Буровая

Пролог

Мне жаль современных детей.

Когда я вижу эти их пластиковые игровые площадки с прорезиненным покрытием, то вспоминаю наши заросшие дворы, расшатанные качели, скрипучие карусели, ржавые горки. Сколько раз мы падали с них, обдирая ладони и разбивая колени до кровавых брызг! Спустя десятки лет я до сих пор помню ту боль и ношу ставшие едва заметными шрамы. В нынешние времена ребёнка, получившего такие повреждения, везут в медпункт, а мы поднимались, хромая, искали подорожники, лепили на слюну поверх открытых ран и играли дальше.

Мы летали на велосипедах по бездорожью без шлемов, наколенников и перчаток. Порой это заканчивалось печально, вплоть до переломов и разбитых голов, но никого не останавливало.

Мы дружили с бездомными собаками, таскали им котлеты, припасённые с обеда украдкой от родителей, играли с ними, лечили их, принимали роды, нянчили щенков, и никто ни разу ничем не заразился, не подхватил блох, и не был покусан.

Мы валялись в высокой траве, не знавшей газонокосилок, строили шалаши, лазили по деревьям, и если кто-то обнаруживал на себе клеща, его просто извлекали общими усилиями и торжественно сжигали концентрированным солнечным светом под лупой, которая обязательно у кого-нибудь находилась.

Мы уходили из дома на весь день на другой конец города, на пустыри или в лес, мы забирались на стройки и в заброшенные дома, мы возвращались затемно, но никто не искал нас, не заявлял в милицию, не обзванивал больницы и морги.

Мы ходили на пруд и купались там без присмотра взрослых. Вообще без какого-либо присмотра. Мы на спор ныряли в омуты и учили младших плавать, просто сталкивая их с мостков в воду. Конечно бывало что кто-то и тонул, но разве сейчас дети не тонут?

Мы ели немытые ягоды и щавель, пили из уличных колонок, рвали с яблонь кислую «дичку», но никто ни разу не отравился.

Мы дрались руками, ногами, палками и камнями, разбивали друг другу носы, ставили синяки, выдирали волосы, валяли по земле, но не шли жаловаться взрослым, потому что это считалось одним из самых презренных поступков и не забывалось уже никогда.

У нас были опасные игры и опасные прогулки, но не было телефонов, чтобы в случае чего позвать на помощь взрослых. Зато мы умели помогать друг другу. Тащить на себе до дому товарища с подвёрнутой во время игры ногой — легко! Заступиться перед недругами будучи в меньшинстве — дело чести! Одолжить велосипед, накормить взятыми с собой бутербродами, выгородить перед родителями, помочь зашить порванную одежду, за которую влетит дома — обо всём этом не нужно было даже просить.

Иногда, вспоминая своё детство, я прихожу в ужас и не могу понять как нам удалось дожить до взрослых лет? Но помню я и то, что была счастлива. Без интернета, без смартфонов, без компьютерных игр, без каникул в Турциях и Египтах, без «Макдональдсов» и конструкторов «Лего», я и мои друзья были счастливы каждый день, потому что у нас было нечто большее. То, чего нет у современных детей.

У нас была свобода. Свобода перемещения и свобода выбора. Свобода быть собой, без желания соответствовать модным веяниям и зову брендов.

Кто-то, возможно что и мой ровесник, конечно, скажет, что я идеализирую советское детство. Может быть. Людям вообще свойственно идеализировать своё детство. Но ни за что я бы не согласилась променять его на безопасное и комфортное детство современности. Не променяла бы сделанные из палок мечи на Плейстешен, а свою обшарпанную «Каму» на заграничные перелёты. Не променяла бы наши шумные дворовые игры на сетевые баталии, а вечерние посиделки у костра на сообщество в социальных сетях. Не променяла бы бутерброд, намазанный маслом и посыпанный сахаром, на бургер и картошку фри.

Не променяла бы ничего, даже несмотря на то, что случилось со мной и моими подругами в жарком июне 87-го года. Потому что не эпоха была тому виной. Потому что всегда, в любые времена и в любом месте, главной опасностью для детей всех возрастов являлись не их границы дозволенного, не водоёмы и высокие деревья, не бродячие собаки и антисанитария, а другие люди.

Взрослые.

2019 г.

Во всех тех историях, где человека спустя много лет настигает его далёкое прошлое, которое он всю жизнь силился забыть, это всегда происходит ночью. Зловещий телефонный звонок гремит в темноте, и, едва пробудившись ото сна, ещё не разомкнув глаз, герой такой истории уже знает, что произошло неизбежное. Он садится в постели, деревянным движением прижимает трубку к уху, и, произносит обречённое «алло», после чего обычно и начинается самое интересное.

В моём случае ничего такого не случилось. Прошлое вернулось не телефонным звонком в ночи, не неожиданным стуком в дверь, и даже не новостью с экрана телевизора. Оно явило себя коротким сообщением в российской социальной сети, аккаунтом которой я пользовалась всё реже, да и в этот раз зашла совершенно случайно, просто открыв не то окно браузера. Видимо, так было надо.

«Привет. Нашла тебя только здесь. Нужно поговорить, позвони мне».

И — телефонный номер. Ряд цифр, тревожно кольнувший память, начинающийся с давно не виданного, но сразу узнанного +7950… Россия. Уральский регион. Я поспешно закрыла глаза, чтобы не смотреть на кружок аватарки отправителя. Оттягивая тот момент, когда всё-таки придётся это сделать.

У меня давно никого не осталось на Урале. Никого, кто мог бы мне писать. Все те, кого я когда-то называла друзьями и подругами, давно уже жили своей жизнью, в которой не было места «предательнице», посмевшей уехать из стагнирующей страны в активно развивающийся край. Посмевшей прижиться там, где, как они говорили, мы никому не нужны.

Я открыла глаза, но посмотрела не на экран ноутбука, а в окно. В окно, за которым до горизонта голубела гладь Средиземного моря. Нет, я не живу у моря, я выбираюсь сюда несколько раз в год на неделю-другую, всегда арендую один и тот же номер маленького семейного отеля на высоком берегу. Далековато до пляжа и магазинов, зато тихо и зелено, что мне и нужно.

Из-за крутого мыса величественно выступал-выплывал круизный лайнер. Казалось, что движется он томительно-медленно, но я знала что это лишь иллюзия, порождённая его титаническими размерами. На самом деле скорость таких плавучих городов довольна приличная. Совсем скоро он пристанет к берегу и выплеснет на него разноцветную шумную волну туристов. Туристы, гомоня на разных языках, заполнят собой улицы, кафе, набережные, будут фотографироваться и сорить деньгами, суетиться и толпиться…

Пожалуй, останусь сегодня в отеле. Закажу ужин в номер или скромно перекушу фруктами, что пойдёт мне только на пользу. Я стараюсь держать себя в форме, бегаю, посещаю спортзал, но годы берут своё и на сорок пятом году жизни даже у нерожавшей женщины талия начинает расплываться от каждого лишнего листа салата.

Захотелось встать и провести ладонями по животу и бокам, проверяя, не отложилось ли там лишнего за эту уже подходящую к концу неделю отдыха, но я заставила себя остаться на месте. Заставила себя перевести взгляд на экран ноутбука, уже потускневший, готовый уйти в режим ожидания. Заставила себя признать, что и размышления о круизном лайнере с его счастливо-бестолковыми туристами, и внезапная озабоченность собственной фигурой, — были лишь трусливой попыткой потянуть время перед неизбежным. Перед тем, когда всё-таки придётся увидеть, кто написал мне с далёких уральских предгорий. Кто посмел тревожить прошлое.

Кружок аватарки был мал, но позволял разглядеть, что с него улыбается женщина. Женщина с простым лицом в обрамлении обесцвеченных кудряшек. Очень мелких кудряшек, которые совершенно не шли этому полному, тронутому годами лицу, и делали женщину похожей на глуповатую упитанную овечку.

Я потянулась за мышью и кликнула по аватарке, открывая фотографию на весь экран. При увеличении изображения женщина оказалась там не одна, а в обнимку с двумя детьми: мальчиком-подростком, долговязым, смуглым и чернобровым, совершенно на неё не похожим, и девочкой лет девяти.

Вот в тот самый момент, глядя на эту девочку, я и поняла кто потревожил меня из далёкого прошлого, давно растаявшего под сенью дремучих уральских лесов. У девочки были два коротких тёмно-русых хвостика, прямая чёлка над густыми бровями, и большой улыбчивый рот. Такие рты рисуют в мультиках добрым лягушатам. Такой рот был у моей лучшей подруги в маленьком городке на севере Свердловской области, куда я каждое лето приезжала к бабушке, в восьмидесятых годах прошлого века.

1986 г

Когда нужно было отвезти меня к бабушке на лето, родители всегда выбирали ночной поезд, и мне это нравилось. Всю ночь я крепко спала под уютный перестук колёс, а утром была уже на месте, полная сил, энергии, и решимости для того, чтобы не откладывая, начать праздновать долгожданные каникулы. Конечно вырваться от соскучившейся по внучке бабушки так сразу не удавалось, но после восторгов встречи и сытного завтрака взрослые обычно оказывались надолго заняты своими взрослыми разговорами, а я, незаметно выскользнув из-за стола, торопилась на улицу. Точнее, через двор в соседнюю пятиэтажку.

К Польке.

Полька терпеть не могла когда её звали Полькой, или того хуже — Полей. Признавала только полное имя — Полина. Но когда это дети в обращении друг с другом использовали полные имена? Полька обижалась, бунтовала, ревела и даже дралась, но тут оказалась бессильна что-либо изменить. К своим двенадцати годам, которые она справила на момент описываемых мною событий, подруга, скрипя зубами, уже терпела «Польку», а «Полю» демонстративно игнорировала. Мне было её жалко, но важное взрослое имя Полина никак не хотело приживаться на языке, поэтому я стала окликать подругу Полинкой. Такой компромисс избавил нас от лишних ссор и, подозреваю, благодаря ему не в последнюю очередь, мы и стали лучшими подругами. Характер у Полинки был не сахар, с другими детьми она ладила неважно, любила командовать и задираться, но моя уступка требованию не произносить ненавистное имя, расположила её ко мне, как ни к кому другому. Я вообще часто ей уступала. Полинка была упрямой, вредной, ехидной, и всегда легче было уступить, чем вступать с ней в конфронтацию.

Сейчас я даже не могу понять, почему выбрала в лучшие подруги девочку с таким непростым нравом, и как у меня получилось столь долго его терпеть? Что сделало нас — таких непохожих друг на друга — неразлучными? Разве что долгие и дальние прогулки, которые мы обе обожали, и в которые пускались при любом случае, предпочитая их таким типичным «девчачьим» забавам как «резиночки», «классики», «горы-моты» и «дочки-матери». Эти прогулки мы солидно называли путешествиями, и зачастую они были такими далёкими, трудными, а порой и опасными, что действительно больше походили на путешествия. С раннего утра, прихватив с собой несколько бутербродов, а то и просто краюху хлеба, мы уходили то за плотину к заброшенной церкви, то по железнодорожным путям к длинному и тёмному, как звериная нора, туннелю, то просто вон из города, в лес, в поля, на простор!

Молодые читатели этого, наверное, не поймут, а то и не поверят, ведь сейчас не принято отпускать детей одних далеко и надолго. Но мы гуляли так лет с семи, честное слово! А если вспомнить, что тогда и в помине ещё не было сотовых телефонов, то степени нашей свободы можно только позавидовать, правда? Я сама себе завидую, когда вспоминаю свои вольные каникулы восьмидесятых годов. Завидую, даже несмотря на то, что произошло дальше.

Но именно затем, чтобы как можно быстрее начать эти каникулы и почувствовать эту свободу, я, едва лишь приехав к бабушке и наспех позавтракав, бежала к Полинке.

Подруга о моём прибытии заранее не знала (напоминаю, что сотовых телефонов тогда не существовало, городские были далеко не у всех, а письма шли порой неделями) и оно всегда было для неё сюрпризом. При виде меня Полинка обычно радостно вопила по-ковбойски и мы обнимались. Обнимались первый и последний раз за все каникулы — у тогдашних девочек «телячьи нежности» друг с другом были не в чести. А потом сразу шли гулять, хотя можно было бы посидеть дома — Полинкина мама меня любила за начитанность, за очкасто-интеллигентный вид, и приветствовала в гостях со всем радушием. Но какие разговоры могут быть при родителях? А поговорить после долгой разлуки хотелось о многом.

— Держи! — едва выйдя из подъезда, я протянула Полинке припрятанную до поры за поясом юбки тонкую стопку стянутых аптечной резинкой календариков, в числе которых были и ценные «переливашки». Мы обе коллекционировали календарики. Тогда многие дети их коллекционировали гораздо чаще, чем марки, последнее было скорее взрослым увлечением.

— Ого! — Полинка приняла подарок, принялась разглядывать и оглаживать каждый календарик, тасовать их как карты, — Баские!

Тут надо пояснить значение последнего слова тем, кому оно неизвестно, потому что использовалось оно нами в те годы очень активно и далее по тексту ещё встретится. «Баско», с ударением на первый слог — на уральском диалекте служило синонимом таких наречий как «хорошо» или «красиво», но не в пример более выражено, эмоционально. Не помню пользовались ли этим словечком взрослые, но дети — постоянно и с удовольствием. До тех пор, пока его не вытеснило пришедшее позже и навсегда оставшееся в русском языке выражение «классно». Теперь, надеюсь, читателю понятно, что, назвав календарики баскими, Полинка таким образом дала моему подарку высочайшую оценку.

Я скромно потупилась, но осталась довольна собой. Будучи жительницей областного центра — города Свердловска, нынешнего Екатеринбурга, с множеством магазинов, в том числе книжных, с киосками «Союзпечать», где чаще всего и продавались самые разные календарики, я старалась пользоваться этим и регулярно пополняла не только свою, но и Полинкину коллекцию.

Мы с ней коллекционировали, или, как тогда говорили среди детей, «собирали» календарики с животными. В основном это были кошки и собаки, но встречались и другие представители земной фауны. Например, особым предметом моей гордости были несколько календариков с изображениями крупных хищников. Их мне не раз предлагали обменять на других зверей по курсу один к трём или даже к пяти, но я отказывалась. Хищников мне привезла мама из далёкой северной командировки, и я ими дорожила. У нас такие не продавались.

Ну а те, что я подарила сегодня Полинке, судя по её восторженному лицу, не продавались здесь.

— Ой, спасииибо! А то у меня давно уже никаких новых нет. Не продают. На Новый год только в книжном были, но дурацкие какие-то, со снеговиками. Хотя и их быстро раскупили.

Полинка презрительно фыркнула, давая понять как относится к тем, кто «собирает» такую безвкусицу. Потом снова перетянула календарики аптечной резинкой и аккуратно опустила в карман просторной юбки. Хитро посмотрела на меня.

— А у меня тоже есть кое-что интересненькое. Правда это не подарок, но тебе понравится.

— Что?

— Идём!

Не тратя больше слов, она сбежала с крыльца и рысью пустилась через двор. А я, крайне заинтригованная, конечно, последовала за ней.

Тут надо сказать, что двор наш, который замыкали в квадрат четыре пятиэтажки, был не только очень просторным, но и с перепадом высот. Город стоял на пологих предгорьях Уральского хребта, примостился на берегу пруда, и спускался к нему широкими неровными ступенями. Одна такая ступень и пришлась на наш двор, деля его надвое крутым, заросшим травой откосом.

Не утруждая себя тем, чтобы дойти несколько метров до лестницы, Полинка бесстрашно ухнула вниз по склону. Я помедлила, покрепче насадила на нос очки, и последовала за ней, правда очень осторожно, боком, приставными шагами. Ну не дано мне Полинкиной прыти и бесстрашия, что тут поделать?

Подруга поджидала меня внизу, не скрывая ехидной улыбки. Чтобы скрыть смущение за свою неуклюжесть, я недовольно буркнула:

— Скажи хоть куда идём? Если далеко, то я не могу. Отпросилась только к тебе ненадолго.

— Не боись, рядом совсем, — голос подруги прозвучал снисходительно, и меня кольнуло чем-то вроде ревности. За время учебного года в большом, но при этом почему-то тесном городе, я успевала отвыкнуть от настоящей свободы, а вот Полинка наслаждалась ею круглый год, что было, конечно, несправедливо.

Мы пересекли двор и зашли в подъезд пятиэтажки, стоящей напротив Полинкиного дома и торцом к моему. В этом подъезде жила наша общая приятельница Машка Саламатова и я подумала, что мы идём к ней, но Полинка привела меня на последний этаж, к чердачной лестнице. На которую и принялась карабкаться, сделав знак следовать за ней.

Да-да, мои молодые читатели, представьте себе, что когда-то чердаки в многоквартирных домах не закрывались и на крышу мог подняться любой желающий, в том числе и дети. Конечно, формально это было запрещено, жители таких подъездов верхолазов гоняли, а от родителей могло крепко влететь, но, положа руку на сердце, кого это когда-то останавливало?

Поэтому я, не колеблясь, последовала за подругой и скоро мы обе оказались на крыше, где на всякий случай сразу присели, дабы не быть замеченными снизу. Так, в полуприседе, по-гусиному, и двинулись к краю. К противоположному тому, что был обращён во двор, к нашим окнам. А когда достигли того рубежа, за которым зияли пять этажей высоты, Полинка легла животом на горячий от солнца гудрон и мечтательно сощурилась вдаль.

Даль здесь была красивая, поэтому я даже не разозлилась на Полинку за загадочное молчание, а просто устроилась рядом.

Прямо за домом вниз к пруду обрывалась ещё одна ступень неровной местности, и дальше уже не было многоэтажек, зато до самой воды плавно стекали по пологому склону уютные деревенские улочки. Сам пруд, небольшой, но живописный, с лесистыми берегами и конусообразными сопками на дальнем берегу, отражал глубину неба и плывущие по нему редкие облака. Всё это заливал свет утреннего июньского солнца, совершенно особенного, какое бывает только в начале лета. Ровный приятный ветер нёс запах воды, травяных зарослей, нагретого асфальта, простора, свободы, и всего того, чем пахнет мир, когда тебе всего двенадцать лет, а впереди три бесконечных месяца каникул.

Я задохнулась от внезапно нахлынувшей волны ликования, посмотрела на Полинку. И она улыбнулась мне в ответ своим широким пухлогубым ртом, какой обычно рисуют в мультиках добрым лягушатам.

2019 г.

— Полинка… — прошептала я, невольно потянувшись рукой к монитору, словно хотела удостовериться в реальности того, что вижу.

Пальцы скользнули по скользкой матрице экрана и улыбающаяся с него подруга детства не исчезла, не растворилась в напоённом морской солью воздухе июня.

Но как она изменилась! Куда только делась та вёрткая, невысокая, но крепко сбитая девочка, бесстрашно сбегающая вниз по крутым травяным склонам? С фотографии устало улыбалась очень полная женщина с поплывшим от возраста лицом, с мешками под глазами, с безвкусно обесцвеченными волосами, в какой-то мешковатой одежде, какую обычно носят тучные люди, в наивной надежде на то, что это скроет их лишний вес. Я бы ни за что не узнала в этой женщине Полинку, если бы не девочка рядом — маленькая копия её самой в детстве.

А ещё пейзаж за их спинами — зелень далёких сопок и синева пруда, всколыхнувшие в памяти столько эмоций, что на краткий миг я почувствовала исходящую от воды свежесть, ощутила на лице порыв влажного ветра… и торопливо отвела глаза от фотографии, хватаясь за окружающую реальность, как за спасательный круг. Не пруд — залив Средиземного моря. Не поросшие смешанным лесом сопки — цветы и пальмы. Не бледно-голубое северное небо — синь и блеск Лазурного берега.

Это правда ты, Полинка? Какого же чёрта тебе нужно, Полинка? Зачем ты напомнила о себе и обо всём остальном, что я всю жизнь пытаюсь забыть, Полинка? Хотя какая же ты теперь Полинка? Теперь ты, как всегда и хотела — Полина. Взрослая, толстая и увядающая. Интересно, что ты сейчас не готова отдать за то, чтобы снова стать Полинкой или даже Полькой? Разве что детей…

Я потянулась и взяла с края стола мобильник. Опыт говорил мне, что с неприятными вещами нужно разделываться сразу, а не тянуть, превращая это из короткого мучения в долгое. Руки дрожали, пальцы не попадали по нужным цифрам. Эк меня… Наконец в трубке зазвучали длинные гудки (а я уже успела понадеяться на то, что номер окажется недоступен или вообще не существует). Ответили почти сразу.

— Слушаю.

А вот голос я узнала. Он мало изменился. Конечно стал грубее и ниже, но Полинка в нём звучала. Именно Полинка, а не Полина. И я вдруг очень обрадовалась этому, немало удивив саму себя.

— Привет.

Интересно, а мой голос она узнает?

— Здравствуйте… — неуверенность и, кажется, даже испуг. — А вы… это… это ты, да?

Глупо было уточнять, кого Полинка имеет в виду, ведь она сама искала меня и просила позвонить. Поэтому я просто ответила:

— Да.

И мы обе замолчали, каждая внутри себя переживая встречу с прошлым.

1986 г.

— Ты это хотела мне показать? — спросила я, вдоволь налюбовавшись открывающимся с крыши пейзажем, — Здесь баско! Давай завтра отсюда самолётики позапускаем? Или мыльные пузыри?

Но Полинка нетерпеливо мотнула головой.

— Нет, я тебе ещё ничего не показала и не рассказала. Смотри туда!

Она вытянула руку вперёд, а я вплотную придвинула свою голову к её голове так, чтобы наши углы зрения совпали.

— Куда смотреть?

— На тот берег пруда. Видишь, где сходятся две круглые сопки? На жопу похоже. И чуть ниже.

Я хихикнула, взялась за дужку очков, подвигала их туда-сюда, настраивая не резкость.

— Ничего не вижу. Что там?

— Внимательнее смотри. Жёлтое.

Я поморгала, отчаянно прищурилась и, кажется, что-то разглядела. Далеко-далеко, на грани видимости, в пёстро-зелёной шкуре леса запуталось нечто похожее на сверкающую под солнцем свежую щепку, которая словно только что вылетела из-под топора и вертикально воткнулась в землю. Вроде она даже вздымалась выше деревьев, но разглядеть отсюда что-либо точнее не представлялось возможным.

— Вижу… — неуверенно протянула я, — Это что, скала?

— Нет, — Полинка зачем-то цокнула языком, — Это же Буровая. Сверхглубокая скважина. Знаешь про неё?

Про сверхглубокую скважину, в народе чаще называемую Буровой — по названию автобусной остановки рядом, а официально именуемую объектом СГ-11, я знала. Она считалась пожалуй, самой известной местной достопримечательностью. Одна из нескольких таких по всей стране, уходящая вглубь земли более чем на девять километров. Глубже неё была только знаменитая Кольская, про которую нам рассказывали на природоведении…

Но разве то, что я сейчас вижу вдалеке, можно назвать скважиной?

— Какая же это скважина?

Полинка снова напустила на себя снисходительный вид.

— Ну конечно это не сама скважина! Это башня, которая стоит над ней. Очень высокая. Такие башни есть над каждой глубокой скважиной или шахтой. Чтобы… чтобы… лифт по ним ездил.

— Лифт? — я перестала всматриваться вдаль и уставилась на Полинку. Она за дуру меня держит? Я же прекрасно знаю из того же урока природоведения, что в сверхглубокие скважины не спускаются лифты, там для них слишком узко и глубоко. Да и кто бы согласился сесть в такой лифт?

Полинка, кажется, смутилась — снисходительности как ни бывало.

— Ну не сам лифт, а в общем там эти тросы, по которым в скважину спускаются механизмы… и для них нужна большая высота. Мне дядя объяснял — он там работал, но я не очень хорошо помню.

Ладно, башня. Я снова устремила взгляд вдаль. Жёлтая щепка ярко выделялась на фоне леса. Надо же, а я и не думала что Буровую можно увидеть прямо с нашего двора.

Полинка рядом молчала и я поняла, что она ждёт новых вопросов. Предвкушает, как сообщит мне что-то интересное. Ведь неспроста она меня сюда привела, да ещё так сразу, стоило мне только приехать.

— И зачем нам эта скважина? Хочешь чтобы мы к ней спутешествовали?

Это я, конечно, пошутила. Очень уж далеко виднелась щепка башни и пускаться в эту даль — за город, за пруд, через лес, — было бы слишком смело даже для вольных детей конца восьмидесятых.

Но Полинка просто ответила:

— Ага.

Я снова уставилась на неё.

— Спятила? Мы туда и до ночи не дойдём. Если вообще найдём дорогу.

— Дойдём. До татарского кладбища можно доехать на автобусе, а оттуда уже не так и далеко. А дорогу искать не надо — она там есть. Прямо до скважины.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросила я, всё ещё полагая, что подруга шутит.

— Говорю же, — дядя у меня там работал. Мамин брат, ты его видела. Он про Буровую всё и рассказывал. А ещё я папины карты посмотрела.

Полинкин отец трудился шофёром, колесил по всей области, и подробные дорожные карты у него действительно были. Будучи младше мы с Полинкой играли у неё дома, катая по этим картам модельки автомобилей и представляя себя заправскими путешественницами.

Но её затея до сих пор оставалась для меня туманной.

— Ну дойдём, и что? Посмотрим на башню и обратно? Нас же туда и близко не подпустят!

Карие Полинкины глаза лукаво прищурились и я поняла, что настало время главной новости.

— А вот и подпустят! Мы даже спрашивать не будем! Потому что там никого нет. Вот так-то — ни-ко-го.

И она замолчала, наслаждаясь моментом.

А я непонимающе моргала.

— Как это никого? А эти… ну кто там работает?

— А никто больше не работает. Скважину забросили ещё осенью. Дядя приходил к нам жаловаться. Аж напился.

— Как забросили? Почему?

Полинка печально взялась за подбородок.

— Да кто их поймёт? Вроде как нельзя было глубже бурить, вот и остановились. Там сначала сторож сидел, а сейчас уже вряд ли. Вроде как теперь это просто пустые здания у дороги. Но скважина-то осталась, понимаешь?

Я не понимала и продолжала моргать. Тогда Полинка ткнула пальцем за хлипкое ограждение крыши, вниз.

— Думаешь здесь высоко? А теперь представь что высота девять километров! И внизу темнотища, а?

Моё живое (порой даже слишком живое, отчего я страдала) воображение тут же нарисовало эту картину, и я почувствовала как волоски на руках поднимаются дыбом.

— Так ты думаешь что можно пробраться прямо к самой скважине? И заглянуть в неё?

Полинка азартно кивнула, и уставилась на меня с радостным ожиданием. И я не обманула её надежд, потому что чем дольше обдумывала такую возможность, тем больше она мне нравилась. Да что там нравилась — приводила в восхищение! Ведь если и правда получится такое сделать, это будет приключение на всю жизнь! О таком можно рассказывать друзьям и одноклассникам в Свердловске и они рты пораскрывают, помрут от зависти! Да тут кто угодно обзавидуется, даже взрослые!

Полинка внимательно наблюдала за тем как выражение моего лица меняется с сомневающегося на восторженное, и довольно улыбалась.

— Ну что, баско придумано? Знаешь, как я в этот раз тебя ждала? В такое путешествие можно только с тобой, никто больше не пойдёт. Или струсят, или «меня мама не пустит!»

Полинка презрительно скривилась и плюнула с крыши. К счастью, внизу на тот момент никого не оказалось.

— Мои мама и папа скоро уедут домой, — сообщила я в пустоту, уже начиная обдумывать план великого путешествия, — А бабушке придумаю, что сказать. Если уйдём утром, к вечеру же вернёмся?

— Конечно, — Полинка небрежно кивнула, — А если и задержимся на часок-другой, то тоже ничего страшного. Оно того стоит.

Оно того стоило. Несомненно.

Напомню что нам на тот момент было по двенадцать лет, а двенадцать лет в восьмидесятых — это совсем не то же самое, что двенадцать лет в двухтысячных. Тогда в этом возрасте дети ещё оставались детьми, ещё не утратили наивности, не утратили непреодолимой тяги к книжной романтике открытий и путешествий, не утратили даже толику веры в чудеса. И, преисполненные этой веры, мы действительно думали, что можем добраться до заброшенной сверхглубокой скважины, найти там узкий колодец, уходящий к недрам Земли, заглянуть в его непроницаемую тьму, вдохнуть спёртый воздух немыслимой глубины, услышать снизу эхо своего дыхания.

Всмотреться в бездну.

И было нам ещё неизвестно, что в тот момент, когда мы принимали решение отправиться в это самое долгое и трудное из всех наших путешествий, бездна уже начала всматриваться в нас.

2019 г.

— Привет, — наконец сказала я, когда телефонная тишина, связывающая две далёких друг от друга страны, затянулась.

— Привет, Лена, — с каким-то полувздохом-полувсхлипом отозвалась Полинка, — Еле-еле тебя нашла. Ник мудрёный ты себе выбрала, конечно.

— Это не ник, это моё имя, — зачем-то принялась я оправдываться, косясь на миниатюру своей аватарки, под которой по-французски было написано Hélène Lunghini.

— Вот как? — заинтересовалась Полинка, — Ты там вышла замуж?

— Да, — коротко подтвердила я, решив умолчать о том, что уже давно развелась и фамилия у меня на самом деле другая, а эту я взяла в честь любимой певицы. Но обмана здесь не было, я ведь говорила не про фамилию, а про имя. Имя действительно моё. Имя Елена здесь пишется как Элен, только произносится гораздо мягче, с едва заметным пришёптыванием, без русского грубого Э.

— Я тоже замужем, — сообщила Полинка, — Двое детей… сын и дочка. Потому и искала тебя.

— Ты искала меня для того, чтобы сообщить что у тебя муж и дети? — глупо спросила я, зная, что просто тяну время перед неизбежным. Зная, что Полинка тоже это знает.

Но она в отличие от меня не стала ходить вокруг да около, а сказала сразу и прямо:

— Ленка, тебе нужно приехать.

Я не сдержала нервного смешка. Ага, уже мчусь в аэропорт! Вот так вот просто. Хотя… технически это действительно просто, хоть и не быстро. Поезд или автобус Ницца-Париж, самолёт Париж-Москва, самолёт Москва-Екатеринбург, поезд или автобус Екатеринбург-Нижний Тагил, и наконец автобус Нижний Тагил-Верхняя Руда. Всё это легко осуществимо в современном мире и даже не очень дорого. Вот только для меня это будет путь не только через расстояние, но и во времени. В то самое прошлое, от которого я всю жизнь бежала.

— Приехать? Серьёзно? — я вдруг обнаружила, что тычу указательным пальцем себе в переносицу, пытаясь поправить на носу несуществующие очки, которые не ношу уже много лет. Сжала руку в кулак. — Я во Франции!

— Знаю, — невозмутимо отозвалась Полинка, — Вот и приезжай. Ты у нас вроде дамочка небедная.

В голосе подруги детства прозвучала усмешка, и я разозлилась.

— Да за каким лядом мне к вам ехать?! Я даже маму к себе перевезла, чтобы в Россию больше не ездить! Что происходит вообще? Зачем ты меня искала?

(нет, молчи, молчи, не отвечай, я не хочу ничего слышать, я всё сама знаю, молчи, обидься и брось трубку, исчезни из моей взрослой жизни, словно тебя никогда и не было!)

— Это опять началось, — без паузы ответила с далёкого холодного Урала Полинка. — Это никогда и не прекращалось. И само не прекратится, мы должны…

Полинка захлебнулась судорожным вздохом, а я закрыла глаза, бессильно откинувшись на спинку кресла. Теперь, когда самое страшное подтвердилось, стало даже легче.

Не дождавшись от меня ответа, Полинка продолжила и теперь в её голосе звучал опасный надрыв.

— Пропадают девочки. Уже три за последние полтора года. Ни тел, ни следов, ничего. Как тогда…

— Три ребёнка в Верхней Руде пропали за полтора года? Разве у вас там весь регион не должен на ушах стоять?

В трубке раздался горький смешок.

— Ну, во-первых, не только в Верхней Руде, а и по соседству. В Краснорудинске, в Ушме. А во-вторых, это у вас в Европах может и стояли бы все на ушах, а мы тут, в нашей дыре, кому нужны? Конечно их искали, даже из Ёбурга приезжала комиссия, а толку?

— Ну а я что сделаю? И при чём здесь я вообще? Почему ты думаешь что это связано с… с тем летом? Да чёрт, сколько времени прошло!

— Девочки… тот же возраст… никаких следов…

— И что?! Ты вообще имеешь представление о том, сколько детей пропадает в России каждый год и скольких из них так никогда и не находят? Тем более девочки — они всегда первая мишень для всяких мерзавцев. А их полно!

— Девочки здесь пропадали всегда, — перебила меня Полинка, — По одной в несколько лет. Но такого чтобы три за полтора года — ещё не было. Это нужно остановить. Давно пора было остановить, ты и сама всё понимаешь, разве нет?

— Понимаю! — почти крикнула я, — Но это дело полиции — расследовать исчезновения детей. Я здесь ничем не могу помочь.

Снова смешок, на этот раз кажется презрительный.

— А ты не изменилась. Всегда была трусливой размазнёй. По деревьям лазить боялась, на лошадей садиться боялась, на лодке кататься боялась. Я помню. И как ни разу даже не приехала после того как… может, пора это изменить хотя бы ради себя?

Показалось, что у меня потемнело в глазах, но на самом деле это просто облако набежало на солнце, сделав море за окном из бирюзового серым. Но захлестнувшая меня ярость была настоящей. Такой, какой я от себя и не ожидала. Давно забытые детские комплексы вдруг ожили, и порождённая ими обида оказалась сильнее разума.

— Да пошла ты! — выплюнула я в трубку, — Ищи сама своих пропавших девочек, раз не размазня! А я трусливо останусь дома, а то ведь в вашу глушь ехать действительно страшно — ещё медведи сожрут или пьянь какая за смартфон прирежет.

Стыдно. Очень стыдно. Я, всегда осуждавшая тех, кто, сумев, уехать из России, потом начинал поливать грязью свою бывшую родину, теперь сама использовала этот низкий приём, чтобы уязвить подругу детства! Как будто происходила родом не из той же медвежьей глуши.

Щёки пылали и я уже собралась оборвать связь — больше от стыда, чем от злости, но Полинка, видимо почувствовав это, торопливо сказала:

— Ленка, у меня дочь! У меня дочь того же возраста, что и все пропавшие девочки! Того же возраста, что была и…

Я зажмурилась, готовясь услышать имя, которое пыталась забыть все эти годы, но Полинка не произнесла его. Наверно это было выше и её сил.

Мы снова какое-то время молчали, а потом я зачем-то принялась оправдываться обиженным и сразу осипшим от этого голосом:

— Я не была трусливой! Я не каталась на лодках и на лошадях не потому, что боялась, а потому что меня укачивает! У меня до сих пор слабый вестибулярный аппарат, помнишь же, как меня в автобусах всегда тошнило? До сих пор тошнит даже в автомобилях, а о морских путешествиях и думать нечего. А на высоте голова кружится, ну какие мне деревья?

Полинка попыталась что-то сказать, но я повысила голос:

— А то, что я после того лета никогда уже не приехала, так это не потому, что мы… не потому, что испугалась! У меня бабушка заболела той зимой и родители её к нам забрали. Насовсем. А квартиру продали. Куда я должна была приезжать?

— Да ладно уже, — кажется Полинке стало неудобно за нашу короткую дурацкую перебранку, — Не бери в голову. Это я ляпнула, потому что сама боюсь. За дочь боюсь, понимаешь? Три девочки за полтора года, все её возраста. Мы не в мегаполисе живём, сама знаешь, не так уж здесь и много таких девочек.

— Тогда может вам уехать оттуда, пока всё не уляжется? Или просто дочку отослать на время, к родне там, в гости, или в какой-нибудь лицей с проживанием.

Полинка за тысячи километров от меня не то засмеялась, не то заплакала.

— Ленка, ты там в своей Франции совсем забыла, откуда приехала? Какой ещё лицей с проживанием? Ты думаешь, они тут где-то есть? А если и есть, представляешь, сколько это стоит? Я работаю на износ, и то еле концы с концами… А ты… лицей!

Снова стало стыдно. Конечно, я не забыла, какой глухой уголок представляла собой Верхняя Руда, но полагала, что за десятки лет там должно было что-то измениться к лучшему. Но если нет, то похоже, сейчас я действительно ляпнула несусветную глупость, вроде как предложила голодающему есть пирожные за неимением хлеба…

— Ну… тогда тем более. Что вам там делать? Езжайте в Тагил или в Екат, там наверняка и зарплаты выше. Раз так за дочь боишься, это не должно быть для тебя проблемой.

— Да не в месте дело, — Полинкин голос зазвучал глухо и тоскливо, — Я боюсь, что это и будет моё наказание за… слышала же, что за родителей всегда расплачиваются дети? А Светка… моя дочь… она иногда так напоминает… Мне страшно, что это и её судьба, понимаешь?! Моя судьба! А от судьбы никуда не убежишь, ни в какой другой город, ни в какой лицей. Тут спасение только одно — пока не поздно попытаться исправить то, что мы тогда натворили. И этим изменить судьбу.

— Полька, ты пьяная, что ли? — я сказала «Полька» и вспомнила, что в детстве так называла подругу только тогда, когда хотела её разозлить и встряхнуть, чтобы тем самым вытащить из грусти или апатии. Это работало безотказно. Сработало и сейчас.

— Сама ты пьяная! Француженка недоделанная! — голос Полинки снова зазвучал внятно, — Скажи ещё, что никогда не думала о таком! Скажи, будто не ждёшь своего наказания! Или уже наказана, а?

Я сжала телефон в руке так, что он жалобно скрипнул.

— Нас не за что наказывать! Мы были детьми!

— Это имеет значение только для уголовного кодекса. А Бог со всех одинаково спросит, — и сразу, без перехода, — Так ты приедешь?

Свободной рукой я скомкала подол короткого сарафана, который носила в своём уютном номере уютного маленького отеля в уютном прибрежном городке Больё-сюр-Мер (тьфу ты, как глупо пишется это название по-русски, а звучит наверное ещё глупее) неподалёку от Ниццы. Невозможно даже представить, что сейчас я всё брошу и понесусь сначала в Париж, потом в Москву, затем в Екатеринбург и дальше за Нижний Тагил — на север, туда, где в маленьких, медленно пустеющих городах, жизнь словно остановилась.

Но вместо того, чтобы прямо сообщить Полинке о том, насколько немыслимо её предложение, я спросила:

— А почему ты именно меня решила с этим достать? Где Машка? Ей ты уже предлагала приехать?

Полинка не удивилась, ответила без паузы:

— А Машка никуда и не уезжала.

1986 г.

Покинув крышу и спускаясь по подъезду вниз, мы уже вовсю обсуждали детали предстоящего путешествия.

— Нужно будет взять с собой еду и воду, — загибала пальцы Полинка, — Всё-таки целый день в пути.

— А автобусы от татарского кладбища до скольки ходят? Вдруг не успеем на последний, когда будем возвращаться?

Полинка слегка сбила шаг, но ответила без запинки:

— Узнаю у бабки — её подруженции постоянно на это кладбище таскаются. Но, наверно, расписание такое же, как у всех других автобусов.

Все другие автобусы в Руде, насколько я знала, ходили максимум до девяти вечера. По крайней мере, последний автобус к вокзалу, на котором мы с родителями обычно ехали, чтобы сесть на ночной поезд до Свердловска, шёл ровно в девять. А это не так уж и поздно.

— А если не успеем? От татарского кладбища пешком ого-го сколько тащиться! Домой вернёмся только ночью.

Полинка остановилась. Держась одной рукой за перила, задумчиво покачалась на носках, и вдруг сказала:

— А айда с ночевой? Тогда и торопиться не надо будет.

От удивления я чуть не кувыркнулась с лестницы.

— Сдурела? Ночевать на Буровой?!

— Да нет же! — Полинка закатила глаза, демонстрируя досаду, вызванную моей непонятливостью, — Зачем на Буровой? Оттуда мы уже вернёмся и переночуем на веранде у моей бабки. Зато не придётся торопиться на автобус.

Полинкина бабушка и впрямь жила рядом с татарским кладбищем, но я прекрасно знала, что подруга её не жалует за вредность характера, а гостить в старом и скрипучем бабкином доме не любит. Однако и это бы ничего, но…

— Да кто нас отпустит-то на всю ночь?

Теперь Полинка глядела на меня чуть ли не с жалостью.

— А ты отпрашиваться собралась, дурочка? Тогда конечно никто не отпустит. Придумаем что-нибудь. Первый раз что ли?

Не первый. Прошлым летом мы уже провернули такую афёру. Обманули родных, сказав, будто будем ночевать друг у друга под присмотром взрослых, а сами сначала гуляли допоздна, потом всю ночь рассказывали страшные истории и вызывали пиковую даму у приятельницы Машки, чьи родители тогда куда-то уехали, оставив дочь на поруки соседке. В этом самом доме, кстати, в этом самом подъезде. Так что тогда обман не казался нам очень уж большой провинностью, ведь мы не уходили далеко, всё время находились в своём же дворе.

Чего не скажешь о ныне задуманной вылазке.

Но… ведь и нам сейчас не по одиннадцать лет, а уже целых двенадцать. В детстве один год — это большой срок и большая разница в возрасте, так что я сочла такой аргумент достаточно веским.

— Ладно. А что придумаем? Что опять ночуем друг у друга?

Полинка свела густые брови и мотнула головой.

— Нет, в этот раз так не годится, мы же уйдём не под вечер, а прямо с утра. Нас не будет весь день и вдруг твоя бабушка захочет зайти к нам, проведать тебя? Или моя мама к вам?

Такой риск и правда был. Уж в случае с моей бабушкой точно. За день она вполне могла напечь пирожков или булочек, чтобы к вечеру отнести это угощение внучке и её гостеприимной подруге.

— Что тогда?

— Ну я-то всегда могу сказать своим, что ночую у Верки, такое уже было. А вот тебе…

— Что ещё за Верка? — перебила я, поймав себя на ревности, пусть и прекрасно знала, что помимо меня Полинка дружит и с другими девочками. А как иначе, если я появляюсь только на каникулах?

Но она нетерпеливо отмахнулась.

— Да Верка Николаева. Из моего класса. Зануда та ещё, но моим родителям она нравится — отличница! Поэтому к ней меня отпускают, особенно если говорю, что будем вместе уроки делать. А вот тебе как быть…

Я честно попыталась найти выход, но пока думала, Полинка уже всё решила.

— Во! Скажем, что идём ночевать к моей бабке! Даже врать почти не придётся — мы же и правда у неё на веранде до утра останемся. Тебе дома поверят?

Я пожала плечами.

— Родители послезавтра уедут обратно в Свердловск, а бабушка поверит. Скажу ей, что мы хотим печь картошку на костре и рассказывать страшные истории. Вот только… если мы ночью к твоей бабке придём, разве она родителям не расскажет?

— Не расскажет, — Полинка довольно улыбалась, явно гордая своей задумкой, — Она в девять вечера уже дрыхнет без задних ног. А мы через забор на веранду проберёмся и там переночуем. Помнишь же у неё веранду?

Я помнила. Веранда действительно была баская. Просторная, полностью застеклённая, с широкими лавками, накрытыми старыми домоткаными половиками, на которых вполне получилось бы неплохо поспать.

— А если она нас утром там увидит?

— Не увидит. Когда она встанет, мы уже уйдём. В четыре утра нас её петух разбудит, он орёт так, что за кладбищем слышно.

Я кивнула. Пока что наши, рождающиеся на ходу планы, выглядели вполне стройно и осуществимо.

— Тогда, как только мои уедут, можно выбирать день.

Мы деловито кивнули друг другу и снова двинулись вниз по лестнице, но, миновав одну площадку, были вынуждены снова остановиться, поскольку увидели, что мы здесь оказывается не одни.

У приоткрытой двери своей квартиры стояла Машка Саламатова и смотрела на нас расширенными глазами так пристально, что не возникало сомнений — она всё слышала.

Я всегда считала Машку второй по значимости подругой в Верхней Руде после Полинки, и этот мой выбор удивляет меня до сих пор, ведь её характер был не в пример легче и миролюбивее Полинкиного. Машка редко упрямилась, никогда не ехидничала, не пыталась показать своё превосходство в чём-либо. Она тоже любила дальние прогулки и собирала календарики с животными (правда упор делала на лошадей), но почему-то с ней я не стала так близка, как с Полинкой. Уже гораздо позже ко мне пришло понимание, что именно Полинка помешала этому. Ко всему прочему она была ревнива, и, очень тонко для своего возраста манипулируя, сумела создать между мной и Машкой дистанцию, достаточную для того, чтобы мы в своей дружбе не преступили запретную черту, потеснившую бы её саму с первого плана. Наверно Машка интуитивно чувствовала это скрытое соперничество, потому что между собой они с Полинкой почти не общались, и поддерживали какое-то подобие приятельства лишь в моём присутствии.

— Привет! — растерянно, но в то же время и обрадовано сказала я, придя в себя от неожиданности.

Машка просияла в ответ и бросилась вверх по лестнице к нам. Мы с ней обнялись, пока Полинка сердито сопела рядом. А едва дождавшись завершения этих объятий, без обиняков спросила:

— Подслушивала?

Машка смутилась. Потупила взор и принялась оправдываться.

— Я из окна видела как вы в подъезд зашли. Думала, ко мне идёте, обрадовалась, что Ленка приехала. Смотрю в глазок, а вы мимо и наверх. Ну вот открыла дверь и стала ждать.

— И что слышала? — Полинка боевито подбоченилась. Она была ниже Машки ростом, но стояла ступенькой выше и от этого выглядела ещё более уверенной в себе, чем обычно.

Но и Машка уже оправилась от смущения, смотрела спокойно и открыто, ответила без промедления:

— Слышала, что вы куда-то собираетесь с ночёвкой, но так, чтобы родители не знали. А… куда? А можно с вами?

Вопрос был задан так неожиданно и с такой непосредственностью, что Полинка стушевалась. Растерянно глянула на меня, а потом — уже вопросительно — снова на Машку. Я ожидала что сейчас она выскажется категорически против, но подруга лишь насуплено заметила:

— Ты же даже не знаешь куда мы собираемся.

— Так расскажите. Я никому, честно…

Машка и Полинка смотрели друг на друга и я вдруг впервые обратила внимание на то, какие они разные. Полные антиподы. Невысокая, но крепко сбитая Полинка с густой тёмной чёлкой над такими же густыми и тёмными бровями, кареглазая и смуглая, неизменно носящая два куцых хвостика, перехваченные за ушами резинками. И рано вытянувшаяся Машка со льняного цвета косой ниже пояса, которую она всегда носила перекинутой через плечо, с огромными голубыми глазами на пол-лица, тонкая и хрупкая, но выглядевшая не худой, а изящной, как балерина из мультфильма про оловянного солдатика. Машка в отличие от Полинки (да и от меня, если честно) обещала вырасти настоящей красавицей, что наверняка служило дополнительным поводом для неприязни к ней моей лучшей подруги.

Полинка снова поглядела на меня. Я — на неё. А потом мы взяли и рассказали Машке про заброшенную сверхглубокую скважину, про готовящееся путешествие, про то, как ради этого задумали обвести вокруг пальца Полинкиных родителей и мою бабушку…

Думаю, что в тот момент и она, и я, проявили чуток благоразумия, порождённого не то приближающимся взрослением, не то просто интуицией. Так или иначе, но мы одновременно подумали о том, что в такое дальнее и трудное путешествие безопаснее идти втроём, чем вдвоём.

Так нас и стало трое.

2019 г

— А Машка никуда и не уезжала, — сказала мне в трубку взрослая Полинка, и я не удивилась.

Действительно, с чего было ожидать что Машка покинет Руду? Она и в свои двенадцать лет уже была изрядная кокетка, наверняка рано выскочила замуж и где родилась, там и пригодилась.

— Ты с ней об этом уже говорила?

— Не я. Она сама со мной заговорила ещё тогда, когда пропала вторая за год девочка.

— У Машки тоже есть дочь?

— Нет. У неё сын. Взрослый уже. Она в семнадцать лет родила.

Чего и следовало ожидать.

— И что она тебе сказала?

— То же самое сказала, что и я тебе говорю. Но её проклятие уже настигло. Сына посадили. За педофилию. Видишь как всё одно к одному?

Я снова посмотрела за окно. Облако, недавно закрывшее солнце, никуда не делось — оно разрослось, расплылось на полнеба и теперь затягивало его рваной грязно-белой шкурой. На море появились волны, украшенные такими же грязно-белым гребешками.

Я криво усмехнулась в трубку.

— Ну, значит мне проклятие не грозит — у меня детей нет.

— Так может быть это и есть твоё проклятие?

О, ну конечно! А я уже почти забыла как в России реагируют на бездетных женщин! Почему в этой стране никогда ни черта не меняется?

— Это не проклятие, Полечка, это благословение. Роди я в своё время детей, на Лазурном берегу сейчас задницу бы не грела, книжки бы не писала. Не было бы у меня на это ни времени, ни сил.

— А зато… — начала было Полинка и я вся подобралась, готовая отражать неизменные стаканы воды, женские предназначения, продолжения рода, смыслы жизни, пустоцветы, мужик-бросит, мужик-стухнет, мужик-сдохнет…

Но подруга осеклась на полуслове и продолжила уже другим тоном, просительным.

— Я рада, что ты счастлива и без детей, но можешь сделать это ради нас? Ради наших детей? Ради моей дочери и Машкиного сына?

— А ему-то чем мой приезд поможет? — я просто оттягивала время, но получила ответ.

— Машка говорит, что он не виноват. Что это из-за пропавших девочек у нас сейчас везде видят педофилов и маньяков. Что ещё можно всё оспорить и его оправдать, если найти настоящего преступника.

— Ну вот пусть и займется этим! Я-то здесь при чём?

— Ты знаешь, при чём! — голос Полинки стал жёстким и непримиримым, таким, каким я помнила его со времён детства, — Хорош вертеться! Просто ответь уже, нам тебя ждать? Приедешь или нет?

Я снова ткнула пальцем в переносицу, на которой давным-давно не бывало никаких очков кроме солнцезащитных. Качественных, дорогих солнцезащитных очков, которые не сползали на кончик носа и не требовали ежеминутной поправки, в отличие от тех, что я носила в свои двенадцать лет. Я вдруг почему-то очень ясно вспомнила те очки с толстыми «минусовыми» стёклами, пластмассовой полупрозрачной оправой и гибкими проволочными дужками. Разных очков у меня за время невылеченной близорукости перебывало очень много, но именно эти запали в память сильнее всего. Они потерялись где-то там, в Уральских лесах, когда я упала, споткнувшись о корень дерева. Когда бежала так, как не бегала никогда в жизни ни до, ни после. Наверное можно было бы их найти и поднять даже несмотря на окружающую темноту, но останавливаться тогда казалось немыслимым…

Интересно, они до сих пор лежат там?

Смогу ли я прийти, раздвинуть густую траву, взять в руки отбелённую солнцем и временем оправу, почувствовать хрупкость и в то же время невероятную прочность вещи, прождавшей меня столько лет? Смогу ли мысленным взором увидеть за помутневшими стёклами свои собственные детские глаза? И хватит ли мне совести встретить этот взгляд?

— Да, — сообщила я выжидающей тишине международной телефонной связи, и беспомощно зажмурилась, — Да, я приеду.

Весь долгий и порой нелёгкий, несмотря на все достижения прогресса, путь от пригревшегося на Лазурном берегу городка Больё-сюр-Мер до затерянной в Уральских горах Верхней Руды, я беспрестанно задавала себе один и тот же вопрос: неужели я действительно делаю это? И всяко получалось, что да — делаю.

Это именно я покупаю билеты на самолёты, поезда и автобусы, это именно я звоню в издательство и говорю что возможно какое-то время не буду на связи и пусть в случае чего пишут на электронную почту.

Это я оповещаю близких о своём о срочном отъезде и прошу меня не терять, чему собственно никто не удивляется, зная мою страсть к путешествиям и авантюрам.

Это я собираю сумку, из которой, немного подумав, выкладываю все более-менее ценные вещи, заменив их тем, чего не жалко.

Это я лечу сначала из Парижа в Москву, где когда-то прожила десять лет и которую люблю до сих пор, но не даю себе времени на ностальгию и сразу же следую дальше.

Это я прибываю уже другим самолётом в Екатеринбург, встретивший меня дождём и температурой на десяток градусов ниже той, к которой я привыкла за последние годы.

Это я еду из аэропорта на вокзал, глядя как за окнами такси проносятся изменившиеся и с трудом узнаваемые городские пейзажи моей юности, не вызывающие ничего, кроме смутного недоумения.

Это я сажусь в пыльную электричку, должную за три часа доставить меня в Нижний Тагил, и такую древнюю с виду, что приходится окончательно принять тот факт, что я возвращаюсь в прошлое.

Это я, прибыв в Нижний Тагил, со смесью нежности и отвращения чувствую его знакомый с детства запах — химии и гари бесчисленных заводов.

Это я, не рискуя связываться с местным такси, нахожу маленький автовокзал и покупаю билет на автобус до Верхней Руды. На этот раз не электронный, а самый настоящий бумажный билетик, который трогает меня почти до слёз.

Это я долго сижу в полупустом зале ожидания и никак не могу поверить, что действительно нахожусь в этом здесь и в этом сейчас.

Это я полтора часа трясусь в дребезжащем «икарусе» по давно не ремонтированной дороге, зажатой с двух сторон дремучим хвойным лесом и пологими Уральскими горами.

И это я, наконец, спустя почти двое суток после звонка из прошлого, уже на закате дня, ступаю с нижней ступени автобуса на землю городка, который оставила навсегда тридцать три года тому назад. Ступаю и сразу обеими ногами попадаю в лужу, которая тоже была здесь те же самые тридцать три года тому назад.

1986 г.

— Ай, блин!

Полинка и Машка засмеялись, когда перекинутая через лужу доска поехала в сторону под моим весом и я глупо замахала руками, пытаясь удержаться на ней, а потом в несколько далеко не грациозных скачков оказалась на другом берегу лужи, где ждали меня подруги.

— Чего ржёте, лошади? Если бы я упала и намокла, никуда бы мы не пошли!

— Но ты же не упала, — резонно заметила Полинка и запоздало огрызнулась, — Сама лошадь!

Я было уже собралась ответить что-нибудь резкое, но Машка примирительно сказала:

— Лошадь — это не обидно. Лошади умные и красивые. Слушайте, а мы же мимо конного двора пойдём? Может, заглянем лошадок погладить?

— А может, вообще никуда не пойдём? — кажется, Полинка была не в духе, — Будем весь день гладить лошадок и по лужам скакать?

Машка посмотрела на меня, и я (в отместку Полинке за слова о лужах) приняла её сторону.

— А чего бы и не заглянуть на конный двор, раз всё равно по пути? Всего-то нужно сойти остановкой раньше. Зря мы что ли с ночёвкой отпрашивались? Времени полно.

Времени и правда хватало. Мы договорились встретиться на автостанции в десять часов утра. Можно было бы и раньше, но такое могло насторожить мою бабушку и родителей подруг. Всё-таки ребёнок, поднимающийся во время каникул с петухами — явление, честно скажем, подозрительное. А мы очень старались не навлекать на себя никаких подозрений. И вообще как можно благоразумнее и тщательнее подготовиться к нашему самому дальнему и долгому путешествию.

Полинка ещё раз тщательно изучила дорожные карты своего отца и уверяла, что теперь приведёт нас к Буровой хоть с закрытыми глазами.

И пусть всем троим нестерпимо хотелось отправиться в путь как можно скорее, мы заставили себя дождаться того момента, когда пройдёт несколько дней с момента отъезда моих родителей, а бабушка свыкнется с присутствием рядом внучки и перестанет её, то бишь меня, излишне опекать.

Ещё было решено гулять каждый день как можно дольше, опять же для того, чтобы домашние привыкли к нашему отсутствию, к тому, что мы, соскучившиеся друг по другу за время учебного года, теперь всё время проводим вместе, а значит и волноваться за нас не стоит.

Подготовка шла по плану, бабушка обращала всё меньше внимания на пропущенные мною обеды и поздние возвращения, а когда я в конце концов осторожно спросила у неё можно ли мне вместе с подругами пойти ночевать к Полинкиной бабке, чтобы там в огороде жечь костёр и рассказывать страшные истории — лишь рукой махнула. Наказала только взять с собой в качестве гостинца испечённый ею манник, что я с удовольствием и сделала, поскольку наши заготовленные в дорогу запасы еды, были довольно скудны.

Теперь этот манник, разделённый на крупные ломти, вместе с несколькими варёными яйцами, парой помятых бутербродов и горстью конфет лежал на дне хозяйственной сумки, висящей у меня на плече. Туда же попала бутылка из-под кефира, которую я накануне тщательно вымыла и наполнила водой. У Полинки и Машки в руках тоже болтались похожие на мою тряпичные хозяйственные сумки, отличающиеся друг от друга только расцветкой.

В начале своего повествования я говорила, что жалею современных детей, но надо признать, что в чём-то им можно и позавидовать. Сейчас, наверное, у любого ребёнка есть какой-нибудь симпатичный, а главное — удобный рюкзак, с которым он может отправиться куда угодно, при этом оставив руки свободными. У нас же имелись только школьные портфели, а их категорически запрещалось брать куда-либо помимо уроков. Так что в остальное время приходилось довольствоваться сумками, с которыми родители посылали нас в магазин. Но тогда на это никто не жаловался, поскольку гуляли мы обычно налегке и единственной вещью, которую брали с собой из дома, был ключ от квартиры, болтающийся на шее, на шнурке.

— Ладно, фиг с вами, — махнула рукой Полинка, — Забежим на конный двор, если уж так хочется. Пойдёмте в тень, а?

Солнце, несмотря на утренний час, и впрямь припекало, поэтому мы ушли под прикрытие здания автостанции и уселись там на покосившемся поребрике, зная что автобуса можно прождать ещё долго. Никакого расписания для оранжевых дребезжащих ЛиАЗов, курсирующих по Верхней Руде и нескольким её деревням-спутникам, не предполагалось. Они ходили как хотели и мы были к этому готовы. Полинка извлекла на свет туго скрученный из газеты кулёк семечек и примирительно отсыпала нам с Машкой по полной горсти. А поскольку щёлканье семечек было делом, требующим концентрации и полного погружения, дальнейшие за этим минуты потекли в молчании.

Мимо проезжали редкие машины, рядом шумел тополиными кронами маленький сквер, солнце поднималось всё выше, и те взрослые, что ждали автобуса вместе с нами, предпочли делать это внутри помещения автостанции, на твёрдых скамейках зала ожидания.

Я украдкой поглядывала на подруг, сидящих с двух сторон от меня, и лениво отмечала, что Машка, даже собираясь в долгую и трудную дорогу, не забыла кокетливо заплести косу через плечо и украсить её ярко-красной резинкой с пластмассовыми божьими коровками. Что Полинка почему-то хмурит свои густые тёмные брови и нервно притопывает по асфальту носком косо зашнурованного кеда. Мы все сегодня были в кедах, отличающихся друг от друга лишь цветом. В кедах, трико и футболках, почти одинаковых, что и неудивительно, учитывая то, что в те годы и близко не было такого разнообразия одежды, особенно детской, как это будет позже.

Семечки кончились, а автобуса всё не было. Машка и Полинка завели ленивый разговор о школьных делах, в котором я не участвовала. Мне нравилось просто слушать их голоса, чувствовать с двух сторон прикосновения тёплых плеч, улавливать мимолётные, как взмахи крыльев бабочек, оттенки мимики и жестов. Я любила их в тот момент, хоть и не догадывалась ещё, что это чувство глубокого единения и полной уверенности в том, что рядом близкие мне люди — и есть любовь.

Сонную тишину позднего летнего утра вдруг нарушил частый топот.

Подруги прервали болтовню, синхронно повернули головы в сторону узкого проулка, откуда он доносился. Я проследила за их взглядами и увидела летящий в нашу сторону яркий жёлтый флажок. Ткнула пальцем в переносицу, наводя на резкость опять сползшие на кончик носа очки, и флажок обернулся тщедушной девичьей фигуркой в жёлтом платье. Девочка бежала неловко, скованно, не помогая себе руками, потому что прижимала ими к груди что-то тёмное и кажется тяжёлое. А следом за ней из-за угла уже нарастал другой звук — тяжёлый и азартный топот погони.

Девочка, ещё до того как увидела нас, уже держала курс на автостанцию, наверняка в надежде на помощь взрослых, которые должны были там быть. Но мы тоже пришлись кстати, потому что она уже выбивалась из сил и неизвестно, успела бы добежать до спасительных дверей раньше, чем преследователи настигнут её, или нет.

— Аля! — сказала Полинка, резко поднимаясь на ноги и роняя газетный кулёк из-под семечек на асфальт, — Это Алька Гаязова!

Алька тоже увидела нас, тонко крикнула:

— Девчи!

И тут из-за угла показались погоня.

— Карась! — с испугом шепнула Машка, а Полинка, издав короткое не то фырканье, не то шипение и забыв про свою сумку, бросилась навстречу бегущей девочке.

Мы с Машкой лишь секунду помедлили, прежде чем последовать за ней, хоть предстоящая встреча и не радовала.

Лёха Карастецкий по прозвищу, разумеется, Карась, был нашим ровесником и давним недругом. Впрочем, недругом он был для всех, кто не входил в его маленький, но преданный круг приближённых. Приближённые подобрались под стать ему и вряд ли нашли бы себе других друзей, вот и сбились вокруг Карася по общему признаку редкостной мерзотности. Эта их мерзотность заключалась не в том, что обычно приписывают хулиганам. Да и хулиганами, как таковыми, они не являлись. Окон из рогаток не били, чужие огороды не разоряли, клумбы не топтали, взрослым не грубили, и даже не курили, по крайней мере открыто. Всё было гораздо хуже.

— Карась, отвали! — крикнула на бегу Полинка, и чуть отклонилась в сторону так, чтобы пропустить спасающуюся от погони девочку мимо себя, оказаться между ней и преследователями.

Теперь даже мне стало видно, что на руках у девочки таращит зелёные глаза большой чёрный кот, очень испуганный и от этого смирный. А сама девочка — и впрямь девятилетняя Алька Гаязова — как всегда чумазая, тощая, и напуганная не меньше кота.

Полинка резко затормозила и встала, широко расставив ноги, преграждая дорогу Карасю и трём его взмыленным дружкам. Я и Машка поравнялись с ней, замерли с двух сторон, тяжело дыша.

Мальчишки тоже остановились, но скорее просто от неожиданности, чем признавая нас полноценной преградой на своём пути.

Несколько секунд длилась напряжённая тишина. Карастецкий склонил голову к левому плечу и разглядывал нас с интересом терпеливого исследователя.

Он был на удивление хорош собой, совсем не походил на шпану в отличие от своей свиты. Не знаю как это у него получалось, но даже в разгар погони он умудрился сохранить опрятный вид: выгоревшие на солнце и уже отросшие с начала каникул светлые волосы лежали один к одному, одежда поражала чистотой и даже не была помята, а под аккуратно подстриженными ногтями не виднелось грязных каёмок. Даже загар к красивому Карасёвскому лицу прилипал ровно, а не пятнами, как у его друзей и моих подруг. Этакий эталонный мальчик-пионер, будто и не человек даже, а ожившая гипсовая статуя из летнего лагеря. Только горна не хватало для полной картины. Иногда мне даже казалось что его самого тяготит такой слишком идеальный образ. Настолько, что он пытается разрушить его омерзительным поведением.

Вот и сейчас Карастецкий вытянул трубочкой свои идеальной формы губы, которым позавидовала бы любая девчонка, и с громким хлюпающим звуком харкнул в нашу сторону.

— Вы откуда вылезли, швабры?

Троица за его спиной неуверенно погыгыкала, явно не понимая, пошутил уже вожак или ещё нет.

— Это вы откуда вылезли такие смелые? — Полинка харкнула не хуже Карася, — Вчетвером на одну девчонку?

Карастецкий презрительно скривился.

— На бичовскую вшивоту что ли? Нужна она нам! Пусть кошака отдаст и бежит трусишки сушить. И вы туда же.

— Зачем вам кот? — спросила Машка, хотя все мы прекрасно знали зачем. Этим и славилась компания Карася. Они этого и не скрывали.

— Этот кот, — охотно и даже с удовольствием пояснил Карастецкий, — Осуждён за кражу цыплят из Гогиного курятника.

Чернявый полный мальчик за его спиной, очевидно упомянутый Гога, торопливо закивал. А Карась важно продолжил:

— Осуждён и приговорён к смертной казни через повешение. Ну или может через загрызание собакой, мы ещё не решили, — он помолчал, наслаждаясь произведённым эффектом, затем подытожил, — Поэтому пусть мелкая вшивота отдаст приговорённого, не то её саму вздёрнем на дереве за косы.

Остальные опять загыгыкали, посыпались предложения:

— Лучше за ноги.

— За уши…

— За язык!

— Смотри как бы тебя самого не вздёрнули за… — тут Полинка без малейшего стеснения назвала ту часть тела, за которую предполагалось вздёрнуть Карася, и гыгыканье стихло. Вместо него опять повисла тишина, наполненная угрожающим сопением.

— Ай-ай-ай, — наконец почти ласково протянул Карастецкий, качая головой, — а ещё девочка. Ну ничего, сейчас и тебя к чему-нибудь приговорим. Кошака всё равно уже потеряли, но вы тоже сойдёте.

Я быстро оглянулась. Ни Альки, ни кота нигде не было видно, я даже успела этому порадоваться, а в следующую секунду Карась с угрожающим улюлюканьем бросился прямо на нас. Так внезапно и стремительно, что никто не успел среагировать.

