Буря

Глава 1

Мраморные картины на барельефе затёрлись до серого с тёмными следами городской пыли, но грязь не умаляла их величия и удивительного искусства мастеров.

Топот башмаков в толпе, шелест светлых платьев из грубого льна, на видимых лицах хмурость. Толпа спешит. Бескрайнее море затылков, человеческих голов, барочные шпили города врезаются в хмурые бесцветные небеса. Под крышами затаился мрак.

Внезапно площадь расколола упавшая с небес звезда, ядро смерти, металла. Это был рыцарь в чёрных доспехах, он распрямился, ему нисколько не принесло вреда приземление, тогда как камни вокруг раскололись и люди попадали. Он смял собой человеческий поток, обернулся и побрёл вперёд вместе со всеми.

Толпа обходила своих павших собратьев, страшась ступать на отметину в камне, но скоро им на смену пришли те, что не видели падения, и не осталось никаких следов этого события — люди шли как прежде. Рыцарь возвышался на две головы над серым копошащимся полем, и тем не менее шел он, словно был един с ним.

Он вдохнул обветренными губами сухой безвкусный воздух. Он крепко держал рукоять своего меча, скучая по лошади, хотя знал, что путь будет близким. В его голове мелькали картины того, что ждёт по прибытии. Первобытное святилище, сумрак древних залов.

Рыцарь поднял голову, остановился и обернулся. Неожиданный эскорт из переулков по обе стороны квартала — людской поток взрезали два всадника — кавалерия, огромные чёрные кони, и столь же опасные наездники. Они присоединились к чёрному рыцарю, который непроизвольно повёл рукой к боку. Как бы ни был велик соблазн ему вызволить широкий меч из массивных ножен и принять драку, прямо среди миллионов паломников он не решился сделать это, лишь издал звук, с каким сжатый воздух покидает недовольный рот.

Он запальчиво осмотрел каждого всадника, не скрывая своего внимания, сверкая непроницаемым забралом на угрожающих ему людей или нелюдей, показав тем самым, что готов защитить себя от любой угрозы, или хотя бы попытаться это сделать; и, ускорив шаг, побрёл вперёд, обгоняя людей, расталкивая их в стороны. Послышались недовольные возгласы, но никто не хотел спорить.

Лошади давили зазевавшихся паломников; заслышав топот копыт и крики, перед ними расступались серые робы, и площадь покрылась следами крови от железных подков нетерпеливо обмахивающихся хвостами рыцарских першеронов.

Позвякивая бронёй, рыцарь добрёл до цели к закату, когда пики крыш почернели, когда серые одежды налились алым от заходящего светила. Цель их прибывания хранил мрак. Ничто не показывало, что им там рады. Лишь косматые завитки бороды огромного старца высились в небесах, и длинные статуи по бокам широкого людского потока, уже выбившегося из сил, раскрывали пасти, словно встречая рабов на заклание.

Всадники уже растеряли спесь и уныло плелись, покачиваясь в сёдлах. Лошади давно подобрали мерный шаг, лишь изредка всхрапывая от усталости, не соглашаясь со своей покорной судьбой.

Рыцарь шёл вперёд, напоминая заведённые часы. В нём никуда не исчезла та сила, с которой он сошел с небес, однако все кости неистово ломила боль, будто его скелет, череп, позвоночник крошились и разрушались, подобно хрупкому песчанику. Однако он знал, что это лишь иллюзия. Держась за рукоять меча на поясе, что придавала ему силы, он делал шаг за шагом, бойко и мерно.

На возвышение ко входу вела наклонная дорога. Ступени, если они и были, стёрлись по прошествии тысячелетий под ногами тех, кто посещал эту мрачную обитель. Скоро тьма поглотила рыцаря и всех, кто вошёл единовременно с ним внутрь огромных арок храма.

В вышине показались звёзды, видимые через далёкие отверстия. Люди растерянно разбрелись кто куда, лишь кавалеристы направили свои алебарды на того, кого они преследовали весь огромный изматывающий день.

Однако рыцарь стоял на месте. Покой охватил его душу. Он ощущал подъем, какого не испытывал уже давно. Всю боль внутри словно смыло прохладной водой, оставались лишь слабые отзвуки её.

Он извлёк из ножен меч, обернулся к наездникам. Ни говоря ни слова, они схлестнулись в поединке. Те пустили лошадей прямо на рыцаря. Поднырнув под лезвия, тот нанёс удар по ногам правой лошади и развернулся, неподвижно остановившись, спиной к двум врезавшимся друг в друга коням.

Один из них уже никогда не встанет на ноги. Лягая пустоту задними копытами, он неистово ржал и взбивал своим телом песок, когда как кавалерист пытался выпутать из стремени и вытащить придавленную тушей ногу, не переломав себе кости.

Пока лошадь каталась от боли, второй всадник заложил крутой вираж, разворачиваясь и снова нацелившись на беззащитного рыцаря. Удар алебарды пришелся тому прямо в лицо. Рыцарь пошатнулся, но устоял на ногах, хотя его шлем оказался смят — настолько сильной была атака. В досаде рыцарь отшвырнул изуродованный шлем под ноги, и по его плечам рассыпались белоснежные волосы. Его лицо было худое, кожа не знала загара. Оно выглядело равнодушной маской, словно светилось в окружающей тьме, становясь мишенью для кавалериста.

Рыцарь крутанул меч, изподлобья разглядывая заходящего на третью атаку врага. Он пропустил её, присев под ударом. В этот раз лошадь прошла слишком далеко, чтобы изувечить ей ноги.

В этот миг всё гулко пошатнулось от вспышки яркого света. Огромная, подобно солнцу, сфера запылала. Она была очень далеко в глубине необъятного дворца, однако казалась паломникам размером с замок, настолько была огромна. Они рядом с ней становились песчинками.

Раздался низкий гул, вибрация, от силы которой люди не могли устоять на ногах. Сначала они падали, не удержав равновесия, а потом их тянуло вперёд, заставляя подниматься. И так, словно морской прилив — вперёд, назад, снова и снова.

Рыцарь вбил в плиты пола меч на локоть, присел на колено и схватился за рукоять, пока его белые волосы ореолом танцевали вокруг головы, словно он находился в воде. Лошади ржали, неистово кричали люди, пока он сохранял безмолвие.

Один за другим люди взрывались и превращались в облака крови. Волосы рыцаря пропитались этой кровью, всё его лицо блестело, словно то было красное масло. Его латы остались черными, лишь стыки и узоры блестели красной кровью паломников, принесших себя в жертву.

Рыцарь извлёк меч и побрёл по полю брани. Вокруг было светло как днём. Слепило глаза, но он не щурился. Слёзы потекли по его лицу, смывая маскарад бойни, которую никому не подвластно остановить.

Он внимательно смотрел себе под ноги, слегка хмурясь, словно недоумевая, как же он сумел выжить, подозревая в каждом трупе ещё живого человека, который вот-вот поднимется, заохает, замотает головой и зашевелится, словно тяжелораненый или даже смертельно. Но все они оставались недвижимы, раздавалось лишь хлюпанье его железных сапог по ровному кровавому слою.

Черную лошадь разорвало на несколько частей. Она ещё оставалась жива, и из горла её исходил хрип, а глаза бешено вращались. Наездник не двигался, и нельзя было угадать, жив ли он в своих доспехах.

Подойдя, рыцарь пнул его. Шлем издал гулкий звук пустой кастрюли. Он попробовал его мыском сапога, ударил два раза, словно в колокол. Голова безвольно мотнулась.

Опустившись на колено рыцарь оставил меч на крупе лошадиной туши и, двумя руками, осторожно, слегка опасливо, стянул шлем со своего мёртвого врага, с мрачным любопытством ожидая, что же предстанет перед ним.

То был мужчина лет пятидесяти, из его носа сочилась струйка крови. Он был щетинист, борода давно поседела, слежавшиеся волосы были зачёсаны назад; такие же седые кустистые брови. Кровеносные сосуды на глазах полопались, а зрачки заполонили всю радужку. Это были мёртвые глаза, уставившиеся вникуда с ужасом смерти. Седина перепачкана кровью, что была здесь в избытке.

Рыцарь отбросил шлем в сторону и поднялся на ноги. Он отправил меч в ножны на поясе, и куда более целеустремлённо пошагал навстречу сфере, почти не разбирая дороги между телами. Под его ногами лопались головы и хрустели кости, сминалась одежда и ломались рёбра, но он продолжал идти по трупам, потому что другой дороги не было. И чем ближе к источнику света, тем больше было людей. Ноги его уже не касались пола и раза на десяток шагов, всё время он шел по океану плоти, слегка шатаясь, по поверхности из тел, изрядно пропитанных кровью.

Резким движением он снова извлёк меч; используя тот как трость, стал пробираться вперёд. Его движения стали резкими. И вот он настиг начало сияющей белой звезды, солнца. Люди облепили её подступы словно песок, навеянный в барханы пустыней. Брызги их плоти по пояс залепили свет. Рыцарь встал перед этой святыней, хотя все закоулки его души рыдали о том, чтобы он извлёк оружие и раскромсал неестественное сооружение. Но он стоял, пустыми равнодушными глазами вглядывался в бесконечный свет, слегка пожухший, ожидающий прибывания следующих агнцев.

