Бургундские войны. От Монлери до Нанси. Книга 1. Муртен

Глава 1. Осада Муртена.

БУРГУНДСКИЕ ВОЙНЫ

От Монлери до Нанси

Книга 1. Глава 1. Осада Муртена.

Я видел, как умирают империи.

Не в книгах — своими глазами. Рим я помню ещё живым: запах горячего камня на Аппиевой дороге, крики торговцев у Форума, медную пыль на калигах легионеров. Потом — Аттила и его всадники, едва не обрушившие мой мир, крестоносцы, Азенкур, Жанна — и всё это превратилось в пепел. Многое было и между. Но всегда одно и то же: сначала кто-то решает, что он непобедим, потом находится тот, кто доказывает обратное.

Сейчас я сижу в промозглом лагере под стенами Муртена, зарываясь пальцами в грязь, и думаю, что герцог Карл Смелый, мой государь, тоже считает себя непобедимым. А я уже слышу, как где-то в лесу точат пики швейцарцы.

Меня зовут Джакомо Франческо ди Брейзах. Магистр ордена «Вольных сабатонов», рыцарь без рода, человек без возраста. Последнее — не метафора. Я перестал стареть в тот день, когда англичане сожгли деву Жанну в Руане. Связь между этими событиями объяснять не стану: слишком долго, да и вы всё равно не поверите.

Скажу лучше вот что. За свои многочисленные жизни я научился одному: неважно, на чьей стороне Бог. Важно, на чьей стороне артиллерия, дисциплина и удача. Сегодня у нас есть артиллерия. С дисциплиной — так себе. С удачей — посмотрим.

Осада Муртена длилась уже одиннадцать дней. Каждый новый рассвет казался злее предыдущего. Город, окружённый рытвинами, ледяными валами и зубчатой оградой каменных стен, спал и просыпался под вой железа и стоны раненых, под зловещий грохот сотен пушек. В тени острых крыш копились ненависть и отчаяние, а вокруг, в грязи и дыму, мёрзла и голодала армия моего господина.

Осаждённые держались крепко. Баржи и лодки увозили раненых и привозили припасы по озеру. Заморить голодом такого противника — дело гиблое: раньше наша армия сожрёт всю округу и, страдая от боевого поноса, разбежится по домам.

Но это сейчас не самая большая моя проблема.

Потому что в армии герцога есть предатель. Кто-то продал нас швейцарцам. Кто-то навёл порчу на самого Карла. И кто-то очень не хочет, чтобы я раскрыл его планы.

Хорошо. Значит, выясню. Мне не впервой идти наперекор сильным мира сего.

Люди в лагере были похожи на призраков прошлого — уставшие, озлобленные, бредущие среди луж крови и пепла. Ночью они шептались у костров, не имея ни сил, ни желания спорить; днём хоронили мёртвых. Ветер с озера пробивался сквозь рваное полотно палаток, неся запах пороха и гнилой рыбы, а вместе с ним — тяжёлую тоску.

Город вытянулся вдоль берега, где вода блестела, как стальное лезвие под тусклым небом. Двенадцать башен с островерхими черепичными крышами делали Муртен похожим на крепость из старых сказаний — вечную и непоколебимую, как сама судьба.

Мне казалось, что даже эти бастионы дышат страхом. Впрочем, может быть, это был страх не их — а мой.

Западные ворота выходили к городу Аванш, занятому войсками Карла; с юга стояли Бернские. В четырёх лье лежал Фрибург, а в семи — кантон Берн с его чёрным медведем на красно-жёлтом поле, вечно недовольным и алчным.

Армия Карла шла к Муртену пятью эшелонами. Я командовал третьим — вместе с графом де Марлем. Впереди шёл корпус герцога де Атри, следом — принц Тарентский с ломбардскими ротами. Замыкали войско резервные части: английские лучники и бургундский арьербан во главе с Великим бастардом Антуаном. Хорошая была армия.

Оборону города возглавлял Андриан фон Бубенберг — властный, упрямый, с лицом, в котором отражались столетия воинской чести. Мой старый товарищ. До тех пор, пока судьба не развела нас по разные стороны.

Сила у герцога собралась огромная, но лица бойцов были мертвы от усталости. После Грансона в Карле проступило что-то холодное и чужое, и даже самые верные слуги чувствовали, что звезда их господина светит всё тусклее. Впрочем, это их проблемы. У меня — свои.

У стен Муртена копошилась армия герцога Бургундского, в которой предателей и шпионов было больше, чем вшей на кобеле, а где-то в тёмных катакомбах Парижа кто-то плёл сети, которым однажды суждено было захлопнуться на шее всей Бургундии.

В ту ночь, когда над лагерем шёл чёрный ветер с озера, я прикорнул у мерцающего костра. Сон пришёл неожиданно, как тень невидимой руки: гомон армии стал далёким, разбился на странные отголоски, и я провалился в иную реальность.

Во сне я снова стоял у стен Муртена, но город и армия вокруг были иными — призрачными, выцветшими. Башни тянулись к чёрному небу, из окон вырывались языки синего пламени. Мёртвые и живые смешались: по валу шагал рыцарь без лица, его доспехи светились хрустальным светом. Под ногами у него хрустело — и я не сразу понял, что это кости.

Он остановился и повернул ко мне шлем. В этом коротком движении было знакомое спокойствие — так смотрят те, кому уже нечего терять.

В следующий миг он уже был передо мной. Меч сам лёг в ладонь, как это бывает только во сне. Первый удар обрушился на меня без слов и крика — тяжёлый, прямой, как длань палача. Я не сдвинулся с места, встретил железо железом, принял клинок на латы. Боль от отдачи ушла в плечо. Второй удар я едва успел парировать, и сталь прошла так близко, что воздух над коленом обожгло холодом. На миг мне стало страшно. В утренней дымке от меня шёл пар, а враг не дышал. Он словно знал каждый мой шаг, но отступать было некуда.

На третьем выпаде я шагнул вперёд, под удар, врезал ему клинком в кисть и резко вздёрнул гарду меча вверх, одним движением сбив забрало. Шлем качнулся, визор раскрылся, и я увидел не лицо — пустоту. В этой чёрной яме на миг вспыхнули глаза. Мои собственные — уставшие, и по ним катились слёзы. Этот миг тянулся дольше, чем вся схватка.

Я моргнул — и рыцарь рассыпался, как пепел. Доспехи осели, кости исчезли, земля провалилась в темноту.

Из этой тьмы вспыхнул старый, треснутый золотой крест. Я отшатнулся и оступившись упал на землю. Кругом лежали костяки моих товарищей.

В чернеющем небе загорелся красным сиянием один-единственный глаз на фоне кровавой пирамиды. И волк, уносивший в пасти за горизонт золотое руно, выплыл из темноты так, будто всегда был здесь и просто ждал своей очереди.

Я уже видел этот знак. Я был одним из тех, кому он принадлежал.

Я резко проснулся, обливаясь холодным потом. На востоке заря только начинала рвать мрак над озером. Лагерь дышал страхом и предчувствием неизбежного.

Через девять дней над стенами Муртена кричала уже не надежда, а умирающее герцогство Бургундия.

В моих ли силах повернуть эти жернова? Не знаю. Но в одном я уверен.

Сначала мне нужно выяснить кое-что важное.

Кто такой Волк

Глава 2. Холм Буа-Доминго: предвестник битвы.

Глава 2. Холм Буа-Доминго: предвестник битвы.

Карл умел производить впечатление. Этого у него не отнять.

Пышная кавалькада в ярких ливреях неторопливо въехала на холм. Бархат, атлас, дамаск, огнива бургундского дома в золоте и серебре. Боевые кони в богатых бардах мерно похрапывали, словно звери, готовые сорваться в любой миг. Впереди, под золотым штандартом с Георгием Победоносцем, на вороном жеребце ехал сам Карл — в доспехе итальянской работы, шлеме с синими перьями и табаре из дорогой парчи. Тяжёлые цепи ордена Золотого Руна на груди рыцарей вторили блеску его власти.

Ни один из ныне живущих государей не мог соперничать с этим выездом. Жаль только, что красивые ливреи войну не выигрывают.

Я держался позади. За спиной графа де Марля, без особых украшений, зато в лучших латах во всей армии — Валентин де Корне делал их по моему эскизу, и я до сих пор должен за них ламбрийским банкирам. Доспех сидел как кожа: шлем-армэ с тройным забралом, система ремней и пружин внутри, через особые дуги на сапогах вес лат уходил прямо в землю. В таких можно стоять часами и выдержать арбалетный болт. В одной из моих прошлых жизней такую конструкцию назвали бы экзоскелетом — только с механическими усилителями силы. Думаю, именно поэтому я до сих пор жив, а не потому, что Господь особенно ко мне расположен.

Им открылась картина старинного города: шпили башен над линией стен, синева озера на горизонте, поля ржи и золотистые луга. Всё напоминало декорацию к предстоящей драме.

За стенами Муртена сидел Андриан фон Бубенберг — мой старый товарищ, ставший теперь врагом. Западные ворота выходили к Аваншу, занятому нашими. С юга — Бернские ворота, за ними Фрибург, а ещё дальше — кантон Берн с чёрным медведем. Именно оттуда скоро придут люди, которые изменят всё.

Но пока мы стояли на холме и смотрели вниз.

Слева от герцога держались кондюкто—командиры ордонансовых рот. Антуан поглядывал на брата — то с теплом, то с тревогой. Принц Тарентский и герцог де Атри перебрасывались короткими фразами сквозь зубы, будто боялись невидимых ушей. Граф де Марль, мой начальник, старательно изображал достоинство. Канцлер Ровален, как обычно, маячил рядом с огромным гроссбухом под мышкой — вечный бухгалтер при великой армии. Шут герцога мессир Ле Глорье как обычно копошился внизу, корча дурашливые гримасы.

Герцог и Антуан выехали чуть вперёд.

— Монсеньор, — негромко спросил бастард, — вам не кажется, что эта крепость неприступна? Мы можем застрять здесь на месяцы, как при Нейсе.

— Ещё как правы, — отозвался Карл с наигранным весельем. — У них наши пушки — чтобы они ими подавились. Возьмём этот поганый город или нет — не так важно. Мне нужна победа над врагом в поле. Все мои вчерашние союзники после Грансона только и ждут, когда я оступлюсь, чтобы вцепиться мне в шею. Мы выманим швейцарцев на битву. Но она будет проходить по моим правилам.

Он повернулся к нам.

— Господа, любуетесь красотой? Или разглядываете поле, где многие из нас быть может сегодня увидят свою последнюю зарю?

— Ваша светлость, — Антуан посмотрел вниз, — это не поле, а каменная шкатулка, ключ к которой нам суждено подобрать. Холмы, озеро, город — крышка, которую никто не откроет без крови. Утешает одно: хронисты потом напишут, что вид отсюда был великолепен.

Великий бастард поклонился брату.

Карл ответил кивком, позвав графа де Марля. Государь и его сводный брат, как всегда, разыгрывали свой спектакль.

— Граф, как вы относитесь к тому, чтобы вместе с Джакомо прогуляться до мостов Аар у Аарберга и Саан у Лаупена? Если займёте — ждать гостей нам придётся недолго.

Жан смутился и посмотрел на меня. Граф совсем недавно принял командование — не обвыкся ещё. Я молча кивнул. Мои рейтары уже прочесали округу: мосты охраняло не более двух сотен фрибурцев. Тяжёлая добыча, но по зубам.

— Джакомо, раньше я не замечал за вами особой застенчивости, — с улыбкой заметил мои метания Карл.

Я выехал вперёд, чувствуя спиной десяток завистливых взглядов. При дворе опасно выходить в фавориты без рода за плечами.

— Государь, мои люди осмотрели те мосты. Пара сотен врагов на каждом. Баррикады, редуты, немного пушек. Если возьмём лодки в Морезе, погрузим на телеги и ночью переправимся выше по течению — на рассвете ударим с двух сторон. Для швейцарцев будет хороший урок. Думаю, после этого они обязательно придут по приглашению вашего величества.

Карл скривился.

— Я не король, а значит — не величество. Только ваше происхождение прощает вам такое обращение к сеньору.

Отсутствие короны было его незаживающей раной. Я склонил голову.

— Бросьте, брат, — Антуан положил ладонь ему на плечо. — Джакомо не хотел вас оскорбить. Это просто итальянская лесть — неловкая, но искренняя.

— Конечно, ваша светлость. Я от души желаю нашему государю корону, что затмит короля французского.

Гроза рассеялась. Карл рассмеялся, остальные — следом.

— Не будь ты так хорош в бою, я велел бы отрубить тебе голову, — он ткнул меня шестопёром в грудь. — А лесть — не твоё. Оставь её царедворцам.

— Разрешите вернуться к своим людям и взять эти мосты голыми руками? — выпалил я на одном дыхании.

Он хлопнул меня латной перчаткой по плечу.

— За это я тебя и люблю. Сказал — сделал. Никаких промедлений и отговорок.

Он снова стал жёстким, повернувшись к остальным, обвел выезд взглядом, остановившись на графе. Де Марль не выдержал молчаливого внимания сеньора и сболтнул первое что пришло на ум.

— Господа, наши люди тревожатся. Все помнят Грансон, потери и тот позор… — начал де Марль.

— Опыт приходит с поражениями, Жан, — оборвал его Карл, и взгляд принца стал ледяным. — А честь — когда умеешь их пережить. Я помню, кто бежал тогда первым. Надеюсь, на этот раз мы увидим новые лица в строю, а не в бегстве.

— Мы здесь не ради упрёков, монсеньор, — вмешался Антуан. — Жан, вам лучше помолчать. Джакомо, расскажите подробнее про броды и мосты — перевёл он тему.

— Добавить мне особо нечего. Как уже сказал — крепки духом, но не числом. Ударим с двух сторон. Думаю, все получится. Рискну.

Карл всмотрелся в меня, будто проверяя, не прячется ли за отвагой бесшабашная глупость, что столько раз приводила блистательное рыцарство к гибели.

— Ты слишком храбр, Джакомо, чтобы быть простым искателем удачи. Но я приму твой план: никто из моих благородных слуг не может предложить ничего лучше.

Принц Тарентский покорно склонился к седлу.

— Герцог мой, битвы выигрываются не только мечом, но и словом, стратегией, верой. Мы, благородные люди государства, видим картину шире, а для исполнения задуманного у нас есть такие люди, как Джакомо, — высокопарно продекламировал он.

Карл улыбнулся одним уголком рта. Потом объяснил свой план предстоящей битвы: выстроим редуты вдоль Бирхенвальдского леса, от неё вдоль дороги «Живая изгородь» из плетня до Зальвенаха, фланговый огонь пушек остудит пыл швейцарских баталий, пехота встанет в центре, кавалерия на правом фланге. Враг выйдет из леса и попадёт в мешок.

Миньоны наперебой начали сравнивать герцога с Цезарем.

Я слушал и думал о своём.

Самые красивые планы рушатся. Особенно под стенами городов, чьи имена потом с горечью вписывают в хроники.

Карл отпустил командиров, с выездом продолжив рекогносцировку. А мы с де Марлем поехали к своим людям.

Я обернулся с холма Буа-Доминго на Бирхенвальдский лес.

Сосны, ручей, будущая «Живая изгородь»... Всё это странно перекликалось с тем, что я видел во сне. Медведь из темноты. Золотой крест. Глаз в пирамиде. И Волк, уносящий золотое руно.

Тогда я ещё надеялся, что это был просто сон. Рука невольно легла на рукоять меча.

Той же ночью я должен был взять мосты через Аар. Но кое-что не давало мне покоя.

Принц Тарентский посмотрел на меня с холма слишком внимательно. Не как союзник — как человек, который что-то прикидывает. Взвешивает. Решает.

Я видел такие взгляды раньше.

Обычно после них кто-нибудь умирал.

Глава 3. Лагерь Куржево. Смрад преисподней.

Глава 3. Лагерь Куржево. Смрад преисподней.

Граф ехал молча. Только тонкие пальцы время от времени дёргали поводья, выдавая вихрь мыслей, скрывавшийся за невозмутимой маской. Позади меня оруженосец Курт Клевке и паж Оливье де Понте спорили о моде так же отчаянно, как лучшие речники Флоренции о коварстве Медичи. Оливье так ловко щебетал о лентах и бархатах, что на миг, казалось, совсем забыл, где он — на войне, а не на карнавале.

По мнению молодых повес, безусловной иконой стиля был, конечно, сам Карл и его брат Антуан. Меня и ещё пару господ они записали в жуткие ретрограды и душители свободы.

— Вот смотри, Курт, — пускался в рассуждения этот павлин, — у герцога этим летом в Брюгге были котты именно такого фасона, с рукавами от Антуана. Правда, сам герцог носит их только при дамах… Видимо, в них удобнее засовывать руки под подол.

— Нет-нет, друг мой. Котты тут ни при чём, а вот брэ реально ускоряют процесс утоления любовной страсти. Хотя без них всё произойдёт ещё быстрее.

Парни рассмеялись. Наконец мне надоело слушать эту дурь, и я, отстав от графа, протянул плетью по спине ближайшего Курта. Второй, Оливье, ловко увернулся.

— Оливье, если не прекратишь — отправлю к матери, завёрнутым в ковёр, — прервал я его и резко щёлкнул плетью для острастки.

Оливье состроил самую несчастную рожу:

— Я, конечно, замолчу, кто я такой, чтобы перечить господину? Но простите за дерзость — вы стали так стары и медлительны, что даже меня, заснувшего в седле, не достанете.

На этот раз я оказался быстрее. Плеть прошлась по его плечу как молния, и он взвизгнул так, что кони встрепенулись.

— За дерзость сегодня отстираешь мои вещи и сапоги так, чтобы блестели не хуже кирасы герцога! — рявкнул я. — Курт, проследи. А будешь ныть — получишь пару палок от караула.

Оливье, отвернувшись показал мне язык — в относительной недосягаемости. Меня это скорее веселило. Я вырос в свободной Флоренции, где каждый лавочник мнит себя дворянином. К тому же сам полжизни был почти рабом и не желал подобной участи другим.

Насвистывая песенку про удалого Жака, я вернулся к графу.

— Жан, как будем брать эти проклятые мосты? — решил немного подсластить горькую пилюлю своему командиру.

Он посмотрел на меня устало, будто война тянулась не месяц, а целую вечность.

— Что думать? И ты ещё спрашиваешь? Всё решено за меня. Ты герой, а я старший помощник по нужникам. Герцог рукоплещет тебе, а меня отправляет в дальний угол.

Я внутренне усмехнулся. Эти знатные господа как дети: плачут и страдают, что их обделили вниманием. Знал бы он, через что мне пришлось пройти. А ему всё дали при рождении — и даже это умудрился растерять. Но вслух сказал иное.

— Не надо, Жан. Я верю в тебя как в самого себя. Герцог после Грансона сам не свой. Мы вместе возьмём эти мосты, окутаем себя славой и вернём милость.

«Ну или навлечём ещё большую немилость, если эта затея провалится, - мысленно добавил я».

Жан натянул поводья так резко, что конь заржал.

— Это ты окажешься в милости, Джакомо. А мне, как всегда, одни шишки.

Я нагнал его, перекрыв дорогу крупом коня.

— Не жди от жизни справедливости, Жан. У меня весь путь как качели. Вчера ещё мог сидеть на паперти с протянутой рукой…

— Пусть так, но я граф. И заслуживаю уважения по праву крови.

Он попытался объехать меня, а его вредный андалузец ущипнул моего Барона за ухо. Гордое животное от обиды взвилось, но я осадил его. Тут я не выдержал сам.

— Жан, довольно. Ты мужчина, воин из знатного рода. Я готов терпеть выходки невоспитанного пажа, но не твои.

— И что вы предлагаете? Я готов биться на любом оружии! — взвился граф.

— О-о, Боже, Пресвятая Дева Мария… — я грязно выругался по-ламбрийски. — Герцог повесит нас обоих, или того, кто выживет. Я не самоубийца. Если вам в тягость моя компания, пойду брать мосты без вас. Может, не хватит людей — и тогда моя смерть будет на вашей совести. Так и напишу духовнику, чтобы раструбил о моей горестной судьбе во всех церквях Франш-Конте. Вы вовек не отмоетесь.

Жан насупился, но в глазах промелькнуло понимание.

— Пожалуй, это лишнее, — сказал он, успокаиваясь, улыбнувшись уголками губ. — Моя честь не выдержит такого позора. Мы пойдём вместе.

Я положил ладонь ему на плечо.

— Так что будем делать? Ты командир, решай.

Мы уже приближались к Куржево. С небольшого холма открывалась картина: три десятка строений, сотни людей, лошадей и телег. Корпус Жана, как всегда, расположился без порядка, тогда как мои люди стояли отдельно, за грядой холмов.

— Твой план — тебе и карты в руки, — сказал Жан уже спокойнее. — Ты переправишься на тот берег, я ударю с фронта. Наведу шороху, чтобы забыли смотреть за спину. По моему сигналу ударишь в тыл. У них нет шансов.

Я снял латную перчатку и протянул руку.

— Тогда так и поступим. Начну сегодня ночью, скрытно займу позиции и буду ждать.

Жан пожал руку и улыбнулся.

— Удачи, мой друг.

— И тебе, Жан.

Мы разделились. Я ехал спокойно, довольный собой и умением находить общий язык с сильными мира сего, и не видел, как Жан, повернувшись в седле, пристально смотрел нам вслед, а когда мы скрылись за пригорком — сплюнул на пыльную дорогу.

Мой лагерь был разбит по всей военной науке. Вытянулся прямоугольником вдоль ручья, обнесён рвом и разборными рогатками. Внешний обвод заняли боевые возы, в центре — павильоны магистра и штабных капитанов. Никакого золота и серебра: только серые, чёрные и бело-синие ткани, полная унификация. Всё как должно быть в регулярной армии.

Правильно ставить лагерь я научился гораздо раньше, чем герцог Карл издал свои ордонансы — ещё служа юным центурионом в десятом легионе Цезаря, под знаменем быка. Но это другая история.

У въезда меня остановил караул.

— Монсеньор, прошу пароль.

— Бургундия.

— А дама вашего сердца?

— Маргарита.

Ни для кого не было исключений: даже я, магистр «Вольных сабатонов», не имел права въехать без пароля и отзыва. Порядок держится на мелочах.

Мы проехали в центр лагеря к моему павильону. Войлок снаружи, парча внутри, дождевые канавки по периметру, телохранители у входа. Я налил себе вина, сел в кресло. На подносе лежали вчерашняя буженина, ливерная колбаса и обветренный хлеб. Состряпав бутерброд, начал есть, запивая вином из Наварры — бочонок подарил мой патрон Оливье де Ла Марш.

В шатёр вошёл Рихард фон Рабернбах — мой старый друг и капитан стражи, с которым мы прошли сквозь воду, огонь и медные трубы. Несмотря на давнюю дружбу, вёл себя подчёркнуто сдержанно — не переходя на панибратство.

— Вызывал, командир?

Я допил вино, показал ему на стул и налил второй кубок.

— Попробуй. Уверен, ты давно такого не пил.

Он пригубил, облизнул губы и усмехнулся:

— По-моему, одна бурда. Что бургундское, что миланское — всё одно, дрянь. Пиво — напиток для настоящих мужчин.

Он откинулся в кресле и продолжил:

— Для нас, как обычно, особое задание, с которым не может справиться никто, кроме нас?

— Задание обычное, но у меня плохое предчувствие. Нужно форсировать Аар и ударом с тыла и фронта захватить мосты. Идём сегодня ночью.

— Кто ещё знает?

— Как всегда — все. От командира до самого никчёмного слуги.

— Тогда понятно, откуда предчувствие, — хмыкнул Рихард. — У герцога каждый второй параллельно служит Людовику Французскому.

— До французов отсюда минимум два дня пути. Шпион не успеет предупредить. Но меня всё равно что-то беспокоит. Такое чувство, будто в лагере пахнет тухлятиной.

Рихард рассмеялся и придвинулся ближе:

— Дружище, это воинский лагерь. Тысячи грязных мужиков, что не мылись неделю. Тут и не должно пахнуть цветами.

Я заглянул ему в глаза и почти шёпотом произнёс:

— Я говорю не о вони, которую чуют носом. От кого-то несёт смрадом преисподней, и он отравляет всё вокруг. В лагере демон. Наши враги призвали его. Демонов не посылают присматривать за армией — у них есть цель. И если цель — наш господин, всё может кончиться очень плохо.

В памяти вспыхнул медведь из сна и золотой крест, то же липкое шевеление, чувство надвигающейся катастрофы.

— Ты видел герцога после Грансона? — продолжил я. — Он сильно изменился. Я сначала думал — поражение так повлияло. Но сейчас уверен: иначе. На него навели порчу. Этот демон подпитывает в нём самые тёмные стороны.

Рихард — самый бесстрашный воин из всех, кого я знаю — после этих слов немного побледнел. И не зря.

— И что нам делать? — глухо спросил он. — Придворный врач или духовник не пустят тебя к герцогу проводить ритуал изгнания бесов.

Я подошёл к сундуку и достал шкатулку. Внутри лежал амулет — бронзовый овальный диск с выцарапанным крестом.

— Стандартным способом присосавшегося демона не выгнать. Нам нужна кровь герцога — и этот амулет на нём.

Рихард криво улыбнулся:

— То есть ты побежишь за Карлом с кинжалом, вымаливая каплю крови, а потом засунешь ему в рот этот амулет?

Я рассмеялся, представив это, а затем, отдышавшись, загадочно улыбнулся:

— Не я, а мы, друг мой. Как всегда — вдвоём против всей нечисти, что оскверняет землю. Нам нужна женщина. Нужна девица, которую герцог захочет возжелать. Постель, страстные царапки по спине — и прощальный подарок от неё, кулон с его кровью.

Немец махнул рукой:

— Брат, тогда нам конец. Не слышал, чтобы наш герцог хоть раз изменил своей Маргарите. Война — вот любовь всей его жизни.

— Всё когда-то бывает в первый раз. Неожиданная интрижка, вспыхнувшая и так же быстро погасшая страсть…

При этих словах я злорадно прищурился. Немец замахал руками:

— Джакомо, не начинай. Ты же знаешь: я тогда не влюбился в бабкину внучку. Она была страшна, как лунная ночь. Это всё зелье, — Рихард на мгновение замолчал и вдруг повторил: — Зе-елье.

— Да, ты всё понял. Нам нужно зелье той старухи и женщина, которая умеет держать язык за зубами.

— Тогда я пойду искать старуху. Мне проще найти ведьму, чем тебе — девушку, которая сохранит тайну. Они умеют молчать только небольшими группками, по десять-двадцать штук.

— Кристина Пизанская с тобой бы не согласилась. Мудрая была женщина. Учила, кстати, хранить секреты.

— А ты с ней был знаком? — искренне удивился Рихард.

Я едва заметно пожал плечами и положил амулет обратно в шкатулку:

— Совсем немного. И сразу отвечу на незаданный вопрос: между нами ничего не было. К тому моменту, как мы познакомились, ей перевалило за семьдесят. У меня другие вкусы в любовных делах.

— Тогда договорились. У меня с женщинами как-то не очень вяжется общение, по крайней мере добровольное, — Рихард скорчил зверскую гримасу. — Что ж, с меня бабка с зельем, с тебя девчонка?

Я молча кивнул и улыбнулся одними губами.

— С герцогом начнём после дела у мостов. Отбери мне три сотни добрых бойцов, преимущественно из гвардии, а сам езжай к бабке. Не тяни: времени у нас немного.

Немец поклонился и вышел.

Я окликнул Курта: пора принять ванну и переодеться. В павильон вошли четверо гвардейцев и внесли большой медный чан. Когда они ушли, я начал раздеваться, не дожидаясь Курта: раз он сразу не пришёл, значит, этот негодяй опять убежал жрать на кухню.

Голый, я подошёл к зеркалу и оглядел себя. Для своих лет я выглядел недурно: высокий мускулистый мужчина с голубыми глазами и короткими тёмными волосами, руки, грудь и живот покрыты сетью мелких шрамов. На лице — ни одной морщины. Никто бы не угадал мой возраст.

В этот момент в павильон вошёл Оливье с чистой одеждой и полотенцами. Увидев меня, он выпучил глаза, покраснел до корней волос и пробормотал что-то невнятное. Одежда чуть не вывалилась у него из рук. Он мигом отвернулся, положил всё на кровать и почти выбежал из шатра, запнувшись о порог.

Я рассмеялся и забрался в чан с горячей водой.

Пока я отмокал, думал о предстоящем деле. Ночная переправа, мосты, демон в лагере, Карл с его незаживающей раной вместо короны. Слишком много всего. Слишком много того, что может пойти не так.

Принимать ванну в одиночестве оказалось приятнее, чем казалось.

Я выбрался из чана и начал одеваться: нужно проверить, как разбит лагерь, осмотреть солдат, что пойдут сегодня ночью. В таких операциях каждая мелочь имеет значение.

Снаружи темнело. Над Куржево загорались огни костров, и где-то между ними — я был уверен — уже разворачивал крылья тот, чей запах я чуял лучше пороха.

Ночь у мостов обещала не только смертных врагов, но и встречу с бестелесными сущностями.

Глава 4. Ночная сделка.

Глава 4. Ночная сделка.

Той же ночью, на другом конце лагеря, трое в плащах шли к загонам с лошадьми.

Лагерь понемногу засыпал: затих призывный смех проституток, осипли пьяные голоса солдат, стих гомон слуг. Даже лошади фыркали и храпели всё тише. На небо взошла большая луна, белым тусклым светом озарившая спящий лагерь и тёмные кроны деревьев. Сон людям приходил неспокойный: многим снились кошмары, и они просыпались в поту, хватаясь за оружие.

По проходам между шатрами рыскал молодой капитан, разыскивая пропавшего знаменосца. Пьяный кухонный сторож уверял, что знамя герцога кто-то затащил в таверну, чтобы использовать как скатерть для пирога с бараниной. У покосившихся палаток спорили два пехотинца: один клялся, что слышал за холмом плач ребёнка, другой твердил, что это швейцарцы натравили ведьм, чтобы испугать бургундцев до смерти.

Вокруг костра лучники тела Карла рассказывали байки. Командир, суровый житель Арраса, негромко отхлёбывал ром.

— Слонялся вчера у шатра герцога — так кто-то сквозь полог прошептал мне: «Всё повторится…» Я чуть пучок стрел не обронил, — поделился один из старших лучников.

— Может, это твоя совесть дорогу обратно нашла, — усмехнулся другой, проверяя тетиву.

Лагерь продолжал жить, только замер, выровняв сердцебиение.

Группу в плащах никто не остановил. Дозоры знали многих господ в лицо, а ночь в лагере полна тех, кто не спит. Один из стражников молча поклонился, произнеся: «Граф, ваша светлость», — и уступил дорогу. По походке и звону золотых шпор было ясно: один из троих — не из простых.

Они дошли до места, где в тени дерева стоял чёрный человек. Лошади в загоне забились в дальний угол, тревожно мотая головами. Пастухов нигде не было видно.

Благородный человек вышел вперёд:

— Чёртово место… Моё терпение не резиновое. Ты обещал, что никто не узнает. А вокруг — целая прорва людей. Зачем здесь?

Человек сначала молчал. Лица не было видно под капюшоном. От него веяло холодом смерти, одежда висела клочьями, словно истлела за многие годы в сыром склепе. Он поднял руку со скрюченными пальцами и вытянул указательный палец к спутникам графа. Голос, будто эхом из-под земли:

— Страх открывает тебе настоящие лица людей, милорд. Кто не способен держать его в узде — уже проиграл. Почему ты пришёл не один?

Граф бросил взгляд на спутников: один постарше, с прижатыми к телу плечами, другой — юный паж с побелевшими губами.

— Я не хожу один, я принц. У меня есть люди, которые прикроют спину. Эти двое отдадут за меня жизнь.

Чёрный склонил голову чуть вбок, словно примеряя их страх и алчность, а затем расхохотался — смех напомнил скрип ржавых петель.

— Я видел много преданных. Самые громкие клятвы разлетаются в прах с первым громом. Бойся их, а не меня.

— Господин, мы здесь не для того, чтобы… — выдавил молодой слуга.

— Замолчи! — граф не сводил взгляда с незнакомца. — Не готов идти до конца — уходи сейчас.

— Пусть остаются, — усмехнулся чёрный. — Страх придаёт блюду особый вкус.

— Довольно. Ты принёс то, за что тебе заплатили?

Чёрный распахнул плащ. В лунном свете заблестели личинки, копошащиеся между рваными лоскутами гнилой ткани. В прорехах его котты кишели черви, пожирая друг друга и самого носителя. Он достал склянку, зачерпнул горсть этих существ и плотно закрутил крышку. Таких склянок за долгие годы хватило уже на десятки погубленных душ.

— Последний акт всегда самый отвратительный, — прошелестел он. — Вот то, что ты искал.

Он протянул склянку, где в мутной жиже шевелились паразиты.

— Твой враг должен проглотить хотя бы часть одного из них. С едой, с напитком, в постель положи — неважно. Дальше процесс необратим.

Младший слуга побледнел до синевы.

— Пресвятая Дева Мария, Господи, спаси и сохрани… — пролепетал он.

— Не Бога зови, мальчик, — спокойно оборвал его чёрный. — Здесь его голос давно не слышен.

— Заткнись, Игнасио, — процедил граф. — Убирайся с глаз долой. Но чтобы я тебя больше не видел.

Мальчишка отступил. Ему не хотелось возвращаться в нищий замок, где старший брат вытирает о него ноги как о половую тряпку.

— Ты уверен, что подействует? — спросил граф.

— Сомнение — хорошая примета, — почти ласково ответил чёрный. — В твоей голове ещё блуждают мысли. Значит, ты жив. Когда они исчезнут — останусь только я.

Игнасио потупил взгляд, но вдруг услышал беззвучный шёпот: «Посмотри мне в глаза… не бойся». Он не устоял.

На него смотрело полуистлевшее лицо — полускелет с пустыми глазницами и гнилой кожей. В этой пустоте он увидел все свои страхи, весь ужас, что ждал его в небытии. Он попятился назад, но запнулся за ветку и упал, пополз на карачках назад, уронив сумку.

— Это демон, господин! Мы не должны… — завопил он.

Чёрный шагнул вперёд. Тень его вытянулась до самой кроны дерева.

Граф инстинктивно встал между ними, опустив руку на рукоять меча. Тварь остановилась, нависнув сверху.

— Решай, милорд. Его крики уже слышит ночь. А у неё длинная память.

Граф сжал склянку в перчатке, морщась как от зубной боли.

— Я сделал свой выбор, — ответил он и отошел в сторону.

Игнасио взвизгнул, вскочил и бросился бежать.

Старик сбросил капюшон. В лунном свете проступили кости черепа с висящими клочьями гнилого мяса и пустыми глазницами. Он глубоко вдохнул и дунул в сторону беглеца.

Небо озарила вспышка молнии. Из тени меж палаток на бегущего выскочил тёмный бесформенный силуэт, прошёл сквозь него и растворился в темноте. Игнасио рухнул, как подкошенный — будто кто-то мгновенно вынул из него душу.

Граф и оставшийся слуга замерли.

— Если ты можешь так просто забрать душу — зачем нам эти склянки? — выдавил граф, крутя в руке мерзость.

— Глупец. Вы давно продали свои души. Я забрал только то, что принадлежит моему господину. А те, у кого она ещё есть, мне не подвластны.

Граф поднял сумку, завернул склянку в плащ и захлопнув кожаный клапан, отдал ношу слуге.

— Когда я выполню свою часть сделки — буду свободен?

Старик двинулся в темноту. При его приближении кони начали биться в панике. Двое жеребцов жалобно заржали и рухнули замертво.

— Все мы кому-то служим, — донеслось из тьмы. — Свобода — лишь миф.

Из-за повозки с сеном выбежал заспанный конюх с самострелом.

— Кто здесь?!

Граф сбросил капюшон. Конюх узнал его, опустил оружие и хотел что-то сказать. Но тут увидел двух мёртвых коней и обезумевший табун. Он только успел охнуть, как рука второго слуги сомкнулась у него на горле. Три удара кинжалом в бок. Конюх тихо осел на землю.

Граф и слуга обнажили мечи и спокойно двинулись к другому концу лагеря. Всем встречным граф говорил одно: услышал шум, вышел проверить. Так они и затерялись среди гвардейских палаток.

А войско ещё долго шумело, ища шпионов.

Проснулся даже сам герцог Карл. С мечом в руке он выскочил из павильона и вглядывался в темноту. Хлопковая рубаха была вся мокрой от пота — ему, как и всем, снились кошмары.

Во сне к нему приходил чёрный старик в истлевшей одежде и указывал на него костлявым пальцем:

«Твоя душа принадлежит мне».

Глава 5. Лодки, пушки и кровь.

Глава 5. Лодки, пушки и кровь.

Провести в темноте по пересечённой местности четыре лье три сотни головорезов — задача нетривиальная. Всё, как обычно, пошло не по плану с самого начала.

Начали ещё при свете дня. Выдвинулись вверх по дороге, обогнули лагерь Карла, вошли в деревеньку Морез. Понимая, что каждый второй житель — шпион, вокруг деревни двойной сетью пикетов выставили рейтар. Всадникам велели сторожить местных до рассвета, чтобы никто не смог ни войти, ни выйти.

При конфискации лодок мужики собрали манифестацию и принялись бранить солдат почём зря. Бабы не только орали, но и выскакивали из толпы, норовя ударить призовые команды поленом или палкой. Мальчишки, забравшись на крыши, кидали камни. Атмосфера накалилась.

Пара местных попыталась бежать к Берну, но их перехватили дозоры. Тут же всплыла новая проблема: вёсла не хранились вместе с лодками, мужики уносили их домой, а сейчас отказывались выдавать. Сержанты быстро бы угомонили толпу, но герцог категорически приказал не калечить и не притеснять местных.

Джакомо въехал в деревню, когда конфликт был в самом разгаре. Толпа напирала, не давая вывезти лодки, уже погружённые на телеги. С ним было два десятка рейтар и связанные шпионы, что кулями лежали поперёк седел заводных лошадей: их поймали, когда они пытались выскользнуть к Берну.

К Джакомо подскочил сержант, отдал приветствие, как было принято в ордене, и жалобно протянул:

— Монсеньор, спасите нас от этих противных баб. Георгу уже всю морду раскроили. Они совсем обнаглели от безнаказанности, того и гляди оружие начнут отнимать. Солдаты волнуются.

Флорентиец оглядел толпу: никого совершенно не впечатляли закованные в железо всадники.

Молча повернувшись к лейтенанту Круппу, он махнул в сторону забора ближайшего подворья и коротко бросил:

— Повесить.

Командир рейтар, баварец, всё понял без лишних слов. Он быстро собрал людей и, стащив с седел молодых парней, что пытались сбежать из деревни, поволок их к перекладине ворот. Толпа вдруг почувствовала, что что-то изменилось, и даже притихла.

Пленные, увидев верёвки на ограде, загомонили, прося о милости. Какая-то баба, завидев осуждённых, схватилась за волосы и, ещё громче завопив, кинулась к магистру «Вольных сабатонов» и его выезду.

— Пусти! Детей моих режешь! — завыла она. — Кабы тебе, поганец, такой же смерти!

Сержант, который минуту назад мялся, не зная, что делать, сбил её с ног древком алебарды и, будто мстя за своё бессилие, ударил окованным сапогом в живот. Баба согнулась в клубок, хрипя.

— Заткнись, ведьма! — заорал он. — Хочешь, чтобы и тебя повесили? Это мигом устроим!

Джакомо знаком остановил сержанта и, раздвигая грудью коня толпу, выехал вперёд.

— Кто здесь старший? Кто староста? — спокойно спросил он.

Первый раз его почти не услышали. Он не повысил голос, лишь повторил вопрос.

Передние начали прислушиваться, цыкать на соседей, пытаясь разобрать, что нужно «неприятному господину». Наконец народ притих, и вперёд вышел дородный мужик в дорогой крашеной куртке и берете, как у видных людей из городских гильдий.

— Ну, я староста. А тебе чего надо? — хмуро бросил он. — Приперлись тут, лодки крадёте, баб бьёте. Освободители, называется. Знай, с рук тебе это не сойдёт. Герцог сказал, что нас нельзя трогать. Мы будем жаловаться. Да, люди добрые?

Он обернулся к толпе, ища поддержки.

Народ снова зашумел и подался вперёд. Лейтенант Крупп уже поставил шпионов на бочонки с дёгтем у ворот, ожидая команды. Из толпы летело: «да что это творится», «как можно людей ни за что вешать», «это же сыновья кузнеца и мельника». Староста с какой-то обречённой грустью посмотрел на парней, на шеях которых уже были затянуты петли.

— Ты, безродный пёс, что посмел гавкать на хозяина, — свесившись с седла, прошипел ему в лицо Джакомо. — Если бы не моё миролюбие, я бы велел вырвать тебе язык. Но даю последний шанс. Отдайте лодки, принесите вёсла — и мы уйдём, никого не тронув. А если вздумаете противиться — сожгу всю деревню, этих повешу, тебя и всю твою родню выпотрошу и брошу в озеро на корм рыбам.

Он обвёл толпу взглядом и, вынув меч, указал им на старосту. Перекрикивая гул, обратился уже ко всем:

— Вы, добрые люди Мореза! Кто тот глупец, что подбил вас прийти с палками и камнями против закованных в броню воинов герцога Запада? Я даю вам последний шанс. Я — магистр ордена «Вольных сабатонов», кавалер Джакомо Франческо ди Брейзах, шамбелан его высочества герцога Карла. Сейчас говорю от его имени. Кто противится его воле — шпион и преступник. Клянусь Господом: если не отдадите нам лодки и вёсла, вырежу всех, от мала до велика.

Толпа мгновенно притихла. Видно было, что кто-то успел убедить людей: герцог запретил трогать жителей, значит, они вправе отбиваться. Но вид солдат, которых от резни удерживал только приказ, и непреклонный взгляд злого господина быстро отрезвили. Что бы там ни говорил герцог, его здесь не было. А эти — были.

— Всем разойтись! — крикнул кавалер. — Солдаты, бей эту погань по моему сигналу. Ра-аз… два-а…

Воины крепче сжали древки алебард и глеф, готовые разрубить ненавистных крестьян в капусту.

Первым не выдержал староста, всё это время глядевший на Джакомо волком. Он выскочил вперёд, замахал руками:

— Живо по домам! Несите вёсла! Всё вам вернут, я сегодня же пойду к герцогу и доложу ему о произволе. Покоримся захватчикам сегодня, зато сохраним жизни для борьбы завтра. Расходитесь, друзья.

Толпа неохотно, ропща, начала расходиться. Нависшее над деревней напряжение спало, как распрямившаяся пружина: задор ушёл, люди побрели в разные стороны, ворча и оглядываясь.

Ждать пришлось недолго. Мужики быстро собрали вёсла для двадцати больших лодок, уже погружённых на телеги. Староста по-прежнему стоял в стороне, сжав закостеневшие челюсти.

Из-за поворота послышался стук копыт. На площадь, поднимая пыль, въехал небольшой отряд итальянского кондотьера из шестнадцатой ордонансовой роты графа Кампобассо — Леона де Кастеллацо. Его люди входили во второй корпус принца Тарентского.

Молодой господин в прекрасных латах и шёлковом шафране подъехал к кавалеру и нарочито невежливо обратился на ломаном французском:

— Джакомо, вам приказано взять мост, а не деревню. В ней будет стоять наша рота, и по повелению герцога у местных запрещено брать их имущество без платы.

Кавалер скривился, как от зубной боли. Только удалось разогнать людей — и тут этот безмозглый болван явился смущать народ.

— Леон, давай отъедем в сторонку, поговорим с глазу на глаз, — предложил Джакомо, кивком приглашая к забору.

Итальянец отрицательно покачал головой, презрительно сморщив физиономию:

— Мне не о чем с тобой говорить. Это повеление герцога. Ты должен его выполнять, как и мы. Я всего лишь передал тебе слова моего кондукто Николо ди Монфорте, графа Кампобассо. Хочешь возразить — подождёшь и скажешь ему в лицо. Он уже рядом, рота идёт за мной, — в голосе прозвучала угроза.

— Герцог приказал мне захватить мосты и разрешил взять эти лодки, — попытался ещё раз решить дело миром Джакомо.

— Я ничего такого не слышал, — отрезал Леон. — Зато приказ герцога «не трогать крестьян» и распоряжение моего сеньора выпроводить вас из деревни — получил только что.

Кавалер чертыхнулся, вложил меч в ножны, забытый после разговора со старостой. Посмотрев на солнце, он понял: если ещё потянуть время, до темноты до мостов не добраться, а на рассвете де Марль будет штурмовать их один.

— Не знаю, как у вас, там, откуда ты родом, — с ядовитой улыбкой добавил миланец, — но у нас принято исполнять волю своего сеньора. Хотя, как я слышал, у тебя сеньоров и не было. Ты ведь из бюргеров?

Он явно добивался того, чтобы задеть Джакомо за живое, намекнув на его происхождение, и провоцировал его на необдуманный шаг.

— Хватит, Леон, — прервал его Джакомо. — Мне плевать на тебя и твоего капитана. Я заберу эти лодки — с твоего позволения или без.

Он развернул коня и отдал команду:

— Арбалеты, аркебузы — к бою! В штурмовую колонну — стройся!

Солдаты, которые только что мрачно переминались, по привычке начали исполнять приказ магистра. Грязная ухмылка мигом сползла с лица итальянца. С ним был десяток жандармов в доброй броне и на красивых лошадях, но это мало значило против трёх с лишним сотен головорезов, привыкших к драке.

— Ты что творишь, флорентиец? — вырвалось у Леона. — Герцог повесит тебя за такое своеволие!

Колонна ощетинилась древками алебард, полукопий и двинулась вперёд. По лицам солдат было видно: никто не сомневается, что они действительно перережут любого, кто встанет у них на пути. Между ордонансовыми ротами и людьми ордена «Вольных сабатонов» и так давно тлела неприязнь: рыцари, которых раздражали бывшие вилланы, возомнившие себя господами.

Проезжая мимо итальянцев в сопровождении рейтар с уже взведёнными арбалетами, Джакомо остановил коня перед кондотьером.

— А тебе скажу вот что, — холодно произнёс он. — Ещё раз встанешь у меня на пути — и я засажу тебе в задницу мой чекан так глубоко, что даже твой сюзерен, при всём своём опыте в таких делах, не вытащит.

Он вынул из чехла на седле боевой чекан с молотом на обухе и повертел в руке, чтобы не оставалось сомнений, откуда тому придётся его доставать.

Миланец набрал в грудь воздуха для новой тирады, но тут же покраснел и сдулся под железным взглядом кавалера. Взгляд говорил сам за себя: «вякни ещё — и тебе конец».

Проехав десяток шагов, Джакомо вдруг снова развернул коня. Подскакав к старосте, он вынул ногу из стремени и пнул того сапогом в челюсть. Мужик рухнул, как куль, не издав ни звука.

— Это будет тебе уроком за дерзость, старик.

Но кавалер всё ещё был не удовлетворён. Весь день его унижали: сначала герцог, потом крестьяне, теперь ещё и итальянец.

Развернув коня, он подъехал к несостоявшимся висельникам, которых никто так и не догадался снять с петель, и выбил из-под них бочонки с дёгтем. Полюбовавшись, как они дёргаются, он наконец поскакал догонять хвост колонны.

Два молодых крестьянина с выпученными глазами повисли на воротах, бешено работая ногами. Один, помоложе, тут же опорожнил кишечник. Если бы не та самая баба, недавно валявшаяся на земле, оба бы задохнулись. Она схватила за ноги того, что постарше, и, визжа, позвала на помощь. Люди всё-таки подбежали, и петли успели перерезать.

Итальянец проводил капитана «Вольных сабатонов» и его колонну растерянным взглядом, так и не рискнув вмешаться. Приказ есть приказ, но жизнь дороже.

Манёвровая колонна быстрым шагом вышла из деревни и свернула на другую дорогу в сторону Берна, чтобы не пересечься с шестнадцатой ордонансовой ротой. Так было дольше, но иначе битвы между союзниками не избежать.

Выйдя на развилку к Эрмельсбургу, отряд сел на коней и ускоренным маршем направился к рекам Аар и Саан. В сыром ночном воздухе Джакомо подозвал лейтенанта Круппа:

— Проклятые ламбрийцы, столько времени потеряли. По старой дороге уже были бы у переправы. А эта тропа — сам чёрт ногу сломит!

— Зря, не зря, а жить хочется, — процедил Крупп. — По этой дороге всё равно быстрее, чем через небеса после встречи с итальянцами.

— Это точно, — Джакомо одобрительно хлопнул его по плечу. — Усиль дозоры. Не хочу за поворотом уткнуться в швицев.

До полуночи шли без происшествий, и если бы не предусмотрительность капитана, непременно заблудились бы. Днём вперёд была выслана рота рейтар, лейтенант которой расставил пикеты на всех развилках. У Лаупенского леса отряд разделился: Джакомо с большей частью людей повернул влево, к реке Саан, а капитан Хишнер, командир первого батальона «Вольных сабатонов», — к мосту на Ааре.

Чем меньше становился отряд и чем дальше он уходил от войска герцога в неизвестность, тем больше волновались люди.

— Братцы, может, обратно срулим? — пробормотал кто-то. — Не зря старуха в трактире плевалась: «Не доберётся никто из вас до моста живым»…

Кто-то нервно крестился, кто-то, наоборот, задерживал дыхание при каждом странном звуке.

Пройдя ещё два часа ускоренным маршем, они наконец добрались до реки. В назначенном месте рейтары уже развели костры по обоим берегам. Речушка была не очень широка, но быстра; без плавсредств её не перейти.

Первая пара лодок, набитых людьми, попыталась форсировать реку. Откуда ни возьмись поднялся сильный ветер, сдул их вниз по течению, одна лодка напоролась на камни и затонула. Трое солдат ушли на дно в доспехах, остальных успели вытащить. Вода жадно хватала людей, словно давно их ждала.

Над лесом и рекой тянулся тихий, невнятный шёпот и смех — будто невидимая старуха требовала, чтобы они ушли, бросили это гиблое дело.

«Реку всё одно живым никто не перейдёт… Уходи-и…» — тянул на одной ноте неведомый голос.

Перепуганные солдаты оглядывались по сторонам и робко крестились. Сержанты пытались загнать их в лодки, но неудачная первая попытка и шелестящий голос сковали людям волю.

Воины сбились в плотную группу: кто-то молился, кто-то спорил.

— Тут ведьма, господин, — настаивал молодой рекрут. — Она наблюдает за нами. Кто переплывёт — того нечистая сила утащит!

— Кто тут болтает вздор? — резко прорезал тишину крупный сержант. — Шагай в лодку, сопляк, и креститься не забывай!

— Господин, дело нечистое, — осмелился другой, обращаясь к лейтенанту. — Слыхал, ведьма здесь живёт…

— Она детей жрёт и рыбаков топит, — добавил третий.

— А ну, заткнулись все, сучьи дети! Белены объелись?! — заорал сержант, пытаясь затолкать их в лодки.

Дело принимало опасный оборот. Боевой дух, и без того подточенный страхом перед швейцарцами, рухнул до нуля.

Джакомо подошёл к лейтенанту рейтар Круппу, который спокойно вязал свои доспехи и оружие в мешки. Видимо, он не желал повторить судьбу первой группы и тонуть в железе.

— Крупп, вы тоже боитесь этих детских сказок? — обратился он к офицеру достаточно громко, чтобы остальные слышали.

Тот медленно обернулся, пригладил длинный ус и размеренно ответил:

— Кавалер, я был во многих делах и многое видел. Думаю, меня уже ничем не удивить. Всем ведомо, что сам чёрт ворожит этим безбожникам.

— И что? Ты тоже думаешь, нам пора бежать отсюда?

Джакомо нравился этот собранный и спокойный офицер; таких людей было немного.

Крупп на миг задумался.

— Что я думаю, значения не имеет, — сказал он. — Я хорошо знаю вас. Если вы пригнали нас сюда, чтобы врезать этим козопасам, от своего вы не отступитесь.

Джакомо улыбнулся и хлопнул его по плечу:

— Рад, что среди нас есть такой мудрый человек, как ты. Найди добровольцев среди сапёров и перетяни канат через эту чёртову реку. За дело получишь десять денье, и по пять каждому, кто пойдёт с тобой.

Офицер молча поклонился, стянул одежду до исподнего и исчез в темноте. Крупп с сапёрами споро наладили переправу: форсировали реку на лодках и протянули от берега до берега канат. Сильный порыв ветра всё же сбросил двоих в воду, один сразу ушёл на дно.

— А вы, собачье племя, что возомнило себя воинами?! — обернулся кавалер к солдатам. — Где ваша честь? Где ваша доблесть? Мне стыдно за вас! Как мы можем называться орденом «Вольных сабатонов», если бежим не при виде знамен неприятеля, а от ветра и темноты? Не сабатоны вы, а дырявые крестьянские лапти.

Люди пристыженно опустили головы. В орден шли те, кто хотел лучшей жизни, уважения и дворянского статуса для себя и своих детей после службы.

— Вы сами выбрали это имя, «вольные», — продолжил он. — Подумайте, как ваши сыновья скажут: мой отец сбежал не от врага, а от шёпота в темноте. Пусть швицы смеются — им будет что рассказывать своим детям. А вам?

Они молча побрели к лодкам, начав переправу.

Джакомо подошел к кромке воды. Между деревьями будто мелькала тень. На миг ему показалось что это голая костлявая старуха с белыми как снег волосами. Она ловко скакала по поваленным деревьям и смеялась. Неприятный холодок пробежал по спине. Флорентиец поднял небольшой камень и хорошенько размахнувшись ловко метнул его в тень. Образ ойкнул и мгновенно развеялся как пепел на ветру.

— Пошла вон, грязная тварь! — крикнул он — я рыцарь Божий и меня не остановить мелкими фокусами, — добавил он.

Наконец, Джакомо устало развернулся и побрел к своему оруженосцу.

Курт, вздрагивая от каждого шороха, помогал кавалеру разоблачиться от доспехов: повторять судьбу первой группы никому не хотелось.

Переправившись на другой берег, Джакомо увидел лейтенанта: тот уже был облачён в свои доспехи на три четверти и шлем-бургиньет, держа в руках взведённый арбалет.

— Лейтенант, ты заслужил свои деньги, — рыцарь протянул серебро немцу. — К твоим добрым латам прекрасно подошла бы ливрея и жалованье офицера гвардии.

Офицер денег не взял, лишь склонил голову:

— Не нужно сейчас денег, монсеньор. Сделаем дело — и отдайте. А то обидно будет, если меня убьют, а швейцарцы снимут их с моего трупа.

Кавалер убрал монеты обратно в кошель:

— Ну, они могут снять их и с меня, а ты выживешь — и тогда ничего не получишь за свою храбрость.

Немец усмехнулся одними губами; его лицо со шрамом через правый глаз выглядело жутко при свете звёзд.

— Быстрее луна упадёт с небес, чем швицы одолеют вас в бою, монсеньор, — произнёс он. — К тому же, если деньги снимут с вас, мне будет их не так жаль. Это уже будут ваши деньги, а не мои. Буду считать, что Господь взял деньгами, а не здоровьем… если, конечно, выживу.

— Ты мне нравишься, баварец, — хмыкнул Джакомо. — Если дело удастся, будешь моим старшим лейтенантом гвардии. Возьми людей поумней и иди в разведку. Ты кавалерист, тебе это привычно. Мне нужно знать, что впереди; не хочу неожиданно наткнуться на врага.

Когда с переправой было покончено, тучи разошлись, и отряду улыбнулась удача. Звёзды и луна осветили берег реки, поросший лесом. Если бы не это, солдаты ни за что не решились бы заходить в него вслепую.

Лошадей с большинством рейтар пришлось оставить на том берегу и идти дальше почти без конной разведки. Изначально планировалось, что всадники переправятся, держась за гривы коней, но с таким ветром это было невозможно.

Деревья раскачивались из стороны в сторону, норовя рухнуть, и это пугало людей не меньше, чем недавний голос над рекой. Но сержанты неуклонно гнали их вперёд.

Курт всё время бормотал себе под нос: «Дева Мария, спаси нас», облачая господина вновь в доспехи. Его руки тряслись от страха, как лапы побитой собаки. Он был не похож на прежнего себя — наглого парня, который всякий раз пытался улизнуть от работы на кухне и считался среди пажей жутким забиякой. Сейчас, с трудом застёгивая защёлки на латных ногах, он выглядел малышом перед бурей.

Прежнего оруженосца, Николя, убили при осаде Нейса, и пришлось повысить Курта. Пока ему ещё не довелось показать себя в деле; с таким помощником опасно идти в бой.

Джакомо крепко сжал его плечо и наклонился:

— Курт, посмотри на меня. Бояться — нормально, мне тоже страшно. Но если не возьмёшь страх в руки, он сожрёт тебя. И в нужный момент ты подведёшь и себя, и меня.

Парень кивал, но было видно, что справиться с собой не может.

— Вспомни Оливье, когда на нас напали разбойники, — продолжил Джакомо. — Он на три года младше тебя, а бросился на них с копьём, которое едва мог удержать. Он всего лишь паж, а ты — оруженосец. Сражаться — не его задача, но он не струсил. Неужели ты трусливее этого мелкого засранца?

Только после этих слов в глазах слуги появилась хоть какая-то осознанность. Быть хуже молодого пажа для него было страшнее смерти. Он встряхнул головой, прикусил губу и быстро начал застёгивать остальные защёлки и пряжки лат.

— Не-ет, — выдавил Курт, ещё не до конца совладав с собой, но уже уверенно двигая пальцами.

— Вот и славно, — Джакомо ещё раз хлопнул его по плечу, взъерошив непослушные волосы. — Вперёд.

Отряд двинулся дальше, в сторону мостов, и тьма леса шагнула им навстречу.

Через лес, несмотря на все страхи, прошли без происшествий: даже ногу никто не сломал. Вышли с противоположной стороны на старую, наезженную гружёными возами дорогу и, построившись в колонну, двинулись вниз к мосту.

Не успели пройти и часа, как прибежал посыльный от лейтенанта Круппа.

— Монсеньор, лейтенант просил передать: впереди обоз, движется нам навстречу, — выдохнул он, дыша, как загнанный заяц. — Кажется, тащат пушки.

— Сколько их? Успеем уйти в лес?

Джакомо напрягся. Если отряд обнаружат раньше времени, вся операция пойдёт коту под хвост.

— Немного, господин, — ответил посыльный, отдышавшись. — В основном мирный люд: конюхи да возницы. Оружных мало. В лес уйти успеем, они в темноте еле плетутся. Не понимаю только, зачем вообще попёрлись по этой дороге ночью.

Этот вопрос мучил и кавалера. Если идти вверх вдоль реки, выйдешь к Бирхенвальдскому лесу возле Муртена; вполне могло статься, что враг уже накапливает силы рядом, а они об этом ничего не знают. Радовало одно: время пока было на их стороне. Первыми к месту битвы всегда отправляют пушки — идут долго, да и не всегда поспевают к делу.

— Беги назад, — приказал Джакомо. — Скажи лейтенанту: пусть пропустит обоз вперёд и ловит всех, кто попытается улизнуть. Никто не должен уйти. Понял?

Посыльный утвердительно кивнул, козырнул и скрылся в темноте.

Джакомо велел людям разделиться. Стрелки залегли в поле у дороги; воины с белым железом спрятались на опушке леса. По дюжине человек он оттянул назад и вперёд вдоль тракта — на случай беглецов. Никто не должен был уйти, иначе это был бы провал.

Ждать пришлось недолго.

Из-за поворота и небольшой рощицы показалась голова колонны, медленно превращаясь из бесформенных пятен в возы и упряжки, с трудом тянущие тяжёлые пушки. Людей действительно было немного. Единственной проблемой было то, что стрелять из ручных кулеврин нельзя: на мосту могли услышать.

Первыми ударили стрелки из луков и арбалетов, выбивая всадников, что ехали в охранении рядом с пушками. Их было не больше десятка, и почти все — без доспехов: стрел и болтов хватило.

Дальше всё завертелось так быстро, что большинство толком не поняли, что произошло.

Со всех сторон, без криков и боевых кличей, на обоз обрушились люди с железом в руках. В темноте блеснули клинки, заскрипели колёса, кто-то коротко вскрикнул — и затих. Через минуту всё было кончено.

Победители добивали раненых, заглядывали под тенты, проверяя добычу.

Крупп снова отличился, притащив за шиворот беглеца, который решил, что лес надёжней плена. Быстрый экспресс-допрос показал: обоз тянули к Ульмицу — там назначен пункт сбора войск Констанцской лиги. Туда везли пушки и припасы, торопясь успеть к делу.

Добыча оказалась щедрой, а сведения — особенно ценными. Удалось захватить три бронзовые серпантины, новые, с цапфами и на облегчённых лафетах, плюс шесть полных возов принадлежностей и боеприпасов. И это не считая продовольствия, которого тоже было в избытке.

Всех пленных пришлось добить. Слишком близко был мост и слишком дорого стоила тишина.

Выделив на охрану обоза дюжину стрелков, отряд двинулся дальше, к реке.

До моста добрались за час до рассвета, укрывшись в высокой траве в трёх сотнях шагов от редута. Враг вёл себя беспечно: дальних дозоров не выставил, лишь вдоль валов маячили пикеты на случай неожиданного удара.

Граф де Марль не заставил себя ждать. На противоположном берегу, прямо по дороге, в колонну по четыре ехали жандармы на рослых жеребцах, сверкая даже в слабом свете своими прекрасными доспехами. Не разведав обстановку, всадники быстро перестроились из колонны в линию и под звуки труб устремились к предмостовым укреплениям.

«Жан, осторожней…» — мысленно молвил Джакомо, видя фатальную ошибку командира.

Первый бросок жандармов обернулся бедой. На узком мосту кони вломились в рогатки и колья, всадники грохались на баррикады; возы, пики, крики — сплошной мрак. Джакомо крепко сжал рукоять топора: он знал, момент, когда его отряд понадобится, ещё не наступил, но был близок.

Жан своё обещание держал: он действительно привлёк к себе всё внимание обороняющихся, но сделал это бездарно. Атаковать линией тяжёлой конницы мост, куда физически всем не въехать, да ещё перекрытый возами и рогатками, — было чистым идиотизмом. Несколько жандармов, не разглядев препятствий при слабом свете, напоролись на колья, угробили лошадей и рухнули прямо на заграждения. Только помощь товарищей и храбрость самих воинов уберегли их от гибели в этой первой атаке. Раненых утащили в тыл, и побитое воинство с позором отпрянуло от моста.

Решив, что так дело не пойдёт, Жан де Люксембург, граф де Марль, начал разворачивать пушки и стрелков. На том берегу всполошился весь лагерь фрибургцев. Было особенно обидно: если бы первую атаку провели с умом, всё могло закончиться успехом — без ночного обхода и крови.

Не прошло и получаса, как пушки загрохотали по укреплениям.

— По флагу! В телеги! Рогатки сноси! — орали офицеры, но ядра летели в молоко и не достигали баррикад. Швейцарцы, как водится, пушек не испугались и стояли крепко.

Они заняли баррикады с пиками и алебардами, начали заряжать свои пушки, ожидая новой атаки. Бургундцы пытались разбить предмостовые укрепления, но били неточно, опасаясь повредить сам мост.

Швицы ответили как надо: видно было, что удобные для батарей места напротив давно пристреляны. Каменные ядра накрыли пеших латников и одну из пушек с огнеприпасами; раздался мощный взрыв, разметавший по берегу флаги, вымпелы и обрывки человеческих тел. Это были первые настоящие потери.

Джакомо оставалось лишь скрежетать зубами. На редуте с пушками ещё держалось не меньше полутора сотен швейцарцев — в три раза больше, чем обороняло баррикаду за мостом. При таком соотношении сил штурмовать редут в лоб было глупо. Да и в рукопашной швицы были позлее «Вольных сабатонов».

Артиллерийская дуэль длилась недолго. Жан, похоже, понял её бесперспективность. После пары удачных попаданий, когда ядра всё-таки прорвали в баррикадах несколько брешей, он повёл вперёд штурмовую колонну.

Но пушки уже показали, что швейцарцы умелы и в пороховом деле. Каменные ядра били точно, в небо поднимались фонтаны земли; флаги бургундцев рвались каменной картечью, люди в строю осыпались, как подкошенные. Колонна дрогнула ещё до того, как добралась до врага.

Сначала в неё врезались два каменных ядра, прорубив широкие просеки. Потом сверху ударил град мелких камней из большого лаутшланга. Стоило колонне замяться, как швицы сами выскочили из-за баррикады и ударили по растерянному неприятелю.

Если бы не лучники и кавалерия, битва на этом закончилась. Пехота дрогнула после первого удара, хоть соотношение сил было один к пяти в пользу бургундцев. Убитых оказалось немного, но сама мысль о будущей битве под Муртеном с таким врагом холодила спину.

Когда жандармы вновь загнали обороняющихся за баррикады, Жан снова начал готовить пехоту к бою. Даже отсюда его было видно — на огромном коне, в доспехах, усыпанных золотом и драгоценностями. Возможно, именно это помогло нашим пушкам: все швейцарские канониры целились в знатного бургундца, а одинокий всадник — сложная цель.

Как только баррикаду наконец разнесло, пехота при поддержке лучников снова рванула в атаку. На этот раз швейцарцы среагировали правильно: фрибургцы перебросили с редута ещё сотню бойцов на мост — видно было, что первый отряд здорово посекли наши пушки.

В небо взметнулась пороховая ракета, дав сигнал к атаке. На востоке уже проступало солнце. Ждать дальше не имело смысла: Жан мог собрать людей лишь на одну, последнюю попытку.

Хорошо обстрелять врага лучниками снова не вышло: под огнём пушек их ряды таяли слишком быстро. Колонна стремительно сблизилась, и у моста завязалась рукопашная.

Джакомо взмахнул рукой и передал по цепи команду:

— Бегом! Вперёд!

Соблюдать строй смысла не было. Нужно было как можно скорее ворваться на редут и захватить батарею, используя преимущество в численности.

Многие выбились из сил ещё до того, как увидели швейцарцев в лицо: бежать триста шагов по сырой от росы траве, да ещё и в доспехах — занятие не из приятных. Джакомо первым прыгнул в ров, когда остальным ещё оставалось шагов сто.

Враг, конечно, заметил отряд, зашедший с тыла. В кавалера тут же ударили арбалеты и аркебузы; большая часть болтов и пуль ушла мимо, но не меньше пяти злых ос звонко ударило по его латам, рикошетом уходя в сторону.

Держа в руках двуручный топор-полэкс, Джакомо пробежал по галерее рва под плотным огнём. Поднялся по лесенке, вырубленной в валу и перекрытой рогатками, и принялся крошить препятствия.

Забрало на шлеме было опущено; в таком виде ему действительно могла навредить только осадная пушка. Несколько швейцарцев попытались достать его пиками, но острия лишь соскальзывали с гладкой брони, не находя зацепа. Один из кулевринеров подошёл к рогатке и выстрелил почти в упор в итальянца. Лёгкая пуля как говно шлёпнулась о тапуль и упала к ногам рыцаря, не причинив вреда.

Джакомо быстро разметал ограждения и, оказавшись посреди врагов, начал рубить и колоть без оглядки. На удары почти не обращал внимания, не защищаясь — полагаясь на крепость лат.

Этот безрассудный выпад спас жизни многим штурмующим: все враги были заняты им, никому из остальных не досталось ни арбалетного болта, ни пули.

Когда силы Джакомо были уже на исходе и враг начал перевешивать, к валу подоспели остальные «Вольные сабатоны» и решительным ударом опрокинули швейцарцев. Фрибургцы побежали от редута по мосту к своим.

В голове итальянца звенело как от колокольного звона. Каждая сволочь норовила приложить его по шлему. Но для врага это был конец. Их пушки захвачены, путь к отступлению отрезан. Можно было смести их картечью с моста, но стрелять из пушек было нельзя — легко зацепить своих на противоположном берегу.

«Вольные сабатоны» повинуясь тычкам командиров, похватав вражеские пики, построились в коробку, перекрыв вход на мост. Последовал короткий натиск, и швицы, зажатые с двух сторон, побросав оружие, сдались вместе со своим гауптманом на милость победителя.

Это была решительная победа, какой бургундцы давно не видели. Многие впервые за долгое время почувствовали, что швейцарцев всё-таки можно бить.

Джакомо, забросив древко полэкса на плечо, неторопливо шёл по мосту. Навстречу, под знамёнами и штандартами, в сопровождении выезда, гордо восседая на белом жеребце, ехал Жан де Люксембург. Церемониально встретившись на середине моста, флорентиец отдал честь командиру корпуса.

— Друг мой, ну вот мы и встретились, — улыбаясь, произнёс итальянец, подняв забрало. — Слава Богу, нам не пришлось тебя долго ждать, ночью было чертовски холодно.

Он ожидал, что граф спешится, чтобы поприветствовать товарища. Но тот даже не подумал об этом.

— Да, моим людям было тяжко, — высокомерно заметил Жан. — Без тебя пришлось бы повозиться чуть дольше.

Не удостоив магистра «Вольных сабатонов» вниманием, он проехал мимо со своим выездом. Рыцари наперебой расхваливали командира, заливаясь лестью в надежде на подарки и милости.

Джакомо даже забыл закрыть рот от такого пренебрежения. Никто уже давно не обращался с ним как с безродным простолюдином. Растерянность быстро сменилась гневом.

Ему жутко захотелось дать в морду этому напыщенному хлыщу, у которого нет понятия ни о тактике, ни о стратегии, но не бежать же с топором за всадниками. Кричать им вслед — значило бы умалить собственную честь дворянина и рыцаря.

Он тяжело вздохнул и направился к баррикадам. Пусть хотя бы солдаты увидят, кто здесь настоящий победитель. Джакомо не считал зазорным говорить с простыми воинами напрямую.

Идя по мосту мимо людей графа, занятых обдиранием убитых и пленных, он здоровался, хлопал по плечу, хвалил за храбрость. Дойдя до конца моста, забрался на остатки баррикады и заговорил громко, чтобы слышали и там, и тут:

— Друзья, братья-солдаты! Я, кавалер Джакомо Франческо ди Брейзах, шамбелан его высочества герцога Карла и магистр ордена «Вольных сабатонов», благодарю вас от имени нашего господина. Сегодня мы одержали победу, достойную дел наших славных предков. Мы одолели доселе непобедимого врага — проклятых швейцарцев. Вы доказали всему миру, что их можно бить. В лагере каждый из вас получит выпивку, угощение и хорошую шлюху за мой счёт!

Солдаты, до того молча глядевшие на незнакомого господина, дружно и радостно взревели:

— Ура-а его светлости магистру «Вольных сабатонов»! Ура-а Джакомо Франческо ди Брейзаху!

Они всё ещё славили его, когда он слез с баррикады и пошёл обратно к своим, по пути пожимая руки и похлопывая людей по плечам.

Граф де Марль, что к тому времени уже спешился с выезда и осматривал редут с пушками, услышав крики с того берега, самодовольно спросил у оруженосца:

— Что они кричат? Меня славят?