Основной удар пришёлся на Полинку и от сильного толчка она отлетела назад, грянулась спиной в пыль, чудом не ударившись затылком об асфальт. Я устояла на ногах, лишь просеменила несколько шагов боком, а Машке удалось увернуться и она даже попыталась лягнуть Карася ногой, когда он тараном пронёсся мимо.

Но на помощь вожаку уже спешила его ватага. На этот раз меня и Машку тоже сбили с ног — я даже не поняла, кто именно. Полинка тем временем успела подняться, но сразу полетела обратно на землю уже от двойного толчка.

— Вставайте, швабры, вставайте! — Карастецкий почти танцевал вокруг нас, делая странные пассы руками, видимо пытаясь подражать Джеки Чану, фильм с которым часто крутил недавно открывшийся в Верхней Руде видеосалон.

Разум говорил мне, что подниматься нет смысла, что меня всё равно снова собьют с ног, а если при этом раскокают очки, то будет совсем плохо (запасных у меня здесь нет, придётся бабушке ехать в Нижний Тагил за новыми, не говоря уже о том, что наше сегодняшнее путешествие не состоится) однако обида и ярость были сильнее. Я вскочила и попыталась встретить пинком тут же бросившегося на меня Гогу, но вместо этого отлетела на обочину, больно ударившись о землю плечом и подбородком. Рядом упала и захныкала Машка. Неподалёку по дороге катался клубок сплетённых рук и ног — это Полинке удалось вцепиться в кого-то из обидчиков.

Не знаю чем бы закончилась эта потасовка, но вряд ли чем-то серьёзным. Как я уже сказала, Карастецкий и компания не были хулиганами в привычном смысле этого слова и им доставало ума понимать, чем грозит избиение других детей, тем более девочек. Скорее всего нас бы просто изрядно поваляли в пыли, но тут со стороны донёсся грозный окрик:

— Ах вы поганцы! Ну-ка, идите сюда!

Я сморгнула слёзы унижения и увидела стремительно приближающегося к нам крупного мужчину со сжатыми кулаками. Следом семенила заплаканная Алька, которая оказывается не убежала куда подальше вместе с котом, а вела подмогу! За их спинами от автостанции разворачивался и уезжал жёлтый автобус…

Карастецкого вместе с тремя его дружками как ветром сдуло. Мужчина помог нам подняться, спросил всё ли в порядке и не нужно ли проводить кого до дома. Мы отказались, поблагодарили неожиданного защитника, а затем вернулись к своим оставленным на автостанции вещам. Снова сели на скособоченный поребрик. Малость потрёпанные, но до конца не побеждённые, что утешало.

— К-карась, гнида! — с чувством процедила Полинка, разглядывая свежую ссадину на коленке, — Саньке скажу — дух из него вышибет!

И я мимолётно позавидовала подруге, поскольку сама не имела старшего брата, который мог бы за меня вышибить кому-нибудь дух.

— Пусть ещё и из этих его придурков вышибет! — всхлипнула Машка.

Она единственная из нас плакала, но не от боли, поскольку никаких видимых повреждений на ней не было, а от злости и бессилия. По крайней мере сама я чувствовала именно это. Ныло плечо, ныла подвёрнутая нога, саднил подбородок. Дотронувшись до него, я обнаружила на пальцах кровь и мысленно застонала.

— Вот, приложи.

Передо моим лицом возникла маленькая грязная ладошка, а на ней — пыльный подорожник. Я подняла глаза.

Алька Гаязова никуда не ушла, стояла рядом в своём ярко-жёлтом платье и смотрела виноватыми глазами.

— Дай сюда! — Полинка выхватила у неё подорожник, плюнула на него и с размаху прилепила к своей разбитой коленке.

Алька тут же протянула мне другой.

Я взяла его из вежливости. Папа уже давно объяснил мне что, как лекарственное средство, подорожники на самом деле бесполезны.

— Аль, чего им от тебя нужно было? — Машка уже перестала всхлипывать и теперь переплетала растрепавшуюся косу.

— Я у них кота отняла, — Алькин голос был тихим и каким-то шелестящим, словно ветерок невесомо играл высокой травой, — Они его казнить хотели. А я схватила и бежать…

— Казнить?

— Ну они так говорят. Сначала играли в суд, а кот в клетке сидел, в которой кроликов держат. Потому стали делать виселицу. А я незаметно к клетке подкралась и кота взяла. Они и не увидели сразу. Потом уже погнались.

— А ты с ними была? — Полинка оторвалась от своей коленки и неприязненно глянула на девочку, которой совсем недавно так самоотверженно спешила на помощь.

— Нет! — Алька затрясла головой, две тощие русые косички заметались по плечам, — Они это за нашим огородом на пустыре… У нас там забора почти нет, вот я всё и видела. А они меня не видели, я в теплице от папы пряталась, он пьяный сегодня…

Мы неловко переглянулись.

Алькин папа был пьяный всегда. По-крайней мере я его трезвым ни разу не наблюдала, зато знала что он слывёт одним из самых отпетых городских забулдыг. Жена его, Алькина мать, не сильно отставала от мужа с той лишь разницей, что была тихой алкоголичкой и редко появлялась на людях. Как ни странно, но факт глубокого беспробудного пьянства никак не мешал чете Гаязовых каждый год исправно производить на свет по ребёнку. Я никогда точно не знала сколько у Альки братьев и сестёр, и не уверена, что хоть кто-нибудь в целом мире это знал.

Неудивительно, что с такими родителями Алька была очень худой, всегда чумазой, с нечёсаными волосами, с вечными болячками на губах, в старой нестираной одежде, доставшейся ей от старших сестёр. Удивительным тут казалось другое — как при всём этом ей удалось сохранить детскую наивность, веру в хорошее, и какую-то абсолютную незлобивость. Алька была улыбчивая, тихая, ненавязчивая, но всегда готовая откликнуться на приглашение в игру или просьбу о помощи. В силу разницы в возрасте мы редко с ней общались, но часто видели в самых разных местах. Бедняжка старалась как можно меньше времени находиться дома и целыми днями где-нибудь да гуляла.

— А где сейчас кот? — Машка аккуратно пристроила переплетённую косу на плече, пригладила, и оглянулась.

— Убежал, — вздохнула Алька и мы подхватили этот вздох, одновременно подумав об одном и том же. О том что Карастецкий с дружками запросто могут снова изловить несчастного котофея, чтобы закончить начатое. И что ничего им за это не будет.

Знаю, сейчас такое дико слышать. Мне самой дико такое писать теперь, когда даже в России существует уголовная статья за жестокое обращение с животными, а уличённые в этом дети ставятся на учёт, с ними работают психологи, а их родителей могут ждать штрафы или даже лишение родительских прав. Но во времена моего детства ничего подобного не было, и убийство мальчишками собак и кошек (не говоря уж о птицах, которых десятками расстреливали из рогаток) считалось делом обыденным, хоть и не одобряемым — просто хулиганством, гораздо меньшей степени тяжести, чем битьё окон или игра в карты «на интерес». Какое-то наказание могло последовать только в том случае, когда жертвой становилось домашнее животное, чей хозяин потом предъявлял претензии родителям убийц. Бездомных же не защищало ничто и никто, поэтому повешенные кошки и забитые камнями собаки были неотъемлемой, пусть и очень печальной, частью моего детства. Наверное, в каждом населённом пункте находились любители таких жестоких развлечений. В Верхней Руде ими были Карастецкий и его шайка.

— Автобус ушёл, — сказала я, чтобы нарушить тягостную паузу, — Теперь опять ждать.

— Не надо ждать! — обрадовалась Алька, — Совсем скоро будет следующий, почти сразу за этим.

Полинка приподняла брови.

— С чего ты это взяла? Расписания же нет.

— А они всегда так ходят. Я часто здесь днём сижу и уже знаю, когда автобусы бывают. Два автобуса почему-то всегда идут почти друг за другом, а потом долго ни одного.

— Зачем ты здесь сидишь?

Алька снова вздохнула.

— А где ещё? Внутри прохладно и скамейки удобные, не пристаёт никто. А ещё там тётенька одна работает, она мне иногда бутерброды делает или печенья даёт. А вы куда-то едете?

— Едем, — буркнула Полинка, торопливо отворачиваясь от Альки, словно знала, что будет дальше, — А ты это… домой иди. А то вдруг Карась со своими придурками вернётся.

Алька понурилась, затеребила подол платья.

— Сюда не вернётся, здесь же люди. А вот если домой пойду, то могут подкараулить. Кота-то нет, им теперь скучно.

Мы заёрзали и начали украдкой переглядываться, охваченные одним и тем же чувством неловкости. Теперь, после того как мы отбили Альку от преследователей, а она, в свою очередь, не бросила в беде нас, казалось неправильным просто взять и уехать, оставив её одну на опустевшей автостанции. Но что ещё мы могли сделать? Не отменять же наше большое путешествие!

— А вы куда едете? — снова спросила Алька, видимо интуитивно уловив ход наших мыслей, — А… можно с вами? Мне всё равно домой не попасть, пока папа…

— Нет, нельзя! — резко ответила Полинка, — Мы едем далеко и надолго.

Алька жалобно заморгала, ещё ниже опустила голову, но не осмелилась настаивать. Так и стояла рядом с нами, почему-то не уходила, а мы не хотели её прогонять.

Тишину нарушила Машка. Она шумно вздохнула, полезла в свою сумку, зашуршала в ней целлофаном и извлекла на свет половину котлеты, зажатую между двумя ломтями батона. Протянула Альке.

— Возьми, поешь. А то вдруг той тётеньки на автостанции сегодня нет.

Я тоже торопливо потянулась к своим походным запасам, но услышала тихие всхлипы. Алька стояла в той же позе, низко опустив голову, но теперь в дорожную пыль у её ног падали крупные капли. Котлету она не взяла.

— Ну ты чего? — Машка растерянно посмотрела на нас, я ответила ей таким же беспомощным взглядом, а Полинка вообще глядела в сторону и делала вид, что происходящее её не касается.

— Я не хочу здесь одна… — у Альки дрожали губы, но она не срывалась на громкий плач, что в её возрасте было бы простительно, — И домой не хочу… а если Карась меня поймает…

— Да ничего он тебе не сделает, — буркнула Полинка, так и не повернувшись ко всем нам.

— Это тебе он ничего не сделает! У тебя брат есть, а у меня…

У Альки тоже были браться. И старшие, и младшие. Вот только что-то подсказывало мне, что они не станут заступаться за неё. Как не станут делать этого и родители. Только мы сегодня заступились. И Альке очень хочется верить, что так будет и дальше. Что мы не сможем теперь уйти, как ни в чём не бывало, снова оставив её наедине с равнодушным миром. Что протянулась между нами сегодня незримая ниточка, которая не позволит нам этого сделать.

Ты была права тогда, Алька. Ниточка действительно протянулась и оказалась гораздо прочнее, чем можно было бы подумать тем далёким июньским утром. Настолько, что связала нас с тобой на всю оставшуюся жизнь, и спустя десятилетия снова собрала вместе.

Вот только ты об этом уже не узнала.

2019 г.

— Вordel de merde! — выругалась я, чувствуя как лёгкие кроссовки наполняются водой. Неловко засеменила к краю лужи, держа дорожную сумку на отлёте.

— Ты гляди! — раздался со стороны женский голос, — Она даже ругается по-буржуйски!

Я наконец добралась до суши и подняла глаза.

То, что передо мной именно Полинка и Машка, стало понятно сразу. И не потому что больше некому было встречать меня здесь, на этом краю цивилизации. Просто я моментально их узнала. Не знаю как это объяснить. Ничего прежнего и знакомого не осталось в этих двух стоящих рядом взрослых женщинах, но на миг сквозь их фигуры (одна грузная, другая высокая) словно проступили призрачные девичьи силуэты, и моя душа безошибочно потянулась им навстречу.

— Ну привет, француженка ты наша. Как добралась?

Полинка шагнула вперёд и наваждение рассеялось. Теперь в оранжевых лучах заходящего солнца я видела перед собой только очень полную женщину с печатью прожитых лет на поплывшем лице. Дурацкие обесцвеченные кудряшки легкомысленно топорщились во все стороны.

— Привет, блондинка! — хмыкнула я в ответ и кивнула на свои промокшие кроссовки, — Как видишь, не без потерь. Эта лужа у вас под защитой ЮНЕСКО? Всегда на месте.

— Эта лужа — добрая традиция! Как и твоя шевелюра, видимо? Пользоваться расчёской так и не научилась?

На самом деле шевелюра была другая. Природа одарила меня на редкость густыми и вьющимися волосами, но что со стороны многим казалось удачей, для меня обернулось сплошным мучением. С самого раннего возраста мои почти чёрные волосы торчали во все стороны, с ними не могли справиться ни пышные банты, ни ободки, ни заколки, ни появившиеся позже разноцветные резинки и «крабы». В подростковом возрасте я начала пользоваться средствами для укладки и возлагала на них большие надежды, которые, увы, не оправдались. Ни цементирующий всё в районе своего действия советский лак «Прелесть», ни появившиеся в продаже импортные гели, муссы, и пенки — не справлялись с моими волосами. Они от всех этих средств становились только ещё более жёсткими, упрямыми, и злыми. В конце концов я смирилась и начала учиться любить себя такой, какая есть. В то время ещё не существовало такого понятия как бодипозитив, но у меня всё равно не было иного выхода, кроме как принять эту философию. По крайней мере в отношении волос. А гораздо позже, уже проживая в Москве, я наконец сообразила что это же и есть моя уникальная особенность, моя фишка, завершающий штрих личностного портрета! С тех пор я перестала зализывать свою непокорную копну в унылые пучки и тугие косы, перестала мучить её фенами и утюжками, а напротив — дала полную свободу! Рассыпала водопад вьющихся локонов по плечам и спине, дала им волю закрывать моё лицо, развеваться на ветру, скручиваться в тугие спирали — и наслаждалась этим бунтом против давних комплексов. Современные средства ухода и салоны красоты, конечно, тоже шли в ход, сделали мои волосы здоровыми, блестящими, и даже чуть более мягкими, но не укротили их нрава, чего, впрочем, больше и не требовалось.

Вот и в этот раз, собираясь в дорогу, я всего лишь собрала высокий хвост, достаточно свободный для того чтобы из него выбивались пряди, а макушка топорщилась «гребнями». Видимо это и имела в виду Полинка, ехидно предположив что я до сих пор не умею пользоваться расчёской.

— Расчёски — это прошлый век! — сообщила я ей и потянула себя за свисающий на лицо локон, — Нынче в моде пляжная укладка пальцами.

Полинка развела руками, признавая своё поражение, а я повернулась к её спутнице, до сих пор молчавшей.

— Маша?

— Здравствуй, — очень вежливо отозвалась она, и я неприятно удивилась хрипоте и грубости когда-то звонкого голоса подруги, — Рада тебя видеть, Лена.

— Но-но, я попрошу — она теперь Элен! — возвестила Полинка, — Элен… чёрт, а фамилию даже не выговорить.

— А фамилия и не нужна. Можете звать меня Ленкой, как раньше.

— Ладно, Ленка, иди сюда что ли? — Машка вдруг быстро шагнула ко мне и заключила в объятия. Настоящие, искренние, крепкие, с запахом туалетной воды и сигарет.

Это было так неожиданно и так радостно, что я не сразу собралась ответить на них и обнять Машку в ответ.

— Ну началось… — проворчала Полинка, но подошла к нам и тоже обняла сразу обеих, защекотав наши лица своими кудряшками.

После этого все почувствовали себя свободнее, стряхнули остатки неловкости, переглянулись уже по-другому — тепло и открыто.

— Пойдём, француженка, — Полинка взяла меня за плечо, поворачивая в нужном направлении. Глянула на мои промокшие ноги, — Запасная обувь-то у тебя есть или эту сушить придётся?

Запасная обувь была. Я хорошо знала через какие дебри скоро предстоит пробираться и ещё в Париже, прямо по дороге в аэропорт, купила тяжёлые армейские ботинки с высокой шнуровкой. Купила и другую походную экипировку, о чём теперь начинала жалеть, глядя на то, как просто одеты подруги детства и подозревая, что и завтра они будут выглядеть не сильно иначе.

— Мы в гостиницу идём? Она там же, где и раньше?

— А ты как думаешь? — невесело усмехнулась Машка, — Оглянись. Многое изменилось?

Я послушалась совета и оглянулась. Впервые с тех пор как вышла из автобуса по-настоящему посмотрела вокруг.

Одноэтажное здание автостанции. Маленький сквер рядом. Разбегающиеся от него в четыре стороны дороги. По их обочинам — вперемешку покосившиеся деревенские домики и двухэтажные послевоенные бараки, чёрные от времени. Дальше по улице, ближе к центру города — уже кирпичные хрущёвки, те самые, в одной из которых когда-то жила моя бабушка. Нет давно на свете бабушки, а дома, в которых она и другие жители Верхней Руды когда-то получали долгожданные квартиры от завода, стоят до сих пор. И, наверное, будут стоять ещё очень долго, до тех пор пока суровый местный климат не раскрошит кирпичи стен, не ослабит фундаменты, не истончит крыши. Даже деревья, растущие вдоль улиц в квадратных отверстиях тротуаров, были всё те же — старинные тополя с побелёнными стволами, узловатые от времени, зелёными свечками взмывающие к небу.

Ничего не изменилось. Где-то шли годы и десятилетия, я взрослела, зрела, старела, мне навстречу вращался земной шар, открывая новые дали и возможности, умирали родители, рождались племянники, рушились режимы, гремели войны… а здесь всё так же полоскалось бельё на верёвках, курился дым печных труб, по утрам орали петухи, по вечерам мычали возвращающиеся с пастбищ коровы… и пропадали дети.

— Эй, ты в порядке? — перед моими неподвижными глазами замаячила пухлая Полинкина ладонь, — Чего зависла?

Я поморгала. Глубоко втянула в лёгкие на удивление чистый воздух.

— Так странно. Как будто только вчера здесь была. Или вдруг в прошлом оказалась.

— Ну тебе может быть и странно, — Полинка пожала плечами, — А мы здесь жизнь прожили, нам норм.

Я честно попыталась представить как это — прожить всю жизнь в таком месте, где время будто остановилось. Где что-то если и меняется, то незначительно, медленно, через силу, так, что этих перемен словно и нет. День за днём, месяц за месяцем, год за годом видеть эти улочки, то взбирающиеся вверх к центру города, то спускающиеся вниз к пруду, эти дома, ветшающие так же незаметно, как Уральские горы на горизонте меняют свои вековые очертания, этих людей, всегда одних и тех же, словно вместе с тобой застывших в коварной ловушке времени…

Наверное что-то отразилось на моём лице, потому что Полинка отодвинулась и сказала похолодевшим голосом:

— Ну, знаешь ли, не всем в Европах жить да по морям плавать. Мы люди простые — где родились, там и сгодились. Тем и богаты.

— Да перестань! — Машка извлекла из сумки пачку сигарет, — Богаты — скажешь тоже! Просто застряли в этой дыре, силёнок не хватило выбраться. А Ленка вот не застряла, молодец. Куришь?

Я посмотрела на протянутую мне сигарету и покачала головой. А потом, пока Машка прикуривала, внимательно разглядела уже и её саму.

От некогда тонкой и звонкой девочки-куколки с пушистой косой через плечо, остался только цвет волос. Его Машка не изменила. Светлое каре обрамляло худое лицо, уже покрытое мелкими морщинками и словно присыпанное серой пыльцой — свидетельством многолетнего курения. Она с годами не растолстела, как Полинка, но её фигура всё равно выдавала возраст — не осталось в ней девичьей лёгкости и гибкости — спина ссутулилась, плечи опустились, талия не угадывалась под одеждой. Такие фигуры с возрастом обретают люди не склонные к полноте, но никогда не занимавшиеся спортом. Но следы былой привлекательности подруга всё-таки сохранила, неуловимо располагала к себе. Не могу точно сказать в чём это выражалось, однако смотреть на неё было приятно, чувствовалось что-то ясное за этими морщинками, за этими потускневшими от пережитых забот, но по-прежнему добрыми и беззащитными, такими Машкиными глазами.

Про себя я тщеславно отметила, что выгляжу гораздо лучше подруг детства и тут же устыдилась этого. Легко выглядеть лучше, когда всю жизнь живёшь для себя и своего удовольствия, да ещё в условиях куда более комфортных, чем те, что можно себе позволить в этом богом забытом месте.

— Так Ленка и не могла здесь застрять, она же никогда тут не жила, — возразила Машке Полинка, словно прочтя мои мысли, — Она из Ёбурга. А из Ёбурга явно проще выбраться, чем отсюда.

Я могла бы ответить что просто мне не было, но побоялась, что это прозвучит глупым бахвальством, а оно точно не улучшит моих с подругами и без того непонятных отношений. Поэтому промолчала. А Машка затянулась с явным наслаждением, проследила за рассеивающимся облачком дыма и философски подытожила.

— Чего уж теперь. Каждому своё.

— Да и грех жаловаться, — неожиданно согласилась с ней Полинка, — Нам всем повезло уж всяко больше, чем…

Так и не прозвучавшее имя повисло между нами почти физически ощутимым напряжением, тяжким недоумением, назревшим вопросом. Ну вот мы и встретились спустя тридцать три года, стоим каждая в своём коконе, уже давно не подруги, связанные лишь тем единственным, что больше всего на свете хотели бы забыть. И что дальше?

Я невольно начала искать глазами то место, где когда-то давным-давно стояла перед нами чумазая девочка с просящими заплаканными глазами. Чуть заваленный назад поребрик, на котором мы сидели, был на месте, как и всё остальное вокруг. Мне даже подумалось, что надо бы сейчас подойти и опуститься на него, коснуться ладонями шершавого бетона и на миг закрыть глаза, чтобы максимально восстановить в памяти тот день, расколовший наши жизни на до и после.

Конечно я не осмелилась предложить это бывшим подругам, они бы точно не поняли моего порыва. Ведь, как верно заметила раньше Полинка, из нас троих только я сегодня вернулась в прошлое, для них же всё это никогда не переставало быть настоящим.

Солнце уже садилось за пруд и по улицам ползли длинные тени. Свежело. Ноги, в промокших насквозь кроссовках начали замерзать и я зябко переступила ими.

— Пойдёмте уже, — проворчала Полинка, правильно истолковав мои движения, — Успеем наговориться.

— В гостиницу? На Героев Труда? — снова спросила я, когда мы двинулись вверх по улице. На моей памяти гостиница в Руде всегда была только одна. Безо всякого названия — её вывеска над парадным так и гласила «Гостиница». Неужели и это не изменилось?

— На кой тебе в гостиницу к клопам? — вопросом на вопрос ответила Полинка, бодро шествующая в авангарде, — Ко мне идём, у меня остановишься.

Я вспомнила двухкомнатную хрущёвку с крошечной кухней, куда бесчисленное количество раз приходила к подруге в гости, и сбилась с шага. Она, муж, двое детей и я — как мы все там уместимся и где будем спать? Да, помнится, во времена наших совместных ночёвок я обожала спать на полу, но сейчас это почему-то утратило прежнюю заманчивость.

— Нет, Полина, мне кажется, это будет не очень удобно. Не хочу вас стеснять. Лучше в гостиницу.

— Никого ты не стеснишь, — она отмахнулась от моих слов, не оглядываясь, — Второй этаж пустой почти, там вас и размещу.

— Второй этаж? — изумилась я.

— Вас? — спросила Машка.

Полинка наконец соизволила притормозить, снисходительно объяснила сначала мне:

— Мы с мужем после рождения сына дом купили. Большой, двухэтажный. Не удивляйся, здесь на материнский капитал вполне можно купить дом

Потом повернулась к Машке.

— А тебе зачем домой переться, к кому? Давайте переночуем у меня, винища попьём, потрещим от души. А с утра в путь.

Машка не стала возражать и даже просветлела лицом. Я вспомнила о том, что её сын отбывает срок, а мужа, видимо, нет, и поняла, как ей должно быть грустно возвращаться одной в пустую квартиру.

Мы свернули за угол и там я увидела ещё одну картину из прошлого, но уже не детской поры, а более поздней, девяностых годов. У перекрёстка дорог, освещённый одиноким тусклым фонарём, стоял ларёк. Самый настоящий торговый ларёк, за стеклянной витриной которого пестрели пивные банки, стройные ряды сигаретных пачек, пакетики чипсов и сухариков. Вокруг ларька топтались несколько мужчин самой неприглядной наружности.

— Да ладно? — вслух изумилась я и даже остановилась, разглядывая этот раритет, — Я думала их в России давно не осталось.

— Где они нужны, там и остались, — ответила Полинка. — Но в одиннадцать закрываются, как и положено. А раньше сутками работали, помните?

Мы поравнялись с ларьком, и, хотя шли по другой стороне дороги, привлекли внимание мутного вида типов, его окружающих. Насколько я помнила, возле ларьков подобные типы были всегда, как если бы их производили и устанавливали в комплекте. Сейчас они вяло зашевелились, похожие на сонных рыб подо льдом, привлечённых наживкой.

— Э? — вопросительно начал один из них и неуверенно двинулся в нашу сторону, — Маха, ты чтоль? Маш! Погодь!

Он порысил через дорогу и Машка шёпотом выругалась.

— О, Карастецкий! — с непонятным удовлетворением констатировала Полинка и пихнула Машку локтем, — Всё никак не уймётся, благоверный твой?

1986 г.

Алька не обманула. Следующий автобус пришёл через каких-нибудь пятнадцать минут после завершения нашей короткой, но яростной стычки с Карастецким. Мы радостно рванули к нему, и, игнорируя свободные сиденья, встали на просторной задней площадке, у окон. Ехать предстояло недолго — садиться не хотелось. Деньги на билет были у всех, кроме Альки, но для неё мы наскребли достаточно мелочи ещё на остановке.

Алька сияла и пританцовывала на месте, как жеребёнок, которому не терпится сорваться в галоп. Похоже, она до последнего не верила в то, что старшие девочки возьмут её с собой на большую прогулку за город, и по очереди заглядывала нам в глаза, боясь что передумаем. Отворачивалась от этих взглядов только Полинка. Ей по-прежнему не нравилась такая идея и она не скрывала своего недовольства. Ещё до прибытия автобуса между нами произошёл яростный спор, в котором я и Машка стояли на том, что Альку нельзя оставлять одну на расправу компании Карастецкого, которая, упустив кота, будет теперь искать другую жертву. Полинка отвечала, что напротив — нельзя брать Альку с собой так далеко и надолго. Она приводила разумные, с точки зрения взрослого человека доводы, но беда в том, что мы не были взрослыми, и доводы эти не казались нам убедительными. Не вернёмся к ночи? Ерунда, Альки целыми днями не бывает дома — никто и не заметит! Не хватит запасов провизии на четверых? Так немного денег у нас осталось, зайдём в магазин у конного двора и купим чего-нибудь ещё! Алькино жёлтое платьице чуть ниже колен и стоптанные сандалии, оставляющие большую часть стопы открытой, совершенно не подходят для долгого похода по пересечённой местности? Да мы сами где только не лазили в таких же нарядах, и ничего!

В конце концов, пусть Полинка и была нашим негласным лидером, но перед лицом численного преимущества не устояла. Плюнула в пыль.

— Да и пофиг, пусть идёт! Только нянчиться с ней сами будете.

А уже потом, в автобусе, глядя на приближающуюся к нам кондукторшу, она сурово спросила у Альки, впервые после диспута на автостанции обратившись к ней напрямую:

— Тебя точно не потеряют, если не придёшь ночевать? Мы уже не станем возвращаться.

Алька затрясла головой.

— Да никто и не заметит, честно! Я часто ночую в огороде или на чердаке когда папа… это… никогда ещё меня не теряли.

Альку стало жалко и я сердито пихнула Полинку локтем. Она ответила мне злым взглядом, но больше этот вопрос не поднимала.

Автобус между тем уже скатился по наклонной улице к пруду и теперь держал путь на плотину, за которой начиналась уже другая часть города, называвшаяся почему-то «та за река». Так и говорили: «пойти на ту за реку», «это на той за реке». Река здесь и правда была, та самая, образующая пруд, но такая мелкая и узкая, что её и рекой называть язык не поворачивался. За плотиной дорога сворачивала вглубь частного сектора, сплошь из которого и состояла эта дальняя от центра часть города. А там, где дома с огородами обрывались в широкое поле, зелёным полотном укрывающее пологий склон ближайшей сопки, раскинулось тёмной громадой деревьев татарское кладбище, куда мы и держали путь.

— Уже одиннадцать, — сообщила Полинка, выразительно кивнув на своё запястье, украшенное солидными взрослыми часами «Заря» — отцовским подарком, которым подруга очень дорожила. Среди нас часы имела только она, что делало её участие в походе особенно важным, — Может, обойдёмся без лошадок?

Машка сделала кислое лицо, но судя по не особо бурной реакции была готова уступить, когда случилось неожиданное. Алька, до сих пор держащаяся подле нас бесшумной мышкой и говорящая шелестящим шёпотом, вдруг подпрыгнула на месте, захлопала в ладоши и взвизгнула на весь автобус:

— Лошадки?! Мы едем на конный двор, да?!

Немногочисленные пассажиры начали оглядываться, некоторые заулыбались.

— Ты чего?! — Машка даже испугалась, — Тише!

— Ой! — Алька прикрыла рот ладошкой, но её глаза продолжали сиять, и я впервые обратила внимание на то какого они пронзительно-синего цвета, — Я просто лошадей ужасно люблю! Больше всего на свете! Мы их увидим, да? Вот здорово!

И это её простое счастье было так заразительно, что даже насупленная Полинка слегка оттаяла. Махнула рукой.

— Ладно, лошади так лошади. Заодно в магазин зайдём. У кого сколько денег осталось?

Мы начали выворачивать карманы, звенеть мелочью и подсчитывать предстоящие траты. За этим занятием и прибыли на нужную остановку.

Алька вылетела из автобуса первой и радостно заскакала на месте, глядя на виднеющиеся поодаль длинные одноэтажные строения за невысокой изгородью. Конюшни.

— Вы тогда идите к своим лошадям, — распорядилась Полинка, собравшая с меня и с Машки оставшиеся деньги, — А я пока в магазин, чтобы время не терять. Встречаемся здесь же.

Альке повезло. Сегодня на просторном огороженном загоне перед конюшнями неспешно прохаживались сразу три лошади, и ещё одна — под седлом, бегала на длинном поводе вокруг очень худого мужчины в резиновых сапогах. Мужчина меланхолично топтался на месте так, чтобы всегда оставаться лицом к движущемуся животному, но увидев нас, выстроившихся рядком у изгороди, прекратил своё занятие.

— Сейчас прогонит, — опасливо шепнула Машка, глядя как работник конного двора неторопливо направляется к нам, ведя за собой под уздцы свою гнедую питомицу.

Я разделяла эти опасения и уже хотела предложить отступать, не дожидаясь такого исхода, когда Алька снова нас удивила. Приподнявшись на цыпочки, она закричала таким восторженным голосом, будто не сомневалась в том, что ей здесь рады так же, как рада она сама.

— Дяденька! Дяденька, а можно погладить лошадок? Пожалуйста, мы очень осторожно!

Худой мужчина приблизился. Скользнул по нам взглядом, и не сдержал улыбки, остановив его на чумазом, но белозубо сияющем Алькином лице.

— Лошадок погладить, значит? — он обращался только к ней, словно у них тут была назначена встреча, — А не боишься? Слышала, что они кусаются?

Алька замотала головой, растрёпанные косички опять смешно заметались по острым плечам.

— Меня не укусят! Они же умные. Они знают, кто их любит.

Дядька улыбнулся шире. Алька ему определённо нравилась.

— А ты, выходит, любишь?

— Больше всех на свете!

— А прокатиться хочешь?

Алька раскрыла рот в таком недоверчивом изумлении, что мужчина и сам рассмеялся. Не дожидаясь ответа, махнул ей рукой, подзывая к себе. Дважды приглашать не пришлось — девочка змейкой скользнула между перекладинами изгороди, но сразу нерешительно затопталась перед дренажной канавой наполненной мутной водой. Канава была неширокой и неглубокой, однако для маленькой Альки в её сандалиях на тонкой стёртой подошве, и она оказалась препятствием.

Тогда мужчина шагнул вперёд, прямо в чавкнувшую грязь, которая оказалась ему не страшна благодаря высоким резиновым сапогам. Я успела удивиться богатырскому размеру этих сапог, который так не сочетался с тщедушным телосложением их обладателя, а мужчина уже подхватил Альку под мышки и легко взметнул в воздух, перенося через канаву.

— Алька, не надо! — запоздало сказала Машка, но девочка её не слышала. Она стояла, запрокинув голову, и смотрела на возвышающуюся над ней лошадь, как на ожившую мечту.

Зато услышал худой дядька и впервые посмотрел прямо на нас.

— Не бойтесь, эта кобылка спокойная. А малышку я знаю. Точнее, её отца. Так что пусть прокатится, хоть какая-то радость…

И следующие несколько минут невысокая гнедая лошадь катала по кругу вцепившуюся в луку седла Альку. Алька не сводила глаз с конской гривы перед собой и словно светилась изнутри чистым, ничем не замутнённым человеческим счастьем, более яркого проявления которого мне больше никогда не довелось увидеть.

С тех пор я чаще всего старалась вспоминать её именно такой. Вооружалась образом сияющей девочки верхом на лошади, чьи выбившиеся из косичек волосы в лучах солнца окружали её голову подобием нимба. Заслоняла им непроходимый мокрый лес, ряды бурых камышей, тёмно-фиолетовые пятна на белой коже, и неподвижный взгляд синих глаз, отражающий закатное небо.

2019 г.

Я уставилась на Машку, и даже в наступающих сумерках было видно, как густо покраснела она, избегая моего взгляда.

Карастецкий, если это действительно был он, между тем подошёл к нам и вблизи оказался ещё более неприглядного вида, чем издали. Несвежая одежда, давно небритое лицо, характерный запах, отличающий крепко выпивающих людей, и неразборчивые синие наколки на фалангах пальцев. В нём ничего не осталось от того красивого аккуратного мальчишки, которого я помнила. Разве что те же светлые ровные брови над покрасневшими глазами.

— Привет! — выдохнул он и улыбнулся, обогатив свой новый образ рядом гнилых зубов.

Машка что-то неразборчиво буркнула в ответ, Полинка промолчала, а я вежливо сказала:

— Здравствуйте.

Карастецкий скользнул по мне взглядом, равнодушно кивнул, и, конечно, не узнал. Зато, решив, что, раз обмен приветствиями состоялся, можно без стеснения переходить к главному, просительно затянул наверняка уже привычное:

— Мань, подкинь пятихатку, а? Трубы горят, сдохну сейчас. А я с зарплаты, как штык…

— Совсем уже охренел?! — взвизгнула та. Так неожиданно и пронзительно, что я вздрогнула, — Ты мне ещё с прошлого месяца косарь не отдал! И с какой такой зарплаты? Ты не работаешь!

Карастецкий клятвенно стукнул себя кулаком в тощую грудь.

— Как же, работаю! У Геныча на шиномонтажке шабашу третью неделю уже. Кого угодно спроси! Он в конце месяца мне заплатит, и я всё тебе зараз верну. Я всегда возвращаю, ты же знаешь.

— Ага, возвращаешь, — процедила Машка, не глядя на Корастецкого, — То через год, то через два, но возвращаешь.

— Ну вот видишь! — Карастецкий не понял сарказма и выжидательно затоптался на месте, — Так чё, выручишь?

— Нет у меня денег! — Машка всё-таки посмотрела на него, и было в этом взгляде столько холода и презрения, что мне стало неуютно, — Откуда у меня деньги, если я сама у тебя просила на адвоката для Ваньки? Не говори, что забыл!

Корастецкий не то смутился, не то просто сделал вид. Развёл руками, опустил голову.

— Не забыл. Но я ж тогда сам был на нуле. Ты же знаешь, Маш, если бы смог — помог!

— На нуле был, но бухал каждый день! А я в кредит влезла! И теперь неизвестно когда сумею расплатиться, так что нет у меня для тебя денег! Ни сейчас, ни потом! Пойдёмте отсюда.

Последние слова она адресовала нам с Полинкой, и, не дожидаясь ответа, зашагала вверх по улице. Мы поспешили следом. Оглянувшись через несколько шагов, я увидела, что Карастецкий понуро стоит посреди тротуара и смотрит нам вслед, уронив руки вдоль туловища.

— Как его жизнь потрепала… — поделилась я впечатлением с подругами, после того как мы несколько минут отшагали в молчании, удручённые этой встречей.

— Сейчас у него ещё не самый плохой период в жизни, — ехидно заметила Полинка и снова пихнула Машку локтем, — Ты бы его видела, когда они с нашей красавицей жили душа в душу.

Машка снова покраснела и зло сверкнула глазами на Полинку.

— Это правда? — неловко спросила я у неё, понимая, что лучше промолчать, но не в силах сдержать любопытства, — Ты с ним жила?

Машка не ответила, но спустя недолгую паузу вяло кивнула.

Вот тут действительно нужно было бы прикусить язык, но я снова не справилась, на этот раз не с любопытством, а с возмущением.

— Как тебя угораздило-то? Он же ещё в детстве был полным уродом!

За Машку ответила Полинка.

— Так они с детства считай и вместе. Лет с пятнадцати, а то и с четырнадцати. Роман длинною в жизнь! Сходились-расходились, женились-разводились, и до сих пор он от неё никак не отцепится. Видела же как побежал, едва заприметил.

— За деньгами он побежал! — зло процедила Машка, — Месяц уже жалкую тысячу отдать не может, и хватает же наглости ещё просить! Сам хоть бы раз помог…

— А зачем ему тебе помогать? — хмыкнула Полинка, — Это ты у нас вечная помощница-спасительница, он так и привык. Представляешь, Ленка, эта дурында с ним прямо на зоне расписалась, чтобы передачки таскать.

— А я и не знала, что ты была замужем, — сказала я после неловкого молчания.

Машка лишь тоскливо вздохнула.

— Да разве это замужем? И расписались когда он сидел, и на развод я подала тогда же.

Полинка на ходу закатила глаза.

— На развод ты подала, когда он уже третий срок мотал. А до того сколько лет кормила обмудка и терпела всё дерьмо, которое он на тебя сливал?

— Не твоё дело! — огрызнулась наконец Машка и ускорила шаги, словно пытаясь убежать от нежелательной темы.

Но Полинке этот разговор был зачем-то нужен. Она повысила голос.

— Не моё? А как с твоим сыном сидеть, пока он куролесит, так моё дело было? А когда ты ко мне посреди ночи с разбитой рожей прибегала? А кто полицию вызывал, когда твой гандон за тобой припёрся и дверь у меня вышибал? У вас значит страсти-мордасти, а окружающим вы сколько крови попили, не думала? Вот и нечего теперь морду от правды воротить.

— Тебе обязательно говорить об этом сейчас? — Машка стыдливо покосилась в мою сторону.

Да и было чего стыдиться, если честно. Разве могла я ожидать, что кокетка Маша, с детских лет отличавшаяся редкой миловидностью, свяжется с предводителем местных живодёров? Ведь при её-то внешних данных можно было рассчитывать на куда более удачную партию даже в этом захолустье!

— А чего стесняться? — не смутилась Полинка, — Ленке про нас и не то известно. Как и нам про неё. Мы трое, можно сказать, кровью повязаны, так что и карты на стол.

— А и правда, Маш, — согласилась я, удивляясь тому, насколько неприятно меня царапнуло выказанное ею недоверие, — Уж не нам друг от друга что-то скрывать. Всё равно ничего не будет хуже, чем…

Я не договорила, оборвав фразу так резко, словно подавилась не прозвучавшими словами. Но подруги меня прекрасно поняли, хоть и не подали вида. Я и сама, испугавшись запретной темы, чуть преждевременно не сорвавшейся с языка, поспешила продолжить разговор, как ни в чём не бывало.

— Расскажи хоть, как тебя угораздило? Ты же знала, кто он. Помнишь, что они в детстве с животными делали? Разве этого недостаточно, чтобы сложить впечатление о человеке?

Машка резко остановилась, всплеснула руками.

— Ну малолетка я была тупая, что непонятного?! Гормоны кипели, мозгов не завезли. А животные… мне казалось, что это всё в прошлом. Дети разное творят, за что потом бывает стыдно, но не ставить же из-за этого крест на человеке до конца жизни! И потом… Лёха в юности, он был такой… Полин, ты же помнишь?

Полинка нехотя кивнула.

— Ну да, смазливый. И типа крутой. Авторитет у местной гопоты.

Машка снова пошла вперёд, на этот раз медленно, глядя перед собой невидящим взглядом, обращённым в прошлое.

— Не только авторитет. Он романтичный был. Ухаживал красиво, цветы охапками таскал, на мопеде катал, даже стихи рассказывал. Говорил, что я самая добрая и красивая, что он изменится ради меня.

— Да, язык у него и сейчас хорошо подвешен, — снова согласилась Полинка.

— Ну вот. А девчонке чего ещё надо? Я и влюбилась. А потом от него уже не отвязаться было. Да и Ванька родился. А Лёха ему какой-никакой, а всё-таки родной отец.

Я споткнулась на ровном месте.

— Карастецкий — отец твоего сына?!

— Ну. Я же в семнадцать лет его родила. Была у нас тогда бурная любовь, вот и не убереглись. Да и по началу всё вроде нормально шло, не хуже, чем у других. Я родила, мы съехались. Пожениться собирались, но не успели, понесло его… В девятнадцать лет первый раз загремел по грабежу и пошло-поехало. А сколько я это терпела, всё надеялась что вот повзрослеет, одумается… Да и Ванька тянулся к нему, скучал, жалко его было.

За разговором я не заметила, как мы поднялись на самую высокую точку улицы. Отсюда было видно пруд, отражающий последние отблески заката и россыпь городских фонарей. Людей за время пути нам встретилось немного и из-за этого казалось, что вокруг уже глубокая ночь, хотя на деле вряд ли было позже десяти.

Полинка свернула в заросший высоченными тополями переулок и вокруг сразу стало почти темно. Лишь мягко светились окна да редкие фонари, которые здесь были жёлтыми, а не холодно-синими, как вдоль дороги.

— И потом что было? — попыталась я возобновить прерванный Машкин рассказ.

Она вздохнула, но заговорила уже без прежней неохоты.

— Зря я семью ради ребёнка сохранить пыталась. Отец из Лёхи был никакой, как и муж. Только по пьяни любил себя кулаком в грудь бить — у меня сын! А как беда за сыном пришла — сразу в кусты. Не то что деньгами — словом добрым не помог, ни одного звонка за всё это время от него не было, ни разу Ваньку в СИЗО не навестил.

Машка замолчала, повесив голову, а Полинка, с преувеличенной тревогой оглянувшись назад, заметила:

— Как бы твой Отелло за нами не попёрся. Понял ведь наверно, что ко мне идём. Помнится по молодости где только ты от него не шкерилась, а находил ведь.

— Правда? — спросила я, просто чтобы что-нибудь сказать.

— А то! Страсти кипели прям шекспировские! Удивительно как он нашу Дездемону вообще не придушил.

— Он бил тебя? — повернулась я к Машке.

Та горько усмехнулась:

— А ты как думаешь? Сама же напомнила о том, что они с животными делали. Ну вот животных он перерос и за меня взялся.

— А чего ещё ожидать, когда с таким утырком связываешься? — логично заметила Полинка.

Видимо на эту неумолимую логику Машка и взъелась.

— Да ничего я не ожидала, блин! Просто дура была мелкая! Можно подумать, у тебя в пятнадцать лет много ума водилось?!

Полинка ответила ровно, но с явно прозвучавшим в голосе злорадством:

— Много или нет, а хватило на то, чтобы с гопником не связаться и в подоле не принести.

Машка сбилась с шага. Мне показалось, что сейчас она молча развернётся и уйдёт (и я бы её прекрасно поняла, потому что с детства помнила и никогда не одобряла этой Полинкиной повадки давить людям на больную мозоль, осознанно доводя до точки кипения), но она двинулась дальше даже быстрее, чем шла до этого, обогнала нас, а потом сказала, обернувшись на Полинку через плечо:

— Ну не связалась ты с гопником и в подоле не принесла, а что с того? Лучше тебе стало в итоге? Довольна жизнью?

Полинка ответила сразу, но уже по-другому — напряжённо, без напускной добродушной насмешки.

— А чего бы мне недовольной быть? Муж, дети, дом — всё как у людей.

Машка больше не оглядывалась, шла на корпус впереди нас и говорила ровно, без вызова, но я чувствовала как с каждым её словом сгущается напряжение, охватившее нашу маленькую компанию после встречи с Карастецким.

— Ага, муж. Ждала ты своего мужа, как порядочная девушка, берегла себя. Ну вот вышла замуж и что получила взамен за свою честность? Долги безработного примака? Жизнь впроголодь? Куда вы детей рожали, у него же даже квартиры не было, он к твоим родителям жить пришёл! Даже ипотеку взять не мог, только на материнский капитал и сумел жильём обзавестись. Небось сейчас гордый ходит, а? Дом построил — мужик! За счёт твоей матки! Интересно, вы детям уже сказали, что они появились на свет ради того, чтобы папке в новые долги не влезать? А с работой у твоего благоверного как? Всё редкими шабашками перебивается? Ты же одна на всю семью ишачишь! И беременная ишачила. И сразу после родов ишачить пошла. Может, он после работы тебя встречал чистотой и горячим ужином, или это твоя мать делала, пока жива была? А ведь она наверно и прожила бы дольше, если бы ты ей на шею своего трутня не посадила…

Полинка вдруг ускорила шаги, догнала Машку и пихнула ладонью в спину, заставляя обернуться.

— Слышь, ты мою мать не тронь! Про мужа что угодно можешь говорить — я не обижусь, но материну память тревожить не смей! Болела она и никак это от его работы не зависело. А вот дети ей в радость были, последние годы скрасили. Они ей жизнь продлевали, а не наоборот!

Машка не смутилась, как этого можно было ожидать, спокойно встретила гневный Полинкин взгляд, ответила ровно, без эмоций:

— Тебе виднее, конечно, но вот люди в городе другое говорят. Пока ты без выходных впахивала, а боров твой на диване пиво пил, мать у тебя вместе с детьми по жаре целый день на огороде горбатилась. И не говори будто не знала этого. Без огорода-то вам совсем никак, твоей зарплаты не хватит столько ртов прокормить. Тем более что муженек твой драгоценный, судя по виду, жрёт больше вас всех вместе взятых. Но ты, вместо того, чтобы его ссаными тряпками гнать, да матери с детьми жизнь облегчить, всё за штаны цеплялась!. Много тебе эти штаны дали? Сколько лет прошло, хоть что-то изменилось?

Они стояли посреди улицы напротив друг друга, скрестив взгляды как шпаги, и казалось что в наступившей темноте между ними проскакивают искры.

— Девчонки, хорош… — начала было я, но меня никто не услышал.

— Я хотя бы безотцовщину не нарожала! — почти взвизгнула Полинка, надо думать уязвлённая в самое больное место, — И у детей моих наследственность нормальная, не психопата-живодёра, слава богу. А то ведь известно — гены пальцем не раздавишь! Оно и видно. У тебя вон яблочко от яблони недалеко упало.

Машка порывисто шагнула вперёд, подняла перед собой руку с раскрытой ладонью, словно собираясь дать клятву.

— Ещё одно слово про моего сына — и как бы твои дети сиротами не остались! А то с таким отцом, как твой муженёк, им лучше сразу в детдом.

— Так, всё! — я приблизилась к подругам детства и боком втиснулась между ними, кажется уже готовыми вцепиться друг другу волосы, — Или вы сейчас успокаиваетесь и заканчиваете этот балаган, или я разворачиваюсь и валю отсюда! На последний автобус наверно ещё успею, а если нет, то могу и на такси до Тагила доехать. Всё равно так у нас с вами дела не получится.

И, внезапно подумав, что в такой ситуации будет не лишним отвлечь немного огня на себя, добавила.

— Я конечно и не ожидала, будто вы тут звёзды с неба хватаете, но что такими сельскими хабалками стали…

Приём сработал. Полинка и Машка наконец оторвали разъярённые взгляды друг от друга и уставились на меня.

— Звёзд, значит, с неба не хватаем? — протянула Полинка и угрожающе упёрла руки в бока, — А ты у нас, выходит, звезду схватила? Посмотрите-ка на неё! Приехала французская принцесса в наши колхозные пампасы! Снизошла до сельских хабалок!

— Думаешь, сама бы ты много звёзд с неба нахватала в этой дыре?! — возмутилась и Машка.

Радуясь тому, что удалось отвлечь их друг от друга, я закрепила успех ехидным вопросом:

— А вас в этой дыре кто-то силой держал?

На это у подруг ответа сразу не нашлось и несколько секунд они негодующе хлопали губами, зато потом хором вывалили на меня всё, что думали. Общий смысл их нападок сводился к тому, что легко мне рассуждать, имея стартовые условия не в этом захолустье, а в региональном центре, в третьей столице страны, где возможностей я изначально получила намного больше. А попробовала бы здесь выучить язык и заработать себе на эмиграцию!

Я могла бы ответить, что язык начала учить заочно, что даже в лихих девяностых было доступно где угодно, а уже потом, когда появился интернет, и вовсе перестало быть проблемой в любой точке страны. Что на миграцию не заработала в Екатеринбурге, а с одной сумкой уехала в Москву, где поначалу тоже пришлось совсем не сладко. Что и Европа не ждала меня с распростёртыми объятиями, что там пахать пришлось гораздо больше, чем где-либо ещё, причём далеко не в офисе…

Но такие объяснения прозвучали бы слишком хвастливо для нынешней, и без того напряжённой ситуации, поэтому я сказала лишь:

— Вы никогда не были глупее меня. Ваша общая ошибка лишь в том, что обе не с теми мужиками связались. Они на вас якорями и повисли.

Казалось, над этими словами подруги задумались, их пыл поугас. Потом Машка грустно кивнула, а Полинка деланно-равнодушно пожала плечами.

— Чего уж теперь… сделанного не воротишь. А мужики, якоря они или нет, а самое важное в жизни нам подарили — детей. Это дороже денег и заграниц.

Последнее явно было камнем в мой бездетный огород, но пригорело у меня не от этого. Подарили! Мужики подарили детей! Как будто каждый мужик однажды просто приносит жене повязанный бантом свёрток с младенцем, а не она сама криками и кровью выдавливает из себя в мир целого человека! Именно этот кошмарный процесс в своё время и стал для меня определяющим доводом в пользу отказа от деторождения и тут я могла бы сказать многое… но не стала. В конце концов моей задачей было примирить подруг, а не поссориться с ними.

— Ну так и радуйтесь тогда, зачем грызётесь? — я повернулась к Полинке, кивнула на Машку, — Вот чего ты на неё напустилась? Она же уже не с Карасём…. не с Карастецким. Да и у тебя муж, кажется, ненамного лучше.

— Нормальный муж, — буркнула Полинка, но уже без злобы в голосе, — Здесь у половины баб мужья такие. Не бухает и на том спасибо.

— Вот-вот, — подытожила Машка, — Мне что-то высказываешь, а сама мудака годами содержишь непонятно зачем.

— Понятно зачем! Ради детей. Чтобы отец у них был какой-никакой.

— Ну вот и я ради сына Лёху терпела. Хоть и напрасно, но кто ж заранее знал?

— А с сыном-то что случилось? — после томительной паузы, в течение которой мы старались не смотреть друг на друга, спросила я, но тут Полинка разрубила воздух ребром ладони.

— Ша, девки! Разговоры потом давайте. Идёмте уже, недолго осталось.

Я только сейчас заметила, что вокруг окончательно стемнело, а над головой горят звёзды. Такие яркие и пушистые от лучей, каких никогда не бывает в больших городах.

Подруги тоже посмотрели вверх и возможно вечное и прекрасное зрелище ночного неба смягчило их сердца, потому что больше они не ругались, и до Полинкиного дома мы дошагали в благословенной тишине.

Сам дом действительно оказался двухэтажным, но на этом его достоинства заканчивались. Покосившийся, сложенный из почерневших от времени брёвен, он стоял за шатким штакетником, и, словно нахохлившаяся ворона, угрюмо смотрел на мир поблёскивающими в перекошенных рамах стёклами. Я сразу поверила, что его можно было купить на материнский капитал, причём какая-то сумма после этой покупки ещё могла и остаться.

Внутри всё выглядело не лучше. Полы здесь были деревянными и давно не крашеными. В тщетных попытках скрыть щели и потёртости поверх досок кто-то (Полинка, конечно, кто же ещё?) настелил ковровые дорожки. Мебель, казалось, собрали отовсюду понемножку — частично совсем раритетную и покосившуюся, как сам дом, частично почти новую, современную. Дополняли обстановку выцветшие занавески на окнах и скрипучие двери в облупившейся краске.

Зато здесь было чисто и вкусно пахло.

— Я дома! — зычно крикнула Полинка в пространство и кивнула нам с Машкой на вешалку, — Гостей привела! С ночёвкой!

В прихожей показались дети, вежливо поздоровались. Мальчик-подросток был смуглым, черноволосым, и хмурым. Он ничем не походил на Полинку. Зато девочка, как я раньше уже заметила это на фотографии, выглядела точной её копией в детстве. Те же внимательные карие глаза, тот же широкий улыбчивый рот доброго лягушёнка. Только вместо двух куцых хвостиков над плечами — заплетённая «дракончиком» косичка.

Полинка велела наследникам взять из кухни чего-нибудь перекусить, если есть такое желание, и больше там не появляться. Сказано это было категоричным тоном, но я видела как смягчилось лицо подруги при виде детей, как исчезла с него печать непреходящий усталости, словно она вдруг помолодела на добрый десяток лет.

Мальчик и девочка послушно ретировались, зато появился Полинкин муж. Он оказался татарином (сразу стало ясно в кого уродился их сын), усатым и столь упитанным, что я искренне пожалела Полинку, вынужденную кормить этакую тушу.

С нами он поздоровался сварливым тоном, гостям явно рад не был, но перечить властной жене не посмел, и исчез с глаз следом за детьми.

Полинка выдала нам с Машкой по паре тапочек. Едва взглянув на них, я заявила что останусь босиком — благо и пол, и дорожки выглядели безупречно чистыми, в отличие от протёртых тапок, в которых неизвестно чьи ноги потели.

Следом за хозяйкой мы прошли на кухню, где оказалось даже уютно, несмотря на убитую мебель и знававшую лучшие времена технику. Ночная чернота окон скрадывалась яркими занавесками, идеальная чистота компенсировала недостаток свежего ремонта, а всякие приятные мелочи, вроде пёстрых прихваток, коллекции магнитов на холодильнике, и весёлых детских рисунков в самодельных рамках, создавали такую домашнюю атмосферу, что я прониклась к Полинке искренним уважением, ведь несмотря на вечную занятость работой, она умудрялась быть хорошей хозяйкой и наверняка заботливой матерью.

Мы с Машкой сели за накрытый клеёнчатой скатертью стол, а Полинка торжественно извлекла из шкафчика пузатую бутылку вина, припасённого, видимо, для особого случая, и объявила, что сейчас мы будем готовить ужин. Против этого никто ничего не имел, и скоро на плите уже ворчала жарящаяся картошка, резался на скорую руку простенький салат из тепличных овощей, закипал электрочайник.

А когда наконец мы разложили еду по тарелкам и открыли вино, Машка, от недавней угрюмости которой не осталось и следа, игриво заметила:

— Главное не уклюкаться теперь, а то завтра не встанем.

— С бутылки на троих не уклюкаемся, — успокоила её Полинка, — А за добавкой не пойдём, а то не ровен час опять твоего Карася встретим. Небось до сих пор у ларька трётся, мелочь стреляет.

— Ларёк же вроде до одиннадцати работает? — заметила я, покосившись на кухонные часы, выполненные в виде разделочной доски.

— Наивняк! — вздохнула Машка, — недаром же Европу называют страной непуганых идиотов. После одиннадцати ларёк окна закрывает, только и всего. А то, что нужно, всё равно можно купить, только уже через дверь.

Я хотела было спросить, куда в этом городе смотрит полиция, но подумала что, такой вопрос прозвучит не менее наивно, и промолчала.

Мы разлили вино по бокалам, выпили за встречу, приступили к ужину. Простенькая еда оказалась на удивление вкусной и какое-то время над столом висела тишина, лишь вилки звякали о тарелки да трещало у нас за ушами.

А утолив первый голод и опустошив ещё один бокал вина, я повернулась к Машке и таки осмелилась повторно задать вопрос, на который ранее не получила ответ.

— Так что с сыном у тебя случилось? Ваня же, да? Сколько ему лет?

Машка покосилась на уже ополовиненную бутылку и ответила мрачно, но без промедления:

— Двадцать шесть. А случилось… дерьмо случилось.

— Лучше и не скажешь, — заметила с сухим смешком Полинка, — Слушай, Маш, а давай на чистоту, а? Ты сама-то веришь в его невиновность? Или защищаешь просто потому что мать?

Машка беспомощно, как-то по-старушечьи всплеснула руками.

— Конечно верю! Кому же мне верить, если не своему ребёнку?

— А если бы не твой ребёнок? — напирала Полинка, — Представь, что услышала эту историю со стороны. Поверила бы, что парня оговорили?

Я кашлянула.

— Вы мне-то расскажите всё-таки, что произошло? Может, помочь чем смогу?

И мне рассказали.

История оказалась такой же простой, как и отвратительной. В одном подъезде с Машей и её сыном жила десятилетняя девочка. Самая обычная девочка, немного озорная, немного кокетливая, и слишком доверчивая. Мама и папа у девочки были, видимо, неплохими родителями, по крайней мере, достаточно внимательными для того, чтобы вовремя заметить изменения, произошедшие в их дочери. Она вдруг стала подавленной, пугливой, молчаливой, и слишком часто грустной, но, когда взрослые начали выяснять причину этих перемен, не смогла долго запираться. Так и стало известно, что молодой сосед, которого до этого все считали нормальным парнем, пусть и без особых достоинств, принуждал девочку к такому, о чём десятилетним детям ещё даже знать не положено.

— Он её изнасиловал? — спросила я, морщась от неловкости.

Но Машка, пунцовая до корней волос, покачала головой.

— Не изнасиловал. Но она говорит, что заставлял… ну… — она мучительно сглотнула и указала пальцем на свой рот.

— Понятно. Не один раз заставлял?

— Да вроде как… Говорит, в подъезде караулил, ну и… Угрожал, запугивал, вот она и молчала.

— Ты считаешь, девочка могла такое придумать? — спросила Полинка, доливая нам вино, и Машка схватилась за свой бокал, как за спасательный круг.

— Запросто. Сейчас же дети такие… знакомая училка рассказывала — первоклашки на переменах порнуху в телефоне смотрят.

— А зачем ей наговаривать на Ваньку? Чтобы что?

— Да знать бы… может с ней это кто-то другой делал, а она боится настоящее имя назвать? Так ведь тоже бывает.

— Бывает, — не стала возражать Полинка, — А специально его так подставить не могли? Может, кому дорогу перешёл?

— Насколько мне известно, нет, — Машка залпом опустошила свой бокал, — Врагов у него нет, люди мы небогатые и взять с нас нечего. Так и так выходит, что некому и незачем было его подставлять, да ещё таким образом. Это ж непросто.

Я тоже глотнула вина, оказавшегося на удивление неплохим, и осторожно заметила:

— Но получается, что доказательства всё-таки нашлись? Причём достаточные для реального срока.

Машка через силу кивнула.

— Свидетель нашёлся. Тоже сосед. Говорит, видел их в подъезде. В самом низу, у дверей, где темно. И Ванька якобы рубашку в штаны заправлял, а девочка заплаканная была. Вот это и стало главным основанием.

— А свидетель этот сам, как человек, — нормальный? Может, ему спьяну лишнее привиделось? И почему он сразу не пошёл к родителям девочки и не рассказал про то, что увидел?

— Вроде сначала значения не придал, а потом, когда уже следствие началось, вспомнил. А, может, просто связываться не хотел.

— Ванька-то сам вину не признал? — Полинка в отличие от нас, налегающих теперь в основном на вино, не переставала жевать, — Что говорит?

— Да то и говорит, — устало отозвалась Машка, — Что не делал этого. Но кто ж его слушать будет? Удивительно, что на него ещё и пропавших девочек не повесили. Я этого боялась. Только алиби, наверно, и спасло — он на работе был все те дни, когда дети пропадали.

Мы замолчали, понимая, что вот и подошли к главной теме. Что пора переходить к тому, зачем, собственно, и встретились. К тому, что должны сделать завтра. И, охваченные одними и теми же эмоциями, — страхом, стыдом, давней печалью — не смотрели друг на друга. Полинка принялась разливать по бокалам остатки вина, Машка вдруг обнаружила у себя на тарелке остывающую картошку, а я вспомнила, что с момента высадки из автобуса не проверяла свой телефон на предмет внезапно пришедших важных уведомлений.

Вымученная пауза уже непозволительно затянулась, когда на втором этаже что-то увесисто грохнуло и раздался сердитый возглас.

Полинка с раздражённым видом, за которым скрывалось облегчение, встала и выглянула за дверь. Крикнула в глубину дома:

— Чего там у вас?!

— Мам! — донёсся сверху ломающийся голос её сына, — Светка опять берёт мои гантели! Мне не жалко, но она же об них убьётся!

Полинка закатила глаза и исчезла за дверью. Я услышала, как застонали деревянные ступени под её немалым весом, потом наверху зазвучали приглушённые голоса. Капризный — девочкин, увещевающий — Полинкин. Всё это время мы с Машкой старались не встречаться глазами, словно это могло обязать нас заговорить на тему, которой мы так старательно избегали.

А Полинка вернулась уже другой. От расслабленной хмели не осталось и следа, широкий рот сжался в тонкую черту.

— Вот что, — сказала она, едва прикрыв за собой дверь, — Пора обсудить завтрашний день. Медлить больше нельзя.

Машка удивлённо подняла брови, но я поняла такую резкую смену Полинкиного настроя — подруга посмотрела на свою дочь и вспомнила о том, что следующей девочкой, бесследно пропавшей в этом городе, может стать она.

— Но для такого разговора, — продолжила Полинка и толкнула ногой опустевшую бутылку из-под вина, стоящую под столом, — Этого мало!

Бутылка, звякнув, покатилась по полу, мы с Машкой проводили её удивлёнными взглядами, затем воззрились на Полинку.

А дальше всё немного вышло из-под контроля. Несмотря на то, что изначально мы не планировали напиваться и даже не держали такого на уме, в итоге изрядно нажрались, причём сделали это доселе неведомым мне способом.

В недавний ларёк, выглядевший как мираж из девяностых, не пошли. Даже не потому что не хотели снова встретить Карастецкого, а из-за царящей за окнами непроглядной тьмы, выходить в которую было почему-то боязно. И не только мне, привыкшей к европейской безопасности, к городам с ярким ночным освещением и видеокамерами на каждом углу, но и подругам, казалось бы, давно свыкшимся с отсутствием фонарей, с ямами и лужами на дорогах, с тёмными переулками, стаями бездомных собак и гуляющими до утра пьяными компаниями.

Они признались в своём страхе с лёгким удивлением, сами не понимая, откуда он вдруг взялся. Но я думала, что виной тому наша встреча, оживившая в памяти всех троих другую темноту — ту самую, сны о которой заставляли нас просыпаться посреди ночи в холодном поту долгие годы взросления. Поэтому мы никуда не пошли, остались в старом, но уютном Полинкином доме и воспользовались другим способом продолжения банкета.

Когда после короткого раздумья, Полинка достала телефон и спросила у Машки номер такси, я ничего не поняла. Но всё оказалась просто и гениально. Здешние таксисты работали в тандеме со здешними же барыгами, и по звонку клиентов занимались не только извозом, но и доставкой алкоголя в любую точку города, в любое время суток. Так что Полинка просто продиктовала таксисту список желаемых покупок, и в течение получаса у нас были две непочатые бутылки вина и пачка сигарет для Машки.

На радостях нажарив ещё одну сковороду картошки, мы сели ужинать второй раз. К тому времени алкоголь нас уже изрядно расслабил, и разговор потёк быстрее, хоть по-прежнему не о том, о чём следовало поговорить. Мы просто пьяно болтали о событиях минувших годов, обсуждали изменения, произошедшие в стране и в мире за всё это время, и делились выводами, вынесенными из полученного жизненного опыта.

Третью бутылку распивали уже не на кухне, а в гостиной, сидя на полу, привалившись спинами к старенькому дивану, Полинкины дети наверняка уже спали у себя на втором этаже, а муж пару раз заглянул в дверь, недовольно сложив губы куриной гузкой, но выражать своё недовольство вслух снова не осмелился.

Тогда-то, видимо, расхрабрившись от выпитого, Машка и решила наконец-то поднять главную тему, до сих пор нами старательно избегаемую.

— Девки, а завтра-то что? — спросила она и вывернула шею, пытаясь поглядеть на часы, висящие за нашими спинами над диваном.

На что Полинка, пьяно икнув, ответила:

— А что завтра? Думаю и так понятно. В десять утра стартуем от автостанции. Как тогда.

Машка жалобно простонала, уткнувшись лбом в колени, и поделилась:

— Не нравится мне это.

— Что? — спросила я, хотя прекрасно знала, о чём говорит подруга. Мне самой это очень не нравилось, с момента нашего с Полинкой разговора по телефону.

— Ну вот это вот… что всё как тогда. Мы трое на автостанции в десять утра… может лучше на такси поедем?

— Не-не-не! — Полинка протестующе подняла ладонь, — Мы должны повторить всё в точности как в прошлый раз. Только тогда проклятие будет снято.

Я уставилась на неё съезжающимися в кучу глазами и возмутилась:

— Какое, к чёрту, проклятие? Ты что, правда в это веришь?