Он протянул руку и коснулся поверхности. Перед этим он снял латную перчатку, и тот час же отдёрнул ладонь, настолько раскалённо горячей была Звезда.

Его рука посерела, верхние слои плоти превратились в пепел. Под ним же запёкшаяся корка, и только дальше побелевшее мясо. Лицо рыцаря не шелохнулось от этой страшной раны, хотя он тихо простонал от боли, когда надевал перчатку снова. Более не сдерживаясь, он выхватил меч и принялся наносить удары по равнодушной звезде.

Однако меч его не оставлял на ней ни следа, лишь на глазах лезвие тупело, становилось плоским, словно его намеренно отбивали молотом. Кромка покраснела, и вот рыцарь отбросил бесполезное оружие. Он закричал, принялся бить сферу кулаками, но быстро овладел собой. Подняв меч, таща его за собой словно палку, побрёл прочь.

Он удалялся, единственный выживший из паломников. Его силуэт колебался от новой вибрации белой звезды.

И вот из темноты показались туманные фигуры, что принялись качаться в этом морском танце — вперёд и назад, снова и снова. Покуда рыцарь шагал прочь, они танцевали свой танец. Их молящие руки стремились коснуться божества. Они наползали друг на друга, не замечая смерти, таящихся вокруг разрушений.

Их лица из вечно пустых делались алчущими. Их рты были раскрыты в катарсисе, бесконечном желании единства с этим царствием света.

Некоторые из них доходили до конца, прежде чем неведомая сила разрывала их тела. Схлопывала их черепа. Они преданно прижимались к источнику тепла, стараясь впитать его всей плотью, и хотя их одежда загоралась, кожа плавилась, воспламенялись волосы, они успевали обгореть до обожженых костей и оставить от себя кучку пепла, прежде чем их закрывали другие, навсегда пряча под собой преступления белой звезды.

Глава 2

Золотые и пурпурные ткани с дорогим шитьём лились водопадом в месте, где он заседал. Роскошные белые волосы стекали по плечам, красные глаза альбиноса смотрели вокруг удивлённо, словно он был глупой птицей, а не принцем. Также бессмысленно и ловко он вертел в пальцах, унизанных перстнями, апельсин — он его то подбрасывал, то раскручивал в воздухе, как колибри, смазывая в невнятный контур, и наконец парень подбросил фрукт в последний раз, чтобы вгрызться в него зубами. Прямо сквозь кожуру он высасывал хлещущий сок и раздирал мякоть.

Когда к нему вошли, он уже пачкал в фрукте окольцованные пальцы. Или может быть гость ждал за аркой уже довольно долго. Это была девушка. Она была закутана в белые одежды, и всё же казалась более невольницей из тех, кто следит за чистотой дворца, чем той, на что указывало золото изысканных украшений на её седых волосах.

— Брат мой, — она уважительно кивнула, и когда шагнула на свет, стало очевидно, какая темная у неё кожа в сравнении с юношей. Она была почти темнее цвета мокрого песка.

Она не смогла сдержать высокомерной гримасы, увидев наглый беспорядок, которому предавался родственник — он был окружён сонными телами наложников и наложниц, не менее десятка совершенно обнаженных тел. Женщина отвернулась, подбирая слова для дела, с которым пришла к нему.

— Дорогуша, — начала она, сдержанно коснувшись своего нахмуренного лба, — Быстро же ты меняешь предпочтения, — несомненно она намекала на невесту, с которой юный принц Абу Лейх обучился на днях, и так пышно праздновал эту радость, что попрал правила приличия.

— Ну что ты, — поромурлыкал в ответ брат, танцующе поднимаясь с ковра, на котором и предавался до того разврату. — Ты, — он обличающе указал на неё пальцем, переложив апельсин в другую руку, — Просто завидуешь мне. Ха-ха.

Потом он подошёл к клетке с рубиновой птицей и осторожно протянул той дольку сквозь прутья решетки. Птица с шумом взгромоздилась на жердочку ближе к хозяину и жадно расклевала угощение. Абу Лейх подгадал момент так, чтобы отпустить последний кусок именно в тот момент, когда укус бритвенно острого клюва почти коснулся подушечек его пальцев. Потом он развалился на резном стуле, расслабившись и забыв о присутствии кого-либо ещё в его маленьком царстве, но сестра прищёлкнула каблуками.

— Хм, — выдавила она, — Не представляю, как ты наскрёб в себе достаточно терпения, чтобы кормить эту тварь.

— Обычно Клювика кормит Мафусаил... — скромно вставил принц, заправив за ухо прядь, — Не зря же он здесь ходит туда-сюда...

Тела под их ногами начали приходить в себя, ворочаться, словно горы хлебов, выложенных на разрисованные противни. Ха Лейх дёрнулась от омерзения, потянув между ними и ложем бумажную ширму.

Принц помог ей, когда колёсико запуталось в складке ткани, а потом похлопал по подлокотнику своего стула:

— Можешь присесть здесь, — лицо его осветила улыбочка, означающая то, что он всегда был не прочь приударить за сестрой.

Та одёрнула платье и опёрлась бёдрами об обшитый край, переместила свой вес, и открыла рот, чтобы возвестить новости:

— Суженная тебя ищет. И ищет по всему дворцу. Не представляю, как она может не знать, где ты держишь свою адскую птицу, где ты спишь, Абу!..

— А ей, может, и ни к чему такое знать, — уклончиво ответил принц, осторожно приобнимая Ха за поясницу и внимательно заглядывая в её глаза.

У Ха Лейх поползли по спине мурашки страха, когда на неё оборотились эти розовые омуты, противоестественная ошибка природы. Если волосы она ещё могла брату простить за длину и красоту, то на _это_ она никогда не могла взглянуть без неясной тревоги.

Она осторожно вытекла из братских объятий, вызвав у того недовольный вздох, и процокала каблуками по покоям, впрочем не выходя из тени магической ширмы, отделяющей её от пороков этого мира. Потом вспорхнула птица, Ха отшатнулась и обнаружила, что брат стоит прямо напротив неё.

— Ам, — коротко скомандовал юноша, бесцеремонно тыкая ей в рот дольку апельсина.

Ха Лейх инстинктивно откусила, и вторую половинку Абу закинул себе в рот:

— Скажи ей... — он замахал руками, — Скажи ей, я сломал ногу. Пусть поволнуется. Ей полезно.

Пережевывая свой кусочек Ха Лейх сделалась задумчива, а потом покинула покои. Абу вздохнул, покосившись на исчезнувший в арке подол, и принялся мыть сладкие руки в фонтанчике.

Глава 3

Стоял очень жаркий полдень. Солнце танцевало на лезвиях копий пары жриц, выставленных на караул. Неприступные грубые очертания храма первородных сил высились за их спинами бесформенной массой безумного древнего строителя. На стенах были выбиты позабытыми резчиками сюжеты сражений богов, великие сооружения, письмена и символы.

Редкие иссохшиеся деревья держались в тени храма, спасаясь от солнца, уничтожающего в этих землях как легкомысленных путников, так и саму жизнь. Если и были вокруг травинки, то жухлые, цвета песка, давно мёртвые.

Сестра Мун прихлопнула со своей щеки муху и недоумённо посмотрела на добычу. Потом она сплюнула в пыль под сандалиями и снова выпрямила спину, сурово уставившись на марево вдали бескрайней пустыни.

Кроме очертаний высохших деревьев на горизонте, никто не возводил стен вокруг бараков людей, что были недостаточно святы, чтобы жить в храме. Насколько хватало глаз была пустота, и насколько хватало воображения — настолько было велико святилище.

Вторая жрица повернула голову к напарнице. Она держалась куда легче, тело худощавое и слабое, за что сестра Мун не принимала её всерьёз.

— Никто не смотрит, — тяжёлым голосом сказала ей Мун, — Если хочешь, сходи попей.

Несмотря на то, что на бледном лбу сестры Ракель давно выступили капельки пота, та сделала вид, что не услышала женщину, и отвернулась.

Они молчали, даже когда из-за их спин прогрохотала повозка и скрылась вдали, заставляя их глотать пыль и щуриться.

Спустя некоторое время, Мун села на выступ песчаника в стене ворот и, пройдясь тканью юбки по лицу, принялась пить из бурдюка, извлечённого из потайной ниши. Она осушила его полностью, расслабленно поглядывая по сторонам, но, заслышав сухой звук шагов по припорошенным песком плитам, мгновенно схватила прислонённое рядом копьё и встала рядом с сестрой Ракель, оставшейся всё это время неприступной, словно камень.

Рот Ракель растянулся в сухой насмешке, под глазами пролегли симпатичные лучики морщинок. Мун не стала корчить ей гримасы и даже не пнула в её сторону камешек.

Шаги становились громче, и они поняли, что прохожий не собирается сворачивать на стену или набирать воду из источника. И вот в воротах показался мужчина в добротной одежде, состоящей из черных и бардовых тканей. Движения его были округлыми, несущими в себе свойственную наделённым властью расслабленность. Человек окинул их пристальным коротким взглядом и, примостившись у того же камня, что недавно в спешке покинула Мун, вынул из-за пазухи трубку. Он утромбовал её содержимое кончиком мизинца с золотым кольцом-печаткой и надолго застыл, разжигая огонь пузатой стеклянной линзой.

