Бурят

Бурят

Когда шум стих, старый Лодондагба, произнеся несколько совсем уже непонятных слов, что-то покрутил в своем малгае, отчего дэнзэ стал светиться еще ярче, и, переводя дух, произнес:

– Похоже, сегодня Хухэ Мунхэ тэнгри решил оставить нас в живых. Нужно его за это поблагодарить, чтобы и в будущем он не обходил нас своей милостью.

Николай Павлович, пытаясь усесться поудобнее, неловко повернулся – отчего нога стала болеть еще сильнее. То, что он остался жив – это, конечно, радовало, но вот благодарить за это Вечное Синее Небо он смысла не видел – как не видел и самого неба: в наглухо запечатанной снегом пещерке было темно, как… ну, не очень темно, все же светился дэнзэ достаточно ярко, разве что закутки этой пещерки разглядеть не удавалось. Но это никому сейчас интересно не было. Но высказывать свое мнение старику он не стал, да и не послушал бы его Лодондагба: он уже уселся поудобнее и своим старым хрипловатым голосом затянул что-то вроде молитвы. Очень странной молитвы, но очевидно, старый бурят считал именно этот набор слов наиболее уместным:

Чөлөөт бүгд найрамдах улсуудын эвдэшгүй нэгдэл

Агуу Орос улс үүрд нэгдсэн.

Ард түмний хүсэл зоригоор бүтээгдсэн хүн мандтугай

Нэгдмэл, хүчирхэг Зөвлөлт Холбоот Улс!

Мелодия была абсолютно незнакомой – да и на другие бурятские вообще не похожей, но звучала вроде бы торжественно. А слова… Николаю Павловичу показалось, что слова к мелодии даже подходили не очень: старик некоторые из слов произносить старался очень быстро, некоторые растягивал, а некоторые почти проглатывал. К тому же, хотя Николай Павлович язык знал вроде неплохо, но он вообще не понимал, о чем поет старый бурят. То есть все слова (ну, почти все) были ему известны, но вот смысл этих слов, объединенных в предложения, от него ускользал. Но, возможно, у баргутов свои песенные традиции? Сам-то Николай Павлович язык учил у хонгодоров…

Впрочем, песни старика его занимали мало. Поковыряв сапогом кусок слипшегося снега, он, изо всех сил сдерживая так и рвущиеся наружу слова, выразил свое недовольство сложившейся ситуацией:

– Дьявол, тут ход наружу весь день, наверное, копать придется! И до поселка потом идти суток трое – а весь провиант в пропасть улетел, где сил-то набраться на работенку такую?

– Не того бояться надо, урус, – внезапно на неплохом русском ответил ему Лодондагба, до этого по-русски едва связывающий пару слов. Произносил он слова как-то странно, но ведь он баргут, а там на все племя русский хорошо если пара человек вообще хоть как-то знала. – Снег очень плотный, воздух не пропускает, а тут у нас воздуха хорошо если пятнадцать кубов. Нам через пару часов просто будет нечем дышать! Да и копать тут работы не на сутки, хорошо если за неделю столько прорыть получится. Вот только получится-то это не у нас!

– И что же, теперь нам просто сидеть и ждать смерти? – трусом Николай Павлович не был, звание гиттенфервалтера (что соответствовало поручику) досрочно получил именно «за храбрость», но сейчас идти в атаку было просто не на кого. Про какие «кубы» говорил сейчас старик, он не понял – но суть уловил, и от этой «сути» ему стало не по себе.

– Все мы когда-нибудь умрем, но спешить с этим явно не стоит. И что же мне с тобой делать?

– Что нам делать! – резко поправил его гиттенфервалтер с упором на слово «нас». – Мы или оба спасемся, или…

– Не суетись, парень, – как-то лениво ответил Лодондагба. – Меня всяко эвакуаторы вытащат, разве что на неделю до планового срока, а носитель… жалко его, конечно, но он уже четыре года как сам умер. А вот что с тобой делать? – он пошарил под дэгэлом, достал плоскую флягу. – Ладно, получу выговор, ну и хрен с ним. Пей!

– Что это?

– Это – напиток богов. Пей, говорят! Это тебе даст сил достаточно, чтобы выжить. Ну, я надеюсь, что достаточно.

Когда Николай Павлович допил содержимое фляги (довольно большой, так что густая жидкость в него влезла с изрядным трудом – хотя вкус казался и приятным), старик поглядел на него со слабо скрываемой радостью:

– А теперь слушай внимательно. Медведи, например – они всю зиму спят, а во сне им и еды не нужно, да и воздуха тоже чуть-чуть. Ты сейчас выпил такой медвежий эликсир, скоро уснешь, а проснешься, когда воздух снова свежим станет – то есть когда этот снег растает. Так вот, когда проснешься, то сразу пить начинай, тебе неделю нужно будет пить по ведру в день.

– Я столько не выпью!

– Выпьешь, не переживай. Вода из тебя быстро… вытекать будет и всю гадость уносить, так что ты насчет этого не волнуйся. Первый день после просыпания только пей, есть раньше второго дня нельзя, лучше вообще дня три потерпеть… только утром второго дня распечатаешь этот пузырек, нальешь в него воды до половины и тоже выпьешь. Эликсир убьет всех микробов…

– Кого?

– Неважно. Если не выпьешь это, то понос тебя будет несколько месяцев мучить, а оно тебе надо? Сколько ты проспишь, я не знаю: снег растает всяко не раньше следующего лета, а может и несколько лет продержится: склон-то северный, солнца тут не дождаться. Но ты об этом тоже особо не волнуйся: после просыпания ты за пару недель лет на десять помолодеешь. Если кушать будешь хорошо, – при этих словах старик рассмеялся, – так что я тебе ружье свое оставлю.

– У тебя и карамультук сохранился?

– Сам ты карамультук! Новейшая винтовка, по заказу в Льеже сделали! Оказалось, что тут ее проще заказать чем с собой тащить… неважно. Коробка с порохом запаяна, не должен он испортиться. Пули тоже в отдельном мешочке, ты только их используй, чужие не суй: испортишь ствол. Инструкция по зарядке винтовки на коробке, прочитаешь, и как потом правильные пули делать, там тоже написано. Она на французском…

– Разберусь.

– Вот и отлично. Да, еще я тебе свой дэгэл оставлю, он шелковый, не сгниет… ладно, всю одежду оставлю и сапоги. На меня, когда проснешься, внимания не обращай, а лучше вообще обо мне забудь как на свет вылезешь.

– А ты…

– Снимай полушубок, он теперь не нужен тебе… чувствуешь холод?

– Хм… нет.

– Давай его сюда постелем, чтобы спину не отлежать пока засыпать будешь… все, закрывай глаза и думай о прекрасном.

– А ты?

– А я уже о нем думаю. Через пару дней буду дома, пить чай и вспоминать одного глупого поручика, который хрен знает зачем поперся к нам в горы.

– Меня император послал!

– Лично послал?

– Да, лично! Император Николай Павлович. Иди, говорит, разведай там, где дорогу железную проложить можно к океану Пасифическому и что на месте для нее выделать получится.

– Хм… Транссиб еще Николай задумал? Хотя да, он мог… ладно, глазки закрывай, баю-бай. И прощай, свидеться нам больше не судьба.

Последнее, что увидел Николай Павлович перед тем, как сон окончательно овладел им – как голубоватый дымок, льющийся из поставленного стариком на землю горшочка, постепенно поднимался все выше и выше…

Глава 1

Родился Николай Павлович в далеком тысяча восемьсот двадцать пятом году, аккурат четырнадцатого декабря. В Петербурге родился, поскольку отец как раз в Петербурге и служил. Скорее всего и имя ему отец дал в честь императора, право на престол и саму жизнь которого он сберег. Не единолично, конечно – но Николай (который император) не забыл, что поручик Андреев еще до приказа подготовил два экипажа на случай возможной эвакуации Николая и Михаила, окружив их сплошной стеной своих конногвардейцев («дабы Государя Императора и венценосного брата Его от пуль оградить»).

За подвиг сей Павел Васильевич в качестве награды получил немного – или очень много, с какой стороны посмотреть: младший сын его образование получал «по приказу Императора», и средств на это обучение казна явно не жалела. Поскольку, по мнению Николая-царя, сам офицер оплатить «должное образование» сыну не мог.

Вообще-то особо бедным Павел Васильевич Андреев себя не считал: у отца было родовое поместье, мать кое-какое приданое с собой в семью принесла. Правда, поместье состояло из «самого маленького села в Империи»: две избы, мужиков пять душ. Ну, еще и церковка крошечная с домиком для попа… Церковь в родовой деревушке выстроил Василий Павлович, сразу как род его был внесен в Родовую книгу по второй части в тысяча семьсот девяносто втором году. Но не по этому поводу, а для того, чтобы «дома порядком окрестить супругу», которую дед Василий привез из похода в Джунгарию.

А женился он там не по особой любви, а практически вынужденно: его полурота разгромила банду джунгар, возвращавшихся с набега – и в числе трофеев получила дочку хонгодорского ноёна, у которого отряд неделю назад гостил. Сразу возвращаться было не с руки, а ночами в горах бывает очень прохладно – так что молодой поручик девочке уступил свою палатку. И, понятное дело, свою постель: взрослому и сильному мужчине переночевать на травке, завернувшись в шинель, не проблема. А когда спустя месяц девочку отцу вернули, та ему и рассказала, что все это время спала она в постели этого бравого уруса – а тот мелкие детали выяснять не стал… Так что в девяносто втором году привез в родовое поместье супругу и годовалого сына – но чтобы брак был признан, нужно было его в церкви освятить: в Забайкайле-то женили их по бурятскому обычаю. И, чтобы лишних слухов церемония не вызывала, он церковку-то и выстроил в своей деревушке.

Сын у него рос-рос, да вырос: белокурый красавец гренадерского (как и отец) роста жену нашел через пару месяцев после назначения на службу в столицу. Да и его уже дети были как на подбор: два сына и дочь росли буквально «эталонами русской красы». А вот третий – он пошел в бабку, хотя все же лишь «большей частью»: волосы как смоль черные, глаза узкие… светло-серые глаза. Но, как и двоих старших братьев, господь его ни ростом, ни силушкой богатырской не обидел. А тут еще и император «не обидел» по части обучения…

Впрочем, по части обучения казна лишь учителям, которых дед нанимал, жалованье платила – но дед учителей старался лучших изыскать. А в основном обучением внука занималась бабка Андама, в крещении взявшая имя Анна – но дома ее никто так никогда и не называл. Потому что своему бурятскому имени бабка полностью соответствовала – и старалась и детей, и внуков тоже сделать «могучими». Поэтому уже к десяти годам мальчик Коля прекрасно управлялся с лошадью, стрелял из лука (и из ружья и пистолета), а приказы отдавал так, что ослушаться мальчика не только мужики опасались, но и соседи-помещики иной раз, поворчав для проформы, спешили исполнить сказанное. Бабка Андама крепко внушила внуку, что человек должен понимать не только то, что ему приказывается, но и почему он этот приказ исполнить обязан – и научила, как последнее до людей доводить в простой и доступной форме. А науку не приказывать людям делать ненужное бабка внуку вкладывала ташууром через то место, на котором люди сидят – и оказалось, что этот бурятский оберег очень неплохо оберегает голову от неправильных мыслей…

Императора Николай Павлович впервые вживую увидел в тридцать восьмом году, на каком-то балу. Тот, заметив в толпе деда (трудно не заметить на голову возвышавшегося на прочими полковника), подошел – и поинтересовался:

– А это что за калмык тут с тобой?

– Внук мой, – ответил тогда дед, – и не калмык, а уж если на то пошло, бурят. В супругу мою весь пошел, пострелец.

– Так я раньше-то бурятов и не видел, только калмыков. Теперь буду знать, кто есть буряты… это не Николай?

– Именно так, ваше величество.

– А как у него с науками дела?

– Грешно, конечно, хвастать, но правда хвастовством не станет: в науках усерден, а особливо удачно постигает науки точные. В механике силен, в арифметике. Думаем, по инженерной части его далее обучать.