Молодой человек опустил глаза:

— Нет, монсеньор. Они славят кавалера Джакомо.

— Что?! — взвился граф.

Забыв про пушки и коня, он бросился к мосту. Его выезд не успевал за ним, опасаясь переломать ноги, перепрыгивая через ров.

Магистр ордена и командир корпуса вновь встретились на мосту — на этот раз оба пешие. Жан тяжело дышал в своих чудесных латах, половину веса которых составляли украшения.

«Панты дороже денег», — подумал итальянец, положив топор на плечо.

Командир корпуса был в ярости, чего Джакомо и добивался: хотел расплатиться той же монетой с неблагодарным нобилем.

— Что ты им сказал? — Жан ткнул пальцем в кирасу итальянца. — Почему они славят тебя, а не меня?

Джакомо спокойно отвёл его руку и улыбнулся:

— Я всего лишь поблагодарил их за храбрость. Ни ты, ни я сегодня не одержали победу — её взяли они, простая грязь полей, пехота. Отойди. Раз тебе минуту назад не о чем было со мной говорить, то и мне теперь с тобой.

Он оттолкнул латным плечом графа и спокойно пошёл к своим людям.

Жан де Люксембург, забыв обо всём — о сотнях солдат, о пленных швейцарцах, — с трудом выдернул меч из ножен и уже хотел броситься на обидчика.

Но справа, по дороге, под барабанный бой показалась колонна под знамёнами Берна. Прибыли новые швейцарцы — и их было много.

Кавалер, завидев врага на дороге, среагировал мгновенно.

— Уводи людей! — крикнул он графу, резко обернувшись.

Он видел в руке француза меч, но все обиды разом отодвинулись. Через мост уже успело перейти не меньше двух сотен лучников и латников из рот де Марля. Если вся эта масса сейчас рванёт назад, на мосту будет давка, а швицы пройдут сквозь неё как нож сквозь масло.

Джакомо пулей взбежал на редут, созывая своих. Сержанты «Вольных сабатонов» уже строили людей в линию и разворачивали пушки. В сборной команде нашлось несколько канониров, умевших обращаться с тяжёлыми орудиями.

— Стройся! — коротко бросал команды кавалер. — Крупп, возьми арбалетчиков — на правый фас, оттуда бить им во фланг. Гивельбах, раскидай людей вдоль фашин и отведи латников в резерв. Говард, организуй лучников графа: пусть не стоят без дела.

Он говорил спокойно, без надрыва. Солдаты не должны слышать страх в голосе своего командира.

Швейцарцы тоже не ожидали увидеть врага на этом берегу. Гауптманы остановили походную колонну, и пара офицеров рысью выехала вперёд — проверить, не врут ли им их глаза. Не дойдя сотни шагов до редута, они получили по болту и, развернув коней, поскакали назад.

Враг начал перестраиваться из походной колонны в штурмовую; до редута доносились команды: «Пики вперёд!», «В колонну по шесть становись!» — всё это под барабанный бой. Замешательство противника подарило бургундцам ещё немного времени. Если бы швицы ударили прямо из походной колонны, всё бы уже кончилось.

Граф с приближёнными и большинством своих людей кинулся назад, за мост. Стало очевидно: врага слишком много — баталия, не менее двух тысяч пик. Сводный отряд бургундцев едва наскребал тысячу.

На фоне бегства людей графа нашлись и другие: несколько десятков наоборот рванули к редуту, прекрасно понимая, что будет, если швейцарцы ударят по толпе в спину.

Часть пленных швицев, увидев свои знамёна, набросилась на конвоиров. Завязалась короткая, грязная драка, где первое время было непонятно, кто кого победит.

Наконец штурмовая колонна врага двинулась с места, и по ней в первый раз ударили пушки.

Ядра перелетели через головы бернцев и ушли в землю за дорогой. Промах только раззадорил их: они ускорили шаг, но шли не на редут, а к мосту — прямо в спину толпе.

Когда до них осталось шагов триста, пушки ударили вторично.

На этот раз два каменных ядра вспороли колонну, вырубив в ней просеки, третье прошло мимо. Над редутом раздались радостные вопли: первая настоящая удача.

Швейцарцы остановились, гауптманы начали выравнивать ряды. Не прошло и минуты, как строй снова тронулся. Эти солдаты умели держать удар: никто не восстанавливал шеренги так быстро после такого попадания. И как они маршировали — плечом к плечу, нога к ноге, ни на миг не теряя строя.

Джакомо подбежал к канониру большой пушки — лаутшланга, что до сих пор молчал.

— Чего вы ждёте? Хотите, чтобы нас здесь всех перерезали?

Артиллерист, тяжело ворочая ствол, водил им за движущейся колонной.

— Нет, монсеньор, — не оборачиваясь, ответил он. — Ядрами их мало толку бить. Они с горки идут, ядра каменные — не рикошетят, зароются в землю, убьют пару собак, не больше. Я их сейчас дробом встречу — клянусь, мало им не покажется. Вы бы отошли, господин: чёрт знает, когда эта пушка последний раз стреляла. Вдруг разорвёт.

Джакомо отступил и прикрыл голову руками. Он слишком хорошо знал, что будет дальше.

Канонир обошёл лафет сбоку и поднёс тлеющий фитиль на жагре к запалу. Порох вспыхнул, из запального отверстия вырвался сноп огня и искр. Пушка ухнула гулко, подскочив и откатившись назад.

Из жерла вырвались раскалённые газы с пламенем и пучком каменной дроби. Смертельный заряд, описав короткую дугу, врезался прямо в лоб штурмовой колонне.

Канонир стрелял поверх пик, так, чтобы картечь не уходила в тела, а прошлась по головам. Разом рухнуло не меньше двух дюжин швейцарцев.

Человеческая «змея», спускавшаяся с холма по дороге, сразу смешалась. Передние шеренги почти полностью полегли; задние спотыкались, сталкиваясь с грудой тел. Это сильно задержало врага.

Сразу вслед за большой пушкой по ним ударили лучники и малые серпантины, добавив сумятицы.

Если вначале Джакомо думал лишь о том, как можно дольше задержать швицев, теперь в душе начал теплиться надежда: если не победить, то завершить дело достойно. При поддержке корпуса де Марля редут можно было бы и удержать.

Пока враг приходил в себя, толпа на мосту растворилась. Большинство пленных добили. Бургундцы на том берегу начали строиться в походные колонны, цеплять пушки к передкам; жандармы уже катились назад, в сторону Муртена.

Кавалер не верил своим глазам. Жан и так показал себя не лучшим военачальником и человеком, но такого он от него не ожидал. Сдать победу ради личной неприязни и зависти — это было слишком.

Злоба подступила к сердцу, стуча в виски. Джакомо тяжело вздохнул. Он вспомнил, как при Кастильоне его предал лучший друг, улизнув с конями; от этой памяти сердце привычно отпустило. Это был не первый и не последний, кто предаёт.

Магистр, не обращая внимания на уходящих союзников, пошёл вдоль рядов, подбадривая людей:

— Карл, ты еще здесь, старик? Думал, сбежишь при виде их знамен.

— Герхард, дружище, твоя алебарда нам пригодится. Только не руби — коли. В прошлый раз так изломал им доспехи, что все трофеи испортил.

Шутки командира сделали своё дело. Люди смеялись и отшучивались. Уверенности добавлял и гул пушек. Если действовать грамотно, первую атаку отбить можно. Никто уже не мечтал разбить врага, да это и не требовалось: главное — отбить у них охоту преследовать отступающих.

Придя в порядок, швейцарцы изменили направление удара и двинулись прямо на редут.

Со ста шагов по ним ударили арбалеты и аркебузы. Залп вышел удачным: многие, у кого ещё оставались добрые латы, полегли раньше от пушек, теперь же стальные дуги самострелов и мелкие пули косили тех, кто шёл в меньшей защите.

Джакомо внимательно следил за врагом. Швицы приближались, напряжение росло.

И тут он заметил то, что внушило новую надежду. Враг построился в шесть человек в шеренге, тогда как ров и подъём на вал вмещали не более трёх.

Так и получилось: дойдя до рогаток под градом пуль и стрел, колонна скатилась в ров и смешала свои ряды. Гауптманы пытались выровнять шеренги, но теснота мешала. С трудом протащив «змейку» по куртине, они начали подниматься по вырубленной в валу лестнице.

Джакомо, собрав лучших латников и вооружив их трофейными пиками, выстроил наверху десять человек в ряд и шесть шеренг в глубину, так как на редуте площадка позволяла. Справа и слева, из-за фашин, по карабкающимся швицам били стрелки; впереди стояли воины, в стальных доспехах с ног до головы, с длинными пиками.

Кавалер сам было хотел встать в первый ряд, но передумал: у врага было слишком много людей, кто-то мог попытаться залезть на редут с флангов, за этим нужно было смотреть.

Люди медленно сошлись. Каждый пытался финтом обмануть противника, ткнуть в ногу или пах, а потом резко выбросить пику в горло.

Но у братьев ордена было серьёзное преимущество: это были не просто доппельзольднеры, а настоящие жандармы, гвардейцы магистра в полных латах.

Атака врага быстро захлебнулась. Потеряв десяток убитыми и столько же ранеными, швицы начали пятиться назад.

Несколько десятков пытались, подсаживая друг друга, вскарабкаться по крутому валу, но Джакомо выставил через каждые пять шагов тройки, которые сбрасывали их вниз, многих побили алебардами.

У неприятеля, конечно, были свои стрелки, но все они остались на холме. Швицы шли не на большую битву, а в усиление гарнизону моста — болты и порох оставили в обозе.

Последней каплей стал выстрел большой пушки. Старый артиллерист с товарищами сбросил одну из фашин в ров и выкатил туда лаутшланг на прямую наводку.

Грохнуло так, что все невольно присели там, где стояли. Во рву образовалась груда искалеченных тел, что ещё шевелились и кричали от боли.

Другой враг уже обратился бы в бегство, но не швейцарцы.

Барабанная дробь изменилась. Штурмовая колонна понемногу разорвала дистанцию и начала отходить мелкими «шашками». Сначала они выбрались из рва, затем, развернувшись и подняв пики вверх, потопали обратно на свой холм.

Бургундцы постреляли им вслед для проформы, и над редутом разнеслись радостные крики и залпы из аркебуз в воздух. Люди обнимались и прыгали от радости.

— Спасены, — шептали многие.

Джакомо облегчённо выдохнул. Сейчас самым разумным было бы отступить за мост, но после такой победы ему не хотелось бросать пушки и обоз, спрятанный за лесом. К тому же там оставались его люди, а своих он не привык бросать.

Он подошёл к старому артиллеристу. Тот сидел на бочонке с порохом и курил новомодную трубку: едкий табачный дым расползался над редутом. Флорентиец не понимал этого модного течения — вдыхать в себя дьявольскую гадость да ещё и над порохом.

Не показывая беспокойства, Джакомо сел рядом, на лафет, вынул флягу с чехла на поясе и протянул солдату.

— Как тебя зовут?

Пушкарь затянулся, выдохнул белое колечко дыма, глотнул вина.

— Хорошее пойло, господин. Я — Йоган из Мюнхена.

Старик снова затянулся.

— Давно при пушках?

Солдат закашлялся, отгоняя рукой дым:

— Ох, и забористый табак… Сколько себя помню, магистр. Начинал с кованых бомбард — стены бил. Потом появились веглеры, серпантины и лаутшланги — с ними уж в поле стал ходить. В осадах, уж по правде, спокойнее было.

— Когда колонна спускалась с холма, ты сказал, каменным ядром бить бесполезно. Почему?

Артиллерист почесал засаленную гриву, подбирая слова:

— Так ведомо уже давно, что камень для новых пушек не очень годится. От земли он не рикошетит — зарывается и колется. В поле от таких пушек мало толку. В Богемии уж давно перешли на кованые ядра и картечь. Вот те бьют далеко и крепко.

Кавалер внимательно посмотрел на старика. Опыта у того было на десяток жизней. Для картечниц ордена уже делали железную картечь в жестяных банках, а вот для больших пушек до сих пор точили ядра из камня — железо слишком дорого, чтобы им швыряться по людям.

— За дело получишь три динье, — решил он. — И должность командира батареи колесниц.

Глаза пушкаря округлились:

— Это что ж… я теперь офицером буду?

Джакомо усмехнулся, вставая с лафета:

— Да. Я ценю людей за способности, а не за происхождение. Ты первым же выстрелом накрыл колонну, на такое не каждый способен. Живы мы сегодня во многом благодаря тебе. Кстати, грамотный?

Старик поднялся и поклонился:

— Нет, господин, грамоте не обучен. Чтение кое-как, да и то слов не разумею.

Итальянец положил руку ему на плечо:

— Ничего, выучишься. Подойди к батальонному мэтру письма — он научит. Скажи, что я приказал. В ордене без грамоты офицером не становятся. И не кури, пожалуйста, рядом с порохом.

Он чуть сжал плечо солдата и пошёл проверять посты.

На редуте было спокойно. Люди, сидели прямо на земле или на телегах, весело переговаривались, отдыхали; многие пили пиво черпая шлемами из бочонков. Для уха военного человека настоящей музыкой были стоны раненых во рву: швейцарцы своих забрать не успели.

Джакомо подошёл к капитану латников гвардии. Тот сидел в кругу товарищей и живописал, как заколол швица в глаз, так что у того из второй глазницы «шарик на верёвочке выскочил» — все ржали.

— Шарль, у нас есть убитые?

Латники уже хотели вскочить, но кавалер жестом остановил их.

В латниках служили младшие сыновья дворян и зажиточных бюргеров, что не могли позволить себе коня рыцарской масти, но имели полные белые доспехи; Шарль был из таких — обедневший бургундский род из Франш-Конте.

— Нет, монсеньор, — ответил он. — Никого не убило. Только Марку нос, кажись, сломали: пикой в шлем ударили, ремни соскочили, съехал назад. А так всё нормально, мы им знатно врезали. Дюжину убитыми положили. Там равных нам не было.

Джакомо улыбнулся и протянул ему флягу:

— Вы молодцы. Стояли, как Роланд в Ронсевальском ущелье против басков. О вас тоже сложат легенды.

Один из совсем молодых латников, семнадцатилетний, даже привстал:

— Правда? — спросил он с надеждой, словно боясь, что командир шутит.

В штате ордена уже были летописцы, чьё дело — расписывать подвиги братьев «Вольных сабатонов», чтобы тянуть в братство новых желающих.

— Я об этом позабочусь, друг мой, — кивнул Джакомо. — Слово магистра «Вольных сабатонов».

Парень просиял; в его годы слава и мечты о подвигах были дороже самой жизни.

Шарль, сделав ещё глоток, протянул флягу назад.

— Оставь себе, — сказал кавалер. — Вещь дорогая. Береги.

Флорентиец повернулся к дальнему краю редута — глянуть, что делают бернцы.

Он успел вовремя. С холма, где стояла коробка врага, съехали трое всадников, один держал в руке еловую ветку.

«Ого, похоже, поговорить надумали, — подумал Джакомо. — Впервые такое вижу».

Решив произвести впечатление, он взял с собой для солидности Шарля и Круппа и спустился за периметр рогаток.

Враги остановились шагах в десяти. Знаменосец уже открыл рот, но Джакомо поднял ладонь:

— Говорим как равный с равным. Спускайтесь с коней, господа.

Швицы переглянулись, но отказаться означало бы показать трусость, а какой угодно порок им можно было приписать, кроме этого. Они неуклюже выбрались из седел: верховая езда никогда не была их сильной стороной — в горах не разъездишься.

Кавалер вежливо поклонился. Ненависти к этим лютым людям у него не было: не раз он бился с ними плечом к плечу против общих врагов и предпочёл бы иметь их в союзниках, а не в противниках.

Во главе комиссии стоял уже немолодой здоровяк с седой бородой и цепким взглядом. Невысокий, как большинство швицев, но кряжистый, с мощными бёдрами и руками-клещами.

Они немного постояли, разглядывая друг друга. Первым заговорил предводитель бернцев:

— Я глава гильдии каменщиков вольного города Берна, Гаспар Беренхальде, выборный оберст-гауптман этого войска.

— Кавалер Джакомо Франческо ди Брейзах, к вашим услугам, — поклонился магистр.

— Я слышал о вас от господина Бубенберга, — сказал Гаспар. — Он хорошо отзывался.

— Адриан часто преувеличивает, — спокойно ответил Джакомо. — По его рассказам, я вдвое выше и раз в десять умнее.

Он терпеливо ждал, когда швейцарец перейдёт к делу.

— Вы были под Муртеном? Бубенберг жив?

Итальянец покачал головой:

— Точно не знаю. Когда я уходил — был жив. Зная старину Адриана, скажу честно: даже если герцог возьмёт город, он выкрутится. Не из таких передряг выходил.

Здоровяк слегка улыбнулся; в его глазах впервые мелькнули человеческие эмоции.

— Вы мне нравитесь, кавалер, — пробормотал он. — Но это не помешает приказать поднять вас на алебарды. Почему вы не ушли с остальными? Их и след простыл. Бежали при первом появлении медведя — впрочем, как всегда.

Джакомо оглянулся, будто ища союзников на том берегу:

— И вправду ушли… А я и не заметил. Да и чёрт с ними. Мне вот у вас нравится. Может, ещё на пару деньков задержусь: луга у вас хорошие.

Второй, полностью поседевший старик, хрипло крякнул от такой наглости.

— Это вряд ли, — сухо заметил оберст. — Мы подготовим лестницы и фашины, возьмём павезы, болты и порох из обоза — к вечеру вырежем вас всех.

— Может быть, а может и нет, — пожал плечами Джакомо. — Но перед этим мы сильно проредим ваши ряды. Думаю, треть домой не вернётся. Неплохая плата за наши жизни.

Старик снова кхекнул и знаком предложил Гаспару отойти. Они недолго спорили на стороне, обмениваясь сочными жестами и взмахами рук.

— Что ты хочешь? — каркающим голосом спросил старший, вернувшись.

Кавалер спокойно пожал плечами:

— Хочу либо с честью погибнуть, либо с той же честью уйти отсюда.

Старика едва не разорвало.

— Тогда уходи с поднятыми знамёнами, с оружием и трофеями, только пушки оставь, — выплюнул он.

— Не могу. У меня нет знамён, — спокойно ответил Джакомо. — К тому же я дал обет: не уходить отсюда до завтрашнего утра.

Теперь удивился уже Гаспар. Многое он видел, но такой глупости ещё не слыхивал.

— То есть ты пожертвуешь своей жизнью и жизнями людей ради какого-то обета?

Джакомо беззаботно улыбнулся:

— Люди отдают свои жизни и за меньшее. Одни — за серебро, другие — за любовь, третьи — за веру. Чем хуже причина — клятва благородного человека самому себе? Кто мы такие, если не держим слово?

Швицы переглянулись. Большинство из них были из «чёрного сословия», но понятия чести и долга им были не чужды: не раз они предпочитали смерть позорному отступлению.

Снова заговорил старший:

— Мы не можем так долго ждать. У нас нет провианта.

Кавалер уже понял: бернцы не хотят зря губить людей. Редут был крепок, без подготовки его не взять. Джакомо повезло: враг не ожидал удара с тыла, и для обороны такого форта их было слишком мало — а у флорентийца, с учётом стрелков де Марля, людей хватало с избытком.

— Это не такая уж проблема, — сказал он. — Мы захватили много еды и палаток. Если вы согласитесь подождать до завтрашнего утра, я передам вам всё и уйду на рассвете. Вы встанете лагерем на том холме — отличное место, чтобы держать мост под надзором.

— А если к вам придут ваши, те, что сбежали? — прищурился старик. — Вы тогда крепко встанете на нашем берегу и уже не уйдёте.

— Я держу слово не только перед собой, но и перед другими, — ответил Джакомо. — Даже если они придут, я не пущу их на редут и всё равно уйду на рассвете. Господь Бог мне в том свидетель.

Он сказал это напыщенно, почти театрально; горячая кровь требовала драмы.

Гауптманы снова отвернулись и коротко посовещались.

— Хорошо, — кивнул старший. — Будь по-твоему. Мы встанем лагерем на холме, а вы — на редуте. Если к вам придёт подкрепление, вы впустите на редут наш гарнизон, а на рассвете всё равно уйдёте, оставив здесь пушки. Договорились?

От счастья Джакомо чуть не подпрыгнул, но внешне оставался спокоен.

— Если бы я был купцом, предложил бы ударить по рукам, — сказал он. — Но мы люди воинского сословия, так что просто поверим друг другу на слово, как подобает благородным. А теперь, с вашего позволения, откланяюсь.

Он поклонился переговорщикам и, развернувшись, спустился в ров.

Капитаны последовали за ним в полном недоумении. Они ещё не верили, что уйдут отсюда живыми.

Глава 6. Лейтенант Круглов.

Глава 6. Лейтенант Круглов.

День прошёл спокойно. Швейцарцы, как и договаривались, разбили лагерь на холме. Им подвезли продовольствие и пиво, отбитые утром на редуте: почти двадцать десятивёдерных бочек. Пусть упьются как свиньи — не жалко. Своим же горячительное выдавали не больше пинты на человека.

Кавалер доверял бернскому оберсту, но уходить собирался не с пустыми руками. Ему нужен был обоз, взятый ночью. Только пушки в нём стоили не менее трёх тысяч ливров за штуку — огромные деньги. Месячное жалованье жандарма со слугой и оруженосцем составляло пятнадцать ливров, пехотинца — четыре, а добрый лавочник в городе и того меньше, едва ли один.

Раненых и убитых собрали и передали неприятелю. Незачем им было кричать во рву и тухнуть под полуденным солнцем.

Бернцы, напившись крепкого пива, небольшими группами подходили шагов на сто к редуту и дразнили защитников. Многие показывали причинные места и голые задницы, орали, как завтра будут резать трусливых бургундцев. Солдаты с ответом не лезли за словом в карман, язвительно комментируя невеликие мужские достоинства козопасов. Как ни странно, обе стороны были довольны собой и противником, громко ржали, соревнуясь в остроумии. Всё как обычно: хорошая война, до плохой ещё дело не дошло.

На позициях выставили крепкие посты, половине людей запретили снимать доспехи, чтобы в любую минуту отбить неожиданный приступ.

Кавалер снял латы и лёг отдыхать в палатке. Солнце жарило, пахло свежескошенной травой. В шатёр проникали звуки лагеря: радостный смех, хвастливые разговоры — всё это давно уже не мешало ему спать. Джакомо размышлял над словами обозников. Враг стягивает припасы и артиллерию к Ульмицу, в полудне пути от Муртена. Никто не будет таскать пушки туда-сюда просто так. Значит, решились: ждать осталось недолго. Дня через три, максимум через неделю, они соберутся с силами и ударят.

Он слишком хорошо знал, как устроены кантональные войска. Каждый мужчина у швейцарцев с шестнадцати лет состоит в ополчении, имеет простой доспех и пику или алебарду. Они регулярно собираются на учения и гоняют строевую подготовку. За неделю в долине, где вчера пасли коров, вырастает лес пик. При такой организации они соберут не меньше двадцати тысяч бойцов, ведь кантоны рядом. К ним ещё добавятся эльзасцы и лотарингцы. В итоге набежит сила, которой мало какие войска смогут что-то противопоставить в поле: минимум двукратное превосходство. Попасть в такую мясорубку не хотелось. Оставалось надеяться на опыт и полководческий талант герцога.

Но и тут было слишком много «если». Карл уже не раз доказывал, что умеет командовать. Однако если замысел врага удастся и проклятие окончательно захватит его волю, государь превратится в умалишённого, припадочного психопата. Вряд ли под началом такого человека можно одержать победу.

Если думать обо всём сразу, дело казалось безнадёжным. Но проблемы он привык решать по мере поступления. Надёжный, как скала, Рихард наверняка уже нашёл ведьму. На этого человека можно положиться: он не отступит от цели, чего бы ему это ни стоило. А с женщиной всё проще. Найти в лагере приличную маркитантку, сбрызнуть её зельем и отправить к герцогу. Тайна сохраняется тоже просто: нож по горлу — и нет проблемы.

Со швицами, впрочем, тоже не всё так плохо. Не стоит ждать, пока они соберут все силы; их надо бить по частям. Напасть на лагерь дня через три, одним ударом выбив треть их войска. Швейцарцы лагерей не укрепляют, полагаясь на твёрдость своих баталий. Значит, на рассвете им можно устроить свою резню в Тевтобургском лесу, вырезать, как германцы вырезали легионы Вара. В той, прошлой, жизни ему не повезло — он был в числе тех римлян, что сгинули в этом проклятом лесу.

— Quid est, esse est esse, — прошептал Джакомо на родном языке. — Чему быть, того не миновать.

Он сам не заметил, как провалился в сон. Сначала увидел свой лагерь с высоты птичьего полёта, потом картинка закрутилась и полетела, унося всё дальше — сквозь время и пространство. Тяжесть лат на плечах вдруг превратилась в сырое сукно гимнастёрки.

Ему что-то кричали прямо в ухо.

Он резко открыл глаза. Голова кружилась, подташнивало.

— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант! Очнитесь, немцы идут, танки! — кричала ему кареглазая девчонка в зелёной гимнастёрке и пилотке.

Он проморгался, пришёл в себя. В ушах звенело. В небе разносился противный вой сирен, землю потряс мощный взрыв. «Юнкерсы» утюжили позиции красноармейцев. Кажется, его накрыло близким разрывом. Девчонка уже достала бинт и попыталась перевязать ему голову, но лейтенант оттолкнул её. Его скрутило, вырвало так, что согнуло дугой.

Утерев рукавом гимнастёрки лицо, он осмотрелся. Картина была удручающая. Справа и слева, опоясывая холм, тянулись линии траншей и одиночных окопов. Рядом торчал полуприсыпанный блиндаж, из которого он, судя по всему, и вылез — поэтому и остался жив. Позицию обороняла неполная рота, усиленная противотанковым взводом. По полю катили две САУ «Штуги» и пара «Панцеров IV» с бронетранспортёрами, что беспрерывно строчили из пулемётов.

Он особенно не любил этот сон. Слишком часто всё здесь кончалось одинаково: вспышка, удар, темнота.

Девчонка всё-таки перевязала ему голову. По её нежности и суете он понял: когда-то между ними было что-то большее, чем просто служба.

— Товарищ командир, товарищ командир… Что делать будем? Перебьют же всех, — как мантру повторяла она.

Мысли не шли. Здесь он впервые по-настоящему узнал, что такое танк. Железная коробка на гусеницах, неуязвимая для стрелкового оружия, да и не каждая пушка возьмёт её в лоб.

Именно отсюда он взял идею картечных колесниц для «Вольных сабатонов». Та же суть: бронированная, вооружённая пушкой платформа, только вместо гусениц колеса и тройная упряжь лошадей в доспехах. Низкая трёхугольная повозка на мягкой подвеске сглаживала неровности и позволяла заряжать орудие на ходу. Короткоствольная казнозарядная пушка под картечь, развёрнутая назад против хода движения, била часто и быстро, до четырёх выстрелов в минуту. Бронзовые втулки, стальные диски, многослойные кожаные покрышки на армированных ободах, железные щиты по бортам и кольчужный навес над расчётом защищали людей от стрел и пуль. Если добавить к этому три четвёрки крупных коней в полном барде — получалась страшная машина войны, созданная специально, чтобы играть роль полевого «танка» в XV веке.

Джакомо — а точнее, Иван Круглов, старший лейтенант Красной армии, — зло скрипнул зубами. Враг подходил всё ближе. Он шикнул на девчонку, чтобы не паниковала, схватил пробегавшего мимо красноармейца за рукав и спросил, где старшина Кулёмин. Тот показал влево, к деревне, куда уходила линия окопов. Взяв ППШ и связку гранат, Круглов приказал медсестре оставаться здесь, сам, захватив взвод бойцов, побежал вниз, к противотанкистам.

На счастье, те оказались калачами тёртыми. Их придал ему комбат Еремин — как раз на случай прорыва танков вдоль шоссе на участке роты Круглова. Люди старшины вырыли узкие канавы, накрыли палатками с дёрном и тихо ждали. Враг уже подавил расчёты орудий и шёл на позиции, ничуть не опасаясь.

Лейтенант подбежал к полуразрушенной хате. Рядом горел стог и какой-то сарай. Он приказал своим бойцам рассредоточиться и ждать команды, не выдавая позиций. Кулёмина нашёл легко: тот с пулемётом Дегтярёва лежал у забора в кустах, видя врага как на ладони, но не стрелял — ждал, пока отработают его люди. Неподалёку заняли позиции стрелки с ПТРД-41.

Круглов, пригнувшись, подполз к старшине.

— Ну что, придумал, как консервы будем вскрывать? Есть очень хочется, — усмехнулся магистр «Вольных сабатонов», привалившись к земле и укрываясь от близкого разрыва.

Усатый белорус повернул голову, выплюнул травинку.

— А ты чего приперся, пехтура? Твои вон там, на холме, пусть сидят.

Круглов снова пригнул голову, поправляя съехавшую каску.

— А что нам там делать, ждать, пока фриц обойдёт с двух сторон и в клещи возьмёт? Нет уж, увольте, товарищ старшина. Лучше уж тут, с вами. Может, и подсобим чем.

Старшина отвернулся, снова припав к прицелу.

— Если с нами решили погибнуть — оставайтесь. Я вам не командир, только под ногами не путайтесь. Пока мои танки не отработают, не лезьте. С криками «ура» на танки с голой жопой любой дурак может, — проворчал он.

Джакомо всегда любил таких солдат: прошли три войны, не растеряли ни огня в сердце, ни чувства юмора. В любой армии на них всё держится — старые сержанты, что никогда не станут офицерами, но знают больше любого младшего лейтенанта.

Бойцы противотанкового взвода пропустили танки над собой, выждали момент — и бросились из укрытий. Они закидывали моторно-трансмиссионные отделения бутылками с зажигательной смесью, метали связки гранат под гусеницы. Кругом свистели пули, но люди из стали метались под бронёй. Две «коробки» вспыхнули и почти сразу остановились, но одна продолжала идти, работая пушкой.

Один красноармеец, сдёрнув с себя ватник, запрыгнул на танк и накрыл тканью приборы механика-водителя. Прозвучала пулемётная очередь — и он беззвучно скатился под гусеницы. Немцы начали выползать из горящих машин, а сзади уже подходила их пехота. Почти все бойцы Кулёмина погибли. Они сознательно шли на смерть с одной мыслью: остановить врага здесь, защитить свою землю от фашистской гадины.

Старшина, как заведённый, строчил из пулемёта; ни один танкист не ушёл. Гулко ухали противотанковые ружья.

Круглов смахнул непрошеную слезу и увидел, как немцы схватили одного из стрелков с ПТР — из-под маскхалата выбилась русая коса. В груди поднялась такая горечь, словно тащили в плен его собственную дочь. Он вскочил, взмахнул рукой:

— Ура-а! В атаку! Бей их, братишки!

Он метнул гранату и повёл пехоту в последнюю атаку. Молодые парни, многим из которых не было и восемнадцати, вставали из своих укрытий и шли вперёд. Никто не думал о наградах или славе. Они дрались за Родину — как и те, кто в тылу стоял у станков.

Немцы не выдержали штыкового боя и покатились назад. Лейтенант Иван Круглов, застрелив очередного фрица и загнав нож под рёбра второму, рухнул на землю с пробитой грудью.

Ему вспомнился июньский вокзал и мамино лицо. Тогда он сказал: «Вернусь» — и понял, что солгал.

Та храбрая девчонка, что жгла немецкие танки, успела спрыгнуть в окоп. Иван лежал в луже собственной крови, смотрел на неё и улыбался.

«Жива… значит, не зря», — прошептал он.

Джакомо в поту вскочил с тюков бобов, служивших ему ложем. В руке он сжимал кинжал, по клинку стекали капли крови. Крови того самого фрица, которого Иван Круглов только что ударил под рёбра.

Он тяжело дышал. Перед глазами всё ещё стояло лицо русоволосой девчонки.

Полог палатки откинулся, и в проёме показался Шарль. Он заметил окровавленный кинжал, но ничего не сказал. Господин всегда был странным. Ран на теле нет — значит, всё в порядке. Откуда кровь — его дело.

— Монсеньор, пора. Солнце почти село.

Джакомо встряхнул головой, отгоняя чужие крики и вой сирен, и снова натянул на себя привычную роль магистра ордена. Такие сны приходили к нему нечасто, но каждый раз он успевал разглядеть в них что‑то нужное.

Глава 7. Рукопожатие с врагом.

Глава 7. Рукопожатие с врагом.

На мост и угловатый редут опустилась ночь, и одинокая луна осветила тусклым светом поле недавней битвы. Повсюду вдоль рва и шатров, на вершине холма, горели десятки костров. Над фашинами возвышались бесформенные фигуры одиноких часовых. Группки швейцарцев пару раз подходили к рву, проверяя бдительность пикетов, но всякий раз натыкались на отборную брань и уходили восвояси. Оберст швицев опасался, что бургундцы уйдут ночью через мост вместе с захваченными пушками, и выставил засаду в густом кустарнике на берегу.

Джакомо в последний раз оглянулся, глядя на свой бывший лагерь с опушки леса, откуда они ещё на рассвете атаковали редут. Швейцарские позиции теперь нависали над ним вдали, на вершине одинокого холма, к которому через мост шла дорога на Берн. У редута она расходилась на две части: один рукав уходил через мост на Муртен, другой тянулся вдоль реки к Ульмицу, куда сейчас и отступал отряд кавалера. С собой солдаты взяли только то, что могли унести. Ни пушек, ни повозок не брали, как и договаривались днём с оберст-гауптманом бернцев Гаспаром Беренхальде. Но затравочные отверстия всё же хорошенько заклепали, чтобы вывести их из строя. Теперь швейцарцам понадобился бы отличный кузнец и хорошая мастерская, чтобы пушки снова начали стрелять.

Кавалер знал, что швицы выставили засаду у реки, поэтому в лагере для создания видимости присутствия войск остался десяток солдат, хорошо умевших плавать. Их доспехи забрали с собой, чтобы не достались врагу. До трёх часов ночи они должны были поддерживать огонь, а затем вплавь, на наполненных воздухом мешках, форсировать реку и уйти в сторону Муртена. За фашинами выставили тела убитых, привязав их к палкам, чтобы издали казалось, будто часовые на месте.

Перед уходом Джакомо приказал из палаток нарезать лоскуты и нашить на одежду белые прямые кресты Святого Маврикия, как у раусфаллеров на службе Людовика XI. Если по пути попадётся вражеский отряд, был шанс сойти за своих.

Бургундцы уже углубились в лес по ночной дороге и настигли взятый у врага обоз. Теперь нужно было как можно быстрее уйти к Ульмицу, а у Бирхенвальдского леса свернуть на Муртен. Джакомо намеревался разведать вражеский лагерь, где собирались силы Констанской лиги. Дорога была спокойной и тихой. По пути им не встретилась ни одна повозка: в такое время даже уважающие себя разбойники спят. Вперёд, как обычно, была выслана разведка лейтенанта Круппа, а замыкал колонну арьергард из готовых к бою латников Шарля де Путье.

Обратно двигались заметно медленнее из-за трофейного обоза и пушек. Только к трём часам вышли к месту, где вчера форсировали реку. На этот раз ветер не поднимался, не было слышно страшных голосов, но чувство беспокойства никуда не ушло. Кавалер, сидя на старом мерине, взятом в обозе, всё время перемещался между авангардом и арьергардом. Он опасался погони и засад на дороге, ближе к основному лагерю неприятеля. С трофейных повозок нарочно не сняли вымпелы и флаги: издали обоз походил на швейцарцев, идущих в пункт сбора. Пусть лесные заставы думают, что это свои.

План сработал. По пути из леса на колонну дважды выходили сторожевые пикеты врага, но Крупп каждый раз убеждал их, что отряд наёмников из Лотарингии, на службе Берна, сопровождает обоз в лагерь в Ульмицу. Враги верили. А почему бы им и не верить? Говор баварца с трудом отличался от речи бернца, а уж сколько иных диалектов было в кантонах, не счесть. Кресты на одежде правильные, морды бодрые, никто на людей с оружием не бросается и идёт так, будто по своей земле. К тому же швейцарцы были уверены, что все мосты под контролем, и бургундцев здесь быть просто не может. Так и маршировали до самого рассвета, сделав всего один привал.

Когда совсем рассвело, вдалеке, где дорога делала петлю вдоль леса, у небольшого озера показался лагерь швейцарцев. По числу палаток врагов было не больше двух сотен, и они беспечно отдыхали на берегу. Можно было пройти мимо, но природное корыстолюбие кавалера не позволило. В стороне стояли не меньше полусотни повозок, явно нагруженных добром.

Джакомо взял с собой Круппа, десяток человек — и, как ни в чём не бывало, поскакал в лагерь врага, приказав Шарлю держать людей наготове, чтобы при необходимости ударить по его сигналу. Часовых никто не выставил, люди валялись в палатках, некоторые готовили еду у костров. Лишь немногие провожали всадников настороженными взглядами, но никто не хватался за оружие и не спрашивал, кто они такие. Такая беспечность была скорее правилом, чем исключением: если не надевать гербовые ливреи неприятеля, в лагерь Карла Бургундского так же мог въехать любой желающий.

Проехав к богато украшенному шатру в гербовых цветах, Джакомо остановился, легко и непринуждённо спрыгнул с коня, как любой опытный кавалерист. Только тут он увидел хозяина шатра: тот стоял по пояс голый и умывался влажным полотенцем, а молодой слуга помогал ему. Крепкий мужчина с классической нордической внешностью заметил кавалера и передал полотенце пажу.

— О‑о, впервые вижу швейцарца, который не падает с коня, а стекает с него, как капля воды. Вы, сударь, я полагаю, не из здешних мест? — обратился капитан к кавалеру.

Магистр ордена «Вольных сабатонов» приветливо расплылся в улыбке и развёл руками, словно намереваясь обнять дальнего родственника.

— Я так долго искал здесь добрую компанию, что потерял всякий счёт времени, — начал он. — Меня зовут кавалер Джакомо Флорентиец. Я близкий друг Адриана Бубенберга, который сейчас сидит в осаде в Муртене. Он звал меня в гости, на славную битву. Но пока я встретил только этих добрых людей из Берна, — он кивнул в сторону дороги, где стоял захваченный обоз, — похоже, мне никогда не прославиться. Я мечтал схватиться с прославленными рыцарями Запада, да вот беда — не нашёл войско, в которое мог бы вступить, чтобы сражаться против этих напыщенных бургундцев, — продолжал разглагольствовать итальянец на прекрасном немецком.

Мужчина вышел из палатки целиком и протянул кавалеру руку.

— Ну что ж, вы нашли то, что искали. Меня зовут Вильгельм Гертер фон Гертенеггу, я оберст-гауптман войска Страсбурга.

Джакомо пожал руку рыцарю и сузил глаза, словно что-то припоминая.

— О‑о, так я о вас слышал от Бубенберга. Кажется, вы из Швабии, ваша эмблема — всадник, оседлавший льва. Говорили, вы славный воин, били гуситов в Богемии.

Теперь уже швабский рыцарь расплылся в улыбке. Приятно, когда слава идёт впереди тебя.

— Да, это я. Мне довелось побывать во многих делах. Впрочем, раз вы добрались сюда, и вы не из робкого десятка. Ваши доспехи выдают в вас опытного рыцаря. Что вы ищете в этих краях?

— Я слышал, войско Констанской лиги собирается в Ульмице, хотел присоединиться. Возможно, в ротах Рене Лотарингского найдётся место для моего копья. А если нет — не побрезгую встать в пехотную баталию. У меня есть отличный полэкс и два десятка таких же храбрецов, как я, готовых испытать свою удачу.

Швабец вновь радостно улыбнулся и велел слуге принести вина и доброй закуски.

— Это хорошая новость. Мне как раз не хватает офицеров. Если вас не затруднит, дам под ваше начало отличную роту. А эти люди с вами, — он указал на всадников, — ваши кнехты? Лошади, правда, у вас… не слишком представительные. Не уважай я вашу доблесть, назвал бы их деревенскими клячами. Герцог Лотарингский с такими конями вас к себе не возьмёт.

Он от души рассмеялся. Слуга принёс вино и разлил по кубкам. Крупп спустился с коня и присоединился к командиру.

— С конями, признаюсь, вышло плохо, — вздохнул Джакомо. — Мы шли из Флоренции через Фризию, где нас и постигло несчастье. В одной деревеньке, что мы прошли пару недель назад, бушевало неведомое поветрие. Гибли и люди, и скот. Почти вся деревня вымерла. Мы напоили там в колодце своих коней, и все они на следующий день пали. Богородица была на нашей стороне: никто из людей не захворал. Я запретил людям пить из этого проклятого колодца.

Экспромт давался ему легко.

— О Боже, — воскликнул швабец. — Прошу прощения за мою бестактную шутку. Это великое горе — потерять лучшего друга. Я, как рыцарь, вас понимаю: если вызовете меня на поединок, приму его и не буду защищаться.

Кавалер поклонился капитану швейцарцев и, отсалютовав бокалом, сделал большой глоток.

— Принимаю ваши извинения. Вы же не знали, какие приключения нас настигли. А это герр Крупп, он из Баварии, почти ваш сосед.

Гауптман поднял бокал в знак приветствия.

— Выпьем за наше знакомство. Мне вас сам Бог послал. Нам, имперцам, нужно держаться вместе. Господа, позавтракаем у озера тем, чем вознаградил нас Всевышний за ратные труды, — он указал на стол с лавками у берега, где на костре готовилась ароматная баранина в большом котле.

Джакомо и Крупп ещё раз поклонились и последовали за ним.

— Какое счастье встретить в этой глуши благородных людей, — продолжал швабец. — А то и поговорить не с кем. У меня в отряде в основном народ простой. Знает, с какой стороны за пику или алебарду хвататься, а разговоры — не их ремесло.

Господа расположились на лавках. Слуга разлил им по мискам жаркое из баранины с овощами. Аромат стоял на всю округу. Рыцари принялись есть, стараясь не обжечься, запивая белым вином.

— Полагаю, пора перейти к главному. Сударь, сколько вы хотите за свою службу? — причмокивая, спросил швабец.

Джакомо в этот момент как раз занимался тем же, что и немец, — вкушал похлёбку. Изначально он собирался разграбить лагерь, но теперь у него появились другие мысли. Отложив ложку, он взглянул на Вильгельма.

— О‑о, сударь, много не возьму. Война — это искусство, а я, как всякий творческий человек, нуждаюсь лишь в куске хлеба насущного и праве заниматься любимым делом. Думаю, двадцать пять талеров мне и по десять каждому из моих кнехтов будет довольно.

Вильгельм едва не поперхнулся. «Эти итальянцы вечно задирают цены», — подумал он.

— Боюсь, при такой цене ваши услуги мне не по карману. Если найму вас, придётся распустить всех моих людей, — усмехнулся швабец. — Говорят, у герцога Бургундского жандарм получает пятнадцать ливров, а это где-то двадцать талеров. У вас даже своих коней нет. Как же я могу нанять вас по цене жандарма и ещё сверху накинуть?

Джакомо вытер руки и лицо полотенцем, закончив трапезу, и строго взглянул на немца.

— Дорогой мой друг, один турский ливр — это двести сорок денье. Один талер равен двенадцати денье. Путём несложных подсчётов нетрудно установить, что я прошу за свою службу всего один ливр с четвертью, а своим людям и того меньше — около половины. В бургундском войске даже простой пехотинец получает пять. Думаю, это справедливая плата таким хорошим воинам, как мы.

Вильгельм удивлённо охнул и развёл руками.

— Поражаюсь вашей способности к счёту. Думаю, даже полковой казначей не смог бы так быстро посчитать такие суммы. Если согласитесь занять его должность, дам вам двадцать ливров, — с лёгким сарказмом ответил швабец. — Впрочем, вы правы: цена справедлива. Прошу простить — за долгую жизнь я слишком привык торговаться и даже там, где цена достойная, чую подвох.

«Не зря ты чуйку включил, сукин сын, — подумал итальянец. — Только подвох не в том, о чём думаешь».

— Так что, договорились?

— Конечно, конечно, — немец поднялся и протянул руку. — Скрепим рукопожатием наш договор. Писарь всё составит по форме сегодня, а подпишем позже. Простые формальности.

Проклятие едва не сорвалось с губ кавалера. Таких капитанов он знал давно: к делу приставит, а договор подпишет через неделю. Жалованье же считают с момента подписи. Он, конечно, не собирался служить лигистам, но стало обидно, что его держат за простака. «Да не немецкий ли ты еврей, господин Вильгельм Гертер фон Гертенеггу…»

Джакомо протянул руку и крепко пожал ладонь, чуть переборщив с усилием. Немец поморщился, выдернул кисть и потёр её.

— Ну и хватка у вас, господин флорентиец.

— Это у нас семейное. Мой отец гнул подковы руками. Я пошёл дальше — мну их одной рукой.

Он обнял немца и несильно похлопал по плечу.

— Простите мою несдержанность, но я хотел бы заключить договор сейчас и получить жалованье за месяц вперёд. Одни мои латы стоят около ста франков. Думаю, при таком залоге я заслуживаю доверия. А если сомневаетесь в моих навыках, могу доказать их в любой момент, схватившись с любым вашим чемпионом.

Немец отстранился, потирая руку, и внимательно посмотрел на наглого чужака. Несмотря на заносчивость, тот ему нравился. Он сам был таков. Впрочем, как и большинство нищих рыцарей из Швабии.

— А давайте, — оживился командир швейцарцев. — Почему бы не устроить падарм? Развеем скуку. Три поединка. Если выиграете — серебро за весь месяц вперёд и ещё четверть сверху.

— Идёт. Но биться будем по усечённым правилам. У меня нет ни копья, ни коня. Один поединок — на полэксах и мечах, второй — пешими на копьях, третий — свинчатками.

Он уже представлял, как потом будет потешаться в рассказах над швейцарцами в павильоне герцога. Не только обоз захватил да лагерь разведал, но и получил у врага месячное жалованье — достойное дело для пера лучшего трубадура.

Джакомо был высок и крепок, немногие рыцари могли с ним сравниться — настоящий Геракл. Но противники, которых выставил швабец, напоминали горных йети: огромные, заросшие, с грубыми мордами. Крупп, до этого молчавший, отправил человека за оруженосцем кавалера и вполголоса спросил:

— Господин, может, не стоит драться с этими людьми? Боюсь, вас покалечат. Второму и оружия не надо — голыми руками вам руки повыдёргивает.

Кавалер и сам уже сомневался, что идея была удачной. Он не ожидал, что в одном месте соберётся столько ископаемых.

— И как ты предлагаешь отступить? Скажу, что живот крутит при виде их физиономий? Так у любого скрутит, это и без меня видно. Не переживай, справлюсь.

Баварец пожал плечами и отошёл. Швейцарцы уже расчищали площадку для поединка, живо возбуждённые предстоящим зрелищем. Пара из них принимала ставки; как понял кавалер, на него не поставил никто. Он подошёл к лейтенанту и тихо бросил:

— Крупп, поставь на меня ливр.

Немец удивлённо посмотрел на командира, как на умалишённого.

— Я вас, монсеньор, не понимаю. Вы не только решили получить тумаков, но ещё и заплатить за это золотом. У вас странные потребности, господин.

Джакомо усмехнулся и слегка ткнул его кулаком в грудь.

— Ты недооцениваешь своего командира, друг мой.

Вильгельм, переговорив с подчинёнными, вернулся.

— Вам повезло, сударь. Среди швейцарцев непросто найти по-настоящему благородных людей. Против вас будут биться три брата: фон Берг, фон Крамп и фон Шиллер. Смею заверить, они из вполне знатной семьи. Их батюшка хоть и из раубриттеров, но под конец жизни остепенился и женился на вдове-баронессе фон Розенберг. Думаю, всех устроит, если мы с вашим товарищем герром Круппом будем судьями?

Джакомо кивнул. Швабец откровенно издевался: при таких противниках было уже не столь важно, кто судья. Кавалер внимательно наблюдал за соперниками, подмечая, как они двигаются, как стоят, во что закованы. Сейчас каждая мелочь имела значение.

Наконец прибыл оруженосец Курт и притащил боевой инструмент. Для падармов специально затупленного оружия не было — использовали обычное, боевое. Увидев швейцарцев, Курт застыл с открытым ртом.

— Монсеньор, вы что, будете с ними биться?

— Да, Курт, — коротко бросил итальянец. — Уже не хочешь стать рыцарем?

Парень отрицательно покачал головой.

— Пожалуй, стоит подумать о другом хлебе. Думаю, моя сердобольная матушка с Божьей помощью прокормит меня. Лучше, чем гнить в канаве.

Курт надел арме на голову господина и застегнул замки.

— Если это первая мысль, что пришла тебе в голову, тебе и правда стоит задуматься о смене ремесла. Когда смотришь на врага, думай не о том, как он страшен, а о том, сколько стоят его доспехи и конь. Это придаёт храбрости.

Джакомо взял полэкс и вышел в центр площадки. Он размялся, прокрутил над головой «солнышко» и встал, ожидая соперников. Трое противников стояли напротив и откровенно смеялись, отпуская скабрёзные шутки. Он казался Давидом, вышедшим против трёх Голиафов.

— Господа, вы говорить вообще умеете? — лениво бросил флорентиец. — По вашим рожам вас в цирк, публику потешать, а не на поле славы. Похоже, матушка ваша согрешила с йети.

Первый, вооружённый топором, вышел вперёд. Он был на голову выше Джакомо. Для опытного бойца в хорошем латном доспехе он не выглядел серьёзным соперником — слишком медленный и неповоротливый.

— Мы хотя бы выглядим как мужчины, — огрызнулся швейцарец Берг. — А вы, итальянцы, на баб похожи. Я постараюсь сильно тебя не калечить, панцирь жалко. Мы с братьями уже поспорили, кому он достанется.

Джакомо опустил визор и лёгкими шажками пошёл по кругу, обходя противника под правую руку. Тот перехватил полэкс и отвёл его в сторону для рубящего удара.

Несмотря на то что поединок был не смертельный, особых правил в нём не было. Можно было рубить и колоть так же, как в бою, только распорядитель имел право остановить схватку в любой момент.

Швейцарец атаковал первым. Он быстро сократил дистанцию и, сделав вид, что рубит по корпусу, довернул лезвие к колену. Для опытного фехтовальщика отразить такой удар не составило труда. Джакомо не стал уходить корпусом — он парировал секиру, провёл её вдоль окованного древка и крюком своего полэкса зацепил «губу» оружия противника. Секиры сомкнулись в «замок». Берг рефлекторно дёрнул древко на себя — и тут же упал на спину от мощного удара ногой в грудь. Итальянец не стал мериться силой, он поддался движению, последовал за секирой и пнул швейцарца, опрокинув его. Берг рухнул, подняв столб пыли. При желании Джакомо мог убить его, но пожалел: кираса лишь помялась, а швиц, хрипя, корчился на земле, пытаясь вздохнуть. Кавалер спокойно подошёл и, обозначив удар милосердия, ткнул полэксом рядом с головой в землю.

Бой вышел коротким. Курт смотрел во все глаза, а Крупп даже разразился аплодисментами: он никогда не видел такой чистой, экономной работы — раз, раз, и всё.

— Что ж… — с некоторым замешательством произнёс Вильгельм. — Полагаю, поединок окончен вашей победой. Можем сделать перерыв или продолжим?

— В перерывах нет нужды. Думаю, стоит перейти к копьям. Конечно, если братья Розенберги ещё не устали, — с издёвкой ответил итальянец.

Розенберги не устали — только раззадорились. Старший оттолкнул младшего и вышел вперёд, сплюнув на землю. В руках у Крампа было полукопьё, больше похожее на косу на толстом древке. Этот человек был опасен. Огромный, как медведь, но двигается бесшумно и плавно, словно барс. Джакомо даже обрадовался, что именно этот противник вышел с косой: этим оружием сложнее пробить латный доспех. А вот свинцовая палица в его руках стала бы страшным орудием.

Противники медленно сошлись. Джакомо держал классическое копьё с широким наконечником и двойным крюком. Крамп не поддавался на подначки. В закрытом шлеме тяжело дышать, воздух быстро кончается. Итальянец сделал пробный выпад, прощупывая оборону, и тут же поплатился: швейцарец мгновенно сократил дистанцию, парировал удар и щёлкнул наконечником по пальцам. Кисть отсушило так, что флорентийцу едва удалось удержать древко. Крамп сразу отскочил.

Джакомо перекинул копьё в другую руку, разминая побитую кисть. Если бы не латная перчатка, остался бы без пальцев. Враг снова пошёл вперёд, но теперь кавалер был готов. Древко звонко ударилось о древко. Крамп не достал наконечником, пнул Джакомо в ногу, но латный доспех принял удар. Итальянец ответил резким уколом — под наплечник, затем увёл острие к лицу. Швейцарец отбил всё, наконечник лишь чиркнул по забралу, оставив полосу.

Итальянец никогда раньше не встречал столь быстрого противника, разве что связанного с миром мёртвых. Он впервые по-настоящему ощутил страх: можно было проиграть не только поединок, но и жизнь. Отбив ещё пару стремительных выпадов, он разорвал дистанцию, решив развеять свои догадки, заговорив:

— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus… — тихо начал Джакомо на латыни, переходя на молитву, которой некогда изгоняли демонов из одержимых.

С каждым словом удары Крампа становились яростнее, но сбивчивее. Он вдруг оступился, схватился за голову. Её начало трясти, лицо двоилось. Под шлемом на миг проступила не то железная, бычья морда, не то человеческий лик с рогами.

Кавалер не умолкал. Враг сдавал. Он улучил момент и ткнул швейцарца в пах, под латную юбку — в стык между набедренником и гульфиком. Кольчуга не выдержала, и по ноге противника побежала тонкая струйка крови.

Зрители замерли, не веря своим глазам.

— Хватит! — крикнул Вильгельм, но никто не обратил внимания.

— Изыди, демон! — выкрикнул Джакомо, складывая руки крестом.

Швейцарец остановился. Опустил голову, глянул на свою ногу, отстегнул защёлку шлема и снял его. Глаза его налились кровью, лицо корёжило, челюсть повело. Он вдруг рассмеялся, но смех шёл будто из глубокой ямы.

— Кто ты такой, чтобы изгонять меня? — хрипло спросил голос, явно не принадлежавший человеку. — Я не напрашивался. Он сам пригласил меня, отдав душу.

Джакомо вновь перехватил копьё и встал в стойку.

— Тело человека — храм Божий. Он не вправе распоряжаться тем, что ему не принадлежит. Ты паразит, змей, вползший в эту обитель, играя на слабостях. Что ты дал этому глупцу за душу? Силу? Ловкость? Непобедимость в бою? Всё то, чего желает каждый воин. Ты обманул его. Убирайся прочь!

Суеверия и тёмные культы среди наёмников не были редкостью. Каждый носил при себе какую-нибудь дрянь-оберег, иногда приносили жертвы. За это никто не карал и инквизиторов не звал. Считалось: во что бы солдат ни верил, лишь бы храбро сражался и иногда исповедовался полковому капеллану. Но этот швейцарец зашёл гораздо дальше.

Демон в последней попытке подавить врага вырвал копьё и метнул в Джакомо. Если бы итальянец не был столь ловок, смерть настигла бы его в ту же секунду. Он резко присел. Тяжёлое древко пролетело над головой и, пробив кирасу, вышло из спины стоявшего позади Шиллера — последнего противника, брата одержимого.

— А‑а! — завыло человеческое в Крампе. — Ты убил моего брата!

Он бросился на итальянца с голыми руками. Пальцы вытянулись в настоящие когти. Двое швейцарцев, сжав алебарды, попытались обойти бывшего товарища с двух сторон; остальные, наоборот, попятились, крестясь и бормоча молитвы.

Крамп рывком сбил шип алебарды одного, полоснул когтями, распоров хауберг и стёганку. Второй ткнул его в бок, но не пробил, и разъярённый монстр выбил у него оружие. Крупп, наконец опомнившись, взвёл арбалет и послал болт, но демон дёрнулся, и стрела прошла стороной.

Джакомо мгновенно сократил дистанцию и мощным ударом широким наконечником рогатины почти снёс когтистую кисть. Демон взвыл, отмахнулся, из пасти полезли длинные клыки. Кавалер отскочил от когтей и зубов, полоснув врага по морде. Кровь брызнула, по щеке потёк распоротый глаз. Существо, не замечая раны, снова метнулось вперёд и схватило его лапой за руку, пытаясь вырвать её.

И вдруг внутри доспеха что-то заклокотало. Кисть твари задымила и вспыхнула пламенем. Демон взвыл и разжал пальцы. Итальянец легко отскочил.

— А‑а! — ревела тварь. — Гореть вам в аду, глупцы!

На латы, выкованные мастером из Брюгге, был особым способом нанесён тонкий слой первородного серебра, а епископ из Дижона всю ночь читал над ними молитвы. Демону не повезло выбрать себе жертву.

Джакомо присел, улучил момент и подсёк ногу Крампа. Тот рухнул. Флорентиец навалился и пригвоздил вторую лапу к земле, провернув копьё так, что насадил врага по самое перекрестье. Крамп дёрнулся, но даже его силы не хватило выдернуть древко.

Возвышаясь над поверженным, Джакомо снова прошептал:

— Изыди. Отдай мне тело славного рыцаря Крампа. Убирайся в преисподнюю, слуга сатаны.

Порождение человеческих пороков рассмеялось. По его морде текла кровь, свисающий глаз болтался на тонкой ниточке.

— Глупец, он мой, — прошипел демон и плюнул кровавой слюной. — Тот, кто не знает моего имени, не может изгнать меня.

Джакомо приподнял забрало, улыбнулся и взглянул ему в единственный глаз.

— Что, не узнал меня, Абигор? — мягко спросил он. — А я тебя помню. Когда-то ты называл себя богом войны. Уходи.

— Ты… — хрипло выдохнула сущность.

Глаза твари сузились, в них проступило осознание. Его затрясло так, что итальянцу пришлось навалиться на древко. Затем что-то тёмное, бесформенное вырвалось из тела рыцаря, взвилось над Джакомо и провалилось под землю, выкрикивая слова на неведомом наречии.

На земле неподвижно лежал Крамп. Он тяжело дышал, но на его лице появилось умиротворение. Некогда славный рыцарь спокойно отходил в мир иной.

Все замерли и молча смотрели на ристалище. Один из швейцарцев, раненый в бок, тихо стонал, второй пытался ему помочь. Джакомо, тяжело вздохнув, подошёл к капитану швицев Вильгельму фон Гертенеггу. Тот вместе с Круппом разглядывали его как невиданную диковинку.

— Ну что, полагаю, я доказал, что мои услуги стоят двадцати пяти талеров? — он улыбнулся и хлопнул швабского рыцаря по плечу.

Только это вывело того из оцепенения.

— Д‑думаю, да, — заикаясь, ответил гауптман, приходя в себя. — Клянусь честью, я ничего не знал насчёт Крампа. Он был храбрым и умелым воином. Я и представить не мог, что за этим скрывалось.

— Не берите в голову. Откуда вам было знать? У вас сотни солдат, за всеми не уследишь. Надеюсь, поединок останется чистым — без мести и крови?

— Да, да, конечно, — закивал гауптман. — И в знак благодарности выплачу вам приз — пять франков, плюс всё, о чём договаривались ранее. Эй, Шлибург, — крикнул он с виду гражданскому человеку с чернильными руками, — готовь контракт на этих славных господ.

Крупп наполнил кубок вином и протянул его командиру.

— Я всегда уважал вас, монсеньор. Вы лучший воин из всех, с кем мне доводилось стоять плечом к плечу. Но теперь я пойду за вами через все круги ада.

Джакомо сделал глоток и обнял лейтенанта.

— Не зарекайся, Крупп. Ты даже не представляешь, о чём говоришь, друг мой. Никто ещё не прошёл их до конца.

Кавалер вышел вперёд и поднял над головой полэкс. Швейцарцы, стоявшие кругом, начали бить себя в грудь и выкрикивать:

— Флорентиец! Флорентиец! Флорентиец!

Рыцарь обошёл ристалище, салютуя им оружием. Швейцарцы продолжали славить его. Закончив с этим импровизированным ритуалом, он вернулся к своим.

Джакомо наклонился к баварцу и прошептал:

— Не забудь забрать наш приз. Похоже, все эти люди ставили против меня. Выигрыш обещает быть щедрым. Кстати, где мой оруженосец? Я бы хотел снять шлем.

Курта нигде не было видно, а на поле разыгралась последняя сцена драмы. Швейцарец, раненый в бок, умер. Его товарищ, взяв алебарду, подошёл к Крампу, который лежал неподвижно, из его глаз текли слёзы. Швиц встал над рыцарем, плюнул ему в лицо и вонзил шип алебарды в глаз, пробив череп насквозь. Бывший рыцарь дёрнул ногой и затих. Солдаты начали искать последнего из братьев Розенбергов — Берга, но увидели лишь его спину: он уже вскочил на коня и быстро уходил по дороге в сторону Берна.

«Ну что ж, может, ещё свидимся», — прошептал рыцарь, наблюдая за удаляющимся противником.

Наконец появился оруженосец Курт. Он тащил в руках большое распятие и склянку со святой водой.

— Ты где был, болван? — разозлился Джакомо.

Слуга виновато улыбнулся и протянул ношу.

— Я увидел эту тварь и решил, что без креста и святой воды не обойтись.

Итальянец тяжело вздохнул.

— Струсил, значит, сбежал?

Курт опустил голову вместе с крестом.

— Немного. Думал, нам конец.

— Унеси всё обратно, — устало произнёс кавалер. — Хотя нет, сперва сними с меня шлем, а потом — с глаз долой.

Оруженосец послушно снял шлем и, сгорбившись, побрёл к обозу. К Джакомо подошёл лейтенант Крупп.

— Вы слишком строги с ним, кавалер. Он ещё совсем мальчишка. Дайте ему время.

Рыцарь взглянул на командира рейтар.

— В его годы я уже десяток врагов убил. Воин из него всё равно не выйдет, я вижу. Оттого мне ещё печальнее на сердце: я успел привязаться к сорванцу. Ладно, не будем об этом. Ступай, займись призом, про доспехи побеждённых тоже не забудь, времени мало.

Крупп ушёл, а гауптман подозвал к себе итальянца, и они вместе сели на лавку, утрясая формальности. Казначей выдал под роспись деньги, контракт подписали. Вильгельм с опаской поглядывал на кавалера, явно желая что-то спросить, но не решаясь.

— Что вас гложет, господин Вильгельм фон Гертенеггу? — первым не выдержал рыцарь.

Тот помолчал, подбирая слова, чтобы не обидеть.

— Как вы поняли, что Крамп одержим? Вы сражались и вдруг, как только начали уступать, заговорили на языке древних.

Спросил он об одном, но в голосе слышалось другое: «Не вы ли его заколдовали своей тарабарской латынью?»

Джакомо снова тяжело вздохнул. Он тоже подбирал слова, не желая сболтнуть лишнего.

— Ваш Крамп не был просто одержим. Он сам продал душу, чтобы демон войны помогал ему. В дохристианские времена каждый второй, кто посвятил себя войне, поклонялся этой сущности. Но Абигор вступает в сделку не с каждым: чем-то ваш Крамп ему приглянулся. Мне было легко распознать в нём силу с той стороны: он был нечеловечески быстр.

— Откуда вы всё это знаете? — не удержался Вильгельм.

— Раньше я уже встречал таких людей. Был период в моей жизни, когда я служил инквизиции. Повидал такое, что хотел бы забыть. Помните сожжение ведь в Арасе? Я там был.

— Ого… — уважительно промычал оберст-гауптман.

— Я не хотел бы возвращаться к тем тёмным временам. Если вы удовлетворены ответом, давайте закроем эту тему.

— Да, да, конечно. У меня, кстати, есть для вас подарок. Вы спасли меня от этого монстра; одному Богу известно, что он задумал. Не так страшно потерять жизнь, как честь. Что сказали бы обо мне люди, узнай они, что я покровительствую слуге лукавого?

После этих слов Вильгельм достал овальную бляху с выбитой львиной мордой и всадником тонкой работы. Эмблема рода фон Гертенеггу была покрыта золотом и висела на лёгкой цепочке из того же металла.

— Я дарю вам этот родовой знак. Я признателен за оказанную услугу. Любой, кто знает меня, окажет вам помощь, стоит только показать его. И не смотрите так. Я не последний человек: совет вождей Констанской лиги избрал меня главнокомандующим всего сборного войска.

Кавалер поднялся, поклонился и принял подарок. Как заманчиво было сейчас вонзить кинжал в бок этому господину, одним ударом обезглавив войско противника. Но это шло вразрез с рыцарской честью.

— Если честно, мне неловко и стыдно принимать этот дар. Вы слишком многого обо мне не знаете. Возможно, однажды мы окажемся под разными знамёнами и будем вынуждены сойтись в бою.

Швейцарец лишь улыбнулся и положил руку Джакомо на плечо.

— Кавалер, мы с вами рыцари. Наши сеньоры в любой момент могут затеять войну, и мы будем обязаны биться за них по долгу чести. Нет ничего зазорного — скрестить копья с товарищем на поле брани. Если я приму смерть от вашей руки, буду горд: мне достался славный противник.

Воины обнялись. Хоть они и были врагами, их роднило общее сословие — рыцарское. Для людей тех времён не существовало наций. Значение имели только благородство крови и верность клятве.

— Может, хотите увидеть свою роту? — отстранившись, спросил командир швейцарцев.

— Конечно, хочу. Надеюсь, успею научить их хоть чему-то, прежде чем вступим в бой, — не задумываясь ответил итальянец.

— Тогда собирайтесь, и выезжаем к лагерю в Ульмице. Там стоят войска, в том числе ваша рота. Думаю, обоз дойдёт сам, а мы верхами двинемся вперёд. Я познакомлю вас со всеми значимыми гауптманами. Это нужные люди. Встретимся на опушке леса минут через десять. Вы ведь в курсе, что такое минуты? — вновь подтрунил швабец.

Итальянец ответил улыбкой. Ему было жаль обманывать этого человека.

— Во Флоренции уже давно работает ратуша с часовым механизмом. Не думаю, что во всей Швабии найдутся часы точнее.

Джакомо ещё раз поклонился Вильгельму и пошёл к своим. У первой повозки собрались все командиры, и он начал отдавать распоряжения.

— Похоже, сам Господь ведёт нас. Вильгельм решил лично показать мне лагерь в Ульмице и представить роте. Вы, Шарль, — он повернулся к капитану латников, — как только мы уедем, собирайте обоз и ведите его в наш лагерь, к герцогу. Возьмите эту бляху, — он протянул подарок гауптмана, — если вас остановит дозор, покажите её и говорите, что оберст-гауптман Вильгельм фон Гертенеггу приказал вам идти в Муртен, на помощь Бубенбергу. Думаю, проблем у вас не будет.

— Будет исполнено, монсеньор, — поклонился Шарль.

— А вы, Крупп, и ты, мой храбрый оруженосец Курт, поедете со мной — в пасть врага. Лейтенант, подберите ещё полтора десятка храбрецов. Возможно, обратно придётся прорываться.

Как и договорились, вскоре небольшая кавалькада всадников двинулась к Ульмице, в главный лагерь Констанской лиги. Там собиралось огромное войско с одной‑единственной целью — разрушить мечты Карла Смелого о «Великой Лотарингии».

Глава 8. Гибель.

Глава 8. Гибель.

До Ульмица было не более двух часов хода верхом. Кавалькада поднимала пыль на старой грунтовой дороге, выбитой возами за десятки лет. Ближе к городу попадались телеги с продовольствием и снаряжением, катившие в лагерь легистов, и мелкие отряды по десятку-два копий, шедшие на соединение с главными силами.

Наконец за холмом открылся лагерь: сотни палаток, шатров и павильонов, над ними — баннеры, штандарты и гидоны рот, городов, полков и господ рыцарей. На удивление кавалера, войска было не так уж и много. По его прикидкам, врага насчитывалось не более пяти тысяч. Весь лагерь вытянулся вдоль дороги, почти у опушки Бирхенвальдского леса. За ним шла низина с рекой и ещё одна гряда холмов.

— Герр Вильгельм, неужели это все силы, что собрались одолеть прославленного герцога Запада? — удивился кавалер.

Швабец повернул голову, посмотрев на Джакомо через плечо.

— Что вы, не бойтесь. Это только часть. Главный лагерь за той грядой холмов. К тому же ещё не прибыли бернцы, люди из Унтервальдена, Люцерна, Ури, Швица, Базеля, Цуга. Сам герцог Лотарингский со своей конницей будет только через седмицу. Да и мои отряды из Страсбурга подошли лишь на треть. Городское ополчение, как всегда, собирается долго. Бюргеры не любят спешки.

Итальянец оглядел округу внимательнее. Шум стоял как на базарной площади в торговый день. Солдаты веселились, маркитантки и прочие проходимцы вели торговлю всем — от ниток и иголок до сладких передков своих жён и дочерей. Всё как обычно, всё как в любом войске.

— Герр оберст-гауптман, — уже по-деловому продолжил кавалер, — вам не кажется, что части стоят слишком беспечно? Ни охранения, ни рвов, ни оград. Если враг внезапно нападёт, будет большая беда.

Они как раз подъехали к огромному павильону, способному вместить сотню человек. Вокруг толпились группы по пять-десять ярко одетых господ — весь цвет и элита войска.

— Что вы, я не глупец, — Вильгельм погрозил ему пальцем с шутливой строгостью. — В лесу стоят наши пикеты, а за холмом готовая к бою баталия в пять сотен копий. Если враг придёт, нас это не удивит. А вот ему мы сюрпризы приготовили.

Швабец спрыгнул с коня, обменялся приветствиями с собравшимися и представил им кавалера:

— Господа, это мой капитан, синьор Джакомо Флорентиец. Он возглавит третью роту Страсбурга.

Офицеры обратили внимание на новичка, вежливо кивнув. Не стоит думать, что кантональное войско побеждало лишь за счёт мужиков с топорами и острыми палками. Ядром баталий были сержанты и офицеры, сплошь из знатных рыцарских родов или из патрицианской элиты городов. Эти люди с детства упражнялись в воинском ремесле, имели боевой опыт и были оснащены не хуже любого жандарма короля Франков.

Вильгельм провёл Джакомо в павильон, составленный из нескольких шатров, соединённых переходами и галереями. Часть помещений собирали из деревянных панелей — там хранилось самое ценное. Войдя в главный зал с большим походным столом, на котором была разложена карта, гауптман велел оруженосцу пригласить командиров третьей роты Страсбурга. Пока ждали, слуги разлили вино по кубкам.

В шатёр вошли четверо мужчин. Старшему было под пятьдесят: седой, лицо всё в рубцах, кожа обветрена походами. Слуга раздал офицерам вино, а Вильгельм, окинув их строгим взглядом, представил нового капитана:

— Господа, это кавалер Джакомо из Флоренции. Он будет старшим гауптманом вашей роты. С ним пришли два десятка человек для усиления подразделения.

