Бутафорий

Бутафорий

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сны — одно из самых загадочных человеческих переживаний, знакомое людям всех культур и эпох. Их почти никогда не воспринимали лишь как игру воображения: в них искали послание, предупреждение, пророчество или встречу с иным миром. Поэтому люди испокон веков уделяли снам столько внимания.

По мере развития человечества сны часто воспринимались как способ богов или духов сообщить свою волю, предупредить о беде, указать на будущее. Если сон сбывался — а такое, конечно, случалось, — это лишь укрепляло веру в его пророческую природу. Сны пытались разгадать, чтобы понять себя и своё место в мире. Приснился умерший родственник — значит, он даёт совет или предупреждение. Приснились вода, огонь, змея, птица — каждый символ получал своё значение. Приснился правитель или бог — знак судьбы, указание к действию. Повторяющиеся сны считались особенно важными: знаком проблемы или предназначения. Толкователи снов нередко становились влиятельными людьми — жрецами, шаманами, пророками — и могли направлять поведение других, объявляя сновидение знамением свыше. Так возникали культы и традиции. Во многих религиях сон становился каналом связи с божественным. В Египте, Месопотамии, Индии и Китае жрецы истолковывали сны царей и простых людей. В Библии Иосиф и Даниил толкуют сны правителей; в исламской традиции сновидения также наделялись особым значением; в индуизме и буддизме они связывались с иллюзорной природой мира. Существовала и «инкубация» — сон в священном месте ради исцеления или откровения. В Древней Греции люди спали в храмах Асклепия, надеясь увидеть бога-целителя. Для шаманов сон становился способом входа в иные реальности. У австралийских аборигенов существует представление о «Времени снов» — мифической эпохе, лежащей в основании бытия.

С научной точки зрения сон — работа мозга в особом режиме. Ночью мозг не выключается: он продолжает строить модели реальности, но почти не получает сигналов от органов чувств, поэтому эти модели способны превращаться в яркие внутренние переживания. Тело почти неподвижно, логический контроль ослаблен, эмоции сильны. Поэтому во сне невозможное кажется нормальным: мы принимаем за факт то, что утром развалилось бы от одного взгляда. Некоторые сны кажутся вещими ещё и потому, что снов очень много, как и событий в реальности, а совпадения неизбежны. Попадания запоминаются, промахи забываются; расплывчатый сон легко подогнать под уже случившееся, а память способна задним числом его изменить. Иногда мозг улавливает слабые сигналы — напряжение, новости, едва замеченные детали — и во сне достраивает из них картину. Мы оказываемся то в прошлом, то в будущем, бываем ребёнком, стариком, собой и не собой. Память хранит не человека целиком, а множество следов: лицо, голос, походку, связанную с ним эмоцию. Поэтому умерший может снова оказаться рядом, а незнакомец — сложиться из знакомых черт. При засыпании возможны гипнагогические галлюцинации, при пробуждении — сонный паралич, когда сознание уже вернулось, а тело ещё не подчиняется ему. Всё это имеет объяснения — и всё же не отменяет самого переживания.

Научную точку зрения можно свести к одной фразе: мозг ищет смысл даже там, где его нет. Но этим не исчерпывается загадка субъективного опыта. Люди до сих пор ищут в снах ответы, вдохновение и утешение. Психоанализ Фрейда и Юнга, исследования архетипов, осознанные сновидения — всё это продолжение древнего внимания к тому, что происходит с человеком во сне. И никакое объяснение, даже доказанное, не делает пережитое фальшивым и не уменьшает испытанного страха. Оно объясняет механизм, но не то, как сон ощущается изнутри. Для спящего сон — не механизм, а реальность. Страх, нежность, вина, предчувствие — всё настоящее. Мы просыпаемся с ощущением, что видели знак; нам кажется, что умерший приходил что-то сказать, незнакомец был вестником, а повторяющаяся улица ведёт к разгадке. Сны отражают страхи, желания, травмы и надежды. Возможно, именно поэтому они так и остаются единственным языком, на котором человечество тысячелетиями пытается поговорить с неведомым.

ВВЕДЕНИЕ

Человек, который сидел напротив и тихо говорил сам с собой, что-то записывал в небольшой блокнот. Я видел его на этой скамье каждый вечер. И каждый раз он выглядел измученным и усталым. Обрывки фраз, долетавшие до меня, захватывали мой разум и сердце. Он говорил так, будто за каждым словом стояла чуть приоткрытая дверь. И было в этом что-то упрямое, почти болезненное.

Однажды любопытство взяло верх, и я подсел к нему. Завязав разговор, спросил, что он пишет и о чём рассуждает. Рассказчик ответил: «Я вижу сны». Не «мне снится», а именно «я вижу». Это сразу заставило меня задуматься и разожгло ещё больший интерес.

Рассказчик поведал, что, просыпаясь, скрупулёзно записывает в маленький блокнот краткие тезисы увиденного. А вечером перечитывает их и восстанавливает сон, словно по кадрам, перенося подробности в большой блокнот.

Я попросил его рассказать хотя бы один сон. Не знаю, где в рассказах моего собеседника кончалась память и начинался вымысел; кажется, он и сам этого не знал. Но мне казалось, что, время от времени подглядывая в блокнот, он пересказывает не сон, а цепь историй, где одно звено тянет за собой другое и ночь в его мире не заканчивается никогда.

После этого я попросил отдавать мне на ночь его большой блокнот, чтобы переписывать записи себе, а вечером возвращать — он мог дополнять его, а я слушать новый рассказ.

Он согласился.

Теперь по ночам я переписывал то, что видел рассказчик, а вечерами слушал новое повествование. И однажды понял, что границы дня и ночи для меня почти исчезли. Я уже не мог быть уверен, кто из нас спит и видит сны. Не мог быть уверен даже в том, существует ли рассказчик на самом деле. Но я писал. Ночь за ночью. Строка за строкой.

Зачем я всё это писал? Чтобы вы тоже смогли пройти этот путь и видеть сны свободно.

Глава I. Последний гражданин Империи

Бутафорий Идолович Ахинеев родился в маленькой деревушке на одном из островков небезызвестного архипелага, лежащего на самых задворках Империи. За этот архипелаг вот уже которое столетие шёл спор с Азиатским Союзом, переходя от боевых действий к дипломатическим и экономическим войнам.

Деревня возникла как военный городок рядом с каким-то стратегическим объектом Империи — каким именно, никто уже не знал. Объект закрыли то ли в связи с устареванием технологий, то ли из-за потепления отношений двух геополитических игроков, ещё задолго до рождения бабушки Бутафория Идоловича. Военный городок превратился в обычный населённый пункт. Какое-то время провинциальные власти ещё пытались организовать жизнь и труд этой деревни и таких же, оказавшихся ненужными селений на других островах архипелага, но с каждым годом внимания к ним становилось всё меньше, а в какой-то момент про них и вовсе забыли. Вопрос жизни и выживания стал личной заботой каждой семьи и каждого жителя архипелага.

Предприимчивые граждане наладили паромные переправы от острова к острову с главной пристанью на материковой части Империи. Естественно, вся работа была в ближайшем к пристани мало-мальски крупном городе, и большая часть жителей архипелага находила её именно там. Совсем немногие островитяне — в основном те, кто имел связи с организаторами и владельцами переправ, техническое образование или рабочую специальность, — нашли себе средства к существованию, обслуживая паромы.

Само собой разумеется, такой путь до работы был долгим и, как следствие, дорогим. Поэтому островитяне затягивали пояса, урезали себя во всём, в чём могли, но рано или поздно, с разной степенью удачливости, обосновывались на материке и продолжали свою жизнь уже там. Паромов становилось всё меньше. Маршруты тоже постепенно сокращались, пока из полутора сотен их не осталось меньше десятка, а в расписании не появилось: «Каждую вторую среду месяца».

Но были и те, кто не хотел покидать своих домов, кто находил средства жить, не покидая своих деревень и посёлков. Как правило, это были люди старших поколений. К ним с той или иной периодичностью на паромах приезжали родственники, но совсем нечасто. Это ещё сильнее подрывало паромное дело и, в свою очередь, ещё сильнее разделяло людей материка и архипелага.

Семья Бутафория Идоловича не стала исключением, но и не была как все. Ахинеевы оказались последней семьёй своего острова, которая одновременно и перебралась на материк, и осталась дома. Причём переехали дедушка с бабушкой Бутафория Идоловича, а вот мать и отец не захотели покидать родной дом. Они остались единственными жителями острова и жили исключительно своим хозяйством.

Когда Бутафорию Идоловичу исполнилось пятнадцать лет, дед забрал его к себе, чтобы он мог получить образование и влиться в общество. Родители, конечно же, понимали безысходность проживания сына на острове и отпустили его.

Шли годы учёбы и воспитания. Они показали, что Бутафорий Идолович не обладал никакими талантами или способностями, да и чего уж там — был откровенно тупым человеком. Единственным его положительным качеством было упорство, которое он зачастую по своей же тупости направлял в неправильное русло. Так он и возмужал, и влился в общество. Ничем не примечательный, туго соображающий, посредственный дурак. Ничем не отличающийся от остальных в своём сословии.

В это же время, пока Бутафорий Идолович становился человеком, между Империей и Азиатским Союзом была достигнута историческая договоренность. Объект споров и конфликтов, тот самый архипелаг, передавался под владение и контроль Азиатского Союза.

Принципиальная договорённость двух государств состояла вследующем. Азиатский Союз обязуется оплатить Империи строительство разветвлённой сети портов и пристаней, ряда судостроительных заводов и передать несколько связанных с этим технологий. Строительство, создание сопутствующих инженерных сетей, ввод объектов в эксплуатацию, их содержание и обслуживание полностью контролирует Империя — до тех пор, пока не примет новую сеть высокотехнологичных паромных переправ и не признает её готовой и функционирующей. После этого Азиатский Союз берёт под свой контроль перемещения граждан с материка на острова и обратно, самостоятельно устанавливая порядки и правила проезда на паромах. Иными словами, как только Империя построит себе новую инфраструктуру и заводы за счёт Азиатского Союза, внутри самой Империи протянут линию государственной границы, которая официально не будет признаваться, но будет существовать и функционировать. Суть же сделки заключалась в том, что, как только остров становится безлюдным, он переходит в состав Азиатского Союза. Безлюдность и необитаемость острова определяет и обосновывает сам Азиатский Союз, фиксируя перемещения граждан Империи на паромах — считай, пересечение государственных границ.

Нельзя сказать, что «как обычно» или «было наплевать», но тем не менее провинциальные власти, а уж тем более административный центр Империи, ничего не разъясняли своим подданным. И на то было несколько весомых причин. Империя утратила интерес к архипелагу ещё лет сто назад. Жители островов почти все перебрались на материк без какой-либо её помощи и содействия, а на островах осталась горстка забытых стариков и старух, которые и так умрут со дня на день. Сделка была крайне выгодна Империи: по сути, она очень дорого продала никчёмные песчинки, официально ничего не продавая и тем самым не теряя авторитета. Империи, как обычно, было наплевать на своих подданных, особенно самого низшего сословия.

До жителей прибрежья всё это дошло в виде слуха: однажды контроль над морским сообщением будет осуществлять Азиатский Союз.

А что вообще знал Бутафорий Идолович об Азиатском Союзе, кроме того, что там живут азиаты и он находится в Азии? Да все те же слухи. Дело в том, что последний раз официальный контакт между двумя государствами произошел триста пятьдесят четыре года назад, да и контактом это назвать можно условно. Это была полномасштабная война, унесшая жизни по разным подсчетам от десяти до пятнадцати миллионов человек, а причиной начала той войны, ну или как минимум официальным предлогом, стал тот злосчастный архипелаг. Так вот, слухи говорили о том, что Азиатский Союз — самое высокотехнологичное государство в мире, что все население как армия, а каждый гражданин — солдат, невероятно дисциплинированный и преданный своей стране, что закон и порядок для них превыше самой жизни.

Возможно, эти рассказы об Азиатском Союзе и были сущей правдой, но таким, как Бутафорий Идолович, в это было тяжело поверить. Жители прибрежья находились в самом глухом и далёком месте необъятной земли, а исторически сложилось так, что Империя была очень медленной, неповоротливой и вязкой. Решения принимались долго, а население принимало их ещё хуже. Возможно, всё то, что рассказывали об Азиатском Союзе, было и в Метрополии с прилегающими провинциями, но точно не на самой границе, в паре десятков тысяч километров от Метрополии. Жители прибрежья никогда не бывали дальше своего административного округа. Не было у них ни прав, ни возможности, ни желания. От этого, и только от этого, Азиатский Союз казался каким-то недостижимым, невероятным, на несколько порядков выше Империи. Будто Бутафорий Идолович и его соплеменники застряли в прошлом, пока весь земной шар, все страны со всем своим населением двигались вперёд.

Всё это время Бутафорий Идолович не забывал отца и мать. Стоит ли говорить, что он любил их? Конечно, безусловно любил. Он посещал родителей и свой родной остров настолько часто, насколько позволяли возможности и средства. И дело, пожалуй, было не столько в любви к родителям, сколько в том, что Бутафорий Идолович так и не нашёл себе места. Да, он выучился настолько, насколько позволял его хилый ум, нашёл работу по талантам, но не нашёл жены и друзей.

Дело в том, что в прибрежье, чтобы мало-мальски нормально жить, необходимо было либо воровать, либо обворовывать менее ушлых граждан в порту, чем, собственно, всё окружение Бутафория Идоловича и занималось. Но сам он от дел богомерзких отказывался по двум причинам. Во-первых, до помутнения рассудка боялся карающего меча прокуратора. Во-вторых, из этических соображений. Сие беззаконие и бесчинства он искренне таковыми и считал, чем подтвердил свою славу дурака и недалёкого человека. Женщины в тех краях, положа руку на сердце, тоже не отличались высокими моральными ценностями. Но оно и понятно: семьи надо было кормить; сугубый прагматизм, расчёт и мысль о завтрашнем дне сделали их такими. И девушки, хотели они того или нет, выбирали себе паренька не с пригоршней монет в карманце, а того, кто эту пригоршню сможет достать и завтра. И вот эти девушки почему-то не верили в Бутафория Идоловича и не спешили дарить ему свою любовь.

