тоже, — кивнул Николас. — Но сперва расскажите, почему Линн Лин вышел из‑под контроля. Вы же с ним крепко повздорили, верно?

— Линн… — вздохнул мышь. — Он никогда и не был управляемым. Творческий экстравагантный клоун‑псих. Некоторые называли таких «телеманьяками». Поверьте, не пустые слова.

— И что вызвало очередной приступ?

— Он крепко подсел на псифон.

— Что это?

— Препарат, усиливающий эмпатические способности, — объяснил Мюрид. — Нам нужен был добровольный испытуемый для проверки одной теории. И…

— Линн Лин вызвался сам?

— Да, — мышь виновато улыбнулся. — Я не хотел брать психа, Нок настоял. Испытания — строго по протоколу.

— Кто такой Нок?

— Господин Ноктюрн Питерболд, — пояснил мышь. — Наш исполнительный директор.

— Зачем исполнительному директору вмешиваться в лабораторные исследования?

— Сами спросите, — хмыкнул Эль. — Он любит контролировать всё. Никто особо не возражает. Жёсткий кот.

— Давайте о нашем еноте, — предложил Николас. — Что именно он от вас хотел?

— Увеличить дозу псифона, — ответил мышь. — Говорил, что программы собирают рекордные рейтинги, но ему мало. Хотел «прямого контакта» со зрителями. «Слышать их пожелания».

— Это реально? Технически?

— Нет, конечно, — рассмеялся Эль. — Псифон — мощный стимулятор, но не чудо‑средство. Никакой телепатии. Мы науку делаем, а не сказки сочиняем.

— Объясните простыми словами, что такое псифон.

— Знаете, что такое эмпатины? — прищурился мышь.

— Нет.

— Это микроорганизмы, которые внутри одной колонии способны мгновенно передавать сигналы «сородичам» — как братья чувствуют друг друга на расстоянии.

— Как это связано с Линном?

— Псифон, который мы испытали на нём, сделан на основе одной колонии эмпатинов. Он позволяет транслировать эмоциональный сигнал другому организму, в котором присутствует аналогичный агент.

— Сам псифон?

— Не совсем, — поморщился Мюрид. — Псифон — передатчик. Чтобы принять такой сигнал, нужен другой носитель из той же «семьи» эмпатинов. Это сложно объяснить сходу.

— Постарайтесь говорить доступно. Что не пойму — переспрошу.

Эль кивнул. Он явно жаждал поделиться результатами — с тем, кто готов слушать.

Николас не стал дожидаться, пока беседа окончательно превратится в формальный допрос. Он передал грызуна дежурному офицеру: дальше пошла записываемая часть с деталями, которые интересовали дознавателя.

Эль Мюрид не выдал много, но для Ульфсона даже крупицы оказались бесценными. Мыш сообщил, что во время тревоги на территории предприятия Китти Муар‑Линьковскую, по слухам, задержали у одного из административных корпусов. При ней не нашли никаких записей — ни бумажных, ни электронных. Единственной уликой оставался блокнот, который обнаружил сам Мюрид.

На вопрос о судьбе блокнота мышь развёл лапами: передал начальнику охраны «Деодора».

На этом информация о падчерице прокурора закончилась, но её хватило, чтобы идти с докладом к господину Линьковскому. Основные зацепки найдены, остальное — вопрос времени: прокуратура проведёт обыск в хим‑концерне. Китти должны найти — сомнений у Николаса не было.

А вот в другом направлении работы прибавилось — дело «уснувшей» гадалки вдруг обрело новые, неожиданные грани.

Пришли результаты медико‑биологического исследования состояния Абессинской. Врачи не обнаружили в организме явных токсинов, но отметили атипичное поведение тела. Обычно процесс перехода в Вечный сон занимает от пяти до девяти часов: сердечный ритм падает до 12–13 ударов, температура — до комнатной. После этого тело передают специалистам Гибернария: вводят препараты консервации и отправляют в низкотемпературный режим для длительного хранения.

С Абессинской всё пошло не так с момента доставки в медблок Управления. Во‑первых, кошка оставалась в обычном бессознательном состоянии, словно просто не могла проснуться. Температура, пульс, давление — в норме. После токсикологической экспертизы её перевели в городской стационар, но и там фелис продолжала находиться в глубокой отключке — без признаков охлаждения и без замедления сердцебиения.

Об этом Николас узнал только сейчас, хотя о прочем был в курсе. Например — о попытках добраться до кошки через больничную охрану.

Изучая ночные рапорты, Ульфсон понял: это были не просто попытки — злоумышленники почти преуспели. Охранники госпиталя в последний момент перехватили медсестру, которая пробралась в палату гадалки с намерением ввести ей яд.

Абессинскую спасло то, что она была под капельницей. Преступница решила «упростить» задачу и влить вещество прямо в резервуар, на что потратила лишнюю минуту. Кошку‑медсестру задержали буквально в последний миг. Токсикологический анализ ещё шёл, но намерения были очевидны: отправить гадалку не в мир Снов, а сразу — в небытие.

Глава 7. Свидетели

Николас оторвался от документов, потянулся, с хрустом разминая суставы. Убрав дело в сейф под столом, он вышел из кабинета и спустился в дежурную часть.

Сегодня администратором была Гриша Дамова — молодая лань, стажёр с юридического факультета городского университета. Хотя в полиции не особенно жаловали рогатых, о Грише никто не мог сказать ни слова плохого. Грациозная, быстрая и вежливая, она отлично справлялась с заданиями — и тем заметно выделялась среди большинства приезжих «рогатиков». А уж внешность… главное ведь не то, как кто выглядит, а каков он внутри. К тому же у девушек-ланей рогов не бывает.

— Гриша, привет, — обратился Николас. — Есть новости по покушению на Абессинскую?

— Доброе утро, дознаватель Ульфсон, — весело ответила лань. — Всё, что было, я отправила вам. Копии документов подшиты к архиву, отнесла в подвал двадцать минут назад. Больше ничего не поступало.

— И это всё? — удивился Николас. — Но ведь задержали медсестру. По этому делу ничего? Где сейчас задержанная?

— Вы про кошку-медсестру? — уточнила Гриша.

Николас кивнул.

— Ах да, — спохватилась девушка. — Её перевели из «предвариловки» в комнату для свиданий. Приехал адвокат, подал документы на консультацию. Я отправила их лейтенанту Курцпоинту на визирование.

Глаза Николаса недобро прищурились.

— Адвокат у кошки-медсестры?

— Да, а что такого? — искренне удивилась администратор.

— Ничего. Спасибо, Гриша. Дайте, пожалуйста, копию его адвокатского запроса.

Лейтенант Курцпоинт, сгорбившись, сидел за столом и работал с документами.

Назначение пса на должность начальника «волчьего» отдела было иронией судьбы. Обычно псы исполняют приказы, а не руководят. Но Курцпоинт сумел сломать систему: теперь он — начальник, а волк Ульфсон — подчинённый. Хотя с учётом полномочий, предоставленных Николасу прокуратурой, вопрос о том, кто кому подчиняется, становился неоднозначным.

В отличие от флегматичного Николаса, его шеф был поджарым (некоторые сказали бы — тощим), быстрым, точным в движениях холериком. И очень высоким — даже рослый Ульфсон был на голову ниже. Однако различия в телосложении и темпераменте не мешали им работать вместе эффективно.

— Ульфсон? — лейтенант поднял взгляд и опустил очки на нос.

— Я, — Николас подошёл и положил на стол копию адвокатского запроса. — Вы уже подписали?

Курцпоинт взглянул на бумагу, затем на волка.

— Ещё нет. А что?

— Тогда и не трудитесь, лейтенант, — спокойно сказал Николас.

Пёс продолжал внимательно смотреть поверх очков, ожидая объяснений. Он знал: по пустякам Николас не отвлекает.

— Этот запрос недействителен.

— Вот как? — Курцпоинт снял очки, вытащил из стопки оригинал, внимательно перечитал. — Не вижу причин для отказа. Формально всё в порядке.

Он отложил документ, сложил руки на столе и снова посмотрел на Ульфсона.

— Вы знаете, кто такой Грандис Лойер? — спросил Николас.

— Очевидно, адвокат нашей задержанной, — ответил Курцпоинт.

Поняв, что тянуть вопросами бессмысленно, Николас перешёл к сути:

— А ещё он — внештатный юрист компании «Деодор». Бессрочный договор на представление интересов корпорации во всех инстанциях. А я сегодня получил доказательства: Китти Муар‑Линьковскую не только видели в лабораторном корпусе «Деодора», но и задержали по подозрению в промышленном шпионаже.

— Свидетели есть?

— И даже протокол их допроса, — улыбнулся Николас.

— Интересно, — протянул Курцпоинт, откинувшись на спинку стула и сложив тощие руки на груди.

— «Интересно» — не то слово, — кивнул Николас. — Во‑первых, сам факт: скромную медсестру приезжает защищать такая шишка. Лойер — в первой сотне самых известных и дорогих юристов города. Во‑вторых, адвокатом нашей… скажем мягче, «санитарки», выступает юрист корпорации, которая недавно задержала падчерицу генерального прокурора и удерживает её неизвестно где. И в‑третьих, всё это готовит почву для объединения дела гадалки с делом Китти.

— Да‑да, верно, — кивнул лейтенант. — Правда, официально мы пока этого сделать не можем. Но первого и второго пунктов достаточно.

— А третий и не нужен, — Николас присел напротив и забрал копию запроса. — Мы и без объединения имеем полное право отказать мэтру Лойеру в представительстве интересов задержанной.

— Конфликт интересов? — догадался Курцпоинт.

Николас кивнул.

— Полагаю, его хозяева просто не успели сообщить, что сегодня утром я навестил компанию и побеседовал с одним из их сотрудников.

— Который дал показания?

— Именно. Теперь «Деодор» — заинтересованная сторона: я планирую обвинить их в неправомерном удержании Линьковской. Соответственно, их адвокат не может представлять кого‑либо по любым другим делам, связанным с «Деодором», кроме этого.

— Одно дело — один защитник, — подытожил Курцпоинт.

Он заметно оживился, глаза заблестели, он подался вперёд:

— Есть подвижки по третьему пункту? По объединению дел?

— Работаю, — уклончиво ответил Николас.

— Ну хорошо, — лейтенант хлопнул ладонью по столу. — Адвоката — в шею. И пока его хозяева не переиграли ситуацию, займись этой кошкой-санитаркой вплотную.

— Она медсестра, — поправил Николас.

— Да хоть ведущий хирург города, — усмехнулся Курцпоинт. — Вытяни из неё всё. Уверен, она — связующее звено между делами. Кстати, что с рапортом по Линьковской?

Николас вздохнул:

— Как подготовлю — передадим вместе с делом в прокуратуру.

— Хорошо, — кивнул Курцпоинт. — Не затягивай.

С господином Лойером всё прошло гладко. Опытный лис-юрист выслушал аргументы Николаса, не перебивая. После короткой паузы на размышление без лишних слов попрощался и, даже не взглянув на «подзащитную», покинул Управление.

Николас остался наедине с подозреваемой. Она сидела, съёжившись на краешке стула, подтянув ноги и обхватив лодыжки руками. Волнение выдавали мелкие движения: то поправит форменную одежду, то теребит воротник.

— Госпожа Сафар? — обратился Николас.

Кошка подняла голову. Глаза — по‑кошачьи выразительные: большие, глубокие, живые.

— Я дознаватель Ульфсон, — представился он. — Веду дело, пересекающееся с вашим случаем.

— Меня уже допрашивали, — тихо сказала кошка с ярким юго‑восточным акцентом. — Другие ваши полицейские.

— Вас не допрашивали, а опрашивали, — мягко поправил Николас, присаживаясь напротив.

Он открыл досье. Дария Сафар, двадцати лет, уроженка Тюркбана, в Фелисбурге — четыре года. Как часто у кошек — без мужа, но с детьми. Шестеро: четверо от первого мужа, двое от второго. Личности обоих не установлены. Имеет диплом медсестры‑сиделки, работает в клинике, куда перевели Абессинскую.

Закрыв папку, Николас сказал:

— Дария, я не ваш следователь, наши дела просто пересекаются. Поэтому ни опрашивать, ни допрашивать вас не буду. Сейчас — неофициальная беседа. Говорите свободно: я ничего записывать не стану. Понятно?

Кошка кивнула, снова по‑детски поправив ворот.

— Я занимаюсь делом госпожи Абессинской, — продолжил Николас.

— Я знаю, кто она, — перебила Дария. — Все кошки города знают.

— И кем её знают?

— Гадалкой‑шайтанкой, — фыркнула медсестра. — Которая видит прошлое и будущее. И продаёт своё знание любому, кто может платить.

Она на секунду запнулась:

— Продавала.

— И вы решили избавить от неё город?

— Я? — девушка невесело улыбнулась. — Кто я такой, чтобы избавлять? Я просто медсестра. Не судья и не Кошачий бог.

— Но была причина, по которой вы хотели её убить?

— Я не была хотеть её убивать, — жёстко отрезала кошка. — Я была хотеть сделать так, чтобы гадалка уйти в Кошачий мир. Совсем, вся целиковая. Это подарок, а не кара.

— Насколько я знаком с мировоззрением фелис, госпожа Дария, Кошачий мир ожидает всех вас. Рано или поздно каждая перейдёт туда на постоянное место жительства.

Кошка метнула яростный взгляд из самого дна своих глаз‑озёр. Прищурившись зло, выглядела кем угодно, но не «простой медсестрой».

— Вы плохо знаете наш мирозрение, полицейский.

— Поправьте. В чём я не прав?

— Кэди учить кюрта? — усмехнулась Дария. — В понимании Кошачьего мира? Скорее небо упадёт на землю.

— Что такое «кэди» и «кюрта»?

— Кэди — это кошка, а кюрта — это вольк, как вы.

— Хорошо, — вздохнул Николас. — Тогда — просто вопросы.

Дария чуть расслабилась, хотя кончик хвоста нервно подрагивал.

— Кто попросил вас отправить Абессинскую в Кошачий мир? — спросил он.

— Мой хороший друг, — ответила Дария. — Но имя его не буду сказать.

— Он объяснил свою просьбу?

— Да, но вы не поймёте.

— Ваш друг живёт в этом городе?

— Жил. Теперь он в Кошачьем мире. Я вижу его, когда сплю.

— Он ваш родственник?

Кошка дёрнулась, промолчала.

— Из‑за чего он умер? — продолжил Николас.

— Он не умер! — вскрикнула девушка. — Он жив там! Живёт и будет жить хорошей жизнью, а я…

Она закрыла лицо руками и затряслась беззвучными рыданиями. Николас вышел и вскоре вернулся со стаканом воды. Дария отпила, вытерла глаза, посмотрела на дознавателя.

— Вы чужой в Кошачий мир, вольк. Вы все чужие, вы не знаете, как и что. Не спрашивай меня больше о том, что ты вы не знаете. Хорошо? Я буду ответить на все другие вопросы.

Николас кивнул, положил перед ней копию адвокатского запроса:

— Вы знаете Грандиса Лойера?

— Нет, кто это?

— Ваш адвокат.

— Мой кто?

— Понятно, — вздохнул Николас. — Дария, вы понимаете, за что задержаны?

— За то, что нельзя отпускать кэди в их мир, да?

— Вас обвиняют в покушении на убийство госпожи Абессинской.

— Фых! — выдохнула медсестра и даже рассмеялась. — Смешная причина, вольк. Все кэди предзаказ… предскзаза…

Она сбилась, набрала воздуха:

— Все они гадалки, — нашла слово. — Мне что, их всех убить?

— Почему вы хотели отправить её в Кошачий мир?

— Такая сильная гадалка, как была эта, не может быть половина здесь, половина там! Все кэди знают это. И никто из нас не будет хотеть оставаться так, как эта ваша гадалка. Либо тут, либо там. Это правильно.

— Так говорят ваши законы?

— Так говорят кэди! — кошка стукнула кулачком по столу. — Я же была сказать, вы не поймёте!

— Начинаю понимать, Дария, — примирительно сказал Николас. — По обычаям вашего народа нельзя быть одновременно и мёртвым, и живым. Верно?

Глаза кошки прояснились, округлились — словно циркулем очерченные. Глубокие‑глубокие: утонуть — не выплыть.

— Конечно, полицейский вольк, — сказала она. — Ты стал понимать. Удивительно.

— Я не такой глупый, как думают о полицейских, — улыбнулся Николас.

— Я рада, вольк, — улыбнулась в ответ. — Ещё вопросы есть?

— Кто помог вам получить диплом медсестры?

— Это важное?

— Просто интересно. Для иностранки вы отлично справляетесь и с профессией, и с языком Федерации. Кто вас так хорошо обучил?

— Дядя Туркан, — призналась девушка. — Он давно здесь жить. Прислал письмо, сказал приехать сюда. Я согласилась. У меня было четыре детей, их надо кормить.

— Здесь лучше, чем там?

Дария пожала плечами:

— Чем‑то да. Чем‑то нет. Но еды больше. У меня сейчас уже шесть детей, и кормить легко. И я на самом деле лучше медсестра, чем говорильная.

— Простите? — не понял Николас.

— Я говорю плохо, — грустно пояснила она. — Но лечу людей хорошо. Мы, кэди, чувствуем других лучше, чем другие…

— Вы чувствуете людей лучше других? — помог сформулировать Николас.

— Да, именно так, — улыбнулась кошка. — Это наше семьяшное.

Николас сдержал улыбку: для иностранки без образования Дария говорила на редкость неплохо.

— А чем занимается ваш дядя Туркан?

Девушка задумалась:

— Точно не знаю. Он говорил что‑то про историю кошачьего народа в вашей стране. Какая‑то комиссия…

— Комитет?

— Да, точно! — оживилась она. — Комитет кошачьей истории, вспомнила!

— Дядя помогает вам материально?

— Нет. Он только помог учиться и говорить, писать. Я сама все деньги получаю.

Николас сделал вид, что удивлён:

— У Туркана Астанбара нет денег на любимую племянницу? Не верю.

— Почему Астанбар? — приподняла брови кошка. — Мой дядя — Туркан Исмал. И у него не много денег. Я бы знала, если по‑другому. Я кэди, он кэди, мы не врать друг другу.

— Простите, Дария, — безмятежно извинился полицейский. — Перепутал вашего дядю с другим котом по имени Туркан.

Кошка замкнулась, снова забралась на стул с ногами. Казалось, ей больше нечего сказать. Но Николасу хватило и сказанного, и недосказанного.

Попрощавшись, он вышел в коридор. За дверью ждали Курцпоинт и детектив Айвэн Курильский — огромный белый волк, легенда управления. Родом из приполярных областей: можно сказать, почти земляк Николаса. Только его родные места — глубоко на северо‑востоке, где полярные волколаки живут отдельно. И на их языке имя Курильского правильно произносить не «Айвэн».

— Привет, Иван, — поздоровался Николас.

— И тебе не хворать, Николай, — откликнулся волколак. — С какого перепугу ты моих подозреваемых опрашиваешь?

— Это покушение на убийство, Ульфсон, — вмешался Курцпоинт. — А убийствами занимается Айвэн.

— Так Абессинская же ещё не отошла ко сну, — напомнил Николас.

— Ты отстал и от жизни, и от смерти, — пробасил Айвэн. — Из госпиталя сообщили: кошка умерла.

— В смысле уснула?

— В смысле перестала дышать.

Сказать, что Ульфсон удивился, — значит сильно недооценить его замешательство. Весть о смерти Абессинской выбила его из колеи. Пришлось выйти на воздух, чтобы собраться с мыслями.

Дело было не только в том, что убийство спящего тела считалось самым тяжким преступлением. Для него даже не придумали достойного наказания — такие дела поручали чужаку Курильскому. Будучи по рождению неместным, он открыто критиковал «слишком мягкие законы» Федерации.

Главная загадка — кому это было выгодно. Теперь Николас понимал: он ведёт расследование против неизвестного врага.

Вернувшись в кабинет, он углубился в новые документы. Хикстон поработал хорошо — папка заметно пополнилась.

Первым делом Николас изучил результаты экспертизы тканей погибшей гадалки. Хотя теперь это мало что меняло, он внимательно прочитал заключение. Медик установил: причиной длительного сна стала передозировка «психорецептального препарата эмпатической группы».

Николас напрягся: он уже слышал об этом. Или… об эмпатинах? То же самое или нет? Связавшись с экспертом, он попросил объяснить действие простым языком. После разговора Николас долго и со вкусом ругался на родном диалекте Ивана Курильского.

Выяснилось: Абессинскую отравили тем же веществом, которое требовал у Эля Мюрида безумный клоун Линн Лин. Экспериментальный препарат, усиливающий эмоциональную связь. Значит, дела о похищении Линьковской и отравлении гадалки можно объединять со спокойной совестью.

Следующим важным документом стал отчёт о машине, пытавшейся сбить Вику Сенбути. Как и ожидалось, номер оказался фальшивым — от давно снятого с регистрации автомобиля. Но одна деталь зацепила взгляд: этот номер принадлежал фургону курьерской компании «Деодор‑Сервис».

Ещё один след ведёт к фармацевтам. Если так пойдёт дальше, корпорации грозят серьёзные проблемы. Особенно с учётом джокера в рукаве Николаса — карты‑схемы из квартиры Линна Лина. К делу он её пока не подшивал: происхождение объяснить невозможно. Но джокер есть джокер. Сыграет ли — покажет проверка.

Других значимых бумаг Хикстон не нашёл, но и этого хватало. Николас позвонил в кадры «Деодора» — узнать данные Эля Мюрида. Оказалось, лаборант взял отгул и на работе не появлялся. Домашний телефон молчал. Тогда он набрал Хинкстона.

— Том, спасибо за документы, — сказал Николас. — Отличная работа.

— Не за что, — буркнул кролик. — Но в будущем предупреждай заранее. У меня своих дел полна нора.

— Хорошо, — рассмеялся Николас. — Скажи, есть ли у тебя заявление от Альберто Мюрида?

— Какого?

— Не знаю, какого. Думаешь, в городе много мышей с таким именем?

— Какого заявления?

— У тебя их несколько? — оживился Николас.

— Какого ты вообще меня терзаешь, а? — взорвался Хинкстон.

Будучи рядовым офицером и к тому же кроликом, он никогда не кричал на дознавателей — но по телефону позволял себе эмоции.

— Есть ли какие‑нибудь обращения от Альберто Мюрида? — строго повторил Николас.

— Скажу через пять минут, — буркнул кролик и повесил трубку.

Николас улыбнулся, наблюдая типичную реакцию молодого полицейского на разговор со старшим. Особенно забавно на фоне модной «травоядной повестки» в полиции. Дичь, конечно, но популярная: шутка ли — даже некоторые волки и лисы за последние пару лет перешли на вегетарианство.

Хикстон перезвонил через три минуты: заявлений от Мюрида нет; посоветовал обратиться к администратору дежурной части.

Николас набрал дежурку. Обычно спокойная Гриша Дамова на этот раз звучала взволнованно:

— Дознаватель Ульфсон, откуда вы узнали?

— Узнал что? — не понял Николас.

— Пять минут назад поступил вызов с адреса Альберто Мюрида. По линии пожарной охраны. В его доме пожар, квартира выгорела полностью.

— А зачем полиция? — упавшим голосом спросил Николас, хотя ответ уже знал.

— Нужно опознать тело квартиранта.

Глава 8. Игра на миллион

Провал с похищением Роксаны лежал на душе тяжёлым камнем. Бахир, чёрный пантер, когда‑то гвардеец, когда‑то образцовый оперативник, в этот раз не справился. Объяснение про «слишком быстро бегает» Лео считал не оправданием, а попыткой возложить вину на случай. Что неприятно, Небулоси доверял Бахиру не меньше, а то и больше, чем ему самому, поэтому просто явиться к шефу с жалобой было невозможно. А и не стал бы Лео жаловаться. Операция была на нем, ресурсы тоже: медиум на прямой связи, согласованные звонки, работа через часофон. И всё это в один миг полетело прахом.

Значит, нужна новая стратегия. Какая? На этот вопрос готового ответа не было. Смерть Абессинской придала происходящему иную высоту эмоциональных ставок. Лео знал гадалку лично и был ей обязан: в трудные годы молодости именно она вытянула его из плохого круга. Да, она часто усиливала себя препаратами, чтобы заглянуть глубже, и потом впадала в кому, но неизменно приходила в себя через час‑другой. На этот раз — нет.

Что искала в её квартире Быстролап? Что успела сказать волку? Вопросы множились, ответы не находились. Значит, следовало удерживать инициативу. Он привычно разложил на внутренней «доске» имеющиеся нити.

Первая — медсестра, вероятнее всего использованная как отвлекающий фактор от настоящего исполнителя убийства. Эмигрантка, с дядей, работающим в архиве Исторического Комитета; эту линию требовалось аккуратно и жёстко проверить.

Вторая — «Деодор»: имя корпорации звучало слишком часто. В управление приезжал их высококлассный юрист; зачем — пока неясно. До того в «Деодор» заглядывал Ульфсон, причём прокуратура прикрывала волка так усердно, что выдала ему персональный бронемобиль. В сущности, это и была третья нить: почему прокурор столь внимательно опекает дознавателя?

Решение пришло быстро: мобилизовать все ресурсы, бросить вызов, начать игру заново.

Начал с мотивации самого прокурора. Линьковский был в добрых отношениях с Небулоси и охотно поддерживал ту часть деятельности Комитета, что лежала на стороне закона. Ещё он любил карты — как и сам Лео, только играл ради удовольствия. В субботний вечер в девять часов было весьма вероятно застать его в одном из легальных казино. На всякий случай Лео уточнил у знакомого в прокуратуре: в офисе сегодня прокурор не появлялся, служебная машина забронирована до полуночи. Значит, шанс перехватить его в зале — высокий.

Затем он выжал из полицейского информатора всё, что касалось сотрудничества прокуратуры и полиции. Ничего звучного тот не выдал, разве что подтвердил: дело Ульфсона — на высшем приоритете, а сам дознаватель в последние дни активно работал с архивом по антимонопольной линии. Это грело. Антимонопольный комитет при прокуратуре был экспериментальным созданием мэра, с недоукомплектованным штатом, и стал источником бесконечных шуток. Поговаривали, что прокурор настолько не любил эту тему, что поставил управлять новым отделом нелюбимую падчерицу — Китти Муар‑Линьковскую. Слухи, к сожалению для семьи, гуляли вполне открыто: отношения у отчима и падчерицы были тяжёлыми ещё при жизни её матери, а после смерти — и вовсе распались.

Сложив картину, Лео увидел связку. Прокурор через полицию поручает «неудобное» дело по линии, которую его отдел не хочет или не может вести. Лучший дознаватель запрашивает антимонопольные материалы — те самые, навязанные Магистратом, что были отданы Китти. Что мог исследовать волк по заданию прокуратуры, чего та не хотела трогать? Либо речь шла о самой родственнице, либо о подставе, в которую её втянули.

Лео набрал ассистента Небулоси.

— Дориан, привет.

— Леопольд.

— Шеф у себя?

— Нет, и до завтра не будет.

— Мне очень нужно кое‑что выяснить. Особым образом.

— Объект?

— Китти Муар‑Линьковская. Падчерица прокурора.

— Время?

— Трое‑двое суток назад и до сегодняшнего вечера.

— Это очень дорого. Нужно подтверждение шефа.

— Будет, — ответил Лео с уверенностью, которой в себе не чувствовал. — Под мою ответственность.

— Хорошо. Получишь до полуночи.

Ждать он не любил, а вот выигрывать время — любил. Информацию от медиума он примет позже, а пока накинет наживку прямо на прокурора. Он позвал шофёра, сел в машину, окинул себя критическим взглядом в зеркале: двубортный пиджак, кремовая рубашка без галстука, чёрные выглаженные брюки — не бальный комплект, но для законного казино достаточно. Золотые кольца с сапфирами, элегантный ремень и яркий шёлковый платок задавали нужный штрих.

Под хрустальными люстрами было слишком бело, как не должно в настоящей обители порока. Воздух пах табачным дымом, древесным спиртом и сандалом, поверх — дорогим парфюмом. Снова не то, к чему привык Марцокки.

Лео, по привычке мысленно поздоровавшись с «Духом Игры», прошёл взглядом по залу: зелёное сукно, напряжённые лица вокруг столов, усталые завсегдатаи, молодые рисковые, чиновники и банкиры, пришедшие не столько за азартом, сколько за контактами. Он искал одного и нашел — рысь у стола «двадцать одно».

Линьковский был в форме — крепкий, аккуратный, без надрыва; по сторонам у него сидели профессионалы, определённо подставленные администрацией: они держали тон и ставки, не давая гостю проиграться. Когда один из них вышел, Лео спокойно сел на освободившееся место. Фишек он не покупал, предъявив чековую книжку престижного банка: казино отметило его платежеспособность и оставило ставки выше среднего.

В партии были четверо: чопорный лев с тонкой бородкой и косичками на гриве, пожилой пард в белоснежном костюме, сам прокурор — и Лео. Крупье раздал карты.

У Лео выпали валет и восьмёрка — восемнадцать; у Линьковского — король и шесть, шестнадцать; лев вытянул тройку к десятке; пард получил семёрку и пятёрку. На ставке в тысячу пард с львом поддержали без повышения. Лео — тоже. Прокурор, видимо в хорошем настроении, поднял до двух.

— Поддерживаю, — равнодушно сказал Лео, поглаживая подбородок.

Прибавка заставила остальных идти. В новой раздаче пард получил девятку — двадцать, лев — семёрку — тоже двадцать, прокурор — пятёрку и набрал двадцать один. Лео остался со своими восемнадцатью и, что символично, проиграл всем. Но он и не за банком сегодня пришёл.

— Предлагаю не ограничивать ставки, — предложил он после суммирования, намеренно оказываясь в позиции «отыгрывающегося».

Ставки подняли до четырёх тысяч, и на следующей раздаче Лео вместе с прокурором забрали банк, разделив победу.

— Браво, — сказал Линьковский. — Я бы не рискнул брать на восемнадцати.

— Спасибо, — скромно ответил Лео. — Продолжаем?

— Разумеется, — кивнул прокурор. — Ставки?

— Думаю, можно и поднять.

На восьми тысячах лев с пардом отошли в зрители: они мгновенно почувствовали, что за столом началась другая игра — разговор Игроков с большой буквы, а не механика раскладов.

Третья раздача принесла Лео туза и пятёрку — очень удобная рука с множеством опций; у Линьковского вышли девять и семь.

— Шестнадцать, — зачем‑то констатировал пард, затем посмотрел на карты прокурора: — И у него тоже шестнадцать.

— Тишина за столом! — попросил дилер. — Ваши ставки?

— Удваиваю, — сказал прокурор.

— Поддерживаю, — кивнул Лео.

— Ставка шестнадцать тысяч, — объявил дилер.

Слава Создателю, говорливый пард не пошутил про «еще раз шестнадцать».

Прокурор поймал двойку и едва заметно качнул головой, сохранив внешнюю невозмутимость. Лео дождался своей карты — десятка. Ровно то, что нужно, чтобы «случайно» улететь в перебор.

Дилер объявил:

— Побеждает восемнадцать.

Партия ушла к Линьковскому на тонкой кромке везения. Лео отметил: у обоих комбинации были так сильны, что решали сантиметры удачи.

— Поздравляю с победой, господин Линьковский, — произнёс Лео, демонстративно разводя руками. — Желаю вам такой же удачи и таких же успехов в профессиональной деятельности.

— Спасибо, молодой человек, — прокурор принял поздравление спокойно. — Прошу прощения, мы знакомы?

— Новая партия? — вклинился дилер.

Этого было достаточно. Лео поднялся, подошёл к рыси и протянул руку. Тот, выдержав паузу, пожал. Тёплая, мягкая, сильная рука — и выверенный взгляд.

— Мы знакомы?

— Буду рад знакомству, господин прокурор, — улыбнулся Лео. — Я Марцокки. Но друзья зовут просто Лео.

— Леопольд Линьковский, — произнёс рысь. — Но все называют меня просто господин Линьковский.

— Разумеется, — кивнул Лео. — Время отметить хорошую партию, господин Линьковский. Согласны?

Прокурор согласился. Лео мягко повёл его через зал — он умел прокладывать траекторию так, чтобы к нужному моменту рядом оказывался официант с игристым.

— Ваше здоровье, господин Линьковский, — сказал он.

— Ваше, — буркнул рысь, едва смочив губы и вернув бокал на поднос. — Итак, тезка, я вас слушаю. Что вам надо?

— Сейчас — вашу компанию, господин Линьковский. Потом, возможно, приглашу вас за покерный стол. Если вам будет угодно, разумеется.

— И всё? Никаких совершенно случайно имеющихся знакомых под следствием?

— Я законопослушный кот, господин Линьковский.

— А я не про вас, а про вашего кошачьего брата.

— У меня нет братьев.

— Вы меня поняли.

— Отлично понял, — Лео позволил себе лёгкую улыбку. — Но поверьте, мне нужна только хорошая компания за игровым столом. Другие свои задачи я решаю самостоятельно.

— Вы, смотрю, решительный кот.

— У меня были хорошие стартовые условия, — спокойно ответил Лео. — Улица, беготня от полиции, потом — наставник и учитель. Затем — много работы, в том числе над собой. В итоге у меня всё, что я могу себе позволить, не привлекая внимания ваших подчинённых.

— Могу только позавидовать вашей судьбе, Леопольд.

Он не стал поправлять прокурора относительно имени: пусть запомнит так.

— Уверен, человек вашего уровня не склонен к зависти.

Рысь рассмеялся — не от вина; настроение у него было явно хорошим, и Лео приложил к этому руку.

— Я не помню, чтобы среди фелис нашего города были столь состоятельные и самостоятельные персоны, — заметил прокурор. — Вы не местный?

— Не местный, — честно ответил Лео. — Но карьеру сделал в Фелисбурге.

— Свой бизнес?

— Нет, предпочитаю работать по найму.

— Хороший же у вас работодатель, раз его наёмный сотрудник ставит десятки тысяч в казино.

Это был естественный мост к основному.

— Вы его знаете, господин Линьковский, — произнёс Лео. — Альфредо Небулоси.

Прокурор потянулся за бокалом — и убрал руку.

— Так вы здесь по его заданию?

— Нет.

— И не говорите мне, что вас всё ещё тянет предложить мне место за игровым столом.

— Играм — своё время, — спокойно сказал Лео. — А серьёзным разговорам — своё. И повторюсь, мой наниматель не имеет никакого отношения к моему сегодняшнему визиту. Думаю, ему и дальше следует оставаться в неведении относительно этого факта.

Рысь невольно отступил на полшага, скрестил руки — привычная поза человека, который оценивает собеседника внимательно и без скидок.

— Хотите предложить мне свои услуги?

— Хочу предложить обменяться информацией.

— Какого плана?

— Высшего, — сказал Лео, бросив взгляд в потолок. — Настолько высокого, что это уже почти духовная материя.

Линьковский выдержал паузу, потом коротко глянул поверх плеча Лео. Где‑то за его спиной охранник кивнул.

— Не здесь, Леопольд, — произнёс прокурор. — Пойдёмте, поговорим в спокойной обстановке.

На переходе часофон в кармане Лео негромко щёлкнул. Дориан отработал быстрее обещанного. Сухие строки подтверждали: пропала падчерица прокурора; дело передано полиции, ресурсы подключены; по состоянию на вчера — статус «пропала без вести». Это были отличные новости для того, кто вёл торг.

В малой гостиной, где их ждали низкий столик, фрукты и сидр, два кресла из четырех были немного отодвинуты — все было готово к диалогу. Охрана тоже знала правила и предпочитала держаться на дистанции. Прокурор жестом пригласил:

— Садитесь, Леопольд.

— После вас, господин Линьковский.

— Да сядьте вы уже, — усмехнулся рысь, подавая сигнал за дверь. — Я понял, вы дружите с языком и приличиями. Дайте и мне проявить лучшие качества.

Лео занял кресло, прокурор — место напротив.

— Здесь можно говорить без стеснения, — сказал Линьковский. — Я внимательно вас слушаю.

— Благодарю, — кивнул Лео. — Вы были правы: я хотел предложить вам некоторые услуги.

Прокурор молчал, предлагая ему продолжать.

— Я хочу продать вам свою помощь в расследовании похищения Китти, — произнёс Лео. — Есть основания полагать, что полиция не справится с задачей в полном объёме.

Лицо рыси не изменилось.

— Пока вы не скажете, откуда у вас эта информация, я продолжать не буду.

— У меня есть связи в полиции.

— Понятно, — сказал прокурор. — Коррупция — бич демократии, господин бургомистр прав.

— Это не коррупция, — мягко возразил Лео. — Это взаимовыгодное сотрудничество.

— И в чём выгода вашего стукача?

— Он по‑прежнему служит, а его семья живёт в покое и достатке.

— Ах вот как, — рысь на мгновение коснулся виска. — То есть, дистанцируясь от вашего нанимателя, вы одновременно уводите от него обвинения в рэкете и подкупе?

Лео выдержал паузу. Игра требовала точной дозировки откровенности.

— Какую помощь вы можете оказать?

— Дополнительно усилю расследование.

— Начнёте своё собственное?

— Нет. Я прикрою полицейского волка так, что ему сам пард будет не брат.

— На него давят?

— Пока нет.

— Тогда в чём план?

Лео улыбнулся уголком рта:

— В том, что вы можете надавить на полицию так, чтобы дознавателю небо в горошек показалось. А когда этот горошек превратится в град, я обеспечу волку надёжную крышу и доступ к ресурсам, о которых любой сыскарь мечтает.

— А именно?

— Примите на веру, что это в моих возможностях.

Раскрывать механизмы Комитета было нельзя. Прокурор чуть повёл плечом:

— Насколько мне известно, расследование движется хорошо.

— Исправить это — тоже в моих возможностях, — добродушно заметил Лео.

Линьковский понял не сразу, затем рассмеялся — громко, искренне. Дверь мягко приоткрылась и снова закрылась: охрана внимательно следила.

— Вы настоящий кошкин сын, Леопольд, — вытирая выступившие слёзы, сказал он. — Теперь понятно, почему Небулоси вас приблизил. Однако… — он мгновенно посерьёзнел. — Я сам буду решать, как поддерживать расследование.

Лео внутренне отметил галочку: главная цель достигнута. Прокурор не просто информирован — он вовлечён и подтверждает факт пропажи. Но банк ещё лежал на столе.

— Я не претендую на управление вашим расследованием, — спокойно сказал он. — Предлагаю лишь инструменты. Хорошие.

— Что взамен?

Торг начался быстро, как и рассчитывал Лео.

— Услуга за услугу, — сформулировал он. — Ваши возможности по давлению на «Деодор». Вы уже вплотную занялись химиками. Мне нужна ваша индульгенция на любые дополнительные мероприятия в рамках вашего расследования.

— Мероприятия уровня кражи со взломом?

— Любые, господин Линьковский, — в голосе Лео звякнул металл. — У меня свои счёты с Египтянином.

Он бросил кличку, которую слышал от информатора всего однажды, — и попал в цель.

— Иметь во врагах Египтянина — большая честь для человека чести. Если вы понимаете, о чём я.

— Прекрасно понимаю.

— Если вы сможете нажать на Питерболда, наше сотрудничество выйдет на иной уровень, — сказал прокурор.

Фамилия легла на стол, как старшая карта. Лео почти не скрывал удовлетворения.

— Чем нажал Питерболд? — уточнил он, будто между прочим.

— Неважно, чем, — отвечал рысь. — Важно, на кого именно.

И это тоже прозвучало ясно. В городе был один человек, за которого рысь держал щит до последнего волоска на кисточках ушей.

Лайонел Артур Гривсон‑третий — бургомистр Фелисбурга и действительный член Президиума Госсовета.

Ставка сыграла. В игре на миллион Лео сорвал банк.

Глава 9. Стойка, кофе, кинофильм

Проснулась я от приятного тепла — как в то редкое утро, когда тебя не будит сирена, сосед с дрелью или мочевой пузырь. Солнечные лучи просеялись сквозь плотные нихонские шторы и раскрасили комнату в тёплый янтарь. Лакированные поверхности честно блестели, изображая из себя благосостояние.

Я окинула взглядом интерьер: старинный шкаф с резьбой (рожицы и завитки на тему «где тут открывается»), круглый столик с крошечными чашками под зелёный чай — и каменная лисица в углу, держащая жемчужину и смотрящая дружелюбно‑загадочно. Талисман «дома‑полного‑гостей и дисциплины».

В этот момент вошла Вику — плавно, как будто ей платят за слово «плавно». Но прихрамывает на правую ногу, а правой рукой почти не пользуется. В глазах при этом пляшут огоньки. В общем, балерина, которой только что пытались сбить колено, но это, мол, не самое важное.

— Доброе утро, сестричка, — сказала она своим фирменным голосом «жасмин‑миндаль».

Я потянулась, привела себя в вертикаль и присмотрелась внимательнее: на правой скуле у Сенбути пластырь. И — да, странно — с ним она стала выглядеть ещё очаровательнее. Кто бы спорил с силой правильного аксессуара.

— Вику, — спросила я, приподнимаясь на локтях, — что у тебя с лицом?

Лисичка подошла и присела рядом.

— Ну что ты, сестрёнка, всё обошлось, — отмахнулась она. — Ночью я ходила гулять по городу и упала, поскользнувшись на трамвайных рельсах. Случайно, но больно.

Подмигивать она не стала, но взгляд «правду я скажу на четвёртой чашке чая» прочитался без слов. Решила не наседать — у каждого свои подвалы с пауками.

— Надеюсь, ты не сильно пострадала, — выдала я уровень сочувствия «не разревусь, но переживаю».

— Пустяк, сестрёнка, — улыбнулась Вику и взяла поднос с завтраком. — Предлагаю заняться лучшим способом лечения ран — хорошим завтраком.

На стол приземлились: нихонский омлет, варёные яйца, солёные огурчики и свежая жареная рыба — утро чемпионов. Я скосила глаз:

— Рыба на завтрак? Довольно смело...

— Лучшего сорта, — ответила Вику, расставляя посуду. — Узаконенная традиция моей страны.

Запахи сделали своё. Я осторожно клюнула в тарелку — вкус оправдал обещания.

— Так что же на самом деле случилось прошлой ночью? — не удержалась я.

Вику глянула в зеркало.

— Это, что ли? — показала на пластырь. — Как-то раз я неудачно прыгнула с парашютом. Летела‑летела, и бац — приземлилась на дерево.

Я усмехнулась:

— Парашютный прыжок ночью? И хромаешь тоже из‑за падения на дерево?

Вику рассмеялась, доставая чай:

— Согласна, звучит так себе. На самом деле я ночью попала в небольшое происшествие. Устала, оступилась и слегка повредила ногу и руку. Доктор пообещал, что скоро заживёт.

Позавтракав, я уже собиралась одеться — но тут взгляд зацепил стопку свежей одежды, аккуратно разложенной на стуле. В числе прочего — моя куртка, рукав заштопан. Метки ночной «экскурсии» по крыше енотского дома.

— Это… — я указала на пластырь. — Это же я… Это же меня…

— Сестрёнка? — участливо спросила Вику. — Ты о чём?

— Это я была ночью там! — выстрелила я. — Это меня сбила машина!

Потребовалась одна секунда, чтобы хозяйка дома из «тёплой Вику» превратилась в «сфокусированную кицунэ»: глаза сузились, губы приподнялись над клыками — но тут же всё вернулось к норме.

— Ты помнишь? — спросила она. — В самом деле помнишь?

— Да!

— Потрясающе, — произнесла лиса. — Ты первая моя гостья, кто удержал воспоминания о похищенном сне.

После завтрака мы перебрались в гостиную. Контраст был ощутимый: мягкие кожаные кресла, камин с зелёным огнём (без дыма и отдушки), вокруг — лёгкие намёки на аристократический салон пардов. Я уставилась на пламя — ни тебе дров, ни углей.

— Это жидкотопливный камин, — пояснила Вику. — В керосин подмешивают раствор борной кислоты, и пламя становится зелёным.

— Вы хотели рассказать мне о похищении снов, — напомнила я.

— Конечно, — кивнула она. — Но ты должна заплатить.

— Э‑э‑э…

— Плата такая. Обращайся ко мне на ты. Я всего‑то тебя раз в пять старше. Право, не повод мне выкать.

— Мне двадцать пять! — возмутилась я.

— Ой, извини. — Она втянула голову в плечи. — Я думала, ты моложе. Ну, тогда всего‑то в четыре раза. Почти подружки, правда?

Смех у неё получился безупречный. Я сдалась:

— Хорошо. Расскажи мне о себе для начала.

Вику собрала мысли. В обычной комнате её традиционный наряд выглядел как у модели на показе «домашнего востока»: лишних движений — ноль, грации — сколько угодно. Я поймала себя на том, что слежу за тем, как она мешает чай, и меня это почему‑то успокаивает.

— Видишь ли, сестрёнка, — сказала Вику, — в нашей культуре есть каста существ с особыми возможностями. Мы зовёмся кицунэ — лисы‑оборотни. Это в народе. А по факту — лисички, наделённые особой силой.

Я молча кивнула. Слушать, оказывается, можно и не подкидывая шпилек. Почему‑то меня это успокоило.

— Как и кошки, кицунэ живут в двух мирах, — продолжала Вику. — Но в отличие от вашего Кошачьего мира, доступного только кошкам, наш Мир Грез открыт для всех одарённых. Это место, где переплетаются реальности; где сны — дорожки между мирами. Это сложно, но…

Она на секунду задумалась и сменила траекторию:

— Я думаю, различия — в культуре. Ваша цивилизация стоит на фундаменте жёсткой кошачьей диктатуры — Империи Фелида. Поэтому из снов в Изнанку ходят только кошки. И то — самые слабые и угнетаемые. Эксплуатируемые более сильными, свирепыми, жестокими. И, главное, пришлыми. Ты знаешь, что парды появились в Южноморье лишь пару тысяч лет назад?

Я кивнула: курс истории — не самая любимая дисциплина, но базу я помню.

— У нас иначе, — сказала Вику. — Нихон — остров. Система «хозяин‑раб» не сложилась просто потому, что негде брать рабов. Поэтому у нас есть слуги.

— Разве это не одно и то же? — уточнила я.

— Рабовладелец готов жертвовать жизнью ради раба? — вопросом на вопрос ответила она. — А хозяин обязан защищать слугу. Иначе он не хозяин, а… рабовладелец.

— Мне всё ещё туманно, — честно призналась я.

— Будешь на Львиных островах — поймёшь, — улыбнулась Вику. — Там похожий институт служения. Тоже островитяне.

— Продолжай про свой мир, — попросила я.

— Нас мало. Мы не можем позволить себе изолировать «других». Поэтому оборотни вроде меня имеют те же права, что и обычные люди. Нас не гонят и не эксплуатируют. Мы — слуги.

— Слуги кого?

— Слуги Мира Грёз.

— Здесь миром грёз называют сны.

— А там — место, куда сны ведут. Но чтобы туда добраться, нужен проводник. Тот, кто живёт в обоих мирах.

— Как ты? — догадалась я.

— Верно. Но слуга отличается от раба тем, что ему платят. Наша мзда — сны тех, кого мы проводим.

Я подняла руку, как в институте:

— То есть, чтобы провести моё сознание в Изнанку, тебе нужно было забрать мой сон?

— Да, — кивнула Вику. — Ты его потому и не запомнила. Я, кстати, тоже. Твой сон ушёл к другой Вику Сенбути, которая живёт по ту сторону.

— У тебя есть ещё сестрёнка? — не удержалась я от улыбки.

— У меня есть ещё одна я, — улыбнулась Вику в ответ. — Но мы редко общаемся. Нужны особые условия и настроение.

— Почему ты выкрала мой сон? — спросила я.

— Мне нужно было сберечь тебя.

— Зачем?

— Во‑первых, потому что так хочет человек, которому ты небезразлична, — уклончиво ответила она. — А во‑вторых, потому что я обещала Николасу защищать тебя.

Я мысленно положила обе фразы рядом и посмотрела на них под углом. Одна из них была явно с начинкой. К какой ложке тянутся руки — разберёмся позже.

Вику продолжила:

— Я украла твой сон и отправила его «той» Вику. А та взамен позволила мне прикоснуться к твоему… назовём это «призраком души». Это высшее таинство кицунэ — не просто «сходить под кого‑то», а стать им. До самых краёв сознания и подсознания.

— И ты пошла ночью вместо меня, потому что…

— Потому что иначе пошла бы ты, — улыбнулась она. — Тебя кто‑то крепко зацепил через Изнанку, Роксана. Кто‑то, с кем ты теперь одно целое. Тебя читают, как книгу. Но не чтобы узнать новое — чтобы тобой управлять.

По спине пробежал пузатый ёж с дли-и-и-инными колючками. Открытие «таланта» оказалось не совсем даром. Мягко говоря. Чей‑то регулируемый краник доступа к моим мозгам — звучит неприятно.

Вику помолчала, уставившись в зелёные языки камина. На секунду показалось, что в глазах у неё отразилось не пламя, а какой‑то давний, очень личный огонь.

— Именно поэтому Николас обратился ко мне, — сказала она. — Мы с тобой похожи — это позволило подменить тебя. Защитить. Принять часть чужого влияния на себя. Не скажу, что это легко. Даже кицунэ нужны условия, чтобы работать с Изнанкой. К счастью, вчера они были.

Я кивнула. Становилось очевидно, что мой мир больше, чем казался. И правил в нём — больше, чем в редакционной методичке.