Потом он выпустил из себя дым и прищурился, завёл со жрицами разговор:

— Не видели ли что? Может, кто выходил, кто обычно не выходит?

Он звучал незаинтересованно, даже скучающе, но Мун знала, что ему не удастся придраться к безукоризненному ответу Ракель:

— С нашей смены покинула храм Святая Владыка Лориэлла. Она же и вернулась, однако без человека, которого не удалось увидеть сквозь резное окошко. Отряд Старшего жреца Вайна. С ним были его ученики, 13 монахов, все из них были на месте, никого из соседних классов, никто не остался в храме за проступки. Выходили кухонные. Вернулись с поклажей — женщина, ребенок, и два раба.

Человек пожевал губами, поёрзал, скрестил ноги и нахмурился. Сестра Ракель, сказавшая всё это, выглядела встревоженно, а Мун не вслушивалась в доклад, поскольку в воинах всегда поощрялась сила, а не проверка того, что приметил шпион, такой как её напарница. Сегодня ещё та обошлась кратко.

— Что будет на ужин? — осведомился человек, попыхивая трубкой, словно решая для себя сложную диллему.

— Пахло от них жженой индюшатиной, господин, — отрапортовала Мун.

Ракель не шевельнулась, никак не показав, показалось ли ей излишним чужое вмешательство.

— Чудесно! — Человек хлопнул в ладоши и вскочил с места. — Продолжайте в том же духе, отважные стражи, и может когда-нибудь... Учуете кого покрупнее.

Мун пробурчала себе под нос, когда гость уже скрылся со двора, по крайней мере с той её части, которая была видна стражницам:

— Крупную добычу... Вот ур-род.

Пот заливал ей глаза, но она чувствовала, что будет слишком опасно устраивать себе отдых, ей казалось, что с величественных стен за её спиной кто-то наблюдает.

Сестра Ракель молчала. Вот уж кто готов был посоревноваться с соляной статуей.

— И задница у него жирная, — быстро добавила Мун самым угрюмым тоном, даже не улыбнувшись, когда Ракель, не сдержавшись, прыснула.

Глава 4

Ха тихо вернулась, когда покои брата остались покинуты всеми, а сам он был занят, дурачась со своей свитой на пирушке. Шум музыки и крики обезьянок с попугаями до сих пор слышались в голове Ха, хотя она преодолела поездку на паланкине от малого дворца до их дома. Она знала, что Абу скорее всего будет гулять до самого утра, а потом может даже останется у кого-то погостить. Невеста едва ли изменит его планы.

Ха Лейх быстро прошла к стрельчатому окну и сквозь прозрачный газ оглядела внутренний сад. О, это было прекрасное место, где никогда не кончались сладкие плоды, а мусор, оставляемый гостям сразу тщательно убирался слугами. Хорошо, что Ха, как та, кого готовили к роли канцлера, знала о путях, точно следуя которым не привлечь их внимания.

Потом она наклонила голову вниз и принялась поспешно искать что-то в оборках платья. Наконец, среди приколотых шпилек, скрывающих смертоносные иглы, среди маленьких пузырьков с ароматами, способными вызвать у человека желание с ней согласиться или внезапное недовольство на весь остаток дня, она отыскала подходящую смесь, пузырёк, который стеклодув исполнил в виде маленького черепа птицы из стекла такого красного, что казалось, внутри он полностью заполнен каплей свежей крови.

Ха Лейх неслышно вынула пробку зелья и подняла пузырёк над своими губами. Одна крупная капля исчезла у неё во рту, она была цвета свежего молока, однако могла бы оказаться и молочком одуванчика. По облику Ха прошла тень, словно занавеси газа на мгновение поколебались, однако за окнами стоял жаркий день без единого порыва ветра.

Женщина, нетвёрдо ступая, будто опьянев, вынула из свёртка, принесённого с собой и скромно оставленного у двери, кусочек свежего мяса. Она подошла к клетке и плюхнулась на стул рядом с ней. Она взяла со столика золотой пинцет, и, взяв им мясо, потянула сквозь прутья рубиновой птице, заинтересовано следившей за ней одним глазом, как только в руках Ха Лейх мелькнуло мясо.

Птица заглотила целый кусок, и продолжала нетерпеливо перебирать лапами. У Ха Лейх было серое лицо, между ней и котомкой не менее пятнадцати шагов. Птица попыталась достать клювом руку той, но золотые прутья клетки были слишком частыми, и Ха лишь усмехнулась, не двигаясь с места.

— Не будь жадиной, человечка!.. — раздался низкий клекочущий звук, — Дай мне ещё плоти!..

Ха впечатлённо отвернулась и сходила за добавкой, на этот раз оставив весь кулёк у себя на коленях. Новый кусок, поданый резным пинцетом, оказался в глотке птицы, громко хлопающей крыльями от нетерпения.

— А не слишком жирно тебе будет?.. — пробормотала Ха.

— В самый раз, человечка!.. — сварливо отозвалась птица, — Давай сюда мясо!..

В этот раз она попыталась просунуть сквозь прутья лапу, но та была слишком огромна и прошел лишь старый уродливый черный коготь, весь в выщерблинах. Ха всё равно отстранилась, слишком поспешно, чтобы не вызвать клекочущий смех.

— А ты хочешь поохотиться сама, размять крылышки? — словно для поддержания скучной беседы пробормотала Ха, но острый слух птицы уловил эти слова, как если бы их выплёвывал вместе с молниями гром.

— Да!.. Да!!! Выпусти меня, человечка!.. И я снова отведаю сладкого свежего мяса вдоволь, мяса, в котором ещё бьётся жизнь, а не той падали, что ты мне суёшь!..

— Может, в другой раз, — с ухмылкой сказала Ха, поднимаясь со стула.

В клетке раздался ужасающий гвалт, где невозможно было разобрать ни слова, к тому же действие смеси Ха Лейх уже подошло к концу. Лицо девушки порозовело, движения обрели прежнюю силу. Она одним движением вынула ящичек клетки, куда клали корм, высыпала туда всё содержимое кулька, и захлопнула отделение, чтобы птица могла насладиться обедом. Та так спешила спуститься с жердочек, что перевернула поилку, и Ха презрительно отвернула лицо, на которое попали брызги воды.

Глава 5

Старик подметал крыльцо и обидно ткнул метлой юркого ученика, что выреза́л свирель, сидя на ступеньке.

Ученик ойкнул и скрылся в тёмном провале внутрь приземистой хижины с соломенной крышей.

Старик что-то проворчал и сметя последние облачка пыли, тоже исчез внутри, приладив метлу к стене, и затворив за собой скрипящую кривую дверцу.

Внутри его ждал ученик, в единственной комнате, освещенной единственным маленьким оконцем, обтянутым бычьим мочевым пузырём. Парнишка уже собирал на низкий колченогий столик их нехитрый обед из того, что принесла тайком в котомке старая поломойщица с деревенского постоялого двора — мальчик уже без слов знал, что ему следует делать в разное время дня службы старцу.

Покрытые грязными повязками, его пальцы споро раскладывали по двум щербатым тарелкам куски варёного картофеля, разливали по самодельным глиняным кружкам дождевую воду, делили на две неравные части булку хлеба и клали бо́льшую часть справа от руки своего мастера.

Старик следил за приготовлениями, неподвижно сидя на своём месте во главе стола, стульев у них не было, поэтому он сидел прямо за земле, бедно припорошенной соломой. Его лицо было строгим и суровым, веки оплывшими, как огарок свечи, но глаза сияли подобно двум огонькам. Это был Эредун, рыцарь Неба, доживающий свои последние столетия в глухой деревушке, позабытый всеми, но сохранивший бодрость духа, хоть и смиривший тело.

Он склонил голову, и, прижав к шепчущим губам серебряный медальон со своей дряблой шеи, принялся читать молитвы на забытом языке народа Небес. Слова раздавались чётко и громко, однако Эредун бормотал их в пол голоса, без тени драматической выдержанности.

Мальчик почтительно молчал, как и каждый раз, когда приходило время молитв. Век его был слишком короток, чтобы мастер учил его языку Неба, и он не особенно заботился об этом. Подобно большинству деревенщин, мальчик не размышлял о древних легендах, занимая этим все свои краткие ночи от сидения у лучины до первых петухов; напротив, вопрос прохудившейся у личного угла крыши занимал того гораздо больше, и не потому, что сквозь пустые стропила были видны звёзды — души народа Небес, а от того, что капли дождя частенько падали на лицо и он посыпался в луже, тщетно пытаясь укутаться в насквозь сырое одеяло и не разорвать при этом истлевшую материю на куски.

Потом они ели, а потом брели по округе, избегая присутствия людей. Старик рассказывал мальчишке, которого звали Майк, утраченные легенды людей Неба, а тот сбивал встречные лопухи палкой, сохраняя при этом такое выражение лица, словно от рождения потерял слух или в деревянный башмак его попал камешек, и он мучительно решает, достаточно ли тот мешается, чтобы остановиться вытряхнуть его сейчас, или всё же дотянуть до большого платана, о который будет хорошо держатся локтем.