Офицеры явно были не рады новому человеку. Стояли хмурые; двое смотрели в пол, старший — прямо на Вильгельма, словно спрашивая глазами, зачем им этот чужак. К вину никто не притронулся.

— Надеюсь, между вами не будет недоразумений, — сухо продолжил оберст. — Я лично видел, на что способен этот господин, и никому не советую проверять, насколько крепка его рука. В поединке он победил братьев Розенбергов.

В глазах офицеров что-то дрогнуло. У двоих мелькнул интерес, у младшего — откровенное восхищение. Видно, с местными йети они были знакомы.

— Конечно, герр оберст, — нестройно откликнулись офицеры. — Мы выполним свой долг.

Вильгельм недовольно поморщился.

— Тогда ступайте и ждите своего капитана у входа. Я введу его в курс дела и отпущу к вам.

Офицеры поставили кубки на стол и вышли.

— Как впечатление? — спросил швабец.

Рыцарь покрутил рукой неопределённо.

— Люди непростые, но видно, что опытные. Что с ними не так? Вы ведь не взяли бы первого встречного и не поставили капитаном, если бы всё было просто.

Немец рассмеялся и отпил вина.

— Буду каждый день благодарить Бога, что он вас мне послал. Вы очень сообразительны, друг мой. Эта рота — именная; они давно промышляют наёмничеством в южной Германии. Чуть больше года назад нанялись в городскую стражу Страсбурга. В отряде все друг другу товарищи. Но их капитан поспорил с бургомистром. Его сняли, а остальных отправили воевать. Желания уходить от тёплых должностей городской стражи у них не было, но разбежаться не решились. Солдаты опытные, но разленились, а офицеры никого не принимают на должность старшего гауптмана. Я недавно уже назначал одного господина — так он через седмицу попросил перевести его в другое подразделение.

Кавалер изобразил печаль и поставил кубок на стол. В это время он внимательно изучал карту с её значками и обозначениями.

— Что ж, в моей жизни никогда не было легко. Если эти люди годны к службе, я взнуздаю их. Если нет — заменю своими. Это возможно?

Командир швейцарцев махнул рукой, но взгляд его на миг потяжелел. Джакомо ощутил, как тот проследил за его глазами — от кубка к карте.

— Делайте, что хотите. Мне нужно, чтобы рота выполняла приказы, остальное на вашей совести. Только будьте осторожны: если сильно давить, могут дезертировать или прирезать во сне.

Джакомо поклонился. Он ясно почувствовал перемену в настроении Вильгельма и хотел поскорее уйти.

— Я могу идти?

— Да, ступайте.

Кавалер уже повернулся к выходу, когда швабец снова окликнул его:

— Герр Джакомо, вы хорошо разбираетесь в картах?

Голос звучал легко, но пальцы оберста негромко постукивали по краю стола. Итальянец позволил себе короткую паузу. Он спокойно выведывал секреты, потому что знал: ни один местный, исходя из своего понимания чести, и представить не мог, что благородный человек — шпион. По их убеждению, люди чести на такое не способны.

— Имею некоторое представление, — наконец ответил кавалер. — Я учился в Сорбонне, проходил там картографию. Ваша карта впечатляет. Сделана настоящим мастером. Кажется, даже сетка размеров есть, в лье. Всегда преклонялся перед специалистами. Это настоящее искусство.

Вильгельм кивнул, сам себя успокаивая.

— Пожалуй, вы правы. Карта и впрямь прекрасна. Вы, как знаток, не могли не заинтересоваться. Кстати, мастер, что её написал, тоже учился в Сорбонне. Это капитан нашей разведки, маркиз Оливье де Каленкур. Его прислал нам король Франков. Я как-нибудь познакомлю вас с ним. Ступайте и не зарежьте там всех, — наконец расслабился немец и, рассмеявшись своей шутке, махнул рукой в сторону выхода.

Джакомо отвернулся и облегчённо выдохнул. «Нет, это зашло слишком далеко. Надо скорее уносить отсюда ноги, пока есть возможность», — подумал он.

У шатра уже ждали офицеры, Крупп, оруженосец Курт и десяток стражи.

— Господа, ведите, показывайте своё хозяйство. Посмотрим, какие из вас псы войны, — сказал флорентиец, нетерпеливо хлопнув в ладони.

Старший офицер что-то недовольно проворчал; остальные тихо хихикнули. Если бы это была его настоящая рота, Джакомо уже сейчас выдернул бы негласного лидера, унизил при всех и сломал, чтобы показать: круче капитана здесь никого нет. Потом, скорее всего, с таким бывшим вожаком пришлось бы расстаться, но иначе капитан так и останется капитаном только на бумаге.

До расположения роты добирались долго, почти через весь лагерь, что было кавалеру только на руку. Он запоминал флаги, шатры, повозки. В принципе, уже можно было бы возвращаться к своим. Обе части лагеря, включая ту, что за холмом, были рассчитаны на двадцать пять–тридцать тысяч человек. Сейчас в нём стояло не больше семи. Пушек привезли семнадцать штук. Примерно на такие силы неприятеля можно было рассчитывать. «Сторожевая баталия» — тот самый засадный полк, которым так гордился Вильгельм, — вовсе не стояла построенной. Люди спали на земле там, где их положили, обнявшись друг с другом. Если ночью аккуратно снять лесные заставы, то на рассвете можно будет перерезать всех этих увальней.

Так как рота считалась неблагонадёжной, её разместили у самых нужников. Любой, кто хотел посрать, проходил через её позиции. Вонь стояла такая, что першило в горле. Рои мух, совокупляясь в воздухе, липли к лицам, залезали в миски и кружки, портя даже самый крепкий аппетит. До реки было далеко, и для приготовления пищи люди черпали воду из вчерашних луж. Грязь засыхала на сапогах коркой, трескалась и тут же опять намокала.

С одной стороны, Джакомо был рад такому порядку: через недельку-другую они и сами вымрут от боевого поноса, без помощи бургундцев. С другой — вся его сущность бывшего центуриона кричала, норовя вырваться и отходить всех этих бездельников по спинам витисом — виноградной тростью.

Кавалер резко развернулся к капитанам роты. Глаза у него сверкнули, желваки заходили.

— Кто из вас старший?! — рявкнул он.

Офицеры молча переглянулись. Вперёд выехал старик на таком же седом, как и он сам, мерине.

— Я, — спокойно, даже нагло ответил он. — Что, ни разу не видел полевого лагеря, молодой человек?

Его товарищи тихо прыснули, прикрывая рты рукавами.

— Вы полагаете, что так должен быть устроен полевой лагерь? Это лежбище дворовых псов, что лижут воду из луж, жрут дерьмо друг друга, а потом трахаются в грязи! Это вы отвечали за обустройство позиций? — кавалер придвинул коня вплотную.

Старый офицер сдвинул брови, сжал челюсти. К выволочкам он не привык.

— Что молчите? Отвечайте!

— Лагерь разбит так, как велел оберст-гауптман, — сквозь зубы выдавил солдат. — Если у вас есть желание — вернитесь к нему и спросите за обустройство.

Кавалер круто развернул коня. Даже старый мерин под ним пошёл горячее.

— Я не у оберста спрашиваю, а у вас. Вы старший офицер или собачье дерьмо? Я даже среди банд живодёров не видел такого разгильдяйства.

Солдат не выдержал.

— Да как ты смеешь, сопляк, меня учить?! — прорычал он, замахиваясь плетью. — Я служу с тех пор, как ты под стол пешком ходил!

Этого Джакомо и ждал. В его руке откуда ни возьмись появился чекан, и взмах плети оборвался, не успев начаться. Итальянец тюкнул старика по темечку обратной стороной — молотом — ровно настолько, чтобы вырубить, а не раскроить череп. Офицер тихо сполз с коня и брякнулся в грязную лужу. Остальные дёрнулись было к своему старшему, но их уже окружили люди кавалера.

Флорентиец обвёл оставшихся яростным взглядом: «Ну что, господа, кто следующий?».

— Если кто-то ещё не понял, — спокойно произнёс он, — я ваш новый капитан. Не он, — чекан указал на старика в грязи, — а я. Чем быстрее вы это примете, тем больше у вас шансов остаться живыми, невредимыми и при серебре. И не думайте дезертировать. Найду — повешу. Мой товарищ Крупп — отличный следопыт и охотник, — он кивнул в сторону лейтенанта рейтар, состроившего жуткую физиономию. — Всем ясно?

Офицеры переглянулись. Ни задора, ни желания бороться за власть на лицах уже не было.

— На меня смотреть, — рявкнул кавалер. — У вас своего мнения нет, только на троих соображаете?

— Умеем… Понятно… Ну да… — проблеяли они нестройно.

— Это что за писк обосравшегося младенца? — не унимался итальянец. — Как нужно отвечать старшему офицеру? Так, точно!

— Так, точно! — первым отозвался младший офицер, так громко и чётко, что рыцарь невольно улыбнулся. Остальные повторили, не забыв злобно взглянуть на него.

— Как тебя зовут? — уже спокойнее спросил Джакомо.

Парень растерялся, снова посмотрел на товарищей, потом на капитана, будто не веря, что обращаются к нему.

— Меня, господин? — тихо уточнил он.

Кавалер тяжело вздохнул.

— Ну а кого же ещё? Тебя, мой друг.

— Фридрихом, матушка меня нарекла. Но все остальные зовут увальнем.

От клички Джакомо чуть не вывалился из седла. «Ни офицер, а недоразумение», — решил итальянец.

— Ты офицер. Ты опора капитана, по тебе должны равняться. Как смеет кто-то называть тебя увальнем? В землях, откуда я родом, за такое вызывают на перекрёсток и бьются насмерть. Если ещё хоть кто-то назовёт моего офицера увальнем, будет иметь дело со мной. Считаю это личным оскорблением, а по долгам чести привык платить железом, — он обвёл всех суровым взглядом.

Вокруг уже собралась толпа солдат роты. Они, кажется, забыли, как дышать: кожей чувствовали, что власть меняется.

— Все меня поняли?

— Так, точно! — уже стройно ответили офицеры.

— Какое у вас звание, молодой человек? — вновь обратился он к Фридриху.

— Лейтенант, монсень… э… герр капитан, — поправился тот и уже увереннее вытянулся.

«Что за дурень их так учил», — зло подумал кавалер.

— Должность?

— Командир десятого дизаня, герр капитан.

— Сколько человек в вашем подразделении?

— Девятнадцать, герр капитан.

— С этого момента вы мой заместитель и старший лейтенант. Полагаю, эту должность занимал тот старик, что отдыхает в грязи?

— Так, точно, — ответили все разом.

— Он будет младшим офицером. Лейтенант, постройте роту. Хочу посмотреть ваших людей.

Как ни странно, построились быстро. Видимо, солдаты были умнее своих командиров. Увидев, что стало со старшим лейтенантом, они благоразумно решили пока не злить нового капитана.

Кавалер спрыгнул с коня и осмотрел строй вояк из городской стражи. Когда-то это были наёмники, настоящая грязь полей, теперь же многие заплыли жирком от сытой жизни. Офицеры стояли в начале строя, вытянувшись по струнке.

— Меня зовут Джакомо из Флоренции. Я рыцарь и всю жизнь в воинских корпорациях. Теперь я капитан вашей роты. Тех, кто будет служить достойно, я награжу. Тех, кто станет трусить и увиливать, накажу так, что мало не покажется. Со мной вы станете богатыми. Со мной вы снова станете настоящими псами войны! — отчеканил он поставленным командирским голосом. — Фридрих, доклад.

Лейтенант неловкой походкой вышел из строя. Для него такое было впервые.

— Герр капитан, в строю сто пятьдесят семь бойцов и три офицера. В лазарете сорок четыре. Ещё десять в увольнении. По штату не хватает трёх лейтенантов.

Брови кавалера поползли вверх: почти треть роты — в отгулах и лазарете, и это в хорошую погоду, без столкновений с противником. Да ещё и недобор офицеров. Он вздохнул и опустил руки.

— Когда открылись вакансии офицеров?

— На Пасху, герр капитан, — уже увереннее ответил Фридрих.

Кавалер повернулся к своим людям:

— Господин Крупп, Адольф, Джеромо — вы теперь лейтенанты дизаней. Всем ясно?

— Так, точно! — дружно рявкнули бойцы. Этих дисциплине учить было не нужно: их два года натаскивали на исполнение приказов.

— Всех из отгулов вернуть. Знаю, как вы их даёте — за мелкую монету, поди, — он вновь посмотрел на старых офицеров. — Найти двух докторов, что за деньги работают в Ульмице. Пусть проверят всех наших больных. Оплатить из ротной казны. Всех, у кого нет тяжёлых недугов, прогнать через строй с палками. Сейчас же взять лопаты и обкопать палатки, чтобы их не заливало водой. Все лужи осушить. Прокопать канаву по колено глубиной от края до края, чтобы через расположение не шастал посрать весь лагерь. У маркитанток купить бочки под воду, организовать дежурство и подвоз воды из реки. Кто будет пить из луж — тоже через строй. А кто посмеет срать дальше, чем видит, не выполнив мой приказ, — выбросить за околицу, пусть там подыхает. В течение дня вычистить всё снаряжение и оружие. Вечером — построение, проверю. Ещё, Фридрих, съездите к маркитантам, закупите пару баранов, свиней, куриц и самую большую бочку крепкого пива и вина. Будем праздновать рождение новой роты.

Солдаты стояли с кислыми минами. Сытая, ленивая жизнь явно заканчивалась.

— Что замерли, псы войны?! — крикнул кавалер. — Вы не слышали? Вечером будет пир: мясо, пиво, вино и продажные женщины! Всё — за мой счёт!

Наконец до солдат дошло, о чём он говорит.

— Слава капитану Джакомо Флорентийцу! Слава! — заорали они.

Жрать, пить и трахаться за чужой счёт — любимое занятие солдата. Так во всех армиях было, есть и будет.

Позиции роты быстро пришли в движение. Остальных своих бойцов он распределил по дизаням в качестве помощников офицеров, чтобы те подгоняли желающих саботировать приказы. С собой, на всякий случай, оставил двух латников-телохранителей. Старика связали и посадили под арест: из всех он был самым опасным, пусть посидит до утра.

Порядок в вверенном подразделении он наводил не из любви к чистоте. Джакомо собирался покинуть лагерь этой ночью и не хотел, чтобы офицеры весь день расспрашивали его о жизни, а солдаты внимали каждому шагу нового командира. Днём у них будет достаточно дел, чтобы не попадаться ему на глаза, а вечером они устанут, напьются и будут тешиться с бабами. Им будет не до него.

Организовав досуг подчинённых, новоиспечённый капитан засел с бумагами в своей палатке. Тщательно изучил расходно-приходные ведомости. Получил от Фридриха ротную казну, выдал из неё деньги на «мероприятия». Остальное забрал себе, поручив хранить Курту. Там было немало — двухмесячное содержание на две сотни человек. Неплохой прибыток, учитывая, что не пришлось пролить ни капли крови. Заодно и неплохими лошадьми от швицев разжились: офицерам по штату полагались верховые за счёт кантона.

Закончив с делами роты, кавалер ещё раз проехал по лагерю. Он разговаривал с капитанами других рот, спрашивал про фураж, жалованье, состав корпусов. Ни у кого это не вызвало вопросов: абсолютно нормальное поведение для вновь прибывшего офицера — познакомиться с соседями и узнать, как обстоят дела со снабжением. Теперь он знал о враге, пожалуй, больше, чем их оберст-гауптман. Тот, похоже, не любил вникать в «мелочи».

Пушек было восемнадцать, ядер — по три десятка на орудие. Пороха же осталось всего на два выстрела: тот, с которым прибыли, отсырел и к стрельбе был негоден. Не хватало подков для обозных коней: старые у многих сточились, перед походом не перековали, кузнецов вызвали, но ждать их минимум три дня. Не хватало сбруи и запасных колёс. Наконечников для арбалетов в достатке — а древков мало. И ещё десятки подобных «мелочей», о которых должно было заботиться руководство войска.

Стало ясно и другое: армия не выступит из лагеря раньше двадцатого июня. Герцог Лотарингский сейчас был в Эльзасе, собирал рыцарей, и чтобы добраться до Ульмица, ему требовалось не меньше десяти дней. А вот с атакой на лагерь — если герцог её одобрит — нужно было спешить. Через три дня силы сторон почти сравняются, и тогда это будет уже не избиение швицев, а кровавая рубка с неясным исходом.

Вечером Джакомо вновь провёл смотр роты. Похвалил бойцов за старание и распустил всех, устроив грандиозную попойку. Часовых, само собой, не выставил. Пиво и вино лились рекой, на вертелах жарилось мясо. Девки призывно смеялись, задирая подолы и показывая яркие подвязки чулок. К одной из таких дамочек кавалер даже присмотрелся: рыжая, стройная, молодая, ещё не истасканная сотнями солдат. Сам бы с удовольствием повалял такую на тюфяке, да было некогда. Долг превыше всего.

Когда веселье достигло пика, трезвыми оставались только его люди. Он собрал своих и, сообщив Фридриху, что его вызвал оберст-гауптман, двинулся к выходу. Молодой офицер, уже изрядно подвыпив, только посочувствовал командиру, которому вместо пира и девок приходилось тащиться «к старикам на советы», и продолжил тискать ту самую рыжую.

Джакомо в последний раз бросил на неё взгляд. Она стреляла в капитана хитрыми, озорными глазками так призывно, что тело самопроизвольно отозвалось.

«Тьфу ты, точно ведьма», — решил итальянец и резко развернул коня к выходу из лагеря.

Отряд ещё не успел выйти на дорогу, как он заметил знакомых господ из высшего офицерского состава — тех самых, что днём стояли у павильона оберста. Окликнув их, Джакомо узнал, что Вильгельм собирает командиров корпусов на военный совет.

Текущая должность кавалера не предполагала участия в таких совещаниях, но перспектива услышать все планы врага была слишком заманчива. Джакомо развернул отряд и, не раздумывая, поехал вместе с остальными к шатру главнокомандующего Констанской лигой.

Прибыли, когда уже совсем стемнело. В такой темноте и рысь не отличила бы своих от чужих. Только отблески костров, разожжённых караульными, давали немного света и не позволяли потеряться в катакомбах шатров.

Кавалер подождал у входа, пока соберутся все, и последовал за ними. В проёме его остановил офицер, виденный утром среди людей оберста. Джакомо даже вспомнил имя.

— Господин, вас вызывали? — почтительно спросил тот.

Итальянец расплылся в улыбке и вдруг заключил беднягу в объятия.

— Рене, друг мой! — воскликнул он. — Не узнали меня? Я сегодня присоединился к вам у Ульмицкой заводи. Я же родич вашего гауптмана Вильгельма фон Гертенеггу. Он у себя? Мы договаривались выпить вина и неплохо провести вечер с барышнями. А мой брат не любит ждать.

Офицер растерялся. Попытался отцепить от себя навязчивого флорентийца, но тот не отпускал. Этого рыцаря он, разумеется, помнил — как забыть человека, победившего братьев Розенбергов. Приятно, что такой воин помнит твоё имя. Но служба есть служба.

— Герр Вильгельм совещается с гауптманами. Он занят, — упрямо ответил командир стражи.

Наконец итальянец отстранился, но руку Рене не отпустил, ведя себя как пьяный вусмерть.

— Рене, дорогой мой Рене, — протянул флорентиец, запинаясь, — ты что, захлопнешь дверь перед носом родственника вашего генерала Вильгельма фон Гертенеггу? Он будет недоволен! — Джакомо строго погрозил ему пальцем. — Разжалует в рядовые и отправит чистить нужники.

Командир стражи оглянулся, ища взглядом старших офицеров. Ему совсем не хотелось ссориться с этим человеком, который к тому же оказался родичем командира. Он почти умоляюще повторил:

— Господин рыцарь, я не могу вас пустить. Меня за это разжалуют.

Кавалер пьяно затряс головой и даже топнул ногой.

— Не позволю! Никогда не будет, чтобы такой достойный, благородный человек, как вы, был наказан. Крупп, дай ещё вина, — бросил он своему лейтенанту. — Я пойду пить его с братом. Не волнуйтесь, Рене, я подожду внутри, в коридоре, пока Вильгельм закончит.

Джакомо взял кувшин и, ловко протиснувшись между офицером и стражниками, вошёл внутрь. Рене застыл с открытым ртом. Теперь он и сам не знал, что хуже: выгнать рыцаря и нажить себе могущественного врага или пустить — и потом объясняться. «Пусть сами, по-родственному, разбираются», — решил он.

Флорентиец, откупорив кувшин зубами, сделал щедрый глоток и нарочно пролил вино себе на грудь, чтобы было ясно: пьёт он давно и всерьёз. Шатаясь, он прошёл по коридору и вошёл в главный зал.

Все, кто стоял вокруг стола с картой, разом обернулись. Рядом был накрыт стол с угощением и ужином для старших офицеров.

— Вильгельм! — пьяно выкрикнул Джакомо. — С ротой всё уладил, привёл в повиновение и пришёл выпить с другом за такое замечательное событие — победу над престарелым лейтенантом.

Повисла немая пауза. Он обвёл мутным взглядом собравшихся и икнул.

— Господа, прошу прощения, что помешал. Честное слово, не хотел. О‑о, гляжу, у вас тут накрыто, а я весь день не жрал. Может, пока вы совещаетесь, я перекушу? — он с мольбой взглянул на Вильгельма.

Оберст-гауптман вышел из-за стола и подошёл к кавалеру. Внимательно посмотрел на него, даже будто понюхал, затем взял у него кувшин и молча хлебнул вина. Развернувшись, сказал:

— Господа, это Джакомо из Флоренции, капитан моей третьей роты. Прошу за него прощения. Когда я брал его на службу, он был ещё трезв.

Собравшиеся засмеялись. Похоже, многие тоже были не прочь выпить и отведать хорошо прожаренную, замаринованную в чесноке и уксусе коровью грудинку.

— Этот человек сегодня победил братьев Розенбергов, — продолжил Вильгельм. — Настоящий рыцарь, без страха и упрёка. Я рассказывал вам о нём. Надеюсь, он не сильно стеснит вас?

Джакомо сложил руки в притворной мольбе.

— Господа, я буду глух и нем. Ну, не тащиться же обратно к себе, к нужникам, через весь лагерь. Там, где стоит моя рота, добрый хозяин и коров пасти не поставит. Наши кнехты всё засрали и зассали. А мухи там жирнее курицы у простушки Рют.

Гауптманы оценили шутку. Напряжение спало, один даже предложил перед советом выпить ещё вина — что все дружно и сделали. Джакомо сел к столу, попивая из кувшина и заедая всё сочной ливерной колбасой, ещё горячей.

Совет вернулся к диспозиции.

— Господа, — начал Вильгельм, — по нашим сведениям, у Карла Бургундского девятнадцать тысяч пятьсот бойцов. Пять тысяч жандармов с кутилье, четыре тысячи пехоты из ордонансовых рот, две тысячи в гвардии, две тысячи стрелков, две тысячи рыцарей и пехоты из Савойи и четыре с половиной тысячи бойцов в новых полках, которые зовут себя «Вольными сабатонами».

— Это точные сведения? — спросил один из гауптманов.

Сомнение было не напрасным. Такими точными цифрами владел лишь узкий круг людей. Джакомо полагал, что у герцога примерно шестнадцать тысяч; его самого в такие подробности не посвящали.

Главнокомандующий обвёл всех строгим взглядом.

— Так докладывают шпионы Людовика. Его люди сидят в высшем командном составе, среди важнейших нобилей Карла. Впредь прошу не перебивать. Вопросы — потом.

Командиры корпусов молча кивнули.

— Итак, герцог занимает оборонительную позицию. За Бирхенвальдским лесом, от ручья, они выстроят редуты с пушками под углом к деревушке Обербург. От редутов до села Зальвенах возведут плетень для укрытия пехоты и стрелков. На правом фланге разместят всю кавалерию, в центре, за плетнём, — пехоту, на крыльях — стрелков. Всё войско сейчас стоит в пяти лагерях: савойцы у Мунтелье, ламбрийцы в Морьез, ордонансовые роты графа де Марля напротив Бернских ворот Муртена. Сам герцог с гвардией — на холме Буа-Доминг. Между ним и ламбрийцами — бургундское дворянское ополчение. У них пятьдесят семь полевых орудий, в основном старого образца: долго заряжаются, стреляют неточно. Они будут стремиться взять Муртен до нашего подхода.

Все свои выкладки Вильгельм показывал на карте, передвигая бронзовые фигурки. Офицеры молча следили, явно впечатлённые числом врага.

— Слишком много кавалерии, — мрачно заметил один из господ. — Они сомнут конницу Рене Лотарингского, а потом наедут на наши баталии. Мы не сможем двигаться под ударами такой массы бронированных всадников.

— Ганс, я понимаю вашу тревогу, — ответил Вильгельм. — Для того вас и собрал, чтобы решить, что делать. Войско герцога уже собрано под Муртеном. Сегодня мне доложили, что он пытался взять мосты через Аар, но безуспешно — бернцы отбили все атаки. Наш пьяный друг Джакомо верно подметил слабость нашей позиции. Сейчас в лагере всего семь тысяч человек, и он почти не укреплён. Если бургундцы решат «пощупать» нас, мы будем не готовы.

Офицеры переглянулись: видимо, многие даже не думали о такой возможности.

— Укрепить лагерь — дело нехитрое, людей достаточно, сделаем, — вмешался властный мужчина в люцернских цветах. — Но делать надо хитро. Бургундцы скоро начнут разведку. Пойдут через лес. Надо усилить дозоры в чаще: их передовые отряды должны двигаться там с большим трудом, чтобы им расхотелось лазить повсюду. Местность такая, что они увидят только часть лагеря; та, что за холмами, останется скрыта. Её-то и укрепим, стянем туда лучших людей и припасы. Пусть враг думает, что нас мало. Если решит держать оборону, то подумает и, что мы ещё не готовы, расслабится, распустит людей по квартирам. Когда мы соберёмся, ударим внезапно — бургундец не успеет стянуть силы к редутам и изгороди, его войско слишком растянуто. Если же он решит напасть на нас сейчас, то ударит по малому лагерю и начнёт грабить. Мы выйдем из второго, укреплённого, и врежем по мародёрам. В обоих случаях мы в выигрыше. А если дело не удастся, отойдём за укрепления и будем ждать резервы.

Старшие офицеры закивали, признавая правоту гауптмана.

— Герр Гаспар фон Гертенштейн, ваши предложения здравы, — отозвался Вильгельм. — Думаю, так и поступим. Все согласны?

— План хорош, — «Молодец, Гаспар», — «Размажем этих напыщенных бургундцев», — загудели гауптманы.

— Господа, — вновь взял слово Вильгельм, — меня сейчас волнуют наши силы. В лагере мало людей, и я не понимаю, почему большая часть войска опоздала к сбору.

В ответ гауптманы загудели, словно медведи, объевшиеся мёда. Они были из разных земель: кто-то из Нижнего союза, кто-то из кантонов. Союзниками стали недавно, а до этого долгие годы рубили друг друга в войнах швейцарцев и Габсбургов.

— Я никого не обвиняю, — поднял он руку. — Страсбург, который я представляю, тоже прибыл не в полном составе. Жду ещё не меньше тысячи человек под началом бургомистра. Но нам нужно знать точно: кто сколько приведёт и на что нам рассчитывать.

Первым ответил седой человек в богатом пальто и с золотой цепью на груди. Выглядел благородно, но по посадке одежды было видно, что всю жизнь он провёл в мастерской. «Чернильное рыцарство», — мысленно хмыкнул Джакомо.

— Берн приведёт шесть тысяч человек, не позже пятнадцатого июня, — прогрохотал Пётр фон Вабен. — Две тысячи наших парней сейчас держат мосты, ещё четыре выйдут завтра.

Богатый и крупный город, раз может так просто выставить такие силы.

Дальше посыпались голоса:

— Унтервальден — тысяча бойцов.

— Люцерн — две с половиной тысячи.

— Ури — шестьсот.

— Швиц — две тысячи.

— Базель — две с половиной.

— Санкт-Галлен — двести.

— Шаффхаузен — двести пятьдесят.

— Гларус — полторы тысячи.

— Фрибур — три тысячи.

— Епископ Базельский — пять сотен.

— Валлис — восемь сотен.

— Цюрих — четыре тысячи.

— Мой сюзерен Рене Лотарингский — полторы тысячи рыцарей и кнехтов, — браво докладывали один за другим.

Гауптманы, с гордостью отчитавшись о численности контингентов, принялись пить и нахваливать друг друга, чей город выставит больше людей. Итог подвёл Вильгельм:

— Итак, с учётом семи тысяч, что уже здесь, и трёх тысяч гарнизона Муртена, мы будем иметь тридцать три тысячи человек. Поздравляю: мы добиваемся почти двукратного превосходства над бургундцами. При такой численности не уверен, удастся ли мне вообще с кем-нибудь из их рыцарей скрестить мечи. Наши лесники закидают их палками.

Швейцарские капитаны рассмеялись. Настроение у командиров было приподнятым. Никто из них ещё не видел столь огромного войска, собранного в одном месте. Армия, в победе которой, казалось, нельзя сомневаться.

Джакомо старался не смотреть на этих людей, не привлекая внимания. Он пил вино прямо из кувшина, бормотал под нос глупости и заедал всё колбасой, изображая пьяное ничтожество.

Наконец совет завершился, и господа гауптманы расселись за стол. Одни смотрели на итальянца с брезгливостью, другие — снисходительно. Похоже, многие решили, что Вильгельм завёл себе забавную «зверушку», чтобы не скучно было дожидаться сборов.

Ели и пили знатно. Большая часть разговоров сводилась к стоимости зерна после посевной, приплоду телят и жеребят. Настоящих боевых генералов среди этих людей почти не было. Они жили мирной, спокойной жизнью, а их коммуны поставили их во главе полков просто потому, что они были самыми богатыми и знатными в городских магистратах.

Компания стала Джакомо наскучивать. Беседы скатились к бабам да бахвальству, а ему очень не хотелось попадаться Вильгельму на глаза после того, как тот побеседует с капитаном стражи и узнает, как пьяный итальянец пробрался в павильон.

Кавалер громко рыгнул, свёл глаза к переносице и начал раскачиваться на стуле, напрягаясь, будто его сейчас вырвет. Пил он на голодный желудок, так что не составило труда действительно вывернуть его содержимое на стол. Капитаны вскочили, чертыхаясь. Некоторые захохотали над товарищами, которых окатило брызгами.

— Ах ты, брехливая собака! — заорал один, замахиваясь пнуть итальянца в момент очередного спазма.

Вильгельм, хоть и смотрел на своего капитана с осуждением, ударить не позволил — перехватил руку гауптмана. Он позвал слуг, велел всё убрать, а кавалера унести в соседний павильон. Джакомо для виду посопротивлялся, показывая, что ни на что не годен, но якобы хочет продолжить попойку, и в итоге позволил себя унести. Его бросили на ковёр, кто-то пнул в бок — и удалились.

Полежав немного, прислушиваясь к звукам из главного зала, Джакомо приподнялся и осмотрелся. Ничего особенного: обычный павильон. Он поднялся, решив исчезнуть по-английски, не прощаясь, но, задрав полог, увидел за ним стену из толстых досок. Проверив остальные стороны, убедился: весь павильон был сколочен из дерева и лишь завешен тканью. Уйти тихо не выйдет.

Он сел на ковёр, умылся из фляги, приводя себя в порядок. Наконец голоса в основном зале стихли. Джакомо поднялся, сделал вид, что ему стало лучше, и вышел.

Вильгельм сидел за столом один. Всё было убрано, закуски исчезли; гауптманы и слуги покинули павильон. Швабец заворожённо смотрел на свечу сквозь хрустальный бокал с красным вином.

— Ты не находишь, что оно похоже на кровь? — спокойно, почти буднично произнёс он. — Я в своей жизни пролил её столько, что меня мутит от одного вида красного вина. Мы с тобой убийцы, друг мой. Однажды мне даже пришлось убить родного брата. А в тебе я увидел его. Вы очень похожи. Может, именно поэтому, несмотря на подозрения, я так не хотел верить, что ты шпион.

Кавалер, ещё секунду назад изображавший человека с тяжёлого бодуна, мгновенно сжался, как пружина. На поясе висели меч и кинжал. Он прислушался к себе, но не ощутил никого поблизости. В шатре были только они вдвоём.

— Ты мне нравишься, Джакомо, — продолжил Вильгельм. — Я искренне хотел видеть тебя среди друзей. Но теперь ты знаешь слишком много. Честно, я думал, что утром проснусь, а тебя тут уже не будет. Но ты зачем-то пришёл.

Итальянец медленно подошёл к столу, отодвинул стул и сел.

— И что дальше? — спокойно спросил он. — Где твои люди? Если ты решил взять меня под стражу, неблагоразумно разговаривать со мной без поддержки.

Вильгельм поднял глаза.

— Ты даже не будешь спорить и доказывать обратное? — удивился он.

Джакомо сложил руки на груди и откинулся на спинку.

— Не вижу смысла, друг мой. Похоже, ты уже поговорил с Рене. Я надеялся, что этот разговор между нами не состоится, что смогу уйти, вскрыв полог шатра. Но ты заподозрил меня ещё раньше.

Немец коротко кивнул.

— Да. Ты слишком подозрительная персона. Наши пташки из бургундского лагеря напели кто ты. Ты понимаешь, что тебя повесят как шпиона? Не дадут умереть от меча, как рыцарю, — с грустью сказал Вильгельм.

Джакомо тяжело вздохнул и поднялся из-за стола.

— Ты тоже мне нравишься. Ты добрый рыцарь, и я не хочу причинять тебе вред, поэтому просто уйду.

Он развернулся и направился к выходу.

— Думаю, у тебя ничего не выйдет, — тихо заметил Вильгельм. — Я позвал стражу.

Итальянец обернулся в пол-оборота.

— Сколько их у входа?

Глаза немца сузились от удивления.

— Думаю, человек тридцать. Хорошие бойцы.

Флорентиец снова вздохнул, на этот раз — устало, и обнажил меч с кинжалом.

— Я не хотел уходить так. Но, похоже, иначе не получится.

Вильгельм поднялся, поставил бокал на стол.

— Ты решил погибнуть в бою, как рыцарь? — в его голосе прозвучало почти ликование.

Джакомо улыбнулся.

— Что вы, сударь. Я ещё слишком молод, чтобы умирать. Я хочу покинуть вас, но для этого придётся немного повозиться.

Он метнулся к Вильгельму, как распрямившаяся пружина, и аккуратно ударил его эфесом в челюсть. Немец не успел среагировать и начал заваливаться, но кавалер подхватил его и мягко уложил в кресло.

— Извини, иначе никак, — прошептал он и свернул вправо, к уборной.

Он прислушался к звукам снаружи. Врагов было много; по голосам — спорили с кем-то из его людей. Хороший знак: значит, его отряд ещё жив. Джакомо разрезал полог и шагнул в ночь.

В темноте горело множество факелов. Отряд швицев оцепил павильон кольцом и растянулся тонко, чтобы окружить огромный шатер. Расстояние между бойцами было слишком велико, чтобы они могли быстро поддержать друг друга.

Пригнувшись, флорентиец без слов бросился на ближайшего стражника. Тот держал в одной руке алебарду, в другой факел и не успел среагировать как следует. Вместо того чтобы бросить огниво и взять оружие в обе руки, он просто опустил древко вперёд, словно отражая атаку конного жандарма. Джакомо легко отбил алебарду кинжалом в сторону и, выпрямившись, самым кончиком меча чиркнул его по шее. Брызнула кровь; стражник, захлебнувшись криком, рухнул, хрипя из пробитого горла.

Второй отбросил факел и перехватил древко двумя руками. Все гвардейцы Вильгельма, к своему несчастью, были без тяжёлой брони — только в шлемах и хаубергах. Швейцарец уколол в корпус, но для Джакомо он был слишком медленным. Сейчас его зрение будто обострилось; он видел всё вокруг, как ночной зверь, ловящий малейшее движение.

Итальянец захватил гранёный наконечник плетёной гардой кинжала и рубанул по пальцам. Четыре пальца отлетели разом. Стражник взвыл и отпрянул, а флорентиец уже был за спиной следующего, коротко кольнув его в затылок.

На тусклом свете факелов, при плохой видимости и в растянутой цепи многие не понимали, кто на них напал и что происходит. А Джакомо двигался меж них, почти не замедляясь. Он увернулся от рубящего удара и, не глядя, полоснул мечом, выбив глаз одному, а затем наколол на клинок другого, что бежал на помощь. Потом — уклон, шаг вперёд и взмах снизу вверх: в стороны полетели зубы очередного стража. Удар, отскок, контратака, шаг в сторону, захват, снова удар.

Люди Джакомо уже поняли, что произошло, и сцепились с противником. У павильона главнокомандующего разгорелась настоящая схватка. Флорентиец пробился к своим, весь забрызганный кровью. Судя по картине, неприятель хотел взять его людей живыми — только поэтому они ещё были в строю. Даже трусливый Курт сражался: он прятался за спиной Круппа и кидал болты в неприятелей, едва высовываясь.

Люди кавалера были все в седлах, не спешивались. Швейцарцы допустили ещё одну ошибку — не взяли стрелков, самоуверенно рассчитывая взять всех «тёпленькими».

Джакомо походя выдёрнул алебарду у убитого им стража и метнул её как копьё в спину капитану, руководившему боем. Тот рухнул. Это стало последней каплей: гвардейцы не побежали, но начали отступать, разрывая дистанцию, чтобы собрать строй.

Флорентиец вскочил в седло и, крикнув «Уходим!», поскакав к выезду из лагеря. Повсюду уже поднимался шум, люди выскакивали из палаток, не понимая, что происходит. Оглянувшись, кавалер увидел, что за ним мчится всего шесть человек, а замыкал кавалькаду оруженосец Курт.

Несколько швейцарцев попытались преградить путь его коню и его людям, но без построения это было нелегко. Тех, у кого были копья, Джакомо просто объезжал, маневрируя между палатками. Если в руках не было длинного оружия — сшибал, не сбавляя скорости. Беспечность швейцарцев спасла магистра «Вольных сабатонов»: постов, способных их всерьёз остановить, не выставили.

Они вырвались и понеслись к лесу. В лагере кричали, быстро вспыхивали новые огни, освещая всё вокруг, но отряд уже нырнул в темноту.

Джакомо остановился, давая людям собраться. Всего из отряда спаслись семь человек, включая Курта и Круппа. За этих двоих он переживал больше всего.

Дальше пошли вперёд тихим шагом, чтобы не переломать ноги в тёмном лесу лошадям.

— Ну что, мелкий пройдоха, вот и первое настоящее дело, — обратился он к Курту. — Я уже было потерял надежду, что из тебя выйдет толк. Надеюсь, ты не потерял мои доспехи, а то отправлю тебя назад к злобным швейцарцам.

Оруженосец радостно улыбнулся и похлопал по мешку на заводной лошади.

— Нет, господин. Сам бы сгинул, но ваш доспех сохранил. А вы видели, как я подстрелил двоих? Крупп, скажи, я же был у тебя за спиной!

Рейтар улыбнулся, кивнул и похлопал парня по плечу.

— Было дело. Я всегда говорил, что из тебя выйдет добрый воин. Нужно только время, — ответил баварец, накручивая ус.

— Крупп тоже был молодцом, — тараторил Курт, едва не запинаясь от волнения. — Так рубил, так рубил… вправо, влево, никто не мог с ним справиться!

— Молодцы, — кавалер растрепал парню волосы. — Приедем в Дижон — справлю тебе хорошие латы. Заслужил.

Мальчишка чуть не расцвёл, распушил перья: мол, видели? Кавалер, который обычно только ругается, хвалит его.

— Вы все молодцы! — приглушённо бросил Джакомо, обращаясь к выезду. — Каждому выплачу по три су. Крупп, что с остальными?

Лейтенант покачал головой.

— Погибли, господин. Сразу у павильона.

— Точно? Не ранены, не пленены? — уточнил кавалер.

— Точно, монсеньор. С такими ранами не живут. Они обступили нас два к одному, силы были слишком неравны. Если бы не вы, мы бы все там остались.

Джакомо мог бы многое возразить. Он видел людей, что продолжали сражаться и выживали с вывалившимися кишками. Но промолчал. Страшно было представить, что станет с теми, кто попадёт швицам в плен.

— Они пали как герои. Вечная им память. Каждому желаю такой конец, — торжественно произнес он.

Солдаты согласно проворчали. Яркая жизнь и быстрая смерть в бою, без долгих мучений — что может быть лучше? Другое дело, если ядром оторвёт ниже пояса, и ты полчаса будешь помирать — такой смерти никто не желал.

— Поедем не по дороге. Там наверняка секреты врага. Пойдём через лес. Крупп, высылай вперёд разведку. Тронулись.

Отряд двинулся в темноту. Крупп с одним из рейтар пошёл впереди. Пару раз пришлось обходить костры, которые жгли швейцарцы. За такие «секреты» Джакомо своим командирам головы бы оторвал. Но враг, видимо, считал, что если бургундцы и пойдут сюда, то только по дороге: всадникам неудобно двигаться по густому лесу.

Они почти вышли к опушке и своим передовым пикетам, когда сбоку послышался оклик, а затем свистнула стрела. Один из рейтар ответил арбалетом вслепую. Не разбираясь, кто именно их обнаружил, кавалер скомандовал вперёд. Они скакали сломя голову по ночным колдобинам, пока Джакомо не услышал, как кто-то рухнул с коня.

Он резко остановился, развернул кобылу и подлетел к тёмному силуэту, вокруг которого стояли две лошади. Сам он не ожидал, что сердце забьётся так сильно. Спрыгнул на землю.

На дороге лежал Курт — ещё совсем мальчишка, ему было не больше шестнадцати. Он слабо дышал, глаза были открыты. Кавалер опустился на колени и подхватил его голову. Пальцами он нащупал под лопаткой оперение арбалетного болта. Тёплая кровь обожгла руку. За сегодня он пролил немало крови, но только эта жгла его душу.

Парень посмотрел на господина грустными глазами; по щекам текли слёзы. Он судорожно всхлипнул. Мальчишка старался держаться, но ничего не мог поделать: ему было больно, страшно и бесконечно жалко себя. Слишком рано умирать.

— Кавалер… — хрипло прошептал Курт. — Я, кажется, умираю.

— Нет. Что ты, — Джакомо старался говорить уверенно. — Тебе ещё рано. Ты молодой, тебе жить и жить.

Он поудобнее устроил его голову у себя на колене.

— Напишите моей матушке, что я погиб достойно. Как рыцарь. Напишите? — парень из последних сил уцепился за эту просьбу.

— Конечно, напишу, — кавалер смахнул рукавом слезу. Они потекли уже ручьём, и он не мог их остановить. — Только лучше ты сам ей напишешь и расскажешь о своих приключениях.

Курт вздрогнул всем телом, изо рта потекла струйка крови. Он закашлялся.

— А‑а… как больно, кавалер… — дыхание стало ещё тяжелее, на губах появились кровавые пузыри. — А вам когда-нибудь было так больно?

Рыцарь сжал зубы так сильно, что услышал собственный скрежет.

— Да, друг мой. Было. Не раз. Не бойся. Я открою тебе большой секрет: смерти нет. Я сотни раз проходил через это, но снова и снова возвращался.

Парень с трудом кивнул, прикрыл глаза и тяжело вдохнул.

— Я вам верю… — прошептал он. — Знаете, я хотел быть похожим на вас. Но мне никогда не стать таким. Там, у палатки, когда на нас напали… я тоже хотел сбежать. Но вспомнил вас. Мой господин — великий воин. Как я могу быть трусом…

Кавалер едва не зарычал. Как же больно терять близких.

Мальчик замолчал. Сердце его затихло.

— Почему вокруг вас все умирают… — выдохнул Курт, и тело его обмякло, превратилось в тяжёлую бесформенную куклу, как будто кто-то невидимый вытащил из него стержень, державший плоть и душу.

Джакомо встряхнул его и крепко обнял. Он плакал, как давно не плакал. Этот мальчишка — честный, открытый, жизнерадостный — не должен был умирать сегодня. Дома его ждала мать и две сестры. Он был единственным мужчиной в семье. Был.

— Все вокруг меня умирают, — повторил кавалер. — Ты прав, друг мой. Все гибнут за меня, потому что Господь или дьявол решили, что я буду жить вечно. Прости…

Он сидел на земле, покачивая тело парнишки. Вокруг молча стояли его люди, спешившись. Для них это был просто оруженосец Курт. Они не скорбели вместе с кавалером: в их жизни кто-то умирал почти каждый день. Это был ещё один человек, которому не повезло. Такова жизнь. Лучше он, чем они.

На горизонте начинало светать. Красный, раскалённый полумесяц медленно поднимался над озером Муртен, давая начало новому дню.

Кавалер ещё раз посмотрел на мальчишку. Теперь он заметил, что болт, убивший этого невинного, был бургундский: оперение в цвет небесной синевы и чистого снега — цвета герцогского знамени.

— Пройти через всё и погибнуть от своих… как глупо, — прошептал Джакомо.

Глава 9. Капризы судьбы.

Глава 9. Капризы судьбы.

Кавалер сидел в своём павильоне и пил вино. Он хотел хотя бы ненадолго остаться один. Одиночество — роскошь, которую немногие могут себе позволить. Иногда человеку необходимо просто закрыться в комнате, остаться наедине с собственными мыслями: вспомнить, что было, подумать о том, что есть и что будет. Или наоборот — ни о чём не думать, тупо смотреть в одну точку.

Чаще всего этому мешают: отсутствие личного пространства, жёны, дети, домашние звери, бесконечные заботы. Джакомо тоже не дали побеседовать с собственными призраками.

В шатёр вихрем влетел паж Оливье. У мальчишки явно было прекрасное настроение: день безделья пошёл ему на пользу. Он в припрыжку подскочил к кавалеру и, скорчив рожицу, встал по стойке «смирно», едва каблуками не щёлкнув.

«Отлучился ненадолго, а этот ещё больше обабился», — мрачно подумал магистр.

— Монсеньор, всё выстирано, высушено и даже отглажено, — радостно отрапортовал Оливье, ожидая похвалы.

Джакомо медленно поднял на него глаза. Он сидел в плетёном кресле, закинув сапоги на стол.

— Опять прачку нанял? — без особого интереса спросил он.

Парень смутился. Ему казалось, что это большая тайна. Оливье был из богатой и знатной семьи. Деньги у него всегда были в достатке, и, если появлялась возможность, он неизменно перекладывал свои обязанности на чужие руки за мелкую монету. Курт был другим: бережливым, даже чуть жадным. Всё делал сам — даже когда кавалер велел нанять человека, он, если мог, выполнял приказ собственноручно. Берёг каждую монету и постоянно ворчал на господина, что тот транжирит деньги.

Оливье присел на корточки, заглянул рыцарю снизу вверх в глаза.

— Господин, вы злитесь на меня из-за того раза? — жалобным голосом спросил он. — Это вышло случайно, само собой. Больше не буду. Хотите, я вас рассмешу?

Не дожидаясь ответа, он начал корчить рожицы — и делал это очень умело. Парень был смазлив: русые прямые волосы до плеч, вертлявая мордашка, отличная пластика и явный артистизм. Если говорить честно, кавалер давно решил, что этому пажу куда больше подошло бы женское платье, чем мужское. Бывало, они с Куртом пародировали Джакомо и других господ так, что тем, знай они об этом, стало бы весьма обидно.

Наконец, поняв, что привычные приёмы не работают, Оливье просто сел на ковёр, вытянув ноги и опустив голову.

— Ну что случилось? Вы же живы, вернулись с победой, — принялся он перечислять. — Самый храбрый, самый лучший рыцарь, победитель драконов и расхититель сердец прекрасных дам. Герцог наградит вас замком или великолепным конём… — он на секунду задумался, приложив палец к губе. — Хотя, думаю, конь вам не нужен, коней и так довольно. Лучше замок — замка у вас нет. Целый магистр с войском, а даму сердца привести некуда. Вы из-за этого грустите, да? Правда?

Он снова попытался его рассмешить:

— Я знаю одну, как говорят, прелестную девицу, которая, по секрету скажу, любит вас всем сердцем — и без замка. К тому же, у неё свой есть. И не один.

На этот раз Джакомо не выдержал и улыбнулся.

— Если у тебя не выйдет карьера воина или тебя покалечат, сможешь стать шутом герцога. Затмишь мессира Ле Глорье.

Оливье засиял, мотнув головой так, что длинная чёлка скользнула по глазам. Паж даже не заметил этого, вскакивая с ковра. Джакомо давно хотелось побрить мальчишку: как с такой чёлкой в бой идти?

Кавалера передёрнуло. Он наклонился и легко щёлкнул пажа по носу; тот зажмурился и расплылся в улыбке.

— Хотите, я вам танец покажу? — не унимался Оливье, решив, что господин сменил гнев на милость. — Говорят, так танцуют при дворе нашей юной герцогини Маргариты. Танец немного фривольный… — он повернулся вполоборота и подмигнул. — Но, судя по вашим прошлым похождениям в Дижоне, свидетелем которых я стал, вам нравятся не отягощённые чувством долга и чести мамзели.

Кавалер, сдвинув брови, опустил ноги со стола и медленно поднялся. Паж мгновенно отскочил к пологу, прикрывая пятую точку руками.

— Молчу, молчу, — пробормотал он, но тут же не удержался: — А то по шее получу и подвиг свой не совершу.

Джакомо молча смотрел на слугу. «А ведь это недоразумение станет сперва оруженосцем, потом рыцарем, — подумал он. — И, если честно, именно такими и должны быть воины. Храбрости и упорства ему не занимать. Курт же не должен был идти в оруженосцы. Пошёл чужой дорогой — вот и отвернулась от него Фортуна».

— Монсеньор, а хотите, расскажу вам один большой секрет, после которого вы никогда не сможете смотреть на меня так сурово? — оживился Оливье.

Джакомо ослабил шнуровку у горла и, взяв со стола графин, долил вина в кубок.

— Я тоже хочу тебе кое-что рассказать. Это даже не секрет, но ты ещё не знаешь.

Оливье шагнул ближе и коснулся его руки.

— Обожаю секреты, — глаза вспыхнули искорками. — Мне присесть? Я не упаду от счастья?

В другое настроение Джакомо уже отвесил бы ему затрещину за такое поведение. Сейчас было просто лень.

— Пожалуй, сядь. Моя новость может выбить почву из-под ног такого юного пажа.

Парнишка перестал кривляться и улыбаться: он почувствовал злость и усталость в голосе господина. Интуиция у Оливье была отменная: обычно он тонко чувствовал, когда можно дурачиться, а когда надо быть серьёзным. Он сел в кресло, где до этого сидел Джакомо.

— Что случилось? — прошептал он.

— Курт погиб, — спокойно, почти буднично сказал кавалер.

Парень замолчал. Он уставился на рыцаря, губы задрожали, глаза наполнились слезами.

— Мы уже оторвались от швейцарцев и почти дошли до лагеря, — продолжил Джакомо тем же ровным тоном. — Случайный арбалетный болт нашёл его. Так бывает. Рано или поздно мы все умрём. Жаль беднягу: сидел бы дома — остался жив. Теперь придётся искать нового оруженосца.

Он хотел сказать что-то совсем другое, но понимал: если начнёт говорить честно, сам расплачется.

Оливье вскочил со стула, зашипев, как кошка.

— Вы… вы… — голос дрожал. — Вы бессердечны. У вас нет души. В вас нет ничего человеческого. Он любил вас, как отца. А вы рассуждаете, что вам нужна замена. Я ненавижу вас. Бессердечная вы скотина!

Он вырвался из шатра, почти спотыкаясь, и закричал снаружи:

— Где его тело?!

За пологом зашумели голоса. Там уже толпились несколько бойцов. Кто-то пытался успокоить мальчишку, кто-то отвёл его чуть в сторону, кто-то буркнул пару слов поддержки. Более опытные мужчины переглядывались и коротко вспоминали своих: «И наш барабанщик Макс так же… парень был, что надо…» — и замолкали, потому что знали: каждый сам должен прожить своё горе.

Рыцарь тяжело вздохнул. «Пусть лучше так, — подумал он. — Пусть ненавидит. Ненависть даёт силы пережить утрату». Он более не желал, чтобы Оливье оставался с ним надолго. Слишком привязался к этому странному мальчишке. Нежелательно было, чтобы и он погиб. Курт оказался прав: «Все вокруг меня умирают», — снова повторил про себя кавалер.

Он сидел в павильоне, опустив голову на руки, и не заметил, как вино перестало греть, оставляя только тупую усталость. Ни шум лагеря, ни голоса рядом уже не пробивались сквозь эту вату. В голове крутилась всего одна мысль: почему Курт ушёл именно так — быстро, не успев толком рассказать о себе, не простившись? Мысль возвращалась снова и снова, как вода о берег.

Мысленно Джакомо перебирал голоса и лица павших, имена — и чем глубже заглядывал туда, тем глуше становился мир вокруг. Тишина. Страх, замутнённый вином. Холод, который не прогнать тёплым плащом.

Он закрыл глаза и почти по-звериному зарычал. «Смерти нет», — повторил себе. И тут же понял, насколько бессмысленно звучат эти слова, когда смерть наступает для всех вокруг, кроме тебя. Одиночество перестало быть роскошью — оно стало его вечной спутницей.

За тканевым пологом послышались тяжёлые, нетерпеливые шаги. Джакомо не шелохнулся. По павильону будто прошла дрожь — мир снова собирался ворваться в его личный ад.

Вошёл Рихард. Весь в дорожной пыли, он выглядел так, словно за спиной у него не дорога, а целая жизнь лихорадочных поисков. Немец окинул итальянца одним взглядом.

— Сидишь как на похоронах. У нас кто-то умер?

Флорентиец кивнул и даже чуть улыбнулся железному рыцарю.

— Помнишь, когда мы познакомились, ты попал мне копьём точно в щель забрала и выбил глаз? Тогда думал, что убил меня. Ты всегда попадаешь в точку.

Немец подошёл и крепко пожал ему руку.

— Просто я слишком давно тебя знаю. Тогда Господь отвёл мою руку. Если бы я довёл дело до конца, остался бы без верного друга. И слава Богу, что твои чресла отрастают, как у ящерицы: одноглазый ты ко двору вряд ли бы пришёлся.

Джакомо обнял немца и протянул ему кружку.

— Видишь, я тоже тебя неплохо знаю. Приказал привезти тёмного, баварского. Всё как ты любишь.

Рихард взял кружку и на одном дыхании осушил пинту холодного пива с густой пеной.

— А-ах… — прорычал он, вытирая бороду рукавом. — Хорошо пошло. Скакал день и ночь, пока эту старую каргу не нашёл. Пришлось перелопатить все болота в Омиле. Но я её отыскал. Правда, бабка успела сдохнуть, осталась только внучка. Ха-ха, помнишь ту, что пыталась меня соблазнить? Скажу честно, симпатичнее не стала. Мы с ней договорились, как старые знакомые. Зелье у меня, — он похлопал по сумке на поясе. — А кто всё же умер?

Рихард прошёл, взял со стола кусок вяленого мяса на кости и, усевшись на лавку, принялся грызть.

— Я голоден, как собака. Давай, не тяни.

Джакомо развернул кресло и сел напротив.

— А потом меня называют бессердечной скотиной. Мой оруженосец, Курт, погиб. Ты вообще способен к состраданию? — спросил он с сухим сарказмом.

Рихард смачно отгрыз кусок и покачал головой.

— Не-е, не слышал такого слова. Если тебе голову снесут или брюхо вспорют, выкопаю могилу, поставлю крепкий крест, позову попа, скажу что-нибудь доброе, вечное — и пойду пить и трахать баб. Исключительно в память о тебе. Я мыслю так: как человек жил, так его и проводить надо.

Итальянец улыбнулся и откинулся в кресле.

— Можно попросить о маленьком одолжении? И мне тогда одну подкинь.

— Кого? — не понял Рихард.

— Ну как кого? Когда будешь меня хоронить, подкинь мне в могилу бабёнку посимпатичнее. Чтобы в пути мне не так одиноко было.

— Тьфу на тебя, язычник, — немец чуть не подавился, отложил кость и залпом приложился к кувшину. — Умеешь ты аппетит испортить. Ты же христианский рыцарь. Какая тебе баба в посмертии? Кстати, как твой паж пережил смерть Курта? Они ведь были очень близки.

Джакомо неопределённо покрутил ладонью.

— Мальчишка. Что с него взять. Думаю, сейчас рыдает над телом. Если честно, я хочу избавиться от Оливье. Надоели эти благородные сопливые детишки. Лучше брать слуг из наших, из псов войны.

Рихард кивнул.

— Ну да. Погиб Максим — и хрен бы с ним. А у этих душа, мамочки, сестрёнки. Их жалко.

Кавалер сдвинул брови, глядя на друга.

— Вот смотрю на тебя и думаю: неужели Оливье прав, и я такой же, как ты, бессердечная скотина? — задумчиво произнёс он.

Немец придвинулся ближе и понизил голос.

— Ты, друг мой, куда хуже. Я рискую своей шкурой наравне со всеми, а ты ведёшь людей на смерть, заранее зная, что тебе самому ничего не грозит.

Они сидели молча, глядя друг другу в глаза. Первым взгляд отвёл Рихард: вглядываться в глаза итальянца было как смотреть в пропасть, подойдя к самому краю.

Джакомо повернулся, взял со стола яблоко, отрезал ломтик и бросил в рот.

— Если честно, это было обидно.

— Не переживай, друг мой, — усмехнулся немец. — Я всё равно пойду за тобой в самое пекло. Мы рано или поздно все туда попадём. Но с тобой у меня куда больше шансов оттуда вырваться, чем одному.

— Утешил, — пробормотал кавалер.

— Чем могу, — коротко поклонился Рихард. — Ты девку нашёл?

— Пока нет. Думаю взять маркитантку. Уверен, среди свежего пополнения найдётся что-нибудь подходящее.

— А если сболтнёт?

Кавалер провёл ладонью по горлу, изображая всем известный жест.

— Думаю, мы сделаем ей этим даже одолжение. Уйдёт счастливой: проведёт ночь с самим герцогом. Что их всех ждёт? Вши, грязь, болезни, что выедают чрево изнутри, смерть в мучениях.

Немец захлопал в ладони.

— Ты не по той дороге пошёл, друг мой. Тебе надо читать проповеди с кафедры в Кёльне. Ты меня вдохновил. Исключительно из жалости к этим блудницам готов взять грех на душу и закончить их мытарства.

Оба рассмеялись и чокнулись.

— Finis sanctificat media, — произнёс Джакомо по-латыни. — Цель оправдывает средства.

В шатёр вошёл сержант и доложил, что герцог ожидает магистра в своей ставке. Принца нельзя долго ждать. Джакомо переоделся в самый роскошный пурпуэн, отделанный синим шёлком и бархатом, надел красные башмаки с длинными острыми носами по последней бургундской моде и огромный чёрный берет с белыми перьями и золотой заколкой — и отправился к принцу.

Он уже видел, как предстанет перед своим государем победителем швейцарцев. Друзья распрощались; Рихард ушёл искать прелестницу, готовую продать ночь «золотому ру́ну». А кавалер, в сопровождении телохранителей, направился к холму Буа-Доминго. Оливье нигде не было видно.

«Ну и пусть, — решил Джакомо. — Прощаться всегда тяжело. Иди своей дорогой, друг мой. Увидимся в следующей жизни».

Рыцарь без труда миновал вагенбург. Часовые его знали и пропустили, не спрашивая ни куда, ни зачем. На холме было оживлённо: вокруг богато украшенного павильона толпились выезды знатных сеньоров. Похоже, Карл готовил важное мероприятие и собрал весь цвет двора. Тем лучше: пусть все узнают о его подвигах.

Оставив стражу снаружи, Джакомо вошёл в шатёр и по коридору прошёл в главный зал. Здесь были все: Великий бастард Антуан, принц Тарентский, граф де Марль, совсем недавно позорно бежавший от моста, граф Кампобассо с сыновьями, кондюкто двадцать первой ордонансовой роты Джон Миддлтон, шут Ле Глорье и ещё десятки важных господ. Сам Великий князь Запада сидел в кресле в глубине зала. Джакомо это сразу не понравилось: всё напоминало суд в Дижоне, который его сеньор устраивал, подражая Людовику Святому, творившему правосудие под дубом.

Как только он вошёл, вперёд выступил мажордом с позолоченным посохом в ливрее бургундских цветов.

— Кавалер Джакомо Франческо ди Брейзах, магистр ордена «Вольных сабатонов», прибыл, — огласил он.

Джакомо оглянулся: за спиной уже стояли лучники тела с короткими глефами. Он обвёл зал взглядом. Многие отвели глаза, некоторые смотрели с откровенным злорадством. Лишь Антуан и Ле Глорье выглядели по-доброму весёлыми. Великий бастард подмигнул: мол, не робей. Зато Джон Миддлтон явно был расстроен: с флорентинцем у него сложились приятельские отношения.

Кавалер, гордо вскинув голову, прошёл вперёд и, подойдя к герцогу, глубоко поклонился, сняв берет.

— Монсеньор, ваша воля — моими руками. Я пришёл доложить, что исполнил ваш приказ и даже больше…

Карл молчал, глядя сверху вниз на своего вассала.

— И что же вы хотите мне поведать? — наконец произнёс он. — Может, как нарушили мой приказ, обобрав несчастных крестьян и угрожали доброму рыцарю Леону де Кастеллацо смертью? Или как бросили своего командира, графа де Марля, сбежав с захваченного редута? А потом спутались со швейцарцами и нанялись к ним на службу? О чём из этого вы хотите рассказать?

«Вот так дела, — мелькнуло у итальянца. — Я, не щадя жизни, лезу в пасть разъярённому быку, а меня встречают как изменника».

Герцог, сдвинув брови, поднялся.

— Я, Джакомо, всегда любил вас, — сказал он. — Возвысил над прочими, дал вам имя, надел шпоры, а вы ответили чёрной неблагодарностью.

Кавалер сделал шаг, протянув руку.

— Государь, прошу дать мне слово. Даже приговорённый к казни имеет на него право.

Великий князь Запада обошёл его и встал за спиной.

— Зачем тратить время? И так всё ясно.

К Карлу, пригибаясь и изображая горб, подскочил Ле Глорье. Он взял ладонь господина, будто собираясь гадать по линиям.

— Монсеньор, я вижу много нового в вашей судьбе, — торжественно объявил шут.

Герцог выдернул руку.

— И что же ты видишь, пройдоха? Опять хочешь выставить меня дураком перед вассалами?

Ле Глорье потер ладошки и, притопывая, закружился вокруг кавалера.

— Вижу вот что, монсеньор. Теперь мы непобедимы. Нами правит не Цезарь, не Ганнибал, а настоящая богиня — вот с такими, — он показал на своей груди, — большими сиськами.

Герцог схватил кубок с подноса и плеснул вином в шута.

— Что ты несёшь, болван? Какая ещё богиня?

Шут снял чепец, вытер лицо и продолжил:

— Та самая, что с повязкой на глазах судит честных людей. Вы удостоились быть на неё похожим, раз берётесь судить человека, не дав ему слова, закрыв глаза на все его прежние заслуги. Мудры вы стали, аки Фемида.

Ле Глорье ловко увернулся от летящего кубка. Герцог всё же усмехнулся.

— Рано или поздно я прикажу тебя повесить. Я всегда знал, что ты неравнодушен к этому итальянцу, но чтобы так рисковать собой — не ожидал.

В ответ шут вытащил дудочку, заиграл и, приседая, пропел:

В одном далёком царстве, богатом государстве

Жил-поживал одинокий король.

Окружали его лишь миньоны-льстецы,

Говорили они: «Мудрей нет никого».

А он слушал льстецов и прогнал мудрецов,

Всех, кто сердцем горел, за державу радел;

Он на плаху вознёс молодцов-храбрецов,

И смеялся король, потешался глупец.

Он остался один, с отарой овец,

Всех, кто предан был, он пустил на бифштекс.

Пришли волки в ночи, растерзали глупца,

И держава его легла под врага…

В зале повисла напряжённая тишина. Придворные шептались. Карл, заложив руки за спину, прошёл по залу и снова сел.

— Подойди ко мне, шут, — сказал герцог.

Ле Глорье с грохотом плюхнулся на пол и пополз, склоняя голову. Добравшись до трона, он обнял сапог господина, прижал щеку, затем поднял глаза.

— Монсеньору не понравилась песенка шута? Он недоволен своим рабом? Прикажите — и я выпью яд, чтобы не жить с болью в сердце без вас! — воскликнул он.

Герцог оттолкнул его, но без злобы, скорее как надоедливую собаку.

— Твои песни претят моему самолюбию, но в них всегда есть смысл. Ты прав, как ни прискорбно это признавать. Джакомо, что ты скажешь в ответ на обвинения?

Кавалер с благодарностью взглянул на шута. Он прекрасно понимал: Ле Глорье сделал это не ради него. Это Антуан попросил. Но шут не побоялся гнева сеньора — и это стоило многого.

— Монсеньор, позволите задать встречный вопрос? — спросил Джакомо.

Карл нахмурился. На суде вопросы задаёт он, а не ему.

— Говори, — коротко бросил герцог.

Итальянец развернулся, обвёл взглядом зал и вновь повернулся к государю.

— Мне нужно знать, кто меня обвиняет. Если это ваши собственные слова, я смиренно приму любое решение и всякую кару. Но если вы говорите чужими устами, покажите мне того, кто посмел оскорбить вас подлой ложью.

Карл особенно ценил два качества: храбрость и преданность. Ответ кавалера пришёлся ему по сердцу.

— И что же, попросите Божьего суда и захотите сразиться с каждым из них? — с лёгкой улыбкой спросил герцог.

Джакомо развёл руками и поклонился.

— Для меня это был бы самый простой способ очистить имя. Но боюсь, эти господа не решатся скрестить со мной клинки. Они привыкли жалить исподтишка, проливать чужую кровь, а не свою.

Великий князь Запада откинулся в кресле.

— Надо быть дураком, чтобы выйти против вас один на один. Для меня такая победа ничего не скажет о вашей невиновности: это будет не воля Бога. Вашему клинку, похоже, чёрт ворожит. Но вы правы: каждый имеет право знать, кто его обвиняет. Пусть вперёд выйдут те, кому есть что предъявить магистру «Вольных сабатонов».

Толпа на миг застыла. Многие мечтали избавиться от соперника за милости сеньора, но немногие хотели вступать в открытый конфликт с партией Антуана.

Граф Кампобассо что-то шепнул своему капитану, а тот толкнул в бок де Марля.

Вперёд вышли Леон де Кастеллацо и граф де Марль.

Джакомо смерил их презрительным взглядом. «Даже обидно, что герцог поверил им на слово и сразу устроил суд, не выслушав своего слугу, — подумал он. — Не самые солидные голоса при дворе».

— Монсеньор, разрешите начать с графа де Марля? Мой непосредственный командир, Жан де Люксембург, в силу происхождения заслужил чести быть первым.

Он нагло улыбнулся, глядя на бывшего приятеля. Граф уже раскрыл рот, но Карл жестом велел молчать.

— Начните, друг мой, — сказал герцог. — А то мы просидим здесь всю осаду и прохлопаем прибытие швейцарцев.

Зал тихо рассмеялся. Джакомо ещё раз поклонился и заговорил:

— Монсеньор, обвинения этого человека, будто я покинул его в бою, беспочвенны. Граф лишь пытается оправдать свою некомпетентность и трусость…

— Ложь! — выкрикнул Жан.

— Молчать! — рявкнул Карл. — Вам давали слово. Теперь пусть говорит он.

— Сначала всё шло как по маслу, — продолжил Джакомо. — Я форсировал реку, по пути захватив обоз бернцев с пушками, и скрытно подошёл к редуту. Граф прибыл на рассвете и сразу совершил первую ошибку. Врага застали врасплох, но вместо быстрого удара он принялся строить войска как для сражения в поле. Строй был слишком широк, он потерял время. Сначала выстроился длинный фронт, а потом прямо под носом у врага начал перестраиваться в штурмовые колонны. Из-за этого наш великий полководец потерял многих людей. Я в тот момент не атаковал. Кому-то это могло показаться предательством. Но я ждал, пока враг выведет солдат из редута и перебросит их к предмостовым укреплениям. Когда это случилось, я ударил, взял редут и окружил противника. Мы захватили мост.

Он сделал паузу.

— Я нисколько не умаляю доблесть ордонансовых рот: они бились отважно. Без них мне не было бы справиться. Но заслуг генерала Жана де Люксембурга в этом нет. Самое интересное было позже. К швицам подошло подкрепление — две тысячи бернцев. Наш дорогой генерал просто бежал, увёл почти всех своих людей. А я весь день отбивал атаки и держал мост, покинув редут только ночью. К несчастью графа, со мной остались многие его люди. Они могут подтвердить каждое слово.

Джакомо обвёл зал взглядом. Нобили слушали с раскрытыми ртами. Карл даже подался вперёд.

— В чём предательство с моей стороны? — спросил он. — Скажите, граф.

Жан побледнел, дважды открывал рот, собираясь что-то сказать, но сумел произнести только привычное:

— Ложь!

Слово взял герцог:

— Хорошо. Видимо, граф, по неопытности, неверно понял ваши манёвры. Возможно, подумал, что вы его предали, и решил спасти войско. Но что вы скажете на другое обвинение: вы поступили на службу врага?

— И тут мне есть что ответить, — спокойно сказал Джакомо. — Мне было жаль бросать большой обоз, что мы взяли ночью. В нём были четыре новые бронзовые пушки, каждая — не менее трёх тысяч ливров. Я не вернулся на наш берег, а пошёл по другому, чтобы забрать их с собой. Но двигало мной не только это. Любой сведущий капитан понимает, что пушки по дорогам просто так не катают. Я понял, что враг уже стягивает силы к Ульмицу, и решил разведать его численность. Мы шли под видом бернцев, нас принимали за своих. У Бирхенвальдского леса мы встретили отряд страсбургцев под командой Вильгельма Гертеру фон Гертенеггу, которого совет Констанской лиги избрал оберст-гауптманом всего сводного войска.

Он на миг усмехнулся.

— Я сперва хотел разграбить его обоз, но, узнав, кто передо мной, передумал. Это был лучший шанс узнать всё о противнике. В отряде фон Гертенеггу было трое братьев — демоны, поклонники кровавых культов и запретных знаний. Самый младший — на голову выше любого из нас. Гауптман решил проверить меня и устроил поединок. Я уложил двоих, а третьего в порыве гнева убил собственный брат. Вильгельм был настолько впечатлён моим умением, что предложил должность капитана своей роты. Так я попал в лагерь легистов и разузнал всё, что мог. Я ходил по их позициям как один из них, разговаривал с гауптманами так же свободно, как сейчас с вами. Рисковал я сильно: назад пришлось прорываться с боем, сражаться в поединке с самим фон Гертенеггу. При отходе погиб мой любимый оруженосец Курт. И всё это — только ради того, чтобы принести ещё больше пользы вашей светлости.

