Бвана и дом, который ещё не построен

Город за утренним туманом

Глорфиндал я впервые увидела между двумя мокрыми ветками. На листьях висели капли, и пока я отодвигала одну ветку, вторая успела стряхнуть воду мне за воротник. У ворот эльфийского города я появилась с видом путницы, которую лес уже успел принять, оценить и вымыть без спроса.

Дорога входила под старую арку, увитую плющом. Выше, в тумане, угадывались узкие крыши и деревянные переходы между домами. Здесь строили вокруг деревьев: стволы выходили из крылец, ветви поддерживали навесы, а кое-где в стенах оставляли круглые отверстия для роста. По мостовой бежал ручеёк. Мальчишка в зелёном жилете запускал в него кораблики из коры, пока мать, торговавшая хлебом, делала вид, что это совершенно не мешает покупателям.

Я остановилась у её прилавка. От тёплых буханок пахло солодом; на одной треснула корочка, и сквозь неё выходил пар.

— С дороги? — спросила женщина.

— Вроде того.

Она посмотрела на мокрый плащ и не стала уточнять, с какой именно.

Моё имя — Бвана. Рыжая коса лежит у меня на правом плече, потому что слева я обычно ношу щит. Впрочем, тогда щита ещё не было. Были веснушки, маленький шрам над правым глазом и привычка отвечать чуть быстрее, чем следовало. Мать всегда говорила, что эта привычка однажды окажется дороже хорошего оружия. Я считала, что она просто не любит удачные ответы.

На городской площади удачные ответы никого не интересовали. Там висела доска с объявлениями, и в каждом третьем встречалось слово «дракон». В двух остальных требовались дрова или потерянный родственник. Я выбрала дракона: родственники представлялись мне слишком непредсказуемыми.

Оружейная лавка находилась под вывеской, на которой нарисованный меч давно поржавел под дождём. Внутри пахло углём, маслом и кожей. За стойкой сидел эльф с седыми волосами и двумя пальцами, которые не разгибались до конца. Он правил лезвие маленького ножа, будто все прочие клинки в помещении существовали для отвода глаз.

— Тарен, — представился он. — Показывать дорогое или посильное?

Я высыпала деньги.

Тарен пересчитал их, отложил одну монету ногтем и достал грабли.

Длинная рукоять, острые зубья, крепкое соединение. Для сада — прекрасная вещь. Для того, что рычало за городом, я ожидала чего-нибудь более личного.

— Ими можно отбить удар? — спросила я.

— Можно.

— А нанести?

— Тоже можно. Лучше не одновременно.

В соседней лавке Пегасус подобрала мне броню. Это была широкоплечая женщина с короткими волосами и булавкой между губами. Она обмерила меня верёвкой, посмотрела на остаток денег и вынула домашние тапочки.

— Подошва толстая, — сказала она. — Начни с этого.

Мне хотелось возразить, но тапочки были мягкими. Я надела их и на несколько мгновений вспомнила пол у себя дома: гладкие доски, солнечное пятно, пыль, которая становилась заметна только в этом пятне. Я редко вспоминала дом, когда уходила. Он почему-то приходил на ум в самых неподходящих местах.

Тарен встретил меня на пороге своей лавки, увидел грабли и тапочки вместе и спрятал улыбку за рукавом.

— Не спеши в глубину, — сказал он. — Сначала посмотри, как лес смотрит на тебя.

Я подняла грабли на плечо и отправилась в Вирмфорст.

Первые деревья стояли далеко друг от друга, пропуская полосы света. Дальше начинались заросли папоротника; земля становилась мягче, а птицы кричали где-то наверху, уже не показываясь. На тропе лежал сухой лист. Я заметила, как он повернулся, хотя ветра не было.

Между стволами двигалась тень.

У неё не было лица, и всё-таки я точно знала, что она смотрит на меня. Я выставила грабли. Тень скользнула ближе; солнечная полоса прошла сквозь неё и погасла на земле.

Успела я только удивиться тому, как холодно стало пальцам.

У Рамиуса нет часов

На кладбище не пахло землёй. В этом была первая неприятность. Земля должна пахнуть: после дождя, возле корней, под лопатой. Здесь же от неё тянуло пустотой, будто всё, что умело расти, вынули вместе с воздухом.

Между могилами стоял высокий человек в тёмном одеянии. Его лицо было бледным, но не старым; возраст подходил к нему плохо. Когда он поворачивал голову, складки ткани не двигались. Я поняла, что вижу Рамиуса, раньше, чем он назвал себя.

— Грабли, — сказал он.

Я посмотрела на руки. Оружия в них не было.

— Вы всем так говорите?

— Иногда вилы.

Он предложил возвращение. Обычное стоило сто очков его благосклонности, астральное — тридцать. Я выбрала то, что дешевле, с прежней уверенностью человека, который ещё не видел полного счёта.

Благосклонность пришлось заработать. Между надгробиями нашёлся астролог с чёрными провалами вместо глаз. Он держал карту неба, на которой звёзды перемещались сами, и пытался доказать, что моё появление здесь было предрешено. После него встретился маленький камень. Камень оказался приятнее: не объяснял, почему я обязана проиграть.

О том первом возвращении я помню мало. Серый свет сменился зелёным. Я оказалась под деревьями, присела, коснулась ладонью травы. От неё пахло влагой. На соседнем стволе сидела птица и возмущалась моим присутствием. Я слушала её так внимательно, будто она говорила важные вещи.

В Глорфиндал я вернулась медленно.

Тарен поднял глаза от своего ножа и заметил меня раньше, чем я успела придумать объяснение.

— Грабли целы?

— Самолюбие хуже.

Он кивнул и положил на стойку оружие попроще, чем хотелось, но подходящее для рук, которые ещё дрожали. Я долго выбирала. Прикасалась к рукоятям, пробовала вес, задавала вопросы, которые утром сочла бы лишними.

На этот раз Тарен не улыбался.

Учиться пришлось всему. Не разворачивать плечо слишком далеко. Не отпускать противника из виду, когда страшно. Не считать удар удачным только потому, что он получился красивым. На тренировочном дворе пыль приставала к поту; вечером я находила её даже в серебряном колечке, которое носила в левом ухе.

Постепенно я научилась заканчивать некоторые схватки без единой раны. После такой победы оставались силы ещё на одну встречу, и лесной день словно раздвигался. Я впервые поняла, что хорошая защита даёт не только право выжить. Она даёт время.

Самоцвет в дупле упавшего дерева я нашла, когда искала сухую ветку. Он лежал в трухе, маленький, холодный, с огнём внутри. Я вытерла его краем плаща и долго крутила между пальцами.

— Прячь глубже.

Я обернулась. За спиной стоял эльф в потёртом сером плаще. На щеке у него тянулся белый рубец, а волосы были обрезаны ножом, без всякого желания сделать это красиво. Он держался так свободно, будто деревья уступали ему дорогу по старой дружбе.

Это был Лоунстрайдер, разбойник и, как он сразу пояснил, человек вполне полезный для соплеменницы, которая ходит одна.

— У нас знакомство начинается с предупреждения? — спросила я.

— Обычно с кошелька. Сегодня я добрый.

Он помог на охоте, показал, где легче пройти между стволами, и исчез раньше, чем я придумала, как отблагодарить его без денег. С ним лес на короткое время оказался местом, которое кто-то знает, а не местом, которое всё время знает больше меня.

Самоцвет украла обезьянка.

Я почувствовала лёгкий удар в бедро, увидела раскрытый кошель и успела встретиться глазами с маленькой мордой. У неё были тонкие губы и выражение полной деловой сосредоточенности. Она прыгнула на ветку; за ней посыпались листья.

— Он мой!

Обезьянка задержалась ровно настолько, чтобы я различила камень в её лапе, и ушла выше.

Предупреждение Лоунстрайдера теперь казалось мне образцом ясной речи.

То что живёт под листьями

Вирмфорст не был одинаковым. Возле Глорфиндала он пах дымом и конским навозом; дальше — грибами, мокрой корой, иногда цветами, которых я не видела. В низинах воздух стоял неподвижно. На каменистых склонах слышно было, как ветер трёт сухие ветки друг о друга.

Я любила утро после дождя. Любила яблоки с кислой кожурой и не любила, когда еда смотрит на меня до того, как я решу её съесть. В лесу это оказалось существенным различием.

Яблоко помогло восстановить силы, клубника продлила охоту. Подснежник почти убедил меня, что мир снова стал доброжелательным. Он белел у корней, маленький и беззащитный, пока не раскрыл то, чего у подснежника быть не должно.