Сегодня они тоже отправились в обход их маленьких владений, о которых никто кроме них не знал, что это их владения. Но Эредун ещё верил — всё на земле принадлежит ему в равной степени так, как и небесному народу, забывая или предпочитая не помнить свое изгнание. Путь, который они проделывали, был мало схож с кругосветным путешествием, но они исследовании предгорья, проверяли капканы, в которых если и попадался какой-нибудь варан, то обязательно слишком старый и облезлый, чтобы они решились его есть. Потом они долго сидели на берегу быстрого ручья в город Солнце-Таун, они были так далеко, что не видели шпилей башен, не видели людей, спешащих извилистыми трактами к единственному сосредоточению цивилизации на мили вокруг, и, если говорить по правде, Майк был уверен — это совсем не тот ручей, а просто один из многих, которые разрезали собой горы, бесконечно сливались вместе и впадали в речушки, щедро указанные на карте старосты. Майк, в силу своего возраста, питал страсть только к идее покинуть деревню, снискать на своё имя подвигов и никогда не возвращаться в родной край, где родители, имея слишком много сыновей, отдали его старику как какой-то табурет. Происхождение старика не было для него тайной, тот был лишь одним из напыжившихся важностью взрослых, стариной, которую необходимо было уважать, чтобы не получить по спине палок.

Потом они обходили деревню по широкому кругу, и там не на что было смотреть кроме пастбищ с весьма жалким количеством овец, унылых стариков или мальчишек, вынужденных проводить весь свой день под солнцем, почти без еды, следя за тем, чтобы не вляпаться ногой в помёт, страшась неведомой стаи волков или разбойников. Там Эредун и Майк проходили, Майк с неловким чувством встречал косые взгляды пастуха, а старик смотрел на линию горизонта, и огромные замки белых облаков, больше любуясь своим воображением, нежели реальным положением вещей, ведь зрение он давно практически потерял, настолько, что мог налить молока мимо чашки или попасть метлой не по спине мальчишки, а по ведру с водой.

Глава 6

Белый мрамор возводил свои бескрайние пролёты, насколько стороннему наблюдателю хватало глаз. Колонны разрывали клока облаков, бесшумно скользивших сквозь залы; когда выглядывало солнце, мрамор напоминал самую белую бумагу, которую только можно себе представить.

Рыцарь в глухих мрачных доспехах был здесь неуместным гостем, но это именно он ступал по белому песку, который ветры нанесли под ноги, и нарушал поскрипыванием лат священную тишину этих мест.

В руке он нёс букет свежих ромашек, который собрал на лугах. Некоторые были с корнем, и заметив это, он отрывал корень без малейших усилий, лишь своей рукой в стальной перчатке. Под доспехами там были до сих пор не зажившие ожоги, обёрнутые свежими повязками поверх слоя целебных мазей, но рыцарь чувствовал болезненное жжение, и этот букет был не более чем ещё одним источником боли, сопровождающей того всё существование.

Он положил подношение к ногам мужчины, который застыл на троне в самом конце бескрайних залов. Это был длинноволосый ангел, с волосами цвета жидкого солнца, с солнцем, окружившим голову ореолом, в котором кружились глифы языка народа Неба. Ангел сохранял недвижимость, словно был лишь продолжением своего трона. Руки он держал на коленях белой туники, нагрудник из золота сверкал барельефом, изображающим битву. У ног его были многие подношения — пшеница, яблоки, золотые слитки, горы несметных сокровищ, но ангел выглядел кротким, незапятнанным.

Рыцарь сложил свою ношу на нижнюю ступень, и тяжело поднялся по остальным, чтобы преклонить колено и снять шлем. Когда он поднял глаза к своему повелителю, по ним невозможно было угадать, плохие ли он принёс вести.

— Я путешествовал в пустынные дали, — сказал он громко, так громко, что голос рокотал в пролётах и распугивал облака, — Я нашел, где разгорается зло. Я видел его сам, стал свидетелем, как оно поглотило те земли.

Он замолк, перебирая воспоминания, которые оставили глубокую скорбь и страх в его душе. Следы на прежде неуязвимых руках, столь легкое уничтожение бесценной человеческой жизни, охота за его собственной головой, угрожающая одному из рыцарей Неба, что было бы немыслимо для любого из наземных людей. Он думал, и в мысли его закралось чувство, что в этих залах все воспоминания его как на ладони для ангелов, и он давно перестал задаваться вопросом, правда ли это.

Он представил палящий шар, размером с гору, оглушительно белый в ночной тьме, ужасный в своей силе. Он вспомнил действие этой силы, и ему показалось, что волосы под шлемом зашевелились, ведомые движению воздуха. Туда. И обратно. Его лоб пронзила боль, словно голова собиралась разлететься, как шар, наполненный раскаленной лавой.

Никто ему не ответил. Было всё так же тихо и спокойно, как и в любое другое посещение святилища.

Наконец Владыка поднял ладонь, из которой лился исходящий из ниоткуда свет, скрывший линии на руке. Это был мягкая, теплая маленькая звезда.

— Следуй за истиной, — произнесли одновременно два голоса, мужской и женский, опуская этот огонь в подобострастно поднесённые руки рыцаря.

Голоса звучали торжественно, и меж тем мертво, а свет... На мгновение послушник ожидал, что звезда провалится сквозь его руки, прожжет их насквозь. Но этого не произошло. Подарок от Владыки неба был не опаснее светлячка в банке.

Рыцарь чувствовал, что приём на этом окончен, поэтому он прошептал короткую молитву, славящую народ Неба, и попятился прочь, в объятия медленно движущихся облаков.

Он пытался думать о своих следующих действиях, но мысли путались, разбегались.

Глава 7

Под солнечный свет выходит, рвётся, некто в мантии, увенчанной перьями.

Его окружают подушки из облаков. Он обращает взгляд, полный надежды, на восток, где всходит солнце. Покусывает губы в сомнениях, глаза его распахнуты, пожалуй даже слишком наивно, навстречу всему миру. Золотистые короткие волосы аккуратно уложены ветром.

Тучи наступают на горизонт. В них бьются красные молнии. Послышался шелест черных одежд. Встревоженный наблюдатель взвился, чтобы взглянуть на непроницаемое лицо самого зла.

Она скрестила руки на груди, полуотвернувшись смотрела на него. Она была вся в черном бархате, он струился за ней, словно неведомые тролли должны были нести одеяние Королевы зла. В волосах были запутаны геометрические фигуры, вырезанные из черной бумаги.

Она прошагала к нему, словно была здесь хозяйкой, в этом небесном чертоге. И вот она огладила его щеку и прильнула к нему в отравляющем поцелуе, вцепившись в отворот его платья, стремясь стянуть с него одежду. Мужчина нашел в себе силы оттолкнуть её от себя.

Глава 8

Был солнечный день. Лучи скользили по крыше убогого домика, который они получили, променяв свои небесные обители на связь их душ и тел. Женщина у околицы стирала руками бельё в корыте, грязные пелёнки и их собственную одежду. Муж, раздевшись до пояса, хотя погода была уже холодной — стояла половина осени, колол дрова. Он ловко опускал топор на чурбаки, которые после удара разлетались деревяшками в разные стороны, словно подброшенные невидимой силой, и забрасывал по одной в кучу. Та около него набралась уже немалая, выше его роста почти вдвое.

И хотя дворик был беден, видна была любящая рука хозяев: клумбы аккуратно выложены речными камушками, земля на них ухожена, цветы прибраны к зиме, уложены в погреб; плетень был сплетён аккуратно и с любовью, поросший виноградной лозой, сбросившей листья, увешанный глиняными горшками и бубенчиками, издававшими тихий печальный звон под порывами слабого ветра.

Вот на плечо женщине присела маленькая птичка, воробей. Весело скача по её руке, она щебетала что-то, известное только Королеве воронов. Та улыбнулась совершенно простецки, её лицо расплылось после родов — куда уж там худенькой и даже костявой женщине до этой пышащей жизнью, несмотря на недавние роды, селянке с круглыми щеками. Её глаза сияли, когда она слушала, что в округе всё спокойно, ведь она умела распознавать язык птиц, это был дар, преподнесённый силами этот мира, когда она стала богиней долгие тысячелетия назад, поначалу не осознавая себя, будучи лишь бесплотной силой, кружащей по бескрайнему океану; потом обрядшей внешность в соответствии со своим нравом.

Муж взглянул на небо по старой привычке, однако ничто его туда не манило. Он поднял с земли шапку, которую скинул в пылу работы, и скрыл коротко остриженные золотые волосы, которые со временем поблёкли, словно простая солома. Поспешил к жене, чтобы, наклонившись, поцеловать в макушку. В небесах ничего интересного для него не было — ведение постовой службы, бессмысленная война между силами мрака и света. Он пошел в дом, заслыша крик ребёнка, прислонив свой топор к косяку двери.

Когда Ворона закончила работу и развесила сырые, отбеленные щёлоком тряпки на верёвках, и поспешила в дом, затворя за собой дверь, то увидела, как Небесный владыка, теперь уже обычный мужик, кормит младенца, растерев в ступке с козьим молоком травы, которые Ворона собрала летом и ранней осенью, чтобы укрепить силы их детя. Тот, хоть и был мал, маленькими ручками стремился ухватиться за рукав облачившегося в тканую рубаху хранителя Небес. Все пальчики могли обнять лишь мизинец отца, и всё равно не сойтись вместе.

Ребёнок сверкал глазами, одним карим, другим золотым, которые смеялись, считая, что приём пищи — это забавная игра, которую выдумали его родители.

