Буй-Тур блюз

Глава 1

НАТАЛЬЯ РЕЗАНОВА

БУЙ-ТУР БЛЮЗ

Ирине Дрыниной – свидетельнице многих рассказанных здесь историй.

В романе цитируются: Борис Слуцкий,

Альфред Теннисон, Марина Цветаева,

Федор Тютчев, Анна Шмит, Максим Горький,

Иосиф Бродский, а также «Ригведа».

Видение в некоей ограде (Весна)

Действительность, видимая впервые, ощущается как фантастика.

Максим Горький

Примерно в конце апреля, когда снег и лед, казавшиеся вечными, испарялись почти мгновенно, а небосвод окутывало нестерпимое сияние, ежегодно в этот город устремлялись толпы людей. В основном это были туристы, нищие и киношники.

Киношников и нищих (как правило, гастролеров из Средней Азии) было меньше, и они ехали сюда работать. Туристы ехали расслабляться и отдыхать. Здесь никогда не было развитой индустрии развлечений, но считалось, что в Итиль-городе и без того весело. Действительно, если пройтись по старому городу, казалось, что местная жизнь - сплошной карнавал. По крайней мере, с весны до осени. Духовые оркестры на перекрестках и площадях соревнуют с рок-группами и просто уличными музыкантами и певцами, на подмостках кривляются клоуны и вышагивают районные королевы красоты, на мостовых самозабвенно, как дервиши, крутятся гимнасты и танцоры. Над рекой плывут воздушные шары и кувыркаются «черные акулы», а над крепостными башнями рассыпаются огни фейерверков. Как будто жители, устав от зимы, спешат за краткий срок оттянуться на полную до прихода нового ледникового периода. И все это с провинциальным простодушием и старательностью. Что, в общем, и привлекает сюда приезжих. Утомленные вечным напряжением столичные жители умиляются тому, как все здесь простенько и мило - даже при уличных разборках до сих пор стреляют из пневматики, а деловые мэны ведут переговоры по своим мобилам, расположившись в трамвайном вагоне.

На самом деле все не так просто. Провинциальность и милота, естественность и непринужденность - под это дело местные срубают столько бабок, что нищим наглым гастролерам и мечтать не приходится. Когда денег не просишь, с ними легче расстаются - эту истину тут давно усвоили. При том жители Итиль-города вовсе не притворяются, что они развлекаются. Они действительно развлекаются. Их естественность - не маска. Так получается. Рельеф либо климат тому виной - бог ведает. Разные эпохи здесь не пригнаны друг к другу, как фрагменты детского конструктора, а переплетаются, как нитки в ковре. И на улицах, среди которых нет ни одной горизонтальной, а все ведут либо вверх, либо вниз, цыгане, и медвежьи поводыри, и монахи, собирающие на построение храма, естественно соседствуют с работягами в мохеровых кепках, прозрачными на просвет живописцами и заморскими гостями в невообразимых одеждах. Впрочем, кто из них кто - еще вопрос. И встретив на набережной толпу юнцов и юниц в зеленом, наяривающих на флейтах и волынках нечто кельтское, никогда с ходу не определишь - то ли ролевики отрываются, то ли ученики школы искусств вышли подзаработать, то ли это делегация из братского Дублина с визитом вежливости.

Да что там эпохи и народы - времена года туда же. С раскаленного, как в Африке, неба внезапно начинает валить снег, температура за сутки меняется градусов на 25. И лишь изумленные птицы и насекомые не знают, что им предпринять. А флегматичные туземцы сидят себе за столиками уличных кафе под полосатыми тентами и попивают винцо, Как будто они где-нибудь в Париже.

– Никакого Парижа не существует, - сказал Шехонский.- Все это заговор литераторов. Вроде Тлена и Укбара.

Девочки захихикали - наверное, решили, что последние слова обозначают что-то неприличное.

– Да брось ты... жара, я понимаю... Лучше скажи - ты про мокруху в Костанжогловском районе писать будешь?

– Нет.

– Тогда я этим займусь. Слушай, какое я начало придумал, - Кутырин вытащил записную книжку.- «Все заказные убийства похожи друг на друга, все убийства случайные выглядят по-разному»...

– Очень смешно.

– Завидуешь. Между прочим, универсальный зачин. Вот и девочки одобряют, правда?

Девочки одобряли. Все они в этих кругах были «девочками» до пенсионного возраста, независимо от количества детей и замужеств. В данный момент их присутствовало в количестве двух: Тоня Буртасова из «Светских Сплетен», навсегда сраженная новостью, что топ-моделей ростом 1,55 м не бывает, и Люба Зыбина из «Городских новостей», одним и тем же возвышенным слогом живописующая визит патриарха в Сараклычский монастырь и открытие новой трамвайной линии в Верхних Пещерах.

Итильские журналисты имели обыкновение обедать в дешевом ресторанчике «Буй-Тур» возле крепости типично северо-итальянского вида - местного кремля. Зодчий - миланец, обнаружив, что покуда он учился у своего Леонардо, все подряды в Москве расхватали более ушлые флорентийцы, утешался тем, что подгонял знакомые ему фортификационные приемы под головоломные особенности местного рельефа. Сделал ученик да Винчи это на совесть - крепость успешно выдержала все штурмы и осады, и гордо сиял на Воротной башне городской герб - буйный тур, сиречь дикий бык. Впрочем, непочтительные горожане уже пару столетий кликали благородное животное «бешеной коровой».

На ресторанчик переименование не распространялось - чином не вышли. И кормили здесь немногим лучше, чем в уличных забегаловках. Цены и относительная близость ко многим редакциям - вот что привлекало сюда пишущую братию. Сейчас, по случаю жары, была открыта веранда, чего обычно весной не делали. За соседним столом Шехонский заметил Славу Замятнина из «Итильской недели», его шефа (фамилия вылетела из памяти) и толстуху Вальдман с ТВ.

А Кутырину он мог бы сказать, что корреспонденту «Новостей культуры» грех пробиваться писанием статей про заказные убийства (хотя по части того, что оно заказное, тоже есть в запасе пара слов). Но не стал. Итиль - город провинциальный, сенсации - и культурные и всякие иные, что могли бы привлечь читателя всея Руси, здесь редки, а столичному корреспонденту, не имеющему вокруг родственников и бывших однокашников, способных подкинуть десятку-другую, тоже кушать хочется.

Однако Кутырин явно понял и сменил тему.

– Странный город, - сказал он, оглядывая площадь.

– Чего в нем странного? Что слово «стрелка» до сих пор обозначает место слияния рек, а не сходку уголовных авторитетов?

– Летом город вызывающе, нагло красивый. И жуткий, мертвенный - зимой. А зимы здесь длинные.

– Просто в сравнении с Москвой здесь плохо освещают улицы.

Кутырин не слушал его.

– Но ты прав в том смысле, что здесь явления сохранили свой первозданный смысл. Когда-нибудь об этом я напишу. Позже. Может, зимой.

– Тебе что, больше нечего делать долгими зимними вечерами? - Тоня скучала, а мужчины не спешили ее развлечь. И подруга не поддерживала. Она в ближайшее время наметила быть верной супругой и добродетельной матерью. С ней это случалось.

Кутырин встряхнулся и начал соответствовать.

К столу подошел Слава Замятнин, поздоровался с Шехонским, и полюбопытствовал:

– Слушай, я где-то слышал, у тебя есть материал по Анне Вельзе... статьи там, сочинения?

– Зачем тебе?

Славе не очень хотелось раскрываться, особенно в виду конкурентов, но деваться было некуда.

– В августе столетие гастролей Шаляпина в Итиль-городе... мы хотим сделать специальный выпуск. А шеф вспомнил, что она тогда была театральным обозревателем.

Кутырин скукожился - не зная календаря местных знаменательных дат, пропустил благодатную тему. Шехонский же отвечал с готовностью.

– Есть такая книга «Театрально-концертная жизнь Итиль-города до революции», издательство «Поволжье», 1963 г. - там перепечатаны все рецензии Вельзе на шаляпинские спектакли. Имеется в основных городских библиотеках, в Балабановской точно, сам там ее брал.

– Ладно, посмотрю. Кстати, о книгах: ты видел, в Москве переиздали Стауница? В серии «Русское философское наследие”.

– А причем здесь Стауниц? - спросил Кутырин.

Мужчины опять трепались о книгах... в прекрасный весенний день, в ресторане. Тоня и Люба презрительно переглянулись.

Шехонский встал, высвободил Славе место - расплатился он уже давно, и вышел. Бросил назад прощальный взгляд. Вспомнилось архивное фото. Когда-то, на том же месте у крепостной стены, где притулился «Буй-Тур», высился Царский Павильон - этакая многократно увеличенная летняя веранда, и там, где сейчас кусочничают журналисты, августейшее семейство, все в белом, наблюдало за народными гуляньями - итильцы и тогда не дураки был повеселиться - и запуском непременных в летнем городском пейзаже воздушных шаров.

Пишущая братия могла бы гордиться такой преемственностью, но почти никто об этом не помнил, впрочем, как и большинство жителей Итиль-города.

Едва он выбрался из благодатной тени кремля на площадь, солнце ударило совершенно злостно. В подземном переходе было немного попрохладнее, но на Преображенской улице оказалось еще жарче. На площади хотя бы ощущалось движение воздуха.

Стауница переиздали, подумать только. А «Книгу Анны» - слабо им. Так оно и к лучшему - Анна Вельзе - его открытие, его епархия, и он не желает делиться со столичными пижонами.

А ведь тогда Анну Вельзе ценили выше, с законной гордостью подумал Шехонский. В те времена, когда русская философия была еще жива, «Философское общество» издало собрание сочинений Анны Вельзе, а не Георгия Стауница!

Н-да, и хотел бы отвлечься, да не получается.

Преображенка лет двести была главной улицей города, хотя пережила несколько эпох - дворянскую, купеческую, официозно-советскую, и длящуюся тусовочную. При том, что дома оставались те же самые. И вон тот дом, весь в замысловатой лепнине, полузакрытой вывесками разнообразных офисов, некогда вмещал в себя, помимо магазина «Роскошь и блеск» (антиквариат и ювелирные изделия), редакцию «Итильского листка». Анна Вельзе трудилась здесь репортером, да и Стауниц, в бытность свою цензором, несомненно здесь бывал. И по возможности резал ее статьи. Без всякого снисхождения.

Исследователь нередко влюбляется в объект исследования. А если объектом является творчество женщины, говорят, любовь невольно переносится на создательницу. Но в случае с Анной Вельзе эта опасность не грозила. Шехонский видел ее - на снимках редколлегии «Итильского листка» (она никогда не фотографировалась одна).

К моменту создания «Книги Анны» ей было под шестьдесят. Но она не была хороша и в молодости - маленькая, толстая, как колобок, круглое щекастое лицо с глазками-щелочками, на затылке - кукиш из жидких волос. Даже за гувернантку из приличного дома не сойдет, несмотря на дворянскую кровь. Разве что за экономку. Или кухарку. Она могла стать экономкой - эта дочь ссыльного чиновника-растратчика, с юных лет вынужденная зарабатывать на жизнь. Но предпочла первой из женщин в здешних краях освоить профессию репортера. С точки зрения газетчика, карьеру она сделала неплохую. Ее уважали, с ней считались, ее много печатали. Но в нее не влюблялись. А Стауниц, похоже, ее просто ненавидел. Даже странно. Мог бы, казалась, проявить к ней большую снисходительность: оба немцы, оба католики, оба дворяне, оба чужие в этом городе... Так нет же. И когда после смерти Анны начали издавать ее сочинения, Стауниц сумел бы наплевать на авторитет Соловьева и Бердяева, чьими усилиями это предпринималось и употребить свои цензорские связи, дабы запретить публикацию. Только Стауниц тогда уже был в Петербурге, и его больше интересовал «Мир искусства”.