Наше знакомство вышло неудачным. Вернувшись к нему на третьей ступени, я держала оружие заранее. Цветок покачивался среди прошлогодней листвы. Теперь я видела, как слишком медленно качаются соседние стебли — словно тоже ждут.

После победы я не стала срывать остальные цветы.

С шахтой отношения оказались проще. Она была заброшена, балки на входе потемнели от воды. Внутри капало; капли падали с такой правильностью, что я начинала считать их вместо собственных шагов. Добыла я семьдесят восемь золотых, а вышла усталая, с царапинами на костяшках. Несколько дней потом хотелось показывать каждую монету отдельно, чтобы подвиг выглядел убедительнее.

У магического источника камни были покрыты светлым мхом. Я опустила руку в воду, увидела, как отражение моей косы рассыпалось на медные полосы, и выпила. На этот раз риск дал силы и славу. Мне начали казаться знакомыми не только дороги, но и собственная удача.

Именно тогда меня похитил человек с машиной.

Он был маленьким, аккуратным, с выпуклым лбом и пальцами, почерневшими от масла. Манжеты у него почему-то оставались чистыми. В его помещении гудели медные трубы; на столе стояли банки, в каждой что-то плавало, и ни одной не хотелось рассматривать долго.

— Постарайтесь не двигаться, — попросил он.

Ремни делали просьбу излишней.

Машина дрожала, металлический обруч холодил виски. Потом мир стал слишком ярким. Я узнала о боли несколько вещей, которых не искала, и очнулась с таким слабым пульсом, что считала его двумя пальцами, боясь потерять.

Опыт прибавился. Почти вся жизнь ушла.

До лекаря я добиралась, придерживая рукав, чтобы он не цеплялся за ветки. В городе меня уложили на узкую кушетку. Лекарь, сухой седой эльф с неожиданно тёплыми ладонями, слушал дыхание дольше, чем мне нравилось.

— Не засыпай пока, — сказал он.

Я разглядывала трещину в потолке и думала, что очень хочу когда-нибудь проснуться в комнате, где трещина знакомая и ничего не означает.

Под большим дубом я позже искала только отдых. Земля там была мягкой, корни выступали из неё, как спокойные спины зверей. Я опустилась, выдохнула и услышала крошечный звук.

Сначала решила, что сломала ветку.

Потом заметила фею.

Я не видела её, когда садилась. Не слышала. Не успела ни отодвинуться, ни помочь. Долго стояла на коленях у корня, стараясь найти в этом месте что-нибудь, что можно исправить.

Листья шумели высоко над головой. Под деревом было по-прежнему хорошо и прохладно. Это почему-то казалось особенно жестоким.

После того дня я всегда смотрела, куда сажусь.

Алтарь нашёлся на склоне, где свет пробивался сквозь кроны ровными полосами. На камне лежали кинжал, череп, жезл, счётная доска, книга и кристальная молния. Книга пахла пылью; молния тихо звенела, хотя я её ещё не касалась.

Я задержала ладонь над книгой. Мне хотелось стать человеком, который иногда выбирает чтение.

Но выбрала молнию.

Ощущение было странное: будто знакомая мелодия вдруг вспомнилась целиком. Прежние движения стали понятнее, чары отзывались легче. Я постояла у алтаря, не делая ничего, чтобы эта ясность успела улечься во мне.

Дальше на поляне звали два огонька. Золотой кружил у тропы; серебряный уходил между деревьями, возвращался, ждал. Я пошла за серебряным. Чем кончилась та прогулка, память сохранила плохо. Иногда от леса остаётся только цвет, который потом видишь во сне.

К четырнадцатой ступени у меня было хорошее оружие и семнадцать тысяч золотых в банке. Четыре самоцвета я прятала глубже. Вроде бы всё, чему жизнь намеревалась научить меня граблями, уже было выучено.

Я почти поверила в это.

Книги о крыше над головой

В библиотеку я вошла, когда в Глорфиндале меняли огни. Между домами зажигали маленькие фонари; кто-то в окне стряхивал одеяло. На площади мальчишка с корабликами теперь складывал кору в мешок. Ручей под его ногами темнел, отражая длинные полосы света.

Меня внезапно утомило, что все знают, куда вернутся вечером.

Алатариэль Шалиндрэ сидела за библиотечной стойкой. У неё были тёмные волосы, стянутые так туго, что не выбивалась ни одна прядь, и внимательное лицо, на котором усталость выглядела частью должности. Она перевернула песочные часы и спросила, что мне нужно.

— Дом.

— Покупать здесь нельзя.

— Я хотела бы хотя бы прочитать, как это делается.

Она посмотрела на оружие, на дорожную пыль, на мою бровь, которую я привычно подняла, готовясь защищать вопрос.

— Тогда вам к архивариусу.

В дальнем зале окна были высокими, а пол скрипел только там, где я наступала. Ящер в роговых очках подвинул свечу и представился именем, в котором оказалось слишком много шипящих для моего нынешнего запаса воздуха. Длинные пальцы бережно поддерживали корешок книги. Каждую страницу он отпускал только после того, как убеждался, что она легла ровно.

— Пять драконов, — сказал он. — Семьдесят тысяч золотых. Семьдесят самоцветов.

Я подумала о четырёх камнях в кошеле.

— А если без второго этажа?

Архивариус показал мне рисунок. Дом был маленький. Над дверью нарисовали навес; у стены — дерево. Этого оказалось достаточно, чтобы я захотела его ещё сильнее.

Я представляла не приём гостей. Представляла полку, на которую можно бросить перчатки. Место, где мокрый плащ висит до утра. Сундук с вещами, которые не приходится пересчитывать после каждого возвращения.

На соседней странице объяснялось, что банковское золото исчезает при драконьем перерождении. Я перечитала её. Потом ещё раз.

— То есть победить недостаточно? — спросила я.

Архивариус посмотрел поверх очков.

— Для чего?

Вопрос был хороший. Я не сразу нашла ответ.

Выйдя из библиотеки, я решила потратить накопленное на лучшую защиту. Сняла весь банк, пришла к Пегасус и положила кошель на стойку. Она сняла с полки щит, сравнила с моим и поставила обратно.

— У тебя уже такой.

— А лучше?

— Когда появится, я первой об этом узнаю.

На пальце у неё блестело медное кольцо. Она крутила его, когда считала в уме. Я смотрела на этот маленький привычный жест и понимала, что совершила очень большую глупость, но ещё надеялась успеть до её последствий.

В лесу меня остановил астролог. У него были треснувшие очки и дорожный атлас под мышкой; одно стекло он всё время протирал рукавом. Он поднял палец к небу, словно светила могли засвидетельствовать разговор.

— Сегодня неблагоприятный день.

— Только не говорите, что вы это заранее знали.

На кладбище спорить было уже не с кем.

Рамиус посмотрел на меня, затем на пустые руки.

— Всё сняла?

— Хотела вложить.

— Впечатления получила?

Я села на край надгробия. Деньги исчезли вместе с той уверенностью, с какой я несла их через город. Если бы сейчас появился архивариус, я бы спросила его не про дом. Про то, как перестать считать хорошую мысль готовым планом.

Возвращение вышло трудным. Королева пауков двигалась между могилами на высоких тонких ногах; на её спине серебрились мёртвые капли. Демонические полчища наступали шумно, а Зов предков оказался страшнее собственного названия. Душевных сил не хватило.

Дешёвое воскрешение вернуло меня, но не время для леса. Оранжевая фея, похожая на янтарную искру с сердитым лицом, подарила запасной день. Я стояла, держа ладони подальше от неё, и благодарила так серьёзно, что она удивилась.

Потом дерзкий ребёнок из канавы победил меня в бою.

У него были грязные колени и зуб, которого не хватало в улыбке. Я приняла его нахальство за беспомощность. Он исправил это заблуждение быстро.

К Рамиусу я вернулась без объяснений. Он тоже не спросил.

В мавзолее лечила душу, между могилами выбирала противников внимательнее. Утопленник оставлял воду на сухой земле, демонический гном ругался с тем упорством, которое переживает хозяина. Последней появилась родственница с невероятным названием — «сестра отца моего дяди». Она была решительной даже для семейного недоразумения.

После ста очков благосклонности я получила обычное возвращение и снова услышала городской колокол.