Он снова поклонился:

— Подтверждение моих слов — богатая добыча, которую я привёз, верные люди, вернувшиеся со мной, и мёртвые, павшие за вас, монсеньор.

Герцогу подали вино. Он поднялся, протянул кубок Джакомо.

— Отпейте, мой друг. Должно быть, в горле пересохло. Вы прошли тернистым путём. О ваших приключениях стоит слагать песни самым искусным трубадурам.

Это был хороший знак: государь уже не смотрел на него как на изменника.

— Ну, а что вы скажете о нарушении моего приказа — не обирать крестьян? — спросил Карл.

Итальянец отпил и виновато склонил голову.

— Это мой единственный грех, монсеньор. Я слишком буквально воспринял ваше напутствие. Когда я уезжал, вы сказали, что любите меня за то, что моё слово всегда совпадает с делом. Вы велели взять мост — я его взял. Без тех лодок это было невозможно. Я докладывал, что намерен их забрать, и вы одобрили план. Новые указания пришли от Леона де Кастеллацо, который в моих глазах доверия не заслуживал. Этот рыцарь не мой сеньор и не мой командир; он не вправе приказывать, что мне делать. Если я был неправ, готов понести наказание.

— Да, помню этот разговор, — проворчал герцог. — Вы изложили план, и я его одобрил.

Карл уже смотрел на кавалера мягче. Он сделал шаг вперёд — и вдруг зажмурился, схватившись за голову. Зарычал. Слуги кинулись поддержать, но он оттолкнул их. Когда герцог открыл глаза, в них застыла ярость и безумие.

Внезапно он развернулся, подошёл к Леону де Кастеллацо и выдернул из-за его пояса свиток. Резко повернувшись, швырнул бумагу в лицо кавалеру.

— А это что, скажите на милость? Кому вы присягнули, неблагодарный человек?

Джакомо стоял ошеломлённый, переводя взгляд с бумаги на герцога. Он не понимал, что происходит: всё уже объяснил. Он поднял свиток: это был контракт, который он подписал с гауптманом швейцарцев о зачислении в третью роту Страсбурга.

«И кто же у нас в ставке так быстро обменивается бумагами с легистами?» — хмуро подумал он.

— Монсеньор, я ведь уже всё рассказал, — попытался возразить Джакомо. — Я сделал это лишь затем, чтобы войти к ним в доверие.

Карл подскочил к нему, вытаращив глаза.

«Неужели уже поздно? — холодком метнулось у итальянца. — Это уже не мой сюзерен. Это — одержимый».

— Ты и ко мне втерся в доверие! — взревел герцог. — Ты предал меня! Вот бумага и твоя подпись, подтверждающая вероломство. У тебя есть одни слова. А бумаги не врут. Увести его, а утром повесить, лишив всех званий и почестей. Как простолюдина и шпиона, которым он всегда и был.

Глаза Джакомо расширились. Кто-то громко выдохнул. Даже его враги не ожидали столь сурового приговора. Двое лучников тела схватили его за руки и потащили к выходу.

— Это ошибка, монсеньор! Я предан вам! — крикнул кавалер.

Он повторял это снова и снова, пока его вытаскивали из павильона. Сопротивляться он не стал: где-то внутри теплел слабый огонёк надежды, что это лишь страшная ошибка, и Карл одумается.

Его провезли под конвоем через всю гвардейскую часть лагеря. Простые солдаты, многие лично его знавшие, и рыцари с удивлением смотрели, как самого храбрейшего из них везут на гауптвахту. Это была не лучшая поддержка боевого духа: у каждого мелькнуло в голове — «если его тащат в кандалах, что сделают со мной?».

Магистра «Вольных сабатонов», разоружив, посадили в глубокую яму, сверху накрытую решёткой. Если в принца вселился демон — а иначе Джакомо объяснить происходящее не мог — это был конец. Бесполезно взывать к сущности, завладевшей телом герцога, и просить снисхождения.

Он сидел на сырой земле, ковыряя веточкой нору какого-то грызуна. После последних дождей грунт размок; в яме было грязно и сыро. Итальянец уже бывал в застенках. В Риме его посадили за связь с дочерью епископа. В Париже секта огнепоклонников утащила его в катакомбы, когда он служил инквизиции. Каждый раз он выбирался. И теперь не унывал: у него слишком много друзей, чтобы так глупо закончить жизнь. Да и сам он мог бы сбежать: решётка невысокая, всего пара стражников. Но ему не хотелось терять положение, добытое такой ценой.

Солнце стояло ещё высоко, а герцог велел казнить его на рассвете. Времени казалось вагон. Великий бастард наверняка что-нибудь придумает. Оливье де Ломарш, патрон кавалера, состоял в партии Антуана, а тот своих не бросал.

Как и ожидал Джакомо, после обеда над его импровизированной темницей легла тень. Он поднял голову: над решёткой стояла фигура Антуана. Кавалер вскочил и радостно помахал ему рукой.

— Я уже начал волноваться. Но я знал, что вы не оставите меня в этом милом месте. Эй, увальни! — крикнул он стражникам. — Тащите лестницу, не видите? Брат вашего государя пришёл за мной.

Солдаты переглянулись и расхохотались. Один, осмелев, запустил в пленника огрызком яблока.

— Э-э! Ты совсем сдурел? Я ведь выйду и затолкаю тебе целую пригоршню яблок в задницу! — взъярился итальянец.

Он поднял огрызок и метнул его обратно, едва не задев бастарда.

— Простите, сеньор, — буркнул он. — Воспитанием эти бывшие мужики не блещут.

Флорентиец вытер руки о бархатные шоссы, нелепо смотревшиеся в грязи. К сеньору он нарядился как на бал, а оказался в яме.

— Джакомо… — тихо сказал Антуан. — К моему сожалению, я не могу тебе помочь. Государь непреклонен. Он отказался меня принимать, заперся у себя с принцем Тарентским и графом Кампобассо. Я не понимаю, что с ним. Не узнаю брата. Если тебе станет хоть чуть легче, знай: никто не считает тебя предателем. В глазах всех ты герой.

Улыбка сошла с лица кавалера; он опустил голову. Если Антуан бессилен, не поможет уже никто. Оставался только побег: бросить всё, опять скитаться по Европе, продавая меч за мелкую монету. Он махнул рукой бастарду.

— Спасибо за добрые слова, господин. Похоже, больше не увидимся. Так что расскажу, что успел узнать — не зря же рисковал шкурой. Если герцог хочет победить, у него не больше трёх дней. Сейчас в лагере врага всего семь тысяч. Они планируют укрепить один лагерь за холмом, а второй оставить приманкой. Если съездите, поймёте, о чём я. Бить нужно сразу по всем: малый удар — отвлекающий, по приманке, главный — по большому лагерю. Если подождём хотя бы неделю — нам конец. Я слышал их доклады: враг соберёт тридцать тысяч копий. Они сметут наши позиции, даже не заметив.

Великий бастард кивнул и ещё немного постоял на краю ямы.

— Я попытаюсь уговорить государя, — сказал он. — Но он ведёт себя очень странно. Боюсь, даже мне его не сдвинуть. Он упорствует в намерении встретить врага за укреплениями. Впрочем… возможно, он и прав, — грустно добавил Антуан.

Джакомо от безысходности склонил голову и, отщипнув кусок размокшей земли от стенки ямы, растёр его в ладонях. «Как глупо и бессмысленно, — подумал он. — Обидно». Он стряхнул грязь и снова поднял глаза.

— Швицы, когда собираются в свои баталии, — как буйный поток горной реки. Его невозможно удержать и вычерпать, можно только развести на сотни, десятки рукавов. Только так можно справиться с буйством природы.

— Я запомню эти слова, — сказал Антуан. — Спасибо. Ты истинный слуга государев. Бургундия не забудет тебя.

Он резко развернулся и ушёл, оставив пленника один на один с мыслями. Когда чего-то ждёшь, время течёт медленно. К полудню принесли обед, но для Джакомо прошла вечность. Похлёбка больше напоминала помои, однако итальянец съел всё: в таком положении главное — не ослабеть.

Он ещё надеялся, что герцог опомнится. Если нет — ночью придётся бежать. Потом будет поздно.

Но резервному плану не суждено было сбыться. Стоило доесть похлёбку, как голова пошла кругом, в глазах поплыли круги. Итальянец осел, облокотился на стенку ямы и рухнул в грязь, потеряв сознание.

Очнулся он от потока воды, обрушившегося на голову. Джакомо вскочил, пошатнулся, распахнул глаза. Наверху было не меньше десятка лучников тела; один держал пустое ведро. Они заржали и бросили вниз тяжёлые кандалы.

— Надевай! — крикнул один. Другой натянул лук, показывая серьёзность намерений. — Не наденешь сам — истыкаем тебя стрелами, как ежа, и всё равно закуем. Только ходить после этого не сможешь.

Сказать, что Джакомо был опечален, — ничего не сказать. Он был зол. На себя, на герцога, на этих идиотов, веселящихся, унижая благородного. «Какой же я дурак, что надеялся на чудо», — подумал он.

«Отравили. Провели вокруг пальца, как юнца. Ну ничего. Перед смертью я ещё успею их удивить».

Он застегнул браслеты на руках. Ему спустили лестницу, и он, спотыкаясь от слабости в ногах и руках, выбрался наверх. Зелье делало своё дело: зная его способности, кто-то позаботился, чтобы он не испортил представление и не сбежал.

Его усадили на повозку и повезли через весь лагерь. Вокруг стояли сотни рыцарей и солдат. Кто-то смотрел осуждающе, кто-то — с сочувствием. Слухи об измене уже расползлись. Итальянца подвезли к помосту, где высилась виселица. На соседней трибуне сидели нобили, командиры корпусов и лейтенанты ордонансовых рот.

«Прекрасно. Просто прекрасно. Могли бы казнить по-тихому, не позоря перед обществом», — проворчал магистр.

Его подняли на эшафот. Рядом стояли два палача с помощниками и герольд в пёстрой ливрее. Джакомо поставили на колени перед трибуной, в центре которой восседал Карл. На диво, государь выглядел весёлым и бодрым. Он шутил с Антуаном, будто собирался не казнить верного слугу, а поздравить его с праздником. В стороне, кучкой, сидели недруги итальянца. К ним теперь примкнул и его бывший приятель, граф де Марль.

«Вот бы сейчас шарахнуть картечью в этот угол — и все проблемы разом решены», — мечтал кавалер перед казнью.

Канцлер герцога Николя Ровален вышел вперёд, заревели трубы, и толпа, ещё минуту назад гудевшая, стихла в ожидании приговора.

Он развернул свиток и чётким, поставленным голосом начал:

— Кавалер Джакомо Франческо ди Брейзах, магистр ордена «Вольных сабатонов», вы признаны виновным…

Он сделал паузу, давая зрителям насладиться моментом.

Сердце итальянца забилось чаще. Страшно ли быть повешенным? Конечно, страшно. Болтаться на верёвке, медленно задыхаясь, а потом с выпученными глазами обмочиться, как ребёнок. Совсем не героическая смерть. «Не бывать такому», — решил кавалер.

Он начал подниматься с колен, чтобы услышать приговор стоя. Два здоровенных палача навалились ему на плечи, пытаясь прижать к помосту. Но Джакомо, со связанными за спиной руками, поднялся вместе с повисшими на нём мужиками. Потом напрягся, вложив все силы. Лицо налилось кровью, на лбу вздулись жилы. Звенья цепи лопнули, и флорентиец освободил руки. Он повёл плечами и с лёгкостью стряхнул с себя палачей.

Канцлер, до того лишь косившийся на осуждённого, поспешил отойти подальше.

Трибуна зашумела. Бывшие товарищи и враги не верили своим глазам. Улыбка сползла с лица герцога, он что-то зло бросил Антуану. К Карлу снова подскочил шут, прошептал ему на ухо, а затем, сутулясь с искусственным горбом, пропел:

— Сатана гордился — с неба свалился; фараон гордился — в море утопился; а ты гордишься — куда годишься?

Джакомо стоял на помосте с высоко поднятой головой.

— Если мне суждено умереть, я приму смерть, — сказал он. — Но стоя, на своих ногах, как свободный человек, а не раб.

Шут перебежал к столбу и снова обратился к нему:

— Гордо поднятая голова невольно задирает нос. Ты, часом, не Прометеем себя возомнил? Разорвал путы, принёс людям огонь — а кончил он плохо: долго ему печень клевали.

— Если что и не даёт человеку мордой в дерьмо пасть, так это гордыня его да власть Божья над ним, — ответил Джакомо. — Уж коли стервятникам уготовано блюдо из моей печени, у них сегодня будет пир. Я привык путешествовать в хорошей компании.

Он стоял, разминая руки, щурясь и разглядывая трибуну.

— Дурак ты, — всплеснул руками шут. — Молчал бы, за умного сошёл. Гляди, ещё б замок получил. А так лишь монсеньору настроение испортил.

Ле Глорье хлопнул себя по лбу, изображая немую сцену «во дурак», и юркнул за спину сеньора.

Наконец не выдержал сам герцог. Он поднялся с кресла и, не удостоив непокорного вассала взглядом, коротко бросил канцлеру:

— Читай.

Поверенный поклонился, повернулся к толпе и продолжил:

— Признаны виновным в верной службе своему государю, исключительной храбрости и преданности долгу. За допущенные прегрешения вы награждаетесь орденом «Золотого руна» и будете посвящены в рыцари оного на следующем капитуле. Иной вины в ваших поступках трибунал не усмотрел. Да будет так, волею его светлости монсеньора Карла Бургундского.

Николя моргнул, глядя то на текст, то на герцога.

— Далее следует указание освободить победителя швицев и просить рыцаря ордена «Золотого руна» подняться для награждения знаком чести. Но кавалер расковал себя сам и позволения подняться не испросил. Посему эта часть ордонанса прочтению не подлежит.

Толпа, замершая в ожидании приговора, вдруг повеселела. Рыцари и солдаты рассмеялись:

— Вот это представление!

— Я бы уже обделался.

— Обойдусь, пожалуй, без такого ордена…

Джакомо было приятно слышать эти реплики простых, понятных ему тружеников меча и топора. Они не хотели видеть его смерть. Они радовались вместе с ним — тому, что герцог наградил верного вассала, а не повесил, как вора.

Рыцарь стоял с открытым ртом, переводя взгляд с канцлера на государя. Орден «Золотого руна» — высшая награда, ставящая владельца почти вровень с принцами крови.

— И чью же печень, господин Прометей, вы собрались захватить с собой в дорогу? — насмешливо спросил Карл. — Может, я слишком рано поверил тем, кто уверял меня в вашей преданности. Некоторые, кстати, делали это всю ночь.

Герцог улыбнулся, видимо, вспомнив кое-что приятное, и толпа прыснула: намёк все поняли правильно.

Джакомо захлопнул рот и поклонился.

— К моему сожалению, я всю ночь провёл в яме и при всём желании не смог бы настолько вам угодить. Но, клянусь честью, мысли взять в дорогу вашу венценосную особу у меня не было. Я из простых, мне хватило бы канцлера да парочки палачей.

Теперь уже смехом разразился весь лагерь. Герцог улыбнулся тоже, сошёл с трибуны и, в сопровождении канцлера Николя Ровалена, поднялся к итальянцу.

— Может, теперь ты встанешь на одно колено? — поддел он. — Надеюсь, это не уронит твоей чести?

Двое оруженосцев положили перед Джакомо бордовую подушку, пристегнули к его сапогам золотые шпоры, плечи накинули алой ливреей.

— Это великая честь, государь, — тихо сказал флорентиец.

Он опустился на колено и склонил голову.

— Молился ли ты этой ночью, просил ли Господа о помощи и спасении? — торжественно спросил герцог.

Джакомо, который по всем правилам должен был взывать к небесам, как всякий ожидающий казни, даже смутился.

— Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, — только и нашёлся, что сказать.

Не соврал, но и правду не выложил. Не говорить же, что спал мёртвым сном.

— Был ли у вас отец, рыцарь Джакомо? Чтите ли его имя? — продолжил сеньор.

«Ну и вопросы, монсеньор», — проворчал про себя флорентиец. Отец у него, как у всякого, был, но пропал, когда мальчишке не исполнилось и шести. По рассказам матери, происходил из кондотьеров.

— Почитаю вас, монсеньор, за отца своего, и чту имя Господа Бога нашего, — выпалил он.

— Тогда, во имя Отца, заклинаю вас быть храбрым и справедливым, — произнёс князь Запада. — А была ли у вас мать? Была ли она чиста и невинна? Чтите ли вы её имя?

Мать он помнил отлично. Спала со всеми смазливыми проходимцами — иногда за мелкую монету, иногда по велению души. «Блядь полка, а для них проход в рай — вне очереди», — мрачно отметил он про себя.

— Чту Матерь Божью, и другой, кроме неё, у меня нет и не желаю, — ответил Джакомо.

Герцог сдвинул брови. В голове явно вертелось: «Ни матери, ни отца толком не знает… какую безродную дворнягу я принимаю в самый престижный орден, где состоят короли и герцоги?» Но, поколебавшись, всё же продолжил:

— Во имя Матери заклинаю вас защищать молодых и невинных. Есть ли у вас дама сердца, чтимая платонической любовью?

«Ещё чего, — подумал кавалер. — Женщина нам дана, чтобы брать её страстно и грубо, держа за гриву и хлопая по ягодицам. А иногда — нежно, как девицу, покрывая поцелуями каждый дюйм тела, медленно входя, едва касаясь губ, слушая её дыхание…»

Он облизнул пересохшие губы.

«Нет, оставьте себе вашу платоническую любовь. Я человек простой: душа ни к чему, тела достаточно».

— Нет, монсеньор, — вслух сказал он. — Нет девы, что стояла бы в моём сердце рядом с Матерью Божьей. Но если Бог даст мне дочь, буду любить её такой любовью.

Герцог возложил ладони ему на плечи.

— Во имя дочери заклинаю вас проявлять мудрость и защищать всех женщин. Во имя сына заклинаю быть послушным и хранить клятвы до конца дней ваших.

Оруженосец поднёс бархатную подушку с цепью из золотых кресал в форме буквы «V», окружённых бургундскими огнивами, и подвеской-бараном; герцог возложил её на кавалера.

— Встань, сир Джакомо, рыцарь «Золотого руна»!

Все, даже недруги, встали со своих мест и поклонились ему. Не низко, не подобострастно — как равному.

Герцог брезгливо оглядел нового рыцаря: грязный, в когда-то роскошном колете, с золотой цепью на груди. Переборов желание сперва его отмыть, Карл обнял Джакомо как младшего брата.

— Носи достойно сей знак и называй меня братом своим, старшим. Пришли кого-нибудь к канцлеру, пусть заберут шпоры и ордонансы. Дозволяю посвятить десяток своих людей в рыцари. Выберешь сам самых достойных.

Карл трижды поцеловал его в щёку, потом развернулся к толпе.

— Будьте так же храбры, как этот человек! Будьте так же стойки, и я, ваш государь, воздам каждому по заслугам! — громко сказал герцог.

Воины закричали, славя своего повелителя. И каждый в глубине души отметил: хорошо бы стоять однажды так же, на коленях перед Великим князем Запада, ожидая акколады.

Джакомо стоял на помосте, опустив взгляд, едва ощущая вес цепи. Внутри не было ни гордости, ни облегчения — лишь дрожащая пустота. Всё, что происходило на трибунах и в рядах солдат, он воспринимал отстранённо, словно смотрел на себя со стороны, через мутное стекло.

«Вот и всё. Несколько минут назад мне готовили петлю, как простому вору, а сейчас — высший орден. Кому всё это? Мне, магистру, шпиону, человеку, которого только что чуть не казнили по чужому страху и навету?»

Сотни взглядов вперились в него: восторженные, завистливые, сочувственные. Кто-то радовался его спасению, кто-то, возможно, сожалел, что он жив, а большинство просто боялись за себя. Каждый раз, когда кого-то карают или награждают, толпа меняет выражение лица, а судьба становится зыбкой, как трясина.

Он вновь мысленно увидел грязную яму, где был готов умереть, и почувствовал, насколько сильно изменился за эти часы. Годы он шёл вперёд, веря, что цель оправдывает средства, что честь и долг — важнее всего. Но чего стоит честь, если её в любой момент может растоптать чужое слово и прихоть сюзерена? Какова цена рыцарской клятвы, если её перечёркивают одним движением руки?

Он вспоминал лица погибших: Курта, солдат, всех, кого вёл за собой. В их взглядах было доверие и страх, боль и надежда. Он стал рыцарем «Золотого руна», но они ушли навсегда, и никто не спросил их, хотели ли они быть героическими жертвами в чужой истории.

«Сегодня мне подарили цепь, честь, — подумал он, — а я чувствую себя чужим. Слишком хорошо знаю, насколько хрупка эта радость. Всё — как пьеса: кто-то раздаёт роли, кто-то дёргает занавес. Любой может стать разменной монетой, даже если вчера был героем».

«Носи достойно…» — сказал герцог. «Носи и молчи, — ответил себе Джакомо. — Храни в себе всех своих мёртвых. Не забывай их, даже если толпа тебя славит. Будь честен прежде всего перед собственными призраками, а не перед бархатными подушками и золотыми цепями».

Формальности закончились, Карл распустил всех по частям. Ни пира в честь нового рыцаря, ни гимнов — всё обошлось буднично. Кавалера тоже не задержали. Хорошо хоть вернули боевого коня и меч.

Джакомо не был злопамятен, но по долгам привык платить. Вместо того чтобы ехать в лагерь, он направился к яме, где провёл ночь. Там нашёл тех, кого искал: лучники тела герцога маялись бездельем у палатки, попивая пиво. Увидев бывшего узника, они поднялись, ухмыляясь. Один шагнул вперёд:

— Господину рыцарю у нас понравилось? Апартаменты свободны. Всегда рады.

Благородному не пристало бить простолюдинов кулаками — разве что сталью. Но Джакомо сам был из простых, и сдержаться не смог. Он улыбнулся, показав все зубы.

— Если бы вы просто исполняли свой долг, у меня не было бы к вам претензий. Но вы вели себя по-скотски. А по таким долгам я привык платить.

От его слов, да ещё с золотой цепью на шее, лица солдат вытянулись. Один попытался отступить:

— Господин… мы делали только то, что нам велели. Вы бы знали, что творят с другими узниками, и поняли бы, что с вами обращались ещё гуманно.

— Мне плевать, что делают с другими, — холодно сказал Джакомо. — Вы, шаловливые псы, оскорбили благородного человека. Знаете, чем это кончается?

Он вплотную подошёл к самому наглому.

Тот выдержал взгляд, не отступил.

— Чем? Зарежете нас, пользуясь тем, что нам и пальцем тронуть вас нельзя?

Кавалер ухмыльнулся и сжал кулаки.

— Нет, брат-солдат. Я сейчас влеплю вам таких оплеух, что завтра будете похожи на бортников после разъярённых пчёл. Считайте, это тренировочным, шутливым поединком на кулачках. Защищаться разрешаю.

Если бьёшь — бей первым. Старый солдат так и поступил: саданул Джакомо в челюсть, так что сбил того с ног. Итальянец рухнул, тряхнул головой, попытался вскочить — и тут же получил пинок в рёбра. Он перекатился в сторону. Беречь колет уже не имело смысла.

Когда-то, лейтенантом Красной армии, он профессионально занимался боксом, участвовал во всех соревнованиях. Тело помнило движения. Он откатился ещё, перехватил ногу противника и вскочил, сразу приняв стойку.

Шаг вперёд — наклон, пропустил руку над собой, хук правой в челюсть. Шаг влево — уклон, шаг назад, свинг по скуле. Всё с такой скоростью, что не каждый успел бы уследить. Вскоре всё было кончено: стражники лежали на земле, большинство без сознания.

Самый наглый, получивший первым, начал приходить в себя, пополз прочь, привстав на корточки. Кавалер подошёл и наклонился.

— Ты крепкий, дружище. Если выгонят из гвардии — приходи к сабатонам. Нам нужны такие упёртые, — прошептал он и ещё раз врезал кулаком по печени.

Сведя счёты чести, Джакомо наконец вернулся в лагерь.

Братья по ордену встретили магистра радостным гулом. Весть о том, чем кончилась злая шутка, уже разнеслась по армии. Впервые его пропустили за ворота без отзыва и пароля. Солдаты сбежались со всех сторон. Кавалер не ожидал, что его так любят простые.

Друг Рихард ждал его в центре лагеря с капитанами. Джакомо спрыгнул с коня. Воины бежали за ним толпой, строились по ротам под своими знамёнами. Забили барабаны, протрубили трубы. Даже оберст проституток и маркитанток Матильда Унтервальде выстроила своих фройляйн в начищенных нарядах в хвосте колонны.

Вперёд вышли капитан первого батальона Освальд Хишнер и командир гвардии «Вольных сабатонов» Рихард. Они вытянулись по стойке «смирно».

— Монсеньор-магистр, — отрапортовал Хишнер. — За время вашего отсутствия происшествий не зафиксировано. В батальонах четыре тысячи четыреста семьдесят человек, шесть в лазарете. Лагерные дамы здоровы, склок не учиняют.

— Благодарю за службу, господа, — сказал Джакомо. — Наш сюзерен, герцог Бургундский, удостоил наше братство великой чести. Меня, как вашего магистра, посвятили в орден «Золотого руна», — он коснулся цепи, — и дозволили посвятить десять самых достойных из вас в рыцари. Рихард, господин Хишнер — вы вложили немалый труд в дело нашего братства, как и лейтенант рейтар Крупп. Остальных прошу выбрать сами и согласовать с капитанами. Пусть те, кому суждено стать рыцарями, молятся и постятся три дня, а потом совершим акколаду. Будет пир, братья-солдаты. Ура!

— Ура! Ура! Ура! — грянули стройные голоса.

Каждый радовался за товарищей — и тайно мечтал оказаться на их месте.

— Слава кавалеру Джакомо де Брейзаху! — крикнул Рихард, подбрасывая берет.

— Слава! — вторили солдаты, и в небо взлетели тысячи чёрных головных уборов.

В этот момент Джакомо чуть не прослезился. Оказалось, любовь этих людей была ему куда важнее, чем он думал. Они стали его детьми — а он их отцом.

Он вернулся в палатку и сбросил грязную одежду. Приняв горячую ванну, почувствовал себя человеком. Мастер втер в кожу сарацинские масла, зажёг ароматические свечи, и лагерь показался немного менее мрачным.

В одних шоссах и брэ он уселся с книгой. Сегодня его не потревожат: дадут передышку. Да и Карл вряд ли захочет видеть его сразу после всего сказанного на эшафоте. Спокойствия не было лишь от того, что не слышно привычной брани Оливье и Курта, их вечных препирательств, ставших фоном жизни.

Со стороны города грохотала канонада. Сапёры рыли траншеи, готовили батареи. До штурма оставалось, вероятно, пара дней. Со швейцарцами всё было хуже. Похоже, герцог решил не бить их по частям, а встречать здесь, за укреплениями.

«Ну что ж, — подумал Джакомо. — Теперь пусть нас рассудит Бог».

Глава 10. Невеста пса войны.

Глава 10. Невеста пса войны.

Итальянец увлёкся книгой — «Записками Цезаря о Галльской войне». Приятно читать историю, в событиях которой ты участвовал сам. Наврали, конечно, много, но звучало занятно.

Полог шатра резко откинулся.

— Я же просил меня не беспокоить! — пробурчал Джакомо. — Стража! — крикнул он и поднялся.

Он уже готов был выпроводить любого — хоть самого Великого бастарда Антуана. Внутрь ворвались гвардейские стрелки, но кавалер застыл с открытым ртом и книгой в руках.

Перед ним стояла девушка: волосы до плеч, чёлка набок, глаза аккуратно подведены, стрелки тянутся к вискам. Узкое платье из синего атласа, пояс из позолоченных бляшек. Совсем юная, формы лишь намечаются, но это была именно девушка.

— Оливье? — выдохнул кавалер.

Бывший паж грустно улыбнулся.

— Вы глупец, кавалер. Даже ваши слуги и солдафон Рихард поняли, что я Оливия, а не Оливье. Один вы упорно видели во мне озабоченного содомита.

Джакомо опустился обратно в кресло. Слишком много событий для одного дня, даже по его меркам.

— Так ты не парень? — переспросил он. — Всё это… настоящее? — он провёл пальцем по её профилю. — Я имею в виду не только платье. В остальном тоже всё как… положено женщине?

Оливия улыбнулась и, подойдя к соседнему креслу, села напротив.

— Желаете посмотреть и убедиться? Но тогда, боюсь, вам придётся на мне жениться.

Итальянец встряхнул головой, словно пёс, отгоняющий наваждение.

— Неужели я вам настолько не мила, что вы не хотите даже просто посмотреть на меня? — тихо спросила она.

Кавалер поднялся, налил себе вина и сделал большой глоток.

— Я слишком много видел в жизни вещей, которые казались одним, а оказывались другим. Отвык верить глазам. Честно — мне сейчас трудно воспринимать тебя как Оливию. После всего, что я тебе наговорил, пока ты была пажом… Я сам не знаю, как на тебя смотреть. Я в полном замешательстве.

Он махнул стражникам — те молча исчезли за пологом.

Оливия улыбнулась, поднялась и подошла ближе, взяла его ладонь в свои руки. Рядом с рыцарем она казалась Дюймовочкой: одна его ладонь была почти как две её.

— Ваша матушка, баронесса де Понт, сущий дьявол, — вздохнул Джакомо. — За что она так со мной поступила? Я всегда был ей опорой и поддержкой.

Оливия привстала на цыпочки, потянулась к его губам, но не дотянулась.

— Может, вы немного опуститесь? — она заглянула снизу вверх, и взгляд у неё был прямой, слишком взрослый.

— Нет. Я не буду целовать своего пажа, — кавалер покачал головой, криво улыбнувшись. — У меня нет склонности к юным мальчикам. К тому же я обещал вашей матушке заботиться о вас. Как я буду смотреть ей в глаза, если воспользуюсь её… дочерью, наверное.

Оливия рассмеялась. Смех был лёгкий, заразительный.

— Так же, как и на всех остальных. Сколько у вас было женщин? Сотни? Тысячи? Моя мать, кажется, не была исключением — только тогда она была молода. Она легла с вами в постель, а вы пропали на тридцать лет. Она часто рассказывала мне о рыцаре, который спас её от вурдалака. Это ведь были вы?

Джакомо напрягся.

— Ты ведь не мой сын? — спросил он, чуть запнувшись. — Я хотел сказать… не мой ребёнок.

Оливия снова рассмеялась и отступила.

— Нет. У меня был свой отец, благородный человек. Но мама всю жизнь любила вас.

Кавалер облегчённо выдохнул и почти осушил бокал.

— Оливия, ты понимаешь, что это не шутки? — голос его стал жёстче. — Девица из благородной семьи не может скитаться по лагерям в мужском платье. Это пятно на тебе и на всей семье. Если узнают — в лучшем случае не найдёшь приличного мужа, в худшем — монастырь.

Он говорил уже совсем серьёзно, понемногу приходя в себя.

— Как твоя мать, благоразумная женщина, позволила тебе на это пойти? Обмануть меня? Зачем?

Оливия опустила глаза, сжала подол платья.

— Я смотрела, как вы моетесь, — тихо сказала она. — Каждый раз думала: каково это — оказаться рядом. Правда рядом… а не в коридоре с тазом.

Она усмехнулась, но тут же осеклась.

— Я думала, что вы полюбите меня, — продолжила она уже серьёзно. — Что я смогу хоть немного прогнать вашу тоску. Но сейчас вы смотрите так, будто я сделала что-то ужасное.

Она села на край кровати, плечи опали.

— Мне страшно, — выдохнула она. — За вас. За себя. За то, что будет дальше. Если узнают, что я притворялась мальчишкой и жила среди солдат… простят ли? А если не простят — где моё место?

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

— Я боялась, что вы просто выгоните меня, — добавила она тише. — Мне стыдно. Я не знала, кому ещё можно сказать правду. Только мама знала. Я ночами не спала и думала: завтра всё откроется, меня увезут в монастырь и скажут, что я позор семьи.

Она подняла на него взгляд уже без бравады — просто молодая женщина, до конца не понимающая, как жить дальше.

— Я не знаю, что буду делать, если вы отправите меня обратно, — сказала она. — Я уже не смогу жить так, как раньше. Не смогу смотреть в зеркало и делать вид, что ничего не было. Я не герой и не рыцарь. Я просто… хочу, чтобы вы были живы и рядом. Хочу прожить с вами всю свою жизнь.

Она положила ладонь ему на руку, почти по-детски.

— Если вы скажете, что мне есть куда идти, я уйду, — добавила она. — Только не сегодня. Позвольте мне хотя бы сегодня остаться с вами?

Кавалер опустил глаза. Юношеские сопли о любви — вздор. За прожитые годы сердце окончательно зачерствело; романтике в нём не было места. Ирония давно стала щитом от чужих чувств.

— Я смотрела, как ты моешься и мечтала оказаться в твоей постели, — вдруг сказала она, глядя в потолок. — А вы брали всех, кроме меня.

Он помолчал, обдумывая её слова. Возможно, будь он другим, попытался бы утешить или вдохновить её. Но розовые мечты никого не спасали.

— Неудивительно, — пожал он плечами. — Пажей в моей постели ещё не бывало. Странный способ туда попасть ты выбрала, сударыня.

— Кавалер, в вас нет ни капли романтики, — вспыхнула Оливия. — Я только что вывернула перед вами душу, рассказала о страхах, а вы шутите. Вы настоящий злодей.

Она стиснула кулачки.

— Мои чувства — не каприз глупой девицы, — резко произнесла она. — Когда погиб мой отец, мама осталась одна. И тогда приехали вы. Помните? Я была маленькой. Вы катали меня на себе, носили на руках, дарили безделушки. Тогда я решила, что стану вашей женой. Мама думала, это детская блажь. Но вы уехали, а я не смогла вас забыть.

Она придвинулась ближе.

— Я выросла. Вы вернулись. И вы оказались таким же, как в моих мечтах. Я сказала матери, что наложу на себя руки, если вы не будете моим. Это она предложила этот план. Вы — как ветер. Вас нельзя посадить в клетку и держать на цепи. Поэтому я решила сама стать вашим домом. Быть рядом, где бы вы ни были.

Оливия взяла со столика маленькую почерневшую статуэтку и подняла.

— Что это? — заинтересованно спросила она.

Рыцарь напрягся. Первая мысль — вырвать у неё из рук, но он удержался.

— Это мой предок, — сказал он. — Я иногда взываю к нему, когда нужна помощь. Положи на место.

Перед глазами у него вспыхнула картинка: бескрайние пшеничные поля, голубое солнце, поместье у моря. Отец в белоснежной тоге поднимает его на руки в атрии дома, из дверей выходит черноволосая молодая мать. Потом всё меняется: сырые леса, серое небо, он марширует под aquila XI легиона по холодной германской земле. Статуэтку подарил ему отец, когда его записали в первую когорту. Он ушёл в армию в шестнадцать и домой уже не вернулся. Но всегда молился этому образу, как завещал отец. Много лет спустя он специально ездил за ней на Рейн, отыскал под камнем, где спрятал тысячу лет назад.

Оливия положила фигурку обратно и, погрозив ему пальцем, фыркнула:

— Джакомо, да вы язычник.

Она снова стала чуть насмешливой.

— Говорят, люди вашей веры многое умеют в постели.

Она хлопнула ладонью по кровати.

— Оливия, не говори глупостей, — поморщился кавалер. — И не веди себя как маркитантка. Ты благородная дама, а не портовая шлюха.

Она огорчённо вздохнула.

— Я уж не знаю, как произвести на вас впечатление. Ни слёзы, ни обещания плотских утех не срабатывают. У маркитанток всегда получалось, а у меня нет. Неужели я настолько уродлива? — в голосе проскользнула настоящая обида.

— Пажом ты была умнее, — усмехнулся Джакомо. — Есть тысяча причин не делать глупостей. Ты дочь женщины, с которой я был близок. Ты мне как… сын… — он поморщился. — Как дочь. Ты слишком молода. И ещё много «но». Я, конечно, не ангел, но некоторые принципы у меня есть.

Оливия встала с кровати и подошла вплотную.

— Что вы хотите? Чтобы я сделала вам предложение? Встала перед вами на колено?

— Я хочу, чтобы ты перестала играть в сказки, — жёстче сказал он, скользнув глазами по её фигуре. — Ты ребёнок, Оливия. Езжай к матери. Я дам тебе охрану. Ты вбила себе в голову, что любишь меня. Но это не любовь, а одержимость человека, который ещё не вырос.

Глаза девушки вспыхнули.

— Вы мужлан и чурбан! — выкрикнула она. — Вы даже не представляете, на что мне пришлось пойти ради вас! Моя честь растоптана, а вы просто просите меня уйти!

Она ударила его кулаком в грудь, потом ещё и ещё. Джакомо перехватил её руки и обнял.

— О чём ты говоришь? Что ты сделала? — прошептал он, уже догадываясь.

— Вас хотели казнить, — всхлипнула она. — Я не могла этого допустить. Рихард сказал, что на Карле проклятие, и он не знает, как его снять без вас. Простую маркитантку к герцогу не подпустили бы. А баронессу Оливию де Понт он принял с радостью. Я сделала то, о чём вы просили меня. Проклятие снято. Карл снова свободен… и вы свободы.

Она разрыдалась ещё сильнее. Джакомо сжал челюсть, зубы скрипнули. В нём вскипела ярость.

— Зачем? — хрипло спросил он. — Ты погубила своё имя.

«Мерзкий Валуа. Чтоб ты горел в аду синим пламенем, — пронеслось в голове. — Ещё на суде намекнул про её падение, тварь».

В этот момент он был готов своими руками удавить и Карла, и Рихарда, и саму Оливию за компанию. Ломать свою жизнь ради него… глупцы.

— Я люблю тебя, — выдохнула она, задыхаясь от рыданий. — Я не переживу твоей смерти.

Кавалер тяжело вздохнул и погладил её по волосам.

— Длинные волосы тебе идут больше, — сказал он, глядя в её красные глаза. — Послушай меня внимательно.

Он чуть отстранил её.

— Я буду плохим мужем. Самовлюблённым, эгоистичным. Я редко буду дома. Моя жизнь — война. В мирное время мне скучно. Я не умею сидеть на месте. Ты говоришь, что любишь меня, но я не могу ответить тем же. Я вообще едва знаю, кто ты такая. Но выбора у меня нет. Я не могу обречь тебя на позор. Я буду заботиться о тебе и чтить как жену. Если ты согласна.

Получилось не романтично, зато честно.

Глаза Оливии вспыхнули. Слёзы высохли в один миг. Она вскрикнула и повисла у него на шее.

— Я согласна! Согласна! — почти закричала она.

Итальянец снова тяжело вздохнул. Жёны и дети у него уже были, и каждый раз всё кончалось плохо. Брак он считал бременем.

— Сколько тебе лет? — мрачно спросил он.

Она отступила и попыталась привести себя в порядок. Тушь размазалась, помада тоже. Вид у неё был как у воина, готового к набегу, а не невесты.

— Почти шестнадцать, — робко улыбнулась Оливия.

— Так, слушай сюда, — сухо сказал он. — Я женюсь на тебе, когда Карл распустит войско по зимним квартирам. Сейчас июнь, значит, свадьба — не раньше ноября. И ещё. Я не лягу с тобой в одну постель, пока тебе не исполнится шестнадцать. Не спрашивай почему. Это мои принципы.

— То есть вы будете всё это время блудить со всеми патаскухами, а я буду ждать? — вспыхнула она.

«Она точно сумасшедшая, — подумал кавалер. — Меня ждёт ад».

— Да, — спокойно ответил он, чуть усмехнувшись. — Предупреждал: я плохой муж. Ты вправе найти другого.

— Нет уж! — выкрикнула Оливия. — Я поклялась Святой Деве, что вы будете моим. Но зачем вы хотите меня мучить? Я всем сердцем хочу быть с вами именно как с мужчиной!

Кавалер покачал головой.

— Смирись, сударыня. Ты уже добилась слишком многого. Займись танцами, научись вязать, почитай книги — это полезно для мозгов. Может, к шестнадцати передумаешь. Я бы себе, будь я женщиной, такого мужа точно не пожелал.

Он легко щёлкнул её по носу.

— Вы невыносимы! Сами вяжите! — вспыхнула Оливия.

Она развернулась, топнула ногой и плюхнулась на кровать, расставив руки и ноги.

— Теперь я буду спать здесь, — заявила она. — В этом вы мне точно не вправе отказать. Я ваша невеста. И вообще, где моё кольцо? Если мы обручены, у меня должно быть кольцо. Мне нужно что-то всем показывать.

«Пресвятая Дева, за что мне этот детский сад? — мелькнуло у него. — Неужели я заслужил такое мучение всеми благими делами?»

Он выругался про себя на ламбрийском и шагнул к сундуку. Открыл его, достал маленькую шкатулку. Внутри лежал золотой перстень в виде переплетённых роз, увенчанных чистым бриллиантом. Он взял его когда-то давно в обозе знатного вельможи после Азенкура. Кольцо было слишком изящным и маленьким для него самого, а продавать было жаль.

Он подошёл к ложу и опустился на одно колено.

— Госпожа сердца моего, девица Оливия, баронесса де Понт, — произнёс он. — Осчастливьте одинокого странника и станьте его женой.

Девчонка вскочила и начала прыгать по кровати, как ребёнок.

«Лишь бы кровать не сломала, — мелькнуло у него. — Мастер из Брюгге делал по моему эскизу, с пружинами, разборная. Такой даже у герцога нет. Пять ливров стоила».

— Я с радостью принимаю ваше предложение! — Оливия спрыгнула на ковёр, вытянула пальчик, и кавалер надел кольцо.

Кольцо село как влитое, словно было создано для неё.

— Это самый дорогой для моего сердца подарок! — воскликнула она и поцеловала его в губы. Теперь, когда он стоял на колене, она легко дотянулась.

«Конечно, дорогой, — проворчал он про себя. — Ливров сорок, не меньше. Бриллиант такой прозрачности редко встретишь».

— А когда мы поедем домой и расскажем всё моей матушке? — не унималась Оливия.

— Боюсь, я её скоро не увижу, — ответил он. — А вот ты уедешь завтра.

— Почему? Я уже надоела вам, и вы хотите избавиться? — губы её дрогнули.

— Ты не слышишь, как гремят пушки? — спокойно сказал он. — Через пару дней будет штурм Муртена, а не позже недели — большая битва. Кто победит, одному Богу ведомо. Ты здесь не останешься. Если нас разобьют, я понесусь искать тебя — и нас убьют обоих. А если попадёшь в руки швейцарцев… такую участь я и врагу не пожелал бы.

До Оливии наконец дошёл смысл. Для неё огромная бургундская армия казалась непобедимой. Она просто не думала о том, что через неделю эти люди могут лежать в канаве.

— Вы правда считаете, что мы можем проиграть? — удивилась она.

Когда-то она мечтала стать рыцарем и сражаться за герцогов Запада. Но женщинам путь в войско был закрыт. В старых сказаниях амазонки сражались на равных, а в реальности у девицы, вышедшей против воина, был один верный способ выжить — встать на четвереньки и терпеть всё, что пошлёт судьба.

— Большой бой в поле — это Божий суд, — ответил Джакомо. — Никто не знает, чем он кончится. Врагов будет много, и они свирепые воины, почти не знавшие поражений. Я был в их лагере. Они не отступят и будут биться до конца. Битва при Муртене войдёт во все летописи. И через тысячу лет о ней ещё будут вспоминать.

— Вы думаете, мне стоит уехать? — почти шёпотом спросила она, всё ещё надеясь на чудо.

— Да, — жёстко сказал он. — Я не смогу делать своё дело, зная, что ты здесь и я не смогу защитить тебя.

Оливия кивнула и ещё крепче обняла его за шею.

— Я так и сделаю. Я буду слушаться своего мужа, как велит Господь.

Джакомо улыбнулся и погладил её по голове.

«Слушаться — пока ей это выгодно», — подумал он.

— Сегодня переночуешь в лагере, завтра под охраной отправлю тебя к матери.

— Хорошо. Вы не дадите себя убить? Правда? — спросила она.

«Умирать совсем не хочется, — подумал он. — Но там видно будет. Я никогда не сдавался. И теперь не стану».

— Мне ничто не грозит, — вслух ответил он. — Ты видела мои доспехи. Их может пробить разве что пушка, а под неё я буду стараться не подставляться. К тому же мои парни — не этот дворцовый сброд. Они не побегут. Я в них уверен.

Он поднял её и посадил на кровать.

— А что вы будете делать с культистами, которые навели на герцога порчу? — спросила Оливия. — Они же никуда не делись.

— У меня есть мысли, — сказал он. — Пока герцогу ничего не грозит, амулет защитит его на какое-то время. У тебя, может, тоже есть идеи?

Он сказал это с ухмылкой, не особо рассчитывая на толк.

Она нахмурилась.

— Почему вы считаете меня ребёнком?

— Потому что ты им и являешься, — не удержался он.

— О-о, вы несносны! — всплеснула она руками. — А между прочим, я нашла у изголовья кровати принца вот это.

Она протянула ему маленькую склянку с мёртвым червём внутри.

— Мне показалось, что принц Тарентский что-то делал у постели Карла.

Джакомо взял склянку, внимательно всмотрелся. В памяти всколыхнулся отвратительный образ полуразложившегося демона.

— Вельзевул… — прошептал он.

Оливия переводила взгляд с него на склянку.

— Ты знаешь, что это? — спросил он.

Флорентиец кивнул.

— Демон болезней, — сказал он. — Сильный слуга князя тьмы. Он несёт по миру язвы и мор. И призвать его может далеко не всякий.

Он сжал склянку в руке.

— Похоже, я догадываюсь, кто мог этим заняться, — добавил он уже другим, холодным голосом. — И завтра мне придётся с этим кое-что сделать.

Глава 11. Инквизитор и король.

Глава 11. Инквизитор и король.

Небольшая группа всадников в простых серых плащах миновала улицы Парижа и, покинув столицу через ворота Сен-Дени, двинулась по старой римской дороге к мрачному холму Монфокон.

Когда-то его называли Соколиной горой, но с тех пор как по приказу короля Филиппа IV Красивого здесь воздвигли каменную виселицу, о холме говорили только как о Вороньем доме. Ирония судьбы состояла в том, что идею виселицы подал камергер короля Ангеран де Мареньи: он полагал, что вид десятков гниющих тел заставит подданных быть кроткими. Но рок усмехнулся — самого советника по наветам Карла Валуа повесили на Монфоконе, и два года его кости смотрели на Париж пустыми глазницами.

Ещё издали путники увидели стаи чёрных воронов, круживших над сводами колонн. Птицы пировали на висельниках; тяжёлое карканье разносилось над округой.

Виселица представляла собой трёхъярусное каменное строение на квадратном фундаменте. По трём сторонам торчали шестнадцать столбов с рядами поперечных балок; от них свисали цепи для приговорённых. Одновременно на Монфоконе могли повесить до сорока пяти человек, а при желании — и больше. Каменные блоки за годы потрескались, обросли зелёным мхом, словно сама земля пыталась проглотить это место.

Четвёртую сторону занимала лестница с воротами, ведущая вниз — в колодец-оссуарий и старые катакомбы.

Теперь Монфокон почти пустовал: в арках болталось не более десятка иссохших скелетов и пара подростков, настолько изуродованных вороньим пиршеством, что родная мать бы не узнала их.

У ворот всадники осенили себя крестом и спешились. Один подошёл к калитке, отпер замок и с поклоном пропустил спутников внутрь, в каменную утробу Голгофы. Холодная сырость жила здесь постоянно. С потолка падали капли, а в колодце под лестницей штабелями лежали сотни тел, ещё не до конца превратившихся в кости. Вонь стояла такая, что младший из братьев не выдержал и вывернул желудок прямо на сапоги ключника. Тот выругался и отвесил парню подзатыльник. Старший монах, сдвинув брови, бросил на них один тяжёлый взгляд — и рвота, и жалкие всхлипы вмиг оборвались.

Они пошли по мощёной дорожке между телами. Каблуки липли к камням от разложившейся трупной слизи. В самом углу колодца ключник открыл потайную дверь, и люди святого ордена начали спускаться в катакомбы.

Подземные тоннели под Парижем начали копать ещё римляне для добычи камня. Во времена гонений на христиан в этих ходах скрывались первые сподвижники Христа, устраивая молельни. Теперь же стены были выложены черепами и костями — тысячи мёртвых смотрели в темноту пустыми глазницами.

Группа двигалась по узким коридорам, спускаясь всё глубже. Неосведомлённый человек давно бы заблудился в этом змеином клубке ходов, но братья ордена с детства учились бродить по подобным местам, выискивая логова тьмы. Они не зажигали факелов, пользуясь лишь малыми траншейными фонарями, скрывая свет под полами плащей.

Молодой доминиканец Альберт шепнул товарищу, тревожно оглядывая своды:

— Я утром не молился как следует… Господи, дай мне сил не быть трусом, как отец, когда французы сожгли наш город.

Его друг Энрико тихо хлопнул себя по груди и усмехнулся:

— Ты только не вздумай бросаться героически на алтарь. Встал и бей, брат, чтобы не стать первым ангелом в раю.

Они обменялись нервными смешками, пытаясь задавить липкий страх.

Впереди показались огоньки, старший поднял руку, останавливая отряд. Он прислушался к звукам из глубины: кто-то пел на латыни тёмные псалмы, прославляя падшего ангела. Голосов было много.

— Мэтр Пилигри, может, нам стоит вернуться? — прошептал младший. — Там десятки культистов.

Седой старик под капюшоном тяжело опустил голову.

— Мы слишком рано взяли тебя с собой, — тихо сказал он. — Ты не готов. Эшибальд, проверь, что там.

Следопыт бесшумно двинулся вперёд и скоро пропал за поворотом. Остальные, по знаку мэтра, опустились на одно колено, выжидая. Пение мерзкой литургии скребло по ушам. Долго ждать не пришлось: Эшибальд вернулся, присел у Пилигри и заговорил шёпотом.

— Мэтр, дальше тоннель расходится на два рукава, оба ведут в большую залу со сводами. В центре алтарь, на нём жертва, жрец и двое помощников, вокруг шесть культистов. Их меньше, чем казалось — ходы усиливают звук.

— Ты видел того, кто нам нужен? — прищурился Пилигри.

Следопыт неуверенно кивнул.

— Полагаю, да. Жрец — наш человек.

— Сможем взять его живым? — спросил мэтр. — Страшны ли остальные?

— На вид обычные клерки, — покачал головой Эшибальд. — Но за их спинами ещё один ход. Похоже, пришли оттуда. Нужно действовать сейчас, пока они все здесь. Гнаться по тоннелям — пустая затея. Уйдут.

Пилигри тяжело вздохнул. Его братья-доминиканцы прошли тщательную подготовку в Риме, но лезть в пасть дракону не хотелось никому. Не все владели мечом так же искусно, как писали диспуты. Жаль рисковать, но выбора нет. Верховный инквизитор Франции, сославшись на королевский запрет, помощи не оказал. Если культисты уйдут, месяцы работы пойдут прахом.

— Мужайтесь, братья, — произнёс мэтр. — Сегодня мы либо победим, либо умрём. Вперёд.

Он обнажил меч и первым шагнул в тоннель.

Инквизиторы цепочкой спустились вниз и, пройдя по коридору, укрылись за колоннами.

Зал был круглым, окаймлённым каменными столбами. В центре на алтаре лежала девушка. Факелы на стенах тускло освещали помещение. Жрец кропил девчонку кровью, вычерчивая на руках и ногах знаки. Ему помогали двое служек, вокруг пели обнажённые культисты — мужчины и женщины. Девчонка не сопротивлялась: она тонула в трансе, мысли её пропадали во тьме.

«Я вчера шла за водой к Сене. Мама ждала пряности с рынка. Голос позвал… прохладно… Я не хочу умирать. Мне страшно. Я одна. За мной никто не придёт. Я никому не нужна. Руки горят, но я не могу закричать. Мамочка, прости… мне холодно… где я…?»

Мир вытянулся, растворился во мраке. Навстречу всплыли чужие глаза, ритуальные слова, чёрная воля чего-то, что не знало сострадания.

Охотники на ведьм, пользуясь тем, что враги заняты, разделились, попарно укрываясь за колоннами.

Эшибальд, прячась за камнем, легко сжал плечо Альберта.

— Если вернёмся — за мой счёт праздничный ужин, — пробормотал он. — Если нет — молись, чтобы похоронили в священном месте, на кладбище, а не бросили на помойку с тухлятиной.

Альберт натужно улыбнулся.

Мэтр Пилигри снял с пояса пару коротких дротиков — плюмбат с рёбрами из первородного серебра. Он быстро осмотрел братьев за колоннами, убедился, что все готовы, и дал знак.

Дротики взвились, почти одновременно со свистом ушли две стрелы из турецкого лука Эшибальда. Четверо певцов сложились, как обычные люди, пронзённые железом и серебром.

«Жаль первородное серебро, — мелькнуло у мэтра. — Если остальные — нечисть, ещё бы пригодились».

Жрец вздрогнул, увидев инквизиторов, но не прервал ритуал. Его губы по-прежнему шептали мерзкие слова, вливая скверну в тело девушки.

Эшибальд наложил новую стрелу, целясь в чернокнижника, но служка бросился вперёд, прикрыв господина собой. Древко вошло ему в грудь. Молодой доминиканец отсёк руку красивой женщине и одним коротким ударом вспорол ей живот. Энрико пробил горло голому мужику и отсёк голову толстой бабе. Вскоре всё стихло: на полу остались только трупы культистов, чья кровь стекала к алтарю, и сам жрец. Пилигри облегчённо выдохнул и вышел вперёд, опуская меч.

— Сдавайся, отродье сатаны, — выкрикнул он. — Клянусь, предстанешь пред судом. Будет аутодафе.

Доминиканцы полукругом обошли алтарь, окружая демонопоклонника.

— Я ждал вас, мэтр Пилигри, — тихо сказал жрец. — Думал, придёте позже, но так даже лучше. Каждый творец хочет, чтобы его труд увидели и оценили.

Голос был чистый, глубокий, почти красивый. Это не был иссохший старик — перед ними стоял мужчина в самом расцвете лет. В его руке блеснул кривой кинжал, и он, не колеблясь, вогнал его в сердце девушки. Девчонка выгнулась, широко распахнув налившиеся кровью глаза, глотнула воздух — и замерла.

Следопыт усмехнулся про себя. Так даже проще: после такого обряда невинную всё равно нельзя было оставлять в живых.

Молодой инквизитор не выдержал, выскочил вперёд и попытался схватить жреца.

— Нет! — крикнул мэтр, но было поздно.

Резкий порыв ледяного ветра ворвался в зал из дальнего прохода, разом погасив факелы и фонари. Тьма сомкнулась, как крышка гроба. Доли секунды, что нужны были, чтобы вновь укрыть свет, хватило.

Крик боли разорвал мрак. Пилигри выхватил фонарь, отбросив полы плаща, и осветил зал. Девушка, ещё миг назад лежавшая на алтаре, теперь стояла посреди зала, держа в лапах Альберта и выгрызая ему шею.

Это уже не был человек. Руки удлинились, пальцы превратились в длинные когти. Челюсть вытянулась, щёки разошлись, обнажив второй ряд зубов. Она рычала, как бешеный пёс, и трясла головой, разбрызгивая слюну и кровь.

Энрико бросился вперёд, вонзил клинок ей в бок, прямо в область сердца. Тварь даже не заметила. Легко выдернула железо и отшвырнула.

Пилигри впервые за долгие годы был по-настоящему озадачен. За свою жизнь он видел немало одержимых, но все они были живыми людьми. Демон не вселяется в мёртвую плоть — ему нужен сосуд, что сам распахнёт двери. Но эта девка уже была мертва.

Эшибальд вскинул лук и послал стрелу с лунным железом. Наконечник вошёл под лопатку и вышел из груди. Демонесса взвизгнула, отбросила тело инквизитора — его голова, отделившись, прокатилась по камню — и зашипела от боли. Лунное железо жгло, но не убивало. Она кинулась на Энрико; тот рубанул по кисти, отсекая руку. Посыпался новый вой.

Двое доминиканцев обошли её с боков, врубились мечами в плоть. Демон вертелся, бросался на клинки, когти рвали воздух. Скорость её движений постепенно падала: сырое железо рвало плоть лучше, чем серебро. Твари уже трудно было прыгать — всё тело было порезано, из ран сочилась чёрная слизь.

Братья почти возрадовались, но демонесса запрокинула голову и начала харкать на них. Струи чёрной крови брызнули во все стороны. Там, где они касались кожи, поднимался пар, как от раскалённого угля, залитого водой.

Один из братьев схватился за лицо, пытаясь стереть слизь; кисть прилипла к коже. Он рванул её усилием отчаяния и заорал. На людей смотрела оскаленная маска со вздувшимися жилами и проступившим под обожжённой кожей черепом. Он рухнул.

Двое застыли на миг — этого хватило. Демонесса разодрала их животы, как свиную тушу.

Жрец рванул к выходу, но дорогу ему преградил Эшибальд. Они схватились меж колонн. Культист-жрец оказался не прост: ловко парировал его удары парой кинжалов. К тому же его надо было взять живым.

Кто-нибудь мог подумать, что мэтр струсил, наблюдая за бойней из-за колонны, не спеша вмешиваться. Но ему было всё равно, сколько братьев падёт. Важна была только цель. Он ждал, отмечая, что причиняет вред твари. Теперь он понимал, чем её убить: серебро не берёт, железо — да. Голова — вот её слабое место.

Демон ревел, крутясь на месте. Плоть была исполосована, каждый шаг выкручивал из ран струи кислотной крови. Лунный свет, пробивающийся сквозь трещины в своде, скользил по изуродованным чертам некогда живой девушки, превращённой в оскаленную псину ада.

Пилигри отбросил остатки сомнений и шагнул навстречу. Тварь взвыла и бросилась на него. Когти вцепились в плащ, но мэтр вывернулся, оставив ткань в её лапах.

Они кружили друг против друга. Сталь звенела о кость. Смерть щёлкала зубами у самого уха мэтра. Любой другой уже бежал бы, моля о милосердии, но не доминиканец.

Когда демон кинулся снова, Пилигри пропустил удар над собой, прижал плечом тело твари к колонне и резким разворотом меча рубанул по шее. Железо пропело, разрубая плоть и хрящи. Голова, искажённая в безумном оскале, покатилась к его ногам, тело рухнуло. Мэтр тотчас сбросил с себя кожаную куртку, что уже зашипела, растворяясь от крови твари.

Воздух будто сменился: душный, пропитанный серой зал стал неожиданно холоднее. Исчадие ада затихло. Чёрная слизь на камнях ещё дымилась, но больше ничего не шевелилось.

Пилигри стоял среди кровавых останков, тяжёлый меч в руке. Победа была за ним, но ценой стали жизни почти всех его братьев.

«Простите меня, — подумал он. — Ради цели я принёс вас в жертву. Я лишь слепое орудие ремесла, в котором нет милости».

Жрец тем временем уже ждал этого исхода. Он отскочил к стене, сделал вид, что пытается бежать. Эшибальд повёлся, рванул за ним, и в тот же миг культист развернулся, кинул кинжал. Следопыт вскрикнул, схватившись за бедро. Жрец проскользнул мимо и исчез в лабиринте тоннелей.

Мэтр сорвался с места и кинулся вдогонку.

Ходы сужались. Воздух словно густел, стены были исписаны старыми знаками и засохшей кровью. Пилигри мчался, ведомый только жаждой добить добычу.

И вдруг земля ушла из-под ног. Мэтр сорвался в глухую яму, полную мутной воды и гнилых останков. Лёд и вонь сомкнулись над головой. Он захлебнулся, хватаясь за камень, но из трупной жижи поднимались белые руки, обнажённые черепа. Пустые глазницы усмехались, гнилые пальцы цеплялись за сапоги.

— Нет! — захрипел мэтр, отбиваясь мечом. — Вы не мои братья. Вы — падшие. Я ещё жив. Я ещё не ваш!

Он пинал скользкие тела, чувствовал, как зубы скребут по коже. Жижу, хваткие пальцы, липкий холод. В какой-то миг он уже почти поддался, но бешеный страх за душу стал сильнее. Пилигри упёрся ногами в скользкое дно, оттолкнулся и вырвался наверх.

Вылезая из ямы, он рванулся к краю, осознав, что ещё секунду назад там никого не было. Мёртвые больше не шевелились — лишь тихо покачивались в переполненном подземном колодце. Видение ли это было или воля той же тьмы — мэтр не стал разбираться. Главное — он жив.

Он выбрался на камень: с него стекали ручьи грязной воды, одежда висела клочьями, от тела тянуло сыростью и мором. В висках гремел собственный пульс. Где-то впереди чувствовалась прохлада ночного воздуха. По тяге ветра он понял: выход близко.

Цепляясь за стены, он пробрался через узкий пролом и оказался в маленькой рощице на окраине города. За кустами слышалось ржание — лошадей культистов.

Жрец уже запрыгнул в седло и мчался по дороге к воротам.

Пилигри, не раздумывая, вскочил на ближайшего коня и вонзил шпоры ему в бока. Погоня понеслась по ночным предместьям. Каменные дома мелькали тенями. Редкие фонари еле тлели, дворы пахли дымом и гнилью.

Дороги петляли вдоль подпорных стенок, удерживающих холмы от осыпания. Балки домов нависали над головами. Лошади едва вписывались в повороты, копыта скользили по мокрой мостовой, брызги грязи летели во все стороны.

Жрец, не боясь кромешной ночи, ловко обходил телеги, увернулся от стражника у таверны, перепрыгнул через брошенные корзины, поднимая лай собак. Он был в своей стихии — Париж знал его запах.

Пилигри держался следом. Какой-то воришка попытался схватить поводья — доминиканец ударил того рукоятью меча, даже не оглядываясь. Телега с глиняной посудой едва не врезалась в него, мальчишка-контрабандист закричал, оттаскивая её в сторону.

Погоня вынесла их в нижнюю часть квартала — Куртизанский угол, где и днём не появлялись без охраны. Грязь, хрип пьяных, визг проституток — всё сливалось в кошмар.

— Эй, монсеньор, кого ищешь в этой помойке? — гаркнула ему вслед полуголая баба с отвисшими до пупа грудями.

В переулке кто-то умирал, хрипя. Тени уже шарили по телу. Жрец, не сбавляя хода, проскочил мимо. Пилигри сбил с ног парочку ругающихся пьяниц у дверей «Блудной монашки».

— Остановись, тварь сатаны! — рявкнул он.

Стая собак сорвалась с цепей и понеслась за всадниками, добавляя к хаосу лай и вой.

Только у ворот Сен-Дени мэтр настиг врага. Лошадь жреца вдруг припала на передние и рухнула, выплёвывая пену. Культист оказался придавлен, барахтаясь в грязи.

— Ну всё, попался, червь, — выдохнул Пилигри, обнажая меч.

Он уже почти слез с коня, чтобы схватить демонического пса, но путь перегородили королевские стражи в плащах. Из барбакана вышел вельможа, одетый по последней бургундской моде: длинные носы туфель были подвязаны к шоссам, на шее висела тяжёлая цепь.

Сержант выставил руку, останавливая доминиканца.

— Стоять! Приказ короля: никого не пускать и не выпускать!

Знатный господин выступил вперёд, сверля Пилигри сухим взглядом.

— Мэтр Пилигри, — процедил он. — Человек, которого вы преследуете, пользуется особыми привилегиями его величества. Вам предписано прекратить следствие против него. Если вас ещё раз увидят рядом с этим господином, вы будете казнены за вмешательство во внутренние дела короны.

Жрец выполз из-под коня, поправил одежду и, усмехаясь, бросил взгляд на инквизитора.

— Видишь, мэтр? Даже святая инквизиция бессильна перед властью короны. Возможно, в другой жизни ты утянешь меня своими паучьими лапками на костёр. Но сейчас ты проиграл.

Пилигри сжал зубы. Столько братьев легло в катакомбах, чтобы дотащить этого паука до суда. Король покровительствует тому, кто торгует душами.

Он направил коня вперёд, но стражники сбили его с седла древками копий. Десятки рук схватили инквизитора и прижали к земле.

— Мэтр, — снова заговорил вельможа. — Похоже, вам стоит отдохнуть от ваших тайных дел. Я, разумеется, чту нашего земного отца, папу Сикста IV, хотя он был мне милее, когда звали его проще — Франческо делла Ровере. Но ваша усердная работа сейчас вредит короне. Королю нужен этот человек. Он ещё принесёт пользу. Отдохните. Мне бы не хотелось, чтобы посланник наместника Бога пострадал на земле французского монарха.

Пилигри всмотрелся в лицо, освещённое лунным светом, и узнал его.

— А-а… вот ты кто, — прошипел он. — Предатель, отвергший одного государя ради милостей другого. Кто же ещё, как не ты? Филипп де Коммин… иуда.

Он сплюнул на сапог придворного.

Филипп де Коммин едва заметно улыбнулся и отстранился.

— Уведите, — бросил он стражникам. — Пусть сидит, пока не поумнеет. Или пока не сдохнет от сырости Бастилии.

Жрец, хохоча, проводил взглядом инквизитора и, забрав у стражника коня, поскакал за каретой Коммина. Властям был нужен его дар — алхимия. А эти глупцы, разум которых затмили догматы и вера, ничего не понимают в науке.

Пилигри заковали в железо и под конвоем отвезли в Бастилию — каменный кулак королевской власти.

Его бросили в сырую камеру. Единственный свет просачивался узкой полоской из зарешёченного оконца под сводом. Холод и одиночество стали новыми спутниками инквизитора.

«Власть не всегда на стороне добра, — думал он, чувствуя, как кости пробирает сырость. — Но долг достойных — идти до конца. Сегодня я проиграл. Но пока жив, у меня есть шанс».

Он ухмыльнулся в темноту. Эшибальд был жив и на свободе.

«Он вытащит меня из этой ямы, — решил мэтр, устраиваясь на жёстких нарах, посыпанных сгнившей соломой. — А я еще вернусь к этому пауку и к его королю и напомню им о Господе».

Глава 12. Совет Паука.

Глава 12. Совет Паука.

В сумеречных залах замка Плесси-ле-Тур воздух был густым и вязким, пах восточными благовониями, перебродившей виноградной лозой и потом тучных сановников. Король Франции Людовик XI, прозванный Всемирным Пауком, стоял в полутени у высокого окна и, казалось, прислушивался не к словам, а к шорохам, что ползли по мозаичному полу.

Он натирал золотой медальон большим пальцем костлявой ладони и притворялся утомлённым, но глаза, глубоко утонувшие под тяжёлым лбом, не пропускали ни одной тени, ни одного движения.

За лёгкими портьерами стелился июньский ветерок, выдувая со двора зловонный смрад города Тура — новой резиденции французских королей. Замок был совсем новым: отделка стен и полов ещё не успела прийти в негодность, но сырость уже жила в нём, как в старой крепости.

Вокруг короля, у завешанной малиновым бархатом колонны, переминались советники — старые волки в плащах с обшлагами, пережившие при дворе двух, а то и трёх властителей. Многие служили ещё деду Людовика. Среди них выделялся новый советник короля, появившийся недавно беглец из Бургундии, которого государь приютил за особые заслуги. Филипп де Коммин стоял первым в изгибающейся линии теней. Его лицо словно вырезали из старого дерева: тонкие, чуть глумливые губы, острый подбородок, привычка смотреть сквозь собеседника, будто ответ уже известен.

Немного поодаль держались канцлер по особым делам де Морвилье, бывший канцлер двора Гийом Жувенель де Урсен и его сменщик — новый канцлер Гийом де Бусси. Они тихо переговаривались между собой, как старые друзья, но каждый из них ждал, чьи уста окажутся ближе к королевскому уху.

— Ну что, добрый Филипп? — голос Людовика был ленив, но в нём звенела сталь. — Сумеет ли наука принести пользу королевскому дому?

Коммин склонился перед господином, выждав театральную паузу.

— Государь, могу вас обнадёжить. Ритуал завершён. Существо подчиняется, не ведая страха и боли; никаких сомнений. Алхимик внял вашим велениям и создал оружие, какого мир ещё не знал. Если бы не вмешательство инквизиции, мы узнали бы гораздо больше. К сожалению, доминиканцы не вняли нашим предупреждениям и спустились в катакомбы, прервав ритуал. Но в этом есть и польза: мы смогли испытать нашего слугу в деле. Он без труда перебил подготовленных братьев ордена — выжил только один. Мэтр Пилигри уничтожил слугу и едва не прикончил алхимика. Мне пришлось заточить его в Бастилию, иначе этого старика было не унять. Эти доминиканцы во всём видят происки Сатаны, не понимая, что наука может гораздо больше древних суеверий.

Людовик усмехнулся, подтягивая капюшон серой шерстяной мантии к лицу. Лето, а всё равно холодно.

— Как всегда: голодные волки с севера, которые таскаются по миру с железными папскими печатями, — проворчал он. — Я терплю их лишь до той поры, пока они полезны. Тёмным и глупым народом легче управлять. Но в другой раз пусть лучше помнят, где их место: в замке святого Петра или под сводами Бастилии.

Он на миг задержал взгляд на Коммине.

— Вы любите приносить мне хорошие новости, Филипп. Но меня интересуют только результаты.

— Позвольте, государь, — негромко отозвался канцлер де Бусси, — что прикажете делать с вашим неуемным братом Карлом? Есть ли вести из Муртенской долины? — он перевёл взгляд на Филиппа.

— Боюсь, Карл всё ещё слишком силён, — спокойно ответил Коммин. — Он реформировал войско по вашему образцу, государь, создал ордонансовые роты, а ещё сформировал отличную пехоту — орден мужиков, как они себя называют, «Вольные Сабатоны». Сил Констанцской лиги может не хватить, чтобы одолеть герцога Запада в открытой схватке. Швицы просят прислать подкрепление к Муртену, чтобы наверняка покончить с тем, кто возомнил себя королём Лотарингии.

Король взмахнул костлявой рукой, золото перстней вспыхнуло в сумраке. Он неторопливо прошёлся по залу и сел в обитое бархатом кресло.

— Пишите в Лотарингию, господа. Мне, увы, нельзя нарушать мир. Я поклялся на кресте в Перроне. Слово есть слово, и когда я даю клятву, я её соблюдаю. Но она касается только герцогства Бургундского и никак не затрагивает прочие владения бургундца. Скажите нашим войскам: Лотарингия — не земли Карла. Пусть берут замки, что и так по праву не его.

Канцлер де Бусси молча поклонился. Там, где Лотарингия, там и города на Сомме; многое можно пощипать, пока Карл занят швейцарцами и Рене Лотарингским.

Филипп выжидал, надеясь на похвалу, но король уже смотрел на него так, будто тот был закрытой книгой.

— Тайное поручение сработало? — лениво спросил Людовик. — Мои люди уверяют, что в шатре герцога было нечто… неживое, после чего моему венценосному брату слегка поплохело.

Коммин пожал плечами. В его лице не дрогнул ни один мускул.