— Зачем ты мне это сказала? — спросила я.

Вику улыбнулась — так улыбаются люди, у которых есть не только ответы, но и терпение.

— Потому что ты имеешь право знать. И потому что наши пути, возможно, ещё пересекутся. В этом деле любая крошка информации может оказаться решающей.

Внутри что‑то щёлкнуло — как если пустой чемодан вдруг обрёл первый полезный предмет внутри. Пропасть между Вульпинском и Фелисбургом, между провинциалкой и интеллигентом стала на сантиметр короче. И дело не в университетском обучении. Просто впервые я открылась близкой душе.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что поделилась.

Она кивнула, потянулась и коснулась моей руки.

— Нам пора, — сказала Вику, бросив взгляд на часы над камином. — Впереди ещё много работы и мало времени.

— Работы над чем? — не поняла я.

— Над кем, — поправила Сенбути. — Над собой. Или ты думаешь, я могу вернуть Николасу ту же самую деревенскую очаровашку, которую он мне вручил на хранение?

***

Кто бы подумал, что меня будут обучать драться.

Нет, на самом деле ничего такого, но комната, куда привела меня Вику, не оставляла простора для других вариантов.

Это был не зал, а аккуратный «куб» для побед и синяков. Пол — сплошные татами, тугие и упругие, пахнут соломой и чем‑то аптечным. Стены — опять шодзи (я знала это слово и раньше, честно!), но не те, через которые соседи слышат твой характер, а многослойные: звук тут съедался на входе, как котлеты на редакционном фуршете. Свет — мягкий, янтарный, сверху и сбоку. Ничего лишнего, всё, что нужно — видно, всё, что отвлекает — исчезло.

Справа — стойка с «оружием массового просветления»: пара бамбуковых палок, аккуратные трости, два тяжёлых зонта (да, зонты — я проверила) и связка коротких реек. На каждой — тонкая метка тушью. Чуть ниже — корзина с хлопковыми полотенцами и аптечка «стыдно, но надо»: бинты, пластырь, йод (привет, вчерашняя пятка), холодные компрессы.

Слева — «алтарь рационализма»: низкая тумба с чайным набором и маленькими песочными часами. Рядом — переносной камин‑горелка: зелёный каминный огонь в мини‑формате. Над ним — свиток с одним‑единственным иероглифом, который Вику мне прочитала: «ноль».

В дальнем углу — зеркальная полоса в полный рост. Не та, что продают «для стройности», а честная: если стоишь криво, скажет об этом суровой правдой. Под зеркалом притулилась низкая скамейка, на ней — какая‑то деревянная шкатулка и обязательный талисман дома Сенбути — маленькая каменная лисица с жемчужиной. Взглядом статуэтка напомнила мне ночного редактора, только вот рот закрыт. Мудрая.

Я шагнула в центр, привыкая к кимоно. Не классическое, для дома и выходов, а боевое — широкие чёрные штаны и белая курточка из плотной ткани. Ну и пояс, конечно. Снежно‑белый — красотища! Я поначалу даже стушевалась, сказав что‑то типа «мне‑такое‑ещё‑рано‑наверное», но Вику лишь рассмеялась и подтянула потуже.

— Добро пожаловать в комнату, где люди учатся не делать глупостей, — сказала Вику. — А если делают, то делают их мягко.

Она бросила на татами маленький чёрный круг — набитый соломой тонкий обруч из ткани. Диаметр — полметра, не больше. Толкнула его ногой до моих ступней. Объяснила:

— Это твой «дом». Встанешь — и пока не выгонишь из головы весь базар, никуда не пойдёшь.

— Я думала, меня будут учить вхождению в Изнанку.

— Могу долбануть палкой по голове, — предложила Сенбути. — Вырубишься — и смотри свои киносны, сколько хочешь.

Потом сменила тон и добавила:

— Хватит уже быть зрителем. Я буду учить тебя использовать Мир Грёз в реальности, не засыпая. Если правильно войдёшь, сможешь найти там свою половину, как я — свою.

Я картинно «застегнула рот» и встала в круг.

— Хорошо, — сказала Сенбути. — Главное, что ты обязана понять. Твои движения здесь — это школа. В реальности у тебя не будет ни зала, ни кимоно, только разум. Но его нужно обучить, а для этого — инструменты, чтобы его обманывать, пока не привыкнет.

Вику указала рукой:

— Там «вход». — Кивнула на зелёный огонь. — Тут «выход». — Жест в сторону шодзи. — Чайный набор даст тебе настройку на маршрут. Часы — твой руль и подстраховка. Зонты — для тех случаев, когда мир слишком убедителен, но об этом позже.

— А зеркало?

— Совесть, — ответила Вику. — Её можно закрывать занавеской. Иногда это тоже техника безопасности. Но для тебя пока важно видеть отражение самой себя.

Сенбути прошла в центр зала — на кицунэ был такой же боевой костюм, как на мне, только пояс — чёрный. И ещё лисичка ходила по татами так, что я не всегда успевала за ней взглядом — хотя Вику даже шаг не ускоряла. Я просто теряла её из виду!

— Полчаса назад мы с тобой узнали, — сказала Вику, — что к стандартным духовным практикам ты не готова.

Я кивнула, и мы синхронно замолчали.

Да, это было смешно. Вику попыталась научить меня медитации, я честно выдержала тридцать секунд «тишины разума», отсчитывая каждую по своему пульсу. Затем мозг полез вспоминать новости последних дней, а к исходу первой минуты набросил про йод, стакан, немытую посуду на кухне дома и «а чего это я тут считаю?». На семьдесят седьмом ударе сердца я чихнула. Благовония ударили в нос так, будто кто‑то поджёг рождественскую ёлку внутри головы. Церемониальная чашка чая подпрыгнула, тонкая струйка чая шлёпнулась на лакированный стол.

Вику тогда молчала куда дольше семидесяти секунд и, наконец, произнесла:

— Девяносто секунд тишины, Рокси. Это в самом деле сложно?

— Могу шесть, — честно призналась я, вытирая столик. — Остальное — реклама.

Под дружный хохот две лисички решили больше не заниматься глупостями, и Вику повела меня переодеваться для «Плана Б».

И вот, я в зале. Ногами в бублике.

— Так и стоять? — спросила я.

— Ага.

— Долго?

— Пока не поймёшь, что тебя может вывести из круга.

Я пожала плечами и шагнула через тряпичный буртик. Комната сделала крутой вираж с разворотом и бухнула меня полом в грудь. Я снова была в круге — на этот раз головой. Рядом виднелись ступни кицунэ. На пальцах — дорогой педикюр.

— Это было обязательно? — спросила я, поднимаясь.

— Я же сказала, думай, что поможет выйти из круга, — спокойно, без эмоций, произнесла Сенбути.

Снова заняв место в круге, я прикрыла глаза и постаралась вспомнить, что меня может по‑настоящему мотивировать. Почему‑то вспомнилась испорченная кофеварка, с которой всё и началось.

— Кофе, — сказала я.

— Что?

— Ради кофе я готова пойти на всё. — Я улыбнулась, не открывая глаз. — Даже на работу.

Через пять минут на низком столике родилась маленькая кофейная лаборатория: турка, мельничка, чашки и запах — глубокий, горько‑шоколадный, правильный. Я поймала себя на том, что стало спокойнее. Нос — лучший психолог. Нос канида — просто лучший.

— Смотри, — сказала Вику, отходя от импровизированной кофейни. — Напиток напитком, но ещё я дам тебе четыре нихонских слова. Осилишь?

— Я позднеимперский язык в университете сдала на «отлично».

— Вот и отлично, — отозвалась кицунэ. — Тогда слушай. Ханми — стойка. Ирими — вход. Тэнкан — поворот. Кайтэн — поворот пошире, как циркулем. Всё.

— Запомнила. Теперь бы ещё короткую инструкцию, что с этим делать.

Сенбути впервые с начала «обучения» засмеялась и объяснила:

— Кофеин у тебя — энергия, двигатель. Задача — удержать под контролем. Делай, как я.

Она встала перед камином, поставила стопы в линию — одна чуть впереди, вторая сзади, с доворотом. Повернулась так, чтобы встать «в три четверти». Положила одну ладонь на живот.

— Это ханми. Колени чуть согни. У тебя красивые прямые ножки, но пожалей организм — встань так, чтобы он жил, а не позировал на обложку журнала.

— Я с телевидения.

— Тем более не деревянься, как вешалка на показе мод.

Кицунэ похлопала рукой на животе:

— Дыши сюда, в центр энергии Ци. Это твоё топливо. Повторяй.

Я повторила. Центр у меня нашёлся чуть ниже пупка и сказал «привет» кофе утренним бурчанием.

Вику Сенбути — айсберг, если надо, но даже она еле сдержала улыбку. Взяла себя в руки, продолжила:

— Теперь ритуал. Три — семь — три. Три вдоха на запах. Семь — просто дышим животом и стоим. Три — мягко проваливаемся. Не вниз, не в телевизор, а как будто входишь в прохладную комнату из жаркой. Готова?

— Погоди. Мы топливо разбавляем кофеином? — Запах кофе кружил голову. И крутил живот.

— Мы просто даём твоей повозке руль.

Вику помолчала секунду, потом всё‑таки засмеялась.

— И зеркало заднего вида, — добавила кицунэ сквозь хохот, передавая мне чашку с кофе. — Пей, страдалица.

Допив счастье в отдельно взятой чашке, я вернулась в круг, продышалась и постаралась успокоить разум.

— Раз. Два. Три…

Я считала вдохи, а нос завозил в мозг очередной заряд аромата арабики. На «семь» ладонь на животе успокоила остатки нервной дрожи. На «три» я посмотрела на зелёный огонь, сделала полшага — ирими — и… не случилось ничего.

Я подняла взгляд на кицунэ.

— В целом уже лучше. — Сенбути улыбалась.

— Я забыла сказать «сим‑сим»?

— Ты забыла, что упражнение — это повторение. Продолжай. Подыши побольше, потом — ирими.

Уже ничего не спрашивая, я вернулась в круг и снова закрыла глаза.

Три‑семь‑три… Три‑семь‑три… Три‑семь‑три…

Ирими вперёд и чуть в сторону, как учила Вику — и снова ничего… эффектного. Но звук в комнате как будто стал приглушённее. Ушли до этого заметные щёлчки часов, а бесшумный раньше пар над чашкой — наоборот, проявился шипением. Между столиком и дверью, кажется, протянулась тонкая светловатая полоска. Не свет — дорожка, как мелом провели.

Я моргнула — дорожка исчезла, часы затикали, кофейный пар — онемел.

— Что это было? — спросила я.

— Семь секунд взгляда через границу миров.

— А дорожка…

— Путь в Мир Грёз. Ты ведь туда собиралась? — Кицунэ вопросительно изогнула бровь.

— А повторить можно?

— Нужно.

Я повторила. Не с первой попытки, даже не с пятой, но смогла снова заставить замолчать часы, пар — зашипеть, а дорожку в другой мир — сделать явной. Когда вышла обратно, меня почему‑то поколачивало дрожью. Сенбути заметила.

— Отдохни. У тебя перерасход энергии — твой мотор ещё не умеет тратить её эффективно.

— В смысле?

— В смысле, гипогликемия у тебя, — объяснила Сенбути. — Это когда…

— Сахар в крови падает, знаю, — я прервала Вику. — У меня курсы медсестёр за спиной.

Мы с кицунэ, как были в кимоно, вышли из зала и уютненько посидели в гостиной с бездымным камином — на столике каким‑то чудом материализовался небольшой перекус из маленьких пирожных под зелёный чай. Не кофе, конечно, но тоже волшебного вкуса. А пирожные оказались солёными — но пальчики оближешь.

— Вику, сколько тебе лет? — спросила я.

— Сто девять, — равнодушно ответила Сенбути. — Скоро юбилей, так сказать.

— Обалдеть.

Это единственное, что пришло мне в голову в качестве ответа. Она выглядела не старше меня!

Кицунэ отставила чашку.

— Если бы ты знала, какой это на самом деле груз…

— А когда ты стала…

— Оборотнем? — Вику бросила на меня шутливый взгляд. — Уже не помню. Середина прошлого века, вроде бы. Когда отец и братья умерли за Императора, а войска ханьцев подступили к Кёто, нашу семью эвакуировали на Северные острова — к варварам. Нам с мамой и так было несолоно, а в той глуши даже с водой проблемы, не то, что с пищей.

— И что дальше?

— Не думаю, что тебе стоит это слышать.

— А ты не думай, ты рассказывай.

Кицунэ закрыла глаза, погружаясь в глубокую историю. Зелёный огонь вытянулся, и тени на шодзи легли, как строки дневника, и я снова перестала слышать тиканье часов. Голос Вику стал ниже и ровнее, не её даже — а памяти старой кицунэ. В комнате потянуло холодным ветром и солью северного моря, и я поняла: мы уже шагаем в её прошлое.

Вику положила ладонь на моё плечо — легко, без давления. Браслет‑нить на запястье чуть натянулся. Мир, вроде мой, шагнул на полшага в сторону…

Сначала я услышала ветер. Не наш, городской — другой: сухой, голодный, с иголками льда. Потом пахнуло дымом влажных дров и прогорклым рисом. Зелёный огонь камина стал тусклым, на его фоне проступили стены: тесные, из сырых досок, с тряпьём вместо одеял. Маленькая лиса — девочка лет тринадцати — сидела на нарах, поджав ноги. Щёки втянутые, кимоно висит, как на вешалке. Это — Вику, «тогдашняя». Я знаю, хотя никто не произносит ни слова.

Дверь барака хлопает — ветер забивает внутрь снег, мокрая белая крошка тает мгновенно, делая пол ещё более скользким. Кто‑то кашляет, долго и сухо, кашель ломается жёстким грудным хрипом. Женщина у стены, пожилая, узелок костей под тонкой кожей, завёрнутая в тряпьё, отворачивает лицо к стене. На подушке — ржавые пятна мокроты. Девочка‑Вику сгибается, накидываетей на плечи ещё один свой лоскут. Лоскут сырой, холодный, но другого нет. Слова не нужны: я чувствую, как тело под тряпьём истощённо дрожит и как эта дрожь уходит вместе с дыханием; как в воздухе, тяжёлом и влажном, вдруг пустеет место. Мать Вику уходит так просто, как засыпают наконец после слишком долгой бессонницы.

Керосиновая лампа потрескивает. Капает вода с потолка — редкими ледяными каплями — и попадает на остывающую кисть. Девочка берёт эту руку — и держит, надеясь на чудо. Чуда не происходит.

История застывает на секунду — как кадр в проекторе, когда плёнка рвётся по перфорации и замирает наискось. Я чувствую в груди пустую дыру — не мою, чужую, но она на миг становится моей. Вику рядом не шевелится, только пальцы на моём плече слегка сжались.

Перемотка. Мы в городе, который некогда был столицей — теперь каждый дом глядит пустыми окнами. Лошадиные повозки с солдатами в чужих мундирах тянутся сквозь снег; флаги с чужими знаками — я не знаю их, но понимаю смысл. Мужчина с мешком на спине не поднимает глаза. Женщины и дети в очереди за похлёбкой переступают с ноги на ногу, чтобы не замёрзли подошвы. Вику — уже одна — стоит в этой очереди, держит деревянную миску двумя руками — пальцы белые, скрючены от холода и немощи. Проходит мимо солдат в тёплой шинели; бросает взгляд, задерживает на лице девочки. Идёт дальше. Потом — возвращается. «Работа нужна?» — спрашивает чужой голос; и этот голос пахнет душным мехом, спиртом и кожаными перчатками. И предвкушением немудрёного удовольствия.

Мы не смотрим подробностей. Милосердный монтаж выключает свет там, где его не должно быть. Зато слышен холодный, очень честный звук: монеты, обещанные за работу, не падают в ладонь. «В другой раз», — улыбается рот с жёсткими губами. Дверь закрывается. На столе остаётся миска с похлёбкой, пахнущая гнильцой, и сегодняшняя ночь, за которую смертельно стыдно, и которая была совершенно зря. Девочка стоит, как каменная. Потом выходит на улицу, и снег, настоящий и честный, бьёт её в лицо. На перекрёстке, где ветер рвёт из пальцев тряпьё, маленькая Вику сжимает в кулаке бумажку с рецептом. «Отвар забвения». Подобранный где‑то список из древней книги — корявая иероглифика, пропорции на глаз. Она идёт, сбиваясь, по заснеженной тропе — в сторонусерой одинокойхибары на окраине.

Внутри — медный ковш, обугленный очаг. Дым, отчаянная горечь трав. Вику читает и шепчет, сбиваясь и повторяя заново, бросает в кипяток то, что успела добыть: корешки, крупинки, щепотки — всё неправильно, всё не так, как надо, но насколько правильно — не знает она и не знаю я. Я чувствую, как запах меняется: из горькой травы становится чем‑то плесневелым и сладким, как плохоймёд. Девочкаподнимает ковш— руки её дрожат, нижняягуба прикушенадо крови. Она пьёт, не зажмуриваясь. Я — вместе с ней. Горло обжигаетлипким и холодным одновременно. Воздух сразу становится слишком густым, почти видимым; мир проворачивается на стержне где‑то в гудящемпаху, и я падаю — не на пол, а в глухую, выстланную темнотойяму.

И там — свет. Но не наш. Похожее я видела в зелёном пламени камина, но это гораздо глубже и спокойнее, как глубины моря. Пахнет тёплым шёлком и свежими чернилами. Мы стоим в комнате, которой нет: гладкие стены, как из тумана, низкий столик, на котором горит лампа, не дающая ни копоти, ни света — только мягкое золото, разлитое по воздуху. Напротив — девочка, точь‑в‑точь как Вику, только глазане голодные, а внимательные, с искоркой. Она улыбается — удивлённо, как если бы собираласьв гости, а гость пришёлсам. Я не слышу слов, но понимаюсмысл: «Наконец‑то».

Эта девочка — не по другую сторону, она и есть сторона. Двойник из Мира Грёз. Вику и Вику мелькают друг в друге, как отражение в отражении — не различить, где одна, где другая. Я смотрю на их ладони — они тянутся, касаются, чуть ли не проходит ток между. Воздух легко звонит — как тонкий фарфор. В голове появляется ясная схема: четыре узла — дыхание, шаг, взгляд.

И ещё один — совсем неожиданно: хвост. Хвост как баланс, как противовес. Я слышу шёпот — не чужой, мой же язык произносит незнакомые слова, но разум их узнаёт. Я вижу, как девочка‑Вику поддевает рукойсвою кожу, как платье, отгибает её у шеи — и остаётся той же. Но — другой. Ритуальная маскакицунэ ложитсяна лицопочти без морщин; за ней — тысячи лиц. «Не становиськем‑то, становись кем‑никем», — это не голос, это дыхание пустоты между мирами.

Кадры идут быстрее, как музыкальные клипы: тёплый «чайный» зал в Мире Грёз, где Вику‑там протягивает Вику‑здесь маленькуюжемчужину. Зелёнаянить, вплетённаяв браслет на запястье. Лёгкийшаг по зеркальной воде — не тонешь, если не задумаешься, куда ставишь ноги. Потом — темнота, и снова — моё дыхание, но уже с чужим ритмом, более глубоким.

Мы выныриваем из ямы — не вверх, а вбок, в холодную хибару с ковшом и запахом. Девочка лежит на полу. Губы — белые, как проклятый снег. Веко дрогнуло — открывается глаз. В нём теперь тусклый свет — не от лампы, другой: словно где‑то за зрачком зажгли крошечную свечку. Маленькая Вику садится, опираясь на ладони. Снег опятьстучит в окна. Она утираетрот рукавом, поднимается и выходит.

Мир по‑прежнему голоден и зол, но теперьчто‑то изменилось. Теперь она не тольковидит, она «слышит намерение». И первое — там, где «покупатель»шевелит своимчёрным ртом, как снулаярыба. Викуне идётк нему домой. Она идётк нему во сне. Это не месть из криминальной хроники — это расчётливое, ледяное, ясное действие человека, которого лишили выбора.

Кадр: мужчина спит на спине, глотая храп пополам с соплями — инфернально правильно. Подбородок в рыжей щетине, рот приоткрыт. Комната тёплая, пахнет согретым мехом и спиртом. Вику — не девочка, теперь не девочка — просто пустое место возле кровати — делает шаг. Это не шаг по полу, это шаг по его дыханию. Зелёная нить уходит ему под грудь. Я вижу сердце чужого человека — как тёмный колодец. Вику кладёт в него зерно страха — крошечный камешек, который в нашем мире ничего не весит, а в том — как половина Фудзи. В следующий раз мужчина просыпается от того, что морские черви исподволь съедают у него руки — хотя это только простыня цепляет за ногти. В другой раз — лестничный пролёт оказывается слишком длинным, и он идёт, идёт, идёт, а вниз всё не приходит — хотя это лестница его собственного дома. В третий — он слышит шёпот, очень знакомый, и этот шёпот не даёт ему закрыть глаза ни ночью, ни днём. Я чувствую, как Вику закрывает «сделку», когда видит, что взгляд человека стал пустым, как вымороженное поле. Мы не смотрим последнюю сцену. Мы только видим, как на стол падают наконец‑то монеты. Поздно. Не для него — для неё. От родственниковсамоубийцы. «Отдадимчто угодноэтой южнойведьме — лишь бы оставиланаш городв покое. Убить всё равноне сможем— она же вернётся “оттуда”, как вернулась к своему “покупателю”…»

Переход. Смена дня и ночи, смена ландшафтов, как в чужом фильме про выживание: северная дорога, сплошной белый хребет до горизонта. Вику — теперь уже не девочка, хотя лицу всё ещё четырнадцать — идёт, пряча руки в рукавах. На её плечах — чужая куртка: пахнет жироми дымом. Она обходит стоянки, где чужиефлаги, и прячется от патрулей. Голос подсказываетманёвры: «тенкан— поворот, ирими — переход». В лицо бьёт ледяной песок. Встречные сани не берут, потому что её взгляд не просит. Она идёт. Мне кажется, что эта дорога никогда не кончится, но потом снег становится жёстче, ниже — из-под него лезут серый камень и сухая трава, и запах меняется: теперь он горьковатый, масляный, пыльный. Тюркбан. Широкие улицы, длинные тени, торговцы на базаре кричат густыми южными голосами. Там она покупает на последнюю мелочь билет на корабль — или убеждает кого‑то, глядятак, что тот вдруг решает, что у него есть сестра, и он всегда хотел ей помочь. На пристани— тарахтят старые грузовые краны, воздух солёный и мокрый. Корабль дрожит всем телом — каждый его болт стонет, но тянет. Она плывёт на Львиные острова — там солнце впервые греет по‑настоящему, точно в мороженое воткнули лезвие ножа, и оно потекло. Пахнетчайками, водорослями, рыбой. Там ее первая настоящая любовь — несчастная, как по хорошему сценарию. Потом — Федерация. Фелисбург ещё далеко, но уже другой воздух. Здесь люди смотрят открыто, а иногда слишком открыто.

Листаем дальше. Военная часть: плац, сапоги, хриплый голос инструкторши, которая привыкла, что её слушают. Вику слушает. В строю она — правильная. Она знает, что такое центр, и ей не надо учить стойку — тело уже знает. Но армия растворяется, как сахар: вышестоящие пишут «сокращение», «реформа», «завершение кампаний». Вику — на выход.

Полиция. Кабинеты с зелёными лампами и развязанными шнурками на стопках дел; люди, которые говорят слишком уверенно, и люди, которые ещё только учатся так говорить. Её смотрят, и ей говорят «нет». Потом — «ну, давайте с вами так: консультант». Она кивает, не торгуясь. Её первый заказ — бедный, как треснувшая чашка: не хватает всех деталей — «висяк». Но она делает работу, и в управлении про неё начинают вспоминать. Потом появляется молодой волк — с лохматой головой, с глазами, которые слишком много понимают, но делают вид, что не понимают. Его зовут Николас, и у него есть два вида улыбки: одна — для начальства, другая — для правды. Они знакомятся в дождь — у входа в участок, где у всех мокрые плечи и запах города на одежде. Он приходит к ней, потому что чудеса расследования иногда проще оформить письмом с грифом «консультация». Она помогает, потому что чудеса — зачастую просто ответ на правильно поставленный вопрос. Они начинают общаться — не часто, но регулярно. У них появляется общий язык, где «у вас там» значит «в Изнанке», а «у нас тут» — «в отделе».

Они помогают друг другу. Она — услугами. Он — заказами, иногда и со стороны. Со стороны — много и богаче. Она покупает знакомства, фальшивые документы, признание, дом, легенду «бывшего майора». Легенда липнет, как засахаренная бумажка, и вот — Вику Сенбути теперь Майор. Без кавычек и с прописной буквы. Иной раз древняя кровь толкает на безумства, и тогда легендарный Майор работает со скромным дознавателем из полиции. И чувствует упругость его бёдер и запах волос. В одном с ним мусорном баке, под нескромные шепотки и пробирающий смех — чего только не сделаешь от скуки. Потому что больше — табу, больше нельзя, чтобы не утопить друг друга в своей жизни.

Плёнка гудит и потихоньку, почти неслышно, встаёт. Зелёный огонь камина возвращается. Где‑то там, в другой комнате, татами— снова татами. Шодзи — снова наши, не северные. Запах кофе — уже тёплый, не исступлённый. Вику убирает ладонь с моего плеча медленно — как будто отклеивает лейкопластырь.

Я сижу, как зритель после просмотра шедевра, который никто не понял, кроме меня. В груди пустая дыра, но не болит. Там теперь, словно, лежит камешек — не тяжёлый, просто напоминание. Лицо у меня мокрое. Я вытираю его тыльной стороной ладони, затем удивляюсь — откуда? Не помню, чтобы плакала. Вику смотрит на меня спокойно.

Я тяну носом — в комнате снова пахнет добрым кофе. Зелёный огонь в камине больше не шипит северным ветром. Он снова просто греет. Я представляю, как ставлю ноги правильно — как учили, — и понимаю, что теперь «ханми» — не слово. А точка, где можно стоять, когда под тобой качается корабль или целый мир.

— Это было… — я не нахожу слова. «Кино» — слишком ярмарочно. «Документ» — слишком сухо.

— Достаточно, — говорит она. И в этом «достаточно» — всё: и «теперь ты знаешь», и «это лишь часть», и «я с тобой».

Мы обе молчим. На этот раз — без рекламы. И я точно знаю: в городе, где парды и волки перетягивают канаты влияния, где «Деодор» лезет в детские головы, где кто‑то тянет за мои нити — у меня теперьне толькомотор и руль. У меняесть история, которую мне доверили. А история — лучшийякорь.

***

— Семь секунд, — сказала Вику, не двигаясь. — Отлично. Ещё раз, но теперь добавь тэнкан — мягкий поворот. Вошла — повернула — вышла.

Я снова вдохнула кофе, поставила «семь» в живот, сделала ирими — и, как учили, повела корпус по дуге. Короткий поворот с передней ноги. Мир тихо съехал на полмиллиметра, как картинка в телевизоре, когда шевелишь антенну. Я вернулась взглядом к янтарному свету шодзи, выдохнула.

— Неплохо, — сказала Вику. — Только не перезаваривай себя. Дрожь в пальцах — это сигнал выйти.

— Принято, — сказала я и посмотрела на руки. Дрожи не было. Была странная ясность.

— Теперь ходьба мимо чужого взгляда, — сказала Сенбути. — Пять шагов вдоль шодзи. Кофе — центр силы. Сделай на втором шаге «эхо»: пусть кто смотрит — видит тебя на месте, а ты уже на третий шаг. Ты не исчезаешь — ты смещаешься, а он смотрит, где тебя уже нет.

— У нас есть кому смотреть?

— Всегда, — мягко сказала Вику.

Мы выстроились вдоль шодзи. Я держала чашку на уровне солнечного сплетения — так, чтобы пар щекотал нос. Ханми, вдохи, «семь» — и пошла. Раз — мягкий шаг, два — короткий поворот тэнкан, я оставляю «кусочек себя» на месте — и уже на три. Через стекло‑бумагу шодзи я видела свой размытый силуэт и на долю секунды он был как будто двумя. Я улыбнулась — и едва не пролила кофе.

— Стоп, — сказала Вику. — Хорошо, но резко.

Я научилась видеть тропинку в Мир Грёз, но пока не могла на неё ступить — она ускользала, гасла и растворялась прямо перед ногой. Сенбути сказала, что это нормально — а мне послышалось: «великолепно, только не вздумай зазнаться».

Мы закончили с Путём и повторили хождение между чужим взглядом. На третий заход это стало похоже на игру с тенью. На четвёртом я внезапно уловила в комнате чужую нитку — тонкую, пахнущую мятой и пылью. Как ту, что держит камешки на браслете Вику. Я потянулась носом — и нитка исчезла, как будто поняла, что её заметили.

Затем Вику рассказала, как надевать «маску Ноль» — представляя в уме сложный нихонский иероглиф и словно натягивая его на лицо. У меня не получилось ни с первого, ни со второго раза — кицунэ сказала, что и с тридцатого не получится, нужна практика. И перевела тему на другое.

— Ты видишь следы, — сказала Вику. — Это твой дар. Будем из него делать инструмент.

— Это позволит мне заходить в Изнанку?

— Это другое. — В голосе кицунэ прорезалась категоричность. — Ты будешь видеть следы тогда, когда тебе угрожает опасность. Иногда тебе придётся менять стойку или положение, чтобы разглядеть их лучше. Это ты уже умеешь, как умела…

Сенбути тряхнула головой, словно освобождаясь от наваждения.

— Хватит занятий. Пошли обедать.

Зелёный огонь шевельнулся, добавив в себя рыжих оттенков.

— Борная кислота кончается, — объяснила кицунэ.

Мы сидели в креслах, словно две подруги, знающие друг друга всю жизнь. В моём случае так отчасти и было. И я всерьёз полагала, что Вику знает меня тоже — не больше, чем я её, но и не меньше.

— Знаешь, — сказала я, — раньше «иной мир» у меня был в прайм-тайме где‑то между рекламными блоками. А сейчас он пахнет кофеи слегка пугает.

— Пугаться нормально. — Женщина отпила из чашки. — Ненормально — лезть туда с выключенным светом. Мы тебе свет включили. Дальше — практика.

Она хотела что‑то добавить — и вдруг чуть‑чуть прищурилась. Я тоже почувствовала— в комнате что‑то трепыхнулось. Как комар в углу, невидимый, но слышимый.

— Кто‑то прислушивается, — сказала Вику очень тихо. — Оттуда, из Грёз.

— Это опасно?

— Здесь — нет. — Сенбути улыбнулась. — Пытаются разглядеть сквозь окна, но — не в мою смену.

Я выдохнула, а кицунэ вдруг сказала:

— В следующий раз я научу тебя оставлять на таких маленькую занозу.

— Занозу в голову?

— В намерение. Чтобы потом узнать, кто это был. А сейчас — достаточно.

Я поставила чашку на стол, посмотрела на свои ладони и неожиданно почувствовала, как тело благодарно отзывается — не усталостью, а новым ощущением: как будто нашлось место, где до сих пор было пусто. Я, обычная городская лиса, получила допуск к чему‑то чудесному — за пределы размытых, но всё‑таки жёстких рамокФелисбурга.

— Ну что, — сказала я, — вместо чайной церемонии — кофейный штурм? Я готова к тренировкам. Где мой эспрессо?

Вику покачала головой.

— Нет, моя дорогая. Давай‑ка возьмём паузу. И ни слова о рекламе!

Глава 10. Т.У.В.А.

Холодный кофе и вчерашние бумаги — обычное начало «офисного сидения». Зелёная лампа горела с вечера, и теперь было не разобрать, включена она или нет. Впрочем, это не имело значения. Николас развернул часы циферблатом к себе — половина двенадцатого. М-да, время есть, а мы не спали.

Волк аккуратно сложил три папки в одну стопку. Сверху положил дело «Деодор», посередине — «Госпиталь», а снизу — пустую папку с чистыми листами, заготовленную на всякий случай. Он редко верил в случайности, но порядок любил превыше всего. Резерв — это всегда важно.

Телефонный звонок прервал его размышления. Николас поднял трубку.

— Я слушаю.

— А я говорю, — тихо прозвучал в трубке голос Сенбути. — У нас с Рокси появился слушатель. Я не стала говорить ей, чтобы не пугать, но в зрительном зале театра «Кабуки» сидит медиум Госсовета. Пока он не вмешивается, просто наблюдает. И ещё, я не сказала Рокси, но этот медиум очень сильный, от такого полностью не скроешься.

— Понял, — ответил Николас. — Как там девушка?

— Жива-здорова, тренируется. Во второй половине дня буду в городе, так что не уезжай далеко.

Короткие гудки возвестили об окончании разговора.

Николас вернулся к бумагам.

Досье «Госпиталь» содержало исключительно кошачьи следы — чего и следовало ожидать. Госсовет дёрнул за свои ниточки, и дело исчезло. Официально — перевод в ведомственную работу, а по-простому — «до свидания, волк».

Николас вздохнул. Что тут поделаешь? Ничего.

Дело Дарии Сафар также зашло в тупик. Его с полным правом подшили к делу Абессинской. Документы подчистили так, что придраться было невозможно.

Ульфсон отложил лист с заметками по госпитальным делам. Здесь он больше ничего не мог сделать.

«Деодор» — совсем другое дело.

Здесь некому было заметать следы. Химический концерн был настолько велик и могуществен, что никакой крыше не хватило бы сил прикрыть все его делишки. Николас усмехнулся: иногда величие — это тоже слабость.

А ещё здесь была наука. А значит — точные данные и множество документов, которые утомительно подделывать. На руках Ульфсона оставалось заключение медицинского эксперта, который уже по результату детального биологического обследования обнаружил в крови гадалки те самые эмпатины. Теперь достаточно было одной колбы с нужного лабораторного стола, чтобы провести сравнение. Что-то подсказывало Николасу, что впереди его ждут интересные открытия. Такие, от которых Прокуратура придёт в экстаз.

Николас поднялся, застегнул кобуру усыпителя и сунул в карман записную книжку. В ней появились два новых имени.

Ноктюрн Питерболд — это главное.

И ещё одно — пока не идентифицированное: начальник охраны «Деодора». У него должна быть записная книжка Китти Линьковской. К тому же не мешало бы выяснить, что этот достойный муж знает о шакалах, разгуливающих по городу. Ульфсон умел вести беседы с безопасниками — проблем не предвиделось.

Он выглянул в окно. Город уже проснулся, омылся утренней свежестью и теперь мурлыкал своими улицами, словно кот перед дневным сном. Дождя не было — отличный день для того, чтобы собрать все нити воедино.

Ульфсон сверился с календарем в блокноте. Да, всё верно.

Он уже почти вышел из кабинета, когда телефон снова зазвонил. Николас вздохнул и вернулся к столу. Дежурный сообщил, что оперативники закончили осмотр квартиры Эль Мюрида. Пока ничего не нашли, но кто-то из соседей видел роскошный «Восток-Корона» на противоположной стороне улицы. Экспертиза по причинам пожара займёт много времени — результаты, если повезёт, будут только на следующей неделе.

Николас положил трубку и тут же позвонил человеку из Прокуратуры. После двух минут обстоятельного разговора с той стороны пообещали ускорить все возможные процессы.

Хорошо быть дознавателем высшей категории.

Он поймал себя на том, что прислушивается к своим ощущениям. Что он мог упустить? Что молчит с утра, как столичная ночь — внешне тихая, но полная своих страстей?

Ульфсон улыбнулся и, глядя в стену, произнёс вслух:

— А вам, господа госсоветники, отдельный привет.

И вышел в коридор.

Воскресенье — это воскресенье. Даже городская преступность, казалось, нуждалась в отдыхе и предпочитала проводить воскресный день с семьями. В дежурной части, куда спустился Николас, царила умиротворённая тишина. Как обычно, в воздухе витал тёплый пыльный аромат, а на столе дежурного неизменно горела лампа под зелёным колпаком. Книга происшествий была раскрыта на пустой странице.

Дежурный — сегодня им оказался бурый медведь — читал газету, делая вид, что не спит. Какой счастливчик! Ему не нужно в выходной день пытаться совершить должностное преступление, маскируя его служебной необходимостью. Николасу тоже не хотелось этого делать, но время, отведённое на поиски Линьковской, неумолимо истекало. К завтрашнему утру нужно было предоставить хоть какие-то результаты, а их, прямо скажем, было маловато.

Николас подошёл к дежурному. Тот отложил газету (и правда не спал!) и поздоровался без особого энтузиазма. Большие ребята в полиции почти все из штурмового отряда, и этот медведь тоже. Только вот кресло под ним было инвалидное, на колёсиках. Иногда жизнь преподносит сюрпризы.

— Есть карта городской канализации? — спросил Николас.

Медведь неохотно выпустил из лап газету, но ключ от картографического шкафа выдал без промедления. Поблагодарив, Николас спустился на первый подвальный этаж в подсобку.

В нужном кабинете он нашёл шкаф с промасленными схемами-копиями: общая карта, промзона и подземные коммуникации. Каждой штук по двадцать. Взяв комплект с картой промзоны, он развернул её на столе, прижав углы кофейными кружками — их в соседнем шкафу было около сотни.

Погрузившись в изучение, Николас отметил лабораторный корпус «Деодора», где встречался с Мюридом, и обвёл его кружком. Сверху наложил карту подземных коммуникаций, сверился с копией записки Линна Лина и ткнул карандашом в место, обозначенное как «НЕДОКУМЕНТ. ПОСТАВКИ ДЕОДОР».

Подняв лист, дознаватель посмотрел на карандашную отметку на карте промзоны. Кажется, удача наконец улыбнулась ему! Складской комплекс «Деодор» находился всего в нескольких кварталах от лабораторного корпуса.

Николас любил неприятные совпадения больше приятных, но здесь всё складывалось слишком удачно, чтобы игнорировать. Узел на шее руководителей «Деодора» продолжал затягиваться.

Сложив карты и забрав их с собой, он вернулся к дежурному.

— Позвони в санитарную службу промзоны «Деодор», — приказал он медведю. — Попроси дежурного инженера. Вопрос простой: работает ли склад №12 и пустят ли меня для «проверки исполнения предписаний».

Дежурный протянул трубку и набрал номер. Николас выслушал половину разговора. Ответ оказался предсказуемым: «воскресенье», «ответственный выезд только по заявке обслуживаемой организации», «для полиции — понедельник, с десяти».

Медведь посмотрел на него с притворным сочувствием. В глазах здоровяка читалось: «А не разнести ли тебе эту халабуду вдребезги?» Но тут же его взгляд потемнел, когда он заметил рычаг тормоза кресла под рукой.

— Ждём понедельника? — хмуро спросил дежурный.

— С понедельника, — ответил Николас, — у них там будет свежая покраска и пустые полки. Или последствия ночного пожара.

Он вырвал из блокнота лист и написал аккуратными печатными буквами: «Ушёл в рейд. Промзона, «Деодор», Склад №12. Радио: «дежурка-три»». Положил записку на стол.

— Радиостанция в моей машине, — сказал он. — Если не выйду на связь до полуночи, звони лейтенанту, пусть направит туда твоих коллег из штурмового отряда.

— А почему бы сразу не вызвать?

— Сразу будет много шума, — улыбнулся Николас. — Урсы, конечно, ребята крепкие, но топают громко.

Медведь скривился, словно съел что-то кислое.

— Довыпендриваешься, Ульфсон.

— Делай, как говорю.

Помолчав, он добавил:

— Но спасибо за участие, Грег. Не забуду.

— Да иди ты...

Инвентаризация — такой же обязательный ритуал, как и доклад начальству на сорока восьми листах с двух сторон.

Николас методично собирал снаряжение: резиновые сапоги из подсобки, плащ с пропиткой с крючка в шкафу, карманный аккумуляторный фонарь, перчатки, мел, складной нож и аптечку. Всё это было необходимо для бесшумного проникновения на объект через подземные коммуникации.

Кобура усыпителя была проверена, барабан заряжен, предохранитель на месте. Николас не склонен был романтизировать канализацию. Да, он знал городские трубы куда лучше любого крота, но... Там, куда он направлялся, не ездили пассажирские поезда. Там плохие люди планировали свои тёмные дела. И в таких местах главный закон подземки — умение выйти оттуда живым.

Вернувшись в дежурку, он спросил:

— Сержант Хинкстон где?

— Дома, ты же сам его отпустил, — напомнил медведь.

Воскресенье — для семьи. Ульфсон кивнул. Пойдёт один. Меньше звука — больше пользы.

Достав из кармана схему, он внимательно изучил маршрут от ближайшего спуска под асфальт. Самый короткий путь шёл от подстанции на Литейном. Ключ от канализационных люков и решёток хранился в кабинете — тяжёлый, но это хорошо, тяжёлые вещи не теряются.

Внезапно зазвонил городской телефон. Дежурный хотел было взять, но Николас, не веря в совпадения, сам поднял трубку.

— Управление, Ульфсон.

— Здравствуйте, звезда канализации, — раздался незнакомый голос. — В целом вы на правильном пути.

— Кто говорит?

— Это сверху, — в голосе появились характерные пардовские мурчащие нотки, и Николас понял — перед ним кот высокого ранга. Либо из Госсовета, либо...

Додумать он не успел — голос продолжил:

— Один ты не пройдёшь, волк. — Теперь в голосе не было ни капли игривости. — Я отправил тебе помощь. Не глупи и прими её с уважением. Благодарности не требую.

Николас наконец сообразил, кто это может быть.

— Тем не менее, спасибо, господин Зикенберг.

Трубка молчала. Точнее, дышала мягким кошачьим молчанием.

— Где встретить провожатого?

— Он сам тебя найдёт. Подстанция городского энергоузла на Литейном.

Теперь пард не скрывал свой кошачий тембр. И если судить по голосу, это был очень, очень старый кот. Как говорят у них — не первой жизни.

— Понял. Я должен знать что-то ещё?

Короткие гудки.

«Госсовет, — отметил Николас мысленно. — Смотрят и не вмешиваются. Но тоннели откроют по первому моему желанию. Интересненько».

Значит, Госсовет действительно следит. Кто-то из медиумов «держит окно» на Управлении и тянет историю места как нитку. Для этого достаточно одной кошки, связанной с ведомством.

Хе. Кошка в полиции! Это всё равно что прямо сейчас пойти в Магистрат и заявить, что здание нужно передать в управление большой семьи свиней.

Кто-то явно поднял ставки.

Дежурный задумчиво перебирал ключи от оружейной — на всякий случай. Николас поднял взгляд на медведя.

— Меняю вводные, — сказал волк. — Если через четыре часа не вернусь, подними Курцпоинта и обязательно звони в Прокуратуру. Скажешь: «карт-бланш Ульфсона использован по назначению».

— Принято, — кивнул дежурный.

Дознаватель вернулся в свой кабинет, погасил лампу (чтобы не горела впустую), снял со стены тяжёлый ключ от люков, сложил схемы в трубку, сунул под мышку и вышел.

Воскресный полдень делал коридоры пустынными и удобными: ни лишних глаз, ни лишних вопросов. Только скрипнула ступень на лестничной площадке. И где-то в параллельной реальности кошка готовилась потратить часть своей жизни, чтобы кто-то из власть имущих мог следить за перемещениями волка-дознавателя.

Если бы девять лет назад Николас не познакомился с черно-бурой лисичкой, которая открыла ему глаза на реальность и нереальность, он бы до сих пор гадал, как парды управляют жизнью этого города — пардам, в общем-то, совершенно не лояльного. И боялся бы кошек по ночам.

Но теперь пусть они сами его боятся.

Подстанция на Литейном гудела трансформаторами и выглядела так, будто последний раз её посещали, когда вводили в эксплуатацию. Пыль ровным слоем покрывала всё вокруг бетонной будки, а следы отсутствовали уже несколько лет. Железная дверь ограды легко поддалась городскому ключу, а дверца самой подстанции оказалась незапертой. Внутри находились щиты, рубильники, несколько лампочек и служебный телефон — всё в пыли. Лестница вела вниз, где виднелась решётка с выбитой буквой «Г».

Николас снял решётку, повесил фонарь на ремень и на всякий случай достал усыпитель. На третьем пролёте из темноты раздался голос:

— Не топай, ночный, — произнёс знакомый голос с присвистом через выбитый зуб. — Тут умом ходят, не лапами.

Крыс появился из тени, словно его выдавили из бетонной щели. Тощий, мокрый, на шее вместо галстука — тряпка узлом, глаза — как две кнопки.

— Узнал, волк?

— Деннис-младший.

— Точняк, — сказал он, с интересом разглядывая волка. — За услуги тебе мне хорошо платят, Ульфсон. Ты теперь реально мой VIP-клиент.

— Тебе не за болтовню платят, — ответил Николас. — Веди давай.

— Веду. Только без понтов и тише, — крыс кивнул в темноту. — Тут звук живёт дольше, чем иные кошки за все девять жизней.

Приходилось идти, пригибаясь. Водяной лоток справа от кабелей источал различные запахи. Несколько раз Николас с трудом сдерживал тошноту. Когда они с крысом вышли в большой коллектор, стало легче — можно было разогнуться, а бытовые стоки смешались с ливневым потоком, уменьшая вонь.

За комфорт пришлось заплатить: большая часть коллектора была затоплена — мокро, скользко, противно. Деннис двигался легко, выбирая сухие кирпичи, словно в каждой его ноге было по паре зорких кошачьих глаз.

— Я знал, что ты придёшь, — прошептал крыс. — Сюда редко кто спускается. А вчера здесь было шумно: катки гремели, народ ходил, вентиляцию гоняли. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Николас.

Следующие пять минут шли молча, как в походе. Николас не выдержал, спросил то, что давно уже хотел узнать, но как-то все не получалось:

— Сколько ваших тогда полегло?

Крыс явно не хотел говорить на эту тему. Ответил после очень длинной паузы. Николас даже считал шаги — Деннис-младший открыл рот на семьдесят втором.

— Больше сотни.

— Всего, или кого не успели гибернировать?

— Всего, — буркнул крыс. — Окончательно погибших — девятнадцать бойцов и один случайный гражданский.

Николас прикинул в уме. Плохая получалась математика для кошек из Магистрата. Он слышал, что там, наверху, рассчитывали на соотношение потерь один к пятидесяти. А реально получилось — один к двум.

Потому что крысы не из усыпителей стреляли, а ядовитыми дротиками. Теми, что сразу — мимо сна, насовсем. Девять парней из полиции отдали свои жизни ни за что.

Деннис-младший неожиданно продолжил:

— Своему Курцпоинту скажи, если нужно будет идти туннелями — пусть ходит, как по улице. Здесь его никто и пальцем не тронет.

— Скажу, — коротко отозвался Николас.

Именно Курцпоинт, тогда еще только получивший лейтенанта, настоял на том, чтобы вытащить из подземелий тех крысов, кого положили своими мощными парализаторами штурмовики Спецподразделения. И лично пробил им «посмертное гражданство», что позволило отправить тела длиннохвостых в ближайший Гибернарий. Полицейские думали, что в той вылазке вытащили всех. Оказывается, нет. Двадцать подземных жителей заснули сном без шансов на пробуждение.

Двадцать девять душ — на совести больших кошек. Цена застарелой межвидовой ненависти между фелида и раттусами.

На очередном повороте крыс указал на стену: белёсая краска ещё блестела. Там красовался свежий трафарет: «С-12». Ниже была карандашная надпись: «тува» и стрелка влево.

— Ваши? — уточнил Николас.

— Наши стены не пачкают, — фыркнул Деннис. — Наши все пути наизусть помнят. А эти метят, чтобы самим не заблудиться.

— Много таких надписей вообще?

— Где, здесь?

— Вообще в ваших ходах, — пояснил Николас. — Я имею в виду чужие надписи, и недавние.

Крыс почесал живот под водолазкой и пожал тощими плечами.

— Да вообще не бывает, но вот в этом районе, говорят, что-то есть. Стены кто-то мажет, верно. Месяца два как заметили.

Они продолжили путь и добрались до сифона. Он оказался узким, как горлышко бутылки. И с высоким уровнем воды. Несмотря на решетчатый настил, пришлось идти по щиколотку в воде. Николас старался не плескать сапогами. Крысу вода в коллекторе, похоже, была нипочём — его рваные башмаки служили скорее дополнительной защитой от случайных гвоздей.

Через минуту стало легче — они запрыгнули на бетонную «полку», от которой вверх шли металлические укладки кабелей без самих кабелей. На монтажных перехватах то и дело мелом было выведено «С-12» и стрелка. Возле одной из таких надписей обнаружился отпечаток перчатки.

— Тебе сюда, — сказал крыс.

— А что значит «С-12»?

— А я знаю? — усмехнулся житель подземки. — Мне сказали довести до этой надписи. Что там наверху — это не к нам. Наверху мы вне системы.

Для канализационного крыса Деннис-младший говорил слишком правильно и складно, хотя тщательно маскировал свою образованность за подземным акцентом и присвистом через выбитый резец. Николас сделал заметку на память — он никогда не оставлял мелочи без внимания.

— Протащу тебя ещё немного, — добавил крыс. — Там замок хитрый.

— Бывал?

— Не, — крыс поморщился. — Это уже мне вместе с авансом передали.

Ну-ну. Господа из Госсовета консультируют подземную шпану по обходу замков? Чем дальше, тем интереснее.

— Нам сюда, — крыс ткнул пальцем над головой, и Николас направил туда свет фонарика. Люк наверх — чего ещё ожидать?