С тех пор старалась не отдавать бой целиком на волю собственного замаха. Несколько ударов, проверка дыхания, взгляд на рану. Регенерация грела кожу под бронёй. Я всё ещё торопилась, но уже замечала, когда тороплюсь.

До дракона оставалась одна ступень.

Ребро в зелёной пасти

Йореш ждал на тренировочном дворе, когда солнце ушло с его середины. Он был худ, с длинными пальцами и настолько неподвижным лицом, что я сперва решила, будто ему скучно. Потом увидела, как он следит за моей ногой ещё до того, как я переставляю её.

Его оружие называлось прикосновением смерти.

Я пришла вылеченной. Даже так мне не понравилось ни одно из этих прикосновений. Когда испытание закончилось, Йореш убрал ладонь в рукав и коротко кивнул в сторону леса.

Пятнадцатая ступень. Дальше прятаться за учёбой было некуда.

Вирмфорст по дороге к логову становился тише. Я ждала, что птицы исчезнут сразу; они исчезали постепенно, и от этого путь казался длиннее. Последний папоротник был покрыт серой пылью. Дальше стояли обгоревшие стволы, пахло серой и камнем, который слишком долго держали в огне.

Насыпь вела наверх. Среди костей блестели пряжки, остатки клинков и один сапог с хорошей подошвой. Я заметила подошву и рассердилась на себя. Здесь было не место сравнивать обувь.

Дракон сидел на золоте. Толстые зелёные складки лежали у основания шеи; жёлтый глаз следил за мной лениво. Он чистил зубы ребром.

Я приготовилась к рёву, к огню, к размерам. К этому маленькому спокойному движению не приготовилась.

— Новая? — спросил он.

В его голосе камни скользили друг по другу.

— Бвана.

Он выпустил из пасти ребро. Оно упало на монеты и покатилось к моим ногам.

Я закрепила щит.

Первый удар едва не развернул меня боком. Под сапогами поехало золото. Я отступила на участок голой скалы, вызвала регенерацию, подняла магическую защиту. Драконье пламя скользнуло по ней и ударило в стену; оттуда повалил дым.

Снаружи эта схватка, наверное, выглядела героической. Изнутри я прежде всего пыталась не упасть. Считала вдохи. Проверяла пальцы. Замечала, как гаснет целебное сияние, и возобновляла его раньше, чем исчезнет.

Мне хотелось закончить всё одним ударом. Каждый раз, когда это желание поднималось, я слышала голос Тарена: «Лучше не одновременно». Я не была уверена, относится ли совет о граблях к драконам, но другого рядом не оказалось.

Последний замах всё-таки вышел большим. Дракон завалился на бок; монеты продолжали звенеть, когда он уже лежал неподвижно.

Я стояла рядом, живая и целая. Зелёные искры стягивали последние царапины. Несколько мгновений мне казалось, что всё наконец устроилось: сила приобретена, чудовище побеждено, теперь можно забрать остаток будущего и вернуться в город.

{{image:2026-10-08-evening-first-dragon.png|Бвана после первой победы}}

Потом дракон заговорил снова.

Он указал на яйца в глубине. Я увидела кладку, тёмную среди камней, и почувствовала, как странно меняется вес оружия в руке.

Следующее, что помню, — кровь на коже. Жжение под ногтями. Дорога к лекарю, по которой никак не удаётся идти прямо. Оружие, потерянное где-то за спиной. Ручей.

Вода была холодной.

Я хотела сказать кому-нибудь, что победила. Не смогла удержать в голове, зачем это теперь важно.

Город помнит раньше меня

Очнулась я с тремястами золотых и полотенцем.

За окном скрипела тележка. Кто-то спорил о цене репы. Я долго слушала обычные звуки, прежде чем подняться: они подтверждали, что мир продолжался и без моего участия.

Память возвращалась кусками. Драконий глаз — отчётливо. Название улицы — никак. Шаги собственного тела были знакомыми, но руки снова не умели того, чему я их учила. В стекле отражалась та же рыжая эльфийка, только в её лице стало больше вопросов.

Первый постоянный дар я направила в защиту. Хотелось оставить под кожей хоть немного того, что не удалось удержать в руках.

На улице меня узнала Пегасус.

Она несла связку ремней, остановилась у прилавка с репой и несколько мгновений разглядывала полотенце. Потом положила один ремень сверху связки, будто ей срочно потребовалось занять руки.

— Опять с начала?

— Похоже.

— Узел проверь. Тут мостовая не такая ровная, как кажется.

Я проверила. Она подождала и пошла дальше, не спрашивая о том, чего я сама ещё не могла рассказать.

С камешками вместо оружия я снова вышла в лес. Самоцветы сохранились, но кошель я открывала редко. Мне уже случалось узнавать, как мало значит «осталось», если отвлечься.

Письмо привело к замку Слааг. Там был пленник, молодой принц с тёмными кругами под глазами и слишком громкой благодарностью. Я помогла ему выбраться, получила поддержку и пошла дальше. Тогда мне ещё казалось, что письма всегда выбирают того, кто сумеет их прочесть.

Обезьянка украла камень почти сразу. На этот раз я не кричала. Просто постояла под деревом, глядя вверх, пока шея не затекла.

Новая жизнь училась на знакомых неприятностях. Собственная тень ударила в месте, где я не ожидала чужого движения. Мутировавшие комары зависали на уровне лица с тихим гудением, и от этого звука потом долго хотелось прикрывать уши. Поражения приносили меня к Рамиусу; бесплатные запасные дни позволяли снова идти в лес.

Между ними случались часы, за которые хотелось благодарить мир. Роза на алтаре лежала в узкой полосе солнца. Я принесла её в дар, не загадывая награды. Богиня появилась так тихо, что я заметила сначала тень ладони на своих волосах. От прикосновения перестало звенеть в ушах. В кошеле оказались два самоцвета.

Я поклонилась и задержалась, пока света хватало на лепестки.

Другое письмо на седьмой ступени привело к убийце. Он был быстрым, с впалыми щеками и лицом человека, который не любит смотреть на свою работу после её окончания. Я поняла, что не смогу убежать, раньше, чем решилась попробовать.

— Прости, — прошептал он.

Это была последняя его реплика.

Позже она возвращалась ко мне в самые спокойные минуты. Я не знала, о чём именно он сожалел. О своей работе, обо мне, о том, что письмо попало не к той путнице. Иногда лучше бы злодеи ничего не объясняли.

В подводном святилище красная сфера висела над мозаикой змей и летучих мышей. Свет от неё окрашивал ладони, и я вышла, не трогая ничего. У другой феи получилось обменять один самоцвет на помощь в поиске двух. Шоколадное печенье на белом камне вернуло хорошее настроение, и я ненадолго вспомнила сказки, в которых принцы редко требуют от спасительницы приличного снаряжения.

У Тарена к тому времени появился подходящий меч. Он дал мне попробовать баланс, подождал, пока я сделаю шаг и замах, и только потом назвал цену. Я купила. Пегасус подобрала щит, опять крутя медное кольцо, и испытания начали удаваться.

Ноэту я вызвала слишком рано.

Он носил тёмную повязку; голос у него был негромкий, и ученики при нём почему-то переставали переминаться с ноги на ногу. Я сделала красивое начало, рассчитанное на окончание, которого ещё не умела.

Мастер забрал клинок прямо из замаха.

Во дворе засмеялись. Один мальчишка попытался скрыть смех кашлем и только сделал его громче.

— Приходите, когда будете готовы, — сказал Ноэта.

Я протянула руку за мечом.

— Как понять заранее?

Он вернул оружие рукоятью вперёд.

— Для начала задавать этот вопрос до испытания.

До нового дня двор для меня закрыли. Вечером я сидела у фонтана. Вода шла через каменное лицо рыбы, по её губе рос мох. Я смотрела на мох и думала, сколько вещей в городе существуют дольше моей нынешней уверенности.

Ведьма считает медленно

К Ноэте я вернулась подготовленной. После победы едва удержалась на ногах; он молча дождался, пока я восстановлю дыхание. Затем пришла очередь Целита, сухого и резкого, и Гадриэля, эльфийского следопыта с запахом хвои на плаще. У каждого был свой способ показать мне, что я привыкла делать плохо.

Лесные дороги снова вытянулись дальше. На храмовых развалинах вода только освежила; у другого водопада заставила согнуться пополам. Гоблин-шаман с медными кольцами в носу залечивал раны и ухмылялся, когда я начинала раздражаться. Его улыбка сделала меня терпеливее гораздо быстрее любой лекции.