Бедная Анна! Ей следовало бы родиться в Германии, не позже ХIII века, там и тогда образованных визионерок уважали. Она бы возглавила женский монастырь, ее философские трактаты переписывались бы на пергаменте благочестивыми писцами, украшались изысканными миниатюрами. И ее чтили бы наряду с Хильдегардой фон Бинген и Геррадой фон Ландсберг. Анна фон Вельзе - чем хуже? А ей судьба назначила русскую провинцию пустопорожнего времени и даже если она зацепила серебряный век по касательной, все равно усилия Соловьева и Бердяева пропали даром. Если Анну Вельзе и помнят, то благодаря тому, что она ненавидела, и что давало ей кусок хлеба - театральному репортерству. Еще одна насмешка судьбы.

А «фоном» стал ее гонитель, когда разочаровавшись в «Мире искусства», покинул немытую Россию и перекинулся из Георгия Матвевича в Георга-Матиаса. Жил в родной Остзейщине, потом строил антропософский храм, потом ручкался с фюрером (а чем он хуже Хайдеггера?) и благополучно помер в Швейцарии от язвы желудка. А теперь, стало быть, попался на зубок столичным издателям. Чем хороши покойники - они не просят гонораров...

Что ж, зато Анну можно разрабатывать в тишине и тайне, не шустря и не опасаясь конкурентов. А для прочих чувств есть живые девушки. В данный момент это была Лапуся (прозвище от фамилии Лапченко ей налепили однокурсницы - в этом году она заканчивала университет). Лапуся, любительница «бродилок» и ликера «Айриш мист». Помимо длинных ног и округлостей на нужных местах, у нее было кое-что в голове, вдобавок, будучи, как и Шехонский, потомственной горожанкой, она ненавидела дачные радости и даже в жару не требовала выездов на природу. А это создавало фундамент для продолжительных взаимоотношений.

Но как жарко-то, задохнуться можно! Не иначе, дело кончится метелью и снегопадом, как в прошлом мае. Жуткая была картина: только что стояла теплынь, и вдруг снегу по колено, провода рвутся от снега и с каждым порывом ветра в лицо, вместе со снежной крупой, летит яблоневый цвет. Но в этакую духоту и вспомнить про такое приятно.

В ожидании, пока станет прохладнее, большая часть поющих-пляшущих- музицирующих группировалась по тенистым переулкам, лишь особо стойкие бессменно пребывали на Преображенке, вроде старого уличного певца по прозванию Фаринелли-кастрат. Согласно популярной легенде, это был спившийся оперный тенор. Фаринелли застолбил на Преображенке две самых хлебных точки: у рыночных ворот и у парадных дверей Федерального банка, и кочевал от одной к другой. Сегодня он оставил рынок в покое и стращал банкиров арией «Мой час настал, и вот я умираю».

И, конечно, на своем месте были художники. Живописцы, резчики, ювелиры и прочая толкались здесь с утра до сумерек, ожидая покупателей. Жара их не пугала. Вот дождь - другое дело.

Толкучка художников занимала на Преображенке квартал между перекрестком с Алатырской и Велесовой горой. Место было выбрано, поскольку вдоль всего квартала тянулась высокая чугунная ограда старинного литья. За ней в глубине двора тянулся двухэтажный длинный дом - бывшее здание окружного суда. До прошлого здания художникам не было дела, а на решетке, как на витрине они размещали свои шедевры.

Шехонский привычно подошел, чтобы посмотреть на этот «вернисаж». Интерес его был примерно того свойства, с которым большинство людей бросают взгляд на заголовки за стеклом газетного киоска - ну что новенького?- и в конечном счете ни одну газету не покупают. Но на сей раз он по крайней мере остановился. Среди открыточных натюрмортов и пейзажей (авангарда здешние покупатели не признавали ни под каким видом), мясистых красоток в одеждах и без, портретов российских императоров, А.С. Пушкина и лошадей, а также императоров и А.С. Пушкина верхом на лошадях, на ограде разместился странного вида триптих, выписанный в гиперреалистической манере. На первой картине была улица с домами европейской архитектуры. И застилал ее туман, настолько сильный, что несмотря на дневное время, во многих домах горел свет. В сторону противоположную зрителю, отъезжал кэб, в точности такой, какой показывают в детективах. Стало быть, Англия, может быть, Лондон... отсюда и туман. Вторая картина изображала ту же улицу, но - с другой стороны, и вероятно, спустя несколько минут. Кэб успел отъехать немного дальше. На переднем плане, спиной к зрителю, была женщина, одетая по моде начала ХХ века. Она пригнула голову, под мышкой левой руки у нее был зажат зонтик, правая рука согнута в локте.

Третья картина представляла ту же сцену - но с противоположного ракурса. Теперь было видно, что женщина поправляет густую вуаль на шляпке - это объясняло и наклон головы, и согнутую руку. В некотором отдалении был виден идущий прочь от женщины полицейский. Шехонский обратил внимание, что лица всех персонажей - кэбмена, женщины и полисмена не были показаны. Он хотел было спросить продавца, что это значит. Но рядом с триптихом никого не было. Вероятно продавец (автор или кто там еще) отошел попить пива, или, наоборот, отлить. А уворовать отсюда картину, конечно, можно, но как-то не принято. Расспрашивать стражей соседних картин было лень, и оставалось предполагать, что:

1) Художник свихнулся на Шерлоке Холмсе, докторе Джекиле, Джеке Потрошителе и прочей викторианской дребедени.

2) Художник работает для кино и привык делать раскадровку (камера отъехала, камера сделала разворот). Предположение вполне логичное, учитывая, что в городе сейчас зависает пара-тройка съемочных групп. А что в Итиль-городе снимают чаще всего? Правильно, исторические детективы - это модно.

И, наконец.

3) Художник просто ленится изображать лица, поскольку это требует дополнительного времени и труда.

Итак, все вполне объяснимо. Странное же, ирреальное ощущение вызвало сочетание сумрачной, туманной атмосферы картины и очень яркого, до рези в глазах, освещения на Преображенке. При том, что вся эта свирепая яркость была естественной. Такая весна, господа. Поневоле цепляет за душу сырость и мокрый туман на картинах.

Тем временем из проулка вынырнул еще один популярный итильский персонаж - фотограф Брандмауэр. Он вечно пребывал в поисках интересного кадра, и передвигался бегом, как будто опасался, что этот кадр может от него удрать. Мало кто в городе не видел его долговязую фигуру в джинсах и жилете с 49 (или 149) карманами, ни один из которых не пустовал. Говорили, что Брандмауэра не трогали даже местные братки, когда он рассекал вблизи их сходбищ. Все знали, что его не интересует ничего, кроме цвета и ракурса. Впрочем, неизвестно, будут ли братки столь же миролюбивы после вчерашнего... Однако и Брандмауэра держать за совсем блаженного не стоило. Когда он не снимал (например, если в городе полностью отключали уличное освещение, что зимой случалось нередко), и садился выпивать с приятелями, то становился почти нормален.

Вооружение Брандмауэра могло быть легким - малая камера и разные феньки, распиханные по бесчисленным карманам. И тяжелым - огромный холщовый мешок, куда он складировал большую камеру и треногу. Сегодня он был при малом. Выбежал на середину улицы, замер. Привлекли его внимание те же картины, что Шехонского, или какие-то другие, но Брандмауэр сделал стойку, ухмыльнулся - блеснули на солнце белые зубы в темной курчавой бороде. Яростно защелкала камера, нацеленная на ограду, картины и художников.

Не поздоровавшись с Брандмауэром (тот был в состоянии рабочего транса и все равно бы его не узнал), Шехонский двинулся дальше. Он свернул через квартал на улицу, уводившую на очередную гору. Именовалась гора Шведской. Дело в том, что в конце того периода, когда Итиль представлял собой исключительно военную крепость на восточных рубежах, то есть в ХV - ХVIII веках, верховные власти заимели привычку ссылать в этот город пленных, захваченных на западных фронтах - литовцев, поляков, шведов. Они зачастую жили вольно, обрастали семьями, и, получив свободу, как правило, оставались в Итиле, заселяясь на этой горе. В Х1Х веке рубежей здесь уже не было, а привычка ссылать осталась, только военнопленных сменили политические. Их стараниями Итиль приобрел репутацию очень мрачную места и вообще тюрьмы народов. Нынче, глядя на окружающее беснование жизни, вспоминать об этом было презабавно.

К нынешней Шведской горе всяческие военнопленные и узники совести имели такое же отношение, как к шведской стенке. Но именно здесь располагалось информационное агентство «Ареал№, где работал Шехонский.

В отделе на месте парился только Володя Перемазов.

– Приперся? - недовольно осведомился он.

Перемазов получал зарплату побольше, и мог позволить себе толику сознательности. Кроме того, по ресторанам обедать он не ходил, поскольку был обременен двумя детьми школьного возраста, и экономил, обходясь бутербродами.

– Жара, - неопределенно отозвался Шехонский, включив компьютер. Этим словом можно было объяснить все, что угодно, а рассказывать, как глазел на ограду с картинами, почему-то не хотелось.

– Угу. Как будто не май, а июль. А пару недель назад еще снег лежал. Кстати, ты заметил, что несмотря на все эти вопли о глобальном потеплении, зимы становятся все дольше, и снега выпадает все больше?

Шехонский кивнул.

– Кстати, - не унимался Перемазов, - ты не помнишь, кто сказал, будто к холоду нельзя привыкнуть? Нансен? Или Амундсен?

– Не помню. Но кто бы ни сказал, он в этом разбирался.

При отсутствии кондиционера разговоры о зиме и холоде освежали не хуже воспоминаний о прошлогоднем снегопаде. Однако пора было заниматься делом. Перемазов шваркнул на стол кипу факсов, пока Шехонский просматривал электронную почту.

Ничего важного, или хотя бы заслуживающего внимания среди сообщений не было. Единственное, что несколько развеселило обоих - информация о том, что завтра в Балабановской библиотеке открывается международная конференция «Хазарское наследие в Итиль-городе и его окрестностях”. И Шехонский, и Перемазов были согласны, что никаких хазар здесь сроду не было, если не считать Яши Пеппера с гуманитарного факультета. Но хазары сейчас в большой моде, спасибо этому сербу, и под них можно срубить хороший грант, особенно у тупых американцев.

– А ты бы все-таки сходил, - сказал Перемазов, когда они исчерпали запас хохм по хазарскому поводу. - Завтра все будет исключительно про мокруху на Староканавной. Не будем подавать образ родного города однобоко. А больше идти некому. Бусин в отгуле, у Люды опять ребенок болен.

«Что же сам не сходишь?» мог бы спросить Шехонский, но не стал. Ясно же - не к лицу и не по летам заниматься такой белиберденью.

– Сходи... Можешь до обеда сюда не являться. Отмсти неразумным...

– Уговорил.

После шести, когда закончился рабочий день, народу в центре города еще прибавилось, благо пресловутая жара сошла на нет. Но художники на Преображенке уже свернули свой базар, и прутья ограды сиротливо сиротливо зияли первозданной пустотой.

А вот Брандмауэра Шехонский увидел снова. Отрезок улицы до трамвайной остановки они с Перемазовым прошли вместе, и там, на углу у очередного ресторанчика за столиком под навесом увидели фотографа, отдыхавшего от трудовых подвигов. Компанию ему составлял Колян, дизайнер из «Черного пруда”. Судя по коньячным бутылкам на столе, платил фотограф. Художник категорически предпочитал водку - это Шехонский помнил, в отличие от его фамилии.

– Что-то «Черный пруд» давно ничего не издавал, - сказал он.

– У тебя что, склероз? Они года два как не издательство. Мрут книжные издательства, одно за другим. Компьютерные игрушки лепят...

Лицо Брандмауэра, и без того загорелое, в тени навеса казалось совсем темным. На сей раз, в отличие от прошлой встречи, он заметил сотрудников «Ареала» и отсалютовал им стаканом.

