Бургундские войны. От Монлери до Нанси. Книга 2. Монлери.

Глава 1. Отряд без лица.

БУРГУНДСКИЕ ВОЙНЫ

От Монлери до Нанси.

Книга II. Монлери.

Глава 1. Отряд без лица.

Дорога раскисла после ночного дождя и превратилась в тяжёлую чёрную жижу. Колёса кареты вязли в ней по самые ступицы, и каждый толчок отзывался в теле неприятной тряской. Пассажиров подбрасывало даже на мягких сиденьях; то и дело они ударялись плечом о стенку или невольно цеплялись друг за друга, чтобы не свалиться.

Лошади тянули с видимой натугой, и каждый рывок отдавался в грязи глухим чавканьем. По обочинам стоял мокрый лес — тёмный, низкий, с запахом прелой листвы, сырого дерева и холодной земли. Где‑то рядом, за пеленой тумана, тянулась речка, но её не было видно; только слышалось ровное, усталое бормотание воды.

С утра моросило без остановки. Серое небо висело так низко, словно готовилось лечь на дорогу и придавить путников к земле. Осень стояла не золотая и не мягкая, а тяжёлая и сырая. В такую погоду человек ещё до полудня начинает злиться на весь свет за то, что тот не желает быть суше и теплее.

Оливье де Ла Марш сидел в карете с видом человека, с детства привыкшего, чтобы ему уступали дорогу. Дорогой плащ, уже подмокший по краям, лежал у него на коленях, на пальцах поблёскивали перстни. Напротив — спутница, которую ему навязал канцлер герцога.

Общество это ему не нравилось. Девушка была худощавая, с правильным, но почти незапоминающимся лицом. Серые глаза смотрели цепко, но как будто сквозь собеседника. Увидишь такую на улице — и, пожалуй, не узнаешь во второй раз. Именно это и настораживало. В ней не было ничего броского, и всё же Оливье слишком хорошо знал «конюшни» канцлера, чтобы не понимать: такие кобылки там не для обычных поручений.

Вслух он, впрочем, ничего не сказал. Только когда карету особенно тряхнуло, выругался вполголоса. Дама слегка поморщилась, словно услышала не ругательство, а дурной запах.

Он ехал в Льеж по делу государственной важности. Это дело могло вывести город из‑под руки бургундского дома, а в случае неудачи — погрузить край в череду братоубийственных распрей, от которых выиграет разве что король Французский.

Оливье нехотя вернулся мыслью к тому, как всё началось.

В высоком зале дворца в Дижоне уже давно стемнело. За окнами стояла густая, немая тьма, а внутри горели свечи. Их ровные языки дрожали в латунных шандалах, отражались в полированном дереве, в золоте отделки, в тёмных складках тяжёлых портьер. В зале было тепло; камин приветливо потрескивал, и от этого в воздухе держалось почти домашнее, обманчивое спокойствие.

Карл сидел напротив — властный, сильный, настоящий государь. В нём ещё жила горячая, нетерпеливая молодость, но поверх неё уже легла тяжесть власти. Оливье знал его достаточно давно, чтобы говорить без лишних предисловий.

— Отец совсем плох, — сказал тогда Карл.

Голос был глухой, сдержанный, и именно в этой сдержанности чувствовалось напряжение. Он опустил взгляд, а пальцы на подлокотнике кресла побелели от силы, с которой он сжал дерево.

— Скоро уйдёт, — задумчиво добавил принц.

Он помолчал. Оливье не торопил. За годы при дворе он усвоил простую вещь: иногда полезнее дать человеку самому дойти до нужных слов, а не проговаривать за него.

Но Карл долго молчать не собирался.

— А эти твари, — резко бросил он, и в голосе прорезалась настоящая злость, — распускают слухи, будто моя мать согрешила с архиепископом Льежским, с этим де Бурбоном. Будто я рождён незаконно.

Последние слова он почти выплюнул.

После этого поднялся так резко, что кресло тихо скрипнуло. Прошёлся по залу, как загнанный в клетку тигр. Тень его фигуры дрожала на стене, вытягивалась, ломалась, и в каждом движении чувствовалась ярость, которую он всё ещё пытался держать в узде.

— Если эту крамолу вобьют людям в головы, — сказал он, резко остановившись и повернувшись к Оливье, — враги ухватятся за неё. Попробуют обойти меня на пути к престолу. Ты понимаешь? Им только дай повод.

Оливье молчал. Он хорошо знал Карла и понимал: в такие минуты лучше не перебивать. Не потому, что принц не терпит возражений. Просто потом он может пожалеть о вспышке, но тебе от этого легче не станет. У Карла была тяжёлая рука.

— Мой принц, — произнёс Оливье наконец ровно, — я воин. Не сыщик и не писарь. Это не совсем моя стезя.

Карл резко повернулся к нему.

— Именно поэтому я и прошу тебя, а не какого‑нибудь ловкача, — отрезал он. — Мне нужны не те, кто умеет болтать. Мне нужен человек, которому я могу доверять. Ты умеешь держать слово.

Он сделал шаг ближе, и свет свечей лёг на его лицо.

— Только тебе я могу доверять, Оливье, — произнёс он уже тише, но не менее твёрдо. — Только тебе, друг.

Оливье угрюмо посмотрел на свои пулены. Носы были подвязаны к щиколоткам, чтобы острые концы нагло глядели вверх, как положено при дворе. Слова принца звучали как просьба, но по сути были приказом. И всё же он медлил. Такая работа была ему не по нраву. Но отказаться он не мог.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поеду в Льеж. Найду тех, кто распускает эту мерзость. И сделаю так, чтобы они навсегда замолчали.

Карл выпрямился, будто часть тяжести спала с плеч. Коротко кивнул — почти сухо, по‑деловому.

— Вот и славно, — тихо проговорил он. — Я и не сомневался, что могу положиться на тебя.

В тот момент Оливье понял, что его спокойная жизнь при дворе закончилась. Балов, красивых дам и размеренных вечеров теперь не будет очень долго.

Карету на очередной кочке подбросило так, что Оливье больно ударился затылком о крышу и резко вынырнул из воспоминаний.

— Чёрт… — снова выругался он вполголоса.

Спутница в это время крепко держалась за поручень, поэтому не приложилась о стенку, а только с недовольством посмотрела на рыцаря.

Она почти не говорила. Иногда только поднимала взгляд — будто следила не столько за дорогой, сколько за самим Оливье. Держалась спокойно, даже мягко, и улыбка у неё была вполне приятная. Но звериное чутьё подсказывало: к этой даме лучше не поворачиваться спиной.

— В Льеже, — сказал он, глядя в узкую щель окна, — я должен понять, кто распускает этот грязный слух. И прекратить его.

— Слухи и сплетни, сударь, — тихо сказала она, — порой убивают не хуже меча. А в таком городе, как Льеж, у вас, боюсь, работы будет с избытком.

Оливье взглянул на неё с недовольством.

— Я выясню правду. При дворе герцога я научился простому правилу: ищи того, кому это выгодно.

Девушка подняла спокойный взгляд.

— А им всем это выгодно.

— Кому — всем? — нахмурился он.

— Тем, кто хочет ослабить Бургундию, — ответила она. — Сенаторам, что жаждут побольше власти, гильдиям, что не желают платить, и тем, кто надеется поживиться за чужой счёт. В Льеже хватает людей, которым удобно, чтобы имя вашего принца было запятнано.

Оливье чуть сильнее сжал губы.

— Кто бы ни стоял за этим, я его найду.

Она едва заметно улыбнулась — не тепло, а скорее насмешливо.

— А если узнаете больше, чем хотели бы?

По спине рыцаря пробежал холодок.

— Что вы имеете в виду?

— А что, если слухи выгодны не только врагам герцога? — мягко спросила она. — Что, если их распространяет сам епископ Льежский, Луи де Бурбон? Или сам герцог Филипп?

Голос у неё был ровный, почти ласковый, но от этого только неприятнее.

Он помрачнел, щёки вспыхнули.

— Следите за языком, мадемуазель.

Она тихо рассмеялась и легонько шлёпнула его веером по колену, будто позволила себе маленькую вольность.

— О, не сердитесь. Вы просто очень мило краснеете. Я‑то думала, при дворе все выглядят как мерзкие пауки, а вы ещё не забыли, как смущаться. Это мило, — беззаботно добавила она.

Оливье скривил губы.

— Ваши сравнения неуместны. И да, такие поручения мне не по вкусу. Я привык к более благородным делам.

Она откинулась на подушки и отвернулась к окну.

— Ну да, — протянула. — Подвязывать чулки сюзерену куда благороднее, чем распутывать грязные слухи.

Он повернулся к ней чуть ближе, чтобы смотреть прямо в глаза.

— Знайте своё место, — уже жёстче сказал он. — Это поручение мне самому претит, но я выполню его. Кто бы ни стоял за этими сплетнями. А вы, если ещё раз так со мной заговорите, пойдёте пешком.

Она сразу сделала серьёзное лицо и посмотрела на него с едва заметной, почти вежливой жалостью.

— Льеж — не двор, сударь. Там людей, кто кричат «слава Бургундии!», режут прямо за углом.

Он нахмурился, но ответить не успел.

Снаружи раздался крик. Потом ещё один. Лошади шарахнулись, карета дёрнулась, и где‑то впереди кто‑то закричал уже по‑другому — со страхом и болью.

Почти сразу донеслось:

— Засада!

Оливье побледнел.

— Прекрасно, — выдохнул он сквозь зубы. — Только этого не хватало.

Виктория разом посерьёзнела. Она неплохо знала, чем дороги Фландрии опасны в такую пору.

— Сидите в карете, мадемуазель, — коротко бросил Оливье, вытаскивая меч, — и молитесь Богу, чтобы мы отбились.

Она молча кивнула. Схватка на дороге может напугать кого угодно, тем более женщину, которая прекрасно понимает, что будет, если нападение удастся.

Оливье распахнул дверь и выскочил наружу, тут же погрузившись по щиколотки в грязь. Не удержался, поскользнулся и рухнув на колено.

Разбойники полезли из леса, как мокрые крысы. Голодные, в рваных куртках, с дубьём, длинными ножами и копьями. Напали яростно, но без порядка — не воины, а свора, давящая числом. Лучники, которых принц выделил в сопровождение, не успели вовремя развернуться. Да и было их немного. Враг ударил сразу отовсюду.

Пара болтов сшибла головное охранение. Бригантина не всегда держала тяжёлый болт. Позади рухнуло подпиленное дерево, спереди из‑за поворота дорогу перегородила телега. Кто‑то из нападавших пальнул из самопала — железной трубы на древке — и, как ни странно, попал в лейтенанта Эдуарда Кроу. Бедный рыцарь молча уткнулся в шею коня и выскользнул из седла. Несколько стрел вонзились в дверцу, где минуту назад стоял сановник, и только его неловкое падение спасло ему жизнь.

Подлые бриганты облепили людей Оливье со всех сторон. На каждого приходилось по трое нападавших. Английские лучники не успели пустить в ход свои длинные луки. Пришлось хвататься за мечи.

Один из лучников, особенно искусный в рукопашной, отбил копьё, провёл клинком вдоль древка и отсёк нападавшему пальцы. Быстро сместился в сторону и ловко достал второго в лытку, проткнув артерию. Тот взвыл и, припрыгивая, похромал назад. Третий лез с дубиной и грубой доской вместо щита. Воин легко ушёл от палицы, рубанул по лицу, а когда бандит закрылся щитом, обошёл кругом и вогнал клинок в живот. Бригант согнулся и повалился в жижу.

Лучник отступил к карете и помог сановнику подняться.

— Монсеньор! — крикнул он, перекрывая гул схватки. — Нужно бежать! Забирайте даму, нам не отбиться!

В этот момент молодой слуга с повозки свалился в грязь, уронив вожжи. Плечо у него было разрублено почти до кости. Он выл так, словно его резали не переставая. Кругом царил хаос. Кто‑то топил слугу в луже — мужик захлёбывался жижей и мычал, размахивая руками, как мельница. Один из бригантов стащил с телеги служанку и швырнул в вязкую лужу. Она дико визжала, а он, не обращая внимания на крики, развязал шнуровку штанов и навалился на неё прямо в жиже. Вокруг кипел бой, а бандиты уже начинали свой дикий пир во время чумы.

Рядом падали люди Оливье. Один рыцарь схватился за горло и осел на колени. Другому вспороли живот — он сложился, будто из него разом выдернули все жилы. Кони метались, фыркали, вставали на дыбы. Кто‑то кричал молитву. Другой звал мать. Третий просто тихо скулил.

Ещё одна тройка бригантов рванула к карете, но Оливье вместе с мастером‑лучником, работая в паре, быстро покрошили двоих, а третий не стал испытывать судьбу и кинулся бежать. Сановник выхватил с пояса кинжал и метнул ему в спину. Тот молча рухнул и уткнулся лицом в лужу.

Дверь кареты распахнулась. В чёрном проёме мелькнуло синее шёлковое платье. Дама в пышном чепце и лёгком плаще обвела побоище взглядом. На лице у неё был не просто испуг — голый, почти звериный ужас. Уже по звукам она поняла, что всё катится в пропасть, и её ждёт та же участь, что служанку, над которой разбойник маячил в грязи, противно ухая при каждом толчке.

Неожиданно в проём метнулось копьё. Оно пролетело короткую дугу и чуть не пригвоздило девушку к стенке. К счастью, мадемуазель резким движением ушла в сторону, и древко только пришпилило её чепец к стенке кареты. Она дёрнула головой, с трудом освободилась и вырвала копьё из дерева.

Оливье шагнул к Виктории, прикрывая её собой, и замер, готовый к последнему бою.

— Назад в карету! — рявкнул он.

Но Виктория не послушалась. Она ловко спрыгнула и встала с копьём за спиной лучника. Держала древко уверенно, без дрожи.

Сделала она это вовремя: один из бригантов выскочил из кустов и попытался достать лучника в бок. Девушка просто выставила острие, и бедняга сам напоролся грудью на копьё.

Лучник бросил быстрый взгляд на мёртвого врага и кивнул девушке, а сановник даже присвистнул.

Ещё один разбойник сунулся слишком близко — она отбила клинок и ткнула древком в лицо. Другому попала по кисти — тот выронил нож. Третий замешкался и отшатнулся, но его тут же достал Оливье.

Сановник встал рядом с лучником, а за их спиной — девушка с копьём. Вокруг бой уже стихал. Бриганты докалывали лежащих на земле последних защитников. Троицу медленно обступали головорезы с изрубленными мордами, и только страх пока держал их на расстоянии. Они пришли грабить, а не умирать. Никто не хотел получить меч в пузо.

— Чёрт возьми… — вырвалось у Оливье. — Где вы этому научились?

— Потом, — коротко бросила она, не отрывая взгляда от опушки.

И тут он увидел их.

Из леса, прямо на дорогу, неспешно выходил конный отряд.

Они шли ровно, бот к боту, шеренга за шеренгой, как жандармы на смотре. Сначала видны были только тёмные силуэты. Потом проступили шлемы, кирасы и бригантины. Ни гербов, ни знамён, ни ярких лент. Отряд без лица.

Наёмники… — мелькнуло в голове Оливье.

Он сразу понял, чем всё может закончиться.

Эти люди перебьют разбойников за считанные минуты. А потом осмотрят обоз, сундуки, лошадей и золото — и решат, что проще забрать всё себе.

Бриганты опомнились быстро и бросились врассыпную. Сражаться до конца, как швейцарцам, им было не за что. Куш сорвался — нужно спасать шкуру.

Колонна тяжёлой конницы вихрем пронеслась по дороге, сметая не только разбойников, но и опрокидывая лёгкие телеги. Потом строй распался, и всадники бросились топтать и рубить мечущихся бандитов. Всё закончилось быстро.

Один из всадников пролетел мимо троицы, в несколько взмахов зарубив четверых. Одного достал прямо на земле: бригант упал, надеясь, что так его не тронут, но воин в бархатной бригантине с позолоченными заклёпками и в шлеме‑бургиньоте свесился из седла, как степной кочевник, и весело ткнул врага прямо в зад. Похоже, даже хохотнул. Бандит выгнулся дугой и завыл, а конь, разгорячённый шпорами, попросту растоптал несчастного.

С ним поравнялся ещё один воин. Этот выглядел как демон из старых сказаний о викингах: тяжёлое лицо, изборождённое шрамами. Кираса простая, битая, потускневшая от дождей и времени. В седле он сидел так, словно врос в него.

— Ну и свинарник, — буркнул он, окидывая дорогу взглядом, и сплюнул в грязь.

Он развернул коня к тройке у кареты и остановился.

— Джакомо, хватит мучить бедолагу, — бросил он через плечо.

Всадник в дорогой бригантине, которого, по‑видимому, и звали Джакомо, весело рассмеялся и погнал коня за очередным беглецом.

Когда всё стихло, на дороге лежали тела, в лужах темнела кровь, кони фыркали паром, у обочины хрипели последние раненые. Разбойников почти всех перебили. Немногие сумели унести ноги.

Джакомо вернулся, осадил коня и внимательно посмотрел на троицу. Он был подтянутый, с красивым, почти неприлично правильным лицом — ухоженный, гладко выбритый, с той беспечной улыбкой, какая бывает у молодых повес.

Всадник опустил меч, глянул на поверженных бандитов и широко ухмыльнулся.

— Ну что, мэтр, — бросил он своему капитану, Жаку Простаку, — я, кажется, сегодня был неплох.

Жак даже не повернул головы.

— За это тебе и платят.

— А я думал, вы меня любите, — усмехнулся парень, убирая меч в ножны.

— Я люблю хорошеньких девок, вот как эта, — Жак кивнул на девушку с копьём, — а тебя я ценю. Таких хладнокровных убийц днём с огнём не сыщешь.

Джакомо хохотнул, будто это была лучшая похвала на свете.

Жак бросил на него раздражённый взгляд: сержант в последнее время стал чересчур много о себе думать. Но разбираться с ним при всех не стал. Вступать с этим флорентийцем в прямую схватку даже Жаку казалось безумием. Клинку у него, как говорили в отряде, сам чёрт ворожит. Такого проще пришибить во сне или толпой.

Оливье де Ла Марш всё ещё стоял у кареты вместе с уцелевшим лучником и Викторией. Они держались так, словно были готовы умереть в любую секунду, но с оружием в руках. За их спинами наёмники уже успели вскрыть один из сундуков на соседней телеге.

— Поглядим, что тут у нас, — сказал один, поднимая крышку. — О, вот это разговор.

— Может, и дворянчика прикончим? — лениво бросил другой. — Зачем он нужен, если добро уже наше?

— И девку заберём, — добавил третий, косо глянув на Викторию. — Красивая, чистая, явно из благородных. Наверное, хорошо стонет.

Виктория перехватила копьё, выставив его вперёд.

Всадник, увидев оружие в её руках, подвёл коня ближе, склонился из седла и попытался схватить девушку за зад.

— Бу‑у, — выдохнул он ей почти в ухо.

Она резко выбросила древко, целя в руку. Он отпрянул, как мангуст от удара змеи.

Наёмники загоготали.

— Ух, — удивился он. — Чуть не попала. А девка‑то — огонь.

Джакомо подъехал ближе.

— Благородные дамы не для таких простаков, как ты, Клаус, — усмехнулся он. — Тут нужен тонкий подход, почти ювелирный.

Виктория метнула в него злой взгляд и сделала короткий выпад.

У Джакомо даже волос на голове не дрогнул. В тот же миг выхватив меч, одним быстрым движением отсёк наконечник. Металл щёлкнул и шлёпнулся в мутную лужу, а в руке у Виктории осталось бесполезное древко.

Он улыбнулся ещё шире.

— Вот так, синьора. Война — не место для красивых женщин.

— Подлец, — бросила она.

— Возможно, — легко согласился он. — Зато живой. А ваши прекрасные кавалеры в шёлковых ливреях уже лежат в грязи. Сейчас единственная их надежда — что мы не бросим их в канаве, а закопаем по‑христиански, поставив крест.

Он наклонился ближе, так что она почувствовала запах конского пота и дешёвого вина.

— Если вам будет угодно, я сегодня вечером совершенно свободен и могу показать, что искусен не только во владении мечом…

Виктория зло махнула обрубком древка, не пытаясь попасть, а просто отогнать наглеца. Он резко выпрямился и отвернул коня.

— Не путайте храбрость с развратом, — сухо сказала она.

Джакомо всласть расхохотался.

Тут вмешался Оливье.

— Если ты прикоснёшься к ней, я тебя убью.

Флорентиец повернулся к нему, прищурился.

— Охотно верю, рыцарь. Вопрос только в том, удастся ли тебе.

Сказал он это не грубо, а с лёгкой насмешкой человека, который не считает собеседника реальной угрозой.

Жаку надоело смотреть на этот цирк. Он перевёл взгляд на Оливье и спросил без всяких реверансов:

— Ты кто такой?

— Шамбелан герцога Бургундского Филиппа Доброго, — твёрдо ответил тот.

За спиной Жака кто‑то хохотнул:

— Тогда я — король Франции.

Капитан поднял руку, и смех сразу стих.

— Назови мне хотя бы одну причину, почему я не должен зарезать тебя сейчас же, — спокойно произнёс он.

У Оливье пересохло во рту — от дождя, усталости и страха.

— Я заплачу выкуп.

Жак помолчал, прикидывая.

— Деньги — это хорошо, — согласился он. — Но как мне быть уверенным, что я получу их, когда ты будешь в безопасности при дворе своего герцога?

— Я рыцарь. Моего слова достаточно, — с лёгким пафосом сказал Оливье.

Жак слегка покачал головой. Он слишком много видел гордых индюков, которые легко забывали о клятвах, когда им это было выгодно.

В разговор влез Джакомо:

— Зачем нам ждать выкуп? — сказал он. — Французы за своего короля выкуп лет пять собирали. Мы за это время уже в могиле сгниём. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Посмотри на сундуки. Тут добра столько, что можно отряд переодеть, вооружить и пару месяцев не думать о хлебе насущном.

Несколько наёмников одобрительно загудели.

Оливье посмотрел на него с явным отвращением.

— Грязные наёмники, — процедил он.

Джакомо ухмыльнулся.

— Видишь? Он уже понял, с кем имеет дело. Даже приятно: молва бежит впереди нас.

Жак глянул на него.

— Джакомо прав. Он у меня лучший сержант. Обычно он не такой болтливый, но сегодня, похоже, разошёлся.

Он снова повернулся к троице.

— Есть у тебя что‑нибудь ещё, кроме сказок про выкуп? — спросил он.

— Я рыцарь, а не торговец, — резко бросил Оливье. — Если на то воля Бога, я готов умереть.

Жак тяжело кивнул.

— Пожалуй, так и будет. Лучше синица…

Он уже поднял руку, подавая знак, но Джакомо преградил ближайшим бойцам путь.

— Подождите.

— Ещё раз встанешь у меня на пути или начнёшь командовать — велю вырвать тебе язык, — лениво бросил Жак.

Флорентиец будто не услышал.

