БУЯНЪ Приквел истории Воеводы

Буянъ. Приквел истории Воеводы. Глава 1

Волна поднялась над поверхностью воды, покачалась из стороны в сторону рассыпая барашки пены и тяжело ударилась в песок. Человек, лежавший ничком на берегу, пошевелился и застонал.

Дмитрий открыл глаза и тут же понял, что зря – песок, забивший нос и рот, просочился под веки.

Голова гудела, как трансформаторная будка после прямого попадания. Он дернулся, пытаясь понять в каком состоянии тело. Судя по всему, в прискорбном – болело все и руки отказывались слушаться.

- Ну, Димон, ты попал! - голос получился чужим и хриплым.

Полежал еще немного, собирал себя по кусочкам. Воспоминания шли рвано, как нарезка с камеры видеонаблюдения: броня, грязь, крики. Потом - удар. Сбоку, по шлему, что-то прилетело. Шлем, кажется, не вывез. Или вывез, но голове всё равно хана. Контузия - это нефига не весело.

- Я хоть живой? - спросил он у песка. – Или это уже того… тот свет?

Песок не ответил.

Дмитрий с трудом приподнялся на руках. Локти задрожали и повело голову. Он зажмурился чтобы переждать пока успокоятся вертолеты и горло перестанет раздирать едкая горечь. С третей попытки ему удалось, наконец, сесть и оглядеться:

Справа и слева берег. Песок, выгоревший на ярком солнце – золотистый, почти белый. Впереди вода. Точно не озеро или залив, скорее море. Хотя волны слишком высокие и широкие и линия прилива заходит много дальше места, где он сидит. Океан? Да ладно?! Откуда?

Небо синее, как нарисованное, справа слепит раскаленное добела солнце. Ни единого облачка. И тишина. Даже птицы не поют.

- Где это я? Не знаю… Или не помню.

Он осторожно поднялся. Ноги вроде держат. Похлопал себя по бокам: рёбра целы, руки-ноги на месте. Уже неплохо. Одежда моя, но крепко потрепанная. Броника нет, разгрузки нет, сапог всего один, правая нога в мокром носке. Мечта, а не экипировка.

- Крест! – Дмитрий схватился за грудь. Тяжёлый дедовский крест привычно охладил кожу. Вот он, на месте. - Спасибо и на том! Шутки шутками, но надо выбираться.

Он огляделся.

Неподалеку от берега начинался пологий подъем. Дальше деревья и между ними дымок. Вроде недалеко, доковыляю как ни будь.

Под ногами затейливо закудрявилась тропинка. Хм! И как я её раньше не заметил?!

Через каких-то полверсты показалась закопчённая печная труба, за ней крытая соломой крыша, а следом и вся старенькая, кособокая избушка на … курьих ногах.

- Твою мать! Точно контузия! Глюки прилетели.

Дмитрий обошел избушку и присел, чтобы рассмотреть ноги, вернее лапы, поближе. Они оказались старыми, замшелыми, в рытвинах, как у дохлой курицы, зато с внушительными полуметровыми когтями. Он поковырял одну из лап – та дернулась, как от щекотки и переступила на безопасное расстояние.

- Ишь ты, не нравится! Но это ж бред, братцы. Так не бывает, – сказал вслух Дмитрий и тут же услышал в голове голос деда: «Бывает, Димка. Ты не зарекайся. Мир не исчерпывается тем, что ты видишь».

- Допустим! – согласился он с голосом. – Я в параллельном мире. И что тогда означает избушка на курьих ножках? - он еще немного порылся в памяти. – Бабушка говорила, я ж помню… Вот: «В древнерусских текстах избушка на курьих ногах - это сторожка на границе мира живых и мёртвых. Поставлена на дым - от слова «курить», то есть окуривать. А народ понял по-своему – кур, курица, курьи ноги». Ну, спасибо тебе, бабушка! Теперь это не просто бред, а бред с обоснованием.

С трудом поднявшись по рассыпающемуся в прах крыльцу он постучал в криво висевшую на древних петлях дверь. Тишина! Никого нет что ли? Не, не может быть! Не по канону. Должен быть проводник.

Дмитрий толкнул дверь, она скрипнула и неожиданно легко отворилась.

В тесной, темной горнице пыхтела натопленная печь и пахло травами.

На лавке сидела древняя старуха и вязала странный трехпалый носок. Лица в темноте не разглядеть, только руки, сухие и жилистые, с большими суставами, мелькают быстро-быстро. Гигантский носок растет прямо на глазах.

Странный какой-то, - подумал Дмитрий, - для избушки что ли?

- Здравствуй, - старуха отвлеклась от своего занятия.

- Здравствуйте. Я…

- Я знаю, кто ты, - перебила старуха. – Дмитрий, сын Игорев. Внук попа и книжной колдовки.

- Бабушка не колдовка. Она ученый-историк. Занималась историей древней Руси.

- Ну-ну

Она отложила вязание, шустро прокатилась в дальний угол, к сундуку, немного порылась там и так же шустро вернулась:

- Значит так, добрый молодец! Перво-наперво, вот тебе три подарка: ложка, перо и пуговица. Зачем они даже не спрашивай. Не знаю! А знала бы, не сказала. Сам понять должон. Но вещи полезные. Не трать по пустякам.

- А спросить что-то можно?

- Можно, - кивнула она. - Но только не …

- Не надо, это я уж понял. Ты мне, бабушка, на другой вопрос ответь. Я ж на границе между жизнью и смертью сейчас, верно? Так куда мне? Есть смысл?

Старуха недобро усмехнулась беззубым ртом:

- Эк ты спросил, внучек? Это ты не у меня, а у себя спроси – есть в тебе смысл али нету. А пока иди восвояси. Нечего тебе тут.

Дмитрий собрал непонятные бабкины подарки и попытался сунуть в карман штанов. Там оказалась дыра - пришлось зажать в кулаке. Второй рукой он машинально погладил нательный крест.

- Спасибо!

- Не за что, - буркнула старуха. – Иди себе. Вон тропинка, куда приведёт - там и твоё. Тока запомни: с чем ты сюда пришел, тем тебе и ответят. Ежели воевать удумаешь – костей не соберешь. А ежели с миром, так можа и толк выйдет.

Тропинка ждала его и звала за собой, в лес. Впереди высились незнакомые огромные деревья с узловатыми стволами. Да и вообще, природа здесь какая-то …странная. Вроде похожа на нашу, родную, а не та. И запахи – пахло талой листвой, горьким папоротником и, едва слышно, гарью. Дмитрий шагнул на тропу. Оглянулся напоследок: изба стояла на месте, куриные ноги слегка перетаптывались, в мутном окне почудился силуэт старухи.

Он перекрестился и решительно пошёл вперёд.

Буянъ. Приквел истории Воеводы. Глава 2

- Да ты издеваешься!

Тропинка вилась, петляла, водила по кругу.

Дмитрий ковылял уже не первый час, периодически матюкаясь – в первый раз он решил, что ему просто показалось, будто он проходит одно и то же место, на второй – додумался ставить метки, теперь же он был уверен. Не то, чтобы у него был выбор – неведомая сила тащила его по этой гадской дороге. Но сколько ж можно?!

Солнце потихоньку сползло с неба, густо покраснело, зарылось в кроны деревьев, а потом и вовсе спряталось. Стало темно, не так, как темнеет в городе: с фонарями и светофорами, а по-настоящему - хоть глаз выколи.

Лес вокруг изменился - днём он казался светлым, приветливым, с кружевными папоротниками и дубами-великанами. Было даже интересно разглядывать неведомые цветы и угадывать в узловатых стволах лица древних идолов.

С наступлением ночи лес стал другим: тени ползли между стволами, ветки цеплялись за лицо, под ногами то и дело попадались коряги, луна спряталась за облаками и только изредка высовывала бледный нос, чтобы посмотреть на одинокого путника.

- Чтоб тебя, - ругнулся Дмитрий, споткнувшись в сотый раз босой ногой в рваном носке.

В животе урчало - бабка в избушке даже сухарем не угостила. Ложку сунула, перо, пуговицу. Интересно, конечно, но ими не поужинаешь.

Голова снова закружилась и затошнило. Дмитрий остановился, дожидаясь, пока мир перестанет качаться:

- Контузия! - напомнил он себе. - Ты контуженный, Димон. Лежать надо. А ты прёшь.

Он злился. На себя, на старуху, на этот дурацкий остров. На всё сразу.

- Хорош! Надо ночлег искать. А то кони двину. На земле спать нельзя - опасно. Надо на дерево. Там и зверь не достанет, и сырость не проберёт.