Они поднялись, сдвинули люк и оказались в темном помещении с голыми стенами, выход из которого закрывала низкая решетчатая дверь. Рядом стоял серый ящик питания — судя по проводам, подходящим к нему сверху. Деннис постучал по крышке щита, оглянулся. Улыбнулся щербатой улыбкой.

— Тут магнит, но ща все сделаю. Не успеешь сказать «раз».

— Раз.

Крыс засмеялся, но быстро нашелся и ответил сквозь тихое хихикание:

— Один раз — не дикобраз.

Он вытащил из кармана тонкую стальную перемычку, сунул под кожух — внутри щелкнуло. Магнит отпустил, дверь дернулась и приоткрылась на палец.

— Ну, значит так, ночный, — Деннис поднял глаза. — Я довел и открыл, дальше сам.

— Принято, — кивнул Николас. — Что сверху, знаешь?

— Если бы и знал, за бесплатно не сказал бы, — ухмыльнулся крыс. — Но ты умный, сам додумаешь.

Крыс отступил на шаг в темноту и словно растворился. Лишь из люка внизу донёсся едва слышный топот удаляющихся шагов. Николас прислушался. Впереди, за приоткрытой дверью, что-то глухо перекатывалось — судя по звуку, тяжёлое, по доскам.

Он вышел за дверь и, прежде чем отпустить, заклинил одним из лезвий ножа язычок электромагнитного замка. Обломил нож, оставив дверь открытой. Затем выключил фонарь и двинулся вперёд в темноте. Через несколько шагов натолкнулся на препятствие — ещё одну дверь, на этот раз без замка.

За ней открылся узкий коридор с тёплым воздухом от приточной вентиляции. Лампы в решётках горели через одну, освещая череду одинаковых дверей с номерными табличками: «12‑А», «12‑Б» и так далее, до «12-Е». Коридор поворачивал за угол, откуда снова доносился шум колёс по доскам.

Двери «12‑А» и «12‑Б» оказались на простых защёлках. В «А» было пусто: только стеллажи, пыль и коробки с этикетками «Салфетки отбеленные». В «Б» пахнуло чем-то сладковатым с химическим оттенком.

Ни одна из дверей не была опечатана или закрыта — значит, это рабочая зона, не склад длительного хранения и не архив. Что же здесь хранится?

Николас прошёл вдоль стеллажей. Сначала они были пусты, затем появились деревянные ящики с трафаретом «ЧСТ». Без какой-либо коммерческой информации, даже акцизных наклеек. На торцах ящиков — верёвочные бирки с сургучом и штампом «С-12». На одной бирке карандашом было приписано: «ДЕТ‑0».

Это уже становилось интересным. Если бы кто-то спросил, почему его внимание привлекла именно эта метка, Николас не смог бы ответить. Не потому, что не хотел — просто не знал. Интуиция.

Он выдвинул ящик, осторожно опустил на пол. Крышка держалась на двух гвоздях. Два лёгких удара ножом — и доска поддалась. Гвозди скрипнули, но негромко. Внутри оказалась солома и ряд стеклянных флаконов с голубыми бумажными этикетками. Пахло знакомо, как внизу у сифона, только чище.

«Они что, в канализацию товар сливают?» — промелькнула мысль.

Дознаватель достал один из флаконов. Тяжёлое, надёжное стекло, явно не для розничной продажи — скорее опытная партия. Возможно, в надписи «ДЕТ-0» не ноль, а буква «О» — «опытный».

Он встряхнул флакон. Мутноватая белёсая жидкость, густая, как кисель. Пробка была засургучена, но это не проблема. Одно движение ножом — и склад наполнился запахом шампуня! Судя по оттенкам аромата — детского.

Ага, вот теперь дело запахло жареным. История с шампунем «Чистомытик», о которой рассказывал Эль Мюрид, действительно имела место и развивалась в интересном направлении.

Николас улыбнулся, убрал открытый флакон обратно в ящик, а себе взял запечатанный. Завернул его в носовой платок и спрятал в подкладку плаща.

В ящике, под соломой, нашлась большая картонная этикетка с типографским текстом совершенно левого содержания. Внизу чьей-то рукой было приписано: «Т.У.В.А. дети / партия 0 / утро». Под надписью небрежно добавлено: «для: лин».

«Ну это просто праздник какой-то», — подумал Николас, чувствуя, как разгадка медленно, но верно приближается.

Если бы Николаса попросили охарактеризовать стиль работы «Деодора», он бы выразился весьма непечатно, намекая на дилетантизм. Указывать на ящике с сомнительным содержимым имя вовлечённого в процесс лица — это надо было додуматься! Впрочем, возможно, это просто эксцесс исполнителя. За это Николас и любил работать по делам крупных компаний — всегда найдётся некомпетентный сотрудник, из-за которого полиция может накрыть всю шарагу.

Николас аккуратно оторвал нижнюю треть карточки с припиской и убрал в карман. Поднявшись, он задвинул ящик на место и огляделся. На полке напротив лежала ржаво-коричневая жестянка с трафаретом «ДЕТ-0», замазанным белой краской. «Ну вот и ладушки», — пробормотал он. Трафарет брать не стал, лишь забросил жестянку за полку, чтобы она затерялась среди других ящиков.

— Ишь ты, — произнёс Николас тихо, чтобы слышал только он сам. — Сами себе дорожные знаки делают.

Он вышел из комнаты. За углом тележки теперь грохотали ближе. Разговаривали двое или трое, вполголоса, но без осторожности — явно чувствовали себя как дома.

— ...эту — к утру, — сказал первый. — Остальное — после обеда, пока шапка не приехала.

— Ну да, шапка в понедельник, — ответил второй. — Сегодня только чистим. Вентилятор не забудь, здесь дух такой, что и кошка окочурится. Давай, двигай дальше.

Николас осторожно погасил ближайшую лампу, выдернув провода. Коридор погрузился во тьму. Полицейский отошёл к стене. Голоса вместе с тележкой прошли мимо, не свернув в коридор, где прятался Николас. Тележка продолжала грохотать, уводя за собой ленивых работников.

Николас тихо, стараясь не наступать на деревянную отмостку в центре коридора, добрался до «12-Е» и заглянул за угол. Здесь было светлее, но тележка скрылась за поворотом. Даже острый слух волка едва улавливал её шум.

Возле места остановки тележки оказался стенд для учёта: карандаш и журнал выдачи-приёмки — тетрадь на толстом шнурке. Последняя запись датирована вчерашним вечером. Чья-то рука начертала: «12-Б / дет. партия 0 / отд. 17 / выдано — 2 ящ. / Т.У.В.А.», а ниже стояла корявая подпись в виде галочки.

Он провёл ногтем по бумаге — свежие бороздки, краска на штампе ещё блестела. Взять тетрадь целиком было нельзя — хватятся, поднимут шум. Но вот пустой — почему бы и нет? Старый детективный приём, почти классика, не подвёл: оттиск от карандаша на нижнем листе был чётким и хорошо различимым.

Николас вырвал листок, быстро спрятал его в записную книжку и вернул тетрадь на место.

Колёса тележки возвращались, на этот раз быстро. Кто-то перекрикивал шум:

— Сказал же, просто гоним пену. Так и почистим.

— А если придут?

— Увидят чистую комнату. По регламенту после пены — утилизация с мытьем начисто.

Николас скользнул к повороту на линейку складов «12», бесшумно добрался до двери без замка. Уже открывая створку, он услышал чей-то разочарованный крик, щелчок и затем ругань.

Сверху послышалось:

— Да ну, просто дёрнул раньше!

И тут же хлопнуло. Из щелей у плинтуса полезла белесая пена — сначала медленно, потом резко. Она растекалась по коридору, шипела, лизала доски. Пошел острый химический дым. Николас прикрыл дверь и почти бегом вернулся к решётчатой створке, заклиненной ножом.

Как и предполагал Николас, кто-то поспешил замести следы. Только вот поздно.

У чёрного входа в электрическом коробе что-то щёлкало и дёргалось — кто-то пытался дистанционно вернуть питание на магнит. Хорошо, что язычок был заклинен обломком ножа: щёлканье оставалось просто звуком.

Николас спустился в люк, потянул на себя круглый настил. С непривычки не получилось ни с первой, ни со второй попытки — край не входил в паз. Сверху тянуло щёлочью, щипало в носу.

— Бросай монету! Прыгай! — раздался снизу голос Денниса-младшего.

— Чего? — не понял Николас.

— Люк в покое и прыгай.

Николас послушно бросил тяжеленную крышку — та гулко звякнула об буртик — и прыгнул в коллектор.

В коллекторе уже набралось воды по щиколотку. Воздух звенел от странного сочетания запахов — сладкого и едкого, шампуня и щёлочи. Деннис уже сидел на бетонной полке, махнув маленьким фонариком:

— За мной. Только не плескай сильно, ночный. Говорил же — стены на километр всё слышат.

Они двинулись вдоль кабельного короба по бетонной полке. Сверху из щелей сочилась белая пена, тонкими струйками свисая вниз и срываясь в воду. Где-то позади раздался грохот — кто-то попытался поднять люк со стороны склада, но быстро отступил.

— Догонят? — коротко спросил Николас.

— Если пойдут «как люди» — утонут, — отозвался крыс. — Если как мы — заблудятся. Дальше сифон, готовься мокнуть.

Этот оказался не только узким, но и длинным, с плавным спуском и подъемом. Пришлось войти в воду почти по пояс. Деннис шёл первым, аккуратно выбирая путь, Николас следовал за ним, прижимая локтем плащ к боку, чтобы не потерять флакон. На повороте крыс указал на меловую отметку на коробе — стрелка, трафарет «С-12».

— Вот снова, — проворчал он. — Метят, как коты.

За спиной усилился гул — кто-то шагал по деревянной отмостке наверху. Звук становился глуше — сифон глушил звуки. Деннис кивнул на тёмный проём слева:

— Обход. Идём по крысиным лазам. Узко — смотри, чтобы не застрять.

Они протиснулись в боковой лоток, где кабельные держатели торчали, словно сломанные рёбра. Фонарик Николаса почти сдох — батарея садилась от сырости. Он убрал его, чтобы не выдавать себя светом. Деннис тоже спрятал свой фонарь и повёл их по памяти: «три шага — порожек, ещё два — вниз, держись за короба».

— Это что? — спросил Николас.

— Срезка между коллекторами, — ответил крыс. — Сказал же, тише.

Следующий раз он заговорил минут через десять:

— Направо, — крыс указал рукой, и они вышли на более широкий участок коллектора. Здесь вода уходила быстрее, а запах почти вернулся к «обычной канализации». Далеко позади что-то хлопнуло.

— Ещё два прогона между колодцами — и твоя лестница, — сообщил Деннис. — Давай еще хвост покрутим.

Крыс достал мел, стёр старую стрелку рядом с надписью «С-12» и нарисовал новую — в обратную сторону.

— Если и не развернутся, то хоть тормознут на спор, — сказал он. — Спор — это время. Пошли, скоро выход.

Подстанция встретила их прежним гулом. Деннис шмыгнул в тень под лестницей.

— С твоего благожелателя я ещё доскребу, — сказал крыс. — Уходить от щёлочи в договор не входило. Честно же?

— Честно, — ответил Николас. — И спасибо.

— Не благодари громко, — посоветовал крыс. — У нас хороших людей мало. Их берегут и спасибами на публику не разбрасываются.

Он исчез так же, как появился — шорох, запах сырости, пустота.

Николас поднялся по лестнице, аккуратно поставил люк, закрыл решётку. Задержал дыхание — едкий «детский» запах всё ещё цеплялся за шерсть и плащ. Но это мелочи. Улики были на месте: флакон спрятан в подкладке, лист с оттиском — в записной книжке.

Николас добежал до машины, скинул плащ в багажник, включил радиостанцию на «дежурка-три», отбил код «возвращаюсь» и повёл машину дворами. Не то чтобы опасался слежки — просто действовал на автопилоте. По пути мысленно пробежался по списку дел: химия — сразу в лабораторию, бумага — в сейф, телеграмма Вику — «живы, запах совпадает». И на завтра — наблюдение за складами «Деодора». Интересно, что за «шапка» там обещалась приехать?

Он не любил громких слов, но любил результат. Сегодня он его получил. Завтра тоже получит, если будет работать на совесть.

Химлаборатория криминалистики в Управлении выглядела так, как будто здесь всегда кипела работа: электропечь, реторта, газоанализатор с бумажной лентой, стеклянные баночки, лупа, пипетки в фарфоровой чашке. Дежурный химик — зайчик в очках — поднял голову.

Николас поставил флакон на стол и коротко произнёс:

— Срочно. Знаете, кто я?

— Знаю. Тот, кому нужно вчера.

Дознаватель усмехнулся. Слухи бегают быстро.

— Что нужно сделать? — спросил заяц, глядя на флакон как на потенциальную жертву.

— Сопоставить по аромату и летучим компонентам с образцом из дела Абессинской, — сказал Николас. — Глубокий анализ — это потом. Диктуйте на ленту всё, что успеете. Срок — сегодня.

Заяц кивнул так резко, будто его укололи иголкой.

— Будет сделано.

— Работайте аккуратно, возможно, это биоопасно, — добавил Николас, уходя.

В кабинете он достал уже свой собственный комплект, который называл набором юного детектива. Шутки шутками, а его основу и в самом деле составляли инструменты, которые можно купить в любом детском магазине: штатив с набором пробирок, зажимы, игрушечные (но вполне работоспособные) наклейки для снятия отпечатков, а главное — копирка. С ее помощью можно без труда перенести оттиск от авторучки, не повреждая сам вещдок.

Через пять минут Николас уже оттирал пальцы от красящего талька. На листе перед ним красовалась переведенная с листа журнала надпись:

12-Б / дет. партия 0 / отд. 17 / выдано — 2 ящ. / Т.У.В.А.

А снизу — уже менее отчетливо — виднелась калька с еще более ранней записи. Возможно, сделанной на несколько листов выше, поэтому нечеткая, но читаемая:

Картограф. водокан..ла (копии) — для Упра…ения 2 — 12 листов. Лично рук-лю.

Некоторые буквы не читались, но смысл был понятен. Какие-то документы по городскому водоканалу были приняты для руководителя какого-то управления. Оставалось только неясным, что значит «2 — 12» в описании числа листов. Ну да это уже мелочи, разберемся.

Николас открыл сейф, положил туда отрывной лист журнала и копию оттиска, щёлкнул замком. Выдохнул и удивился своей громкости. Вокруг было тихо, как полагается по воскресеньям.

На стене висела зелёная доска для планёрок. Николас взял мел и крупно написал: «Т.У.В.А.», обвёл овал. Ниже приписал:

«Не торговая марка — системное название».

И ещё ниже, по памяти:

«дет. партия 0 / С-12 / отд. 17 / лин / 2 ящика + картография Водоканала (Управление)»

Итак, что получается? Аббревиатура так или иначе повторяется на трёх носителях. Вывод очевиден: это не случайность, а ключ к схеме. Какое действие предпринять? Где легче всего перехватить инициативу? Заставить нервничать?

Ответ: логистика противника — то есть погрузочная рампа, в утренний поток. А потом, когда прорвутся — проверить кабинет руководителя загадочного Управления, которое без названия. Вряд ли таких много в «Деодоре».

Подобные «военные» схемы Николас использовал намеренно. Во-первых, он сам служил, пусть и не здесь и не в это время. А во-вторых, любой преступный замысел для него был явно враждебным. Ульфсон проявлял стоическую выдержку и упорно видел мир чёрно-белым, несмотря на то что многие коллеги смирились и с преступностью, и с явными признаками коррупции в высших эшелонах власти.

Для него хорошим или хотя бы терпимым преступником был тот, кто уже отбывал наказание.

Ульфсон потянулся к выключателю лампы, но взгляд зацепился за блик на матовом стекле двери — её он видел в зеркале рядом с вешалкой для одежды. На секунду там мелькнула лысая физиономия. Будто кто-то без шапки прижался к стеклу и посмотрел ему в спину.

Николас обернулся, но коридор за дверью был пуст. Только его собственная тень от лампы, лежавшая на стене, почему-то крупно дрожала.

— Не знаю, кто там теперь, — сказал он в пустоту. — Но идите лесом. У меня дорога одна, и я с неё не сверну.

Тень от лампы замерла. Николас снял плащ, проверил кобуру, забрал со стола схему промзоны и вышел. Ему ещё предстояло вытащить прокурорскую кошку из этой истории. Теперь дознаватель не сомневался, что вытащит — хоть за усы и против её воли, но вытащит.

Глава 11. Мята, крыша, карамель

Дом Вику — это спокойствие. Тепло от камина, шуршание песка в часах, блестящий лак на мебели — всё это было настолько по-домашнему, что хотелось тут же подорваться и самолично издать журнал «Живи спокойно и дыши животом».

К слову, о дыхании. Я попробовала. Втянула воздух — пахнет рисовым чаем и чуть-чуть йодом (привет, пятка). Выдохнула — голова прояснилась, благодать разлилась по телу.

И сразу — неясно.

Дымок от благовония повёл себя странно: пошёл не к форточке, а в сторону. Не по тяге, а против неё, как будто кто-то тянет ленивого до невозможности кота за ус. И песочные часы будто закашлялись — струйка на секунду шелохнулась в сторону от направления «строго вниз».

И тут же всё опять стало «как надо».

— Не как надо, — шепнула я. — Не-не.

Я отставила чашку и насторожилась.

Вику ушла из дома минут сорок назад. «За чаем», сказала она, и добавила, что вернётся через пару часов. Ага, я так и поверила. Даже с учётом несоответствия внешних размеров дома с внутренними, дойти до кухни — две минуты.

В ответ на моё оскорбленное недоверие кицунэ созналась, что идёт «к человеку, который умеет слушать лучше, чем говорить». Кто такой уникум — не сказала, но я поняла, что это про одного волка. Да, я тоже умею читать между строк. Собственно, я и не возражала. Впервые за долгое время мне хотелось остаться одной. Чтобы послушать себя.

Послушала и услышала — не себя.

Это была жёсткая походка на мягких лапах. Пришла тихо и не с кухни (у нас дом кицунэ, на минутку, откуда здесь мята?), и даже не из аптечки. Холодная, как табличка «дышать носом» где-нибудь на полярной станции зимой. Не запах даже — привкус в горле.

Вику говорила, что начинающим путешественникам по Изнанке нужно часто смотреть на себя со стороны. Мол, Изнанка любит зеркала. Я — нет, и никогда не любила. Но сегодня — надо.

Я встала, подошла к лакированной створке щитка — в ней отражалась половина комнаты и половина меня. Половины хватило. В отражении дымок шёл «не туда» ещё заметнее — косая линия к окну. А под окном — шодзи, бумага, столик. Как раз там, где Вику ставит свой свиток «ноль».

Ноль. Лютый по сложности восточный иероглиф, означающий «ничто». Понятия не имею, что он означает для кицунэ. Возможно, «ничто не имеет права заходить в мой дом».

Или что-то ещё, чего я не поняла.

Кицунэ вообще мастер говорить загадками, если начистоту.

«Назови — приручишь».

«Двери в тишину открывает имя».

Я почесала память. Из того, что поняла, выходило только то, что надо найти название тому, к чему ты стремишься. Истинное имя, на которое это «нечто» откликнется, проявит себя в реальности.

— Нить, — сказала я вслух.

Сама удивилась, как просто это прозвучало. Чужое присутствие дрогнуло и обрело запах.

Мята. Кошачья мята, будь она неладна.

Запах был не в носу, а где-то на коже, тонко-тонко, словно меня погладили невидимой иглой. Ха. Дотянулись, значит. Привет, кто вы там.

Я вернулась в свой бублик на татами и встала в стойку, как Вику учила: носки — туда, где «вход», затылок — туда, где «выход». Пальцы — не в кулаки, а расслабить.

«Спокойно, рыжая, не ломай сама себя» — тоже Вику.

Дышать. Раз — два — три. Пауза. Раз — два — три — четыре — пять — шесть — семь. Пауза. Раз — два — три.

Ничего.

Значит, снова. И снова, пока не получится «чего».

На девятой попытке я увидела. Нить приходила… от стекла. Не от зелёного огня, не от щелей, именно от того места, где отражение меняло правое на левое, как портной с выкройками работает. Я потянулась к этому месту взглядом — не к самому стеклу, к пустоте перед ним, как Вику показывала, — и поймала, наконец… Нет, не запах, а намерение. Это как услышать, что сосед на два этажа выше ловит радиоволну — и ты узнаёшь там свою любимую песню. Вроде как не для меня, но и для меня теперь тоже.

Вот только песня была из саундтрека к триллеру.

Потому что чужое намерение было не поглядеть или припугнуть. На этот раз чужак готовился и ждал, когда в доме не будет хозяйки. И… То, что следовало за «и», меня пугало больше, чем заставка к хоррору по ТВ в ночной показ.

Руки сами нашли пояс кимоно. Дурацкий жест — будто затягиваю упрямство на нужной дырке. Глупо. Но помогает же!

— Заноза — в намерение, не в плоть, — сказала Вику вчера. — Не причиняй боли, причиняй сомнение.

Сомнение — это моя профессия, мадам Сенбути. Я тележурналистка: мы ставим сомнения даже в прогноз погоды на ближайшие полчаса. Но заносить их кому-то в голову… Ладно. Не голову — в мысль.

Робко, как в первый раз с велосипедом: «одной ногой… нет, двумя… ты можешь».

Дымок благовония снова качнулся — как стрелка компаса, которая поймала север (или юг — я в этом никогда не разбиралась). Песчинки в часах шуршащим роем дотронулись до стекла и… залипли на миг. Впервые мне стало страшно не от кошек, не от их советов-комитетов, а от того, что я сейчас делаю. Типа: вот прямо сейчас, Рыжая, ты включила небезопасную функцию мироздания.

Спасибо, что предупредили. Вот моя подпись, где тут галочка, и поехали уже!

Где-то со стороны кухни щёлкнуло. Не часы — металл. Я подалась ухом: Вику? Хочется позвать — «Сестрёнка, у меня тут фантомная мята» — а я не позвала. Потому что теперь сама. Как там Вику сказала: «Хватит быть зрителем». Да, кицунэ. Хватит.

Я повернула голову так, чтобы видеть и свиток «ноль», и окно, и своё отражение в щите. Обожаю такие обстоятельства — когда надо видеть всё сразу, а ты — обычная рыжая с одним носом и двумя глазами. Редакторы в такие моменты говорят: «Работаем по факту».

— Работаем, — сказала я себе.

Ещё один «три-семь-три». На вдохе выкинула из головы мусор — чашки, суп, кошелёк, щётку, собственную нерешительность. На длинном семь-выдохе попробовала представить не иглу, нет, а «занозу». Маленькую, как от щепки, но такую, чтобы палец всю ночь помнил. Не в кожу, а в дух — мятный и морозный.

Мир на мгновение стал справа. Не шучу. Как будто кто-то повернул комнату на пару градусов, и все предметы чуть-чуть напряглись, сопротивляясь этому повороту. Дымок повёлся — и струна вздрогнула. В горле у меня кольнуло. Я дернулась — но не вышла из круга. Молодец, Рыжая. Хоть стоять на двух ногах научилась.

— Кому-то щекотно, — сказала я хрипло. — И это не мне.

Ответ пришёл не словами. Будто прилипшая к коже мята (меня уже от одного этого слова мутило, даже не запаха) дёрнулась в припадке. Теперь она тянулась не ровно, а с изломом — как если нить задели рукой, а она не отпружинила, осталась деформированной.

На лестнице скрипнула ступень — и не скрипнула, а лишь подсказала, как может скрипнуть.

Я вздрогнула не от звука — от чужого намерения: кто-то хочет выйти из Изнанки прямо сюда, в чужой дом. Причём без цветов и «здравствуйте, сударыня».

Я посмотрела на дверь — на матовое стекло, где иногда видно тени в коридоре. Пусто. Посмотрела на окно — бумага, шодзи, аккуратные рейки.

Будет прокол реальности, теперь я это знала. Оторвите мне хвост, если я знаю, каким образом это знание пришло в голову.

Но нет, не в мою смену Не допущу, чтобы из-за меня в чужой дом врывались мятные взломщики.

— Давай, Рыжая, — сказала я, почти попав в тембр Сенбути.

Я опустила веки на половину — так мир даже красивее — и на следующем выдохе повела «занозу». Лёгким нажимом, как булавкой по подолу, когда подшиваешь в темноте: не ткнуть, а запомнить.

Мята снова вздрогнула — и на миг ушла в сторону.

Я потащила «занозу» дальше — и в тот же миг где-то внизу соприкоснулись два куска металла. Не случайно. Слишком резко. Слишком точно. Как будто кто-то встал на охрану у двери, которую я только что толкнула.

Или… неважно. Главное, что нить отпрянула, а у меня в висках разлилось тупое «ту-дум», как билом в гонг. Ударило — и отпустило.

Я вдохнула. Слишком глубоко — закружилась голова.

— Не упади, Рыжая, — подсказала я себе голосом Вику. — В Мир Грёз — только на ногах.

Стою. В круге. Ладони тёплые, нос холодный, внутри — мятный привкус и… странная, нелепая радость: у меня получилось сделать что-то, чего ещё вчера я даже не представляла. Как новая кнопка на звукорежиссёрском пульте, только этот пульт внутри меня самой.

Снизу, с улицы, кто-то перестал быть тенью и стал звуком. Сначала шаги — мягкие, без спешки. Потом я увидела в окно, как воробьи на проводах взметнулись и ругнулись на своём. Стало ясно: у подъезда есть «кто-то» и «ещё кто-то». Я не видела — я знала.

Вот и действие — вслед за намерением.

— Ну, — сказала я тихо, — раз уж вы пришли, господа зрители, придётся сыграть для вас сценку.

И здесь я впервые за день по-настоящему обрадовалась, что Вику ушла. Потому что сейчас мне предстоит сделать то, что ей бы точно не понравилось. Но что спасёт её дом. И меня — по возможности.

Я кивнула свитку «ноль» и направилась на выход — к шодзи, к двери, к лестнице… Тихо. Без трюков. Только ноги, только стойка, только дыхание. Я даже забыла, что выбежала в тренировочном кимоно.

Мятная нить дрожала за окном, как струна, которую кто-то упустил и теперь пытается намотать обратно на кулак. Отлично. Пусть выкусывает шип из… в общем, куда он ему там угодил. У меня теперь своя работа.

Дверь-шодзи тихо съехала в сторону с таким благородным звуком, будто я целый день репетировала именно это. Не репетировала. Просто очень старалась не скрипеть. Дом Сенбути любит тишину — я решила не портить ему нервы.

На коврике в прихожей — мягкие тапочки. Рыжие. Ха. Судьба намекает, но размер — на Вику, а не на меня. Хорошо, босиком так босиком. Зато не шуршу. На вешалке — плащи, парочка зонтов. Один — тот самый, из «оружия массового просветления». Я взяла его с собой. Не из-за дождя, а потому что зонт — это трость, палка. Только не говорите никому.

В матовом стекле двери — чисто. А внизу — те самые «кто-то и ещё кто-то». Я всё ещё не видела — просто знала. Нить дрожала недовольно, как струна у музыканта, который опоздал на свой же концерт.

В коридоре пахло полированным деревом и почти ничем. Дом Вику умеет прятать запахи так же ловко, как секреты. Лестница вниз — мягкая, деревянная, ступень с сюрпризом на втором пролёте. Я перепрыгнула её с тренировочной грацией — то есть вообще без грации, но перепрыгнула.

Внизу — две двери. Передняя — на улицу. Здравствуйте, господа зрители. И задняя — во двор-колодец, на засове. Выбор очевиден. Ржавчина вздрогнула в пальцах и обдала ладони запахом старого железа. Я чуть приподняла, чтобы не лязгнуло, толкнула — доски вздохнули, но выпустили.

И я вышла туда, где Фелисбург сушит свою жизнь на верёвках.

Двор-колодец — это театр городской реальности. Мимо праздничного концерта, который показывают по ТВ: бельё вместо кулис, кастрюли вместо оркестра, чужие жизни — руку протяни. Над головой — бельевые верёвки, на них — вся социология соседей: мужские рубахи, детские носки, женские фантазии о том, что в этом сезоне модно. Где-то капает из ведра, где-то шипит пар. Жизнь, как она есть.

Низом прошмыгнула кошка — настоящая, не пард, — глянула на меня с укором: кто это босиком, в кимоно и с зонтом?

«Ах, да это же кицунэ из того дома. Ну, тогда всё нормально».

Я присела за деревянный ящик у стены — скрыться, вдохнуть, проверить мяту. Нить показывала: их в самом деле двое. Оба не спешат. Значит, считают, что я ещё внутри. Отлично, можно идти. Но сначала — вежливость дому.

— Прости, Вику, — шепнула я, прижимаясь лопатками к тёплой стене. — Я вернусь, но лучше — одна, без гостей.

Узкая полоска неба между домами. Справа — пожарная лестница, кованая, с площадками через этаж. Она тоже ржавая, вроде крепкая, только первая площадка на втором этаже. Прямо — калитка в соседний двор. Заперта. Конечно.

Город, будь другом — дай ещё одну пожарную лестницу.

Дал. Справа — родная, рыжая, моя. Я шагнула к ней и замерла: на входе во двор, в проходе под аркой, что-то прошуршало. Мягко, по-кошачьему, но без этой клятой мяты.

«Заноза — в намерение, не в плоть».

Маленький укол — не иглой, мыслью — в сторону шуршания. Чуть-чуть. Чтобы взгляд «чужих» прошёл мимо двора на секунду, как у пассажира поезда, который смотрит в окно и думает о своём.

Секунда иногда бывает бесконечной. Пронесло.

Я поднялась на первую площадку, потом на вторую. Металл тихо отметил моё присутствие — маленький тихий «тинь». Я остановилась — досчитала до трёх — и вслушалась в ответ. Ответа не было. Значит, пока не слышат. Хорошо. На третьей площадке мне захотелось посмотреть вниз. Я и посмотрела.

Там, во входе во двор, темнел силуэт. Длинный плащ, уши прижаты. Второй — в проходе, шире, массивнее — эти двое держали арку, как пара каменных львов опору моста.

Тихо. Рука на поручне — не хватай, скользи. Вес — на мысок.

На четвёртой площадке я обернулась ещё раз — уже аккуратней, через локоть. Первый силуэт вышел из арки в наш двор. Второй остался в проходе. Умные. Один заходит, другой режет путь назад. Молодцы, господа зрители. Из вас вышли бы неплохие постановщики.

Ага, и я — звезда эпизода. Название: «Вверх». Дубль первый и единственный.

Пятая площадка — и люк на чердак. Замок не новый, но честный и потому простой: крючок изнутри. Спасибо, что не засов. Я прикусила язык, поддела крюк спицей зонта (вот зачем зонту быть зонтом, а не палкой), подняла — щелчок показался мне громче, чем телеэфир в рекламный пик. Я замерла.

Внизу кто-то: «Слышал?»

Другой: «Крысы».

Сам ты крыса!

Но всё-таки приятно, когда тебя недооценивают.

Я толкнула люк плечом — и мой нос атаковали запахи пыли, старого дерева, и солнца, законсервированного под стропилами. Протиснулась внутрь, потянула зонт — аккуратно, чтобы не брякнул. Прикрыла люк — не до конца: нужна тропинка назад. На всякий случай.

Чердак — как музей забытых вещей. Стрелы света из щелей, серые балки, круглый глаз слухового окна, как альтернативный взгляд на небо. На полу — картонные коробки, в них наверняка половина детства предыдущих жильцов. Мне — не до них. Мне — к этому самому слуховому окну. Оно — в соседний двор, к следующей лестнице. Привет, город. Я знала, что мы с тобой подружимся.

Я присела у окна, выглянула — там другая крыша, пониже, с цинковым желобом и ещё одной аркой через двор. Отлично. Маршрут есть: окно — желоб — поперечный выступ — следующая лестница — окошко-слухач на другой стороне. Я не летучая лиса, но иногда вспоминаю про акробатику.

Снизу в чердачное пространство поднялся звук — металл о металл. Они нашли лестницу. Значит, у меня — минута, может, две.

Зонт на лямке за спину, ладони — на раму, носок — туда же, раз — и я уже на цинке. А он скользкий, как чужое внимание, если ты в короткой юбке. Пальцы на желобе, пахнет дождём, которого нет, и пылью, которая есть.

Снова Вику:

«Не смотри вниз».

Снизу хлопнул люк. Первый «кто-то» пошёл на чердак.

На площадке у слухового окна я услышала своё любимое — далеко, но слышно — трамвайное «дзынь». Где-то там, за домами, город напоминал, что он живёт сам по себе, а я — всего лишь его часть. Приятная мысль, если честно. Быть частью чего-то большого легче, чем быть кем-то одной.

Я шагнула в свет слухового окна — и на миг остановилась, чтобы посмотреть на себя в стекле. Босая, в тренировочном кимоно, с зонтом за плечом и с глазами, которые, кажется, наконец-то научились смотреть в будущее. Колоритно. Редактор во мне сказал бы: «Берём на заставку».

Снизу скрипнули ступени — уже близко. Я втянула воздух — мята дернулась и ушла чуть в сторону. Отлично. Пора делать третью вещь, которой я вчера не умела: не оглядываться на тех, кто идёт следом. Вперёд — на соседнюю крышу.

Город, если ты ещё друг — самое время. Дай мне накинуть одну-две лестницы — и я тебе всю жизнь буду делать хорошие сюжеты.

Крыши пошли плохо. Я уже перескочила через первый двор, пролезла слухачом на второй и почти вырвалась — впереди виднелась следующая лестница, но за спиной оставались те двое. Ещё три шага — и можно было дышать.

Не вышло.

Мостик над аркой — узкий, влажный, с тонкой бечёвкой поперёк. Я шагнула — нога поехала. Второй шаг — ещё хуже. Внизу — чёрный прямоугольник двора, куда встал мусоровоз. Хорошая цель для тех, кто падает красиво, как в боевиках.

Да, я звезда, вот только не киношная…

— Город, будь другом… — не договорила. Смешно просить лестницу, когда под тобой только воздух.

Я попыталась уйти в сторону — не тренировка, а инстинкт: ужаться, перенести вес. Поздно. Пятка сорвалась, железо холодно ударило в щиколотку, и мир накренился.

И тут меня взяли за ворот — коротко, сухо, как куртку с крючка. Вернули на кромку одним движением. Фигура сзади, не видно, запах — мокрая ткань и металл.

— Не смотри вниз, — сказал кто-то хриплым голосом из тени, спокойно и без интереса.

Я послушалась. Сзади хрустнула доска — тот, кто шёл по моим пятам, встречал свой персональный «сюрприз». Удар, вскрик, тишина. Почти сразу — ещё один шум, я уже не поняла, о чём.

Но кое-кто сегодня точно стал менее самонадеянным.

Люк в соседний чердак был в шаге от меня. Я нырнула туда, как в укрытие под одеяло. За спиной качнулась бечёвка, и на крыше снова стало тихо. Снизу издалека снова звякнул трамвай — будто поддержал: «давай-давай». А может, это звонок на антракт.

Я присела на корточки в пыли, упёрлась лбом в холодную раму и впервые за вечер подумала громко и вслух:

— Спасибо, хриплый. Обещаю: теперь смотрю только вперёд.

Я вытерла ладони, подтянула зонт — и пошла дальше. Хвост ещё висел, но шея держала голову твёрдо. Пока хватит.

Чердак закончился лестницей вниз и коридором, пахнущим пылью, мылом и чужими ужинами. Я выбралась в тёмный подъезд, где лампа под решёткой мигала так, будто ей ночью скучно. Хороший характер, лампа. Мне бы так.

Хвосты отстали. Но остался тот, в кого я всадила занозу — он же и самый настырный. Не видел меня — чувствовал. Мята тянулась тонко и упруго, как леска под рыбой. Леска — моя, но я не рыба.

Внизу — дверь в дворик. Я приоткрыла, заглянула: узкий переулок, один фонарь на столбе, тоже мигает. Каменная крошка под ступнями, слепой угол слева, мусорные баки справа. Трамвайный звонок уже как лейтмотив.

Ладно, Рыжая. Быстро и тихо.

Я вышла и стала у стены под фонарём так, чтобы свет бил мне в лицо. Тот, кто идёт на свет, не видит, что в тени за ним. Мята дрогнула: ужаленный моей занозой уже стоял в дверях подъезда. Секунда — и будет здесь.

«Три-семь-три». Не глубоко — голова и так ватная. На вдохе — убрать всё лишнее. На длинном семь — переставить шип на полшага мимо: пусть пройдёт по инерции.

Фонарь опять мигнул. Мой выдох попал в темноту.

Он вышел — будто вырезанный из асфальта. Высоченный для кота: лысый, морщинистый, в безупречном деловом костюме, на шее — брошь в виде какого-то жука. Все это мелькнуло так быстро, что я не поняла — чем это увидела. Глазами или мыслью.

Кот повернул голову туда, где должна быть «я-в-свете», и пошёл прямо.

А меня там не было.

На миг между миганиями фонаря я соскользнула к стене и в сам собой родившийся «полушаг» ушла под блик — в полоску тени. Никакой боевой техники Вику, никакой красоты — просто шаг в сторону, пока он смотрит сквозь меня (кхм, а не боевая ли это техника Вику?).

Его плечо прошло в ладони от моего. Запах — шерсть, немного недешёвого табака и почему-то пыль пустыни. До сегодня я понятия не имела, как она пахнет — но теперь знаю.

Мята лопнула тишиной. Я чуточку наклонила зонт — не бить, а обозначить границу — и кот, не видя меня, сам откинулся на полступни, чтобы не задеть. Пошёл дальше. Быстро. Уверенно. Вперёд — за фантомом, который ему мерещился в полосе света.

Фонарь снова вспыхнул. Я осталась в тени, как плохая мысль. Он — в свету, как благое намерение. На третьем шаге спохватился. Потащил носом назад — мята дернулась, попыталась вернуться. Но поздно — нить порвалась.

Верзила срезал угол, вышел к бакам, оглянулся уже там — и потерял меня окончательно. Мятная нить в бессилии помоталась по ветру, потом стянулась узлом и… сменила запах. Холодная свежесть превратилась в терпкую пыль, почему-то с оттенком палёной карамели. Кто-то по ту сторону Изнанки раздражённо дёрнул леску, обрывая завязшую в грунте блесну.

— Приятного аппетита, Мятный господин, — сказала я тихо. — Сегодня ужин без десерта.

Я скользнула в боковую дверь, над которой висела эмалевая дощечка «Прачечная». Внутри было тепло и влажно, как и должно быть в прачечной. Женщина у котла посмотрела на меня без удивления — видимо, видела и не такое. Ах ну да, здесь Вику рядом живёт…

Я кивнула и, не задерживаясь, прошла насквозь — к чёрному ходу. На пороге остановилась, прислушалась. Мяты не было, горькая карамель — истлевала. Переулок снаружи остыл от погони, превратился просто в переулок.

Я прислонилась к стене, сосчитала мигание фонаря до трёх и спрятала дрожь в коленях под привычной бодростью в голосе:

— Всё хорошо, Рокси. Хвост срезан, и это не твой хвост.

Вынув из кармана кимоно карамельку — ту самую, что Вику сунула на случай гипогликемии, — я подумала: ну смешно же. Жжёная карамель в горле и жжёная карамель на языке. Совпадение? Не думаю.

Пошла слюна, пошла глюкоза — мир вернулся на место.

Пора уходить. Пока город — друг. Пока звякает трамвай. Пока леска с той стороны путается в собственных узлах.

И пока я не забыла, каково это — жить в полный вкус.

Дом Вику встретил тишиной, как будто ничего не случилось. Я тихо закрыла засов задней двери и, прежде чем идти наверх, подняла глаза, глянув в окно.

На фронтоне напротив шевельнулась чёрная тень, на секунду обозначилась и пропала. Мне почему-то показалось, что встреча с Хриплым на крыше — не первое наше с ним знакомство. Теперь бы ещё понять, что делать с этим «показалось».

В гостиной всё было на местах: зелёный огонь, свиток с иероглифом, песочные часы. Я подошла к шодзи, приоткрыла — в проёме виден флюгер на крыше: лиса с хвостом по ветру.

Флюгер отдыхал, не двигаясь. И правильно делал. Мне бы тоже не помешало.

Карамелька от Вику перекочевала за щёку. Жжёный сахар сделал то, что умеет лучше всех: вернул мир на место. Я села на татами, прислонилась к стене, приковала взгляд к зелёному огню. Тишина дома шумела очень тихо, почти призрачно — как море в раковине. Известно, что в ракушках нет моря, там лишь наши о нём воспоминания.

— Я вернулась, — сказала я дому. — И, кажется, не зря.

Список на вечер сложился сам: дождаться Вику; рассказать о случившемся, возгордиться своими умениями, но главное — вопрос ребром.

Кто такой Мятный господин?

Здесь поможет только кицунэ, потому что у меня ответа не было.

Я прикрыла глаза на секунду и улыбнулась: жить в полный вкус — это когда под щекой карамель, в окне — хвост лисы, а у тебя — наконец-то вопрос, который стоит задать вслух.

Как пришла Вику — я уже не запомнила, уснула. Слава Создателю, без приключений и путешествий по Изнанке.

Глава 12. Мораторий

Ресторан «Туманность» мерцал, как положено галактике, пусть и под стеклянным куполом: бархатный свет, серебряные дорожки, музыка, которая умеет не мешать разговорам. Столик у окна — тот самый, что «для членов клуба и выше». На льду в ведерке скучал шампанский дома с фамильной этикеткой. Официанты были безымянны и невидимы — то есть идеальны.

Первым пришёл Зикенберг. Пард средних лет, среднего роста, светлый костюм, тёплый галстук, невозмутимая улыбка служебной тайны на усталом, но дружелюбном лице.

— Господин Небулоси, — произнёс он, когда второй собеседник сел напротив.

Тоже пард, невысокий, тонкий. Сказать тощий — нельзя, потому что ни следа болезненности в поджарой фигуре нет. Наоборот: молодость, хорошая форма и огромный заряд энергии… в потенциальной форме. На людях же — расслабленность, соседствующая с безмятежностью. И лень в движениях и словах как форма сокрытия запредельного снобизма.

— Благодарю, что нашли окно в столь насыщенном графике, — продолжил Зикенберг.

Небулоси не потратил на приветствие даже взгляда. Снял перчатки. Положил на стол аккуратную визитку-держатель. Помолчал.

— Тут неплохая кухня, — сказал он наконец. — Надеюсь, ваша повестка соответствует.

Голос — сухой, без мурчания. Между словами — паузы, как ступени.

— Повестка, — любезно подхватил Зикенберг, — увы, общая. Ситуация с журналисткой зашла в, скажем так, методологический тупик. Все знают, что все знают, что все знают… Вы понимаете.

Молчание Небулоси было таким длинным, что со стороны пард виделся просто уснувшим. С открытыми глазами.

— Господин Небулоси? — подал голос собеседник.

— Понимаю, — худой пард кивнул. — Нет прецедентов. Значит, нет протокола.

— И это угрожает стабильности, — ещё более любезно подтвердил Зикенберг. — Политической. И экономической. Иной раз они совпадают до смешения.

Небулоси отставил бокал, не пригубив шампанского.

— Предлагаете. Держать в тени. Пока не ясно, что это. И откуда.

— Именно, — кивнул Зикенберг. — Наши версии любопытны, но равны нулю по полезности. Мы видим сигналы, не видим контура. А контур, между тем, рисует не Комитет и не Госсовет.

— Кто-то третий, — тихо сказал Небулоси, впервые за разговор без паузы. И без вопроса.

— Именно, — мягко произнёс Зикенберг. — И если этот третий управляет инструментом по имени…

— Имена не важны.

Ладонь Небулоси лениво поднялась и снова упала на стол.

— Хорошо, — Зикенберг улыбнулся. — Если этот третий управляет или, как минимум, влияет на инструмент, — нам, как это ни странно, придётся сотрудничать. Временно. Чтобы ограничить третьего, а не друг друга, разумеется.

Небулоси посмотрел поверх плеча собеседника — как через прицел.

— Условия.

— Конфиденциальность. Полный режим тишины. На период расследования доступ к Изнанке — под мораторием. Для всех. И для вас, и для нас. Бессрочным — де-юре. По факту — до выяснения причины появления способностей журналистки. Контроль — двусторонний. Каналы транзита — закрываем. Медиумы — сняты. Исключений — никому.

— Кураторские окна?

— Закрываются, не поверите, — с сарказмом отозвался Зикенберг. — Я уже закрыл. Мы умеем подавать пример.

— Санкции за нарушения?

Зикенберг поморщился.

— Пока отложим форму, — сказал он. — Но будет болезненно для нарушителя.

В голосе Зикенберга мелькнуло почти что веселье, и он добавил:

— Скажем так: ни один прайд не захочет оказаться первым, кто проверит их на себе.

Небулоси кивнул. Дважды. Неторопливо.

— Принято. На время.

— Благодарю, — завершил Зикенберг. — С вашего позволения контакты оставим на уровне нас двоих. Любые обнаруженные следы третьего — немедленно в общую корзину.

Дождавшись кивка Небулоси, продолжил:

— Рок… — Зикенберг запнулся, будто язык прилип к нёбу. — Журналистка — под молчаливым наблюдением, без вмешательств и задержаний.

— Пока, — отрезал Небулоси.

То ли комментарием к предложению, то ли попрощался. Судя по скучающему виду и отодвинутому в глубину зала взгляду — второе.

Советник Госсовета встал первым. Прошёл к выходу, принял плащ от гардеробщика и вышел на улицу. Там его уже ждала неброская корпоративная машина цвета дождя на асфальте. Дверь захлопнулась без звука, электромобиль тихо отчалил и растворился в потоке.

Небулоси дотронулся пальцем до холодного стекла бокала. Потом провёл по краю — как по лезвию. К напитку так и не притронулся. Затем поднялся, не бросив на стол ни одной монеты, и вышел в вечер, где через несколько секунд зарычал двигатель спортивного болида на газовом ходу. Потом машина разорвала вечер диким воем прожорливого турбомотора.

В «Туманности» снова стало слышно музыку. Официант, у которого едва заметно дёргалось веко и который знал личности обоих гостей, позволил себе непозволительно вольную реплику:

— А теперь, господа, ждём наплыва очень раздражённых пардов всех семей и прайдов…

И, увидев недоумение коллег, пояснил:

— Оно всегда так, когда эти двое встречаются.

***

Как почти все в Комитете, кабинет Лео был тёплым и тихим. Лампа под зелёным абажуром — но не такая казённая, как у бюрократов, конечно, а дорогая, статусная. Ровная поверхность стола, закрытый часофон — серийной модели, но мощный и с большой памятью. Лео сидел чуть в стороне от света, как будто слух для него важнее зрения. Чисто канидская черта, к слову, но кот не считал зазорным перенимать у клыкастых любые эффективные приёмы. Поэтому, даже имея кошачьи глаза, слух себе тренировал основательно.

Основательно — это вообще почти обо всём, что делал Марцокки, когда позволяли ресурсы.

Но сейчас он слушал пантера невнимательно, словно присутствуя не полностью.

— Основное задание получил, — сказал Бахир. — Маршрут проработан. Окна — есть. Готов выполнить в ближайшие сутки.

— Прекрасно, — бархатно отозвался Марцокки. — Что-то ещё?

Голос — вежливый, почти рассеянный. Пальцы неспешно перелистнули пустую страницу блокнота. Недавно он узнал, что большие дяди из Комитета и Госсовета совместно решили заблокировать выход в Изнанку для всех кошек города. Информация — лично от Небулоси.

Ставки упали на дно — и Лео позволил себе это показать.

— Был побочный инцидент, — добавил Бахир. — На крышах. Лисица сорвалась на мостке. Вернул на кромку. Двоих, что шли за ней, уложил. Третий… был. Почуял я его. Но не нашёл.

— Разумеется, не нашёл, — мягко поправил Лео, чуть кивнув. — Изнанка заблокирована коллегиальным решением Госсовета и Комитета. Кто бы ни следил за лисой через медиума, полной картины он бы не получил.

Пантер едва заметно повёл плечом.

— Не в медиумах дело. Он был. Сам. И — это главное, — лисица его увидела. И обманула. Без контакта. Просто шагнула в тень так, что он прошёл мимо. А чуть не коснулся. Я так не смог бы.

Листочки блокнота под пальцами Лео замерли. Пауза. Когда он заговорил, бархат голоса иссох почти до шипения:

— Детали. Конкретно, как всё было.

Пантер снова дёрнул плечом.

— Да просто всё. Мостик над аркой. Влажно. Ноги скользят. Она сорвалась. Я предвидел, метнулся и вернул. Дальше я ушёл. Сбросил с крыши двух котов. Третий — внизу, навстречу лисе. Та — под фонарь. Между миганиями лампы растворилась в тени. Третий прошёл мимо, хотя должен был видеть. Не видел. Потом — дёрнулся. Поздно, лиса ушла. Даже я не понял, как.

— Без рывка, — уточнил Лео.

— Без. Не силой и не скоростью. Я бы с крыши заметил.

Вежливое рассеяние исчезло. Лео откинулся, взглянул на пантера тем взглядом, которым считают фишки перед последней сдачей.

— Это важная деталь, — произнёс он неторопливо. — Значит, Роксана не только входит туда, куда не должна… она начинает действовать там, где её не ждут. И без наших протоколов.