Таверна «Тёмная лошадь» стояла в тумане. Я не помнила поворота, который вёл к ней, но вывеска качалась над дверью так уверенно, будто тут прошли поколения посетителей.

Внутри было тепло и почти пусто. На столах вырезали имена, ругательства, две неудачные стрелы и одну очень подробную рыбу. В углу старик перебирал кости. Беззубый бармен хромал, опираясь ладонью на стойку всякий раз, когда поворачивал.

— Сведения? — спросил он.

— О чём?

— О людях. Сто золотых.

Я покачала головой. Он не обиделся, отодвинул скамью и оставил мне место у стены. Я сидела там, грея пальцы о пустую чашку, и слушала, как кости стучат о дерево. На чужом имени под ладонью оказалось удобно отдыхать.

Ведьма жила там, где тропа начинала петлять без нужды. У её крыльца сохли пучки трав; под навесом висело что-то чёрное, не похожее на растение. Сама она была невысокой, с крючковатым носом и внимательными маленькими глазами. Колпак всё время клонился набок, но она поправляла только чужие расчёты.

За золото ведьма продавала ещё немного времени для леса. Я платила, возвращалась к противникам, копила силы. После двух таких покупок смогла снова пройти Йореша.

Эликсир она предложила отдельно.

— Особый, — сказала ведьма.

В чашке торчало крыло мёртвой летучей мыши.

— Оно для чего?

— Чтобы не задавали этот вопрос после глотка.

Я отдала два самоцвета и выпила. Щит пришлось мыть долго. Когда вернулась к крыльцу за тряпкой, ведьма уже развешивала новый пучок трав.

— Помогло? — спросила я.

— Ты теперь осторожнее с эликсирами.

Это было слишком правдоподобно для оплаченного лечения.

Второй дракон застал меня с хорошим оружием, деньгами в банке и почти без магии. Я решила, что опыта теперь достаточно. У логова пахло знакомой серой, и знакомый запах почему-то показался знакомым исходом.

Бой закончился моей смертью.

Рамиус долго смотрел, пока я стояла перед ним. Потом показал рукой в сторону мавзолея.

Я не стала оправдываться. На кладбище сражалась с семью душами, лечилась между встречами и зарабатывала право попробовать ещё раз. Возвращение восстановило мистические силы. На этот раз я сначала вызвала регенерацию и каменную кожу.

Серый узор на запястьях принял удар глухо. Под ним тепло уже затягивало рану. Я заметила это и почувствовала почти злость: всё необходимое было известно заранее, просто прежде я предпочла не воспользоваться знанием.

Когда второй дракон рухнул, я была почти невредима.

Потом банковское золото исчезло. Всё, что я успела положить туда перед неудачной попыткой, пережило смерть и не пережило победу. Два предмета сгорели. Самоцветы остались.

В новой жизни я выбрала постоянную прибавку к удару. Стояла у лавки Тарена с небольшим начальным запасом, рассматривала бронзовый меч и пыталась вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как он казался бы мне обидным предложением.

Тарен подвинул оружие ближе.

— Рукоять такая же, — сказал он.

Я взяла меч. Рукоять действительно лежала привычно.

Этого хватило, чтобы выйти снова.

Спутник на один день

Квадратный камень торчал из земли под листвой. На нём отпечатались три пальца, хотя само существо, оставившее след, выглядело бы в этом лесу лишним при любом числе пальцев. Я задела камень сапогом, споткнулась и сказала слово, которое не годится для вызова добрых духов.

Появился розовый дым.

Из него вышел полупрозрачный слон с шестью ногами. Он был огромен, но сквозь него виднелись деревья. Это не уменьшало впечатления: я одновременно следила за хоботом и за дубом внутри живота.

— Алешани, — представился он. — Желание. Одно слово.

Я хотела дом. До дома требовалось золото.

— Золото.

Шесть ног переступили с торжественностью процессии. Дым свернулся, листья поднялись с земли. В мою ладонь упали две монеты.

Я подождала, пока окончится начало чуда.

Чудо уже окончилось.

Алешани исчез, и я осталась под деревьями с двумя золотыми. Постояла, спрятала камень под листвой, чтобы следующий путник имел возможность пожелать что-нибудь поумнее.

За кустами кто-то плакал.

Маленький ангел сидел на корне. Крылья были велики для его плеч; край нимба сполз на один глаз. Он вытирал лицо тыльной стороной ладони, как ребёнок, которому ещё не объяснили пользу платка. Завидовал ангелу Твайлайт, которого все замечают, и считал, что сам ни для чего не годится.

Я присела на расстоянии, сначала проверив землю.

— А замечать тех, кто подкрадывается сзади, можешь?

Он перестал всхлипывать.

— Могу.

— Тогда мне как раз нужен такой спутник.

Он посмотрел на бронзовый меч, на новый комбинезон, на мой пустоватый кошель и, кажется, понял размер предстоящей работы.

Мы пошли вместе.

В лесу оказалось легче иметь собеседника. Я объясняла, почему не доверяю подснежникам; ангел задавал вопросы так искренне, что мои ответы постепенно переставали быть одними шутками. У воды он спросил, зачем мне дом, если эльфы любят деревья.

Я коснулась коры.

— Дерево не обязано ждать, пока я вернусь. А я хочу место, которое будет ждать.

Он некоторое время молчал, разглядывая мои пальцы.

— Даже если ты снова всё забудешь?

— Особенно тогда.

На поляне золотокудрая Ваджет Телаа предлагала подарки для друзей. Белое платье двигалось вокруг неё так легко, будто не касалось травы. Я посмотрела на подарки и отказалась. Ангел сказал, что ему ничего не нужно, очень быстро, раньше моего вопроса.

У Фойлвенч мы задержались. Седая учительница носила простое платье и серебряный напёрсток, которым стучала по столу, когда ученик слишком долго думал. За самоцвет она дала мне пергамент с уроком мистики.

Я прочла его, разорвала и съела.

Ангел смотрел, не моргая.

— Это обязательно?

— Для неё, похоже, да.

Фойлвенч вздохнула.

— Знание уже внутри. Вопросы можешь задавать тише.

Я старательно проглотила последний кусочек. Чернила отдавали горечью, но чары стали понятнее.

На школьном тесте спросили, где безопаснее спать. Я ответила: «В собственном доме». Остальные вопросы дались тоже, и я вышла с ощущением редкой удачи, которая не потребовала ни боя, ни купленного эликсира.

К утру ангел собрался улетать. Он зацепился крылом за ветку, освободился и поправил нимб так, чтобы я видела: всё под контролем.

— Не дай себя застать врасплох, — попросил он.

— Постараюсь.

Он задержался над тропой, потом исчез за кронами. Я некоторое время смотрела ему вслед. По дороге несколько раз собиралась сказать что-нибудь через плечо и всякий раз слышала только собственные шаги.

Карта в полом дереве

Без ангела день получился длинным. Адварес, мастер с тяжёлым подбородком и привычкой поправлять пояс перед первым ударом, принял испытание. Геррард был моложе, но двигался так осторожно, что мне приходилось ждать его дольше, чем хотелось. Цейлот встречал знакомым недовольством — словно моё улучшение заставляло менять привычный порядок двора.

Ржавый меч сменился золотым. Я начала чувствовать себя увереннее и поэтому заметила бубенчики придворного шута раньше, чем его лицо.

Башмаки у него были разные, один длиннее другого. Он нёс своё оружие «сомнительный юмор» и улыбался с надеждой человека, которому очень нужно понравиться.

— Знаешь, почему эльфы ходят в лес?

— Потому что там не спрашивают одно и то же.

Он обиделся. После победы я подумала, что могла ответить мягче. Бубенчики ещё звенели в голове, когда я дошла до поваленного дерева.

Древесина была полой. В глубине белел свёрток. Я вытащила его, смахнула труху, осторожно развернула карту.

На ней было немногое: ручей, развилка, старый пень, крест. Крест рисовали уверенно. Бумага истончилась на сгибах, а в одном месте её прогрызли, не нарушив главного.

Я посмотрела на городскую дорогу. После поисков на охоту уже не останется времени. Если карта врёт, я вернусь усталой и почти без денег. Если не врёт…

Мне вспомнился розовый слон. Две монеты в ладони. Торжественность, с которой мир умел разочаровывать.

Я пошла за кладом без торжественности.

Ручей был шире, чем на рисунке. Развилка заросла, возле пня уже поднялись молодые деревья. Я проверяла расстояния шагами и не доверяла памяти. В одном месте остановилась, вернулась, пошла ещё раз. К вечеру у меня болели плечи, а земле под последним деревом я адресовала самые содержательные слова за день.