— Прикончить их мы всегда успеем, — спокойно сказал он. — Но зачем спешить, если можно извлечь из этого пользу?

Жак некоторое время смотрел на него, решая, не послать ли его к чёрту прямо сейчас. Но всё же отступил, развернув коня.

— Продолжай. Ты у нас учёный, — хмыкнул он. — Говорят, даже в Сорбонне учился.

— Именно так, — кивнул Джакомо и повернулся к Оливье. — Куда ты держишь путь?

— В Льеж, — спокойно и без утайки ответил тот.

— И это всё сопровождение? — он кивнул на трупы и уцелевших.

Оливье мрачно оглядел дорогу.

— Как видите, остальных перебили бриганты.

— Значит, до Льежа с таким обозом ты сам не доедешь, — констатировал Джакомо. — Тебе нужны люди. Сильные люди, настоящие бойцы.

Оливье молча кивнул, уже понимая, к чему всё идёт.

Флорентиец продолжил уже громче, чтобы слышали все:

— Нам надоело сидеть в лесу, жечь крестьянские хаты и ждать, пока кто‑нибудь решит нас нанять. Надоело спать в грязи и есть то, что отобрали у бедняков. Мы не бриганты. Мы воины.

Наёмники загудели по‑другому, одобрительно.

— Вот это уже похоже на правду, — бросил кто‑то из строя.

— Продолжай, Джакомо, — хмыкнул Жак.

— Спасибо, капитан, — фыркнул тот и снова повернулся к Оливье. — Смотри, мессир. В одиночку ты до Льежа не дотащишь ни себя, ни сундуки. А если голова у тебя на месте, ты наймёшь нас. Мы сохраним тебе и жизнь, и добро. Ты шамбелан герцога. У тебя есть золото и имя. А у нас — мечи и умение их держать.

— И вы хотите, чтобы я нанял людей, которые только что собирались меня ограбить? — холодно спросил Оливье.

— Не только ограбить, но и убить, — дружелюбно напомнил Джакомо. — Но мы же этого не сделали, а это большая разница. Мы спасли тебе и твоей мадемуазели жизнь и честь.

Взгляд Жака чуть посветлел — похоже, идея ему понравилась.

Оливье же не стал долго думать, ухватившись за спасительную соломинку.

— Сколько хочешь? — спросил сановник уже деловито.

— Двойную плату, — быстро решив, сказал Жак. — Полное содержание. Провиант, фураж, снаряжение. На год. Не на месяц. Иначе нам не о чем говорить.

Оливье сжал губы.

— Я не веду дела с теми, кто принуждает меня к плохой сделке.

— А зря, — пожал плечами Джакомо. — Потому что как раз мы и будем соблюдать договор лучше других. Не из благородства и чести, а потому что за нашу кровь платят звонкой монетой.

Жак криво усмехнулся:

— Тут он прав.

Наёмники загудели ещё раз — уже как люди, почувствовавшие редкий шанс устроить свою жизнь, а не просто урвать разовый куш.

Оливье оглядел их. Лица — грубые, обветренные, голодные и опасные. Люди, которым всё равно, кого резать, лишь бы платили вовремя.

И всё же именно таких ему сейчас не хватало для того грязного дела, что ждало его в Льеже.

Он протянул руку.

Жак ударил по ней тяжёлой ладонью.

— Господа, теперь мы — рыцари его светлости Филиппа Доброго, — шутливо пророкотал капитан.

Отряд загоготал.

Виктория всё это время не отводила взгляда от Джакомо. В её глазах были неприязнь и интерес. Когда он повернулся к ней, она поджала губы. Наёмник ей подмигнул.

— Простите, синьора, — сказал он с нарочитой вежливостью. — Теперь я, увы, не смогу составить вам компанию ночью. Я перешёл на службу к вашему господину.

— Вы наглец, — холодно ответила она.

— Зато не скучный.

Он поклонился, не слезая с коня, всё так же легко и насмешливо.

Напряжение спало. Солдаты принялись собирать вещи, поднимать перевёрнутые повозки, перевязывать раненых слуг. Работа закипела.

Оливье стоял у кареты, стиснув зубы, и ясно понимал: он оказался не в руках спасителей, а в пасти людей, которых приличное общество называет живодёрами.

А Джакомо смотрел на нового нанимателя с лёгкой усмешкой человека, который чувствует: жизнь снова повернулась к нему лицом. Он нашёл дорогу, что пахла кровью, потом и большими деньгами — а может, и славой.

Никто из них не заметил, что в сырой, заболоченной чаще у дороги кто‑то стоит, укрывшись тяжёлым плащом, и внимательно наблюдает. Тот человек сторонился тусклого дневного света, словно он и вправду жёг ему кожу.

Глава 2. Погост.

Глава 2. Погост.

День уже клонился к вечеру, когда отряд добрался до придорожной харчевни.

Целая гряда построек лепилась вдоль дороги, примыкая к большому пруду, из которого вытекал тонкий ручеёк. По обочинам тянуло сыростью и гнилой тиной. Между прудом и лесом лежал небольшой луг со скошенной травой. Из‑под копыт время от времени вылетала чёрная вода, и кони недовольно фыркали, злясь на вечерний холод.

В центре стоял дом — тяжёлый, длинный, словно вросший в землю. По бокам к нему примыкали конюшни, сараи и склады. Всё это было обнесено высоким деревянным частоколом, потемневшим от дождей и времени. Дерево давно рассохлось, почернело, местами растрескалось. С виду место казалось старым, унылым и негостеприимным — словно не трактир, а хлев, который по недоразумению продолжал называться харчевней.

У ворот их встретили двое слуг — грязные, небритые, с кислыми рожами, будто гостей здесь не ждали и вообще предпочли бы, чтобы путники проехали мимо. Оливье это сразу не понравилось: и дом, и его люди, и то, как всё вокруг выглядело — серо, сыро и затхло. У частокола валялись сломанные корыта, обглоданные кости животных и мокрая солома. Здесь всё казалось не убранным, а брошенным на произвол.

Карета вельможи в сопровождении старших офицеров въехала во двор убогого постоялого двора, над воротами которого висел одинокий фонарь. Внутри было так же грязно: повсюду валялся мусор, неубранные кучи за лошадьми, лужи, присыпанные сеном. К этому великолепию примешивался запах давно не чищенной выгребной ямы.

Слуга открыл дверцу кареты, и Оливье осторожно спустился на землю, помня, чем закончился его прыжок на дороге. Он сразу зажал нос платком и брезгливо обвёл двор взглядом.

— Господи Боже, куда меня привезли, — воскликнул он. — Я в этом месте спать не буду.

В проёме кареты показалась Виктория. Она не торопилась спускаться.

— А есть другое место поблизости? — продолжил Оливье.

— Нет, милорд, — ответил единственный оставшийся лучник, протягивая даме руку. — Ближайший постоялый двор — вблизи Льежа, а до него ещё день пути.

Оливье сделал шаг и тут же вляпался в присыпанную сеном свежую кучу. Выругался, оттирая драгоценные пулены об остатки мостовой, которой когда‑то был вымощен двор.

— Нет, мы здесь не останемся, — твёрдо произнёс он, продолжая чистить обувь.

Всадники эскорта, весело переговариваясь, въехали во двор. Вместе с ними был всё тот же воин в прекрасной бригантине, одетый богато, но с лёгкой вычурностью, и ещё трое сержантов во главе с их капитаном — Жаком.

Из сержантов один был чехом, тяжёлым, широкоплечим, с грубым лицом и светлой щетиной. Его звали Ян Врба. Двое других — французы. Один — угрюмый, с плоским носом и вечной ухмылкой, по имени Гийом д’Аржан. Второй — худой, жилистый, с быстрыми глазами и тонкими усами, Пьер де Монтре.

— А что, неплохое место, — воскликнул один.

Они начали спешиваться, как будто не замечая грязь и разруху.

— Да, нам приходилось ночевать в местах и похуже, — констатировал Джакомо, осматривая двор и слуг трактирщика.

Вид у него был уже не веселый, а сосредоточенный. Прежняя бесшабашность сразу куда‑то исчезла, как только он увидел эту одинокую харчевню.

Лучник герцога держался особняком и на новых спутников смотрел с явным недоверием. Он был англичанином, сухощавым, жилистым, с серыми глазами и лицом человека, привыкшего не болтать лишнего. Звали его Уильям Хейл.

Виктория, приняв руку Уильяма, спустилась вниз и накинула на голову капюшон плаща.

— Оливье, — обратилась она, — я очень устала и после засады не переживу ещё одной ночи в лесу. Прошу, давай остановимся здесь.

Она состроила жалобное личико и взмолилась с такой театральной покорностью, что Оливье невольно поморщился.

Он осуждающе посмотрел на неё, потом развёл руками:

— Эта ночь и мои страдания останутся на вашей совести, сударыня, — галантно ответил кавалер.

Она улыбнулась и так же театрально ответила своему спутнику, сделав идеальный книксен, едва не сев в лужу у дорожного трактира.

Большая часть отряда осталась снаружи. Люди разбивали лагерь на лугу у реки, в сотне шагов от харчевни. В доме всех всё равно не разместить. Кони были стреножены, костры жгли прямо у воды, и над лугом тянулся дымок от сырого хвороста. Кто‑то ставил палатки, другие таскали дрова и воду. В общем, все были при деле. Даже охранение не забыли выставить.

Внутри харчевня оказалась большой, но почти пустой. Просторный зал тянулся в глубину, стены были закопчены, балки потемнели от дыма, а столы, казалось, не мыли неделями. В углах сидели несколько мутных типов, явно не местных, да пара торговцев средней руки с усталыми лицами. Их телеги стояли во дворе, под навесом, рядом с мешками, бочонками и закрытыми ящиками. Слуги копошились в конюшне.

Оливье оглядел всё это с откровенным неудовольствием.

— Это будет худшая ночь в моей жизни, — тихо сказал он.

Виктория, стоявшая рядом, обвела зал взглядом и прошла вперёд, без труда выбрав самый чистый стол, к тому же у окна. Девушка села.

— Я хочу остановиться, — сказала она. — Хотя бы на ночь. Я устала, мессир.

Оливье вздохнул, но спорить не стал. С женщиной в таком состоянии спорить было бы глупо. Да и сам понимал, что людям нужен отдых. Небольшая компания последовала за Викторией и расселась по лавкам.

К их столу подошёл хозяин харчевни.

Мужик был широк в плечах, с тяжёлой шеей, кривым ртом и рожей, больше похожей на разбойничью, чем на лицо человека, ведущего доходное дело. Глаза — маленькие, колючие, борода — нечесаная и слипшаяся. Он посмотрел на гостей так, словно решал, кого из них сперва обобрать, а кого сразу прирезать.

— Чего надо? — буркнул он.

Оливье улыбнулся этому недоброму человеку, стараясь говорить вежливо, как привык при дворе.

— Добрый господин, нам нужен чистый стол, горячий ужин для благородных шевалье, комнаты для ночлега и столько еды, чтобы накормить ещё и людей, что стоят лагерем на лугу у реки. Нас около сотни. Ну и дюжина слуг, — добавил он.

Простолюдинов, что не могли держать в руках меч, он, как благородный человек, за людей не считал.

Хозяин хмуро почесал шею.

— Все комнаты заняты. Места нет.

Оливье медленно перевёл взгляд на зал. Харчевня была полупустой.

Жак, до этого молча наблюдавший, шумно отодвинул лавку и встал. Его вид мог отбить охоту спорить у любого, даже самого неробкого. Угрюмое лицо, шрамы, короткая борода, взгляд человека, который не привык просить дважды.

— Послушай сюда, — сказал он негромко, но так, что его услышали все. — За оградой стоит сотня моих головорезов. Если ты сейчас не сделаешь всё, о чём просил мессир Оливье, мы сожжём твою дыру вместе с тобой. А ужин приготовим прямо на углях, что останутся после неё.

Хозяин покосился на него, потом на дверь, потом снова на Жака.

— Это… — пробормотал он. — Это будет исполнено.

Жак сел обратно и хмыкнул.

— Вот так с ними и надо, — сказал он Оливье. — А не твоей придворной учтивостью.

Оливье сдержанно ответил:

— При дворе, мессир, так не принято. Там положено сначала говорить вежливо, как воспитанный человек. К тому же я и так смог бы решить этот вопрос по‑другому.

Он положил на стол тяжёлый кошель, в котором отчётливо звякнули серебряные монеты. Они прозвучали глухо, но очень убедительно.

Жак покосился на деньги.

— Так тоже можно, — буркнул он. — Но не всегда серебро помогает. Если ты человеку очень немил, то и богатства твои не помогут. А добрым словом и вот этим малышом, — он похлопал себя по рукояти меча, — можно добиться больше, чем одним добрым словом.

Жак расхохотался своей грубой солдатской шутке. Все постояльцы посмотрели на него.

— Зато надёжно, — сухо сказал Оливье. — И не требует прибегать к насилию там, где оно лишнее.

Пока они разговаривали, Джакомо и Виктория внимательно осматривали зал.

Оба молчали, подмечая мелочи. Один — по привычке, другая — в силу опасной профессии. Их взгляды пересеклись. На миг. И ни один не отвёл глаз.

В это время к столу подошла служанка.

Она была бледная, почти мёртвая на вид. Лицо вытянутое, глаза потухшие, будто она давно разучилась жить. Молча собрала крошки, вытерла стол тряпкой и уже собралась уйти, когда один из сержантов, Гийом д’Аржан, ухватил её за зад.

Девушка даже не вскрикнула. Только застыла, словно это было для неё привычной частью работы.

Виктория нахмурилась.

— Не делайте так в моём присутствии, — с угрозой в голосе произнесла она.

Гийом лениво ухмыльнулся:

— А я буду делать, что захочу.

И, не убирая руки, запустил пальцы ей под юбку.

Служанка скривилась, но всё так же молчала. Только плечи её чуть заметно дёрнулись.

Виктория посмотрела на англичанина с осуждением — так, словно говорила: ну вы же рыцарь, сделайте что‑нибудь. Лучник герцога, Уильям Хейл, резко поднялся.

— Убери руку, — сказал он холодно. — Иначе я убью тебя.

Гийом соскрёб ладонью воздух, словно решая, стоит ли отвечать, потом всё же отпустил служанку и сам поднялся из‑за стола, кладя руку на рукоять меча.

Но Джакомо уже оказался рядом.

Он положил ладонь сержанту на плечо и с лёгким нажимом заставил его снова сесть.

— Прошу прощения, — сказал он Уильяму почти вежливо. — Не держите зла на нашу компанию. Мы люди простые и привычные брать то, что нам нравится. Обычно делаем это без спроса. Но мы не злые, просто невоспитанные.

Потом наклонился к Гийому и тихо добавил:

— А ты не дури. Этот лучник выпотрошит тебя, как кабана.

Гийом зло дёрнул щекой, но сел.

Виктория посмотрела на Джакомо внимательно, почти оценивающе. В её взгляде мелькнуло что‑то новое. Она запомнила этот поступок.

Спустя немного времени пришёл парень‑служка и расставил на столе кружки с пивом. Оно было кислое и дешёвое, но после дороги и сырости никто не стал привередничать. Все принялись пить.

Оливье, оглядев зал ещё раз, нахмурился.

— Не понимаю, почему здесь все такие угрюмые. Харчевня ведь на таком оживлённом месте стоит. Тут деньги должны течь рекой. Льеж — богатый, ремесленный город.

Джакомо усмехнулся.

— Потому что мы испортили им вечер.

Оливье повернулся к нему:

— Что вы хотите этим сказать?

Джакомо кивнул в сторону соседнего стола. Там сидела троица проезжих купцов — тучные, расслабленные, уже изрядно разомлевшие от питья. Рядом с ними примостились две поддатые девки, которые то и дело подливали им в кружки. Бабы были расхристанные: у одной виднелись красные чулки, у второй, если постараться, вываливались груди.

— Видите? — тихо сказал он. — Девки их подпаивают. К вечеру хозяин велел бы этих купчиков зарезать да закопать за оградой, забрав всё добро. А тут явились мы и всё испортили. Теперь ему и девкам придётся заплатить, и купцов отпустить, и вообще изображать честного человека.

Оливье уставился на него:

— И как вы это поняли?

Джакомо пожал плечами.

— Смотреть надо. За людьми, за обстановкой. Тогда многое становится ясно.

Он отпил кислого пива и тихо поставил кружку на стол. Виктория молча посмотрела на него. И тоже запомнила.

Им принесли еду: грубый хлеб, похлёбку, жаркое из козлятины и ещё что‑то, что, вероятно, когда‑то было свининой. Все принялись есть.

Оливье повернулся к Жаку:

— Как ваш отряд оказался в этих краях?

Жак отхлебнул вина и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Долгая история, — сказал он. — Если коротко: воевали в Пруссии, на стороне польского короля Казимира Ягеллона, против тевтонцев. Поляки платили лучше, потому и пошли за них. Потом война закончилась, и мы оказались не у дел.

Он зачерпнул кипящее варево, в котором плавал большой кусок разваренной свинины с чесноком, и мигом проглотил его, запив крепким глотком пива. Потом продолжил:

— В Богемии услышали, что во Франции снова назревает большая заваруха. Что король давит магнатов, а те готовы поднять мятеж. Говорили и про Бургундию, и про Лигу, и даже про англичан. Ну а если где‑то пахнет хорошим контрактом, грех не сунуть туда нос.

— И войны пока нет? — полуутвердительно спросил Оливье.

— Пока только слухи, — буркнул Жак. — А слухи денег не платят. Вот и сидим без дела, греем задницы да ждём, кто первым возьмётся за меч.

Виктория поднялась из‑за стола.

— Простите, — сказала она. — Мне нужно выйти на воздух. Тут душно.

Оливье кивнул и тоже привстал.

— Вас проводить? — учтиво предложил он, хотя вовсе не горел желанием тащиться во двор.

Она в ответ так же учтиво и притворно улыбнулась:

— Не стоит. Я взрослая девочка. Продолжайте трапезу и набирайтесь сил.

Оливье с облегчением сел обратно и взялся за ложку. Жак тем временем продолжил рассказ о Богемии.

Снаружи уже сгущались сумерки. Она вышла на крыльцо, глубоко вдохнула сырой вечерний воздух. Вокруг суетились наёмники: кто‑то тащил забитых коз и свиней на длинных жердях, кто‑то рубил дрова, кто‑то разводил костры за оградой. Луг у реки жил своей тяжёлой, полевой жизнью.

И всё же её внимание сразу привлекли трое слуг.

Они двигались как‑то странно. Бледные, с пустыми лицами, молчаливые, как тени. Ни слова друг другу, ни лишнего движения. Будто не люди, а куклы, которым кто‑то только что сунул в руки бочку или мешок и велел тащить.

Виктория нахмурилась и подошла к одному из них.

— Эй, — окликнула она молодого парня.

Тот не ответил. Даже не взглянул. Просто поднял бочку и понёс её в сарай.

Она сделала ещё шаг, приблизилась к дверям и наклонилась, пытаясь заглянуть внутрь. Там была темнота: помещение без окон, и оттуда тянуло тухлятиной.

И тут из‑за угла с резким, злым лаем выскочил пёс.

Виктория отшатнулась. Ещё миг — и она упала бы в грязь. Пёс продолжал лаять и наступать, но чья‑то рука уверенно подхватила её за талию.

Это был Джакомо.

Он вышел следом почти бесшумно. Пёс, увидев его, вдруг захрипел, заскулил и, поджав хвост, убрался прочь так поспешно, будто перед ним был не человек, а сам чёрт.

Виктория выпрямилась и тут же оттолкнула его руки:

— Это бестактно, — холодно сказала она. — И вообще не по‑рыцарски — подкрадываться к даме и хватать её. Хотя вы, впрочем, и не рыцарь.

Она зло усмехнулась, явно довольная своей колкостью.

Джакомо даже не обиделся. Подошёл к бадье, зачерпнул пригоршню воды и плеснул ей в лицо несколько холодных капель.

— Вот как? — спокойно отозвался он.

Виктория вспыхнула.

— Вы невоспитанный чурбан, — процедила она, сердито утирая воду.

Он на миг замолчал, а потом, уже тише, добавил:

— Да, я не рыцарь. Ваш спутник — рыцарь. Только он не видит того, что вижу я.

Виктория закончила вытирать лицо и прищурилась:

— О чём вы?

Джакомо кивнул в сторону сарая.

— Вы тоже заметили, что слуги здесь как куклы?

— Возможно.

Она на мгновение задумалась.

— И что вы об этом думаете? — добавила, принимая игру.

Он слегка пожал плечами:

— Ничего такого, что должно нас сразу пугать. Но достаточно, чтобы насторожиться. Сегодня ночью закройте окна изнутри. И никому не открывайте дверь. Даже если это будет ваш друг Оливье.

Девушка сложила руки на груди и дёрнула носиком:

— Вы полагаете, что сможете напугать меня дешёвыми фокусами? — язвительно бросила она, уже окончательно приходя в себя.

Джакомо умыл лицо из бадьи и повернулся к ней:

— Что вы, кто я такой, чтобы вас пугать? Если не верите мне — выйдите за ограду, на задний двор. Картинка сложится сама собой.

Он коротко поклонился и ушёл в харчевню.

Девушка ещё немного постояла одна. Даже слуги куда‑то пропали. Любопытство взяло верх. Она прошла по узкой тропе, лавируя между разбитым хламом, миновала склад, где через приоткрытую дверь виднелась куча тряпья. Впереди была калитка. Она нерешительно отворила её; створка предательски заскрипела.

Выйдя наружу, она увидела большую поляну за невысокой оградой, густо усыпанную рядами могил. Многие были свежими, и ни на одной не было креста — только холмики сырой земли.

— О Боже… да это же погост, — прошептала она.

Воздух был по‑прежнему свежим, сырым и холодным. Никто на неё не выпрыгнул, и мёртвые, как и положено, оставались мёртвыми. Но ей вдруг стало по‑настоящему не по себе.

Глава 3. Ночной гость.

Глава 3. Ночной гость.

Все уже успели наесться и потихоньку собирались ко сну. В харчевне заметно поубавилось шума: одни постояльцы разбрелись по комнатам, другие сидели молча, тяжело откинувшись на лавках, а сержанты, как и следовало ожидать, напились до полного бесчувствия. Оливье ушёл первым — с видом человека, который предпочёл бы не задерживаться в подобном месте ни минуты дольше необходимого.

Виктория позвала свою служанку — ту самую девушку, над которой на дороге надругался разбойник. Та шла, опустив голову, словно никого не замечала, и сама старалась быть незаметной. Под глазом у неё темнел кровоподтёк. Платье она вычистила плохо, и оно было порвано во многих местах. Госпожа осмотрела её привередливым взглядом и уже прикинула, что после этой заварушки придётся покупать ей новый гардероб.

Вскоре появилась местная разносчица и, не задавая лишних вопросов, повела их наверх, в приготовленную комнату на втором этаже.