Страдал ли от этого Бутафорий Идолович? Никто не знает. Но со смертью дедушки и бабушки он остался совершенно один на материке, и его тоска по дому стала сильнее, и если раньше он старался бывать на острове так часто, как мог, то теперь он не пропускал ни одного парома.

С появлением странных слухов о присутствии в регионе Азиатского Союза ничего не поменялось. Сразу. Слух помуссировался в портовых кабаках пару недель и затих, а потом и вовсе забылся.

А вот одиночество Бутафория Идоловича и его, скажем так, особенности личности послужили ему на пользу, хоть он сам этого и не понимал. Если совсем кратко, то ему совершенно некуда было тратить деньги. Друзей у него не было, а значит, он был избавлен от необходимости по местным обычаям пропивать половину жалованья в портовых кабаках. Не было у него и жены, а значит, на нём ни за кого не лежало ответственности. Его старики оставили ему в наследство небольшую комнату, которой одному хватало с лихвой, и некоторую сумму, которую он первое время даже не знал куда деть. Ел Бутафорий Идолович мало и постно, ровно так, как учил его дед, — чтобы хватало сил на физический труд. Одевался скромно: ему не надо было никого удивлять. Поэтому всё, что досталось ему в наследство, и весь свой доход он относил имперским аргентариям. А местному жулью до этого не было никакого дела: откуда у дурака деньги? Да и выглядел он как самый босой работяга — худой и в тряпках.

Бутафорий Идолович, как уже говорилось, не пропускал ни одного парома до своего острова. Остров стал для него больше чем домом — настоящим убежищем, где царили тишина и покой. Одна мысль о том, что скоро он сядет на паром и через несколько часов окажется дома, давала ему силы вставать каждое утро.

Со временем Бутафорий Идолович стал изучать и сам остров. До переезда ему приходилось тяжело работать на собственном хозяйстве; детства в нашем с вами понимании у него не было. Времени изучать мир вокруг — и подавно.

Больше всего он любил залезать в заброшенные дома, потому что если удача улыбалась ему, то он мог найти что-то интересное: книгу, альбом фотокарточек, магнитофон и прочие вещи, которые были забыты, выброшены или оставлены. Поначалу он изучал их, рассматривал, пытался понять, как они устроены, и оставлял там, где находил. Впоследствии Бутафорий Идолович забирал их и приносил в отчий дом. Родители не были рады, но не высказывали своего недовольства. Им уже было ровным счётом всё равно, что делает сын: они были благодарны, что он их не забыл.

Шло время, родители Бутафория Идоловича не молодели, им приходилось все тяжелее и тяжелее вести хозяйство, а дом ветшал. Конечно же, Бутафорий Идолович это замечал. И теперь в каждую поездку на остров он брал с собой что-то самое необходимое, чего не было и что невозможно было раздобыть на острове, разбирая другие дома.

Вместе с тем шло строительство паромной сети — по технологиям и на деньги, любезно предоставленные Азиатским Союзом. Но, как и заведено в Империи, процесс шёл небыстро, а местами откровенно стоял на месте. На удивление, пристань, которой пользовался Бутафорий Идолович, строилась быстро.

Готовое здание, конечно же, восхищало местный люд, который не видел и даже не мог представить себе ничего более грандиозного. На фоне жалких лачуг, ветхих серых домов высотой не больше трёх-пяти этажей, с окнами, в которых не везде были стёкла, грязных улиц, забитых повозками, тачками и бродягами, новая пристань выглядела как не с этой планеты. Что только укрепило в умах людей все-все слухи и байки, которые ходили и сочинялись об Азиатском Союзе.

Новое здание вырастало прямо из вод океана, волны которого разбивались о его стены, и возвышалось над водой не менее чем на тридцать метров. Оно стало самым высоким человеческим строением в провинции со времён начала Большой войны. Здание было сооружено из нержавеющей стали, серого алюминия и тонированного, почти непроглядного чёрного стекла. Под самым верхом с двух сторон расположились величественные золотые имперские орлы со всей положенной геральдикой и атрибутикой. Венчали грандиозное строение две бронзовые статуи доисторических морских богов, ещё около пяти метров каждая. В поднятых руках они держали мощные прожекторы, освещавшие ночные воды прибрежья.

Каждый, кто видел это чудо, днём ли, ночью ли, уже никогда не мог забыть этого великолепия, этой мощи и гения мысли Империи.

Внутри здания ощущения складывались несколько иные. Пройдя через большие двери, ты попадал в светлый зал с потолком в четыре человеческих роста. Он был отделан в той же стилистике, что и фасад. В конце зала стояла медная скульптура величавого мужчины в короне. Руки его были разведены в стороны, а суровый и тяжёлый взгляд, как стрела, устремлялся куда-то выше головы подходящего человека. По обе стороны от скульптуры было по выходу. Слева над выходом висела чёрная табличка с надписью «Пеший», а справа — «На транспорте».

Транспорта у Бутафория Идоловича не было, но он уже давно думал о его приобретении. Нужд дома становилось всё больше, а то, что требовалось привезти, становилось всё тяжелее. Да и родители совсем сдали, годы окончательно взяли своё. Теперь хорошо было бы привозить за одну поездку провиант как минимум на две, а лучше на три недели вперёд — если вдруг обстоятельства сложатся так, что он не сможет их навестить.

Как только эта мысль стала ясной для Бутафория Идоловича, его сознание будто отключили, в голове зазвенела тишина. Он замер, глаза стали стеклянными. Несколько минут он стоял перед статуей, глядя на табличку «На транспорте», не шевелясь и не моргая, после чего развернулся и торопливо пошёл к выходу. Только на улице он обратил внимание, что под входом в здание есть ворота, к которым ведёт отдельная дорога, судя по всему, как раз для транспорта.

Следующий день для Бутафория Идоловича был ознаменован приобретением старой доброй «Куницы» в кузове пикап. Естественно, его обманули четыре раза — на каждом этапе, а саму Куницу продали, пожалуй, вдвое дороже того, чего она стоила на самом деле. Но лучшего транспорта для него придумать было невозможно: если она и не была продолжением Бутафория Идоловича, то идеально его дополняла. На всём кузове не осталось ни одного квадратного сантиметра краски. Сквозные дыры от коррозии, гнутые и битые металлические листы, небрежно приделанные заплаты, разбитые стёкла и полностью отсутствующий салон как таковой. Вместо водительского кресла — деревянный табурет. В техническом отношении машина не умирала, она уже была при смерти. Нет смысла вдаваться в подробности. Можно лишь сказать, что Куница Бутафория Идоловича была старше его деда.

И если бы не то обстоятельство, что базар находился в паре вёрст от пристани, гениальный план Бутафория Идоловича по конвейерному подвозу провианта и материальных ресурсов на остров вряд ли бы осуществился. Куница попросту отдала бы свою механическую душу машинному богу.

Бутафорий Идолович не радовался приобретению, хотя даже его Куница была недосягаемым достижением для многих его сограждан; он же рассматривал её сугубо как необходимый инструмент для рутинной работы.

Вечер Бутафория Идоловича оказался мрачнее, чем обычно. Вроде всё было как всегда: тот же звук капель из крана в ванной, разбивающихся о бетонный пол, те же мыши скреблись в стенах, всё те же соседи снова устроили пьяную драку. А за окном всё те же люди пьянствовали и пели, разбивая пустые бутылки и лица случайных прохожих. Но именно этим вечером, когда он увидел в ночном небе свет прожектора новой пристани, его пронзила очень странная тоска, которой он никогда не испытывал. Она пришла внезапно, и Бутафорий Идолович не мог её объяснить.

Он лежал на своем тонком матрасе и смотрел на ржавые разводы от потеков на потолке, пытаясь вспомнить схожие чувства. Самым близким показалось ему чувство, когда хочется вернуться домой. От этого ему стало еще хуже, ведь как можно хотеть вернуться домой, если ты уже дома?

Бутафорий Идолович открыл глаза, когда только светало, и пошёл к Кунице, чтобы ехать на базар. Подойдя к машине, стал осматривать её: хоть она и не радовала его, любопытство всё же присутствовало. Мысль о том, что он чем-то обладает и это теперь его, появилась в его пустой голове впервые. Осмотр показал, что за ночь в кузове появилась одна пустая бутылка и одна разбитая, а в углу неизвестный ночной гость испражнился.

Бутафорий Идолович не разозлился и не огорчился. Он воспринял это не как само собой разумеющееся, а как нормальность — насколько бы неуместным здесь ни казалось это слово. Да и всё же было утро, а Бутафорий Идолович больше всего любил именно утро: с моря дул сильный ветер, который уносил из города смрад — запах рыбы, мазута, угольную пыль и гарь сталелитейного завода. Утром можно было дышать. Утром было тихо. Утром не было людей.

Как только сторож открыл ворота базара, Бутафорий Идолович вошёл на площадь и отправился заученным маршрутом. Только если раньше он заходил к одному-трём прилавкам и шёл на паром, то теперь собирался обойти все разом. Покупал он всегда у одних и тех же торговцев. Дело было ни в качестве, ни в цене, ни в чём-либо другом. Он покупал у тех, кто был с ним добр и вежлив, а торговцы дурили и повышали цену.

Доверху гружённая Куница вплотную подъехала к воротам пристани, чиркая колёсами об остатки колёсных арок. Раздался сигнал, после которого ворота бесшумно и плавно сдвинулись с места. Перед Бутафорием Идоловичем открылась непроглядная тьма. Солнечный свет освещал только небольшой пятачок светло-серого полированного бетона у въезда. В глубине здания не было ни одного источника света.

Сидя в кабине Куницы, Бутафорий Идолович почувствовал ком в горле и крепче сжал металлический обод руля. Из тьмы здания раздался громкий и нежный голос молодой девушки. На правильном главнославянском языке, без какого-либо акцента, она сказала: «Медленно проезжайте вперёд до звукового сигнала». Куница с лёгким пинком дёрнулась и очень медленно поползла вперёд, погружаясь во тьму пристани. Воздух разорвал резкий гудок откуда-то сверху. Бутафорий Идолович вдавил педаль тормоза изо всех сил, оставшихся в ватных от волнения ногах. «Заглушите двигатель, выйдите из транспорта и пройдите к зоне досмотра», — всё тем же приятным голосом сказала девушка из тьмы на своём идеальном главнославянском.

Бутафорий Идолович повернул ключ в замке зажигания, со скрипом открыл дверь, вышел, навалился на неё телом и толкнул к кузову — иначе она не закрывалась. Осторожно, почти крадучись, пошёл к воротам. Выйдя наружу, остановился и обернулся, будто в чём-то виноватый. Ворота уже закрывались, так же абсолютно беззвучно, а машину накрывала густая тьма. Бутафорию Идоловичу стало трудно дышать, лоб покрылся лёгкой испариной.

Бутафорий Идолович прошёл через светлый зал к фигуре величавого мужчины. Теперь взгляд статуи казался страшным и испепеляющим, отчего колени непроизвольно подогнулись, а ноги стали желейными. Он почувствовал, как капля пота скатилась по его тощей и грязной шее, проскользила вдоль всего позвоночника и растворилась в рубашке, заправленной в штаны.

Любой другой житель прибрежья или другого богом забытого места в Империи уже бежал бы прочь, но не Бутафорий Идолович. Врождённая глупость притупляла чувство животного страха, но не избавляла от него полностью. Закрыв глаза, он вошел в проем под табличкой «На транспорте».

Бутафорий Идолович попал в зал примерно вдвое меньше центрального. Здесь уже не было так красиво. Отделка была сильно скромнее, отчего казалось, что он вообще не в новом здании пристани. Скорее — в недостроенном. Из каждого угла, каждой щели, каждого отверстия торчали оголённые провода. Из пола — какие-то штыри, шпильки с резьбой. Хаотично стояли транспортировочные ящики из древесины сочного жёлто-оранжевого цвета, обтянутые лентами из нержавеющей стали. По центру каждой стороны красной краской были нарисованы причудливые иероглифы. Ящики были разных форм и размеров.

Слева от входа располагался другой зал, ничем не отделённый от того, где сейчас стоял Бутафорий Идолович. Визуально их разделяла только высота потолка: там он был очень низким. В этом, по сути, огромном кармане зала на полу ещё лежал строительный мусор: куски бетона и камней, обрезки металла и осколки стекла. Ближе к задней стене, от одной боковой стены до другой, всё было чем-то заставлено. Чем-то очень большим, почти под самый потолок. Понять, что именно, или хотя бы попытаться предположить Бутафорий Идолович не пытался. Во-первых, после увиденного снаружи и внутри здания это было глупо, а во-вторых, всё было накрыто белым брезентом. Он стеснялся стоять и рассматривать подробно, но навскидку насчитал не меньше восьми отдельных силуэтов.

В самом конце большого зала стена была стеклянной, и сквозь неё виднелось море. Никогда ещё прежде Бутафорий Идолович не видел его таким. Он не смотрел на него такими глазами. Как будто вообще никогда его не видел, а лишь слышал о нём басни и легенды, как об Азиатском Союзе. И вдруг — вот оно. Тёплое, играет миллионом солнечных зайчиков, волнуется и пенится. Ещё чуть-чуть, пара шагов — и оно будет его. Как будто он выйдет сквозь эту стеклянную стену, ляжет на пирс, вытянет руку, и ладонь погрузится в воду. Он сожмёт ладонь в кулак, и всё море будет его, он буквально возьмёт его. Бутафорий Идолович утёр ладонью пот с лица, закрыл глаза, тихо выдохнул и пошёл.

Подойдя ближе к стеклянной стене, Бутафорий Идолович увидел, что зал уходит влево: если смотреть сверху, он напоминал перевёрнутую запятую. В этом углублении на стуле сидел человек в чёрной форме. Он сидел спиной к Бутафорию Идоловичу; перед ним была открытая стеклянная дверь, за которой несколько ступенек вели вниз, к небольшой платформе. На ней сидели чайки. Мужчина ножом отрезал маленькие кусочки вяленого мяса и подбрасывал так, чтобы они падали в центр платформы. Чайки взлетали и неслись им наперехват.

Слева от его стула из стены вываливался огромный моток тонких разноцветных проводков, смотанных в косу, которая была толщиной с запястье бойца кулачного мордобоя первой лиги. Чуть правее, прямо под левой рукой мужчины, располагался металлический матовый квадрат, в центре которого была красная кнопка, светящаяся изнутри.