А Машка рассудительно заметила:

— В точности всё повторить мы не сможем. Альку-то уже не встретим там. А жаль… Оооой, девки, вот бы вернуться в прошлое хотя бы на одну минуточку! Чтобы тогда не брать её с собой…

Полинка снова икнула.

— А я вам говорила, что не надо её брать.

— Да потому что ты тогда уже стервой была! А нам её жалко стало, да, Ленка? Она так просила… да и куда ей идти было, в самом-то деле? Дома отец бухой, а на улице её бы Лё… шпана бы эта поймала.

— Шпана эта! — хохотнула Полинка, — Знаем мы какая шпана. А и поймали бы? Бить бы не стали мелкую. Ну потолкали бы, как нас, за косы подёргали. Ничего бы ей не сделалось. Всё лучше, чем…

— А вот интересно, — задумчиво, но без испуга в голосе перебила её Машка, — Если бы Алька тогда с нами не пошла, на её месте оказалась бы одна из нас?

Полинка подумала, морща лоб, и качнула головой.

— Вряд ли. Мы же всё время вместе были. Да и чего сейчас об этом гадать? Как вышло — так вышло.

— Кстати, а что с её семьёй? — спросила я, и протянула руку за бутылкой вина, которую мы передавали друг другу, отпивая прямо из горлышка.

Полина скривила губы.

— Да ну… семья там… все яблоки от яблони недалеко упали. Какие Алькины родители были, такие и дети стали. Те, кто выжил.

— А что, кто-то ещё не выжил?

— Ха! Спрашиваешь! Да половина считай. Правда они не в детстве того самого, а потом уже, в девяностых. Кто от наркоты, кто по пьяни, кто из армии не вернулся. Остальные сидят. С Алькиной матерью вообще непонятно что случилось. Просто однажды мёртвую нашли. И даже не разбирались особо сама она померла или кто помог. А вот отец живой, вижу его иногда. Старый уже, еле ходит, а всё такой же вечно пьяный.

Я передала бутылку Машке, она шумно отхлебнула из неё, и с горечью подытожила:

— Вот ведь оно как вышло… такая семья большая была, и все плохо кончили. Кто помер, кто сгинул невесть где, а этот кусок дерьма, который всех своих детей получается и сгубил, дышит, как ни в чём не бывало! Всё так же бухает, землю топчет почём зря, и ничего ему, падле, не делается! Всё живёт и живёт, а от Альки наверно уже и косточек не осталось.

— Вот завтра и увидим, — совершенно трезвым голосом сказала Полинка.

И меня, несмотря на разливающееся по телу алкогольное тепло, пробрало холодом.

1986 г.

Снова ждать автобус ради того, чтобы проехать всего одну остановку, нам не хотелось. От конного двора до татарского кладбища было не так уж далеко, и мы решили что быстрее преодолеем это расстояние пешком. Заодно устроим где-нибудь по пути привал на обед. Усталости и голода ещё никто не чувствовал, даже несмотря на недавнюю стычку с Карастецким и компанией, но нам казалось не лишним подкрепиться перед самой дальней и трудной частью нашего путешествия.

А выбрали мы для этого весьма эффектное место.

На пологом холме неподалеку от старого татарского кладбища стояла церковь. Когда-то она наверняка была очень красива, но теперь от неё остался лишь кирпичный остов с чёрными глазницами окон, полуразвалившимся крыльцом, и зияющей пустотой там, где на высокой колокольне когда-то висел колокол. Выглядело всё это мрачно даже в такой солнечный день как сегодня, но в то же время и на удивление живописно. Позже, в двухтысячных годах, такое место наверняка бы собирало сталкеров всех мастей, любителей старины, фотосессий в необычных местах и просто любопытных. Но для жителей Верхней Руды разрушенная когда-то давным-давно церковь была всего лишь частью пейзажа, к которому все привыкли так же, как к пруду или к плотине. Примечательно ещё что никакими городскими легендами эта заброшка не обросла, страшные рассказы про неё среди детворы не ходили, поэтому мы без малейшего трепета поднялись по взъёму холма и разместились в тени частично обвалившейся колокольни, на горячих от солнца обломках крыльца, спиной к широкому дверному провалу.

Полинка принялась делить запасы еды. Я и Машка припали к бутылкам с водой, потом дали напиться Альке. День обещал быть очень жарким, в воздухе плавилось зыбкое марево.

— Мне-то оставьте, — Полинка недовольно покосилась на быстро пустеющие бутылки и покачала головой, — Мало воды взяли…

— Вроде возле татарского кладбища был колодец? — напомнила я, но подруга буркнула:

— Да он высох давно.

А потом по очереди пододвинула каждой из нас причитающуюся порцию еды. Порции оказались издевательски маленькими, но ни я, ни Машка не осмелились роптать, помня, что это именно мы настояли на том, чтобы взять с собой Альку, тем самым пополнив нашу компанию ещё одним ртом.

Со скудным перекусом покончили в один присест, но вставать не торопились. Здесь, возле церкви, было хорошо. С холма открывался умиротворяющий вид на самую зелёную часть Верхней Руды, застроенную деревенскими улочками. Поодаль белела плотина, за ней блестел водной гладью пруд, а в нём тёмными громадами отражались заросшие лесом сопки.

Вдоволь налюбовавшись окрестностями, я запрокинула голову назад и вверх, глядя на возвышающуюся за нами разрушенную церковь. Над ней неспешно плыли редкие облака, и на фоне их движения казалось, что колокольня медленно заваливается прямо на нас, что было жутко и в то же время завораживающе.

Подруги тоже смотрели в небо и жмурились как, пригревшиеся на солнцепёке кошки.

— Ну пойдёмте, что ли? — спустя несколько минут неуверенно предложила Полинка, на что мы с Машкой протестующе застонали. Лишь Алька смотрела с готовностью — она была одинаково рада и идти дальше, и оставаться на месте.

— Давайте ещё немного посидим? — протянула Машка, — Так хорошо…

— Чего зря сидеть-то? — буркнула Полинка, скорее всего из чистого упрямства, потому что сама выглядела разморённой полуденной жарой.

— Почему зря? — Машка сползла с треснувшей пополам ступени крыльца и прислонилась к ней спиной. Вытянула ноги, устраиваясь поудобнее, — Мы не зря. Пусть Ленка нам пока какую-нибудь страшную историю расскажет.

— Угу, — проворчала я, — Вы, значит, отдыхать будете, а Ленка пусть истории рассказывает! Я вам Шахерезада, что ли?

— Но тебе же самой это нравится, — прозорливо заметила Машка и была права.

Мне очень нравилось рассказывать истории, пусть в те годы я и подумать не могла о том, что однажды это станет моей профессией. Но к писательскому ремеслу тяготела уже тогда, и описания головокружительных приключений с участием людей, животных, роботов и инопланетян лились из меня рекой, легко, свободно, в изобилии, на ходу обрастая деталями и подробностями. Этот мой талант был замечен и оценён подругами, которые часто просили меня рассказать им что-нибудь интересное и желательно страшное. Именно эта любовь детей и взрослых к страшным историям, которая во все времена оставалась неизменной, и позволила мне в будущем обеспечить свою жизнь пусть без излишней роскоши, но на стабильном среднем уровне.

Сейчас я тоже была польщена Машкиной просьбой, поэтому не стала заставлять себя уговаривать. Лишь уточнила:

— Точно страшную историю хотите?

— Да! — хором ответили Полинка и Машка, а Алька тихонько добавила:

— Только можно не совсем страшную? Кладбище же рядом…

Мы втроём невольно покосились в сторону упомянутого кладбища, старого и заросшего так, что за деревьями не было видно ни оградок, ни памятников. И я согласилась.

— Хорошо, сильно страшную не буду. Сейчас только вспомню что-нибудь подходящее.

И замолчала, сделав задумчивое лицо. Подруги притихли.

На самом деле вспоминать мне было нечего. Все свои истории я всегда просто выдумывала на ходу и до сих пор не знаю, действительно ли мои слушатели верили в их достоверность или просто делали вид, будто верят, потому что так было интереснее. Но сейчас мне требовалось время на то, чтобы ухватить из мешанины роящихся в воображении образов какую-нибудь ниточку, с которой и можно будет начать разматывать клубок повествования. В памяти всплыли недавние Полинкины слова о давно засохшем колодце возле татарского кладбища и я обрадовалась. Не только тому, что нашла тему для новой истории, но и потому, что тема эта оказалась близкой и волнующей.

Колодцы меня всегда манили.

Может быть оттого, что их не было в городских условиях, в которых я жила, но, так или иначе, здесь, в Руде, я не могла спокойно пройти мимо колодца. Всегда тянуло поднять тяжёлую деревянную крышку, вдохнуть влажный воздух глубины, и заглянуть туда, где далеко внизу маленьким кружком светилось отражение неба в воде, а на его фоне маячила моя собственная голова, кажущаяся маленькой и беззащитной. Иногда я махала ей руками, что выглядело жутковато — слишком легко было представить, что это со дна колодца кто-то зовёт меня к себе. Ну и, конечно, мне очень нравилась колодезная вода. Кристально чистая, очень холодная, вкуснее которой мне пробовать нигде больше не доводилось.

Погружённая в свои мысли, я не сразу поняла, что молчание затянулось, а подруги смотрят на меня с нетерпением. Прокашлялась для важности и начала.

— Эту историю рассказал… эээ… дедушка моей подруги в Свердловске, когда я у неё ночевала. Он в детстве жил в маленькой деревне… названия не помню, сейчас так её и вовсе уже нет, но это и неважно. Так вот в той деревне была одинокая старуха. В старом-престаром доме, возле самого леса, у кладбища. Жила там всю жизнь и никто уже не помнил, откуда она появилась или когда был построен её дом. На людях старуха показывалась редко, ни с кем не дружила, родных у неё не было. И поэтому, когда она однажды померла, никто её даже не хватился. Забеспокоились только тогда, когда старухина собака начала страшно без умолку выть день и ночь. Тогда соседи решили узнать в чём дело, пошли к старухе во двор и увидели, что собака сидит на цепи, вся уже тощая и почти умирает от голода.

— Ой, — шёпотом огорчилась Алька, — Её спасли?

Я хотела ответить, что не знаю, но потом сжалилась:

— Да, кто-то из соседей забрал её себе.

— Это хорошо! — Алька с облегчением кивнула, и притихла под строгими взглядами Полинки и Машки.

А я продолжила.

— Так вот, когда соседи увидели собаку, они сразу поняли, что со старухой что-то случилось. Постучались в дом, а когда им никто не открыл, вошли сами и нашли старуху мёртвой на печи…

Я запнулась, думая, стоит ли добавить каких-нибудь жутких подробностей о том, в каком виде была найдена покойница, но покосилась на испуганно таращившую глаза Альку, и решила, что это будет уже лишним.

— Э… я уже говорила что родных у старухи не было? Ну вот поэтому соседи её очень быстро и просто похоронили, тем более что кладбище было рядом. Похоронили и забыли. А дом заколотили. Дом вроде бы стал ничей, но он был такой старый, такой некрасивый, да ещё мёртвая старуха там долго лежала… в общем никому дом оказался не нужен. Так он и остался стоять пустой и заколоченный. Такие дома наверно в любой деревне есть.

— Да, даже здесь есть, — важно заметила Алька, и Машка шикнула на неё.

— Но однажды, — воодушевлённо продолжала я, — У соседей отключили воду…

— Чивооо? — удивилась Полинка, — Отключили воду? А я думала что это рассказ про старые времена, когда воду только из колодцев брали.

— Э… да я не помню уже! Может и не воду отключили, а колодец высох, — выкрутилась я, — Это не относится к истории! Просто у соседей однажды не стало воды…

— У нас тоже нет воды! — с сочувствием в голосе перебила Алька, — Так и не провели, денег всегда не хватает. И колодца своего нет. Ходим к общему, который в конце улицы. Каждое утро приходится ходить, спорим из-за этого, вёдра тяжёлые…

— А-ля! — раздельным шёпотом попросила Маша, и Алька смешно прикрыла рот ладошкой.

Я дождалась тишины, снова прокашлялась.

— Значит, не было у соседей воды. И тут они вспомнили, что у помершей старухи в огороде остался колодец. И что можно набрать воды там. Тогда сосед взял коромысло, вёдра, да и пошёл к старухиному дому. Открыл калитку, зашёл во двор. А там тихо-тихо. Даже птицы не поют. Везде поют, а там нет. И на деревьях ни один листочек не шелохнётся. И ощущение такое, что из заколоченного дома кто-то наблюдает. Соседу стало не по себе и он скорее пошёл к колодцу. А колодец такой же старый, как дом, весь уже чёрный, и даже можно подумать, что никакой воды там давно нет. Да и цепь с ведром вряд ли есть. Но всё оказалось на месте и даже колодец был прикрыт досками. Тогда сосед отодвинул доски и заглянул в него…

Я сделала многозначительную паузу и стало слышно как на оставленном нами конном дворе ржут лошади. Подруги не сводили с меня глаз.

— Заглянул и не увидел воды. Вообще ничего не увидел, даже дна. Только темноту. Хотя день стоял ясный, солнечный.

— Так может просто колодец очень глубокий был? — азартно предположила Машка.

— Слушайте дальше, — терпеливо посоветовала я, — Соседу это, конечно, не понравилось, но он тоже подумал что, наверное, просто колодец очень глубокий, и стал опускать в него ведро. И вот крутит он… крутит… эту… как ручки у колодцев называются, которые крутить надо?

— Ворот, — подсказала Полинка, и я кивнула.

— Значит крутит он ворот, а цепь длинная-предлинная, всё разматывается и разматывается. Уже и ведра в глубине не видать, а она не кончается. И ведро всё не достаёт ни до воды, ни до дна, всё уходит и уходит вниз. Сосед уже понимает, что что-то здесь не так, что не бывает таких глубоких колодцев, да и незачем им такими глубокими быть, и становится ему не по себе. Вот он медленнее крутит этот… как его… ворот. Потом останавливается и смотрит вниз… Там по-прежнему одна чернота, но вдруг из глубины доносится какой-то звук… и он приближается.

Рассказ достиг своего сюжетного пика. Посмотрев на подруг, я с удовлетворением отметила, что они замерли в напряжённых позах, жадно подавшись в мою сторону и не моргая. Будь я помладше, то сейчас не удержалась бы, и, внезапно вцепившись в кого-нибудь из них, громко завыла. Был бы визг, возня и смех. Но в двенадцать лет уже не хотелось жертвовать интересной историей, которая мне самой нравилась всё больше и больше, ради того чтобы на секунду напугать подруг. Поэтому я перевела дух и продолжила.

— Этот звук был похож… похож… помните туннель за станцией?

Все, даже Алька, с готовностью закивали.

Железнодорожный туннель в паре километров от местного вокзальчика знала вся ребятня. В основном потому, что нам строго-настрого запрещали к нему приближаться. И, конечно же, потому что запреты эти регулярно нарушались. Туннель щекотал нервы. Он, пусть и не был очень длинным, но плавно изгибался, и поэтому, стоя у одного его входа, не получалось увидеть другой. Лишь темнота и тишина царили внутри. Всякие дураки, вроде Карастецкого, отваживались заходить в туннель и даже проходить его насквозь, но мы никогда так не делали. Поезда здесь ходили часто, и существовала вполне реальная опасность не успеть выбежать из туннеля при приближении очередного состава. А там всякое могло случиться. И пусть те же мальчишки рассказывали, будто внутри для таких случаев есть специальные ниши, в которых можно укрыться, чтобы не быть раздавленным, но мальчишки ведь далеко не всегда говорят правду. Поэтому мы ограничивались тем, что вплотную приближались к тёмному зеву туннеля и стояли на путях, вглядываясь в его непроглядную глубину, ощущая на лицах тянущий оттуда ровный сырой сквозняк. И ждали. Ждали, когда из темноты донесётся, постепенно нарастая, гул приближающегося поезда. Сначала гул, заставляющий вибрировать рельсы под нами, потом усиливающийся ветер, а затем и призрачный свет, скользящий по каменным, плавно закругляющимся стенам. И в тот момент, когда в чёрной норе туннеля вспыхивал и рос ослепительно сияющий глаз, мы кидались прочь с путей, в ужасе и восторге одновременно…

Не знаю почему мне вдруг вспомнился этот туннель, но сравнение пришлось очень кстати, и дальнейший сюжет истории я решила развивать из этих ассоциаций.

— Так вот, из колодца доносился шум, похожий на гул поезда в тоннеле, где-то глубоко-глубоко, и это не было ветром или чем-нибудь ещё. Соседу стало страшно, но он заставил себя остаться на месте. Гул нарастал, как будто что-то поднималось со дна колодца. Сосед до боли в глазах всматривался вниз, в темноту, но ничего не видел, а гул между тем стал таким громким, что задрожала цепь, на которой висело ведро. Тогда сосед взял да и отпустил ворот! Он завертелся, ведро полетело вниз, цепь загрохотала! А сосед всё смотрел в колодец и вдруг увидел что там, очень-очень глубоко внизу, показался свет!

— Ой! — испуганно шепнула Алька, но на этот раз на неё никто не обратил внимания.

— И тут нервы соседа не выдержали и он бросился прочь от колодца, а потом и со старухиного двора. Бежал и слышал за спиной свист и гул, от которого дрожала земля под ногами.

Я перевела дыхание и потянулась к бутылке с водой. Придуманная картина так захватила меня, что в горле пересохло, а сердце стучало о рёбра, словно это не персонаж моей истории, а я сама только что убегала от страшного колодца.

— Так вот, когда сосед прибежал к своему дому, он увидел что, ему навстречу выскочила вся семья. Они тоже услышали непонятный шум со старухиного двора и испугались. Сосед всё им рассказал, а потом пошёл по деревне собирать народ, чтобы всем вместе вернуться к колодцу и выяснить что же там такое творится.

— Правильно, — шёпотом одобрила Алька, — Вместе не страшно.

— Всё-таки страшно, — возразила я, — Потому что когда они целой толпой мужиков зашли в старухин двор и собрались вокруг колодца, то увидели что он снова закрыт досками, на досках стоит ведро, а цепь, как ни в чём не бывало, намотана вокруг ворота.

— Но ведь сосед бросил ведро в колодец? — уточнила Машка, и я многозначительно подняла указательный палец.

— Вот именно! Но всё было на месте. И люди даже начали посмеиваться над ним, говорить, что ему наверно сон приснился, но один старик сказал, что не всё так просто. И что нужно снова попробовать опустить ведро в колодец. Так они и сделали. Сначала сдвинули доски, потом заглянули вниз и увидели, что там нет дна. Тут уже над соседом никто больше не смеялся. В тишине деревенские начали крутить ворот, и снова цепь всё разматывалась и разматывалась, а снизу не доносилось ни плеска воды, ни стука ведра о сухое дно. Вдруг все замерли и даже перестали дышать, потому что услышали снизу гул! Очень далёкий гул и грохот, как будто из бездны поднималось что-то огромное, словно там начиналось извержение! Гул нарастал, приближался, и кто-то стал пятиться, но самые смелые остались у колодца, глядя вниз, во тьму. И тогда все они увидели свет. Сначала слабый и очень далёкий… такой далёкий, что страшно было представить какая там глубина! Но он становился ярче, сначала не намного, потом ярче яркого, таким ярким, что на него было больно смотреть! Одновременно с этим из колодца подул горячий ветер, а звук стал уже таким громким, что дрожали листья на деревьях! Вот тогда люди не выдержали и кинулись прочь, не разбирая дороги.

Я снова перевела дух, успокаивая разбушевавшуюся фантазию. Она явно вышла из-под контроля и рисовала нечто ужасное, вроде вырывающегося из колодца духа умершей старухи, огромного, как джин, с глазами, горящими ярче огней надвигающегося поезда… но, во-первых, я обещала Альке, что история не будет очень страшной, а во-вторых, было бы это слишком… по-детски что ли? Такой сюжетный поворот понравился бы и мне и подругам пару-тройку лет назад, когда ещё казалось уместным прервать повествование ради того, чтобы завыть дурным голосом и перепугать своих слушателей. Сейчас же всё неуловимо изменилось. И пусть я ещё не знала такого выражения как «дешёвый литературный приём», но подспудно чувствовала, что если закончить историю ожидаемым появлением буки, то это и будет он.

Молчание затягивалось и Полинка (даже её пробрало!) нетерпеливо спросила:

— А дальше-то что?

— Да ничего особенного, — я деланно-равнодушно пожала плечами, — Все разбежались по домам, потому что уже вечерело, а зайти в старухин двор ночью точно никто бы не осмелился. Люди пришли туда только утром и снова увидели, что колодец закрыт досками, а ведро и цепь на месте. И тогда они просто прибили эти доски к срубу, чтобы колодец больше никто не открыл, и постарались забыть обо всём. Сделали вид, будто ничего и не было. Так и жили дальше. А колодец стоял заколоченный, и старухин двор зарастал травой и кустами, а дом постепенно разрушался. Позже и вовсе люди стали разъезжаться из этой деревни в большие города. И остались там жить одни старики, пока не поумирали.

— Так что в колодце-то было? — после очередной паузы недоумённо спросила Машка, — Что там гудело и светилось?

— Не знаю. Никто не знает. И наверно уже никогда не узнает. Если только однажды кто-нибудь не найдёт заброшенную деревню, а в ней — старый заколоченный колодец, и не захочет достать из него воды.

Подруги растерянно переглянулись — они явно ожидали другого конца. Но мне самой всё очень понравилось. Такой финал оказался намного лучше, чем появление из колодца мёртвой старухи с горящими глазами или каких-нибудь чудовищ.

Тогда я ещё не могла знать, что эта короткая история, рассказанная жарким полуднем в тени разрушенной церкви, станет началом моей любви к открытым концовкам, но удовольствие, которое испытала, впервые отказавшись от однозначного финала и оставив себе и слушателям простор для воображения, запомнилось на годы. А позже обернулось написанными мною книгами, в конце которых никогда не ставилась точка. Ставить точки — это неинтересно. Неправильно. Нечестно. Нельзя мчать читателя по головокружительному сюжету, чтобы в итоге с размаху, как лицом о стену, ударить о безнадёжное «и жили они долго и счастливо». Это ничуть не лучше гибели полюбившихся героев, ведь и в том, и в этом случае их история обрывается.

— Ооооой! — первой нарушила повисшую тишину Алька, — А знаете, что я сейчас подумала? Ведь старуха-то наверняка знала всё про свой колодец, потому и жила всегда одна! И не дружила ни с кем, и в гости никого не звала. Она, значит, совсем и не злая была, просто за людей боялась.

Такое рассуждение мне понравилось, и я кивнула.

— Да. Скорее всего, так и было.

А Полинка вдруг начала хитро улыбаться.

— Я всё поняла! Ты, Ленка, специально такую историю сегодня придумала. Потому что мы идём к заброшенной скважине, да? Ну, старый колодец без дна — это же сверхглубокая скважина?

— Что? Нет! — искренне возмутилась я, потому что правда не держала в уме ничего подобного.

— Да перестань, это же наоборот здорово! — Полинка одобрительно пихнула меня локтем, — Так гораздо интереснее! Теперь, когда мы дойдём до скважины…

Она не договорила.

За нашими спинами, в тёмном арочном проёме, бывшем когда-то высокими церковными дверями, что-то коротко прогремело.

2019 г.

Следующим утром, как этого и следовало ожидать, мы поднялись с трудом. Летнее солнце стояло уже высоко, с улицы доносились птичьи трели, а на кухне, куда мы выползли пить кофе, оказалось прибрано после устроенной нами накануне пирушки.

— Неужто муж? — поразилась Машка, а Полинка криво усмехнулась.

— Ага, держи карман шире! Кто-то из детей.

— Самостоятельные они у тебя, — заметила я с невольным уважением, которое не укрылось от подруги. Она гордо приосанилась и веско опустила чайник на плиту.

— Так уж воспитываю. Рустик большой уже, он и завтрак приготовит, и Светку накормит, и в школу её отведёт. Да и она, даром что малявка ещё, а порядок навести может.

Машка, хмурая спросонья, фыркнула.

— Как будто у них выбор есть. Ты же на работе вечно, а твой муд палец о палец не ударит.

— Зато Карась у тебя небось шибко хозяйственный? — огрызнулась Полинка, и чтобы не допустить между ними новой свары, я торопливо спросила:

— Не страшно тебе в школу отпускать их одних? Дети же пропадают…

Подруга сердито хлопнула дверцей холодильника.

— Варианты? Мне что, работу бросить, чтобы их за ручку водить везде?

— А муд на что? — ехидно спросила Машка, усаживаясь за стол, — Ему по утрам дрыхнуть важнее, чем детей в школу проводить? Чем он вообще занимается целыми днями?

Словно в ответ на этот вопрос, из-за дверей донёсся звук смываемой воды в унитазе, и мы с Машкой не сдержали сдавленного смеха.

Полинка извлекла из шкафчика банку коричневой гранулированной бурды, именуемой почему-то гордым словом «кофе», при виде которой я быстро сказала:

— Мне чай, пожалуйста!

А сама подумала, что Машка права и муж Полинке действительно без надобности, раз при нём семья не может позволить себе даже натурального кофе.

Завтракать я не стала — при мысли о еде начинало подташнивать. Вчерашний хмель ещё гулял в крови, и пусть то состояние вялости и муторности, которое я испытывала сейчас, не шло ни в какое сравнение с похмельем, бывавшим у меня в дни бурной молодости — оно не радовало.

Подруги тоже выглядели помятыми и слегка опухшими. Машка даже предложила с тоской:

— Может, холодненького пивка по дороге взять? А то совсем печаль.

Но Полинка зыркнула на неё волком.

— Какого, на хрен, пивка? Ты что, уже опохмеляться начала заодно со своим Карасём? Всё, собираемся! Десятый час уже.

Я тяжко поднялись из-за стола. Пивко, конечно, было бы уже лишним, а вот минералки выпить стоило, а значит, следовало поторопиться, чтобы скорее оказаться в магазине. А там расходимся, подышим, глядишь и полегчает.

Сборы много времени не заняли. Я привезла с собой всю экипировку, необходимую для готовящегося похода: армейского вида ботинки с высокой шнуровкой (обошедшиеся мне почти в три сотни евро), спортивный костюм, камуфлированную кепку, и небольшой рюкзак. Яркий, вместительный, непромокаемый, с широкими лямками и блестящими молниями — тот самый, которого мне так не хватало в детстве.

Когда я облачилась в спортивный костюм и предстала перед подругами, они странно уставились на меня.

— Чё как гопник-то? — растерянно спросила Машка и я удивилась, потому что не походила на гопника.

Костюм мой был вполне себе женственный, светло-серого цвета с розовыми вставками, не мешковатый, по-летнему лёгкий… хотя я тоже конечно помнила времена, когда в «спортивке» ходили только сомнительного социального статуса личности. Но времена те, к счастью, давно миновали, и яркие спортивные костюмы сначала вошли в моду, а потом стали просто ежедневной одеждой, как для мужчин, так и для женщин. В Москве по крайней мере точно. Практичные, свободные, приятные к телу, они были намного удобнее жёстких джинсов, вечно задирающихся юбок и тесных лосин, врезающихся в тело.

Это я и попыталась объяснить подругам, но те лишь недоверчиво хмыкнули, после чего наши сборы продолжились. Полинка у зеркала деловито обряжалась во что-то, кстати не сильно отличающееся от моего спортивного костюма, но явно гораздо менее удобное. Чёрные не то бриджи, не то леггинсы, так плотно обтянувшие внушительные Полинкины телеса, что это показалось бы смешным, не будь я по-европейски толерантна и бодипозитивна. Сверху же подруга надела просторную и тоже чёрную тунику с длинными рукавами.

— Изжаришься в чёрном, — заметила Машка, но Полинка не ответила, лишь её щёки порозовели и я поняла, что как многие полные женщины, она держит в своём гардеробе вещи исключительно тёмных тонов в наивной уверенности, что такая одежда скрадывает её лишние килограммы.

— На голову что-нибудь обязательно, — напомнила я, покосившись за окно, где вовсю сияло утреннее, но уже жаркое солнце.

Полинка секунду подумала, нырнула в шкаф и извлекла из его недр мятую цветастую панаму. Нахлобучила до ушей, отчего стала похожа на безумного шляпника.

Машка не сдержала смешок.

— Шикардос! К чёрному — самое то.

— Иди в жопу, — огрызнулась подруга, но сразу с беспокойством спросила, — Сама-то в чём пойдёшь?

— Да в этом и пойду, — Машка указала на свои джинсы и джемпер с короткими рукавами, — Я же не знала, что останусь тут ночевать, вот и оделась вчера во что пришлось. Сгодится.

— А обувь?

Сама Полинка только что, с трудом согнувшись, обула белоснежные кроссовки, в которых её ноги под внушительных габаритов туловищем, стали казаться маленькими и детскими.

Машка шагнула к дверям, подняла с пола свои бежевые мокасины на плоской подошве, повертела в руках и повторила:

— Сгодится.

Лично я совсем не была уверена в том, что вещи подруг хорошо подходят для дальнего похода по пересечённой местности, но оставила свои сомнения при себе. Ведь могло оказаться, что у них ничего более подходящего для такого случая просто-напросто нет. Лишь опять напомнила:

— На голову что-нибудь.

Полинка кивнула и указала Машке на вешалку.

— Вон там у Рустика куча бейсболок, возьми какая понравится.

Машка выбрала чёрную бейсболку с надписью «Техас», убрала под неё своё светлое карэ и растерянно развела руками.

— Только у меня сумки никакой нет. Я вчера из дома налегке выскочила, думала же, что только Ленку встречу и обратно…

— Не надо сумку, — Полинка встала на цыпочки, выдернула с антресолей помятый рюкзак, тряхнула им, — Всё сюда влезет. А нести можно по очереди.

Машка обрадованно кивнула, после чего мы втроём, немного опухшие и похмельные, но полные решимости осуществить задуманное, вышли из дома, под яркий свет июньского солнца, и двинулись к ближайшему магазину, где планировали закупиться провиантом в дорогу.

Двигались неспешным шагом, избегая резких движений, поскольку вчерашние три бутылки вина ещё напоминали о себе лёгким недомоганием. Впрочем, в моём случае его можно было принять за последствия недосыпа. А учитывая смену часовых поясов и долгую дорогу, которую мне пришлось проделать накануне — это и мог быть недосып.

Я шла по почти не изменившемуся со времён моего детства городу, и каждому знакомому проулку, дому, дереву или забору радовалась, как давно потерянным, а теперь вновь обретённым друзьям.

Вот на этой детской площадке мы с Машкой играли в ковбоев, представляя, что качели — это лошади. Качели и сейчас были теми же самыми, лишь покрытыми другого цвета краской, но уже тоже частично облупившейся.

Вот на этом широком козырьке подъезда мы с Полинкой любили сидеть, болтая ногами до тех пор, пока нас не сгоняли жильцы.

Вот с этой раскидистой яблони собирали и жевали кислую мелкую «дичку». От неё сводило скулы, но почему-то хотелось ещё.

Вот у этого подвального окошка кормили бездомных кошек, которых именно там почему-то всегда было не счесть.

А вот с этого пологого склона, поросшего невысокой травой, любили кататься на картонках. Трава была такая густая и мягкая, что по ней получалось скользить, почти как по снегу.

Воспоминания накатывали на меня одно за другим, порождая в душе щемящую ностальгию. Я вертела головой по сторонам, улыбалась, и наверное выглядела довольно глупо, потому что Полинка вдруг хлопнула меня по плечу и добродушно заметила:

— Ленок, ты будто в Диснейленд попала! Аж завидно. Нам-то здесь всё уже оскомину набило — пятый десяток лет вокруг одно и то же…

— Мне не набило, — возразила Машка, — Я люблю свой город… а ты куда? Мы же в «Магнит» идём?

Полинка насмешливо покосилась на неё.

— Зачем такой крюк делать? Лучше в хлебный, оно нам по пути.

Машка возмущённо приоткрыла рот, но я заговорила первой. Удивлённо и обрадованно:

— Да ну? Хлебный до сих пор работает? Тот самый?

Этот маленький магазинчик, где во времена моего детства продавали хлебобулочные изделия и выпечку, дразнящий аромат которой разносился по всей улице, я помнила особенно ясно. Сколько раз мы, стоя на его крыльце, считали выпрошенную у родителей мелочь, чтобы купить божественно сладкие булочки с повидлом или нежнейшие ватрушки с творогом! Нигде и никогда больше не довелось мне пробовать такой вкусной выпечки, как в этом магазине. Даже сейчас, спустя десятилетия, от одних только воспоминаний рот наполнился слюной.

— Не тот уже конечно, — вздохнула Полинка, — Теперь это частный мини-маркет. Но название хозяева оставили. Даже вывеска прежняя.

— Не пойду я в хлебный! — возмутилась Машка, — Мне сигареты нужны, а там таких нет! Вы идите тогда, а я добегу до «Магнита» и вас догоню.

— Не сигареты тебе нужны, а пиво, — прозорливо заметила Полинка, — Научилась похмеляться у своего Карася! Ленка, видела бы ты, как они по молодости бухали!

— А кто тогда не бухал? — Машка совершенно не выглядела смущённой, — Конец девяностых, начало двухтысячных, вспомните, а?

Мы помнили. Прекрасно помнили, как вся страна, вне зависимости от регионов, гудела в непрекращающемся алкогольном угаре. Пивные ларьки стояли на каждом шагу, пиво пили все и везде, радиостанции тех лет беспрестанно крутили такие хиты как «Если б было море пива» и «Пей пиво, ешь мясо!». Компании молодёжи или одинокие прохожие, прихлёбывающие на ходу пиво прямо из банок или бутылок ни у кого не вызвали ни удивления, ни косых взглядов. Это уже потом появился запрет на распитие горячительных напитков в общественных местах, появились временные ограничения на продажу спиртного, всюду посносили уличные ларьки и даже убрали рекламу алкоголя с ТВ. Забавно, что когда я впервые оказалась в Европе и увидела повсюду людей с разноцветными стаканчиками кофе, увидела кофейни на каждом углу и специализированные магазинчики продающие бесчисленные сорта кофе в зёрнах, кофе в дрип-пакетах, кофе молотого и кофе зелёного, вездесущие предложения кофе на вынос и кофе с доставкой, услышала выражения «кофе-брейк» и «кофе-тайм», то ощутила острое дежа-вю пополам с ностальгией. Ведь если подумать, то велика ли разница между пивом и кофе, если и то и другое — зависимость?

Кстати, о зависимостях.

— Может и правда в «Магнит»? — осторожно спросила я, глядя на хмурящуюся Полинку, — Мне бы горького шоколаду. Вряд ли такой есть в хлебном.

Привычка съедать с утра несколько долек горького шоколада без сахара появилась у меня в период помешательства на спорте, когда после переезда в Москву я дорвалась до фитнес-клубов. Помешательство прошло, а шоколад остался. Он поднимал настроение и на несколько часов утолял аппетит, экономя мне время на приготовление завтрака.

Я, конечно, очень сомневалась, что здесь найдётся чёрный шоколад на стевии или на виноградном сиропе, но сегодня сгодился бы и обычный.

— Ой, да хрен с вами, пошли! — махнула рукой Полинка, — Пейте пиво, жрите шоколад, ни в чём себе не отказывайте!

Здешний «Магнит» оказался в помещении бывшего «Детского мира» и я малость взгрустнула, глядя на типовой пластиковый антураж там, где раньше пестрели полки с куклами и конструкторами, а вместо одинаковых касс возвышался прилавок с громоздким аппаратом, в чьих недрах дребезжала медная мелочь.

Зато горький шоколад здесь нашёлся и даже не на сахаре, а на фруктозе. Фруктозу где-либо кроме фруктов я обычно не жаловала, да и не особо доверяла заявлениям российских производителей, но выбирать не пришлось.

Машка всё-таки взяла банку пива из холодильника и показала Полинке язык. При этом она вдруг стала так похожа на ту девочку с перекинутой через плечо косой и голубыми глазищами, которой когда-то была, что я вздрогнула, словно увидела привидение.

Помимо этого мы разжились минеральной водой, связкой бананов, тремя пакетиками орешков, и творожным кексом. Над кексом Полинка горько вздохнула, явно подсчитывая в уме содержащиеся в нём калории, но устоять перед соблазном не смогла.

Едва мы вышли за двери магазина, Машка открыла свою банку пива и начала прихлёбывать из неё прямо на ходу.

— Э… — неуверенно сказала я, косясь на блаженствующее лицо подруги, — А разве так можно? Запрещено же вроде… в общественных местах.

— Я тебя умоляю! — ответила за Машку Полинка, — Кто следить-то будет? У нас тут всего одно отделение полиции и то на другом конце города, у вокзала. Да и менты все знакомые.

Машка со вздохом глубокого удовлетворения оторвалась от банки и добавила:

— Да им сейчас лишний раз и не захочется народ против себя настраивать. На них и так все злы за то, что они не могут пропажи детей прекратить.

За то время, что мы провели в магазине солнце успело забраться ещё выше и теперь начало припекать. Взяв пример с Машки, я открыла только что купленную бутылку минералки и тоже принялась глотать из неё на ходу. Так мы и шли, каждая погружённая в свои мысли, до самой автостанции.

1986 г.

После того как в гулком полумраке заброшенной церкви что-то коротко прогремело, мы вчетвером резко обернулись на звук, а потом и вовсе вскочили.

Да, вокруг был солнечный день, про разрушенную церковь по городу не ходило никаких страшных историй, мы не раз играли здесь раньше, но прозвучавший внутри некогда величественного и красивого здания звук всё равно показался зловещим.

У Машки, её и без того большие глаза, стали совсем круглыми. Алька жалобно приоткрыла рот. Полинка наоборот сжала губы так, что они почти исчезли с лица. А я принялась нервно тыкать указательным пальцем в дужку очков, словно это могло мне помочь увидеть происходящее внутри церкви.

— Что там? — было непонятно, кому из нас принадлежал этот сдавленный шёпот, но ответила на него несомненно Полинка.

— Кирпичи внутри падают… со стен. Церковь же старая очень, разваливается вся.

Прозвучавший недавно раскатистый звук и впрямь походил на тот, с которым на твердую поверхность падает и катится что-то угловатое. Так что Полинкино обьяснение звучало разумно. Но мне зачем-то понадобилось подвергнуть его сомнению.

— Почему тогда мы раньше здесь ничего такого не слышали?

— А мы будто прислушивались! — фыркнула Полинка и снова была права, ведь любое время, проводимое в этом месте до сих пор, мы посвящали играм.

— Давайте уйдём? — предложила Машка, — Вдруг там кто-то есть?

— Никого там нет, — Полинка демонстративно села на прежнее место, спиной ко входу в церковь, и широко зевнула, — Кирпичи внутри осыпаются, вот и всё.

Машка посмотрела на меня в поисках поддержки и жалобно заметила:

— Нам же всё равно пора идти дальше. Время…

— Время, время… три беремя! — передразнила её Полинка, — Если ты уже со страху штанишки намочила, то куда тебе на заброшенную скважину?

Машкины глаза перестали быть круглыми и зло прищурились.

— А ты у нас самая смелая, значит? Ну так может сходишь посмотреть, что там?

Она мотнула головой в сторону пустого дверного проёма, за которым царила таинственная полутьма.

В первый момент ответа не последовало, и тогда Машка, выдержав паузу, вкрадчиво спросила:

— Ну и кто тут штанишки намочил?

Полинка вскочила так резко, что стоящая рядом с ней Алька испуганно отпрыгнула.

— А вот и схожу! Айда со мной?

Машка попятилась, пробормотала:

— Дура, что ли? Чокнутая…

— Ну тогда штанишки суши! — Полинка насмешливо щёлкнула языком и начала решительно подниматься по обломкам крыльца.

— Ой, не надо! — пискнула Алька, а я, догнав подругу уже перед самым провалом входа, из которого, несмотря на жаркий полдень, ощутимо тянуло прохладой, схватила её за руку.

— Полин, не ходи! Вдруг там правда кто-то есть?

Она вырвала руку.

— Вот и посмотрим! А если всего бояться, то можно прямо сейчас назад поворачивать. Ты со мной?

Я беспомощно оглянулась на Машку и Альку, замерших несколькими ступенями ниже. Они отчаянно затрясли головами — в расширенных глазах плескался откровенный испуг.

Многими годами позже, вспоминая этот день, я поняла, что напугала нас не разрушенная церковь и не раздавшийся в её покинутой тишине странный звук. Но мы безошибочной детской интуицией, ещё не заглушённой взрослым опытом, чувствовали затаившуюся там угрозу. Чувствовала её и Полинка, и шла туда именно поэтому. Она тоже боялась, просто в отличие от нас избрала своей защитой не бегство, а нападение.

— Я поднимусь до колокольни и помашу вам сверху, — сказала она, смерила нас напоследок презрительным взглядом, и шагнула в темноту.

Я невольно сделала несколько шагов следом, но остановилась, не смея переступить через массивный деревянный порог, сгнивший от времени. Старательно поморгала, заставляя глаза быстрее привыкнуть к царящему за ним полумраку. Это не составило труда — в церкви было вовсе не так темно, как казалось снаружи. В узких вертикальных окнах под потолком виднелось голубое небо, часть когда-то украшенного мозаикой купола провалилась, и узкие солнечные лучи многочисленными нитями висели в воздухе, бросая яркие пятна на кирпичное крошево, на валяющийся тут и там мусор, на обломки чего-то, возможно когда-то бывшего церковной мебелью.

Перепрыгивая через всё это, Полинка быстро шла к дальней стене, у которой начиналась крутая лестница на второй этаж, с давно обвалившимися деревянными перилами.

— Полин, вернись! — крикнула я сдавленным голосом, боясь потревожить сонную тишину мёртвого строения, но эта моя последняя попытка образумить подругу возымела противоположное действие и лишь подстегнула её.

Полинка ускорила шаги, почти бегом начала подниматься по крошащимся от времени ступеням, и исчезла из виду.

Шёпотом выругавшись, я спустилась с крыльца к Машке и Альке, которые стояли рядом на траве, запрокинув головы, ладонями прикрывая глаза от солнца, и смотрели вверх — ждали когда Полинка, как и обещала, покажется на колокольне. Мне ничего не оставалось кроме как присоединиться к этому ожиданию.

Не знаю сколько времени прошло, но вряд ли много — скорее, очень даже мало, потому что мы не успели по-настоящему забеспокоиться. И удивились, когда, вместо того чтобы помахать нам с колокольни, Полинка как ни в чём не бывало, появилась на крыльце.

Алька обрадованно вскрикнула, мы с Машкой не сдержали вздохов облегчения. Правда Машка тут же приняла насмешливый вид и, дождавшись, когда Полинка присоединится к нам, с притворной заботой в голосе спросила:

— А чего ты наверх не пошла? Что, постояла немного внутри, и обратно?

Я пихнула Машку локтем, боясь что Полинка сейчас опять разозлится и, чего доброго, впрямь решив довести начатое до конца, вернётся в церковь.

Но она, непривычно бледная и странно притихшая, тихонько сказала:

— Я не пошла выше второго этажа. Там висит собака.

— Что?! — хором воскликнули мы с Машкой, а Алька придушенно пискнула.

— Собака, — спокойно повторила Полинка, — Кто-то повесил собаку. У неё нет глаз и отрезаны передние лапы.

Повисла тишина, нарушаемая лишь стрёкотом кузнечиков в траве.

— Врёшь! — наконец потрясённо выдохнула Машка.

Полинка пожала плечами.

— Сходи, проверь.

Она оставалась серьёзной, но уголок широкого рта насмешливо дёрнулся. Подруга прекрасно понимала, что ни одна из нас не осмелится зайти в заброшенную церковь, особенно после её рассказа.

Я уже упоминала, что к животным в те времена было другое отношение и сам факт того, что кто-то повесил собаку, никого бы не удивил. Даже отсутствие у несчастной глаз и лап не казалось чем-то невозможным (вспоминаем Карастецкого и его шайку), но пугало то, что это сделали в церкви, пусть даже давно заброшенной и поруганной. Наверное сейчас уже ни для кого не секрет, что и в Союзе оставалось много верующих. Причём это были не только старики, бесстрашно заявляющие: «С богом жили, с богом и умрём», но и люди среднего возраста. Вдали от столицы, вдали от областных центров, в деревнях и сёлах, в маленьких рабочих городках, к коим относилась и Верхняя Руда, пусть никто уже не ходил в бывшие храмы и церкви, где-то разрушенные как наша, где-то отданные под склады, но к ним продолжали относиться с долей уважения. Кому же пришло в голову в таком месте истязать, а потом убить собаку? Зачем? Почему именно здесь?

Так что проверять правдивость Полинкиных слов ни одна из нас и не подумала — мы просто стояли и смотрели друг на друга. До тех пор, пока из церкви снова не раздался раскатистый грохот, похожий на падение с высоты чего-то тяжёлого.

Алька взвизгнула, Машка прижала ладонь ко рту, а мы с Полинкой резко обернулись к тёмному провалу церковных дверей, возвышающихся над нами, и зачем-то присели. Шелестящее эхо пометалось под высокими сводами, как стая летучих мышей, и наступила тишина. Но она больше не могла нас успокоить.

— Так кто-то есть… — прошептала я, медленно выпрямляясь, — Полин, там всё-таки кто-то есть!

— Это собака! — с нотками истерики в голосе пискнула Алька, — Это та собака упала на пол!

Не знаю каким образом в маленькой Алькиной голове родилась такая жуткая фантазия, но она оказалась заразительна. Воображение тут же нарисовало мне безглазую собаку с верёвкой на шее, ковыляющую на культях лап по битым кирпичам к выходу из церкви. К нам…

— Бежим! — скомандовала Полинка, подхватила с земли свою сумку, и бросилась вниз по склону холма.

Мы рванули следом, гонимые поднимающейся из глубин разума волной паники, помноженной на инстинктивное стремление держаться как можно ближе друг к другу. Уже на ходу я ухватила за руку Альку, чтобы мелкая не отстала, и тащила её на буксире до обочины дороги, где мы наконец и остановились, тяжело дыша. Оглянулись на церковь.

Разумеется никакая мёртвая собака оттуда не появилась и за нами не гналась. Вокруг было так же тихо и жарко, так же монотонно свиристели кузнечики в траве и ржали на конном дворе лошади.

— Тьфу на вас! — сообщила Машка плачущим голосом, — Додумались в таком месте страшные истории рассказывать! Вот и накаркали!

Я хотела напомнить о том, что это именно она и захотела страшных историй, но ещё не отдышалась после нашего спринта на короткую дистанцию.

— Да не ной! — скривилась Полинка, — Никто ничего не накаркал. Кирпичи там из стен выпадают, я же говорила.

— А чего тогда драпала впереди всех?

— Я не драпала. Просто уже пора идти дальше. А вы если здесь так перепугались, то что с вами в лесу будет?

Пока возмущённая Машка не могла найтись с ответом и хлопала губами, Алька тихонько возразила:

— В лесу не страшно, в лесу хорошо. Я люблю лес. Когда папа дома пьёт, я часто в лес ухожу, у меня там есть своё тайное место.

Она как-то устало, очень по-взрослому вздохнула и нам стало неловко, подкалывать друг друга расхотелось. Вместо этого мы снова посмотрели на церковь, которая теперь, когда больше не была рядом с нами, уже не казалась таящей угрозу. Силуэт колокольни плыл на фоне редких облаков и выглядел невесомым, словно вырезанным из бумаги.

— А может бог правда есть? — задумчиво спросила Машка, ни к кому из нас не обращаясь, — И почему он тогда разрешил людям сломать церковь?

— Бабка говорит что после смерти мы все будем гореть за это в аду, — мрачно сообщила Полинка, поддавая коленом свою сумку, в которой звякали полупустые бутылки с водой.

— А мы-то здесь при чём? — возмутилась я, — Мы, что ли, церковь ломали?

— А это неважно. Все будут наказаны.

— Дура твоя бабка, — сообщила Машка, но её голос прозвучал неуверенно, — Ведь если бог всё-таки есть, то он же наверно очень умный. Он не станет наказывать тех, кто не виноват.

Я подумала о войнах, о преступлениях, о повешенной собаке на втором этаже церкви, о маленькой Альке, вынужденной прятаться в лесу от пьяного отца. И сказала:

— А если бог не умный? И не добрый? Если он наказывает вообще просто так, потому что ему это нравится?

Мысль была страшной и я ждала возражений, я хотела их услышать, но Полинка и Машка лишь внимательно посмотрели на меня и снова подняли взгляды на церковь, возвышающуюся над нами на холме.

Зато отозвалась Алька. Беззаботно, но по-своему мудро.

— А может никакого бога и вправду нет. А может есть, и он добрый. А может быть, ему вообще не важно что мы делаем. И зачем об этом сейчас думать? Всё равно ведь до смерти и наказаний ещё очень далеко.

— А ведь и правда… — вслух подумала я, не скрыв облегчения в голосе.

И Алька, которой оставалось жить меньше восьми часов, кивнула и улыбнулась.

2019 г.

Автостанция встретила нас солнечной тишиной и безлюдием. Немногочисленные пассажиры, дожидающиеся автобуса, укрылись от начинающейся жары в крошечном зале ожидания. На моей памяти в этом зале почему-то всегда стояла прохлада, ещё тогда, когда никаких кондиционеров и в помине не было, поэтому детьми мы любили заскочить туда во время передышки от игр. Но в окне билетной кассы почти всегда сидела одна и та же сердитая тётенька, которая покрикивала на нас за громкие разговоры, так что сидеть на деревянных, жёстких и спасительно холодных креслах приходилось в тишине, под отчётливое тиканье больших настенных часов…

Мы пересекли пустую дорогу и я уже хотела предложить подругам зайти внутрь здания автостанции, чтобы посмотреть, осталось ли там всё прежним или нет, но мой взгляд упал на бетонный поребрик у забора. Тот самый, где тридцать три года назад мы сидели до и после того, как спасли Альку от компании Карастецкого. Поребрик остался таким же, каким я его помнила, причём на удивление отчётливо. Пыльный, чуть заваленный назад, местами выщербленный, сколотый в местах стыков. Я знала даже, что, если сейчас подойти и прикоснуться к его шершавой поверхности, то она, несмотря на жару вокруг, окажется ещё прохладной, ещё хранящей свежесть прошедшей ночи. На миг нестерпимо захотелось так и сделать, но я застеснялась подруг, для которых этот поребрик был всего лишь поребриком, одним из сотен, как выразилась Полинка, набивших оскомину деталей городского пейзажа. И мы прошли мимо него, чтобы встать в тени здания автостанции.

Машка закурила. После выпитой банки пива она выглядела заметно посвежевшей. Я ей даже позавидовала, поскольку сама до сих пор чувствовала мутящую слабость и с тоской подумала о том, что скоро придётся трястись по местным, далёким от идеальности дорогам на автобусе, что вряд ли понравится моему капризному вестибулярному аппарату.

— Тут с общественным транспортом как теперь? А то ведь раньше по часу можно было автобус ждать.

— Нормально, — успокоила Полинка, — Интервал двадцать минут. Ещё и на Тагил через Краснорудинск автобусы пустили. Здесь, как завод закрылся, работы совсем не стало, вот все и поехали на заработки кто в Тагил, кто в Ёбург. Без автобусов никак.

Словно в подтверждение её слов в конце улицы и впрямь показался автобус. Я была готова к тому что это будет один из всё тех же жёлтых ЛиАЗов, запомнившихся с детства, но, видимо, даже здесь эти труженики уже отбегали своё. Впрочем, замена была немногим лучше. В облаке пыли к нам приближался так называемый ПАЗик, маленький, квадратный, и, если меня не подводила память, ужасно тряский. При виде него желудок сделал попытку эвакуироваться из тела через рот и я зажмурилась, пережидая приступ накатившей тошноты.

— Что, хреново? — посочувствовала Машка. — Надо было и тебе пива взять.

Я глубоко подышала и открыла глаза.

— Да меня всегда укачивает в транспорте. Хоть с пивом, хоть без…

Автобус приблизился, из дверей автостанции показались другие пассажиры. В основном это были старушки с корзинами и теми самыми тряпичными хозяйственными сумками, о существовании которых я уже успела позабыть. Мы пропустили их вперёд и, хотя свободные места оставались, встали на задней площадке, держась за поручни, как и в прошлый раз. Задняя площадка ПАЗика была не такой просторной, как у древних ЛиАЗов и не имела широких окон, столь привлекательных для нас в детстве, но сидеть всё равно не хотелось.

Обилетила нас пожилая кондукторша, что тоже выглядело чем-то удивительным и даже трогательным, поскольку до сего момента я была уверена что представители этой профессии уже повсеместно вытеснены валидаторами.

Автобус тронулся и почти сразу немилосердно затрясся по дороге, которую, судя по ощущениям, не ремонтировали все тридцать три года, что меня здесь не было. Чтобы хоть как-то отвлечься от подступающей тошноты я стала смотреть на убегающую назад улицу. Подумать только, даже деревянные послевоенные бараки до сих пор стояли на своих местах! Лишь некоторые из них оказались уже нежилыми и тоскливо провожали проезжающий мимо автобус пустыми глазницами окон. Остальные, бросающиеся в глаза изменения, были незначительными. Разве что немногочисленные заведения сменили свои вывески, да тут и там на фасадах покосившихся домов сияли белизной пластиковые стеклопакеты, что выглядело несколько нелепо.

Скоро автобус свернул к плотине и нам навстречу засиял под солнцем пруд, на дальнем берегу которого всё так же возвышались пологие сопки. Я порадовалась тому, что лес на их склонах не вырубили и он выглядел, кажется, даже гуще, чем раньше.

— Едем сразу до татарского кладбища? — деловито спросила Машка, дыша на нас пивными испарениями.

На что, выглядевшая далеко не так бодро, Полинка хмуро ответила:

— Нет. До конного двора. Оттуда пойдём пешком.

— А это ещё зачем? Лишнюю остановку пилить пешком по жаре, ты гонишь, что ли?

Я хотела было присоединиться к Машкиному возмущению, но почувствовала особенно жестокий приступ тошноты и подумала, что идея выйти из автобуса пораньше не так уж и плоха.

Полинка набычилась, сжала свой широкий лягушачий рот в упрямую черту и сказала то же, что и вчера.

— Всё должно быть как в прошлый раз.

— Ты чокнулась, — подвела итог Машка, но, видимо, уже поняв, что спорить с нашей подругой бессмысленно, больше не возражала и до конного двора мы доехали в молчании.

Почти все старушки к тому моменту уже повыходили из автобуса и никто, кроме нас, не сошёл на остановке, которая оказалась точно такой же, какой я её помнила с детства. Давно некрашеный жестяной козырёк над деревянной скамейкой и накренившейся урной — одной из тех, что в детстве почему-то напоминали мне разинувших рот птиц на одной ноге.

Встав в тень этого козырька, я посмотрела туда, где когда-то был конный двор — место притяжения всей Рудинской детворы. От него остался лишь заросший сорянками пустырь, на котором виднелись полуразрушенные длинные строения с узкими горизонтальными бойницами окон и облупившейся белой штукатуркой — бывшие конюшни.

— Что случилось с лошадьми? — спросила я, не оборачиваясь к подругам.

За спиной раздалось щёлканье Машкиной зажигалки, потом Полинка хмуро ответила:

— Да сейчас разве узнаешь? Их не стало ещё в начале девяностых, когда Союз развалился, а с ним — и всё государственное хозяйство. Надеюсь всё-таки, что их частникам распродали, а не пустили на колбасу.

— И что, с тех пор здесь так ничего и не было?

— Не-а. А что здесь может быть?

— Никто даже не пытался землю купить?

— А на кой она нужна? Земли пустой здесь и без этих развалин хватает.

Разговор выходил грустным и бессмысленным, и я замолчала. Попыталась отыскать взглядом то место, где когда-то смирная лошадка катала по кругу сияющую улыбкой синеглазую девочку с двумя тощими косичками, но теперь тут всё выглядело слишком одинаковым, а от изгороди, возле которой мы тогда стояли, ничего не осталось. Наверное, можно было бы пройти по пустырю и отыскать в траве неглубокую канаву, через которую Альку перенёс тот самый мужчина в огромных резиновых сапогах, что сжалился над дочерью алкоголиков и подарил ей несколько минут счастья, но зачем? Я не хотела запоминать это место таким, каким оно стало сейчас, поэтому отвернулась от неряшливо белеющих посреди травяных зарослей развалин и тихонько сказала подругам:

— Пойдёмте.

1986 г.

Отдохнувшие и подкрепившиеся у церкви, до татарского кладбища мы дошли, даже не заметив расстояния. И замедлили шаги только когда оно уже надвинулось на нас, заслоняя солнце густыми еловыми кронами.

Татарское кладбище было очень старым, заросшим, и большим. На нём давно уже никого не хоронили — все рудинские покойники вне зависимости от национальности и вероисповедания отправлялись теперь на новый погост на другом конце города. Здесь же люди появлялись всё реже и реже. И в отличие от разрушенной церкви слухи про татарское кладбище по городу ходили всякие, причём не только среди детей. Но несмотря на зловещую репутацию этого места, я здесь, конечно, бывала раньше. И вдвоём с Полинкой во время наших путешествий, и вместе с Машкой, которая идти на само кладбище отказывалась, так что в основном мы просто бродили вдоль решётчатой ограды. Смотрели на старые памятники с мутными фотографиями и полустёршимися надписями, на почерневшие от времени резные полумесяцы, на заброшенные, просевшие в землю могилы, за которыми давно никто не ухаживал. Здесь всегда была тень и тишина, в кладбищенскую чащу уводили узкие извилистые тропинки, один раз мы видели на дереве почему-то не спящую днём сову. Но ничего такого, что подтверждало бы мистические слухи, гуляющие по городу о татарском кладбище, замечено не было, поэтому и сегодня оно нас не пугало. Тем более, что стоял солнечный день, а кладбищ, как всем известно, стоит опасаться только ночью.

Полинка с важным видом глянула на свои замечательные часы «Заря». Нахмурилась.

— Ого. Засиделись мы у церкви. Уже почти два. Ещё кладбище обходить… давайте срежем напрямую?

— Напрямую — это как? — осторожно спросила Машка, — Через само кладбище что ли?

— Ну. Если пройдём его насквозь, то с той стороны выйдем на железную дорогу, и по ней уже двинем до переезда. Так получится быстрее.

Полинка была права. Татарское кладбище имело форму широкой полосы между городской окраиной и железнодорожным полотном. Огибать его значило потерять время. Но если не огибать…

— Ой… — пискнула Алька, — Может не надо? Говорят, там можно заблудиться.

Полинка раздражённо закатила глаза.

— Где ты здесь заблудишься? Если пойдём всё прямо-прямо, то скоро выйдем с той стороны, никуда не денемся.

— А я тоже слышала, что можно заблудиться, — неуверенно поддержала Альку Машка, — Что можно там весь день ходить и даже не заметить времени. Вроде даже люди пропадали.

— А вы слушайте больше, дуры! — теперь уже откровенно психанула Полинка, — Таких, как моя бабка! Она тоже рассказывала, будто кто-то однажды пошёл на это кладбище, да так оттуда и не вышел. А сказать, кто именно это был и когда, не смогла. Вы правда в такое верите? А ещё пионерки!

Алька несмело шмыгнула носом.

— Я ещё не пионерка. И ведь люди не просто так рассказывают. Тем более взрослые. Взрослые придумывать не станут.

— Да в основном только взрослые и придумывают!

Озвучив эту истину, всю мудрость которой я поняла лишь годы спустя, Полинка решительно двинулась к кладбищенской ограде. Обронила через плечо:

— Вы можете шуровать в обход, если хотите, а я вас с той стороны на рельсах подожду. Заодно и отдохну.

Я посмотрела ей вслед, посмотрела на Машку и Альку с одинаково приоткрытыми ртами, и подумала, что идти в обход действительно придётся гораздо дольше, а часть пути проляжет через поле, поросшее репьём и крапивой. Да и солнце уже жарило с неба так, что зеленоватая тень кладбища с его прохладой и утоптанными тропинками теперь выглядела почти заманчиво.

— А правда, пойдёмте? Нас же много, чего бояться?

Машка поколебалась ещё пару секунд, потом взяла Альку за руку и двинулась за Полинкой. Я пропустила их перед собой, и вот так друг за дружкой мы и пересекли границу, отделяющую мир живых от мира мёртвых.

Эти два мира заметно отличались друг от друга. За спиной остался солнечный простор под голубым небом, а прямо перед нами куда ни глянь взгляд упирался лишь в бесконечные оградки и памятники, да в растущие между ними покрытые мхом еловые стволы. Зато здесь действительно было прохладнее.

Полинка обернулась лишь раз, убеждаясь что мы следуем за ней, и уверенно направилась вглубь кладбища. Двигаться приходилось гуськом — тропинки, вьющиеся между участков, были очень узкими, а местами и вовсе неразличимыми в траве. Мы шли по ним зигзагами, несколько раз заложили какие-то совсем уж немыслимые крюки, и с каждой минутой окружающее всё больше напоминало мне замысловатый лабиринт. Какое-то время ещё получалось удерживать в уме примерное представление о том, с какой стороны мы пришли, но очень скоро самые разные и в то же время одинаковые памятники, венки, столики со скамейками и могильные плиты закружились вокруг меня зловещим хороводом, спутав стороны света и лишив любой возможности ориентироваться. Теперь я продолжала путь, уповая лишь на Полинку, которая всё так же уверенно двигалась впереди, что позволяло надеяться на то, что она по-прежнему знает куда идти. Тем более, что она всегда это знала. Везде, куда бы и с кем бы мы ни ходили, именно Полинка лучше всех прокладывала дорогу даже в незнакомых местах, словно перед глазами у неё неизменно маячила невидимая для других стрелка компаса, указывающая верное направление.

Увы, не в этот раз. Постепенно моя лучшая подруга начала замедлять шаги и наконец остановилась, растерянно озираясь. Машка и Алька догнали её, я догнала их, и какое-то время мы стояли молча, не смея озвучить то, что все четверо уже поняли.

Алька первая не выдержала неизвестности. Её голос дрожал.

— Мы заблудились?

— Вот ещё! — тут же вскинулась Полинка, — Нам вон туда! Просто эти тропинки сбивают с пути, они слишком… кривые! Надо идти не по ним, а просто прямо.

И, осуществляя заявленное, она решительно перешагнула ближайшую оградку и зашагала через чей-то участок, едва не наступив на могилу.

— Ой… так же, наверно, нехорошо? — испуганно спросила Машка, тем не менее, послушно следуя за ней.

Вцепившаяся в её руку Алька тоже не отстала. А я и подавно уже не думала о том, что хорошо, а что плохо, и желала лишь скорее выбраться с кладбища, поскольку подозревала, что уверенность Полинки — напускная, и на этот раз она знает дорогу не лучше нашего.

Похоже, Машку терзали те же сомнения, потому что не пройдя и минуты в тишине, она предположила:

— Надо прислушиваться. Здесь же кто-то должен быть… ну кто-то же, наверно, тоже пришёл сегодня на кладбище? Спросим и нам подскажут куда идти.

— Да нет здесь никого! — Полинка выглядела тем более раздражённой, чем дольше мы шли, — Сюда вообще редко кто приходит.

К сожалению, с этим пришлось согласиться, потому что участки, которые мы проходили, в основном выглядели пусть не совсем запущенными, но давно не посещаемыми. Венки на них выцвели, могилы заросли сорной травой, у памятников не стояли в банках свежие цветы.

А ещё здесь было так тихо, что Машкино предложение прислушиваться прозвучало как насмешка — любое человеческое присутствие мы бы и так услышали издалека.

— Почему не поют птицы? — озвучила я неясную тревогу, начавшую зарождаться в глубине души, — Столько деревьев и совсем нет птиц? Разве так бывает?

Полинка впереди замедлила шаг, повертела головой.

— Тут же одни старые ёлки. Наверно птицы их не любят. Да и темно для птиц.

Вокруг были не одни ёлки. Ещё среди могил росли осины, ольха, и реже — берёзы (разбираться в растительности меня научил папа-геолог и я этими знаниями гордилась), но вокруг действительно было темно. Сумрачно настолько, что даже не верилось в то, что где-то там наверху, над густыми древесными кронами, по-прежнему светит жаркое полуденное солнце.

Я задрала голову. Солнце конечно было на месте, его колючие лучи тут и там пробивались сквозь хвою и листья, но выглядели странно приглушенными, словно всё кладбище накрывал некий колпак из мутного стекла, не позволяющий свету проникать под него такими же ярким и чистым, каким он был за его пределами.

А потом терзающая меня неясная тревога переросла в откровенный испуг, когда вдруг пришло осознание того, что солнце висит впереди — прямо по курсу нашего движения, хотя, когда я преодолевала кладбищенскую ограду, то видела свою тень прямо перед собой. А значит, сейчас мы шли обратно, шли туда, откуда и пришли! Но ведь в таком случае нам уже давно пора было снова выйти к дороге или хотя бы увидеть впереди просвет между деревьями.

— Подождите! Мы идём не в ту сторону!

Подруги остановились и повернулись ко мне. Машка и Алька выглядели испуганными, Полинка — раздражённой.

— Ну что ещё?

— Солнце! Солнце светило нам в спину, когда мы заходили на кладбище! А сейчас оно впереди нас!

— Так это… время же прошло, — Полинка из последних сил делала вид, что всё под контролем, — Вот солнце и переместилось.

— Вот именно что время прошло! Нам давно пора уже выйти хоть куда-нибудь!

— И что предлагаешь?

— Это ты нам скажи, — Машка смотрела на Полинку в упор, явно давая той понять, что всё происходящее с нами сейчас — следствие её решения и её упрямства, а, следовательно, и её вина.