– А чем сам в жизни заниматься желаешь? – спросил царь у младшего Андреева.

– Служить России! Величие ее взращивать и от врага защищать! Позвольте мне в гвардию, по примеру отца, служить идти!

– В гвардию… желающих много, саблями махать каждый второй… а вот умом России служить труднее. Не желаешь ум во славу России приложить?

– Как прикажете, ваше величество! Все сделаю по вашему указу!

Николай рассмеялся, услышав такой ответ от мальчика тринадцати лет:

– Ну, за язык я тебя не тянул. Но раз сам просишь, то приказываю: за десять лет науки инженерные постигнуть так, чтобы дорогу лучше Царскосельской смог бы сам выстроить и все потребное для нее тоже. Чему, как и где учиться – сам же и решишь, разве что с отцом и дедом советуйся, и с инженерами, а казна тебе обучение оплатит. Но через десять лет я с тебя проект дороги такой спрошу. Тогда же и скажу, откуда и куда ее тянуть…

За десять лет в жизни Николая Павловича много чего случилось. Например, он успел жениться – а через полгода овдоветь. Еще он успел поучиться всякому в Бельгии, во Франции и даже в Британии пару лет поработать «учеником» на заводе, выпускавшем паровые машины. Еще он успел скататься с новыми приятелями в Африку, где поохотился на львов и на слонов, снова влюбиться и снова похоронить любимую – так что довольно скоро превратился в циника. Не законченного, но на многие вещи он теперь смотрел исключительно через призму выгоды. Правда, выгоды не личной, а державной: остатки религиозных чувств намекнули ему, что в личной жизни его ничего хорошего ждать уже не может.

Еще он похоронил бабушку Андаму, а через несколько месяцев – и деда Василия. Так уж сложилось, что хоронить их пришлось именно ему: и отец, и братья служили далеко и выбраться на похороны просто не успевали. А он – успевал, но приказ Императора никто не отменял, и «на хозяйстве» пришлось оставить племянника, которому и лет-то было четырнадцать. Впрочем, бабка и ему успела ума вложить достаточно, так что парень с хозяйством справлялся. Но доверить ему нечто большее было явно рановато.

Следующий раз Николай Павлович встретился с царственным тезкой спустя уже двенадцать лет после первой встречи. И на вопрос царя он ответил просто:

– Прикажете – выстрою дорогу. Но опасаюсь, что выстрою не лучшим образом, да и средств потрачу куда как больше необходимого. Знания, как дорогу подобную строить, у меня есть. Но вот опыта пока не набрался: негде было.

– За честный ответ – спасибо. Но раз знания у тебя уже есть… Россия не двумя столицами богата, а то, о чем пишут наместники наши, говорит мне, что скоро дороги подобные нам до Сибири тянуть придется, и дальше. Негоже, когда вести из Иркутска в Петербург по два месяца идут. А что далее творится в земле нашей, так иной раз через год только мы узнаем. Иркутский тракт проверять особой нужды нет, а вот далее… Ты же язык тамошний знаешь, обычаи народов хонгодорских. Посему поручу я тебе разведать пути как раз забайкальские: где там подобную дорогу проложить можно, что потребное для дороги сей на месте выделать. И чем людей тамошних к помощи в строительстве привлечь. Как ни крути, ты же правнук ноёна хондогорского, внук дочери его любимой – то есть из князей их. Да и, извини уж за прямоту, и рылом в прадеда пошел, тебя там местные по крайней мере опасаться особо не станут. Ну что, тезка, готов ли по этой части России послужить? Впрочем, ты же присягал…

– Не довелось, ваше величество: обучался я за границей в основном, чин получил за заслуги ни в армии, ни на службе государственной ни дня не проведя, но готов сейчас же и присягнуть вам!

– Не мне! – слово «дурак» произнесено не было, но явно читалось в глазах старшего из собеседников. – Люди присягам, что за две недели меняются, верить часто не желают. России присягай, России-матушке. Присягай, что ей служить будешь верой и правдой… работы-то тебе там, поди, не на один десяток лет, император может и… смениться, а Россия – она вовек останется. Клянешься ли?

– Клянусь, ваше величество!

– Месяц тебе на сборы даю, князю Орлову поручу денег тебе по потребности выдать: там всяко за копейки работы не сделать будет. Так что ты и потребность посчитай, да не расписывай каждую копейку, а сразу ему полную сумму назови. С запасом небольшим, а то знаю я вас, Андреевых, любите вы из своих средств полки да батальоны содержать…

Последнее замечание относилось к деду: тот, во время польского восстания, когда генерал Дибич проигнорировал необходимость в обеспечении русской армии продовольствием, подполковник Андреев это продовольствие для своего полка просто закупил в окрестных польских деревнях. И содержал за свой счет весь полк целый месяц – пока Дибич не решил, что полк Андреева «слишком много кушает» на фоне настоящего голода в остальных подразделениях его армии и не сообразил, что допустил серьезный просчет. Правда через месяц новым командующим стал Паскевич – а уже полковник Андреев после завершения польской кампании с почетом был отправлен в отставку, люто ненавидимый всеми прихлебателями Дибича-Забалканского: Николай (царь) приказал возместить затраты Андреева из личных средств генерала, причем считать он их повелел по «военной» стоимости провианта для «столичных» норм продуктового содержания гвардейских полков…

Удивительным в этом конфузе было лишь то, что сам Иван Иванович на Василия Павловича обиды не затаил и всего лишь за пару недель до смерти лично ему деньги и привез, причем даже больше, чем причиталось по указу Николая. Привез со словами:

– Ты уж, Василий Павлович, обиды на меня не держи: обо всем разве что Господь заранее подумать может, а я вот оплошал. Так что ты меня даже выручил, и деньги я тебе с благодарностью возвращаю. А что тут поболее будет, так ты, небось, деньги-то у жидов под процент брал, откуда у подполковника казна такая возьмется? И не спорь, чином не вышел!

Деньги тогда подполковник еще Андреев отправил супруге, а та положила их вместе с приданым своим: не на что было их пока тратить.

Да и потом на жизнь всем денег хватало, там более что и внуки все тоже, считай, за казенный кошт учились – а, получив чины офицерские, в помощи деда нуждаться и вовсе перестали.

Не получилось и у Николая Павловича полученные от графа Орлова деньги потратить: тот, увидев запрашиваемую сумму, лишь крякнул и, невзирая на приказание Николая, все же поинтересовался, куда столь изрядные суммы планируется потратить. Но, получив подробные объяснения, согласился с тем, что в Иркутске – где основные траты и предстояло сделать – столько денег власти навряд ли найдут, и выдал запрошенное. Золотом выдал, особо поинтересовавшись, хватит ли у горного поручика охраны для перевозки таких сумм.

Но везти ничего (почти ничего) не пришлось: в гости приехал бабкин племянник для проведения какого-то ритуала на бабкиной могиле, который мало что решил и домой возвращаться с Николаем Павловичем, так еще и предложил «деньги зря не возить», пообещав оплатить все в экспедиции необходимое уже в Иркутске. При условии, что «горный поручик» взамен (и большей частью сильно позже) оплатит из полученного в казне что-то, что буряты сочтут нужным купить в Европе. Воистину, пути товаров неисповедимы: летом пятьдесят первого экспедиция повезла из Петербурга в Иркутск две полных телеги закупленного у англичан китайского шелка…

В России песню «широка страна моя родная» еще не пели, но людям, по России путешествующим, она и не нужна была особо: они и без песни это знали. Измерив ширину эту необъятную собственными ногами или, если сословия они были не мужицкого, прочувствовав ее своими седалищами. Отправившаяся во второй половине июня экспедиция в Иркутск добралась лишь в октябре – а двигаться дальше под зиму смысла не было ни малейшего. Но время, проведенное в Иркутске, Николай Павлович не счел потраченным зря: он серьезно обновил и расширил свои знания бурятского языка, познакомился со многими бурятами, ведущими активную торговлю в городе, о многом их порасспросил – и составил выглядящим очень интересным план работы на следующее лето. А когда снег растаял – перебрался в Верхнеудинск, где ему родственники уже выстроили неплохой дом, и начал обследовать окрестности. Ближайшие окрестности – и к осени составил довольно неплохой план постройки железной дороги от Верхнеудинска до Петровского Завода.

Очень неплохой план, но в нем он счел необходимым отметить, что продукции Петровского завода на постройку этой дороги не хватит. Отослав составленные бумаги в столицу, он занялся планированием на следующий год – и немало в этом преуспел. Причем преуспел по дороге в Петербург: кое-что он решил императору лично доложить. Доложил, дождался ответа. А затем снова обратился к Николаю-царю с просьбой:

– Ваше величество, я еще раз прошу вашего позволения о переводе меня в армию, ведь все русские люди обязаны встать на защиту России!

– Послушай, бурят, – Николай посмотрел на тезку усталым взглядом, – ты там, за Байкалом, делаешь то, что кроме тебя сейчас никто сделать не может. А на Юге у нас с ружьями да пушками людей хватает, без тебя они уж точно обойдутся. Честь твоей семьи отец твой не посрамит, братья. А ты не посрами ее там, куда послан. Потому что там ты один даешь России больше, чем пара полков. Мне вон уже что пишут, – Николай кивнул на бумаги, лежащие на столе, – буряты многие считают, что император Николай Павлович сам бурят, лично земли бурятские обходит и смотрит, как жизнь бурятам лучше сделать. Тут бы посмеяться, мне ради смеху это и пишут – но ведь народ тамошний к России духом ближе становится, вот, пишут, в казаки уже более трех тысяч бурятов записалось. А это, сам понимать должен, мы должны и делом поддержать. Не слухи, а всё остальное. Так что езжай… мчись обратно и дело свое продолжай. И обязательно изыщи там руды железные: ну не верю я, что столько гор вокруг – и на все одна унылая копь имеется. Только скажи мне: тебе больше чин оберцегентнера по нраву или капитана?

– Найду железо, тогда и выберу.

– Ну, успеха тебе, тезка. Но учти: найдешь когда, выбирать будешь между бергмейстером и майором, и рудник с тебя я потребую.

Да уж, воистину широка страна моя родная: сбегал начальству доложить о ходе работ – и снова зима. И уже в конце этой зимы в Вернеудинск пришло письмо, извещающее о том, что Павел Васильевич Андреев пал на войне. Хорошо, что зимой в этом городке, где лавок имелось чуть ли не больше, чем жителей, водки не купить было. И нечем было «залить горе», так что Николай Павлович лишь грустно жаловался своему двоюродному дядьке Буладбаатару, что вот жизнь он положит на поиск всякого нужного, но может и напрасно положит, поскольку не найдет ничего.

Буладбаатар, который был вообще-то младше Николая Павловича лет на пять, терпеливо его выслушал, а потом дал очень полезный совет:

– Тут у нас бродит старик один, он много чего знает. Я слышал как другие слушали, что он рассказывал, будто есть тут и руды знатные, и золота немало в земле, и камень горючий, и земляное масло вонючее. Лучше китайского, только достать все это из земли ой как не просто.

– Ну, доставать-то из земли всё не просто, но ведь достаем же! А где этого старика отыскать можно?

– Отыскать его тоже дело не самое простое…

– То есть сказочный это старик, так?

– Его я последний раз видел прошлой весной. А улус его вовсе уже в Китае, но там он только зимой бывает, и говорят, не каждую зиму его там застать можно. Последние два года он там точно не зимовал, а где – никто не знает. Может кто и знает, но кому интересно, где бродит какой-то старик?

– Мне интересно. Очень интересно.

– Если хочешь, я попрошу всех хонгодоров ему сказать, если они его встретят, что ты очень хочешь с ним поговорить. У тебя ведь лошади хорошие?

– Ему лошадей отдать нужно будет?

– Нет. Старики – они никуда не спешат, да и им это не нужно. Но если он согласится, то скажет, где тебя ждать будет – тут хорошие лошади и пригодятся. Долго-то ждать он может и не захотеть…

– Думаю, что прокатиться куда-нибудь не очень далеко я смогу. Но только не в Китай: я народ тамошний не знаю, а брать с собой казаков на такое дело нельзя. Когда сможешь встречу устроить?