Несколько минут Бутафорий Идолович просто стоял и смотрел, как мужчина срезает кусочки мяса и бросает их чайкам. Из открытой двери доносился шум моря. Волнение уже стало отпускать его, в ногах появилась хоть какая-то сила, а руки перестали дрожать. Бутафорий Идолович набрался храбрости и маленькими шажками пошел ближе к мужчине.

— Простите… — робко сказал Бутафорий Идолович.

— Было бы за что, уже тобой бы кормил пернатых крысёнышей, — резко отрубил мужчина, не обращая никакого внимания на Бутафория Идоловича.

От этих слов худое лицо Бутафория Идоловича озарила улыбка, будто лекарь только что вколол ему какую-то вакцину и в один момент исчезли все тревоги, страхи, переживания, напряжение каждой мышцы. Это был «свой». Голос принадлежал Фаексу Урбису, хорошо знакомому Бутафорию Идоловичу с детства.

Фаекс Урбис — это и есть паромная переправа, в прямом смысле слова. То ли его прадед, то ли ещё более далёкий предок был одним из тех предприимчивых граждан Империи, что основали сеть переправ. Дело переходило от отца к сыну. И угасало. По объективным причинам, таким как ход истории, а больше — по субъективным. Как и водится, каждое колено семейного древа было слабее и хуже предыдущего. На Фаексе Урбисе настала агония этого дела. Он стал входить в курс дел, когда ему ещё не исполнилось и десяти лет, а от некогда разветвлённой сети пристаней и парка паромов с внушительным штатом обслуживающего персонала, техников и инженеров ему в наследство досталась одна пристань и пять паромов. Так же было и с его домом: от некогда великой фамилии, внушавшей уважение и страх, осталась лишь табличка на арке одной из городских площадей. Да, у Фаекса Урбиса всё ещё хранилась солидная сумма у аргентариев, были связи с местечковыми сикариусами и политиками, но это была такая же агония, как и с паромами. Она тянулась шлейфом из прошлого: в Империи перемены наступают не сразу, они наступают неотвратимо, но совершенно незаметно. Фаекс Урбис отказывался их принимать. Вернее, не верил в них, а ещё точнее — не замечал. Сам себя он всё ещё видел великим потомком великих предков, власть имущим, уважаемым гражданином и почётным горожанином.

Бутафорий Идолович встретил его подростком, когда бабушка с дедушкой забрали его от родителей и он впервые ступил с пристани на материк. Фаекс Урбис сидел в белоснежном костюме в тени дерева, в кресле, сплетённом из ротанга. Перед ним стоял небольшой круглый стол на красивой кованой опоре. На столе — медный кувшин с вином, рядом золотой фужер. Фаекс Урбис неторопливо пил вино, курил и наблюдал за своим потомственным делом, за тем, как работают его люди.

Бутафорий Идолович впоследствии часто наблюдал эту картину, проходя мимо пристани. Время шло. Исчезли кресло из ротанга и стол с вином. Исчез человек в дорогом белоснежном костюме. Когда Бутафорий Идолович стал пользоваться паромом уже сам, то он заметил, что билеты продает сам Фаекс Урбис. Время шло, паромная переправа открыто начала умирать, началось строительство новой системы. Фаекс Урбис брал плату за проезд, был машинистом и проводил мелкий ремонт и обслуживание, а где-то в доках по договорённости устраняли серьёзные поломки парома, помогая ему остаться на плаву.

Сейчас Бутафорий Идолович стоял чуть позади Фаекса Урбиса, уже старика, в новом здании пристани, смотрел на него и широко улыбался.

— Чего стоишь? — всё так же не глядя на него спросил Фаекс Урбис.

— Я первый раз здесь, — тихо пролепетал Бутафорий Идолович, — но я на транспорте, то есть моя Куница…

— Пятнадцать тугриков, полудурок… — старик снова сухо и безэмоционально обрубил.

Бутафорий Идолович, не задумываясь, засунул руку в карман, вытащил монеты и отсчитал пятнадцать тугриков. Машинально добавив ещё два, протянул горсть Фаексу Урбису. Тот, даже не взглянув на него, вытянул руку, взял монеты и сказал: «Вали на пирс, обмылок», — кивнув в сторону двери.

Бутафорий Идолович покорно пошёл к выходу. Уже в дверях обернулся посмотреть на старика и увидел, как тот внешней стороной кулака ударил по красной кнопке. Поймал его взгляд, полный презрения, которого Фаекс Урбис и не пытался скрыть. Раздался звук сирены, от которого чайки разом вспорхнули и полетели прочь.

Бутафорий Идолович увидел движение воды у ниши в здании. Это была прямоугольная арка, верх которой поднимался едва на метр от воды. Он подошёл к краю пирса и увидел, как из здания выплывает паром. Это было еще одно чудо, которое навсегда останется в его памяти. И еще одно доказательство величия и мощи Азиатского Союза, доказательство того, что все слухи — далеко не слухи.

Из ниши выплывал иссиня-чёрный прямоугольник. Он выступал из воды примерно на локоть и медленно плыл вдоль пирса, пока не ушёл на несколько метров за его передний край. Задняя часть прямоугольника выровнялась с основанием пирса, и он замер. Бутафорий Идолович всё ещё стоял у края и смотрел вниз. Поверхность прямоугольника была идеально гладкой и отполированной. Не каждое зеркало могло с ней сравниться. Он не двигался ни на миллиметр, ни в одну сторону. И вдруг по всему его периметру забурлила вода, будто её кто-то за доли секунды вскипятил, и прямоугольник стал подниматься. Бутафорий Идолович отскочил назад, глаза его округлились, а сердце почти перестало биться.

Чёрный прямоугольник был лишь верхушкой айсберга, точнее — его крышей. Под ним показались большие прозрачные окна, через которые виднелся салон парома. Чистый и светлый, с широкими отдельно стоящими кожаными креслами. Паром всё поднимался. Показался второй ряд окон — тонированных, но не так сильно, как стёкла здания пристани. Солнце было с другой стороны, и его лучи просвечивали нижнюю палубу. Бутафорий Идолович увидел свою Куницу у самой стены. В кузове лежал его скарб, ровно так, как он его туда и положил: всё осталось как было, когда он оставил машину во тьме цоколя пристани. Ещё несколько секунд — и паром остановил подъём, немного покачиваясь на волнах, которые сам же создал вокруг себя.

Паром был великолепен. Он был совершенно не похож по форме и силуэту на здание пристани, но выполнен в той же стилистике. Паром напоминал вытянутый овал, которому придали несколько прямых граней, но он выглядел обтекаемым: линии плавные, изгибы изящные. Паром был сделан из серого матового металла и стекла, да так, что, хоть Бутафорий Идолович и стоял в самом конце парома и видел его до самого начала, он не увидел ни одного стыка, ни одного шва. Создавалось впечатление, что он был отлит целиком, а стекла вставлены в еще не застывший металл.

Ровно посередине парома в сторону причала буквально на пару сантиметров выдвинулась полоса металла и съехала вбок. В проёме борта показалась лестница. Бутафорий Идолович инстинктивно пошёл к ней. Лестница вела на верхнюю палубу, круто поднимаясь вверх. Он обернулся, ещё раз взглянул на Фаекса Урбиса, наверное, ожидая, что тот кивнёт в знак одобрения или подтверждения правильности его действий. Но увидел всё тот же полный презрения взгляд. Старик, сидя на стуле и не меняя позы, плюнул на причал в его сторону.

Бутафорий Идолович поднялся по лестнице и оказался в салоне парома. Он был приятного серого цвета с белыми вставками, а потолок — чёрный, как ночь. А из этой темноты, ну прямо как в ночном небе, светили маленькие звёздочки — микросветильники разных размеров. Бутафорий Идолович не мог отвести взгляда и перестать изумляться, ведь над его головой раскинулась звездная карта. В салоне было прохладно и приятно пахло, хотелось задерживать дыхание и хватать воздух ртом. Аромат был незнаком Бутафорию Идоловичу. От носа и до кормы тянулся широкий проход, по краям которого располагались кресла в два ряда. Кресла стояли отдельно, были обшиты белой кожей и, скорее всего, были невероятно удобными. Но Бутафорий Идолович так и не сел в кресло. Он очень боялся, что испачкает или повредит его, и тогда, по старой доброй традиции, его утопят заживо или кинут в печь городской котельной.

Во всех этих эмоциональных трясках Бутафорий Идолович даже не задумался: а что здесь делает Фаекс Урбис? Он принял старика как должное. А кому ещё взимать плату за паром? Но дело было в том, что Фаекса Урбиса взяли в новую систему для разъяснения правил и порядков пользования переправой. Он должен был рассказывать людям, какие дальше будут требования, а главное — что проезд становится бесплатным. Эта образовательно-просветительская деятельность была основной и единственной задачей, возложенной на старика. Ради неё его и приняли на работу как достаточно опытного специалиста, знающего и систему, и пользователей, и платили достойное жалованье. Фаекс Урбис рассудил иначе. Переправа была его и будет его, по-другому быть не могло и никогда не будет. Поэтому сделал для себя два заключения: ему не по рангу общаться с чернью вроде Бутафория Идоловича; паромная переправа его, и ему будут платить столько, сколько он решит.

Бутафорий Идолович стоял на месте, боялся и переживал. Через несколько минут полоса металла начала обратный ход и закрыла проем. Через мгновение паром тронулся и неспешно пошел по морю. В салоне царила тишина. Ни звука мотора, ни звука ветра, ни звука волн, бьющихся о борта парома, а главное — он так и не увидел машиниста, да и вообще ни единого признака хоть одной живой души. Паром быстро набирал скорость. Бутафорий Идолович, как крадущийся вор, пошел к носу, где располагалось панорамное окно в виде треугольника, вершина которого и была носом парома.

В носовой части под окнами был поручень из круглой нержавеющей трубы. Он взялся за него руками. Если в салоне было прохладно, то поручень был ледяной. Бутафорий Идолович смотрел вперёд, а мысли его путались — если можно так сказать о человеке, чьи мысли всегда бессвязны. Но именно в этот момент ему было особенно не по себе, ведь тяжело мыслить неосмысленными мыслями. Нет людей. Нет осознания происходящего. Нет уже и страха. Стерильность, возведённая в абсолют.

Потом он думал о том, как живут люди в Азиатском Союзе, если там все так. Какие они, если у них все вот так. Потом он думал о старике Фаексе Урбисе — и о том, почему дал ему семнадцать, а не пятнадцать тугриков, как тот велел.

Ему было жалко старика: если такой великий и мощный человек в старости вынужден продавать билеты, то дела его откровенно плохи. Бутафорий Идолович точно это знал, потому что был знаком с билетёрами ещё с детства, а пара бедных женщин-билетёров даже жила по соседству. Вообще, работники старой паромной сети были людьми горькой доли, влачившими жизнь на грани выживания. Вот и положил он сверху два лишних тугрика, чтобы хоть немного облегчить долю старика. Два тугрика в пересчёте на количество планируемых поездок не сделают Бутафория Идоловича богаче. А то, что старик открыто презирает его, — такое не впервой. Когда ты прошёл все возможные оскорбления и унижения в жизни, всё последующее становится кавером или ремиксом.

Паром набрал крейсерскую скорость, и казалось, что он летит над водой. Шёл он чуть ли не в шесть раз быстрее старого парома и вскоре уже подходил к родному острову Бутафория Идоловича. Тот всё ещё стоял у носа и, когда уже мог отчётливо различить листву на деревьях, сильнее ухватился за перила. Подходя к земле, паром сбавил скорость и крался, как при отправке от пристани. Вода под носом сменилась песком, Бутафорий Идолович почувствовал небольшую волну под ногами, и паром остановился. В идеальной тишине салона он услышал лёгкий шорох и обернулся. Ровно посередине открылся люк. Он подошёл и заглянул внутрь. На нижнюю палубу вела точно такая же лестница, как та, по которой он поднялся с причала на верхнюю. Бутафорий Идолович пошёл вниз.

Спустившись на нижнюю палубу, где стояла его Куница, он сразу заметил много солнечного света и обернулся к его источнику. Нос парома опустился и лег на землю таким образом, что получился пандус для транспорта. Он сразу понял, что нужно делать дальше. В следующий момент раздался скрежет металла, запахло дымом и недогоревшим топливом, а Куница покатилась вниз по пандусу парома.

Бутафорий Идолович остановил машину, когда съехал на дорогу, ведущую в глубь острова. Выйдя из машины, он увидел, как паром уже идёт в обратную сторону. Рядом с местом, где ещё мгновение назад был пандус и на песке остались его следы, стоял бетонный блок. Из блока выходил небольшой столбик, на котором была закреплена какая-то табличка. Но он решил, что на сегодня с него хватит, и он изучит ее потом. А сейчас он хотел домой, скорее показать Куницу, обнять отца и мать и рассказать о невероятной пристани и пароме.

Бутафорий Идолович оставил машину напротив дома родителей, ведь мешать ей было некому, и в предвкушении встречи чуть ли не бежал домой. Он проскочил двор и, зайдя в дом, увидел, как отец сидит за столом у окна и смотрит в мутное стекло.

— Отец? — окликнул его Бутафорий Идолович.

— Мать умерла, — сказал ровным голосом отец, не поворачиваясь к нему.

Его отец плакал, но не хотел показывать слёз сыну. Он не был убит горем — он просто хотел лечь рядом и умереть. Он не был растерян или шокирован. Он понимал, что своими силами даже не сможет отправить её в последний путь, и ненавидел себя за это, ненавидел свою старость и слабость. Он не спрашивал, почему Бог забрал у него жену. Он жалел себя: почему Бог не забрал его первым? Он не мог осознать, что теперь один. А потом думал, что, умри он первым, одна осталась бы его супруга, — и ненавидел себя ещё сильнее.