Лестница оказалась узкой, скрипучей и настолько старой, что казалось: ещё шаг — и одна из ступеней непременно вывалится из гнезда. Доски стонали под ногами, по стенам тянулись тёмные пятна сырости, а запах наверху был ещё хуже, чем внизу: тут смешивались плесень, старое сало, мокрая шерсть и что‑то затхлое, давно забытое и оттого особенно мерзкое. Разносчица шла впереди, прижимая к груди связку ключей; каждый раз, когда они позвякивали, у Виктории невольно поднималось раздражение.

Комната была тесной и сырой.

Госпожа подошла к окну и распахнула ставни, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха, но вид её не порадовал. Небольшое окно выходило прямо на погост, и от одного этого зрелища хотелось поскорее отвернуться. Постель была влажной, матрас — тяжёлым, неровным, пропахшим потом и затхлостью. Стоило Виктории опустить на него руку, как внутри что‑то шевельнулось. Она поморщилась, приподняла край ткани и тут же увидела клопов.

— Прелестно, — сухо произнесла она.

Но истерики не закатила. Ей приходилось спать в куда худших местах, и эта убогая комнатка не могла её напугать. Она только брезгливо стряхнула насекомых, огляделась и велела служанке принести ночное платье, а также собственное одеяло и простыню.

Служанка стояла, словно не до конца понимая сказанное. Молчала, смотрела мимо, будто слова до неё доходили с большим опозданием.

— Ты тут? Ты меня слышишь? — раздражённо спросила Виктория, покрутив ладонью у неё перед лицом.

После того надругательства на дороге девушка казалась потерянной, словно человек, которого выдернули из жизни. Слова доходили до неё медленно, будто сквозь вату, и каждое движение давалось с трудом.

Виктория нахмурилась.

— Ты меня слышишь? — повторила она уже жёстче.

Девушка вздрогнула, но всё ещё не спешила отвечать.

Тогда Виктория, не сдержавшись, отвесила ей пощёчину.

Звук вышел резким, сухим. Служанка вскрикнула, присела на колено и закрылась руками.

— Не бейте меня, миледи, — выдохнула она.

Виктория уже занесла руку снова, но в последний миг удержалась. Смерила девушку холодным взглядом и резко спросила:

— Ну что, ожила? Хочешь жить? Или мне оставить тебя здесь, вместе с этими полумёртвыми тварями?

Служанка мгновенно побледнела ещё сильнее. Страх, что её бросят в этой мрачной дыре, подействовал куда сильнее пощёчины. В её глазах мелькнуло почти животное отчаяние. Она, кажется, только сейчас по‑настоящему осознала, что никто не станет жалеть, никто не вытащит за руку и не вернёт в нормальную жизнь. Здесь можно было исчезнуть бесследно и очень быстро.

— Простите, госпожа… простите, — зашептала она. — Я сейчас… я всё принесу…

Виктория выдохнула, окончательно остывая.

— Так‑то лучше. Ничего страшного с тобой не случилось. От тебя не убыло. Взял один разок не милый тебе кавалер. Ты и так, небось, даёшь подёнщикам да грузчикам.

Девушка опустила голову.

— Ступай, — бросила госпожа.

Служанка торопливо вышла.

Виктория осталась одна посреди тесной комнаты и несколько секунд просто стояла, медленно оглядываясь. Стены были потемневшие, будто впитали в себя дым. Потолочные балки провисли, в углах висела паутина, а на подоконнике лежал тонкий слой пыли, который давно уже никто не вытирал. От окна тянуло сыростью и холодом. Снизу доносились глухие голоса, бряцание кружек, редкий смех, а чуть дальше — тяжёлое, почти сонное ржание лошадей.

Виктория подошла к окну. В лагере у реки кипела ночная жизнь: горели костры, люди тихо переговаривались и смеялись. Этих грозных людей это место не пугало. А рядом с гостиницей стояла мёртвая, настороженная тишина.

С ручья начал наползать туман. Он стелился низко, лениво, будто полз по земле не спеша, уверенно, с какой‑то угрюмой неизбежностью. Сырой холод забрался под одежду, заставив её поёжиться. На небо выполз тонкий серп луны — бледный и холодный, как вырезанный из старой кости.

Виктория вспомнила слова красивого наёмника и, ругая себя за излишнюю доверчивость, всё же закрыла ставни на замок.

— Ну конечно, — пробормотала она себе под нос. — Третий этаж, под самой крышей. Кто сюда доберётся?

Но вместо того чтобы успокоиться, она открыла чемодан, который принёс слуга, и достала небольшой складной металлический арбалет. Механизм был тугой, но она привычным движением взвела его воротом и наложила короткий болт.

Это было уже не просто упрямство. Это было почти успокоение. Когда оружие легло в руку, мир сразу сделался чуть менее зыбким.

— На всякий случай, — тихо сказала она, кладя арбалет рядом с постелью.

В этот момент вернулась служанка. Она принесла ночное платье, чистую простыню и одеяло. Девушка старалась застелить постель быстро, не желая злить госпожу, и при этом упорно не поднимала глаз.

Пока она перестилала постель, комната казалась ещё теснее. Девушка двигалась осторожно, неуверенно, словно боясь, что‑то задеть, а Виктория, наблюдая за ней, чувствовала нарастающее раздражение. Не потому, что служанка была плоха, — просто в ней было слишком много этой сломанной заторможенности.

— Быстрее, — холодно сказала Виктория.

Служанка вздрогнула, но ничего не ответила и лишь поспешила закончить работу. Когда всё было готово, Виктория позволила ей помочь с одеждой. Девушка едва справлялась с застёжками и тесёмками, и Виктории пришлось несколько раз нетерпеливо повернуться и слегка отстраниться, чтобы та не путалась ещё больше и могла снять тяжёлое дорожное платье. Потом она надела ночную сорочку до пят, с кружевами и вырезом на небольшой, но аккуратной груди, и облегчённо вздохнула.

Наконец всё было готово.

Служанка уже хотела уйти, но Виктория остановила её жестом.

— Свечу оставь, — коротко бросила она.

Огарок в её комнате почти догорел, и помещение тонуло в полумраке. Даме не хотелось оставаться здесь одной без света. Девушка поставила свечу в миске на прикроватную тумбочку и, получив разрешение, тихо вышла. Виктория немного подождала, затем закрыла за ней дверь на засов.

Она тяжело вздохнула и всё же, когда щеколда щёлкнула о скобу, испытала облегчение. Стало очень тихо.

Виктория отошла от двери и замерла посреди комнаты, сложив руки на груди. Потом, сама не зная зачем, быстро и неловко помолилась. Закончив, всё же легла в постель, но сон не шёл. Она смотрела в потолок, и ей всё чудилось, будто в старых досках проступают трещины, а из углов медленно наползают тени.

Комната дышала холодом. Свеча дрожала и давала слабый, прыгающий свет, от которого тени казались только гуще. Снаружи по стеклу иногда цеплялся ветер, и тогда оконная рама тихо постанывала. Ей казалось, что в этом месте слишком много чужих следов — липких и сальных.

Несколько раз она поднималась, брала свечу и внимательно осматривала потолок. Ничего там не было. Только потемневшие балки, следы старой сырости и паутина по углам.

Она снова ложилась, раздражённо ругая про себя наёмника, который нагнал на неё столько жути. Наконец усталость взяла своё, и Виктория уснула.

Проснулась она резко.

Снаружи, вдалеке, тоскливо завыл волк, а совсем рядом в поле ему протяжно и заунывно отозвалась целая стая. И тут же, почти одновременно, по крыше раздались шаги.

Это были именно шаги. Не шум, не шорох, не скрежет, а тяжёлые, отчётливые удары — будто кто‑то полз по скату на четвереньках, цепляясь руками за мокрую дранку. Звук был настолько странным, что сон слетел с неё в одно мгновение. Виктория села в постели, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Она задержала дыхание, прислушиваясь.

Шаги приближались к её окну.

В голове у неё вспыхнули слова Джакомо. Она почти зло усмехнулась сама себе, не зная, чего в ней больше — страха или досады за то, что он оказался прав. Рука нащупала арбалет. Она взяла его с тумбочки и села, направив оружие в сторону окна.

Минута тянулась за минутой.

Ничего не происходило.

Шум на крыше затих.

И вдруг створки окна тихо дёрнулись.

Ей показалось, что даже сердце на миг перестало биться.

Ставни дёрнулись снова. Потом ещё раз — сильнее. Кто‑то снаружи явно пытался их открыть, но не мог справиться. Дерево было крепким, петли — на толстых железных штырях, да и замок стоял стальной.

Виктория не выдержала и закричала:

— Ну давай, тварь! Иди сюда, если такой храбрый! Я нашпигую тебя болтами!

Её крик был отчаянной попыткой заглушить собственный страх. Сердце колотилось так бешено, что отдавалось в висках. Она сама слышала, как ломается её голос, как он срывается на хрип, но не могла справиться с ужасом.

Вдруг ставни резко перестали дёргаться. Шаги на крыше начали удаляться.

Виктория ещё не успела перевести дух, как услышала громкий треск в соседней комнате. Затем раздался дикий крик, полный животного ужаса и отчаяния. Потом последовал тяжёлый шум, словно что‑то живое вырвалось из соседнего окна и понеслось прочь, таща за собой добычу или ношу, которая продолжала подвывать от страха.

Тут Виктория сама не заметила, как тоже начала кричать.

Она так и сидела на подушках, сжимая арбалет, а в её дверь уже ломились. Но страх сковал её так, что она не могла даже шагнуть к засову. Всё тело стало чужим, неподвижным. Она чувствовала, как дрожат колени, как горло перехватывает сухой спазм, и от этого только громче кричала.

Она не знала, сколько это продолжалось. Минуту? Две? Вечность?

Потом дверь не выдержала и с грохотом распахнулась внутрь.

На пороге стояли Джакомо и Оливье, оба в одних исподних и с обнажёнными мечами. Оливье бросился к ней первым. Но девушка от страха спустила курок. Если бы не наёмник, вельможа уже лежал бы на полу с болтом в груди. Джакомо взмахом меча сбил жало в сторону.

Оливье испуганно посмотрел на стену, куда отскочила смерть и воткнулась в дерево, потом — на Джакомо, с благодарностью кивнув. И вновь обратил внимание на девушку, охваченную паникой.

— Что случилось? — спросил он, подхватывая её за плечи. — Виктория, вы целы?

Он опустил меч, явно собираясь успокаивать её, обнять, сказать что‑то мягкое, привести в чувство. Но Виктория едва его слышала.

Джакомо только молча бросил на неё короткий взгляд и сразу прошёл к окну, отодвинул ставни и выглянул наружу.

— Не открывай! — выкрикнула Виктория, вытягивая руку, будто могла остановить его жестом.

Но Джакомо уже смотрел во двор.

Он молча осмотрел стену, кровлю, узкую полоску под окном. На дереве и штукатурке тянулись глубокие царапины — не звериные, а человеческие, оставленные пальцами. У соседнего окна рама была вырвана вместе со створкой. Старое, полугнилое дерево по краям оказалось выдрано и измазано кровью.

Джакомо тяжело вздохнул.

Потом повернулся к ним и спокойно сказал:

— Пожалуй, теперь можете спать спокойно. Не знаю, что это было, но думаю, оно больше не вернётся. Свой кусок оно получило.

Он коротко поклонился и вышел из комнаты.

Виктория ещё долго сидела неподвижно, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя ледяную пустоту.

Оливье позвал служанку и остался с ней в комнате госпожи. Больше ничего не происходило. А наутро пропел петух, и солнечные лучи пробились сквозь тучи в это мрачное место.

Глава 4. У ворот Льежа.

Глава 4. У ворот Льежа.

После ночи, в которой страх не давал сомкнуть глаз, серый дневной свет не принёс облегчения. Холодный туман стелился над дорогой, в ноздри лез сырой запах глины и конского пота. Колёса кареты месили грязь, тяжело чмокая в колеях, брызги летели на промокшие плащи, и весь обоз тащился с угрюмой медлительностью.

Внутри кареты стоял тяжёлый, спёртый запах сырости. Доски поскрипывали на каждом ухабе, стены чуть дрожали от ударов колёс о камни. Холод пробирался сквозь одежду.

Виктория сидела молча, с потухшим взглядом. Она чувствовала, как подол платья липнет к коленям. Стоило ей на миг прикрыть глаза, как снова чудились шаги — уже по крыше кареты. Тихий скрежет, тень в щели над дверью — и в груди поднимался тот же липкий ужас. Она то смотрела в окно на мутное небо, где туман и серость сливались в одно, то опускала взгляд на пальцы. Они непроизвольно подрагивали.

Оливье сидел напротив, мрачный и насупленный. Воротник натирал шею, сырая ткань неприятно холодила спину. Он не любил дорогу, не любил сырость, а главное — не любил, когда ночь оставляет после себя вопросы без ответов. У него было достаточно опыта, чтобы понимать: если в трактире исчезает человек, а в комнате остаются кровь и распахнутое окно, дело редко бывает чистым. Но знать это и понимать, что делать дальше, — не одно и то же.

Молчание тянулось, нарушаемое только скрипом дерева и редким фырканьем лошадей снаружи. Виктория не выдержала первой.

— Что вы слышали ночью? — тихо спросила она.

Голос прозвучал в тесном пространстве глухо, будто не её.

Оливье медленно перевёл на неё взгляд.

— Ваш крик. Потом ещё чей‑то голос. Потом шум в соседней комнате, — сухо ответил он. — Мы с Джакомо всё осмотрели. Там ночевал один из торговцев. Он исчез. Хозяин харчевни спал внизу, это подтвердили наши люди.

Виктория чуть подалась вперёд. Кожа на сиденье слабо скрипнула.

— И?..

— Комната была пуста. Окно распахнуто. На раме — немного крови. Больше ничего.

Она на миг прикрыла глаза, и перед ней снова вспыхнул тот ночной обрывок: рывок створки, холодный воздух, сквозняк по полу, звук, от которого у неё до сих пор стыли ладони.

— Значит, это был не сон, — сказала она. — Но вы ведь понимаете, что это не мог сделать просто трактирщик? Может, и не человек вовсе.

Оливье хмуро повёл плечом.

— Понимаю. Но пока склоняюсь к человеческому объяснению. Люди куда чаще делают мерзости, чем нечистая сила, в которую верят только дремучие сервы.

— Удобно, — фыркнула Виктория. — Особенно когда не хочется видеть очевидного.

Он чуть усмехнулся, без веселья.

— Очевидное ещё надо доказать. Духов, демонов и прочих упырей я ещё ни разу не встречал, а вот злодеев в человеческом обличии — сколько угодно.

Она отвела взгляд к окну. За мутным стеклом сливались в одно серое небо, туман и чёрные стволы деревьев.

Рядом с каретой ехал Джакомо. Мокрый плащ лип к его плечам, но он сидел в седле так, будто выехал не в сырой осенний день, а на прогулку в ясное утро. Конь под ним выдыхал белый пар, сбруя тихо позвякивала, а на лице итальянца держалась его обычная беспечная улыбка.

Виктория задержала на нём взгляд.

Весел и бодр, как ни в чём не бывало, — подумала она, и эта мысль неприятно кольнула. — Словно ночь его вовсе не касалась.

Она была почти уверена: этот человек знает больше, чем говорит.

Дорога впереди выпрямилась и пошла к холмам. Туман стал редеть. Вскоре за серой пеленой обозначились стены Льежа: тёмная масса камня, башни, низкое небо, тяжёлое облако дыма, висящее над городом. Льеж издали был серым и тяжёлым, словно в нём давно что‑то гнило и никак не могло умереть.

У придорожного каменного креста дорогу перекрывал небольшой отряд. До стен оставалось не больше одного льё.

Их было около трёх десятков. Всадники стояли поперёк дороги за взгорком. Над ними колыхались знамёна Льежа.

Капитан, сидевший впереди, держался прямо, как на параде. Он явно не видел хвоста их колонны, скрытого за пологим подъёмом и поворотом тракта.

Жак, ехавший во главе вместе с несколькими сержантами, первым заметил их. Он сдвинул брови и небрежно сплюнул.

— Это что, нас тут встречают городские слюнтяи? — проговорил он. — Красиво стоят. Ещё не успели вымокнуть до нитки.

Один из всадников — высокий, сухой, с тщательно подстриженной бородой — выехал вперёд. Его конь бил копытом в грязь, разбрызгивая серую жижу.

— Я капитан стражи славного города Льежа, Гислен де Рисваль, — громко объявил он, чеканя слова. — Ищу посла графа де Шароле, Оливье де Ла Марша.

Слова его повисли в сыром воздухе, глухо отозвавшись от камня придорожного креста.

Жак невольно сморщился, повёл плечом, словно отгонял назойливую муху. Он потребовал к себе итальянца, так как не понимал ни слова по‑фламандски. Джакомо подъехал быстро, остановившись рядом. Льежец, не услышав ответа, повторил вопрос уже раздражённо.

— Что эти псы там каркают? — сплюнув, спросил Жак.

Джакомо подъехал ближе. Конь под ним фыркнул и мотнул головой, сбрасывая капли с уздечки. Итальянец всё так же лениво улыбался.

— Ищут нашего Оливье, — перевёл он. — Очень хотят с ним встретиться.

— Не похожи они на радушных хозяев, — прищурился Жак. — Пахнет доброй дракой.

Один из льежцев выругался себе под нос и что‑то резко бросил в сторону капитана. Сбруя звякнула, когда тот чуть дёрнул поводья.

— Говорите по‑фламандски, когда находитесь на нашей земле! — рявкнул капитан.

Жак чуть наклонил голову, будто прислушиваясь.

— Всё равно ни черта не понимаю. Как будто не говорят, а лают.

Джакомо тихо усмехнулся:

— Они недовольны, что мы говорим при них по‑французски. Считают это неуважением.

Жак коротко, по‑солдатски, рассмеялся:

— Так мы их и не уважаем.

Джакомо перевёл взгляд на капитана.

— Господин капитан, — сказал он уже на их языке, чётко выговаривая слова, — прежде чем отвечать, нам бы неплохо знать, зачем вам нужен господин де Ла Марш.

Льежец ответил неохотно, с напускной брезгливостью:

— По поручению сената мы обязаны встретить шамбелана герцога, Оливье де Ла Марша, — произнёс он, чуть наседая голосом. — Он с вами?

Джакомо не ответил сразу. Повернулся к Жаку, и в глазах у него мелькнула довольная искра.

— Похоже, придётся позвать нашего друга. То ли почётный караул, то ли стража задержанного — тут как пойдёт.

Жак хрипло фыркнул:

— Почётный караул, ха. По их рожам видно, что почтения наш друг не дождётся. Может, прирежем их сразу? Чего время зря терять.

Джакомо улыбнулся:

— Подраться мы всегда успеем, но лучше дать де Ла Маршу возможность поговорить с ними. Он же посол. Это его работа — болтать с разного рода негодяями.

Льежцы смотрели на них хмуро, но к действиям не переходили.

Они отправили вестового к нанимателю. Всадник подъехал к карете и коротко постучал в дверцу костяшками пальцев.

— Господин Оливье, — сказал он, переводя дух, — там стража из Льежа. Требуют вас. Вид у них недобрый.

Виктория, что до того дремала, встрепенулась и подняла голову.

— Всё в порядке? — её голос прозвучал тише обычного.

Оливье уже потянулся к дверце, но задержался на миг.

— Разумеется, — ответил он. — Сейчас всё улажу. Простая формальность. Скорее всего, магистрат прислал людей для встречи важного сановника.

Снаружи донёсся далёкий вороний крик, от которого оба невольно вздрогнули.

— Вы уверены? — спросила она ещё тише.

Он на секунду сжал губы:

— Сейчас и узнаем.

Сырой воздух обдал ему лицо. Ему подвели коня, он сел в седло и, выпрямившись, направил лошадь к льежцам.

— Что вам угодно? — спросил он, остановившись в нескольких шагах.

Капитан окинул его быстрым, оценивающим взглядом.

— Вы ли тот человек, которого мы ищем?

— Я не знаю, кого вы ищете. Я Оливье де Ла Марш, шамбелан герцога Бургундского Филиппа, — ответил тот. — В чём дело?

По рядам льежцев пробежал короткий довольный шёпот. Похоже, они радовались, что им больше не придётся стоять здесь под дождём.

Капитан выпрямился в седле, чуть подбоченился:

— Вас‑то мы и ищем, мессир. Нам велено передать: въезд в город для вас закрыт. Разворачивайтесь и езжайте обратно.

Оливье на миг даже открыл рот от изумления, но тут же захлопнул его. Щёки слегка вспыхнули, хотя воздух оставался холодным.

— Вы, кажется, не понимаете, с кем говорите. Я поверенный герцога, вашего сюзерена. Если вы не пропустите меня, ответите перед его судом.

Капитан даже не моргнул:

— Наш город вольный, подчиняется Магдебургскому праву, — ответил он. — Мы живём по своим законам. Герцог не вправе чинить над нами суд. А я лишь исполняю волю сената свободного города Льежа.

Слово «вольный» он произнёс с особым удовольствием.

— У меня письмо к архиепископу. Срочное. Я обязан вручить его лично в руки его высокопреосвященству.

Капитан покачал головой, брызгая каплями:

— Меня предупредили, что вы будете юлить, пытаясь любым способом попасть в город. На все ваши предложения ответ один: нет.

Жак тихо выругался и наклонился к Джакомо:

— Что он там опять каркает?

— Не пускают нас в город, — ответил тот.

— Да я и сам вижу, — процедил Жак. — Только в рожах у них такое довольство, будто уже нас всех перебили.

Джакомо усмехнулся краешком губ:

— Они привыкли, что им никто не перечит. Рядом их стены, чего им бояться.

— Это они зря, — буркнул Жак. — Их три десятка, а нас сотня, и каждый нечета этим горлопанам.

Он наклонился ближе:

— А наш сановник что, сейчас развернётся и уйдёт? Я бы на его месте уже дал в морду этому козлу.

Джакомо усмехнулся:

— У них так не принято. Сначала бросают перчатку, потом кланяются, потом ещё долго говорят про честь. И только потом можно немного ткнуть друг друга копьём.

— Как это мило, — проворчал Жак. — Если соблюдать всю эту дурь, можно забыть, из‑за чего вообще хотел подраться.

Оливье осмотрелся по сторонам, будто решаясь на что‑то предосудительное.

— Я человек не бедный, капитан, и готов сделать богатым того, кто поможет мне попасть в город.

Капитан усмехнулся — кажется, только этого и ждал. Лошадь под ним фыркнула, отвечая за хозяина.

— Мой отец — сенатор города, — ответил тот. — Мои мастерские снабжают половину бургундского двора оружием. Я сам могу купить десяток таких господ, как вы. Ваши деньги меня не интересуют.

Жак снова обернулся к Джакомо:

— Что он там опять каркает?

— Оскорбляет нашего дорогого Оливье, — сказал Джакомо. — Говорит, плевал он на наши серебряники.

Жак даже чуть приподнял брови:

— Наш, значит, им деньги предлагает? Лучше бы нам дал, — буркнул он.