– Наранбаатар, я сказал, что попрошу людей с ним поговорить, да и то, если они его встретят, – буряты иногда его называли этим именем потому, что Николай Павлович «в поле» работал лишь летом. – Но если встретят, то ты об этом узнаешь за неделю.

– А если не встретят, то и никогда не узнаю.

– Мир не очень большой, а людей в нем много. Кто-то его обязательно встретит…

Кто-то старика встретил, и тот передал, что готов поговорить с Николаем Павловичем в Усть-Кяхте – если тот поспешит. Почему надо спешить, гиттенфервалтер не понял, но все же поехал сразу же, поскольку всю летнюю программу (обследование долины Селенги) он уже выполнил. И понял, что спешил не напрасно. Старик был действительно стар. Правда, первый вопрос, который он задал (через мальчишку-переводчика) прозвучал несколько странно:

– Та алс хол газар юу хайж байна вэ?

– Что ищешь ты в стране далекой? – перевел мальчик, и Николай Павлович слегка опешил. Впрочем, буквальные перевод был немного иным, а мальчик… что мальчик? Разные мальчики бывают…

– Я ищу руды, чтобы из них можно было сделать сталь. Чтобы можно было проложить дороги…

– То есть ты ищешь не золото?

– Из золота многое не сделать, а из железа…

– Я знаю, где есть руда. И где есть многое другое, из чего можно делать полезные вещи. Но я умру через четыре месяца, так что если ты хочешь это увидеть, то нам придется поспешить.

– Я могу отправиться хоть сейчас. Мальчика мы с собой возьмем?

– Я могу понимать твои слова, и могу говорить слова, которые ты поймешь. Нам будет нужен один погонщик, три лошади. И, если у тебя есть, немного денег, чтобы купить еды и не тратить время на охоту.

– Лошади у меня есть…

– Я знаю. Погонщика купим на торге, обойдется в три рубля. Выходим завтра, за два часа до рассвета. Я знаю, где ты будешь ночевать, приду и разбужу. Пойдем на торг, еще успеем…

Путешествие было очень интересным: старика, похоже, знали везде и в любом улусе его встречали с большим почетом. Кормили хорошо, давали свежих лошадей… Своих старик оставил уже на третий день экспедиции, сказав Николаю Павловичу, что тот заберет их на обратном пути:

– За ними присмотрят, с ними все хорошо будет.

– Ты в этом уверен?

– Меня здесь все знают… Хухэ Мунхэ тэнгри дал мне дар лечить людей, я тут многих уже излечил. Люди мне благодарны.

– Ну… ладно.

– Твои лошади устали, а нам надо спешить: мне уже очень мало осталось времени жить. Совсем мало, а показать тебе нужно еще много…

Старик действительно знал очень много. Он показал Николаю Павловичу огромное, по его словам, месторождение молибдена и меди, очень богатое месторождение железа, приличное месторождение манганума. Гиттенфервалтер очень не сразу задумался, откуда старик-кочевник из дикого племени вообще такие слова знает – но оказалось, что он еще знает очень много слов, которые даже сам Николай Павлович в жизни не слышал. Просто оказалось это не очень вовремя…

Экспедиция уже подходила к концу и старик, невзирая на уже всерьез опустившуюся на землю зиму изо всех сил спешил вернуться в Усть-Кяхту. Очень спешил «успеть до того, как помрет» – и, чтобы сократить путь, решил пройти по довольно длинному ущелью. А когда под ногами загудела земля, он, крича «хараал идсэн сейсмопрогноз», скинул со спины свой мешок с припасами, схватил Николая Павловича за руку и поволок его в пещерку, видневшуюся рядом. В пещерку они забежать успели – вдвоем, так как погонщика старик отпустил еще неделю назад. А вот лошади с вьюками остались снаружи ­– и судьба их была печальна: всё накрыла огромная снежная лавина.

Когда они забегали в пещерку, Николай Павлович больно стукнулся о стоящий у входа камень, а затем, когда по ушам ударила тугая воздушная волна, почти сознание потерял от двойной боли. Придя же в себя, с удивлением увидел, что дэнзэ – серебряный шарик на шапке старика – ярко светится, позволяя увидеть окружающую действительность. Довольно печальную: вход в пещерку был плотно забит снегом.

– А ведь это – жопа, – произнес старик по-русски, и пояснил: – хрен мы отсюда выкопаемся.

– Почему хрен?

– По кочану, – непонятно пояснил старик, так ничего и не прояснив.

– Если копать по очереди…

– Тут нам воздуха осталось на несколько часов, а снега там… – он вытащил откуда-то из под полы дэгэла свой карамультук и выстрелил в снежную стену.

– Ты сюда и свой карамультук прихватил? – удивился поручик.

– Не карамультук, а новейшую винтовку, ее по спецзаказу мне в Льеже изготовили. А что толку? Пуля пробивает пласт снега метров на двадцать, а тут – он поглядел в оставленную пулей дырку – снега гораздо больше. И тебе отсюда сейчас ну никак не выбраться.

– А тебе?

– Меня-то эвакуаторы вытащат. А носитель – мы его четыре года назад нашли, причем когда реанимировать было уже поздно. Ладно, попробуем хоть тебя спасти, – он достал из-под полы дэгэла большую плоскую флягу. – Пей, это анабиозный артифриз…

– Что?

– Какая тебе разница? Зелье волшебное, напиток богов, дающий смертным силы чтобы не умереть. Пей! Выпил? Теперь слушай и запоминай: ты, как медведь, заснешь надолго и проснешься, когда весь этот снег растает. Не весь, а когда через проталину воздух свежий сюда попадет… Когда проснешься, тебе будет нужно много пить, а в качестве побочного эффекта помолодеешь лет на десять, не меньше – но только если будешь хорошо кушать. Я тебе винтовку свою оставлю чтобы ты мог дичи набить.

– А я сумею из нее выстрелить и попасть куда-то?

– Сумеешь, вот тут все написано. Здесь – запасной порох чтобы патроны переснарядить, пули запасные. Ты, парень, грамотный, разберешься. А теперь снимай полушубок и ложись на него: сейчас анабиозный аэрогель сюда напущу, нужно, чтобы ты лежал удобно. Лёг? Слушай дальше: сколько ты проспишь – никто не знает, так что вот тут – он показал какую-то серую костяную коробочку – будет написана текущая дата. Ее с собой не бери, она сгорит через несколько часов после попадания на нее свежего воздуха. И да, на тушку старика внимания, когда проснешься, не обращай, а лучше вообще о нем забудь. Все, засыпай – и прощай: мы уже больше не свидимся в этом мире. А в другом… туда тебе точно не попасть: столько энергии, сколько нужно для переноса живой тушки, на Земле еще лет пятьсот произвести не смогут. Меня сюда точно больше не пустят: наследил я уже изрядно. Да и неизвестно, будет ли кому меня пускать: мы до сих пор не определили, реальности ветвятся или меняются. Я уверен в первом, поскольку сам я еще здесь, но… неважно, забудь. Так что глазки закрывай, баю-бай – старик хрипло рассмеялся. – В общем, успехов в труде и счастья в личной жизни!

Глава 2

Проснулся Николай Павлович как-то сразу: просто открыл глаза и почувствовал острое желание встать. Не по нужде, а просто – и сна ни в одном глазу не было. Но вокруг было совершенно темно, и лишь каким-то шестым чувством он определил, что с одной стороны дует легкий сквознячок. Встал, осторожно подошел, воля перед собой руками, к месту, откуда дуло, и уперся руками в снег. Почти такой же, каким он был до… до сна? Не совсем такой же: тогда был плотный, но мягкий, а этот – какой-то колючий. Но главным было не это: вверху снежной стены он заметил сереющее отверстие. Совсем небольшое – но когда он сунул в него руку, то понял: его и расширить несложно. Несколько движений рукой – и дыра в снежной стене стала уже настолько большой, что через нее можно было рассмотреть… по крайней мере можно было увидеть, что там, за стеной снега, густые сумерки. А если внимательно (и очень терпеливо) в эти сумерки вглядываться, то можно понять, что там уже светает.

Примерно через час (очень примерно, время определить было трудно, так как непонятно было, какое там, за снежной стеной, время года) рассвело настолько, что поручик смог увидеть, что снежная стена теперь была вряд ли больше пары саженей толщиной. А еще спустя час, когда противоположная сторона ущелья осветилась солнцем, он выяснил еще две вещи. Первая оказалась очень неприятной: снятые (очевидно, старым Лодондагбой) его сапоги при попытке их надеть просто развалились: кожа пересохла и стала хрупкой. Вторая тоже радости не доставила: сукно мундира держалось неплохо, а вот нитки, которыми мундир был пошит, лопались при малейшем натяжении. Но старик сказал, что нужно много пить и, по возможности, есть – а в пещерке не было ни воды (от растаявшего снега она вся стекала куда-то наружу), ни еды. Все, что там нашлось – это совершенно высохшее тело старика, аккуратно сложенная стопка его одежды, гуталы. Последние Николая Павловича особенно порадовали: босиком по дикой природе особенно не побегаешь. А размер – так зимние гуталы делались с расчетом, чтобы ногу, перед тем, как ее в сапог вставить, можно было обернуть овечьей шкурой.

Без шкуры стариковы сапоги оказались ему «почти впору» – то есть с портянкой вполне можно надеть. А портянки – мундир-то по швам весь разошелся, всяко его не носить…

Стало понятно, почему старик предупреждал его о питье: пить хотелось страшно, а снег жажду почему-то не утолял – так что, выбравшись наружу, горный офицер чуть ли не бегом бросился к протекающему на дне ущелья ручью. А затем снова и снова к нему спускался. Правда, во второй раз он спустился чтобы просто вымыться: от тела стало изрядно пованивать. Но потом вонь уже не досаждала: то ли прошла, то ли он к ней принюхался… Но скорее именно что прошла: то, что из организма вытекало, было противного зеленоватого цвета и воняло просто ужасно. Но вот есть вообще почему-то не хотелось.

Через некоторое время он вдруг вспомнил про еще одно предупреждение старика, но… он просто решил, что зрение его подводит. А еще Николай Павлович вдруг понял, почему старик именно подарил ему свою одежду перед тем, какпогрузить его в этот странный сон: хоронить-то бурята нужно было в лучшей его одежде, а вот одежду чужую на похороны использовать категорически нельзя. А, хотя Лодондагба и говорил, что на тело его внимания обращать не надо, оставить его без погребения Николай Павлович не смог. Вытащил почти невесомое тело, одетое в самый простой (и ветхий до дыр) тэрлиг, укутал, как мог, остатками своей шинели: ее-то он подарить старику мог – а раз мог, то и подарил, просто сам еще этого не сознавая… Выбрал место подходящее… Наверное, в ущелье лавины нередко сходили: дров вокруг было очень много. А вот как их зажечь… Впрочем, старый бурят и об этом позаботился: среди его (уже подаренных поручику) вещей зачем-то была и большая стеклянная линза в латунной оправке, на которой была вырезана надпись Carl Zeiß. Хорошая оказалась линза, мелкую стружку она подожгла буквально за несколько секунд.

Ритуал Николай Павлович знал хорошо, а то, что на похоронах не должно быть чужих… если они пролежали рядом столько лет, то точно уж стали практически братьями. Через три часа (теперь время по солнцу стало определять совсем просто) он вернулся к костру, убедился, что огонь свое дело сделал… И задумался о том, что ему делать дальше.

За последние три года горный инженер Забайкалье исходил… не то, чтобы вдоль и поперек, но изрядно исходил. И прекрасно понимал, что отсюда до, скажем, Троицкосавска, на лошади (хорошей лошади) ехать минимум неделю. А пешком… Пешком можно было, пожалуй, дня за три-четыре дойти до улуса, в котором Лодондагба последний раз менял лошадей. Но отдадут ли ему этих лошадей без старика? Да и живы ли эти лошади? И живы ли хоть кто-нибудь из тех, кто Лодондагбу вообще помнил?! Ведь костяная штучка (которая, как и было предсказано, сгорела, пока Николай Павлович старому буряту собирал дрова на костер) показывала дату очень странную: двадцать второе мая тысяча девятьсот девятнадцатого года…

Немного поразмыслив, Николай Павлович решил последовать последнему совету старика, который тот написан на куске кожи и положил себе на грудь. «Внимательно изучи инструкцию, что не поймешь, того тебе и не надо. А затем инструкцию сожги». Инструкция – свиток, в который была обернута банка с порохом ­– оказалась неожиданно большой: бумага просто оказалась очень тонкой. И написана она была на русском языке (на французском оказалась лишь руководство по запихиванию картушей в саму винтовку), но с кучей ошибок – что, впрочем, пониманию написанного совсем не мешало.

