Было бы на что обижаться

Старобогатов

Было бы на что обижаться, а обида не заставит себя ждать.

Хорошо, что при всех изменениях, творящихся в мире, осень всё-таки осталась пока. Правда, за давностью лет ее не особо-то и сравнишь с теми, которые были раньше. Но листья желтые, и загорать никто не ломится, так что осень... Сентябрь опять же.

Жизнь на двузначных этажах располагает к созерцательности.

Чувствовал бы я себя несчастным, если бы этого не было?

Вряд ли. Считать по осени мне некого, приливы вдохновения лично у меня – штука не сезонная. Календарь уже лет двести как сам по себе существует и с погодой почти никак не связан.

Можно ли без осени прожить вообще? Да конечно можно. Сотрется когда-нибудь начисто и память о ней, и потребность шуршать листиками.

А сейчас вот смотришь и думаешь – хорошо... Появляются из глубины души мысли отправиться в лес нетронутый, замерзнуть как следует, отогреваться у костра огненным чаем, а может еще чем погорше...

Мыльным пузырям подобны эти мысли. Появляются стаями и лопаются одна за другой.

Опыт – штука серьезная. Даже если найдется не сильно искалеченный цивилизацией лес, то или замерзнуть там не получится так, чтобы захотелось сидеть в нем дальше и отогреваться, или дождик случится, и никаких костров. Обидно...

Попытки воплотить именно те мечты, которые выстраиваются последовательно, ярко и подробно, с отголосками сопутствующего счастья, завершаются гарантированным обломом. Хотя бы они и казались простыми.

Секрет, я думаю, в том, что витая мыслию в облацех, о неприятностях и превратностях, неизбежно сопровождающих нас по жизни, думать не получается или просто не хочется. Это уже не совсем мечтание, если вожделенная осенняя прогулка соседствует в голове с весьма вероятным последующим походом к врачу из-за переохлаждения. Даже совсем не мечтание.

Выходит, что пробовать надо неустанно, работать над воплощением, преодолевать преграды, и получишь ты, неуемный человече, свое желаемое – в большинстве подробностей с удовлетворительным результатом, в конце концов.

Но не вдруг, а уже будучи экспертом в области географии осенних полянок километров эдак на сто вокруг и специалистом по кострам на мокрых дровах. Правда, будет полученное не столько желаемым, сколько выстраданным и заслуженным. А это тоже облом.

И стоит опыт аки камень на распутье, так что не объедешь в три дня, и написано на нем всякое. В том числе и то, что меньше хотений – больше радости, а за подарки судьбы всё равно придётся платить.

У Цвейга еще жестче. «Жизнь никогда не дает что-то бесплатно, и всему, что преподносится судьбой, тайно определена своя цена».

Я вернулся к работе. Точнее, не совсем к работе, а как бы это назвать... Удовольствие я получал – тут и сомнений нет, и людей, которые пришли и спросили бы меня, почему я не работаю, тоже не было. Но и любимым делом это точно не являлось. Просто в какой-то момент я стал украшать шахматные фигурки орнаментом. Белые у меня уже давно покрылись скандинавской вязью, а черные как-то не очень ладились. Видимо, сама идея использовать для украшения слонов узоры, изобретенные в племени борроро, была сгоряча принята мной за удачную.

Зато инструмент был отменный. Резец удобно лежал в руке и был сказочно острым. За все время работы ни одного волокна он не порвал, прекрасно реагировал и на нажим, и на закругление. Так что удовольствие в последнее время сводилось именно к его использованию. Да и спешить было некуда.

Где-то через час от однообразного нарезания маленьких кружочков рядами в глазах стало рябить, мне захотелось размяться. Еще через пятнадцать минут я встал и принялся потягиваться. Сделал я не более пятой части от того, что планировал, и уже ощущал себя виноватым за леность. Статистика последних дней показывала, что сегодня я уже за работу не возьмусь. Может быть, и завтра тоже. Но наводить образцовый порядок в мастерской не хотелось. Для успокоения совести я несколько раз махнул щеткой, сдвинул обрезки на край стола, после чего отправился на кухню.

В конце концов, я никому, кроме себя, не давал обещаний, не ставил никаких сроков завершения художественных трудов, а самообман – дело привычное. Возможно, даже необходимое.

Когда-то давненько я брался предавать бумаге свои воспоминания, мне казалось, это будет как минимум интересно. Потом, по зрелом размышлении, мне стало очевидно, что извергаемый на предполагаемого читателя поток сознания было бы здорово разделить на короткие рассказы, а взаимосвязь событий во всем их хитросплетении положить как широкие мазки на полотно, дабы общую картину было видно только по осмыслении всего – как бы издалека...

Начал я тогда резво. Вставал рано, завтракал, брался за дело и работал подолгу, далеко за пределами приятной усталости. Уже на третьем рассказе стали возникать настолько крутые повороты сюжета и отчаянные психологизмы, что я взялся по-свойски подмигивать портретам классиков. И вдруг остыл. Быстро и, наверное, навсегда.

Каждое описанное мною событие обрастало дюжиной, а то и более, следствий, и я просто начал в них тонуть... Попытался представить себе читателя, которому предстоит разбираться в создаваемых мною дебрях – стало жалко и его, и себя.

Хорошо еще, что не объявил заранее о грядущем шедевре словесности. Досадно, конечно, стало мне тогда, что не колодезем мудрости оказался, а так... блюдцем в самом лучшем случае, но утешился быстро. Даже нет-нет перечитываю.

И ведь не от неумения работать такие штуки происходят, на самом-то деле. Если надо, мы вполне себе можем, как говорится. Абстрактные «мы». Не каждый из нас. Точнее так: я и еще кто-нибудь, потому что не могу же я быть такой один. Только вот не надо уже давно. Я не то, чтобы как-то особенно ощущаю эту самую ненадобность. Просто знаю, что она есть.

Вот кухня моя, например, она же столовая. Царство комфорта и изобилия. Княжество роскоши, империя достатка. Немалых усилий стоила в свое время... И что? Яичница, судари мои... Из трех яиц. Желтки непременно должны остаться целыми, дабы вымакивать их свежим хлебушком, и соли должно быть в меру. На мой век пришлись кампании антитабачные, противолимонные, антиалкогольные – много их было, а сейчас вот вошла в моду борьба с солью, хлоридом окаянным. А я буду солить. И лимоны у меня имеются.

Тут же явилась хулиганская мысль, что хорошо бы посолить прямо под заверения активистов о смертельном вреде, который я себе сейчас нанесу, для чего надлежало включить новости. Давненько там ничего интересного не было, кроме этой самой борьбы...

Мимо включил... Видимо, работа заняла значительно больше часа. Новости уже закончились, теперь транслировали жаркий псевдоспор под названием «Историческая правда». Сделал звук потише и принялся есть.

Скучный я человек, однако. Сколько возможностей попробовать что-нибудь этакое, и не напрягаясь, а я все так же ем яичницу. Даже с оттенками злорадства, если честно. Назло прогрессу и вообще. Для тех, кто помоложе, кулинарные изыски – дело привычное, они росли с этими возможностями, а для меня с утратой труднодоступности хитрой еды ушла и ее прелесть. Обеспечил себе гастрономическую всевозможность, а трескаю простейшее блюдо из яиц от домашних курочек, которые по нынешним временам тоже своего рода редкость и экзотика... Особенно в большом городе.

Доедая, я осознал, что прислушиваюсь к разговору. И даже почти соглашаюсь с человеком, который, запинаясь и волнуясь, излагал свою точку зрения.

« ... не доказано, и совершенно беспочвенно утверждать, что технологии, объединенные нами под названием «внешние», получены человечеством в виде традиционных знаний. Для беспристрастного исследователя является очевидным, что они носят дискретный характер и не базируются на принципах, открытых или хотя бы в большей части объясненных нашей наукой. Сама наука претерпела значительные изменения после их внедрения и представляет собой технологический утилитаризм. То есть все больше уклоняется в сторону освоения именно пользовательских особенностей имеющихся в нашем распоряжении устройств, воспринимая само их существование как данность. Легкая, хотя и необъяснимая, воспроизводимость технологических узлов и их общедоступность разрешила большую часть ранее неразрешимых проблем человечества, но при этом породила новую глобальную задачу, разрешимость которой в свою очередь является весьма туманной...»

Я прибавил звук. Заварил чай и с нехорошим предчувствием стал ждать возражений, разглядывая выступающего. Явно его пригласили, как личность, назначенную в жертву. Даже освещение подобрали как-то так, что смотреть на него было неприятно. Говорил он быстро, словно опасаясь, что его могут остановить. Слишком явно переживал и от этого выглядел еще менее убедительно.

«... изменения, которые затронули не только социум, но и среду его существования, носят, по-видимому, необратимый характер. Зона комфорта расширилась настолько, что личности необходимо приложить серьезнейшие усилия для хотя бы приблизительного постижения ее границ...»

Сейчас ему достанется. Крепко и убедительно. В духе покровительственного патриотизма и силы сплоченного общества. Начинается.

«... ну что же? Не нужно быть тонким психологом, чтобы понять, что истинным мотивом попыток героизации нонконформистских поступков и убеждений узких слоев населения выступает факт наличия комплекса собственной неполноценности моего оппонента...»

Терпеть не могу такие выражения. Если у тебя грязный зад, а тебе об этом сообщает человек с комплексом неполноценности, то чистым-то он не станет от констатации «факта наличия...». Да и про героизацию я не слышал ничего. Может, раньше было?

Это было очень модно еще во время моей молодости. Поймает кто-нибудь вруна на лжи и говорит – глядите – врун! А тот ему в ответ, а ты, любезный, чудак на букву «М». Вот справка.И все. Вроде и нет вруна. Все смеются. Танцы.

«... внешние технологии были отвоеваны человечеством. Являются заслуженным трофеем и следствием выхода наших великих предков далеко за пределы любой мыслимой зоны комфорта...»

Угу. А еще следствием Вторжения, как такового. И даже в гораздо большей степени. Великих предков у каждой нации долго искать не придется, а такой «трофей» человечеству достался только после Вторжения.

«... попытки исказить и переосмыслить историю задним числом...»

После этих слов я с любопытством стал оглядывать докладчика. Мозгами осмысливать и переосмысливать нужно, а не «задним числом»... Вот честное слово интересно, откуда такое является миру? Какой орган отвечает у человека за выработку потребности топтать подобного себе?

Почему переосмыслить, кстати? Могу с уверенностью сказать, что даже просто осмыслить ничего толком не получилось. Я, например, не помню, чтобы какая-либо из версий тех грозных событий была возведена в канон, или хотя бы претендовала на это. Да и как ее можно возводить во что-либо сейчас, если современники тех событий, очевидцы, можно сказать, сами ничего так толком и не поняли?

Увидев, что в роли жертвы выступал магистр-архивариус Долотов, я переключился на вид океана.

Надо будет связаться с ним. Высказать поддержку, что ли... Только как-нибудь так, чтобы потом он не ссылался в своих выступлениях на меня. Осторожно. Потому что я тишину люблю. «Твой дом там, где спокойны твои мысли»[1]. И еще потому что невезучий он. Это сразу видно. Долговязый, жилистый, нескладный... Любит старину, видимо. Явный фанатик своей профессии, но из тех людей, которым сразу лезут в глаза отрицательные последствия, куда бы он не смотрел. Носит старомодные очки, но при этом запросто может оказаться активистом кампании против соли. И не факт, что вообще пробовал ее когда-нибудь. Умозритель.

Я загрузил грязную посуду в озонатор. После еды тянуло вздремнуть, и я поплелся к дивану. Два часа или больше? Какая разница вообще? Долотову и завтра поддержку выразить успею, если что...

Заснуть толком не вышло. Одно за другим поступили три сообщения, из которых следовало, что у меня запрашивают встреч поэты-гипермодернисты на предмет беседы о литературных традициях и соответствии таковым свежей порции графомании собственного производства, кулинар-реставратор по поводу дегустации клубники, выращенной аддиктивным методом, а также одно частное лицо по личному вопросу, и что встречи эти одобрены.

Следовало же из этого то, что надлежит мне следующие несколько часов посвятить почетным моим обязанностям, а также связаться с Анечкой – уточнить расписание, узнать подробности и высказать пожелания.

Сколько раз уже довелось мне пожалеть о поверхностной откровенности своей при заполнении анкет! Сглупил я, братцы, ох, сглупил... Ежу понятно, что именно выбранные и отмеченные мною интересы (кулинария, литература, музыка) держались и держаться будут исключительно на личных вкусах и пристрастиях творящих и потребляющих, а значит и мои вкусы в этих областях ждут испытания и серьёзные, и курьёзные, и глупые.

Ежу понятно, а я влип. Хорошо, что только три первые строчки в работу пошли... А то ведь четвертой история значилась у меня, а пятой педагогику я отметил... Могло бы быть хуже, но и так не сладко.

Анечка моя оказалась в дороге, пообещала прибыть через 10 минут, и я побрел переодеваться.

[1] Изречение принадлежит Конфуцию.

Анна

Последние семнадцать лет Анна Юрьевна проработала личным секретарем Архонта Константина Игоревича Старобогатова и всё чаще ловила себя на мысли, что долго ей так не протянуть и пора готовить преемницу, а самой начинать сочинять мемуары или стереть память поглубже и рожать ребенка. Архонт одобрил её кандидатуру, когда ей было девятнадцать лет, и тогда его густая с проседью борода хоть как-то соответствовала в ее сознании его фактическому возрасту – триста девяносто два года... А теперь? Старобогатов разменял пятую сотню лет и совершенно не изменился, а она... Она просто прекрасно выглядела для своих лет. Но ведь лет через десять она уже будет выглядеть постарше самого Архонта... Пусть даже и прекрасно.

Последние четыре её предшественницы звались Аннами, больше двадцати лет проработала только одна из них. И дело тут было не в какой-то запредельной нагрузке или скверном обращении. По словам Константина Игоревича, в старину у него был тот еще характер, но сейчас этого просто не чувствовалось. Кипучей деятельности Архонт не вёл, предпочитая уединение и созерцание. Собеседником он был интересным, любил поспорить, но слишком часто оказывался прав.

Собственно, в этом не было ничего удивительного – Архонт всё-таки, вот только область его назойливой правоты время от времени оказывалась слишком личной. Волей-неволей постепенно приходило ощущение, что видит он своего секретаря просто насквозь или даже больше, а противопоставить такому взгляду ей было решительно нечего.

Однажды, в первый год своей работы, Анечка, возмущённая безапелляционным утверждением Старобогатова относительно глупости запрета на публикацию неконструктивной критики, которому он предрек отмену под благовидным предлогом лет через пять, предложила ему заодно угадать на что похожа родинка на её заднице. В ответ же он только улыбнулся и тихонько сказал, что придёт время – и он обязательно на неё внимательно посмотрит, нечего тут гадать.

С запретом на неконструктив всё действительно вышло как-то криво. Смысл его сводился к тому, что человечество, получившее возможность обнародовать мнение каждой отдельной личности без каких-либо препятствий, постепенно, но верно утопающее в потоках некомпетентных высказываний, пошлятины и злобы, попыталось законодательно ограничить возможность публикации откровенных оскорблений, лжи и глупости, вводя за это наказание в виде информационного клейма. Поддержка со стороны общества была колоссальной, да и сама Анечка была среди ярых сторонниц нового правила. Ограничить возможность публикации как таковую технически уже было невозможно.

Для реализации запрета была создана самообучающаяся программа. Но уже через неделю какой-то остроумец её легко обманул, придав популярному среди хулиганов «убей себя об стену», форму предложения «для достижения наилучшего эффекта автору следовало бы столкнуться с твердым препятствием в виде стены». Клейма он при этом не получил, а только обрел массу последователей. Программу пришлось спешно перенастраивать.

Обновленная программа слишком болезненно реагировала на любые пожелания и советы, так что в самое короткое время информационное клеймо прилепилось к огромному количеству людей и на такие отметки просто перестали обращать внимание. Ругатели же соревновались в том, чтобы набрать побольше подобных регалий. Программу продолжили латать, а она в отместку отметила своих администраторов как людей недостойных внимания и постоянно лезущих не в своё дело. Пестрели позорными знаками распорядители и чиновники всех уровней. В результате, как это очень часто бывает, вчерашние сторонники запрета обратили свой гнев сначала на его исполнителей, потом на инициаторов, а в конце концов и на сам запрет.

Приглашенные специально для сохранения лица Объединённого Правительства знатоки действующих законов, недолго думая, инициировали судебный процесс якобы от имени одного из Архонтов, результатом которого стала отмена запрета как акта, нарушающего основополагающие права личности – такие, как равенство и свобода слова, существовавшие задолго до Вторжения. Запрет оставался в силе четыре года, десять месяцев и тринадцать дней. А главное, после его отмены стали как-то меньше гадить в информационное пространство, видимо романтика непослушания ушла.

Помнится, тогда Анечка готовилась к насмешкам, но Архонт даже не вспомнил о прошлой её дерзости. Возможность рассмотреть родинку Старобогатов к тому времени уже получил...

Её никогда особенно не интересовало, как именно он догадывался о будущих событиях, было ли это своего рода озарением или плодом долгих размышлений. Проявлениям любопытства здорово препятствовало то, что Константин Игоревич уже точно кому-то всё это уже объяснял и, скорее всего, не раз и не два, можно было бы и в отчётах предшественниц посмотреть. Но не очень хотелось наткнуться на неоспоримое доказательство собственной предсказуемости и ординарности.

То, что касалось только их двоих, он выразил настолько прозаично, что Анне Юрьевне стало даже немного обидно. Тогда было сказано, что это самое обычное и естественное развитие событий между двумя разнополыми людьми, которым нечего делить и есть о чём поговорить. И ещё было сказано, что, к сожалению, недолог век такой любви.

При всём сказанном выше Старобогатов грубияном вовсе не был. Он прекрасно чувствовал настроение собеседника – редко кто оказывался им обижен, но уж если и высказывался резко, то по делу.

Лет пять назад один очень галантный поэт с томным взором и манерами аристократа красиво, не торопя события, ухаживал за Анечкой, делая вид, что не знает, с кем имеет дело. Он читал ей свои глубокие и красивые стихи, дарил настоящие живые цветы. Восхищался тонким литературным вкусом собеседницы и не менее тонкой талией. После трёх месяцев знакомства Анна уже совсем было поверила в его бесконечную и неземную любовь, тем более, что Старобогатов, видимо, не пытался её удержать, если не зная, то уж точно догадываясь о новой влюбленности своей помощницы.

Трудно было не догадаться, если честно. Анечка сменила и прическу, и гардероб. Вместо длинных русых волос обзавелась модной тогда двухцветной стрижкой. Новые наряды ее настолько откровенно подчеркивали воспеваемые поэтом достоинства фигуры, что от количества мужского внимания вполне определенного свойства ей стало даже не по себе.

Тогда же «узнав случайно», что предмет его обожания – личный секретарь Архонта, влюблённый поэт вкрадчиво попросил замолвить словечко за своё творчество. Анна не раздумывая воспользовалась служебным положением. Во время встречи с поэтом Старобогатов попросил её принести свое расписание. Анечки не было в комнате не больше минуты, но в дверях она столкнулась со взъерошенным существом с дрожащими губами, в котором с трудом угадывался её галантный кавалер. Скомкано извинившись, ухажер удалился. А через пару невнятных бесед исчез навсегда, так ничего и не объяснив.

Обратив своё недоумение в гнев на начальство, Анна Юрьевна заявила, что обидеть поэта может каждый, что сводить счеты с человеком, пользуясь своим положением и оскорбляя его творчество только за то, что им обоим нравится одна женщина – низость. И только тогда Архонт молча положил перед ней старинную потрепанную книгу Ивана Козлова, где обнаружилась большая часть лирики поэта с томным взором. На вопрос Анны, почему он не объяснился сразу, Старобогатов попросил разрешения не отвечать, по крайней мере, сразу. Если будет актуально месяца через три – обещал объясниться. И снова угадал. Книгу она прочла, всплакнула над историей жизни слепого поэта – настоящего автора поразивших её сердце стихов, и уже сама не хотела бы тратить время на разговоры о случившемся.

Вообще же литераторам Константин Игоревич, можно сказать, благоволил, даже если заимствование формы изложения в их творчестве было очевидным. К содержанию тоже не имел обыкновения строго придираться. Прочитывал всё, что приносили, запоминал многое, и если в произведении обнаруживалась хотя бы малая часть собственного творчества автора, Архонт наделял его советами насчет обогащения языка изложения, подкидывал темы и повороты сюжета, которые, казалось, возникали у него на лету и отпускал окрыленным. Только совсем откровенным плагиаторам в молчании и с брезгливым видом демонстрировался первоисточник.

Он искренне полагал, что тот, кто хоть немного задумывается над тем, что пишет, волей-неволей думает и перед тем, как что-то сказать, а это уже хорошо.

С кулинарами дело обстояло сложнее. Составителям роскошных коктейлей или изобретателям кустов, на которых росла сразу жареная картошка, вместо оценки вполне могла быть дана рекомендация попробовать нормальную яичницу. Впрочем, форма этих советов была, как правило, достаточно мягкой.

Анна Юрьевна со вздохом в десятый раз перепроверила материалы для предстоящих встреч. Всё было на месте. В принципе, достаточно было бы доставить это в приемный зал, но обычно она поднималась к Архонту и всё приносила к нему домой. Старобогатов молчаливо поощрял именно такой способ, а приемному залу часто предпочитал отдаленный домик в лесу, куда ещё надо было добираться минут десять пешком через лес или столько же времени на машине, петляя по извилистой дороге.

Просматривая файл о частном лице, запросившим встречу с шефом, Анечка ощутила нечто отдаленно напоминающее ревность. Судя по фотографиям, частным лицом являлась жгучая брюнетка, именуемая Кассандрой Новиковой, лет двадцати пяти, от силы тридцати, с огромными тёмными глазищами на смазливом лице. «И что ей могло понадобиться? Личный вопрос у неё, понимаете ли...» – тихонько проговорила сама себе Анечка.

Большинство личных вопросов к Архонтам сводились к просьбам об участии в производстве потомства и заверениям в самых благих намерениях просящей стороны. Константин Игоревич на её памяти еще ни разу не давал согласия. Ну а вдруг, чего доброго, понравится именно эта?

Анна Юрьевна искренне полагала, что беспокоить Константина Игоревича по таким пустякам, как три ягоды на дегустацию и несколько страниц странных рифмованных текстов вообще не стоило. Нормальный опытный секретарь и сам бы справился. Точнее, сама. А личное дело могло бы и подождать...

Размышляя о том, стоит ли делиться своими мыслями с Архонтом сегодня, Анна Юрьевна вошла в старомодный лифт, внутренность которого украшали многочисленные наклейки с лозунгами против употребления соли, и нажала на кнопку.

Долотов

За несколько сотен километров от лифта с Анечкой старший магистр-архивариус Андрей Леонидович Долотов в своем кабинетике героически боролся с желанием извлечь из винного архива бутылку водки и выпить её залпом. После прямого эфира в груди было тесно, в кармане лежал неизвестно как туда попавший неподписанный контракт на участие еще в пяти таких же безобразиях, а перед ним на столе располагался куб (нейроинтегрирующийся преобразователь универсального назначения) и клавиатура, на которой ему надлежало набрать или объяснительную по поводу участия в «Исторической правде», или заявление об увольнении по собственному желанию. От водки же, по идее, должно было стать легче.

По возвращении с эфира он был незамедлительно вызван к заместителю заведующего архивом и подвергнут неимоверному разносу. Брызжа слюной и волнуясь брюхом, замзав обвинил его в желании прославиться, опозорив при этом родной Архив – уникальную научную организацию, репутация и добрая слава которой создавались веками... Он требовал молчать и официального опровержения. Он давно присматривался и убедился в полной некомпетентности Долотова ещё до приема на службу. Он не собирался позволять всякому возомнившему себя светилом науки рассуждать о правде, а тем более о правде исторической в контексте искажения общепризнанной объективной действительности, которая является частью идеологического фундамента общества. Расшатывание же основ, предпринятое жалким ничтожным существом, возомнившим себя историком, ещё надлежало проверить на предмет уголовной наказуемости. И пусть усвоит себе существо это, что заступаться за него никто не будет. Словом, нёс громогласный начальственный бред самого отвратительного содержания.

Долотов, который сначала пытался было возразить, что ему в эфире просто не дали рта открыть в свою защиту, быстро устал и сник, а потом, не дослушав, встал и, пошатываясь, пошел к себе под истошные вопли руководства, отражающиеся от гладких стен, как будто специально предназначенных для этой цели.

Первой мыслью его было написать внушительную объяснительную записку, дабы положить её на стол заведующему Архивом, и он даже начал её печатать, но скоро беспросветно увяз в словах. Потому что невозможно сочинить что-нибудь серьёзное, ощущая себя дураком. Ну кем ещё можно себя чувствовать, если после твоего вступительного слова тебе сразу же зачитали приговор, а тщательно подобранные статистические данные, тезисы и аргументы вовсе не прозвучали...

Разве мог он предположить, что даже такое интересное явление как вариативное отсутствие физического объема куба, погруженного в жидкость, не дадут описать? Вместо этого в прямом эфире прозвучали комментарии обо всех возможных видах и формах его, Долотова, неполноценности, а после окончания эфира ведущий сообщил, что делает рейтинг, и предложил продолжить в следующий раз, если осталось, что поведать миру. Судя по подсунутому контракту, рейтинг окреп и вырос. Долотов невесело усмехнулся возникшим ассоциациям.

Разумеется, о подобных особенностях прямого эфира нетрудно было бы узнать заранее, но ведь он-то не узнал. Даже не задумывался об этом. Речь шлифовал, зубрил как перед экзаменом, демонстрацию необъяснимого готовил, статистику собирал, а куда идёт – толком и не выяснил. Дурак и всё тут.

Архивариус набрал полный стакан воды и осторожно поставил на стол рядом с кубом. Потом подул на него и медленно опустил в стакан. Уровень воды в стакане не изменился, на стол не вылилось ни капли. Ему ещё сильнее захотелось водки, а ещё – посмотреть на рожу ведущего, перед которым был бы проделан такой фокус... В голову лезли обрывки несостоявшегося выступления.

«...Таким образом, универсальный преобразователь, как мы видим, занимает определенный объем привычного нам трёхмерного пространства, но он одновременно и не занимает никакого объёма, а точнее, может занимать при соблюдении определенных условий...»

«Увольняться надо, – бухнуло в голове Долотова. – Даже если главный заступится, замзав всё равно жизни не даст, доступы поотбирает, зачем тут сидеть тогда?»

«...Следовательно, мы можем утверждать только то, что данное устройство может быть обнаружено в определенной точке пространства. Вернее, мы можем вступить с ним в контакт по определенному адресу. Насколько мне известно, в настоящее время не ведется ни одного исследования данного феномена, хотя изучением энергетического потенциала куба занимаются независимо одно от другого около пяти тысяч учреждений...»

Куб запросто может вытеснить воду в объёме, равном его метрическому размеру. Для этого достаточно соединить с ним любой другой объект сколько-нибудь значимого объема, скажем, положить на него песчинку. Можно просто внимательно подумать о нем как о куске какого-нибудь понятного вещества – железа, например, тогда и песчинки не надо, хотя с ней проще, конечно.

Эффектно было бы... Но не факт, что удалось бы пронять аудиторию, да и замзава тоже. Вывод-то какой из этого следует? Хотелось бы, чтобы общество выразило интерес к исследованию природы преобразователя, попыталось бы овладеть первоначальной технологией, начало задумываться над его влиянием на судьбу человечества. Это хотелось бы. А получиться может и так, что старший магистр-архивариус окажется объявлен выжившим из ума, потому что кубы в воде полощет и призывает всех удивляться... Макака с бананом.

С другой стороны, способность кубов к делению, или дубликации, как это было принято называть в научных кругах, – явление ещё более удивительное, хотя никто ему не удивляется. Лежит себе кубик, его берут с места, а он и остается на месте, и оказывается в руке. И вот их уже два.[1]

Никогда бы не ввязался Долотов в такие приключения, если бы не авторитетнейший Архонт Сидоренко, по прозвищу Ветеран, один из пяти доныне здравствующих людей, похищенных в первый день Вторжения и вернувшихся с Победой в День Пятый. Именно у него архивариус набрался сомнений, именно Ветеран показал ему фокус с водой и кубом и подтолкнул к мысли отправиться в прямой эфир.

Правду сказать, немалую роль сыграла в этом и секретарша Архонта, в присутствии которой думалось не очень продуктивно, а хотелось расправить плечи и выглядеть мужественно и неустрашимо.

Можно было бы сослаться на Ветерана, и отстал бы замзав, а главный, может, похвалил бы даже, но ведь выступление-то провалено... Разве Архонт опозориться его подговаривал?

Долотов ощутил прилив омерзения к себе, преходящий почти в тошноту, и злобно хлебнул из стакана, не вынимая из него преобразователь. Глотку обожгло, огонь комком скатился вниз, на глаза навернулись слёзы. В посудине оказалась водка, ледяная и, похоже, пшеничная. Закусить было нечем и он принялся усиленно дышать с открытым ртом. «Получил, что желал! – яростно подумал архивариус. – Чем же это такую гадость имели обыкновение заедать наши великие предки, а?»

Разные водки он пробовал всего однажды, в гостях у Ветерана. Запивал газировкой. Ничего другого про тот вечер он не помнил. Внезапно ему стали совершенно безразличны прямой эфир, замзав и позорное выступление в прямом эфире. Выдохнув и закрыв глаза Долотов глотнул ещё раз и откинулся на спинку кресла.

Архонт намекнул, а он сделал как сумел. Ясно же, что Ветеран и сам выступить мог, кто бы его перебивать стал? Молчали бы и слушали все. Стоило только захотеть. Был у них однажды разговор на эту тему, но почему Сидоренко сам не захотел выступить, архивариус так и не понял.

Долотов вылил в себя остатки жидкости, закашлялся, выложил куб на стол. Разместив руки на столе, а подбородок на руках, скосил глаза и стал его пристально разглядывать. Запиликал сигнал вызова к заведующему. «Наверняка главнюку уже настучали про всё... Ну и пусть... В самогонщики пойду», – подумал он.

С близкого расстояния фокусировать взгляд на кубе оказалось непосильной задачей – он всё время пытался раздвоиться. Долотову вдруг стало смешно от такого любопытного способа умножения коварных девайсов и от внезапно стукнувших в голову перспектив по производству алкоголя, он стал подхихикивать – сначала тихонько, потом всё громче.

В конце концов, когда дверь открылась, и в кабинет втиснулся профессор истории и архивной деятельности, действительный член Объединенной Академии наук и по совместительству почетный президент двух обществ трезвости, а также председатель еще одного, заведующий Архивом С.С. Эсперанский, старший магистр-архивариус Андрей Леонидович Долотов встретил его тонким, судорожно задыхающимся визгливым смехом и безвольным кулём сполз под стол.

[1] Первый известный науке случай дубликации очень подробно описан доктором Нортоном. Он произошёл через месяц после Победы в День Пятый Вторжения. Доктора Уильяма Нортона допустили к работе с наглухо засекреченными трофеями, которые доставили на Землю вернувшиеся в родные края похищенные. К тому времени он был безнадежно болен раком поджелудочной железы. После двух недель, проведенных рядом с кубом, доктор внезапно почувствовал облегчение, а еще через неделю анализы показали, что он полностью здоров. Единственный сын Нортона в то время находился на грани смерти, получив несовместимую с жизнью дозу ионизирующего облучения на одном из военных заводов. Запрашивать официального разрешения на использование образца в личных целях было некогда, да и вряд ли бы оно было получено. Поэтому однажды доктор просто взял преобразователь, твердо решив вынести его за пределы лаборатории и отправиться к сыну. Он так и поступил, но куб остался на месте и одновременно оказался у него в руке. Неожиданно легко он вынес устройство через многочисленные посты охраны и доставил в госпиталь к сыну, там деление куба продолжилось пропорционально количеству больных, которые к нему прикасались... Довольно быстро об этом донесли куда следует, но забрать целебные кубы у болящих не получилось. Чем бы не забирали их и в каких количествах – устройства оставались на месте. Госпиталь превратили в режимный объект, его обитателей вывезли, но дальше дубликации пошли уже сотнями и тысячами. После восьми лет безобразных и неудачных попыток взять этот процесс под контроль, власти сдались и громко объявили Трофей достоянием человечества. Поэтому сейчас дубликацией никого не удивишь.

Старобогатов. Аудиенция

Судя по конструкции вопроса, который задавали мне поэты – два тощих молодых человека, предметом беседы являлась не художественная ценность их произведений, а то, можно ли считать их творчество продолжением неких древних литературных традиций.

Вот и славно. Потому что не нравились мне представленные опусы. А гости смотрели на меня с сыновней любовью и жаждали откровения. Они были очень похожи, только вокруг одного был намотан шарф, напоминающий скорее орудие самоубийства, чем предмет одежды, а другой вертел в руках здоровенный канцелярский дырокол, который он зачем-то притащил с собой. Похоже, считал сей механизм непременным атрибутом древних акул пера.

Я разразился пространной речью об исторических реалиях, в которых зародилось творческое объединение ОБЭРИУ, а также о том, что для актуального переноса формы и смысловой нагрузки сквозь столетия им совершенно необходимо внимательнейшим образом реалии эти изучить. Попытаться писать на бумаге огрызком карандаша. В неподходящих местах, например, в общественном транспорте, лучше стоя. Залезть в шкуру голодного и неустроенного в бытовом плане творца, жаждущего постоянного обновления, а уже потом транслировать эти ощущения в день сегодняшний.

Только так – вещал я – вы сможете справиться с благороднейшим делом переноса зеркала бурной эпохи сквозь толщу времени.

Когда они ушли, а до прихода кулинаров оставалось ещё минут десять, Анюта моя высказалась в том духе, что я, даже не особенно маскируясь, попытался занять на будущее руки гостей моих трудом тяжким и долгим, дабы не встречаться ещё раз с их творчеством. Почему же прямо им не сказать, что они бездари?

В ответ я предложил ей придумать хотя бы пару строк в духе сочинения юноши с дыроколом:

Латинским говором приговор

Тревожит судей в саду идей.

Бежали тени в минувший день

Я здесь ни эллин, ни иудей.

Не вор...

– Как же, как же... – усмехнулась Анюта. – Богово логово, хворые вороны, около сокола, ага...

Ершистая она сегодня какая-то, не иначе влюбилась куда-нибудь снова или увольняться надумала.

– Это очень непросто, уверяю тебя. А трудом они и так заняты. Это во-первых. А во-вторых, меня об этом не спрашивали. Знаешь, почему так легко уязвить любого, кто пытается найти себя в каком-нибудь художестве, или даже просто донести свои мысли до окружающих? Потому, что это частица себя, отделяемая бескорыстно и отдаваемая на суд многим. Не мне определять их пути. То, что они пишут сейчас – довольно слабо в общем и целом, но ведь «на земле нет ничего хорошего, что в своём первоисточнике не имело бы гадости», как говорил гениальный Антон Павлович. Может быть тот, с дыроколом – будущий блестящий специалист по искусству переходных периодов, а второй когда-нибудь объяснит мне, что на самом деле творилось в голове у Введенского...

– Насчёт бескорыстно – это про самодеятельность? – не без яда переспросила Анечка, намекая на старательно выставляемое напоказ и не менее старательно обсуждаемое богатство известных и популярных – И, кстати, зачем тебе голова Введенского?

– Насчёт бескорыстно – это про честное творчество. Оно может продаваться хорошо, может плохо, но оно честное, это чувствуется. А вот когда человек творит с расчётом на признание или размер вознаграждения – это почти всегда ремесло, то есть уже не совсем творчество. Продукт развлекательного назначения. Исключения бывали, но это настоящая редкость. А про Введенского – долго объяснять. И я не уверен, что получится. «Всякий человек, который хоть сколько-нибудь не понял время, а только не понявший хотя бы немного понял его, должен перестать понимать и все существующее».[1] Кажется, так. На тему того, что он имел в виду, можно долго рассуждать, не правда ли? Потом. Мастер клубнички на подходе.

Но это не был кулинар. В комнату стремительным шагом вошла молодая женщина, я не сразу узнал в ней Кассандру Новикову. Глаза её были широко открыты, но взгляд совершенно отсутствующим, губы растягивала неестественная улыбка, в руках она до белизны в пальцах сжимала три толстых и солидных блокнота. Вообще-то она была красива, гораздо красивее, чем на фото, и это было видно даже сейчас, когда весь вид её говорил о недавно перенесенном сильнейшем потрясении.

– Константин Игоревич! – ее голос прозвучал как струна, которая вот-вот лопнет. – Последняя воля Архонта Ильи Петровича Сидоренко состояла в том, чтобы сразу же после его смерти эти дневники были переданы вам! Я исполняю его волю...

Кассандра не без труда разжала пальцы и положила блокноты передо мной. Анюта метнулась к ней, взяла под руку и аккуратно повлекла на диван.

Вот это дааа... Новость была, мягко говоря, необычной. Я не поддерживал тесных контактов с Ильей, он всегда казался мне несколько странным, неестественным что ли. Сколько я его, или, точнее сказать, про него знал, он слыл бесшабашным богатеем, разухабистым пьяницей, весельчаком и неимоверным бабником, безобразничал красиво, образцово-показательно и постоянно, проявляя при этом чудеса изобретательности. Мне это казалось чистейшей показухой, но ничего иного, заслуживающего доверия, я про него не знал.

Незадолго до сегодняшнего дня, например, он внезапно выступил с совершенно невозможной по теперешним временам инициативой возобновить промышленное производство вина и прочих веселящих напитков, а для их общей доступности открыть соответствующие их свободному обороту заведения. Он был не только Архонтом, но и одним из ветеранов, непосредственных участников Победы, поэтому ему сходило с рук всё его бесконечное эпатажное хулиганство.

Видимо, не такое уж бесконечное, подумал я. Или, может, не сошло...

А вот теперь оказывается, что он дневник вел, да еще и рукописный, и записи эти попали ко мне при обстоятельствах совершенно невообразимых.

Я посмотрел на Кассандру. Словно проглотив аршин, сидела она на диване и смотрела прямо перед собой невидящим и немигающим взглядом, сжимая в руках стакан с водой. Рядом стояла растерянная Анюта.

Рассудив, что сейчас ничего от Кассандры добиться не получится, я взял со стола аддиктивную клубнику и вышел из комнаты в приемную, где томился кулинар-реставратор. Рискуя подавиться, я быстро съел мясистые ягоды прямо на его глазах, изображая искреннееудовольствие – они действительно оказались очень даже недурны на вкус, только почему-то без семечек. Я незамедлительно поделился с мастером своими ощущениями, изрядно их приукрасив. Смутившийся от похвалы кулинар сообщил, что в отсутствии семечек и есть главная идея, я выразил удивление, пожелал успехов, и мы расстались.

К моему возвращению в комнате мало что изменилось. Разве что Анечка моя теперь сидела рядом с Кассандрой и гладила её по волосам, а в стакане стало чуть меньше воды.

Понаблюдав за ними с минуту, я решил, что Кассандре лучше дать ещё какое-то время, чтобы прийти в себя, переглянулся с Анютой, взял со стола блокноты и вышел в комнату для посетителей.

Дневники были пронумерованы римскими цифрами. Я устроился у окна и осторожно открыл первый. На форзаце блокнота чертёжным шрифтом были записаны несколько имён и адресов. Список завершали моя фамилия и координаты, все расположенные выше были аккуратно зачёркнуты. По крайней мере два имени из списка тоже принадлежали Архонтам – Сологубу и Рубинштейну, ещё двух адресатов я не знал.

Дальше обнаружился вложенный листок следующего содержания:

«Дорогой друг! Я очень надеюсь, что записи мои доставлены Вам в соответствии с моими пожеланиями, то есть сразу после того, как я отправился в мир иной. Обстоятельства, побудившие меня поступить подобным образом, Вы, возможно, сможете найти, внимательно изучив предлагаемые тексты. Искренне надеюсь на Ваше терпение и любознательность. In vino veritas! Петрович.

P.S. Если мои блокноты всё-таки попали в Архив, убедительно прошу переслать их по последнему действительному адресу, будьте человеками...»

Предположить не мог, чтобы Илья увлекался каллиграфией. Письмо было взято в замысловатую рамку, явно сделанную без помощи чертёжных принадлежностей, сами буквы были выведены безупречно. Последний раз я видел нечто подобное в музее.

Хорошенькое начало, ничего не скажешь... Я отложил записку в сторону, перевернул страницу и увидел стихотворение, под старательно и красиво изображенным номером 1. Назывался стих «Скажи, вино». По-моему, это песня такая была, лет триста назад, а то и больше. «Скажи, вино, зачем я пью прохладу терпкую твою...». Довольно популярная в своё время. Кроме текста этой песни ничего на странице не было. И не лень ему было...

На следующем развороте красовались уже два стихотворения. Под номером 2 -текст песни «Вино, кино и домино» с часто повторяющимся припевом, а третье было озаглавлено «Кюммель». В качестве автора третьего по счёту стиха был указан М.Ю. Лермонтов. Я пробежал его глазами.

Но без вина что жизнь улана?

Его душа на дне стакана,

И кто два раза в день не пьян,

Тот, извините! — не улан.

Скажу вам имя квартирьера:

То был Лафа буян лихой,

С чьей молодецкой головой

Ни доппель-кюмель, ни мадера,

И даже шумное аи

Ни разу сладить не могли;

Его коричневая кожа

Была в сияющих угрях,

И, словом, всё: походка, рожа,

На сердце наводили страх.

Надвинув шапку на затылок,

Идет он... все гремит на нем,

Как дюжина пустых бутылок,

Толкаясь в ящике большом.

Шумя как бес, он в избу входит,

Шинель скользя валится с плеч,

Глазами вкруг он косо водит,

И мнит, что видит сотню свеч:

Всего одна в избе лучина!

Треща пред ним горит она;

Но что за дивная картина

Ее лучом озарена!

Сквозь дым волшебный, дым табашный

Блистают лица юнкеров;

Их речи пьяны, взоры страшны!

Кто в сбруе весь, кто без штанов,

Пируют — в их кругу туманном

Дубовый стол и ковш на нем,

И пунш в ушате деревянном

Пылает синим огоньком.

Действительно, Лермонтов. Только не «Кюммель» это никакой, а отрывок из хулиганской поэмы «Уланша». Да и в самом тексте «кюммель» с ошибкой написан – пропущена буква «м». Отрывок, кстати, даже можно назвать относительно приличным, может его тоже распевали когда-нибудь...

Я пролистал дневник. Почти половину его занимал весьма своеобразный сборник песен и стихотворений разных лет и эпох на винно-водочную тематику. Первые двадцать четыре Ветеран нумеровал, потом перестал.

Далее следовали рецепты и технологические выкладки по приготовлению напитков в алфавитном порядке: абботс, абрикотин, абсент, аверна амаро и т.д.

Первая мысль, на которую меня натолкнуло это чистописание, сводилась к тому, что Петрович допился до чёртиков, отчего и помер. Правда, версия эта совершенно не вязалась ни с формой, ни с содержанием записки, которую я прочитал. Высокий штиль от записного алкоголика. Почти афоризм. Может быть, записка была составлена давно?

Я изучил её ещё раз. В правом нижнем углу рамки в виде виньеток можно было угадать вчерашнее число. Талант не пропьёшь? Как это говорилось-то? «Мастерство не пропьёшь, а мастерскую – запросто». Но руки-то вряд ли будут хорошо слушаться, если заливать глаза чуть ли не каждый день, так что отбрасываем версию, не проходит она.Блокнотики, кстати, без следов частого использования. Как новенькие. Стало быть, и в песенник этот, и в рецепты автор не особенно часто заглядывал. Тогда зачем это все так любовно собиралось в одном месте?

Я тихонько подошёл к двери и осторожно заглянул в гостиную.

Кассандра беззвучно рыдала. Она повалилась на Анечку, та сидела в очень неудобной и напряжённой позе, судя по всему, спина у неё затекла, гладить роскошную чёрную шевелюру было жутко неудобно, но она держалась... Добрая она у меня всё-таки.

Интересно, где он взял такие блокноты? Бумага толстая, плотная, свежая. Сейчас такие не часто встречаются. Электронный век... Спецзаказ? В любом случае, в конце должна быть дата выпуска. Так, вот, на последней странице... Сделан в позапрошлом году. Как и два других. Стало быть, они и есть новенькие. Это элементарно, Ватсон. И что же из этого всего следует? Да что угодно...

Надо бы всё-таки расспросить Кассандру. Может, все это под диктовку написано? А вензеля-завитушки? Не похоже... Готов поспорить – рука мужская. Да и кто сейчас чертежным шрифтом пользуется вообще?

Я продолжал листать блокноты, пока не услышал глубокие вздохи из соседней комнаты. Видимо, слезы у Кассандры заканчивались. Дверь была приоткрыта, было видно, как Анна встала и с наслаждением выпрямилась. Кассандра извлекла откуда-то платок и принялась промокать им свои опухшие глаза. Анечка принесла ей еще воды.

– Ну, как вы? – спросила она, передавая стакан Новиковой.

– Не... знаю, – ответила та в промежутках между судорожными вздохами, – вроде... полегче, не... не понимаю... пока.

– Как это случилось-то вообще?

– Не знаю... – повторила Кассандра, протяжно всхлипнув. – Он вообще последние лет пять... странный был какой-то... Может и дольше... То пил не переставая, то... по институтам... каким-то ходил. Или возьмёт и вообще неизвестно куда сгинет на несколько дней... А то, бывало, к нему... таскались всякие, молодняк в основном... так он их пойлом своим накачивал до полной неподвижности... Пистолет завёл какой-то древний, камин чуть ли не каждый день зажигал, даже летом и то топил! Камин у нас огромный, устроит в нем пожар и сидит, в огонь смотрит... Гробы какие-то натащил в дом... В смысле, аппараты научные... Возился с ними... А потом снова пил... Я уже и намекала, и уговаривала, что поменьше бы, яд всё-таки, а он только смеялся... Говорил, ещё какой яд! Первый сорт отрава, говорил...

Анечка увидела меня и стала корчить гримасы, которые должны были означать, что входить нежелательно. Я бесшумно подался назад, но дверь не закрыл.

– Вчера позвал меня и попросил при любых обстоятельствах завтра к вам эти блокноты доставить... Что бы ни произошло, сказал. Как бы плохо и страшно не было. И на приём меня записал сразу же... Зашла я к нему сегодня, а он уже...

– Это получается, что он заранее знал, что ли? – удивленно спросила Анна. – Или...

– Знал, точно знал... Мне кажется, он даже цель себе такую поставил... Жить ему что ли надоело... а может наскучило... или ещё чего... Он во все передряги ввязывался, куда только мог... Может, слышали – несколько лет назад банда одна была... «Клептоманцы» вроде назывались... Ну, те, которые в полицию потом в полном составе явились бритые и с вещами сразу... и кучу краденого с собой привезли... Его рук дело... Он их ночей пять подряд находил, где бы они... ни были и лупил до полусмерти... Под утро приходил домой... Только он мне запрещал про это говорить... пока живой был...

– А вы с ним... ну это... в отношениях состояли? – осторожно поинтересовалась Анечка.

– Ещё как... состояли... Жили мы вместе... Он в первую же беседу мне всё объявил... Дал три месяца на подумать... А теперь... Он точно знал всё... У нас целый склад был винный... так он с месяц назад стал подарки рассылать всем кому не лень. И меня отселил... Поблизости, конечно, но на ночь не оставалась я больше.

Подслушивать подробности такого содержания было уже совсем неприлично, и я направился в комнату, громко кашляя для привлечения внимания и топая как десяток солдат, идущих в ногу. Подошел к Кассандре, положил ей руку на плечо. Задавать вопросы прямо сейчас было бы жестоко. Обстановку бы нам сменить.

– Событие это, конечно, из ряда вон... Искренне сочувствую, – я старался говорить как можно ласковее. – Такой жизнерадостный человек был... Верить не хочется. Думаю, вам сейчас лучше одной не оставаться, так и с ума сойти недолго... Побудьте с нами, Кассандра. Я вас кое о чем расспросить хотел бы, если вы никуда не торопитесь, конечно.

– Нет, не тороплюсь... Некуда... – отозвалась она придушенным голосом.

– Тогда вопрос первый, – быстро произнёс я, опасаясь новых слёз. – Есть хотите? Вы наверняка голодны. Надо обязательно подкрепиться, думаю, силы вам ещё понадобятся. Жизнь продолжается.

– Да... наверное, стоит поесть. Где у вас тут... умыться можно?

Анна приняла из рук гостьи легкий плащик, проводила ее в ванную, вернулась. Судя по выражению лица, перспектива закончить день в обществе Кассандры её совсем не радовала.

– Я тут подслушал немного. Странно это всё. Первое, что в голову приходит – психическое расстройство покойного на почве чрезмерного употребления горячительных напитков. Такое во времена моей молодости частенько случалось. У него и дневники все выглядят как требник, посвященный Бахусу.

– Это тот, который мифический покровитель пьяниц? – невинно поинтересовалась Анечка, хотя прекрасно знала античную мифологию.

– Не только их, но не о нём речь. Кое-что не стыкуется. Мне нужно как можно больше информации. Обо всём подряд. Я понятия не имею сейчас, что может оказаться полезным. У тебя, кстати, очень неплохо получилось поддерживать нужную атмосферу для разговора. Так что я рассчитываю на тебя. Давай заманим её ко мне на кухню, хорошенько накормим и побеседуем не торопясь.

– А зачем все эти расспросы? Всё ясно же! – Анечка застрочила скороговоркой, оглядываясь на дверь. – Пить растворы метилкарбинола очень вредно. Это было доказано наукой давным-давно. Поэтому и перестали эту гадость производить. Ещё триста лет назад. Я бы так и вовсе запретила. Ветеран, судя по всему, все эти триста лет только и делал, что остатки в себя вливал. А если тут что-то другое, так это вообще дело полиции.

В спорах рождается истина и гибнут нервные клетки... В ванной громко шумела вода, а значит, до возвращения Кассандры ещё было несколько минут.

– Анечка, сделай, пожалуйста, как я прошу. Ей действительно очень плохо. Как бы ты себя чувствовала, если бы я помер внезапно? Будь гостеприимной. Она же с утра ничего не ела. Покормить её надо? Надо. Не будем же мы жевать в молчании. А мне очень даже интересно, что там на самом деле произошло. Я потом всё тебе объясню, обещаю, сейчас не успею – Кассандра скоро вернется. Я, кстати, тоже есть хочу. И потом, неужели твоё любопытство уже полностью удовлетворено?

Анечка не ответила, уселась на подлокотник дивана, выражая одновременно несогласие, покорность судьбе, равнодушие и стала разглядывать носки своих блестящих туфель. Конечно, ей было любопытно. И Кассандра была ей вполне симпатична на самом деле... Коллега опять же. Не будь меня в их компании, они бы наверняка мило проболтали несколько часов. Но куда ж меня денешь? И вот уже охрана своей территории, защитный рефлекс, чтоб его... Даже от плачущей и опухшей от слёз гостьи распространялись флюиды какой-то подавляющей женственности. Аня их прекрасно чувствовала.

Не спорит и ладно. Я уселся в кресло и стал с нескрываемым интересом просматривать второй блокнот. Очень скоро моя красавица не выдержала.

– Что там? – спросила она.

– В данный момент рецепт приготовления настойки ореховой. До этого были настойки оникса, одуванчика и овса. Спиртовые. Некоторые из них, кстати, применялись как лекарства в «дикие и непросвещённые времена повального алкоголизма».

– Это интересно?

– Не очень. По крайней мере, мне. Интересно другое. Третий блокнот заканчивается самоучителем по приготовлению фалернума, а четвертого блокнота нет... Понимаешь ли, дорогая моя... Эти рукописные справочники включают в себя очень подробные инструкции по приготовлению напитков, вин, ликеров, микстур на спирту, водок и всевозможных настоек, но заканчивается на букву «Ф». Не могу назвать себя серьёзным специалистом, но труд сей можно смело назвать незавершённым. Хванчкара, Хенесси, херес и ханшина были намного популярнее одуванчиковой настойки, но их рецепты Ветеран излагать не стал, хотя для этого даже оставалось несколько чистых страниц в последнем блокноте. Почему, как ты думаешь?

– Не успел просто, наверное.

– Логично, на первый взгляд. Но тут ещё и записка есть. Лично у меня никак не складывается воедино содержание этого без преувеличения шедевра каллиграфии, количество человеко-часов, затраченное на его изготовление, с отсутствием времени на окончание самого труда. Вот, посмотри.

Я передал Анне лист, найденный в первом блокноте. Пока она читала, из ванной перестали доноситься звуки льющейся воды.

– Я на тебя очень рассчитываю, Анюта! – шепнул я.

В комнате появилась Кассандра. Она явно пришла в себя и выглядела значительно лучше. Судя по вскинутым вверх бровям Анечки, даже слишком хорошо. Походкой модели приблизилась она к дивану, взяла со спинки плащ.

– Куда мы сейчас? – спросила она деловито. – Мне бы не хотелось в людное место, я выгляжу как чучело.

– Ну тогда ко мне, наверное... – всё выходило проще, чем я думал. – Приглашаю вас, девочки.

[1] А.И. Введенский. «Серая тетрадь».

Отец Никодим

Крестовоздвиженский храм строили около реки, и место для него было выбрано очень удачно. За без малого восемь сотен лет своего существования он почти не изменился. Пожары войн, безумные ветры лихих перемен, десятилетия запустения пронеслись мимо, а он всё так же отражался в тёмной воде.

Рядом с храмом располагалась часовня и просторный дом настоятеля, немногим более молодой, чем сам храм. Когда-то церковный двор с трудом вмещал всех прихожан, а сегодня в нём редко можно было увидеть больше десятка человек, даже на престольный праздник.

Отец Никодим Попов жил один, если не считать двух котов, служил – иногда вообще в пустом храме, держал огород, виноградник и частенько сиживал с удочкой на берегу реки, неизменно сопровождаемый при этом своими котами.

Родился он в этом же доме шестьдесят два года назад после четырех сестёр и первое, что помнил в своей жизни помимо рук и лица матери, был рукописный лик чудотворной иконы святителя Николая.

Судьба его, казалось, была предопределена с самого начала – отец души не чаял в наследнике, именовал его не столь часто по имени, сколько «поповичем», а пономарить будущий настоятель стал с тех пор, как смог держать в руках книгу.

Количество прихожан постепенно уменьшалось, всё чаще отец с детьми и женой правили службу в храме, где кроме них никого не было. Потом выросли и разъехались учиться сёстры, а приход становился всё меньше.

В школе к нему прилепилось прозвище «Никотин», прогрессивно настроенные учителя снисходительно воспринимали его как осколок безвозвратно ушедшей эпохи, списывая слабые успехи в технологических дисциплинах на религиозное мракобесие. Мальчишки высмеивали за то, что он носит на службе стихарь, а девочки просто не замечали его в упор или оскорбительно хихикали за спиной.

Поэтому в пятнадцать лет отрок Никодим мечтал только о том, чтобы уехать и стать кем угодно, только не священником.

Он стал учиться с невиданным от него ранее усердием, даже с одержимостью, в семнадцать лет уехал в столицу, где вместо семинарии поступил в медицинский институт. Следующие семь лет он не показывал носа домой, потом внезапно приехал, оказавшись подающим надежды хирургом, уже практиковавшим в столичной клинике, и триумфально вылечил сломавшую ногу мать. Так что отцу его пришлось смириться с выбором сына. В храм в тот приезд он так и не зашёл...

Никодим долго и многословно доказывал изрядно постаревшему отцу, что правильно выполняемые операции с нейроинтегрирующимися преобразователями гораздо эффективнее молитв о здравии, а тот грустно смотрел на сына и повторял, что Церковь не для врачевания бренного тела.

Пару лет спустя первая девушка, которой молодой доктор Попов сделал предложение стать его женой, долго смеялась, называя официальный брак бумажной глупостью и распиской о согласии на секс. Отношения, по её мнению, должны были быть основаны не на бумагах, а на доверии и взаимном уважении. Через полтора года доверительных гостевых отношений с Никодимом, у неё родился сын, отцом которого оказался заведующий отделением восстановительной физиотерапии той самой клиники, где практиковал наш герой. Из столичной больницы он ушел и вернулся в родной город.

Местный госпиталь с радостью принял молодого перспективного врача, здесь же он, наконец, нашел юную медсестру, с которой сочетался официальным браком, правда, венчаться молодая супруга отказалась наотрез, и фамилию менять не стала. Жена родила Никодиму двух сыновей, после чего посчитала свои обязанности по продолжению рода полностью исполненными.

Врачебная карьера у Никодима складывалась вполне успешно – к сорока годам он был уже главным врачом госпиталя, ездил в столицу повышать квалификацию, бывал на конференциях и в бывшей загранице, потому приглашение в столицу было вполне закономерно. Сам Попов уезжать не хотел, но жена, требуя думать о детях, настояла.

Что в действительности случилось на новом месте, и почему через пять с половиной лет пешком вернулся он в отчий дом – никто толком не знал. Одно время имя его мелькало в криминальных новостях, потом в ток-шоу показали уже бывшую жену его, но что из сказанного там было правдой? Слухи ходили самые невероятные. Говорили, что он кому-то из сильных мира сего дорогу перешёл, говорили что стал наркоманом, кого-то зарезал и ещё много чего. Официальное сообщение о следственно-судебной ошибке, в результате которой безвинно пострадал доктор Попов, прошло почти незамеченным, и по возвращении его домой слухи всколыхнулись с новой силой, но постепенно сошли на нет.

В возрасте пятидесяти лет отец Никодим был рукоположен в сан пресвитера, а ещё через год, после смерти отца, стал настоятелем Крестовоздвиженского храма на берегу реки.

Мать нового настоятеля ненадолго пережила своего мужа, и вскоре отец Никодим остался совсем один. Сестер и племянников своих видел он в последний раз на похоронах матери. Дети не приезжали никогда.

Навещал его, а иногда гостил по нескольку дней только один человек. Немногочисленные прихожане толковали, что это приезжал грехи замаливать скандальный пьяница и гуляка Архонт Сидоренко, но им мало кто верил. Ясно одно – гость этот был не из бедных. С тех пор как стал он наезжать к отцу Никодиму, храм побелили, замазав все гнусности, написанные и нарисованные на его стенах местной шпаной, обновили купола и подняли забор, снабдив его устрашающими зазубренными пиками...

Местные руководители после такого чудесного преображения храма даже пригласили отца Никодима выступить на одном из городских праздников перед грядущими выборами в городскую управу, прозрачно намекнув, что они, при удачном исходе выборов, тоже не против посильно поучаствовать в благом деле по украшению памятника архитектуры. Но из этого ничего хорошего не вышло.

Во-первых, он явился на выступление в старой латаной рясе. Примазываться к дорогостоящему ремонту древней святыни, выказывая заботу о духовности на таком непрезентабельном фоне, стало как-то неудобно.

Во-вторых, вместо ожидаемых от его выступления благонамеренных словес о покорности властям, восстановлении традиционных ценностей и спасительности многочадия, настоятель призвал потенциальную паству свою оставить надежды на чудесное получение в Церкви земных благ, назвав обещания о непременном обретении таковых пропагандой, но не проповедью, которую прилично говорить священнослужителю.

Не стоит идти в храм ради обретения богатства, здоровья, семейного благополучия или успехов в делах, говорил он. Там ничего этого нет, а есть только тернистый путь и Божия воля. Земные блага приобретаются земными же путями, и только безуспешно испробовав их все и можно рассчитывать на помощь Всевышнего, если будет на то воля Его. Поэтому-то Церковь отделена от любого государства Господом Богом, а то, что разделено Богом, никому из человеков не дано соединить.

Ну а в-третьих, нечаянно или намеренно, но отец Никодим умудрился обличить пригласивших его чиновников. Завершая речь, он сказал, что Господь – не программа, которая работает по какому-либо сложному алгоритму, и невозможно с ним договориться о сколько-нибудь равноправном партнерстве. А значит, не стоит, украв дорогой автомобиль, приезжать на нём в храм и лицемерно просить Господа о прощении, успокаивая нечистую совесть свою. Это не сработает.

Надо ли говорить, что взоры присутствующих обратились на блестящие машины возле городской управы и послышались смешки. Словом, вышел изрядный конфуз.

Зачастила было к отцу Никодиму после этих событий местная оппозиция, но после проигранных выборов отстала. Возникший из-за выступления народный интерес довольно быстро угас.

Храм даже закрыть попытались за ненадобностью и сделать музей, настоятеля обвиняли в торговле вином собственного производства, которое тот имел право изготавливать только для нужд церковных, но заступился кто-то...

Помимо комнаты, в которой отец Никодим спал, в доме он пользовался только кухней и библиотекой, не особенно их разделяя. В библиотеке всегда можно было найти несколько кружек и тарелок, а в кухне на подоконнике и на столе располагался не один десяток самых разнообразных книг. Сама же библиотека пребывала в жутком хаосе, и любому, кто хотел бы найти в ней что-нибудь определённое, предстоял поистине титанический труд. В книжных шкафах рядом стояли медицинские справочники и жития святых. Богослужебные книги пятивековой давности вперемешку соседствовали с томами всемирной истории. И только семейный архив от рукописных метрических книг прапрадедов до печатных мемуаров отца всегда был выстроен в идеальном хронологическом порядке на трёх полках ближайшего к двери старинного шкафа с одной дверцей.

В теплый сентябрьский день накануне престольного праздника к храмовым воротам подъехал фургон экспресс-доставки и выгрузил сразу три больших и тяжелых ящика, в которых что-то позвякивало. Курьер долго трезвонил и шумел, вызывая настоятеля, и в конце концов добился своего.

Отец Никодим пришел с берега реки, сопровождаемый своими котами, с ведром, в котором обреченно болтались две рыбины. Расписавшись о получении, он перетащил ящики во двор, после чего долго стоял, бездумно рассматривая их. Затем отнес ведро в дом, вернулся с инструментами и принялся терзать упаковку.

Взломав первый ящик, он обнаружил несколько пакетов дорогого кошачьего корма и ряды старинных квадратных бутылок. Разорвав один из пакетов, он насыпал весь корм прямо на траву возле порога дома, чтобы отвлечь своих животных от мыкания под ногами, и стал возиться со вторым ящиком...

Через полчаса он перетащил в дом все шестьдесят бутылок кагора, и переступив через неестественно раздувшихся котов, отправился в храм.

Долотов. Похмельное возвышение

Если бы кому-нибудь пришло в голову заглянуть в понедельник в половине пятого пополудни в рабочий кабинетик к старшему магистру-архивариусу Андрею Леонидовичу Долотову, то он был бы как минимум удивлён.

Рабочее кресло было отодвинуто в угол, к стеллажам, рядом с ним аккуратно стояли великанского размера туфли. На столе поблёскивал стакан, неподалёку от которого на спектрограммах лежал нейроинтегрирующийся преобразователь универсального назначения. Вся техника в кабинете была включена, моргала индикаторами питания и мерно гудела, однако за столом никого не было.

Под столом же, скрючившись и подогнув под себя громадные костлявые ноги в синих носках, с закрытыми глазами, искривив лицо мученической гримасой, лежал сам Андрей Леонидович и жалобно постанывал. До подбородка он был накрыт пиджаком. Завершал картину пухлый скоросшиватель с исходящей корреспонденцией под правой щекой.

У Долотова было сухо во рту, голова раскалывалась, открыть глаза казалось немыслимой задачей и очень хотелось посетить уборную, для чего нужно было встать и проследовать аж в другой конец коридора.

В конце концов, естественные надобности пересилили боль, и он, шепча замысловатые ругательства, принялся выбираться из-под стола. Через три минуты и два гулких удара головой ему это вполне удалось. В сознании из клубящейся мути всплывали строчки антиалкогольной брошюры «...тяжелое состояние после приема напитков, содержащих метилкарбинол, объясняется общей интоксикацией организма... основными симптомами являются головная боль, тремор конечностей... интоксикация способствует нарушению взаимосвязей нейронов в шейном отделе спинного мозга, который, помимо всего прочего, отвечает за мышечную активность верхних конечностей».

С трудом приоткрыв глаза, Андрей Леонидович вытянул перед собой руки – тремор без сомнения присутствовал. Ощущая себя несчастнейшим из людей, он на четвереньках подполз к своим туфлям, кое-как обулся и шаркающей походкой отправился в коридор.

Из зеркала в уборной на него глянул долговязый не внушающий доверия тип в мятой рубашке со сбитым набекрень галстуком. Память услужливо воспроизвела последний разговор с замзавом и обстоятельства встречи с заведующим. «Это ведь он меня в пиджак укутал... Кранты... Теперь только по собственному желанию», – пробормотал он своему отражению.

Он вернулся к себе и следующие десять минут набирал заявление об увольнении из Архива, ошибаясь в каждом слове по нескольку раз. На душе было гадостно. Долотов распечатал документ в двух экземплярах, стал прицеливаться для подписи, но тут грянул громовой сигнал вызова к заведующему. Судя по счетчику – пятый. Каждые полчаса...

«На месте подпишу», – решил он и пошел на начальственный зов, на ходу пытаясь придать густой шевелюре менее растрепанный вид.

Кабинет заведующего был громаден. На стенах висели многочисленные портреты предшественников нынешнего руководителя, из массивной позолоченной рамы над его креслом лучезарно улыбались три правительствующих сенатора.

Сбоку на входящего лукаво взирала статуя музы истории Клио, высотой в два человеческих роста, выполненная в духе античного классицизма. Автор шедевра представил покровительницу Архива совершенно обнаженной, что вызывало множество скабрезных аллюзий, особенно в годы нищенского существования науки. Три заведующих тому назад было решено придать скульптуре более степенный вид. Реализация идеи съела половину годового бюджета Архива, но теперь мощную наготу изваяния прикрывала небрежно наброшенная мраморная ткань, несколько отличавшаяся по цвету от самой музы, и массивная книга в руке.

Эсперанский и его заместитель располагались за невероятных размеров столом в противоположном от двери углу. Лучи заката отражались от гладких поверхностей и полированных граней настолько нестерпимым блеском, что Долотову пришлось зажмуриться.

– Вызывали, Станислав Сергеич? – закричал он в пространство.

– А вот и наш герой! – донеслось в ответ. – Входите, входите, присаживайтесь... Конечно, вызывали, и вас, и докторов к вам уже звать хотели. Как же это вы так неосмотрительно, батенька?

Андрей Леонидович поплелся по наборному паркету в направлении начальства, ожидая начала словесной экзекуции. Но было тихо. Добравшись до стола, во главе которого грузно восседал С.С. Эсперанский, более походящий на циркового силача, чем на светило науки, он уже потянул было на себя стул в самом конце длинного приставного стола, но был остановлен и приглашен устраиваться поближе.

– Нет-нет, давайте уж к нам, дорогой вы наш, – ласково пророкотал заведующий. – На сегодня чинопочитание и субординация решительно отменяются.

Долотов не без труда справился с тяжеленным стулом и уселся прямо напротив замзава, разместив свои бумаги текстом вниз на краю стола и не решаясь поднять глаз. Ему страшно хотелось икнуть.

– Ну что же! Поскольку все собрались, наконец, давайте начинать! – Эсперанский гудел, как весенний шмель – радостно и бодро. – Сегодня в министерстве был поднят вопрос о необходимости создания межотраслевой исследовательской группы на предмет изучения потенциально негативного влияния внешних технологий на личностном, социально-групповом и цивилизационном, так сказать, глобально-социальном уровнях. Как известно присутствующим, данное направление является новым, его необходимость ещё недавно не являлась очевидной, но сегодня, в числе прочих благодаря нашему сотруднику, видному и перспективному молодому учёному, а именно ва-а-ам, Андрей Леонидович, – тут Эсперанский откинулся на спинку кресла и широко распахнул богатырские объятия, отчего по бумагам на столе побежал легкий ветерок, – на самом высоком уровне необходимости проведения всестороннего исследования дана должная оценка и выделена соответствующая материальная база.

– Я всегда говорил, что из него выйдет толк! – раздалось со стороны замзава.

Долотов обернулся на эти слова, точно на выстрел – лицо заместителя излучало гордость и доброту, поросшая густыми вороными кудрями длань простиралась в направлении архивариуса.

– А то как же. Настоящий жрец науки, чего уж тут... Ваш выдающийся вклад в появление нового направления научной деятельности был по достоинству оценен на уровне министра! – Тут Эсперанский понизил голос до уровня интимной нелегальности и выпучил глаза. – Я, честное благородное слово, такого единодушия среди участников заседания уже лет двадцать не встречал!

Андрей Леонидович не скрываясь ущипнул себя за нос. Стало больно, но больше ничего не изменилось. Покопавшись в памяти на предмет галлюцинаций как результатов употребления спиртного, он был вынужден признать, что скорее всего всё происходящее с ним – реальность. Он перевел ошалелый взгляд на заведующего.

– Поглядите-ка, он ещё и скромничает, а! – воскликнул тот. – Каково?! Далеко пойдёте, друг мой! Если вам удалось даже этого скандалиста Сидоренко с винокуренных забот переключить на сии тонкие материи, то нам в аргументации Вашей сомневаться и вовсе не пристало. Верно я говорю, Аркадий Евгеньевич?

– А какое самопожертвование! – перехватил инициативу замзав. – Пытаться пробить косность нашу, спокойствие наше сытое, рискуя своим добрым именем! Это дорогого стоит, голубчик вы мой! Низкий вам поклон!

– Я, собственно... – промямлил воспеваемый начальством похмельный архивариус, – не вполне уверен...

– И слушать ничего не стану! – на лице заведующего изобразился решительный протест, густые усы его стали дыбом. – Завтра же начинайте подбирать команду! План разрабатывайте, смету на освоение фондов в три дня мне на стол! Что у вас там?

Заведующий протянул ручищу в направлении бумаг, принесённых архивариусом. Долотов машинально вложил свои заявления в раскрытую ладонь.

– Мне... подписать вот не успел... – запинаясь сказал он. – По собственному желанию...

Лицо Эсперанского исказила скорбно-обиженная гримаса. Замзав уставился на бумаги так, будто видел там клубок ядовитых змей, потом вскочил и, размахнувшись, выхватил заявления из руки окаменевшего от горя начальника.

– Это что же такое? – срывающимся высоким голосом заверещал он, потрясая несчастными листками. – Андрюша! Да в своём ли вы уме такое писать? Мы же как родного вас растили! Лелеяли-холили, кормили-поили, отдельный кабинет, а вы? Думаете это просто нам далось?! Без ножа ведь режете, душа моя!!!

– Аркадий Евгеньевич! Да вы же сами три часа назад... – начал было Долотов, но в третий раз за день ему решительно ничего не дали сказать.

– Откуда же это у вас такие желания странные? – продолжал заместитель уже фальцетом. – Вы же историк по призванию! Прирожденный, так сказать! Скажите лучше прямо, кто у нас лучшего сотрудника сманить решил? Да кто бы ни был там, вот ему!!!

Багровый замзав ткнул в направлении окна волосатый нашлёпистый шиш, а затем принялся рвать заявления, разбрасывая вокруг себя клочки. «Сплю... – думал прирожденный историк. – И мне снилось, что я по нужде ходил. Совсем плохо».

Покончив с бумагами, взопревший Аркадий Евгеньевич, сипло отдуваясь, плюхнулся на своё место и дрожащей рукой ослабил галстук.

– Знайте же! – успокаиваясь, изрек он торжественно – Помните! Хорошо там, где нас нет! Всегда помните, слышите!

С подобным утверждением спорить у Долотова не было никакого желания, он был полностью согласен с тем, что там где нет Аркадия Евгеньевича хорошо, пусть не совсем, но точно намного лучше. Поэтому и кивнул покорно больной головой.

– Давно бы так! – радостно гоготнул Эсперанский. – Вы же доктор наук без пяти минут, смена наша, а уходить собрались! Нет уж, не отпустим, и не просите. А прибавку – просите смело, помощницу там... Симпатичную... Только об одном сердечно прошу, как сына родного умоляю! Над собой экспериментов больше ни-ни! Это ж опасность-то какая! Да еще в неприспособленном помещении... Вы ж меня, старика, нынче чуть до инфаркта не довели. Чаю желаете?

Архивариус снова нерешительно кивнул. Эсперанский залихватски надавил на кнопку вызова, потребовал три чая и весело переглянулся с заместителем. Через минуту секретарша, покачивая круглым задом, внесла огнедышащий чай.

– Там Андрея Леонидовича курьер спрашивает, – сказала она, ставя перед Долотовым дымящийся стакан. – Говорит, посылка лично в руки.

– А зови-ка ты его прямо сюда, Зоенька, – благодушно пробасил заведующий. – Мы тут чаи гонять собрались, как говорится.

– Сию минуточку.

Курьером оказался пыльный белобрысый мальчишка лет пятнадцати. Он вошел, вертя носом по сторонам, прошлёпал к столу и выставил три фигуристые бутылки водки прямо перед остолбеневшим хозяином кабинета, после чего потребовал расписаться.

Повисла звенящая тишина, и в тишине этой у Андрея Леонидовича громко и требовательно забурчало в животе.

Старобогатов и секретари

Когда Кассандра так запросто и без долгих уговоров выразила своё согласие на посещение обиталища моего, я расслабился и тут же сглупил. Нельзя мне легко получать желаемое – я окрыляюсь и сразу же спотыкаюсь на ровном месте. На предложение добраться пешком, а заодно и прогуляться по лесу, Анечка моя красноречивым взглядом указала на свои туфли и на каблукастую обувь нашей гостьи. Пришлось вызывать машину.

Девчонки разместились сзади и тихонько переговаривались. Слышно их практически не было, но, готов поспорить, обсуждали они мою умственную неполноценность. Кассандра даже хихикнула. Быстро она успокоилась. Впрочем, мне же лучше, лишь бы снова её утешать не пришлось...

Когда мы добрались, я объявил, что готовить буду сам, оставил их в гостиной и проследовал на кухню. Запечь говяжью вырезку или оформить мясо по-французски? Вырезку. Меньше шансов испортить продукты и больше времени, чтобы спокойно подумать. И будет она у нас с солью, перцем, тимьяном и измельченными листиками майорана. Надеюсь, соль никого не смутит... Лучше спросить.

Я отнёс в гостиную лимонад. Кассандра успела скинуть свои модные туфли и забралась на диван с ногами, как раз на любимое место Анны. Сквозь ледяное спокойствие Анечки проглядывала готовность перенести присутствие захватчицы и все связанные с ним неприятности как неприятную медицинскую процедуру.

– Присутствуют ли среди нас ненавистники солёной пищи? – бодро вопросил я, разливая лимонад по стаканам.

– Если вы про меня, то я употребляю соль, но могу обойтись и без неё, – голос Кассандры звучал ровно и спокойно, словно это и не она вовсе рыдала час назад.

– Вот и славно. Скоро вернусь.

– Надеюсь, – подала голос Анна, – есть хочется.

Натирая мясо специями, я поймал себя на мысли, что меня в большей степени занимает уже не само содержание блокнотов, а то, почему они достались именно мне. Сологуб, например, всю жизнь занимался энергетикой, обладал всеми мыслимыми научными наградами и регалиями и по образу жизни своей был гораздо ближе к Ветерану, нежели я. Рубинштейн – великий картёжник, с незапамятных времён бессменный чемпион мира по покеру и мастер всех возможных интеллектуальных игр и развлечений. Так что вряд ли я оказался последним адресатом как более любознательный. Или терпеливый. Где у меня майоран вообще?

Я отправил мясо в печь. Салат не буду делать, просто нарежу овощи и обложу зеленью. Так будет наряднее. Не проговориться бы, что я подслушал их первый разговор с Анютой, вот что... Надо будет поаккуратнее, ну или помощница пусть поможет...

Я выглянул в гостиную. Обе дамы в молчании копались в своих коммуникаторах.

– Почти готово! Анечка, помоги мне накрыть на стол, пожалуйста.

– Слушаю и повинуюсь.

Она отложила гаджет в сторону и прошла мимо меня на кухню. Глаза её были похожи на зелёные льдинки. Обиделась. «Когда успела-то?» – подумал я и поплелся за ней.

– Я позвал тебя, чтобы договориться перед началом беседы с Кассандрой. Если я вдруг сболтну чего-нибудь из того, что я слышал из-за двери, подстрахуй меня, пожалуйста. Скажи, что уже успела мне рассказать, пока мы накрывали на стол. Хорошо?

– Ладно уж... Пахнет вкусно, – ответила Анна, принимая у меня тарелки. – Чем будешь поражать пленительную гостью свою?

Я открыл печь, потыкал в мясо двузубой вилкой – до готовности оставалось минут пять, не больше.

– Ого! – ехидно сказала Анюта. – Это я удачно зашла. Мне-то казалось, что у тебя больше чем на бутерброд галантности не хватит. Не знаю, как Кассандра, а я уже поражена. Кстати, появилась новость о смерти Ветерана. Официальная версия – отравление некачественным алкоголем. Отмечается необходимость усиления контроля и разъяснительной работы. Похоже, что я не такая уж дура, какой некоторые из присутствующих меня видят...

Я поставил на стол блюдо с овощами и грустно посмотрел на свою помощницу. Желание перемен проявляется у моих женщин почти всегда одинаково. И всегда осенью.

Видимо, я сам очень мало изменяюсь со временем, если всё заканчивается настолько похоже. После первого знакомства все они стесняются и пытаются понять, с кем имеют дело, потом удивляются и нащупывают границы дозволенного, затем начинаются быстролетящие золотые годы, а за ними приходит сознание невозможности общего будущего. И если вначале у каждой есть своя уникальная изюминка, то начало конца – это всегда колкости и бунт, за которыми уже ничего не следует.

– А хочешь ли, поедем к океану,

Когда пойму я, для чего ко мне

Принесены блокноты Ветерана?

– Втроём? – Анна изобразила глубокую задумчивость. – Не знаю, право.

– Вдесятером! Я тут надумал устроить историческую реконструкцию на тему царя Соломона, остальных будем набирать на месте. Зови Кассандру.

– Сию минуту, мой господин, только осмелюсь напомнить вам, что гостья прибыла из другого города и следует ускорить ужин, либо позаботиться ещё и о ночлеге для неё.

«Вот же ж ёж! – подумал я, раскладывая мясо по тарелкам. – А ведь она совершенно права... Куда я, спрашивается, на ночь глядя буду девать едва знакомую мне женщину после окончания трапезы и, надеюсь, приятной и содержательной беседы? Раз проявил заботу – будь последовательным. Ладно. Выкручусь как-нибудь».

Кассандра явилась к столу босиком, моментально завладела ломтиком огурца и стала осматриваться. Ни тени стеснения, ни капли кокетства. Сама непосредственность.

– Располагайтесь. – пригласил я. «Будьте как дома» говорить не стал. Мало ли что...

Всё-таки они очень разные. Анечка могла бы давать уроки застольного этикета. И неважно, в какой она обстановке находится, во что одета и что кушает. Салфетки, уложенные на колени, всегда идеально чисты, движения плавны и верны. Аристократка, да и только. Гостья наша выглядела на её фоне как хулиганистая младшая сестра, можно было бы сказать дочь, если бы не две внушительные выпуклости, создающие приятный контраст с хрупкими плечами и тонкой шеей. Сразу было заметно, что угощение ей понравилось, как и то, что она действительно здорово проголодалась.

– Это вкусно! – искренне произнесла Кассандра. – Готова к любым вопросам и ко второй порции, если можно.

– Конечно, можно! Рад, что угодил... – я помолчал, чтобы унять собственное нетерпение. – Хотел вас спросить относительно блокнотов, которые вы привезли. Чем, по вашему мнению, объясняется такой необычный способ их доставки?

– Могу только предположить... Возможно, Илья не желал, чтобы в эти записи заглядывал кто-нибудь, кроме того, кому он их предназначил – поэтому и отправил меня.

– Может быть... А зачем же он всё это, – я взглядом указал на блокноты, – вручную писал?

– Ещё и чернилами, как полтыщщи лет назад! – подхватила Кассандра – Я уже говорила Ане, странный он был в последнее время. Не уставал удивлять.

– Черни-и-лами? – ошарашено протянула Анечка. – Где же он их добыл сейчас?

– Сам делал, представляете? Смешивал, кипятил, настаивал – никакой сублимации... Я как-то спросила – для чего, так он мне стихи стал читать оттуда, – гостья указала вилкой с насаженным кусочком вырезки на записи Ветерана. – Сказал, что такое можно только чернилами записывать. И ладно бы свои, а то ведь чужие... В «ЭХе» эта нетленка прекрасно существует безо всяких чернил...

– Причудливо выглядит, – согласился я. – А что это за стихотворение было, простите меня за литературное любопытство?

– Название не помню. Он перед тем как читать, торжественно так номер его огласил – двадцать четыре.

Я встал и взял первый блокнот. Двадцать четвёртыми по счёту были стихи, скомпилированные из нескольких четверостиший Хайама. Тоже песня? Ближневосточные частушки в переводе... Озаглавлено: «Я в мечеть не за праведным словом пришёл»...

– Это рубаи Омара Хайама. Их можно было бы в знак особого почитания записать чернилами собственного приготовления и даже непосредственно вином. Когда я был молодым, красное вино иногда так и называли – «чернила». А вот насчёт остального содержимого... Он читал вам ещё что-нибудь?

– Всё подряд, а инструкции по выпивке ещё и не по одному разу, – ответила Кассандра и ловко подобрала с тарелки последний кусок огурчика.

– А давно он закончил записи свои?

– Не следила я за ними, если честно, поперёк горла они мне стали. – Кассандра виновато развела руками, словно извиняясь за свою неосведомлённость.

Если у Ветерана была цель запутать получателя его записок, то он с ней прекрасно справился. Возражения против теории о том, что он пропил на корню всякий здравый смысл, уже не казались мне существенными. Мало ли как бывает... У некоторых похмелья не случается, а у этого руки не тряслись. Присылать мне со своей помощницей тексты, которые находятся в свободном доступе, написанные чернилами, чтобы их не увидел никто посторонний, но при этом зачитывать этой самой помощнице чуть ли не ежедневно было просто бессмысленно.

Надеюсь, у меня сейчас не сильно глупый вид. Что бы ещё спросить-то?

– А Илья Петрович и напитки изготавливал сам?

– Скорее, один напиток... Водку он делал, по разным рецептам, правда. У нас целая лаборатория дома. А остальные добывал везде, где можно и где нельзя, а потом ррраз – и раздарил всё, – отозвалась моя гостья и принялась собирать со стола пустые тарелки. – Для них же бочки какие-то особые нужны, подвалы...

– Кассандра, оставьте посуду в покое, пожалуйста! – не выдержала Анна. – Вам чай или кофе?

– Ой, простите... Я машинально как-то. Кофе, пожалуйста... – отозвалась та, смутившись в первый раз за вечер. – Я на всех посиделках, которые у Ильи были, с посудой возилась, вот и здесь взялась...

