Было записано

Глава 1.

Вася. 29-30 июля 1840.

Скоро, очень скоро вся Русь святая выучит географию Чечни и Дагестана, названия никому неизвестных речушек, глухих лесов и затерянных в чащобах и горах аулов. Никто из образованной публики прежде и слыхом не слыхивал про Ахульго, Дарго, Гергебиль, Гойтинский лес, реки Гехи или Аварское Койсу, Аргунское ущелье. Но так закрутится кавказская воронка, что тысячи семей узнают и перестанут интересоваться у знатоков, где то черное место, где погиб сын, брат, муж или отец. Откуда узнают? Из скорбных списков, напечатанных в газетах. Из писем от полкового командира. Часто даже не зная, где затерялась могилка и не осталось ли тело без должного погребения. Имея лишь смутное указание: в лагере у такого-то аула или урочища…

О солдатских потерях и вовсе ничего, как правило, не сообщали. Если чья жена, годами не получая известия от мужа, решит навести справки, могли и ответить. Обязанность объявлять женам о смерти мужей, на военной службе состоявших, возлагалось на 2-е отделение Канцелярии Губернского Правления. Кто же знает, сколько длилась переписка между гражданским и военным ведомством и не гнали ли чиновники просительницу? Сколько лаптей износила солдатка, таскаясь в губернскую столицу? Сколько медных копеечек перепало чинушам из Правления, пока выясняла она, что уже не соломенная вдова, а самая натуральная?[1]

Никто не знает доподлинно числа жертв среди нижних чинов на Кавказской войне. С офицерами картина яснее.

И еще. На войне этой погибал цвет русского офицерства и его отбросы. Блестящие гвардейские офицеры, выпускники Академии Генштаба, пока не имевшие такого почета, как впоследствии, подающие надежды армейцы… и шулера, бежавшие от позора на Кавказ, и их жертвы, проигравшиеся и наделавшие долгов, пьяницы, дебоширы и погнавшиеся за длинным рублем. Придумал кто-то в ведомстве Чернышева выплачивать двойные подъемные переводившимся в кавказские войска. Ничего путного из этой идеи не вышло…

Чеченская или черкесская пуля не выбирала достойных или негодяев. Гибли и те, и другие.

— Модно стало отправляться на Кавказ среди аристократов-гвардейцев, – ехидничал Дорохов, беседуя с Лермонтовым в ожидании сбора отряда. – Рвутся в Куринский или Кабардинский полки за наградами да чинами. И того не знают, что из прошлой экспедиции в Ахульго не вернулся каждый второй. Мы-то, Мишель, здесь не по своей воле.

Командир налетов уже знал, что Михаил Юрьевич был выслан из Петербурга на Кавказ за дуэль с сыном французского посла. Наказан очень строго. Переведен из гвардии в Тенгинский полк за пустяковую историю без традиционного повышения в чине, но пристроился в Чеченском отряде.

— Мечтаю об отставке, – признался поручик. – Да кто ж мне ее даст?

— Так в чем же дело стало? Будет перестрелка, высунь ногу из-за загородки. Уйдешь из армии, как пишут в приказах, «за болезнию»…

— Так невозможно, хотя признаюсь, мысли подобные приходили в голову. Но это путь бесчестный.

— Славы ищешь?

— К чему она мне? Я переболел детскими болезнями.

— Ой ли?

— Шалопайничал я в Петербурге изрядно. Но это все в прошлом…

— Да, уж. Репутацию свою, мой друг, изрядно подмочил ты в юнкерские годы. Как там у тебя? «Но без вина что жизнь улана? Его душа на дне стакана. И кто два раза в день не пьян, тот, извините! – не улан».

Лермонтов поморщился. Его юношеские стихи – шутливые, озорные, подчас неприличные и предназначенные для узкого круга – стали как Каинова печать. Сомнительная слава. Даже в столь фривольном обществе столичной золотой молодежи.

— И чем же ты занимался, вернувшись с Кавказа? – не унимался Дорохов, причем было неясно: то ли он скучал по светским удовольствиям, то ли отринул их, повзрослев. – Собутыльничал в Тавриде[2], упражняясь в злословии, шутил над бесцветными дочерьми какого-нибудь действительного статского, положившего на тебя глаз? А девы юные? Их влечет красивый военный мундир и усы...

— Или фортуна, свившая гнездо в дипломатических бакенбардах, – усмехнулся Лермонтов.

— Признайся, ты не вылезал с улицы любви?[3]

— Актрисульки? Кутежи на казенных квартирах? Паркетные офицеры – не моя компания. Для них у меня есть одни остроты на грани злых сарказмов. Мне тошно, друг мой, и от праздного наигранного веселья гвардейцев, и от стеснений службы. Представь! Один офицер в нашей компании такую нарисовал картину: «взяли меня портные за бока рейтуз и начали потряхивать вверх. Один стал тянуть ремень, взявши его в кольцо по талии, так, что едва я мог дышать. Другой обтягивал колет. У меня не осталось ни одного мускула, чтобы он был свободен. Ни клочка тела, чтобы его не сдавливало от боли. Я чувствовал онемение во всем теле». Вот и я так! Боль и онемение – мои неизменные спутницы. Ты-то нашел себе призвание. Начальников над тобой нет…

— Я запорожец в душе! Отчасти ты прав: командовать летучею командою легко, но не малина.

— Боже…

Перед офицерами собрался отряд охотников. Рваные черкески, высокие папахи – такие, что верхушка свешивалась набок – и кавказское оружие, блестевшее на солнце дорогой отделкой.

— Как тебе мои башибузуки?

— Это ж голь кабацкая, если в расчет не принимать отсутствие длинных волос! Разный сброд…

— Не спеши с выводами. Я тоже тебя не сразу раскусил. Хотел сперва на дуэль вызвать, а выяснилось, что ты честная душа. Нет среди этих орлов случайных людей. Каждый, прежде чем в мой отряд попасть, проверен трудным делом. Возьми, к примеру, Васю. Знаешь, откуда он явился? Каким опасностям подвергался… Уже два Георгия за неполных два года…

В тоне Дорохова сквозила плохо скрываемая зависть. Его-то после сомнительного подвига на берегах Туапсе и производства в юнкера награды обходили стороной. Никак не выходило пробиться в офицеры. В Ахульго он не попал, за чеченскую разведку Граббе не наградил, а нынешние перспективы с генералом Галафеевым весьма туманны. Спасибо, хоть летучий отряд не распустил. Но кто знает, какие задачи возложит генерал-лейтенант на лихих налетов Дорохова?

— Руфин Иванович! – Вася вмешался в разговор приятелей.

— Пора? – командир понял беспокойство Девяткина.

— Да. Нужно поторопиться.

— Нужно – значит, нужно, – равнодушно согласился Руфин. Потом улыбнулся. – Давай, Вася, командуй! А мы с Мишей полюбуемся.

Вася отнекиваться не стал. Видел настроение Дорохова и несвойственную ему апатию. Особо не вдавался в причины.

"Баре! Что с них взять!" – только и подумал.

Потом быстренько все разрулил. Но при этом каждый свой шаг предварительно оговаривал с Дороховым, понимая, что не стоит уж так наглеть. Или того хуже – подставиться ненароком. Руфин – затейник известный.

"Ишь, ты, командуй! Знаем, знаем! Плавали! Я сейчас развернусь тут, а он меня мордой об стол при всех. Мол, не так сидишь, не так свистишь и рано тебе еще командовать!"

Может, и не было у Дорохова таких намерений, а только – береженого Бог бережет!

Вася поступил мудро. Руфину понравилось, что Девяткин место свое знал и его предложением воспользовался грамотно и с должным тактом. Дорохов даже повеселел. Перестал на время думать об офицерских погонах. По итогу через пять минут отряд был готов к выезду. Не весь. Вася настоятельно предложил оставить в лагере тех, кого хоть в десять черкесок наряди и десять папах напяль, а все равно рязанская или какая другая расейская морда будет поперед всего торчать! Так же отсеял тех, кто ни бельмеса в местных языках. Оставшимся велел намотать на папахи белые ленты, чтобы сойти за мюридов. Далее занялся содержимым мешков. Все лишнее с благосклонного кивка Руфина приказал оставить. С собой только провизии на сутки и патронов, как можно больше. Когда и это было исполнено, Вася неожиданно заставил всех попрыгать на месте. Уж очень его подмывало исполнить этот обычный и обязательный прием диверсантов из своего времени. Отряд так удивился, что безропотно, под смех Дорохова и Лермонтова, выполнил причуду Девяткина.

— А для чего прыгать? – Лермонтов не удержался.

Вася и тут поступил, как выдающийся дипломат. Сначала посмотрел на Дорохова с немым вопросом: мне отвечать, или сами изволите? Руфин милостиво махнул рукой.

— Чтобы ничего не гремело, коль с лошадей спрыгнем! – бодро доложил Вася. – Тишина – наш лучший друг в таких вылазках!

— Умно! – восхитился поэт.

— Готовы, Руфин Иванович! – отрапортовал Вася.

Руфин не отказал себе в удовольствии медленно проехать вдоль выстроившихся бойцов. Вася, воспользовавшись этим, ехал рядом, шептал на ухо.

— А с Михаилом Юрьевичем чего будем делать?

— С нами пойдет. А что не так?

— Так, ведь, видно сразу, что нашенский, да еще и офицер.

— Да уж. Не поспоришь. Безбородый, лицо бледное, щегольские усы.

— А я о чем?

— Зато языки знает! Миша!

— Да!

— Ты же языки местные, вроде, знаешь.

— Да! Учился с детьми шамхала Тарковского! – Лермонтов был рад, что соответствует условиям.

— Это хорошо! Видишь! – обратился уже к Девяткину.

— Тоже не спорю. И все равно – нельзя ему с нами в таком виде.

— Ладно, не томи! Вижу же, что придумал что-то. Говори!

— Только ему это вы предложите. Я – никак!

— Ну-кась, ну-кась! – Дорохов сразу оживился, предчувствуя некий фортель, к которым имел особое расположение и из-за которых часто сам горел синим пламенем, что, в общем-то, и привело к его нынешнему незавидному и мучающему положению.

— Свяжем его понарошку и будем выдавать за пленного офицера!

Руфину очень понравилась эта идея. Рассмеялся.

— Молодец, Вася! Пленный офицер – отличное прикрытие для отряда!

Дорохов подъехал к Лермонтову. Все изложил. Когда закончил, оба рассмеялись. Вася покачал головой.

"Все им – игрушки!"

— Вася! – позвал Дорохов.

Вася подошел к офицерам.

— Ну, связывай! – предложил.

— Так, пока не нужно. В лес как въедем, вот тогда и свяжу!

— Пользуйся, Миша, последними минутами свободы! – опять рассмеялся Дорохов.

...Выдвинулись в сторону Злобного Окопа. Двигались мимо заброшенных укреплений. Вася ехал чуть позади и сбоку от Лермонтова. С той стороны откуда, по его мнению, могла быть нежданная угроза для жизни поэта. Все время оглядывался. Понимал, что рано еще напрягаться, но ничего с собой поделать не мог. Васина жизнь приобрела новый, доселе неизведанный смысл: он защищал одного из самых великих русских поэтов, славу нации! И от этой мысли Васю переполняла и гордость, и удовольствие от понимания теперешней собственной значимости для истории страны, и, конечно, страх. Страх, что не справится, не убережет Лермонтова. Поэтому и не расслаблялся ни на минуту. Ушки держал на макушке и головой чуть ли не как сова вертел почти в полный оборот на 360 градусов. И все равно, несмотря на такое напряжение, прислушивался к разговору поэта с Дороховым.

Обычная людская слабость, когда стоишь рядом с мировой знаменитостью и поневоле, что называется, жадно ловишь каждое его слово с тем, чтобы потом до скончания века всем рассказывать об этой встрече, тысячи раз повторяя все, что было сказано известной личностью! Вася, к слову, был не из тех, кто гоняется за такими встречами. В общем, даже – равнодушен. За всю жизнь всего один раз в детстве довелось увидеть ему "телевизионные" лица, когда был с семьей в Волгограде и отец достал билеты на спектакль гастролирующего в этот момент в городе театра Сатиры. Так как был еще мальцом, мало что понял. Но благодаря постоянным тычкам матери при появлении известных актеров на сцене – смотри, Ширвиндт! – момент запомнил.

Еще понимал, что даже если отложит в памяти каждое слово, сказанное поэтом, все равно не получится этим воспользоваться. Во-первых, еще не факт, что вернется обратно в свое время. А, во-вторых, даже если вернется... Тут Вася хмыкнул.

"Даааа! Попробуй я только рот открыть и рассказать. Сразу в дурку упекут!"

И все равно, слушал, ловил каждое слово. И удивлялся. Ему-то казалось, что раз великий поэт, гений, то и должен вести себя подобающим образом. Ну, типа, все время печать вселенских размышлений на лице, непрерывно шевелящиеся губы, проговаривающие только что родившиеся поэтические строки, которые тут же записываются дрожащей рукой на клочке бумаги... Так нет же. Ехал обычный кавалерийский офицер – ноги колесом и ростом невелик. Не знай Вася, что это Лермонтов, так, может, в душе и посмеялся бы над его неопытностью, обыденными или чуть напыщенными речами, как он неоднократно делал по отношению к другим.

"Вот я тоже идиот! – чертыхнулся Вася про себя, ругаясь за то, что ожидал увидеть нечто наподобие бородатой женщины в цирке. – Прям ради тебя, Васек, он должен сейчас на ходу сочинять стихи и говорить книжными фразами! Чтобы ты успокоился! И, видишь ли, тебе не очень уютно от того, что он ведет себя не как гений, а как обычный человек! Я стал похож на ребенка, который считает, что принцессы не какают. А когда узнал, что все какают – разрыдался с криками: "Неправда. Этого не может быть!" Он – обычный человек в том смысле, что, как и все, ест, пьет, в лес отходит отлить. Просто – тут Коста прав – у него Вселенная в голове. Бесконечная. У нас ­ – нет. У нас в наших Вселенных есть предел. А у него – нет такого предела. Поэтому мы простые смертные. А он ­– бессмертный гений. А так, посмотреть со стороны: пацан – пацаном!"

Лермонтов между тем, словно подтверждая мысли Васи, с детской растерянностью оглядывался, рассматривая остатки бывших укреплений Злобного Окопа. Не такой уж видать и злобный, раз остались от него рожки да ножки.

— Все прахом! – сказал он с горечью.

— Ты о чем? – спросил Дорохов.

Потом уловил взгляд Лермонтова.

— Аааа! Это! – усмехнулся. – И, заметь: всего в нескольких десятках верст от Грозной!

— Как же так?

— Да, как много раз до этого. Строим, должным образом защитить не можем, теряем. Ничего. Построим еще раз.

— И еще раз потеряем?

— Может, и так, – Дорохов пожал плечами. – Война!

— Значит, неправильно воюем. Или и вовсе не нужно воевать! – горячо отозвался Лермонтов.

— Это как так, Миша?

— Мы же хотим, чтобы они с нами жили в мире, разве нет?

— Да. Только они не хотят.

— А как им хотеть, если мы с оружием к миру их склоняем?

— Ну, на разговоры не все ведутся и соглашаются. Оттого и с оружием. Разве нет?

Лермонтов задумался. Вздохнул.

— И так тоже. А только грустно на все это смотреть. Получается, что все усилия напрасны. Сколько воюем, а по итогу? Вот такие вот заброшенные укрепления, в земле под которыми лежат тысячи наших людей!

— Такова цена! – философски отметил Дорохов.

Подъехали к лесу.

— Что, пора связывать? – напомнил сам Лермонтов.

Вася подъехал. Начал работать веревкой.

— Я вас таким узлом свяжу, Михаил Юрьевич, – говорил чуть скованным голосом, да и руки подрагивали, касаясь поэта, – что он только с виду намертво. А на самом деле и не заметите, рук не сдавит, не поранит... И, если что, за секунду развяжетесь сами. Держите этот конец. Есть?

— Да, – Лермонтову нравилась эта игра.

— Потяните!

Лермонтов потянул и тут же с восторгом рассмеялся.

"Я же говорю: пацан-пацаном!" – подумал Вася про себя. Откашлялся.

— Как так-то? – Лермонтов держал развязанную веревку в руках.

— Такой узел! – Вася чуть покраснел.

— Научишь потом?

— Конечно! Только вы этот конец, за который нужно потянуть, из рук ни за что не выпускайте!

— Понял! Спасибо, Вася!

Вася покраснел совсем.

— Пожалуйста! – еле выдавил.

...Дорога – скорее узкая тропа – вилась через лес. Такой густой, с такими деревьями-великанами, что небо полностью скрылось из глаз.

Отряд, привычный уже к этому зрелищу, внимания никакого на окружающий «пейзаж» не обращал. А вот Лермонтов непрерывно вертел головой, чуть ли не ахая. Даже чуть замедлил движение своей лошади, пытаясь все охватить взглядом. И опять напоминал Девяткину ребенка.

"Только это не Диснэй-лэнд, Михаил Юрьевич! – вел с ним диалог про себя. – Тут аттракционы – похлеще! Никакая русская горка с ними не сравнится! Так дух захватывает, что мама – не горюй! Так порой орешь от страха, когда тебя кидает с вершины в пропасть, что горло сажаешь! И кровь тут – не кетчуп и не краска. Настоящая. И её порой столько, что тошнит от запаха! И так надо через этот лес пройти, чтобы ни капли вашей крови не пролить! Задачка!"