Очень интересная оказалась винтовка. Прежде всего тем, что чуть ли не топором рубленное ложе искусно прикрывало ложе настоящее, и очень непростой механизм. Заряжалось в нее сразу шесть картушей, причем после выстрела следующий сам в ствол подавался – а пустой картуш пропихивался в трубку, закрепленную справа от ствола, что было понятно: картуш, поди, дорогущий получался, а было их всего семнадцать штук. Картуши были такие же, как в револьвере Дрейзе, только размером побольше и с порохом внутри. И их – в отличие от патронов Дрейзе – и переснарядить было, оказывается, просто – вот только пули были сами не простые: поначалу Николаю Павловичу показалось, что серебряные. Правда в инструкции было написано, что свинцовые, просто в оболочке мельхиоровой – а еще написано, что стрелять пулями просто свинцовыми нельзя. Потому что винтовка пулю эту посылает аж на три версты, но без такой оболочки пуля просто по стволу размажется. Непростая оказалась винтовка, но стрелять из «карамультука» выходило очень удобно – старик был прав в том, что разобраться с этим офицеру будет несложно.

Осень несложно: на следующий день офицер, удивляясь простоте задачи, легко подстрелил косулю. Удивило его правда лишь то, что зверюга подпустила его так близко – а это навевало не самые радостные мысли: если звери не боятся человека, то людей поблизости нет. Но, с другой стороны, и еду добыть проблемой не станет. Погода была хорошей, солнечной, костер, чтобы мясо поджарить, развести было просто. Ну а то, что соли нет – это далеко не самое страшное.

Он просидел возле пещерки еще три дня, а затем, решив, что «уже пора», отправился вниз по ущелью. И еще через день понял, что люди здесь есть: как только он вышел на простор, звери близко подпускать его перестали. А, если верить сгоревшей коробочке, двадцать седьмого мая он добрался до людей…

Люди встретили его странно. То есть первые, кто его встретил, отнеслись к нему очень настороженно, но когда из юрты вышла пожилая женщина, отношение мгновенно сменилось на что-то, похожее на восторженное поклонение.

– Как тебя зовут, странник?

– Люди называют меня Наранбаатар, – Николай Петрович решил «не портить впечатление». Да и сложно было бы объяснить, почему человека в ярко-синем дэгэле, в обшитом соболями малгае и полностью покрытыми узорами гуталах нужно называть Николаем Павловичем.

– Он пришел из черного ущелья! – тут же нажаловался встретившийся Николаю Павловичу первым мальчишка лет двенадцати.

– Да, и я похоронил там наставника. Он сгорел быстрее, чем солнце прошло через крону одной лиственницы, и весь обратился в пепел.

– Он очистил ущелье от зла?

– Он специально пришел умирать туда, чтобы очистить ущелье.

– А ты не боишься вот так ходить? – женщина показала на его одежду.

– Я отдел наставника так, как положено сейчас. Но у меня теперь нет другой одежды. Если вы знаете, где я могу ее купить…

– Сейчас никто ничего не продает за деньги Директории.

– Я их не знаю, у меня только серебро… старое серебро, – Николай Павлович достал и показал женщине серебряный рубль. Женщина его с сомнение оглядела, на зуб попробовала:

– Этого мало, чтобы купить все, что нужно, но если у тебя есть еще пять таких монет…

– Есть. И еще я хочу спросить… мы с наставником долго путешествовали по Монголии и я не совсем хорошо понимаю, что творится здесь…

– Чехи здесь творятся. В Верхнеудинске творятся американцы, в Иркутске еще итальянцы. Но тебе лучше дождаться моего сына, он тебе расскажет гораздо лучше: я-то только его рассказы слышала, а он сам все видел. Он должен вернуться сюда дня через два-три. Мы будем рады, если ты его подождешь…

Сын женщины, по имени Гунсэн, в улус пришел на четвертый день, сказав, что с трудом скрылся от каких-то солдат, что и стало причиной опоздания. Парню было лет четырнадцать – похоже, меньше, чем его лошадке. А вернулся он из Верхнеудинска, откуда привез очень удививший поручика товар: какой-то пояс, набитый торчащими из него картушами к винтовке. Не такими, как у винтовки старика, но…

Про эти картуши Николай Павлович расспросить его забыл: сначала он попросил Гунсэна рассказать, «что творится в мире» – и после того, как рассказ его выслушал, ему стало не до картушей:

– Они что, просто убивают всех, кто им не понравился?

– Я не знаю, всех или не всех. Но в городе говорят, что почти каждый день кого-то. И особенно они любят убивать женщин: мужчин они просто закалывают или стреляют, а женщин долго режут…

– А в Верхнеудинске что, мужчин уже не осталось, способных постоять за себя, своих женщин и соседей?

– Да все их боятся. Так-то, может, тебя и не тронут, а если против них что затеешь, то наверняка убьют.

– Ну и сколько там этих американцев?

– Американцев… думаю, сотни две. Еще чехи есть, этих уже побольше, наверное больше даже трех сотен. И колчаки, но они вообще ничего не делают, только лавки иногда грабят. В городе ничего не делают, а по селам постоянно ездят, скот воруют, с бабами развлекаются. Мы поэтому в дальний улус и ушли, тут хоть немного скотины сохранить можно.

– А в Китай уйти?

– Там еще хуже: и китайские разбойники, и русские… там людей просто убивают и грабят все подряд.

– Не нравится мне все это…

– Так никому не нравится, а что делать?

– Кто сейчас ноён у хонгодоров?

– Не знаю, мы-то цонголы. Сюда от чехов ушли…

– А ваш ноён где?

– Нету его. Чехи убили. И всю семью его убили: богато они жили, много у них чего награбить можно было…

– А здесь цонголов много?

– Здесь… мы, урянхаи, урлууды, омохоны, эндзэтэны… больше сюда никто вроде не уходил.

– Еще жинхэнэ цонголы, – добавила его мать, – они в двух днях пути к Троицкосавску стоят.

– Шесть яса всего?

– Наших – да, шесть. Но ведь это земли табангутов, они только тех, кто им родня, пустили.

– А ноён табангутов где?

– Жил в Троицкосавске, а где сейчас – этого никто, наверное, и не знает.

– А кто-нибудь знает, сколько всего мужчин во всех яса здесь?

– Может тысяча, может пять сотен – никто давно уже не считал.

– Мне нужно два десятка, которые умеют стрелять из ружья. Хорошо стрелять.

– Можем пойти в Поворотное зимовье, там вокруг много наших живет. Но тебе туда идти нельзя.

– Почему?

– В таком дэгэле… никто из бурят, конечно, великого целителя не тронет, но там чужих много.

– С чего ты решил, что я великий целитель?

– Ты думаешь, что мы не знаем знаки баргутов? Я их раньше не видел, а мать – видела, теперь и я их знаю. Но это в улусах люди знают, а в селах – нет. Мать сказала, что у тебя есть деньги на новый дэгэл и на ябаган гутал: летом в них ходить лучше, на них никто внимания не обратит. Я знаю хорошую мастерицу, до нее всего день пути…

– А в Поворотное зимовье?

– Я думаю, что новую одежду там ты сразу купишь, она много шьет на продажу и почти всегда у нее есть что купить. Не такой, конечно, дэгэл, – парень указал рукой на тот, что был надет на Николая Павловича, – а простой. Но тебе-то такой и нужен!

– Ты меня проводишь?

– Конечною. Но только об этом ты матери скажи…

Путешествие за новой одеждой вышло веселым. Откуда взялась вторая лошадка – этого Николай Павлович не понял, ведь в улусе никакой скотины не было, и даже для еды там использовали подстреленную им косулю (за которой пришлось специально к Черному ущелью возвращаться). Но лошадь – появилась, и с рассветом он вместе с Гунсэном – который откуда-то достал и повесил на плечо длинное ружьё – отправился в путь. А часа через два мальчишка вдруг остановился и, указывая рукой куда-то вдаль, не очень громко сказал:

– Наранбаатар, казаки! Они из Троицкосавска грабить идут! Прямо в наш улус, они же там всех убьют! Быстрее обратно скачем!

– Почему убьют?

– Они всегда всех убивают!

– Ты ошибаешься. Их всего-то десять… одиннадцать, – уточнил Николай Павлович, присмотревшись. И если мы из убьем здесь, то они уже точно никого не убьют.

– Но… но нас всего двое… – растерянно пробормотал мальчик, но ружье свое с плеча снял.

– У тебя сколько патронов?

– Пять в магазине, еще двадцать с собой.

– Отлично. Стрелять начнешь после меня, и стреляй, начиная с последнего. А я их постреляю с начала. Тут работы-то на пару минут.

– У них пулемет.

– Это что?

– Вон, на телеге стоит. И казак рядом сидит. Если он начнет по нам стрелять…

– Значит не начнет. Отведи коней вон туда за кусты, а я тут пока обустроюсь.

Николай Павлович снял с трубки, в которую попадали отстрелянные картуши, пробку, немного подумал – и привязал к ней шелковый кошель: денег-то все равно в нем мало, а терять картуши не хотелось. Аккуратно (как в инструкции и писалось) вставил шесть картушей в обойму, положил ее под руку…

Целиться, глядя в круглую дырочку, совмещая мушку с целью, было очень просто. А то, что не нужно было каждый раз винтовку перезаряжать, сейчас было особенно важно. И очень удобно: первые шесть пуль он выпустил буквально за пару секунд. Затем – две секунды, чтобы вставить в прорезь обойму и затолкать картуши в магазин, еще пару секунд чтобы снова прицелиться...

Гунсэн тоже успел три раза выстрелит, и даже, похоже, два раза попал.

Стрелять Николай Павлович начал, когда казаки подъехали меньше, чем на сотню саженей, так что промахнулся он лишь один раз. Гунсэн свистом подозвал коней, стрелки осторожно подъехали к «мишеням». Мальчик аж присвистнул, глядя на то, что сотворила с казаками мельхиоровая пуля, попавшая в голову. А вот Николай Павлович – удержался, хотя тоже очень удивился: ну не видел он раньше, на что способна четырехлинейная пуля, влетающая в череп со сверхзвуковой скоростью. Да и про скорость он только слово запомнил, в инструкции написанное – а теперь осознал, что это очень много.

– Так, Гунсэн, лошадей мы не берем, их кто-то опознать может. И телегу – тоже. А вот ружья…

– Это винтовки, трехлинейки. Надо их обязательно забрать. И пулемет тоже: я знаю, как из него стрелять. Но мы все это не утащим…

– Значит, одну лошадь вьючим, – он взвесил на руке «трехлинейку».А пулемет – он тяжелый? Двух лошадей. И все это забираем в Черное ущелье, я знаю местечко, где никто это добро не найдет. Ну что стоишь? Собирай всё! А я пока тушки эти с дороги уберу, а то вдруг кто увидит, что-то нехорошее подумает…

– Тогда их лучше на телегу сложить и к реке отвезти.

– Зачем? Река-то глубиной до колена…

– А реку поганить зачем? Там рядом промоина глубокая, в нее побросаем и хворосту сверху навалим: никто и не найдет!

– А завоняют…

– Не успеют. Там еще недавно узоны мертвых своих оставляли, волки это знают и всё за два дня подчистят. Это будет, конечно, не очень хорошо, но узоны уже отсюда ушли, так что мы их не обидим.

Когда работа по загрузке была в самом разгаре, подъехали четверо бурят – и Николай Павлович лишь удивился, что Гунсэн на них вообще внимания не обратил. Старший из подъехавших посмотрел на него, на творящееся на дороге:

– Баатар, оставь все это, мы уберем.