Полинка глаз не отвела и теперь они буравили друг друга недобрыми взглядами. Только Алька стояла, безучастно опустив голову и теребя подол платья над голыми ногами, уже покрытыми свежими царапинами и укусами насекомых. Тогда я впервые подумала о том, что возможно нам действительно не стоило брать её с собой. Что наше путешествие может оказаться дольше и труднее, чем представлялось вначале. Что будет лучше, если мы выйдем обратно к дороге, где сможем посадить Альку на автобус и отправить обратно в город.

Я уже собиралась озвучить эти мысли, когда Полинка ткнула пальцем куда-то в сторону и скомандовала:

— Идём туда.

— Да? А почему не туда? — Машка конечно тут же указала в противоположном направлении.

— Ну ты иди туда, если хочешь.

— И пойду!

— И иди!

— Да перестаньте! — я топнула ногой, а сама всё ещё смотрела на Альку. На её поникшие плечи и исцарапанные ноги, — Сейчас вообще уже без разницы куда идти. Главное — прямо. Если будем всё время держаться одного направления, рано или поздно выйдем куда-нибудь.

— Вот именно — куда-нибудь! — ответила Машка вроде бы мне, но на самом деле Полинке, — А потом всё равно придётся обходить кладбище! А я с самого начала говорила, что нужно было идти в обход!

«Нормальные герои всегда идут в обход» — завертелась у меня в голове строчка из популярной тогда песенки, а с губ сорвалось нервное хихиканье. Подруги синхронно повернулись ко мне с таким комичным возмущением на лицах, что стало ещё смешнее.

— Ну и чего ржёшь? — спросила Машка, явно готовая теперь спустить собак и на меня.

А я, тоже раздосадованная нашей задержкой, хотела уже ответить что-нибудь колкое, но снова посмотрела на поникшую Альку и вместо этого сказала:

— Давайте отдохнём? Заодно подумаем что делать.

— Где отдохнём? — сразу спросила Полинка, кажется, обрадованная возможностью сменить тему, и огляделась по сторонам, — Ну разве что вон… можно посидеть.

Она двинулась между участков и мы шли за ней, пока не увидели прямо перед собой массивную чёрную ограду, чьи угловые столбики были увенчаны чугунными шишечками. Внутри ограды, помимо могилы и мраморного памятника над ней, обнаружился врытый в землю деревянный столик. С двух сторон от него тянулись скамейки, которые и углядела издалека Полинка.

Она по-хозяйски открыла миниатюрную калитку, вошла на участок, поманила нас к себе.

— А хозяин не рассердится, что мы сюда вот так… без спросу? — шёпотом спросила Алька и я невольно покосилась на памятник с неразборчивой выцветшей надписью.

Над надписью серел овал чёрно-белой фотографии, с которого строго смотрело бородатое и чернобровое лицо. Смотрело недобро, без улыбки, и я поспешила отвести взгляд.

— Аля, иди сюда, отдохни, — позвала Машка и сама села за деревянный стол, окрашенный под цвет ограды траурной чёрной краской. Устало опустила лицо в ладони.

Алька пристроилась рядом с ней, я и Полинка — напротив. И воцарилась тишина. Странная, кажущаяся неестественной тишина, в которой не пели птицы, не жужжали насекомые, и даже ветер не шелестел в еловых кронах, закрывших небо над нашими головами. Я старалась смотреть перед собой, но сама невольно косилась и косилась в сторону памятника, на угрюмое бородатое лицо. Мне казалось что я чувствую его взгляд на своей щеке и было страшно встретиться с ним глазами, но ещё страшнее — упустить из поля зрения. Словно на фотографии что-то могло измениться за то время, что я её не вижу. Чтобы хоть как-то отвлечься, я попыталась прочитать имя, фамилию и отчество, выгравированные под фотографией, но они были такими по-мусульмански заковыристыми, что пришлось отказаться от этой затеи.

Кажется подругам тоже было неуютно перед этим памятником, под этим хмурым взглядом, который словно гнал незваных гостей прочь от своего последнего пристанища. Первой не выдержала, как это ни странно, Полинка.

— Блин, пойдёмте отсюда, а? А то вон как зырит…

И я восхитилась смелостью, которую она сумела проявить даже в испуге. Лично мне самой никогда не хватило бы духу признаться подругам в том, что меня пугает чья-то фотография, пусть даже это фотография покойника на старом кладбище, где мы, кажется, безнадёжно заблудились.

— Да, давайте уйдём! — подхватила Алька. — Нельзя в такие места без спросу… теперь он рассердился.

— Извините нас, пожалуйста, — поднимаясь со скамьи, пробормотала Машка в сторону памятника, и никто из нас не усмехнулся, никто на этот раз не вспомнил про то, что мы пионерки, которым не пристало бояться рассерженных мертвецов.

Почти на цыпочках мы покинули негостеприимную могилу, но не успели сделать и нескольких шагов прочь, как где-то неподалёку раздался отчётливый звук. Я уверена, что такой звук знаком каждому, кто живёт не в голой степи или не в пустыне. И спутать его с чем-либо другим невозможно.

Треск сухой ветки под чьей-то неосторожной ногой.

На секунду мы замерли. Не знаю как подруг, а меня с макушки до пят будто пробило разрядом электричества, волоски по всему телу встали дыбом, во рту появился привкус железа. Если подумать логически, то такой испуг ничем не был обоснован — в конце концов мы находились не в дремучем лесу, где могут ходить одни медведи и снежные человеки, а на кладбище — пусть старом, пусть запущенном, но регулярно принимающем у себя людей, приходящих сюда погрустить о давно ушедших близких. И нам бы наоборот следовало обрадоваться, ведь люди могли подсказать дорогу, но вместо этого мы испытали лишь цепенящий страх, идущий из глубин подсознательного, совсем как недавно возле входа в церковь.

Мой взгляд заметался по сторонам. Оградки. Памятники. Полумесяцы. Стволы сосен. Стволы осин. Кусты. Блеклые пятна венков. И ничего, кроме этого. Ничего и никого.

— Кто здесь?! — вдруг крикнула рядом Полинка. Наверняка она хотела сделать это грозно, но получился почти визг, как плетью стегнувший по нашим и без того натянутым нервам.

— Бежим отсюда!

Кажется это был Машкин голос, потом я так и не смогла вспомнить. Но определённо не Алькин, поэтому вполне может быть, что даже мой.

И мы побежали. Уже не разбирая дороги, не придерживаясь тропинок, просто ломанулись напрямую без какого-либо направления, движимые лишь общим желанием оказаться подальше от источника звука, так нас напугавшего. Перепрыгивали через оградки и даже через могилы, прорывались напрямик сквозь кусты, петляли между деревьями, и неизвестно сколько ещё длилось бы это паническое бегство, но Алька сначала начала отставать, а потом и вовсе растянулась поперёк чьей-то, на вид совсем заброшенной могилы, при этом вскрикнув негромко, но так жалобно, что это нас отрезвило.

Одновременно затормозив, мы сначала остановились, а потом кинулись назад. Даже Полинка поспешила на помощь нашей младшей спутнице, которую изначально так не хотела брать с собой. А когда мы подняли Альку с земли и я увидела её в кровь ободранные колени, то снова подумала что в этом подруга оказалась права.

— Ой, блин! — Машка принялась гладить Альку по голове, словно та была совсем малышкой, — Больно? Потерпи, сейчас я найду подорожник.

Она зашуршала в траве, а мы с Полинкой помогли Альке сесть на ближайшую лавочку и вместе принялись дуть на острые ободранные коленки. Она не плакала и выглядела уже не перепуганной, а, кажется, даже довольной. Это позже я поняла, что о бедняжке никто никогда не заботился, никто не искал для неё подорожники, никто не дул на свежие ссадины. Она росла как крапива под забором, не просто безразличная своим родителям, братьям и сёстрам, но и нежеланная — уже достаточно большая, чтобы считаться лишним ртом, но ещё слишком маленькая для того, чтобы отрабатывать съеденное. И поэтому в те минуты, когда мы хлопотали вокруг неё — обтирали кровь, гладили по голове и утешали — она, несмотря на боль и страх, была счастлива. По крайней мере мне хотелось в это верить все те долгие годы, последовавшие за сегодняшним днём, разделившим наши жизни на до и после…

Когда подорожники были найдены и налеплены на обе Алькины пострадавшие коленки, мы присели рядом с ней и стали думать о том, как быть дальше.

— Там кто-то был! — говорила Машка, оглядываясь туда, откуда мы прибежали.

— Не было! — спорила с ней Полинка, не то действительно так считая, не то просто из вечного своего чувства противоречия.

Сама же я отчётливо помнила раздавшийся за деревьями хруст сухой ветки, именно такой, как если бы на неё наступили, ломая пополам. Но сейчас уже не понимала почему мы так испугались. Ведь даже если там кто-то и был, что с того? Всего лишь один из посетителей кладбища прошёл неподалёку. И всё же, всё же…

— Надо выбираться отсюда.

На это заявление не возразила даже Полинка, что, впрочем, никак не облегчало поставленной задачи.

Я снова посмотрела вверх. Теперь солнце бросало свои лучи сквозь ветки слева от нас, и я, вспомнив прочитанные книжки про индейцев и их способ придерживаться нужного направления, решила проявить инициативу.

— Значит так. Сейчас встаём и идём прямо. Так, чтобы солнце всё время светило нам в левую щёку. Куда-нибудь да выйдем.

Других предложений ни у кого не было и подруги принялись послушно подниматься. Алька отбросила измазанные кровью подорожники и даже не поморщилась, спрыгнув с лавки. Мы тоже больше не беспокоились о её ранах — разбитые колени во времена нашего детства были делом обыденным, долго о них никто не помнил.

Снова гуськом, но уже спокойно и размеренно, мы зашагали сквозь зелёный сумрак, не забывая сверяться с солнцем. Меня тянуло окликнуть Полинку, чтобы спросить сколько там времени натикало на её чудесных часах «Заря», но я откладывала этот момент, боясь услышать что дело идёт к вечеру и впасть в беспорядочную спешку, которая не принесёт нам ничего кроме глупой суеты и нервотрёпки. А ведь мы так хорошо шли.

Хорошо, но недолго.

Внезапно Машка издала кудахчущий звук, замерев на полушаге. Я проследила за её остановившимся взглядом, и почувствовала как сердце ухнуло в пятки. В нескольких метрах от нас за кованной оградой, украшенной с углов чугунными шишечками, высился памятник из серого мрамора. А с него, с овальной чёрно-белой фотографии враждебно смотрел уже знакомый нам бородатый мужчина с нечитаемым мусульманским именем.

Мы уставились на него как на привидение. Мгновенно вернулся цепенящий страх. И, кажется, на этот раз нам было чего бояться, ведь солнце по-прежнему бросало зайчики на мою левую щёку, а значит с курса мы не сбились, не могли сбиться. Однако же каким-то жутким и необъяснимым образом вернулись к исходной точке своего бегства.

Что-то коснулось руки и я чуть не вскрикнула, но вовремя увидела, что это всего лишь напуганная Алька цепляется за мою ладонь.

— Мы ходим кругами! — громко возвестила Полинка, на вид скорее раздосадованная, чем напуганная.

Машка замотала головой.

— Но этого не может быть! Мы всё время шли прямо!

А Алька прошептала, ткнув пальцев в зловещую фотографию, не сводившую с нас почти живых глаз.

— Это он. Он нас водит. Не отпускает…

— Ерунды не болтай! — рявкнула Полинка, а Машка, вдруг резко повернувшись к ней, плаксиво закричала:

— Не ори на неё! Сама затащила нас сюда! Говорили же тебе, что здесь можно заблудиться! Что здесь люди пропадают! Вот так вот плутают и уже никогда не выходят!

Я ожидала что Полинка взорвётся, снова велит не болтать ерунды на этот раз уже Машке, но подруга выглядела непривычно растерянной. Даже её широкий рот больше не был сжат упрямой чертой, а беспомощно приоткрылся. И это напугало меня, пожалуй, больше всего остального.

Машка, уже готовая к жёсткому отпору, но не получившая его, тоже растерялась. И неизвестно как долго ещё мы бы топтались на месте, не зная что предпринять в такой, прямо скажем, нестандартной ситуации, но неестественную кладбищенскую тишину вдруг снова нарушил посторонний звук. На этот раз не вкрадчивый хруст ветки под чьей-то невидимой ногой, а пришедший со стороны громкий и удивительно близкий гудок тепловоза. А сразу за ним — приближающийся стук колёс.

— Поезд! — взвизгнула я.

— Железная дорога! — подхватила Полинка, тыча указательным пальцем в направлении звука.

Машка же не стала тратить слов, а схватив Альку за руку, первой рванулась с места.

И мы опять бежали мимо оградок и могил, но на этот раз гонимые не страхом, а радостным возбуждением. Шум поезда — такой знакомый, такой реальный — словно снял морок с окружающего нас пространства и оказалось вдруг, что на кладбище не так уж и темно, не так уж и тихо, что деревья растут не слишком густо, а тропинки вовсе не такие заросшие и путаные, какими выглядели совсем недавно.

Стук колёс звучал не меньше минуты, видимо, на наше счастье мимо проходил длинный товарный состав, а не электричка или пассажирский. И когда всё-таки начал стихать, откатываясь вдаль, мы уже видели впереди просвет между деревьями, а за ним — солнечный простор под голубым небом.

Уставшие, запыхавшиеся, исцарапанные хлёсткими ветками кустов, но невыразимо счастливые, мы вывалились из кладбищенской тени к решётчатой ограде, отделяющей мир мёртвых от мира живых. Протиснули себя между её прутьев и без сил повалились на широкую полосу изумрудной травы, что пролегла между территорией кладбища и пологой железнодорожной насыпью.

2019 г.

От конного двора, как и было запланировано, мы двинулись уже пешком. И я сразу увидела церковь. Как и много лет назад, она возвышалась впереди на пологом холме, но теперь в ней ничего не осталось от той зияющей пустыми окнами развалины, которая сохранилась в моей памяти с детских лет.

Сверкали золотом луковицы и кресты поверх ровной кирпичной кладки. Блестело на солнце чистое стекло окон. Строгий силуэт колокольни больше не был надломлен, и тяжёлый колокол горделиво венчал её, придавая завершённый вид архитектуре здания, пережившего несколько поколений горожан.

— Ого! — я невольно остановилась, — Это когда её восстановили?

— Да тогда же, когда и все остальные — в конце девяностых, — ответила Полинка, тоже останавливаясь и глядя на церковь с такой гордостью, будто собственноручно возродила её из руин, — Союз развалился, люди начали возвращаться к богу, ну вот и…

— Только не восстановили, а отстроили заново, — перебила её Машка, — То, что было, восстановлению не подлежало. Так что снесли подчистую, только фундамент остался. На том фундаменте и ставили.

— А колокол? — ревностно напомнила Полинка, — Колокол всё тот же! Какой и до революции висел. Сумели сохранить.

Я хотела спросить каким образом и кто сохранил колокол, поскольку слышала, что все колокола тогда отправляли на переплавку, но тут Машка поторопила:

— Идёмте уже. Не хочу опять ночью возвращаться.

Её слова живо напомнили мне обстоятельства, по вине которых в прошлый раз нам пришлось возвращаться ночью, и это погасило оживление, возникшее при виде обновлённой церкви. Но Машка не заметила моего помрачневшего лица, и, шагая рядом, с любопытством спросила:

— Ленча, а ты у нас кто теперь? Католичка? Ну раз из Европы. Там же вроде все католики?

Я мотнула головой.

— Христианка, значит? Осталась предана вере предков?

Последнее было сказано с нескрываемым ехидством и мне стало досадно.

— Да никто я! То есть не принадлежу ни к одной из религиозных конфессий.

— Атеистка, выходит?

— Скорее агностик.

— А это ещё что за зверь?

Я надула щёки и с шумом выпустила воздух — пантомима, которой в своё время научилась у французов, но, как выяснилось, прекрасно понимаемая и в российской глубинке.

— Ой, ну конечно, — буркнула Машка, — Куда уж нам знать такие вумные слова. Так и скажи что безбожница, понятнее будет. И честнее.

— Безбожница, — равнодушно согласилась я, но зря надеялась этим отделаться.

Полинка, до того молчавшая, укоризненно покачала головой.

— А вот это ты зря. Без бога жить нехорошо. Тяжело, одиноко. Вот случись чего — к кому обратишься?

Я невольно ускорила шаги, словно надеялась убежать от раздражающих вопросов, но всё-таки ответила:

— К людям обращусь. К врачам. К пожарным. К спасателям. В полицию. Мастеров вызову. Доставку на дом. Да хоть санитаров! До сих пор это прекрасно работало.

— Ну… — Полинка вроде призадумалась, но всё равно нашла что возразить, — И всё-таки бог может помочь там, где люди не помогут.

— Ну так пусть поможет. Или его обязательно умолять нужно?

Пока Полинка размышляла над ответом, заговорила Машка, внезапно и видимо назло Полинке решившая занять мою сторону.

— Когда на Ваньку это мерзкое дело завели, ох как я молилась! В церковь сто раз ходила, свечи ставила, с батюшкой разговаривала…

— И что батюшка?

Машка безнадёжно махнула рукой.

— Да у него один ответ: надейся, смиряйся, на всё воля божья… ничего толкового, в общем. Ну вот и получается, что не помог мне бог. Умоляй, не умоляй…

Поняв, что оказалась со своей позицией в меньшинстве, Полинка ощетинилась:

— А ты не думала, что Ванька всё-таки виноват? Вот и не вступился господь за него.

Я ожидала, что Машка сейчас вспылит, даже втянула голову в плечи, но та лишь недобро усмехнулась и использовала ещё более коварный приём.

— Ну допустим за Ваньку правильно не вступился. А чего же тогда не вступился за Альку? Она где успела нагрешить?

Это явно был перебор. Эту тему трогать не стоило. Машка и сама сразу поняла что, перегнула — виновато опустила голову, не дожидаясь ответа.

И дальше мы шли молча.

Церковь величественно проплыла мимо, сияние её куполов осталась позади,

а по обе стороны нас вереницей потянулись деревенские дома. Они, в отличие от церкви, были точно такими же, какими я помнила их с детства. Лишь некоторые обзавелись ныне вездесущими пластиковыми стеклопакетами, да иногда ещё свежеокрашенными палисадниками. Во многих палисадниках неподвижно, как диковинные цветы, сидели разношёрстные кошки и провожали нас непроницаемыми взглядами. Я лениво задумалась о том, каково это — жить в таком вот домике с сиренью и кошками за окном, далеко от суеты больших городов и сотрясающих мир событий? Из года в год видеть одних и тех же людей, ходить по одним и тем же улицам, встречать одни и те же рассветы-закаты над одним и тем же пейзажем? Может быть, это не так уж и плохо? Может быть, время такой жизни течёт иначе, месяц растягивается на год, а год на столетие? Может поэтому у деревенских стариков такие отрешённые глаза, а на сухих губах — улыбка Будды?

Из философских размышлений меня вывел протяжный мученический стон:

— Ой, тормозите, девки!

Полинка, тяжко ступая, свернула с узкого тротуара и проковыляла к одному из просевших в землю деревенских домиков, мимо которого мы как раз проходили. Там, у калитки, в лопухах, притулилась незаметная деревянная лавочка. Вот на неё подруга и опустилась с громким свистящим выдохом.

— Ты чего? — испугалась я, и мы с Машкой нервно переглянулись, — Болит что-то?

— Да не… — Полинка жалко улыбнулась своим лягушачьим ртом, пожалуй единственным, что осталось в ней от той бесстрашной кареглазой девчонки, которую я когда-то знала, — Просто передохнуть надо малёха. Трудно мне долго ходить — вес не позволяет.

— Ааа… — протянула Машка, и, поколебавшись, села рядом с Полинкой. Достала из кармана пачку сигарет.

Мне ничего не оставалось, кроме как присоединиться к ним, рассудив что раз дорога предстоит неблизкая, то и короткий отдых лишним не будет. Лишь бы хозяева домика не выглянули в окно и не погнали нашу троицу прочь от своей калитки.

Но никакие хозяева не показывались, и Машка, несколько раз глубоко затянувшись, спросила у Полинки с лёгким укором:

— Слышь, мать, а реально, ты чего так разожралась-то? Если уже даже ходить трудно, то не пора ли немного схуднуть?

— Не пора ли схуднуть?! — вскинулась Полинка, чьё раскрасневшееся от жары лицо покрывала плёнка пота, — А ты думаешь, я не пробовала? Думаешь, это так легко?

Машка пожала плечами.

— Ну нелегко. Но ведь и не так уж трудно. Я тоже после родов набрала кило десять точно, а то и все пятнадцать. А как грудью кормить перестала, так и начала сбрасывать. Потихоньку, без фанатизма, всё и получилось.

— Ну тебе это было нетрудно, — ядовито заметила Полинка, — Ты ж постоянно к своему Карасю на зону моталась с огромными баулами. Себе и ребёнку во всём отказывала, зато ему соленья-варенья пёрла за тридевять земель. Как тут не похудеть?

— Так и ты по жизни не на Мальдивах загораешь, — парировала Машка, — Пашешь одна на всю семью. А твоего борова ещё попробуй прокорми! В нём небось уж пара центнеров живого веса.

Полинка смерила Машку уничтожающим взглядом, но та не унималась.

— Вообще странная у вас семья. Он же у тебя татарин, мусульманин! У них вроде положено чтобы муж зарабатывал, а жена дома с детьми сидела? У вас же всё наоборот, с той только разницей, что он и по дому ни хрена не делает. Вот оно тебе надо?

— Ой, ну тебе-то какое дело?! Я, если хочешь знать, может и располнела из-за этого!

— С голоду опухла? — хихикнула Машка и ойкнула, получив чувствительный тычок локтем в бок.

— Да просто жру всю жизнь что ни попадя! Жиреют ведь не от изобилия! Жиреют от вредной пищи! От вредной да от дешёвой. А это что у нас? Хлеб, макароны, картошка, маргарин, печеньки всякие, сосиски из туалетной бумаги. Собственно всё то, чем мы и питаемся. А я ещё и жую всегда на бегу, всухомятку. И стресс заедаю. Оно ж вроде как налопаешься от пуза, и жизнь полегче кажется.

— Да-да, — покивала Машка, — Еда — это лёгкий и всегда доступный источник удовольствия. Сама этим грешила. А потом ничего — взяла себя в руки. И ты возьми! Для начала вынеси своего муженька на помойку. От лишнего рта избавишься, а там глядишь и на полезную еду денег начнёт хватать.

— Да куда уж там, — проворчала Полинка и обратила задумчивый взор на меня, — Лен, расскажи чем питаешься, чтобы в такой форме быть? И во сколько тебе это обходится?

— Так она небось и спортом занимается, — вставила Машка, — Фитнесы-йоги, ага?

Я заёрзала на лавочке, предчувствуя, что сейчас удивительным образом окажусь виноватой в бедах подруг. Осторожно ответила:

— Занимаюсь потихоньку. В основном бегаю. Просто очень люблю бегать.

— По утрам небось? — теперь в Машкином голосе звучало откровенное ехидство.

— Ну да, по утрам. До завтрака. На полный желудок бегать тяжело.

Полинка горько усмехнулась:

— Ну, у нас по утрам не побегаешь особо. Утром мы только на работу бегаем.

— А зимой! — хохотнула Машка, — Представь, как мы утром в темноте по минус тридцать по льду чешем!

Они засмеялись, а я чуть было не сказала, что можно поставить дома беговую дорожку (как собственно сама и сделала), после чего наверняка услышала бы про себя ещё много интересного, но вовремя прикусила язык.

— И фитнес-клубов у нас нет, — отсмеявшись, продолжила Машка угрожающим тоном, — У нас тут только один фитнес возможен — огород.

— У тебя-то какой огород? — удивилась Полинка, — В квартире живёшь!

— Здрасьте! Я полжизни у Лёхи на огороде впахивала. У него-то дом! Вот и высаживали что могли своё. А пока он срока мотал, я опять же его матери помогала.

— Ну и дура, — равнодушно заключила Полинка.

— А ты так шибко умная! Мужика содержишь! Ладно бы ещё молодой красавчик был, а то ведь посмотреть страшно. Вот зачем он тебе?

— Да затем что это отец моих детей! — закричала Полинка так, что на этот раз хозяева домика, под окнами которого мы так по-хозяйски расположились, точно должны были нас погнать.

— Да какой он на хрен отец! — не отстала от неё Машка, — Он их хоть замечает вообще, детей-то? Сама говоришь что Рустик Светку в школу собирает и отводит, пока отец до обеда дрыхнет! От мебели пользы больше, чем от такого отца!

Одно из окон домика со скрипом приоткрылось, и я поднялась с лавки.

— Всё, двигаем дальше! А то вы тут сейчас любопытных соберёте своими воплями.

Машка нервно вскочила, щелчком пальца пульнула непогашенный окурок на проезжую часть. За ней, кряхтя, встала и Полинка. Уже на ходу обиженно пробубнила:

— Вот уже ты-то, Машенька, могла бы меня понять. Сама же сказала, что только ради сына столько лет терпела своего рецидивиста.

— Я просто поздно поняла, что отцом он никогда и не был — так, декорация для вида. Но лучше поздно, чем никогда. А тебе ещё даже и не поздно. Пока дети не выросли, можешь всё исправить. Я ведь не со зла тебе это говорю, а предупреждаю от своих же ошибок.

— Ну предупредила, и будет, — буркнула Полинка потеплевшим голосом, — Считай, что я приняла к сведению. А пока давайте сегодняшнее дело закончим.

Упоминание о неотвратимости «сегодняшнего дела» заставило нас троих хором вздохнуть и ускорить шаги. А впереди, в конце улицы, густой массой деревьев уже зеленело старое татарское кладбище.

1986 г.

После кладбищенской тишины мир за его пределами полнился звуками.

Лёжа в траве с закрытыми глазами, я слышала трескотню кузнечиков, затихающий вдали шум поезда, доносящееся откуда-то со стороны пение птиц. Даже собственное дыхание казалось громким. Оно, это дыхание, никак не хотело восстанавливаться после последнего отчаянного марш-броска с прыжками через оградки и могилы. Гудели ноги, саднили исцарапанные колючими кустами руки, во рту пересохло.

Лежащие рядом подруги не издавали ни звука. Чуть повернув голову, я увидела их обращённые к небу лица и широко открытые глаза. В них отражались редкие облака. Солнце уже миновало зенит и сползало к западу, напоминая об уходящем времени.

— Надо идти, — сказала, точнее, прохрипела я. Закашлялась, и только сейчас поняла, что очень хочу пить.

— Ещё минутку! — взмолилась Полинка, а Алька жалобно застонала.

Зато Машка сразу завозилась, села в траве, и начала подниматься.

— Давайте отойдём подальше от кладбища, — предложила она, поворачиваясь лицом к только что покинутому нами зеленоватому полумраку и подозрительно вглядываясь в его глубины, — На ту сторону железной дороги, а? А там уже можно нормально отдохнуть.

На этот раз возражений не последовало. Похоже, что близость кладбища теперь не нравилась даже Полинке.

Охая и кряхтя, как старые бабки, мы подобрали свои сумки, которые каким-то чудом умудрились не потерять во время беготни по кладбищу, и стали подниматься на насыпь. Сквозь шум хрустящей под ногами щебёнки, я услышала как Алька сообщила:

— Это поезд нас спас! Надо сказать ему спасибо.

Никто не засмеялся. Только Машка проворчала:

— А как сказать-то? Он уже ого где!

— Это неважно! — лёгонькая Алька вырвалась вперёд и первой оказалась на насыпи, — С поездами можно разговаривать хоть откуда. Через железную дорогу. Они услышат.

Она опустилась на корточки, положила обе ладошки на блестящий рельс, закрыла глаза и замерла. Мы втроём тоже замерли на полушаге, почему-то не желая ей мешать. Озадачено переглянулись. Потекли секунды тишины и вдруг где-то далеко-далеко, на грани слышимости, раздался протяжный гудок тепловоза.

Алька улыбнулась и вскочила.

— Слышали? Я сказала ему спасибо, и он ответил!

— Совпадение… — неуверенно пробормотала Полинка, но Алька затрясла головой.

— Нет! Я часто разговариваю с поездами. Они всегда отвечают.

— Кто тебя этому научил? — кажется, вполне серьёзно спросила Машка.

— Никто. Сама. Это легко, нужно только положить руку на рельс, закрыть глаза и позвать. Попробуйте!

Против своей воли я сделала неуверенный шаг вперёд, словно загипнотизированная видом двух убегающих в бесконечность стальных нитей, но раздавшийся раздражённый голос Полинки вернул меня к реальности.

— Да блин, у вас то фотографии сердятся, то поезда разговаривают! Может вообще никуда не пойдём, а так и будем с ума сходить?

— Далеко ещё идти? — спросила Машка бесконечно усталым голосом.

А я снова посмотрела на Альку. На её искусанные ноги, разбитые коленки, тощенькие плечи… и пожалела, что мы вышли с кладбища здесь, а не со стороны дороги, где можно было посадить её на автобус и отправить обратно к автостанции. А может, и самим отправиться туда же…

Полинка обвела нас растерянным взглядом.

— Девчи, вы чего? Вы что, уже не хотите никуда идти? Мы только кладбище прошли, а вы уже… а вы… вы же…

— Да идём мы! — перебила я её причитания, — Только пить страшно хочется.

— А далеко ещё идти? — со вздохом повторила недавний вопрос Машка, но возражать против продолжения путешествия не стала.

Полинка огляделась. Указала рукой вдоль железнодорожного полотна.

— Видите, где рельсы в лес уводят? Нам туда. Нужно по рельсам пройти через лес до переезда, а от него уже будет прямая дорога на Буровую. А ещё у переезда колонка есть, можно будет воды набрать.

Последнее радовало. Жара стояла уже какая-то африканская, в воздухе не чувствовалось ни малейшего движения воздуха, горизонт плавился и тёк туманным маревом.

— Точно! — Машка даже слегка подпрыгнула на месте, — Помню колонку! Это же там где автобус поворачивает, когда едешь в Краснорудинск?

— Там, там. И оттуда уже недалеко, — подбодрила нас Полинка, — Так что воду можно допивать.

Что мы и сделали. Правда, остатков воды, ставшей теперь противно тёплой, почти горячей, оказалось меньше чем хотелось бы, но нам и этого хватило для того, чтобы почувствовать второе дыхание. И, побросав опустевшие бутылки обратно в сумки, мы продолжили путь.

Машка и Полинка вскочили на рельсы параллельно друг другу и двинулись по ним, расставив в стороны руки для равновесия. Мы с Алькой пошли по шпалам, из-за чего пришлось семенить маленькими шажками, и мы сразу начали отставать от подруг. Я уже хотела предложить сойти с железной дороги на окаймляющую её щебёнку, когда Алька придержала меня за руку, заставляя остановиться.

— Аль, ты чего?

— Лена, — шепнула она, глядя на меня снизу вверх расширенными глазами, в которых читалась непонятная надежда, — Лен, а ты расскажешь мне потом, что это был за колодец? Я больше никому, честно!

— Какой колодец? — искренне изумилась я. К тому моменту впечатления, оставленные событиями на кладбище, уже вытеснили из моей памяти историю о жутком колодце, наспех придуманную возле церкви.

— Ну бездонный колодец, в котором был шум и свет, — пояснила Алька, требовательно дёргая меня за руку, — Ты же на самом деле знаешь, что это было, правда? Расскажи мне, пожалуйста! Я умею хранить тайны.

— Зачем тебе? — рассеянно спросила я, лихорадочно соображая, что тут можно придумать и нужно ли вообще что-то придумывать ради одной Альки?

Та погрустнела, словно прочитав мои мысли. Тихонько ответила:

— Ну интересно же. Я люблю всякое такое. А ещё… когда что-то остаётся совсем непонятно, это же очень плохо. Так нельзя.

Последнее заявление прозвучало странно, но почему-то убедительно. Я вздохнула.

— Ладно уж, расскажу. Только потом, когда одни будем, хорошо? И чтобы никому больше!

— Никому! — просияла Алька. В её глазах отразилась небесная высь и на миг они засветились почти неземной синевой. А я, глядя в эту синеву, неожиданно для самой себя спросила:

— А ты… научишь меня разговаривать с поездами? Ты сказала — положить руку на рельс, закрыть глаза и позвать. А как позвать, Аля?

Она не удивилась просьбе. Даже чуть подпрыгнула на месте от радостной готовности быть полезной.

— Ой, это очень просто! Нужно закрыть глаза и через свою руку почувствовать рельсы, как они тянутся во все стороны — далеко-далеко! И как где-то по ним бегут поезда. Позови их своими мыслями и тогда они тоже тебя почувствуют. Понимаешь?

Странно, но мне вдруг показалось, что понимаю, что это действительно просто, и что когда-то давно я сама такое умела, только вот почему-то забыла…

Повинуясь внутреннему нетерпеливому порыву, я опустилась коленями на шпалу, на миг задержала открытую ладонь над рельсом, а потом медленно опустила на горячую от солнца сталь. Закрыла глаза.

Сразу стало очень спокойно. Жара и усталость куда-то отодвинулись, безжалостно-яркий солнечный свет померк, оставив после себя лишь мягко затухающие разноцветные пятна под веками, и даже жажда отступила, став лишь неясным напоминанием о самой себе. Это уже было очень необычно, и я бы вполне удовлетворилась таким результатом, но вдруг почувствовала что рельс под моей рукой едва заметно, но непрерывно вибрирует.

Удивиться или испугаться я не успела — сразу поняла, что это откуда-то издалека к нам приближается ещё невидимый и неслышимый поезд. Но само понимание того, что я знаю это вот так — через прижатую к рельсу ладонь, чувствую клетками своей кожи, опередившими глаза и уши — завораживало. Но было и что-то ещё. Неуловимое, глубинное. Тонкая и хрупкая, как дрожащая на сквозняке паутинка, связь с необъятными и ещё неведомыми мне просторами, обещание будущих дорог и открытий, предчувствие радостей и разочарований… словно кто-то на миг приоткрыл передо мной завесу времени, мельком показав пёструю карту будущего, в которое отсюда и до самого конца проляжет мой жизненный путь…

— Ленка! Аля! Ну вы чего там застряли?

Я вздрогнула, открыла глаза и сразу встретила выжидательный Алькин взгляд. Ошарашенно уставилась на неё.

— Получилось! — догадалась Алька. Снова чуть подпрыгнула и беззвучно захлопала в ладоши.

— Получилось… — только и смогла вымолвить я. Медленно начала подниматься, удивляясь тому, как за несколько проведённых на коленях секунд затекли ноги. Или на самом деле времени прошло намного больше, а я и не заметила его, пока слушала, что говорили мне поезда?

— Ну вы идёте?!

Машка и Полинка стояли на путях далеко впереди, нетерпеливо махали руками.

Когда мы с Алькой догнали их, я деловито сообщила:

— Поезд идёт. Не знаю с какой стороны, но уже близко.

Подруги кивнули и забыли про мои слова. Хорошо что забыли. Потому что никакой поезд ни впереди, ни позади нас так и не появился.

2019 г.

За годы, прошедшие с тех пор, как я была здесь последний раз, заросли татарского кладбища стали ещё выше и гуще. Теперь оно мало чем отличалось от леса, если, конечно, не обращать внимания на кажущиеся маленькими у подножия могучих елей могилы и памятники.

— Здесь больше так никого и не хоронили? — спросила я, когда мы остановились, глядя на знакомую с детства решётчатую ограду, тронутую ржавчиной и почерневшую от времени.

— Не… — ответила Полинка, — Хоронят на новом кладбище. Да и некого особо уже хоронить, люди-то из города разъезжаются. Завод — всё, а другой работы почти и нет.

— Я через кладбище больше не пойду! — с вызовом заявила Машка, и для пущей убедительности сложила руки на груди, — Можете ржать, но я и сейчас верю, что с этим местом не всё чисто. Так что идите, если уж вам так важно, чтобы всё было как в прошлый раз, а я обойду по полю. Встретимся на железке.

Полинка хмуро глянула на неё.

— Издеваешься? Правда думаешь, что я смогу, как в детстве, через могилы скакать и сквозь кусты продираться? Да я и на тропинке-то не помещусь!

Чёртово воображение тут же нарисовало мне подругу, тучно идущую напролом через кладбищенские заросли и оставляющую после себя широкую просеку. Я фыркнула, сдерживая смех, но, к счастью, Полинка этого не заметила, потому что слушала Машку.

— А типа я смогу? — самокритично спрашивала та, — Боюсь, дыхалка подведёт — я ж в день по полторы пачки смолю, если ты ещё не заметила. Так что наш прошлый маршрут сейчас повторить разве что Ленка в силах. Бегунья наша. Побежишь через кладбище, Ленча?

Я сделала вид, что не заметила этого камня, ни с того, ни с сего прилетевшего в мой огород, уже решив, что пусть лучше подруги выпускают пар на меня, чем снова сцепятся друг с другом. Покачала головой.

— Не побегу. Тем более одна. Я, представьте себе, тоже до сих пор верю, что там не всё чисто.

Полинка приподняла густые тёмные брови, которые ужасно не гармонировали с её обесцвеченными кудряшками, и недоверчиво протянула:

— Да ладно? Это как же так? Ты же у нас эта… Фома неверующая… атеистка. И боишься какой-то чертовщины?

— А почему одно должно исключать другое? — помимо воли я всё-таки начала раздражаться, — Почему нельзя не верить в бога, но верить во что-нибудь ещё?

— В смысле, почему? Атеизм же — это махровый материализм, не? А он исключает существование на свете всяких там привидений, живых мертвецов и прочей нечисти.

— Я не говорила, что я атеистка, это вы сами додумали! Я сказала, что я скорее агностик.

— Но ты же не объяснила нам кто это, — Машка, видимо уставшая стоять без дела, полезла в карман за сигаретами.

— Достань телефон и загугли, — злорадно ответила я, а потом, не дожидаясь подруг, зашагала по дорожке вдоль кладбища. В обход, как и нужно было сделать тридцать три года назад.

Машка (зараза такая!) не поленилась и в самом деле загуглила. После чего, догнав меня, зачитала вслух:

— Агностицизм — философская концепция, согласно которой мир непознаваем и люди не могут знать ничего достоверного о действительной сущности вещей; позиция религиозного агностицизма заключается в том, что люди не могут знать ничего достоверного о Боге. Для агностиков существование Бога, божественного или сверхъестественного, неизвестно или непостижимо… эээ… это типа агностики знают только то, что ни хрена не знают?

— Удивили! — буркнула поспешающая за нами Полинка.

— И правда, — согласилась с ней Машка, — Что это за философия такая, типа мы ничего знать не знаем и фуй бы с ним? Лен? Ну объясни!

— Идите в жопу, — буркнула я, не оборачиваясь.

Вот чего не могу терпеть, так это когда начинают расспрашивать о моих убеждениях лишь затем, чтобы их оспорить или высмеять. Будь то нежелание иметь детей, стремление эмигрировать из страны, отказ от употребления мяса и прочее, то, что, по идее, касается только меня, но до чего почему-то всем есть дело.

Кажется Машка поняла, что полезла туда, куда лезть не стоило — её голос стал просительным:

— Ну Лен, ну мне же правда интересно! Вдруг я и сама больше агностик, чем верующая? Особенно после того, что с Ванькой случилось. Ведь если подумать, разве бог может допускать, чтобы невиновные за чужие преступления страдали? Что он за бог тогда и зачем вообще нужен?

Упоминание о Машкиной беде, которую та переносила так стойко, что мы про неё и забыли, заставило меня смягчиться. Я вздохнула.

— Что именно ты хочешь узнать?

— Девки, давайте чуть потише! — взмолилась за нашими спинами отстающая Полинка, — Куда так бежите-то? Я свалюсь сейчас!

Мы остановились, поджидая её. Полинкино лицо было красным, как после бани, кудряшки смешно тряслись от быстрой ходьбы. Я, прищурившись, посмотрела вверх, на стоящее в зените солнце, и подумала что этот день, пожалуй, ничуть не менее жаркий, чем тот, тридцатитрёхлетней давности. Совпадение, конечно, но… это Урал, детки, здесь обычно на всё лето жарких дней приходится всего ничего. Помнится, мы даже шутили так: «Хоть бы в этом году лето пришлось на выходные!» Так что, если и совпадение, то очень уж меткое.

Полинка поравнялась с нами и дальше мы шли уже не спеша. Слева тянулась кладбищенская ограда, замыкающая внутри себя зеленоватый сумрак с редкими пятнами выцветших венков, справа — пыльная дорога и деревенские домишки по другую её сторону, сейчас уже почти все заброшенные.

— Ну так что там с нечистью, согласно твоей вере? — отдышавшись, начала Полинка ехидным голосом, но как-то слишком резко замолчала — похоже, Машка пихнула её локтем в бок.

Я подавила желание повторно послать подруг по уже озвученному ранее адресу и вместо этого терпеливо завела то, что уже не раз пыталась объяснять другим любопытным:

— Нет никакой веры. Агностики тем и отличаются от верующих, что они ни во что не верят. А от атеистов отличаются тем, что ничего и не отрицают. Ну никто же не может доказать существование бога, так? А кто может доказать его несуществование? Тоже никто. К чему тогда копья ломать? Вот и получается, что самая разумная позиция здесь — допускать. Допускать то, что бог есть, и допускать то, что его нет.

— Бог Шрёдингера! — вставила Машка и фыркнула в ответ на мой удивлённый взгляд, — А ты думала, мы тут совсем дремучие, да?

Я почувствовала, что краснею, потому что, как только что выяснилось, именно так и думала.

— Кажется, я начинаю понимать. — кивнула Полинка, — Значит, согласно твоей ве… твоей позиции, на кладбище могут быть живые мертвецы, а могут и не быть?

Я поморщилась.

— Ну живые мертвецы вряд ли, всё-таки законы физики никто не отменял. Но что-то там быть всё-таки может. Что-то такое, чему наука просто ещё не нашла объяснения. Какие-нибудь природные явления, с нашей сегодняшней точки зрения кажущиеся аномальными. Вот например, не так уж и давно люди не знали, что такое радиация, не могли никак её выявить, замерить, и понять, отчего в некоторых местах люди болеют и умирают. Тоже наверно думали, что это какое-то проклятие или злые духи вредят. Вот и с нашим кладбищем, может, что-то похожее происходит? Какая-нибудь геомагнитная зона, из-за которой птицы там не живут, а люди сбиваются с пути и начинают ходить кругами.

— Да ладно бы просто кругами! — перебила Машка, — Но там походу само пространство того… искажается. Никак же иначе не объяснить, почему мы тогда снова вернулись к тому памятнику с фотографией, помните? Ведь солнце светило на нас слева, а значит мы шли всё время прямо!

— Да всё нормально там с пространством! — закатила глаза Полинка, — Я вот потом тоже об этом думала и поняла, что просто по солнцу мы начали ориентироваться уже тогда, когда убежали от того памятника с фотографией, так?

— Ну так.

— Ну а кто-нибудь помнит, куда нам солнце светило у самого памятника? Могло и справа светить. И побежали мы от него фиг знает в какую сторону, вообще же не соображали. Крутанулись вокруг себя, вот потом аккурат назад и пришли.

Я обдумала её слова и кивнула. И впрямь, объяснение не хуже других. Могли и правда в паническом бегстве не понять, что повернулись лицом в ту сторону, откуда и бежали. Что ж, загадкой меньше…

— Ну, может быть… — согласилась и Машка, — Я на самом деле и позабыла почти всё. Помню только, что страшно было очень. И тот звук…

Я вздрогнула. За прошедшие годы из моей памяти тоже многое стёрлось, тем более, что я сама, как могла, гнала эти воспоминания прочь. Но сейчас Машка сказала, и я вспомнила. Звук! Треск ломающейся сухой ветки под чьей-то ногой.

— Там кто-то был.

— Да не факт, — Полинка на ходу вытерла пот со лба, — Может просто шишка с дерева упала. Может зверёк какой. А если кто-то и был, что с того? Это ж кладбище, туда кто угодно прийти может.

— Зачем же тогда прятаться?

— Почему сразу прятаться? Шёл человек и шёл себе дальше. Мы его просто не заметили, перепугались потому что.

Это тоже звучало разумно. Но если я что-то и сумела забыть из тех событий, то что угодно, только не цепенящий страх, не похожий ни на какой другой, когда-либо мной испытанный. Страх глубинный, древний, инстинктивный, страх маленького безобидного зверька перед затаившимся хищником. И подруги помнили его тоже, это стало понятно по тому, как резко замолчали они, не желая развивать эту тему дальше.

Так мы и шли молча, пока кладбищенская ограда по левую сторону от нас не оборвалась вместе с деревьями, оградками, и памятниками. А вместо всего этого до горизонта раскинулось залитое солнцем, заросшее разнотравьем поле. Его наискось пересекала, убегая вдаль, прямая, как стрела, железнодорожная насыпь.

1986 г.

Когда мы добрались до того места, где железная дорога, чуть изгибаясь, уводила с залитых солнцем полей в спасительную тень соснового бора, было около четырёх часов пополудни. Жара к этому времени только усилилась, поэтому мы не стали, как хотели вначале, устраивать привал, а через силу продолжили путь, желая скорее добраться до колонки возле переезда и утолить терзающую нас жажду.

В лесу стало немного полегче. Солнце больше не давило на плечи раскалёнными ладонями, от нагретых рельсов и шпал не поднималось удушливое тепло, а разлитый в воздухе хвойный аромат освежал. Спустя несколько минут неспешной ходьбы под сенью корабельных сосен, густо растущих по обе стороны железнодорожного полотна, мы даже нашли в себе силы заговорить. Речь зашла о недавних событиях на кладбище и снова породила противоречия между моими подругами.

— И всё-таки там кто-то был… — задумчиво сказала Машка, — Может даже не человек.

— Мёртвые с косами! — фыркнула Полинка и посмотрела на меня, приглашая вместе с ней посмеяться над Машкиной дремучестью, но мне было совсем не смешно.

Я ещё слишком хорошо помнила страх, охвативший меня при звуке, раздавшемся вдруг в кладбищенской тишине. Страх этот сейчас казался неуместным и неоправданным, но я понимала Машку и то, чем было вызвано её, казалось бы, такое несерьёзное высказывание.

— Ну почему обязательно мёртвые с косами? — вполне миролюбиво отозвалась Машка, которой видимо не хотелось препираться, а хотелось обсудить пережитое, — Кроме мертвецов тоже… всякое может быть.

— Что например? — насмешливо спросила Полинка, но вместо Машки ей ответила Алька, которая шагала вровень с нами и выглядела довольно бодро, несмотря на ободранные коленки и оставленный позади долгий путь.

— Леший!

— Чивооо?

— Леший. Мы и заблудились потому что нас леший водил. Мне дедушка рассказывал, с ним такое тоже однажды случилось.

— Небось, после поллитры? — изошла ехидством Полинка и это было уже лишним.

Но Алька не обиделась, спокойно пояснила:

— Дедушка не пил. Он хороший был. Я у него часто ночевала, когда мама и папа… ну, вот он мне и рассказывал как леший может заморочить.

— А он не рассказывал, что тогда нужно делать? — абсолютно серьёзно спросила Машка.

Алька выдержала важную паузу и принялась на ходу загибать пальцы:

— Ну, во-первых, нужно снять с себя одежду, а потом снова надеть её, но уже наизнанку. Во-вторых, постараться пройти через воду — ручей или речку, тогда морок пропадёт. А если нет рядом ни речки, ни ручья, то громко кричать «Овечья морда, овечья шерсть!»

— А это как должно помочь? — удивилась я, потому что про другие способы где-то и впрямь читала, но такое слышала впервые.

Алька пожала худенькими плечиками:

— Не знаю. Но дедушка так сделал и леший его отпустил.

— Ну в нашем случае вряд ли это был леший, — возразила Машка, — Они же только в лесу живут.

— Ну может он из леса на кладбище забрёл? Оно ведь тоже вон какое… само почти как лес.

Полинка громко вздохнула, явно выражая этим всё, что думает о предмете нашего разговора, ускорила шаги и вырвалась вперёд.

Глядя на её упрямую спину, я спросила:

— Аль, а с твоим дедушкой это здесь случалось? В этих лесах?

— Ага. Мы все местные. А раньше ведь города здесь ещё не было, только деревни, а между ними лес. Вот люди по лесу ходили и все знали, что нужно делать, когда леший кружит, потому что такое часто было.

— Значит, здесь водятся лешие? — Машка не то дурачась, не то всерьёз принялась оглядываться.

— Не лешие, а леший, — строго поправила её Алька, — Леший один. Хозяин леса.

— Ну теперь-то он нам не страшен! — ядовито заметила впереди Полинка, которая, как оказалось, хоть и демонстративно дистанцировалась от нас, к разговору всё-таки прислушивалась, — Мы как переоденемся задом наперёд, как крикнем про овечью морду, тут-то лешему и несдобровать.

— Поль, ну перестань, — укорила её Машка. — Это же просто сказка. Зато интересно.

— Я тебе не Поля! — рявкнула подруга и остановилась, поджидая нас, — И это не сказка! Просто люди раньше неграмотные были. Заблудятся в лесу и приписывают это лешему. Стыдно же, что заблудились, а тут вроде как виноватый есть. И вы туда же.

— Ну за то, что мы на кладбище заблудились, стыдно должно быть тебе, — насмешливо заметила Машка, — Это ты нас туда завела. Твоя идея была путь срезать. Вот и срезали!

И я снова подумала о том, как несвойственно было для подруги не найти верной дороги. На моей памяти такое произошло впервые. Так что может, болтовня о лешем, который умеет заморочить даже самых опытных путников, не такая уж и пустая?

Полинка зло прищурилась, но оправдываться не стала. Воинственно выпятила подбородок.

— Я хотя бы на нечистую силу это не сваливаю!

Мне было не привыкать служить неким смягчающим буфером между двумя своими, такими разными, подругами, и уже привычно стараясь погасить готовый вот-вот разгореться очередной конфликт, я торопливо сказала:

— Ну, есть лешие или нет, а люди здесь и правда ведь часто теряются. Мне бабушка рассказывала. Пойдут по грибы и теряются. Кого-то и вовсе никогда не находят.

— Конечно не находят, — Полинка поостыла, снова медленно двинулась вперёд, — Лес тут дремучий, уйти можно очень далеко.

— А ещё трясина есть, — вставила Машка, — Жуткая!

— Точно, Заблудяга! — я даже подпрыгнула на ходу, потому что очень ярко вспомнила папины рассказы про местное болото, которые так любила в раннем детстве.

— У дедушки там корова сгинула, — грустно поделилась Алька, — Берта. Ушла с пастбища. Дедушка за ней шёл, пока к Заблудяге не вышел. А дальше всё, нельзя. Так и не вернулась корова.

— Да оттуда и люди не возвращались, — Машка снова оглянулась по сторонам, — Возле Заблудяги ягодных мест полно, вот и лезут туда. А кто нечаянно в само болото забрёл, тому уже не выйти.

Полинка через плечо хитро покосилась на нас, прикусила пухлую губу.

— Чего? — спросила я, узнавая этот её взгляд, — Чего опять?

Подруга хихикнула.

— А вы хоть знаете, где она — Заблудяга?

Мы переглянулись. Машка пожала плечами.

— А нам зачем это знать? Мы туда не собираемся. Где-то в лесу, недалеко от города.

Полинка смеялась уже в открытую:

— Не собираетесь, значит? Ну вообще-то мы туда и идём.

— Чивоо? — спросила на этот раз Машка, — Мы на Буровую идём! А ты иди на болото, если хочешь.

— А Буровая-то где? — продолжала веселиться Полинка, — Прямо возле Заблудяги и есть.

— Врёшь! — не поверила я (ну не бывает же таких совпадений!)

— И зачем мне врать? Я же карты у отца смотрела, и там всё как на ладони. Дорога, по которой мы пойдём, сама Буровая, и от неё через лес до Заблудяги совсем чуть-чуть. Кстати, знаете, что по-настоящему Заблудяга так и называется — болото Буровое? Так на карте написано.

— Так может это тогда и не Заблудяга?

— Она. Я у отца спросила. Да и других болот вокруг города нет.

Машка смешно всплеснула руками.

— А ты раньше не могла сказать?! Я бы тогда не пошла!

Я положила руку ей на плечо, уничтожающе глянула на Полинку, но та примирительно пояснила:

— А какое нам дело до Заблудяги? Мы же туда не полезем. Даже в лес заходить не будем. Нам по дороге до Буровой и обратно.

Где-то за деревьями раздался частый стук и мы вздрогнули, не сразу сообразив, что это всего лишь дятел.

— Тьфу на вас! — плачущим голосом сказала Машка, — Знала бы… Пить хочется, идёмте скорее!

Полинка что-то буркнула, я промолчала, уткнувшись взглядом себе под ноги, и лишь Алька смотрела вперёд прямо и безбоязненно.

2019 г.

Бросок через поле до железной дороги дался нелегко даже мне. Трава местами доходила почти до пояса, к штанам цеплялись колючки и репьи, откуда-то налетели надоедливые слепни, но сильнее всего донимало солнце. Стоя в зените, оно шпарило оттуда так, что я чувствовала себя муравьём, которого прижигает лупой жестокий ребёнок.

— Лучше бы мы пошли через кладбище! — простонала Машка, утирая с лица пот свободной от сигареты рукой.

Полинка же и вовсе не могла ничего сказать, она заметно отставала от нас, дышала громко и натужно, а ступала так тяжело, что на неё было жалко смотреть.

Когда же мы наконец добрались до железнодорожной насыпи, ни у кого не возникло сомнений в необходимости отдыха. Рюкзаки полетели в траву, мы без сил опустились рядом, и какое-то время молчали, переводя дыхание. Я чувствовала стекающие по спине струйки пота, чувствовала сухость во рту, чувствовала тяжкое биение сердца, и с горечью думала о том, что как ни старайся поддерживать форму спортом и правильным питанием, но сорок пять лет — это не двенадцать, не двадцать, и даже не тридцать.

Видимо подруги в тот момент разделяли мои безрадостные думы, потому что почти одновременно высказались в пространство:

— Завтра сажусь на диету…

— Завтра бросаю курить…

Посмотрели друг на друга и засмеялись. Заколыхалась внушительными телесами Полинка, захихикала-закашляла Машка, потом обе повернулись ко мне.

— Ну а ты что решила?

— Завтра бросаю лезть в дурацкие авантюры, — буркнула я, пытаясь сохранить серьёзный вид, но не выдержала и прыснула в кулак.

Теперь уже мы втроём покатились со смеху, хотя никакого повода для веселья в нашей ситуации не было, особенно учитывая то, какую цель мы сегодня преследовали и какие воспоминания пробудили.

— А знаешь что, Ленча? — отсмеявшись, спросила Полинка, — Я ведь была уверена, что ты не приедешь. А знаешь почему? Потому что сама на твоём месте не поехала бы.

— Это ты-то не поехала бы? — изумилась Машка, — А как же проклятие? Все уши мне им прожужжала, а тут не поехала бы она!

Полинка ткнула в неё пальцем.

— Вообще-то это ты всё придумала! Забыла, как пьяная ко мне пришла, когда Ваньку закрыли? Ревела и говорила что нужно покончить с этим, снять грех с души.

— Ну… — Машка вроде бы смутилась, — Это я спьяну да от отчаяния. Не знала что делать, куда кинуться, вот и лезло в голову всякое. Но ты же за эту идею, как клещ, уцепилась! И про проклятие сразу заговорила. Хотя у тебя-то в чём проклятие это? А тем более у Ленки? Она вообще в шоколаде.

— Я каждый божий день за Светку трясусь. Кошмары вижу, что она из школы не возвращается. Дёргаюсь, если не звонит вовремя. Извелась вся. А у Ленки вообще детей нет. Так что нас проклятие тоже коснулось. И неизвестно как ещё коснётся, если его не снять.

— Дура ты великовозрастная, — вздохнула Машка, впрочем, вполне миролюбиво, — За своих детей все боятся, в этом точно никакого проклятия нет. Да и у Ленки тоже. Она может и не хотела детей вовсе.

— Не хотела, — подтвердила я, — Да и не до того было.

Полинка непонятно усмехнулась, покачала головой.

— Не до того… А до чего тогда? Что за смысл смысл в жизни без детей?

— А в детях что за смысл? — ответила я вопросом на вопрос, уже зная какой будет реакция.

Полинка, и без того красная от жары, побагровела ещё больше. Несколько секунд буравила меня тяжёлым взглядом, потом веско ответила:

— Да весь смысл в детях! И единственный! Дети — это наше продолжение, это то, что после нас останется, когда кончится всё остальное. А ты что после себя оставишь?

Я хотела сказать, что оставлю свои книги, но это было слишком личное, слишком сокровенное для того, чтобы озвучивать сейчас и здесь. И я ответила то же, что и всегда отвечала воинствующим детным в таких вот разговорах, в которые они сами же меня и втягивали раз за разом:

— А зачем после себя что-то оставлять?

Полинка захлопала губами.

Надо признать, это всегда меня забавляло. Было смешно наблюдать, как глупо начинают вести себя люди, когда видят что незыблемые, с их точки зрения истины, подвергаются кощунственному сомнению.

— А зачем тогда вообще жить?! — Полинка справилась с растерянностью и взорвалась ожидаемым возмущением, — Просто как животное, что ли?!

— Нет, не как животное, — вкрадчиво возразила я, заранее предвкушая реакцию на свои слова, — Это ведь именно у животных смысл жизни в размножении. А люди посложнее устроены. Не все конечно.

— Хочешь сказать что ты посложнее устроена, а мы нет?

— Заметь, не я это озвучила.

— Эй, вы чего завелись-то? — встревожилась Машка, переводя взгляд с меня на Полинку и обратно, — Поль, хорош! У каждого свой смысл в жизни, зачем об этом спорить? Должна быть свобода выбора.

— Это не свобода, а распущенность и тупиковый путь! — Полинка даже не посмотрела на неё, обращалась только ко мне, — Если все начнут так рассуждать, мы просто вымрем!

— Все не начнут, — я подумала что Машка права, что назревающий конфликт нужно бы замять, и через силу улыбнулась, — Не все же такие умные.

Попытка обратить всё в шутку провалилась, да и была она, признаться, так себе.

— Всё равно не понимаю! Для кого тогда жить и работать? Вот ты кому всё оставишь? Государству?

— Зачем государству? — я не сдержалась и снова сказала то, что почему-то бесило тех, кого я в сердцах называла про себя размноженцами, — Какому-нибудь приюту для животных оставлю. Люблю животных.

Полинка скривилась.

— Как это по-европейски! Хоть бы бедным семьям с детьми, а то бездомным блохастикам!

Вдали раздался протяжный гудок тепловоза и я вздрогнула. Медленно повторила:

— Бедным семьям с детьми? Это как у Альки, что ли? Думаешь, помогли бы им деньги?

Упоминание об Альке и прозвучавший словно из прошлого сигнал далёкого ещё поезда остудили нас обеих. Полинка не стала отвечать, я тоже замолчала. Зато Машка преувеличенно бодрым голосом предложила:

— Ну что, двинули дальше? Надо скорее до леса дойти, а то сидим на солнце, а так и перегреться недолго.

Мы встали. Попили воды. Дождались, когда над нами, грохоча и разгоняя перед собой горячий воздух, промчится состав, и поднялись на насыпь — благо здесь она была невысокой.

Огляделись.

Теперь татарское кладбище тёмно-зелёным островом громоздилось в стороне, а вокруг раскинулись поля. Железная дорога убегала по ним в виднеющийся впереди лес, а позади нас, как на ладони, лежал город. Коробки многоэтажных домов, бетонная лента плотины, зеркальная гладь пруда, изгибы деревенских улочек по окраинам. Но ближе и заметнее всего — церковь. Отсюда она смотрелась игрушкой — ладной и аккуратной, украшенной золотом куполов, отороченной зеленью газонов. Глядя на неё, трудно было поверить в то, что когда-то это были всего лишь мрачные поруганные развалины, пристанище летучих мышей и призраков далёкого прошлого. А то и кого похуже.

Я повернулась к Полинке, которая тоже смотрела на церковь, чтобы спросить, правда ли она тогда, тридцать три года назад, видела там повешенную собаку без лап и глаз, или сочинила это, чтобы напугать нас? Но не спросила. Побоялась услышать что подруга не обманывала, что её жуткая находка существовала на самом деле. Мне не хотелось бы этого знать. Лучше продолжать думать, будто Полинка тогда просто испугалась подниматься на разрушенную колокольню, вот и придумала глупость, оправдывая ею своё отступление.

— Боже, сколько ещё по солнцу пилить! — вздохнула Машка, которая в отличие от нас с Полинкой смотрела не назад, а вперёд, на виднеющуюся у горизонта кромку леса, в который лежал наш путь.

— На самом деле не так уж и долго, — успокоила её я, — Это иллюзия открытого пространства. Люди привыкли упираться взглядом в стены, а когда вокруг пусто, нам всё кажется дальше, чем есть на самом деле.

— Ну это, может быть, у вас в Европах и привыкли, — проворчала Полинка, поглубже на уши натягивая свою пёструю панаму, — А нам здесь открытого пространства хватает. Идёмте уже, чего стоять…

И мы пошли. И впервые с момента моего появления в Верхней Руде я наслаждалась почти полным возвращением в прошлое, потом что здесь, на железной дороге, посреди полей, совершенно ничегошеньки не изменилось. Те же рельсы и шпалы под ногами, то же буйное разнотравье вокруг, то же бледно-голубое небо над головой, даже воздух за прошедшие десятилетия технического прогресса не стал грязнее и был полон запахами моего вольного детства.

Для полного погружения в дежа-вю не хватало лишь одного. Всю дорогу до виднеющегося впереди леса мне хотелось остановиться, опуститься коленями на шпалы, положить ладонь на блестящий, нагретый солнцем рельс, закрыть глаза и снова сделать то, чему когда-то давно научила меня Алька. И чего я с тех пор ни разу не повторяла, словно после всего, случившегося в дальнейшем, потеряла право на это. Но теперь мы вернулись. Спустя десятилетия вернулись, чтобы исправить то, что ещё можно исправить. И может быть, если теперь я попробую поговорить с поездами, они снова ответят мне?

Но я так и не попробовала. И помешало мне даже не чувство вины перед Алькой, а глупая взрослая стыдливость. Мысли о том, что подумают подруги, о том, как нелепо я — взрослая тётка — буду выглядеть в коленопреклонённой позе между рельсами, о том, как потом придётся подниматься и неловко улыбаясь объяснять своё странное поведение…

Я никогда не жалела об ушедшем детстве, тем более, что закончилось оно у меня так страшно, но чего мне действительно не достаёт из того времени — это отсутствия дурацких, никому не нужных, но обязательных к соблюдению условностей, которые управляют жизнью каждого взрослого человека. Зачем, кто это придумал?

1986 г.

Переезд показался впереди аккурат тогда, когда духота достигла своего апогея, и, что удивительно, к ней даже удалось как-то притерпеться. Мы держали темп, перестали обращать внимание на пот и привлечённую им назойливую мошку, даже почувствовали что-то вроде второго дыхания. Не получалось игнорировать только жажду, терзавшую нас чем дальше, тем сильнее. Поэтому когда деревья впереди вдруг расступились, открыв нашим взглядам пересечение железной и асфальтированной дорог, мы дружно издали ликующий вопль и перешли на бег, забыв про гудящие от усталости ноги.

Водопроводная колонка — труба с рычагом, торчащая из бетонного блина, пряталась в тени кустов, рядом с путевой будкой, за стёклами которой виднелась чья-то скучающая голова. Длинноногая Машка подоспела к ней первой и с разбега навалилась животом на рычаг. Колонка ухнула, крякнула, побулькала вхолостую, и исторгла из себя упругую, сверкающую на солнце струю. Струя, ударившись о бетон, рассыпалась облаком брызг, в котором сразу же повисли прозрачные радуги…

Мы напились вкусной и холодной-аж-ломит-зубы воды до состояния тугих животов, наполнили ею бутылки, умыли лица, шеи, и руки до плеч. Больше всех повезло Альке в её коротком жёлтом платьице. Она, повизгивая от удовольствия, сначала по очереди сунула под ледяную струю голые ноги, а потом, недолго думая, и голову.

— Простынешь, глупая! — сказала Машка с откровенной завистью в голосе, хотя простыть в этой парилке, в которую, кажется, превратился мир, вряд ли было возможно.

Алька отпустила рычаг, выпрямилась и, смеясь, посмотрела на нас. Вода ручьями текла с её мокрых волос на платье, которое моментально прилипло к телу, лицо порозовело, с него исчезли чумазые разводы, и я вдруг поняла, что однажды Аля Гаязова, вопреки не самой лучшей наследственности, станет очень красивой девушкой.

— Ну и куда ты сейчас вся мокрая? — спросила Полинка, глядя на нашу младшую спутницу с некоторым удивлением, словно и сама только что впервые по-настоящему её разглядела.

Та отмахнулась, кивнула на озверевшее солнце.

— Сейчас быстро высохну! Зато пока не жарко.

Глядя на неё, я тоже захотела сунуть гудящую от духоты и усталости голову под студёную воду, но так и не осмелилась. Мои густые вьющиеся волосы — такие роскошные со стороны — уже тогда доставляли мне массу неудобств и я знала, в какой чудовищный колтун они собьются, если их намочить, но не расчесать.

Поэтому, завистливо вздохнув, лишь предложила подругам:

— Давайте перекусим и двинем дальше.

Никто не возражал. Мы расположились тут же у колонки, в тени кустов. Из путевой будки выглянула полная тётка, обтянутая железнодорожной формой (и как она в ней не сварилась до сих пор?) посмотрела на нас, но ничего не сказала. Еды оставалось не так уж много и мы с легкомыслием юности решили умять всё в один присест, чтобы облегчить сумки, а на обратном пути обойтись без задерживающих остановок.