Первый слой дал корни. Второй — камни. Потом под рукой раздался глухой звук.

Я очистила край. Дерево. Железная полоса. Большая окованная коробка.

Когда крышка поддалась, мне сперва показалось, что я вижу отражение заката. Монеты лежали так густо, что глаз не сразу отделял одну от другой. Я взяла горсть и выпустила обратно. Звон был короткий, тяжёлый и совершенно убедительный.

Тринадцать тысяч семьсот девяносто золотых, как выяснилось при счёте.

Я сидела у раскопанной коробки, с землёй под ногтями, и смеялась без всякой необходимости придумать шутку. Потом всё-таки сказала:

— Лес выплатил жалованье. Видимо, бухгалтерия пряталась в дупле.

{{image:2026-10-09-night-forest-treasure.png|Клад у поваленного дерева}}

До города дошла поздно. Тарен уже собирался закрывать лавку, но увидел моё лицо и оставил ставень открытым. Мастерский меч он достал с верхней полки. Прежде я смотрела на эту полку редко: от неё всегда начиналось чувство недостатка денег.

Теперь взяла клинок. Сделала шаг. Вернула его перед собой.

Тарен дождался, пока я улыбнусь.

— Вот теперь спрашивай цену.

У Пегасус купила лучший деревянный щит. Она принимала старую одежду в обмен, подшивала чужую куртку, держала в голове два счёта и успела предупредить, что если сдать всё, ходить придётся в одном щите.

Я сказала, что уже пробовала хуже. Она посмотрела на меня внимательно, убрала булавку изо рта и сменила тему.

Два самоцвета за подарочные сапоги Сету я не отдала. Сет был красив, и, вероятно, ему это часто помогало. У меня пока было больше причин заботиться о собственных ногах.

После двух дополнительных выходов в лес у ведьмы осталось немного золота. Тысячу внесла в банк, двести тридцать оставила на лечение. Клад уже превратился в оружие, щит и время.

Я не жалела. Впервые деньги разошлись по делу, которое я выбрала до того, как сняла их со счёта.

Дверь которую можно открыть

Утром я поспешила к Двиредану, не вылечившись до конца. Он был крепким, с короткой седой бородой и маленькими внимательными глазами. В его движениях чувствовалась привычка учить людей, которые понимают только после падения.

Я упала.

Он вылечил меня после проигранного испытания и закрыл повтор до нового дня. У ворот я встретила другого ученика. Тот грел плечи, не торопясь.

— Сначала лечиться, — сказала я себе.

Ученик поблагодарил. Я решила, что совет может пригодиться нам обоим.

В лесу попался погибший гонец. Одежда была дорожной, ботинки хорошо подбиты, на одном рукаве оставался знак службы. Сумку распороли. Я не нашла имени, но в складке подкладки уцелело письмо.

Бумага пахла сыростью. По краям чернила расплылись, середину удалось прочесть.

Пленник писал о жестоком дяде и браке, к которому его принуждали. Просьба была неровной: сначала официальные обращения, потом несколько торопливых строк, в которых человек уже не пытался казаться достойным спасения.

Я сидела возле гонца дольше, чем нужно для чтения. Одно письмо приводило к принцу, другое — к убийце. Теперь в руках было третье. Удобного способа узнать исход заранее не существовало.

Я пошла в темницу Драко.

В коридорах шаги возвращались с задержкой. Камень хранил сырость, факелы пахли воском и дымом. У тяжёлой двери я прислушалась. За ней что-то тихо звякнуло, словно чашку поставили на блюдце.

Я ожидала цепей.

Дверь открылась в хорошо обставленную комнату. На полу лежал ковёр, на столе стояли фрукты. У окна поднялся молодой человек в дорогом помятом камзоле. Светлые волосы были слишком аккуратными для темницы, но под глазами залегла тень, которую никакая аккуратность не скрывала.

— Вы от дяди?

— Тогда мне, наверное, открыли бы раньше.

Он посмотрел на дверь, на меч, на меня. Медленно опустил плечи.

Принц выпрямлял спину всякий раз, когда начинал говорить. Благодарность у него получалась длинной, выученной. На третьей фразе он остановился.

— Простите. Я всё время представлял, как это будет, а теперь не знаю, что сказать.

Я положила письмо на стол.

— Можно сказать, есть ли снаружи стража, о которой мне стоит знать.

Он улыбнулся. Без выученной вежливости.

Мы поговорили о выходе, о коридоре, о том, как давно он слышал обычную улицу. Он стоял в комнате, где имелись тёплое покрывало и хорошая еда, и не мог назвать ни одной вещи, которая делала бы её домом.

Я провела пальцем по спинке стула. Дерево было гладким, дорогим. Мне стало понятнее, почему в письме не было ни слова о неудобствах.

Принц протянул маленькую кожаную сумку. Сорок восемь золотых.

— Больше при мне нет.

Я приняла её. Кошель был мягким от долгого употребления; он, наверное, держал его в руках гораздо чаще, чем ему требовались деньги.

— За такую темницу обычно берут дороже, — сказала я. — Но выход срочный. Сделаю скидку.

{{image:2026-10-10-night-rescued-prince.png|Принц у открытой двери}}

На пороге он остановился. Воздух в коридоре был холоднее, чем в комнате, и он вдохнул его глубоко, почти удивлённо.

Я не стала спрашивать, что он собирается делать с дядей и куда пойдёт. Пусть сначала привыкнет, что направление можно выбирать.

По дороге обратно маленькая сумка тёрлась о ладонь. Я несколько раз поймала себя на том, что улыбаюсь. За хорошее оружие она бы не заплатила. За этот день заплатила достаточно.

У воды

Раненый у ручья был совсем другим человеком. Грубая рубаха, грязные ногти, короткие волосы, слипшиеся от пота. На лице у него проступили белые полосы там, где вода смыла пыль. Он придерживал бок и пытался подняться всякий раз, когда видел, что я собираюсь задать вопрос.

— Сын, — выговорил он. — Там… тролли.

Пальцы показали вдоль воды.

Я присела рядом. Он схватил меня за рукав, отпустил, словно испугался, что задерживает, и снова показал туда же. Его имени я не узнала.

Шла по берегу, сначала быстро, потом осторожнее. Вода шумела между камнями. За ней слышался смех — низкий, неровный, совсем не похожий на городской.

У источника стояли два горных тролля. Один был широким, с тяжёлой челюстью; другой худее, с длинными руками, которые всё время двигались. Они перебрасывали мальчика.

Лет десять. Худые ноги. Одна обувь держалась плохо. Когда огромная ладонь разжималась, он пытался цепляться за пальцы.

Я увидела его руку и перестала рассчитывать.

— Эй!

Тролли повернулись. Быстрый оскалился; широкий посмотрел на мой щит, будто выбирал новую игрушку.

Я шагнула ближе, велела мальчику уходить и вызвала регенерацию. Каменная кожа легла на руки, но заклинаниям пришлось держаться против двоих.

Первый удар вдавил сапоги в землю. Второй пришёл сбоку. Я успевала закрыться от широкого и теряла длиннорукого из виду. Он двигался слишком быстро; удар заставлял меня смотреть туда, где уже ничего не происходило.

За огромным плечом мелькнул берег. Я попыталась увидеть мальчика. Снова подняла щит, снова крикнула, чтобы бежал.

Дальше помню воду, слишком близкую к лицу.

У Рамиуса я не стала шутить.

Он стоял в неподвижной ткани. Я ждала вопроса, замечания, любого слова, за которое можно уцепиться.

— Я сказала ему бежать, — произнесла наконец.

Рамиус молчал.

Я не знала, успел ли мальчик. Не увидела его на тропе. Не могла ни сказать, что спасла, ни смириться с тем, что не спасла. Между этими двумя исходами оказалось место, где мысли ходят по кругу и не находят дверей.

За благосклонность сражалась молча. В мавзолее смотрела на собственные пальцы. Когда вернулась к живым, вода в городском фонтане показалась слишком громкой.

В новостях уже рассказывали, как тролли играли Бваной в волейбол. Человек у доски смеялся, показывая соседу строку. Я прошла мимо. Мне не хотелось объяснять ему маленькую руку, которая цеплялась за чужие пальцы.

Двиредана в другой день я встретила вылеченной. Испытание удалось без единой раны. Потом прошла Ноэту, Целита, Гадриэля. Сила возвращалась, но ответа о мальчике в ней не было.