— Мы действовали осторожно, монсеньор. Отравленные личинки подложили его доверенные люди. Даже тень не пала на нас. Мы сочли дело почти завершённым; победа — в руках. Но в ночь, когда план был почти исполнен, кто-то снял пагубное действие паразитов с одной небезызвестной нам персоны. И, похоже, был только один свидетель: Оливия де Понт. Лишь она была той ночью в шатре бургундца, а это примечательно — Карл не терпит в своей постели иных женщин, кроме супруги Марии. Похоже, кто-то помимо нас наложил на безумного князя свои чары… правда, любовного свойства, а не такие, какие нам нужны.

— Кто она такая? — проворчал Паук. — Никогда не слышал об этой девушке. Она представлена к моему двору?

— Нет, монсеньор, — сразу ответил Филипп, словно заранее знал вопрос. — Баронесса из Франш-Конте. Её род последние сто лет служит герцогам Запада, ярые бургиньоны. Девица богата, наследница огромного состояния; мужчин в семье не осталось, вокруг её матери вьются десятки господ, прося руку и сердце… скорее её кошелька и замков. Костлявая рука малолетки мало кого интересует сама по себе. Кто именно стоит за ними, мы пока не знаем, но к ней уже приставлены наши люди.

Людовик подался вперёд, пальцы хрустнули вместе с деревянным креслом.

— Ох, этот ревматизм… — пробормотал король, поглаживая тонкие пальцы. — Отыщите мне эту девчонку. Я хочу знать, кто при дворе бургундца умеет снимать порчу. Подумай сам, Филипп: если он способен сбросить проказу, значит, способен и наложить её. К примеру, на меня. Или на тебя. Узнайте имена тех, кто снимает порчу, до того, как она начнёт работать. Я не люблю чужие руки в своих делах.

— Государь, пожалуй, я знаю немного больше, чем наш уважаемый друг Филипп, — лилейно промурлыкал Пьер де Лаваль, глава тайной канцелярии. — Эта девчонка притворилась пажом и живёт при магистре «Вольных Сабатонов»… кажется, его зовут Джакомо Франческо ди Брейзах. Я не уделял ему особого внимания — мелкая пешка. Но если нужно, узнаю всё, до последней сплетни.

Король устало сдвинул брови. Ох уж эти черви, что толпятся у трона и ждут подачек за каждое слово, за каждый шаг. Шакалы, готовые загрызть друг друга.

— Сделайте это для меня, друг мой Пьер, — вежливо произнёс он.

Секретари молча записывали. Мастер шифров тут же переводил слова на язык, который никто на земле не прочтёт без ключа к тайне письма. Совещание было закрытым; на нём присутствовали лишь самые доверенные вельможи — те, кто посвящён в сокровенные дела короля, за разглашение которых полагалась лишь одна милость: быстрая смерть.

Пьер де Лаваль нутром чуял новую войну — неявную, подспудную, где яд важнее меча, а новые знания ценнее тяжёлых орудий.

Канцлер де Морвилье, когда король повышал голос, чуть шевелил холёными усами, оборачиваясь вполоборота, чтобы лучше видеть своего соперника Лаваля. Внутри его коробило от всех этих новых порядков.

«Какой же он недотёпа, этот Лаваль, — думал он, — и Коммин — изворотливый гад… Двор уже не тот, что при Карле Седьмом. Здесь за один взгляд можно скатиться с пьедестала».

Все эти господа с любезной улыбкой перебрасывались взглядами, ничем не выдавая своих мыслей.

Когда тень последней свечи поползла по стенам, совет наконец закончился. Людовик отвернулся к окну, глядя сквозь диковинные стеклянные цветы в хрустальной вазе на залитый дымом Тур — город теней, ловчих сетей и шелеста зависти. Дворцовые служки, прозевавшие погасшие светильники, в страхе кинулись менять сотни свечей.

«В мире для королей так мало безопасных мест, — думал он с усталой, тщеславной печалью. — Даже паутина короля требует каждое утро новых нитей».

Советники вышли из королевской залы и задержались на балконе над летним садом с фонтаном, где мерно журчала чёрная вода.

— Молитесь, господа, — негромко пробормотал Пьер де Морвилье, когда за Людовиком закрылась тяжёлая дверь. — Надеюсь, эта девчонка де Понт не доставит нам слишком много хлопот. Иначе сюзерен решит, что мы не справляемся с должностями.

Коммин тихо подошёл к собравшимся. Несколько проворных придворных в новых нарядах, отдельные бароны, люди герцога Алансонского. Канцлер, воспользовавшись паузой, обратился к Филиппу:

— Вы правда больше ничего не знаете про эту девчонку? Если мы упустим её и она помешает замыслам нашего сюзерена, кому-то из нас это аукнется.

— Не важно, что знаю я, важно, что узнает её господин, — тонко усмехнулся Коммин. — Представьте только, что будет, если Карл услышит, что она ведьма и околдовала его любовным зельем. При дворе герцога хватает сволочей, что с радостью нашепчут ему, будто девка — колдунья, к которой благоволит сам Сатана.

Придворные звонко рассмеялись, представляя, что ждёт девчонку, если об этом узнает безумный герцог Карл. Каждый хоть раз видел его гнев.

Почти незаметно к Коммину подошёл секретарь — тощий, заикающийся паренёк с глазами настороженной крысы. Он сунул в руку плотный, пахнущий сыростью конверт с восковой печатью; на нём была латинская буква «L» с красным оком на пирамиде.

— Из лагеря под Муртеном, — прошептал он и исчез в толпе лакеев.

Коммин вскрыл донесение тут же, при всех, и легко, почти в темноте прочёл строки:

«Де Понт два дня не ночевала у себя. Живёт в шатре магистра „Вольных Сабатонов“. Замечены ночные разговоры на латыни, странные статуэтки. Спутники уверяют, что девка изучает искусство врачевания, может захлопнуть любую заразу одним словом. Испробованы все обычные яды — безрезультатно. Возможно, её силы значительнее, чем мы думали. Рекомендуем прекратить наблюдение и устранить объект. Он слишком опасен».

Не отрывая глаз от письма, он негромко произнёс:

— Вот, господа, новый игрок. Девка не простая… К тому же, похоже, она в одной лодке с этим выскочкой Джакомо ди Брейзахом, магистром мужицкого ордена. Прав был наш тайный канцлер.

Сановники многозначительно закивали.

— Может, кто-то желает оказать нашему королю услугу и убрать с шахматной доски эти две фигуры? — поморщился Коммин. — Они мне не нравятся. Скользкие.

— Я попробую, — надменно бросил Пьер де Морвилье. — У меня есть пара глаз в его ближнем круге.

Господа раскланялись и разошлись по своим делам. Одни решили продолжить ночь в кругу прекрасных дам, другие спустились в тёмные подвалы дворца, чтобы предаться сладости боли и отчаяния, что чувствует жертва перед смертью. Королю было известно про этих любителей ночных утех — он терпел их, пока их страсти не рвали нити его паутины.

За окнами поднялась плотная ночь, и лишь в коридорах едва слышно щёлкали сапоги тайных гонцов короля. Каждый приносил ему новую, ещё не доверенную ни одному шпиону нить в большую паутину, что собирала из разрозненных земель государство — Францию.

Глава 13. Круг и тень.

Глава 13. Круг и тень.

Ночь стояла над лагерем глухая, тяжёлая, как мокрый плащ. Влажный ветер шевелил полог шатра, трогал верёвки, будто не хотел лезть внутрь — в тёплое, пахнущее воском, кожей и травами пространство, где Джакомо сидел над столом и мрачно рассматривал личинку, лежавшую на блюдце из тёмного олова.

Живой кокон едва заметно шевелился. Не как насекомое — скорее, как нечто, что лишь притворялось насекомым.

Джакомо провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя остатки дня. Перед глазами ещё стоял шатёр герцога, его безумный взгляд, жажда убийства, липкая тень чужой воли. Он уже знал, что за безобидным жуком скрывается сущность из мира теней.

Это был демон. Не мелкая бесовская дрянь, а нечто старое, злое.

— Ты ведь знаешь, что это? — тихо спросила Оливия. — И кто скрывается за этими жуками?

Она стояла у полога, завернувшись в тёмный плащ. В полумраке она казалась старше, чем днём. Не ребёнком, как ему иногда хотелось думать, а молодой женщиной с очень спокойным, очень внимательным взглядом. И где та бесшабашность, что была присуща ей в роли пажа?

— Да, — ответил Джакомо. — Знаю. Но вопрос не в этом. Вопрос в том, кто его призвал.

— И как искать того, кто это сделал?

Он криво усмехнулся.

— В Париже. Если нужен колдун, который способен держать такую дрянь на поводке, искать надо там. В Париже всегда хватало чернокнижников. И в Сен-Жермене, и по подвалам, и в старых катакомбах.

Оливия подошла ближе и села напротив, не отрывая взгляда от личинки.

— Париж большой. И он далеко. Никто не поставит войну на паузу, пока ты будешь гоняться за колдуном через полстраны. Есть ещё какой-то путь?

Джакомо задумчиво посмотрел на неё.

— Возможно. Но нужен человек, который способен общаться с сущностями из мира теней. Они могли бы вывести нас на след.

Она подняла глаза.

— А если не искать такого человека? Если призвать того, кому заплатили за проклятие?

— Что ты имеешь в виду? — не понял он.

— Я знаю один обряд. Демона можно вызвать в круг, и тогда он не сможет выйти. Он будет связан, пока не ответит на три вопроса. Главное — знать его имя.

Джакомо молча смотрел на неё несколько секунд.

— Ты можешь сделать это?

— Да.

— Откуда ты вообще знаешь такие вещи?

— От бабушки, — спокойно сказала Оливия. — Она рассказывала мне о старых обрядах. О том, как разговаривают с теми, кого лучше не приглашать. Я сама никогда этого не делала. Но… — она чуть пожала плечами. — Ради тебя готова попробовать.

В шатре повисла тишина.

Бабушка благородной баронессы, рассказывающая внучке, как призвать демона? Звучало почти как вздор. Но даже если это правда, оставался вопрос важнее: какой ещё у них есть выход? Оливия права — никто не остановит войну, пока он будет рыться в парижской грязи в поисках демонопоклонника. Магистр ордена должен был сказать «нет». Но вместо этого он сказал другое.

— Ты понимаешь, что это не игра? — наконец спросил он. — И что, если что-то пойдёт не так, он убьёт нас обоих?

— Понимаю.

Она сказала это без бравады, без игры в храбрость. Просто как факт. От этого по спине Джакомо пробежал холодок.

— А если кто-то узнает, чем мы занимаемся, нас в лучшем случае запрут в келье до конца дней, — тихо добавил он. — А в худшем — сожгут.

Оливия чуть улыбнулась и коснулась его руки.

— Я всё понимаю. Я уже не ребёнок. Мы справимся. Я верю в тебя. И в себя тоже.

Он долго молчал, потом медленно кивнул.

— Хорошо. Но слушай меня внимательно. Ни одного лишнего слова, ни одного лишнего жеста. И никаких вопросов, пока я не скажу.

Оливия улыбнулась одними уголками глаз.

— Как скажете, мэтр.

Она шутливо вытянулась по стойке смирно. Он поморщился.

— Не называй меня так. Я не мастер по вызову демонов.

— Тогда как?

— Просто Джакомо.

Она кивнула, и в её взгляде на миг мелькнуло что-то тёплое.

Обряд они готовили долго.

В углу шатра Оливия разложила мел, соль, свечи, маленький нож с тёмной рукоятью, обгорелые щепки и связку сушёных трав. Джакомо помогал молча, лишь изредка уточняя, где должен лечь круг и где оставить знаки для входа сущности. Он видел, что она не просто повторяет услышанное, а понимает, что делает. И это тревожило его больше, чем хотелось признавать.

— Ты уверена, что бабушка говорила именно так? — спросил он, когда Оливия присела у свечей и начала выводить на земле тонкие ломаные знаки.

— Не слово в слово, — призналась она. — Но смысл был именно такой.

— Прекрасно, — буркнул он. — Если нас утащат в преисподнюю, я хотя бы буду знать, кого за это благодарить.

— Ты всегда так волнуешься перед опасным делом?

— Только когда дело требует полного доверия к чужим сомнительным воспоминаниям.

Она фыркнула, но не обиделась.

Когда круг был готов, шатёр уже утонул в полумраке. Свечи горели низко, и их дрожащий свет делал тени длинными и неровными. Джакомо ещё раз проверил черту, потом положил в центр знак, который не хотел бы видеть нигде, даже в кошмарах.

— Готова? — спросил он.

Оливия кивнула.

— Если станет страшно, говори мне, — тихо добавил он.

— А если страшно станет тебе?

— Тогда не мешай мне выглядеть уверенным.

Она улыбнулась одними уголками губ.

Они погасили лишние свечи. Остались только три — по одной на каждый вопрос. Соль белела по кругу, как тонкая линия.

Джакомо встал у границы, положив руку на рукоять ножа. Оливия — с противоположной стороны, чуть приподняв подбородок, словно собиралась говорить не с демоном, а с неприятным знакомым.

И она начала шептать.

Слова были старыми, ложились тяжело, будто царапали горло. Джакомо не понимал их до конца, но чувствовал, как воздух в шатре густеет, меняет вкус. Свечи затрепетали. Соль на полу будто побледнела.

В центре круга что-то шевельнулось.

Сначала появился запах сырой земли. Потом заползла тень, которой не от чего было отражаться. А потом из воздуха медленно проступило нечто.

Чёрный человек в истлевшем плаще и капюшоне, скрывавшем лицо. Его руки, вынырнувшие из длинных рукавов, были похожи на скелет, обтянутый кожей, с воспалёнными язвами на костяшках.

Демон поднял взгляд и улыбнулся полуистлевшими губами, пустыми глазницами и изъеденным жуками ртом.

Улыбку эту скорее можно было почувствовать, чем увидеть. Голос, когда он заговорил, почти не изменился с той ночи, которую Джакомо предпочитал не вспоминать. Только стал суше.

— Вот мы и снова встретились, — прошептал демон. — Брейзах. Ты всё так же плохо выбираешь компанию.

Внутри Джакомо всё сжалось в тугой узел.

— Вельзевул… — прошептал он.

Оливия не отступила ни на шаг.

— Ты связан, — сказала она. — Ответишь на три наших вопроса, а потом катись куда хочешь.

Демон медленно повернул голову к ней. В его глазах блеснуло что-то тёмное и почти весёлое.

— Какая смелая девочка.

— Хватит. Если бы мы хотели развлечь себя беседой, пригласили бы кого-то поприятнее. Ты смердишь, сущность.

Даже Джакомо не ожидал от неё такой резкости. Он ждал дрожи, страха, вспотевших ладоней. Но голос у неё был ровный.

— Отвечай, — сказала Оливия. — Кто призвал тебя, чтобы ты проклял герцога Карла?

Демон рассмеялся так, что свечи качнулись.

— Она восхитительна… Брейзах, если она тебе надоест, отдай её мне. Конечно, я отвечу. Но зачем же так спешить? Мне скучно, а вы уже успели порадовать меня своим обществом.

Оливия пожала плечами и сделала вид, что собирается отступить.

— Хорошо. Тогда мы сейчас уйдём, а ты сиди в круге до скончания веков. Можешь болтать сколько угодно.

Демон перестал улыбаться. На миг он будто хотел сказать что-то ещё, но сдержался.

— Меня призвал тот, кто меняет государей как перчатки. Кто плетёт паутину вместе с пауком. И вас, голубки, он тоже видит.

Джакомо резко шагнул вперёд.

— Оливия, не так. Это не…

Но она уже не слушала. Щёки у неё порозовели, дыхание стало чаще, и Джакомо с раздражением понял, что она захвачена не только страхом, но и азартом.

— Где его найти?

— В Париже, — усмехнулся демон. — В Париже, наивное дитя. Там любят прятать то, что пахнет кровью и властью.

Джакомо стиснул зубы. Париж — это не ответ. Он и так это знал.

— Это не поможет, — быстро сказал он, пытаясь остановить её прежде, чем она задаст следующий вопрос.

Демон засмеялся, наслаждаясь моментом.

— У тебя остался последний вопрос, — сказал он Оливии. — Береги его. Или твой магистр будет очень разочарован.

Джакомо резко повернулся к ней.

— Не спрашивай про проклятие. Не сейчас. Это не тот ответ, который нам нужен. Если мы зададим его, он уйдёт от ответа через полуправду.

Оливия на секунду заколебалась. Это была единственная секунда сомнения, которую он увидел в ней за всю ночь. Этого хватило, чтобы понять: ей страшно не меньше, чем ему.

Но потом она сказала:

— Кто принёс жука с проклятием в шатёр герцога? Назови его имя.

Джакомо замер — это был правильный вопрос. Демон прищурился, будто смакуя ответ.

— Леон, — процедил он сквозь гнилые зубы.

Он улыбнулся ещё шире.

— Его зовут Леон.

Свечи дрогнули. Внутри круга воздух стал холоднее.

— Ваши вопросы кончились, — с наслаждением произнёс демон. — А вы знаете, что при обряде не должен присутствовать никто, кроме тех, чьи имена вписаны в круг? И что лунный свет легко ломает защиту? Мне кажется, к вам кто-то идёт.

И в этот миг снаружи зашуршал полог. Перед делом он приказал страже разойтись от шатра на двадцать шагов и никого не пускать. Но, видимо, они ослушались.

Джакомо обернулся почти одновременно с Оливией.

— Не входить! — крикнула она.

Но в шатёр уже вошёл лейтенант Крупп. Его лицо было торжественным, будто он принёс очень важную новость.

Он замер на пороге, прикрывая ладонью глаза от света, потом откинул полог шире, и внутрь хлынул бледный лунный свет. На миг линия круга стала видна слишком отчётливо.

И этого хватило.

Демон взвыл от восторга.

— Ах вот оно что! — прошипел он. — Мои сладкие…

Свечи разом потянулись к полу, словно их кто-то втягивал в землю. Белая соль задрожала, и связь начала рваться. Защитный круг дал трещину.

— Назад! — рявкнул Джакомо. — Закрой полог!

Но было поздно.

Демон рванулся наружу. Соль вихрем разлетелась в стороны, а пол под кругом будто провалился в чёрную расщелину небытия. Его чёрная, сухая рука ухватила Джакомо за плечо и потянула к себе.

Боль была мгновенной. Мир качнулся.

И тут Оливия, вскрикнув, бросилась вперёд.

Она схватила пригоршню соли и ударила ею прямо в лицо твари. Белая пыль вспыхнула в лунном свете. Демон заорал, отшатнулся, его тело пошло волной и провалилось вниз, в чёрную расщелину. И всё разом схлопнулось. Он исчез.

Только тишина осталась после него — тяжёлая, липкая, с густым запахом падали.

Джакомо стоял, тяжело дыша, держась за плечо. Оливия поддержала его за локоть и быстро прощупала руку.

— Кажется, цело, — сказала она. — Не сломал.

Он вдруг заметил, что она всё ещё сжимает остатки соли в кулаке. Белые крошки впились в кожу, но она, кажется, даже не замечала.

Крупп застыл у входа, бледный, как полотно.

— Святой Боже… — выдохнул он. — Что вы тут творите?

Джакомо выпрямился, всё ещё чувствуя, как по руке стекает холод от прикосновения твари. В нём кипели страх и злоба на глупого лейтенанта.

— То, что спасает нам жизнь, — отрезал он. — Кто тебе дал дозволение войти? — рявкнул кавалер, раздражённо.

— Я всего лишь хотел доложить, что нашёл и разбил отряд швейцарцев, — смущённо буркнул он. — Мои глаза меня не подводят? Вы вызвали демона?

Магистр угрожающе придвинулся ближе.

— Это не твоё дело, — выдавил он. — Ступай к себе. Когда ты будешь нужен, я вызову тебя.

— Я не собираюсь якшаться с демонопоклонниками и брать грех на душу. Я… — вдруг неожиданно дерзко выдал кавалерист.

Он не успел договорить.

Джакомо шагнул к нему и с силой сбил того с ног.

Крупп рухнул на пол шатра, выругавшись и пытаясь подняться, но Джакомо уже навалился сверху, придавив его к ковру. Оливия подскочила к клубку мужчин, наклонилась над лейтенантом и влила ему в рот из маленькой склянки густую тёмную жидкость.

Крупп быстро заморгал, дёрнулся и обмяк.

— Что ты ему дала? — тяжело дыша, настороженно спросил Джакомо.

Оливия спрятала склянку обратно в складки платья.

— Зелье забвения.

— У тебя есть зелье забвения?

— Было, — спокойно ответила она, кивнув на Круппа.

Джакомо невольно усмехнулся.

— И где ты его взяла?

— У ведьмы, — сказала Оливия. — В лесу, неподалёку от нашего замка жила такая. Старая, злая, с кривым носом. Я хотела купить что-нибудь полезное. И она продала.

Из Джакомо вырвался короткий, почти невольный смех.

— Другие девушки покупают приворотные зелья. А ты — забвение.

Оливия пожала плечами.

— У каждого свои слабости.

Он посмотрел на неё иначе, чем прежде. Не как на глупую девчонку из благородной семьи. Перед ним стояла женщина, которая в нужный момент не дрогнула, не закричала, не убежала. Она полезла в круг с демоном и вытащила его живым.

— Ты спасла мне жизнь, — сказал он.

Оливия отвела взгляд, будто смутилась.

— Ты бы сделал то же самое ради меня.

Он усмехнулся и заметил, как у неё дрожат пальцы. Она наконец отпустила соль и чуть прижала руки к груди. Они слабо подрагивали.

— Ты боишься, — сказал он тихо.

— Немного. Если честно, было очень страшно. Это же демон болезней и смерти. Только дурак не боится его. Ну, ещё, пожалуй, ты.

Джакомо улыбнулся.

— Спасибо. Очень утешила.

Она слабо усмехнулась и села рядом на ковёр, осторожно коснувшись его плеча.

— Женщина, когда любит, не боится ничего и готова на всё ради милого её сердцу человека, — прошептала она.

Он не ответил сразу. Слова её были сказаны слишком просто, чтобы их можно было легко отмести. И всё же в них было что-то, что задело его сильнее, чем он хотел бы признать.

Но сомнения не отпускали его. Оливия знала о мире теней куда больше, чем должна была знать девушка её положения. И эта история с ведьмой…

— Что ты влила в Круппа, я понял. Но откуда у тебя вообще такое зелье?

Оливия отдёрнула руку, словно он коснулся чего-то больного.

— Я же сказала. Купила у ведьмы. Она жила у леса, недалеко от замка. Я хотела найти что-то полезное, что может пригодиться. И она продала.

— Полезное… для забвения, — тихо сказал он.

Она вспыхнула.

— Джакомо, чего ты от меня хочешь? Сегодня оно было полезно? Тебе не пришлось убивать своего товарища, чтобы сохранить тайну. Значит, полезно. Если ты думаешь, что я сама это сварила, ты жестоко заблуждаешься. Не нужно меня допрашивать. Я всего лишь хотела помочь.

Губы её дрогнули. На глазах блеснули слёзы, и она отвернулась, прикрыв лицо рукой.

Джакомо почувствовал укол стыда.

Она и вправду хотела только помочь, а он уже почти обвинил её в ереси и чёрном колдовстве. Не слишком честно. Ни по отношению к ней, ни к себе.

Он сел рядом с ней и осторожно обнял её за плечи.

— Не плачь. Ты теперь больше, чем просто моя невеста. Ты мой подельник.

Он сам усмехнулся этой неловкой шутке.

Оливия фыркнула сквозь слёзы и толкнула его локтем в грудь.

— Подельник… Как романтично.

Она не удержалась и всё-таки рассмеялась, уже по-настоящему.

Джакомо лёг на ковёр, раскинув руки. Оливия последовала его примеру и устроилась рядом, глядя в свод шатра. Так они и лежали: жених, невеста и Крупп, вытянувшийся на полу неподвижной тушей.

— Значит, Леон, — произнёс он после паузы. — Леон принёс жука в шатёр Карла.

— Ты знаешь, кто это?

— Кажется, да.

Он медленно выпрямился, привстал на локте и провёл ладонью по её лицу, вспоминая.

— Леон де Костеляцо… лейтенант графа Кампобассо. Вот откуда ноги растут. Я всегда знал, что этот мерзавец якшается с нечистью. Он мне давно не нравится.

Оливия нахмурилась.

— Ты уверен?

— Почти. Но даже если нет, я не буду долго скорбеть, если прикончу невиновного. Он это точно заслужил. Завтра проверю.

Он тяжело поднялся, взял со стола кубок и налил себе вина. Оливия так и лежала, водя ладонями по ковру.

Он сделал шаг, но вдруг остановился, глядя на неё. Лунный свет ложился на её волосы, на тонкую шею, на усталое лицо. Сейчас она показалась ему красивой — не так, чтобы падать ниц перед ней на колени, а просто как факт. И это его самого слегка разозлило.

Он встряхнул головой и отвернулся.

— Мне страшно, — вдруг сказала Оливия почти шёпотом.

Джакомо на мгновение замер.

— И чего же ты боишься теперь?

Она посмотрела в темноту за пологом.

— После того, что с нами сегодня произошло, меня мало что может напугать. Но я бы не хотела остаться этой ночью одна. Я всё ещё слышу его голос.

Джакомо посмотрел на лежащего без сознания Круппа, потом снова на неё.

— Тогда оставайся здесь.

Оливия повернулась на бок и подняла глаза.

— С тобой?

Он хотел сказать что-нибудь умное или хоть немного нежное, но вместо этого только коротко усмехнулся.

— Да. Со мной. И ещё с Круппом у наших ног.

Она улыбнулась — наконец по-настоящему, устало и тихо. И в этой улыбке было столько тепла, что Джакомо на миг забыл обо всём.

Он погасил одну свечу, потом вторую. Оставил только ту, что догорала у изголовья. Лунный свет лёг по шатру ровным холодным пятном. Джакомо лёг на постель, подложив руку под голову. Оливия устроилась рядом, осторожно прижавшись к нему, как котёнок, который боится потеряться во сне.

Он почувствовал тепло её тела, запах трав и дыма, лёгкую дрожь и ровное дыхание у себя на груди.

За пологом кто-то невнятно заворчал во сне — Крупп.

Джакомо долго лежал в темноте и слушал дыхание этой милой девушки. Вся политика и чертовщина постепенно отступали перед одной простой мыслью: Оливия рядом.

Глава 14. Леон де Кастелляцо.

Глава 14. Леон де Кастеллацо.

Джакомо проснулся от света, упавшего на лицо тонкой полосой. В шатре было прохладно, и в первую секунду он не понял, где находится. Потом почувствовал рядом чужое тепло, ровное дыхание и запах женских волос.

Оливия спала рядом, подложив ладонь под щёку. Свет от входа мягко ложился на её лицо, делая его почти детским. Джакомо некоторое время молча смотрел на неё, не двигаясь, будто боялся спугнуть это странное, тихое утро.

За пологом кто-то зашевелился.

Потом раздался сдавленный стон, невнятная ругань и тяжёлый шорох тела, пытающегося подняться с ковра.

Джакомо приподнялся на локте.

Крупп. Он лежал там же, на полу шатра, раскинув руки, словно его ночью уронили с лошади. Лицо у него было помятое, глаза — мутные, волосы торчали в разные стороны.

Он сел, заморгал, огляделся и с изумлением уставился на Джакомо.

— Где я?.. — хрипло спросил он. — Что… что это за шатёр?

Джакомо медленно сел на постели и провёл ладонью по лицу.

— У меня, лейтенант. Ты пришёл вчера пьяный вусмерть и свалился здесь, как мешок.

Крупп моргнул, явно пытаясь сложить в голове хоть какую-то связную картину.

— Я?..

— Пьянее, чем твоя лошадь в день выплаты жалования, — спокойно сказала Оливия, не открывая глаз. — И это ещё мягко сказано.

Крупп перевёл на неё взгляд и покраснел.

— Простите, мадемуазель. Я… я не помню.

Оливия приподнялась на локте и лениво улыбнулась.

— Все мужчины одинаковы. Радость и горе запивают вином. Просто вчера ты особенно усердствовал.

Лейтенант смутился окончательно.

— Я… я должен был, — пробормотал он. — Мы же разбили швейцарский отряд. Хотел отпраздновать победу с командиром.

Джакомо и Оливия переглянулись.

— Ты отлично справился и без нас, — добавила она с улыбкой.

Крупп покраснел ещё сильнее, неловко поднялся и торопливо стал приводить себя в порядок.

— Прошу прощения, монсеньор. Я не хотел доставить вам хлопот.

— Не хотел, а доставил, — сухо ответил Джакомо. — В следующий раз празднуй с меньшим усердием. И впредь не являйся сюда без доклада.

Крупп поклонился и поспешил к выходу. На пороге он ещё раз обернулся, покосился на Оливию, потом на Джакомо, пробормотал что-то невнятное и исчез за пологом.

Когда шаги стихли, Оливия тихо рассмеялась.

— И это твой грозный лейтенант?

— Он молодец, очень полезен, — ответил Джакомо, натягивая сапог. — Особенно когда не приходит с похмелья в мой шатёр.

Она посмотрела на него с притворной задумчивостью.

— А ты, оказывается, умеешь просыпаться без рычания.

— Это потому, что ты рядом.

Сказано было почти шуткой, но Оливия чуть опустила взгляд, и в шатре на миг стало тихо. Потом она усмехнулась и откинулась на подушки

— Осторожнее, магистр. Ещё немного — и я решу, что ты умеешь быть нежным.

— Не обольщайся, — буркнул он. — Это временное помрачение рассудка.

Она фыркнула, как ретивая кобыла.

После короткого завтрака Джакомо вызвал Рихарда.

Тот вошёл быстро, как человек, привыкший не тратить время на лишние поклоны, и сразу понял по лицу магистра, что разговор будет не из приятных.

Джакомо положил перед ним колбу с личинкой и коротко пересказал всё, что узнал от демона.

Рихард слушал молча, не перебивая. Когда Джакомо закончил, он хмуро посмотрел на личинку и сказал:

— Леон. Если это тот, о ком я думаю, он часто ездит между лагерем Кампобассо и ставкой герцога. Его можно перехватить на дороге. Там есть тихое место у мостка.

Джакомо медленно кивнул, но лицо у него оставалось тяжёлым.

— Если нас кто-нибудь увидит, решат, что это мы разбойничаем на дорогах. Не Леон. Не того, кто стоит за ним. А нас ждёт виселица.

— А если ничего не делать, заговорщики и дальше будут плести козни у нас под носом, — спокойно ответил Рихард.

Джакомо сжал челюсти.

Он подумал об Антуане. Можно было бы действовать через него, открыто. Но тогда пришлось бы рассказывать слишком много. Пришлось бы посвятить его в то, чего лучше не знать никому. А этого Джакомо не хотел.

— Нет, — сказал он наконец. — Сделаем сами.

К полудню они уже лежали в камышах под низким мостом через узкий ручей. Дорога здесь сужалась, а мост стоял так, что всадники не могли быстро развернуться. Место было удобным для засады: если перерезать проход на мост, добыча окажется в ловушке.

Рихард натянул верёвку на перила, закрепив её так, чтобы она легла поперёк настила. Второй конец он держал у себя, спрятавшись в тени. Джакомо и его оруженосец Михель устроились ниже, в камышах, с арбалетами наготове.

— Напоминаю, — тихо сказал Джакомо, — стрелять только если без этого не обойтись. Нам нужен Леон живым, а не новые молчаливые трупы.

— А если они сами поднимут шум? — шёпотом спросил Михель.

— Тогда и мы пошумим, — отозвался Рихард и подмигнул юноше.

Они пропустили сначала одну группу всадников, потом вторую. Посыльные ехали в сторону ставки, не задерживаясь, и вокруг было тихо и безлюдно.

Джакомо уже начал думать, что им не повезло, когда на дороге показалась ещё одна небольшая группа.

Трое всадников.

Впереди ехал Леон — в светлой одежде, небрежно сидя в седле, с той самоуверенной ленивой осанкой, которая сразу вызывала у Джакомо отвращение. Два спутника держались чуть позади.

— Вот он, — едва слышно сказал Рихард.

Леон подъехал к мосту, не замечая ничего подозрительного. Его конь ступил на настил.

Рихард потянул верёвку. Петля легла на ветку, натянулась, и Джакомо в ту же секунду дёрнул вторую, окончательно перекрыв мост. Леон рванул поводья, но было поздно: его лошадь встала, упёршись грудью в натянутую преграду.

В этот миг Джакомо и Рихард выскочили из укрытия — один с одной стороны моста, другой с противоположной. Михель поднялся следом, держа лук наготове. Арбалеты Джакомо и Рихарда были направлены прямо в грудь Леону.

Сопровождающие замерли.

Леон, однако, не испугался. Напротив, он даже улыбнулся — криво, с привычным презрением.

— Так я и знал, — сказал он. — Джакомо промышляет разбоем. Подлое прошлое никогда не оставляет человека.

— У меня к тебе вопросы, — перебил Джакомо.

Леон вскинул подбородок.

— Я не стану отвечать на вопросы серва.

Джакомо не стал спорить.

Он спустил крючок.

Арбалетная стрела ударила в шею коня. Животное взвыло, встало на дыбы и рухнуло боком, придавив Леона к мосту. Тот закричал от боли, попытался выдернуть ногу, но только сильнее завяз.

Его спутники схватились за мечи.

— Стоять, — спокойно сказал Рихард, прицеливаясь в ближайшего. — Один шаг — и вы оба трупы.

Михель тоже поднял оружие.

— Даже не думайте.

Спутники Леона замерли, оценивая ситуацию. Они были без доспехов, только в платьях и дорожных плащах, и это сразу остудило их пыл.

Джакомо шагнул к Леону.

Тот был бледен, с искажённым от боли лицом, и всё же умудрялся скалиться.

— Ты пожалеешь об этом, магистр.

Джакомо наступил на его повреждённую ногу.

Леон взвыл.

— Я бы с удовольствием убил тебя прямо сейчас, — спокойно сказал Джакомо. — Но мне нужны ответы. Поэтому ты не умрёшь быстро.

— Пошёл ты к дьяволу, — процедил Леон.

Джакомо сильнее надавил на ногу.

Леон заорал сквозь зубы:

— Спрашивай!

Джакомо наклонился и показал ему личинку в стеклянной колбе.

Леон уставился на неё, потом на Джакомо, и в его глазах впервые мелькнуло недоумение.

— Кто тебе это дал? — спросил Джакомо.

Леон моргнул.

— Это?.. — он даже, кажется, растерялся. — И из-за этого ты хотел меня убить?

— Отвечай.

Леон скривился от боли и с раздражением выдохнул:

— Мне это дал принц Тарентский. Он велел отнести её его светлости Карлу.

Джакомо на миг даже опешил.

Слишком легко, слишком просто это прозвучало.

— И ты так просто взял и отнёс?

Леон посмотрел на него почти с обидой.

— А что в этом такого? Их привезли принцу арабские купцы. Если перетереть, они дают особое свойство. Снимают бессонницу и усиливают мужскую силу. Если бы ты попросил, я бы и тебе таких достал.

Он говорил это с такой бесхитростной самоуверенностью, что Джакомо понял: этот человек не врёт. По крайней мере, не сейчас.

Он отступил на шаг.

Всё стало ясно.

Леон ничего не знал. Он был просто глупым посредником, который передал отраву дальше, даже не понимая, что это яд. Карл был на волосок от смерти из-за глупости этого рыцаря.

— Ты чуть не отравил герцога, — тихо сказал Джакомо.

Лицо Леона вытянулось. Спесь схлынула мгновенно. Он побледнел ещё сильнее.

— Я… не знал. Я не хотел…

— Поздно, — отрезал Джакомо.

Он повернулся к своим.

— Уходим.

Рихард и Михель отступили первыми, не убирая оружия, пока спутники Леона спешивались, помогая приятелю выбраться из-под убитого коня. Через минуту Джакомо уже сидел в седле. Они оставили Леона и его людей на мосту — изумлённых и злых.

Когда дорога осталась позади, Рихард ехал рядом и первым нарушил молчание.

— Похоже, это был не провал, а удача.

Джакомо кивнул.

— Глупость Леона вывела нас на более крупную рыбу.

— Да, но это рыба из тех, которую нам самим просто так не проглотить. Нужен более опытный повар, с неизмеримо большей властью.

Они направились к Антуану.

Тот принял их в палатке без лишних вопросов. Когда Джакомо поставил перед ним колбу и рассказал про отравленную личинку, про Леона и про принца Тарентского, Антуан нахмурился так, что лицо его стало почти каменным.

— Значит, принц, — сказал он.

— Да, — ответил Джакомо. — Его нужно брать немедленно.

Антуан колебался недолго. Без приказа герцога он рисковал, отдавая такое распоряжение, но бастард не испугался.

Он коротко кивнул и отдал приказ своим людям задержать принца.

Но дело пошло не так, как хотелось.

Люди Антуана почти настигли принца у дороги, но рыцари его свиты ударили первыми. Завязалась короткая, злая схватка. Принц Тарентский вырвался из окружения, а его люди, прикрыв отход, дали ему уйти.

Через некоторое время в шатёр Антуана вернулись его люди, мрачные и запылённые.

— Убежал, — коротко сказал один из них. — Принц ушёл.

Джакомо стиснул зубы. Ярость ударила в виски.

Антуан поднял руку, останавливая его прежде, чем он успел сорваться.

— Спокойно, — сказал он. — Главное, что вы спасли герцога. И вычистили его конюшни от гнили.

Джакомо резко выдохнул.

— Но он ушёл.

— Тот, кто стоит за ним, нам и так ясен, — спокойно ответил Антуан. — Это не конец. Он ещё покажет себя.

Глава 15. Рыцари и яды.

Глава 15. Рыцари и яды.

Утро в лагере было ясным и шумным. Солнце уже прогрело влажную землю, над стоянками поднимался лёгкий пар. Между шатрами ходили оруженосцы, скрипели колёса повозок, звенело железо. В воздухе стояла та обманчивая бодрость, что бывает в период затишья.

Джакомо ехал вдоль рот вместе с Освальдом Хишнером, командиром первого батальона. Хишнер держался спокойно, по-солдатски крепко и без лишней важности. Солдаты построились у своих палаток, стояли в порядке, но лица у людей были слишком оживлённые и радостные.

Джакомо это не понравилось.

Он проехал вдоль шеренг, мрачным голосом выискивая недочёты: у кого ремень застёгнут криво, у кого доспех вычищен плохо, у кого пики стоят не так, как следует. Солдаты слушали с серьёзными лицами, но в глазах у них плясало что-то весёлое.

Джакомо нахмурился.

— Вы чему радуетесь, черти? — спросил он, остановив коня. — Я вам что-то смешное сказал? Сияете, будто на ярмарку приехали.

Хишнер тихо усмехнулся.

— Ваша светлость, вы после суда обещали посвятить в рыцари десятерых достойных и устроить пир. Люди это помнят.

Джакомо моргнул.

— Я это обещал?

— И довольно громко.

Он провёл ладонью по лицу.

— Чёрт. Как я мог забыть?

— У вас много забот, монсеньор.

— Это не оправдание. Всё готово?

— Для пира — да. Маркитанты справились, всё привезли вовремя. Но нужны грамоты от канцлера герцога. Без них нельзя вписать имена новых рыцарей в разрядные книги.

Хишнер помолчал и добавил:

— И деньги бы не помешали. Всё взято в долг.

Джакомо прищурился.

— А канцлер?

— Я ездил к нему. Не принял. Сослался на занятость.

Джакомо хмыкнул.

— Занятость.

— Именно так.

— Ладно, — недовольно произнес Джакомо. — Я сам к нему съезжу. Навещу этого паука.

Канцлер Николя Ровален сидел в отдельной просторной палатке, поставленной чуть в стороне от остальных, на холме Буа-Доминго. У входа стояли двое стражников из личной гвардии герцога — лучники-тела. Джакомо спешился и подошёл к пологу.

— Канцлер занят, — сказал один из них. — Он никого не принимает.

— Передай, что Джакомо де Брейзах просит встречи с ним, — сухо бросил кавалер.

Солдат на мгновение замер в нерешительности и отправил одного из стражников в шатёр, уточнить у канцлера. Ждать пришлось недолго: лучник поднял полог и вышел обратно на свет, отрицательно покачав головой.

Кавалер чуть не вскипел от такого пренебрежения. Он без разрешения шагнул вперёд, откинув полог. Страж попытался остановить его, но Джакомо уже отодвинул его плечом и вошёл внутрь.

Ровален сидел в кресле и читал книгу.

Джакомо остановился на пороге, прищурив глаза. В палатке был полумрак, только лампа рядом с канцлером освещала шатёр.

Кавалер присмотрелся к книге, что читал вельможа: «Песнь о Роланде» — любовный роман.

Он усмехнулся и опустил полог за собой.

— Простите, монсеньор канцлер. Не хотел отвлекать вас от столь важных дел.

Ровален вздрогнул и захлопнул книгу.

— Это не то, что вы подумали.

— Разумеется, — сухо сказал Джакомо. — Вы просто читали про любовь, пока армия ждёт жалованья и пир для новых рыцарей.

На лице канцлера мелькнуло раздражение, но он тут же его спрятал.

— Давайте к делу.

— С радостью, — сказал Джакомо. — Мне нужны деньги на пир и грамоты для посвящения.

Ровален развёл руками.

— Денег нет.

Джакомо уставился на него.

— Что значит — нет?

— То и значит. Жалование армии не платили уже две недели. Казна пуста.

— И что, мне делать? — недоумевал кавалер.

— Было бы разумно подождать. Месяц, не более.

Джакомо усмехнулся без веселья.

— Месяц?

— Или обратитесь к герцогу напрямую.

— У герцога есть дела поважнее.

— Похоже на то, — сухо сказал Ровален, — деньги его мало интересуют.

Джакомо холодно посмотрел на него.

— А грамоты?

Канцлер замялся, потом позвал секретаря. Через несколько минут в шатёр принесли готовые грамоты.

Джакомо взял их молча и направился к выходу.

Уже у полога он услышал тихое:

— Выскочка, — прошептал Ровален.

Джакомо только усмехнулся и молча вышел.

Выход эмоциям он дал только у себя. Он вошёл в шатёр резко, швырнул грамоты на стол и прошёлся по тесному пространству.

— Гнида, — процедил он. — Сидит с книгой и мнит себя важным человеком, пока добрые люди умирают за него и неделями сидят без жалованья.

Оливия поднялась ему навстречу. Не споря, не перебивая. Взяла его за руку и провела ладонью по спине.

Джакомо напрягся, потом медленно выдохнул.

Тепло её пальцев подействовало сильнее слов. На миг ему стало так же спокойно, как в детстве, когда мать молча гладила его по голове после ссоры.

Он закрыл глаза.

— Успокойся, — тихо сказала Оливия.

Он кивнул, глубоко вдохнул. Нужно держать себя в руках и не позволять эмоциям брать верх.

Он повернулся и посмотрел на Оливию. Она загадочно улыбалась.

— Что не так? — Джакомо осмотрел себя, не понимая, почему она так смотрит на него.

— Почувствовала то, о чём ты сейчас думаешь и что чувствуешь, — она вновь мягко погладила его по руке.

Джакомо обнял эту милую девушку. Ему хотелось остаться с ней, но нужно было закончить дела.

Он приказал подать обед и позвал Хишнера, вручив тому грамоты.

— Забери. И ступай к казначею. Деньги на пир возьмёшь из моей личной казны.

Хишнер поднял голову.

— Из вашей, монсеньор?

— Из моей. Не хватало ещё, чтобы мои люди ждали милости канцлера.

Хишнер коротко поклонился и ушёл.

К вечеру войско ордена Сабатонов стояло для смотра. Батальоны выстроились в ровные линии. Пикинёры, мушкетёры, арбалетчики, щитоносцы, конница — всё замерло в закатном свете. Лагерь сделался похож на чёрную стену, над которой медленно гасло солнце.

Джакомо проехался перед строем, не говоря ни слова. Среди солдат уже стояли те, кто удостоится великой чести.

Крупп, Хишнер, Рихард и ещё несколько достойных вышли вперёд. Они волновались, чувствуя себя не в своей тарелке. Воины, привыкшие к опасности, к почестям были непривычны.

Джакомо спешился.

Секретарь поднял грамоты. Джакомо положил ладонь на меч и произнёс слова посвящения. Крупп смотрел так, будто не до конца верил, что это происходит с ним. Хишнер стоял твёрдо. Рихард едва заметно усмехался.

Последний удар мечом прозвучал сухо и чисто.

— Встаньте, рыцари, — сказал Джакомо.

Строй взорвался троекратным ура.

Музыканты заиграли сразу. Солдаты потянулись к столам, и торжественный строй быстро превратился в пир.

Сначала всё держалось чинно. Потом вино пошло по кругу, голоса стали громче, смех — свободнее. Жоглеры показывали номера, акробаты прыгали через огонь, плясуны кривлялись перед столами. Лагерь ожил, словно сбросил железо с плеч.

Джакомо сидел за главным столом рядом с Оливией, Круппом, Хишнером и Рихардом. Пили, смеялись, перебивали друг друга. Тяжесть дня ушла, как не бывало.

Постепенно пир перешёл в попойку.

По краям стола появились маркитантки. Они смеялись, присаживались к солдатам, торговали собой так же естественно, как хлебом и вином. Джакомо заметил одну хорошенькую девушку и задержал взгляд.

Оливия перехватила его, спокойно положила ладонь ему на лицо, развернула к себе и страстно поцеловала.

Стол взорвался хлопками и одобрительным гулом.

— За магистра! — крикнул кто-то.

— И за его прекрасную невесту! — добавил другой.

Джакомо усмехнулся и поднял кубок.

Хишнер встал следом. В руке у него был большой рог, наполненный вином.

— По старой солдатской традиции, — сказал он, — выпьем братину. За магистра и за прекрасную Оливию, баронессу де Понт.

Он сделал вид, что отпил, и протянул рог им обоим.

Оливия взяла его первой и сразу передала Джакомо с поклоном, всем видом показывая, что её будущий муж — хозяин и глава семьи. Но в этот момент она заметила перстень у капитана на пальце.

Она замерла.

Перстень был не простой. Такие продавали в Мадриде: пустотелая печатка с тайной нишей для яда или порошка и крышкой, открывающейся нажатием пальца. У неё самой был такой же.

Всё стало ясно мгновенно.

Она резко развернулась к Джакомо.

Тот уже поднимал кубок.

Он был пьян, весел и ничего не подозревал.

— Нет! — выкрикнула Оливия и ударила по его руке.

Кубок вылетел, пролив вино в землю.

За столом повисла тишина.

Джакомо ошарашенно посмотрел на неё. Хишнер отступил на шаг. К лужице тут же подбежала лагерная собака и начала слизывать вино.

Почти сразу она заскулила.

Собака дёрнулась, захрипела, и из пасти у неё пошла кровь. Потом кровь потекла из глаз. Она упала и забилась в конвульсиях.

Все вскочили.

— Держите его! — крикнула Оливия.

Хишнер рванул назад, но один из караульных уже метнул копьё.

Наконечник вошёл ему в спину и вышел, натянув ткань на груди. Освальд коротко вскрикнул и рухнул на землю.

Джакомо, Оливия и Рихард бросились к нему.

Джакомо опустился на колени и приподнял ему голову.

Хишнер хрипел. Изо рта текла кровь, руки слабели, взгляд мутнел.

Джакомо сжал его плечо.

— Зачем? — спросил он. — Зачем, Освальд? Ты же рыцарь!

Хишнер с трудом поднял глаза.

— Я не мог, иначе… — выдохнул он. — Прости… Иначе они убьют мою семью…

Он снова захрипел. Попытался что-то сказать ещё, но не успел, кровь толчком вышла изо рта.

Голова его обмякла на руках Джакомо.

Вокруг стояла страшная, густая, почти осязаемо давящая тишина.

Оливия опустила взгляд на лежащий на земле кубок.

Рихард медленно выпрямился, и лицо его окаменело.

А Джакомо всё ещё держал голову Освальда Хишнера на руках и не мог сразу поверить, что это сделал его брат – брат солдат.

Глава 16. Нежданная любовь.

Глава 16. Нежданная любовь.

Лагерь бургундской армии раскинулся вокруг Муртена, как огромный живой муравейник. Тысячи палаток, шатров и лачуг тянулись от озёрного берега до подножия крепости, перехватывали старую римскую дорогу и снова сбегали к воде. Над рвами и валами грохотали пушки. Сапёры работали день и ночь, точно муравьи. Ветер приносил запах сырой земли, дыма, пота и конского навоза, смешанный с пронзительным духом варёного мяса и дешёвого вина.

В стороне, на холме Буа-Доминго, стоял павильон герцога с пурпурным куполом и золотыми знамёнами. Там собралась вся знать войска — графы, бароны, командиры корпусов. Для них осада порой выглядела почти праздником. Там говорили о чести, победе и милости судьбы, будто война была не кровавым делом, а весёлой забавой.

Карл пытался держать лагерь в порядке, но быстро понял, что война не терпит строгих правил, превращая всё вокруг в хаос и месиво. Обозные, рыцари, маркитантки, проститутки и торговцы заполнили округу. Долина была похожа на шумный базар. Возле троп, где ещё вчера проходили сапёры, сегодня уже стояли бочки, жаровни, телеги и клетки с курами. Здесь же толпились солдаты, чьи лица были то весёлыми, то утомлёнными, то мрачными — в зависимости от того, насколько давно они ели и пили.

У походного рынка стоял постоянный гомон.

— Горячий супец, господа! — звала одна торговка. — Кто съест, тот ещё день проживёт!

— Эй, синьор-воин, — смеялась другая, задирая подол, — попробуй мои булки! Не хуже, чем у итальянки с холма, а цена меньше!

Солдаты смеялись, толкались, перебрасывались грубыми шутками, и всё это сливалось в тот особенный лагерный шум, где рядом живут голод, похоть, страх и веселье. Над всем этим стоял запах жареного жира, застарелого пота и дыма.

Джон Миддлтон, капитан английских лучников, проезжал мимо со свитой и мрачно смотрел на этот беспорядок. Он не любил ни беспорядка, ни лишних слов, ни той весёлой небрежности, с которой в Бургундии принимали всё, что угодно — от победы до позора.

Но из общего фона выбивался лагерь «Вольных Сабатонов»: стройные ряды серых палаток, за валом и частоколом, как остров порядка среди общего шума. Там не было лишней суеты, не было пьяного ора, не было толкотни. Только ровные ряды, сигнальные башни и строгая дисциплина.

Джон даже с завистью покосился в ту сторону.

— Чёрт бы побрал этих мужиков, — пробормотал он себе под нос. — У них даже грязь выстроена по линеечке.

К Джакомо его пропустили не сразу. Лишь после того, как Крупп узнал шотландца, Джона ввели в шатёр магистра.

Внутри было тесно, уютно и тихо. В отличие от лагерного шума, эта тишина ощущалась почти роскошью. На ящике стояли шахматы. Партия уже близилась к концу. Джакомо, в простой льняной рубахе, щурился на доску. Его друг Рихард сидел напротив, хмурый и сосредоточенный. Оливия устроилась у входа, в зелёном платье с жемчужным ожерельем, и спокойно пила вино.

Она уже не напоминала того щуплого подростка, каким Джакомо помнил её раньше. В ней появилось что-то светлое, ровное и вместе с тем дерзкое. Тонкая шея, мягкая линия плеч, ясный взгляд — всё в ней будто изменилось за несколько дней, и от этой перемены у Джакомо всякий раз внутри становилось неловко, будто он смотрел на знакомое лицо после долгой разлуки и не мог понять, когда оно успело стать таким.

— Джакомо, — сказала она, улыбнувшись, — я уверена, мне стоило ставить на белых. Тогда победа была бы у меня в руках.

Рихард усмехнулся, не поднимая глаз.

— Не слушай её. Ещё ни одна дама не выигрывала у меня по-крупному ни в кости, ни в шахматы.

— Это потому, — ответила Оливия, — что дамы не играют с вами всерьёз. Чтобы не ранить мужское самолюбие.

Рихард наконец поднял взгляд.

— Или потому, что у вас слишком доброе сердце.

— У меня? — Оливия притворно удивилась. — Это вы сейчас очень опасно льстите мне.

Джакомо смотрел на них и сам не понимал, почему этот простой разговор его так радует. В шатре было тепло, на столе стояли кубки, за полотняной стенкой глухо шумел лагерь, а здесь, в узком круге света, всё казалось почти домашним. Почти мирным.

В этот миг за стенкой гулко ударила артиллерия. Где-то совсем рядом рушилась земля.

Оливия чуть вздрогнула, но тут же улыбнулась, будто желая показать, что не испугалась этих звуков. Джакомо заметил это и вдруг ощутил почти нестерпимую нежность. Захотелось обнять её.

У входа послышались шаги, и в шатёр вошёл Джон Миддлтон — рыжебородый, пыльный, раскрасневшийся от ветра и вина.

— Примете старого товарища, лорды? — спросил он с дружелюбной хрипотцой. — Шахматы, вино и прекрасные дамы... Это ли не рай для англичанина, когда за стенами война?

— Проходи, Джон, — сказал Джакомо. — Я уже почти бросил меч и стал ремесленником другого рода: обыгрываю в шахматы дилетантов.

Миддлтон рассмеялся, сел и хлопнул ладонью по колену.

— Вот это я понимаю, большие перемены в вашей судьбе. Так и до монастырской кельи недалеко. Барт-монах, звучит.

Рихард и Миддлтон обнялись, как старые друзья. Джон поцеловал руку Оливии и сел рядом, не сводя с неё весёлых, чуть насмешливых глаз. В его повадке было что-то по-солдатски-прямое, простодушное, а потому он казался почти безобидным — пока не открывал рот.

Джакомо, однако, не мог отделаться от тяжёлой мысли. Он наклонился к Миддлтону и тише сказал:

— Герцог после суда ни разу не звал меня на совет. А я принёс ему сведения, которые могли решить исход войны. Вместо этого я сижу здесь и играю в шахматы, пока швейцарцы копят силы.

Рихард, не отрываясь от доски, коротко усмехнулся.

— Карл не любит советчиков. Ему проще отдавать приказы с холма, чем слушать тех, кто напомнит, что победа досталась не благодаря ему одному.

— Зависть полководца, — добавил Джон, — хуже ревности. Но во всём нужно видеть свои плюсы: твоя голова цела и прекрасно смотрится в этом роскошном шатре и в такой приятной компании.

Он отсалютовал бокалом Оливии.

Джакомо фыркнул.

— Моя голова хорошо будет смотреться на пиках бернцев, если мы не начнём что-то делать.

Оливия мягко коснулась его руки.

— Ярость — плохой советчик. Не злитесь на своих друзей, их у вас и так немного. Герцог молчит, но вы не обязаны молчать вместе с ним.

Её пальцы были тёплыми и лёгкими. Джакомо вдруг с удивлением понял, что это прикосновение действует на него как лёгкое опьянение. Он посмотрел на неё, и в груди у него что-то тихо дрогнуло.

Джон сдержанно улыбнулся.

— Леди, я редко встречал столь юную, но столь рассудительную особу. За вашу красоту можно пить, но и за ваш ум — тоже.

Оливия ответила ему улыбкой, и Джакомо вдруг почувствовал укол, которого не ждал. Не ревность даже — что-то более странное. Будто кто-то на миг коснулся оголённого нерва.

Джакомо сразу переменился в лице.

— Прошу держать себя в руках, Джон. Оливия — моя невеста, — произнёс он сухо.

Тишина на миг стала плотнее. Даже Рихард поднял взгляд.

Джон моргнул, потом рассмеялся и поднял ладони.

— Тогда поздравляю, друг мой.

Потом он посмотрел на Оливию и добавил уже серьёзнее:

— Только не забывайте, леди: давать советы взрослым мужам — дело опасное. Идти на швейцарцев без ведома герцога — почти измена. От таких умных советов можно запросто лишиться головы.

На миг Оливия опустила ресницы. Когда она заговорила, голос её был тихим и ясным, но в нём слышалось что-то твёрдое.

— Капитан Миддлтон, вы, мужчины, привыкли считать женский голос помехой. Вас учат думать, что женщина должна молчать, украшать пир и перевязывать раны. Но разве не мы молимся за вас, когда вы валяетесь в грязи? Разве не мы шьём ваши раны? Разве не на наших плечах держится ваш мир?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не требую, чтобы вы меня слушались. Я хочу только, чтобы вы меня услышали. Не как женщину. Как человека. Я заслужила это право.

В шатре повисла тишина. Даже шахматные фигуры будто замерли. За полотняной стеной снова прогремел выстрел, и по ткани пробежала дрожь.

Миддлтон покраснел, поклонился ей и вышел, не сказав больше ни слова. Перед уходом он всё же обернулся к Джакомо и коротко кивнул — уже без шутки, с пониманием.

Рихард проводил его взглядом и негромко заметил:

— Я бы предложил тебе её выпороть, но боюсь, ей ещё и понравится.

Джакомо рассмеялся. Оливия вспыхнула, топнула ногой и выскочила из шатра.

— Вы невыносимые мужланы, — бросила она напоследок.

Когда смех стих, Джакомо остался один со странной, непривычной тишиной. Лагерь шумел, артиллерия глухо отзывалась где-то снаружи, но в груди у него будто всё сжалось. Он вдруг понял, что не может думать ни о швейцарцах, ни о герцоге, ни о войне. В голове была только Оливия.

Раньше она казалась ему угловатым мальчишкой. Теперь он видел перед собой совсем другое — и не понимал, как это случилось. Это чувство пугало его, но вместе с тем и тянуло. Он был уже не тем юнцом, который поёт серенады под окнами, но вдруг почувствовал себя именно так — молодым, уязвимым и почти счастливым.

Он даже на миг подумал о безумном: уехать с ней подальше от лагеря, от войны, от двора. Просто жить. Просто быть рядом. Смеяться по утрам, просыпаться без тревоги, видеть её каждый день. От этой мысли его самого передёрнуло, и он усмехнулся себе под нос — слишком уж нелепой и прекрасной она была.

Но он всё же не хотел отпускать этот день. Он желал провести его с ней.

Оливию он нашёл у края лагеря, там, где склон спускался к травам, смятым сапогами и копытами. Там было тише. Ветер шевелил редкие цветы, а за холмом глухо ворчала осадная армия.

Она стояла молча, глядя вдаль. И в этой неподвижности было что-то такое, что сразу заставило его сбавить шаг.

— Вы сердитесь? — тихо спросил он, подходя ближе. — Этот грубый шотландец обидел вас?

Она повернулась не сразу.

— Меня задел не Джон, — сказала Оливия. — Меня задели вы. Вы должны были заступиться, а вместо этого смеялись.

Джакомо почувствовал чувство стыда, совсем несвойственное ему. Он шагнул к ней, взял её за плечи и крепко обнял. Она не отстранилась.

— Ещё несколько дней назад я был согласен с Джоном, — сказал он ей в волосы. — Но теперь даже мысль о том, что вас кто-то обидел, причиняет мне боль.

Оливия замерла. Потом подняла на него глаза. Обида в них растаяла, как тень в воде.

— Это самое прекрасное признание в любви, какое я слышала, — прошептала она.

И поцеловала его.

Он ответил не сразу — будто сам не верил, что это возможно. Затем осторожно, почти боясь спугнуть, прижал её к себе. На миг вокруг исчезло всё: лагерь, пушки, люди, дым. Остались только тёплые пальцы у него на шее, её дыхание и светлая лёгкость, от которой хочется парить в небе, как птица.

Джакомо взял её за руку и повёл к реке. Он уже присмотрел прекрасное место, чтобы поужинать вдали от грязи походного лагеря, под стрекот кузнечиков, шум трав и далёкий грохот артиллерии.

— Опасное и очень пикантное свидание, — сказал он. — Не каждая юная дама ужинает наедине с кавалером в военном лагере накануне штурма.

— С вами я пойду хоть на край света, — ответила Оливия. — Только, пожалуйста, без нравоучений. Давайте не будем думать, что пристало делать благородной девице, а что нет.

У реки слуги уже накрыли низкий стол белой скатертью. Вокруг лежали персидские ковры, подушки, стояли жаркое, рагу, вино и простые закуски. Всё дышало летней роскошью и покоем. Низкое солнце уже скользило по воде, и река казалась не частью лагеря, а чем-то из другого мира.

Оливия быстро оживилась и снова стала дразнить Джакомо.

— О, неужели флорентиец забыл, как улыбаться? Всю войну только хмуришься. Научи меня ругаться так, как старый сержант, чтобы у барышень при дворе герцогини уши посинели!

Она рассмеялась, пролив вино на скатерть. Красное пятно расплылось по белой ткани, будто капля крови, и Джакомо на миг замер, глядя на это странное, тревожно красивое видение.

Он смотрел на неё и вспоминал свою юность — монашку, приходившую к его матери за молоком, первый поцелуй, ту давнюю, почти забывшуюся дрожь. Сейчас он чувствовал то же самое: сердце билось неровно, а мир вокруг сделался прозрачным и светлым. Даже шум войны вдали будто отступил.

Оливия прикрыла лицо руками.

— Вы так смотрите на меня... Даже распутная дама из парижского борделя смутилась бы.

— Не могу не смотреть.

Он наклонился к ней, и голос его стал тише:

— Хочется обнажить меч и пронзить ваше сердце, чтобы прогнать это наваждение.

Она посмотрела на него с тихой улыбкой.

— Моя смерть только усугубит вашу болезнь. Вам остаётся только одно — раствориться во мне.

В её голосе не было ни насмешки, ни дерзости — только мягкая уверенность, от которой ему стало ещё труднее дышать.

Потом Оливия рассказала, что росла одна: отец погиб на войне, мать учила её наукам и языкам, а главное — разбираться в людях и искать, где болит. Лечить она умела не только травами. Она говорила спокойно, без жалобы, и именно это делало её слова сильнее.

— Иногда я лечу не травами, — сказала она. — Бывает, что заговорами, молитвой, острыми словами, холодной водой.

Джакомо напрягся.

О таких вещах не говорят вслух — можно запросто попасть в застенки инквизиции.

— Сила служит лишь злу, — ответил он жёстче, чем хотел. — В ней нет чести. Тот, кто творит чудеса, рано или поздно становится игрушкой дьявола.

Оливия не отвела взгляда.

— У силы нет цвета, — тихо сказала она. — Её нужно держать у самого сердца. Кто не жил среди страха, не поймёт.

Он замолчал. Не потому, что согласился, — просто почувствовал, что спорить сейчас значит испортить что-то хрупкое. Оливия всё ещё была красивой, но теперь — по-особому: не просто желанной, а живой, свободной, настоящей. Она не прятала себя, не играла, не просила разрешения быть собой.

И это пленяло его ещё сильнее.

Оливия, будто почувствовав его смятение, положила ладонь ему на бедро и улыбнулась. Потом вдруг встала.

Не говоря ни слова, она сняла зелёное платье и пошла к воде. Закат ложился на её кожу золотом. Она не стыдилась своей наготы — в ней было что-то свободное, дерзкое, почти светлое. Она обернулась к нему и поманила рукой.

— Джакомо, не бойся быть свободным, — крикнула она со смехом. — Ты же не из тех, кто прячется за приличиями, когда жизнь даёт шанс быть счастливым.

Он стоял, не двигаясь. У него пересохло во рту.

— Вокруг могут быть враги, — упрямо ответил он. — Я предпочёл бы быть при оружии.

— А мы не для того остались одни, чтобы сидеть на берегу.

Она плеснула в него водой. Терпение Джакомо закончилось. Он вскочил, сорвал с себя рубаху, быстро сбросил сапоги и вошёл в реку следом за ней.

Вода была прохладной, но не холодной. Они смеялись, брызгались, обнимались, как двое молодых людей, которым на миг позволили забыть обо всём. Оливия, смеясь, хватала его за руки и тянула глубже, а он, совсем уже потеряв выдержку, ловил её в воде и чувствовал, как в нём с каждым её прикосновением нарастает желание.

Потом он поднял её на руки и вынес на берег.

Там, в мягкой тени у дерева, они остались одни — без слов, без спешки, без страха. Сумерки опускались на траву, ветер шевелил волосы, и всё вокруг было тихо, будто сама природа ненадолго отступила, чтобы не мешать этому новому чувству.

Когда её тонкое, влажное тело плавилось в его руках, страсть прорастала едва слышным дрожанием. Оливия, ощущая его твёрдую спину, его внутри себя, сжималась и разжималась, как пружина, шептала тихо обрывки фраз, несвязные, но полные страсти. Она хотела раствориться в этом мужчине, забыть то, кто она есть и зачем приехала в этот лагерь.

Когда всё стихло, они лежали рядом среди мятых трав. Оливия обняла Джакомо за шею и прижалась к нему, будто не желая отпускать обратно в мир тревог.

Глава 17. Плохая война.

Глава 17. Плохая война.

Джакомо проснулся с первыми лучами солнца. В утреннем свете шатёр казался почти мирным: бледное полотно стен, тонкая полоска золота на складках ткани, неподвижный воздух. Не было ни криков, ни страха, ни грохота орудий. На миг ему почудилось, что война отступила далеко за пределы этого тесного убежища, будто и не было вчерашнего шума, тревоги, крови.

Он приподнялся и посмотрел на Оливию.

Она спала на боку, едва прикрытая простынёй. Волосы рассыпались по ткани, рука лежала у щеки, губы были чуть приоткрыты. Во сне она казалась и беззащитной, и недосягаемой, и он смотрел на неё так, будто одно неловкое движение могло разрушить это хрупкое чудо.

В ней было всё сразу: страсть, нежность, дерзость, странная свобода. Ведьма ли она, лекарка или просто женщина, в которой жизнь горит ярче, — теперь не имело значения. Он знал только тепло её кожи, тяжёлое дыхание рядом, радость от её прикосновений — и этого хватало, чтобы в груди стало легко и тепло.

Он осторожно провёл пальцами по её плечу, по изгибу спины, по тонкой линии шеи. Маленькие родинки под ключицей, едва заметные пятнышки на коже — всё в ней казалось приметой той самой настоящей жизни, о которой вспоминают только тогда, когда её начинает не хватать. Лишь грубое полотно шатра напоминало, что за стенкой продолжают убивать.

Какая она хрупкая, подумал он, и какая сильная. Ещё вчера — вихрь смеха и жара, сейчас — тихая, почти девочка, мягкая во сне, как первый снег. За один такой миг он отдал бы любой титул, любое золото, любую милость герцога. Пусть лагерь шепчется о ведьме, судит, завидует, — он знал только это тело, эту улыбку, это странно обретённое счастье.

Моё счастье всегда было в борьбе, подумал он, а оказалось — вот оно, рядом: в тишине, дыхании, смятых простынях. Храни её, Господи. Слишком легко всё потерять — одним приказом, одним шёпотом, одной чужой прихотью.

Оливия шевельнулась, уткнулась щекой в подушку, медленно открыла глаза и улыбнулась ему сонной, тёплой улыбкой.

— Ты смотришь так, будто собираешься запомнить меня навсегда, — хрипловато сказала она.

— Я и собираюсь, — ответил он.

Она потянулась, коснулась губами его плеча, повернулась. Их улыбки встретились, затем губы; поцелуй вышел медленным, почти продолжением сна. В растрёпанных волосах, в румянце пробуждения, в неприкрытой наготе она была прекрасна без малейшего усилия.

Сначала они просто лежали, обнявшись, слушая, как за стенами шатра просыпается лагерь. Потом нежность снова перешла в жар — неторопливый, как попытка задержать утро в теле. Время растворилось, мир сузился до дыхания, тепла и приглушённого смеха.

Когда всё стихло, они лежали рядом, утомлённые и спокойные. У изголовья нашлись хлеб и кубок с вином — то ли слуга оказался расторопен, то ли сам Господь решил добавить к утру ещё и эти мелочи.

Оливия, прижимая простыню к груди, отломила кусок хлеба.

— Что будем делать, когда эта война наконец кончится, душа моя? — спросил Джакомо, опершись подбородком о её плечо. — Уедем в горы. Козы, виноградник, своё вино. Нарожаем кучу детей. Они будут бегать за тобой, как «Вольные Сабатоны» за капитаном, а ты будешь прятаться от них на сеновале.

— Заманчиво, — протянула она. — Один вопрос: где в это время будешь ты, когда маленький Шарль и вездесущая Мария полезут ко мне наверх, а внизу будут вопить Джакомо младший, Франческо и Антуанетта?

Он развёл руками:

— Где же ещё? На охоте. Не сидеть же сильному мужу под юбкой жены. Сорванцы и так доведут меня до удара.

Оливия рассмеялась и шутливо ударила его подушкой. Наволочка лопнула, перья разлетелись по шатру, путаясь в её волосах.

— Нет уж, трактир в лесу лучше, — сказала она, сбивая перья с лица. — Я пугаю гостей своей ведьмовской силой, ты рассказываешь им, как доблестно резал людей. Детей будет трое, не больше. Хотя… — она лениво улыбнулась, — если делать их всегда так приятно, как было сегодня, я не обещаю.

— Тогда я найму тебе отряд пажей, служанок и кормилиц, — усмехнулся Джакомо. — Пусть они растят сорванцов.

— Нет, — она покачала головой, глядя на него уже чуть серьёзнее. — Своё счастье я никому не отдам.

Сказано было просто, но взгляд на миг стал слишком внимательным. Джакомо улыбнулся и поцеловал её в висок, не пытаясь разглядеть, что за этим стоит.

Когда они позавтракали и ещё немного помолчали в этой странной тишине, в шатёр заглянул старый солдат Михель Вильм, теперь — оруженосец.

— Магистр, гонец от герцога, — сказал он. — Вас просят на большой совет.

Джакомо сел. Сердце забилось чаще — от того особого возбуждения, где счастье и честолюбие легко путаются. С ним была Оливия, с ним была милость сеньора; казалось, судьба наконец выстроилась в прямую линию. Он облачился в лучший камзол, надел бархатный плащ, «Золотое руно» лёг на грудь. В маленьком зеркале на него смотрел человек — настоящий вельможа, гроза дворцов и интриг.

Стоило выйти — и утро кончилось. Сказка исчезла, как сон.

Палаточный город гудел тревогой, как улей перед грозой. Люди говорили тише, двигались резче, лица стали суше. Все знали: или сегодня, или завтра начнётся настоящее дело. Воздух был тяжелее, словно пороховой дым уже висел в нём.

Павильон герцога встретил глухим, почти осязаемым напряжением. За длинным столом, на подушках, сидели вельможи, маршалы, командиры корпусов. Свет пробивался сквозь полосатые стенки, выхватывая то одно лицо, то другое, будто примериваясь.

Карл Бургундский вышел вперёд и посмотрел поверх собравшихся так, словно шатёр был пуст. Пурпурный жакет, пышные рукава, тяжёлая золотая вышивка, перстень на руке, опёртой о стол, — всё говорило о власти. Лицо же было каменным: ни улыбки, ни лишней морщины, только прищур и твёрдая линия челюсти.