Обед не занял много времени, но после него нас совсем разморило. Полинка обхватила руками колени и уткнулась в них носом, закрыв глаза. Я и Машка привалились друг к другу, а Алька просто растянулась на траве во весь рост. Потекли минуты сонной тишины, полные таких же сонных мыслей, и, кажется, я даже успела подремать, когда раздался далёкий ещё гудок приближающегося поезда. Из будки снова показалась тётка, глянула в нашу сторону слишком уж пристально и стало понятно, что во избежание ненужного внимания и расспросов, лучше продолжить путь.

— Сейчас поезд проедет и пойдём, — шепнула Полинка и мы начали неохотно подниматься.

Поезд проехал. Это был пассажирский состав — он без задержек просвистел мимо, обдал горячим ветром, мелькнули пятна лиц за окнами, и, едва стук колёс стал откатываться в сторону, мы перешагнули рельсы и вышли на дорогу. Не на широкую четырёхполосную трассу, пролегающую от Верхней Руды до соседнего Краснорудинска, а на узкую пыльную бетонку, что под прямым углом от железнодорожного полотна уводила вдаль через лес. И то был уже не светлый сосновый бор, из которого мы недавно вышли, а густая смешанная чаща.

— Ну вот! — преувеличенно бодрым тоном сказала Полинка, когда мы ступили на последний отрезок своего неблизкого пути, — Теперь идём уже прямо до Буровой!

— Долго? — спросила Машка, пытаясь пристроить свою хозяйственную сумку за плечи, наподобие рюкзака.

— По карте вроде не очень. Может, километра три-четыре. За час точно дошагаем.

Мы зачем-то вышли на середину бетонки, словно позабыв о существовании машин, и шеренгой двинулись вперёд. Я оглянулась на путевую будку, чтобы проверить, смотрит ли нам вслед тётка-железнодорожница… тогда и увидела тучу.

Туча вырастала на горизонте за нашими спинами. Тёмно-синяя, местами почти чёрная, непроницаемая, как стена.

— Девчи… — позвала я, не отводя взгляда от завораживающего и одновременно пугающего зрелища, — Нам бы поторопиться.

Здесь я, наверное, должна сделать небольшое отступление и рассказать, почему город моего детства назывался Верхней Рудой. Тут всё просто — он стоял вверх по течению реки Руды. Примерно в сотне километров от нас была ещё Нижняя Руда, а совсем неподалёку — Краснорудинск. Река же получила такое название благодаря изобильным месторождениям железной руды вдоль всей своей поймы. Именно железной рудой славился этот край, её добычей был богат, и в её честь получали свои названия местные населённые пункты.

А ещё насыщенная железом земля притягивала грозы. Грозы не приходили со стороны, а рождались прямо здесь. Грозы случались часто, грохотали подолгу, подтопляли низины, расщепляли ударами молний деревья, поджигали дома. Грозы были такими яркими и трескучими, что многими годами позже, путешествуя по Индонезии, я совершенно не разделила восторга и трепета других туристов перед пресловутой тропической грозой, как-то заставшей нас на горном перевале. Она была ничего себе так, но над Верхней Рудой во времена своего детства я повидала и куда более впечатляющее буйство стихии.

Поэтому сам факт появления на горизонте тучи не удивил ни меня, ни подруг. Его и следовало ожидать, учитывая стоящую с утра духоту и полное отсутствие ветра. Немного пугал разве что цвет надвигающейся тучи — я ещё ни разу не видела в дневном небе такой темноты.

— Ой-ой-ой! — сказала Машка, заранее съёживая плечи, словно по ним уже хлестал ливень, — Вот это польёт сейчас! Промокнем же насквозь! А там уже и вечер…

Полинка подумала секунду, сжала губы в прямую черту и решительно тряхнула хвостиками.

— Значит так! Теперь очень быстро рвём до скважины. Прямо бегом! А там будет где укрыться.

— Разве успеем? — спросила я, глядя, как незаметно для глаза, но при этом неотвратимо, грозная туча захватывает небесное пространство.

— Если не будем языками трещать, то успеем! — отрезала Полинка, но мы не тронулись с места.

Замерли, как кролики перед удавом, не в силах отвести глаз от приближающейся тьмы. Тьма была ещё далеко, с её стороны пока не доносилось ни звука, в её клубящийся глубине не было видно огненных зарниц, и это безмолвное наступление казалось даже более зловещим.

— Ну идёмте же! — почти просящим голосом поторопила Полинка, и я наконец оторвала взгляд от ставших вдруг зловещими небес.

Посмотрела на подруг. В их широко открытых глазах отражалась грозовая синь вперемежку с испугом. Переглянувшись, и больше не обменявшись ни словом, мы поудобнее перехватили свои сумки и побежали по пустой дороге в сторону, противоположную надвигающейся туче.

2019 г.

Я была права. Виднеющийся на горизонте и подёрнутый туманной дымкой лес оказался ближе, чем казалось. Мы дошли до него сравнительно быстро и лишь дважды остановились по дороге, чтобы попить воды и дать изнемогающей под тяжестью собственного веса Полинке отдохнуть, присев на рельс.

Вообще лет с двадцати пяти я начала замечать, что мир медленно, но постоянно уменьшается в размерах. Сначала мне стал тесен когда-то казавшийся огромным городом Екатеринбург. Потом скукожилась и Москва, куда я перебралась в поисках свободного пространства. А после и сама планета постепенно ужалась до такой степени, что на другую её сторону стало возможно попасть, проведя каких-то двенадцать часов в кресле самолёта. Мир уменьшился — это факт. И продолжает уменьшаться. Разве ещё два дня назад я не дышала солёным воздухом Средиземноморского побережья? И разве не шагаю сейчас по пологим уральским предгорьям в четырёх тысячах километров от него?

Когда залитые солнцем поля остались позади и рельсовый путь увёл нас под кроны соснового бора, стало ожидаемо легче. Тень и хвойная свежесть дарили пусть не прохладу, но хотя бы её иллюзию, а сокращающееся расстояние до переезда, где мы запланировали перевал и перекус, бодрило. Тем не менее, усталость давала о себе знать, и мы уже не болтали на ходу, а так же сделали ещё пару вынужденных остановок, которые Полинка использовала для отдыха, Машка для перекура, а я для того, чтобы, созерцая окружающее, снова и снова пытаться как можно глубже погрузиться в прошлое. Здесь сделать это было даже легче, чем в поле, где за спиной маячила восстановленная церковь. Лес же за прошедшие десятилетия совершенно не изменился. И временами, если я не смотрела на ставших взрослыми подруг и на свои ноги, нынче обутые в армейские ботинки, а не как когда-то — в пыльные кеды, мне это почти удавалось.

А вот на переезде, когда мы до него наконец добрались, перемены сразу бросились в глаза. Шоссе, пересекающееся с рельсами под прямым углом, было переасфальтировано, и, судя по его ещё тёмно-серому цвету, не так давно. Шлагбаум и путевая будка сияли свежей краской, перед ними появились современные семафоры.

— А колонка ещё на месте? — спросила я с надеждой, потому что вдруг очень захотелось попробовать ту самую, нефильтрованную и негазированную воду со вкусом детства.

— Да пёс её знает, — отдуваясь, ответила Полинка, — Я здесь сто лет не была. На автобусе только мимо проезжала, но на колонку как-то внимания не обратила.

Мы приблизились к переезду и я задалась вопросом — а что подумает железнодорожный работник или работница, чья голова, как и в прошлый раз, маячит в окне путевой будки, при виде трёх потных тёток, внезапно вывалившихся из леса?

А колонка была на месте. Она, как и всё остальное здесь, оказалась свежеокрашена и блестела на солнце. Струя ударила из неё со знакомым звуком, в воздухе так же повисло облако брызг, в котором заиграли прозрачные радуги, и несколько блаженных мгновений я испытывала полное единение с собой и миром — сначала, когда вволю напилась холодной-аж-ломит-зубы воды, и после, когда умыла ею лицо, шею, руки до плеч. С сожалением посмотрела на свои безнадёжно взрослые ноги, наглухо упакованные в ботинки с высокой шнуровкой и в свободные, но довольно узкие спортивные штаны, которые не получится закатать выше колен.

Полинка и Машка вслед за мной ополоснули все части тела, которые не были покрыты одеждой, напились, и с удовольствием подставили мокрые лица на просушку солнцу. После чего мы отошли подальше от путевой будки, откуда за нами с неприкрытым любопытством уже следила очень пожилая полная женщина (и я бы не удивилась, окажись она той же самой, что и в прошлый раз), пристроились в тени растущих вдоль дороги кустов и приступили к обеду.

Обед снова не занял много времени, но разморил нас так, что двигаться дальше совершенно расхотелось. Со своего места мы хорошо видели выложенную бетонными плитами дорогу, уводящую от переезда в сторону бывшей сверхглубокой скважины, видели как от жары плавится над ней воздух, как сухая пыль слоем лежит на придорожной траве, не колышимой ни малейшим движением воздуха, и постепенно впадали в уныние.

— Может, всё-таки такси? — первой озвучила терзающие нас сомнения Машка, хитро покосившись на мокрую от пота и притихшую от усталости Полинку.

Мне тоже стало любопытно. Теперь, когда мы испытываем все трудности запланированного пути не на словах, а на деле, изменит ли подруга своей решимости в точности повторить наше путешествие тридцатитрёхлетней давности или всё-таки нет?

Полинка меня не разочаровала. Апатия на её лице сменилась упрямством, широкий рот сжался в прямую линию и она тряхнула головой так сердито, что обесцвеченные кудряшки заплясали под полями панамы.

— Никаких такси! — отрезала она, и тогда мы все с тяжёлыми вздохами начали подниматься на ноги.

1986 г.

Бетонная дорога между двумя сплошными стенами очень густого смешанного леса была прямой как стрела и совершенно пустой. Не знаю, перестали ли здесь ездить машины после закрытия сверхглубокой скважины или только сегодня выдалось такое затишье, но на протяжении всего пути нам никто не встретился. Это было удобно, потому что не приходилось жаться к обочине, и мы двигались посередине проезжей части, больше не ища укрытия от палящего солнца, словно один тот факт, что скоро оно скроется за настигающей нас тучей, уже делал его лучи не такими обжигающими.

А туча догоняла. Переходя попеременно с бега на быстрый шаг и обратно, мы уже чувствовали спинами усиливающиеся порывы влажного ветра и тогда ноздри щекотал бодрящий запах озона. Грома ещё не слышалось, но, оглядываясь назад, я видела что наступающий грозовой фронт закрыл треть неба. Его передний край был неестественно ровным, будто срезанный гигантским ножом, а перед ним в нашу сторону быстро катились несколько светлых облаков. Они выглядели жалко и вызывали сочувствие, особенно учитывая, что мы с ними оказались в одном положении и тоже убегали от жуткой тучи.

В какой-то момент я почувствовала робкое прикосновенье к своей руке и, скосив глаза, увидела, что Алька на ходу пытается вложить свою ладошку в мою.

— Ты чего? — спросила я, сжимая её пальцы, — Устала?

Она мотнула головой и две уже высохшие после купания под колонкой косички взметнулись над острыми плечами.

— Не… то есть, устала маленько, но это ничего. Лен… а мы скоро дойдём?

— Не знаю, Аля. Это у Полины надо спрашивать. Но, наверно, скоро.

— Скоро, скоро, — ворчливо отозвалась Полинка, слышавшая наш разговор, — А ты что, мелкая, промокнуть боишься? Недавно же под колонку ныряла, а там вода куда холоднее, чем дождь.

— Я не боюсь дождя, — Алька опустила голову так, что теперь мне была видна только её макушка с неровным пробором, — Я боюсь грозы. Ну, не самой грозы, а только молний. Вдруг в нас ударит?

— Не ударит, — успокоила её Машка, — Если гроза нас догонит, мы в лес уйдём и под деревьями спрячемся. А такие грозы обычно не длятся долго.

Алька, почувствовавшая поддержку, кажется повеселела и даже прибавила шагу. Очень вовремя, потому что именно в этот момент светлые облака, вместе с нами убегающие от тучи, закрыли солнце.

Сразу резко потемнело, мир лишился теней и погрузился в серые тона. Не в ту спокойную ровную серость обычного пасмурного дня, а в тревожный синеватый колер под цвет приближающейся тучи. На саму тучу я больше не оглядывалась — это стало не нужно. Её неотвратимое наступление теперь чувствовалось каждой клеточкой тела, и о нём свидетельствовал уже не только ветер, который стал непрерывным и холодным, но и сам воздух, вдруг сгустившийся, всё ещё липкий от жары, но одновременно с этим наэлектризованный до состояния вибрирующего пространства.

Полинка тоже не оглядывалась. Она ускорила шаги, и теперь я видела впереди её прямую спину в промокшей от пота футболке. Не оглядывалась и Алька, которую успокоило наше обещание укрыться от грозы под густыми лесными кронами. Только Машка время от времени бросала через плечо быстрые тревожные взгляды, и тогда в её голубых глазах отражалась приближающаяся тьма.

В один из таких моментов она вдруг сбилась с шага и сообщила:

— Там ещё кто-то идёт.

Не останавливаясь, я посмотрела назад.

Далеко позади на дороге и впрямь виделась чья-то одинокая фигура. На таком расстоянии было непонятно, принадлежит она мужчине или женщине, но человек явно торопился и, как и мы, не утруждал себя тем, чтобы держаться обочины.

— Тоже, что ли, на Буровую? — спросила я в пространство, прижимая указательным пальцем к носу дужку очков, наводя их на резкость.

— Может быть, — равнодушно отозвалась Полинка, которая даже не оглянулась, — А скорее всего к Заблудяге за земляникой.

Я подумала о том, что не заметила у нашего попутчика ничего, похожего на корзину или бидон, но тут же забыла про него, потому что в этот момент наших ушей достиг первый далёкий раскат грома, похожий на ворчание пробуждающегося чудовища.

— Давайте-ка ещё немного пробежимся! — распорядилась Полинка, повысив голос. Лес по обе стороны от дороги уже ровно и густо шумел под натиском ветра.

И мы побежали, что само по себе было неплохо и даже не очень трудно — к усталости на тот момент я успела притерпеться — но почему-то с каждым преодолённым метром в моей душе зарождалось и росло неприятное чувство, похожее на панику. Словно мы не спешили укрыться от дождя, а действительно убегали. Словно спасались от чего-то страшного. Словно от того, как быстро мы бежим, зависели наши жизни. И, подгоняемая этим, лезущим откуда-то из глубин подсознания, страхом, я всё прибавляла и прибавляла скорости, совсем забыв о том, что по-прежнему сжимаю в руке Алькину ладошку. И опомнилась только когда услышала предостерегающий Машкин оклик.

— Лена, тише! Поля, стой!

Полинка затормозила сразу, словно перед ней выросла бетонная стена. Обернулась, гневно сверкнула глазами.

— Я тебе не Поля!

— Алька не успевает! — крикнула Машка, игнорируя её возмущение, — Вы куда так разогнались-то?!

Я тоже остановилась и теперь виновато смотрела на Альку. Она с трудом переводила дыхание, вся раскраснелась и осунулась, но не посмела меня затормозить.

Снова прозвучал гром, уже ближе. Туча теперь была совсем рядом и больше не казалась чёрно-синей, приобретя куда менее зловещий тёмно-серый цвет. Обычная туча, готовая пролиться дождём, обычная летняя гроза, которой и следовало ожидать, учитывая то, какая духота стояла весь день. Я вспомнила про только что пережитый почти панический страх, заставивший меня нестись сломя голову, и не смогла найти ему объяснения.

— Ладно, дальше идём потихоньку, — махнула рукой Полинка, тоже посмотрев на загнанную Альку, — Не успеем, так не успеем.

Но Машка, глядя куда-то вперёд и вверх, вдруг сказала:

— А уже пришли.

Мы повернулись, следуя её взгляду, и только тогда увидели возвышающуюся над лесом конусообразную верхушку светло-жёлтой башни. Той самой, на которую я смотрела с крыши соседнего дома в день своего приезда в Верхнюю Руду, и которая издалека показалась мне похожей на блестящую под солнцем свежую щепку.

2019 г.

Идти по дороге оказалось тяжелее, чем вдоль железнодорожного пути. Сверху пекло солнце, снизу от нагретого им бетонного покрытия исходил жар, из-под ног взлетала сухая пыль, потревоженная нашими шагами, и липла к потным лицам. Очень скоро оставшаяся позади колонка с её ледяной струёй и радужным облаком брызг уже казалась зыбким сном, таким же далёким, как лежащий где-то к северу отсюда Ледовитый океан, а в мире не осталось ничего, кроме жары и усталости. Пару раз нас обогнали машины — дребезжащие развалюшки, цвета которых невозможно было разглядеть из-за покрывавшей их засохшей грязи.

Проводив последний автомобиль глазами, я спросила у подруг, не сколько из реального любопытства, сколько в надежде на то, что за разговором удастся хоть чуть-чуть скоротать путь:

— А куда вообще ведёт эта дорога? Что там дальше, за Буровой?

Машка равнодушно пожала плечами, но Полинка, тяжело переведя дыхание, ответила:

— В той стороне несколько деревень. Теперь почти заброшенных. Туда уже и автобусы не ходят.

Я только сейчас заметила, что на дороге между стыками бетонных плит местами пробивается трава. В прошлый раз её не было.

— А сама Буровая? Там не пытались продолжить работы?

— Да кому это сейчас нужно? Это же был научный проект, а не промышленный. Там не наваришься.

— Всё здесь загибается, — грустно подтвердила Машка, — Работы нет, люди уезжают. Если ещё есть куда ехать. Но квартиры в цене упали так, что на эти деньги в Нижнем Тагиле даже комнату в общаге не купишь. А ипотеку не каждому дадут.

— А куда бы ты хотела? — вдруг с искренним любопытством спросила её Полинка, — Вот если помечтать?

— Вот если прямо мечтать, то в Питер. Юг меня никогда не привлекал — жару не люблю, а из северных городов Питер — единственный вариант, где уровень жизни достойный. Да и сам город просто картинка. Ленча, скажи! Ты же по-любому была в Питере?

В Питере я была несколько раз. И туристкой, и в гостях, и проездом в Финляндию. Город, конечно, впечатлял своими дворцами, мостами и каналами, но, к сожалению, побывала я не только в историческом центре. И обманывать не хотела.

— Питер очень разный. Где-то красота, а где-то… совсем как у вас в Руде.

Машка не выглядела разочарованной. Мудро рассудила:

— Так оно везде, наверно. Даже в твоей Франции. Не может быть места, где всё хорошо.

С этим мне трудно было не согласиться, особенно если вспомнить распиаренный Париж, загаженный мигрантами и туристами до состояния пропахшей мочой клоаки.

Полинка вздохнула и пожаловалась:

— А я, наоборот, о юге всегда мечтала. Хотела в Сочи или в Крым. А потом растолстела и теперь жару очень плохо переношу. Вы даже не представляете, чего мне сейчас стоит каждый шаг.

Я с тревогой посмотрела на её мокрое раскрасневшееся лицо и спросила:

— Слушай, а ты не того… не свалишься тут? Такси вызывать не хотела, а скорую вызывать не придётся?

Полинка с тоской посмотрела вперёд, на залитую белым солнцем бесконечную дорогу, но ответила твердо:

— Не свалюсь. Не имею права. Я даже рада жаре, рада, что мне тяжело. Такой путь и не должен быть лёгким. Это как искупление, понимаете?

— Да за что искупление? За что проклятие? — простонала Машка, — Если подумать, что мы такого сделали-то?! Мы были детьми!

— Это в уголовном кодексе есть возраст наступления ответственности, а перед богом его нет, — грустно повторила Полинка то, что уже говорила мне по телефону, — Мы отдавали отчёт своим поступкам и должны теперь за это ответить.

Позади раздался шум мотора и мы потеснились на обочину. Промчавшийся мимо допотопный грузовик обдал нас таким густым облаком пыли, что пришлось остановиться и прикрыть ладонями носы. А когда пыль осела, стало видно, что мир вокруг изменился. Едва заметно, почти неуловимо, но он стал другим. Солнечный свет уже не был таким безжалостно-ослепительным — его золото превратилось в свинец. Жара стояла по-прежнему удушающая, но теперь в ней чувствовался какой-то надрыв, какое-то сверхусилие перед неизбежной капитуляцией. Тишина перестала быть сонной — в ней разливалось тревожное ожидание. А воздух пах уже не только нагретой землёй, травой, и дорожной пылью — к нему примешивался едва ощутимый дразнящий запах озона.

Я медленно оглянулась назад, туда, откуда мы пришли, уже зная, что увижу. И, несмотря на стекающие под одеждой капли пота, почувствовала прокатившуюся по телу волну холода, вызванную суеверным страхом перед тем, что иногда вопреки всем законам материализма вторгается в нашу жизнь.

— Девчи… — я позвала подруг тем словом, которое мы использовали в детстве, но не заметила этого, потому что во все глаза смотрела на тучу.

На вырастающую непроницаемой стеной на горизонте за нашими спинами тёмно-синюю, местами почти чёрную тучу.

Машка и Полинка обернулись и замерли с одинаковым выражением благоговейного ужаса на лицах. Я их прекрасно понимала потому, что сама стояла с таким лицом, ведь в этой туче, словно явившейся за нами из далёкого прошлого, было что-то зловещее, что-то почти мистические, что-то из детских кошмаров, в которых пугают даже не возникающие перед тобой чудовища, а неотвратимость их приближения и невозможность ни убежать, ни закричать. Что-то, подтверждающее Полинкины слова о довлеющем над нами неотступном проклятии.

После довольно продолжительного молчания, Машка выразила наши общие эмоции одной ёмкой фразой:

— Да ну на хер…

И полезла в карман за сигаретами.

А Полинка зачем-то вдруг начала оглядываться по сторонам, а потом обречённо спросила очевидное:

— Присесть здесь негде, да?

— Какой присесть?! — возмутилась Машка, ожесточённо щёлкая зажигалкой, — Нам сейчас не присаживаться нужно, а бежать вперёд трусов!

Полинка посмотрела на неё со смирением обречённого.

— Бежать? Мне? Издеваешься? Я даже идти быстрее не смогу, не то что бежать. Да и всё равно не успеем.

— В прошлый раз же успели, — заметила я, не отводя взгляда от разворачивающегося на горизонте грозового фронта.

— Ну бегите тогда, — без обиды, искренне предложила Полинка, — И ждите меня на Буровой. А я потихоньку доковыляю.

— Да щас! — возмутилась Машка, — Если уж мокнуть — так вместе. Да и… наверно, даже неплохо промокнуть в такую жару.

А я задумчиво добавила:

— Просто пойдём себе дальше. И если всё действительно повторяется, то успеем под крышу до того, как начнётся дождь.

Сказала, и сама удивилась, вдруг поняв, что начинаю верить в незримое таинственное нечто, снова собравшее нас вместе. Да и как не поверить, если даже природа участвует в этом, с точностью воспроизводя ту же погоду, что и тридцать три года назад? Ту же редчайшую для этого края жару, ту же самую грозовую тучу, пришедшую с той же самой стороны, в то же самое время! Безумно, несерьёзно, невероятно, но может быть, мы и правда не зря всё это затеяли? Может, нам действительно удастся что-то исправить, просто сделав то, что мы должны были сделать, но так и не сделали в свои двенадцать лет?

Я подала руку сгорбившейся под собственным весом Полинке. Машка улыбнулась и подхватила её под локоть с другой стороны. И мы пошли по дороге близко-близко друг к другу, а грозная туча, которая больше не казалась страшной, росла за нашими спинами, набухая красками предстоящей ночи.

1986 г.

Всё-таки мы пробежались ещё немного. Когда увидели возвышающуюся впереди над лесом буровую вышку и поняли, что цель почти достигнута, то все, даже Алька, почувствовали второе дыхание и припустили по дороге во всю прыть. Тем более, что туча была уже над нами, раскаты грома с каждой минутой звучали всё ближе, а, оглядываясь назад, я видела в её клубящихся недрах непрерывные зарницы молний.

Жары больше не ощущалось даже на бегу. Пот, как на коже, так и на одежде, высох под подгоняющими нас шквальными порывами ветра, и над дорогой густым облаком стлалась поднятая им пыль, так что мы не сразу поняли, что полоса леса справа от нас вдруг оборвалась, сменяясь открытым пространством, частично застроенным несколькими вытянутыми зданиями. Среди них и над ними возносилась в предгрозовое небо бледно-желтая башня с узкими вертикальными окнами.

Полинка, не сбавляя скорости, свернула на обочину, явно намереваясь с разбегу штурмовать территорию заброшенной СГ-11.

— Нет! — крикнула ей более осторожная Машка, — Здесь до сих пор может быть сторож!

Полинка остановилась, пританцовывая на месте от нетерпения и азарта. Начала озираться.

И тут по иссушенной солнцем земле ударили первые редкие и тяжёлые, как пули, капли.

Я схватила подругу за плечо, ткнула пальцем туда, где лес вплотную подступал к одному из длинных двухэтажных зданий. С его торца виднелось невысокое крыльцо под выступающим козырьком.

— Вон там можно спрятаться от дождя! — я повысила голос, пытаясь перекричать громовые раскаты, звучащие теперь непрерывно, — Только идти нужно по лесу, чтобы нас не было видно!

Конечно не по лесу, который уже гнулся и стонал под грозовым шквалом, но по его опушке, пригибаясь и стараясь держаться кустов, на случай, если откуда-нибудь смотрит местный сторож, мы гуськом добрались до замеченного мной крыльца. И сделали это очень вовремя, потому что, стоило нам взбежать по его ступеням под широкий козырек над двустворчатыми дверями, как разверзлись хляби небесные и сверху рухнула водяная стена.

Сразу отпали любые опасения быть замеченными — ливень отрезал нас от мира, а мир — от нас. Во всей вселенной остались лишь деревянные двери за нашими спинами, неширокое крыльцо без перил, да хлещущие с трёх сторон от него миллионы холодных струй. То, насколько они холодные, стало понятно сразу — в воздухе повисла водяная взвесь и температура воздуха сразу упала, казалось, на добрый десяток градусов. Полинка по очереди подёргала обе ручки дверей, но они, конечно же, оказались закрыты. Тогда мы как можно теснее прижались друг к другу, стараясь держаться середины крыльца, куда не долетали брызги, и замерли.

Гроза бушевала прямо у нас над головами. Раскаты грома слились в один нестихающий грохот, где-то совсем рядом молнии вспарывали воздух со звуками, похожими на удары гигантского хлыста. В их фотографических вспышках мириады летящих с неба капель превращались в сияющие бриллианты.

Очень скоро от недавнего зноя остались одни воспоминания и я начала мёрзнуть. Подруги тоже ёжились, но хуже всех пришлось Альке. Она, в своём жёлтом платьице без рукавов, покрылась гусиной кожей и обхватила себя руками за плечи, тщетно пытаясь хоть как-то закрыться от брызг и порывов ветра, похожих на хлёсткие удары мокрыми полотенцами. Мы с Машкой втиснули её между собой, сжали с двух сторон, но девочка всё равно дрожала не то от холода, не то от страха перед молниями — небо над нами превратилось в сплошное сверкающее светопреставление.

К счастью, длилось всё это недолго. Я вообще заметила, что чем сильнее гроза, тем быстрее она кончается. Кончилась и эта. Постепенно гром начал отдаляться, ливень стихал, словно где-то наверху закручивали гигантский кран, небо вспыхивало огнём всё реже и реже, и наконец само окружающее пространство посветлело, утратило зловещую сумрачность, превратилось в обычный пасмурный день.

Мы несмело задвигались, посмотрели друг на друга. Губы Полинки шевельнулось, но за шумом ослабевшего, но продолжающегося дождя я ничего не расслышала и только ошалело потрясла головой. Алька, мышонком съёжившаяся между мной и Машкой, осторожно высвободилась, и стало заметно, что она больше не дрожит. Глядя на беззащитный желобок там, где её затылок переходил в тонкую шею, я почему-то вспомнила про человека, который шёл по дороге далеко позади нас. Вот уж он-то точно вымок до нитки, даже если свернул в лес! От только что пролившегося с небес водопада не смогли бы защитить никакие, даже самые густые, кроны.

Успев мельком пожалеть нашего случайно попутчика, я только тогда сообразила, что и сами мы вряд ли останемся сухими, даже если дождь скоро кончится. По земле неслись мутные потоки, прямо перед крыльцом, как морской залив, плескалась огромная лужа, да и весь мир просто сочился влагой и обтекал каплями — даже сам воздух казался мокрым.

— И что дальше? — лязгнув зубами, спросила Машка, которая тоже оглядывалась вокруг округлившимися глазами.

Полинка, которую происходящее, казалось, изрядно забавляло, широко ухмыльнулась.

— Что и собирались. Мы почти на месте. Осталось пробраться к скважине.

— Дождь же!

— И что? Он, может, до ночи не кончится, будем здесь торчать?

— Алька и так замёрзла! — сердито сказала я, вот только думала, если честно, не столько об Альке, сколько о себе — очень уж не хотелось промокнуть сейчас, когда и без того было зябко.

— А я вам говорила… — Полинка не закончила фразу, но и так было ясно, что она имеет в виду своё изначальное нежелание брать Альку с собой, которое я и Машка проигнорировали большинством.

Но Алька нас удивила. Она расправила съёженные до этого плечики и решительно тряхнула головой.

— Я наоборот, быстрее, согреюсь, если не буду стоять на месте.

— Поняли, да? — Полинка подняла вверх указательный палец, — Устами младенца глаголет истина!

— Сама ты младенец! — вдруг огрызнулась Алька и это было так неожиданно и так непохоже на неё, что мы втроём несколько секунд растерянно хлопали ресницами, а потом расхохотались.

Смех снял напряжение, скопившееся в наших телах за всю эту трудную дорогу, и всё вдруг стало хорошо. Да и почему нет? Мы совершили долгое путешествие, мы выбрались с жуткого старого кладбища, мы успели укрыться от грозы, и пришли туда, куда и собирались, причём даже быстрее, чем думали, благодаря тому, что последний отрезок пути преодолели в большой спешке. Так нам ли теперь отступать перед каким-то дождиком, который тем более уже почти превратился в морось?

— А, пойдёмте уже! — махнула рукой Машка и первой стала спускаться с крыльца. Замерла на последней ступеньке, секунду подумала, и вдруг начала разуваться.

Мы с Полинкой переглянулись, немного раздосадованные тем, что такая замечательная идея пришла в голову не нам, и тоже принялись торопливо избавляться от обуви. Очень скоро наши кеды, носки, и Алькины сандалии отправились в сумки составлять компанию недопитым бутылкам с водой, а мы подвернули штанины и с удалым гиканьем прыгнули с крыльца прямо в пузырящуюся под редеющими дождевыми каплями лужу, оказавшуюся на удивление теплой.

Так, бодро плюхая по щиколотку в воде, а в особо глубоких местах нарочно поднимая брызги, мы и двинулись по последнему, самому короткому отрезку своего пути. С тем, что придётся промокнуть, уже смирились — дождь продолжал накрапывать сверху и, судя по его монотонности, заканчиваться в ближайшее время не собирался. Справа от нас тянулась стена двухэтажного здания, на крыльце которого мы прятались от грозы, слева до самой дороги пролегал заросший репьём пустырь, а впереди, постепенно приближаясь, высилась жёлтая башня. Никаких сторожей вокруг не наблюдалось, но временами мы всё равно начинали пригибаться и настороженно оглядываться. Не знаю как подруги, а я каждую секунду была готова к тому, что вот-вот откуда-нибудь раздастся сердитый окрик, появятся взрослые и спросят какого чёрта мы здесь делаем, да ещё в такую погоду? Тогда придётся что-то отвечать, как-то выкручиваться, и какие же мы дуры, что заранее не придумали ничего на такой случай. Я хотела уже сказать об этом вслух, но меня опередила Машка. Правда спросила она о другом.

— А как мы проберёмся к самой скважине? Это ведь не просто дырка в земле… ну, не прямо же на улице?

Полинка бросила на неё снисходительный взгляд. Пояснила:

— Конечно, нет. Скважина в башне. То есть под ней. Дядя говорил, что сама эта башня — просто коробка, чтобы закрывать от дождя и ветра ту самую штуку, которая роет землю…

— Бур? — подсказала я, но Полинка мотнула головой.

— Нет. Бур — это только её часть. А сама машина огромная! Забыла как называется. Буровая… эээ… буровая…

— Да понятно, — нетерпеливо перебила её Машка, — Значит, нам надо как-то пробраться в башню?

— Ну да.

— А если не сможем? Вдруг здесь всё закрыто?

Полинка, не оборачиваясь, пожала плечами.

— Значит, не сможем.

— Ну ничего себе! — возмутилась Машка и посмотрела на меня в поисках поддержки, — Это что же — мы зря сюда пёрлись, получается?!

Полинка не ответила, лишь презрительно дёрнула острыми лопатками.

И здесь, в отличие от Машки, я её понимала. Конечно, очень хотелось бы пробраться к самой скважине, заглянуть в её непроницаемую черноту, втянуть ноздрями мёртвый воздух подземелья, прислушаться к пугающей тишине немыслимой глубины… Хотелось, но не это было самым важным. А самым важным в нашем сегодняшнем приключении была дорога. Именно дорога с её трудностями, опасностями, удовольствиями, победами, открытиями, и являлась тем, ради чего всё затевалось.

Я хотела попробовать объяснить Машке такую очевидную, на мой взгляд, вещь, но тут стена здания, под прикрытием которой мы старались держаться, оборвалась, и пришлось остановиться перед открывшимся впереди пустым пространством.

Пространство было заполнено дождём и в беспорядке разбросанным тут и там железным хламом. Словно отсюда пытались вывезти какие-то непонятные механизмы, но почему-то бросили это дело на половине. Дальше зиял распахнутыми воротами железный ангар, за ним виделись ещё несколько продолговатых зданий вроде того, которое мы только что оставили позади. Одно из них торцом примыкало к башне, а значит, туда нам и следовало направиться.

Пока мы стояли и озирались, дождь превратился в летучую морось. Лично нам это ничем не могло помочь, поскольку мы уже промокли насквозь, зато вокруг стало светлее.

— Видите, здесь никого нет, — Полинка указала пальцем на открытый ангар, внутри которого притаилась темнота, — Всё нужное увезли, остальное бросили.

— Почему тогда там закрыто было? — Машка кивнула назад, на уже невидимое отсюда крыльцо, приютившее нас на время грозы.

— Ну, оттуда может ещё не всё увезли. Да и какая разница? Сейчас нам нужно найти открытую дверь в башню.

— Или окно, — вставила я, постепенно проникаясь Полинкиным азартом.

— Или окно, — согласилась подруга, — А чтобы сделать это побыстрее…

— А если здесь всё-таки есть сторож? — перебила её Машка, чуждая нашему авантюризму.

— Ну прогонит он нас, значит! Не укусит же! — начала раздражаться Полинка, но продолжила начатую ранее мысль, — Чтобы быстрее здесь всё осмотреть, нам нужно разделиться на квадраты…

Я хихикнула.

— Прямо самим разделиться? А как разделяться, чтобы получилось ровно?

Но подруга, сделав вид, что не замечает моих шуточек, как ни в чём ни бывало продолжила.

— Мы с Ленкой пойдём к башне с одной стороны этих домов, а Машка и Алька…

— Нет! — решительно отрезала Машка и на этот раз я была с ней полностью согласна, — Нельзя разделяться. Нужно всё время быть вместе.

— Но так мы гораздо дольше…

— Маша права, — я вдруг снова почувствовала неясный отголосок того страха, что сегодня испытала сначала у церкви, затем на кладбище, и наконец — совсем недавно — на дороге, — Нам лучше оставаться вместе.

Полинка смерила нас непроницаемым взглядом, видимо, должным лучше всяких слов сказать, что она думает про таких никудышных трусливых попутчиц, но спорить не стала.

И дальше мы пошли вместе.

Дождь кончился, даже мелкая морось прекратилась, но небо по-прежнему оставалось низким и серым, из-за чего было затруднительно понять, который сейчас час и идёт ли уже дело к вечеру. А окликнуть насупившуюся Полинку, чтобы попросить её глянуть на часы, я не решалась. Она была занята. Двигалась впереди нас вдоль стены длинного здания, торцом примыкающего к башне, и внимательно оглядывала окна первого этажа. Но все они были закрыты, как и несколько встретившихся нам дверей, и что-то мне уже подсказывало, что здесь точно так же дело обстоит со всеми остальными окнами и дверями.

Постепенно мы приблизились к башне. Вблизи она поражала даже моё воображение, хотя в отличие от подруг, я, живущая в большом городе, привыкла к виду высотных зданий. Но жёлтая конусообразная верхушка, казалось, подпирала собой тучи, и какое-то время мы вчетвером, забыв про всё на свете, стояли и, запрокинув головы, смотрели на величественное строение.

— Зачем она такая высокая? — из уважения к башне, Алька понизила голос до шёпота.

— Потому что в ней находится эта… буровая… — Полинка мучительно наморщила лоб и вдруг хлопнула в ладоши, — Вспомнила! Буровая установка!

Альку такой ответ не удовлетворил, а поскольку она ещё не достигла того возраста, при наступлении которого дети перестают быть почемучками, следующий вопрос последовал незамедлительно.

— А буровая установка зачем такая высокая?

— За шкафом! — огрызнулась Полинка, у которой на этот раз, видимо, не нашлось объяснения.

И лишь Машка, единственная из нас, разглядывала башню не с восхищением, а с практическим интересом. Деловито заметила:

— Туда точно не залезть. Окна очень высоко.

Окна действительно были очень высоко. Узкие вертикальные проёмы начинались лишь метрах в пяти от земли, зато тянулись почти до самой крыши. Вот только нам от этого легче не становилось.

— Поищем вход? — предложила я, впрочем, без особой надежды. Ведь если все двери, обнаруженные нами здесь до сих пор, оказались заперты, то с чего бы дверь в саму башню должна стать исключением?

Но всё оказалось ещё проще. Никакой двери в саму башню не было. Совсем. Шлёпая по лужам, мы обошли её кругом и стало ясно что попасть внутрь можно только через то самое примыкающее к ней торцом здание, которое мы только что миновали. Но с другой его стороны, выходящей окнами к лесу, дверей тоже не оказалось.

— Дохляк… — подвела за всех итог Машка, с тоской глядя на свои мокрые босые ступни, топчущие грязь, — Зря только тащились.

А Алька с не изжитой ещё детской наивностью предложила:

— Может давайте поищем сторожа? И попросим его нас пустить? Нам ведь только посмотреть одним глазком…

На это мы с Машкой даже не придумали, что ответить, только хором вздохнули.

А Полинка сделала то, чего потом сама не смогла объяснить, но что было вполне в её характере, пусть до этого и не проявлялось столь дерзко и необдуманно.

Она молча отошла от нас на несколько шагов, пошарила взглядом по сторонам, подняла с земли увесистый обломок кирпича, и, по-мальчишечьи от плеча размахнувшись, запустила им в ближайшее окно.

Грязное стекло осыпалось внутрь помещения даже не со звоном, а с каким-то глухим шорохом, почти не нарушившим дождливую тишину, но мы дружно охнули и присели.

— Мамочка! — тонко сказала Машка, прижимая ладони к щекам и так выпучив свои и без того большие глаза, что они стали похожи на голубые чайные блюдца.

Алька промолчала, но смотрела скорее восторженно, чем испуганно.

А я, не зная, как ещё дать выход распирающим грудь эмоциям, тихонько провыла:

— Дууууууураааааа….

Полинка хладнокровно отряхнула ладони. Огляделась по сторонам, и, не заметив ничего подозрительного, двинулась к разбитому окну. Окна здесь находились невысоко от земли, и для того, чтобы заглянуть внутрь, ей даже не пришлось подниматься на цыпочки.

У меня на языке вертелось много слов, в том числе и очень нехороших, из тех, которые не положено знать приличной девочке, но любопытство оказалось сильнее злости на слишком неустрашимую подругу. И решив, что выскажу Полинке всё, что о ней думаю, когда-нибудь потом, я нетерпеливо спросила:

— Чего там?

Полинка обернулась не сразу, выдержала интригующую паузу, и только потом ответила:

— Ничего. И никого. Как я и говорила — все уехали.

Мы с Машкой переглянулись и тоже приблизились к окну. Встали рядом с Полинкой.

Внутри действительно никого не было. И сразу стало понятно что никого уже и не будет. Просторное вытянутое помещение с высокими потолками, похожее на цех, пустовало. В нём осталась кое-какая мебель, но, очевидно, самая старая и ненужная. Обшарпанные столы были беспорядочно сдвинуты у стены, кое-где виднелись опрокинутые стулья, несколько шкафов демонстрировали пустоту за распахнутыми дверцами.

Пока мы с Машкой боязливо вглядывались внутрь здания, Полинка бросила свою сумку на землю, ухватилась за раму и, подтянувшись, ловко закинула себя на подоконник. Встала на нём во весь рост, громко позвала:

— Есть тут кто-нибудь?!

Я чуть снова не присела. Забытая, казалось бы, досада на подругу вспыхнула с новой силой.

— Да тише ты!

А Машка рядом шёпотом добавила:

— Чокнутая…

Полинка снисходительно посмотрела на нас сверху вниз.

— Собаки-бояки. Вы правда не видите, что здесь давно никого нет?

Мы видели. И даже появления сторожа уже не ждали. Но всё равно боязно было без спросу вторгаться туда, куда и раньше наверняка вход был дозволен только по пропускам. Да ещё вот так — через нами же разбитое окно! Все мы, включая Полинку (как бы она ни пыталась при каждом удобном случае доказать обратное), включая Альку (несмотря на её неблагополучное происхождение) были хорошими девочками, воспитанными девочками, совсем не хулиганками, и всё внутри нас восставало против такого поступка.

— А вдруг отсюда тоже нельзя попасть в башню? — спросила Машка, оттягивая время.

Вместо ответа Полинка спрыгнула с подоконника внутрь помещения. Сказала, не оглянувшись на нас:

— Можете оставаться здесь, а я пошла смотреть скважину.

И как бы мы с Машкой ни были растеряны развитием событий, которое явно вышло из-под контроля, но такого допустить никак не могли. Переглянулись, и, одновременно швырнув свои сумки к подножию стены, начали карабкаться в окно. Я уже легла животом на подоконник, готовясь перевалиться по другую его сторону, к ожидающей нас с видом одолжения Полинке, когда позади раздался негромкий жалобный вскрик.

Чуть не сорвавшись вниз от неожиданности, я обернулась и увидела, что Алька, про которую все забыли, стоит, поджав под себя одну босую ногу и неловко балансирует, стараясь удержать равновесие.

— Ты чего? — Машка спрыгнула вниз, поддержала её за локоть.

— Да стекло здесь…

Морщась от боли, но пытаясь улыбаться, Алька дотронулась до поджатой стопы, продемонстрировала нам окровавленную ладонь.

— Япона мать! — произнесла я непонятно откуда всплывшее в памяти сочетание слов и тоже сползла обратно на землю. Сползла очень осторожно, глядя под ноги, и удивляясь тому, как можно было, будучи босыми, забыть о битом стекле! Тем более что разбилось оно прямо у нас на глазах.

— Ну-ка, покажи! — Машка уже присела перед Алькой на корточки, осторожно потянула за пострадавшую ступню.

Ступня была мокрой и такой грязной, что Машке вряд ли удалось что-то разглядеть, и тогда она, не оборачиваясь, попросила:

— Ленча, дай бутылку.

Глядя на то, как ловко, осторожно и без малейшей брезгливости она обмывает водой пострадавшую конечность нашей младшей спутницы, я не удивилась. В отличие от меня — единственного ребёнка в семье, и в отличие от Полинки, имевшей старшего брата, у Машки была семилетняя сестрёнка. Так что тут Альке повезло — она попала в умелые руки.

— Прислонись к стене. Подними ногу выше, — распоряжалась подруга, а когда Алька, подчиняясь всем её манипуляциям, вдруг пронзительно взвизгнула, совсем по-матерински испугалась, — Что, так больно?!

— Щекотно!

— Тьфу на тебя! — кажется Машка слегка рассердилась, её голос посуровел, — Стой спокойно, говорю! Терпи.

Алька послушно притихла, потянулись секунды тишины.

— Ну что там? — первой не выдержала Полинка, которая осталась внутри здания и теперь лежала животом на подоконнике, высунув голову в окно.

— Порез длинный, но неглубокий, — сообщила Машка, не отпуская Алькину ногу, — Кровь идёт. Надо бы забинтовать.

— Чем? — я растерянно оглянулась и вспомнила как в пионерском лагере, где мне доводилось побывать дважды, на все долгие прогулки вожатые всегда брали с собой походные аптечки. Почему же теперь я не подумала об этом?

Полинка тоже принялась оглядываться в поисках хоть какого-нибудь перевязочного материала, но выход нашла Машка.

— Переложите всё из одной сумки в другие. Порвём её на ленты.

Я подалась было к нашим сваленным у стены хозяйственным сумкам, но замешкалась.

— Чью порвём-то?

— Рвите мою, — великодушно разрешила Полинка, продолжая торчать из окна, — Она всё равно бабкина.

Но осуществить задуманное оказалась не так просто. Если кто-то помнит хозяйственные сумки тех лет, то знает, что сшиты они были добротно, из плотного и прочного материала. Мы с Машкой так и сяк тянули сумку в разные стороны, вцепившись в её лямки. Сумка трещала, но не сдавалась. Наконец я додумалась подобрать с земли один из осколков разбитого оконного стекла, и, рискуя пополнить число порезавшихся в наших рядах, принялась кромсать её швы. В итоге мы получили конечно не ленты, но широкие обрезки ткани, которыми удалось обмотать Алькину ступню, наподобие портянки. После чего, мы с Машкой, поднатужившись, приподняли охромевшую девочку и усадили на карниз окна.

Переглянулись.

— Ну и что дальше? — холодно спросила Полинка и в этом вопросе явно слышалось и «а я вам говорила что не надо брать её с собой», и «сами виноваты», и «теперь делайте, что хотите».

Я и Машка подавленно молчали. Что делать дальше и впрямь было непонятно, ведь мы оказались отрезаны от возможной помощи не только безлюдьем вокруг, но и своим преступлением. Невозможно было сознаться взрослым в том, где именно и при каких обстоятельствах наша младшая спутница получила травму!

Неожиданно на злой Полинкин вопрос ответила сама Алька. Она сказала, беззаботно поболтав в воздухе ногами, одной — босой и грязной, другой — чистой и обмотанной тканью.

— Вы тогда идите искать скважину. А я вас здесь подожду. И кровь пока перестанет…

— А тебе самой разве не хочется посмотреть? — с жалостью в голосе спросила Машка.

Алька, кажется, немного смутилась.

— Хочется, но я… заброшенных домов боюсь. Таких вот больших особенно… А в башне ещё и темно, наверно. Лучше пусть Лена потом мне расскажет, у неё интересно получается.

— Расскажу, — пообещала я, испытывая мучительное чувство вины перед этой маленькой, но отважной девочкой (как мы могли забыть про разбитое стекло, зачем вообще взяли её с собой так далеко?!) — И то, что пообещала на железной дороге, тоже расскажу.

Алька просияла. И продолжала улыбаться всё время, пока мы с Машкой снова лезли в окно, чтобы присоединиться к Полинке. Пока шли по просторному помещению к приоткрытым дверям в дальнем его углу. Пока осторожно выглядывали за них, изучая полутёмный коридор. Перед тем, как шагнуть за порог, я последний раз оглянулась и увидела, что Алька сидит на подоконнике, перекинув здоровую ногу внутрь помещения, а другую — пострадавшую — оставив снаружи, и машет нам вслед. А за её спиной серый пасмурный вечер окрашивается розоватыми красками пробивающегося через тучи заката…

— Что ты обещала ей рассказать? — ревниво спросила меня Полинка, едва мы оказались за дверью и остановились, давая глазам привыкнуть к полутьме.

— Чем закончилась история с бездонным колодцем.

— Ты же говорила что сама не знаешь?

— Не знаю. Но для Альки придумаю. Ей же всё равно, правда это или нет, лишь бы интересно.

Полинка смотрела слишком пристально и я уже уверилась в том, что сейчас она спросит, а была ли правдой сама история? Но подруга сказала другое:

— Да всем всё равно.

— Что нам с Алькой-то делать? — жалобно прошептала Машка, которую интересовали куда более насущные вопросы, — Она же не сможет теперь идти.

— А, фигня! — отмахнулась Полинка, — Когда вернёмся, дотащим её до дороги и будем ловить машину. Заодно и сами доедем.

Идея звучала осуществимо, но крайне сомнительно. В те года люди ещё не были так напуганы серийными убийцами, маньяками и педофилами, как это произойдёт позже с появлением свободной прессы и интернета, но элементарные правила осторожности детям всё-таки внушались. И среди них, разумеется, строгий наказ не садиться в чужие машины. Правда, лично мне говорили, что нельзя садиться в чужие машины, если зовут. Про ситуацию, когда никто не звал, а дочка вдруг сама начала голосовать на дороге, умалчивалось, но подозреваю, лишь потому, что подобного развития событий мои наивные родители и вообразить себе не могли. Однако, в качестве оправдания, такой нюанс, наверно, годился.

— Меня папа убьёт за это! — трагичным голосом сообщила Машка, на что Полинка вкрадчиво спросила:

— А ты собираешься ему рассказать?

— Нет конечно! Но…

— Он тебя всё равно убьёт, когда узнает, что ты сегодня не ночуешь у Ленки, а болтаешься за городом. На семь бед — один ответ.

С последним я не могла согласиться, прекрасно понимая разницу между двумя этими проступками, но выбора у нас ведь не было, так? Тем более, что наказание — потом. А сейчас — сверхглубокая скважина, которая уже где-то совсем рядом.

Наверное, Машка подумала о том же и махнула рукой.

— Ладно, пойдёмте уже! Не зря же притащились.

И мы пошли по полутёмному коридору, куда выходило множество дверей, как открытых, так и закрытых. За открытыми везде виднелась примерно та же картина, что и в покинутом нами помещении с разбитым окном. Сдвинутая с места пыльная мебель, оставленные вещи, брошенные на полу и на подоконниках бумаги, мусор по углам. Ничего настораживающего, но и ничего интересного. Только один раз мы наткнулись на нечто, выбивающееся из общей картины. Справа от нас, и, по внутреннему ощущению, где-то уже совсем недалеко от башни, протянулся длинный зал, заставленный непонятными металлическими сооружениями, похожими на станки. На их серых боках поблёскивали циферблаты, топорщились рычаги и тянулись ряды кнопок, а по полу змеились целые реки проводов.

Не сговариваясь, мы свернули туда, не в силах преодолеть любопытства. И не зря. Потому что именно в этом зале, словно полном уснувших механических чудовищ, и обнаружилась дверь в башню — к скважине.

Мы не сразу поняли, что это она. Внешне дверь мало отличалась от других дверей, и когда, пройдя помещение насквозь, мы приблизились к ней, ничто не подсказало нам о близости цели.

— А там что? — спросила Машка, оказавшаяся на тот момент впереди, и небрежно, как бы между делом, потянула на себя дверную ручку.

Потянула и охнула. Оглянулась на нас.

— Тяжёлая!

Я и Полинка поспешили на помощь. Дверь действительно оказалась толще и тяжелее, чем выглядела со стороны, но общими нашими усилиями поддалась и даже не заскрипела. Мы одновременно, мешая друг другу, сунулись внутрь, уже понимая, что нашли то, что искали. И не ошиблись.

В первую очередь удивил перепад высоты. Порог, через который мы только что переступили, ни на сантиметр не возвышался над полом, но сразу за ним начиналась железная лестница, уводящая вниз на два пролёта. Пролёты были короткими, но всё-таки мы внезапно оказались выше уровня земли на добрых три метра.

И потолка над нами тоже не было. Была головокружительная высота, был тусклый свет, льющийся из вертикальных, матовых от грязи окон, были непонятные переплетения железных балок и проводов. А над всем этим — пугающая темнота, создающая эффект бесконечности, там, куда под конусообразный купол башни уже не доставал свет.

Испустив общий потрясённый вздох, мы восторженно переглянулись, но не издали ни звука. Почему-то было трудно заставить себя разговаривать в такой момент и в таком месте. Да и о чём тут говорить?

Полинка собралась первой. Она осторожно подошла к краю лестничной площадки, подержалась за перила, оглянулась вокруг. И подала нам с Машкой знак, кивнув на ступени и изобразив двумя пальцами идущего человечка.

Друг за дружкой мы на цыпочках спустились вниз, осторожно ступили босыми ногами на цементный пол, оказавшийся неожиданно холодным. Растерянно завертели головами, пытаясь понять куда двигаться дальше. И снова Полинка указала направление, ткнув кистью руки вперёд, в середину квадратного пространства, туда, где над полом нависала массивная конструкция, хищно устремлённая заострённым металлическим клювом вниз. И чем ещё она могла быть, если не тем самым, ради чего и возводилось всё остальное на этом клочке земли? Буровым механизмом, расположенным над результатом своей многолетней деятельности — сверхглубокой скважиной.

Значимость момента, мёртвая тишина этого места, и, конечно, само место, некогда наполненное великим смыслом и великим научным будущим, а ныне заброшенное и никому не нужное — одновременно впечатляли и подавляли. Хотелось втягивать голову в плечи, хотелось пригибаться. Что мы и сделали. Двинулись вперёд на полусогнутых ногах, стараясь ничего здесь не задевать и ступать как можно мягче. Но в гулком пустом помещении звук наших шагов всё равно зашелестел вокруг, полетел вверх — в темноту, вернулся шорохом, похожим на чей-то далёкий зловещий шёпот…

Мы не успели испугаться, потому что почти сразу увидели скважину.

То, что это именно скважина, именно то, зачем мы и проделали весь сегодняшний дальний и трудный путь, стало понятно сразу, но не обрадовало. Потому что не было зияющего зрачка в глубину, не было манящей подземной темноты, не было таинственного бездонного колодца. А была лишь выступающая над полом круглая и невероятно тяжёлая даже на вид чугунная заглушка…

Больше не пригибаясь и ни от кого не таясь, мы медленно подошли к ней.

Заглушка не поражала воображение размерами, её диаметр вряд ли превышал один метр и то с учётом идущего по окружности ряда массивных болтов, которыми она и крепилась к устью скважины. На шершавой поверхности под слоем пыли читалась сделанная белой краской надпись: «9015 метров. 1985».

— Закрыто… — едва слышно шепнула Машка и уронила руки вдоль тела.

Полинка только вздохнула и я подспудно догадалась, что она, знающая об этом месте больше нас всех вместе взятых, чего-то такого и ожидала. Как и я. Ведь если отбросить фантазии, то и впрямь наивно было думать, что покидая это место, люди оставят открытым колодец глубиной в девять километров. Это небезопасно. Неправильно. Даже как-то жутко. Всё равно что повернуться спиной к раненому, но всё ещё способному убивать чудовищу.

Но несмотря на доводы разума было почти до слёз обидно. Не заглянуть нам теперь в бездонную темноту. Не вдохнуть затхлый воздух подземелья. Не бросить вниз камень для того, чтобы так и не дождаться звука его удара о дно…

Уже гораздо позже, будучи взрослой и интересуясь этой темой, я узнала, что ничего из перечисленного нам бы сделать не удалось, даже окажись скважина открытой. Что не было под чугунной преградой бездонного колодца, будоражащего наше детское воображение, что он уже должен был быть затоплен грунтовыми водами, а может, без дальнейшей эксплуатации и частично завален.

Но в тот момент мы всего этого не знали, как не знали и что нам делать дальше. Заглушка, намертво запечатавшая нашу, так и не достигнутую, цель, выглядела монолитной, и пытаться как-то сдвинуть её, открутить могучие болты, казалось немыслимым даже силами взрослых людей, не говоря уже о наших. Поэтому мы просто стояли и молча смотрели на белую неровную надпись, сообщающую о девяти тысячах пятнадцати метрах глубины под нашими ногами.

— Ну-у… — наконец негромко протянула Полинка, — Мы всё равно молодцы. Мы дошли.

Машка отозвалась без паузы, как будто ждала этого:

— Конечно, молодцы! Такой длинный путь, такая жара, такая гроза!

— И кладбище! — добавила я.

— И церковь… — как будто сама себе шепнула Полинка, чем немного удивила меня, до сих пор полагавшую, что у церкви она, единственная из нас, ничего не испугалась.

Мы замолчали, неотрывно глядя на запечатанную, очевидно, уже навсегда, скважину, словно ждали каких-то перемен. Но перемен не происходило и ничто не нарушало печальную тишину покинутого людьми места. В воздухе пахло пылью и машинным маслом. Я подумала что этот запах похож на запах железной дороги, только затхлый, неживой.

А подумав, внезапно даже для себя сделала то, чему научила меня маленькая Алька. Опустилась на корточки перед чугунной заглушкой и положила ладонь на её шершавую поверхность, прямо поверх неизвестно кем и когда сделанной надписи — чьей-то прощальной попытки хоть как-то отдать последнюю дань этому месту. Закрыла глаза и мысленно воззвала к глубине, как недавно взывала к поездам, стоя на коленях между двумя бесконечными струнами рельс.

Никакого отстранённого спокойствия я на этот раз не ощутила. Напротив, стало тревожно и неуютно при мысли о том, что прямо под моей, такой беззащитной, открытой, ладошкой притаилась чудовищная бездна, жуткий провал в первозданную тьму, уводящий так далеко вниз, что даже моё воображение, на которое я никогда не жаловалась, капитулировало перед этой глубиной. И разумно ли её беспокоить? Что может таиться там, где никогда не бывал живой человек, куда никогда не проникал дневной свет, где теряется само понятие расстояния и времени?

И вот тогда я уловила вибрацию. Не ладонью, по-прежнему прижатой к шершавому и почему-то очень холодному чугуну, а внутренним напряжением нервов, обострившейся интуицией, проснувшимся древним инстинктом, кричащим об опасности. Словно снизу, из бездонного колодца прямо сейчас поднималось что-то неотвратимое, что-то страшное, ещё очень далёкое, но такие мощное, что его приближения невозможно было не почувствовать. Словно рвался оттуда, нарастая, низкий угрожающий гул и слепящий, но мёртвый свет…

Я отдёрнула руку, прижала её к животу, словно обожглась. Покачнувшись, поднялась на ноги и только тогда посмотрела на подруг. Они стояли на прежних местах, глядели на меня, но не спросили «Ты чего?». Не посмеялись над моими непонятными действиями и ошарашенный видом. А в их глазах я увидела отражение своего испуга и поняла что они тоже почувствовали это. Почувствовали приближение чего-то недоброго. Злого рока. Неминуемой беды.

Спустя несколько секунд, полных тягостной тишины и невысказанных тревожных вопросов, Полинка тихо, но категорично велела:

— Идёмте назад.

И мы пошли. Заторопились, уже не боясь потревожить пыльную тишину, всё убыстряя и убыстряя шаги, стремясь вырваться из сгущающегося вокруг напряжения.

Взбежали вверх по лестнице, заставив её загудеть под нашими ногами. Гул полетел выше, к скрытому в темноте конусообразному куполу, и пространство вокруг ожило, отзываясь, как внутренность гигантской гитары… Но мы уже перешагнули порог, отделяющий башню от примыкающего к ней здания, уже спешили мимо непонятных и нерабочих механизмов, уже сворачивали в коридор, уже двигались по нему, с трудом сдерживая себя от того, чтобы не перейти на бег, уже видели впереди зазывно приоткрытую дверь, за которой нас ждал путь наружу, ко всему привычному, прочь из этих недобрых стен, что всё сильнее давили на нас предчувствием надвигающейся беды.

Оказалась, что за время, проведённое нами внутри башни, дождевые тучи успели разойтись, и небо над лесом, виднеющимся через разбитое окно, розовело бледными красками северного заката.

Альки на подоконнике не было.

2019 г.

С момента появления на горизонте зловещей тучи мы почти не разговаривали — сказывалась усталость и накопившееся общее напряжение. Машка больше не курила — не то берегла дыхание, не то экономила оставшиеся сигареты. Полинка очень старалась не отставать, но ступала теперь как-то странно, переваливаясь с боку на бок, и от этого став похожей на утку. А я всё оглядывалась на тучу, которая росла за нашими спинами и чем ближе становилась, тем больше походила на ту самую — другую тучу из далёкого прошлого. Точно так же она постепенно меняла цвет с чёрно-синего на серый, у неё был такой же неестественно ровный, словно срезанный, край, и так же перед ней по небу быстро катились несколько светлых облаков. Только на этот раз они уже не показались мне спасающимися от погони товарищами по несчастью, а походили скорее на посланных вперёд разведчиков и диверсантов грозового фронта, готовящихся первыми закрыть солнце, погружая мир в сумерки.

И когда это случилось, когда краски поблекли, тени исчезли, а тянущийся по обе стороны от дороги лес неуловимо изменился, становясь темнее и гуще, превращаясь из обычного смешанного леса в дремучую зловещую чащу, Полинка вдруг остановилась, оборачиваясь лицом к надвигающейся грозе, и растерянно спросила:

— Почему до сих пор не слышно грома?

Мы с Машкой споткнулись на полушаге и тоже уставились в небо.

Туча была уже совсем рядом, она пахла озоном, гнала перед собой холодный ветер, клубилась темнотой, но всё это — в полной тишине. С высоты не доносилось даже самых отдалённых раскатов, и это бесшумное наступление грозной стихии выглядело по-настоящему жутко.

— Может быть, ветер дует в другую сторону и уносит звук? — предположила Машка, что было конечно глупостью, учитывая то, что грозовой фронт двигался прямо на нас.

Но я не стала опровергать эту, не выдерживающую никакой критики, версию — других всё равно не было.

— Надо думать, торопиться уже бессмысленно? — мрачно предположила Полинка, — Так и этак не успеем.

Машка хмыкнула.

— Как будто мы до этого торопились.

Вряд ли она хотела обвинить в нашей задержке именно Полинку, но та приняла её слова за свой счёт и огрызнулась.

— А я вам предлагала идти вперёд без меня!

— Да просто пойдём уже и всё! — купировала я едва не начавшуюся очередную перепалку между подругами, — Не так уж долго осталось.

И мы пошли, и всю дорогу молчали. Не потому, что злились друг на друга или не хотели разговаривать от усталости, а чтобы не прослушать первые далёкие раскаты грома. Но их не было. Туча постепенно догнала нас, нависла над головами свинцовым брюхом, принесла с собой сумрак и холодный порывистый ветер. Лёгкие светлые облака теперь катились по небу далеко впереди, но дождь не начинался, и молнии не освещали мир белыми вспышками. Я на ходу пыталась вспомнить, слышала ли когда-нибудь что-нибудь про такое странное атмосферное явление, как гроза без грозы? Получалось, что не слышала, и это тревожило меня, усиливало внутреннее напряжение, заставляло невольно ускорять шаги, неотрывно смотреть поверх кромки леса, в надежде увидеть вырастающий над его кронами знакомый жёлтый конус… но его всё не было. И когда деревья по правую сторону от нас внезапно сменились пустырём, я даже не поняла, что мы уже у цели. И остановилась только от радостного Машкиного возгласа:

— Пришли!

Растерянно забормотала:

— Что? Как пришли? А… где…

Полинка, незаметно приблизившаяся со спины, усмехнулась мне в ухо:

— Буровую вышку потеряла? А нет её. Ещё в девяностых на металлолом сдали. Размонтировали, и — привет! Тут вообще всё растащили, что только можно было. Одни развалины остались.

Это я уже и сама видела. От тех зданий, что мы обследовали в детстве на предмет открытых дверей, и которые хоть и были тогда уже покинуты, но находились в отличном состоянии, теперь остались лишь местами разрушенные бетонные остовы с пустыми провалами окон. А там, откуда раньше возносилась к небу жёлтая башня (а теперь я знала что никакая это была не башня, а просто гофрированный короб для защиты буровой установки от дождей и ветров), осталась лишь пустая квадратная площадка, заваленная промышленным мусором.

Пока я потеряно и грустно оглядывала пейзаж, запомнившийся мне совсем иным, подруги времени не теряли. Полинка, уверившись в том, что мы наконец-то у долгожданной цели, нашла в себе силы прибавить шагу, сошла с дороги, и решительно двинулась через пустырь, бросив на ходу:

— Шевелитесь. Вот-вот ливанёт.

Машка поспешила за ней, а я чуть замешкалась, глядя вверх.

Туча уже висела над нами, убегающие от неё светлые облака скрылись из виду, и лишь на горизонте ещё голубела полоска чистого неба. Но ни грома, ни молний, ни даже дождя, по-прежнему не было.

— Сама скважина-то ещё на месте? — глупо спросила я, догнав подруг.

Они покосились на меня с недоумением.

— А скважина-то куда денется? Это же просто дыра в земле.

И дальше мы опять шли молча, потому что всё чаще на пути начали попадаться обломки бетонных блоков, битые кирпичи, торчащая арматура и ржавые железные балки. Через всё это приходилось перешагивать, перепрыгивать, обходить, и так внимательно смотреть под ноги, что я и не заметила, как оказалась прямо перед тем, что когда-то было торцом здания, примыкающего к ныне несуществующей башне.

На этот раз нам не пришлось искать двери и бить окна. Скважину я увидела, едва только подняла глаза от земли. Чугунная блямба заглушки выделялась ржавой рыжиной на фоне тёмной почвы и сгнившего мусора, среди которого преобладали бутылки из-под пива и обёртки от чипсов. Кажется, за прошедшие годы здесь побывало немало паломников. Тем приятнее было думать, что когда-то мы оказались возможно первыми из них.

— Смотрите, а вон и наша лестница! — с грустным смешком сказала Машка и кивнула на полуразрушенную стену перед нами.

Лестницы, как таковой, там, правда, уже не было, зато зиял пустотой дверной проём с выступающим из него порожком метрах в трёх от земли. О лестнице же теперь напоминали только спускающиеся до земли отверстия в бетоне, там, куда она когда-то крепилась.