— Да, — сухо сказал Бахир. И, после короткой паузы, непривычно для себя добавил: — Это нужно донести всем, кому положено.

— Ты уже донёс, — вежливо улыбнулся Лео. — Мне. Дальше я сам.

— Я понял.

Пантер не опустил взгляд. Просто отметил про себя, что «я сам» бывает разным. И что на этот раз у «я сам» может быть несколько разных «я». Но это послание с лица черного пантера не смог считать даже прирождённый игрок Лео Марцокки.

— По основному — сегодня, — продолжил Лео уже оперативно. — Работаешь по графику. Лисицу не трогаем. Наблюдение — без контакта, и только если будет возможность. Если «кто-то» из твоих… котов появится ещё — фиксируй, сам не лезь.

— Принято, — сказал Бахир.

— Отдыхай до сигнала, Безродный, — бархат голоса Лео вернулся на место. — И… спасибо за поддержку на крыше. Это, знаешь ли, была хорошая игра.

Пантер кивнул. Развернулся к двери — и на полшага задержался.

— Двоим, что шли за ней, — отчеканил он без запинки, — понадобится новая жизнь.

— Прекрасно, — сказал Лео уже без улыбки. — Пусть у нас будет меньше анонимов.

Дверь закрылась тихо. Марцокки остался наедине с лампой и тишиной. Щелчок — пауза — другой кот: взгляд снова стал жёстким.

Он поднял трубку. Набрал номер. Гудки. Пусто. Потом чужой голос:

— Шеф вне связи, — вежливо, но с ледком.

— Где? — выдохнул Лео, и в этом слове уже не было вежливости, только ледяная пружина под кожей.

— Не могу сказать, — ответил голос.

Лео положил трубку. Медленно. Как будто боялся, что резкий звук спугнёт мысль.

Он снова перелистал блокнот. Палец скользил по строкам, не задерживаясь. Лео уже тянулся к телефону — но тот зазвенел первым.

Трубку к уху.

Голос из тех, что говорят «от лица». Вежливый, ровный:

— Для господина Марцокки. Сообщение от его лучшего партнера по игре.

Лео мгновенно понял, откуда звонок. Прокуратура.

Бархат голоса Лео стал мягким, дальше некуда:

— Слушаю.

— К вашему сведению. Мы получили локацию склада того, что нельзя уничтожить и нельзя показывать, — сообщил голос. — Отправили вам курьером.

— Источник? — спросил Лео.

— Вне протокола. Пока можем сказать, что наш агент успела — до. Или уже после — но отправила оттуда.

Пауза, едва слышный щелчок в линии — и тишина. Абонент оборвался сам, как делают те, у кого работа — не оставлять следов.

Лео положил трубку. Набрал другой номер — общий Комитета.

— Для меня приходила почта без обратного? — спросил он холодно и без прелюдий.

— Да, — сухо подтвердили на вахте. — Конверт без марки, без подписи. Мы отложили в «разобрать потом».

— «Потом» — это сейчас, — сказал Лео. — Немедленная доставка. На мой стол. Время пошло.

Пять минут тишины — как пять узких пауз между ходами. Открылась дверь, шмыгнула вышколенная прислуга, на стол лёг белый прямоугольник. Снова дверь, и тишина. Марцокки взял прямоугольник в руки.

Конверт простой, серый, склейка канцелярским клеем. Внутри — карточка, вырванная из блокнота. Адрес — без пояснений. Под адресом — коряво, явно второю рукой: «С‑12». И одно слово внизу, простым карандашом: «голоса».

Лео посмотрел на карточку так, как смотрят на ставку, которая уже сыграла, но выигрыша пока не видно. Положил рядом с часофоном.

Не успел собрать в уме картинку, как телефон снова дернулся — новый звонок.

Там другой голос: не взволнованный, но спешащий поделиться.

— Со склада «Деодор» поступило сообщение — несчастный случай, возгорание, уничтожена партия продукции. Ликвидировано.

Лео положил трубку и усмехнулся.

Нет, Игра не затормозила. Просто перешла за другой стол.

«Ваш инструмент слишком быстрый, господин прокурор», — лениво хмыкнул Лео, снова поднял трубку и набрал номер. Когда соединили, приказал:

— Для пантера. Сообщение дословно: «Ускоряйся. Нас обходят. Маршрут — получишь курьером. Скорее всего, архив голосовых записей. Забрать максимальное количество данных. Выход — немедленно».

Щелчок. Пауза. Тишина. Как перед финальной раздачей.

Лео откинулся на спинку кресла. Он улыбался так, как обычно улыбается тот, кто ещё не знает результата игры. А с Лео такое бывает редко.

***

Лобби-бар гостиницы для гольфистов снова притворялся ночной гостиной респектабельного поместья: приглушённый свет, ковёр, и официант, которого не существует — но он всегда рядом.

Николас сел напротив Вику.

— Как здоровье? — поинтересовался полицейский.

— За мной поставили медиума, — сказала Вику, игнорируя вопрос. — Госсовет. Это не то, о чём мы договаривались, Николас.

— Уверена, что это Госсовет?

— А что, есть варианты? — брови лисы вскинулись. — Наемных кошек Комитета я уж точно учую. А тут — серьёзный медиум, и аккуратный к тому же. Кто ещё?

Николас вздохнул.

— Я не торгуюсь с Госсоветом, — устало ответил он. — И медиумов не запускаю.

— Тогда выбирай, — голос Вику звучал спокойно, но жёстко. — Либо я официально в твоей команде, либо договариваюсь с Госсоветом сама. Для тебя это будет некрасиво. Для Роксаны — просто плохо.

Он выдержал её взгляд. Она не блефовала. И не шантажировала — просто называла цену.

— Хорошо, — сказал он. — Получишь полный доступ.

Коротко, без украшений, Николас изложил ход расследования: похищение Китти, гадалка в больнице, «Деодор», карт-бланш, Склад-12, протоколы досмотра, свидетели, попытка подчистить хвосты — включая пожар в доме мыши и экстренную зачистку склада.

Вику слушала так, как умеют единицы — не перебивая, но меткими комментариями и уточнениями облегчая Николасу речь.

— Ничего себе у вас праздник.

— Да, только билеты дорогие.

— То есть всё снова началось с кошки, верно?

Николас кивнул.

— Двух, — уточнил он. — Гадалка и прокурорская падчерица.

— И почему я не осталась на Львиных островах? — усмехнулась кицунэ, но несерьёзно.

— Потому, что…

— Молчи — ладонь лисы негромко хлопнула по столешнице. — Я думаю.

— Хорошая привычка, — не удержался от шпильки Николас и добавил уже серьёзно: — Я этим последние два дня только и занимаюсь. Скоро обдумаюсь.

Кицунэ ритмично постукивала пальцами по столу, и только тут Николас заметил, что её маникюр повторяет таковой у журналистки. Видимо, остался с той самой ночной подмены. Иногда лисы-оборотни не полностью возвращаются в свою шкуру. Оставляют себе… сувениры.

— Где образец шампуня? — спросила Вику.

— На экспертизе, — машинально ответил Николас. — Полный объём изъятого.

Повисла пауза.

— Весь объём? — уточнила Вику.

— Да. А что?

Она взяла его за рукав. Не больно. Но так, что он перестал дышать на секунду.

— Ты ребёнок, — сказала кицунэ тихо. — Кто же оставляет такие улики экспертам? Даже своим. Даже в Управлении.

Николас уже бежал к телефону у барной стойки.

— Дежурка, соедините с кримлабой.

Пауза. Щёлчок. Другой голос, взвинченный:

— В лаборатории взрыв. Повреждение оборудования критическое. Химик… зайц… Хиннес… тяжёлый, увезли в госпиталь. Доступ закрыт.

Там было что-то ещё, но Николас уже положил трубку.

Вернулся за столик. Они с Вику смотрели друг на друга одинаковыми взглядами: «подтверждено».

— Моя ошибка, — признал Николас. — После химшашки в квартире журналистки мог бы и догадаться, что игра по-крупному.

— Так и под подозрением — крупняк, верно?

Николас согласился.

Химический концерн-монополист — это не аптека на углу. Тут большие интересы. Николас поднял взгляд на лисицу:

— Ты по-прежнему хочешь в дело? — спросил он.

— Теперь больше, чем когда-либо.

Глаза кицунэ зло прищурились.

— Не люблю кошачью вонь. А она тут ещё и под химией.

Николас усмехнулся. Да, дело пахло не только кошками.

— Я — в госпиталь, — сказала Вику. — К твоему химику. Он видел то, чего мы уже не увидим.

— Если он сможет тебе это рассказать.

— У меня свои способы, волк. Ты — к своим?

Николас подтвердил движением головы.

— Да. Посмотрю, что ещё можно поднять. Записи, допуски, кто входил-выходил, копии протоколов. Точно парды-федералы пожалуют, но у меня пока ещё карт-бланш. Постараюсь к ним подклеиться.

Они поднялись почти одновременно. Вику, по пути к двери, бросила через плечо:

— Роксана побудет у меня ещё пару дней. Потом — сама.

— Согласен, — сказал Николас.

На ходу, уже в коридоре, мысль ударила полицейского чётко, как печать по бумаге:

«Значит, вот каким образом к нам в Управление попадёт кошка…»

***

Сумерки. Двор промзоны. Фоноархив №2 «промышленные исследования» — серый куб, две двери: служебная и погрузочная. Окно — узкая полоска под потолком. Время — узкое: смена ушла, охрана пьёт чай в бытовке.

Вход — сбоку, через лоток пневмопочты. Пальцы — на металл, вес — на плечо. Ригель — вниз. Лёгкое движение — и чёрный, как безлунная ночь, пантер оказывается внутри.

Коридор — короткий. Комната — длинная. Ряды стеллажей, холодный свет. На нижних полках — коробки. На верхних — катушки. Маркировка трафаретом: Т.У.В.А. Числом — дюжина. Семь — в мешок. Остальные пять — в руки.

Казалось бы, что может быть проще? Как украсть конфетку у ребёнка. Ни одна корпорация не рискнёт подойти к рубежу, который закрывает доступ туда, куда нельзя никому.

Но — не сегодня. Сегодня всё иначе.

Шаги справа. Неправильные. Не охрана: не шаркают. Дышат ртом.

В нос — запах, которого не должно быть. Горелая сладость из окисленного ствола. Порох. В городе — такого нет и не было. И не будет, пока стоит Федерация. Потому что порох — это из других времён. Из первых стычек Империи и Кланов, которых поддерживали из-за океана коты-предатели. Но недолго: обе стороны наложили на огнестрел вето ещё в начале конфликта. «Не по-кошачьи», — сказали тогда. Нет гордости умереть от куска свинца в затылок.

А здесь — есть. И порох, и свинец. Без гордости.

Нос пантера, пусть и острый, всё же не нос канида. Но вонь струилась такой плотной волной, что опознать врага было невозможно только слепому.

«Золотые».

Понимание пришло без эмоций. Бензин, дешёвый одеколон, отбеливатель, золото на резце, вонь изо рта. Шакалы-изгои. Любят нарушать договорённости других. Им до кошачьей гордости — как пешком до солнца.

Голос из тени:

— Сложи лапы, кошка.

Бахир не верил, что будет предупреждение. И потому успел сдвинуться с траектории до выстрела.

Щелчок. Непривычный. Без предостережений. Вспышка — белая. Удар — металлический. Звук рвёт комнату.

Ещё несколько выстрелов. Уши кричат от боли, глаза сами закрываются — но лишь на миг, чтобы не потерять картину.

Пуля — по металлу полки. Рикошет — по стеклу. Осколки — в мех. В плечо — что-то горячее. Вдох становится короче.

Не геройствовать.

Гордость и героизм — это то, из-за чего развалилась Империя. Просто работать.

Катушки — вниз. Мешок — по полу. Свет — за спину. Угол — к стойке. Первый — ближе. Низом. Резко. Колено — в рёбра. Лицом — в пол. Без лишнего.

Второй стреляет — мимо. Пуля — в дерево. Ствол — старый, тяжёлый, заокеанской модели. Ну конечно.

Третий — слева. Держит вход. Ждёт. Умный.

Рывок — к стойке. Удар плечом. Стойка валится на Третьего. Металл — скрип, потом падение. Шакал шебуршится под железом. Выдох.

Плечо жжёт. Бок — тоже. Кровь тёплая, родная. Драться дальше — долго — нельзя. Время ушло.

Пантер берёт с собой одну катушку — первую попавшуюся. Остальные — не унести.

Свет — рубильник — темнота.

Цельтесь теперь, песье отродье.

Тьма — это про пантеров. Они в ней — как вода в воде. Гвардия Императора держала страх ночи столетиями именно так: чёрный на чёрном, шаг там, где его нет, бесшумное дыхание тени. Ночью — непобедимы. До тех пор, пока не придумали сон.

Но сейчас — не Гвардия. Один против троих. Зато — сумерки. Свои.

Бахир уходил тенью. Не быстро — быстро почти всегда шумно. Щель между полкой и стеной. Поток воздуха между щелью и дверью. Шаг — и улица. Так и только так. Не прячься во тьме — стань ею.

Ушиглазанос!

Ещё выстрел.

Пуля — ещё одна — на уровне уха. Ухо — цело, хоть и оглушено. В дверь — плечом. Свежий воздух пахнет мусором и грозой. Но он прекрасен — потому что это воздух зарождающейся ночи.

Двор — сумрачно. Стена близко. Дальше — проще: лестница, скоба. Но не вверх, а вниз, в канаву. Вниз — всегда лучше. Враг думает: «с дерева и на дерево». А ты — умеешь крысой.

Канава мокрая. Камень скользкий. Но когти держат. Вода, холод, минус следы. Тихо. Тень глушит дыхание. Наверху — ругань: «Он ушёл»

Да. Он ушёл.

Бок — липкий. Плечо — всё хуже. Катушка — под курткой, у груди. Остальные не унёс. Обидно. Больно. Но жив.

Он вернулся в Комитет, когда на вахту встали ночные сторожа. Дежурный встретил без улыбки, но узнал. Посмотрел поверх очков:

— Лео уехал. Сказал ждать.

Да, конечно. Надо ждать.

Бахир прошёл в свою крохотную комнатушку, сел, прижал к ране тампон из аптечки. Перевязка — оттуда же. Пока держится. На сегодня — хватит.

Время — медленное. Тишина — густая. Запах лампы — светлый, как у детства, которого у Бахира не было.

Катушка — на стол. Магнитофон — старый, но чистый. Провод — в гнездо. Щелчок. Шум ленты — мягкий шелест.

Голоса нет. Сначала — только номера. Потом — шорох бумаг. Потом — фраза.

Одной фразы хватило.

Это не складская опись. Это — что-то другое. Что-то, что нельзя нести «как обычно». И уж точно — нельзя нести в Комитет. Да что там — их даже близко к этому подпускать нельзя.

Пантер смотал катушку. Аккуратно. Быстро. Мех лип к окровавленной повязке.

Ключ. Дверь. Коридор. Ночь. Дежурный — зевает, не видит. И не должен. Дверь — ход в свободу без звука.

На улице. Такси — хоть бы и первое. Хвост — не сегодня. Хвосты сегодня кончились. Тут намечается рубилово поперёк торса. Как в лучшие годы Империи.

— Куда? — спрашивает водитель, опасливо глядя в зеркало на тёмную фигуру.

Из-под куртки здоровяка капает темным. Водитель готов везти его на край света бесплатно. Но фигура произносит нечто немыслимое для чёрного пантера:

— В поместье Семьи Императора. Двойной счётчик.

Водитель вздыхает. Но уже без страха. Включает. Машина трогается.

Глава 13. Они договорились

Распахнутые двери приёмного открыли не показуху, а работу. Медсестры толкали столики с оборудованием, санитары драили полы, врачи ходили с пухлыми папками — историями болезней. И никто не задался вопросом, что делает гражданский на территории, где вход и выход — под запись. Хотя бы в приёмном покое, где посторонние, конечно, не редкость, но дальше комнаты ожидания их не пускают.

Вику задержалась там всего на минуту — чтобы заглянуть в уборную и за несколько секунд набросить на себя личину пожилого лиса-врача. Лиса — потому что просто. Врача — чтобы никто из других специалистов не попросил помочь с какой-нибудь ерундой. Пожилого — чтобы никто не докучал почтенному эскулапу просьбой о консультации… или ещё чем-то подобным.

Она шла, как всегда, когда накидывала чужое лицо — не быстро и не медленно. Того же эффекта могла бы добиться и маской «ноль»: никаких эмоций, никакой цели, только забота — не мешать, даже если надо. Но сегодня даже простые операции с Изнанкой давались с трудом. Поэтому кицунэ пришлось использовать другой дар — природный. Он работал везде и всегда, но требовал собственной энергии, а не заимствованной. Под таким грузом не набегаешься.

Охранник-кот у входа в реанимацию, заметив Вику, поднялся с табурета.

— К пациенту Хиннесу, — опередила его кицунэ, махнув тощей папочкой с «историей болезни».

— Доступ ограничен, господин врач.

— Конечно, — Вику изобразила лёгкое удивление. — Я его и ввёл. Читать умеете, фелис?

Она ткнула в табличку на лацкане. Там, по сути, ничего не было — просто пустой бланк. Но коту она должна была сказать: перед ним как минимум заместитель главврача.

Тот сощурился, но зацепиться не за что. Вику прошла. Первый рубеж был пройден.

Сестра-крольчиха у палаты сказала «нельзя», как и положено. Вику кивнула «можно» — так, чтобы медсестра сама услышала это слово. Через шаг добавила в голос тёплую интонацию:

— Мне нужно. Я быстро. Если кто спросит — вы всё сделали правильно.

Иногда это работает лучше удостоверений.

Палата оказалась полутёмной. Заяц лежал, как лежат все после термо-баротравмы: кожа серее меха, дыхание неглубокое, глаза — под повязками. На стойке — капельница, сбоку — самописец с медленно текущей лентой. Хорошо, что палата была обычной, без постоянного визуального контроля. Никто не увидит почтенного врача там, где его быть не должно.

Вику подошла к кровати, коснулась металлического поручня. Дышала ровно, спокойно. Не юная посвящённая — ей не нужно считать «три-семь-три». Настроиться на больного она могла усилием воли. Главное — синхронизировать дыхание с его.

— Хиннес, — сказала она шёпотом, как будто звала спящего ребёнка. — Вы в безопасности. На две минуты. Дышите со мной.

Пальцы нашли пульс на запястье: слабый, но ровный. Хорошо. Входить к нему она не станет — нельзя, да и не получится, пока проблемы с доступом в Изнанку.

— Я от Ника. Вы помните, кто такой Николас Ульфсон?

Хиннес медленно кивнул.

— Расскажите мне… не всё, — попросила Вику. — Только самое простое. Что было не на месте.

Пауза. Он не обязан отвечать. Но иногда получается заглянуть в душу без усилий — если с той стороны хотят поделиться. Особенно если человек искренне работает и искренне хочет помочь.

К счастью, оба условия совпали. Хиннес был ценным сотрудником. И, возможно, хорошим другом.

— Я… — дрогнули губы. — Только начал…

— Я поняла, — мягко сказала Вику. — Дальше?

— Спектрограф… ленту в проявку… потом пришёл.

— Ответ?

— Нет, потом… пришёл он.

Пауза. Заяц сглотнул. Вику не торопила. Она чувствовала его дыхание — через своё.

— Пард, — продолжил он. — Сказал, забирает вещдоки… и дело тоже.

— Он сказал, от кого пришёл?

— Нет… Сначала нет.

Теперь пауза затянулась. Вику почувствовала: пульс падает, дыхание учащается, становится прерывистым.

— Потом заметил… он оставил, а я ему…

Хиннес задышал часто, почти панически. Вику решила прервать. Но в тот момент, когда она уже отступила от кровати, ладонь зайца вдруг сжала её руку.

— Чемодан… серый, у входа… Я пытался поднять… тяжёлый… выбежал, чтобы крикнуть… потом… не помню.

Вику наклонилась ближе. Голос — тише шёпота:

— Вы спросили, от кого он?

— Спросил, — едва шевельнули губы. — Он… рассмеялся. Зло. Сказал: «А от Нока». И ушёл.

Точка. Этого хватало, чтобы сложить картину: флакон — вынесли, «серый чемодан» оставили у двери, Хиннес не смог его сдвинуть, выбежал окликнуть парда — и выжил только потому, что в момент взрыва уже оказался в коридоре. Воистину — заячьи ноги спасли.

— Этого достаточно, — сказала Вику. — Дальше — не сейчас. Дышите спокойно.

Она отпустила его руку, поправила одеяло, проверила зажим на капельнице — жесты, больше свойственные медсестре, чем седому врачу. У двери задержалась на полшага:

— Если к вам зайдут и начнут задавать одни и те же вопросы — нажмите звонок дважды. Медленно. Это для меня. Я приду, где бы ни была. Или пришлю помощь.

Он не ответил. Но пальцы чуть дрогнули. Договорились.

У сестринского поста Вику отметила в журнале: «посещение — 2 мин., врач-консультант» — и только после этого позвонила Николасу с телефона у выхода.

Трубку подняли на первом гудке.

— Говори.

— Факты следующие, — начала она. — Первый: лента со спектрографа отправлена в проявку до взрыва. Значит, результаты есть — у вас в Управлении. Второй: некий пард забрал флакон и, возможно, дело. Третий: он же оставил у двери серый чемодан. Хиннес не смог его поднять, выбежал окликнуть — и в этот момент рвануло. Выжил только потому, что был уже в коридоре. И четвёртый: на вопрос «от кого» — ответ: «а от Нока». С усмешкой. Зло.

Тишина на линии била в уши.

— Принял, — наконец сказал Николас. — Ленту подниму немедленно. По Ноку — ясно. Держись у палаты, Хиннеса нужно беречь. Я буду в госпитале минут через десять. С надёжными ребятами.

— Лучше семь, — ответила Вику и отключилась.

Возвращаясь к двери, она поймала в отражении стекла своё лицо — спокойное, неприметное, совсем немолодое. Самое то. Присела на кушетку у стены, так чтобы видеть и дверь палаты, и начало коридора.

До приезда Николаса с надёжными ребятами оставалось не так много времени. Она хотела потратить его с умом.

Сначала вынула из кармана гладкий камешек и положила на батарею отопления за кушеткой. Маленький «якорь» на воздух. Если кто-то попробует использовать Изнанку — камешек даст знать. В другом кармане у Вику — такой же. Он кольнёт сознание.

Второе действие требовало убрать с поста медсестру. Это было сложнее. Пришлось изрядно напрячься, чтобы убедить крольчиху, что одному из пациентов в дальней палате срочно нужно внимание. Пока сестры не было, кицунэ подошла к сигнальной шине на стене, нашла провод от тревожного звонка Хиннеса, вынула из кармана металлическую шпильку и подсунула её под линию. Схема — как с камнем. Пойдёт ток — вторая шпилька, что осталась в прическе, даст напряжение.

Только куда её теперь деть?

Была бы лисичкой — воткнула бы, как обычно, в пучок на затылке. Чтобы искорка в голову. Но сейчас она — седой врач, да ещё и мужчина. Недолго думая, Сенбути сунула шпильку за щеку. В надежде, что звонки в больницах не работают от высокого напряжения, она уселась обратно на кушетку и стала ждать Николаса.

***

Воскресенье — не лучший день для чудес. Зато отличный — для ответственности. Курцпоинта нет, телефон дежурки сипит «выехал по делам». Какие еще дела, если в центральном полицейском офисе бомбы взрывают? Оставалось думать, что это бюрократический ляп, и Курцпоинт уже мчит сюда на всех парах. Другие сотрудники уже подтягиваются, но это только начало того кошмара, что тут разыграется ночью.

Но все это не отменяет отсутствия Курцпоинта. А время дорого. Значит, решения здесь и сейчас — на Ульфсоне. Благо возможность такая есть.

Николас засел за телефон. На ближайшие несколько часов он будет его лучшим другом и, можно сказать, интимным собеседником — чего только не услышит в трубку, в сантиметре от губ дознавателя.

Волк набрал волколака. Домашний номер — знал по памяти.

— Курильский, — сказал он, не здороваясь. — Собираешь группу и едешь в городскую клинику. Пациент Хиннес. Главный — ты.

— Главный пациент? — пробасила трубка, совсем не интимно.

— Главный группы, — объяснил Николас. — Ты в курсе, что нас взорвали?

— Нас?

— Химлабу Управления.

— Давно пора. Бездельники, — белый волколак произнес лениво, как будто рассказывал про погоду.

Николас держал паузу.

— Погоди, ты серьезно? — наконец дошло до Курильского.

— Я похож на юмориста?

— Ладно, с лабой проехали. Что за группа?

— Медэксперт, чтобы оценить состояние и возможность перевода пациента из горбольницы в ведомственное. И кого-нибудь в периметр и на силовую. Чтобы сначала стреляли, и уж потом спрашивали.

— Хорошо, — ответил волколак. — Возьму Лаго за доктора и Козловых за ограду. Они как раз в отпусках. Чтоб не только мне воскресный вечер в унитаз.

— Иван, напомню: тут полицию взорвали. Тут сейчас у всех будет… и унитаз и биде в придачу.

— Да понял я, понял. Задача?

— Простая: никого не впускать, никого не выпускать, бить первым. Остальное тебе расскажет Майор.

— Ого! — Курильский аж присвистнул. — Викуля в обойме? Ульфсон, я тебе уже должен!

Николас усмехнулся. Про то, как Айвэн подъезжал к Сенбути, когда она впервые приехала в Управление, разве что в полицейской малотиражке не напечатали.

— Иван, давай серьезно. Без геройства, и…

Дознаватель сверился с часами над дверью.

— У тебя где-то три минуты, чтобы собрать людей и успеть до госпиталя. Шучу-шучу. Но давай без тормозов в самом деле. И…

Николас вздохнул.

— Забирай мой бронемобиль. Ты же все равно в трех кварталах отсюда живешь — пошевеливайся.

— Уже бегу, — оживился Айвэн. — Верну в лучшем виде. Если нет — подарю тебе свою гантелю вместо руля. На твоих двоих хватит.

— Через четверть часа хочу услышать «на месте».

— Если там Сенбути, буду через десять минут. — пообещал Курильский и оборвал связь.

Ник повернулся к столу и, не садясь, позвонил вниз, в фотолабораторию. Там сказали, что лента спектрографа уже в работе, будет готово минут через пять-десять.

Пакет с лентой лежал на столе четыре минуты. Плотная бумага, катушка, штамп «готово».

Умеют же, если заставить.

— Хинкстон! — Ник поймал кролика в дверях. — Всех экспертов, кто жив и дома, — поднимаем сюда. Потом — в химлаб. Ищем всё: мазки, капли, осколки — любые следы флакона и содержимого. Всех внешних посетителей за последние сутки — в работу: списки, карточки, кто заходил и когда. Ну и поспрашивай там, внизу, когда к нам федералы намечаются. А то через полчаса тут начнется телефонный ад — уже не до вопросов будет.

— Уже бегу, — отозвался Хинкстон и исчез так быстро, как умеют только кролики и вестники беды.

Ник набрал домашний номер начальника криминалистической лаборатории. Длинные гудки. Потом перебросило на другой номер, чужое ругательство в трубке. Потом — знакомый голос:

— Ульфсон? Я на дне рождения дочери. В ресторане. Ну, говори уже.

— Придется отойти в уборную, Марат. Там акустика лучше.

— Чего?

Николас объяснил ситуацию, сидя над распечатанным конвертом с лентой.

— Ты с ума сошел, Ник? По телефону расшифровку спектрографа?

— Тут циферки всякие и процентики, — меланхолично произнес Николас. — Я буду называть, а ты говорить, что это значит. Все равно больше некому.

— Что, и некогда? — взорвался начальник кримлабы. — До свидания!

— Марат, твою химлабу взорвали, ты в курсе?

Такая же пауза, как в разговоре с Курильским.

Только рыжий пёс Марат Гуляев пришел в себя куда быстрее, потому что интеллигент, в отличие от белого волколака.

— Хорошо, давай, читай свои процентики.

Николас медленно, шаг за шагом, зачитывал в трубку. Марат с той стороны говорил «дальше» или просил что-нибудь уточнить. Минут через пять ситуация в целом была понятной.

Вещество: чистящее — безусловно.

Формула химическая — типичный шампунь, без изысков.

Биологическая основа — тянется к базам, на которых выкармливают эмпатины, но без исходного содержимого флакона это только гипотеза. Спектрограф точно не скажет, нужны дополнительные пробы.

— Спасибо, понятно, — вздохнул Николас.

— Не за что. Мне тут вместо счета телефонограмму на стол положили, Ник.

— И что?

— Лучше бы это был счет с чаевыми в двести процентов. Что, все так плохо?

Николас промолчал.

— Кстати, а чего ты видеопленку еще не посмотрел?

— Какую пленку? — Ник впервые за день споткнулся о слово.

— Все опыты уже месяц как пишутся на плёнку. Автомат. Камера у потолка. Включается вместе с прибором. Удивляюсь, что ты… Неважно. Камера висит как раз в углу с входной дверью.

Где стоял чемодан. Отлично.

— Благодарю, — сказал Ник. — Мы кино любим.

Он положил трубку и уже на бегу отдал команду:

— Хинкстон! Ещё раз в химлаб. Разбираем потолочную облицовку в углу у двери. Нужна камера и, главное, плёнка. Аккуратно. И — никаких «сам упал», слышишь?

— Есть, — донеслось из коридора.

Управление оживало: вахта подменялась, эксперты с измятыми лицами притаскивали сторонки приборов, кофе и проклятия. Кто‑то пытался спорить про «воскресенье», но карт‑бланш умеет убеждать лучше логики.

А взорвавшаяся бомба внутри самого охраняемого, в теории, городского здания — аргумент еще более убедительный.

Через сорок минут Хинкстон ввалился обратно. Кролик сиял, словно прилег поспать под ковер и нашел там золото.

— Есть камера! И плёнка есть! Целая, в кассете. Уже отправил в проявку. И ещё: с места происшествия ребята прислали осколок — от горлышка. Там живого шампуня достаточно, чтобы собаку в сопли разнюхало. В хорошем смысле.

— В прекрасном смысле, — кивнул Николас.

Курцпоинт приехал через двадцать минут и вошел в кабинет Ульфсона, как всегда, без шума и удара головой о притолоку. Снял перчатки, окинул взглядом суету и будто спросил глазами: «Сколько огней вы уже подожгли?». Ник коротко изложил ситуацию: лента, плёнка, чемодан, имя «Нок», команда в госпитале.

Лейтенант слушал молча, хмуро, но глаза у него теплились — так у людей бывает, когда они видят работу без дураков.

— Неплохо для дознавателя, — сказал он наконец. — Где образцы?

— Вот, — Ник показал пакет с осколком. — Живой след. Надо бы отправить в нашу лабораторию, но…

— Но у нас сегодня взрывное воскресенье, — закончил за него Курцпоинт.

Он уже набирал номер на телефоне.

— Пусть Прокуратура подключится. Она этим делом живёт.

Короткий разговор, несколько «угу», «по моему мандату», «оформим немедленно» — и Курцпоинт повесил трубку.

— Добро на передачу в их лабораторию есть. Упакуйте, сопроводите бумагами, отведите курьера за руку. Пусть доедет нерастрясённым и невзрывоопасным.

— Приму как личное поручение, — сказал Ник.

— Прими как своё будущее, — сухо ответил лейтенант и ушел к себе.

Оформление заняло меньше, чем обычно, — когда весь отдел собран в один очень злой кулак, бумага сама подпрыгивает под печать. Пакет с образцами шампуня ушёл под расписку в сторону прокуратуры, с гвардией из двух Козловых‑младших (есть и такие, только они — лисы) и одним фотографом, который для верности делал снимки каждого перехода из рук в руки.

— Лейтенант, — спросил Ник уже на пороге, — как вы считаете, насколько можно доверять прокуратуре?

Курцпоинт задумчиво потер переносицу.

— Это зависит, Николас, от того, какие результаты вы принесёте по пропаже Китти Муар‑Линьковской к девяти утра понедельника, — сказал он сухо. — Если они будут убедительны — доверять можно будет немного больше, чем вчера. Если нет — чуть меньше, чем сегодня.

Ник кивнул. Девять утра — это очень скоро. А без ещё одного визита в «Деодор» у этой арифметики не выйдет правильной суммы.

Подскочил Хинкстон с листочком в руке.

— Телефонограмма Ульфсону. С пометкой «лично». От… — он запнулся, краснея.

Курцпоинт сделал вид, что его очень интересуют какие-то бумаги на столе.

Николас вышел из кабинета шефа, подталкивая перед собой кролика. Забрал у него распечатку, прочитал:

«Ребята классные. Тебя не дождалась. Иван душка, подбросил до дома на машине. Хочешь — приезжай. Цветы бери на двоих, меня, как знаешь, раздвоило. Вику».

Ник непроизвольно улыбнулся. Вернулся к лейтенанту, поднял трубку второго телефона в кабинете, набрал знакомый номер.

— Вику, извини, — сказал он, когда кицунэ ответила. — Вот сейчас — на самом деле не могу. Буду у вас вечером. С цветами. Хорошо, и с шоколадками тоже.

— Не опаздывай, — ответила кицунэ, и по голосу он понял: в госпитале пока тихо, но тишина — ненадолго.

Он положил трубку и вдохнул. Воскресенье. Хороший день для ответственности. Глянул на лейтенанта.

У того взгляд был, как будто на него снизошла Благодать.

— Майор согласилась с нами работать? — спокойно, но как-то уж очень медленно, словно не веря своим же словам, спросил Курцпоинт.

— Ну, да.

— Ульфсон. — Курцпоинт снял очки и положил перед собой. Только сейчас Николас заметил, какие у него усталые и красные глаза. — Если ты на ней не женишься, я это сделаю сам.

— Женитесь на Майоре?

— Женю тебя. Возможно, даже несколько раз.

Полицейские рассмеялись — впервые за вечер. Управление гудело. Ночь только начиналась.

***

Оказывается, я уснула прямо в чём была — в потрёпанном крышами кимоно — и прямо где была — на татами. Проснулась от звука, который не спутаешь ни с чем: протяжный вой мотора бронемобиля, будто сама машина жаловалась, что таскать по городу такую тяжесть — уже не по силам.

О, чего бы это Ульфсону здесь понадобилось?

Но это был не Ульфсон.

— Вставай, сестрёнка.

Надо мной склонилась Вику. Она странно пахла медицинской хлоркой. Усталость пряталась в уголках глаз, но кицунэ держалась. Хотя бы на ногах. В отличие от меня.

В дверях показался здоровенный — головой в притолоку — белый волк с неприятными красными глазами. Увидев, что я смотрю, он махнул ручищей — мол, поздоровался. Окажись на пути чья-нибудь голова, она бы уже отлетела на татами.

Вику заметила мой взгляд.

— Это детектив Курильский, — сказала она. — Коллега Николаса.

— Это он — мой коллега, — хохотнул волк. — Ладно, Майор, я поеду. Красавица…

Он бросил на меня свой алый взгляд.

— Красавицы дома, — поправился Курильский, — чудовищу пора на работу. Поехал больницу охранять. Ульфсон велел, а он ещё несколько часов у нас царь и бог.

— Береги Хиннеса, — сказала Вику.

— Берегу, — хмыкнул волколак. — А ты берегись этого Ульфсона. Он тебе не жених.

Вику хмыкнула, и Курильский добавил:

— Будет приставать — скажи. Отженю так, что забудет адрес.

И, хохоча своей же шутке, под громкий топот по лестнице исчез из виду.

Я повернулась к Вику.

— Он всегда такой…

— Грубый?

— Да, хотя просилось другое определение.

Вику улыбнулась.

— На самом деле он хороший, — сказала она. — Просто одинокий путник в чужом городе. Не бери в голову, лучше бери ноги в руки — пошли, я тебя переодену.

После того как я вернулась к цивилизованному внешнему виду — домашний халат в нихонском стиле — мы с Вику перешли в комнату с камином. К сожалению, зелёного огня не вышло — борная кислота закончилась. Огонь был обычный, жёлто-медовый. И вдруг показался мне даже лучше.

Кицунэ накрыла лёгкий ужин: суп мисо, рис, овощи и моё личное счастье — горячий чай в маленькой пиалке. Мы болтали ни о чём и обо всём, не касаясь сегодняшних событий — словно сговорившись.

Говорили про бродячего кота, который по ночам «ходит на занятия», а потом за ним гоняются все соседи, чей сон он портит; про сушилку для грибов; про то, что в моём словаре «выбежать» и «вбежать» — почти одно и то же. И про прочие мирозданческие темы в том же духе.

Я не хотела тренироваться. Вику — учить. Иногда просто нужно сидеть рядом.

Звонок в дверь прозвучал как реплика на реплику. Вику улыбнулась:

— Он.

Я даже не успела спросить, кто именно «он» — о ком она говорит с такой многозначительной улыбкой. Ульфсон вошёл так, будто дверь — часть его маршрута, и он знает, когда она скрипит.

Я попыталась возмутиться таким наглым вторжением в нашу с Вику интимность, но возмущение заглохло, едва я увидела, с чем пришёл Николас.

В руках — два букета и две плитки шоколада.

Мамочки. Мужчина мне дарит цветы.

И шоколад!

Я приняла свои розовые гвоздики. Вику достались пышные жёлтые хризантемы.

— Ты уверен, что не перепутал? — невинно спросила Вику, глядя на мой букет.

Я не поняла. Николас — понял. Еле заметно усмехнулся. Видимо, где-то там, на далёких островах, жёлтые хризантемы что-то означают. Ладно, я люблю гвоздики. Они крепкие и живучие. Как слова, которые говоришь, когда уже совсем нельзя молчать.

— Зато шоколадки одинаковые, — добавила Вику с улыбкой. — Зануда ты.

Через пару минут у камина сидели уже трое. Я не могла не заметить: Николас занял место с краю, оставив Вику между собой и мной.

Пришло время сверить часы.

Каждый из нас рассказал свою историю. Чисто хронологически — моя шла первой. Я поведала весь день, начиная с отъезда Вику — вплоть до момента, когда меня сморило на татами.

Затем заговорил Николас. Последней картину обрисовала Сенбути, не забыв похвалить Курильского за то, что довёз её до дома. А вот некоторые другие волки-дознаватели, ни разу не воспользовались служебным положением в глубоко личных целях.

— У меня раньше не было мобиля, — попытался оправдаться Николас.

— Нищеброд — рассмеялась Вику и хлопнула его ладонью по колену.

Почему-то мне это показалось неуместным. Я промолчала.

— У меня видение мира простое, — продолжал волк. — «Деодор» ведёт химические игры. Шампунь — база, на которой выкармливают эмпатинов. Лента спектра это подтверждает, плёнка из камеры — если выжила — даст лица. Кто-то забрал флакон и подорвал лабораторию. Имя «Нок» всплыло не просто так.

— Простое редко бывает истинным, — сказала Вику, спокойно отпив чай. — Это уровень исполнителей. Сверху — другое. Политика.

— У тебя любое преступление — политика.

— А политика — это как раз умение достигать желаемого мимо закона, — усмехнулась кицунэ. — В твоей картине мира — преступление.

Николас вместо ответа отпил из чашки. Вику продолжила:

— Моей сестрёнки сегодня нет в Мире Грёз. Доступа туда тоже нет. Даже дыхание не проходит — словно лёд на пути. Это не «Деодор». Это выше.

— Договор, — поддакнул волк.

— Может, и договор, — Вику отставила чашку и откинулась на спинке кресла. — Понять бы, кого с кем.

Я поняла, что чужая на этом празднике мысли. Поэтому ляпнула, даже не подумав:

— А давайте глянем из Изнанки, — сказала я. — Ну правда. Сколько можно гадать, если можно посмотреть?

Вику улыбнулась мне так, как улыбаются детям, когда те предлагают сдвинуть шкаф, чтобы достать мячик, который за него закатился.

— Если бы это было так просто, милая…

Она вдруг замерла и легонько хлопнула себя по лбу. Ник в этот момент перестал смотреть в камин и перевёл взгляд на кицунэ. Я увидела ту самую паузу, когда две головы слышат одну и ту же мысль.

— Ты думаешь о том же, что и я? — спросила Вику.

— Только об этом и думаю, — ответил Ник.

— Ребят, — вклинилась я, — а я ещё тут, вот, чаёк попиваю… Мне уйти?

Оба разом повернулись ко мне. Но объяснять начал, вопреки ожиданию, Николас. Говорил он спокойно, будто читал уголовный кодекс за чашкой чая.

— Доступ в Кошачий мир закрывается, когда об этом договорились самые крутые кошки города. Это значит, что медиумы и наблюдатели потеряли свои «окна». Вот почему тот тощий мятный господин не увидел тебя вчера у фонаря — он лишился доступа к своему агенту в Изнанке.

— И вот почему мне сегодня не достучаться до сестрёнки, — добавила Вику. — Меня не пускают не по моим правилам, а по чужим.

Они снова переглянулись — коротко, как люди, которые уже решили, в какую сторону бежать.

— А значит, — сказал Ник, — за тобой следил всё-таки не Госсовет.

Мы втроём молчали несколько секунд. Камин тихо потрескивал, огонь был обычный, жёлтый — тёплый. Но в комнате вдруг стало холодно. Или мне показалось.

Глава 14. Правда — это нужный ракурс

Удержать взрыв в центральном Управлении в тайне не удалось. К началу ночи у здания сгрудились фургоны с логотипами телеканалов, на штативах выстроились стальные журавли камер, под ногами шуршали толстые кабели — как холодные змеи на асфальте. Оцепление держало волну журналистов на расстоянии, но волна всё равно накатывала: вспышки, вопросы, нацеленные микрофоны с пушистыми «ветрозащитами», резкие запахи дешёвого кофе и дорогого лака для волос. Из тёмного прямоугольника выбитых окон Лаборатории тянуло гарью. Глаза фотокамер то и дело задирались вверх — будто искали «эпическое поражение власти перед лицом организованной преступности». Ну или какие там заголовки выйдут в завтрашних газетах.

Курцпоинт отдувался от бесконечных звонков и даже однажды вышел к ленте с заявлением — как и положено лейтенанту. Фантазии не проявлял: «Без комментариев по сути», «работает следственно-оперативная группа», «жителям угрозы нет». Ровный голос, на лице — усталость и тонкая, едва заметная усмешка: он знал это ремесло, как старый портной — плохую, но дешёвую и потому популярную ткань.

Николас обошёл цирк по узкой подворотне, перешагнул через мокрый рукав пожарного шланга — откуда он тут, спрашивается, если пожарных не вызывали? — и исчез в провале чёрного входа соседнего с Управлением здания. Как и многие полицейские, он знал: оттуда можно добраться до чердака, а через него — в офис.

Внутри пахло выдернутыми из постели полицейскими душами, пылью и бумагой. Лампочки под потолком дрожали от топота ног курьеров и порученцев. Штатная численность сотрудников Управления, по мнению Ульфсона, разом умножилась втрое — несмотря на воскресный вечер и поздний час.

Едва Николас зашёл к себе в кабинет — там уже сидели двое из трёх коллег — зазвонил телефон.

— Ник, — это Роксана.

Очевидно, девушка звонила из дома Вику Сенбути.

— Извини, что в ночь. У Вику телевизора нет, но о вас говорят везде, даже в очереди за рыбой. Мы гуляли — слышали. Что у вас там?

— Ночь, — сказал он. — И работа. Давай быстро, Роксана. Что нужно?

Секундная пауза в трубке была окрашена в тона обиды, но Быстролап всё-таки продолжила:

— Хочу предложить помощь. Мой канал возьмёт «правильный» ракурс. И у меня есть рычаг. Наш любимый Линн Лин — по уши в эмпатинах, даже если это пока бездоказательно. Начальству эта информация не понравится, но они проглотят — ради рейтинга и профилактики истерики. Им не нужны скандалы, которые не они запустили.

— А с меня-то что? — спросил Николас.

— Мне нужно согласие, что полиция не против помощи со стороны.

Ник взял телефон и вместе с ним подошёл к окну. Выглянул через узкую форточку на цветастую толпу. Она росла и пухла, как сладкое тесто на свежих дрожжах.

— Я поговорю с лейтенантом.

— Хорошо, — сказала Роксана. — Позвони, как решите.

Николас положил трубку на аппарат, аппарат на стол, а себя — на стул рядом. Окинул взором пустую столешницу, заметив завистливый взгляд одного из дознавателей-соседей. Его за грудой папок с делами было почти не видно.

А в девять утра голова превратится в тыкву, — подумал Николас.

Как всё невовремя. Если кто-то там, по ту сторону закона, решил этим взрывом затормозить расследование Николаса — у него получилось. Теперь просто так на «Деодор» не отправишься: город шумит, как потревоженный улей. Наверняка все ТВ-каналы ведут бессрочный марафон на тему волков-полицейских, не способных защитить даже самих себя. И зачем городу такие наймиты? Может, стоит набирать в полицию более благонадёжных граждан? Ну и далее по тексту.

Ульфсон вздохнул и пошёл к лейтенанту.

Курцпоинт был мрачнее Великой Западной Тьмы из популярного фэнтезийного романа. Когда Николас вошёл, лейтенант поднял взгляд от документов и слегка вздёрнул бровь: «Ну?»

— Пресса.

— Сойди с мозоли, Ульфсон.

— Я как раз с лекарством, — Николас присел к столу лейтенанта. — Есть возможность зарядить обратную бомбу, шеф. У меня есть точка давления на руководство одного из больших телеканалов. Можем дать контр-струю в поток этого…

Николас кивнул за окно. Курцпоинт понял без слов.

— Не поможет, — уверенно заявил лейтенант.

— Но хотя бы разбавим. — На губах Николаса мелькнула вымученная улыбка. — На безрыбье и окунь — тунец.

Лейтенант махнул: давай.

— Заряжай, — сказал он. — Сейчас любой лояльный голос — золото. Даже если это дешёвая позолота.

***

— Действуй, — произнёс голос Николаса в трубке. — Но без самодеятельности. И не одна.

— Я не одна, у меня есть я, — усмехнулась я голосом, хотя было не смешно. — И кое-какие новые фокусы. Изнанка закрыта, следить трудно. Теперь я могу защитить себя в любой ситуации.

Стоявшая рядом Вику скептически покачала головой.

— Дай телефон Сенбути, — словно почувствовав, попросил Николас.

Я передала трубку Вику. Та прижала её к уху, минуту слушала. Потом ответила короткими фразами:

— Уже звоню. Конечно, приедет.

Эскорт я встретила у калитки, обняв руками себя и пиалу с чаем, которую так и не успела допить. Вику стояла на пороге, сложив ладони в рукава кимоно, как статуэтка лисы — только тёплая.

Гробоподобный бронемобиль подъехал плавно и остановился бесшумно, как экипаж на тот свет. Из него с грацией вышибалы, застрявшего в дверном проёме трактира, выбрался Айвэн Курильский. Тот самый здоровенный белый волколак с красными зенками — как светофор на железнодорожном переезде. Только мигают не по очереди, а одновременно.

— Твой экипаж, красавица, — сказал он, распахивая заднюю дверцу. — Броня в подарок. Ключи — в комплекте. За рулём — настоящий монстр вождения.

Я переглянулась с Вику. Та смеялась глазами.

— Ну, когда я говорила, что могу защитить себя в любой ситуации, я погорячилась, — сказала я. — Наверное, почти в любой.

Курильский улыбался настолько клыкасто, что это было даже не смешно. А если бы зевнул — между его челюстями поместилась бы вся моя рыжая голова. Откуда такие вообще в городе, спрашивала я себя и не находила ответа.

— Почти — хорошее слово, — одобрил Курильский. — Садись, красавица.

Повернулся к хозяйке дома.

— Майор, — он кивнул кицунэ, — обещаю доставить лисичку в цельности и сохранности.

— Просто доставь, — ответила кицунэ. — И позвони, когда доедете.

— Позвоню, — кивнул волколак.

Бронемобиль мягко взял с места, как большой зверь, который научился ходить по лавке, не задевая витрин. Курильский — то ли специально, то ли случайно, я не поняла — проехал по улице, соседней с полицейским Управлением. Там, несмотря на поздний час, кипела ярмарка микрофонов. Курильский косо глянул на праздник многочисленных правд, хмыкнул и произнёс:

— Вот где неплохо бы забыть чемодан со взрывчаткой.

— Ничего, что я тоже журналистка? — спросила я.

— Ты — под бронёй, — хохотнул Айвэн. — Тебя не заденет.

— Спасибо, — сказала она. — Я теперь само спокойствие.

— Да ладно, — волколак почесал за ухом и добавил серьёзнее: — Когда будем подъезжать к твоей обители греха, высажу тебя чуть заранее, хорошо?

— Почему?

Курильский ответил занудно — как будто лекцию прочитал:

— Броневик Прокуратуры у подъезда — это не совсем то, что усилит твои переговорные позиции с руководством телеканала. Во всяком случае, у меня сложилось именно такое мнение. Будешь оспаривать?

— Нет.

Бронемобиль скользил по ночному городу, как чернильная капля по тёмному стеклу. Я смотрела через узкие окна на огни, на отражения в лужах, на собственные ладони — неожиданно крепкие, живучие. Как гвоздики, которые подарил Ульфсон.

Да. Цветы оптом, два букета — это, наверное, дешевле, чем добавить теплоты в голос по телефону. Интересно, а с Вику он таким же тоном говорил? Осознание того, что это может быть и не так, чутка горчило. Но ничего — у меня ещё остался шоколад.