Он заговорил резко, как выстрел:

— Господа, башня у Бернских ворот разрушена. Мэтр артиллерии Мартен фон Брикс дал нам шанс, которого не бывает дважды. Я не стану ждать, пока швицы, что уже почти в полном составе у Ульмица, придут и зажмут нас с двух сторон. Город будет взят штурмом.

Зал загудел. Кто-то одобрил, кто-то сжал губы, но возражать вслух никто не спешил.

— Честь первой атаки — Савойскому корпусу, — продолжил Карл, глядя на графа де Ромона. — Покажите свою доблесть, мессир. Говорят, рыцари Савойи не отступают. Сегодня мэтр добьёт стену, завтра вы войдёте в город. Остальные выставят усиленные караулы и пикеты. Враг попытается заставить наши пушки замолчать. Пришёл час идти в бой не только ради одного господина, но и ради Бургундии.

В его голосе не было ни дрожи, ни пафоса, но Джакомо слышал в нём подтекст, скрытый смысл.

— Андриан Бубенберг, — сказал герцог, — задержал нашего посланника Пьера де Плесси, оруженосца моего брата. Я послал его говорить о сдаче. Они не дали даже ответа. Так дадим же им ответ мы.

Он повернулся к Джованни Марии Кампобассо.

— Всем пленным швейцарцам отрубить головы перед стенами. Пусть знают: милости не будет.

Кампобассо поднялся, поклонившись.

— Для меня честь, ваша светлость. Я буду рад исполнить приказ.

Утреннее тепло внутри Джакомо погасло, как свеча. Он поднялся так резко, что несколько голов повернулось в его сторону.

— Монсеньор, позвольте слово.

Карл чуть скривился.

— Вы его уже взяли, Джакомо. Говорите.

— Ваша светлость, Бубенберг упрям и твёрд, но честен. Казнь швейцарцев не сломит его. Она лишь разозлит их. Нашим людям в плену станет хуже, а те, кто за стенами, будут биться до последнего. Из-за этого погибнут те, кто мог бы жить.

Герцог подошёл ближе, остановился почти вплотную.

— Джакомо, — тихо сказал он, положив руку ему на плечо, — ты слишком щепетилен в делах чести. Бубенберг — твой друг, я помню. И ценю, что ты защищаешь его даже сейчас. Поэтому я не поручил казнь пленных тебе, хотя «Вольные Сабатоны» были бы рады такой работе. Сядь. Я знаю, что делаю.

Но Джакомо не сел.

— Мессир, позвольте мне поехать к Бубенбергу, — сказал он. — Он не сдаст город, но обмен пленными возможен. Мы вернём своих и получим выкуп за швицев. Это укрепит ваш авторитет сильнее, чем кровь наших людей.

Карл на миг замолчал, словно прислушиваясь не к словам, а к чему-то в себе. Потом убрал руку и вернулся на место.

— Джованни, отложи казнь, — бросил он. — Пусть наш Джакомо поговорит со своим другом. Каким государем я буду, если даже не попытаюсь спасти своих людей?

Разговор был закончен. Но по тону Джакомо понял: это всего лишь отсрочка.

Слуги распахнули пологи, в павильон хлынул запах мяса и пряностей. Начался пир.

Столы ломились от жаркого, дичи, сыра, пирогов. Кувшины с вином и настойками шли по рукам. В центре сидели Карл, Антуан, граф де Ромон, Кампобассо, Миддлтон, де Марль. Джакомо посадили дальше, ниже, чем прежде. У стены готовились музыканты и танцовщицы.

Сначала говорили о штурме, спорили о тактике. Потом разговоры скатились к женщинам, ставкам, сальным шуткам. Знатные господа вели себя как завсегдатаи трактира: кричали, торговались за лучшие куски, плескали вино. Жизнь и смерть стояли рядом с жареным мясом и музыкой.

Джакомо смотрел на всё это с растущей тяжестью. Ему было тесно в этом блеске. Он слишком ясно чувствовал, что остаётся здесь удобным чужаком, пока нужен.

Антуан подошёл почти бесшумно.

— Джакомо, — тихо сказал он, — убери эту мину. Наш господин не любит, когда рядом с ним вспоминают о совести.

Тот поднялся и поклонился.

— Прошу прощения, милорд. Думал о своём. Плохая привычка для этого стола.

Антуан чуть улыбнулся, но глаза оставались трезвыми.

— К твоим мыслям добавится ещё одна, — сказал он. — Ночью к принцу Таренцскому приехал гонец. Принц к тому времени уже сбежал. Письмо попало ко мне.

Он сделал паузу.

— В письме говорится, что твоя Оливия — ведьма из древнего культа. Будто бы она обольстила герцога с помощью зелья и действовала не по своей воле.

Джакомо почувствовал, как внутри что-то обрывается, но лицо почти не дрогнуло.

— Кто ещё видел письмо? — спросил он.

— Спросил так, будто готов заткнуть любую пасть, — заметил Антуан. — Никто. Я сжёг его. Если бы хотел пустить слух, выбрал бы другой путь. Но ты понимаешь: то, что знают двое, рано или поздно узнают все. Вопрос только — когда.

Джакомо поставил кубок.

— Те, кто его послал, найдут новую пасть, — тихо сказал он.

Антуан кивнул.

— Уже ищут. На тебя началась охота. Карл скоро попросит тебя об услуге. Не отказывайся и не промахнись. Твоё положение хрупкое. Если что-то пойдёт не так, я не смогу тебя спасти.

— Ты уверен, что письмо не дело рук ревнивого болвана? — спросил Джакомо. — Или обиженного кавалера?

— Я не верю каждому слову, — хмуро ответил Антуан. — Но совпадений слишком много. Карл изменился после неё. Стал мягче там, где был камнем, и твёрже там, где колебался. Я рад, что он снова хочет побед, но не люблю, когда мне не показывают всех карт. Тот, чьи мотивы непонятны, — опасен.

Он наклонился чуть ближе:

— Я не говорю: брось её. Я говорю: не будь слепым. Приглядись к ней, может, увидишь то, что было скрыто за маской влюблённости.

Он коротко кивнул и растворился в толпе.

Джакомо ещё смотрел ему вслед, потом опустил взгляд в вино. Утреннее ощущение полноты ушло. Вместе с ним в него медленно надвигалось другое — вязкое предчувствие беды.

Он уже собирался уйти, когда паж тронул его за рукав и попросил подойти к столу сеньора. Карл отвёл его в сторону, туда, где шум глох в шелесте ткани.

— Мессир Джакомо, — тихо сказал он, — этого дня не избежать. Савойцы графа де Ромона примут первый удар. Я знаю, как упрямы бернцы и люди из Швица. Савойцам не взять город с налёта.

Он помолчал.

— Поэтому ты соберёшь сводную штурмовую колонну и поведёшь её в пролом. Возьми лучших. Жандармов, стрелков. Тех, чьей смертью ты можешь расплатиться.

— Сколько у меня времени и где разместить людей? — коротко спросил Джакомо.

— Позади батареи Рене, — ответил Карл. — Редуты займёшь сегодня вечером. Атакуешь, как только знамя савойцев дрогнет. Но не раньше моего приказа.

Он всмотрелся в лицо Джакомо.

— Если кто и сможет взять город, так это ты. Но не вздумай рваться вперёд. Иначе мне придётся объяснять союзникам, что я не краду у них победу.

Уголок его рта дрогнул.

— И ещё. Твой отряд прикроет батарею от вылазок. Без больших пушек эта война уже проиграна.

Теперь всё стало яснее. Савойцы — союзники, но герцогиня их — сестра французского короля. Враг и союзник в одном лице. Брось их на пролом — и швейцарцев проредишь, и савойцев обескровишь. А потом бургундцы придут как спасители.

— Вы говорите так, будто доверили мне большую тайну, — тихо сказал Джакомо. — Но я не до конца понимаю, что в ней тайного. Мне следует скрыть этот план от капитанов?

Карл положил ему руку на плечо.

— Среди нас предатель. Мои слова слишком быстро доходят до французского двора. Пусть знают, что будет штурм. Это всё равно неизбежно. Но пусть не знают, кем и когда. Пусть решат, что всё случится завтра. Мы уже бросили наживку. Осталось поймать рыбу. Я верю тебе. В твоих жилах течёт кровь тех, кто умел брать мир за горло.

Он коротко пожал ему руку и вернулся к столу.

— Аве Цезарь, — тихо произнёс Джакомо.

К концу пира разговоры стихали, музыка лениво тянулась фоном, слуги подбирали кости и хлебные корки. В этот момент один из слуг — невзрачный парень с подносом, весь вечер молча разносящий вино, — резко метнулся к высокому столу.

Карл повернулся к герцогу де Атри — и в ту же секунду чей-то крик прорезал гул. Парень уже был рядом, выхватывая короткий кинжал.

— Герцог! — раздалось с разных сторон.

Телохранители за спиной Карла сработали, как пружина. Один выбил поднос, другой плечом ударил в руку нападавшего, третий древком алебарды отшвырнул клинок. Сталь звякнула о пол, вино плеснулось по скатерти, люди вскочили, шум вспорол шатёр.

— Жив! — крикнул Карл, бледнея. — Я цел! Ваш сюзерен не ранен!

Антуан наклонился к поваленному слуге, всмотрелся:

— Вот это встреча… Бывший слуга графа Тарентского. Пьетро. Говорили, сбежал. А он здесь. И кинжал у него в руке тот самый, что граф подарил ему перед походом.

Карл медленно оглядел зал.

— Кто-то предаёт из мести, кто-то — из страха. Чаще — за деньги. Найдите, с кем он пил и шептался. И поговорите с ними без милости.

Парень завизжал:

— Господин, пощадите! Меня заставили швейцарцы! Это Бубенберг! Это они!

Стражники дёрнули его за связанные руки, что-то хрустнуло. Он взвыл. Карл подошёл ближе, схватил за ворот.

— Что ты несёшь, дурак? — рявкнул он. — Горцы упрямы, но не коварны. Бубенберг не посылает убийц.

У парня на шоссах выступили мокрые пятна.

— Не бейте! — завопил он. — Это граф Тарентский! Он в сговоре с Бубенбергом! Со швейцарцами! Они заплатили ему, чтобы вы умерли! А меня послали! Они грозили!

Карл резко обернулся. Его взгляд упёрся в Джакомо, стоявшего в шаге позади, с обнажённым мечом.

— Пощадить швейцарцев… — медленно повторил он. — Обменять пленных. Переговоры. Этого ты у меня просил?

Голос сорвался в крик:

— Кампобассо! Казнить всю эту мразь сегодня же!

Он развернулся и вышел в сопровождении Антуана и стражи.

К вечеру над рвом поднялся холодный туман. Пленных швейцарцев вывели на площадку перед Бернскими воротами рядами, связанных по рукам. Рваная одежда, кровь, усталые или упрямые глаза. За исполнением приказа следил Леон де Кастеллацо, кондотьер из ордонансовой роты Кампобассо.

По краю площадки встали гвардейцы с двуручными мечами. Позади выстроились конные капитаны, пикинёры, люди, которым завтра идти на штурм. У вала толпились маркитантки, слуги, женщины, дети — никто не мог оторваться от зрелища.

— По приказу господина! — выкрикнул Леон. — Милости не будет тем, кто подсылает подлых убийц! Все швейцарцы приговариваются к смерти — и эти, и те, что за стеной!

Первого поставили на колени лицом к городу. Меч поднялся и опустился; коротко брызнула кровь, голова покатилась по глине.

Остальные молчали или шептали молитвы. Один за другим склоняли головы под сталь.

Хуже всех кричал Пьетро. Его привязали к столбу, под ногами сложили хворост и подожгли. Огонь разгорался медленно, облизывал сапоги, подол, кожу. Крик тянулся, ломался, снова поднимался. Он умирал долго, в тяжких муках, как предатель.

Со стены за казнью наблюдали защитники Муртена: рыцари, горожане, мальчишки, сам Андриан Бубенберг. В ответ связанные бургундские пленные с вспоротыми животами полетели вниз, глухо ударяясь о склон. Толпа на валу завопила.

— Вот вам ваше возмездие, бургундцы! — крикнул кто-то со стены. — Кровь за кровь!

Рубеж был пройден.

Над городом закружили вороны. В лагере запахло не только кровью, но и вязким страхом. Никакой пощады. Только грязная война.

Джакомо смотрел на всё это с тяжёлой пустотой под рёбрами. Он не был ни палачом, ни спасителем. Но ему было больно от того, что все эти люди умерли зря.

По команде Мартена фон Брикса тяжёлые пушки развернули на одну куртину у Бернских ворот. С первым залпом земля дрогнула, воздух наполнился гарью и глухим рыком. Ядра вгрызались в камень, вздымая в небо столбы пыли и обломков.

С каждым попаданием стена оседала, как живое тело, бьющееся в судороге. Муртен корчился под ударами, но держался.

К вечеру город пылал. У Бернских ворот крыши уже охватил огонь. Пламя пожирало балки, вырывалось наружу языками, дома рушились. Изнутри доносились крики, тонувшие в треске и грохоте.

Наконец куртина дала широкую трещину. Следующее ядро пробило её, часть стены рухнула в пыли, унося камни и людей. За проломом завопили; толпа горожан рванула к озеру, лодки качнулись под тяжестью беглецов.

Закат смешался с дымом; красные облака и чёрные столбы сажи отражались в тёмной воде. Весь Муртен стонал, как живое существо, у которого ломают кости. У тел своих хозяев выли собаки, в небе кружили вороны, и поверх всего этого в душе у Джакомо медленно поднималось одно: утро, в котором можно было верить в простое счастье, закончилось.

Глава 18. Прощание.

Глава 18. Прощание.

Добравшись до лагеря, кавалер отправил капитана Круппа собирать людей. До заката оставалось совсем мало времени, а сделать нужно было ещё очень много. Они с Рихардом шли рядом по разъезженной земле, погружённые каждый в свои мысли.

Джакомо не мог унять тревогу, поселившуюся в его сердце после слов Антуана. Его терзали сомнения. Он не хотел верить в это, но не мог заставить себя не думать о письме. Когда они подошли к шатру Рихарда, он на мгновение задержался, положил руку на плечо друга и вынудил того остановиться под тёмным брезентом.

— Рихард, — тихо начал он, стараясь казаться спокойным, — скажи мне честно: смог ли ты найти ту ведьмовскую девчонку, чтобы купить у неё зелье для приворота?

Рихард молчал, бросив на друга усталый взгляд, в котором были и сожаление, и чувство вины.

— Я не нашёл её, — наконец вздохнул он. — Её изба сгорела, сервы рассказали, что их увезли инквизиторы. У меня уже не было времени искать.

Джакомо скривился:

— Значит, это Оливия… Она сама предложила сварить зелье, сама пошла к герцогу?

Рихард сжал фонарь сильнее. После долгой паузы он кивнул.

— Да. Она пришла ко мне. Сказала, что есть один способ. Я сразу понял, что твой паж — девушка, но решил, что всё, что она делает, — ради тебя… — Рихард запнулся. — Я не видел другого выхода, друг. Только так мы могли тебя спасти. А потом… когда ты сделал ей предложение, я просто не решился рассказать. Не хотел ещё сильнее мешать тебе, не хотел портить твоё счастье.

Тень прошла по лицу Джакомо.

— Значит, всё это было ложью, от начала и до конца. Ты врал мне, своему другу! Да как ты посмел?

Итальянец схватил немца за ворот и притянул к себе. Его глаза пылали.

Рихард не пытался вырваться, а только опустил взгляд к земле. Ложь другу терзала его, но тот был так счастлив с этой девчонкой, что он не хотел разрушать их идиллию.

— Прости, друг, — тихо молвил он. — Мы многое с тобой прошли, и я не хотел, чтобы всё закончилось так глупо. Да, она из тех, с кем ты поклялся бороться, но и среди них есть те, кто достоин снисхождения. Что бы ты сделал, если бы я рассказал тебе правду сразу? — Немец упрямо уставился на друга. — Отрубил ей голову? Сжёг? Она на нашей стороне. Она любит тебя…

Джакомо тяжело выдохнул и опустил руки, отпустив товарища. Из него будто вынули стержень, державший его. Итальянец словно уменьшился под тяжестью правды.

— Прости. Ты поступил по совести, друг мой, но теперь я должен услышать ответ из её уст.

Они на прощание обнялись, но в этом дружеском объятии уже не было той лёгкости, что прежде.

Джакомо распахнул полог своей палатки. Внутри было тепло и уютно, как и прежде, слабая лампа отбрасывала тени на стену. Оливия сидела, свернувшись в кресле: платье расстёгнуто, волосы немного растрёпаны — словно та самая смешная девчонка с берега. Она читала какую-то книгу и пила вино.

— Джакомо, я так устала ждать тебя! — воскликнула она, бросая книгу на сундук и кидаясь в объятия кавалера. — Если ты ещё хоть раз меня так надолго покинешь, я заведу себе друга сердца.

Она рассмеялась и начала покрывать лицо рыцаря поцелуями.

— Пойдём поужинаем, как вчера у реки? Возьмём музыкантов, потанцуем с тобой вдвоём, но не так чопорно, как на балах, а как простолюдины на день Ивана Купалы у славян.

Она игриво покачала бёдрами, показывая, как будет танцевать.

— А потом продолжим исполнять наш план по пополнению армии нашего сеньора. Как тебе такое предложение? Заманчиво?

Девушка поднялась на цыпочки и потёрлась носиком о нос любимого.

Но Джакомо не ответил на её игривый, призывный тон, на её улыбку и прикосновения. Он мягко отстранил Оливию и внимательно вгляделся в её глаза. В его движениях не было привычной нежности, только усталое напряжение.

— Оливия… — хрипло начал он. — Нам нужно поговорить. Это важно.

Он присел на кровать, притянув её рядом так, чтобы их лица оказались почти на одном уровне.

— Скажи, кто ты? Не как моя невеста, не как Оливия де Понт или паж Оливье, а расскажи мне то, чего я не знаю.

Оливия осталась в его объятиях, но её лицо стало серьёзным, почти настороженным, будто она уже давно ждала этого вопроса. Несколько мгновений она молчала, потом ненавязчиво улыбнулась, стараясь перевести всё в шутку.

— А если я скажу, что я ведьма, ты выгонишь меня? Или будешь любить ещё сильнее? Тебе ведь нравятся маленькие ведьмочки?

— Я хочу знать правду, — твёрдо повторил Джакомо. — Ради чего ты легла под герцога? Ради меня или ради себя? Ты меня спасала… или играла в свою игру?

Резко и обидно выпалил итальянец.

Оливия немного смутилась. Но постепенно лёгкая маска спала, и её глаза застыли, глядя куда-то далеко, через плечо Джакомо.

— Даже я уже не уверена, знаю ли до конца саму себя… Я пошла к герцогу, чтобы тебя спасти, — тихо сказала она, — но не только ради тебя.

Её голос был слаб, но теперь — кристально честен.

— Джакомо, есть ты, есть я, но есть и другая жизнь… мои сёстры. Я выбрала трудный путь. Я не могла бросить тебя, моё сердце не перенесло бы твою смерть. Но я должна заботиться о себе, о своей семье. Это долг, который прописан кровью. Есть вещи, о которых я не могу рассказать тебе.

Он слушал молча. Чем больше она говорила, тем выше между ними вырастала невидимая стена. Джакомо закрыл глаза, раздумывая над каждым её словом, и медленно заговорил:

— Антуан рассказал мне о письме. Там говорится, что ты ведьма из старого культа и тебя послали сюда… Я прошу тебя, не ради себя. Тебе угрожает опасность, и если ты не расскажешь мне всё, я не смогу защитить тебя.

Оливия вдруг крепко обняла Джакомо, а в её голосе зазвучала усталость:

— Я не враг тебе, Джакомо… Но иногда правда страшнее любой лжи. Я прошу, пусть ненависть ко мне не займёт место любви. Я не смогу рассказать тебе всего. Мы по разную сторону луны. А когда ты узнаешь всё, ты не захочешь меня защищать.

Джакомо едва взглянул в её сторону. Он сдержанно, почти жёстко отстранил её руку, не позволив себе ни малейшей нежности.

— Если ты не хочешь добровольно рассказать мне всё, то я сам получу то, что мне нужно.

Он поднялся с кровати и, сцепив пальцы в рунические символы, прочёл на латыни: «Защитный круг».

Оливия закашлялась, упала на колени у ног кавалера, поперхнулась и, как кошка, откашливаясь, выплюнула ком шерсти. Она посмотрела на клубок на ковре и испуганно подняла взгляд.

Теперь она не была той прекрасной Оливией. На рыцаря смотрело нечто с розовыми узкими глазами — гибкое, хищное существо с хвостом и парой кошачьих клыков.

Джакомо не отшатнулся, не испугался, а только грустно вздохнул и сел на кровать, скомкав простыню в руке.

— Если что, я всё вижу. Можешь там не сидеть. Петь про любовь тоже не нужно. Расскажи мне, кто ты? Кто тебя послал? Зачем? И где мой оруженосец Оливье?

На последних словах голос кавалера приобрёл присущую ему железную холодность.

— А то что? — вскочило с ковра существо. — Будешь брать меня до смерти?

С вызовом бросила она.

Голос был по-прежнему её — такой же красивый и мелодичный, родной. И это ещё больше злило кавалера, будто эта нечисть украла душу его Оливии.

Джакомо поднял взгляд на девушку, и в нём было столько злобы, что хватило бы сжечь весь Муртен.

— А то я отправлю тебя туда, откуда ты пришла, — медленно произнёс Джакомо, не отводя взгляда от странного звериного облика Оливии.

Её глаза метнулись искрами, хвост один раз нервно дёрнулся, но голос остался всё таким же нежным и одновременно дерзким.

— Многие так говорили… Десятки инквизиторов приходили за мной, но я здесь, а они в земле, — с вызовом бросила она. — Ты думаешь, твой круг защитит тебя, Джакомо?

Кавалер грустно улыбнулся.

— И вот мы уже угрожаем друг другу смертью. А ещё утром я был готов отдать за тебя жизнь. От любви до ненависти — один шаг…

Она перешла границу между вызовом и усталостью, став вдруг тише и взглянув на него с какой-то грустью:

— Может, я и ведьма, или уже демон, не знаю, — но я такая же простая женщина. Всё, что я тебе говорила, — это правда.

— Оливия де Понт — это ты? — сухо продолжил он.

— Да. И Оливия, и Оливье де Понт — это я. Это одни из многих моих имён. Я могу быть кем захочу, принимать любой облик. Эти люди и есть я.

Джакомо понимающе покачал головой. Теперь он чувствовал, что она говорит правду: пелена спала с его глаз.

— Тогда мы сможем договориться. Если бы ты убила их, я не смог бы тебя простить.

— Зачем ты пришла к Карлу? — Он пристально посмотрел ей в глаза.

Она на мгновение замолчала, раздумывая, стоит ли рассказать всё.

— Всё, что я тебе говорила ранее, и есть правда. Я, Оливия де Понт, хотела стать твоей женой. Я хотела спасти тебя. Но у меня были и иные цели… Матерь-наставница приказала мне развеять проклятие, что нависло над герцогом. Тот, кто возляжет со мной, избавляется от воздействия любых теней. Это мой дар. И мне не нужно зелье, чтобы влюбить в себя, — я источаю нектар, что сводит мужчин с ума, если я хочу этого.

— Зачем это было нужно вашему культу? — жёстко перебил Джакомо.

Оливия сжала пальцы, и на её лице проступил мучительный страх, но она заговорила твёрдо:

— В мире живых есть разные силы. Так и в мире теней мы не едины. Есть те, кто хотят гибели герцога, и они несут опасность нам, «Сёстрам Луны». Мы не желаем, чтобы они победили. После смерти Карла начнётся большая ночь — ночь, от которой нет света даже для Сестёр Луны.

Джакомо всматривался в неё с новой суровой ясностью. Теперь он понимал: Оливия спасла его, спасла герцога, спасла себя, но не в силах выбраться из старых оков, данных ей от рождения. Так же, как и он не может изменить себя.

— Мы не враги тебе, Джакомо. По крайней мере сейчас. У нас общий враг и общие цели. Ты слышал о просветлённых? — продолжила Оливия.

Он задумался, припоминая бестиарий и то зло, с которым ему пришлось столкнуться. Ранее он никогда не встречал таких демонов.

— Нет, но, судя по названию, они мэтры среди теней. Наверное, нужно сжечь тысячи душ, чтобы среди ваших удостоиться такого высокопарного звания, — с желчью в голосе ответил кавалер.

В ответ она подошла ближе, и кончик её хвоста выглянул из-за спины, игриво мелькнув перед глазами кавалера. Теперь он уже не казался ему таким мерзким, как раньше, когда он видел иных сущностей из мира теней. Если честно, даже в этом виде она была по-своему прекрасна, и эта мелькнувшая мысль испугала его.

— А вот и нет, — она расплылась в улыбке, заметив взгляд Джакомо; он по-прежнему желал её. — Они ваши, а не наши. Это люди, которые пытаются понять сущность мира, его строение, смысл, открыть и познать законы бытия, что должны быть скрыты от простых смертных. «С мудростью много печали; кто умножает познания, умножает скорбь». Кажется, так сказано в вашей мудрой книге.

Она придвинулась к нему ещё ближе и как бы невзначай обвила его шею хвостом.

Джакомо словно озарило. Забыв обо всём, он отмахнулся от хвоста сущности и встал, пройдясь по комнате.

— Ты говоришь про книжников? Учёных? — изумился он.

— Ну да, о них. Своими неуклюжими попытками получить новые знания они привечают очень неприятные сущности, которым никогда не следует попадать в ваш мир, — легкомысленно ответила девушка.

Джакомо развернулся к ней и сжал её за плечи.

— Где мне искать просветлённого? Это он — хозяин мёртвых душ?

Вдруг узкие глаза Оливии расширились до предела от удивления.

— Откуда ты знаешь про хозяина мёртвых? Наш мир сокрыт от смертных. Для вас мы просто ведьмы, упыри и чернокнижники.

Джакомо поднял ладони с её плеч, взял пальцами за подбородок и поцеловал в яркие губы. Вкус был тот же — Оливии.

— Я — Вечный, — отстранившись от неё, произнёс Джакомо. — Поэтому я не могу быть с тобой, Оливия.

Она замерла, а он продолжил:

— Но и забыть тебя не смогу.

В её глазах что-то дрогнуло.

— Тогда не забывай, — сказала она тихо. — Будь со мной.

Он опустил взгляд. За стенкой палатки уже слышались шаги, лязг железа, чьи-то короткие оклики. Лагерь ожил и пришёл в движение, а внутри этой палатки время будто остановилось.

— Завтра я иду на штурм, — сказал он.

— Я знаю.

— И если погибну, не ищи меня.

Она улыбнулась печально, почти беззащитно.

— Я буду искать тебя всю жизнь, Джакомо.

Он на миг прикрыл глаза. Потом подался вперёд и поцеловал её — коротко, очень тихо, почти как прощание.

Когда он отстранился, Оливия уже снова выглядела как девушка. Она стояла у кровати, очень бледная, с влажными глазами. Казалось, в ней самой что-то надломилось, но она всё ещё держалась прямо.

— Ищи хозяина мёртвых душ в Туре или Париже, — сказала она. — Ты силён, Вечный, ты можешь отправить в тень любую из нас, но даже тебе не справиться с ним. Прощай, я буду молиться за тебя. Но если найдёшь его, это может стать твоим концом.

— Я обязательно его найду. Он мне многое задолжал.

Джакомо повернулся к пологу.

— Михель! Латы.

Полог распахнулся, и оруженосец застыл в дверях, не понимая, что происходит. Джакомо уже был не тем человеком, что вошёл сюда минуту назад.

— Сегодня будет дело, — сказал он. — Приготовь мои латы.

Оруженосец молча кивнул и вышел. Оливия стояла на месте, не двигаясь, и только пальцы у неё медленно сжались.

— Прощай, Оливия де Понт, — сказал он.

Она шагнула к нему и поцеловала его ладонь.

— Прощай, Джакомо.

Оливия ушла, и в шатре сразу стало пусто. Не просто тихо — пусто, так, будто вместе с ней ушёл воздух.

Оставшись один, Джакомо сел на край кровати. Несколько секунд он просто сидел, не двигаясь, потом медленно провёл ладонью по простыне, ещё хранившей её запах. И в этот миг в нём что-то надломилось окончательно — тихо и бесповоротно.

Он отпустил её из своей постели. Но из сердца — нет.

Глава 19. Ночь Сабатонов.

Глава 19. Ночь Сабатонов.

Артиллерийская батарея на редуте, возведённом напротив Бернских ворот, в ночи походила на чудовище, задумавшее обрушить гром на бездушный камень стен. Сам редут был свеж и груб: земляные валы ещё тёплые от труда сапёров, дубовые насыпи усеяны обломками корней и клочьями дёрна. Несколько крепких мужиков затаскивали обратно на холм фашину, а их товарищи засыпали такую же наверху, пробитую ядрами врага.

На гребне, меж фашин, стояли, как слепые звери с вытянутыми мордами, десятки тяжёлых кулеврин и бомбард. Железные жерла были направлены на одну цель — чёрную пятнистую стену крепости, что темнела за рвом. В ночи почти не слышно было людских голосов: артиллеристы, молчаливые и усталые, тихо дремали у своих орудий.

Сбоку стояли ряды железных ядер: мокрых, холодных, налипших глиной, с вмятинами и заусенцами после последнего обстрела. Ящики с порохом были утоплены в земляные ямы, накрыты брезентом и досками, чтобы искры не попали на них.

В багровых сполохах от курительных трубок лица канониров казались призрачными: закопчённые, испачканные порохом, с заросшими щетиной щеками. Кто-то щёлкал кресалом, кто-то ворчал себе под нос молитву к святому Варфоломею — покровителю огненных дел мастеров.

По валу ползли едкие резкие запахи: дым тлеющего заряда, сала, которым натирали оси лафетов, и человеческого пота. Между пушек ползал ночной ветер, шевеля знамя с чёрным буйволом — артиллерийский штандарт Брикса.

За батареей, под навесом, грелись сменные дозоры и вестовые. Здесь говорили мало и почти всегда шёпотом; каждый ждал ответной вылазки из крепости. Иногда где-то за стенами слышался отклик барабана, тревожный сигнал или редкое эхо трубы, и весь редут замирал, крепко сжимая своё оружие.

Время текло иначе — медленно, упруго, словно ночь на редуте тянулась дольше, чем где бы то ни было в мире. Каждый знал: отсюда начнётся рассвет, которого половина из них не увидит.

Отряд «Вольных сабатонов», собранный Джакомо для защиты батареи, выглядел особенно сурово и разношёрстно среди ночных теней. Итальянец решил не просто исполнить волю сеньора, защитив пушки, а вырвать победу у врага. Батарея стала приманкой. В сводную группу включили только тех, кто происходил из опытных наёмников и хорошо управлялся с клинком в одиночной схватке. Строй здесь не собрать: завяжется каша, где победа будет зависеть от мастерства каждого бойца. Часть людей он выделил на батарею в качестве приманки. Они изображали артиллеристов — такую желанную цель для врага, ведь из пушки может бить каждый, а вот попасть — только мастер. Он и сам укрылся за фашинами вместе с этими людьми. Враг должен был ударить и оттеснить защитников батареи к внутреннему палисаду, после чего Крупп с остальными сабатонами обойдёт редут со стороны города и ударит швицам в спину. Ну и вишенкой на торте — нужно захватить башню у пролома, ворвавшись на плечах бегущих и дав возможность савойцам беспрепятственно войти внутрь. Если всё получится, то Муртен падёт.

План полностью противоречил воле герцога, но Джакомо понимал: если савойцы не смогут взять город, то и ему это будет не под силу. Нужно действовать быстро и неожиданно.

Воины сидели под редутом в неглубокой канаве, вытянутой параллельно насыпи вдоль палисада.

В роте были ветераны Нейса и Грансона, люди с ног до головы покрытые шрамами, с глазами, привыкшими видеть в полумраке. Лунный свет с трудом освещал редут и пространство перед ним.

Рядом с Джакомо стоял Рихард — сжатый как пружина, молчаливый, с рукой всё время на двуручном мече; взгляд его беспрестанно скользил по темноте между батареей и стеной крепости. За их спинами двое дозорных, вооружённых арбалетами, вели спор о том, сколько людей можно убить одним выстрелом, если повезёт.

Старый Ганс, молчаливый убийца в потёртом доспехе на три четверти, держал у ног тяжёлый двуручный топор. Ганс пришёл в сабатоны случайно. Рихард был в Дижоне с задачей собрать людей в новую роту, когда на торговой площади должны были казнить лютых разбойников. Ганс был одним из них. Огромный детина, по грудь заросший бородой, ответил на зов старого сержанта, который призывал вступить в орден «Вольных сабатонов», и был помилован. С тех пор Ганс изменился: пообтесался, стал сдержан и спокоен, ценил больше всего на свете дисциплину, молился ей. Отличный сержант, за которым хочется идти в бой.

Молодой и задиристый Карлис тоже попал в орден из воров. Он был так опытен с кинжалами, что незаметно срезал кошельки у прохожих на площади в Брюгге, пока его не поймали. Ему отрезали два пальца, но и без них он был смертоносен как змея.

Ночь стояла глухая и вязкая. Вдалеке слышался только рокот холмов и глухой стон крепости. Вдруг Рихард заметил движение между тенями у рва, перехватил арбалет у стрелка и коротко шепнул Джакомо:

— Там кто-то есть!

В ту же секунду из мокрого сумрака ударил первый болт. Сперва — глухой скрип, потом дюжина тёмных фигур бесшумно прыгнули через ров перед редутом, карабкаясь, как муравьи, наверх к фашинам. Рихард, не глядя, пустил болт в лоб одноглазому бернцу и, поднатужившись, поднял бочку и бросил её вниз, сталкивая врагов, как грозди перезревшего винограда.

Швейцарцы шли без факелов, вооружённые короткими мечами, топорами и тяжёлыми алебардами. За ними следовала горстка городских стрелков.

Первый клич поднялся, когда стражник у пушечного лафета просто исчез в руках врага. Его схватили пара рук и мигом истыкали клинками, утащив вниз. Тишина взорвалась звоном железа, криками, лаем команд.

Караул вскочил со своих мест и бросился на врага, но их было намного меньше, чем штурмующих. Джакомо тяжело поднял свой поллакс. Забрало опускать не стал — и так ничего не видно во тьме. Рядом пал первый арбалетчик, сражённый ударом шестопера по плечу. Итальянец, как заправский мастер, крутанул своё оружие и срубил прыгнувшего с корзины швейцарца, разрубив ему пах. Враг истошно заорал и свалился под ноги. Возня началась.

Защитники пытались сплотиться между пушками, не пропустить врага вперёд, но яростная атака швейцарцев и полная темнота ночи дала им подавляющее преимущество. Их было больше, и они были злее. Каждый из них понимал, что если не уничтожить эти орудия, то им, их жёнам и детям конец.

Стрелы засвистели низко, кто-то завыл от боли, вспыхнул навес над бочками с уксусом. Джакомо, Рихард и старый Ганс отчаянно держали фланг батареи, отбиваясь спина к спине. Но напор был слишком силён: враги лезли через разбитые брустверы, один из них вонзил алебарду в бочонок с порохом, что лежал в яме, другой метнул факел.

Секунды — и вся батарея захлебнулась в смятении: грохот, дым, стена огня, запах палёной кожи. Кто-то звал на помощь, кто-то проклинал герцога, кто-то, утыканный стрелами, стонал между разбитыми лафетами.

Джакомо открыл глаза, но ничего не видел. Полная темнота, ни шума битвы, ни криков о помощи. Он попытался встать, но на него кто-то наступил. На губах была солёная кровь.

Над валом, в треске огня, поднимались всё новые фигуры швейцарцев. Вся змея штурмовой колонны уже втянулась на укрепления, практически полностью оставив пролом в стене открытым. Они все лезли на редут, позабыв про оборону.

Пока швейцарцы добивали раненых и пытались заклепать уже завинченные болтами орудия, из канавы под редутом поднялся резерв, ведомый капитаном Круппом.

Сабатоны действовали быстро. Под прикрытием ночного мрака и едкого дыма они обрушились на спины швейцарцев с рёвом и металлическим грохотом. Большинство врагов, уже уверенных в победе, оказались застигнуты врасплох. Тяжёлые молоты, алебарды и протазаны нещадно били их в спину. Теперь от зарева пожара и запаленных костров было достаточно света. Враг пожалел, что не надел доспехи.

Ветераны Ганс и Карлис вдвоём закололи сержанта врага, в отблесках пожара искромсали алебардами и топорами десяток молодых раусфайлеров. Чаша весов качнулась в сторону защитников редута. Ганс в сутолоке боя увидел в грязи прекрасную латную перчатку своего командира и, раскидав трупы, вытащил магистра из западни.

Джакомо с трудом поднялся на ноги. В ушах звенело, его вырвало. Он потряс головой и только, отдышавшись, смог сфокусировать взгляд.

Сабатоны уже добивали последних швейцарцев, около сотни сдались в плен и, разоружённые, сидели вдоль палисада с понурыми лицами. Сержант Ганс, как заботливая мамаша, хлопотал вокруг своего магистра, создавая ненужную суету. Он то поливал его водой из фляги, то требовал ром, то кричал, чтобы притащили сюда доктора. По лицу этого умудрённого летами человека, что за прожитые годы сделал немало зла, было видно, что он искренне переживает за своего командира.

Джакомо всё же смог прийти в себя, спокойно отодвинул сержанта и осмотрелся вокруг.

— Ганс, найди Рихарда и Круппа. Нужно собрать людей, пока враг не опомнился, — тяжело дыша и немного заикаясь, произнёс магистр.

Старый солдат мигом убежал исполнять приказ. Вскорости нашёлся Рихард и Крупп. Баварец выглядел плачевно, почти как сам Джакомо. Они были сильно помяты, но на лицах застыла благостная радость от хорошо сделанного дела.

— Крупп, что с нашими пушками? Если мы их угробили, то герцог нам шеи свернёт? — потребовал доклад Джакомо, жадно опустошая флягу с вином.

Крупп весело улыбнулся и обвёл рукой батарею.

— Все целы, милорд. У пары поломаны колёса, но переставим с передков, и никто даже не заметит. Это победа, магистр! Ваш план сработал, мы победили тех, кто славился своим бесстрашием. А теперь они сидят как отара овец в загоне.

Итальянец с трудом улыбнулся и похлопал капитана по плечу.

— Вы ударили очень вовремя, мой друг, — после чего он переключил внимание на баварца. — А ты, здоровяк, чертовски плохо выглядишь, — поправил помятый наплечник на немце Джакомо.

Рихард натужно улыбнулся.

— Да и ты не красавец. Дорого тебе обойдётся правка доспеха, — потрогал он исцарапанный нагрудник, — орнамент на плечах, думаю, не восстановить.

Солдаты уже строились в штурмовую колонну. Шесть человек в шеренге и шестьдесят в глубину. Впереди длинные пики, за ними копья и поллаксы, за ними иное двуколье. Джакомо в схватке потерял свой поллакс. Он осмотрелся вокруг и увидел на земле чей-то люцеровский молот, поднял его. Идти в бой с одним мечом против закованного в броню врага может только идиот.

— Ну что, милорды, закончим дело, которое начали. Крупп, вы останетесь здесь и проследите за пушками. Завтра после савойцев поведёте в пролом первый батальон.

Бывший лейтенант рейтар с огромным уважением поклонился магистру. Для него это была большая честь и доверие.

Джакомо вышел впереди штурмовой баталии и, подняв своё оружие, громко закричал:

— За мной, сабатоны! К пролому! Победа или смерть!

— Вперё-ёд! — вторили ему сотни глоток, но тычки сержантов мигом заставили их замолчать.

В строю нельзя произносить ни звука. Таков воинский закон.

Под лязг железа и крики раненых их отряд буквально понёсся к бреши, туда, где пушки на закате выбили кусок стены.

Рихард, пристроившись в хвост к другу, ровно, не отставая и не вырываясь, бежал за ним. Вся колонна с факелами неслась трусцой к стенам крепости по вытоптанной, испещрённой ямами и рытвинами земле. Кто-то падал, кто-то спотыкался. Если ты оказался на земле, то уже не мог подняться. По тебе пробегали сотни ног, никто не мог покинуть строй. Они бежали в полной тишине, никаких криков, никаких гимнов.

Сабатоны, не теряя темпа, прошли открытое место, перемахнули через засыпанный сапёрами ров и, как человеческая многоножка, взобрались на вал, усеянный камнями от остатков стены. Их никто не встречал, внутри стояла тишина и пустота. Ни одного швейцарца.

Джакомо поднял руку, требуя факел. Он осмотрелся. Впереди шёл узкий проулок, вдоль которого тянулись дома. Справа башня полностью рухнула, представляя собой гору разбитых камней, а слева возвышалась их цель: квадратная, в четыре этажа фортеция, с одной окованной железом дверью, что была открыта. В этот миг он увидел отблеск тлеющего фитиля во флигеле дома, что расположился в полусотне шагов.

— На колено! — заорал он что было сил и сам упал вниз.

Створки окна распахнулись, и из него выкатилось жерло тяжёлой кулеврины. Миг — и грянул гром. В колонну сабатонов ударила ближняя картечь, поломавшая часть пик и с треском влетевшая в сердце многоножки. Первые ряды успели сесть, и смертельный подарок прошёл над ними, но дальше шёл подъём из-за остатков куртины. Свинцовый горох с рёвом полностью снёс несколько рядов солдат, отрывая руки, головы, искорёживая металл.

Тишина, разрезанная звуком выстрела, наполнилась криками раненых и стонами умирающих. По камням тонкими струйками засочилась кровь. Сразу же за кулевриной грянул залп с крыш и окон домов из аркебуз и арбалетов. Он уже не был так страшен. Первые ряды солдат были полностью защищены хорошими доспехами, и смертельные подарки с пятидесяти шагов отскакивали от лат, практически не причиняя вреда.

Джакомо поднял склонённую голову и увидел вражескую колонну, что неспешно тянулась к ним по переулку. Он посмотрел на своего товарища. Жив ли он… Рихард также сидел рядом, такой же невозмутимый, как скала.

— Возьми всех стрелков и десяток лучших мечников, зачисти башню, чтобы никто не ударил нам в спину. Держи её, пока не придёт подкрепление, — тихо произнёс магистр.

Баварец отрицательно покачал головой и молча поднялся, поудобнее перехватив двуручный меч.

— Отправь на это дело кого-то другого, я пойду с тобой, — спокойно произнёс он.

Джакомо поднялся и крепко взял Рихарда за латный локоть.

— Это приказ! Не выполнишь его, я убью тебя сам, — тихо добавил он.

Командир гвардии смирился, кивнул и отошёл в сторону, пропуская колонну вперёд. Было видно, что этот огромный медведь расстроен как ребёнок.

— Рихард! — крикнул Джакомо уже проходя вперёд. — От тебя будет зависеть, напрасной ли будет наша смерть!

Сержанты выровняли ряды, павших оттащили в сторону, и хищный зверь был готов вцепиться в свою жертву. А швейцарцы уже вытянулись из проулка и понемногу подтягивались к стене, собирая штурмовую колонну. Джакомо нарочно тянул: он не хотел подходить близко к стрелкам врага, пусть лучше Рихард бьёт их из башни. К тому же втягиваться в бой в узком проулке, где в каждом доме засел неприятель, — самоубийство. Только пушка его немного пугала.

— Малым шагом, вперёд! — скомандовал магистр и сам вклинился в линию своей колонны.

Он быстро протянул молот назад и взял пику, заняв первый ряд. Теперь он спокойно, без волнения, захлопнул забрало. Час истины настал.

Две колонны медленно сближались под градом пуль и арбалетных болтов. Шаг, шаг, ещё шаг. Кто-то без звука упал на землю, другой похромал назад, тихо шипя себе под нос, но это не могло остановить ни тех, ни других.

— Пики вниз! — заорали сержанты.

Два ежа почти одновременно опустили древки, которые вмиг переплелись. Пока слышался только стук дерева и звон наконечников. Люди молча, сжав зубы, шли вперёд в сумраке, что освещался только заревом пожаров в городе и огнём факелов.

Пика ударила в горжет, норовя пробить шею, вторая — в тапуль на животе. Джакомо крутил древко, выискивая брешь. Нашёл: укол — и швиц с белым крестом на груди отскочил назад, схватившись за ляжку. Ещё шаг вперёд — и сразу несколько копий ударили его.

— Дави! Дави! — кричали сержанты.

— Разом, коли! — приказал магистр.

По команде весь строй качнулся вперёд. Дистанция резко сократилась, и воины, перехватив пики за центр, резко выбросили их во врага. Многие разом погибли с обеих сторон, насадив друг друга на копья. Сабатоны наседали, вгрызаясь в каждый клочок земли; их было больше, но враг свирепее. С башни, позади бургундцев, наконец, полетели болты и пули. С площадки открывалась отличная позиция для обстрела неприятеля. К сожалению, несколько попали в своих, но это была справедливая плата. Вражеская колонна ослабла. Многие погибли, другие ранены, в их рядах остались лишь воины с алебардами. Центр неприятеля просел, у них уже не хватало пик, чтобы держать линию. Сабатоны начали охватывать их с флангов и сжимать за счёт длины оружия. Джакомо ударом в грудь уронил ещё одного. Кирасу не пробил, но этого было достаточно. Подняться ему уже не суждено. Сержант Ганс, из-за спины кавалера, довершил дело, ткнув бедолагу пикой в пах.

Крики, вопли, стоны умирающих, кровь на мостовой. Вот картина войны. Но никакой свалки, никакой мешанины. Ровные линии: вырвался вперёд один — получи в бок пику, и кишки наружу. Никакого геройства, только держи строй и коли.

Швицы, видя конец, не стали ждать, чем закончится дело. Из окна снова бахнула кулеврина. Джакомо на миг вновь оглох, но этот залп скорее помог сабатонам, чем защитникам города. Из-за короткого расстояния картечь не успела рассеяться и ударила как ядро в спину бернцам. Только небольшая часть настигла бургундцев, собрав кровавую жатву. Остатки врага попятились и начали отступать в проулок. Джакомо развернулся и потребовал молот, отдав пику.

— Ганс, Карлис, — крикнул он. — Возьмите по дизаню и захватите крайние дома от переулка. Без них нам конец! Главное — тот, где пушка!

Ганс коротко кивнул и развернулся, Карлис, как юркая крыса, пригнувшись бросился к своим. Они, не теряя времени, разошлись в стороны и нырнули к крайним домам слева и справа от проулка. Опытные солдаты уверенными движениями крушили двери, вырывали ставни и, как тараканы, лезли вперёд. Многие падали назад, получив болт или пулю, но другие пиками и алебардами кололи внутрь, вороша там, как в осином гнезде. Снова приступ, и на этот раз воины с мечами ворвались в дома, началась резня.

Шум боя наполнил узкие комнаты. Сабатоны били и резали швейцарцев, выбрасывали их тела на улицу со вторых этажей. Несколько врагов дрогнули и сами попытались спастись через крыши, но и там их били стрелки с башни.

Карлис воткнул кинжал в грудь очередного защитника. Разбойничьими ножами он орудовал в совершенстве, это была его стихия.

— Чисто! Следующий этаж!

Ганс, по своему обыкновению, действовал молча: одним ударом сбивал швейцарца со ступеньки вниз, сапогом ломал ему лицо, пока остальные прочёсывали комнаты.

Окна вскоре были заняты арбалетчиками сабатонов. Они сразу же открыли ураганный огонь по врагу, который попытался вновь собраться в проулке для контратаки: стрелы и болты падали в ряды швейцарцев, сбивая их ритм, оставляя новые трупы на мостовой. Враг опять дрогнул и попятился назад. Они не бежали, но медленно ползли, как раненый зверь. Наконец дело было сделано, и швицы скрылись из виду за очередным поворотом.

Штурмовая колонна сабатонов заняла проулок. Впереди вышли свежие бойцы из глубины построения, заменили сломанные пики, выровняли строй. Теперь они встали крепко: дома со всех сторон под бургундцами, переулок перекрыт намертво.

Джакомо вышел из линии и прошёл на площадь, где только что кипела битва. Всё было завалено погибшими и ранеными, которых оттаскивали к башне и пытались оказать помощь. Они победили, но цена, как всегда, была немалая. Впрочем, с таким врагом по-другому и быть не может. Он поднял молот, обведя взглядом уцелевших бойцов: они были изодраны, усталые, но только сейчас впервые поняли, что можно не просто геройски погибнуть, но и победить доселе не знавшего поражений врага.

— Братья! — прорычал, подняв забрало, магистр. — Вы кровь, честь и гордость Бургундии! Слава вам!

— Слава! — вторили ему десятки измучанных людей.

Многие погибли, другие ранены. Почти все потеряли друзей, но они были горды за свою корпорацию, за свой новый род, за орден.

Он поднял взор к бледному небу — уже новый день. В этот рассвет город услышал имя «Вольных Сабатонов», и это имя уже не смыть ни кровью, ни горем, ни ветром.

Глава 20. Битые, но не побежденные.

Глава 20. Битые, но не побежденные.

Рассвет над Муртеном был дымным, кроваво-жёлтым — всё вокруг дышало смертью и тревогой нового дня. Сабатоны укрепились на захваченных позициях в башне. Пушка швицев уже стояла в переулке, огромная, тяжёлая, разинув своё жерло в сторону неприятеля. Дома были заняты стрелками, двери и окна укреплены мебелью, щитами, бочками.

Джакомо и Рихард, присев в башне на поваленной балке, долго молчали. Лица, посеревшие от копоти, казались постаревшими на несколько лет. Они делили между собой вино из фляги, от которого пахло железом, и искренне радовались тому, что ещё живы.

— Скажи, Рихард, ты верил, что мы здесь удержимся? — Джакомо посмотрел на друга, разминая пальцы на рукояти меча.

Рихард помолчал, разглядывая синяк на щеке и животе.

— Были моменты, когда думал, что всё, пришло наше время отправиться в вечность, — глухо отозвался он. — Когда швейцарцы бахнули по вам из пушки второй раз, решил, что настало время для последней молитвы. А потом... Видишь, как фортануло? Жизнь у нас — тонкая верёвка. Даже не знаю, на каком узле она ещё держится.

Джакомо устало улыбнулся:

— Если бы не твои стрелки вчера, что выбили их стариков, мы бы здесь, может, и не сидели. Скажи честно, боишься смерти?

Рихард покачал головой.

— Смерти? Нет. Боюсь бессмысленного конца. Боюсь умереть без дела, без памяти. Мы видели слишком много людей, бросавших жизнь на ветер. Я хочу хоть что-то оставить, кроме грязи на сапогах. Хочу, чтобы меня помнили через сотни лет, после того как уйду в мир иной.

Магистр помолчал, подбирая слова.

— Я тоже, друг мой. Тоже хочу, чтобы меня помнили, как Цезаря, как Македонского. А ещё я понял, что воюю не за Бургундию, не за герцога, а за Сабатонов. За Карлиса... за Ганса... Они были никем. И я был никем, а теперь мы — сила. Быть может, наши имена забудут, но «Вольных Сабатонов» — никогда.

Оба замолчали, задумавшись. На мгновение между ними возникла редкая мужская солидарность, которая может родиться только на войне. Абсолютное понимание, когда слова лишние.

— Как думаешь, фортуна ещё с нами? — Джакомо посмотрел на восходящее солнце.

— Пока у нас есть башня и этот проклятый молот, — шутливо бросил Рихард, глядя на оружие друга, — сам Господь Бог на нашей стороне.

— А если сегодня все эти мужи погибнут?

— Я умру с ними, — твёрдо ответил Рихард. — Сабатоны ведь никогда не сдаются.

— Спасибо, друг. Я ни разу не пожалел о том, что встретил тебя. И с Оливией... Ты сделал всё правильно. Иногда нужно солгать, чтобы не ранить.

Джакомо хлопнул его по плечу, а Рихард чуть улыбнулся, и в этот миг оба знали: их семья — здесь, среди пота, крови и надежд.

В этот момент с башни донёсся тревожный клич часового. Он указывал на проулок.

«Ну вот, началось», — подумал итальянец, устало поднимаясь. А Рихард начал облачаться в латы.

— Ну что ж, удержим пролом, дождёмся савойцев, а там, может, и отдохнём по-человечески, — мечтательно произнёс итальянец.

К переулку со всех сторон стягивались швейцарцы. Они шли группами, меж дворов, от одного дома к другому, перелезая через окна и изгороди. Новая, усиленная свежими людьми колонна так и не высунулась под огонь орудий. Она замерла и ждала своего часа, а партии добровольцев-швицев лезли в занятые сабатонами дома.

«Не дураки», — тихо чертыхнулся себе под нос магистр. — «Не хотят пихать голову в клещи».

Швейцарцы начали штурм домов, занятых бургундцами, внезапно, почти одновременно с нескольких направлений. Волна бойцов, стеснённых в узких дворах и переулках, ринулась к дверям, окнам, проломам в стенах. Сначала шли те, у кого были лёгкие щиты и тяжёлые павезы; они прикрывали самых отчаянных, вооружённых топорами, кинжалами и короткими мечами.

Некоторые швейцарцы пытались проломить двери ударами сапог и булав, другие лезли прямо через окна, разбивая их рукоятями алебард, скидывая ставни. С криками «Свобода!», «За Берн!» они забрасывали в комнаты факелы, пытаясь выкурить защитников и вызвать панику.

Их обстреливали из арбалетов и кулеврин, в них летели паленья и всё, чем можно было проломить голову. Многие падали — кто с болтом в шее, кто с промятым шлемом. Но они упрямо лезли вперёд.

Внутри, на первых этажах, вспыхнула короткая схватка: сабатоны встретили швейцарцев холодно и без лишней суеты. Те, что были рядом с дверью, держали оборону тесаками и копьями, остальные быстро заняли окна и оттуда били арбалетами, заставляя врага отползать к стене.

Старый сержант Ганс первым сбил с ног нападающего своим молотом, за ним Карлис всадил болт в грудь швейцарца, что ломился через столовую с криком. Аркебузиры с верхних этажей палили вниз во двор, выбивая пачки противников. Двойка подходила к окну, давала залп и уходила перезаряжаться, а на их место выходила другая — и так бесконечной каруселью.

Ганс командовал, перебрасывая резерв между комнатами, чтобы быстро заткнуть любые дыры в обороне.

Одну из лестниц в доме нападающие захватили, заняв первый этаж, но последовал контрудар. Сабатоны отбросили врага с тяжёлыми потерями обратно вниз, троих выбросили прямо из окон во двор. Защитники вытеснили швицев на улицу, где завязалась короткая схватка. Люди валили друг друга, пытались выдавить глаза, душили. Карлис ловко резал ножами. Здесь не было порядка, только ожесточённая свалка, больше похожая на уличную драку двух шаек разбойников за прибыльное место. В такой заварухе сабатоны показали себя с лучшей стороны. Швейцарцы быстро сдулись, и те немногие, что остались в живых, разбежались, укрывшись за своей баталией.

Сабатоны выстояли. Дыхание было злым, тяжёлым, но ни один дом не был утрачен.

Джакомо понимал, что это не конец. Враг не заставит себя долго ждать. Он выделил из своей баталии резерв, распределив его по домам. Но ещё один такой штурм, и пополнять гарнизоны будет некем.

В переулке снова повисла напряжённая тишина: казалось, что бой завершился, но предчувствие нового штурма было в каждом взгляде командиров. Сабатоны затаились, готовые встретить врага. Они знали: это только разминка, дальше будет страшнее.

Второй штурм начался почти сразу. Враг понимал, что если не выбить бургундцев из пролома, то для защитников дело будет кончено. Они собрали все силы; штурмовые группы несли лестницы, щиты, подготовили брёвна для таранов. Шла уже не молодёжь, а опытные, поседевшие на войне ветераны. На этот раз враг двигался куда решительнее. Их стрелки из соседних домов били на любой шорох. Они мигом таранами выбили двери, другие по лестницам сразу полезли на крыши и в окна вторых этажей.

В первом доме, где держал оборону Ганс, случилось самое страшное. Швейцарцы ворвались сразу двумя группами — по лестнице, через окна и дверь на первом этаже. Они с Карлисом метнулись к узкому коридору, там Ганс принял на щит удар топора, отбросил врага назад, но тут один из нападавших всадил Карлису арбалетный болт. Воришка рухнул, вцепившись в рану у плеча. Ганс, оценивая ситуацию, успел прикрыть товарища, но сам получил удар кинжалом в бедро, когда отбрасывал ещё одного противника обратно в дверь.

Бой разросся до отчаянной рубки: сабатоны не отступали, дрались уже зубами на лестнице, у печки, в проходе, за опрокинутым столом. Джакомо видел, что швицы повсюду, уже на вторых этажах домов, и тогда он бросил последний резерв во главе с Рихардом на выручку парням.

Когда баварец ворвался внутрь, почти все сабатоны погибли или были ранены. Карлис, не отпуская нож, почти бессознательно колол лежащего на нём швейцарца; двое парней подхватили раненого, перетянули его в подсобку. Ганс, хромая, всё же удерживал оборону коридора, отбивал атаки чьим-то топором, пока не упал на одно колено от потери крови.

В соседних домах ситуация была схожей. Джакомо понял: ещё немного, и это конец. Он поднял свой молот над головой и прокричал:

— За мной, псы войны! Мы умрём, но память о нас отзовётся в веках!

— У-у-у-рр! — прорычали сабатоны и двинулись приставным шагом на баталию врага.

Мерно покачивая пиками и алебардами, колонна шла по переулку. Швицы не ожидали этого. Капитаны уже передали многих своих лучших бойцов для штурма домов, поэтому не хотели нести лишних потерь; баталия врага начала медленно оттягиваться назад, не вступая в бой. Те швицы, что уже праздновали победу в домах, увидев, что их колонна отходит, и боясь остаться в окружении, побежали назад, спасая свои жизни.

Враг отступил, унося своих убитых и раненых. В проулке вновь на короткое время воцарилась тишина, наполненная только тяжёлым дыханием. Сабатоны выстояли, но кровь на полу и еле слышимые стоны умирающих говорили о цене этой победы.

Джакомо отвёл колонну назад и решил сам проверить, что происходит. Он обошёл все занятые дома. Защитников осталось совсем мало, многие ранены. Взгляды хмурые, такие, что так и говорили: «Ну что тебе ещё нужно? Хочешь, чтобы нас здесь всех убили? Отводи людей, хватит геройствовать». Но итальянец был не из тех, кто шёл у солдат на поводу. Он быстро взбодрил сержантов, устроил взбучку, чтобы занять бойцов, отогнать злые мысли, а сам вернулся к Рихарду.

— Перенесите весь порох, что есть в башне, в дома и подвалы, выведите запалы наружу с нашей стороны, — сухо приказал он.

Брови баварца поползли вверх.

— Джакомо, ты хочешь взорвать своих вместе с противником? — почти шёпотом ответил он.

Магистр отрицательно покачал головой.

— Нет. В каждом доме останется по четыре человека, а остальных отводи в башню. Пусть только раненых не забудут. Как враг возьмёт дома, так и взорвём их. Оставшиеся защитники к тому времени уже погибнут.

— А кто останется внутри? Может, я? — зло бросил Рихард.

Джакомо жёстко схватил друга за руку и притянул к себе.

— Что ты ноешь, как баба? — прошипел магистр. — Это война! Каждый из нас должен быть готов пожертвовать собой ради ордена.

— Может, никого не будем оставлять? — не унимался баварец. — Отведём всех и взорвём?

Магистр отрицательно покачал головой.

— Они поймут, что мы что-то задумали, если дома никто не будет оборонять. Ни один капитан не сдаст их без боя.

Рихард вырвался и молча пошёл распределять людей.

— Чёртов моралист, — выругался ему вслед итальянец. — Как будто мне легко посылать людей на смерть. Шварц, отводи баталию к башне, — зло приказал он первому попавшемуся лейтенанту.

Со стороны позиций врага вновь зазвучали трубы. Раненые и измученные защитники проулка медленно оттягивались к стене. Прислуга кулеврины на верёвках тащила тушу прожорливого зверя к новым позициям.

Враг пошёл на приступ. Они уже почти не медлили: ставни разбиты, двери тоже, кое-где проломы в стенах. Что могло остановить поток разъярённых защитников города? Вражеская баталия, покачивая пиками, тянулась к пролому, ощупывая каждый метр мостовой, опасаясь засады. Когда первые враги начали бить из окон по башне, часовые, что были расставлены у входов в подвалы, запалили запалы. Внутри всё было кончено: колонна вытянулась меж домов и начала занимать всю площадь.

Миг... и грянули взрывы. Один, второй, третий. Из окон вырвались языки пламени, старинные постройки из камня и дерева как будто подпрыгнули, а потом сложились внутрь, раскидав вокруг обломки кровли и стропил. Из окон полетели обугленные тела швейцарцев. Пороха заложили немного, всё, что было в башне. Первые этажи из камня почти полностью уцелели, но баталию врага покосило изрядно. Всё заволокло дымом и клубами пыли. Люди кашляли, не видя даже друг друга. Крики, стоны сменялись и переливались в какофонии боя.

Джакомо, прокашлявшись и вылив из фляги на лицо остатки вина, стёр густую кашицу. Теперь он мог хоть что-то разглядеть. Враг стоял в этом рукотворном тумане, оглушённый, переломанный. Это был удачный миг, чтобы ударить, но и его люди задыхались от пыли, напоминая городских трубочистов. С башни стрелки Рихарда кидали болты и пули в них, но этого никто не замечал, всем просто хотелось дышать.

Из разбитого строя вышел крепкий мужчина, почти старик, в добрых доспехах. Он спокойно шёл к пролому. На кончике алебарды его оруженосца висела грязная тряпка.

— Эй, вы, те, кто называет себя «Вольными Сабатонами». Дайте мне говорить с вашим магистром! — как из бочки выкрикнул он.

Джакомо пошёл ему навстречу, оставив оружие сержанту. Они оба подошли с голыми руками, замерев напротив друг друга. Швиц был уже не молод, но крепок. Он рассмотрел с головы до ног итальянца и наконец улыбнулся. Без команды старые друзья обнялись.

— Да ты, мой друг Джакомо, чернокнижник. Видимо, купаешься в крови девственниц. Совсем не изменился с тех самых пор, как мы пили вместе и валяли на столе ту пастушку, — прорычал он, улыбаясь.

— А ты выглядишь хреново, дружище, — отозвался итальянец. — Вся борода седая, да ещё и грязный как свинья. Теперь с пастушкой, видимо, ты мне не помощник, — ухмыльнулся магистр.

— Уходи, друг, — прервал итальянца швейцарец. — Никто не станет вас преследовать. Забери своих, раненых, мёртвых — всё забирай, даже эту пушку. Это будет почётное отступление, никто не скажет, что ты сбежал.

— Сдайся лучше сам, Адриан. Или уводи своих по озеру — ручаюсь честью, что не трону ни одного швейцарца.

Бубернберг аж крякнул от такого предложения.

— Да ты наглец... Ещё хуже и матерее, чем был. Думал, власть тебя изменит, а нет, всё тот же проходимец.

— А ты бы ушёл? — грустно ответил Джакомо. — Зная того Бубернберга, он никогда бы не отступил. А я в этом деле твой ученик. Да и все эти люди учились у тебя.

Швейцарец задумчиво покачал головой.

— Да, уж, научил на свою голову. Хорошие у тебя парни, стойкие. Рад был тебя повидать. Моя младшенькая до сих пор спрашивает, когда ждать тебя в гости. Люб ты ей, пройдоха.

Магистр протянул врагу руку, и они скрепили её в крепком, дружеском рукопожатии.

— У тебя хорошая семья. Если останусь жив, буду молиться за них. Но сейчас мы здесь, мы воины, и наш долг — следовать клятве сеньору.

— Ты прав, я тоже буду молиться за тебя. За упокой твоей души. Ха-ха, — рассмеялся капитан. — Дочке ничего не скажу, не хочу, чтобы она знала, что мне пришлось убить её любимчика.

— Пусть Бог рассудит, — коротко кивнул Джакомо.

Они попрощались взглядом, зная: если встретятся в строю, не пощадят друг друга.

Наконец пыль почти улеглась. Малая передышка закончилась. На площади две баталии выстроились, словно зеркальное отражение друг друга: в первых рядах пики, длинные, тяжёлые, способные остановить и всадника, и натиск плотной пехоты; позади алебарды, мерцающие лезвия которых ждут, чтобы дробить всё, что пройдёт через лес впереди. Позади алебард — командиры, знаменосцы, стрелки.

В стройной баталии сабатонов под командой Джакомо каждый шаг слажен, сержанты монотонно командуют; пики опускаются наперевес, наконечники выстраиваются в единый колючий забор.

В швейцарском строю та же дисциплина: пикинёры держат ряды вплотную, плечо к плечу, алебарды чуть за линией, готовы метнуться вперёд во второй волне, если вражескую «иглу» удастся переломить.

Сигнал к бою доносится со стороны сабатонов:

— Вперёд! Держать строй!

В этот миг ухнула кулеврина с насыпи от остатков стены. Сноп картечи прокатился по головам швейцарцев, превратив в мёртвую кашу некогда крепких и грозных людей. Но железо не могло остановить эту ярость.

Звон металла наполнил воздух, и обе колонны сошлись.

Первые пики сталкиваются, наконечники звенят по древку и доспеху, острые концы с треском вгрызаются в латы, рвут плоть. Кто-то падает, но строй держится, идёт тяжёлый напор, стеной.

В какой-то момент многие швейцарцы бросаются из строя, сгребая пики под себя; алебардисты сразу поднимают оружие, бросаясь в разрывы в линиях сабатонов. Джакомо кричит изо всех сил:

— Алебарды вперёд! — и тяжёлая решётка лезвий смыкается в опасных брешах.

Грохот, крики, попытки выбить противника, захватить за древко и вытянуть из строя.

В центре баталии Джакомо с молотом, Рихард с цвайхандером — двуручным мечом, а напротив Бубернберг, чья алебарда действует ловко, метко: одно быстрое движение — и отсекается пика, второй удар — плечо соперника залито кровью.

В небольшой паузе алебардисты обеих сторон рвутся в центр, начинается ближний бой: подсечки, удары крюком за ногу, кто-то валится наземь и оказывается затоптан. В реве рубки уже отдельные поединки: двое сцепились древками, пытаясь перетянуть друг друга. Ганс, раненый, всё ещё держит оборону, его алебарда мелькает меж врагов, один замах — и кровь летит на камни мостовой.

Шум битвы не даёт понять, чья линия треснет первой. Обе баталии упёрлись друг в друга, никто не сдаётся.

Там, где магистр с баварцем, там кровь и смерть швейцарцев, но на флангах они надламывают строй Карлиса и Ганса, уже закручивают баталию, пытаясь отрезать от башни.

Старина Карлис пикой бьёт в горло очередного швейцарца, колет в локоть второго. Но ему тяжело, он уже не раз ранен. Силы на исходе. Взмах... и он не успевает уйти. Алебарда бьёт по шлему, сминая его, а по виску под кирасу бежит тонкая струйка крови. Старый солдат валится под ноги своих товарищей.

Джакомо, улучив момент, зашёл за Рихарда, оттягиваясь в конец строя. Время уже близится к полудню. Где же подкрепление? Он протискивается меж своих рядов и взбирается на гору камней, что когда-то была стеной. Над полем и редутом вдалеке стоит такой туман, что не видно дальше своей руки. Он поднимает голову и кричит стрелку на башне:

— Эй, там, что ты видишь? Где эти чёртовы савойцы?

Арбалетчик сначала не понимает, кто ему кричит, но, увидев магистра, осматривается по сторонам.

— Не видно никого, тишина. Может, заблудились в тумане, — отвечает стрелок.

Джакомо с силой сжимает перчатку. Залитый чужой кровью, весь в пыли, в изрубленных доспехах, он стоит на вершине пролома, а у его ног кипит бой, гибнут его братья.

— Чёртовы савойцы! Гребаные садомиты, — рычит он, но сразу осекается, видя, что солдаты смотрят на него и в их глазах появляется страх.

Джакомо возвращается в строй. Впервые он не знает, что делать. Без савойцев им не победить. Швицев слишком много. Он перехватывает молот двумя руками и колет в пах ближайшего врага, цепляет крюком второго за ногу и роняет его на камни. Третий не успел прикрыться древком алебарды и получил молот по голове, упав, заливаясь кровью.

За минуту формация уже не похожа на строй: это кипящий котёл, где каждый сантиметр — вырванная победа. Алебардисты, кто выжил, влетают в ноги противника, сметают тех, кто ещё держит оружие, а вражеское знамя покачивается уже у самой линии пролома.

Последний натиск — все рычат как звери, сжимая челюсти мёртвой хваткой.

— За Швиц! За своих! Добейте их, ребята! — вырывается из глотки Бубернберга.

Ответная команда:

— Держать линию! За Бургундию! — ревёт во весь голос магистр.

Кто-то теряет шлем, кто-то оступается в крови и поднимает пику уже чужую, сжимая зубы от боли. Но обе баталии ещё стоят; в этих рядах сплавлены и страх, и ненависть, и уважение к врагу. Битва продолжается: линии и алебарды ещё не доиграли свою музыку.

Джакомо, увидев в просвете впереди своего друга Бубернберга, тяжело вздохнул и начал прорываться к нему. Это был их единственный шанс.

— Эй, ты, козопас, возомнивший себя Ахиллесом! Зачем ты убиваешь моих детей? Сразись со мной! Найди себе равного! — из последних сил кричит итальянец, раскидывая швицев.

Он уже почти не защищается, стойко принимая удары на латы, уворачиваясь от самых страшных.

— Всем стоять! — прорезал гул битвы командный голос Бубернберга. — Ты всё же решил сразиться со мной как мужчина, мальчишка?

Все вокруг замерли. Швейцарцы, видя своего гауптмана, оттянулись назад, очистив место для поединка. Их примеру последовали бургундцы. Тишину нарушали только стоны раненых и стрекот пожаров в разрушенных домах.

Оба противника вышли вперёд, выделяясь среди остальной массы ростом и крепостью. Джакомо слегка прихрамывал: правая нога уже была побита при прошлом штурме, но руки держали люцернский молот уверенно — длинное овальное древко, массивная четырёхзубая гирька. Бубернберг, хоть и уставший, шёл ровно, алебарда скользила по земле, будто змея.

Первым атаковал Бубернберг: быстрый выпад алебардой в живот. Джакомо, заранее увидев движение плеча, отступил вбок, подставил молот под лезвие, блокируя удар. Металл скрежетнул по алебарде, выбив искры. Немедля Джакомо сделал ложный выпад в бок противника, но тот увернулся, развернул древко и попытался рубануть сбоку по бедру.

Джакомо отшагнул, но недостаточно быстро — сказалась рана: наконечник алебарды скользнул вдоль лат, проткнув набедренник чуть выше колена. Сдавленный хрип, и правая нога тут же налилась кровью и ватой. Джакомо пошатнулся, потеряв равновесие, но устоял.

— Ну что, сдаёшься, маленький волчонок? — пророкотал гауптман, голос которого звучал как из бочки сквозь забрало, весело.