На материке Бутафорий Идолович часто видел смерть, но никогда не видел горя. На границах Империи смерть была естественным и рядовым явлением, жила рядом с каждым гражданином, как плохая сестра. Так к ней там и относились. Когда Бутафорий Идолович хоронил деда, на тех же похоронах похоронили ещё одного гражданина, пришедшего с ним проститься. Он что-то не поделил со старым приятелем или тот вспомнил про давний долг; оба были пьяны, и дело закончилось поножовщиной с непредвиденными похоронами. Их не стали откладывать, раз уж все собрались. А когда Бутафорий Идолович хоронил бабушку, во время шествия под одной женщиной провалилась земля. Она полетела вниз, в подземелье города, налетела животом на обломок трубы — и на этом была такова. Поэтому сейчас он стоял и смотрел на отца, не совсем понимая его, и думал, что тот пьян.

— Когда она умерла? — спросил Бутафорий Идолович.

— Вчера ночью, — ответил отец.

— Как она умерла?

Отец игнорировал вопрос сына и продолжал смотреть в окно.

— Я имел в виду, из-за чего? — уточнил свой вопрос Бутафорий Идолович.

Отец повернул лицо к сыну, улыбнулся, опёрся на палку и захромал в комнату. На кровати лежало маленькое, очень худое тело, накрытое простынёй, сшитой руками этого же человека из кусков не меньше двадцати простыней разных цветов и рисунков.

— Потому что ты дурачок, сынок… потому что ты дурачок, — сказал он.

Когда-то очень давно в Империи приняли закон, краткая суть которого сводилась к тому, что человек — это яд. Всю жизнь гражданин осознанно пичкает себя химикатами и пестицидами с едой, обкалывает вакцинами и стимуляторами, содержит в себе энциклопедию бактерий и микробов, а некоторые ещё и облучаются радиацией. Закапывать таких граждан в землю — преступление против ресурсов и недр Империи, считай, их порча. Усопших надлежало сжигать и только сжигать.

Ни крематория, ни печей на острове не было. Сжигать тело в печке дома — об этом никто даже и не задумывался. Как переправить тело матери на материк, Бутафорий Идолович не представлял.

Когда он лазил по заброшенкам, то однажды нашёл книгу, в которой вычитал, что в древние времена варвары, населявшие земли Империи, пока туда не пришла цивилизация, хоронили своих усопших в футлярах из разных материалов. Их закапывали так глубоко, чтобы собаки, почуяв запах разлагающегося мяса, не могли разрыть. Так он и решил поступить.

Место захоронения пришло Бутафорию Идоловичу в голову одно-единственное. Подножье одного из склонов горы, где однажды, во время перерыва в работе, мать села на землю, прислонившись спиной к камням, а маленький Бутафорий Идолович устроился у неё на ногах. Они сидели так целых полчаса, смотрели на облака и смеялись: как здорово было бы их съесть. Вместе тянули руки в небо, делали вид, что берут бегущие серо-белые комочки двумя пальчиками и едят. Мать смотрела на сына, улыбалась и обнимала его одной рукой за талию, прижимая к себе ещё сильнее. А Бутафорий Идолович говорил, что, когда вырастет, накормит её так, что ей больше никогда не захочется есть.

Бутафорий Идолович прошёлся по заброшенным домам и в одном из них нашёл деревянный двустворчатый шкаф, около метра шириной и двух высотой. С огромным трудом затащил его в кузов Куницы, туда же бросил лопату и поехал копать яму на выбранном месте. Земля в горах копалась тяжело — вперемешку с камнями. К тому моменту, когда яма могла вместить огромный шкаф, уложенный горизонтально, кожи на его ладонях не осталось вовсе. Черенок лопаты был красным и липким. На больших камнях, размером с хорошую курицу, лежавших по краям, остались отпечатки ладоней, а дно ямы приобрело тёмно-багровый оттенок.

Бутафорий Идолович не решился хоронить мать днем, ведь это было вне закона, хоть на острове, кроме семьи Ахинеевых, уже пару десятков лет никого и не было. Всё же он боялся.

Когда стало темнеть, Бутафорий Идолович вышел во двор и подошёл к Кунице. Он смотрел в кузов. Ржавый и грязный, с масляными пятнами, металлической крошкой, песком, пылью и грязью. Смотрел и понимал, что не может положить её туда. Он не мог себе этого объяснить. Пытался переубедить себя: мать умерла, ей всё равно, её уже ничто не беспокоит, да и хуже ей не будет ни от чего. А вот он-то живой, но ещё немного — и ляжет рядом с ней, потому что сил почти не осталось. Но не мог… В той же книге о древних обрядах и обычаях было сказано что-то подобное: «К живым мы безразличны, а покойников мы бережём». Теперь он понимал, о чём говорил автор.

Бутафорий Идолович вернулся в дом и зашёл в комнату, где лежало тело матери, покрытое пёстрой простынёй. Очень аккуратно просунул руки под тело и, морщась от боли, поднял, прижимая к хилой груди. Вышел с матерью на руках и повернулся к отцу, который сидел за тем же столом, глядя в мутное стекло окна. За окном уже было совсем темно, и в свете настольной лампы в нём отражалось лицо старика, изъеденное болью и мыслями.

— Что ей сказать от тебя? — спросил Бутафорий Идолович.

— Что любил её.

Бутафорий Идолович смотрел на отражение лица отца в стекле. Когда отец ответил, то зажмурил глаза и втянул губы с такой силой, что казалось, будто ему зажали ноги в стальные тиски и ломают кости. Бутафорий Идолович набрал воздуха, развернулся и вышел из дома. До места, где он выкопал яму, было около пяти километров, половину из которых надо было подниматься в гору. Луна уже заняла свое место на небе и изредка освещала его путь, когда выходила из-за облаков. Он шел медленно, а дышал ровно. В голове не было ни единой мысли. Сердце стучало как метроном, и он слышал и чувствовал каждый его удар. Он был без сил, не ел почти сутки и вдвое дольше не спал.

На дне ямы лежал шкаф с открытыми створками. Бутафорий Идолович положил тело матери на край, а сам спустился вниз, встав ногами в шкаф. Снова бережно поднял мать на руки и уложил внутрь, встал в угол и посмотрел. Маленькое тело, накрытое простынёй, казалось ещё меньше внутри шкафа в огромной яме. Он вылез и пошёл вниз по склону. Через некоторое время вернулся и бросил в яму шесть огромных охапок полевых цветов и цветущих сорняков. Ладони снова кровоточили. Пока он рвал всё, что цветёт и имеет хоть какие-то яркие цвета, много раз хватался в темноте стёртыми ладонями за стебли с шипами и колючками. Он спустился в яму. Снял простыню с тела, свернул и положил под голову матери. Цветы распределил по всем пустым местам на дне шкафа. «Вот так не пусто», — подумал Бутафорий Идолович. Закрыл одну створку, встал на неё, после закрыл вторую, вылез из ямы и тут же принялся закапывать её. Когда яма была зарыта, он снова ушёл, только в этот раз вдоль каменной стены, и через полчаса вернулся. Торс его был голым, а в руках — расстёгнутая рубашка, служившая мешком. Она была полностью набита содранным мхом. Бутафорий Идолович положил мешок-рубашку рядом с холмиком, встал на колени и начал доставать куски мха и раскладывать их так, чтобы не было видно земли. Когда он закончил, могильный холм походил на большой заброшенный муравейник, поросший мхом. Он встал, дрожащей рукой поднял рубашку, встряхнул и надел.

Уже светало. Несколько минут он стоял и смотрел на изумрудный холм. По имперской похоронной традиции надо было сказать последние слова, хоть похороны и были не в традициях Империи. Бутафорий Идолович не отличался красноречием, да и в принципе говорил нескладно. Он и обычно не мог внятно сформулировать свои мысли, а сейчас уже засыпал стоя. Он глубоко вдохнул, закинув голову назад, и сказал: «Отец любил тебя… и я тоже. Наверное, это всё». Вскинул лопату на плечо, развернулся и, покачиваясь, побрёл домой.

Весь этот день Бутафорий Идолович проспал мёртвым сном. Следующий прошёл как все дни до этого: ни он, ни отец не подавали признаков того, что утратили родного человека. А ещё через день он уже собирался обратно на материк, прихватив книгу о древних ритуалах и обычаях и лампу, дающую свет за счёт жидкого топлива. Ему стало интересно узнать больше.

Когда Куница заехала колесами на песок береговой линии, Бутафорий Идолович заглушил мотор, вышел из машины и направился к столбику с табличкой. Теперь он думал, как вернуться обратно. Старые паромы ходили точно по расписанию, а как ходили новые, было абсолютно непонятно.

Подойдя к столбику, он увидел, что табличка — небольшой экран со встроенной в нижнем левом углу серебряной кнопкой. Бутафорий Идолович подумал, что с материка паром отправился после нажатия кнопки, и решил действовать так же. Он нажал кнопку, и экран загорелся. На экране обозначились те же две таблички: «Пеший» и «На транспорте». Указательный палец незамедлительно нажал второй вариант. На табло пошел обратный отсчет от тридцати минут.

Бутафорий Идолович сел на песок и прислонился спиной к Кунице. Он думал о матери — как бесследно она ушла. Он думал об отце — что скоро придёт и его время. Думал о Фаексе Урбисе: когда придёт его время, будет ли человек, который позаботится о его последнем пути? Думал о бесчисленных одиноких гражданах прибрежья. Думал, что так не должно быть, но как должно быть — тоже не знал.

Из столбика раздались короткие и резкие сигналы. На горизонте показался паром. Со стороны он казался еще более нереалистичным: рассекающий воздух и воду, бесшумный, блестящий снаряд. Вскоре паром уже замедлял ход у берега, нос парома откинулся и лег на берег. Куница с характерным металлическим скрипом заехала по пандусу, Бутафорий Идолович поднялся по лестнице на верхнюю палубу. Но в этот раз он не пошёл к носу парома и в кресло тоже не сел. Он лег в проходе, положив руки на грудь, и смотрел в звездное небо.

Когда паром причалил, Бутафорий Идолович лёгкими шагами спустился по лестнице, спугнув чаек, и направился в открытую стеклянную дверь. Старик сидел на своём месте. Когда он подошёл, Фаекс Урбис гаркнул, как старый ворон: «Пятнадцать тугриков!» Бутафорий Идолович засунул обе руки в карманы брюк, взял все монеты, что у него были, и положил в ладонь старика. Навскидку их было точно не меньше пятнадцати.

— Твоё корыто там, где ты его оставил, — сказал Фаекс Урбис и добавил: — А теперь отойди от двери, пока я не подвинул тебя.

После чего оторвал кусок от большой булки белого хлеба и кинул чайкам.

— У тебя есть кто-то? — спросил Бутафорий Идолович.

— Что ты несешь?

— Я имею в виду, у тебя есть жена или дети? Семья?

— Кто ты такой, чтобы я тебе рассказывал о себе и тем более о своей семье?! Что ты себе позволяешь, недоумок?!

Старик подскочил со стула так быстро и резко, что Бутафорий Идолович даже не успел открыть рот, чтобы ответить. Ещё доля секунды, которую он снова не успел уловить, — и старик одной рукой уже держал его за рубашку, сжатую в кулак, а другой прижимал к горлу нож. Бутафорий Идолович задержал дыхание, застыв под взглядом Фаекса Урбиса.

— Запомни, я — Фаекс Урбис, ты — грязь без имени.

Воцарилось гробовое молчание. Несколько секунд Фаекс Урбис держал Бутафория Идоловича, после чего медленно разжал кулак и убрал нож от горла. Бутафорий Идолович слегка поклонился, развернулся и торопливо пошел прочь из здания пристани.

Спустя несколько дней Бутафорий Идолович решил, что больше не может позволить себе работать. Ему необходимо чаще появляться на острове, а ещё лучше — переехать туда жить. Но к этому нужно было долго и основательно готовиться. На следующее утро он пошёл к работодателю и сказал, что больше не будет у него работать. Тот отпустил его, не пытаясь уговорить или понять причины. Плана у него не было, как и мыслей о том, что делать теперь. Что-то сломалось в Бутафории Идоловиче. Что именно — не мог ответить и он.

Вечером, когда соседи снова начали драться, а под окнами собралась знакомая компания, он положил за пазуху свою книгу, взял лампу и пошел в сторону пристани. Он дошел почти до самой окраины города, где было тихо и, как ему показалось, спокойно. Сел на большой камень, зажёг лампу, поставил её рядом и стал читать книгу с самого начала.

— Ну в жизни бы не поверила, если бы сама не увидела: ночь, прибрежье, лампа, книга… Кто ты?

Бутафорий Идолович поднял голову и повернулся на голос. Голос принадлежал женщине, диалект был ему незнаком. Силуэт двигался к нему из темноты, шагов не было слышно. Женщина появилась в свете лампы. Она была не из этих мест. Её одежда будто была собрана с разных людей: офицера Императорской гвардии, купца, богатого горожанина. Но всё на ней было идеально подогнано, чисто и ново, будто надето только сегодня. Сверху её укутывал тёмный плащ из очень лёгкого и тонкого материала, повязанный под шеей золотыми плетёными шнурами. Он блестел в свете лампы, как поверхность воды, и подхватывал воздух при движении. В Империи жило много народов, но такой внешности Бутафорий Идолович никогда не встречал. Одно он мог сказать определённо: она красива. А самая главная отличительная особенность — распущенные волосы чуть ниже плеч. Никто в прибрежье так не ходил.

Она подошла в упор к Бутафорию Идоловичу, слегка толкнула его в бок и сказала: «Подвинься же». Он покорно, но неуклюже взял в руки лампу, закрыл книгу и сместился к краю камня. Она села рядом. От неё пахло жасмином, корицей и опавшими осенними листьями. Она чуть наклонилась вперед, из-под плаща показалась рука в перчатке. Женщина провела пальцем по переплётной крышке и сказала тихо, почти шёпотом: «Этот вечер не перестает удивлять… еще и энциклопедия обычаев народов Евразии».

— Так кто ты такой? — спросила она, подняв голову и заглянув ему прямо в глаза.

— Бутафорий Ахинеев…

— Как чудесно! А чем ты занимаешься в этой жизни? Прости, воняет от тебя хуже, чем от мертвого мула, а одет ты в лучших традициях портов прибрежья.

— Сегодня я ушел с работы, так что ничем…

— Ладно, мы еще поговорим об этом однажды, раз сейчас ты не хочешь говорить. Книга твоя?

— Да, моя.

— Где взял? Хотя не отвечай, мне без разницы. Продашь мне ее за пятьсот тугриков? Это хорошая цена.