Он задрал голову, пытаясь высмотреть в темноте хоть что-то. Луна как раз удачно вылезла из-за облаков, Дмитрий разглядел старый дуб, расщеплённый молнией. Ствол раздвоился, образуя удобную развилку.

- О! Вот и мой номер с видом на океан. Спать буду, как король.

Попробовал ухватиться за нижнюю ветку. Руки затряслись. Подпрыгнул, повис, подтянулся. Зацепился ногой. Ещё раз, ещё. Залез на первый сук, передохнул, потом выше, выше. Наконец добрался до развилки. Устроился, привалился спиной к одному стволу, ногами упёрся в другой. Дно оказалось выстлано каким-то пухом и перьями.

- Нормально! Сейчас посплю чуток, а там видно будет.

Закрыл глаза и начал уплывать в сон…

- Ух-ху-ху-ху-у-у!

На край развилки опустился огромный филин. Серо-бурый, с чёрными пестринами, грудь в мелкую рябь. Голова - большущая, круглая, с торчащими ушами-перьями. И немигающие глаза, горящие во тьме, как два желтых фонаря.

Филин наклонил голову, с интересом рассматривая пришельца, взметнул крыльями и клюнул его прямо в лоб.

- Ай! – заорал перепуганный со сна Дмитрий и попытался отмахнуться. - Твою мать! – добавил он уже лежа в папоротниках.

Дуб стоял как ни в чём не бывало. Развилка его так и сияла в лунном свете - удобная, манящая, недосягаемая. А в гнезде устраивался законный хозяин.

- Да чтоб тебя черви сожрали! - Дмитрий с досады пнул дерево ногой. - Чтоб ты засохло! Чтоб из тебя ложки точили!

Злость понемногу отступила, уступая место усталости.

- Ладно! Переночую и так. В первый раз что ли.

Он сел, привалившись спиной к стволу и провалился в темноту.

* * *

Луна уже ушла, на востоке алела утренняя заря. Дмитрий попытался подняться и понял, что руки не слушаются.

- Эй! Чё за хрень?

Сел, с трудом балансируя корпусом.

- Паралич? Контузия дала осложнение?

Наконец удалось встать. Ноги работали, туловище тоже, только руки висели вдоль тела бесполезными плетьми.

- Поздравляю, Димон - ты безрукий инвалид. Да и чёрт с ним! Сидеть на месте все равно не выход. Пойду так.

Сегодня тропинка перестала издеваться и вела себя прилично – по утренней, свежей прохладе, она быстро привела путника на большую поляну.

Посреди заросшего буйной травой пространства стояла печь… Ни стен, ни крыши, только печь. Основательно так стояла, хозяйственно – как так и должно быть. Из трубы шел дымок, за прикрытой заслонкой поблескивал огонь, одуряюще пахло свежим хлебом, сбоку аккуратно сложенна поленница.

Дмитрий ткнулся носом в кирпич - теплый. Заглянул в устье - там весело потрескивали дрова.

- Хм… Эй! Есть кто живой?

- А тебе кого надобно? Домового? Лешего? Али просто жрать возжелал? – донёсся из печи низкий и хриплый голос.

- Ты кто?

- А ты не видишь? Печь зришь? Печь и есть. А внутри - я, домовой. Кузьмою меня кличут. Кузьма Четырнадесятивековой.

- Четырнадцать веков? - Дмитрий присвистнул. - Это ж сколько? Тыща четыреста лет? Солидный возраст.

- А вот и нет! - обиделся голос и «дал петуха». - Для домового четырнадесять веков - яко для человека четырнадесять зим. Я отрок! Отрок я, разумеешь? Я, можа, токмо жить начинаю!

- Отрок? Это как подросток, что ли?

- Аки подросток, - согласился Кузьма.

- А что в печи делаешь?

- Хозяин замуровал – мрачно признался голос. – Сказал: «Баловник ты, Кузька, беспутный и вредный». А чё я сдеял-то? Ну, лапти прятал, мышей в квашню сажал, соседей пужал. Однова соль всю в колодец высыпал. Хозяин осерчал и замуровал меня. Сказал: «Сиди, покуда не умудришься». А я и так умён.

- Давно сидишь?

- Да почитай уж сто лет. Выпусти меня, а! – перешел голос на жалостливый тон. - А я тебе за то три совета дам. Вельми полезных.

- Каких?

- Ишь, хитрован! Ты перво-наперво помоги. А то вы, человеки, сперва советы пытаете, а потом - прощевайте. Я уж уразумел.

- Слушай, Кузьма. – вздохнул Дмитрий. - Я бы рад помочь, но у меня руки парализованы, не работают.

- А почему не работают?

- Не знаю! Вчера нормально было, а утром проснулся и вот.

- Значит обидел кого. На острове нашем ничто просто так не бывает. А покуда помогай как можешь: зубами, локтями, ногами. Ты же витязь?

- Пожалуй, - согласился Дмитрий.

- Ну вот и воюй.

Дмитрий потыкался в старые кирпичи плечом, побил ногой, пытался поддеть печную заслонку за край зубами - Кузьма оказался замурован намертво.

- Да не туда! - орал домовой изнутри. - Ошуюю давай! Ошуюю кирпич шатается!

- Где ошуюю? - прорычал Дмитрий. - У печи нет левой стороны! Это же печь!

- Я сижу ликом к выходу! Моя шуяя - твоя десная!

Дмитрий отошёл, разбежался и ударил в печь плечом с разворота. Кирпич дрогнул.

- О! - завопил Кузьма. – Пошло дело! Ещё!

Дмитрий ударил ещё раз. Кирпич выпал, показалась дыра.

- Ныне зубами! - скомандовал домовой. - Цепляй следующий!

- Какими зубами? Я тебе что, бобёр?

- А ты бобру подобен. Лезь давай.

Дмитрий припал к дыре ртом, ухватил край соседнего кирпича, дёрнул. Зубы заскрежетали, но кирпич подался. Он дёрнул ещё раз - кирпич выпал ему прямо в лицо.

- Блюдись! Черепа мне не сокруши!

- Да пошёл ты! - Дмитрий выплюнул пыль. – Советчик, тоже мне!

Он работал плечами, локтями, ногами, даже головой. Разбил губу, расцарапал щёку, зато дыра стала такой, что в неё можно просунуть голову.

- Ещё чуток, - заныл Кузьма. - Уже ноги чую.

- А я - нет, - буркнул Дмитрий. – Я уже вообще ничего не чую.

Наконец последний кирпич рухнул. Из дыры высунулась лохматая башка с угольно-черными глазами и носом-картошкой. Домовенок огляделся, чихнул и полез наружу. Ростом он оказался по колено Дмитрию, весь в саже, в лохмотьях, но лицо веселое и крайне нахальное.

- Благодарствую, - молвил он, кланяясь в пояс. - Ныне я свободен.

- Да на здоровье! - ответил Дмитрий. - Давай свои советы.

Кузьма сел на лежанку, болтая ногами в лаптях.

- Слушай, добрый молодец, и вникай. Вот тебе три наставления, три пути-дороги. Запомни их крепко-накрепко:

Аз: аще узришь болото - не обходи его стороной, не перепрыгивай, а прямиком ступай. Оно перед тобой расступится. Ну, аще не расступится - значит, не судьба. Утонешь - прости, не поминай лихом.

Дмитрий поморщился: - Это совет? Звучит как бред.

- А ты не поперечничай, а внимай. Буки: аще повстречаешь зайца говорящего - не ешь его. С ним беседу вести надобно. Он умён, вельми умён. Хотя с виду - обычный заяц-беляк.

И веди, самое важное: аще узришь камень при дороге, а на камне том надпись витиеватая - не читай её, беги прочь. А прочтешь - делай всё супротив.

- Ладно, - сказал Дмитрий. - Спасибо! А руки мне вернешь?

- Не могу. Ещё не время. До заката солнца будеши безруким. А опосля - отпустит.

- До заката? - Дмитрий взглянул на небо. Солнце только-только поднялось. - Это ж сколько ждать?

- А ты не жди. Ты иди! Дорога сама время сократит.

- Хоть накормить меня можешь? У меня сутки маковой росинки во рту не было.

- Могу. А как ты есть будешь, аще рук у тебя нет?

- А ты придумай. Ты же волшебный.

Домовенок юркнул обратно в печь, повозился там, вылез с большим ломтем хлеба и глиняной кружкой.

- Открывай уста!

- Чего?

- Рот рази, говорю. Кормить тебя буду, яко птенца неразумного.

- Сам ты птенец, - огрызнулся Дмитрий, но рот открыл.