– А! Гуманитарный факультет! Узок их круг, страшно далеки они от народа... - коньяк отправился в глотку фотографа, физика по образованию.

Колян на шутку никак не прореагировал, благо был, при столь же солидной бороде, значительно моложе Брандмауэра. Лапусю, наверное, это тоже не рассмешит, подумал Шехонский. Им не вбивали со школьных лет, как опасно будить Герцена...

Однако при встрече с Лапусей он в этом усомнился. Она все еще фыркала от возмущения, вспоминая только что закончившийся семинар.

– Этот старый хрен достал уже со своей «осознанной необходимостью» Я ему говорю: мало ли что Энгельс писал! Бердяев вон утверждает, что свобода никак не может быть осознанной необходимостью, потому как свобода и необходимость несовместимы. А он надулся и говорит: «Я вам это припомню».

– И припомнит. Я его знаю, сам у него учился. Для старика классики марксизма это святое. А тебе, между прочим, диплом скоро защищать.

– Ну и наплевать. Прорвемся! В случае чего, в Балабановской библиотеке и без диплома возьмут - у них вечно людей не хватает.

Шехонский посмотрел на нее с удовольствием. Библиотечных девиц - в его глазах, по крайней мере, Лапуся мало напоминала. Ладненькая, с легкой россыпью веснушек на лице. Темные от природы волосы она подкрашивала рыжим. Одета Лапуся была в джинсы и футболку с надписью: «If the truth not here, fuck it!” К счастью, дедушка профессор знал только русский язык, да и то в ограниченных пределах.

– Ладно, куда пойдем?

Перебрав несколько маршрутов, они остановились на ирландском баре (себе - порцию Tullamore Dew, Лапусе - любимого ликера) а затем направились в продвинутый кинотеатрик «Семаргл», никогда не осквернявший экранов своих голливудскими блокбастерами. Мысль о том, чтобы выбраться на природу, не могла посетить никого из них независимо от времени года. Когда они снова вышли на улицу, народное гулянье тихо сошло на нет. Может быть, потому, что транспорт в вечернее время в Итиль-городе работал плохо, а точнее, за исключением редких трамваев, вообще не работал, и обитателям Заречья, желавшим попасть к себе домой, приходилось отбывать до темноты. К тому же, улицы почти не освещались. Сейчас, в отличие от зимы, это не раздражало, наоборот, для прогулки с девушкой создавало подходящую декорацию. В подземном переходе припозднившийся музыкант выводил на скрипке какой-то романс. Он и днем, наверное, играл, но тогда его заглушали множественные конкуренты. Теперь они исчезли. Мостовые, где недавно толпились, пели, танцевали и просили милостыню, были пусты. На них ложились ровные прямоугольники света из окон.

– Как картины, - сказала Лапуся.

– Что? - Шехонский вспомнил ограду.

– Ну, окна...

– При чем тут картины?

– Знаешь, мне недавно приснился сон... будто я иду по набережной, где старый музей, помнишь. На улице уже темно, а в музее горит свет, и в окнах видны картины. Очень ярко и отчетливо. Как будто каждое окно и есть картина... тьфу ты, черт, каждая картина и есть окно. И в них можно заглядывать. Но поскольку я за стеклом, то это безопасно. Бред, правда?

– Ярко выраженный художественный бред, - согласился Шехонский. Он уже готов был рассказать про сегодняшние картины, но его отвлек новый освещенный объект - газетный киоск. Собственно, освещался не киоск, а огромный плакат выставки «Живые рептилии», но заголовки газет тоже были видны хорошо. И Шехонского потянуло к ним из профессионального любопытства. «Библиотека Ивана Грозного открывает свои тайны» (опять! сколько можно?). «Фирма «Ритуальные услуги” - новый офис”. Самый большой заголовок был «Кровавая бойня на Староканавной». Кто-то из местных перешустрил Кутырина, обойдясь без постмодернистских штучек.

Шехонский угадал относительно того, что в ближайшие дни эта новость будет любимой жвачкой местных СМИ. Они с Лапусей смогли оценить это уже утром - Лапуся оставалась ночевать у него, поскольку Шехонскому не надо было спешить с утра в агентство. Покуда Лапуся варила кофе (они оба не переносили растворимого - это тоже сближало), Шехонский включил радио. И оттуда полился поток комментариев, тон которых был скорее радостный: вот мы уже, как большие, у нас, будто в столице, заказные убийства происходят!

– Ты тоже думаешь, что это заказуха? - спросила Лапуся, когда ответный бубнеж милицейского чина сменили воплем группы «Total recoll”.

– Господи помилуй! Сто лет назад, когда здесь действительно крутились большие деньги, и то заказных убийств не было. А сейчас - какие деньги? Видимость, виртуальная реальность по жизни. Заказные убийства в Москве, в Питере. Но у нас? Да еще в Костанжогловском районе, в этом гнездилище победившего пролетариата? Ребята с рынка попили бодяжной водки, немножко постреляли друг другу в голову - и все. - Увлекшись, он добавил. - И вообще, единственное достойное внимания убийство в нашем городе произошло как раз без малого сто лет назад. Между прочим, неподалеку от нашей с тобой alma mater.

– Как это? - Лапуся, приунывшая было во время обличительной речи приятеля, снова взбодрилась.

– О Боже, и чему вас только теперь учат. Истории города не знаете! - Тут Шехонский притворялся. Он сам узнал об убийстве, лишь когда рылся в подшивках «Итильского листка» в поисках статей Анны Вельзе.

“ Total recoll” отвопили свое, и Шехонский взглянул на часы.

– Цигель! Пойдем, по дороге расскажу.

По пути, однако, он развивал прежнюю тему.

– Как хорошо, что Итиль-город никогда не был столицей. Иначе на кого бы были похожи наши журналисты. Сейчас - такие милые люди...врут, конечно, но это профессиональное... но никакого поливания дерьмом из брандспойта, и никакого лизания задниц у начальства... за неимением задниц подходящего формата...

– Ты обещал про убийство, - затребовала Лапуся.

– Ладно, обещал, так обещал. Где была редакция «Итильского листка», я тебе показывал.

– Ну.

– А на первом этаже располагался магазин «Роскошь и блеск». Профиль - соответственно названию. И владела, а также управляла этой роскошью купчиха Ульяна Морельщикова - богатая бездетная вдова тридцати шести лет.

– Ага, крутая бизнес-леди.

– Да, говоря современным языком. И вот однажды, прекрасным весенним днем эту крутую даму нашли в квартире при магазине с простреленной головой. Накануне было воскресенье, и Морельщикова отпустила прислугу. Дверь была заперта. Орудия убийства не нашли. Что характерно - не было никаких следов ограбления. Хотя, как ты понимаешь, и в квартире Морельщиковой, и в ювелирном магазине было что пограбить.

– А дальше что?

– А дальше - ничего. Газеты, ранее единодушно утверждавшие, что ограбления не было, разделились. «Волжский вестник» возвестил, что из квартиры Морельщиковой пропал золотой браслет. «Итильский листок» еще издевался над конкурентами - стоило, мол, убивать из-за несчастной браслетки, когда кругом полно бриллиантовых колье и картин первоклассных художников! Придумайте чего покруче! Потом вдруг погнали волну, что это самоубийство... Хотя никто в городе этому не поверил - исходя из того, что Морельщикову хоронили со всеми подобающими обрядами. А потом газеты перестали об этом писать. Похоже, дело спустили на тормозах.

– А что написала по этому поводу Анна Вельзе?

Отношения Шехонского дошли до такой степени близости, что он рассказал ей об Анне, чего ни с одной прежних подружек не позволял.

– Анна ничего не написала. Ее уже два года как не было в живых.

– – Грустно. - Они подошли к особняку в лепнине, и Лапуся задрала голову. - Вот здесь это было?

– Не туда смотришь. Я же сказал - наверху была редакция. Морельщикова арендовала первый этаж.

– Арендовала? Послушай, если она была такая богатая, почему не купила весь дом?

– Не знаю. Наверное, так было дешевле. Уж если «Итильский листок» мог позволить себе здесь помещение - а их вечно штрафовали...

Лапуся не слушала. Она остановилась, вглядываясь в высокие окна фасада.

– Наверняка внутри все перестроено, – предупредил Шехонский ее вопрос. - Так что картину преступления ты вряд ли восстановишь.

– Почему же. Спорим, - на Преображенку выглядывал магазин, а квартира смотрела во двор. - Она попыталась заглянуть туда же, наткнулась на запертую решетку, явно не царских времен, отступила. - Неважно. Что я, наших дворов не знаю? Там в липах и сирени целый полк киллеров спрятать можно. Со двора и стреляли, через окно. Не зима же была, сам сказал, окно могло быть открыто. Потому и оружия не нашли, и ограбления не было.

– А повод?

– Тоже мне, бином Ньютона. Случайно, что ли дело замяли? Разве мужики потерпят, чтобы женщина их превзошла? Скинулись купчишки итильские на почве мужской солидарности, наняли киллера и убрали бизнес-тетеньку, чтоб другим неповадно было. А говоришь, заказных убийств не было. Известно же - исполнителей никогда не находят.

– Лапуся! Сто лет назад феминисток в наших благословенных краях не водилось. Зато купчих и фабрикантш было немало. И никто их не убивал. Вообще в те времена не было принято убивать конкурентов. Разорить, по миру пустить, в долговую яму посадить - это всегда пожалуйста, но «заказывать» - ни-ни! - Он посмотрел на часы.- Лучше подумай, как на вечер договоримся... если у тебя нет других планов.

Оказалось, что Лапуся нынче рассчитывает освободиться пораньше, а планов у нее и вовсе никаких нет. Поэтому Шехонский отдал ей запасные ключи от квартиры, и они распрощались.

Как и оказалось, семинар по хазарскому наследию оказался полной чушью. Но Шехонский честно досидел до перерыва, внимая докладу какого-то математического лингвиста о том, что топоним «Макарьев» происходит от хазарских слов «малка», то есть царица, и «риму» - тур. Яша Пеппер тихо приткнулся в уголке, его оттопыренные уши алели не то от ужаса, не то от стыда.

В перерыве Шехонский подошел к нему.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– Не для печати! - быстро предупредил Пеппер.

– Ты меня знаешь.

Пеппер со вкусом матюгнулся.

– Тогда каким же образом наш университет сумел получить этот грант?

– Я же сказал - не для печати!

– А я обещал.

– Американцы же! - диагностировал Пеппер. - Они явно перепутали Итиль-город с городом Итилем, который был примерно там, где сейчас Астрахань. Он и вправду был хазарский, только его уже тысячу лет как нету. Хотя по описанию был один в один как наш. На правом берегу Волги, высоком - собственно город с крепостью, на левом, пологом - ярмарка. А этим - верховья Волги, низовья Волги, тысяча лет - сюда, тысяча лет - отсюда, какая разница.

– Но ты бы мог указать на ошибку.

– Что я, дурак?

Шехонский согласился, что Пеппер не дурак, но поинтересовался:

– А если они материальных свидетельств потребуют. Скажем, по результатам раскопок?

– Ты что, родных сограждан не знаешь? Будут бабки - они и хазарскую крепость на месте кремля нароют, и библиотеку Ивана Грозного с хазарским словарем...

На этом Шехонский счел свою миссию в библиотеке законченной. В «Буй-Туре» засиживаться не стал, благо имелась надежда, что сегодня Лапуся приготовит полноценный ужин. Она была, кстати, по воспитанию, вполне домашней девочкой, ее родители жили здесь же, в Итиль-городе, и в общежитие она отселилась исключительно ради независимости. Но даже пять без малого лет в общаге не убили в ней кулинарных талантов.

– Наталья шум не поднимет, что тебя вторые сутки нет? - спросил Шехонский, когда они сидели на кухне. Натальей звали соседку Лапуси по общежитию.