Оливье повернулся к ним, не до конца сдерживая раздражение:

— Я не знаю, что делать, — признался он, разведя руками. — Они отказываются нас пропускать.

Жак осклабился; в голосе прозвучало явное удовольствие:

— А вот я знаю, что делать, милорд.

Он махнул Джакомо:

— Езжай‑ка назад, к хвосту колонны. Давай всех сюда.

Джакомо тронул коня и ушёл без спешки, как будто ему просто надоело стоять на ветру. Со стороны льежцев за холмом по‑прежнему не было видно, сколько людей сопровождает посольство.

Сначала всё оставалось тихо. Потом где‑то за поворотом раздался новый звук. Похожий на далёкий гул грозы, он рос быстрее, становился ритмичным: тяжёлые копыта били по размокшей земле.

Льежцы настороженно повернули головы. Кто‑то крепче сжал поводья, кто‑то вытянул шею, пытаясь заглянуть за холм.

Из‑за поворота, не помещаясь на дороге, захватывая обочины и край поля по обе стороны тракта, вышла колонна тяжёлых всадников. Они шли ровным строем, лошади мерно покачивали гривами, а железо звякало им в унисон.

Льежцы переглянулись. Ещё миг назад им казалось, что их много, но теперь они чувствовали себя как одинокий куст при приближении лавины.

Всадники начали охватывать их с двух сторон, беря в кольцо.

Капитан и его люди заметно напряглись, плотнее сжимаясь друг к другу.

Кто‑то крикнул:

— Засада, нас предали!

— Линять надо, — тихо выдохнул другой.

— Уже поздно, — добавил третий.

Джакомо выехал чуть вперёд. Меч выскользнул из ножен с коротким звоном, почти не слышным на фоне общего глухого гула.

Он чуть повернул в седле, и его беспечная улыбка исчезла. Теперь он смотрел на льежцев спокойно, почти холодно — как человек, который уже всё решил и просто ждёт, пока остальные это поймут.

— Именем герцога Бургундского Филиппа вы взяты под стражу за измену трону, — произнёс он. — Сложить оружие. Кто ослушается — будет убит.

Наёмники за его спиной разом обнажили мечи, подняли шестопёры и чеканы. Железо выскользнуло из ножен с сухим, режущим звуком, и этот звук прошёл по рядам льежцев ледяной волной.

Капитан стражи побледнел. Губы дрогнули, но он тут же сжал их, силясь удержать лицо. Ещё минуту назад держался как хозяин дороги, а теперь вдруг стал маленьким, почти жалким.

Оливье тревожно посмотрел на Джакомо.

— Что вы делаете? — прошептал он. — У меня нет прав заявлять подобное.

Джакомо чуть склонил голову:

— Но они этого не знают, мессир.

Льежский капитан, цепляясь за остатки достоинства, выкрикнул:

— Это безумие! Вы не имеете права! Мы поднимем все гильдии города! Вы ещё узнаете, что значит ярость вольного Льежа!

Голос его к концу сорвался.

Жаку, которому явно надоело слушать этот визг, всё это окончательно наскучило. Он подъехал ближе, без спешки поднял кулак, хрустнув костяшками, и с размаху врезал капитану в челюсть.

Удар вышел коротким и тяжёлым, как молот кузнеца. Голова льежца мотнулась в сторону, шлем съехал набок, и он рухнул в грязь лицом, подняв вязкие брызги.

На миг всё замерло.

Даже лошади тревожно фыркнули, будто почуяв, что разговор окончен.

Оливье резко повернулся к Жаку:

— Так нельзя, сударь. Зачем?

Жак пожал плечами, словно речь шла о пустяке:

— Он мне не нравится, — ответил он. — Слишком много болтает. И рожа у него такая, что хочется проверить, не навозом ли его в детстве кормили.

В грязной тишине это прозвучало почти весело.

Джакомо повернулся к Оливье:

— Мессир, — сказал он тихо, почти доверительно, — раз капитан стражи не способен исполнять свой долг, вы, как доверенное лицо герцога и прокуратор города Льежа, вправе назначить временного начальника. Если пожелаете, я готов взять это бремя на себя.

Он сказал это с таким намёком и так многозначительно, что любой понял бы скрытый смысл.

Сначала — удивление, даже испуг. Какой прокурор? Какой капитан? Но потом до Оливье дошёл подсказанный ход.

Он молча оглядел стражников.

Кто‑то смотрел исподлобья. Кто‑то — с испугом. Кто‑то, наоборот, с плохо скрытым злорадством поглядывал на поверженного капитана. В этом разнородном молчании он вдруг увидел трещину, на которой можно сыграть.

Оливье выпрямился. Плечи расправились. Голос стал иным — звонким, сухим, собранным, таким, каким он говорил при дворе, когда хотел, чтобы его слушали и не смели перебивать.

— Уважаемые жители вольного города Льежа, — начал он громко. — До ушей герцога дошли жалобы, что в гильдиях притесняют мастеров, а сенаторы берут непомерные поборы за каждый городской подряд. Я прибыл сюда, чтобы навести порядок.

Он сделал паузу, окинул их взглядом, будто прикидывая, кто готов верить. Впрочем, так было везде — сложно не попасть в точку.

— Разве вы сами не видите, что ваши начальники жиреют, пока вы мёрзнете в доспехах? Разве справедливо, что одни богатеют на службе, а другие получают побои и грязь?

Жак, слушавший это с довольной ухмылкой, тихо хмыкнул:

— А ведь красиво врёт, — пробормотал он.

Джакомо не сводил глаз со стражников:

— Красиво врёт тот, кому есть что терять, — ответил он. — А этот уже чувствует запах успеха.

Один из льежцев, широкоплечий детина с красным носом, бросил взгляд на поверженного капитана и процедил что‑то сквозь зубы. Ему ответили ещё двое. Ропот пошёл по строю — сначала осторожный, потом всё более злой.

— Он нас за дураков держал.

— За деньгами тянулся, падаль.

— Так ему и надо.

Оливье это почувствовал и нажал сильнее:

— Ваш капитан брал с вас деньги за любую мелочь, — продолжил он. — Обирал вас, как своих холопов. Разве это справедливо?

— Нет! — крикнули громче.

— Подлец!

— Ворюга!

Жак довольно осклабился:

— Вот и всё, — сказал он. — Дальше пойдёт легче.

Оливье поднял руку. В его голосе звенела сухая уверенность человека, который уже решил не отступать.

— Тогда слушайте меня! Милостью его светлости герцога Бургундского я временно назначен прокурором вашего славного города, чтобы вновь возродить в нём закон и порядок.

Он убедился, что все взгляды прикованы к нему, и продолжил:

— Вяжите этого вора, — приказал он. — И всех офицеров, кто потворствовал ему. Под арест — в обоз.

Стражники переглянулись. Потом один шагнул вперёд, второй, третий. Кто‑то уже тянул бывшего капитана за ремни, кто‑то сдёргивал других из седла. Сопротивления не было. Никто не хотел умирать зазря, особенно городские.

Оливье указал на Джакомо:

— А это, — сказал он, — ваш временный начальник. Джакомо Флорентиец.

Тот слегка склонил голову. Лицо стало хищно‑вежливым.

— Старшие — ко мне, — сказал он уже своим настоящим голосом, низким и командным. — Ты, ты и ты — сюда. Остальные — строиться. Того связать и в конец поезда. Бывших офицеров — под арест. Знамёна — вперёд. Трубу — в руки. И без лишней возни.

Он быстро ткнул пальцем в нескольких стражников: в широкоплечего с раздвоенной бородой, в морщинистого сержанта с серой щетиной, в молчаливого малого, который держал коня ровно и не суетился.

— Трубач, — добавил Джакомо, повернувшись к худому пареньку с медной трубой, — труби так, будто сам архангел Михаил спустился с неба и велел нам идти красиво.

Паренёк побледнел, но всё же поднял инструмент.

Первый протяжный звук разорвал влажный воздух. Он отскочил от придорожного креста, ударился о холмы и вернулся назад.

Наёмники чуть раздвинулись, освобождая место льежской страже. Теперь уже не бургундцы вели льежцев, а льежцы — бургундцев. Или по крайней мере так это должно было выглядеть для всякого, кто встретит их у городских ворот.

Жак заржал от удовольствия, как чёрт на ярмарке, и хлопнул Джакомо по плечу:

— Если кто и заслуживает моего места, так это ты, — сказал он. — Клянусь душой, ты ещё станешь капитаном вольной роты.

Джакомо усмехнулся:

— Боюсь, я не доживу до этих славных дней, — ответил он. — С таким‑то капитаном, как вы, долго не живут.

Жак осклабился и ещё раз хлопнул его по плечу.

Оливье подъехал ближе. На лице у него ещё держалось напряжение, но в глазах уже появлялось то сухое, недоверчивое удовлетворение, которое бывает у человека, когда трудное дело вдруг поворачивается в его пользу.

— Благодарю, — сказал он. — Вы спасли мою честь. Как бы я выглядел при дворе, если бы даже в город въехать не смог?

Джакомо чуть посерьёзнел:

— Надеюсь, вы не забудете это, когда придёт время благодарностей, мессир, — тихо заметил он.

Оливье склонил голову:

— Я не забываю тех, кто оказывает мне услугу.

Итальянец уважительно отвесил полупоклон.

Колонна двинулась. Джакомо отправил вперёд нескольких самых расторопных людей — к ратуше и ближайшим звонницам. Их задачей было поднять колокола, как только отряд войдёт в город.

Льеж встретил их звоном.

Сначала ударил один колокол — глухо, тяжело, будто в сыром воздухе кто‑то толкнул огромную чугунную чашу. Потом к нему присоединился второй, третий, и вскоре звон пошёл уже со всех сторон, перекатываясь над крышами, башнями и мокрыми переулками. Казалось, сам город подал голос, не зная ещё, радуется он или тревожится.

Ворота отворились неохотно, со скрипом старого дерева и лязгом железа. Впереди уже двигалась льежская стража с развёрнутыми знамёнами, и караул у ворот, увидев собственные цвета и своих людей, сперва растерялся, а потом предпочёл не задавать лишних вопросов.

— Дорогу новому прокуратору Льежа, Оливье де Ла Маршу! — крикнул один из них.

Голос подхватили другие — не слишком уверенно, но достаточно громко, чтобы слова ушли дальше, в городские улицы.

Люди на площади и у ворот начали оборачиваться. Сначала с недоверием, потом с любопытством, а затем и с тем особым жадным вниманием, с каким толпа всегда смотрит на власть, если власть вдруг меняется на ходу.

Горожане расступались не сразу. Под копытами чавкала грязь, брызги летели на стены, на подолы, на деревянные стойки лавок. Узкие улицы нависали друг над другом тяжёлыми верхними этажами, между крышами тянулся низкий свод грязно‑сизого дыма. От домов несло тухлой рыбой, капустой, дымом и ещё чем‑то кислым, застарелым, словно сам город давно не проветривали.

И всё же сквозь вонь то и дело пробивался тёплый запах хлеба и пряностей. Он был редким, почти чужим, и от этого только сильнее напоминал, что в городе ещё осталась жизнь.

У лавок шептались женщины. Подростки тянули шеи, карабкались на бочки и каменные выступы. Один босой мальчишка даже побежал рядом с колонной, пока мать не схватила его за рубаху и не дёрнула назад.

— Новый прокурор? — донеслось с одной стороны.

— Оливье де Ла Марш? — переспросили с другой.

— Да неужто правда?

— Говорят, старого капитана уже взяли.

— Может, наконец порядок наведут.

— Да не мелите чушь, — как обычно буркнул вечно недовольный. — Прислали очередного ворюгу. Все они такие.

Слова бежали быстрее копыт.

Оливье держался прямо, хотя внутри у него всё ещё не до конца улеглось. Он чувствовал на себе взгляды, и это было не то же самое, что двор. Город хотел немедленного ответа: станет ли новый человек таким же вором, как старый, или принесёт с собой хотя бы видимость порядка.

Джакомо ехал рядом и, казалось, наслаждался происходящим. Он уже не улыбался своей обычной беспечной улыбкой, а смотрел по сторонам внимательно.

— Они поверили, — негромко сказал он, не оборачиваясь. — Видите, как шепчутся? Теперь главное — не дать им опомниться.

Впереди уже виднелась ратуша, а за ней — архиепископский дворец. Мокрые каменные стены, тяжёлые окна, тёмные кровли — всё это давило.

Наверху, за толстыми стенами архиепископского дворца, было тихо. Только из капеллы тянуло ладаном, да где‑то далеко глухо перекликались колокола.

Архиепископ стоял у окна вместе с бургомистром и смотрел вниз, на площадь.

— Разве сегодня какой‑нибудь праздник? — спросил бургомистр, прислушиваясь к звону.

Архиепископ чуть сдвинул брови.

— Не припомню, — ответил он.

Он заметил, как по площади двигается отряд. Впереди — городская стража с развёрнутыми знамёнами. За ней — карета посольства. Следом — тяжёлые всадники.

Трубы ревели. Колокола звонили. А из толпы поднимались голоса:

— Слава Оливье де Ла Маршу!

Бургомистр помолчал, потом наклонился к окну чуть ближе.

— Кажется, сенат решил его не впускать, — негромко сказал он.

Архиепископ посмотрел вниз и тяжело выдохнул:

— Теперь его отсюда просто так не выгонишь, — сказал он. — Придётся встречать такого важного гостя, как будто всё это и было так задумано.

Бургомистр молча кивнул:

— Похоже, мы с ним ещё намучаемся, — тихо сказал он.

Архиепископ не ответил, разочарованно покусывая губу.

Глава 5. Вам здесь не рады.

Глава 5. Вам здесь не рады.

Дождь наконец закончился, и над Льежем впервые за много часов показалось солнце. Оно вышло неярко, осторожно, но всё же пробилось сквозь рваные облака и легло на мокрые крыши и выбоины площади. Влажный камень потускнел от света, грязь темнела, воздух чуть раздвинулся, впуская тепло.

На площади у ратуши стало людно. Горожане, ещё недавно прятавшиеся по домам от дождя, теперь повылезали наружу — кто по делам, кто из любопытства, а кто просто погреться под редкими лучами осеннего солнца. Женщины стояли у стен домов, поднимая лица к небу. Мальчишки шныряли между ног, гоняя кораблики по лужам. Торговцы уже расправляли навесы, и город понемногу оживал.

Льеж выглядел почти приветливо. Свет смягчил его суровость, но не скрыл ни кривых переулков, ни грязных потёков на камне, ни тёмных окон, из которых, казалось, всё ещё смотрели чьи-то настороженные глаза.

Оливье ехал во главе процессии и улыбался городу так, как улыбался бы настоящий вельможа. Он охотно кланялся, чуть приподнимая руку в приветствии, и принимал ответные крики с достоинством. Толпа на площади и у ратуши действительно приветствовала их — не громко, но достаточно оживлённо, чтобы настроение казалось почти праздничным.

— Гляди-ка, — проворчал Жак, глядя на расступающихся горожан и криво усмехаясь. —Чую, так же будут радоваться, когда нас всех повесят.

Джакомо ехал рядом, настороженный. Его взгляд медленно скользил по площади.

Виктория молчала. Она ехала в карете и рассматривала площадь, людей, фасады домов. Но всё чаще её взгляд уходил к архиепископскому дворцу, тяжёлому и каменному, видневшемуся за городскими постройками.

Процессия едва успела остановиться, как к ней подъехали архиепископ и бургомистр со свитой. Толпа сразу притихла, будто на площадь внезапно опустилась тень. Даже мальчишки перестали бегать, а разговоры у лавок оборвались на полуслове.

Архиепископ Луи де Бурбон держался с той мягкой вежливостью, которая присуща всем нобилям королевства. Рядом с ним ехал бургомистр Готье ван дер Хофт — сухощавый, аккуратный, с круглым бледным лицом и маленькой остроконечной бородкой, будто нарисованной по линейке. Он улыбался так старательно, что в его искренность мог поверить только полный дурак.

— Мессир де Ла Марш, — первым заговорил архиепископ, — мы так рады видеть шамбелана герцога Бургундского и нового прокурора нашего славного города.

Оливье на миг растерялся. Услышав слово «прокурор», он едва заметно напрягся. Он ведь знал, что на самом деле им не был, и потому любезность архиепископа звучала почти как насмешка.

— Ваше преосвященство, — ответил он, собравшись с мыслями, — я польщён таким приёмом.

Они поклонились друг другу. Толпа, уловившая официальность момента, оставалась тихой и внимательной.

Архиепископ поднял руку, и его голос окреп, наполнившись церковной торжественностью:

— Горожане Льежа! Сегодня для нашего города знаменательный день. Господин Оливье де Ла Марш прибыл к вам, дабы вершить розыск и правосудие так, как Бог ищет и карает грешников. Пусть его служба будет чиста, а суд справедлив. В знак этого я отслужу мессу в соборе, чтобы благословить столь важное для города начинание.

Народ оживился. По площади прошёл тихий гул, а затем кто-то из задних рядов выкрикнул одобрение. Через мгновение толпа уже подхватила слова архиепископа, и над площадью поплыли приветственные возгласы.

Жак презрительно хмыкнул.

— Ну конечно, — пробормотал он себе под нос. — Если святой отец сказал, что день хороший, значит, и грязь у них теперь благословенная.

Бургомистр подался вперёд в седле и обратился уже не только к Оливье, но и к собравшимся вокруг людям:

— А я, со своей стороны, вынесу на решение сената вопрос о городских гуляниях и большом бале для патрициев, дабы наш достопочтенный прокурор смог познакомиться со всеми, кто участвует в жизни Льежа.

Эта часть речи пришлась толпе особенно по вкусу. Среди горожан прошёл довольный шум. Кто-то засмеялся, кто-то громко одобрил мысль о празднике, а дети, не понимая всего, но чуя обещание еды и веселья, запрыгали на месте.

— Праздник! — крикнул кто-то.

— Бал!

— И угощение будет!

— Вот это дело!

Жак покосился на Джакомо и криво усмехнулся.

— Слыхал? Уже кормят завтраками.

Джакомо не ответил. Его взгляд был прикован к архиепископу, к его аристократическому белому лицу и к тонкой улыбке.

Архиепископ снова обратился к Оливье:

— Мессир, прошу вас не отказывать мне в чести и посетить меня немедленно. Нам следует обсудить вести со двора герцога.

Но бургомистр мягко, почти с извиняющейся улыбкой, перебил его:

— Ваше преосвященство, наш славный прокурор, должно быть, устал с дороги. Ему необходимо отдохнуть. Я сейчас же распоряжусь, чтобы для него освободили дом бывшего прокурора. А пока позвольте нам выпить холодного вина в ратуше и обсудить всё без спешки.

Оливье на мгновение облегчённо улыбнулся. Он уже почти забыл, что прокурор он подложный, а сам он только что вступил в город, который ещё вчера не желал его видеть.

— Это было бы очень кстати, — сказал он с заметным облегчением. — После дороги холодное вино сейчас было бы сущим благом.

Джакомо чуть подался вперёд и негромко окликнул его:

— Мессир.

Оливье повернул голову.

— У нас сотня рыл, — спокойно сказал Джакомо. — В гостинице на такую прорву денег не напасёшься. И если придётся действовать силой, - добавил он тише, - нельзя расползаться по разным домам. Пусть город выделит нам казармы.

Оливье удивлённо нахмурился.

— Казармы?

Джакомо кивнул.

— Разделять отряд я не дам, — сказал Жак, стоявший рядом.

Оливье на секунду замялся, потом повернулся к бургомистру.

— Господин бургомистр, мои люди должны где-то разместиться. Я был бы признателен за казармы для моего отряда.

Бургомистр развёл руками с видом человека, который искренне хотел бы помочь, но власть и порядок мешают ему сделать это сразу.

— Мессир, я был бы рад решить это немедленно. Но сами понимаете: нужно не только помещение, но и прокорм, и дрова, и фураж. Такие вопросы должен решать сенат. Деньги, будь они неладны.

Оливье помрачнел, перевёл взгляд на своих людей.

— И что же тогда делать? — спросил он, уже не скрывая растерянности.

Бургомистр чуть улыбнулся — с тем осторожным, почти покровительственным выражением, которое появляется у людей, решивших, что перед ними простак.

— Не печальтесь, мессир. Я прекрасно понимаю, насколько затраты на содержание такого сильного отряда велики. Поэтому до решения сената мы поселим ваших людей в пустующую казарму, а прокорм возьму на себя — в знак нашей дружбы.

Оливье заметно просветлел. Его лицо расправилось, он даже кивнул с искренней благодарностью.

— Это чрезвычайно любезно с вашей стороны.

Архиепископ ещё раз пригласил его завтра к мессе в соборе и, благословив, попрощался. После этого народ начал медленно расходиться. Бургомистр жестом предложил Оливье пройти в ратушу. Джакомо и Жак двинулись за ним.

Виктория со служанкой шли следом, но перед тем, как двинуться дальше, задержалась. Она обернулась к архиепископу и долго смотрела на него, словно пыталась запомнить. Затем спокойно последовала за остальными.

Ратуша оказалась совсем не похожа на дворец, где всё двигалось медленно и величаво. Здесь жизнь кипела, как в кузнице, только вместо молотов звенели перья, голоса и монеты. Вдоль стен тянулись длинные столы, за которыми сидели писари. Рядом на грудах бумаг лежали гусиные перья, счёты и печати. У одних столов стояли люди, горячо спорившие об условиях договоров и поставках; в другом углу несколько менял в коротких шубах перекладывали стопки монет.

В ратуше было холоднее, чем на улице. Камень не держал дневного тепла, и даже в солнечный день от стен тянуло ледяной сыростью. Многие чиновники и посетители сидели в шубах, закутавшись по самые уши. Над всем этим стоял глухой, непрестанный гул рабочей суеты.

Оливье остановился у входа и с любопытством оглядел зал. При дворе герцога он бывал в казначействе, но там всё шло размеренно и степенно, словно деньги сами знали своё место. Здесь же всё жило в постоянном движении.

Бургомистр, заметив его взгляд, тихо рассмеялся.

— Да, мессир, ратуша — это и есть сердце города. Все думают, что рынок, но нет. На рынке что? Мелкая торговля, покупки на две копейки. А здесь, — он поднял руку и указал на одного из посетителей, — вон тот сеньор заключает сделку на поставку ткани в порт на двадцать тысяч турских ливров.

Оливье посмотрел в ту сторону: солидный толстый мужчина в шубе и берете, с багровым лицом и уверенной осанкой, как раз наклонился над столом, где лежал разложенный договор. Он говорил с таким видом, будто покупал не ткани, а целое графство.

— Впечатляет, — сдержанно произнёс Оливье.

Жак, оглядев эту фигуру, крякнул от удовольствия.

— Вот бы пощипать этого славного каплуна, — буркнул он, наклоняясь к Джакомо. — Может, подождём его у выхода?

Джакомо едва заметно покачал головой.

— Денег при нём нет.

— Как это? — удивился Жак. — А чем же он расплачивается?