– Часто у него гости бывали? – спросил я, постепенно утрачивая остатки надежды узнать что-нибудь стоящее.

– По-разному... Случалось, месяц нет никого, а потом – чуть не каждый день целую неделю, а то и больше, полон дом людей.

– Припомнить можете, что за люди?

– Да разве их всех упомнишь? У меня вообще память девичья... – Кассандра приосанилась и одновременно потупила глаза, намекая, что короткая память является необходимым атрибутом юной красавицы. – Как мне и положено. А гости – так... учёные разные, в основном.

Я замолчал. Анна готовила кофе. Глаза её утратили колючесть – видимо, догадывалась, что шеф в затруднении, но не знала как помочь.

Раздался сигнал вызова. Оказывается, внизу меня ожидает курьер с посылкой для передачи лично в руки, а его не хотят ко мне пропускать. Пришлось уговаривать консьержа. Посылкой оказался аккуратно собранный ящичек, при этом довольно тяжелый. Из прорезей для переноски выглядывали кудрявые душистые стружки. Пока я раздумывал, куда бы его деть, в прихожей образовались и откушавшие кофею дамы, приятные во всех отношениях. Они решили, что уже поздно, а стало быть, пора отправляться по домам.

Кассандра увидела ящик, прерывисто вздохнула, прислонилась к стене и закрыла глаза. Мы с Анной подхватили её под руки и потащили на диван в гостиную.

– Что с вами? – спросили мы слаженным хором, словно репетировали этот вопрос.

– Вот и вам... подарочек от Илюши доставили... – прошептала Кассандра, после чего закрыла лицо руками.

Я принес воды, оставил её с Анной, и перенёс ящик в мастерскую. Когда я его открыл, деревянные кудряшки полезли из него во все стороны и сразу же засыпали весь пол немаленькой комнаты, а заодно и меня. Я с наслаждением вдохнул столярный запах. Интересно, стружки тоже собственного производства?

Подарком оказались десять бутылок белого вина. Та-ак. Лефлев, старше меня. Кот-де-Бон. Франция. Подобный дар запросто мог бы разорить получателя, если бы его сумели отследить и обложить налогом. Насколько я помню, такое вино выпускалось не более, чем по четыре тысячи бутылок в урожайный год.

Что же получается у нас? Ветеран доверил доставку драгоценного груза почтовой службе. Я посмотрел в квитанцию о доставке – даже ценность не указана, а значит нет и страховки. Так вот... Доверил, стало быть, без надежды на возмещение в случае чего... А блокноты с ничего не значащими, на мой взгляд, записями поручил доставить своей ближайшей помощнице. Тут или психическая болезнь, или всё-таки логика, которую я пока не понял. Может выпить надо, чтобы разобраться? Не зря же он мне винца прислал...

Кассандру он знал очень хорошо, следовательно, рассчитывал, что она выполнит задание безукоризненно – и не ошибся. Она же полагает, что он не хотел, чтобы в этих блокнотах копался кто-нибудь, кроме меня... Может быть, тут конечно и скрыто что-нибудь неочевидное, но я других объяснений решительно не нахожу. Оставим пока это...

А Кассандра выполняет поручение, будучи уверенной, что везёт мне переписанные стихи и опостылевшие ей винные инструкции. Ничего интересного для неё в этих записях Петровича нет... Станет ли она рыться в этих блокнотах? Вряд ли. Точнее сказать сложно – я слишком мало её знаю, а вот Ветеран знал отлично и видимо был уверен, что заглядывать туда она не будет. И кто бы не спросил её, расскажет не больше, чем мне, причем совершенно искренне. Любые сыворотки и детекторы будут бессильны, а считыватели памяти покажут рецептуру настойки ореховой и не более того.

Следует же из всего этого, что блокнотики в глазах Ветерана имели ценность несравнимо большую, чем воспеваемый в стихах, переписанных чернилами и от руки напиток... Что ещё? Память у Кассандры не очень. Она смышлёная девочка, но очень плохо запоминает мелкие детали. Я посмотрел на часы – оказалось, что я в мастерской уже полтора часа. За окном густая осенняя темнота. В квартире было тихо... Интересно, как они там?

Я вернулся в гостиную. Анечка встретила меня сонными глазами – у нее не было сил даже сердиться. Кассандра же спала, время от времени глубоко и прерывисто вздыхая во сне. Будить её точно не стоило. Решение пришло как-то само собой.

– Оставайся сегодня у меня, пожалуйста... – шепнул я Анюте в симпатичное ушко.

Свобода слова

В редакции «Свободы слова» за предоставление широким слоям населения свежей, а главное, достоверной информации о чрезвычайных происшествиях, авариях и леденящих душу преступлениях, отвечали всего два человека – пожилой и опытный бывший спортивный корреспондент Григорий Жихарь и его юный коллега Аскольд Груздебулкин.

Могучий кряжистый Жихарь всю сознательную жизнь был и оставался страстным болельщиком, что в конце концов и погубило его карьеру. Для него было решительно невозможно изложить своё мнение о спортивном событии, будь то шахматный турнир или скачки, никак не проявляя своих предпочтений. Первое время он ещё как-то держал себя в руках, но чем старше становился, тем ярче проступали в его статьях и комментариях достоинства одних участников соревнования и недостатки других.

Популярность эмоционального Жихаря тем не менее росла, и редакция довольно долго закрывала глаза на то, что победившая в матче команда вдруг оказывалась «везучими мазилами» или «оптовыми скупщиками судейских бригад».

Однако со временем выражения его становились всё крепче, болельщицкий раж всё неистовее, в конце концов, после призывов «дать по орехам», «отправить в гости к патологоанатому», «задушить прямой кишкой», а также «накормить тумаками до четвертой блевотины», высказанных во время боксёрского поединка, терпение начальства лопнуло и Григория пересадили в кресло корреспондента криминальной хроники, где он должен был выдавать три сообщения по сотне слов в сутки.

На новом месте Жихарь приуныл, но обязанности свои исполнял в целом исправно. Правда, ориентирами для определения мест совершения очередных злодеяний в его опусах неизбежно выступали имеющиеся в городе стадионы, спортивные комплексы и площадки, и совершались они незадолго, во время, или спустя непродолжительное время после «заслуженных спортивных побед в честной и бескомпромиссной борьбе» или же «позорящих спорт возмутительных фактов продажного судейства». На попытки редактирования его текстов Жихарь реагировал крайне болезненно, безобразно скандаля и парализуя работу корректоров.

Аскольд же, напротив, был тщедушным шустрым молодым дарованием с остервенелым желанием писать, любимчиком всех без исключения преподавателей факультета журналистики, лучшим в своём выпуске и очень смешно произносил букву «с». Благородные собратья по перу немедленно подметили последнюю особенность, наделив юношу прозвищем Свисток.

По достоинству оценив его стремления и чаяния, многомудрое начальство объединило наших героев в одном кабинете, снабдив дверь его табличкой «ИЧПОКХ» (информирование о чрезвычайных происшествиях, обозрение криминальной хроники). По замыслу руководства молодость должна была набраться таким образом опыта, отфильтровывая при этом отголоски спортивного прошлого, проникавшие в криминальную хронику.

Жихарь поначалу воспринял присутствие подрастающей смены в штыки. Но вражда не продлилась и недели. Во-первых, молодой коллега смотрел на него с нескрываемым восхищением, искренне воспринимая недовольное ворчание как важные наставления, и даже составлял конспект. Во-вторых, Груздебулкин без устали мотался по городу, осматривая места совершения безобразий, добывая информацию из первых рук, а однажды так и вовсе успел появиться раньше полиции. В-третьих же, из уважения к возрасту старшего коллеги он принял на себя обязанность по доставке писанины из «ИЧПОКХ» в редакционный отдел, успевая исправить все пережитки увлечения спортом на ходу, и экономя таким образом кучу времени и нервов всем заинтересованным лицам. Поэтому вражда постепенно преобразилась сначала в приятельские, а потом и в дружеские отношения. Редакционные острословы стали называть их Жихарь со Свистком или просто «чпоковцами».

В день смерти Архонта Ильи Петровича Сидоренко ловкач Аскольд оказался на месте через минуту после прибытия наряда полиции, сделал десяток стереоснимков, после чего побеседовал в неформальной обстановке сначала с командиром наряда, а потом и с подъехавшим следователем. Дело представлялось совершенно ясным – следов применения силы на покойном найдено не было, зато был обнаружен небольшой заводик по производству метилкарбиноловых растворов на дому, спирт в крови усопшего, а растворы – на его столе в виде, готовом к употреблению.

С учетом того, что в последний раз смерть Архонта Лемюэля Джонсона случилась более полувека назад и за океаном, добытый материал тянул на высшее качество. Просто бомба, а не материал. Журналист, который первым поведал миру об ужасающей автокатастрофе, жертвой которой пал Архонт, теперь был медиамагнатом, а взлёт карьеры его начался именно с публикации фотографий обломков машины Джонсона.

Груздебулкин ликовал. Вероятность того, что прочтут, поделятся, примутся за комментарии, разводя вокруг статьи бурление говн и прибавляя автору публикации журналистского весу вкупе с популярностью, по его мнению, была стопроцентной, а может быть и более. Заметку он успел набросать ещё по дороге в редакцию.

Для обезоруживания критиков дальновидный Аскольд снабдил своё творение благонравным призывом к удвоению усилий в разъяснительной работе о вреде пьянства. Потом подумал и добавил пару фраз про необходимость всестороннего контроля за соблюдением правил, направленных на нераспространение ядовитых напитков.

Опытный Жихарь, однако же, восторгов молодого друга не разделил, посоветовал не задирать нос, а держать его по ветру, потому что «свобода слову, а молчанию – золото». «Завидует старик», – решил Груздебулкин и заметку свою отнёс корректорам, после чего сразу же опубликовал.

В течение часа после публикации его ожидания оправдывались полностью – общество исправно читало, делилось и создавало бурление. Поэтому приглашение к главному редактору Аскольд воспринял как событие радостное и с легким сердцем отправился пожинать лавры.

Должность главного редактора информационно-медийного портала «Свобода слова» занимал Рудольф Иоганнович Фогель – немолодой, аскетически худой, долговязый мужчина, напоминающий в зависимости от настроения то вопросительный, то восклицательный знак. Определить его возраст, глядя на него со стороны, было решительно невозможно – он словно постоянно и свободно перемещался во времени, представляясь окружающим то энергичным сорокапятилетним весельчаком, то исполненным мудрости глубоким старцем, стоящим одной ногой в могиле, живым только потому, что нет сил подтянуть к этой ноге вторую. Неизменным в этом облике являлся взгляд черных глаз, настолько пронзительный, что большинство подчинённых именовало его «Рентгеном», оглядевшись предварительно по сторонам и понизив голос.

Вслед за внешним обликом Рудольфа Иоганновича так же свободно менялась и его речь – весельчак говорил бодро и почти без акцента, но с прибавлением видимого возраста в нём просыпался наводящий ужас полиглот: русские фразы запросто могли начаться латынью и закончиться немецким слэнгом, слова коверкались невероятно. Писал же он на двух десятках языков образцово грамотно и стилистически безупречно.

Впорхнув в кабинет главреда почти без стука, Аскольд точно наивная бабочка булавкой был пригвождён к месту двуствольным взглядом, счастливые надежды брызнули сверкающими осколками в стороны, налетев на грозный вопросительный знак.

– Д-добрый в-вечер, Р-рудольф И-и-оган-ныч! – запинаясь и съёживаясь выдавил из себя он.

– Тоообрый, гоффоритте? Лек михь ам книи[1]... Фи есть позфать нэприятност, а тэперь гоффорить тоообрый? – Фогель ткнул костяным пальцем в сторону стула для посетителей. – Фи сидеть там! Читать фот этто! Энд старт финкин[2] наконнетс.

С этими словами стареющий на глазах, но не менее страшный от этого главред метнул по столу в сторону обомлевшего Груздебулкина электронный ридер, который проскользнул по гладкой поверхности пулей и устремился вниз. Аскольд перехватил читалку в последний момент, почти у самого пола, поднёс к глазам. Руки его тряслись, строки плыли и прыгали перед глазами.

«Объединённое Правительство... с прискорбием... о скоропостижной кончине... видного и заслуженного деятеля... Архонта Сидоренко И.П.... был одним из тех, кто рискуя жизнью... повёл за собой... приблизил и сделал возможным... День Пятый... неустанный труженик на благо человечества... сохранял бдительность, не оставляя своим вниманием... на передовом рубеже... новое направление науки на стыке истории, физики и социологии. Беспримерный героизм... научное самопожертвование, которое не пропадёт втуне... Сегодня пал жертвой неудачного и смелого эксперимента... Президиум Академии Наук... невосполнимая утрата... зияющая рана... благодарное человечество... светлая память...».

Маленький и жалкий Аскольд поднял мокрые и полные ужаса глаза на начальника. В горле его застрял колючий ком, словно он проглотил здоровенный каштан вместе с кожурой и шипами. Перед мысленным взором разверзлась бездонная пропасть.

Ясно же как день, что это сообщение прислано как заглавная новость. Сообщение официальное и будет закреплено на самом видном месте. А рядом с этой публикацией будет отображена самая популярная на данный момент – повествующая о смерти Архонта Сидоренко И.П. от гнусного пьянства со всеми вставленными в неё благоглупостями. Ничем хорошим такое соседство закончиться для Груздебулкина не могло. Может, ещё и для Фогеля вместе со всей «Свободой слова».

– Я же правда там был... Пробы при мне отбирали... Снимков наделал... Ф-ф-фогель Иоганыч! Д-делать то что теперь? – сиплым мышиным писком пробился сквозь каштан в горле Аскольд.

– Я не снатть, што делатть тэперь айне думмер[3] торопыга. Я снатть, што у него эсть пифгодынни[4], ту пабликейшн .Фи творит ремонт ду ситуасьон. Иначче фи есть слэндерер[5], Хрусдебюлкин, получайт а-та-та, анальниш штрафе.[6] Дура лекс сет лекс[7].– Рудольф Иоганнович откинулся на спинку кресла и неожиданно чисто произнёс. – Пшёл вон, дуралей.

Аскольд пулей выскочил из кабинета, жестоко приложив коленку о дверной косяк, и с шипением покатился по коридору в «ИЧПОКХ», подпрыгивая на здоровой ноге. Рентген, подаривший несостоявшемуся баловню судьбы полчаса для исправления ситуации, поступил, конечно, по-своему благородно, но что можно сделать за этот срок? Признание материалов клеветой означало снятие их с публикации, с помещением на их место отметки о понесённой нерадивым писакой каре, а это безвозвратный конец карьеры, изгнание!

Груздебулкин пинком распахнул дверь в родной кабинет и камнем рухнул на своё место. Жихарь осмотрел растерзанного друга, присвистнул, плотно прикрыл дверь, после чего уселся поудобнее и сложил руки на столе ладонями вниз, как образцовый ученик со старинного агитплаката.

– Орал? – участливо поинтересовался он.

– Скорее, анал... – всхлипнул Аскольд. И добавил озлоблено. – Цахер махер парикмахер, Гитлер капут, всего хорошего. С отсрочкой на полчаса, – он дернул себя за ворот. – Некролог прислан к нам от имени правительства. Сообщается, что новопреставленный Архонт был личность безупречная и погиб смертью храбрейших на самом острие опаснейших исследований, предварительно породив новую отрасль науки по внешним технологиям. А у меня он – пьянь. И если через... – Груздебулкин посмотрел на часы, – ...двадцать шесть минут я не исправлю положение – мне абзац.

– Эге... Пьянь, говоришь? А ты анализы на метилкарбинол сам видел?

– Нет. Следователь сказал...

– А версию про то, что допился наш клиент – тоже он озвучил?

– Ну да. И он, и командир наряда в один голос... Там же водки было просто море, у меня и снимки есть, хочешь покажу? – Аскольд потянулся за камерой.

– А голых женщин там нет у тебя на снимках?

– Нет...

– Тогда не хочу, – весело буркнул Жихарь. – Что бы ты без меня делал, а? Пиши. Согласно последним данным, следователь управления по расследованию преступлений против личности, фамилию пиши, отстранён от расследования, вызвавшего большой общественный резонанс, дела, возбужденного по факту безвременной кончины, сам знаешь кого, за распространение ложных сведений и разглашение тайны следствия. Приносим извинения нашим читателям за невольную дезинформацию. Мы будем неотступно следить за ходом расследования и сообщать вам самую свежую информацию.

– Он что, действительно отстранён? – удивлённо спросил Груздебулкин. – Откуда ты узнал?

– Потом объясню. Бегом к корректорам, затем Рентгену сей опус на стол, ну и за пирожками. Мне два с творогом бери. А я чайник вскипячу пока. Вернешься – будем дырки сверлить для орденов.

– А если меня Фогель спрашивать станет, как я про отстранение узнал?

– Не станет. И нечего стоять столбом, беги давай. Удачи.

– Страшно... – Аскольда передёрнуло. – Что, если ему не понравится всё это?

– На этот случай дырка у тебя уже есть. – Жихарь воздел правую руку с указующим перстом. – Вперёд. Пулей.

Аскольд прихрамывая убежал. Через десять минут он вломился обратно в сопровождении аромата свежих пирожков и слетевшей с двери таблички «ИЧПОКХ». На этот раз лицо его выражало сложную смесь между радостным недоумением, облегчением и ещё какими-то восторженными детскими эмоциями.

– Григорий, ты гений! – Груздебулкин вывалил на стол перед коллегой груду пирожков. – Ты меня из-под ножа вынул! Спасибо тебе, Григорий!

– Щедры дары твои, салага! – ласково ответил Григорий. – Присаживайся рядышком.

– Ты только объясни мне, пожалуйста, всё! Ты же обещал!!!

– Шейщас, погодь, – ответил Жихарь, который успел отправить в здоровенную красную пасть первый пирожок целиком. – Сначала ответь мне, что ты знаешь про Лемюэля Джонсона?

– Да то же, что и все, – пожал плечами Аскольд. – Автомобильная катастрофа, Архонт погиб на месте, объезжая выскочившего на дорогу ребёнка...

– Так. Факультетская программа, первый курс, устрашающие кадры аварии, облетевшие весь мир, правильно? Эххх... – Григорий загрузил в себя второй пирог. – Когда это случилось, наш Рентген примерно в твоём возрасте был. Только поумнее, чем ты раз в сто... Стажировался в Америке. Он-то и приехал с наставником на место аварии первым, и ещё один с ними был умник, тоже стажёр. Ясное дело, что такое событие внимания к себе должно было привлечь множество, кому не охота первым такое опубликовать? Но не всё так просто. Ты снимки эти знаменитые помнишь? Одни обломки да ещё крупным планом. Почему, как думаешь?

– Наверное, чтобы силу удара отобразить. Зачем ещё-то?

– Зачем-зачем? Затем, чтобы лишнего не показать широкой и не шибко умной общественности нашей. Лемюэль этот далеко за городом ехал. В пустыне практически. Поэтому и нет никаких планов, кроме крупных. И ребёнкам там неоткуда и некуда через дорогу бежать было.

– Так он что, просто врезался во что-то? – удивился Груздебулкин. – Или пьяный был, как и мой?

– Ты что дураком-то притворяешься? Специально, что ли, ерунду мелешь? Если бы было препятствие в наличии, понятное и видимое, отчего бы его не снять-то? Оно что, как-то официальную версию опровергло бы? В том-то и дело, что не было там никакого препятствия – равнина. Или, может, было, но такое, что умные люди снимать не стали. Два сообщения тогда почти одновременно появилось. Одно тот второй стажёр второпях тиснул, о котором и не помнит никто уже, прямо с места событий. Про смерть при загадочных обстоятельствах без видимых причин и всё такое. А вторую наставник нашего Рентгена. Он-то и придумал эту версию дурацкую про ребёнка на дороге, а потом уже полиция всё доказала и в лучшем виде оформила. Даже пацаненка какого-то нашла... Вот так умник вруном и выскочкой стал, а про наставника ты и сам, небось, всё знаешь...

– А Рентген-то тут при чём?

– Да при том, что он ничего не стал писать. Сделал пару снимков, может быть, и ждать начал, пока не понял куда ветер дует. А потом просто поддержал, того, у кого карта удачно легла. Он, если хочешь знать, самым молодым главным редактором на весь наш долбаный мир стал. Но перевели его подальше от места событий, на всякий случай... А потом к нам. Так что молчание – золото. Уф... опять натрескался, как барабан. – Жихарь похлопал себя по объёмному животу. – Чем сговорчивее очевидец, тем дороже стоит то, что он видел, запомни, салага.

– Ничего не понимаю, если честно... – Аскольд заёрзал на стуле. – Если ты про всё это знаешь, почему не пишешь? Это же сенсация! И как ты понял, что про следователя писать надо?

– Охо-хо... Совсем ты ещё малой. Чего тут непонятно-то? Только те знания распространяют свет, кои способствуют выполнению начальствующих предписаний, – поучительно и важно перефразировал Григорий известный афоризм. – А кому ты собрался глаза открывать? Потрясатель умов, понимаешь... Это только на кладбище хорошо тем, кто копает глубоко.

Жихарь звучно отхлебнул полстакана чаю и потянулся за последним пирогом.

– Читатели твои тебе даже на похороны не скинутся, если ты перед ними правдой своей вертеть начнешь. Хоть на своих-то ошибках учись, балбес! Ты поторопился – вот и вышел тебе втык. И следователь поторопился, так что будь уверен отстранят его, если уже не отстранили. Особенно после некролога этого. Может, вообще попрут куда подальше. Казенному человеку против начальства ходы во все времена заказаны были. Всё узнаем во время своё. Налей-ка ещё чайку, поухаживай за стариком.

– А откуда ты про всю эту историю с Фогелем знаешь? – спросил Груздебулкин, наливая другу чай.

– Следить за спортом надо! – Григорий воздел к потолку толстый указательный палец. – Обломки машины изокарбоновые были, сейчас никто и не упомнит про такой материал, а тогда... На болидах спортивных Лемюэль ездил, понимаешь? И всё время на новых. В тот раз на новенькой «Лямбде» катался. Поэтому я все новости про эти события читал сразу как они появлялись и снимки до мельчайших подробностей рассмотрел. Вот и представь себе, каково было бы «Лямбде электрик моторс», которая на этот супермобиль гору денег истратила, если бы в народ пошла информация, что на их изделии Архонт на ровном месте убился. Они меры приняли, конечно, но по-тихому. Уже через год в гонках ни одной «Лямбды» этой серии не осталось. Вот и сопоставляй факты, друг мой. Если вдруг не станет «Лямбды» – может и всплывет еще муть эта со дна. Тогда и рассказать можно будет. Историю пишут те, кто может себе это позволить. Или те, кому, а главное, – когда позволено.

[1] Буквально – «оближи моё колено» (нем. ругательное). Равноценно предложению «поцелуй меня в задницу» на великом и могучем.

[2] И начни думать (англ.)

[3] Один глупый (нем.)

[4] Полчаса (укр.)

[5] Клеветник (англ.)

[6] Кара, наказание (нем.)

[7] Закон суров, но это закон (лат.)

Анна решается

Анна проснулась очень рано – еще не было шести часов утра. Осторожно, стараясь не потревожить спящего Старобогатова, она оделась и тихонько вышла из комнаты, на цыпочках прокралась мимо дивана с Кассандрой и вышла на площадку. Пока поднимался лифт, ей казалось, что сейчас появится Константин Игоревич и будет пытаться её остановить. По непонятной причине ей ужасно этого не хотелось, а лифт поднимался целую вечность.

Но Архонт не пришёл. Входя в лифт, Анна испытала разочарование и даже обиду по этому поводу. Она благополучно спустилась вниз, домой не поехала, а прошла в приёмный зал. Там она наскоро привела себя в порядок, после чего уселась составлять отчёт о вчерашних встречах.

Пока она описывала поэтов, дело спорилось – набившие оскомину официально-деловые фразы послушно появлялись на экране, отмечая потенциальную художественную ценность и нетривиальность поставленной задачи.

Дальше стало сложнее. Составлять отчёт надлежало в хронологическом порядке, но ведь вместо клубничного кулинара к ним ворвалась госпожа Новикова, а про аддиктивные ягоды Старобогатов даже не рассказал ей ничего... Покопавшись в коммуникаторе, она увидела, что вкусовые качества предлагаемого образца Архонт оценил положительно, труд же кулинара-реставратора назвал перспективным. «Видимо на кухне успел, пока угощение готовил для этой... Интересно, у неё свой цвет волос такой или красится всё-таки?» – пробежали в секретарской голове неслужебные мысли.

Она решила не нарушать порядок составления отчётности из-за Кассандры и принялась делать из оценок Константина Игоревича развернутое описание встречи с кулинаром. Внезапно ей захотелось поиздеваться над рутинной частью работы, а потом сразу же уволиться. И хотение это оказалось непреодолимым, настолько сильно поманило Анну Юрьевну неизвестное, но непременно прекрасное будущее, что она сразу же написала: «...мастеру клубнички было рекомендовано расширить горизонт с целью победить наличие косточек и семян в яблоках, огурцах, вишне, тыкве и рыбе».

Представив себе выражение лица Старобогатова, Анечка хихикнула и добавила, что появление новых продуктов имеет серьезнейшее профилактическое значение для предотвращения повреждения зубов и органов желудочно-кишечного тракта.

Это была только разминка. «Все равно эту ерунду не читает никто! Даже моё непосредственное руководство, бессовестно проспавшее мой уход», – прошептала Анюта, охваченная бунтарским духом. Она откинулась на мягкую спинку стула, переключила клавиатуру в режим диктографа, прикрыла глаза от удовольствия и сладким голосом принялась описывать известные нам события.

«... сентября. По личному вопросу Архонтом Старобогатовым К.И. при секретаре пока ещё Апрельской А.Ю. была принята прекрасная Новикова Кассандра Алексеевна». Слово «прекрасная» показалось Анне недостаточно выразительным, она заменила его на «поражающая мужское воображение» и пошла вразнос.

«Новикова К.А. обратилась к Архонту с просьбой своего руководителя, ныне покойного вследствие длительного и злостного злоупотребления растворами метилкарбинола, Архонта Сидоренко И.П. Суть просьбы сводилась к принятию в посмертный дар от упомянутого выше Архонта Сидоренко его рукописей, представленных просительницей в виде трёх блокнотов. Изложенное в устной форме прошение было немедленно удовлетворено более чем полностью, после чего обессиленная Новикова К.А. была подвергнута реабилитационным процедурам в форме успокоительных объятий со стороны секретаря Апрельской. Просительнице предложена вода питьевая в объеме 200 мл.

Добросовестно исполняя возложенные на него почётные обязанности, Архонт Старобогатов К.И. самоотверженно и беспристрастно приступил к изучению предоставленных в его полное распоряжение рукописей, от чего испытал недоумение, переходящее в полное непонимание происходящего. Не желая признавать пьянство покойного причиной его безвременной кончины, а полученные манускрипты записками алкоголика, Архонт Старобогатов К.И. успешно применил своё обаяние, такт и предупредительность, вследствие чего выяснение обстоятельств составления рукописей продолжилось в неформальной обстановке, а именно в жилище Архонта Старобогатова в прежнем составе участников.

Для создания комфортной атмосферы были использованы:

– лимонад сублимированный охлажденный негазированный в объёме один литр с четвертью;

– овощи свежие в количестве шести огурцов (сорта «Гуркен северный»), а также томаты розовые домашние тем же счётом;

– вырезка говяжья, героически запечённая с майораном и прочими специями собственноручно Архонтом для произведения положительного впечатления на опрашиваемую Новикову К.А.

В процессе опроса Архонтом Старобогатовым заострено внимание на сиськах просительницы, упругой и подтянутой заднице, а также её длинных стройных ногах с трехмерным голографическим педикюром, вследствие чего принимающая сторона проявила слабую сообразительность, отчасти компенсированную завидной настойчивостью, проявленной для выяснения не только обстоятельств составления полученных записок, но и личных качеств составителя. Опрос происходил в непринужденной дружеской обстановке, вследствие чего госпожа Новикова К.А. вполне оправилась от пережитого ею шока, строила выполняющему служебный долг Архонту Старобогатову свои огромные глазища, однако ничего стоящего собранию сообщить не смогла ввиду слабой памяти, определённой просительницей, как девичья.

По результатам беседы, затянувшейся допоздна, версия о психическом нездоровье покойного Архонта Сидоренко И.П., вызванном беспримерным пьянством последнего, нашла свое полное подтверждение. Ценность полученных записей определена как нулевая или даже ниже, поскольку полученные блокноты исписаны практически полностью и для дальнейшего использования непригодны.

В 21.40 Архонт Старобогатов был отвлечен от исполнения обязанностей почтовой службой, каковая доставила в его распоряжение ещё один посмертный дар Архонта Сидоренко И.П. в виде небольших размеров ящика.

Опознав в посылке подарок покойного, просительница Новикова К.А. впала в состояние слезоточивого аффекта и была убаюкана секретарем Апрельской до легкого похрапывания при помощи колыбельных песен, после чего оставлена почивать на диване в гостиной комнате Архонта Старобогатова в одетом виде.

Дата... Подпись Архонта.... Бывший секретарь...»

Анечка перечитала свой хулиганский отчёт, довольно хмыкнула, снабдила цифровой подписью и отправила в ЭХ.[1]

Проделав все манипуляции, связанные с официальным извещением Собрания Архонтов о своем намерении оставить должность секретаря Старобогатова К.И. вакантной, Анна Юрьевна похитила из обувницы казённые клетчатые тапочки инвентарный номер 24 подходящего размера, обулась, ухватила свои модные туфли за фигурные каблучки и выпорхнула в сентябрьское утро.

Всё было именно так, как она себе представляла. Свежее утро, высоченное небо с птицами, жёлтые листья, пьянящее ощущение уже наступившей свободы. Архонты призывались благодарным обществом для выполнения своих почётных обязанностей не чаще четырех раз в месяц, в текущем месяце никаких встреч больше не предвиделось. Соискательницы на должность новой помощницы должны были появиться на горизонте не раньше чем через три дня. Спешить было некуда.

Помахивая туфлями, Анечка фланирующей походкой двигалась в направлении дома, улыбалась своему отражению в стеклянных поверхностях и предвкушала легкий завтрак и долгий блаженный сон при выключенном коммуникаторе. Она решила, что не побежит очертя голову искать новую работу, а возьмёт перерыв – месяца три, не меньше. А ещё заведет кота, непременно серого и зеленоглазого. И выйдет замуж за нормального смертного человека, чтобы вместе состариться и умереть в один день.

Возле самого дома к ней подошёл незнакомый стройный подтянутый мужчина, на первый взгляд вполне пригодный для одной из намеченных целей. Он был одет в дорогой тёмно-серый костюм (кот из Аниной мечты имел именно такую окраску), цвет же его глаз рассмотреть было невозможно под солнцезащитными очками. Анна Юрьевна даже удивиться толком не успела столь быстрому исполнению своих пожеланий, как незнакомец представился оперативным сотрудником ВКОПа[2] полковником Асмодиевым и попросил уделить ему немного времени.

Разочарованная и слегка напуганная Анечка согласилась. Полковник выразил ей благодарность и приступил к изложению своей надобности.

– Вынужден был потревожить вас в ранний час по неотложным причинам, за что приношу свои глубокие извинения. Как нам стало известно из вашего отчета, помещённого в ЭХ двадцать восемь минут назад, в доме господина Старобогатова в настоящее время находится Кассандра Алексеевна Новикова, которая бесследно исчезла вчера после трагического происшествия с Архонтом Сидоренко. Упоминанием о ней как об участнице одной из вчерашних встреч вы избавили нас от необходимости объявлять её в розыск, за что я выражаю вам свою искреннюю благодарность.

– Не стоит благодарности... – Анна почувствовала, что начинает краснеть. Ей даже не приходило в голову, что её шалость будет тщательно изучена органами охраны порядка и вызовет столь быструю реакцию. – Я там немного... нервничала, когда писала...

– Насколько мне известны инструкции секретариата Собрания, вы не нарушили ни единой нормы делопроизводства, поскольку требование к отчётности только одно – чётко и ясно информировать о деятельности Архонта мировую общественность. – Асмодиев говорил с хорошо отрепетированными интонациями, однако от этого он только сильнее походил на робота. – И с этой задачей вы справились прекрасно, я здесь вовсе не для того, чтобы читать вам нотации о недопустимости эмоциональной составляющей деловой переписки. В вашем отчёте содержится вполне оправданный вывод о причинах смерти господина Сидоренко, по нашим данным он недалёк от действительности. Тем не менее, мы вынуждены будем ограничить доступ к вашему отчёту в том числе администрации Собрания Архонтов по причинам несколько деликатного свойства. Перед оглашением данных причин я вынужден просить вас выразить своё согласие на неразглашение содержания нашей с вами беседы и самого факта таковой.

Слегка похолодев внутренне, Анечка осторожно кивнула, получила в ответ дежурную улыбку и приготовилась слушать.

– После кончины Архонта Сидоренко вывод о том, что причиной его смерти был застарелый алкоголизм сложился не только у вас, но и у прибывших на место происшествия следственных органов. У нас свободное общество и данная информация моментально появилась в медийном пространстве. Однако, как вам должно быть известно, Архонты не совсем обычные люди, покойный Илья Петрович, например, имел огромный авторитет, благодаря своему личному вкладу в Победу. Не далее чем позавчера комитет по науке Объединенного Правительства абсолютным большинством голосов принял резолюцию об инициировании исследований на предмет изучения возможного негативного воздействия внешних технологий. – Полковник сделал паузу и одобряющий правительственное решение жест. – Одним из главных активистов, можно сказать, основным двигателем данной резолюции являлся именно господин Сидоренко. Я не сильно приукрашу действительное положение дел, если скажу, что в общем-то именно благодаря его несокрушимому упорству данная резолюция была поставлена на голосование и принята. Понимаете, Анна Юрьевна, в какое неудобное, двусмысленное положение попали комитет по науке, правительство и Собрание? Допустить распространение новости о том, что власть пошла на поводу у алкоголика, пусть даже и заслуженного, мы решительно не можем. Поэтому просим вас отнестись с пониманием к необходимости информационной блокировки вашего отчёта, а также к режиму нераспространения нежелательной информации.

– Да, конечно... Если так нужно... – Анечка ожидала чего-то значительно более страшного. – Мне, наверное, следует подготовить новый отчёт?

– Это было бы очень кстати. Переделывать весь отчёт вовсе не обязательно, достаточно изменить некоторые формулировки в его последней части. Это будет совсем нетрудно. Уже опубликован официальный некролог. – Асмодиев слегка поклонился, словно приглашая присутствующую даму на танец. – Официальная часть моего визита завершена, Анна Юрьевна. С вами приятно иметь дело. Однако же я попрошу вас уделить мне ещё несколько минут, если Вы никуда не торопитесь.

– Разве только переделать отчёт... А так никуда.

– Я полагаю, что с этим можно подождать. Прошлый ваш документ уже блокирован и помещён в резервное хранилище, а мне совсем не хотелось бы тревожить столь очаровательную и умную женщину, как вы по каким-либо официальным поводам в будущем. – Полковник огляделся, обнаружил лавочку под клёном и указав на неё волевым подбородком произнёс. – Давайте присядем, если вы не возражаете.

Анечка не стала возражать. Асмодиев совершенно как на балу предложил ей руку, даже слегка щёлкнул каблуками, и бывший секретарь Апрельская в клетчатых тапочках проследовала в указанном направлении под руку с галантным кавалером. Возле скамейки полковник извлек из кармана носовой платок, предупредительно обмахнул место для своей спутницы, после чего аккуратно усадил Анну Юрьевну и разместился рядом.

– Вопросы, которые я хотел бы вам задать, в настоящее время не интересуют представляемую мною организацию, – начал Асмодиев. – Однако я с большой долей вероятности могу предположить, что они вскоре назреют, а мне не хотелось бы причинять вам неудобства, связанные с методами нашей работы, и вторгаться в ваше личное пространство, сваливаясь как снег на голову в неподходящее для этого время. Первый вопрос связан с содержанием записей, переданных господину Старобогатову. Не могли бы вы хотя бы вкратце изложить их содержание?

– Сколько угодно, – Анна почувствовала, что пресловутые блокноты начинают ей надоедать так же, как и Кассандре. – Это рукопись. Песенник на винную тематику, где-то на три четверти первого блокнота. Дальнейшее содержание – рецепты по изготовлению метилкарбиноловых зелий в алфавитном порядке. Написано чернилами. Всё.

– И вы сделали предположение, что...

– Я просто констатировала очевидное, а Кассандра мои предположения полностью подтвердила. Содержание прекрасно совпадает с образом жизни покойного. Потом я прочитала официальное сообщение, где говорилось об отравлении некачественным алкоголем, поэтому у меня не осталось не малейшего повода сомневаться в правильности сделанных выводов.

– Сообщение опровергнуто ещё вчера. Виновные в разглашении тайны следствия строго наказаны. – Полковник старался говорить строго, но в голосе его слышалось явное облегчение. – Но в целом это действительно хорошая новость, более того вы избавили меня от необходимости спрашивать вас о том, каковы были основания для выводов о причинах смерти Архонта. А как отреагировал господин Старобогатов на такое странное наследство?

– Честно пытался найти во всём произошедшем какое-нибудь логическое зерно, даже заманил для этой цели к себе в гости госпожу Новикову, но абсолютно безрезультатно, насколько я поняла.

– Да-да... Я читал ваш остроумный отчёт. У вас несомненный талант писателя, – Асмодиев помолчал, как бы набираясь смелости перед решающим шагом. – Скажите, Анна Юрьевна, могли бы мы рассчитывать на вашу дальнейшую помощь? Я уверен, что Константин Игоревич не станет прекращать попыток обнаружить скрытый смысл в поступках покойного. Архонты вообще не любят признавать себя побежденными, а в обстоятельствах, которые касаются жизни и смерти собрата, копаются до бесконечности. Уж чем-чем, а временем они располагают... Вы не поверите, но они до сих пор шлют запросы во ВКОП по поводу гибели господина Джонсона, а ведь прошло уже сорок девять лет! Теперь ещё и это... Лично у меня не вызывает никаких сомнений, что официальная версия произошедшего основана на достаточно веских доказательствах, при этом, разумеется, все мы не без греха... Так вот, колоссальная эрудиция господина Старобогатова могла бы оказать нам несомненную помощь, но как показывает практика нашей работы, из почти что сотни Архонтов, которых мы пытались привлечь к сотрудничеству в той или иной форме, согласие дал только один, нейтрально отнеслись к предложению одиннадцать, остальные отреагировали резко отрицательно. Не могли бы вы...

Анечка почувствовала, как вожделенная свобода стягивается железными обручами. Далёкий сонный Старобогатов вдруг представился ей маленьким и беззащитным книжником, а вокруг него бродили толпы галантных полковников в серых костюмах и фальшиво восхищались его колоссальной эрудицией. Воображаемый будущий кот пытался сорвать с себя ошейник со встроенным микрофоном. Душа требовала протеста. Анна сбросила тапки и забралась на лавочку с ногами. Точь-в-точь как Кассандра вчера на диван.

– К великому моему сожалению, я ровно ничем не смогу вам помочь в данном вопросе, господин полковник, – она улыбнулась ему самой обворожительной улыбкой. – Помимо отчёта сегодня утром мною был подготовлен и направлен в работу документ об уходе с занимаемой должности. Если вы обратили внимание, я даже подписалась как бывший секретарь. Так что после завершения последних формальностей я намерена жить совершенно ординарной жизнью. вам гораздо больше пользы принесёт помощница в лице счастливо обнаруженной неподалёку госпожи Новиковой Кассандры Алексеевны.

– Конечно же я обратил на это внимание, но полагал, что это обычная обида, за которой не последует столь радикальных шагов с вашей стороны... – Асмодиев явно расстроился. – Кассандра давно уже является нашим осведомителем, довольно бестолковым, правда. Я думаю, вы успели это заметить. Но... Вы же прекрасный во всех отношениях секретарь, это огромная утрата для господина Старобогатова. И потом ведь вы же...

– Любовники? Вы это хотели сказать, верно? – внезапно мир вокруг Анны поплыл, глаза наполнились злыми и жгучими слезами. – Да, так и было. Он был единственным человеком, которого я любила, и что? Вы представить себе не можете, каково это находиться рядом с человеком, который не может измениться. Особенно для женщины, если она неравнодушна к этому человеку. Если она не единственная и даже не имеет ни малейшего шанса таковой стать... Если не будет детей, потому что он не хочет их хоронить...

Последние слова Анечка произнесла уже навзрыд. Сквозь душившие её слёзы она не слышала извиняющегося бормотания Асмодиева и не видела как он растворился в окружающей осени. Пиликал коммуникатор, на прогулку вышли дети, падали на лавочку жёлтые с багрянцем листья клёна, а она плакала и не могла остановиться. Несправедливость этого несчастного человеческого мира способна разорвать любое, даже каменное сердце, а бедную Анечку сложно было упрекнуть в жестокосердии. Не скоро, но слёзы у неё всё же иссякли, и она увидела, что с того самого места, где восседал во время их беседы полковник на неё внимательно смотрит ярко-зелёными глазами небольшой серый кот.

[1] Электронное хранилище, самый популярный коммуникативный сервис.

[2] ВКОП – Всемирный комитет охраны порядка.

Старобогатов. Недоброе утро

Анюта осталась у меня, но ничего романтического у нас не случилось. Она моментально уснула, а я долго не мог и таращился в потолок, перекатывая в голове блокноты и бутылки. Потом был сон, мелькающий, словно старый фильм на экране, и безобразный, из которого я запомнил только последний фрагмент.

Мы играли в прятки. Мы – это люди из разных эпох, моя первая и единственная жена, мои дети, помощницы, Введенский, Чехов, другие писатели и поэты, нас было очень много и все были молоды, счастливы и здоровы. Потом я спрятался. Во сне мне было понятно, что спрятался отлично, изобретательно, хотя я просто залез в какую-то большую коробку. В моём укрытии было уютно и замечательно, победа в игре была обеспечена, и через эти приятные ощущения, словно кровь через белоснежную повязку проступала тревога, постепенно превратившаяся в предчувствие близкой неотвратимой беды. Я стал бояться выглянуть из своего укрытия... Но не потому, что не хотел быть найденным, а из-за того что беда была уже здесь, рядом, за стенами коробки. Когда я выглянул – на залитой солнцем поляне резвились дряхлые старики и старухи. Они умирали на бегу, падали и распадались в прах, до тех пор, пока из тех, с кем я начинал играть, не осталось никого. Потом пришли новые люди, я вышел к ним, но никто из них не знал и не замечал меня...

Я проснулся разбитым и одиноким, было около пяти утра. Анечка моя спала, свернувшись калачиком, в тусклом утреннем свете было видно, как пульсирует жилка у неё на шее, в такт жилке подрагивал золотой кулон – кот с изумрудными глазками, расположившись в ложбинке между грудями. Я стал вспоминать, была ли она у меня во сне среди играющих, и не мог вспомнить. Или просто не хотел...

Вскоре её сон стал неспокойным, она нахмурилась, просыпаясь, я прикрыл глаза и притворился спящим.

Аня, стараясь не издавать ни звука, встала, зашуршала одеждой, затем тихонько скрипнула дверь спальни, потом входная. Ушла... Я поднялся и подошёл к окну. Из парадного входа никто не выходил. Скорее всего, она направилась в приёмный зал. Я взялся за коммуникатор и быстренько проставил оценки кулинару-реставратору на случай, если Анюте вдруг припало усердье к письменным делам.

Для совершения дел человека проснувшегося нужно было тихонечко пройти мимо спящей на диване Кассандры. Я осторожно высунулся в гостиную и встретился с ней взглядом... Прямо слёт жаворонков какой-то. Никому не спится.

– Доброе утро, Константин Игоревич! – деловым голосом заявила мне моя гостья. – Времени у нас не так много, возможно, его и вовсе нет, поэтому хочу сразу же сказать вам несколько слов, пока мы одни.

– Доброе утро, – буркнул я. Терпеть не могу остановок по дороге в туалет... – Может быть, всё-таки дать вам полотенце и утро станет ещё добрее?

– Потом, если можно. Если у вас не вызывает непреодолимого отвращения мой растрепанный вид.

Я хотел было сообщить, что вид женщины, проснувшейся в доме мужчины, всегда прекрасен в глазах его, но остерёгся и просто помотал головой. Тем более, что выглядела она действительно замечательно.

– Тогда я начинаю, – Кассандра протянула мне свой коммуникатор. – Пароль для входа 19771112, доступ к нужным скрытым папкам 284116. Сможете запомнить?

– Пожалуй, смог бы, но лучше запишу, – ответил я и потянулся за коммуникатором.

– Запишите на бумаге, только не потеряйте раньше времени. В скрытых папках вы найдёте, возможно, полезную для вас информацию, там есть контакты большинства наших с Ильёй гостей, перечень людей, которым он рассылал посылки с алкоголем и ещё кое-что по мелочи. Не удивляйтесь, пожалуйста, что я не предложила и не передала вам их сразу. Я осведомитель ВКОП и стала им практически сразу же после начала работы у Ильи. Так получилось по моей глупости... Насколько я понимаю, в сферу интересов комитета входит наблюдение за деятельностью практически всех Архонтов, поэтому большинство из нас регулярно докладывает им о вас. Я не могла быть уверена относительно Анны, поэтому с передачей вам информации мне пришлось повременить до удобного момента.

Сказать, что я был удивлён – значило ничего не сказать. Агент Кассандра звучит конечно неплохо, но совершенно не вяжется со всеми вчерашними событиями. Между тем гостья моя проследила, чтобы я правильно записал пароли, после чего продолжила.

– Довольно быстро я поняла, что совершила ошибку, согласившись работать на органы. Илья был замечательным человеком. Поэтому я осведомляла комитетчиков далеко не обо всём, что могло бы заинтересовать ВКОП. Он просто не мог сделать ничего дурного. Я уверена. Мне приходилось постоянно ссылаться на плохую память, она у меня действительно неважная, и на то, что приходится с ним выпивать, сообщая при этом достаточно ненужных подробностей. В конце концов они махнули на меня рукой. Перед тем, как ехать к вам с блокнотами, я разбила коммуникатор, по которому они могли меня отследить. По неловкости и нечаянно, разумеется. Этот – запасной. В принципе я сказала вам всё, что хотела. Самое время скопировать файлы куда-нибудь в защищённое место. Мне бы пригодился работающий коммуникатор, только не забудьте удалить с него скопированную информацию. И вот ещё что. Илья не совершал бессмысленных поступков. С его разумом всё было в полном порядке. Я надеюсь, вы сумеете понять то, что он хотел сказать.

Я послушно поплелся выполнять поручение Кассандры. Она торопилась и опасалась. Кого? ВКОП, конечно же. Выходит, они могут и сюда заявиться... Доброго утречка, что называется. Копирование не заняло много времени, через три минуты я вернул ей устройство. Моя необычная гостья всё так же сидела на диване. У меня в голове вертелась тысяча новых вопросов, но задать я не успел ни одного.

– Я действительно не имею представления о том, какое значение имеют эти записи, посылки, учёные и чернила. Так лучше, – печально сказала Кассандра. – Всё, что я говорила вчера – правда. Сейчас я с удовольствием воспользуюсь Вашим гостеприимством, а потом у меня будет ещё одна не совсем обычная просьба...

Я быстренько добежал до ванной плеснул себе в лицо водой, достал чистое полотенце с драконами и повесил его на видное место, посомневался пару секунд и вынул из шкафчика банный халат Анны и отнес в гостиную. Гостья моя приняла из моих рук халат, благодарно кивнула и удалилась в ванную, а я, схватив свой коммуникатор, нырнул в туалет, намереваясь хотя бы бегло просмотреть скопированные файлы. Не успел я устроиться как следует, загорелся сигнал поступившего служебного письма. Это был отчёт о вчерашних встречах. Сначала я хотел подписать его не читая, но на последней странице глаза мои уперлись в надпись «Бывший секретарь», напротив которой стояла подпись Анечки... Пулей я вылетел из туалета, как только смог, наскоро оделся и вывалился на площадку. Писать отчёт Анечка могла где угодно, но удобнее всего это было сделать в приёмном зале на первом этаже, так что скорее всего она должна была быть там.

Вызванный лифт плавно проследовал мимо меня наверх, второй и третий не реагировали на вызов. Было без четверти семь... Слишком рано для включения всех лифтов... Три мудреца в одном тазу!!! И кому же кроме меня не спится в такую рань? В ожидании я перенёс все файлы Кассандры в папку под названием «Несуразности», скрыл её, снабдив паролем «только не сейчас».

Наконец, лифт явился. Пустой. Может быть, кто-то с ночной гулянки вернуться соизволил? Вообще-то я читаю очень быстро, поэтому когда я вломился в приемный зал, у меня было жуткое желание надрать вредной Аньке уши. «...принята поражающая мужское воображение Новикова Кассандра... заострено внимание... слабая сообразительность». Это уже не бунт, это, знаете ли, за гранью добра и зла!

Увы, уши вредной Аньки, как и все остальные части её тела, благополучно убыли из приёмного зала. На экране осталась заполненная форма об увольнении. Я скрипнул зубами, сердито пробормотал: «Везет же некоторым... кто рано встаёт», – и направился обратно. У меня же Кассандра в ванной... Да и не стал бы я догонять вредину свою. Крамольница, понимаешь... Шпионки, бунтовщицы, хулиганки, осведомительницы... Чего там ещё не хватает мне для полного счастья? Обыска с утра пораньше, чур меня...

Дома меня встретил запах готовящейся яичницы. Кассандра орудовала на кухне, будучи облаченной в мой передник и свою рубашку, едва прикрывавшую аппетитный зад. Я хмуро уставился на эту картину, оценивая как отреагировала бы на подобное зрелище «бывший секретарь».

Гостья весело помахала мне рукой, приглашая присоединиться к приготовлению завтрака.

– Простите, если вас расстраивает мой вид, мне надо поддерживать репутацию глупой и непутёвой девки без царя в голове, на случай внезапного визита моих друзей из ВКОПа, – пояснила она, но, не увидев ответной реакции с моей стороны, тут же переспросила: – У вас что-то нехорошее случилось?

– Анна уволилась пятнадцать минут назад. А перед этим сочинила самый ехидный отчёт, который я только видел за всё время своей работы, – выдавил я из себя. – Не документ, а сочинение на тему «Как Старобогатов Кассандру Новикову охмурял». Давайте помогу.

Мы в молчании разложили яичницу по тарелкам и принялись есть. Я готовлю лучше, но и блюдо, приготовленное руками вжившейся в образ шпионки, было вполне съедобно. Слишком много невозможных новостей и бесполезной суеты, а ведь день ещё и не начинался толком... Мне жутко захотелось остаться одному. Даже стройные загорелые ноги Новиковой К.А., экипированные голографическим педикюром, не вызывали у меня никаких положительных эмоций. Ну или почти не вызывали.

– Я скоро вернусь туда, откуда явилась, – мягко сказала Кассандра. Видимо решила, что теперь её очередь меня утешать. – Может быть, Анна вернётся?

– Сомневаюсь... Вы говорили еще о какой-то просьбе ко мне? Чем могу?

– Водка. Или что-то равное по силе воздействия на слабый женский организм. У вас есть какой-нибудь напиток покрепче? По моей легенде я от потрясения, вызванного смертью Илюши, отправившись выполнять его последнюю волю, в дороге невообразимо нализалась, разбила коммуникатор, и решительно ничего больше не помню толком. Так... смутные воспоминания. Рыдала, отмывалась, потом спала где-то в незнакомом месте, покормили меня люди добрые. Потом снова выпила. Соблазнять пыталась кого-то, вроде как вас, а может и не вас, – Кассандра развела руками. – А может, вы меня соблазнить пытались? Не помню – и всё тут... Стоит мне выпить хотя бы рюмку под релаксин[1], и события нескольких последних дней перемешивается у меня в голове до невозможности, никакие считыватели памяти в этой каше разобраться не могут, пробовала однажды на спор – выиграла. А трезвые воспоминания пусть себе разглядывают. Хотя может и пронесёт на сей раз, Ильи ведь нет уже... Может, они его хотя бы мёртвого в покое оставят...

Несмотря на все сегодняшние неприятности, я посмотрел на свою гостью с нескрываемым уважением, покопался в шкафах и нашёл початую в незапамятные времена пыльную бутыль виски «Jameson». Кассандра быстро оделась, я вызвал ей машину. Забираясь в электромобиль, она так здорово изображала подгулявшую даму, что я невольно посмотрел на бутыль в её руке и покачал головой. На прощание она неловко обняла меня за шею и звонко чмокнула в щёку, после чего отхлебнула из бутылки довольно приличный глоток.

Я расплатился с водителем, и машина уехала.

Не стану скрывать, я испытал серьезное облегчение, когда транспорт с Кассандрой на борту скрылся за поворотом.

Надо сказать, преданность Кассандры покойному Архонту произвела на меня впечатление едва ли не более сильное, чем вчерашние блокноты. Может, так и выглядит настоящая любовь? Если ты знаешь за собой целую кучу недостатков, ошибок молодости и пытаешься всё это обратить на пользу тому, кого любишь. Не пытаешься понять, почему твой любимый человек вытворяет непонятное, а уж тем более его осуждать за это – просто веришь, что надо так и никак иначе.

И мне стало ужасно жаль Анечку. Она тоже когда-то верила мне и в меня... А я что мог ей дать в ответ? Только свой многолетний опыт... И наблюдать в очередной раз, как на моих глазах зарождается, расцветает и гибнет то, ради чего только и стоит жить... Я взялся за коммуникатор, попытался ещё раз перечитать хулиганский отчёт, но у меня ничего не вышло. «Доступ к запрашиваемому документу ограничен или документ удалён», – сообщило мне бездушное устройство, голосом очень похожим на Анин.

Видимо, неприятности проводили Кассандру и решили остаться со мной. Первым делом я решил попытаться открыть прошлые отчёты – всё получилось, значит, коммуникатор исправен и с доступом в ЭХ всё обстоит нормально. Может быть, Анечка одумалась и решила всё исправить? Насколько я помню, в таком случае сообщается, что документ редактируется, предлагается же при этом открыть сохранённую копию. Собрание наше могло только изъять документ из публичного доступа, но я-то авторизован как Архонт... И кто из наших стал бы столь оперативно перечитывать ещё не утверждённый отчёт?

Значит, Кассандра опасалась не зря. Это ВКОП, больше некому... Но что там такого секретного могла написать несчастная моя Анюта? Я попытался связаться с ней, но безуспешно... Ладно, мы люди не гордые, можем и прогуляться, благо тут недалеко. Если она не оставила коммуникатор дома, а сама ушла куда-нибудь, и если разговаривать со мной захочет. Вроде бы я ничем её не обидел, но всё-таки...

А если обидел? Неспроста же она такой отчёт настрогала... Тогда мириться надо, в конце-концов, она всё, о чём я вчера просил, выполнила, повредничала, конечно, для порядка, но помогла. И если она уходит от меня, то подарить ей что-нибудь на прощание надо. Традиция у меня такая. Только вот что дарить? В деньгах у неё нужды не будет – выходное пособие у секретаря Архонта с пятнадцатилетним стажем немаленькое, да и не такой она человек. В любви к золоту-брильянтам она мною не замечена, кроме кулона я у неё никаких украшений за всё время не наблюдал. Гардероб дамы самостоятельно обновлять любят, с запахами угадывать – не мой профиль, я в парфюмерных магазинах только чихать умею...

Я решил срезать путь через двор и наткнулся на зоомагазин. Несмотря на ранний час, двери были открыты... Друга ей надо подарить, вот что! Пусть даже четвероногого. Несмотря на всю утреннюю кутерьму, я уже ощущал подступающее, как ощущение беды во сне, одиночество. И Ане моей предстояло пережить то же самое...

В магазине было шумно, судя по количеству галдящих птиц его смело можно было переименовать в орнитологический. Хозяин чистил клетки и насыпал корм. Попугай или ворон в качестве прощального подарка меня совершенно не устраивали. Сова? А что, они красивые и умные. Но не то... Нужен кто-то ласковый и уютный, а тут вон какие когти. В дальнем углу магазина весело кублились в вольере умилительные щеночки. Я подошёл ближе. Вот эти могли бы подойти.

Тёмно-серого кота я заметил не сразу. Он сидел в клетке совершенно один, забившись в угол и так бы и остался незамеченным, если бы не открытое окно. Дунул ветерок, окно попыталось захлопнуться, а отражённое солнце осветило печальные глаза цвета молодой травы, пушистые бакенбарды, и я понял, что это именно тот, кого я искал. Анечка любила кошек, кулон опять же соответствующий. «Житейские воззрения кота Мурра» Гофмана, например, она прочитала только в той части, где повествование велось от имени кота. Хозяин охотно объяснил, что беднягу не успели, купить пока он был в нежном возрасте, а связываться с подростком особого желания никто не проявлял. Даже имени у него не было.

Кот с большим воодушевлением воспринял освобождение. Будущий друг Анечки оказался миловидным созданием умеренной пушистости с туго набитым подшёрстком. Сажать его в тесную переноску после месяцев одиночного заключения было жестоко, я понёс его на руках. В дороге кот показал себя спокойным и любопытным – нюхал воздух, с интересом глазел по сторонам, время от времени принимался мурлыкать. Мне стало немного жалко так быстро с ним расставаться.

Анечка обнаружилась на скамейке недалеко от своего подъезда. Рядом с ней сидел мужественного вида хмырь в солнцезащитных очках. Я бы скорее всего не заметил их, но она стала говорить громко, постепенно перешла почти на крик и разрыдалась. Её собеседник что-то тихо бормотал, но она не слушала, а я стоял и не знал, что мне делать. Я не расслышал всего, что сказала Анна, но «...не единственная и даже не имеет ни малейшего шанса таковой стать... Если не будет детей, потому что он не хочет их хоронить...» разобрал совершенно отчётливо. Следовало же из этого, что причиной слёз был вовсе не хмырь...

Пока я размышлял, как нам с котом следует поступить дальше, место на лавочке освободилось – собеседник Анюты, вертя головой по сторонам, удалился. Бонд. Джеймс Бонд... Комиссар Лебель... Или Шакал всё-таки?[2]

Я подошёл ближе. Что-то слишком часто мне в последнее время попадаются плачущие женщины... Кот на моих руках напрягся, словно собираясь драпануть. Но когда я перевел на него взгляд, оказалось, что он смотрит на рыдающую Анну – не отрываясь и даже не мигая. Я осторожно, стараясь остаться незамеченным, пересадил его на лавочку, подождал в стороне, пока Аня не увидела его и не взяла на руки, и пошёл домой.

[1] Успокоительные расслабляющие таблетки. Как утверждает производитель, не вызывают привыкания и не имеют побочных эффектов.

[2] Лебель и Шакал – персонажи романа английского писателя Фредерика Форсайта «День Шакала» (1971) о попытке вождей подпольной организации OAS убить президента Франции Шарля де Голля руками профессионального наёмного убийцы.

Отец Никодим. Престольный праздник

На литургию в престольный праздник Воздвижения Честнаго и Животворящего Креста Господня в храм пришло почти двадцать человек. Отец Никодим служил с большим воодушевлением, а вот проповедь не заладилась. Он хотел сказать о том, почему Господь назвал блаженными тех, кто полагает душу за други своя, но не увидел отклика в глазах прихожан и стушевался.

Ему казалось, что люди просто не слышат обращенных к ним слов, а терпеливо пережидают его речь, раз уж пришли. Поэтому проповедь отец Никодим закончил быстро, а когда храм опустел, стал служить панихиду о новопреставленном рабе Божием Илии.

В первый или второй приезд Илья Петрович спросил, может ли считаться с точки зрения Церкви погибшим ради друзей человек, у которого нет друзей. Тогда настоятель долго пытался уточнить, кого же пытается спасти погибающий. Выяснилось, что спасти этот погибающий никого особенно не надеется, а просто чувствует, что дальше так жить нельзя, и пытается указать на это, возможно, ценой своей жизни. Поэтому получается, что всех сразу и никого конкретно.

Они тогда долго беседовали. Отец Никодим, подозревая нехорошее, пытался узнать подробности, советовал искать иные пути для пробуждения дремлющих, но гость отделывался общими фразами и ничего не объяснил.

Был, правда, потом ещё один разговор на похожую тему. Тогда Архонт спросил, как быть человеку, если жизнь ему дарована Богом, он её прожил как умел, стараясь жить по совести, но вот совершенно ясно ему, что жив он не по соизволению Всевышнего, а потому, что кто-то ставит над ним гнусный и жестокий эксперимент. И снова попытки узнать подробности успехом не увенчались.

Помнится, тогда отец Никодим даже рассердился и сказал, что не в человеческих силах верно оценить происходящее с ним и, тем более, судить о Божием произволении, в ответ Илья Петрович усмехнувшись спросил: «А если речь уже не совсем про человека?»

Вообще же гостем новопреставленный раб Божий Илия был замечательным. В каждый приезд подходил к исповеди, правда, каялся всегда в одном и том же – пьянстве, блуде и непокорности властям. Он ходил с настоятелем на рыбалку, вытаскивая из реки совершенно немыслимое количество рыбы, щедро жаловал котов, которые в нём души не чаяли. Помогал делать вино, обнаруживая при этом глубокие познания и немалую сноровку.

Ещё он очень интересовался жизнью отца Никодима, в особенности тем, как она складывалась до рукоположения, и штудировал метрические книги и мемуары, оставленные двадцатью поколениями семьи Поповых, подолгу что-то писал в библиотеке.

Когда после панихиды настоятель отправился домой, на пути его встретил собственной персоной глава городской управы. Его просто распирало от радости. На приглашение в дом мэр ответил величественным отказом, с видом победителя вручил настоятелю под роспись какие-то конверты и, насвистывая, убрался за ограду.

Отец Никодим не успел даже войти в дом, когда у ворот остановился фургон Департамента городского земельного контроля, откуда посыпались одетые в парадную форму чиновники, возглавляемые заместителем главы городской управы. Не обращая никакого внимания на удивлённого священника, они проследовали непосредственно в огород и начали делать обмеры и щёлкать камерами. Заместитель мэра сразу же заносил полученные от подчинённых данные в акт. Тем временем у ограды появилась ещё одна машина – броневик отряда быстрого реагирования, изрыгнувший трех полностью экипированных полицейских, которые рассредоточились по территории и принялись охранять мероприятие.

Через десять минут контроль свершился. Землемеры вышли за ворота, а вице-мэр предложил отцу Никодиму расписаться в получении акта. Когда настоятель взял в руки предложенную бумагу и попытался её прочесть, заместитель сразу же призвал присутствующие правоохранительные органы зафиксировать отказ от удостоверения подписью факта передачи акта проверки нарушителю. Правоохранительные органы отреагировали незамедлительно и профессионально.

Уладив формальности, честная компания удалилась, а отец Никодим смог, наконец, добраться домой.

Он поставил греться чайник и стал читать.

Из акта следовало, что в его присутствии была произведена проверка, результатом которой стало выявление вопиющего факта нецелевого использования земельного участка, имеющего ВРИ[1]– размещение и эксплуатация зданий и сооружений религиозного использования под ведение личного подсобного хозяйства. В том числе для выращивания картофеля – 289 кв.м, томатов – 143 кв.м, огурцов – 107 кв.м... Такому же скрупулёзному учёту подверглись грядки с зеленью, морковью и чесноком, две яблони, груша и вишня. Отдельной строкой указывался виноградник.

Нарушителю землепользовательских правил предписывалось явиться в городской суд для дачи объяснений ровно через три дня, составитель акта призывал подвергнуть виновное лицо гигантскому штрафу, в качестве обеспечительной меры запретить использование огорода на всё время разбирательства.

В первом конверте обнаружилось уведомление о проведении только что завершившейся проверки, составленное, если верить дате, неделю назад.

Второй содержал требование о проведении инвентаризации винных запасов храма, для чего надлежало представить в Департамент по контролю за благополучием населения сведения о средней урожайности виноградника за последние 10 лет, технологическую карту производства спиртосодержащего напитка, сертификаты на используемые для целей производства ёмкости, реестр расхода вина за те же 10 лет, документы, подтверждающие наличие соответствующего ВРИ у земельного участка, занимаемого виноградником и много чего ещё. Зловредная бумага предупреждала о всевозможных карах за непредоставление запрашиваемых сведений, а отводились на всё те же три дня. Время визитов в городскую управу и суд было назначено с интервалом в четверть часа.

Отец Никодим расстроено вздохнул и вскрыл третий конверт. На этот раз трехдневный срок отводился для оплаты за пользование родниковой водой, каковую всевидящее око соответствующего управления оценило по тарифу за пользование недрами. К оплате предъявлялись платежи за последние три года, обложенные пенями и штрафами за несвоевременное исполнение гражданского долга. Сумма была небольшой, но мелкие буквы внизу листа требовали предоставления заключения о санитарно-эпидемиологической безопасности воды, предупреждая что без наличия такового использование источника для отпуска воды населению является деянием, наказуемым всеми доступными государству способами, вплоть до тюремного заключения.

Когда после выступления возле городской управы в храме пытались открыть музей, Илья Петрович, помнится, скрипнул зубами, сфотографировал весь канцелярский помёт, которым сопровождались эти попытки, и посоветовал затаиться. Дело разрешилось благополучно, храм остался действующим памятником архитектуры.

А к явившимся для расправы работникам Департамента по контролю за благополучием Архонт, очень кстати оказавшийся в гостях у отца Никодима, вывалился в растрёпанном виде, предварительно сделав пару глотков вина. Изобразив вдребезги пьяного, он принялся гоняться за перепуганными служащими, обидно обзываясь и обещая произвести над ними насильственные действия сексуального характера.

На следующий день он явился в городскую управу, где потребовал привлечь к ответственности виновных в неуважении к Собранию Архонтов и традициям гостеприимства, от соблюдения которых он оказался отвлечён самым возмутительным образом. На прощание он пригрозил заняться окопавшимися в управе паразитами всерьёз и хлопнул дверью.

Судя по тому, что в следующие полгода городская управа принимала проверяющих самого различного уровня и занималась отписками, ради чего пришлось расширить отдел делопроизводства сразу на три единицы, слов Илья Петрович на ветер не бросал. Дело о незаконной торговле вином, якобы осуществляемой настоятелем храма, было изъято из производства местного Департамента и сгинуло в областном архиве.

Поэтому в сегодняшних приключениях в общем-то не было ничего удивительного. Неприятно поражала только оперативность реакции на сообщение о смерти Ильи Петровича. Удовлетворить все запросы у отца Никодима не было решительно никакой возможности, тем более в течение трёх дней.

Он налил себе чай и присел у окошка. Был ясный и погожий осенний день, но настоятелю казалось, что во дворе клубится зеленоватый грязный туман. Радоваться и веселиться воздвигнутым гонениям совсем не получалось.

Полагающий душу за други своя вовсе не гарантирует им долгой и счастливой жизни, он просто передаёт им свой шанс, ведь ничего другого у него нет. И сколь не была бы велика принесенная во имя других жертва, она запросто может остаться незамеченной, а, может быть, и вовсе ненужной. Стая, спасённая жертвой вожака от одной опасности, может пасть перед другой. Люди, чью жизнь отстояли ценой неимоверных усилий, бездумно растрачивают её впустую, не забывая грызть себе подобных.

Отец Никодим, обжигаясь, пил чай и жалел, что не успел сказать таких слов новопреставленному рабу Божию Илии.

[1] Данная аббревиатура с незапамятных времён означает вид разрешенного использования. Что характерно и безусловно символизирует…

Долотов. Захват духа

В это же утро старший магистр-архивариус Долотов переживал события гораздо более приятные. Прежде всего, он перестал быть старшим магистром-архивариусом, возвысился сразу на четыре служебных ступени и оказался руководителем отдела по обеспечению исследований возможного негативного влияния внешних технологий исторической информацией, а также сопутствующего сбора архивных образцов. В отдел надлежало принять четырех сотрудников, одного секретаря и занять три кабинета, ранее используемых для хранения всяческой рухляди и стратегических запасов пыли.

Пока новое обиталище освобождалось от старья, Андрей Леонидович заручился согласием заведующего и разослал в несколько кадровых агентств запросы о подборе кандидатуры личного секретаря, разумеется, женского полу. Долотов решил, что его будущая помощница должна обладать навыками делопроизводства в электронной, а также бумажной форме, умением работать с каталогами и образцами. И свободно владеть английским языком. Честно говоря, пункт про знание языка Андрей Леонидович вписал для солидности, потому что предмет занятий возглавляемого подразделения представлялся ему весьма туманным. Конечно, присутствовала вероятность участия в международных конференциях и прочие научные пряники.... Под каким же предлогом прикажете тащить незаменимую сотрудницу на симпозиум, если она не владеет языками?

Выбор соратников для достижения неопределенных целей оказался сложнейшей задачей! За полчаса напряжённых размышлений новоиспеченный руководитель перебрал в уме знакомых ему работников Архива и всех решительно отверг. Некоторых даже с негодованием. Он уже совсем было собрался отправиться за советом к Эсперанскому, но тут посыпались уточняющие вопросы от кадровых агентств, и визит к начальству пришлось отложить.

Нуждающемуся в секретаре Андрею Леонидовичу пришлось уточнить цвет волос, возраст и семейное положение претендентки. Определиться с ростом, размером бюста, весом, условиями и местом проживания. Долотов так увлёкся описанием желаемых характеристик, что даже рявкнул на рабочего, присланного оказать помощь при переселении.

Переехать оказалось совсем несложно. Помещения под создаваемый отдел оказались заботливо укомплектованы новенькой мебелью, среди которой расхаживал довольный замзав. Аркадий Евгеньевич сердечно поприветствовал коллегу, призвал обращаться без церемоний в случае чего и замолвил словечко за балбеса-племянника. По словам заместителя, родственник был редкостным шалопаем, правда, не лишённым определенных способностей и очень нуждался в чутком руководстве, дабы из него вышел толк.

Андрею Леонидовичу стало неудобно отказывать, и он обещал тщательно подумать над предложением Аркадия Евгеньевича как только определит и согласует поле будущей деятельности. Замзав дружески хлопнул Долотова по плечу и доверительно сообщил, что через десять – самое большее пятнадцать – минут к новому руководителю повалят все без исключения молодые специалисты архива, жаждущие карьерного роста и научных почестей. Аркадий Евгеньевич посоветовал их внимательно выслушать, заставить сочинить план будущей деятельности, а затем отобрать самых толковых. Если будет их слишком много – а так и будет – то пообещать место после расширения отдела. Главное, не обнаруживать растерянности – и дело пойдёт.

Восхищённый Андрей Леонидович крепко пожал волосатую руку заместителя, тот радостно поведал о скорой доставке новой техники, посоветовал старую оставить в прошлом и удалился.

Долотов быстро разложил свои небогатые пожитки, но огромный стол остался возмутительно пустым. Вскоре привезли технику, причем сразу на весь будущий отдел. Андрею Леонидовичу достались: здоровенный моноблок с голографическим эффектом, клавиатура со встроенным диктографом, два электронных микроскопа различной мощности, которые он безуспешно пытался выпросить себе раньше, ультрамодный коммуникатор, спектрограф и хронометр, определяющий орбитальное время с точностью до одной тысячной секунды. Стало намного уютнее, а, главное, солиднее и научнее.

Андрей Леонидович перенес свою учётную запись и едва успел возобновить консультации по подбору помощницы, как раздался нерешительный стук.

– Войдите! – недовольно гаркнул Долотов.

– Здравствуйте... – раздалось из-за двери. – У меня не получается открыть...

– На себя тяните.

Дверь совершила ещё несколько судорожных подёргиваний и нехотя впустила в комнату младшего научного сотрудника Скомородского. Андрей Леонидович не мог вспомнить его имени-отчества, потому что Скомордский был личностью незаметной, серенькой и неопрятной. Настоящий гадкий утёнок, только лишённый всяческих перспектив на прекрасную будущность. Перебирая в памяти работников Архива как потенциальных будущих подчинённых, новоиспеченный руководитель даже не стал задерживать своего внимания на столь незначительной персоне.

– Садитесь! – резко приказал Долотов. – С чем пожаловали?

– Я вот... поздравить хотел и вообще... спросить... – тихонько начал посетитель, запинаясь через слово и пытаясь пригладить сальные вихры. – Вы же сотрудников набирать будете? Я думал... Может, пригожусь вам...

– Ну что же. Расскажите, чем, по вашему мнению, вы можете оказаться полезным в нашей области исследований?

– Я на всё сгожусь... Что прикажете... То и буду... Я усидчивый... очень...

– Мы не в курятнике с вами, – изрёк Андрей Леонидович, любуясь собой в отражении стеклянной дверцы пустого шкафа, – здесь одна усидчивость решительно ничего не принесёт. И не в парикмахерской. Оставьте свою голову в покое. Если у вас есть желание работать над новым и перспективным направлением рука об руку с лучшими специалистами, – Долотов горделиво огладил пиджак, – вам надлежит крепко и серьёзно задуматься над тем, как именно вы видите свою работу, подходить к ней творчески и отдаваться ей без остатка.

Последние слова грозный Андрей Леонидович произнёс, глядя на экран, где высветился профайл весьма недурной особы, предлагавшей себя в секретари, поэтому прозвучали они особенно убедительно. Он рассматривал её портрет около минуты, чувствуя на себе искательный взгляд просителя. Затем, как бы прерывая нить важных размышлений, неожиданно хлопнул ладонью по столу. Раздался звук похожий на выстрел. Скомородский побелел и проявил намерение лишиться чувств от страха, сам хозяин кабинета тоже слегка испугался – столь мощного шумового эффекта он не ожидал.

– Предлагаю поступить так. Вы хорошенько обдумываете, в чём можете оказать действительную помощь отделу, составляете докладную на моё имя, а я внимательно её рассмотрю, – Долотов говорил тоном, не допускающим возражений, стремительно входя в роль руководителя. – Только не ждите от меня манны небесной. Если ваш план окажется хорош – продолжим разговор предметно, если нет – я не стану рисковать авторитетом Архива ни по личным причинам, ни по каким-либо ещё. Успехов!

Скомородский старательно изобразил полное понимание, согласно кивая. Он резво вскочил, с грохотом уронил стул, неуклюже повозившись, поднял его, бормоча извинения отступил к двери и после нескольких попыток открыть её на себя, наконец, покинул кабинет.

«Работнички...» – раздражённо прошипел Андрей Леонидович и уже совсем было вернулся к своему занятию, но тут к нему без стука вломился второй заместитель отдела по работе с утратившими силу международными договорами и соглашениями Теодор Ложкин. Он был полной противоположностью предыдущего визитёра: ухоженный, белокурый и голубоглазый, со спортивной фигурой. Ложкин считался главным сердцеедом Архива, пропадал в далёких командировках и относился к большей части коллег с нескрываемым презрением. Визитёр приветственно помахал рукой, без приглашения плюхнулся на стул и принялся осматриваться. Судя по его физиономии, обстановочка была так себе... На троечку с плюсом, не больше. Долотов сверлил его взглядом, сдерживая внезапный приступ первобытной ярости и желание выгнать наглеца вон.

– Поздравляю, старик, – жизнерадостно заявил Ложкин. – Свезло тебе, не скрою зависти, но везёт сильнейшему, как известно. Иду к тебе первым заместителем, когда велишь приступать?

– Кто же это вас послал настолько далеко, Теодор Батькович? – ядовито поинтересовался хозяин кабинета. – Не настолько велик сей отдел, чтобы была нужда двух или более заместителей заводить. Да и вот какая штука... Здесь работать придётся, много работать, пахать целину, можно сказать. Поездок в заморские края не предвидится в ближайшее время, так что вряд ли приживётесь вы тут...

– Ты чего скрипишь, старик? Работать – это всякий сможет, а тебе руководство предстоит! Дело хлопотное, конечно, но всяко лучше, чем номера переклеивать и пыль сдувать. Кто ж тебе поможет, если не я? – Теодор стукнул себя кулаком в грудь, примирительно улыбнулся и продолжал. – И насчет поездок ты это зря. Как же, Вы, шеф будете разрабатывать свою перспективную тему, объединяющую наших отказников с ихними дауншифтерами и этими... как их... бразильскими тунеядцами короче, ежели лично не убедитесь в первопричинах того и другого социального явления? А места они выбирают, я тебе скажу!.. – Ложкин возвел очи к потолку. – А девки у них!..

Восхищение сластолюбца Теодора было столь велико, что его глаза полностью закатились под веки. Теперь физиономия посетителя производила жутковатое впечатление.

– Любопытно было бы узнать, причём тут историческая, а тем более архивная деятельность?

– То есть как это причём? Этим же движениям по триста лет с гаком! А бразильцам и того больше! Вот и станем хронологию событий прослеживать и примитивными предметами не менее примитивного быта Архив набивать. Кому ещё, кроме нас, даровано почётное право копаться в прошлом? Работы – непочатый край, социологи подтянутся как миленькие... – Ложкин понизил голос и задушевно прошептал. – Я в нашей бухгалтерии сегодня ассигновку на твоё направление смотрел. На такие деньжищи можно ещё один Архив отгрохать, честное благородное слово даю! Так что смотри – не зевай, коллега.

При всей неприязни к Теодору, Андрей Леонидович отметил про себя, что тема про отказников вполне себе недурна, а новость о щедром финансировании доставлена своевременно. Казнить гонца, принесшего добрую весть, на всём протяжении истории человечества было не принято, и Долотов немного смягчился.

– Тема сомнительная, тут осторожность нужна, знаешь ли, – заговорил в Андрее Леонидовиче стремительно оперяющийся руководитель. Он задумчиво почесал подбородок и ещё раз полюбовался своим отражением. – Учёные мужи народ ушлый и дотошный. Что мы как результат исследований миру явим? Живого отказника припрём? Да нам за такое Сергеич головы набекрень свернёт.

– Се речь не мальчика, но мужа! – одобрительно кивнул головой Ложкин. – Тогда полагаю, что следует параллельно усиленно заняться разработкой второй Вашей, ещё более перспективной темы по ретроспективному отслеживанию изменений в технологиях... – Теодор задумчиво повертел пальцами в воздухе, – ... медицинского назначения! По-моему, шикарно. Изучать будем применительно к разным климатическим поясам, в местных архивах. Санитарочки!..

– Остынь давай! – уже совсем миролюбиво и окончательно переходя на «ты» изрёк Долотов. – И зенки не закатывай, а то смотреть страшно. Иди и пиши план на обе темы. Если ещё чего взбредёт, тоже пиши. Эсперанского на предмет неусыпного научного руководства прощупать стоит. Согласует – твоя взяла. А теперь прощевай, мне помощницу искать надо. Только смотри у меня, – Андрей Леонидович покачал здоровенным костлявым кулаком, – будешь клинья подбивать...

– Ни-ни... Да чтоб мне лопнуть! – заверил Ложкин, и они расстались практически друзьями.

Следующие два часа прошли в полном соответствии с предсказаниями многоопытного Аркадия Евгеньевича. Темы будущих трудов сыпались как из рога изобилия. Предлагалось исследовать историю изменений в энергетике, пищевой промышленности, индустрии развлечений и массовых коммуникаций, возможное негативное воздействие на обороноспособность, освоение космоса, окружающую среду и многое другое...

Вершиной же горы, на которую стоило взобраться жрецам науки, являлась проблема негативного влияния внешних технологий на функции современного государства как явления коллективного разума. Эту притащил, как не странно, Скомородский, но был высмеян и с позором изгнан, поскольку не смог подобрать для собственного детища научного метода исследования. Долотов напомнил младшему научному сотруднику, что умозаключения и выводы, являющиеся основой научного метода познания, делаются с помощью правил и принципов рассуждения на основе эмпирических – то есть наблюдаемых и измеряемых – данных об объекте. Основой для получения данных, как известно даже младшим научным сотрудникам, являются наблюдения и эксперименты. Эксперименты над государством чреваты, а наблюдением за ним занимаются совсем иные структуры, причём с целью сугубо практической. Скомородский слёзно выпросил себе ещё одну попытку и сгинул.

Андрей же Леонидович, интуитивно узрев потенциальную теоретическую и тем более демагогическую ценность вопроса,решил приберечь столь многообещающую тему лично для себя. На будущее. Когда нагуляется научный вес. О погружении нейроинтегрирующихся преобразователей в воду он больше не вспоминал.

Когда поток сообразительных и не очень ходатаев иссяк, Долотов, наконец, смог завершить начатое утром дело, отобрав пять кандидаток и назначив им собеседование на завтра. Оставшуюся часть дня Андрей Леонидович осваивал технику, принимал в письменном виде планы грядущих исследований, по наущению Ложкина охмурял Аллочку из бухгалтерии на предмет составления сметных ведомостей, пил чай у Станислава Сергеича, выклянчил у Аркадия Евгеньевича набор мягкой мебели со столиком под графин.

Посмотреть на старый коммуникатор у него решительно не было времени (собственно, особого желания тоже не было), поэтому сообщение с приглашением на гражданскую панихиду по Илье Петровичу Сидоренко Андрей Леонидович не прочитал.

Старобогатов. Метания

Оставив Анну в обществе кота, я отправился домой. Все события сегодняшнего утра требовали немедленной оценки, объяснений и раскладывания по полочкам в голове, а мне зверски хотелось спать. Поэтому я решил быстренько посмотреть перед сном файлы, которые скопировал у Кассандры и оставить всё остальное на потом.

Просматривать файлы я начал ещё в лифте. Первым оказался список гостей в виде таблицы, куда помимо фамилии и инициалов оказались занесены сведения о роде занятий, занимаемой должности, карьерном росте, даты и количество посещений Архонта каждым. Судя по этому причудливому перечню, покойный имел широчайший круг интересов. В списке присутствовали молодые физики, химики, историки, филологи, конструкторы, юристы, медики, биологи, социологи, математики, философы, экологи, педагоги и даже кулинары. Прослеживалась и общая тенденция – Ветеран общался именно с молодыми специалистами, по мере карьерного роста и приближения их к 30-летию количество посещений снижалось, а встречи с учёными после достижения ими 33-х лет были скорее исключением из общего правила.

Например, Гурвич О.К. впервые приглашён в гости в возрасте 23-х лет, точнее, без двух месяцев 24-х, являясь на тот момент младшим научным сотрудником научно-исследовательской лаборатории сублимированных материалов, навещал Ветерана поначалу не реже двух раз в неделю. К 27 годам младший научный сотрудник становится ведущим специалистом, количество визитов снижается до ежемесячного. В 31 год Гурвич уже заведует отделом спектрального анализа, посещая Сидоренко не чаще трёх раз в год.Последний раз они виделись, когда молодой ученый в возрасте 33-х лет получил степень кандидата физических наук. Дальнейшая информация отсутствовала. Если господин Гурвич и ныне здравствует, то ему уже 65 лет...