– Меня называют Наранбаатар, я внук Андамы.

– Она, наверное, гордится таким внуком. Но я вижу, что вы куда-то спешите, так продолжайте путь. Меня зовут Дамдинцэрэн, я – ноён табангутов.

– Рад встрече с тобой. Мне нужно два десятка мужчин, умеющих стрелять из ружья.

– Зачем?

– Мне не нравится, что тут делают американцы, чехи и все остальные, кто захватил или предал нашу страну.

– Где тебя можно будет найти?

– Дня через три я буду в Поворотное зимовье.

– Туда лучше не приходи, мы с радостью встретим тебя в улусе Цаган Хошун, это всего час пути оттуда. А если ты можешь оставить нам пару винтовок…

– Пулемета я вам не дам, – тут же встрял Гунсэн.

– … то мы будем благодарны. А пулемет, мальчик, это ваша добыча. И винтовки тоже, но если вам столько не нужно… У меня есть чем за них заплатить, через три для в нашем улусе я отдам. Деньгами или…

– Мы договоримся.

– Да.

Когда место стычки скрылось за поворотом, поручик спросил у мальчика:

– Гунсэн, ты почему не сказал мне, что кто-то к нам едет?

– Зачем? Это же не казаки, а просто охотники. Они на нас нападать не стали, а казаков они тоже не любят. Вон, помогли даже.

– Думаешь, что в Цаган Хошун мы можем ехать без опаски?

– Я скажу своим, что мы туда едем. Нас никто не тронет.

В улусе Николая Павловича встретил сам ноён и человек десять из его яса. Охотники, это было с первого взгляда понятно. И сразу же Дамдинцэрэн спросил:

– Ты говорил, что тебе не нравятся американцы. Но их только в Верхнеудинске двести человек…

– На дороге нас было только двое. И стало на одиннадцать казаков меньше, а у нас убытков – девять пуль для моей винтовки и четыре для винтовки Гунсэна.

– Ты хочешь захватить Верхнеудинск?

– Я же не сумасшедший. Я просто хочу убивать там американцев, чехов и этих предателей-казаков, пока они сами из города не убегут. Двадцать метких стрелков сделают это за неделю.

– Они пришлют еще людей, и новые люди будут гораздо злее.

– Дамдинцэрэн, ты не очень хорошо представляешь, как далеко находится Америка. Чтобы прислать новых людей, им потребуется несколько месяцев – а за это время тут уже не останется наших врагов. Кто не умрет, тот убежит – а убежавшие расскажут тем, кто будет послан им на замену, как здесь страшно. И даже если новые американцы приедут, то они уже будут бояться, а трус – он уже проиграл.

– Ты говоришь красивые слова, но дела могут пойти совсем не так. Сам ты храбрый воин и меткий стрелок… Я сегодня спрошу у своих людей, и если кто-то захочет пойти с тобой, я им помогу оружием и патронами. И дам еды, а что у тебя получится, мы посмотрим.

– Спасибо за помощь.

– Я тебе пока ничем не помог…

– Но у тебя люди храбры и умелы в стрельбе, я не сомневаюсь, что со мной захочет пойти даже больше двух десятков человек. Но я возьму только два десятка: чтобы просто убивать американцев, больше не нужно, лишние люди просто погибнут зря. А вот когда в Верхнеудинске американцев и цехов не останется… Есть Чита, есть Иркутск, есть очень много городов, где скоро люди буду при встречен с бурятом кланяться в знак благодарности.

– Я пойду с тобой!

– Нет, Дамдинцэрэн, не пойдешь. Я знаю, что ты сам храбр и ловок, но кто, кроме тебя, сможет собрать других бурят на общее дело? Ты – ноён, и твое дело – собирать людей, объяснять, что они должны делать и почему. Еще раз: мы пойдем не воевать. Мы пойдем всего лишь убивать врагов. Не воевать с ними – не заслужили они такой чести, а просто убивать, как скотину. Много ли чести ноёну, если он забьет корову? А вот сделать так, чтобы коров было много…

– Я понял. Мы приготовили для тебя юрту, или отдохнуть. А завтра ты получишь метких стрелков столько, сколько тебе будет надо. Но пообещай, что ты не дашь этим людям погибнуть.

– Даже когда забиваешь корову, есть риск попасть ей на рога. Но специально никто к этому не стремится. Я буду беречь людей…

Глава 3

В юрте, куда Дамдинцэрэн отвел Николая Павловича, на кошме лежали деньги – довольно много, если смотреть «по номиналу» – и оружие. Два больших никелированных пистолета с белыми костяными накладками на рукоятках (Николай Павлович тут и узнал, что значит слово «никелированные») и два пистолета поменьше, темного, почти черного цвета. Еще лежали патроны (так, оказывается, все тут называли картуши для оружия – причем сейчас уже всё оружие, и ружья, и пистолеты делались для стрельбы патронами), причем они тоже были разными.

– Это что?

– Это, – ответил Дамдинцэрэн, – то, что мы собрали у тех казаков. Ты ведь не забрал это, но это всё твои трофеи. Мы же не воры, чужого нам не надо… Мы забираем что-то у врагов, но у своих брать без разрешения… некрасиво.

– А ты можешь мне показать, как эти пистолеты заряжать и как из них стрелять?

– Конечно, но лучше я пришлю Жалсана, он был урядником в Троицкосавске и из револьверов стреляет лучше многих. Я тоже знаю, как стрелять, но мне винтовка привычнее…

Жалсан – веселый мужчина слегка за сорок – оказался буквально «информационным кладом»: он не только отлично знал почти любое оружие (включая пулемет), но и прекрасно разбирался в обстановке. Сам он ушел из Троицесавска, когда туда пришли чехи: те полицию просто разогнали, причем просто расстреляв нескольких из них, и все, кто в полиции служил и не был убит, город покинули. Почти все, все же двое или трое пошли служить чехам. Правда, счастья им это не принесло: когда туда же пришли казаки Семенова, в живых остался лишь один – тот, кого чехи забрали с собой в Верхнеудинск в качестве переводчика. Бурят (в полиции города бурятов было больше половины) – и его казаки не тронули даже когда он обратно в город вернулся. Побоялись тронуть: вернулся он в японском мундире – а вся «армия» Семенова только японцами и снабжалась.

– Так ты знаешь, кто сейчас занимает Верхнеудинск?

– Да. Управляют там всем американцы, их чуть больше двух сотен. А управляют они потому что охраняют железную дорогу, по которой всем вокруг привозят оружие, патроны и все остальное. Даже еду – хотя все же в основном еду они грабят в окрестных селах. И грабят как раз в основном чехи и казаки, но в Верхнеудинске казаков мало. А в Троицкосавске казаков почти тысяча, и чехов сотни три-четыре. Точно их посчитать трудно, они постоянно приходят и уходят. Приходит отряд, на таможне купцов оберет – и уходит, а вместо них другой отряд уже приходит. Наранбаатар, почему ты не хочешь сначала выгнать всех из Троицкосавска?

– Потому что они сами оттуда уйдут когда по железной дороге им больше ничего привозить не станут. А еще мне Гунсэн сказал, что там есть хорошие мастерские, где могут сделать карт… патроны для моего ружья.

– Ты лучше возьми другую винтовку. Трехлинейку или Арисаку, их много и патронов для них много. Американскую винтовку не бери: она хуже, да и патронов для них нет. Русские или японские патроны можно купить, у тех же чехов – они их, правда, только за серебро продают и за золото, а у казаков к трехлинейке и за бумажные деньги купить можно, и даже за еду или хороший китайский товар. Или даже за соль, но соли, конечно, нужно много, два фунта за патрон – а им много соли не требуется…

– Из своей винтовки я попаду в голову за пять сотен шагов, а даже если промахнусь и попаду в руку, то все равно враг умрет: пуля ему эту руку просто оторвет, я это сам уже видел. А из этой трехлинейки? Конечно, я трехлинейку возьму, у меня своих патронов очень мало, а стрелять придется много – но если получится для нее сделать новые патроны…

– Получится. То есть думаю, что получится. В железнодорожных мастерских я знаю несколько рабочих, которые это сделать смогут: у нашего пристава была винтовка иностранная, с патронами необычными, и я пару раз в Верхнеудинск ездил специально, чтобы патроны для нее заказывать. То есть гильзы и пули, а снаряжать патроны все и сами умеют. Только это все равно работа долгая: те рабочие говорили, что оснастку делать дня два, а потом они смогут делать патронов десять, много двадцать в день.

– Мне хватит. А теперь расскажи, чем так страшен пулемет и как с ним работать?

– Ну смотри, это у тебя пулемет Льюиса, патрон в него ставится… трехлинейный, – уточнил Жалсан, – и это хорошо, такие патроны проще всего найти. У американцев на станции тоже Льюисы, но в американских патронах гильза другая, и таких патронов очень мало…

Дамдинцэрэн оказался очень хорошим ноёном: на следующий день он привел к юрте Николая Павловича семерых молодых парней и сказал, что остальные подойдут позже: людей, мол, достаточно, но он хочет дать лучших стрелков. И перечислил их поименно: очевидно, что он неплохо знал, на что способен любой их более чем тысячи окрестных табангутов.

– Еще двоих я постараюсь позвать, но они сейчас служат у Семенова…

– То есть в казаках, которые здесь всех грабят? – удивился Николай Павлович.

– Они уйдут от Семенова, но сначала я уведу их яса: казаки, если кто-то уходит из их отряда, сжигают всю родню ушедших. Не будет родни – они уйдут.

– А русские казаки?

– Они весной сожгли целиком станицу. Стариков пристрелили в церкви, а остальных просто вырезали. Всех вырезали: и женщин, и детей.

– Так, – лицо Николая Павловича почернело от гнева, – а кто это приказал? Кто сделал это?

– Говорят, что приказал генерал Унгерн, а станицу сжег подполковник Чистохин, – сообщил Жалсан.

– Повесить сволочь! Обоих повесить! И собакам скормить!

– Это, Наранбаатар, далеко отсюда. Возле Читы, до них ехать очень много дней нужно будет…

– Ну что же, я не спешу. Но этих – запомню, и от виселицы им не уйти. И ты запомни: в жизни всякое бывает, я могу и не дожить – но их прощать нельзя. И тех, кто команды отдавал, и тех, кто их исполнял. Поголовно!

– Я почему я их должен запомнить?

– Ты же училище закончил, соображать что и как научился. Я пока тебя назначу своим помощником. Согласен? Если, конечно, Дамдинцэрэн против не будет.

– Конечно согласен! А… а другим говорить можно, что ты меня в помощники выбрал?

– А сам как думаешь? Тебя же остальные слушаться должны будут. А пока давай-ка ты меня научишь из пулемета стрелять…

Подготовка заняла почти две недели, и к Верхнеудинску небольшой отряд отправился лишь в начале июля. Да и то, отправился даже не отряд, а шесть небольших групп: Дамдинцэрэн сказал, что маленькие отряды охотников казаки обычно не трогают, а большой – может их насторожить. Путь к городу занял больше четырех суток, еще сутки ушли на то, чтобы перебраться через Селенгу (по островам в пяти верстах ниже города). И девятого июля Николай Павлович начал «работать». Очень аккуратно – и очень нагло: в улусе Тулунжа при подходе к городу, где все отдельные группы собрались вместе, располагался небольшой отряд чехов – и среди них нашелся один громила, чей мундир оказался Николаю Павловичу впору. Почти впору, разве что сапоги оказались слегка великоваты – но портянки-то никто не отменял…

Он зашел в «ресторацию», располагающуюся напротив вокзала, дождался, пока туда зайдет группа янки, «нарвался» на скандал – и четверо американцев остались лежать на полу заведения. «Браунинг», которым с ним «поделились» чехи в Тулунже, оказался очень подходящим для такого дела оружием.