Итальянец не стал тянуть с ответом. Он, собрав всю волю в кулак, резко ударил молотом. Швиц перекрыл его топором алебарды, но в последний момент магистр резко сблизился и ударился латным наплечником в шлем неприятеля. Тот замычал, кровь наполнила рот из разбитой губы. Их оружие сплелось, но Джакомо смог отскочить назад, выдернуть молот. Уйдя в сторону, он смахнул древко ошеломлённого Бубернберга и ударил того по плечу, вкладывая весь вес. Молот пронёсся по дуге, врезался в левое плечо, металл звонко стукнул, под бронёй хрустнуло. Андриан аж присел, едва удержав алебарду.

Оба противника переглянулись. Бубернберг, заглушая боль и ревя как медведь, пошёл на сближение: длинный крюк алебарды рванулся к молоту, пытаясь выбить его из рук Джакомо. В последнюю секунду тот согнул локоть, резко ушёл вниз, отвёл алебарду в сторону и сделал колющий выпад остриём в щель между креплением наплечника и грудной пластиной.

Острый шип вошёл в плоть, натянув кольчугу. Бубернберг сдавленно застонал, пошатнулся и чуть не упал. Его мигом подхватили драбанты-швейцарцы, что стояли чуть в стороне у него за спиной.

Джакомо, обведя взглядом строй врага, прихрамывая попрыгал к своим, опираясь на древко оружия. Он уже чувствовал, что силы покидают его из-за потери крови.

Швейцарцы замерли, не решаясь пойти в новую атаку. Слишком много крови, слишком много погибших. Они начали медленно отступать назад. Уже не было воли гауптмана, что могла бы их бросить в новую смертельную атаку. Даже этим людям из стали нужен отдых. Оставшиеся сабатоны отошли в башню и заперлись внутри. Ночью их было три с половиной сотни, а сейчас осталось чуть больше одной.

В узком, грубо выложенном камнем нутре башни остатки бургундцев почти не говорили. Они лежали на старых прогнивших тюках, на остатках мебели и даже тряпках убитых. Смертельная усталость охватила всех: сутки без сна, беспрерывный бой. Даже самые сильные не способны вынести такое. Тишина, нарушаемая только тихими стонами раненых, — хрупкое, хриплое дыхание умирающих.

Карлис, человек с сомнительным прошлым, но верный товарищ, лежал на одной из немногих лавок и тихо отходил в мир иной. Он получил пикой в грудь под кирасу, алебарду в бок и молотом по шлему. Странно, что он вообще ещё был жив. Карлис бредил, иногда шептал имена жён, друзей, иногда пытался улыбнуться, но уже не видел никого. Его друг Ганс сидел напротив и тихо смотрел на умирающего, мысленно прощаясь с ним. Эти люди не умели говорить красивых слов, но они умели ценить преданность, верность и товарищество. Тому, кто уходит, легко: его страдания закончились, а тем, кто остался, придётся жить с этим дальше.

Солнце клонилось к закату, но в башне царил полумрак. На полу, среди кусков окровавленного тряпья, разбросанного оружия и доспехов, копошились остатки живых.

Джакомо сидел у стены. Ногу неуклюже перетянули тряпкой, кровь всё ещё проступала сквозь бинты, но боль немного стихла. Каждый вздох давался с трудом, лицо окончательно почернело от усталости; он слушал шаги, пытаясь угадать, придёт ли помощь или ждать придётся не до утра, а до конца жизни.

Башня стала последним рубежом, последней надеждой. Все ждали помощи, тревожно прислушивались к крикам за стеной, к отдалённым шагам, молились.

Часовой на башне, с запёкшейся кровью на рукаве, вглядывался вдаль. Вдруг из-за редута, где были свои, показались пики и множество знамён, что развевались на слабом ветру, вырисовываясь миражом в разрыве пролома стены. Впереди, верхом на гнедом жеребце, ехал Крупп, лязгая латами, позади — плотная линия первого батальона сабатонов. Они шли медленно, уверенно, быстро преодолевая пустырь у стены и величественно входя в пролом, словно хотели напомнить всему городу, что битва ещё не окончена.

На башне мигом оживились. Кто-то вскочил, окликнув командира, кто-то радостно закричал, обнимая товарища. В глазах солдат вспыхнула надежда. Пелена отчаяния спала, и всех охватила радость. Магистр тяжело поднялся. Больная нога саднила, но при виде своих лицо посветлело. Остатки отряда во главе с Джакомо и Рихардом с трудом выбрались из башни и, как рота мертвецов, двинулись навстречу Круппу.

У развалин стены их небольшой отряд остановился. Перед ними стояла свежая баталия первого полка в сверкающих доспехах и с развевающимися знамёнами. Люди из строя ошеломлённо смотрели на защитников башни. Крупп спрыгнул на землю и подвёл коня Джакомо, молча упав перед ним на одно колено. Кавалер положил руку на плечо своего капитана и отстранённо спросил:

— Где вы были? Ты должен был идти на штурм после савойцев, на рассвете, — каждое слово давалось ему с трудом, он стоял только на силе воли, боясь упасть.

Крупп так и не смог поднять головы, глядя под ноги магистру.

— Карл прислал посыльного. Швейцарская армия, все двадцать тысяч человек, подходит к городу. Он отменил штурм Муртена, приказав готовиться к битве. Савойцы заперлись в лагере, а я не знал, что мне делать, — при этих словах голос Круппа задрожал. — Я боялся ослушаться воли герцога.

Крупп сглотнул и, подняв лицо, заглянул в глаза Джакомо, добавил шёпотом:

— Я боялся, но не смог и дальше стоять в стороне. Я привёл всех этих людей против приказа нашего государя. Я не смог бросить вас, магистр.

Джакомо поднял Круппа с колен и обнял его. Отстранившись, он долго и пристально осматривал капитана, после чего произнёс:

— В страхе нет ничего постыдного. Глуп тот, кто не боится. Но в итоге ты поступил правильно, — тихо ответил он. — Твой долг как сына — исполнять волю отца-государя, но твой долг как брата — приходить на помощь побратиму, даже когда твой пастырь против. В следующий раз не медли, решай быстрее, с кем ты и за кого готов отдать жизнь. Теперь нужно уходить. Нам в одиночку не взять город.

Джакомо в последний раз осмотрел площадь, что стала местом их славы, и, с трудом наклонившись, зачерпнул горсть кровавого песка, втянул его запах и растёр на ладонях.

— Сколько ещё таких мест впереди нашего тернистого пути, — прошептал он, поднявшись. — Соберите всех! — громко отдал приказ магистр. — И раненых, и убитых. Мы своих не бросаем!

Собрав оружие и людей, колонна сабатонов под развевающиеся знамёна и барабанный бой покинула пролом стены. Они забрали с собой всё: пушку, раненых, погибших и всё оружие павших, что осталось лежать на мостовой. Никто их не преследовал. Швейцарцы смотрели им вслед с опаской, но они не желали новой крови.

Сабатоны уходили из Муртена навстречу новой битве, новой жизни, оставляя позади себя дымящуюся площадь и великую славу. Битые, но не побеждённые.

Глава 21. Герои и предатели.

Глава 21. Герои и предатели.

Джакомо лежал неподвижно в своей палатке, где, в отличие от казённых медицинских шатров, пахло благовониями и терпким вином. Ещё сохранялся аромат духов Оливии, напоминая об этой прекрасной женщине из мира теней. Над ним склонился доктор, аккуратно стягивая кожу на бедре сложным швом и почти не обращая внимания на тихие выдохи пациента. Итальянец, бледный, с блестящим от пота лбом, сжимал жёлто-зелёный кувшин с вином и делал частые короткие глотки, чтобы притупить боль.

Рядом в походном кресле сидел Рихард, у которого рука была перевязана свежим льняным бинтом; пальцы всё ещё подрагивали от недавнего боя. Перед ним стояла кружка пива, а пятна крови на рукаве уже начали подсыхать.

За пологом палатки слышались голоса, топот, бряцанье оружия, но внутри царила странная, густая тишина.

— Меня не покидают грустные мысли. Кажется, даже чувство вины. Скажи мне, — выдавил Джакомо, морщась от манипуляций доктора, — стоило ли оно того? Сколько парней из тех, что пошли за нами, осталось после штурма?

— Меньше полуроты, — глухо ответил Рихард, делая глоток. — Я во многом с тобой не согласен, друг. Ты бессердечная скотина. Иногда мне кажется, что ты пожертвовал бы даже мной, как своей Оливией, ради чести. Но жизнь показывает, что ты всегда прав. Даже когда мне хочется тебя убить, и я думаю, что ты сошёл с ума.

Доктор натянул нить. Джакомо зажмурился от боли, выругавшись по-итальянски.

— Пожертвовал тобой, как Оливией?! — сдвинув брови, прорычал кавалер. — Думай, что несёшь, грязный колбасник. Я никогда не подставлял твою голову под топор, а если он всё же опускался, прикрывал твою своей.

Рихард тяжело вздохнул и поставил кружку на столик.

— Ты изменился, мой друг. Раньше в тебе было море огня, страстей и желаний. А сейчас ты как старик: всё взвешиваешь, всё продумываешь. Самокопанием всё занимаешься. Те бедолаги, что погибли, знали, на что идут. Они умерли за честь и славу ордена. Даже когда ты бросил их в домах на смерть... Тогда я тебя не понял, а сейчас всё осознал. Без жертв не бывает побед. Кто готов больше потерять, тот и победит. Ты доказал мне это, когда схватился со своим товарищем Бубернбахом.

Он на мгновение замолчал, а потом продолжил.

— Ты лучше ответь мне, почему ты прогнал девчонку? Она любит тебя...

Джакомо оттолкнул врача и сел, вновь чертыхнувшись от боли в ноге.

— Зачем ты говоришь со мной о том, чего совершенно не понимаешь? Ты вообще знаешь, кого прочишь мне на ложе? В мою жизнь? Она — тень, носящая саван плодородия и страсти. Она — то, с чем ты поклялся бороться, пока в тебе течёт хотя бы капля крови, — пылко отчеканил заученные слова кавалер.

— Жаль, а она мне нравилась, — легкомысленно отмахнулся баварец. — Я слишком долго брожу с тобой по этому свету. Повидал такое, что иногда хочу забыть. И знаешь, что я понял, друг? Мир разный... Всё не так просто, как я думал раньше. В нём нет хороших и плохих. Оливия — просто девушка. Не хорошая и не плохая, всё зависит от обстоятельств. Так же, как и мы с тобой. Ты отличный командир, прекрасный воин, но бессердечный человек, готовый пожертвовать всем ради победы и славы. Я тоже люблю всё это: почести, подвиги, но люди, что рядом, для меня дороже. Прости, если мои слова обидели тебя. Я всегда шёл за тобой не раздумывая, а вчера... моя вера поколебалась. Я должен был сказать тебе это, чтобы между нами не было недомолвок.

Ярость, что в мгновение вспыхнула в сердце итальянца, так же быстро ушла. Он смотрел на друга и не узнавал его.

«Где тот железный, жёсткий человек? Готовый бросить дитя ведьмы в огонь, чтобы очистить мир людей от скверны, что тянется из мира теней?»

Но он не смог произнести вслух упрёк, боясь обидеть друга, только спокойно положил руку ему на плечо.

— Похоже, кто-то перечитал трактаты Николая Кузанского? — с лёгкой поддёвкой ответил Джакомо. — Единство и борьба противоположностей... Нет, друг, всё просто. Есть мы — люди, злые, алчные, горделивые, со всеми пороками, что даны нам при рождении. И есть они — тени, что с другой стороны луны. Ты прав, они, как и мы, разные, в них те же пороки, что и в нас, поскольку все мы созданы по образу и подобию творца своего. Но этот мир наш, и им здесь не место. Так же как на поле боя не может быть двух победителей, так же и мы с ними не можем жить под одним небом.

Рихард покачал головой и встал.

— Ты из нас двоих учёный. Я человек простой, едва Библию читаю. Может быть, ты и прав, но пока я вижу, что люди друг другу сделали больше зла, чем нам все вместе взятые тени.

Доктор закончил работу, завязал бинт и разгладил ткань на ноге магистра. Рихард уже хотел покинуть шатёр, но внезапно полог палатки отодвинулся, и внутрь зашли герцог в сопровождении Антуана. Джакомо порывался встать, но Карл жестом остановил его, подходя ближе к лежащему рыцарю и внимательно оценивая его рану. Антуан окинул взглядом весь шатёр, принюхиваясь, как борзая.

На миг Джакомо показалось, что он вынюхивает запах Оливии. Он не хотел признавать, но волновался за неё.

— Ваша светлость, — склонил голову флорентиец.

— Ты герой, Джакомо, можешь не вставать. И твои сабатоны сегодня показали, что такое верность долгу и несгибаемая сила духа. Я горжусь вами.

Раньше, много лет назад, Джакомо отдал бы всё, чтобы услышать эти слова государя, но сейчас он впервые решился ответить не торжественной благодарностью, а горьким упрёком:

— Мы бы взяли Муртен, и смерти моих людей были бы не напрасны, если бы савойцы пришли к нам на помощь. Но вы отдали приказ спрятаться в лагере и трястись от страха, ожидая подхода швейцарцев, — горячо выпалил он. — В чём же здесь верность долгу, в чём мужество?

Герцог удивлённо развёл брови, поморщившись, как от зубной боли. Господин многих земель не привык к такому, но сдержался.

— Во-первых, ты нарушил мой приказ: впереди должны были идти савойцы, но ты опять своевольничал. Во-вторых, я не отдавал приказа об отмене штурма. Мне донесли, что ты уже взял ратушу, а савойцы зачищают площадь у замка Петра Савойского. Всё оказалось не так, но я узнал об этом слишком поздно.

Рихард, слушая диалог, вопросительно посмотрел на Джакомо.

— Крупп сказал, что был гонец от герцога... что-то не так, — шепнул он.

Итальянец молча кивнул, давая понять, что понял друга. Он раскусил загадку уже давно. Не было никакого приказа. Кто-то послал от герцога письмо Круппу и савойцам. Они не предавали — они были лишь фигурами в игре, в которой за одну сторону играл опытный гроссмейстер, а за другую — любитель. К сожалению, Карл в этой смертельной шахматной партии играл даже не за короля, а за простую пешку.

— Монсеньор, разрешите я расспрошу при вас об этом деле своего капитана, что ждал в резерве? Возможно, это многое прояснит для вас, — уже с почтением обратился магистр к государю.

Карл молча кивнул и сел рядом в кресло, где, недавно раскинувшись сидел Рихард. Все остальные остались стоять.

Джакомо велел привести Круппа. Капитан зашёл в палатку, ещё грязный, уставший. Его глаза поползли вверх от удивления, увидев герцога здесь. Он быстро поклонился и пожелал доброго здравия господам.

— Крупп, расскажи мне, что произошло? Почему ты так долго тянул и только днём пришёл к нам на помощь?

Капитан замялся и даже немного покраснел. Раньше герцога он видел только из строя солдат, приветствуя его на построении.

— Ваша светлость, магистр, — смотря то на Джакомо, то на Карла, начал Крупп, — ну, я на рассвете привёл первый батальон головного полка «Вольных Сабатонов», разместил его за редутом. Как и приказал кавалер, я ждал, пока корпус савойцев начнёт атаку. Я слышал, как в городе шёл бой, наши парни рвались прийти на помощь. Но я ждал, как и велел магистр. Савойцы вскоре прибыли, но в этот момент к нам прискакал из вашей ставки мессир Джованни де Кальмицо, что ранее служил графу Компобассо, а теперь, насколько я знаю, он в вашей свите. Он привёз нам письменный приказ прекратить штурм и вернуться в свой лагерь. Его светлость, Жан Савойский, даже хотел ехать к вам и просить отменить приказ, но Кальмицо сказал, что вы отбыли из лагеря со своим выездом. Я же остался ждать, надеясь, что вы отмените своё решение.

Антуан, пока Крупп рассказывал свою историю, нервно ходил из угла в угол.

— Капитан, а это письмо при вас? Или оно тоже пропало, как сам Джованни де Кальмицо? — раздражённо бросил он.

Офицер удивлённо посмотрел на вельможу и достал его из поясного кошеля. Свиток был повязан бело-голубой лентой, с сургучной печатью герцога запада.

Антуан взял письмо, нетерпеливо развернул его, начал читать. Он всматривался в почерк, достал из подкладки какое-то письмо и сравнил два текста, покачал головой:

— Это не ваш почерк, государь. Подделка сделана очень искусно, но если внимательно приглядеться, то завитки вывели и нажим пера не тот. И печать не нашей канцелярии.

Герцог мельком взглянул на письмо. Он и так знал, что не писал его.

Карл мрачно смотрел исподлобья на собеседников:

— Как вы уже поняли, я не давал такого приказа. А весь день, — продолжал он, — савойцы через Кальмицо слали мне донесения, что город вот-вот падёт, — уже почти прорычал он.

Государь вскочил со своего места и подошёл к столу, повернувшись спиной к собеседникам. Он не хотел, чтобы они видели его смятение. Карл не выдержал и, схватив скатерть, сдёрнул её со стола. Посуда с грохотом полетела на персидские ковры.

— Матерь Божья! — воскликнул он. — Как я могу воевать, если меня окружают одни предатели? Эти подлые итальянцы, которых я пригрел, плетут заговоры и готовы продать свой меч первому встречному, как падшая женщина предлагает каждому путнику свои ласки, — герцог обвёл взглядом собравшихся и только тут осёкся. — Извини, Джакомо, ты единственный из всей этой братии, кому я могу доверять.

Антуан подошёл к брату и взял его за локоть, как бы намекая, что не стоит проявлять эмоции при посторонних.

— Мы проведём расследование, брат, и найдём виновных. Вычистим эту заразу из нашего лагеря, — попытался унять разбушевавшегося герцога бастард.

Карл немного успокоился, а все остальные притихли в ожидании.

— Джакомо, у меня для тебя будет особое поручение. Ты ранен, но, к сожалению, не могу дать тебе отдых. Антуан полагает, что только ты с ним справишься, — герцог замолчал, ожидая ответа.

Несмотря на боль в ноге, магистр поднялся и поклонился сюзерену.

— Я приложу все силы, чтобы исполнить любое ваше поручение. Правда, боюсь, граф преувеличивает мои способности, — галантно ответил кавалер.

— В тебе есть то, чего нет в других. Ни один из моих рыцарей даже не подумал бы отправиться в лагерь швейцарцев, выдавая себя за своего, чтобы выведать у врага секреты, а ты поехал и справился. Ты не так, как мы, смотришь на мир — более прагматично, что ли. Иногда мне кажется, что ты из другой вселенной.

Джакомо ещё раз поклонился государю.

— Сочту это за похвалу, монсеньор, — приложив руку к груди, ответил магистр.

Карл пристально посмотрел на вассала, раздумывая, стоит ли доверять такому человеку. Ведь для него, для того, кто вырос на рыцарских романах, при куртуазном дворе Филиппа Доброго мысли и поведение флорентийца были совершенно чужды. Он не хвалил, а сомневался.

Слово взял сам Антуан.

— Друг мой, как ты и сам заметил, в собственном лагере нас окружают одни враги. Сначала пропал граф Тарентский — командующий целым корпусом, оруженосец которого покушался на жизнь нашего государя, потом подметные письма Кальмицо и неудавшийся штурм Муртена. Пропал посыльный от Оливье де Ламарша, что должен был привести вести от наших союзников. Враг знает обо всех наших перемещениях, численности войск. Недавно отряд наших фуражиров был перехвачен противником, швицы точно знали, где их ждать и сколько их будет. Наш герцог желает, чтобы ты вычислил предателей.

Антуан подошёл к кавалеру и положил ему руку на плечо.

— Монсеньор, — выждав паузу, ответил Джакомо, — я боюсь, что некоторые из тех, кто играет на стороне врага, занимают самые высокие должности. Я не смогу провести дознание в отношении них. А значит, не смогу распутать этот змеиный клубок.

Герцог беззаботно махнул рукой.

— Тебе поможет мой поверенный, Пьер Фуа. Он... человек особых способностей, видит немного больше, чем другие. Я дам ему поручение, и сегодня вечером он посетит тебя.

— Как вам будет угодно, монсеньор, — кивнув, ответил Джакомо.

— Ещё раз благодарю вас за службу, мой друг, и надеюсь на вас. Возможно, от вас зависит судьба всех этих людей, что собрались здесь, и моя тоже.

Герцог обнял кавалера и вышел из шатра. Антуан на миг остановился.

— Джакомо, я думаю, вам стоит начать с канцлера его светлости, Николя Ровалена. Я давно замечал, что многие знания были доверены только ему, но о них уже в тот же день шептались при дворе Людовика.

Произнеся это, великий бастард последовал за своим господином.

Стоило им уйти, как над лагерем разнёсся новый глухой грохот: протяжная канонада, будто сама земля содрогнулась. Джакомо удивлённо взглянул в глаза Рихарду, и оба, опираясь друг на друга, вышли из палатки.

Они вышли к палисаду лагеря, откуда открывался вид на редут и руины пригорода города. Ветер нёс запах гари и пороха, из клубов дыма были видны разрозненные знамёна савойцев, густо толпящихся у бреши. Корпус, наконец, пошёл на штурм, не дожидаясь приказа. Жан Савойский решил получить свою минуту славы.

Едва первые роты савойцев сомкнули строй у пролома, как по ним ударили вражеские орудия: рваный грохот, земля вздулась, десятки фигур рухнули навзничь, щиты и павезы заскрежетали по булыжнику.

Пехота всё же прошла вперёд, уцепилась за завал, завязалась у баррикады, что устроили швицы за стеной. В клубах дыма мелькали алебарды, блестели латы, слышался рёв команд и стоны раненых.

Джакомо и Рихард, да и все сабатоны, что стояли в карауле, удивлённо смотрели на это зрелище. Магистр недоумевал от глупости савойцев. Теперь они лезли в западню, в подготовленный врагом карман.

Отсюда было видно, как герцог Карл со свитой мчался к баталии, пытаясь остановить безумие. Он, как опытный военачальник, понимал, что после прошлого штурма враг подготовил огненный мешок и теперь переть напролом — верная смерть.

Противник действовал расчётливо. Картечный залп отрезал вторую волну, первые бойцы осели от града болтов и ядер, третьи в страхе отступили, а остатки роты, попав в огневой мешок у пролома, были вынуждены броситься назад к редуту.

Савойский корпус дрогнул, был выбит из города с огромными потерями. Среди разбитых щитов и растоптанных знамён над полем неслись только стоны раненных.

Джакомо, наблюдая за этим и стиснув зубы, чувствовал, как вся усталость и горечь, рождённые в прошлых схватках, только усилились.

— Вот и ответ, — тихо бросил он Рихарду. — Мне кажется, и здесь не обошлось без писем от герцога.

Немец утвердительно покачал головой.

— Теперь у нас есть ещё одна зацепка. Начнём, пожалуй, с этого Кальмицио. Очень хочется посмотреть в глаза этой сволочи.

Глава 22.Знак в сапоге мертвеца.

Глава 22. Знак в сапоге мертвеца.

Погожий день начался с забот. По лагерю уже ползли слухи о предательстве, и каждый шаг сопровождался настороженными взглядами и шёпотом подозрений. В каждом чужаке теперь видели шпиона.

Джакомо с Рихардом шли между шатрами, всматривались в лица, надеясь отыскать Кальмицо, но его нигде не было: ни в палатках оруженосцев, ни у складов, ни среди коновязей.

Он начал с шатра оруженосцев.

— Кальмицо здесь не ночевал, господин. Вчера вечером ухаживал за лошадью герцога, потом исчез.

У кухонного шатра Джакомо задержался дольше, разглядывая мрачные лица слуг и поваров.

— Вижу, вы что-то знаете... — он показал монету. — Не люблю ждать.

Дородный повар, вытирая руки о передник, глухо буркнул:

— Кальмицо прибежал ко мне натощак, схватил хлеб, даже не спросил разрешения. Был взволнован. Потом побежал в сторону конюшни. Кричал какую-то дурь, говорил, что теперь богат.

У конюшни магистр задержался ещё ненадолго. Никто не мог выехать из лагеря принца незамеченным. Слуга у медного котла медленно помешивал баранью похлёбку и косился на свиту итальянца, не отрываясь от дела.

— Скажи-ка, добрый человек, не видел ли ты оруженосца герцога? Он из Милана, Джованни де Кальмицо? — спросил Рихард у конюха.

Тот отрицательно покачал головой.

Джакомо увидел это пренебрежение и сразу вспыхнул. Он ткнул коня в бока и, пока Рихард только переваривал немой ответ, хлестнул конюха плетью по спине.

— Ты оглох, скотина? — прорычал магистр.

Мужик пригнулся, пытаясь укрыться от хлыста. Но куда ему было тягаться с воином.

— Отвечай! Отвечай, паскуда! — ярился Джакомо.

К ним уже начала стекаться толпа, но никто не вмешивался. Итальянца многие знали, а его выезд был грозен.

— Говори, где Кальмицо? Не ответишь, прикажу срезать с тебя шкуру по лоскутам! Я знаю, что ты его видел.

Вся спесь мигом сошла с мужика. Он присел к земле, прикрывшись руками, и закричал:

— Господин, кто такой Кальмицо? Я не понимаю, здесь сотни итальянцев, всех и не упомнишь. Простите меня, дурака!

— Нет, тебе конец! — продолжал играть на публику Джакомо, внимательно следя за реакцией слуг.

Из толпы выскочил парнишка и, подбежав, прикрыл собой старого конюха.

— Не бейте отца! — выкрикнул он. — Кальмицо уехал к графу Кампобассо. Видел его рано утром. Я седлал ему гнедого. Он был очень взволнован, мне даже показалось — напуган.

Джакомо понял: Кальмицо не просто ушёл, он бежал. При таком раскладе его либо уже нет в живых, либо он очень далеко от этих мест.

Ему не хотелось ехать в лагерь итальянцев, но останавливаться на полпути не входило в его правила. Джакомо собрал людей и направился к лагерю Кампобассо, твёрдо зная, что за поиски потерянного посыльного ему придётся поплатиться.

Лагерь графа встретил их настороженно. Узкие ряды шатров, длинные вереницы кухонь и ремесленных павильонов, череда маркитантских повозок — всё дышало базарным шумом. Итальянцы косились на герб Сабатонов, но не задирались. Фигура магистра была слишком заметной, чтобы его можно было просто выставить.

Джакомо свернул к штабу, где в прохладе тентов сидели рыцари и старшие офицеры. Он спешился и поприветствовал кавалеров.

— Господа, никто не видел Джованни де Кальмицо? — кратко спросил он.

— Кальмицо? — переспросил рыцарь в синем камзоле. — С тех пор как он ушёл к герцогу, не заглядывал сюда.

— Нет, был недавно, последний раз перед штурмом, — добавил другой. — У коновязи стоял, с посыльным герцога говорил, потом исчез.

Один из оруженосцев, подносивший лёд рыцарю в синем камзоле, увидев магистра, чуть не поперхнулся.

— Ваша светлость... — поклонился он.

Из палатки вышел старый недруг Джакомо, Леон де Кастеллацо. Он пристально посмотрел на гостя, знаком отослал оруженосца и вышел вперёд.

— Сеньоры, вы так любезно беседуете с этим рыцарем, а ведь это сам магистр ордена «Вольных Сабатонов» Джакомо Франческо де Брейзах, собственной персоной, явился в наш лагерь, — глумливо поклонился офицер. — Даже не знаю, храбрость это или глупость.

Все рыцари переглянулись. Слово снова взял крепкий мужчина в синем камзоле.

— Леон, успокойся. Не забывай, что мы союзники. И сегодня ночью, пока ты спал, магистр сражался со швицами за нашу общую победу. Сеньор Джакомо, — отсалютовал он кружкой, — меня зовут Инрико Медичи. Пью за ваше здоровье. Мы, кондотьеры, ценим две вещи: деньги и удачу. Пусть и того, и другого у вас будет в избытке.

Он отпил и протянул кружку де Брейзаху. Джакомо не отказался, осушил её до дна. Офицеры даже захлопали в ладоши.

Но парад вежливости длился недолго: к палатке подъехал граф со свитой, высокий, с багровым лицом.

— Достаточно, Джакомо! Ты не хозяин в моём лагере! Ты набрался наглости и явился без приглашения. Это оскорбление мне и моим людям. Что ты рыщешь здесь, как ищейка? Шпионишь? — рычал он.

— Я ищу только одного человека, граф.

— Не лги! — Кампобассо распалялся всё сильнее. — Ты рыскаешь, вынюхиваешь, а может, сам шпион? Забирай своё отребье и убирайся из моего стана, иначе велю выбросить вас силой, как подлых людей!

Внутри у Джакомо всё клокотало. Давно с ним никто так не разговаривал, тем более при людях. Такое оскорбление можно смыть только кровью, но герцог запретил поединки.

— Я не нарушаю ни законов людских, ни законов божьих, господин граф. Но я не собираюсь спорить в такой час, когда нам всем грозит общий враг.

— Убирайся, — перебил Кампобассо. — И запомни: ещё раз увижу тебя в своём лагере, прикажу выпороть всех твоих людей, — он злорадно улыбнулся. — Я не могу наказать любимчика герцога, а этих господ — вполне.

Рихард сжал челюсти и положил руку на рукоять меча, уже готовый ответить. Но Джакомо остановил его. Свита кондотьера только и ждала повода, чтобы обнажить мечи. Глупо терять людей он не хотел. А честь... подождёт. Месть — это блюдо, которое нужно есть холодным.

Магистр развернул коня.

— Господа, я рад был встрече с вами. Как прекрасно, что у такого невоспитанного господина ещё остались настоящие рыцари, что ценят доблесть и честь.

Граф покраснел ещё сильнее. Он хотел продолжить тираду, но кавалер уже молча повернул коня и поехал к боковым воротам. Свита двигалась с ним вровень.

Он кипел, перебирая в уме сотни ответов этому вздорному графу, и каждый был слаще другого. Жаль, что хорошие мысли приходят слишком поздно. Единственное, что его утешало: он был уверен, что граф и есть тот предатель. Значит, они ещё сочтутся за это оскорбление. С каким восторгом он будет смотреть, как отрубят голову этому наёмнику... Нет, пусть лучше повесят. Он не заслужил смерти дворянина, — мрачно думал кавалер.

На выходе из лагеря, в стороне от шатров, стояли повозки маркитанток. Джакомо едва не проехал мимо, увлечённый своими мыслями, но взгляд зацепился за девушку, сидевшую с закрытым лицом на тюке с пожитками.

Инстинкт остановил его. Чутьё не раз спасало ему жизнь. Кавалер и в этот раз послушался: развернулся и подъехал к девушке.

— Что случилось? — спросил он, свесившись с коня.

Девушка удивленно посмотрела на него, но ответила.

— Его убили... — голос был хриплым, надломленным. Она то и дело всхлипывала, утирая слёзы.

— На войне так бывает. Многие достойные люди погибли, смирись и иди дальше.

— Его убили не на войне. Его зарезали свои... — она смотрела сквозь слёзы.

— Кто он? — с надеждой в голосе спросил Джакомо.

Он почуял след.

— Джованни... Кальмицо, — девушка выговорила имя с усилием.

Сердце Джакомо забилось чаще.

— Расскажи всё, — потребовал он почти шёпотом.

— Зачем вам это? Вы ведь даже не знали его.

Джакомо спрыгнул с коня и сел рядом, приобняв её. Пахла она мёдом и молоком.

— Может, мне просто жаль тебя? Расскажи, тебе станет легче, — мягко произнёс итальянец. — Как тебя зовут, красавица? Мир жесток, но у такой, как ты, всегда найдётся покровитель. Тебе ведь нужен теперь такой защитник?

Девушка подняла заплаканные глаза и с надеждой посмотрела на него.

— Матильда... — тихо сказала она.

— Продолжай, Матильда. Я понимаю твою боль и постараюсь помочь тебе.

Тут её прорвало. Она заговорила быстро и сбивчиво:

— Кальмицо был взволнован, кричал, чтобы я собиралась быстрее. Сказал, что теперь богат, хочет уехать. Пока я бегала за вещами, к нему подошли двое друзей. Они предложили поехать к реке. А я пошла за ними скрытно, через лагерь, спряталась в высокой траве. У самой воды один из них достал кошелёк, а потом, когда Джованни потянулся к нему, вонзил стилет. Не раз. Много раз. Пока Джованни не рухнул...

Девушка снова разрыдалась. Джакомо по инерции поглаживал её по спине, обдумывая сказанное.

— Ты сможешь узнать их?

— Видела не раз. Узнаю каждого из этих мерзавцев, — уже зло и даже с вызовом ответила она.

— Где сейчас тело? Они утопили его в реке?

— Да, они сбросили его в воду. Но я дождалась, пока они ушли. Спрыгнула и вытащила тело. Правда, не смогла далеко унести и оставила у берега...

Джакомо встал и протянул ей руку.

— Я помогу тебе, а ты поможешь мне. Ты осталась без защитника и благодетеля. Здесь, в лагере, тебя ждёт незавидная судьба. Я возьму тебя к себе, и мы найдём убийц твоего Джованни. Покараем их.

Она с надеждой и недоверием посмотрела на его руку. Слёзы сами собой перестали течь. Она шмыгнула носом и рукавом протёрла лицо.

— А вы не обманете меня, господин?

— Я магистр «Вольных Сабатонов» Джакомо Франческо де Брейзах. Мне не к лицу обманывать простолюдинку.

Её глаза мигом наполнились радостью. Она вскочила и, поднатужившись, подняла мешок со своим скарбом. Джакомо знаком приказал помочь, и его гвардейцы закинули всё в седельные сумы, а девчонку посадили на коня.

Они ехали вдоль берега, трава липла к сапогам. Кальмицо нашёлся быстро, девчонка не соврала. Она всю дорогу щебетала и рассказывала, каким он был замечательным человеком. Джакомо это начинало раздражать.

Спрыгнув с коня, Рихард осмотрел труп. На шее у него было несколько колотых ран. Баварец порылся на поясе убитого — пусто.

— Посмотри в сапогах, — бросил Джакомо.

Рихард неохотно стянул сапог и вытащил стельку. Внутри был насквозь промокший конверт, на котором смутно угадывалась пентаграмма в форме очертаний глаза внутри пирамиды. Развернув конверт, стало понятно, что ясности он не прибавит: текст был коротким, но полностью размылся.

Джакомо внимательно разглядывал знак.

— Жаль. Придётся постараться, чтобы распутать этот гадючий клубок.

Он точно где-то видел эту пентаграмму. Слишком много врагов собралось в одном месте и плетут против них интриги.

Глава 23. Ночь у мертвого озера.

Глава 23. Ночь у мертвого озера.

Отряд возвращался в лагерь уже без спешки. День клонился к вечеру, воздух стоял густой, и после мертвого озера даже шум людей казался приглушённым.

Джакомо мерно покачивался в седле и думал о письме.

Главным шпионом в лагере, по его разумению, был сам граф Кампобассо. Но письмо... Письмо не давало покоя. Текст на мокрой бумаге не прочесть, зато знак говорил сам за себя. Такой он уже видел. Когда-то давно. Символ тех, кто видел сквозь время. Людей, к которым он сам некогда принадлежал.

Тайное братство с особым даром давно исчезло, кануло в небытие вместе с их именами и клятвами. И всё же знак вернулся.

Мысль о прошлом неприятно царапнула. Время для старых теней было выбрано дурное. В лагере и без того никто никому не верил.

Джакомо на миг оглянулся. Гвардейцы ехали молча, перекидываясь редкими словами. Рихард, жуя пирог с зайчатиной, запивал его пивом. Матильда сидела неподвижно, с пустым лицом, будто всё ещё слышала реку.

Он решил вернуться к делу.

— Ты уверена, что видела этих людей раньше?

Матильда ответила не сразу.

— Да, миссир. Они из охраны герцога. Лучники. На них сине-белые ливреи, золотая кайма, а на знаках — огниво и крест Святого Георгия. Они часто собираются вечером у большого шатра, пьют и сидят там до темноты.

Джакомо кивнул. Лучники тела — охрана герцога. Значит, враги проникли глубже, чем он думал.

Когда они въехали в лагерь, он распустил людей, но Матильду оставил при себе. Если шпионы были в его лагере то девчонку могли убрать ещё до того, как она успеет что-то показать.

Матильда всё ещё вспоминала убийц. Один рыжий. У второго шрам через глаз, тянувшийся через всё лицо. Между собой они говорили по-английски. Описание мало помогало, разве что шрам. Среди лучников герцога слишком много было людей с Туманного Альбиона.

Пока она говорила, в шатёр вошёл оруженосец.

— Миссир, господин Пьер Фуа по приказу герцога ждёт аудиенции. Просит принять его немедленно. Очень важный человек, — добавил он.

— Пусть входит.

В полумраке шатра Пьер Фуа появился почти беззвучно, будто не вошёл, а проступил из тени. Он поклонился с той сдержанной учтивостью, в которой было больше достоинства, чем у некоторых принцев крови. Высокий, худой, в тёмно-синей накидке, с медным медальоном в форме звезды на груди и аккуратной чёрной бородой, он держался спокойно, почти отстранённо.

— Миссир Джакомо, благородный герцог отправил меня к вам с поручением. Я не солдат и не дипломат. Я астролог. Чтец судеб и звёзд.

Он говорил размеренно, словно взвешивал каждое слово на невидимых весах.

— С юности я учился у лучших философов Болоньи, толковал астрологические трактаты, сравнивал числа, знаки и совпадения. Я много видел. И потому знаю: люди повторяют свои ошибки чаще, чем им кажется.

Джакомо насторожился, но промолчал. В такие дни даже странный книгочей мог оказаться полезен.

— Если герцог доверил вам такое дело, значит, помощь мне действительно нужна, — ответил он.

— Я уже начал её оказывать, — спокойно сказал Фуа. — Сегодня ночью я сложил числа и прочёл небо. Увидел картину: горящая церковь, большой крест на площади и у основания — четыре алые розы.

Джакомо резко выпрямился.

Герб Кампобассо.

Он уже потянулся к бумаге, чтобы написать Антуану, но Фуа поднял ладонь.

— Не спешите. Звёзды указывают путь, но не заменяют доказательств. Для обвинения нужны улики, а не только знамения.

— У нас будут свидетели. Вчера Джованни де Кальмицо привёз подложный приказ, сорвавший штурм Муртена. Сегодня его убили. Девушка видела этих людей и сможет их узнать. Они из охраны герцога. Думаю, если взять их, можно выйти на графа.

Фуа слушал молча, чуть склонив голову.

— Дело за малым. Я поеду к Джону Мидлтону. Он построит своих людей, и мы опознаем убийц.

Астролог медленно покачал головой.

— Боюсь вас огорчить, миссир. Как только вы войдёте в лагерь и прикажете строиться, ваши свидетели разбегутся. Или их просто убьют при сопротивлении. Они не дураки. Особенно если увидят рядом с вами эту хорошенькую девушку.

Джакомо на миг замолчал. С этой стороны он проблему не рассматривал.

Фуа продолжал тем же ровным голосом:

— Нужно сделать тоньше. Завтра, на плацу, пусть будет смотр и состязание лучников. Сам герцог это устроит. Пообещайте награды, дорогие призы. Они придут сами. Деньги они любят. Будут выходить по одному, красоваться перед трибуной, а девушка их увидит и узнает. И они даже не поймут, что уже отмечены.

Он ненадолго умолк, затем добавил с сухой усмешкой:

— И не хватайте их сразу. Пусть сначала выпьют за здоровье герцога. Пошлите им женщин — самых доступных. А вечером, когда будут тёпленькими, и возьмёте. Без штанов мечом махать несподручно.

У кавалера тоже в жизни был такой случай. Фуа как будто смеялся над ним и потому от слов астролога Джакомо стало не по себе. О чём-то подобном Фуа знать не мог, и всё же в его лице был какой то намек.

— Вы не боитесь ошибки? — спросил магистр.

— Главное — холодная голова. Звёзды не скажут имён. Но они укажут направление. Дальше дело за вами и за памятью девушки.

Матильда чуть заметно кивнула.

— Я готова, — сказала она.

Пьер Фуа поднялся и поклонился.

— Увидимся на плацу. И пусть правда придёт без лишней боли. Так говорят мои книги.

Он уже направился к выходу, но остановился и обернулся.

— И ещё. Когда я видел крест и розы, над ними в небе висел глаз. Как будто он смотрел на вас.

Джакомо приподнял бровь.

— На меня?

— Да. Именно на вас. Вы тоже были там, у горящей церкви. Опасайтесь глаза. Я не знаю, что он значит, но знак недобрый.

Когда Фуа ушёл, Джакомо ещё долго стоял в тишине, глядя на тусклый свет лампы. Днём он не гасил огонь в шатре почти никогда. Один из немногих, он понимал, что таится в сумраке.

Интересный советник. Слишком много знает. И говорит так, будто уже видел ответы, которые другим ещё только предстоит найти.

Впервые за долгую тревожную неделю магистр почувствовал, что ноша стала чуть легче. Не потому, что опасность исчезла. А потому, что звёзды и быть может этот книжник теперь на его стороне.

Пьер Фуа переговорил с герцогом, и тот велел Мидлтону собрать своих людей. Пообещали награды, а за первое место — золотой кубок с аметистами.

Площадь перед шатром герцога к вечеру заполнилась людьми. Ленты, доспехи, ливреи, пажи, шуты, офицеры, дамы — всё смешалось в шумный, пёстрый гул. По краям стояли почётные гости, за ними — придворные и слуги, готовые в любой миг податься вперёд, если что-то пойдёт не так.

Пьер Фуа уже стоял на помосте за спиной государя.

Внизу, у барьера, собрались командиры и аристократы. К ним подошёл Джакомо в сопровождении Матильды.

Антуан, в блестящих доспехах, громко рассмеялся, увидев девушку.

Её отмыли, одели в тонкое сукно, заплели косы, тронули румянами, подвели глаза. Из робкой маркитантки она превратилась в девицу, которую без труда можно было принять за даму из свиты большого сеньора.

— Ну и красавица у тебя снова, Джакомо! — ухмыльнулся Антуан. — У тебя на каждую неделю новая роза во дворе. Сударыня, я вам не представлен, и безмерно сожалею.

Он поцеловал Матильде руку.

Джакомо криво усмехнулся. Брат герцога целует руку дочери булочника и прачки.

Матильда опустила глаза и попыталась сделать книксен, но оступилась. Антуан удержал её за локоть.

— О-о, Господи! Ваш спутник совсем не заботится о вас. Вы могли бы упасть и испортить такую красоту, что дана вам Господом. Если он вам надоест, я к вашим услугам.

Он снова поклонился, уже почти играя на публику.

Джакомо только молча наблюдал. Девчонка начинала плыть.

Похоже, и Антуан заинтересовался. Что ж, тем лучше —может подарю ее ему когда все закончится.

Герольд наконец возвестил о начале состязаний. Один за другим стрелки выходили к рубежу, показывали силу и ловкость. Кто-то делал сальто, кто-то крутил колесо, кто-то просто бил в центр щита и уходил под одобрительный гул.

Матильда смотрела, как заворожённая, вцепившись в рукав Джакомо. Он то и дело касался её плеча, возвращая внимание к лицам. Каждый новый стрелок мог оказаться нужным.

Шут герцога сновал между участниками, громко комментируя:

— Эй, смотри по ветру, а то попадёшь себе под ноги! Не твоя ли стрела утонула в болоте у царевны-лягушки? Вот она тебя и ждёт!

Смотр тянулся долго. Зелёные, синие, белые ливреи выходили по очереди. Кто попадал, кто промахивался, кто краснел под насмешками придворных и тяжёлым взглядом капитанов.

Джакомо не отходил от Матильды. Она несколько раз качнула головой, когда на рубеж выходили новые лица, но среди них не оказалось того, кого она помнила.

К закату магистр подозвал Джона Мидлтона, командира английских лучников.

Шотландец подошёл с привычной простотой, хотя и удивился.

— Джон, мы стоим здесь уже несколько часов. Ноги устали, а состязание всё не кончается. Я сделал ставку на синих — у них все морды в шрамах, сразу видно опытных вояк. Если выиграют, заберёшь мой приз?

Джон рассмеялся и хлопнул его по плечу.

— Это ты зря. Шрамы сами по себе ничего не значат. У нас победят белые. Там мой сын и его люди. Настоящие молодцы. С луком они обращаются как с дамой в бальном зале.

Он покачал головой, улыбаясь.

Джакомо невзначай спросил:

— Неужели это все ваши люди? Их что-то маловато.

Джон понял намёк без лишних слов.

— Нет, не все, миссир Джакомо. У меня людей больше. Но это гвардия, каждый стоит десяти. А ещё одна рота Эдуарда Манчестерского ушла за припасами в монастырь Святого Георгия. Аббат решил преподнести герцогу дар, который стоит целое состояние. Поэтому герцог отправил туда самых верных.

В голове Джакомо вспыхнуло, как от удара кремня.

Церковь. Горящая церковь. Крест и розы. Огонь на площади.

Вот он ключ.

Он поклонился Джону и почти сразу повёл Матильду прочь. Шотландец проводил его взглядом, недоумевая, зачем тот так внезапно сорвался с места. Задумавшись, он наконец решил. Подозвал одного из своих капитанов и приказал проследить за флорентийцем.

У ворот Джакомо встретил Круппа.

— Собирай людей, — коротко бросил он. — Поднимай гвардейцев. Нам нужен сильный отряд. Возможно, придётся драться.

К вечеру площадь ещё гудела от смеха и шуток, когда Джакомо вскочил в седло и вместе со свитой выехал из лагеря. Матильда, уже не такая испуганная и слишком красивая для простой маркитантки, села позади него.

На закате они двинулись к монастырю Святого Георгия. Следом, чуть позже, из ставки герцога выступил английский отряд.

Дорога шла через лес, вдоль озера. Сумерки густели быстро. Тревога поднималась не сразу, а медленно, как холод из воды. Что-то невидимое уже стояло рядом и только ждало, когда люди сами остановятся.

Ночь над озером упала внезапно. Вода почернела, лес сомкнулся стеной, и дорога стала узкой, почти слепой. До монастыря оставалось ещё несколько миль, но солнце уже ушло за холмы, и ледяной ветер с воды резал щёки.

Крупп догнал магистра.

— До монастыря не добраться, миссир. Надо ночевать здесь, на опушке. Лес слишком близко. У меня такое чувство, что он смотрит на нас.

Джакомо молча кивнул. Другого выхода не было.

Он выбрал поляну на невысоком холме у дороги. Место было удобное для обороны и открывало вид на озеро. Кавалер тоже чувствовал чужие взгляды, но они не принадлежали живым. По приказу кавалера солдаты быстро разожгли костры по кругу. Пламя встало стеной против наступающей темноты.

— Двойные посты! Огни не гасить до рассвета! Если хоть один костёр потухнет, шкуру спущу! — рявкнул магистр.

От темноты тянуло чем-то чужим, и Джакомо чувствовал это почти физически. Сейчас он предпочёл бы увидеть в лесу недобитых швицев — с ними всё было бы проще.

Палаток не ставили. Солдаты расстелили плащи, подложили под головы седла, оружие держали рядом. Крупп выставил гвардейцев у воды, стрелки Сабатонов заняли край поляны, обращённый к лесу.

Луна поднялась над озером — холодная, белая, как кость. В её свете гладь воды казалась чёрным стеклом. Тень у кромки света шевелилась, будто дышала.

Джакомо лёг на конский потник, не выпуская меча. Сон пришёл не сразу и был тяжёлым, нервным. Ему казалось, что земля под ним живёт собственной жизнью.

Он проснулся резко, почти подскочил, уже с обнажённым клинком.

Один из костров почти погас. Часовые дремали.

— Эй, вы, бездельники! Жить надоело, сволочи? — рявкнул он, сам подбрасывая хворост в огонь.

Из темноты к кругу медленно отползала чёрная муть, словно живая туча, которой не нравился свет.

Джакомо вытер пот со лба и вернулся на место, но лес не отступал. От воды потянуло туманом. Он полз по краю огненного круга, пробуя его на вкус.

Магистр достал склянку с лунной росой, осторожно смочил клинок и сжал рукоять обеими руками.

— Nauthiz, Algiz, Isa, Sowilo... Уйдите прочь, тени.

Ветер качнул пламя. Из-за стен тумана будто кто-то следил.

Не зверь.

Не человек.

Что-то иное.

Из озера донёсся шёпот. Сначала глухой, потом отчётливее, как будто голоса говорили из-под воды:

— Идите к нам... Покиньте огонь...

Вода на озере задрожала. Тёмная гладь собралась в тяжёлые валы, и из них начали вытягиваться вверх руки — длинные, костлявые, полупрозрачные. Они медленно тянулись к берегу, шарили по кромке, искали живое, но не могли дотянуться до людей.

Без дождей мёртвое озеро оставалось слабым. Оно лишь скребло грань между водой и землёй, не в силах прорвать её.

Но новый враг пришёл не из воды.

Из лесной тьмы поднялся туман. Он сгустился, принял очертания человеческих фигур — высоких, сгорбленных, будто старых воинских призраков. Они бросались на костры, пытались пересечь огненную линию, но пламя отталкивало их, рассыпая в сухой ночной воздух.

Люди в лагере крестились, бормотали молитвы, прижимали к груди обереги.

— Святые, защитите нас...

— Господи, не дай им пройти...

— Матерь Божья...

Один из гвардейцев шепнул другому у самого огня:

— Ты видел глаза? Красные, как угли...

— Замолчи. И так тошно. Если это пройдёт через огонь, нам конец.

Арбалетчик, бледный как полотно, сжал крестик на шее.

— Мессир... почему вы так спокойны? Они знают моё имя. Они зовут меня...

Джакомо поднялся и обвёл людей твёрдым взглядом.

— Вы воины, а не дети. Не дрожать! Ни перед туманом, ни перед тенями. Их сила — в вашем страхе.

Голос его был ровным, но в нём звенела сталь.

Он ходил между кострами, отдавал короткие приказы, подбрасывал в огонь хворост, если пламя начинало слабеть. Люди смотрели на него и держались.

А в воде меж тем вспыхивали красные огоньки — то у самой глади, то в глубине, как чьи-то глаза, мерцающие в чёрной толще.

Джакомо провёл мечом по мокрой земле, оставляя защитные знаки. Руны, линии, изгнание.

Матильда сидела в центре круга и дрожала. Она не выдержала, когда очередная туманная фигура ударилась о пламя и рассыпалась искрами. Девушка вскочила и бросилась к краю огненного круга, пытаясь убежать.

Крупп рванулся за ней и успел перехватить у самой черты света. Сзади, из темноты, сразу метнулась длинная прозрачная рука, но сержант Курт втащил её обратно, прежде чем тень успела схватить девушку.

Фигура в тумане зашипела и рассыпалась.

Крупп швырнул Матильду назад, к конским попонам.

— Сиди здесь, дура, если жить хочется, — прорычал он.

Она заплакала, закутавшись в плащ.

До самого утра никто не сомкнул глаз. Люди ждали, что огонь не выдержит, и молились, чтобы тьма не проломила круг.

Джакомо был повсюду: у костров, у берега, рядом с дрожащей Матильдой. Меч в его руке казался уже не оружием, а тонкой линией между ужасом и светом.

Наконец над озером поползло серое зарево. Туман начал редеть, тени расползались по краям воды, и первый свет осторожно коснулся поляны.

Утро пришло быстро.

И вместе с ним ночь отступила.

Глава 24. Засада.

Глава 24. Засада.

Рассвет медленно пробирался сквозь остатки тумана, окутывавшего лагерь. Солнце уже разогнало ночь, но ужас ещё держал людей. Солдаты сидели у костров притихшие, закутанные в плащи; лица — землистые, глаза — тусклые. Костры почти погасли, а вокруг по-прежнему стояла тяжёлая тишина.

У коновязи два гвардейца нервно переговаривались:

— Кажется, я вчера обосрался. До сих пор воняет гнильцой… — первый поморщился, принюхавшись.

— А я, чёрт меня побери, обещал бросить пить, если выберусь живым! Вот как теперь жить? Я же не брошу… — почти плакал второй.

Вокруг слышались похожие шёпоты. Кто-то пересказывал, что видел в тумане:

— Рука почти схватила меня… Душа в пятки ушла, а магистр хоть бы хны. Выдрал меня из тени и по щам надавал. Хана нам без нашего гауптмана.

— Это да. Мне кажется, он сам чернокнижник, — тихо прошептал солдат, косясь на итальянца. — Но мне плевать, лишь бы он был на нашей стороне.

Гул голосов рос, пока не раздался хриплый голос Джакомо.

Он вышел в центр, выпрямился, обвёл всех суровым взглядом:

— Хватит ныть, Сабатоны! Трясётесь, как монашки на исповеди. Это всего лишь ночь, такая же, как тысячи до неё. Эти тени — ваши страхи. Они не властны над вами, пока вы сами им не поддадитесь.

Он посмотрел на отряд ещё раз, жёстко, но толикой тепла.

— А вот если швицы нападут, а вы всё ещё будете дрожать и за каждым кустом видеть руки из тьмы — тогда точно конец. Прирежут в два счёта, и ни один святой не поможет.

Солдаты вздрогнули, кто-то пригладил волосы, кто-то попытался усмехнуться. Пробурчали что-то нестройное, одобрительное. Сержанты пинками и затрещинами гнали людей умываться. Все шли к воде, с опаской ступая в озеро, как в пасть. Но никого не утащило на дно, никто не вылез из глубины. Лишь тогда люди немного выдохнули и сами начали смеяться над ночными страхами.

Один солдат решил подшутить. Нырнул, подплыл к товарищу и резко дёрнул его за ноги. Все заорали и бросились к берегу. Один схватил арбалет и выстрелил туда, где только что был человек.

Вода окрасилась красным. Шутник всплыл с болтом в шее, хрипя, второй выскочил на берег, хватая воздух. Люди молча смотрели на тело.

— Туда ему и дорога. Шутник нашёлся, — буркнул сержант Курт.

Солдаты молчали, переваривая увиденное. Наконец, не выдержал молодой арбалетчик:

— Зато арбалет хорош. Не соврал старина фриц, — усмехнулся он.

Все заржали. Для тех, кто прошёл десятки заварух, смерть была такой же частью жизни, как рассвет и закат. Напряжение спало. Только теперь они по-настоящему поняли, что главный враг — не ночные тени, а живые люди с оружием.

Матильда сидела чуть в стороне, сгорбившись, будто старалась сделаться меньше. Она смотрела под ноги и не поднимала глаз.

Джакомо тихо подошёл, присел рядом, обнял её. Она вздрогнула, попыталась вырваться, но он держал крепко.

— Всё скоро закончится, — шепнул он, убеждая не только её. — Ты укажешь убийц, мы найдём их. Обещаю, никто больше не причинит тебе зла.

Сначала она была натянутой, как струна, потом чуть расслабилась. В голосе прозвучала слабая надежда:

— Я… попробую. Только бы тени не пришли снова. Мне очень страшно.

— Пока я с тобой, никто — ни живой, ни мёртвый — тебя не тронет, — сказал Джакомо и слегка коснулся её руки.

Он поднялся и отдал команду сворачивать лагерь. Обычные хлопоты вытесняли ночную жуть, возвращая всех в ритм нового дня.

Один из молодых гвардейцев, заметив притихшую Матильду, порылся в мешке и кинул ей кусок хлеба:

— Держи, красавица. Хлеб не хуже рыцарского поцелуя, — добродушно осклабился он. — Ещё раз побежишь к теням — больше не дам. Смертникам еда ни к чему.

Старый арбалетчик протянул флягу с вином:

— Глотни, девочка. Ты с нами такое видела, что от этого вина храбрости не прибавится, только дрожь уйдёт. Сам трясусь, как банный лист.

Матильда осторожно взяла хлеб, отпила из фляги и чуть улыбнулась, смутившись от внимания. Солдаты загоготали, один хлопнул её по плечу.

Лагерь, наконец, ожил. Матильда впервые за несколько дней почувствовала, что она не просто обозная девка, а часть отряда.

Говорить о ночных тенях перестали. Ели, пили вино и пиво, подтягивали подпруги, кто-то насвистывал походную балладу. Жизнь возвращалась в привычное русло.

Отряд собрался быстро и двинулся дальше по узкой лесной дороге. Долго в страхе жить нельзя, люди расслабились. Лошади осторожно ступали по влажной от росы тропе, солдаты болтали, подшучивали друг над другом. Солнце пробивалось сквозь листву, воздух был свеж, робко пели птицы.

Джакомо с сержантом Куртом ехали впереди, без доспехов. Крупп замыкал колонну. Солнце уже грело по-летнему, становилось душно и влажно. Волосы Матильды завились, прилипнув к шее. Джакомо поглядывал на неё, думая, что девчонка пережила слишком многое за последние дни.

Вдруг — резкий свист, треск веток.

В сторону отряда ринулись фигуры — швейцарцы! Из кустов засвистели арбалеты, посыпались болты. Крик сержанта Курта — и тут же короткий, глухой удар: копьё пробило его грудь, в мгновение ока он повалился с седла прямо под копыта коня.

— Засада! Все ко мне! — жёстко рявкнул итальянец, выхватывая меч.

Джакомо не медлил, его меч со свистом рассек воздух, встретив нападавших у самой головы колонны. Магистр медленно отступал, отбиваясь от многочисленных врагов. Трудно сражаться на узкой тропе меж деревьев конным. Он смог отойти и спешиться. Кавалер отбивался, орудуя мечом и кинжалом как щитом. Его мастерство позволило выиграть время Круппу, чтобы собрать людей из хвоста колонны и ударить навстречу неприятелю. Но Джакомо сильно рисковал, его нога плохо двигалась из-за ранения, и он не успел надеть бронь.

Враг не успел устроить полноценный мешок. Противник был только впереди, не охватив отряд с флангов и тыла. Если бы не это, то все они уже погибли.

Солдаты отбивались отчаянно, пытаясь прорваться к просвету между деревьями.

Крупп с подкреплением вовремя успел оттеснить швицев. Ещё немного, и магистр сложил бы голову в этих лесах. Биться на узкой тропе, не зная, что за враг перед тобой и сколько их, — верх безрассудства. Поэтому Крупп развернул отряд и начал прорываться к опушке леса, на широкую поляну. Джакомо, уже окружённый телохранителями, тащил ошалевшую от битвы Матильду. Удачный удар итальянца отсек кисть швицу, и густая струя крови забрызгала девчонку. Ничего не понимая, она хлопала глазами и жадно хватала воздух ртом. Она сотню раз уже пожалела, что доверилась этому господину. Лучше уж проституткой в лагере, но живой, чем изрубленным трупом в сыром лесу.

Несколько всадников вырвались вперёд и проскочили засаду. Они были уже на поляне, отчаянно дуя в трубу, созывая всех к себе. С другой стороны леса туда же выбежали оруженосцы, ведя в поводу небольшой табун лошадей. Перед контратакой сабатоны спешились, чтобы сподручней было биться на узкой тропе. Но теперь отряд в полном составе отступил на поляну, и Крупп приказал рейтарам оседлать лошадей и построиться для атаки.

Джакомо не стал ему мешать. Человек тот опытный и знает, что делать. Вместо этого он быстро построил оставшихся бойцов в пешую коробку, не забыв укрыть Матильду внутри. Она была сильно напугана, но, кажется, без царапин.

Враг начал медленно выходить из леса. Их оказалось немного, не больше сотни человек. Видимо, везли обоз в Муртен или шли пополнением в город, планируя добраться туда лодками через озёра. Нам просто не повезло встретиться с ними.

Крупп разделил своих людей на четыре группы. Небольшой отряд в три дюжины встал справа, обнажив палаши, а три других по дюжине в каждом встали слева, взявшись за арбалеты. По команде своего командира они стали делать то, чему их учили два долгих года. Первый отряд с палашами атаковал коробку врага с фланга, каждый раз не доходя до пик, разворачивался и шёл назад, не вступая в рукопашную. Это заставляло врага стоять на месте и не двигаться, отражая атаки закованных в броню всадников. А вторая часть с левого фланга поочередно подъезжала к врагу, закидывала его болтами и уходила назад, давая следующей дюжине отстреляться. И такая карусель продолжалась раз за разом. Пальнул, ушёл в тыл, перезарядил, снова отстрелялся. Караколь отлично работал против неподвижной пехоты, практически не имевшей стрелков. Редкие ответные выстрелы не могли изменить ситуацию. Всего пару рейтар потеряли лошадей, а в строю неприятеля уже зияли просеки из груды тел, плотно утыканные болтами.

Джакомо смог при помощи оруженосца спокойно вздеть бронь. Он не торопился, ожидая действий от неприятеля. Сабатоны могли так стоять и час, молча ожидая, пока врага не перестреляют, а вот швицы должны были действовать как можно быстрее. Их силы таяли на глазах, и атаковать для них было настоящим самоубийством. Но от этих варваров можно было ожидать всего что угодно. Могли решить погибнуть с честью, прихватив с собой как можно больше бургундцев. В этом случае Джакомо планировал отходить дальше в поле, позволив рейтарам довершить начатое. Да, кто-то потеряет коней, зато люди останутся целы. Но такому радужному варианту не суждено было сбыться. Остатки швицев после очередной атаки всадников в палаши качнулись и начали пятиться обратно в лес.

«Раньше нужно было думать головой, увальни», — злорадно ухмыльнулся Джакомо.

— Пики во фронт, быстрым шагом вперёд! — крикнул он и повёл людей в атаку.

Он не слишком старался держать равнение. Главное — не дать неприятелю скрыться. Не хотелось бы, чтобы они ушли и снова устроили ему засаду. Швицы не были профессиональными раусфаллерами. Видя, как мерно покачиваются пики, они дрогнули, и их строй распался. Сначала они медленно отходили, а потом кто-то бросил пику, показав бургундцам спины. И лавинообразное бегство уже было не остановить. Джакомо впервые видел, чтобы швейцарцы бежали. Крупп решил не оставаться в стороне и, обнажив палаш, бросил всех рейтар в атаку. Джакомо так и не удалось скрестить пики с врагом. Нет ничего приятней для кавалерии, чем гнать пеших, рубить и топтать их конями, даже в лесу. Не прошло и пары минут, как всё было кончено. Пленных не было, их не брали, перебив всех без исключения. В основном это была безусая молодёжь, что и приличного доспеха не имела. На лесной дороге обнаружили повозки с провиантом и боеприпасами.

Бой в лесу, что начался как засада, окончился полным разгромом и неплохой добычей. Самым ценным в повозках был ларец с серебром, что везли эти молодцы для расчёта с наемниками в гарнизоне Муртена.

В благостном расположении духа Джакомо совсем забыл про Матильду. Он начал искать её глазами, но среди его людей её не было. Итальянец схватил за руку первого попавшегося на глаза сержанта и рявкнул ему прямо в лицо:

— Где девчонка?

Солдат был ни в чём не виноват. Он попятился, осматриваясь по сторонам, видимо ища вокруг Матильду. Но ответил не он. К магистру подскакал Крупп, и через седло у него было переброшено тело маркитантки.

— Она мертва? — обречённо спросил Джакомо.

Он подошёл к лейтенанту и осторожно приподнял голову Матильды, после чего облегчённо вздохнул. Её волосы у виска были пропитаны кровью, но она дышала. Кто-то в сутолоке случайно задел её, а на голове очень много сосудов, поэтому любая рана сильно кровоточит. Он потрогал череп — не пробит.

— Жить будет, господин, просто сознание потеряла, — весело отрапортовал Крупп. — Решил подобрать, а то туго нам будет найти этих англичан без неё.

— Ты сегодня молодец, во всём. И про девчонку не забыл, и швицев побил. Это твоя победа. Сегодня мы все обязаны тебе жизнью.

Глава 25. Дар Лупуса.

Глава 25. Дар Лупуса.

Дорога к монастырю Святого Георгия заняла меньше времени, чем ожидали. Матильда пришла в себя через пару часов и теперь сидела в телеге с головой, перемотанной, как у мумии. Всю дорогу она молчала, мечтая только об одном — оказаться дома. К вечеру вдали показались белёные стены, над которыми уже тянулись клубы чёрного дыма.

Монастырь стоял на возвышении над озером: крепкие каменные стены, полуразрушенная квадратная башня с колоколом, белёная церковь с высокими окнами. У ворот было тихо. Слишком тихо.

— Не нравится мне это, — пробормотал сержант, щурясь. — Даже птицы смолкли.

— Крупп, — коротко бросил Джакомо, — построить людей. Пики вперёд, стрелки по флангам, рейтары в разведку.

Отряд медленно поднялся по дороге. У ворот под ногами хрустели обугленные доски и прогоревшие кости. Створки были распахнуты настежь, одна наполовину обгорела. На камне темнели свежие пятна крови, припорошённые пеплом. Запах гари и чего-то сладковато-тлетворного стоял такой густой, что Матильда закрыла лицо рукавом.

Во дворе лежали изрубленные тела английских лучников в ливреях герцога. Доспехи остались при них. Значит, враг ушёл недавно и спешил.

— Матерь Божья... Кто это мог сделать? — прошептал один из солдат.

— Может, швицы, а может, и свои, — ответил другой, протискиваясь во двор. — Аббатство богатое. Жаль, поживиться тут уже нечем.

Во дворе лежали обугленные обломки повозок, перевёрнутые бочки, тлеющие балки из обрушившейся колокольни и груды золы. На стене церкви чернели потёки сажи. Дубовая дверь держалась на одной петле, словно кривой зуб старика.

— Ждите здесь, — приказал магистр. — Курт, двое со мной. Остальным — занять ворота и стены. Готовиться к обороне.

Он толкнул дверь плечом, и та с болезненным скрипом отворилась. Внутри церковь была чёрной. Своды закопчены, краски на стенах потекли вниз, будто слёзы. Перед главным алтарём валялись обгоревшие скамьи, подсвечники, перевёрнутый распятый Христос лежал лицом вниз на сыром камне; крест треснул пополам. На полу темнела кровь — засохшая и свежая, тянувшаяся дорожками к боковой двери.

— Здесь дрались, — тихо произнёс один из солдат.

Джакомо мрачно глянул на него. Повсюду были трупы и кровь — ясно, что здесь был бой.

Они обошли зал: изуродованные тела монахов, погром, следы пожара. Ни нападавших, ни церковных ценностей — всё унесли. Огонь пытался проглотить храм изнутри, но камень его не пустил. Пламя только облизало деревянную утварь и стены, а потом затихло.

— Ничего, — глухо сказал Крупп. — Зря шли сюда и теряли людей.

Слева, в полу, Джакомо заметил странное: каменная плита, покрытая копотью, но по краям — чистый серый камень, будто её недавно сдвигали. Он опустился на колено, провёл рукой.

— Помогите, — бросил он.

Двое гвардейцев поддели плиту концами алебард, и та тяжело подалась. Из темноты пахнуло сыростью и железом. Под полом открылся каменный проём, ведущий вниз, в крипту.

— Прекрасно, — выдохнул Крупп. — Как раз не хватало подземелий после ночи у мёртвого озера.

Джакомо подмигнул своему лейтенанту и приказал принести факел.

— А кто говорил, что будет легко, мой друг? Путь к звёздам тернист и опасен.

— Надеюсь, он не приведёт меня к концу в таком тёмном и сыром склепе, — проворчал немец.

— Нет, что ты. В таких местах хоронят знатных господ, а тебя закопают в братской могиле где-нибудь под Нанси, — усмехнулся Джакомо, хлопнув его по плечу.

Крупп не улыбнулся. Нанси могло обернуться дурным предзнаменованием: жители города недавно перебили гарнизон герцога, и, быть может, столицу Лотарингии им ещё придётся штурмовать снова.

— Бросьте факел вниз, — распорядился магистр, когда люди принесли огонь.

Пятно света полетело вниз, осветив узкую лестницу и низкий сводчатый коридор. По стенам местами виднелись потёки чего-то бурого, а в углу валялся сломанный жезл с крестом.

— Я вниз, — сказал Джакомо. — Крупп, ты и ещё двое прикроете мне спину. Остальным — оставаться здесь и сторожить девчонку, чтобы ни один волос не упал с её головы.

— Будет сделано, — отрапортовали бойцы.

Матильде совсем не хотелось оставаться с этими мрачными людьми в жуткой церкви, но под землю ей не хотелось ещё больше. Она молча кивнула и села на край поваленной лавки. Опознавать ей всё равно, похоже, никого не придётся: все англичане погибли, значит, тех, кто убил её возлюбленного, здесь нет.

В крипте было сыро и холодно. Шаги глухо отдавались от камня. Между нишами стояли глиняные кувшины, в воздухе висел застарелый запах ладана, смешанный с железом и кровью.

В дальнем конце коридора, у небольшой боковой часовни, они нашли тела. Четыре монаха в коричневых рясах лежали лицом вниз, руки связаны за спиной. У двоих горло было перерезано, у третьего грудь исполосована, четвёртому почти отсекли голову.

— Их не просто убили, — тихо произнёс Крупп. — Их казнили.

У алтаря часовни лежал ещё один человек, одетый богаче: в белой рясе, с медным крестом, вбитым в грудь и залитый кровью. Тело сидело, привалившись спиной к стене, ладони были прибиты к камню железными гвоздями, словно к невидимому кресту. На груди ножом было выведено: «LUPUS».

— Аббат? — предположил Крупп, перекрестившись.

— Возможно, — кивнул Джакомо. — Или кто-то очень для них важный.

Взгляд магистра зацепился за нишу справа от алтаря. Там, вместо обычного надгробия, была небольшая каменная плита с высеченным символом: треугольник, а в нём глаз, от которого в стороны расходились тонкие лучи. Рядом стоял закрытый ларец.

Сердце Джакомо ухнуло вниз.

— Опять ты, — одними губами прошептал он.

— Что это, миссир? — спросил Крупп, заметив его взгляд.

— Старый знак, — коротко ответил Джакомо. — Очень старый. И очень опасный.

Ниже, под символом, была выдолблена неглубокая ниша, пустая. Каменные крошки и свежие царапины говорили сами за себя.

— Здесь что-то было, — сказал Джакомо. — И кто-то забрал это до нас. Возьми ларец, посмотрим, что в нём. Но боюсь, самое ценное они уже унесли.

На поверхности, во дворе, уже разложили трофеи из повозок. Помимо ларца нашлись бархатные мешочки с монетами, два дорогих оклада для крестов и несколько свитков с печатями какого-то епископа. Люди обступили кучи, пересчитывая добычу глазами.

— Не трогать, пока не разберёмся, — отрезал Джакомо, выходя из церкви. — Один жадный палец, и я отрублю всю руку.

Солдаты ещё разбирали трофеи, когда магистр, опираясь на меч в ножнах как на трость, обвёл взглядом двор. Серебряный ларец, найденный в крипте, стоял у его ног, блестя в лучах заходящего солнца. Сердце магистра холодно шевельнулось.

— Вот и «дар аббата», — тихо сказал он, будто самому себе. — Только предназначался он не нам.

Крупп подошёл, отдуваясь, сапог до щиколотки был в крови и пыли из склепа.

— Хорошо сработали, миссир, — удовлетворённо хмыкнул он. — Если бы не засада, я бы сказал, что это наш лучший день под этим проклятым Муртеном.