Значит, этот список появился задолго до поступления на службу Кассандры, а она только продолжила его вести. Интересно, эта работа выполнялась по просьбе Ильи Петровича, или же инициаторами составления столь подробного и информативного перечня был вездесущий ВКОП?

С остальными участниками списка дело обстояло примерно таким же образом. Таблица была составлена в хронологическом порядке, поэтому сведения о недавних гостях Ветерана нужно было искать в конце.

Я вошел домой, плюхнулся на диван в гостиной и пролистал документ вниз. Под номером 286 в числе гостей значился сотрудник Архива Долотов А.Л. Впервые в гостях у Ветерана он побывал почти в 25-летнем возрасте, будучи обычным архивариусом. В 26 лет он уже магистр, а в 28 – старший магистр-архивариус. Не Бог весть какая карьера...

А вот частота визитов Долотова со временем не сократилась... Последняя их встреча состоялась за день до смерти Ветерана. Если данные списка полны, тогда они виделись с глазу на глаз. Возможно, в присутствии Кассандры.

Одно за другим поступили два сообщения. В первом был новый отчёт Анны, значительно более сдержанный, чем предыдущий. Теперь в нем не было «поражающей мужское воображение Новиковой К.А.» и сопутствующих подробностей, а содержалось лишь известие, что наследие покойного было принято с приличествующим трагическим обстоятельствам вниманием, просьба просительницы удовлетворена полностью. Кот подействовал? Вряд ли... Я подписал отчёт, сентиментально подумав про то, что Анечка всё дальше и дальше...

Вторым сообщением было приглашение принять участие в гражданской панихиде по безвременно покинувшему нас Архонту Сидоренко И.П., каковая состоится в главном колонном зале регионального Собрания Архонтов завтра вечером. Это в столице, стало быть.

Туда мне совсем не хотелось. Я ещё ни разу не бывал на официальных похоронных мероприятиях с большим количеством приглашенных, откуда мне не хотелось бы сбежать из-за стыда за присутствующих. Помимо действительно убитых горем людей, вокруг покойного неизбежно мыкается самая разнообразная сволочь с целью демонстрации единства, солидарности или ещё чего-нибудь ненужного. Траурные фигуры присматриваются к возможному наследству. Произносятся речи, от содержания которых немногочисленные волосы мои пытаются встать дыбом, а виновник торжества точно наорал бы в ответ, или вовсе по шее оратору дал, если бы мог... Так и тянет взглянуть, не начал ли усопший переворачиваться в домовине, потому что если не сейчас, то когда же...

Приведенный ниже некролог мои опасения только увеличил. Не можем мы дать известному человеку спокойно умереть от пьянства или просто по глупости. Всем можно, а тут ни-ни. Если бы среди тех, кто сейчас примется пускать слюнявые пузыри, нашлась хотя бы пара человек, которые поинтересовались бы при жизни Ветерана, как у него дела,попытались бы его понять, может, и не было бы завтра никакого прощания.

Но мёртвые удобнее. Они не станут опровергать произносимые над собой глупости, из них можно слепить объект общественного поклонения, символ или знамя эпохи. Про них удобно рассуждать в медийном пространстве со скорбным выражением на роже и громогласно обвинять тех, кто не содержит имя покойного в светлой памяти, в жестокосердии и бесчеловечности.

Мне он не был дорог при жизни. Это правда. Так почему же я должен врать после того, как прервалась его жизнь, и участвовать в создании большой лжи под одобрительное молчание и промокание случайным скоплением равнодушных физиономий несуществующих слёз? Но ехать было нужно. Во-первых, он сумел меня изрядно озадачить после того, как перестал быть живым. Во-вторых, Архонты не имеют обыкновения умирать, поэтому случай здесь особенный. А в-третьих, я надеялся увидеть на панихиде господина Долотова и, если получится, перекинуться с ним парой слов.

С этими мыслями я уснул, на этот раз без всяких сновидений. Очнулся часа через три. Коммуникатор был поставлен на беззвучные сигналы, видимо, поэтому со мной никто и не пытался связаться за это время. Незамедлительно приступать к очередному штурму загадки с блокнотами мне не хотелось, чашечка кофе выглядела значительно привлекательнее.

Уже на кухне мне пришла в голову мысль, что записи Ветерана могут интересовать ВКОП, и стоило бы подготовиться к соответствующему разговору, а может и к неожиданному визиту. Но как? Провести у меня обыск без согласия Собрания они, конечно, вряд ли осмелились бы, а Председателю нашему сейчас не до них, ему сейчас организационные вопросы решать предстоит... Паниковать по этому поводу не следует, но если начнут требовать, то придётся рано или поздно хотя бы на время отдать... С одной стороны, не очень-то и жалко – всё равно я ничего не понял, но с другой-то Ветеран надеялся на меня, если это не пьяная блажь. Кассандра вот уверена, что смысл в записях всё-таки есть... Не доверять ей у меня оснований не было, но ведь человек может ошибаться, а тем более неравнодушная женщина, только что пережившая настолько лютые события.

Пока я предавался невеселым размышлениям, кофе у меня убежал, пришлось оставить думы и готовить напиток заново. На этот раз я тщательно проследил за процессом, сделал себе два бутерброда с сыром и второй раз за день позавтракал, стараясь дать отдых мозгам.

Потом снова обратился к файлам Кассандры. Анкетные данные Сидоренко И.П. меня не интересовали, к тому же они находилась в общем доступе. Бывшие секретари тоже мимо... Мне вполне достаточно хлопот с последней помощницей Ветерана. Так... Перечень почтовых отправлений за последний месяц. Здесь были поименованы лица, которым Илья Петрович раздарил свои винные запасы.

На первой и второй страницах среди получателей значились только Архонты, в том числе Рубинштейну было отправлено четыре бутылки старого как мир коньяка Курвуазье, а Сологуб должен был получить бочонок Саперави.

Мой адрес был на третьей странице – десять бутылок, белое ... Там же можно было прочитать, что Долотову А.Л. жаловал Ветеран три литровых посудины водки «Столичная». А ещё Илья Петрович отправил три ящика таманского кагора в адрес прихода Крестовоздвиженского храма, лично в руки настоятелю Никодиму Попову. Это были единственные две посылки, адресованные не Архонтам.

Итак, покойный водил знакомство со священнослужителями. По крайней мере, с одним из них. Вряд ли Ветеран стал бы одаривать незнакомца... Из прочитанного мною сегодня следует также, что он уже давно активно интересовался наукой. Точнее науками. И предпочитал удовлетворять свой информационный голод в неформальной обстановке. Верующие учёные нередко встречались в истории, как, собственно, и священники оставили заметный след в науке, но это было очень давно.

После Вторжения религиозным деятелям отводилась роль скорее культурологическая. Повсеместное внедрение внешних технологий окончательно противопоставило современную науку и любые религиозные учения, хотя неразрешимые противоречия между ними в значительной степени казались мне надуманными. По крайней мере до тех пор, пока наши учёные мужи толком не объяснят и не докажут экспериментально происхождение решительно всех наблюдаемых явлений и законов природы, включая гравитацию, происхождение разумной жизни, да и жизни вообще. Или до тех пор, пока явно не исполнятся грозные и прекрасные древние пророчества и обетования, образующие недоказуемую наукой область, в которую можно только верить.

Если ехать на гражданскую панихиду мне всё равно придётся, то можно отправиться на машине и навестить по дороге отца Никодима. Попросить помолиться за упокой души усопшего и расспросить, каким он, по мнению священника, на самом деле был человеком. Злополучные блокноты стоит забрать с собой – тогда до моего возвращения домой они будут в относительной безопасности.

Если окажется, что настоятель придерживается о покойном такого же мнения, как Кассандра, то уже без сомнений заняться винными мемуарами всерьёз... И придумать, как оставить их у себя на случай настойчивых просьб об их передаче во ВКОП.

И всё-таки ехать мне не хотелось. Тем более одному. Я проверил статус Анечки и с огорчением увидел, что ничего не изменилось. Начата процедура увольнения с должности секретаря Архонта Старобогатова...

Мне очень захотелось написать ей что-нибудь. Я даже уселся, чтобы приступить к сочинительству, но дело не заладилось. Правильные слова не спешат приходить вовремя, а могут и не прийти вовсе. Одной из её предшественниц я, помнится, написал очень тёплое и растрогавшее даже меня самого письмо с выражениями всяческой благодарности, а в ответ мне прилетело сообщение о том, что я помог принять ей нелёгкое решение об уничтожении всех воспоминаний о годах, проведённых рядом со мной. Сейчас она, должно быть, уже умерла...

Раз не идёт на ум ничего толкового, то не стоит высасывать из пальца. Она сразу определит фальшь. Её почти всегда безошибочно чувствуют те, кому плохо... И дети.

У меня дорога впереди, и если я не хочу свалиться на голову отцу Никодиму на ночь глядя, надо собираться в путь.

Через полчаса я был готов к путешествию. Уведомил Собрание о своём намерении присутствовать на гражданской панихиде, сообщил консьержу о предполагаемой дате возвращения и погрузил в электромобиль небольшую дорожную сумку с вещами, а также блокноты Ветерана.

Я уже совсем было отправился в путь, но тут меня внезапно посетило вдохновение, и я написал Ане: «Спасибо тебе за всё. Я очень надеюсь, что вы с котом будете жить долго и счастливо. К.И.С.» Я отправил сообщение. И мне сразу же стало казаться, что оно пошлое и никуда не годится, что не надо было...

Когда я выезжал со двора, мне показалось, что на веранде кафе, расположенного на другой стороне улицы, пьет газировку утренний собеседник Анны. Наверное, действительно показалось, потому что камеры заднего вида его не обнаружили.

Пределы свободы слова

В ночь, последовавшую за днём смерти Архонта Сидоренко, спецкору Груздебулкину не спалось. Угроза падения журналистской карьеры в бездну, которой ему удалось избежать только благодаря помощи мудрого коллеги, здорово прибавила ему смекалки. Аскольд ощущал себя новым человеком, и человек этот прекрасно понимал, что рассчитывать на благосклонное отношение полиции и следователей в ближайшее время легкомысленно. А без симпатий с их стороны вести криминальную хронику и освещать чрезвычайные события будет, мягко говоря, проблематично.

Стремительно поумневший Груздебулкин наметил на утро два неотложных дела. Первое – попросить Григория позвонить знакомым в следственное управление и узнать, кому поручено выяснять обстоятельства смерти Архонта после вчерашнего инцидента. Второе – явиться на поклон к Фогелю и под предлогом необходимости растворения неудобной первоначальной статьи в плотном потоке свежей и достоверной информации выпросить себе задание на посещение упоминавшихся в некрологе учреждений: Собрания Архонтов, Академии наук, а, если понадобится, то и медиа-службы Объединённого правительства. Повод для нанесения визитов предельно ясен – смерть Архонта, а целью будет выяснение всех подробностей возникновения героической фигуры из тени бессмертного до вчерашнего дня пьяницы.

На случай возможных возражений со стороны главреда была заготовлена покаянная речь, в которой Аскольд намеревался заявить, что перед «Свободой слова» вину свою он осознал глубоко, полностью заглаженной её не считает и полагает своим долгом предпринять все мыслимые и немыслимые шаги для предотвращения возможных неприятностей в будущем, для чего и просит отправить его в самое жаркое место информационного фронта. Истратив на размышления большую часть ночи, Груздебулкин позволил себе отдохнуть лишь пару часов, поэтому к утру имел вид измятый и глубокомысленный.

На работу он прискакал задолго до начала рабочего дня, оставил Жихарю сообщение с просьбой произвести разведку на предмет судьбы дела о смерти Архонта, после чего оперативно сообщить результаты, а сам принялся околачиваться у кабинета Рентгена.

Кому из нас не доводилось в жизни своей переживать тяжёлых минут ожидания до начала решающего дела или перед получением важного известия? Именно в это время проходит мимо полная ярких красок жизнь и подкрадывается старость. Точно громадные неторопливые колёса по размытой дождём дороге перекатываются эти минуты через сердце, оставляя на нем неизгладимые колеи. А если ждать приходится не одно событие, а два или больше, то время и вовсе показывает намерение остановиться, словно собираясь внимательно рассмотреть самонадеянную букашку, взвалившую на себя такую тяжесть.

Аскольд, которому понадобилась почти вся ночь, чтобы наметить общий план действий, успел мысленно сложить в голове три подробнейших вопросника для возможных визитов, основательно проголодался, проиграл в шахматы своему коммуникатору, а бессовестные часы отсчитали всего-навсего семь минут. По самому оптимистичному сценарию ждать нужно было ещё полчаса.

Изнывающий Груздебулкин стал от нечего делать вспоминать некролог и решил, что неплохо было бы тщательно расспросить историков, социологов и физиков насчёт гениальной выдумки покойного. Если только будет на то воля руководства, то дел хватит на месяц, а то и больше. И работа будет серьёзная, не то что хулиганов за разбитые окна заочно срамить. В этих размышлениях он протянул следующие четыре минуты, теперь захотелось ещё и спать.

Обзорная лента новостей конкурирующих порталов состояла преимущественно из того же официального некролога. Второе место по популярности и цитированию прочно занимало сообщение Аскольда о смерти Архонта, причём после того, как туда были добавлены слова об отстранении следователя, цитируемость возросла практически вдвое, а количество комментариев перевалило за пятизначное число. Ещё вчера утром спецкор «ИЧПОКХ» был бы просто счастлив такому положению дел, сегодня же его стала бить мелкая дрожь, потому что больное недосыпом воображение заботливо и подробно стало рисовать ему картины на тему, что с ним будет, если следователь всё же не отстранён... Читать комментарии у Груздебулкина не было моральных сил.

Пространная заметка о значении Собрания Архонтов в современной общественной жизни, сопровождаемая интерактивными материалами, имела третий по величине рейтинг. Это был оголтелый панегирик, согласно которому деятельность Собрания в целом и каждого из Архонтов в частности есть ни что иное, как неустанное бдение на посту охраны самоидентичности человеческого рода в бурном технологическом потоке современности.

В начале говорилось об исполинах науки, к каковым был отнесён и осиротивший планету Сидоренко И.П. Преемственность исследований и неустанное расширение академического пространства, по мнению сочинителя, в значительной степени являлись заслугой Архонтов. Ещё больше великих деяний Собрание, как оказалось, совершило и продолжало совершать в области образования.

Стало решительно непонятно, как человечество ранее не скатилось обратно к каменному веку, не обладая такими величайшими педагогами. Сопровождалось славословие стереопортретами действительно заслуженных людей, среди которых мелькало изображение усопшего, снабжённое траурной атрибутикой.

Далее речь пошла о невозможности фальсификации истории человечества, надёжно охраняемой неподкупными хранителями, но Аскольд не выдержал и закрыл статью. Автор источал сироп столь беззастенчиво, что дочитать до конца оказалось невозможно, а руки, державшие коммуникатор, стали казаться липкими.

«Здорово работает... Как это нас учили? Правда не тускнеет от повторения...» – подумал Груздебулкин. Статья – гадость редкостная, безусловно. На факультете журналистики большинство преподавателей заставили бы такое напечатать на бумаге и съесть не запивая, но народ одобряет. Особенно сегодня. И неважно народу, что почти из трёх сотен ныне здравствующих Архонтов наукой занимается трое, а серьёзные заслуги имеет только один.

Кому, например, сейчас интересно знать вторую часть правды про учебные заведения, где преподают два десятка Архонтов? А состоит правда в том, что, заманив Архонта в преподаватели, университеты и академии сразу же получают особый статус и особый же порядок финансирования, считаются крайне престижными вне зависимости от реальных педагогических успехов и ежегодно оспаривают друг у друга звание лучшего на всю планету. Аскольда в такой не приняли, а если бы приняли, то не сидел бы он сейчас спецкором в «ИЧПОКХ», а был бы совсем другой птицей.

В момент, когда мысли Груздебулкина отправились в направлении «если бы приняли...», он задремал. Уснул в карауле, стоя, прислонившись к стене возле двери в кабинет главного редактора с полуоткрытыми глазами и мечтательной улыбкой на лице.

– Подушшку датть? – бодро гаркнул над его ухом голос Рудольфа Иоганновича. – Милая подружка – подушшка, да много спатть – дела не знатть.

– Я не сплю, Рудольф Иоганнович, – встрепенулся, просыпаясь, Аскольд. – Здравствуйте! Я вас жду, задумался просто.

– Ложь светта боиттся, вот и вы жмуриттесь, – продолжал источать народный фольклор энергичный восклицательный знак по фамилии Фогель. – Пошли, раскажетте с чем пожаловали. И не прикидывайттесь овцою — волк съестт. Раццию свою не забуттье.

Груздебулкин подобрал выпавший из его рук во сне коммуникатор и проследовал вслед за начальством.

Расположившись напротив Рудольфа Иоганновича, Аскольд набрал побольше воздуха, открыл рот и понял, что у него из головы вылетели в неизвестном направлении все ночные замыслы, утянув с собой вопросники, сочинённые под дверью. Теперь там не было ничего, кроме обрывков медовой статейки, и невнятного ожидания от кого-то важного известия.

Чтобы не проявить замешательства, Груздебулкин прокашлялся, а затем стал пересказывать содержание прочитанной им интерактивной оды с выражением крайней заинтересованности и преувеличенной жестикуляцией. Рентген смотрел на собеседника с выражением крайнего удивления, постепенно утрачивая хорошее настроение. Завершив рассказ, Аскольд попросил разрешения выпить водички и с отчаянием подумал, что если сейчас же, немедленно, не вернётся к нему надуманная за ночь и утро мудрость, то он непременно утопится сразу же после выхода от Фогеля.

И снова Жихарь выручил товарища. Коммуникатор пиликнул, приняв сообщение о том, что вчерашняя поправка оказалась пророческой, следователь действительно отстранён, а расследованием сопутствующих обстоятельств занимается теперь головное отделение ВКОП.

Пелена с глаз спецкора спала, память получила необходимый как воздух импульс. Он широко улыбнулся руководителю и, неожиданно для себя, поклонился ему в пояс.

– Дорогой Рудольф Иоганнович! Я прерываюсь для того, чтобы сообщить вам приятнейшее известие! Только что мною получено сообщение из источника, заслуживающего доверия, что мы можем продолжить публикацию актуальных сообщений на затронутую мною вчера тематику, – Груздебулкин изобразил на физиономии глубокое удовлетворение и поднял указательный палец вверх. – Резонансное дело, которое я по своей неопытности и легкомыслию посчитал раскрытым, передано для осуществления дальнейших следственных мероприятий в ГО ВКОП! И если вы посчитаете нужным...

– Ешь капустту, да не мели попустту! – ласково сказал Фогель. – Птиччка поетт, сама себя проддаётт. Я с уттра уже всё узнал. Тебе повезло. Прекратти словвесный балетт, говори ттолком, заччем меня сторожил?

– Слушаюсь! – по-военному гаркнул Аскольд и отвесил ещё один поклон. – Испытывая благодарность за ваш благородный поступок...

– Опять мели Емелля ттвоя неделя... Мне работтать наддо!

– Пардон! Если очень коротко – предлагаю направить меня, как балбеса, заварившего плохую кашу, на освещение мероприятий, связанных с похоронами Архонта Сидоренко И.П., чтобы мог я трудовым потом смыть... – Груздебулкин увидел, как Рентген прищурив глаза протянул руку, чтобы взять с подставки зонт-трость, и запнувшись, наконец, заговорил проще. – В общем, прошу аккредитовать меня для посещения гражданской панихиды по умершему, а также направить в Собрание Архонтов и Академию для получения информации о новейшем направлении науки и заслугах Сидоренко, дабы принести нашему порталу заслуженную популярность и заткнуть за пояс те медовые сопли, о которых я рассказал в самом начале. Ещё можно сгонять к учёным, которые теперь получили новую кормушку, и разнюхать, в чём там соль. Всё.

– Веччно у вас моллодых всё в куччу валиттся. То словесса высокомудрые, то соппли за пояс и солль нюххать. – Рудольф Иоганнович задумчиво-проницательно посмотрел на нос Аскольда, и решился. – Ладно. Куй железо пока горяччо. Жиххаря с собой берёшш?

– Я как раз хотел начать с этого, но сбился... Я под вашим личным руководством все эти кровопролития совершить надеялся, а вообще как прикажете. Григория я бы взял с удовольствием, только боюсь, что ляпнет он там чего-нибудь про спекуляцию билетами на лучшие места и дадут нам коленом под зад, а с вашим-то опытом...

– Из гряззи в княззи собраллся? Отт труддов правведных не построишшь палатт каменных, а посадишь душшу в адд, так и будешшь богатт! – Главред ухмыльнулся и погрозил Груздебулкину костлявым пальцем. – Перрвые заметки Жиххарю сдаватть будешшь, выйдетт толк – остальные мне. А теперь идди в ножжки своему надежному источнику кланяйся. И пиррожков ему купитть не заббудь. In Geschäftssachen hört die Freundschaft auf.[1]

[1] В служебных делах дружба заканчивается (нем. поговорка).

Старобогатов. Дорога к храму

Дорога может совершенно изменить человека. Идущий в путь без какой-либо определённой цели по-своему счастлив. Он обязательно будет смотреть по сторонам со всем отведённым на его долю вниманием, может найти или потерять, точно проживая ещё одну дополнительную жизнь – редкое чувство, которое, пожалуй, нигде больше не возникает. Путешествуя из пункта в пункт, можно ощутить нечто подобное, но будет это лишь жалкая тень такой жизни. И если кто-то со мной не согласен, попытайтесь объяснить тогда, почему большинство из нас старательно убивает время, отведенное нам судьбой, на преодоление заранее определённого расстояния по изведанному маршруту?

До Крестовоздвиженского храма мне нужно было проехать немногим более двухсот пятидесяти километров. Эта дорога была мне незнакома, поэтому я с удовольствием глазел по сторонам, практически не пытаясь корректировать автопилот. Было бы намного приятнее остаться с громадным миром один на один, чтобы услышать внутри пульс иного бытия, лишенного привычных условий и удобств, но всё-таки я ехал по делу.

Дорога была умеренно оживлённой, только дважды мне пришлось брать на себя управление. Иначе из-за излишней вежливости автопилота мне пришлось бы ночевать в машине.

Около пяти часов пополудни я остановился возле ограды большого старинного храма. Казалось, что пространство вокруг пропитано спокойной уверенностью в неведомой мне правде, что крепко и ладно скроенный храм незыблемо будет подпирать небо до конца всех возможных эпох и времён. Вечернее солнце отражалось в свежей позолоте куполов, блестели нержавейкой зазубренные штыки ограды.

Я нашёл открытую калитку и вошёл на церковный двор. В тени храма мальчик лет тринадцати щёлкал коммуникатором, снимая себя рядом с пожилым священником. Когда я приблизился, ребёнок вежливо поблагодарил батюшку за участие в съёмках и вприпрыжку убежал.

Священник заметил меня и слегка склонил седую голову в приветствии. Я тоже хотел поздороваться, но замер с открытым ртом, потому что на видавшей виды рясе было написано «жопа».

Батюшка поймал мой взгляд, однако, нисколько не смущаясь, подошёл ближе и благословил меня.

– Здравствуйте. Я настоятель этого храма отец Никодим. Что привело вас сюда? – сказал священник печальным, как мне показалось, голосом.

– Здравствуйте, батюшка! Меня зовут Константин Старобогатов. Если вы располагаете временем, я хотел бы расспросить вас об Илье Петровиче Сидоренко.

– Позвольте встречный вопрос, – отец Никодим внимательно и испытующе меня осматривал. – Чем вызван ваш интерес? Поверьте, у меня есть веские причины интересоваться.

Я вкратце описал события, произошедшие после визита Кассандры, объяснил, откуда узнал о существовании Крестовоздвиженского храма и самого отца Никодима, сходил к машине за блокнотами и продемонстрировал их собеседнику.

– Прошу извинить меня за излишнюю осторожность. Просто здесь... – батюшка развел руками, – ...у Ильи Петровича очень много недоброжелателей осталось в лице местнозначимых должностных лиц. Я охотно отвечу на ваши вопросы, если только смогу. Пойдёмте в дом. Заранее простите за беспорядок. И имейте в виду – территория охраняется котами.

Мы пошли к дому. Шагов за десять до двери батюшка оказался атакован невесть откуда взявшимися двумя упитанными полосатыми сибиряками, которые принялись увиваться возле его ног, непрестанно издавая требовательное мяуканье. Когда они при этом успевали дышать – было решительно непонятно. Один из котов, не прекращая выписывать у ног священника замысловатые петли, внимательно оглядел меня и, не узрев ничего интересного, ловко проник под рясу. Отец Никодим мелкими шажками продвигался к двери, бормоча что-то успокоительное.

Когда мы добрались до входа, батюшка пропустил меня вперёд, проводил на кухню, в окне которой немедленно возникли две усатые физиономии, извинился, извлёк откуда-то пакет с кормом и вышел. Котов как ветром сдуло.

Пока я оставался один, моё внимание привлекли официального вида бумаги, лежащие на столе, рядом с пустой кружкой. Акт проверки, требование о предоставлении каких-то документов, связанных с виноделием, повестка в суд. Если настоятель получает такую почту ежедневно, ему не позавидуешь.

Сама кухня имела вид холостяцкий и запущенный. Грязной посуды было немного, но чувствовалось, что прибирались здесь позавчера, а может быть и раньше. На подоконнике лежала раскрытой старинная книга, ещё две помещались стопкой на столе. Вверху был потрёпанный справочник нейропроводимости костного мозга, название нижней вытерлось за давностью лет, разобрать его в полумраке мне не удалось.

Вернулся настоятель, всё в той же рясе с надписью, ещё раз пробормотал извинения за беспорядок, усадил меня на жалобно скрипнувший стул, включил освещение, поставил греться допотопный чайник со свистком, сгрузил использованную посуду в мойку, после чего утащил с кухни все книги. Вернулся он через полминуты с двумя чашками и тарелкой, отправил их вслед за остальной грязной посудой и, наконец, сам уселся напротив.

Я хотел начать разговор о покойном, однако совершенно неожиданно для себя спросил, откуда у батюшки столь необычная надпись на рясе. На этот раз отец Никодим смутился, подошёл к мойке, увлажнил руку и стал отряхивать своё облачение. Когда на месте надписи осталось только тёмное мокрое пятно, он вернулся к столу.

– Это написал с моего разрешения тот самый отрок, которого вы видели сегодня рядом со мной. Он подошёл ко мне за полчаса перед вами, поздоровался и вежливо спросил, где ему будет позволено написать на храме то самое слово, которое я только что стирал с рясы, – батюшка замолчал и внимательно оглядел пятно. – И по-моему не очень-то и оттёр. Да... Так вот, его интересовало где можно изобразить сии буквы так, чтобы причинить как можно меньше беспокойства тому, кто будет их замазывать потом. Свой интерес к хулиганству он объяснил тем, что ему по каким-то причинам очень надо принести в школу снимки, подтверждающие совершение этого подвига. А если не принесёт – будут неприятности с товарищами, возможно, его даже побьют... Тогда я предложил ему написать прямо на мне, потому что закрашивать буквы на храме в ближайшее время некому, да и не на что. Собственно говоря, фиксацию получившегося результата вы как раз и изволили наблюдать. Прикажете чаю?

– Да, спасибо, – ответил я, пытаясь сдержать изумление. – Честно говоря, храм ваш оставляет, на первый взгляд, самое благоприятное впечатление, и не скажешь, что...

– Что не на что его содержать в должном виде? – закончил за меня отец Никодим и стал разливать чай. – Это великолепие – заслуга Ильи Петровича, Царствие ему небесное. Его заботами и попечением приведено было здание храма Божьего в наблюдаемый вами сегодня порядок, теперь же, кроме Господа, надеяться не на кого.

– Илья Петрович был верующим человеком?

– Сложно ответить однозначно. Он исповедовался, причащался Святых Христовых Тайн, но то, что он верил в Бога, я не могу сказать с уверенностью. Попытаюсь выразиться точно – он хотел верить... – настоятель замолчал, отхлебнул чай и задумчиво посмотрел в окно. – Хотел, но, видимо, существовали в его душе труднопреодолимые препятствия. Вы же знаете, где ему довелось пережить, события, именуемые Вторжением?

Я кивнул. Отец Никодим внезапно вскочил, стремительно вышел и вернулся с баночкой варенья. Открыв её, он добрую половину вывалил в пустую салатницу, жестами извинился за отсутствие более подходящей к случаю посуды. По вкусу варенье напоминало слегка ароматизированный вишней сахар, но я вежливо изобразил удовольствие.

– А как давно вы познакомились? – спросил я.

– Дайте-ка вспомнить. Примерно через год, после того как я стал настоятелем храма сего. Стало быть, лет одиннадцать назад. Он приехал и прямо заявил о своём желании свести со мной более тесное знакомство. Так и познакомились. Он считал меня своим другом, но мог ли я быть по-настоящему интересен человеку, который был таким же, как сейчас, тогда, когда ещё не родился мой прадед? Я не руководил его духовной жизнью, если это вам интересно. По-моему, с Архонтом на равных мог бы беседовать только собрат по несчастью. Вот вам сколько лет?

– Четыреста десять скоро, батюшка.

– Так вы тоже из них! – Отец Никодим пристально посмотрел на меня и покачал головой. – Никогда бы не сказал. Илья Петрович предсказывал ваш приезд. Правда, имени и фамилии он мне не называл. Говорил только, что придёт человек древний дорогою винной.

– Оригинально, честное слово. Снова винный след! И ведь он совершенно прав был, я нашёл вас в списке получателей алкогольных подарков. Только вы и ещё одно лицо в этом списке не принадлежите к числу Архонтов, – меня стало одолевать нетерпение, словно сейчас должен был появиться ответ на все мои вопросы. – Он не давал никаких инструкций, что надлежит делать этому древнему человеку?

– Не давал, он только меня просил рассказывать вам всё, что вы захотите услышать.

– Знать бы мне ещё, что я хочу услышать... – я потёр подбородок. – Скажите, батюшка, вы не замечали за Ильёй Петровичем каких-нибудь странных поступков, например, связанных с излишним употреблением метилкарбиноловых растворов, как это сейчас принято называть?

– Он пил много, конечно, но я никогда не видел его пьяным. Он мог притвориться, если хотел, чтобы его принимали за пьяного. По-моему, алкоголь его совершенно не брал, только в последнее время, он стал как-то осторожнее... Месяцев шесть назад, от силы семь. Обладал замечательной памятью, твердой рукой и ясным умом. Словом, никаких следов метилкарбиноловой деменции я не наблюдал, – отец Никодим заметно помрачнел. – Я ведь закончил медицинский институт, врачом проработал больше семнадцати лет, так что я знаю, о чём говорю, можете мне верить.

– Я верю, батюшка, просто теперь я даже представить не могу, о чём бы мне вас ещё расспросить... Получается, что передавая мне блокноты, Илья Петрович всё-таки преследовал некую цель, которая мне совершенно непонятна. Причём времени на то, чтобы разобраться во всём, судя по всему, у меня не так много...

– Странно слышать от Архонта сетование на нехватку времени, – пошутил отец Никодим. – Позвольте взглянуть на его дневники поближе?

Я передал священнику записи Ветерана. Он долго рассматривал рукопись, почёсывал бороду, поглаживал левой рукой искалеченные где-то пальцы правой. От нечего делать я стал читать акт проверки, ощущая, как во мне просыпается желание нанести травмы составителям. Желательно тяжкие и публично.

– Вы знаете, я боюсь, что мало чем смогу быть полезен для прояснения вопроса о скрытых целях нашего общего знакомого, – лицо отца Никодима выражало самое искреннее сожаление. – Дело в том, что нечто подобное лежит у меня в библиотеке. Илья Петрович частенько работал там над своими рукописями. Возможно, он просто опасался, что рецептура любимых им напитков попадёт в конце концов под информационный запрет? Помните, про это заговаривали, причём уже неоднократно?

– Нечто подобное? – меня буквально подбросило в воздух от столь неожиданной возможности. – Батюшка! Вы не могли бы показать мне записки покойного?

Отец Никодим выразил готовность помочь и провёл меня в библиотеку. Это была большая комната, пропитанная хорошо мне знакомым запахом старых книг. На обширном столе располагалась груда самых различных фолиантов, были разложены письменные принадлежности, стояла увесистая чернильница, сделанная из причудливо огранённого куска обсидиана. Батюшка подошёл к столу, выдвинул ящик, извлёк оттуда четыре блокнота и сделал пригласительный жест.

Блокноты из ящика выглядели точь-в-точь как мои. Три были пронумерованы. Я открыл первый. Адресов на форзаце не было. Зато присутствовала записка, оформленная гораздо скромнее, чем та, которая была вложена в блокноты, привезённые Кассандрой. Согласно её содержанию, записи предназначались для передачи либо мне, либо Архонту Филуменио Хорхе Лассарильо Сальваторе Санчесу как признанным специалистам в области кулинарии и виноделия.

Пока я рассматривал записку, отец Никодим осторожно вышел из комнаты. Я присел у стола и стал просматривать содержимое блокнотов. Первое отличие, которое бросилось мне в глаза – рукопись, которая хранилась в библиотеке настоятеля, была составлена гораздо менее аккуратно – так мог бы выглядеть черновик. Чертёжный шрифт отсутствовал даже в заголовках, встречались небольшие кляксы. Содержание, на первый взгляд, совпадало полностью, но я решил сравнить тексты как можно тщательнее.

Искать отличия долго не пришлось. Нумерация стихотворений во втором варианте манускрипта заканчивалась на номере 54, под которым было помещено полтора четверостишия без названия. Номера были проставлены обычным почерком, без каллиграфических изысков. Текст под номером три носил название «Уланша», а вовсе не «Кюммель», как в моём блокноте. Ошибки, связанной с пропуском буквы «м» в тексте стихотворения также не наблюдалось.

Статьи-инструкции по виноделию были расположены здесь в таком же алфавитном порядке, но в конце третьего блокнота не было пустых страниц. В этом варианте присутствовал рецепт хереса, яблочного сидра, а завершал блокнот рецепт знаменитого во времена моей молодости ликёра «Ягермейстер». Судя по мелким буквам на последней странице, Ветеран опасался, что для полного изложения тонкостей приготовления этого напитка места не хватит.

Но всё-таки наибольшее количество отличий было именно в первом блокноте. Я хотел спросить у отца Никодима разрешения поработать какое-то время над сравнением текстов, но он куда-то вышел из дома.

Я положил оба варианта рядом, взял чистый лист и стал описывать найденные различия. Довольно быстро обнаружилась любопытная особенность моей версии блокнота. В тексте песни «Скажи вино, зачем я пью...» была допущена ошибка в слове «бессмысленно», а именно пропущена буква «с», а в следующем Илья умудрился написать в первом припеве «домено», то есть допущена ошибка на букву «и». В рукописи, обнаруженной в столе, ничего подобного не было, как не было названия «Кюммель» и пропущенной в тексте буквы «м» для третьего по счёту стихотворения.

Что же из этого следует? По-моему, у меня есть все основания предположить, что эти ошибки сделаны намеренно. Более того, сделаны они в том варианте текста, над изложением которого Ветеран трудился значительно больше и тщательнее.

Тогда прекращение нумерации тоже должно что-то означать. Я внимательно перечитал непронумерованную часть поэзии и не нашёл ни одной ошибки. Значит они встречаются только в текстах, которым присвоен номер. Имеет ли номер какое-нибудь самостоятельное значение? Вполне возможно... Только что ещё можно нумеровать в рукописи, да ещё так старательно, кроме станиц?

Четвёртым по счёту в моём блокноте был перевод с древнегреческого «Черпать вино большим ковшом», а вот во втором – то же самое стихотворение, только под названием «Большим ковшом черпать вино». По всей видимости порядок слов тоже изменён не случайно... Что у нас тут насчёт ошибок?

Зачем ковшом, да из кувшина?

К чему все это? Это крах!

Ведь я просил не напиваться

Тебя в тех грязных кабаках.

Когда же мы на берегу

Зачем тебе страшиться моря?

Как холод с солнышком уйдет -

Нам на корабль и с ветром соря,

Кормило в руки и вперёд!...

С ветром споря, наверное. Значит здесь пропущена «п»... В названии есть буква «п», в слове черпать... И это слово поставлено на первое место, а сама литера «п» таким образом попала... На четвёртое!!!

Я быстро перепроверил предыдущие названия и стихотворения. Догадка была верна. Номер перед текстом определял букву в заглавии, на которую приходилась ошибка в соответствующем тексте. Таким образом, Ветеран на первых четырех страницах указывал на буквы «с,и,м,п». Только истинный тугодум, каковым являюсь я, мог просидеть над такой загадкой больше пяти минут...

Впрочем, выводы делать рановато, стоит вычислить остальные буквы...

Пользуясь обнаруженным принципом, я очень быстро закончил дело. Получилось «симпатическиечернилавино». Из прочитанного я сделал вывод, что текст, который предназначался мне, либо был записан вином, либо должен был проявиться после винной обработки.

Я снова попытался отыскать хозяина дома. В кухне мне была оставлена записка на обратной стороне судебной повестки: «Не хотел мешать, если понадоблюсь – я на берегу. о. Никодим». Я решил пройтись до реки, но сначала переснял на коммуникатор все лежащие на столе официальные бумаги.

Огромное оранжевое солнце уже зацепилось краем за горизонт, вечернее небо постепенно окрашивалось оттенками горячей меди. По воде проходила легкая рябь и закатная дорожка на её поверхности отбрасывала на стены храма причудливые блики. Силуэт отца Никодима, неподвижно сидящего с удочкой на берегу, казался вырезанным из плотной чёрной бумаги. Видимо, настоятель храма ещё и заядлый рыбак, который не хочет пропускать вечернюю зорьку, несмотря на присутствие гостя...

В какой-то из книг талантливого отчаянно-самозабвенного певца природы Гордея Горячего я читал, что с наступлением первых сумерек вся речная братия поднимается к поверхности воды, собирая упавших насекомых, устраивает массовые гуляния на отмели и шуршит в камышах, особенно в тихую погоду. Вечер был вполне подходящим, поэтому я старался ступать неслышно. Справа и слева от батюшки, точно два сфинкса на невской набережной расположились коты.

Я подождал, пока священник не выудил из реки небольшую плотвичку, и подошёл ближе.

– Удачной рыбалки, батюшка!

– Спаси Господи на добром слове, – приветливо отозвался тот и указал рукой на ведро, где шевелили плавниками пять или шесть рыбёх. – Вот, послал нам Господь на ужин, моим разбойникам на зубок. Вы уж извините меня, но больше угостить вас мне сегодня нечем.

– Я как раз собирался ехать в город пополнить свои продовольственные запасы, может быть, прокатитесь со мной? А я Вам заодно о только что сделанном открытии поведаю, – пригласил я, проклиная себя за фальшивый голос. Стало очень неловко, что я явился в гости с пустыми руками и в придачу заподозрил батюшку в излишнем увлечении рыбной ловлей.

– Вот после ужина и поедете, если захотите, конечно, – отец Никодим стал собирать снасти. – Я редко когда больше двух вытаскиваю, а тут вон какой улов! Вполне достойная трапеза на две персоны. Я полагаю, что это настоящее чудо, поэтому не отказывайтесь, пожалуйста.

Отказаться было невозможно. Я, к неудовольствию котов, взялся нести ведро с речными дарами, их подозрительные взгляды сопровождали меня на протяжении всей дороги к дому.

Пока батюшка готовил, я рассказывал ему о своих умозаключениях. Когда рыба оказалась в духовке, потроха были отданы истомившимся в ожидании животным, а тяжёлый запах сырой пресноводной рыбы сменился ароматом запекаемой со сладким луком плотвы, настоятель извлёк из шкафчика в углу три разные бутылки и поставил их передо мной.

– Вы, наверное, хотите проверить свою догадку. Вот всё, что я могу предложить для этой цели. Но хотел бы сразу же предупредить, что найденное вами решение представляется мне слишком простым. Илья Петрович, Царствие ему небесное, был довольно прямолинейным человеком, я даже приблизительно не могу себе представить что побудило его к подобной скрытности. Но если он хотел что-то спрятать, то вряд ли это будет настолько просто найти.

– Уверен, что вы правы, батюшка, но всё-таки попробую с вашего позволения.

Я достал носовой платок, принёс из библиотеки блокноты, открыл початую бутылку с белым вином, смочил им платок и провёл по первой странице первого же из привезённых Кассандрой блокнотов. Сначала ничего не изменилось. Мы с отцом Никодимом многозначительно переглянулись, словно собираясь сказать хором: «Я же говорил!», но победила взаимная вежливость. Блокнот мы отложили в сторону, чтобы просохла смоченная вином страница. Батюшка подал на стол запечённую рыбу, благословил предстоящую трапезу, но тут я краем глаза увидел, что на подсыхающей бумаге проступают буквы, которых не было видно раньше.

Вскоре уже без труда можно было разобрать заголовок постепенно проявляющегося текста «Алкогольная клизма», а также отдельные строки: «...используется спиртовой раствор концентрацией не выше 20%, иначе можно получить химический ожог прямой кишки... желательно смазать вазелином или хотя бы мыльным раствором...фантазировать на тему разных напитков не стоит – вкусовых рецепторов в районе заднего прохода у человека не обнаружено...».

От увиденного у меня случился приступ истерического хохота, отец Никодим улыбался в бороду и покачивал головой, точно любящий отец, увидевший остроумную шалость любимого чада. Мы подвергли винной проверке экземпляр рукописи, хранившийся у батюшки, – скрытого текста не было.

Потом мы стали ужинать. Ничто так не способствует степенному течению трапезы в сосредоточенном молчании, как речная рыба с непомерным количеством костей в качестве основного блюда. Со стороны может показаться, что у стола собрались неспешные мудрецы, не желающие прерывать глубоких размышлений даже во время еды. Вероятно, я вполне успешно изображал умного человека, потому что к середине третьей рыбины мне стало совершенно ясно, что нужно делать дальше.

– Спасибо, батюшка, за угощение, я давно не ел ничего подобного.

– Богу дякуйтэ.[1] Я надеюсь, Вы не сильно расстроены результатом нашего опыта?

– Я полагаю, что это придумано здорово. Судя по всему, какую-то часть блокнота будут занимать именно такие записи, сделанные для отвода глаз нежелательного читателя. У меня есть основания полагать, что ключ к действительному содержанию послания находится у меня дома и доставлен туда вчера в виде посылки с очень редким и дорогим коллекционным вином. Вот посмотрите, – я отыскал в коммуникаторе реестр почтовых отправлений и показал отцу Никодиму. – Каждый подарок описан достаточно подробно, в том числе и ваш – таманский кагор. Только не то, что прислано мне. Здесь значится – десять бутылок, белое вино, столовое, десертное, сухое, произведено в Европе. Вино не может быть одновременно и столовым и десертным, понимаете? А десертные вина отличались именно сладостью, поэтому я сейчас не припоминаю ни единого случая, чтобы десертное вино было сухим. Любой, кому попал бы в руки этот список, мог бы подбирать подходящее под описание вино до бесконечности. Если я окажусь прав, то обязательно расскажу вам всё, что станет мне известно. Но боюсь, что без вашей помощи мне не обойтись.

– Я весь внимание, – с готовностью произнёс батюшка. – И постараюсь сделать всё, что в моих силах.

– Не могу сказать с уверенностью, что мне понятно, от кого именно хотел скрыть содержание своего послания Илья Петрович. Поэтому у меня не получится чётко сформулировать, для чего мне нужны вторые экземпляры рукописей – те, что хранятся у вас. Первая часть просьбы состоит в том, чтобы вы позволили мне забрать их с собой. Вторая – я хотел бы оставить у вас на хранение свои блокноты.

– Поступайте с этими записями как угодно, по-моему, они и были адресованы вам. А вот относительно хранения всё несколько сложнее. Я, к сожалению, не смогу гарантировать сохранности манускрипта на сколько-нибудь серьёзный срок. По причинам, которые от меня не зависят.

Я пообещал вернуться завтра, в крайнем случае – послезавтра и, с превеликим трудом отбившись от предложений отца Никодима остаться на ночлег, отбыл в столицу.

[1] Поблагодарите Бога(укр.).

Анна и кот

Когда Анечка взяла на руки серого и зеленоглазого, но в остальном совершенно не такого, как в её мечтах, кота, ей стало казаться, что судьба решила ей отомстить и теперь последовательно оскверняет и выворачивает наизнанку всё, что она успела намечтать в это утро. Если это всё-таки и есть тот самый кот, то как быть с лёгким завтраком и продолжительным сном при выключенных средствах связи, которые были задуманы первыми? Мечты должны осуществляться вовремя и последовательно! Никому не хочется встретить принца на белом коне, будучи обутой в клетчатые тапочки, а вместо лёгкого завтрака таскаться по магазинам – скупать лотки, кошачьи шампуни и корма.

Ещё у кота из прекрасного будущего были на хвосте полоски, она это точно помнила, а у этого не было даже намёка на полосатость. Не соответствовали запросам бывшего секретаря также упитанность, длина усов, пушистость и громкость мурлыкания, поэтому Анна даже думала поначалу оставить животинку там же, где встретила. Тем более, что котик не производил впечатления бездомного, скорее всего, он просто вышел погулять.

Но когда она поднялась со скамеечки и пошла к подъезду, кот последовал за ней без приглашения, прошмыгнул в подъезд и уселся около подъёмника, выжидательно поглядывая на незадачливую мечтательницу. И было в этом взгляде столько спокойной уверенности, что у Ани не хватило духу отогнать нежданного гостя... Впрочем, так просто сдаваться она не собиралась.

Захватив дома пару кусочков колбасы, Анечка вернулась во двор, усадила кота на ту же самую лавку возле клёна, разложила перед ним угощение, почесала его за ухом и стала понемногу отступать к подъезду. Маневр завершился полным провалом. У дверей подъезда они снова оказались вдвоём. Усатый разрушитель грёз сжимал в зубах кусок колбасы и с недоумением и печалью в глазах смотрел на наивную обманщицу.

Тогда Анна, не возвращаясь домой, отправилась в магазин через три квартала. Кот проводил её до людной улицы и отстал. Тем не менее, Анечка приобрела лотки, наполнитель и приличный пакет корма для молодых котов, рассудив, что человеку, имеющему намерение завести домашнее животное, всё это в любом случае пригодится, даже если и не прямо сейчас.

По дороге домой она перебирала в голове различные имена для будущего питомца, но ничего удачного в голову не приходило. Анна знала, что выбор имени – дело очень важное, с ним нельзя спешить, а уж если внимание отвлечено ещё куда-нибудь, то лучше отложить окончательное решение на потом. И чем ближе она подходила к своему дому, тем интереснее было – дождался ли её кот, или уже и след его простыл.

Ни на лавочке, ни во дворе его не оказалось. Как ни странно, Анечка, сделавшая всё от неё зависящее, чтобы не принимать хвостатый подарок судьбы, чувствовала разочарование, почти ощущала себя виноватой. Последний раз оглядев окрестности, она вошла в подъезд, поднялась на двенадцатый этаж и у своей двери была встречена приветственным выгибанием спины дугой, а также спокойно-доброжелательным взглядом цвета молодой травки.

Анечке не оставалось ничего иного, как только впустить кота в свой дом. Усатый гость, не выказывая никакого протеста, дал протереть себе лапы и отправился знакомиться с помещением – обнюхивать углы, искать укромные места и прикидывать, где удобнее будет расположиться на отдых. После завтрака хозяйка с удивлением обнаружила его на книжном шкафу. Пытаясь определить маршрут, который мог бы привести его на верхотуру, Аня пришла к заключению, что кот, скорее всего, умеет летать.

В разработанной утром программе после завтрака следовали выключение коммуникатора и продолжительный, восстанавливающий моральные и физические силы сон. Но чтобы полнее ощутить удовольствие от грядущего отдыха и не испортить пробуждение срочными делами, пусть и бывший, но всё-таки ещё секретарь решила исправить отчёт. Пока она работала, кот очутился у неё на коленях и внимательно следил за манипуляциями хозяйки.

«Совсем, как Константин за моими первыми отчётами...» – подумала Анна. Когда дело было завершено, кот отправился на подоконник и стал смотреть на улицу, поводя ушами на шорохи, производимые хозяйкой, приготовлявшейся ко сну. Сбросив излишки одежды в кресло и разместившись под клетчатым пледом, Анечка улыбнулась, представив себе выражение лица Старобогатова, читающего первый вариант её отчёта, Кассандру с огромными глазищами, которые становятся ещё больше от удивления и досады...

Если не случалось вам удобно устроиться на любимом лежбище после череды суматошных дел и сменяющихся точно картинки в калейдоскопе неприятностей, блаженно закрыть глаза, предвкушая забвение и отдых, а получить внезапно возникшую, засевшую в голове гвоздём, неотступную мысль, вы не поймёте тоски, навалившейся на бедную Анечку. Но если подобные происшествия случались, то нет нужды рассказывать, какие эмоции они способны пробудить.

Мысль, что стоило бы сообщить бывшему о работе Кассандры на ВКОП, просто не могла найти лучшего времени для своего появления. Передавать подобное известие с помощью коммуникатора было неосмотрительно, поэтому следовало ещё и придумать, как именно это сделать. Можно было бы, конечно подняться, одеться и сходить к Старобогатову домой, но ведь тогда он, чего доброго, может начать её уговаривать остаться на службе... Или вовсе подумать, что Анечка придумала предлог для возвращения, а это, разумеется, совсем не так...

Воображение моментально нарисовало картину, как она поднимается на лифте, звонит в знакомую дверь, которую открывает ей госпожа Новикова в поражающем мужское воображение виде и внимательно рассматривает её, словно странное явление природы, а после из глубины квартиры появляется недовольный Константин. Разумеется, со всеми признаками состоявшегося разврата. In flagrante delicto,[1] совершенно как частный сыщик Штендлер в «Похождениях бравого солдата Швейка»...

Уснуть с такими мыслями было решительно невозможно. Анна села на кровати, расстроено глядя перед собой. Послышался мягкий прыжок и перед ней возник кот. Он уселся напротив и стал смотреть на хозяйку одновременно как бы проникая своим взглядом сквозь неё.

«Ну и что бы ты мне посоветовал, серый?» – мысленно спросила Анечка. Как ни странно, в голове у неё сразу же появился ответ: «Писать письмо, конечно же. На бумаге. Желательно без ошибок». Анна вздрогнула, но быстро справилась с испугом. Совпадение, безусловно, получилось эффектное, но это всего лишь совпадение, иначе вместо отдыха – визит к психиатру, релаксин лошадиными дозами или ещё что-нибудь похуже...

Тем не менее, перед следующим вопросом она дважды досчитала до десяти, собрала в кулак всю иронию, на которую только может быть способна измученная женщина, получившая вместо сна задачу на сообразительность, прищурила глаза и негромким голосом проговорила в сторону кота: «И что же мне потом делать с этим письмом? Доставить лично? А если оно попадёт в руки Кассандры, тогда что?».

Ответа не последовало. Ободрённая таким развитием событий Анечка задорно спросила уже вслух: «Чего замолчал-то, серый?». «А ты не будешь пугаться, если я отвечу?» – мягко всплыло в её сознании.

В этот раз Анна почему-то не испугалась, ей стало даже весело. Не каждый день приходится осознавать, что ты сумасшедшая, а раз такое уже произошло, то нет смысла особо переживать заранее. В конце концов, это может быть даже интересно. Она уселась в кровати по-турецки и пригласительно похлопала ладонью по пледу рядом с собой. Кот изящно воспарил над полом и уселся на предложенное место.

– Давай знакомиться, собеседник. Ты ведь не против, что я обращаюсь на «ты»? – ласково сказала Анечка, поглаживая кота по голове. – Меня зовут Анна, а у тебя есть имя?

– Не против. Имени у меня пока нет, – ответил тот, причём слова снова возникли прямо в голове у Анны. – Мне хотелось бы какое-нибудь не слишком длинное, но имеющее смысл. Например, Франс. Или Фокс. Хотя первое, по-моему, лучше. Тебе помурлыкать?

– Хорошо, я согласна на Франса. Помурлыкай, если тебе не сложно.

Кот принялся мурлыкать и зажмурил глаза. Анечка продолжала аккуратно гладить его по голове и усам. Так продолжалось довольно долго. «Интересно, что же он мне посоветует делать с письмом?» – подумала Анечка.

Франс открыл виноватые глаза и умолк. Видимо, он не умел выражать удовольствие и поддерживать беседу одновременно.

– Если ты опасаешься, что получатель письма окажется не один, то самое лучшее, что можно сделать – попытаться выяснить эти обстоятельства у кого-то стороннего. У тебя возле подъёмника дежурит какой-то неприветливый субъект. Там, куда ты хочешь отнести письмо, есть примерно такой же, – кот снова, не моргая, смотрел сквозь Анну. – В самом крайнем случае можно оставить письмо у него, тем более вы знакомы. Хотя мне кажется, что ты напрасно опасаешься. Ты же знаешь, всё обычно складывается иначе, чем так, как ты себе это представляешь, пусть не намного, но всё-таки иначе.

– Ты умеешь летать? – неожиданно для себя спросила Анечка.

– Все умеют летать. Кто-то явно – так что видно всем, кто-то тайно, а кому-то нужна для этого помощь...

– А я?

– И ты умеешь. Ты ведь даже помнишь, как именно это делается, – Франс потоптался лапами по пледу. – Закрой глаза и обязательно вспомнишь, если захочешь, а письмо вполне может и подождать...

Письмо действительно могло подождать. В этот момент на всём белом свете не было ничего такого, что не могло бы подождать. Анечка закрыла глаза. Для того, чтобы полететь, нужно было оторваться от земли. Не прыгнуть вверх, а именно оторваться. Прыгать – значит рассчитывать на приземление, заранее представлять окончание прыжка, так ничего не выйдет.

В памяти всплыли цветы в окне пятого или шестого этажа. Она уже видела их когда-то, когда находилась рядом. Видела снаружи, а не прогуливаясь рядом с подоконником, на котором они стояли внутри квартиры. А до этого были ветви деревьев, сквозь которые пробивался свет фонаря. Через них нужно было пробраться вверх, не зацепиться ни в коем случае... Тогда у неё всё получилось с первого раза, хотя ветви были очень густыми, пролететь сквозь них, казалось, было невозможно.

Высота была упоительна и прекрасна, но, тем не менее, у неё были свои правила и законы, которых Анна не знала. Где-то глубоко внутри она понимала, что не стоит пытаться их узнать, от этого будет только хуже и сложнее. Скорее всего, и летать-то можно только до тех пор, пока ты не знакома с правилами...

Если поднять к голове левую руку, то поднимешься выше. Или не поднимешься, стоит попробовать ещё раз... Когда поднимаешься очень высоко, видно солнце. Внизу горят фонари, а ты смотришь на солнце, и оно не обжигает твоих глаз. «Потому что они закрыты... – появилась в голове очередная мысль кота, – ...ты же закрывала глаза, чтобы вспомнить».

Анна открыла глаза. В комнате было солнечно – значит уже далеко за полдень. Рядом с ней щурился и звонко мурлыкал Франс.

[1] «На месте преступления» (лат.). Здесь используется как эвфемизм для обозначения пары, застигнутой во время полового акта.

Старобогатов. Столица

Утром я был очень доволен собой. Самое удачное время суток для прибытия в столицу – ночь. Днём, помимо трудностей со въездом, нужно с ходу подстраиваться под ритм огромного города. Лично меня это сразу утомляет, и я потом решительно ни на что не гожусь. Вечером тоже сложно не поддаться общему настроению местных жителей, которые судорожно стремятся скорее попасть домой – «солнце скроется, муравейник закроется...». И вот сейчас я в нашей гостинице, что при центральном колонном зале Собрания, у окна, с ужасом наблюдаю, как сплошными потоками устремляются люди, и радуюсь, что мне, в общем-то, никуда не нужно.

Окна номера выходили на угол шумного проспекта Победы и относительно тихой улицы Героев-первопроходцев. Чтобы припарковаться здесь в утренние и дневные часы, необходима специальная подготовка на курсах экстремальной парковки, зоркость орла, ловкость мангуста, десяток амулетов на удачу, обереги от сглаза и проклятий, а ещё кукла вуду для защиты от ретивой службы эвакуации неправильно припаркованного транспорта.

На противоположной стороне улицы находится роддом, точнее, парадные его двери, через которые производится выписка новорожденных. Два с половиной парковочных места на той стороне с ночи занял длинный лимузин. Сейчас его старательно украшали сразу три человека. На всё это великолепие равнодушно поглядывал инспектор дорожной службы.

Я уже совсем собрался спуститься позавтракать, когда к лимузину сзади пристроился неказистый электромобильчик цвета «зелёнка», из которого выскочил человек, выхватил с заднего сиденья два букета цветов и скрылся за дверью роддома. Видимо, он очень торопился. Страж порядка неспешно подошел к этой машине, убедился, что задние колёса её более чем на полметра выходят за границу парковки и стал что-то оживлённо говорить в свой передатчик. С гадкими предчувствиями я поспешил вниз.

Когда я спустился, эвакуатор уже загрузил на платформу отчаянно верещавшее сигнализацией зелёное транспортное средство и стал выруливать с парковки, направляясь к проспекту. Помешать этому безобразию я уже не успевал, к тому же второпях оставил в номере все свои документы, поэтому выразить неудовольствие произошедшим от лица Собрания мне было затруднительно. Тем временем к инспектору подскочил водитель увезённой машины, нагруженный ворохом пакетов, и стал ему что-то жарко втолковывать, махая своей ношей вслед эвакуатору. На пороге роддома в недоумении застыла молодая женщина с цветами в одной руке и драгоценным свёртком в другой.

Я подошел ближе. Патрульный величаво внимал словам взъерошенного и вспотевшего парня, напустив на себя поистине царственный вид и снисходительно ухмыляясь во всю откормленную рожу. Так мог бы выглядеть Полифем во время увещеваний со стороны Одиссея. Творившееся на моих глазах упоение властью было настолько омерзительным, что мне немедленно, непреодолимо захотелось вмешаться. Например, запрячь инспектора в старую скрипучую телегу и заставить его отвезти домой молодую маму с ребёнком, или хотя бы основательно испортить ему настроение.

Остановившись в двух шагах, я подслушал окончание беседы: «.... сын родился...» – «Поздравляю!», заснял место, откуда увезли машину так, чтобы в кадр попал и лимузин. Затем вызвал службу безопасности нашего отеля, назвал себя и попросил выйти двух сотрудников. Развернулся к представителю власти и с отвращением принялся его рассматривать, любуясь изменениями, происходящими на его физиономии. Бедолага с пакетами хотел отойти, но я попросил его подождать.

Плечистые охранники явились меньше, чем через минуту. Я узнал у осиротевшего шофёра адрес, попросил организовать доставку семейства с малышом на моем транспорте. Затем, в самых официальных выражениях, отчетливо, так, чтобы было слышно всем присутствующим, поручил охраннику довести до сведения стража парковки, что я был свидетелем происшествия, считаю своим долгом предупредить инспектора о последствиях превышения им должностных полномочий при отягчающих обстоятельствах. В качестве доказательств я собирался представить снимки самой парковки и справку электронной программы-помощника, согласно которой у роддома свободно два места, в то самое время, когда фактически оказалось невозможно разместить даже малогабаритную «зелёнку». Изложенное, по моему мнению, свидетельствовало о том, что постовой вместо наведения порядка на вверенной ему территории преследовал собственные корыстные цели. Избежать моего обращения к его начальству от лица Собрания он мог только обеспечив возврат транспортного средства законному владельцу. Даже если придётся тащить его на себе. Контролировать восстановление справедливости я пообещал лично. На мою удачу, охранники выслушали мои пожелания с большим почтением, видимо, вполне разделяя преследуемые мною цели.

Полюбовавшись напоследок землистым цветом испуганной рожи откормленного правохоронителя, я отправился есть яичницу с ветчиной и помидорами. За завтраком я по своему обыкновению просматривал новости, которые всё так же состояли в основном из некрологов и соболезнований в адрес Собрания. Новость о передаче дела по выяснению всех обстоятельств безвременной кончины Архонта Сидоренко И.П. для производства дальнейшего расследования в ГО ВКОП напомнила мне о делах насущных.

Вчера у отца Никодима мне пришла в голову мысль избавить Кассандру от неприятных процедур, связанных с работой на органы охраны порядка с помощью обнаруженных в библиотеке настоятеля блокнотов. Испытав угрызения совести за свою медлительность, я поднялся к себе в номер, экипировался документами и блокнотами и вышел на улицу. До Главного отделения было пятнадцать минут пешком, машина моя ещё не вернулась, поэтому я решил пройтись.

На первом же перекрёстке в зеркале проезжавшего мимо автобуса отразился человек, чрезвычайно похожий на того, которого я видел возле плачущей Анны. Следят? Тем лучше. Особого желания толкаться в приёмной ГО ВКОП у меня не было. Я расположился на скамейке в парке и сделал вид, что изучаю содержимое блокнотов. Спортивный мужчина в сером костюме устроился на соседней лавке и принялся снимать панорамный вид фонтана, так что несколько раз заснял и меня.

Демонстрируя полное пренебрежение к блокнотам, я оставил их на лавочке и подошел к любителю городских видов.

– Вы позволите дать вам совет? Панорамные виды лучше снимать стоя, а занимаясь благородным сыскным трудом стоит почаще менять внешность, или хотя бы костюм, – сказал я, протягивая ему руку. – Старобогатов Константин Игоревич. С кем имею честь?

– Полковник Асмодиев, Главное отделение ВКОП, – не без досады в голосе произнёс мой собеседник, поглядывая в сторону блокнотов. – Как это вы меня так быстро вычислили?

– Случайность. Чистая случайность. Это вам поручено расследование по поводу смерти Ильи Петровича?

– Я в составе следственной группы. Большего сказать не могу.

– Большего и не требуется. Судя по всему, предметом вашего интереса являются записи покойного, – я махнул рукой в сторону своей скамейки. – Если это так, то у меня для вас прекрасные новости, полковник. Давайте пересядем. Здесь скоро будет жарковато.

Вернувшись к блокнотам в сопровождении Асмодиева, я уселся и пригласительно кивнул на место рядом с собой. Немного поколебавшись, полковник устроился рядом.

– Если вам по каким-то причинам неудобно беседовать в парке, мы можем прогуляться к вам на службу, – невинно предложил я. – Как раз собирался туда.

– Место выбрано прекрасно, просто обычно именно я определял, где и когда вступать в контакт с... объектом наблюдения, скажем так... Поэтому прошу извинить меня за некоторое замешательство. Так по какому же поводу вы собирались нас посетить?

– Разумеется, по поводу этих странных, мягко говоря, выписок из ЭХа, доставленных мне позавчера вашей сотрудницей Новиковой. Я заподозрил её в работе на органы охраны порядка практически сразу же, как только она у меня появилась. Довольно странно, когда секретарь почившего Архонта вместо того, чтобы улаживать формальности и обустраивать свою дальнейшую судьбу, презрев возможные неприятности, срывается невесть куда с блокнотами покойного. Вполне вероятно с моей стороны было предположить, что проблемы, связанные с таким поведением, её не пугают...

– И вы решили... – заинтересованно произнёс Асмодиев, – ... что это наших рук дело?

– И я решил, что есть кто-то, кто обещал избавить её от неприятностей подобного рода. А дальше оставалось сопоставить свои наблюдения и новости, – я продемонстрировал полковнику открытую на коммуникаторе новость о расследовании, которое ведётся ГО ВКОП. – К тому же её очень беспокоило отсутствие связи, а свой гаджет она умудрилась разбить. Вообще ваша сотрудница умудрилась проявить себя довольно бесцеремонной и бестолковой шпионкой, хотя, должен признать, она не лишена привлекательности определённого рода... Она не смогла ответить мне толком ни на один наводящий вопрос. Дескать, вот вам, дорогой Архонт, бесценные записи, о которых я ничего не знаю, потому, что всё напрочь забыла.

– А зачем же вы всё-таки направлялись к нам?

– Хотел передать вам или ещё кому-нибудь заинтересованному эти записи. Для меня они не представляют ни малейшего интереса, а я надеюсь, что расставшись с ними, перестану представлять интерес для ВКОП. Если же они не нужны и вам, я оставлю их себе как некую реликвию. Всё-таки рукописный труд в наше время – довольно большая редкость.

– Весьма необычно встретить столь лояльное отношение к нам со стороны Архонта, – усмехаясь, произнёс Асмодиев. – Обычно ваши коллеги относятся к нам скорее враждебно или в лучшем случае презрительно-равнодушно.

– Давайте начистоту, полковник, – раздражённо сказал я. – Меня вполне устраивает моя размеренная жизнь, хотя современные литераторы успели изрядно поднадоесть за две с лишним сотни лет. Точно так же как вас смущает то, что я вас обнаружил, меня расстраивает, что мне приходится совершать совершенно ненужные телодвижения. Довольно и того, что после визита вашей Кассандры решила уйти моя помощница Анна, а я сам, пытаясь выяснить причину появления этой рукописи, постоянно сталкиваюсь с самыми омерзительными проявлениями человеческих пороков. Итак, вам нужны эти блокноты или я могу оставить их себе?

– Если я скажу, что вы во многом ошибаетесь, то вы мне, скорее всего, не поверите... – задумчиво произнёс полковник. – Постараюсь раскрыть свои намерения настолько, насколько это возможно в моём положении. Записи господина Сидоренко представляют для меня и организации, которую я представляю, определённый интерес. И немалый, если быть до конца откровенным. Более того, я был бы очень признателен, если бы вы поделились своими выводами относительно причин появления этих записей.

– Тогда давайте всё-таки выясним для начала, в чём я ошибаюсь. Ведь Кассандра работает на вас?

– Не на меня конкретно, но здесь вы угадали, хотя исходили из неверных посылок. Она действительно состоит осведомителем ВКОП. Точно так же Вы оказались абсолютно правы во всём, что касается её бестолковости, но, поверьте, никаких провокаций или попыток втянуть вас в сферу наших интересов, тем более с помощью госпожи Новиковой, с нашей стороны не было.

– Вы хотите сказать, что имел место быть так называемый эксцесс исполнителя и она действовала по своему усмотрению?

– Что-то вроде этого, – Асмодиев развел руками. – Всё-таки секретарей и помощников, точнее помощниц, себе Архонты выбирают самостоятельно, а нам остается только принять их выбор и пытаться как-то работать...

– Ну хорошо, Кассандра здорово выросла в моих глазах, возможно, я даже предложу ей место Анны, если результаты нашей беседы будут тому способствовать. Со своей стороны могу вас заверить, что я не испытываю вражды ни к вам лично, ни к организации, которую вы представляете. Если я передам эти блокноты здесь и именно вам, могу ли я рассчитывать на некоторые встречные шаги со стороны комитета?

– Я даже предложил бы вам долгое и плодотворное сотрудничество, но мне почему-то кажется, что я получу отказ, – с деланной грустью произнёс мой собеседник. – Но я готов сделать всё, что в моих силах, в особенности если это не будет слишком противозаконно.

– Не испытываю вражды – вовсе не значит, что ищу дружбы. Напротив, я желал бы максимально исключить из своей жизни те области, где наши интересы могли бы пересекаться, совпадать или переходить в противостояние. Более всего я ценю спокойствие, а моя природная лень с годами только растёт. Просьбы к вам как раз и продиктованы моим огромным нежеланием хлопотать и суетиться по поводу восстановления справедливости.

Я передал Асмодиеву свой коммуникатор и предложил ему скопировать снимки бумажной канители, развернувшейся вокруг отца Никодима. Пока полковник знакомился с документами, я пытался выдумать какой-нибудь благовидный повод для прояснения сегодняшнего положения Кассандры. Как ни странно, но испортить всю игру, которая затевалась мной по большому счёту ради неё, могла только она сама. Если госпожа Новикова действительно не заглядывала в блокноты, которые привезла мне – всё в порядке. Внешне они выглядели совершенно так же, как и те, которые я намеревался подсунуть ВКОПу. А вот если их подлинность окажется неподтверждённой – могли возникнуть серьёзные неприятности.

– Действительно гнусная история, – прервал молчание Асмодиев. – Таких случаев, к сожалению, до сих пор огромное количество. Но ведь это попросту один из способов управления людьми, причём, как показывает практика, самый верный... Почему вас заинтересовала конкретно эта ситуация?

– Я далёк от политики, способов управления, вернее сказать, расправы и прочих сопутствующих мерзостей жизни. И как вы, наверное, уже успели понять, стараюсь находиться от них как можно дальше, потому что мне ничего не дано изменить. Не моего масштаба задача, – я почувствовал что-то похожее на свою утреннюю ярость. – Но если приходится быть очевидцем этакой гадости, я надолго утрачиваю душевное равновесие. А по причине своей добровольной изоляции от этой стороны бытия, не знаю толком, как именно следует реагировать на подобный позор. Отец Никодим не просил у меня никакого содействия, сам же совершенно бескорыстно помог определить, зачем Илья Петрович трудился над этими рукописями. Более того, именно былым заступничеством со стороны покойного Архонта и объясняется столь явное желание городской управы извести неугодного священнослужителя, – я помолчал, размышляя, не стоит ли добавить ещё какие-нибудь аргументы. – Вы в состоянии помочь?

– Думаю, да. Но есть некоторые сложности с судом, – полковник заговорил на пределе слышимости, пытаясь компенсировать недостаточную громкость выразительностью мимики. Из-за непроницаемых солнцезащитных очков гримасы Асмодиева выглядели жутковато. – Местное самоуправление курируется нашим отделом, а судебные органы в компетенции управления «ЮП». Мы с ними не очень дружим, взаимодействие строится по принципу «услуга за услугу». Дело в том, что у них есть полномочия негласно контролировать нашу работу напрямую, мы же следим за теми, кто следит за ними, понимаете? Формальных отношений у наших подразделений практически нет. Поэтому в этой части я не могу гарантировать вам успешного разрешения ситуации.

– Если честно, я мало что понял из всего сказанного. Вы можете повлиять на городскую управу, но не на суд, так?

– Совершенно верно. Но я думаю, что судебный вопрос для вас лично вполне разрешим. Собрание может воздействовать на суды гораздо эффективнее, чем ВКОП. Я могу дать честное слово, что с городской управой вопрос будет решён. Вас устраивает такой обмен?

– Вы хороший переговорщик, полковник, – я усмехнулся и подвинул к нему блокноты. – Давайте так. Мне нужен дельный совет относительно суда и информация, где искать Кассандру. Выбор и обучение помощницы – дело не быстрое, а мне, как я понимаю, предстоят ещё немалые хлопоты.

– Одну минуту, – Асмодиев покопался в своём коммуникаторе и сообщил. – Госпожа Новикова может быть найдена по последнему известному адресу, двадцать минут назад подтвердила своё участие в траурных мероприятиях, назначенных на сегодняшний вечер. Мы пытались опросить её вчера, но это не представлялось возможным по причине сильнейшей метилкарбиноловой интоксикации. Я хотел побеседовать с ней завтра, но теперь в этом нет необходимости, – полковник указал на рукопись. – Так что она полностью к вашим услугам, я с удовольствием снабжу вас контактной информацией.

– Простите моё любопытство, но как же вы собираетесь проверить подлинность этих блокнотов, если не с помощью госпожи Новиковой?

– Подлинность уже проверена, Константин Игоревич, – широко улыбнулся Асмодиев. – Как вы совершенно справедливо отметили, Кассандра Алексеевна не отличалась хорошей памятью, и нам регулярно приходилось прибегать к мемоскопированию. Поэтому внешний вид этих блокнотов, рукописный способ их заполнения, а также обрывочные сведения об их содержании нам прекрасно известны. Вероятность того, что вы за столь краткий срок не только нашли аналогичные изделия, но и переписали содержимое, ничтожно мала. Кроме того, мой коммуникатор снабжён сканером отпечатков пальцев – я сразу же обнаружил отпечатки покойного.

– Ого! С вами не забалуешь, полковник...

– Полностью согласен, – Асмодиев слегка поклонился. – А вместо совета позвольте привести статистику. Примерно девяносто семь процентов судебных актов, опротестованных от имени Архонтов, были отменены. Из полутора сотен скандальных отставок судей около ста было инициировано Собранием. Sapienti sat,[1] как говорится.

– Видимо, это не про меня, – буркнул я. – Хорошо! Я ознакомлюсь со своими обширными полномочиями в этой области.

– Поверьте мне, Константин Игоревич, это будет весьма полезно. Позвольте всё-таки узнать напоследок ваше мнение относительно причин, заставивших Илью Петровича взяться за перо?

– Надеюсь, вы примете оплату той же монетой? За последние пятьдесят лет только вашим ведомством было наложено больше сотни ограничений на свободный доступ к информации, размещённой в ЭХе. Scientia potentia est.[2]

Полковник, насколько позволяли судить солнцезащитные заслонки, изобразил понимание, распрощался и, снабдив меня контактами Кассандры, сгинул вместе с блокнотами.

[1] Для умного достаточно (лат.).

[2] Знание – сила (лат.).

Долотов. Сложности

В студенческие годы Андрей Леонидович Долотов обожал изучать разнообразную заумь с претензией на психологию. Он много читал, как делать осознанный безошибочный выбор, ментально приближать цель, настраиваться на обладание желаемым и ощущать помощь Вселенной. Надпись «Непоколебимая вера в то, что желаемое исполнится, делает его реальностью» долго украшала его комнату.

К обретению желаемой, исполнительной во всех отношениях, красивой и верной секретарши следовало подходить, заранее приготовив прекрасное расположение духа, ощущение счастья и радости, но с холодным рассудком, дабы не утратить необходимые качества для совершения выбора.

Пока Андрей Леонидович оценивал соискательниц на престижную должность своего секретаря, Вселенная старательно испытывала его терпение, организуя вокруг него невообразимое количество незапланированного мельтешения и суеты. С выбором всё тоже обстояло не лучшим образом.

Первая же из явившихся на собеседование дам продемонстрировала полное отсутствие навыков делопроизводства, однако всем видом своим показывала, что обладает иными способностями, вполне достаточными для успешной работы, красноречиво поглядывая на диван. За время собеседования кабинет Долотова успели посетить три ходока с проектами будущих исследований.

Андрей Леонидович счёл внешность и манеры этой особы слишком вульгарными и отделался от неё, сообщив, что принесённые сотрудниками тексты нуждаются в немедленной правке, дав обещание выйти на связь после рассмотрения всех кандидатур.

Второй подарок судьбы носил редкое даже по теперешним временам имя Кристалина и отчество Ансельмовна. Основное отличие от предыдущей собеседницы составлял цвет волос и умение пользоваться графическими редакторами. Разница между изображениями в профайле и существом, представшим Андрею Леонидовичу наяву, была устрашающей в самом суровом смысле этого слова. Вальяжно развалившуюся вполоборота к Долотову Кристалину Ансельмовну застал невесть откуда взявшийся стремительный Теодор и немедленно просимулировал за её спиной неудержимый рвотный позыв. Андрей Леонидович был с ним совершенно солидарен.

Уход Кристалины на короткое время восстановил в душе Долотова ощущение счастья и радости, но коварная Вселенная не замедлила нанести ему очередной подлый удар.

Третья по счёту соискательница выгодно отличалась от предыдущих во всех отношениях и представилась как Любовь. В качестве доказательств своей профессиональной состоятельности она принесла множество сертификатов об окончании курсов повышения квалификации и дипломы о двух высших образованиях, но, присмотревшись к Андрею Леонидовичу, опознала в нём участника прямого эфира «Исторической правды». Удостоверившись в своей правоте на сей счёт, Любовь даже не стала отвечать на вопросы, а просто собрала раскинутые веером документы, произнесла вполголоса несколько слов, среди которых особенно отчётливо прозвучало «придурок» и, не по-женски широко шагая, покинула кабинет.

Расстроенный руководитель показал вслед уходящей девушке дулю и хотел было скоротать время до прихода следующей кандидатки за чтением принесённых ему на рассмотрение проектов, но перед ним предстал радостный замзав в сопровождении какого-то отребья неопределённого пола. Отрекомендовав приведённое чучело своим племянником Этьеном, лучезарный Аркадий Евгеньевич оставил его с Долотовым для ознакомительной беседы и, пританцовывая, удалился.

Беседа не задалась. Родственник заместителя тоскливо озирался по сторонам, а на обращённые к нему вопросы реагировал лишь после неприличных по продолжительности пауз, словно находясь под воздействием тормозящих реакции веществ. Он не имел ни опыта работы, ни профильного образования, был уверен, что основным видом деятельности сотрудников Архива являются раскопки, проводимые с целью поиска динозавров и всё время флегматично грыз ногти.

За время тягучей, точно густой кисель, беседы с племянником замзава Андрею Леонидовичу доставили ещё два плана исследований. Долотов попросил Этьена рассказать о себе и, стараясь не обращать на него внимания, принялся копировать проекты потенциальных сотрудников на свой новый коммуникатор.

К моменту, когда в кабинете появилась четвертая кандидатка, от радостно-счастливых ощущений Андрея Леонидовича не осталось и следа. Не успев толком войти в кабинет, барышня назвалась Руженой, потребовала не предлагать интим, сообщила о наличии опыта работы, после чего возжелала ознакомиться с должностной инструкцией и социальными гарантиями для сотрудников. Долотов озлобленно направил её в отдел кадров, порекомендовав изучить заодно ещё и Устав Архива вкупе с локальными нормативными актами за последние пять лет. Когда барышня удалилась, он связался с отделом кадров и потребовал Ружене ничего не показывать, а ещё лучше сразу выпроводить куда подальше.

Далее Вселенная рассудила, что Андрею Леонидовичу самое время предстать перед начальством и держать ответ о проделанной работе. Судя по голосу, заведующий пребывал в большом нетерпении, поэтому собеседование с миловидной особой, затаившейся в приёмной, Долотову пришлось отложить. Сообщив на выходе: «Придётся подождать», он выскочил в коридор.

Эсперанский встретил коллегу тревожным сообщением о том, что вокруг фондов, выделенных Архиву для организации исследований возможного негативного влияния внешних технологий, поднялась нешуточная возня, которую Архив не имеет ни малейшего права оставить без внимания.

– Я осознаю, что ваша занятость велика, предстоящие мероприятия ещё сильнее уплотняют график, но мы должны реагировать на возникающие угрозы незамедлительно! – вещал заведующий. – Я уверен, вам есть, что показать научному сообществу, дабы пресечь на корню гнусные инсинуации о второстепенной роли историков.

– Да, конечно, – сообщил Долотов, мысленно выражая благодарность Вселенной за то, что у него имеются с собой материалы, которые можно предъявить руководителю. – Я как раз подготовил несколько тем на согласование. Пользуясь благоприятным случаем, хотел попросить вас о научном руководстве разработками...

Закончить предложение Андрею Леонидовичу не удалось. С урчанием голодного кота при виде куска ветчины и неожиданной для своих размеров ловкостью Эсперанский выхватил из его рук ридер и погрузился в чтение. По мере изучения предложенных тем и планов, на лице заведующего зародилась и стала набирать силу вселенская тоска. Он всё чаще испускал горестные вздохи и промокал салфетками вспотевший лоб. Завершив чтение, он обратил страдальческие глаза на Долотова и расстроено покачал головой.

– Я вижу, что вы непостижимым для меня образом успели проделать колоссальную работу, но вынужден сообщить, что все предлагаемые направления исследований в случае их утверждения скорее сыграют на руку нашим оппонентам, – горестно произнёс Эсперанский. – Вы же сами прекрасно понимаете, что всё это требует существенного участия привлечённых сторонних специалистов. Для отображения влияния на энергетику и технологии понадобятся физики, которые тут же попытаются перетянуть одеяло на себя – они так и рвутся в бой... Медики тоже своего не упустят, будьте покойны. А социологи уже сегодня в министерстве скандал учинили, мол объехали нас на хромой козе коррумпированные историки... И это в такой-то день! Натурально же на костях отплясывают...

– Но ведь поднимаемая нами проблематика должна быть исследована в ретроспективе, – начал мямлить ошеломлённый Долотов. – Кому же, если не...

– Разумеется, некому! – перебивая собеседника, гаркнул Эсперанский и треснул кулаком по столу. – Это не обсуждается! Но и распоряжения министра относительно распределения ассигнований тоже не очень-то и обсудишь, поверьте мне.

– Что делать будем? – поднимаясь и изображая готовность к любым подвигам спросил Андрей Леонидович, которому очень хотелось вернуться к себе.

– Молодцом! – похвалил его заведующий. – Понимаете, сейчас мы на голову впереди всех. У нас вы! Тот самый человек, которого покойный Сидоренко называл человеком, доказавшим ему необходимость всестороннего исследования внешних технологий. Поэтому мы все с надеждой смотрим на вас. Нам совершенно необходимо направление работы, где доминирующую роль будем играть мы – историки! Нужна тема, для раскрытия которой будет использована наша исторически-архивная методология. А закрепив за собой первенство, мы сможем взяться за любую из ваших тем! Да хоть за все сразу!

– Приступаю незамедлительно!

– Прекрасно! – гудел Эсперанский. – Было бы просто замечательно, если бы успели сегодня с Вами поговорить на эту тему на предстоящем мероприятии.

Долотов галопом пронёсся по кабинету, рванул на себя дверь, выскочил в приёмную. Сопровождавшие его перемещение завихрения воздуха взметнули кудри Теодора, нашёптывавшего любезности пунцовой от смущения Зоеньке. Окинув потревоженную пару невидящим взглядом, Андрей Леонидович развернулся на каблуках, столь же стремительно вернулся обратно к Эсперанскому, забрал свой ридер и помчался к себе.

В его собственной приёмной было пусто. «Не дождалась, зараза...» – горестно подумал Долотов, но на входе в свой кабинет застыл как вкопанный. На его диване в самом растрёпанном виде пребывал племянник Этьен с затуманенным взором, а рядом с ним застигнутая в момент обнажения до пояса, сидела последняя на сегодня соискательница на должность верной и исполнительной секретарши. В возникшей тишине Андрею Леонидовичу было слышно, как лопаются в его душе натянутые до предела струны и кровь, бурля, разносит по организму закипевшую в сердце ненависть.

Крик Долотова: «Вон отсюда!» раздался одновременно с пронзительным визгом полураздетой кандидатки. Родственник замзава, проявив недюжинную ловкость, ухитрился увернуться от могучего пинка бывшего архивариуса и покинуть комнату, не получив оскорбления действием; вслед завывающей девице полетели сумочка и туфли.

Красный и жаркий, как свежеприготовленный борщ, Андрей Леонидович запер на ключ приёмную, а затем и свой кабинет, злобно выдул два стакана воды и опустился в кресло. Нужно было думать о деле, но мысли вертелись вокруг мерзавца Этьена и бесстыдной особы, позволившей себе... Воображение Долотова в мельчайших подробностях рисовало картину, которую мог бы застать он у себя, если задержался бы у Эсперанского на пару минут дольше. Вселенную, напрочь испоганившую день, на который возлагались прекрасные, а, главное, близкие к своему осуществлению надежды, Андрей Леонидович сквозь зубы награждал такими эпитетами, что впору было всерьёз опасаться за целостность мироздания.