— Как же тут воевать?! – не выдержал и воскликнул изумленный Лермонтов.

— В смысле? – удивился Дорохов.

— Нет. Понимаю, что... – Лермонтов волновался. – Я имею в виду, как – правильным строем? В смысле – без него. Его же тут никак не выстроишь!

— А, это! – Дорохов улыбнулся. – Ты, Миша, забудь все, чему тебя жизнь военная научила там, – Дорохов ткнул себе за спину. – Тут – все другое. И все – по-другому. Тут, брат, целая наука. И свои законы. И каждое дерево здесь и нам, и им – и друг, и враг одновременно. Иное – поможет спрятаться, а из-за другого полетит пуля тебе в грудь, либо выскочит враг, чтобы проткнуть кинжалом или шашкой разрубить. Так что и молимся на эти деревья, и проклинаем порой. Как и весь лес. Поэтому нет куринцам равных в сем сложнейшем деле. Научились они в лесах воевать, когда не видишь не то что офицера, а своего собрата-солдата.

— Помогли охотничьи команды генерала Пулло, – не удержался Вася от замечания. – Пообвыкли наши куринцы по лесам шастать.

— Не просто пообвыкли, но приучились полагаться на свое солдатское чутье! И нет никого, лучше куринца, для войны в Чечне. Здесь Васин полк как дома. Не то что в горах, на голых скалах у лезгинов. Дагестанец, он привык защищать свое жилье, доставшееся ему тяжким трудом предков. Готов сражаться лишь на крепкой позиции. Чеченец, он другой. Его не держит семейная сакля. Сожгут, новую построит. Он, как и мы, прирожденный партизан. Юркий, ловкий, бесстрашный. В лесу он дышит полной грудью. Хозяин! Его дорога – тропинка. Укрытие – каждый куст или дерево. Выстрелил, отступил. Или бросился в шашки, заметив слабину.

— Выходит, он плохой солдат?

— Да, в массе он теряется, не терпит над собой начальства. Но сама природа его сделала таковым и нам создала опасного противника. Тут наш командир – не хозяин местности. Вынужден полагаться на солдата, на его расторопность.

— Чудная здесь война, – покачал головой поручик.

— Жестокая. Привыкай к запаху крови. Здесь ее хватит в избытке, – тут Дорохов насторожился, посмотрел на Васю. – Слышал?

— Да, – ответил Вася.

Еще едва различимый шум вдалеке говорил о том, что навстречу им кто-то движется. Пара-тройка минут и столкнутся на узкой тропе пока неизвестно с кем. Но, скорее всего, с врагом.

С «гибельным восторгом» Вася вдруг понял, что никак сейчас не сможет удержаться и сделает то, о чем даже не станет потом кому-то рассказывать, поскольку этот поступок и так будет греть его своим невиданным по наглости размахом.

— Одно плохо! – начал Вася.

— Что? – одновременно спросили Дорохов и Лермонтов.

— Больно гладкий у нас пленный офицер! Ни ссадины, ни царапины.

Шалопай Дорохов еле сдержался от смеха и предчувствия последующих событий.

— Да, Миша! А, ведь, Вася прав! Ты будто только минуту назад встал из-за стола ресторации. Надо бы тебя как-то измазать, изгваздать. Да и крови неплохо бы чуть пустить!

— Ты серьезно? – Лермонтов остолбенел.

— Увы.

— И как?

— Дозволите? – спросил Вася.

— Ну, если надо... – Лермонтов кивнул.

Вася быстренько занялся "гримом" великого поэта. Обмазал слегка грязью лицо, прежде знакомое ему по картинам в учебниках. Мундир также не пожалел. Уже через пару минут Михаил Юрьевич представлял вполне удобоваримое зрелище пленного русского, с которым не церемонились.

— А с кровью как? – задал резонный вопрос Лермонтов.

— Да, как?! – даже Дорохов растерялся. – Не бить же его взаправду?

— Какой бить?! – всполошился Вася, памятуя о каждой капле крови поэта, за которую он нес ответственность. – Это мы мигом.

Вася быстренько уколол себя кинжалом в палец, как врач в поликлинике при заборе крови.

— Не побрезгуете? – спросил прежде немного ошалевшего Лермонтова.

— Нет, Вася, – сглотнул. – Спасибо!

— Ага!

Вася быстро начал размазывать кровь по лицу. Дорохов в стороне и любовался, и давал советы. Общими усилиями таки превратили гения в совершенного лишенца.

— Так годится! – кивнул довольный Вася, осматривая Лермонтова.

— Да! – согласился Дорохов. – Скажи, Миша, талантливый наш Вася чертяка! И в бою – молодец! И хоть сейчас отправляй его в театр, кордебалет гримировать! Хотел бы ты, Вася, кордебалет гримировать? А? Признавайся!

— Да, ну! – Вася засмущался.

— Откуда ему знать про кордебалет? – резонно вопросил Лермонтов.

— Плевать! – отмахнулся Руфин, загораясь. – Хотел бы, хотел! Вижу! Да я и сам бы не отказался, Вася, сейчас быть не здесь, а посреди кордебалета. И чтобы вокруг не этот лес и деревья, а ножки, ножки... Ах! Ну, да ладно! Собрались все! – приказал Дорохов жестким голосом отряду. – Начинается!

[1] Пример. В 1835 г. «жительствующая Московской губернии Верейского уезда деревни Субботиной солдатка Агафия Николаева Голикова прислала прошение о учинении справки: в живых ли и где именно находится муж её, служивший в бывшем 18-м егерском полку Степан Иванов Голиков: если же умер, то снабдить её о том свидетельством». Ей сообщили, что муж умер в госпитале в 1830 году. 31-го января 1836 г. верейский земской исправник уведомил Голикову, что с этого момента она официально считается вдовой и может повторно выйти замуж.

[2] Таврида – казённые офицерские квартиры Таврического полка, знаменитые своими попойками.

[3] Так назвалась в кругу офицеров Театральная улица в Петербурге, где находились два дома постройки Росси. Там размещалась театральная школа. Офицеры искали там удовольствий, выходящих за общепринятые рамки.

Глава 2.

Вася. Малая Чечня. 1-е июля 1840 года.

Столкнулись с вражеским отрядом из пяти человек на небольшой полянке. Выглядели они еще хуже Дороховского. Одно слово – оборванцы. И по аналогии – рыбак-рыбака – ни в чем отряд Руфина не заподозрили. Приняли за аварских мюридов. Начали разговаривать. Те, кто мог говорить по-лезгински или по-чеченски, зная язык, отвечали. Таких в отряде было большинство. Они и выдвинулись вперед. Разговор был обычный: откуда, куда и что вообще в мире творится, в котором, как известно, стабильности нет. Остальные, кто не участвовал в беседе, спокойно ждали. Только три человека из всей лесной братии были напряжены. Лермонтов, что понятно, Вася и какой-то молодой парень из вражеской пятерки. Собственно говоря, Васин нервяк возник именно из-за этого парня. Как только отряды столкнулись на лесной поляне, он глаз не сводил с Лермонтова. И смотрел недобрым взглядом, аж желваки ходили. И к разговору не прислушивался. Так и сверлил взглядом поэта, почти не мигая. Вася занервничал. Потом слегка пнул коня и встал чуть впереди Лермонтова. И уже тоже глаз не сводил с парня. И тоже – почти не мигал.

— Что он так смотрит? – наклонив голову, чтобы не было видно рта и шевелящихся губ, спросил Лермонтов.

Вася незаметно показал рукой: лучше сейчас помолчать.

Тут как раз про Михаила Юрьевича и спросили. Смеясь и бахвалясь, «наши» им сообщили, что взяли в плен русского офицера и надеются на хороший выкуп. И это был последний мирный и ленивый диалог в этой недолгой беседе. Дальше в одну секунду все перевернулось и закрутилось так, что мало кто понял, как все так случилось.

Услышав про русского офицера, парень не выдержал. Не произнеся ни звука, резко пнул своего коня. Конь взвился, дернувшись в сторону Лермонтова. Вася долго раздумывать не стал. Бросил своего коня поперек. Лошади столкнулись головами. Парень бросил гневный взгляд на Васю. Вася дотянулся и тут же полоснул парня мгновенно выхваченной шашкой по шее. Гневный взгляд молодого чеченца сменился на удивленный. Он схватился за горло, из которого уже фонтаном била кровь. Чуть погодя – упал с коня, грохнувшись на землю. Все остолбенели. Вася этим воспользовался.

— Режь! – крикнул своим, сам бросившись на ближайшего врага.

Его крик привел отряд в чувство. Оставшиеся четверо чеченцев ничего не успели ни понять, ни предпринять. И минуты не прошло, а на поляне уже лежало пять трупов.

После этого всем потребовалось еще некоторое время, чтобы прийти в себя. Поэтому стояла абсолютная тишина. Только и было слышно частое дыхание всего отряда, получившего за ничтожно малое количество времени лошадиную дозу адреналина. И запах крови…

Первым пришел в себя Дорохов.

— Вася, твою же...! Ты чего творишь? Зачем?

Вася не ответил. Бросился к Лермонтову.

— В порядке, Михаил Юрьевич? – спросил, осматривая поэта.

— Да, – Лермонтов чуть подрагивал. – Ни царапины. Кровь твоя.

— Хорошо.

— Вася! – Руфин требовал ответа.

— А что было делать, Руфин Иванович? – Девяткин принял свой обычный вид недотепы. – Вы же видели. А если бы зарубил Михаила Юрьевича?

— Да он и шашки не вынимал даже! – Руфин почти орал. – Просто хотел что-нибудь сказать. Ну, плюнул бы в крайнем случае в лицо. Убивать-то было зачем?!

— По инерции, Руфин Иванович, – оправдывался Вася. – Само как-то...

— Само! – передразнил Дорохов. – Тебе, Вася, не в кордебалет нужно. Тебе на воды нужно срочно, нервишки подлечить! Твое счастье, что так все сладилось. Вот поверь и запомни на будущее: еще раз такой фортель выкинешь, я на твои Георгии не посмотрю. Лично в морду тебе дам. А если из-за тебя убьют кого, так и я тебя убью! Понял?

— Как не понять!

— Слон! – неожиданно выдал Руфин.

Вася мало верил, что угрозы Дорохова были реальны. В общем – совсем не верил. Руфин, как и весь отряд, пока не мог отойти от шока. А в таком состоянии чего не наговоришь? И в нормальной-то жизни поругаются, к примеру, муж с женой, и то грозятся убить друг друга. А ночью лягут в постель, обнимутся, поворчат... И где, спрашивается, убийство?

Пришли в себя быстро. Не первая смерть и не последняя и перед глазами, и от их рук. Понервничали – да. Но сопли не распускали. Быстренько свалил тела в кучу в стороне от тропинки, закидали ветками. Поехали дальше.

— Спасибо, Вася! – прошептал Лермонтов, не желая лишний раз дергать Дорохова. – Я ничего не успел ни понять, ни испугаться. Веревку даже не развязал, застыл, наблюдая.

— Да тут гордиться нечем, Михаил Юрьевич.

— Почему?

— Потому что прав Руфин Иванович: глупость это и ошибка с моей стороны. Нельзя было так делать. Это нам еще повезло, что рядом других не оказалось. Так мог весь отряд подвести под пули и кинжалы. И сейчас бы не разговаривали мы с вами, а лежали в куче, как те пятеро.

— Других?!

— Так это с виду лес глухой, будто мы здесь первые люди.

— А на самом деле?

— А на самом деле иной раз и в городе на центральной улице столько народа не толпится!

Вася оказался прав. Лес в эту пору и в это время, действительно, мог сравниться с Невским проспектом. В основном из-за огромного количества беженцев. Война, из-за которой они лишились крыш над головой, гнала их прочь от родных очагов. А вернее сказать, сорвались с насиженных мест, поверив агитации Шамиля и обещаниям защиты от Ахверды-Магомы. Надеялись, конечно, что, может, опять вернутся, опять отстроят родные села и дома. Без хозяев-чеченцев в русских мундирах. Но пока бежали, сломя голову, прячась в вековом лесу, спасая жизни и близких. А кроме беженцев встречались и другие отряды, подобные Дороховскому. Мюриды Шамиля пришли на чеченскую землю, взывая к газавату. Такие же пришельцы, если разобраться, только одной веры.

Руфин долго не мог успокоиться из-за Васиной выходки. Когда повстречались с очередным отрядом, даже подъехал к Девяткину, встал рядом, чтобы, в случае чего, остудить Васину горячую голову.

— Я в порядке, Руфин Иванович, – убеждал его Вася. – Больше не сорвусь.

— Конечно, не сорвешься! – усмехнулся Руфин. – Я прослежу.

А сорваться поводы были. Не раз и не два. Пленный офицер, безусловно, хорошая легенда и прикрытие для отряда. Но когда ты сталкиваешься с огромным количеством озлобленных людей, ненавидящих русских, такое прикрытие становится еще и своеобразным громоотводом, который принимает на себя всю ненависть и ярость врага, будь то воин или мирный житель. И так получилось, что Михаил Юрьевич весь этот рейд на своей шкуре испытал, что значит быть русским на Кавказской войне. В его адрес сыпались прямые угрозы и проклятия. Он видел десятки глаз, которые смотрели на него с ненавистью. Он слышал непрекращающийся шипящий ропот в лицо и в спину, когда проезжали мимо горцев. Многие воины порывались его убить. Но отряд жестко пресекал все попытки. Уже не кинжалами и ружьями, а жесткими окриками, требованиями прийти в себя и не совершать бесчестных поступков, не нарушать законы и устои жизни горцев. Пусть и разрушенной жизни. Воины прислушивались, приносили извинения за проявленную горячность, отступали. Но никто не мог им запретить плюнуть в лицо врага. Когда это случилось в первый раз и когда вражеский отряд скрылся из глаз, Лермонтов даже рассмеялся.

— Ну, Руфин! – говорил он, одновременно с благодарностью кивая Васе, который вытирал ему лицо. – Ну, услужил! Век не забуду! Накаркал! Плюнули мне в лицо, как ты и предположил!

— Миша, прости! – отвечал ему Дорохов, захлебываясь от смеха. – Я не со зла!

Потом было не до смеха. Практически все беженцы, завидев его, к оскорблениям добавляли плевки. И пусть эти плевки не долетали до поэта, а падали на землю у ног его коня, Лермонтов все равно каждый раз чуть вздрагивал и закрывал глаза, словно плевки попадали ему в лицо! Некоторые унтер-офицер Девяткин ловил лезвием своей шашки, хмурясь так, что у желающих отпадала охота продолжать.

И именно в эти минуты Вася, наконец, увидел его, классика, таким, каким хотел видеть. Таким, каким, как он думал, должен выглядеть гений. Нет, Лермонтов не читал стихи дрожащими губами, не просил бумаги и пера, чтобы записать новые строчки. Он замкнулся, замолчал. Но Вася готов был голову дать на отсечение, будучи убежденный в том, что сейчас в голове поэта его Вселенная выстраивает такие мысли, образы, сравнения, фразы, предложения, которые не выстроятся в голове у обычного человека. Вася не приставал к Лермонтову в эти минуты. Понимал, что не нужно. Что единственное, что сейчас нужно поэту – так это закончить свою беседу с тем, кто нашептывает ему все слова и кто водит его рукой.

Не переставая следить за состоянием Михаила Юрьевича, Вася не забывал и про свое дело. По его поручению у всех расспрашивали про беглую лезгинку с ребенком. Хотя его сразу предупредили, что наивно верить, что в такой толпе беженцев можно рассчитывать на удачу. Легче отыскать иголку в стоге сена. Вася соглашался, но настаивал. Охотники чуть кривились, но терпеливо, раз за разом спрашивали и спрашивали. И, как и предполагали, задача была невыполнимой. Никто не видел Гезель и Дадо.

— Кто это? – неожиданно раздался голос Лермонтова.

Вася, уже свыкшийся с его молчанием, вначале вздрогнул. Посмотрел на поэта. Тот был спокоен. Последние полчаса ехали без приключений. Наверное, пришел в себя.

— Кто? – переспросил Вася.

— Лезгинка и ребенок, о которых ты спрашиваешь?

Вася рассказал, радуясь, что Лермонтов ожил, спокоен.

— Когда спасал их, ты думал: что дальше?

— В первые минуты – нет.

— Порыв?

— Да.

— Не мог не спасти?

— Не мог. Дети же.

— Только поэтому?

Вася вздохнул. Молчал.

— Столько смертей, крови... – Лермонтов заговорил вместо Васи. – Жестокости. Зла. Кажется, что уже не люди вокруг тебя, а дикие звери. А дети дают хоть какую-то надежду, что ты еще человек, еще не совсем превратился в зверя. А любому человеку нужна любовь. Тогда он держится, как человек. Так?

— Да.

— Думал заменить им отца?

— Поначалу хотел, конечно...

— А потом понял, что с твоим образом жизни это невозможно.

— Да. Поэтому и отдал Игнатичу, моему бывшему командиру, и его жене Евдокии.

— Ты правильно поступил, Вася.

— Знаю, Михаил Юрьевич. И радуюсь.

— И как дети у них? Хорошо ли им было?

— Очень! Игнатичу тяжело было поначалу. Мужик все-таки, военный. А Евдокия, как взяла их на руки, так сразу мамой им стала. Они ни шаг от неё не отходили. И ладно Васька. Он же совсем маленький, несмышленыш. Какую грудь дали, ту и сосет. Но Дадо! Уже не дитё и в другом мире воспитанный, по другим обычаям. А только и он её мамой признал.