У магического ручья я задержалась, пока перестали дрожать руки. Под водой шевелились тонкие зелёные пряди, похожие на волосы. Я смотрела на них долго, не пытаясь придать увиденному смысл.

Дальше пришлось жить обычным способом: поднимать меч, платить за лечение, выбирать тропу.

У лагеря гномов пахло дымом, горячим железом и пивом. Я попробовала пройти мимо. Из-за деревьев вышла дюжина воинов. Первый был невысок даже для гнома, но плечи занимали почти весь просвет между стволами. Борода заплетена в тугую косу; на шлеме старая вмятина, тщательно отполированная вместе со всем остальным.

Я защищалась. Регенерация помогла победить напавшего воина; наградой стали тысяча двести золотых и полное исцеление. Остальные расступились, и я ушла, пока в их порядке не появилось нового предложения.

На белом камне нашлось печенье. С гладким золотистым краем, такое, какие ставят к чаю, когда ждут гостей. После шоколадного я потянулась к нему без долгих размышлений.

Оно ожило и вцепилось в ладонь.

Боль была нелепой, злой. Я стряхнула печенье, прижала руку к рукаву и вдруг рассмеялась. Смеялась недолго, потому что рука болела, но всё-таки это было первое лёгкое чувство за день.

Лекарь осмотрел следы зубов.

— Снова машина?

— Завтрак.

Он вздохнул и взял чистую повязку.

У ведьмы я купила ещё три выхода в лес. Четвёртый она не продала, и я впервые не стала доказывать, что почти дошла и потому должна идти дальше. Вернулась в город, нашла постель и долго лежала, слушая, как за стеной кто-то аккуратно складывает посуду.

Тишина после третьего дракона

Ночью меня застали врасплох. Ариадна Звёздный Свет победила спящую Бвану, забрала тысячу двадцать четыре золотых и немного опыта. Имя я прочитала в сообщении. Её лица не видела; не стала выдумывать его по красивому имени.

Утром посмотрела на щит возле кровати. Он был надёжен и совершенно бесполезен в этом положении.

В банке проценты прибавили тысячу шестьсот восемь золотых. За стойкой шелестели бумаги. Служащий, узкий и сухой, с пером за ухом, показал мне сумму и подождал, пока я перестану хмуриться.

— Хорошая ночь для счёта, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Для счёта — да.

Он не спросил больше. Я оценила это и пошла к лекарю.

Адоваир, мастер с тяжёлым оружием и спокойным взглядом, принял испытание. Затем был Йореш. Перед каждым я лечилась до конца. Ремни проверяла сама. На этот раз подготовка занимала столько времени, сколько ей требовалось, а не сколько я согласилась уступить.

Когда вернулась на пятнадцатую ступень, Тарен посмотрел на мой меч и не стал предлагать новый.

— Этот ещё послужит.

Я провела большим пальцем по рукояти, по месту, где дерево потемнело от руки.

— Знаю.

У третьего логова страх не исчез. Я больше не ждала, что он исчезнет. Он напоминал о ремнях, магии, скользком золоте под сапогами и о том, что запас сил нужен не только для первого удара.

Дракон был крупнее прежних. Когда он вдохнул, у ног сдвинулась пыль. Я вызвала регенерацию и каменную кожу, оставив немного силы на случай ошибки.

Первый удар услышала плечом. Серый узор принял тяжесть; под бронёй тепло уже стягивало порез. Я отступила ровно настолько, чтобы вернуть меч, и снова пошла вперёд.

Несколько ударов. Взгляд. Дыхание. Проверить заклинания.

Дракон разворачивался всё медленнее. Между чешуйками я начала замечать то, на что раньше не хватало внимания. Однажды он ударил там, где меня уже не было. Золото взлетело и посыпалось обратно; я успела сделать короткий выпад.

Когда он рухнул, шум ещё долго шёл по стенам.

Потом я услышала птицу снаружи.

Провела ладонью по плечу, по боку, по шее. Раны закрылись. Дышать было легко. Я стояла возле третьего дракона с полным здоровьем и не пыталась сразу придумать, как об этом рассказать.

{{image:2026-10-11-night-third-dragon.png|После третьего дракона}}

Золото опять исчезло после перерождения. Самоцветы сохранились. Я выбрала постоянное укрепление защиты и вернулась к началу в четвёртый раз, считая именно драконьи жизни.

Город называл меня теперь крестьянкой. Ни поля, ни дома у меня не было. Зато Пегасус, увидев начальный кошель, молча достала халат.

— Двести восемнадцать, — сказала она.

Я примерила. Пояс завязывался удобно; рукава не мешали поднять руки. В витрине отразилась женщина, победившая трёх драконов и вышедшая проверить, почему соседи шумят во дворе.

Пегасус поправила плечо, отступила и кивнула.

— Ненадолго.

— Будем надеяться.

Она знала меня достаточно, чтобы не уточнять, о чём именно мы надеемся.

Полка у двери

Новая жизнь собиралась по частям. Простое оружие, волчьи перчатки, надёжнее защита, увереннее движения. Я знала город лучше и замечала в нём то, на что раньше не хватало взгляда: потрескавшийся порог у булочницы, свежую верёвку на мостике, чужие следы мелом возле тренировочного двора.

В белой часовне свечи стояли на разной высоте. По стеклу узкого окна скользили тени ветвей; когда они сходились, казалось, что внутри кто-то медленно закрывает глаза.

Корнелиус носил чистое простое одеяние. У него были мягкий голос и руки, которые всё время находили маленькое дело: поправить фитиль, отодвинуть чашу, снять каплю воска с края. Я отдала триста золотых.

Он посмотрел на халат, но ничего не сказал о размере пожертвования.

Благословение легло на плечи теплом. Щит стал легче, движения — точнее. Я осталась на несколько мгновений у двери, чтобы привыкнуть к ощущению.

— Надолго? — спросила.

— На некоторое время.

Мне хотелось, чтобы что-нибудь наконец дали навсегда. Но это время можно было использовать, и я пошла.

Старик с красивой палкой встретился на тропе. На голове у него сидела шляпа с мягкими полями; он улыбался так, словно узнавал знакомую, хотя я его раньше не видела. Стукнул меня по голове — и обаяние почему-то прибавилось. Позже другой старик, с палкой некрасивой, исправил результат. Я стала подозревать, что у этих людей существует общий порядок работы.

Друид у большого дуба был сутул, с зелёными пятнами на пальцах. Отвар из его чаши пах травами, которые решительно не хотят быть едой. Я выпила, потеряла немного сил и приобрела запах, из-за которого разговаривать удобнее стало на расстоянии.

На цветочной поляне всё-таки уснула, предварительно проверив траву. Сон забрал время. Дважды прошла мимо шахты: балки всё ещё темнели у входа, внутри капало, но свои семьдесят восемь золотых я уже заработала раньше.

У храмового озера разрушенные колонны стояли по пояс в мху. Между ними лежала голубая вода. Я наклонилась, набрала её в ладонь и смотрела, как холодное сияние собирается вокруг одной точки.

Вода исчезла. Остался самоцвет.

Я подержала его, прежде чем спрятать. Мне нравилось, что он маленький и настоящий. Что ради него не пришлось снимать весь банк или верить человеку с машиной.

Ещё один камень нашёлся в бою. Их стало шестнадцать.

К девятой ступени Тарен предложил лунно-серебряный меч. В его блеске было что-то спокойное. Пегасус продала латаную куртку волчьего человека; швы на ней держались крепко, и мне понравилось, что их не пытались спрятать.

Я провела пальцем по одному шву.

— Чья была?

— Теперь твоя.

Хороший ответ. Без обещаний, которых вещь не могла дать.

Ведьма продала два дополнительных выхода по две тысячи семьсот золотых. До следующей ступени оставалось совсем немного. Я дошла до её крыльца в третий раз, уверенная, что день обязан закончиться на удобном числе.

Она сначала вылечила меня. Потом пересчитала деньги.

— Две тысячи шестьсот семьдесят три.

— Двадцать семь не хватает.

— Верно.

Я подождала продолжения. Ведьма завязала кошель и протянула его обратно.

У леса шумела листва. В городе ждали мастер, ещё одна ступень, возможность наконец почувствовать, что успела всё. Я стояла с кошелем в руке и слушала этот шум.

Потом повернулась к городской дороге.

В банке внесла все две тысячи шестьсот семьдесят три золотых. Служащий с пером за ухом проверил счёт, как я попросила, и не сказал, что первый раз тоже посчитал правильно. Я поблагодарила его.