Кузьма отщипнул кусочек хлеба, сунул ему в рот. Поднёс кружку - там был тёплый, сладкий взвар.

- Пей. Не обляпайся.

- Спасибо. Теперь я сыт. Пойду дальше. А ты?

- А я здеся остануся. Печь моя. Пригляжу за ней. А ты иди. И запомни: что бы ни стряслося - не страшись. Остров Буян не зол - он токмо пытает. И дерево боле не пинай, смилуйся.

- Не буду, - пообещал Дмитрий.

Он развернулся и пошёл дальше по тропинке. Солнце поднялось высоко, птицы пели, папоротники пахли мёдом. Руки висели плетьми, но идти было легче.

Он шёл и думал: - Три совета. Болото, заяц, камень с надписью. Что из этого правда - хрен поймёшь. Куда идти - не сказали. Придётся самому выбирать.

Буянъ. Приквел истории Воеводы. Глава 3

Тропинка опять принялась за свое и повела по кругу. Димон уже не злился – доперло, что остров так устроен: сделал дело и иди себе – думай. Ну, думать, так думать. Спешить некуда.

Путник плелся по тропе глазея по сторонам, в надежде высмотреть говорящего зайца. А вдруг не соврал баловник Кузька.

Солнце незаметно перевалило за полдень, потом начало клониться и к закату. Дмитрий всё шёл. Совсем в сумерках он приметил стог сена на краю небольшой пролесины.

- О, отель «Стог». Одна звезда, зато совершенно бесплатно и в лоб никто не даст.

Повалился в мягкое сено и жадно втянул ноздрями запах сладкой медуницы. Так пахло в детстве, летом, на даче бабушки и деда. Дмитрий немного повозился, закрыл глаза и заснул.

* * *

Его разбудили птицы. Они устроили такую перекличку на весь лес – что твой хор Пятницкого.

Димон повалялся ещё немного, наслаждаясь птичьим пением, выбрался из стога и, с хрустом, потянулся.

- Ого, руки заработали! Живём, братцы!

Он сгреб сено в охапку, подбросил, захохотал.

- Слушаются! Твою мать, слушаются! Спасибо дуб! Эй, дуб! Если ты меня слышишь, спасибо тебе! Я больше не буду пинаться. Обещаю!

Он радостно припустил по тропинке, гадая, какая встреча ждет его сегодня…

Лес расступился, и перед ним открылось болото: мерзкая жижа, инфернальные жабы на чахлых кочках и пугающий черный туман, отчетливо пахший гнилью.

- Фу, гадость какая. Что там Кузька бормотал: «Аще узришь болото - не обходи его стороной, не перепрыгивай, а прямиком ступай. Оно перед тобою расступится». Ведь врал, подлец! Сто процентов врал. Не полезу!

Тропинка, однако, настойчиво тянула его вперед.

- Ну, дурацкий же совет! Пропаду зазря!

Ноги зачесались, зазудели и сами шагнули в трясину.

Бульк! Правая нога провалилась по колено сразу. Чпок! Левой он попытался упереться в кочку, но та предательски ушла в зловонную зеленую слизь. Бесславная попытка высвободиться и вот он уже по грудь в трясине.

- И в чём прикол? Остров! Ты меня сюда заманил, чтобы утопить? Странная шутка. Не смешная. Помогай давай, раз тебе так надо было, чтобы я болото перешёл.

Дерево, на другой стороне, охнуло, заскрипело и протянуло ему свою ветвь. Дмитрий забился, по миллиметру подтягивая тяжелое тело, чтобы дотянутся до кончика. Болото завыло и чмокнуло, выпуская свою жертву. Он ухватился за ветку и пополз по-пластунски.

Добрался до твердой земли, перевернулся на спину, отдышался и начал рассуждать:

- Так, острову зачем-то надо, чтобы я оказался на этой стороне болота. Допустим! А зачем?

Над головой, в ветвях, ухнул филин.

- Ты мне угрожаешь что ли? Или что?

Филин показался, посветил глазами-фарами, махнул крылом и медленно полетел в глубь леса.

- Мне туда? Ну, ладно! Туда, так туда.

Дмитрий поднялся.

- Твою мать! Экипировке совсем хана.

В трясине, он мало того, что утратил второй сапог, но и жалкие остатки формы окончательно превратились в лохмотья, которые больше обнажали, чем скрывали мокрое, грязное тело.

- Нет, друзья, так не пойдет. Это какое-то восемнадцать плюс получается, причем мерзкое и вонючее. Надо одежонку какую раздобыть. Да и помыться не помешает. У вас народ хоть и сказочный, а все же живые души. Зачем им на такое смотреть?!

Филин сделал круг над верхушками деревьев, вернулся и начал призывно семафорить глазами.

- Да что ты от меня хочешь, птица? Ну, пойдем!

Филин вел его в сторону от тропинки, туда, где деревья расступались и намечался просвет.

- Что там у тебя такое? Река? Да, ладно! Вот это вовремя. А то я сам на лешего похож.

Вдоволь наплескавшись в теплой воде и кое-как отмывшись, Дмитрий выбрался на берег волоча за собой остатки штанов.

- Может ими обмотаться как-то – он растянул в руках свое рубище, зияющее затейливыми дырами.

- Сейчас просушу, подвяжу. Может и сойдет.

Он встряхнул штанами и оттуда со звоном выпала медная пуговица.

- О, бабкин подарок. А ты зачем?

Пуговица немного покрутилась на камне, потом упала плашмя и полыхнула белым светом.

Дмитрий на мгновенье зажмурился, затем осторожно приоткрыл один глаз – на камне лежал вещмешок. Нормальный такой, армейский, с брезентовыми лямками и завязками. У него был точно такой же в Суворовском училище.

- Не фига себе! Стоящие, выходит, у бабки подарки!

Развязал шнурки и вытряхнул содержимое.

Внутри оказалась длинная, белая, льняная рубаха, красный вышитый сарафан, кокошник, расшитый мелким речным жемчугом и чудовищного размера лапти.

- В смысле? Да вы прикалываетесь, что ли? Я это не надену!

Лес зазвенел, из травы поднялась жужжащая армия шмелей, приятель филин угрожающе заухал где-то ветвях.

- Ладно! Ладно!!! Устроили мне тут!

Дмитрий натянул рубаху – она оказалась длинной, почти до пят. Сверху надел нарядный красный сарафан. Натужно кряхтя, кое-как пристроил лапти. Без привычки задача оказалась не простой.

- Кокошник не надену! Хоть убейте! Ну что это за корона на лысой башке? И так уже дурак-дураком. Пацаны бы увидели – со смеху сдохли.

Он запустил кокошником в кусты, но тот вернулся бумерангом и точнёхонько сел на голову.

- Не надену сказал!

Сорвал навязчивый головной убор и попытался сунуть в вещмешок. Кокошник вывернулся и вернулся на место.

- Да ёк-макарёк! – зарычал Дмитрий – Ваша взяла! Кокошник, так кокошник. Будет у вас по острову бродить краса-девица в лаптях сорок седьмого размера и с небритой мордой. Вам же позориться!

* * *

Долго ли, коротко ли, но, подгоняемый филином, путник дошел по тропинке до потаенной чащи леса. Там, скрытый двумя гигантскими камнями спрятался древний колодец. С первого взгляда было видно, что это не просто источник воды. Сложенный из камней, заросших мхом, он поскрипывал резной уключиной и светился неземным голубоватым светом.

- Вы сюда меня вели? – догадался Дмитрий. – Он главный тут, да? А там вода не отравленная? И, вообще, вода ли это?

Из колодца послышался мужской и женский смех, заиграла губная гармошка, восторженно завизжал ребенок.

Дмитрий осторожно приблизился и заглянул.

В светящейся голубой поверхности он увидел не свое комичное отражение, а почти забытые, полустертые памятью лица родителей.

Отец - в военной форме, с погонами капитана, мама - в белом халате, с красным крестом на рукаве – как на старой фотографии, которую он всюду таскал с собой. Родители махали ему, улыбались.

- Димка! - сказала мама. - Какой ты огромный!

- Сын! Мы по тебе скучали.

У Дмитрия запершило в горле: - Мам... Пап... Как?

- Ты не бойся, малыш! Мы здесь. Мы всегда с тобой.

- Как там бабушка? Как дед?

У него перед глазами понеслись воспоминания… Как к нему, пятилетнему, опустился на корточки папин друг в военной форме и сказал, что мамы с папой больше нет - погибли при исполнении интернационального долга. Как он орал и бился в истерике. Как бабушка плакала, а дедушка молча гладил его по голове.