— Так, если он по другим обычаям воспитан, может, ему будет лучше, если его вернут в родной мир, в его законы?

— Нет! – Вася сжал челюсти. – Уже не будет.

— Уверен?

— Был бы не уверен, Михаил Юрьевич, не искал бы.

— Это хорошо, что ты уверен. Значит, не погубишь ребенка, – Лермонтов в первый раз за долгое время улыбнулся. – Я тебе помогу, чем смогу. За сюжет – спасибо.

— И вам спасибо! Только это… Не та тема, чтоб в стихах… Ну, не хотелось бы мне, ага?

Лермонтов кивнул в ответ.

— Как вы, Михаил Юрьевич?

— Как ты говоришь, поначалу было плохо. Очень плохо, – Лермонтов не стал отнекиваться и храбриться.

— А потом?

— Потом... Потом... Нет. Легче не стало. Но их можно понять. И нельзя злиться. Им жизнь исковеркали. Я сейчас не говорю о том, кто прав, а кто нет. Может, многие из них не хотели всего этого. И нас ненавидят, и своих порицают за то, что воюем и истребляем друг друга – и так без остановки. А им, как и тебе, хотелось только мира и любви. Но нет мира. Нет любви. Загнали их что свои, что чужие на эту страшную мельницу, пустили под жернова. Давят и давят. Что ж им тогда не плюнуть мне в лицо? Разве можно за это их винить? – Лермонтов посмотрел на Васю.

— Нет. Нельзя.

— Вот и я об этом. Только, знаешь, что страшно?

— Что?

— Вот я все понимаю, а случись через минуту бой. Или завтра. Не важно. Просто – случись бой, и я начну их убивать. А они будут пытаться убить меня. И так получается, что все мы идем по одной дороге. Той, которая ведет на страшную мельницу с её гигантскими жерновами, от которых нет спасения. И мало кто пытается сойти с этой дороги, отойти в сторону и начать спасать детей.

Лермонтов замолчал. Вася долго не решался заговорить. Наконец, осмелился.

— Зачем вам все это, Михаил Юрьевич?

— Война?

— Да.

— Так ни к чему, Вася, – усмехнулся Лермонтов. – Ни к чему. А теперь так ясно это понимаю. Что бросить все нужно. Что раз наделил Господь талантом, так и надо этому таланту служить.

— Так и похерьте вы все это! – Вася воскликнул, потом смутился.

Лермонтов тихо рассмеялся.

— Да. Ты прав. Надо отбросить. И хочу. Только надо найти в себе силы сделать шаг в сторону и сойти с этой проклятой дороги.

Разговор прервал один из отряда.

— Кажется, нашли, Вася! – сообщил он с улыбкой.

Девяткин и Лермонтов за беседой и не заметили, как ребята, столкнувшись с очередной группой беженцев, за расспросами вышли на след. Гарантии стопроцентной нельзя было дать, конечно, но все выглядело вполне правдоподобно. Выяснили, что видели одинокую женщину с ребенком. Лезгинка она или нет, неизвестно. Но ребенок по возрасту под описание подходил. Дальше повезло несказанно. Женщина, рассказывавшая про это, знала древнего чеченца, который сжалился над беженцами. Мальчика посадил в торбу, перекинутую через лошадь, вместе с другим ребенком, внуком или правнуком старика. Так и поехали в ближайшее селение.

— Старика зовут Тагир, – докладывал собрат-охотник. – Живет в первом же ауле за Злобным Окопом. Дом – предпоследний от въезда. Вот ты, Вася, все-таки с фортуной в друзьях! – не удержался напоследок "коллега".

...Въехали в село. Нагло. Не обращая внимания на жителей. Те привыкли к виду странных вооруженных отрядов.

— Вася! – начал грозно Руфин.

— Обещаю, Руфин Иванович, руку не подниму без вашего приказа! – Вася предупредил угрозы Дорохова.

— Так-то лучше, – улыбнулся Руфин. – Хотя вроде ничего опасного не должно нас ожидать. Но в любом случае, старика не трогать!

— Не трону! – пообещал Вася.

Подъехали к дому.

— Иман, сходи с ним! – приказал Руфин одному из охотников. – И язык знаешь, и проследишь. Мы, пока отъедем, чтобы глаза не мозолить.

Зашли в дом. Без стука. Без призывов хозяина.

"Старика не трону, Руфин Иванович. – думал про себя Вася, вынимая шашку из ножен. – А за Гезель уговора не было, уж извиняйте!"

Старый Тагир сидел за столом в саду. Старый – не то слово. Древний. Пальцы как сучки ссохшегося дерева. Лицо – как кора дуба. Наблюдал с улыбкой, как Дадо пытается справиться с большим куском баранины. Когда дверь распахнулась и вошли Вася и Иман, посмотрел на них спокойно, не испугался. Дадо, заметив Васю, тут же бросился к нему, так и не выпустив из рук кусок мяса.

— Вася!

Весь воинственный пыл тут же покинул Девяткина. Он разжал руку. Шашка упала на землю. Наклонился, чтобы подхватить мальчика. Подхватил, выпрямился, прижал к себе.

— Дадо!

Больше ничего не мог сказать. Только крепче прижимал к себе ребенка.

Иман застыл, не зная, что делать. Хватался за рукоять кинжала. Тагир же продолжал спокойно смотреть. И вдруг улыбнулся.

— Спрячь кинжал! – спокойно приказал Иману. – Кого ты хочешь убить? Меня? Ребенка?

Чеченец тут же подчинился. Потом бросил взгляд на оброненную Васей шашку. Поднял ее. И тоже спрятал за спину.

Наконец, Вася смог оторваться от ребенка. Посмотрел на старика.

— Иман, скажи ему, что я забираю Дадо!

Чеченец удивлённо захлопал глазами: старшему грозить?

— Не надо, – усмехнувшись, ответил на русском Тагир – Я понимаю твой язык.

— Хорошо, старик. Я забираю Дадо.

— Значит, это ты Василий?

— Да. Ты слышал. Меня ребенок знает и зовет.

— Да. Слышал. Не сейчас.

— ?

— Ты не понимаешь.

— Нет.

— Дадо мне все уши про тебя прожужжал. Все рассказал.

— Значит, ты знаешь о моем праве.

— Я знаю, что ты спас Дадо и его младшего брата. И, хоть ты мой враг, но ты хороший, правильный человек. Я думаю, что ты хороший человек, потому что ты позаботился о детях и отдал их в руки тех, кого они уже называют мамой и папой. Особенно про маму Дадо мне много рассказал. Евдокия – достойная женщина, если, не раздумывая взяла их к себе, назвала своими сыновьями и сделала так, что всего за несколько месяцев и они стали называть её мамой. У тебя есть право. Право вернуть Дадо его маме. Он сам так хочет. И я препятствовать не буду.

Вася, подчиняясь внутреннему порыву, поклонился.

— Спасибо тебе, Тагир.

— Всевышнего благодари! Я лишь исполняю его волю.

— Почему ты считаешь, что это его воля? – не удержался изумленный Вася.

— Ты не понимаешь?

— Поэтому и спрашиваю.

— Он послал тебя, чтобы их спасти. Он был уверен, что ты устроишь их судьбу. Он знал, что ты ни за что их не бросишь. Ты прошел долгий и опасный путь, чтобы найти Дадо. Не испугался. Не думал об опасности. Ты думал только о том, чтобы вернуть мальчика маме. Как же я могу вмешиваться и перечить его провидению?

— Гезель?

— Хорошо, что она ушла на женскую половину. Глупая женщина, что с нее взять?

— Почему хорошо?

— Ты же не для меня держал шашку в руке, когда вошел?

— Признаю, не для тебя. Для неё.

— Не суди её строго. Она поступила сообразно своему воспитанию и образу мыслей. Она думала, что Дадо будет лучше, если он вернется. Хотя просто могла спросить ребенка, где ему лучше. Не очень разумный поступок. Не суди.

— Не буду.

— И если встретишь как-нибудь, шашку не обнажай.

— Не достану. Обещаю.

— Хорошо, – Тагир кивнул. – И хорошо, что я покормил Дадо. Обратная дорога не будет в тягость. Вам пора. Погони не будет. Обещаю.

— Спасибо тебе, старик, – Вася поклонился еще раз. – И извини, что вошел неподобающим образом в твой дом.

— Надеюсь, – Тагир улыбнулся, – больше такое не повторится!

— Дадо! – Вася опустил мальчика на землю. – Попрощайся с дедушкой Тагиром. Нам надо ехать.

Дадо подбежал к старику. Крепко обнял. Тагир что-то ему шептал на ухо. Дадо кивал головой. Кусок мяса так и держал в руке.

...Когда аул скрылся, и отряд опять оказался под сенью леса, Вася не удержался.

— Михаил Юрьевич!

— Что?

— Не хотите подержать Дадо?

— С удовольствием! – обрадовался Лермонтов. – Только... – указал на связанные руки.

— Ерунда! Не страшно!

Лермонтов дернул за кончик веревки, освободил руки. Бережно усадил Дадо перед собой.

Вася ехал сбоку, не мог отвести взгляда и улыбался. Он знал, что сделал это специально. Не смог удержаться. Всегда равнодушный до ахов и охов по поводу встреч со знаменитостями, он сейчас ехал и с огромной долей тщеславия и хвастовства представлял себе, как будет сам и заставит Игнатича и Евдокию на всю жизнь впечатать в голову Дадо историю о том, как сам Михаил Юрьевич Лермонтов держал маленького лезгина на своих руках!

Глава 3.

Вася. Большая и Малая Чечня, 6-10 июля 1840 года.

Мастерство Шамиля как стратега росло не по дням, а по часам. Аргвани и Ахульго его многому научили. Убедившись на собственном опыте в опасности сидения в крепостях, больше он такого подарка русским генералам не сделает. Маневренная война на большом пространстве, быстрота и натиск там, где не ждут его наибов, раздергивание русских войск, глубокие партизанские рейды – вот отныне его конек. Позднее подобную манеру войны назовут тактикой тысячи порезов. Местность не просто позволяла, она диктовала именно такой способ действий, давала преимущество над русскими с их тяжелым обозом и артиллерией. Быстрое конное перемещение – и вот мюриды уже у Назрани вынуждают русских укрыться в крепости и не принять открытого боя. Еще день-другой – и наиб Малой Чечни, Ахверды-Магома уводит надтеречных чеченцев за Сунжу. А в это время за сотни верст сам Шамиль и Ташев-Ходжи ведут отряды в сторону Темир-Хан-Шуры, а затем, погрозив крепости из Чиркея, разделяются: имам имитирует вторжение в Дагестан, а его соратник-чеченец спешит на соединение, чтобы вместе с Ахверды-Магомой остановить карательную экспедицию в Малой Чечне. Шоип-мулла тем временем везет в Дарго семью имама, чтобы схоронить её в неприступной чаще.

Такая тактика оказалась для русских генералов полной неожиданностью. За что хвататься? Что защищать при тех скудных средствах и резервах, что остались в распоряжении генерал-лейтенанта Галафеева (сказались-таки потери прошлого года!)? Кого наказывать первым – жителей Большой Чечни, одними из первых поддержавших Шамиля, или Малой, где собирались бывшие мирные, предатели, бросившие свои дома и поля, поверив несбыточным обещаниям пришлых мюридов? Восстание надтеречных чеченцев, убивших многих своих правителей, офицеров русский службы, грянуло как гром среди ясного неба для командира нового Чеченского отряда. Ему не хватило гибкости мгновенно среагировать на изменившуюся обстановку.

Отставленный от должности генерал-майор Пулло интриговал за его спиной, донося военному министру из Грозной: «Незнание края, образа войны с горцами и незнание их характера было, может быть, причиною, что действия его были нерешительными, отчего, вероятно, развилось общее беспокойство в Чечне». Напрасные потуги. Пулло уже был назначен козлом отпущения, и ничто не могло ему помочь.

Но что могло помочь самому Галафееву? Данные разведки разнились. Большие силы чеченцев видели то тут, то там. Доклад Дорохова о скопищах горцев между реками Гехи и Валерик генерала не впечатлил.

— Шамиля нет в Чечне. Нужно этим воспользоваться. Разорим весь край. Уничтожим посевы. Аулы сожжем недрогнувшей рукой. Те чеченцы, что примкнули к пророку, узнав о гибели родных очагов, заколеблются и бросятся спасать свои семьи, – изложил свое видение предстоящей экспедиции генерал-лейтенант командирам батальонов куринцев и ширванцев, назначенных в экспедицию.

— Снова летняя операция, самый сложный сезон для лесной войны. Без разведки никак! – вздохнули опытные «кавказцы».

Их, убеленных сединами и отмеченных ранами, не смутило предложение тотальной войны. С Ермолова так повелось: огнем и мечом гулять по Чечне, не жалея ни старого, ни малого. Туземцы сами виноваты: еще несколько месяцев назад клялись в покорности, выдавали заложников, сдавали ружья, но стоило Шамилю их поманить, сразу переметнулись на его сторону.

— С нами сотни донских казаков. Справятся! – убежденно воскликнул Галафеев.

С чего он так решил? Донцы с их длинными пиками привыкли воевать в степи. Глухие непролазные леса для них были в новинку. Полагаться в разведке исключительно на них – серьезный просчет. Положение мог бы исправить отряд Дорохова, но на этих абреков в штабе Галафеева смотрели косо. Уж больно необычно выглядели и действовали. Натуральная банда разбойников.

Особенно усердствовал в критике летучего отряда генерального штаба подполковник, квартирмейстер отряда, барон Россильон.

— Не отряд, а какая-то шайка грязных головорезов, – брезгливо морщился он при виде людей Дорохова.

Лермонтов с жаром бросался на защиту Руфина и его людей, с кем ему довелось испытать незабываемое приключение. В выражениях не стеснялся. За глаза называл подполковника «не то немец, не то поляк, — а то, пожалуй, и жид».

Россильон не оставался в долгу и костерил Лермонтова на все лады:

— Фат, постоянно рисующийся и чересчур много о себе думающий, – говорил он в кругу приятелей-гвардейцев, когда оставался с ними наедине.

— Неприятный человек, – соглашались с ним надменные аристократы.

Не суждено карликам разглядеть гиганта! Они видят исключительно их башмаки, а иные – лишь грязь на подошвах. Так и Россильон запомнил неопрятный вид поэта, его длинные волосы, чахлые бакенбарды и – боле ничего! Если и остался в истории след от барона, так исключительно по причине его злословия в адрес Лермонтова. На Кавказе Россильон служил честно, был ранен, но особо себя не проявил. Так бы и сгинул в безвестности, если бы не написал впоследствии гадостей про человека, которого уже знала и любила читающая Россия, как выдающегося поэта и прозаика, и о творчестве которого Белинский уже готовил огромную статью[1].

Единственное, что извиняет подполковника – это манера Лермонтова совершенно преображаться в обществе гвардейцев. Он становился желчным, беспрерывно сыпал остротами на грани фола, школьничал, выкидывая дикие выходки – одним словом, всячески демонстрировал свою отчужденность от той среды, из которой вышел. И, наоборот, оказываясь в обществе простых армейских офицеров, снова менялся, становился задумчивым, слушал, не перебивая, безыскусные рассказы, словно впитывая в себя новые краски войны. Или играл самозабвенно в шахматы с молодым артиллерийским поручиком Москалевым, рисовал, что-то записывал…

Временное безделье длилось недолго. 6-го июля Чеченский отряд двинулся через Ханкальское ущелье в направлении аула Большой Чечен. В поход выступили три батальона куринцев, два батальона графцев, батальон Мингрельского полка, 1400 казаков, две роты саперов и 14 орудий.

Дефиле Хан-Кала, мрачную, местами покрытую темным лесом долину между двумя горными хребтами, называли воротами в горную Чечню или Железными воротами. Сто лет назад здесь разыгралась кровавая битва чеченцев с войсками крымского хана. Позднее здесь же случилась настоящая резня – 7-часовой бой отряда генерала Булгакова с местными жителями. Ермолов расчистил проход от леса. Ныне он снова зарос, и батальонам пришлось потрудиться, чтобы протащить обоз. Казаки двигались впереди, занимаясь потравой засеянных полей.

По мере приближения к аулу Большой Чечен, все чаще вспыхивали мелкие перестрелки с казаками[2]. Сам аул – богатейшее село, центр торговли с лавками евреев и кумыков – оказался брошен жителями. Встали на ночевку. Здесь-то и довелось поручику Лермонтову набраться впечатлений, которые емко подтвердили истину, что война портит солдата. Не в том смысле, что ломаются шеренги и пачкаются мундиры, а в том, что всякая война есть грабеж[3].

Войска обуяли демоны азарта и чревоугодия. Не иначе как Велиал и Бегемот сорвались с небес или вырвались из Ада, чтобы затуманить мозги нижним чинам. Они тащили все подряд, прежде чем запалили сакли и сады. Набивали в котлы все без разбору, не утруждая себя потрошением и ощипыванием птицы или чисткой овощей и фруктов. Готовили на кострах при свете горящих домов свое чудовищное варево, громко распевая песни.

«Как может Гегель утверждать, что война лежит в природе вещей? – спрашивал себя ошеломленный Лермонтов. – В зверя она превращает человека, теряющего свой естественный облик».

Сами собой родились строчки. Поручик записал их на обложке своего рисовального альбома:

Я думал: «Жалкий человек.