– Спохватился! Наталья сама испарилась. Она и раньше брала академический, сейчас, наверное, тоже. К нам другую девицу подселили. Лику Одноглазову. Это нечто! Третий курс, и до сих пор считает, будто хронотоп - это город на Украине. А уж сколько ей пришлось объяснять, что homo еrectus - это совсем не то, что она думает...

– Ну и напрасно! Поломала девушке личную жизнь...

После ужина Лапуся загрузила тарелки и чашки в мойку. Посуду она предпочитала мыть сама, так же, как готовить, из святых убеждений, что «женщина всем делает лучше», и в данном случае Шехонский не стремился лишать ее иллюзий. Не отрываясь от полезного труда, она полюбопытствовала,

– Так кто же все-таки убил купчиху Морельщикову?

– Я же говорил - это осталось неизвестным.

– Мало ли... А тебя какая версия?

– Она была красивой и далеко не старой женщиной. Ревность, несчастная любовь... Поэтому квартира с магазином и не были ограблены. И даже пропавший браслет, если таковой пропал, в эту версию укладывается.

Лапуся фыркнула.

– Я всегда была уверена, что дамские романы сочиняют мужчины. Ревность, как же! А почему тогда дело замяли? Разве что...– ее осенило новое соображение - любовник Морельщиковой принадлежал к таким высоким сферам, что ради его репутации дамочку и грохнули. Или он сам ее грохнул, а его отмазали.

– Мне шьешь дамский роман, а сама сочиняешь статейку для «Светских сплетен». Какие такие высшие сферы в Итиль-городе начала ХХ века? Губернатор? Городской голова? Полицмейстер? Ты хоть представляешь себе этих старых перечников?

– А может, это были родственники? Какие-нибудь двоюродные братья. Из верности домостроевскому укладу жизни. Чтоб не важничала.

– Морельщикова была вдовой. А вдовы, в отличие от замужних женщин, вправе были вести свободный образ жизни.

– Тогда - из-за наследства. Детей-то у нее не имелось. Тут уж грабить было себе в убыток!

– А почему - опять-таки - дело закрыли?

– На лапу дали, кому следует!

– Тут никакого наследства не хватит... Ну, кажется, мы перебрали все возможные версии. Кроме, разве что, политического убийства. Но его к этому делу не шили. Иначе в «Итильском листке» бы написали. - Шехонский задумался. - А кстати, странно, что его не шили. Трауберг искал крамолу везде, где мог.

– Кто такой Трауберг?

– Тогдашний полицмейстер.

– Старый перечник?

– Что старый, то старый, Итиль-город был его последним назначением. А послужной список у него был - ого-го. Его называли «Трауберг-вразумитель». И если бы в деле Морельщиковой замешалась какая-то политика, он бы в него зубами вцепился.

– А так зубки-то пообломал. Убийцу не нашел, дело закрыл - и на пенсию?

– В отставку. А больше делом Морельщиковой никто не занимался.

Лапуся надолго замолчала, полностью посвятив себя вытиранию тарелок. Но, убрав посуду в шкаф, заявила.

– Вот ты бы это дело и раскрыл. Или притворился, что раскрыл. Исторические детективы - они сейчас в большой моде. А тут материал дюже богатый. Исторично, патриотично, э-э-э... мистично. Накатал бы романец, продал, а с гонорариев мог бы издать что-нибудь серьезное. Книгу об Анне, например.

– Вот он, убийственный практицизм современной молодежи. Я думал, ты меня из интереса к истории города пытаешь, а тебе бы все к деньгам повернуть. - Шехонский произнес это без всякого осуждения, скорее, наоборот. Практичность Лапуси ему нравилась.

– Тоже мне, Мафусаил!

– Я тебе покажу Мафусаила!

Литературно-исторический разговор перешел в смешки, визги и шутки с поминанием тайных мечтаний злосчастной Лики, а затем к воплощению мечтаний в жизнь. И больше ни вечером, ни ночью, и даже утром убийства, тайны, философы и полицмейстеры более в разговоре не возникали.

Но днем, когда в работе наметился просвет, Шехонский, сам не зная зачем, выгреб из ящика рабочего стола папку с вырезками о деле Морельщиковой.

Это были ксерокопии статей из «Итильского листка» и «Волжского вестника». Несколько лет назад, когда он только увлекся творчеством Вельзе, Шехонский старательно собирал все материалы, имевшие хотя бы косвенное отношение к Анне. И убийство купчихи заинтересовало его потому, что случилось в том же доме, где располагалась редакция. Тогда Шехонский и скопировал то, что нашел в подшивках газет, хранившихся в Балабановской библиотеке. Потом решил, что надо себя ограничивать, и даже не вогнал данные в компьютер. Теперь, перечитывая, он припомнил некоторые подробности, о которых не рассказал Лапусе.

Во-первых, у Морельщиковой были родственники, два двоюродных брата - купцы Лыковы. Так что версия об убийстве ради наследства приобретала реальные очертания. Правда, именно Лыковы обратились к губернатору с прошением о скорейшем расследовании «богопротивного и чудовищного преступления» и наказании убийцы. Что еще ничего не доказывало.

Во-вторых, Морельщикова, помимо магазина, унаследовала от мужа каменный дом в Косом овраге. Но бывала там крайне редко, при том, что внаем не сдавала.

И в-третьих. Полицмейстер фон Трауберг поначалу с энтузиазмом взялся за дело, заявив, что разыскать злодея не составит особого труда.. Однако как раз полицмейстера «Итильский листок» обвинял в том, что следствие было закрыто. Даже не обвинял - ехидствовал: мол, вооруженных убийц словить - это не казачков с нагайками супротив студентов посылать, тут доподлинная храбрость нужна, да и головой думать надо. Благонамеренный «Волжский вестник» на этот счет помалкивал, но оправдать действия полицмейстера, вопреки своему обыкновению, не пытался.

Да, Трауберг... Шехонскому приходилось читать о нем. Прозвище свое полицмейстер получил недаром. Он много где вразумлял население. И в Польше, и в Малороссии, и на Кавказе. И везде успешно. А от нас сам запросился в отставку. Начинал он свою карьеру во время Крымской войны, в контрразведке, значит, на тот момент он был совсем старый. Устал, запросился на покой? Или его отсюда выжили?

Похоже, за недолгое время службы в Итиль-городе Трауберг восстановил против себя всех - от либеральных репортеров до «зубров» из городской думы, от босяков до миллионеров. Итильцы крайне не любят, чтобы их вразумляли. А может, просто потому что чужой. Немец.

Хотя Анна тоже была немкой.

И Стауниц.

Не слишком ли много немцев для России, как сказала бы урожденная принцесса Ангальт-Цербстская.

Ладно, Бог с ними со всеми. А то, право, как будто в самом деле собрался роман сочинять.

То-то и оно.

Романы - сочиняют. А его специальность - факты. Реальные. Даже если эта реальность прочно связана с мифами и религиозной философией.

Глава 2

А интересно, Косой овраг - это нынче что за улица? Нужно будет проверить. Беда с этими переименованиями. Хотя в Итиль-городе они не были тотальными, и в прежнюю кампанию, и в нынешнюю. Некоторые улицы при всех властях оставались при своих именах - по совершенно непонятному принципу, как благозвучная Алатырская и подозрительная некогда Грабиловка. То же происходило и в недавние годы, когда начали возвращать улицам и площадям прежние названия, но рядом с Богоявленской, Всехсвятской и Живоносовской по-прежнему существовали Индустриальная и Пролетарская. Топонимов с упоминанием оврагов, учитывая особенности местности, в Итиль-городе было полно, и кто разберет, под каким нынче именем существует Косой овраг - Страж революции или Партизанская. Будь он прежде хотя бы Вознесенской или Воскресенской улицей, название бы вернули, а так...

Хватит! Пора обедать. Тем более, что сегодня встреча с Лапусей не намечена - экзамены, - и рассчитывать на полноценное питание в домашних условиях не приходится. Пора возвращаться к холостяцким привычкам, благо это легко.

Из обычной компании в «Буй-Туре» обретался только Кутырин. Он пил пиво и с благостным видом слушал диктофон, приложив его к уху.

– Очередные подробности мафиозной разборки? - осведомился Шихонский, присаживаясь за стол.

– Нет, это для другой статьи. - Кутырин выключил магнитофон. - Писулю про убийство в Костанжогловском я, конечно, доведу до ума, но по большому счету это дело сильно раздули. На полноценную разборку не тянет. Не тот состав...

Шехонский удовлетворенно кивнул.

– Все заваленные ребята, - продолжал Кутырин, - гастарбайтеры, без каких-либо документов, но и по ориентировкам вроде бы не проходят. Конечно, без мелкого криминала там не обошлось, но, насколько я понимаю, все они где-то работали.

– На рынках, небось, мандаринами торговали, - Шехонский заказывал салат и бифштекс.

– Ну, это в наших отношениях с суверенными государствами - пройденный этап. На стройках работали, котлованы рыли - так соседи говорят. Главная закавыка - местные сыскари не могут определить, из какого оружия их постреляли. Гильзы какие-то непонятные...

– Не перевелись еще умельцы на земле итильской. Кстати, а кому принадлежала квартира?

– Я же сказал - все они были приезжие. Квартиру снимали.

– Это ясно. Но у кого? Кто-то ведь предоставил им жилье и отобрал у них паспорта.

Кутырин пожал плечами.

– Пусть милиция занимается. Журналистское расследование - не мой жанр. Это все отхожий промысел. А в перспективе - вот! - Кутырин неопределенно дернул головой вверх, указывая то ли на башню кремля, то ли на вывеску ресторана, что в данном случае было безразлично - на обеих красовался городской герб. - «Бешеная корова»!

– Вижу, а что?

– Ты даешь! Кто из нас местный в конце концов?

Шехонский хлопнул себя по лбу: - В самом деле! - Раздумывая о посторонних делах, он совсем забыл о надвигавшемся театральном фестивале «Бешеная корова», первом в длинной череде весенне-летних культурных сабантуев в Итиль-городе. А Кутырин, будучи изначально театральным обозревателем, просто обязан гулять по пастбищам этой коровы. Потому и доволен.

Кутырин убрал диктофон, (наверное, успел записать кого-то из гастролеров, приехавших пораньше - поразвлечься в веселом городе Итиле) и встал из-за стола. Бросил, направляясь к выходу: - Ты заметил - стало холодать.

Он сказал это безо всяких намеков на грядущую выпивку среди театралов. В самом деле - безумная весенняя жара куда-то подевалась, и на веранду ресторана пробивался пронзительный ветерок. А когда Шехонский, пообедав, вышел на улицу, ветерок превратился в пронзительный ветер.

Это мало кого смущало. На площади гремели молотки - под крепостной стеной сколачивали помост для прибывающих рок-групп, и вовсе не для того, чтобы рубить им головы - хотя жители домов напротив, возможно, предпочли бы последнее. В подземном переходе играли марш из «Любви к трем апельсинам». На стенде рекламу живых рептилий заменили на водку «Сараклыч». Еще один плакат появился на фасаде театра, пока Шехонский ходил обедать, напоминая о фестивале. Над Итиль-городом парила корова с широкой белозубой улыбкой голливудской звезды, роняя из-под хвоста букеты вместо положенных лепех. Плакат был хорошо закреплен, но ветер все усиливался, и по этой причине казалось, будто у коровы нервный тик.

Шехонский поежился. Вот так - ругаешь, ругаешь жару, а без нее еще хуже.

Художников, собравшихся на толкучке у ограды, было не меньше, чем обычно, а вот зрители, они же, возможно, покупатели, поредели. Но Шехонский призамедлил шаг. Ему вспомнились картины, которые привлекли его внимание, и захотелось проверить - на месте ли они, или уже проданы.