— Держи, пожалуйста, я все равно читаю ее второй раз, поэтому если хочешь, возьми так.

— Вот так вечер!

Она будто спрыгнула с камня, встала вполоборота к Бутафорию Идоловичу, взяла книгу, убрала под плащ и быстрым шагом пошла туда, куда направлялась изначально. Он молча и заворожённо смотрел ей вслед. Отойдя на несколько метров, она так резко развернулась, что плащ взмыл вверх, и, смеясь, со словами «Да я же шучу!» кинула ему мешочек с монетами.

Совершенно не ожидая этого и растерявшись, он даже не успел поднять руки, чтобы поймать его. Мешочек с характерным металлическим звоном упал прямо у него под ногами. Бутафорий Идолович нагнулся поднять его, а когда стал подниматься, то прямо перед его лицом уже было улыбающееся лицо незнакомки.

— Если у тебя появится еще что-то интересное, найди меня. Я редко, но бываю в кабаке «Синяя морда», тут неподалеку.

Она легонько щёлкнула Бутафория Идоловича по кончику носа, распрямилась, плавно развернулась и снова бесшумно пошла в ночную тьму. Бутафорий Идолович сидел на камне и долго смотрел в то место, где женщина окончательно исчезла из света его лампы.

Он сидел и думал, как много людей встретил в своей жизни — и они не оставили в нём и следа. А сейчас… Пусть он больше никогда уже ее и не встретит, но эта незнакомка уже навсегда врезалась в его память. Он думал о том, что всё в жизни решает какая-то вещь, которую он снова не может себе объяснить, но если бы он объяснял свое чувство кому-то максимально понятно, то назвал бы это послевкусием. Он осознал, что вот это послевкусие является определяющим для него. Что чувствуешь после. Он думал о том, что он держит в руках ее деньги, а она его — за дурака, но и плевать.

Про «Синюю морду» Бутафорий Идолович слышал, но никогда там не был. Кабак располагался чуть дальше городской черты, на пересечении трёх дорог. Одна, её называли старой, вела к границе Степного Ханства. Вторая, новая, — в глубь Империи. А третья — железная дорога — шла от таможенных терминалов Азиатского Союза; неподалёку от кабака на ней находилась сортировочная станция. Поэтому при кабаке были постоялый двор, небольшой базар и куча всего разного, а люд там обитал всех цветов и мастей.

Бутафорий Идолович стал посещать остров каждый день. Его действия не просто дошли до автоматизма — они превратились в заученный ритуал. Он вставал рано утром, ехал на городской базар к самому открытию, покупал еду и материалы по списку. Паром, остров, паром, материк, составление списка покупок на завтра, поход к аргентариям и снятие необходимой суммы. И так день за днём.

На самом же острове его время делилось на две части: работа по хозяйству и исследование острова. Теперь, когда он приезжал каждый день, работы становилось меньше, а сама она — легче. Оставалось всё больше времени, которое он мог провести с отцом, которого, по большому счёту, не знал. Но отец изменился даже по меркам Бутафория Идоловича.

Он стал совсем мало двигаться, взгляд его был то опустошенным, то потерянным. Когда он садился на лавочку у входа в дом и смотрел на солнце, Бутафорию Идоловичу казалось, будто его отец заблудился в лесу и ждал помощи. Что кто-то найдет его и выведет из леса. Но его отец и был этим лесом.

Он и раньше был немногословен, а теперь он просто молчал. Бутафорий Идолович говорил с ним, задавал вопросы, но он отвечал односложно, а чаще не отвечал совсем, делая вид, что не слышит.

После работ и обязательных дел Бутафорий Идолович углублялся в остров и его тайны, если можно так сказать. Теперь у него было время, желание, осознанность и, главное, его Куница. Он добирался до таких мест, о которых даже не слышал. С маниакальным упорством он обыскивал и исследовал каждый квадратный сантиметр острова и зданий на нем. Он собирал в кузов Куницы всё, что представляло хоть какой-то интерес, а разбирался с этим уже на материке. Он возвращался на пароме, тащил все в свою лачугу, отбирал что-то по-настоящему интересное и отправлялся в «Синюю морду». Каждый вечер. И, конечно, Бутафорий Идолович соврал бы, если бы сказал, что не искал встречи с той незнакомкой.

Через несколько посещений ему начала нравиться «Синяя морда». Он проникся ее атмосферой и бытом. Он ни разу там не был днем, да и не собирался, но вечерами там собирались явно опасные люди. Полутусклый свет. Негромкие голоса этих людей, звучащие на нескольких языках. Табачный дым и запах эля. Вдумчивая и мелодичная музыка на неместные мотивы. Все это сплеталось в единую неведомую сущность и обвивало Бутафория Идоловича, как змей. Он всегда занимал одно и то же место. В самом углу зала, на высоком стуле у большого окна, где столом являлся подоконник. Ему приносили большую кружку эля и ароматный запеченный картофель. Он доставал книгу. Он наслаждался.

Так не шли, а летели дни, а за ними и месяцы. Денег у Бутафория Идоловича почти не оставалось. Возвращаясь с острова, он думал, что это либо последние его поездки на остров, либо последние — на материк. Так жить больше не получится. Придётся возвращаться к старому укладу или разменять всё оставшееся на материке, чтобы купить необходимое для постоянной жизни на острове. Этим вечером он взял с собой новую книгу, которую ещё даже не открывал: на тёмно-бордовой переплётной крышке было выдавлено «Атлас легата». А вместе с ней — набор фотокарточек с разными уголками мира. На оборотах были подписи, сделанные одной рукой и на одном языке, которого он не знал. И книгу, и карточки Бутафорий Идолович нашёл в одном месте — в большом каменном доме недалеко от заброшенной воинской части.

Бутафорий Идолович занял привычное место, попросил эль и картофель и стал медленно рассматривать фотокарточки. На одной было бескрайнее заснеженное поле, уходящее за горизонт, и сияющее небо. На другой — песчаные барханы с цепочкой верблюдов. Следующая показывала город, рядом с которым даже здание пристани казалось блеклым и скромным. Ни одна фотокарточка не повторяла другую. Но одна выделялась среди всех. На ней в полный рост стоял мужчина в форме центуриона тридцать восьмого легиона «Согдиана». В руке он держал копьё без наконечника, грудь и ремень были покрыты фалерами, а голова увенчана венком. Бутафорий Идолович перевернул карточку и, к своему удивлению, обнаружил надпись на главнославянском, сделанную другим почерком: «Отец, заканчиваю службу. Войны и славы — довольно. В Морим не вернусь».

Бутафорий Идолович открыл атлас. Книга состояла из карт и кратких описаний земель, охватывающих самое главное. На некоторых картах прежний владелец поставил маленькие крестики красным карандашом. Бутафорий Идолович листал атлас и думал, что крестики — это места, где сделаны фотокарточки, а может, те, где владельцу довелось побывать самому. Он представлял эти путешествия, представлял себя героем, овеянным бессмертной славой, сильным и смелым. Сделал глоток эля и закрыл книжку. На глаза навернулись слёзы. Ведь дело даже не в том, что он был совсем не такой. Он ни разу не смог постоять за себя, даже на словах. Даже тогда, когда это было просто необходимо. Он всё понимал, но абсолютно ничего не мог с собой сделать. Улыбнулся, втянул носом воздух и подумал, что, возможно, вследующей жизни всё сделает по-другому и проживёт её так, как захочет. Именно вследующей. Потому что прекрасно знал и понимал: начинать новую жизнь завтра никогда не получается. Ты просыпаешься, а завтра нет. Всегда есть только сегодня.

Стояла глубокая ночь, половина атласа была прочитана, эль давно закончился, когда дверь «Синей морды» открылась и вошла она. Бутафорий Идолович застыл. Она, как и в тот вечер, двигалась беззвучно. Казалось, делая шаги, она вообще не касается пола. На ней был бело-серый костюм свободного покроя из плотной ткани, похожей на мешковину, подпоясанный широкой красной тканью, и чёрные сапоги всадника. На руках — перчатки из грубой кожи. Волосы так же распущены, как в ночь их встречи. Она прошла прямо к владельцу кабака. Тот слегка поклонился и наклонился к ней через стойку. Несколько минут они неслышно шептались, после чего он поставил перед ней тёмную глиняную бутылку и два стакана. Бутафорий Идолович, уже ставший завсегдатаем кабака, знал: это ром. Женщина взяла стаканы и бутылку, развернулась так, что её взгляд сразу поймал его взгляд, и быстрым шагом направилась к нему.

Подойдя, она поставила на стол стаканы и ром, пододвинула стул и села рядом. Наполнила стаканы, сняла перчатки и одним пальцем медленно подвинула один к Бутафорию Идоловичу — так, что ром даже не всколыхнулся.

— Итак, дорогой друг, теперь у нас есть время, и мы можем продолжить с того места, где остановились. Ты очень хотел мне рассказать, кто ты такой и чем занимаешься. Я вся во внимании.

— Разве мы друзья? Я даже не знаю твоего имени…

— А оно нужно для этого? Впрочем, Палаеопола. Я слушаю тебя очень внимательно.

Бутафорий Идолович начал свой рассказ о себе же. Она слушала действительно внимательно: ни разу не перебила, не задала ни одного вопроса. Когда он подходил к финалу, ром уже закончился, а в кабаке остались только они вдвоём да хозяин. Палаеопола протянула руку вверх. Хозяин, будто ожидая сигнала, тут же взял вторую бутылку и спешно пошёл к ним.

— Как иронично, мой друг. — Она снова легонько щёлкнула его по носу и еле улыбнулась. — Я тоже всю жизнь хотела построить дом, но так даже и не смогла к этому подступиться.

— Почему?

— Просто каждый раз не получается. Это как грязь на твоих руках. Представь, вот поселилась грязь на твоих руках, как ты на острове. У неё есть какие-то мечты, желания, она заводит семью, начинает строить дом. А потом приходит мыло и все убивает.

— Это потому что ты часто переезжаешь?

— Наверное, но, переезжая, я постоянно беру с собой себя.

— А чем ты занимаешься?

— Ты когда-нибудь прочищал трубы?

— Ну конечно, не единожды.

— Я прочищаю разного рода и вида трубы, — сказала Палаеопола, глядя в глаза Бутафорию Идоловичу без какой-либо улыбки.

— Прости, но я совершенно ничего не понимаю… Про какую ты говоришь грязь, какие трубы, что ты чистишь…

— Трубы засоряются, потому что в них скапливается грязь. Чтобы вода спокойно проходила по трубам, их надо прочищать от грязи. Трубы и грязь бывают разные. Прочищая их, я и сама всегда в ней измазываюсь. Это неотвратимо. Но кто-то должен это делать. Говоря о доме… В Азиатском Союзе есть поверье, что можно очиститься через страдания. Но я так и не поняла, где грань и как понять, страдаешь ли ты уже или еще нет? И если это поверье честно, то почему ещё не очистилась я?

Бутафорий Идолович молчал, потому что ему нечего было сказать. Он искренне не понимал, о чём говорит Палаеопола. Он лишь примерял на себя всё сказанное: едва услышав про грязь, поселившуюся на ладонях, вспомнил, как Фаекс Урбис обрубил его.

— Ладно, это все и не так уж важно. Что ты сегодня принес мне?

Бутафорий Идолович протянул ей фотокарточки и атлас легата.

— Сколько ты хочешь? — спросила она, ни секунды не раздумывая.

— Я ничего не хочу, но если ты дашь мне сейчас на два-три проезда на паром, то я буду обязан тебе. А когда налажу свои дела, я верну тебе деньги.

Палаеопола громко и звонко засмеялась.

— Ты правда не знаешь, сколько это стоит?

— Понятия не имею, да и откуда мне это может быть известно?

— Дорогой друг, это личный атлас легата. Даже не открывая его и не разбираясь, какого именно легата, могу сказать: эта вещь стоит не менее пяти тысяч тугриков. А если отвезти её ближе к центру Империи или в Султанат, то цена вырастет в три-четыре раза.

Бутафорий Идолович молчал. Ему нечего было сказать. Он думал, что Палаеопола смеётся над ним: как он мог всё это знать? И как мог попасть в другие страны? А если бы и мог, если бы поехал хоть в столицу Империи, кому бы там продал книгу, ценность которой узнал только теперь?

— А почему ты не торговался? Ни тогда, ни сейчас? Тогда — ладно, чёрт с ним, но сейчас? У тебя же не осталось денег, а тебе нужно закончить начатое. Почему ты хотя бы не попросил столько же, сколько я дала тебе в первый раз?

— Но это же не мои вещи. Их кто-то оставил или забыл, а может, они уже и не нужны прежним хозяевам и уже точно никогда не понадобятся. Но они же всё равно не мои.

Теперь Палаеопола смотрела на Бутафория Идоловича так, что стало понятно: теперь она сама абсолютно ничего не понимает и ей нечего ответить.

— Ты неплохой человек, Бутафорий Идолович. Я сейчас куплю у тебя то, что ты принес с собой. Есть ли у тебя что-то еще?

— Да, дома у меня скопилось достаточно вещей. Я каждый день привожу что-то, что могло бы тебя заинтересовать.

— Отлично. Ровно через три ночи будь в полдень на пристани. Все, что собрал на острове, погрузи в Куницу. Хорошо?

— Да.

— Давай на этом закончим чудесную ночь.

Она встала, а он — вслед за ней. Палаеопола взяла перчатки и, надевая их, заметила, что Бутафорий Идолович собирается что-то сказать.

— Все остальное потом, дорогой друг.

Она снова щёлкнула его по носу, развернулась и пошла к выходу. Бутафорий Идолович смотрел ей вслед. Только когда хлопнула входная дверь, он увидел на столе мешочек с деньгами. Он был крупнее первого в несколько раз. Бутафорий Идолович сел. Он смотрел на мешочек и думал о поверье, которое есть в Империи: всё с нами случается только в нужный момент.