Потом он рос и злился на весь мир. Кричал на деда: «Они меня бросили! Они не имели права умирать!» Бабушка очень старалась, а он не мог успокоиться, отпустить. Лез в каждую уличную драку. Старики не могли справиться с его яростью и отдали в Суворовское училище – верили, что там не дадут наделать бед. Он любил их, конечно любил, но бывал редко. Все отмазывался учебой, потом службой. А на самом деле невыносимо было видеть, как они стареют и скоро тоже уйдут. Он не в силах перенести еще одну потерю. Пусть уж так, издалека.

- Пап... Мам... Я так люблю вас! Я так скучал! Простите меня. Я был дурак. Глупый балбес. Я не должен был на вас злиться. Вы не виноваты. И меня вы любили. Я знаю.

Глаза защипало и по лицу полилась вода. Он потрогал щеку пальцем. Слезы!

- Ты сам себя прости, - сказала мама. - И бабушку с дедушкой не забывай. У них никого больше нет – только ты.

- Я знаю! – мотнул головой Дмитрий. – Я все знаю! Они меня учили... всему. Дед – вере, бабушка - истории. Я на них опираюсь каждый день.

- Молодец! Горжусь тобой.

Сияние в колодце начало меркнуть. Родители помахали ему, улыбнулись, но их лица постепенно таяли, растворялись в синеватом свете.

- Не уходите! - закричал Дмитрий. – Не оставляйте меня!

- Мы всегда с тобой, сынок, - донеслось из глубины. – Всегда! Мы часть тебя…

Колодец погас.

Дмитрий стоял на коленях уперевшись лбом в камень и рыдал, наверное, впервые во взрослой жизни.

- Простите, - шептал он. - Простите меня, дурака.

Он не знал, сколько прошло времени: может, час, а может целый день. Что-то поменялась внутри. Было ощущение, что душу омыли в чистом роднике.

Шмыгнул носом, вытер лицо подолом сарафана, поправил съехавший кокошник:

- Ладно, веди – сказал он тропинке – Я понял!

Буянъ. Приквел истории Воеводы. Глава 4

Тропинка вывела Дмитрия к заброшенной зимовке. Не избушка даже, а так – охотничья времянка. С трех сторон стены, собранные неведомым добрым человеком из подручных материалов, с четвертой - открыто ветру. Крыша, крытая засохшим лапником, внутри широкая лавка, застланная мягким изумрудным мхом.

- Уважаемые туристы! Сегодня вашему вниманию представляется отель Шалаш. Две звёзды, зато тихо и дождь не намочит. А что? Вообще отлично! Видимо мои ставки повышаются, а остров?

Дмитрий прошелся по поляне, вокруг времянки, нашел малинник и с наслаждением набил рот сладкими сочными ягодами.

- М-м-м! Как-вкусно-то! Спасибо лес-батюшка, накормил!

От малины стало клонить в сон. Путник поплотнее закутался в сарафан и растянулся на мягком мху. Филин молча опустился на крышу и сунул голову под крыло.

Через пару минут лес огласился богатырским храпом Димона.

* * *

Проснулся от звонкого, заливистого девичьего смеха:

- Ой, не могу! Ой, красавица писаная! Кто ж тя так обрядил, добрый молодец? Али сам дурить удумал?

Дмитрий открыл глаза - над ним стояла девица: очи синие, русая коса по пояс, с непослушными кудряшками у висков, яркие губы бантиком, такой же красный сарафан... В руках корзинка. Стоит, смотрит на него и хохочет так, что слёзы брызжут.

- Смешно, да?! – буркнул он. – Так не я выбирал. А что-то одежка у нас с тобой похожа. Не одна ли рука вышивала.

- Твоя правда! - девица утёрла слёзы. - Да ты не серчай, добрый молодец. То моя бабушка пошутила. Видать, не ласков ты с ней был, вот она тя и нарядила в бабье.

Дмитрий вспомнил старуху в избушке.

- Был грех, - признался он. – Не волшебный я. Не знал правил.

- Ну вот бабушка тя и поучила, - усмехнулась девица. - Подымайся, добрый молодец. Меня Любавой кличут. А тебя как величать?

- Дмитрий. Димон можно.

- Пойдём, Димон. Мне с тобой по пути.

Филин слетел с крыши и уселся на плечо.

- Эй, друг! А ты не обнаглел? Тяжелый, зараза!

Филин молча мигнул.

- Ладно, сиди уж! Только уговор – не клеваться!

Филин кивнул. Пообещал.

* * *

Через пару верст лес начал меняться. Причем как-то сразу - будто через невидимую стену перешагнули.

Грибы вдруг начали расти на ёлках, как яблоки. Белки сидели в скворечниках. Птичьи гнёзда висели на кустах, а в них пищали маленькие ежата. Зайцы жалобно таращили глаза с берез, уцепившись лапами за кору. Из дупла торчали дрова.

- Это что ещё за чертовщина?

- Не ведаю, - удивленно молвила Любава. - Прежде здесь такого не было. Чует моё сердце - нечисто тут.

Из чащи показался замученный Леший. Борода из мха сбилась набок, шишки в волосах грустно повисли. Глаза-огоньки тусклые и усталые.

- О, гости жданные, - молвил он устало. - Проходите, коли не боитесь. Порядка у меня ныне нету.

- А почему жданные? Ты знал, что ли, что мы придем?

- Про девицу не ведал, а о тебе племянник сказывал. Наказал подшутить над тобой, да не забижать. Я уж приготовился, тут напасть такая.

- Это кто-ж такой добрый?

- Кузьмою племенника окликают. Да не о ём ныне сказ. Зри – беда у меня, не пойму ничего.

- Ты хозяин леса - и не поймёшь? – изумился Дмитрий.

Хозяин-то я, - Леший пригорюнился на пеньке, подпер голову лапой. - Дак только кто-то чужой тут похозяйничал, всё перевернул. Я уж и так, и этак - не могу порядок навести. И чую, что силы уходят. Третий день бьюся, а толку нет.

Дмитрий огляделся, оценивая ситуацию – бардак был не простым, в нём чувствовалась система.

- Слушай, хозяин! А давно это у тебя началось?

- Дак, дён пять, а можа и шесть. Я уж счёт потерял, - вздохнул Леший.

- А перед этим было что-нибудь необычное? Гроза может была или ветер сильный. Или чужой приходил?

Леший задумчиво поскрёб за ухом: - Был тут один. Вельми странный, в одеже чёрной. Сидел на поляне, бормотал что-то, палкой водил. Опосля его - всё и началось.

- Значит он тебе что-то и подложил, - заключил Дмитрий.

-Ты же витязь, - подсказала Любава. - Ты должен ведать, как такое искать. Где подклад?

Дмитрий оглядел поляну по верхушкам деревьев, потом кусты и поворошил траву.

- Должен быть центр откуда всё расходится. Как воронка. Где у тебя, Дядя, самая жесть?

- Дак тама, - махнул лапой Леший.

- Тама – это где?!

Филин отцепился от плеча, призывно ухнул и начал летать над головой кругами.

- Давай, друг, веди нас!

* * *

Они нашли её за старым дубом - огромная паутина, сплетённая из синеватых нитей, толстых, как верёвки. Нити тянулись во все стороны - к деревьям, к земле, к небу, опутывая лес мертвенной тенетой. В центре сидел гигантский паук. Размером он больше всего напоминал небольшую тележку. Чёрный, с алыми пятнами на спине, восемь лап, покрытых жёсткой щетиной, заканчивались острыми когтями, злые глазки горели зеленым светом, из пасти торчали кривые жвалы, с которых капала тёмная слизь.

- Матерь Божья! – ахнула Любава.

- Не нашенское отродье, чужеземное, - шепнул Леший.

- То горный паук, я у бабушки в книжке видала, - затараторила девица. - По китайским сказам, Шань Чжичжу зовётся. В наших лесах ему не место.

- Что он здесь делает?

- Силу вытягивает. Паутина его - не простая. Через неё он соки лесные пьёт. Скоро весь лес без защиты останется.

Дмитрий присел за кустом - оглядел поляну, прикинул расстояние до паука, толщину веток, пути отхода.

- Так! Любава, ты можешь его отвлечь? Заговор у тебя есть?

-Есть. От твари чуждой. Наговорю - он ослабнет.

- Хозяин, ты знаешь, где у него слабое место? Где нити тоньше?

Леший призадумался: -Вон тамотка, - ткнул он лапой. - Под брюхом. Аще перерубишь, сеть и рухнет.

- А сам он? Паук?

- Паука - огнём. Он огня боится. Да токмо огня у нас нема.