Малыш рос вдали от глаз людей. Только его отец и мать были постоянно рядом. В сражении с медведем отец приобрел шрам на лице, а мать с годами поседела, словно обычный человек. Мальчик, они назвали его Мирка , играл с глиняными игрушками, расписанными разноцветной глазурью; бегал в лесу, воображая за стволами деревьев неизведанных врагов из историй отца — кровожадных оборотней, людей-птиц, а также королевских солдат, которых ему наказали избегать, если бы он их встретил. Но в этих землях уже никто не появлялся уже долгое время. Это была удалённая от человека твердыня, забытая богами, ведь те привыкли делить владения там, где есть их почитатели.

Глава 9

Над пустыней реяли флаги; тучи песка, вздымаемые колесницами, мешали восторженно ревущей публике следить за своими фаворитами. В почётной ложе, украшенной цветами, уставленной чашами с фруктами, вином и угощениями, свысока следили за праздником самые знатные люди.

Здесь была императрица Сальва — дородная женщина с высокой прической черных волос, тронутых серебряными нитями; её пятый муж — визирь Мэвисс, брюнет в летах, с бородой, носивший парадный тюрбан, украшенный пером, обилие лент пересекали грудь его мундира высшего воинского поста. У ног сидели их дети: кронпринцесса Фа Валерия обмахивалась веером; маленький сын Сальвы и Мэвисса — Элдрик, которого держала на руках дочь Мэвисса Ха, тревожно наблюдая за сморщенным лицом младенца; также здесь было пятеро старших детей Сальвы, образовавших свой клуб, и с презрением глядевших на изгоев, коими были наделенные слишком большой властью, как Фа, или же вовсе лишенные её. Вот их имена в порядке старшинства: самая взрослая — сорокалетняя Роксолана Лейх, глава торговых путей империи, которая ценит деньги больше, чем жизнь; почти тридцать — Лав Вахи, худощавый гибкий мужчина, добившийся больших театральных высот, организатор сегодняшних состязаний; близнецы Ра и Ара, двое высокомерных существ, чей пол было не так легко определить, но один из них был женщиной, а другой мужчиной. Они родились немногим раньше Лава и были приняты в семью из-за обязательства Сальвы перед княгиней страны Кредан, умершей в войне с Островами. Их возраст никто не знал точно, поэтому не стоит называть официальных дат. Но самым младшим в компании считался юноша в очках, хранитель императорских тайн и инженерных секретов, его имя было Кесс Вахи. Ему должно было исполниться 25 лет в сезон, когда торговцы возвращаются в столицу с иноземными товарами.

Абу, незаконнорождённый сын Сальвы, которому было 24 года, отсутствовал, так как решил участвовать в каждом состязании, и в каждом победить, чтобы доказать свою удаль невесте, кузине верховного мага Островов. Ходили слухи, что она не явилась на арену, и не потому, что ей нездоровилось, а чтобы показать своё недовольство женихом. Кто-то даже шептался, что магесса отвергла Абу Лейха. Каждая женщина в империи Зоссии мечтала занять это освободившееся место, и, что ж, наверное каждая вторая и успела на нём побывать.

Пламенели огни, раздавались фанфары, били из пушек. Чествовали победителей, надевали на их шеи венки из цветов, дарили лучшее оружие и золото. Визирь не скупился на поздравления победителям, отмечая некоторых для себя, чтобы чествовать их потом возможностью занять пост в военных рядах — отмечал, кому предложить место на службе, а кто мог бы помочь империи в роли наемника, так как состязался бесчестно и подло. Отмечал, кого из своих подчинённых нужно будет пожурить за позорное выступление.

Вот наступило последнее состязание, самое сложное, потому что выходили сразу все участники, которых, конечно, ещё не размозжило копыто лошади или колесо повозки, чужое копьё или меч, потому что сейчас их противником будут острые когти и непобедимая сила василиска, тщательно скрываемая за огромными железными решетками, мечущегося и раззадоренного специальными травами и составами, которые призваны заставить его кровь кипеть, метать молнии смертоносными глазами, с двойной, с удесятерённой силой. Поистине звериная ненависть и жажда убивать пробудилась в этом, прежде избегающем присутствия людей животном.

Никто об этом не беспокоился. Ложа кричала, молодёжь рукоплескала, женщины махали венками, которые срывали с голов, а мужчины бряцали оружием, едва ли не выскакивая на арену, чтобы тоже померяться удалью с чудовищем. Публика уже привыкла к крови и смерти, виденной сегодня на представлениях, и хотела большего, им уже было не страшно, когда кто-нибудь умирал, императорская особа или многообещающий бедняк из простого народа — теперь все сравнялись, были лишь зрелища. И вот, заливая в себя пиво, разносимое по проходам рядов торговцами, закусывая сладкими орешками и вяленой рыбой, народ прилип к ограждениям арены, чтобы увидеть, как василиск будет крушить две сотни участников этих игрищ.

Среди несчастных был и принц Абу, он победил в каждом состязании, как и обещал. Казалось, он совсем не устал, хотя на нём остались ссадины, и даже свежая повязка пересекала его бок, часть которой уже успела пропитаться кровью. Однако в перерыве слуги расчесали ему волосы и сменили на них сияющие гребни, чтобы публика видела своего любимца в самом высшем свете.

Принц ринулся вместе со всеми в гущу боя, но конечно же его перегнали более отчаянные, и белые волосы на миг затерялись в копошащейся толпе, а потом и вовсе он натолкнулся на непреодолимую каменную стену своих союзников. То, что прежде было людьми, превратилось в изваяния гранита — так действовала смертельная сила василиска, который оглядывал их, будучи прикованным к столбу посреди арены на огромную шейную цепь, чтобы он не добрался до зрителей, которые предусмотрительно глядели на предоставление в маленькие зеркальца. Они заранее слышали о том, что станет апофеозом праздника. Большинство было на императорских играх не в первый раз, и каждый раз в объявлении на площади указывалось, какой монстр будет на игрище, и народ уже привык читать их, поскольку для тех, кто не обращал внимания, игрища оказывались последними в жизни.

Абу Лейх предусмотрительно взял собой зеркальный щит. На самом деле не так много участников превратилось в камень — всего какие-то несколько человек, а остальные были не так просты, поскольку пережили все этапы состязания и были готовы к ним. Неподготовленных не могли пустить на эту арену, чтобы не посрамить честь Империи перед множеством зарубежных гостей.

Вот несколько великанов ринулись на василиска. Они непостижимым образом договорились между собой — один обходил сзади, а остальные отвлекали могучее чудовище более двадцати футов ростом и не меньше пятидесяти от морды до хвоста. Абу никогда бы не согласился на подобное, ведь победа может достаться только одному, он не готов был разделить её ни с кем.

Его розовые глаза сощурились, с ненавистью глядя на отражение зверя в своём щите и оценивая шансы пробраться сквозь суматоху тех, кто расталкивал товарищей по несчастью, пробираясь к зверю ближе. Здесь нужно было угадать, чтобы, во-первых, кто-то успел измотать врага, а во-вторых, чтобы не остаться в хвосте и не прибыть уже к мёртвому чудовищу, своему будущему трофею.

Абу испустил клич, который часто выкрикивали воины императорской семьи, он напоминал не то крик райских птиц, не то вопль обезьянок. Он запрыгнул на кучу огромных валунов, которые служили ограничительными столбами для колесниц; и не боясь того, что василиск заглянет ему в глаза, ведь тот был занят двумя храбрецами, одного из которых уже насадил на острый коготь передней лапы и отбросил прочь, как человек отбрасывает прихлопнутого комара.

Приблизившись таким образом ближе к месту стычки, Абу спрятался от смертоносного взгляда василиска за одной из статуй бывших соперников. Удивительно, но глаза этого чудовища не нуждались в контакте, чтобы превратить в камень, и его щит, покрытый зеркальным напылением, отполированный до блеска, не помог бы здесь. А зрители, что не попрятались за каменными лавками, уже навеки остались украшать собой коллекцию, которой наверняка позже предоставят целый зал, чтобы столичные гости могли поглазеть на этих случайных жертв.

По телу принца разлился раж, которого он не чувствовал на прошлых состязаниях. Там был лишь холодный расчёт, он трезво оценивал сильные и слабые стороны противников, полагался то на быстрых лошадей, то на своё дорогое оружие и таких же дорогих учителей, дававших ему уроки; на свою хитрость и беспринципность, позволяющую ему нарушать правила, ходить по грани дозволенного, чтобы остаться победителем. Эти поблажки были разрешены особам императорской крови и не вели к дисквалификации.

Теперь же никаких правил не осталось. Лишь он и противник, несправедливо превосходящий по силам и обладающий качеством, с которым Абу не мог тягаться.

Пока принц раздумывал, у него выхватил щит более удачливый, более решительный, чем он сам, и бросился обходить василиска со стороны хвоста. Впрочем, это не помогло, так как зверь недовольно взмахнул хвостом, и смельчак полетел в песок, и в нём затих, словно бы ему переломили позвоночник. Он пролетел не меньше двадцати футов.

Василиск даже не обратил на жертву внимания, поэтому Абу короткими перебежками, прячась за статуями, вознамерился забрать свой щит. Он не был уверен, что тот поможет, если глаз василиска оборотится на него — сам ли щит окаменеет, или принц вместе с ним. Но у Абу больше не было выбора, а медлить он не привык, к тому же видя такую внезапную смерть в лице павшего. Для его гордости это было бы ужасно — потом корить себя, и знать, что те, кто наблюдал состязание, будут пересказывать его трусость.