— Лестницу тоже в металлолом сдали, — мрачно заметила Полинка, — Говорю же — растащили всё, что только можно.

— Зато саму скважину помнят, — я указала на разбросанные повсюду следы человеческого присутствия.

— Ну она, как-никак, одно из наследий совка. Сейчас такого уже не делают. Вот и приходит народ поностальгировать и пофоткаться.

Мы прошли на середину квадратной площадки, образованной остатками фундамента — всё, что осталось от некогда поразившего нас своими размерами сооружения, — и остановились перед выступающим из земли чугунным блином, окаймлённым по окружности всё теми же могучими болтами. Теперь некоторые из них носили следы повреждений, словно кто-то пытался открутить их всеми доступными способами, но так и не преуспел. Дураки. Что они надеялись увидеть под заглушкой? Скважина, если она до сих пор существует именно в виде вертикального колодца под землю, давно до верху затоплена грунтовыми водами…

«Ну здравствуй», — мысленно сказала я неведомой глубине, и сразу, уже не стесняясь подруг и того, что они могут обо мне подумать, встала на колени, положила ладонь поверх надписи «9015 метров. 1985», уже блеклой и тусклой, полустёртой временем. Но прежде чем закрыть глаза, успела увидеть как подруги тоже опускаются на землю по обе стороны от меня, Машка легко и даже изящно, Полинка кряхтя, с трудом подгибая под себя полные, опухшие от долгой ходьбы ноги.

Потом мы просто молчали и это были странные минуты. Над нашими головами клубилась мглой явившаяся из прошлого грозовая туча без грозы, неподалёку стонал под порывами ветра лес, в воздухе носилась пыль и запахи изморённой зноем земли, а я всё пыталась абстрагироваться от всего этого, чтобы суметь вспомнить то, чему когда-то давно научила меня Алька. Чтобы суметь через прижатую к холодному (опять очень холодному!) чугуну раскрытую ладонь установить связь с притаившейся под ним бездной. Чтобы натянутыми струнами нервов почувствовать и саму эту бездну, и километры монолитных пород, которые она пронизает, и ещё глубже, до раскалённой земной мантии, до ревущего гула и слепящего света… На этот раз я бы не испугалась, на этот раз не отдёрнула бы руку, не разорвала эту необъяснимую связь, а напротив — пошла ей навстречу. Пошла бы, чтобы спросить у рвущегося из глубины чудовища…

Скважина мёртво молчала. Не было ни едва уловимой вибрации, бегущей по нервам подобно электрическому напряжению, не было голоса обострившейся интуиции, не было пробуждения древних инстинктов, кричащих о приближающейся угрозе. Не было и самой угрозы. Ничего. Только вечная пустота и тишина там, внизу, в чёрной глубине, над которой зависала сейчас моя ладонь, разделяемая с ней лишь толщиной чугунной заглушки. И становилось ясно уже, что если эта бездна когда-то и скрывала в себе грозное необъяснимое нечто, пробуждённое и услышанное нами тридцать три года назад, теперь оно ушло навсегда.

Не сдержав печального вздоха, я открыла глаза. И увидела, что на ржавой поверхности заглушки рядом с моей ладонью лежат две другие. Загорелая, с выступающими венами и нервно обкусанными ногтями — Машкина, и белая, полная, с отросшим алым маникюром — Полинкина.

— Ничего? — шёпотом спросила я, понимая что смысл этого вопроса не нужно уточнять.

— Ничего… — эхом отозвались подруги, и их лица были отражением моего разочарования.

Мы медленно поднялись на ноги. Посмотрели на небо, на нависающее над нами тёмно-серое брюхо тучи, до сих пор не породившей ни одной капли дождя, ни одной вспышки молнии, на одного раската грома.

Помолчали.

— Ну что, идём? — наконец спросила я, поворачиваясь в сторону леса, ровно гудящего под напором ветра.

Мне безумно не хотелось углубляться в этот лес. Не хотелось даже приближаться к нему, потому что, в отличие от скважины, лес не молчал. И его голос был полон почти физически ощутимой угрозы.

Но Полинка за моей спиной скомандовала:

— Идём. Пора покончить с этим.

И произнесено это было таким прежним, таким Полинкиным голосом, что несколько бесценных секунд я внутренним взором видела рядом с собой не грузную женщину, не её поплывшее от возраста лицо и нелепую причёску, сделанную в судорожной попытке удержать уходящую молодость, а двенадцатилетнюю девочку с упрямо сжатым широким ртом, с прямой каштановой чёлкой до бровей, с двумя растрёпанными хвостиками над облезлыми от загара плечами.

И именно эта девочка повела нас дальше, в дремучую чащу, из которой когда-то давно мы слышали далёкие жалобные крики.

1986 г.

Сначала мы не очень встревожились. Каждая подумала, что, наверное, Альке просто надоело сидеть на подоконнике, она слезла с него и сейчас стоит снаружи, дожидаясь нас. Но когда мы друг за дружкой выбрались в окно (не знаю, как Полинка и Машка, а я была очень рада покинуть заброшенное здание) и огляделись по сторонам, то нигде не увидели нашей младшей спутницы.

— Ну и куда она делась? — с досадой спросила Полинка, поднимая с земли оставленные снаружи кеды.

За время пребывания под крышей наши босые ноги успели высохнуть и, глядя на Полинку, мы с Машкой тоже начали обуваться. Стоптанные Алькины сандалии лежали в Машкиной сумке. Она достала их оттуда, показала нам.

— Может Алька в туалет захотела? — предположила я, возясь со шнурками, — Вот и отошла куда-нибудь…

— С порезанной ногой? Она на неё даже встать не могла!

Не то в Машкином голосе проскользнула плохо скрытая истерическая нотка, не то сказался недавно пережитый у скважины испуг, но я вдруг сразу и сильно встревожилась. Кое-как зашнуровав кеды, выпрямилась, и, торопливо предложила:

— Пойдёмте её искать!

Машка с готовностью поддержала эту идею, махнула рукой вдоль стены.

— Давай ты в одну сторону, я в другую! Так быстрее.

И мы уже напружинили ноги, готовые сорваться с места, когда Полинка, которая до сих пор стояла неподвижно и странно вытянув шею, неуверенно спросила:

— Девчи… вон там… это же от моей сумки, да?

Мы проследили за её застывшим взглядом и тоже замерли, примороженные к месту резким, как разряд электричества, страхом. Хотя могло показаться, что ничего страшного в увиденном не было.

Здание, которое мы только что покинули, отделял от леса неширокий пустырь, сейчас превратившийся в мешанину из грязи и луж. Примерно посередине его на мокрой глине виднелась цветастая тряпица. И не нужно было подходить ближе, чтобы понять что это обрывок материи от Полинкиной сумки, пущенной нами на перевязочный материал. Тот самый, которым Машка обмотала Алькину ступню в попытке остановить кровь. Засохшие на ткани бурые пятна было видно даже отсюда.

— Почему… — выдавила я враз охрипшим голосом, — Почему она сняла её? Почему там?

А Машка, ставшая вдруг очень бледной, приложила руки рупором ко рту и отчаянно закричала:

— Аля! Ты где?! Алечка!

— Тише ты! — испугалась Полинка, — Если сторож…

— Да насрать на сторожа! — со слезами в голосе оборвала её Машка и заголосила пуще прежнего, — А-ляааа!!

Чувствуя подступающую панику, уже понимая, что случилось страшное, но сопротивляясь этому пониманию, я поддержала её зов и какое-то время мы заполошно голосили, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

— Тихо!! — снова оборвала нас Полинка, но теперь сделала это, вскинув над головой растопыренную пятерню и подавшись всем телом к лесу, словно услышала оттуда…

Крик. Тонкий крик донёсся из глубины чащи и оборвался на самой высокой ноте. Резко, будто выключился.

Не переглянувшись и не издав ни звука, забыв под разбитым окном свои сумки, мы сорвались с места. Бросились вперёд, взрывая кедами раскисшую от дождя землю, и задержались на секунду лишь перед окровавленной тряпицей — единственным свидетельством того, что Алька совсем недавно была здесь.

— Смотрите, следы! — выдохнула Полинка, но мы уже и сами видели углубления в грязи, цепочкой уводящие к лесу. Слишком большие, чтобы быть оставленными маленькой девочкой.

— Аляааа! — снова заголосила Машка, наверняка поняв то же, что поняла в тот момент и я.

Альку тащили. Кто-то схватил её и утащил в лес. Очевидно, она отчаянно сопротивлялась, так, что импровизированная повязка слетела с её ноги, а похититель этого не заметил. Или же ему было всё равно.

На этот раз ответного крика из леса не последовало, да мы его и не ждали. Ворвались под переплетение ветвей и просто бежали между стволами деревьев, растущими здесь гораздо гуще, чем в светлом сосновом бору, через который вела нас железная дорога на пути к переезду. Теперь уже казалось, что это было давным-давно, в какой-то другой жизни, где ни с кем из нас не могло случиться ничего плохого…

Время от времени то я, то Машка на бегу звали Альку, но лишь один раз услышали что-то помимо своих голосов. Протяжный звук, такой слабый и едва различимый за нашим топотом и надсадным дыханием, что не получилось понять, на самом ли деле это был крик человека, а не птицы. Тем не менее мы взорвались ответными воплями и бросились туда, откуда он, как нам показалось, донёсся. Но в сыром после дождя лесу снова воцарилась тишина и больше её уже ничто не нарушало. Мы и сами постепенно замолчали, отчасти потому что охрипли и не успевали переводить дыхание на бегу, но в основном оттого что в глубине души уже знали, что звать бесполезно. Усталость, накопившаяся в наших телах за прошедший день и помноженная на нечеловеческое потрясение, тоже брала своё, и вот настал момент, когда бежать больше не получалось и пришлось перейти на быстрый шаг. Машка всхлипывала на ходу, Полинка каменно молчала, а я отчаянно шарила взглядом по сторонам в надежде на то, что Альке удалось оставить для нас ещё какую-нибудь зацепку, хоть что-то указывающее верный путь. Но вокруг был лишь одинаковый лес, уже начинающий погружаться в вечерние сумерки.

Так мы и шли вперёд уже без цели и смысла, как механические игрушки, заведённые чьей-то равнодушной рукой. Не разговаривая, не глядя друг на друга, и не останавливаясь. Шли до тех пор, пока лес вокруг не поредел, становясь прозрачным и низкорослым, а земля под ногами не начала вдруг пружинить и поддаваться.

Первой на это отреагировала Полинка. Резко остановилась, расставив в стороны руки, словно в попытке сохранить равновесие. Чуть отставшая Машка налетела на неё и принялась озираться с видом разбуженного посреди ночи человека. Я непонимающе уставилась на них обеих.

— Стойте! Дальше нельзя! — негромко, но категорично сказала Полинка, — Это Заблудяга.

Мы с Машкой завертели головами, только сейчас заметив перемены в окружающем нас пейзаже. И то, что там, куда мы так бездумно направлялись, они становятся всё заметнее. Что впереди уже нет деревьев — лишь одни сгнившие обрубки. Что за ними — стройные ряды осоки и камыша, границей стоящие перед простирающимся вдаль зелёным ковром из кочек и тины.

— Болото! — испуганно выдохнула Машка и оглянулась назад, словно проверяя свободен ли путь к отступлению.

А я нерешительно заметила:

— Ну там Альки точно не может быть…

— Алькаааа! — вдруг снова заголосила Машка, заставив нас с Полинкой подпрыгнуть на месте, — Где тыыы?!

Ответом была тишина, в которой слышались только звуки редко падающих с деревьев капель. Машка снова шумно набрала воздуха в грудь, но Полинка предотвратила новый крик, жёстко сказав:

— Не ори! Она нас уже не слышит.

Машка уставилась на неё, хлопая губами. Потом перевела беспомощный взгляд на меня, но я отвела глаза.

— Почему ты так говоришь? Почему ты так говоришь?! Мы должны звать её! Должны найти! Должны!! — в Машкином голосе ясно зазвучали опасные нотки зарождающейся истерики, и почувствовав это, я, неожиданно для самой себя, ударила её в плечо.

Несильно, открытой ладонью, но достаточно для того, чтобы Машка покачнулась и замолчала на полуслове. А Полинка, не давая ей опомниться, шагнула вперёд, заговорила сквозь зубы:

— Нужно вернуться к дороге! Нужно найти людей и вызвать милицию! Пока мы тут стоим, Альку уносят всё дальше!

— Кто уносит? — пробормотала Машка, потирая ушибленное мною плечо, — Цыгане?

Тогда в Верхней Руде, да наверное и в других небольших городках, были популярны истории про цыган, ворующих детей. Потом-то я поняла, что таким образом родители просто пытались удержать нас от слишком долгих прогулок и опасных мест, но сами дети этим историям верили.

— Может и цыгане, — не стала спорить Полинка, — Идёмте скорее назад, скоро начнёт темнеть.

Не дожидаясь ответа, она круто развернулась и зашагала прочь. Мы поспешили следом, а я на ходу шепнула Машке:

— Прости. Я не хотела тебя ударить, просто… — что «просто» для меня самой было непонятно, а для Машки неважно — она отмахнулась от моих извинений.

И мы снова шли через лес и снова молчали, каждая внутри себя переживая случившееся. Не знаю как подруги, а я старалась думать о чём угодно, только не об Альке, только не об окровавленной тряпице в грязи, только не о крике из леса, оборвавшемся так внезапно и страшно. Вместо этого вспоминала сегодняшнее утро. Бабушку, которая наказывала мне прилично вести себя в гостях, перед тем как отпустить из дома. Карастецкого с дружками. Спасённого от них кота (интересно, где сейчас этот кот, не попался ли снова?),татарское кладбище, приключение на котором теперь казалось совсем нестрашным. Как бы я хотела вернуться на несколько часов назад, снова оказаться там и никуда больше не пойти! Пусть бы лучше мы блуждали среди могил до ночи, пусть бы встретили самого лешего, лишь бы не…

Против моей воли мысли снова и снова возвращались к настоящему моменту, к непоправимости случившегося, и я на ходу мотала головой, в попытке отогнать их, как ядовитых насекомых. Может быть поэтому позже подруг поняла, что идём мы уже слишком долго, что давно пора бы нам увидеть сквозь деревья знакомые силуэты башни и примыкающих к ней зданий.

Первой посмела озвучить страшное подозрение Машка. Она остановилась и почти закричала:

— Вы что, ничего не видите?! Вы не видите, что мы идём не туда?!

Полинка резко развернулась к ней. Она выглядела усталой и какой-то совершенно потерянной. Широкие губы больше не были сжаты упрямой чертой, а уныло опускались вниз перевёрнутым полумесяцем.

— А сама-то ты куда идёшь?! Может, покажешь нам правильную дорогу?

Машка заплакала. Она не попыталась закрыться руками или опустить голову, и слёзы просто текли по её успевшим стать чумазыми щекам, оставляя на них светлые дорожки. Понимая, что надо бы как-то её утешить и успокоить, но не находя для этого сил, я беспомощно оглянулась по сторонам. Деревья. Только деревья вокруг и закатное небо над головой.

Закат!

— Девчи… вы помните, где было солнце, когда мы заходили в лес?

Полинка секунду подумала и качнула головой. Машка просто продолжила плакать и это тоже было ответом. Да и я сама, как ни напрягала память, не могла отыскать в ней ничего, кроме страха и сумятицы, охватившей нас в те страшные минуты, когда мы бежали в направлении раздавшегося из чащи крика. До солнца ли тогда было?

И где оно сейчас?

Я повернулась туда, где небо в прорехах еловых крон горело алым цветом. Некстати вспомнилось, что красный закат сулит пасмурную погоду на следующий день, но такая информация пользы нам принести не могла.

— Запад там! — зачем-то сообщила я очевидную вещь, но как ни странно — это возымело действие.

— Подождите… — Полинка наморщила лоб и принялась по-старушечьи тереть виски, — От болота до дороги ведь недалеко. Нам надо снова выйти к болоту и уже от него постараться идти прямо так, чтобы закат всегда был с одной стороны. Тогда уже не заблудимся… Маша, заткнись!!

Последние слова прозвучали так неожиданно, так резко, что продолжающая всхлипывать и поскуливать Машка и впрямь заткнулась, как по волшебству.

— А где болото? — спросила я без желания подвергнуть сомнению Полинкин план, просто уже успела забыть с какой стороны мы шли — слишком одинаковым, куда ни глянь, выглядел лес.

— Там! — подруга махнула рукой, впрочем, без особой уверенности.

Но других предложений всё равно не было, и мы двинулись в указанном направлении.

Машка больше не плакала, зато начала икать. Это на удивление громкое иканье раздавалось с периодичностью в несколько секунд и почему-то очень раздражало, хотя казалось бы, до того ли нам должно быть в такой момент? Полинка косилась на неё, но молчала. Я снова старалась думать о чём угодно, только не об Альке, а теперь ещё и не о Машкиной икоте. О бабушке, о родителях, о школе, о спасённом коте, о том, как интересно будет рассказывать друзьям о сегодняшнем приключении, после того как оно (завершившись благополучно для нас всех, разумеется) останется позади. Ведь всё это не может длиться вечно — ничто не длится вечно — и скорее всего уже завтра вечером мы соберёмся втроём во дворе… нет, вчетвером! Конечно же вчетвером — Алька теперь тоже наша подруга, неважно, что она младше. Мы будем со смехом вспоминать сегодняшний страх, а потом я расскажу о том, чем закончилась история про старый бездонный колодец. Придумать это будет несложно, ведь оказалось, что он существует на самом деле, и сегодня я побывала возле него…

В лесу заметно стемнело. Серые сумерки зарождались где-то у корней деревьев и поднимались тем выше, чем дольше мы шли по лесу без ориентира и результата. Вместе с ними поднимался туман. Недавно низвергнувшаяся с неба вода стремилась обратно в извечном круговороте природы — прозрачными белыми испарениями змеилась над травой.

И у меня уже не получалось думать ни о бабушке, ни о школе, ни о завтрашнем вечере, когда вокруг нас будут живые люди и живые огни. Вместо этого мысли всё чаще возвращались к татарскому кладбищу. И мерещилось теперь, что оно было не то неким предостережением, зловещим намёком на то, что ждёт нас в дальнейшем, если осмелимся двигаться дальше, не то странной репетицией текущих событий, проведённой кем-то всемогущим и недобрым. Происходящее всё больше напоминало закольцованный сон, один из тех, от которых никак не получается проснуться. И чем дольше я об этом думала, тем чаще казалось, что мы уже проходили мимо вот этого расщеплённого дерева, и мимо этой вросшей в землю коряги, и мимо этих ёлочек, вставших на пути ровной шеренгой… что мы опять, как на татарском кладбище, ходим кругами.

Как выяснилось очень скоро — не я одна так думала. Машка вдруг икнула громче прежнего и беззвучно опустилась на корточки, уткнувшись носом в ладони. Не заплакала, просто закрыла лицо руками, как делают маленькие дети, пока они ещё думают, что так можно от кого-то спрятаться. Замерла.

Мы с Полинкой по инерции прошли ещё несколько шагов и тоже остановились.

— Маш… — осторожно начала я, но Полинка, не привыкшая ни с кем церемониться, меня опередила.

— Вставай! Или нам тут ждать когда ты проревёшься?

Машка замотала головой, но ничего не ответила.

— Маш, ну правда… — я ещё не повышала голоса, как Полинка, но чувствовала, что в нём дрожит нарастающее раздражение, — Нам тоже страшно, но надо торопиться — уже темнеет!

И тогда Машка заговорила. Точнее, закричала, по-прежнему не отнимая ладоней от лица, и этим ещё больше напоминая капризного ребёнка:

— Куда торопиться?! Вы не знаете дорогу! Мы заблудились, мы ходим по кругу! Мы здесь уже были, вы не видите что ли?!

Я огляделась, но на этот раз ничего подозрительно знакомого не обнаружила. Полинка же и вовсе не стала оглядываться, зато её лицо побелело от бешенства так, что почти засветилось в наступающих сумерках. Я ожидала криков и ругани, но вместо этого подруга повернулась ко мне и почти спокойно сказала:

— Ленка, пошли. Нужно выбираться из леса и бежать в милицию. А эта пусть тут остаётся. Когда начнут искать Альку, её тоже заодно найдут.

И Полинка зашагала в прежнем направлении.

Я, конечно, ни на секунду не поверила в то, что подруга действительно собирается бросить Машку одну в лесу, особенно после того, что случилось с Алькой, но воспитательный момент поддержала — поспешила следом. За спиной остались затихающие Машкины всхлипы, и вдруг — надсадный крик! Такой громкий и страшный, что я присела, почти рухнула в траву, втягивая голову в плечи.

В воображении за какой-то миг пронеслись десятки картин одна ужаснее другой: от выходящих из-за деревьев цыган до появления самого лешего. Но позади по-прежнему была только Машка, которая вскочила на ноги и теперь кричала, обратив к темнеющему небу лицо с зажмуренными глазами:

— Овечья морда! Овечья шерсть! Овечья морда! Овечья шерсть!

Меня прошило ледяной иглой с головы до ног. Я хорошо помнила наш разговор по пути к переезду и кажущиеся тогда смешными Алькины рассказы о способах не то задобрить, не то обмануть лешего. Сейчас это уже не казалось смешным, сейчас это пугало настолько, что я впервые в жизни поняла смысл выражения «душа ушла в пятки» — внутренности и правда будто ухнули вниз, оставив вместо себя тошнотворную пустоту.

Не только меня, но и Полинку напугали эти жуткие в своей бессмысленности вопли. Только реагировала она иначе. Бросилась к Машке, вцепилась скрюченными пальцами в её плечи, приблизилась так резко, что девочки чуть не стукнулись лбами, и зашипела, но не злобно, а скорее умоляюще:

— Замолчи! Замолчи!! Он же услышит!

Машка и впрямь замолчала, пустыми глазами уставилась в пространство, а я испытала новый ледяной укол страха. Кто услышит? Кого имеет в виду Полинка? Что заставило её реагировать так не похоже на себя обычную?

И я хотела уже спросить об этом, благо Машкины вопли больше не звенели в ушах, но вдруг уловила уже другие звуки — негромкие, но отчётливые в вечерней лесной тишине. Они вливались в эту тишину очень гармонично, поэтому не встревожили, а напротив — словно успокоили, помогли вернуть окружающему миру реальность и обыденность, изгнали иллюзию дурного сна. И я, даже являясь городской жительницей, сразу поняла что это такое.

— Лягушки! Там лягушки!

Полинка отпустила Машкины плечи и хищно развернулась на звук. Её ноздри раздулись, глаза расширились, широкий рот растянулся в улыбке.

— Болото! — воскликнула она, — Бежим!

Она бросилась в сторону многоголосого лягушачьего хора, я поспешила следом, в тот момент, признаться, совсем забыв о Машке, которая осталась стоять в прежней позе. Но наверно и её тоже отрезвило дружное кваканье, потому что, когда я на бегу, наконец, сообразила оглянуться — она была с нами.

Лягушки не обманули. Следуя на их голоса, мы снова увидели как вокруг постепенно расступаются деревья и становится светлее, а потом и вовсе оказались на открытом пространстве, там, где земная твердь обрывалась стеной камыша и поблёскивающими за ними оконцами стоячей воды.

Полинка резко затормозила, снова развернулась лицом к лесу и завертела головой во все стороны.

— Что?! — спросила я, чуть не врезавшись в неё и снова испугавшись. Тоже оглянулась назад, но увидела только едва поспевающую за нами Машку с заплаканным лицом.

— Ищу дерево! Нужно дерево, на которое можно залезть и посмотреть с какой стороны башня. Тогда станет понятно куда идти.

Я чуть не хлопнула себя по лбу от великой досады. Это я должна была додуматься до такого простого решения! Я, зачитавшая до дыр Майн Рида и Фенимора Купера, я, применившая такую уловку в пионерском лагере на «Зарнице», чтобы выследить противника!

Машка перешла с бега на шаг и приблизилась к нам, тяжело дыша. Полинка неласково глянула на неё.

— Ну что, овечья морда? Как там леший?

Но, вопреки нашим ожиданиям, Машка не казалась пристыженной. Вместо этого глянула удивлённо, даже слегка презрительно.

— А сама не видишь? Помогло же!

Полинка (как и я) сперва оторопела, потом тонко протянула:

— Чивооо? Ты думаешь, что мы вышли к болоту из-за твоей овечьей шерсти?

Машка вздёрнула подбородок.

— А разве нет? Я закричала — и мне сразу ответили лягушки. Просто так, что ли?

Тут я обрадовалась, потому что всё-таки нашла возможность хоть для чего-то применить свою начитанность в нашей непростой ситуации, ведь кроме приключенческих романов глотала книги о животных таких авторов как Бианки, Сетон-Томпсон, Джеральд Даррел, Джеймс Хэрриот, Джой Адамсон…

— Ну вообще-то, лягушки всегда начинают кричать по вечерам. Так их самцы привлекают самок для…

— Заткнись, — сказала Полинка, на этот раз мне, — Нашла время умничать!

И, не обращая внимания на моё вытянувшееся от обиды лицо, повернулась к Машке.

— А ещё пионерка! Тебе нужно с моей бабкой на завалинке сидеть. Она тоже любит рассказать то про своего домового, то про банницу. Ну а ты ей о лешем и об овечьих мордах расскажешь, вот она рада-то будет…

Но Машка, на удивление спокойным после недавних слёз голосом, прервала этот поток желчи.

— Иди в жопу, Поля. Я хоть что-то пытаюсь сделать, а ты строишь из себя главную, а сама ничего не понимаешь и только водишь нас по кругу.

Я ожидала что Полинка сначала зарычит «Я тебе не Поля!», а потом выложит Машке всё, что о ней думает в гораздо более резких выражениях, чем предложение пойти в жопу.

Но Полинка лишь прищурилась так, что её глаза превратились в две злые щёлочки, и вкрадчиво предложила:

— А давай тогда ты будешь главной, раз понимаешь больше меня? Позови своего лешего и выведи нас отсюда.

Машка не смутилась, как того наверняка ожидала Полинка. Спокойно ответила:

— Я не хочу быть главной. И я тоже ничего не понимаю. Но хотя бы не притворяюсь, что понимаю.

Тут я была согласна с ней, пусть и не осмелилась поддержать вслух. Мне тоже казалось, что Полинка, примерив на себя роль лидера нашего маленького отряда, теперь так не хочет с нею расставаться, что старательно изображает уверенность, которой на самом деле совсем не испытывает. И что эта её показная бравада сейчас может быть для нас опасна.

— Дерево! — громко напомнила я, глядя как мои, такие разные, подруги сверлят друг друга непримиримыми взглядами, возможно, даже обрадованные возможностью выплеснуть накопившееся за весь этот безумный день напряжение в назревающей ссоре, которую нельзя было допустить. Только не сейчас, когда нам важнее всего на свете оставаться сплочёнными, — Дерево!

Ни одна из них даже не посмотрела на меня. И тогда я применила способ, к которому прибегала в крайних случаях. Способ мною очень нелюбимый, но всегда безотказный — отвлечение на себя огня обеих вражеских сторон.

— Как вы мне надоели! Курицы! Одна вечно сопли распускает, другая из себя недоделанную атаманшу корчит! Ещё и раскудахтались тут вместо того, чтобы вместе думать, как выбраться отсюда! Чтобы я ещё куда-нибудь с вами пошла!

Приём ожидаемо сработал, оставалось только удивляться тому, что подруги его до сих пор не раскусили и каждый раз реагировали абсолютно одинаково — забывали друг про друга и напускались на меня.

— Чивооо?!

— А сама-то! Вообще ничего не делаешь! Только таскаешься за нами и про лягушек рассказываешь!

— Раз уж мы курицы, а ты такая умная, может, скажешь куда идти?

— Да, давай, покажи как надо!

Слушать их нападки было, конечно, не очень приятно, но я к этому подготовилась и даже догадывалась какими именно они будут. Поэтому, дождавшись тишины, вытянула руку вдоль стройной границы камышовых зарослей.

— Полинка правильно сказала — надо залезть на дерево и посмотреть, в какой стороне башня. Она такая высокая, что её должно быть видно отовсюду. А вон там как раз есть подходящее дерево, видите?

Сработало и на этот раз. Подруги бросили мерять меня злыми взглядами и уставились в том направлении, которое я им указала. Там, в отдалении, среди низкорослых осин и берёз, словно прижавшихся к земле в страхе перед близкой трясиной, возвышалась одинокая сосна. Но не корабельная, не возносящаяся к небу гордой мачтой, а кряжистая, раскидистая, с раздвоенной верхушкой, словно расщеплённой когда-то молнией, тянущая свои ветви не вверх, а в стороны. Ветви, по которым было бы очень удобно на неё взобраться.

Полинка, известная в нашей ребячьей среде способностью и любовью к лазанью по деревьям, сосну моментально оценила. И, враз забыв про наши с Машкой нелестные высказывания в свой адрес, по-снайперски азартно прищурилась.

— Пойдёмте быстрее! — поторопилась я закрепить успех, — Скоро совсем стемнеет и тогда уже ничего не увидим.

Последнее было неприятной правдой. На открытом пространстве бескрайних топей свет заката, протянувшегося на горизонте алой полосой, ещё побеждал сумерки. Но лес уже погрузился в темноту и я старалась не думать о том, что скоро нам снова предстоит войти под его густые кроны, где серой кисеёй стоял липкий туман.

Наверняка подруг терзали те же опасения, потому что все склоки были враз забыты и мы, больше не тратя времени на слова, быстрым шагом двинулись к намеченной цели. Это было легко — здесь болото и суша имели чёткую границу, обозначенную зарослями камыша, и не посягали на территорию друг друга, так что можно было не бояться вдруг оказаться в воде, ступив на предательски ушедшую из-под ноги кочку.

Вдоль этой границы мы и дошагали до сосны с раздвоенной верхушкой, оказавшейся единственным высоким деревом в зоне видимости, всё сужающейся по мере того, как гасла вечерняя заря на горизонте.

— Кто полезет? — спросила Полинка, останавливаясь перед могучим сосновым стволом и оглядываясь на нас со скрытым превосходством.

Мы все и так прекрасно знали, кто полезет, но подруге хотелось услышать признание своей незаменимости. А нам с Машкой во избежание лишней траты времени ничего не оставалось, кроме как доставить ей такое удовольствие. Поэтому я старательно потупилась и буркнула:

— У меня голова закружится.

А Машка, не считая нужным демонстрировать смущение, которого не испытывала, открыто призналась:

— Ой, я боюсь. Я даже на физре с турника срываюсь, а тут…

Полинка удовлетворённо хмыкнула и шагнула к сосне. Окинула её сверху донизу цепким взглядом, отмечая каждый удобно выступающий сучок, каждую выпуклость коры, и пошла на приступ.

Глядя на то, как гибко и ловко она закинула себя на нижнюю, самую широкую развилку, как без остановки двинулась дальше, уверенно перебирая руками и ногами, почти не глядя на ветки, которые служили ей опорой, зато не спуская глаз с вожделенной верхушки, я думала о том, что, возможно, это и есть её особый природный дар. Такой же, как мой — умение сочинять и рассказывать интересные истории. Что, наверное, такой дар от рождения даётся каждому человеку, вот только не все умеют его распознать и правильно им воспользоваться…

По мере того как Полинка поднималась всё выше, ветви под ней становились тоньше и гибче. Она балансировала на них, изгибалась, замирала, то всем телом приникая к бугристой коре, то почти повиснув в воздухе, так что всё это напоминало удивительно грациозный, но опасный танец над землёй. И скоро Машка, у которой первой не выдержали нервы, жалобно крикнула:

— Не надо выше!

Но выше было надо. Полинка, несмотря на всё своё мастерство и отвагу, всё ещё находилась ниже уровня леса, зубчатой стеной загораживающего ей обзор.

Она остановилась после Машкиных слов, но лишь затем, чтобы оценить уже пройденный путь. Широко расставив ноги, закрепилась в очередной развилке, и, небрежно держась одной рукой за колеблющуюся над собой ветку, принялась осматриваться. Взгляд вперёд и вверх — над лесом, как я и ожидала, ничего её не дал, и тогда Полинка сначала повертела головой влево-вправо, и видимо не заметив там ничего заслуживающего внимания, через плечо обернулась назад — на простирающееся за камышовой границей болото.

Обернулась, скользнула взглядом по его неприглядной бурой шкуре, и вдруг странно замерла, вывернув шею.

— Что там?! — крикнула я, когда по истечении нескольких секунд подруга не сменила напряжённой позы и не отвела расширившихся глаз от чего-то, снизу нам невидимого.

Широкие Полинкины губы беззвучно шевельнулись и даже в наступающих сумерках, даже на расстоянии, было видно как они побелели. Встревоженная этим, я уже набрала в грудь воздуха, чтобы повторить свой вопрос, но подруга вдруг начала спускаться с дерева. Так быстро и шумно, что это больше походило на неконтролируемое падение.

Машка испуганно вскрикнула, я со свистом втянула воздух сквозь сжатые зубы, но Полинка, обдирая о кору ладони и одежду, всё-таки не сорвалась, а съехав вниз по стволу до первой развилки, прыгнула оттуда на землю с высоты почти двух метров. Рухнула на колени, но, словно даже не заметила жёсткого приземления — тут же вскочила. И с криком:

— Алька! Там Алька! — кинулась к болоту.

Мы с Машкой оторопели от неожиданности, но лишь на секунду. А потом, бросив друг на друга ничего не понимающие взгляды, поспешили за Полинкой, которая уже с разбегу вломилась в затрещавшие под её напором камышовые заросли.

— Подожди! — только и успела крикнуть я, — Там уже вода!

Прозвучало неубедительно и трусливо, но мне приходилось читать про предательские болотные ямы, называемые мочажинами, неприметные с виду, но полные ледяной торфяной жижи, в которую можно ухнуть с головой и уже не суметь выбраться.

Машку же волновало другое.

— Где Алька?! — спрашивала она на бегу срывающимся от страха и надежды голосом, — Поля, ты её видела, да?! Аля! Аля!! Мы здесь! Мы идём!

Впереди захлюпало. Это Полинка, уже с головой скрытая камышами, достигла воды, но и не думала останавливаться.

— Подожди нас! — взмолилась я, — Подожди! Нельзя одной!

Камыши — такие плюшевые на вид — оказались твёрдыми и шершавыми. Они искололи мне руки и лицо, разлохматили волосы, и чуть не сбили с носа очки, прежде чем я увидела прямо перед собой напряжённую Полинкину спину. Машка отстала и с беспорядочным плеском возилась где-то позади, повизгивая не то от страха, не то от холода — вода, в которую мы уже вошли по колено, оказалась ледяной, видимо, болото питали студёные подземные ключи.

— Да стой же ты! — я наконец дотянулась до Полинки, схватила её за руку повыше локтя, — Совсем спятила?! Утонешь же!

Она вздрогнула, и, даже не оглянувшись на меня, начала ожесточённо вырываться. Но хлещущий в кровь адреналин прибавил мне сил, поэтому сделать этого сразу ей не удалось, а спустя мгновение к нам из камышей вывалилась мокрая всклокоченная Машка и, как бульдог, вцепилась в Полинку с другой стороны.

— Где Алька?! Ты правда её видела?!

Не то поняв, что с нами обеими ей не совладать, не то просто немного придя в себя, Полинка перестала исступленно рваться вперёд и обернулась. Но потребовалось ещё несколько секунд для того, чтобы её взгляд обрёл осмысленность.

— Да что с тобой? — взмолилась я, чуть ослабила хватку, но не отпустила руку подруги, — Просто скажи что случилось? Что ты там увидела?

А Машка уже очень тихо, без прежней отчаянной надежды в голосе прошептала:

— Алька?

И Полинка уцепилась за это имя, как утопающий за соломинку. Торопливо закивала, несколько раз ткнула пальцем куда-то в камыши.

— Да… Алька! Там!

Мне захотелось хорошенько её встряхнуть, но я, разумеется, не посмела. Только не Полинку.

— Ты её видела?!

— Да… Нет! Не знаю… Видела жёлтое… в камышах…

— Алькино платье? — через силу выдавила Машка и мне был понятен её испуг. Я сама почувствовала как откуда-то снизу, из ледяной болотной воды поднимается по телу цепенящий ужас, грозящий захлестнуть сознание.

Сама Алька ни за что бы не сняла и не бросила своё платье здесь, на болоте! А значит это сделал с ней кто-то другой. Кто? И зачем?

— Но такого не может быть! Тебе наверно показалось. Мы так много думали об Альке, так волновались, вот и…

Мой голос звучал слабо и жалко, зато Машка вдруг проявила несвойственную ей твёрдость. Пресекла моё лепетание резким движением руки и коротко сказала Полинке:

— Веди.

Ту не пришлось просить дважды. Без слов развернувшись, она двинулась сквозь камыши в прежнем направлении. Я поспешила следом, думая лишь о том, что нужно держаться максимально близко друг к другу, чтобы если одна из нас вдруг провалится в трясину, другие успели прийти ей на помощь. Но пока под ногами чувствовалось дно, достаточно твёрдое для того, чтобы не увязали ноги. А вода постепенно поднималась, под ней уже скрылись мои колени, но камыши впереди и не думали обрываться. И не только впереди. Они теперь были везде, куда ни глянь выше нашего роста поднимались шуршащие заросли, и я с новым страхом подумала о том, что если так будет и дальше, мы рискуем снова заблудиться, только на этот раз с гораздо большими рисками для себя.

— Полин, ты точно знаешь куда идти?

Я была готова к тому, что она промолчит, но подруга ответила сразу. На удивление ровным, почти спокойным голосом:

— Да. Это недалеко. Зеркало…

Я не успела задать новый вопрос и поняла, о каком таком зеркале идёт речь, уже в следующее мгновенье. Камыши внезапно расступились перед нами, но это не было выходом на открытое пространство болота — всего лишь образованным ими небольшим, идеально круглым пятачком, заполненным неподвижной и очень прозрачной водой, до мельчайших подробностей отражающей розовато-лиловое закатное небо с размазанной по нему облачной поволокой. Это было зеркалом.

А под его стеклянно-небесной гладью, как спящая царевна в хрустальном гробу, лежала Алька.

2019 г.

Этот лес, как и оставленный нами позади светлый сосновый бор, не изменился. Те же покрытые мхом вековые стволы, та же молодая еловая поросль, затрудняющая движение, те же груды валежника, вынуждающие искать обходные пути, та же густая сеть разнотравья, норовящая опутать ноги. Зато странная и жуткая туча, зависшая над нами, здесь не была видна за куполом древесных крон, почти не пропускающих свет, которого и без того было мало. Я мысленно похвалила себя за то, что додумалась привезти с собой компактный, но мощный налобный фонарь, который можно будет достать из рюкзака, когда начнёт смеркаться.

Войдя в лес, мы двинулись по прямой, стараясь придерживаться одного направления, насколько это возможно там, где нет никаких ориентиров. Конечно сейчас у нас имелись мобильные телефоны с Яндекс-картами, Гугл-картами, и 2ГИСами, так что заблудиться было бы трудно при всём желании, но мы не спешили воспользоваться этими читами современности. Просто шли вперёд, зная, что рано или поздно деревьев вокруг нас будет становиться всё меньше, свободного пространства — всё больше, и так вплоть до того момента, пока впереди не раскинется без конца и края бурая болотная гладь.

Ветер, принесённый с собой зловещей тучей, гулял в верхушках деревьев, но до нас теперь добраться не мог, а, кроме этого шума, других звуков здесь не было. И чтобы хоть как-то разбавить эту могильную тишину, сопровождаемую заунывным воем сверху, я сказала подругам:

— В этот раз до болота доберёмся быстрее, да? Сколько там времени?

— Мобила в рюкзаке, — отозвалась слева Машка, — Лень доставать.

Моя мобила тоже лежала в кармане рюкзака и мне тоже было лень её доставать. Зато на пухлом Полинкином запястье я несколько раз за сегодняшний день замечала металлический блеск из-под просторного рукава туники, поэтому повернулась к ней. Но подруга, запыхавшаяся от ходьбы и снова отстающая, поймав мой вопросительный взгляд, лишь мотнула головой.

— Не ходят же. Это те самые, помните? Они остановились тогда… когда я их в болоте намочила.

Она подняла руку, позволяя рукаву сползти к локтю, и я действительно увидела давний предмет нашей детской зависти — часики «Заря» в облезшей позолоте.

— Да ладно? — изумилась рядом Машка, — Ты их сохранила? Зачем?

Полинка, кажется, смутилась.

— Да сначала надеялась починить, но ничего не получилось, они так больше никогда и не пошли. Потом куда-то забросила, а нашла уже через много лет. Так вот и остались.

— А сегодня зачем надела?

На этот раз Полинка ничего не ответила, лишь бросила на Машку досадливый взгляд и снова уставилась себе под ноги. Но я подругу поняла. Она действительно верила в проклятье и ради того, чтобы снять его, готова была прибегнуть к любым уловкам, будь это наш давний путь, повторённый до мелочей, либо вещица того времени, взятая с собой в качестве талисмана.

— Обойдёмся без часов, — примирительно заметила я, — Теперь-то мы большие девочки и можем не бояться опоздать домой, верно?

— Как будто мы тогда боялись, — хмыкнула Полинка, — А вообще я поражаюсь беспечности наших родителей! Вот бы Светка у меня попросилась на ночь к подружке на другой конец города!

— И что? — заинтересовалась Машка, — Не отпустила бы?

Я успела мысленно пожалеть Полинкину дочь, но та, выдержав задумчивую паузу, ответила:

— Отпустила бы, наверно. Но, смотря к какой подружке. А перед этим обязательно созвонилась бы с её родителями, сама бы отвела туда, утром сама бы забрала. Да и с проверками звонила бы не раз.

Машка одобрительно кивнула и поделилась:

— Когда Ванька мелкий был, они с друзьями, бывало, тусили по ночам у кого-нибудь в огороде. Костёр жгли, что-то мастерили. Но тогда телефоны уже были у многих, мы с ним на связи оставались. Да и с мальчишками в этом плане проще, им жить безопаснее, чем девочкам.

— У меня детей, конечно, нет, — решила высказаться и я, — Но мне иногда кажется, что я за свою собаку трясусь больше, чем предки тряслись за нас. По крайней мере, чётко знаю, что самовыгул — зло, а поводок — наш лучший друг.

— У тебя есть собака? — заинтересовалась было Машка, но тут же, не дожидаясь ответа, встала на защиту родителей, — А насчёт предков ты зря. За нами, конечно, не смотрели так, как смотрят за детьми сейчас, но это ведь не потому что они нас меньше любили. Просто тогда не принято такое было.

— А ещё считалось, что в великом Союзе дети всегда в безопасности.

Голос Полинки прозвучал где-то позади и я притормозила, чтобы подождать её.

— Вот-вот! — горячо подхватила Машка, — Теперь, если где ребёнка убьют, об этом в тот же день вся страна знает. А тогда замалчивали.

— Да просто интернета не было.

— Но и замалчивали тоже! Чикатило вспомни. За пределами Ростовской области знал о нём кто до развала Союза?

Полинка поравнялась с нами, возразила:

— Кому надо — тот знал. А остальным зачем? Сейчас вот мы всё знаем — лучше разве стало? Да я уже лишний раз в интернет зайти боюсь — от новостей волосы дыбом!

— Лучше! Кто предупреждён — тот вооружён. Ты потому и за Светкой смотришь бдительнее, чем наши родители за нами смотрели — знаешь, чего бояться. А они не знали. Им всю дорогу по ушам ездили, как у нас всё хорошо и безопасно.

Я только сейчас заметила, что шум ветра над головой начал стихать, и посмотрела вверх. Верхушки деревьев по-прежнему качались, но уже не так интенсивно. Просвета на небе, вопреки моим ожиданиям, не наблюдалось — туча была на прежнем месте и казалась абсолютно неподвижной, как гигантская летающая тарелка, неподвластная воздушным течениям высоты.

— А дети пропадали всегда, — продолжала Машка развивать свою мысль, забыв о том, где мы находимся, — И маньяков было не меньше, и педофилов, и психов разных. И находили далеко не всех… да что я вам рассказываю, сами же с этим столкнулись!

Да уж, столкнулись…

Полинка фыркнула.

— Ну, а сейчас, когда все всё вроде знают, что, неужели меньше жертв стало? Детей контролируют в разы сильнее, телефоны, интернет, видеокамеры кругом, а толку? Три девочки за полтора года как в воду канули! Три!

— Да сейчас просто полиция ни хрена не работает. Вот милиция — да, те работали. А эти горазды только дубинками на мирных протестах махать да взятки брать. Вот и раздолье мразям всяким.

— Это да, — подумав, согласилась Полинка, — Вот если бы тогдашнюю милицию, да в нынешние условия — ух и дали бы преступности просраться!

Я хихикнула:

— Да всем бы дали просраться. Вы поосторожнее с желаниями, а то потом не обрадуетесь.

— А чего не обрадуемся-то? Пусть порядок будет, пусть снова за тунеядство сажают, да за спекуляцию, — Машка горестно вздохнула, — Пусть лучше так, чем простых людей под статью подводить ни за что, ни про что.

— Это ты про Ваньку сейчас? — догадалась Полинка, — Всё-таки уверена, что он невиновен?

— Ну конечно невиновен! — вскинулась Машка, как мне показалось, преувеличенно театрально, — Он нормальный парень! Разве я могла педофила вырастить?! Тем более после того как… как мы сами с этим столкнулись!

Я подумала о том, что ни одного педофила или маньяка специально таким не растили. Что это вообще вряд ли можно как-то проконтролировать и предотвратить. И что Машкин сын в равной степени и сын садиста Карастецкого, а гены — штука такая… это как ружьё, висящее на стене — рано или поздно должно выстрелить.

Ничего из этого я благоразумно не стала озвучивать, а напротив попыталась сменить тему, чреватую новой стычкой между моими подругами.

— А не пора ли уже быть болоту? По лесу мы порядочно отмахали.

Полинка махнула рукой.

— Мне уже всё равно. Я ног не чувствую. Забыла когда последний раз столько пешком ходила.

— Могу напомнить! — хихикнула Машка, — Когда по молодости своего борова ночами искала. Он у тебя в те времена ещё не такой ленивый был и по бабам резво скакал.

— Да уж лучше по бабам, чем по зонам, как твой, — парировала Полинка, и у меня свело скулы. Ну почему этим двоим всё неймётся, зачем они постоянно цепляют друг друга?!

От великой досады я даже забыла про свою давнюю роль миротворца в нашем трио и вместо того, чтобы гасить в зародыше назревающий конфликт, зачем-то подлила масла в огонь:

— Да обе вы говно подобрали, если уж честно. И глупо сейчас меряться тем, у кого оно сильнее воняет.

Как ни странно, но огонь не вспыхнул. Наверно обе мои подруги так изумились внезапному нападению оттуда, откуда меньше всего его ожидали, что забыли разозлиться. Только Машка спустя ошеломлённую паузу растерянно протянула:

— Нуууу знаешь… для начала надо бы на твоих мужиков глянуть.

— Если они у тебя, конечно, есть, — попыталась съязвить Полинка, но как-то очень неуверенно.

— Наличием мужика может хвастаться только та, которая больше ни на что не сгодилась! — не осталась я в долгу, а Машка неожиданно поддержала эту мысль:

— И то верно. Вот, Полька, были у нас с тобой всю жизнь мужики, а толку?

— Сама ты Полька! — огрызнулась Полинка так по-детски, так похоже на себя прежнюю, что мы переглянулись, рассмеялись и передумали ругаться.

Но и молчать не хотелось. Не хотелось в наступившей тишине вспоминать о конечной точке нашего печального маршрута, потому что чем ближе она становилась, тем страшнее было там оказаться. И раз нам всё равно скоро предстояло пережить этот момент, а потом ещё тысячи и тысячи раз переживать снова в неизбежных возвращениях к нему в памяти, то почему бы сейчас не отвлечь себя легкомысленным разговором, пусть он и неуместен в нашей ситуации?

Я посмотрела вверх, туда, где в высоте верхушки деревьев становились почти неподвижны по мере того, как стихал ветер грозы, которой так и не случилось, и задумчиво произнесла:

— Вы обе заслуживаете гораздо большего, чем то, что имеете. Просто себя со стороны не помните, а я помню. Ты, Машка, была настоящей красавицей. Даже в 12 лет выглядела как принцесса. Могла бы свести с ума любого. Могла выйти замуж за того, кто превратил бы твою жизнь в сказку.

Машка горько усмехнулась.

— Ага, я всех с ума сводила. Вот только не было в этой дыре парней, способных превратить мою… да хотя бы даже свою жизнь в сказку! Ты же помнишь что в девяностые с молодёжью творилось? Парни были либо алкаши и наркоманы, либо бандиты. И мёрли как мухи. Лёха на фоне остальных ещё неплохо смотрелся. Защитить мог. А тогда девушкам уже этого хватало.

Не ответив, я повернулась к Полинке.

— Помнишь, как ты лазила по деревьям? Это был настоящий талант! Ты же даже не смотрела, куда ноги ставишь, за что держишься! Тебя словно какая-то сила вела. А как дорогу всегда находила? Без компасов и ориентиров, шестым чувством, как перелётная птица!

— Ну это конечно талантище! — невесело рассмеялась Полинка, — Интересно, как его можно было во взрослой жизни применить?

Я задумалась, но лишь на миг.

— Ты могла бы стать выдающейся альпинисткой. Серьёзно. Видела же в кино, как они по скалам карабкаются? Ты так же лазила по деревьям, только без страховки. Поверь, это было невероятно!

— Правда, — подтвердила вдруг Машка, — Я тебе завидовала. И тому, как ты лазаешь, и вообще как себя ведёшь. Ты всегда была прирождённым лидером.

Полинка попыталась улыбнуться, но получилась гримаса.

— Я им и осталась. Лидирую в семье. Всю жизнь всё на себе тащу. Куда-то не туда я свой талант применила, да?

— Да и я не лучше, — вздохнула Машка, — Нужно было уезжать после школы. В Тагил, в Екат. А ещё лучше — в Питер, как и мечтала. Там бы уж точно мужика нормального нашла, раз кроме внешности природа меня ничем не одарила.

Я мягко тронула её за плечо.

— Неправда. Ты была не только красивой, но и очень нежной, мягкой, доброй, заботливой. Я думаю, что из тебя получилась прекрасная мать.

— Что есть, то есть, — не стала спорить Машка, — Сына баловала всегда, пыталась, как могла, ему отцовский пофигизм компенсировать. Но что из этого вышло? А то и вышло. Быть хорошей матерью — это ведь не только потакать детским капризам, но и уметь правильно выбрать отца своим детям.

Спорить с этим утверждением было трудно, и я промолчала. Зато заговорила Полинка, всё с той же натужной гримасой на лице:

— А себя-то ты помнишь, Ленча? Вот так, как нас, со стороны? Вряд ли, да? А я расскажу, хочешь?

Я осторожно кивнула, уже начиная жалеть о том, что завела этот разговор. Сейчас подруги рубанут мне правду-матку и ведь будут правы.

— Только без обид, ага? — начала оправдывать мои опасения Полинка и я махнула рукой.

— Валяй уже.

— Ты… вот даже если в сравнении со мной и Машкой. Я — лидер, пацанка. Машка — ламповая няша, как сейчас молодёжь говорит. А ты, Ленок, была… как бы это… ну просто никакой. Вот вообще! Ни рыба ни мясо. Вроде и не тихоня, но и не сорвиголова. Не сказать что умная, не сказать что красивая… прости.

— Всё нормально, — выдавила я, борясь с желанием на ходу поддать Полинке коленом под тучный зад, — Продолжай.

— Ну серая мышь, короче, ты была. И с виду, и по характеру. В тебе ничего не цепляло. Я, наверно, поэтому тебя в лучшие подруги и выбрала, что на твоём фоне сама горела как факел.

— Ишь ты! — непонятным тоном вставила Машка, не то осуждая Полинку, не то удивляясь её внезапному красноречию.

Та махнула рукой.

— Да чего уж теперь… говорю как есть. Так вот, была ты обычно — как тень. Словно и не человек, а один плоский силуэт от него. Помнишь, мы такие из бумаги вырезали, чтобы потом в нарисованные одёжки одевать?

Желание пнуть Полинку усилилось, только теперь сделать это хотелось уже не коленом, а полноценно — всей ногой, обутой в тяжёлый армейский ботинок. Обиженная девочка Ленка внутри меня вопила и топала ногами, требуя покарать подружку-предательницу. Я мысленно утихомирила её, заставила слушать дальше.

— И лишь иногда ты словно загоралась огнём изнутри. Догадываешься, когда? Когда свои истории выдумывала и рассказывала. И это я сейчас понимаю, что они выдуманные были, а тогда и мысли такой не возникало — настолько ты всё детально на одном духу шпарила!

Девочка Ленка внутри меня перестала топать ногами и приосанилась.

А Полинка задумчиво продолжала, разговаривая уже кажется не со мной, а с кем-то или с чем-то незримо присутствующим около нас.

— И вот ведь как выходит. У тебя было единственное то, чем ты выделялась среди остальных. Просто маленькая изюминка, от которой казалось бы и проку чуть. Но ты за неё уцепилась, начала развивать, растить, пустила по нужному руслу, и, получается, выиграла. В то время как мы с Махой свои таланты просрали.

— Ну почему же сразу просрали? — пинать Полинку больше не тянуло. Тянуло пожалеть, — Вы не старухи же. Всё ещё можно исправить. Начать сначала.

Машка издала неприличный звук, совсем как в детстве:

— Прр! Сначала, как же! Это у вас в Европах может и можно на пятом десятке что-то начинать. А здесь традиционно: бабий век — сорок лет! Да и как ты себе это представляешь? Внешность моя и няшность всё уже — тю-тю! А Полина…

— А что я? Скажешь не тяну на альпинистку? — Полинка остановилась, выпятила внушительный живот, обеими ладонями звонко шлёпнула себя по заколыхавшимся ягодицам, — Да мне хоть завтра на Эверест!

Это было так неожиданно и так смешно, что нас с Машкой в один миг скрючило от хохота. Не в силах держаться прямо, мы даже присели на корточки и схватились за траву, чтобы не повалиться навзничь. Полинка тоже смеялась, но стоя, уперев руки в бока и запрокинув к небу лицо с зажмуренными глазами. К небу, которое больше не выглядело грозовым, а стало просто свинцово-серым, как в любой другой, самый обычный пасмурный день.

Отсмеявшись и утерев выступившие слёзы, мы больше не нашли в себе желания рассуждать о чём-то серьёзном, да и вообще продолжать разговор. Глотнули воды из бутылок и зашагали дальше в тишине, чувствуя уже, что идти осталось недолго.

Первые признаки болота явили себя незаметно, но узнаваемо. Просто стали ниже деревья. Просто в хвойный аромат леса вплелись запахи гнилой древесины, торфа и плесени. Просто трава под ногами изменила цвет, становясь тем более изумрудной и сочной, чем ближе к источнику влаги произрастала.

Мы обменялись многозначительными взглядами, ускорили шаг. Теперь даже Полинка не отставала, и, движимая желанием поскорее покончить с этим заключительным, самым тяжёлым и трудным отрезком нашего путешествия, тяжело ступала вровень со мной и Машкой по начавшей пружинить почве. А когда впереди уже не осталось деревьев — одни лишь сгнившие стволы, торчащие из подёрнутой рясой болотной жижи, дело осталось за малым — идти вдоль границы трясины и суши до тех пор, пока в зоне видимости не появится одинокая раскидистая сосна, заметная издалека. Вот только теперь это уже не казалось таким осуществимым, как ранее на словах — слишком большим выглядело болото, слишком зыбкой и ненадёжной — кромка берега.

— Полин, ты уверена, что узнаешь то место?

Полинка, воспользовавшись остановкой для того, чтобы перевести дух, усмехнулась с заметным превосходством:

— Я, может, сейчас и не могу уже лазить по деревьям, но глаз на них у меня по-прежнему намётан, не сомневайтесь. А уж ту сосну из тысячи узнаю — она мне всю жизнь в кошмарах снится.

Мне снились в кошмарах камыши, так что подруге я поверила. И тогда она, неуловимо преобразившись, снова стала нашей ведущей. Уже не плелась, борясь с одышкой, в шаге позади, а уверенно, пусть и тяжеловато, ступала в авангарде, устремив вперёд внимательный, по-снайперски прищуренный взор.

Внутренне я была готова к тому, что идти придётся долго, к тому, что, возможно, мы будем вынуждены возвращаться и плутать, как плутали в прошлый раз, ведь учитывая то, как нынешние события повторяли всё уже когда-то случившееся — это было бы логично. Но, вопреки моим ожиданиям, случилось иначе. Не прошло и пятнадцати минут неспешной осторожной ходьбы по опасно поддающейся под ногами почве, как далеко впереди, там, где линия берега начинала плавно изгибаться, обозначая овальную форму болотного ложа, показался кряжистый силуэт могучего дерева с раздвоенной верхушкой.

— Ну вот, — вздохнула в пустоту Полинка, — Почти пришли. Смотрите, если для кого это непереносимо, то сейчас ещё можно остановиться.

Мы с Машкой переглянулись и дружно покачали головами. Нет уж, не для того был пройден весь сегодняшний путь, не для того я заставила себя преодолеть тысячи километров и три десятка лет, чтобы теперь сдаться. Ведь проклятие это или нет, но разве то незавершённое, перед чем мы отступили давным-давно, не тяготило мою душу все эти годы? И если найти в себе силы закончить всё прямо сейчас, то есть надежда на то, что мне больше никогда не приснятся камыши…

Наверное, обеим моим подругам тоже не терпелось сбросить с души давнишний груз, потому что мы, не сговариваясь, всё ускоряли и ускоряли шаги, уже не обращая внимания на предупреждающее хлюпанье под ногами, и достигли старой сосны почти бегом.

Как известно, в детстве всё кажется больше. И я ожидала, что памятное дерево теперь разочарует меня. Что оно будет вовсе не таким могучим и раскидистым, каким представлялось в воспоминаниях. Но и тут ожидания не оправдались. Когда мы, наконец, приблизились к сосне, словно восставшей из прошлого, она нависла над нами подобно заморскому баобабу, нездешняя и неприступная, как скала. Бугристый ствол вырастал из земли монументальной колонной, нижние ветви — каждая шириной в человеческое туловище — раскинулись над нашими головами, закрывая низкое пасмурное небо, раздвоенная верхушка маячила где-то на недостижимой высоте.

— А это точно она? — с почтительным придыханием спросила Машка, — Та, мне кажется, была меньше.

— Тридцать три года прошло, — напомнила Полинка, глядя на сосну, как на произведение искусства, — Деревья имеют свойство расти.

— Ну не настолько же, — буркнула Машка и передёрнула плечами, — Мутант какой-то. Может это на неё болото так действует? Смотрите, других-то сосен поблизости вообще нет. Стрёмно здесь, прости господи…

Тут я с ней согласилась. И сама сосна, и начинающиеся у её корней унылые болотные дали, и мёртвая тишина вокруг — всё это создавало на редкость гнетущее впечатление, даже если не думать о том, какую страшную и печальную тайну хранит это место. А ещё меня деморализовал тот факт, что на деле сосна оказалась больше и внушительнее, чем в моих детских воспоминаниях. Словно я вдруг потеряла преимущества взрослого человека над всем тем, что с высоты прожитых лет уже не должно казаться пугающим. Словно снова оказалась перед этим лесом, перед этим болотом, под этим грозовым-негрозовым небом двенадцатилетней девочкой, не знающей как ей теперь жить дальше.

Мы стояли, задрав головы, и разглядывали старое дерево гораздо дольше, чем оно того заслуживало. А всё потому, что искали, но не находили в себе силы сделать последнее и главное, зачем, собственно, сюда и пришли. Первой на это решилась, как того и следовало, ожидать, Полинка. Она испустила долгий протяжный вздох и медленно повернулась спиной к сосне, лицом к камышовым зарослям. И нам с Машкой ничего не оставалось, кроме как последовать её примеру. Теперь мы все смотрели на болото, а оно смотрело на нас.

Я попробовала нервно сглотнуть, но почувствовала в горле тот самый колючий кубик, что и тридцать три года назад. Тогда мне удалось поверить в то, что он был всего лишь первым симптомом начинающейся жестокой простуды, но вот теперь я на том же самом месте и кубик вернулся, снова засел у меня в горле, заставляя его судорожно сжиматься.

Я попыталась прокашляться, не преуспела, и хрипло спросила у подруг:

— Вы помните… где это?

Полинка уверенно указала подбородком вперёд и чуть вправо.

— Там.

Она первая двинулась в камыши, но мы с Машкой отстали от неё лишь на долю секунды.

1986 г.

То, что Алька мертва, я поняла сразу, хоть до этого видела мертвецов всего два раза в жизни, да и то издалека, на чужих похоронах. А их восковые лица с закрытыми глазами напоминали скорее фарфоровых кукол, безликие манекены, но никак не людей, которые ещё совсем недавно были такими же живыми, как я сама.

Алька выглядела совсем иначе.

Она лежала на спине, свободно раскинув в стороны тонкие руки и вытянув сомкнутые ноги носочками вперёд, словно пыталась привстать на цыпочки. Босые бледные ступни выглядели беспомощно, но в то же время удивительно грациозно на фоне чёрного торфяного дна. Распущенные волосы солнечной короной обрамляли чуть запрокинутую голову. Почему я никогда раньше не замечала, что у Альки такие красивые волосы? Потому что она всегда носила их заплетёнными в две тугие косички, перетянутые аптечными резинками? Или потому, что привыкла видеть в ней лишь маленькую замухрышку с вечно чумазым лицом?

Широко открытые Алькины глаза смотрели вверх, в них отражались последние краски гаснущего дня. За чуть вздёрнутой верхней губой поблёскивали зубы. На удивление белые и ровные, чего я тоже раньше не замечала. Жёлтое платье было разорвано снизу и почти до пояса, но не задралось, лишь оголило левое бедро и выступающую тазовую кость. Это выглядело не страшно и не кощунственно, а странным образом даже красиво, даже гармонично, словно так и было задумано неизвестным художником, написавшим эту трагичную картину мазками заката на холсте надвигающейся ночи. Без пошлости. Без грязи. Без крови.

Ни грязи, ни крови действительно не было. Всё это с Альки смыла болотная вода. Она бережно стёрла с тела девочки все следы того, что с ней сделали перед смертью, прежде чем навсегда принять маленькую царевну в своё хрустальное ложе. Лишь тёмные, почти чёрные синяки на хрупкой шее напоминали о том, что с этого ложа царевна уже никогда не встанет, какой бы королевич за ней ни явился. Но даже они — эти, казалось бы, безобразные пятна — удивительным образом вписывались в общий сюжет картины и не выглядели чем-то чуждым или неестественным — скорее последним штрихом, завершающим всю композицию, придающим ей окончательный и бесповоротный смысл.

Кричали лягушки. Поднимался туман. Закат догорал на западе, с востока надвигалась ночная тьма, болото дышало ядовитыми испарениями, а мы втроём стояли и смотрели на лежащую под зеркальной водной гладью Альку, ещё не подозревая о том, что уже прожили последние минуты своего детства. Минуты, наполненные даже не шоком, горем и ужасом, а неким благоговейным трепетом перед чем-то неизмеримо большим, чем всё, что мы до сих пор знали в своей жизни.

— А… — сказала я, когда распирающие меня изнутри, неведомые доселе эмоции потребовали хоть какого-то выхода.

— Аа… — сказала я, потому что хотела сказать «Алька!», позвать нашу младшую спутницу, будто надеялась, что она откликнется из-под воды.

— Ааа… — сказала я, а больше сказать ничего не смогла — губы не складывались нужным образом, язык онемел.

— Аааааааа! — заскулила сбоку Машка. Она тут же прижала ладони ко рту, но приглушенный стон рвался из-под них, постепенно нарастая.

— Аааааааа!! — Полинка единственная из нас закричала по-настоящему, широко открыв рот, запрокинув голову к небу. Без страха, но с отчаянным протестом, с гневом, со смертельным упрёком, обращённым к кому-то невидимому и неведомому.

Крик понёсся над болотом, заставил замолчать лягушек, вернулся эхом, похожим на далёкий вой пробуждающегося чудовища.

И тогда мы побежали.

Швырнули себя обратно в камыши, напролом, не глядя, не думая, не чувствуя хлёстких ударов стеблей. Машка завизжала на бегу, как схваченный лисой зайчонок. Я бы тоже завизжала, но горло сжалось до размера игольного ушка, поперёк которого прочно засел колючий кубик, и всё, что мне было дозволено — выталкивать из себя воздух короткими сдавленными хрипами. А вот Полинка, испустившая тот самый первый, одновременно отчаянный и злой крик, теперь молчала. Но с визгом, хрипом или молча, все мы стремились к одному — как можно быстрее и дальше оказаться от этого места. От спокойного Алькиного лица под кристальной гладью болотной воды. От парящих в невесомости волос, которые, словно отказываясь мириться со смертью своей владелицы, стали вдруг такими красивыми, какими никогда не были при её жизни. От разорванного платья и чёрных пятен на белой коже. От ужасно-прекрасной картины, чьё авторство было теперь было мне известно. Именно об этом художнике мы говорили сегодня у церкви, его существование так легкомысленно отрицали, но разве можно было подумать, что он опровергнет наши слова таким страшным образом?

Машкин визг вдруг оборвался, сменился бульканьем — это она запуталась в камышах и с размаху упала лицом в воду. Мы с Полинкой подхватили её под локти с двух сторон, рывком поставили на ноги, и Машка судорожно вцепилась в нас, повисла всей тяжестью, бессмысленно тараща опустевшие глаза. Я попыталась оторвать от себя её скрюченные пальцы, не преуспела в этом, и, чувствуя, что сама вот-вот рухну в ледяную воду, испытала приступ начинающейся паники.