Чего он хочет!.. небо ясно,

Под небом места много всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он — зачем?»

Этот вопрос преследовал поручика и на следующий день, когда войска добрались до аула Даду-Юрт. Его также предали огню. Огромные поля с созревающим зерном вытаптывала кавалерия. Сопротивления не было: основная масса мужчин ушла вместе с Шамилем.

Двинулись дальше, следуя левым берегом Аргуна в направлении Аргунского ущелья. Селение Большая Атага не тронули, хотя малые неприятельские партии начали беспокоить цепи. Их пришлось отгонять выстрелами артиллерии.

— Нам пригодятся доски и балки при будущем строительстве укреплений, – пояснил свое решение Галафеев командирам батальонов. – Так же поступим и с аулом Чах-Гери. Там встанем на ночевку, чтобы дать кавалерии отдохнуть.

Дорога к Чах-Гери лежала через липовые медоносные рощи. Само селение было беспорядочно разбросано на склонах, плавными изгибами спускавшихся к реке. Жители с тревогой смотрели на приближавшихся урусов с плоских крыш своих саклей. За спиной захватчиков поднимались дымы недалеких пожарищ, и уходила вдаль широкая полоса уничтоженных полей.

— Барон Врангель! – обратился Галафеев к полковнику ширванцев, уже оправившемуся от раны, полученной в Ахульго. – Очистите село от неприятеля.

Графцы без особого труда заняли аул. Подтянулась основная колонна и арьергард. Встали на ночевку. Изредка громыхала пушка. Она отгоняла мелкие группы горцев, мешавших солдатам брать воду.

— Господа! Не устроить ли нам пикник за пределами бивуака? – Лермонтова, как всегда, тянуло на приключения.

— Снова, Мишель, не можешь спокойно на месте усидеть? Кругом бродят партии хищников!

— Ерунда! Я попросил часового присмотреть за нами.

В темноте группа офицеров отошла за пределы лагеря и устроилась на траве. Раскрыли корзины с прихваченной снедью и откупорили бутылки с вином. Невдалеке смутно угадывался силуэт солдата на посту.

— Миша! Расскажи, что за странная история у тебя вышла в Петербурге.

Лермонтов помолчал с минуту.

— Дело было совершенно пустяшное. Но его раздули до размеров дипломатического скандала.

— Как всегда виновата женщина.

— Ты прав, Монго! Тебе ли не знать, как все было?

Монго – так всегда звал Лермонтов своего старинного друга, драгунского гвардейского капитана Аркадия Столыпина. Он был его секундантом на дуэли. После внушения императора, что в его, Столыпина, звании и летах полезно служить, а не быть праздным, немедленно вернулся в армию и последовал за другом на Кавказ.

— Так расскажите! – взмолился остальные участники пикника.

— Маешка, можно? – уточнил Монго у приятеля, назвав его, как привык, прозвищем, закрепившимся за поэтом с юнкерских времен.

Лермонтов согласно кивнул.

— Эрнест де Барант, сын французского посла, почему-то решил, что Миша его оскорбил злой эпиграммой и бросил вызов. Ему пытались объяснить, что эпиграмма написана, когда де Барантов в помине не было в Петербурге. Но французик ни в какую…

— Салонный Хлестаков! – припечатал Лермонтов своего обидчика.

— Маешка, естественно, не смог удержаться от жеста. Выбрал место поединка на Черной речке…

— Ооо! – догадались офицеры. – Символично.

— Да! Они дрались на отточенных рапирах. У Миши сразу отломился кончик. Он получил незначительную царапину. Взялись за пистолеты. Де Барант промахнулся. Маешка выстрелил в воздух. Тем бы дело и кончилось, но у некоторых дев оказался слишком длинный язык. Дошло до начальства. Мишу арестовали за недонесение о дуэли.

— Ну, это в порядке вещей!

— Да! – откликнулся Лермонтов. – Если бы не одно обстоятельство. Я дал показания в суде, как все было. О меня потребовали их изменить. Заявить, что я не стрелял в воздух. Видите ли, французский посол нашел в этом урон для фамильной чести и бросился за помощью к Бенкендорфу и Нессельроде.

— Невероятно! Ты отказался?

— Разумеется! И вот я уже на Кавказе на радость моих недоброжелателей. Без повышения в звании при переводе из гвардии. Без надежды подать в отставку.

— Ты готов бросить службу? – поразились офицеры.

— Да! – твердо ответил поручик Лермонтов. – Занятия литературой меня увлекают куда более военной стези.

Несчастный поэт не знал, что со своей дурацкой дуэлью он случайно вляпался в сложную дипломатическую интригу. Николай и его канцлер разыгрывали сложную партию, цель которой была в изоляции Франции из-за ее независимой позиции в египетском кризисе. Петербург отозвал для консультаций своего посла с берегов Сены. Де Барант-отец фактически сидел на чемоданах, ожидая, что и его вот-вот вернут в Париж. С беспокойством наблюдал за заигрываниями русских с бонапартистами, представитель которых явился в Петербург. Конечно, царь и помыслить не мог способствовать возвращению трона племяннику Наполеона, Шарлю Луи Наполеону Бонапарту. Но как средство давления, подобные намеки были весьма чувствительны для французской короны. Важно было лишь не переборщить. Сыграть тонко и элегантно. А тут эта дуэль какого-то поручика, пусть и с влиятельными семейными связями. Он своей неуступчивостью настолько возмутил Государя, что тот, приняв решение отослать упертого юнца на Кавказ, заявил в кругу близких:

— До свидания, господин Лермонтов!

Царю сей господин не нравился. Один раз он уже его простил. Оказалось – напрасно. Урок не усвоен. Николай не разделял восторгов от поэтического и писательского дара поручика. Находил его «Героя нашего времени» книгой вредной и служащей дурным примером молодежи. Он не просто отослал его на Кавказ. Отправил в Тенгинский полк, который имел репутацию полка боевого, но с высочайшим уровнем смертности в своих рядах. У Лермонтова были все шансы быстро закончить свою жизнь по примеру Одоевского. От малярии.

Лермонтова выручил Граббе. Поручик встретился с ним в Ставрополе и быстро договорился о переводе в Чеченский отряд. Добряк Галафеев встретил его как родного. Определил в свою свиту на роль порученца. Таковых было несколько офицеров: адъютанты Викторов и Чернявский, капитана Евдокимов и Шуляховский, поручики граф Штакельберг, князь Долгоруков, граф Канкрин, князь Трубецкой, Муравьев, а также прапорщик фон-Лоер-Лярский. Как в такой толпе выделиться, Лермонтов не понимал.

— Не отчаивайся, Мишель, – успокоил его Дорохов. – Начальство нашего края хорошо ведет себя с молодежью, попадающей на Кавказ за какую-нибудь историю, и даже снисходительно обращается с виновными более важными. Галафеев тебя побережет по возможности и даст случай отличиться. Стоит тебе попроситься куда угодно, и желание исполнится, — но ни несправедливости, ни обиды другим через это не сделается. Я же совсем другое дело! Сорок лет, а все в юнкерах…

Дорохов вздохнул. Его отчаянно напрягала мысль о том, что своим желанием свободы от вышестоящих командиров он загнал себя в ловушку. Так нужный ему Георгиевский крест для производства в офицеры мелькал где-то в ичкерийских лесах, но схватить его не было никакой возможности, командуя летучим отрядом. Подсознательно он даже опасался стать со временем нерукопожатым среди офицеров, особенно, в связи с тем, что ему вот-вот поручат самостоятельно жечь мелкие хутора вдоль линии продвижения Чеченского отряда. Карателей в благородной среде никто не любил. Тут не спасут былые заслуги и протекция старших товарищей.

— Маешка! – нарушил паузу в разговоре Столыпин. – Расскажи, как ты своего денщика отучил мед любить.

— Глупая выходка.

— Расскажи.

— Ну, ладно. Дело было так. Презабавный был мой денщик малоросс Сердюк. Бывало, позову его скуки ради и спрашиваю: «Ну, что, Сердюк, скажи мне, что ты больше всего на свете любишь?» «Ну, що, ваше благородие... оставьте, ваше благородие... я ничого не люблю...» А я знай себе продолжаю: «Ну, что̀, Сердюк, отчего ты не хочешь сказать?» — «Да не помню, ваше благородие». «Скажи, — пристаю, — что̀ тебе стоит? Я у тебя спрашиваю, что ты больше всего на свете любишь?» Сердюк все отговаривается незнанием. Убедившись, что от барина своего никак не отделается, добродушно делает признание: «Ну, що, ваше благородие… Ну, пожалуй, мед, ваше благородие». А я в ответ: «Нет, ты, Сердюк, хорошенько подумай: неужели ты в самом деле мед всего больше на свете любишь?» И так ему докучаю с четверть часа, пытая на все лады. Наконец, когда истощался весь запас хладнокровия и терпения у бедного Сердюка, на последний вопрос мой о том, чтобы подумал хорошенько, не любит ли он что-нибудь другое на свете лучше меда, он с криком выбегал из палатки, говоря: «терпеть его не могу, ваше благородие!..»

Офицеры засмеялись.

— Пожалуй, пора и честь знать!

— Я вам еще одну шутку припас, господа!

— Какую же?!

— Взгляните на часового!

Все встали, отряхнулись. Собрали корзины. Подошли к солдату.

— Так это же чучело! Мишель, с ума сошел?! А если бы чеченцы?!

— Ну, так пронесло! – расхохотался Лермонтов и двинулся к лагерю, напевая какую-то песенку.

Приятели потащились за ним, костеря на все лады.

Когда они удалились, из ближней канавы поднялся Вася, пролежавший полночи в секрете, охраняя по собственной инициативе поэта и его приятелей.

— Чучело! Мед! Как дитя, право! А еще прозывается классиком! То есть, будет прозываться! Вот, черт, опять запутался!

Он прислушался. Все было тихо. Крадучись двинулся обратно в лагерь.

… Подозрения Дорохова оправдались. Летучий отряд все-таки отправили заниматься грязной работой.

Галафеев развернул свои батальоны на север и двинулся в сторону Урус-Мартана. Подойдя к Гойтинскому лесу, впервые столкнулись с серьезным сопротивлением. Выбили штыками чеченцев из аула Апшатой-Гойта. Неприятель продолжил обстрел из леса. Открыли картечный огонь. Горцы не сбежали. Все также продолжили ружейный обстрел авангарда.

— Господин поручик! – обратился генерал-лейтенант к Штакельбергу. – Осмотрите опушку. Чем они там укрываются?

Лермонтов дернулся, чтобы вызваться, чтобы отправили в разведку его, а не графа, но не решился. Остался в свите генерала, гарцуя на своем белоснежном коне.

Прикомандированный к отряду адъютант военного министра граф Штакельберг помчался к лесу после слаженного картечного залпа из шести орудий. Обнаружил, что за деревьями скрываются крепкие завалы из бревен, из-за которых чеченцы ведут огонь. Лошадь под ним заржала: в нее попала пуля. Поручик развернулся и помчался обратно. Доложил.

— Полковник Фрейтаг! Атаковать завалы штыками егерей! Князь! – окликнул Галафеев командира кавалерии полковника Белосельского-Белозерского. – Забирайте казаков и летучий отряд Дорохова и отправляйтесь жечь аулы. Не забудьте про поля!

Первым было сожжено селение Апшатой-Гойта. Потом Таиб, Урус-Мартан. Отряд Галафеева двинулся в сторону аула Гехи. Огромные засеянные поля перемежались с участками с густым лесом, сквозь которые пролегали просеки вдоль дороги на запад. Через многочисленные обрывистые русла речек и ручьев, спешащих к Сунже, приходилось строить мостки, чтобы перетащить артиллерию и обоз. Саперы работали не покладая рук.

Кавалерия покинула отряд и двинулась к предгорьям вдоль речки Рошня, планируя сжечь все аулы и хутора на ее берегах – Чурик-Рошня, Пешхой-Рошня, Хажи-Рошня и другие. Поля совершенно истреблялись.

— Господин юнкег! – смешно оттопырив губу, процедил Белосельский-Белозерский, сильно картавя. – Возьмите своих пагтизан и газбегитесь с гогцами, засевшими в балке.

Дорохов вывел отряд на засеянное поле. Его абреки сделали вид, что все заняты вытаптыванием посевов. Чеченцы прекратили стрельбу из оврага, с недоумением разглядывая похожих на них одеждой и повадками всадников. Руфин свистнул. Его налеты обнажили шашки и помчались на горцев. Те растерялись. Бросились наутек. Их рубили на скаку. Шестнадцать тел защитников аула и его полей осталось лежать в балке.

Вася в атаке ничем не отличился. Он был не силен в сабельной рубке. Его главная фишка – скрытое проникновение и снятие караулов ножом – пригодились ночью, когда отряд Дорохова занялся уничтожением хуторов, разбросанных в лесу. Зарево пожаров в ночной темноте оранжевой пунктирной линией прочертило маршрут летучего отряда в Гойтинском лесу.

Поздно ночью 10-го июля кавалерия воссоединилась с основным отрядом. Плутать не пришлось. Аул Гехи – тот самый, где Вася увидел ближайших помощников Шамиля, Ахверды-Магому и Юнуса – ярко пылал, разгоняя темноту вокруг русского бивуака. Гехинский лес тихо шумел поблизости, качая верхушками огромных деревьев. Он казался вымершим. Ни огонька от костра, ни бряцанья оружием, ни ржания лошадей. Безлюдье полное.

— Завтра выступаем к реке Валерик, – устало сказал Дорохов Васе.

[1] Летом 1840 г. анонимно выходит большая статья В.Г. Белинского о «Герое нашего времени». Критик и поэт встретились лично до отъезда поэта на Кавказ, обстоятельно говорили о литературе, не обращая внимания на окружающую обстановку – Белинский навестил Лермонтова, сидевшего в Арсенальной гауптвахте (Ордонанс-гаузе) после злосчастной дуэли с сыном французского посла Эрнестом де Барантом.

[2] Существует версия, что название аула подарило народу нохчи имя чеченец.

[3] «Война портит солдата» – изречение в. кн. Константина Павловича, «война есть грабеж» – Б. Франклина.

Глава 4.

Вася. Река Валерик, 11 июля 1840 года.

Утром отряд выступил в направлении к деревне Ачхой. Впереди следовали восемь сотен казаков под командой полковника Белосельского-Белозерского. За ними авангард из куринцев и рота саперов, которой предстояло построить мост через Валерик. В главной колонне обоз, прикрываемый с флангов мингрельцами. В арьергарде – ширванцы и летучий отряд Дорохова.

Руфин ехал мрачнее тучи. Прошлая ночь выдалась тем еще испытанием для психики даже такого битого жизнью мужика, как отставной штабс-капитан, прошедший персидскую и турецкую кампании. Жечь мелкие аулы с жителями, сняв ночные караулы – то еще «развлечение». И то, что их засунули в “зад” отряда, тоже не прибавляло радости. Словно их внешний вид оскорблял взор благородных аристократов. Брюзжание Россильона медленно, но верно делало свое дело.

«Смотрят на нас, как на каких-то иррегуляров из туземцев. А нам следовало бы быть впереди! В разведке. Этот лес словно создан для засады!»

И, правда, узкая арбяная дорога – почти тропа, хоть и прозванная Военной – петляла среди мощных деревьев, заставив отряд растянуться длинной узкой лентой. Но все было спокойно. Передовые цепи вышли на большую луговину, за которой виднелись обрывистые берега Валерика. Конница оттянулась к главной колонне, которая медленно вползала на поляну. На всякий случай расставили орудия, чтобы прикрыть стрелков, пока подтянется арьергард.

— Что думаете, Роберт Карлович? – обратился Галафеев к полковнику Фрейтагу, командовавшему авангардом.

— Неприятель нигде не сопротивляется и даже не показывается, – пожал плечами командир куринцев.

Сглазил! В арьергарде, еще не покинувшем лес, загремели выстрелы. Бой разгорался все сильнее, особенно, слева.

— Голубчик, – окликнул Лермонтова генерал-лейтенант. – Поскачите-ка в хвост колонны и узнайте, что там приключилось.

— Слушаюсь, мон женераль! – не по-уставному откликнулся поручик.

Он лихо заломил свою холщовую фуражку и умчался, нахлестывая коня.

— Молодость! – с доброй улыбкой молвил ему вслед Галафеев. – Господин полковник! Двиньте один свой батальон в помощь соседям.

Фрейтаг откозырял и бегом кинулся исполнять приказание.

— Передайте артиллеристам: пусть развернут два орудия в направлении леса, откуда должны появиться ширванцы. Вечно горцы на арьергард наседают с трех сторон.

Прапорщик фон-Лоер-Лярский поскакал к артиллеристам. Орудия сняли с передков. Зарядили картечью.

Примчался возбужденный Лермонтов. Глаза его ярко сверкали.

— Сильный натиск неприятеля на арьергард с боков и с тыла. Застрельщикам несколько раз довелось сойтись в рукопашном бою. Много раненых. За недостатком офицеров полковой аудитор Смирнов взялся командовать частью левой цепи, но ранен в ногу. Хотел его подменить, но не решился. Подумал: мой доклад вам важнее…

— И правильно поступили. Графцы сами разберутся. Куринцы уже поспешают им на помощь.

Лермонтов удивленно посмотрел на генерала. Ему сообщили, что не хватает офицеров, вокруг него стоит толпа поручиков, а он и в ус не дует.