В назначенный день и час Куница, гружённая старыми вещами и предметами, стояла у дороги, ведущей к транспортному въезду на пристань. Бутафорий Идолович сидел на капоте и смотрел, как волнуется море. С опозданием в несколько минут на дороге из города показался армейский грузовик. Цветом он отличался от тех, что состояли на службе в легионах. Поравнявшись с Куницей, грузовик остановился. Из кабины вышли двое крепких мужчин и Палаеопола. Все трое были одеты в одинаковую тёмно-серую форму, похожую на ту, что носили рабочие машиностроительных заводов. Не произнеся ни слова, они открыли борт грузовика и принялись переносить вещи из Куницы, бережно укладывая их. На улице не было ни души. Город и его улицы спали. Тишину нарушали только волны, разбивавшиеся о прибрежные валуны. Когда в кузове Куницы не осталось ни одной вещи, мужчины вернулись в кабину и вынесли каждый по два тяжёлых белых мешка. Сгрузили их в Куницу, и та сильно просела.

Палаеопола приказным тоном велела им возвращаться в грузовик. Они кивнули головами в ее сторону, обозначая поклон, и вернулись в кабину. Она подошла к Бутафорию Идоловичу и встала почти вплотную, так что ещё чуть-чуть — и кончики их носов соприкоснулись бы. Глаза ее были усталыми, а на лице появилась фальшивая улыбка.

— Здравствуй, мой дорогой друг.

— Я рад видеть тебя, Палаеопола.

— В твоей машине достаточно денег. При разумной трате тебе хватит на две жизни. Храни их на своем острове. Или сейчас забирай своего отца и уезжай прочь из прибрежья и строй свой дом где-то подальше отсюда.

— Я должен принять решение прямо сейчас?

— Нет, конечно же, нет.

Палаеопола развернулась и пошла в сторону грузовика.

— Мы ещё увидимся? — спросил ей вслед Бутафорий Идолович.

Палаеопола остановилась, повернулась к нему вполоборота и сказала: «Если ты останешься в прибрежье, то да, мы встретимся в „Синей морде“, и ты продолжишь мне рассказ своей истории. Если ты уедешь, что я тебе как друг советую, то я не знаю». Она подмигнула Бутафорию Идоловичу, села в кабину, двигатель задышал, и армейский грузовик поехал дальше из города.

Бутафорий Идолович загнал машину в здание пристани и пошел к проходу на паром. Он уже держал в руках плату за проезд, когда подходил к Фаексу Урбису. Проходя мимо, он протянул монеты, но тут старик неожиданно остановил его, преградив путь рукой.

— Та женщина — ты знаешь, кто она? — спросил Фаекс Урбис.

— Палаеопола.

— Да будь она хоть матерью собак! — рявкнул старик, чуть приподнявшись. — Это исчадие из самого глубокого котла ада.

— Я не знаю… Она сказала, что чистит трубы… А зовут ее Палаеопола. Она не выглядит как демон…

— Ты спросил меня однажды, а я тебе скажу… Эта тварь забрала у меня все! Мой единственный сын вел с ней дела и пропал в один день! Он просто исчез! А вместе с ним пропал и его сын… маленький мальчишка, пять лет от роду.

В глазах старика блеснули слезы. Он почувствовал это. Оскалился, лицо его исказилось от ещё большей злобы. Он шмыгнул носом, громко сплюнул на светлый блестящий пол и продолжил, но голос уже дрожал.

— Но и это не все… Жена сына тоже пропала! Но вот ее мы нашли с перерезанным горлом!

Старик на долю секунды замер. Повисла гробовая тишина, даже само море замерло. Бутафорий Идолович перестал дышать, готовясь к самому худшему. Но тут словно душа Фаекса Урбиса покинула тело, и уже просто оболочка стояла перед порогом моря, над которым кружили чайки. Глаза старика наполнились слезами, взгляд был пустым и стеклянным. Одна слеза всё же сорвалась, прокатилась по морщинистой щеке и тут же исчезла, затерявшись в седой бороде. Он сел обратно на стул, не отрывая взгляда от моря. Бутафорий Идолович расслабился, но внутренности сжались ещё сильнее. Старик перевёл на него взгляд. Лицо его было безмятежным и спокойным.

— И никто уже не испытывал сомнений, что мои мальчики тоже мертвы. Но мы продолжали поиски, чтобы отдать им последнюю дань, чтобы проводить их достойно, чтобы Троебожье приняло их, но всё тщетно. Моя жена не выдержала и наложила на себя руки.

Старик закончил и молчал, глядя в глаза Бутафорию Идоловичу. А тот, наверное, должен был что-то сказать, но тоже молчал.

— Да, у меня нет никаких доказательств, у меня нет ни одного свидетеля, нет ничего, кроме двух покойников и двух пропавших. Но я знаю, что она.

В зале снова повисла невыносимая тишина, которая рвала изнутри Бутафория Идоловича. Он не знал, что сказать в ответ старику. Он верил ему и нет. Он не думал, что Палаеопола способна на что-то подобное, и абсолютно не знал ее.

Не дождавшись ответа, старик опустил голову, запустил руки в карманы и достал свой нож и кусок засушенной рыбы для чаек.

— Будь аккуратнее, ведя с ней дела. Она — зло.

— Спасибо, но я не веду с ней никаких дел.

Бутафорий Идолович положил рядом со стариком монеты и, стараясь не произвести ни единого звука, пошёл на пирс.

Прибыв на остров, он рассказал отцу, что теперь они могут уехать куда угодно, но отец наотрез отказался. Он говорил, что уже закончил свой век, что он гиря на ногах Бутафория Идоловича. Что однажды у него был выбор — покинуть остров, но он зацепился за прошлое да так в нём и застрял. А теперь он сам и есть прошлое для Бутафория Идоловича, за которое тот цепляется. И дал совет: между правильным и неправильным иногда надо выбирать себя.

Всю обратную дорогу Бутафорий Идолович думал над словами отца про прошлое. Он не понимал, что значит цепляться за него, ведь прошлое — это и есть он, это часть него. Отказавшись от прошлого, ты отказываешься от самого себя, как будто тебя до момента отказа и не было вовсе, — думал он. Всю жизнь Бутафорий Идолович вспоминал плохое как ценные уроки, а хорошее часто и с теплотой. Не потому что он жил этими моментами, а потому что они были ему дороги.

Время шло. Бутафорий Идолович продолжал свою привычную жизнь и уклад. Он каждый день приезжал и уезжал с острова. И наблюдал, как отец угасает.

Бутафорий Идолович проснулся раньше обычного. Он встал, завернулся в одеяло, подошел к окну и открыл его. Комната моментально наполнилась свежестью и холодом. Он смотрел в сторону моря, откуда дул ветер и думал о том, что в целом в этой жизни ничего не меняется. Он проснулся, как и любым другим утром, сделает как обычно утренние ритуалы, поедет к открытию на базар, купит предметы и товары по списку, паром, дом, паром. Только с каждым днём по утрам будет становиться все темнее и темнее, пока однажды он не откроет глаза, а на улице еще будет ночь.

Бутафорий Идолович любил осень, он видел в ней саму жизнь. В ней было что-то изысканное и болезненное. Сначала тепло, всё обретает яркие и насыщенные краски, которыми ты любуешься, наслаждаясь каждым моментом. Но в душе селится особая, ни с чем не сравнимая печаль: ты уже знаешь, что совсем скоро тепло уйдёт, а ему на смену придут дождь и низкое свинцовое небо, холод и сырость. Ты чувствуешь ещё больше тепла к тем, кого искренне любишь. Не отпускает чувство, что с последним оторвавшимся листком исчезнут и они. И ведь так и происходит. Листья опадают, обнажая убогость мокрых чёрных корявых деревьев. Близкие уходят, не оставляя возможности сказать недосказанное. Появляется липучая светло-чёрная грязь из перетоптанных листьев, которые ещё вчера пестрили яркими красками, а за ней — холод и первый снег, быстро превращающийся в простуженных людей с угрюмыми лицами. Но оттого уютнее кажется свет лампы дома по вечерам, а одеяло — нежнее. А дальше непременно и неотвратимо наступит весна.

Но так же неотвратимо острова архипелага один за другим переходили под контроль Азиатского Союза. Местные жители прекращали перемещаться между островами и материком, данные фиксировались, и по условиям договора острова признавали безлюдными. Осталось одно исключение — остров Бутафория Идоловича. Все остальные уже перешли Азиатскому Союзу, а этот месяцами не удавалось признать безлюдным. Ни одна из сторон не могла до конца понять, что происходит и как так вышло. После тайных переговоров этот факт признали статистической погрешностью. Остров передали Азиатскому Союзу без необходимого признания, а договор сочли закрытым и исполненным всеми сторонами.

Бутафорий Идолович приехал к пристани на гружённой Кунице и привычно загнал её в зону для транспорта. Выйдя из кабины, услышал речь из темноты. Это был не главнославянский язык, и голос не принадлежал привычной его слуху девушке. Он не был уверен, но речь походила на язык азиатов, который он слышал в «Синей морде». Слов он не понимал, но действовал как всегда. Закрыл дверь и пошёл к выходу на причал.

Бутафорий Идолович вспомнил все эмоции, что пережил в самую первую свою поездку на новом пароме. Продвигаясь к выходу, он не встретил ни одной надписи или таблички на родном языке. Всюду были иероглифы. А когда он зашел в последний зал, то оцепенел.

Мотков проводов и коробок больше не было. На их местах были экраны и сканеры. Под потолком появились лазеры и камеры. На стенах горели огромные мониторы. Зал наполнился холодным электрическим светом от множества экранов, а отсутствие солнечного света и рваные облака всех оттенков серого, клубившиеся снаружи, только обостряли и усиливали этот эффект.

В зале было совершенно не жарко, но Бутафорий Идолович покрылся испариной. Снова этот страх непонятного. Снова эта дрожь в руках. Снова спёртое дыхание. Снова ему хотелось сбежать. Его глаза бегали по всему залу, пытаясь зацепиться хоть за что-то знакомое и привычное, но не было ничего старого. Только пугающая его наступившая неизвестность, технологии и чужой язык.

Взгляд Бутафория Идоловича наткнулся на второй зал, который был в грязи и завален чем-то, накрытым белым брезентом. Теперь и тут не было тайны. Зал сверкал чистотой. Внутри него от стены до стены стояли роботы. Самых разных форм, конфигураций и цветов. Их металл блестел и отражал свет экранов и ламп. Они выглядели угрожающими и опасными. Он смотрел, и в его разуме и сердце, как волна, поднимался тихий ужас, от которого леденела в жилах кровь. Он осознавал свою ничтожность перед этими машинами. Ничтожность как вида, как живого существа. Что может противопоставить человек ему? В чем конкурировать? Чем может быть лучше?

Оставалось завернуть в ту самую петельку, где был выход на пирс. Где сидел Фаекс Урбис. Сердце бешено билось в груди; его стук отдавался в ушах, словно изнутри головы бил молоток. Маленькими шагами, не больше длины стопы, он побрел вперед.

Не было ничего, к чему привык Бутафорий Идолович. Он не удивился, но именно этого и боялся. Теперь перед ним стояла рамка, которая напоминала разрезанную стеклянную бутылку. На стене несколько экранов и панелей. Вечно открытая дверь к причалу закрыта. А на нем сидели чайки, как немые зрители кино без звука.

Не было и старика Фаекса Урбиса. Теперь перед Бутафорием Идоловичем стоял высокий, подтянутый офицер внутренней службы Азиатского Союза. На нём была светло-песчаная форма с золотыми элементами и чёрный ремень, расшитый орнаментами. С одной стороны на ремне — кобура с пистолетом, с другой — традиционный азиатский военный кортик. На ногах — тёмно-коричневые кожаные ботинки. На грудном кармане висело какое-то устройство: коробочка из зеркального чёрного пластика, в правом верхнем углу которой горел маленький зелёный огонёк. Чёрные как смоль волосы были идеально зачёсаны назад, волосок к волоску. Он стоял, заложив руки за спину и расставив ноги на ширину плеч. На гладко выбритом лице — ни одной эмоции. Только взгляд, в котором не читалось и не чувствовалось ничего. Такой же равнодушный и холодный, как свет мониторов.

Офицер что-то сказал на своём языке и рукой показал на сферическую арку. «Пожалуйста, пройдите вперёд и встаньте в центре детектора», — сразу раздался механический голос из коробочки на его груди. Бутафорий Идолович робко повиновался. Когда он занял место в центре, с нарастающим электрическим гулом стали вращаться внешние рамки. Нутро Бутафория Идоловича сжалось. Надписи на экранах перед офицером начали меняться. Появлялись таблички с иероглифами, символами и цифрами. Офицер вдумчиво рассматривал их, и с каждой сменой изображений его брови немного хмурились.

Внешняя рамка замедлила ход и остановилась. Электрический гул затих. Офицер снова произнес фразу голосом без каких-либо эмоций и жестом руки указал на красную метку на полу, которая была ровно там, где раньше располагался стул Фаекса Урбиса. Коробочка на груди следом перевела сказанное.

Когда Бутафорий Идолович встал на указанное место, изображения на экранах сменились. Теперь со всех сторон и ракурсов показывали его Куницу. На отдельном экране побежал длинный текст из иероглифов, перемежавшихся цифрами. Чем дольше шёл текст, тем мрачнее становилось лицо офицера. Когда строки окончательно остановились, офицер пристально посмотрел в глаза Бутафорию Идоловичу, сделал пару шагов назад и сложил руки в замок перед собой.

— Предъявите, пожалуйста, ваш акт подтверждения проживания на острове либо акт проживания родственника первого круга, — сухо произнёс офицер.

— Акт? — недоумённо переспросил Бутафорий Идолович.

— Предъявите, пожалуйста, ваше свидетельство на право собственности, владения и распоряжения транспортным средством, — продолжил офицер, будто не слыша Бутафория Идоловича.

— Простите, какой акт я должен вам дать? — снова дрожащим голосом спросил он.

— Предъявите, пожалуйста, ваши декларации на ввозимые в Азиатский Союз товары, — не делая пауз, стрелял холодными фразами офицер.

— Простите, я не понимаю, что вы от меня просите, — еле дыша, почти без воздуха пролепетал Бутафорий Идолович.

Офицер вытянулся еще сильнее, лицо его стало суровым, а голос на родном языке звучал как чеканный шаг — идеальный ритм, интонация и выражение.

— Вы хотите пересечь границу и въехать на территорию Азиатского Союза…

— Какого Азиатского Союза?! — с ужасом в голосе перебил его Бутафорий Идолович.

— Вы хотите пересечь границу и въехать на территорию Азиатского Союза. Въезд в государство строго регламентирован. В том числе определён перечень необходимых документов.