- Огонь сейчас будет. Есть у тебя, Дядя, что ни будь огнеопасное? Лыко сухое или солома?

- Дык найдем.

- Тащи!

Дмитрий добыл из вещмешка ложку. Высмотрел на земле большой камень, подложил пучок лыка и начал колотить, высекая искру.

Раз! Два! Три! Солома занялась.

- Готовы? Любава, твой выход – иди заговор читай.

Девушка шагнула поближе к дубу, взмахнула косой и запела:

- Во чистом поле, на зеленом лугу,

Тридевять братьев стоят,

Тридевять луков держат.

Заколют, застрелят тварь чуждую,

От племени чужого, от роду иного.

Паук зашевелился – зеленые глаза его заморгали, лапы задёргались. Синеватые нити начали темнеть.

- Действует, - шепнул Леший. – Давай еще!

- От глаз зелёных, от лап волосатых,

От жвал острых, от паутины мертвенной.

Очищаю землю эту,

Избавляю лес дремучий

От напасти навязанной,

От зла наведённого.

Как слово молвлю - так и будет.

От сего дня, от сего часу,

На весь век, на весь лес.

Дмитрий выскочил из-за куста с горящей соломой в руке. Паук метнул в него одну из своих смертоносных нитей, но вояка успел среагировать – пригнулся, перекатился через спину. Паутина почти настигла его, но Любава запела громче, и паук дёрнулся.

Дмитрий подобрался к дубу и метнул огонь в самый центр.

Нити вспыхнули, синий свет померк. Паук зашипел, развернулся и тут Леший бросился на него. Схватил за задние лапы, рванул. Паук забился, заскрёб по коре.

- Руби нить! - заорал Леший.

Дмитрий перехватил ложку за черенок, саданул по паутине - нить лопнула, сеть обмякла. Паук заверещал, дёрнулся и начал сдуваться, как старый воздушный шарик.

Через минуту от него остался только чёрный сухой комок. Обычный дохлый паук, только размером с пол ладони.

Любава замолчала, Леший опустил лапы, Дмитрий присел, пытаясь отдышаться:

- Всё?

- Всё! – облегченно выдохнул Леший. - Слава те, Господи.

Лес вокруг тут же начал меняться.

Грибы сползли с ёлок на землю. Белки вылезли из скворечников, разбежались по дуплам. Зайцы спрыгнули с берёз и шмыгнули в траву. Дрова сами собой сложились в поленницу. Солома улеглась в стог.

Всё встало на свои места.

- Порядок, - обрадовался Леший. - Наконец-то. Благодарствую, добрый человек! Ты мне лес воротил. Силу мою сберёг.

Быстро, по-хозяйски, он развел костерок. Подал гостям грибы, жареные, с лучком. Притащил туесок ягод - морошку, бруснику, костянику. В корнях добыл кружку холодного кислого кваса.

- Ныне слушай меня внимательно, аки на духу. Перво-наперво, вот твоя ложка, забирай.

Леший выудил точно такую же ложку, что была у Дмитрия, откуда-то из шерсти на груди.

- Подожди, Дядя, а у меня тогда что?

- А у тебя подменная. Простая у тебя щас ложка, не волшебная. Обычай мой такой – подшутить над путником. Но ты спаситель мой, над тобой не буду. Ложка твоя - не простая. Аще стукнешь её трижды об пень да речёшь: «Каша-малаша, бабкина подсказка, явись» - явится снедь. Простая, но сытая. Голодным не останешься.

- Так вот зачем она!

- А ты как мыслил? Просто так бабка ничего не даёт, - наставительно изрёк Леший.

Дмитрий стукнул ложкой три раза и гаркнул:

- Каша-малаша, бабкина подсказка, явись.

Из ложки посыпались румяные оладьи.

- Работает!

- А ныне одежду, - сказал Леший.

Он хлопнул в ладоши. Из-под пня вылез сундук, а в нем рубаха льняная, порты холщовые, сапоги новые.

- Сарафан твой я себе забираю, – хихикнула Любава. - Кокошник - тоже. Негоже доброму молодцу в таком виде по лесу ходить. Уж прости, что бабка моя над тобой подшутила. Она у нас с норовом.

Дмитрий переоделся за дубом. Вышел - в рубахе, портах, сапогах.

- Красавчик, - похвалила Любава. - Настоящий добрый молодец.

* * *

Ночлег им Любава организовала царский – ударила свою корзину о земь и та обернулась чем-то, вроде гигантской колыбели.

- Ложись! Утро вечера мудренее.

Дмитрий улегся. Филин устроился на ветке, прикрыв глаза.

Любава села рядом. Погладила Дмитрия по голове тихо и нежно.

- Митенька. Сокол мой. Мы с тобой не навек. Скоро расстанемся.

- Почему? - спросил он сонно.

- А так надобно. Ты воротишься домой. Выздоровеешь. Выберешься. А мы с тобой встретимся уже там. В другой жизни. По-настоящему.

- Ты откуда знаешь?

- Да уж знаю… Бабка сказала.

Дмитрий хотел спросить ещё: про остров, про филина, про то, что будет завтра. Но сон навалился и увёл его за собой.

Любава сидела рядом, гладила его по голове и тихо пела.

Буянъ. Приквел истории Воеводы. Глава 5

-- Интересно, какой у острова сегодня на меня план? – потянувшись зевнул Дмитрий. – Любава, у вас Змей Горыныч случайно не водится? А то, после паука, мне в самый раз.

-- Горыныч есть, как не быть, -- печально улыбнулась Любава. – Токмо он добрый. Зачем с ним биться?

-- Во дела! Змей и добрый. А в сказках он всегда чудовище.

-- А ты еще не понял, что сказка сказке рознь, балбес недоумный?

-- Чего ругаешься? Понял я все. Завтракать будем?

-- А давай! Бери свою ложку.

-- Каша-малаша, бабкина подсказка, явись.

Дмитрий забарабанил ложкой по камню. Из нее выскочила банка смородинового варенья, а следом, поднатужившись, пролезла сковорода с горкой румяных, кружевных блинов.

-- Ничего себе, бабка расщедрилась. Вскуснотища-то какая. Ай, спасибо, бабушка, ну, угодила.

-- А вот это правильно, -- назидательно сказала Любава. – За любое добро благодарить надо. Хоть человека, хоть дерево, хоть даже пичужку малую.

-- Любавушка, зорька ты моя ясная! Ну, не включай ты сварливую жену. Про благодарность я уяснил – это остров на раз объясняет.

-- Вот и ладно!

Так, с разговорами, они побрели дальше. Лес стал редеть и светлеть, вновь поменялись деревья и пахло уже не папоротником, а луговыми травами, сеном, брусчатой дорогой.

— Любава, — спросил Димон, пиная шишку. — А долго нам ещё?

— А ты торопишься, добрый молодец?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Вроде и не тороплюсь. А вроде... сердце чует что-то.

— Чует, — тихо молвила она. — Прав ты, сокол ясный.

Димон покосился на неё.

— Сокол? Я? Ты чего, Любава? Я ж в сарафане только что ходил. Какой из меня сокол?

— А ты не гляди, кто во что обряжен. Ты сердцем зри! Вот поблазь – я не в сарафан наряжена, как девица, а с кудрями распущенными и в нарядах заморских.

Любава остановилась, подбоченилась, манерно отставила пальчик и гнусаво протянула, подражая невесть кому: - Инэрэс-с-сно.

Потом она посерьёзнела и сменила тон: -- И что, я иной от этого стану?

-- Да нет, наверное, -- растерялся Дмитрий. – А на меня когда смотришь, кого ты видишь?

— А сам не знаешь? — улыбнулась девушка. — Витязь ты русский, с Богом в сердце. Токмо ещё неопытный.

Он хмыкнул: -- Витязь… Скажешь тоже. Скажи еще, князь.

Машинально погладил крест, под рубахой, сам того не заметив.

Лес шумел, что-то нашептывая. Птицы перекликались — весело, будто играли в горелки. Димон сорвал травинку, пожевал: — Слушай, а у вас тут всё всегда так... волшебно?

— А ты как мыслил? Мы ж в сказке, на острове Буяне. Здесь каждый листок — с секретом. И каждая травинка — с заговором.

— А ты? Ты тоже с секретом?

— Я? Может, и я.

Он протянул руку Любаве — помочь переступить через упавшую берёзу. Она взяла. Задержала ладонь в его на миг дольше, чем надо.

— Спасибо.

— Не за что.

Тропинка вывела на поляну. Посреди, на пеньке сидел серый ушастый Заяц, подкручивая лапой ус.