— Именными векселями, — ответил Джакомо. — Бумага, по которой ты ничего не возьмёшь, если не ты её получатель.

Жак нахмурился.

— И что, нет никакого другого варианта?

Джакомо помедлил.

— Есть. Но нужны ловкие люди. Там, откуда я родом, во Флоренции, такие вещи умеют обращать в наличность. Только с большим дисконтом.

Жак погрустнел. Флоренция была для него слишком далёкой и почти сказочной, где даже воры, должно быть, знали латынь и учились в университетах. Оливье глянул на них с укором, и оба сразу умолкли.

Их провели к столу бургомистра. Там стояли бутылки с вином, несколько кубков и тарелка с яблоками. Бургомистр, устроившись за своим местом, сразу же заметил Викторию, шедшую рядом с Оливье, и прищурился с любопытством.

— О, с вами благородная дама? Позвольте познакомиться.

Оливье слегка повернулся к Виктории.

— Мадемуазель Виктория де...

Девушка не растерялась, протиснулась между наёмниками и, сделав книксен, представилась:

— Виктория де Лаффает, мессир. К вашим услугам.

Бургомистр поднялся, с неожиданной для его важности вежливостью взял её руку и коснулся губами.

— Кажется, я где-то уже видел ваше лицо, сударыня.

Виктория вновь мило улыбнулась.

— Боюсь, вы ошибаетесь, мессир. Я никогда не была в Льеже.

Он ещё немного задержал на ней взгляд — внимательный, будто пытался сопоставить её черты с кем-то из прошлого. Потом отступил на шаг.

— Значит, ошибся. Возможно, вы просто напоминаете мне мою дочь. Я никак не могу выдать её замуж, и она всё время напоминает мне о старых долгах.

Сказав это, он перевёл взгляд на Оливье уже не так шутливо, а с тем деловым интересом, который появляется у человека, когда он вспоминает, что перед ним не гость, а важная фигура.

— А вы, мессир? Вы женаты?

Оливье улыбнулся вежливо и чуть грустно.

— К моей печали, я вдовец. Жена умерла совсем недавно. Но у меня есть прекрасная дочь Филиппота, ей двенадцать, и сын Шарль, ему всего восемь.

Бургомистр оживился.

— В таком случае, мессир, завтра сразу после мессы я жду вас у себя в гостях. Вам понравится. Познакомимся без лишней спешки, по-дружески.

Они выпили вина и стали ждать, пока решится вопрос с расквартированием. Вино было холодным, терпким.

Пока они сидели, в ратушу вошёл заместитель капитана стражи Мартен Ван Рой. Он был крепкий, широколицый, с нервным движением плеч и тяжёлым взглядом.

— Мессир бургомистр, — сказал он, слегка запыхавшись, — не могу найти капитана.

Бургомистр даже не удивился.

— Этот высокородный пройдоха. Вечно со своими дружками. Для дела его никогда не найдёшь.

Заместитель стоял смирно, ожидая продолжения.

— Хорошо, Мартен. Я уже распорядился о казарме и прокорме для отряда. Отведите их на место.

Оливье, не дожидаясь, пока офицер покинет залу, виновато улыбнувшись бургомистру, произнёс:

— Признаться, мессир, я знаю, где ваш капитан.

Бургомистр прищурился.

— Вот как?

— На дороге он встретил нас весьма неучтиво. Пришлось связать его и положить в телегу, от греха подальше.

На мгновение бургомистр просто смотрел на него — пристально, почти без улыбки. Потом вдруг рассмеялся, громко и с удовольствием.

— Вы меня позабавили, мессир. Да и поделом этому пройдохе. Пусть полежит, может, научится вести себя в приличном обществе. Но вы уж его к вечеру выпустите, а то его отец обидится. Будет потом козни чинить, да кляузы писать.

Оливье кивнул, всё ещё не до конца понимая, насколько здесь переплетены личные обиды и политическая осторожность.

— Разумеется.

Потом он повернулся к Жаку.

— Господин Жак, я хотел бы, чтобы Джакомо остался со мной. И ещё пару хороших солдат. Для безопасности.

Жак хлопнул Джакомо по плечу с грубоватым одобрением.

— Вот ведь везунчик. Мы-то будем жить в казармах, а ты — при господском доме.

Джакомо усмехнулся.

— Кто-то должен присматривать за господами.

В этот момент вошёл слуга и доложил, что дом прокурора уже готов. Бывший прокурор сопротивлялся. Ему предложили покинуть дом по-хорошему, но он отказался — пришлось по-плохому.

Бургомистр только махнул рукой.

— И пусть обижается. Вредный был человек.

После этого они отправились к дому. Карета Оливье и Виктории катилась первой, следом тянулись телеги с вещами, а за ними — Джакомо с несколькими солдатами и их скарбом. Улица, по которой они ехали, была одной из самых богатых в городе: крепкие дома, аккуратные фасады, чистая мостовая, почти без грязи. Здесь пахло не сточными канавами и навозом, как в бедных кварталах, а свежей древесиной, хлебом, цветами, фруктами.

Дом прокурора стоял на углу, двухэтажный, с оградой, крепкий и старый, но ухоженный. Каменные стены потемнели от времени, но окна были чисты, крыша цела, ставни выкрашены, а у двери росли подстриженные кусты.

Внутри оказалось ещё лучше. Комнаты были обставлены без лишней вычурности, но с несомненным достатком. Мебель — дубовая, тяжёлая, отполированная до мягкого блеска. Портьеры висели плотные, тёмные, с хорошей отделкой. На стенах — гобелены с охотничьими сценами и библейскими сюжетами. Пол был выложен мозаикой, местами потёртой, но чистой. По углам стояли канделябры, а в нишах — резные сундуки и шкафы, пахнущие воском и сухими травами.

Слуги встретили их угрюмо. Они были чисто одеты, аккуратно причёсаны, в добротных, пусть и скромных платьях. По лицам было видно, что они недовольны новыми хозяевами.

Бургомистр провёл Оливье, Викторию и остальных по дому, показывая комнаты.

На втором этаже была спальня с высокой кроватью под балдахином, рядом — столик, зеркало, свежие цветы в вазе. Виктория сразу задержалась в дверях и посмотрела на кровать с тем выражением, с каким женщины смотрят на вещь, что уже принадлежит им.

— Эта комната будет моей, — спокойно сказала она.

Оливье улыбнулся: не спорить же с дамой. Бургомистр лишь вежливо кивнул и повёл их дальше.

Они осмотрели ещё несколько комнат и в конце оказались в кабинете. Там было светлее, чем в остальных помещениях: два высоких окна выходили на улицу, стол стоял у стены, а на полках теснились папки, книги и стеллажи для бумаг. Пахло сухой кожей, чернилами и старым деревом.

Бургомистр остановился у стола и сложил руки перед собой.

— Этот дом принадлежит городу и переходит от прокурора к прокурору. Поэтому, мессир, я должен попросить у вас верительные грамоты от герцога и двора.

Он посмотрел прямо на Оливье, и в его взгляде уже не было улыбки.

— Разумеется, в сенате найдутся те, кто станет спорить об их законности. Возникнут трудности. Но лучше такие бумаги, чем никаких. Я, со своей стороны, постараюсь помочь вам и вынесу вашу кандидатуру на голосование. Так будет правильно.

Он выжидательно взглянул на Оливье.

Тот на мгновение растерялся. До сих пор всё держалось на импровизации Джакомо. Он подыграл в дороге, потом поддержал представление у ворот, а теперь спектакль неожиданно зашёл слишком далеко.

Но Джакомо вмешался прежде, чем пауза стала неловкой.

— Бумаги у нас в походной канцелярии отряда, — сказал он спокойно. — Я немедленно пошлю за ними человека.

Бургомистр утвердительно кивнул.

— Прекрасно. Я буду ждать. Ищите меня в ратуше или дома, с медным шпилем, на улице, что идёт к церкви Святого Варфоломея. Там один такой дом, вы не ошибётесь.

Он учтиво поклонился и направился к выходу.

Как только дверь закрылась, Оливье резко повернулся к Джакомо.

— Что ты постоянно несёшь? — воскликнул он. — Сейчас было самое время признаться, что всё не так! Они всё равно теперь нас не выгонят!

Джакомо ответил ровно:

— В роли прокурора вам будет легче справиться со своим поручением. А если вы расскажете, что это за задание, то, быть может, мы сможем вам помочь.

Оливье мрачно прищурился.

— Это дело не касается простого наёмника. Знать его тебе не следует.

Джакомо пожал плечами.

— Как пожелаете, мессир.

Но Оливье уже не мог стоять спокойно. Он ходил по комнате, как зверь в тесной клетке, нервно меряя шагами пол, и чем дольше молчал, тем сильнее нарастало его раздражение.

— Ну и что мы будем делать? — наконец выпалил он.

Виктория, молчавшая всё это время, взяла с тарелки яблоко и, не сводя глаз с Джакомо, спросила:

— Ну и что же наш друг-наёмник предлагает делать?

Джакомо прищурился, глядя на неё с неожиданным интересом.

— Думаю, нам стоит добыть верительные грамоты от герцога. Но, сударыня, мне кажется, вы справитесь с этим лучше меня.

Виктория чуть приподняла брови.

— Вы предлагаете подделать грамоты герцога и его печать? Вы знаете, что за это вешают?

Джакомо подошёл ближе, тоже взял яблоко с тарелки и откусил его, не сводя с неё глаз.

— Я думаю, нам это не грозит.

На этот раз Виктория перестала улыбаться. Лицо её стало серьёзным, почти холодным.

— Я знаю здесь нужных людей. Сегодня всё будет.

Она повернулась и вышла из кабинета.

Виктория взяла с собой служанку и направилась на геральдическую улицу. Она хорошо ориентировалась в запутанном городе. День уже разошёлся, солнце поднялось выше, и на мокром камне оставались только последние лужи, в которых отражались белые полосы облаков и чёрные выступы крыш. Вода наконец смыла грязь, и идти стало легче.

По дороге ей то и дело попадались группы горожан. Голоса звучали приглушённо, будто даже днём они опасались, что их кто-то подслушает.

— Говорят, граф Шароле собирает Лигу сеньоров против короля Франции, — донеслось из-под навеса лавки.

— Тогда будет война, — ответили рядом.

— Точно будет, — мрачно добавил кто-то ещё. — Плохие знамения кругом.

Когда Виктория проходила мимо, люди смолкали. На неё смотрели настороженно, как на чужака.

Она шла дальше, всё внимательнее прислушиваясь к звукам города. У неё был хороший слух, и это нередко помогало замечать то, что другие пропускали. На улице прядильщиков внимание её привлёк шум у одного из домов: оттуда выносили на носилках тело, накрытое белой простынёй.

Одна женщина с корзинкой остановилась рядом и покачала головой.

— Какое горе... Такая молодая, а умерла. И ведь трое маленьких детей осталось.

Рядом тут же заговорили две другие бабы, стоявшие у стены.

— В этом городе смерть подстерегает на каждом шагу.

— А эта хоть дома умерла, в тепле, при семье. Хорошая смерть.

— Хорошая? — фыркнула одна из них. — А позавчера у пекарки сын пропал. Так вчера его нашли в переулке. Мёртвый был, бледный, и говорят, крови в нём не было ни капли.

— Да врёте вы всё, — отрезала третья.

— А чего нам врать? — вскинулась первая. — Не зря же сенат ввёл комендантский час.

— Как думаешь, почему ночью из домов запрещено выходить? — подхватила вторая.

— Да всем ведомо: воры распоясались, — ответил мужик.

Спор тут же пошёл по кругу — громче, резче, с обидой и раздражением. Виктория слушала их, и холодок медленно пробежал по спине. Перед глазами вдруг вспыхнуло то происшествие на дороге, в харчевне, ночной шорох, липкий страх, распахнутое окно. Она поёжилась и пошла дальше, уже совсем иначе глядя на серые улицы Льежа.

Нужный дом она нашла быстро: над дверью висела вывеска со щитом, красками и кистью. Внутри прозвенел тихий колокольчик. Помещение оказалось почти безлюдным. Хозяин сидел у окна и сосредоточенно выводил на щите герб какого-то рыцаря — три полосы, аккуратные, ровные, уже почти законченные.

Не оборачиваясь, он сухо сказал:

— Закрыто. Работы много, заказов на неделю не принимаю.

Виктория, не отвечая, медленно прошлась вдоль полок. Тут стояли баночки с красками, лежали кисти, свёртки пергамента, угольные карандаши, тонкие деревянные линейки. На стенах висели готовые рисунки и заготовки — гербы, цветы, листья, фантастические звери, витые надписи, орнаменты.

На одном из листов она задержала взгляд. Пергамент был не новым, но рисунок — весьма недвусмысленным: обнажённая дева, а меж её ног пристроился полукозёл-получеловек, лобызающий её естество с таким старанием, будто в этом заключалось нечто священное.

Виктория улыбнулась, а служанка, перевесившись через плечо госпожи, с любопытством рассматривала рисунок.

Только тогда хозяин наконец обернулся.

— Я же сказал, уходите, — повторил он, но голос его уже дрогнул.

Она стояла к нему спиной ещё мгновение, а потом резко повернулась.

— Ну что, не ожидал меня увидеть, старый ты развратник?

Мужчина побледнел так, будто увидел привидение.

— Госпожа...

— Вижу, не забыл, — пропела Виктория. — Это радует.

Она сделала несколько шагов вперёд, и улыбка на её лице стала чуть острее.

— У меня к тебе просьба. Ты ведь готов мне помочь?

Последние слова она произнесла почти с угрозой, и хозяин, сглотнув, молча закивал.

— Мне нужны верительные грамоты с печатями герцога Филиппа на Оливье де Ла Марша о назначении его прокурором города Льеж.

Мужчина дёрнулся, словно его ударили.

— О-о-о, сударыня... Это не мой уровень. Я ещё хочу жить, — забормотал он.

Виктория подошла ближе и показала ему тот самый листок с рисунком.

— Ты хорошо рисуешь, — сказала она тихо. — Я даже представила, каково это — оказаться на месте этой девушки.

Она мечтательно улыбнулась, сделав паузу.

— Не заставляй меня ставить тебя в её положение.

Теперь он смотрел на неё как испуганный олень — широко раскрытыми глазами, с жалкой, почти детской беспомощностью.

— Ну что? — повторила Виктория. — Сделаешь?

Он закивал ещё быстрее.

Она бросила листок на стойку и направилась к двери.

На ходу Виктория бросила через плечо:

— И убери все эти художества. Мне надоело отмазывать тебя от инквизиции.

Уже открывая дверь, она обернулась.

— Бумаги должны быть готовы сегодня.

И вышла наружу.

Когда Виктория вернулась домой, в гостиной уже горел камин. Огонь отбрасывал на стены дрожащие тени, и тёплый свет разгонял сырость. Оливье сидел в глубоком кресле с бокалом красного вина в руке. На стенах висели головы животных — олень, кабан, хищная кошка с оскаленной пастью, — и в свете камина их тёмные морды казались то живыми, то мёртвыми.

Виктория прошла в комнату и опустилась на длинную кушетку со спинкой.

— Бумаги сегодня будут, — сказала она. — Так что можете приступать к выполнению должностных обязанностей, господин прокурор.

Оливье не сразу оторвал взгляд от вина.

— Надеюсь, вы не забыли, мессир, — добавила Виктория, — что по долгу службы вам также придётся заняться не только заговорами и слухами. В городе пропадают люди. Их тела находят обескровленными. Сенат из-за этого даже ввёл комендантский час.

Оливье безразлично разглядывал бокал.

— Я устал, — сказал он наконец. — И займусь этим завтра.

Он поставил бокал, поднялся и вышел из гостиной.

В доме стало тихо. Камин потрескивал, по углам дрожал свет, и длинные тени ползли по креслам и стенам с охотничьими трофеями. За окнами темнело быстро.

Виктория лежала в постели, но сон не сразу взял её. Она долго смотрела в темноту, слушая, как за стенами шуршит ночной город. Во сне ей снова мерещились образы из придорожного трактира, и она ворочалась, не находя покоя.

Потом вдруг раздался крик.

Дикий, резкий, полный такого ужаса, что Виктория мгновенно села на постели, вцепившись пальцами в простыню. Крик прозвучал у ограды дома, совсем рядом, так близко, что на миг ей показалось: сейчас кто-то ворвётся во двор.

Она замерла, вслушиваясь.

Но всё стихло так же внезапно, как началось.

Ни шагов, ни шума борьбы. Только глухая ночь за стенами и тихий шелест ветра, проходящего по саду. Она завернулась поглубже в одеяло, тихо шепча себе, что ей показалось.

Утром Виктория первым делом подошла к окну.

Над городом ещё висел бледный рассвет, улица была сырой после ночной влаги, и у ограды дома уже собралась толпа. Люди стояли тесно, сбившись в неровный круг, и переговаривались вполголоса. Кое-кто указывал руками на землю. Стражники пытались удержать толпу поодаль, но без особого успеха.

Виктория быстро оделась и вышла наружу. Там уже стояли Оливье и Джакомо.

Воздух был холодный, серый, пропахший сыростью и чем-то ещё — едва заметным, но неприятным, как запах старой крови. У ограды уже стояли двое стражников. Один из них повернулся к Оливье, когда тот подошёл ближе, и снял шлем.

— Мессир, — сказал он мрачно, — у ваших ворот нашли тело.

Оливье нахмурился.

— Чьё тело?

Стражник сглотнул.

— Девушки. Лежала голая, накрытая простынёй, прямо у забора вашего дома.

Виктория почувствовала, как у неё внутри что-то холодно сжалось.

Джакомо уже шагнул вперёд. Он молча опустился рядом с телом, взялся за край простыни и откинул её.

На миг он замер.

Перед ним лежала молодая женщина — бледная, почти белая в холодном утреннем свете. Губы у неё были посиневшие, а тело казалось странно пустым, как будто кровь и тепло покинули его слишком быстро. На груди, прямо над сердцем, было вырезано одно-единственное слово: «убирайся».

Джакомо медленно покрутил её голову, словно проверяя, нет ли ещё чего-то скрытого под этим неподвижным лицом. Потом снова накрыл тело простынёй.

Он поднялся и подошёл к Оливье.

— Она обескровлена, — сказал он тихо. — И, кажется, нам здесь очень не рады.

Оливье посмотрел на толпу, на стражников, на ограду, на закрытый дом так, будто впервые по-настоящему почувствовал, куда его занесло.

Вокруг уже начинал подниматься шёпот.

И в этом шёпоте было больше угрозы, чем в ночном крике.

Глава 6. Горшочек меда.

Глава 6. Горшочек меда.

После пышной церемонии въезда в город контраст с замученной обнажённой девчонкой у забора не способствовал доброму расположению духа. Джакомо и Оливье ехали молча. Разговаривать не хотелось.

В ратуше бургомистра не оказалось. Пришлось направиться к нему домой — на улицу Святого Павла, что заканчивалась у кафедрального собора. Дом был крепким, с высокими окнами и крышей из потемневшей меди. Дом ван дер Хофта выделялся не роскошью, а уверенной основательностью: чистая кладка, добротная ограда, ухоженный двор, подстриженные кусты у входа. Всё здесь было аккуратно и дорого, но без показной вычурности — как у человека, который привык не выставлять своё богатство напоказ.

У дверей их встретил мажордом. Через минуту появился и сам бургомистр. Он был приветлив и весел, как будто встретил давних друзей. Тут же, не теряя времени, представил девушку.

— Моя дочь, Филиппина ван дер Хофт, — сказал он с улыбкой.

Красавица вышла навстречу. Даже Джакомо, обычно не склонный к восторгам, едва заметно приподнял брови. Она была прекрасна. Не просто красива, а так, что её красота казалась почти неестественной. Светлая кожа, тонкие черты, большие спокойные глаза, мягкий изгиб губ, золотистые волосы, уложенные с безупречной тщательностью. В ней было что‑то столь совершенное, что она скорее напоминала дорогую статую, чем живого человека.

Оливье сразу переменился. На лице его появилось то особое выражение растерянной галантности, которое возникает у мужчины, когда он встречает девушку, будоражащую его кровь. Сановник расправил плечи, словно павлин.

Филиппина присела в изящном книксене и посмотрела на него снизу вверх с улыбкой — тонкой, почти лукавой.

— Как славно, что вы приехали, мессир. Я всегда мечтала познакомиться с настоящим рыцарем.

Оливье поклонился, чуть смутившись.

— Вы оказываете мне слишком большую честь, сударыня.

Бургомистр, словно спохватившись, предложил остаться на завтрак. Оливье вежливо попытался отказаться. Его бросило в пот от мысли, что он останется с этой девушкой наедине. Сановник сделал последнюю попытку, сославшись на дорогу и дела, но городской вельможа только развёл руками.

— Пустяки, мессир. Здесь вы отдохнёте и наберётесь сил, — он бросил многозначительный взгляд на дочь, — а потом поедем все вместе в собор. У нас в доме гостей не отпускают голодными, побрезгуете моей кухней — обидите.

Отказаться было уже невозможно.

Их проводили в столовую. На столе стояли серебряные блюда, хлеб, сыр, фрукты, холодное мясо, сладкие пироги и вино. Джакомо сел чуть поодаль и сразу принялся есть, не тратя времени на разговоры. Оливье, напротив, держался напряжённо и старался выглядеть достойно, хотя взгляд его то и дело возвращался к дочери бургомистра.

Филиппина говорила легко и непринуждённо — с той изящной уверенностью, которая даётся лишь тем, кто пользуется безоговорочным вниманием мужчин.

— Я так рада, что вы приехали, мессир. У нас в Льеже редко бывает кто‑то из придворных. А уж настоящий рыцарь — это почти чудо.

Оливье улыбнулся ей с заметным удовольствием.

— Двор герцога Филиппа, сударыня, славится не только во Фландрии. О нём говорят и в Англии. И не без причины.

Она радостно наклонила голову.

— Ах, я столько о нём слышала. Как бы я хотела побывать при дворе! Но батюшка не отпускает.

Бургомистр, слыша это, покачал головой.

— Потому что там одни повесы и пройдохи. Им только и нужно, чтобы поймать доверчивую простушку из провинции в свои сети.

Филиппина чуть улыбнулась. Но прежде чем перевести взгляд на отца, задержала его на Оливье. В этом взгляде было что‑то многозначительное, почти невинно‑лукавое.

— Именно поэтому, батюшка, вы отпустите меня только тогда, когда у меня будет муж, который будет обо мне заботиться и защитит мою честь.

Оливье растаял окончательно. Он даже чуть подался вперёд, словно эти слова были адресованы только ему и звучали как призыв к матримониальному союзу.

— Уверен, сударыня, — сказал он мягко, — вы очень скоро встретите такого человека.

Джакомо, сидевший напротив, молча жевал красную птицу в сладком соусе. Слова девушки его развлекли, и он с трудом удержался от смеха. Один из кусочков застрял у него в горле, и он закашлялся.

Оливье метнул на него раздражённый взгляд. Бургомистр и Филиппина тоже посмотрели в его сторону.