Телевидение не спит. Оно гремит катушками, шипит паяльниками и кипятит кофе на плитках. Воскресенье для «Феликс-Новостей» — просто ещё одна среда. В вестибюле — стойка «инфо», на стене — расписание выпусков на картоне под стеклом; охрана вежливо кивает, взгляд на долю секунды цепляется за мои гвоздики — да, я их зачем-то забрала с собой. Внутри пахнет горячими лампами, киноплёнкой и типографской краской от вечерней газеты.

Ленты телетайпа стучат, вылезая из чрева железных ящиков: «экстренно», «подробности», «комментарии». Посыльные бегут с бобинами, пневмопочта всхлипывает в стеклянных цилиндрах: бумажные записки шлёпаются в приёмные стаканы. В аппаратной гудят ламповые пульты, красные лампочки «ЭФИР» моргают, как нервный тик.

Ксандра Пума — главред «Феликс-Новостей» — встретила меня так, будто знала заранее, что вечером воскресенья к ней придет скромный редактор второстепенного проекта. Кабинет — как декорация к репортажу: стол из чёрной кожи со следами царапин-когтей, на стене в раме — девиз: «Правда — это нужный ракурс». На самой Ксандре — льняное сафари с золотыми пуговицами-когтями; на блюдце возле настольной лампы дымится эспрессо с перцем.

— Роксана? — спросила она, подняв бровь. Хвост лёгким маятником отбивал свой темп. — Ты выглядишь так, будто только что сошла с крыши. Или с кого-то.

— С крыши дома енота, — сказала я и бросила гвоздики на стол главреда.

— Это мне? — Ксандра улыбалась, но маятник хвоста остановился. Уши повернулись вперёд, как маленькие локаторы.

— Рассказывай.

И я вывалила всё, что увидела и знала про Линна Лина — не просто ведущего, а лицо, чей голос вдруг стал инструментом. И почему на самом деле рейтинги полезли вверх быстрее, чем закипает турка на газовой плитке. И про то, что за такое, вообще-то, не только увольняют не глядя, но и сажают на долгий срок.

Единственное, что я удержала в голове — что енота похитили.

Ксандра не перебивала. Только пальцем проводила по кромке блюдца и хвостом едва касалась края стола — это был её способ кивать.

— Что ты хочешь? — спросила, когда я закончила.

Наверное, она ждала услышать «повышения», только я вот не такая.

— Чтобы новости про полицию звучали непредвзято.

— Непредвзято, — повторила она, едва дернув усом. — Это как?

— Без слова «теракт», пока это не скажет полиция. Без истерик в подводках. Факты, цифры, хронология. И про жителей — спокойно: «угрозы нет». Мы не раздуваем панику — мы её складываем в коробку. Может, потом и не понадобится — выкинем на вторсырьё.

Пауза была короткой и дорогой. Пантера откинулась в кресле, взяла и снова поставила чашку, посмотрела на меня сверху вниз — без высокомерия, оценивая ракурс.

— Хорошо, — сказала. — Не спрашиваю, зачем тебе играть за город. Наверное, есть причины. Но у меня будет условие.

— Какое?

— Эксклюзив. Один раз. Изнутри Управления. Не «вот говорят», а «мы знаем». Источник.

— Я не осведомитель, — автоматически сказала я. Это «автоматически» прозвучало неубедительно даже для меня.

— Я не прошу быть им каждый день, — Ксандра улыбнулась уголком рта. — Я прошу разовый доступ. И ракурс. Мы обе понимаем: правда — это то, как смонтировали. Дай мне один чистый план, чтоб от искренности с экрана пробирало до печенок. Только для этой истории.

Я колебалась. Ровно столько, чтобы вспомнить голос Николаса: «Действуй, но без самодеятельности. И не одна». Как будто я стажёр, а не та, кому он дарит гвоздики. Цветы — оптом, за два букета. Не нравятся — ничего, вот тебе шоколадка.

— Хорошо, — сказала я.

Ксандра улыбнулась, как охотник, подбивший дичь на взлёте.

— Добро пожаловать в большую игру, Роксана. — Хвост вернулся к прежнему темпу. — Процедура такая: Линн — да, мерзко и опасно. Ставим на паузу с утра. Я говорю с нашим детством, они войдут в ситуацию. В остальном так: связи — я, внешние связи — ты, сетка — вместе. По полицейским: ты приносишь мне формулировки и факты. Имена не нужны. Я делаю так, чтобы всё звучало правильно и аккуратно. В плашках на тему взрыва поставим «инцидент», а не «теракт». В глаголах — «люди работают». И ещё…

— Да?

— Ни слова, что это «слили». Говорим: «источник, близкий к оперативным службам». А ты — идёшь и делаешь свою часть. И, Роксана… — Пантера наклонилась вперёд. — Если чего-то нет в новостях — этого не существует. Запомни это. Договор?

— Договор, — сказала я, хотя в голове щёлкнуло: «А что я только что подписала?».

— Молодец. — Ксандра откинулась обратно на спинку. — Иди. У тебя семь минут, чтобы дойти до пишущей машинки. За стиль не бейся, тебе дадут выпускающего редактора. Твой «непредвзятый» текст — в ночной выпуск. Если зайдёт — постараемся пропихнуть и на утро.

Я кивнула и вышла. В коридоре щёлкали телетайпы, стонала пневмопочта, хлопали лопасти вентиляторов. Мир шёл, как перфолента через считыватель. Я шла и думала: «Ну что, Николас? Я своё дело сделала, но всему есть цена — ты должен понимать».

А ещё — что две лисицы на одного волка — слишком много.

***

Николас Ульфсон сидел в тёмной комнатке за фотолабораторией. Проектор стоял на столе-козлах, шторы были плотно задёрнуты, лишь настольная лампа отбрасывала узкий световой луч на экран. В воздухе висел запах тёплой киноплёнки, химикатов и пыли от ламп. На столе лежали перчатки, восковой карандаш, нож, спайсер и липкая лента — всё, что могло пригодиться при ручной работе с плёнкой.

Кассету из химлаборатории проявили. Результат был далёк от идеала: потолочная камера, 16 мм, немое кино. Но всяко лучше, чем ничего. Прокуратура уже звонила насчёт оригинала — значит, смотреть придётся самому. До последнего кадра.

Хинкстон, кролик-ассистент, медленно крутил рукоятку перемотки. Его уши дрожали от напряжения. Николас выключил верхний свет, оставив только настольник — так контраст был выше.

— Поехали, — сказал он.

Плёнка пошла. Сначала — пустой угол лаборатории. Знакомая стойка спектрографа. На стене — табличные часы с белым циферблатом. В кадре появилась метка времени: 19:42:11. Освещение включилось. На мгновение кадр засветило — белый прямоугольник вместо угла. Привычная беда потолочных камер.

Затем движение. Лаборант-заяц поставил катушку, щёлкнул тумблером, проверил ленту и отошёл к стойке. Спектрограф загорелся ровной полосой. Факт: запуск состоялся.

Кадры бежали дальше. В дверном проёме появился пард: тёмный пиджак, рубашка с узким воротом, на шее — тонкий галстук-шнурок с хромированным зажимом. Николас отметил: галстук-шнурок. Такая деталь в гардеробе — не у каждого.

— Стоп, — сказал он.

Хинкстон остановил плёнку. Николас подался вперёд:

— Назад на пять секунд. Стоп… Ещё кадр.

Он приблизил лупу к стеклу. На правой руке парда — часы. На правой. Левша. Николас зафиксировал: левша, часы справа.

Пард подошёл к столу. Камера с высоты фиксировала только его таз и руки. Лица не видно. Он потянулся за папкой, рядом — маленький коричневый пакет с завязкой. Забрал оба. Затем развернулся и прошёл мимо якобы случайно оставленного чемодана. Серый, небольшой. Из-под обшивки проступали рёбра жёсткости — укреплённый. Три замка. В левом нижнем углу — овальная блямба.

— Хинкстон, свет, — сказал Николас.

Лаборант включил дополнительную лампу. Николас прижал лупу к стеклу. На блямбе — крошечные буквы, но не читаются. Под ними — номер модели, уже отчётливо: «М-42».

— Знаешь такое? — спросил Николас без энтузиазма.

— Да, — неожиданно сказал кролик. — Защищённый бокс. Забыл название производителя, такое… казённое немного.

Николас уже было махнул рукой — «выясним позже», но Хинкстон вспомнил:

— «Спецтара», вот. — Кролик светился, как подарочный.

— Спасибо, выручил, — признался Николас.

— Это редкая модель, — добавил ассистент. — Завод на окраине, маленький, магазин тоже там. Таких чемоданов в городе мало. Не на каждом углу.

Плёнка пошла дальше. Пард развернулся, уже с папкой и пакетом. В этот момент шнурок на шее парда поймал блик — хромированный зажим вспыхнул. В центре — буква. Кадр остановили, отмотали на один, ещё, ещё. Лупа. Буква читалась плохо, но читалась. «Н». Тонкий шрифт, без засечек.

Хинкстон шепнул:

— Как будто «эн».

Николас не ответил. Факт: буква есть. Вывод: возможная привязка к фамилии или кличке. Но говорить что-то определённое было рано — нужен был ещё хотя бы один признак.

Плёнка шла дальше. Пард ушёл. Лаборатория на мгновение опустела: заяц тоже вышел из кадра. Через две секунды — дрожь. Ракурс ушёл, свет погас. Осталось молочно-серое поле. Конец.

Николас сел на край стола. Хинкстон молчал. За стеной щёлкал телетайп. Где-то в коридоре кто-то ругался, сдерживая мат — ведь воскресенье.

Телефон в коридоре зазвонил — длинные, отрывистые гудки. Ровно под конец звонка в дверях появился лейтенант Курцпоинт. Он снял перчатки и бросил их на стол.

— Что есть? — коротко спросил он.

— Запуск спектрографа, — ответил Николас. — Гость, пард в гражданском. Левша, часы на правой руке. Галстук-шнурок с хромированным зажимом. На зажиме — буква «Н». Забрал папку и небольшой пакет. Чемодан — «Спецтара М-42». Взрыв — вне кадра. Засветка — на входе и перед финалом.

Курцпоинт кивнул. Его лицо, как всегда, выражало усталость.

— Прокуратура хочет оригинал, — сказал он. — Вежливо, но настойчиво.

— Оригинал будет у нас, — ответил Николас. — Закажем светокопию, опечатаем, передадим по описи. Пломбу — на катушку, подписи — на коробку.

— Уже бегу договариваться, — сказал Хинкстон и исчез в коридоре.

Курцпоинт посмотрел на остановленный кадр — медный блик на букве, серый чемодан у двери.

— Что думаете, Ульфсон?

Николас обдумал факты. Буква «Н». Левша. Пард в гражданском. Вывод: вероятность, что это Ноктюрн Питерболд, высока. Но не стопроцентная.

— Думаю, нам нужен склад С-12 «Деодор», — сказал он. — Там проходит «загуститель» для шампуня. Надо собрать вторую нитку расследования. Завод «Спецтара» даст данные по накладным, «Деодор» — по складским записям. Посмотрим, бьётся ли. И ещё… — он указал на часы на правой лапе. — Проскальзывает привычка. Левша. Таких пардов в городе — не сотни.

Курцпоинт смотрел долго. Потом коротко кивнул.

— Копию — им. Оригинал — в сейф. Утром — на стол план захода на С-12…

— Утром поздно, лейтенант, — перебил его Николас. — Прошу согласовать ночной рейд. С группой спецов, чтобы всё быстро и гладко.

Шеф поднял перчатки со стола.

— Вламываться к корпам? На основании чего, Ульфсон?

— Кроме меня, есть свидетель зачистки склада «С-12». Это, на минуточку, токсикологическая угроза — пена пошла в городской коллектор. А перед этим мне отказали по запросу проверки исполнения предписаний санинспектора. Подошьём в пакет — сам Грандис Лойер не придерётся.

— Токий лёд, Ульфсон, — сказал Курцпоинт. — Пойдёшь под воду — потянешь и меня.

— Нет, лейтенант. — Николас улыбнулся. — Если пойду под воду до девяти утра, то в кармане будет индульгенция от мэра и прокурора. Вот пусть они и тонут.

— Такие не тонут.

— Тогда тем более не рискуем.

Курцпоинт думал недолго, секунду или две.

Начал надевать перчатки, и Николас понял — работаем.

— И, Ульфсон… — шеф поднял глаза. — Когда дело пойдёт о спасении утопающих, вам места в лодке может не достаться. Это вы понимаете?

— Понимаю.

Курцпоинт кивнул и вышел.

За стеной снова зазвонил телефон. Вечер сгущался. Николас взял коробку с плёнкой, поставил на стол, достал штемпель: «Опечатано. Цепочка хранения». Приложил печать к воску, прижал.

Поднял голову и произнёс, пробуя имя на язык.

— «Нок».

Нет, вкус не тот.

Ноктюрн Питерболд скорее нажмёт через Власть, а не воспользуется силой. Не того прыжка кот. А вот пойти «следящей мятой» за двумя пардами-шестерками, которым дали приказ взять Роксану и которых уронил с крыши Хриплый — вот это да. Это вкус.

***

Гранку вынули только из-под фотобарабана — тёплую, как хлеб. Мы их иногда шутливо называли гренками. Чужие блоки забелены, только моя заметка в предварительной верстке. Бумага шуршит, краска ещё пахнет. Я подула — как на чай — и понесла лист выпускающему.

Коридор у новостников — узкий, как горная тропинка. Но шумный: телетайпы тарахтят, пневмопочта фыркает в стеклянных трубах, люди говорят, не экономя голос, а где-то и срывая. Словом, мой привычный мир крутился, и это приятно: когда всё крутится само, проще не думать.

Впереди меня шёл наш осветитель — не помню имени. Память на имена у меня хуже, чем у городского трамвая на его собственное расписание. Важно другое: на поджаром псе — светлые туфли. Не просто светлые — с белыми задниками. Характерными. Невысокими.

Шаг — и крутящийся мир остановился.

«Именно туфли — мягкая светлая обувь с характерными невысокими задниками» — это из моих воспоминаний. Когда же это было? Пятница, верно, позавчера. А кажется, вечность назад.

В горле на мгновение стало пусто — как в багажнике, куда тебя сейчас засунут. Мои руки сами стиснули гранку крепче, а ноги встали по-морскому, чтобы не упасть. Хотя пол никуда не делся, а корабли я видела только на экране телевизора.

Свет — и темно. Тогда — и сейчас.

Большая спина в тёмной куртке. Лапищи — за талию, как за ручку у чемодана. Воздух рвётся — «не сейчас». И голос — тот самый: хриплый, без интереса.

«Не вздумай развязывать», — тогда, в больничной недостройке.

Той, где меня похитили и набросили струну на шею.

«Не смотри вниз», — сказал он мне на крыше.

Той, где я соскользнула с мостка и чуть не погибла.

У меня в животе слетел с канатов и тормозов большой пассажирский лифт. Не от страха — от узнавания. Два звука, разные по обстоятельствам, совпали по голосу. Один и тот же тембр. Одна и та же сухость. Ни кошачьего мурчания, ни человеческой заботы. Профессия.

Чёрный пантер.

Имя само приходит, как плашка в финальные титры.

Бахир Безродный.

Не «тот, кто похитил», а «тот, кто вернул на кромку». Правый коготь Лео Марцокки из Комитета. Да, да, да. Срастилось.

— Роксана? — выпускающий высунулся из монтажной, и я осознала, что стою перед дверью, как забытый примерочный манекен. — Это твоё?

Взгляд на лист в моих руках.

— Это уже твоё, — сказала я. — Дальше сам, я — домой.

Я сунула гранку ему в руки. Бумага хрустнула «принято», а я уже мчалась к ближайшему телефону.

«Город, будь другом — дай линию с первого раза».

Полиция — короткие гудки; потом длинные; потом «занято». Затем кто-то снял трубку и тут же положил на место. Николас недоступен. Ему сегодня весь город звонит. Ему, прокурору, судье, мэру, может, даже Создателю.

Дом Вику — тут не сразу. Я не знала её домашнего телефона, пришлось проштудировать жёлтые страницы. Нашла по фамилии — надо же, Виктория Сенбутова. Конспираторша ты, Майор.

Гудок, гудок, тишина. Не берёт. Или не может. Или идёт по коридору госпиталя и делает «занозу в намерение» кому-то, кого я не вижу. Это вероятнее, к слову. Может, позвонить в госпиталь? И что я им скажу? Дайте мне профессиональную магическую шпионку, что ходит у вас по коридорам под маской — я не знаю сегодня кого?

Хотя можно и подстраховаться.

Я нашла телефон центрального госпиталя (он в городе один), дозвонилась до администратора и передала сообщение «большому белому полицейскому волку по фамилии Курильский». Попросила передать «он знает кому», что Роксана Быстролап ожидает этого кого-то у неё дома.

Попросила пересказать записанное со слов — да-да, иногда и я зануда, — потом бросила трубку.

Бежать. Быстро и тихо.

Ожидание лифта — роскошь. И потом, вдруг и этот провалится?

Лестницу недавно красили, поэтому её избегали все, у кого нос, а не дыхало. Мне не выбирать, хотя запах краски был в ноздри. Внизу — охрана, которая меня знает: «Доброй ночи» — «Ещё увидимся».

На улицу — с порога. Такси — как водится, не тормозят, хоть обмахайся. Что ж, не время для приличий. Я отошла от здания ТВ-центра, вышла на полосу проезжей части. Завидев желтую машину с электрическими рожками, приподняла полу куртки и выставила ножку в обтягивающих брючках.

Самой мерзко, но сработало.

Водитель — не местный, конечно же.

Я прыгнула назад, назвала адрес и пообещала чуть больше, чем то, на что надеялся грузный бобёр за рулём — два счётчика.

— Понял, — кивнул он. — Значит, срочно надо было?

— Да.

— А я подумал…

Что он подумал — я недослушала. Не заткнула уши, просто выключила водителя из области восприятия. Мне было не до мыслей понаприехавших в город работяг. Я вообще была над: мой дух цеплялся за электрические провода, высматривая ближайшие светофоры.

Город, будь другом: зелёный — нам, красный — им. И так — каждый перекрёсток.

Телетайп в голове стучал одно и то же:

«Бахир Безродный… Лео… Комитет… крыша… не смотри вниз».

И я не смотрю вниз, где поджаты длинные стройные ножки, которым до сих пор стыдно за события двухминутной давности.

Я смотрю только вперёд.

***

Чужая тишина. Её Вику узнавала сразу: не отсутствие звука, а неправильное эхо. Вентиляция гудела на «и», а должна была — на «о». Дверные доводчики скрипели не в той тональности. Но вместе — гармония, пусть и чужая. Хорошо.

Она сидела на кушетке так, чтобы видеть дверь палаты и начало коридора в отражении пожарного щита. Камень-якорь на батарее оставался тёплым и спокойным — значит, медиумов нет. Мораторий работал. Сегодня, стало быть, поле боя для всех сторон — грешная земля.

Шпилька за щекой по-прежнему мёртвая — значит, Хиннес не беспокоится. Тоже хорошо.

Послышались шаги. Два темпа. Первый — больничный: мягкая подошва, привычка обходить мокрые пятна. Второй — посторонний. Слишком уверенный для пациента, слишком экономный для санитара. Галоши?

Из-за угла выползла бельевая тележка. Бельё сложено аккуратно, но узел на бечёвке — чужой, жёсткий и крепкий: медики так не вяжут. От боковины шёл прямой запах отбеливателя, но слишком много химии и слишком мало дезинфекции. На металле — свежая царапина.

Главное — не спешить.

Сенбути накинула поверх «лица врача» лёгкий «ноль»: никакой цели, только забота — не мешать. Знак встал с трудом, словно стена в другой мир тяготила даже иероглиф.

Поднялась с кушетки. Руки — за спину, папка — там же. Пожилой и очень занятой лис-врач пошёл на обход.

На лестнице гремели ключи Курильского — нарочно. Как колокол в тумане: «если что — я здесь». Или: «если что — беги сюда, я прикрою». А он хорош, этот могучий северянин. Жаль только, что очень уязвим. А то бы…

Сенбути заставила себя закрыть эту тему навсегда.

Сестра-крольчиха до сих пор не вернулась на пост. Была «там, где нужно», в дальней палате. Считала, что решила сама. Сила собственного убеждения — самая мощная сила.

Тележку вёл невысокий пёс: воротник выше нормы, бейдж без подписи, только овал «Окна и рамы». Второй пёс тащил стремянку и шёл молча. Смотрели мимо — настолько мимо, что это уже было видно с расстояния.

Рабочие с тележкой подходили к палате, когда в отражении стекла пожарного щита Вику заметила третьего. Тень в противоположном конце коридора. Обернулась, разглядела — вроде, начальник бригады: не близко, не далеко, поза «наблюдаю». Швы рукавов — фабричная строчка, а не цельнотянутый комбинезон рабочего. Надзор?

Почему он появился прямо сейчас?

Тележка тем временем обошла «пожилого врача» по идеальному кругу в шестьдесят сантиметров — как обучили. Хорошо быть прилежным учеником, только вот это видно. Пока тележка огибала кицунэ, та воткнула в неё занозу сомнения в точке назначения. Тележка сбилась, руки пса машинально выровняли траекторию. Стремянка стукнула по линолеуму.

Рабочие удалялись. Вику тоже посчитала нужным покинуть своё дежурное место у палаты. Она прошла дальше, в сторону лестницы, и тут, словно по команде, кольнула шпилька за щекой — Хиннес нажал на кнопку звонка в соседней палате.

Кицунэ напряглась. Она была готова дать хвост на отсечение, что чужих, кроме двух псов с тележкой, тут не было. Может, Хиннес что-то вспомнил? Да, скорее всего, так и есть.

Курильский снова погремел ключами на лестнице. Фальшиво, но плохой театр иной раз куда лучше плохой магии. Волколак бдил и поддерживал игру — и это было лучше любых прямых действий. Он надёжен, этот гигант.

Коты и все их отпрыски! Почему она так много думает о Курильском?

Вику решительно тряхнула головой, сунула папку под мышку и подошла к псам — они возились у дальней стены, за углом от сестринского поста. Слишком долго возились, чтобы даже у настоящего врача не зародились вопросы.

Она подошла к тележке.

— Покажите заказ-наряд, пожалуйста, — сказала Вику тем же усталым голосом — так, чтобы услышали и у тележки, и в тени.

Один из псов полез в карман, но рука осталась внутри. Может быть, никакого документа и не было, но он сделал вид, что был.

Шпилька в щеке дала второй укол. Хиннес. Ой, как невовремя. Хорошо, что камень на батарее молчит. И в палату никто не входил — значит, заяц в безопасности.

Один из рабочих наконец нашёл документ, развернул перед «врачом».

— Комната инвентаря — в конце предыдущего блока, — сказала Вику. — В инженерной. Здесь нет технических помещений, это реанимация.

Пёс судорожно кивнул, затем ткнул в бок коллегу — тот как раз справился с замком межблочной двери. Кицунэ заметила в его руках огромную связку — ключей на двадцать, а то и больше. Ага, господа, вот тут-то вас уже и можно брать.

Вот если бы только не сигнал от Хиннеса — прямо сейчас Вику и кликнула бы ребят Курильского, они бы положили псов в пол раньше, чем те успели бы гавкнуть.

Тень в конце коридора двинулась. Вику скорее почувствовала, чем увидела. Тем временем один из рабочих наконец справился с дверью, и тележка под скрип колёс укатила из реанимации.

Сенбути повернулась.

Тень делала вид, что читает план эвакуации, затем заметила чужое внимание и скрылась за поворотом. Коридор в терапию, там тоже есть выход в приёмное.

Вику устремилась к палате и добралась туда одновременно с крольчихой — та заметила сигнальную лампу на посту. Вежливо, но решительно отодвинув медсестру, Сенбути открыла дверь в палату.

Точнее, хотела было открыть, но здоровенная белая лапа появилась из-за спины, ударила по предплечью. Рука отсохла, как будто её с рождения не было.

— Куриль…

Вику не договорила. Волколак схватил её одной рукой, как бутылку с минералкой, и швырнул через всё пространство коридора.

Или нет — Вику осталась на месте, а вся больница рванула вперёд. Догнала стеной в спину, добавила по затылку — и Вику отключилась.

Где-то впереди, рядом с убежавшей больницей, раздался волчий рык:

— Окно!

Затем — хлопок дверью. И, когда Сенбути уже окончательно отключилась, почему-то запахло горьким миндалём…

Кто-то завопил на пределе слышимости: «Он там заперся».

И ещё что-то про мокрые салфетки — Вику уже не поняла. Упали с тележки, что ли…

***

Меня так и не довезли до места. Точнее, попытались увезти кругами, будто пары счётчиков не хватило. Я озверела и… я не помню. Вроде бы, он куда-то врезался, и я вышла. Или наоборот — я вышла, а он потом куда-то врезался.

В общем, я пошла пешком.

У Вику нет телевизора, зато у города он есть — на каждом углу. Я тащила себя и сумку по пустым кварталам, когда меня остановил бар со стеклянной стеной: жареное масло, пиво на кран, окошко на улицу — и в окошке экран. Красная бегущая строка резала глаза, как лезвие:

«Очередной удар по правосудию. Полицейский детектив убит, ещё один — ранен. Пациент под охраной полиции — скончался. ПОЛИЦИЯ БЕССИЛЬНА»

Я вошла в заведение, как в душ: мокрая, не от воды — от пота. Меня трясло и мотало, новости с экрана нокаутировали. Я знала, что случилась беда. Только ещё не знала — как.

Барная стойка вздрогнула. Кто-то приглушил радио, кто-то вскинул подбородок — «тише». Я встала у самой стойки, как у перрона, и смотрела, пока дикторша в идеально выверенном бежевом голосе рассказывала то, что нельзя рассказывать бежевым голосом.

«…инцидент в городском госпитале. Источники сообщают: в реанимационном блоке сработало устройство с неизвестным токсикантом. Один из детективов погиб на месте, второй сотрудник полиции — в тяжёлом состоянии. Пациент, пострадавший ранее при взрыве в полицейской лаборатории, — скончался, не приходя в сознание. Неустановленное лицо покинуло территорию на автомобиле без регистрационных знаков. Ведётся расследование…»

Картинка — коридор, носилки, зелёные халаты, маски, чьи-то белые усы в ракурсе снизу. На бегущей строке жирно: «Иван К., детектив» — и этого достаточно. Без фамилии. Я знала этого Ивана К.

На полслова, на полвзгляда. Но он был. А теперь его нет.

Глупая шутка про взрывчатку в толпу журналистов.

Ещё более глупая — «отженю так, что…».

Как из другого мира, где чай и гвоздики, а не горький миндаль. Меня повело. Настоящий бар, хороший бар, он подхватил меня табуретом под седалище, как бармен усаживает за дальний столик перебравшего клиента.

А вот и он.

— Девушка, вы в порядке? — спросил барсук за стойкой.

— Нет, — сказала я. — Но не беспокойтесь.

Руки сами нашли монету, и я уже было привстала, чтобы пойти к таксофону на дальней стене. Бармен подсунул трубку — бесплатную, из-под стойки.

— Спасибо.

«Город, будь другом — дай линию».

Полиция — занято. Дом Вику — гудок, гудок, пусто. Госпиталь — «переключаю». Меня переключали, как мелодию в музыкальном автомате, но нужной песни всё не было. В конце концов в этой схватке с проводами я признала поражение.

«Дыши. Три — семь — три».

Вдох — убрать лишнее; длинный выдох — оставить только маршрут.

— Счёт, — сказала я барсуку.

— Вы ничего не брали, — ответил он.

— Тогда дайте мне сил, — сказала я.

Мне подали что-то, что обожгло, но притупило боль.

Я выбежала на улицу.

Город, будь другом…

Гул шин, выдохи электробусов, ветер, который всегда против велосипеда. Но теперь я сама — ветер. Я неслась к госпиталю, как лента сбойного телетайпа, выдающего в экспресс-кодировке одно и то же:

«Иван. Хиннес. Тень. Без номеров. Миндаль. Иван. Хиннес…»

Я не знала, что за тень, и почему она без номеров. Город мне не сказал, а из экранов ТВ этой ночью торчали только бритвы для глаз. Я просто бежала — пока не прибежала.

Кордон у приёмного покоя — как стена. Свет прожекторов, ленты «не проходить», голос кота-охранника:

— Девушка, нельзя!

Нельзя — это слово для тех, кто ещё не падал с крыши на мусоровоз.

Мне можно — я умирала. И сейчас умру, если не увижу Вику.

Глядя мимо охранника — в стекло двери, где отражение делает левое правым, — я послала иглу сомнения туда, где у него в голове лежит «служебная инструкция».

Нет, не иглу.

Целый бумагопотрошитель, как в редакции новостей, где даже половина чужого слова, не пошедшего в тираж, — это трагедия.

Я вбила в разум охранника голодного пожирателя смыслов и слов, чтобы они не гудели телетайпом:

«Иван. Хиннес. Тень. Без номеров. Миндаль. Иван. Хиннес…»

— Мне — в регистратуру. На минуту.

Это я сказала уже человеку, который смотрел сквозь меня, приоткрыв рот и, вроде бы, даже пуская душевнобольные слюни…

Внутри — хлорка, резина перчаток, горячий металл бактерицидных ламп. Окна, открытые на щеколды — чтобы случайно не закрыло ночным ветром. Я шла не быстрее и не медленнее, чем положено уставшему человеку, который знает, куда идёт. Это было сложно — не спешить. Но я справилась.

Сестринский пост — и щиток с инструментами, где отражается половина коридора и половина меня. Узкий просвет — в лифт. Кто-то выкатил каталку — спасибо за место. Я шагнула рядом, оказалась частью потока.

«Не смотри вниз».

Да — только вперёд.

На нужном этаже — передислокация.

В дверных стёклах застыло чуждое этому месту отражение: два пса в галошах, стремянка, бечёвка с жёстким узлом на бухте белья. Я оглянулась — пустой коридор. Снова в оконное окно — прозрачно.

Здесь.

Это здесь было.

А сейчас — тишина, которая совсем неправильная. Тишина, как после громкого слова.

Дверь в палату, где Вику. За ней — чужая жизнь. И её — тоже. Охранник-волк — у косяка. Его взгляд — как дверной доводчик: держит, пока не скажут «можно».

— Это я, — сказала я, не называя имени. — Я к ней.

Волк оторвал взгляд от стены и оглядел меня с ног до головы.

Я не знала его. Он меня — тоже.

Но он увидел в моих глазах то, с чем сегодня, наверное, спорить не надо.

— Десять минут, — сказал он. — Я подежурю снаружи.

Вышел, аккуратно прикрыв дверь. И, вроде бы, даже прислонившись к ней спиной с той стороны.

— Спасибо, — шепнула я.

В палате пахло чем-то сладким в прошедшем времени. Горько-сладкая пустота, которую нельзя выветрить мгновенно. Вику лежала бледная, как рисовая бумага. Под простынёй — тонкая живая линия. В руке — система капельницы. Самописец шуршал лентой, как мышь в старом шкафу. Лисий профиль — спокойный, но не пустой.

— Майор… — сказала я, и только тут поняла, что голос у меня — чужой: ниже, чем обычно. — Вику.

Её ресницы дрогнули. На «Вику» она откликается всегда.

— Я дышу, следовательно существую, — сказала она хрипловато. — Глаза не видят, но я — слышу. Говори.

Я улыбнулась.

С кицунэ всё будет хорошо. Лисий юмор — лучшая терапия.

Я рассказала, что знала. Быстро, как телетайп, но без лишних слов — кажется, я заразилась этим от Николаса.

«Инцидент». Токсин. Детектив «Иван К.» — погиб. Второй — в тяжёлом состоянии. Хиннес — не выжил.

Это то, что мне накапало с экранов.

И другое, что я узнала без телевизора:

«Тень». Преследование. Машина без номеров. Полиция — злой улей. Лейтенант молчит.

— Ник… — я споткнулась об имя. Впервые публично назвала дознавателя Ником. — Он недоступен. Но я знаю, что он сделает дальше.

Уголки её губ дрогнули — не улыбка. Понимание.

— «С-двенадцать», — произнесла она еле слышно. — Он пойдёт.

— Я знаю, — сказала я. — Мы тоже пойдём. Я пойду. Найду, с кем. Но сейчас — ты выздоравливай. Ты дышишь?

Она вздохнула — «да».

И тут я услышала странную фразу. Не извне. Изнутри. И повторила, как магнитофон:

— Если к тебе зайдут и будут задавать одни и те же вопросы — жми дважды. Я приду. Где бы ни была.

— Не геройствуй, — выдохнула Вику.

Воздуха ей хватило на четыре слога — и всё равно в них поместилась вся любовь. И ко мне, и к Нику, и, цитирую, «к этому белому чудовищу».

Не спрашивайте, как я это услышала.

Мы помолчали — ровно столько, сколько нужно, чтобы мир снова стал справа, а потом — встал на место. Самописец писал своё, как писарь при храме. За дверью кто-то мимоходом сказал «дайте ключи», охранник отозвался: «не сейчас».

Я наклонилась ближе, чтобы Вику не тратила голос:

— Иван… он… Он хорошо сделал. Он закрыл дверь и заслонил щель собой. Чтобы яд не пошёл в коридор. Я… я не знаю, как правильно говорить такие слова. Поэтому скажу просто: я буду помнить.

Вику не кивнула — но её «да» осело у меня в груди, как камешек-якорь. Тепло.

Снаружи кто-то наконец-то действительно начал прорываться. Волк у двери сказал «да», потом «нет», потом «минутку». Я поняла: мои десять минут вышли.

Я вышла вслед за ними. Ровно в тот момент, когда дверь открыли. Получилось так, что словно передо мной. Я поблагодарила охранника — «спасибо за минуты». Он хотел что-то спросить, но не нашёл, что.

В коридоре я прислонилась лопатками к стене и наконец позволила себе немыслимую роскошь — три вдоха и один длинный выдох.

Горькая карамель не нужна — во рту и так жгло пеплом.

Глава 15. «С-12»

Внутри Управления было тесно. Воздух сгустился, как в надутом воздушном шарике. Кольни — и лопнет. Сегодня уже лопнуло.

Десятки полицейских двигались напряжённо: головы в плечи, оглядки через плечо. Управление пережило унижение, и каждый — от капитана до уборщицы — был на взводе.

Воздух дрожал от света ламп и бесконечных звонков телефонов. Телетайп на первом этаже щёлкал с привычной бессердечностью, но даже он работал быстрее обычного. В приёмной лежали три нераспечатанных термоса с кофе и пакет со льдом — забытый кем-то из медиков. Гражданских уже отключили, но и без них шума хватало.

Николас шёл быстро, но не бегом. Скорость — признак паники. Он толкнул дверь кабинета локтем. На столе — пусто, как положено. На стене — часы. 02:17. Хорошее время для решений. Впрочем… время как время. Не хуже и не лучше другого.

В кабинете уже собрались те, кто войдёт в рейдерское ядро. Ульфсон и Козлов-младший — по центру. Два офицера — у двери. В углу лениво развалился один из медведей-штурмовиков.

Курцпоинт вошёл без стука. Ничего не сказал. Просто поставил на стол две вещи: чёрный кожаный портфель с гербом Управления и маленький плоский ключ от сейфа. Лицо — камень. Глаза — злые.

— Ну как? — спросил Николас.

— Он согласен, — ответил лейтенант.

Это была маленькая, но необходимая победа. Капитан Грейстоун, которого в Управлении не видели уже пару месяцев (работал в Магистрате), дал добро на операцию.

— Ульфсон, вы смотрели отчет по отравлению в госпитале?

Николас дёрнулся сказать, что это не его уровень, но Курцпоинт не спрашивал, это он так интриговал. Лейтенант продолжил, не дожидаясь реакции дознавателя:

— Химический токсин, убивший Хиннеса и Курильского — в точности такой же, как в квартире у Роксаны Быстролап. Там даже проверять особо нечего было — уже запах все сказал.

Вот как.

Николас усмехнулся. У кого-то кончается время, и он повторяется, используя один и тот же инструмент повторно. Это уже не просто нетерпение, это признак управленческой паники. Очень похоже на работу большой компании — шаблонность и непрофессионализм.

— В общем, это и убедило нашего капитана дать «Деодору» по зубам. Вот так, господа. А теперь давайте о делах. Ульфсон, вы за старшего. Командуйте.

— Лейтенант, — сказал Николас, — вы же понимаете…

— Я понимаю, — оборвал Курцпоинт. — Ты волк, я пёс, ты — мой командир. Приказывай.

Николас поднялся и подошёл к Курцпоинту. Посмотрел снизу вверх. Протянул ладонь.

— Спасибо за доверие, Александр.

— Не подведи, Николас. — Курцпоинт пожал руку: коротко, но сильно. И тут же отошёл к окну, за которым мерцал ночной город.

— Командуй, — повторил он уже на ты и не оборачиваясь.

Николас вернулся за стол.

— Вам — внешний контур. Без вас и проверенных ребят со значками — никак.

Курцпоинт кивнул. Подошёл к столу, открыл портфель. Достал папку с бежевой лентой и прозрачный файл с копиями.

— Вот основания, — сказал он, кладя документы. — Пожарная профилактика плюс проверка хранения опасных веществ. Муниципальная зона, карт-бланш действителен до отзыва. Подписано. — Он ткнул когтем в подписи. — Прокурор. Бургомистр. Оба — через факсимиле. Отдельным листом — временный доступ в архив и лабораторию, прилегающие к С‑12. В ремарке — «в сопровождении специалистов».

— Специалисты у меня, — сказал Ник. — И ещё нужны два бойца. Кто знает, что такое герой, и почему не надо им быть.

— Тот, из-за которого умирают другие, — продолжил Курцпоинт. — Найду.

Он кивнул второй раз — коротко. У двери по-прежнему маячили двое: серый сержант и серый капрал, оба волки. Младший из Козловых стоял чуть позади, челюсть сжата так, что скрипят зубы.

— За Ивана загрызём, — сказал он, когда Ник поднял на него взгляд. И добавил тише: — Но по команде. Без рывков.

— По команде, — подтвердил Николас. — Ведёшь правую руку. Радио — только по необходимости. Если кто встанет поперёк — вали, но чтоб живой. Нужен один язык, чтоб показывал, где что.

Хинкстон материализовался нижним ярусом, как всегда беззвучно и почти незаметно. На кролике — холщёвая сумка с портативной камерой, пачкой восковых карандашей, рулоном пломбировочной ленты и складной описью на клипборде.

— Я список сделал, — сказал кролик и, не спрашивая разрешения, присел. — Что берём, что фотим, что копируем на месте. Двойные ведомости, накладные на «М-сорок-вторые», журнал проходной, листы по «загустителю», любые служебные пометы «Т.У.В.А.». Ещё — паспорта помещений, план эвакуации, чтобы привязать к адресам. Все — с обоснованиями от пожарных.

— Хорошо. — Ник провёл пальцем по списку. — Всё, что берём физически, — опись, пломба, отметка времени. Фотокопии — два комплекта. Один — ко мне в сейф. Второй — в прокуратуру, по описи, курьером под подпись. Курьер — не из наших, а из городских. Маршрут дублируем через Хинкстона. Если что-то пойдёт не так — сержант отдаёт дубль Курцпоинту. Тот — в ночное окно Линьковскому.

Курцпоинт издал звук, похожий на усмешку, но это был не смех.

— Внешний контур я возьму, — сухо сказал лейтенант. — Машины без люстр и ду-ду. С пожарными уже договорился, они тоже без светомузыки. Если что, цистерной выносим ворота — тоже уже договорились.

— А если тамошние начнут качать права? — спросил Козлов.

— Если начнут качать права, — Курцпоинт качнулся на каблуках, — я появлюсь как начальник. Но лучше бы моими клыками не светить. Меня каждая кошка города знает, слухи пойдут.

— Обойдёмся без вашей стоматологии, — без улыбки сказал Николас. — Нам на входе нужна бумага, а не персоналия. Опять же, если что — цистерна пожарных как аргумент.

Оставалось подумать, как втихую покинуть Управление. Всей штурмовой шоблой. Николас оглядел «заговорщиков»:

— Мысли есть? Прессой забит весь фасад.

— Значит, выходим не парадно, — Козлов.

Курцпоинт пожал плечами:

— Можно сговориться с пожарными. Фальшивая тревога в соседнем квартале, несколько машин на выезд — это нормально, ни у кого подозрений не вызовет.

Николас признал идею годной:

— А дальше к Складу-12 — всей колонной через сервисный проезд. Ребята в касках догонят, дальше по обстоятельствам.

— Сколько у нас будет машин? — спросил он.

— Две-три, — отозвался Курцпоинт. — Больше не вывезу. Капитан вообще сказал силами одной группы.

— Негусто, — заметил Козлов.

— Временные окна? — Николас повернулся к кролику.

— Смена на проходной — до трёх, — отрапортовал Хинкстон. — Потом пересменка, и новые четыре часа.

— Как раз время для «пожарных» и «дезинфекции», — сказал Курцпоинт и похлопал по паке с подписанными бумагами. — У тебя разрешение до шести тридцати. Дальше начнут звонить сверху.

Николас обошёл стол и плюхнулся в кресло. Жалобно скрипнула пружина.

— Работать будем быстро, — сказал он. — Приоритеты — складские журналы, двойные ведомости, все М-42, что обнаружим, все документы со служебными пометами «Т.У.В.А.» или «ДЕТ-0», проходные листы, внутренний архив Питерболда. Если не повезёт пройти бес шума — ждём ребят Гризлевского, они будут в двух минутах.

Медведь у стены беззвучно махнул рукой, мол, не беспокойтесь.

— План объекта у меня, — сказал Хинкстон, вынимая из сумки сложенную чертёжную кальку. — Вот.

Кролик разложил кальку на столе Ульфсона — единственном в кабинете без завала бумаг. Ткнул пальцем в метку:

— Вот «С-12», — объявил он. — Полупогружённый склад, цокольный этаж, рядом с коллектором канализации. От склада — кабель-канал к лабораторному корпусу. Дверь с маркировкой «служебная». Тут нам дадут доступ, только если затребуем проверку вентиляции.

— Вентиляции? — переспросил Николас.

— Кхм, — кролик занервничал. — Ну, это я не сам придумал, да.

— Придумал? — на этот раз переспросил Курцпоинт, незаметно подошедший к столу. — Что еще за придумки?

Хинкстон прижал уши к спине, но все-таки набрался смелости и отрапортовал:

— Пришлось запрашивать протоколы доступа в Инженерном департаменте Магистрата. Там сказали, что все маркированные служебные помещения частного бизнеса доступны только по запросу проверки вентиляции, и никак иначе. Просто охрана труда — не повод, а воздухообмен — да. Удивились еще.

Николас прищурился.

— Чему удивились? — спросил он.

— Сказали, я не первый, кто интересуется вентиляцией «Деодора». Мол, прокурорские тоже туда копали. На всякий случай я взял у нашей Охраны труда фильтр-манометр. Будем «проверять» условия.

— Проверять, — подтвердил Ник. — Ну-ну.

— Что-то не так? — поинтересовался Курцпоинт.

— Да нет, все так.

Николас повернулся к кролику.

— Отличная работа, Хинкстон. Если Прокуратура рыла-рыла, то и нам невредно запачкать руки.

— Спасибо.

Затем Ульфсон обратился уже к Козлову:

— Ты — в отсечку. Любое противодействие, даже если кто сморкнётся не в ту сторону — знаешь, что делать.

Полицейский усмехнулся.

— Дам платочек — кровь с морды стереть.

— Все по закону, Тим, — заметил Курцпоинт. — Морду бить только после предупреждения и задержания, если не послушаются.

— Есть, шеф, — Козлов скривился. — Бить буду только если уже лежат.

Николас усмехнулся. С такими ребятами как бы не начудить. Но в деле Козлов был хорош — это он так хорохорится, как все из восточных провинций.

Курцпоинт молчал.

— Разойтись, — скомандовал Николас.

Люди исчезли в дверях. Медведь вышел неторопливо. Хинкстон смотал и забрал кальку. На столе у Ника остались: карт-бланш, временные допуски, опись, пломбы, маркеры времени.

В кабинете остался только Курцпоинт.

— А если сверху решат не влезать? — спросил Николас. — Отзовут свои подписи.

Курцпоинт усмехнулся в кулак.

— Тогда переоденемся в гражданское и поедем на такси.

Николас улыбнулся шутке, в которой ещё неизвестно, сколько от шутки.

И понял, как этот худой пёс сумел сломать систему и стать волчьим командиром.

Видимо, ночью с небес хлынуло, но полицейские не заметили. Зато прошедший дождь изрядно разбавил толпу журналистов у центрального входа. Остались только самые убеждённые правдорубы или отмороженные фрики от новостей. Остальные либо разъехались, либо разошлись по припаркованным автобусам.

Поэтому предосторожности по выезду «на глазах у пишущей братии» оказались лишними. Машины вышли даже без прикрытия пожарных — три серых мобиля с выключенными сигнальными огнями. На перекрёстке, на квартал дальше, на минуту завыли сирены — как было уговорено. Никто не удивился — обычное дело.

Проходная складского комплекса светилась бледно-жёлтым. Окошко, стол, термос с чайной коркой на крышке. За стеклом — дежурный пёс в серой робе, без значка. На стене — табличка «Запас ОВ». На полке — журнал входа/выхода, не прошитый, в клеточку.

Первым вышел сержант из людей Курцпоинта. Кивнул водителю, дождался, пока тот запаркуется у линии «Пожарным проезд не загромождать», и подошёл к окошку. Положил папку. Сверху — карт-бланш. Пальцем ткнул в подписи.

— Пожарная профилактика, — сказал он. — Опасные вещества. Временный доступ в склад, архив, лабораторию. Специалисты — со мной.

Дежурный перевёл взгляд на блямбу герба на папке. Жеванул губой.

— Ночью?

— А что, ночью склады не горят? — вопросом на вопрос ответил Николас.

Дежурный посмотрел на полицейского — но и только. Взял трубку на верёвке, сказал в неё «двадцать четыре», послушал. Вернул, взял ручку.

— Журнал, — буркнул он. — Фамилии по списку.

— Вот готовый список.

Николас забрал у подскочившего Хинкстона лист с уже напечатанными фамилиями и серыми прямоугольниками под подписи. Дежурный провёл линию «допуск выдан» — «временный». Поставил штамп. Открыл замок на калитке.

Первая четвёрка во главе с Николасом прошла внутрь. Остальные пока сидели в машинах.

Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то едким — вроде дешёвого средства для мытья полов. По потолку шли трубы и кабели, светили редкие натриевые лампы цвета пожелтевших зубов. Вдалеке скулил вентилятор.

— Склад — туда, — сказал дежурный вслед и кивнул в сторону бетонного проёма. — Архив — справа. Лаборатория — ниже. В служебные — только если с инженером.

Инженер пришёл через минуту — высокий худой кот в помятой робе с брелоком от ключей, звеневшим, как маленький колокол. На бейдже — «ГИС», без фамилии. Он оглядел людей, опустил взгляд на папку, потом на манометр у Хинкстона.

— Вентиляцию будете мерить? — спросил он без радости.

— Будем, — сказал Ник, выходя вперёд. — Но сначала склад. Потом «служебная». Потом — «вентиляция» и архив. По регламенту.

Инженер пожал плечами. Типа «мне всё равно, лишь бы быстро».

Козлов расставил людей короткими жестами: один — у въездных ворот, второй — на повороте к лестнице, сам — правая стенка и спины. Радио молчало.

Производственная складская группа «С-12» оказалась полупогружённой «клеткой»: бетон, ряды, маркировка на стойках краской. Под ногами — меловые отметки, как от детской игры в «классики». У ворот стояли два ряда чемоданов для курьерской доставки опасных грузов. Невысокие, плотные. В левом нижнем углу — овальная блямба.

Ник наклонился, провёл перчаткой по краю.

— Сертифицированные, — сказал он Хинкстону. — «М-42», хорошая модель. Накладные на тару здесь же?

— В архиве, — сказал инженер. — Сюда не кладём.

На этом интерес Николаса к чемоданам как будто и растаял. Он кинул сержанту: «Возьми данные поверки» — и пошёл дальше.

— Есть, — шепнул Хинкстон и щёлкнул камерой по поверочной табличке на крупных клёпках.

— Идём в архив, — сказал Ульфсон.

Они вышли в коридор. Справа — дверь с надписью «Архив (врем.)». Тонкая, деревянная, с новым замком. Инженер достал правильный ключ не сразу — два раза промахнулся связкой, потом нашёл нужную метку маркером. Замок щёлкнул.

Архив, как следовало из таблички, оказался времянкой: стеллажи на козлах, картонные коробки с надписями «прошл. нед.», «перевес», «док-с». На столе — тетрадь в клетку. Без прошивки. Без номера. Без названия.

Николас провёл пальцем по обложке.

— Журнал без инвентарного номера, — сказал он. — Нарушение.

Инженер пожал плечами.

— Не моё.

Хинкстон уже ставил штатив.

— Фото каждой страницы, — приказал Ник. — Два комплекта. Потом — пломба.

Кролик кивнул. Щёлк. Щёлк.

На полях — карандашные стрелки, как червяки. Слева — «официально». Справа — «+2 ящ.», «перевес на F», «перекидка — не проводить».

— Вот оно, — прошептал Николас. — Две жизни. Одна — для отчёта. Другая — для дела.

Хинкстон снял крупно: «+2 ящ.» — и стрелку. Таким макро, будто та вела в преисподнюю.