-- Здрас-ствуйте, люди добрые! – поприветствовал серый, отчаянно шепелявя и присвистывая.

— О! Говорящий заяц. А я думал, Кузька наврал.

— Не наврал, — скрипуче молвил заяц. — Зачем ему врать? Я заяц учёный. Я дис-сертацию напис-сал.

— Это про что же?

— Про то, почто волки меня не ядут. Потому что я умён. А умных не ядут. — он пошевелил усами. — Ты, с-смотрю, тоже умнее с-стал. Не такой балбес-с, как в начале пути.

— Ос-спади, еще один —Димон закатил глаза. – У вас тут что, наружка за мной приставлена?

— А в том нужды нет. Кому надо – вс-се про тебя ведают. Я тебя три дни наблюдаю. Как с бабкой, говорил, как Кузьку, сам в убогом здравии, с-спасал, как родителям каялся, как паука валил. Всё правильно. Молодец.

— А чего тогда таился? Вышел бы, да помог.

Заяц обиделся.

— Моё дело — с-сидеть и умничать. А помогать — ваше, человечье. К тому же, я заяц. Мне положено боятьс-ся.

-- Слу-ушай, Заяц, - сообразил Дмитрий. – А ты часом не голодный? Может мы покормим тебя, да сами перекусим.

-- А что у вас ес-сть? – оживился Заяц.

-- Сейчас глянем. Каша-малаша, бабкина подсказка, явись, - ложка звонко застучала по пню и из нее посыпались сухие овсяные хлопья.

-- Это что ж такое? – подозрительно сморщился Заяц.

-- Хлопья. Их с молоком вкусно. А так – разве что пожевать.

Заяц осторожно зачерпнул лапой пригоршню хлопьев, сунул за щеку и немного помусолил: -- Как опилки жуешь, но вроде ничего – с-сытно.

— Не вредничай, — ласково потрепала его по ушам Любава. — Ты умный. А умные не попусту не болтают.

— И то правда, — согласился заяц. — С-слушай меня, добрый молодец. Не Димон ты более, а Дмитрий. С-сие значит «земле посвященный» С-сила в тебе великая. А с-смысл твой — в доброте и мудрости. Не в оружии, не в с-сноровке ногами махать, а в доброте. Запомни это. Ты скоро воротишьс-ся. Забудешь нас всех. Но с-суть останется, в душе с-схоронится. И когда трудно будет, ты вс-спомнишь и пос-ступишь правильно. Понял ли меня?

— Откуда знаешь?

— Я учёный заяц. Я всё знаю. — он спрыгнул с пенька. — А теперь с-ступайте. Напрямки вам, через тот перелесок. Прощевайте на этом.

И пропал в кустах. Только уши мелькнули.

Дмитрий проводил его взглядом: — Прикольный заяц.

— Вельми умный, — кивнула Любава. — Бабушка его уважает.

Дмитрий засмеялся было, но поперхнулся и задумчиво спросил:

— Любава... А что он там про расставание бормотал?

Она отвела глаза и печально вздохнула: -- Ты сам знаешь…

-- И когда?

-- Сегодня, -- синие глаза наполнились слезами. -- Пойдём. Уже близко.

* * *

Лес расступился и открылось бескрайнее поле травы. Высоченная – выше человеческого роста, с красными отблесками на кончиках, трава медленно покачивалась и тихонько шумела, как речная вода.

Над травой высился крутой мост: видно, что очень старый, с местами проломленными перилами.

На потертых ступеньках, ведущих на мост, сидел бородатый мужик в расшитой черными волнистыми линиями холщовой косоворотке, с веслом в руках.

-- Это что ж такое?

— Калинов мост, — тихо ответила Любава. — Граница между мирами.

-- А трава почему?

-- Это сложно объяснить… Плакун-трава - она сотрет тебе память, и ты забудешь нас. Как забывают сон поутру. Но она же сбережет тебя от зла – от силы нечистой, от людей лихих.

Мужик поднялся со своего места, поднял стоящую у ног глиняную чашу и молча протянул Дмитрию.

-- Да-да, - забормотал тот. – Сейчас! Дай мне пару минут.

Лодочник кивнул, отошел в сторону и начал ковырять землю своим веслом.

— Любава, — сказал Дмитрий. — Я не хочу тебя забывать.

— А ты не забудешь. Вернее, забудешь, да не вовсе. — Она достала из-за пазухи перо. — Вот, третий дар моей бабушки. Ты выронил, а я сберегла. Храни его. А как писать им станешь, что-то да вспомнишь

— Любушка, а ты уверена?

— Я внучка бабы Яги. Мы, хранительницы, многое ведаем.

-- А что я вспомню?

— Самое главное. Кто ты есть. Зачем живёшь. И.. и меня, когда мы встретимся... Когда-нибудь.

— А как я узнаю тебя?

— По глазам. И по паролю. Ты скажешь: «Каша-малаша». А я отвечу: «Бабкина подсказка». И ты всё поймёшь.

— Дурацкий пароль.

— Зато запомнится.

Он нагнулся и поднял чашу.

Посмотрел в её темную глубину, на своё усталое, заросшее отражение. Сделал несколько шагов к мосту и обернулся: — Любава... А ты? Ты меня помнить будешь?

— Всегда, — она протянула руку и пошевелила пальцами, будто касаясь его щеки. — Всегда. Каша-малаша…

-- Бабкина подсказка – шепнул он и поднес чашу к губам.

Буянъ. Приквел истории Воеводы. Глава 6

В избушке на курьих ногах было тепло и тесно. Печь в углу пыхтела, отдуваясь -- из неё тянуло пирогами и хлебом. На полках поблёскивали пузырьки и склянки, а на потолочной перекладине топорщились связки пучков сушёной мяты, зверобоя и медвежьей ягоды. Над печным шестком, сам по себе, крутился вертел не то с курицей, не то с тетеревом — не разобрать.

Баба Яга притулилась на лавке, удобно пристроив на малый сундук костяную ногу. Сегодня она была принаряжена в тёмный сарафан, расшитый серебряными нитями символами солнца, луны и звёздами. В ушах мерно звякали медные серьги, а на морщинистой шее перекатывались бусы из волчьих зубов. Она сидела, уставившись в тонкое, фарфоровое блюдечко с витыми краем. По блюдечку катилось яблочко — наливное, золотистое, с румяным боком. Глаза старой ведьмы то тускнели, то вспыхивали, как два болотных огонька.

— Ну! Очухался наконец-то, горемыка. Сидит, глазами хлопает.

Рядом, за столом, вертелся Кузька. В одной руке — миска с овсяными хлопьями, залитыми парным молоком, в другой — черная от времени ложка. Домовенок хлюпал, чавкал, вытирал рот рукавом и без того засаленной рубахи.

— А чё он сидит, баушка? Чё не идёт, куда глаза глядят?

— А ты помолчи, пострел, — огрызнулась Яга. — Ешь давай, не подавись. Неча на чужую судьбу указывать, покуда свою овсянку одолеть не можешь.

— Я ем, — обиделся Кузьма. — Така овсянка знатная, с медком. А он, можа, заблудился. Забыл всё, сирота казанская.

— Небось не заблудится. Тропинка его выведет. Вопрос — куда. И что он там, в сердце своём, отыщет. Пустое там али полное.

У окна, в дубовом кресле с резной спинкой, устроился Заяц. Кресло было ему велико, и Заяц в нём утонул, только уши торчали. На нос он водрузил очки в железной оправе, на цепочке, чтобы не потерять. На колени пристроил толстую книгу, в кожаном переплёте, с медными застёжками.

Умник водил лапой по строчкам, шевелил губами, иногда останавливался и задумчиво стучал когтем по странице.

— Не мешайте! – возмутился он. -- Я читаю. «Энциклопедию лесных наук. Том третий. О тварях ползучих и летучих, о травах целебных и ядовитых, о камнях самоцветных и простых».

— А ты не читай, — буркнула Баба Яга. — Ты смотри. На гостя нашего, на Дмитрия. Тоже мне, учёный выискался.

Заяц поправил очки: — Я и смотрю. У меня глаза умные. Они могут два дела делать одновременно: читать и смотреть.

— Ох, — вздохнула Баба Яга. — Горе с вами, грамотеями. Одни слова, а толку — кот наплакал.

Дверь скрипнула протяжно и жалобно. Тихо вошла бледная Любава с заплаканными глазами. Длинная коса расплелась и волосы золотистым плащом рассыпались по плечам.

— Ну как он, бабушка?

— А никак! Сидит дурак дураком, башкой трясёт. Очухаться не может, в себя приди. Память опять напрочь отшибло.