Из леса начали выходить, пятясь спиной, ширванцы. Последними показались люди Дорохова, отбрасывавшие выстрелами ружейной картечью из двуствольных штуцеров бежавших за ними чеченцев с шашками наголо. Эти винтовки отряду достались в подарок от генерала Граббе, не забывшего своего обещания. Подоспели аккурат к отправке экспедиции в Большую и Малую Чечню. Лишь это оружие, полюбившееся Васе и заслужившее уважение у налетов, отличало их от горцев.

Загремели оба приготовленных орудия. Выскочившие было из леса чеченцы откатились назад, унося убитых и раненых. Войска стали строиться в прежний порядок, благо широкая поляна позволяла.

— Мне переправиться через реку первым? – осведомился князь Белосельский-Белозерский.

— Пустое! – отмахнулся генерал. – Все чеченцы позади. Это их излюбленная тактика нападать с тыла. Пусть казаки отойдут в арьергард и в главную колонну. Капитан Евдокимов![1] Проконтролируйте, чтобы, как минуем лес, саперы начали строить мост. На всякий случай осыпьте картечью лесную опушку перед рекой.

Река Валерик перпендикуляром пересекала дорогу. Перед ней к дороге подступал двумя клиньями лес. За ним Войсковой брод и снова лес, куда гуще и теснее, чем на правом берегу. Деревья за переправой подходили к дороге на небольшой ружейный выстрел. Эту неаккуратную расчистку выполнили жители аула Гехи по распоряжению, отданному еще зимой генералом Пулло.

Невдомек было Галафееву, что его ждала мощная засада. Не просто толпы, прятавшиеся за деревьями. Настоящее ополчение, собранное со всей Чечни. Даже мечиковцы и качалыковцы спустились с Черных гор. Но больше всего было надтеречных чеченцев, по одному человеку с каждой семьи. Тех, кто годами жил с русскими бок о бок и имел среди них кунаков. Ныне настал час встретиться с оружием в руках бывшим друзьям. Русским – наказать предателей, чеченцам – защитить свои семьи. Арбы с женщинами, детьми, стариками густо рассеялись по окрестным лесам.

— За семьи свои не бойтесь. В горы их можете не отправлять. Не дадим русским пройти, – уверял ополченцев наиб Малой Чечни, Ахверды-Магома.

Для уверенности в своих словах у него были все основания. Людей у него было в три раза больше, чем у русского генерала. Оставались пушки. Против них в лесу были созданы несколько линий обороны из завалов и бревенчатых срубов – пригодились нарубленные зимой стволы. Три дня их готовили. Каждому ополченцу была назначена своя позиция. Наиб также рассчитывал на внезапность нападения. Все чеченцы поклялись на Коране, что подчинятся дисциплине и не нарушат молчания, пока не будет подан условный сигнал. Невиданное для своевольных горцев послушание! Но оно того стоило: жажда победы и страх за свои семьи обуздали их гордый нрав.

Русские пушки обстреляли лес. В ответ тишина. Лишь кое-где в листве или высокой траве мелькнет и пропадет кавказская папаха, блеснёт на солнце на мгновение один-два винтовочных ствола и тут же исчезнет.

— Лазутчики! – решили в Галафеевском отряде.

Войска придвинулись ближе к лесу. Первые стрелковые цепи уже находились на расстоянии пистолетного выстрела от опушки.

Молчание.

— Орудия на передки!

Стоило перевести пушки в походное положение, из леса грянул слаженный залп. Один, второй. Заржали раненые кони, закричали подстреленные люди, полегшие рядами. В первый момент все смешалось. Больше всех растерялся Галафеев. Это он двинул отряд вперед, не выслав разведку, и был за это жестоко наказан. Не знал, что делать. Лишь пялился на порученцев, столпившихся вокруг генерала в ожидании приказов. Генерал молчал.

— В штыки! Дружнее!

Громкий крик полковника Фрейтага сбросил всеобщее оцепенение. Куринцы из авангарда бросились к лесу, разделившись на две группы. Половину трех батальонов повел майор Пулло, сын бывшего командира полка, в лес справа от дороги. В левый – майоры Витторт и Бабин. Полковник носился вдоль рядов куринцев, ободряя и хладнокровно раздавая приказы, не замечая жужжащие кругом пули.

Казалось, стреляли отовсюду. С верхушек деревьев. От земли. Из-за пышных кустов. А, главное, из-за завалов. На них куринцы, теряя каждую минуту товарищей, наткнулись почти сразу, как заскочили в лес. Пошла привычная работа. Мюриды в папахах с белыми лентами не выдержали штыковой атаки и отступили. Религиозный фанатизм ополчения столкнулся с военным профессионализмом и не устоял. Завал за завалом отдавался с боем куринцам, пока они не прошли лес насквозь и не уперлись в обрывистый берег Валерика.

— Какие молодцы, куринцы! Сразу видна школа Ахульго! – ожил Галафеев.

— Среди них много людей из свежих пополнений, – возразил барон Россильон.

— Если голова хороша, приделай к ней хоть три хвоста – все равно будет толк! Поручик Лермонтов! Отправляйтесь в передовую колонну и мигом обратно. Мне нужно знать, что творится у реки.

Валерик не остановил куринцев. Бежавшие следом за ними саперы, не дожидаясь приказа, кинулись на помощь, чтобы навести переправу. Но куринцы не желали служить мишенями для засевших в деревянных срубах за рекой надтеречных чеченцев. Их узнали сразу. Выкрикивая имена кунаков, храбрые солдаты по грудь в воде форсировали реку и сошлись лицом к лицу с бывшими друзьями. Русские кричали «Ура!», чеченцы отвечали своим гиканьем[2]. Пошла работа шашек и штыков.

Лермонтов наткнулся в лесу на смертельно раненого поручика Яфимовича[3]. Сюртук распахнут, как и белая рубашка. Из двух маленьких дырочек на груди сочилась кровь. Рядом с телом молчавшего бледного офицера стояли седоусые солдаты. По их лицам текли слезы.

— Отходит, сердешный! – шепнул солдат с тремя нашивками за выслугу на рукаве, вставая с колен. Он пытался перебинтовать грудь поручику, но понял, что все бесполезно. – Давайте, ребята, носилки из ружей и шинели соорудим и в обоз.

Лермонтов догнал полковника Фрейтага.

— Передайте генералу: мы идем дальше, за Валерик. Мои ребята вынесут дело на своих плечах!

Из-за реки больше не доносились выстрелы. Там резались грудь в грудь в яростной рукопашной схватке. Бились долго, с остервенением. Почти два часа. Чеченцы никак не хотели уступать, помня, что позади их семьи и понимая, что от русских пощады не будет. Но в итоге не устояли. Сдавая сруб за срубом, завал за завалом, они отступали все дальше в лес. Пал раненый в ногу Ахверды-Магома.

Фактически куринцы спасли отряд от поражения, но их победа обошлась дорогой ценой. Из более трехсот убитых и раненых в валерикском сражении на долю людей Фрейтага пришлось больше сотни, включая девять офицеров.

— Кинжал и шашка уступили штыку! – радостно доложил Лермонтов генералу.

Галафеев приободрился.

— Нужно двинуть артиллерию к реке. Поручик Евреинов! Берите конные орудия казаков и выдвигайтесь вперед. Будете картечью загонять обратно в лес неприятеля, если он покажется на дороге или опушке. Наших героев только не зацепите. Поручик Лермонтов! Передайте мой приказ капитану Грекулову: выдвинуться с полубатальоном мингрельцев в тыл куринцам и поддержать при надобности их атаку.

Выдавленные куринцами из леса чеченцы внезапно бросились справа на обоз.

— Евреинов, отставить! Пушки против этих! Я – к донцам!

Галафеев, позабыв о своих порученцах, тронул коня, чтобы поднять в атаку казаков. Но его опередил князь Белосельский-Белозерский, прискакавший из арьергарда. Совместными усилиями мингрельцев под командой жандармского майора Лабановского и казаков чеченцев рассеяли. Еще одну группу снесла картечь от здоровенного, как викинг, Евреинова. Донцы бросились в преследование. На левом берегу Валерика остались лишь русские и мертвые чеченцы.

— Кажется, дело сладилось, – устало произнес генерал.

Он слез с коня и уселся на барабан. Начал прикидывать, как половчее составить отчет военному министру, который будет читать император и который должен выглядеть, по меньшей мере, как доклад об успехе, а не о поражении. В его голове сами собой родились строчки двусмысленной формулы: «должно отдать справедливость чеченцам: они исполнили все, чтобы сделать успех наш сомнительным». Неожиданность столь многочисленной засады – вот на что стоит упирать, решил про себя генерал.

Порученцы забегали в разные стороны. Важно было не упустить момент, когда неприятель за рекой дрогнет. Тогда придет черед конницы. Казаки и сотня Дорохова подтягивалась к переправе. Последних вел Лермонтов, указывая дорогу. Он получил новый приказ: оттянуть назад саперов, увлекшихся схваткой на другом берегу, чтобы они занялись своей работой – навели переправу для артиллерии.

Проехали через заваленный телами и покрасневший от крови Валерик. Миновали балку, в которой совсем недавно кипела жаркая сеча.

— Вот потеха: в овраге до сих пор пахнет кровью, а ведь час уж миновал.

На реплику Лермонтова никто не среагировал. Он и сам почувствовал, что сделал неловкость. Все время боя он вдруг загорелся, кидался всюду, где просвистит чеченская пуля. Но что толку? Он думал, что поймает голыми руками два десятка горцев. Но неприятель не сдавался, погибал под ударами штыков, уносил тела павших. Теперь все мечты молодого поручика о воинской славе казались ему полным вздором. Вместо рыцарских подвигов он видел одну темную сторону смерти и потеплевшую от пролитой крови реку.

— Кажется, пехота додавила чеченцев, – безошибочно угадал опытный Дорохов. – Теперь наша очередь. Славная нам выпадет охота. Не поминайте лихом, поручик!

Сотня на рысях устремилась в лес.

Лермонтов смотрел ей вслед.

«Эх! – подумал он. – Нужно было Девяткину его нож вернуть. Ему бы он пригодился».

… Сражение из яростной рукопашной превратилось в травлю диких зверей. Рассеянные толпы чеченцев метались по лесу, то и дело натыкаясь на преследовавших их урусов. Находили свою смерть в тот момент, когда казалось, что они спасены. Конница не давала им шанса выбраться на открытое место. В лесу их ждали цепи куринцев, продолжавших движение в сторону Ачхоя.

Лесной бой страшен тем, что не видишь, где свои, где чужие. Летучий отряд очень быстро распался. Сначала на десятки, потом на еще более мелкие группы. Жертв хватало. Их преследовали с азартом. Увлекались погоней. Часто чеченцы не понимали, что на них наскочили не свои. Окликали, сами подходили, прося о помощи. И гибли под ударами шашек странных людей в черкесках с белыми повязками на рукавах и невиданными ранее винтовками с двумя стволами.

Больше всего на свете Вася сейчас боялся нарваться на дружественный огонь. Хоть сотня Дорохова, по совету унтер-офицера Девяткина, повязала на рукава тактические повязки, возможность погибнуть от пули своих никто не отменял. Кто там в лесу будет разбирать, есть у тебя повязка или нет, раз ты в черкеске? Поэтому стоило вырваться вперед как можно быстрее.

Вася принял несколько опрометчивое решение. Оторвался от своих, догнав уходящую в сторону от дороги на Ачхой конную группу. Четыре версты за ней гнался, даже не подозревая, за кем он устроил погоню. Лишь азартно нахлестывал коня, подгадывая момент, чтобы выстрелить из своего штуцера, и не заметил, что остался один.

Раненого Ахверды-Магому вывозили из боя его мюриды. Наиб Малой Чечни еле согласился на то, чтобы бросить доверившихся ему людей. Рана болела, но не она его мучила. Он подвел своего имама. Обещал разгромить русских, а вместо этого бежит, спасая свою жизнь. Кто ему теперь поверит? Кто выберет военным вождем? Он еще не знал, что на самом деле остановил Галафеева. На следующий день русский генерал, испугавшись новых столь масштабных потерь и еще одной засады, сожжет аул Ачхой и развернет свой отряд к Сунже, на аул Казах-Кичу, прервав преследование надтеречных чеченцев. Огромные жертвы русских ничем не способствовали успеху замирения Чечни.

От грустных мыслей Ахверды-Магому отвлекли крики его телохранителей. Они указывали на преследовавшего их одинокого всадника.

— Это не наш! Это урус! – закричал один из телохранителей.

— Огонь! – скомандовал наиб.

Слитный залп из ружей и пистолетов прервал Васину погоню. Конь защитил его от пуль, но рухнул как подкошенный. Штуцер полетел в одну сторону, Вася – в другую. Шмякнулся об землю так, что вышибло дух. От группы мюридов, продолживших уходить глубже в лес, отделился всадник. Спрыгнул с коня и, поигрывая шашкой, направился к лежавшему на земле полуоглушенному Девяткину.

— Привет, кунак! – радостно закричал Ваха.

Это был он, тот самый чеченец, которого дважды Вася спасал и которому вернул его кинжал.

— Я тебе бакшиш обещал, помнишь?

Мюрид подскочил и полоснул Васю шашкой. Девяткин, силившийся подняться, рухнул снова на землю. Удар шашки глубоко рассек ему грудную мышцу. Кровь полилась ручьем. Левая сторона онемела. Вася заскрипел зубами от бессилия. Защищаться было нечем. Штуцер далеко, а столько раз выручавший горлорез-самоделка остался у поручика Лермонтова.

Ваха, не скрывая удовольствия, смотрел на поверженного безоружного врага.

— Сколько раз я представлял себе эту минуту! Нет, шашкой я тебя больше рубить не стану. Напою твоей кровью мой кинжал, который ты дважды осквернил. Души Нохчо и Чаброза, которых ты хладнокровно прирезал на берегу Терека, требуют отмщения. Заждались! Но ничего! Сейчас я это исправлю.

Чеченец воткнул шашку в землю и вытащил кинжал. Оскалился. Он слегка склонился над Васей и дважды воткнул в него холодную сталь. Колоть было неудобно, поэтому Ваха вскинул кинжал над головой, примериваясь, как одним ударом отделить голову ненавистного уруса от тела. Убить столь сильного воина – такое дорогого стоило!

Каждый удар отзывался в теле Васи вспышкой пронзительной боли. Оба раза вызывал у него крик, злость и отчаяние. Погибнуть так глупо?! От руки того, кому он поверил?! Единственное, что смог сделать Девяткин – это развернутся боком и принять глубоко проникающие уколы левой, пострадавшей стороной тела. Правая рука уже нащупала стальной прямоугольник – подарок Бахадура. Метнуть его не было ни сил, ни возможности. Последним усилием Вася заставил себя приподняться на слабевшей с каждой секундой левой руке, а правой – полоснуть острозаточенной гранью по внутренней поверхности бедра так удачно приблизившегося Вахи. Нож без труда рассек штанину, кожу и мышцы. Проник глубоко, рассекая бедренную артерию.

Чеченец сперва не понял, что случилось. Скосил глаза на свой пах. Ниже мощной струей била кровь, заливая штанины и ноговицы. Он задрожал. Выронил кинжал и схватился обеими руками за разверстую рану. Бессмысленно! Даже повязка не смогла бы его спасти. Кровь толчками выбивалась из-под ладоней, разлетаясь тысячами каплей.

— Кулаком нужно давить, – устало выдавил из себя Вася, откидываясь на землю.

Чеченец его не понял – точно также, как унтер-офицер не понял Вахины проклятья. Бывший кунак уруса простоял не в силах сдвинуться с места пару минут. Залил все перед собой ярко-красной кровью. Ноги его подкосились. Жизнь уходила из его сильного тела стремительно, с каждым ударом сердца. Он рухнул рядом с Васей, не издав и крика. Кровь кунаков смешалась – на земле, на их одежде, на их лицах…

Вася снова застонал. Бок горел огнем. Грудь пекло так, будто кипятком плеснули. Он заелозил на земле, как гусеница, избавляясь от черкески и бешмета. Кое-как оторвал с помощью ножа несколько длинных лоскутов от рубахи и наложил себе повязки. Хуже всего было с раной на груди. Нужно зашивать, но как это сделать одному в лесу?

Хурджин с походным набором валялся рядом с убитой лошадью. Там была и иголка, и нитки. И фляжка с водкой. Вася заставил себя доползти до сумки из безворсовой ткани. Покопался в ней. Достал нужное. Обработал рану. Вскрикивал, но не останавливался каждый раз, когда водка плескала на рассеченные нервы. Одной рукой грубо стянул нитками кожу вокруг раны. Несколько раз отключался, не в силах терпеть боль.

— Врешь! Не возьмешь! – сообщил Вася непонятно откуда взявшуюся фразу пичужке, усевшейся поблизости на ветку куста.

Ползком добрался до своего штуцера. Отсоединил штык. Пристроил винтовку за спиной и снова пополз, помогая себя штыком – туда, откуда прискакал. Там должны быть русские. Там спасение!

Вася полз и полз. Отключался. Приходил в себя. И снова полз.

«Мересьев дополз, и я доползу!» – повторял себе Вася, отвоевывая все новые и новые метры у проклятого леса. Он не был уверен, что продвигается в нужном направлении. Просто не давал себе думать об этом. Как и о том, что можно запросто наткнуться на отступавших чеченцев. На его счастье, ему попадались только мертвые. Один даже подарил унтеру сушеную тыкву с водой. Она придала сил. Ненадолго. Но Вася не сдавался. Продолжал смещаться на север, в сторону Сунжи.