Потом — серая тетрадь, вдавленная в стойку. Без этикетки.

Внутри — розовая вклейка: «Сектора F/G — НЕДОКУМЕНТ. НЕ ВСКРЫВАТЬ».

Под ней — карандашом: «2 шт. под загрузку. Т.У.В.А. Пилот. СЕТЬ».

Слово «СЕТЬ» обведено — рука дрожала.

Ник почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Хинкстон.

— Да.

— Это — в первый комплект. И чтобы без копий. Только Линьковскому.

Кролик молча кивнул. Щёлк.

Николас понял, что, в общем-то, план удался.

Во-первых, обошлось без шума и гама. Инженера явно не готовили к встрече с хорошо подготовленными служащими. А скорее всего, вообще не готовили. Совершенно очевидно, что «Деодор» имел свои выходы и на чиновников пожнадзора, и на Комитет по охране труда. Здесь даже и не старались делать всё как надо. Зачем, если есть телефон и номер, кому надо позвонить, чтобы всё уладить?

Но главное поражение «Деодор» сегодня было даже не в коррупции.

Оно было в «времянке», которую называли архивом. Тетради без прошивки, обложки без номеров, на разворотах — две жизни одного и того же груза: слева чернила «официально», справа карандаш «служебно». Там, где слева тишина, справа — «+2 ящ.», «перевес на F», «перекидка — не проводить». Словом, кошмар управленческого учёта и радость любого мало-мальски придирчивого проверяльщика.

В принципе, уже всего хватало, чтобы схлопнуть складскую сказку про «ошибки учёта». И даже проверка вентиляции не понадобилась — хватало и без нее. Неужели прокурорские ошиблись?

Впрочем, настоящие планы редко прячут в ящиках.

Секреты любят кабинеты. Предстояло найти тот, который упомянут в вырванном листке со склада — который для таинственного руководителя Управления.

Ник посмотрел на часы, кивнул Козлову и сказал то, что и так было понятно всем:

— Дальше — офис производства. Там либо пусто, либо лежит то, ради чего пришли.

Коридор «администрации» начинался там, где появлялся новый запах — выветренной бумаги и чужого одеколона. Матовое стекло на двери давало белый прямоугольник, на табличке — «Управление II. Руководитель». Имени не было, но Николас и без этого выдохнул с облегчением.

Листок со склада не соврал. Просто Николас неверно его прочитал. Это не «2—12» было, а «Управление-2 — 12 листов». Просто записано другим числительным.

Инженер уступил эстафету проводничества администратору — высокой, красивой лошадке с фигурой фотомодели. Она возилась с ключами, явно не имея достаточно практики. Козлов стоял у неё за спиной так близко, что волнистая грива почти скрывала лицо полицейского. Лошадь была на две головы выше Козлова, и тот был вынужден ощущать запах её шеи, обильно сдобренной действительно дорогими духами. Из тех, что подчёркивают природу, а не заменяют её. Козлову явно было трудно.

Внутри помещения было прибрано «под ночь»: пустая столешница, чистая пепельница, стопка бланков со скрепкой. На стене — карта города с цветными флажками у узловых развилок. Однако флажки стояли не на дорогах — на насосных, водоразборных колонках, распределительных камерах. Ник отметил про себя, как рука сама тянется считать расстояния.

«Неужели попали?» — подумалось Николасу.

И тут же сам себя одернул. Не время праздновать. Нужны доказательства, а не точки на карте.

Николас огляделся и заметил вентиляционную решётку под потолком, слишком свежую для той, которая должна быть в пыли.

— Решетку с потолка снимаем, — приказал Николас. — Манометр в канал, три измерения.

Хинкстон поставил табурет — но высоты не хватило.

Козлов с трудом оторвался от гривы лошади, переставил табурет на стол, подсадил кролика. Тот потянулся к потолку и снял решётку.

За ней не было вентканала. Просто фанерная заглушка. По краю — новый герметик. В правом углу — два винта, подорванные в шлицах так, будто их отворачивали каждую неделю.

Хинкстон достал тонкую отвёртку, повернул раз, второй — фанера отогнулась, как книжная обложка.

Полка внутри была короткой. На ней лежали: картонная туба с красной надписью «ФАЗА-2», тонкая синяя папка с тиснёной надписью «ВК» и прозрачный пакет с печатями «Согласовано».

Ник снял тубу первым. Она звякнула — внутри плотная бумага с какой-то схемой.

Николас заметил, что оба сотрудника «Деодор» — и кот-инженер, и особенно лошадь-администратор — удивились находке не меньше, чем полиция. Девушка прямо от двери протянула свою длинную шею так, что почти достала подбородком до плеча Ульфсона. Её губы пахли подогретой солнцем травой и чистейшим летним воздухом.

И ей тоже было интересно.

Хотя, если начистоту, ей нужно было под любым предлогом уйти и позвать начальство. Или хотя бы службу безопасности.

Бумагу развернули на столе. Это был план города без декоративных деталей: сетка труб, узлы, насосные станции. На полях — пометка: «Этап А — пилотные районы» и легенда заштриховки красной сеткой.

Сетка покрывала кварталы компактного проживания канида и травоядных, слободу у депо, где работали в основном самые здоровые из не-кошек, новый «иммигрантский» массив у старой набережной.

Под легендой — аккуратная подпись: «запах/вкус: по согласованию с поставщиком» и ссылка на каталожный номер некоего «добав. компонента».

— Снимай, — приказал Николас кролику, не веря своему счастью. — И сразу — в пломбу.

Хинкстон поставил часы в кадр, щёлкнул раз, другой. Бумага не хотела ложиться — упрямилась, как живая. Николас прижал её восковой печатью, чтобы кролик сфотографировал пометы крупно. Потом Хинкстон сложил схему в конверт и вытянул из кармана новую пломбу с номером. Фотоаппарат завершил процесс двумя снимками.

Синяя папка «ВК» оказалась тонкой, словно оправдание величине схемы. Внутри — служебная переписка: «о тестовом отборе проб», «о корректировке хлорирования», «о предварительных согласованиях с подрядчиком по ремонтам». На одном листе — штамп «водоканал» и сухая приписка карандашом: «только по ночам, разлив — не допускать».

— Это тоже.

Папка ушла в опись.

В прозрачном пакете лежал лист с красивой печатью «для внутреннего пользования». Озаглавлен он был более чем говорящим образом: «коррекция общественных настроений в период мобилизационных мероприятий». Ни дат, ни исполнителя, только формулировка. И ещё одно слово — без пафоса, но чужое и для склада, и для производственного офиса: «необходимы синхронизаторы медиа-повестки».

Николас аккуратно засунул бумагу обратно, чтобы не сдвинуть отпечатки. Хинкстон сфотографировал, как есть, через пакет; бликующая плёнка чуть усложнила кадр, но дата и формулировки читались.

— Долго еще? — спросил у двери Козлов.

Лошадка-администратор задала тот же вопрос. Она мучительно раздумывала, что же она только что увидела.

А кот — пропал.

— Где инженер? — спохватился Николас.

— Только что тут был, — отозвался Козлов, оборачиваясь. — Позади меня стоял.

Николас рванулся к двери. Поздно — никого.

Обернулся к Козлову.

— Позади, значит?

Полицейский опустил взгляд.

— Ушёл, — вздохнул Николас.

— Куда? — Администраторша до сих пор ничего не понимала.

Ну и ладно.

— Мы здесь закончили, уважаемая, — сказал ей Ульфсон. И уже своим: — Закрывайте. Решётку — на место. Фото закрытой в коллекцию. И чтобы без следов.

Решётка встала обратно без усилия, будто всё репетировали. Хинкстон дважды щёлкнул затвором камеры. Карта на стене осталась висеть, флажки — на местах.

Ник провёл взглядом по списку районов на развёрнутом плане ещё раз. Не для памяти — с этим фотокамера справится — а в надежде осознать, всё ли он правильно понял. Точнее, в тщетной надежде, что понял неправильно. Или — ещё лучше — вообще ничего не понял. Вон, как лошадка-фотомодель.

Но другого прочтения ситуации, кроме самого паскудного, Николас, увы, не имел.

Он сложил «Фазу-2» в конверт, снял перчатку и подписным карандашом поставил подпись на описи: дата, время, место, номер пломбы. Хинкстон уже держал клипборд; рука кролика была сухой и тёплой.

Где-то далеко, у входа, требовательно зазвонил телефон. Очень короткие гудки, почти без паузы — обратный вызов. Инженер успел добежать до трубки и передать, что нужно, кому нужно. И вот — оттуда звонят для уточнения.

Ник кивнул в сторону двери. Время пошло в разгон.

— Козлов, замыкающим, — скомандовал Николас.

Вся группа «экспертов-полуночников» разом собралась и выдвинулась из офисного блока. На проходной скоро смена — значит, как минимум, будут вопросы. А как максимум — придётся вызывать группу поддержки из машин. Не хотелось бы.

Хинкстон прижал к груди сумку с пломбами — будто письмо матери. Конверт с документами на «Фазу-2» лег рядом с изъятыми «паспортом F/G» и «транспортным беспределом».

Группа подходила к выходу из офисного корпуса.

— На выход и по скакунам, — приказал Николас.

Полицейские ускорили шаг.

— Я бы с удовольствием поскакал на той кобылке, — раздалось сзади.

Николас даже не стал делать замечание. Козлов — это Козлов.

До проходной они дошли плотной четвёркой. Дежурный уже держал трубку — слушал. Кивал не им, а куда-то вверх. Увидел сумки — глаза дёрнулись.

— Передача материалов запрещена, — сказал он, кладя трубку и поднимаясь. — Оставляете для сверки. Завтра заберёте по расписке.

— Сегодня по расписке у нас «временный доступ и выемка», — спокойно ответил Николас и положил поверх журнала опись с пломбами и временем.

Он успел договорить до слова «временный», когда из тени у ворот выкатились трое. Серые жилеты с надписью «ОХРАНА», лёгкие шлемы. Шакальи морды — гладкие, небедные.

Не бедствует тут охрана. Совсем нет.

— Основания ща проверим, — сказал самый широкий, заглядывая в папку. — Сверху позвонили: без внутренней сверки — вам ни шагу.

— Основания перед вами, — Николас не повысил голоса. — Внутренняя сверка — завтра. Сегодня — пломба, опись и дверь.

— Сумки давай на досмотр, — второй уже тянул лапу к ремню Хинкстона. Делал вид, что имеет право.

Всё у них так: сделал вид — и имею право.

Козлов сдвинулся на полшага — и шакал вдруг описал окружность ботинками в небо. Плечо — на бетон, колени — в воздух. Глухой удар шлемом о землю.

Первый из шакалов вообще ничего не увидел — ковырялся в документах.

Третий оказался расторопнее, пошёл работать по освещению — щёлкнул выключателем у дверцы. Хлопнула одна лампа, вторую он выключить не успел: усатый сержант прорезал проём, отогнул полу куртки.

Встал так, что его полицейский значок объяснил правила.

— Руки при себе, — сказал Козлов буднично, удерживая ногой второго охранника на земле. — И зубы тоже.

Первый охранник рванулся от бумаг — короткая попытка сорвать ремень с плеча кролика. Хинкстон прижал сумку, согнулся, как его учили по тактике, а усатый сержант просто шагнул вперёд и вломил охраннику левый боковой. Тот не просто упал — отлетел, как кегля от шара №15.

Козлов одобрительно кивнул и сплюнул на землю. Попал второму шакалу чётко в грудь.

— Хватит, — сказал Николас. — Самого говорливого — со мной. Вон того.

Он кивнул на лежащего под ногой Козлова.

Ему быстренько сковали руки — тихо, но без суеты. Обыскали прямо под светом оставшейся лампы — на виду у дежурного. На ключнице шакала висела тяжёлая связка «паяных» ключей, на одном — номер «12-F». В нагрудном кармане торчал сложенный вдоль листочек с маршрутом патрулирования — серьёзно всё, как у взрослых.

Чего ж тогда такой бардак с документами?

— Смотрите, шеф, такая же «эн», — заметил Хинкстон.

В самом деле, в углу наряда на патрулирование виднелся набросок буквы «Н», как маркер. То ли от руки, то ли просто красиво пропечатанная бумага.

Николас повернулся к окошку дежурного.

— Открывайте калитку, мы выходим и выводим задержанного.

— Не… не могу… не имею права…

— Право — это я, — раздался голос из-за калитки.

Все, включая Ульфсона, повернулись на звук. Четвёрка полицейских заулыбалась.

— Лейтенант полиции Курцпоинт, — продолжил шеф, вытаскивая свой значок. — Ваш сотрудник напал на полицейского при исполнении. Это препятствие правосудию. Теперь я обязан его задержать, а мне мешает закрытая дверь. Это тоже можно приравнять к помехе правосудию. Я достаточно хорошо объяснил?

Клацнул дистанционный замок.

— Выход открыт, — сказал дежурный хрипловато.

— Вот и отлично, — отозвался Николас. — Не забудьте отметить нас в журнале выхода. По списку. Время — …

Снаружи морозило — осень шла на убыль.

Полицейские машины в клубах пара от радиаторов подали сами себя к воротам, как будто у них была собственная воля. Фары били в будку дежурного, оставляя пятерку полицейских в тени. Тамошний владыка шлагбаумов и хозяин калиток посчитал за лучшее не отсвечивать — и скрылся из окошка.

Двери хлопнули, и всё влезло: сумка Хинкстона — как бесценный груз на коленях кролика спереди, конверт «Фазы-2» — в планшете на центральной панели. Задержанный — у Козлова под локтем, прижат к заблокированной двери.

— Поехали, — сказал Николас.

Перед тем, как сесть в свою машину, Курцпоинт кивнул им на прощание — не как начальник, а как тот, кто всегда прикроет спину. Машины плавно разворачивались и, теперь уже не таясь, лениво помаргивали мигалками без звука. Проходная осталась позади.

Николас услышал, что телефон дежурного снова начал истошно вызванивать обратный вызов. Звук злой, короткий, как разочарованная сирена. Но это была уже злость отчаяния. Документы отправлялись в полицейский сейф и в Прокуратуру.

Это утро для Ноктюрна Питерболда будет недобрым.

***

Звучит смешно, но успешный и опытный полицейский дознаватель Николас Ульфсон — до девяти утра чуть ли не четвертый человек в городе — никогда не бывал в Прокуратуре. Сколько документов и улик он сюда отправил — сосчитать невозможно. А вот сам, на своих двоих не был.

Тут пахло стеклом, деревом, дорогой бумагой, почему-то воском и крепким кофе. Им его даже угостили. Николас с удовольствием принял кружечку горячего, ароматного напитка из рук прокурорской секретарши — красивой и ухоженной рыси, лицом подозрительно похожей на своего начальника. Портрет Линьковского висел в рамочке на стене — чуть левее и ниже портрета бургомистра.

— Вы случайно не…

— Случайно да, — улыбнулась рысь. — Я Марианна Линьковская. Племянница шефа.

Николас отпил кофе. Божественно.

— Семейный подряд? — спросил он.

— Я племянница, а не дочь, — почему-то уже холодно произнесла девушка и удалилась по делам.

Из-за двери послышалось приглашение. Николас нехотя поставил недопитый кофе на стол секретарши, промокнул губы салфеткой из стопки, выбросил её в урну под столом — и направился к прокурору.

Рысь оказался именно таким, каким о нём рассказывали те, кто видел его вживую: будь то светский раут, трибуна городского Совета или игровой стол в казино. Крепкий, аккуратный, без надрыва. Немолод, но очень далёк от старости. Пиджак сидит так, что не придерёшься — всё на месте. Руки двигаются экономно, голос ниже среднего, паузы — как пунктуация в хорошем тексте. Глаза смотрят прямо на собеседника, а мысль, кажется, параллельно делает опись и проставляет штампы. Вежливость без угодливости. Власть без громкости.

И даже эти смешные кисточки на ушах — не веселят, а прислушиваются к тем, кому хватит глупости пошутить на их счёт.

Линьковский принял папку, не садясь, поставил её ровно на край стола, повернул к свету — и первым делом сказал:

— Номера пломб проверили?

— Трижды. Все верно, — ответил Николас.

Прокурор уже знакомился с бумагами, когда дело дошло до схем — поднялся и положил «Фазу-2» на узком боковом столике. Красная сетка, узлы, насосные, пилотные районы — всё называлось своими именами. Линьковский покачал головой и вернулся за стол.

К синей папке «ВК», где лежали письма о ночных отборах проб, корректировке хлорирования и прочие водопроводные термины, он отнёсся ещё серьёзнее. Несколько раз перечитал, бросил короткий взгляд на схему — и снова погрузился в папку.

Наконец, он молча закрыл её, положил ладонь сверху — без театра, просто как знак, что разговор наконец начался — и поднял взгляд на Ульфсона.

— Это выходит за рамки муниципального расследования, — сказал он спокойно. — Это другой масштаб. Государственная безопасность.

— Соглашусь, — ответил Николас.

— Все оригиналы остаются у нас. Доступ — по письменному запросу. Копии ваших снимков — в федеральную лабораторию. Образцы по «загустителю» они уже получили. Предварительные результаты — утром.

— Принято, — сказал Николас.

— До девяти утра у вас есть время для основной задачи, Ульфсон. Бросайте всё. Пусть «Деодор» оформляют ваши коллеги. Тут, — он похлопал по папке, — достаточно, чтобы начать разговор с ними в нужных нам тонах. Но всё-таки я вас прошу…

Прокурор сделал паузу.

— Я вас лично прошу, — рысь поставил ударение на слово «лично», — сделать всё возможное, чтобы найти Китти.

— Сделаю всё, что в моих силах, господин прокурор, — ответил Николас.

— Сделайте, — кивнул Линьковский. — А я поспособствую.

Он произнёс это ровным голосом, но так, что за фразой слышалась процедура и очень большие возможности. А ещё — тень слов: «а не сделаете…».

Николас выпрямился и перешёл к тому, что его волновало.

— Если «Деодор» попытается перехватить изъятое…

— Сегодня — нет, — перебил его Линьковский. — Завтра. Но сначала будут звонить. Мы заболтаем. Не беспокойтесь. Вы главное — завершите своё. До девяти.

Вошла Марианна, подала прокурору какие-то документы на подпись. Линьковский подмахнул быстро, но не вслепую — с каждым успел ознакомиться, буквально на лету, но детально. Николас знал таких людей — они читают официальные бумаги быстрее, чем в голове поэта родится рифма.

Линьковская-младшая ушла, даже не глянув на дознавателя.

— И ещё, господин Ульфсон, — прокурор вернул перо в колпачок. — Ваша оперативная смелость сегодня была уместной. Ваша публичная смелость — таковой не будет. Если хоть слово о вашем расследовании окажется в эфире, я буду очень разочарован.

— Понял, — ответил Николас.

Линьковский на секунду позволил себе человеческое:

— Кофе вам налила Марианна? Хороший?

— Хороший, — кивнул Ник.

Рысь поднял папку и убрал под стол.

— Идите, — сказал он коротко. — Времени мало.

Николас вышел быстро. Но на выходе услышал, как на столе прокурора зазвонил телефон — коротко и зло. Закрывая за собой дверь с мягким, отрезающим звуки подбоем, он успел услышать, как Линьковский сказал «да» тоном, в котором было только «нет».

Так тоже надо уметь.

Николас — не умел. И учиться этому не хотел.

Глава 16. Голос скверны

Ворота открылись до того, как колёса успели замереть. Без пароля. Без вопросов. Его ждали. О его прибытии узнали ещё на подъезде.

Каким образом? Почему? Как?

Все эти вопросы не имеют смысла, если заданы на территории, которая хранит глубинную память об Империи Фелида.

Двор — тёмный бархат газона, вкрапления свечей. Без видимого караула — охрана стояла в тени, как положено тем, кто не в форме, а в долге. Палисадник дышал камнем и сухими травами. Запах — чистый, без благовоний.

Бахир шёл. Шаги глухие. Оружие он сдал на входе — не спрашивали, просто протянули шёлковый мешок. Он опустил туда ножны со своим когтем. Мешок исчез.

— Сюда, — шёпот, не слово.

Чьи-то ухоженные пальцы показали коридор с ковром, книги — за стеклом, воздух — из прошлого: чуть пыли, чуть льда, и очень-очень много пролитой крови. Не ради славы — ради Империи.

Комната — не парадная. Библиотека под рабочие руки: стол в записях, микроскоп — в углу, линейка — рядом, как будто только что использовали. На стене — карта старых дорог, не современных трасс. Кресла — ниже, чем принятые на приёмах: не для поз, для разговора и размышлений.

Он вошёл — и остановился. Дальше нельзя, пока не пригласят.

Снежный барс поднял голову от бумаги. Никаких корон и мантий. Простая серая накидка поверх белого. Лицо — спокойное. Глаза — не старые: внимательные, как у человека, который привык разглядывать детали и всё ещё может видеть дальше угла своего стола.

— Добрый вечер, Бахир, — сказал барс.

Голос — тихий, чуть грустный. Его хочется слушать.

— Вы поздно. И вовремя.

Пантер кивнул. Снял с плеча сумку, положил на стол. Ладонью отстегнул ремешок. Ровный круг катушки выпал и покатился по столу сам, пока не замер.

— Это нужно слышать, мой господин, — сказал он.

Насколько грубее его голос, чем у императора. Проклятая дорожная пыль, что сушит горло.

Аппарат стоял готовым — старый, но не музейный. Бахир поднял катушку, лента легла под ролик. Щёлк — и фоновый звук пошёл в динамик. В комнате стало ещё тише.

Голос был узнаваем — не интонацией, а манерой:

«будем честны», «поговорим на языке фактов», «безосновательно полагать»,

и так далее.

Ноктюрн Питерболд не терпел лишних прилагательных, когда убеждал спонсоров и меценатов, что им просто необходимо инвестировать в разработки «Деодор». Но он умел говорить так, что ему верили все.

Гладкий текст, где эмпатины назывались «катализатором коллективного бессознательного», психованный клоун-ведущий — «якорем поля», саботированный шампунь «Чистомытик» — «ретранслятором эмпатиновой матрицы».

Дальше — про покрытие на городской карте: детские сады, школы, площадки — отмечены интонацией отдельно. «Пилотная группа максимально восприимчива», говорил голос. «Этап А: проверка удержания внимания и коррекции эмоционального фона».

«Метрики конверсии в реальные осознанные продажи»…

Дальше — еще страшнее.

«Масштабирование через систему городского водоснабжения («линейка добавочных компонентов; маскировка вкуса согласуется с поставщиком»), продуктовая инерция («периоды мобилизации»). И ровная фраза, словно не особо-то и важная, но произнести надо: «коррекция общественных настроений в период мобилизационных мероприятий».

— Достаточно, — сказал барс.

Бахир нажал клавишу. Лента прыгнула, ещё секунду шуршала по инерции и встала.

Тишина дома умножилась на тишину молчания.

Бахир стоял, как на исходной: руки по швам, глаза — на человека перед собой. Сейчас — человека. Когда-то — живого бога.

— Вы принесли не просто объявление войны, — сказал барс, едва заметно склонив голову. — Вы принесли её первый выстрел. Не вам. Моей жертве.

Он поднял ладонь, не для театра — просто чтобы акцентировать значимость сказанного. Положил на катушку. Ладонь была большая, но не тяжёлая. На пальце — простое кольцо без камня.

— Тот, кто создал эту презентацию, — продолжил барс, — хорошо понимает, на какую педаль нажимает, не находите?

Бахир даже если бы и находил, то не ответил бы. Он — слуга, функция, солдат, разведчик, двойной агент, убийца. Кто угодно, но не тот, кто находит слова и понятия.

Барс продолжал:

— «Пилот» на детях — проверка самых чистых контуров восприятия. Вода — масштабирование технологии почти без сопротивления и затрат. Продукты — жесточайший контроль в самые нервные моменты. Итог — война, которую можно «безболезненно» начать и «правильно» сопровождать.

Снежный барс сделал паузу.

— Но «правильно» — это как? — Он усмехнулся легко, по‑человечески, не как Император. — Правильно — это когда умирают те, чьи души ему удобны.

«Ему».

В комнате не называли его имени. Здесь знали запретные слова так же хорошо, как ненужные вещи. И избавлялись от них.

Барс опустил ладонь. Вздохнул, как после долгой строки без запятых.

— Я проиграл войну кланам, Бахир, — сказал он негромко. — И это была моя лучшая победа. Иначе мы здесь не разговаривали. Они хотят вернуть нам ту жизнь. Которую я отменил своей смертью.

Он улыбнулся ещё раз — грустно, как человек, который вспоминает не дату, а смысл.

— Смертью, от которой у меня, видите, остались только привычки.

Пантера не просили говорить. Но он сказал:

— Я не дам им победить. — Просто и прямо.

— Я знаю, — кивнул барс. — Именно поэтому вы здесь.

Он потянулся к шкатулке в углу стола. Шкатулка была не парадной — рабочей. Дерево гладкое, замок — без изысков и блеска. Открыл, достал кольцо‑перстень. Ничего лишнего — плотная матовая сталь, едва заметный знак внутри, не снаружи. С той стороны, где его видит только тот, кто надевает.

— Возьмите, — сказал он. — Это не украшение. Это наш способ оставаться людьми вне контроля. Перстень закрывает от Изнанки. Мне пригодилось однажды, чтобы оставить в покое тех, кого я люблю. Вам пригодится — чтобы защитить тех, кто вам доверяет.

Бахир не протянул руку сразу. Посмотрел. Понял. Взял. Кольцо оказалось неожиданно тёплым.

— Кого прикрыть в первую очередь? — спросил он.

— Рыжую канида, — сказал барс. — Её зовут Роксана. Она — случайный ключ. Он раздражает тех, кто привык к привилегии, которую они считают своим инструментом.

Бахир кивнул, но барс еще не закончил.

— Волка-полицейского — поддержать. Он делает свою работу. Ему нужна тишина, а не шум.

— Комитет? — хрипло спросил пантер.

— С ними мы поговорим. — Он чуть улыбнулся: — Старые друзья умеют слушать, когда им по‑доброму напоминают, для чего они вообще были придуманы.

Он сказал «мы поговорим» так, будто разговор уже начался — и давно. И закончится правильно — потому что другого выхода у старых друзей нет.

— Вы не называете имён, — сказал Бахир. — Но мне хватает.

— Имён слишком много, — барс развёл руками, как человек, показывающий, что у него нет возможности перечислить всё. — Смысл же один. Не дать войне случиться по расписанию тех, кто собрался считать души.

Барс на секунду замолчал, потом добавил, уже очень тихо:

— И не дать отменить мою жертву. Даже если они называют это «возвращением величия».

Пантер кивнул. Всё. Без лишних слов. Он спрятал перстень. Левой рукой — проверил вес сумки. Катушка осталась на столе — она теперь не его. Он взял только копию заметок, что принёс с собой — клочок с бумажными каракулями, чтобы сохранить исходные буквы.

— Я могу идти служить, мой господин? — спросил он.

— Да, — барс поднял глаза. В них не было приказа. Там была просьба, равная приказу, потому что это — просьба Императора. — Если придётся выбирать между красивым ударом и безопасностью города — выбирайте город. Красиво мы ещё успеем. И — берегите себя.

Бахир кивнул. Он повернулся к двери — и остановился на полшага. На тонком краю тишины чиркнуло что‑то, чего в комнате не было. Словно кто-то провел по стеклу ногтем — еле слышно, но есть. Отголосок однажды сказанного, эхо когда-то произнесенного.

Пантер повернулся.

— Могу я спросить моего господина?

Барс кивнул.

— Это вы позволили рыжей лисичке убежать от меня в той больнице?

Барс встретился взглядом с пантером — и в этом взгляде уже был ответ.

— Берегите себя, Бахир, — повторил он. — И будьте счастливы, насколько возможно в вашей работе.

— Нельзя, — отозвался Бахир коротко. — Но быть живым — все еще можно.

— Живым — обязательно, — согласился барс.

В коридоре всё было уже готово: тот же воздух, те же книги, только охранник у двери стоял как‑то иначе — как человек, которому дали понять, что сегодня он охраняет не дом, а разговор.

На выходе Бахир забрал ножны из шёлкового мешка. Проверил ладонью — гладко. Кивнул.

Двор принял его без вопросов. Ночь стала гуще, как будто разговор в доме потребовал у неба еще света. Машина — новая, специально для него — отозвалась сразу. Он вынул кольцо Императора, надел на шнурок от своей сумки, нацепил на шею и спрятал под одежду.

«Берегите рыжую», — повторилось из комнаты, уже не голосом, а теплотой воспоминания.

Пантер улыбнулся уголком рта. Это для него редкость, но случается.

Педаль в пол. Тёмная дорога выкаталась под колёса.

Он вернулся в игру — не слепым. Теперь он — снова слуга Императора. Только с кольцом у сердца. Только лучше.

***

Газовый спорткар остановился на пустой обочине за километр до поместья — и, будто обиженный, моргнул парковочными огнями, как будто сказал: «ну, раз так — я не поеду дальше».

Альфредо Небулоси вышел, прикрыл дверь двумя пальцами — так закрывают рояль, — накинул шарф поверх своего кичевого пятнистого костюма и пошёл пешком. Один. Без водителя, без охраны, без кого-либо. Скоро, но без спешки, как человек, которого пригласили к сроку, и который привык не опаздывать.

Небулоси действительно никогда не опаздывал — но он никогда и не спешил.

Ворота его узнали точно так же, как чуть раньше — черного пантера. Тот же двор, тот же камень, та же библиотека.

Пард снял перчатки у порога: не из вежливости, а из привычки — он всегда снимал то, что мешало чувствовать: кожу, металл, ложь.

— Добрый вечер, Альфредо, — сказал барс.

— Добрый, — ответил Небулоси. Голос у него был плавный, неспешный, с едва заметной хрипотцой человека, который чаще говорит вполголоса.

Принесенная пантером катушка встала в магнитофон, лента легла на вал ролика. Звук зашипел, и голос Питерболда заполнил комнату:

«будем честны»,

«поговорим о фактах»,

«катализатор коллективного бессознательного»,

«пилотная группа максимально восприимчива»,

«масштабирование через водоснабжение»,

«коррекция общественных настроений в период мобилизационных мероприятий».

Небулоси слушал, как слушают музыку, которую уже где‑то слышали, но она не понравилась. На слове «вода» он наклонил голову. На слове «дети» — закрыл глаза на секунду. На слове «мобилизация» — положил палец на край стола. Не шевельнулся. Как будто поставил точку в мысли, которую ещё не произнёс.

— Достаточно, я думаю, — сказал Император.

Лента умолкла. В библиотеку вернулся живой воздух.

— Это Питерболд, — произнёс Небулоси без вопроса.

— Питерболд — это голос, — согласился барс. — Но меня интересует рука. Египтянин.

Небулоси улыбнулся краешком рта — без веселья. Словно ожидал этого уточнения.

— Если бы вы позвали меня из‑за Питерболда, — сказал он, — я бы прислал заместителя. Или адвоката. Или просто задержал бы мецената на обеде. Но если это про Него… — он не стал произносить имени, — то, да, я слушаю.

Император кивнул.

— Комитет задумывался как легальная рука Семьи, — сказал он прямо. — Не щит. Не музей. А договор: мы сохраняем порядок — вы берете от жизни всё, но не нарушаете границы. Доступ к Изнанке — не игрушка. И уж точно — не оружие для тех, кому лень ждать.

— Знаю, — ответил Небулоси спокойно. — Я был котёнком, когда вы это формулировали. Меня в ту комнату не пустили. Но я запомнил дверь и голос.

Он бросил короткий взгляд на катушку.

— Мы справимся с «Деодором», — сказал он деловым тоном.

— Конечно, — кивнул барс. — Но это — только половина. Египтянин не сидит в офисе. Он сидит в чужих решениях. В чужом страхе. В чужой жажде «вернуть величие». Он умеет оставаться «уважаемым человеком». Его нужно лишить уважения. И статуса человека.

Небулоси не моргнул.

— Вы просите войну? — уточнил он почти мягко.

— Я прошу вернуться в договор, — просто ответил Император. — И прошу друга вспомнить, зачем он вообще стал тем, кем стал. Альфредо, если мы сейчас не выберем, мы останемся «одними из тех, кого купил Питерболд». И это будет не про кошельки. Это будет про память о нас.

Пауза. Та самая, которая не тянет время, а сжимает смысл.

Небулоси отвёл взгляд на карту старых дорог, потом вернул его на барса. Он не кланялся. И не ждал приказа. Это был разговор равных — по долгу перед родом, не по статусу.

— Хорошо, — сказал Небулоси. — Комитет вернется в договор. Я сниму меценатов‑радикалов с повестки, срежу их «частные фонды», перекрою «благотворительность», выведу наружу «практики», которые мы сами когда‑то считали безопасными, а теперь вижу — нет.

Пард усмехнулся мыслям и продолжил.

— Но Египтянин — это не кот в костюме, вы же понимаете.

— Конечно, — согласился Император. — Но без своих аватаров он лишь порождение Изнанки, которому здесь нет места.

— То есть нужно устранить Питерболда?

— Нужно сделать так, чтобы Питерболд не имел больше поддержки оттуда.

Барс сделал неопределенное движение рукой, очевидно, имея в виду Кошачий мир.

— Хорошо, — повторил Небулоси. — Питерболда отключим. Я подумаю над тем, чем он провинится перед уважаемыми пардами.

— Я уверен, ты справишься, — сказал Император. — Пусть он что хочет говорит про свой бизнес и тонет в пороках. Но мы в его словах услышали не грех. Мы услышали скверну. И не от него — а через него. А уважаемые парды — хозяева своим словам, а не чужим.

Он позволил себе тонкую, почти невидимую улыбку. Не в порядке Императора подсказывать своим вассалам. Но Небулоси таким и не являлся. А подсказку он услышал — и дал это знать лёгким кивком, словно принял не указание, а подтверждение собственной мысли.

Небулоси поднял перчатки со стола. Не надел. Сжал в руке — как будто держал не ткань, а решение, ещё не произнесённое вслух.

— У меня есть один вопрос, — сказал он. — Рыжая канида. Вы хотите, чтобы её не трогали?

— Я хочу, чтобы её оставили в покое официально, — ответил Император. — И чтобы её не оставляли одну фактически. Насколько я знаю, твой Лео понимает, как это делается. А вы понимаете, почему это важно?

— Понимаю, — коротко кивнул Небулоси. — Потому что власть — это не когда тебя боятся. Это когда тебе верят.

Он встал. Пожал руку барсу — не как чиновник, а как друг. Рука была тёплой, сильной, без украшений.

Пард ещё раз посмотрел на катушку. Не с ненавистью. С сожалением, как на доказательство того, что однажды сказанное — уже не вернуть обратно в пленку.

— Наверное, стоит ввести формальный запрет на именование подобного рода технологий инновациями, — сказал он тихо. — Потому что это…

— Преступление, — подсказал барс. — А продажа грехов в розницу — соучастие. У вас ведь юридическое образование?

— Да. — Небулоси впервые улыбнулся открыто. — Я до сих пор, по-моему, даже какой-то там советник юстиции.

Улыбка — как вспышка света в тёмной комнате. Не яркая, но тёплая, как у старого друга, кто в разговоре по душам снова нашел работу по вкусу.

— Пойду пешком, — сказал он. — Надо подумать, а у вас тут такая тишина.

Двор принял парда как обычно — без звука. И выпустил без сожаления. Охранник в коридоре молча проследил за невысоким пардом в кичевом пятнистом костюме.

Если бы охранник был в той же самой жизни, когда впервые встретил Небулоси, он бы вспомнил маленького пятнистого котенка, который любил сидеть на коленях у Императора — тогда еще не Последнего, а просто Лео Пардуса IV. Но, увы, память слуга Императора потерял вместе с одной из жизней, поэтому на проходившего мимо Небулоси смотрел, как на обычного гостя.

Фигура в пятнистом костюме вышла за ворота, плавно удалилась в ночь и растаяла в ней без остатка.

Глава 17. Дождь, клыки, другая я

Когда суета в госпитале наконец улеглась, а на это ушло чуть ли не половину ночи, меня «легализовали» — внесли в список посетителей. Полицейские настояли, и я заполнила журнал, бормоча про себя: «Так положено, уважаемая канида». Бюрократы.

Но едва я попыталась покинуть госпиталь, новая загвоздка. Моя ладонь легла на стойку — прохладный пластик, испещрённый царапинами от чужих когтей.

— Отметьте мой выход, — попросила я.

— Вы уже вышли, — отозвалась сестра, не отрывая взгляда от клеточек журнала. Показала страницу: чернила блестели свежо. В графе «время» — мой почерк, только не мой. Подпись — чужая, но в точности как моя.

Снова холодные иголки по спине. В этом месте и без того хватало безумия.

— Тогда отметьте ещё раз, — настаивала я. — Чтобы уж точно.

— У нас так не положено… — начала сестра, но тут же смягчилась. — Ладно. Допустим, вы забежали за зонтиком.

Я глянула в окно: дождь лил как из ведра. Зонта у меня не было — оставила его в доме кицунэ вместе с тренировочным кимоно.

Щёлкнула ручка, сестра внесла правку. Пусть бумага думает, что нас двое.

Сквозняк из стеклянных дверей принёс запах дождя, обещавшего перерасти в ливень. Полицейский охранник на выходе узнал меня и молча протянул свой плащ — большой, тяжёлый, неудобный. Но сухой.

— Спасибо, — кивнула я, натягивая его на плечи.

Оставалось выйти и поймать такси. И желательно не ногами. Вышла, подняла ладонь, пытаясь поймать такси. И поймала — не жёлтое, а серое, дорогое, без троллейбусных рогов. Не такси, а неприметный мобиль цвета мокрого асфальта.

Пассажирская дверь осталась закрытой, лишь стекло опустилось на ширину приглашения. В щели — лицо незнакомого парда. Взгляд — неприятное узнавание. Неприятное потому, что я не имела понятия, кто он.

А вот водителя я узнала сразу: советник Родригез, встреченный у заброшенной больницы. Он открыл заднюю дверцу.

— Пожалуйста, госпожа Быстролап, — промурлыкал он.

Голос мягкий, мягче сидений. Но я уже знала: за мягкостью может скрываться всё что угодно.

— Госпожа Быстролап! — крикнул Родригез сквозь ливень. — Советник Зикенберг просит вас пройти в машину. Под гарантию безопасности Госсовета.

«А‑а‑а, была не была», — подумала я, пряча промокшие ноги в салон. Дверь хлопнула, водитель плавно тронулся. Вел машину по‑кошачьи: урча и двигаясь лениво, но точно.

Внутри пахло кожей, металлом и сухим воздухом кондиционера. В такую погоду — роскошь.

На заднем сиденье — Хайде Зикенберг. Серый, мрачный, непредсказуемый. Как погода за окном. Но где‑то внутри — металл под цвет кузова.

— Добрый вечер, госпожа Быстролап, — произнёс он. — Рад личной встрече. У меня сообщение.

— Слушаю, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— От нашей общей знакомой. От госпожи Абессинской. До блокировки Изнанки медиум принял от неё послание для вас.

— Вот как? — Я напряглась. — Госсовет теперь и с того света сообщения передаёт?

— Что-то типа того. — Пард улыбнулся. — Фраза без украшений: «Для тебя двери открыты». Это всё.

Я вдохнула — по‑настоящему, впервые за день — и выдохнула, сдерживая дрожь.

— Двери, между прочим, закрыли, — сказала я. — Весь город знает.

Зикенберг пропустил замечание мимо ушей.

— Мораторий введён по согласованию сторон, — ответил он, словно цитировал статью кодекса. — Временная мера.

— Вы на моей стороне? — спросила я.

— Мы на стороне государства, а оно работает с инструментами. Вы не инструмент, вы фактор. Так проще.

— Для кого?

— Для всех. — Он усмехнулся и замолчал, глядя в окно.

— Вы поможете? — настаивала я.

Он продолжал смотреть вдаль — не потому, что там было что‑то интересное. Это был его способ поставить знак препинания.

Наконец вздохнул:

— Не представляете, сколько раз уже помогал. Сейчас даже таксистом для вас работаю. Но у меня есть предел. Дальше — вы сами.

На этом его монолог закончился. А в ответ на моё «почему» заговорил водитель.

— Мы рядом не чтобы мешать или помогать, а чтобы снимать риски, госпожа Быстролап, — произнёс Родригез своим мурчащим голосом.

Я поняла: больше ничего не скажут.

Машина остановилась на углу возле полицейского управления — подальше от камер. Младший из госсоветников придержал дверь, подал руку. Свободной рукой указал на стоянку журналистов.

— Вам туда? — спросил он утверждением. — Будьте осторожны.

— Я всегда осторожна, — соврала я.

Машина уехала так же бесшумно, как появилась. Дождь ударил по ней и по мне, будто проверяя на прочность. Бесполезно. Машина железная, я — под полицейским плащом. И ещё неизвестно, что надёжнее.

Плащ и провёл меня внутрь. Едва я появилась у входа, пара полицейских в таких же накидках выбежала навстречу и провела сквозь толпу журналистов.

Внутри — шум, как на телеканале. Телефоны орали, телетайп щёлкал «экстренно», двери хлопали «срочно». Я пробилась к Николасу — шёпотом, кивками, «мне на минуту» — и ворвалась в кабинет без стука.

Людей тут хватало, но и Николас тоже был на месте. Повезло.

Волк поднял голову. Впервые я услышала, как звучит голос, когда говорят, не разжимая зубов.

— Справилась у себя? — спросил он.

— Да. А ещё меня подвезла правительственная машина.

Его взгляд стал прицельным — будто на моём лбу появилась мишень.

— Пойдем, — сказал он. — Быстро.

Мы поднялись. Лестничные пролёты, запах мокрого бетона, щеколда с заевшей пружиной. Ночь висела над городом, как мокрое марево. Лампы горели жёлтым — как гнилые зубы. Дождь бил по гудрону, делая крышу скользкой.

Я накинула плащ. Николас стоял под ливнем.

— Давай быстро, — сказал он, стряхивая воду с бровей. — Без подробностей.

Его фразы резали, как отчёты на тонкой бумаге. Сильнее, чем кошачья вежливость Зикенберга.

Я рассказала о договорённости с Ксандрой и о разговоре в машине.

— Ага, — ответил Николас и замолчал, разглядывая «зубы» города.

— Это всё? — удивилась я. — Просто «ага»?

Он резко повернулся:

— А что ты хотела услышать?

— Хотя бы спасибо!

— Конечно, спасибо, — в голосе не было благодарности.

Он снова отвернулся к ночи. Она ответила ливнем, вымочив его до костей. Под потоками воды фигура волка словно усохла вдвое.

— Твой репортаж вышел, — тихо произнёс он.

Я ждала продолжения. Как тележурналистка, знающая цену сериалам.

— Только твои коллеги сразу же переехали его катком, — добавил Николас, сплюнув вниз — куда-то на журналистский табор у входа в здание.

Я ничего не понимала. И он понимал, что я не понимаю. И я понимала, что он понимает…

Изнутри тащило холодом. Кто‑то меня предал.

— Объяснись, — попросила я.

Николас облокотился на перила. Впервые я увидела его — не знающего, что делать. И ему было холоднее, чем мне.

— Они слепили из твоего текста типовой официальный блок, — сказал он с грустной злостью. — А следующий репортаж гласил: «внимание полиции — это смертный приговор».

— Расскажи, — попросила я.

— А нечего особо рассказывать. Сразу после твоего нейтрального репортажа они пошли по шок‑фактам, пряча контекст. Смаковали фамилии: Абессинская, Мюрид, Хиннес под охраной. И бонус…

Он не удержался и сплюнул уже под ноги.

— Полчаса назад на улице нашли тело Линна Лина. Не полиция, а журналисты. Хорошая музыка для Питерболда. И отвратительная для властей.

Меня качнуло. Не от ветра.

— Я разберусь, — сказала я тихо. — Ксандра обещала «непредвзято»…

— Кто? — Николас насторожился. — Обещал кто?

— Ксандра Пума. Главред новостного…

— Я знаю, кто она, — перебил он. — Бывшая глава отдела связей с общественностью «Деодора». Теперь их медийный ставленник.

Что‑то внутри рухнуло.

— Я не знала, — прошептала я. — Прости, Ник…

Николас пнул столбик ограды — перила завыли по всей крыше. Потом уронил голову на руки, прячась от дождя и неба.

Я подошла ближе. Его фигура дёрнулась, но тут же обмякла.

— И ты извини, — едва слышно сказал он. — Я сорвался. И не спросил, кто у вас там главный.

Я накинула на него свой плащ. Полицейский должен быть под защитой закона, верно? Но сейчас я могла защитить только от дождя.

— Если это её дело, я… — у меня перехватило дыхание. — Я взломаю телестудию. Как госпиталь. Буду выворачивать их разум, пока не решат отказаться от своих слов.

Николас будто не заметил — или отложил это в отдельную папку внутри себя. Но оказалось, что услышал.

Большая мокрая рука под плащом обняла меня за плечи. Горячая. Сильная невероятно. Я чувствовала эту силу — и понимала, на кого он злится. Не на меня, не на журналистов. На то, что не знает, куда эту силу приложить.

Настоящее бессилие — это не когда кончились энергия. А когда она есть, а вектора нет.

Я прижалась к дознавателю.

— Спасибо, — шепнула я.

— За что? — он сжал меня покрепче.

— За то, что не дал мне и в самом деле вывернуть мозги коллегам.

В его голосе прорезался прежний сарказм:

— А ты можешь?

— Не знаю, — призналась я. — Теперь кажется, что в госпитале была не я. Словно во мне две меня.

«Да, и одна из них покинула госпиталь раньше другой», — пронеслось в голове. Но додумать не успела — Николас поправил капюшон у меня на голове.

— Я тебе ещё не во всём поплакался, — в его голос вернулся талант шутить над собой. — На нас зашли федералы. Целый выводок вылизанных пардов из Госсовета. «Ради вашей защиты мы вынуждены всё забрать себе» — знаешь таких?

Я улыбнулась, вспомнив Зикенберга.

— Успела познакомиться с кошачьей вежливостью.

— Карт‑бланш Магистрата им не указ, — продолжил Николас. — Рабочие дела забрали «на рассмотрение».

— Что это значит?

— Это значит мне рубанули по рукам. Всеми когтями.

Я проглотила мокрый воздух и прижалась к нему плотнее. Это было всё, что я могла сейчас сделать.

Николас словно раскрылся в новом амплуа — заговорил тоном профессионального рассказчика:

— Курцпоинт держится — но это пока капитан ему хребет не перегнёт. И ему придётся играть в «нейтральность» при пардах из Госсовета.

— А это…

— Это значит, прикрыть меня он больше не сможет. Официально. — Николас перевёл взгляд на перила, будто это они надавили на городскую и федеральную власть. За перилами мок под дождем город со своими жёлтыми фонарями.

— Ничего, — сказала я. — Мы справимся. Главное — не смотреть вниз.

Слово само нашлось и легло правильно, как кирпич в кладке. Я услышала, как оно отстучало у меня в груди, и вдруг поняла: то, как я бежала по крышам от двух пардов, — это не была Изнанка. Это была не я. Мои ноги, мои лёгкие, мой взгляд, который Вику научила не падать вниз. Но не я.

И в госпитале тоже была не я.

И голосовала на дороге ножками — тоже.

И мне было всё равно, кто же, если не я. Помог — и ладно. До свидания, и спасибо за рыбу.

Рука на моём плече дрогнула.

— Что делать? — спросила я почти спокойно.

— Ты сама сказала — не смотреть вниз.

Чужой голос из тени у вентиляционной будки.

Мы с Николасом одновременно дёрнулись, запутавшись в плаще. Когда дождевик отлетел в сторону, а в руке полицейского магическим образом оказался усыпитель, голос материализовался из тени.

Он просто вышел — как будто был тут всё это время. Чёрная шерсть не пожирала свет — она его забирала. Плечи, на которых можно построить мост. Голос — сухой, без кошачьего мурчания, без человеческой заботы. Профессия.

Хриплый.

— Рад, что ты следуешь моему совету.

— Ты кто? — Николас не поднимал оружия — ствол усыпителя прямо от пояса смотрел строго в грудь чёрному пантеру.

— Меня зовут Бахир, — представился пантер. — Роксана знает меня по прозвищу Безродный.

Николас покосился на меня. Я кивнула:

— Рука Комитета. Он спас меня там, на крыше.

— И декорации всё те же, — улыбнулся пантер. — Я всё слышал, канида. Сложная ситуация.

Николас шагнул — и тут же остановился. Его ладонь сама нащупала значок, но крыша Управления — это не территория Управления. Он, собственно, для того и вытащил нас сюда, чтобы выйти из казённого дома. Смешно: у закона, оказывается, есть этажность.

— Здесь ты меня не арестуешь за вторжение, — подтвердил мою догадку пантер. — Хотя сцена была бы красивой. Как в фильме. Верно, Роксана?

Он посмотрел на меня — не на Ника. И сверкнул клыкастой улыбкой. Ой ты, ну и зубы у него…

— Что тебе нужно? — спросил Николас.

— Поговорить. Обсудить ситуацию. Мне есть что предложить.

— Тебе или Марцокки? — Николас прищурился. — Или сразу Небулоси?

— Я не с ними. Я — другая сила.

Пантер вернулся к коротким хриплым репликам. Словно и не говорил только что, как с экрана — чётко, ясно, и местами не без юмора.