На площади мальчишка опять возился с корой. Теперь лодки у него были шире, чем в то утро, когда я впервые пришла в Глорфиндал. Одна застряла возле камня. Он осторожно подтолкнул её палочкой и пошёл следом, не торопясь.

Булочница закрывала прилавок.

— С дороги? — спросила она, увидев меня.

Я посмотрела на куртку, на меч, на свои сапоги.

— Пока с дороги.

Она кивнула, будто поняла больше, чем я сказала, и подняла ставень.

В окнах горел свет. За одной дверью смеялись, за другой кто-то искал потерянную ложку. Дым поднимался над крышами и растворялся в вечернем воздухе. Глорфиндал не стал безопасным от того, что я научилась замечать его жизнь. Но он перестал быть только местом между двумя походами в лес.

Я представила маленький дом с рисунка. Полку у двери. Место для мокрого плаща. Старые тапочки, которые можно оставить возле кровати и найти там снова.

Семьдесят самоцветов. Семьдесят тысяч золотых. Ещё две драконьи победы.

Лунный меч тихо коснулся пряжки. Я поправила ремень и пошла отдыхать. Следующая ступень могла подождать до утра.

На этот раз я хотела вернуться к ней живой и выспавшейся.

Правила для пешки

Утром я проснулась от запаха горячего хлеба и чужого уверенного разговора. Кто-то под окном объяснял, что дождь к вечеру непременно вернётся. Его собеседник соглашался с той готовностью, с какой обычно соглашаются люди, которым самим не придётся сушить мокрый плащ.

Я лежала ещё немного, разглядывая трещину в потолочной балке. На одном конце она расходилась на три тонких луча. Если прищуриться, получалась птица. Если открыть оба глаза — повод попросить комнату подешевле.

За ночь Глорфиндал не перестроился и не исчез. Это само по себе было утешительно. Над улицей покачивался мостик; из оставленного в перилах отверстия росла ветка с последними жёлтыми листьями. По канавке под окном бежал ручеёк. Мальчик булочницы уже спустил в него кораблик, но теперь привязал к корме нитку. Взрослое решение. У меня тоже появилась нитка: я помнила, зачем возвращаюсь.

На сгибе листа с рисунком будущего дома осталась тёмная полоса. Я разгладила её ногтем. Внутри помещались дверь, окошко и гораздо больше надежд, чем выдержали бы настоящие стены. Рядом стояли три числа: пять драконов, семьдесят самоцветов, семьдесят тысяч золотых. Первое я могла уменьшить работой. Два остальных требовали терпения — качества, которое у меня обнаруживалось преимущественно у закрытых лавок.

В этот раз лавки были открыты. Однако на новый меч денег ещё не хватало, а латаная куртка сидела вполне прилично, если стоять боком и не дышать. Я решила сначала заработать.

Лес встретил меня каплями с ветвей. Они попадали точно за воротник, будто деревья договаривались о порядке обстрела. Лунный меч был лёгким; я уже знала, где при ударе окажется его кончик, и это немного успокаивало. Но за последнее время успела узнать и другую вещь: привычное оружие не обязательно остаётся достаточным.

К вечеру, который в Вирмландах имел обыкновение наступать раньше ожидаемого, я была сильнее. Мастера отпускали меня дальше; лекарь, сухой седой эльф с тёплыми руками, встречал всё той же фразой:

— Плащ снимай. На этот раз кровь твоя?

— Большей частью.

Он не спросил, чья была меньшая. Я начинала ценить в людях такое чувство меры.

Десятая ступень принесла уверенность. Как выяснилось немного позже, уверенность прекрасно подходит для того, чтобы заблудиться.

Два огонька появились над низиной: один золотой, другой серебряный. Золотой мерцал нарядно и настойчиво, как хозяин лавки, заранее включивший твоё любопытство в стоимость товара. Серебряный держался чуть дальше. Он то гас, то возникал между мокрыми листьями и ни разу не подлетел ко мне сам.

— Я тебя уже видела, — сказала я.

Огонёк замер. Ответа, разумеется, не последовало. Разговаривать с лесными явлениями вообще удобно: на глупый вопрос они не отвечают глупостью.

Я пошла за серебряным.

Тропа сначала была, потом перестала быть. Пришлось перешагивать поваленные стволы, обходить лужи и вытаскивать подол из цепких сухих веток. Я всё время видела свет впереди, но расстояние до него оставалось прежним. Когда деревья наконец разошлись, я вышла на круглую поляну, где воздух пах травой гораздо сильнее, чем осенью полагалось.

Огонёк скользнул над мхом и исчез.

Я постояла посреди поляны. Справа лежали мёртвые деревья, слева чернела тень. На солнечном краю шевелились высокие стебли. Мох казался самым неприметным местом — и единственным, на которое мне действительно указали.

Я присела, предварительно проверив, нет ли подо мной феи. Некоторые уроки запоминаются без помощи мастера.

Между мягкими подушечками рос кустик лимонной мелиссы. Стоило растереть лист, как над пальцами поднялся знакомый свежий запах. Второй такой пучок я завернула в ткань и положила рядом с первым.

Ни золота, ни самоцвета, ни чудесного обещания. Два выхода в лес ушли на дорогу и поиски травы. Я уже собиралась обидеться на серебряный свет, но поймала себя на том, что опять считаю всё, что не поместится в кошель, потерянным временем.

У дома с моего рисунка мог быть маленький огород. Не тот, в котором приходится граблями убивать тень, а обыкновенный. С мелиссой возле ступеньки. Я вдруг отчётливо представила, как утром задеваю её сапогом, выходя за водой.

Это не окупало двух походов. Зато объясняло, зачем я продолжаю ходить.

Тарен встретил меня за верстаком. У седого оружейника были надеты очки на шнурке, хотя раньше я не замечала их; правую дужку он подвязал ниткой. На маленьком ноже, который он точил, светилась тонкая ровная линия.

— Отдых помог? — спросил он.

— Помог дожить до необходимости опять отдыхать.

Он отложил нож и посмотрел на мой меч. Тот по-прежнему был хорош. Просто я уже слишком часто обнаруживала противников, которые отказывались признавать его достоинства.

Волчий меч лежал в отдельной стойке. На гарде виднелись две небольшие головы, смотревшие в разные стороны. Рукоять обтянули тёмной кожей; у навершия она была слегка шероховатой, чтобы ладонь не скользила от дождя. Красивым оружие делало не украшение, а ясное ощущение того, что здесь ничего не добавили зря.

— Возьми, — сказал Тарен.

Я взяла и неожиданно вспомнила первую тяжёлую рукоять грабель. Меч потянул запястье вниз, но стоило перехватить его правильно, как тяжесть перестала мешать.

— Не пытайся стать сильнее клинка, — заметил оружейник. — Ему всё равно. Учись с ним соглашаться.

С учётом моего старого меча пришлось добавить пять тысяч семьсот восемьдесят четыре золотых. Я пересчитала деньги дважды. Тарен не торопил и не делал вид, что сумма пустяковая. Когда последняя монета легла на прилавок, я почувствовала знакомое неприятное движение внутри: деньги на дом снова превратились в вещь, которую ещё предстояло потерять после дракона.

— Без меча до дома не дойдёшь, — сказал он.

— Ты читаешь мысли?

— Лица покупателей. Они редко разнообразнее.

Я вынесла Волчий меч на улицу, и Глорфиндал на мгновение показался мне городом, в котором я уже могла остаться. Не навсегда. Хотя бы достаточно долго, чтобы привыкнуть к весу новой рукояти.

Щит появился позднее. Пегасус примеряла его ко мне, стоя на нижней ступеньке своей лавки. Широкоплечая, с короткими волосами и булавкой в уголке рта, она выглядела так, будто могла собственноручно подогнать не только ремни, но и любого посетителя неправильного размера.

Волчья морда на металле была строгой и очень недовольной. Я решила, что мы с ней сработаемся.

— У старой куртки хороший остаток стоимости, — сказала Пегасус, вынув булавку. — Четыре тысячи двести двенадцать доплатишь.

— За эти деньги волк должен ещё и кусать.

— Кусает хозяин лавки, если не заплатить. Волк закрывает грудь.

Она затянула ремень и попросила поднять руку. Щит не сползал. Когда я повернула корпус, край прошёл там, где должен был, не ударив меня по подбородку. В жизни было не так много вещей, которые сразу делали обещанное.