Вот один из воинов метнул меч в глаз василиска, который застрял в нём. Когда последний смертоносный глаз оборотился в сторону Абу, тот был наготове и бросил песок в сторону головы чудовища. То заревело и замотало головой, а принц на мгновение ощутил прикосновение смерти. Этого оказалось недостаточно, чтобы он умер. Тем не менее это чувство было похоже на паутину на его лице, щеках и глазах, туманящее сознание, хотя Абу не мог бы поклясться, что это не его фантазии.

Не долго думая он подрубил твари сухожилия одной из задних лап. Подпрыгнул, когда хвост пронёсся под его ногами, шипастый и смертоносный. Увернулся от палицы соратника, намеревавшегося избавиться от конкурентов, и толкнул того под когтистую лапу. Та сразу же смяла доспех несчастного, словно бумажный. Испустив страдающий стон, тот распростёрся на земле, уже не показывая признаков боли, когда василиск топтался на нём, поворачиваясь в разные стороны, пытаясь единственным глазом, о чешую вокруг которого постоянно бились камни, промахнувшиеся оружия, увидеть каждого из людей и выбрать следующего несчастного.

Теперь василиск был по-настоящему взбешён. Он двигался настолько быстро, что его оружием теперь стали когти, а не глаза. Ими он ранил не менее десяти воинов, прежде чем оставшиеся, борющиеся за жизнь, скрылись за кусками камня, расставленными на арене, или притворились мёртвыми, или спрятались за статуями.

Очевидно, василиск растерял свою силу. Была ли причина в окончании запаса колдовства или в том, что пыль мешала ему видеть, Абу не знал. Но думать сейчас ему было нельзя. Он прыгнул на спину чудовища и, хватаясь за шипы, пополз к шее. Он мысленно считал его рёбра, представлял себе скелет, думая, где можно было вонзить меч и попасть в сердце, не соскользнув оружием по лопатке и не застряв между костей. Всё происходило слишком быстро, и Абу чувствовал, как победа ускользает от него, но он знал, что сейчас всё решает его готовность рискнуть, которая и значила, что именно он заслуживает победу, и никто не отнимет её у него.

В этот момент камень, пущенный рукой какого-то придурка ударил в висок принца. Абу упал с василиска прямо под его лапы. Он заизвивался угрём, избегая того, чтобы хоть одна опустилась на него. Ему удалось отползти из-под бешеного зверя, оставшись далеко позади на песке, когда тот погнался за смельчаком, высунувшимся, чтобы бросить камень.

Абу слышал звон в голове, она раскалывалась, боль расходилась волнами от места удара, и струйка крови побежала по его лбу. Также он так сильно ударился при падении о землю, что прикусил язык и едва не сломал нос. Его губы были в крови. Он сплюнул и высморкался. Волосы мешали, заслоняя обзор, пока он был верхом на василиске, и едва не попали под лапу, лишив его жизни, но принц не мог избавиться от них, они были его частью.

Абу опёрся на меч и уполз за надёжное укрытие камня, тяжело дыша и пытаясь собраться с духом. Он чувствовал себя так, словно засыпает в тёплой мягкой постели у себя во дворце, но знал, что это обман, и что замершая от ужаса публика не даст ему поблажек в городских слухах, если он сейчас просто сдастся.

Он выглянул из-за камня, следя за полем боя. Василиск и те, кто решил потягаться с ним силой, превратились в точки на другом конце арены. Абу поплёлся к ним, не имея никакого плана, кроме мысли, что он должен заполучить последнюю победу, и ощущения, что он её получит. Это ощущение было даровано ему по праву крови, по праву всех его былых заслуг. Его сердце не поколебалось ни разу за этот поединок.

Ветер приятно трепетал на его лице. Но едва ли Абу мог заметить это сейчас, когда кровь в жилах стыла от ужаса близкой смерти. Перед глазами мелькала темная чешуя, острые костяные шипы, когтистые лапы и толстый хвост, хлеставший из стороны в сторону. Он представлял, как друзья и семья смотрят на него, и впервые он ощутил, сколько поставлено на карту. Он знал, что все они отвернутся, если удача на этот раз ему изменит.

Он опёрся на меч и понёсся в сторону василиска, отпихивая соперников. Впятером они быстро измотали существо. Один воин даже сумел отрубить монстру лапу несколькими ударами дорогого меча. Василиск поджал под себя обрубок и зашипел на них, точно большая и очень опасная кошка. Зубы у него были похожи на иглы, их было столько в пасти, что внутри у Абу всё замерло от ужаса. Но он взмахнул мечом и отрубил палец другой лапы, увернувшись от удара, который мог снести пол его тела. От этого резкого движения в боку закололо. Один из бойцов на ножах в прошлых состязаниях сумел добраться до его живота, но лишь на короткий миг, которого не хватило на хороший удар. Тем не менее, у Абу закружилась голова. Он пропустил момент, когда чудовище рванулось мимо него, преследуя раздражающего внимание воина и задев Абу плечом.

Принц мотнулся в сторону и упал в песок, приземлившись на бок и опершись на руки. Его меч остался в кулаке со стесанными о гальку костяшками. Абу едва ли понимал что происходит и затряс головой, стремясь вернуть ясность мыслей, но теперь для него уже не существовало опасности, была лишь чёткая цель. Он вскочил на ноги и бросил вслед василиску камень. Тот забыл о преследовании другого воина и развернулся к принцу. Рваными быстрыми прыжками он понёсся назад. Абу стоял не двигаясь и опустив меч, ожидая когда на него прыгнет тварь.

Он слышал рёв и видел скопление острых зубов, раскрытых, чтобы его съесть. Но в последний момент он нырнул вниз под занесённую лапу и прорезал живот чудовища от грудины до хвоста. На него упала куча кишок, разукрасив лицо кровью и почти лишив зрения. Но принц проворно выполз из-под брюха и побежал прочь, наблюдать за своим триумфом и оценить успех с расстояния. Вот он обернулся, но продолжал бежать спиной вперёд, не выпуская из железной хватки оружие.

Василиск заревел и принялся крутиться на одном месте. Радостно подбежавшие встречать его смерть оставшиеся в живых воины обратились статуями камня с такой скоростью, которой смертоносная способность зверя не обладала и в самом начале битвы. Абу поискал глазами свой зеркальный щит, но не нашел его. Тогда он свалился наземь, притворяясь мёртвым, косясь из-под прикрытых век на зверя.

Василиск забыл о его существовании. Он ползал по песку, таща за собой внутренности, которые уже начали заветриваться, окончательно лишая зверя надежды на жизнь. Эта сцена внушала Абу первобытный ужас. Он понимал, что ему придётся сражаться с недобитым чудовищем и уже во всех красках представлял себе свою новую цель. Он видел, что зверь ползёт к последнему оставшемуся в живых воину сбоку от него. Абу знал его, это был тот, кто полоснул его по животу. Он пополз по песку следом за василиском, боясь, что если тот обернётся и примет его за живого, то сможет превратить плоть в камень. Доспехи у соперника были покрыты зеркальным напылением. В них отражалось солнце, ослепляя любого, кто взглянет. Абу встряхнул головой и оставшиеся в прическе бубенцы на гребнях тихо и нежно прозвенели. Но эти сверкающие камни и стекляшки были все в пыли.

Приближаясь, Абу равнодушно смотрел, как из последних сил василиск пытается попасть лапой по своему врагу. Ему это не удалось, и воин оставляет на шкуре зверя новые раны своим копьём, с которым обращался не менее быстро и ловко, чем до того с ножами. Абу растерялся от своего невезения. Неужели ему придется сразиться за право чемпиона с тем, кого он уже раз не смог победить? Он подошел к сражающимся по дуге и вонзил свой меч между пластинами доспеха прямо в спину последнего воина, туда где должно было биться сердце. Удар когтистой лапы тот час же обрушился на замеревшего воина, и тот взмыл в воздух, приземляясь на землю мёртвым.

Абу поднырнул под лапу и снова оказался под животом у василиска. На этот раз тот принялся вертеться на месте, уже зная, к чему приведёт подобный манёвр. Но Абу из последних сил, поскальзываясь на внутренностях, рубил там, где располагались два сердца чудовища. Он провёл в этих бесплодных попытках не менее десяти мгновений, прежде чем кубарем откатиться в сторону с хлещущей на ноге кровью из рваной раны, которую причинил случайный удар когтя.

Абу вздохнул, увидев, что василиск продолжает двигаться на него, тихо урча, а один-единственный глаз с ненавистью буравит его. Сердце Абу пропустило удар, когда глаз встретился с его глазами. Но ничего не произошло. Вот чудовище замерло перед ним. Ему оставалось сделать лишь шаг, и принц должен был решить, бежать или предпринять новую атаку, но когда этот шаг оказался был пройден, василиск упал на песок.