Примерно через полтора часа запас проклятий оскорблённого судьбой руководителя отдела, оставшегося сегодня без помощницы, иссяк. Долотов принялся старательно вспоминать свои беседы с Ильёй Петровичем, пытаясь обнаружить что-нибудь подходящее для исполнения прихоти начальства. Задача оказалась не из легких.

Как правило, рассуждая на тему излишней расслабленности человечества, покойный Архонт останавливал своё внимание на каком-либо отдельном необъяснимом явлении вроде вариативности объёма или массы преобразователя, демонстрировал его, а затем принимался сетовать на потерю людьми элементарной любознательности, запивая свою досаду умопомрачительными дозами алкоголя. Сделать тему исследований из этих воспоминаний было решительно невозможно.

Правда, среди прочего в рассуждениях Архонта встречались некоторые исторические параллели, но любой спец сразу же укажет на субъективность таких рассуждений и на их оценочный характер. Снова не то...

«Выручай, Петрович! – скрипел мозгами Долотов, – подскажи хоть что-нибудь, а дальше мы уже сами...».

Он обратился к старому своему коммуникатору, на котором, помнится, записывал что-то важное перед дегустацией напитков у Ветерана. Среди непрочитанных сообщений он увидел три приглашения на гражданскую панихиду по Илье Петровичу. Траурное мероприятие должно было начаться через семь минут.

Сообразив, что успеть туда уже не получится, Андрей Леонидович решительно приступил к поискам, ругая себя за дурацкую привычку называть папки на устройстве как попало. Не без некоторого труда он обнаружил в каталоге под названием «Новая палка» свои заметки и замер, боясь поверить своему счастью.

Оказывается, Архонт во время пьянки жаловался на то, что ему толком не удалось до сих пор обратить внимание учёных на потенциальную опасность внешних технологий. Он в своё время говорил на эту тему с технологами, энергетиками, физиками-теоретиками, медиками, социологами и даже юристами. Каждый собеседник обещал ему своё содействие, а некоторые даже начинали воплощать свои обещания, но все эти начинания рубились на корню. Андрей Леонидович вспомнил, что перед переходом в состояние полной невменяемости даже дал Ветерану торжественную клятву разобраться в этом безобразии.

Долотов вскочил и радостно понёсся к Эсперанскому. В приемной у замзава пил чай Этьен с выражением оскорбленной невинности на лице. Андрей Леонидович погрозил ему кулаком. Испуганная грозным весельем посетителя Зоя сообщила, что Станислав Сергеич уехал на похороны и сегодня уже точно не вернётся... Не сходя с места, Долотов набубнил в диктограф служебную записку о намерениях пролить свет на загубленные исследования неоднозначности внешних технологий, помахал секретарше заведующего ручкой и отправился домой, ощущая приятную усталость.

Свобода слова на панихиде

Деятельность, связанная с перемещениями по большому городу, формирует множество разнообразных привычек. Столичный курьер со стажем даст сто очков вперёд службе оптимизации перевозок и безошибочно укажет лучшую харчевню в районе. Студенты, живущие далеко от своего учебного заведения, плохо запоминают материал, если не находятся в движении. Специальный корреспондент, которому нужно посетить людное мероприятие, пойдёт от метро пешком.

Шагая от метро в сторону колонного зала, Аскольд, насколько позволял ему невысокий рост, свысока поглядывал на транспортное столпотворение и ощущал себя секретным агентом, которому следует проникнуть на территорию врага.

Груздебулкин взял с собой сразу два коммуникатора с улучшенной оптикой, разместил на своей одежде три стереопары направленных микрофонов, а ещё прихватил толстую пачку визитных карточек. На визитке Аскольд Груздебулкин был обозначен как «специальный корреспондент». Без уточнения ненужных подробностей.

Первым препятствием на его пути к вершинам журналистики оказалась отгороженная в зале зона для средств массовой информации. Звероподобные секьюрити, расставленные по периметру ограждения, выглядели отстранённо и неприступно. Вторая преграда состояла из предусмотрительных и рослых, как на подбор, конкурентов, которые заранее разместились на самых выгодных позициях. Отведённое журналистам пространство быстро наполнялось, очень скоро Груздебулкин оказался прижатым к стене возле массивной колонны. Записать и отснять что-нибудь толковое, находясь в настолько невыгодном положении, было нереально, Аскольду же был нужен не просто толковый, а исключительный, эксклюзивный, репортаж.

Сначала он взобрался на базу колонны, но очень скоро понял, что ему не хватает конечностей для успешной работы – для сохранения набранной высоты требовались обе руки. Стоящие поблизости коллеги посматривали на Груздебулкина с любопытством, некоторые даже снимали происходящее на память. Пришлось вернуться вниз. Аскольд самоотверженно попытался обратить свои недостатки в преимущества, пробираясь через толпу на четвереньках, и ему тут же пребольно наступили на руку, а какой-то шутник поддал ощутимого пинка.

Положение становилось отчаянным, мысли спецкора бесполезно метались в поисках выхода, точно мухи, угодившие в пространство между оконными рамами. Когда до начала панихиды оставалось не более пяти минут, сознание Аскольда помутилось. Не отдавая себе отчёта в том, что он делает, Груздебулкин слегка присел и что было силы укусил стоящего спереди верзилу, волне подходящего по габаритам в капитаны баскетбольной команды, за мягкое место.

Через мгновение Аскольд оказался самым жестоким образом выброшен за пределы ограждения, он приземлился прямо на ковровую дорожку издав громкий хруст. Одним коммуникатором в арсенале Груздебулкина стало меньше. Краем глаза он заметил кинувшихся к нему охранников, закрыл глаза и на, всякий случай, притворился мёртвым.

Прихватив пострадавшего за четыре кости, охрана потащила его в медпункт. Там его сгрузили на кушетку, женский голос спросил: «Что с ним?», последовало недовольное бурчание: «Упал... наверное...», затем чьи-то руки взяли его за шею, нащупывая пульс. Аскольд осторожно пошевелился и приоткрыл глаза. «Жить будет», – сообщила ухоженная дама, облачённая в белый халат, после чего охранники как по команде развернулись и покинули помещение.

Пока Груздебулкин размышлял, что же ему делать дальше, врачевательница поднесла ему под нос нашатырь. Процедура возымела поистине чудотворный эффект – Аскольд резко вскочил, ловко облобызалостолбеневшей докторше ручку и выскочил за дверь. К его счастью, секьюрити уже успели скрыться за поворотом коридора. Спецкор, не долго думая, помчался в противоположную сторону. На сей раз ему повезло – Груздебулкин попал прямиком в буфет. Организаторы мероприятия обеспечили работникам и посетителям пункта общественного питания возможность наблюдать за происходящим в зале на трехмерном экране. Трансляция звука следовала с небольшой задержкой, но это были уже сущие мелочи.

Ехидно посмеиваясь над оставшимися в зале акулами пера, Аскольд поставил уцелевший коммуникатор на запись, приобрёл в буфете зеленого чаю с жасмином и коробочку маленьких эклеров, после чего уютно расположился на угловом диванчике и стал слушать выступление Председателя Собрания Архонтов Эмиля Бенуа.

Господин Бенуа не был настроен баловать аудиторию разнообразием. Его речь повторяла уже опубликованный официальный некролог с точностью до запятой и многоточия. После выступления в зале послышались робкие аплодисменты и громкие шиканья на нарушителей похоронного этикета.

Следующим получил право высказаться представитель Объединённого Правительства. Свой монолог он начал фразой, вызвавшей среди присутствующих немалое оживление и даже сдавленные смешки, а именно торжественно и громко сообщил: «Уважаемые дамы и господа! Я не знал покойного...». Возникшая следом пауза дала слушателям возможность предположить, что выступление правительствующего сенатора построено на спартанских принципах, однако речь возобновилась и продолжалась не менее получаса, причём в её содержании без труда угадывалась всё та же посмертная статья, перефразированная топорно и неумело.

Затем слово было предоставлено Президенту Академии наук, и некролог был доведен до сведения присутствующих в третий раз. Единственным дополнением к его содержанию было упоминание о неустанной заботе о процветании человечества, проявляемой усопшим Ильёй Петровичем путём денной и нощной борьбы с бюрократами от науки и их дремучим волюнтаризмом.

Ближе к концу выступления третьего оратора в буфет потянулись посетители, а к середине следующей речи свободных столиков уже не было. К Аскольду подсел безумного вида со вздыбленными седыми космами старикан сразу при двух чашках кофе. Потом явились ещё два субъекта помоложе с большой бутылкой минеральной воды. Последовали взаимные приветствия и рукопожатия, которых за компанию со стариком удостоился и Груздебулкин. Между соседями спецкора завязалась изобилующая непонятными терминами научная беседа. Аскольд волею случая оказался принят в число собеседников, а подсевшая компания, не обинуясь, быстро прикончила последние эклеры.

За соседним столом тоже кипела дискуссия. Судя по обрывкам фраз, достигавших слуха Аскольда, там собрались социологи. Внезапно седовласый любитель кофе воздел указательный палец вверх, призывая собеседников к тишине, а затем плавно указал им в сторону шумных обществоведов.

– ... аргументация физиков не стоит выеденного яйца, поскольку им за все прошедшие годы не удалось даже приблизиться к объяснению принципов действия преобразователя, хотя для этого они имели все условия, – вещал полный мужчина с глубокими залысинами. – Не имея возможности объяснить механизмы влияния внешних технологий, мы вполне научно, однако же, можем составить картину всех изменений социума, вычленив ряд последствий, которые носят негативный характер.

– Слышали? – торжественно и громко спросил старик, обращаясь непосредственно к Груздебулкину, который сидел напротив. – В этом вся наша, с позволения сказать, наука об обществе! Не имея ни малейшего представления о том, с каким феноменом предстоит иметь дело, какого напряжения мысли требуют наши работы, они уже готовы предоставить запланированный результат исследований. Господин Блювайнер украсил себя научными званиями и титулами, но по сути своей так и остался дешёвым анкетёром, пристающим к несчастным прохожим на улицах с наводящими вопросами. И сейчас он имеет наглость во всеуслышание заявлять о готовящейся профанации ради получения очередного гранта, заявившись со своими бессовестными фальсификаторами...

– Пааазвоольте! – взвился мужчина, названный Блювайнером. – Ваш интерес – я имею в виду не персонально вас, Аполлинарий Андронович, а представляемую вами отрасль науки – к открывающимся научным горизонтам произрос не ранее, чем в последние два дня! Так что я имею полное основание предположить, что вы вознамерились заложить ещё пару НИИ в довесок к тем, которые уже имеются в вашем подчинении, под пространные обещания разобраться, наконец, хотя бы с основными свойствами преобразователя, на что у вас было без малого четыре столетия! При этом вас, теперь уже персонально вас, нисколько не беспокоил тот факт, что всем нам приходится прибегать к помощи неизвестного устройства и жить в соседстве с ним, не имея ни малейшего понятия о механизмах его взаимодействия с людьми...

– В искусстве молоть языком вам, Ефим Давидович, я не соперник, – на повышенных тонах заявил Аполлинарий Андронович. – Поэтому я призываю вас и ваших коллег хотя бы раз в жизни подумать о том, сколько времени может понадобиться на моделирование и проверку десяти миллиардов возможных комбинаций элементарных частиц для того, чтобы сделать первый ощутимый шаг на пути объяснения природы протовещества. Не желая перегружать ваш могучий интеллект, довожу до сведения, что при условии построения и анализа десяти тысяч моделей в день для этого понадобится не менее двадцати семи столетий! А имеющиеся в нашем распоряжении мощности и человеческие ресурсы не позволяют нам обеспечить даже сотни! Вы же пытаетесь загубить на корню даже самую призрачную возможность...

Груздебулкин боялся дышать, чтобы не спугнуть нежданную удачу. Ради такого материала можно было смело раздавить ещё пару казённых коммуникаторов, перекусать задницы всем толпящимся за ограждением журналистам и вынюхать весь нашатырь в медпункте. Перед глазами спецкора ученые мужи самозабвенно рядились о правах на возникший после смерти Ильи Петровича Сидоренко финансовый пирог и выясняли, кому же он более благоволил.

Аполлинарий Андронович ехидно интересовался, не желают ли социологи проверить, могут ли кубы превратиться по мановению чуждого разума во взрывоопасные объекты и разнести планету? Со стороны же Блювайнера любопытствовали, где вообще физики собираются брать себе смену, если отказники будут продолжать увеличиваться в числе и нет ли у присутствующих желания смоделировать конец цивилизации, вызванный вполне реальным обстоятельством, а не бредовыми предположениями?

Страсти кипели, градус дискуссии неуклонно повышался, окружающая публика принялась делать ставки на победу в неминуемо приближающейся рукопашной. Большинство сходилось во мнениях относительно грядущего поражения Аполлинария Андроновича как более тщедушного и пожилого человека. Слушать выступающего в колонном зале министра, находясь в буфете, стало практически невозможно.

Но поединку между жрецами науки не суждено было состояться. Дверь в зал отворилась и пропустила в буфет могучую фигуру действительного члена Объединенной Академии наук, заведующего Архивом Эсперанского С.С. Между столиками метнулся шёпот: «Академик... Эсперанский явился... Атас!» – и наступила тишина.

Подозрительно оглядев присутствующих с почти двухметровой высоты своего роста, богатырский Станислав Сергеевич, размеренно ступая, направился к прилавку с напитками. Социологи во главе с Блювайнером умело дематериализовались, словно их и не было. Физики отступили организованно, не теряя достоинства. Тем временем, первая полулитровая кружка квасу, казавшаяся в огромной руке академика маленькой хрупкой посудинкой, стремительно опустела.

Сообразив, что пред ним предстало важное и значительное лицо, Груздебулкин выпрыгнул из-за столика и стал было забрасывать Эсперанского вопросами о роли историков в перспективных научных поисках, но ответом ему было только бульканье второй опорожняемой кружки.

Промокнув величественные усы белым в синюю клеточку платком, Эсперанский заявил, что именно историкам и никому другому по гроб жизни обязано всё учёное сообщество появлением нового направления исследований, посоветовал поговорить на эту тему с Андреем Леонидовичем Долотовым, после чего вернулся в зал.

Как уже известно внимательному читателю, разыскать на траурном мероприятии господина Долотова не представлялось возможным ввиду отсутствия такового. Но Аскольду не суждено было этого узнать. Утратившего осторожность, окрылённого успехом спецкора на подступах к партеру, где размещались прибывшие на панихиду Архонты, изловил охранник и вышвырнул прочь, едва не лишив его самого дорогого – уцелевшего коммуникатора со всеми добытыми материалами.

Старобогатов. Гостинцы

Из столицы я выбирался на рассвете, будучи в самом отвратительном расположении духа. Возможно, у меня со временем всё больше портится характер, становлюсь чересчур желчным и привередливым, но вчерашнее поминальное действо по своей помпезности, неестественности и гнусности превзошло самые худшие мои ожидания. Кассандру я видел, но только издалека, поговорить с ней мне не удалось, а архивариус Долотов на панихиду вообще не явился. Выходило так, что я примчался за тридевять земель ради беседы с полковником Асмодиевым, если не считать запугивания инспектора дорожной службы.

Не желая второй раз являться к отцу Никодиму с пустыми руками, я основательно запасся гостинцами в круглосуточном гипермаркете, выехал из города, настроил автопилот и вскоре задремал.

Проснулся уже возле церковной ограды. Настоятеля дома не оказалось, я хотел заглянуть в храм, но остановился в нерешительности с пакетами в руках. Дело в том, что среди покупок присутствовали мясные изделия, а уверенности, что продукты такого рода разрешено вносить в церковь, у меня не было. В Новом Завете было «восстав Петре, заколи и яждь», но ведь это было сказано не мне, и повод для этих слов выглядел совершенно иначе. Я решил оставить пакеты в машине.

За толстыми стенами каменного храма было прохладно. Представив себе, как должен был чувствовать себя человек, входивший внутрь восемь веков назад, я вдруг ощутил в душе острое желание оказаться одним из таких людей. Не знать лишнего, не кормить собственную брезгливость оценкой чужих недостатков, а войти сюда с верой в то, что вся мерзость и нечестие озлобленного мира останется снаружи...

Батюшка в одиночестве служил панихиду. Я подошёл поближе и стал прислушиваться. Отец Никодим заметил меня, но никак не отреагировал на моё присутствие до окончания совершения требы. Из-за контраста с многолюдным мероприятием, которое я посетил вчера, а, может, по причине ощутимой внутренней уверенности священника в правильности произносимых слов, мне стало значительно легче.

Когда батюшка завершил службу, мы поздоровались и я сразу же попросил разрешить мои недавние сомнения относительно тушёнки, балыков, паштетов и колбас, оставленных в машине. «Ведомо же буди и се, яко мяс православнии христиане к церкви не приносят, но в дом ко иерею», – шутливо-наставительно ответствовал отец Никодим, выражая одновременно покорность установлениям Церкви и благорасположение к принятию моих даров.

Откупившись от усатых охранников территории четырьмя порциями «кролика в нежном соусе», извлечёнными из упаковок с безумными кошачьими физиономиями, мы прошли в дом. Батюшка сразу же проводил меня в библиотеку, выложил передо мной записные книжки Ильи Петровича, а сам удалился на кухню – готовить завтрак.

Я открыл блокнот, над которым мы провели эксперимент, и убедился, что от проступившего скрытого текста не осталось и следа, а видимые чернила не размылись. От бумаги исходил едва осязаемый винный запах, других следов произведённого воздействия обнаружить мне не удалось.

Отложив доставленный мне Кассандрой экземпляр рукописи в сторону, я открыл четвёртый блокнот, обнаруженный в ящике стола отца Никодима. Позавчера мне не хватило на него времени, я слишком увлекся сравнением содержания рецептурных книг.

В последней записной книжке были выписки из метрических книг и мемуаров семьи Поповых. Сидоренко составлял таблицы и графики, пытаясь статистически обосновать взаимосвязи между сокращением количества прихожан Крестовоздвиженского храма, распространением внешних технологий, появлением Собрания Архонтов и изменениями государственного устройства. Работу Илья проделал очень приличную... Я начал было размышлять, как бы мне выпросить у батюшки и этот манускрипт хотя бы на время, но тут последовало приглашение к столу.

Приготовленная трапеза выглядела так, словно отец Никодим решил немедленно скормить мне все привезённые продукты. За исключением разве что кошачьего продовольствия. Батюшка произнес молитву, благословляя пищу, затем поинтересовался, не желаю ли я ещё чего-нибудь.

– Имею серьёзные опасения, что и с предлагаемым изобилием справиться будет весьма непросто, – озадаченно сказал я. – Как-то не рассчитывал на немедленное употребление...

– Зачем же немедленное? Вкушать надлежит без спешки и суетности, – улыбаясь в бороду, изрёк отец Никодим. – Снедью разнообразною прилично встречать дорогого гостя, тем более когда все яства он с собой привёз.

Мы принялись за еду. Довольно скоро я обнаружил, что настоятель не притрагивался к блюдам и приправам, полученным с использованием преобразователей – аддиктивным или сублимационным способом. Насколько мне было известно, по церковному уставу в определённые дни следовало воздерживаться от пищи, которая имеет животное происхождение. Но сублимированная трюфельная паста, да ещё и одобренная лично мной лет тридцать назад, никак не могла явиться скоромной. А на банке с соусом из аддиктивной проросшей пшеницы вообще было написано, что продукт рекомендован к употреблению в пост. Это было тем более странно, что от колбасы отец Никодим не отказался.

– Позвольте предложить вам, батюшка, отведать вот это, – я протянул через стол склянку с пастой. – Очень хорошо дополняет вкус мясных блюд. Этот продукт появился, можно сказать, при некотором участии с моей стороны.

– Знаете, был во времена моего медицинского студенчества такой забавный анекдот: «Спрашивают одного попа во время застолья, почему, мол, не пьёшь вина? А тот отвечает, дескать, вера не позволяет... – отец Никодим аккуратно принял у меня баночку и поставил её на некотором удалении от себя. – Ну интересуются, конечно, какая-такая у тебя особая вера? Он и говорит, что матушку его Верой зовут, а ввиду дородства и большой физической силы супружницы налагаемые ею запреты соблюдать приходится неукоснительно».

– Ну так это же про вино, – весело сказал я. – Тут совсем иная субстанция.

– Вот-вот. Именно субстанция и есть, простите за откровенность. Я не про вкусовые качества толкую, а про источник получения. В былые времена я даже сам баловался сублимацией. Не чревоугодия ради, нам преподаватели очень рекомендовали такие занятия для повышения личного коэффициента нейропроводимости.[1] Я свой до восемнадцати разгонял...

– Ого! – вырвалось у меня с некоторой долей сомнения, потому что нормальным показателем считалась единица, а люди, обладающие ЛКН выше дюжины, встречались редко. – Весьма впечатляющий результат!

– Так и есть, Константин Игоревич. Но я это не для хвастовства вам говорю, а для того, чтобы помочь Вам составить представление о количестве времени, которое тратилось мной на развитие своих ассоциативных возможностей. Сказано человеку – не сотвори себе кумира... Я же именно это и сделал. Ни семья, ни дети, ни даже пациенты мои не интересовали меня настолько, как эти коэффициенты и открывающиеся таким образом возможности.

– Вполне профессиональный подход, по-моему...

– Поверьте, у меня есть очень веские причины избегать присутствия внешних технологий в моей жизни, поэтому очень прошу вас не обижаться на меня за мое отношение к сублимированным продуктам.

Меня весьма озадачила настолько обширная трактовка второй заповеди. Я всегда думал, что под кумиром следует понимать иное, ложное божество, поставляемое на место истинного Бога, а само воплощение этого божества играет по сути вторичную роль. Но если усилия, прилагаемые к тому, чтобы стать мастером своего дела, рассматривать с такой точки зрения... Кто бы тогда смог построить храм, который простоял уже восемьсот лет, и написал иконы, находящиеся в нём? Из вежливости я решил не начинать спора на эту тему, неопределённо пожал плечами в ответ на слова отца Никодима и занялся балыком.

Однако батюшка сразу заметил, что я с чем-то не согласен, или просто расценил моё молчание как обиду и тут же сообщил, что ни в коем случае не считает предосудительным для кого-либо, кроме себя, употреблять сублиматы. И столько было в этих словах досады на себя, на то, что не получилось аккуратно сгладить острый угол, что я решительно пододвинул злосчастную пасту себе, показательно изобразил облегчение и стал намазывать ей очередной балыковый шмат.

Отец Никодим тоже облегчённо вздохнул, заварил источающий сложную гамму травяных ароматов чай и решил пояснить свою мысль.

– Моя беда в том, что я полагал себя изначально, от первых проблесков сознания, личностью, с которой с удовольствием вступит в общение Господь. Вследствие этого, я, например, был очень разочарован, когда обращённые к Нему просьбы стереть с лица земли изводивших меня одноклассников не были удовлетворены. Любой человек, подавший мне ощутимую помощь в такой ситуации, вполне мог бы стать моим кумиром... Первые же опыты работы с кубами принесли вполне осязаемый результат, и я в душе противопоставил своё ремесло и Создателя. Приобретение полезных навыков ради самих навыков или ради тщеславия, как в моём случае, легко превращается в служение самому себе. Преобразователь с его целительными свойствами являлся для меня объектом искреннего и целенаправленного поклонения более двадцати лет.

– Мне всё-таки кажется, что расширительное толкование заповедей очень сильно добавляет им размытости, возможности ошибиться в их применении возрастают пропорционально, – проговорил я и сразу же обжёгся чаем. – Как я понял, вы родились и воспитывались в семье потомственного священнослужителя, и тем не менее вам понадобился немалый срок для того, чтобы обнаружить свой грех. Обычный человек может вообще никогда не справиться с подобной задачей. Да и сможет ли осознать суть проблемы?

– Именно это я многоречиво пытался доказать своему отцу лет сорок тому назад. Правда, не ограничивался тогда одними только заповедями, – грустно сказал батюшка. – Мне казалось совершенно необходимым официально синхронизировать Писание со всеми научными и общественными изменениями. Как сейчас помню свои аргументы: свет в привычном понимании без источника невозможен, небо – не твердь, день Творения никак не может равняться земным суткам если нет ещё самой Земли, моногамия не является заповедью... Он ничего мне тогда не возражал, только смотрел с жалостью, а когда я иссяк, сказал: «Пережёванный за тебя хлеб легче глотать, только это уже не хлеб».

– Я пытался когда-то разобраться в изменениях, которые вносились в священные тексты на протяжении веков, но, видимо, без машины времени восстановить этот уникальный памятник литературы в первозданном виде не получится уже ни у кого... – мне вдруг неудержимо захотелось блеснуть своей учёностью. – Многочисленные переводы не могли оставить Писание без изменений, отражая личностные, религиозные, национальные особенности переводчиков, ещё большее влияние оказали политические заказы. Но ведь Писание – это не исторический справочник, не обобщение научных знаний своей эпохи. Во время оно никто не знал ни о скорости света, ни о шарообразной форме планеты, ни о расширенной теории струн. Кое-что из перечисленного и сегодня трудно воспринять... А тогда у подобных откровений просто не могло быть адресата. Как раз в этой части недоумения разрешить довольно просто.

– На самом деле осмысление своего идолослужения вовсе не потребовало у меня двадцати лет непрестанных размышлений. Это заблуждение, в котором я пребывал, длилось столь долгий срок. Кажущаяся неясность заповедей постепенно проходит, когда человек приступает к их исполнению – точно так же разъясняются многие недоразумения подробного чертежа, когда начинаешь сооружать по нему конструкцию. Так что основная сложность состоит в том, чтобы сохранять в себе желание следовать избранной однажды дорогой.

Я посмотрел на стол и с удивлением обнаружил, что за время беседы мы вполне справились с «многообразием снедей», которых хватило бы семерым едокам... Мне нужно было ехать, хотя очень тянуло поговорить ещё.

– Пора мне, однако же, и честь знать, – сказал я, не без труда поднимаясь со стула. – С вашего, батюшка, разрешения мне хотелось бы сопровождать Вас во время визита к судье Лукову, который должен состояться послезавтра.

– Откуда вы узнали? – удивлённо спросил отец Никодим. – Я же вроде не рассказывал... И не собирался я туда идти, если честно. Учитывая сопутствующие обстоятельства, я думаю, всё уже решено.

– Подсмотрел нечаянно на столе у вас в прошлый приезд... Давайте всё-таки навестим служителя Фемиды вместе – я полагаю, не всё так безнадёжно. Кстати сказать, я очень надеюсь, что ваши обидчики из городской управы ещё одумаются.

После некоторых колебаний отец Никодим согласился на моё предложение, мы вышли во двор и направились к воротам. Возле моей машины ошивались три пацана, которые осматривали её со всех сторон, о чём-то спорили и переговаривались между собой. Увидев нас они сразу же отбежали в сторону. Наверное они просто никогда не видели наяву такой дорогой машины. Мальчишки всегда мальчишки – хлебом не корми дай поглазеть на технику. Я и сам когда-то такой же был.

О блокнотах мне вспомнилось, только когда я уже забрался вовнутрь и собрался отъезжать, пришлось возвращаться обратно. Выпросив у батюшки четвёртый блокнот, я долго и безуспешно отказывался от подарка в виде короба с виноградом, но в конце концов уступил.

Когда я вернулся к своему электромобилю, на заднем стекле обнаружилось выведенное пальцем по дорожной пыли слово «Жопа».

[1] Сокращённо ЛКН. Важный показатель, отражающий эффективность использования кубов конкретным человеком.

Долотов. Заговор и труд

Если бы какому-нибудь скульптору или художнику поставили задачу воплотить образ «Гигант в задумчивости», то лучшей модели для будущего шедевра, чем академик Эсперанский после возвращения из министерства, не стоило даже пытаться искать. Станислав Сергеевич вполоборота к окну восседал в кресле и легонько постукивал по столу толстенными пальцами. Лицо его изображало глубокую скорбь, взгляд был устремлён в заоконные дали, усы волновались в такт могучим вдохам.

Причин для печальной задумчивости у заведующего Архивом было сразу несколько, и все они так или иначе были связаны с Андреем Леонидовичем Долотовым. Всего за два дня, минувшие после назначения архивариуса руководителем отдела по исследованию вреда внешних технологий, он умудрился совершить целую кучу странных поступков и поставить самого Эсперанского в очень неудобное положение.

Выходил какой-то парадокс. В необходимости изучения негативного влияния Архонт убедил Собрание и министерство, ссылаясь на аргументацию Долотова, но сам Андрей Леонидович ничего убедительного своему начальству по какой-то причине не сообщал. Для такого знатока министерских и ведомственных кулуаров, как Эсперанский, бездействие подобного рода выглядело неестественным или даже преступным.

Попытка увольнения, предпринятая архивариусом в день смерти Сидоренко, темы для научных работ, невозможные для продвижения без участия конкурентов, отсутствие на похоронном мероприятии, а теперь ещё и служебная записка о желании поднять вопрос о закрытых исследованиях негативного влияния всё отчетливее представлялись академику в виде последовательных и взаимосвязанных действий, преследующих некую зловещую конечную цель.

Мысли о том, что Долотов вполне мог оказаться просто неопытным и нефартовым руководителем, Станислав Сергеевич не допускал. Потому что не выдают таких шикарных ассигнований за просто так. И ведь обласкали это дарование по первому разряду, повысили-расширили, снабдили-обеспечили, приготовились слушать – и на тебе...

Заглянула Зоенька и, трепеща под тяжёлым взглядом начальника, шёпотом сообщила о приходе заместителя. Эсперанский кивнул головой и стал смотреть вслед уходящей секретарше. Обычного удовольствия от созерцания выдающихся прелестей своей помощницы в этот раз он не испытывал.

Вошедший Аркадий Евгеньевич имел вид едва ли не более печальный, чем сам заведующий. С выражением невыносимой душевной муки на физиономии замзав обменялся с академиком крепким рукопожатием, после чего положил на стол пред ним электронный ридер, на котором была открыта набиравшая стремительную популярность в народе статья-отчёт специального корреспондента медиапортала «Свобода слова» о вчерашней гражданской панихиде по безвременно ушедшему Сидоренко И.П. Помимо обязательных для подобного случая сожалений, там содержалось довольно подробное повествование о научных притязаниях корифеев социологии и физики на ведущую роль в предстоящих исследованиях пресловутого негативного влияния. Точка зрения историков на сей предмет в статье приведена не была.

В ответ мрачный заведующий предложил заместителю ознакомиться со служебной запиской Долотова, после чего они синхронно и почти грациозно обменялись недоуменно разочарованными жестами.

– Я сердцем чую, Станислав Сергеич, что он нас под монастырь хочет подвести, – змеиным голосом произнес замзав, указывая на прочитанную записку. – Закрывает исследование тот, у кого на то власть имеется, это же и младенцу понятно... Этак министра облаять можно, чего доброго...

– Верно мыслишь, Аркадий Евгеньевич. Тут, конечно, не всё так просто, там, – Эсперанский воздел указательный палец к потолку и очертил им окружность, – такую возможность проморгать могли, конечно, но вряд ли... Скандал вполне можно вызвать. Копают там нынче все подряд и подо всех без разбору... Нам сейчас не повод для чужой возни нужен, а общее руководство и понятные основания для освоения фондов. Если строго по научному смотреть, то тема недурна – сугубо историческая и архивная опять же, но опасно...

– Он вообще не родной какой-то, честное слово. Вчера каких-то профурсеток в научное учреждение натащил. Одну в отдел кадров послал, а сам потребовал, чтобы ей не показывали ничего. Пришлось с охраной выводить... А другая на племянника моего, Этьена, накинулась, когда он их вдвоём у себя в кабинете оставил, – принялся ябедничать замзав. – Так он их отлупил обоих, когда вернулся, Этьена даже ногами бил, а девицу выгнал вон в чём мать родила... И это после всего, что мы для него сделали...

– Не нагнетай, Аркадий Евгеньевич, без того тошно... Ты лучше думай, как нам фонды удержать.

– Вот пусть самолично и удерживает, коли боевитый такой, ногами дерётся... Кто кашу заваривает, тому и пробу снимать. Если тему утвердят – его счастье, победителя не судят, как говорится.

– А если не утвердят, тогда другой начальник в отдел нужен, – задумчиво сказал Эсперанский. – Со связями и с пониманием момента. Есть такой на примете?

Аркадий Евгеньевич пообещал поискать, ещё раз пожаловался на недопустимый моральный облик Андрея Леонидовича, а также его буйный характер и откланялся.

Оставшись в одиночестве Эсперанский ещё раз перечитал служебную записку о закрытых исследованиях и вызвал Долотова к себе.

Явившись на зов, Андрей Леонидович вместо приветствия огласил жалобу на замзава, который пытался протащить в отдел родственника-недоросля, а также потребовал принять меры к карьеристу Ложкину, ошивающемуся в его кабинете с начала рабочего дня с целью выклянчить для себя должность первого заместителя отдела.

– Совершенно невозможно работать, Станислав Сергеич! Отправьте их обоих в длительную командировку куда-нибудь на край географии, можно под руководством Аркадия Евгеньевича! Мне за сто лет научный Архив перелопатить нужно, персонал подбирать требуется, а тут... такое! – Андрей Леонидович едва удержался, чтобы не выразить своё возмущение матерными словами и приумолк, подбирая цензурные синонимы. – Наивозмутительнейшее архибезобразие!

– Обязательно разберусь, дорогой мой, обязательно! – успокаивающе проворковал заведующий. – Вы, как я погляжу, уже осознали всю серьёзность нашего положения, это славно. Вот только я вас вчера на траурном митинге не обнаружил, это зря...

– У меня был выбор – на поминки идти или Ваше указание выполнять, – горделиво сообщил Долотов. – Я выбрал работу!

«Может и зря я его в гнусных интригах подозреваю, – думал, разглядывая своего нескладного собеседника заведующий. – Вдруг он просто дурак? Таким везёт иногда. По недоразумению».

– Послушайте доброго совета, Андрей Леонидович! Найдите себе какого-никакого помощника срочно. Любого берите – карт-бланш вам на это даю! Берите его под микитки и начинайте разрабатывать подробнейший план на найденную вами тему, – Эсперанский говорил веско и размеренно, попутно отыскивая в коммуникаторе статью-отчёт специального корреспондента. – Побольше данных набирайте, чтобы проняло в министерстве самую заскорузлую канцелярскую душу. Нам, старикам, следует открывать дорогу молодым, знаете ли, талантам... По вашей новой должности следует вам лично послезавтра выступить на научном совете, защитить предложенную тему и посрамить наших соперников. Готовьтесь!

– Спасибо за доверие! – пробормотал молодой талант срывающимся голосом и с благодарностью посмотрел на руководителя. – Всё, что смогу сделаю, и даже больше, только заприте Ложкина куда-нибудь!

«Похоже, что действительно дурень...» – решил Эсперанский, придвигая к Долотову коммуникатор с найденной статьёй.

– И вот какой конфуз ещё имеет место быть, дорогой коллега. Вчера на поминках, как вы изволили их назвать, некий юный, но весьма шустрый писака ухитрился взять интервью у наших прямых конкурентов и соперников по части новых исследований, – Станислав Сергеевич зарядил свою фразу такой дозой праведного гнева, что Андрей Леонидович инстинктивно втянул голову. – Такое оставлять без ответа нельзя. Я убедительно прошу вас поговорить с ним и разъяснить, как всё было на самом деле! Постарайтесь донести до этого борзописца, что исследования, инициированные историком, обнаруженные с использованием исторической и архивной методологии, не могут быть доведены до логического завершения никем иным, кроме историка! Пусть с участием привлечённых специалистов, но только под общим руководством учёного, вскрывшего и доказавшего их необходимость!

– Так времени же у меня нет по корреспондентам бегать...

– А мы его прямо сюда и вызовем! – рявкнул Эсперанский. – Я сам всё организую, можете быть уверены, писарь этот сам наши пороги обивать будет и минуточку внимания выпрашивать. Идите и приступайте к работе!

– Я только про Ложкина напомнить...

– Как увидите его, отправляйте ко мне!

Благодарно-возбуждённый Долотов проследовал мимо ободряюще глянувшей на него статуи музы истории в приёмную, где обнаружил Теодора Ложкина, склонившегося над румяной от донжуанского напора Зоенькой. Воспользовавшись преимуществом внезапности, Андрей Леонидович оглушительно приложил открытой ладонью Теодорову спину, простёр руку по направлению к двери в кабинет, злорадно прошипел прямо в обернувшуюся физиономию: «Тебя там ждут!», после чего отбыл к себе, на ходу брезгливо обтирая соприкоснувшуюся с Теодором длань носовым платком.

Подвернувшийся ему по дороге Скомородский был немедленно откомандирован в научный Архив для поисков информации обо всех прекращённых исследованиях негативного влияния внешних технологий за последние сто лет. Проявив смекалку, Андрей Леонидович обставил всё так, словно он даёт неудачнику последний шанс проявить себя, потребовал исключительной самоотверженности и порекомендовал не попадаться на глаза в случае невыполнения поставленной задачи.

Добравшись до своего кабинета, Долотов решительно взялся за работу. За неимением под рукой фактов, он занялся историей осмысления возможных негативных последствий как таковых без привязки к внешним технологиям или какому-либо конкретному предмету. Под номером один Андрей Леонидович записал «Палка о двух концах», под вторым – «Две стороны одной медали», затем – «Хочется и колется». Ссылаясь на древность подобранных старинных крылатых выражений, Долотов намеревался указать на двойственное отношение человека к простейшим природным объектам (палка), перешедшее на более сложные (медаль), а затем затронувшее и мыслительные процессы. Из всего этого надлежало сделать уже общефилософский вывод о невозможности и недопустимости однобокой оценки объекта исследований, после чего перейти к фактическим данным, которые должен был раздобыть Скомородский.

Однако, попытавшись с ходу добавить своему труду научности, Андрей Леонидович основательно забуксовал. Первый пункт он для начала переименовал в «Интуитивные догадки о гипотетической бинарности природы древнейших орудий труда», и сразу же засомневался в точности передаваемого смысла, поскольку наличие у древнейшего орудия труда именно двух концов не подлежало сомнению. Основательно пораскинув мозгами, Долотов исключил слово «гипотетической», намереваясь использовать его далее по тексту, и заменил «природу» на «форму».

Через час напряжённых размышлений Андрей Леонидович породил следующее название: «Понимание отдельными мыслителями гипотетического сущностного дуализма памятных знаков, имеющих номинальное поощрительное значение». От умственного напряжения у начальника отдела без единого сотрудника плыли перед глазами радужные круги, научная мысль кипела, источая пары. Поэтому когда с ним вышел на связь плюгавый субъект, представившийся Аскольдом Груздебулкиным, Андрей Леонидович отчётливо представил себе, как топчет проклятый коммуникатор и сладострастно содрогнулся, представляя агонию адского устройства. Долотов принял Груздебулкина за очередного беспардонного ходатая, желающего подсунуть какой-нибудь безумный прожект под руководящее око, поэтому в самой нелицеприятной форме потребовал оставить его в покое. Однако, уяснив, что имеет дело со специальным корреспондентом «Свободы слова», титаническим усилием воли смирил свою ярость и пообещал найти время для беседы завтра с утра.

Андрей Леонидович ощутил полное отсутствие сил для продолжения научной деятельности. По самой скромной самооценке уже проделанная работа была поистине колоссальной. Но от него ждали подвига. Долотов зажмурил глаза, сжал кулаки и мелко подрагивая от натуги извлёк из мыслительных глубин третье величественное заглавие: «Осознание широкими слоями общества знаковой амбивалентности нейронных импульсов неокортекса как императива направленной высшей психической деятельности человека».

Изрядно двинув науку вперёд, Андрей Леонидович выпил полстакана водички и с чистой совестью решил скоротать время до появления результатов копаний Скомородского за изучением профайлов, предоставленных кадровыми агентствами.

Кот и Анна

До появления Франса Анна Юрьевна никогда особенно не задумывалась, какие именно чувства должен будет вызывать у неё кот, которого она уже давно хотела завести. Предполагалось, что он будет забавным, ласковым, пушистым, симпатичным, окраска и цвет глаз – соответствующей пожеланиям хозяйки, а дальше видно будет. Этих качеств должно было оказаться вполне достаточно для завязки покровительственно-дружеских отношений.

И вот теперь, через день после первого знакомства с Франсом, Анечка сидела на своей кухне, пила чай и изучала многочисленные статьи и рассказы о сверхъестественныхспособностях кошек, совершенно не испытывая скепсиса при чтении даже самых невероятных историй, с некоторым опасением поглядывая на своего питомца. Кот в это время лежал на подоконнике и рассматривал происходящее во дворе, слегка подрагивая хвостом. Вид у него был суровый, словно он знал, чем занята хозяйка, и решительно, но молча, порицал столь бестолковое чтение. Казалось, он с трудом сдерживается, чтобы не сказать: «Могла бы и меня спросить, а не тратить время на всякие враки!» – или нечто подобное.

Но уточнять у кота, не приходится ли он родственником легендарной Баст,[1] видит ли призраков, во скольких незримых измерениях изволит пребывать одновременно, какое количество жизней собирается прожить в своём текущем воплощении, Анечке было неинтересно. Гораздо больше её занимало, могут ли коты, например, насылать сны, да ещё и разгуливать в них по своему усмотрению, но в ЭХе ни о чём подобном информации найти не удавалось, зато присутствовало невообразимое количество самой лютой белиберды.

Конечно же, всё общение с помощью передачи мыслей, как и последовавший следом полёт, Анна увидела во сне. Других разумных объяснений быть не могло, но тем глупее было бы спрашивать у кота, как он всё это подстроил. Правда, бумажных писем ни во сне, ни наяву Анечка до недавних пор не писала, конверт клеила единственный раз в жизни, будучи ученицей начальных классов на уроке античной технологии, летать во сне перестала ещё до знакомства со Старобогатовым, а сновидения свои в подробностях практически никогда не запоминала... Так что поводов для возникновения сомнений было предостаточно. Тем более, что летательные способности у самого кота всё-таки определённо присутствовали. Анна знала, что кошачьи могут прыгать на расстояние, шестикратно превышающее их собственные размеры, без особого труда, но её питомец оказывался в таких местах, куда просто невозможно запрыгнуть, причём каким-то непостижимым образом Франс умудрялся практиковать левитацию незаметно для хозяйки.

Кот вообще являл собой просто средоточие сюрпризов. Он сразу же и с негодованием отверг предложение воспользоваться обустроенным для него туалетом, уселся у двери и всем своим видом дал понять, что желает выйти на улицу. Пришлось выгуливать. Оказавшись во дворе, Франс моментально исчез из виду и так же стремительно вернулся обратно через минуту, словно сигнализируя, что можно уже возвращаться домой.

С питанием тоже вышел неожиданный казус. Обнюхав разрекламированный корм, Франс отвернулся, производя характерные движения лапами, словно пытаясь закопать предложенное угощение. Хорошо, хоть от колбаски отказываться не стал. На утренней прогулке кот привёл Анну к зоомагазину, где ей продали корм, приготовленный по собственному рецепту владельца заведения, а заодно поведали леденящую душу историю о составе питания, которое Франс отказался есть. Ссылаясь на проведённые анализы и многолетние наблюдения, продавец сообщил, что большинство крупных производителей безжалостно добавляют в корма для животных синтетические вещества, способствующие превращению домашних питомцев в вялую и ленивую полуживую субстанцию, пригодную только для безопасного тисканья и оформления интерьера.

Обновлённое таким образом меню кот воспринял благосклонно и выразил благодарность традиционным для кошачьих образом: дважды ласково потерся о ноги, громко мурлыкал в течение десяти минут, возлежал на коленях хозяйки во время чтения ею «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» и умиротворённо поглядывал на экран ридера из-под полуприкрытых век. Судя по всему, произведения Николая Васильевича Гоголя Франс полностью одобрял, вызывая у Анечки болезненные ассоциации со Старобогатовым. Тот готов был цитировать «Мёртвые души» до бесконечности, потому что поэма всё-таки.

А вот «читать» дамский роман о тропической любви под жарким солнцем кот отказался наотрез, удрал и точно растворился в пространстве. Не откликался ни на «кис-кис», ни на своё имя, а когда был обнаружен на шкафу, то виртуозно прикинулся спящим.

Ещё одна параллель с бывшим начальником – Франс, не скрываясь, подчёркнуто выражал своё явное пренебрежение к популярной музыке и развлекательным шоу – усаживался спиной к источнику звука, но так, чтобы его было хорошо видно хозяйке и принимался устрашающе клыкасто зевать и сердито молотить по полу хвостом.

Попытка развлечь животное с помощью активных игр вообще с треском провалилась. Пятнышко от фонарика-указки Франс воспринимать как мишень отказался. Он смотрел на Анечку с сочувствием, словно намекая: «Там просто стена, я не пойму на что ты пытаешься обратить моё внимание». За бантиком на ниточке гоняться тоже не стал, но с интересом следил со шкафа за эволюциями хозяйки.

Словом, ничего удивительного в том, что Анна испытывала к коту неоднозначные чувства, не было. Знания о том, что большую часть своей жизни кот будет спать, его глаза очень чувствительны к тусклому свету, а отпечаток носа уникален, оказались весьма поверхностными. И вообще, одно дело, когда в доме появляется милое существо, требующее заботы, ласки, внимания сильной и мудрой хозяйки, и совсем по-другому ощущается присутствие равного или, вполне возможно, превосходящего тебя в интеллектуальном развитии субъекта, по каким-то причинам притворяющегося котом, да ещё и напоминающего своим поведением того, кого нужно поскорее забыть.

Когда Старобогатов пожелал им долгой и счастливой жизни, Анна сильно огорчилась. Чтобы начать новую жизнь, нужно оставить в прошлом старую, а после того, как Франс оказался подарком Константина Игоревича, а не судьбы, предать былое забвению стало ещё более затруднительно.

Человеческая память рано или поздно прячет воспоминания о тёмных и горестных событиях куда-нибудь подальше, запирает в пыльный скрипучий сундук, отодвигает в самый дальний угол. За два дня свободы память Анечки почти справилась с этой задачей. Сейчас последние семнадцать лет предстояли перед мысленным взором бывшей помощницы Архонта облачённые в самые радужные тона. Только упрямство и сознание того, что всё равно когда-нибудь пришлось бы пережить болезненное расставание, удерживали её на избранной дороге в светлое будущее.

А Франс настойчиво и неустанно обнаруживал всё большее сходство с бывшим шефом, словно поставил себе задачу воплотить Старобогатова в кошачьем обличии настолько, насколько это вообще возможно. Вот и сейчас, когда он сидел у окна, Анечке казалось, что кот не следит за птицами, облюбовавшими ближайшее дерево, а отстранённо созерцает дворовую жизнь и вот-вот разразится приличествующей случаю цитатой какого-нибудь полузабытого мыслителя или писателя, о существовании которого помнил только он сам.

Впрочем, Анюта довольно скоро и сама убедилась в том, что время, расходуемое на изучение способностей, приписываемых сородичам Франса, в частности, умения пребывать в нескольких реальностях одновременно, тратится ею впустую. Хотя бы потому, что любой кот, даже не блещущий талантом, написал бы гораздо понятнее и вразумительнее. Тонкий мир, подпространство отражённого будущего, туннели между измерениями – это всё, конечно, было очень интересно и таинственно, особенно для того, кто по определению не мог видеть ничего из перечисленного, но в толстом мире, наполненном неотразимым прошлым, коту надлежало обеспечить возможность для совершения вечернего моциона. Уловив смену направления мыслей хозяйки (навернякапросто подсмотрев будущее в оконном стекле), кот бесшумно спрыгнул с подоконника и проследовал ко входной двери.

Во дворе было шумно и многолюдно. Франс растворился в ранних сумерках, Анечка решила подождать его на той самой скамейке под клёном, где состоялась их первое знакомство. Правую половину лавочки почти полностью заполнял собой крупногабаритный белесый мужчина с мясистым носом и пустым поводком в руках. Увидев приближающуюся неспешным шагом Анну, он поспешно совершил сразу несколько галантных действий: подвинулся, освобождая как можно больше посадочного пространства, смахнул на землю несколько лежавших на скамейке листьев и втянул небольшой, но отчётливо заметный живот.

Из дворовой суеты материализовался очаровательный спаниель персикового цвета и словно ласковый ветерок налетел на соседа по лавочке. Пёс излучал в окружающий мир счастье и дружелюбие. Он уделил пару секунд внимания хозяину, а затем кинулся знакомиться с Анечкой – ловко поднял передние мохнатые лапы на скамейку и, мелко переступая задними, принялся выражать радость энергичными движениями остатка хвоста, восторженно заглядывая в глаза.

Анна спросила разрешения у мужчины и несколько раз легонько погладила пёсика по ухоженной голове. Спаниель тут же галопом нарезал несколько кругов вокруг клёна и лавочки, после чего остановился на равном удалении от сидящих людей и, припав на передние лапы, стал попеременно смотреть на них задорными чёрными глазами.

«Вот это настоящий друг. Честный и открытый, без всяких там... потусторонних наклонностей. Интересно, как поведёт себя Франс, обнаружив это жизнерадостное создание рядом со мной?» – не без некоторого удовольствия от возникновения не вполне обычной для кота задачи подумала Анна. Пёс нравился ей всё больше. Он внезапно срывался с места и стремительно уносился в сторону игравших во дворе детей, вызывая среди них бурю восторга, прибегал обратно, ластился к хозяину, любезничал с Анечкой. Через несколько минут непринуждённой и вполне приятной беседы ей стало известно, что спаниель носит имя Грэм, его хозяина зовут (это надо же, а?) Константином, а живут они в соседнем доме.

Анну начало беспокоить непривычно долгое отсутствие кота, она стала внимательно оглядываться по сторонам и совершенно случайно увидела, как Грэм подбежал к сидевшему неподалёку, у песочницы, холёному ребёнку, а тот почти неуловимым движением прихватил пса за шерсть в области шеи. Раздался истошный визг и обиженный лай. Мальчишка резко вскочил и с криком «Мама!» ловко метнул в глаза спаниелю полный совок песка.

Мамаша юного мерзавца не замедлила явиться и для начала попыталась лягнуть несчастного пса ногой, но промахнулась – Грэм мотая головой успел отскочить к хозяину. Начался безобразный скандал. Константин дрожащими руками пытался отряхнуть песок со своего любимца, а остервенелая родительница потрясая кудряшками визжала на весь двор, что пристрелит бешеную мразь вместе с дебильным хозяином собственными руками, если только ещё раз увидит их хотя бы издалека. Мальчишка крепко обнимал свою заступницу и спокойно внимательно наблюдал за страданиями пса.

Анечка уже хотела вмешаться, но она оказалась не единственной свидетельницей подлости – с криками подбежали другие дети, скандал разрастался. Константин, не обращая внимания на собравшихся вокруг него людей, поднял Грэма на руки и быстрыми шагами пошёл прочь. Эпицентр шума немного переместился вслед за ним. На скамейке возник Франс, и Анна, сгорая от стыда за всю человеческую породу, позвала его домой.

Когда они вошли в подъезд и вызвали подъёмник, входная дверь резко распахнулась и впустила дрожащую от ярости мамашу малолетнего негодяя вместе с отпрыском, изображавшим ужасную обиду и старательно растирающим сухие глаза. Родительница одарила Анну обжигающим взглядом, после чего внятно прошипев в сторону кота: «Развели зоопарк, уроды...», протащила своё чадо ко входу в подъёмник, едва не оттоптав Анечке ноги.

Франс изящно прянул в сторону, уселся к людям спиной и стал внимательно смотреть на противоположную стену. Подниматься в такой компании Анна не хотела, но ждать, пока спустится с тридцать второго этажа вторая кабина пришлось бы довольно долго. Когда подъёмник нежно прозвонил, сообщая о готовности принять пассажиров, Анечка решила обеспечить коту безопасное путешествие, взяв его на руки, и всё-таки воспользоваться прибывшей кабиной. Она уже наклонилась за котом, но Франс неожиданно распушил хвост, вздыбил шерсть вдоль хребта, прижал уши, а затем, не меняя направления своего взгляда, оскалился и устрашающе зашипел. Анна застыла как вкопанная. Торжествующая мамаша, втащила отпрыска в кабину, спешно нажала на кнопку, а мальчик успел показать оторопевшей котовладелице язык.

Пришлось вызывать второй подъёмник. Всё время ожидания кот провел как ни в чём не бывало – тёрся о ноги хозяйки, мурлыкал, словом, выражал удовольствие всем своим видом. А вот Анечка чувствовала себя странно. Она видела Франса и себя, стоящую на площадке перед подъёмником словно со стороны, какой-то призрачный морок нашёл на неё, замедляя текущее время, не давая пошевелиться и осознать происходящее. Она смутно чувствовала, что любуется своим котом, что он очень мил на самом деле, а таких красивых глаз надо ещё поискать... Схожие ощущения у неё вызывал когда-то Константин Игоревич, неторопливо и со вкусом декламирующий свои любимые стихи, словно шаман заклинания. Из приятного оцепенения она вышла, когда за ними прибыла, хрустально звякнув, вторая кабина.

Франс шмыгнул внутрь, не дожидаясь приглашения, Анечка последовала за ним, чувствуя себя бодрой и отдохнувшей, точно это не она только что наблюдала гнусного ребёнка, скулящего от боли пса, дурную визгливую бабу, и не мечтала засыпать ей в рот ведёрко песка. Когда они вышли на своём этаже, индикатор первого подъёмника мигал аварийным сигналом, а из шахты приглушённо доносилось злобное верещание неистовой мамаши в сопровождении истошных воплей её дорогого сыночка.

[1] Древнеегипетская богиня радости, веселья и любви, женской красоты, плодородия и домашнего очага с головой кошки.

Старобогатов. Дома

Я не стал заниматься ликвидацией следов хулиганства, более того – сделал вид, что ничего не заметил, сердечно распрощался с батюшкой и поехал домой. Интересно, эти юные остроумцы знали, что их подвиг с нескольких ракурсов снимали камеры кругового обзора? Мне захотелось посмотреть как было дело, чем я сразу же и занялся. Очень зря. На записи было видно, как два молодца покрупнее при помощи пинков и подзатыльников заставляют худосочного третьего писать на заднем стекле заветное слово, а сами занимаются съёмкой процесса. Настроение основательно испортилось. Всю дорогу меня одолевали сожаления, что я не надрал этим двоим уши, пока была такая возможность.

Чтобы отвлечься, я решил просмотреть, как доехала от роддома пара с новорожденным, нашёл запись с камеры заднего вида и полчаса любовался на каменные лица молодой мамаши и её спутника. Ни единой радостной эмоции за всю дорогу! Либо у них случилась ещё какая-нибудь неприятность, которой я не видел, либо я перестал понимать людей, занимаясь чтением, дегустацией клубнички и резьбой по шахматам. Отвлёкся, нечего сказать...

Въезжая во двор, я внимательно огляделся по сторонам. Серых пиджаков и солнцезащитных очков на прохожих не наблюдалось. Наверное, я всё-таки утратил интерес для ВКОПа. Или Асмодиев внял рекомендациям и переодел руководимых им шпионов.

Когда я заносил в подъезд свою сумку и короб с виноградом отца Никодима, дорогу мне преградил консьерж, пытаясь всучить какой-то конверт. Сам не понял почему, но вместо трёх простых слов, например, «положите в ящик, пожалуйста», я самым язвительным образом сообщил, что как раз сегодня забыл пристегнуть третью руку, поэтому ему следует всё-таки поскорее отойти в сторону и пропустить меня. А депешу, пользуясь случаем, сунуть мне за шиворот или изобрести иной способ передачи. Ошарашенный особенностями моей анатомии и сердитым видом, привратник поспешно перехватил ящик и вложил в мою освободившуюся руку конверт, который я тут же демонстративно поместил рядом с виноградом, забрал короб и двинулся к лифтам.

Наверняка в природе существует что-нибудь ещё более неудобное для транспортировки одной рукой, чем неравномерно нагруженный ящик, но мне и его было более, чем достаточно. Самая искренняя благодарность Архимеду, Кулибину, Отису и прочим изобретателям лифта наполняла моё сердце. Вместо обычных, приятных неторопливых размышлений о том, как приятно вернуться домой после долгой дороги, мне нужно было изучить судебные полномочия Архонтов, прочитать дневники Ильи Петровича, которые скорее всего придётся ещё и переписывать вручную, потому что все электронные устройства любят отправлять резервные копии в ЭХ. А ещё придумать, каким способом лучше связаться с Кассандрой, чтобы не возбудить излишнего интереса со стороны ВКОП, проштудировать четвёртый блокнот Ветерана... Если бы ко всему перечисленному добавилась необходимость добираться к себе на верхотуру по лестнице, я разбил бы палатку и остался жить внизу. По крайней мере, до тех пор, пока не съем весь полученный в дар виноград.

По мере ожидания лифта теплые чувства к изобретателям сменялись желанием подвергнуть изощрённым телесным наказаниям монтёров и настройщиков подъёмного механизма в моём подъезде. Уж не знаю, как им удалось во время последнего ремонта передать технике самые яркие черты своего характера – сварливость, бестолковость и медлительность, но только с этой задачей работнички справились поистине блестяще, на зависть изготовителям робототехники, безуспешно бьющимся над схожими проблемами уже не первую сотню лет.

Оказавшись, наконец, дома я вскрыл конверт, где обнаружился маленький листочек бумаги, на котором с помощью линейки печатными буквами и без подписи было написано: «Кассандра работает на ВКОП». Я сразу же проверил, не отозвала ли Анечка своё заявление об увольнении – изменений не было, заявление находилось в работе. В придачу к этому Собрание предлагало рассмотреть с десяток кандидатур на её место.

Я грустно посмотрел на записку ещё раз и решил оставить её себе на память, живо представляя, как Анюта рисовала под линейку буквы, чтобы её в случае чего не смогли опознать по почерку. Старалась, наверное, вспоминала, как мы с ней смотрели старое кино, где осторожные злодеи занимались рассылкой посланий, вырезая буквы из газет. Только совершенно упустила из виду, что кроме неё про мой потенциальный интерес к деятельности Кассандры никто не знал, поэтому для идентификации отправителя графологов привлекать было незачем.

Кандидаток на должность помощницы я рассматривать не стал, а вместо объяснения отправил в канцелярию Собрания официальное письмо с просьбой организовать мне собеседование с Новиковой К.А.

Настало время убедиться в правильности догадки о ключе к рукописи Ильи Петровича. Где-то по закоулкам моего сознания бродила осторожная мысль о том, что в подаренных Ветераном бутылках может оказаться какой-нибудь ядовитый спецсостав для проявления скрытого текста. Только вот зачем тогда использовать для его хранения столь редкие сосуды? Разумных причин не находилось. Надо бы всё-таки провести дегустацию. Я перенёс блокноты в мастерскую, сходил на кухню за салфетками, бокалом и штопором, осторожно откупорил одну из бутылок и принялся совершать действия, подсмотренные когда-то у настоящих ценителей вина. Себя я таковым никогда не считал, но тут был особый случай. Из уважения к почтенному возрасту и славной истории носителя истины стоило попытаться соблюсти приличия.

Сначала следовало оценить цвет напитка в нейтральном освещении. Для объективности иные знатоки вообще разглядывали содержимое бутылки только на белом фоне. Ничего белее, чем лист бумаги в качестве фона, мне придумать не удалось. Я сбегал за бумагой и стилосом, после чего как конченый идиот минут пять вертелся около окна, выискивая ракурс освещения, подходящий под определение «нейтральный». Всё, что мне удалось установить таким образом – содержимое бокала было прозрачным, а подтёки на стенках – так называемые «винные ножки», сохранялись достаточно устойчиво. Судя по отсутствию коричневых оттенков в цвете, напиток можно было считать пригодным к употреблению.

Проанализировав результаты произведённых наблюдений, я пришёл к выводу, что в бокале – белое сухое вино, выдержанное в бочке на протяжении длительного срока. Если бы я внимательно изучил этикетку, это стало бы мне известно ещё до начала экспериментов.

Непосредственной дегустации вина обычно предшествует знакомство с его ароматом, который может открыть знатоку сорт винограда, место происхождения, особенности выдержки и даже возраст напитка. Я решил пропустить эту процедуру. Во-первых, последние три часа я только и делал, что дышал запахом винограда, подаренного отцом Никодимом, особенно в лифте; мне казалось, что ягодный дух витал вокруг даже сейчас. Во-вторых, я не имел ни малейшего представления, как именно будет отличаться холодная зима от тёплой, а двадцатое столетие от двадцать первого в переводе на винное амбре.

И вообще, этикетку я уже прочитал, в мастерской стоял стойкий запах хвойных стружек, набитых в посылку с вином для сохранности последнего, так что распознать многоуровневые грани раритетного аромата было, мягко говоря, затруднительно. Плюс ко всему у меня вылетела из головы последовательность действий, составляющих обонятельный этикет – надо было делать вдохи-выдохи, вращать бокал и взбалтывать в нём вино, но что из перечисленного сначала, а что потом – я не помнил.

Первый глоток тоже должен был сопровождаться определённым ритуалом, а завершаться медленным выдохом через нос. Мне очень хотелось почувствовать «солнечный сок», который «поднимается к глазам и изменяет мир».[1] Но ничего такого, к великому моему стыду, не произошло. Вино просто понравилось. Я расстроился, допил бокал, пожалел, что не догадался соорудить на кухне сырную нарезку, и занялся проявлением тайнописи.

На этот раз бокал был наполнен почти до краёв, я аккуратно смочил краешек салфетки и перенёс влагу на ту же самую страницу, которую мы пытались проявить на кухне у отца Никодима. Спустя несколько минут передо мной снова возникла инструкция по технике заправки алкоголя в задний проход, но помимо этого проступил подстрочник – мельчайший текст, виртуозно выполненный с помощью тонкой кисти.

«Приветствую читающего! Даже если ты не тот, кому я адресовал свои мемуары...» – с некоторым трудом прочитал я. Вот и всё! Разгадка состоялась! Это стоило обмыть. Я переписал проявившийся текст, сделал пару глотков вина, а затем решительно отправился за сыром.

Конечно, мне было интересно, ради чего Илья Петрович сделал тайну из своих мемуаров, но заниматься ими совершенно не хотелось. Если таким способом исписаны все три блокнота, то работа предстояла мне долгая, кропотливая да ещё и без помощницы. Да и что там могло оказаться? Инструкция по обращению воды в вино? Трактат о философском камне? Ни в том, ни в другом современная цивилизация не нуждается, насколько я могу судить со своей колокольни. Кстати, я ведь живу примерно на высоте Ульмского собора...[2] Надо завести колокол и пройти обучение на звонаря у отца Никодима. Соседи будут в восторге.

Сыр, запиваемый вином, привёл меня в кулинарный экстаз. Стало жалко, что я выдул почти треть бутылки впустую. Но! Лучше поздно, чем никогда. Если Ветеран не разместил у себя в рецептурной части манускрипта секрета приготовления этого напитка, то я сделаю это за него. Для профессиональных винохлёбов укажу, что вкус у вина изящный и гармоничный, послевкусие устойчивое и прочую терминологию, а сам буду запивать им сыр, звонить в колокол и распевать серенады. Наши предки знали, как правильно радоваться отведённой им жизни, а мы основательно подрастеряли этот полезнейший навык.

И дело тут не только в вине. Слишком много мыслительных усилий мы тратим на то, чтобы поступать правильно. Но всего предугадать невозможно – ошибаемся, расстраиваемся, портимся по части характера, подменяем нужное удобным, а доброе – умным. Даём небитых за битого, чтобы потом кто-то с помощью тумаков увеличил свой капитал. Можно же было всё устроить намного проще. Это нельзя описать словами, но можно почувствовать. Как я сейчас.

Мне захотелось с кем-нибудь поговорить. Кого-то я собирался поддержать и даже искал на траурном митинге по поводу безвременной кончины моего дарителя. Сейчас самое время, я добрый. Только вот кого? Неужели забыл... Магистра-архивариуса Долотова, обхаянного и заклёванного на «Исторической правде»! Где тут коммуникатор у нас?

Оказалось, что Долотов уже не магистр-архивариус, а целый начальник отдела с трудным для произнесения в моём текущем состоянии названием. А я-то думал, что он невезучий. Первая попытка связаться оказалась неудачной. Но не пропадать же доброте втуне! Попробуем ещё...

Долотов ответил мне только на четвёртый вызов. Он раздражённо гаркнул: «Занят! Не беспокоить!», и перед тем как отключиться, злобно прибавил ещё какие-то слова, которых я не разобрал. Ругательные, скорее всего. Ну и пусть его. Не очень-то и хотелось. Оставим себе.

В воде ты лишь своё лицо увидишь, в вине узришь и сердце ты чужое. В самую точку. Софокл. Наверняка пьяница был будь здоров. Распивал с Геродотом на двоих глиняную амфору Афинтитеса или хиосского какого-нибудь и, шатаясь, шёл дразнить Эсхила. Или «Антигону» садился сочинять.

Вино наполняет сердце человека радостью, а радость – прародительница всех добродетелей, господа. И не пытайтесь спорить, потому что это сказал Гёте. После юнцов, принуждающих сверстника к мерзким проделкам, матери младенца без следов счастья на лице, ухода Анны и грубияна Долотова, мне требуется радость. Радостно начну разбирать доставшиеся мне письмена. В конце концов, теперь я просто обязан сделать это в благодарность за чудесный дар

[1] Э.М. Ремарк «Время жить и время умирать».

[2] Высота колокольни собора в г. Ульм 161,5 м.

Блокнот 1, часть 1

Приветствую читающего!

Даже если ты не тот, кому я адресовал свои мемуары, всё равно должен отметить твою сообразительность как не вполне заурядную по теперешним временам.

Единственная просьба – прочитать всё до конца, а уж потом делать выводы или предпринимать что-либо.

Не исключаю и того, что ты, возможно, уже давно разобрался во всём, что здесь изложено, лучше и правильнее меня. Тогда прошу только сопоставить факты и обстоятельства и найти возможность поступить по совести.

Я буду излагать события, которые изменили мир вокруг меня так, как я сумел их понять и осмыслить. Заранее и в последний раз извиняюсь, если тебя будет коробить содержание, или ты не будешь с ним согласен, а может и вообще оскорблен им. Я же по мере сил постараюсь излагать сначала факты, а уже потом своё отношение к ним, хотя гарантировать успех в этой части не могу. Сам понимаешь, способ изложения способствует некоторым ограничениям на возможность перечитать изложенное, или внести исправления в текст.

Тем более, что если эти строки читает кто-нибудь, то я уже мёртв.

Как тебе наверное уже известно, я был одним из тех, кого сейчас называют похищенными в день первый Вторжения. В силу этого я не могу с уверенностью утверждать, можно ли было на самом деле рассмотреть с Земли объекты, куда мы были доставлены. По официальным сведениям – нельзя, поскольку небо было закрыто сплошным облаками и тучами в несколько слоёв.

Все изображения, полученные со спутников и орбитальных станций настолько противоречивы, что я не берусь их оценивать в принципе. Возможно, это вообще ложный след, оставленный намеренно, чтобы окончательно сбить нас с толку. Точно так же существует вероятность, что глядя на небо, мы искали не там, где следовало. Подробности будут ниже.

Короче, о внешних проявлениях Вторжения я не знаю решительно ничего, следовательно, не могу утверждать, что это название точно отражает суть произошедшего. Единственным сопутствующим обстоятельством, которое мы все успели ощутить – было исчезновение радиовещания и радиосвязи на всех используемых нами частотах. При этом проводная связь, как нам сообщили впоследствии, осталась нетронутой.

Число похищенных я тоже не могу назвать даже приблизительно. Более того, уверен что этого не сможет сделать никто. Среди почти миллиона человек, которые обратились после окончания этих событий за медицинской, гуманитарной, а, главное, материальной помощью, я очень сильно подозреваю огромное количество самозванцев, но доказать ничего не могу. Да и не стал бы тратить на это время. Лично я видел 127 человек, сам являясь 128-м.

Даже среди тех похищенных, с кем мне впоследствии удалось беседовать на тему похищения в неформальной обстановке, максимально располагающей к искренности, наблюдались весьма существенные расхождения в оценке произошедших с нами событий. Я даже поневоле начал сомневаться в том, что видел своими глазами. Каким образом при таких обстоятельствах могла быть воссоздана картина гипнотических и медицинских экспериментов над людьми, как появилась версия о восстании на кораблях захватчиков и сотнях погибших в борьбе с ними людей – остается только догадываться.

С уверенностью могу утверждать только одно – среди объявившихся свидетелей и участников восстания были лжецы, но их количество не поддается оценке с моей стороны.

Версия об успешной атаке с Земли была официально опровергнута практически сразу же, причин опровергать её повторно я не нахожу.

Конспирологические версии об отсутствии участия в событии некоей внешней силы и глобального обмана с целью принудительного объединения государств перед лицом якобы имевшей место быть угрозы уничтожения человечества ещё менее вероятны. За всю историю человечества, государства как субъекты неоднократно доказали свою неспособность к принятию быстрых и эффективных решений подобного уровня. Возникшая угроза должна была восприниматься как реальная и общая, иначе скорее началась бы очередная мировая война, чем произошло историческое событие такого масштаба в столь сжатые сроки.

Лично я склоняюсь к мысли об эксперименте скорее социологическом, нежели каком-либо ином, и полагаю, что его источник всё-таки находится извне. Более того, силы и технологии, которыми пользовались существа (существо), организовавшие подобный эксперимент, заставляют отнестись к версии о победоносном восстании критически.

Скорее всего это просто враньё, как и утверждение о перехвате управления инопланетными кораблями, использовании телепортов для возврата на Землю похищенных, захвате трофеев с риском для жизни и прочие проявления героизма. Утверждать этого я не могу, но могу предположить с большой долей вероятности, поскольку сам ничего подобного не совершал, и не мог совершить. Не было объекта для приложения силы, кроме вполне земных существ, именуемых людьми.

Самого похищения я не ощутил. Точно так же как не ощутил возвращения. Это было что-то вроде помутнения сознания, небольшой провал в памяти, я приходил в себя уже после перемещения в иной точке пространства.

Однако постараюсь описать всё по порядку.

В День Первый я очнулся в огромном помещении однородного белесого цвета. Его фактические размеры не поддавались никакой оценке. Когда я шёл в одном направлении в течение длительного срока, то не встретил никаких стен или преград, обозначающих его пределы. Многочисленные попытки бросить что-либо вверх для определения высоты ни к чему не привели. Все предметы, подбрасываемые нами, упали, не встретив препятствия. Сила притяжения по моим ощущениям никак не отличалась от той, к которой мы привыкли на Земле. Утверждать, что я находился именно в помещении, мне позволяет отсутствие каких-либо погодных явлений, смены дня ночью, а также изменений температуры окружающей среды. Мы даже не отбрасывали тени. Для удобства я буду называть место нашего пребывания «этаж».

Итак, все мы очнулись практически одновременно. Шестьдесят четыре мужчины. Шестьдесят четыре женщины. Все в привычной земной одежде.

Первой мыслью было то, что я внезапно умер – большинство из нас посчитало именно так. Но мы стали находить вещи, которые были у нас с собой до того как мы очутились на этаже. У меня, помимо одежды, был мобильный телефон, механические наручные часы, хороший складной нож, полпачки сигарет, зажигалка и ключи на цепочке. Большинство из нас было экипировано примерно так же. Загробный мир, куда берут в таком виде и с подобным багажом, как-то не укладывался ни в какие наши о нём представления.

Телефон был выключен, я включил его, но он погас через минуту, несмотря на приличный заряд батареи, при этом никакой доступной для использования сети на экране не отобразилось, время и дата были сбиты, как после отключения аккумулятора. Точно так же вели себя электронные устройства и часы моих соседей. Механические часы были не только у меня, но все они с разной скоростью отсчитывали минуты, секундные стрелки двигались примерно одинаково, часовые же стояли на месте.

Зажигалка моя не работала. Здесь оказалось решительно невозможно развести или добыть огонь. Впрочем, я всё равно хотел бросить курить...

Единственное что было на этаже – большой, метров сорок в поперечнике, бассейн в форме правильного круга с прозрачной жидкостью. Когда я пришёл в себя, то находился на расстоянии примерно двухсот – двухсот пятидесяти метров от его края. Бортиков у бассейна не было, а заполнен он был ровно до краёв. По жидкости проходила едва заметная рябь, иначе её можно было бы и не заметить вовсе.

Когда первый шок прошёл, я стал рассматривать соседей. Пересчитал всех, отметил, что среди нас, слава Богу, нет детей, как и нет людей пожилого возраста. Самым старшим из нас было от силы сорок пять лет. Кто-то уже справился с испугом и даже пытался шутить, кто-то пребывал в состоянии, похожем на столбняк. Несколько женщин плакали.

Я попытался ощупать пол. Материал слегка подавался под рукой, сидеть на нем было удобно. Попытки разрезать его ножом не увенчались успехом – разрез сразу же за лезвием стягивался, оставляя едва заметный след, который чуть позже полностью исчезал. Тогда я направился к бассейну. Возле него уже сидели два молодых парня и с опаской смотрели на поверхность жидкости. Я зачерпнул ладонью содержимое бассейна, которое на ощупь показалось мне самой обычной водой и попробовал его на вкус. На вкус это была пресная вода с лёгким фруктовым ароматом.

Выпил три или четыре пригоршни, после чего заметил, что чувствую себя сытым. Это было очень кстати, потому что до водворения на этаж я уже был голоден.

Парни сразу же последовали моему примеру. Смерть от обезвоживания и голода нам в ближайшее время не грозила. Между тем на этаже вспыхнул первый скандал, поводом к которому послужила истерика одной из девушек, надоевшая крупному лысому мужчине. На защиту сразу же встали несколько человек обоего пола, стоял ужасный шум и воздух (если то, чем мы дышали, был всё-таки воздух) сотрясали крики, угрозы и взаимные обвинения.

Слушать ругань мне надоело очень быстро, а ещё сильно хотелось спать. Я пошел прочь. Шагов через пятьсот звуки утратили раздражающую громкость, я соорудил себе что-то вроде подушки из кроссовок и майки и улегся.

Проснулся я от ощущения, что мне нужно по-маленькому. Наше сообщество расположилось вокруг бассейна, на разном от него удалении. Большинство сбилось в группы по два-три человека. Я обулся и отошел ещё шагов на восемьсот, чтобы не смущать своим занятием присутствующих женщин. Все последствия тут же впитались в пол без малейшего следа. Для окончания картины могу добавить, что покрытие пола этажа так же замечательно вбирало (растворяло, впитывало) любые наши отходы. Для гигиены мне с лихвой хватило носового платка, который так же прекрасно очищался, стоило только положить его на пол.

Мы оказались в условиях, когда нам не надо было заботиться о пропитании, устройстве жилища (ввиду полной невозможности обустроить что-либо помимо того, что уже обустроено; особой надобности тоже не было), чистоте. Даже волосы и ногти у меня оставались в том же самом виде, в каком были, когда я попал на этаж.

Первое время я не без удовольствия отсыпался после жесточайшего переутомления, которое испытывал последние восемь месяцев на Земле, работая сразу в двух организациях. Просто уходил подальше, устраивался и быстро отключался. Более-менее познакомиться при таком ритме жизни мне довелось только с тремя парнями и двумя девушками. По моим ощущениям, пребывание на этаже длилось уже дней десять, когда в нашем сообществе начались перемены.

К этому времени все успели основательно присмотреться ко всем. Дюжина особей мужского пола образовала своеобразную «партию силы», внутри которой установились отношения стаи и выделились два вожака – одним из них был лысый скандалист, которого сотоварищи называли Багром, вторым был Тренер – видимо, по роду занятий. Тренер был спортивного телосложения, делал зарядку и постоянно отрабатывал какие-то хитрые приёмы с кем-нибудь из своих приятелей.

Я ничего не могу сообщить о том, как именно они сбились в компанию, которую я далее по тексту буду называть «Быки», проспал всё самое интересное. Быки отличались нагловатым поведением, располагались прямо у бассейна, отпускали гнусные комментарии в сторону женщин. Более всего меня поразило то, что несколько дам не только благосклонно относились к их обществу но и образовали пары с этими типами. У Багра вообще было сразу две подруги. Дамы проводили основное время вместе, разлучаясь лишь ненадолго – для «уединения» со своими избранниками. Только для этого они и отходили от бассейна подальше.

Помимо самих Быков можно было выделить группу их поддержки – десяток мужчин и двенадцать женщин, которые явно одобряли их поведение и были не прочь оказаться в числе приближенных к вожакам (условно – «Безрогие»), а также люди, заискивающие и перед Быками, и перед Безрогими во избежание неприятных столкновений с ними – далее «Шакалы». С Шакалами обращались крайне презрительно, поэтому некоторые из них отделялись, не выдерживая насмешек и оскорблений, некоторые прибивались к ним или возвращались в их число, так что определённой численности у них не было.

Остальные представляли собой слабо организованную оппозицию Быкам, нормальные люди – «Нормалы». Ненамного, но числом их было побольше, чем всех вышеперечисленных. Располагались они с дальней от Быков стороны бассейна. Среди Нормалов были крепкие мужчины, но никто не выделялся как признанный лидер. Противостояние между группами носило характер молчаливой неприязни, иногда переходившей в словесные перепалки. На ругань моментально являлись все Быки и Безрогие, подтягивались активные Шакалы, оппозиция реагировала гораздо более вяло.

Сдерживало враждующие стороны от начала рукоприкладства только наличие средств самозащиты – Нормалы располагали парой газовых баллончиков и одним электрошокером, а у их противников был только один хлипкий нож-бабочка на всех.

По моему счёту на двенадцатый день пребывания на этаже, когда я подошёл к бассейну, возле него как раз собралось на водопой большинство Быков в сопровождении сочувствующих. У одного из Шакалов – как я позднее узнал, звали его Оскаром Юдиным, оказался с собой складной походный стаканчик, который позволял не черпать содержимое бассейна горстями и не пить прямо из бассейна, лёжа рядом с ним на брюхе, а вполне благопристойно вкушать питательную жидкость.

Один из Быков тут же попросил, вернее сказать, потребовал у Оскара полезную ёмкость, воспользовался ею, после чего не обращая внимания на владельца стаканчика, направился к Багру. Подождав какое-то время, Оскар нетвердой походкой подошёл к Быкам и стал что-то говорить. В ответ раздался взрыв хохота и его оттеснили плечами в сторону. Судя по всему, Юдин не понял столь тонкого намёка и продолжил предъявлять претензии, потому что Быки посмеялись ещё раз, а потом дело приняло совсем омерзительный оборот.

Бык, отобравший у Оскара стаканчик, внезапно схватил его за ухо и дёрнул к полу. Юдин упал и закрыл лицо руками. Напавший несколько раз пнул лежащего ногой, крича при этом что-то вроде: «Нету у меня, понял? И у тебя больше нет!» Быки, посмеиваясь, одобрительно взирали на эту сцену, а Багор давал советы насчёт продолжения экзекуции.

Особенно смелым я никогда не был, но тут что-то во мне оборвалось. На деревянных ногах я подошёл ближе и рявкнул на подонка: «Стакан сюда, мразь!» Может и не совсем так, точнее не помню. Через мгновение мы были окружены остальными Быками и их прихлебателями. Дамы стояли поодаль и жеманясь ожидали начала расправы. Это придало обидчику Юдина уверенности – он наступил на свою жертву ногой, перешагнул через него и, кривляясь, начал приближаться ко мне. Нож как будто сам прыгнул мне в руку. Нападающий Бык стих и попятился назад, а я беспрепятственно подошёл к Багру. Стоящий рядом с ним Тренер что-то тихонько сказал ему на ухо. Багор с испугом в глазах, но при гнусной ухмылке на роже, бросил передо мной стаканчик и сделал своим знак рукой, после чего вся компания, не теряя достоинства, удалилась.

Я поднял «чашу раздора» и подошёл к Оскару. Тот рыдал. На страдальчески сморщенном лице, помимо разбитого в кровь носа, красовались две ссадины, оттопыренное пунцовое ухо было слегка надорвано. Кровь моментально впитывалась в пол...

Глядя на меня зарёванными глазами, он начал взахлёб говорить, что ему теперь нет хода обратно, а там у них осталась Вика, что зря я полез не в своё дело и много чего ещё. Я отдал ему стаканчик и огляделся. Неподалёку стояли несколько Нормалов в нейтральных позах, никак не проявляя своего отношения к происходящему. Ноги у меня начали предательски дрожать – такая уж особенность у моего несмелого организма, я подкрепился из бассейна и пошёл прочь, сопровождаемый внимательными взглядами присутствующих.

Через некоторое время ко мне явился человек, который представился Глебом. Он предложил мне обменять нож на защиту со стороны Нормалов, потому что резонно предполагал, что дело ещё далеко не завершено, и мне стоит опасаться последствий. Говорил он твёрдо и уверенно, но толком объяснить, почему нельзя получить защиту не расплачиваясь за неё ножом, не смог. Судя по всему, Нормалы не приветствовали безрассудного героизма, а, возможно, просто опасались появления нежелательного лидера в моём лице. Я вежливо отказался. На прощание он сообщил мне, что Быки избили Оскара после моего ухода ещё раз, а потом пустили по кругу какую-то девушку.

Я долго лежал, подавленный последними известиями. Очень хотелось найти какую-то зацепку и убедить себя, что Глеб мне соврал, но к сожалению, всё это запросто могло оказаться правдой. А если это не ложь, то как вообще нужно было реагировать и чего ожидать? В конце концов, я, видимо, всё-таки уснул, а разбудил меня Оскар Юдин.

Отец Никодим. Окаянцы

Свечной ящик в Крестовоздвиженском храме был обустроен в притворе. Прапрадед нынешнего настоятеля, митрофорный протоиерей Анатолий Попов, всю жизнь увлекался резьбой по дереву, а над ларём начал трудиться уже на закате своих лет, будучи опытным мастером. Изделия его рук всегда отличались не только филигранной резьбой, но и многократным запасом прочности наряду с монументальным видом. Ящик же превосходил всё сделанное им ранее по всем статьям. Работа продолжалась больше года, а когда отец Анатолий её завершил, то сборку пришлось производить прямо в притворе – в собранном виде ларь не проходил в двери. Была на то и ещё одна причина – приподнять готовое изделие было сложно даже вшестером, а о том, чтобы пронести его через церковный двор и поднять на два лестничных пролёта, не могло быть и речи.

Отец Анатолий снабдил верхнюю часть ларя двумя десятками полированных ячеек для укладки в своём чину свечей разного качества и размера, но сейчас использовалась только каждая пятая, а из трёх прорезей для приёма пожертвований на новые свечи две были закрыты.