Темнело.

Ветер стал доносить отчетливый запах дыма.

«Наверное, наши аул подожгли», – решил Вася и стал вглядываться в просветы между деревьями в расчете разглядеть далекое зарево.

Когда пришла ночь, в темноте он смог разглядеть пламя больших костров. Это русские солдаты, встав бивуаком на обеих берегах речки Натахы у селения Ачхой, жгли огромные вязанки найденных в ауле бочарных досок и таркалов. Эти колья для подвязки виноградных лоз, как и заготовки для бочек, ежегодно отправлялись на Терек и составляли важный источник дохода засунженских чеченцев. Не будет больше выгодной торговли. Таркалы пошли на костры над могилами погибших урусов. Традиционный способ маскировать захоронение, чтобы его не осквернили впоследствии чеченцы.

Увы, редко, когда это помогало. Русские чувствовали себя хозяевами Чечни лишь в месте расположения своего лагеря. Но стоило им уйти, возвращались настоящие владельцы вековых лесов, бурных рек и вытоптанных полей. Возрождали на старом месте сожженные аулы. Снова засевали поля. И раскапывали могилы ненавистных врагов-гяуров, чтобы даже костей их не было поблизости от родного очага. Так продолжалось десятилетиями.

… В валерикском деле без вести пропали один обер-офицер и семь нижних чинов. Унтер-офицер Василий Девяткин в число потеряшек не вошел.

[1] Тот самый «трехглазый» Н.И. Евдокимов, граф и пленитель Шамиля, был в описываемое время бессменным адъютантом генерала Клюки фон Клюгенау и участвовал в экспедиции Галафеева на правах прикомандированного. Таким офицерам всегда давали возможность отличиться.

[2] Л.Н. Толстой, позже воевавший в Чечне, так описал боевой клич чеченцев: «Гиканье горцев есть звук, который нужно слышать, но нельзя передать. Он громок, силен и пронзителен, как крик отчаяния, но нет выражения страха».

[3] В поэме «Валерик» поэт описал смерть капитана. Но у куринцев было убито всего двое: поручик Яфимович и прикомандированный ротмистр Розенштерн. Штабс-капитан Барков был ранен. Вряд ли, солдаты стали бы оплакивать незнакомого офицера – только своего, куринца. Все прочие были для них «немцами», пришлыми и недостойными уважения и слез.

Глава 5.

Коста. Черноморское побережье – Тифлис, сентябрь-октябрь 1840 года.

На исходе лета я добрался до Навагинской крепости, имея новое задание: возобновить связи с джигетами для их перехода в русское подданство. Встретил там своего старого знакомого майора Посыпкина, произведенного уже в подполковники и назначенного комендантом форта у Сочи.

— Не знаю, что и делать, – жаловался усердный старик. – Обложили нас убыхи.

Наш разговор прервался, не успев и начаться. От реки в сторону крепости полетели артиллерийские снаряды.

«Вот и вылезли на свет божий пушки, которые князь Берзег утащил из Вельяминовского укрепления в начале марта».

Больше сотни ядер достались земляным насыпям и казармам. Гарнизон прятался по щелям, не смея высунуть голову. Положение спасла жена коменданта. Отважная женщина вышла на вал и, укрываясь зонтиком и обмахиваясь веером, стала прогуливаться под ядрами и пулями. Убыхи обалдели. Прекратили стрельбу. Крепость устояла[1].

— Вы обратили внимание, господин подполковник, как изменились методы войны, применяемые черкесами, особенно, убыхами?

— Как тут не заметить, когда над головой снаряды летят!

— Дело не только в снарядах. Князь Берзег изменил организацию своего войска. Ввел командиров отдельных отрядов. Я все это имел несчастье наблюдать своими глазами изнутри.

— Мы люди маленькие, господин штабс-капитан. Пусть генералы голову ломают, что и как делать.

Я был категорически не согласен со столь привычным для николаевской армии подходом. Все дни вынужденного простоя в крепости я готовил доклад на имя Коцебу, рассчитывая, что его положения будут доложены начальником штаба ОКК генерал-адъютанту Граббе или еще выше, в Петербург.

Я закончил свой доклад на борту парохода и передал его капитану для отправки в Тифлис. Мы подплывали к порту во владениях князя Гечь. Там была назначена важнейшая встреча, которую я втайне готовил всю вторую половину лета, сделав Коркмаса своим представителем в Джигетии и Абхазии. Он четко выполнил все мои инструкции. Связался с владетельным князем Абхазии Михаилом, передав ему мою просьбу стать посредником в переговорах с его соседями. Объездил всех джигетских князей. Не все согласились, но наметились явные подвижки.

На встрече обещались быть от джигетов три князя – Аслан-бей Гечь, Аридба и Цанбаев, от абхазов – владетель князь Михаил и его верный пес, старик Кацо Маргани, и даже от убыхов – брат Курчок-Али, князь Хасан. Что ждать от последнего, я не знал. С Арибда у меня могла вспыхнуть ссора, как и с Кацей Маргани, отношения с которым не заладились с первой встречи. Но я обещал себе не поддаваться на возможные провокации. Слишком важной считал свою миссию. Вытащить Джигетию из пожара Кавказской войны – дорогого стоило. Присяга на верность первого прибрежного народа Черкесии – это весомый прорыв, который многое изменит.

Следовало признать, моей особой заслуги в этой встречи не было. Я лишь ее предложил. Все остальное организовал князь Михаил. И, видимо, приструнил заранее и Аридбу, и Кацу. Они хоть и зыркали на меня сердито, но в руках себя держали. Переговоры прошли спокойно. Договорились, что в следующем году встретимся в укреплении Святого Духа и князья подпишут присягу[2].

— Ты, оказывается, не горец, а русский офицер. Нет между нами вражды, коль ты чужак, – напыщенно попрощался со мной Маргани, посмотрев сердитым оценивающим взглядом на невозмутимого, обвешенного оружием Коркмаса, стоявшего за моей спиной.

Новоиспеченный уздень князя Гечь и прапорщик русской службы (я-таки выбил ему и титул, и звание, а кумык с достоинством принял и то, и другое) посматривал с усмешкой на коренастого и крепкого, несмотря на почтенный возраст, Кацу. Старик старался молодиться. Я и сам с трудом чуть не расхохотался, глядя на его розовые усы: он их подкрашивал краской, выбрав столь нелепый оттенок. Но сдержался. Раскланялся, высказав все положенные старшему любезности.

— Не слушай старого дуралея, – подмигнул мне князь Хасан, когда мы остались одни. – Вражды у него нет, скажет тоже… Знай, зла на тебя из-за брата не держу.

— Я отомстил его убийце.

— Я в тебе, Зелим-бей, не сомневался!

— Больше не Зелим-бей. Штабс-капитан Варваци.

— А мне по душе старое прозвание твое. Мой дом все еще открыт для тебя! Маршаний из Ачипсоу тебе привет также передал.

Подумать только! Шапсугия для меня закрылась, а в Джигетии и даже среди убыхов остались друзья. Это может быть полезно для будущего.

Так и рассказал начальнику штаба Корпуса, когда докладывал результаты своих летне-осенних миссий. Мы встретились в Тифлисе. Там на 8-е ноября было назначено большое совещание с участием всего руководства ОКК и военного министра графа Чернышева, собравшегося для такого случая прибыть в Грузию из Петербурга.

— Считаю полезным ваше участие в совещании, господин штабс-капитан, – проявил редкую для него любезность «крошка» Коцебу. – Соберется все руководство ОКК. Будут решать, как вести войну дальше.

Вот он мой шанс! Шанс раскрыть глаза людям, от которых зависит принятие судьбоносных решений. Лишь бы не профукать его, лишь бы найти верные слова. Хватит лить на Кавказе кровь понапрасну. Не может просто так кануть в Лету подвиг капитана Лико и рядового Осипова! А с учетом того, что до 8 ноября оставалось чуть больше месяца, у меня был хороший запас по времени, чтобы все тщательно обдумать и подготовиться.

Так мне казалось, во всяком случае. Вот только все домочадцы были против такого плана. Не видевшие меня давно, они требовали внимания, участия. Во главе движения "Косту за жабры!" стояла, конечно же, моя благоверная. Её бы воля, ни с кем бы меня не делила и из дома не выпускала, разрешая только, наверное, иногда покидать спальню, чтобы подкрепиться. Но и остальным хотелось со мной поболтать, поделиться новостями. Всем не терпелось прочувствовать благостное состояние наконец-то полностью собравшейся семьи. Отказать я им не мог. И самому очень хотелось, и, полагаясь на старый студенческий опыт из прошлой жизни, решил, что и одной ночи хватит, чтобы подготовиться к экзамену. В общем, ушел в загул.

Первую же большую встречу Миша и Микри потребовали провести не в таверне, что в любом случае, несмотря на принадлежность её семье, подразумевало некий официоз, а в их недавно купленном доме. Совместить, так сказать наше воссоединение и новоселье. Идея всем понравилась. Кроме того, решили никого не приглашать и провести этот вечер в узком семейном кругу.

Тома купила им дом недалеко от нашего. Я долго смеялся, сказав, что такими темпами моя грузинка скоро захапает и подомнет под свою ножку весь район, прилегающий к гостинице. Тома шутку не оценила. Я понял, что именно такие планы у неё и выстраиваются в голове. Тем более, что Миша, применяя надежную тактику китайской пытки, каждый день напоминал Тамаре о необходимости открывать новые гостиницы.

Что я сразу оценил, когда мы втроем подошли к дому Миши и Микри, что он был заметно больше нашего. Поцеловал жену, удивляясь в очередной раз её стратегическим талантам. По правде, у меня было беспокойство относительно одесской парочки. Не скучают ли они? Не разочарованы ли? Не думают ли вернуться обратно в "Ах, Одессу", ну, или в Крым? Тома фыркнула.

— Ты думаешь, я не задавалась такими же вопросами?

— Как я мог о таком подумать?! – изгалялся я. – Чтобы моя жена да не держала свои ручки на пульсе всего, что касается семьи?!

— Позубоскаль мне еще! – предупредила супруга.

— Ну, ладно! Выкладывай!

— Они счастливы! – Тома расплылась в широкой улыбке. – Микри призналась.

— Объяснила?

— Все просто. У неё есть все, о чем мечтает любая женщина: муж, дом, работа, ребенок. Еще призналась, что только здесь Миша чувствует себя абсолютно счастливым. Он бы не смог так продвинуться ни в Одессе, ни в Крыму. А здесь он бегает с утра до вечера, как заведенный, совсем не устает и всегда улыбается. Он делает дело! И делает его так хорошо, что с ним уже раскланиваются все видные люди Тифлиса, ищут с ним дружбу. Все, что его волновало и не давало полностью насладиться своим положением – бездетность Микри и её страдания по этому поводу. Но и это уже позади.

Я еле сдержался, чтобы не рассмеяться, узнав про желание сильных мира сего завести знакомство с Мишей. Вот откуда, может быть, пошла столь характерная для всей страны, а в особенности для наших закавказских краев "мода" на нужных людей. Директор гостиницы, товаровед, начальник склада, мясник – список можно расписать на пару страниц – люди важные! Иметь такой блат – полезно.

— Что? – Тамара – от этой заразы разве что скроешь? – конечно, уловила мое желание рассмеяться.

— Насколько я знаю Веронику, могу предположить, что в доме теперь она – полновластная хозяйка? – вывернулся.

— Откуда ты можешь это знать? – жена-лиса нарывалась на комплимент.

— Оттуда, что вы с ней одного поля ягодки! – я не стал кочевряжиться.

— Да, так и есть! – Тома рассмеялась. – Миша и Микри по струнке ходят. Сам все увидишь!

Не только увидел, но сразу и почувствовал, как только мы вошли в дом. Ника, опередив всех, подбежала ко мне. Я подхватил её на руки, думая обнять и расцеловать. Но был остановлен её суровым и недовольным взглядом, а затем довольно чувствительным тумаком по плечу.

— Почему так долго тебя не было? – заявила мини-Тамара.

Сам не понял, как тут же начал оправдываться.

— Ну, ладно! – Ника смилостивилась, наконец, обняла меня и чмокнула. – Пойдем, покажу дом!

Взяла меня за руку и провела по всему дому. Прежде, конечно, завела в свою комнату. Я подумал, что даже для ребенка из XXI века такая большая и так изящно обставленная комната была бы мечтой! А когда увидел комнату Миши и Микри, все стало понятно. Её пока спартанская обстановка, говорила о том, что новоявленные родители о себе и не думают особо и поступают по знаменитому советскому правилу: все лучшее – детям!

— Тебе нравится? – решил похулиганить и спросил на греческом.

— Да! – без раздумий отвечала Вероника на нем же. – Здесь хорошо!

Тут бросила на меня лукавый взгляд. О! Я знал такой взгляд. Сколько раз женушка так на меня вскидывала свои глаза, перед тем как в очередной раз беззлобно обмокнуть и поставить на место. После этого Вероника завернула фразу на французском, из которой я, конечно, ни черта не понял. Но она своего добилась. Как добивалась и Тамара: я опешил, раскрыл рот в изумлении!

— Ты уже и на французском балакать можешь?!

— Тамара учит. Сказала, что скоро наймет мне учителя.

— Значит, из тебя делают совершенную мадмуазель? – я улыбнулся.

— Да! – с гордостью заявила маленькая бестия. – Пойдем за стол!

"Надеюсь, что Бахадур стоит в стороне от воспитания. Хотя в этом есть что-то красивое: великосветская девица, метающая ножи, как заправский разбойник, в перерывах между светскими разговорами и мазуркой!"

... В который раз я убедился, что все-таки никакие разухабистые пьянки и вечеринки не сравнятся с тихими семейными посиделками, когда любовь и нежность заполняет все вокруг, накрывает тебя теплым одеялом, из-под которого совсем не хочется выползать куда-либо. Когда улыбка все время на лицах дорогих тебе людей. Когда все говорят и все слушают. Когда все точно знают, что воспоминание об этом вечере – на всю жизнь. И это такое воспоминание, которое всегда будет тебя греть, от которого на лице у тебя сама собой родится легкая улыбка и будет долго блуждать, потому что ты уже не только вспоминаешь этот вечер, но и, практически, все детали этих посиделок, все разговоры и лица любимых людей.

Наша идиллия была нарушена ближе к полуночи. Раздался стук в дверь. Мы удивились, ведь, никого не ждали. Миша пошел к двери, открыл её. У порога стоял Боцман, один из "побегушек", но, который, как я понял, уже достаточно продвинулся по служебной лестнице и, несмотря на свои 15 лет, уже превращался в ближайшего помощника Миши. Тот выслушал его, обернулся к нам.

— Боцман говорит, что в гостинице вас ждут двое мужчин. Сказали, что ваши братья, Тамара Георгиевна!

Мы потребовали, чтобы Микри и Миша ни о чем не беспокоились, ложились спать. Пошли в гостиницу втроем в сопровождении Боцмана.

— Ты не волнуешься? – я удивился спокойствию своей царицы.

— А чего мне волноваться? – хмыкнула Тамара.

— Ну, мало ли...

— Не думаю, что приехали скандалить, – рассуждала жена. – Но и не верю, что покаяться, что исправились совсем.

— Почему нет?

— Знаю их. Не смирятся с тем позором, как они считают. Но мне сейчас худой мир важнее. Мне Манана нужна! – заявил великий полководец в юбке.

Я бросил взгляд на Бахадура. Опять еле сдержал распиравший меня смех.

"Что, алжирец? Идешь себе довольный, синими глазками посверкиваешь, а не знаешь того, что участь твоя решена! Что скоро поведешь под венец законную жену! Что скоро придет конец твоим кобелиным походам! Хана котенку! Уж я-то в этом уверен! Если Тамара что замыслила, значит, так и будет! Не отвертишься!"

...Как и предположила женушка встреча скорее напомнила дипломатический раут, а не долгожданное воссоединение семьи. Бурной радости ни мы, ни они не выразили. Не обнимались, не целовались. Боцман выдал нам ключи от пока пустовавшего номера, бывшего сначала нашим, а потом – Микри и Миши. Там и уселись. И ладно мы с Тамарой. Бахадур, сидя чуть позади, сверлил их таким взглядом, что, даже если у них и были намерения облобызать нас, то тут же и пропали.

Моя грузинка тут же все вывалила. Сказала, что благодарна за то, что они приехали. Но добавила тут же, что понимает, что ни Ваня, ни Малхаз не могут до конца отдаться чувству всепрощения и всепонимания. Мы от них этого и не требуем. Нам достаточно, чтобы в семье был мир. А уж то, что он пока худой – не страшно. Мы надеемся, заключила Тамара, что со временем все обиды забудутся и наше воссоединение станет всеобъемлющим.

Братья после речи женушки вздохнули. Было понятно, что они не в своей тарелке. Тамара верно уловила суть: они не были готовы вот так сразу раскрыть объятия. И их мучила необходимость демонстрировать любовь и счастье. Сфальшивили бы неизбежно. А так Тома дала им возможность не поступиться своим мужским достоинством. Вздохнув, они поблагодарили Тамару за понимание. И также выразили надежду, что со временем все уляжется.

— Хорошо! – Тамара улыбнулась. – Эта комната ваша. Если хотите поесть, вам принесут еду.

— Нет, нет! – сказал Ваня. – Устали с дороги.

— Может у вас есть какие-нибудь просьбы, желания? – спросил я, вспомнив о своей роли мужчины-хозяина.