К счастью, Полинка знала что делать.

Она с размаху ударила Машку тыльной стороной ладони по щеке так, что у той запрокинулась голова и лязгнули зубы. Зато пугающая пустота в глазах сменилась сначала болью, потом слезами. Полинка не дала этим слезам пролиться — схватила Машку за плечи, тряхнула, зашипела в лицо:

— Соберись, дура! Надо уходить! Вдруг он ещё здесь!

Никому не понадобилось уточнять, о ком она говорит. Незримое присутствие того, кто сделал Альку спящей царевной в хрустальном гробу, с самого начала разливалось в воздухе тяжким дурманом, терпким духом, незримой угрозой. Просто раньше мы не замечали его, принимая то за вонь болота, то за вязкость поднимающегося от земли тумана, то за сгущающиеся лесные тени. Но теперь, когда одна из нас всё-таки озвучила главную опасность, облекла её в физическую оболочку, придала сущность и объём, всё остальное ушло на задний план, а прежние страхи: наступающая ночь, лес, из которого никак не получается выбраться, зыбкая болотная почва под ногами — теперь казались чем-то несущественным.

Наверное поэтому обратный путь дался нам так легко.

Машка больше не падала и не визжала. Я обрела возможность дышать, пусть колючий кубик и оставался где-то за языком, вызывая то спёртый кашель, то обильное слюноотделение. Полинка уже не притворялась лидером, а стала им, уверенно и безошибочно находя во тьме нужное направление, ведомая тем же природным даром, что руководил ею при штурме самых высоких деревьев. Иначе я ничем не могу объяснить тот удивительный факт, что следуя за ней, мы не заплутали в темноте и тумане ночного леса, не разбили лица о выпрыгивающие нам навстречу из этой темноты и этого тумана стволы деревьев, не вернулись к болоту, чтобы бесследно исчезнуть в нём вслед за Алькой.

Ничего из перечисленного не случилось.

Только один раз я споткнулась обо что-то выступающее из земли, обо что-то твёрдое и шершавое. Скорее всего это был просто корень дерева, но неотступно преследующая нас паника шепнула, что кто-то сделал мне подножку, что кто-то (леший, леший, овечья морда, овечья шерсть!) пытается остановить нас, не выпустить из леса… Я в последний момент успела выставить перед собой руки, защитила лицо от удара, но не сумела поймать очки, когда они, сорвавшись с носа, по инерции продолжили полёт вперёд, и бесшумно канули в темноту. Останавливаться, чтобы разыскать их, было бы безумием, тем более что Полинка и Машка, даже не заметившие моего падения, удалялись с каждой секундой. Поэтому я вскочила, не чувствуя боли в отбитых ладонях, и кинулась следом за подругами, пока ещё могла их видеть своим, ставшим теперь невооружённым, взглядом.

Не знаю как долго ещё мне удалось бы без очков продолжать бегство в прежнем темпе, но скоро, и как тогда показалось — даже слишком скоро, хотя, наверное, это просто моя память отказалась сохранить тот промежуток времени, перед нами показалась сначала поросшая редким ельником опушка, а затем сразу — дорога, где было светлее, чем в лесу. Буровая осталась где-то в стороне, видимо, мы отдалились от неё, двигаясь вдоль болота, и теперь оказались лишены основного ориентира. Но и это не смутило Полинку, не заставило сбиться с шага. С той же абсолютной уверенностью, с какой вела нас через чащу, она свернула налево, уже вдоль дороги, а я и Машка пошли за ней, ни на миг не усомнившись в том, что это и есть нужное направление. Лишь чуть сместились в сторону, стараясь держаться середины бетонной полосы, подальше от сжимающего её с двух сторон, враждебного теперь, леса.

Мы не разговаривали с тех пор как покинули камышовые заросли и оставшуюся в них Альку. Не обменялись ни словом, ни звуком, даже не смотрели друг на друга. Это можно было бы списать на усталость и потрясение, на страх нарушить ночную тишину и привлечь внимание чего-то в ней таящегося, в конце концов, просто на разумное желание беречь остатки сил, но я думаю, что уже тогда нам хотелось сделать вид будто ничего не произошло. Что уже тогда мы, трое, держали в уме предательское решение, которое примем позже.

Иначе почему, когда вдали вдруг раздался и начал нарастать звук мотора приближающейся машины, мы не остановились для того, чтобы дождаться её, чтобы броситься навстречу живому свету фар, чтобы позвать на помощь? Вместо этого, всё так же молча и даже не переглянувшись, свернули на обочину и нырнули под прикрытие растущих там кустов.

Машина приближалась. Она двигалась не так быстро, как можно было бы ожидать от одинокого автомобиля на пустой ночной дороге, она будто хотела дать нам шанс сделать всё правильно, но мы им не воспользовались. Лишь Машка на миг неуверенно приподнялась, но Полинка сжала её плечо и сдавленно прошептала:

— Не высовывайся! Это может быть он!

— Кто? — таким же, словно дающимся ей через силу, шёпотом спросила Машка, хотя прекрасно поняла о ком идёт речь — в этом я была уверена.

Машина проехала мимо, свет фар скользнул по укрывающей нас листве и снова вокруг воцарилась темнота. В этой темноте мы слушали, как шорох шин затихает вдали, потом дружно выдохнули.

И тогда Машка жалобно спросила:

— Алька же утонула, да? Она же просто утонула? Вы же на самом деле не думаете что кто-то её…

— Да, кто-то её! — жёстко ответила Полинка, а я промолчала не в силах ни утешать Машку, ни опровергать её слова.

— Но ведь так не бывает! — теперь она уже плакала, бесшумно и, кажется, даже не замечая этого. Слёзы просто скользили по бледным щеками и срывались с подбородка, — Зачем кому-то… она же ещё маленькая…

— Да ты сама как маленькая! — с досадой процедила Полинка и пихнула меня локтем, — Ленка, скажи ей! У вас в Свердловске такое наверно почаще бывало.

У нас такое бывало. Когда я училась в первом классе, пропала девочка из параллельного. Её потом нашли где-то за городом, буквально растерзанную. Несколькими годами позже из соседнего дома ушёл и не вернулся мальчик-подросток, его так и не нашли. Другие похожие истории я слышала от друзей или из разговоров взрослых. Дети пропадали. Детей убивали. С детьми всегда и везде случалось всё то же, что и со взрослыми, но разве об этом задумываешься, пока оно не коснётся тебя напрямую?

Я снова хотела отмолчаться, но посмотрела на Полинку и увидела, как дрожат её губы. А поскольку говорить что-то про Альку и про того, кто всё это с нею сделал, было выше моих сил, я выдавила лишь:

— Лучше не идти по дороге. Там нас будет видно…

Мы замолчали, но не спешили подниматься. Я только сейчас почувствовала сотрясающую меня крупную дрожь и поняла, что странный дробный звук, доносящийся будто со стороны — на самом деле стук моих же зубов. Ноги гудели, кеды и штаны выше колен были покрыты засыхающей болотной тиной. На лице ощущалась корка из грязи и пота.

Присмотревшись к подругам насколько это мне позволили царящая вокруг темнота и разом просевшее без очков зрение, я ожидаемо обнаружила, что они выглядят не лучше. Машкина белокурая коса расплелась, спутанные перекрученные волосы падали на спину и плечи, лицо опухло от слёз. Полинка держалась лучше, но её тоже трясло, а на нижней губе темнело что-то подозрительно похожее на кровь, словно подруга прокусила её, но даже не заметила этого.

Откуда-то из глубины леса раздались ухающие звуки, похожие на хохот. Я дёрнулась всем телом и уже хотела вопреки своим же недавним словам бежать на дорогу, но Полинка шепнула:

— Это сова.

И я осталась на месте. Зато зашевелилась Машка.

— Нужно идти дальше. — сказала она, боязливо оглядываясь, — К переезду. У той тётеньки в будке должен быть телефон. Пусть она позвонит в милицию…

Это были правильные слова и им нужно было следовать незамедлительно, но мы так устали, что не нашли в себе сил сразу подняться на ноги. Вместо этого, чтобы хоть как-то потянуть время перед неизбежным и не думать о расстоянии, которое нам ещё предстоит пройти в темноте, я спросила у Полинки:

— Он… этот… мог быть ещё там, когда мы пришли?

Вопрос звучал именно так, но подразумевал иное. Мог ли Алькин убийца видеть как мы нашли её, а потом пойти следом? Мог ли он и сейчас быть где-то неподалёку? Мог ли продолжить свою охоту?

Полинка всё услышала правильно. Её тряхнуло дрожью, взгляд метнулся в сторону леса.

— Мог, — еле слышно шепнула она, а потом уже громче повторила недавние Машкины слова, — Нужно идти дальше. К переезду.

Да. К переезду. К шуму поездов, к ярким электрическим огням, ко взрослым людям, которые будут знать, что делать, которые снимут с нас эту страшную ношу.

И мы пошли.

Уже не быстрым шагом и даже не средним, а таким, на какой хватало остатков сил. Не посередине дороги, но и не заступая в лесную тень. По обочине, вдоль кустов и высоких травяных зарослей, каждую секунду готовые нырнуть в них при любом подозрительном звуке или движении. Но никакого звука или движения вокруг не было. Бетонное полотно стлалось под ватные от усталости ноги бесконечным конвейером, горло высушила жажда, промокшая одежда конденсировала и проводила в тело ночную зябкость, заставляя его трястись в ознобе. Но сильнее всего хотелось спать. Я бы сама не поверила в то, что можно хотеть спать после всего увиденного и пережитого, но теперь ничего не могла с собой поделать. Веки смыкались, голова клонилась на грудь, сознание упрямо уплывало в спасительное забытье, и я на ходу щипала себя за голые предплечья, боясь рухнуть на дорогу, но где-то в глубине души желая этого. И, кажется, на какое-то время всё-таки уснула, при этом умудрившись не только остаться на ногах, но и продолжать двигаться вперёд, ведь, что ни говори, а человеческий организм в экстремальных условиях способен на удивительные вещи. В любом случае не могу найти другого объяснения тому, как внезапно и близко вдруг возникли передо мной огни переезда там, где ещё мгновение назад была лишь ночная тьма.

— Колонка! — прохрипела рядом Машка и я окончательно убедилась в том, что переезд — не сон и не мираж.

Подгоняемые жаждой, мы сумели сначала ускорить шаги, а потом и побежать. Но уже припав губами к упругой ледяной струе, захлёбываясь ею, я не могла не думать об Альке, которая была здесь меньше полусуток назад. Весёлая, смеющаяся, с порозовевшей после умывания кожей, с мокрыми волосами, такая живая, что казалось будто воздух вокруг неё вибрирует от бьющей в пространство энергии. Где-то я читала, что энергию нельзя уничтожить, можно только преобразовать. Во что же теперь преобразовалась энергия Альки, куда была направлена после того как перестала питать её тело, покинув его? Может быть, это и называется душой? Может быть, плотный, но незримый сгусток высвободившейся Алькиной энергии, вместе со всем тем, чем она была: её мыслями, её мечтами, её воспоминаниями, её любовью, её неповторимым Я, стремительно мчится сейчас где-то в пустоте, подобно шаровой молнии? Куда?

Мы рухнули на мокрую землю прямо у колонки. Какое-то время пытались отдышаться, ждали когда наши обезвоженные организмы впитают живительную влагу, и ничего не говорили, только смотрели на блестящие под фонарями рельсы. В отдалении тлел тусклым фиолетовым огнём семафор. Окна путевой будки, задёрнутые легкомысленными цветочными занавесками, уютно светились.

И наверное здесь нам уже ничего не угрожало. И наверное уже можно было пойти на свет, подняться по короткой лестнице к обитым дерматином дверям, постучаться в них. Рассказать открывшему эти двери незнакомому человеку всё, что приключилось с нами за последние часы, сбросить со своих плеч совсем не детскую ношу, которую мы и так пронесли слишком далеко.

Так я думала, глядя на манящие огни взрослого мира… и оставалась на месте.

Полинка и Машка тоже не двигались, и те же огни отражались в их широко открытых глазах. И каждая из нас знала о событиях, что неизбежно последуют, польются рекой, обрушатся лавиной, сразу после того, как мы заговорим. О милиции, которая примчится в сполохах синих огней и будет задавать вопросы. Много вопросов. Разных вопросов. О родителях, которые узнают, как вместо того, чтобы ночевать у Полинкиной бабушки, рассказывать страшные истории и печь на костре картошку, мы отправились в далёкий опасный поход, где позволили сначала потеряться, а потом и погибнуть самой младшей из нас. Знакомые, соседи, сверстники и взрослые, весь город, все его жители, как это всегда и бывает в маленьких населённых пунктах, очень скоро будут в курсе каждой подробности произошедшего, будут смотреть на нас на улице, перешёптываться за нашими спинами, тыкать пальцами вслед, а главное, — знать, знать, знать по чьей вине погибла девятилетняя девочка, и без того не видевшая в жизни ничего хорошего.

— Где твои очки? — спросила Машка без особого интереса.

Я так же равнодушно махнула рукой на тонущую в темноте, только что пройденную нами бетонную дорогу, и спросила сама:

— Сколько времени?

Полинка подняла запястье с блеснувшими на нём часами под луч фонарного света, прищурилась, забормотала:

— Эээ… не может быть… Блин, я их намочила, кажется. Остановились.

— Да ночь уже давно, не видите что ли? — пожала плечами Машка, — Может быть даже утро скоро. Сейчас рано светает.

— Пойдём тогда дальше? — Полинка всё ещё смотрела на свои часы и её голос звучал так ровно, словно продолжение пути изначально было в наших планах.

Я посмотрела на Машку. Машка на меня. Обе сразу торопливо отвели взгляды, но ответили без заминки.

— Ага…

— Пойдём.

Мы снова напились из колонки. На этот раз стараясь не звякать рычагом, не пускать слишком тугую струю, и вообще издавать как можно меньше шума, который мог бы долететь до путевой будки и привлечь внимание дежурящего в ней человека. Теперь мы уже не были готовы отдать ему свою ношу.

Умываясь студёной водой, я обнаружила что лицо сплошь покрыто волдырями от комариных укусов и удивилась тому, как могла не почувствовать этого раньше. Удивление вызывало и то, что за недолгие минуты отдыха усталость отступила настолько, что теперь я чувствовала себя готовой двигаться дальше. Может быть, это и называется вторым дыханием? Так или иначе, но, похоже подруги тоже испытали на себе нечто подобное, потому что оставшуюся часть пути до города мы проделали пусть не бодро и энергично, но без остановок и жалоб, что в нашем состоянии уже было сродни чуду.

По железной дороге через сосновый бор, который после дремучей чащи вокруг болота показался нам светлым даже ночью. По полю вдоль кладбища, не выглядящего больше ни таинственным, ни тем более страшным. По спящей улочке мимо тёмной бесформенной громады разрушенной церкви, в чью сторону мы даже не покосились. По предутренней росе, по не потревоженной ещё пыли, по тающему туману, по притаившимся у земли теням, мы всё-таки добрались живыми и почти здоровыми туда, где смогли наконец остановиться, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Дом Полинкиной бабушки находился одинаково недалеко и от кладбища, и от церкви. Собаки у неё не было, старый щелястый забор оставлял желать лучшего, поэтому нам не составило труда проникнуть сначала в огород, а потом и на большую застеклённую веранду. Там мы без сил опустились на широкие, покрытые домоткаными половиками лавки, расставленные вокруг такого же широкого стола, и впервые с той минуты, как покинули переезд, посмотрели друг на друга не мельком, а долго, пристально… Июньская ночь к тому часу уже начала бледнеть и наши осунувшиеся от усталости и пережитого потрясения лица серыми пятнами проступали на фоне предрассветной мглы.

— Пить не хотите? — спросила Полинка спустя несколько минут томительной тишины, — Есть колодец…

Меня передёрнуло. При слове «колодец» воспалённое сегодняшними событиями воображение нарисовало не привычную картину бревенчатого колодезного сруба, а чугунную заглушку сверхглубокой скважины, навеки запечатавшую под собой первобытную тьму. Что же там было, в этой тьме? Приближение чего я почувствовала, прикоснувшись к ней кончиками оголённых нервов? И не случилось ли это в тот самый момент, когда брошенную нами в одиночестве Альку схватили, чтобы утащить в лес, из которого ей уже никогда не суждено будет выйти?

— Нет, пить уже не хотим, — ответила за нас обеих Машка, и тут же безо всякого перехода спросила, — Полин, а когда мы твою бабушку разбудим?

— Зачем? — отозвалась Полинка так ровно и безучастно, что сразу стало понятно — ответ ей не нужен. Ответ нам всем известен.

— Как это зачем? — Машка повернулась ко мне, но я отвела глаза, — Как зачем?! Надо же в милицию звонить!

— У бабки нет телефона, — отрезала Полинка.

— Ну тогда к её соседям пойти… у кого-то же есть?

Мы молчали. Машка переводила растерянный взгляд с меня на Полинку и обратно, потом жалобно прошептала:

— Ну вы чего… девочки!

То, что она назвала нас девочками само по себе было почти мольбой. Мы никогда так друг к другу не обращались. Девчонки. Девки. Девчи. Но никогда не девочки. Девочка — это что-то назидательное. Что-то запретительное. Что-то из опостылевшего «ты же девочка!» Что-то для взрослых. И в том, как Машка сейчас использовала это слово, был призыв именно к взрослому поведению. К разуму, к совести, к ответственности за свои поступки.

Увы, в тот момент всё это, если оно у нас и имелось, было вытеснено прочь усталостью и страхом.

— В четыре утра заорёт бабкин петух, — сухо напомнила Полинка, — Тогда и пойдём искать телефон. А пока надо хоть немного поспать, иначе свалимся.

Спать и правда хотелось. Ужасно. Необоримо. Больше всего на свете. Но чтобы хоть немного успокоить Машку, а заодно и себя, я сказала:

— Альке милиция уже не поможет. Ну позвоним мы чуть позже, что изменится?

Наверное Машке тоже очень хотелось спать — она больше не спорила.

— Ложитесь, — велела Полинка, и, показывая нам пример, завалилась боком на скамью прямо там, где сидела.

Я сбросила с ног до сих пор мокрые кеды и тоже легла, подтянув колени к груди, сворачиваясь безразличным к окружающему клубочком. И на меня сразу упала тьма, такая же глухая, без малейшего проблеска света, как та, что таилась в глубине бездонного колодца из моей последней, так и не рассказанной до конца истории…

Петух Полинкиной бабки нас не подвёл. Не знаю уж заорал ли он ровно в четыре утра или нет, но сделал это так, что мы чуть не попадали с лавок. Я приподняла гудящую голову, увидела за окнами веранды рассветное небо и очень удивилась, потому что по личным ощущениям закрыла глаза каких-то пару секунд назад. Не было никакого возвращения к реальности, не пришлось с ужасом вспоминать вчерашние события — всё это оставалось со мной и во сне.

Петух заорал второй раз, ему жалобным стоном вторила Машка, Полинка по ту сторону стола шёпотом ругнулась, но все мы остались на свои местах и наверняка снова провалились бы в сон, но услышали как в доме пронзительно завизжали пружины кровати и донеслось старушечье бормотание.

Полинка резко села. А увидев, что никто кроме неё с этим не торопится, злым шёпотом поторопила:

— Эй, вы, подъём! Надо уходить! Бабка сейчас молиться будет, а потом выпрется за водой.

Машка снова застонала. Я, стиснув зубы, хотела приподняться, но испытала такой приступ головокружения, что оставила эти попытки, лишь беспомощно свесила с лавки задеревеневшие ноги. Кратковременный отдых не принёс ни малейшего облегчения, только усилил слабость. Вдобавок к этому снова хотелось пить, а в затылочной части головы угнездилась тупая боль.

«Господи Иисусе Христе, сыне Божие, огради мя…» глухо донеслось из дома и Полинка повысила голос.

— Вставайте, блин!

Я всё-таки нашла в себе силы сесть. Зажмурилась, выжидая, когда мир вокруг перестанет качаться и услышала хриплый Машкин шёпот:

— Ну почему это был не сон?

— Если прямо сейчас отсюда не выметемся — будет тебе сон! — прошипела Полинка, — Бабка выйдет и сначала в обморок хлопнется, а потом начнёт на помощь звать. Видели бы вы себя!

Я себя не видела, зато прекрасно видела подруг и поняла бы реакцию Полинкиной бабки. Вчерашняя болотная грязь и тина застыли на нашей одежде бурой коркой, а на лицах и руках — разводами. Спутавшиеся волосы висели сосульками, в них застрял лесной мусор. И всё это дополняла дорожная пыль, которая, смешавшись с потом, покрывала наши тела серым неприятно пахнущим слоем.

— Надо бы это… — мой голос зазвучал скрипуче, как несмазанный колодезный ворот, — Идти домой какими-нибудь переулками. Если нас увидят знакомые…

— Мне конец! — перебила меня Машка, с ужасом ощупывая то, что теперь топорщились на её голове вместо привычной роскошной косы, перекинутой через плечо, — Фиг с одеждой, но за волосы мама убьёт! Мама всегда говорит, что какие волосы, такая и девочка, а…

— Да в порядке твои волосы! — ещё сильнее разозлилась Полинка, — Помыть, причесаться, и всё будет как раньше. Идёмте уже!

Я начала обуваться, с отвращением обнаружив что кеды по-прежнему мокрые и воняют болотом. Этот запах вплотную придвинул ко мне события вчерашнего вечера и я ужаснулась, вдруг поняв, что мы страдаем от усталости и недосыпа, обсуждаем свой неприглядный внешний вид, не хотим встретить знакомых и боимся быть разоблачёнными дома, в то время как Алька до сих пор там, на болоте, среди зарослей камыша, под холодной водой… Прошла всего одна ночь, а мы уже возвращаемся к повседневной жизни, как будто ничего и не было…

Разозлившись за это на себя и подруг, я сказала то, чего ещё недавно не хотела и слышать:

— А зачем нам прятаться от кого-то? Всё равно скоро все всё узнают. Мы же сейчас в милицию?

Машка замерла над своими не до конца зашнурованными кедами. У Полинки закаменело лицо. В повисшей тишине снова стало слышно, как в доме её бабка неистово тараторит молитву. А я всё ждала ответа от подруг, сама уже не зная нужен ли он мне, когда опять заорал чёртов петух, и это заставило нас торопиться, заодно избавив от необходимости принимать решение прямо сейчас.

Поправив сдвинутые с места лавки и наскоро запинав под них оставленный нами мусор в виде травинок, сосновых иголок, и комочков засохшей болотной грязи, мы покинули веранду. Пригнувшись, двинулись через огород тем же путём, каким вчера сюда пробрались.

Уже на улице принялись по возможности приводить себя в порядок: расчёсывать пальцами спутанные волосы, соскребать с одежды засохшую тину, тереть лица влажными от утренней росы лопухами.

И всё это лишь затем, чтобы не смотреть друг другу в глаза, лишь бы тянуть, тянуть, тянуть время до принятия решения, которое раз и навсегда изменит нашу жизнь.

Первой перестала прятать голову в песок Машка. Она вдруг выпрямилась, опустила руки вдоль тела, словно получила ей одной слышимую команду «Смирно!» и решительно сказала, глядя в пространство между мной и Полинкой:

— Я не пойду в милицию без мамы. Раз уж такое… раз так получилось, то я сначала всё расскажу родителям, а потом уже…

— А в туалет ты без мамы ходишь? — мгновенно завелась Полинка, — И вообще, какая разница? Родители тебя так и так за жопу возьмут, хоть раньше, хоть позже!

Машка шевелила губами, подыскивая ответ, а я сверлила Полинку предупреждающим взглядом, не понимая, что и зачем она сейчас делает. Зачем пытается высмеять и пошатнуть Машкину позицию? Неужели не понимает, что она удобна и нам? Да и разве Машка не права? Разве о таких вещах не следует сначала рассказывать родителям, а потом уже кому-то ещё? В конце концов, мы всего лишь дети, и именно родители должны принимать за нас все важные решения, ведь так?

Молчание затянулось, и я поняла, что в наших общих интересах должна вмешаться.

— Я тоже сначала хочу всё рассказать бабушке. Она ведь уже… ну… пожилой человек. Ей такие вещи надо говорить осторожно. А если вдруг просто милиция к нам домой нагрянет, то может и с сердцем плохо стать.

Сердце, да и здоровье в целом, у моей бабушки было — дай бог молодым, но откуда подругам это знать? А так всё звучало вроде бы разумно и с моей стороны даже не эгоистично.

Машка с готовностью ухватилась за мои слова:

— Вот! И я об этом! Зачем пугать родителей? Представляете, что с ними будет, когда мы вернёмся с милицией, да ещё в таком виде?!

Я энергично закивала.

— В милицию идти надо уже со взрослыми!

Полинка переводила взгляд с меня на Машку, с Машки на меня, и на её лице медленно проступало понимание. А вместе с ним… презрение? Это презрение опустило вниз уголки её больших губ или всего лишь усталость?

— И что предлагаете? — наконец спросила она, — Идти по домам, а потом уже в милицию с родителями? По отдельности?

Повисла пауза. Я отчаянно пыталась придумать хоть что-то в пользу такой стратегии, при этом по возможности звучащее логично, но в голове рождались лишь жалкие оправдания.

Внезапно Машка всплеснула руками и воскликнула:

— Да вы посмотрите на нас! Мы ночь не спали, мы в лесу заблудились, в болоте промокли, мы голодные и грязные! Что мы можем сейчас решить?! Пойдёмте домой, а? Кто захочет — пусть там всё и расскажет, а к остальным милиция тогда уже сама приедет.

И то ли мы действительно устали до полного безразличия, то ли в Машкиных словах и впрямь смысла оказалось больше, чем во всём прозвучавшем до этого, но возражений не последовало. Полинка махнула рукой, а я беспомощно пробормотала то же, что и ночью:

— Альке-то уже всё равно… куда торопиться?

И, больше не глядя друг на друга, мы побрели по утреннему безлюдью к центру города.

2019 г.

Всё-таки не зря я отдала три сотни евро за свои армейские ботинки. Они стойко не пропускали воду до тех пор, пока её уровень не поднялся выше шнуровки. Рядом шипела сквозь стиснутые зубы Машка — подземные ключи по-прежнему питали болото и оказалось оно таким же ледяным, каким запомнилось с детства. Полинка, охая, но не останавливаясь, прокладывала дорогу сквозь камыши. Они бумажно шуршали и становились тем гуще, чем дальше мы углублялись в их заросли, так что скоро во всём мире не осталось ничего, кроме колючих стеблей вокруг и серого неба над головой.

На этот раз вода так и не намочила мои колени. Я было решила, что это болото обмелело со временем, потом поняла, что просто сама выросла с тех пор, как была здесь последний раз. Но мысль о возможно произошедших здесь переменах, встревожила меня. Ведь камыши — это всё-таки не деревья. Они, как и всё живое на этой планете, имеют свойство рождаться и умирать. Они ведь растут, вянут, на их месте появляются новые. Так с чего мы взяли, что идеально круглое окно-зеркало в их зарослях сохранилось до сих пор? И если не сохранилось, как мы тогда найдём то, зачем пришли?

Но я недооценила тот самый дар, данный Полинке от рождения мудрой природой, не обделяющей никого из своих созданий. Полинка и сама вряд ли догадывалась о его истинных возможностях, но сегодня мы все смогли оценить их по достоинству. Потому что практически вслепую двигалась она так уверенно и целеустремлённо, словно вело её по болоту то самое безошибочное внутреннее наитие, которое ведёт между континентами перелётных птиц. Оно же подсказало подруге и место, где нужно остановиться. Место, ничем не напоминающее оконце прозрачной воды, ставшее хрустальным гробом для той четвёртой, которой с нами сегодня не было.

Мы с Машкой тоже остановились, растерянно глядя на замершую Полинкину спину впереди. Осторожно огляделись. Камыши здесь росли неравномерно, какими-то рваными кустами, образующими подобие лабиринта. Вода между ними стояла мутная, подёрнутая зелёной тиной, по её поверхности тут и там скользили водомерки.

— Куда дальше? — первой нарушила молчание Машка, боязливо ёжась.

— Никуда, — глухо ответила Полинка, не поглядев на нас, — Пришли.

— Как пришли? — я завертела головой, — Но…

— Идите сюда.

Мы с Машкой переглянулись и робко приблизились к Полинке. Встали по обе стороны от неё.

Подруга неотрывно смотрела куда-то вниз, себе под ноги, до колен скрытые тёмной водой. Потом наклонилась и начала обеими руками разгонять с её поверхности неопрятную кисею тины. Очень осторожно и нежно, будто боялась потревожить что-то, скрывающееся под ней. Тина раздавалась легко — она льнула к Полинкиным пальцам, обволакивала их и тянулась следом, липкая как патока. Вот уже скоро перед нами начало обозначаться оконце прозрачной воды, а Полинка всё водила, водила руками, очищая его так тщательно, словно это был защитный слой лотерейного билета, под которым подруга надеялась обнаружить выигрышный номер.

Выигрышного номера не было, но что-то определённо виднелось там, на дне, под тонким слоем ила. Что-то выпуклое и бесформенное, что-то тонкое и хрупкое, что-то, от чего хотелось отвернуться, пока оно ещё не обрело формы и названия.

Я не отвернулась. Лишь мягко взяла Полинку за локоть, останавливая её уже ненужные действия. Машка издала протяжный всхлип. А потом мы просто стояли и смотрели на маленькие, выбеленные водой и временем косточки…

Скелет не сохранил свои очертания — рассыпался на отдельные фрагменты, которые слабым придонным течением перемешало в беспорядочный костяной узор вокруг неровного кругляша черепа. Волос на нём уже не осталось, носовую полость и провал между челюстями забило илом, но глазницы по-прежнему смотрели вверх, сквозь призму воды — на небо. С тем лишь отличием, что там, где тридцать три года назад были широко открытые, ясно-синие Алькины глаза, теперь притаилась отстранённая тьма, словно осевший в них пепел времени.

Я попыталась представить сколько раз эти глаза видели как небо, на которое был устремлён их навечно остановившийся взор, становится из рассветного белёсо-голубого — полуночным бархатно-чёрным, из ярко-синего летнего — бледно-серым зимним, сколько раз перед их неподвижным взглядом поменялись местами солнце и луна, сколько раз обернулся вокруг своей оси звёздный купол, сколько комет появилось и исчезло в его глубине, сколько падучих звёзд яркими росчерками канули в бесконечность…

У меня закружилась голова. Казалось чем-то нереальным и неправильным то, что все эти годы и десятилетия, пока мы взрослели, расцветали, зрели, увядали, Алька была здесь. Не повзрослевшая. Не созревшая. Не увядшая. Никем не найденная. Навсегда оставшаяся ребёнком, застывшая в том давно минувшем мгновении, отнявшем у неё жизнь.

Полинка взяла меня за плечо, осторожно потянула назад, вынуждая отступить на несколько шагов. Очень медленно, чтобы не потревожить неподвижную гладь воды, не допустить на ней ни малейшей ряби, не замутить прозрачности и чистоты, ничем не нарушить мрачной эстетики открывшегося нам зрелища. И наверное теперь, когда было узнано всё, что нужно, и сделано всё, что должно, пришла пора уходить. Но мы продолжали и продолжали стоять по колено в воде, словно ждали чего-то. Чего-то завершающего, чего-то окончательного. Того, что поставит точку.

И дождались.

Небывалая туча, до сих пор неподвижно висевшая над нашими головами, наконец, пролилась дождём — таким же странным, как она сама. Очень редкие, крупные и тяжёлые капли срывались с неба и падали в неподвижную болотную воду, как слёзы. Словно пришедшая из далёкого прошлого стихия, много лет копившая яростную грозовую мощь, чтобы сегодня обрушить её на наши повинные головы, сейчас, перед лицом хрупких косточек, не взывающих о возмездии, смогла лишь заплакать дождём.

Заплакали и мы. Над этими ненайденными косточками. Над преданной нами и забытой всеми Алькой. Над своим далёким уже детством, оборвавшимся так горько и страшно. Детство — оно ведь не терпит сделок с собой, не признаёт двойных стандартов. Поэтому тогда оно и покинуло нас, навсегда оставшись здесь, среди камышей, вместе с Алькой. Вечно играть в вечные прятки под вечно меняющимся небом.

1986 г.

Мы не встретили знакомых. Вообще никого не встретили на безлюдных утренних улицах и вошли в свой двор уже не таясь, не стараясь держаться в тени стен и деревьев. Остановились у детской площадки, где когда-то играли вместе ещё совсем малышками.

— Если… — очень вяло, явно через силу выдавила Машка, — Если ни у кого из нас рассказать дома ничего не получится, что тогда?

Полинка напротив ответила с готовностью, словно всё обдумала заранее:

— Давайте встретимся после мусорки. Здесь. Кто сможет, конечно.

«После мусорки» означало четыре часа дня. В те времена во дворах не стояли мусорные баки, как это стало принято позже, зато каждый день в одно и то же время приезжала так называемая «мусорка» — машина с открытым кузовом. Она останавливалась возле специальной приподнятой над землёй площадки. На эту площадку вереницей поднимались люди с мусорными вёдрами (да, никаких одноразовых пакетов тогда ещё тоже не было), опрокидывали их в кузов, и, не задерживаясь, спускались с другой стороны. Въезжая во двор, «мусорка» обычно громко и долго гудела, сообщая о своём появлении, так что пропустить четыре часа дня становилось трудно при всём желании. По этой очень удобной причине местная ребятня частенько назначала разные значимые для себя события на это время, называя его коротко и ясно — «после мусорки».

Полинкино предложение нас устроило, тем более что до четырёх часов было ещё далеко и сейчас мы куда больше беспокоились о предстоящей встрече с домашними.

На том и разошлись.

К дверям бабушкиной квартиры я поднималась уже из последних сил, по старчески шаркая ногами. Запустив руку под футболку, нащупала там ключ на шнурке, стала, не глядя, тыкать им в замочную скважину. До потери чувствительности устало не только тело, но и разум, а, возможно, даже душа, если она у меня имелась. Я уже ничего не боялась и ни о чём не думала. Даже воспоминания об Альке, оставленной нами на болоте, не вызывали никаких эмоций. Всё случившееся ночью потускнело, выцвело, и лишилось деталей, словно произошло когда-то давным-давно.

— Бабуль! — позвала я и замерла посреди прихожей, уронив руки вдоль тела. Откуда-то пришла полная уверенность в том, что бабушке известно о моём обмане. Что сейчас она появится из комнаты, и плачущим голосом начнёт спрашивать, где я была на самом деле и как могла так бессовестно её обмануть?

Я даже обрадовалась, решив что тогда всё окажется гораздо легче. Что не выдержав разочарования и боли в бабушкином голосе, я заплачу, а вместе со слезами из меня рванётся правда о прошедшей ночи. Что, прижавшись к широкой и мягкой бабушкиной груди, я наконец-то сумею переложить на взрослые плечи непосильную ношу, принесённую из камышовых зарослей на краю болота. И тогда уже бабушка будет решать что с ней делать дальше. Звонить ли в милицию или сначала пойти к родителям моих подруг, чтобы разделить ответственность с ними — я бы всё приняла послушно и безропотно.

Но текли секунды, а бабушка не появлялась и не отзывалась, из чего я сделала вывод, что квартира пуста. Это было странно для столь раннего часа и в другой ситуации я бы встревожилась, но сегодня просто приняла факт к сведению. Сбросила с ног безобразно грязные и до сих пор влажные изнутри кеды, пихнула их под вешалку. Прошлась по комнатам, на ходу стаскивая с себя пропахшую потом одежду, не глядя свалила её на полу в ванной. Мельком подумала о горячем душе, но поняла что на это сил уже не найду. И, глухо застонав, повалилась на кровать, скомкала покрывало, почувствовала как трясутся плечи и не сразу поняла, что плачу. Это были странные судорожные рыдания без слёз. Глаза оставались сухими, но из груди рвался утробный звериный вой, который я, как могла, глушила, вжимая лицо в подушку.

А потом, безо всякого перехода, наступил сон. Но даже во сне, глубоком, как обморок, я чувствовала въевшийся в моё тело запах болотной тины…

Мне невероятно повезло, если, конечно, в такой ситуации хоть что-то можно назвать везением. Когда я проснулась после полудня, бабушки всё ещё не было, а на кухонном столе обнаружилась записка, которую я не заметила с утра. В записке бабушка сообщала, что её подруга сломала шейку бедра, а она сама остаётся за ней ухаживать и вернётся только вечером. Так что я успела и помыться, и выстирать одежду, и даже привести в божеский вид размокшие кеды. Каждую секунду ожидая звонка в дверь и последующего за ним категорического требования: «Откройте, это милиция!»

Когда же время подошло к четырём, а ничего подобного не случилось, я поняла, что ни Полинка, ни Машка, как и я сама, ничего не рассказали взрослым. А значит, наша ноша по-прежнему с нами и придётся нести её дальше. Куда? Решать это нужно было только вместе и, едва услышав за окном призывные гудки «мусорки», я поспешила во двор.

Полинка уже сидела на одной из скамеек возле детской площадки. Машка показалась из своего подъезда почти одновременно со мной. Подруги, как и я, теперь были чистые, причёсанные, в свежей одежде, но печать прошедшей ночи лежала на их осунувшихся лицах так явственно и непреложно, что становилось понятно — это навсегда.

— Привет… — тихонько сказала я, опускаясь на скамейку рядом с нахохлившейся Полинкой.

— Привет, — эхом повторила Машка, подходя с другой стороны.

Мы помолчали, наблюдая за тем как длинная очередь жильцов с разноцветными вёдрами тянется к мусорке. Шофёр, пользуясь моментом, курил в открытое окно. Сегодня тоже было жарко, но уже не так, как вчера — без духоты, без надрыва.

— Бабушкина подруга сломала шейку бедра, — сообщила я, чтобы хоть как-то начать разговор, — Бабушка у неё ночевала и сегодня придёт только вечером. Мы ещё даже не виделись.

Полинка усмехнулась:

— Как нарочно прям. Ты, значит, ничего не рассказала?

— Кому? — огрызнулась я. — Бабушкиному комоду, может?

— Я тоже ничего не рассказала, — торопливо, словно боясь опоздать, вставила Машка, — Мне и так от отца влетело. Я же вчера у мамы отпрашивалась, он на работе был. А утром только захожу и он навстречу! Сразу: «Где была? Что у тебя за вид?

— Всыпал? — сочувственно спросила я, зная по Машкиным рассказам, что её отец не видел ничего плохого в том, чтобы время от времени прибегать к телесным наказаниям в отношении дочерей.

— Почти нет. Я сказала, что ночевала у Полинкиной бабушки, что помогали ей с огородом, попали под грозу, а бани там нет… Он только наорал и велел мне сразу одежду стирать, а потом прибираться. Даже не поспала. А представляете, если бы я начала ему правду рассказывать? Лучше уж маме… потом.

Мы вопросительно посмотрели на Полинку, но она не стала делиться с нами подробностями своего возвращения домой, лишь коротко сказала:

— Я тоже никому ничего не рассказывала.

— И что же делать? — жалобным шёпотом спросила Машка, — Самим в милицию идти? Сейчас?

— Они спросят почему сразу не пришли.

— Ну так и ответим, что испугались.

Полинка фыркнула:

— Это ты маме можешь так ответить. А там другой спрос.

Лично я не думала, что милиционеры будут с нас слишком строго спрашивать. Наверно и не каждый взрослый, попав в такую сложную и страшную ситуацию, в которой мы оказались нынешней ночью, сможет реагировать быстро и правильно. Но одно дело — милиционеры, а совсем другое — остальные люди. Люди, которые в маленьких городках всё видят и всё понимают. И они поймут, что мы не просто взяли с собой в дальний и опасный поход младшую девочку, не просто оставили её одну в глухом заброшенном месте, не просто не сумели прийти ей на помощь, когда слышали крики из леса, но и потом, когда всё уже было кончено, трусливо тянули с признанием! Бессовестные подлые девчонки, вот кто мы после этого!

А ещё нам не избежать встреч с Алькиными родителями, пусть и вечно пьяными. С её братьями и сёстрами, которые вряд ли постесняются прямо задать нам волнующие весь город вопросы. И что мы им ответим? Что испугались? Испугались…

— Никто ведь не знает, что Алька вчера была с нами? — спросила Полинка так тихо, что я едва её расслышала, — Кто-нибудь из знакомых видел, как мы садились в автобус?

Машка уставилась на неё во все глаза, я же наоборот опустила голову.

Не дождавшись от нас ни звука, Полинка ответила сама себе:

— Никто. Значит, мы… мы можем сказать, что просто нашли её… позже… не вчера. Завтра например. Мы можем пойти… снова туда. Потом вернуться и сказать. Тогда получится, что мы не виноваты.

Теперь голову опустила Машка, а я смотрела на Полинку. Смотрела не с возмущением, как наверное нужно было бы, а с зарождающейся надеждой. Ведь, как уже не раз было сказано и сотни раз подумано, — Альке теперь всё равно. Для неё больше не существует ни сегодня, ни завтра, ни вчера. Мы не сделаем ей хуже. А вот себе поможем. Будем уже не бессовестными подлыми девчонками, которые зачем-то взяли с собой в дальний и опасный поход младшую девочку, оставили её одну в глухом заброшенном месте, не сумели прийти ей на помощь, когда слышали крики из леса, а потом трусливо тянули с признанием, нет! Мы станем просто теми, кто случайно её нашёл. Теми, на чьём месте мог оказаться каждый.

— Завтра? — шёпотом повторила Машка, — А разве Альку ещё не потеряли? Её ещё не ищут?

Полинка горько усмехнулась.

— Да кто её будет искать? Мать с отцом пьяные опять, наверно, а остальные… нужна она им! Алька же сама рассказывала, что часто не ночевала дома и никто её не терял. Вот и сейчас все думают, что она просто гуляет где-то.

Подруга говорила правду. И потом, о пропавшем ребёнке маленький город узнал бы сразу, не было бы уже царящего вокруг спокойствия и безмятежных лиц. Вот только…

Я не хотела этого говорить, но и промолчать тоже не могла.

— Но как же… если мы дотянем ещё до завтра, вдруг он успеет убежать.

— Кто? — спросила Машка таким испуганным голосом, что стало понятно — она прекрасно понимает, о ком идёт речь.

— Ну этот… тот, кто Альку… кто это сделал.

Полинка усмехнулась снова.

— Да он давно уже убежал. Или, думаете, сидит там, милицию ждёт?

Думать так и впрямь было глупо, но и соглашаться сразу разве можно?

— Но ведь всё равно же важно, чтобы быстрее. Отпечатки пальцев, там, улики.

— Какие отпечатки пальцев в воде? А улики, если они есть, то никуда и не денутся.

Машка сунула руки под мышки, будто ей стало холодно.

— Я туда больше не пойду! Ни завтра, никогда! Ни за что на свете!

И тут я её прекрасно понимала. Меня тоже обдавало холодом, стоило лишь представить, что снова придётся увидеть пыльную дорогу меж двух стен дремучего леса, его лиловые в сумерках заросли, силуэт буровой башни на фоне закатного неба, в тени которой всё произошло…

Но Полинка успокоила нас:

— Вовсе не обязательно идти именно туда. Можно просто где-нибудь отсидеться до вечера. Главное никому не попадаться на глаза в городе.

На том и сошлись. И разбрелись по домам пусть не успокоенные, но хотя бы знающие, что делать дальше.

2019 г.

На дорогу мы вышли уже в сумерках. Грязные, промокшие под дождём, с застрявшими в волосах еловыми колючками, с ногами, до колен покрытыми засыхающей тиной, опустошённые морально и физически.

Едва ступив на обочину, Полинка тяжко охнула и опустилась прямо в сырую траву.

— Всё, девки, бобик сдох. Больше ногами шагу не сделаю. Вызываем такси.

Машка потопталась возле неё, потом махнула рукой и села рядом. Посмотрела на меня снизу вверх.

— Ленча? Достань из моего рюкзака мобилу, пожалуйста. Сил нет его снимать. Лен!

Я вздрогнула. До этого совсем не слушала подруг и не поняла сразу, что обращаются уже ко мне. Глядела на небо. Странная туча, выплакавшая все свои слёзы, растаяла. Не ушла в сторону, не двинулась дальше, влекомая высотными ветрами, как любая другая гроза, а прямо у нас над головами сначала стала светлеть, истончаясь на глазах, потом зазияла звёздными прорехами, и наконец исчезла, оставив после себя неряшливые обрывки облаков. Пролитая ею влага уже начала испаряться и над дорогой поднимался душный туман. Тихо было так, как никогда не бывает вблизи больших городов. Я подумала, что не хочу ни в какое такси, что с удовольствием прошла бы пешком весь обратный путь, вдыхая ночную прохладу, слушая треск сверчков в траве, глядя на медленно приближающиеся огни Верхней Руды, куда я больше никогда не вернусь.

Полинка, словно угадав направление моих мыслей, поторопила:

— Звоните, давайте. А то пока такси сюда приедет, жопы отморозим.

От дневной жары и впрямь остались лишь воспоминания. Было сыро и зябко, а насквозь промокшие ноги грозили простудой, а то и чем похуже.

Я достала из висящего за Машкиной спиной рюкзака телефон, подала ей, а сама отошла в сторону. Отвернулась от подруг. Те минуты, в течение которых сюда прибудет такси, мне хотелось побыть наедине с собой и своими мыслями, попытаться разобраться в том, что я чувствую теперь, когда наше повторное «путешествие» подошло к концу. Мне казалось это должно быть облегчение, удовлетворение, конечно печаль, конечно вина, возможно какие-то глобальные выводы, которые я сделаю, возможно вещи, которые раз и навсегда пересмотрю. Но чем дольше и придирчивее я вслушивалась внутрь себя, тем большую пустоту там обнаруживала. Не было ничего из ожидаемого, даже облегчения от того, что наш тяжёлый физически и трудный морально поход остался позади. Только сонная усталость, безгранично владеющая разумом и телом. Только тёмное бесконечное ничто, такое же глухое и неодушевлённое, как тишина под чугунной заглушкой заброшенной сверхглубокой скважины…

Обескураженная и опечаленная этим открытием, я не сразу поняла, что голоса подруг за моей спиной зазвучали на повышенных тонах. Отчётливо прозвучало Машкино «Вот дерьмо!», за ним страдальческое Полинкино «О, неееет!», и наконец общее «Ленка, блин!»

Я обернулась, чтобы увидеть, как они обе машут мне руками.

— Ты там оглохла, что ли? Иди сюда!

Не дожидаясь, пока я отреагирую, Машка вскочила, подбежала сама, и бесцеремонно полезла в рюкзак, висящий у меня за плечами.

— Э! Что…

— Дай свой телефон! Наши почему-то связь не ловят. Вообще глухо!

— Я пешком больше шагу не сделаю! — повторила своё недавнее заявление Полинка, но таким безнадежным тоном, словно вопреки своим же словам уже смирилась с неизбежным продолжением нелёгкого пути.

Машка тем временем уже добралась до моего телефона и совала его мне в руку:

— Разблокируй!

Послушавшись, я прищурилась от ослепительно вспыхнувшего в темноте экрана и сквозь ресницы увидела то, что где-то в глубине души и ожидала увидеть. Перечёркнутую красным крестом иконку антенны — знак отсутствия сигнала сотовой связи. Продемонстрировала его Машке.

Та воздела руки к небу в жесте немого отчаяния, правильно поняв который всё ещё сидящая на земле Полинка издала горестный вопль.

— Вряд ли здесь совсем нет покрытия, — попыталась я ободрить их, — Надо пройти немного в сторону города и связь появится.

— Не появится, — глухо ответила Машка, — Она и без того должна здесь быть — не в тундре же мы. А раз нет, значит так и задумано.

— Кем задумано? — спросила я, уже догадываясь каким будет ответ.

— Наверно тем же, кто послал нам тучу, чтобы всё было как в прошлый раз. Вот и теперь… Тогда мы шли обратно пешком.

Я разозлилась.

— Это чтобы мы такси не смогли вызвать? Ну ок. Давайте тогда попутки тормозить! Машины же здесь ездят? Вот и интересно, сумеет ли тогда нам что-то помешать?

Полинка с несчастным видом затрясла кудряшками.

— Нельзя! Неужели не понимаешь? Нам ясно дали понять что нужно идти пешком! Иначе всё зря.

Я закатила глаза и уже набрала в грудь воздуха, чтобы высказать всё, что на самом деле думаю о дурацкой мистификации, которую подруги зачем-то развели вокруг нашей сегодняшней, такой же дурацкой, вылазки, но Машка положила мне ладонь на плечо. Мягко, но непреклонно. И молча покачала головой. Полинка со стоном начала подниматься на ноги, а из глубины леса за нашими спинами, словно поторапливая, донёсся отрывистый ухающий хохот. Но теперь я не испугались потому что уже знала что это. Сова. Как в прошлый раз.

Такое совпадение окончательно отбило у меня желание возражать. Оно, а ещё толкнувшееся в памяти воспоминание о том, как ещё совсем недавно я думала, что здорово было бы пройти обратный путь пешком, по ночной прохладе, под стрёкот сверчков в придорожной траве. Что ж, как говорится, бойся своих желаний…

Мы снова закинули на плечи рюкзаки, предварительно убрав в них ставшие вдруг бесполезными смартфоны. Вышли на пустую тёмную дорогу. И двинулись по ней в обратный путь, по которому ни одной из нас больше никогда не придётся пройти.

1986 г.

Бабушка появилась вечером, но лишь затем, чтобы взять кое-что из вещей и расстроенно сообщить о том, что её одинокая подруга совсем плоха и нужно несколько дней побыть рядом с ней. Мой неважный вид она, конечно, тоже сразу заметила и встревожилась. Но я была готова к этому и рассказала почти правду про страшную грозу, под которой мы вчера промокли, и про ночёвку на веранде Полинкиной бабки, где почти не спали. Сокрушённо поведала и про разбитые очки. Бабушка не стала ругаться, лишь покачала головой, попросила по возможности сидеть дома, чтобы хозяйничать тут без неё, поцеловала меня в щёку, обдав уютным, родным, таким бабушкиным, запахом, и ушла в опускающиеся сумерки.

А я начала хозяйничать. Приготовила себе нехитрый ужин из яичницы с помидорами, протёрла пыль, вымыла полы, перестелила постельное бельё, хотя оно было ещё свежим, и всё это — лишь бы не думать о том, что вот уже кончилась страшная вчерашняя ночь, прошёл день, теперь снова вечер, снова закат, а там — на болоте, неподвижные Алькины глаза под прозрачной призмой воды по-прежнему смотрят и смотрят на медленно меняющее цвет небо.

Я зажгла свет по всей квартире, включая ванную и туалет, тщательно прогоняя тьму из каждого угла, чего со мной не бывало лет с восьми, плотно зашторила окна, чтобы не видеть как липнет к ним ночная темнота, и залезла в постель с книжкой. Но глаза бездумно скользили по строчкам, сознание плыло, а уши упрямо ловили каждый звук, будь то шаги соседей за стеной или шум проезжающей по улице машины. Этот безобидный фон, который я обычно не замечала, теперь почему-то пугал, я предпочла бы его не слышать. Позже к общему невростеническому состоянию добавился озноб, и я тряслась под одеялом, ничуть не сомневаясь в том, что это начало какой-нибудь смертельной болезни, насланной на меня в качестве расплаты за брошенную в одиночестве Альку. Расплата казалась мне справедливой и я, полная смирения перед ней, даже не стала доставать градусник или пить аспирин. К счастью, усталость сказалась очень быстро и заставила меня уснуть щекой на книжке ещё до того, как наступила ночь, тем самым избавив от новых мучений и тяжких раздумий.

Но утром стало хуже. Шершавый кубик, застрявший у меня в горле со вчерашней ночи, обернулся сухим мучительным кашлем, а голова кружилась так, что подняться удалось только с третьей попытки. Подниматься я бы наверное и вовсе не захотела, не мучь меня жажда — такая жестокая, что вчерашняя, рождённая долгой пешей ходьбой и солнцепёком, вспоминалась теперь чем-то незначительным. Держась за стену, я добралась до кухни, там долго глотала прямо из-под крана отвратительно тёплую воду с привкусом хлорки, а потом вернулась в постель, чтобы забыться в полубреду до прихода бабушки.

Бабушка тронула сухими губами мой лоб и забила тревогу. В ход были пущены как народные средства врачевания, так и вызов терапевта, который поставил мне какой-то банальный диагноз и прописал постельный режим. Было яснее ясного, что моя стремительная простуда — всего лишь результат промокших накануне в ледяной болотной воде ног, но я по-прежнему была уверена в том, что так меня наказывают свыше, и покорно ждала ухудшения.

Его не последовало. Пролежав почти сутки в жару и беспамятстве, на следующее утро я пробудилась уже с ясной головой, пусть и ослабленная до дрожи в ногах. И первой моей осознанной мыслью было воспоминание о подругах, о нашем с ними плане сегодня (нет, уже получается вчера!) пойти в милицию и рассказать о… я даже про себя старалась избегать слова «тело» или, боже упаси, «труп», поэтому додумывать ничего не стала, а просто позвала бабушку.

Бабушка за прошедшие пару дней сбилась с ног, вынужденная метаться между мной и своей пострадавшей подругой, поэтому на вопрос о Машке и Полинке только отмахнулась. Я поняла что если они и приходили, то произошло это в отсутствие бабушки, а я в своём полубредовом состоянии звонка в дверь не услышала. Значит оставалось только ждать.

Девчонки появились ближе к вечеру и на этот раз я не только не пропустила их появления, но и сама добрела до двери, чтобы открыть её. Мы заперлись в комнате, с трудом отразили атаку бабушки, рвущейся нас накормить, и я, уставшая от неизвестности, сразу спросила:

— Ну что? Вы рассказали?

— Мы?! — возмутилась Полинка, — Так это мы должны были рассказать? А как же ты?

— Я вчера никак не могла! Я заболела. Наверно потому что мы так долго с мокрыми ногами…

— Да знаем, — перебила Полинка, — Вчера тебя во дворе не дождались и пришли, но ваша соседка сказала что у тебя там врач, и мы даже звонить не стали.

— Ну вот потому я и подумала что, может, вы уже сами…

— Ага, щас! — Полинка сложила руки на груди, — Хотела, чтобы мы пошли в милицию и всё рассказали, а ты будто и не при чём?

Я почувствовала зарождающееся отчаяние, а вместе с ним усиливающуюся головную боль. Это мешало думать, и всё, на что меня хватило — беспомощно проскулить:

— Но я и завтра не смогу! И послезавтра! Бабушка меня теперь никуда не выпустит, пока не поправлюсь. Да я и сама… мне правда плохо! Я не хочу сваливать это всё на вас, но просто не смогу!

Машка успокаивающе положила ладошку на мою ногу поверх одеяла, сердито зыркнула на Полинку.

— Не слушай ты её. Не надо никуда идти. Альку уже и без нас ищут.

Я дёрнулась.

— Правда?

— Да. Ещё со вчера.

Альки хватились, как мы и думали, не сразу. И сделали это не её родители, а классная руководительница, которая даже во время каникул старалась по возможности присматривать за своими питомцами, а за Алькой — ввиду её неблагополучных обстоятельств дома — особенно. Она и забила тревогу первой, после того как расспросила других детей и поняла, что за последние пару дней Альку никто не видел. Поиски начались вчера вечером и продолжались до сих пор. В них помимо милиции и лесной пожарной охраны участвовали сами горожане, в том числе и отцы моих подруг.

— Все думают — она в лесу заблудилась, — рассказывала Машка, не глядя мне в глаза, — Там и ищут.

— Скоро найдут, — почти беззаботно подтвердила Полинка, — У них собаки, даже вертолёт. Так что, Ленча, можешь спокойно болеть себе дальше.

Я внимательно вгляделась в лицо подруги, не понимая, за что она злится на меня. Ведь если бы им с Машкой действительно пришлось идти в милицию вдвоём, тогда я бы поняла её эмоции, но сейчас…

— Я же не виновата, что заболела!

— Не обращай на неё внимания, — посоветовала Машка, которая выглядела лучше, чем позавчера — даже щёки порозовели, — Она и на меня рычит второй день.

— Чего рычишь? — прямо спросила я у Полинки. Зная характер подруги — с ней это была единственно верная стратегия. Сработала она и сейчас.

Полинка зло зыркнула, вскочила, нервно забегала по комнате.

— Да потому что! Потому что… это… нельзя так! А вы и рады, да? Ничего делать не пришлось?!

Машка прищурилась.

— А ты, можно подумать, не рада? Так хочешь в милицию? Ну иди, никто не держит.

Полинка даже не посмотрела на неё, продолжила говорить, обращаясь, казалось, не сколько к нам, сколько куда-то внутрь себя.

— Мы как будто бросили Альку второй раз. Первый там, на Буровой, когда одну оставили, а теперь ещё сейчас! Даже ничего не сделали для того, чтобы её нашли…

— Ну так пойдёмте в милицию! — сказала на этот раз я, — Прямо вот сейчас! Я смогу, я встану! Но ты же не пойдёшь, Поля! Ты же с самого начала не хотела!

— Сама ты Поля! — взвизгнула Полинка, остановилась посреди комнаты, вперила в нас разъярённый взгляд и вдруг решительно тряхнула хвостиками, — А… и пойдёмте! Прямо сейчас!

— Пойдёмте! — я приподнялась на постели. Посмотрела на Машку.

Она отозвалась тихо, но без паузы.

— Пойдёмте.

И мы замолчали на долгие медленные секунды, каждая внутри себя переживая ту самую борьбу порока и добродетели, света и тьмы, добра и зла, которая наверняка однажды случается в жизни каждого человека, предопределяя её на многие годы вперёд.

К сожалению, мы свою борьбу проиграли.

Мы никуда не пошли.

И получили своё проклятие.

2019 г.

Позже, как ни старалась я восстановить в памяти последовательность нашего возвращения в город, перед мысленным взглядом всплывали лишь короткие и яркие, как вспышки, образы — всё остальное поглотила пелена усталости…

Вот перед нами, постепенно приближаясь, расцветает огнями ночной переезд — точно такой же, как и тридцать три года назад — в темноте совсем не видно произошедших с ним за это время перемен.

Вот я нахожу взглядом спящую колонку, но спешу отвернуться, чтобы сквозь время не увидеть возле неё синеглазую девочку, со смехом сующую голову под сверкающую струю…

Вот две нити тускло поблёскивающих под звёздами рельс уводят нас под кроны соснового бора и в какой-то момент я замираю в страхе и недоумении, заметив, что и в траве по обе стороны насыпи тоже горят редкие звёзды, только почему-то зелёные. Но Машка рядом шепчет «Светлячки» и мой испуг сменяется восхищением…

Вот из-за расступившихся деревьев перед нами простирается ночное поле — травяной простор в зыбкой кратковременной тьме июньской ночи. Тёплый ветер несёт запах цветов и остывшей железной дороги. А вдали дрожащей цепочкой огней уже видна Верхняя Руда…

Вот мимо нас тёмной бесформенной громадой вековых деревьев тянется татарское кладбище. Оно совсем рядом, но не вызывает никакой тревоги. И я обострившимся до предела шестым чувством понимаю, что за прошедшие годы из него ушло нечто, заставляющее горожан избегать этого места. Теперь старое кладбище немо и пусто, как нема и пуста бывшая сверхглубокая скважина, навсегда уснувшая под чугунной заглушкой…

Вот на нас величественно надвигается восстановленная церковь, чья белизна и золото видны даже в темноте. На втором этаже под колокольней неярко светится одно единственное окно — кто-то несёт ночную службу, кто-то не спит там даже в этот поздний час. Там, где во времена моего детства была лишь тьма, пыль, разруха и летучие мыши. Там, где когда-то Полинка видела повешенную собаку… или только сказала, будто видела?

— Полин? — позвала я, и тогда череда рваных образов вдруг прервалась, а последовательность событий возобновилась.

С этого момента и на всю жизнь я помнила каждую секунду того, что было дальше.

1986 г.

Моя болезнь затянулась. Прошла целая неделя долгожданного лета, жаркая солнечная неделя, созданная для прогулок и игр, а я всё так же кашляла и тряслась от озноба в постели, а ночью в горячечных снах видела болотные леса и лесные болота с плывущими в небе над ними бесчисленными силуэтами жёлтых башен.

Альку до сих пор не нашли, город пребывал в напряжённом ожидании. Поиски по окрестностям и водоёмам тянулись безрезультатно и милиция всё больше склонялась к версии похищения. Детей теперь неохотно отпускали на улицу, а от дома к дому ползли вкрадчивые слухи о девочках, так же бесследно пропавших несколькими годами ранее в соседних Краснорудинске и Ушве.

Всё это я узнавала от подруг. Они приходили ко мне каждый день; молчаливые, повзрослевшие, неулыбчивые. Скупо рассказывали новости, которых не было, говорили что-нибудь о своих делах, о какой-нибудь ерунде, вроде передач по телевизору или открытии летних кружков при школе. А потом надолго замолкали, глядя перед собой, и в этом молчании читался один и тот же немой вопрос — как нам жить дальше? Что делать теперь, когда надежды на то, что Альку найдут без нашей помощи, не оправдались? Продолжать молчать? Идти в милицию с таким запозданием? И чем тогда это запоздание объяснить? С каждым прошедшим днём наша вина росла и умножались, как грязный снежный ком, и чем дольше мы тянули, тем труднее было принять решение. И тем труднее признаться даже самим себе в том, что решение нами уже принято, окончательное и бесповоротное. Принято ещё тогда, когда подруги впервые пришли навестить меня во время болезни. А, может быть, и раньше — на скамейке во дворе, откуда мы разошлись по домам, а не отправились в милицию, как следовало бы сделать. Или ещё раньше — перед разноцветными огнями железнодорожного переезда, где нам впервые была дана возможность обратиться за помощью к взрослому человеку, которой мы не воспользовались.

А потом приехала моя мама. Привезла мне новые очки.

Маму вызвонила бабушка, встревоженная моим непроходящим недугом и своей невозможностью уделять мне столько внимания, сколько бы ей хотелось. При виде мамы я расплакалась навзрыд и долго не могла успокоиться. К счастью, это списали на моё болезненное состояние и лишних вопросов не последовало. Может, и зря — в тот момент я была по-настоящему близка к признанию. Ведь кому, как не маме, можно рассказать о самых страшных вещах и о самом тяжком своём проступке? Но слёзы отступили, а вместе с ними ушла и решимость. Особенно когда мама сказала, что хочет забрать меня домой. Что там я поправлюсь быстрее. Что в июле они с папой постараются взять отпуска, чтобы мы всей сеьмёй смогли поехать на море. И это оказалось тем самым, чего я сейчас желала больше всего на свете — оказаться как можно дальше отсюда, не видеть ни этого города, ни поросших лесом сопок на горизонте, ни даже своих подруг. Ничего того, что напоминало бы мне о камышовых зарослях, и о том до сих пор не найденном, что они скрывали.

Было стыдно перед бабушкой за радость от предстоящего отъезда, но она не обиделась и сказала лишь, что и сама сейчас слишком занята уходом за больной подругой, чтобы присматривать ещё и за мной. К тому же мама забрала меня не сразу, она сама ещё три дня погостила в Верхней Руде, и за это время я наконец-то стала чувствовать себя лучше. Ко мне вернулся аппетит, ослаб кашель, к ночи перестала подниматься температура, и я смогла ходить по квартире, уже не держась за стену.

А вот Полинка и Машка пришли ещё только один раз. Тот самый, когда я сообщила им, что уезжаю и этим летом уже не вернусь. Подруги не удивились, будто ждали чего-то подобного. Их лица вообще ничего не выразили — остались непроницаемо равнодушными. Слишком равнодушными. Настолько равнодушными, что становилось понятно — это результат не безразличия, а контроля. Что на самом деле девчонки боятся показать мне и друг другу свою единственную настоящую эмоцию — облегчение. Такое же, какое испытала и я при известии о скором отъезде. Ведь он — мой отъезд — снимал дальнейшую ответственность не только с меня, но и с подруг — тоже. Они не обязаны и не будут вдвоём отвечать за то, за что ответственны трое. Если я уеду, на этом для них всё закончится.

И когда в последующие дни ни Полинка, ни Машка ни разу не пришли, я поняла ещё одну горькую, но ожидаемую истину. Мы больше никогда не будем рады друг другу. Друг для друга мы отныне и навсегда — лишь напоминание о самом плохом. О страхе, о беспомощности, о собственной трусости, о несмываемой вине. И это навсегда, потому что там, в камышовых зарослях, кончилось не только наше детство, но и наша дружба.

Мы увиделись ещё только раз, на вокзале, куда девчонки всё же пришли меня проводить. Посидели в полупустом и гулком зале ожидания, где в присутствии мамы разговаривать о главном не было никакой возможности. Да не было и надобности, если честно. Ничего нового или важного мы бы друг другу уже не сказали, а по десятому разу обсуждать то, как идут постепенно сходящие на нет поиски Альки, не хотелось.

Поезд прибыл ко второму пути. Мы с мамой подхватили сумки и поспешили к надземному переходу, а подруги остались у края платформы. Они стояли там, отделённые от меня двумя нитями пустых рельсов, пока совершалась посадка. В таких маленьких городках, как Верхняя Руда, проходящие поезда долго не задерживаются и пассажирам обычно не хватает времени на долгие прощания. Вот и я, уже оставшись последней на перроне, задержалась лишь затем, чтобы помахать Полинке и Машке рукой. Легкомысленный жест, не способный передать и сотой доли той странной смеси горечи и облегчения, которую я испытывала, расставаясь с ними.

Последний раз оглянувшись на подруг, по-прежнему стоящих на краю пустой платформы, я вскинула ладонь над плечом, но в этот момент по разделяющему нас первому пути загремел колёсами бесконечный товарный состав — заслонил свет, обдал жаром и ветром. В мелькающих просветах между его вагонами я ещё продолжала видеть Полинку и Машку — их смазанные силуэты, ставшие вдруг зыбкими и дрожащими как миражи, словно нас уже разделяло нечто неизмеримо большее, чем вытянутое тело несущегося мимо поезда.