В это утро отец Никодим, проходя через притвор, неожиданно для себя обнаружил, что ячейки ларя полностью опустели, хотя вчера свечей было довольно много, а сам ящик какая-то немыслимая сила сдвинула с места. Но ещё большее удивление настоятель испытал при входе в храм. Там были люди, причём такого их количества здесь батюшка не видел никогда. На всех поставцах, а у многих людей и в руках, горели свечи. Но и это было не всё. Старый перепуганный алтарник, который помогал служить ещё отцу нынешнего настоятеля, шёпотом сообщил отцу Никодиму, что многие из присутствующих изъявили желание исповедать свои грехи, раскупили все пособия для подготовки к исповеди, за свечи чуть ли не в драку лезли, а жертвуют настолько щедро, что впору инкассацию звать.

Настоятель благословил чтение часов, а сам отправился принимать исповедь. Первым, выиграв небольшой поединок за это почётное право, к аналою подошёл заместитель главы городской управы, возложил на поднос объёмную пачку денег, после чего раскаялся в том, что исполнял преступные приказания своего начальника, имеющие объектом посягательства отца Никодима в частности и Крестовоздвиженский храм в целом. Себя же заместитель обрисовал как человека глубоко верующего в душе, слёзно попросил прощения и, не дожидаясь разрешения от исповеданного злодеяния, убрался в сторону.

Следом перед остолбеневшим батюшкой возник руководитель Департамента по контролю за благополучием населения. Тут возникло некоторое замешательство, поскольку кающийся чиновник попытался внести пожертвование непосредственно в карман отца Никодима, но оказался совершенно не готов иметь дело с рясой. Впрочем, главный благополучник города вскоре разобрался, что здесь скрывать ничего не нужно, залихватски шлёпнул купюры на поднос и поведал о нестерпимых душевных муках, которые ему пришлось пережить по долгу службы, покорствуя бесчеловечным устремлениям главы городской управы и его заместителя, который даже для совершения пожертвований в храме успел организовать поборы с присутствующих. Этого батюшка успел покрыть епитрахилью, из-под которой ответственный работник незамедлительно упал в обморок со страху.

Батюшка пытался задавать кающимся наводящие вопросы, но большинство собравшихся ни в чём, кроме служебного рвения, вины своей не ведали. Только барышня– делопроизводитель раскаялась в озлоблении на пожилую мать, а курьер признался в желании вступить с этой барышней в прелюбодейную связь и тут же попытался слямзить с подноса несколько ассигнаций.

После исповеди служащие почувствовали себя гораздо свободнее, некоторые покинули храм, а самые стойкие разбрелись по углам, дожидаясь окончания богослужения. Проповедь батюшка произнёс очень краткую. Он порекомендовал собравшимся всерьёз задуматься о том, чтобы всё-таки начать жить в согласии со своей совестью, почаще посещать церковь, полагаясь на милосердие Божие, и объявил об окончании службы.

После того, как нежданные прихожане покинули храм, отец Никодим с облегчением перевёл дух, но, как оказалось, странные происшествия только начинались. На выходе батюшку встретил изобличённый подчинёнными во всех смертных грехах глава городской управы в сопровождении трёх корреспондентов местных информационных ресурсов. Грозно жестикулируя в адрес зелёных от ужаса чиновников, сбившихся в кучу неподалёку, слегка помятый, но от того ещё более страшный во гневе, градоначальник перед камерами произнёс торжественное обещание вывести на чистую воду всех до единого мерзавцев, сначала превысивших свои полномочия, а затем цинично злоупотребивших ими. От лица городской управы он принёс настоятелю самые искренние извинения за причинённые неудобства и обещал лично проконтролировать восстановление попранной справедливости и наказание виновных.

Первым пришёл в себя заведующий городской канцелярией, который немедленно воспользовался присутствием прессы, возложив всю полноту ответственности за состоявшийся административный перегиб на присутствующих руководителей Департаментов, и лично на заместителя мэра, чьи должностные обязанности состояли в неусыпном контроле за городскими службами. Но он имел дело с серьёзными противниками. Выступив единым фронтом, невинно оклевётанные чиновники тут же продемонстрировали «товарищам из СМИ» поручения на проведение проверок деятельности отца Никодима, составленные в канцелярии и подписанные лично заведующим. Однако тот спрятался за утверждённый порядок делопроизводства, сообщил, что был вынужден отреагировать на поступившие в управу обращения, которые возмутительным образом не приложены к предъявляемым прессе документам.

В ходе громких разбирательств было с неопровержимой достоверностью установлено, что во всех бедах отца Никодима виновата барышня-делопроизводитель, которая, пренебрегая инструкцией по работе с обращениями граждан за номером 1000868, а точнее самым прекрасным её пунктом 13.12, приняла в работу анонимные обращения, что и привело к леденящим неподготовленную душу последствиям. Для отражения низкого морального облика сотрудницы курьер городской управы поведал присутствующим о конфликте халатной служащей с престарелой матерью.

Когда преступница, зарыдав, убежала прочь, глава городской управы торжественно объявил, что должностное преступление раскрыто и более не повторится. Корреспонденты начали сворачивать оборудование, а сам градоначальник показал оставшимся чиновникам кулак и предложил батюшке побеседовать в неформальной, так сказать, обстановке.

Отец Никодим согласился при условии, что бежавшая в слезах барышня не будет наказана. Глава хохотнул и заявил, что её уволят с одной должности и сразу же переведут на другую, да ещё и жалованье прибавят, так что препятствий к доверительному разговору двух умных людей не имеется.

Они прошли в дом. От чаю мэр отказался и предложил сразу же перейти к делу.

– Я, святой отец, сам из верующих, бабка у меня из полушалка не вылезала, а у двоюродной тётки муж и сейчас пастор, или как там его... тоже глава, одним словом. Поэтому ходить вокруг да около не стану, прямо скажу, ошибка вышла, – градоначальник говорил уверенно и миролюбиво. – Погорячился я, с кем не бывает, за то сегодня уже пострадал, да. Как сидорову козу меня нынче с утра друзья ваши того... воспитывали. Так что я топор войны закопал глубоко и место забыл, вы уж не попомните зла...

– О каких друзьях вы говорите? – изумлённо спросил отец Никодим. – Что вообще происходит сегодня?

– Ну будет вам, батюшка, невинность-то разыгрывать, – укоризненно качая головой, произнёс мэр. – Не по своей же инициативе ВКОП меня нынче из койки вытащил и мордой в протоколы, которые на вас, два часа тыкал. Мои-то свинюки, как пронюхали – сразу к вам, грехи замаливать. Как увидели меня, чуть не передохли. Думали, что пришёл мне абзац и параграф, да только я тоже не лыком шит, – глава приосанился и картинно провёл рукой по жидким волосам. – И так уже потешились надо мной нынче, давайте уже по-человечески. Значит так: все эти письма-протоколы я уже лично изорвал в клочья, нету у городской управы к вам никаких вопросов, а если надо будет чего, в разумных пределах, конечно – милости просим.

– Спасибо за добрую весть.

– На здоровьице! Есть, правда, заминка одна. Судебная. Земельные дела про огородик ваш в суд переданы, зарегистрированы и к слушанию назначены, так что замять их никакой законной возможности нет, – градоначальник развёл руками. – А мне настоятельно рекомендовали все причинённые вам неприятности загладить и искупить. Всё, что можно было загладить – как я говорил уже – заглажено. Так что я к вам насчёт «искупить», так сказать, – с этими словами мэр полез во внутренний карман и выудил оттуда три банковские пачки. – Вот. Полтора штрафа здесь ровным счётом, можно не проверять. Ну как?

– Не совсем понимаю, что всё это значит, если честно, – отец Никодим старался говорить спокойно, хотя развязное поведение главы, помахивающего перед самым его лицом деньгами, потихоньку начинало раздражать. – Грехи искупаются через покаяние, а пожертвования делаются в храме. Ни на то, ни на другое особого разрешения не требуется.

– Да как изволите, святой отец, – хмыкнул градоначальник. – Скажете – в храм, отнесу в храм. Да хоть бы и на колокольню. Вы только крокодилам... э-э-э, в смысле, друзьям своим удовлетворение выразить не забудьте.

Отец Никодим сидел с отсутствующим видом. Он молился Богу о даровании спокойствия и силы, чтобы не дать воли гневу и не выгнать мерзкого ходатая вон. Но об этом знали только сам батюшка и тот, Кому предназначалась его просьба. Глава же понял молчание по-своему, он постепенно мрачнел, наливался дурной кровью и скрипел белоснежными винирами.

– Мало тебе? – вдруг рявкнул мэр так, что стёкла в окнах жалобно зазвенели. – Кровушки моей захотел, поп? Ты не шибко-то нос задирай, сегодня твоя взяла, а дальше видно будет! Я тоже не вчера из люльки, чтоб ты знал! Есть кому...

Возможно, даже вполне вероятно, что остервеневший градоначальник и дальше вопил бы и грозился отмщением отцу Никодиму, но в этот момент на церковный двор влетела, завывая сиреной, полицейская машина. Увидев её в окно, мэр умолк, точно поперхнулся словами. Однако уже через мгновение он аккуратно сложил деньги на ближайшую полочку, елейным голосом пообещал сделать всё, что в его силах и с неожиданным проворством шмыгнул за дверь. Вышедший за ним следом настоятель с удивлением обнаружил его полное отсутствие, градоначальник словно испарился, а может, провалился сквозь землю, что более вероятно.

Тем временем спецсигнал умолк, а служебный автомобиль изрыгнул из недр своих старшего лейтенанта юстиции с дивной фамилией Кольщик, исполняющего многотрудные обязанности инспектора по делам несовершеннолетних. За выдающиеся заслуги в борьбе с детскими правонарушениями и некоторые физиогномические особенности подопечные ласково именовали его «страшный лейтенант» или просто «страх». Полицейский водрузил на свою массивную голову фуражку, после чего двинулся в сторону отца Никодима, хрустально позвякивая многочисленными знаками отличия.

Добравшись до батюшки, офицер взял под козырёк, представился, а затем с ходу объявил отца Никодима потерпевшим от хулиганских действий несовершеннолетнего Бориса Дьяконова, каковой, начертав на одежде священнослужителя слово цинично-оскорбительного значения, перевёл своё деяние в публичную плоскость путём организации рассылки фиксирующих безобразие снимков посредством информационных возможностей сети «Электронное хранилище».

– Виновный изобличён в совершённом проступке с помощью проявивших бдительность одноклассников, – механическим голосом вещал Кольщик. – Я не отвлеку вас надолго, всего пара формальностей...

– Борис ни в чём не виноват, – твёрдо сказал отец Никодим. – Он вежливый и добрый мальчик. Возможно, вам стоило бы обратить внимание как раз на его одноклассников...

– Кого именно? – с готовностью отреагировал страшный лейтенант, полыхнув стальными очами. – Имя? Фамилия? Возраст?

– Я не имею понятия. Он сам мне говорил, что у него возникнут неприятности, если он не принесёт эти снимки в школу.

– Нууу, знаете... – загудел Кольщик. – Я такого наслушался за время, пока работаю с этой мелюзгой. Окно разобьют – инопланетяне виноваты, машину пошлятиной исцарапают – на дядю свалят.

– Здесь всё иначе, – терпеливо продолжал объяснять батюшка. – Ребёнок объяснял своё поведение не тому, кто мог бы его наказать за проделки, а мне, понимаете? Он просто не может быть другим, ему не оставляет другого места сложившийся в школе социум. Виноваты, если угодно, мы все, потому что детское общество – ни что иное, как отражение нашего...

– Взрослые, к счастью, не по моей части, – отчеканил инспектор. – А вот жалобу на то, что все дети плохие, к рассмотрению принять не могу, слишком абстрактно излагаете, фактуры нет. Хотя в принципе согласен. Ознакомьтесь.

С этими словами Кольщик всучил отцу Никодиму постановление о признании его потерпевшим. Батюшка повертел бумагу в руках и спросил, что будет с Борисом.

– Поставим на учёт, дело уже в суде, там, собственно, и смотреть-то нечего, всё ясно, – проинформировал страшный лейтенант. – Будет улицы подметать или машины в управлении драить. По малолетству в тюрьму не сажают, разве что он злостным окажется...

– А если я не подпишу этот документ?

– Будет очень странно, но дело ваше, конечно.

– Я имею в виду, поможет ли это каким-нибудь образом Борису? – спросил отец Никодим.

– Да как же оно ему поможет? – удивился Кольщик. – Хулиганство налицо, доказательства железные. Борьбу с преступлениями против культовых сооружений и священнослужителей велено усилить. Вот, работаем.

– Можно ли как-нибудь всё это остановить? – у отца Никодима внезапно сильно закололо в груди и он болезненно поморщился. – Я про этот суд и вообще.

– Вообще преступность официально признана неискоренимой социальной язвой, так что её остановить, скорее всего, нельзя. А суд и подавно. Разве, что сверху команда поступит, – пояснил инспектор проделав головой «равнение на небо» и намекая таким образом на ВКОП. – Сами знаете откуда.

Когда страшный лейтенант убыл по делам службы, батюшка обессилено опустился прямо на ступеньки крыльца и долго грустно смотрел на траву, пробивающуюся сквозь тротуарную плитку. Постепенно боль в груди притупилась и медленно стала отступать. Беды последних дней вроде бы разрешились, но радоваться отец Никодим не мог. Он знал, что большее зло не побеждает меньшее. Оно только множится само на себя.

Блокнот 1, часть 2

Если Оскару действительно досталось ещё раз после нашего расставания, то не сильно. По крайней мере, на его физиономии я новых повреждений не обнаружил. Тогда-то он мне и представился, а ещё сообщил, что Быки собираются напасть на меня, когда я буду спать, покалечить или убить, а главное – отобрать нож. Он сказал, что благодарен мне за спасение и готов нести караул, пока я буду спать, в надежде, что я заступлюсь за него, если на нас опять будут нападать.

Подобный обмен показался мне более честным, чем вариант, предложенный Глебом, и я согласился. Оскар оказался довольно интересным собеседником. Он сокрушался по поводу человеческих пороков, которые даже в таком месте, где всем всего хватает, превращают существование в кромешный ад. Он рассказал мне про эксперименты с попыткой создать райские условия для четырех мышиных семей, которые, начинаясь бурным размножением, неизбежно заканчивались гибелью популяции. Убеждая меня в своей преданности, он выразил мне полную поддержку в том, что я отказался от предложения Глеба, потому что там у них (Нормалов) демократия самого отвратительного свойства, все грызутся между собой, каждый пытается максимально расширить границы своих прав и никто не считает угрозу со стороны Быков реальной. Он и сам раньше был с ними, но ушёл, потому что рано или поздно Быки возьмут всех этих демагогов к ногтю, а его, Оскара, предупреждения и призывы нанести упреждающий удар пропускают мимо ушей.

Если у меня и были до этого момента мысли о том, как бы покинуть этаж, то после бесед с Оскаром, меня гораздо больше стало интересовать, как тут выжить...

Мы вместе с ним ходили к бассейну, гордо использовали стаканчик и уходили подальше для отдыха.

Это продолжалось два дня, которые я отсчитывал, сообразуясь с тем, что время долгого отдыха – ночь. Перед тем, как уснуть, я доставал нож из кармана брюк и запихивал его в кроссовок, который укладывал себе под голову. Это меня и спасло. На третье утро я очнулся за мгновение до того, как мне начали резать горло моим же ножом. Видимо, я всё-таки успел слегка проснуться, пока его пытался извлечь охранитель моего сна – Оскар Юдин. Только его неопытность в обращении с ножом и то, что сон мой не был глубоким, дало мне возможность выжить. Я успел открыть глаза и дёрнуться в сторону – Юдин довольно глубоко резанул меня по щеке и подбородку, но довести дело до конца не смог.

Я без особого труда выбил нож из его дрожащих ручонок. Он остался сидеть там же, где я его обезоружил, ожидая немедленного возмездия. А потом начал верещать, что из-за меня Быки изнасиловали Вику, которая ему очень нравилась, что я и никто другой сломал его жизнь, и что ему нет дороги обратно без моей головы. Я велел ему убираться.

Он отошел на сотню шагов и принялся орать, что мне не жить, что за мной придут, и он лично перережет мне глотку. Стоило мне сделать пару шагов в его сторону, как Юдин убежал, спотыкаясь на ровном месте.

Когда я пришел к бассейну, со стороны Быков в мою сторону нетвёрдой походкой направилась совершенно голая девушка. Всё тело её было покрыто ссадинами и кровоподтёками, губы распухли и потрескались, один глаз полностью заплыл. Она сказала мне, что её зовут Вика, и что Быки позволят ей уйти со мной куда я захочу, если я оставлю свой нож, там, где она сейчас стоит.

Я оглянулся – до Нормалов, среди которых находился и Глеб, было метров сто, не меньше. Вика, пошатываясь, стояла в трёх шагах от меня. Быки и их прихлебатели скалили зубы и переговаривались между собой метрах в десяти за её спиной. Оскара среди них видно не было.

Оставить её и уйти я не мог. Но не было и никакой уверенности, что мне дадут её увести, если я оставлю им нож. Пробежать с ней на руках сотню метров – задача, в принципе, выполнимая даже для заядлого курильщика, но нас точно успели бы догнать. Защитить и себя, и её одним ножом от десятка Быков нечего было и думать. Со стороны Нормалов за происходящим наблюдало человек семь, рассчитывать на их быструю реакцию не приходилось. Оставалось одно – попытаться обмануть Быков, выиграть немного времени.

Я крикнул в их сторону, чтобы они отошли на двадцать шагов, потому, что я им не верю. Быки нехотя отошли шагов на десять-пятнадцать. Я подошёл к Вике. Она едва держалась на ногах. Даже если она и сможет идти, то мы пройдём эту сотню метров не скоро. Оставалось только попробовать схитрить и надеяться, что с такого расстояния Быки не смогут разобрать, что за предмет я оставлю вместо девушки.

Конечно, они могли сразу же побежать за нами, так и случилось в итоге, но какое-то расстояние я выиграл, к тому же догонять бросились не все – сразу несколько Быков хотели сперва завладеть моим ножом, догоняющие же рассчитывали на то, что я безоружен. Ну и повезло, конечно. Я отстегнул от пояса пустой кожаный футляр от ножа, поднял его вверх, демонстрируя подобравшимся Быкам, потом положил на пол.

Стараясь действовать одновременно, я подхватил на руки Вику и откинул ногой в сторону бассейна футляр. Затем побежал, стараясь прислушиваться к шагам за спиной. Я успел пробежать немногим больше половины, когда за спиной моей раздались близкие шаги. Нас догоняли. Вику я попытался поставить обратно на ноги как можно аккуратнее, но она всё-таки начала падать. Подхватывать её было некогда – я резко прыгнул в сторону и, выхватив нож из кармана, развернулся к своим преследователям. За нами бежало человек десять, не меньше. Ближе всех был обидчик Юдина – он с оскаленными зубами развернулся в мою сторону и занёс руку для удара. Я присел и наотмашь полоснул его ножом по ноге, после чего толкнул плечом. Он рухнул с диким воем, а я прыгнул назад к девушке. Бегущий следом слегка замедлился, явно озадаченный столь быстрым поражением товарища. Я показал ему нож, потом зажал его зубами, поднял Вику и продолжил бежать.

Нормалов стало больше, мне нужно было пробежать не больше двадцати метров, когда я услышал близкий топот сразу нескольких Быков. Оставалось надеяться только на то, что Глеб с товарищами хотя бы девушку попытаются отбить у моих преследователей. Я снова опустил Викины ноги на пол – она тут же стала оседать. Обернувшись, увидел перед собой Тренера с раскрытым ножом-бабочкой. Трое обходили нас слева и справа. На подходе было ещё пятеро.

Тренер глядел мимо меня, видимо, сзади всё-таки кто-то приближался, но обернуться я не мог. Пятеро бегущих со стороны Быков сначала замедлились, а потом и вовсе остановились в нерешительности. Бычий вожак злобно плюнул мне под ноги, прошипел: «Подавись этой сукой!» и стал пятиться к своим. Точно так же поступили и остальные.

Я оглянулся. Рядом с лежащей Викой сидели на корточках две девушки, у одной из которых в руках был баллончик с перцовым газом, рядом стоял крепкий парень, вооруженный шокером, ещё двое мужчин чуть поодаль, со стороны лежбища Нормалов двигалось ещё несколько человек. Глеб стоял там же, где и был до начала моего бегства.

Откуда-то вынырнул Юдин и стал, причитая, вертеться рядом с Викой. Я присел на пол. Колени мои тряслись, сердце хотело выпрыгнуть, глаза заливал пот. Внезапно передо мной замаячил Оскар, тыкая в меня пальцем и вереща: «Посмотри, что ты наделал, это же всё из-за тебя, будь ты проклят!» Его никто не пытался угомонить. Он так и визжал бы не переставая если бы я не встал на ноги. Как только я поднялся, он тут же заткнулся и сгинул куда-то.

Я отдышался, напился из бассейна, потом в последний раз осмотрел присутствующих людей, развернулся и пошел прочь. Мой нож был нужен и Быкам и Нормалам. Получив его, любая из враждующих сторон резко увеличивала свои шансы на победу в предстоящей драке. Более того, после получения такого перевеса открытое столкновение становилось практически неизбежным.

Быки были мне омерзительны, такие же чувства я испытывал и к Безрогим с Шакалами, но справиться с ними в одиночку мне было не под силу. Напади я на них – мой нож достался бы им как трофей. Военный союз с Нормалами выглядел более логично, однако равнодушно-расчетливый Глеб и отвратительный Юдин своими поступками вызывали у меня рвотный рефлекс.

Я не хотел оставаться с ними рядом, не желал их видеть и даже думать о том, что они есть.

Оставалось только одно – уйти подальше, унести вожделенный для всех нож с собой в надежде, что меня просто не смогут найти, а значит никто не получит перевеса в предстоящем (в этом я не сомневался) кровопролитии.

Я шёл прямо несколько часов подряд – по моим ощущениям, я проделал путь не меньше десяти километров, двигался до тех пор, пока люди возле бассейна не стали едва различимы – «воздух» на этаже не был столь же прозрачен, как на Земле. Стало ясно, что если я начну отклоняться от прямой дороги, то вернуться назад будет очень непросто.

Утешая себя тем, что помещение таких огромных размеров не может быть предназначено для сравнительно небольшого количества обитателей, я взял слегка вправо и продолжил идти. Через пять тысяч шагов сзади уже ничего нельзя было различить. Я снова повернул немного вправо.

Не стану подробно описывать, насколько тяжелым камнем ложится на душу однообразная громадность места моего путешествия. Три раза я уставал до беспамятства, подолгу отдыхал, мне жутко хотелось пить, но я всё ещё надеялся, что этаж можно хоть как-то объяснить человеческой логикой.

После третьей «ночёвки» стало очевидно, что даже при желании вернуться назад, я уже не смогу этого сделать. Всё, что мне оставалось – двигаться дальше, удаляясь от бассейна, Быков, Нормалов и призрачной возможности выжить. Было жалко себя, жить не хотелось, и только мысли о том, что я ещё недостаточно далеко забрался, не давали перерезать себе глотку.

К исходу четвертого промежутка пути я увидел перед собой небольшую чёрную точку. До неё оказалось совсем недалеко, потому что это не был другой бассейн или что-нибудь очевидно полезное для человека, который вознамерился умереть от обезвоживания организма. Передо мной был небольшой кубик, вставленный в паз хрупкой на вид прозрачной рамки. Ещё три свободных паза рамки были пустыми.

Я взял находку в руки. Это последнее, что есть в моей памяти о нахождении на этаже.

Всё произошедшее со мной вполне можно было бы считать следствием гипнотического или галлюцинаторного воздействия, если бы не шрам на щеке и подбородке, полное отсутствия желания курить по возвращении на Землю, пропажа кожаного футляра от ножа, а также следы недавнего серьёзнейшего обезвоживания, обнаруженные при медицинском освидетельствовании. Ну и, собственно, куб и рамка... Каждый след моего пребывания на этаже в отдельности ещё можно было бы объяснить случайным наложением ложной памяти на реальные события, но никак не все вместе. Я очнулся на Земле в День Пятый, хотя по моим ощущениям я провёл на этаже никак не меньше двадцати-двадцати пяти дней.

Все разрушения и катастрофы, связанные со Вторжением, носили антропогенный характер, что вполне объясняется возникшей паникой, потерей управления большим количеством потенциально опасных объектов, массовыми случаями вандализма и мародёрства. В День Пятый облака над Землёй рассеялись, сократившись до привычного нам количества, со спутников никаких неопознанных объектов не наблюдалось. Объединённое к тому времени Правительство поспешило объявить Победу и начало фабриковать версии, которые я уже перечислил выше.

Среди курьёзов оголтелой пропаганды Победы человечества мне особенно запомнились признанные герои восстания и участники множества передач Глеб Федосеенко, Артемий Багров (Багор) и Бронислав Лихолист (Тренер). Вику мне найти не удалось. Оскар Юдин значится одним из погибших во время восстания.

Мне очень хотелось рассказать народу о том, какие «подвиги» в действительности были на совести перечисленных выше людей, но такой возможности у меня к тому моменту уже не было. Это сейчас, после того как прошло почти четыре века, понятно, что я ошибся, когда дал пожизненную подписку о неразглашении обстоятельств, при которых ко мне попали универсальный преобразователь и энергетическая оболочка. Только по прошествии большого количества времени стало очевидно, что с помощью моего молчания был создан и набрал силу очередной глобальный обман.

А тогда... После возвращения я лежал в госпитале с последствиями обезвоживания, одним из которых является помрачение сознания. Пострадавших от беспорядков, творившихся во все дни Вторжения на Земле, было очень много. Убедить меня в том, что большая часть моих воспоминаний – тяжёлые галлюцинации было совсем не сложно, тем более, что чёрный от усталости врач искренне хотел мне помочь. Выписали меня достаточно быстро. Вернуться к привычной мне работе – изготавливать архитектурные и интерьерные макеты для выставок и рекламных кампаний в ближайшее время не представлялось возможным.

Ещё в госпитале я слышал, что людей, переживших похищение, берут на учёт и оказывают им помощь. В том числе и материальную. Отстояв два дня в очереди на регистрацию в качестве пострадавшего, я прошёл регистрацию как пострадавший, указав в анкете, что в качестве доказательства моего участия в похищении могу предъявить предмет внеземного происхождения. В бюро учёта мне сообщили, что трофеи выкупаются Министерством обороны за очень приличные по тем временам деньги, причём сдавшему (разумеется при условии идентификации предоставленных предметов как имеющих внеземное происхождение) назначается ещё и пожизненное содержание.

Там-то я и дал пресловутую подписку о неразглашении известной мне информации, более того, в качестве гарантии неразглашения ушлые вояки предложили мне изложить своими словами три текста. Это были подробные версии о восстании похищенных и победоносной атаке с Земли, а также бессвязная писанина, от которой за версту несло психической неполноценностью автора. Цель подобной секретности представлялась мне тогда вполне логичной – нам неизвестны ни цели, ни возможности нападавших, неизвестно назначение трофейных предметов. Пятидневная паника, продолжение которой в любом виде совершенно недопустимо, за малым не погубила всю цивилизацию.

Причём соблюдение этого режима обеспечивалось весьма жёстко – за нарушение подписки пострадать мог не только болтун, но и слушатель. Наряду с этими ограничениями свободно распространялось и обрастало дополнительными слухами и домыслами огромное количество дезинформации на любой вкус и интеллект, иногда я улавливал отголоски того, что пережил сам, но не более того. В подобном информационном потоке ценность моих воспоминаний померкла, надо было жить дальше...

Свобода слова Долотова

Однажды Жихарь рассказал Аскольду историю про то, как два персонажа умудрились взаимно нанести друг другу тяжкие телесные повреждения. Бились они долго и самозабвенно, грызлись зубами, измазали кровищей всю забегаловку, ставшую полем сражения, в результате оба угодили в реанимацию. Пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что оба с отличием прошли тренинговую программу «Как оказывать влияние на людей и располагать их к себе». Они пытались познакомиться, но каждый безошибочно обнаружил что им пытаются управлять с помощью изученных на тренинге приёмов. Рассказчиком Григорий был замечательным, Груздебулкин от смеха надорвал живот и долго икал.

Теперь Аскольду было не до смеха. Сидевший напротив него Андрей Леонидович Долотов в качестве источника информации оказался просто до неприличия неудобным, беседа с ним была похожа на перекатывание кубических камней. Задать интервью нужное направлениеникак не получалось.

Историк лучезарно улыбался в ответ на улыбку спецкора, проявлял к собеседнику интерес, пусть не настолько искренний как генерируемый Груздебулкиным, но зато гораздо более живой. А в самом начале разговора вообще перещеголял Аскольда в искусстве придавать собеседнику значимости.

Спецкора интересовал покойный Архонт Сидоренко, Андрей Леонидович адресовал усопшему пару лестных слов и переходил к воспеванию исторических методов исследования. Аскольд просил рассказать о том, какой личностью был Илья Петрович – всё-таки собеседник был с ним лично знаком, более того, по некоторым сведениям даже пребывал в приятельских отношениях. Но ответы Долотова сводились к тому, что был усопший высоким интеллектуалом, обладавшим великолепной интуицией, и эти замечательные качества нашли своё проявление в справедливой оценке аргументов, предложенных его вниманию скромным историком, который в данный момент имеет счастье беседовать аж с целым специальным корреспондентом.

– Не могли бы вы поподробнее рассказать, как именно проявлялся интерес покойного к научной деятельности? – допытывался улыбающийся Груздебулкин, всем видом своим демонстрируя готовность оказаться благодарнейшим из слушателей.

– Конечно! Я с громадным удовольствием отвечу на этот умнейший вопрос, Аскольд Сысоич! – восклицал в ответ Долотов, тоже не забывая скалиться. – Это доставит мне громадное удовольствие, поскольку вопрос в полной мере отражает кропотливейшую работу, проделанную вами при подготовке к интервью. Вы очень точно определили отношение безвременно покинувшего наш мир Ильи Петровича к науке в целом и к научной деятельности в частности словом «интерес». По сути, этот вопрос сразу же является и ответом, но на всякий случай я остановлюсь подробнее на некоторых отличиях между интересом к науке и занятиями наукой. Человек интересующийся, как наш незабвенный Архонт, исходит из любопытства к результатам научного поиска. Занимающийся осуществляет этот самый поиск, питая, таким образом, любопытство интересующегося человека, понимаете?

Аскольд, которого ещё никто и никогда не величал по имени-отчеству, заворожено кивнул и сразу же получил очередной панегирик историко-архивной методологии, которая смогла настолько сильно захватить воображение Архонта, что в некоторой степени переродила отмеченный интерес в некий прообраз занятий, сообщив ему активные движущие начала. Заслуга же в подобном перерождении возлежит в некотором смысле на плечах скромного труженика науки Долотова, которому совершенно незаслуженно уделяет столько времени столь умный, тонкий и, без сомнения, очень занятой специальнейший из корреспондентов.

– Но ведь Илья Петрович и сам был, можно сказать, живой историей? – из последних сил не сдавался Груздебулкин. – Неужели он не являлся для вас, практикующего историка, источником бесценной информации?

– Дело в том, что нам, историкам-архивариусам, выпала честь находить и документировать те подчас неуловимые моменты, когда наше с вами настоящее становится историей, а это ведёт к изменению мировосприятия, – Долотов выпучил глаза, словно предоставляя собеседнику возможность ознакомиться с их устройством. – Непосредственный участник любых событий является ценнейшим, но, увы, необъективным источником неких данных, которые ещё надлежит переплавить в настоящее знание. Только увязав сведения, сообщённые отдельной, пусть даже самой замечательной личностью, с остальными источниками, мы создаём свою часть полотна, протянутого из прошлого в будущее.

Раздался робкий стук в дверь. Андрей Леонидович величественно извинился, разрешил пришедшему войти, и в кабинете появился красноглазый лохматый Скомородский. Спотыкаясь на заплетающихся от усталости ногах, он прошёл к столу Долотова и разместил на нём добытые в закромах Архива бумаги.

– Вот... всё что нашёл, Андрей Леонидович, – невнятно пробормотал младший научный сотрудник. – Можно я того... домой? Всю ночь искал.

– Конечно! – Долотов вскочил и, взяв пыльного и всклокоченного Скомородского под руку нежно, но решительно, поволок его прочь из комнаты. – Я сам оформлю вам отгул, отдыхайте.

Проявив себя заботливым и внимательным начальником, Андрей Леонидович вернулся к столу, торжественно возложил костлявую ладонь на полученные материалы и произнёс поистине великолепную речь. Он отметил, что занятия наукой всегда требовали самопожертвования и максимальной самоотдачи. Сообщил, что поднимаемая им проблема прекращённых исследований негативного влияния внешних технологий является следствием многолетнего напряженного труда. И, наконец, пролил бальзам на душу Груздебулкина, признав заслуги покойного Архонта, который не сразу, но всё-таки проникся идеями молодого учёного и принёс немалую пользу человечеству тем, что помог придать исканиям Долотова необходимый для дальнейшего развития импульс.

Скорее всего, Аскольд и дальше пытался бы выведать у собеседника какие-нибудь сведения об Илье Петровиче, но внезапно глаза спецкора принялись источать крупные слёзы, а нос – нестерпимо зудеть. Правда проявила способность быть горькой и колоть глаза. Особенно изложенная на бумагах, которыми потрясает вошедший в раж историк, прервав их длительное хранение. Архивная пыль, более чем наполовину состоящая из защитных химикатов и нафталина, вызвала у неподготовленного Груздебулкина цепную аллергическую реакцию чудовищной силы. Интервью пришлось спешно сворачивать и отступать на заранее подготовленные позиции, то есть в редакцию.

Аскольд выплакал двухлетнюю норму слёз, изгадил две дюжины одноразовых носовых платков, и только после этого постепенно пришёл в себя, но только для того чтобы сразу же выйти обратно. Измученный Груздебулкин не собирался оставлять без возмездия предпринятой против него диверсии отравляющими субстанциями, а также возмутительных попыток манипулирования. Он старательно извлёк из фонограммы их разговора всё, что имело хотя бы малейшее отношение к Сидоренко. Мысленно награждая оголтелого самохвала Долотова самыми нелестными эпитетами, Груздебулкин умело вылепил достойную поклонения фигуру бескомпромиссного и самоотверженного Архонта, подвижника-энтузиаста науки, память о котором навсегда сохранится в сердцах благодарных людей.

Информацию о прекращённых исследованиях вредоносности внешних технологий спецкор решил подать читателю под соусом горьких сожалений. Он написал, что по какой-то трагической закономерности общество гораздо более благоволит мёртвым, чем живым, а завершил статью предположением о том, что исследования негативного воздействия вполне могли бы сохранить Илье Петровичу жизнь, будь они доведены до логического завершения. Долотова же упомянул в статье только единожды, но в положительном ключе, как идейного наследника усопшего.

Григорий перечитал статью Аскольда трижды, а потом сказал, что написано здорово, но лучше показать это творение главреду, а почему – объяснять не стал или просто не захотел. Удивлённый необычной для друга скрытностью, Груздебулкин послушно поплёлся к Рентгену.

Рудольф Иоганнович принял Аскольда ласково, с немыслимой для обычного человека скоростью прочитал объёмную статью и решительно её забраковал.

– В трудде рождаюттся герои, – поучительно заявил Фогель. – А в эттом трудде героя-то и нетт. Живогго, по крайней мере.

– Так ведь память о покойном...

– Ему слаще уже не станетт. Ффонограмма эст?

Груздебулкин принёс запись. Рентген внимательно слушал и молниеносно вносил поправки в статью, успевая по ходу дела укоризненно посматривать на печального Аскольда.

– Может я сам, Рудольф Иоганнович? Вы только скажите что изменить, – попытался было вмешаться в процесс Аскольд.

– Больше наукки – умнее рукки, – с деланной сердитостью заявил Фогель, не прекращая своего занятия. – Коли голова глуппая, так хоть рукки треннируй, покка я жив.

Через десять минут Рентген вернул Груздебулкину заготовку статьи и удовлетворённо откинулся на спинку кресла. Сейчас главред больше всего напоминал сытую пиявку – глубокое удовлетворение разливалось по его лицу, он даже напевал какую-то фривольную песенку, безбожно перевирая мотив. Аскольд, который никогда не видел начальника в подобном настроении, оцепенел от ужаса.

– Чего застыл? – вынырнул из нирваны Фогель. – Час упусттишь, годдом не наверстаешш! Беггом к корректорам!

– Рудольф Иоганныч! Можно я хоть прочитаю сначала? Я ж не понял ничего! От слова совсем.

– Чего в голове нетту, того к ушам не пришьёшш! – рявкнул главред, а потом уже тише прибавил. – Помер Архонтт. Тепперь он леггенда. А виноватых в его смертти искатть – тебе команды не было. Да ещё с помощью такого шшлемазла, как этотт Долоттов. Поспешишш – людей насмешишш, понял?

– Так ведь наврал же он! На каждом выдохе! – возмутился Аскольд. – Дубина стоеросовая, жрец науки из попы руки!

– Вот это даааа... – главред картинно всплеснул руками. – Да тут у нас совестть нации! Не боишься касттрации? Если он наффрал – пусть он и разгребаетт! А нашше дело маленьккое! Не забудь добавить, что мнение редакции с его словами может не совпадатть!

Поправленная Фогелем статья привела спецкора в глубокое уныние. Публиковать результаты коллективного труда, а тем более с припиской о возможном несогласии, ему совсем не хотелось. Получалось так: есть учёный Долотов, который прозрел проблему вселенского масштаба, проникшийся ею Архонт Сидоренко немедленно кинулся хлопотать о начале поисков решения этой проблемы, но внезапно умер. Тем не менее, поставленные перед научным сообществом задачи всё тот же Долотов будет решать, но редакция оставляет за собой право придерживаться иной точки зрения. Много текста ни о чём, стыдно и скучно.

Аскольд попытался излить душу Жихарю, но тот едва глянул на испорченную Фогелем статью и учинил Груздебулкину настоящий допрос на предмет подробностей аудиенции у главреда. И чем больше мелких деталей состоявшейся беседы вспоминал Аскольд, тем сильнее мрачнел Григорий, а напоследок и вовсе поинтересовался, есть ли у спецкора на примете какое-нибудь другое место работы.

– Если главный за тебя статьи правит – значит задумал что-то. Или не задумал, а просто знает то, что мы не знаем, – втолковывал другу Жихарь. – Если тебе уйти некуда, может тупо больничный возьмёшь?

– Какой ещё больничный? У меня ещё поездка в Собрание Архонтов намечена была на сегодня... Да и уходить мне некуда пока. Три статьи в топах цитирования – это здорово конечно, но ты же сам знаешь, что это не показатель. Вот если бы оказалось, что я первым раскопал, что Сидоренко спился в лялямбу – тогда другое дело!

– А тебе непременно ввысь надобно, да? – укоризненно произнёс Григорий. – Была муха птицей высокого полёта, пока стриж не съел.

– Слушай, не говори загадками, пожалуйста! – взвился Груздебулкин. – То Фогель меня в дураки записывает, а теперь ты насекомым обзываешь. Можешь без лишнего фольклора сказать, что делать-то?

– Ну так и напряги башку, коли не дурак, – обиделся Жихарь. – Выбор небогатый. Либо публикуешь это сочинение на невольную тему, либо в отказ идёшь. Только идти, может, далеко придётся, а тебе, говоришь, некуда. Третий вариант – проявляй излишнее рвение, если тебя дураком считают – подозрений это не вызовет. Вот и весь сказ. Рентген тебе и сам намекнул, что одно дело на всеобщую совесть давить, она ничья по сути, если общая, а совсем другое – виноватых искать.

– Может это проверка такая? – с надеждой спросил Аскольд.

В ответ Григорий изобразил недоверчивую гримасу и развёл руками. Теперь обиделся уже Груздебулкин, но виду не подал. Он поднялся, отнёс злосчастную статью корректорам, дожидаться исправлений не стал, а отбыл в Собрание Архонтов. Соблазнительная картина триумфального возвращения в редакцию «Свободы слова» с документами, уличающими Долотова во вранье, как живая стояла перед его мысленным взором. Иначе просто не могло быть, ведь не станут же в Собрании расхваливать какого-то постороннего выскочку-историка, да ещё и в ущерб репутации покойного Архонта. Ещё Аскольд воображал уязвлённого Фогеля, не желающего потерять талантливого и осторожного спецкора, и, конечно же, примирение с посрамлённым Жихарем. Он чувствовал себя опасным и грозным властелином общественного мнения и репетировал снисходительно-покровительственную гримасу, поглядывая на своё отражение в стёклах витрин.

Блокнот 1, часть 3

Как я уже писал, куб и рамку я продал военным. Передал, можно сказать, из рук в руки. Сложил в два металлических бокса в присутствии нескольких офицеров. Для того чтобы доставить их на место, я их разделил. Энергетическая оболочка мне казалась предметом хрупким, я положил её в коробку от конфет, а куб сунул в карман. Деньги мне выплатили сразу же и сполна. Я рассовал пачки купюр по карманам и отправился домой. Уже дома помимо денег в моих карманах обнаружился ещё и куб, хотя я точно помнил, что отдавал его...

Пару дней я размышлял о том, как мне с ним поступить. Можно было отнести его военным, но как объяснить, откуда он взялся? Я ведь указал, что передаю все имеющиеся у меня трофеи. С другой стороны, хранить такую штуку дома было крайне неосмотрительно. Тогда я предложил своей невесте Кларе стать на учёт, как пострадавшей от похищения и последовать моему примеру. Ситуация повторилась полностью. То есть избавиться от куба мне так и не удалось. Я точно помнил, что достал его из дальнего угла шкафа, где он лежал, заваленный хламом, точно помнил, что передал его Кларе, а она положила его в карман куртки, где и нашла его после того, как вернулась с деньгами.

Клара решила, что я втянул её в какую-то авантюру, мы основательно поругались, она запустила зловредный кубик мне в голову и, хлопнув дверью, ушла. Собираясь засунуть его обратно в шкаф, я обнаружил, что там лежит ещё один...

С Кларой мы помирились через неделю, а потом и поженились, но эти события не представляют для тебя интереса, как я думаю.

До поры до времени других попыток избавиться от кубов мной не предпринималось. Я сложил все вещи, которые мне могли напоминать о моём пребывании на этаже в коробку и отнёс ее в подвал, где хранился мой старый велосипед.

Через какое-то время в средствах массовой информации стали появляться сообщения о процессе над доктором Нортоном, который использовал преобразователь в личных целях, потом о резком увеличении числа режимных объектов – государственных хранилищ преобразователей. На личное владение кубами были установлены людоедские налоги, затем в течение семи лет проводились репрессии, под предлогами их неуплаты, сопровождающиеся принудительным помещением преобразователей в хранилища. Обращение к помощи куба, находящегося в хранилище, было платным и обходилось тоже недёшево. Лет через восемь стало понятно, что процесс распространения кубов остановить невозможно, были подтверждены случаи взаимодействия с преобразователями на значительном расстоянии и преследование людей, ставших владельцами кубов, прекратилось, а вскоре были амнистированы все привлечённые к ответственности за «тайное хранение и незаконную эксплуатацию». Хочу заметить, что меня ни разу не подвергали никаким проверкам, хотя это было бы вполне ожидаемо.

Устройство получило название нейроинтегрирующийся преобразователь универсального назначения (НПУН), Объединённое правительство пафосно объявило об окончании фундаментальных исследований, подтвердивших безопасность куба как источника доступа к внешним технологиям, и обладание преобразователями стало легальным.

Каких-либо иных трофеев, помимо тех, которые я собираюсь описать ниже, мне обнаружить не удалось. На поиски я истратил больше пятидесяти лет. Сейчас я готов заявить со всей ответственностью, что иных трофеев просто не существует. Именно это и побудило меня искать способ рассказать всё, что мне известно о Вторжении. Если я ещё мог допустить, что восстание на кораблях пришельцев всё-таки было, просто оно прошло без моего участия, то объяснить поразительное единодушие, с каким победители принялись тащить на Землю невзрачные кубы и рамки, я могу только одним образом.

Мы взяли то, что нам было позволено. То, что должны были взять по замыслу атакующих.

Далее я хочу изложить краткое описание внешних технологий, объединив их в некую систему. Задача – прежде всего описать важнейшие области применения полученных нами устройств, и попытаться проследить цепь изменений, произошедших в мире. Прошу быть предельно внимательным. Если пропустить эту часть моих записей, трудно будет понять причины возникновения моего беспокойства и дальнейших поступков.

Общие сведения.

Куб (НПУН) – предмет из однородного материала, название отражает форму. Количество доставленных на Землю образцов – 16. Грань 41,52 мм. Материал – неизвестен, предположительно – осязаемая осцилляция протовещества. Способ получения – самовоспроизводство. Попытки отделить часть или разделить механически провоцируют дубликацию. Обладает вариативными физическими параметрами: электропроводностью, теплопроводностью, занимаемым объёмом, массой. После дубликации настраивается на взаимодействие с живым объектом, способным к высшей нервной деятельности. Устойчивую связь (ассоциацию) поддерживает только с homo sapiens. Не будучи востребованным в течение 1024 часов исчезает (телепортируется?). Максимальное зафиксированное расстояние приёма нейроимпульса ассоциированного лица – 13 000 км. С увеличением расстояния сила взаимодействия существенно снижается. Дальнейшие эксперименты прекращены вследствие глобального распространения НПУН, поскольку обнаружен транзитный эффект – кубы образуют своеобразную «сеть покрытия», способствуя передаче нейроимпульса на расстояние с минимальными изменениями от одного устройства к другому. Может быть использован в качестве антенны приёма или передачи. Способен поглотить все доступные нам виды энергетического воздействия.

Рамка энергетической оболочки (ЭО) – предмет из однородного материала, по форме – правильный квадрат, прозрачная, размер стороны 95,38 мм. Содержит четыре сквозных симметричных квадратных отверстия, величина стороны отверстия – 41,54 мм. Боковые стороны и перекладины рамки имеют квадратное сечение площадью 16,81 мм. Количество полученных образцов – 3. По виду материал рамки напоминает стекло. Полностью инертна ко всем видам воздействия. Попытки разрушить механически приводят к свободному прохождению предмета, с помощью которого оказывается воздействие, сквозь видимые границы рамки, сама же рамка при этом остается невредимой. Гипотез о материале существует огромное количество. Наиболее оригинальные:

– материал – замкнутое на себя абсолютное поле, то есть не вещество в принципе;

– рамка – воображаемое явление, вызванное в мозгу наблюдателя с помощью куба.

Тем не менее, имеет измеряемый и вытесняемый объём вещества, причём их значения различны. Сквозные отверстия так же вытесняют воду, как и сама рамка, таким образом, вытесняемый объем составляет чуть меньше 37,3 кубических сантиметра. Масса около 100 грамм. Результаты взвешиваний немного различаются от раза к разу.

Единственная область использования – энергетика. Обнаруживает способность к дубликации при наличии активной ячейки – полностью заполненной преобразователями рамки и помещении рядом хотя бы ещё одного преобразователя. Полученный в результате самовоспроизведения экземпляр исчезает, если его не использовать. Существует любопытная зависимость, подробности которой целесообразнее привести ниже.

Размыкатель абсолютного поля (РАП) – цилиндрический предмет из неоднородного материала. Сквозь прозрачную оболочку можно разглядеть центральный стержень серого цвета. Был доставлен в единственном экземпляре. Размеры первого образца – высота цилиндра 308,11 мм, радиус 11,32 мм, масса 1028 грамм. Известно также, что этот экземпляр был уничтожен при попытке механического воздействия на него исследователями. Серый наполнитель моментально испарился, осколки цилиндра истаяли в герметичном хранилище через неделю. Что характерно – после получения известия о потере трофея «испарилось» практически в полном составе и Объединённое правительство. К сожалению, не навсегда.

Область использования – энергетика. Сейчас размыкатели возникают рядом с работающими энергетическими ячейками при условии изолированности абсолютного поля. То есть система, состоящая из десяти ячеек, получит один размыкатель, находящаяся в километре от неё одна ячейка – тоже один. Не проводят электричество, тонут, разрушаются. Спектральный анализ невозможен в принципе. В один день образец показывает, что он сделан из хлористого железа, причём через два часа анализатор сообщает о наличии существенных примесей кремния, а на следующий день исследователь имеет дело с оксидами азота и фтором.

Поскольку область применения ЭО и РАП – исключительно энергетика, я опишу их взаимодействие в соответствующем разделе ниже по тексту.

Начну с медицины. Именно излечение доктора Нортона стало первым общеизвестным фактом взаимодействия человека и преобразователя.

Итак, НПУН обладает способностью полностью излечивать большинство опасных и неизлечимых болезней, имеющих сравнительно медленное течение. Сюда следует отнести онкологические и аллергические заболевания, болезни, поражающие дыхательные пути, сердечно-сосудистую, лимфатическую и пищеварительную систему. Для получения целительного эффекта достаточно обладать собственным ассоциированным кубом и иметь желание поправиться. До настоящего времени реальный механизм воздействия неизвестен. Можно сколько угодно рассуждать об исправлении структуры тканей и органов на молекулярном уровне, но лично меня гораздо больше занимает не объект целительного воздействия, а его субъект. И инструментарий.

Помимо этого, кубы предотвращают распространение инфекций, в том числе некоторых венерических. Среди важных последствий применения внешних технологий в данной области сразу же выделю прекращение развития традиционных методов лечения соответствующих заболеваний и полное исчезновение вакцинации как таковой.

Менее выражен эффект при лечении патологий, имеющих скрытое течение. Причина лежит на поверхности – отсутствие выраженного и направленного желания больного исцелиться от недуга. Справедливости ради надо сказать, что при возникновении явных симптомов заболевания куб справляется не только с симптомами, но и с первопричиной хвори. Это возможно при условии постепенного ухудшения состояния ассоциированного лица. Чем быстрее течение болезни, тем меньше вероятность получения помощи от куба. Проблемы с репродуктивной функцией организма также не входит в число эффективно устраняемых с помощью преобразователя.

Врождённые патологии слабо поддаются врачеванию. НПУН действует на больного ребёнка скорее как обезболивающий аппарат. Внутриутробное развитие скорректировать практически невозможно. Относительные успехи в этой области появились сравнительно недавно. Как известно, затратив колоссальные усилия, люди научились вызывать ряд нейроимпульсов искусственным путём. Симулируя импульсы, свойственные больным организмам, удалось побудить куб к воздействию на плод, однако статистика говорит о том, что это скорее отдельные случайные удачи. Тем не менее, само количество патологий неуклонно уменьшается.

Пытаясь максимально расширить сферу применения преобразователя, медики выяснили, что он практически не оказывает положительного эффекта на психически больных людей (зарегистрированные случаи излечения или положительных исходов после обращения за помощью к НПУН за всю историю наблюдений единичны). Причиной считается нарушение нормальной нервной деятельности пациентов, а как следствие – отсутствие выраженной воли к исцелению.

Куб не способен предотвратить наступление летального исхода в случае тяжёлых травм, полученных владельцем НПУН. Однако способен восстановить жизнеспособность организма в непривычно короткие для нас сроки, если пострадавший находится в сознании. При этом речь не идёт о полном восстановления всех функций организма – сломанные кости могут срастись неправильно, потеря конечности не влечёт её регенерации. Организм, получивший дозу ионизирующего излучения, не погибнет, но и не восстановится полностью. Полная регенерация организма с помощью НПУН в настоящее время является наиболее динамично развивающейся отраслью медицинских исследований, правда, особыми достижениями в данной области медики похвастаться пока не могут.

Триста четырнадцать лет тому назад выявлена возможность волевого терапевтического и хирургического воздействия с помощью одного или нескольких НПУН на третье лицо. То есть доктор может лечить больного, используя возможности куба, воздействуя на пораженные органы и участки. Эффективное использование более чем одного преобразователя удается очень немногим. Вначале случаи, когда один доктор оперировал, используя возможности двух или трёх кубов, можно было пересчитать по пальцам, что объясняется скорее удачным стечением обстоятельств, нежели мастерством врачевателя. Сейчас таких врачей чуть больше сотни, они стабильно и успешно практикуют. Нахождение больного в бессознательном состоянии резко снижает эффективность любого лечения, ввиду невозможности сознательной направленной нейроинтеграции.

Экспериментальные попытки осознанного причинения вреда с помощью куба успехом не увенчались, однако закон, устанавливающий за это ответственность, существует. Принят на всякий случай, видимо... Неумышленно же навредить вполне возможно. Единственным условием для негативного воздействия с помощью НПУН является отсутствие даже поверхностного осознания возможности наступления последствий, ухудшающих положение лица, на которое данное воздействие направлено.

На смену косметической и пластической хирургии пришла аддиктивно-корректирующая. Отторжение имплантантов оказалось серьёзной проблемой для желающих изменить внешность. Тем не менее методики по изменению внешности добавочным (аддиктивным) способом не заставили себя долго ждать. Сейчас желаемых изменений можно достичь путем квазиудаления корректируемой части тела и вживления её или её части обратно в определённый период заживляющих процедур.

Общесоциальные последствия внедрения внешних технологий в медицину – увеличение средней продолжительности жизни до 80-85 лет. Смерть наступает в основном от заболеваний, имеющих латентное течение, либо по причине общей изношенности организма. Я полагаю, что дело в замедлении нервных реакций, но серьёзных доказательств привести не могу. Причина – в отсутствии исследований, проводимых в данной области. Кубы замедляют старение, однако этот процесс становится обвальным по достижении некоего биологического рубежа и занимает срок от двух месяцев до одного года. Минимальный возраст, в котором наблюдался синдром быстрой старости – 51 год, максимальный – 148 лет. Информация предоставлена сотрудниками НИИ геронтологии.

Следующие области применения – индивидуальное питание и пищевая, лёгкая, добывающая и обрабатывающая промышленность.

Практически сразу же после легализации выяснилось, что куб может утолить сильное чувство голода или жажды. Регулярное питание с помощью куба не влечет никаких видимых патологий, не ведёт к потере или набору веса, обеспечивает нормальную работоспособность владельца. Пища как таковая не появляется. Куб реагирует только на потребности непосредственно контактирующего с ним. При наличии в пределах действия одного НПУН нескольких голодающих, тактильный контакт с устройством со стороны лиц, не являющихся владельцами куба, провоцирует его дубликацию.

Когда кубы стали доступны детям, оказалось, что с помощью НПУН можно создавать предметы, при условии, что контактирующий в состоянии их отчётливо себе вообразить и представить тактильные ощущения от соприкосновения с объектом.

Сейчас, как известно, над проработкой и воплощением программ материализации трудится без малого половина живущих людей. В целом данное направление развивается вполне успешно, сублимация тканей, одежды, продуктов питания, строительных материалов, химических элементов и соединений постоянно растёт.

Здесь же отмечу, что с материализацией механизмов пока всё обстоит сложнее, но практически данная задача вполне выполнима. Сравнительно недавно – около ста лет назад – было доказано, что НПУН использует для материализации предметов так называемую протоматерию – своеобразный энергетически взаимосвязанный коктейль из элементарных частиц. Сама же протоматерия может быть обнаружена только во время действия преобразователя и в минимальных количествах. Попытки её стабилизации на сколько-нибудь длительное время успехом не увенчались. Вслед за этим открытием наши учёные мужи настояли на изъятии из школьной программы основ квантовой теории, дабы подрастающее поколение не создало случайно чёрной дыры на практических занятиях по физике или астрономии, хотя я полагаю это невозможным в любом случае. Общеизвестно, что для материализации какого-либо объекта необходима не только умозрительная, но и тактильная составляющая, а потрогать плазму или коллапсар, насколько мне известно, никому не доводилось.

Вообще с материализацией смертельно опасных объектов НПУН справляются из рук вон плохо, хотя могут запросто наточить нож. Создание токсических химических элементов и соединений оказалось невозможным, правда, и надобность в них практически исчезла, на развитии химической промышленности поставлен крест.

Главные последствия – победа НПУН над голодом (об этом торжественно объявило Объединенное правительство как о своей победе) и постепенное сокращение производства продуктов питания в 17 раз. Сейчас падение производства прекратилось, наблюдается даже небольшой рост, что в значительной степени является данью моде и наличием большого количества свободной рабочей силы. Но и здесь без участия преобразователя как источника энергии дело, как правило, не обходится.

Материал для изготовления одежды и сама одежда являются результатом промышленной и дизайнерской сублимации на 95 %. Знающие социологи сообщают, что уже в течение 242 лет не зарегистрировано ни одной претензии по качеству такой продукции.

Со строительными материалами дело обстоит вообще «из рук вон превосходно». Все без исключения современные объекты сейчас создаются из сублимированных и синтетически дополненных сублимированных материалов. Старые, древние, античные объекты подверглись реновации. Исключение составляет отделка помещений – здесь ещё встречаются натуральные компоненты.

Обрабатывающая промышленность – единственное развивающееся по сей день направление человеческой деятельности. Однако используемые технологии обработки настолько энергоёмки, что в условиях дефицита энергии эта отрасль функционировать просто не сможет.

Утилизация.

Одним из первых практических применений куба стала утилизация отходов жизнедеятельности человека. Уже через четыре года после Вторжения большинство хранилищ отходов было полностью очищено. Собственно, это первая глобальная проблема, разрешённая с помощью внешних технологий. По моим подсчётам, нам как биологическому виду оставалось от силы полвека до наступления ксенобиотического коллапса – биосфера семимильными шагами двигалась к тому, чтобы перестать быть пригодной для выживания людей и не только их. Отходы потребления в процессе их складирования и утилизации постепенно создавали параллельный природному круговорот веществ, которые несовместимы с существованием многоклеточных организмов. Данные вещества являлись ксенобиотиками – то есть создавались только искусственно, у природы просто не было возможности их обезвредить в течение не только репродуктивного цикла любого из биологических видов, но и обозримого будущего в принципе. Преобразователи разобрались с проблемой очень резво, сейчас уже невозможно представить наше существование без станций обезвреживания.

Характерно, что появление станций обезвреживания и энергостанций с использованием преобразователей имеет прямую статистическую корреляцию.

Разобрались НПУН и с нашими нечистотами, изменив санузлы до неузнаваемости. Используемые нами до Вторжения громоздкие ёмкости, требующие для нормального использования подключения водопровода, канализации и загрязнения кубометров пресной воды, в течение нескольких лет повсюду сменились на ПТ (пакетирующие тубусы), позволяющие включить продукты нашей жизнедеятельности в состав твёрдых отходов, и избавляться от них на тех же станциях обезвреживания.

Эта особенность НПУН позволила промышленным предприятиям прекратить сбросы в природные водоёмы и выбросы в атмосферу, а столетие, начавшееся после всеобщего использования преобразователей, получило название «Зелёный век».

Управление климатом.

Как выяснилось, преобразователь сравнительно легко может оградить владельца от неблагоприятных погодных условий в виде холода или зноя. Исследования показали, что вокруг участников опыта создавался благоприятный микроклимат, область, подвергшаяся коррекции вокруг двух участников эксперимента, примерно в четыре с половиной раза больше, чем вокруг одного. Зависимость не является линейной или экспоненциальной, но она определённо существует. Между несколькими участниками эксперимента, находившимися в разных концах лаборатории-рефрижератора, создавались причудливые по форме стабильные коридоры тёплого воздуха протяжённостью до 120 метров (рефрижераторов большего размера, видимо, не нашлось), влияния на остальное пространство холодильной камеры отмечено не было. Эффект пропадал при понижении температуры до -50 градусов по Цельсию. Верхний предел температурной коррекции обнаружен в районе 70 градусов. Попытки спровоцировать НПУН к изменению микроклимата с помощью целенаправленных запросов к успеху не привели. Если температура находится в пределах 10-24 градусов по Цельсию, коррекции температуры также, как правило, не происходит.

К настоящему времени глобальные климатические изменения затронули практически все континенты, за исключением территорий, где средняя годовая температура является слишком низкой для коррекции, а также слабозаселённых участков Земли. Это очень похоже на глобальную систему отопления и кондиционирования.

При этом общий температурный баланс планеты, наблюдаемый со спутников, изменений практически не претерпел.

Старобогатов. Кипение мозга

Когда я закончил проявлять и переписывать скрытый текст первого блокнота, было уже далеко за полночь. Моих сил после праведных трудов хватило только на то, чтобы принять горизонтальное положение и как следует испугаться, что просплю весь следующий день. Однако, помимо одного из блокнотов, до донышка оказались исследованными две бутылки вина, и последствия в виде сильнейшей засухи во рту и общей деструкции разбудили меня ещё до восхода солнца.

Самый печальный консеквент[1] возлияния, совершённого в одиночестве – отсутствие человека, который с пониманием отнесётся к тебе в похмельный час. Впрочем, наличие компании вовсе не гарантирует того, что в ней обнаружится таковой... У Аверченко после прекрасной дружеской попойки «все смотрели друг на друга с еле скрываемым презрением, ненавистью, отвращением». Так что не собутыльника мне нужно было искать, а просто доброго великодушного человека. Женского полу, шатенку с зелёными глазами, именем Анна и кулоном в виде кошачьей головы...

Седоний Лирохвост, сочинивший три с лишним столетия назад под псевдонимом Сидор Запьянцовский цикл гениальных рассказов о путешествиях духа по алкогольным лабиринтам в своём опусе «Точка преломления», рекомендовал в подобных случаях употреблять вместо простой воды минеральную без газа или натуральный лимонад, добавляя туда «некоторое количество мёду по вкусу страждущего». Но до чего же одиноко и уныло оказаться утром, на рассвете в громадной кухне и самому готовить себе спасительное питьё! Мысль о том, что можно бы и опохмелиться, я решительно гнал прочь. Пьянству – бой.

Терзающая меня похмельная сухость не отступила сразу, но заливать её большим количеством жидкости я не рискнул, опасаясь дивного эффекта, именуемого «на старые дрожжи». Интересно, Ветеран не оставил в своих дневниках какого-нибудь чудодейственного рецепта от последствий метилкарбиноловой интоксикации? Сейчас я был даже благодарен ему за скрытые тексты, вроде инструкции по приему алкоголя через задний проход. Среди них встречались совершенно замечательные анекдоты и истории, они-то и спасли меня от закипания мозгов. А кипеть было от чего.

Описания событий, похожих на пережитые Ильёй во время похищения, мне попадались и раньше, их когда-то активно тиражировали конспирологи, пытаясь таким образом доказать, что никакого Вторжения не было в принципе. Потом им надоело, они переключились на критику деятельности Объединённого правительства, приправляя рациональное зерно, содержащееся в их сочинениях, запредельным количеством невообразимой ахинеи. Самое грустное состояло в том, что именно в ахинею эти люди свято верили.

Хорошо бы расспросить остальных ветеранов похищения, как там было. Но только сомневаюсь я, что такие расспросы принесут хоть какой-нибудь результат. Если без малого четыреста лет их устраивает официальная версия событий, которые произошли во время Вторжения, то вряд ли они станут откровенничать со мной. Вот если бы узнать, есть ли среди оставшихся ветеранов те, которые доставили трофеи... Тогда хоть как-то объяснялось бы логически их молчание – подписка о неразглашении и так далее, но это всегда было и остается тайной за семью печатями.

Так и живём – перебиваемся со вранья на тайны, которые чаще всего представляют собой засекреченное враньё. Тошно. И похмельный синдром здесь ни при чём, просто совпадение. Если зажать чем-нибудь ароматизированным нос и копнуть поглубже наше славное прошлое, то найдется всё то же самое. В любое время можно обнаружить события, подтверждающее эти закономерности. Сколько времени сейчас? 7:28. В 728 году якобы ради насаждения религии, основатель которой завоевал популярность, осуждая ростовщичество и неравенство, его последователи пытались захватить Сицилию. Идеологическую основу для такой деятельности подготовили только сто лет спустя. И Сицилию по этому случаю всё-таки захватили, но самое печальное, что это была далеко не первая война в истории острова. И не последняя.

Первые признаки вооружённых столкновений историки относят ещё ко временам неолита, причём соперниками жителей Сицилии оказались носители той же самой культурной традиции, обитавшие на Мальте. Что не поделили эти люди – остаётся только догадываться. Возможно, имел место спор об авторских правах на изобретение способа отпечатывания кардиальных раковин на керамике. Сами островитяне тоже отметились усобицами, в результате которых племена сиканов были оттесняемы с занимаемых территорий понаехавшими индоевропейскими сикулами и азиатами-элимцами.

Античные времена сопровождались невиданным доселе всплеском душегубной активности. На западную часть острова высадились кровожадные пуны, которые обнаружили там уже финикийцев и принялись приводить их к общему знаменателю. Восточная часть острова приглянулась эллинам. Древние греки построили на побережье несколько городов, а подвернувшихся под горячую руку сикулов ассимилировали, что в скором времени помогло им умерить аппетиты Карфагена. В начале пятого столетия до нашей эры после битвы у греческого города Гимеры на некоторое время установился статус-кво.

Спустя полвека в течение двадцати семи лет Афины вдумчиво и широко воевали со Спартой. Эта «славная» в истории человечества веха получила название Пелопоннесская война, сопровождалась значительными жертвами и была очень подробно описана современниками. Одним из поворотных моментов всего противостояния стала успешная оборона города Сиракузы, названная нападавшими афинянами «Сицилийской катастрофой». Что двигало людьми, переплывшими море для того, чтобы умереть? Я полагаю, что их обманули. А они поверили. Но «вера не становится истиной только потому, что кто-то за нее умирает».[2]

Впрочем, среди греческих городов восточного побережья тоже находились поводы для ругани. Чаще всего в качестве таковых выступали общечеловеческие ценности: злато-серебро и демократия. Последовала практически непрерывная череда войн, военных союзов, предательств, подкупов, братоубийственных конфликтов, растянувшаяся более чем на полтора столетия. Несчастные историки не успевали как следует воспеть победителя, как на его место приходил следующий.

В середине третьего века до нашей эры терпение соседей-римлян лопнуло, и они выставили дебоширов с острова, завели строгие порядки, периодически подавляя бунтующих рабов.

Начиная с пятого века нашей эры мытарства Сицилии возобновились. Здесь побывали вандалы, остготы, Византия, арабы, нормандцы, мимоходом крестоносцы, королевство Арагон, Савойское герцогство, Австрия, Неаполитанское королевство и, наконец, Италия. В перерывах между кровопролитиями сицилийцы успели построить два университета и даже некоторое время прожить при конституционной монархии во времена наполеоновских войн. Остаток девятнадцатого века остров сотрясали восстания, сюда заглядывал генерал Гарибальди, а сами островитяне отблагодарили дружелюбный окружающий мир организованной преступной группировкой, именуемой «мафия». Военные потрясения на этом не прекратились, но в состав Европейского союза Сицилия вошла под итальянским флагом. Убивать там, конечно, продолжали и дальше, во время Вторжения, например, или в смутные дни, но масштабы были уже не те.

Количество вранья, с помощью которого приводилась в движение эта мясорубка, трудно себе вообразить даже приблизительно, а ведь это только один сравнительно небольшой остров...

Казначей Собрания, Донато Буджардини [3] – тоже ветеран Вторжения, родом из города Сиракузы. Несмотря на фамилию – огромного роста жгучий брюнет. Обожает готовить сицилийскую пиццу, с удовольствием откликается на просьбы о помощи с производством потомства и, как поговаривают, ворюга высшей категории. Применяя терминологию Ильи, его смело можно было бы записать в «нормалы», а вот глава нашего Департамента высоких технологий, участник похищения Зен Фу[4]– типичный «бык».

Вообще, ныне здравствующие ветераны занимают в Собрании довольно высокие но не ключевые посты, так что ветеран Вторжения – скорее почётное звание, чем реальная привилегия. Если так, то запросто могут быть среди нас и те, кому попросту оказалось невыгодно афишировать своё участие во Вторжении. Хотя и без них процент ветеранов среди Архонтов просто огромен по сравнению с остальным человечеством – если принимать во внимание Джонсона и Сидоренко – это почти одна пятидесятая от всех нас.

Или вот ещё предмет для размышлений. Что мешало Илье Петровичу опубликовать свои воспоминания? Не хотел от своего имени – можно было бы извернуться как-нибудь... Подкинуть текст тем же конспирологам, например. Уж они бы непременно раструбили обо всём так, что только держись. И переврали бы, ясное дело, непременно случился бы у них раскол потом на предмет обладания истинным текстом, а победил бы в итоге самый отвратный персонаж и так далее. Если Ветеран опасался именно такого развития событий, я вполне могу его понять.

Но как быть, если мы, люди как социальная общность вообще не можем существовать без лжи? Ложь нам необходима в виде самообмана, лести, идеологии. Даже любимая мной художественная литература – это умение захватывающе рассказывать красивые небылицы. Ложь сопровождает существование любой организации, будь то государство или общество садоводов-любителей. Где-то неделю назад мелькнула новость о том, как председатель кубанского общества садоводов на членские взносы яблоневые сады на своё имя скупал. А согласно отчётности приобретались удобрения, а не угодья. Злодей.

Как быть с нашей глобальной цивилизацией, для которой враньё является и основанием, и основным строительным материалом? Фараон, объявивший себя божеством и требующий поклонения, переродился в харизматичного политика, который обходится не такой вопиющей ложью, но зато чаще её повторяет. Главное же наше достижение – комфорт для согласных. Он состоит в умении убедительно облачить мерзость в упаковку необходимости, наречь предательство – бдительностью, равнодушие – следствием крепкой нервной системы, жажду наживы – одной из естественных надобностей человека, не растревожив при этом совести. А потом организовать службу доставки и подавать всё это на дом.

Теперь не обязательно умирать во славу, достаточно просто молчать, а если всё-таки нужно изъявить волю – даже не обязательно шевелиться. Потому что действительная твоя воля, дорогой избиратель, в бюллетень для голосования не включена. Скорее всего, ты и сам её себе представить не сможешь.

Не принимает душа? Извольте. Благородного правдоискателя ожидают бесплодные поиски, вневременные трудности, прилипчивые хлопоты, словом – иррациональная меркантильная суета. Она, возможно, и не отобьёт у него желания добраться до цели, но зато основательно обглодает благородство, не побрезгует ни жалостью, ни добротой, если таковые обнаружатся. И когда лишённый лучших побуждений оплёванный герой крикнет в лицо жестокому миру обретенную им правду: «Мы все сволочи!», обличённый таким образом мир справедливо назовёт жестоким его самого, плюнет ещё раз, и продолжит спокойно жить дальше.

Вывод напрашивается неутешительный. Создать всеобщую ложь – задача хоть и хлопотная, но вполне исполнимая, а вот обратная ей – обречена на провал. Даже себя самого удержать на прямой дороге очень непросто. Поиск справедливости для всех, как показывает опыт, заканчивается, в основном, сменой таблички на заведении для исполнения наказаний. Если взяться очень круто, то придётся сменить ещё и палачей.

Хорошо, что есть люди, которые умеют жить параллельным курсом. Не измазываясь в грязном знании, не пятная себя личным участием в безобразиях. Такие, чья душа окружена защитной оболочкой наивности или беззлобной памяти. Умеющие себя и других искренне прощать, не прилагая к этому особых усилий. Как Анна, например. Что-то часто я её вспоминаю сегодня, так и до поисков повода поговорить недалеко. Я только хотел узнать, как у тебя дела, или как себя чувствует кот... Потом. Блокноты ждут, суд завтра предстоит, а я ещё не привёл свой организм в работоспособное состояние. Хотя могло быть и хуже. Хуже всегда есть куда...

Я отправился готовить вторую порцию спасительного напитка, немало гордясь своим нонконформизмом. Если бы не хранились у меня лимоны, признанные вредными из-за опасной кислотности, пришлось бы сейчас хлебать минералку, а сам бы я за ней не пошёл, нужно было бы беспокоить службу доставки и вообще совершать целую кучу нелюбимых действий. В этот раз с лимонным соком я не рассчитал – получилась кислятина, но трудиться над получением нужных пропорций было лень.

[1] От лат. consequens – «результат». Употребление таких слов является печальным следствием чрезмерного увлечения литературой. Профессиональная деформация.

[2] Автор афоризма Оскар Уайльд.

[3] Буджардини – «маленький лжец» (итал.).

[4] Зен Фу – «удивлённый богач» (кит.).

Блокнот 2, часть 1

Энергетика.

Энергетический потенциал НПУН во взаимосвязи с рамкой энергетической оболочки (ЭО), а также последним из доставленных на Землю трофеев – размыкателем абсолютного поля (РАП) исследуется в настоящее время скорее из спортивного интереса, чем для обеспечения реальных потребностей человечества.

Сам по себе преобразователь вполне может обеспечить работу одного или двух устройств средней мощности энергопотребления, но при этом его использование для других целей становится проблематичным.

Энергосистема нашей цивилизации на 99,99% обеспечивает свои потребности за счёт энергетических ячеек, работающих на преобразователях. Полагаю, что тебе хорошо известны принципы построения базовой ячейки – четыре НПУН вставляются в пазы ЭО, после чего утрачивают весь свой богатый функционал и начинают вырабатывать электрическую энергию. Я уверен, что не только электрическую, но остальные виды мы не в состоянии как-то обнаружить и использовать. На всякий случай сообщу дополнительные факты – максимальная одновременная мощность одной базовой ячейки составляет примерно мегаватт, при подключении устройств значительно большей суммарной мощности один из кубов «выпрыгивает» из рамки, прерывая её работу.

Сама же рамка может оставаться неактивной не более 64 часов, если в течение этого времени в неё не помещён хотя бы один преобразователь, ЭО начинает таять на глазах. С размещённым кубом срок хранения её неограничен, но помещённый в рамку НПУН теряет ассоциацию с владельцем. ЭО с двумя размещёнными преобразователями может выступать приёмником энергии от работающей ячейки, причём на расстоянии до 900 метров потерь в мощности передаваемого сигнала не обнаруживается. Рамка с тремя кубами способна транслировать принимаемый сигнал примерно на то же расстояние.

Активная ячейка является опасным для жизни объектом. За время испытаний и эксплуатации насчитывается около ста случаев поражения энергией с летальным исходом. Безопасная интеграция ячейки в энергосистему требует соблюдения чёткой последовательности действий: расчёт, определение и проектирование геолокации будущей ячейки, сборка самой ячейки (установка НПУН) в пределах досягаемости размыкателя, проверка активности с последующей деактивацией ячейки, монтаж на месте эксплуатации, пробный пуск с целью убедиться в отсутствии всплеска активности, интеграция в энергосистему.

Всплеск активности является опасным и нежелательным эффектом. Во время запуска ячейка-генератор пытается прежде всего увязаться с помощью абсолютного поля с другими работающими генерирующими устройствами, при слишком малом расстоянии между генераторами происходит взаимно направленный всплеск активности, в результате которого ячейки создают единую систему, многократно увеличивая свою мощность. В процессе спонтанного создания системы около активируемой ячейки кратковременно возникают энергетические завихрения значительной мощности, которые и являются поражающим фактором. Единственным известным нам способом для предотвращения создания нежелательной системы является окружение активной ячейки приёмниками (ЭО плюс два НПУН), что возможно только в промышленных условиях.

Удаление преобразователя из работающей системы ячеек или из базовой ячейки вручную, а также с использованием любой нашей техники невозможно.

Я присутствовал при обстреле работающей системы из крупнокалиберных боевых рельсотронов в течение 20 минут. Никаких видимых повреждений энергетические ячейки не получили, полностью поглотив все полученные импульсы. Судя по приборам, это только увеличивало энергетический потенциал системы на время воздействия снаряда.

Ядерное оружие не детонирует, более того полностью обезвреживается при условии попытки его применения в радиусе двух с половиной километров от работающей ячейки. За этими пределами детонация возможна, но причинение вреда ЭО или НПУН не зарегистрировано.

Лучевое воздействие увеличивает энергетический потенциал ячейки пропорционально мощности излучения.

Попытки воздействия веществами, обладающими сильным коррозионным эффектом оказались провальными настолько, что их засекретили. Всё, что мне удалось выяснить: фтор просто не преодолел полуметровую границу до работающей ячейки, а ячейка, опущенная в жидкость, вызвала моментальное испарение концентрированной серной кислоты, сопровождавшееся атипично протекающим электролизом рабочей среды. Единственный эффект, которого при этой попытке удалось достичь – разрушение лабораторного комплекса «Колумбус».

Размыкатель поля прекращает взаимодействие преобразователей и рамки ровно до тех пор, пока находится на расстоянии 5-10 сантиметров от системы. В таком положении РАП извлечение неактивных кубов из ЭО не представляет никакой сложности. Достичь непосредственного контакта размыкателя и рамки ещё никому и никогда не удавалось.

Попытки прервать действие электромагнитных полей, организовать щит от них или направленного излучения, полученного из сторонних источников при помощи размыкателя, дали в целом отрицательный результат. Исключение составляет противодействие лазеру (в широком смысле – любому направленному излучению), путем прекращения фокусировки луча.

Основное отличие энергетической ячейки от используемых нами ранее источников энергии состоит в полном купировании ею побочных эффектов.

Если целью использования энергии ячейки является получение света, то даже допотопная лампа накаливания не нагревает собственной колбы. Аналогичная ситуация складывается с радиолампами. Если же энергия должна быть преобразована в тепловую, то мы получаем именно нагрев термического элемента, проводники остаются холодными, в том числе при условии абсолютно недостаточного с точки зрения классической электродинамики сечения. Свечение раскалённого термического элемента цепи не наблюдается, даже при получении экстремально высоких температур.

В настоящее время среди многочисленных попыток объяснить описанное явление господствует теория направленного поглощения побочных видов энергии, которая представляется мне в целом логичной, хотя при этом практическая экспериментальная проверка её невозможна на существующем уровне развития науки.

Суть теории состоит в декларировании некоей константы, так называемого коэффициента полезного воздействия, находящегося в прямой зависимости от мощности подключенных устройств. Якобы, с помощью генерации отводящей частоты, распространяемой вдоль силовых линий передачи энергии или её проводника, происходит утилизация неиспользуемой побочной энергии. Звучит красиво, не спорю, но дальше, чем составление базовых уравнений данной теории мы за двести тридцать лет её существования так и не продвинулись.

Сторонники теории абсолютного поля, рассматривают описанную выше теорию как частный случай его проявления, прогнозируют наличие специфического подпространственного терминала, свободно переносящего излишки того или иного вида энергии между задействованными НПУН. Данное объяснение, к великому моему сожалению, содержит в себе лишь предположение относительно способа утилизации энергии побочки от использования внешних технологий, но при этом феномен терминала даже приблизительно описать не в состоянии. С таким же успехом можно было бы вместо красивого словосочетания «подпространственный терминал» использовать эвфемизм «дырявое жестяное ведро бабы Дуни из Перепиловки».

Сама же теория абсолютного поля превратилась в подобие универсального объяснения для всех необъяснённых явлений. Мы активно занимаемся выявлением внешних функциональных особенностей того, чему не можем дать внятного определения. В итоге же все исследования сводятся в основном к измерению поглощаемой полем силы всех известных нам форм воздействия: термического, кинетического, ядерного и прочих. Никакими познаниями о принципах организации и существования предмета исследований мы не обладаем, а что самое печальное, не очень-то к этому и стремимся.

Все последствия внедрения и использования внешних технологий в данной области сложно описать даже приблизительно, поэтому я остановлюсь лишь на тех, которые отразились к настоящему времени на наблюдаемой картине окружающего мира и социума.

Человечеством получен источник энергии, не требующий сколько-нибудь значимых затрат для его эксплуатации, по всей вероятности, неисчерпаемый, не обнаруживающий явных вредных последствий.

Сегодня монополия государственных структур на ЭО является единственным значимым фактором, поддерживающим власть Объединённого правительства. Я даже берусь утверждать, что и самого института государства как такового. В отличие от куба, рамку несложно изъять у владельца, а запрет на владение рамкой всё-таки имеет объективные основания ввиду возможности причинения вреда окружающим.

Проводники вырабатываемой с помощью ячейки энергии не смогут обеспечить транспортировку энергии, добытой иным способом. Фактически используемая энергосистема является безальтернативной.

Под давлением общественности был установлен бесплатный социальный лимит энергопотребления, достаточный только для зарядки коммуникатора и освещения пространства в 2 квадратных метра. Подавляющее большинство административных штрафов с тех пор исчисляются именно в СЛЭП (свободных лимитах энергопотребления). Стоит сказать, что тарифы на энергоснабжение трудно назвать драконовскими. Видимо, у чиновничества хватило-таки ума, чтобы стричь помаленьку всё подвластное стадо, осознав математические преимущества такого метода перед стрижкой некоторой части налысо... Даже при условии, что выработка энергии в принципе вообще ничего не стоит, в этой части установилось некое подобие социальной справедливости.

Создана глобальная беспроводная сеть энергопередачи (БСЭ), на её базе функционирует всеобщая информационная сеть (ВИС), а также электронное хранилище (ЭХ) и его сервисы.

Прекращено изучение и развитие энергосберегающих технологий.

Учёные сварганили планетарный щит на базе спутников, интегрированный с активными базовыми ячейками. Начато и прекращено усиленное исследование Солнечной системы автоматическими кораблями-ботами. Желающих заниматься исследованиями с далеко отложенным результатом в нашем благополучном обществе всё меньше. Основное направление космических исследований связано с поиском материалов для увеличения предельной скорости полётов.

Создано четыре поколения электромобилей. Полностью автономные транспортные средства – по сей день роскошь, а не средство передвижения, большинство зависит от маршрутов, обеспечиваемых БСЭ.

Военная техника, предназначенная для обороны планеты от внешних угроз – петаваттные рельсотроны и излучатели запитаны от систем ячеек, резервные источники питания созданы аналогичным способом.

Вообще перечислением последствий внедрения внешних технологий в энергетику можно заниматься очень долго, я привёл лишь основные, их, по моему мнению, достаточно для обоснования моих выводов.

Следующая область применения – средства массовой коммуникации и электроника.

Здесь всё достаточно просто. Куб выступает принимающе-передающей антенной, с помощью которой любой из нас может влиться в общий информационный поток, используя устройство ввода-вывода (коммуникатор). Современный коммуникатор может полностью заменить все устройства, существовавшие ранее. При этом дополнительные возможности гаджета неуклонно растут, коммуникаторы наступают на пятки специализированным профессиональным устройствам, хотя до полного замещения ещё достаточно далеко. В этой области трудится достаточно большое количество толковых и даже талантливых инженеров, конструкторов и дизайнеров, но основным направлением разработок является расширение информационного канала между коммуникатором и НПУН.

В качестве несущих выступает достаточно узкая полоса частот из числа сигнальных, отвечающих за синхронизацию беспроводной сети энергопередачи, в пределах которой и существует нынешняя всеобщая информационная сеть.

Прогнозируемого засилия гаджетов-имплантантов не произошло по причине активного отторжения любых инородных тел организмом человека с момента начала использования внешних технологий, о чём я уже упоминал выше.

Развитие информационных технологий, основанных на достижениях земной науки, полностью прекращено.

Полагаю, что я в достаточной степени раскрыл степень проникновения внешних технологий в нашу повседневную жизнь. Сведения не являются исчерпывающими, однако их вполне достаточно для того, чтобы перейти к описанию следствий, возникших в общественном обустройстве нашей цивилизации.