Ваня и Малхаз переглянулись. Ваня прежде кашлянул.

— Мы хотели узнать, возможно ли нам вернуться в Тифлис? Вы же наверняка знаете, к кому нужно обратиться, чтобы...

— Не волнуйтесь, – я поднял руку, прерывая Ваню – Я все узнаю и со всеми нужными людьми поговорю. Завтра же сделаю. Потом сообщу вам. Только мне нужны ваши паспорта.

— Спасибо! – Ваня кивнул, передавая паспорта. – Но это, наверное, нельзя так просто сделать?

И опять я про себя рассмеялся. Только думал про блат, а тут еще подкинули для размышлений обычную историю наших краев о необходимости сунуть взятку, отблагодарить.

— Наверное, нужны деньги? – продолжал лепетать Ваня. – Мы можем барана привезти...

Я его успокоил. Сказал, что ничего не понадобится. В крайнем случае, барана мы и здесь сможем "разыскать", и не стоит его возить из таких далей! Ваня обрадовался.

— Мы не хотели сейчас надолго здесь задерживаться. Может, и у вас есть просьбы? – решил спросить, дабы не оставаться в долгу.

— Да! – тут же вступила Тамара, воспользовавшись случаем.

— Я слушаю, сестра!

— В независимости от завтрашних новостей, которые принесет мой муж, я бы очень просила вас прислать мне Манану. Я очень по ней скучаю. Прямо, как без рук.

— Договорились! – кивнул Ваня.

— Тогда – спокойной ночи! – улыбнулась жена, вставая.

Встреча "на высшем уровне" закончилась.

С утра Тома, как обычно, пинками, вытолкала меня из теплой постельки и из-под своего бочка, чтобы я начал свой забег по инстанциям с тем, чтобы узнать про перспективы братьев на возвращение в столицу. Помчался!

В жандармском управлении на мой вопрос о возможности возвращения братьев сначала удивились, потом хохотнули.

— Да о них уже и думать забыли. Могли и сами прийти, – сказал высокий начальник, ставя необходимое разрешение в паспорта братьев. – Тоже мне – карбонарии! – все-таки не удержался при этом.

Получив заветную отметку, Ваня и Малхаз тут же отбыли. Сказали, что закруглят все дела в Вани, на что им может потребоваться месяц-два, и вернутся.

— Ладно! Достаточно про братьев! – Тамара улыбнулась. – Давай, думать, как твой день рождения будем справлять!

— Давай, как вчера! – попросил я. – Тихо, по-семейному. Лучше ничего не может быть!

— Да, согласна! Так и сделаем!

... С нами не были согласны Илико Орбелиани и братья Гуриели. В тот же день они с шумом завалились в дом и сообщили Тамаре, что забирают меня с собой в имение Александра. Что там в тесном мужском кругу справят мой день рождения. Возражения слушать не стали. Тамара смирилась, а может и сама все подстроила. Подумала (решила), что, в общем, мне будет полезно глубже корнями входить в местную жизнь. Корни при этом хорошо пускать как и вглубь, так и в ширину, охватывая все больше и больше территории.

— Поезжай, отдохни с грузинами-князьями. Не последние люди, по правде говоря, в наших пенатах. Вернешься, отметим с домочадцами, как ты и хотел.

В имение Гуриели прибыли накануне моей днюхи в сумерки.

Дом Сандро, как это было принято у многих князей, находился внутри крепости, составлявшей квадрат с башнями по всем углам. Воспоминание про прошлую неспокойную жизнь с постоянными набегами горцев, персов и турок. В таких случаях вся деревня со всем имуществом скрывалась внутри. Сейчас жизнь стала спокойнее. И как раз с этого времени многие из дворян перестали уж так по средневековому защищать себя. Начали строить классические дома, близкие к европейской архитектуре, хотя и не избавились от налета персианства в интерьере. Крепости стремительно выходили из моды.

Внутри находилась еще небольшая каменная церковь. Прямо к ней был пристроен дом князя. Внутри дом уже испытал перемены и веяния новых времен. Несколько комнат сменили свой прежний, немного мрачный крепостной образ на смесь грузинско-европейского стиля: легкий и радующий глаз. Очень удачно в этот стиль вписывалась большая длинная деревянная галерея, опоясывающая почти весь дом и ставшая в будущем неизменным атрибутом грузинского шале. Такой же привычной мне была кухня внизу и все остальные подсобные помещения.

Дом уже гудел. Приличное количество людей суетилось, готовясь к завтрашнему торжеству. Их гомон не могли перекрыть ни блеяние баранов, ни кудахтанье кур. Живности было столько, что, казалось, либо готовится многодневный марафон обжорства, либо в гости собирается половина Грузии.

И, несмотря на усталость, Сандро Гуриели не позволил нам удалиться и завалиться спать. Предложил "всего лишь по стакану вина и чуть закусить" с дороги, а уж потом на боковую. Ни я, ни Орбелиани иллюзий не питали. Мы знали, что в устах грузина означает "всего лишь", когда речь идет о застолье. Так и вышло.

Стол накрыли прямо на полу большого зала на длинном куске ситца. Гости расселись в ряд по старшинству на низком диване и – понеслась пирушка. Тосты, хохот, грохот разбитой посуды, которую швыряли в порыве страсти на пол, объятия с поцелуями, хоровое пение, подчас не мелодичное, а просто ор, или распев уныло-сладострастных персидских мелодий под аккомпанемент балалайки-тари. Периодически Александр брал в руки бубен и начинал выбивать ритм лезгинки. Гости, кто помоложе, вскакивали и начинали ловко танцевать на «скатерти». Выделывали ловкие коленца между чаш с вином и блюдами с яствами, да так ловко, что посуда оставалась целой.

Кутеж продолжался до глубокой ночи. Только в четыре утра кто смог, поднялся сам из-за стола, а кто, вроде меня, был любезно доставлен в комнату ленивыми до безобразия слугами.

Слава Богу, хозяин дал нам возможность выспаться всласть. Еще накануне предупредил, что не будем праздновать с самого утра. Всех гостей ждал к двум часам дня. Так что успел немного прийти в себя.

Погода благоприятствовала. Длинный ряд столов-скамеек, покрытых коврами, поставили прямо во дворе. Излишне говорить, что они прогибались под тяжестью еды и вина. Гости, еще не зараженные непунктуальностью будущего, прибыли ровно к назначенному часу. Минут пятнадцать потребовалось только на то, чтобы мы все со всеми познакомились, обнялись и т.д. Покончив с церемониальной частью, уселись за стол. Гуриели поднял стакан. Провозгласил первый тост. Выпивая этот первый стакан, я вздохнул про себя, представляя какое количество вина будет влито в меня сегодня! Главное, что по моей доброй воле! Я был готов и, в общем, конечно, рад, что заново переживу настоящее много-многочасовое грузинское застолье.

Стаканы, как единственная мера объема, в скором времени перестали использоваться, чего и следовало ожидать. Появились чаши, рога, или по нескольку стаканов разом на тарелке. С такими темпами совсем скоро все уже обнимались, целовались, беспрестанно требовали слова. Славословие, как и вино, текло рекой. Мне казалось порой, что уже не имело значения, что именно я – виновник торжества. Но хозяин через какое-то время, когда круг тостов заканчивался, возвращался к моей персоне, опять провозглашал длинный тост в мою честь, каждый раз отмечая какую-то мою доблесть, какие-то мои выдающиеся положительные качества. Слушающий и не знающий меня человек должен был бы подумать при этом, что чествуют чуть ли не самого выдающегося представителя рода человеческого!

Уже лица у всех были красными, уже никто не регулировал громкость звука, а многие даже хрипели, желая перекричать соседа. И уже все признавались друг другу в любви, в дружбе до гроба, в том, что жизнь отдадут за любого из сидящих за столом. Одним словом – классическое получилось празднование. И, если бы мне сказали, что на дворе сейчас мой XXI век, я бы не удивился. Что, что, а каноны грузинского застолья не претерпели практически никаких изменений за прошедшие века. Крепости не удержались и развалились, но рог вина и теплые слова за столом никуда не исчезли и не исчезнут. Только если, не приведи Господи, исчезнет весь этот мир!

И только два обстоятельства чуть омрачили торжество.

Первое событие случилось почти в самом начале, когда все еще были в достаточно трезвом уме. Один из гостей, какой-то местный припозднившийся князек, видимо, не знавший про меня всей подноготной, позволил себе совсем уж непристойное за таким столом обращение.

— Э, русский, пей! – сказал он на грузинском, полагая, что я не владею языком.

Гуриели не успел его осадить. Бросил испуганный взгляд на меня, в котором уже было извинение за невоздержанного гостя. Я его успокоил улыбкой. Потом ответил, конечно, на грузинском.

— Во-первых, я не русский, а грек, – тут появились первые смешки. – Во-вторых, хотел бы, выпил. Наш любезный хозяин, дай Бог ему еще сто лет здоровой жизни, так об этом позаботился, что пока мы не упадем прямо здесь напившись и наевшись, он не успокоится, – тут все рассмеялись, одобряя и мою хвалу хозяину, и подтверждая правдивость моих слов. ­– И, наконец, в-третьих, это "Э" приберегите, пожалуйста, для своих слуг, кучера или жены, – тут стол грохнул в хохоте.

Гуриели немедля поднял за меня очередной тост. А с моим "обидчиком" уже через пару часов я лобызался, и мы друг другу клялись в вечной дружбе.

Второе было связано опять-таки с этим невоздержанным князем. До того, как мы с ним зарыли топор войны, ко мне подошел хозяин, чтобы извиниться за его поведение. Я успокоил Александра, но спросил, с чего такая странная агрессия? Вроде, нет причин. Гуриели в первый раз за день помрачнел.

— Его можно понять, – он вздохнул. – Неспокойно у нас тут последнее время. Будто сидим на пороховой бочке, а фитиль уже подожгли, и огонь быстро подбирается к этой бочке. Есть такой князь, Гассан-бек Кобулетский из рода Тавгеридзе. Мутит воду из-за границы.

— Я не сержусь, – ответил князю, отметив про себя, что непременно сообщу Коцебу об угрозе. – Все понимаю. И, надеюсь, что все будет хорошо!

— Дай Бог! – ответил мне князь и протянул наполненный стакан.

[1] За выдающуюся храбрость полковница Посыпкина была награждена фермуаром из драгоценных камней от императрицы.

[2] За неимением Корана князья присягу давали на потрепанном томике басен Крылова.

Глава 6.

Вася. Чечня, конец сентября – октябрь 1840 года.

В начале осени генерал Галафеев получил серьезное внушение из Петербурга, Тифлиса и Ставрополя (от Чернышева, Головина и Граббе) и рвался восстановить свою репутацию, изрядно подмоченную летними метаниями. После Валерика, бесславно завершив поход через Малую Чечню, он бросился на выручку Темир-Хан-Шуры, которую, по слухам, снова собрался атаковать Шамиль. Войска быстрым маршем прошагали 150 верст, но имама не встретили. Галафеев решил, что пророк обладает сверхъестественным чутьем. Даже заподозрить не мог, что ларчик открывался ой как просто: чеченцы, составлявшие основной костяк войска Шамиля, зароптали и потребовали возвращения в свои аулы, чтобы помочь семьям, пострадавшим от летней кампании Галафеева. У имама отношения с чеченцами были сложными. Они неохотно принимали его деспотизм, навязываемые им методы войны и его пришлых мюридов-аварцев. Имам уступил. Галафеев, узнав о том, что Шамиль снова в Чечне, стал готовить новую экспедицию.

12 июля унтер-офицер Девяткин смог добраться до русского лагеря. На последних морально-волевых. Потеряв море крови. Дополз. И заработал в родной роте и даже в летучем отряде кличку Безбашенный. Никто не мог поверить, что человек способен проползти четыре версты с такими ранениями.

Вася никак не мог взять в толк, что такого героического усмотрели в его поступке. Ну, порубили малеха. Ну, приполз. В его прошлой жизни таких случаев на войне были сотни. А унтер-офицера решили представить к очередному кресту за храбрость. Чудеса – да и только!

Так он и сказал Дорохову, когда тот решил навестить его в грозненском госпитале.

— К чему мне третий крест, Вашбродь? За что хоть награда? Вроде, ничего такого не сделал.

— За пролитую кровь, – удивился вопросу Руфин Иванович и пожаловался. – Мне вот не выпала удача. Так и останусь без награды. Засиделся я в юнкерах. Эх, засиделся…

— А можно мне отказаться от креста в вашу пользу? Сразу в офицеры перейдете[1].

Дорохов обомлел. Пристально вгляделся в бледного унтера, замотанного бинтами, выискивая подвох. Аккуратно поправил ему одеяло.

— Уверен?

— Вполне.

— Крест можно передать. Есть такой обычай. Коли на наш отряд выделят награду – решенный вопрос с Галафеевым, – можешь и уступить тому, кого выберешь. Если мне – разговоры пойдут.

— Повторю при всех офицерах и наших охотниках, если потребуется, что добровольно. Приводите, кого нужно! Ну, или сами что-то придумайте.

К концу сентября Вася полностью восстановился. Раны, конечно, побаливали, но он решил вернуться в строй. Тем более что предстояла новая экспедиция. И в отряд вернулся Лермонтов, который весело провел август – начало сентября в Пятигорске, куда отпросился вместе со своими боевыми ранеными товарищами на лечение, ссылаясь на ревматические боли. Поручика снова определили в свиту генерала Галафеева на роль порученца. Но Вася-то знал, если верить Косте, что скоро, очень скоро пути-дорожки опального поэта и Дороховской команды налетов сольются, не разорвать.

Генерал представил поручика к Владимиру 4-й степени, жарко расписав в реляции его подвиги при Валерике. Головин, получив рапорт, решил урезать осетра и попросить награду поменьше. Станислава 3-й степени. От формулировки наградного листа, одобренного Граббе, сквозило таким махровым протекционизмом, что генерал морщился, читая. «Имел поручение наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника об ее успехах, что было сопряжено с величайшею для него опасностью от неприятеля, скрывавшегося в лесу за деревьями и кустами, но офицер этот, несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отличным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы» Ага, должен был докладывать об успехах, но полез на завалы. Ага, верю-верю.

Его надежные конфиденты из Петербурга уведомляли: монарший гнев на опального поэта не прошел, несмотря на хлопоты бабушки. Если разобраться, ничего выдающегося офицер при Валерике не совершил. Носился туда-сюда с поручениями, даже не был ранен. Вот словил бы он пулю, как его товарищи Трубецкой и Долгорукий, тогда бы был другой коленкор. Но уберегла судьба Лермонтова, а посему командиру ОКК следовало проявить осторожность и просить такую награду, которую давали всем подряд. Даже гражданским.

Для главноначальствующего на Кавказе не было секретом недовольство «кавказцев» сложившейся практикой. Когда их обходили наградами, в то время как основную тяготу войны они тащили на своих плечах. И оставались в тени из-за таких вот «внучков», «племяшей» и прочих «фазанов». В сложившейся обстановке, когда на Черноморской линии все было плохо, а в восточной части Северного Кавказа полыхало восстание, еще неизвестно, как в Петербурге в принципе посмотрят на награждение участников кровопролитного сражения, которое выделялось лишь большим уровнем потерь[2].

В общем, пришлось поручику Лермонтову возвращаться в Грозную. Он мечтал об отставке, но бабушка уведомила, что вряд ли дадут. Ничего иного не оставалось, кроме как ехать в отряд и найти возможность отличиться. Альтернатива прозябать в малярийных гарнизонах черноморских фортов была еще хуже.

Но и здесь, на узких тропинках дремучих чеченских лесов, смерть поджидала за каждым кустом. А на голых скалах Дагестана, где он побывал во время июльского броска отряда к Темир-Хан-Шуре – за каждым большим камнем. Галафеевские экспедиции не были увеселительной прогулкой. На востоке Северного Кавказа опасность была постоянной спутницей. Точно также, как и в Черкесии. Лермонтову уже довелось хоронить товарищей. У Валерика он шел в стрелковой цепи вместе с разжалованным декабристом Лихаревым. Беседовали о Гегеле. Вдруг чеченская пуля оборвала беседу на полуслове. И жизнь собеседника, умнейшего эрудированнейшего человека – мгновенно, безжалостно…[3]

«Почему не меня?» – это мысль непрестанно мучила поручика.

Не мог он забыть и другой разговор. Только приехал в Ставрополь. Сидел в приемной Граббе, ожидая решения своей военной судьбы. Разговорился с одним капитаном с медалью за Ахульго на груди рядом с Владимиром и Георгием. Тот представился офицером Генерального Штаба, Шульцем. Слово за слово, Лермонтов вытянул из немного сумасшедшего в хорошем смысле слова, помешанного на битвах, Морица подробности ранения при битве за Ахульго. Воинственный немец признался, что был тяжело ранен во время первого штурма и полдня провалялся среди погибших и пострадавших солдат в ожидании, когда его вытащат. Умолчал лишь о тех страданиях, которые ему причиняла пуля, пробившая небо и разворотившая щеку. От нее на правой щеке остался багровый, еще не побелевший рубец.

— Скажите, что вы чувствовали, когда лежали среди убитых и раненых?

— Что я чувствовал? Я чувствовал, конечно, беспомощность, жажду под палящими лучами солнца. Но в полузабытьи мысли мои часто неслись далеко от поля сражения, к той, ради которой я очутился на Кавказе... Помнит ли она меня, чувствует ли, в каком жалком положении очутился её жених?