Они были на месте, все три - с кэбом, женщиной и полицейским. Что поделать, книгоиздание в Итиль-городе нынче в упадке, любителей цветных иллюстраций к «Этюду в багровых тонах» нужно искать в столице. Сейчас, когда небо затянули тучи, картины уже не являли собой столь резкий контраст весеннему дню, напротив, узорная кованая ограда казалось вполне подходящим обрамлением для окутанной холодным туманом старинной улицы, подчеркивая перспективу. Может быть из-за этого и картины выглядели по-иному. Так, слегка. Полицейский вроде бы находился несколько дальше от женщины, чем раньше. Несколько изменился ракурс, под которым был виден кэб - как будто возница начал поворачивать - но только начал. А женщина уже не поправляла вуалетку. Шехонский точно не смог понять, что она делает, но в поднятой руке теперь у нее был какой-то маленький сверток.

Некоторое время Шехонский обозревал эти перемены, ежась от холода. Хотя - в самом ли деле произошли перемены, или примерещилось - из-за смены освещения, например? А какие-то детали за неделю Шехонский подзабыл... Или все же художник подправил свои творения? Но зачем? Ради большей жизненности? Однако этот эффект подметят лишь те, кто видит картины не в первый раз. Спросить, что ли, у самого живописца? Шехонский почти было решился, но передумал. Спросишь - и тебе эти картины тут же начнут навяливать. А он еще не заработал кучу бабок на историческом детективе об убийстве купчихи Морельщиковой. Поскольку даже не начинал его писать...

Пора идти прочь, заодно и согреемся....

Он двинулся дальше от художников, мимо Фаринелли-кастрата, пронзительно дребезжавшего: «Я девчонка еще молодая, а душе моей тысяча лет!», и последнее, о чем он успел подумать в связи с картиной на ограде - а похоже на то, что женщина в свертке прячет какое-то оружие. Скорее всего, пистолет.

Кстати, из какого оружия убили Ульяну Морельщикову? В газетных статьях об этом ничего не было сказано. Или тогда не умели определять марку и калибр?

Что за чушь, конечно же, умели, у того же Конан-Дойла про это есть. И в полицейских донесениях об этом наверняка есть, только вряд ли газетчикам давали читать материалы следствия. И убийца Морельщиковой, разумеется, не стрелял из самопала, как тот, кто учинил мокруху на Староканавной.

Сравнение не засчитывается. Какая связь между загадочным происшествием прошлого века и нынешним криминалом? Никакой, разве что нынешних убийц не найдут, как не нашли убийцу тогдашнего. Но это уже ария из другой оперы.

Нет, в самом деле, нужно как-то избавляться от этих навязчивых идей. А лучший способ избавиться от соблазна - поддаться ему. Детектив написать, говоришь, подруга? Можно и детектив. Но он привык быть точным. Хотя это не является признанной добродетелью выпускника гуманитарного факультета.

Следственное дело об убийстве Морельщиковой первоначально должно быть сдано в полицейских архив. А по происшествии времени неуклонно проследовать в архив городской. Времена сейчас такие, что без труда можно получить доступ даже к архивным документам НКВД и СМЕРШа, Шехонский это знал точно, приходилось работать с некоторыми материалами.

Стало быть, надо посмотреть в архиве. Авось что-нибудь любопытное и отыщется. Чем черт не шутит, пока Бог спит?

––––––––

Мысль, возможно, была правильная, но в ближайшие дни выбраться в городской архив не удалось. Было много работы, причем какой-то мелочной. Бойню на Староканавной в потоке информации потеснил фестиваль «Бешеная корова», вотум недоверия губернатору, грядущие гастроли рок-группы «Людены” и внезапное похолодание. На похолодание жаловались, главным образом, не итильцы, а приезжие, которые по случаю недавней жары явились в город в предельно облегченных туалетах. По крайней мере, такое впечатление создавалось из статей Тони Буртасовой. Знаменитости, посетившие фестиваль, однообразно жаловались на мерзкую погоду, сама же обозревательница делала упор на пресловутые туалеты, а также на количество жидкостей, выпитых для сугреву.

– «В ложе театрального центра,» - зачитывала она с чувством очередную статью из «Светских сплетен», - «была замечена популярная столичная телеведущая в платье из жатого шелка цвета слоновой кости, переходящей в подогретое топленое молоко, из весенне-летней коллекции Кольони и Гальяни, и босоножках, инкрустированных искусственными стразами».

– А также хабешном лифчике и трусах «неделька», - сказал Кутырин, прежде чем Шехонский успел объяснить светской особе, что такое «стразы».

Люба Зыбина залилась счастливым детским смехом.

– Не знал я, Кутырин, что ты тоже успел подсуетиться, - лениво сказал шеф Славы Замятнина, фамилию которого Шехонский вечно забывал.

– Да ничего подобного! Разве я бы позволил себе скомпрометировать даму? Просто, когда вся компания после спектакля закатилась в клуб, это самое платье - у него впрямь был такой вид, будто его корова пожевала, может, даже бешеная, лопнуло по швам. А наша колумнистка к тому времени так укушалась в баре на пару с Вальдман, что ничего не замечала.

Люба прекратила хихикать. Лицо ее озарилось вдохновением. Можно было поклясться - следующий номер «Городских новостей» украсится этой историей с добавлением пикантных подробностей, и непременного восклицания: «Так давайте же спросим у мэра, во что обходятся городским налогоплательщикам ежегодные беснования артистической тусовки!» То, что она сама активно участвует в беснованиях, нисколько не мешало гражданскому пафосу.

Люба не лицемерила. Просто мысли в ее сознании передвигались по строго определенным каналам и никогда не пересекались.

Кутырин был доволен. Наконец-то было о чем писать. надвигалось лето - самая горячая пора в Итиль-городе, во всех смыслах слова (несмотря на отдельно взятые похолодания), и то, что «Бешеная корова» не принесла особых художественных открытий, не испортило ему настроения. Это разминка. Настоящее веселье развернется потом, и по всей территории города - на земле, на воде, и в воздухе.

Шехонский относился к происходящему гораздо спокойнее. В отличие от Кутырина он жил здесь постоянно, и его профессиональная деятельность, равно как и личная жизнь не столь зависели от смены сезонов. В Итиль-городе всегда что-нибудь происходит, даже когда все засыпано снегом, затянуто льдом, и кажется, что жизнь полностью замерла. Не обязательно в любимом Шехонским старом городе, но в занявших окрестные горы вплоть до Верхних Пещер - микрорайонами с замысловатыми институтами, казармами, ипподромами, и косящими на фортификации лечебницами - либо в индустриальном Заречье, все еще, несмотря на усилия властей, напоминавшем скопище рабочих слобод, которые выросли вокруг литейных заводов и верфей, основанных в середине позапрошлого века знаменитым промышленником Костанжогло. Да и что сделала власти? Слегка оприличили названия, превратив Старую Канаву и Черную Грязь в улицы Староканавную и Черногрязевскую... Может, и «Косой овраг» там где-то располагался? Хотя сомнительно. Во-первых, топоним «Косой овраг» скорее подходит гористому правому берегу, чем пологому Заречью. А во-вторых и главных, в те времена добропорядочные купцы в Костанжогловских слободках не селились. Это и по сию пору непрестижный район, жилье там дешевле, оттого убиенные гастарбайтеры там и квартировали.

А с другой стороны, если Косой овраг все же находился в Заречье, это объясняет, почему Морельщикова, богатая и преуспевающая женщина, не желала там жить...

Два убийства, не имеющие ничего общего, снова начали перепутываться. Нужно было отвлечься, тем более что у Лапуси оказался свободный вечер.

На сей раз они никуда не пошли - погода не располагала. Пришлось даже включать камин, благо Шехонский, как многие горожане, в ответ на регулярное отключение электричества, научился отключать счетчик. Лапуся снесла бы холод, но сегодня не рвалась развлекаться, ибо устала. Накануне у нее снова был экзамен, а после его благополучного завершения они с подругой на радостях едва не до утра осваивали новую версию «Лувра» - «Побег из Венсена».

– Наталья, что ли вернулась? - лениво поинтересовался Шехонский.

– Нет, не вернулась. А и вернулась бы - она все равно в игры не играет.

– Она ведь из Заречья, ты как-то говорила?

– Да. А зареченские - они все со сдвигом, - Лапуся произнесла это с гордостью уроженки нагорной части города. - А играли мы с Инкой, она из Аргентины, по обмену, помнишь?

– Да, что-то такое припоминаю.

Он немного расслабился в тепле и от выпитого (в прошлый раз усидели не все запасы) и почти не прислушивался к болтовне Лапуси. Что-то о предстоящей защите, о пакостях, которые на прощанье могут устроить преподы, и тому подобных милых и давно забытых мелочах.

–... а если я докажу, что «Видение в некоей ограде» Блудов написал после пребывания в Итиль-городе, то, учитывая другие сочинения арзамасцев, получается довольно интересная система, и можно даже переделать в статью и впихнуть...

– Что? - последняя фраза заставила очнуться. - Какое еще видение в ограде?

– Ну, знаешь! Ты что, забыл, какая у меня тема? - Лапуся обиделась, но ненадолго, и сменила оскорбленный тон на назидательный. - «Стихотворная сатира золотого века». Ну, поэты круга «Арзамаса» и все такое... Вот я и хочу привязать все это к Поволжью, чтобы напечатать в каком-нибудь местном сборнике.

– Но «Арзамас» там был метафорический, а не реальный.

– Ну и что? Филология - наука не точная. Вон у Инки вообще тема «Бабель и Борхес: проблемы влияния».

– Это здесь при чем?

– Борхес как-то написал рецензию на «Конармию». А поскольку это единственное произведение русской литературы, которое у него упоминается, Инкин шеф за него и уцепился. И ее послали сюда...

– Но Бабель никогда не бывал в Итиль-городе!

– Ха! Ты думаешь, у них, у них там кто-нибудь сечет, где мы находимся?

– От кого-то я недавно нечто подобное слышал... Забыл.

И про «Видение в ограде» он забыл, даже если и впрямь была такая старинная поэма, а может, и не знал никогда. Интересно, что этому поэту в ограде привиделось... На мгновенье он ясно увидел перед собой черную кованую решетку, и в ней три затянутых туманом окна: с каретой, женщиной и полицейским. И они двигались, только медленно, медленно, как будто время, потребное на то, чтоб карете повернуть, полицейскому сделать пару шагов, а женщине вынуть сверток, растянулось на неделю.

Шехонский встряхнул головой. Черта лысого! Нам чужих видений не надобно, нам от своих бы избавиться...

Вот что, подумал он, наливая последнюю рюмку. Совершенно незачем разыскивать Наталью, чтобы выспросить у нее про Косой овраг. Нужно просто найти старую карту города. Дома нет, но в библиотеке непременно имеется. И даже не в ценном фонде. Почему самые простые мысли всегда приходят с опозданием? Не иначе скачки погоды действуют, как на старую бабку.

Однако идти в библиотеку не понадобилось. Утром, провожая Лапусю до факультета, аккурат при входе Шехонский встретил Пеппера. Здесь аспирант зарабатывал свою горбушку хлеба, натаскивая отроков и главным образом отроковиц на российскую историю, ибо напитаться одними хазарами в Итиль-городе было невозможно. Тут его Шехонский, едва Лапуся умчалась, и перехватил.

– Слушай, ты топографию старого города хорошо помнишь?

– Да, а что? - ответил Пеппер классической формулой.

– Ничего, просто хочу одну улицу отождествить. Косой овраг - это где?

Пеппер поморщил лоб.

– Косой овраг... вроде бы упирался в Буерачную... точно! Это Чапаевская. Аккурат от Народовольцев - то есть Екатерининской... до Буерачной, склон такой крутой... Забавно, да? Косой овраг переименовали, а Буерачная так Буерачной и осталась.

Шехонский получил исчерпывающий ответ, и этот ответ его озадачил. Чапаевская улица, она же Косой овраг - невелика. Где бы ни стоял дом Морельщиковой, он все равно находился недалеко от магазина. Минут пятнадцать пешего ходу. Или тогда это считалось большим расстоянием?