Поиски Анны

Семнадцать лет – это не шутки. Особенно если это почти половина прожитой жизни. Взять и просто прекратить следовать привычкам, которые вырабатывались в течение столь продолжительного срока, практически невозможно. Когда Анюту утвердили на должность секретаря, она перевелась на заочную форму обучения, но ещё полгода просыпалась по привычке в шесть утра, а ведь училась только на втором курсе. После памятного утра с крамольным отчётом, котом и полковником она продолжала просыпаться в восемь часов и проверять служебную почту. Так случилось и сегодня. На этот раз там обнаружилась целая дюжина профайлов кандидаток на должность помощницы Старобогатова.

В число обязанностей секретаря Архонта перед окончательным увольнением какой-то сумрачный гений должностного инструктирования включил просмотр кандидатур на освобождаемую должность. Смысла в этом не было решительно никакого – оценки, проставляемые соискательницам за презентабельный вид, обнаруженные деловые качества и общую эрудированность, носили рекомендательный характер. Сама Анна по оценкам предшественницы набрала только четыре балла из тридцати. Два – за внешность и столько же за деловую хватку, кругозор же был неожиданно признан отсутствующим как таковой. Но окончательное решение принимал всё-таки сам Архонт.

Теперь сообщать в службу персонала Собрания и Архонту своё авторитетное, но абсолютно бесполезное мнение пришёл черёд Анечки. Она вспомнила о возможном своём участии в собеседовании, о необходимости передавать дела и едва не впала в депрессию. От набега тоски её спас Франс, который очень правдоподобно напустил на себя такой голодный и жалобный вид, что немедленно побудил хозяйку к действию.

Она сходила на прогулку с котом, покормила его, потом приготовила себе чай и приступила к просмотру. Сначала Анна вознамерилась не глядя поставить всем соискательницам высший балл по всем параметрам, но привычка тщательно проверять всё, что имеет отношение к работе, взяла верх.

Первое резюме принадлежало девушке, которой было всего семнадцать лет. Объёмистое портфолио практически полностью состояло из личных стереопортретов, на которых барышня была запечатлена во время всевозможных развлекательных мероприятий. «Куда же ты лезешь, дитё?» – вслух поинтересовалась Анечка у пляжного снимка, на котором была особенно заметна подростковая угловатость фигуры юной особы. Приобрести деловые навыки и эрудицию, столь самозабвенно предаваясь танцевальному, активному, а иногда и экстремальному отдыху, было просто некогда. Это являлось столь очевидным, что текстовую часть профайла и приложенное видео Анна просматривать не стала. Худосочная нимфетка получила три балла из десяти возможных за внешние данные и нули по остальным параметрам.

Расстроившись от своей неожиданной суровости, Анечка допила чай и твёрдо пообещала себе, что будет милосерднее к остальным соискательницам. Ей пришла в голову идея просмотреть всех сразу, а оценки расставить потом, руководствуясь общим впечатлением.

Во время учёбы в институте природная склонность к построению таблиц и классификации здорово помогала студентке Апрельской. Волшебным образом помещённые в ячейку таблицы данные отпечатывались в памяти навсегда. Даже сейчас вопрос об отличиях размеров стихосложения, некогда подвергнутых подробной классификации, не вызвал бы у неё ни малейшего замешательства.

Не прошло и десяти минут, как все претендентки были систематизированы. Пять соискательниц Анна отнесла в категорию с условным названием «красотки» – они делали усиленный акцент на своих внешних данных в ущерб остальным качествам, если таковые у них вообще присутствовали. Снимки красоток в деловой одежде могли скорее свидетельствовать о склонности к ролевым играм, а декларируемая работоспособность и исполнительность наталкивали на аморальные мысли. Три из пяти наделали орфографических ошибок при заполнении анкеты, да таких, что у бывшей отличницы Апрельской начал дёргаться глаз: симпотичная внешность... глаза бояться, а руки делают... пригодяться для работы... внешнее данные ... серифтицированый спецалист. Разумеется, на такие безобразия милосердие Анюты распространиться не смогло.

Четыре соискательницы были определены в «карьеристки». Им просто не повезло. Для Анюты слово «карьерист» было ругательным, располагаясь по количеству негативной смысловой нагрузки между подлецом и прохиндеем. Не доверяя демонстративной готовности этих особ получать удовольствие от будущей работы, а также подозревая, что для достижения своих корыстных целей они примутся за соблазнение Старобогатова уже на собеседовании, высокоморальная Анна злорадно навешала бизнесгёрлам нулей, единиц и двоек. О том, как в конце третьего семестра престарелый преподаватель получил от неё вместо сочинения на вольную тему эротический опус с элементами порнографии и автобиографическими намёками, Анна в этот момент почему-то не вспомнила. Из всех карьеристок некоторое подобие жалости у неё вызвала только самая невзрачная. Эту девушку звали Майя, она до икоты волновалась при съёмках ролика, казалось, что вот-вот сбежит. Ей досталась четверка за презентабельность, тройка за деловые качества, четверка за эрудицию. «У нас появился лидер!» – заявила Анечка сидящему на шкафу коту.

Одна из оставшихся претенденток обладала обширными познаниями и правильными чертами лица вкупе с болезненной бледностью и худобой. Училась она на третьем курсе того же института, который заканчивала Анечка. «Библиотечная моль... – решила молодая оторва в отставке Апрельская. – Гроза Невской набережной. В школе не назубрилась, а туда же...». Снимки медалей, грамот и дипломов за многочисленные победы во всевозможных интеллектуальных состязаниях, из которых по большей части и состояло портфолио библиотечной моли, полностью подтвердили проницательность Анны. Истребительница гранита схлопотала заслуженную восьмёрку за широкий кругозор и начитанность, других подлежащих хоть какой-нибудь оценке критериев обнаружено не было. Да и как их можно было найти, если на всех снимках и на видео она запечатлена, сидя за столом в окружении дидактического материала и учебных пособий?

Последней соискательнице было двадцать шесть... К приличному возрасту прилагался опыт работы делопроизводителем, блестящие характеристики с прошлого места работы, элегантная манера одеваться и все атрибуты модельной внешности. В анкете сообщалось, что эта прекрасная женщина не так давно расторгла бездетный брак, имела два высших образования, увлекалась кулинарией, литературой, а в довершение всего играла на фортепиано и скрипке. Среди приложенных материалов были ещё и записи вокальных упражнений. «Хмм... А как же спорт и балет? – пробурчала Анюта. – Вы же, сударыня, зачахните к лешему на этой работе. Потратите немногие оставшиеся годы молодости впустую. Попробую Вас спасти!» И поставила три двойки.

После завершения разбирательств с преемницами, стремящимися в объятия Старобогатова, Анна решила, что недурно было бы подумать и о себе. Ждать удачного стечения обстоятельств, когда вокруг разгуливают мужественные полковники ВКОП, а бывший живёт в десяти минутах ходьбы, можно было до бесконечности. Она зарегистрировалась сразу на нескольких порталах для поисков новых знакомств, сопровождая подтверждение о том, что ей исполнилось 18 лет печальными вздохами, и приступила к поиску. Франс тут же взобрался к ней на колени и уставился на экран. Анечка уже собралась было отсадить кота куда-нибудь, но передумала, потому что его тоже мог коснуться сделанный ею выбор.

Электронный советчик предложил отсеять желающих познакомиться, указав предпочтения в части цвета волос и глаз, роста, веса, возраста, желаемой густоты волосяного покрова на теле, а также множество иных характеристик объекта поиска, вплоть до самых интимных подробностей. Похожую форму Анна заполняла, заказывая себе кухонную мебель. Хулиганства ради она составила из заготовленных вариантов ответов образ состоящего в браке лысого голубоглазого карлика старше шестидесяти лет, не обладающего волосяным покровом на теле, страдающего четвёртой степенью ожирения вкупе с гиперсексуальностью и половым аппаратом огромных размеров. Не оценив шутки юмора, бездушный поисковик выискал где-то двух соответствующих описанию субъектов и предложил продолжить знакомство. Анечка поспешно закрыла страницу с результатами.

Для следующей попытки она указала только предполагаемый возраст, оставив все остальные поля незаполненными. Ей казалось глупостью проходить мимо хорошего во всех отношениях человека только потому, что у него глаза не того цвета или рост не соответствует ожиданиям.

Поисковая система отобразила громадное количество желающих познакомиться, даже после применения фильтра по месту пребывания их всё равно было слишком много. Первые же просмотры вызвали у Анечки прилив раздражения. Самые популярные страницы принадлежали персонажам, которых она тут же квалифицировала как агрессивных альфа-самцов. Эти мужчины самозабвенно выставляли напоказ материальное благополучие в виде домов и автомобилей, демонстрировали талант добытчика – охотничьи и рыболовные трофеи, соответствующее им снаряжение. В эту же категорию попали спортсмены, пытающиеся поразить дамское воображение рельефной мускулатурой или наградами за победы в соревнованиях. Большинство из них жаждало свободных отношений и Анюта, поинтересовавшись у охотника с обнажённым торсом, не от жены ли он собрался отстреливаться, стала настраивать следующий фильтр. Теперь она решила удалить из списка всех равнодушных к искусству, надеясь на то, что человек, интересующийся или занимающийся каким-либо творчеством, не станет ценить возможность исчезнуть выше, чем отношения, которые можно строить и развивать всю жизнь.

Единственное, что изменилось после проделанной сепарации ухажёров – снизилось количество демонстрируемой разрушительной энергии или готовности потратиться на интрижку. Изображения дорогих музыкальных инструментов, снимки и видеорепортажи с выставок собственных работ или концертов страдающих в одиночестве поэтов, музыкантов и художников сопровождались всё теми же намерениями состоять в свободных отношениях даже с большей частотой, чем раньше.

Но больше всего злило Анечку отсутствие возможности хоть как-то рассмотреть сквозь пыль, которую пытались пустить ей в глаза на просмотренных страницах, суть человека. Она не верила в существование женщины, которая решится хоть на какие-нибудь отношения только из-за того, что её избранник успешно сокращает популяцию рябчиков, жмёт от груди двести кило или беспрестанно рисует городские пейзажи в стиле Ренуара. Кошельковые трясуны вообще нагоняли тоску, в них Анна видела охотников на женщин, испытывающих материальные затруднения. Себя Анечка к таковым не относила, в конце концов, она не для того отработала семнадцать лет без отпуска, чтобы обращать внимание на подобных типов.

Молодость хороша не только тем, что ещё ничего не начало болеть, и после бессонной ночи, истраченной на бесцельное шатание по городу, не хочется умереть, не приходя в сознание. Самое чудесное её свойство – право на глупости, последствия которых ещё можно исправить. Анна же не ощущала у себя достаточно времени даже на то, чтобы совершить ошибку, а воспитание будущего спутника в принципе рассматривала как гнилую задачу. Ей вполне хватило длительного общения с тем, кто не может даже немного постареть.

Анечка допускала, что возможный избранник точно так же, как и она сама, будет с прошлым, поэтому ещё раз изменила параметры поиска. Франс, сидевший до этого совершенно спокойно, принялся оглушительно мурлыкать и заглядывать хозяйке в глаза. Заниматься дальнейшими исследованиями содержимого порталов знакомств стало очень неудобно, но Анечка всё-таки успела отобрать двух кандидатов и проявить к ним предусмотренный сервисом интерес – отметить снимок одного из них, как понравившийся и нажать на иконку с надписью «подмигнуть» второму.

Франс спрыгнул на пол и переместился ко входной двери, изъявляя необходимость прогуляться. Волей-неволей Анечке пришлось оставить свои изыскания на потом. Ворчливо сетуя на пристрастия питомца к прогулкам, она спустилась с ним во двор. К немалому удивлению хозяйки, Франс, вместо того, чтобы вернуться домой после завершения неотложных дел, крадущимся шагом направился на людную улицу, а по ней – к расположенному неподалёку магазину игрушек. Вероятно, в нём возобладал охотничий инстинкт, потому что кот перебегал от укрытия к укрытию, а временами стелился по земле, как самый настоящий хищник, подрагивая хвостом. Анечка шла за ним, стараясь не упустить питомца из виду, и обменивалась сообщениями с одним из найденных ею с помощью портала знакомств «Одинокие сердца» мужчин. Франс остановился у магазина с разочарованным видом, видимо упустив объект преследования. Поглощённая своим занятием, Анюта не обращала внимания на выходящих из магазина посетителей. Поэтому два нагруженных детскими подарками покупателя мужского пола с явными признаками холостяцкой самостоятельности, появившиеся на пороге заведения в течение следующих трёх минут, остались ею незамеченными.

Блокнот 2, часть 2

На первый взгляд кажется, что победы над голодом, нехваткой питьевой воды, холодом и зноем в планетарных масштабах не могут иметь дурных последствий в принципе. И тем не менее, я их предчувствовал, ждал прихода новых бед. Они возникли не в одночасье, понадобилось около полувека пребывания в состоянии сытости и относительного благополучия.

За пять дней паники, которая царила на Земле во время Вторжения, произошло множество разрушений и катастроф антропогенного характера, поэтому в течение первого десятилетия мы все занимались восстановлением уничтоженной инфраструктуры, необходимость централизованного руководства в это период времени ни у кого не вызывала сомнений или возражений. Но по мере внедрения внешних технологий в повседневную жизнь облик окружающего мира стремительно становился другим.

Прежде всего, изменились формы принуждения всех уровней. Утратив возможность обобрать среднестатистического человека до нитки и свести его в могилу, соблюдая при этом видимость законности, всемирное государство переквалифицировалось в монополиста-распределителя необходимых для комфортной жизни благ. Разрешения на личный транспорт, отдельные виды деятельности, повышенные лимиты энергопотребления стали новыми цепями, приковавшими людей к выдуманным для них правилам. Сюда же можно отнести многочисленные нововведения и удобства, благодаря которым можно было вполне сносно прожить жизнь, не выходя за пределы своего дома. О причинах монополии на энергетическое изобилие я уже писал выше.

Придать этим инструментам эффективность кнута оказалось достаточно просто – в очередной раз населению хорошенько промыли мозги, высмеивая неудачников, лодырей и нищебродов, которые недостаточно усердно стремятся к обладанию благами, и создавая новых героев из неуёмных потребителей.

Сейчас «формулу счастья» уже успели основательно подзабыть, но я до сих пор помню, как скрежетал зубами от злости, когда молодёжь соревновалась в величине коэффициента благополучия, вычисляя отношение продолжительности развлечений и удовольствий ко времени, затраченному на нежелательные действия (учёба, труд и т.п.). Пропагандируя потребление без ограничений, человечество довольно быстро столкнулось с нехваткой высококвалифицированных специалистов во всех областях деятельности.

Тогда в идеологию были спешно внесены коррективы, появилось понятие индекса социальной ответственности (ИСО), который отражал потенциальную полезность отдельно взятого индивида для человечества в целом с учётом его профессиональных навыков. И вроде бы всё справедливо – мастерство наконец-то должно было заслуженно вознаграждаться, но дело в том, что индексы не отражали действительной ценности специалиста. Разрабатывались они с оглядкой на стоимость труда, существовавшую ещё до Вторжения.

Как объективно можно сравнить, например, врача с военным? Военный полезен во время боевых действий, а всемирное государство вести широкомасштабных войн вроде бы больше не собиралось. Разработка защиты от внешних угроз – дело не столько военных, сколько учёных. Медицина переживала революцию, связанную с целительными возможностями НПУН, и первое время казалось, что вскоре такая область профессиональной деятельности исчезнет вовсе. А главное, кто будет сравнивать? Где найти того, кто точно не имеет заинтересованности? У всех есть родственники и знакомые, а больной всегда имеет точку зрения, отличную от здорового.

Начались отраслевые забастовки недооцененных специалистов, постепенно переросшие в демонстрации и акции неповиновения. Эффективность уличных протестов в условиях побеждённого голода и холода оказалась необычайно высока, силовое подавление приносило больше вреда, чем пользы. Ну как, спрашивается, мы будем жить завтра, если сегодня перебьем и отправим в тюрьму большую часть специалистов по перевозкам? Новых подготовим? На это понадобится немало времени, а чтобы найти желающих, нужно повысить социальную значимость профессии, чего и добивались протестующие. Не сразу, но к осознанию этого всё-таки пришли. Власти стали идти на уступки недовольным, не прибегая к карательным мерам.

Кулуарная борьба за повышение индекса людям определённой специальности сопровождалась обнаружением ложных эпидемий, борьбой с несуществующими внутренними угрозами, масштабными реконструкциями, необходимость которых не имела никакого подтверждения, кризисами различных отраслей науки, а закончилась уравниванием специалистов любой отрасли в правах по принципам, существовавшим ещё до Вторжения. На основании количества времени, затраченного на занятие определённой деятельностью. После этого правила расчёта ИСО приобрели некое подобие стабильности и стали обрастать всевозможными лазейками для избранных. Основная прелесть закона в том, что его можно обойти.

Формальное равенство всех людей обернулось очередной социальной пирамидой, существующей в действительности, но не официально. Мы же не можем запретить одному человеку симпатизировать другому только потому, что один из них – региональный министр, а другой – председатель суда, верно? А брак между их детьми, если у них взаимное чувство? Конечно, возможности значительно улучшить свой социальный статус исключительно напряжённым и целенаправленным трудом сейчас действительно вполне реальны. Вопрос в том, до каких пределов возможно это улучшение и каким должен быть этот труд?

Ответ на этот вопрос составляет исключительную прерогативу государства, а оно представляет собой идеологического банкрота. Официально одобряемая матрица жизни, слагаемая из действующих правил, словно большая матрёшка заключает в себе матрицу касты младших управленцев и силовиков, применяющих эти правила, а та, в свою очередь, обёрнута вокруг идеологии среднего звена, руководящего применением правил, и так далее.

Если я выразился слишком туманно, то вот простейший и далеко не самый отвратительный пример. Обыватель, имеющий достаточный ИСО, обращается за разрешением на личный транспорт в городскую управу. Его интерес понятен. Ответственное за выдачу разрешений должностное лицо имеет интерес не выдавать разрешение обывателю, а придержать его для полезного чиновника, потому что лимит на разрешения в этом году практически исчерпан. Это должностное лицо не имеет сомнений в наличии права обывателя, но направляет запросы в целях подтверждения подлинности представленной информации, действуя в рамках своих инструкций. Это обеспечивает тридцать дней волокиты, но если очень нужно протянуть больше, можно допустить ошибку в заполнении формы запроса, тогда волокиту можно растянуть и на три месяца, а там, глядишь, и новые лимиты, свежие льготники и так далее. Полезный чиновник получает своё разрешение в режиме особого благоприятствования, и в его интересах продвигать по службе именно того, кто умеет делать дела, а не того, кто поставит его в общую очередь следом за вонючим трудоголиком без роду и племени.

В результате взаимодействия рассмотренных матриц реализация декларируемого права обывателя возможна, но вовсе не обязательна, её нужно добиваться. Парадокс: все обязаны, но никто не должен. Я думаю, что ты без особого труда обнаружишь схожие явления во всех без исключения областях взаимодействия человека и государства.

Бесценный опыт соблюдения своих интересов в рамках установленных границ и правил бережно передаётся из поколения в поколение. Именно умение усваивать и применять его определяет состав и численность социальных групп в эпоху внешних технологий. Поправки на особенности менталитета, географии и историческую память в целом незначительны, но могут изменить самоощущение людей, находящихся внизу социальной пирамиды. Одними управляют относительно вежливо и изощрённо, другим с ходу дают в зубы, но эти различия, я уверен, долго не просуществуют. Они уже здорово сглажены, государство-то одно на всю планету. Глобализация... Но касты всё-таки существуют, хотя и обладают полуоткрытым характером. Я не сильно интересовался такими вопросами до Вторжения, но история свидетельствует, что в этой своей части человек как личность изменился мало, правда, к официальной истории у меня доверия практически нет.

История как наука, имеющая высочайшее пропагандистское значение, всегда обслуживала идеологические интересы того государства, жителем которого являлся историк. Обосновывала справедливость существующих границ и новых территориальных приобретений, с лёгкостью обнаруживая вероломную агрессию и оккупацию, если у правителя что-то не задалось. Пробудившись же волею судьбы в другом государстве, господа учёные гораздо быстрее, чем обычные люди проникались духом подлинной справедливости и принимались строчить монографии о зверствах ушедшего в прошлое оккупационного режима. Некоторым посчастливилось пережить процесс переноса пограничного столба несколько раз. Всемирное государство поначалу лично у меня вызывало некоторые положительные чувства – я наивно предполагал, что хотя бы поводов для сочинения пасквилей такого рода станет меньше.

Социальные катаклизмы, сопровождавшие становление обновлённого мирового порядка, сотрясали общество не хуже полноценных революций, породив движения отказников, вагабундос, кингджао, и дауншифтеров в зависимости от места локализации. Общим для всех этих движений является целенаправленный отказ от жизни по правилам, установленным государством, максимальное удаление от участия в социальной иерархии, декларация отказа от собственности в привычном её понимании. При этом у них существуют свои медицина, образование, даже некоторый прообраз промышленности, основанный на взаимодействии с кубами. Идеологии этих движений имеют множество различий, но все они основаны на постулате редуцирования излишних потребностей и призывают довольствоваться малым.

Не буду скрывать своего отношения – отказники мне симпатичны гораздо сильнее, чем люди, встроенные в «официальный» социум. У них значительно больше внутренней свободы, они отказались терпеть государство, но совершенно не мешают жить тем, кто не разделяет их убеждений. И всё-таки без преобразователей их существование практически невозможно, а своеобразная иерархия в их общинах так или иначе существует. Отказников пытались объявить экстремистами, паразитами, укрывателями преступников и даже собирались истребить с помощью военной операции. Но Объединённое правительство неожиданно стало взывать к терпимости и милосердию, запустив многочисленные программы реинтеграции участников этих движений. Насколько мне удалось выяснить, причина оказалась в том, что отказники представляли собой своеобразный отстойник для пострадавших от несправедливостей, неудачников и лодырей. Не будь такого, внутриобщественные противоречия существенно обострились бы. Людям, которых не пустили в социальный лифт, просто некуда было бы идти, они создавали бы ненужную напряжённость. Гораздо проще добывать народ, лишённый социальных амбиций, из запасников, где их содержание не стоит ни единого гроша. Особенно здорово поддаются соблазнам реинтеграции дети отказников. И этот расчёт в целом оказался верным, хотя при общей стабилизации числа людей в общинах, общее количество ушельцев всё же медленно растёт. Что любопытно – три последних обнаруженных Архонта рождены спустя приличное время после Вторжения в семьях отказников и кингджао. Возможно, внезапное и неожиданное милосердие со стороны властей объясняется ещё и этой причиной.

Стабилизация численности населения представляет собой феномен, который я так и не сумел до конца объяснить. Как ты знаешь, до Вторжения количество людей неуклонно росло, но после повсеместного распространения внешних технологий рост замедлился, а вскоре полностью остановился и остаётся практически неизменным в течение последних двух с половиной столетий. Это похоже на сокращение населения в странах с высоким уровнем жизни, наблюдаемое на рубеже ХХ-ХХI столетий, но всё-таки имеет серьёзные отличия.

Во-первых, у государства отсутствует демографическая политика как таковая – рождаемость не стимулируется и не ограничивается, никто не осуждает чайлд-фри, никто не заваливает почестями многодетных.

Во-вторых, окончательно размыт институт семьи, где мужчина – кормилец, а жена – хранительница уюта и мать. Уменьшение количества физического труда уже давно привело к тому, что карьеру делает более удачливый по части увеличения ИСО член семьи вне зависимости от гендерной принадлежности или оба сразу. Упростилась процедура вступления в брак и его расторжения. Красивые свадьбы и фильмы про вечную любовь – скорее инерция, чем общепринятая норма. Есть, конечно, энтузиасты, но их немного. Семья сейчас – основная ячейка микроэкономики, сообщество по интересам. В ней очень мало биологического.

В-третьих, отсутствует социальная потребность в деторождении. Стакан воды в старости – архаизм, который не все ныне живущие смогут правильно понять. Немощные старики ушли в прошлое. Очень многие подключаются к аппаратам, искусственно поддерживающим жизнь, даже до появления явных признаков старости, просто потому, что уже можно.

В-четвёртых, при всём перечисленном выше женщины всё же рожают детей. То ли снижение срока обязательного пребывания ребёнка в семье до шести лет играет свою роль, то ли уверенность в благополучном исходе подобного поступка.

Лично я предполагаю, что имеет место быть ещё один вид воздействия НПУН, а именно влияние на подсознание. Откровенно разговаривая на эту тему со своими помощницами, я выяснил, что на рубеже 25-30 лет большинство из них испытывали острую потребность в материнстве. Например, Кассандра, которая работает со мной сейчас, бредила ребёнком уже дважды, хотя ей только 28. Во второй раз было особенно тяжело. Она даже придумала имя – Алексей, почему-то была абсолютно уверенной, что будет мальчик. Отговорил я её с большим трудом, пообещав, что вернёмся к этой теме, когда ей будет 30. Кстати, другие мои собеседницы практически всегда угадывали пол своего будущего ребёнка... Если моё предположение о воздействии НПУН на сознание людей верно, остаётся лишь надеяться на то, что оно не носит полностью подавляющий нашу волю характер, иначе вся моя писанина бессмысленна, как и моя смерть. Доказать я, естественно, ничего не могу, всё это лишь предположения.

Однако, некоторые факты целенаправленного воздействия всё же имеются. Наибольший прирост населения наблюдался именно в малонаселённых регионах, а количество смешанных – межрасовых и межэтнических – браков резко снизилось. Неожиданный успех антиалкогольной кампании и прекращение производства табачных изделий я тоже склонен отнести к следствиям направленного массового воздействия преобразователей на сознание.

На фоне внедрения внешних технологий очень сильно сократилось количество верующих людей. В беседах на эту тему один священник, о котором я обязательно подробно напишу ниже, высказал предположение, что человек, получающий удовлетворение своих основных потребностей пусть и непонятным для него способом, но зато с гарантией, сделал объектом поклонения подателя здоровья и сытости. Я склонен согласиться с ним. Между расширением сферы применения внешних технологий и уменьшением числа прихожан храма, в котором он является настоятелем, просматривается чёткая зависимость. Впрочем, батюшка гонит прочь уныние, он считает, что таким образом церковь очищается от случайных людей, но ведь и моё с ним знакомство – чистая случайность...

Долотов. Гений

Природа умеет шутить. Она может соорудить человека, обладающего уникальным сочетанием физических данных для того, чтобы стать одним из величайших пловцов в истории спорта и отправить его для появления на свет в Тибет или центральную Африку. Наделить художественным вкусом и твёрдой рукой, но лишить зрения. Дать целый ворох прекрасных способностей и приправить этот цветник самой дремучей ленью.

Андрей Леонидович обладал феноменальной наблюдательностью. Родись он намного раньше, когда темп и ритм жизни не был таким бешеным, ему просто некуда было бы деваться от совершения какого-нибудь великого, в крайнем случае, очень полезного открытия. Он вполне мог бы первым обнаружить астрономические закономерности или открыть пенициллин. Беда состояла в том, что наблюдательность его требовала полного одиночества и покоя, отказываясь работать без предварительного отрешения от забот окружающего мира. А такие условия создать было совсем непросто.

Именно поэтому, а вовсе не из-за общей неорганизованности, как могло бы показаться неподготовленному наблюдателю, Долотов после расставания со специальнейшим из корреспондентов не накинулся на добытые Скомородским материалы. Чтобы унять тошнотворные эмоции, разгулявшиеся в его душе после интервью, Андрей Леонидович минут двадцать поглазел на красоток, рвущихся к нему в секретарши, стараясь угадать характер соискательниц. И только после появления неочевидных, но вполне обоснованных выводов относительно старательно скрываемой стервозности одной, самовлюблённости другой, излишней амбициозности третьей, взялся за бумаги.

Первый лист представлял собой справку о судьбе социологических исследований на предмет влияния сложившегося социально-экономического строя на моральные императивы общества. Кратко сформулированная фабула разрабатываемой почти столетие назад темы гласила, что проблема эрозии моральных ценностей в условиях экономического благополучия за счёт использования внешних технологий требует пристального внимания научного сообщества по причине массового появления антисоциальных модулей поведения индивида. В слове «антисоциальных» красовалась опечатка в виде сдвоенной буквы «с».

Андрей Леонидович хмыкнул, представив себе, как учёный совет, кивая седыми и лысыми головами утверждает разработку этой темы и обменивается репликами об антисоциальных модулях поведения детей и внуков. Тема была бы актуальной и без всякого влияния внешних технологий, если автор имел намерение оценивать огрехи одного поколения глазами другого. Отношение разновозрастных родственников к любому техническому прогрессу всегда носило в себе зерно конфликта. Отец, бегавший в своё время по полям за воздушным шаром, обижался на сына, не разделявшего его юношеского восторга по поводу победы над земным притяжением, но с лопатой в руках трудящегося на стройке авиамоторного завода. А сын сына отказывался должным образом восхвалять заслуги отца, работая на экскаваторе. Соответственно, дед мог найти кучу аргументов, подтверждающих моральную неполноценность внука, а уж антиобщественности молодым всегда было не занимать. Ещё являясь первокурсником, Андрей Леонидович получил «отлично» за глубокое понимание психосоциальных причин внутриклановых конфликтов.

Поразмышляв таким образом, Долотов умозаключил было, что эти исследования представляют собой очередной вопиющий факт псевдонаучной демагогии, являются попытками трансформации мелких крылатых насекомых в крупнейших сухопутных млекопитающих, и совершенно правильно поступили с ними, прекратив их изучение. Однако его внимание привлекла фамилия составителя справки. Мелким шрифтом внизу страницы было указано, что документ, который рассматривал Андрей Леонидович, составил практикант Архива Дубохват Е.А. Помимо недоумения от того обстоятельства, что столь ответственное дело, как составление обзорных справок, можно было поручать практикантам, фамилия Дубохват вызвала у Долотова прилив раздражения. Эту же фамилию носили замзав и его придурковатый племянничек. Посчитав, что имеет дело с родственником неприятных ему персон, Андрей Леонидович взялся за проверку первичных материалов, вооружившись подозрительностью, приличествующей разве что средневековому охотнику на ведьм.

И ведь не зря! Оказалось, что степень кандидата социологии ответственный за разработку закрытой впоследствии темы доцент А. Я. Хмельной получил, защитив диссертацию «Феноменпредательства в личном и коллективном сознании», где освещал проблематику нивелирования последствий аморальных поступков с помощью внешних технологий.

Такой угол зрения в корне менял первоначальные оценки Долотова, и он с удовольствием подумал, что Скомородский всё же молодец, не то что эти Дубохваты.

Исследования оказались прекращены из-за внезапного и настолько сильного увлечения господина Хмельного проблематикой профессиональной деформации работников сферы обслуживания, что эту тему он забросил, и её закрыли в связи с истечением времени, отведённого на разработку. Желающих продолжить заниматься ею по сей день не обнаружилось.

Обругав нехорошими словами клан Дубохватов до двенадцатого колена и похвалив себя за наблюдательность, Андрей Леонидович погрузился в дебри электронного информатория и выяснил, что карьера доцента Хмельного после отказа от разработки закрытой темы пошла в гору, подарив в итоге миру вместо подающего надежды социолога блестящего и заслуженного административного работника.

Следующая обзорная справка была составлена гораздо более толково. Она повествовала о трудной судьбе исследований преобразователя как возможного источника радиационного излучения. Тема была одобрена профильным комитетом Объединённой Академии наук. За разработку брались трижды, причём дважды в течение последнего столетия, но никаких успехов на этом поприще достигнуто не было. Долотов отметил про себя, что дважды решение о завершении разработок принял директор НИИ радиологии Якушев единолично... «Но ведь прекращение разработок, одобренных Академией – это явно за пределами полномочий директора. Превышение полномочий? Или...» – не успев додумать мысль, Андрей Леонидович набросился на папку, словно коршун на добычу.

Вскоре лицо его расползлось в самодовольной улыбке, Долотов поднялся из-за стола, прихватил оставшиеся материалы, а затем совершенно неуставным образом брякнулся с ними на диван. «Так-так... за истечением срока, значит? – ехидно бормотал себе под нос Андрей Леонидович рассматривая справки и пытаясь от наслаждения поджать пальцы ног в тесных туфлях. – А тут у нас что? Воспылал желанием исследовать брачные ритуалы ёжиков, говорите? Ну-ну...»

Замирая от какого-то неизведанного ранее восторга, Долотов чувствовал, как на шее невидимых ему, но теперь очень легко поддающихся вычислению злодеев – душителей научной свободы затягивается колючая пеньковая петля. Из принесённых трудягой Скомородским документов следовало, что отобранные научные разработки, имеющие предметом негативное влияние внешних технологий, прекращены абсолютно одинаково. По какому-то невероятному стечению обстоятельств ведущие исследовали утрачивали к ним интерес, даже не приступив толком к работе.

Андрей Леонидович, пританцовывая, вернулся к столу и запустил щупальца возмездия в информаторий. И его предположения подтвердились, что называется, «больше, чем полностью». Обыкновенное отношение начальства к специалистам, бросающим согласованные темы до получения хоть сколько-нибудь значимых результатов, можно было бы очень мягко определить как неприязненное. Но тут всё складывалось совершенно иначе. Прекратившего разрабатывать тему о вредоносном влиянии преобразователей исследователя, будь он физик, социолог, этнолог, биолог или юрист, преследовали переводы с повышением престижа и жалования, научные почести и административная любовь.

Прикосновение к тайнам негативного воздействия оказалось чем-то вроде сказочной пещеры с сокровищами, само знание о которой уже делало обладателя такой информации сильнее и значительнее. Ещё три дня назад архивариус Долотов подклеивал инвентарные номера в Архиве и занимался отслеживанием сроков годности портящихся образцов, а сегодня, на волне интереса к вредоносному влиянию кубов, он уже чувствовал себя незаурядной личностью. Оставалось только привести внутренние ощущения в гармонию с фактическим состоянием дел.

Особенно приятным было сознание, что ему самому точно обеспечен дальнейший карьерный рост – ведь если кто-то очень богатый беззастенчиво скупал молодые таланты на подступах к загадочным темам, от большей части которых за версту несло самой махровой псевдонаучной демагогией, то ему, овладевшему всеми сразу, в качестве отступного как минимум должны были сходу предложить должность Эсперанского и целый гарем помощниц. Андрей Леонидович с удовольствием, не спеша, помечтал о том, как он находит себе секретаршу и сразу же поручает ей подобрать ещё четырех...

Но как это обычно и происходит в самый неподходящий момент, на связь вышел Эсперанский, ничего пока не подозревающий о том, какие перемены относительно его карьеры успел намечтать себе его подчиненный. Пришлось долго успокаивать, заверять, что материалы подобраны отлично, интервью прошло прекрасно, а работа над докладом в самом разгаре. Заведующий призвал к осторожности, похвалил, попросил перепроверить всё трижды, снова похвалил, посетовал, что интервью ещё не опубликовано, а затем неожиданно сообщил, что работать с такими, как Андрей Леонидович – большая удача для любого руководителя, после чего пожелал успехов и закончил разговор. Практически сразу же пришло сообщение с приглашением на пленарное заседание научного совета в региональном отделении Объединённой Академии наук. Нужно было готовиться к выступлению.

Долотов с энтузиазмом взялся составлять доклад и вполне преуспел. Меньше чем через час речь была готова и увязана со вчерашними тезисами узлами железной логики. Периодически его посещали мысли об излишестве чересчур кропотливой работы -представить себе оппонента, который выступит с критикой поднимаемой тематики, рискуя оказаться заподозренным в совершении подкупа, ему просто не удавалось. «Нет. Таких дураков в министерствах и Академиях не держат, – вольнодумствовал он, перечитывая особенно удачные места своего опуса. – Таких сразу в Сенат должны забирать от греха подальше. Неприкосновенность опять же, и всё такое».

Однако, перепроверяя своё сочинение, наблюдательный Андрей Леонидович зацепился глазами за свой вчерашний заголовок «Понимание отдельными мыслителями гипотетического сущностного дуализма памятных знаков, имеющих номинальное поощрительное значение». В памяти всплыли слова Сидоренко: «Если ты не видел горя, это ещё не значит, что его нет». Ему стало досадно за свою преждевременную радость.

В детстве маленький Андрюша сполна познал разрушительную силу разочарования. Когда родители ждали гостей, покупали вкусную еду, возбуждённо суетились, его тоже охватывало радостное нетерпение. А оборачивалось это нетерпение чтением дурацких стихов с табуретки, ссорой с вредной и изобретательной Людкой или вовсе стоянием в углу. Исключений из этого правила не существовало – ожидания всегда были приятнее реальности.

По мере взросления Долотов научился обманывать свою судьбу, запрещая себе радоваться в ожидании какого-либо события, а первые же опыты общения с девушками, которые неустанно находили способы для уязвления самолюбия нескладного «умника» научили его прятать эмоции постоянно. И надо же было ему нарушить это правило именно сегодня...

Герой победного восстания, которое положило конец Вторжению, Бронислав Лихолист в одной из своих книг советовал потомкам искать закономерность во всём, равняться на того, кто вызывает зависть, на более сильных, смелых, удачливых людей, а если получится – брать их в союзники для достижения поставленной цели. Использовать чужую доминанту при отсутствии своей.

Этот совет действительно иногда срабатывал как надо. Однажды, студент Долотов, увязавшись за дамским любимцем и баловнем судьбы Самохваловым, умудрился безболезненно попасть на шикарнейшую вечеринку в женское общежитие, а играя с ним в паре в карты на раздевание, Андрей Леонидович до такой степени насмотрелся на обнажающихся студенток, что не мог уснуть следующие две ночи. Даже, помнится, схватил свой первый и последний «неуд» в жизни на семинаре по основам архивной деятельности.

Вопрос состоял в том, где взять такого везунчика, а, главное – как сделать преследуемую Долотовым цель общей. Среди сотрудников Архива он уже искал, да и кого можно было считать более удачливым человеком, чем заведующий? Цели у них вроде бы совпадали, но всё равно Андрей Леонидович чувствовал себя неспокойно.

Предаваясь размышлениям, Долотов ещё раз проверил информационный портал «Свобода слова». Интервью ещё не опубликовали, но наблюдательный Андрей Леонидович обратил внимание на то, что специальный корреспондент Груздебулкин в последнее время пользуется просто бешеной популярностью как журналист. Репортажи спецкора прочно обосновались в топах цитирования, комментарии были в основном положительными.

«Может это и хорошо, что интервью ещё не вышло?» – подумал Долотов, – «Если туда добавить выдержки из моего завтрашнего доклада, статья может получиться просто отличная, а, главное, упрекнуть меня будет некому – начальство просило рассказать, я и рассказал». Не откладывая дела в долгий ящик, Андрей Леонидович принялся терзать коммуникатор, запрашивая обратный вызов на номер, по которому вчера разговаривал с Груздебулкиным.

Ему ответил человек, назвавшийся сотрудником диковинного «ИЧПОКХ» Григорием Жихарем и поведал, что спецкор Груздебулкин отбыл по приглашению в Собрание Архонтов, будет нескоро, но любую информацию можно переслать по такому-то адресу. Долотов взял с Жихаря обещание, что тот непременно доложит «господину специальному корреспонденту о том, что с ним хотел выйти на связь господин Долотов», но за невозможностью поговорить лично пересылает ему важнейшее сообщение, которое непременно нужно включить в статью именно сегодня. Потому что завтра эта информация утратит свежесть.

После пересылки тезисов доклада в редакцию «Свободы слова» Андрей Леонидович совсем почти успокоился и, стараясь не давать воли эмоциям, принялся перечитывать своё творение в третий раз.

Блокнот 2, часть 3

Я не знаю как осознавали свою исключительность другие Архонты, большинство из нас предпочитает придерживаться официально принятой версии о неоценимой пользе, которую мы, не сговариваясь, принялись причинять человечеству, вследствие чего времени для самоидентификации ни у кого из нас не было. Сдаётся мне, что ощутив себя исключением из правил, многие мои собратья успели изрядно насвинячить, а теперь не хотят вдаваться в подробности... Хотя попытки извести нас могут служить косвенным доказательством наличия добрых дел, а таких попыток я ощутил три. Но обо всём по порядку.

После продажи трофеев я, как и большинство людей, занялся восстановительными работами. Очень скоро удалось собрать бригаду отличных работников, мы получили несколько крупных заказов – так возникла моя первая строительная компания. Сейчас я не участвую в управлении, но «Глобал-Девелопмент» существует по сей день, она-то и обеспечивает моё существование. Нам просто сказочно везло, по-другому историю становления своего детища я охарактеризовать не могу. Единственными нашими конкурентами в этой отрасли уже через двадцать лет являлись «Бенуа-инжениринг», принадлежащая нынешнему председателю Собрания, и «Юпитер» господина Зен Фу. Соперничество существовало в части капитализации и оборота, наши интересы в области заказов и строительства нигде не пересекались. Сейчас «Глобал-Девелопмент» управляется семьёй Бенуа, мне же аккуратнейшим образом выплачивается рента.

Я отошёл от дел, связанных со строительством, через тридцать лет. Казалось бы, работа в режиме подвига должна была хоть как-то отразиться на моём облике, но я ничуть не изменился. Жена к тому времени со мной уже лет тринадцать как развелась, дети работали у меня в компании, не проявляя при этом, мягко говоря, никаких особенных талантов. Я женился второй раз, на двадцатилетней фотомодели по имени Люсиль, по её настоянию наладил производство модной одежды и парфюмерии, назвав предприятие её именем, а сам занялся отдыхом. Через десять лет супруга, убедившись, что я не собираюсь умирать или хотя бы болеть, подала на развод, потребовав у меня половину одноимённой компании, которая к моменту расторжения брака стремительно разрасталась. Компанию, которую мне было совершенно не жаль, отдал ей всю, и она разорилась в пух и прах меньше чем через год.

Этот брак был бездетным. Рядом с детьми от первого брака я выглядел уже как ровесник. Меня стало напрягать моё состояние, я прошёл обследование, в ходе которого познакомился с Лаврентием Сологубом – он тоже не претерпел изменений за последние тридцать пять лет, если не принимать во внимание головокружительной научной карьеры. Оказалось, что случаев, подобных нашим, насчитывается уже около полутора сотен во всех уголках мира. Никаких патологий врачи у меня не выявили, а по результатам обследования сообщили, что я просто не старею, сообщили, что медицина уже наблюдала подобные случаи, взяли меня на учёт и пожелали всего наилучшего.

Вскоре возникли сложности у «Глобал-Девелопмент». Нам предъявили претензии, суть которых сводилась к нарушению последовательности технологических процессов. Похожие обвинения государство в лице министерства строительства направило Бенуа и Зен Фу. Сейчас смешно вспоминать, как специалисты строительного контроля пытались доказать свои выводы, руководствуясь «здравым смыслом», а сами проверяли готовность объекта, который не был и не должен был быть достроен к моменту проведения контрольных мероприятий. Но чем глупее обвинение, тем сложнее его опровергнуть. Абсурд не признаёт границ и авторитетов, а возможности разума всё-таки ограничены. Все наши аргументы были оставлены без внимания, заявления о приостановке деятельности направлены в суд.

Именно тогда мы с Бенуа и Зен Фу встретились в первый раз – для того, чтобы выработать общую стратегию по защите от нападок властей. Я помню, как недоверчиво мы поглядывали друг на друга, ожидая увидеть на месте собеседников умудрённых опытом солидных дельцов. Получилось, что около трёх четвертей глобального строительного рынка принадлежит людям, имеющим одинаковые отклонения от нормы. До принятия общей стратегии у нас не дошло. Зен Фу предлагал просто купить министерство с потрохами, что в перспективе могло сыграть нам на руку, Эмиль Бенуа придерживался идеи решать проблемы по мере их поступления и собирался умасливать судебные органы, потому что так дешевле и вернее. Меня же посетила догадка, что ничего страшного в этом суде просто не может произойти, потому что всем нестареющим людям, которых я знал, неизменно сопутствовал успех во всех начинаниях.

Не стану утверждать, что именно мне принадлежит первенство по части этой догадки. Рубинштейн, например, уже тогда прославился на весь мир как непобедимый картёжник, вполне вероятно, что он догадался обо всём значительно раньше меня.

Все три процесса против наших предприятий министерство с треском проиграло при обстоятельствах, свидетельствующих, что каждый строительный магнат преуспел в задуманном. Заявление в отношении «Юпитера» было с извинениями отозвано. Процесс против «Бенуа-инжениринг» завершился прекращением производства по делу из-за процессуальных нарушений со стороны контролёров. Первого судью, рассматривавшего моё дело, хватил карачун прямо во время заседания, а второго за день до суда настигла кишечная инфекция. Третий оказался догадлив и заволокитил дело до истечения сроков привлечения к ответственности.

Господин Зен Фу попытался извлечь выгоду из новых знакомств и попытался потеснить нас на строительном рынке, используя административный ресурс, но тут его знакомый министр получил новое назначение и был направлен контролировать технологическое развитие человечества. Открывшиеся в связи с этим перспективы были настолько заманчивы, что он переключился на другой вид деятельности, а существовавший паритет в строительной индустрии сохранился неизменным.

Эмиль Бенуа проявил недюжинный талант организатора, устроив первый съезд нестареющих, где было учреждено наше Собрание, а мы сами получили наименование Архонтов. На съезд прибыло 224 человека, компания подобралась очень пёстрая, среди нас были блестящие юристы, несколько известных спортсменов, модные художники, виртуозные музыканты, великолепные литераторы, удачливые продюссеры, руководители крупных компаний, высокопоставленные чиновники и военные. Был даже один субъект, который организовал на Филиппинах новую религию, где почитался как божество.

Присутствовали на мероприятии и Архонтиссы. На том съезде – одиннадцать, а сейчас насчитывается пятнадцать. Главная отличительная их черта – бездетность, хотя все они «застыли» в детородном возрасте. Думаю, нет смысла в подробностях вспоминать истории Елены Бержинской и Француазы Делакруа, которые приложили усилия к тому, чтобы обзавестись потомством, а после рождения детей состарились и умерли как обычные люди.

Удивительным образом интересы Архонтов нигде не пересекались и не входили в противоречие. Бенуа, при всей моей к нему нынешней неприязни, оказался весьма сообразительным человеком, он сразу же смекнул, что Архонт, не обладающий раздутыми амбициями, представляет собой подарок судьбы для тех, у кого таковые имеются, поскольку снижает вероятность опасной конкуренции. Поэтому результатом первого съезда стало принятие максимально демократического, если так можно выразиться, Устава, провозглашавшего неустанную опеку финансово более успешных сотоварищей над менее успешными. Организация моментально обросла канцелярией и всеми бюрократическими атрибутами, довольные участники разъехались по домам.

Атака на Собрание была предпринята практически сразу же после его появления. Государство, обнаружив у себя под носом союз неординарных и богатых людей, контролирующих едва ли не больше половины финансовых потоков, начало оголтелую пропагандистскую компанию, обвиняющую нас во всех смертных грехах. Собрание незамедлительно ответило организацией собственных средств массовой информации и без особого труда выиграло девятилетнюю информационную войну.

Состоялся второй съезд, на который прибыло уже более шестисот человек. Произошло деление собравшихся на Архонтов и долгожителей по простейшему признаку. Архонт – не старится, долгожитель все-таки подвержен возрастным изменениям, хотя и медленным. Большинство долгожителей с удовольствием влились в число служащих на различные административные должности Собрания.

Перед попыткой устранить нас силой государство провело основательную чистку своего аппарата. Ни один Архонт больше не состоял на государственной службе, начались попытки экономического давления. Возможно, десять лет назад такая тактика и возымела бы некоторый эффект, но за годы информационной вражды Собрание уже успело основательно подготовиться к открытому противостоянию.

Я остановлюсь только на тех событиях, которые объясняют возникновение у меня в отношении Собрания такой же неприязни, какую я испытываю к государству.

Попытки экономического воздействия привели к дефициту товаров, находящихся в свободном обороте, а предприятия, контролируемые Архонтами, получили сверхприбыли и оказались в состоянии функционировать в условиях санкций едва ли не успешнее, чем без них. Были проведены многочисленные благотворительные акции, в результате которых широкая общественность открыто принимала сторону Собрания.

Организовано несколько покушений на Архонтов, в том числе и на Бенуа. Безуспешно. В результате одного из них погибло больше сотни ни в чём не повинных обычных людей, а сам Бенуа, насколько я знаю, инсценировал тяжёлое ранение и долго публично поправлялся. Собрание ответило организацией массовых народных волнений, сопровождавшихся бесплатной раздачей еды и товаров народного потребления. В результате беспорядков десяток правительствующих сенаторов и сотни три чиновников меньшего масштаба были разорваны в клочья, а потери среди бунтовщиков и противостоящей им полиции оказались просто ужасны. Осознавали ли Бенуа и компания, что по всему миру больше миллиона человек будут принесены в жертву их амбициям? Разумеется. Повторилась старая как мир история, когда ради выгоды одних гибнут другие. А Собрание заботливо выплатило мизерные компенсации семьям пострадавших и погибших, увеличив свою популярность на чужих костях.

Поэтому, когда власти созрели для открытой карательной операции, лояльность военных была уже под большим вопросом, вследствие чего до более масштабной бойни так и не дошло.

Единственное, что удерживало в руках государство – энергетические мощности. Угрожая отключить электричество, власти всё-таки склонили Собрание к переговорам, на которые обе стороны шли, лихо завирая людям, что они делают всё ради прекращения кровопролития.

В результате был подписан пакт, в котором Архонты отказывались от участия в государственном управлении, а власти обязались прекратить попытки любой дискриминации членов Собрания. Для справедливого разрешения возможных споров, связанных с исполнением пакта, Собранию предоставлялась возможность участвовать в формировании судебных органов, а также участвовать в любых судебных процессах, которые могут повлечь ущемление их прав. Это – общеизвестная версия событий, если верить ей, то все зачинщики конфликта в общем-то остались при своём, пролив очередное море чужой кровушки. Объединённое правительство извлекло из своих недр виновных и наказало их по всей строгости закона – увольнением. Действия Архонтов были квалифицированы как справедливая самозащита.

Но не всё так однозначно. Если ты ещё не забыл, то господин Зен Фу успешно осуществил проникновение в государственный аппарат ещё во время первого конфликта строительных интересов. И он был не одинок в своих стремлениях и успехах. Фактически влияние двух десятков богатейших Архонтов на государство перед горячей фазой конфликта было огромно. Посвящённые в эти тайны прекрасно отдавали себе отчёт, что после получения возможности создания собственной энергетической системы Архонты получат практически неограниченное влияние на управление планетой. Возможно, это было бы и не очень страшно для простых людей, но для государства это был бы конец.

После окончания противостояния свои посты потеряли министры, отвечающие за экономику, строительство, средства массовой информации и коммуникаций, оборону, технологическое развитие. Состав Правительствующего Сената был экстренно обновлён на треть. Министерство энергетики с тех пор возглавляется лично Председателем Сената под контролем Премьер-министра. У меня есть данные, что во время переговоров о содержании пакта Бенуа и Зен Фу передали Сенату списки лиц, лоббировавших в Объединённом правительстве интересы Архонтов. Подтвердить эту информацию документально я не могу, но косвенных подтверждений тому полно.

Если недостаточно тех, которые я привёл выше, то покопайся в ЭХе, там хранятся истории кадровых назначений компаний Зен Фу и Бенуа. Почти половина уволенных чиновников осела на разных должностях там.

Не менее интересно ознакомиться с содержанием военной реформы, которая разразилась сразу же по окончании открытой фазы противостояния. Уже через год в ущерб реальной обороноспособности Земли все компании Архонтов были отстранены от прямого участия в снабжении армии и изготовлении вооружений, получив за это гигантские компенсации, так как раньше их доля в военных разработках превышала 80%. Как следствие, частные охранные компании, контролируемые Собранием, оказались экипированы ничуть не хуже регулярной армии, но в их арсенале до сих пор отсутствует энергозатратное оружие, предназначенное в основном для внешней обороны. Программа реформы была разработана лет за двадцать до открытого конфликта Собрания и государства. Разработать-то её разработали, но начать не могли, поскольку то одно, то другое её положение постоянно критиковалась и откладывалась. После перестановок во власти противников у реформы уже не нашлось.

Государства никогда не были предметом моей симпатии, но я полагаю, что именно руководство Собрания намеренно пошло на обострение конфликта, вознамерившись закрепить достигнутые успехи на законодательном уровне. Архонты обеспечили себе неприкосновенность и возможность для дальнейшей размеренной борьбы за власть. Время работает на Собрание. И не только оно.

Свобода слова и Собрание

Обычно монументальные строения выполняют роль памятника, который должен увековечивать кого-нибудь из выдающихся деятелей или отражать масштаб знакового события. Здание регионального филиала Собрания было не просто монументальным, оно было огромным до неприличия, словно строилось по принципу: «Видали, как можем?», а его внутреннее убранство создавалось под лозунгом: «...И денег у нас полно!» В отличие от своих изящных соседей со сплошным остеклением, это строение снаружи больше всего напоминало причудливое фортификационное сооружение. Размышлять над тем, какую мысль архитекторы пытались сообщить потомкам с его помощью, можно было до бесконечности.

В народе это здание называли «Острог». Внутри него на площади в два квадратных километра трудилось более пятидесяти тысяч человек, среди которых было всего три Архонта. Точнее, два Архонта – директор филиала и комендант, и одна Архонтисса – руководитель службы по связям с общественностью, которая и назначила аудиенцию Груздебулкину.

Расстроенный последними событиями Аскольд удрал из редакции слишком рано, поэтому у нужного ему пропускного терминала оказался на целых полтора часа раньше назначенного ему времени. За входом раскинулся прекрасный парк с экзотическими и фруктовыми деревьями, садом камней, небольшим озером с водопадом и прозрачным мостиком. По ухоженным газонам мерно передвигались боты суперсовременной автономной системы полива. Чтобы скоротать время, спецкор решил прогуляться и двинулся в сторону фруктовой рощи.

По дороге сюда его уверенность в получении сведений, опровергающих самовосхвалительные словесные эскапады Долотова, здорово поубавилась, теперь спецкор был занят вычислением причин необычных поступков главреда и ненормальной осторожности Жихаря. С одной стороны, ничего сверхъестественного в том, что Фогель самостоятельно исправил его статью, не было. Возможно, он просто спешил куда-нибудь, или таким образом выразил согласие на личное руководство дальнейшими трудами спецкора. Это объяснение Груздебулкина вполне устраивало, но чем вызваны вредные советы и поведение Григория, он не знал. Проще всего было бы списать всё на пренебрежительно грубиянское отношение пожилого Жихаря к молодым коллегам. В первый же день работы, когда чпоковцы оказались вдвоём в отделе корректуры, Григорий ткнул пальцем в субтильного молодого сотрудника по фамилии Четыркин, словно желая представить его Аскольду и громко, с выражением произнёс: «Это – Чертыкин! Голова! Грамотей – первый сорт. Говорят, он даже задницу самостоятельно вытирать умеет». А потом в адрес выпучившего от удивления глаза Груздебулкина добавил: «И ты научишься, скорее всего, не переживай заранее». Примерно в такой же манере Жихарь высказывался по поводу всех работников редакции моложе тридцати лет, но ведь именно с Аскольдом у него были до последнего времени прекрасные отношения...

Напряжённые размышления – штука энергозатратная, а до редакционного буфета с пирожками было очень далеко. Пребывая в глубокой задумчивости, Груздебулкин сам не заметил, как протянул руки к яблоне и сорвал сразу два плода. Противно завыла сирена, отчаянно замигали огоньки сигнализации, не лишённый приятности женский, но совершенно механический голос посоветовал спецкору оставаться на месте и не оказывать сопротивления. С четырёх сторон в него упёрлись лучи ослепляющего света, а вылупившиеся невесть откуда прекрасно одетые дюжие охранники подхватили вмиг обмякшего Аскольда под руки и куда-то стремительно поволокли.

В караульном помещении, куда доставили несчастного похитителя яблок, присутствовали дознаватель Собрания и некий человек в синей робе уборщика. Он сидел на стуле, пальцы его рук были зафиксированы в диковинных наручниках, а устрашающий потный мордоворот – дознаватель исполненным сарказма голосом вёл допрос на тему незаконного проникновения клинингового персонала в энергетический блок. На расхлюстанного Груздебулкина с яблоками в руках допрашивающий посмотрел вскользь, задержав взгляд всего на мгновение, но Аскольда немедленно прошиб пот – глаза у этого типа были совершенно чёрные, без каких-либо признаков белков или радужной оболочки.

Сидящий перед этим страшилищем преступник неизвестно откуда находил в себе силы запираться: он монотонно повторял, что весь инцидент с энергоблоком – досадное недоразумение и случайное стечение обстоятельств. Мордоворот с деланным сожалением произнёс: «Ну, на нет и суда нет. И туда тоже нет...», – и нажал на какую-то кнопку. В комнату протиснулись охранники, черноглазый тип показал им пять пальцев на левой руке, а затем два на правой, после чего нарушителя взяли под руки и, не вынимая из наручников, увели.

Дознаватель указал Груздебулкину на освободившийся стул и с мерзкой улыбочкой наблюдал, как тот передвигался, пошатываясь на ватных ногах.

– Фамилия, индекс? – приступил к вопросам дознаватель.

– Груз...де...булкин, – запинаясь ответил спецкор. – А про как...ой индекс вы спраши...ваете?

– Какой груз? Я спрашиваю фамилию и индекс занятости! – рявкнул черноглазый тип. – Или ты рехнулся со страху?

– Кор...респондент я, – Аскольд положил яблоки на стол и полез в карман за визитной карточкой. – В...в..от.

Дознаватель протянул руку, украшенную жутковатыми мозолями прикладного назначения, сгрёб визитку, обстоятельно рассмотрел её со всех сторон своими невозможными глазами и снова нажал на кнопку. «Проверь», – скомандовал он явившемуся на вызов охраннику. Через пару минут охранник вернулся и молча кивнул головой.

– К кому? – спросил дознаватель у Аскольда.

– Я... меня... Порубай...ло приг...ласило. Амелия Фран...цевна приг...ласила меня, – деревянными губами выговорил Груздебулкин, опасливо поглядывая на резиновую дубинку, лежавшую возле правой руки дознавателя. – На четыр...надцать часов.

– Так что ж ты ходишь, урожай собираешь, корреспондент? – сердито поинтересовался дознаватель, затем обернулся к охраннику и повторил. – Проверь, – а когда тот повернулся спиной добавил, – и спроси куда его девать, такого красивого?

На этот раз охранника не было значительно дольше. Целую вечность. Он вернулся с напарником, снова кивнул, коротко сказал: «К ней». Аскольда опять подхватили под руки и вывели из комнаты, причем второй охранник прихватил со стола дознавателя оба яблока. После подъёма на двух эскалаторах, бесконечных ковровых переходов по мраморным коридорам, уставленным бюстами и статуями, Груздебулкина завели в просторный кабинет с клетчатым паркетом, поместили на удобный мягкий стул, сунули в руки злосчастные фрукты и велели ожидать.

Амелия Францевна неслышно впорхнула в комнату через какой-то потайной вход, ласково поприветствовала вздрогнувшего от неожиданности Аскольда, а затем неуловимым кошачьим движением изъяла у него из рук яблоки. Архонтисса стала медленно, словно соблюдая какой-то неведомый ритуал, протирать фрукты невесть откуда появившейся у неё в руке салфеточкой. Одно яблоко она оставила себе, а второе вернула ошарашенному спецкору.

– Не удивляйтесь, юноша, – пропела Амелия Францевна. – Краденые яблоки – самый изысканный деликатес. Я знаю это с детства и не раз убеждалась в правильности этого знания за свою долгую жизнь. Большая удача, что вы сорвали два. Если не разделить добычу поровну, вкус будет совсем не тот, – Архонтисса с хрустом надкусила яблочко и закатила глаза от наслаждения. – Угощайтесь же.

– Я не знал, что яблоки находятся под столь бдительной охраной, – промямлил Аскольд, всё ещё не решаясь взяться за своё.

– Ну разумеется! Если бы вы знали, Вы, может, к ним и не притронулись бы. Кто же станет рисковать здоровьем из-за яблок? Именно поэтому ваше появление здесь – большая удача. Я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, но только после того, как вы съедите добытый с такой безрассудной храбростью плод.

Послушный Груздебулкин торопливо принялся за яблоко, не обнаруживая в нем никакого особенного вкуса. Госпожа Порубайло молча наблюдала за ним с ироническим любопытством в томных очах. Так мог бы выглядеть взгляд в микроскоп. Когда в руках Аскольда остался только хвостик, Амелия Францевна, подвинула к нему ридер и предложила выбрать любой из свежесоставленных специалистами Собрания под её руководством пресс-релизов на все случаи жизни, а сама направилась к окну, приоткрыла одну створку, впустив в кабинет легкий ветерок, и застыла в неестественно напряжённой позе так, что её фигура предстала перед спецкором в самом выгодном, даже, страшно сказать, соблазнительном, свете.

Груздебулкин старался читать как можно быстрее, но его внимание то и дело отвлекала причудливая игра теней на паркете из-за волнений занавески. Волосы Архонтиссы были собраны назад в деловую причёску, а отбрасываемая ею тень, казалось, обладала хаотично шевелящимися косами. «Медуза Горгона, не иначе...», – думал спецкор. Не дочитав предложенные статьи до конца, он решительно отодвинул читалку.

– Я, собственно, Амелия Францевна, хотел расспросить вас относительно деятельности покойного Ильи Петровича Сидоренко, – опасливо рассматривая бесчинства теневых волос, стараясь придать голосу уверенности, проговорил Аскольд. – Дело в том, что меня интересует, как именно происходило его взаимодействие с молодыми талантами. Видите ли, сейчас могут возникнуть разного рода спекуляции на дорогом нам всем имени...

В самый разгар монолога спецкора Архонтисса принялась хохотать. Она промокала платочком глаза, делала над собой видимые усилия, чтобы успокоиться, но решительно ничего не могла (или не особенно хотела) с собой поделать. А потом её словно выключили. На Аскольда смотрели два абсолютно спокойных глаза, выражение которых совершенно не вязалось с мимикой лица.

– Прошу извинить меня, – прошептала госпожа Порубайло с развратными интонациями в голосе. – Вы так смешно выговариваете свистящие звуки, я не смогла сдержаться. Дело в том, что Илья Петрович обладал слишком мягким сердцем и гипертрофированным чувством ответственности. Его очень легко можно было обмануть и заставить хлопотать за всякого проходимца. Заслуги покойного Архонта перед научным миром состоят в том, что он разглядел среди человеческого мусора несколько действительно талантливых учёных.

– То есть он был меценатом?

– Не просто меценатом, юноша! Он был величайшим благотворителем. И его интересы распространялись не только на учёных, – Амелия Францевна закрыла окно и размеренными шагами направилась в сторону Груздебулкина, продолжая говорить в ритме, отбиваемом высоченными каблуками. – Я не знаю подробностей. На Ваш вопрос могут ответить сводные отчёты его помощниц. Вообще, они составлялись для служебного пользования, – она подошла к Аскольду вплотную и резко положила тяжеловооружённую невероятными кольцами руку на его затылок. – Но для человека, который столь безрассудно ворует яблоки, я что-нибудь придумаю. У Вас, молодой человек, прекрасный вкус, я сама не могла бы сделать лучший выбор, – неожиданно завершила она свою речь, пронося прямо перед носом Груздебулкина внушительных размеров бюст и обдавая его сильнейшим парфюмерным духом.

Аскольд, несколько утративший связь с реальностью, невольно скосил глаза на прелести Архонтиссы и зверски захотел чихнуть. Но осознав, что чихать нельзя ни в коем случае, невероятным напряжением мышц лица подавил позыв.

– Буду... очень признателен... Амелия Францевна, – произнёс спецкор, делая неглубокие вдохи и безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд на удалявшейся от него Архонтиссе. – Спасибо огромное.

– Не за что, юноша. Но должна предупредить вас о вполне возможном разочаровании. Дело в том, что Илья Петрович вследствие особенностей своего характера выбирал себе самых бестолковых секретарей, каких только можно себе вообразить. Но желаю вам удачи. Будьте осторожны в саду.

Амелия Францевна вызвала охрану, коротко приказала: «В библиотеку», – а затем сделала вслед Аскольду фривольный прощальный жест когтистой рукой. По дороге в библиотеку Груздебулкину пришлось закрыть один глаз, иначе всё, что он видел перед собой, бессовестным образом двоилось, а может даже троилось – считать не было времени.

На месте его уже ожидал ридер с обзорными отчётами помощниц Сидоренко. Не вдаваясь в излишние подробности Аскольд, попеременно зажмуривая то левое, то правое косящее око, переписал из отчётов за последние полтора столетия фамилии молодых учёных, бывавших в гостях у Архонта, отметил присутствие в последних двух документах фамилии Долотов, после чего стал проситься на волю. Вычислить среди составленного списка выдающихся учёных можно было и сидя в редакции.

Охранники проводили специального корреспондента до того самого места, откуда он был под белы ручки доставлен к дознавателю, и куда-то исчезли. Груздебулкин неторопливо двинулся к терминалу, но, услышав за спиной шорох, обернулся и увидел, как автономные боты-поливальщики короткими стремительными перебежками приближаются, охватывая его полукольцом. Окуляры визоров автоматических садовников нехорошо светились, точно тлеющие угли в камине. Внутри Груздебулкина что-то оборвалось, он душераздирающе завизжал и, не разбирая дороги, бросился к терминалу прямо через ухоженные газоны. Возле самой двери он споткнулся и шлёпнулся на дорожку. Выскочившие на шум охранники (похоже, те же самые, которые конвоировали его в сад), заботливо подняли упавшего, энергично отряхнули его одежду, что по ощущениям Аскольда скорее напоминало экзекуцию, чем заботу о чистоте костюма и в два счёта вытолкали на улицу.

Специальный корреспондент не стал искушать судьбу и снова перешёл на бег. Только в вагоне метро он потихоньку успокоился и вернулся к размышлениям о своей журналистской будущности. Результат визита в Собрание никак не опровергал самолюбца Долотова, более того, косвенно подтверждал его слова. Аскольд решил выбрать из составленного в библиотеке Собрания списка десяток фамилий успешных деятелей науки, дополнить ими статью в редакции Фогеля, со ссылкой на Собрание помянуть Сидоренко как крупнейшего и серьёзнейшего мецената, а затем опубликовать её без всяких приписок насчёт мнения редакции. По идее должно было получиться вполне неплохо.

Не желая объясняться с Жихарем и выслушивать от него новые иносказания, Груздебулкин направился прямиком в буфет, где пожирая пирожки и одновременно копаясь в ЭХе, виртуозно завершил работу над статьёй. Настроение специального корреспондента основательно улучшилось, корректоры приняли его вне очереди, опубликованная статья сразу же стала набирать популярность.

Когда усталый и объевшийся Аскольд добрался, наконец, в «ИЧПОКХ», Григорий что-то увлечённо печатал, одновременно разговаривая со знакомым врачом из городской травмотологии.

– Насмерть, говоришь? – гудел Жихарь собеседнику.

– От пола отскребать пришлось, Гриша, – неслось из коммуникатора. – Пёс его знает, что этот бедолага-уборщик в электростанции Острога забыл, но только сорвался он вместе с ведром и шваброй в самую глубокую шахту, метров шестьдесят вниз пролетел.

– Ого! Подробностей не добавишь?

– Обижаешь! Время происшествия – сегодня, два часа пять минут, сразу после обеда... Может он съел чего? Записал?

– Ага, – размеренно отвечал Жихарь.

– Место происшествия – шахта экстренной подачи охладителя автономного энергоблока регионального филиала Собрания Архонтов номер пять точка два.

Блокнот 2, часть 4

Итак, внешне мы, Архонты, представляем собой вполне обычных людей, только не стареем, не умираем по естественным причинам и обладаем фантастическим, по меркам обычного человека, везением. После того, как закончилось открытое противостояние с государственными структурами, мне захотелось максимально дистанцироваться от любых организаций. Я заключил с Бенуа соглашение о передаче моей компании в аренду, отказался от всех предлагаемых мне должностей, соврав, что полностью разделяю честолюбивые устремления руководителей, но не хотел бы испытывать, чьё везение окажется большим в случае, если наши интересы пересекутся. Председатель выразил мне свою глубочайшую признательность за глубокое понимание вопроса и пообещал исполнять договорённости не за страх, а за совесть. Судя по тому, что какой-то из его счетоводов после наглых попыток урезать положенную мне ренту свернул себе шею, поскользнувшись на ровном месте, всё-таки не за совесть, а за страх. Я уверен, что Бенуа пытался проверить уровень моей удачливости его руками.

Любопытно, что это событие произошло практически сразу вслед за поединком многократного австралийского чемпиона мира по боксу в тяжёлом весе Джереми Гуллитла по прозвищу «Тасманский Дьявол» против Якова Рубинштейна после публичных обвинений в шулерстве в адрес последнего. Гуллитл требовал удовлетворения путём проведения поединка на кулаках, а контролируемые Собранием медийные порталы активно подливали масла в огонь. Рубинштейн, который был вдвое меньше чемпиона и никогда не держал в руках ничего тяжелее книги, неожиданно легко согласился, более того, настоял на бое без перчаток. Учитывая, что оба участника ссоры были Архонтами, бой проводился в главной резиденции Собрания на Кипре.

Неожиданно для широкой публики, но вполне предсказуемо для меня, тщедушный Рубинштейн не получил никаких повреждений, а само сражение закончилось смертью Гуллитла после неуклюжего тычка в висок, проведённого покерным королём. С тех пор Архонты предпочитают не заключать между собой пари и избегают азартных игр, в которых принимает участие другой Архонт. Но проверки степени везучести с помощью подставных лиц у нас в Собрании – обычное дело, а негласный сбор информации об удачах Архонтов ведётся постоянно. Я даже берусь утверждать, что мы до сих пор не передушили друг друга именно потому, что объективные критерии для оценки, что является большей удачей – нажить очередные десять миллиардов или сочинить мировой бестселлер, всё-таки отсутствуют.

Со временем меня всё больше стал занимать вопрос, какие же особенности человека отвечают за удачливость и превращение его в Архонта. Экспериментальным путём я обнаружил, что могу поддерживать ассоциацию сразу с шестью НПУН. Опыт был проведён самым простым способом – я искусственно (механическим способом) вызвал деление куба и продолжал трудиться в поте лица до тех пор, пока на столе передо мной не образовалась кучка, состоящая из тридцати двух преобразователей. На сорок третий день их осталось всего шесть, остальные исчезли.

После троекратного повторения эксперимента результат не изменился. Другие люди, подбитые мной на подобные исследования, в подавляющем большинстве поддерживали устойчивую ассоциацию только с одним кубом. За сотню лет сбора такой информации всего три раза я встретил результат, когда человек поддерживал ассоциацию сразу с двумя преобразователями.Сологуб – единственный из Архонтов, с кем у меня сложились приятельские отношения, во время дружеской попойки гордо сообщил, что с ним ассоциированы сразу четыре НПУН. Естественным продолжением моих поисков стало определение моего личного коэффициента нейропроводимости – свежепридуманного на тот момент медиками. Если убрать запредельное количество умных слов, применяемых для объяснения сути этого показателя, то получится, что величина коэффициента находится в прямой зависимости от количества импульсов, которые может передать кора головного мозга в перифирийную нервную систему за единицу времени. К моему несказанному удивлению мой ЛКН оказался ниже среднестатистического.

Словом, я оказался в тупике. Однако, с развитием восстановительной хирургии, в которой основным медицинским инструментом выступает преобразователь, было совершено следующее открытие – нейропроводимость можно развить с помощью упражнений. Предположив, что количество ассоциированных кубов отражает потенциально возможную величину ЛКН, я угробил на упражнения около двадцати лет, но результаты были более чем скромными. С тех пор я начал интересоваться наукой и под видом благотворителя внимательно следил за последними достижениями во всех областях, где могла бы содержаться хотя бы крупица интересующей меня информации.

Забегая вперёд, честно признаюсь, что ошибался насчёт ЛКН. Степень везения и количество ассоциированных преобразователей с показателем нейропроводимости или его потенциальной величиной не связана никак. Не добившись серьёзных результатов в области повышения своей нейропроводимости, я стал искать самых невезучих людей, прежде всего среди учёных, но постепенно расширял горизонт поиска. Если мне не удалось понять природу удачливости, то стоило попытать счастья с объяснением обратной стороны этого явления.

На этом пути я столкнулся не с общественным, а с ментальным изменением, постигшим человечество. Для объяснения сути мне придётся ещё раз отступить от темы.

Как определить невезение? Этот простейшее, на первый взгляд, понятие не так-то просто раскрыть во всех подробностях. Предположим, два человека сеяли пшеницу. Один получил добрый урожай, другой – нет. Этот другой – неудачник? Да, но при соблюдении целого ряда условий. Он не должен быть лодырем, дураком, неумехой, понимаешь? Невезение начинается там, где выполнены все необходимые для получения хорошего урожая условия, иначе это дурак, лодырь или неумеха, а отсутствие результата проделанного труда свидетельствует прежде всего о том, что он не выполнил вовремя необходимых действий в силу особенностей своей личности. Вполне возможно, что как раз везения у него присутствует более чем у первого, о чём свидетельствует тот факт, что он вообще жив, несмотря на глупость и леность.

Когда Рубинштейн нечаянно (я уверен, что это не было умышленным убийством) отправляет к праотцам Гуллитла – сработало невероятное везение покерного короля, а если всё произошло бы с точностью до наоборот, то это был бы вполне закономерный результат. Всё-таки Тасманский Дьявол совершенствовался в искусстве мордобоя более 30 лет...

Я отбирал невезучих людей, принимая во внимание их образованность, трудолюбие, сообразительность. Как ты понимаешь, легче всего производить отбор среди людей, стабильно получающих пусть не самые объективные, но всё-таки оценки своих трудов – учащихся, аспирантов, научных сотрудников.

Критериями отбора служили прекрасные успехи в учёбе и зависание на первой же захудалой должности после её окончания. Я читал блестящие дипломы и диссертации, наблюдал за впечатляющими результатами практических разработок, но всё это не приносило никакой реальной пользы авторам. Общаясь с ними, я проявлял себя как интересующийся наукой меценат, получал нужную мне информацию о новейших достижениях науки, имеющих хоть какое-то отношение к занимающей меня тематике, а взамен пытался придать положительный импульс карьере нового знакомого.

И вот что удивительно. Практически все мои подопечные, получая моими усилиями новые назначения, зелёную улицу для своих разработок, начинали брезговать моим обществом. Многие из них довольно быстро падали обратно и даже ниже, чем до знакомства со мной. Клянусь, я не прилагал к этому никаких усилий, хотя большинство из них было убеждено, что их дальнейшие неудачи – следствие моей мстительности. Но были и те, кто, получив импульс, набирали большую высоту. Эти тоже прерывали общение со мной. Видимо, человек, испытывавший интерес к младшему научному сотруднику, в их понимании не годился в друзья доктору наук.

Интересно, как бы они себя повели, если бы знали, на каком уровне придавались импульсы их карьере? Сологуб представил меня как благодетеля молодых талантов администраторам самого высокого полёта, а те, убедившись в моей очевидной увлечённости наукой, охотно поддерживали моих выдвиженцев. Не безвозмездно, разумеется, и не на постоянной основе. Можно сказать, что я покупал для них шанс.

Постоянно сталкиваясь с неблагодарностью своих протеже, я свёл знакомство с социологом, защитившим диссертацию на тему «Феномен предательства в личном и коллективном сознании». Он поведал мне не лишённую оригинальности мысль о том, что важнейшим фактором, препятствующим предательству, является осознание субъектом возможности причинения тяжелых, возможно, непоправимых последствий совершением такого поступка. В наши дни, когда возможность наступления таких следствий как смерть или неизлечимая болезнь практически полностью купирована внешними технологиями, довольно комфортными условиями в местах лишения свободы, отсутствием смертной казни, подобная опасность не воспринимается предающим как реальная. Таким образом, главный внутренний тормоз на пути предателя приведён в негодность.

Современные жизненные императивы требуют от преданного отряхнуться и идти дальше, высоко задрав голову. Порицается уже не сам факт предательства, измены, оставления в тяжёлой жизненной ситуации и не субъект, совершивший подобные действия, а именно неумение быстренько отряхнуться. Предаваемый уже воспринимается практически как виновная сторона. Мне не хочется даже предполагать, к чему это нас приведёт.

Кстати, социолог этот тоже являлся ярко выраженным неудачником. Получив повышение по службе, он моментально прекратил изучать падение общественной морали и какое-либо общение со мной. Я всё так же придерживался выбранного пути, постепенно переключаясь на поиски состоявшегося неудачника, который уже пережил большое количество превратностей судьбы. И нашёл, но ради соблюдения хронологической последовательности расскажу о нём позже.

Пока я занимался исследованиями природы Архонтов и лелеял молодые таланты, государство и Собрание вступили в новую фазу противостояния. Со стороны она выглядела как самые тёплые и дружеские отношения, а взаимное восхваление, начавшееся два столетия назад, сейчас переходит все разумные границы. О наличии неразрешимых противоречий в наши дни догадывается довольно узкий круг лиц – что с одной, что с другой стороны. Кулуарные и прикровенные методы оказались значительно дешевле, безопаснее и выгоднее, чем борьба с привлечением широких народных масс в качестве движущей силы. Не знаю, сами сильные мира сего и того дошли до этих умозаключений, или на них оказали благотворное действие преобразователи, но на всех уровнях социальной пирамиды вплоть до самого высшего народ искренне верит в нерушимую дружбу властей и Собрания.

Государство производит энергию с тысячекратным запасом, радостно раздаёт предприятиям Архонтов любые лимиты энергопотребления, ловко использует авторитет Архонтов для сохранения властных полномочий у правящих элит, поддерживая видимость демократии. Собрание охотно создаёт инфраструктуру, контролируя большую часть производственных мощностей, поддерживает стабильно высокий уровень жизни населения, а заодно и свою популярность, самозабвенно занимается всевозможной благотворительностью, финансирует программы реинтеграции для отказников. Если не знать, что обе стороны занимаются совместным приготовлением пирога, который каждая из них надеется во благовремение заглотить целиком, вполне можно поверить в то, что время конфликтов в прошлом, в достигнутое настоящее равенство и даже в государство всеобщего благоденствия.

Я знаю, что ВКОП изначально создан, чтобы следить за теми из нас, кто ведёт более или менее активную жизнь. Они вербуют наших секретарей и бюрократов из аппарата Собрания, активно пытаются раздувать противоречия между Архонтами, но в целом их успехи относительно невелики. Самым большим достижением этой структуры является склонение к сотрудничеству одного из Архонтов, если только это не дезинформация, имеющая целью посеять недоверие между нами. Смешно. Большинство из нас абсолютно не доверяет товарищам по счастью. Нас уже давно решительно ничего не связывает, кроме опасений, что чужое везение больше собственного.

Внешне то обстоятельство, что противостояние властей и Собрания все еще существует, выражается в постоянном совершенствовании и усложнении механизмов и правил по контролю за энергетикой. Сейчас это самая формализованная область человеческой деятельности. Но я даже рад обилию препятствий, а также появлению новых. Это является для меня свидетельством того, что Собрание ещё не одержало окончательной победы.

В свою очередь Собрание стало нарушать условия пакта на следующий же день после его заключения, пытаясь получить контроль над ключевыми лицами в правительстве, но пока властям, насколько я понимаю, всё же удаётся сохранять достаточную степень самостоятельности. Причина этого, видимо, в том, что в качестве желающих проникнуть во власть выступает не Собрание в целом, а конкурирующие между собой Архонты или маленькие их группировки, друг другу совершенно не доверяющие. Словно некая неведомая мне сила оберегает их от прямого столкновения, никому не давая решительного преимущества, точно так же, как оберегала нас от конфликта интересов до появления Собрания. Впрочем, я могу и ошибаться. Я вообще ошибаюсь довольно часто.

Старобогатов. Суд

Читать я любил всегда. Даже до того как научился делать это самостоятельно. Хорошая книга вполне могла извлечь меня из реальности: я мог не спать сутками, забывал про еду, одевался не по погоде, проезжал нужную остановку в общественном транспорте. Конечно, со временем пришлось выработать некоторые полезные привычки и навыки, чтобы избегать совсем уж курьёзных ситуаций. Ставить будильник, например, чтобы выныривать из книги для насущных дел. Или ехать в троллейбусе стоя, игнорируя наличие свободных мест – неудобство препятствовало глубокому отрешению от действительности. В результате применения такого режима скорость моего чтения сильно возросла, а прочитанный текст очень плотно держался в памяти.

В молодости мне казалось, что рассуждения на тему тяжести языка или трудностей с восприятием содержания произведения представляют собой особую форму каприза, свидетельствующего об отсутствии желания понять автора. Я был практически всеядным читателем. Бульварное чтиво, попадавшее мне в руки, оценивалось как ремесленная поделка, а произведения, изготовленные с целью манипуляции сознанием читателя, я воспринимал как повод для мысленного спора. Словом, чтобы вызвать у меня неприятие прочитанного, нужно было очень постараться. С годами ситуация, конечно, изменилась, но не сильно.

Когда содержание второго блокнота Ильи Петровича было проявлено, разобрано и переписано, уже смеркалось, а мне ещё предстояло выяснить, как Архонтам положено вести себя в суде. Предполагая, что у меня не должно возникнуть с этим никаких сложностей, я основательно подкрепился, собрался в дорогу, а в дебри правовой и судебной премудрости полез только завершив все прочие дела.

Поначалу всё шло неплохо. Информаторий ЭХа разъяснил мне, что дела о нарушении порядка разрешённого использования земли отнесены к категории административных, а полномочия участников судебного разбирательства определены в соответствующем процессуальном кодексе. Первый сюрприз ожидал меня, когда я набрал поисковый запрос: «Административный процессуальный кодекс». Такого документа в ЭХе не оказалось. Я долго перепроверял набранные слова на предмет ошибки, но всё было набрано верно.

Тогда мне пришло в голову, что в названии кодекса могут содержаться ещё какие-нибудь слова. Я удалил слово «Административный» и попытался ещё раз. Теперь на экране появились сразу четыре результата, но ничего подходящего по названию среди них не было. Повеяло мистикой.

Энциклопедическая справка разъяснила, что мне нужен нормативный правовой документ (акт), устанавливающий правила рассмотрения и разрешения дел судами. Так оно, в общем-то, и было, но только какой именно кодекс мне нужен, яснее не стало.

Вооружившись логикой, я отсеял Арбитражный, Межрегионально-коллизионный и Уголовно-процессуальный. Остался Гражданский процессуальный кодекс, куда я на свою беду и полез. В первой же статье кодекса было указано, что помимо него самого, порядок гражданского судопроизводства регламентируется дополнительно внушительным списком других нормативных документов, правила из которых почему-то сюда не вошли.