С новым оружием и щитом я дошла до тринадцатой ступени. В мешочке теперь лежало семнадцать самоцветов. Я проверяла их вечером, разложив на ткани, и каждый раз удивлялась, как мало места занимает такая большая разница между нынешней жизнью и желанной.

Однако сила не исправляла настроение. День начался тяжело, лесных выходов дали девятнадцать вместо двадцати, и к середине я уже сердито замечала каждую неудобную ветку. Мысли о доме смешались с болью в плече. Я вошла в следующую чащу с выражением человека, которому весь мир задолжал удобную дорогу.

Мир ответил шахматами.

Первую ладью я приняла за развалину. Каменная башенка стояла между корней, покрытая мхом, и была совершенно безобидной до тех пор, пока не повернулась ко мне своей единственной бойницей.

Потом за ней послышался тяжёлый стук.

Из кустов вышел конь: не животное, а каменная фигура с выгнутой шеей. Под его основанием земля сминалась, словно кто-то невидимый передвигал его по доске. Он остановился боком, помедлил и с неожиданной скоростью бросился на меня.

Щит принял удар. До плеча дошла такая дрожь, будто внутри руки встряхнули мешок с гвоздями.

— Во-первых, — сказала я, отступая, — это лес. Доски здесь нет.

Из-за ладьи выступила следующая фигура.

— Во-вторых, я не соглашалась играть.

Ответом стал ещё один удар. У армии оказалось прекрасное единство мнений.

Я попыталась обойти коня слева. Ладья сдвинулась наперерез, срезав путь. Меч скользнул по камню, выбив искры; боль в ладони подсказала, что рубить всё подряд — решение дорогое. Нужно было искать трещины. Нужно было дышать. Нужно было перестать сердиться на правила и посмотреть, какие из них вообще действуют.

Конь прыгнул снова. Теперь я заметила, что перед движением он всякий раз наклонял голову. Одной этой мелочи хватило, чтобы щит оказался на месте вовремя. Но ладья ударила с другого края.

Я отлетела к стволу, и воздух вышел из груди коротким некрасивым звуком. На зелёном плаще быстро темнело пятно. Из ста тридцати мер живой силы оставалось тридцать. Столько достаточно, чтобы понимать происходящее, и недостаточно, чтобы продолжать прежним способом.

В голове возникла мысль о четырёх применениях магии, которые я берегла для дракона. Беречь их дальше было бы замечательно. Особенно если не мешать этому собственным выживанием.

Я отпустила рукоять на один палец, вспомнила тепло лекарских ладоней и позвала регенерацию.

Свет появился между тканью и кожей. Он не ослеплял, не взрывался и не говорил торжественных слов. Просто внутри стало теплее. Боль не исчезла сразу, но перестала быть единственным, что я могла чувствовать. Дыхание сделалось глубже; пальцы снова сомкнулись вокруг меча.

Конь наклонил голову.

Я шагнула вперёд раньше, чем он прыгнул. Клинок вошёл в трещину под каменной шеей, и удар, который я уже не могла бы выполнить минутой раньше, расколол её. Обломки посыпались в мох. Ладья остановилась, будто обдумывая ход.

Я не стала ждать.

Когда последняя фигура рассыпалась, лес вернул себе звуки: капли, далёкую птицу, собственное осторожное шуршание. В тишине после боя я долго стояла, упершись концом щита в землю. Зелёный свет на руке ещё мерцал.

— Вот теперь ничья, — сказала я обломкам.

Считать победу своей целиком почему-то не хотелось. Часть принадлежала Пегасус, подогнавшей ремни; часть Тарену, заставившему попробовать баланс. И совсем небольшая, неприятно убедительная часть — умению наконец воспользоваться тем, что я берегла.

Позднее джинн попробовал объяснить мне, сколько существует желаний. Он оказался крайне разговорчивым существом с тяжёлой рукой, и я не узнала полного числа: на тридцати трёх оставшихся мерах здоровья снова прибегла к регенерации. Каждый её импульс возвращал двадцать семь. Это были прекрасные числа. Простые, полезные и совершенно лишённые желания рассказывать о себе.

К концу пути я победила сказочника, который обещал драться завтра, если сегодня не умер, а затем мастера Адоавира. У мастера был такой огромный меч, что большую часть испытания я подозревала: если он всё-таки поднимет его над головой, придётся выбирать между уклонением и уважением к инженерному достижению.

Он не поднял. Четырнадцатая ступень осталась за мной.

В город я вернулась с полным здоровьем и исчерпанными выходами. Это сочетание казалось мне подозрительно разумным.

Банковские двери из горного хрусталя открылись сами. За ними шумели шаги, звякали монеты; на высоких сводах лежал мягкий свет. Сегодня за чёрным мраморным прилавком сидела Элесса — маленькая женщина в строгом костюме, с серебряной оправой очков и аккуратным пробором. Она писала так быстро, будто мысль могла убежать, если не успеть обвести её чернилами.

— Всё внесём? — спросила она.

— Всё.

Она пересчитала двадцать тысяч четыреста пятьдесят одну монету, прибавила прежний вклад и произнесла итог: двадцать три тысячи четыреста пятьдесят четыре.

Число было красивое. Не круглое — зато моё.

— До дома осталось сорок шесть тысяч пятьсот сорок шесть, — сказала я, прежде чем подумать.

Перо Элессы остановилось.

— Если речь только о цене золота.

— Самоцветы я тоже помню. И двух драконов.

Она подняла глаза. В её взгляде не было ни жалости, ни торжественного желания разоблачить чужую глупость. Просто профессиональная осторожность человека, которому потом придётся объяснять исчезнувшие цифры.

— После следующего дракона этот счёт не станет меньше. Он станет пустым.

Я знала. Уже читала. Даже записывала. Но между знанием, которое хранилось на странице, и двадцатью тремя тысячами, заработанными болью собственного плеча, лежало расстояние, которое я только сейчас прошла.

Я посмотрела на главный банковский зал. Деньги были защищены от ночных грабителей, разбойников, моей неуместной смелости. От будущей победы — нет.

— А в доме?

— Сохранятся.

Я вспомнила полку у двери и впервые увидела за ней ещё кое-что: необходимость перестать считать дом наградой, которая когда-нибудь появится сама. Он был частью того, как следовало жить. Только до него нельзя было добраться одним накоплением.

В школьном архиве я нашла нужную книгу ещё до того, как ящер успел закончить приветствие. Его роговые очки сидели на носу криво, и я сопротивлялась желанию поправить их: однажды у меня уже закончилась плохо попытка помочь маленькому существу без спроса.

В книге разрешалась рассрочка. Без процентов, любым числом платежей. Первое необходимое условие оставалось прежним: пять побеждённых драконов. Семьдесят самоцветов. Никакой обходной двери между строк не обнаружилось.

Я не стала перечитывать в третий раз. Вместо этого дописала на листе с рисунком: «Что дождётся меня?» И под этой строкой оставила пустое место.

На обратной дороге я заглянула к Деймосу. Его лавка пряталась наверху дерева; пока я поднялась по ступенькам, ноги успели высказать мнение о моих планах. За резной дверью звякнул колокольчик, и мне навстречу вылетел человек в шляпе, с которой можно было бы кормить сад цветов целую зиму.

Он был худ, ярко одет и исполнен такого пылкого интереса к моей голове, какого я не встречала даже у пожирателя мозгов. Тот хотя бы не пытался сначала измерить окружность.

— Шляпа начинается с тысячи золотых, — объявил Деймос. — Но совершенство, конечно, любит щедрость.

— А от удара коня защитит?

— Зачем вам такой грубый конь?

Я решила не рассказывать. Обстановка и без меня была перегружена.

На полке лежал тёмный материал, и я на секунду представила широкие поля, дождь по их краю, сухой воротник. Покупка могла подождать. Желание — нет. Я позволила себе оставить его, не оправдывая пользой и не тратя денег тут же.

Когда спускалась, внизу уже зажигали огни. Мальчик булочницы сматывал нитку; его кораблик вернулся к камню у берега. Я остановилась и посмотрела, как он вынимает мокрую кору из воды.

Три дракона позади. Две победы впереди. Семнадцать самоцветов, чужие стены, хороший меч, щит с недовольным волком. И лист бумаги, на котором стало на один вопрос больше.

Я спрятала его внутрь плаща, рядом с мелиссой.

Лес обновлял свои правила. Мне предстояло научиться играть так, чтобы однажды после возвращения не пришлось начинать всё сначала.