— Бабушка, ну зачем ты так? Он же хороший. Он же... спас меня, и Кузьку, и лес. И паука того заморского одолел.

— Хороший-то хороший, — кряхтя, ответила старуха. — Да ровно до того времени, покуда мы его вели. Мы его, почитай, за ручку водили, мы ему дорожку казали, подсказки давали, за ним в блюдечко глядели. А теперь — сам. Без нас.

— Ну и что?

— А то, — Баба Яга ткнула кривым пальцем в блюдечко, яблочко подпрыгнуло и покатилось быстрее. — Он теперь сам должен разобраться, где добро, а где зло. Осталось ли в его сердце что-то, что он здесь нашёл. Или он пустой, аки колодец без воды. И тогда... все наши труды — за зря. И он, сокол твой — прахом обернется.

Любава до боли закусила губу и сжала кулачки: — Он справится. Я знаю!

— Поглядим, — поморщилась старуха. — Поглядим, лебедушка ты моя.

* * *

Дмитрий смотрел на траву. Трава, мягкая и ярко - зелёная, уставилась на него синими глазами - незабудками. От потряс головой и перевел взгляд на небо — небо, как небо, высокое, светлое, с редкими облаками. В голове пусто. Будто кто-то взял и вытряхнул всё содержимое, как мешок с крупой. Остался только бесполезный, пустой череп.

— Где я? — спросил он вслух.

Никто не ответил. Только ветер шевельнул траву и где-то вдали крикнула птица.

Он поднялся. Тело слушалось, память — нет. Он помнил, что его зовут Дмитрий, что он военный. Был удар по голове, потом, вроде, контузия. А дальше... Только иногда, вспышками, чьи-то синие глаза. И голос: «Каша-малаша». И тут же всплыл ответ: «Бабкина подсказка». Что это? Похоже на пароль и отзыв. Чушь какая-то!

— Ладно! Разберёмся по ходу дела.

У ног выжидательно замерла узкая, песчаная, усыпанная сосновыми иголками и прошлогодними шишками, тропинка. Дмитрий пошел вперед, не вполне понимая, куда и зачем. Ноги повели сами. Тропинка вилась и петляла, но это, почему-то, не вызывало раздражения.

Часа через три он дошел до двух высоких скал с заваленным камнепадом проходом.

Правая скала, серая, заросшая лишайником, напоминала спящего медведя. Левая — чёрная, блестящая, будто её отполировали века.

— Умный в гору не пойдет, -- пробормотал путник. – Умный гору обойдет. Лишь туристы – дураки, тащат в гору рюкзаки.

Он взял направо – тропинка обвела его по кругу и вернула на то же место. Попробовал слева — то же самое. Тропинка упрямо возвращала его к завалу, будто настойчиво указывала: «Здесь и только здесь».

— Ну и чёрт с вами! Разбирайте завалы, товарищ капитан

Начал раскидывать камни. Сначала распинал ногами мелкие, потом пошли крупнее — те, что приходилось выволакивать двумя руками. На лбу выступил пот и стало тяжело дышать.

Когда дело было уже почти закончено и в проход вполне можно было протиснуться боком, он заметил на левой, черной скале, гнездо: огромное, сплетённое из толстых веток, обрывков ткани, травы и еще чего-то, больше всего похожего на светлые длинные волосы. Оно опасно висело на самом краю, угрожая вот-вот свалиться на голову путнику. Внутри поблескивало что-то темное, с золотыми прожилками.

— Не полезу! – сказал Дмитрий и попытался шагнуть в проход. Но ноги не пошли. -- Вы угораете, что ли? Как я туда вскарабкаюсь без снаряги? Я вам кто – обезьяна?

Гнездо пошевелилось и ещё немного сползло вниз. Сердце под ребрами ухнуло и болезненно сжалось.

— Да чтоб тебя! Ладно, попробую.

Дмитрий полез -- карабкался по выступам, цеплялся за корни сосен, матерился сквозь зубы, пару раз срывался и снова лез. Ногти содрал в кровь, а один палец, кажется вывихнул. Добравшись до вершины, подполз на животе к краю и осторожно заглянул внутрь. В гнезде лежало здоровенное яйцо, размером с хороший арбуз. Сквозь темную скорлупу мягко светились золотистые прожилки и яйцо мерно пульсировало – как живое сердце.

— Ишь ты, красота какая! Интересно, чьё ты? Судя по размерам, твоя мама какой-нибудь динозавр. Ща прилетит и наваляет мне.

Он попробовал приподнять гнездо – оно оказалось неподъёмным. Попробовал подлезть под него и поднять на спине, но край скалы посыпался под ногами и Дмитрий, вместе с гнездом, чуть не улетел в пропасть.

— Да ёлки-палки, мать вашу!

Он вцепился в край обеими руками и начал, раскачивая, тянуть. Раз, еще раз, еще! Ни с места. Гнездо было тяжёлым, будто каменным.

Когда, в очередной раз, перехватывал руки, из кармана выпало перо. Самое обычное, белое, с серым стержнем. «Интересно, откуда оно у меня?» -- мимоходом подумал он.

Перо мягко спланировало на землю, вспыхнуло белым слепящим светом и обернулось двумя большими белыми крыльями, как у лебедя. Крылья взметнулись, подняли ветер, сами собой прилепились к гнезду и начали отчаянно махать.

Дмитрий поднажал. Гнездо дрогнуло и поползло вверх.

* * *

В избушке все замерли над блюдечком.

— Давай, миленький, — шептала Любава. — Давай, сокол мой ясный. Ещё чуть-чуть.

— Тащи, тащи, — орал Кузька. — Не упусти, родимый!

— Не урони, — кряхтела Яга. — Не урони, ради всех святых. То не просто гнездо — это сердце Буяна.

— По моим расчётам, — начал Заяц, поправив очки, — вероятность успеха составляет шестьдесят семь процентов. Если он не сорвётся. Если крылья выдержат. И если…

— Заткнись, — хором сказали все.

Заяц заткнулся. И снова уставился в блюдечко.

* * *

Тяжело дыша Дмитрий упал на верхней площадке скалы, рядом с гнездом.

— Всё! Дотащил.

Сел, отряхнулся и поправил упавшее на бок яйцо. Заботливо вдавил его поглубже, в мягкую подстилку их мха и перьев. Но, как только отпустил руки — яйцо наклонилось и упало опять.

— Эй! Ты чего?

Осторожно, бережно, как ребёнка, поставил. Отпустил — упало.

— Да что ж такое?

Он повертел яйцо и так, и сяк. Проверил подстилку – ровная, без дыр и камушков. А яйцо всё равно валилось.

— Слушай, — сказал он. — У тебя же, наверное, мама есть?

Яйцо запульсировало.

— Ну, мама! Которая тебя согревает. Которая тебя высиживает. Которая тебя на крыло поставит, когда время придёт.

Пульс участился.

— И где мамку твою носит? За добычей улетела? Или её... не стало?

Он помолчал. Погладил яйцо пальцами.

— Пока мамки нет, я тебя погрею. Чтоб ты не замёрз, не погиб, чтоб не обидел тебя никто.

Дмитрий устроился поудобнее, скрестив ноги по-турецки. Осторожно взял яйцо обеими руками, поставил между колен, чтобы не упало.

— Ну, давай, поговорим.

Он начал поглаживать яйцо ладонями, как голову ребенка:

— Пусть у тебя всё будет хорошо.

Пусть ты вылупишься — здоровый, крепкий, сильный и скорлупа треснет легко, без боли.

Пусть первый свет, который ты увидишь, будет добрым.

Пусть первая трава, на которую ты ступишь, будет мягкой.

Пусть первый ветер, который подхватит тебя, будет тёплым.

Он погладил яйцо ещё раз.

Руки двигались сами, будто знали, что делать:

— Пусть мамка твоя найдётся, если она жива.

А если нет — пусть лес станет тебе мамкой, и небо, и эта скала, и я, если ещё здесь буду.

Пусть ты никогда не знаешь голода, никогда не знаешь холода, никогда не знаешь страха.

Дмитрий наклонился и осторожно коснулся губами верхушки яйца – поцеловал, как ребёнка.

— Пусть у тебя будут друзья.

Пусть у тебя будет семья.

И как бы высоко ты не летал, но всегда находил дорогу домой.

Пусть имя твоё будет добрым.

Пусть след твой будет лёгким.

Пусть сердце твоё будет смелым.

Он замолчал. Поводил пальцами по золотым прожилкам, и они засветились ярче ему в ответ.

— Вот и всё! Не знаю я заговоров и здешних молитв. Только так, от сердца.