Понятно, что уже спустя пять минут в ресторане появилась целая толпа очень недовольных случившимся американцев – но «чех» уже давно оттуда вышел. Впрочем, перепуганные до мокрых штанов прочие посетители тут же показали, куда, собственно, он направился…

До перестрелки между направившимися к гостинице, где квартировали чехи, американцами и собственно чехами дело, впрочем, не дошло: чешский офицер, увидев разъяренную толпу янки с пулеметами, решил, что проще предоставить им самим найти «преступника», а захваченный из ресторана половой никого в гостинице не опознал. И на том дело и закончилось бы – но внезапно голова уводившего американцев от гостиницы лейтенанта с простой американской фамилией Смит буквально взорвалась, а спустя мгновение то же произошло и с головой сержанта Макартура – причем выстрелы раздались именно со стороны гостиницы…

Побоище с огромным трудом удалось прекратить японцам, уже после того, как янки гостиницу разнесли до основания двумя притащенными со станции пушками. Но когда американцы вернулись на станцию, они увидели, что оставшиеся там часовые лежат бездыханными: Дамдинцэрэн действительно выбрал лучших охотников, а уж корову тихо заколоть, подстреленную из лука косулю, или любую другую скотину умел вообще любой взрослый бурят.

Чехов в городе стало почти на полсотни меньше, поголовье американцев сократилось всего голов на двадцать – но это оказалось лишь началом. Началом совершенно непонятно чего, все же никто пока с бурятами бойню еще не связал. Да и не только с бурятами: все же по дороге к городу Николай Павлович «мобилизовал» и шестерых русских мужиков. Их тех, кто повоевать успел – но вот дома спокойно заниматься простым крестьянским трудом не смог.

Николай Павлович – в отличие от тех же семеновцев или большевиков – никого насильно в свою «армию» не набирал, ему пока и «добровольцев» хватало. Ну, с бурятами-то было понятно: помочь «великому целителю» (а Дамдинцэрэну он на глаза попался еще в стариковой одежде) большинство из них считали честью. А вот русские мужики… Дворянин второй части Родовой книги который раз с благодарностью вспоминал бабушку, которая – путь и плетью – вложила в него методы объяснению простым людям, что им нужно сделать и почему.

Тезис о том, что «какие-то четыре сотни паршивых чехов запугали двадцать тысяч русских мужиков, бивших этих чехов на фронте как крыс», оказал определенное воздействие – хотя о том, что русские чехов на фронте вообще за солдат не считали, Николай Павлович вообще узнал из беседы с мужиками в Поворотном зимовье. А уж слова о том, что «сами за себя не постоим – так и сами сгинем, и семьи американцы поубивают» заставил многих задуматься. Правда, идея «всем встать на защиту Родины от интервентов» воодушевила в основном зеленую молодежь, но в отряд он взял лишь бывших солдат, причем солдат действительно опытных. Только потому, что счел набор «зеленых юнцов» делом не то что бесполезным, но и откровенно вредным: по его замыслу людям требовало показать, что интервентов можно и малой силой победить, было бы желание. А если для такой победу придется положить и много своих, то у народа могут возникнуть ненужные вопросы…

Вопросы возникли у оккупантов, причем настолько серьезные вопросы, что американцы (который начали стрелять чуть ли не круглосуточно при полном попустительстве чехов) вечером двенадцатого попросту погрузились в поезд и свалили в Петровск. А так как какие-то «чехи» постреливали в заокеанских «освободителей» даже во время погрузки в эшелон, янки оставили обе пушки и часть оружейного склада. Чехи было обрадовались, и даже устроили по этому поводу небольшой праздник – но напрасно они выгребли почти все спиртное в городе: пьяных-то резать куда как легче, чем трезвых. Причем в мероприятии поучаствовали и горожане, все же чехи уже очень многих успели достать до печенок. А раз людям для этого даже оружие какие-то личности выдают с американского склада, то почему бы и не отомстить мерзавцам?

Еще в городе располагался японский батальон – но их вроде никто не трогал. И японцы благоразумно решили в общую свалку не вмешиваться. А вот прочие…

Все это очень сильно напрягло сидящих в городе семеновцев, коих там было два полных эскадрона. Поэтому, когда утром пятнадцатого в город вошли красные партизаны, они решили, что Верхнеудинск – на самое лучшее место для демонстрации героизма. Правда повоевать им все же пришлось: партизаны семеновцев что-то не очень сильно любили и просто так выпускать из города не собирались – но все же большая их часть смогла уйти. В сторону Троицкосавска, так как на дороге к Байкалу партизан просто оказалось больше. Настолько больше, что и японцы – после коротких переговоров с партизанами – тоже решили город оставить. Скорее, всего, временно – потому что ушли они всего лишь в Николаевский Завод…

В железнодорожной мастерской Жалсан нашел тех рабочих, которые делали патроны для Троицкосавского пристава. И те – после непродолжительных уговоров – согласились и для Николая Павловича патроны сделать. Один из них – довольно пожилой уже «мастер по паровозным котлам», осмотрев показанный ему патрон, Николая Павловича сильно порадовал:

– Тут вот ведь какое дело… гильзу-то мы сделаем, а вот капсюль такой не найти. Если я вам под берданочный гильзу переделаю, вам сгодится такая?

– А берданочные…

– Да их, почитай, в любой лавке… то есть где припасы охотничьи продают, много. Их-то только буряты-охотники брали, да мужики – прочие-то готовые патроны покупали. А вот пулю – не знаю. Говорите, мельхиоровая оболочка-то? Не знаю я, где этот мельхиор брать. Можно, конечно, и серебряную сделать, из гривенника царского аккурат получится – но дороговато выйдет, да и где нынче гривенников набрать? А вот медную ежели сделать… нынче-то все пули в меди делаются, никто вроде не жалуется. Понятно, ежели не на упырей охотятся.

– Думаю, мне медная подойдет.

– Вот и ладушки… а порох, гляжу, у вас американский. Его разве что из патрон американских выковыривать, но, прямо скажу, Петру Еремеевичу я русских порох клал, хотя по первоначалу и у него в патронах американский заряжался. Ежели возражений от вас не будет, я и вам русский же насыплю: знаю я, сколько нужно взамен американского насыпать.

– Договорились. Когда патроны готовы будут?

– Ну, ежели нынче же работу и начинать… в следующий вторник я десяток уже сделаю. Но, опять же, капсюли купить потребуется, порох…

– Сколько?

– Чего сколько?

– Сколько денег надо?

– Патрон большой у вас, я так думаю, что ежели серебром, то копеек по двадцать… пять за каждый. А ежели в сибирках брать, то… думаю, рубликов по десять, никак не меньше.

– Для начала будем в сибирках рассчитываться, вот тебе три тысячи, – Николай Павлович подумал, что не зря он забрал у бурятов свои «трофеи». А подойдут патроны, буду брать у тебя за серебро. И за золото, но золото – это потом, когда мне уже тысячи патронов нужны будут.

– Э… а искать-то вас где?

– Я через три дня сам к тебе приду.

Вечером Николай Павлович зашел в здание почты, где расположился штаб партизан. Бардак в штабе его очень удивил: ему не пришлось никому ничего объяснять, чтобы зайти внутрь, а когда он поинтересовался, кто здесь главный, один из партизан повернулся и ответил:

– Ну я главный, а ты кто?

– А как тебя звать-то, главный?

– Командир партизанского отряда «Красный большевик» Хворостов.

– Дурак ты, Хворостов, а не командир. Ты зачем в город вошел? Кто тебя сюда звал?

– Вообще-то мы город от беляков освободили! – начал было вскипать партизан.

– Город не вы освободили. А сколько ты людей потерял, пока в город заходил? Сто, двести?

– Ну, немного за сотню, наверное, но город-то освободили?

– Говорю же: дурак. Я с двумя дюжинами воинов выгнал отсюда американцев, четыре сотни чехов на тот свет отправил. Потеряв двоих ранеными. Еще бы неделю – ушли бы и семеновцы, и японцы. Оставив в городе несколько сотен мертвыми. И это было бы именно освобождение, а ты сюда зачем пришел?

– Сам дурак. Мы же перерезали дорогу, по которой интервенты Колчака оружием и боеприпасами снабжают, а без снабжения Красная армия колчаковцев быстро разобьет.

– Вот тут ты верно сказал: дорогу перерезали. Завтра, самое позднее послезавтра сюда пойдут и японцы, которые на двенадцать верст от города отошли, и американцы, и с севера колчаковцы, а с юга уже семеновцы вас громить начнут. Весь твой отряд с дерьмом перемешают, половину города сожгут – но дорогу обратно возьмут. И что ты делать будешь?

– Отобьемся…

– Да ни хрена ты не отобьешься! Ты мне помешал сделать так, чтобы вся эта сволочь… как ты их назвал, интервенты? Вот чтобы они сами друг друга тут поубивали. А пока бы они тут этому приятному времяпрепровождению предавались, дорога бы стояла, причем стояла бы недели две, не меньше. Так что быстренько своих партизан из города уводи от греха подальше и больше сюда не суйся, пока не позовут.

– А ты кто такой, чтобы мне приказывать?

– Я тот, кто силами двух дюжин воинов отправил к чертям в котлы больше четырех сотен врагов. А ты, болван, выпустил две с половиной сотни семеновцев и шесть сотен японцев, которые теперь будут убивать русских и бурятских мужиков, грабить села и разрушать все, до чего дотянуться смогут. Так что уйди, от греха подальше, не мешай мне свою работу делать.

– Какую работу? – очень удивился такой формулировке Хворостов.

– Тихо и спокойно врагов убивать. Я не собираюсь их выгонять: живые-то они уйдут, но зла причинять много. А вот мертвые зла причинить уже не смогут. Убирайся из города! Ты хотя бы своих людей пожалей, умрут ведь ни за грош.

– Умрут за Советскую власть!

– Ну ты и идиот! Если тебе эта власть так дорога, то позволь своим людям за нее не умирать, а жить! Впрочем… ты вот о чем подумай: у тебя тут партизан сотни три. Мои люди за три для и две ночи четыре с половиной сотни оприходовали. Причем это были профессиональные солдаты, а у тебя всего лишь мужики. Как думаешь, сколько времени нам понадобится, чтобы и вас из города убрать? У тебя сейчас есть выбор: убраться живыми, чтобы врага и дальше громить, или убраться на тот свет – чтобы враги лишь порадовались этому.

– Ты мне угрожаешь?!

– Нет, просто сообщаю, но…

Дверь в комнатку распахнулась и вбежавший в нее молодой парень с порога прокричал:

– Из Петровска телеграмма, станцию прошел эшелон, в котором полк каппелевской дивизии к нам едет. С пушками!

– Ну вот. Ты, Хворостов, лучше послушай, что тебе умные люди говорят. Уводи своих партизан пока есть куда идти…

– А… а ты?

– Я тоже уведу. То есть я уже своих увел. Потому что мне не нужно освобождать города, мне нужно, чтобы враги здесь же и сгинули. И они сгинут, но ради этого самим помирать… я думаю, что это глупость. А ты…ты сам решай. Все, до свидания… если живым останешься, что еще наверняка встретимся, командир Хворостов.

Полковник Морроу, примчавшийся в Верхнеудинск аж из Читы, после недолгого расследования, проведенного при тесном взаимодействии с японцами, составил для командования экспедиционного корпуса рапорт, в котором подтверждались сообщения лейтенанта Прайса: на американскую охрану станции напали пьяные чехи, которых затем просто вырезали воспользовавшись случившимся вошедшие в город красные партизаны. Но последние, осознав, что против регулярной армии им не выстоять, город бросили и ушли в леса. Два эскадрона семеновской кавалерии струсили, так что на них теперь полагаться вообще смысла больше нет, что же до японцев – те, в целом, проявили благоразумие, отведя без потерь батальон в пригород, где спокойно подготовились к штурму города. Который вообще не понадобился, что позволило им вернуться на оставленные позиции уже через сутки.