— Что с вами? — спросила девушка с мягкой тревогой. — Я сказала что‑то смешное?

Джакомо вытер рот платком и с самым серьёзным видом ответил:

— Нет, сударыня. Просто птица в сладком соусе оказалась так хороша, что я от жадности взял слишком большой кусок и подавился.

Бургомистр сдержанно улыбнулся. Оливье выглядел так, будто с удовольствием выпотрошил бы своего компаньона прямо на месте.

После завтрака бургомистр, довольный произведённым впечатлением, поднялся из‑за стола.

— Мессир Оливье, если позволите, я бы предложил вам и моей дочери пройтись по саду. Утро чудесное, как никогда в это время года.

Филиппина тотчас поднялась. Оливье, разумеется, не стал отказываться. Он подал ей руку, и они вместе вышли в сад, оживлённо переговариваясь.

Джакомо остался с бургомистром.

Старик посмотрел на него с мягкой, почти отеческой улыбкой.

— Вам, как я вижу, всё это кажется смешным?

Джакомо утер рот платком и пожал плечами.

— Ну что вы. Просто любовные танцы обычно отвлекают от важных дел.

Бургомистр кивнул, не меняя выражения лица.

— Иногда это и есть самые важные дела.

Джакомо на мгновение помолчал, потом спросил прямо:

— А что вы думаете о тех людях, что пропадают у вас в городе? О тех, чьи тела потом находят обескровленными?

С лица бургомистра словно сняли мягкую маску. Он чуть напрягся, но всё ещё старался держаться спокойно.

— А откуда вы об этом узнали?

— Сегодня у нашего дома нашли тело девушки, — ответил Джакомо. — Без крови.

Бургомистр медленно покачал головой.

— Не берите в голову. Это не ваша проблема. Это проблема города. Думаю, мы скоро её решим.

Джакомо слегка подался вперёд.

— К сожалению, теперь уже наша. На её теле было вырезано слово: «убирайтесь».

На этот раз бургомистр побледнел уже заметно. Его расслабленность исчезла мгновенно, как будто с него сорвали приличную маску, под которой обнаружилось настоящее беспокойство.

— Прошу меня извинить, — сказал он и поднялся слишком быстро для человека его лет. — Мне нужно идти.

Он вежливо поклонился, но в его движениях уже чувствовалась спешка. И, не задерживаясь больше ни на миг, вышел из комнаты.

Через окно было видно, как в саду по белой гальке идут двое — новый прокурор и слишком красивая дочь хозяина.

Филиппина и Оливье шли неспешно, беседуя. Узкие дорожки были посыпаны белой галькой. По краям росли подстриженные туи, за ними тянулись яблони, вишни и ряды осенних цветов. Воздух был свежий, с влажной прохладой и лёгким запахом травы; над ними тяжело висели серые кроны, в ветвях крякнула ворона.

Оливье шёл рядом с дочерью бургомистра с заметной осторожностью. Боялся своей грубостью разрушить это хрупкое, почти неземное создание. Филиппина же, напротив, держалась свободно, но без развязности, присущей придворным дамам.

Она чуть замедлила шаг, чтобы идти с ним рядом, плечом к плечу.

— Вам, должно быть, непривычно в таком городе, мессир, — сказала она тихо. — Льеж не слишком любит чужаков, глухая провинция.

— Это я уже заметил, — ответил Оливье, стараясь говорить ровно. Хотя в присутствии девушки голос его заметно смягчился. — Но, признаться, после такого приёма, как у вас, мне уже кажется, что город может быть и очень любезен.

Филиппина улыбнулась — тонко, кончиками губ.

— Всё зависит от того, кто в него приехал.

Она повернула голову и посмотрела на него серьёзным, глубоким взглядом, даже лёгкая улыбка сошла с её лица. Потом снова превратилась в очаровательное создание. Оливье поплыл: прямая, как трость, осанка стала мягче, в лице проступило почти мальчишеское смущение.

— Вы говорите так, сударыня, будто уже давно знали о моём приезде.

— Может, и знала, — загадочно улыбнулась девушка. — Прибытие такого важного вельможи — большое событие. Но я не знала, что оно будет для меня так приятно, — ответила она звонким, полным жизненной энергии голосом.

Филиппина чуть замедлила шаг и, не меняя тона, добавила:

— Вы ведь нечасто бываете в Льеже? Такие люди, как вы, обычно появляются в городе только по делу, а не ради удовольствия.

— Клянусь, если бы мне позволяли обстоятельства, я предпочёл бы приехать сюда именно ради удовольствия, — выпалил, как на исповеди, Оливье.

В его голосе уже прозвучала та самая томность, которую он сам, похоже, не замечал.

Филиппина повернулась к нему с мягким, почти доверительным выражением.

— Это очень любезно с вашей стороны. Взаимность стоит очень дорого.

Она коснулась пальцами края рукава, будто случайно. Жест был лёгким, но рассчитанным. Оливье поймал её взглядом и едва заметно вздрогнул от собственной реакции.

— Вы и впрямь удивительно хороши собой, сударыня, — вырвалось у него чуть тише, чем следовало, с придыханием.

Филиппина опустила глаза. Но уголки её губ дрогнули.

— Вот как? А я думала, что настоящие рыцари умеют скрывать свои чувства. Ваш напор мог отпугнуть.

— Иногда, — признался Оливье, — скрывать чувства — это просто невозможно.

Она остановилась у низкой каменной скамьи, покрытой сухими листьями, и жестом предложила ему сесть рядом. Он тут же опустился, словно это было самым естественным в мире. Филиппина устроилась чуть поодаль, но так, чтобы их плечи почти соприкасались.

— Знаете, — сказала она, глядя вперёд, — мне так редко удаётся поговорить с кем‑то, кто действительно видел мир за пределами Льежа. Батюшка держит меня почти взаперти. Говорит, что в большом свете можно потерять не только честь, но и голову.

Она произнесла это почти беззаботно, но последнюю фразу задержала на секунду дольше, чем следовало. Потом медленно повернула к нему взгляд.

— А я бы очень хотела увидеть двор герцога Филиппа. Говорят, там всё сверкает, как на картине. И дамы там наряжаются так, что даже короли завидуют.

— Это правда, — поспешно сказал Оливье. — При дворе герцога не бывает ничего случайного. Каждый жест, каждый взгляд и наряд имеет значение. Там ценят достоинство, красоту и благородство.

Филиппина улыбнулась ему с благодарной нежностью.

— Тогда, должно быть, вам там самое место.

Он явно растаял от этих слов. Даже подбородок у него дрогнул, будто он с трудом удерживал восторженную улыбку.

— Вы слишком добры ко мне.

— Нет, мессир, — ответила она, чуть наклонив голову. — Просто я умею видеть в людях их достоинства.

Оливье уже не скрывал, что тонет. Он сидел рядом с ней, всё более забывая о ратуше, письмах и поручении, намеренно отталкивая от себя мысли о трупе у забора и пропавших людях.

Филиппина тем временем посмотрела на него почти невинно и добавила:

— Я даже немного завидую тем, кто служит рядом с таким человеком, как вы.

— Служить рядом со мной? — переспросил он, почти не веря своим ушам.

— Разумеется. Уверена, верность вам даётся легко. У такого рыцаря, как вы, должно быть очень надёжное сердце. Вы как скала, за вами можно укрыться от непогоды.

Он смутился окончательно. На миг ему пришлось отвернуться, чтобы скрыть выражение лица — слишком счастливое.

Когда они поднялись со скамьи и пошли дальше по садовой дорожке, Филиппина уже говорила тише, почти доверительно:

— Знаете, мессир, я бы хотела, чтобы вы как‑нибудь ещё приехали к нам в гости. Возможно, уже не по делам, а ко мне. Тогда я смогла бы показать вам город как следует.

Оливье повернул к ней голову так резко, будто эти слова были чем‑то большим, чем просто вежливость.

— Я бы счёл это величайшей честью.

Она улыбнулась и чуть склонила голову, словно была довольна произведённым впечатлением.

Оливье шёл рядом с ней, почти забыв обо всём остальном.

Когда они вернулись в дом, Филиппина извинилась и исчезла, оставив Оливье один на один с собственными мыслями. Он стоял в дверях сада, всё ещё чувствуя на коже её лёгкое прикосновение.

Джакомо ждал его в гостиной.

— Ну что, мессир, — сказал он, когда Оливье вернулся. — Каково это — говорить с настоящей богиней?

Оливье вздрогнул, как будто его вывели из транса.

— Что вы имеете в виду? — спросил он сухо.

Джакомо усмехнулся.

— Просто я видел, как ты на неё смотришь. Как на произведение искусства, которое боишься даже коснуться.

Оливье помолчал, смакуя свои мысли.

— Она прекрасна, Джакомо. Не как другие девушки. В ней есть что‑то... особенное.

— Особенное? — итальянец улыбнулся. — Да, она просто невероятно красива. Я бы даже сказал, что слишком. Ты хочешь её как юнец, у которого скачут гормоны.

Оливье резко повернулся к нему.

— Что ты хочешь этим сказать?

Джакомо пожал плечами.

— Ничего плохого. Просто я видел такое раньше. Когда красота слишком идеальна, это повод задуматься.

— Ты хочешь сказать, что она фальшивая? — в голосе Оливье уже слышалась обида.

— Я ничего не хочу говорить. Я просто советую: будь осторожен. Красота — это оружие. Иногда оно острее меча.

— Поехали в собор, — наконец закончил неприятную для него беседу Оливье. — Месса уже скоро начнётся.

Бургомистр так и не вышел проводить своих дорогих гостей, что выглядело странно. Даже влюблённый Оливье заметил.

Они долго ехали молча по узким улочкам города. Многие прохожие кланялись, узнавая нового прокурора. Оливье иногда забывал кивать в ответ, погружённый в свои мысли. Наконец сановник не выдержал и продолжил говорить о Филиппине — какой она была умной, изящной, необычной.

— Она как Афродита, — сказал он вдруг. В его голосе звучала такая искренняя восторженность, что Джакомо не выдержал и фыркнул.

— Что? — Оливье резко повернулся к нему.

— Ничего, — улыбнулся Джакомо. — Просто я никогда не думал, что Оливье де Ла Марш, шамбелан герцога Бургундского, будет говорить о девушке как о богине любви.

— А что тут такого? — Оливье обиделся. — То, что мне не шестнадцать, не значит, что я не могу воспылать пылкими чувствами к прекрасной даме.

— Да тебе далеко не шестнадцать, — снова засмеялся Джакомо. — А вот ей, пожалуй, столько и есть.

Оливье крутнул головой, не соглашаясь.

— Ну и что? Она обворожительна. Я знатен и хорош собой. У нас всё может получиться.

Джакомо неуверенно покрутил рукой в воздухе.

— Да в том‑то и дело. Она слишком красива. Так не бывает. Как приманка на поплавке: ты ухватил — осталось только подсечь.

Оливье замолчал. Кажется, Джакомо смог донести до него какую‑то мысль.

Дальше они снова молчали, пока не встретили женщину, что бросилась под копыта коня. Она была грязная, замученная жизнью.

— Господин прокурор! Господин прокурор! — взмолилась она, хватая коня Оливье за удила.

Это она сделала зря: боевой конь сановника отреагировал мгновенно, куснув обидчицу и выбросив вперёд копыта. Если бы не Джакомо, тут бы женщина и встретила свой конец. Итальянец свесился с седла и оттолкнул её в сторону. Она упала на мостовую, вытянув к ним руку.

— Прошу вас, помогите, — продолжала она.

Оливье бросил на неё ещё не сфокусированный взгляд. Он всё ещё жил в саду и белой гальке, и грубое вмешательство этой простолюдинки раздражало.

Он достал один су, небрежно бросив ей.

— Вот, купи себе поесть.

Женщина попыталась встать, но подвернула руку и свалилась вновь, расплакавшись. Они проехали мимо неё, но итальянец продолжал смотреть на грязную незнакомку. Джакомо тоже проехал бы мимо. Он не был ангелом, что помогает каждой встречной, но некое предчувствие остановило его. Итальянец развернул коня и вернулся к ней.

— Господин прокурор слишком занят, но я, его помощник, готов выслушать тебя. Говори быстро и не трать моё время, — сухо бросил он, сам не понимая, зачем это делает.

Женщина с надеждой подняла на него глаза. Только тут он понял, что она ещё молода, а не та старуха, которой казалась.

— Моя дочь… моя кровиночка пропала, — спотыкаясь на каждом слове, прошептала нищенка.

Оливье, заметив, что его спутник заинтересовался женщиной, нехотя развернул коня и вернулся.

— Что ты с ней возишься? Видишь, она пьёт не просыхая. Если мы будем заниматься всеми нищими города, то не попадём на мессу.

Джакомо с ледяным спокойствием посмотрел на сановника — так, что тот даже положил руку на рукоять меча.

Он повернулся к женщине.

— Ну, пропала — и что? — произнёс он. — Ваше племя постоянно исчезает. Вам на роду написано сгинуть в клоаке города.

Его голос оставался ровным. Чем злее он говорил, тем быстрее люди обычно переходили к делу.

Она опустила глаза.

— Да, мессир, мы — грязь этого города, но моя дочь… она невинна. Я заслужила своей участи, но она — нет.

Конь итальянца нервничал. Ему не нравился запах женщины.

— Говори быстрей, мы торопимся, — остановил причитания бабы наёмник.

— Ей всего одиннадцать. Она не гулящая, ходила в монастырь у бывших бродов, даже училась. Она не желала себе такой судьбы, как у меня. Вчера она вновь пошла к монахам и не вернулась, — прошептала нищенка.

Джакомо бросил взгляд на Оливье. Тому не терпелось убраться отсюда поскорее.

— Может, она там и осталась? — попытался он её успокоить.

Она, как болванчик, закачала головой.

— Я была там. Монахиня сказала, что она задержалась, прибирая келью настоятельницы, и ушла поздно.

— Мне сейчас недосуг. Где тебя найти? — всё же решился наёмник.

Её лицо светилось надеждой.

— В Лягушачьем переулке, мессир, у башни Кале. Меня зовут Гертруда Вомз.

Он молча кивнул и развернул коня. Оливье облегчённо вздохнул и поехал следом.

— И сдалась же тебе эта нищенка, — продолжал высказывать недовольство Оливье.

Джакомо не ответил, погрузившись в размышления. Слишком много совпадений: постоялый двор, труп у дома, теперь эта. Отпечаток очень похож. Все ниточки ведут в этот проклятый город.

Собор стоял на главной площади: огромный, каменный, с тяжёлыми воротами под потолок, окнами во все стены, острыми шпилями. У входа уже выстроилась очередь — госпожи в шёлковых платьях, городские рыцари в бархате, бюргеры в тёплых шубах, ремесленники в рабочей одежде, дети. Все в праздничных и торжественных нарядах.

Архиепископ стоял на лестнице у входа, в пышных одеждах, с крестом на груди. Он благословлял каждого, кто проходил мимо, и лицо его было покойно.

Увидев Оливье, он подозвал служку и велел привести рыцаря к нему.

Джакомо, увидев очередь, присвистнул.

— Да мы в ней до вечера будем стоять.

Но служка уже подбежал к ним и провёл через очередь к архиепископу. Люди смотрели на них неодобрительно. Кто‑то шептался, кто‑то даже ругался, что они прошли в обход других.

Они подошли к архиепископу и, поклонившись, поцеловали ему руку.

Он благословил их, потом взял Оливье за руку и повернулся к толпе:

— Паства моя! Вот тот благородный человек, что явился в наш город, чтобы нести свет закона и правды! Благодарите его, как я благодарю Бога, за то, что я теперь здесь не один. Как я несу духовный свет, так он теперь будет нести мирской.

Люди ответили вразнобой:

— Спасибо! Успехов тебе! Храни тебя Господь!

Архиепископ поднял руку и сказал:

— Вот новый прокурор нашего славного города, господин Оливье де Ла Марш!

Все хлопали в ладоши, кто‑то крестился.

Они прошли в церковь. Оливье и Джакомо посадили в первом ряду, рядом с бургомистром и его дочерью, сенаторами, главами гильдий, прево и бальи. Филиппина сидела рядом, с опущенными глазами, но Оливье видел, как она украдкой смотрит на него, отчего его сердце вновь замирало.

Архиепископ поднялся на амвон и начал читать пламенную речь о силе божественной и земной. О том, что тот, кто чист, того ждёт и покой небесный. А заблудшие души будут покараны.

Молитва не лезла в голову сановника. Оливье продолжал мечтать о прекрасной Филиппине. А вот Джакомо внимательно разглядывал собравшихся: кто с кем сидит, с кем переговаривается. Его мысли не покидала та нищенка. Он чувствовал, что это ключ.

Когда архиепископ закончил, и все начали креститься, архиепископ подозвал к себе Оливье и, прилюдно благословив, поцеловал его троекратно.

Джакомо заметил, как в этот момент бургомистр склонился к важному сенатору и, едва кивнув в сторону Оливье, прошептал:

— Он клюнул наживку, но второй меня волнует.

Никто не услышал бы эти слова в таком шуме, если бы не умел читать по губам. Сенатор чуть скривил губы и еле заметно кивнул.

Джакомо еле заметно усмехнулся, перекрестившись, поцеловал нательный крест, а когда Оливье вернулся, сказал ему на ухо:

— Я найду эту девочку. И тогда мы, быть может, узнаем, кто здесь режет людей.

Сановник посмотрел на наёмника недоверчивым взглядом и так же перекрестился.

Глава 7. Власть сената - власть народа.

Глава 7. Власть сената – власть народа.

Собрание сената назначили на полдень. Бургомистр сам пригласил Оливье, назидательно повторяя:

— Прокурор должен знать, как решаются дела в городе.

Оливье толкнул массивную дубовую дверь ратуши. Старые петли скрипнули, издав протяжный, болезненный стон. Он сжимал перчатки так, что костяшки побелели. Дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком, отозвавшимся эхом в каменном коридоре. До сих пор он витал в своих мыслях о манящей женщине. А теперь — важные сановники, скрип кресел, грубые голоса, холодные стены, сырость и плесень. Реальность ударила в лицо, как холодный ветер.

Что он натворил? Поддельные грамоты. Сотня наёмников. Чужой город. Чужие законы, что он попрал. И он стоит среди них, чужак с поддельной печатью в кармане.

Джакомо шёл рядом, молчал. Его шаги по каменному полу были тихими, почти бесшумными. Взгляд скользил по лицам сенаторов, по дверям. Палец лежал на рукояти кинжала, обтянутой потёртой кожей. Оливье чувствовал это напряжение. Потёр ладонь о ладонь, пытаясь скрыть дрожь.

В зале сената пахло воском, старым деревом, бумагой и чернилами. Под ногами скрипели каменные плиты, отполированные десятками лет сотнями ног и покрытые тонким слоем пыли. Свет падал косыми лучами из высоких узких окон, в которых кружилась пыль, похожая на золотистый туман. Свечи на столе трещали, пламя прыгало от сквозняка, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены. В углу капала вода — тик‑так, тик‑так, монотонно, как часы.

Дубовые столы расставили полукругом. Дерево потемнело от времени, было все в глубоких царапинах. На стенах — гербы гильдий, потрёпанные портреты бургомистров прошлых лет с жёсткими глазами. В центре — стол бургомистра, за ним — кресло с высокой спинкой, обитое тёмной кожей. Справа и слева — места для сенаторов. Двенадцать человек. Шестеро в шубах с мехом, пахнущим зверем и дымом, шестеро в коротких кафтанах, с кольцами на пальцах. У некоторых на поясе — кинжалы с костяными рукоятками, у других — печати на цепочках, звенящие при каждом движении. Кто‑то ёрзал, кто‑то сидел неподвижно, кто‑то перекладывал бумаги, шурша ими. Шёпот звучал, как змеиное шипение.

Бургомистр сидел в центре. Спокоен, но в глазах тень. Перебирал края грамот, стучал ногтём по дереву, иногда кидал быстрый взгляд на Оливье, проверяя, на месте ли тот.

Оливье сел рядом, сбоку, на низкой скамье. Дерево было холодным и грубым. Спина вспотела, хоть в зале было холодно. Джакомо дальше не пропустили, остановив у входа, там, где иногда стояли важные посетители.

Бургомистр открыл заседание, объявив повестку. Пара вопросов касалась обустройства улиц и мощения дорог, но два были важными: размещение людей герцога и согласование кандидатуры прокурора.

Начали с вопроса о прокорме и казармах для отряда Оливье. Бургомистр огласил коротко, отрывисто, голос эхом разнёсся по стенам:

— Сенат, я выношу на ваше решение: город даёт прокорм и казармы отряду мессира Оливье де Ла Марша. Я взял расходы на себя до решения вопроса о законности его назначения. Прошу также возместить их при положительном голосовании.

Голоса поднялись сразу, будто все только этого и ждали. Джакомо стоял у стены, а помощник бургомистра, месье Волар дер Швайн, негромко комментировал каждого выступавшего.

Первым зарычал сенатор в тёмно‑синей шубе, седобородый, с кольцом на большом пальце.

— Ван дер Мейрен, глава гильдии суконщиков, сторонник независимости, — шепнул Волар.

Взгляд Джакомо упал на него. Лицо красное, глаза маленькие, злые. Смотрел на Оливье с презрением, как на собаку.

— Мессир бургомистр, — бросил он холодно, рубя слова, как топором. — Почему город должен кормить чужих людей? Посол герцога нанял сотню головорезов — пусть их и кормит. Это не наше дело. Это его дело.

Он стукнул кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула, чернила брызнули на бумагу, оставив чёрное пятно.

Рядом — сенатор в сером кафтане, тонкобородый, взгляд острый, как лезвие.

— Клеменс де Бокер, владелец мельниц, тоже независимый, — продолжал Волар.

Клеменс сидел прямо, руки на коленях, пальцы сжаты в кулаки. Голос короткий, рубленый, как удары ножом.

— Поддерживаю, — бросил он. — Если герцог хочет мира — пусть платит. Мы не обязаны тащить его наёмников на своих плечах. Мы и так тянем весь город.

Тут хлопнул по столу сенатор в рыжей шубе, с массивным перстнем на указательном пальце.

— Жан де Валькур, торговец вином, сторонник мира с Бургундией, — наклонившись к Джакомо, заметил Волар. — Этот наш.

Лицо у Жана широкое, купечески уверенное, глаза бегающие, но цепкие. Шуба пахла вином и пряностями.

— Глупости, — рявкнул он. — Город может себе это позволить. Было бы мудро показать уважение к сюзерену, который не лезет в наши дела и не давит поборами. Мы живём в мире с Бургундией — почему не показать, что мы не боимся его силы?

Он поднял руку, показал перстень, сжал кулак. Перстень звякнул о стол.

— Мир — это хорошо, — вставил третий, в зелёном кафтане, с улыбкой и холодным взглядом.

— Пьер Лемуан, купец, тоже за мир, — продолжил помощник.