Чем дальше я пробирался, тем чаще мне приходилось заглядывать в справочник, всё острее ощущая свою умственную неполноценность. Всё-таки передо мной был официальный документ, предназначенный для практического применения. Не могли же его разрабатывать как получится...

Независимость судей, провозглашённая кодексом в качестве краеугольного камня правосудия, вызвала у меня желание немедленно закрыть документ и прекратить бесполезную трату времени. Не для слабых это умов. Дело в том, что энциклопедия определила эту самую независимость как категорию, отражающую возможность и способность судьи противостоять внешнему влиянию на принятие им решения. Получалось, что судьи независимы по причине наличия у них этой возможности. Каким образом вызывается желание для реализации этой возможности, я так и не понял. Может, гипнотическим методом или кнопка специальная есть? Если, например, с одной стороны уважаемый и полновластный глава городской управы, а с другой – перепуганный священник в залатанной рясе? Первому выгодно угодить, а второй не ровен час сказанёт, что для Господа хождение по судам крестной смертью обернулось.

Ещё мне стало любопытно, какие процедуры надо претерпеть для реализации этой возможности. Как я понимаю, у всех есть возможность похудеть и приобрести стройную спортивную фигуру. Всего-то и надо, что меньше жрать, больше спать и заниматься спортом. Жаль, что нельзя сделать это один раз и пользоваться эффектом постоянно. То же самое и с независимостью. А следуя логике кодекса выходит, что у нас все с атлетической фигурой – и ничего, что сейчас кое у кого пузцо до колен...

Окончательно терпение моё лопнуло после фразы «...вопрос об отводе, заявленном судье, рассматривающему дело единолично, разрешается тем же судьей». Такое переварить я уже не смог. Решил, что найду где-нибудь в другом месте внятное описание судебных возможностей Архонтов или сам заплачу штраф за отца Никодима, а уже потом буду разбираться со всей этой лукавой премудростью, если злости достанет. Высвечивалось сквозь эти судебные хитросплетения нечто нечеловеческое. Скорее всего, Сократ это тоже узрел в своё время, поэтому и отравился безропотно.

На моё счастье, среди полезных документов на служебном портале Собрания нашлась небольшая и вполне толковая памятка Архонту, которому приспичило судиться. Следовало из неё, что каждый из нас может выступить по своей инициативе в любом открытом процессе в качестве общественного защитника или обвинителя. Для допуска в процесс следует указать причину своего интереса, но особенно сильно напрягаться для этого не нужно – до сих пор не было ни единого случая, когда Архонта не допустили к участию в суде. А вот позицию свою составитель памятки советовал обдумать как следует, потому что иногда случается и такое, что мы выступаем впустую, осложняя Судебному департаменту Собрания работу по поддержанию непререкаемого авторитета Архонтов. Если вдруг судебный акт вынесен вопреки мнению Архонта, то наши судебники обязательно будут его обжаловать, проверять беспристрастность судьи и наводить на состоявшееся беззаконие порчу, предусмотренную целой кучей различных актов, пактов и инструкций. Отмечались широкие возможности Собрания по части формирования состава судебных органов. В связи с изложенным выше, Составитель памятки слёзно умолял обращаться к юристам собрания до начала процесса с 10-00 до 20-00 без перерывов и выходных. Я бы обязательно последовал этому совету, если бы не было тогда на моих сверхточных полдесятого пополудни, а суд не был назначен на завтра как раз на 10-00.

Короче говоря, мне надлежало явиться в судебное заседание, назвать своё имя, отрекомендоваться общественным защитником или обвинителем, а батюшка должен дать на это согласие. Точно так же могли вступить в процесс и представители любых общественных организаций, так что лучше сразу заявить, что прибыл Архонт. В памятке было ещё много любопытного насчёт внутренних споров между Архонтами, разбираемыми третейской коллегией Собрания, просьбы не вступать в противостояние между собой, защищая интересы противоположных сторон, разъяснение, почему мне не удалось отыскать нужный кодекс, статистика.

Несмотря на большой интерес к написанному, глаза у меня, как назло, слипались. Перед тем как отключиться, я увидел неожиданную для подобного текста цитату: «Суд, собственно говоря, защиту не допускает, а только терпит её».[1] Утром я её уже не нашёл, но удивляться было некогда – мне предстояла долгая дорога и размышления о том, что же всё-таки говорить в суде. Хорошо было бы выступить, как блестящие адвокаты прошлого – сказать что-нибудь такое, чтобы дело разрешилось быстро и благополучно, но куда мне до них...

Собственно, никто не мог опровергнуть, что я являюсь прихожанином Крестовоздвиженского храма, так что проблем с допуском к процессу я не ожидал, а вот с защитной речью дело обстояло сложнее. Ничего, кроме отсутствия прямого запрета держать огород или плодовые деревья, мне в качестве аргумента в голову так и не пришло.

Пребывая в невесёлых размышлениях, я добрался до суда за полчаса до назначенного срока. Вскоре подошёл батюшка, был он сер лицом и выглядел очень расстроенным. Мы поздоровались, и батюшка кратко рассказал про вчерашние события. Едва не плача, он попросил меня заступиться за привлечённого к суду за «жопу» Бориса Дьяконова, даже если мы не успеем на собственный процесс. Честно говоря, я не горел желанием помогать местной шпане, особенно после просмотра записи с камер слежения, но из жалости к отцу Никодиму скрепя сердце согласился.

Возле массивной и величественной, как и всё остальное в этом здании, дубовой двери в зал судебных заседаний располагался огромный монитор, на который был выведен список дел, назначенных к слушанию. Дела правонарушителей Попова и Дьяконова были отданы на рассмотрение судье Анатолию Афанасьевичу Лукову. Батюшка должен был предстать перед судом в десять часов ровно, а уже через десять минут намеревался Анатолий Афанасьевич разобраться с налоговой задолженностью фермера Куцапова, на что отвёл ещё десять минут. Судя по списку, Луков вообще не имел склонности утомлять народ долгими церемониями. Те же самые десять минут были отведены и на рассмотрение дела Дьяконова, за которое суд собирался взяться в половину одиннадцатого.

Мы с батюшкой уселись на скамейке у входа в зал. Какой-то шутник нацарапал на ней: «Немедленно убери отсюда свою задницу», и это оказалось вполне добрым советом. Если изготовитель этого сиденья преследовал цель как следует помучить людей, которым выпадет несчастье им воспользоваться – то поставленную задачу он выполнил блестяще. Мне ещё никогда не приходилось размещать свою пятую точку на чём-либо более неудобном. Через пару минут сидения я не выдержал и встал, то же самое сделал и батюшка.

Время нашего ожидания тянулось изматывающе долго, судья на свидание опаздывал. Я успел близко к тексту пересказать отцу Никодиму содержание прочитанных блокнотов, появился и познакомился с нами румяный Олег Куцапов, а дверь в зал оставалась запертой. Было уже около половины одиннадцатого, когда врата правосудия отверзлись и вертлявая барышня пригласила нас с батюшкой в зал. Куцапов пожелал нам удачи и потряс в воздухе огромным красным кулачищем.

Анатолий Афанасьевич, несмотря на ранний час, имел вид измождённый и печальный. Не обнаружив среди нас чиновника Департамента земельного контроля, он отправил барышню выяснять «причину отсутствия представителя стороны заявителя», а пока та выполняла поручение, с большим вниманием таращился в монитор и щёлкал кнопками манипулятора. Экран был развёрнут в противоположную от нас сторону, но если отражение в окне меня не обманывало, судья раскладывал пасьянс.

Когда отправленная на поиски наших противников девица вернулась, между ней и Луковым состоялся негромкий но эмоциональный разговор. Барышня шептала, что не отвечают вообще, она пробовала четыре раза, а Луков не прекращая игровых манипуляций возмущался: «С ума посходили! Может мне ещё и решение теперь самому писать?». С видимой неохотой Анатолий Афанасьевич прервал своё занятие и невнятной скороговоркой объявил о начале судебного заседания, огласил состав суда, порядок слушания и суть дела. Я всё ждал, когда же мне представится случай заявить, что в заседании присутствует Архонт, то есть я, но в речи Лукова пауз или вопросов, которых я ждал, не оказалось.

– Признаёте наличие огорода? – равнодушно спросил судья, обращаясь к нам обоим сразу.

– Да, – ответил батюшка, поднимаясь со своего места.

– Сидите на здоровье, – буркнул уважаемый суд. – Что ж это вам на старости лет вздумалось безобразие нарушать? Ай-яй-яй! О снисхождении просить будете?

– Не будем! – рявкнул я громче, чем хотел. Мне показалось, что сейчас батюшке моментально выпишут штраф, поэтому поспешно добавил: – Общественная защита считает отца Никодима невиновным!

– Зачем кричать-то? – укоризненно спросил меня Луков и покачал непропорционально большой головой на тонкой шее. – Вы же не в огороде... Сворачивать надо огород, цветочки там... Я бы вам посоветовал походатайствовать о снисхождении. Вы же в первый раз привлечены к ответственности?

– Да, – поспешил высказаться отец Никодим.

– Я так понимаю, что никто ещё не привлечён, – упрямо сказал я. – Мы же только начали заседание.

– Ну вы же признали, что огород есть, – нетерпеливо сказала вертлявая барышня, оказавшаяся секретарём суда Напильничковой. – Так что придётся привлекать всё равно, а вы можете ещё попросить о снисхождении, штраф можно будет снизить, а то нам проверять правильность его начисления, если честно, не очень хочется.

Уважаемый суд согласно кивал, вернувшись к пасьянсу. Я решил биться до конца и попросил слова. Слово мне предоставили и, наконец, попросили представиться. Это было самое лаконичное выступление в моей жизни. Я успел достать удостоверение и сказать: «Общественный защитник Архонт Старобога...». Госпожа Напильничкова неожиданно возникла около моей правой руки, мельком глянула в приготовленный документ и прошуршала к столу судьи. Тот судорожно копался в бумагах. Продолжить выступление мне не удалось – к заявлению о привлечении батюшки к ответственности, как только что выяснилось, не было приложено какого-то ужасно важного уведомления о вручении отцу Никодиму ещё какого-то уведомления, поэтому суд, совещаясь на месте потусторонним шёпотом, решил его не штрафовать.

– Вас устраивает такой результат? – спросил меня преобразившийся на глазах Анатолий Афанасьевич. Ни усталости на физиономии, ни пасьянса на экране.

– Да-да! – ответил за меня отец Никодим. – Спасибо.

Судья даже ухом не повел в его сторону. Он рассматривал меня насторожённым, оценивающим взглядом. Точно кот, застигнутый во время попытки утянуть жаркое с праздничного стола. Как его не бей – всё равно будет воровать пока жив, а сейчас прикидывает, как половчее удрать. Ожившая картина Босха. Странно, но я чувствовал бы себя спокойнее, получив от судьи Лукова вместо этого взгляда самое несправедливое осуждение... Я же хотел восстановления справедливости! Значит, пришёл сотворить добро, но зло даже не принимает бой, мы ведём переговоры, ищем компромисс, так сказать, готовимся разбавлять одно другим...

– Так что с огородом-то? – неприязненно спросил я.

– Ничего, всё остаётся как было. Хозяйничайте сколько угодно... В решении мы, конечно, этого отражать не будем, не имеем права. Производство по делу должно быть прекращено по причине отсутствия доказательств соблюдения уведомительной процедуры.

– Могу я хотя бы узнать, каким законом запрещено выращивать картошку возле собственного дома?

– Никаким, – искренне удивляясь такой постановке вопроса, ответил мне судья. – Отмежуйте кусок земли под огород и пожалуйста. Сейчас в этом практически никому не отказывают, только землеустроительные работы оплатить надо.

– А что изменится после этого отмежевания? – поинтересовался я как можно спокойнее. Мне очень дорого давалось это спокойствие. – Помидоры станут законнорожденными?

– Изменится размер налога на землю, – пришла на помощь начальству Напильничкова. – Если вы выращиваете картофель в целях продажи, то вам надо будет платить налог с реализации, который рассчитают и удержат по месту торговли, а от земельного налога вас освободят. А если для себя лично, то просто освободят от земельного налога.

– То есть, Вы хотите мне сказать, что штраф за нецелевой огород нужен для того, чтобы заставить хозяина земли не платить за неё налог? – в моих глазах началась нехорошая пульсация.

– Нет, просто чтобы земля использовалась в соответствии со ВРИ! – лучезарно улыбаясь, поведал мне уважаемый суд.

– Хорошо. Предположим, что я всё понял, – мне вдруг стало интересно, существуют ли у происходящего хоть какие-то пределы. – Будем считать сложившееся положение дел наилучшим исходом досадного инцидента. Но не прощаемся – у нас сегодня ещё одно дело здесь же. Оно должно было начаться как раз тогда, когда началось первое. Так, что мы ещё увидимся, – я старался говорить увесисто и многозначительно. – Кстати, там явился фермер Куцапов. Так вот, у Собрания Архонтов присутствует мнение, что он уплатил всё, что должен, а возможно даже более того.

Не дожидаясь реакции судьи, я подхватил батюшку под руку и повлёк его в коридор, где томился Куцапов. Из хулиганских побуждений, я адресовал фермеру обнадёживающую гримасу, велел заходить, а ещё, изображая швейцара так, чтобы это было заметно Лукову, придержал дверь. На месте, освобождённом Куцаповым, тут же разместились два весёлых подростка. Это были те самые дети, которые требовали от своего товарища выполнить надпись на моей машине, а сейчас они увлечённо обсуждали суд над Борисом. Судя по их настроению, никаких неприятностей от грядущего мероприятия они не ждали. Чуть поодаль с убитым видом стоял Борис Дьяконов в сопровождении увешанного значками офицера полиции.

Батюшка попытался мне что-то сказать, но я сообщил, что сейчас вернусь, бегом метнулся к машине, которая стояла весьма не близко, извлёк накопитель с записью подвига – украшения моего транспорта, и помчался обратно в суд. Успел как раз к выходу фермера. Куцапова просто распирало от радости. Он с хрустом пожал мне руку, протянул здоровенную пятерню и батюшке, но увидев на руке отца Никодима следы увечий, смутился, осторожно обнял его, узнал, где нас можно отыскать, после чего шумно покинул помещение. Сразу же выглянула Напильничкова, убедилась, что по делу, назначенному на десять часов двадцать минут, никто не явился, пригласила входить очередных.

На этот раз заседание имело все признаки образцово-показательности. Судья Луков даже застегнул мантию. Офицер полиции с выражением поведал о переведённом в публичную плоскость злодеянии несовершеннолетнего Бориса, попросил назначить ему наказание в виде трёх месяцев общественных работ из расчёта четыре часа в сутки. Весёлые отроки, призванные для того, чтобы дать товарищу характеристику, заявили, что правонарушитель Дьяконов давно ступил на скользкую дорожку хулиганства и правонарушений, отличается антисоциальным поведением, нелюдимостью и никакого снисхождения не заслуживает. Честное слово, эти сволочи были неплохими актёрами. Если бы я не видел записи, их правдивость не вызвала бы у меня никаких сомнений. Борис сидел с отсутствующим видом. Он отказался от защитника, а заодно, от веры в справедливость. Мне стало интересно, заметит ли кто-нибудь из присутствующих, насколько тонка грань, отделяющая его от того, чтобы отказаться от жизни.

Слово дали отцу Никодиму. Батюшка говорил долго и прочувствованно. Он сказал, что ребёнок не виноват, что его поступки, какими бы уродливыми они не казались, всего лишь отражение несовершенства взрослого мира. Не забыл он и об отношениях с одноклассниками. Отец Никодим потребовал внести в протокол, что Бориса вынудили на совершение хулиганских действий, угрожая расправой. Я видел, что слова батюшки слышит только подсудимый и, подрагивая от ярости, ждал своей очереди говорить. Полицейский смотрел в окно, юные мерзавцы пялилась в коммуникаторы. Уважаемый суд решал проблемы добычи восьмёрки треф из-под пикового короля. А Борис смотрел на батюшку во все глаза, слушал и не верил своим ушам. Когда отец Никодим закончил говорить, мальчик с трудом сдерживал себя, чтобы не заплакать.

Когда очередь дошла до меня, я для начала предъявил суду запись, а потом потребовал поменять местами процессуальное положение Бориса и тех, кто рассказывал суду о его антисоциальном поведении. На меня нашло какое-то помрачение, я орал на хамовитых сопляков, на судью, который пытался спрятаться за монитором, на барышню Напильничкову, на ошарашенного полицейского. Я сокрушался об отмене телесных наказаний, о прекращении эксплуатации выгребных ям, чистить которые, по моему мнению, следовало бы отправить кое-кого из присутствующих после длительной порки.

Чтобы успокоить меня, оказалось недостаточно прекратить дело в отношении напуганного скандалом Бориса. Замолчал я только после того, как судья дал указание офицеру полиции составить протокол на обоих подстрекателей. Только после этого они оба перестали скалиться своими издевательскими улыбочками.

[1] Ф. Кафка «Процесс».

Долотов. Фиаско

Говорят, что перед первым выступлением на публику не волнуется только робот. Это не так. В Архиве хранятся результаты испытаний узлов для сообщения робототехнике эмоций, проект «Эмпатия-400». Превосходные результаты лабораторных тестов так и не смогли представить ни на одной выставке – прототип, снабжённый эмоциональными узлами, старательно притворялся неисправным. Так что робот – не исключение. Волнуются абсолютно все.

Ну а если кому-либо предстоит выступление первое после неудачного, то дело запросто может закончиться реанимационными процедурами. Конечно же, Андрей Леонидович сильно переживал. Ещё перед походом на «Историческую правду» он внимательно ознакомился сразу с несколькими методиками, призванными помочь оратору захватить и удерживать внимание аудитории. Тогда его триумфу помешал безобразник-ведущий, который встревал со своими идиотскими шуточками в его выступление, а попытки возразить на оскорбительные реплики оппонента пресекал призывами не перебивать выступающего. Вероятность повторения такой же ситуации на научном совете, да ещё и в Академии наук, была крайне мала, но ведь переживания слабо поддаются рациональному усмирению.

По мере того как зал заседаний наполнялся светилами науки, Долотов всё сильнее ощущал, что его ждут неприятности, словно каждый входящий приносил с собою небольшую тучку и оставлял её над головой Андрея Леонидовича, как шляпу на вешалке. Даже Эсперанский, несмотря на приветливый вид, не был исключением из этого правила. К великой радости нашего героя, его выступление не было первым, иначе он просто не добрался бы до трибуны.

Сразу после открытия заседания учёное сообщество принялось заслушивать доклад о недостаточной кооперации науки и производства. Больше всего это выступление напоминало дружескую беседу, и Андрей Леонидович начал успокаиваться. Сразу же после начала сидящая слева от Долотова научная дама с неимоверной причёской извлекла откуда-то ридер и стала просматривать цены на процедуры по укреплению повреждённых волос, а по правую руку завязался, познавательный разговор прикладного характера на тему хождения по бабам.

«...возмутителем застойной трясины спокойствия, носителем свежих идей, своеобразным Прометеем наших дней, в том числе по части кооперации, как правило, всегда и везде выступала наука, господа. И недопустимо сдавать позиции сегодня, когда темп развития определяется открытостью научных достижений конечному потребителю. Роль науки в существующей ситуации еще больше возросла...» – неслось с трибуны, справа слышались рекомендации по использованию системы зеркал для увеличения эстетического удовольствия от занятий любовью в коленно-локтевой позиции. Долотов поискал глазами заведующего. Эсперанский, прищурив глаза, слушал нашёптывания от соседа слева и мерно кивал, соглашаясь со всем услышанным. Всё было мирно и спокойно. Даже вопросы, заданные выступающему, совершенно не изменили картины общего дружелюбия и сонной атмосферы заседания.

Когда подошла очередь Андрея Леонидовича, он уже был убеждён в том, что выступление на учёном совете – не более чем формальность, дань традициям научной соборности. Теперь его гораздо больше интересовало, во сколько открывается местный буфет и присутствуют ли в нём завлекательные специальные цены. Желая покончить со своей речью как можно быстрее, он чуть ли не бегом взлетел на трибуну, поправил очки и оглядел зал. Всё оставалось по-прежнему, Эсперанский перехватил его взгляд и ободряюще кивнул головой, не прекращая внимать нашёптываниям соседа, сопровождавшего свои высказывания двусмысленными жестами.

Долотов набрал полную грудь академического воздуха и совершенно неожиданно для себя начал доклад громовым предупреждением уважаемого собрания, заявив, что научная свобода находится в огромной опасности, а носители свободной мысли всё чаще становятся предметом отвратительного торга, преследующего самые тёмные цели. Несмотря на тревожность заявления, наградой оратору стали всего два-три мимолётных взгляда и небольшая пауза в мерном гудении аудитории.

Андрей Леонидович почувствовал раздражение. Он решил не распылять своё внимание на реакцию всего зала, а выбрать себе слушателя из числа присутствующих и направить эмоциональное остриё своей речи на него. На свою беду под горячую руку Долотова попал его недавний сосед – лысоватый мужчина с ухоженной бородкой и бегающими глазами. Именно на него пришёлся акустический удар, начатый экскурсом в историю познания и завершённый констатацией факта наличия таинственных негодяев, занимающихся гнусным подкупом свободомыслящих молодых учёных. Виновный разве что во многочисленных интрижках со студентками адресат долотовских разоблачений поначалу краснел, оглядывался по сторонам и неуверенно улыбался, но ближе к концу выступления бушующего архивариуса поник и сидел уже с видом покаянным и совершенно растерзанным.

Припечатав ладонью трибуну, лихой Долотов победно оглядел зал, а затем ехидно предложил задавать вопросы. Его немного смутило, что среди присутствующих не произошло сколько-нибудь существенных изменений, даже Эсперанский всё так же сидел вполоборота к трибуне. Вопросов из зала не последовало, Андрей Леонидович уже внутренне торжествовал, но тут разразилась настоящая катастрофа. Удар в спину выступающему нанес сидящий в президиуме научного совета Всемирный Академик заместитель министра Олег Кириллович Гурвич.

– Я правильно понял мысль докладчика, что в своих изысканиях он стремится доказать наличие корреляции между судьбой некоторых незавершённых и даже не начатых, а лишь продекларированных научных разработок и злонамеренными действиями некоей таинственной силы? – великолепно пародируя ехидный тон Долотова заскрипел Гурвич. – Я попросил бы однозначного и конкретного ответа на этот вопрос. Без демагогии и апелляций к мыслительным достижениям праотцов.

– Совершенно верно! – твердо заявил Долотов. Отвечать на вопросы из президиума было очень неудобно. Гурвич восседал практически за спиной Андрея Леонидовича, а микрофон на трибуне располагался так, чтобы выступающий смотрел в зал. Занять среднее положение не позволяла конструкция трибуны и здоровенные болты, которыми она была привинчена к месту.

– Прекрасно! – воскликнул замминистра. – Честное слово, я давненько не слышал столь смелых заявлений. Могу ли я получить одну историческую справку? Как раз по вашей основной специальности.

– Буду рад помочь, – всё ещё не теряя бодрости духа и надежды отыскать сколько-нибудь приличное положение на трибуне заявил наш герой.

– Скажите, пожалуйста, – змеиным голосом прошипел Олег Кириллович, – когда был окончательно запрещён принудительный труд?

– Э-э-э... Собственно, он и сейчас допускается в качестве наказательной меры за ряд правонарушений...

– Это поразительно! Вы же прекрасно понимаете суть вопроса! – завизжал фальцетом сзади Председатель Президиума научного совета Калиганский. – Извольте беречь наше время!

– Кого же вы полагаете возможным наказать, поручив работу над закрытыми по всем существующим правилам темами? – не дожидаясь окончания визга председателя, вопросил Гурвич. – Это, знаете ли, не по улицам с метлой разгуливать!

– Я не предлагал ничего подобного, – начал терять опору под ногами Долотов. – Вы же спросили...

– Хорошо! Поставим вопрос иначе! – продолжал измываться безжалостный Гурвич. – Если молодой учёный получает предложение возглавить более перспективную, нежели та, что является предметом его текущих исследований, работу, какими соображениями Вы предлагаете руководствоваться, чтобы запретить ему свободно выбирать объект приложения усилий?

– Да когда же я предлагал такое? – искренне удивился Андрей Леонидович. – Целью доклада являлось...

– Ваш доклад – попытка мистификации академического отбора! – перебил его Олег Кириллович. – Да ещё и созданная с конъюнктурными целями, в надежде сыграть на чувствах научного сообщества, утратившего виднейшего сподвижника в лице незабвенного Ильи Петровича Сидоренко. Это очевидно даже слабо разбирающемуся в научных процессах журналисту! Этот факт подтверждается Собранием Архонтов! Вы вообще знакомитесь со статьями, опубликованными по результатам беседы с вами же?

В зале послышались смешки. На глаза Андрея Леонидовича навернулись жгучие слёзы, но он не был побеждён. Ему ещё было, что сказать.

– Прошу извинить меня за неопытность в научных дискуссиях такого уровня, – подрагивающим голосом произнёс Долотов, очерчивая рукой причудливую указующую фигуру. – Но как прикажете объяснять наблюдаемое мной поразительное совпадение причин прекращения исследований, имеющих предметом вредоносность внешних технологий? А также последующий взлёт карьеры отказавшихся от их продолжения научных работников? Прошу обратить внимание, что данная закономерность подтверждена документально!

– А вы разговаривали с самими исследователями? – вкрадчиво поинтересовался Калиганский. – Ведь многие из них живы-здоровы, чего и нам желают.

– Довожу до вашего сведения, господин Долотов, – официальным голосом заявил Гурвич, – что ваши выводы представляются мне вероятностными и необоснованными. Они раскрывают допустимую, но далеко не единственную возможную причину описываемых событий. Со всей ответственностью могу заявить, что приведённые в представленном докладе примеры необходимо проверить на предмет случайных сопутствующих открытий, – Олег Кириллович приосанился и начал вещать с лекторскими интонациями, – как это было в случае с исследованиями преобразователя как возможного источника ионизирующего излучения. Да будет вам известно, что именно учёные, занимающиеся данным вопросом, в своё время обнаружили эффект импульсного усиления энергии. История науки знает огромное количество примеров случайных открытий. Вам это должно быть хорошо известно. В значительной степени наши знания о преобразователях являются случайными открытиями – такими же, какими в своё время оказались рентгеновские лучи.

После этих слов в зале послышались одинокие хлопки. Это был тот самый лысоватый сластолюбец, которому Андрей Леонидович адресовал своё красноречие. Аплодисменты разрастались, к ним подключались новые и новые люди, и вот уже позору Долотова стоя хлопал здоровенными ручищами Эсперанский. Овация, совершенно неприличная для пленарного заседания научного совета, продолжалась не меньше трёх минут. Всё это время Долотов простоял, вцепившись в трибуну. Самое время было поинтересоваться у научного сообщества, не смущает ли кого-нибудь из присутствующих то обстоятельство, что исследования по ионизирующему излучению прекращались трижды. Или попросить присутствующих биологов дать справку о соотносимости флюктуаций куба и репродуктивных особенностях ежей.

Но ничего этого Андрей Леонидович сделать не успел. У него перехватило горло. Сквозь стихающие овации был объявлен следующий докладчик, и он сразу же возник возле трибуны словно выскочил из-под земли. Посрамлённый Долотов всё-таки набрал воздух, чтобы продолжить сопротивление, но совершенно некстати пустил петуха, а потом ещё и закашлялся. В зале раздался хохот. Поражение было полным и бесспорным, как случайность изобретения динамита.

Двигаясь к выходу на деревянных ногах, Андрей Леонидович слышал, как выступающий предлагает обратить внимание на огромный потенциал Архива как вместилища доказательств всех возможных состоявшихся негативных влияний, что лишь подтверждается поверхностным, но всё же содержащим рациональное зерно предыдущим докладом. Долотов остановился возле дверей, надеясь на чудо. Но никакого чуда не случилось.

Прозвучали предложения сохранить за Архивом общее руководство исследованиями потенциального негативного влияния внешних технологий. Потом хвалили Груздебулкина за своевременную и объективную статью, которая помогла выявить недостаточную квалификацию действующего руководителя отдела по обеспечению исследований возможного негативного влияния внешних технологий исторической информацией, а также сопутствующего сбора архивных образцов. Следом была предложена и с блеском утверждена на эту должность кандидатура Кирилла Олеговича Гурвича. Эсперанский голосовал «за».

Старобогатов. Послесудие

Когда-то давно, рассуждая на тему религии, я умозаключил, что человек стал молиться Богу, когда ему стало тяжело от своих дел, но не у кого было просить за них прощения. После судебного утра мне было не тяжело, а противно и гадостно. В таком состоянии было впору забиться в тёмный угол и скулить от стыда. Батюшка принялся меня успокаивать, но я прекрасно видел, что и с ним творится нечто подобное.

Детки, так удачно попавшиеся мне в суде, оказались двоюродными братьями – один приходился сыном главе городской управы, а второй племянником. Прекрасная смена. Стало понятно, почему они так нагло себя вели. Когда судья Луков поручил составить протокол на отпрысков семьи градоначальника, я, как надутый спесью индюк, заявил, что проконтролирую ход этого дела. Наверняка они теперь думают, что неприятности у них случились не из-за того, что они ведут себя как законченные скоты и мерзавцы, а просто потому, что древний дяденька обиделся и решил поважничать. Не ту машинку выбрали, извините, будем пакостить осторожнее...

Грош цена пониманию, как надо себя вести, если оно не приходит вовремя. Правда, и не вовремя ко мне снизошло пока только полезное знание, что я сделал неправильно всё, что мог, но и на том спасибо. Я пообещал отцу Никодиму, что навещу его, как только прочитаю последний блокнот, и отправился в столицу – мне предстояла встреча с Кассандрой. Последнюю часть дневника и две бутылки вина я предусмотрительно взял с собой. Хватить должно было и одной, но мало ли что...

В дороге я слегка успокоился, до конца осознав, что в суд мне больше не надо, а проследить за делом родственников градоначальника можно поручить нашим профессиональным сутягам, желательно непосредственно автору юридической памятки. Он мужик толковый, разберётся, что к чему и кого там следует выпороть.

Встречных машин было мало, дорога знакома, так что мысли мои постепенно переключились на рукопись покойного Сидоренко. Не могу сказать, что ретроспективное содержание второго блокнота оказалось для меня новостью, я прекрасно помнил большинство описанных там событий. О наличии у Бенуа и компании узурпаторских намерений можно было и вовсе не писать – это всегда было видно невооружённым взглядом, и, по-моему, не только Архонтам. Аналитика причин и следствий – штука очень субъективная и неблагодарная. Не то, чтобы выводы Ильи оставили меня равнодушным, просто я привык примерно к такому положению дел.

Вполне очевидная закономерность – сильные являются таковыми только по причине наличия слабых. Так не только у людей устроено, удивляться тут совершенно нечему, хотя многие люди, и я в том числе, воспринимают любое неравенство очень болезненно. Зато, преследуя постоянно ускользающее равенство, мы создали множество моделей сосуществования, самые извращённые из которых успешно используем. Разумеется, с претензиями на справедливость. На это мы тысячелетиями тратили всю мощь коллективного разума, так что вполне можем доиграться в конце концов до неприятностей, которые не в силах будем пережить.

Особый интерес у меня вызвали размышления об удачливости наших собратьев по долголетию. Чем больше пустяков считаешь везением, тем чаще тебе везёт, как выразился в своё время Ремарк. Так-то оно так, но если объяснять могущество нынешнего Собрания исключительно удачливостью Архонтов, то одними пустяками дело явно не ограничилось. Илья Петрович успешно создал строительную империю, я занимался делами значительно меньшего калибра, но можно ли назвать заслуженными результаты наших трудов? Не знаю, как насчёт Ильи, а вот мои – точно нельзя. Даже с огромной натяжкой.

После Вторжения я очень переживал, как будет развиваться моя жизнь, ведь всё, что я тогда умел – это портить бумагу при помощи букв или изображений. И вот пожалуйста: картины Старобогатова – музейная ценность, а некоторые литературные опусы (в основном критику) изучают филологи. Это при том, что сам я никогда не придавал особого значения ни тому, ни другому своему увлечению и уж точно не являлся и не являюсь настоящим мастером. В гениальности тоже не изобличён.

Но факт остается фактом: о деньгах мне удалось перестать думать довольно быстро. Или вот ещё любопытный момент. Есть среди Архонтов натуральные «золотые мешки» вселенского масштаба – наши промышленники, транспортники, магазинщики. Они думают о деньгах постоянно, потому что у них цель такая – богатеть. Жить только ради этого я столь долго просто не смог бы, по-моему, это вообще непосильный груз. Значит, мне повезло ещё и в нужной пропорции. Всякую мою поделку сразу же кто-нибудь готов купить, даже шахматами недорезанными уже интересовались. Странно, что, размышляя на тему везения, я первым делом вспомнил именно о деньгах... Это привычка или так проще?

Успехом у женщин я не пользуюсь. И дело не в том, что на мою долю приходится мало внимания со стороны слабого пола. Правильнее сказать так: успех есть, просто я им не пользуюсь. Хлопотно.

Есть и области патологического невезения – путешествия и поиск удобных парковочных мест. Практически в каждой поездке со мной случается какой-нибудь малоприятный курьёз, хорошо, если только один. Стоянка возле Крестовоздвиженского храма на общем фоне, можно сказать, завершилась вполне удачно. Если кому-нибудь вздумается встать вдоль парковки и загородить выезд, то перекроют его именно мне, можете не сомневаться. Возле суда мне сегодня вообще припарковаться не удалось – три квартала пешком пришлось топать. Как следствие, от поездок своих я уже рефлекторно ожидаю какой-нибудь гадости.

Может, это из-за того, что мне очень нравится, когда оправдываются мои ожидания, а уж тем более предсказания? Примеряю на себя роль пророка, так сказать... Так сложилось в моём представлении, что пророк просто обязан заниматься предупреждениями о грядущих бедствиях. А потом скорбно говорить, что он предупреждал, когда его речь остается без должного внимания. Ведь если я нервничаю, злюсь, куда-нибудь опаздываю, всё-таки появляются приятные исключения из правил. Поговорить бы с кем-нибудь по-настоящему мудрым об этих нечувствительных материях...

Я добрался до гостиницы, что напротив роддома, и с удовольствием отметил, что вместо сволочного инспектора установлено здоровенное информационное табло с картой близлежащих парковочных мест. Побочным эффектом от нововведения были брошенные как попало в два и даже три ряда электромобили всех размеров. При этом, если верить электронному паркинг-менеджеру, уже через пятьдесят метров можно было бы остановиться вполне свободно. Возле роддома транспорт стоял так плотно, что автопилот в эту тесноту лезть отказался – пришлось рулить вручную.

В холле гостиницы мне передали довольно объёмный конверт без подписи. Оказалось, вчера вечером его оставили «для того господина, который поругался с инспектором возле парковки из-за зелёной машины». Вскрывать конверт сразу я не стал – до встречи с Кассандрой оставалось меньше часа, а мне внезапно и непреодолимо захотелось её впечатлить.

Вследствие ожесточённой внутренней борьбы, в которой участвовали с одной стороны понимание неуместности действий, носящих ухажёрский характер, а с другой – жалкий, не признающий никакой логики, престарелый донжуан, был достигнут компромисс. Я не стал переодеваться в смокинг и напускать на себя вид таинственного романтика, но место встречи было перенесено в каминный кабинет нашего ресторана, оформленный в средневековом стиле. «Как и подобает четырёхсотлетнему старцу, – съехидничал напоследок мой внутренний голос. – Мясо на шпаге жарить будете?».

Каминная нашего ресторана в столице предназначалась только для Архонтов. Внутреннее убранство этого просторного кабинета должно было вызывать у нас ностальгические воспоминания. Стены были увешаны старинным оружием, интимный полумрак обеспечивали настоящие восковые свечи в тяжёлых канделябрах. На столике у окна соседствовали дисковый телефон и ламповый радиоприёмник. В углу притаился автомат для продажи газированных напитков, рядом горкой лежали монетки. Я с умилением направился к нему, вспоминая летний Сочи, шорты, жару, маму... В лучших традициях двадцатого столетия автомат проглотил монету и сделал вид, что ничего не произошло. После тычка кулаком внутри у него что-то включилось и в гранёный стеклянный стакан полилась жидкость.

Я присел, чтобы пузырьки, возникающие после попадания сиропа, оказались прямо на уровне глаз, как в детстве... Это меня и спасло. Позади оказалась воинственно настроенная Кассандра, которая уже протянула когтистые руки, чтобы вцепиться ими в мою физиономию. Защитный приём «нечаянный толчок задом во время приседания» вывел нападающую из равновесия и сорвал внезапную атаку на мои кожные покровы. Разгневанная гостья потеряла равновесие и уселась на пол. Полюбоваться на пузырьки не удалось.

После того как я увернулся от запущенной мне в голову сумочки, Кассандра соизволила вкратце обрисовать причину своей агрессивности. Если исключить эмоционально-ругательную составляющую её речи, то можно было сделать вывод, что я обвиняюсь в вероломном предательстве Ильи Петровича и стукачестве на покойного во ВКОП.

– Если всё так, как вам представляется, Кассандра, – произнёс я джентльменским голосом, галантно протягивая ей руку, – то подумайте, где я мог узнать о вашем желании назвать будущего ребёнка Алёшей, а также о просьбе Ильи Петровича повременить с деторождением до тридцати лет?

– А почему же от меня отстал ВКОП? – яростно спросила сидящая на полу женщина, отталкивая мою руку. – И как блокноты оказались у Полкана?

– Знать не знаю никаких Полканов! – я повторно протянул ей руку. – Поднимайтесь с пола, попытаюсь Вам всё объяснить. Беседовать в таком положении я отказываюсь напрочь.

После некоторых раздумий Кассандра всё-таки приняла мою помощь и встала. Если она всерьёз собиралась расправиться со мной, то одежду для этой цели подобрала очень непрактичную, зато достоинства фигуры были подчёркнуты и представлены в самом выгодном свете. После того, как мы уселись, я сообщил «потрясающей мужское воображение», что Илья Петрович написал в дневнике о её двукратном желании стать матерью.

– Конечно, двукратном, как же... – успокаиваясь, хмыкнула Кассандра. – Я вообще не переставая родить хочу уже лет пять. Привыкла. Это просто заговаривала я с Ильёй дважды. Что он там ещё про меня написал?

– Пока мне больше ничего не встретилось. Но остался ещё один блокнот.

– А что же Вы всё-таки всучили Полкану?

– Если это конспиративная кличка полковника Асмодиева, то ему достались черновики, которые я выпросил у настоятеля Крестовоздвиженского храма. Он проверил наличие отпечатков Ильи Петровича и посчитал их подлинными.

– Здорово! Только зачем вы ему вообще что-то отдавали? – Кассандру передёрнуло. – Это такая скотина...

– Потому что не хочу играть в шпионов. Мне не нравятся игры, правил которых я не знаю. И знать не желаю, если честно. Но были и ещё причины. Например, чтобы они отстали от вас.

Кассандра сидела в задумчивости, я подсунул ей меню, а сам отправился к автомату с газировкой. Пузырьки после вливания сиропа были хрустальным воспоминанием моего детства. Сзади раздались шаги Кассандры. Я решил, что если она снова попытается снять с меня скальп, надаю ей по попе.

– А зачем вы устроили весь этот спектакль с кадровой службой? – раздалось сзади.

– Асмодиев, или как там его... был абсолютно прав, именуя вас не особенно толковой шпионкой. Как выглядело бы, если бы я сразу после беседы с ним помчался к вам? – сердито сказал я, потому что в детстве пузырьков было не в пример больше. – На панихиде к вам было не протолкнуться. Плюс ко всему, я хотел предложить вам занять место Анны, а такие вопросы без кадровиков в любом случае не решаются.

– Вы серьёзно? Я имею в виду насчёт... работы? – удивилась Кассандра.

– Вполне серьёзно. У меня есть целая куча доводов, если угодно могу приступить к изложению.

– Не надо, – на меня испытующе смотрели бездонные глазища. – Спасибо, что позаботились обо мне. У меня есть время подумать над вашим предложением?

– Пара дней точно есть, потом кадровики начнут наседать.

– Мне хватит, – тихо сказала Кассандра. – Если можно, я пойду сейчас. Есть мне совсем не хочется.

– Конечно можно, – стараясь не выдавать разочарования голосом, проговорил я. – Сообщите мне о своём решении.

– Хорошо. Извините, что хотела выцарапать вам глаза. До свидания.

И ушла. Я ещё пару раз попытал счастья с газировкой, а потом отправился к себе в номер. В истинной красоте всегда есть изъян.[1] Сейчас мне казалось, что единственным числом в случае с Кассандрой ограничиться не выйдет.

Перед погружением в последний блокнот, я связался с главой Судебного департамента Собрания и попросил обратить внимание на дело двоюродных уродов, а потом вскрыл конверт, предназначенный «господину, поругавшемуся из-за зелёной машины». В послании обнаружились два результата экспресс-тестов ДНК с отметкой об отсутствии вероятности родства, а также содержательная записка: «Я всегда подозревал, что эта б...дь спит с кем-то из богатеев. Не собираюсь кормить твоего отпрыска. Будь ты проклят».

[1] Афоризм Фрэнсиса Бэкона.

Блокнот 3, часть 1

Сегодня я окончательно определился с адресатом моих записей. На «Вы» переходить уже поздно, по-моему, извини, если что... Константин Игоревич, надеюсь, что читаешь это именно ты. И очень рассчитываю, что читаешь. Постараюсь объяснить, почему мой выбор был остановлен именно на тебе.

Когда я начинал, получателем рукописи предполагался Лаврентий Сологуб – единственный, с кем я поддерживал приятельские отношения из всей нашей братии. Но он настолько увлечен своими попытками обнаружить все виды энергии, испускаемые НПУН, что давно не интересуется ничем иным. Последние лет пятьдесят он исследует многополярный магнетизм куба, открытый им «на кончике пера». Я однажды пытался заинтересовать его вариативностью физических параметров преобразователя, но он только отмахнулся. По его мнению, куб может иметь ещё и бесконечный внутренний объём, но ключ ко всем его тайнам именно в магнитных аномалиях. Счастливый человек. Его жизнь имеет смысл. Лаврентий не знает другого способа отдохнуть, как пропустить рюмочку-другую в моей компании, или очередной раз с треском продуть в шахматы Якову Рубинштейну.

Однажды мы встретились втроём. Лаврентий, употребив горячительного по своему обыкновению, довольно быстро свёл общение к попыткам объяснить нам теорию условно-нейтральных полюсов магнетизма преобразователя (не думай, что я хотя бы приблизительно понимаю о чём это, просто слышал сие заклинание много раз, поневоле запомнил). Рубинштейн начал тосковать. Без особой надежды на моё согласие, он предложил расписать пульку* (сыграть в преферанс. Для этой игры требуется минимум три человека). А я взял да и согласился. Лаврентий был счастлив вспомнить свои студенческие годы, когда он рубился в карты ночи напролёт, но вскоре набрал огромную гору и безнадёжно отстал. Со мной же у покерного короля дела обстояли намного сложнее. Нашла коса на камень.

Рубинштейн явно не ожидал такого поворота событий. Когда я выиграл с минимально возможным преимуществом, он смотрел на меня чуть ли не с суеверным страхом. На этой почве мы познакомились ближе. Как бы странно это не казалось, но во многом наши взгляды на окружающий мир совпадали. Я решился адресовать свои мемуары ему. Однако очень скоро убедился, что покерный король не станет делать ничего, что хоть в малейшей степени способно нарушить его комфорт. Ему не нравится то, что происходит с людьми, но он не пошевелит и пальцем для того, чтобы исправить положение. Он согласен стоически переносить несовершенство мира, оставаясь любимейшим баловнем судьбы. Когда уровень моей удачливости снизился, Яков очень быстро потерял ко мне всякий интерес. Может быть, просто перестал меня опасаться.

Временно я прекратил поиски читателя среди Архонтов и обратил своё внимание на публичных людей, находящихся в оппозиции к государству. Третьим адресатом был прославившийся своей принципиальностью оппозиционер Эрзу Гэйткипер, оказавшийся при первом же моём с ним знакомстве не борцом с системой, а желающим возглавить существующую. Этот весьма недалёкий персонаж самозабвенно занимается поиском недостатков у властителей и одновременно создаёт среди своих последователей культ личности. Естественно, объектом почитания является он сам. Впрочем, если бы ему удалось воспитать настолько честных чиновников, насколько требовалось для воплощения его программы, я бы первым поклонился ему в ножки. Но именно по поводу воспитания честности господин Гэйткипер хранил молчание. Видимо, предполагается, что его последователи честные уже по причине своего участия в оппозиционных мероприятиях.

Четвёртым был журналист, сделавший прекрасную карьеру и ни разу не замеченный в клевете или неправде. Рудольф Фогель. Сейчас он – главный редактор «Свободы слова». Я не стал знакомиться с ним лично, просто навёл справки. Подкупать никого не потребовалось, его статьи и очерки открыто хранятся в ЭХ. Если бы получателем этих записей остался он, то про мой дневник никогда и никто не узнал бы. Фогель не уличён во вранье потому, что умеет виртуозно и выгодно молчать о своём знании. Я бы назвал его «продавцом тишины». Его взлёт связан с одним знаменательным событием, которое я считаю нужным описать подробнее.

Молодой Рудольф был на месте происшествия сразу после гибели Архонта Лемюэля Джонсона, но тактично уступил право первым сообщить об этом своему старшему товарищу. Однако через три дня он внезапно выступил против него. Под пристальным вниманием нашего благополучного социума пикировка между двумя корреспондентами длилась больше года. При этом Фогель уверял, что причиной смерти Архонта явилась недостаточная электронная оснащённость электромобиля, а его оппонент сетовал на устаревшие материалы, непригодные для использования на высоких скоростях. Внимание основной массы читателей оказалось переключено на обсуждение этой тематики. Следствием явилось массовое дооснащение личного транспорта и дорожной инфраструктуры.

Надо отдать должное обоим участникам этого публичного «конфликта». В своих спорах они убедили людей в главном: был ребёнок на дороге, а погибший поступил, как и подобает Архонту – благородно самопожертвовался. Если бы мне не было известно о некоторых разногласиях между Джонсоном и Зен Фу, я бы, может, и не заподозрил обмана. Суть спора между Архонтами сводилась к тому, что Джонсон требовал остановить разработку и внедрение технологий, обеспечивающих потенциальную возможность тотальной слежки за любым человеком, более того, он имел превеликое множество сторонников, в том числе и меня.

События перед аварией развивались следующим образом. Зен Фу сделал вид, что подчинился требованиям большинства. Через месяц после этих событий «Лямбда электрик моторс» заключила с Джонсоном контракт на испытание автомобилей с избыточной силовой установкой. Принцип действия сейчас известен каждому – электроимпульсное усиление энергетического потенциала преобразователей. Высокая частота импульсов ведёт к увеличению мощности двигателей. Гоночные машины всегда были слабостью Лемюэля, у него была обширнейшая коллекция этих повозок. «Лямбда», переданная Джонсону, имела четыре гнезда для дополнительных преобразователей. Как ты знаешь, куб, вырабатывающий энергию, почти полностью утрачивает ассоциацию с человеком.

Далее Джонсон погибает на ровном месте. Появляется слезоточивая история о ребёнке на пути гоночного электромобиля, следуют сожаления, некрологи. Джонсону неустанно воздаётся хвала, инициируется реформа по контролю за дорогами, технологии сверхбыстрого мониторинга оказываются востребованы как никогда. Информационных мощностей, подконтрольных Зен Фу, не хватает для обеспечения глобальной сети информационного сопровождения дорожного движения, но работы поручаются именно ему. Приходится строить дополнительные станции слежения, запускать мощные спутники и в поте лица своего пересчитывать очередные сверхприбыли. Лаборатории по поиску новых сублиматов транспортного назначения тоже завалены заказами.

«Лямбда электрик моторс» на момент гибели Джонсона контролировалась компанией «Норд электрик групп», которая являлась дочерним предприятием «Ост текникс». Я проследил сложную цепь управленческих полномочий и обнаружил, что во главе «Лямбды» фактически стоял ближайший соратник господина Зен Фу – Эмерсон Ли.

Через полтора года Фогель становится главным редактором второсортного информационного портала, но надолго там не задерживается. Ещё через пару лет он уже руководитель портала Евразийского охвата «Свобода слова». Доказать наличие преступного сговора, разумеется, не выйдет, но какое любопытное совпадение, не правда ли?

После метаний и поисков свой дневник я решил адресовать всё-таки Архонту. Дальнейший выбор, как ни странно, не так уж велик. Из полутора десятков русскоговорящих Архонтов только ты не вляпывался в какие-либо административные безобразия с Собранием или властями, при этом финансово самостоятелен, возможно, даже не интересуешь ВКОП. Учитывая вышеизложенное, я полагаю тебя самым везучим из всех известных мне людей. Вокруг бурлит кипящее дерьмо, именуемое нашей цивилизацией, а ты сидишь чистенький и читаешь интересные книги... Счастливчик, честное слово! Тем не менее, рекомендую тебе проверить количество ассоциированных с тобой НПУН перед тем, как что-либо предпринимать. У меня есть все основания предполагать, что именно их количество определяет нашу фартовость.

Был у меня в кандидатах ещё один товарищ из отказников. Я подозреваю, что это будущий Архонт – под его руководством поселение в среднем Поволжье представляет собой просто образец справедливой общины, но говорить о высокой степени его удачливости с уверенностью нельзя, а времени у меня почти совсем не осталось.

Возможно, тебе будет полезно узнать, как отражается наше везение на других людях. Я определяю удачливость сугубо функционально – это способность личности привлекать благоприятное и избегать негативное для себя стечение обстоятельств. Эта способность подразделяется на целенаправленную и неосознанную. Дальше только на примерах, мои способности к построению дефиниций иссякли.

Предположим, ты опасаешься, что некто способен совершить по отношению к тебе какую-нибудь гадость. Могу с уверенностью утверждать, что ничего страшного не произойдёт – не сложатся подходящие обстоятельства у вредителя. Но сам человек не изменится, просто он не сделает дурного именно в твоём отношении. Не сможет. Этакая персональная защита от ожидаемых неприятностей.

Неожиданности случаются со всеми, и с Архонтами в том числе. Как узнать, сколько неприятностей нас обошло стороной, если я даже не догадывался об их существовании – лично мне неизвестно. Однако самая большая неприятность из всех, произошедших со мной после Вторжения – меткое попадание птичьего помёта в кружку с пивом, которую я уже подносил ко рту. Я попадал в аварии, испытывал судьбу, вступая в рукопашную с криминальными элементами, но ни царапины не получил.

Допустим, что у тебя и ещё кого-нибудь есть общий интерес. Если вы оба – Архонты, то вы добьётесь своего непременно. Если строили объект – построите, создавали какой-нибудь продукт – создадите, хотели заработать много денег – у вас получится. Но последствия удачного исхода дела совсем не обязательно будут запланированными, особенно если они затрагивают кого-то, кроме вас. То есть построенный объект не сделает вас монополистами на рынке, продукт пройдёт очень успешно, но не окажется незаменимым, а заработанные деньги не сделают вас самыми богатыми людьми. Если же твой союзник по труду – обычный человек, то удача может сопутствовать только тебе. Например, вы пишете книгу вдвоём – насколько я знаю, у тебя был подобный опыт. Так вот, книгу вы напишете, получите положительную оценку, её издадут, но твоего сотоварища не ждёт даже десятой части почестей, которые достанутся тебе. Или гонорар ему зажмут. Знакомо?

Если ты хлопочешь за кого-нибудь, то дело завершится удачно. Просишь, чтобы некто получил пособие, или его прекратили несправедливо преследовать – всё так и выйдет. Но ты не застрахуешь человека, в котором принял участие, от того, что после получения пособия у него не вытащат все деньги. Или отпущенного из заключения не собьёт машина сразу после выхода. Наш фарт имеет очень ограниченный радиус действия – осчастливить того, кого ты лично не знаешь, через третьи руки, практически невозможно, да и со знакомыми всё очень непросто выходит.

Зато золотые горы себе любимому – пожалуйста. «Глобал-Девелопмент» прекрасно развивается и без моего личного участия в управлении вовсе не потому, что Бенуа такой классный и честный парень четырёхсот с лишним годков от роду. Он бы и рад меня подвинуть в сторонку, но по какому-то невероятному стечению обстоятельств в моей компании более талантливый персонал. Граница везения одного Архонта чётко ограничена интересами другого. Это и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, потому что существует баланс. Но представь себе, что кто-то из нас решил остаться один. Перед чем остановятся Зен Фу или Бенуа? А ведь они далеко не самые лютые из нас. Есть несколько фигур, которые тщательно скрываются в тени других. Настолько тщательно, что я их не смог достоверно вычислить. Вне моих подозрений только ты и Рубинштейн.

Теперь насчёт обратной стороны фарта. Если спросить меня, кто является самым неудачливым человеком из известных мне – я не задумываясь отвечу, что это нынешний настоятель Крестовоздвиженского храма отец Никодим Попов. Учёные, на которых я потратил столько времени, обладали серьёзным потенциалом для успеха, но застряли в начале пути, на первых же шагах. У отца Никодима было всё: семья, дети, заслуженный профессиональный успех – в возрасте сорока лет он, работая в своём родном городе заведующим отделением восстановительной хирургии, был приглашён к нам, в столицу, на должность ведущего хирурга центральной городской больницы.

Начинать новую жизнь в сорокалетнем возрасте оказалось очень непросто. перспективный хирург Никодим не мог привыкнуть к бешеному темпу жизни и пропадал на работе едва ли не сутками. Сыновей он видел только спящими, а жену – не больше часа в день. Переломы, вывихи, колотые и резаные ранения сыпались как из рога изобилия. Он рассказывал мне, что по-настоящему ему хотелось только одного – спать.

Однажды в его ночное дежурство доставили сразу четверых пострадавших в дорожно-транспортном происшествии – двух парней и двух совсем молоденьких девушек, почти девчонок. Жизни парней вроде бы ничего не угрожало – переломы, но не опасные, у одной из девчонок – и вовсе ссадины и ушиб мягких тканей. А вот другую он собирал по частям в течение трех часов. Нервная проводимость пациентки была минимальной, большинство переломов были открытыми. Он спас её... Но когда вышел из операционной, выяснилось, что один из парней умер.

Этот умерший был сыном прокурора города. Проверка нагрянула ещё до конца смены, и очень быстро главным злодеем оказался именно дежурный врач. Двадцать дней провел он в следственной части, доказывая сквозь кровавый туман, что он просто не мог одновременно следить за выполнением указаний, которые дал своим подчинённым, и вытаскивать изломанную девчонку с того света, но его никто не хотел слышать. А потом его отпустили. Без извинений и денег.

За эти двадцать дней произошло многое. Жена Никодима на четвертом допросе подписала показания о наркотической зависимости супруга. Девушка, которую оперировал доктор Попов, скончалась, и причиной этому были бесконечные следственные действия, парализовавшие работу всей больницы. Озлобленные медработники принялись жаловаться на произвол, благодаря чему выяснилось, что доктор Попов ни в чём не виноват, а если кого-нибудь и стоило наказать – то его напарника по дежурству, каковой являлся редкой бестолочью, неведомо как пролезшей в доктора. Картина аварии была полностью восстановлена, и выходило, что единственной её причиной был сын прокурора. Вполне возможно, что об этом никто ничего бы и не узнал, если бы не умершая девчонка.

На пустыре в двадцати шагах от следственного изолятора на освобождённого из под стражи напали. Кто – неизвестно. Он даже не успел их сосчитать, не то что рассмотреть. Избитого до полусмерти, а может и сильнее, доктора Попова обнаружили (вот невероятное стечение обстоятельств, а?) полицейские подразделения по борьбе с наркотиками и конечно же нашли у него всё, что только можно было себе представить, в огромных количествах. Ясно, что определять, какие травмы ему нанесли в следствии, а какие явились следствием нападения, никто не стал. Я так думаю, что он и выжить-то был не должен по замыслу нападавших...

Я воспользовался положением Архонта и раскопал цепь этих событий в мельчайших подробностях. К судьбе обвиняемого в наркодилерстве Попова возымел интерес известный правозащитник с говорящей фамилией Темник. Просматривая материалы дела по обвинению Никодима Попова, я не мог отделаться от мысли, что защитой было заключено соглашение с правоохранителями. На пакетах с зельем не было отпечатков обвиняемого, в крови не было следов употребления запрещённых препаратов, он находился в изоляторе двадцать дней, где просто негде взять наркоту, да ещё в промышленных количествах. Но Темник никуда не спешил, он долго и героически спасал Никодима Попова от предъявленных ему обвинений, сделав из этого показательный процесс, а следователи действовали строго по букве закона, и тоже никуда при этом не торопились. На экспертизы и ходатайства была истрачена куча времени. Кое-кто основательно прибавил себе популярности. Даже ток-шоу на эти темы снимали, сменив фамилии в интересах следствия. Расследование длилось пять сезонов шоу.

Далее было сообщение о следственной ошибке, но изуродованные пальцы и здоровье бывшему хирургу Попову было уже не восстановить – всё срослось неправильно. Он пытался разыскать семью, но, видимо, безуспешно. Потом без гроша в кармане долго добирался обратно в родной город, пешком и на попутках. Говорит, что его успели ограбить ещё два раза за это время – отобрали пластиковую бутыль с водой и рюкзак, который он нашёл возле свалки, чтобы использовать как подушку.

Неприятности продолжали преследовать его и дальше – после возвращения домой он, уже будучи священником, чем-то не угодил местным чиновникам, а те с энтузиазмом принялись портить батюшке жизнь, но тогда мне удалось защитить его.

Не правда ли, жуткая судьба? Так вот, ЛКН Никодима Попова достигал, по свидетельствам его коллег, восемнадцати с половиной единиц! Более чем в двенадцать раз выше, чем мой показатель! Узнав эту историю в подробностях, я окончательно убедился, что удачливость никак не связана с этими цифрами.

После личного знакомства с отцом Никодимом я решил восстановить справедливость, наказать тех людей, которые испортили ему жизнь, а заодно испытать пределы своего фарта. По большому счёту, за все страдания батюшки никто не ответил. Прокурор лишился своего места, но тут же пристроился в дорожное хозяйство, следователи только поднимались по службе, а правозащитник находился на пике популярности и увлечённо портил девок. Был ещё напарник доктора Попова по ночному дежурству – то ли сын, то ли племянник какой-то шишки из министерства здравоохранения, который не смог обнаружить внутреннего кровотечения у прокурорского отпрыска, а потом пытался соврать, что ему не отдавали соответствующих распоряжений. Он единственный из всей компании получил по заслугам – ему проломили голову в тот же день, когда был избит возле изолятора искалеченный ретивым следователем Никодим Попов.

Первым делом я вышел на след самой жестокой банды в столице. Они называли себя «Клептоманцами». Мне довольно быстро удалось отследить места их сбора. Испытывая свою удачу, я стал их отлавливать и бить, требуя сдаться полиции вместе с награбленным. Это было увлекательно. Даже когда я был один против десятка озверевших драчунов, они не смогли нанести мне никаких повреждений, хотя каждый из них имел серьёзные боевые навыки. Где-то через неделю они явились с повинной.

О том, что отморозков из следственного изолятора можно нанять для расправы с кем-нибудь, я узнал, изучая дело батюшки. И его, и подлеца-напарника били выпущенные специально для этой цели мерзавцы. Прекрасная выдумка и железное алиби для исполнителей. Собрать всех обидчиков отца Никодима в одном месте было вовсе несложно – все они получили приглашение на одно и то же торжественное мероприятие. «Клептоманцы» справились с поставленной задачей просто отлично, подбросив каждому из побитых мерзавцев пакетик-другой с синтетической наркотой. Вскоре после этого лавочку, где можно было нанять арестованных злодеев, всё-таки прикрыли.

Свою задумку я реализовал вполне успешно, но только не стоила вся эта сволочь даже одного безвинно изувеченного мизинца батюшки. В каком-то смысле эта мразь оказалась гораздо сильнее – сделанное ими зло невозможно исправить так, чтобы исчезли все его последствия...

Послесудие Отца Никодима.

Когда Старобогатов уехал, отец Никодим отправился в огород и с наслаждением проработал там до вечера. Труд на земле, результаты которого можно увидеть, потрогать руками, а тем более вкусить за трапезой, батюшка полагал одним из способов общения с Богом. Человек делал свою часть работы, а Господь делал свою, даруя сообразно сотворённому им закону плодородие ухоженной земле.

Когда начало смеркаться, настоятель снял десятка два осенних яблок и, разминая ноющую спину, направился домой. К его удивлению, котов возле дома не оказалось, в окно кухни никто не заглядывал. «Обиделись хвостатые, что на рыбалку не пошёл, – подумал батюшка, – лопать захотят – явятся».

В ворота негромко постучали. Покряхтывая и недоумевая, кому он мог понадобиться на ночь глядя, отец Никодим подошёл к воротам и увидел Бориса Дьяконова. Парнишка испуганно оглядывался по сторонам, словно за ним кто-то гнался, и тяжело дышал.

– Входи, – пригласил батюшка и открыл калитку. – Что тебе на этот раз написать велели благородные сверстники?

– Здрав...ствуйте! Ни...чего не ве...лели, – с трудом переводя дух, проговорил Борис. – Только вы зак..ройтесь сразу, пожа...луйста.

– Ну и славно, что не велели. Пойдём в дом, Боря, а то у меня чайник там.

Отец Никодим запер калитку, продел для верности сквозь прутья ворот толстенную цепь, навесил солидный амбарный замок и пошёл к дому. Борис преодолел расстояние до порога бегом и ждал батюшку у дверей.

– Чай будешь пить? – спросил настоятель своего гостя, когда они оказались на кухне. – Или тебя дело неотложное ко мне привело? Вон как запыхался. Убегал от кого?

– Не убегал, а просто бежал. Предупредить хотел. Сегодня после суда Серёжка Багров в школе хорохорился, что ничего не будет ему, у него же отец в городе главный... А к вечеру к нам Кольщик заявился, забрал их с братаном с последнего урока, и в кабинете у директора разговаривали они долго. Когда отпустили их, я как раз мимо проходил. Серёжка этот злой был, как собака, сказал, что надо бы попу голову проломить. Вот я и побежал... Только боялся, что опоздаю, у них же электрокаты у обоих.

– Ну, ты явно успел раньше, Борис! – бодро сказал отец Никодим. – Ответственно заявляю, что никто мне головы не проломил пока, даже не пытались. Может теперь чайку хлебнёшь?

– А можно яблоко?

– Бери. Можно и два, если осилишь.

– Осилю! – заверил парнишка и с оглушительным хрустом надкусил первое. – Вкушнятина! – сообщил он с набитым ртом. – Я и фри ошилю. Шпашиба!

– Вот и на здоровье! А я чайку.

Борис смолотил одно за другим три яблока, выбросил огрызки в ведро под раковиной. Он уже вполне освоился в незнакомой обстановке. Батюшка пил чай и время от времени внимательно посматривал на своего гостя – так, чтобы он этого не заметил. На первый взгляд, перед ним сидел самый обычный мальчишка-подросток, отрок, который очень скоро начнёт стремительно мужать. Худой и нескладный, разлохмаченный от бега. Вроде бы точно такой же, каким он был, когда пришёл на церковный двор со своей странной просьбой. Вроде бы тот же самый, который сегодня сидел в судейской клетке. Но всё-таки другой. Почему-то было видно, что сейчас он скорее умрёт, чем согласится ещё раз что-нибудь написать на храме. Батюшка видел, что он хочет что-то сказать, но не решается.

– А у вас камеры есть для наблюдения? – прервал молчание Борис.

– Нет. Как-то обходились без них всегда, – ответил отец Никодим. – Да и кто на такой забор полезет штаны рвать? Даже если сюда пролезть, обратно-то как выберешься, да ещё если не с пустыми руками?

– Забор хороший у вас, конечно, но когда меня к вам посылали... Тогда, чтобы я написал это слово, Багор говорил, что со стороны реки пролезть можно, если захотеть, – Борис поёжился. – Конечно, в воду свалиться можно, но там мелко же вроде.

– Ты очень правильно сделал, что не полез. Прутья у решётки с внутренней стороны заточены. Так задумал Илья Петрович, когда этот жуткий забор изобретал. Очень сильно расстраивался он, что на стенах храма всякую гадость писать повадились.

– Это он здорово придумал! – восхищённо сказал парень. – Только я думаю, что Багор, в смысле Сергей Багров об этом знает. Он, сволочь, наверное для того мне это и говорил всё, чтобы я руки порезал.

– Не называй его сволочью, Боря. Не осуждай других. Если совсем невтерпёж как хочется что-нибудь такое сказать, дела его обругать можешь, но и с этим спешить не надо. Ты же был сегодня в суде. Вспомни, как это страшно, когда собрались люди только для того, чтобы подвергнуть тебя наказанию. Когда мы осуждаем другого человека, мы словно примериваем к себе должность судьи. Точнее, видимую её часть. По сути, это желание сказать гадость так, чтобы не отвечать за свои слова...

– Так ведь сволочь он! Настоящая! И брат его Славка тоже! – яростно перебил отца Никодима Борис. – Отвечаю! Они даже бить специально насобачились так, чтобы следов видно не было. Вы думаете, я почему прямо к вам тогда подошёл? Они меня за день до этого так отдубасили, что до сих пор болит! Я на забор просто залезть не смог бы, – Борис запнулся. – Спасибо вам большое, что заступились сегодня за меня. Если бы мне присудили, как Кольщик говорил, мама бы с ума сошла от горя.

– Мама знает, где ты сейчас?

– Нет. Она в столице работает, наблюдает за камерами в большом магазине, – грустно ответил парень. – Но там вдвоём жить негде и учиться дорого, поэтому я здесь на пятидневке в школе. Мама только на выходные приезжает.

– А отец?

– Про него мы оба ничего не знаем. Я даже и не помню, как он выглядит. Или выглядел... Можно ещё яблоко?

– Конечно можно, – сказал батюшка, допил чай и понёс кружку в мойку. – А почему они именно к тебе пристают, братцы эти?

– Они ко всем, кто слабее, пристают. Вот вы же в Бога верите, правильно? – Борис понизил голос, словно стесняясь задавать приятному человеку неудобный вопрос. – Но почему же Он тогда не накажет эсэсовцев?

– Кого? – изумился батюшка.

– Ну это они себя так называют, Славка и Серёжка, по первым буквам, – нетерпеливо пояснил парнишка. – Вот полезли они к кому-нибудь, а Он им р-раз – и руки-ноги переломал, чтобы знали в следующий раз.

– Я верю, Боренька, но не могу тебе сказать, что приготовил для каждого из нас Бог. Людям свойственно меняться со временем. Хочешь я тебе расскажу, какое доброе дело уже сделано с помощью этих самых эсэсовцев?

– Какое? – недоверчиво спросил Борис, скорчив презрительную гримасу. – Крыса замучана в подвале?

– Нет. Но я знаю одного мальчика, который никогда не станет делать так, как они. А ещё он прибежал меня предупредить, хотя и боялся, что его поймают на пути, то есть совершил серьёзный и благородный поступок. Может быть, это странно прозвучит, но я рад видеть тебя таким, каким ты стал, пережив испытания, которые выпали на твою долю.

Борис покраснел, уши его стали просто отчаянно пунцовыми. Он опустил глаза в пол и изо всех сил пытался подавить непреодолимое желание улыбнуться. Батюшка уже не скрываясь смотрел на него, улыбался сам. Ему очень хотелось сказать что-нибудь такое, чтобы мальчишка понял, что он сумел угодить Богу, когда прибежал сегодня, помочь тому, кого посчитал своим ближним. Но отец Никодим промолчал. Мудрость рождается в тишине.

– Странно всё получается, – тихо сказал Борис. – Мне что, им теперь «спасибо», что ли, сказать надо?

– Зачем же обязательно им? – удивился в ответ батюшка. – Я так думаю, что они-то сами как раз ничего хорошего не сделали. Благодарить надо не их, а Того, кто даже с помощью их злобы сумел сподвигнуть тебя на доброе дело. И не гордиться ни в коем случае. Гордыня любое добро может злом обернуть.

– Не очень я понимаю, если честно.

– И я не всё понимаю. Поэтому и говорю, что верю. Насчёт гордыни, например, уже понимаю. Потому что мне за свою гордыню дорого заплатить пришлось, – батюшка показал собеседнику переломанные корявые пальцы правой руки. – Может, если бы верил по-настоящему, не случилось бы со мной неприятностей таких. Так что и ты старайся верить. Со временем, даст Бог, и понимать начнёшь.

– А как мне с эсэсовцами быть? Ведь они же не отстанут никогда.

– Тут очень трудно советы давать, Боренька. Если я тебе сейчас скажу, что надо спокойно претерпеть гонения и надеяться на помощь Божию, то ты можешь подумать, что я просто не хочу понять, как тебе тяжело. Но ничего другого я сказать не могу.

– Вы бы и своим детям такой же странный совет дали? – спросил Борис. Было видно, что он очень хотел бы услышать что-нибудь другое. Более действенное.

– Своим детям, Боренька я ничего посоветовать не сумел. Ни странного, ни плохого, ни хорошего. Когда я видел их в последний раз, оба моих сына были младше тебя. Так получилось, что я исчез из их жизни почти на пять лет. Я хотел быть рядом, но не мог. А когда пришёл к ним, дверь открыл незнакомый мне человек. Младший мой сын, его, понимаешь ли, Ваней зовут, выглянул из комнаты. Меня не узнал, а человека этого назвал папой и спросил, кто пришёл.

– А почему не сказали, что вы – настоящий отец?

– Я сказал, что ошибся, и ушёл оттуда. Этому незнакомому человеку я должен спасибо сказать. Он стал папой для моих детей, сделал то, чего я не сумел...

– Извините, пожалуйста, – расстроено сказал парень.

Отец Никодим молча кивнул в ответ. Чтобы сгладить неловкость, Борис принялся говорить. Он убеждал настоятеля, что ему просто обязательно нужны камеры наблюдения, рассказывал, что есть такие, которые видят в темноте и реагируют на движение, даже предлагал разбить свою копилку, потому что там почти хватит на одну. Когда батюшка согласился и сказал, что денег у него сейчас более чем достаточно, мальчик обрадовался и стал упрашивать установить их поскорее, потому что эсэсовцы никогда не откладывают исполнение своих угроз надолго.

Словно подтверждая правоту парня, стекла в кухне звякнули от мощного хлопка. Отец Никодим и Борис выскочили во двор. Между оградой и домом с воем метался огненный шар, потом раздался ещё один хлопок, и огонь, подпрыгнув, остановился. В темноте за оградой раздался гнусный хохот, вспыхнул ещё один шар, перелетел через забор и грузно шлёпнулся на землю. Это был грубый матерчатый мешок.

– Сволочи! – закричал Борис, бросаясь к огню. Время замедлилось, точно споткнулось о жуткую картину, напряглось как вибрирующая струна за мгновение до разрыва. Батюшка увидел, как из полыхающего мешка выскочил обезумевший кот. Огонь сразу же перекинулся на его спину. Видимо, его облили какой-то горючей жидкостью, потому что огонь стремительно распространялся, бедняга бросился спиной на землю, но это не помогло.

Борис на ходу сорвал с себя куртку, бежал наперерез несчастному животному, но кот метался из стороны в сторону, казалось, что поймать его невозможно. Когда парень всё-таки сумел набросить свою одежду на страдальца, пламя уже полностью охватило его. Хвост под куртку не поместился, Борис и вышедший из оцепенения отец Никодим стали сбивать огонь руками и выдранной с комьями земли травой.

В кустах за оградой снова заржали, потом послышалось: «И ты сгоришь, падла!» Неподалёку от батюшки упала на землю и с оглушительным хлопком взорвалась здоровенная петарда, затарахтели, удаляясь, моторы электрокатов.

У отца Никодима звенело в ушах. Борис поднял куртку. Под ней лежал обгоревший кот, под животом у которого клейкой лентой была закреплена ещё одна такая же петарда. Единственный уцелевший глаз животного медленно стекленел. Борис сидел возле умирающего на коленях и, раскачиваясь, мотал головой. «Сволочи... – расслышал батюшка сквозь ноющий звон в голове. – Сволочи... Сволочи...»

Блокнот 3, часть 2

Последним моим протеже из числа учёных-неудачников является архивариус Андрей Долотов. Он не занимался изучением преобразователей, поэтому интересующей меня информации сообщить не мог, скорее, это я пытался заразить его своими фобиями о недопустимой степени зависимости человечества от внешних технологий. На этот раз я не стал хлопотать о нём персонально, а попытался продавить через бюрократов от науки исследования потенциального вреда внешних технологий, упоминая его как учёного, который смог убедить меня в их необходимости. В своих силах я уже не был уверен, поэтому попросил помощи у Лаврентия.

Почему меня заинтересовал именно архивариус? В Архив в прямом и переносном смысле сдано большинство самостоятельных достижений человечества. Только там сейчас можно найти подробное описание забытых технологий и достижений науки. При внимательном и беспристрастном анализе станет очевидно, что человек (в широком смысле этого слова) более не является творцом своей судьбы, а превратился в жадного потребителя того, что можно получить при помощи НПУН.

Долотов не хватает звёзд с неба, но парень очень неглупый и наблюдательный. Собственно, от него много и не требуется – залезть в Архив поглубже и документально обосновать катастрофическую утрату нашей самостоятельности. Где искать – я ему говорил, надеюсь, не забудет. Подкупить его тоже не должны – бюджет для этих исследований нам удалось выбить очень приличный.

Лет сто назад у меня была задумка учредить фонд для поощрения выдающихся учёных, поставить перед ними задачи о вариативности характеристик преобразователя, тайнах протоматерии, приготовить деньги и ждать результата. На моё счастье, к этому времени я уже достаточно поумнел, чтобы оценить опыт предшественников и прикинуть исполнимость поставленных задач.

Если ты ещё не знаком со списком нобелевских лауреатов, то очень рекомендую прочитать. Там Международный Красный Крест соседствует с любителями ковровых бомбардировок, присутствуют создатель сверхмощной ядерной бомбы и изобретатель лоботомии. Особое чувство гордости за неимоверные моральные извращения нашей цивилизации вызывает вручение премии видному химику за синтез аммиака – побочное открытие на пути создания боевых отравляющих веществ, и организации, которая занималась ликвидацией химического оружия. Правда, сама организация по контролю за запретом химического оружия тоже отметилась в истории многократными политически ангажированными расследованиями, расплатой за результаты которых явились человеческие жизни, так что эти получатели друг друга стоят.

Насчёт исполнимости поставленных задач тоже всё неоднозначно. Исследователю-одиночке выяснить природу протоматерии явно не под силу, как и разобраться с вариативностью физических характеристик НПУН. Гораздо больше пользы, на мой взгляд, принесёт не поощрение решений этих задач, а целенаправленное финансирование исследований, организацией которого мы с Сологубом занимались последние десять лет.

По большому счёту, утрата человечеством хозяйственной самостоятельности представляется мне самой большой бедой, которая настигла нас после Вторжения. У меня нет никаких оснований, чтобы считать силу, подкинувшую нам НПУН, враждебной, но ведь и поводов для оптимизма в этом отношении тоже нет. Если предположить, что во время всех экспериментов, которые были произведены над похищенными, мы проявили себя примерно одинаково, то у носителей разума, создавших «этаж», имеется предостаточно оснований для отнесения нас к существам неразумным, злобным и агрессивным. Что они ещё могли узнать про нас своим сверхразумом, до чего додуматься, используя сверхлогику – тайна, покрытая мраком. Значит, и намерения их можно обозвать такими же словами.

Мне часто снится один и тот же сон – пустая благоустроенная планета ждёт новых поселенцев, ни единого человека на ней нет и уже никогда не будет – вымерли как вид. Не убиты, не превращены в рабов, а эволюционировали социально и физиологически в полностью зависимую от наличия кубов форму жизни. Потом преобразователи перестали по какой-либо причине поддерживать с нами ассоциацию, а когда нас не стало – заботливо прибрали наши останки.

Биологи давно наблюдают, как некоторые виды паразитов способны управлять поведением хозяина, доводя его даже до самоубийства, но упорно отказываются провести параллель между сверчками, тонущими в результате деятельности червей из группы волосатиков, и людьми, жизнь которых невозможна без НПУН. Обосновывается их нежелание тем, что преобразователи не находятся внутри нашего организма и не влияют на метаболизм, следовательно, проблема не относится к биологической. То обстоятельство, что для дубликации преобразователя требуется организм человека, как и для большинства существующих вирусов, совершенно не пугает учёных мужей.

Разорвать образовавшуюся ассоциацию с кубом практически невозможно. Только вырабатывая энергию, это устройство оказывается способным отпустить своего «хозяина», но и то не полностью. Аналогии с вирусом стали бы ещё сильнее, если допустить, что НПУН оказывают непреодолимое воздействие на психику. Допустить-то можно, но попробуй докажи – на личностном уровне все реакции остаются в норме, а пристально исследовать сколько-нибудь значительную группу лиц не получается, да и срок наблюдений нужен очень большой. Так что не биологи виноваты – физики и социологи, которым они переадресовывают неудобные вопросы, тоже не горят желанием заниматься исследованиями темы последствий использования внешних технологий.

Отрицательное отношение учёных к подобным вопросам объясняется очень просто. Отсутствует прикладное применение объекта исследований – не будет щедрых ассигнований. Как следствие, придётся влачить жалкое существование и кормиться милостью того самого устройства, вредоносность которого пытаешься доказать. Замкнутый круг.

Вспомни шум, который стоял вокруг антропогенного воздействия на окружающую среду. Вроде бы всё делали правильно: обнародовались результаты неутешительных исследований, объяснялись механизмы воздействия, даже конвенции какие-то составлялись, которые ни одна страна толком не исполняла. Принцип «Не пакостить там, где живёшь» обернулся попыткой не жить там, где пакостишь. Но главную причину надвигающейся катастрофы почему-то не особенно афишировали. Наверное, потому, что она звучала слишком грубо: «Человек не научился убирать за собой». Последствия погони за комфортом одного поколения доставались в наследство следующим, хотя мы вроде бы и любили своих детей и внуков. Любить-то любили, но общий мыслительный вектор человечества не был направлен в сколько-нибудь отдалённое будущее, где нашим потомкам предстояло выживать среди последствий нашей же глупости.

И сегодня картина не особенно изменилась: лучшие умы человечества заняты улучшением потребительских свойств товаров, повышением качества услуг, пытаясь охватить как можно больше клиентов, какими бы недостатками они не обладали. Даже полный идиот или невероятный лодырь являются желанными потребителями, оба входят в маркетинговые разработки, сегментированы по уровню покупательской способности, учтены в прогнозах о грядущих барышах.

Отсюда и проистекает технологический утилитаризм, пожирающий науку. Реальный технический и научный прогресс фактически остановился – за последние три века мы не изобрели ничего принципиально нового, зато основательно улучшили в части комфорта старое. Сегодня даже боевые рельсотроны внешнего оборонительного контура снабжены удобными креслами с массажными валиками, а в самолётах не закладывает уши.

Перечислять потенциально возможные способы для уничтожения человечества можно до бесконечности – в конце концов кубам достаточно просто исчезнуть, и мы немедленно окажемся в каменном веке, даже хуже, потому что утратили базовые навыки физического труда.

Единственный разумный выход из сложившейся ситуации, который я вижу – форсированное развитие собственной науки и техники, то есть не просто реанимация прекращённых ранее исследований, а целенаправленное ускоренное восстановление, увеличение ИСО учёным, материальное стимулирование... Самая настоящая утопия по нынешним временам. Я когда-то пытался заняться такой деятельностью самостоятельно, но эта задача в одиночку невыполнима даже для Архонта. Нужны идейные соратники, а их мне найти или воспитать так и не получилось. Сами Архонты никогда не откажутся от использования НПУН, государство не захочет терять единственный рычаг влияния на общество и тех же Архонтов. Остаётся надеяться, что мне удастся как следует испугать все противоборствующие стороны.

Мерзость сложившейся ситуации в том, что если даже не случится никакой техногенной или биологической катастрофы, то исходом борьбы Архонтов и властей в любом случае будет установление жесточайшей диктатуры. Если верх возьмут наши собратья, то ещё и вечной в придачу. Впрочем, система выборов органов власти в государстве держит у кормила одних и тех же персонажей, сейчас это напоминает расширенную династическую систему, которая усиленно отрицает своё существование.

В сознании большинства людей понятие диктатуры неразрывно связано с широким применением кнута и цепей. Так и было когда-то. Однако история, какой бы лживой она не была, содержит великое множество примеров, когда такая форма управления разъедала использующие её государства. Империи, в основание которых уложена убедительная иллюзия осознанного выбора модели поведения и видимость свободы, гораздо жизнеспособнее. Люди, готовые зубами рвать своих угнетателей, оказались опорой режима, который аккуратно унифицировал их мысли и души, оглуплял до состояния стада, делая при этом доброе лицо. И грядущий тоталитаризм будет именно таким – благоустроенный муравейник, где сытое чрево окончательно избавит людей от свойственного им голода духа.

Этого исхода я опасаюсь не меньше физического истребления человечества. Ситуация, которая сложилась со мной на этаже, плавно перекочевала в мою нынешнюю жизнь. Я вижу, как врёт власть, знаю, куда направлены устремления Собрания, не имею ни малейшего желания помогать тем или иным, а ещё очень недолюбливаю современных мне оскотинившихся обывателей. Но не хочу их крови. Тупик? Похоже, что так и есть...

Если я займусь своей компанией и буду столь же удачлив, как раньше – пропорционально возрастёт могущество Бенуа, мы связаны взаимной удачливостью. Разорить «Глобал-Девелопмент»? На моё место придёт другой строитель из числа Архонтов, или освободившуюся нишу поделят государственные строители и всё тот же Бенуа. Если оставлю всё как есть – хрупкое равновесие может измениться со временем, но только в худшую сторону.

Выскочи я сейчас со своей правдой о Вторжении – утопят в информационной клоаке и меня, и тех, кто выскажет мне поддержку. Причём на мне это отразится меньше всего, а вот людей заинтересовать в будущем уже не выйдет – побоятся. Здесь у меня только одна попытка, а как её реализовать – я не представляю даже приблизительно. Подписка о неразглашении опять же. Действует пожизненно. Если доверить рассказать мою историю кому-нибудь другому – просто не поверят, потому что вранья на эту тему было слишком много.

Теперь тебе известны примерные границы той задачи, которую мне нужно разрешить. Точнее, очень хочется – гораздо больше, чем жить. Если подвести черту под всей моей писаниной, то условия этой задачи можно сформулировать следующим образом.