Но теперь-то нет. И, поскольку Косой овраг оказался поблизости, можно сходить и посмотреть. При том, что регулярно топаешь мимо этой Чапаевской, и не оглядываешься.

Екатерининская была одной из самых старых и достойных улиц Итиль-города. Так что непрестижность района не могла служить причиной нелюбви Ульяны Морельщиковой к своему жилищу. Правда, дом стоял не на Екатерининской улице, а на примыкающей к ней, но все же...

Перейдя трамвайную линию, Шехонский миновал букмекерскую контору «Кац и Маузер», свернул за угол и оказался на крутом склоне. Улица, широкая даже по нынешним понятиям, столь косо уходила вниз, что дома вдоль нее были не двухэтажными, а полуторными.

При некоторой экстравагантности архитектуры, вызванной к жизни не причудами владельцев, а особенностями рельефа, все это когда-то были солидные особняки уважающих себя людей, не богачей первой руки - те строили себе на Верхней Набережной дворцы в италианском стиле, но все же вполне состоятельные. Настолько солидные, что пережили десятилетия бытования в качестве многоквартирных домов и не разрушились. Теперь жильцов отсюда, несомненно, выдавили - благодаря близости к центру города. Улицу оккупировали коммерческие структуры. За спиной Шехонского высился банк, а прямо перед ним, средь бела дня, играла световая реклама на фасаде казино «Рубикон». Шехонский не сомневался, что прочие дома на спуске к Буерачной - тоже разные фирмы и фирмочки.

Какой из этих особняков принадлежал Морельщиковой? Определить невозможно. В газетах сказано только, что каменный, но они все здесь каменные. Не исключено, что его перестроили до неузнаваемости. И то, считай, повезло. От дома в Солдатских Выселках, что насупротив госпиталя, где квартировала Анна, ничего не осталось.

Были ли знакомы Ульяна Морельщикова и Анна Вельзе? Вполне вероятно. Даже почти наверняка, учитывая месторасположение редакции. Каждый день, почти до самой смерти, Анна поднималась по лестнице мимо квартиры Морельщиковой, сидела в комнате над магазином - правила гранки своих статей. Они с Морельщиковой встречались при входе, здоровались, возможно, разговаривали.

Да, возможно. Но Анна - и «Роскошь и блеск»... - как-то не вяжется.

Стоп! Проходила по лестнице... над магазином... Анны к моменту убийства Морельщиковой не было в живых, но в доме-то все оставалось по-прежнему. Было ли какое-то сообщение между редакцией и магазином? Да, входные двери были разные, это известно. Но если дверь, ведущая в дорогой магазин была заперта на прочные замки и запоры, которых никто не потревожил, в «Итильском листке», спорим на что угодно! - дело обстояло не так. Дверь в редакцию - Шехонский был в этом уверен - запиралась на хилую задвижку, а на ночного сторожа господа либералы вряд ли разорялись.

Проникнуть в дом через соседний подъезд, а также покинуть его, было не так трудно. И если имелась какая-нибудь внутренняя дверь... ход для прислуги...

Кроме того, накануне было воскресенье, и редакционное помещение должно было пустовать...

Рядом раненым псом провизжали тормоза, и Шехонский шарахнулся в сторону. Фургон с надписью «Итильтранс» прополз вниз, задевая бордюр.

– Совсем обнаглели, гады! - с чувством произнес милицейский чин, появившийся из двора, соседствующего с казино. Но пресекать безобразие не стал. Чин Шехонскому был неплохо знаком. Звали его Паша Лисюк, и он учился двумя курсами ниже Шехонского. Потом за что-то вылетел с факультета, загремел в армию, а по возвращению из рядов восстанавливаться в университете не стал, а пошел в милицию, где дошел покуда до капитана. Отношения у них с Шехонским были не то, чтобы дружеские, но собак друг на друга не спускали.

На сей раз он взглянул на Шехонского не слишком дружелюбно.

– И ты туда же?

– Ты о чем?

– Не придуривайся, блин! Достали уже. Что, в городе других дел нет, чтобы к этому прикапываться?

– Паша, я правда не врубаюсь, про что ты говоришь.

– Так я тебе и поверил. О чем вся братия ваша хором воет, аж уши вянут? «Кровавая баня на Староканавной»! Теперь еще здесь разнюхивают.

– Паша, с чего ты взял, что я здесь что-то разнюхиваю?

– Голова у меня есть, нет? Ежели я, выходя отсюда, вижу натурального журналиста, что я должен подумать!

– Я не журналист, я редактор.

– А какая, блин, разница?

– Уж ты должен знать. Это во-первых. А во-вторых, при чем здесь Староканавная?

– Так они же, трупаки наши, здесь работали.

– В казино, что ли? - искренне удивился Шехонский.

– Нет, у похоронщиков этих.

– Каких еще похоронщиков?

– Да в «Ритуальных услугах»... Черт, а еще будешь врать, что не вынюхиваешь! Слова нельзя сказать нормально! Тебе нужно, ты туда иди, только помни - я тебя здесь засек.

– Слушай, Паша. Или господин капитан, если тебе угодно. Если я сказал, что не раскапываю дело об убийстве на Староканавной, значит так оно и есть. Но от тех, кто этим занимается, кое-какие подробности слышал. А кто им проболтался, ты или твое начальство - мне-то что?

Лисюк внезапно сменил гнев на милость.

– Пошли, покурим, поговорим. Тут во дворе, за «Кацем» можно посидеть.

Шехонский не курил, но возражать не стал. Они вернулись на Екатерининскую. Двор букмекерской конторы, видимо, был давно облюбован любознательным Пашей. Как во многих старых городских дворах, здесь был высажен сад, и в глубине его сохранилась скамейка, скрытая зарослями сирени и жасмина, однако являвшая собой идеальный наблюдательный пункт за черным ходом «Каца и Маузера». Впрочем, чаще здесь располагались, судя по валявшихся кругом бумажным и пластиковым стаканчикам, а также окуркам, ценители крепких и недорогих напитков. Бутылки из-под этих напитков успели прибрать конкурирующие группировки бомжей и пенсионерок.

Лисюк извлек из кармана пачку «Примы» - привычки со студенческих лет у него не изменились и закурил с удовольствием, забивая раздражающий запах подмерзшей сирени.

– Так что, среди ваших болтают об этом? - спросил он после серии затяжек. Похоже, теперь он намерен был вести допрос сам.

– Я подробно не расспрашивал. Но знаю, что все убитые были приезжими, очевидно, не граждане России, жили на снятой квартире, документов при себе не имели, и занимались какой-то сдельной работой. И все, пожалуй.

Лисюк кивнул, отшвырнул сигарету и раздавил, как червяка.

– То-то и оно. Исчерпывающие показания. И главное, никто об этих мужиках не беспокоится, ни жены, ни родственники, хотя газеты и прочие новостя обкричались. Правда, может у них газет не читают?

– Где?

– Ну, там, откуда они родом. Это в Москву или Питер едут хохлы или там белорусы. Им платят побольше. А у нас денег не в пример меньше крутится, ну и едут те, у кого запросы поменьше, всяческая Азия...

Сказанное было не новостью для Шехонского.

– Но я думал, они в основном на стройках работают, благо у нас этого добра предостаточно. И говорили мне, что они вроде бы каменщиками и землекопами.

– Без тебя мы не сообразили на стройках поискать. Там их не знали, а вот на рынках они крутились. То ли торговали чем-то по мелочи, то ли покупали.

Кутырин в своем повествовании упоминал «мелкий криминал», а в сочетании с «рынком» это могло означать одно - наркоту. Должно быть, криминал действительно мелкий, иначе передали бы в отдел по борьбе с наркотиками. С другой стороны, из-за малой дозы полдюжины трупов не укладывают...

Свои соображения Шехонский оставил при себе. Лисюк продолжал.

– Через рыночных мы на похоронщиков и вышли. Чуешь, где еще землекопы с каменщиками нужны?

– Они, конечно, на кладбищах всегда пригождаются. Но - ради того, чтобы могилки рыть, приезжих нанимать? Что, свои бомжи в Итиле перевелись?

– То-то и оно. Я сам озадачился. Спросил у здешнего директора, он ответил: наши, конечно, еще дешевле обойдутся, только пьют они все по-черному. А них с этим строго, все должно быть по первому разряду.

– Не пили, значит? А как насчет анаши?

– Ежели только в нерабочее время... Посмотрел я на эти «Ритуальные услуги» - солидная контора, блин! Не скажу, чтоб я по жизни никого не хоронил, но с богатыми похоронными фирмами связываться не приходилось. А эти богатые, поверь моему чутью, хоть в глаза роскошью не тычут, и вход со двора. Недаром они рядом с казино обустроились. Наверняка немало клиентов к ним прямо из-за игорного стола перекочевало. Нормальный такой офис, даже и не скажешь с виду, что похоронщики.

– А если они такие умные, что ж они беспачпортных на работу принимали? Или они сами у них паспорта и отобрали?

– Ты что думаешь, мне это самому в голову не пришло? Только смысла им нет такие шутки проделывать. Они же не рабов в зиндане держали и шлюх. Рабочие жили сами по себе, а получали сдельно, и не на нос, а на всю бригаду. Конечно, черным налом. Мне про это не сказали, но сообразить не трудно. А для такой оплаты паспорт не нужен.

– Ну, вот тебе финансовое нарушение налицо.

– На лицо и на прочие части тела! Вроде как пришла бухгалтерия и для сокрытия своих грехов всю бригаду перемочила! Смеешься, что ли?

– Стало быть, похоронщики чистенькие?

– Чистеньких в бизнесе не бывает. И при желании тряхнуть их очень даже можно. Но не за убийство. Манов, директор ихний, даже не прикидывался передо мной, будто сильно огорчается. Конечно, говорит, жалко, что бригада выбыла, лето впереди, сезон хороший, но опять же, на такую работу завсегда новых найти можно.

– А хозяин квартиры?

– Соображаешь. Я тоже собираюсь искать в этой стороне. Но пока что гражданин Невмерущий в натуре не объявлялся.

– Да, не позавидуешь вам.

– Просекаешь? Журналюги раздули пожар до небес, а дело-то выеденного яйца не стоит, хоть и мокруха массовая. А напрягать нас еще будут, еще и прокуратура, само собой, подключилась.

– Теперь понятно, чего ты на меня вызверился. Мог бы - так помог.

– Вот уж ты в это дело не лезь, Христа ради! Хорошо еще этот хмырь московский отвязался, так пара местных роятся, как мухи над покойниками.

Ответить было нечего, да и сам Лисюк в достаточной мере излил душу.

- Ладно, покалякали, и будет. Пошли отсюда.

Шехонский проследовал за ним со двора, но, видно, упоминание о покойниках засело у него в памяти, потому что он спросил:

– А где их похоронили?

– Кого? А, этих... Нигде. Все в морге, родственников дожидаются. Да и документов нету.

– А если не будет родственников, как ты предполагал? Даже если узнают, из Средней Азии сюда не всякий потащится, особенно если кормилец откинулся.

– Тогда, как положено, у черта на куличках, за счет города... Хотя - вот хорошая идея: надо эту фирму обязать. Нефиг налоги утаивать, пусть бюджет поберегут. Повезет парням раз в жизни после смерти - похоронят как богатеньких!

Глава 3

Итиль-город уже свыше пятисот лет не захватывал никакой супостат. Даже революцию умудрились совершить здесь без особых жертв и разрушений, оставшись в стороне от сражений гражданской войны. Так что городским архивам на протяжении столетий угрожала разве что злая бедность. И это оказался худший враг, чем все захватчики и мятежники.

Многие годы государственный Итильский архив неуклонно разрушался, и местные власти не видели основания этому препятствовать. В отличие от Балабановской библиотеки, расположенной в центре города, архив оказался на отшибе, иностранные ученые, которые могли бы завлечь кошелькастых инвесторов, сюда не заглядывали, поэтому средства не выделялись даже на косметический ремонт. И сотрудники архива, сколько Шехонский их знал, были люди повышенно нервные. Он их не осуждал. Станешь нервным, когда крыша того и гляди рухнет тебе на голову. А о том, что она вечно течет - и поминать не стоит.