Голос у Пьера был звонкий, как медный колокол. Смотрел на Оливье с жалостью, как на обречённого.

— Но мир не стоит золота, которое мы потратим на прокорм и дрова, — закончил он.

Он достал чётки и начал перебирать их медленно, как будто считал монеты. Дерево чёток скрипело.

— А кровь на улицах стоит дороже, — резко бросил Жан де Валькур.

Спор разгорелся. Голоса резали воздух. Махали руками, кто‑то стучал кулаком по столу. Одни кричали, что город не должен содержать чужих, другие — что это знак уважения и что мир дороже золота. Кто‑то вскочил, кресло скрипнуло, кто‑то наклонился через стол. Чернила расплескались, бумага намокла. Прозвучало грубое ругательство. Где‑то вдалеке звонил колокол, лаяла собака.

Оливье сидел рядом с бургомистром, молчал, слушал. Только сейчас он окончательно пришёл в себя. Стал думать: что будет, если они попытаются выдворить наёмников? Представил, как его люди бегут по улицам, ломают двери, грабят, убивают. Крики, визг, стоны умирающих. От этой картины его бросило в пот.

Бургомистр поднял руку. Голоса стихли, но не сразу. Кто‑то ещё бурчал, кто‑то шептался.

— Спорить тут не о чем, — сказал он тихо, но все замолкли. Эхо его голоса отразилось от стен. — Вы впустили в город сотню наёмников — головорезов. Если не дать им кров и жильё, они сами возьмут, что хотят. Нужна ли городу кровь на улицах?

Он обвёл зал строгим взглядом. Никто не ответил. Все притихли, видимо представив, что будет. Никому не хотелось, чтобы под окнами кипела бойня.

Бургомистр вынес вопрос на голосование. Оно было тайным, так решили при открытии заседания. Повисла напряжённая тишина, только шуршание перьев. Сенаторы по одному подходили к древней вазе и бросали в неё листок.

Оливье сидел как на иголках, глядя на каждый падающий клочок бумаги. Время тянулось медленно. Капли по стене, как метроном, отбивали такт.

Сенаторы проголосовали. Бургомистр высыпал записки на стол и начал зачитывать:

— Первый голос — против. Второй — против. Третий — за…

Он поднимал каждый листок, а писарь рядом записывал каждое слово.

По спине Оливье потёк холодный пот. Он не ожидал, что голосование может быть таким напряжённым. Джакомо, напротив, выглядел спокойным. Он уже видел результат по лицам господ сенаторов.

Наконец бургомистр огласил итог:

— Десять «за», два «против». Решение принято. Город возьмёт на содержание отряд герцога до окончания службы господина Оливье де Ла Марша.

Глава гильдии суконщиков, самый сильный представитель партии врагов Бургундии, Ван дер Мейрен посмотрел на Оливье с ненавистью, глаза сузились, как щели.

— Следующий вопрос, — объявил бургомистр. — Верительные грамоты о назначении герцогом Оливье де Ла Марша прокурором Льежа.

Он опустил бумаги на стол. Те легли с лёгким шуршанием, словно кто‑то потирал от предвкушения руки. Партия противников герцога взвилась.

— Так нельзя! — взревел Ван дер Мейрен.

Он встал, лицо покраснело, кулаки сжались, вены на лбу вздулись.

— Это произвол! Нарушение всех прав и договоров! Мы должны сражаться!

— Зачем вы хотите нашей крови? — перекричали другие. — Нам не нужна война! Нам нужна торговля и низкие пошлины!

Из благородных сенаторов вельможи в один миг превратились в волков, что сцепились не на жизнь, а на смерть. Чуть не подрались. Кресла заскрипели, кто‑то вскочил, кто‑то стукнул кулаком по столу так, что чернила вновь расплескались. Ван дер Мейрен шагнул к Жану де Валькуру, тот отшатнулся. Клеменс де Бокер встал, положил руку на кинжал.

Бургомистр дал всем выпустить пар, а потом перекричал гвалт:

— Господа! Господа! Вспомните, что вы благородные патриции города. От вас зависит его благополучие и достаток!

Ван дер Мейрен замер. Сжал челюсти, мышцы на щеках заиграли. Он хлопнул соседа по плечу, и партия врагов герцога, ворча, уселась на места.

— Продолжайте, господа, — бургомистр обвёл всех спокойным взглядом. — Совет ещё не закончен.

Сенаторы продолжили обсуждение, уже тише, но с тем же жаром. Тут даже сторонники партии герцога высказывались против, пеняя, что государь вмешивается во внутренние дела города и нарушает хартию вольностей.

Оливье слышал, что дела идут плохо, и лихорадочно соображал, что делать.

Бургомистр, заметив его растерянность, наклонился и прошептал так, чтобы слышал только он:

— Не переживайте. Так всегда. Сначала кричат, потом угрожают, потом спорят — и только потом приходят к согласию.

Оливье кивнул. Поднял руку. Мгновение ничего не происходило, сенаторы продолжали спорить. Бургомистр удивился: он уже решил, что шамбелан потерян окончательно.

— Прошу внимания, — пророкотал он. — Посол герцога Филиппа, шамбелан двора Оливье де Ла Марш просит слово.

Все замолкли, уставившись на него. Кто‑то хмыкнул, кто‑то посмотрел с явным недоверием.

Оливье тяжело поднялся, глубоко вздохнул и вышел в центр зала. Сделал паузу. Ноги немного дрожали. Голос прозвучал громко, проникновенно, эхом разносясь по сводам.

— Уважаемые сенаторы, патриции этого города, — начал он, обведя всех взглядом. — Вы вправе сказать, что я самозванец. Издавна так повелось: прокурора назначаете вы. Так и есть. Эти бумаги, что я привёз, не значат ничего, пока вы не примете меня. Можете сказать: пусть он идёт туда, откуда пришёл. Зачем он нам? Чужак.

Пауза. Вопрошающий взгляд. Он встретился глазами с Ван дер Мейреном, с Клеменсом, с Жаном. Те смотрели, замерев. Некоторые злорадно скалились.

— Но разве вы не видите, что Льеж накрыла тьма? — продолжил он. — С ваших улиц пропадают люди. Всем страшно. Торговля падает. А где был ваш бывший прокурор? Тот, кого вы назначали? Развлекался в купальнях с продажными женщинами и выколачивал взятки?

Оливье повысил голос, взывая к их негодованию. Он вновь обвёл всех взглядом. Даже противники бургундской партии закивали. Кто‑то пробормотал «да», кто‑то фыркнул, но уже не так уверенно.

— Если вы утвердите меня, — сказал он, — клянусь, я наведу порядок. Никто не будет бояться ночью ходить по улицам этого богатого города. Никто не будет вымогать взятки за помощь в правом деле. Закон снова станет законом. Услышьте меня. Да поможет мне в этом Господь.

Он отвернулся и уже сделал шаг к своей скамье, но резко развернулся и добавил, понизив голос:

— Вы, те, кто называет себя патрициями, — кровь, честь и ум этого города. Кем вы будете, если оставите всё так, как есть? Вы выступите не против герцога. Вы выступите против своих предков, против разума и против самих себя.

Оливье с достоинством поклонился высокому собранию и сел на место.

В зале повисла тишина, тяжёлая, как свинец. Лица у многих изменились. Каждый что‑то прикидывал.

Потом кто‑то закивал, кто‑то захлопал в ладоши. Не все, но многие.

Бургомистр похлопал Оливье по спине, крепко, так, что тот качнулся вперёд.

— Вы молодец. У вас прекрасные ораторские способности, — прошептал он. — Если вы покинете службу при дворе сеньора, можете смело приезжать к нам. Должность вам обеспечена.

Этот вопрос, как ни странно, вынесли на открытое голосование. Сенаторы поднимали руки.

Оливье ждал и молился. Тут даже Джакомо не мог сразу понять, какое решение они примут. Люди колебались.

Наконец все подняли руки. Те, кто за, — большим пальцем вверх, те, кто против, — вниз. Двенадцать сенаторов. Шесть за, шесть против.

В зале повисло напряжение. Воздух сгустился, как смола.

Сенаторы смотрели на бургомистра. Ван дер Мейрен сжал кулаки, лицо его покраснело, глаза стали звериными. Пьер Лемуан перебирал чётки уже быстро, как будто отсчитывал последние минуты.

Бургомистр встал. Медленно обвёл всех взглядом, остановился на Оливье.

Шамбелан увидел этот взгляд. Сложный человек, и сейчас, казалось, он колебался. Сердце у Оливье упало. Поддельные грамоты, наёмники, чужой город — «это конец», вертелось в голове.

Бургомистр вдруг улыбнулся. Улыбка широкая, но не тёплая, а расчётливая, как у хищника, который выбрал, на кого спихнёт всю ответственность.

— Мне нравится этот добрый муж, — сказал он громко, и голос эхом разнёсся по стенам. — Он будет хорошим прокурором. Я голосую «за».

Тишина. Потом — ропот. Кто‑то закивал, кто‑то улыбнулся, кто‑то посмотрел на Оливье с осторожностью. Ван дер Мейрен встал, сжал кулаки, посмотрел на Оливье с ненавистью, сел. Жан де Валькур выдохнул, а Пьер Лемуан перекрестился.

Только теперь Оливье смог выдохнуть. Он даже не заметил, как всё это время не дышал.

Бургомистр поднялся, положил руку ему на плечо.

— Добро пожаловать в Льеж, мессир прокурор. Теперь вы несёте ответственность за этот город. И за тех, кто в нём живёт, — сказал он громко, чтобы все слышали.

Оливье неуверенно кивнул. Теперь он — не гость. Он — часть этого города. И должен решать не только проблемы герцога, но и жителей.

Сенаторы, независимо от партии, по очереди подошли и поздравили нового прокурора. Только Ван дер Мейрен молча встал и вышел из зала.

Джакомо, стоявший в углу у двери, наблюдал молча. Когда Оливье вышел, он подошёл и положил ему руку на плечо.

— Ты молодец, — сказал он тихо. — Я бы не смог сказать лучше. Но теперь начнётся настоящая работа.

Оливье посмотрел на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты видел, как они спорили, — сказал Джакомо. — Как кричали. Как чуть не подрались. Это не закончилось. Это только начало. Ван дер Мейрен не простит. Они будут плести сети, чтобы мы в них угодили.

Оливье кивнул.

— Я понимаю. Ты был прав, мы должны разобраться с убийствами людей. Сенат выбрал меня именно для этой цели. И если мы не справимся, они не простят, — глядя прямо в глаза наёмнику, ответил прокурор.

Джакомо кивнул.

— Тогда давай начнём. Я найду эту девочку. И тогда мы станем чуть ближе к правде.

Оливье сжал плечо итальянца.

— Теперь ты тоже городской чиновник. Поздравляю вас, господин помощник прокурора, — сановник улыбнулся. — Головокружительная карьера для простого наёмника.

Джакомо пожал протянутую руку, а в голове мелькнуло: «простого… знал бы он, кем я был раньше».

Они вышли из ратуши, не друзьями, но уже товарищами. Солнце клонилось к закату, оранжевый свет падал на камни, на грязные переулки, на тёмные окна домов.

Глава 8. Сыск дело тонкое.

Глава 8. Сыск дело тонкое.

Джакомо и Оливье вышли из ратуши, их обдал порыв свежего воздуха. Небо заволокло тучами, надвигалась гроза. Солнце клонилось к закату, оранжевый свет лился на камни, на грязные переулки, на тёмные окна домов. Тени вытягивались, становились длиннее, и город постепенно погружался в вечернюю прохладу.

Они ехали молча, каждый думал о своём. Оливье всё ещё чувствовал на плече руку бургомистра, слышал собственные слова, эхом разносившиеся по залу сената, и это давало ему странную смесь опьянения и тревоги. Он теперь — прокурор Льежа. Гарант неотвратимости наказания и верховенства закона.

Дом прокурора встретил их теплом и уютом, тихим скрипом двери, запахом жареного мяса и воска. Мажордом стоял у входа, угрюмый и молчаливый, важный, как будто это он хозяин жилища. Оливье прошёл в гостиную, снял перчатки и, сев в кресло у камина, опустил к огню руки, налив коньяка.

— Господин Фурье, — обратился он к мажордому, не поднимая головы. — Пошлите кого‑нибудь в казармы. Пусть господин Жак пришлёт мне солдат и сам посетит меня. Немедленно.

Фурье, замерший у двери в ожидании приказаний, кивнул и так же молчаливо исчез в коридоре.

В гостиную, как порыв ветра, ворвалась Виктория. Сановник посмотрел на неё усталым взглядом. Его наконец отпускало напряжение, адреналин уходил, мужчину чуть потряхивало. Последней, кого он сейчас хотел видеть, — её. Вечно колкая, как морской ёж.

— О, мессир Оливье, кажется, вас можно поздравить с победой, — почти промурлыкала она, расположившись на кушетке с бокалом вина. — Его светлость граф Шароле не ошибся, назначив вас на такое опасное дело.

Он поднял на неё взгляд, предпочитая молчать.

Девушка перестала улыбаться, придвинулась ближе.

— Скажу вам по секрету: я в вас не верила. Слишком вы честный, праведный, а тут нужно играть тонко. Оказалось, нет, вы мало чем отличаетесь от меня да и от нашего уважаемого канцлера. Хвалю, — закончила она и откинулась на спинку ложа.

— Хватит игр, мадемуазель, — глухо сказал он. — Сегодня был тяжёлый день, а завтра обещает быть ещё тяжелее. Если можете — порадуйте меня чем‑то полезным для дела, а не только колкостями.

Девушка аккуратно проглотила дольку апельсина, запив красным вином.

— Как вы скучны, мессир Оливье — герой‑любовник, — хмыкнула она.

Он ожёг её взглядом.

— Это не касается ни вас, ни нашего дела, — отрезал он.

Она посмотрела на него, опустив подбородок, как рыцарь на врага перед сшибкой.

— Ошибаетесь. Ваши любовные дела касаются не только вас, но и принца, — жёстко сказала она. — Он будет расстроен, если узнает, что вы забываете о главном и идёте на поводу у своих желаний. Остерегайтесь необдуманных поступков, господин прокурор.

Оливье тяжело вздохнул и поставил стакан на столик, поднимаясь.

— Если вам так хочется кого‑то позлить, найдите нашего друга Джакомо. Он легче переносит вашу компанию и, в отличие от вас, занимается делами. Сегодня у него облава на тех, кто терроризирует улицы этого города.

Показная легкомысленность вмиг слетела с лица Виктории. Она встала напротив сановника.

— Я не хотела вас обидеть, Оливье. Просто помните: бургомистр не ваш друг. Он делает то, что ему сейчас выгодно. Не видитесь на дешёвые уловки. Пока главный наш враг и распространитель слухов — глава гильдии суконщиков Ван дер Мейрен, с которым вы, думаю, уже знакомы. Нам нужно начать с него.

Она резко развернулась и вышла из гостиной.

Через несколько минут вошёл солдат, молодой, с грубым лицом, в потёртой добротной кольчуге. Оливье развернулся к нему, посмотрев строго.

— Мне нужны люди, — сказал он. — Собери у меня чиновников прокуратуры, что служили при прежнем прокуроре. Они куда‑то пропали после моего приезда. Найди их. Скажи, что прокурор хочет видеть их сегодня, в кабинете, после ужина.

Солдат кивнул, но в глазах его мелькнуло сомнение.

— Мессир, — осторожно начал он. — Эти люди… они как черви. Забрались под коряги и ждут, когда всё рассосётся. Нелегко их будет найти. Да и пойдут ли?

Оливье поднял взгляд.

— Возьми побольше людей. Если откажутся идти сами — помогите им принять верное решение.

Солдат кивнул уже веселее, улыбнулся и двинулся к двери.

— Стой, — окликнул его прокурор. — А где капитан Жак? Я просил его быть.

Солдат стушевался, снял с головы берет.

— Капитана нет на месте. Он нашёл вдовушку, она держит таверну на углу казармы. Так он теперь ночует у неё. Просил беспокоить только если льежцы пойдут на приступ, — виновато пробормотал он.

Сановник махнул рукой: мол, иди уже.

Он остался сидеть у камина, глядя на тёмные стены, на головы животных — оленя, кабана, хищной кошки с оскаленной пастью. В свете догорающего дня их морды казались живыми.

Джакомо сразу прошёл в свою комнату. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, и он остался один в тишине. Комната была небольшой, но уютной: узкая кровать с тёмным покрывалом, стол, его сумки со снаряжением.

Он снял красивый колет с бригантиной, который носил днём, и положил на стул. Расстегнул кожаную сумку, обнажив груду холодного железа: кинжалы, мечи разной длины, булавы и шестопёры. Там было всё, что душе угодно.

Вместо бархата и шёлка он надел простой коричневый дублет, грубый, без украшений; поверх — кольчугу, тихо звякнувшую, затем жакет с длинными разрезанными рукавами, который скрывал кольца. На голову — простой берет, без украшений. Всё прикрыл серым плащом с глубоким капюшоном. В целом выглядел неброско, так, чтобы слиться с толпой добропорядочных граждан, и люди при виде его не шарахались.

Джакомо подошёл к зеркалу, посмотрел на себя. Лицо осталось прежним — острое, с тёмными глазами, с лёгкой усмешкой в уголках губ.

Вдруг дверь отворилась с тихим скрипом, и в комнату без стука вошла Виктория. Она остановилась в дверях, прислонилась к косяку и загадочно улыбнулась.

— Ну что, — сказала она, — готовишься стать невидимкой?

Джакомо повернул к ней голову.

— А что, не видно?

Виктория медленно прошлась по комнате, осмотрела его с головы до ног.

— Видно, — сказала она. — Теперь ты не выглядишь как человек, которого стоит бояться. Но страшным наёмником ты мне нравился больше.

Она остановилась перед ним, подняв взгляд.

— Идёшь искать ту девочку?

Джакомо кивнул.

— Откуда ты про неё знаешь? Оливье рассказал? — его зацепила её осведомлённость.

Она качнула головой.

— Не доверяешь? Всех подозреваешь… странный ты наёмник. Слуга Оливье рассказал, что был с вами.

Он словно попробовал её ответ на вкус. Не врёт, решил он.

— Да, иду искать. Я уверен, что её ещё можно найти. Чувствую, что жива. Она выведет нас на след.

Виктория улыбнулась шире.

— Возьми меня с собой, — томно прошептала она. — Я очень полезная в таких делах, и не только, — она провела пальчиком по его груди.

— Нет, — сухо бросил он. — Я привык всё делать один. Женщина в ночных подворотнях будет мешать.

Она перестала улыбаться, резко развернулась и направилась к двери. На пороге остановилась:

— Я пойду с тобой. Тебя никто не пустит в женский монастырь, а меня — да.

Джакомо не ответил сразу. Закончил завязывать пояс с городским мечом, посмотрел на неё.

— Это опасно, — сказал он. — В этом замешаны не люди, а сущности гораздо страшнее.

Она не отвела взгляда.

— Я знаю, — ответила Виктория. — Просто хочу отдать долги.

И вышла.

Ночь опустилась на Льеж быстро, словно кто‑то затушил солнце небрежным взмахом руки. Небо заволокло тяжёлыми тучами, редкие отблески заката подсвечивали их снизу ржавым светом. Город будто сжался, стал ниже, плотнее. Ветер стих, и звуки разносились дальше: крики, смех, ругань, лай собак, где‑то в глубине переулков.

Джакомо и Виктория ехали по узким улицам шагом. Копыта лошадей глухо отзывались по мокрой мостовой, звук вяз в сырости, будто сам город хотел тишины. Фонари попадались редко, у некоторых дверей ещё догорали свечи, но чаще тьма лежала сплошным пластом, и только редкие огоньки за закрытыми ставнями выдавали, что там ещё кто‑то живёт.

Иногда в подворотнях что‑то шевелилось. В одном тёмном проёме мелькнула тень — тонкая, жадная. Кто‑то высунулся наполовину, вытягивая шею, приглядываясь к паре всадников. Взгляд на миг вспыхнул хищным огоньком — плащ, лошади, седло, — но наткнулся на ледяной, спокойный взгляд итальянца. Тень замерла, как зверь, почуявший не ту добычу, потом медленно отступила и скользнула обратно в темноту, уползая вглубь двора, как змея в щель.

— Забавно, — негромко сказала Виктория, не оборачиваясь, но всё заметив. — Даже без доспехов люди вас боятся.

Джакомо не ответил. Лишь плотнее сжал поводья, и лошадь послушно сделала шаг вперёд. Они ехали дальше, и город вокруг становился всё более чужим. Камень сменился утоптанной грязью, над улицами нависли кривые стены, окон почти не было — вместо них проломы и дыры, забитые досками.

Лягушачий переулок встретил их запахом. Сначала — едким смрадом стоячей воды и стоков, потом — чем‑то тяжёлым, приторным: тухлятиной и старой смертью. Узкая щель между домами, где лачуги теснились так близко, что, казалось, давили друг друга, стараясь втиснуться в слишком узкое горло. Сверху нависали покосившиеся надстройки, доски, сколоченные кое‑как, чёрные балки, подпирающие сараи.

Грязь под копытами была уже не просто грязью — густым месивом мусора, помоев и Бог знает чего ещё. В одной из куч, прямо у стены, белело что‑то. Лошадь шарахнулась в сторону, фыркнув. Виктория опустила взгляд и увидела полуобнажённый, наполовину сгнивший труп, брошенный, как сломанная вещь. Кожа местами почернела и слезла, рёбра выпирали, над телом роились мухи, вонь стояла кислая, сладковатая.

— Вот так и живём, — тихо сказала она, морщась, но не отводя взгляда. — Пока одни жируют во дворцах, другие хоронят своих в кучах мусора.

Джакомо снова промолчал. Лошадь под ним переступила через труп, мотнув головой, будто тоже хотела поскорее выбраться из этого места.

Башня Кале выросла впереди внезапно, как чёрный зуб. Каменная, тяжёлая, с потемневшими стенами, она прижимала к себе узкое деревянное строение в два этажа — как костыль, приделанный к старому телу. У пристройки дверь была распахнута. Изнутри бил жёлтый, чадящий свет. У входа трое грузчиков, опершись о стену, пили из глиняных кружек.

Изнутри доносился смех, пьяные голоса, чей‑то визг — то ли дикое ржание, то ли ссора. Воздух был плотнее: пахло дешёвым вином, потом, дымом и чем‑то кислым, застоявшимся.

Виктория, спешившись, словно съёжилась. Плечи поднялись, взгляд застыл на открытой двери, как будто тёплый, липкий воздух этого притона вытащил что‑то из её прошлого.

Джакомо не сказал ни слова, просто протянул руку и легко сжал её пальцы. Коротко, уверенно.

Она вздрогнула, повернулась к нему, выныривая из мыслей. Он смотрел прямо, спокойно, без жалости. «Всё будет хорошо» он не произнёс, но это читалось в его взгляде.

Виктория едва заметно кивнула. Лицо снова стало привычным — собранным, с тенью улыбки в уголке губ.