Однако полагаться на японцев тоже нельзя: довольно много жителей города сообщали, что в стрельбе по американским солдатам японцы тоже принимали участие, и они же и чехов с удовольствием резали – так что есть веские подозрения в том, что они просто хотят всю эту территорию подмять под себя. Что подтверждается хотя бы тем, что они активно помогают войскам Семенова, с которыми они и Верхнеудинск покинули практически одновременно…

Николай Павлович снова посетил железнодорожные мастерские спустя пять дней, и Демьян Федорович – тот самый медник – его ожидания не обманул. Очень даже не обманул, хотя из оплаченных трех сотен патронов успел изготовить чуть больше сотни. Первая же проверка показала, что патроны получились вполне приемлемыми, так что старикова винтовка могла еще послужить. Все же попасть в человека за пятьсот шагов из трехлинейки у него ну никак не получалось, а четырехлинейная пуля весом в двадцать два грамма из «льежской» винтовки спокойно попадала прямо в голову мишени. И даже за пятьсот саженей Николай Павлович мог в человека из нее попасть: спустя еще неделю он в этом убедился, засадив такую пулю в какого-то американского офицера, вышедшего покурить на воздух из здания станции Петровского Завода. Но смотреть, что там дальше происходило, он не стал…

Прибившийся к отряду Николая Павловича верхнеудинец Кузнецов, увидев результат этой стрельбы (а голова американца просто взорвалась, как переспелый арбуз), восхищенно поинтересовался:

– А ты так человека за сколько застрелить можешь?

– Иван Алексеевич, во-первых, мне не нравится, что вы ко мне на «ты» обращаетесь. Во-вторых, я интервентов и предателей убиваю бесплатно. В третьих, я просто погорячился – уж больно мишень удачная подвернулась. Еще вопросы есть?

– Так ты что, может, из бывших будешь?

– Из кого?

– Из дворян или помещиков.

– Дворянин, мой род занесен во вторую часть Родовой книги.

– Но ты же… ты же бурят?

– Русский. Андреев Николай Павлович. Но все это отнюдь не мешает мне убивать… этих, интервентов. Я императору присягу давал Россию защищать!

– Самому Николашке?!

– Насколько я успел узнать, Николай Александрович сам Россию предал. Нет, не ему, и присягал я России, а не императору. И Россию теперь и защищаю. От врагов внешних и внутренних.

– А я думал, ты с нами…

– С нами – это с кем?

– С большевиками.

– Знаешь, Иван Алексеевич, я уже наверное раз в третий или четвертый это слово услышал, но что оно означает, понять не могу. Просто я много лет… не в России был, а в Монголии… в основном.

– Много лет? Да тебе ведь…

– Это от бабки, она буряткой была. Ее некоторые девушкой называли, когда она уже седьмой десяток разменяла. Так что ты не внешность мою обсуждай, а лучше расскажи, что тут творится и кто такие большевики. Может, у нас задачи одинаковые? В городе-то мы вроде вместе неплохо поработали.

– Да, неплохо… ладно, дойдем до стоянки, расскажу. Нас американцы со станции не догонят?

– Побоятся они сейчас в лес соваться, иди спокойно. На а как придем – все мне расскажешь. В подробностях: я человек любопытный.

Глава 4

На следующий день Николай Петрович снова вернулся к станции Петровского Завода и сел на заросшей лесом горушке неподалеку. Совсем неподалеку, до станции было всего метров семьсот. Конечно, с такого расстояния все время попадать в головы иностранным гражданам было все же затруднительно – но он и не ставил перед собой такую задачу. У него – после разговора с Кузнецовым – задача выглядела гораздо проще: остановить перевозки по Транссибу для всей скопившейся к западу от Байкала шушеры. Очень простая задача – когда есть четырехлинейная винтовка. Причем даже чуть более мощная, чем раньше: Демьян Федорович в патроны пороха (русского) пихал чуточку больше, чем там раньше размещалось «американского» и Николай это чувствовал по тому, что винтовка «лягаться» при выстреле стала несколько сильнее. Но лишь слегка, однако и пуля летела «слегка» быстрее – а, следовательно, и сильнее била по мишени…

Остановить железнодорожное движение – что может быть проще? Если движение это идет по одной колее, на станции паровозного депо нет, и вообще там больше двух паровозов никогда не бывает. Поэтому – если тяжелая пуля паровозу пробивает котел – стоящий один паровоз один из двух станционных путей перекрывает напрочь. А если два паровоза перекрывают два пути, то едиснтвенным выходом будет перетаскивание этих убитых паровозов другими паровозами или в Верхнеудинск, или в Хилок. Конечно, имелся еще вариант просто переставить один из таких паровозов на уже заблокированный путь, но этот вариант «не сыграл» – а на станции удобно разместились на отдых уже четыре паровоза. А еще один паровоз замер на выезде с недостроенного разъезда Баляга…

– Ловко ты, бурят, дорогу остановил, – восхитился простотой реализации задачи Иван Алексеевич. – Шесть раз пальнул – и дорога встала. А мы-то думали, что чтобы дорогу остановить, самое малое мост взорвать нужно.

– Вы не думали. Я тебя послушал, и теперь думаю, что вы к себе в большевики специально только тех берете, кто думать не умеет да и не хочет. Вот ты говоришь, что в Красной армии уже несколько миллионов человек, а белых здесь сколько? Тысяч триста наберется? Я вместе с американцами, японцами, чехами и прочили итальянцами считаю. Которые, как я вижу, тоже головой думать не обучены, да и воевать, судя по тому, как резво они из Верхнеудинска бежали, желания особого не испытывают. Ты же мне говорил, что там три четверти насильно мобилизованных?

– Ну… я наврал. То есть про Красную Армию наврал. Сейчас в Красной Армии хорошо если тысяч триста штыков, а воевать ей приходится не только здесь, но и на юге. Так что здесь у Колчака штыков больше, чем у нас.

– А партизаны все эти? Хотя… разбойники они, не солдаты: как в город вошли, так первым делом бросились лавки грабить. Понятно, что с такими вы войну не выиграете: грабители – они по натуре своей трусы, воевать не способны. По хорошему, таких вам же и расстреливать на месте надо…

– Так нету других-то!

– Есть. Взять хотя бы тебя: стрелять ты, конечно, умеешь плохо, но ведь не струсил! Тебя бы подучить немного, и, глядишь, получится из тебя настоящий и умелый солдат. Такой же, с которыми я в городе всех чехов вычистил и… и остальных бы отправил к параотцам, если бы эти, извини за брань, партизаны, в город не вперлись бы. Ну да ладно, что сделано – то сделано, а мы будем делать то, что нужно.

– А… а почему ты сказал, что белые тоже дураки?

– А потому. Потому что паровоз чтобы заставить работать после того, как я котел пробил, нужно двум мужикам час потрудиться. Задача-то какая? Отвести паровоз в Верхнеудинск или в Читу в депо, чтобы там его до конца починили.

– Но с дырявым котлом паровоз-то не едет, а ты те, что их тащить хотели, тоже подстрелил!

– Ты мне вот что скажи: в руками ты работать умеешь? Или, только языком?

– Из крестьян я…

– То есть неуч. Так вот, объясняю: в котле я пробил дырку. Одну.

– Но давление теперь котел вообще не держит!

– Я же говорю: не думаете и думать не хотите. Дырка – одна, диаметр дырки – четыре линии. Всё, что нужно сделать, чтобы дырки не было – это снять кожух, ну или просто кусок кожуха вырезать, дырку рассверлить, резьбу нарезать и вкрутить в нее болт, с шайбой из отожженной меди. Всё, дырки не будет. Конечно, такая заплатка долго не простоит – но ее хватит, чтобы паровоз своим ходом хоть в Верхнеудинск доехал, хоть в Иркутск. Или даже во Владивосток.

– Хм… хитер ты…

– Просто я учился, учился и работать, и думать. И тебе того же посоветую. Кстати, про починку паровоза не я придумал. Давно, еще когда котлы англичане клепанными делали, у них, бывало, клепки вылетали. И каждая бригада паровозная с собой имела инструмент резьбу нарезать и несколько болтов. И паровозы в дороге чинил кочегар!

– А что же они теперь не сообразили?

– А сейчас котлы куда как лучше делают, заклепки из них не вылетают – вот и забыли.

– Ах да, я все время забываю, что ты только выглядишь молодым… Но если ты учился, то может посоветуешь, как нам беляков быстро победить?

– Может и посоветую. А может и нет: мне, честно говоря, многое из тобой рассказанного не нравится. То есть из того, как вы, большевики, себе счастливую жизнь представляете.

– А что именно не нравится? Ты не хочешь сделать всех людей счастливыми?

– Мне не нравится, что вы желаете всех заставить быть счастливыми – а заставить быть счастливыми невозможно. Еще мне не нравится, что вы – точнее ваши вожди – сами определяют, что значит быть счастливым, а ведь у каждого человека счастье выглядит по-разному. А пуще всего мне не нравится, что вы всех, кто хочет иного, нежели предопределенного вами, счастья, считаете врагами, подлежащими уничтожению.

– Мы так не считаем!

– Я говорю лишь то, что ты мне объяснял. Но ты все же неуч, возможно, что и объяснял что-то неверно.

– Ну… может быть. Я думаю, что тебе нужно будет почитать работы товарища Ленина, у него обо всем этом правильно написано.

– Тогда давай договоримся так: когда мы всех интервентов выгоним к псам и предателей уничтожим, то ты мне нужные ваши книги принесешь. Я их прочитаю, подумаю, и мы продолжим наш разговор. А пока нужно врагов изничтожать, и мы этим и займемся. Вместе займемся, только ты, неуч, все же слушай мои команды. Я-то хоть и горный, но подполковник, двенадцать лет науки инженерные и военные постигал… даже больше: бабка меня стрелять еще в пять лет научила.

– Подполковник? А воюешь за нас…

– Я присягу России давал, за Россию и воюю. А что подполковник… может и полковник уже: по выслуге-то меня, пожалуй, и генералом жаловать впору, но… Позже разберемся.

Подполковником Николай Павлович решил себя считать просто потому, что указ о жаловании его майором Николай (царь) подписал в его присутствии, просто дату не проставил – но рудник-то он успел заложить! А так как звание, как он выяснил, отменили и всех майоров назначили подполковниками, то считать так он был совершенно вправе.

Что же до созданной им пробки на дороге, то ее растащили спустя неделю, причем способом, который Николай Павлович все равно счел совершенно дурацким: в Чите на насколько паровозов вокруг котлов поставили щиты из толстого котлового железа и «подранков» утащили в депо на ремонт. А дурацким он это решение счет потому, что из-за сильно потяжелевших паровозов составы от Верхнеудинска до Петровского завода приходилось теперь таскать на тройной тяге…

Однако пробка на дороге дала один довольно существенный «положительный эффект». Для Николая Павловича положительный: пассажирские поезда (которые, несмотря на войну, ездили практически «по расписанию», останавливались почти две недели на станции Хилок, а дальше народ добирался до разъезда Кижа на перекладных. И народу туда и обратно перемещалось довольно много – так что Николай Павлович в сопровождении трех бурят (выступавших в качестве «провожатых носильщиков») спокойно доехал до Хилка, а оттуда – уже на поезде – и до Читы. По документам (честно украденным в комендатуре Верхнеудинска) он был «германским инженером из Циндао». Европейский костюм ему сшил (точнее, перешил из готового) тамошний же портной. Под дулом пистолета перешил, всего за пару часов, но – получив за работу золотой червонец – горячо звал его «приходить еще» и обещал, что костюм любой он ему «за день построит», причем «лучше любого аглицкого». А за два рубля серебром (причем рубли Николая еще Первого) с радостью подогнал по фигуре и отличную сорочку из белого атласа – и это австрияк, неведомо как занесенный в столицу Заьайкальской губернии, получил «сверх оговоренной магазинной цены» (пугающей, откровенно говоря – если не учитывать, что она указывалась в сибирках).

Внешний вид (и документ) особых подозрений у американцев, охраняющих дорогу, не вызвал. А короткое путешествие получилось удачным. Причем гораздо более удачным, чем он предполагал поначалу. Потому что целью он ставил лишь добраться до Читы без особых проблем – и это-то оказалось выполнить нетрудно. А вот дальше…

В гостинице он сразу завалился спать (поскольку несколько раз сказал проверяющим документы, что «совершенно измотался во время поездки на лошадях и просто мечтает выспаться» – и, хотя американцы на «белых людей» вообще внимания не обращали, японцы очень плотно опекали каждого приезжего), а на следующее утро, позавтракав, отправился на вокзал и приобрел билет на поезд до Владивостока. Долго и изощренно ругаясь на нескольких европейских языках по поводу отсутствия билетов до Порт-Артура – а добившись от кассира требуемого ответа, вернулся в гостиницу.