— Но не здесь, — добавил пантер. — Изнанку заблокировали. Но всё равно. Лучше говорить не здесь.

— А где? — выдохнул Николас.

— Я дам знать, когда найду место. Мне есть что сказать. Вам — есть что решить.

— Хорошо, — сказал Николас за нас двоих.

Пантер отступил на шаг и словно наполовину стёрся из этого мира — его фигура помутнела, начала сливаться с темнотой в центре крыши. И исчез — не в люке, не за трубой, а просто ушёл из нашего света.

Мы остались одни под прохудившимся небом — как в плохих декорациях дешевого мюзикла. Где‑то внизу не в такт звенел трамвай — но теперь не мне, а городу.

— Проклятая бюрократия, — сказал Николас, убирая оружие. — Специалисты выкручивать руки. Но ничего, зубы-то еще на месте. — Он шутливо оскалился. — Значит, буду их грызть.

Мне показалось, что где-то мелькнула рыжая хвостатая тень. Но мне сегодня вообще много чего кажется.

И не только мне.

— Иногда мне кажется, — продолжил Николас, — Что зря природа не наградила нас ядовитыми клыками. Вон, посмотри на змей. Маленькие, безмозглые, а все их боятся. Потому что не кусаются, а жалят насмерть своими ядовитыми иголками. Вот нам бы так, да?

Николас повернулся ко мне. Мокрый с ног до головы, трогательно тощий из-за этого, но глаза — не погасли. И эта фальшивая улыбка с клыками, которые еще не вырвали. Да что б меня… Он же на самом деле завидует змеям!

Я смахнула воду со лба, подошла к волку и прижалась к нему всем телом. Услышала, как поменяло тон его сердце и поняла, что дело не в том, что две лисички — слишком много для одного волка.

Две меня — это слишком много для одной меня.

Я подняла голову. Николас не скалился и не улыбался. Он смотрел на меня. Меня одну — ту, которая осталась. Мокрую, хвост понурым веником, дрожащую от холода — но правильную.

Знающую, как позвать ту, другую Роксану, которая бегала по крышам, разбивала такси и врывалась в госпиталь — дерзкую, резкую, с бритвенно острыми клыками.

— Я буду твоим ядом, — сказала я.

Когда мы вернулись в здание, Николас принёс нам с ним по полотенцу — из раздевалки. Чуть позже он раздобыл по кружке дымящегося кофе. Наверняка из автомата, разбавленного, не самого лучшего. Но в тот момент этот кофе казался мне самым вкусным напитком на свете.

Мы с Ульфсоном выглядели как домовые духи: взъерошенные после того, как обтёрлись полотенцами, окутанные облаком кофейного аромата. В кабинет к Николасу мы не пошли — устроились в коридоре возле тренажёрного зала, рядом с раздевалкой, на скамейке у стены. Здесь было относительно тихо: у офицеров полиции сейчас были дела поважнее, чем занятия спортом.

Я повернулась к Николасу и задала вопрос, который не давал мне покоя:

— Что будет дальше, Ник?

Он усмехнулся:

— Ничего хорошего. Особенно для тех, кто похитил Китти.

Я поняла, что он имеет в виду кошку — родственницу прокурора.

— Думаешь, она ещё жива?

— Разумеется, — ответил Николас, дёрнув плечами. — Она же кошка.

— Поясни.

Николас поставил свою кружку под скамейку и объяснил:

— Если Китти умрёт, её воспоминания автоматически попадут в Кошачий мир — в полном объёме.

— Ага, — кивнула я. — То есть все кошки Фелисбурга смогут узнать, кто и когда её убил, верно?

Ульфсон кивнул.

— Фелис хорошо устроились, — с улыбкой заметила я.

Николас не ответил. Он сидел, опершись руками о колени, положив подбородок на сложенные в замок ладони, и смотрел куда-то вдаль, сквозь противоположную стену.

— О чём думаешь? — спросила я.

— О том, кто эта третья сила, — ответил он. — Этот твой хриплый пантер.

— Он не мой, — возразила я.

Николас усмехнулся:

— Ну, у тебя с ним уж точно больше общего, чем со мной.

— Ну да, — согласилась я. — Один раз чуть не убил, второй — чуть было не дал убиться. Отношения близкие, но какие-то темноватые.

— Так он же убийца, что ещё от него ожидать? — бросил Николас.

Я вскинула брови и попросила объяснить. Николас, если и удивился моему вопросу, никак этого не показал.

— Кто такие чёрные пантеры — знаешь? — спросил он.

Я кивнула. Историю Империи я изучала.

— Чёрные пантеры — гвардия Императора, — отрапортовала я. — Бесстрашные, бессмертные, неуязвимые в ночи и преданные своему сюзерену от рождения и до смерти. Элитные части чёрных пантеров не потерпели ни одного поражения в регулярных боях.

— Верно, — подтвердил Николас. — Но так было во времена войны с Кланами. Теперь, когда имперская армия расформирована, чёрные пантеры — просто наёмные убийцы. И когда этот Бахир служил на Лео Марцокки — это было нормально. Не хорошо или плохо, а просто неудивительно.

— А сейчас? — поинтересовалась я.

— Сейчас это вызывает вопросы, — ответил полицейский. — Если он сказал «третья сила», то вариантов, в общем-то, немного.

— Две — это Комитет и Госсовет, как я понимаю? — уточнила я.

— Разумеется, — кивнул Николас. — А третий — это или тот, кто стоит за Питерболдом, или тот, кто, наоборот, противостоит Питерболду.

— Сложновато, — призналась я.

Николас неожиданно встал и подал мне руку. Я подняла голову, оценила «свежепомытость» Ульфсона и не смогла сдержать улыбки. Да уж, гроза преступного мира…

— Куда идём? — спросила я, когда мы уже шагали по коридору.

Николас будто не заметил моего вопроса. Он всё ещё держал меня за руку — так и не отпустил, когда помогал подняться. Мы шли, словно настоящая молодая парочка. «Жаль, меня сейчас не видит сестра…» — пронеслось у меня в голове.

— Так куда мы, Ник? — повысила я голос.

— У меня возникла одна идея. Надо рассказать её Курцпоинту, — ответил Николас.

— А я зачем?

— А ты — и есть моя идея, — с улыбкой ответил Николас и крепче сжал мою ладонь.

Курцпоинт сидел так, как сидят люди, у которых сегодня приказов было больше, чем взглядов поверх бумаги. На столе у лейтенанта — два телефона, стопка бумаг, еще одна стопка, лампа и пустая кружка с полосой кофе на стенке. За спиной высоченного пса ночное окно наливалось первыми тонами близкого рассвета.

Николас стоял у стола — напротив лейтенанта. Я осталась у дверей, присев на табуретку для посетителей. Сначала вообще хотела остаться за дверью, но Николас настоял, и буквально за руку втащил меня в кабинет своего начальника. Я поджала все еще мокрый хвост, чтобы он не был похож на кривой вопросительный знак.

— Давайте коротко, Ульфсон, — сказал Курцпоинт, не поднимая глаз. — И короткими словами. У меня уже не осталось синонимов к слову жо… — Лейтенант покосился на меня. — К слову из четырех букв на «ж».

Я с трудом подавила улыбку. Знакомая проблема, Курцпоинт сегодня явно не одинок в решении этого ребуса.

— Постараюсь короче, — пообещал Николас и присел на стул. — Смотрите, в игре три контура. Из тех, кого мы можем опознать: Комитет, Госсовет и «Деодор» как набор возможностей Питерболда. Пока Роксана — независимый игрок, они априори сильнее.

Курцпоинт поднял взгляд, сцепил руки в замок перед собой.

— Они и так сильнее, без «пока», — заметил он.

— Верно, — согласился Николас. — Но это в том случае, если мы противодействуем. Играем, другими словами.

Лейтенант улыбнулся.

— Слышу кошачьи нотки Леониса Марцокки.

— Да хоть самого Небулоси, — отмахнулся Николас. — А от себя делаю вывод, что противостоять им в лоб — самоубийство.

— Продолжайте. — Курцпоинт сделал еле заметное движение головой. Николас продолжил:

— Следующее, — сказал он. — Роксана еще жива, активна и даже на свободе. Следовательно — ее опасаются трогать. Не потому, что она может им навалять, а потому, что забрать такую фигуру себе — значит тут же вызвать на себя ответный удар других игроков. Это как в бридже: один против двух — всегда поражение.

Курцпоинт кивнул, соглашаясь.

— Ну и получается, — продолжил Ульфсон, — что нам нужно вывести Роксану в пассив.

— То есть? — нахмурился лейтенант.

— Ставим ее вне игры. Официально. Отправляем в Изнанку, откуда нет возможности активничать в реальности.

Курцпоинт покачал головой:

— Звучит как камлание с бубном. Если бы да кабы. Домыслы и шаманство.

— Не шаманство, — спокойно ответил Николас. — Игровая механика. Когда в партии три силы, уход третьей в пассив резко кристаллизует активность двух оставшихся. Они перестают работать через прокси и показывают прямые ходы. Наша задача — вытащить их из тумана. Пусть обнажат зубы. И тут уже посмотрим, у кого они крепче.

— Ну хорошо, — произнес Курцпоинт. — Как вы это видите, Ульфсон? Поименно. Что каждая из сторон может сделать, и как нам ее на этом подловить или обезвредить?

Николас вскочил со стула и принялся ходить взад-вперед. Когда его начальник попросил не маячить, волк присел на край стала и рассказал Курцпоинту о разговоре с Бахиром на крыше. На моменте, когда пантер обозначил себя «третьей силой», глаза лейтенанта вспыхнули. Он негромко хлопнул ладонью по столешнице.

— Стоп, — сказал он. — Получается, мы уже имеем три силы? Без Роксаны?

— А вот не знаю, — признался Ульфсон. — Если так, то мы получаем не расклад треугольника сил, а принцип табуретки.

— Подпили одну ножку, и стул закачается, — догадался Курцпоинт.

Николас согласно кивнул.

— Именно, — подтвердил он. — И опять же, если мы прячем Роксану, то конструкция начнет валиться на бок. Оставшиеся трое схватятся за право восстановить баланс. И опять же, обнажат зубы.

Курцпоинт выглянул из-за фигуры Николаса и посмотрел на меня.

— А вы, девушка, что думаете на этот счет?

Я вскочила с табуретки.

— Я думаю, — сказала я громко, — что давно уже не спала. Уверена, что когда засну — тут же попаду в Изнанку. А там — разговор с Абессинской, ну и вообще посмотрим.

Курцпоинт переглянулся с Николасом. Момент про Абессинскую он не понял.

Я рассказала ему про весточку из Кошачьего мира в исполнении Хайде Зикенгберга. Пёс внимательно выслушал, затем повернулся к Николасу.

— Ты это знал? — спросил он, разом перескочив на ты.

— Да, но…

— Какое ещё но? — поднял голос лейтенант. — Это же в корне меняет расстановку сил.

Николас был вынужден признать, что упустил этот факт.

Ну наконец-то. А я думала, что он сознательно его игнорирует с момента, как я ему рассказала о беседе с Зикенбергом.

В этот раз Курцпоинт молчал дольше обычного. Думал, изредка бросая взгляд на потерявшего кураж Николаса. Наконец хлопнул рукой по столу и сообщил тоном, не терпящим возражений.

— Не пойдет.

— Что? — это мы хором с Николасом.

— Всё, — пригвоздил лейтенант. — Если Госсовет в деле, да еще помогает Роксане, то ставки слишком высоки. Лисичку сожрут, если вылезет играть сама.

— Да я же…

Николас рванулся было заново объяснить свою задумку, но Курцпоинт опять пригвоздил его взглядом, и волк послушно сел на гостевое место. Лейтенант повернулся ко мне.

— Роксана, — сказал он. — Я признателен вам за оказанную помощь полиции. Но. — Курцпоинт постучал пальцем по ежедневнику. — Полиции сейчас важнее всего удержать город от хаоса.

— Хаоса? — не поняла я.

— Город взорвали, как до этого — Управление, — пояснил лейтенант. — Без сомнения, это дело «Деодора». Большая корпорация долго запрягает, но быстро едет. Всё, что можно было купить — они купили. Кого можно было подкупить — подкуплены. Кого можно было запугать — запуганы. На улицах бардак — все отбросы, как сговорившись, начали произвол. Лучшие адвокаты города строчат иски в адрес полиции и городского Совета. А ваши, кхм, коллеги из прессы… Ну, вы сами видели.

Курцпоинт кивнул в сторону оконного проёма, за которым — ночь и остатки журналистского воинства.

— Нам сейчас надо просто сжать зубы и вытерпеть, — подвёл итог лейтенант. — Нас давят, чтобы мы сорвались. История с убийством наших офицеров — элемент этого давления. Вы меня понимаете?

Я кивнула.

Конечно, я его понимала.

Только не собиралась сидеть и выдерживать давление.

— Я могу идти? — спросила я.

— Да, конечно. Ваш пропуск уже подготовлен.

— Лейтенант, пусть Роксану кто‑нибудь отвезёт на моём мобиле, — добавил Николас.

— Хорошая мысль, — кивнул Курцпоинт. — Девушка, вас довезут до любой точки в городе и за городом. Просто назовите адрес.

Он поднял трубку телефона и что‑то пробубнил дежурному. Я расслышала только «защита» и «довезти».

Курцпоинт повторил это в трубку, бросил её на аппарат, обернулся и вежливо глянул сначала на меня, затем — на дверь.

Мне не оставалось ничего, кроме как покинуть кабинет. Николас ступил следом, но Курцпоинт приказал остаться. Мы с Ульфсоном обменялись взглядами.

— У меня, — шепнули его губы, не издав ни звука. Николас стоял ко мне лицом, и Курцпоинт не мог перехватить его сигнал.

Я улыбнулась и моргнула знаком «поняла».

В другое время и при других обстоятельствах это было бы замечательным завершением трудного дня — пусть и ближе к утру. Но здесь и сейчас это была только метка локации: Николас приглашал меня встретиться у него на конспиративной квартире, недалеко от дома Сенбути.

Я сделала шаг к двери, но ноги будто налились свинцом. Николас заметил это — его ладонь на мгновение коснулась моего локтя, словно проверяя, не упаду ли.

— Ключи в бардачке, — произнёс он почти шёпотом. — И… не вздумай идти одна. Это не просьба.

Его куртка пахла дождём и бумагами — запах, который уже стал ассоциироваться у меня с безопасностью. Я вытащила Ника за собой в коридор, ногой захлопнула дверь и, поднявшись на цыпочки, обвила руками его шею. Почувствовала под пальцами грубую ткань, тепло сквозь неё — и положила голову ему на грудь. На секунду мир перестал вращаться. И наплевать, что подумают коллеги Ульфсона.

Он, видимо, думал так же. Потому что обнял меня за талию — крепко, но без спешки. Так, будто это был единственный способ удержать нас обоих от падения в пропасть, разверзшуюся под ногами.

— Если что — ты знаешь, где меня искать, — выдохнул он мне в волосы.

Я отстранилась, но его тепло ещё секунду держалось рядом со мной. Теперь я знала: если мы проиграем, потеряем не только город — но и это.

— Жду тебя, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Николас коротко кивнул. В его глазах мелькнуло что‑то, что я не успела расшифровать — то ли усталость, то ли обещание. Или что‑то большее, что не требует слов.

Глава 18. Зеро

Николас вернулся в кабинет шефа. Когда дверь щёлкнула, Курцпоинт медленно поднял голову. Взгляд скользнул по лицу волка — с лёгкой усмешкой, но без осуждения.

— Напутственные слова, вижу, были… запоминающимися, — произнёс он. — Надеюсь, ты не растратил весь свой красноречивый запас на прощание. Нам ещё работать.

Николас усмехнулся.

— Хватит и на дело, и на комплименты.

— Вот и отлично. Тогда к сути.

Курцпоинт резко выпрямился. Скрежетнула ножка отодвинутого стула, эхом отдавшись в тишине кабинета. Лейтенант прошёл к подоконнику. Ночь уходила тяжело — словно новый день был заранее обречён, и потому не спешил на дежурство. За стеклом едва заметно серело небо.

— Николас.

Одно слово, одно имя — и не поворачиваясь к собеседнику.

Ульфсон знал: так лейтенант начинает беседу, которой не было, нет и следов которой не останется даже в Изнанке. Воздух между ними будто сгустился.

— Александр? — откликнулся волк.

— Что ты хочешь от лисы?

Курцпоинт по‑прежнему «говорил спиной».

— Хочу, чтобы её перестали дёргать как рычаг.

— Отправив в Кошачий мир?

— Устранив из этого. Обнулив ее фактор. Хотя бы на время.

Лейтенант нехотя повернулся, присел на подоконник. Сказал уже без начальственной резкости, будто выдохнув:

— Я не уверен, что она там в большей безопасности.

— Там Абессинская и Госсовет, — возразил Николас. — Возможно, что и Комитет. Это серьёзная защита.

— А кто защитит её тело здесь, в реальности?

— Я.

— Громко себя поставил.

Николас тоже поднялся, подошёл к начальнику. Ритуально глянул за окно. Журналистов снова стало пребывать — начинался новый день. Готовилась новая правда. Ульфсон почувствовал, как к горлу подступает тошнота от одного лишь слова «пресса», и отвернулся.

— Со мной будет этот чёрный, — сказал он, присаживаясь на подоконник рядом с лейтенантом. — То ли убийца, то ли телохранитель.

— Уверен в нём?

— Уверен в себе и своём «Мистерсоне». — Николас приподнял куртку, показывая кобуру с усыпителем. Металл холодно блеснул в полумраке.

Курцпоинт покачал головой.

— Это пантер, Ник, — сказал он. — Его не каждый яд свалит.

— А я не в доктора играть собрался, Алекс, — в тон начальнику ответил волк. — Если кто‑то и придёт за нашими душами и телами, они не будут играть в гуманность.

Глаза лейтенанта блеснули интересом, приказывая объяснить.

Николас объяснил:

— Пантер на крыше хоть и хотел показаться крутым, но ему было очень больно. — Дознаватель заметил жест начальника и упреждающе махнул ладонью: — Погоди, не прерывай. Что ты знаешь о пороховом оружии, лейтенант?

Курцпоинт вопросительно дёрнул бровями.

— Ага, как и все, — подытожил Николас. — Типа было, да сплыло, потому что запрещено. А я, знаешь ли, с севера. У нас, знаешь ли, до сих пор стреляют не шприц‑пулями из пневматики. У нас до сих пор в ходу смертельное оружие. И рану от него я чую за полкилометра.

— И ты…

— И я унюхал кровь, — кивнул Николас. — Пантера подстрелили пулей. Вряд ли серьёзно, но рука — с ограниченной подвижностью, есть выраженная асимметрия походки, ну и запах крови, конечно же.

— Может, случайно зацепился?

Курцпоинт не играл в несогласного. Он просто говорил то, что обязан был сказать забитый делами лейтенант полиции, которому только что на голову упало новое дело — тяжёлое, как все остальные вместе взятые.

Но сегодня Николас никого не щадил. Ни себя, ни начальство. Ни даже старого друга в его лице.

— А ещё я унюхал страх, — добавил он. — Простой, первобытный кошачий страх. А пантеры, сам знаешь, мало чего боятся.

— Принято считать, что вообще ничего, — буркнул Курцпоинт.

Николас отбросил горячую картофелину назад:

— Принято считать, что огнестрела в Фелисбурге нет и не будет.

— Ясно.

В этом коротком слове прозвучала боль — не кричащая, а глухая, будто удар в грудь. Лейтенант спросил:

— И как ты собираешься при таком раскладе защитить лисичку и себя?

— Я попрошу Линьковского выслать мне такого же оружия, только мощнее и больше, — улыбнулся Николас. — До девяти утра я всё ещё царь и бог следствия. А ты — дашь мне команду профессионалов, которые умеют пользоваться огнестрелом.

Курцпоинт снял очки и потёр покрасневшие глаза. Линзы блеснули.

— Думаешь, у меня таких много? — спросил он.

— Мне не нужна армия полицейских гуманистов, — улыбнулся Николас. — Мне нужны герои. Которые будут убивать, и получать от этого удовольствие.

— Или сдохнут сами.

— Да, так. — Николас кивнул. — Но сделают это, выполняя приказ.

Курцпоинт посмотрел на волка без насмешки:

— Ты встанешь под удар ради того, чтобы враг высунул морду?

— Да. — Николас не колебался. — Потому что это единственный шанс цапнуть его по морде. Желательно — ядовитыми зубами.

— Ты не змея.

— Роксана будет моим ядом.

Лейтенант прошёл на место, достал чистый лист бумаги из ящика и что‑то написал на нём, так и не присев за стол. Повернулся, протянул бумагу Ульфсону.

— Что это? — спросил Николас.

— Имена добровольцев.

Николас вчитался, поднял взгляд на начальника.

— А они знают, что назначены добровольцами?

— Вот ты и сообщишь, — усмехнулся Курцпоинт, и тут же добавил: — Не волнуйся, каждый из них в своё время сам попросил меня об этом. И сия писулька, — лейтенант указал на лист бумаги, — лишь запоздалое «можно».

Подъезд его дома встретил Николаса сыростью и рассыпающейся тьмой раннего утра. Каменные ступени пахли влагой, а свет единственной лампы мигал, будто вот‑вот сдастся. На лестничной площадке у его двери стояла офицер Догсон — в неполной форме, с плащом на сгибе локтя и служебной папкой подмышкой. Из‑под кепи девушки выбивалась прядь, глаза — бодрые, но уже чисто на упрямстве. Сегодня был жуткий день для всего Управления, и молодая люпус тоже выглядела вымотанной: щёки впали, а пальцы нервно теребили край папки.

— Господин дознаватель, объект доставлен, — излишне бодро доложила она и кивнула в сторону замка. — Спит. Как убитая, простите за оборот.

— Свободны, — кивнул Ник. — И спасибо.

— Передаю вахту, — произнесла она официально, а потом, сбившись, добавила полушёпотом, подойдя ближе: — Вам повезло с компанией. Отдыхайте… ну, вы поняли.

Потом не удержалась и хихикнула — коротко, нервно.

Николас сдержал отповедь избыточно любопытной собачки, забрал ключи у Догсон и молча отпер дверь.

— Идите, — бросил через плечо. — Смену предупредите: мои вызовы переадресовывать сюда.

— Уже передала, — отчеканила она и… подмигнула. Ушла лёгким бегом вниз по ступеням, оставляя за собой едва уловимый запах мокрого меха и усталости.

«Ох уж эта молодёжь. Все им забавы на уме», — подумал Ник, захлопывая дверь.

Квартира встретила тишиной всех своих трёх комнат. В спальне — тёплая полоса света из‑за занавески, которая заменяла дверь. Роксана лежала поперёк его кровати, даже не разувшись: в плаще, с влажными от дождя волосами, хвост — тусклый валик у края матраса. Дышала глубоко, с чуть слышным свистом — как после длительного бега.

«Не заболела бы», — мелькнуло в голове.

Ник присел на край, одной лапой придержал щиколотку, другой стянул кроссовку. Шнурки влажно шлёпнули по руке. Вторая кроссовка — так же. Плащ он снял одним резким движением, чтобы не разбудить девушку. Потом накрыл её своим плотным покрывалом — тем самым, с вышитыми волчьими когтями по краю. Наклонился, осторожно убрал прядь со лба. Роксана тихо пробормотала во сне — «не смотреть вниз» — и снова засопела.

Николас улыбнулся, вспомнив вид из окна Управления.

Не смотреть вниз — это правильно.

Кухня. Телефон бы сюда… Ник снял трубку с крюка, потянул аппарат на длинном витом шнуре на кухню, на стол с документами. Протёр рукавом столешницу, смахнув крошки и пыль. Сел за стол, заглушил звонок трубки, чтобы не разбудить Роксану, и на автомате набрал номер.

— Канцелярия Прокуратуры. Дежурный, — отозвался в линию усталый голос.

— Ульфсон. Тот, у которого карт‑бланш до девяти. Запрос на дополнительное оборудование — немедленно, доставку по месту.

— Перечень, — сухо отозвалась трубка.

Николас диктовал ровно, без пауз:

— Бронежилеты и каски армейского образца — десять комплектов. Портативные радиостанции — десять. Аптечки полевые — десять. Средства принудительного подавления — газовые/токсические гранаты — два десятка, разного типа. И… — он сделал короткую паузу, — образцы огнестрельного вооружения — стандарта Северной Унии. Длинный и короткий стволы. Боезапас — по норме.

— Фелисбург… — на том конце тонко свистнули сквозь зубы. — Уточняем правовой режим.

— Режим — мой карт‑бланш и управление городом в условиях давления. Ответственность беру на себя. Мой куратор — ваш босс, господин Линьковский. Он в курсе. Время доставки — до полудня.

В трубке послышался щелчок колпачка перьевой ручки. Дежурный не спорил — просто соблюдал протокол и ценил чужую ответственность.

— Приняли. Подтвердим по каналу.

— Подтверждайте.

Николас положил трубку, тут же набрал Управление.

— Дежурка. Ульфсон. Все входящие на меня — на этот номер. Я уже передал с Догсон, но на всякий…

— Понял, Николас, — знакомый голос дежурного.

— Спасибо.

Не успел Ник бросить трубку, как раздался стук в дверь.

Два коротких, один длинный. Ник посмотрел на часы — рановато для курьеров. Он пошёл в коридор, не включая света. Взгляд в глазок: серый плащ, безликая кошачья морда, лоб мокрый от мелкой дождевой мороси. Пард. Руки — пустые.

— Кто? — механически спросил Ник.

Ответа не последовало. Только поднялась ладонь с конвертом.

Ник отпер дверь на цепочку, принял бумагу и тут же закрыл дверь. Конверт — плотный, с водяным знаком. Госсовет. Внутри — ровные абзацы, чуть пахнущие краской.

Вернувшись на кухню, он поднёс лист к свету зелёной лампы. Раскрыл конверт и принялся читать.

«Сотрудники Госсовета, начиная с утра текущего дня, подвергнутся массированному давлению со стороны представителей крупного бизнеса с требованием немедленной проверки правомерности действий Управления полиции и Прокуратуры. Вскрыто несколько типовых писем; содержание содержит угрозы и не скрывает экономического влияния. Мы не боги, но сделали, что смогли. Дальше — вы сами. Мы будем следить.

— Советник Х. Зикенберг»

Николас на секунду прижал бумагу пальцем к столешнице — не чтобы разгладить, а чтобы осознать вес: «дальше — вы сами». Ладно.

Телефон снова ожил.

— Ульфсон, — сказал Ник, подняв трубку.

— В полдень, — хриплый голос был узнаваем без имени. Как чёрной палкой по расстроенной бас‑струне. — Нужна встреча.

Николас назвал адрес Сенбути и, не удержавшись, добавил:

— Вход с тротуара, не с чердака.

Короткая пауза. Видимо, это у пантера считалось улыбкой в трубку.

— Приму к сведению, волк.

Короткие гудки.

Ник записал на жёлтом листке: «12:00 — дом Вику. Периметр. Радио. Броня. Пантер».

И снова звонок — короткий, внутренний. Дежурный Прокуратуры подтвердил отгрузку оборудования по списку.

Наконец, с делами было завершено. Николас прошёл по коридору к спальне. Роксана всё так же лежала поперёк кровати, нос уткнулся в сгиб локтя, дыхание тихое. На тумбочке — его будильник с треснувшим стеклом, рядом — компактная шайба часофона журналистки. Надо же, выжил после всех перипетий.

Диван стоял напротив. Ник скинул куртку на подлокотник, положил рядом листок с именами добровольцев, пистолет‑усыпитель привычно сунул под подушку. Прилёг и прикрыл веки — на минутку, дать отдохнуть натруженным глазам.

Последняя мысль — простая, как правило: «Поспать — тоже ход».

Он уже спал и не видел, как за окном мелькнула фигура. Створка была закрыта, но за стеклом — к тому же на четвёртом этаже — в тёмной прямоугольной раме на секунду возникла мордочка лисички. Та, что как две капли воды Роксана Быстролап. Только зрачки — вертикальные, кошачьи. Она заглянула внутрь, как соседка в чужую жизнь, прижала уши, оценила: Роксана — на кровати, волк — на диване. Тихо хмыкнула — «ну ладно, на первый раз прощаю» — и исчезла, словно унесённая утренним ветром.

За окном медленно светлело. В квартире ровно дышали двое, и их дыхание смешивалось с тиканьем будильника — единственным звуком в застывшем мире.

Город делал вид, что всё как обычно. Но где‑то уже щёлкнул первый замок, заскрипела первая дверь.

Город ошибался.

Третий сон Роксаны

В этот раз я уже отчетливо понимала, где я и зачем я.

В Изнанке.

Кошачий мир встречает не дверью — воздухом. Как будто комнату Николаса вытащили на улицу и забыли вернуть. Ни сквозняков, ни запахов, ни времени — пока я его сама не включу. Знания рождаются в голове сами, без просьбы. Будто кто-то заливает их в меня, словно в пустой сосуд. Может быть, Кошачий мир так учит новичков?

Я включаю ход времени — взглядом на свой часофон, что лежит на прикроватной тумбочке. Мир проступает с краёв, как фотография в проявителе: сначала контуры, потом — тени, потом — фактура. Вокруг моей комнаты нарастают дом, улица, город, может быть — страна.

Я снова в Фелисбурге, только это Фелисбург, где никто не живёт. Точнее, живут не те. Мир, собранный из того, что люди успели сохранить, уходя в вечный сон: привычки граждан, голоса дверей, скрипы лестниц, смешные блики витрин, углы столов, о которые кто-то бился локтями сотни раз. Здесь всё то, что они принесли из памяти, — и потому город плотнее там, где людей всегда было много. И тоньше там, где никто ещё не успел увидеть. Или где никто не уходит в сон.

Это как слоёный пирог, и я знаю, что могу выбирать любой слой. Тяну пальцем по воздуху — и слои откликаются, переливаются, как слюда под солнечном лучом. На одном слое трамвай ещё грохочет по рельсам, на другом — рельсы заржавели, а на третьем — их никогда не было.

Древнее время — резкое, подробное, как гравюра: каждый скол на мостовой, каждая царапина на медной табличке. Все те, кто тут жил, давно уже переместились в Изнанку вместе со своими воспоминаниями.

Новое время — как недоэкспонированная плёнка: пятна, недоговорённые дома, трамвай — силуэт без окон, а витрина — просто прямоугольник света без букв — никто еще не успел перенести сюда свои воспоминания об этом магазине. Чем ближе к «сейчас», тем больше белых дыр в ткани Изнанки.

Путешествовать здесь — это не идти, а настраивать внимание. Как на радио: поймал станцию — и она вокруг тебя. Я выбираю «частоту» — запах благовоний и металлический привкус браслетов. Абессинская. Это мой якорь. Я называю вслух, чтобы приручить время и место, заставить их слиться вокруг меня воедино: «Палата. Говорит кошка. Холодные простыни. Камень у двери. Йод».

Я никогда не была в госпитале, где скончалась Абессинская, поэтому выдумываю слова в надежде, что логика языка мне поможет. Помогает.

Картинка смещается, но странно. Коридор больницы здесь — сразу в нескольких временах: на одном слое стены ещё зелёные, на другом — уже перекрашены в беж, а на третьем — их вовсе нет, только тёмная дорожка, как след подоконных теней. Я ставлю ступню на самый плотный из слоёв — там, где чаще всего ходили: много шагов, много голосов, много кончиков хвостов, исчезнувших в повороте. Тропа памяти протоптана лучше, чем мостовая в центре города.

С каждым шагом — больше подробностей. Полосатая дорожка линолеума вспоминает подошву; лампа моргает так, как моргала тогда. Чем дальше назад, тем легче: на старых ступенях память держит, как камень. На новых — проваливаешься в мягкий гипс из ничего.

Я сворачиваю к палате, которую считаю нужной. Здесь «тропа» не одна — их несколько, как ручьи в половодье: приходили, навещали, уходили, возвращались. Я ищу тот ручей, в котором звучит благовоние — тонкий сладкий дым, и металл, и шероховатость нитки на браслете. Нашла. Встаю в него, как в струю, и он сам несёт.

Палата складывается вокруг меня, как театральная декорация дорогой сцены: знакомая до скрипа больничная кровать (они все одинаковые), подушка с вмятиной, столик с водой, на тумбочке — след от стакана. Круг не воды, а памяти о воде. Окно — сразу в трёх временах: когда занавеска белая и плотная, и за ней город. Когда шторка в стороне, примотанная к трубе отопления. А когда вообще ничего нет, и из окна — только серый прямоугольник непонятно чего.

Я ставлю себя во время и место. Пальцем касаюсь спинки кровати. «Абессинская. Я. Роксана. Я несу весть и прошу вашу», — говорю так, как меня никогда не учила Вику, но могла бы научить. Называю — чтобы пришло, признаю — чтобы открылось.

Ответ — не голосом. Сначала — весом. В воздухе становится чуть тяжелее, как перед дождём. Потом — мельчайший звук стеклянных шариков — это браслеты. И, наконец, тень — не на стене, а в самой ткани времени. Как будто кто‑то подошёл с другой стороны занавески, не раздвигая её.

— Двери открыты, — говорит тень. Она говорит не голосом — словами во мне. Голос ничего не обещает, но снимает страх, как родная ладонь снимает напряжение с плеча.

— Я пришла, — отвечаю.

— Ты поняла то, что должна?

Я киваю.

Конечно, я поняла. Проклятый «Чистомытик» заразил меня эмпатинами, который были в связи с таковыми у кого-то из носителей природного Дара. Только я по-прежнему не знаю, чей этот Дар. Об этом и сообщаю голосу гадалки.

Абессинская ткёт себя в той реальности, где я. Нитка за ниткой, стежок за стежком — сначала одежда, и это выглядит естественно. Затем — сама кошка. И это уже немного жутковато. Наконец она полностью предо мной, лежит на больничной кровати в той же одежде, которую я запомнила по визиту в ее квартиру.

Глаза открываются сотканному по моей указке миру.

— Ты права, — говорит кошка. — Дар нереального мира ты получила благодаря технологиям мира реального. Понимаешь, что это значит?

— Да. — Я присаживаюсь на краешек кровати, та скрипит. — «Деодор» нашел способ объединить два мира.

Кошка морщится, словно от боли.

— Не объединить, — говорит она. — А использовать мир Изнанки как инструмент власти. Высшей власти.

— Власти кого? Питерболда?

— Питерболда, ха-ха, — Абессинская смеется. — Питерболд лишь марионетка. Точнее, аватар того, кто навсегда заперт в Кошачьем мире.

— Кого?

— У него много имен, — вздыхает гадалка. — В Фелисбурге его знают как Египтянина.

Я слышала это слово. Может, не ушами, но — душой. Чувством, которое вне непрошенного Дара. Которое я воспитала в себе сама, тренируясь с Вику Сенбути. И это чувство говорит мне, что я даже почти повстречалась с этим Египтянином. Нас разделяла буквально ладонь — и тень от фонарного света.

— Вижу, ты знаешь, о ком я, — говорит Абессинская.

— Он управляет Питерболдом?

Кошка отвечает загадкой:

— Он — и есть Питерболд. И одновременно — нет. Но это не важно.

— А что важно?

— Что ты будешь делать со своим даром?

Я думаю.

Точнее, собираю в уме свои прошлые размышления — здесь, в мире Изнанки, даже раздумья — принесенные извне, выдаются за секунду. Возможно, это только для тех, кто гость в Кошачьем мире, как я. Сложно поверить, что ушедшие в сон — тут тоже гости.

— Вопрос не в том, что я буду делать, — говорю я. — Вопрос в том, кто я для тех, кто привык тут что-то делать.

— Отлично, дорогая, — кошка улыбается. — И кто же ты?

— Ничья фигура на доске, — говорю я. — Возможно, еще пешка. Но уже вижу восьмую линию.

— Браво.

Кошка картинно хлопает в ладоши. Я замечаю, что ее руки куда вещественнее, чем все остальное. Потому что я помню их тепло — оттуда, из утра пятницы, от входа в подземку.

Абессинская продолжает.

— Пока ты связана с Изнанкой через химию «Деодора», ты — неизвестная сила, — говорит она. — Тебя все хотят исследовать, забрать себе. И никто не решается сбросить с доски.

— Пытались, — говорю я, вспоминая бег по крышам и воистину мистическую аферу с фонарным светом, когда меня чуть не взял Питерболд.

— Да, мы тут уже знаем эту историю. — Абессинская кивает. — Те два кота не выжили и рассказали все в красках. Но поверь, даже тогда тебя не собирались убивать.

— Почему?

— Потому, что никто не знает, в кого ты превратишься, перейдя полностью в Кошачий мир. Как говорит мой знакомый из Госсовета, прецедентов нет.

Я понимаю, о ком она.

— Вы работали на Зикенберга?

— Да, — гадалка на секунду прикрывает глаза. — Это была хорошая работа, щедрая. И закончилась… ты видишь, как.

Кошка окидывает глазами помещение, затем переводит взгляд на меня. В нем оттенок грусти, будто гадалка вспоминает что‑то своё — утраченное или недостижимое.

У меня миллион вопросов. Видит ли Абессинская Изнанку так же, как я? Почему она пришла туда, куда я ее позвала? Можно ли увидеть ушедшего в сон в разных временах одновременно?

Но я понимаю, что у меня мало времени. Поэтому спрашиваю главное.

— Как мне избежать внимания игроков?

— Стань для них неинтересной, — отвечает гадалка. — Верни дар, полученный волей случая. Сойди с их доски.

— И закрой для себя Изнанку? — продолжаю я.

Абессинская берет паузу на укоризненный взгляд.

— Я сказала, сойди с их доски, — говорит она. — Играй в свою игру. Не в их.

— Как?

Уже произнося, я поняла, что это неправильный вопрос. Гадалка ждала от меня другого. И верно, фигура кошки начинает развеиваться, расплетаться кружевами тонких полупрозрачных струек. Палата и госпиталь, не имеющие своей воли, остаются на месте.

Исчезнув почти полностью, Абессинская все-таки произносит:

— Ноль — не пустота. Это место, где положительное число встречается с таким же, но отрицательным.

Голос затихает.

Я стираю себя из больничного пространства, оставляя вокруг себя выбеленную до ломоты в гостях пустоту — вне времени, вне пространства. Мне нужно подумать, чтобы ничьи другие мысли не заливались мне в сознание. Я не медиум-профессионал, ходок в Изнанку. Я лисичка, попавшая в ситуацию. Мне нужно побыть одной.

Но даже этого мне не дают.

Свет моргает, исчезая так же резко, как я его вокруг себя нафантазировала. На смену боли в глазах приходит боль слепоты — меня окружает беспроглядная тьма. И через миг — ослепительное, жгущее спину сияние, ничуть не разбавляющее тьмы спереди, но почти физически нетерпимое. Я и хотела бы повернуться, чтобы расплавить глаза в этом потоке, но не могу — как ни кручусь, сияние всегда за спиной.

— Прошлое всегда позади, — раздается голос. — Не оглядывайся, оно мертво, хотя кому-то может показаться блестящим.

Я его не узнаю. Это не хрипота Бахира. Не баритон Николаса. Даже не иронический тенорок Курцпоинта или могучий бас Курильского. Но это мужской голос, в котором я слышу миллионы и миллиарды разных тембров.

И только признав, что я никогда не узнаю его владельца, я вдруг осознаю, где его слышала. Мне просто разрешили это узнать.

— Спасибо за помощь в больнице, — говорю я. — Это было очень неожиданно. Но спасибо.

— Не благодари заранее, — говорит голос. — Это место у тебя не только в прошлом, но и в будущем. И на этот раз я не смогу тебе помочь.

— А кто сможет?

— Тот, кто верит в тебя. И те, кто верят тому, кто верит в тебя.

— А кто помешает?

— Тот, кто не верит. Или верит в другую тебя. И он уже принял решение.

— Какое?

— Кошачьему миру нужны только кошки.

В голосе слышится и печаль сожаления самого голоса, и угроза со стороны того, кто уже принял решение.

Меня дёргает не изнутри, а снаружи — как будто кто‑то тянет за нитку, привязанную к позвоночнику. Темнота распадается на светлые полосы, сияние позади выплетает вокруг меня обычную комнату на четвертом этаже. И я — как будто на ступеньке между мирами — успеваю посмотреть вниз: город‑пирог, слои‑лепестки, в старых — толпа, в новых — недоваренное тесто. Я запоминаю, как это выглядит, — чтобы потом вернуться.

Телефон действительно звонит.

Я открываю глаза, чувствуя, как пот холодит спину под одеждой. Мир Изнанки аккуратно складывается, как чистое бельё — выворотом внутрь.

Глава 19. Черный, белая, черный

Ночь села в кресло напротив и не мешала. Лео был ей признателен. Предстояло очень много работы — включая ту, которая не терпит лишних движений.

Настольная лампа, ровный круг света, шуршание бумаги — и щелчок часофона как знак препинания, когда можно поднять голову и помассировать уставшие глаза.

Только что произошло невероятное — Небулоси позвонил Лео. Сам, а не затребовал через ассистента звонок. Такое на памяти Лео случалось дважды, и оба раза — во время больших кризисов, затронувших Комитет непосредственно. Небулоси не имел обыкновения объяснять детали, не стал исключением и этот раз. Шеф просто приказал немедленно проверить внутреннюю почту, после чего, как бы невзначай, сказал, что Изнанка закрыта, и работать придется исключительно своими силами. Не надеясь на информацию от медиумов.

Лео знал, что Небулоси недоговаривает. Но пард всегда недоговаривал, это его стиль. Кот же понимал, что путь в Кошачий мир не то, чтобы заблокирован, а просто ограничен системно. Одиночка просочится, вопрос упертости и настойчивости. Но вот для прикормленных известных медиумов это стало рискованно — лучше не лезть.

А то, что оказалось во внутренней корреспонденции в адрес Марцокки, требовало решительно всех ресурсов. И желательно — неземных, через Изнанку. Потому что Небулоси приказал — буквально! — начать прямую бюрократическую войну против химического монополиста — компании «Деодор». Технологического монстра такого размера, что даже Госсовет старался ограничивать свое к нему внимание. С Комитетом же у негласного руководителя «Деодора» вообще обширная программа сотрудничества.

Если Небулоси вдруг разорвал связи с Питерболдом, это означает… Да именно то и обозначает — объявление войны. И хорошо, если удастся провести первые свои ходы без большого сопротивления со стороны корпорации. Потому что что у «Деодора» и без Изнанки множество возможностей. И ходы — земные, то есть без магии, мистики и прочих высоких материй. Чисто по старинке: коррупция, бандитизм, подкуп. Что там еще в арсенале корпоративных средств давления?

Раз так, то подобное — бьём картой той же масти.

Лео размял руки и приступил к работе.

Если Питерболд считает, что его бюрократы всесильны в городе — он ошибается. У Комитета тоже достаточно инструментов. Лео называл их нитями, из которых можно сплести хорошую удавку.

Архив при Бургомистре — первая нить. Тут надо работать не силой, а формой. Лео разложил на столе копии тетрадей запросов на планы подземных коммуникаций и коллекторов, журналы допусков на хранение «опасных реагентов при помощи специальных контейнеров, лицензии и акты сверки соответствующих работ». При желании и должном умении, канцелярия Архива позволяла найти интересанта вплоть до имени и текущей должности.

Лео не воровал, он «забирал сохранить, чтобы проверить и потом вернуть», что позволял статус Комитета как высшей надзорной организации по вопросам политкорректности при бургомистре. Надзор этот относился, кроме всего прочего, и к текстам официальных документов.

Результаты — налицо.

Информацию по подземным коммуникациям запрашивали многие, но «Деодор» — многократно, с уточнениями и сверками по текущим инженерным изысканиям. Переписка с Горводоканалом по техническим параметрам — тут вообще можно издавать монографию. Лео накидал план отчета и сбросил документ группе клерков-ассистентов с пометкой «сверхважно, сверхсрочно». Не позднее завтрашнего вечера в руках Небулоси появится исчерпывающий аргумент для разговора с Питерболдом. Или с теми, кто заказал компромат на «Деодор».

Щелчок часофона. Пауза. Смена дыхания.

Репутационные круги — вторая нить. Старшие парды не любят, когда у них шумят под окнами. Забросить информацию о токсичности персоны Питерболда «на самом верху» стоило многих сил, но все они были потрачены раньше, на этапе установления контактов и обмена любезностями или услугами. Зачастую — многократными. Своего рода домашняя работа, и ее Лео никогда не игнорировал. Сегодня же — контрольная. Кот составил лист рассылки в адрес крупнейших кланов, прайдов и сообществ, по которому штатные писари Комитета отправят очень вежливые и лаконичные письма-извещения.

За подписью самого Небулоси — для вящей убедительности. Здесь главное — не передавить. Не сделать массовой рассылки. Потому что репутационный кредит Альфредо Небулоси — он расходуемый. Одним словом, не разбрасывайся фишками, игрок. Но когда сработает, у Питерболда возникнут очень большие сложности в высших кошачьих кругах.

Марцокки подозревал, что Комитет не один атакует «Деодор», и что похожие, а может и куда более серьезные документы, готовятся сейчас по линии других ведомств. Вот настоящая причина входящего звонка от Небулоси.

Лео отложил бумагу, откинулся на спинку кресла, привычно помассировал глаза. Оставалась самая тонкая нить, которую слишком легко порвать. Но она же — и самая эффективная. Даже сейчас, когда Изнанка закрыта, многие кошки-медиумы продолжают принимать заказы. На будущее. А значит — нужно аккуратно поправить желание медиумов работать с людьми «Деодора».

Это сложно. Потому что в общении с медиумами, многие из которых — потомственные провидцы, главное — этикет, а не директива. Лео поднял телефонную трубку и, несмотря на глубокую ночь за окном, набрал ученицу уважаемого мастера, с которой общался наиболее тесно. Может быть, даже избыточно тесно — учитывая, что она, как Лео, тоже кошка, и… ну, вы понимаете. Марцокки в нескольких словах рассказал встревоженной ночным звонком женщине, в чем дело.

Просьба не содержала имён, но понять ее было просто. Не брать сегодня и завтра заказы от фарм-гиганта и всех его аффилированных структур. Все, что касается «Деодор» — не табу, а вежливое «смогу позже — через неделю устроит?».

Разумный вопрос от медиума: на основании чего?

Челнок беседы — обратно ко второй нити. «Прошла информация, что парды высокого прыжка избегают общения с господином Питерболдом и его коллегами. Да, конечно, это легко проверить, и я проверил».

Тишина на линии — знак согласия. В мире кошек-провидцев «оберег традиции», которую представлял Комитет, весил больше, чем подпись кого угодно, вплоть до бургомистра. А объявленный мораторий на «окна в Изнанку» и без того делал этот этикет чуть ли не законом.

И, наконец, самое главное — в начале своей работы на Комитет Лео имел пусть и непродолжительный, но бурный роман с провидицей. И расстались они по обоюдному согласию — когда их обоих поволокло вверх по карьерной лестнице, и продолжать отношения стало просто опасно для профессии. Остались хорошими друзьями.

И сейчас она приняла его слова всерьёз.

Щелчок часофона. Пауза.

Лео вздохнул. Оставалось пообщаться с теми, на кого давить не просто бессмысленно, но зачастую просто опасно.

Частные охранные организации. Тут не прикажешь и не попросишь. Эти структуры признают только контракт и регламент. Поэтому здесь нужно действовать тоньше. Не просить и не приказывать, а создать интерес через дружескую рекомендацию.

Лео прошелся по списку законтрактованных «Деодором» частников из числа официалов. Негусто — всего две компании.

В адрес первой он накидал черновик уведомления об интересе федералов к событиям в полицейском управлении — где бабахнули чем-то ядрёным, по слухам — с жертвами. Подозревают фарм-концерн, по материалам которого и работала взорванная криминалистическая лаборатория. Глава частной охранной организации — бывший полицейский, он теперь трижды подумает и проверит, прежде чем подписываться под новыми заданиями от «Деодора».

Во вторую организацию, которая специализировалась на сдаче в аренду спецоборудования, Марцокки отправил дружеское напоминание от господина Небулоси, что Прокуратура затребовала у полицейского управления список лицензий на использование особо мощных усыпителей. И бесплатный совет придержать крупнокалиберные стволы, пока полиция не закончит ревизию частного оружейного фонда. Вот просто «мало ли что».

Этого достаточно, чтобы значительная масса стволов «зависла» на полке охранной организации и не пошла в ход ни в каком виде — ни в руки самих сотрудников, ни в качестве «выдали в аренду».

Лео не мешал никому работать. Он помогал избегать неприятностей.

Он посмотрел на часофон. Половина третьего ночи. Пора домой.

Точнее, место, которое он надеялся когда-нибудь превратить и в свой дом. Не только потому, что своего так и не завел — ночевал в роскошных, но все-таки не своих апартаментах, тут же в офисном здании Комитета.

Просто он уже вышел из периода бурной молодости, и, как все нормальные коты, хотел возвращаться домой, а не на ночевку. Туда, где его ждут.

Машина шла мягко, как мысль в разогретом разуме. Работа не отпускала. Бумаги — на коленях, свет — из узкого плафона под потолком, город — из окна боковым зрением.

По пути домой Лео решал ребус имени «дяди Туркана». Того самого, который якобы привез свою племянницу из далекого Тюркбана, чтобы она обучилась профессии медсестры.

И потом убила (или нет?) находящуюся в коме Абессинскую.