А вечный неистребимый запах пыли, чем-то напоминавший несколько ослабленную вонь разложения... А тускло-желтый свет, подобного которому Шехонский не видел ни в одном помещении города... И еще холод, особенно ощутимый в эти дни. Отопление в архиве, как и во всем городе, отключили месяц назад, когда началась жара, а с возвращением холодов никто не думал его снова включать. Решительно, праздничная бесшабашная стихия, захватывающая по весне Итиль-город, отступала от дверей архива. А вот Шехонский в них вошел.

У него не было никакого желания здесь задерживаться, а по большому счету и вовсе - приходить. Но получить копию интересующих его материалов по почте можно было лишь за солидные деньги, а до подключения к сети архиву оставалось ждать, как до полетов в космос. Шехонский сомневался, что здесь имеется какая-то техника, кроме пишущих машинок и никогда не работавшего ксерокса. Он не был также уверен, что с него не содрали бы дополнительные деньги, будь Шехонский случайным посетителем. Но у него, как у всякого выпускника Гуманитарного факультета, обретались здесь знакомые. И у Шехонского были основания считать, что в ответ на его запрос вымогательств не последует. Впрочем, он не мог назвать это вымогательством - на платных услугах сумму, потребную для ремонта крыши, не заработаешь, но зарплату сотрудникам из чего-то начислять надо?

Да, это вам не похоронная контора с «черной кассой»...

Это была еще одна причина, по которой Шехонский пришел в архив, чтобы не отвлекаться. Современное преступление упорно продолжало вторгаться в преступление прошлого века, и это Шехонскому совсем не нравилось. При том, что дело на Староканавной оказалось именно таким, каким он представил его Лапусе. Ну, пусть с небольшими поправками на особенности национального кайфа. Ребята не попили водки, а накурились травки. Пригласили какого-нибудь соотечественника с рынка, что-то у них в голове переклинило (несмотря на нынешнюю всеобщую просвещенность в данном вопросе, Шехонский мало разбирался в механизмах наркотического опьянения - он учился в те времена, когда студенты бухали, а не ширялись и закидывались), а у рыночного товарища был с собой самопал... Черт знает из чего нынче народ научился лепить огнестрельное оружие - наследники Левши, мать их за ногу... Где уж провинциальным ментам разобраться.

И все же обидно было от того, что обстоятельства оказались столь просты. Обидно главным образом на себя, хотя следовало гордиться: «О, как я все угадал!» Ан нет, в глубине души, оказывается, хотелось сенсаций, тайн и разоблачений, как любому газетчику.

Ладно, для сенсаций и тайн есть у нас прошлый век.

– Быстро у вас все нашли, - сказал Шехонский, принимая из рук архивной дамы паку с документами.

Ляля, ныне Елена Аркадьевна, прежде была одной из признанных красавиц факультета, теперь же приняла серо-желтый окрас в цвет пыли, картонных папок и дурного освещения.

– А мы знали, где искать. Ты не первый полицейским архивам того периода интересуешься.

По интонациям прежней Лялечки Шехонский сразу бы определил, злорадствует она или нет. Тон Елены Аркадьевны был столь же серым, как внешность. Должно быть, она просто доводила до сведения информацию.

Однако! Неужто опередили? Не хотелось бы и тут затеряться в толпе.

– А кто же первый?

– Филипп Фролович изучал...

Филипп Фролович был тот самый университетский профессор, который гонял Шехонского и Лапусю на предмет свободы и осознанной необходимости.

– Зачем это ему понадобилось?

– Он пишет биографию барона фон Трауберга для очередного выпуска сборника «Именитые люди нашего города».

– Я думал, он старый убежденный коммунист.

– Так оно и есть, - ровно сказала Елена Аркадьевна, и удалилась.

Вот уже и Трауберг вошел в число именитых. Фон-барон! Главный гонитель революционной заразы - в исполнении старого партийца. Хотя, если вдуматься, удивляться нечему. Фролыч всегда с придыханием говорил об «органах». И ловец инакомыслящих человеков, да еще с прошлым контрразведчика, должен весьма прийтись ему по сердцу.

При таком подходе к биографиям стремление Лапуси впихнуть «Видение в некоей ограде» в краеведческий сборник выглядит вполне логично.

Ну и хватит об этом. Пора заняться делом.

Первая папка.

«Ведомости о происшествиях в Итильгородской губернии за апрель-май 1906 г.»

Убийство. В Итиль-городе, на Преображенской улице, в собственной квартире с неизвестной целью убита владелица магазина «Роскошь и блеск», купеческая вдова Ульяна Андреевна Морельщикова, 36 лет.

На место происшествия тотчас по заявлению о нахождении тела прибыли: судебный пристав Е.Н. Званцев, полицмейстер барон Ф.И. фон Трауберг, товарищ прокурора Н.Л. Белосельско-Белозозерский. Ведется следствие.»

Далее следовала копия отношения Федора Ивановича Трауберга в охранное отделение.

«Полиция прибыла по заявлению дворника дома Петрова, обнаружившего тело. Труп купеческой вдовы был найден у порога двери, прикрытым меховой тальмою. На лбу между бровей имеется огнестрельная рана, однако лицо убитой не обожжено. В квартире, равно как и в магазине, явный беспорядок, но говорить о том, что причиной преступления несомненно была корысть, было бы преждевременно. Однако обстоятельства происшествия исключают возможность самоубийства. Требуется тщательное дознание и осмотр имущества и бумаг покойной.»

Об орудии убийства - ничего. Значит, при первичном досмотре его не нашли. Еще один довод против самоубийства. Другие - то, что тело прикрыто и лицо не обожжено, были упомянуты в «Итильском листке». А вот с чего фон-барон, соколиный глаз, смог усомниться, что мотивом преступления была корысть? С виду картина явно смахивала на ограбление. Пресловутый нюх? Или задвинутость полицмейстера на политике? Но ведь этот мотив в ходе следствия не выдвигался. Или все же выдвигался, но не просочился в печать?

Это можно узнать непосредственно из материалов следствия.

Первым в папке был лист, подписанный полицейским лекарем Звонаревым - судмедэкспертом в переводе на нынешний язык. Почему именно эта бумага шла в начале, Шехонский не знал. Может тогда порядок был такой, а может за столько лет документы перепутались.

«Смерть купчихи Морельщиковой наступила в результате выстрела в голову из огнестрельного оружия, произведенного с близкого расстояния, однако же не в упор. Пуля прошла навылет. О времени смерти, учитывая то обстоятельство, что печь в доме была не топлена, несмотря на холодную погоду, можно сказать, что она наступила не позднее двух часов пополуночи. Следов борьбы и полового насилия на теле Морельщиковой не обнаружено. Полного вскрытия тела произведено не было, ввиду протеста родственников покойной.»

Фотографий к медицинской экспертизе приложено не было, но Шехонского это не огорчило. А вот почему родственники Морельщиковой, так ратовавшие за следствие, не позволили сделать вскрытие? Возможно, из религиозных соображений...

Далее шел рапорт судебного следователя Ефрема Никитича Званцева.

«Сведения об Ульяне Андреевне Морельщиковой.

Происходила из почтенной купеческой семьи среднего достатка, ни в чем предосудительном не замеченной. Закончила с отличием 2-ю женскую гимназию. Через год по выходе сочеталась браком с купцом второй гильдии Григорием Демидовичем Морельщиковым, двадцатью годами ее старше»

Блин! - как сказал бы Лисюк. Это не детектив, а начало дамского романа, как бы ни возмущалась Лапуся.

Вчерашнюю гимназистку-отличницу (а почему 2-я гимназия, гадать не надо: 1-я для дворянских дочерей, епархиальное училище – для девочек из духовного сословия) выдают за старого купчину. Хотя, по-нынешнему, какой же он старый? И сорока, наверное, не было.

«Г.Д. Морельщиков, как сообщают, был человек болезненный, спокойного нрава, увлекался чтением книг, посещал монастыри, а по некоторым сведениям, и раскольничьи скиты за Волгой. Жена нередко сопровождала его в этих поездках».

Да, купчина попался нетипичный. И бывшей гимназистке, похоже, жилось за ним не так уж плохо. По крайней мере, в духовном плане.

«Из-за частых болезней Г.Д Морельщиков значительную часть дел своих, касающихся магазина, передал Ульяне Андреевне.В 1899 г. он скончался от чахотки, оставив жену единственной наследницей.

Многие полагали, что красивая, состоятельная и бездетная вдова, находящаяся к тому же во цвете лет, не замедлит вступить в новый брак. Но Ульяна Андреевна неизменно отвергала все предложения руки и сердца, предпочитала вести унаследованное от мужа дело сама. Ее магазин, торгующий предметами роскоши и антиквариата, считался в Итиль-городе одним из процветающих. У. А. Морельщикова почти не оставляла квартиры при магазине, наведываясь в собственный дом в Косом овраге, а также в дом родителей своих, лишь по большим праздникам, и на имянины. Держала прислугу: девицу Кононову, 52 лет, что была за горничную и за кухарку, приказчика Трофимова, 21 года, и швейцара Кичигина, 60 лет, каковой за две недели до происшествия уволился, уехав на жительство в Астрахань. При доме состоял упомянутый дворник Петров, 48 лет».

По нынешним меркам, для процветающей коммерсантки, да еще торгующей предметами роскоши, штат очень небольшой. Ни тебе охраны, ни личного выезда. Провинция, патриархальные нравы. Однако, уволившийся почти перед самым убийством швейцар - это уже интересно. Хотя вряд ли почти -что пенсионер Кичигин мог представлять для убийцы серьезную угрозу. А вот наводчиком послужить мог. Разрабатывала полиция эту версию, или не стала тратиться на телеграмму в Астрахань?

Ладно, идем дальше.

«Дальнейшие сведения об Ульяне Морельщиковой весьма противоречивы. Среди опрошенных одни утверждают, что вдова вела тихую уединенную жизнь, читала в большом количестве книги духовного содержания, часто принимала, подаяния ради, нищую братию, странниц и монахов. Другие же, не отрицая вышеприведенного, говорят, что добродетельность Морельщиковой была мнимою, что она имела любовника или любовников и на квартире ее совершались сходки подозрительного характера. При том, в чем подозрительность сия заключалась, никто не может сказать, равно как назвать имен любовников Морельщиковой».

Ай да Ульяна Андреевна, ай да высокодуховная бизнес-леди! Хотя, к чему ее судить? Муж давно усоп, детей нет, в чужие руки отдавать капитал не хочется, а молодость уходит, и для чего чахнуть в одиночестве... Однако, похоже, как и в случае на Староканавной, Шехонский сумел угадать, и дело Морельщиковой попадает под раздел «убийство из ревности». Что же думал об этом следователь Званцев?

«Возможно, все это не более чем злословие, нередко сопутствующее одиноким женщинам, и протекающее из зависти к богатству и привлекательной наружности. Ульяна Андреевна, что бы ни говорили злые языки, пользовалась в Итиль-городе несомненным уважением, что доказали ее похороны, собравшие большое стечение народа. Однако же проверкой сведений пренебрегать нив коем случае не следует, и я намерен допросить как прислугу, так и соседей убитой».

Следующие листы были исписаны другим почерком.

«Их превосходительству Полицмейстеру Федору Ивановичу фон Траубергу. Рапорт агента 1-й Итильгородской части Паисия Рябова.