Они привязали лошадей к вбитому в стену железному кольцу и подошли к грузчикам. Те не сразу заметили гостей.

— День‑то вышел неплохой, — говорил один, широкоплечий, с красным носом. — На баржах привезли десяток больших кулеврин, эдак мы их с полдня таскали. Зато заплатили щедро.

— Раз кулеврины везут, значит, будет жарко, — хмыкнул второй, худой, с впалыми щеками. — Город к осаде готовится, не иначе.

Слово «кулеврины» задело Викторию. Она бросила быстрый взгляд на Джакомо.

— Пушки, — пробормотала она. — Значит, восстание — не пустые слухи.

Итальянец едва заметно кивнул и выступил вперёд. Мужики повернулись, лениво, с привычным нахальством. Взгляды сначала были наглыми: окинули его с головы до ног, задержались на плаще, на руках, на поясе. Но когда один из них встретился с ним глазами, что‑то в этом взгляде сломалось. Мужик чуть отстранился, невольно выпрямившись.

— Мне нужна Гертруда Вомз, — спокойно сказал Джакомо. — Видели её?

Грузчики переглянулись.

— Это ты про замарашку Геру, что ли? — отозвался красноносый. — Так она внутри. Клиента обслуживает.

Джакомо кивнул. Между пальцев незаметно блеснул один су. Он вложил монету говорившему в ладонь:

— Приведи её сюда.

Тот пожал плечами, спрятал монету и исчез в дверях.

Изнутри почти сразу донёсся окрик, ругань, сдавленный визг. Будто кого‑то тащили через комнату, не особенно заботясь, чтобы он шёл сам. Что‑то грохнуло, послышался пьяный смех. Грузчики у двери притихли. Один застыл с кружкой в воздухе. Виктория стояла за спиной Джакомо, пальцы её чуть сильнее сжали плащ.

Из дверей, шлёпая босыми ногами, вышла женщина. На ней была только грязная, кое‑как завязанная простыня. Тело дряблое, кожа сероватая, в пятнах. Волосы свалялись в паклю, торчали клочьями. Она была так пьяна, что не сразу поймала фокус. Глаза мутные, голос заплетался.

Виктория посмотрела на неё и невольно скривилась, словно от вони. Но не отвела взгляда.

— Ты просила, чтобы я нашёл твою дочь, — ровно сказал Джакомо. — Рассказывай, как всё было и что ты знаешь.

Женщина моргнула, словно пыталась сложить мысли. Зевнула, почесала грязные волосы.

— А‑а‑а… это вы, господин, — выдавила она. — Да я уже и не помню. Ну пропала девка, ну и что. Бог с ней…

Он двинулся так быстро, что никто толком не понял, что произошло. Рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись у неё на шее. Одной рукой он приподнял её над землёй, как пустой мешок. Женщина захрипела, дёрнулась, забила ногами в воздухе. Глаза моментально налились кровью, лицо пошло пятнами.

Грузчики отскочили, расплескав пойло.

Изнутри, тяжело ступая босыми ногами, вышел ещё один — звероподобный мужик в одних брэ. Плечи, как у быка, лицо заросшее, глаза налиты.

— Наших бьют! — взревел он и рванулся к Джакомо.

Виктория уже вытащила арбалет и кинжал из‑под плаща, но выстрелить не успела.

Джакомо даже не повернул головы. Свободная правая рука чуть дёрнулась вперёд — короткий, сухой удар. Мужик рухнул, как мешок с дерьмом, у самого порога. Воздух вышел из него с хрипом. Он ещё попробовал вдохнуть, но быстро затих.

Грузчики переглянулись.

— К чёрту, — буркнул красноносый, отводя взгляд. — Пойдём лучше допьём.

Они задом отступили в дверь и исчезли.

Джакомо всё это время даже не моргнул. Он продолжал смотреть на нищенку, висящую у него на руке. Глаза её вылезли из орбит, лицо посинело.

— Ну что? — тихо спросил он. — Поговорим?

Она с трудом моргнула, утвердительно. Тогда он разжал пальцы. Женщина рухнула на колени, в грязь, хватая воздух ртом, кашляя, будто выхаркивала жизнь обратно.

Пальцы дрожа потянулись к шее, потирая покрасневшую кожу. Она подняла на него взгляд снизу вверх. В мутных глазах мелькнуло что‑то вроде понимания. Казалось, она даже чуть протрезвела.

— Начинай, — коротко бросил он. — Не трать моё время.

Виктория, до этого смотревшая на нищенку почти с жалостью, перевела на итальянца тяжёлый, осуждающий взгляд.

— Дай ей отдышаться, — тихо сказала она. — Ты же чуть не задушил её.

Она сняла с пояса серебряную флягу, отвинтила крышку и протянула женщине. Та жадно припала к горлышку, отпила несколько больших глотков, закашлялась.

— Ну? — напомнил Джакомо.

Нищенка сглотнула, провела тыльной стороной ладони по губам.

— Дочку мою Карлой зовут… — начала она, спотыкаясь на каждом слове. — Жила она тут, со мной. Неделю назад, может, чуть больше… На рынке встретила… мужчину. Богатого. Он и раньше её поджидал, когда она поздно из монастыря возвращалась. Там она за мелкую монету убиралась в кельях, а монахини учили её читать, считать. Хотела отсюда сбежать, дурочка. Думала, если будет учёная, всё изменится…

Она всхлипнула и, словно вспомнив, кивнула в сторону лежащего у дверей тела.

— А Жан… — она ткнула подбородком в быкообразного. — Не отпускал. Говорил, что скоро у неё кровь пойдёт, и тогда она нам обоим заработает. Не хотел терять товар…

— Что за мужчина, с которым она познакомилась? — перебил её Джакомо.

— Да бог его знает, — отмахнулась она, снова разглаживая шею. — Обычный. Молодой. С кинжалом. Не помню я…

— Приметы, — жёстко сказал он. — Перстни на руках? Конь? Карета?

Она замолчала, уставившись вверх, будто нырнула внутрь себя.

— А‑а… — протянула наконец. — Да. Карета была. С гербом…

— Что было на гербе? — не меняя тона, спросил он.

Она опустила взгляд ему под ноги.

— Не помню…

Он присел рядом, взял её за подбородок, заставляя поднять голову.

— Я не повторяю дважды, — тихо произнёс он.

— Может, хватит? — не выдержала Виктория. — Она же сказала, что не помнит. Поехали в монастырь, там могли видеть.

Джакомо не посмотрел на неё. Он сунул руку за пазуху, достал небольшой медальон на цепочке и начал медленно качать им перед лицом женщины.

— Смотри, — шепнул он. — Смотри только на него. Тебе хорошо. Твои заботы прошли. Ты уже мертва. Ты в раю. Апостол Павел пред тобой. Слышишь его шаги?

Медальон плавно ходил из стороны в сторону, тонко звеня цепочкой. Женщина замерла, начала раскачиваться в такт, взгляд потёк за блеском металла.

— Да… слышу… — прохрипела она.

— Отвечай ему, как на исповеди. Спаси свою душу. Что было на гербе кареты? Говори, дитя моё, — всё так же мягко, почти ласково шептал он.

Вокруг будто стало тише. Даже смрад переулка на миг отступил. Только хрип её дыхания и тихий скрип цепочки.

— Там… машина, — с усилием выговорила она. — Деревянный стол… много нитей… колесо… и холст…

Виктория, до этого смотревшая заворожённо, нахмурилась.

— Это герб Ван дер Мейренов, — произнесла она вполголоса. — Главы гильдии суконщиков. Он сенатор.

Джакомо обернулся, посмотрел на неё внимательно.

— Ты уверена?

Она кивнула.

Наёмник ткнул бабу пальцем в лоб — не сильно, но так, словно ставил точку, — и поднялся. Медальон исчез в складках плаща. Женщина, лишённая его голоса и блеска металла, моргнула несколько раз, заозиралась, как человек, которого выдрали из сна. Только теперь заметила тело у порога.

— Ой… ой‑ой… — выдавила она, и крик сорвался на вой. — Убили! Убили! — Она поползла к нему на четвереньках, захлёбываясь рыданиями. — Жан, вставай… Жан…

Из двери, осторожно, словно боясь получить по шее, высунулся тот самый грузчик с красным носом. Окинул глазами бабу, валяющегося мужика, Джакомо.

— Молчи, дура, — глухо бросил он. — Сама беду накликала.

Джакомо махнул Виктории: уходим. Помог ей сесть в седло, сам вскочил на коня.

— К монастырю, — коротко сказал он.

Лягушачий переулок снова захлопнулся за их спинами, как грязная пасть.

Цитадель встретила их гробовым молчанием. За стенами лежал другой Льеж — зелёный, живой, пахнущий полынью.

У ворот сидела стража. Двое на лавке спали, свесив головы, один стоял, опершись о копьё, клевал носом. При виде конских теней на мостовой он вздрогнул, выпрямился и торопливо пнул сапогом ближайшего.

— Стой! Кто идёт? — сипло крикнул он.

Спящие взбрыкнули, вскакивая, судорожно хватаясь за копья. Один умудрился уронить шлем, тот глухо покатился по камню.

— А ну стой! — повторил часовой уже громче. — А то пальну!

Джакомо тихо хмыкнул, не останавливая коня.

— Чем ты, дурак, пальнёшь? Пальцем, что ли? — бросил он, подъезжая ближе.

Он осадил лошадь прямо перед стражей. Солдат, поправив съехавший на глаза шлем, неуверенно шагнул вперёд. Виктория, как и прежде, держалась чуть позади итальянца.

— Господин, — протянул стражник, — вы что, не слышали? В городе опасно, после заката по улицам шляться запрещено. За это штраф положен, — последние слова прозвучали с жирным намёком.

Джакомо наклонился к нему с седла.

— Так я и не шляюсь, — спокойно ответил он. — Я делом занят. Денег хочешь?

Стражник осклабился.

— Ну, не помешали бы, — понизив голос, проговорил он. — С учётом обстоятельств. Штраф — два гульдена, а я по‑божески возьму. Вон у тебя кошель на поясе, давай его сюда — и езжай назад.

Двое приятелей, окончательно проснувшись, обошли с двух сторон. Один встал позади лошади, перекрывая дорогу.

Джакомо краем глаза отметил их перемещения.

— Ты не косись, — продолжил стражник, осмелев. — Знаю я вас: вжик — и за меч. Лучше не надо. А то копьё в бок — оно для здоровья лишнее. Вон и барышня с тобой. Подумай, что с ней будет. Мы же не бандиты какие.

Джакомо улыбнулся шире.

— А ты мне нравишься, солдатик, — весело сказал он. — Языком работаешь бодро. Кошель я тебе, конечно, не отдам. Но ты завтра утром приходи к дому нового прокурора. Он тебе то, что ты просишь, выдаст. Под расписку, само собой.

На лице стражника безмятежность мигом сменилась тревогой.

— А ну с дороги, пёс, — рявкнул Джакомо уже другим голосом. — Я — помощник прокурора города Льежа, Джакомо Флорентиец. На меня ваши запреты не распространяются. Следствие веду, олухи.

Солдаты от резкой смены тона попятились, переглянулись. В глазах у них читалось одно и то же: влипли. Большой человек, при исполнении. А они только что вымогали у него деньги.

Они ещё только переглянулись, решая взглядами, что делать, а Джакомо уже всё решил за них. Его ботинок рванул вперёд — первый стражник получил удар в лицо и, хрюкнув, закатился под лавку. Конь итальянца развернулся на задних, как собака, и бабками снёс двух других. Копья, шлемы, плащи полетели в стороны, один из солдат с глухим матом ухнулся на спину.

Меч он так и не вынимал.

— Поехали, — бросил он Виктории.

Они проскользнули под аркой, нырнув в темноту ворот, пока солдаты, матерясь, путались в плащах и пытались встать на ноги.

Внутри цитадели Льеж будто менялся. За стенами, где ещё недавно тянулись кривые переулки и воняли сточные канавы, начинался другой город. Здесь всё строили иначе: просторные аллеи, коротко стриженные кусты, мощёные чистые дорожки, живые изгороди вдоль каменных стен. В воздухе пахло не тухлятиной и дымом, а сырой травой и холодным камнем.

Невдалеке темнел силуэт старой крепости — замка‑форта, прежнего сердца города. Рядом высились ещё два монастыря, пара церквей, за их стенами угадывались сады и небольшие парки. После Лягушачьего переулка от этого места веяло почти неприличной свежестью.

Монастырь, к которому они ехали, распластался вдоль стены. Белёсый камень, узкие окна, крутая крыша. Джакомо оглядел его в полутьме, прикидывая.

— Поедем направо, — бросил он. — Ворота, скорее всего, там.

— Нет, — тихо возразила Виктория. — Ворота слева, за часовней.

Он скосил на неё взгляд.

Они обогнули угол, и действительно, слева, за низким силуэтом часовни, показались тяжёлые створки ворот. В них была врезана небольшая калитка с железной накладкой и маленьким окошком.

Джакомо спешился, подошёл и громко стукнул железным билом. Тишина. Он ударил ещё раз, сильнее. За дверью послышалось шарканье, скрип, чей‑то сонный кашель.

Виктория смотрела, как он стоит у ворот — спокойно, уверенно, будто и здесь, у монастырской стены, всё будет так, как он решит. «Сильный, властный», — мелькнуло у неё в голове.

В калитке приоткрылось маленькое окошко. В нём показалось помятое лицо заспанного старого привратника с фонарём в руке.

— Чего надо? — проворчал он. — Ночь на дворе. Приходите завтра.

Джакомо уже потянулся вперёд, явно собираясь ухватить его за шиворот и выдернуть, но Виктория опередила его, положив ладонь на плечо.

— Милый, — ласково протянула она. — Кажется, в этот раз мои методы лучше, чем твоя грубая сила.

Она улыбнулась ему белозубой улыбкой. Джакомо машинально отметил: зубы слишком белые для её возраста, — но отступил на полшага.

Виктория подошла к калитке и сняла капюшон, показав лицо в окошко.

— Господин Ганс, — мягко сказала она. — Это Анхэн. Вы помните меня?

Привратник приподнял фонарь повыше, щурясь. Свет лёг ей на лицо. Глаза его сначала сузились, потом раскрылись шире.

— О‑о… Анхэн… — в голосе прозвучало искреннее удивление. — Давно вас не было, сударыня. А настоятельница вас вспоминала. Да, да, ждёт вас, — забормотал он, уже суетясь. — Думаю, примет, обязательно примет, даже в такой час…

Замок на калитке лязгнул, засов с глухим скрипом ушёл в сторону. Дверь начала открываться.

Джакомо посмотрел на Викторию. Она ответила коротким взглядом, сделала книксен — чуть насмешливый, чуть благородный, — и вновь натянула капюшон, скрывая лицо.

Привратник, представившийся как Утред, шёл впереди, подсвечивая дорогу фонарём. Он ковылял по мощёному двору, сутулясь, и время от времени искоса поглядывал на Джакомо.

Двор был ровным, ухоженным. Вдалеке тускло белела стена другого корпуса. Никаких лачуг, никакой вони — только влажный камень, холод и редкий свет фонаря в руке Утреда.

Они поднялись по невысокой каменной лестнице и вошли в просторный зал с лавками вдоль стен. Потолок терялся в полумраке, где‑то наверху горела пара скупых светильников. Стук их шагов отозвался гулом.

— Подождите здесь, — буркнул Утред, кивнув, и потащил фонарь в глубь коридора.

Свет его быстро проглотила тьма. Осталась только блеклая полоска на камне, да и та вскоре исчезла.

Джакомо перевёл взгляд на Викторию.

— Госпожа Анхэн, — тихо сказал он, слегка склонив голову. — Кажется, вам тут рады.

Она бросила на него нахмуренный взгляд.

— Я выросла в этих стенах, — ответила она глухо. — Не ищите подвоха там, где его нет, господин наёмник.

Он промолчал. В груди кольнуло лёгким стыдом. В памяти всплыла её сжавшаяся фигура в Лягушачьем переулке, перед лачугой у башни Кале. Теперь это выглядело иначе.

Он подошёл ближе. Виктория инстинктивно отвернулась, будто пытаясь спрятать лицо.

Джакомо взял её за плечи и мягко, но настойчиво развернул к себе. В её глазах вспыхнула злая искра, как у загнанного зверька.

Он, словно не замечая этого, взял её маленькую руку и, чуть наклонившись, легко коснулся её губами.

— Вам нечего стыдиться, сударыня, — спокойно сказал он. — Я вырос в трущобах Флоренции.

Они встретились глазами на одно короткое мгновение. В её взгляде ещё держалось недоверие, но под ним мелькнуло что‑то похожее на благодарность. Виктория ничего не ответила, только едва заметно кивнула.

Он отступил к стене, облокотился о холодный камень. Так и стояли — каждый в своих мыслях, в тишине.

Шаги послышались заранее. Сначала — глухой, размеренный стук, потом — полоска света в конце коридора. Возвращался Утред. За ним, в круге фонаря, шла женщина в чёрно‑белой монашеской рясе. Лицо строгое, резкие черты, в глазах — усталый огонь.

Старик отступил в сторону, приподнял фонарь, освещая гостей. Монахиня подошла ближе. Виктория сбросила капюшон и опустилась на колени.

Женщина остановилась перед ней, вглядываясь. Взгляд стал мягче, рука дрогнула, поднимаясь.

— Анхэн… — едва слышно прошептала она. — Как долго я тебя ждала. Встань, дочь моя.

Девушка поднялась и шагнула вперёд, прижавшись к груди монахини. Та обняла её сухими руками.

— Матушка… я скучала, — выдохнула Виктория. Голос её дрогнул. На ресницах блеснуло что‑то влажное.

Джакомо почувствовал себя неловко, словно вломился в чужой дом во время семейной молитвы.

Настоятельница — а это могла быть только она — мягко отстранила Викторию, провела рукой по её щеке и резко перевела взгляд на итальянца. В глазах тепла уже не осталось.

— А это твой кавалер? — сухо спросила она.

Виктория, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, чуть улыбнулась.

— Можно и так сказать, матушка. Но он сам по себе, а я сама.

Женщина покачала головой.

— Хорошо. Не нужен он тебе. Он страшный человек. Все, кто его окружают, умирают, — произнесла она без всякой интонации. — Одна часть его здесь, а вторая — за кромкой. Даже не знаю, можно ли его уже называть человеком. Идёмте за мной, дети мои.

Они прошли в кабинет настоятельницы. Небольшая комнатка, но тёплая. На стене — большое распятие, под ним стол, несколько стульев. Пахло воском и засохшими травами.

— Садитесь, — велела она.

Они опустились на лавку за столом, настоятельница сама села в кресло напротив. Некоторое время молча смотрела на Викторию.

— Думаю, тебя привело сюда не желание увидеть перед смертью старуху, — глухо сказала она.

Виктория виновато улыбнулась, чуть втянув голову в плечи.

— Хотела бы просто увидеть — пришла бы раньше, — добавила та.

— Ты всегда видишь суть, матушка, — тихо ответила Виктория. — Нам нужна помощь.

— Кому? Тебе или ему? — резко перебила настоятельница, кивнув на Джакомо.

Они с итальянцем переглянулись.

— Матушка, ты слишком строга к этому мужчине, — осторожно сказала Виктория.

Настоятельница усмехнулась, но безрадостно.

— Мужчине… — повторила она. — Ладно. Сейчас он здесь затем, чтобы вершить правосудие?

— Защищать невинных, блюсти закон, — кивнула Виктория. — Мы ищем тех, кто похищает людей.

Лицо настоятельницы слегка изменилось, там мелькнул испуг. Она отвела взгляд.

— Я ничего не знаю про это, — произнесла она после паузы. — И ничем не смогу вам помочь. Ищите ответы в сенате. Думаю, там знают больше.

Виктория привстала, протянула руку и положила ладонь на её руку, глядя прямо в глаза.

— Матушка, помоги, — шепнула она. — Без тебя нам не справиться. В монастырь девочка приходила подрабатывать. Карла. Она пропала вчера.

Настоятельница колебалась. Джакомо видел: имя она помнит, но боится говорить.

— Матушка, — продолжила Виктория, — ты спасла меня. Спаси и эту малышку. А уж мы не подведём. Кто бы её ни похитил — мы воздадим ему по заслугам.

Настоятельница внимательно всмотрелась в её лицо.

— Ты, дочь моя, легко даёшь клятвы, которые не можешь исполнить, — медленно сказала она. — А твой друг поклянётся в этом?

Виктория вопросительно посмотрела на Джакомо. Он помолчал, подбирая слова.

— Я не даю пустых обещаний, — наконец сказал он. — Если Богу будет угодно, правосудие восторжествует. Но я сделаю всё, чтобы эта девочка осталась жива.

Настоятельница покачала головой.

— Хорошо, — тихо произнесла она. — Тогда слушайте.

Она перевела взгляд на стол.

— Карла приходила сюда каждый день, — сказала она. — Хорошая девочка. Недели две назад за ней увязался сын сенатора Ван дер Мейрена. Кажется, Генрих его зовут. Парню за двадцать, а он за сопливой девчонкой таскается. Я ещё тогда удивилась. Вышивал кругами у ворот, как кот.

Она вдохнула глубже.

— Вчера она допоздна сидела — латынь учила. В люди выбиться хотела. Он её у ворот поджидал, на карете. Забрал и увёз. Больше я её не видела. Ну что, сможете сына сенатора наказать? — подняла она на них взгляд с вызовом.

Виктория замолчала. В её глазах пробежали картинки: сенаторы, партии, Оливье, граф Шароле. Она не была уверена, сумеет ли прокурор довести дело до конца, да и захочет ли.

Джакомо поднялся.

— Мадам, — сказал он, слегка поклонившись, — я искал немного другое. Но и за это спасибо.

Он выдержал паузу.

— Даю вам слово: если он обидел ту девчонку, он пожалеет. В этой жизни или в следующей.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа.

Во дворе Джакомо ждал почти час. Ночь загустела, воздух стал ещё холоднее. По камню полз свет от редких фонарей, где‑то вдалеке каркнула ворона. Продолжать поиски сегодня было бессмысленно, но в голове складывался план. Он то и дело поглядывал на окно кабинета настоятельницы, за которым двигались тени. Виктория задерживалась.

И тут что‑то внутри оборвалось. Инстинкт, знакомый с детства, щёлкнул, как капкан. Джакомо резко развернулся, вырывая меч из ножен, и в то же движение откатился в сторону.

На стене, опоясывавшей монастырь, на миг застыла фигура. Не стояла — приникла к камню на четырёх конечностях, как зверь. Но это был человек. Длинные конечности выгнулись под неестественным углом, пальцы цеплялись за камень, будто когти. В темноте глаза горели тусклым, нехорошим светом.

Тень, поняв, что её заметили, метнулась и, как кошка, перескочила через ограду, исчезнув за зубцами. По камню скрипнуло, словно когти заскребли по мостовой.

Сердце Джакомо колотилось в груди, как молот по наковальне. Он сжал рукоять меча до боли в пальцах.

Нет, не зря судьба привела его в этот город.