— Я первый раз слышу об этом…

Офицер показал рукой на большой экран. На нём снова появилась Куница. Офицер стал рассказывать про то, что его машина не может въехать на территорию Азиатского Союза по экологическому классу, по норме выбросов вредных веществ, по неудовлетворительному техническому состоянию, из-за несоответствия типа шин классу транспортного средства.

Бутафория Идоловича начало трясти, дыхание стало коротким и резким. Офицер не останавливался и продолжал.

Он смотрел на большой экран и продолжал зачитывать. Теперь на экране по одному выводились изображения груза Куницы. Все содержимое оказалось запрещено к ввозу. Что-то по законам Империи было запрещено вывозить, что-то запрещено ввозить по законам Азиатского Союза. Офицер говорил как заученный текст, не обращая внимания на Бутафория Идоловича. А по его щекам уже текли слезы.

Офицер декларировал: без бумаг въезд в Азиатский Союз невозможен, а за каждое нарушение по отдельности полагается штраф. «Итоговая сумма к уплате — на экране номер четыре», — сказал он, снова показывая рукой на экран. Но Бутафорий Идолович его уже не слышал. Он сделал несколько шагов к офицеру и хотел объяснить, что не знает этих правил, что ещё вчера всё было по-другому и никто не говорил, что завтра уже будет граница, а его остров окажется в Азиатском Союзе. И если это никакая не шутка над ним, то как всё можно исправить?

Офицер быстрым движением достал пистолет из кобуры, взвел курок и, наставив на Бутафория Идоловича, приказал встать на отметку. Бутафорий Идолович замер, в сердце кольнуло, а легкие перестали втягивать кислород, которого и так практически не было, как ему казалось. Он медленно попятился назад. А офицер продолжил уже другим, обвинительным тоном.

Он говорил, что в транспорте обнаружено более двенадцати лекарственных препаратов и средств, которые Бутафорий Идолович пытался ввезти на территорию Азиатского Союза. А все они не просто незаконны — они запрещены под страхом смертной казни. Ввоз, распространение, перевозка, употребление, хранение, купля или продажа, производство. За всё одно наказание — смерть. А территория паромной переправы — это уже земля Азиатского Союза. Не отводя ствола пистолета от Бутафория Идоловича, офицер подвёл итог: тот не только нарушил более полусотни правил пересечения границы, за что должен заплатить колоссальный штраф, но ещё и совершил с полторы дюжины деяний, карающихся смертью.

Мир под ногами Бутафория Идоловича рухнул. Он упал на колени и зарыдал. Глазами, в которых был теперь только тихий ужас, смотрел на офицера. Голос уже не дрожал — сипел. Он не говорил, а пытался говорить, будто ему накинули на шею верёвку и душили. Сбивчиво, нарушая хронологию и всякую последовательность, пытался объяснить, как раньше пользовался паромом, как запустили новый паром, что не понимает, почему сейчас пересекает государственную границу. Что на острове у него упрямый старик отец, что он болен и слаб, что ему нечего есть, что ему нужны лекарства, что у него нет никаких запасов. Он умолял простить его один-единственный раз. Клялся, что заплатит все положенные штрафы. Говорил, что ему бы один последний раз попасть на остров, чтобы ещё раз попробовать уговорить отца уехать или оставить ему хоть какую-то еду и лекарства.

Когда Бутафорий Идолович закончил, он отвёл взгляд от офицера. Испытал то чувство, которое испытывают люди, искренне покаявшись в своих грехах и моля Бога о прощении. Ему было стыдно. За себя, за свою ничтожность, за мольбы. Всю жизнь он терпел унижения, но сам ещё никогда не стоял на коленях.

Офицер молчал. Что он делал в этот момент, Бутафорий Идолович не знал. И не хотел знать. Он смотрел на сидящих чаек. А чайки продолжали смотреть на него. И вот одна чайка открыла рот, расправила крылья и взлетела. За ней еще одна. Потом еще несколько. И так пирс остался пустой. «Видимо, мерзко на это смотреть даже птицам», подумал он. А потом мысль сменилась тем, что надо было слушать Палаеополу и отца. Что надо было уезжать из прибрежья. И чем дальше, тем лучше. А потом понял, что врет сам себе. Что он не мог и не хотел никуда уезжать. «Я и вправду дурак, всю жизнь вру сам себе, а стоило врать людям», заключил он и на его лице появилась легкая грустная улыбка.

Бутафорий Идолович не заметил и тем более не знал, что все это время одно из устройств считывало его, как открытую книгу, выводя все данные на маленький экран. Но офицер внимательно следил за показаниями на экране. И сканер показывал, что Бутафорий Идолович говорил сущую правду.

На лице офицера на долю секунды мелькнула циничная улыбка. Он вспомнил старинную поговорку из своих родных краев. Только враги говорят друг другу правду. Еще и дело было в том, что офицер презирал и физически не переносил человеческую слабость. Ему было мерзко смотреть сейчас на Бутафория Идоловича. Какая разница, почему небо сейчас свалилось тебе на голову? Оно рухнуло. Выстой или прими участь достойно.

А потом он вспомнил себя — человека с неблагополучным детством, который никогда не понимал таких людей, как Бутафорий Идолович. Под неблагополучным детством офицер понимал детство, в котором не было семейных обедов, разговоров о важном, о том, что лежит на сердце или, наоборот, хочет вырваться из него птицей. В котором не было молчаливых вечерних прогулок в саду и по мощёному тротуару набережной. А если и было что-то подобное, то оно напрочь перекрывалось и вычёркивалось из памяти неприятными и горькими воспоминаниями о том, что происходило дальше, в те же редкие минуты близости.

И вот сейчас офицер, стоящий с пистолетом, нацеленным на Бутафория Идоловича, и он, стоящий на коленях в слезах, находились в двух параллельных вселенных. Их жители смотрят по ночам друг на друга в телескопы, испытывая недоумение и непонимание, а зачастую — презрение.

Офицер ещё раз взглянул на показания на экране: Бутафорий Идолович был кристально честен. Посмотрел на него. Задумался, что, может, и сам хотел всего этого — так любить и так быть привязанным к кому-то. Но у него не было той глубины веры в то, что и у него могло быть всё точно так же. А потом, глядя на Бутафория Идоловича, ему стало совестно: его путь казался ему куда извилистее, горше и неоднозначнее.

Внутренние протоколы и инструкции позволяли офицеру в определённых случаях делать исключения и принимать решения, основываясь на собственных моральных и личных убеждениях. Они оставляли лазейки для разного рода нарушений и нарушителей. И он знал об этом, ибо блестяще знал свою работу. Офицер тяжело выдохнул, убрал пистолет в кобуру и приказал Бутафорию Идоловичу встать. Подошёл к своему посту и нажал какую-то комбинацию кнопок на экранах. По зданию прокатилась лёгкая дрожь.

Всё помещение с роботами оказалось одним огромным лифтом-площадкой, который сейчас спускался вниз. На самом большом мониторе появилось изображение Куницы, окружённой разнообразными роботами. Они вытянули механические руки и заменяющие их приспособления и замерли. Офицер нажал кнопку. В считанные секунды Куница была разобрана до малейшего болтика. Офицер нажал кнопку. На экране появились искры и брызги раскалённого металла, вздымались клубы дыма, воздушные потоки вырывались в разные стороны, поднимая ржавую металлическую крошку и пыль; капли масла и краски разлетались салютом. Минута, может, три — и на полу технологической площадки лежали новые, как с заводского конвейера, части, узлы и элементы Куницы. Офицер нажал кнопку. В считанные секунды Куница была полностью собрана.

Бутафорий Идолович думал, что это сон. Или его уже убили.

У офицера было странное лицо. Бутафорий Идолович не мог понять, что он сейчас испытывает. Лицо не было грустным, оно не было усталым, оно не было сонным. Офицер рукой показал на выход к пристани и сказал: «Пожалуйста, проходите к месту посадки на паром». Бутафорий Идолович поклонился ему, как горожане кланяются наместнику, и в таком положении поспешил сесть на паром.

Прибыв на остров, он поспешил к отцу. Рассказав все, что с ним случилось в мельчайших подробностях, он молил его покинуть остров и уехать с ним.

— Я как раз сегодня искал в комоде заколку твоей матери, а нашёл там молодого, полного идей, энергии и желания изменить мир, давно забытого себя… — Отец протянул фотокарточку Бутафорию Идоловичу.

Он взглянул на неё: отец, его ровесник, как две капли воды похожий на него. Точь-в-точь Бутафорий Идолович, только в другой одежде.

— Как смерть, сынок, вся жизнь перед глазами, — продолжил он.

— Но, отец…

— Я не покину остров, я уже говорил. И говорил, чтобы ты не цеплялся за прошлое. Не противься судьбе, — перебил его старик.

Бутафорий Идолович передал ему всё, что привёз с собой, и крепко обнял. Он не хотел проводить на острове ни одной лишней минуты, чтобы не злить офицера. Не стал брать с собой и никаких лишних вещей, так как не знал, можно ли теперь их вывозить. Единственное, что он взял с собой, — это два мешка денег, что дала ему Палаеопола.

Когда паром прибыл и опустил нос на берег, Бутафорий Идолович загнал Куницу на нижнюю палубу, вышел из кабины и поднял тяжёлые мешки с тугриками в салон на верхней. Когда паром причалил, взял их с собой и, проходя мимо офицера, поставил рядом с его ногами. «Это мои неоплаченные штрафы, отец решил остаться на острове. Спасибо…» — робко и с глупой улыбкой сказал он. После чего поклонился и поспешил на выход. Офицер не шелохнулся и не издал ни звука. Когда Бутафорий Идолович скрылся из виду, бросил взгляд на мешки, а потом на экран. Машина снова показывала сущую правду в его словах.

Спустя неделю после этого Бутафорий Идолович снова задумался о еще одной попытке попасть на остров. Ему не давала покоя мысль о том, что отец умрет на острове голодной смертью. Он отправился к наместнику города, чтобы получить свидетельство того, что он родом с острова, а его отец и ныне живет там. Из приёмной его отправили к табуларию, о существовании которого он узнал в тот момент, когда был к нему послан.

После восьми часов в очереди его принял табуларий. В огромном кабинете, где окна почти полностью закрывали красные бархатные шторы, стоял душный, спёртый воздух. Сквозь щели между шторами пробивалось несколько тонких лучиков солнца. В них кружили, как пойманные, частички пыли. Пахло жареным мясом и старым горелым оливковым маслом. Вдоль стен единым рядом стояли книжные шкафы; книги на полках были покрыты толстым слоем маслянистой, светло-серой рыхлой пыли. Напротив входа висели два огромных портрета в человеческий рост: Императора и наместника города. На полу лежал ковёр с орнаментом провинций и округов, входивших в состав Империи. По центру кабинета стоял массивный, не меньше трёх метров в ширину, стол из светлого лакированного дерева, блестящего, цвета тёплой и сладкой карамели. В дальнем левом углу была стойка, на которой покоились парадные доспехи и плащ легионера, размером чуть больше тех, что мог бы носить Бутафорий Идолович. А за столом сидел человек… Человек условно: настолько он был толстым, что человеком это существо назвать было тяжело. Тяжело ровно так же, как тяжело было посчитать складки на том месте, где должен был быть подбородок. Он обливался потом и тяжело дышал, показательно хмуря брови.

— Представься, гражданин… — медленно, почти шипя, выдохнул он.

— Бутафорий Идолович Ахинеев.

— Чего ты хочешь от табулария наместника прибрежья?

— Для пересечения границы с Азиатским Союзом на пароме мне необходимо заверение, что мой отец — житель острова архипелага.

Бутафорий Идолович говорил и удивлялся каждому сказанному собой слову. Он впервые в жизни был так близок к власти Империи, он осязал ее величие и монументальность. Но он был спокоен. Он не испытывал никаких эмоций или чувств.

— Одна тысяча тугриков — и я подтвержу бумагой хоть то, что твоя мать ослица и живёт на луне! — смеясь и сипя одновременно, так же медленно выдавил он.

Бутафорий Идолович поклонился до пола табуларию наместника, встал, засунул руку за пазуху, вытащил увесистый кожаный мешок с монетами и уверенно пошел к столу.

На следующее утро Бутафорий Идолович был на пристани. Волнуясь и часто дыша, подошёл к офицеру. Ритуал повторился. Оказавшись на красной точке, он протянул акт, подтверждающий, что его отец — житель острова. Он выпалил офицеру речь, заученную и повторённую тысячу раз бессонной ночью: что не может вот так бросить отца, что должен был хотя бы попробовать попасть на остров. Что в этот раз он без транспорта, но пришёл именно сюда, потому что офицер его уже знает и, если пропустит, может быть уверен: он очень быстро вернётся. Что он не хочет нарушать законов Азиатского Союза, но везёт отцу три лекарства и, если они запрещены, сейчас же их уничтожит. Говоря всё это, он медленно, чтобы не показаться агрессивным и опасным, выкладывал лекарства на стол перед офицером.

В этот раз с точки зрения законности все было сильно лучше и проще: датчики снова показывали честность и искренность. Офицер, стоявший с руками за спиной, кивнул головой в сторону пирса и отвернулся. Бутафорий Идолович понял жест, засунул руку в карман и положил на стол сто пятьдесят тугриков. Схватил лекарства и торопливым шагом вышел на пирс. Офицер заметил деньги и посмотрел на экран. Машина не зафиксировала никакого всплеска волнений и эмоций. Офицер хмыкнул и посмотрел вслед уходящему парому.

Так Бутафорий Идолович аккуратно стал посещать остров сначала раз в неделю. Потом два. Вскоре три.

Он нашёл моральные силы и пошёл на приём к табуларию с тремя тысячами тугриков. После этого визита обзавёлся документами, подтверждающими его права на Куницу.

Когда у него появились документы на Куницу, он так же аккуратно, со всем уважением, обратился к офицеру, объяснив, что делает и зачем. Офицер пропустил его. Но теперь, снова перемещаясь на транспорте, Бутафорий Идолович платил за проезд уже триста тугриков. Он руководствовался тем, что Фаекс Урбис брал пятнадцать, но с новыми порядками всё обрело совершенно другой масштаб. Настолько, что однажды он едва не лишился жизни. Сто пятьдесят тугриков за пешее пересечение и триста на транспорте показались ему справедливыми ценами. Особенно с учётом того, что он постоянно рискует нарушить какие-то правила. А раз офицер не говорил платить больше, значит, всё было в порядке.