В сущности, так оно и было.

Я больше никогда не видела этих двух девочек, с которым делила беззаботные дни летних каникул. И запомнила их именно такими — две тонкие призрачные фигурки, то расцветающие красками в короткой вспышке солнечного света, то скрытые долгой грохочущий темнотой.

2019 г.

— Полин? — снова позвала я и оглянулась.

Полинка совсем сдала и плелась позади, отстав на добрый десяток метров. Она сутулилась, загребала ногами, и дышала так тяжело, что слышно было даже на расстоянии. Но я бы не посмела жалеть подругу, помня, что возвращение домой именно пешком — её непоколебимый выбор.

Мы с Машкой замедлили шаги. А когда Полинка поравнялась с нами, я снова сказала:

— Полин?

На этот раз она отозвалась, не поднимая головы, бесконечно усталым, каким-то выцветшим голосом:

— Чего тебе?

— Слушай, а помнишь, как ты одна пошла в церковь, когда мы испугались звуков оттуда? Ну, в тот самый день? Ещё хотела помахать нам с колокольни.

— Ну?

— Скажи, там правда была повешенная собака или ты это придумала, чтобы нас напугать?

Полинка медлила с ответом, зато оживилась Машка:

— О, я это помню! Ты ещё рассказала, что у собаки нет ни лап, ни глаз. А потом в церкви что-то грохнуло и мы все побежали.

Я через силу улыбнулась и поддержала её воспоминания:

— Мы побежали, потому что Алька сказала, будто это, наверно, та собака упала на пол. А я сразу представила, как она спрыгнула с верёвки и идёт за нами.

— Я тоже! — Машка засмеялась так, что это больше походило на рыдание, — Очень смешно теперь… ведь никакой собаки не было. Полина, ты ведь придумала эту собаку, потому что просто побоялась идти на колокольню, правда?

Я думала что Полинка отмолчится и сейчас, но она ответила, тяжело переводя дыхание:

— Собаки не было. Но я не боялась подниматься на колокольню. Я испугалась того, кто там был вместо собаки.

Машка сбилась с шага, а у меня ёкнуло сердце. Так бывает когда услышишь что-то очень важное, ещё даже не понимая этого.

— Кто был? В церкви?

— Ну да. Мы же все слышали звуки. Я ещё сказала что это просто кирпичи из стен валятся, но на самом деле там был человек.

Мы с Машкой переглянулись. Так испуганно, словно нас и тот давний день не разделяли минувшие десятилетия.

— Это точно? Ты его видела?

— Да… нет. Самого человека не видела, только ноги. Точнее, сапоги. Там на втором этаже есть такой выступ у стены… может, раньше двери были, а потом только кирпичная кладка осталась. И вот из-за этой кладки… снизу… торчали сапоги. Носки сапог, понимаете? Кто-то стоял за этим выступом, прижался к стене и прятался.

Машка с сомнением покачала головой.

— Если были видны носки сапог, значит за выступом оставалось совсем мало места. Тогда и что-то другое должно было из-за него торчать, не мог человек так целиком спрятаться. Может там только одни сапоги и стояли?

Полинка потрясла кудряшками.

— Нет, там точно кто-то был. Я… это почувствовала. Страшно стало так, что аж к месту приморозило. А меня ведь непросто было напугать, вы помните.

Мы помнили. А ещё я вспомнила, что и мне было страшно там, на пороге разрушенной церкви, о которой среди местной ребятни не ходило никаких страшных историй, которая была для нас просто ещё одной привычной частью городского пейзажа. Но не в тот день…

— Да просто Ленка перед этим страшную историю рассказала, — без особой уверенности заметила Машка, — Вот мы и накрутили себя… поэтому и убежали.

Я мотнула головой, невольно снова замедляя шаги.

— Мы убежали потому, что в церкви что-то упало. Звук был именно такой, словно что-то упало с высоты, помните? Как если бы со второго этажа бросили камень или…

— Но если там действительно кто-то прятался, зачем ему бросать камень? Чтобы выдать себя?

— Вопрос в том — зачем вообще там кому-то было прятаться? — спросила в пространство Полинка.

— А! — Машка махнула рукой, — Может, алкаш какой-нибудь с бутылкой зашкерился от людей подальше. А тут мы не вовремя.

— Может быть и так… — я оглянулась на церковь, не понимая, почему сейчас, спустя столько лет, улавливаю эхо того иррационального страха, который испытала тогда, когда для него вроде бы и не было серьёзного повода.

Машка кажется обрадовалась моему согласию с её словами, почему-то для неё это было важно. Преувеличенно небрежно добавила:

— Да и вообще… не было там никого. Чьи-то брошенные сапоги стояли у стены, а Полинка остальное додумала.

— Полин, а какие это были сапоги? — спросила я и поразилась тому, как фальшиво прозвучала нарочитая небрежность в моём голосе.

Подруга отозвалась без паузы и без удивления:

— Резиновые. Грязные. Все в грязи — она аж комьями налипла. Да, точно — я ещё успела подумать о том, где в такую жару и сушь можно было умудриться грязь найти? Потому что свежая грязь была, мокрая ещё. А если бы это просто кем-то брошенные сапоги там стояли — откуда на них свежей грязи было взяться?

Грязь. Блеск мутной воды под солнцем. Конный двор. Алька, неуверенно топчущаяся перед неглубокой дренажной канавой…

— Да ну, не мог целый человек спрятаться за углом так, чтобы сапоги, значит, торчали, а больше ничего не было видно!

Да, Маша. Не мог. Но если этот человек очень худой, а его ноги непропорционально большие для такого телосложения…

Что-то глухо и ритмично шумело в ночи. Я не сразу поняла, что это гремит кровь в моих ушах, всё быстрее и быстрее разгоняемая по венам вдруг пустившимся вскачь сердцем.

— Девчи…

Я сказала это еле слышно, но подруги остановились как вкопанные. Послужило ли им сигналом это давно забытое нами слово, которым мы окликали друг друга в детстве, или они вдруг тоже, одновременно со мной, всё поняли? Этого я уже не узнала. Позже спросить не довелось, а в тот момент я не могла думать ни о чём другом, кроме того, что теперь знаю кто убил Альку.

1986 г.

Лошадь рысила по кругу воздушно и грациозно, казалось, совсем не замечая всадницы на своей спине, слишком маленькой и невесомой для того, чтобы обращать на неё внимание. Альку подбрасывало в седле в такт ударам копыт о землю, она ойкала, смеялась и держалась за конскую гриву крепко, но очень бережно, чтобы ненароком не дёрнуть и не причинить боль смирной лошадке, которую в тот момент любила всем сердцем.

Высокий мужчина в наползающей на глаза кепке с коротким козырьком и в безразмерных резиновых сапогах, смотрящихся нелепо на его худых, как жерди, ногах, медленно вращался вокруг своей оси так, чтобы всегда оставаться лицом к лошади, которую вёл по кругу на корде. Но смотрел он не на лошадь, а на оседлавшую её девочку в жёлтом платье, сейчас задравшемся так высоко, что были видны полоски незагорелой кожи там, где на неё никогда не попадало солнце. Мужчина часто переглатывал и облизывал сохнущие на солнцепёке губы. Его взгляд скользил с растрепавшихся косичек на острые плечи под короткими рукавами платья, с пушистых солнечных ресниц на бьющуюся голубоватую жилку под нежной кожей шеи, с покрытых заживающими царапинами голеней на маленькие ступни, перехваченные ремешками сандалий… Его руки помнили приятную тяжесть девочки, которую ощущали пока он переносил её через дренажную канаву у изгороди. В памяти с фотографической точностью отпечатался краешек белых трусиков, мелькнувший из-под подола в тот момент, когда она перекидывала ногу через лошадиную спину. В висках стучало, руки дрожали, а нутро разъедала вновь проснувшаяся жгучая жажда — иссушающая тело и разум, безжалостная как солнце пустыни. Та, которую невозможно терпеть и нельзя утолить ни одним другим способом, кроме единственного существующего, единственного известного мужчине в резиновых сапогах… И мысли уже метались в его голове злыми хорьками, учуявшими запах крови. Внешне оставаясь невозмутимым и даже скучающим, он лихорадочно искал варианты дальнейших действий, позволивших бы ему на какое-то время снова обрести покой.

Будь девочка одна, он мог предложить ей вместе с ним отвести лошадь в стойло, чтобы почистить и накормить. Она бы пошла, непременно. А уже там можно было бы приобнять её, усадить на колени, погладить по голым загорелым ногам… и смотреть, какой будет реакция. Худой мужчина в резиновых сапогах знал, что такие дети, растущие как трава у дороги, отзывчивы на любую ласку и готовы позволить многое за робкую надежду на то, что кто-то будет любить их так, как никогда не любили родители. А он умел любить детей. Умел подобрать нужные слова, нужные прикосновения, умел где надо обмануть, а где надо припугнуть. И умел цепким взглядом стервятника выделить из пёстрой массы ребятишек именно тех, на кого всё это подействует безотказно.

Малышка в жёлтом платье была именно таким ребёнком.

С ней всё получится.

Он уведёт её в укромное место, коих знает немало, и там утолит вернувшуюся жгучую жажду ещё на несколько лет…

Вот только девочка была не одна.

Ещё две девчонки постарше терпеливо ждали у изгороди, положив локти на её верхнюю перекладину. Одна в очках, темноволосая и кудрявая, другая светленькая, с перекинутой через плечо длинной косой, но обе — хорошо одетые, с чистыми руками и лицами, с ясными глазами детей, растущих в благополучной семье. Совсем непохожие на его малышку. Такие не купятся на ласку и не будут молчать. Таких не обманешь и не запугаешь. От таких нужно держаться подальше.

Мужчина в резиновых сапогах заскрипел зубами, но мысленно уже отступил, уже смирился с тем, что разбуженная девочкой в жёлтом платье жгучая жажда теперь будет разъедать его изнутри долгими неделями, а то и месяцами, до тех пор пока ему не встретится кто-то другой, способный её утолить…

Он остановил лошадь. Помог девочке слезть с неё — через ладони словно прошёл разряд электрического тока, когда они ощутили под тонкой тканью платья идеально гладкую кожу, ещё не тронутую изъянами взросления. А потом смотрел как она уходит от него по траве, что-то весело рассказывая старшим подружкам. Смотрел, и, сам того не замечая, глухо не то стонал, не то рычал от почти неконтролируемого животного вожделения.

Но, уже готовый отвернуться, чтобы отвести лошадь в конюшню и там, укрывшись в тёмном углу, постараться хоть как-то притушить разгоревшийся нутряной огонь, он увидел, что девочки не вернулись к автобусной остановке, с которой пришли, а направились вдоль по улице. И не в сторону центра города, а туда, где за разрушенной церковью и старым татарским кладбищем его улицы обрывались в бескрайние поля и перелески.

Он следил за ними немигающим взглядом, и пробудившееся чутьё хищника сказало ему, что ещё не всё потеряно, что охота только началась. Он даже не встревожился, когда к его малышке и двум девчонкам постарше присоединилась ещё одна — невысокая и крепко сбитая, которую можно было принять за мальчишку, если бы не волосы, перехваченные за ушами в два коротких хвостика. Лишь дождался, пока они, теперь уже вчетвером, продолжат путь, и, цокнув языком лошади, торопливо повёл её в конюшню.

2019 г.

Пока я хриплым от волнения голосом сбивчиво излагала внезапно осенившую меня версию тех давних событий, подруги смотрели не мигая. Их глаза округлились и стеклянно блестели, обращённые в прошлое и куда-то ещё дальше — внутрь себя, туда где могучее и молчаливое подсознательное, о котором так любят говорить психологи, уже всё знало.

— Нет! — потрясённо выдохнула Машка спустя несколько секунд томительной тишины, — Не может быть!

А Полинка переглотнула со звуком, похожим на щелчок в горле, и почему-то шёпотом спросила:

— Значит, он пошёл за нами к церкви? И в ней прятался?

— Похоже на то. Пока мы сидели на крыльце, он мог залезть в одно из окон на первом этаже и подняться на второй. Там никто с улицы не мог его видеть.

— Зачем же тогда шумел? Судя по звуку уронил что-то.

— Может, нечаянно. А может это и не он, а правда обломки кирпичей из стен выпадали. Церковь же, помните, в каком состоянии была…

Машка мотала головой, словно отрицая каждое наше слово, но сказала совсем другое:

— Значит, всё время, пока мы сидели у церкви, он был рядом? Ждал, когда пойдём дальше. А ведь… я, кажется, это чувствовала! Страшно там было… никогда раньше не было, а тогда было!

И мы с Полинкой переглянулись, без слов соглашаясь с этим воспоминанием. Ведь нам тоже было страшно. Ещё до того, как из полутьмы заброшенного здания донёсся тот, самый первый, раскатистый звук. Именно под давлением этого, почти неощутимого на сознательном уровне страха, Полинка так храбрилась и вызывалась подняться на колокольню, а я отговаривала её, хотя никакой объективной опасности в том не было… Именно этот страх заставлял нас зябко ёжиться под палящим солнцем, а вовсе не рассказанная мной страшилка про старый колодец.

— Значит, он ждал, — глухо повторила Машка, — А когда мы убежали от церкви, снова пошёл за нами. На кладбище.

Мы посмотрели друг на друга и протяжно выдохнули в унисон.

— Кладбище! — воскликнула я, — Там тоже было страшно!

А Полинка хлопнула себя по лбу так, что сбила на землю уже давно не нужную ей панаму.

— Звук! Помните, звук, как будто кто-то наступил на ветку?

— Думаете, это был он? — Машка выглядела такой испуганной, словно снова оказалась там, в зелёном кладбищенском сумраке.

— А кто же ещё? Если он шёл за нами.

— А почему тогда не напал прямо там? Самое подходящее место.

Я медленно покачала головой:

— Нет. Мы были ему не нужны. Только Алька…

1986 г.

Мужчина в резиновых сапогах отвёл лошадь в денник. Стараясь ничем не выдать охватившего его вожделения пополам с охотничьим азартом и страхом упустить добычу, которую он уже считал своей, отпросился у старшего конюха домой, сказавшись больным. Это походило на правду — пот крупными каплями блестел на его лице, а руки заметно подрагивали. И, не переодевшись, зашагал по следу девочек, которые уже скрылись из виду. Последнее не беспокоило — ему уже не раз приходилось полагаться на чутьё хищника, просыпающееся в такие минуты — не подвело оно и сейчас. Да и девочки не торопились. Скоро он увидел их впереди, на другой стороне улицы, поднимающимися по пологому склону холма, увенчанного изломанным силуэтом разрушенной церкви. Уже догадываясь, что там они задержатся по каким-то своим глупым детским делам, он сбавил шаг, украдкой оглянулся по сторонам. Но плавящаяся в нетипичной для этого края жаре улица пустовала. Тем не менее, к церкви он приблизился ленивым прогулочным шагом человека, не знающего, чем занять себя таким погожим днём, когда дома сидеть обидно, а на улице делать особо нечего. Там, уже под щербатой кирпичной стеной, ещё раз воровато оглянулся, и, подтянувшись на руках, ужом скользнул в один из пустых оконных проёмов.

Мёртвая церковь встретила его полутьмой и прохладой, что оказалось неожиданно приятно — успокаивало. Он постоял, выравнивая дыхание, и сразу услышал голоса. Судя по ним, девочки расположились у главного входа, но не вплотную к высокому провалу ныне несуществующих дверей, а ниже, где-то у основания крыльца. Он машинально двинулся на щекочущий воображение звук, но, вовремя спохватившись, заставил себя отступить. А потом его взгляд упал на полуразрушенную лестницу, полукругом уводящую выше — на второй этаж. Это было хорошо. Это было правильно. Наверху его труднее будет заметить, зато он сможет, осторожно выглянув из окна, ещё раз посмотреть на свою малышку, подразнить тлеющее внизу живота желание, не дать ему затухнуть.

Скользящим кошачьим шагом — ещё один хищный навык, неизменно проявляющий себя в такие моменты — он двинулся к лестнице. И даже резиновые сапоги, которые были ему велики и болтались на ногах (но других на работе не выдали), не подвели, не зацепились за многочисленный валяющийся вокруг мусор, не шаркнули, не споткнулись.

На втором этаже он обнаружил большой пролом в стене, аккурат над крыльцом, над расположившимися на нём девочками, и отказался от плана выглянуть наружу — слишком возрастал риск быть замеченным с улицы. Вместо этого сел на пол у лестницы и закрыл глаза, давая себе время на то, чтобы унять азартную дрожь и излишнее возбуждение, которое в его нелёгком деле могло только помешать. Ему уже приходилось, поджидая добычу, сидеть в долгих засадах, и он умел отключаться от неспешного течения минут, а то и часов. Вот и сейчас никуда не торопился. Расслаблено привалился спиной к кирпичной кладке и прикрыл глаза, вслушиваясь в звонкоголосую болтовню девчонок снаружи. Голос своей малышки он узнал бы из сотни, но звучал он нечасто. В основном говорила другая девчонка — рассказывала одну из дурацких детских страшилок, в смысл которой он не пытался вникнуть. Остальные испуганно охали и иногда задавали уточняющие вопросы, словно верили в каждое слово. Это было так наивно и смешно, что в какой-то момент мужчина в резиновых сапогах не удержался от легкомысленной шалости. Одна его нога резко распрямилась и толкнула обломок кирпича в проём разрушенной лестницы. Тот рухнул вниз, ударился об пол первого этажа, а высокий свод разрушенной церкви усилил шум его падения, превратил в раскатистый грохот.

Он тут же пожалел о своей глупой попытке ещё больше напугать и без того напуганных собственной фантазией девчонок. Торопливо, но бесшумно поднялся, отступил подальше от лестницы, за дверной выступ. И очень вовремя. Старшие подруги его малышки оказались не робкого десятка — их голоса зазвучали ближе. Они не поспешили прочь от церкви, как этого можно было ожидать, а напротив — вошли в неё! Он вжался в стену, постарался укрыться за нешироким кирпичным выступом. Спохватившись, сорвал с головы кепку, чей торчащий вперёд козырёк мог его выдать. Нервно сжал в кулаке.

По лестнице зазвучали приближающиеся шаги. Судя по их звуку поднималась только одна из девочек, остальные остались внизу, но какая разница, если даже одной соплячки вполне хватит для того, чтобы увидеть его и поднять тревогу, которую тут же подхватят остальные? Допустим, он сумеет объяснить им своё присутствие здесь, но момент будет упущен, а дальнейшая охота невозможна.

Шаги звучали уже совсем близко, теперь было слышно и учащённое дыхание девчонки. Она боялась. Боялась, но всё равно лезла наверх! Воистину, у детей, как и у зверей, любопытство сильнее страха! Хотя они и есть зверёныши. Любопытные, наглые, кусачие, хорошенькие, сладкие…

Он почувствовал прилив жара к коже, почувствовал как рот наполняется слюной, и не сдержал мучительного стона.

Шаги споткнулись и замерли. Девчонка стояла на лестнице, не дойдя нескольких ступеней до площадки второго этажа, не шевелясь и не дыша. Услышала?

Он провёл несколько напряжённых до предела секунд в неизвестности, обливаясь потом, прежде чем с облегчением снова услышал лёгкие шаги, на этот раз торопливые и удаляющиеся. Потом снизу донеслись голоса, но уже не на крыльце, а поодаль — девчонки явно старались теперь держаться подальше от церкви. Хотя кто их знает? Может сейчас поговорят, раззадорят друг дружку, и полезут наверх уже вчетвером?

Внезапно разозлившись, он отлепился от стены, поддел носком сапога ещё один валяющиеся под ногами кирпичный обломок, и с силой отшвырнул его в лестничный пролёт. Раздался грохот — сильнее прежнего. А когда смолкло его эхо под высоким церковным сводом, снаружи воцарилась тишина. Голосов девчонок слышно больше не было.

Выждав с минуту, он присел и на карачках двинулся к пролому в стене. Осторожно выглянул наружу для того, чтобы увидеть, что девочки уже далеко. Они спустились с холма и теперь уходили по дороге. Но не назад, не в сторону остановки, а в конец улицы, к старому татарскому кладбищу, которое, прямо сказать, вовсе не было популярным местом для прогулок.

Мужчина в резиновых сапогах удивился и заспешил вниз по лестнице. Он ещё не знал, что до конца дня ему предстоит много удивляться.

2019 г.

— Давайте присядем, — попросила Полинка, — Я сейчас упаду.

И было понятно, что дело тут не в её лишнем весе, и даже не в усталости, а в той многолетней пелене, что внезапно упала с наших глаз, открыв страшную в своей простоте истину. Я и сама с трудом держались на ослабевших от запоздалого понимания ногах.

По счастью, место для отдыха нашлось сразу. Между двумя тополями, что стройной шеренгой тянулись вдоль дороги, кто-то сколотил навесное подобие длинной скамьи. На неё мы и опустились, так, чтобы оставаться лицом к церкви. Небо на востоке уже подёрнулось позолотой приближающегося рассвета, и её купола, отражая его, мягко светились в предутренних сумерках. От земли поднимался туман и становилось так свежо, словно и не было вчерашней удушающей жары.

— Если на кладбище действительно был он, — медленно возобновила разговор Машка, когда тяжёлое молчание затянулось, — То почему мы потом его не слышали и не видели? На рельсах например — там же открытое пространство! А до леса далеко. Он бы потерял нас из виду, если бы не шёл следом. А он ведь не шёл?

— Может перебегал от куста к кусту? Они вдоль насыпи росли, помните? — предположила я, — Или прятался в высокой траве? Мы же назад и не смотрели.

— Ну а потом? — не унималась Машка, — Всё-таки это был долгий путь, неужели у него хватило бы терпения всё это время идти за нами и прятаться?

Хватило бы терпения хищнику, терзаемому неутолимым голодом и уже почуявшему запах крови, продолжать охоту так долго, как это было необходимо? В ответе я не сомневалась и уже собиралась его озвучить, когда из глубин памяти всплыл ещё один эпизод. Образ одинокой фигуры на дороге. На бетонной дороге, по которой мы убегали от грозы, и где глазастая Машка, в очередной раз обернувшись на надвигающуюся страшную тучу, заметила вдали человека, следующего в одном с нами направлении.

— А мы его видели! На бетонке, помните? Полинка ещё сказала, что это, наверное, кто-то идёт за земляникой к Заблудяге. Вот только никакой корзинки или бидона у него не было.

— Ой! — совершенно по-детски сказала Полинка, а Машка округлила рот буквой «о».

— Точно! Дорога! А знаете, я когда оглянулась и увидела, что кто-то идёт за нами, меня будто холодом окатило! Почему-то так страшно стало… Но лишь на миг. Потом прошло всё, будто и не было.

Я вздрогнула. Тоже вспомнила волну почти неконтролируемого страха, который гнал меня вперёд, маскируясь под желание скорее укрыться от приближающейся чёрной тучи, но бывший чем-то совсем иным. Теперь-то понятно, что боялась я совсем не грозы…

— Предчувствие, — глухо обронила Полинка, — И у церкви, и на кладбище, и на дороге. Судьба всё время подавала нам знаки, но мы их не поняли.

Но тут я с подругой не согласилась. Вряд ли это было предчувствием, а тем более знаками судьбы. Скорее примитивным инстинктом, коим наделены все млекопитающие, умеющие чувствовать близость хищника. Мы её тоже чувствовали. Всё время чувствовали, но будучи наивными детьми своей эпохи, уверенными в том, что никакое зло не способно просочиться в наше безоблачное детство, не сумели распознать эту угрозу.

Первые лучи раннего июньского солнца вырвались из-за горизонта, зажгли огнём лёгкие перистые облака в вышине. Глядя на них, я думала о смерти, впервые коснувшейся меня тем давним летом, о том, как гадала тогда, куда теперь направится освободившаяся от физической оболочки жизненная энергия Альки — всё то, что и было ею, то, что называют человеческой душой — понятие, до того момента для меня совершенно абстрактное. Столько лет прошло, но я по-прежнему не знаю ответа на этот вопрос. И не узнаю до тех пор, пока и моей энергии не придёт время рвануться прочь от ставшего вдруг бесполезным тела. Прочь, вперёд и вверх, туда, откуда всё станет казаться маленьким и незначительным, таким, каким, наверное, кажется происходящее сейчас на земле этим вот плывущим высоко в небе облакам.

Рядом завозилась Машка, шумно зашарила по карманам, достала мятую сигаретную пачку. Потрясла её, усмехнулась:

— Кончились. Как нарочно впритык взяла. Хорошо, что рядом с ментовкой круглосуточный есть. Мы же туда сейчас?

— В круглосуточный? — глупо переспросила я, и Машка издала сухой не то смешок, не то всхлип:

— В ментовку! Сообщить о том, что нашли на болоте… человеческие останки. На этот-то раз дойдём, как думаете?

Я промолчала, но не потому, что сомневалась в правильности предложенных Машкой дальнейших действий, просто поразилась тому, как странно и даже кощунственно прозвучали слова о человеческих останках в отношении Альки. Несмотря на то, что я видела её мёртвой, видела её скелет, а теперь и знала убийцу, что-то глубоко внутри, какая-то так и не повзрослевшая часть меня, до сих пор отрицала её гибель.

Полинка повела полными плечами, вздохнула и подняла голову, тоже глядя на облака, наливающиеся светом грядущего дня.

— На этот раз дойдём. Только…

Она замолчала, а я с внезапной жалостью увидела, что под глазами подруги набрякли тёмные мешки — последствия бессонной ночи, а легкомысленные кудряшки спутались и повисли унылыми сосульками.

— Что? — спросила Машка, не дождавшись продолжения, и тогда Полинка, скривив рот в горестном подобие улыбки, неловко спросила:

— Девки, а мы… мы в полиции всё-всё будем рассказывать? С самого начала?

Мы с Машкой переглянулись. Я снова промолчала, зато она ответила без задержки:

— Ну конечно. А иначе как? Сказать, что просто гуляли на болоте и нашли скелет в воде? Кто поверит? Да и будет это…

Она не договорила, но того и не требовалось. Предательство. Причём повторное. Вот чем будет такой поступок, и мы все это знали.

Полинка вскинулась:

— Нет-нет! Вы не поняли! Я и не хочу ничего скрывать, просто… наверно, нам трудно будет всё правильно объяснить. Поэтому давайте решим заранее, как и что рассказывать? Чтобы потом в показаниях не расходиться.

Машка положила руку ей на плечо.

— Не разойдёмся. И вовсе это будет нетрудно, ведь мы просто расскажем правду. Что были детьми. Что испугались. Что запутались. Что теперь решили хоть как-то это исправить.

Полинка тяжело поднялась со скамьи, и, сгорбив плечи, отошла от нас на несколько шагов. Глухо сказала:

— Дети узнают. Светке сейчас столько же лет, сколько Альке было тогда… как я ей объясню?

Машка тоже встала, приблизилась к ней, настойчиво заглянула в глаза.

— Да так же и объяснишь. Что ты сама была ребёнком. Что испугалась. Что запуталась.

— Ты думаешь, что это нас оправдывает?

— Да. Оправдывает. Ты, Поля, очень строга к другим, но точно так же ты строга и к себе. И, наверно, это правильно, так и надо. Но прошу, не будь строга к той девочке, которой когда-то была. Ей и так досталось.

Тогда Полинка вдруг подалась к Машке и порывисто обняла её, уткнувшись лицом в плечо. Та на миг оторопело замерла, потом одной рукой осторожно обхватила сгорбленную Полинкину спину, а второй погладила спутанные кудряшки.

Повинуясь внутреннему порыву, я встала, шагнула к ним, прижала обеих к себе так крепко, как только смогла, прислонилась лбом к их сдвинутым головам и так мы стояли несколько долгих секунд, завершая этим, как оказалось, таким нужным нам объятием, короткую июньскую ночь.

1986 г.

Мужчина в резиновых сапогах до последнего не верил, что девчонки отправятся на кладбище. Кладбище это было старым, очень заросшим, и по городу про него ходили разные слухи, среди которых, если отбросить откровенную чертовщину, фигурировал и реально имевший место криминал. Но его малышка и её старшие подруги, недолго посовещавшись, протиснулись между прутьями ограды и исчезли в кладбищенских зарослях.

Он заторопился, поскольку и так заметно отставал от них, стараясь весь последний отрезок пути держаться подальше, на другой стороне улицы, в тени деревьев — там, где менее всего рисковал попасться кому-нибудь на глаза. И пусть вокруг кладбища царило солнечное безлюдье, он и тогда проявил осторожность — не стал углубляться в него в том же месте, где это сделали девочки, а отошёл подальше, почти в конец улицы, туда, где она обрывалась в поля.

При этом единственный вопрос, который показался бы в такой ситуации самым насущным для любого другого человека — как теперь найти девчонок в заросшем деревьями лабиринте могил и путаных тропинок — его не волновал. На этот счёт мужчина в резиновых сапогах был спокоен — он знал, что пробудившееся чутьё хищника, которое никогда его не подводило, не подведёт и теперь.

Так и вышло. Петляя наугад между участками, он вскоре услышал девичьи голоса, а дальше просто следовал за ними, неизменно держась на безопасном расстоянии и не забывая хорониться то за толстым стволом дерева, то за угловатым силуэтом памятника, то за раскидистым кустом. Лишь единожды допустил несвойственную ему беспечность — приблизился к цели своего преследования настолько близко, что девочки услышали звук треснувшей пополам сухой ветки, некстати подвернувшейся ему под ногу. Но это произошло лишь потому, что они остановились на отдых возле одной богатой могилы, видимо, её вычурным видом и привлечённые, а он не сразу это понял, продолжая двигаться вперёд.

— Кто здесь?! — нарочито грубо, но срываясь на визг выкрикнула какая-то из девчонок, кажется та самая, что походкой и повадками походила на мальчишку.

Он на миг обеспокоился, подумав, что кому-нибудь из них и сейчас, как недавно в церкви, взбредёт в голову отправиться навстречу неизведанному, но такого не произошло. Вместо этого все четверо снялись с места и ломанулись прочь, не разбирая дороги. Он дождался, когда частый топот стихнет за деревьями, и лишь тогда неспешно двинулся следом, теперь внимательно следя за тем, чтобы всё время находиться на грани слышимости их голосов, но ни на шаг ближе.

По кладбищу девчонки бродили долго и бесцельно. Может, что-то искали, а, может, просто заблудились. И когда наконец покинули его, то сделали это не там, откуда пришли, а со стороны полей и протянувшейся по ним железной дороги, чем снова удивили мужчину в резиновых сапогах. Он даже задумался о том, куда же они в итоге могут направляться, но сразу пресёк эти посторонние и ненужные мысли, не желая заглушать ими ведущий его охотничий зов.

Когда же вслед за своей малышкой и её подругами он покинул кладбище и увидел, что они удаляются по рельсам в сторону темнеющего вдали леса, то одновременно обрадовался и насторожился. Обрадовался, потому что возвращаться в город эти лягушки-путешественницы явно не собирались, а, значит, его шансы на осуществление задуманного росли. А настораживало непонимание ситуации. Там, куда направлялись девчонки, не было ничего привлекательного для них. Насколько он знал, рельсы, по которым так целеустремлённо шагала неугомонная четвёрка, впереди пересекались с трассой на Краснорудинск, а дальше, почти до самой Нижней Руды многие и многие километры вели через глухой заболоченный лес. Самому мужчине в резиновых сапогах там бывать приходилось не единожды, ведь именно в местных чащах и болотах навсегда остались другие его малышки. Но ещё ни одна из них не шла туда сама, без его содействия.

Последнее показалось таким забавным, что он хрипло хохотнул, глядя вслед девчонкам. Выждал, когда они отойдут подальше, и осторожно двинулся следом в тени растущих под насыпью кустов, каждую секунду готовый присесть в высокой траве. Но этого ни разу не потребовалось. Даже когда его малышка и одна из её старших подруг отстали от остальных, разглядывая что-то на рельсах, назад они не посмотрели — хвала небесам за детскую беспечность.

Примерно на середине пути к лесу он начал испытывать жажду. Солнце пекло нещадно и пусть кепка защищала его голову с уже начавшей намечаться, несмотря на молодой возраст, лысиной, жара мучила изрядно. Он видел, как его преследуемые доставали из своих сумок бутылки с водой, как неторопливо пили из них, и представлял себе прозрачные капли, срывающиеся с влажно блестящих приоткрытых губ. Представлял и испытывал приступы уже иной жажды пополам с раздражением. Мерзавки подготовились к дальней дороге, а вот он — нет. У него не было с собой ни воды, ни подходящей случаю одежды и обуви, ни мало-мальского понимания цели этого нежданного пути. Пот лился по спине, по груди, стекал за пояс штанов, на его запах слетелись слепни и оводы со всей округи, а ноги взопрели так, что внутри резиновых сапог стало скользко.

Тем не менее, он нашёл в себе силы ускорить шаг, а после и вовсе перейти на бег когда девчонки достигли-таки леса, вошли под его бросающие благословенную тень кроны, и пропали из виду. А поскольку к тому моменту расстояние до них уже было порядочным, предстояло, пользуясь случаем, его сократить. Не то чтобы мужчина в резиновых сапогах боялся сбиться со следа — он не сомневался, что девчонки никуда не свернут с прямого, как судьба, рельсового пути, но поторопиться всё равно стоило.

И он поторопился, очень скоро оказавшись среди деревьев, плотно обступивших железнодорожную насыпь, ставшую совсем пологой, почти сравнявшуюся с землёй. Здесь он мог позволить себе держаться поближе к девчонкам, хоть и продолжая соблюдать осторожность — жался к деревьям, скользил от ствола к стволу, временами замирая подле них, сливаясь с тенями и мхом.

Теперь его малышка и её подруги, до которых солнце больше не могло дотянуться своими горячими ладонями, двигались резвее и о чём-то оживлённо разговаривали. По лесу хрустальными бабочками разлетались обрывки фраз и звонкого смеха, каждый раз прикосновениями невесомых крылышек, заставляя мужчину в резиновых сапогах чувствовать как волоски на вспотевшем загривке поднимаются дыбом.

Скоро рельсы ожидаемо вынырнули из изумрудной полутени к исходящей жаром расплавленного асфальта трассе на Краснорудинск. Здесь она под прямым углом пересекалась с железной дорогой, и здесь мужчина в резиновых сапогах остановился, не смея выйти на открытое пространство, чтобы последовать за девчонками туда, куда они намерены были отправиться дальше. Но девчонки никуда не отправились. Вместо этого устроили возню с визгом и брызгами возле незаметной с первого взгляда колонки за путевой будкой.

Увидев издалека влажный блеск воды, услышав её приглушённый расстоянием плеск, мужчина в резиновых сапогах с новой силой ощутил как пересохло у него во рту, как иссушились губы, и как эта древнейшая в мире жажда затмила даже ту, другую, до сих пор терзавшую его и гнавшую вперёд безжалостно, как гонит взмыленную лошадь жестокий всадник. И на этот раз он испытал не раздражение — бешенство. Потому что знал: даже когда девчонки продолжат свой путь, он не посмеет по их примеру подойти к колонке. Ведь на пересечении железнодорожного и асфальтового полотна, за широкими окнами путевой будки назойливо маячило женское лицо, и было оно неотрывно обращено в сторону девчонок всё то время, что они возились у колонки, а потом сидели, вытянув ноги, в тени кустов. Эта женщина сумела усмирить наверняка одолевающее её любопытство и не подошла к девочкам задать обычные в таких случаях взрослые вопросы, но в том, что она их запомнила, сомневаться не приходилось. Как и в том, что так же хорошо она запомнит и его, вышедшего из леса сразу за детьми, и ушедшего вслед за ними же.

Так необдуманно рисковать мужчина в резиновых сапогах не мог, поэтому когда его малышка и её будь-они-неладны подруги продолжили свой путь, он двинулся за ними, по-прежнему скрытый лесной зеленью, так и не показавшись под прямыми солнечными лучами. Но удалось ему это только благодаря тому что девчонки не проследовали дальше по рельсам. И по трассе в сторону Краснорудинска они тоже не пошли. Нет, четвёрка юных путешественниц свернула на старую бетонную дорогу, что по диагонали ответвлялась от трассы и вела сначала к ныне заброшенному объекту сверхглубокого бурения или, если коротко, СГ-11, а уже оттуда к нескольким крохотным деревенькам. Это было очень хорошо — глухое место увеличивало шансы на успешное осуществление задуманного, приближало вожделенную цель. Оставалось только решить как быть со старшими подружками его малышки, как вынудить их хоть на минуту оставить её одну… и ещё попить. Срочно попить хоть из лужи, хоть из болота, потому что к тому моменту, когда девчонки беззаботно ступили на уходящую к расплавленному горизонту бетонную дорогу, жажда стала невыносимой.

Но, видимо, бог на свете был и он любил мужчину в резиновых сапогах, каким бы кощунственным ни показалось такое заявление тому, кто мог узнать о его страшных тайнах, погребённых в сырой почве местных лесов. Вот и сейчас, стоило ему подумать о том, что без воды он скоро не сможет продолжать путь, не сможет угнаться за резвыми девчонками, которые шагали вперёд так же легко и неутомимо, как и в начале пути, как он увидел то, что обещало скорый конец его мучениям.

Неоглядная грозовая туча росла на горизонте. Росла, ширилась и быстро приближалась, неся в своём тяжёлом иссиня-чёрном брюхе более чем достаточно влаги и прохлады для того, чтобы позволить ему утолить одну жажду и снова почувствовать другую, без которой мужчина в резиновых сапогах к тому моменту уже почти утерял смысл своего сегодняшнего нежданного и долгого пути.

Он даже расправил ссутуленные до сих пор плечи, лихо сдвинул на ухо нагретую солнцем кепку, и по-новому огляделся вокруг. Внимательным, чуть прищуренным взглядом опытного охотника. Переезд уже остался далеко позади и скрылся из виду, ни одного автомобиля до сих пор не промчалось по пыльной дороге ни в одну, ни в другую сторону, и, наверное, можно было уже догнать девчонок, чтобы завести с ними непринуждённую беседу, в течение которой наверняка нашёлся бы повод спровадить куда-нибудь подружек его малышки, чтобы наконец остаться с ней наедине. Но мешал один нюанс. Они его видели. Они его помнили. Их не может не насторожить его внезапное появление здесь, так далеко от конного двора. И тогда, вместо усыпления бдительности, на которое он бы рассчитывал в другом случае, возымеет место обратный эффект. Не говоря уже о том, что потом, когда начнутся поиски пропавшей девочки, эти трое прямо укажут на него.

Он обдумал всё это, и, ухмыльнувшись одной стороной рта, всё-таки вышел на дорогу. Не для того чтобы догнать девчонок, а потому что с этого момента погоня поднялась уже на другой, более азартный и рискованный уровень. Ничего страшного не случится, если вдруг оглянувшись, они увидят позади себя его далёкий силуэт — на таком расстоянии это им ничего не скажет, зато ему будет приятно осознавать то, что больше не нужно прятаться от своей же добычи, что исход охоты уже настолько предрешён.

Со спины налетел плотный порыв ветра, моментально высушил пот на шее. Над дорогой густым облаком поднялась пыль, а вскоре донёсся и первый, далёкий ещё раскат грома. Мужчина в резиновых сапогах невольно ускорил шаг, его ноздри раздулись, ловя запахи приближающейся грозы. Хорошо. Очень хорошо. Скоро солнце скроется за пеленой туч, мир погрузится во мрак, а стена дождя отсечёт его малышку от всего остального мира. Он представил, как насквозь мокрое платье подобно второй коже обтянет её хрупкую фигурку, все по-детски угловатые изгибы, представил, как заблестит нежная кожа, орошённая алмазами тысяч капель, и зажмурился, не сдержав глухого рычания.

А когда открыл глаза и снова посмотрел вперёд, вслед той, к которой стремился всем своим существом, увидел что девчонки стремглав бегут по дороге, отдаляясь от него с каждой секундой.

На миг он похолодел, решив. что чем-то выдал себя и этим спугнул их, заставив обратиться в бегство. Но тут снова загрохотали небеса и стало понятно, что его малышка со своими подружками убегают не от него, а от грозы. Вот только куда? Как они рассчитывают укрыться от непогоды на пустой дороге, с двух сторон зажатой густым лесом?

Ответ пришёл быстро. Тоже вынужденный двигаться почти бегом, чтобы не отстать от своей удаляющейся цели, мужчина в резиновых сапогах не сразу увидел показавшуюся над кромкой леса верхушку жёлтой башни, известной на всю округу как буровая вышка. А когда увидел, то сразу догадался, куда с самого начала стремились эти, ищущие приключений на свои маленькие задницы, авантюристки. И беззвучно засмеялся на ходу. Что ж, приключения он им обеспечит в таком объёме, о котором они и мечтать не смели!

Гроза настигла его аккурат там, где лес по правую сторону дороги обрывался в пустырь. За пустырём виднелись здания СГ-11, ныне пустые и безлюдные, и, конечно, сама вышка. Наверняка где-нибудь там можно было бы укрыться от разбушевавшиеся стихии, но так же решили и девчонки, ещё раньше свернувшие с дороги и теперь нигде не наблюдаемые. Столкнуться с ними лицом к лицу среди пустых строений мужчина в резиновых сапогах пока не хотел, поэтому ему оставался лес, куда он, впрочем, не спешил, сначала дождавшись когда с неба на иссушенную землю рухнет сплошная стена воды. Подставляя сложенные ковшиком ладони под эту воду и затем поднося их ко рту, он наконец-то вволю напился, впитывая живительную влагу не только пищеводом, но и всем телом, мгновенно промокшим под мириадами хлещущих сверху струй.

Гроза, такая неистовая, сверкающая и грохочущая, каких он на своей памяти ещё не видывал, продлилась недолго. А когда ливень ослабел и громовые раскаты зазвучали глуше, мужчина в резиновых сапогах оторвался от дерева, к которому прижимался спиной всё это время, чтобы продолжить свою охоту.

Девчонки обнаружились почти сразу. Они шлёпали босиком по лужам вдоль покинутых людьми строений, попутно дёргая за ручки все встречающиеся им на пути двери и заглядывая в окна, пока не приблизились к возвышающейся над лесом буровой вышке. Какое-то время, задрав головы, таращились на неё. К тому моменту мужчина в резиновых сапогах уже почти не скрывался. Он шёл за ними, придерживаясь того расстояния, с которого невозможно было бы разглядеть его лицо, но уже не боясь быть замеченным. Погоня подходила к концу, развязка приближалась, и пусть он до сих пор понятия не имел каким именно образом она наступит, но усилившееся до болезненной остроты звериное чутьё настойчиво говорило ему об этом, заставляя пульс учащаться, а кровь бросаться из гудящей, как колокол, головы в пылающий пах, и обратно.

Девчонки, о чём-то посовещавшись, двинулись вокруг башни. Мужчина в резиновых сапогах последовал за ними, но не стал огибать последний разделяющий их угол — вместо этого снова нырнул в густой подлесок, который здесь подступал к строениям почти вплотную. И уже оттуда, надёжно укрытый занавесом ветвей и листьев, возобновил наблюдение.

Его малышка и её подружки, теперь оказавшиеся с другой стороны длинного здания, которое только что миновали, уже не выглядели такими бодрыми и полными энтузиазма, как в начале пути. Они растерянно остановились, осматриваясь, надо думать, в поиске лазейки, через которую зачем-то хотели попасть внутрь, и не находя её. А затем по-пацаньи крепко сбитая девчонка сделала такое, чего мужчина в резиновых сапогах никак не ожидал, и чего сам в детстве, будучи весьма скованным и боязливым ребёнком, никогда не делал. Она отошла в сторону от остальных, подняла с земли что-то увесистое, и с размаху швырнула этим чем-то в ближайшее окно так, что его рама моментально лишились стёкол, а сам проём перестал быть ровным грязно-серым полотном, отражающим пасмурное небо, и стал чёрной глазницей, пустым провалом в пустое нутро заброшенного здания.

Невольно преисполнившись чем-то даже вроде уважения к четвёрке юных, но отважных путешественниц, мужчина в резиновых сапогах наблюдал за тем, как они осторожно подходят к разбитому окну, как заглядывают внутрь, как наконец по очереди забираются на подоконник. Его малышка была последней задержавшейся снаружи и он даже успел отчаянно понадеяться на то, что там она и останется, что её, как самую младшую, не потащат за собой навстречу полумраку и разрухе, ведь дети боятся таких мест… Но надежда испарилась, едва только он увидел с каким нетерпением пританцовывает она на месте, не в силах дождаться своей очереди, чтобы последовать за подругами.

Вот только бог на свете был и он любил мужчину в резиновых сапогах, в чём тот сегодня сумел в очередной раз убедиться. Его малышка шагнула к окну, взялась руками за карниз, но не успела подтянуться, потому что с ней что-то вдруг случилось. Она дёрнулась всем телом, неловко покачнулась, и поджала под себя одну ногу, болезненно скривившись. Её спутницы всполошились. Попрыгали с окна, засуетились вокруг. Из этой их, надо признать, довольно организованной возни, мужчина в резиновых сапогах понял, что девочка порезала босую ступню, наступив на один из осколков разбитого оконного стекла, и теперь старшие подруги перевязывали ей рану обрывком матерчатой сумки, пущенной по такому случаю на тряпицы.

Затаив дыхание и боясь спугнуть удачу преждевременной радостью, мужчина в резиновых сапогах смотрел, как охромевшую малышку подсаживают на карниз окна, где она устраивается боком, закинув одну ногу внутрь здания, а другую — плотно обмотанную цветной тряпицей — свесив наружу. Как после короткого замешательства остальные девчонки, минуя её, друг за дружкой снова забираются в окно и исчезают в глубине пустого здания, а она машет им вслед тонкой загорелой рукой, похожей на упругую веточку…

А потом у него в ушах, как всегда в такие моменты, зародился и начал нарастать ритмичный шум учащающегося с каждой секундой пульса, говорящий о том, что долгожданный момент настал и медлить больше нельзя. Мужчина в резиновых сапогах отступил в глубину своего сознания, выпуская вперёд того самого зверя, всё это время жадно наблюдавшего за происходящим его глазами.

Зверь со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы и двинулся вперёд. Из укрытия в тени деревьев на свободное пространство пустыря, отделяющего кромку леса от покинутых людьми строений СГ-11. Без спешки, но и без промедления метр за метром он сокращал расстояние между собой и его малышкой, ничего другого вокруг уже не замечая и не желая замечать.

Девочка глядела внутрь здания вслед скрывшимся там подругам, и заметила мужчину в резиновых сапогах, когда он был уже совсем рядом. Сначала вздрогнула от неожиданности, но всмотрелась в узкое загорелое лицо под промокшей кепкой, удивлённо заморгала, узнавая… а потом засияла ему навстречу такой обрадованной, такой искренней улыбкой, какой умеют улыбаться только дети, ещё не утратившие веры в мудрую доброту взрослых.

И эту улыбку он унёс с собой, после того как оставил в камышовых зарослях на краю болота всё остальное.

2019 г.

Вот, наверное, и конец истории. Дальше всё было неинтересно и предсказуемо. Даже то, что я сразу уехала из Верхней Руды, тем же ранним утром, последовавшим за памятной ночью нашего возвращения на Буровую. Дезертировала, как и в прошлый раз, оставив Полинку и Машку вдвоём расхлёбывать то, с чем мы должны были покончить ещё тридцать три года назад. Сотрудничать со следствием, снова и снова рассказывать историю появления на болоте маленького скелета, объясняться с близкими и не близкими, привыкать к косым взглядам и перешёптываниям за спиной.

Подруги отпустили меня легко и по-доброму, без малейшего осуждения. Со смехом сказали, что присутствие гражданки Евросоюза в этой давней истории, насквозь пропитанной местным колоритом, будет выглядеть как на корове седло и никому никак не поможет. Но мне кажется, они просто не ждали от меня ничего другого. Ведь Полинка была права — я никогда не обладала ни её отвагой, ни Машкиной душевностью, а единственное, что умела, чем могла хоть как-то выделиться на их фоне — это рассказывать истории. Вот и рассказываю. Как умею, отдаю дань памяти жившей когда-то давно синеглазой девочке и исповедуюсь перед вами в своём самом тяжком грехе. Не надеясь на понимание и прощение, а просто потому, что не могу не рассказывать. Ведь это мой природный дар.

— Ты напишешь об этом? — прозорливо спросила Машка, когда мы втроём высадились из такси на маленьком Верхнерудинском вокзале.

Прежде чем отправиться в полицию с печальной вестью, подруги решили проводить меня на электричку до Нижнего Тагила, откуда я должна была отправиться уже в Екатеринбург и дальше, до Москвы, до Парижа, назад в своё будущее.

— Напишу, — призналась я, поскольку уже тогда держала это в уме.

— На русском?

Я кивнула, решив умолчать о том, что всегда пишу на русском и издаюсь в российском издательстве, пусть уже много лет здесь не живу. Считайте меня занудой, но я уверена, что писать книги нужно только на том языке, на котором произносишь свои первые слова. Неважно, сколько языков ты можешь выучить позже, неважно, как превосходно наловчишься на них разговаривать и даже думать, но у тебя никогда не получится добиться того, чтобы мысли на чужом наречии, облекаясь в слова и предложения, сами собой ровным потоком текли на бумагу или в файл текстового редактора, пропитанные теми же чувствами и образами, с которыми зародились в твоём воображении.

Поверьте, я пробовала.

— Напиши, пожалуйста! — оживилась Полинка, которая, переодевшись и приняв душ, всё равно выглядела крайне вымотанной, осунувшейся, и даже похудевший, — Я детям дам прочитать! Может, тогда они сумеют понять меня.

— Постараюсь написать как можно быстрее, — пообещала я, — И пришлю вам по два… нет, по три экземпляра! С автографом, если хотите.

— Давай с автографом, — улыбнулась Машка, — Ваньке отвезу, когда поеду на свидание. Так-то он у меня читать никогда не любил, но может хоть там начнёт…

Мы побрели к громоздящемуся в конце перрона одному из наверное самых неудобных железнодорожных переходов, когда-либо созданных человечеством — надземному. Такому, до которого ещё нужно добраться, потом карабкаться высоко вверх, долго идти над протянувшимися внизу нитями рельс, и наконец по таким же длинным лестничным маршам спускаться уже на другой путь. Бог весть сколько людей за всё время существования таких пешеходных мостов опоздали на свои электрички и поезда. А поскольку я не собиралась пополнять их число и не желала затягивать грядущее прощание, то остановилась, не доходя до его ступеней, и повернулась к подругам. Выдавила кривую улыбку.

— Давайте дальше я одна? Лишние проводы — лишние слёзы.

Мы обнялись. Неловко и стеснённо, совсем не так как несколькими часами ранее перед позолочённой светом зари церковью. Обменялись несколькими приличествующими моменту фразами вроде обещания оставаться на связи и когда-нибудь обязательно снова свидеться, уже при более приятных обстоятельствах. В последнее я не верила, и знала, что ни Полинка, ни Машка не верят тоже.

А потом громкоговоритель металлическим женским голосом объявил прибытие моей электрички и я поспешила вверх по лестнице, не оглядываясь и с удивлением чувствуя как солёная влага скапливается в уголках глаз, готовая пролиться на щёки, словно я снова была маленькой девочкой, которую увозят прочь от летней свободы в асфальтовый плен большого города.

Подруги не ушли. Они, совсем как тридцать три года назад, замерли на краю перрона, глядя на меня, и нас разделял лишь пустующий первый путь. Я заметила их поздно, когда уже стояла перед открывшимися дверями электрички и решила в последний раз оглянуться, чтобы посмотреть на знакомый с детства пейзаж: старинное одноэтажное здание вокзала под раскидистыми тополями, пыльную дорогу за ним, тянущиеся вдоль неё скособоченные деревенские домики — первое и последнее, что видела в Верхней Руде, приезжая сюда и уезжая отсюда.

Поймав на себе мой взгляд, Полинка и Машка синхронно вскинули руки. Нужно было махнуть им в ответ, но по первому пути между нами с грохотом вклинился товарный состав — и честное слово — я совсем не удивилась этому очередному совпадению. Только смотрела на размытые скоростью пролетающих мимо вагонов силуэты подруг. И если бы эта история, как и все остальные написанные мной истории, была вымыслом, я бы обязательно добавила что в тот момент увидела их не стареющими женщинами с печатью пережитых невзгод на усталых лицах, а снова — двенадцатилетним девчонками, свежими и яркими, как клейкие тополиные листья, только-только показавшиеся из раскрывшихся почек. Снова такими, какими они оставались в моей памяти, ещё не вытесненные оттуда своими взрослыми прототипами.

Но, к счастью, мне нет нужды обманывать ни своих читателей, ни саму себя, поскольку неизменной составляющей моего природного дара всегда было очень яркое воображение. И сейчас оно с готовностью нарисовало мне желанную картину, выдернув из далёкого прошлого образы моих подруг детства и поместив поверх матрицы настоящего там, где я и хотела их видеть. Чуть насупленную Полинку с двумя хвостиками каштановых волос и короткой чёлкой над густыми, вразлёт, бровями, по-мальчишечьи стоящую на широко расставленных ногах. Машущую рукой Машку, чья светлая коса была привычно перекинута через плечо, а голубые глаза смеялись, несмотря на грустный момент прощания.

А чуть поодаль от них — худенькую девочку в жёлтом платье. На её острых коленках алели свежие ссадины, а русые косички растрепались, словно она только что вернулась с долгой прогулки, полной игр, веселья, и приключений. Вернулась, а не осталась лежать в хрустальной призме болотной воды, под почётным караулом стройных камышиных рядов.

С Полинкой и Машкой я попрощалась взглядом, а девочку поманила к себе, не беспокоясь о том, что электричка уже шипела тормозными колодками, готовая отправляться.

Алька беззвучно вошла в полупустой вагон, когда я уже устроилась на деревянной скамье и смотрела в окно на убегающие назад улицы Верхней Руды. Никому не видимая, она скользнула по проходу и села напротив, серьёзно и строго глядя на меня своими удивительными синими глазами.

И я знала, чего она ждёт.

Ведь это только Полинка и Машка сегодня избавились от своего проклятия, а за мной ещё оставался должок, оставалось одно незавершённое дело. Я обещала рассказать Альке о том, чем закончилась история с бездонным колодцем в заброшенной деревне.

И не стала медлить.

— Ты наверно думаешь, что кто-нибудь ещё наткнулся на то место и сумел разгадать его тайну, да? Что ж, три десятка лет назад я именно так бы и сказала. Такое продолжение истории могло быть захватывающим и жутким, оно бы понравилось и тебе, и Полинке с Машкой, и мне самой. Но оно было бы неправдой. А правда вот в чём.

Я помолчала, собираясь с мыслями. За окнами вагона, позади мельтешения кустов и деревьев, на горизонте плыли пологие хребты Уральских гор, а Алька по-прежнему не сводила с меня внимательного взгляда, только её глаза стали грустными, словно она уже знала что услышит дальше.

— Раньше мне казалось что тот колодец и его историю я придумала, как придумывала все остальные свои истории. Но теперь я знаю, что он существует на самом деле. Он есть внутри каждого из нас. Бездонный колодец, где похоронены наши самые постыдные воспоминания и тайны. Мы боимся заглядывать в него. Ещё больше боимся потревожить чёрную глубину, услышать поднимающийся из неё грозный гул, увидеть слепящий мёртвый свет, который может снова показать нам то, что мы когда-то там спрятали. Но если не дрогнуть перед всем этим… если выдержать и не убежать, если продолжить крутить ворот и опускать ведро памяти навстречу шуму и свету, то можно поднять из колодца нечто такое, что поможет тебе жить дальше. Оно вряд ли будет приятным, оно может быть даже страшным или невыносимо печальным, как маленький покрытый илом скелет. Но его нужно увидеть для того, чтобы чёрная бездонная дыра в твоей душе перестала затягивать в себя всё хорошее. И пусть эта дыра не исчезнет бесследно, но она станет уже нестрашной, станет пустой и неодушевлённой, такой, какой со временем стала немыслимая глубина заброшенной сверхглубокой скважины. Старый колодец — высохший, постепенно зарастающий крапивой и бурьяном, так и будет стоять посреди развалин деревни, но постепенно ты забудешь к нему дорогу.

Я прислонилась виском к оконному стеклу, трясущемуся в такт колёсному перестуку, и закрыла глаза, чувствуя то горько-сладкое опустошение, которое испытывала всегда, заканчивая очередную свою историю. А когда снова посмотрела на сидение напротив, Альки там уже не было.

Эпилог

Тогда же, когда я дописывала эту книгу, закончилось и предварительное расследование в далёкой от солнечной Франции Верхней Руде. Всё это время мы с подругами оставались на связи, и они держали меня в курсе происходящего.

Убийцей действительно оказался тот самый мужчина в резиновых сапогах, которого мы встретили на конном дворе, который катал Альку на лошади и сказал, что знает её отца. Последнее и решило дело. Жертвами этого человека за всю его никчёмную жизнь стало немало девочек, но все они были детьми из неблагополучных семей. Теми, за кем никто не присматривал. Теми, кого не сразу хватились. Теми, кто был отзывчив на ласку, недополученную от родителей.

Мужчина в резиновых сапогах начал убивать за девять лет до нашей с ним встречи. Ему не было и двадцати, когда он изнасиловал и задушил собственную племянницу, одиннадцатилетнюю дочку старшего брата, пьющего запоями, но несмотря на это стабильно строгающего детей на пару с такой же маргинальной женой. Девочка, не видевшая заботы от отца и матери, доверяла своему молодому, а главное — всегда трезвому дядюшке, и охотно согласилась пойти с ним в лес за земляникой. Там, под дёрном и валежником, в наспех вырытой неглубокой могиле, и осталась.

А попробовавшего человеческой крови зверя было уже не остановить.

В последующие годы ещё три девочки в возрасте от восьми до двенадцати лет пропали на территории охватывающей окрестности трёх соседних друг другу городов: Верхней Руды, Краснорудинска и Ушвы. Их тела так и не были найдены и, возможно, потому что между этими случаями проходило обычно не менее двух лет, никто не додумался связать их между собой.

Алька стала пятой жертвой мужчины в резиновых сапогах и первым его серьёзным промахом. Он не успел спрятать её тело так же тщательно, как избавлялся от тел других девочек, а просто утопил на мелководье среди камышей, опасаясь быть замеченным и узнанным тремя её настырными подружками, которые ломились следом за ним по лесу и голосили на все лады, создавая тем самым крайне неблагоприятную атмосферу для вдумчивого сокрытия улик.

Но даже несмотря на это, мы наткнулись на мёртвую уже Альку благодаря абсолютной случайности, невероятному совпадению! И воспользуйся мы им правильно, кровавая череда смертей была бы прервана тем же летом. Но мы промолчали и продолжали молчать последующие тридцать три года.

А зверь убивал.

Он разменял седьмой десяток лет, и, к тому моменту, когда направленная показаниями моих, теперь уже взрослых подруг, рука правосудия наконец-то настигла его, ещё восемь девочек нашли свою смерть в местных лесах. Включая трёх последних, исчезновение которых и заставило Полинку звонить мне для того, чтобы попытаться остановить это.

— Он сам больной уже весь был! — злыми слезами плакала она в трубку, дождавшись очередного моего звонка, — Чувствовал, что ему недолго осталось, вот и лютовал. Три девочки за полтора года! Совсем страх потерял… а может ему уже всё равно было. Когда за ним пришли, он сразу сознался. Показания охотно давал, даже с удовольствием! Словно гордился собой.

— Ты его видела?

— Конечно. И я, и Машка. Нам его сразу и показали, мол, этот или нет? Да разве узнаешь… он старик сейчас.

— Мне он и тогда немолодым показался.

— Так для детей все взрослые немолоды. Хотя что-то запоминающееся в нём всё-таки было. И сейчас есть. Худой такой же… и этот взгляд… не знаю как описать.

Я поняла, о чём говорила Полинка, когда в интернете опубликовали фотографию Рудинского маньяка, как окрестили мужчину в резиновых сапогах российские СМИ, вместе с новостью о его задержании. Я долго разглядывала её, гадая о том, что же могло заставить этого внешне ничем не выдающегося человека с узким и скучным лицом, много лет приносить кровавые жертвы своему внутреннему зверю? Именно он — этот зверь, смотрел на меня из глубины невыразительных глаз под набрякшими веками. Словно вместо зрачков чернели там два устья сверхглубоких скважин, уводящих в непроглядную тьму, недоступную человеческому пониманию.

К сожалению или к счастью, но в Российской Федерации давно не существует смертной казни, поэтому Рудинского маньяка, так долго уходившего от человеческого суда, ожидаемо приговорили к пожизненному заключению в печально известной колонии под названием «Чёрный дельфин» там же, на Урале. Вот только жизни в неволе осталось ему вряд ли много. Гораздо меньше, чем он того заслуживал и мог получить, если бы я и мои подруги решились всё-таки в своё время дойти до отделения милиции.

Останки всех девочек, найденные в тех местах, которые убийца с пугающей, спустя столько лет, точностью указал следствию, предали земле. Машка прислала мне фотографию Алькиной могилы — маленького холмика рыжей от глины земли, сплошь заваленного цветами и мягкими игрушками, увенчанного простым крестом, который светился золотом свежеоструганной древесины на фоне пасмурного неба. И странно, но после этого я, не верящая в силу ритуальных обрядов, почувствовала облегчение.

А ещё совершенно не удивилась рассказу Полинки о том, как после Алькиных похорон её старенькие часики «Заря», чьи стрелки были неподвижны все эти годы, снова пошли. Да и как можно удивляться такой мелочи после той череды мистических совпадений, что сопровождали нас троих с момента последней встречи и привели к разгадке преступления тридцатитрёхлетнй давности? Многое из случившегося я до сих пор не могу объяснить даже совпадением. Например, страшную и странную тучу, словно оказавшуюся призраком той, другой тучи из нашего детства. Ни до, ни после мне больше не довелось видеть такого природного явления, как гроза без грозы. Или наши сотовые телефоны, дружно отказавшиеся ловить связь там, где она была. Ведь именно это вынудило нас идти до города пешком, именно поэтому я снова увидела восстановленную церковь и задала Полинке вопрос, побудивший её рассказать о человеке в резиновых сапогах, прячущемся на втором этаже. Так, может, здесь и правда не обошлось без чьей-то неведомой и непостижимой воли, снова собравшей нас вместе спустя пол-жизни? Я не знаю, и, если честно, не хочу знать. Мне достаточно того, что кошмар, в который долгие десятилетия был погружён город моего детства, наконец-то закончился. И пусть это могло произойти гораздо раньше, но ведь лучше поздно, чем никогда?

Вам, наверное, интересно услышать, как мы живём теперь, зная что наша трусость стоила жизни восьмерым детям? Да так и живём. Когда лучше, когда хуже, но в общем и целом по-прежнему. Стараемся лишний раз не вспоминать жаркий день нашего повторного путешествия на бывшую СГ-11, тем более, что он не заставил нас что-либо кардинально пересмотреть или изменить в себе. Если только в мелочах.

Полинка решила больше не мириться с ролью типичной русской женщины, волокущей всё на себе, и погнала муженька работать под угрозой развода, тем самым облегчив собственную ношу. Теперь она налаживает правильное питание, на этот раз твёрдо вознамерившись привести себя в форму.

Видимо, вдохновлённая её примером, Машка с переменным успехом бросает курить. А ещё она оставила попытки оправдать сына. Может быть, наконец смирилась с тем, что он действительно совершил то гнусное преступление, за которое был осуждён, а, скорее всего, в глубине души и раньше это знала, ведь мы все помним чьи гены, помимо материнских, были им унаследованы.

Я же всё чаще задумываюсь о возвращении в Россию. Но это не тяга к национальным корням и не ностальгия — скорее подчинение неумолимому вращению колеса Сансары, неизбежно возвращающему нас к некой, ведомой только ему, исходной точке. Я ещё не знаю, когда и как приступлю к осуществлению этих планов, но заранее уверена в том, что всё получится. А вот чего точно никогда не случится и по поводу чего я не питаю иллюзий, так это нашей возродившейся дружбы с Машкой и Полинкой.

Не станем мы ездить друг к другу в гости, даже если окажемся в границах одного государства. Не станем сиживать долгими вечерами за бутылкой вина, вспоминая пережитое вместе. Не станем делиться радостями и проблемами. После того как выйдет в печать эта книга и я отошлю им обещанные экземпляры, наше общение неизбежно начнёт сходить на нет к тайному облегчению всех его участников. Сначала прекратятся звонки. Какое-то время мы ещё будем переписываться в мессенджерах, но постепенно это сведётся к отправке друг другу дежурных стикеров по праздникам. А скоро не станет и их. Однажды я возьмусь чистить свой смартфон, и, чуть помедлив, удалю два давно замолчавших контакта в телефонной книге. После чего взрослые образы подруг начнут таять в моей памяти, бледнея и теряя объём до тех пор, пока не уступят место двенадцатилетним девочкам с ясными лицами детей, не заставших эпоху брендов и гаджетов. Такими они для меня навсегда и останутся, застыв в янтаре времени вместе с той канувшей в небытие счастливой порой, когда можно было гулять дотемна без присмотра взрослых.

Дружить с бездомными собаками.

Нырять в омуты.

Лазить по стройкам и заброшенным домам.

Лепить подорожники на разбитые колени.

Врать родителям про ночёвку у друзей и пускаться в далёкие трудные походы за город.

Быть беззащитными перед любым несчастным случаем, перед собственной безрассудностью, перед природной стихией, перед битым стеклом подвернувшимся под босую ногу, перед кровожадными демонами чужого взрослого человека…

И всё-таки мне жаль современных детей.