Во-первых, остановить или серьёзно замедлить развитие конфликта между властями и Собранием Архонтов, не спровоцировав при этом очередного кровопролития. Для этого я могу попытаться как можно громче заявить о возможном индивидуальном вреде, который может быть причинён внешними технологиями не в отдалённой перспективе, а прямо сейчас, не только простому человеку, но и Архонту. То есть испугать весь честной народ без какого-либо исключения. Причём сделать это нужно так, чтобы осложнилось создание собственной энергетики Архонтов, а люди остерегались во всём уповать на преобразователи.

Во-вторых, обратить пристальное внимание как можно большего количества людей на утрату человечеством самостоятельного пути развития, на необходимость независимого и ответственного совершенствования. Всё, что можно было сделать в этой области, мною завершено при помощи Сологуба. Подкупами и обещаниями славы спасителей человечества мы склонили большую часть министерства науки к мысли о том, что учинить подобные исследования, в общем-то, нужно. Теми же средствами продавили в министерстве финансов выделение значительных средств на организацию этих исследований. Вдолбили в головы оборонщиков очевидные выгоды от возможного переоснащения вооружённых сил. А ещё, используя чары моей помощницы Кассандры, я подбиваю Долотова выступить с заявлением об ошибочности выбранного нами пути в прямом эфире. Одновременно я возложил на него бремя славы, как на человека, первым обратившего внимание на неоднозначность кубов. Надеюсь, он справится.

В-третьих, указать на гибельность официальной успокоительной лжи, постепенно становящейся частью государственной идеологии. Как ты, наверное, понимаешь, лично мне пришлось изовраться в конец, чтобы достигнуть хоть какого-нибудь успеха в решении предыдущих пунктов, так что эту часть задачи я адресую тебе вместе с моим дневником. Прости меня, пожалуйста, но никого более подходящего для этой цели я не нашёл. Сам же я, повторюсь, просто не имею понятия, что нужно для этого сделать.

Долотов. Бунт

По дороге в Архив Андрей Леонидович размышлял о том, что теперь его можно назвать «преданный сотрудник» во всех возможных значениях этого словосочетания. Почему-то именно сейчас в его голову, словно незваные гости за три дня до зарплаты, толкаясь и перебивая друг друга, вламывались болезненные мысли, как можно было ловко ущучить мерзавца Гурвича.

Хорошо было бы при всех иронично напомнить раздутому спесью Олегу Кирилловичу, что он самолично не только забросил тему об изучении условий, при которых кубы могут являться источником ионизирующего излучения, но и увёл за собой целую исследовательскую группу.

Здорово было бы при всей честной компании заглянуть в ЭХ и ткнуть в холёную физиономию Гурвича справку, из которой следовало, что импульсный эффект впервые описан Иеронимом Допплером за тридцать три года до того, как его исследованиями занялся Гурвич. То есть через год после появления на свет самого Олега Кирилловича. Ткнуть и наблюдать, как целый замминистра на глазах у всех подавится своими лживыми словами.

Да много чего ещё можно было бы сказать, вот только результат выступления, скорее всего, оказался бы таким же. Они же подготовились заранее. Заблаговременно извлекли из занюханного НИИ ПИПКИ[1] откормленного сыночка замминистра, просидевшего там до дыр положенное количество штанов. И судя по результатам голосования, сделали это даже не абстрактные «они», а вполне конкретный Эсперанский.

Теперь можно было до бесконечности перекатывать в голове события последних дней, находить тайные смыслы в косых взглядах Ложкина и ухмылках Дубохвата. Это было странно, но сейчас он испытывал некое подобие удовлетворения создавшимся положением дел. Неделю назад Долотов совершенно искренне презирал тех людей, которые сегодня над ним поглумились, вёл с Ветераном пьяные задушевные беседы о гнилых и скользких служебных лестницах...

Понимание того, что он предал сам себя, когда посчитал случайный успех заслуженным, когда захотел стать своим среди тех, кого он всю жизнь полагал паразитами и лжецами, постепенно наполняло Андрея Леонидовича холодной злобой. Всё произошло закономерно. Сегодня ему только помогли упасть с той высоты, на которую он старательно влез сам. Судя по всему, использовать крутой карьерный рост и материальное благополучие для укрощения нежелательной научной активности после смерти Ильи Петровича оказалось нецелесообразным.

Поднимаясь в свой кабинет, низложенный руководитель отдела встретил на пути тёплую компанию, состоящую из ехидно скалящего зубы Теодора Ложкина и замзава с дебильным племянником. Аркадий Евгеньевич просто проигнорировал его появление, а его родственник талантливо воспроизвёл в спину прошедшему мимо Долотову туалетный звук. Все уже знали об утреннем событии... Возможно, даже принимали непосредственное участие в подготовке к нему.

Андрей Леонидович запер входную дверь, налил стакан воды и бросил в неё куб. Жидкость пролилась на стол. «И ты, Брут», – печально буркнул Долотов, понимая, что самогонщиком ему не бывать. Он включил моноблок, чтобы набрать заявление об увольнении, и совсем уже было взялся за сей скорбный труд, когда грянул сигнал о поступлении срочной корреспонденции.

Это было приглашение на должность эксперта-ведущего программы «Остроугольник» от крупнейшей на континенте медийной компании «Сет». К письму прилагался уже подписанный лично Амелией Францевной Порубайло контракт. Условия договора были настолько завлекательными, что Андрей Леонидович не поверил своим глазам. Даже оставаясь руководителем отдела, он крепко задумался бы над этим предложением. «Может, там просто ещё не знают, что я – сбитый лётчик?» – подумал Долотов.

В конце письма содержалось приглашение к любым переговорам и номер канала связи. Не откладывая дела в долгий ящик, Андрей Леонидович дрожащими от возбуждения руками принялся набирать номер. В спешке он ошибся и попал в прачечную.

Вторая попытка оказалась успешнее. На экране возникла небесной красоты барышня, снабжённая зооморфным[2] бейджем.

Разговор с барышней привёл Долотова в восторг. Помимо вежливой благодарности за быструю реакцию он получил подтверждение относительно всех интересующих его пунктов контракта. «Приступать можно немедленно... Предметом обсуждения могут быть любые лица или их поступки... Действительно любые... И замминистра тоже... Вы же понимаете, кто возглавляет компанию... Не только в исторической ретроспективе, но и современные... У вас карт-бланш на первый эфир... И Груздебулкина тоже можно, вполне медийная персона... Так и запишем...». Разумеется, такая мелочь, как категорический отказ от демонстрации необъяснимых особенностей преобразователей не могла повлиять на вполне очевидное решение. «Мы работаем с людьми, – лучезарно улыбаясь, пояснила барышня, – техника и её особенности за пределами наших интересов».

Злорадно улыбаясь, Андрей Леонидович извлёк из шкафа подарки незабвенного Ильи Петровича. Две из трёх бутылок он уложил в коробку от принтера, а третью откупорил и сделал пару быстрых глотков «для храбрости». Заткнув нос рукавом, он обвёл взглядом свой кабинет, после чего весело надиктовал заявление об увольнении. Прозвенел сигнал вызова к заведующему. «Подождёшь, старый хрыч!» – прошипел преданный сотрудник, запихивая в коробку свои пожитки. Эсперанский вызывал его ещё три раза, кто-то долго ломился в дверь, новый служебный коммуникатор, на котором в качестве сигнала вызова этим утром был установлен похоронный марш вместе с высочайшим уровнем вибрации, почти не переставая ползал по столу точно ошалевший жук. Андрей Леонидович не реагировал, он был занят копированием документов, добытых Скомородским.

С коробкой в руках и огнём отмщения в сердце Долотов появился в приёмной заведующего. Глядя в удивлённые глаза Зои, он вместо приветствия поинтересовался, знает ли она, что Ложкин привёз из последней своей командировки целый букет экзотических недугов амурного характера. Затем извлёк из своего короба бутыль и пятнадцать экземпляров заявления об увольнении, а сам короб водрузил на застеклённый шкаф, где пылились регалии и награды Архива. «Напомните мне о ней, когда я выйду!» – приказным голосом сказал он Зоеньке, направляясь к двери в кабинет Эсперанского.

Желание открыть её эффектным пинком было заведомо неисполнимо, так как дверь открывалась в приёмную, поэтому Андрей Леонидович просто посильнее постучал в неё ногой перед тем, как войти. Не удостоив собравшихся в кабинете заведующего вниманием, преданный сотрудник отсалютовал бутылкой статуе Клио, приблизился к ней и аккуратно дзынькнул сосудом о мраморную книгу, после чего встал в позу горниста и сделал несколько глотков.

Выступившие слёзы он промокнул заявлениями, картинно вздохнул, нарочито шаркая ногами, приблизился к столу заведующего. Шесть руководителей отделов с заместителями, замзав, сам Эсперанский, а, главное, младший Гурвич молча глазели на происходящее. Долотов обошёл заведующего со спины, откуда выразительно погрозил костлявым пальцем сжимающей бутылку руки замзаву.

– Это опа-а-асный тип! – заявил Андрей Леонидович, обращаясь непосредственно к Гурвичу. – Чуть только увидит где бумагу, сразу рвать бросается, – он потряс в воздухе пачкой заявлений. – Я подготовился вот...

– Что вы себе позволяешь? – попытался было закипеть обиженный Аркадий Евгеньевич, но Долотов ловко перехватив бумаги в подмышку, тут же сделал снимок искажённой гневом физиономии на коммуникатор.

– Для эфира! – радостно заявил он, обводя собрание блестящими глазами в съехавших набекрень очках. – А где Этьенушко? Куда дели болезного? Неужто снова обгадился на людях, остолоп? – с напускной тревогой принялся расспрашивать Долотов. Затем выложил свои заявления веером перед Эсперанским и заглянул под стол. – И там нету. Здорово прячется, хоть и дебил. Весь в дядюшку!

Эсперанский, наливаясь кровью, грузно поднялся во весь богатырский рост, но Долотов только ехидно ухмыльнулся ему в лицо.

– Рукоприкладство отменяется по причине присутствия прессы! – Андрей Леонидович похлопал себя по груди. – Вы что, Станислав Сергеич, читать разучились?

Маневр оказался очень удачным. Эсперанский поднял со стола ворох долотовских заявлений и начал читать. Бывший архивариус воспользовался паузой и направился в сторону Ложкина.

– Пока не забыл, Теодор! Я случайно подслушал, как наша почётная уборщица Евдокия Матвеевна сговаривалась с Аллочкой из бухгалтерии и Оксаночкой из буфета Зоеньку из приёмной отравить! Говорят, ты им алименты, мерзавец, не платишь, все деньги на новую пассию... – он понизил голос до громкого шёпота. – Говорят, какой-то букет заморский ей привёз! – Долотов сделал испуганные глаза и зажал рот ладонью.

– Что это за ерунда? – взвыл заведующий потрясая заявлениями. – Зачем столько? Какой ещё «Остроугольник»? Вы что, с ума сошли?

– Это на всякий случай, – пояснил Андрей Леонидович. – Вдруг Аркадий Евгеньевич опять всё дело испортит, как в прошлый раз.

– Да что ж это такое? – возопил фальцетом замзав. – Какая ещё пресса? Если увольняться собрался – скатертью дорога, давно пора! Дела сдай новому руководителю и катись!

Замзав произнёс «новому руководителю» многозначительно, намереваясь ужалить самолюбие Долотова, но тот только расхохотался.

– Моё дело теперь – вести в прямом эфире передачу «Остроугольник»! – выплюнул он в вытянувшуюся рожу Аркадия Евгеньевича. – Настоятельно рекомендую посматривать. Я намерен прославить родной Архив! – Андрей Леонидович простёр руку в сторону Эсперанского. – В особенности нашего глу-бок-о-уважаемого заведующего, который обожает, когда для него таскают каштаны из огня преданные сотрудники.

– Что тут происходит? – брюзгливо подал голос Гурвич. – Ну и порядочки...

– Полнейший хаос! – заверил его Долотов. – Единственный толковый работник – Скомородский, но и тот дубина исключительнейшая. Покорнейше прошу передать привет вашему почтеннейшему родителю. Так и скажите, мол, эксперт-ведущий программы «Остроугольник» передаёт вам пламенный привет! Я человек воспитанный, – Андрей Леонидович поднял обе руки, словно порываясь заключить присутствующих в объятия. – Я никогда не желаю кому-нибудь сгореть к едрене-фене! Пламенный привет, и всё тут!

Возмездие начало утомлять преданного сотрудника, ему захотелось на волю. Он знал, что когда за ним закроется дверь, начнётся общий галдёж, что Эсперанский станет кому-нибудь звонить, а Дубохват станет оправдываться перед желеобразным сыночком Гурвича за «печальный инцидент». Но уже через час, в крайнем случае завтра, всё успокоится. Эсперанский будет руководить, Дубохват – хозяйничать, Гурвич – отбывать срок перед новым повышением. Ложкин соблазнит Зою, если ещё не преуспел в этом. И для племянничка найдётся место, по-другому просто не бывает. И даже если их одним махом всех заменить новыми людьми, суть останется неизменной.

Болото. Зловонная трясина, бесследно и безвозвратно втянувшая не один год жизни и полздоровья в придачу. Долотов развернулся и направился к выходу. Бутыль он оставил у ног статуи. «Послать бы их всех куда-нибудь на прощание, – подумал Андрей Леонидович, – но я же вежливый...»

– Я вижу, вы все далеко пойдёте! – заявил он, обернувшись на пороге, и бабахнул дверью.

[1] Научно-исследовательский институт панорамной историографии прикладной культуры и искусств.

[2] Сет – злобное божество древнеегипетской мифологии с головой трубкозуба или осла.

Свобода без слов

Иногда мир меняется слишком быстро. Кому не приходилось в солнечный день выскочить из дома на минутку и вернуться под раскаты грома, промокшим насквозь? И это далеко не самое страшное. Хуже всегда есть куда. Можно героически погибнуть, приближая торжество справедливости, а в результате подарить жизнь тем людям, чьи дети без малейших угрызений совести станут в клочья рвать внуков героя и справлять естественные надобности на могилу их деда. Живой интерес к трагическим событиям вчерашнего дня исчезает в потоках информации о предстоящих скидках.

Аскольд тосковал. Несмотря на все предпринятые усилия, интерес к его статьям начал угасать. Индекс цитирования всё ещё был высок, но активные комментаторы стадами неслись обсуждать технологические войны или ультразвуковую контрацепцию. Заготовки итоговой статьи, которую он самым пафосным образом анонсировал по настоянию Фогеля, находясь на гребне волны успеха, упорно не желали складываться в единое целое. Меценат, интересующийся наукой и помогающий молодым учёным, умирает вследствие самостоятельно проведённого эксперимента. Тогда вполне очевидно, что внешние технологии могут причинить вред. Почему же всё научное сообщество упорно именует его потенциальным, спрашивается?

Вместо ясности одни вопросы. Куда смотрели обласканные Ветераном учёные? Почему Долотов утверждает, что болезненную тему поднял именно он, если исследования и ранее регулярно начинались учёными, которым покровительствовал загадочный Архонт? Наконец, почему они все до единого завершились ничем?

Был вариант составить статью как раз из вопросов, но ведь анонс обещал именно итоговый очерк, от него ждали фактов, а ещё лучше – разоблачений...

И без того не отличавшийся крупными габаритами Груздебулкин просто таял на глазах. Он совсем забросил свои обычные занятия, поддерживать искру жизни в «ИЧПОКХ» пришлось Григорию, который после недавней размолвки сделался просто невыносимым. Пока Аскольд пялился в потолок в ожидании музы, Жихарь изводил его многозначительными шутками, насмерть переругался с корректорами, а потом и вовсе направился ябедничать Фогелю на невыносимые условия работы.

По возвращении от главреда, Григорий беззастенчиво отодвинул Груздебулкина от монитора и принялся читать наброски статьи, никак не реагируя на истерические протесты коллеги.

– Слабовато, – резюмировал Жихарь, закончив чтение. – Инфантилизм, декаданс, перевод с говяжьего.

– Вот спасибо! – окончательно закипел растрёпанный Аскольд. – Сплошной конструктив, Григорий!

– Ты не свисти, а послушай, что я тебе скажу по старой-то дружбе, балбес. Рентген только что объявление о поиске сотрудников в «ИЧПОКХ» подписал.

– Ну и что?

– Не перебивай! Я тебе вообще этого говорить не должен.

– Вот и славно! Лучше помолчи, от тебя всё равно толку нет!

Груздебулкин вскочил как ужаленный и выбежал из комнаты. За дверью он остановился, закрыл глаза, считая до тридцати, а потом направился в буфет. Людей в пункте общественного питания оказалось больше, чем обычно, поэтому черноглазого дознавателя, с которым Аскольд имел несчастье познакомиться перед беседой с госпожой Порубайло, он заметил, лишь когда подошла его очередь. Тот сидел в обществе двух здоровенных лбов, уплетавших за обе щёки залитые кроваво-красным кетчупом сосиски. Перехватив взгляд спецкора, черноглазый оскалился в улыбке и радостно подмигнул как старому знакомому.

Одно дело – просто бежать куда-нибудь, например, заниматься спортом, нацепив на себя конроллеры пульса, давления, уничтоженных калорий да ещё измерители расстояния в придачу, а совсем другое – спасаться бегством. Первобытный ужас овладел Груздебулкиным, ноги сами несли его прочь от захваченного врагами буфета. Удиравший Аскольд ворвался в родной кабинетик, побив несколько региональных рекордов по бегу с препятствиями и вплотную приблизившись к мировому. Безжалостный Жихарь осмотрел его с ног до головы, словно диковинное насекомое, удивлённо присвистнул, а потом вернулся к прерванному появлением Груздебулкина занятию.

Григорий собирал вещи! Стена за его креслом, обычно выглядевшая как неряшливый коллаж на спортивную тематику, уже была освобождена от большей части снимков и грамот, вследствие чего приобрела душераздирающе грустный вид. Привычный мир вокруг Аскольда стремительно рушился. Вид осиротевшей стены на какое-то время разорвал в сознании спецкора связи с реальностью, он юркнул под свой рабочий стол, откуда вскоре послышалось прерывистое жалобное поскуливание.

Жихарь неторопливо подошёл к убежищу коллеги и треснул раскрытой пятернёй по столешнице. Звуки стихли. Григорий наклонился, кряхтя, вытащил полуобморочное тело Груздебулкина, разместил его в кресле, после чего несколько сильнее, чем следовало бы, похлопал спецкора по щекам. Аскольд открыл наполненные слезами и вселенской тоской глаза.

– Ты чего дурака валяешь? – миролюбиво спросил Жихарь. – От меня там прятался, или Фогель тебя в любовники звал?

– Злой ты, Григорий, – слабым голосом ответствовал Груздебулкин. – Ты же знаешь, что статья у меня не клеится, а сам только и делаешь, что шуточки шутишь и обзываешься как старшеклассник. Я сейчас в буфете троих типов из Собрания видел. Охранников. Ты сам, если бы с ними встретился – на неделю в туалете закрылся, не меньше...

– На неделю, говоришь... – задумчиво произнёс Григорий, возвращаясь к своему занятию. – Два шкафа иодин черноглазый, правильно?

– Да... А откуда ты знаешь?

– Ну так встретился я с ними. У Фогеля под дверью. Даже автограф взял. Этот, который с чёрными зенками, отличным боксёром был, да. По прозвищу Гвоздь. Настоящий убийца! Гляди!

Жихарь открепил от стены очередной снимок и сунул его под нос Аскольду. На карточке была запечатлена верхняя половина туловища дознавателя в боксёрских перчатках с поднятой рукой и вполне нормальными, человеческими органами зрения.

– А что у него с глазами-то?

– Пёс его знает, – равнодушно ответил Жихарь. – Камеры или экраны какие-нибудь... Посетителя Рентген принимал, а они охраняли его снаружи. У Гвоздя знаешь какой правый апперкот был?

– Да погоди ты с этим Гвоздём! Что за посетитель-то?

– То помолчи, то вопросами закидываешь, – усмехнулся Григорий. – Созрел послушать?

– Созрел-созрел! – нетерпеливо ответил Груздебулкин. – Только за пирожками я не пойду сейчас. Вдруг они ещё там?

– А я и не прошу. По всему видать, Рентген наш нового спонсора изловил, а, может, и покруче у него там всё сложилось. Большая шишка, видать, у него сегодня гостила, если её сам Гвоздь охранял, да, – Жихарь мечтательно поднял глаза к потолку. – Апперкот у него, я тебе скажу...

– Да пропади он пропадом вместе с апперкотом! – нетерпеливо перебил поклонника бокса Аскольд. – Что там с посетителем?

– Тьфу ты! Что ты от меня услышать хочешь? Думаешь, я проскользнул неслышной тенью мимо трёх охранников и в замочную скважину влез? Так это невозможно, друг мой! Во-первых, у Фогеля кабинет на магнитном замке, а во-вторых, я не шпион всё-таки! Знаю только, что плюгавый этот гость был, вроде тебя, а Рентген наш после его ухода довольный оказался, как слон. И добрый. Так что я теперь спортивный обозреватель опять, правда, на испытательном сроке.

– Значит, он вместо тебя сотрудника в «ИЧПОКХ» ищет... – задумчиво произнёс Аскольд.

– Со-труд-ни-ков! Всё-таки ты дубина стоеросовая, извините за мой французский! – рассвирепел Жихарь. – Сотрудников! Значит, он и насчёт тебя что-то решил уже, если ты ещё не понял!

– Что решил? – обмер Груздебулкин.

– Спроси полегче чего-нибудь, – огрызнулся Григорий. – А ещё лучше – собери задницу в горсть и сходи к нему сам. Правда, показать тебе нечего, как я понял... Если бы ты меня не перебивал и не психовал без толку, давно бы уже узнал всё. На твоём месте я бы так и сделал, пока он добрый.

Аскольд, насколько это было возможно после пережитых приключений, привёл себя в порядок, на всякий случай скопировал в память ридера заготовки своей статьи и поплелся на приём к главреду. Ничего хорошего от своего визита он не ждал.

Рудольф Иоганнович, однако же, встретил подчинённого радушно, жестом пригласил присаживаться. Сам Рентген был занят каким-то важным разговором по коммуникатору. Насколько Груздебулкин успел уловить смысл беседы, речь шла о серьёзном расширении редакции, а возможно, даже о появлении у «Свободы слова» отдела эфирного вещания. После окончания разговора Фогель критически осмотрел Аскольда, поморщил нос, недовольно хмыкнул.

– Здорофф? – с непонятной интонацией произнёс главред.

– Здравствуйте, Рудольф Иоганнович.

– Приветт на тотт светт! Я спрашшиваю, ты здорофф?

– Я? – переспросил удивлённый спецкор. – Да, спасибо.

– Выглядишш плохо. Кто тебе морду наббил? Значитт так: заффтра у тебя прямой эффир на канале «Сет» по приглашшению твоего другга Долотоффа. Мёд да ещё и лошшкой загребать будешш. Программу они тебе на пошшту отправить долшшны былли. Статью отстаффляй в сторрону, сегодня готоффься, заффтра сразу на эффир, ферштейн? И морду закрась!

– Понял. Долотов, эфир, «Сет»... – Аскольд был страшно доволен неожиданной отсрочкой по части статьи, он глубоко вздохнул, набираясь смелости, но задать вопрос напрямую всё-таки не решился. – А сколько людей теперь в «ИЧПОКХе» работать будет?

– Дфа! – ответил Фогель, демонстрируя собеседнику два костлявых пальца. – Ты у нас – величчина! Каков естть – такова честть. Тебе там нечегго делатть большше, как и Жиххарю. После эффира поттолкуем.

Аскольд вернулся к себе в прекрасном настроении. Поблагодарил Жихаря, поделился с ним замечательными новостями, нашёл письмо с программой эфира и погрузился в чтение. На первый взгляд, его ожидала лёгкая приятная беседа по мотивам последних статей, тем не менее, ответственный спецкор взялся зубрить собственные статьи и переслушивать исходные записи.

Григорий восторгов приятеля не разделял. Он, ворча что-то невразумительное себе под нос, закончил освобождение стены и присел отдохнуть. Несколько раз в «ИЧПОКХ» раздавались сигналы вызова, на которые Груздебулкин никак не реагировал, отвечать приходилось Жихарю. Неизменно спрашивали Аскольда, но тот только отмахивался, отказываясь разговаривать. Раздражённый Григорий самозабвенно издевался над собеседниками.

– Послушай доброго совета на прощание, – значительным голосом сказал он Груздебулкину. – Не знаю как у других спецов, а у нашего брата прямого пути наверх нет. Тебя вот позвали перед целой пропастью народа языком трепать, ты и рад, как я погляжу. Так вот, салага, усвой себе, что цена болтуну невелика. Дорого стоит только тот, кто болтает нужное. Ты хоть знаешь, что от тебя там услышать хотят?

– Опять двадцать пять, – раздражённо выдохнул Аскольд. – Вот же вопросы прислали, готовлюсь я.

– Вопросы – ерунда! Ты ответы знаешь, которые от тебя получить хотят? Не к добру это, когда об этом не говорят ничего, даже не намекают, поверь мне! Вот ты когда-то давно в шахматы играл, вспомни какая там фигура главная?

– Ну, король, наверное. Или ферзь.

– Король-ферзь, – передразнил Жихарь. – Главная фигура та, которая за доской сидит и те, что на доске переставляет, понял? И если на тебя повесили вывеску, что ты фигура значительная, то могут и пожертвовать. Я бы задумался на твоём месте.

– О чём, Григорий? О чём ты мне думать прикажешь? Фогель и тот признал, что статьи удались! Цитируют, комментируют, итоговую ждут. Как ещё известными журналистами становятся, я не понимаю?!

– Я тебе говорил, о чём думать. Если ты такой известный – поискал бы себе работу в другом месте. Там, где ничего про тебя не знают, – спокойно сообщил Григорий. – Или ты решил, что Фогель просто так тебе статьи поправлять самолично стал? По доброте душевной? Ты сам решать должен – о чём говорить, о чём молчать. Это, если угодно, и есть свобода слова! Другой не бывает.

Блокнот 3, часть 3

Напоследок попытаюсь объяснить, почему мои блокноты попадут к тебе после того, как я умру.

После смерти Лемюэля Джонсона из него довольно успешно сотворили монумент, сочинили массу слезоточивой неправды на любой вкус, построили город Джонсон-сити, открыли в нём гоночный трэк. Я не хочу сказать, что он этого не заслуживал в действительности, более или менее достоверно мне известно только о его конфликте с Зен Фу, но, судя по некрологу, это был просто святой во плоти. Благотворитель, успешный и справедливый спортивный менеджер, детский спорт развивал во вселенских масштабах, бессребреник... Не понимаю, как ему удавалось скрывать свои добродетели при жизни. Посмертно ему простили даже несказанную любвеобильность, из-за которой с ним постоянно скандалила его законная супруга – Архонтисса Агнесса Дегалл. Сейчас вот пришло в голову, что он, может быть, потому и выступил против тотального контроля за личностью – из-за опасений, что за ним сможет слишком пристально следить жена...

Всех умерших Архонтов Собрание старательно представляет незаурядными и крайне положительными личностями, и, что характерно, старательно придерживается этой линии даже после утраты событием актуальности. За всё время нашего существования в мир иной отошли девять Архонтов. Бержинская и Делакруа состарились и умерли после рождения детей. Самоубийца Касуми прыгнул с небоскрёба после смерти любимой жены. Веллингтон, Мьянма, Тхакур и Миллер сгинули в одном из последних пилотируемых полётов на Марс, после чего колонизацию планеты отложили в долгий ящик. Про Джонсона и Гуллитла я уже писал. Все они – безоговорочные, непререкаемые герои. Даже Гуллитла проводили в последний путь, предпочитая не вспоминать о его звериной ярости, недалёком уме и искалеченных им на ринге людях.

Я уже писал выше, что вознамерился основательно испугать наших товарищей по счастью. Ничего умнее, чем умереть от воздействия НПУН мне в голову не пришло. С огромной долей вероятности предполагаю, что после смерти я окажусь причислен к числу героев, поэтому при жизни я попытался стать скандально известной личностью, чтобы сообщение оставило как можно меньше равнодушных. Все мои пьянки-гулянки и хождения по бабам – не более, чем способ обратить на себя внимание как можно большего числа людей. Кассандру только жалко... Она у меня очень хорошая, хоть и стучит во ВКОП. Но как я понимаю, не особенно старается. Передай ей за это мою благодарность, если получится.

Так вот, разгульный образ жизни, помимо обретения известности, нужен мне ещё и для того, чтобы вся наша пропагандистская мощь сразу же после моего ухода включилась на полную катушку, вышибая из людей остатки сомнений в тяжёлой утрате замечательной личности. В том, что Порубайло располагает лучшими специалистами по этой части, я не сомневаюсь ни на секунду.

Моя гибель должна придать дополнительный толчок исследованиям вреда, наносимого кубами. Полностью прекратить эти работы, по идее, будет гораздо сложнее, но я не питаю особенных иллюзий на сей счёт – придумают что-нибудь, скорее всего. Или свернут на путь возвышенной демагогии. Надеюсь, что хотя бы испугаются как следует, истрах будет поддерживать живой интерес к данной теме какое-то время.

Прекратит действие эта проклятая подписка о неразглашении. В том, что ты найдёшь способ рассказать правду о Вторжении так, чтобы не пострадали слышащие её, я практически не сомневаюсь. Но ведь мало её рассказать. Нужно найти тех, кому она будет по-настоящему нужна. Мне не встречались такие люди. Возможно, что их вообще нет.

По крайней мере, я надеюсь выиграть для тебя немного времени, если, конечно, ты решишь заняться настолько хлопотным делом, каковым является открывание людям глаз, а сам надеюсь превратиться в памятник, который не станут по необходимости обвинять во лжи. Образцов моего почерка в Архиве более чем достаточно, у отца Никодима ты сможешь найти черновики видимых текстов этих блокнотов. Так что материала для графологической экспертизы, если вдруг она понадобится, более чем достаточно.

Я понимаю, что работать с текстом, который пропадает через десять минут после проявления не очень удобно, но способа фиксации этих чернил на долгое время мне найти так и не удалось. Точнее, я задумался об этом слишком поздно, когда моя удачливость уже начала резко снижаться. Ещё одно упущение – вино, пригодное для проявки этих чернил, скорее всего, сделать в обозримом будущем не получится. Нужный состав напитка в числе прочего обеспечен холодной зимой, а таких сейчас не бывает из-за изменений климата. Зато я вполне могу быть уверенным, что прочитать его кому-либо, кроме тебя, будет очень непросто.

Чтобы понять, как причинить себе смертельный вред с помощью преобразователя, я довольно долго трудился над выяснением границ, до которых простирается моя личная удача. Степень заботливости шести НПУН очень впечатляет. Выстрелить в себя, даже не предполагая причинить себе серьёзного вреда, не получится – оружие даёт осечку. Я однажды попытался использовать арбалет – сначала заклинило механизм спуска, когда изменил конструкцию – тетива расщепила буковую стрелу. Я взял металлическую – лопнула тетива. Даже порезать палец у меня не особенно получилось – поцарапался, хотя на нож давил, как мог. После пары попыток нож затупился.

Разумеется, я не прыгал с небоскрёба, не пытался купаться в расплавленном металле – такая смерть, если бы она случилась, не помогла бы мне достигнуть поставленной цели. Но вот ожог получить от того же расплавленного металла не вышло. Между моей рукой и раскалённой субстанцией образовалась непреодолимая преграда. Представляешь, какие возможности для демонстрации чудес получил коллега Ра-тханг, которому до сих пор поклоняются как божеству?

На примере Рубинштейна и Гуллитла я убедился, что Архонта может отправить к праотцам только другой Архонт, с которым поддерживает постоянную ассоциацию большее количество кубов, более удачливый. Но, поскольку мне нужна была внезапная и таинственная гибель, этот вариант я не рассматривал в принципе. Короче говоря, чтобы причинить себе вред с помощью преобразователей, надо было как-то избавиться от их же непрестанной опеки. Нетривиальная задачка, верно?

Я решил провести эксперимент с отвлечением моих преобразователей на выработку энергии – по примеру Джонсона. В качестве приборов-носителей решил использовать мобильные водонагреватели. Наверное, я представлял тогда значительно большую ценность для тех, кто ниспослал нам трофеи, чем покойный Лемюэль, потому что, распихивая кубы по кипятильникам, я спровоцировал их деление. До начала эксперимента их было шесть, но после того, как я запитал шесть приборов – передо мной лежали три НПУН. Я повторил опыт, увеличив количество техники. Всего удалось запитать двенадцать водонагревателей, четыре туристические печки, два моноблока и пылесос. Больше преобразователи не дублицировались. Распихав кубы, я безуспешно пытался стрельнуть себе в руку – вышло двенадцать осечек подряд.

Такой результат заставил здорово призадуматься. Эксперимент не дал нужных мне результатов, но позволил сделать несколько важных выводов. Вывод номер один: размещенный в изготовленном на Земле энергопринимающем устройстве, преобразователь не полностью утрачивает ассоциацию с владельцем. Вывод номер два: степень остающейся в моём случае связи после такого размещения составляет не более 6/17 от номинала. Вывод номер три: к счастью, ни один Архонт из ныне существующих не в состоянии лично обеспечить выработку промышленного количества энергии, собственноручно размещая кубы в приёмники.

Выводы – выводами, но расстроился я тогда, помнится, очень сильно. И не менее сильно напился. Я вообще никогда себе в этом удовольствии не отказывал, но тут нашло на меня что-то. Как из ушата лил в себя. Накидался до радужных вертолётов, с кубами задушевные беседы вёл, уговаривал их от меня отцепиться. Вспомнить стыдно. Утром меня похмелье накрыло, в первый раз за всю жизнь. Я серьёзно отравился, невзирая на все мои преобразователи.

Не буду долго расписывать приключения, что мне пришлось пережить во время поисков отравы, которая была бы не по зубам моим преобразователям. Если хочешь подробностей – перечитай анекдоты про алкашей, которыми я снабдил рукопись. Практически всё это происходило со мной наяву. Решение появилось, когда я злоупотребил коньяком, заедая его лимоном. На следующее утро я довольно глубоко порезался. Помню, как стоял и таращил глаза на рану, как слизывал кровь... К вечеру всё вернулось на круги своя, рана зажила прямо на глазах. Алкоголь, лимоны... дополнить ряд, я думаю, несложно. Конечно же, соль! Именно те продукты, против которых были проведены или ведутся сейчас кампании.

Разумеется, я проверил свои догадки – Рубинштейн легко обыграл меня в покер, после того как я употребил накануне все три таинственных ингредиента вместе, а эксперимент с электричеством не вызвал никакой дубликации – все шесть ассоциированных со мной преобразователей разместились в энергоприёмниках. Когда я вставлял в паз последний НПУН, меня здорово ударило током, хотя раньше я действовал точно так же и ничего подобного со мной не происходило. После проверки инструкции к водонагревателю, я убедился, что такие казусы должны были происходить регулярно – я не соблюдал правильной последовательности действий.

Чтобы обставить свою смерть как результат неудачного эксперимента, я раздобыл импульсный двигатель – точно такой же, какой был в машине, на которой убился Лемюэль Джонсон. Его мощности по идее вполне достаточно, чтобы изжарить за пару минут быка, так что долго мучиться не придётся. Мне известно, что именно на импульсном принципе подконтрольные Собранию учёные пока безуспешно пытаются построить свою, независимую от государства, энергосистему. Надеюсь, происшествие со мной ещё больше осложнит им задачу. Для пущей важности пришлось натащить в дом научной аппаратуры и заблаговременно вывести её из строя, а ещё выставить на видное место самогонный аппарат. Пошутить захотелось напоследок.

О своих намерениях проверить некоторые свои научные догадки я намекнул Сологубу. Тот не на шутку перепугался, попросил меня быть крайне осторожным, поведал о нескольких ЧП в своём институте, которые не завершились летальным исходом только по счастливому стечению обстоятельств. Думаю, его осведомлённости будет вполне достаточно, чтобы поддержать мою легенду.

За время, потраченное на приготовления к «несчастному случаю в результате эксперимента», проявился накопительный эффект от употребления водки с солью и лимоном вприкуску. Мой статус баловня судьбы понизился. Теперь со мной ассоциированы только четыре НПУН. Пришлось отселить Кассандру – похоже, она что-то предчувствует.

Интересно было бы узнать, как отразится мой уход на количестве Архонтов? Если ты не обращал на это внимания раньше, то на место ушедших девяти практически сразу же после их смерти приходили новые, иногда даже большим числом. Хотя, может, это просто совпадение. Ушло девять, прибавилось двенадцать.

Искренне надеюсь, что на свете есть люди, ради которых стоит пойти на такой шаг. Или они смогут появиться в будущем.

Больше писать нечего. Прощай. Удачи.

Старобогатов. Тоска

Первый раз я почувствовал, что такое смерть, когда мне было семь лет. Умерла прабабушка. Она очень долго болела, вся моя семья знала, чем закончится эта болезнь. Ей предстояло уйти, потому что так устроена жизнь, потому что все уходят... Её не стало осенью. Последствия этого события доходили до меня постепенно, почти целый год. На Новый год ёлку поставили в другом месте – не там, где ставили раньше. Прабабушка освободила место для ёлки. Весной никто не месил «тисто» и не делал с моей помощью крендельки с ягодами. Летом мороженое ни разу не назвали «морозиво», а перед следующей осенью в квартире переставили мебель. Получилось, что место освободилось и для меня.

К смерти, как оказалось, можно привыкнуть, но после первой встречи с ней что-то изменилось. После той осени я стал смотреть на окружающий мир другими глазами, чувствовал, что она повсюду, знал что у неё есть ключи от любых дверей.

Первая мысль, которая пришла мне в голову ещё до конца чтения – Петрович просто устал жить, бессильно наблюдая за чужой смертью. Но даже если и так, возразить ему мне было нечего. Человек, который не любит людей, но отдаёт за них жизнь, достоин того, чтобы к нему, как минимум, отнеслись серьёзно. Да и мысль об усталости от жизни – скорее всего просто защитная реакция моей ленивой натуры. Если объяснить то, что мне довелось прочитать, именно так – можно ничего и не делать. Ну посокрушаться денёк-другой, сложить по этому поводу несколько красивых фраз и жить себе дальше. Ведь это не моё детство окажется принесено в жертву слетевшему с катушек прогрессу, это не мне предстоит познать на своей шкуре все прелести потребительской демократии, даже не представляя, что всё может быть по-другому, потому что уже нет выбора.

Мне вспомнилось, как в день рождения Анюты (ей как раз исполнялось двадцать пять, мы впервые собирались праздновать вдвоём), приходил ко мне на приём один стеснительный молодой человек, приносил свои рассказы. Это было чудесное творчество, атмосферное, выпуклое, лёгкое в чтении, но ему не хватало жизненности происходящего. Просто он ещё очень мало видел в жизни, поэтому все его герои кублились в городских квартирах, практически не выходя в большой мир. Я говорил с ним очень долго, Анюта выразительно поглядывала на часы, но я не мог перенести наш разговор на потом – парень приехал очень издалека. Он чувствовал напряжение Анны, слушал меня, а потом повернулся к ней и спросил: «Вам очень не понравились мои сочинения?»

Тогда всё разрешилось благополучно. Я объяснил, что у моей помощницы день рождения, потребовал, чтобы он не переставал писать, дал адрес личной почты, заверил, что окажу любое возможное содействие. Молодой человек подарил Анюте один из своих рассказов. Что-то там было про историю забытой при переезде любимой кружки, если я не ошибаюсь... Мы переписывались почти два года, юный писатель стремительно становился настоящим мастером. А потом его посетила любовь, которая завершилась свадьбой. Влиятельный папа жены пристроил зятя на доходное место и всё кончилось...

Значит, так было нужно, скажете вы? Пусть так, хотя я и не представляю, кому было нужно, чтобы из талантливого, без всяких сомнений, писателя вышел не менее талантливый вор. Но ведь он вполне мог даже не начать свой творческий путь. Стоило только допустить к нему раньше сволочную нашу реальность, заставить его сделать выбор в пользу стабильного положения и этого вашего процветания. Чем дальше к нам в головы заберётся унификация жизненной модели, тем меньше останется шансов у таких людей. Нам будут подносить под видом искусства миазмы окочурившейся души, а мы станем разгребать полученный продукт палочкой на предмет поисков крупиц чего-нибудь стоящего. Этого и сейчас предостаточно вокруг.

Откуда человечеству явятся новые Ван Гог, Эдгар По или хотя бы Гордей Горячий, если оно не оставит им возможности голодать ради утоления жажды творчества, лишит жертвенно любящей жены, не пустит шататься по болотам? И к кому они могут прийти? Кому я могу рассказать о жизни Ильи Сидоренко?

В нашем постинформационно-индустриальном обществе никогда не устанут припоминать разгульную жизнь Пушкину, болезненный аскетизм Гоголю, а голый зад пятой жены Горячего на лоне природы, заснятый каким-то сукиным сыном, до сих пор гораздо известнее его книг. Похоже, это единственная сфера соприкосновения живого интереса нынешней публики и великих или по-хорошему сумасшедших людей. Так и вижу, точно наяву, солидного обывателя, лапающего очередную расчётливую любовницу, потому что Пушкину можно было, а ещё потому, что не такой малахольный, как Гоголь.

Или вот ещё вопрос на засыпку. Предположим, что доведено до сведения широкой общественности, что не всё благополучно с кубами и совсем неблагополучно с нами и нашим государством. Что дальше? Демонстрации, митинги под транспарантами «Так жить нельзя!», внеочередные выборы, смена вектора? Да-да... И на курсах по изучению харакири для людей, раздавленных совестью, введено преподавание в четыре смены.

Сколько слов сказано о самозабвенных тружениках на ниве искусства, науки, медицины. Мы затыкаем великими именами прорехи на нашей полумёртвой совести, но каждый день проходим мимо того, кому судьба не подарила возможности стать в один ряд с ними, и это даже хорошо, если просто проходим, без плевков и оскорблений...

Проинформировать народ, кстати, – тоже не дули воробьям крутить. Ведь не просто так Илья передумал в журналистские лапы свою рукопись отдавать. Я полез в коммуникатор. Статьи о Сидоренко уже исчезли из новостных лент большинства информационных порталов. На «Свободе слова» дело обстояло совершенно иначе. В топе цитирования и обсуждения находилась целая серия статей об Илье Петровиче, его вкладе в науку, благотворительности. Даже статья про грубияна Долотова там была. Автором этих статей являлся специальный корреспондент А. Груздебулкин. Мне сразу же очень захотелось узнать, что это за человек.

Идея увидеться с ним, пока я сам ещё в столице, показалась мне удачной. Конечно, сразу рассказывать ему всё, что мне известно, я не собирался, но вот посмотреть на него, узнать, чем он дышит, было бы неплохо.

Как ни странно, отдельной линии связи у специального корреспондента не было, вкладка контактов предлагала мне номер канала какого-то загадочного «ИЧПОКХ». Это обстоятельство меня не смутило. Может, у них так заведено сейчас. После долгих сигналов вызова на экране возникло изображение крупного пожилого мужчины, который представился специальным корреспондентом Жихарем. На просьбу соединить меня с А. Груздебулкиным, Жихарь вопросительно посмотрел куда-то вбок, а потом заявил: «Спецкор Груздебулкин попросили передать, что их нет на месте, и что я не знаю, когда будут. К прямому эфиру готовятся они».

Весело там у них, ничего не скажешь. Ничего страшного, посмотреть на человека и в прямом эфире можно, если Жихарь не соврал больше, чем его просили. Я проверил программу и нашёл прямой эфир с участием Груздебулкина на канале «Сет», принадлежащем нашей информационной диве Порубайло. В качестве ведущего был указан Долотов. Стало вдвойне интересно. Это ахивариус-грубиян подрабатывает или его однофамилец?

Я подошёл к окну и стал рассматривать хаос, который творился на парковке. Помимо желающих выехать или припарковаться в районе дверей роддома там наблюдалась медленно ползущая очередь из желающих просто проехать мимо. Некоторые увлечённо скандалили. Молодецкого вида мужчина со зверским выражением на роже пинал чей-то электромобиль. Отвернись-ка власть, дай подраться всласть... Не помню, кто автор.

Стоит спрятать кнут и всем сразу же оказывается нужен не просто пряник, а самая лакомая его часть. Бесполезно истреблять Зен Фу, Бенуа, Асмодиева или судью Лукова. Вокруг тысячи, готовые и жаждущие занять их место. Бессмысленно менять правила, если никто и не собирался их исполнять – не станут исполнять и новые. Иногда мне кажется, что мы просто обречены на самоистребление, а все, кто учил уму-разуму, смогли только отсрочить этот приговор, подарить нам время, которое мы потратили, выворачивая наизнанку всё, чему нас учили.

Илья был прав, начинать нужно с отказников. Если они отказались от удобств цивилизации и нашли в себе силы уйти, то по крайней мере способны на серьёзные поступки, которые могут в корне изменить их жизнь. Вполне вероятно, что среди них есть те, кто бежал, спасая от помрачения свою душу, а не был вынужден к этому жизненными неудачами.

Очень сомнительно, что, оставаясь в рамках устоявшихся и санкционированных государством взаимоотношений между людьми, вообще существует возможность кого-нибудь надолго сделать добрее или честнее. Кто бы не старался. Это как болотную жижу от себя голыми руками отпихивать, стоя в трясине по горло. Собственно, если обобщить то, что Илья написал, как раз к такому выводу и можно прийти. Сами люди должны захотеть измениться. Сами! И не толпой, а каждый в отдельности. Не просто захотеть, а начать двигаться. Только тогда им понадобится тот, кто может указать направление. Да ведь и указано всё давным-давно, и добавить или отнять от уже сказанного лично мне нечего.

Получается, что не новый учитель сейчас нужен, а тот, кому удастся выбелить холстину изгаженной человеческой души так, чтобы в будущем на ней были заметны краски, чтобы смогли обозначиться знаки человечности – забытое наследство, которым мы разучились пользоваться.

Рассуждение на тему человеческой гнусности – мой конёк. Но успокоить меня совсем не сложно – просто не перебивать, пока я не выдохнусь, а потом пожалеть. Скорее всего, я всегда пытался найти в своих помощницах именно способность к жалости. А потом вёл себя с ними так, будто в жалости не нуждаюсь. Умение жалеть – тоже дар и весьма нечастый, между прочим.

Неизвестно, как долго ещё я предавался бы горьким размышлениям о судьбах человечества, если бы со мной не связался по внутренней сети администратор гостиницы. Он сообщил, что меня хочет видеть мой секретарь. Непонятно почему я решил, что это Анюта нашла меня в столице. Попросил, чтобы проводили ко мне, а сам заметался по номеру, устраняя следы беспорядка – моё счастье, что их было не так-то и много. Даже в зеркало успел глянуть – пригладил бороду.

В дверь аккуратно постучали. Анюта никогда не стучала, всегда выбивала дробь ногтями. Я понял, что это не она. Когда в комнату вошла Кассандра, мне уже почти удалось вынырнуть из глубокого разочарования, но моя гостья немедленно заметила, что я расстроен.

– Я не вовремя? – спросила она, рассматривая меня своими бездонными глазищами. – Или у вас что-то случилось?

– Нет-нет. Просто я только что закончил разбирать записи Ильи Петровича, – недолго думая, соврал я. – Это не самое лёгкое чтение, смею вас заверить.

– Значит, я не помешаю? – произнесла Кассандра, усаживаясь в кресло.

Последняя фраза прозвучала скорее как утверждение, но я на всякий случай отрицательно помотал головой. Кассандра не торопясь осматривала номер. Когда ей попалась на глаза полупустая бутылка «Лефлев», на её лице промелькнула досада. Мне отчётливо представилась её мысль: «И этот пьющий попался», стало смешно.

– Смеётесь – значит не всё потеряно, – с облегчением сказала Кассандра. – Можно ваш коммуникатор? Если вы ещё не передумали... насчёт работы.

– Не передумал.

Моя новоиспечённая помощница, используя одновременно свой и мой коммуникаторы, в два счёта закрыла вакансию, отложила технику в сторону, скинула туфли и молча направилась в сторону ванной. Пользуясь её отсутствием, я убрал со стола бумагу и вино. Потом подумал и поставил бутыль обратно. Не ровен час подумает, что я жадничаю. Мной овладела какая-то липкая неловкость. О чём я сейчас должен с ней говорить? Как себя вести?

Я приоткрыл окно. По-осеннему стремительно вечерело. Город изнемогал в пробках, с улицы доносились многочисленные сигналы безнадёжно застрявшего транспорта.

– Давай на «ты», если можно.

– Хорошо, – ответил я, надеясь что Кассандра не заметила, как я вздрогнул. Моя новая помощница передвигалась тихо, как кошка.

Она оказалась совсем рядом, а её руки сомкнулись кольцом там, где когда-то находилась моя талия. Захотелось втянуть живот и расправить плечи.

– Я согласна занять место Анны...

Кассандра восприняла моё предложение слишком буквально. Но сообщить ей об этом я не успел. Или просто не захотел...

Анна. Свидание и расставание

Перед первым свиданием с новым ухажёром Анна Юрьевна неожиданно обнаружила, что она принадлежит к числу женщин, совершающих в ожидании ответственного мероприятия противоречащие любой логике поступки. Даже прославленная мужчинами женская логика могла бы замереть в недоумении, взирая на деятельность Анечки. Не стоит строить понимающее лицо и ухмыляться, господа! Если бы женщины время от времени не поддавались подобному настроению, людям суждено было бы вымереть сразу после появления первых проблесков интеллекта. Возможно, что именно нехваткой женского легкомыслия у других разнополых обитателей Земли объясняется текущее положение дел с разумными формами жизни.

Стоически борясь с недугами кота, которого одолело недержание на пару со зверским аппетитом, вследствие чего выгуливать его пришлось не меньше пятнадцати раз, Анечка неуклонно приближалась к превращению в совершенство.

Она вовсе не собиралась соблазнять нового знакомого на первом же свидании, но удалила на себе все лишние волосы и в сопровождении притворяющегося умирающим питомца посетила дорогой магазин белья. Полуграций, корсетов и прочих кружевных элементов исподнего, приобретённых ею по причине накопительной системы скидок, вполне хватило бы на небольшой гарем.

Мужчина, найденный с помощью службы знакомств, был подвергнут тщательной проверке на предмет следов в коммуникационных сетях и ЭХе. По результатам поисковых мероприятий, его смело можно было назвать «таинственный знакомец». Он присутствовал на социальных порталах преимущественно профессиональной направленности, но, кроме спортивных пристрастий (хоккей) и рода занятий (сфера организации перевозок), решительно ничего установить возможным не представлялось.

Несколько невразумительных снимков двухлетней давности с детьми – единственное, что могло бы пролить свет на интересующую Анну сторону жизни её нового знакомого. Но снимки оказались неподписанными, комментариев под ними не было, поэтому ничего полезного из своей находки ей извлечь не удалось.

Анна Юрьевна заглянула на свою страницу и поняла, что желающий составить хоть какое-нибудь представление о ней самой тоже остался бы не солоно хлебавши. Снимки неба, цветов и водных просторов составляли чуть больше половины представленных в её профиле материалов. За исключением трёх снимков из поездки в Лондон, оставшуюся часть составляли разнообразные коты.

Во второй половине дня, Франс осознал непреклонность хозяйки в подготовке к рандеву и перестал путаться у неё под ногами, поэтому серия обрядов и ритуалов по наведению неотразимой красоты прошла без приключений и неожиданностей. Единственное исключение составила питательная маска для лица, на которую кот отреагировал очень нервно – почти не скрываясь, взлетел на шкаф и совершенно скрылся из вида. Наверное, он просто решил переждать творившееся безобразие в другой, не настолько ужасной, реальности.

Чтобы освободить голову для продумывания тем, на которые стоит говорить, Анна Юрьевна предусмотрительно выбрала наряд заранее. Это было кричащее изяществом благородного зелёного цвета платье с мудрёной линией декольте и дерзким обнажением левого плеча. Наверное, стоит сказать, что вкус Анны был столь же безупречен, как и её фигура. Вечером этого дня в городе неминуемо следовало ожидать резкое увеличение травматизма, связанного с вывихами шейных позвонков у мужской части населения, а также всплеска домашнего насилия со стороны женщин.

Помимо кота в тот день скверным характером отличились часы. Стоило только отвернуться, как они умудрялись куда-то деть пятнадцать минут. Несмотря на все ухищрения Анечки, времени на обдумывание предстоящей беседы практически не оставалось. Злонамеренный сговор хронометра с котом стал совершенно очевиден, когда за полчаса до выхода заканчивающая макияж хозяйка была поставлена перед необходимостью в очередной раз сопроводить погоняемое вышедшими из-под контроля естественными надобностями животное во двор.

Проклиная себя за излишнюю мягкость, Анечка наспех закончила накладывать тени и потащилась сопровождать кошачий моцион. Собственно, это было даже нужно сделать, потому что Франсу предстояло остаться в квартире одному и надолго, но ведь иногда некстати происходит даже то, что нужно. Это был именно такой случай.

Во дворе кот внезапно исполнился степенности и не спеша проследовал к самым отдалённым кустам. Вероятно, это были последние, куда он сегодня ещё не успел заглянуть. Прошло пять минут, но кот не возвращался. Он не появился и через десять, несмотря на отчаянные призывы хозяйки. «Пусть гуляет тогда. Или вообще катится куда глаза глядят!» – сердито подумала Анна, теряя остатки терпения. Она вернулась домой, в рекордные сроки завершила свои приготовления и отправилась навстречу судьбе.

Первое мужское сердце, принадлежащее скромному семьянину, проживающему на два этажа выше, вдребезги разлетелось ещё в кабине подъёмника. Ступая по сколкам, Анечка вышла первой. Поражённый сосед впоследствии долго клятвенно заверял недоверчивых друзей в гаражах, что в зеркалах, развешенных на первом этаже у подъёмников, она не отразилась.

До ресторана, куда пригласил её новый знакомый, нужно было пройти всего два квартала. Анна Юрьевна неспешно плыла вдоль улицы, точно лодка по волнам мужского внимания и женской зависти, не замечая ничего вокруг. Шагов на десять позади трусил Франс. Коту приходилось нелегко. Засмотревшиеся на его хозяйку прохожие всё время норовили отдавить ему хвост или лапу.

Дмитрий – так звали нового знакомого – уже ждал за столиком на веранде. Когда он увидел Анну, в его глазах полыхнул оранжевый пламень. Он поспешно катапультировался со своего стула, подскочив при этом не меньше, чем на полметра, и ринулся в атаку. Первым делом он галантно лобызнул прекрасной даме два пальца на правой руке, основательно царапнув их трёхдневной, согласно действующей моде, щетиной. Затем развернулся на каблуках и, едва не опрокинув пробегающую мимо официантку, энергично, точно добычу в нору, поволок Анечку усаживаться.

С первых же минут общения стало ясно, что темы для разговора ей не особенно-то и пригодятся. Говорил Дмитрий. Он обладал приятным баритональным тембром голоса, а вот рассказчик из него был так себе. Недостаток информации, которую Анин ухажёр разместил о себе на страницах социальных порталов, был восполнен в первые же десять минут свидания. Еще даже не принесли тонизирующий напиток, а Дмитрий уже в подробностях успел поведать о распаде семьи, за которую он долго и героически боролся со стервозной и алчной ведьмой-женой, искусно притворявшейся феей в течение десяти лет брака. Последней каплей, по его словам, стала супружеская измена, совершённая ужасной женщиной практически на глазах несчастного мужа.

Анечке оставалось только рассматривать собеседника. В целом он ей вполне понравился – мужественное лицо, энергичные жесты, широкие расправленные плечи. Некоторое неудобство создавал его восхищённо-раздевающий взгляд, но примерно на такой эффект Анна и рассчитывала, а ведь Дмитрий ещё ничего не знал о том, какое чудесное бельё находилось под зелёной материей! «По крайней мере, на евнуха он совсем не похож», – с удовлетворением отметила про себя Анечка.

Тем временем тоник исправно поднял у обоих уровень гормона удовольствия. Дама пыталась сконцентрировать внимание на меню, а кавалер расхваливал прелести простой исконной еды и кухню ресторана. В иной ситуации Анна предположила бы, что её визави опасается за свой кошелёк, но сегодня ей почему-то показалось очень милым, что её возможный спутник не окажется рабом желудка. Она даже не стала прерывать его монолог относительно достоинств шеф-повара, которого по причине близкого расположения заведения к своему дому и работе прекрасно знала лично.

Ничтожные объёмы своего заказа Дмитрий немедленно объяснил своим пристрастием к здоровому образу жизни и желанием сохранить спортивные пропорции телосложения, ибо его молодость, увы, осталась далеко позади. Он очень удачно ввернул, что после столь приятного знакомства его мотивация для усиленной заботы о собственной внешности усилилась вдвое. И, не дожидаясь вопроса собеседницы о причинах этого явления, сразу же сам задал его себе. И сам же ответил: «Чтобы соответствовать. Хотя бы приблизительно». После чего потребовал именовать его Димой и обращаться к нему на «ты». Основательно подтаявшая под действием эндорфинов Анна расценила это как изящную демонстрацию серьёзности намерений ухажера.

Своё внимание от разглядывания Анютиных совершенств Дима отвлекал только изредка: поглядывал куда-то за её спину и набирал какие-то сообщения на коммуникаторе. При этом каждый раз галантно извинялся, объясняя своё поведение крупным контрактом, в обсуждении которого ему поневоле приходится участвовать именно сейчас, когда у партнёров, заседающих на другом континенте, все нужные люди на месте. Что ещё оставалось делать Анечке? Она, конечно же, извиняла, отмечала про себя, что новый знакомый обладает недюжинной деловой хваткой, словно во сне не замечая ни почтенного возраста коммуникатора, ни пренебрежения со стороны Димы функцией голосового набора текста, ни редкого в наши дни для заокеанских дельцов знания русского языка.

Ей даже нравились вынужденные паузы в беседе, благодаря которым ей удавалось рассказать немного о себе, или задать собеседнику какой-нибудь вопрос. Если верить Дмитрию (Анечка верила), то единственное, в чём его можно было упрекнуть, так это в том, что, зарабатывая деньги, он редко видится с детьми, которые страдают под гнётом ненормальной мамаши с садистскими наклонностями. Остальная часть раскрытой биографии была просто безупречной. На исходе второго часа личного знакомства Анна уже вполне серьёзно задумывалась, как будет находить общий язык с детьми Димы от первого брака (старший увлекался программированием, младший – динозаврами) и успела погрустить из-за неизбежных длительных разлук с будущим мужем, которому очень часто приходится отлучаться в служебные командировки.

Сам же Дмитрий всё чаще довольно сердито поглядывал мимо успешно охмуряемой им дамы, в его поведении стала прослеживаться заметная нервозность. Рискуя свернуть себе шею, Анечка проследила за его взглядом и встретилась глазами с собственным котом. Франс восседал на ограде веранды, отставив заднюю ногу в сторону. Питомец внимательно смотрел на хозяйку, высунув язык, скорее всего, он только что отвлёкся от гигиенической инспекции своей паховой области.

– Дима, а как ты относишься к домашним животным? – поинтересовалась она на всякий случай.

– Я, Анюта, души в них, так сказать, не чаю! – отчеканил Дмитрий. – И они меня, это самое... любят. С женой у меня из-за собачки скандалы были грандиознейшие постоянно. Дети пёсика любили, и я тоже, а она, как говорится, извела собачку нашу, – обращённые на Франса глаза его злобно блеснули. – Вон тот котик, например, меня уже час, так сказать, рассматривает и яйца свои лижет. Пойду познакомлюсь, может он, это самое... голодный, зар-р-аза!

Выговаривая последние слова, Дмитрий резко вскочил, зацепился ногой о ножку стола и, гаркнув, точно боевой клич, коротенькое словцо, ловко растянулся между столиками. Анечка ойкнула, попыталась вскочить, чтобы прийти на помощь пострадавшему, но по злому стечению обстоятельств смахнула со стола чашку с горячим чаем. Специально у неё так никогда не получилось бы. Поверженный кавалер задёргал ошпаренным задом и снова нехорошо выругался.

Франс спрыгнул на веранду и стал перекатывать лапкой небольшой блестящий предмет. Это было кольцо. Не вставая на четвереньки, Дима изловчился и жадно и поспешно накрыл его пятернёй. Словно празднуя успешную поимку драгоценности хозяином, коммуникатор его радостно дзынькнул, а затем вывел на экран сообщение от имени Джонни Гуда: «Артёмушка! Приезжай поскорее, я соскучилась».

Анна почувствовала, что к её глазам подступают слёзы. Она швырнула на стол крупную купюру и, не оглядываясь, вышла на улицу. Где-то через квартал в её сумочке ожило блаженно молчавшее до того средство связи. Анечка решила, что это пытается «всё-объяснить-это-не-то-что-ты-подумала» гнусный, справедливо обваренный лжец и не стала даже доставать устройство. Уже почти возле самого дома каблук правой туфли расстроенной женщины не вынес груза её обиды и подломился. С огромным трудом сдерживаемые до сих пор слёзы обожгли Анины глаза. Она выбросила обувь в ближайшую урну и пошла дальше босиком.

На лавочке под клёном сидел Франс. Чем больше бесполезных приготовлений пошло прахом, тем сильнее боль разочарования. Эта боль требовала немедленного выхода, а кот, скорее всего, просто подвернулся ей под горячую руку. Слабо понимая, что она делает, Анна Юрьевна приблизилась к скамейке, размахнулась и попыталась огреть кота сумочкой. Тот легко увернулся, спрыгнул, отбежал на несколько шагов, уселся, подобрав под себя хвост. Испуганные недоумевающие глаза кота почему-то окончательно привели Анну в ярость. Она стала кричать на него, обвиняя его во вмешательстве в свою личную жизнь, подбежала и неудачно попыталась стукнуть его ещё раз, выронив из сумки коммуникатор.

Не теряя достоинства, Франс развернулся и пошёл прочь. Вслед ему неслось: «Проваливай! Хватит в моей жизни умников! Поперёк горла стали! Что вы лезете повсюду?! Сама разберусь, что мне нужно!» Когда кот скрылся из глаз, Анна Юрьевна подобрала выпавшее средство связи, а затем, чувствуя на себе любопытные взгляды окружающих, быстро пошла к подъезду.

Поступившее ей сообщение принадлежало вовсе не Лжедмитрию. Это было официальное уведомление об окончании процедуры увольнения в связи с поступлением на вакантную должность секретаря Архонта Старобогатова Новиковой К.А.

Десять минут спустя А.Ю. Апрельская успешно прошла регистрацию в очереди на процедуру по уничтожению нежелательных воспоминаний.

Старобогатов. Дорога и кот

Удачливость, везение... Если всерьёз размышлять над тем, каким именно образом они могут себя проявлять в конкретной жизненной ситуации, запросто можно повредиться рассудком. По привычке удача воспринимается нами как событие, вызывающее приятные, позитивные эмоции, радость, счастье, наконец. При этом окончание счастливого случая нам, как правило, удаётся определить без особого труда. Мы его чувствуем. Пролетел мимо кирпич – удача, выжил в аварии – повезло. Но жизнь содержит множество взаимосвязанных событий, подавляющее большинство из которых вовсе не так однозначны. Сегодняшняя удача завтра легко оборачивается бедой. Уверен, опоздание на «Титаник» или изгнание из весёлого города Помпеи до того, как произошли всем известные события, никто не считал везением.

Кассандра ушла практически сразу же после того, как узнала, что я намереваюсь на неопределённое время оставить свою размеренную спокойную жизнь и заняться поисками человеческой искры среди отказников. Её не остановило даже то, что моё решение явилось прямым следствием осмысления привезённых ею дневников Ильи. Оказалось, что она появилась на свет в одной из сибирских общин, стоически перенесла все неудобства, связанные с реинтеграцией в «цивилизацию», поэтому возврат к истокам её совершенно не прельщал. Что ж, по крайней мере, она была со мною честна. Кассандра не пыталась меня отговорить, только посетовала на свою судьбу, которая сводит её «с замечательными, но слишком сложными людьми».

То, что произошло между нами перед этим разговором, теперь останется одним из самых ярких воспоминаний моей жизни. Кассандра не стеснялась получать удовольствие от того, что родилась женщиной. И вот теперь, несмотря на изрядно уязвлённую мужскую гордость, я отчётливо понимал, что мне (в очередной раз?) повезло. Хорошо, что она приходила, удачно сложилось, что она сразу же ушла. Ни сожалений о случившемся, ни слёз, ни упрёков. Фейерверк выглядит прекрасно, но каши на нём не варят. У него совсем иное назначение. Я был искренне благодарен Кассандре за то, что она мелькнула в моей судьбе. И хорошо, что прошла по касательной, потому что такая женщина очень даже способна серьёзно повлиять на оставшуюся жизнь, сколь долгой она бы не была. Как сильно бы ни было убеждение, что не можешь жить без кого-то, оно вовсе не значит, что сможешь с ней или с ним.

Рассуждать об удачливости, которая обеспечивается преобразователями, оказалось очень непросто. Я тосковал, всё время сбивался с мысли, и злонамеренное действие кубов здесь было совершенно ни при чём. Давным-давно, едва научившись переставлять шахматные фигуры на доске, я взялся следить за чемпионским матчем. Тогда ощущения выглядели примерно так же: одно звено в цепи рассуждений комментатора партий включало в себя гораздо большее количество знаний, чем моя голова. Мне просто не удавалось понять происходящее на доске после третьего, максимум – пятого хода. Внимательно следить за тем, что невозможно понять, мой детский организм отказывался.

Сейчас происходило нечто похожее. Представить себе некую силу, способную учесть особенности конкретной личности да ещё во взаимосвязи с другими людьми, мне просто не удавалось. А ведь она, если согласиться с версией Ильи Петровича, не только существовала, а ещё и обеспечивала благоприятный исход для избранных во всех возможных взаимодействиях, старательно избегая при этом конфликта интересов между Архонтами. Как это ни дико, но именно факты гибели товарищей по счастью позволяли сделать предположение о сохранившейся свободе нашей воли, по крайней мере, в значительной её части. Хотя и не лучшей. Теперь я очень хорошо представлял, как чувствовал себя одиноко бредущий Сидоренко на бескрайних просторах этажа.

Конечно, свойственный двуногим обитателям Земли оптимизм не дремал, активно пытаясь подсластить пилюлю обречённой определённости существования человечества. Например, предполагаемая мною сложность управления людьми могла быть сильно завышена. В истории существовали примеры вполне счастливого сосуществования больших групп людей. Почему-то мне кажется, что при таких обстоятельствах мало кому было интересно заниматься выявлением несовершенств общественно-политического устройства. Перефразируя Сократа, мудрая и справедливая власть будет любима народом, кто бы ни был её носителем. Даже если демократия при этом станет ругательным словом, а кубов не будет и в помине.

Ещё было чувство вины, которое не поддавалось логическому объяснению. Если раньше я и ощущал себя виноватым, то обязательно перед кем-то. В детстве – перед мамой за дырку на штанах, потом перед женой за то, что не смог состариться как все нормальные люди... Сейчас определённого адресата для извинений не было.

Я обещал приехать к отцу Никодиму, когда закончу чтение дневника Ильи Петровича, но вместо этого поехал домой, оправдываясь тем, что у меня с собой только один из трёх блокнотов, которые я намеревался оставить на хранение у батюшки. А когда вернулся, ноги сами понесли меня к Анне. Уже на подходе к её дому я вспомнил про свой прощальный подарок и вернулся к «орнитологическому» магазину, где купил его, за гостинцами. Я увидел кота сразу же, на том же самом месте. Продавец сообщил, что умное животное обнаружилось под дверью сегодня утром, вручил его мне и попытался продать поводок для прогулок, чтобы питомец больше не потерялся. От поводка я отказался, а кота забрал. Обуреваемый недобрыми ожиданиями, я долго пытался связаться с Анной, проник в подъезд вместе с какой-то угрюмой женщиной, отказавшейся ехать со мной в одной кабине подъёмника, стучался к ней в дверь, но безрезультатно. Пришлось вернуться домой вместе с котом – возвращать его в магазин мне показалось бесчеловечным.

Было бы на что обижаться, а обида не заставит себя ждать. Глядя, как мой хвостатый гость устраивается на диване в гостиной, я каким-то невероятным образом понял, что кот оказался у дверей магазина вовсе не случайно, а вреднющая Анька прогнала его, возможно, даже пыталась побить. Тоже мне, котолюбительница... Желание увидеть её сразу же испарилось. Однако же заводить домашнее животное непосредственно перед тем, как отправиться в дальние странствия – вовсе не самая лучшая идея. Я решил отвезти его к батюшке, предполагая, что там ему по крайней мере не будет скучно или тесно. Перед выездом для очистки совести была предпринята последняя попытка связаться с Анной – её коммуникатор был выключен. Значит, она видела, что я хотел поговорить. Ну что ж... Похоже, с ней мне тоже удалось расстаться своевременно, оглядываться больше незачем. Время жестоко уже потому, что обращает в уксус любое вино, как справедливо заметил горький талантливый пьяница Седоний Лирохвост.

Страдальчески морщась от казённых формулировок, я оформил себе отпуск, в котором не был ни разу за все двести с лишним лет исполнения моих почётных обязанностей. Пока на два года, в запасе осталось ещё девятнадцать. Афишировать смену рода занятий перед чиновниками Собрания я не стал, как и то, что Кассандра отказалась мне сопутствовать. Жизнь в дороге – лучшая из возможных жизней.[1] У меня всегда нашлось бы предостаточно возражений на этот счёт, но лучше проверить, особенно если ехать всё равно нужно.

Спокойствию моего усатого спутника могли бы позавидовать вековые арктические льды. Хотелось бы надеяться, что он полагал меня надёжным спутником, но скорее всего кот просто наперёд знал, что ничего дурного с ним не случится. Он ехал на пассажирском сидении, устремив свои прекрасные зелёные глаза в неизвестное мне, но, казалось, вполне ясное ему будущее. Если я когда-нибудь созрею для того, чтобы завести себе яхту и пиратствовать, как и подобает настоящему джентльмену удачи, обязательно украшу нос корабля его скульптурным портретом.

На подворье храма помимо самого отца Никодима обнаружился Борис Дьяконов. Батюшка устало сидел на ступеньках возле дома, а мальчишка метался вдоль ограды с каким-то устройством в руках. Кот не стал дожидаться моего приглашения – изящно спрыгнул на землю, без малейшего труда протиснулся под ворота и степенно направился к настоятелю знакомиться.Когда я закончил разгружать гостинцы, батюшка и кот у калитки встречали меня уже вдвоём.

Выглядел отец Никодим неважно – лицо землистого цвета, глубоко ввалившиеся глаза, на руках следы свежих ожогов. Кота он держал на руках словно величайшую драгоценность. Пожелав батюшке здоровья, я сразу же ляпнул, что прошу принять доставленного мной, пока ещё безымянного, котика в число единопородных ему церковных стражей, а ещё выразил надежду, что со старшими товарищами у него не возникнет сложностей. Спросить отца Никодима, всё ли у него в порядке, или составить предположение о каком-то из ряда вон выходящем происшествии, у меня, к сожалению, не хватило ни ума, ни наблюдательности.

К нам подлетел Борис, поздоровался, спросил как зовут кота, сообщил, что все камеры настроены, а затем на едином вдохе рассказал, как эсэсовцы убили батюшкиных любимцев. От стыда за своё развязное многословие мне захотелось провалиться сквозь землю. Понимание, почему отец Никодим прослезился при виде нового хвостатого друга, комом засело в горле. И хорошо. По крайней мере, не наговорил новых глупостей.

Ничего лучшего, чем отпроситься на кухню под предлогом приготовления угощения на всю честную компанию, чтобы хоть немного прийти в себя, мне в голову не пришло. Методично нарезая четыре вида привезённой с собой колбасы, я мысленно создавал грандиозные планы отмщения. Думаю, мне в очередной раз повезло, что вместе с сервелатом я не нашинковал пальцы.

На угощение Борис отреагировал с восторгом, нагрузил себе бутербродов на тарелку и умчался настраивать монитор и «сигналку». Батюшка пришёл с котом на руках, вымученно улыбнулся, осторожно опустил его на пол. Я подсунул ему переписанный мною текст дневников Ильи Петровича. Не самое подходящее чтение во время трапезы, но о чём сейчас прилично было бы говорить? Решил молчать, пока не спросят.

Чтобы скоротать время, я стал выяснять в Судебном департаменте Собрания, как обстоят дела с привлечением к ответственности несовершеннолетних мерзавцев Серёжи и Славика. Оказалось, что никак. Подросток, который писал на моей машине, на допросе сообщил, что сцена, заснятая камерой – инсценировка, дети просто играли, а ответственность за хулиганские действия лежит полностью на нём. Поскольку официального заявления от пострадавшего (то есть меня) в инспекцию не поступало, то преследование деточек, учинивших невинную шалость, было прекращено. Юрист надавал мне кучу рекомендаций, читать которые я не стал.

– Вы уже решили, что будете делать дальше? – вывел меня из состояния прострации отец Никодим.

– Сниму этим замечательным отрокам шкуру с задницы до самых костей, – брякнул я, не сопоставив вопрос батюшки с прочитанной рукописью. – Вы рассмотрели их вчера?

– Я про записи Ильи Петровича, – мягко сказал настоятель. – Борис после вчерашнего происшествия уговорил меня установить охранную систему, передающую сигналы в нашу полицию, а копии – в областной центр. Полагаю, что это известие быстро дойдёт до моих обидчиков.

– Хорошо, если они успокоятся, хотя я в это совершенно не верю. И как быть с теми безобразиями, которые они уже натворили? Кто защитит от этой мрази других детей? Того же Бориса?

– В немощи сила Божия совершается, – ответил батюшка, сделав упор на «Божия». – Подумайте сами, как вы или я, грешный, можем защитить хоть кого-нибудь. Илья Петрович написал обо мне очень трогательно. Но узилище моё отворилось только тогда, когда я перестал уповать на помощь человеческую. Возьму на себя дерзость предположить, что защита приходит к тому, кто оказывается её достоин.

– Чем же коты виноваты были? – я скрипнул зубами, чтобы не перейти на крик. – Что им нужно было сделать?

– Один из святых, просиявших в Оптиной пустыни, старец Нектарий, говорил, что кот спас Ноев ковчег, а значит, и всё живое, поймав и употребив в пищу мышь, одержимую врагом рода человеческого, которая пыталась прогрызть дыру в днище судна. За эту заслугу все кошки наследуют Царствие Небесное.

Не могу сказать, что меня полностью устроило подобное объяснение, но возражать не стал – сигнал коммуникатора возвестил о начале прямого эфира передачи «Остроугольник». Я предложил отцу Никодиму взглянуть на происходящее, потому что там должны были встретиться популярный журналист, писавший статьи об Илье Петровиче и тот самый Долотов, о котором говорилось в дневнике. Батюшка без особой охоты согласился.

На небольшом экране рассмотреть происходящее во всех подробностях было очень непросто, но даже так было хорошо заметно, что бывший магистр-архивариус, а ныне эксперт-ведущий Долотов А.Л. представлен совершенно иначе, чем на «Исторической правде». Сейчас он походил на долговязое олицетворение справедливости, а вот с приглашённым специальным корреспондентом дело обстояло совершенно иначе. Груздебулкин прятал глаза, ёрзал, обильно потел. Так могла проявлять себя неспокойная совесть. А ещё слишком яркий свет.

Дискуссия сразу же приняла скандальный характер. Не позволив гостю толком объяснить свой интерес к покойному Архонту, ведущий сразу же обвинил Груздебулкина в замалчивании и искажении фактов. В студии оказался следователь, отстранённый от расследования обстоятельств гибели Сидоренко, который возмущённо заявил, что первоначальные данные экспертизы были самостоятельно выданы журналистом за причины смерти уважаемого усопшего, а последующие события поднесены читателям в искажённом виде. По словам следователя, происшествиями такого масштаба по действующим законам и должен был заниматься ВКОП, а дело следственных органов – лишь фиксация доказательств на месте происшествия.

«...Итак, свои изыскания наш гость начал со лжи! Но не будем столь категоричны и строги к нему, ведь у всех есть возможность исправиться...» Долотов явно собирался ужалить ещё раз, подготовленные гости в студии реагировали согласно сценарию, индикатор рейтинга передачи неуклонно полз вверх. Груздебулкин, однако же, сдаваться не собирался.

«...Все обвинения, выдвинутые против меня заинтересованным в иной интерпретации фактов лицом, я имею в виду сотрудника следственных органов, есть не что иное, как запоздалая попытка оправдаться за разглашение информации. Вызывает немалое удивление само нынешнее положение господина Долотова, представлявшегося мне во время беседы с ним фанатичным жрецом науки, но внезапно и, лично для меня необъяснимо, сменившим род занятий...»

Ведущий Долотов немедленно отреагировал заявлением о запрете принудительного труда, а также видеосюжетом, заснятым камерами наблюдения регионального филиала Собрания. Студия отреагировала на удирающего от садовых дронов похитителя яблок громовым хохотом и улюлюканьем.

Батюшка уже давно откровенно тосковал. После того, как в прямом эфире выслушали главного редактора медиапортала «Свобода слова» господина Фогеля, который сообщил, что специальный корреспондент Груздебулкин отстранён от исполнения своих обязанностей на время служебного расследования, в том числе по причине замалчивания информации о провале доклада ведущего на научном совете и предшествовавшем ему возмутительном самовосхвалении, я отключился от просмотра. На экране несколько раз мигнул индикатор зашкалившего рейтинга творившейся информационной вакханалии, потом голос Фогеля сообщил: «На язык пошшлин нет, что хочетт, то и...»[2], и воцарилась блаженная тишина.

Забежал Борис с пустой тарелкой, вежливо попросил добавки, сообщил, что всё почти готово, после чего, нагрузившись бутербродами, стремительно, как и положено занятому человеку, удалился.

– Батюшка, пока мне до конца не ясно, что следует предпринять, – я указал на притихший коммуникатор. – Одно я знаю точно: ни с кем из тех, кого мы сейчас имели возможность наблюдать, я не хотел бы говорить о том, что прочитал в блокнотах.

– А ведь он положил свою жизнь и за них, – тихо откликнулся отец Никодим. – Он хотел, чтобы у них тоже был шанс...

– Вы не откажетесь принять на хранение его дневники? Если я правильно понимаю то, как устроена пресловутая удача Архонтов, то пока они у вас, ничего особенно плохого с вами произойти не должно.

– Не откажусь, в память об Илье Петровиче, – батюшка развёл руками. – Вы уж простите, но в удачу или везение я не очень-то верю. Не положено мне по сану...

– И кота не откажитесь приютить, пожалуйста. Я, видите ли, собираюсь заняться поисками среди отказников тех, кто может оказаться пригоден для организации жизни по другим правилам, параллельной существующей. Более человечной. Забирать его с собой – только животное мучить, а жить ему негде...

– С превеликим удовольствием, – отец Никодим поискал глазами котика. – А где же он сам?

– Наверное, знакомится с новым обиталищем, – предположил я.

– Дай-то Бог, – тревожно произнёс батюшка. – Лишь бы за двор не убежал, а то там люди, живущие по другим правилам, встречаются...

– Я так понимаю, что вы не особенно верите в мою затею, – расстроено спросил я.

– Не обижайтесь, пожалуйста, – просительно ответил отец Никодим. – Я попробую объяснить, хотя обычно в таких случаях мне не хватает красноречия.

– Было бы на что обижаться. Я не смог придумать ничего умнее поездки к ушельцам, а просто сидеть сложа руки не могу.

– Понимаете, можно сколько угодно пытаться создать прекрасную жизнь на земле. Я уверен, что эта задача невыполнима в принципе, если не улучшать людей, проживающих эту жизнь. Но невозможно сделать нас лучше насильно. Даже используя самую малую толику принуждения – нельзя. Наша общая беда в том, что далеко не все могут осознать, насколько нам может быть или уже хорошо. Это можно понять только по-настоящему живым, сопереживающим сердцем. Обладающие таким пока ещё присутствуют и здесь, и у отказников, которых вы хотите посетить! Но главное не в этом! Можно рассказать, как приобрести чистое сердце, но стяжать его для другого невозможно. Можно воспитать доброго человека, но нельзя сохранить его добрым помимо его воли. Можно менять вывески, флаги, названия улиц и городов, но не в человеческих силах воздвигнуть то, что уже построено Богом или разрушить его строение. А смысл его в том, что в любой точке пространства, в любое время возможно деятельное обретение не только более человечной, но совершенной жизни!

Взволнованный монолог батюшки прервал влетевший в кухню Борис. В руках он держал мигающий красными огоньками пульт.

– Там возле реки, кот наш на дереве за оградой, а за ним Багор лезет! – выпалил парень. – Всё видно, как на ладони! Я запись включил и сюда!

Мы выскочили во двор. Я не сообразил, что окажусь бесполезен по эту сторону забора и напрямую побежал к реке. Сзади стукнула калитка – отец Никодим и Борис явно оказались умнее, но им предстояла долгая дорога. Я оказался возле старой раскидистой ольхи гораздо раньше. В лунном свете было видно, что кот забрался очень высоко – метра на четыре от земли, может и больше, за ним следом ловко карабкалась чья-то тень. Под деревом дежурил ещё один недоросль. Он даже не обратил на меня внимания. Мне оставалось только надеяться, что я сумею спугнуть их криком, но этого не понадобилось.

Тень уже протянулась, чтобы схватить кота, но тот отодвинулся дальше, на самый край гнущихся под его весом побегов, раздался треск, толстенная ветка, на которой распласталась тень, начала клониться к земле, потом подломилась, послышался глухой удар, а за ним душераздирающий вой. Отрока, стоявшего рядом с деревом, как ветром сдуло. С неестественно вывернутой ногой и рукой, придавленной обломившимся стволом, на земле корчился неудачливый верхолаз. Он отвратительно орал, пытался сдвинуть в сторону тяжеленный обломок дерева, прерывая свои вопли только затем, чтобы изрыгнуть в адрес ускользнувшей от него добычи порцию совершенно не детской брани. Кот сидел неподалёку, спиной к поверженному, и преспокойно вылизывался, словно происходящее совершенно его не касалось.

Первым на место прибежал Борис, он остановился поодаль, сложил руки на груди и стал разглядывать дёргающегося крикуна. Не могу сказать с уверенностью, но мне казалось, что Дьяконов удовлетворённо улыбается. Подоспевший батюшка ухватился за упавший ствол и попытался его поднять; поколебавшись, к нему присоединился Борис. Я повернулся и неторопливо направился к ним в обход забора. Мой коммуникатор остался на столе в кухне у батюшки, так что до приезда службы спасения отпрыску градоначальника предстояло пережить несколько долгих отчаянно неприятных минут.

«Было бы на что обижаться», – подумал я, слушая его завывания. Было бы на что обижаться...

[1] Мария Фариса «Бразилис».

[2] На язык пошлин нет, что хочет, то и лопочет.