Глаз всё ещё уставился на Абу, а когти пытались грести землю. Длинный шлейф кишок простирался позади монстра. Принц стремительно вонзил меч в оставшийся глаз и повернул его, лишь потом смог сбросить с плеч оковы ужаса. Последовавшая в нём перемена была разительной, в Абу не осталось и тени страха от смертельной опасности. Он вскинул руки к трибунам, испустив клич императорской семьи и повторял его, пока голос не затерялся в воплях ликующей толпы. Абу широко улыбался, тряс над головой мечом и даже станцевал ногами короткий танец. Провёл рукой с серебряными кольцами по белым волосам, изрядно испачканным в битве. Потом он обернулся василиску и пнул его огромную израненую морду.

Пошатываясь, принц залез ему на спину и снова показался народу, воображая, что таким останется запечатлённым на картинах. Потом он непринуждённо спрыгнул и принялся отрубать монстру голову. Это было нелегко, и он нашел среди оружия павших воинов алебарду. Несмотря на то, что это заняло у него много времени, принц не сдавался. Он неутомимо продолжал рубить, пока голова не оказалась отделена от туловища. Пасть, полная больших и острых зубов, приоткрылась. Абу поднял голову обеими руками и из последних сил потащил её к воротам прочь из амфитеатра. Зрители кричали и подбрасывали в воздух цветы. Некоторые перелезли через ограждения и стремились на арену, чтобы поближе увидеть обезглавленное чудище, и конечно же чтобы первыми поздравить принца.

Глава 10

Сегодня в деревеньке было шумно и многолюдно. Том брел по улице, заглядывая во дворы лачуг и наблюдая, что же их жители там делают. Но почти все дворы были пустыми. Люди собрались у идола посреди деревни, огромного деревянного резного бога лугов. Собрались перед телом, которое лежало у подножия идола, завернутое в серый саван.

Мальчишка наблюдал за неподвижным мертвецом из-за спин собравшихся. Глаза его широко раскрылись, рука сама потянулась к амулету, который завещал ему старый рыцарь. Несмотря на, казалось бы, полное равнодушие к своему опекуну, он сейчас чувствовал настоящий страх.

Старик ушел из жизни так же, как и жил. Он разделил с подмастерьем ужин, а на утро просто не проснулся. Том успел принести воду, подмести хижину, попересвистываться с птицами за околицей, встретить рассвет, но в доме так и не послушалось привычного стука посоха или посуды, дверь так и не хлопнула, чтобы надавать ему метлой по рёбрам за безделье. Тревога поселилась в душе парня, и он юркнул в хижину, чтобы обнаружить в полутьме словно призрачное лицо своего мастера.

Он отправился прямо к старейшине деревни и всё рассказал. Голос у него дрожал и срывался. Его поначалу не поняли, ведь старик жил здесь более двух сотен лет, и нынешнее поколение привыкло к нему, и даже позабыло, что он обитает в маленькой хижине, заброшенной лачуге на окраине деревушки. Вспоминали лишь редкие годы, когда он приходил, и помнила о нём постоянно лишь женщина, делившаяся с подмастерьем едой для них обоих в обмен на шкурки животных и лекарственные цветы, которые они собирали в долгих путешествиях по окрестностям, а иногда и на безделушки, которые они покупали в Джанк-тауне.

Теперь старик умер. Стоял солнечный день, но люди молчали. Они приложили ладони к сердцу, чтобы почтить его память. Жизнь не остановилось. Скоро они разошлись, а тело погрузил на телегу могильщик, по совместительству ещё и владелец лесопилки, и повёз его в сторону кладбища, а Том брёл следом, слушая стук колёс и вдыхая дорожную пыль, наблюдая за грузной спиной тащившего на себе телегу своего дальнего родственника и вглядываясь в саван туда, где было старческое лицо, угадывая его черты под равнодушной тканью.

Глава 11

Мун и Ракель смотрели в темное небо на яркие фейерверки, которые рассыпались по ночному небосводу искрами, словно на закрытые глаза нажимаешь подушечками пальцев и разглядываешь узоры. Они лежали на вершине башни, посреди нагретых от дневного солнца камней. Они держались за руки. Они обе смотрели вверх во все глаза, на их лицах блуждали улыбки.

Мун повернула голову к Ракель, ее длинные темные волосы, которые она распустила из привычного хвоста, лежали на плитах, открывая шею, тоже в обычное время закрытую воротом доспеха. Она хотела что-то сказать, но так и замолчала открыв рот, увидев как отсветы играют в блестящих глазах Ракель. Волосы той были заплетены в мелкие косы, светлые и мятые, словно солома. В них были вплетены цветные нити, но этого было не видно. Был виден лишь ее открытый лоб и вьющиеся ресницы. И даже маленькие морщинки в уголках глаз, лучики скрытой улыбки.

Мун почувствовала, как Ракель нашла ее руку и сжала. Мун тоже отвернулась, чтобы посмотреть на фейерверки. Они уже затихли и настала поглощающая ночная тишина. Мрак обнимал их этой теплой ночью. Но вот снова вверх выстрелила канонада фейерверков, и они, словно прижатые к камню порывом ветра, наблюдали на ней открыв рот.

Никогда ещё храм не праздновал ничего так пышно с прибытие принца Абу Лейха и его молодой жены. Ни Мун, ни Ракель не удалось увидеть его своими глазами, но говорили, будто бы у принца две головы, и одна из них покрыта ужасающей чешуей водного дракона. Словно жена у него ростом всего по пояс взрослой женщине, и словно сам он приехал взять второй женой дочь местного наместника.

Мун ни во что это не верила, потому что привыкла мыслить реалистично. А в голове Ракель рождались прекрасные невообразимые миры, где весь этот хаос был не только возможен, но и существовал вполне гармонично, и от этого ее глаза были так широко раскрыты, и в этих фейерверках она видела невероятную жизнь далёкой империи, которой они были здесь, в захолустье, лишены, вынуждены целыми днями коротать постовую службу за подколками и ничего не значащими разговорами, и примечать сколько фазанов завезла в ворота кухарка.

Они еще долго так лежали, и Мун не заметила как уснула. Днем ей приходилось разгружать ящики торговцев под палящим солнцем. А Ракель так и лежала задремав, сквозь сомкнутые веки наблюдая за звёздами и ожидая, пока небо посветлеет. И Мун, позевывая от холода, поднимется на негнущихся ногах, чтобы они вернулись в казармы, досыпать может быть какие-нибудь пол часа перед новым днем, который, как знать, может готовит им встречу с самим принцем Абу.

Глава 12

Сегодня гильдию инквизиторов посетил рыцарь, закованный в латы с головы до ног. Его встретили настороженно, никто не знал его. Старшие провожали его сомневающимися взглядами, а младшие со жгучим любопытством. Они были голодны до слухов о новостях.

Глава гильдии приняла его только на второй день, потому что была в отъезде, а заместитель главы не знал его лично. Рыцарь сказал, что он не станет посвящать того в тайны, но добавил, что это крайне важно.

Любого другого попрошайку тут же вышвырнули бы за территорию гильдии, но древние доспехи этого рыцаря, его высокий рост и атмосфера значительности производила на всех впечатление и никто не осмелился.

Ему выделили келью, подобающую больше желающим попасть в самые младшие ученики, но он не высказал недовольств. Он питался лишь чаем и ржаным хлебом, как прислуга, а младшие ученики толпились вокруг его временного обиталища, тщетно надеясь увидеть краем глаза его силуэт и узнать о нём побольше.

Тем не менее он ни разу не выходил из своего прибежища, пока на ним не послали, потому что прибыла глава Зуфирь.

Зуфирь была приземистой женщиной с пшеничными волосами, собранными в хвост, в высоких сапогах и в кожаном плаще, который она носила вместо парадного мундира.

Она ничего не слышала о рыцаре, не знала его по имени. Когда он представился — ей были незнакомы его титулы. Но служба и положение обязывали её к некой приветливости таким гостям.

Она налила гостю чаю и зажгла ароматную палочку полыни. В уставленном оружием и медалями кабинете поплыла струйка горького дыма. По закованному в латы невозмутимому гостю нельзя было понять, по душе ли ему такой приём. Зуфирь уселась в своё кресло и положила ноги на столешницу. Её ботинки на каблуках были дочищены до блеска. С момента, как она прибыла с дороги, двое расторопных мальчишек уже позаботились об её обуви.

Эредун был далёк от осуждения, или наоборот чего бы то ни было, он только сделал неуловимое движение, от чего его доспехи звякнули, но нельзя было понять, чем именно он пошевелил.

— Так, — начала Зуфирь, собирая пальцы рук вместе и с сомнением оглядывая гостя, словно обвиняя его в том, что ей приходится размышлять, — Какими судьбами к нам пожаловали?

Она сказала это осторожно, потому как опасалась излишне фамильярничать. Она увидела изящную гравировку на его доспехах, и поняла, что это один из небесного воинства, не иначе, а может быть и просто счастливчик, нашедший этот комплект брони в древних руинах.

— Цель вашего визита? — она взяла в руки перо и планшет с бумагой, готовясь всё записать. Она вела подробнейшие записи о каждом посещавшем её человеке, и спустя десятки лет могла восстановить их в памяти, крайне гордясь собранными дневниками. Она была очень последовательна.

Наконец, после недолгого молчания рыцарь вскинул руки к своему шлему и, не заботясь о забрале, потому как он просто не мог его снять, что не подразумевалось конструкцией, аккуратно поднял его над головой и опустил на колено, словно это была часть его тела, от которой он теперь избавлялся, боясь повредить то ли свои нежные внутренности, то ли идеальные крепления этой части своей защиты к прочей, оставшейся на нём.