Туркан Исмал действительно работал в Архивной службе Комитета на средней должности аналитика. Беда в том, что у него ничего не спросишь — он ушёл в сон еще полгода назад. Все документы в порядке: дата, подписи, сухая строка «личные фонды — переданы».

А теперь Дария — у федералов, концы — утеряны.

Но интуиция игрока твердила Лео: ищи дядю, ищи. На этой мысли он и прервал рабочий… нет, уже не день. Скажем, поздний рабочий вечер — глубоко за полночь. Машина остановилась, вышколенный водитель выждал положенные несколько секунд, после чего обошел мобиль и открыл боковую дверь.

Лео смел документы в портфель, бросил его в сейфовый отсек между сиденьями и вышел в предрассветную темноту.

— Проводить? — спросил водитель.

— Нет.

С новым телохранителем он был скуп на эмоции. Во всяком случае, пока рыжий пард не покажет себя хотя бы на десятую часть от того, что мог показать черный пантер. Эх, Бахир, где же ты? Почему не выходишь на связь? Неужели фонотека С-12 оказалась тебе не по клыкам и не по когтям?

Лео преодолел палисадник, вдыхая ароматы высаженных тут цветов. В его сознании они были накрепко спаяны с обликом Альты —единственной отдушины в жизни Марцокки, которая позволяла ему забывать о своем статусе правой руки всемогущего Альфредо Небулоси.

Здесь, в кондоминиуме на окраине города, он становился просто Леоном — так его однажды назвала Альта, и так продолжала называть. Лео не противился — ей бы он позволил назвать себя хоть бы и псом.

Подъезд пахнул холодом зеркал на стенах и незнакомым запахом чужой химии. Охранник на посту не спал — он просто отсутствовал как личность. Глаза открыты, взгляд стеклянный, губы слиплись. На столе — кружка с тёплой водой.

Воздух в холле был «обнулён»: без личных запахов. Только проклятая химия, упорно наводящая Лео на мысль о «Деодоре».

Он подошел к будке охранника.

— Вы в порядке? — спросил Лео деловым тоном.

— Да… наверное, да, — охранник моргал, приходя в себя. — Просто… как будто уснул на минуту…

Минута была длиной как минимум в час. Ниточка слюны на подбородке пожилого пса успела подсохнуть.

Лео же понял, что опоздал не на час — на вечность. И всю дорогу до верхнего этажа, где располагалась квартира Альты, тупо смотрел на себя в зеркало кабины лифта. И уже не видел Леона — только Леониса Марцокки. Того, кем иные пугают непослушных детей.

Дверь в квартиру поддалась мягко. Замок цел, цепочка снята. Лео отметил это — Альта ждала его, и открыла в полном убеждении, что это Лео. Или ее убедили в этом.

Комната была почти правильной. Почти по её. Только форточка — не так: Альта открывает её на два пальца, а не на ладонь — чужие стирали запахи. Фотография на комоде повернута: его профиль в рамке смотрит не на кресло, а чуть мимо — похитители говорили с ней о Лео.

На столе — ничей листок бумаги, слишком чистый, чтобы быть написанным Альтой — она всегда была многословна, и в своем бархатном ворковании, и в длинных, излишне эмоциональных письмах. Даже когда писала ему на работу. Часофона девушка не признавала, хотя доходы позволяли покупать его раз в неделю.

Лео прочитал записку молча.

Прекрати мутить воду. Речь не только о водоканале, но о твоем рвении вообще.

Хочешь снова увидеть прекрасные белые ушки вместе с головой — остановись, возьми у шефа отпуск. Не остановишься — найдёшь свою девчонку по частям.

Подписи не было. Бумага без запаха. Сто процентов, что и отпечатков нет. Люди, которые пишут подобные письма, их не оставляют.

Лео знал это, пожалуй, слишком хорошо.

Потому что сам не раз писал подобное, когда нужно было решить деликатную проблему для Небулоси. С тех пор и привычка снимать перчатки только тогда, когда пора идти в ванну перед сном.

Лео сел на край дивана, положил записку в портмоне, чтобы не мялась. Щелчок часофона прозвучал как выстрел. Он с удивлением заметил устройство у себя в руке. Надо же, даже не заметил, как вынул из кармана. Большая, громоздкая коробка «особой серии». Лео владел одним из нескольких десятков аппаратов, которые не только принимали сообщения, но и могли их отправлять.

Он уже почти набрал текст на личный номер Небулоси. И остановился.

Большая помощь — искушение маленьких людей. Не время идти к шефу с пустыми руками. То, что он сделал сегодня за вечер и большую часть ночи — не результат, а процесс. Рутина, а не работа.

Сон слетел вслед за ожиданием нежной встречи любимой девушкой.

Кто-то решил поиграть в гангстера? С Лео Марцокки? Что ж, давайте поиграем. И посмотрим, кого больше любит Игра.

Парковка возле дома встретила его жёлтым светом фонарей. Мобиль стоял на месте, как должен — пока телохранитель не получит сообщение на часофон, что шеф благополучно добрался до квартиры.

А вот телохранитель был как не должен: голова на плечо, рот приоткрыт, глаза — наоборот, закрыты. И все это счастье на заднем сиденье. Слева по ходу, рядом с местом самого Лео.

А за рулём — Бахир.

Чёрный, как ночная вода, и такой же текучий. Пантер держал руки на кожаной обивке обода, будто руль — оружие. Он посмотрел на Лео через открытое окно двери — коротко, без извинений.

— Выйди, — сказал Лео тихо.

Дверь щёлкнула. Бахир вышел — без лишних движений. И тут же произнес, не дожидаясь вопроса.

— Катушка с записью. Я прослушал. Отвёз ее Императору. Бог у меня один. Это всё.

В его голосе не было места сомнению. Это говорил уже не Бахир Безродный, а офицер личной гвардии Императора.

Лео не отступил. Вежливость — это роскошь, как хорошая посуда. Но весь фарфор и керамика его эмоций сегодня в осколках. Так что — бумажные тарелки. Или, как сейчас, блюдца из нержавейки.

— Я не спрашивал, — сказал он пантеру.

— А я и не отвечал, — отозвался здоровяк. — Проинформировал.

— Императора ты тоже… проинформировал? — осведомился Лео.

Холод в голосе кота мог заморозить воздух на квартал вокруг. Но черный пантер лишь дернул плечами — абсолютно равнодушно. И добавил:

— На пути обратно видел машину Небулоси, — сказал он. — Тот летел в поместье Императора. Значит, Небулоси услышит запись там, а не здесь. Формально — я виноват. По факту — лишь ускорил доступ твоего шефа к информации.

Лео прикрыл глаза, прислушался к себе.

Щелчок часофона. Пауза. Смена дыхания.

Не время спорить или выяснять, кто тут босс. С Бахиром всё ясно. Когда Белый Барс просыпается, Черные пантеры перестают спать. Значит, Император заявил о себе в полный рост. Тоже информация — и ценная.

И уже известная Небулоси, если Бахир не соврал насчет машины навстречу.

Но Бахир никогда не врёт. Даже врагам. Нет, особенно — врагам.

Ладно. Примем как данность, подумал Лео и открыл глаза.

— Хорошо, — сказал он. — Ты придешь к своему богу. Но сначала сыграешь со мной, потому что задолжал. Твое утро — моё. До обеда. Потом — свободен. Я иду за Альтой, ты — помогаешь.

— Просишь помощи?

— Нет, — Лео поморщился. — Не прошу. И не спрашиваю согласия. Информирую.

Бахир посмотрел на него, как смотрят на дверь перед тем, как вломиться: оценил петли, расстояние, дерево. Кивнул.

— До двенадцати.

— До двенадцати, — согласился Лео.

Они пожали руки — без тепла. Это было не мировое соглашение, а долговая расписка.

Лео посмотрел вверх, туда, где форточка была открыта «не так». Он впервые за ночь разрешил себе кусочек эмоции — на одно короткое дыхание, судорожное, с комом в горле.

Затем опустил взгляд.

Бахир уже перетёк за руль. Ждёт команды.

Лео обошел машину и сел справа спереди — на место штатного вышибалы. Оглянулся, оценил состояние телохранителя.

Повернулся к Бахиру и спросил насчет рыжего, пригодится ли? Пантер был по обыкновению лаконичен:

— Да. Он неплох. Через десять минут будет боеспособен.

— Время — не вопрос, — ответил Лео. — Пожалуй, сейчас это всё, что у нас есть. Поехали, я скажу куда.

Дом аптекаря выглядел прилично: чистый подъезд, зелень по бокам, жёлтый прямоугольник света в лестничном окне, на балконе — гроздями сушатся детские носки. Такой дом обычно пахнет хлебом, молоком и миром. Сегодня — тревогой, которую принесли с собой незваные кошачьи гости.

— Здесь, — сказал Лео и дёрнул ручку калитки, что замыкала ограду палисадника.

Ручка шевельнулась, дверь — нет. Лео шагнул в сторону и посмотрел на пантера.

Бахир не спрашивал «уверен?». Он не спрашивал вообще. Калитка хрустнула под его плечом, как старый сухарь, вздохнула и сдалась. Рыжий, едва снова «боеспособный», прошёл первым — без звука, как тень. Да, неплох, прав Бахир.

Лестница — вверх. Дверь на площадке — массивная, но старая, без усилений. С глазком.

Щелчок часофона. Пауза. Смена дыхания.

Лео негромко постучал. Подождал шагов изнутри.

— Господин Лавр Степанович, — сказал он вполголоса, не повышая тон. — Откройте, пожалуйста. Вопрос по вашей специализации.

Тишина за дверью ясно сообщила, что хозяин думает о вопросах глубокой ночью. Потом — шорох, тень в глазке. Из-под двери пахнуло валерианой и упаковочной бумагой.

— Ночь на дворе, — барсучий бас прозвучал неуверенно. — Приходите с утра.

— У нас всегда «с утра», — мягко ответил Лео. — Мы войдём в любом случае, Лавр Степанович. Тихо или громко.

Звякнула цепочка. Дверь открылась на ширину ладони — хозяин решил, что пусть будет тихо.

Хозяин — барсук в халате. Возраст правильный для семейного патриарха: усы с проседью, умный взгляд, аптекарские чистые руки. За плечом мелькнул тонкий силуэт — скорее внучка, чем жена. Силуэт тотчас вернулся в глубину. Клацнули замки в дальних комнатах, заныл малыш — ему зашушукали.

Через щель был виден коридор: старые обои, заклеенные детскими рисунками. С кухни донесся запах ухи. Жизнь. Нормальная, ровная. Такую ночью не будят.

— Тише, пожалуйста, — почти шёпотом сказал Лео. — Нам не нужны свидетели. Ни ваши, ни чужие.

Он мягко, но настойчиво толкнул дверь, вошёл кошачьей походкой. Рыжий остался в коридоре — держать лестницу. Бахир прикрыл дверь и встал к стене так, что той стало неловко. Лео заметил, что пантер умудрился найти единственное на стене место без детских рисунков.

— Что вам нужно, господин… — барсук вгляделся, — Марцокки, я полагаю?

— Пакет, — ответил Лео. — Тот, что вы собираете «для тех, кто ещё не умеет, но очень надо». Полный. С инструкцией. И без вопросов.

Барсук прижал усы. Шепнул громче:

— Вы понимаете, что просите? Это не чай с мятой. Это риск. Это может сломать голову. Особенно если принимающий — не медиум.

— Я — кот, — сказал Лео. — Значит, попаду в свой Кошачий мир. Этого хватит. Сегодня — хватит.

— Говорят, вы умный, — барсук вздохнул. — Видимо, умные иногда хуже безумных.

Лео не любил давить — и держал деликатный тон.

— Примем как данность, — сказал он. — Сегодня я упрямый. И ещё: я не ставлю вас перед выбором. Вы — семейный человек, Лавр Степанович. Хороший. У вас — жена, дети, внуки. Пусть все останется как есть. Мой вопрос не про вашу душу. Он — про мои потребности, которые вы можете закрыть.

— Я не торгую…

— Я и не спрашиваю, чем вы торгуете, — перебил Лео. — Я спрашиваю, что у вас есть. Там, в лавке на первом этаже.

Барсук задумался. Лео прибавил жёсткости, совсем чуть‑чуть:

— Если я дойду туда без вас, возьму всё и отдам полицейским экспертам — пусть решают, что мне нужно. Если с вами — это будет покупка для музея частных коллекций Комитета. Тихо и быстро. Выбирайте.

Барсук закрыл глаза на секунду. Открыл — уже без споров.

— Дети спят, — сказал он. — Тихо. И быстро.

Лавка — на первом, как и положено. Щеколда, тяжёлая дверь с двойным стеклом. Колокольчик не звякнул — Бахир перехватил язычок пальцем. На затемнённой витрине — травы в банках, пустые ампулы, ступка на подставке. Барсук включил ночник: мягкий свет лёг под прилавком.

— Вам стандарт? — деловито спросил он, двигаясь за стойкой. — Или «глубокий», с погружением?

— Стандарт, — ответил Лео. — И инструкция.

— Инструкции читателям не помогают, — буркнул барсук, но его руки работали уверенно. С нижней полки — коробок «сухого дыма», обёрнутый плотной бумагой. Из бокового шкафчика — маленький флакон тёмного масла. Из сейфа под прилавком — шесть тонких, как лист, таблеток в пергаменте.

— Это безопаснее, чем вы думаете, — пробормотал он, — и опаснее, чем вам кажется. С этим вы, может, увидите дверь, — кивок на благовония. — С этим — поймёте, как открывать, — пальцем на масло. — А этим… удержите себя там, — лёгкое касание упаковки таблеток.

— Дозировки?

Барсук взял карандаш и на серой рецептурной бумажке быстро начертил: «дым — 3, масло — 2, таблетка — 1/2». Передал Лео.

— Дым — в палочках, масло — по каплям, — пояснил он. — Таблетка — сами поймёте. И ещё.

Скрылся под прилавком, вытащил смешную повязку для дневного сна — кошачья морда с нашитыми огромными глазами.

— Вот.

— Что это? — Лео серьёзно посмотрел на лупоглазую морду.

— Захочется открыть глаза и проверить, вы ещё тут или уже там. Делать этого не надо. Маска поможет.

Лео кивнул, забрал маску вместе с набором.

— Оплата, — сказал он и повернулся к рыжему.

Тот вынул из внутреннего кармана увесистую пачку ассигнаций. Лео положил её на прилавок.

Барсук мотнул головой.

— Не надо денег, — устало произнёс он. — Надо, чтобы вы вернулись. И молчали. Нам здесь жить.

Лео пододвинул пачку к барсуку жестом, не предусматривающим отказ.

— Примем как данность, что именно для этого вы мне сейчас помогаете, — сказал он. — Всем нам здесь жить — если я вернусь.

Он кивнул телохранителю. Тот собрал всё в пакет — аптекарь подал его сам — и задом отступил к двери. Лео уже шёл следом, но задержался на полшага и, не оборачиваясь, добавил:

— Если спросят, кто сломал калитку, — скажете: пард‑хулиган искал мятную настойку, но испугался проезжающей машины. Настойка — третья справа на стеллаже. Я её действительно куплю в следующий раз. Машина — темный седан. Стоит сейчас на улице.

Они вышли. Колокольчик не звякнул — пантер выходил последним и снова его приглушил. Дверь закрылась едва слышно; все трое отчётливо услышали, как за ней облегчённо выдохнул барсук.

Снаружи Бахир поставил железную калитку так, чтобы та не распахивалась сама: не починил, но навёл марафет. Догнал Лео с рыжим и привычно устроился за рулём.

Машина мягко вышла на пустую улицу. Пятна фонарей прыгали под бампер, скатывались по крыше и оставались на месте — Бахир ехал быстро, но тихо, как тень.

Лео на пассажирском сиденье прикрыл глаза.

— За нарушение моратория ещё даже наказания не придумали, — сказал он обычным, «кабинетным» голосом. — Буду первым котом, кого за это осудят.

Пантер промолчал. Рыжий — тоже. Лео ответил себе сам:

— Ничего. Мне — один раз. Похожу по своей тени — этого хватит.

— А если нет? — спросил Бахир.

— Тогда вернусь ни с чем, — в голосе Лео мелькнуло упрямство. — Приму по рецепту — и пойду ещё. До двенадцати время есть.

Спорить никто не стал.

Путь обратно был короче. Бахир поставил машину в тень у дома Альты. Рыжий вышел первым, проверил вход. В холле — пусто. Охранник пил чай. Глаза — живые, воспоминания — замятые, как не снятая на ночь сорочка. На этот раз он сразу узнал Лео и даже изобразил что-то вроде улыбки.

Они поднялись наверх. Бахир со знанием дела запер входную дверь и встал рядом. Рыжий ритуально проверил комнаты, молча вернулся и занял место у выхода в зимний сад.

Лео больше никто не мешал.

Квартира била тишиной — но не от молчания, а словно на паузе. Лео зашёл в ванную, наконец снял перчатки и привычно вымыл руки — точно так же, как если бы Альта была дома. Вернувшись, разложил дым, масло, таблетки. Быстро глотнул воды из стакана на столике — он здесь стоит всегда, наполненный.

— Воздух закрой, — попросил он. — И свет — наполовину.

Рыжий захлопнул форточку и дёрнул шторы. Бахир переместился к двери в комнату.

Лео поставил табурет так, чтобы лампа бросала тень ему под ноги. Нацепил смешную маску на лоб. По очереди принял всё: половину таблетки — под язык, масло — по две капли на запястья. Кивнул рыжему — зажечь палочку с дымом. Тот поджёг и отошёл к окну. Парды к кошачьим снадобьям нечувствительны, но мало ли…

Щелчок часофона. Пауза. Смена дыхания.

Примем как данность: он не медиум и этот набор может его сломать. Но если не пойти — сломают Альту.

Он посмотрел на свою тень. Тень посмотрела в ответ. Лео шагнул — и провалился. Не вниз и не вверх, а ровно туда, где лежит его память о нормальной жизни.

Последний сон Лео

Изнанка для кошки — не чудный сон, а тот же мир, пропущенный через кошачью призму. Любое восприятие субъективно, и потому для медиума — кот он или кошка — Кошачий мир выглядит ровно так же, как реальность. С одной поправкой.

Изнанка не удерживает того, чему ты не придал значения «там».

Для Лео неважным оказалось почти всё внутреннее убранство дома Альты — кроме мест, которые любила она. И которые ценил он. Лео усмехнулся: выходит, свой дом он не полюбил — запомнил чужую любовь. Плохо. Исправим. Это ведь и его дом тоже. Будет, если всё получится.

И ещё — здесь остались её следы.

Парфюм Альты. Тёплая шерсть на подлокотнике. Сбитый плед на спинке кресла — это она. А за стеклом — синь, безликая, «налитая» в раму, как краска. Без хозяйки.

Но все это — детали. Лео пришёл искать Альту. Значит, придётся двигаться не только по квартире, но и по времени. Теория проста: время здесь — не стрелки на циферблате, а тень от предмета.

Расхожее мнение: Изнанку «строят» те, кто уходит в сон. Не так. Иначе Кошачий мир дергался бы судорогами воспоминаний. Представьте объём памяти за жизнь — с ума сойти можно. Изнанка растёт постоянно — с каждым погружением кошек «там», где для них это и есть реальность. И наоборот. И так далее — пока не запутаешься настолько, что начнёшь жить в двух мирах сразу.

Звучит как готовый диагноз. Но рядовые фелис так живут тысячелетиями — и не жалуются. И не помнят «той» жизни, просыпаясь — где бы ни просыпались.

Иное дело — медиумы. Или те, кто пытается ими быть, как Лео сейчас.

Для них здесь — путешествие. И мир играет по их правилам. Их два.

Первое: прошлое неизменно. Его можно смотреть, гладить, нюхать — но оно не изменится. Для медиума прошлое — как плохо отпечатанный негатив: не везде ясно, но в целом читается. Можно чего‑то не увидеть, чего‑то — не связать. А можно и нафантазировать, если не хватит данных. Но серьёзные ходоки не фантазируют — у них просто нет на это права.

Второе: будущего здесь нет. В принципе. Можно лишь вообразить. А это — отдельный дар. Лео к нему и подходить не хотел: тут надо быть, а не казаться. Маска с лупоглазыми глазами не поможет. Слишком велик риск нафантазировать такое, после чего не захочешь возвращаться. Это не метафора, это профессиональный риск. Много кошек «остались там», приняв воображаемое за истину.

Сейчас Лео интересовало не будущее, а прошлое.

Значит — вниз.

Хочешь уйти глубже по ленте времени — стань в собственную тень. Лео поставил лампу так, чтобы силуэт лёг на паркет и уполз к ножке стола. Шагнул — словно в подвал, по крутой ступени — и провалился сквозь тонкий лёд. В тот вечер, где форточка открыта «как надо», а охранник внизу ещё не потерял лицо.

Легко. Только кольнуло запястье, и чуть закружилась голова.

Лео стоял на том же месте, в середине комнаты, но видел всю квартиру — будто стены стали прозрачными. Кухню, где они завтракали (готовил всегда он). Спальню, откуда они выходили — растрёпанные и довольные. И — Альту.

Она сидела на диване в «малой гостиной»: в библиотеке, если по сути. Поджав ноги, читала беллетристику. Несмотря на острый ум и высокий, по кошачьим меркам, уровень жизни, любила женские романы — особенно про канида и травоядных. Лео к этой её слабости привык. Сам он к клыкастым и травожорам относился без интереса: работа в Комитете учит смотреть в прошлое трезво. А там — тысячелетия кошек.

Лео «промотал вперёд» — поднялся на одну ступеньку тени. Увы, слышать он не умел — только видеть. Немое кино.

Альта дрогнула, книга выпала, девушка метнулась к двери. Не звонили — иначе не дёрнулась бы так резко. Стучали. Зацепка: опросить соседей, отметил Лео.

Он проследовал в прихожую. Дверь ещё закрыта, но для взгляда, проходящего сквозь, это не преграда. Почему Альта открыла — стало ясно сразу.

Первый — пард, гибкий и точный. Часы — на правой руке. Одежда — хорошая, чуть старомодная. На шнурке‑галстуке — зажим с буквой «Н», фальшивое серебро. В руке — столь же фальшивое удостоверение сотрудника Комитета, поднятое на уровень глазка. Элементарно: «мы — коллеги Леониса, нам нужно кое‑что сообщить о нём».

Или спросить. Неважно. Никакая женщина не держит «коллег мужа» за дверью, если они говорят о нём — пусть даже дурное. К слову, какого мужа? Они ещё не помолвлены… Может пора?

Лео сжал зубы.

За этот трюк с удостоверением он придумает парду отдельное наказание.

Второй — тигр, крупный. Типовой боевик Комитета: таких в городе мало, наперечёт, и большинство — как раз в Комитете. Тоже хорошо, легче вычислить. Огромный даже по меркам пардов. Мало углов — много массы. Сомнения он решает весом — как полицейские медведи.

Картинка была скупа: плохой детектив без диалогов. Тревога в глазах Альты — и никакой борьбы. Она открыла, пард в сторону, тигр — корпусом в дверь, ладонь на плечо, локоть под лопатки, тряпка с «химией» на лицо.

Альта обмякла в четыре дыхания — испугаться не успела.

Ошибку они сделали именно здесь. Усыпили. Сон девушки‑кошки, перетекая в Изнанку, описал похитителей лучше, чем оттиск на кальке. Но почему фигуры не «растворились», когда она потеряла сознание?

Медиум? Кто‑то из них умеет транслировать память в Кошачий мир? Насколько знал Лео, единственная не‑кошка, входящая в Изнанку, — одна шустрая рыжая лисичка‑журналистка. С неё весь сыр‑бор и начался — с доклада личного медиума Небулоси: «канида получила кошачий дар».

Ладно. Пока это — вопрос.

Лео стоял рядом с её двойником, не касаясь. Изнанка — садист: показывает, как похищают твою девушку, и не даёт вмешаться. Это не его время, он здесь — зритель из «потом».

Ничего. Вернёмся — с тигром поговорят отдельно. Бахир ломал и не таких. Рыжий — тоже не слаб. А сейчас задача поймать их «там». Значит — проследить.

Воспроизведение.

Тигр что‑то сказал — похоже на «готова» или «уснула». Его усатая и волосатая морда не давала прочитать с губ. Пард вынул из кармана подготовленную записку, бросил на стол. С полки взял фото Лео, усмехнулся — будто хотел плюнуть в лицо — передумал. Поставил (не точно). Поправил галстук. Подошёл к форточке — распахнул шире, «стёр» память запахов, чтобы полицейские псы не зацепили сигнатуру. Тигр забросил Альту на плечо — неловко, без уважения. Край халата соскользнул, оголив бедро — и пара ушла. Пард аккуратно закрыл дверь. Замок тихо клацнул. Как будто ничего не было.

Лео пошатывало.

Не от увиденного — он видел и не такое. И делал тоже.

Просто кружилась голова, сушило горло. Времени в Изнанке у него мало. Лео вернулся в комнату и снова остановил кино. Нашёл свою тень, повернулся к ней спиной и шагнул так, будто поднимался по крутой лестнице из подвала. Так возвращаются.

Ничего.

Ещё шаг. И ещё. Лео смотрелся как ребёнок, топчущийся на месте. Кошачий мир не отпускал.

Лео улыбнулся.

— Примем как данность, — сказал он вслух. И, не запуская времени, бросился за похитителями.

Лифт шёл вниз плоско: без ощущений, только стрелка ползёт по циферблату этажей. Холл — тут охранник лбом к столу, кружка с чаем рядом. Похитителей нет — успели выйти. Дальше — дверь.

Улица в Изнанке ничуть не хуже реальной: её видят многие — она «прижилась» в сценарии. Машина похитителей стояла в тени фонаря — там же, где Бахир оставил мобиль Комитета. И похожа: тёмно‑серая, свежая, номер — местный. Дверь ещё не закрыта — Лео поймал миг, когда они только сели.

Он рванулся ближе — запомнить номер. Но тут голову повело кружением, ноги Лео подкосились, а асфальт рванулся навстречу. От удара лицом в землю киноплёнка сорвалась: хлопок дверью, тонкий писк новомодного инверторного мотора. Тёмно‑серая тень мягко отчалила и ушла за поворот. Сквозь муть Лео успел заметить только неожиданно голубую наклейку техосмотра на номерном знаке.

А потом мир перевернулся, и Лео полетел в небо.

Глава 20. Яд с клыков

Николас проснулся в пять тридцать без будильника. Его внутренние часы, отточенные годами, сами отсчитывали время под грузом нерешённых дел. Первым делом он глянул на кровать.

Роксана спала, свернувшись в плотный клубок, слегка подрагивая. Как будто мир снаружи можно переждать, сделавшись меньше. Николас поднялся, поправил на девушке одеяло. Рука сама потянулась поправить челку, но передумал и вышел на кухню.

Тишина в квартире была неполной. Где-то в глубине журчала вода, потрескивали стропила: дерево, камень и остывающий сентябрь за стенами.

Он не стал тратить время на завтрак. Прошёл в прихожую и открыл дверь.

На посту стоял молодой серый волк — без шрамов и дурных привычек. Плечи квадратные, взгляд ясный, но пальцы на усыпителе лежали правильно.

— Внутрь — никого, — тихо сказал Ник. — Даже наших. Если приедут — сначала звонок мне. Потом открываешь.

Дежурный отдал честь и остался снаружи

— Прикипел к месту? — Николас улыбнулся. — Заходи, проходи на кухню. Всё, что там найдёшь — твоё. Что в комнате — не твоё. Ясно?

Парень кивнул.

Ник мельком взглянул в сторону комнаты: Роксана зашевелилась, но не проснулась. Мысль оставить записку мелькнула и отмелась — слабость, от которой он себя отучил. Записки часто читают не те, кому они адресованы.

Из-за неприкрытой двери тянуло холодом рассвета. Не мороз, но стыло. Он накинул куртку, привычным движением проверил кобуру, удостоверение, портмоне. Телефон молчал — и это была лучшая новость утра.

Небо серело, как толчёная зола. Если дождь и будет, то снова ливень. Асфальт ещё не остыл от вчерашней влаги, поблёскивая, как фольга. Улица пуста, фонари погасли. Ветер, наоборот, включился. Николас поправил воротник — скоро октябрь.

Машина откликнулась с первого прикосновения. Электрика вздохнула, стрелка напряжения плавно ушла вправо. Заднее стекло изнутри подёрнулось лёгкой инеевой дымкой. Он включил обогрев — пленка исчезла, но в зеркале показалось, что на заднем сиденье кто-то есть. Белое и большое. Николас дёрнулся — нет, показалось. Блик, наверное. Ну, поехали.

Город рано утром — склад, где всё разложено по местам и ещё не распечатано. Трамвай в депо, первый хлебный фургон тянет за собой шлейф запаха дрожжей. Ник по привычке отмечал детали: неработающий светофор, новые замки у лавки, задержавшийся грузовик. Пустяки. Но утром из пустяков собирается день.

В коридорах Управления было слышно, как дышит здание. Лампочки гудели, вентиляция охала, охрана вяло переругивалась над стопками бумаг. Оперативный дежурный пил чёрный чай — судя по запаху, без сахара.

Ник кивнул всем, поднялся в свой кабинет, бросил куртку на вешалку. В папках остались лишь конспекты и копии важных документов после того, как федеральные парды вынесли всё «для защиты от вас самих». Дело пахло кошками и химией, но самое главное — наработки по похищению Китти — лежало тут.

План на первый час был прост: переложить заметки в строгую логику. Убрать непроверенное, оставить только факты, которые могут помочь найти Китти. Он подтянул черновики, положил сверху чистый бланк. Бюрократия начинала свой день.

***

06:10. Медиахолдинг «Феликс‑Новости». Кабинет главного редактора.

Секретарь зевнул, не скрываясь, и только на третьем вдохе поднял голову. В приёмную вошла давешняя девушка — редактор какого-то второстепенного проекта. В чёрных очках. Рыжая лисичка.

— Госпожа Быстролап? — вырвалось у него быстрее, чем вспомнил регламент.

— Доброе утро, — кивнула она, не снимая очков. — Ксандра у себя?

— Э‑э… да, но…

Под его растерянным взглядом девушка уже открывала дверь кабинета.

Ксандра Пума сидела над версткой, как над шитьём: очки в зубах, карандаш за ухом, папка с ремарками на локте. Часы показывали 06:11, когда дверь открылась вне плана.

Её взгляд, быстрый и цепкий, мгновенно облизнул входящего: куртка, очки, знакомая рыжина. Маска приветливой холодности легла на лицо.

— Роксана? — Пума положила очки на стол. — Рановато для планерки. Или новое предложение?

— Я быстро, — голос был ровным, без остроты. Не снимая очков, она сделала два шага вперёд, не нарушая личного пространства. Положила ладонь на край стола, не касаясь бумаг. — Ты испачкала хорошее имя.

— Прости, что? — Ксандра приподняла брови.

— Под новостью из полиции было имя Быстролап. Ты проехалась по нему катком.

Ксандра откинулась на спинку стула. Её хвост начал отбивать такт по столешнице — метроном раздражения.

— Мы публикуем только проверенные тексты. Твой — как раз…

— Верни текст таким, каким он вышел из рук Быстролап, — перебила гостья с той же ровной интонацией. — Или перестань приписывать ей чужие слова.

В тишине тикали старые «ламповые» часы. Где-то в коридоре чихнул принтер. Если главред и удивилась, что лисичка говорит о себе в третьем лице, то не подала виду.

— Если это попытка давить на редакцию, — медово произнесла она, — вы, сударыня, ошиблись дверью. Мы не вырезаем факты по просьбе героев.

— Я не прошу, — сказала девушка. На секунду она приподняла очки — стекло блеснуло, глаза остались в тени. И тут же опустила.

Ксандра не успела ответить. Лиса отступила на шаг.

— Это не было предупреждением. Сама виновата.

Она отвернулась, но не ушла. Произнесла, не оглядываясь на стучащий хвост:

— И ещё. Никто не произнесёт моё имя в эфире. Никто не знает, как оно звучит.

Терпение Ксандры дало трещину.

— Охрана! — крикнула она, не отводя взгляда от лисьей спины.

Но фигура в очках словно не заметила крика. Девушка спокойно вышла, не оставив ничего: ни записки, ни визитки, ни «комментария для прессы». И уж конечно, никаких заявлений об увольнении. У Быстролап был другой начальник.

Когда дверь закрылась, Ксандра заметила, что держит карандаш слишком крепко — ногти побелели. Положила его на подставку, подняла трубку внутренней связи.

— Юридический отдел, — сказала ровным голосом. И уже другим тоном, в пустоту: — Хорошо, рыжая. Поиграем.

***

06:35. Оппозиционный новостной проект «Канисбург».

У конкурентов ночь тянулась дольше — возможностей меньше, оборудование старше. Но аудитория — четыре к одному по сравнению с «главным кошачьим». Реалии Фелисбурга: кошки здесь в меньшинстве.

Дежурный редактор Усхвостов, старый вольверин, допивал остывший чай, когда в щель «горячей линии» мягко щёлкнул язычок. Протолкнули коричневый пакет.

Он поднялся не сразу. Пакеты по утрам бывают двух типов: пустые и бомбы. Этот был тяжёлый. По виду как бомба. Информационная, разумеется.

На бумаге — надпись синим карандашом: «Отделу расследований». Ни адреса, ни штампа. Внутри пахло типографской краской и архивной пылью.

— Что там? — высунулся из монтажной продюсер, лис-фенек.

— Сейчас узнаем, — ответил Усхвостов и вытряхнул содержимое.

На стол легли бумаги. Исходник статьи и то, что получилось после правки главредом «Феликс-Новостей». Вся нейтральность убрана, заменена домыслами. Приложена и газетная версия — «отмена» предыдущего материала с провокационными заездами. Пометка от анонима: «их правда — нужный ракурс».

Третья папка — подборка архивных вырезок. Хронология:

«Ксандра Пума — новый пиар-директор «Деодора»» (отраслевой бюллетень).

Ксерокопия с городского приёма: Пума улыбается, подаёт бокал Питерболду, рука на его плече.

Заголовок из жёлтой прессы: «Нахимичила: Ксандра Пума покидает «Деодор» и уходит на телеканал».

И наконец — фотография фасада старого дома с витражем-лисицей. Подпись: «Запад, свидетель. Укрытие — не опорный пункт?» К ней — анонимка с подробностями: полиция прячет свидетелей в частном доме некой Виктории Сенбутовой, состоящей в дружеских связях с офицером. И всё это — потому что защитить людей полиция уже не может. Даже своих собственных людей.

— Это не бомба, — сказал фенек. — Это два дня обсуждений везде. Я пошёл договариваться с типографией о дополнительных тиражах.

— Сначала проверяем, — возразил Усхвостов. — Архив — сюда. База хроники — тоже. По «Деодору» — только справка, без звонков.

За полчаса проверили то, что можно было проверить без риска. Всё сошлось. Фенек, снимавший квартиру на западе, клялся, что видел и дом, и скульптуру.

— Всё-таки бомба, — выдохнул он.

— В восемь на радио даём подводку, — решил Усхвостов. — Формат как всегда: «мы не утверждаем, мы спрашиваем». Никаких фамилий в лоб. Девятичасовой телеэфир — бронируй. Бумажные полосы покажем в размаз, чтобы слепые увидели разницу, а юристы — нет. Буди наборщика.

— А история про дом-убежище?

— Даём только витраж из каталога, без адреса. И запрос в полицию и Магистратуру — для протокола. Заголовки?

— По химикам: «Крупный кошачий бизнес управляет новостной повесткой многовидового города». По второму эпизоду: «Кто на самом деле защищает свидетелей полиции?». С вопросительным знаком покрупнее.

Он сдвинул две бумажные полосы рядом. Бордовые правки говорили за себя. В комнате стало чуть светлее — рассвет подступал к окнам. Скоро подключится эфир, и к восьми нужно успеть без вариантов. На этот раз кошачьи подстилки не открутятся.

08:00. Эфир «Канисбурга».

— Доброе утро, город. С вами радио «Канисбург», голос городского большинства. Как обычно, мы не утверждаем — мы спрашиваем.

Пауза в такт.

— Вопрос первый. Должен ли главред крупнейшего новостного канала, в прошлом — директор по связям с общественностью компании «Деодор», редактировать сюжеты, связанные с этой компанией, до неузнаваемости?

Диктор, ровно и без сахара, зачитал результаты сравнения. Не в пользу отредактированной версии.

— Вопрос второй. Верит ли город в карьерные совпадения, когда сотрудник монополиста без опыта в СМИ сразу оказывается на ключевой медийной должности? И замечен на светских приёмах рука об руку с исполнительным директором того же концерна? Мы не утверждаем, что они пара. Мы спрашиваем.

Тридцать секунд рекламы, которую вряд ли кто услышал.

— Вопрос третий. Уместно ли укрытие свидетелей по уголовному делу вне защищённых пунктов полиции? На руках у редакции фотография частного дома на западе города. Согласно городским записям, там проживает гражданка, не состоящая на службе, но принимающая ключевых свидетелей. Мы запросили комментарии у полиции и Магистрата. Ответы ждём. И ещё раз: мы не утверждаем. Мы задаём вопросы. Город имеет право знать.

Джингл — и переход к другим темам. Но город уже вспомнил про это право.

У хлебной лавки пёс-пекарь прибавил звук на радио. Вся очередь превратилась в одно большое ухо. Немолодая кошка, зажатая между ослом и гризли, быстро освободила место и спешно ушла без покупок.

В дежурке Управления подняли громкость. Дежурный и телефонист переглянулись. «Ну, сейчас начнётся». Они оказались правы. И нет. Город хотел знать, но обращался не в полицию — в «Феликс-Новости».

Там у телефонистов шерсть встала дыбом. Дисконаборники крутились быстрее потолочных вентиляторов. Гендиректор, которому историю донесли трижды (из каждого департамента), сказал только: «Пошли». И ушёл звонить наверх, владельцу канала.

В Магистрате утренняя тишина щёлкнула, как стекло, и рухнула водопадом звонков. Секретарь приемной бургомистра на второй минуте начал собирать из шкафа папки с пометкой «Срочно».

Вику в госпитале услышала джингл сквозь перегородку, а потом — гул по всему зданию. Пальцы сами нашли выключатель приёмника. Она выслушала эфир до конца и выключила. Её дом стал заголовком. В глазах кицунэ поселилась не злость. Печаль.

Николас, глядя в окно на серое утро, ровно в 08:05 услышал, как в коридоре одновременно зазвонили три линии. Дежурный ткнулся носом в стекло двери: «Это вам». Ник кивнул, поднялся, ещё раз посмотрел на часы. Время пошло быстрее.

***

У Курцпоинта радио играло всегда, но в четверть голоса. Сегодня стрелка барометра выбила стекло.

Телефоны звонили как стая — один на столе, второй на тумбе, третий у секретаря. Лейтенант выключил приёмник: звонки стали слышнее. Тут и у бывалого бюрократа может лопнуть терпение. Он выключил радио и отключил звонки на всех аппаратах. Поднял трубку, вызвал Ульфсона.

— Заходи, — сказал Курцпоинт, когда Николас появился в дверях. — Закрой за собой.

Николас вздохнул, послушался, сел на табуретку напротив.

— Чтобы потом не говорили, что нас накрыли, — начал Курцпоинт без разбега. — Накрываю сам. До извещения ты отстранён от всех дел.

— Принял, — Николас не стал делать вид, что не понял. — Сдать досье?

— Всё, что на руках, — ответственному секретарю. Ключи от машины — тоже. Любые контакты с прессой — под запретом. И да, — он качнул подбородком на телефон, — если позвонят сверху, скажу, что мы уже среагировали.

— Как? — уточнил Ник.

— Подключили собственную безопасность, а на время расследования — отправили тебя в отпуск. У тебя двести шестьдесят дней накопилось, к слову.

— Отпуск на восемь месяцев?

Курцпоинт снял очки, занялся протиркой стёкол.

— А что ты хотел, трудоголик? А если результаты окажутся… скажем так, неожиданными, то зачтём эти восемь месяцев за отбытие срока. Шучу.

— А мне почему-то не до шуток.

Лейтенант взял с подставки уже подписанный листок, прижал печать.

— Не потому, что ты плохо работаешь. А потому, что это единственная возможность тебя спасти. Сегодня будут звонить все. Магистрат. Прокуратура. Госсовет. Кошачьи сливки. Пускай стучат в мою дверь. Отобьют кулаки.

— Прокуратура…

— …уже «озабочена», — закончил за него Курцпоинт. — И, если хочешь знать, я бы на их месте сейчас отозвал всю помощь. Потому что помогали, а получили по ушам через эфир. Так они и скажут.

Ник кивнул, потянулся к куртке.

— Значок и оружие…

— Оставь при себе. Ты в отпуск, а не на биржу труда. Мои офицеры остаются полицейскими даже на отдыхе.

— Спасибо.

— Иди. Спасай хотя бы себя и свою… любовь. Пока не поздно.

Александр Курцпоинт редко выпускал сантименты наружу. Если уж вырвались — теперь неделю будет ходить букой.

В коридоре Николаса ждали двое: Гриша Дамова с журналом и хмурый белый лис из Отдела собственной безопасности.

Николас подписал, отдал ключи от бронемобиля. Безопасник протянул ладонь.

— Чего? — нахмурился Ульфсон.

— Обойму к усыпителю.

— Может, лучше через ствол — прямо в лоб?

— Ты мне пошути, серый. По регламенту усыпитель у тебя. Боезапас — в оружейную.

В этом была суровая правда системы. Он не должен оставаться безоружным. Но помеченные шприц-пули с нейротоксином — всё под отчёт.

Николас усмехнулся, вынул «Мистерсон», отсыпал в ладонь лиса полдюжины пуль. Щёлкнул магазином, крутанул, запихнул усыпитель обратно в кобуру.

— Запасную обойму тоже.

Ещё шесть пуль перекочевали в руку лиса.

— Подпись тебе где поставить? — Николас сжал ладонь в кулак. Лис и ухом не повёл.

— Себе нарисуй где-нибудь. А лучше сходи в оружейную, распишись в журнале сдачи. Я там тебе галочку уже поставил, чтобы знал, где.

С этими словами безопасник пересыпал патроны в карман, развернулся и ушёл, не прощаясь. Николас до сих пор не знал, как его зовут. Значит, у Отдела к нему вопросов не было.

К десяти улицы гудели. Машины шуршали, прохожие шли быстрее, словно всегда опаздывали. Николас впервые за много лет ехал на такси — в кассе выдали отпускные наличными за два месяца. Бухгалтерия и отдел кадров старались исправить перебор с накопленным отпуском. Портмоне распухло от купюр.

У дверей дома дежурил тот же молодой волк. Вид чуть помятее, но взгляд тот же.

— Всё спокойно, господин дознаватель. Пара случайных людей у ворот — я свистнул, дальше не полезли.

Он передал ключи от квартиры.

— Молодец. Оставайся. Если кто «свой» — всё равно сначала мне.

Николас поднялся на четвёртый, открыл дверь. В ноздри ударил запах чая.

Роксана сидела в гостевой, у низкого стола, босыми ступнями поджав циновку. Перед ней — чашка с чем-то травяным. Она подняла глаза. Ник понял: она слышала эфир. Лицо было собранным, но в глазах — сухая злость. То ли на себя, то ли нет.

— Ну? — спросила она.

Николас вспомнил, как сам таким же голосом спрашивал её на крыше. Когда казалось, что наступила чёрная полоса. Теперь ясно — та полоса была белой.

— Отстранён. До выяснения. Прокуратура… — он замолчал, потому что в прихожей постучали.

Полицейский за дверью известил: «Курьер».

Николас вышел, открыл. На пороге — мальчишка-посыльный. Протянул плоский белый конверт без обратного адреса. Только «Управление» в поле «Кому». От руки.

— Для господина Ульфсона. Срочно. Под подпись.

Ник расписался, проводил посыльного взглядом, вернулся к Роксане. Вскрыл конверт. Бумага офисная. Шрифт — печатная машинка.

Я просил помощи для своего друга, а благодаря вам получил от него по голове. Забудьте про мою поддержку. И P.S.: дело Катарины получил. Найдёте её раньше моих людей — я забуду про скандал в прессе.

Подписи не было. И не требовалось.

— Линьковский, — объяснил Николас, вернувшись в квартиру. Лисичка уже ждала его в коридоре, в глазах — беспокойство. Он дал ей записку. Девушка склонилась над текстом.

— А у прокуроров всегда так… по-простому?

— Когда хотят, чтобы ты понял сразу — да. У них вообще всё просто, кроме сложного.

Лисичка фыркнула без улыбки.

— Значит, ищем Китти?

— Ищем?

Девушка вернула записку и, пользуясь минимальной дистанцией, обхватила его за торс. Прижалась щекой к лохматому синему свитеру. Сказала:

— Ищем и найдём. Ты и я. Мы.

— Без яда?

Николас проклял свой язык. Но Роксана оставалась спокойной, лишь обняла крепче.

— Я не рептилия. У меня горячая кровь, Ник.

Она оторвалась, развернула его к себе, обхватила за шею. Встав на цыпочки, дотянулась губами до его лица… Дальше случилось то, что случилось. Поцелуй был таким сладким, что почти казался ядовитым.

— Я еще на крыше хотела это сделать, — улыбнулась Роксана и вдруг напряглась. — Ты ведь не скажешь никому, что при исполнении… со свидетелем…

Николас наклонил голову и заглушил её слова ещё одним поцелуем. И ещё одним. Потом — таким долгим и таким страстным, что аж загорчило.

— Я официально в отпуске, — сказал он, переводя дыхание. — И вообще, меня отстранили…

Он не договорил. В прихожей скользнула тень, и в дверях показалась Вику. Как она прошла мимо дежурного — одному Создателю ведомо. Ну и самой кицунэ.

Не в больничном — в своём обычном осеннем плаще, шейном платке, ботиночках на каблуке. В пучке на затылке — деревянная шпилька. Всё как всегда. Только тени под глазами, и походка — чуть жёстче, с лёгкой хромотой. Лицо спокойное, в глазах — не вышедшая до конца боль. И явно не от зрелища, которое застала.

— Что ты тут делаешь? — Роксана опомнилась быстрее, суетливо поправила одежду. — Ты же…

— Должна лежать под капельницей, — мягко закончила Вику. — Должна была. Но кто-то решил иначе и устроил шорох на всех волнах. А я не люблю, когда за меня решают.

Ситуация была столь идиотической, что почти смешно. Николас пытался справиться с дыханием — безуспешно.

— Тебя выписали? — приподнял он бровь.

— Я сама себя выписала. Через окно. Не волнуйся: оно хоть и на третьем этаже, но кусты под ним мягкие. Не как бампер мобиля.

В дверях наконец появился полицейский с улицы. На лице — смущение, прошляпил гостя.

— Всё нормально, — сказал ему Николас. Дежурный бросил взгляд на Сенбути, покачал головой и вышел, закрыв дверь.

— Правда нормально? — переспросила Вику, когда шаги стихли. — А я-то подумала, что у вас тут медиакризис и всё такое. Но вижу… — она демонстративно глянула на растрёпанную шерсть лисички и рыжие волосинки на синем свитере волка, — что слухи врут.

Кицунэ перевела взгляд на записку у Николаса в руке.

— Это что?

— От тех, кто вчера помогал расследованию. А сегодня озабочен.

— Прекрасно. Значит, и на прокурора надавили. И теперь мы сами с усами. Так даже… честнее.

Она прошла на кухню, позвала за собой. Устроились вокруг стола, всё ещё заваленного папками с пометкой «копия». Вику — спиной к окну, Роксана — к двери, Николас рядом с ней. Лисичка незаметно положила руку ему на колено. Тот накрыл её ладонью своей.

— А я, — вдруг сказала кицунэ. Не вопросом, а как будто что-то предлагая.

— Что? — переспросили в унисон Николас и Роксана и тут же улыбнулись, словно заговорщики.

— Моё имя при рождении — Ая. Полностью — Ая Ито. Если у вас родится девочка, назовите её Ая.

Роксана склонила голову, пряча улыбку. Николас пожал плечами.

— Спасибо за предложение.

— Ага, — улыбнулась Вику. — Вечно мне за тебя всё делать. Даже предложение.

Теперь первым рассмеялся Николас, и вся троица через секунду хохотала.

Вику действительно вернулась.

— Ладно, давайте серьёзно, — сказала кицунэ, вытирая слёзы. — Во-первых, надо сменить дислокацию. Мне у себя спокойнее, и мой дом надёжнее этой квартиры. При всём уважении, Николас.

Ник спорить не стал.

— Ты знаешь, что вокруг твоего дома сейчас тройной блокпост журналистов?

— Разумеется. Так было до недавнего времени.

— А что изменилось?

— Я отправила в «Канисбург» анонимку, что хозяйка дома — в госпитале и готова ответить на все вопросы прессы.

Роксана икнула от удивления.

— А если они туда…

— Не если, а уже, — встрял Ник.

С некоторых пор полицейский был довольно высокого мнения о профессиональном уровне городских СМИ.

— Так я же официально действительно там. — Вику усмехнулась. — Врачи меня не выписывали? Нет. Сообщить прессе, что я сбежала, могут? Нет. Пустить прессу внутрь, чтобы они увидели моё отсутствие? Тоже нет.

Роксана снова икнула.

— За что ты так не любишь докторов? — спросил Николас.

— За то, что отказались меня выписать добровольно, — закрыла тему Вику. — В общем, собирайтесь, молодёжь. Берите вещи, постельное бельё — едем гостевать к тёте Ае.