Дмитрий лёг прямо в гнездо, свернулся калачиком вокруг яйца, обхватил его руками и прижался щекой: — Ничего, маленький, ничего. Я здесь, я тебя не брошу. Знаешь, я тоже... без родителей рос. Они ушли… не по своей воле. А я злился, думал, бросили. А они не бросали - их убили.

Яйцо задрожало.

— А теперь я всё понял, и обиды отпустил. Их простил, и себя простил. Ты пока беззащитный, маленький. Я побуду с тобой. Спи, согревайся, расти. А когда вылупишься — лети. Я тебя отпущу. Я никого не держу. Я просто... я просто рядом, пока надо.

Дмитрий засыпал под собственное бормотание, а яйцо сияло все ярче. Золотой свет лился во все стороны — на скалы, на лес, на небо. На сухих ветках распустились листья. В пропасти, где зияла тьма, зажглись огоньками тысячи маленьких светлячков.

Тёплые волны накатывали, убаюкивали, уносили прочь. Он не помнил, что было: не помнил леса, реки, Любаву. Он уже забыл про яйцо и то, что ему шептал. Но где-то глубоко, в самом сердце, пульсировало что-то тёплое, как надежда, как жизнь.

— Спи, — сказал кто-то рядом. — Спи, Дмитрий. Ты всё сделал правильно. Ты вырос. Ты теперь -- Воевода.

Он улыбнулся во сне.

* * *

Баба Яга заботливо накрыла блюдечко кружевной салфеткой.

— Вот и все! Вернулся.

— Домой? — спросила Любава, вытирая слёзы.

— Домой. В свою жизнь. В свою явь.

— А мы? Мы его ещё увидим?

Баба Яга погладила внучку по голове, по русой косе, по непослушным кудряшкам у висков.

— Увидишь. Когда придёт время. Сейчас еще рано - он теперь Дмитрий Воевода. Забот у него будет много. А вот придет время и разглядит – по глазам, по чистому сердцу.

— И по паролю? — улыбнулась Любава сквозь слёзы.

— И по паролю тоже, — усмехнулась Баба Яга.

Заяц закрыл книгу. Застегнул застёжки. Снял очки, протёр их, спрятал в карман жилетки: — Хорошая сказка получилась, поучительная.

Кузьма доел овсянку, поставил миску на стол и вытер рот рукавом: — А он... он теперь нас совсем не помнит?

— Головой не помнит, — ответила Яга. — И не надо. Главное — что сердце помнит. А сердце — оно мудрее.

Филин на крыше ухнул один раз, протяжно, прощально.

Буянъ. Приквел истории Воеводы. Глава 7

—Товарищ капитан, вы меня слышите?!

— Димон! Димон, открывай глаза! Не спа-а-ать!

— Шевелится! Смотрите, шевелится!

Над ним склонилось юное, чумазое лицо. Совсем мальчишка, лет двадцати, не больше. Глаза — испуганные и радостные одновременно.

— Где я? — чужим, хриплым голосом простонал Дмитрий.

— В плену мы, товарищ капитан! В подвале. Вам по голове прилетело, мне в ногу, а Михе…, ну, короче, сидим тут уж неделю.

-- А ты кто?

— Это вам, товарищ капитан, сильно по башке вдарило. Сашка я! Из первого взвода. Вы ж мой командир. Помните?

Парень обернулся, поискал глазами и заорал: -- Миха! Иди сюда! Товарищ капитан очнулся.

Дмитрий поморщился от крика и снова прикрыл глаза. Он пытался что-то вспомнить, но не получалось. В голове — одна пустота и шум.

— Шесть дней ты пролежал, — дотронулся до плеча старый друг, Михаил. — Мы уж думали — всё. Помер.

Дмитрий огляделся: подвал, потолок такой низкий — рукой достать, стены серые, в пятнах, в дальнем углу — бочка с водой, рядом — куча тряпья. Кроме них, в подвале еще двое -- один сидит, привалившись к стене, нога перемотана грязными, давно не меняными бинтами, второй лежит без движения, лицом вниз — то ли спит, то ли без памяти.

Темно, сыро, душно. Пахнет плесенью, потом, и засохшей кровью. Ни окон, ни лампы — только щель под потолком, откуда пробивается тусклый, серый свет. Ни врача, ни лекарств – кто сам выкарабкался, тот и живой.

Сел, опираясь на руки: — Здравы будьте, братия!

Сашка вытаращил глаза: — Товарищ капитан? Вы чего?

— Димон! Ты чё? Очухайся!

— Не Димон я ныне. Зовите меня Дмитрием. Или Димой можно. А Димона нет более.

Сашка захохотал: — Слышь, как командир наш заговорил. «Здравы будьте, братия!»!

— Ты посмотри, какой важный вернулся. Чистый воевода!

— Воевода ли, не воевода, а ты бы помолчал, — проворчал Дмитрий. — Не гоже старейших прерывати. Али азъ тебе командир, иль кто?

Сашка с Михой заржали, как кони. Парень в бинтах, у дальней стены, тоже ухмыльнулся. Дмитрий почесал спину. Тут же зазудела левая лопатка, потом плечо, он заёрзал и завозился.

— Чё вы дёргаетесь, товарищ капитан?

-- Зудит всё. Аки под кожею тварь какая ползает. Шесть дён водою не омывался.

— Это да! Но тут особо не помоешься. В бочке вода одна на всех и та вонючая.

Дмитрий попробовал встать. За шесть дней беспамятства тело отвыкло от движения, первые шаги неуклюже проковылял, как старик. Чесотка сводила с ума – пришлось тереться спиной о шершавую стену. Прошелся туда-сюда по подвалу и вернулся обратно, на деревянный настил. Улегся, закинув руки за голову и задумался:

— Выберусь отсюда, подам рапорт об отставке. Не буду больше воевать, хватит с меня, чужую скорбь множить. Подамся к реконструкторам, глядишь им мои уменья сгодятся: с орудием управляться, бранные сцены ставить, мечом махать, коня седлать. Авось не сгину.

А ещё в институт поступлю, на исторический. Военную историю Древней Руси буду учить. Там такая глубина — веков не счесть.

Он заворочался, поскреб ногу и продолжил размышлять:

— А когда опыта наберусь — куплю землю и деревню построю. Чтобы там могли жить те, кто устал от шума городского, от скорости, кто ищет чистой и честной жизни, по заветам прадедов.

— Эй, командир — потряс его Мишка. — Ты это, спи, что ли. Тебе окрепнуть надо. И придумать, как из плена выбраться.

— Окрепну, — ответил Дмитрий. — Выберусь. И сделаю!

* * *

Ночь подползла незаметно – подвал погрузился в кромешный мрак. Кто-то храпел, кто-то стонал во сне, даже балабол Сашка угомонился и затих.

Дмитрий лежал с открытыми глазами и страдал – чесалось всё: спина, живот, ноги, голова. Он ворочался, скрёб себя ногтями, тёрся о нары — не помогало.

— Да чтоб тебя!

Поднялся, наощупь побрёл в угол, где еще днём приметил бочку. Внутри плескалась холодная, чуть мутноватая, затхлая вода.

Он вернулся на нары, за своим вещмешком и начал рыться в поисках хоть какой-нибудь чистой тряпки.

Пальцы наткнулись на что-то странное. Перо?! Белое, гусиное, с тонким серым стержнем.

— Откуда?

Дмитрий повертел перо в руках, ему показалось, что оно тёплое. Сунул его в карман штанов. Вернулся к бочке и наклонился над ней, в надежде разглядеть свое отражение…

В гладкой поверхности, чёткой картинкой, как в телевизоре, стояла избушка на курьих ногах. Да такая забавная – одна нога в вязанном носке, а соломенная крыша украшена кокетливым красным бантом.

На ступеньках крыльца сидит со спицами древняя старуха. Судя по всему, Баба Яга. Сидит себе, вяжет, только спицы мелькают. Огромный носок с тремя пальцами растет прямо на глазах.

Дмитрий потряс головой и поплескал водой себе в лицо. Видение и не думало пропадать.

Старуха отложила спицы, сняла с ноги лапоть и посмотрела ему прямо в глаза:

— Мотри мне, Митяша, — сказала она и потрясла лаптем - погрозила. — Помни! Тебе сила дана большая. Гляди, не забижай никого. А то приду и энтим лаптем тебя отлуплю. Понял ли?

— Понял!

В кармане, там, где лежало перо, стало обжигающе горячо. Он сунул руку, схватил перо и обжег пальцы.

— Да понял я, понял! – повторил Дмитрий и проснулся.