Зуфирь залюбовалась его бледной кожей, пусть и покрытой шрамами, длинными седыми волосами, хотя на нём было мало морщин. Его глаза были неприметного цвета, не то серо-голубого, не то орехового. Длинный нос, безвольный рот, и кустистые брови. В целом его черты напоминали архангела с гравюр.

Зуфирь слегка нахмурилась, её казалось, что она что-то упускает, она несколько раз моргнула и хотела что-то сказать, но замолкла, ожидая, когда он представится, и его слова последовали.

Он незаметно сказал:

— Мадам. Я — Эредун. Я ищу свидетелей Белого Солнца. Я обнаружил его следы. Это было несколько дней тому назад. Тысячи человек погибли, — добавил он скорбно и торжественно. Затем его влажные глаза снова посмотрели на неё и в противовес страшному смыслу сказанного Зуфирь почувствовала, что ей легко и спокойно.

Она подумала, что это его внешность так действует на неё, и она сказала:

— Да, я слышала о Белом Солнце. Император собрал паломников, чтобы засвидетельствовать его возрождение. Там были лучшие мудрецы и ученые. Они должны прибыть через луну, ведь не все из нас обладают крыльями горлицы, как посланники небес.

Неожиданно рыцарь широко улыбнулся. В его глазах заплясали искорки. Его тоже, казалось, совсем не тронуло произошедшее событие.

— Вы правы, — сказал он, и улыбка была слышна даже в его голосе. — У меня действительно есть свои способы преодолевать огромные расстояния для вас. Но я бы не стал сожалеть об этом. Так, например, вы не знаете, что все ваши паломники погибли, и горе не заставляет ваши сердца кровоточить.

От его речей Зуфирь невольно хмыкнула. Её эти знания совсем не заставили бы страдать. Если бы они действительно умерли, хотя она уже почти поверила, что это так. Она бы скорей оказалась наполнена с их смертью небывалым подъёмом души, потому что ей предстояло увидеть, кто заменит их, и она могла бы стать на шаг ближе к вершине власти.

Не то чтобы Зуфирь любила власть. Но она считала делом собственного престижа не упускать положенного ей кусочка власти и знания о ней, как и любой, занимающий какую-либо должность в Империи.

Эредун запрыгнул на стол и заплясал на нём, кукарекая как петух. Зуфирь широко открыла глаза и посмотрела на него, она убрала со стола ноги и отпрянула, боясь, что он её забрызгает чашкой чая, которую она ему налила и которую он не выпустил из рук.

С грохотом Эредун спрыгнул со столешницы на пол и с торжествующим видом обернулся к Зуфирь, которая склонила голову на бок, словно пытаясь просверлить его недоумевающим взглядом.

— Вы видели? — сказал он.

— Да.

— Вот так по нашему миру протопчется первородный великан, если мы не остановим Белое Солнце. — он широко улыбался и явно был навеселе.

— Ага-а-а, — протянула Зуфирь. Она потянула за нить под столешницей под первым ящичком, которая сложным ходом через пол вела в соседний кабинет, где всегда дежурили несколько стражников.

— Не стоит этого делать, — ещё больше развеселился Эредун, — Я справлюсь с ними со всеми, я ведь не человек, — он хрустнул шеей и легкомысленно отвернулся.

Он поднял своё шлем из кресла и нахлобучил его на голову, мгновенно скрывая за металлом свой ангельский облик.

— Я уже ухожу, — сказал он, — я хотел вас предупредить. Убеждать людей — не моя задача. — в последних словах неожиданно послышался металл, и Зуфирь втянула голову в плечи, осознавая насколько он высок по сравнению с ней, сидящей на своём месте.

Широким шагом Эредун покинул её кабинет. Она выскользнула за ним в коридор, выглядывая через дверь, наблюдая как он удаляется по устланной ковром зале и падает в лестничный проём, явно направляясь ни в какое иное место как к выходу.

Она ринулась обратно в кабинет и осторожно одёрнула портеру окна, выглядывая во двор.

Хлопнула дверь, дом выплюнул рыцаря, за ним высыпали жандармы, но никто не решился не то что остановить его, но даже схватить за руку, или за плечо, как они поступили бы с любым другим нарушителем спокойствия.

Рыцарь уже не казался тем мальчишкой, что объявил ей свой ультиматум, это был воин, и она куда как лучше заметила массивный меч у него на поясе, его осанку и искусно отлитую броню без единого уязвимого места.

Эредун вышел на середину двора, и Зуфирь вздрогнула, ожидая, что он устроит драку с её людьми, но он просто развернулся, поднял голову в небо, и оттолкнувшись двумя ногами с хлопком, который услышала даже она за стёклами второго этажа, исчез в небесах.

Словно не веря этому зрелищу, её солдаты вышли на открытое место и побродили там, где посетитель только что был.

Зуфирь отошла от этого вида и поднесла указательные пальцы к вискам, чувствуя некий дискомфорт в своей голове. Она нахмурилась и осторожно потерла кожу, стараясь не оттягивать её в стороны и не усиливать свои начавшиеся морщинки.

Она придала этой встрече самое серьёзное значение, и её совершенно не смутило произошедшее здесь какие-то мгновения назад. Она расскажет обо всём императрице, и приложит все усилия, чтоб Белое Солнце было раскрыто и побеждено, поскольку любому любому гражданину Империи было известно, что бывает, если не следовать советам Небес.

Глава 13

Они шли три дня. Им пришлось разводить костер на ночи и спать под сенью ветвей, под ними же защищаясь от маленького дождя.

Том не жаловался, но чувствовал, как в его сердце закрадывается тревога. Мальчик не переживал о еде, хотя и не отказывался от запасов, которыми с ним делился Том. Он питался ягодами и плодами деревьев, благо стояла ранняя осень.

На постели из листьев ему тоже было вполне комфортно, он сворачивался словно маленький медвежонок, и казалось совсем не замерзал, хотя ночи были прохладны.

— Всё в порядке? Ты точно знаешь, куда идешь? — поначалу спрашивал его парнишка.

— Да, я здесь хожу постоянно, — легкомысленно говорил ему Хайде. — Отец меня научил всем тропам. Смотри, там прошел недавно лось, — он указал на довольно сильно протоптанную тропу, в грязи в её низине, размоченной дождями, виднелись следы огромных копыт.

Томас поёжился. Он не знал, как найдет дорогу назад. Более того, чем больше сгущался лес, тем сильнее была мысль, что он вовсе не найдет её.

Но он не мог оставить этого мальчика совсем одного. Даже если такая даль от всех людских дорог и внушала ему подозрение и страх.

Он спрашивал у Хайде, как тот находит путь, и тот рассказывал ему о больших деревьях, на которых он и его отец оставляли зарубки. И эти зарубки действительно оказывались на тех самых местах, что внушало Тому немного спокойствия.

Он сомневался, что родители мальчика обрадуются сопровождающему, и он не планировал видеться с ними, а хотел уйти, потому что не верил, что эти леса могут длиться дольше, чем неделю из конца в конец, ведь он не встречал в своей деревне настолько огромных лесов. Лишь совсем маленькие, где и дичи-то было совсем мало, и охотникам было нечем поживиться.

В общем, в силу своей юности, он был довольно бодр, и смело ступал за Хайде, как человек, успевший привыкнуть к ежедневному шаганию вперед за короткий срок своего путешествия.

Через три дня они вышли к домику. Он был крайне скромен, хоть двор и украшен был с душой. Всюду цвели такие яркие цветы, их было так много, что в душу Тома снова закрался страх, что это домик лесных духов или демонов, ведьм из сказок, которые обманывают его глаза.

Он молчал, когда Хайде медленно шел вперед, чтобы за ним поспел его попутчик.

— Мама тебе обрадуется, — сказал он, — И папа тоже.

Он хворостиной повел по плетню, мимо которого шел, и глиняные черепки, разукрашенные в разные узоры, задребежжали, возвещая о его присутствии. Из-за плетня показалась козлиная голова с латунным колокольчиком на шее.

Козочка сразу требовательно замемекала и принялась бодать плетень, но тот не поддавался — видимо это было её привычное занятие.

— Это Василек, — представил малыш козочку. — Мама её очень любит.

Том впервые видел козу, но не удивился. Он был весь напряжен, ожидая встречи с родителями мальчугана и надеясь, что они не лесные людоеды. Когда они скрылись за раскрытой дверью в глубине дома, в котором было темно и очень свежо, и виднелись пятна света где-то дальше по проходу.

Малыш весело засмеялся, и избавившись от ботинок, подковырнув один носком другого, пошлепал босыми ногами дальше.

Это была непривычная роскошь для Тома, прожившего практически всю жизнь на земляном полу. Здесь же тот был обит широкими досками. И пусть всё было из дерева словно в деревне старосты, но оно было украшено всяческими рисунками, символами, а на окнах были домотканые занавески, которые развевались от порыва ветра. На подоконниках лежали тыквы, яблоки, расписные кувшины с цветами, в горшках по углам тоже росли растения, некоторые из которых цвели, а под ногу ему наперерез бросилась кошка, тут же начав тереться о лодыжки и яростно мурлыча.

Он едва не споткнулся, но всё же обошел её, и осторожно последовал за Хайде, которого уже и простыл след.