Так шло время. Бутафорий Идолович привык к новой системе, стал посещать остров не реже прежнего. Со временем он стал вывозить с острова странные и старые вещи в надежде еще раз встретить Палаеополу в «Синей морде», а привозить на остров провизию, материалы и лекарства.

В один из дней Бутафорий Идолович прибыл на остров и, зайдя в дом, увидел отца. Он сидел за столом у окна, прислонившись головой к стеклу. Глаза его были закрыты. Старик выглядел безмятежно и умиротворенно. Бутафорий Идолович не испытывал сомнений: отец был мертв.

Он сел на пол, подтянул колени, обнял их руками и положил подбородок на одно из них. Сидел и смотрел на отца. Долго. Может быть, час, может быть, дольше. Бутафорий Идолович не был расстроен, не горевал, и уж тем более не испытывал шока или чего-то похожего. Это не стало для него неожиданностью. Напротив, он знал, ждал этого дня, морально готовился к нему. И вот он настал. Но всё же к такому не бываешь готов никогда.

Он смотрел и думал, как много из того, что всегда хотел сказать, так и не сказал ему. Думал о том, как много они могли бы сделать вместе, но не сделали и не делали. И почему. Почему отец всю жизнь держал дистанцию от него и не подпускал близко к себе. Не открывался ему и не хотел погружаться в сына. И в глубине души Бутафорий Идолович был рад, что мучения отца закончились.

Он встал, подошел к старику, положил ладонь ему на небритую щеку. Она была теплой от лучей солнца, проникавших сквозь мутное окно. Он провел ладонью по волосам, зачесывая седые пряди отца назад. Шмыгнул носом. В глазу навернулась слеза. Он сильно зажмурился, и она упала, разбившись о деревянный пол. Бутафорий Идолович тяжело выдохнул и вышел из дома, закрыв за собой дверь.

Бутафорий Идолович взял во дворе багор, лом и топор с длинной рукоятью и принялся разбирать забор вокруг родительского дома. Потом начал разбивать сараи и хозяйственные постройки. Всё, что горело, оттаскивал к дому и складывал вокруг него. Когда двор опустел, принялся за заброшенные дома по соседству. К ночи родительский дом скрылся за кучами досок, палок, обломков и брёвен так, что не было видно крыши. Бутафорий Идолович взял из Куницы лампу, зажёг в ней огонёк и продолжил. Методично, дом за домом, постройка за постройкой — всё отправлялось на огромное кострище. Две ночи и три дня он бил топором и ломом не останавливаясь. Когда на небе появились первые звёзды и наступила третья ночь, вся родная деревня Бутафория Идоловича лежала в одном месте, вокруг его дома. Гора поднималась вчетверо выше деревьев.

Возможно, где-то на подсознательном уровне он боялся нарушить закон о погребении и не стал рисковать, но за всё это время в его голове не появилось ни одной мысли. Он просто делал. Идеальный мыслительный вакуум и звон тишины в голове.

Бутафорий Идолович слил топливо из Куницы, вылил его на одну из сторон горы-кострища. Он отошел пару метров в сторону, развернулся и кинул в это место свою зажженную лампу. Лампа разбилась, и вздыбился огонь. Бутафорий Идолович пошёл от деревни в гору, туда, где была могила матери. Когда он поднялся, огонь уже охватил всю деревянную гору. Пламя гигантскими языками вздымалось вверх, создавая огненные вихри и смерчи в ночном небе. Зарево от костра было видно на берегу материка.

Бутафорий Идолович помнил, что надо было сказать последние слова. Но слов в его голове не было. И что ему было сказать, он тоже не знал. Он увидел на земле палку, поднял ее и встал, вытянувшись по струнке и расправив плечи. Стоя лицом к огню, он поднял руку с палкой в воздух, отдавая ей салют, как делают это легионеры копьями. Последний житель острова умер.

Когда утром он пошел дорогой к берегу, то увидел выжженное пепелище. Не было ничего. Зола и запах гари. От пепла в воздухе было кисло во рту. Куница оплавилась и растеклась. Если бы он не знал, что это она, то не смог бы даже предположить, что это когда-то было машиной.

Через три дня Бутафорий Идолович снова был на пароме. В его руках были инструменты. Уже буднично он проходил процедуру досмотра. Он решил строить свой новый дом на острове там, где заканчивается черная выжженная земля и начинается изумрудная трава.

День за днём он уезжал с материка и возвращался обратно. В какой-то из дней, проходя досмотр, заметил, что арка-полусфера не работает. Все экраны выключены. Не горит ни одна лампа или огонёк. Офицер больше не стоит на своём месте в своей стойке. Но появился стул, а на нём сидит обрюзгший мужчина на пороге старости. Волосы растрёпаны, немытые пряди торчат во все стороны. Лицо круглое, небритое и красное, с узкими щёлками там, где должны быть глаза. Рубашка не сходится на большом надутом брюхе. Нет никаких атрибутов и символики офицера Азиатского Союза.

Завидя Бутафория Идоловича, он так заулыбался, что глаз совсем не стало, и вытянул руку ему навстречу ладонью вверх.

Проходя мимо, Бутафорий Идолович положил ему в руку деньги и, не останавливаясь, пошёл на пирс. Он сидел в кресле в пустом салоне парома, идущего к его острову, и думал об офицере. Как тот так незаметно для него перестал исполнять свои обязанности и теперь не делал ровным счётом ничего? Когда успел превратиться из солдата в развалину ещё хуже Фаекса Урбиса? Бутафорий Идолович пытался найти ответы, но в голову не приходило ничего, кроме двух выводов. Либо все истории об Азиатском Союзе и его гражданах — пьяные байки работяг из «Синей морды», либо в приморье отравленный и ядовитый воздух.

КОНЕЦ ГЛАВЫ I

Глава II. Любовь без границ

Бутафорий Идолович Ахинеев родился в самом центре столицы, в городе Морим, в семье самого молодого претора в истории Империи. Отец его не имел знатного происхождения. Это был невероятно целеустремлённый, всесторонне развитый человек с несгибаемым характером. Впоследствии он говорил, что главной его победой была та, которую он одержал в подковёрной войне. Путь его был долгим, сложным и тернистым, а очень часто — смертельно опасным для него и его семьи. Любой неосторожный шаг мог привести к моментальному краху.

Когда Бутафорию Идоловичу едва исполнилось три года, отец получил назначение на должность легата легиона Исида Пелагиа, расквартированного на границе Империи. Он получил это назначение в результате дворцовых интриг. Умысел противоборствующей фракции заключался в том, что это повышение было для отца Бутафория Идоловича путём в один конец. Назревала новая война с Азиатским Союзом, а легион Исида Пелагиа находился в ужасающем состоянии по всем критериям: дисциплина, военная подготовка, обеспечение и укомплектованность. При этом, когда война начнется, этот легион неизбежно примет удар первым и будет уничтожен. Отец Бутафория Идоловича либо погибнет в бою, либо будет пленен и погибнет, либо провалит миссию, возложенную Императором, и будет казнён. Любой расклад удовлетворял заговорщиков. Но, сами того не понимая, они дали его отцу возможность. И он не упустил ее.

Прибыв на новое место службы, он оценил масштаб надвигающейся катастрофы и реальных бедствий во вверенном ему легионе. В кратчайшие сроки он предпринял смелые, жёсткие и радикальные меры по наведению порядка. К началу войны его легион уже был существенной силой в регионе.

А сама война показала, что отец Бутафория Идоловича обладает ещё и выдающимся полководческим талантом и звериным чутьем. Его когорты и манипулы были единственными, кто не просто не отступал на поле боя, но ещё и успешно атаковал. При этом легионеры отца Бутафория Идоловича всегда оказывались там, где враг их не ожидал. Когда война полностью расправила свои черные крылья, он уже был полноценным пожарным Империи. Его легион перекидывали туда, где другие легионы были разгромлены, а Империя балансировала на грани катастрофы.

Это тяжело было не замечать или замалчивать. Отец Бутафория Идоловича обрел великую любовь среди солдат и начал обретать славу. Через некоторое время Император перестал слушать противников его отца и назначил его легатом пропретором. Теперь ему подчинялись шесть легионов и вся провинция. Невероятных сил и энергии стоило ему сначала стабилизировать положение, а потом и переломить его в пользу Империи. Но он справился. И это был великий триумф отца Бутафория Идоловича.

Бутафорий Идолович рос без отца. О нём как о человеке он узнавал только из рассказов матери и прислуги, а о том, что с ним сейчас и где он, — из газет и городских слухов. До момента своего тринадцатилетия он видел отца вживую дважды: когда он присягал Императору в должности легата пропретора и когда он вернулся в Морим с победой над Азиатским Союзом триумфатором.

Странно, но именно эти два дня в жизни Бутафория Идоловича ассоциировались у него с Моримом. Тёплое золотистое солнце искрилось и отражалось в белом мраморе стен; над городом стояло тёмно-голубое безоблачное небо в лёгкой сизой дымке. Морим утопал в пёстрых цветах и зелени кудрявых вековых дубов. Улицы наполнял дымный, тёплый землистый запах с едва уловимыми нотами ванили, муската и карамели. Над арками между домами покачивались красные знамёна, расшитые золотыми нитями. Всюду — счастливые, светлые лица.

Когда отец Бутафория Идоловича окончательно вернулся в Морим, он складывал полномочия легата пропретора и вступал в должность консула. Их первая встреча более чем за десять лет была встречей живого бога и мальчишки.

Как и любой ребёнок знатной семьи в Империи, Бутафорий Идолович обучался на дому. Его мать нанимала только лучших из лучших, а сам Бутафорий Идолович проявлял необычайные таланты и внутреннюю дисциплину и тянулся к знаниям буквально во всех областях. Он не ограничивался урочными часами. После занятий Бутафорий Идолович часами пропадал в библиотеке отца, читая взахлёб политические трактаты и тактические наставления. Развивался он и физически. Программе его тренировок мог бы позавидовать любой атлет Империи, а что касается силы, то, когда Бутафорий Идолович стал юношей, он уже определённо мог вступить в низшую лигу кулачного мордобоя, определённо мог бы добиться там успеха, а затем развить его.

Не лишён был Бутафорий Идолович и мальчишеского бунтарства. Глубокими ночами он переодевался в одежду простолюдина и сбегал из дома. Он ненавидел ночь за то, что, засыпая, на несколько часов как бы выпадал из реальности. Время, которое тратится впустую. Просто горит. Бродя по причудливым узорам, сотканным мощёными тротуарами древнего города, он наблюдал за людьми и парами. О чём они говорят, что обсуждают, что им важно, что беспокоит. И все разговоры, особенно молодых людей, сводились к одному. Кем служишь или работаешь? Сколько получаешь? Где любишь отдыхать? Какое любимое блюдо? Когда юноша сидел рядом с омброй вина и слушал эти разговоры, то размышлял: почему никто не интересуется по-настоящему важными вещами? Даже если он очень подробно и честно ответит на все эти вопросы, что в итоге собеседник о нём узнает? Почему никому в голову ни разу не пришло спросить: «А что ты чувствуешь, когда стоишь в идеальной ночной тьме на набережной реки и смотришь на мерцающие звёзды?» Или: «О чём ты думаешь, когда на заре слушаешь шелест ветра в ветвях деревьев?»

Бутафорий Идолович любил бродить по площадям. Там всегда было что-нибудь интересное: иноземные торговцы, бродячие циркачи, уличные музыканты, диковинные еда и алкоголь. Но больше всего он любил выступления кинедов. Одного из них — особенно. Этот кинед называл себя Снегирь. Когда он выступал, на площадях собирались толпы. Иногда людей приходило столько, что появлялись вигилы и солдаты городских когорт. Его стихи не были похожи ни на что из того, что Бутафорий Идолович слышал до и после него. Музыка на выступлениях не была ни фоном, ни продолжением текста — она была неотделима от него. Снегирь менял ритм и темп, делал паузы, неожиданно ускорялся, а затем замедлялся, пока голос не становился почти монотонным. Сами стихи были не искренние, не настоящие, не честные. Они дышали. Всё это погружало толпу в подобие гипноза, а когда кинед заканчивал, площадь взрывалась овациями и криками.

Он слушал Снегиря и мечтал обладать хоть малой долей его таланта. Уметь так же мыслить. Формулировать и выражать свои мысли так, как чувствуешь. Чувствовать так, словно вся вселенная только что прошла через тебя.

А еще Бутафорий Идолович обожал подпольные издания. У черных торговцев за большие деньги он покупал книги, журналы и брошюры из других стран. Они были запрещены в Империи и поступали только в оригиналах на иностранных языках. Однажды ему в руки попала стопка мятых листов, которые были скреплены скрепкой, а сзади была фотокарточка. В листах был текст на главнославянском языке, отчего Бутафорий Идолович пришел в небольшое недоумение. Он стал расспрашивать торговца, что это такое и почему главнославянский автор оказался в подполье вместе с иностранными писателями. Торговец небрежно бросил, что это какой-то безумец, сбежавший из Империи, который теперь путешествует по миру и пишет об этом заметки, рассказывая всё как есть и прикладывает фотокарточку места, о котором пишет. И добавил, что лично он в это не верит. Но признавал факт, что рукописи действительно приходят из дальних стран, потом с них снимают небольшое количество копий, а сама рукопись — крайняя редкость. Бутафорий Идолович скупал все, что поступало от неизвестного автора и с нетерпением ждал каждого нового поступления.

Так Бутафорий Идолович рос, развивался, добивался успехов, проявлял таланты и способности. Но везде и всюду над ним незримо стоял отец. Легенда. Всенародный любимец. Сколько Бутафорий себя помнил, его непременно сравнивали с отцом — и столь же непременно он оказывался в этом сравнении хуже. Всё, конечно же, честно и объективно. В домашнем кругу главной догмой было не посрамить отца. Впрочем, это он понимал и сам. Если где-нибудь публично Бутафория Идоловича хвалили или ставили в пример, следом неизменно звучало — шёпотом, а иногда совершенно открыто и громко: «Ну конечно. С таким отцом неудивительно…».