Собственно, больше дел у него в Чите не было: еще за завтраком он не только выяснил, где располагается штаб Семенова, но и познакомился с одним очень интересным (для него) господином: в гостиницу зашел по каким-то своим делам русский генерал, заодно решивший и позавтракать (а возможно, просто здесь позавтракать и решивший – что объяснялось очень даже приличной кухней гостиничного ресторана). И носивший, как ему сообщил вышколенный официант, фамилию Унгерн. Очевидно, иностранцы в гостинице попадались часто, так что официант (вида очень даже «восточного») довольно неплохо знал английский и даже французский – а уж какое он носил звание и какой армии служил, Николай Павлович выяснять не стал. И не стал бежать за генералом, пытаясь прострелить тому башку из «Браунинга»: все же Николай Павлович идиотом точно не был. А был человеком наблюдательным – сразу заметившим, что Унгерна у дверей ресторана ждут двое казаков, и чуть позже заметившим еще шестерых, ожидающих его у входа в гостиницу. В отель: над фасадом висели огромные, чуть ли не в сажень высотой, буквы «Hotel Doowria» – что, по его мнению, демонстрировало явное понимание хозяином заведения того, кто в городе хозяин. Впрочем, ему, скорее всего, было виднее – тем более, что японцы, Читу буквально заполонившие, вроде бы и не возражали…

Вернувшись на вокзал, он очень внимательно изучил расписание, вернул прежний билет, купил билет до Иркутска (с отправлением поздним вечером), сдал чемодан в камеру хранения – а затем сделал то, что повергло следящих за «проезжим иностранцем» японцев в смятение. Николай Павлович кликнул извозчика, заехал в «Фотографию Н.И. Терехова», после коротких переговоров с фотографом вытащил его на улицу (с фотографическим аппаратом) и, провезя того с собой по центру города, запечатлел свой облик на фоне нескольких «красивых» зданий. Порядком испуганный фотограф чуть позже сообщил, что «иностранец возжелал забрать на память несколько фотографий», пообещав изрядную плату за то, что тот изготовит фотопластины сегодня же до ужина.

А Николай Павлович вернулся на вокзал, купил билет первого класса до Харбина, выпил в ресторане стопку водки, на поезде доехал до Атамановского разъезда, затем сел на поезд из Порт-Артура (сунув проводнику, которому пожаловался, что «я жену забыл в поезд посадить», сотенный билет), вернулся. Потратив на этот крюк чуть больше часа (пассажирские поезда как раз на этом разъезде и «встречались»)…

Еще определенную сумму от иностранца получили служащие вокзала: так как поезд на Иркутск отправлялся почти в десять вечера, они позволили зарубежному путешественнику поспать на вокзале. Не на самом вокзале, конечно, а в комнатушке дежурных (сам вокзал на ночь закрывался) – но об этом маленьком гешефте они никому рассказывать не стали. Ну подумаешь, помогли солидному господину сесть в свой поезд без толкучки (из комнатушки вела прямая дверь на перрон, куда пассажиров пускали только за полчаса до отправления поезда)...

А на следующий день он спокойно покинул поезд в Верхнеудинске, прогулялся по улице, зашел к знакомому мастеровому, сунул в «ковровый» саквояж еще пару сотен патронов к своей винтовке – а вечером, в сопровождении трех бурятских «торговцев» (и сам уже в бурятской одежде) спокойно выехал на пленэр. Совершенно спокойно: японские патрули бурятов не задерживали, так как они в город привозили больше половины потребляемых городом дров…

На вопрос Кузнецова «зачем все это было», Николай Павлович спокойно ответил:

– Я же говорил, что вы, большевики, обычные неучи. В эту сторону от Читы находится почти двадцать пять тысяч японцев, а все их снабжение идет из Порт-Артура. Если эти поставки прервать, что японцев будет можно спокойно перестрелять за пару недель. А чтобы их прервать, достаточно взорвать мост перед Атамановским разъездом. Наверное, можно еще много где им нагадить, но здесь удобнее всего: японцы мост даже не охраняют.

– Не может быть!

– Я не могу считать охраной двух солдат с винтовками, мы их просто из луков постреляем. Я постреляю, и на разъезде никто ничего не услышит. А вот с семеновцами придется вам разбираться, я не справлюсь. Повстречал я в Чите Унгерна…

– И не убил?!

– Как всякий садист, этот генерал – трус. Он в ресторан ходит с охраной из восьми казаков. Застрелить бы я его застрелил, но живым бы я оттуда не вышел. Однако ресторанный люд довольно болтлив… найди мне человека, похожего на солидного господина, который сможет выпить за обедом бутылку водки и не упасть – и я этого Унгерна подстрелю. Только мне уже понадобится помощь партизан… нормальных партизан, не разбойников и мародеров. Человек сорок – а если ты таких партизан не найдешь, то я своих людей на работу возьму. Но это будет неправильно.

– Почему?

– Потому что мои люди нужны, чтобы семеновцев убрать в Троицкосавске, и это дело откладывать нельзя.

– Из Троицкосавска убрать?

– А зачем тебе живые семеновцы?

К зачистке Троицкосавска Николай Николаевич подошел «системно», первым делом оборвав «линии снабжения». Что было делом совершенно нетрудным: единственная дорога от Верхнеудинска проходила через Селенгу, которую пересекать нужно было на пароме. А если пароме нет…

Кроме того, дорога проходила через несколько не очень густых, но все же лесов – и внезапно оказалось, что небольшой отряд казаков в такой лесок войти может легко, а вот насчет выйти – стали возникать серьезные проблемы. Очень серьезные, отряд меньше двух десятков человек в таком лесочке просто бесследно исчезал. Абсолютно бесследно, и никто ничего не видел и не слышал: в самом деле, ведь услышать выстрел из лука уже за пару сотню метров практически невозможно. Большие отряды, впрочем, такие лесочки проходили без потерь, но Селенга… Парома ­– нет, а вплавь реку пересечь… можно, конечно, но когда с противоположного берега по плавунцам лупит пулемет, результат почему-то оказывается крайне далек от ожидаемого.

Некоторым успехом пользовались одиночные гонцы: если они шли достаточно далеко от тракта и Селенгу переплывали в местах, скажем, неожиданных – шанс добраться, скажем, до Новоселенгинска появлялся. Ну а дальше – тут уж как Бог пошлет. Но почему-то бог посылал «убийц и воров» в ад, а местные жители и праздные путешественники, находя бренные останки таких «искателей приключений», всегда читали на прикрепленных к тушкам красивых листах плотной белой бумаги именно эти слова: «вероотступник, убийца и вор». Однако как господь карал вероотступников, было не совсем понятно. То есть понятно: тушки как правило находились приколотыми к земле осиновыми кольями, однако откуда колья брались, было неизвестно. В смысле, как эти колья втыкались в тушки…

Граждане, путешествующие в противоположном направлении (и имеющие какое-либо отношение к чехам, японцам или семеновским казакам) начинали чувствовать некоторое неудобство отойдя всего верст на тридцать от Верхнеудинска. Там, в широкой лощине между невысокими сопками, неосторожный путешественник мог столкнуться с летящей из покрывающих сопки зарослей кустарника пулей. А осторожный, идущий не по дороге, а в некотором отдалении – с небольшой, но отнюдь не менее неприятной стрелой из спрятанного в траве или в кустах самострела. Да и с пулей мог встретиться при переходе через речку Оронгой. Неширокая была речка, и не очень глубокая – но мост через нее очень невовремя сгорел, а берега покрыты такими густыми кустами…

А за два дня пути (верхами) от Оронгоя до Селенги тоже слишком часто стали встречаться вещи совсем уже неожиданные – из которых самыми «неожиданными» были деревянные одноразовые пушки-картечницы, стреляющие щебенкой.

Иван Алексеевич, насмотревшись на «чудеса фортификации», не удержался и поинтересовался у Николая Павловича:

– Как вам только в голову приходит такое? Это же делается просто, а результат невероятный! – он все же поборол себя и обращался к «подполковнику» теперь исключительно на «вы».

– Я же сколько раз вам говорил: учиться надо. Все эти самострелы и картечницы деревянные люди очень давно придумали. Самострелы русские мужики еще веке в семнадцатом на зверя ставили, пушки деревянные – это вроде бы китайцы придумали, когда с британцами воевали. Да и то, думаю, они тоже старые изобретения применили…

– А вот вы драку устроили между американцами и чехами…

– Это тоже не новое изобретение. Те же британцы такое постоянно проделывают в колониях. Нанимают за копеечку небольшую какого-нибудь мелкого местного вояку, тот на соседа нападает. Затевается общая драка, два княжества остаются без войск – и тут британцы приходят и всех мирят. Очень задорого мирят. Но у меня на чеха просто денег не было, пришлось самому чеха изобразить…

– Вы как думаете, когда семеновцы побегут из Троицкосавска? Я чего спрашиваю-то: мы тут посовещались, решили, что вы правы: выпускать их живыми будет неправильно. Но и партизаны здесь долго ждать не смогут, так что нужно им в нужное время подойти.

– Иван Алексеевич, мне все ваши партизаны очень не по нраву. Я вам говорил, что с разбойниками у меня разговор короткий будет, и мне плевать, семеновец он или красный большевик. И с семеновцами буряты сами справятся, они их уже давно с нетерпением ждут. А вот когда дождутся… еще раз скажу: хороших, честных воинов из партизан мы с удовольствием возьмем для очистки от врагов Верхнеудинска и Читы. А разбойники – пусть бегут отсюда без оглядки…

В конце августа в Троицкосавске стало очень грустно насчет пожрать. Со стороны Китая прекратилась торговля, а со стороны России – вообще почти никакой связи не осталось. Хотя все же сидящим в городе казакам и удалось «послать весточку на большую землю»: несколько гонцов просочились в Верхнеудинск. И информация настолько рассердила атамана Семенова, что он лично возглавил поход на город силами двух срочно перевезенных из-под Читы полков. И эти полки дошли причем без малейших проблем, до Оронгоя…

Николай Павлович в процессе очередной беседы с Иваном Алексеевичем заметил:

– Вы делаете большую ошибку, считая Семенова садистом и трусом. Он как раз не трус, но вот умишком господь его обделил. И он показной жестокостью маскирует свои ошибки, которые делает постоянно.

– И какую же ошибку он совершил, идя двумя полками на Троицкосавск?

– Большую, я бы даже сказал, огромную. Больше половины солдат в его полках – насильно мобилизованные, причем не убегают они исключительно потому, что Семенова боятся. А идут за ним в том числе и потому, что он своей храбростью их вдохновляет.

– И в чем же тут ошибка?

– В показной храбрости, на которой в основной степени держится дисциплина в полках. Вон, обратите внимание: атаман этот впереди едет на лихом коне…

– И что?

– А вот сейчас он с коня упадет с простреленной башкой… упал. И что? Все тут же остановились. Не бросились в атаку на наши кусты, а просто стоят и смотрят. Погодите вы прятаться, это мы успеем… если потребуется, в чем я сомневаюсь. Ага, казаки его осмотрели, убедились, что атамана у них больше нет. Хотя нужно быть полным идиотом, чтобы надеяться, что атаман, у которого башка его пустая вообще взорвалась, может остаться в живых… всё, смотрите: последний эскадрон уже повернул и поскакал откуда пришел. Еще один… Вот теперь можно идти прятаться: все же пара эскадронов законченных мерзавцев попробует нас найти.

– А если найдут?

– Я в семь лет у себя в саду так прятался, что меня даже бабушка Андама меня найти не могла. А тут лучшие охотники тайник строили. К тому же казаки побоятся пешком сюда идти, а на коне к нам вообще не подъехать. Так, всё, сидим тихо-тихо. И думаем, как будем очищать от врагов Верхнеудинск. Просто думаем, а кто чего придумает – обсудим уже завтра…