Имею честь донести Вашему Превосходительству, что в ночь на... маия, я, Паисий Рябов вел наблюдение за домом под номером 4 по Преображенской улице, и квартирой особы, обозначенной в прежних моих донесениях как Вдова. Приступил к наблюдению, когда дом покинула Кухарка, и Вдова собственноручно заперла входную дверь, то есть в восьмом часу пополудни. Железные шторы в витрине магазина были опущены, что всегда делается, когда магазин не торгует. В помещении второго этажа, каковое занимает газета, долгое время еще пребывали люди, и слышались голоса, временами громкие, а также открывались окна - по моему разумению, чтобы проветрить комнаты, поскольку там завсегда накурено. Постепенно и оттуда стали выходить те, кто задержался. Последним, погасив свет, ушел постоянный сотрудник, известный мне как корректор Артамонов. Это было в 11 часов ночи, когда уже совершенно стемнело. До того, заглядывая во двор, я видел, что окна Вдовы темны совершенно, но после 11 стал примечать в них некоторый свет. Я посчитал для себя нужным взойти во двор, поскольку дворника нигде поблизости не было видно, и заглянуть в окна квартиры. Однако же Вдова засветила не электричество, а керосиновую лампу либо свечу, и кроме мелькания огоньков сквозь занавески ничего было не разобрать. После полуночи свет в квартире погас, и я вернулся к прежнему месту наблюдения на Преображенке, каковое покинул утром с появлением прохожих.

Ваше превосходительство! Клятвенно заверяю, что в обозначенное мной время никто в дом ни с улицы, ни со двора не входил. Выстрела, а также никакого подозрительного шума я не слышал. Такожде не видел я и господина, обозначенного мною в прежних донесениях как Франт, но за то, что в доме его не было, не поручусь».

Следующий документ снова был составлен следователем Званцевым, и представлял собой описание места преступления.

«По первому впечатлению беспорядок, произведенный в магазине, и, в особенности в квартире Морельщиковой, наводил на мысль, что несомненно имело место быть ограбление, жертвой которого и стала несчастная. Конторка взломана, ящик ее вскрыт и вынесен в темный коридор и там оставлен, бумаги в нем перевернуты. Картины, висевшие в магазине, сняты с гвоздей, поставлены на пол и перевернуты лицом к стене. Та же операция была произведена и с картинами, а также гравюрами, находившимися в квартире.

У письменного стола выдвинут ящик, некоторые бумаги, видимо, выхваченные оттуда, валялись на ковре. Потревожены книги в шкафах, некоторые из них также выброшены на пол. Однако же, по показаниям приказчика Трофимова и горничной Кононовой, ничего ценного из выставленного на продажу в магазине: украшения - а некоторые из них весьма дороги, часы, столовое серебро, фарфор - не пропало. Касса не тронута. По утверждению горничной Кононовой, цела и шкатулка, в которой Морельщикова хранила свои драгоценности, как полученные в приданое, так и подаренные покойным мужем, в том числе ожерелье с изумрудами и золотой браслет, украшенный бриллиантами.

Из всего вышеизложенного следует, что преступника волновали скорее бумаги Морельщиковой, нежели деньги и ценности. Но что искал он? В развороченных ящиках находятся личные бумаги покойной (главным образом поздравления от родных с днем ангела, Рождеством и Пасхой), бумаги деловые, относящиеся до коммерческих сделок и расчетов с поставщиками. Но большей частью это фрагменты сочинений мистического и душеспасительного характера (насколько я могу судить, не будучи экспертом в сих вопросах), переписанные разными почерками, среди которой узнается и почерк убитой. причем не только на русском языке, но также немецком и латыни (а может быть, итальянском - не знаток). Необходимо заметить, что помимо сих разрозненных листов, найденных на полу и в ящиках, некоторое количество рукописей подобного содержания, переплетенных в кожу и сафьян, находятся на книжных полках, причем иные из русских рукописей весьма стары (раскольничьи?). Впрочем, и среди печатных книг большинство духовного содержания, что полностью отвечает показаниям родственников и знакомых о пристрастиях супругов Морельщиковых».

Ниже этой записи имелась резолюция, положенная, предпочтительно, самим Траубергом. Шехонский впервые увидел почерк барона. Странно - следователь Званцев писал бегло и размашисто, агент Рябов карябал как курица лапой, и тем не менее, Шехонский легко разбирал их писания. А вот о красивый, четкий готический почерк Трауберга глаза можно было сломать.

«Весьма дурно. Рапорт картины происшествия совсем не отражает.

Нужна полная опись вещей. Особое внимание обратить на драгоценности. Допросить прислугу со всем тщанием!

Относительно бумаг убитой. Следует найти образованного человека, заслуживающего доверия, и сведущего в подобных материях, дабы разобраться и составить докладную записку».

Совсем по краю листа было приписано:

«Ксендза Анджеевского исключить - поляк».

А дальше...

Дальше ничего не было.

Позвольте, господа, но ведь следствие только начиналось! И нет никаких признаков, что оно было завершено хотя бы формально. Где протоколы допросов служанки, приказчика, дворника, соседей? Где пропавший швейцар? Где опись вещей, которую требовал полицмейстер, и пресловутая докладная записка?

Их нет.

Это может означать только одно.

– Леля! - завопил Шехонский. - Елена Аркадьевна!

Бывшая однокурсница подошла, поджимая губы: нарушение приличествующей заведению тишины ей не нравилось.

– В чем дело?

– Дело в деле. То бишь в папке с делом. Там листов не хватает, судя по всему - многих. А ты говорила, что полицейские архивы недавно Фролыч смотрел... как раз по периоду Трауберга. Не хочу сказать плохого, но человек он уже старый, с памятью могут быть неполадки...

– Филипп Фролович здесь абсолютно ни при чем, - строго сказала архивная дама. - И нечего намекать на провалы в памяти, а также умышленную порчу архивных документов. К нам не все дела из ведомственных архивов поступают полностью. И когда страницы отсутствуют, это сразу же фиксируется. В этой папке изначально при поступлении было столько же документов, сколько ты видишь. Еще вопросы есть?

– Нет. - У него не было оснований сомневаться в Лялиной правоте.

– Тогда я заберу папку?

– Погоди, я хочу еще раз прочитать.

Шехонский не был уверен, зачем ему понадобилось вторично просматривать документы. Если листы следственного дела пропали, то они пропали еще в полицейском архиве, и найти их нет никакой вероятности. И зачем в сущности искать? Он же не раскрывать убийство Морельщиковой собрался, а сюжет сочинять. Для этого данных достаточно.

Что же мы имеем?

Во-первых, у Морелщиковой был-таки любовник. И - Лапуся ошиблась - не принадлежал он к разряду Значительных Лиц. Иначе вряд ли бы полицейский агент обозначил его легкомысленной кличкой «франт». Так что «преступление по страсти» вполне могло иметь место. За это, свидетельствует, что следователь Званцев в развороченных бумагах Морельщиковой нашел только письма от родных. Письма иного характера мог забрать убийца, поскольку по ним можно было определить его личность.

Развороченные бумаги. Морельщикова, оказывается, была дамой с высокими духовными запросами, склонна к мистицизму (что, в общем было не редкостью среди практичных итильгородских купцов, особенно старообрядцев), знала иностранные языки (а это для купчихи уже редкость, но Морельщикова, мы помним, с отличием закончила гимназию).

А этажом выше работала другая женщина, отлично знавшая немецкий и латынь (первый из этих языков для нее родной), более чем склонная к мистицизму.

Стоп. Мы договорились в эти материи не лезть. Даже если у Морельщиковой и были какие-то точки соприкосновения с Анной, даже если бумаги, хранившиеся в квартире купчихи неким чудом имеют к ней отношение, Анны уже два года не было в живых!

Любопытно, куда делись эти бумаги, а заодно и вся библиотека Морельщиковых? Наверняка пропала. Морельщиковы - купцы, а не князья и губернаторы, чьи личные книжные собрания осели в Балабановской библиотеке. Наследство ушло к двоюродным братьям Ульяны Андреевны, а те, скорее всего, книги и рукописи на оберточную бумагу пустили. Или вовсе на растопку, яко искушение диавольское.

И хватит отвлекаться. Вернемся непосредственно к документам. Тем более, что нечто в них не складывается... не выстраивается...

Но что? Предположим, выяснилось, что редакция «Итильского листка» была полна народу, несмотря на воскресенье. Но это для газеты, особливо ежедневной, не столь уж редкое явление, и даже в те времена, похоже, никого в городе не удивило.

Что дальше? Пресловутый брильянтовый браслет, о похищении которого сообщал «Волжский вестник», и, который, оказывается, преспокойно лежал себе в шкатулке? Возможно, он действительно пропал, но уже в ходе следствия - поэтому дальнейшие листы из папки и ликвидированы. «Честьмундирная акция»? Нет, здесь что-то другое...

Шехонский перелистывал пожелтевшие листы, пытаясь определить, что его смущает. В том, что Званцев, следователь прокуратуры, по современной терминологии, докладывает не вполне по своему ведомству, ничего особо удивительного нет. Как явствовало из газет, Трауберг взял дело Морельщиковой под личный контроль. Но почему полицейский агент рапортует через голову своего начальства? Даже через две. Над ним был пристав, а затем заведующий сыскной частью полицейского управления. Впрочем, возможно, Трауберг так распорядился.

Может быть, это странно: к разбору мистических рукописей, вдобавок, латинских, Трауберг запрещает привлекать католического священника?

Нет, не священника. Поляка. До Итильгорода «вразумитель» служил в Польше, и отличался изрядным рвением. Не приходится сомневаться, что нежной любви он у местного населения не стяжал, и сам таковой не испытывал. Тут все понятно.

Понятно и другое. Отпадает замечательная версия Шехонского, что убийца прошел в квартиру через помещение «Итильского листка». Даже если там имелась внутренняя дверь, преступник не сумел бы незаметно пройти через неохраняемый редакционный подъезд, и скрыться тем же путем - за домом следил полицейский агент.

Вот оно! Кажется, он поймал кота за хвост. Дом находился под наблюдением. Оно конечно - Трауберг везде выискивал крамолу, а не просто уголовные преступления, недаром же отношения в «органы» посылал. Но было бы понятно, если бы полиция следила за редакцией «Итильского листка». Либеральная газета, ссыльные литераторы, «сицилисты-жиды-аблакаты»... Но из донесения Рябцова ясно, что под наблюдением было именно жилище Морельщиковой. Причем достаточно давно.

Это что же получается - Трауберг держал «под личным контролем» дело Морельщиковой задолго до убийства? Но в чем он мог подозревать почтенную вдову, кроме завышенных литературных и сексуальных требований?

Неужели Лапуся все же права, и действия Трауберга были направлены не на то, чтобы раскрыть, а на то, чтобы скрыть преступление? Седина в бороду - бес в ребро?

Не верится. Слишком просто.

До Шехонского вдруг дошло, что он не представляет, как Морельщикова выглядела. Странно: сохранилось много фотографий Анны последнего периода жизни, при том, что она безусловно стеснялась своего лица и нескладной оплывшей фигуры - на всех фотографиях она с краю, в углу, во втором или третьем ряду. Ничего не поделаешь - в «Итильском листке» обожали запечатлевать заседания редакции, и репортер Анна Вельзе не могла избежать этой процедуры.

А от красавицы Ульяны Морельщиковой как нарочно, не осталось изображений. Хотя сомнительно, чтоб она умышленно отказывалась фотографироваться.

Изображения.

Фотографии.

Картины.

Шехонский поднял голову от папки с бумагами, и вздрогнул. Прямоугольник окна в желто-серой стене внезапно показался ему картиной. Пейзажем если не из иного мира, то из другого времени года - точно. Сумеречное небо, затянутое низкими свинцовыми облаками, и мохнатые белые мухи, с тупым упорством бросающиеся на стекло, трагически заломленные ветки деревьев...

За спиной об пол жирно шлепнулась капля, и мимо стола прошествовала Елена Аркадьевна с тазиком в руках - подставить его под расползающееся на потолке пятно сырости. И это простейшее действие заставило стряхнуть оцепенение.

Ничего особенного. В Итиль-городе - конец весны.

За окном шел снег.