Лермонтов написал стихотворение «Сон» и прочел его Шульцу, поблагодарив за сюжет. И вот сейчас пришло известие о том, что Мориц снова отличился в Дагестане и снова тяжело ранен.

Пример Шульца – вдохновлял. И все же поручик чувствовал, что военная стезя – не его призвание. Что ему Богом даровано куда большее, чем доказывать самому себе и окружающим, что храбрости ему не занимать.

… В конце сентября Галафеев получил известие, что Шамиль вернулся в Большую Чечню и собирает новых сторонников, чтобы пополнить поредевшие ряды своего воинства после сражений в Дагестане. Лазутчики донесли, что его видели в Гременчуге – богатом ауле на расстоянии дневного перехода от Грозной. Тянуть было нельзя. Новая экспедиция выступила немедленно, имея в своем составе куринцев, по батальону эриванцев и тифлисцев, 35-й донской полк и стянутых с линии гребенских казаков. Снова двинулись через Ханкальское ущелье, сжигая непокорные аулы, хутора и запасы хлеба.

Шамиль только этого и ждал. Сам укрылся в окрестных лесах, а Ахверды-Магома в составе большой конной партии помчался к Моздоку. 29 сентября, пока войска Галафеева вступали в Гременчуг, дерзкий чеченский набег, не встречая сопротивления и разделившись на четыре отряда, начал переправу через Терек под прикрытием густого тумана, используя захваченный паром. Нападению подверглись Батрач-Юрт, аул князя Бековича, Луковская и Павлодольская станицы и разжиревший, позабывший об опасности Моздок, сонный провинциальный, но стратегически важный город, набитый армянскими лавками и серебром.

Жители и подоспевшие казаки дрались на валах с отчаянием приговоренных. Свое обороняли, не чужое. Сам Моздок защищала сотня солдат против тысячной партии – солдаты из городского караула, из инвалидной команды и артиллерийского гарнизона. Везде неприятель был отражен и прогнан за Терек. Но когда угрозе подверглась Военно-Грузинская дорога, был угнан скот, погибли мирные жители в полях, а чеченцы напали не только на станицы, а на целый город, подобный факт – ошеломлял! Граббе был вынужден прервать свое приятное времяпровождение в Ставрополе и поспешить в Грозную, чтобы лично возглавить военные действия в Чечне.

Ахверды-Магома торопился обратно к Шамилю. Он был доволен. Хотя добыча, если бы удалось захватить Моздок, могла быть куда больше, своей цели он добился. Теперь урусы не смогут чувствовать себя в безопасности на всем Левом фланге Кавказской линии – от Владикавказа до Каспийского моря. А еще наиб вез особый подарок для имама – красивейшую девушку Востока, когда-либо им встреченную. Чеченцы захватили на дороге, ведущей к Ставрополю, семейство богатого купца московской третьей гильдии Улуханова. Он по обычаю армян-торговцев в обороне Моздока участия не принял. Лишь прятал добро по подвалам, а десять своих домочадцев отправил на свою беду на удаленный хутор. Вот они и попались. Среди них оказалась юная девушка.

Никогда Ахверды-Магома не видел губ прекраснее, волос шелковистее, а лица белее.

— Кто ты? – спросил он пораженно.

— Я Анна! Отпусти меня: отец заплатит за меня любые деньги.

— Нет, пэри! Тебя ждет иная судьба! За ангелов денег не берут!

Девушка зарыдала.

— Я христианка! Как я могу быть с вами – с фанатичными мусульманами?

— Стерпится – слюбится, – загадочно ответил наиб[4].

Галафеев еще не знал о случившимся несчастье. Он отвел свои войска от Гременчуга на несколько верст и приступил к строительству вагенбурга. Копировал тактику генерала Вельяминова – создать укрепленный лагерь, укрыть там все тяжести обоза и из него совершать набеги в разные стороны, чтобы нанести неприятелю как можно больший урон. 2-го октября люди Дорохова от захваченного пленного узнали, что Ахверды-Магома со своими людьми вошел в Гременчуг. Генерал приказал выступить до рассвета и напасть на аул с первыми лучами солнца.

Подходившие русские цепи обнаружил чеченский часовой. Раздался выстрел. В ответ загремели уже развернутые на позициях орудия. Куринцы бросились на аул и быстро захватили селение. Кавалерия под командой князя Голицына обошла аул справа и мешала отступлению растерявшихся горцев. Но Ахверды-Магома успел уйти.

— Лихое дело! – подвел итог Галафеев, разглядывая, как его кавалерия преследует бежавших в полном беспорядке горцев. – Пусть мне доложат о потерях.

Потери вышли минимальными. Отряд вернулся в вагенбург.

Галафеев планировал действовать далее мелкими партиями, разоряя окрестные аулы, пока они не взмолятся о пощаде. Эта набеговая система русских – жестокая и тотальная – в некотором смысле копировала способ выживания самих горцев, шаставших за Терек за добычей. Отличались лишь масштабы и последствия – жители десятков селений оставались без крыши над головой и без пропитания в преддверии зимы. Метода клевать беспрестанно чеченцев, наказывать не тех, кто виновен, а тех, кто под руку подвернулся (а как отличить мирный аул от немирного?), годами поощрялась из Петербурга. К успокоению края она так и не привела[5]. Напротив, чеченцы толпами стекались к Шамилю в надежде защитить свои жилища и свои семьи или отомстить. Так вышло и сейчас. Разведка доложила, что Шамиль, собрав немалые силы, перешел в аул Шали с намерением напасть на отряд карателей-урусов.

— Мы вырвем инициативу из рук пророка! Нападем первыми! – моментально принял решение Галафеев.

4-го октября отряд выступил в Шали, оставив батальон куринцев охранять вагенбург. Впереди шли люди Дорохова. Генерал учел ошибки июльского похода и пересмотрел свое отношение к передовой разведке. Или ему накрутил хвост Граббе, настоятельно порекомендовав опираться на опытных кавказцев и вовремя вскрывать засады чеченцев. Так или иначе, но теперь летучий отряд был на острие похода, а не в хвосте колонны.

Шамиль оказался в сложном положении. Он обещал жителям Большой Чечни защиту, но опасался открытого боя. Он видел, что урусы начинают охватывать Шали с флангов, двигаясь по убранным полям. Артиллерия открыла огонь по аулу. Боясь быть отрезанными от леса, горцы побежали. Под выстрелами картечи укрылись на опушке. Селение было оставлено. Русские, продвигаясь по его улицам, поджигали за собой дома. Сильный ветер способствовал распространению огня.

Имам в бессилии сжимал кулаки. Он лично и его наиб Джеват-хан пытались вывести людей из леса. Но тщетно! Стоило им показаться на опушке, как картечные залпы загоняли их обратно. Не помогал даже личный пример. Под Джеват-ханом была убита лошадь, он сам был сильно контужен. Сам Шамиль чуть не погиб. Его засыпало землей и осколками от разорвавшегося поблизости снаряда. Мюриды поспешили его увести поглубже в лес.

— Неприятель уклоняется от открытого боя. Вернемся в вагенбург и продолжим нападения на шалинские хутора, – сообщил своей свите Галафеев. – Поручик Лермонтов! Отправляйтесь к Дорохову и передайте мой приказ: атаковать в конном строю вместе с казаками неприятеля, если он, усмотрев наше обратное движение, попробует снова занять деревню.

Лермонтов с радостью поскакал исполнять приказание. Линейными казаками командовал его старый приятель, ротмистр Мартынов, Мартыш, с которым связано столько воспоминаний юности.

— Mon cher Michel! Ты никак не избавишься от привычки оригинальничать? – встретил поручика легкой насмешкой ротмистр. – К чему сей странный вид? Красная рубашка под сюртуком… Пародируешь генерала Раевского?

— Ты и сам, Мартыш, подвержен неуставным привычкам! Усы отрастил ниже рта… Куда только смотрят твои командиры?[6] – не остался в долгу Лермонтов. – Тебе ли, Соломона сыну, носить запорожские усы и корить меня за канаусовую рубашку? На ней не будет видна кровь, если настигнет меня пуля чеченца, как случилось с бедным Лихаревым. Ты, гляжу, не преуспел на Кавказе? Все ротмистр? Где же твои генеральские эполеты, о которых нам вещал перед отъездом на Кавказ?

Мартынов помрачнел. Он, и правда, в свою бытность в Петербурге уверял всех подряд, что добьется орденов и чинов. Высокий, красивый блондин в гвардейском мундире, он нравился дамам, красиво пел романсы и грезил о выдающихся успехах. Увы, на Кавказе с продвижением по службе не ладилось. Никак ему не удавалось отличиться, чтобы получить внеочередное повышение.

— Попепели свои кудри и усам не завидуй! В отличие от тебя, я могу похвалиться орденом и медалью, – желчно отозвался самолюбивый ротмистр[7].

Уязвлённый поручик смолчал. Крыть было нечем. Лишь прищурил злые умные глаза, пообещав себе добиться награды любой ценой. Не только из-за юношеской, не прошедшей с годами склонности, первенствовать во всем, но и из желания побеждать на любовном фронте. В России Николая дамы смотрели на офицера без ордена как на неудачника.

— Смотрите! – прервал пикировку приятелей Дорохов. – Горцы выскочили из леса и бегут к аулу. Отрежем их от леса!

— Я с вами! – закричал Лермонтов, выхватывая шашку.

Уж кому-кому, а воспитаннику гвардейского гусарского полка сам Бог велел принять участие в кавалерийской атаке.

Оба отряда – и башибузуки Руфина, и казаки Мартынова – понеслись наперерез пешим чеченцам, стремившимся в Шали. Горцы рассчитывали проводить русские колонны ружейными залпами, но сами попали под удар. Среди горящих саклей началась потеха. Позже в военном журнале дежурный офицер записал: «Владикавказского казачьего полка юнкер Дорохов бросился на него (неприятеля – авт.) с командою охотников и, поддержанный линейными казаками, под начальством состоящего по кавалерии ротмистра Мартынова, отрезал ему дорогу и, преследуя в деревне среди пламени, положил на месте несколько человек».

… 10-го октября отряд Галафеева двинулся к аулам Саит-Юрт и Автуры, разорив накануне пять хуторов и одно селение. Жители успели спасти скот, угнав его в лес, но запасы хлеба и сена были уничтожены. Шамиль продолжал уклоняться от боя. Галафеев был уверен: скоро все жители Чечни начнут укорять имама в бездействии и судьба восстания будет быстро решена.

Войска уже подходили к Саит-Юрту, как люди Дорохова донесли: в лесу перед селением, в глубокой балке, ждет засада.

— Трудно будет выбить оттуда горцев без продолжительной артиллерийской подготовки, – отчитался Руфин.

— Маневр решает все! – откликнулся командовавший авангардом полковник Фрейтаг.

Он приказал своим батальонам вступить в лес под грохот барабанов и вообще производить побольше шума, не спускаясь в овраг, который тянулся через всю чащобу. Маневр удался как нельзя лучше. Чеченцы испугались, что их самих отрежут. Не оказывая сопротивления поспешили очистить лес. Саит-Юрт был захвачен и предан огню.

Между ним и аулом Автуры лежала густо заросшая кустарником непролазная чаща, через которую можно было с большим трудом продраться лишь редкой цепью. Подобие дороги пересекала заболоченная низина с оврагом. Мост через него был разрушен.

— Идеальное место для засады, – буркнул Галафеев.

Наученный Валериком, он побаивался двигаться через чащу без разведки.

Отряд Дорохова устремился к лесу, обходя разворачивающиеся цепи куринцев. Возле самой опушки его встретил град пуль. Заржали лошади. Сотня кинулась в сторону. Ее командир зачем-то остановил коня, повернул его боком и спрыгнул на землю. Склонился к подпруге.

«Нашел место и время!» – чертыхнулся Вася, оглядываясь на скаку.

В ту же минуту юнкер вскрикнул от боли. Пуля пробила ему ногу, пролетев под самым лошадиным брюхом.

Девяткин развернул скакуна. Подскакал к раненому Руфину.

— Хватайся! – унтер протянул руку.

Дорохов вцепился. Перевалился через луку. Вася погнал коня в сторону горевшего аула.

— Ну, как же так, Руфин Иванович? Как же так?! – причитал он. – Так глупо попались!

Доставленный к отряду Дорохов не выглядел расстроенным. Напротив, сидел на барабане и с хитрой улыбкой поглядывал на хлопотавшего над его ногой Девяткина.

— Вот я и отвоевался, Безбашенный.

— Нарочно что ль подставились, Вашбродь? – сердито буркнул Девяткин.

Престарелый юнкер промолчал. Улыбка не сходила с его уст, несмотря на беспокоящую ногу рану. Он внимательно смотрел, как входят русские цепи в лес и скрываются за деревьями. Они, эти лесные великаны, словно бездушное чудовище, проглатывали все новые и новые батальоны, которые растягивались и теряли друг друга из виду.

Когда голова колонны добралась до заболоченной поляны в глубине леса, раздался чеченский гик и ружейный залп. Горцы повалили со всех сторон в надежде поквитаться за аулы и уничтоженный хлеб. Скрытно подбирались на расстояние до семи шагов, разряжали винтовки и пистолеты в урусов и бросались в шашки на потерявшие друг друга из виду части. Лес наполнился звоном стали, криками раненых. Стрельба и рукопашная продолжались полтора часа.

— Куринцы, не плошай! – раздался зычный голос Фрейтага, бросившегося на врага.

Куринцы не плошали. И командира своего обогнали.

— Не пустим тебя, Роберт Карлович, – кричали ему солдаты. – Наше дело идти перед тобой и тебя оберегать, нече нам указывать дорогу, сами найдем. Не впервой нам зубами грызться с чеченцем.

Лишь опытность куринцев спасла положение. Они в лесах не терялись и уже безоговорочно верили – после валерикского дела – в своего командира. Его хладнокровие и умение руководить боем, вовремя приходить на помощь тем, кто в ней нуждался, снова вытащили полк из ада.

— Проучили штыком чеченца! – Фрейтаг был доволен и собой, и своими людьми.

В ответ куринцы, собираясь в плотную походную колонну, грянули:

С нами Бог, и Фрейтаг с нами!

Кто ж нас может устрашить?

К громкой славе путь штыками

Мы сумеем проложить…

Разорив аул и ближайшие хутора, отряд возвращался в вагенбург. Больше выстрелов не было. Галафеев был мрачнее тучи. Снова его подловили бешеные чеченцы.

— Больше ста человек убитыми и ранеными! Как я объясню Граббе сей афронт? А все разведка! Как не вовремя выбыл Дорохов! Что же теперь делать с его отрядом?!

— Господин генерал-лейтенант! – бросился к нему Лермонтов. – Меня! Меня назначьте командиром над летунами!

[1] Практика отказа от креста в пользу нуждавшегося товарища была распространена на Кавказе. Так поступил в 1852 г. артиллерийский офицер Л.Н. Толстой.

[2] Справедливости ради отметим, что уровень награды был понижен Головиным всем прикомандированным офицерам, даже получившим ранение. Не помогло: поручикам А. Долгорукому и С. Трубецкому в награде было отказано, как и Лермонтову. Самое забавное в том, что царь написал резолюцию, перечеркнув наградные листы: «Высочайше повелено поручиков, подпоручиков и прапорщиков за сражения удостаивать к монаршему благоволению, а к другим наградам представлять за особенно отличные подвиги». И… наградил корнета М. Глебова и поручика И. Евреинова орденом св. Анны.

[3] Странная противоречивая история. Что потерял поручик Лермонтов в стрелковой цепи, если служил ординарцем? Почему шел, а не ехал на лошади, на которой носился по полю боя, как вспоминали все очевидцы? Почему бросил Лихарева, которого добили выскочившие из леса горцы? Ускакал?

[4] Анна Улуханова стала третьей женой имама Шамиля под именем Шуанат. Пережила мужа на шесть лет, пройдя с ним весь путь от торжества имамата до пленения в Гунибе. После его смерти уехала в Османскую империю, где и была похоронена.

[5] Медленно, но верно в столице приходили к мысли о бессмысленности набегов. Умные головы советовали: нужно строить линию, ставить станицы, распространяя тем влияние и цивилизацию (!). «На практике старая система набегов так сильно укоренилась, что отказаться от нее оказалось выше сил исполнителей предначертаний Петербурга», – писал летописец истории куринского полка. В итоге, появилось уникальное явление: канла на русских. То есть кровная месть против всех, кто был на русской стороне без разбора.

[6] Отца Мартынова звали Соломон. В отношении усов Николай I повелел «не допускать никаких странностей в усах и бакенбардах, наблюдая, чтобы первые были не ниже рта, а последние, ежели не сведены с усами, то также не ниже рта, выбривая их на щеках против оного». Впрочем, и Лермонтов в походе отрастил волосы вопреки запрету: «дабы ни у кого из подчиненных не было прихотливости в прическе волос; чтобы волосы были стрижены единообразно и непременно так, чтобы спереди, на лбу и висках, были не длиннее вершка, а вокруг ушей и на затылке гладко выстрижены, не закрывая ни ушей, ни воротника, и приглажены справа налево». Дурным порой был царь, всех стриг под одну гребёнку.

[7] У Мартынова был орден Св. Анны 3-й степени за экспедицию с Вельяминовым в 1837 году. Мы также уверены, что у него была медаль за взятие Ахульго, хотя сведения об этом отсутствуют. Ей наградили всех участников штурма твердыни Шамиля.