— Не спеши радоваться, — ответил Джакомо. — Мы только перехватили кошелёк. Надо понять, кому он предназначался.

Он наклонился и провёл пальцем по крышке ларца. Замок был массивный, с выгравированным крестом и небольшим треугольником, напоминающим солнце.

«Или глаз», — неприятно стукнуло в затылке.

— А может, это и не кошелёк, а мощи какого-то святого. Не могли же те, кто напал на аббатство, оставить здесь целый ларец с серебром, — вслух рассуждал Джакомо.

— Оставим, как есть. Вскроем при свидетелях, в лагере герцога, — предложил Крупп. — А то, неровен час, нас самих обвинят в расхищении аббатства.

Итальянец отрицательно покачал головой.

— Нет. Если в ларце деньги и мы откроем его при герцоге, его у нас заберут. А если там мощи, то точно дадут по шапке за расхищение обители. Так что лучше откроем прямо сейчас. Давай, вскрывай.

Немец ещё раз с сомнением посмотрел на магистра и принялся ковырять кинжалом замок. На удивление, справился быстро. Он поднял крышку, и они оба ахнули: внутри лежали золотые слитки, и ларец был ими полон.

— Матерь Божья... сколько же их тут, — только и смог вымолвить Крупп.

Джакомо протянул ладонь к золоту и сразу отдёрнул руку, будто от проказы.

— Слишком много, чтобы мы в одиночку могли это переварить. Этот подарок явно предназначен не нам. Его хозяин непременно захочет познакомиться с теми, кто лишил его такого добра.

Тут меж золотых слитков Крупп заметил клочок бумаги. Он вытянул раздавленный свиток, перевязанный алой лентой. На сургучной печати — крест и тот же глаз с лучами.

Джакомо взял свиток. Пальцы на мгновение дрогнули, но он разорвал печать и развернул пергамент. Строки были написаны странной смесью латыни и старофранцузского, но смысл считывался сразу:

«Тем, кто стоит против надменного Карла и его жестоких войск. Будь с нами, брат. Сие серебро — залог союза. Пусть его войско разобьётся о Муртен. Тень, что видит и ведёт. Lupus F.d.K.»

— Ну вот, — жёстко произнёс он. — Теперь у нас не только трупы и слухи. У нас письмо, и, кажется, я знаю, от кого оно и кому предназначалось.

Крупп сжал кулаки.

— Это что же получается? Аббат и швицы заодно с нашими врагами?

— Нет, — покачал головой магистр. — Аббат, похоже, отказался. За это его и распяли в крипте, в отместку за несговорчивость.

— А что значит Lupus? — озадаченно спросил Крупп.

— Волк, — коротко бросил Джакомо.

Он поднял взгляд на дымные своды церкви.

— Зато теперь я знаю, куда ведут все эти нити. И как бы ни прятался наш волк в маске ягнёнка, мы его найдем. И однажды я посмотрю на него вблизи.

— И кто же это? Он достаточно силён, чтобы достать нас в лагере герцога, если мы заберём его золото? — с надеждой в голосе произнёс Крупп.

Джакомо успокоительно похлопал лейтенанта по плечу. Он не раз видел, как золото губит даже самые крепкие сердца.

— Он очень силён и может попробовать достать нас где угодно. Но он наш враг, а значит, своего золота не получит. Мы не оставим его себе — отдадим герцогу. Пусть оно послужит во благо тому, кому должно было навредить.

Немец с грустью опустил голову.

— И даже ни слиточка себе не оставим?

— Нет. Оно станет приманкой. Это взятка от одного нашего врага другому, тайному, что сидит среди нас. Попытаемся скормить его предателю в нашем лагере.

Джакомо захлопнул ларец и приказал солдатам унести его в повозку и стеречь, не спуская глаз.

Магистр подошёл к Матильде. Она всё так же сидела на опрокинутой лавке, мечтая скорее покинуть это место.

— Ты хорошо держалась, — тихо произнёс Джакомо.

Она кивнула. А он протянул ей свиток, позволив прочесть.

— Тебе что-то говорит эта подпись? Lupus?

Она внимательно вчиталась, напрягая память.

— Кажется, да. Англичане, когда ехали к реке с Кальмицо, ругались на какого-то... как его... — она наморщила лоб. — «Лупа»... «Люпо»... Говорили, что он слишком торопит, и что «Люпо» заплатит, если дар дойдёт до Лиги.

— Лупус, — мрачно повторил Джакомо, вспоминая слово, вырезанное на груди у распятого монаха. — Это волк.

Ему вдруг стало холодно, как в крипте. Письмо с глазом, убитый Кальмицо, англичане у аббата, этот дар, сожжённый монастырь, знак ордена видящих и теперь это «LUPUS».

— Похоже, — тихо сказал он, — наш волк не один человек, а целая секта, что знаниями и алхимией пытается погрузить всё вокруг в хаос.

Крупп, услышав слова магистра, тоже подошёл к ним. Для себя он уже всё решил: настоящий предатель — этот подлый итальянец.

— Думаете, миссир, Кампобассо тут тоже замешан?

— Думаю, он всего лишь один из игроков, — ответил Джакомо. — А настоящий хозяин игры прячется под маской благочестия и заботы о мире. Филипп де Коммин ранее использовал этот знак в переписке между своими.

— Ого, — только и смог вымолвить Крупп. — Тогда нам и вправду лучше в это не лезть. А что значит этот глаз?

Джакомо на секунду задумался, стоит ли отвечать.

— А это другой орден. Ещё более древний, чем волки, и кто за ним стоит, мне неизвестно. Он был истреблён много лет назад. Странно, что волки вновь используют его символику.

— А откуда вы всё это знаете? — напряжённо произнесла Матильда. — Тайные ордены, тайные переписки... Мне кажется, о них никто не должен знать, а вот вы знаете.

Джакомо посмотрел на неё с подозрением. Девчонка-то не дура... Он сначала решил, что она глупая маркитантка. Но она не так проста. Надо присмотреться. Могли и её к нему подослать.

Итальянец решил ответить: скрывать всё подряд — только вызывать новые подозрения.

— Я знал Филиппа де Коммина. Просто тогда его звали по-другому, да и я не был магистром «Вольных Сабатонов».

Ночевать решили в монастыре. Многие были против, но идти в темноте обратно было ещё страшнее. Матильда вдоволь насмотрелась на трупы и так и не смогла опознать среди англичан тех, кто убил её любимого. Значит, оставалась надежда найти их в лагере герцога.

Джакомо отправил гонца к Карлу с донесением. У ворот монастыря выставили караулы, начали разбирать пепелище и хоронить монахов.

Матильда сидела на ступенях, глядя, как солдаты копают могилы.

— Вы обещали, что всё закончится, — тихо сказала она, когда магистр подошёл.

— Это только начало, девочка, — честно ответил Джакомо. — Но теперь хотя бы понятно, с кем мы имеем дело.

Она вздохнула и уткнулась в колени. Солдаты тем временем спорили о том, как делить трофеи, и грубые шутки снова вернулись в их разговоры. Жизнь, как всегда, торопилась забыть любой ужас.

Джакомо поднял голову к небесам, где над дымом ещё колыхалось белёсое облако.

«Крест. Розы. Глаз над церковью», — всплыло в памяти видение Пьера Фуа.

«Ты был прав, звёздочёт. Вот только роз здесь не оказалось. А жаль. Так хотелось прищучить этого мерзкого Кампобассо. Но теперь моя очередь сделать ход».

Глава 26. Концы в воду.

Глава 26. Концы в воду.

Ночь прошла тихо. Никто не напал, никакая жуть не мерещилась. Джакомо с Матильдой расположились в комнате аббата. Итальянец приказал нагреть воды. Его новый оруженосец, Михель Вильм, нашёл на конюшне большую бадью, отмыл её и вместе с гвардейцами притащил в келью.

Матильда устроилась на постели в ночной рубашке и вздрагивала от каждого шороха. Она расплетала косу, с опаской поглядывая на итальянца. Она была из маркитанток, но своё тело не продавала, торговала снедью. С Кальмицо она была по любви, хоть матушка и ворчала, что он попользует её и бросит. А ведь он любил её и хотел сбежать вместе с ней. Если бы не приехал за ней в лагерь, может, и ушёл бы один.

Знатный итальянец, приютивший её, тем временем не обращал на неё внимания и спокойно раздевался. Полностью обнажённый, он залез в бадью с горячей водой. От его кожи шёл пар. Он довольно заурчал, как кот под майским солнцем.

В лагере Матильда видела множество обнажённых мужчин, но сейчас смутилась не от вида его тела, а от собственных мыслей. Ещё не прошло и сорока дней с гибели Джованни, а она ловила себя на том, что смотрит на другого мужчину, и от этого ей становилось жарко.

«Я грязная, продажная девка», — ужаснулась она. — «Мне уготовано место в аду».

Магистр, разложив медный кривой скребок, принялся счищать с себя въевшуюся в распаренную кожу грязь. Вполголоса он напевал весёлую песенку, будто ничего не случилось.

Матильда не могла понять, какие нервы нужны человеку, чтобы пройти через такое, знать, что тебя хотят убить не только люди, но и нечто более страшное, и вот так мыться и радоваться жизни, будто это обычный трактир, а не келья, где ещё вчера умирал человек. Ей было страшно и жутко находиться в этой комнате.

Закончив, Джакомо вылез из бадьи, зачерпнул тягучую жидкость из склянки и втер её в кожу. По комнате разнёсся приятный, непривычный запах.

— Что это? — не удержавшись, спросила Матильда.

Джакомо, продолжая растирать тело полотенцем, взял склянку и протянул ей.

— Эфирное масло. С розмарином и экстрактом розы. Макни палец, понюхай, можешь попробовать на вкус. Оно сладковатое. Полезно для кожи и перебивает запах пота, — как ни в чём не бывало ответил он.

Девушка замерла, боясь взять склянку. Пресвитер их церкви говорил, что умащивать тело — значит губить душу, поддаваться низким чувствам и порокам. Но любопытство пересилило. Она осторожно взяла сосуд, открыла крышку и принюхалась.

— Ммм... как вкусно пахнет, — прошептала она. — Я такого никогда не видела. В лагере была одна маркитантка, Эльвира, она спала только с офицерами. Так вот, она тоже мазалась нектаром, но от него воняло спиртом, да так, что голова болела. А этот мягкий, сладковатый...

Кавалер улыбнулся, продолжая стоять перед ней обнажённый, будто это самое естественное в мире.

— Он сделан на основе масел. В нём нет спирта. Твари из тени чуют запах тела и могут найти любого за многие лье. Мазь перебивает его. Ну и... женщинам тоже нравится, — он подмигнул Матильде и налил вина себе и ей. — На, выпей. Сегодня был тяжёлый день.

Девушка взяла бокал и глубоко отпила. Крепкое вино на голодный желудок сразу ударило в голову, делая мир мягче.

— Я попробую мазь на вкус? — она подняла глаза снизу вверх, будто искала не столько разрешения, сколько повод посмотреть на него.

Джакомо пожал плечами и сел рядом, подвинувшись так, чтобы не нависать над ней.

— Попробуй. Только не съешь всё с голодухи. Оно стоит как месячное жалованье допельзольднера.

— Ого... — искренне удивилась она, всё же опустила палец в склянку и осторожно положила его в рот.

Матильда облизала палец, смущаясь собственного жеста, а потом даже слегка прикусила его.

— Это очень вкусно. Какая глупость — переводить его на кожу! — воскликнула она, и в голосе впервые за долгие дни прозвучала живая нотка.

Джакомо придвинулся ближе. Он властно притянул её лицо к себе, но остановился на полпути, давая ей миг отстраниться. Она не отстранилась. Наоборот, слегка подалась навстречу, закрыв глаза. Тогда он наклонился и мягко коснулся её губ.

Поцелуй сначала был осторожным, почти робким, как будто он боялся сломать хрупкую оболочку, в которую она завернулась за эти дни. Потом, когда она, вздрогнув, но не отталкивая, ответила, поцелуй стал глубже. Его ладонь легла ей на плечо, согревая.

Девушка тихо пискнула, но не от страха — от неожиданности того, что ещё может быть не только больно, но и приятно.

Он потянулся к её шее, к ключицам, к щеке, поглаживая её по спине через тонкую ткань рубашки. Руки его скользнули ниже, осторожно, будто спрашивая разрешения. Она задержала его ладонь на своём боку на секунду, как будто колеблясь, а потом сама прижалась ближе, пряча лицо у него под подбородком.

Тогда он повалил её на постель, рубаха задралась, обнажая белую кожу. Его ладонь скользнула по животу к бедру. Внутри неё всё протестовало, шептало голосом матушки и пресвитера: «не прошло и сорока дней», «грех», «продажная». Но тело отвечало по-своему: ей хотелось, чтобы хоть на мгновение стало не так страшно.

Он коснулся её лона, и она выгнулась дугой, как от удара тока. Он был нежен и умел, распаляя в ней огонь. Даже Джованни, которого она любила всем сердцем, так не умел.

Когда он вошёл в неё, она зажмурилась и крепче вцепилась в его плечи. Боли почти не было, больше удивление и горячая волна, от которой на глаза навернулись слёзы. Он брал её долго, с тем упорством и силой, что копились в нём многие недели. Матильда не сопротивлялась; она сама искала в этом забытьё, чтобы не думать о крови на берегу и лице Джованни.

Уставший Джакомо наконец опустился на подушки, отпил из бокала вина.

«Несмотря ни на что, жизнь прекрасна», — подумал он, машинально поглаживая её по бедру.

Матильда лежала на боку, отвернувшись к стене, и тихо всхлипывала, так, чтобы он не услышал.

Она ненавидела его за то, что ей было хорошо, и ещё сильнее себя за то, что позволила этому случиться, пока Кальмицо лежит в сырой земле без креста.

Утро настало так же быстро, как прошла ночь. Посыльный нашёл Джакомо ещё во дворе монастыря, когда солдаты только начали сбрасывать в общую яму обгорелые доски и тела монахов.

— Монсеньор, — мальчишка запыхался, кланяясь почти до земли, — от его светлости графа Антуана велено немедленно возвращаться в лагерь. И прежде чем явитесь к герцогу, зайдите к нему.

Джакомо кивнул, не задавая вопросов. Ларец с золотом уже стоял на повозке, укрытый грязным брезентом, словно обычный ящик с коваными гвоздями.

Дорога обратно заняла меньше времени и прошла без приключений. Весь путь Матильда не проронила ни слова, уйдя в свои мысли, но Джакомо это не волновало. Ему было хорошо.

К шатру великого бастарда он въехал под вечер, когда над лагерем уже висела сизая дымка костров. Стража Антуана пропустила его без промедления. Внутри было полутемно, но уютно: ковры, походный стол с картами, несколько серебряных кубков, доспехи на деревянной стойке. Сам Антуан сидел в кресле, вытянув ноги, с кубком вина.

— Друг мой, — лениво произнёс он, поднимая глаза, — вы вернулись живыми, и это уже хорошая новость. Но, глядя на ваше лицо, боюсь, на этом хорошие новости заканчиваются.

— Как всегда, монсеньор, вы видите самую суть, — сухо ответил Джакомо. — У нас для вас есть... странный дар.

Он махнул Круппу. Тот вместе с двумя солдатами занёс ларец и опустил его на пол с глухим звуком. Антуан, до этого насмешливый, приподнялся. Когда крышка открылась и в тусклом свете ламп вспыхнуло золото, брат герцога на мгновение замер.

— Святой Георгий... — выдохнул он. — Здесь столько, что можно нанять целую армию, да не одну.

Пальцы его на миг дёрнулись, но он удержал себя и только хмыкнул.

— Знаете, Джакомо, иной бы предложил... поделить. Половину мне, вам — четверть, и ещё четверть на благие дела во славу Господа. И все счастливы.

Итальянец даже не усмехнулся, лишь поклонился Великому бастарду.

— В таком случае, монсеньор, мы оба станем такими же волками, как те, кто прислал это золото. И никаких предателей в лагере мы уже не найдём. Кто станет искать, когда сам запачкан?

Антуан на секунду посмотрел ему прямо в глаза, внимательно, почти холодно. Затем поднял кубок и как ни в чём не бывало отпил.

— Расслабьтесь, друг мой. Это была проверка, — он усмехнулся шире. — Вы её прошли. Я рад, что среди всей этой своры наёмников и подлых господ есть хотя бы один человек, которому я могу доверять.

Он взял письмо, лежавшее поверх слитков, развернул и задержал взгляд на печати. Глаз в треугольнике чуть блеснул в свете лампы.

— Знак мне ни о чём не говорит, — честно произнёс Антуан. — Глаз... треугольник... может, кто-то слишком много смотрел в небо. А вот подпись... — уголок его рта дёрнулся. — Волк. Тут я кое-что знаю.

Он встал и нервно прошёлся по шатру, задумчиво цокнув языком.

— Так иногда подписывают письма сторонники одного тайного братства. Называют себя людьми прогресса, просвещения, как им угодно. Они верят, что Бога нет, что власть королей держится только на страхе и тирании. Мечтают, что когда-нибудь миром будут править знания и разум, а не кровь и наследство. Самой высшей формой государства считают республику, где, разумеется, править должны они. В общем, глупцы. Опасные, но всё же глупцы.

— Забавно, — тихо откликнулся Джакомо, — мы бьёмся за право герцога править по милости Божьей, а кто-то в это время пишет письма, как торговец, торгуясь за падение его державы.

— Полагаю, — Антуан присел на край стола, — что наш Волк уже давно бродит по этому лагерю. И имя его, как мне кажется... Кампобассо. Слишком много вокруг него странных совпадений. Слишком часто его люди оказываются там, где не должны.

Он резко повернулся к итальянцу:

— Поезжайте к графу. Возьмите золото и письмо. Скажите, что это — первая часть платы за дело, о котором он знает. Притворитесь сторонником Волка. Если граф возьмёт золото — мы поймали зверя. Если нет... значит, будем искать дальше. У нас есть ещё канцлер герцога, тоже весьма подозрительная личность.

Джакомо склонил голову.

— Что ж, мне уже доводилось играть чужие роли. Попробуем и эту.

В своей палатке он задержался ненадолго. Старый железный сундучок, спрятанный под походной постелью, открылся с привычным скрипом. Внутри, среди выцветших писем и пары потемневших от времени медальонов, лежал перстень: тяжёлый, с тёмным камнем, в котором резным узором смотрел глаз в пирамиде.

Он надел его на палец, сжал кулак.

— Давно мы не виделись, — вполголоса сказал он камню. — Посмотрим, узнает ли тебя кто-нибудь из этих просвещённых.

У выхода его уже ждал Рихард. Баварец был мрачен, как грозовая туча.

— Ты где пропадал, чёртов итальянец? — ворчливо бросил он. — Пока ты гулял по монастырям, тут свои чудеса творились.

Джакомо коротко изложил свои приключения и план Антуана. Рихард выслушал, мотая головой.

— А у нас, пока ты играл в сыщика, англичане Мидлтона благополучно вернулись и привезли герцогу дар от аббата. Целый, с печатями, — он зло сплюнул. — Я не стал тебя ждать. Ночью схватил одного из их лучников и немного поговорил с ним по душам. И он рассказал много интересного.

Глаза баварца сверкнули.

— Засада на вас была устроена не швейцарцами. Англичане наняли оберста швицев. Зачем — не знает. Сказали только: «Он слишком много знает». Они забрали у настоятеля подарок для герцога и ушли. Кто сжёг аббатство и убил монахов — не видел, про Кальмицо — тоже ничего не знает. Но те, кто зарезал твоего Джованни, живы, и они сейчас в страже герцога. Нужна эта девка, как её... Матильда. Отпусти её со мной, пусть покажет негодяев, и мы наконец закончим это дело.

Джакомо молча прикрыл глаза на миг. Отпускать девчонку не хотелось: теперь он чувствовал некоторую ответственность за неё. Да и на душе было неспокойно. Но он решился: действовать нужно быстро.

— Такое дело не могло обойтись без Джона Мидлтона, — произнёс он наконец. — Командир лучников не может не знать, что творят его люди.

— Что будем делать? — Рихард смотрел на него, не скрывая жажду крови.

— Разделимся, — решил магистр. — Ты возьмёшь Матильду и поедешь к Пьеру Фуа. Передашь ему всё, что узнал от пленника. Пусть звёздочёт поможет вытащить англичан на свет. Он хитрый, что-нибудь придумает. А мне пора к Кампобассо. Надо узнать, насколько наш тайный Волк успел нам навредить.

Лагерь графа Кампобассо встретил его так же неприветливо, как и в прошлый раз. Те же узкие ряды шатров, тот же базарный гомон, те же настороженные взгляды кондотьеров. Лишь теперь к их высокомерной лености примешивался явный интерес: слухи о том, что магистр Сабатонов вернулся из монастыря не с пустыми руками, уже поползли по лагерю.

Сам граф встретил его стоя, руки на поясе, багровое лицо ещё больше налилось кровью при виде итальянца.

— Сеньор Джакомо, — процедил он, — я слышал, что вы снова рыщете не в своём лагере. Разве я приглашал вас к себе в гости?

— На этот раз я принёс вам то, что предназначалось вам, — спокойно ответил магистр.

Он бросил короткий знак Круппу. Рейтары занесли ларец и поставили перед Кампобассо. Тот, увидев золото, даже привстал. Его глаза поползли вверх.

— Santa Madonna... — выдохнул он. — Что это?

— Плата, — Джакомо медленно снял перстень и повернул его так, чтобы глаз в камне поймал свет. — За дело, о котором наши общие друзья, полагаю, с вами договаривались. От тех, кто пишет письма, подписываясь «Lupus».

Граф нахмурился. Его взгляд на миг задержался на перстне, но в нём не мелькнуло понимания, только раздражение.

— Я не знаю никакого Лупуса, — бросил он. — И никаких сделок против моего государя не заключал.

— Странно, — тихо процедил Джакомо. — В аббатстве, где вы должны были получить дар, распят настоятель с этим именем на груди. В крипте — знак глаза. В письме — обещание, что армия Карла разобьётся о Муртен. И сундук, полный золота для «брата», что стоит против надменного герцога. Вы же — один из нас, тех, кто всегда стоит рядом...

Кампобассо шагнул к нему почти вплотную.

— Слушай внимательно, флорентиец, — прошипел он. — Я наёмник. Я продаю свой меч тому, кто платит больше. Сейчас это Карл. Завтра, может, Людовик. Но одно ты запомни: я не убиваю своих господ за чужие монеты, пока они платят мне своевременно. Я не Волк. И если кто-то хочет поссорить меня с герцогом, пусть сам придёт и скажет мне это в лицо. А теперь повтори свои обвинения.

Джакомо промолчал, решив не обострять. А граф резко захлопнул крышку ларца.

— Забирай своё золото. Я не просил его и не возьму. И если ещё раз придёшь в мой лагерь с подобными намёками, — он оскалился, — тогда я и правда стану тем, кем ты меня считаешь, но лично для тебя, а не герцога.

Джакомо склонил голову, позволяя себе лёгкую улыбку.

— Приму к сведению, граф. Ваш отказ... весьма красноречив. Он говорит, что волк бродит не в вашем стане. Уже этим вы мне помогли.

Тем временем Рихард и Матильда уже поднимались по деревянным ступеням к шатру Пьера Фуа. Астролог встретил их как старых знакомых: всё тот же тёмно-синий плащ, медный медальон-звезда на груди, спокойный взгляд человека, для которого шёпот звёзд громче гомона лагеря.

— Времени действовать тайно больше нет, — без лишних приветствий сказал он, выслушав рассказ баварца. — Мы тянули за ниточки, но узел затягивается. Пора звать того, кто держит стрелы, а не только бумагу.

— Кого? — хмуро уточнил Рихард.

— Джона Мидлтона, — ответил Фуа. — Командир английских лучников должен увидеть морду Волка сам.

Посыльный умчался, и через некоторое время в шатёр вошёл высокий, широкоплечий мужчина с обветренным лицом и цепким взглядом. Джон Мидлтон поклонился Пьеру, кивнул Рихарду, с любопытством посмотрел на Матильду.

— Миссир Фуа, — глухо произнёс он, — вы просили прийти? Говорят, это касается моих людей.

— Ваших и не только, — ответил астролог. — Сначала выслушайте.

Рихард пересказал слова пленного англичанина, засаду швейцарцев, странный дар аббата, слова о том, что «он слишком много знает».

Лицо Мидлтона мрачнело с каждой фразой.

— Я послал за Джакомо своих людей, в обход, по самой короткой дороге к монастырю. Они так и не вернулись. И да, мне показались его действия странными. Слишком много Джакомо знает, слишком быстро оказался там, где случилась беда. Но засады я не приказывал, швейцарцев не нанимал. Первый отряд доставил дар от аббата герцогу целым, с печатями. А вот тот отряд, что я послал за Джакомо, похоже, погиб в этом аббатстве. Что было там мне неведомо.

Он повернулся к Матильде.

— Женщина, ты видела тех, кто убил твоего Джованни. Сможешь описать их?

Матильда глубоко вздохнула, собираясь с духом.

— Один... рыжий, с короткими волосами, веснушки на лице. На левой руке — выжженная метка, как полукруг. Второй... со шрамом через глаз, вот так, — она провела пальцем по своему лицу. — Имя... вроде бы Уильям, но не уверена. Третий без кончика уха. Они говорили по-английски, ругались много, смеялись... А ещё у одного был кулон с перевёрнутым крестом.

Мидлтон резко поднял голову.

— Я знаю их, — его голос стал ледяным. — Том Редмен, по прозвищу Рыжий Том, Джайлс Кроу и их дружки. Они в моей роте уже третий год.

Он свистнул, и почти сразу у входа в шатёр появился сержант.

— Найти Редмена, Кроу и их прихлебателей. Живо. Если будут сопротивляться — связать, но живыми.

Долго ждать не пришлось. Снаружи послышались шаги, ругань, кто-то вскрикнул. В шатёр втолкнули двоих лучников в сине-белых ливреях: рыжего мужчину с веснушчатым лицом и худощавого стрелка со шрамом через глаз. Увидев Матильду, они побледнели.

— Это они! — выкрикнула она, вскакивая. — Эти... они убили Джованни!

Мидлтон шагнул вперёд.

— Том, Джайлс, вы знаете, зачем вы здесь?

Рыжий ухмыльнулся, но губы его дрогнули.

— Чтобы очередной колдун и его псы повесили нас за то, что мы делали по приказу? — прорычал он, кивая на Фуа.

— По чьему приказу? — жёстко спросил Джон.

— Это мы сейчас и выясним, — тихо заметил Пьер Фуа.

В тот же миг всё взорвалось. Рыжий, словно ждавший только этого, резко рванулся вперёд, вырывая нож из голенища. Шрамолицый кинулся на Пьера, пытаясь достать его до того, как тот успеет отреагировать. Один из конвоиров не успел, кровь брызнула ему на лицо.

Рихард выхватил меч и шагнул вперёд, но всё происходило слишком быстро. Шрамолицый ударил Пьера, задев плечо, тот качнулся и тут же плеснул из маленькой склянки ему в лицо. В ней была кислота. Жидкость зашипела, кожа задымила, англичанин завопил, хватаясь за глаза.

Матильда испуганно вскрикнула и сама бросилась на англичанина, срывая ему удар, который неминуемо сразил бы Рихарда. Нож рыжего полоснул воздух. Рихард успел отбить первый удар, но второй — нет. Клинок вонзился девушке в грудь. Она смотрела на баварца широко раскрытыми глазами, будто не веря, что это произошло с ней. Потом рухнула ему на руки.

— Нет! — проревел Рихард.

В порыве ярости он развернулся и одним ударом почти разрубил рыжего надвое. Тот даже не успел упасть, как второй охранник, яростно матерясь, вонзил меч другому в живот. Шрамолицый, ослеплённый кислотой, захрипел, пытаясь нащупать горло Пьера, но тот отступил в сторону. Англичанин, словно понимая, что всё кончено, сам полоснул себе по шее — кровь хлынула фонтаном.

Джон Мидлтон, сдерживая раненое плечо, тяжело опёрся о стойку шатра. Его лицо было белее полотна.

— Проклятые... — прошептал он. — Проклятые волчьи псы.

Последний из англичан, ещё пытавшийся подняться, закашлялся, выплёвывая кровь, и, уставившись на Мидлтона, прохрипел:

— Ты... предал нас, брат...

Его глаза скосились на Пьера Фуа, и он, указывая на него пальцем, упал, захлёбываясь собственной кровью.

Рихард стоял на коленях, прижимая к себе тело Матильды. Кровь пропитывала его руки, плащ, пол шатра. Девушка уже не дышала.

— Прости, девочка, — выдавил он. — Я обещал тебе, что ты увидишь, как их повесят...

Пьер Фуа, держась за раненое плечо, подошёл ближе. Его лицо было бледным, но взгляд — ясным.

— Она сделала больше, чем многие рыцари, — тихо произнёс он. — Показала нам морды тех, кто служит Волку. Теперь их нет. Но Волк ещё жив, и твоя работа не закончена, баварец.

Он поднял глаза к брезенту шатра, словно видел сквозь него небо. По палатке начали барабанить капли дождя, смывая с грешной земли лужи крови. Снова громыхнули орудия, напоминая всем, что дело под Муртеном не кончено.

Глава 27. Перед бурей.

Глава 27. Перед бурей

Рихард привёз Матильду к вечерней заре. Лагерь тонул в грязи: дождь, начавшийся ночью, не унимался, забивая канавы и превращая улицы между шатрами в вязкое месиво. Над озером висела тяжёлая серая пелена, артиллерия глухо покашливала, посылая редкие ядра к стенам Муртена.

Джакомо стоял под навесом у входа в шатёр, глядя, как вода струится с полотнищ, и думал о завтрашнем дне. Вдалеке ругались солдаты, выли собаки, кто‑то тщетно пытался развести костёр под мокрой простынёй.

На дороге показались всадники. Чёрный конь Рихарда шёл шагом, голова его была опущена. На крупе застыли бурые разводы крови.

На руках баварец держал неподвижное тело, завёрнутое в грубый солдатский плащ.

«Живые возвращаются без плаща, — холодно подумал Джакомо. — Мёртвых несут в нём. Со щитом или на щите».

Он вышел навстречу. Лицо у него было спокойным, почти каменным. Дождь сразу промочил его до нитки, капли стекали по щекам, как слёзы.

— Ты вернулся раньше, чем я думал, — сказал он. — Где девчонка?

Рихард спрыгнул на землю, чуть не рухнув вместе с телом. Усталость и боль проступали в каждом движении.

— Здесь, — выдавил он. — Не уберёг...

Он осторожно опустил Матильду на землю. Плащ соскользнул с лица. Джакомо увидел белую кожу и тонкую линию приоткрытых губ. Она казалась спящей.

Подошёл Крупп, тяжело ступая по грязи. Увидев девушку, немец выругался себе под нос и перекрестился.

— Что случилось? — всё тем же ровным голосом спросил магистр.

Внутри у него на миг кольнуло. Мелькнула белая постель в келье, запах розмарина, её волосы на подушке, тихие всхлипы в темноте, когда он уже делал вид, что спит. Девочка, которая слишком быстро стала взрослой.

Рихард сел прямо в грязь рядом с телом, не заботясь о дорогих шоссах.

— Она опознала англичан, — хрипло сказал он. — Всё как ты хотел. Рыжий Том, Джайлс Кроу, их дружки. Мидлтон узнал их по описанию. Привели в шатёр Пьера — и тогда всё началось.

Он коротко, без лишних слов, рассказал: как рыжий выхватил нож, как в лицо одному хлестнула кислота, как Матильда сама бросилась под руку, закрывая Рихарда. Как клинок вошёл ей в грудь. Как она смотрела ему в глаза, не веря, что всё кончится так быстро. Как он разрубил англичан, будто они были мешками с соломой.

— Она спасла мне жизнь, — сказал Рихард, сжав кулаки так, что хрустнули костяшки. — Я не уберёг девчонку. Это я уговорил тебя отправить её со мной.

Он уткнулся лбом в мокрую ткань плаща.

Джакомо склонился, провёл ладонью по её волосам и резко выпрямился.

— Лучше она, чем ты, друг мой, — тихо сказал он. — Лучше она... Убийцы твоего Джованни мертвы. Он был подлым человеком, но ты искупила его грехи. Лети с миром, добрая душа.

Он замолчал. Вокруг люди делали вид, что не замечают их, шли по своим делам. Смерть была привычной, как дождь. Но в этот раз она пахла розмарином.

— Ты сделал то, что должен был, — наконец произнёс магистр. — И она тоже. За долг платят по‑разному. Награды редко достаются тем, кто их заслуживает.

«А она заплатила дважды, — подумал он. — Сначала телом за мимолётное утешение, потом жизнью — в чужой игре сильных мира сего».

— Похороним её как воина, — сказал он вслух. — Не хуже других.

Место для могилы выбрали у реки, чуть в стороне от переправы. Там земля ещё не успела превратиться в жижу, берег поднимался сухим пригорком. Пара солдат быстро выкопали яму. Небо висело низко, толстые капли били по плащам, по лицам, по свёртку, что двое несли на руках.

Матильду завернули в чистый холст — кто‑то из женщин отдал белый саван, приберегавшийся для знатного господина, который не доживёт до лекаря. Теперь он достался маркитантке.

Джакомо стоял у края ямы, не укрываясь. Вода стекала по волосам и ресницам. В руке он сжимал два тяжёлых золотых ливра, отполированных до блеска.

— На глаза, — тихо сказал он, когда солдаты опустили тело. — Как воину.

Он спустился вниз, приподнял край савана. Лицо Матильды было спокойно. Он положил по монете на оба глаза.

— Паромщику, — прошептал он. — Для переправы.

Стикс, Ахерон, Рона, Саан... Какая разница, по какой реке нас несут, если за перевоз всегда нужно платить.

На миг в нос ударил привкус прошлой ночи: вино, масло, тёплая кожа под пальцами. Он выпрямился, как от глотка крепкого спирта.

Рихард стоял наверху, опираясь на меч как на посох. Крупп рядом шептал свои молитвы. Кто‑то из солдат бормотал «Ave Maria».

— Бросайте, — приказал Джакомо.

Грязь, перемешанная с камнями, глухо застучала по савану. Монеты под тканью звякнули один раз и смолкли.

Джакомо всегда был человеком действия. Скорбеть он не умел. Лучшая память о погибших — это месть. Он ещё не знал, что делать дальше, но знал того, кто укажет путь.

Пьера Фуа Джакомо нашёл у шатра, под навесом. Несмотря на дождь, астролог всё равно всматривался в небо, словно ждал, что сквозь тучи проступят звёзды.

Рана на плече у книжника была перевязана, лицо побледнело, под глазами легли тени. Но взгляд оставался прежним — ясным и неприятно внимательным.

— Звёздочёт, — сказал Джакомо, — у нас проблема.

— У нас их много, — спокойно ответил Фуа. — Какая именно?

— Я потерял нить. Все концы обрублены. Волка мы не нашли. Золото перехватили, но руки, что тянулись к нему, отрубили. Но я уверен голова зверя всё ещё где‑то рядом. Мидлтон? Кто‑то ещё? Кампобассо точно нет — он отказался от золота, которое я ему предлагал.

Фуа усмехнулся.

— Наёмник, отказавшийся от золота, — редкость. У меня были большие надежды на графа.

— Я бы с радостью воздал ему по заслугам, но этот подлец, похоже, и вправду человек чести, — буркнул Джакомо.

— Предателем может быть кто угодно, — сказал Пьер. — Мидлтон, да. У него есть доступ к людям, он близок к герцогу, и ему есть ради чего брать деньги. Но есть и Антуан. Брат герцога, любимец войска, связующее звено между ними и принцем. Только он может приказывать лучникам тела. Да и я подхожу ничуть не хуже: книжник, колдун, удобная фигура для навета. — Он чуть развёл руками. — Я тоже могу быть тем самым предателем.

Джакомо взглянул на него по‑новому. Такая мысль ему и в голову не приходила. Антуан — предатель? Нет, это казалось бредом. Его положение слишком тесно связано с Карлом. А вот Фуа... тот мог.

— Но времени мало, — продолжил астролог. — Завтра или послезавтра ударят швейцарцы. Если мы не разберёмся с этим золотоносным волком сейчас, потом будет поздно.

— Что ты предлагаешь? — настороженно спросил Джакомо.

— Начать с того, кто ближе всех к деньгам, — ответил Фуа. — С канцлера. Через его руки проходит серебро и золото. Если кто-то из наших связан с письмами с глазом, то это он. Семейство канцлера Ровалена служило ещё отцу нашего герцога, Филиппу. А как ты помнишь, Карл в начале правления объявил отца Пьера изменником. Мотив есть. И проверить это можно.

Астролог ушёл в шатёр и вскоре вернулся с маленькой деревянной коробкой. Внутри лежали стеклянные линзы и несколько пузырьков с прозрачной жидкостью.

— Я помечу слитки особым раствором, — сказал он. — Без линзы его не видно, да и при обычном свете тоже. Но вот так...

Он поднял линзу. Сквозь неё жидкость вспыхнула красным.

— Будет светиться, как кровь под кожей.

— И что дальше? — нахмурился Джакомо. — Мне мазать этой дрянью золото? И что это даст?

— Завтра на совете ты передашь слитки канцлеру, в казну, — пояснил Пьер. — Герцог прикажет ему расплатиться с долгами. Если канцлер связан с Волком, он ошибётся. Захочет увести золото, спрятать его или откусить от него кусок. Тогда мы его поймаем с уликой, а не на пустом подозрении.

Джакомо кивнул.

— Ловим хищника, подсовывая ему приманку. Может сработать. Помечай.

Звёздочёт молча кивнул, и они вместе пошли в шатёр, где оставался ларец.

Совет собрался ближе к полудню. Дождь не ослабевал, наоборот, барабанил по крыше герцогского павильона так, что порой заглушал голоса. Внутри пахло мокрой шерстью, вином и металлом. Карл сидел во главе стола в полудоспехе, без шлема. Лицо у него было серым от усталости, но взгляд оставался жёстким.

Антуан стоял по правую руку, опираясь на кресло. Канцлер — по левую, за небольшим столом, с кипой бумаг. Кампобассо, ещё более багровый, чем обычно, вытирал мокрые усы. Пьер Фуа стоял чуть в стороне, прижимая перевязанное плечо.

— Мессир Джакомо, — кивнул Карл. — Антуан говорит, вы привезли мне золото и дурную весть.

— Я привёз золото, — поправил магистр. — Предсказания оставим звездочётам.

Он коротко изложил всё: аббатство, надпись «LUPUS», знак глаза в крипте, письмо, золото, убитых англичан и смерть Матильды. Ларец стоял на столе, как ещё один участник совета.

Канцлер по мере рассказа бледнел. Когда крышка ларца поднялась и в свете свечей блеснули слитки, на лбу у него выступил пот.

— Вот и ваш кошелёк, монсеньор, — закончил Джакомо. — Та самая взятка, что должна была разбить вас о Муртен. Мы перехватили её и теперь она послужит Бургундии.

Карл посмотрел на золото без особого удивления.

— Людовик много лет мечтает отомстить мне за Перонну, — сухо сказал он. — Ещё один его удар в спину меня не удивляет.

— Мы не уверены, что это он, монсеньор, — заметил Джакомо. — Но Филипп де Коммин точно в этом замешан.

— Там, где этот предатель, там и Людовик, — отрезал герцог.

Он повернулся к канцлеру.

— Пьер, казна пуста. Люди сидят в грязи без жалованья. Это золото ты превратишь в монету и рассчитаешься с долгами перед верными слугами трона.

Канцлер судорожно кивнул.

— М-монсеньор... разумеется. Но это требует времени. Нужно найти менял, банкиров...

— До завтра, — резко оборвал его Карл. — Остальное меня не интересует.

Джакомо молчал. Пьер Фуа бросил на него короткий взгляд: всё шло по плану.

— Швейцарцы? — спросил Карл, обращаясь к Антуану.

— По слухам, они уже готовы выступать, — ответил тот. — Я советую вывести войско в поле. Наши силы слишком разбросаны вокруг города. Если они ударят, мы не успеем собрать людей.

— Нет, — Карл осёк его. — Люди устали, дождь льёт как из ведра, жалованье задерживаем. Так и до бунта не далеко.

Герцог поднялся и приказал принести шлем.

— Сегодня я сам посмотрю на их лагерь. Проведём разведку. Я не собираюсь повторять Грансона и действовать вслепую.

Антуан хотел было возразить, но сдержался.

— Хотя бы сегодня выведите людей, — сказал он. — Если враг ударит, пока вы в разведке, управление войском будет потеряно.

Карл помедлил. Он не хотел изматывать людей ложной тревогой перед тяжёлой битвой, но в словах брата была правда.

— Хорошо. Только сегодня. Пусть это будет уроком. В следующий раз соберутся быстрее.

— Как прикажете, брат, — поклонился бастард.

Совет завершился. Ларец со слитками, помеченными рукой Пьера, передали канцлеру при всех. Тот под присмотром пары лучников тела унёс его к своему павильону, потирая мокрые от пота ладони.

Герцог приказал построить войско у плетёной изгороди: длинной линией из пехоты — пикинёров, алебардистов, пеших латников. За плетнём, почти на тысячу шагов в длину, тянулся редут, перегораживая дорогу и лес на Муртен. На флангах стояли лучники, справа — жандармы, слева, под углом к лесу, в редутах, — артиллерия. Три небольшие баталии Сабатонов держались в тылу, готовые закрыть прорыв или ударить туда, где станет хуже всего. Перед укреплением лежало большое поле, упиравшееся в Бирхенвальдский лес, откуда и должен был прийти враг.

Карл выехал на рекогносцировку в сопровождении небольшой свиты. Вернулся он быстро— насквозь мокрый, но довольный.

— Они сидят в низине, как крысы в норе, — объявил он, объезжая строй. — Лагерь слабый, под лесом. Их мало, гораздо меньше, чем нас. У нас пушки и конница. Пускай приходят. Мы их раздавим!

Люди, стоявшие под дождём по колено в грязи, радости герцога не поддержали. Их пришлось подгонять сержантам, чтобы они хотя бы прокричали приветствие.

Про второй лагерный стан, спрятанный дальше за лесом, он не упомянул. Разведчики его не заметили: мешали сильные пикеты врага. Да и про прежние доклады Джакомо, похоже, забыли. Впрочем, теперь это уже мало что меняло. Бить врага по частям было поздно.

День тянулся бесконечно. Воины стояли под дождём, вода стекала с шлемов и набиралась в сапоги. Швейцарцы не выходили. Иногда со стороны леса слышались редкие выстрелы и звон труб, но это были лишь короткие стычки разъездов.

— Чего они ждут? — пробормотал Крупп. — Ждут, пока мы сгниём на месте. Мои сапоги уже мхом поросли.

Люди становились всё раздражённее. Жалованье давно не платили, еда была скудной, а теперь ещё и холодная вода лилась им на головы без передышки.

— Если бы не горячий глинтвейн, что раздали перед делом, я бы уже сдох от холода, — проворчал один из доппельзольднеров.

— Благодари магистра, — отрезал второй. — Это он приказал.

К ночи войско распустили по лагерям: стоять дальше было бессмысленно — швейцарцы так и не пришли. У плетня и редутов у Бирхенвальдского леса остались только караулы: около трёх тысяч пехоты, пара тысяч стрелков и шесть сотен конных жандармов. Сторожить поставили итальянские роты.

Джакомо вернулся в шатёр поздно вечером. Дождь всё так же барабанил по полотну. Внутри было сухо лишь отчасти, но хотя бы не лило. Оруженосец Михель Вильм возился с доспехами, протирая их тряпкой. Магистр скинул плащ, откинулся на походную раскладушку и почувствовал, как усталость сдавливает виски. Он приказал подать ужин.

Слуги принесли глиняную миску с густой пшённой похлёбкой на мясном бульоне, куда для запаха бросили лук и зубчик чеснока, ломоть черствого хлеба и кружку кислого вина. Горячее поднималось паром. Когда Джакомо взял первую ложку, рот сначала протестующе дёрнулся от жара, но потом тёплая солёная масса тяжело и приятно осела в пустом желудке. После целого дня под дождём это простое варево казалось почти роскошью.

Пальцы отогревались на горячих краях миски, пар щекотал лицо, и на миг можно было забыть обо всём — остались только шорох дождя по пологу, глухой гул дальних орудий и вязкий вкус мяса с крупой на языке.

От сытной еды его разморило. Он уже почти прикрыл глаза, когда в шатёр вместе со стражником влез мокрый посыльный.

— Мессир, — выдохнул тот, отдуваясь, — от капитана Рихарда. Канцлер... он собирается бежать.

Джакомо резко сел.

— Как?

— Капитан следил за ним, как вы и велели. У шатров канцлера готовили карету, грузили сундуки. Они выехали к деревне Куржево. Капитан просил передать: если поспешите, ещё успеете.

— Подъём, — бросил Джакомо. — Круппа ко мне. Бригантину и арбалет, живо!

Михель сноровисто бросился исполнять приказ, копошась в оружейном ящике. Слуги побежали за Круппом.

Не успел Джакомо толком облачиться, как лейтенант уже оказался у шатра. Рядом с ним стоял десяток рейтар с арбалетами и фонарями. Дождь хлестал в лицо, огни качались на ветру. Они выехали из лагеря, прорезая ночной мрак.

Рихард не стал ждать помощи. Когда карета канцлера тронулась, он с горсткой своих людей перехватил её у первой же деревенской таверны на окраине Куржева.

Охрана канцлера оказалась слабой — пятеро тяжёлых, но медлительных латников. Баварец ринулся в драку так, словно хотел одним махом смыть с себя вину за гибель Матильды.

Всадники били, не сходя с коня. Враги пытались уйти, рейтары их настигали. Если бы не это, конные жандармы без труда смяли бы людей Рихарда на узкой дороге. Немец всадил арбалетный болт в шею одному, второго нагнал и вбил чекан в шлем-салад. Третий оказался не из робких: развернул коня, поднял его на дыбы и сбил копытами одного из рейтар. Длинным мечом он уколол под мышку другого, но удача уже отвернулась от него. Сразу трое всадников с пружинными кистенями подскочили к нему.

Воин пропустил удар по шлему и, оглушённый, склонился к луке седла. Только глубокая рыцарская посадка не позволила ему свалиться под копыта.

Рихард не стал церемониться. Обогнал противника, рубанул по шее коня. Гордое животное оступилось, зафыркало кровью и завалилось на бок.

Последний латник остановился, вертя головой в поисках выхода, и принял единственно верное решение — сдаться. Он бросил меч и поднял руку, вытянув указательный палец, словно хотел что‑то сказать. Это его не спасло. Рихард на полном скаку перехватил меч за клинок и, используя его как чекан, вбил перекрестие гарды в прорезь забрала.

Возница кареты, гоня лошадей в темноте, не заметил раскисшую яму и засадил в неё колесо по ступицу. Лошади встали, не в силах вытащить тяжёлый груз из грязи. Канцлер выскочил из кареты, завернувшись в плащ, но сразу рухнул в вязкую жижу. Он вскочил, спотыкаясь, пытаясь выбраться, но только глубже увязал. Лицо белое, глаза бешеные. В руке что‑то блеснуло.

Рихард замер на миг. Он не понял, что это, но звериным чутьём почуял смертельную угрозу. В последний миг он развернул коня и пригнулся. Глухой хлопок разорвал воздух.

Вспышка. Боль ударила в бедро, будто туда вонзили раскалённую кочергу — и, как назло, в ту же ногу, что была ранена вчера.

Баварец схватился за колено, ошеломлённый. Он не понимал, где больно сильнее — всю ногу словно разорвало.

— Что за... — пробормотал он.

В руке у канцлера был странный предмет: стальная трубка, похожая на аркебузу, но короткая, без фитиля, с каким‑то замком. Ничего подобного Рихард прежде не видел.

Канцлер, убедившись, что выстрел не убил, бросился вперёд, выхватил поводья лошади форейтора, вскочил на неё и помчался по разбитой дороге.

— За ним! — крикнул Рихард своим. — Уйдёт, падаль!

Пара всадников рванула следом, двое остались с ним.

Он с чужой помощью добрался до крыльца таверны и осел там, прислонившись спиной к стене. Из дверей уже вывалила толпа мужиков и подёнщиков с факелами, осматривающая место побоища.

— Ничего, не уйдёшь, тварь, — прорычал баварец.

Владелец таверны с масляным фонарём посветил ему в лицо и отшатнулся, увидев маску боли и ненависти.

— Господин, вам нужна помощь, вы, кажется, ранены, — пролепетал он. — Давайте я пошлю за коновалом. Он у нас за врача, но шьёт хорошо.

Рихард зарычал, как загнанный зверь, и оттолкнул кабачника.

— Пошёл прочь, скотина! Все пошли прочь!

Джакомо добрался до Куржева, когда луна, скрытая облаками, едва различимо светила сквозь дождь. На улице горели два факела. У таверны, в крови и грязи, лежали тела убитых. На крыльце — Рихард, бледный, с перемотанной тряпкой ногой.

— Только не говори, что опять без нас повеселился, — бросил Крупп, соскальзывая с седла.

— Канцлер... уехал, — прохрипел баварец. — В ту сторону... — он махнул рукой. — По дороге на Лозанну.

Джакомо быстро осмотрел рану.

— Пуля прошла навылет, — констатировал он. — Жить будешь, если гниль не пойдёт.

Он оставил с Рихардом пару бойцов, приказал перетащить его внутрь таверны, дать вина и послать в лагерь за доктором. Сам с Круппом и остальными рейтарами бросился в погоню. На дороге они увидели пару трупов рейтар и их лошадей, что бродили рядом.

Канцлера догнали недалеко от деревни. Размокшая дорога не позволяла ехать быстро, и неопытный всадник начал терять темп. Он уже решил, что смог оторваться. Двух врагов он подстрелил из пистолетов, но заряды кончились. Пьер Ровален, увидев новых преследователей, попытался свернуть к лесу, но лошадь споткнулась о ветку и, повалившись, сбросила седока в грязь.

— Стой, собака, а то пристрелю! — крикнул Джакомо.

Рейтары неверно поняли приказ и дали залп из арбалетов. Слава Богу, никто не попал — болты ушли в сырую землю, утыкав дерн.

Джакомо даже прикусил губу от волнения. Если бы его люди вот так, на дороге, пристрелили канцлера герцога... за это ему самому Карл срубил бы голову.

Пьер попытался встать и броситься к лесу, но в башмаках, носы которых были подвязаны к коленям по последней бургундской моде, много не набегаешься. Его быстро схватили, и магистру даже не пришлось слезать с коня.

— Аккуратнее, — предупредил Джакомо. — Он нам живой нужен.

Канцлера спутали, как куль, связав руки и ноги ремнями. Он дрожал от холода и страха.

— Где золото, змея? — прорычал, горячая коня, итальянец.

Когда-то почти всевластный господин корчился в грязи, как червяк, не в силах даже поднять головы.

— В карете... — проблеял он.

Джакомо свесился с седла.

— Громче. Я не слышу. Ты меня знаешь: могу и прижечь лишнее.

— В карете, мессир! — выкрикнул Ровален.

Джакомо махнул рейтарам рукой и поскакал назад.

— Грузите эту падаль, но не покалечьте. А то знаю я вас, — он коротко рассмеялся.

Наконец дело было закончено, и паук, оплетший своими сетями благородное воинство Господне, был повержен.

В карете, под сиденьями, нашли сундук. Внутри лежали те самые слитки — их блеск был узнаваем.

— Как удачно, — заметил Крупп. — Нашлись и слитки, и вор.

Канцлер поднял голову.

— Сеньор Джакомо, — заговорил он, спотыкаясь на словах, — вы делаете страшную ошибку... Мы можем договориться. Здесь золота... достаточно, чтобы всем было хорошо. Я исчезну, вы скажете, что это я всё организовал. Все обвинения на меня. А вы... вы и ваш орден останетесь при своём. Никто не узнает.

В голосе его смешались отчаяние и прежняя высокомерная уверенность. Он не сомневался, что никто не сможет отказаться от такой горы золота.

Джакомо посмотрел на него сверху вниз.

— Если бы не погибла Матильда, — сказал он тихо, — может, я бы и подумал над твоим предложением. Но теперь это личное. Пока тебя не повешу, спать не смогу.

— Я... не знаю никакой Матильды, — забормотал канцлер.

Джакомо присел на корточки, чтобы тот видел его глаза.

— Страшно тебе, слизняк? Чернильное вы рыцарство. За медяшку отца готовы продать. Да ты не добрый христианин, а жид поганый.

Канцлер начал крутиться, как червяк, пытаясь уползти от страшного человека. А Джакомо продолжил, двинув коня за слизняком.

— Не знаешь Матильду? — удивлённо воззрился кавалер. — Так тебе должно быть вдвойне обидно, что сдохнешь ты, канцлер целой страны, за то, что убил грязную маркитантку... Ты её ещё узнаешь, когда будешь объяснять Богу, зачем лишил её жизни.

Канцлера бросили кулём на коня, привязав ноги к стременам, чтобы не упал. Сундук закинули в большую седельную суму Круппа. На обратном пути они забрали Рихарда. Тому врач уже оказал помощь, но немец был без сознания. В лагерь вернулись в полной темноте.

Утром Джакомо снова стоял перед герцогским шатром — на этот раз с Круппом по правую руку и связанным канцлером по левую. Дождь не думал прекращаться. Внутри было тепло от жаровен, но от этого воздух казался ещё более влажным.

Карл сидел всё в том же кресле. Рядом — Антуан, Кампобассо, пара капитанов. Пьер Фуа — чуть в стороне, как всегда. На столе лежала карта местности, утыканная ножами.

— Объясните, мессир, — без вступлений сказал герцог, — почему мой канцлер вошёл к нам в шатёр связанным и в грязи? И почему ты решил, что можешь убивать его людей без моего дозволения?

— Потому что он пытался сбежать с вашим золотом, монсеньор, — спокойно ответил Джакомо. — И потому что у меня были для этого основания и ваше повеление. Вы сами приказали мне найти предателя в вашем стане. Вот он.

Он бросил Ровалена в центр шатра.

Затем коротко изложил их план с Фуа и обстоятельства погони за канцлером, не забыв упомянуть его предложение о разделе золота.

— Если всё так, как ты говоришь, — заметил Карл, — то я никудышный правитель, раз окружил себя одними злодеями. А тебя мне, видимо, сам Бог послал. В этом сундуке — те самые слитки?

— Я не специалист в драгоценных металлах, монсеньор. Пусть наш уважаемый звездочёт скажет, так ли это, — предложил Джакомо.

Он повернулся к Пьеру.

— Мессир Фуа, взгляните.

Астролог поднялся, подошёл к сундуку, откинул крышку, достал один слиток и приложил к нему стекло. В тусклом свете жаровни по краю золота проступило едва заметное красноватое свечение.

— Это те самые, — подтвердил он. — Я помечал каждый по краю. Видно только под стеклом и при свете огня.

Карл откинулся в кресле.

— А что скажет на эти обвинения наш уважаемый канцлер? — обратился он к Ровалену, лежавшему лицом вниз на ковре. — Вам там удобно, сударь? — съязвил государь.

Тот испуганно сглотнул, повернув голову набок, и посмотрел то на золото, то на герцога.

— М-монсеньор, я... я исполнял ваш приказ, — заговорил он торопливо. — Вы велели обратить эти слитки в монету, чтобы выплатить жалованье. Я только ехал к банкиру Барди, флорентийцу. Он уже меняет нам деньги много лет. Я... я не хотел бежать. Я...

— Я действительно велел ему найти деньги, — медленно произнёс Карл. — В этом он прав.

Он снова перевёл взгляд на Джакомо.

— У тебя есть ещё что сказать в свою защиту, магистр? Или ты хочешь признаться, что убил пятерых моих людей и схватил моего канцлера без права?

В шатре повисла тишина. Все смотрели на итальянца.

— Есть, — ответил Джакомо.

Он вынул из-за пазухи свиток — тот самый, со знаком глаза и подписью «Lupus». Развернул его и положил перед канцлером так, чтобы тот хорошо видел печать, но не мог разобрать текст.

Канцлер сначала только моргнул. Потом взгляд его упал на печать. Глаз в треугольнике словно смотрел на него из сургуча. Цвет лица у него сменился на мертвенно-серый. Он затрясся.

Джакомо встал на одно колено и склонился к нему.

— Вам рассказать, что там? Кто тот волк, что называет вас, слышите, вас, своим другом? А может, отдать тебя твоим друзьям? Рассказать им, что ты хотел сбежать с их золотом, не выполнив уговор?

Пленник задрожал от страха. Он узнал печать и, должно быть, понял, что в письме есть его имя. Джакомо решил ещё чуть надавить и дал ему не сильную, но обидную затрещину.

— Я... я всё скажу! — завопил он неожиданно высоким голосом. — Мессир, милосердие! Я всё расскажу, только не отдавайте меня им!..

— Вот видите, — негромко сказал Пьер Фуа. — Лгун всегда опережает вопрос.

Он шагнул вперёд.

— Монсеньор, нельзя верить его ни единому слову. Но есть средство, что заставит его говорить правду. Я давно работаю над одним составом... — он достал из кошелька на поясе маленькую склянку с мутной жидкостью. — Я не испытывал его на людях. Последствия могут быть непредсказуемыми. Но если вы прикажете...

Карл посмотрел на него, потом на канцлера.

— Ты предлагаешь напоить моего канцлера ядом? — спросил он.

— Не ядом, — мягко поправил Пьер. — Истиной. Никто не устоит перед ней. Будет петь, как на причастии.

— Чёрт с ним, — выдохнул герцог. — Меня это уже порядком утомило. У меня тут битва на носу, а я занимаюсь глупыми склоками. Дайте ему ваше зелье.

Он махнул рукой. Двое лучников тела подскочили к канцлеру, схватили его за плечи. Пьер поднёс склянку к его губам.

— Пей, — почти ласково сказал он. — Твоя жизнь и так уже не принадлежит тебе.

Канцлер захрипел, попытался отвернуть голову, но лучники зажали ему нос. Жидкость влилась в горло. Он захлёбывался, пытался выплюнуть её, но ему перекрыли рот, и он проглотил.

Секунду ничего не происходило. Потом его тело вздрогнуло. Глаза закатились.

— Кто прислал тебе это золото? — резко спросил Джакомо.

— Филипп... де Коммин... — выдавил канцлер механическим голосом. — По приказу короля французов... Людовика... Для волка... Для братства...

Он вдруг выгнулся дугой, словно его ударило молнией. Руки дёрнулись, ремни затрещали. Изо рта пошла пена.

— Держите его! — крикнул кто‑то.

Но было поздно. Канцлера трясло, он захлёбывался собственной слюной, глаза вылезали из орбит. Через несколько ударов сердца тело обмякло. Голова бессильно упала на ковёр. Верёвки ещё держали его, но держать было уже некого.

В шатре повисла тягостная тишина.

— Это... — начал Антуан, но осёкся.

Джакомо проверил дыхание и перевёл взгляд на Пьера. Знаком показал, что тот мёртв, чиркнув рукой по шее.

— Эта жидкость должна была его разговорить... или убить? — тихо спросил Антуан.

Астролог пожал плечами.

— На всё воля Божья, — ответил он. — Я предупреждал, что последствия могут быть разными. Вы, монсеньор, сами позволили. Он сказал то, что должен был сказать. А жизнь... жизнь его и так была закончена.

Карл смотрел на мёртвого канцлера с каменным лицом.

— Всем предателям воздастся по заслугам, — произнёс он. — Хоть от меча, хоть от яда, хоть от собственной глупости.

Он повернулся к Джакомо.

— Ты сделал своё дело, магистр. Может быть, даже слишком усердно. Но лагерь очищен от гнили. — Он указал на сундук. — Возьми пару слитков. Это твоя награда. Предателям — смерть, честным — богатство.

Джакомо на миг задумался, потом кивнул и взял два бруска. Они были тяжёлыми и манящими.

— Теперь, — продолжил Карл, обращаясь ко всем, — наш стан очищен от врагов. Внутренние враги получили по заслугам, а завтра мы займёмся внешними. Швейцарцы думают, что дождь — их союзник. Мы покажем им, что сталь и артиллерия сильнее грязи.

Ему утвердительно вторили десятки голосов. Мало кто сомневался в победе.

Когда Джакомо вышел из павильона герцога, дождь всё ещё лил как из ведра. Вода стекала по лицу и по золотым слиткам в ладони. Он сжал их, чувствуя их вес. Вот настоящий смысл жизни того, кто продал свою душу за звонкую монету — смысл жизни наёмника: золото.

Где‑то в стороне били в барабаны, зовя солдат на вечернюю раздачу поверку. Над озером грохотала артиллерия. Вдалеке, за дождевой завесой, мерцали огни Муртена, где люди тоже стояли на стенах и ждали своей смерти или спасения.

Глава 28. И грянул гором.

Глава 28. И грянул гром.

Новый день всё‑таки принёс облегчение. Дождь, который всю ночь лупил по шатрам, как палач по спинам осуждённых, к рассвету выдохся. Сначала стал реже, потом превратился в мокрую пыль и совсем схлынув. Облака разошлись, выглянуло яркое июньское солнце. Оно смотрело на лагерь, как ребёнок на родителей, вернувшихся после долгой разлуки: с теплом и доверием. Народ сразу повеселел — солнце хороший знак, а там, глядишь, и войну переживём, не загнувшись от чахотки.

Земля при этом осталась прежней. Вся низина между Ульмским холмом и Бирхенвальдским лесом превратилась в одну сплошную жижу. Повозки стояли по оси в грязи, кони тянули ноги, выдирая копыта, будто у каждого на них висело по гире. Даже пешему солдату приходилось думать о каждом шаге, чтобы не остаться без башмаков.

Лагерь сабатонов к утру немного просох: лишняя вода стекла в канавы, которые Джакомо заставил выкопать ещё в первый день. Между рядами палаток натянули верёвки, на них сушили мокрую одежду. Солдаты сидели у котлов, ругались на едкий дым сырых дров и глотали жидкую похлёбку. Над всем этим стоял густой запах протухшей ткани, промасленной кожи и кислого пота.

Джакомо стоял у входа в шатёр, наблюдая это унылое великолепие. На нём был только тонкий холщовый камзол.

Грязь была вязкой. Если бросить в неё камень, тот не плюхался, а словно медленно тянулся вниз. Джакомо мысленно представил атаку жандармов по такому полю: красивые барды, оперённые шлемы, копья вверх — и через три десятка шагов строй развалится, кони увязнут, и каждый рыцарь станет неподвижной мишенью.

Швейцарцев он видел в деле не раз. Этих чертей не остановит никакая жижа. У герцога Лотарингского кавалерии раза в три меньше, чем у бургундцев, так что вся их ставка — на баталии швицев.

— Не будут они ждать, — сказал Джакомо сам себе. — Нет им в этом никакого прока.

Он повернулся и вошёл в шатёр.

Внутри уже собрались офицеры. Всё тот же старина Крупп, казначей Михель фон Штаде, считавший деньги лучше любого каноника, лейтенанты рейтарских рот и капитаны пехотных баталий — Пьетро Ландольфи, Ганс Альбрехт фон Ротвиль и Этьен де Валоан. Они оживлённо обсуждали выглянувшее солнце, полагая, что в такой грязи швейцарцы не полезут. На походном столе лежала карта, которую Джакомо начертил сам, как его учили в Сорбонне: высоты, ложбины, рвы — всё было на своих местах.

— Садитесь, — бросил он. — Мы не в герцогском шатре.

Все расселись вокруг стола, ожидая дальнейших указаний.

— Господа, швейцарцы собрались. Они не станут ждать, пока наши жандармы высушат барды у костра. Сегодня они пойдут.

На секунду повисла тишина. Потом Крупп хмыкнул:

— Магистр, — начал он осторожно, — по такой грязи и свинья не пролезет. А у них не свиньи, а раусфаллеры в железе по грудь. Кавалерия встанет, пикинёры увязнут. Они что, совсем обезумели, чтобы идти по такому месиву?

Офицеры одобрительно закивали.

— Если бы речь шла о ком‑нибудь другом, я бы с тобой согласился, — сухо ответил Джакомо. — Но это швицы. Эти люди шли в атаку в снегу по колено и били Габсбургов на перевалах, где твой конь переломал бы себе все ноги.

Михель осторожно тронул карту:

— Но и у нас, магистр, есть свой козырь. Герцог выстроил мощные укрепления. Они не смогут взять их сходу.

— Верно, — кивнул Джакомо. — Только любая крепость крепка своими защитниками. Герцог оставил заслон в три тысячи бойцов, и треть из них — жандармы, которые не могут разогнаться по такой грязи. Теперь представьте, что сделает с ними колонна тысяч в десять.

Все присутствующие притихли. Крупп поправил ремень на поясе:

— Значит, вы думаете, что они пойдут сегодня?

— Я верю в их дурную смелость больше, чем в наше благоразумие, — отрезал Джакомо. — И я знаю точно: когда они ударят, наш заслон не выдержит. Они прорвутся в долину и разобьют нас по частям.

Он наклонился над столом, провёл пальцем от леса к «живой изгороди», потом к Буа‑Доминго.

— Смотрите сами: от лагеря савойцев — часа два хода до редутов, до ставки герцога — час, остальные ещё дальше. Наш лагерь встанет у них на пути первым, после того как они возьмут редуты.

Пьетро Ландольфи придвинулся ближе.

— Монсеньор, вы правы. Но если бросить людей на усиление укреплений, нас всё равно не хватит, чтобы удержать швицев. Не будет ли благоразумнее подготовить людей к отступлению?

На миг повисла тишина. Никто из офицеров до этого не задумывался о бегстве. Джакомо обвёл всех взглядом.

— Вы предлагаете прослыть трусами и похоронить всю ту репутацию, что мы заработали потом и кровью? Пьетро, не заставляйте меня пожалеть о том, что я назначил вас командовать батальоном. Бегство без боя для нас неприемлемо. В отличие от герцогов и графов, мы потеряем всё. Все согласны?

Кажется, только сейчас офицеры поняли весь риск. Все они были из бедных семей, и им никогда было не выбраться в люди без ордена Сабатонов. Если они сбегут, потеряют честь, уважение и всё, что у них есть. Орден, скорее всего, распустят, и они снова станут никем.

— Победа или смерть! — воскликнул Этьен де Валоан. — Я не хочу снова быть приживалой при своём старшем брате, чтобы его жена кормила меня объедками.

— И я, и я, — поддержали его офицеры.

— Хорошо, — сказал Джакомо. — Тогда ты, Крупп, возьми десяток рейтар, прочеши лес. Посмотри, нет ли чего необычного. Поймай языка, если сможешь, и посчитай, сколько знамён у врага.

Крупп кивнул. В глазах мелькнул тот блеск, который присущ только очень азартным людям.

— Ясно, магистр. Если там только лесные феи, приведу и их.

— Лесные феи тебе уже не помогут, старый кобель, — отмахнулся Джакомо. — Ступай.

Крупп исчез, как будто его и не было. Разведка была его стихией. Никто не справлялся с этим лучше него.

Но совет продолжался.

— Готовьте людей, — сказал Джакомо. — Всех накормить, высушить, оружие очистить. Проверить порох, тетивы. На всё про всё у вас час, потом строить батальоны за лагерем. Впереди первый батальон, два позади, на флангах. Нам сегодня придётся много маневрировать. Врагов будет больше, придётся отбивать атаки и самим контратаковать. В линию тут не встанешь. Сегодня мы будем теми, кто первым встретит швейцарцев, если герцог не одумается.

Капитаны кивнули и молча встали. Разговоры закончились, настало время говорить железу.

Когда они разошлись, шатёр на миг опустел. Джакомо постоял, глядя на карту, потом убрал её со стола, словно больше не хотел видеть. Нужно было закончить ещё одно дело. Если всё пойдёт плохо, он не хотел, чтобы лагерь достался врагу, особенно с ранеными.

Рихард лежал у себя в палатке. Свет проникал через приоткрытый полог полосой, от которой всё вокруг, казалось, ещё серее.

У изголовья сидела монахиня. Лицо у неё было усталым и бледным, руки — красными от воды и крови. Она тихо шептала молитву, перебирая чётки. Рядом, склонившись над ногой Рихарда, возился хирург — сухой, костлявый человек с острым носом и глазами, в которых усталость давно смешалась с равнодушием.

Рихард тяжело дышал. Лицо его было бледнее навощённого полотна, губы пересохли. На лбу выступил холодный пот. Кровь из раны в бедре уже не текла, но кожа вокруг опухла, покраснела и была горячей на ощупь.

— Ты опять пытаешься выиграть спор с Богом, — сказал Джакомо, входя. — Ему это не нравится, Рихард.

Немец не ответил. Накануне ему дали хорошую дозу маковой настойки, которую Джакомо закупал через купцов из Каффы. Те, в свою очередь, клялись, что их люди привезли смолу из далёкого Китая или Индии. Но Джакомо было всё равно. Лишь бы человеку не было больно.

— Ну? — он подошёл ближе, глядя на хирурга. — Как он?

Тот отвёл руки от раны, вытер пальцы о передник, как будто мог этим стереть с них ответственность.

— Рана воспалена, мессир, — сухо сказал он. — Я почистил её, выжгли спиртом всё, что могли, сделали компресс из мха. Но воспаление пошло глубже. Если мы отрежем ему ногу, он, скорее всего, выживет.

— Ни за что, — перебил его Джакомо. — Я не дам сделать калекой своего друга.

Врач помолчал, покусывая губу, а потом продолжил:

— В таком случае, если оставить всё как есть, жизнь этого воина не в моих руках. Она в руках Господа.

Монахиня перекрестилась ещё раз. Слова врача прозвучали для неё почти как приговор.

Джакомо какое‑то время молча смотрел на Рихарда. Перед глазами всплывали разные картины. Как они вдвоём стояли по колено в снегу под Сен‑Якобом и ждали швейцарской пики. Как он, ещё зелёный, но с глазами, в которых не было ни страха, ни надежды, предложил Джакомо украсть у какого‑то графа коней, а потом честно проиграть их ему обратно в кости. Как они сидели у костра, пили тёмный эль и смеялись над теми, кто верит, что воины ордена — почти монахи.

Рихард был единственным человеком в этом лагере, который знал настоящего Джакомо. И теперь этот человек лежал, как выброшенный на берег дельфин, и только иногда, где‑то в глубине груди шевелилось дыхание.

— Значит, теперь он принадлежит Господу, — медленно произнёс Джакомо. — Хороший хозяин ему достался. Лучше, чем я.

Он вытащил из кошеля тяжёлый мешочек, набитый монетами, и сунул хирургу в руку.

— Слушай меня внимательно. Возьми повозки, людей сколько нужно и вывози раненых в город Морж. Ты меня понял? За этого храброго рыцаря головой отвечаешь. На сборы час, потом будет поздно.

Хирург испуганно моргнул:

— В Морж? Но, мессир, вы правда думаете, что всё так серьёзно? Говорят, сегодня битвы не будет, земля раскисла. Да и кто после боя будет заботиться о новых раненых, если мы уедем?

— О них позаботится Господь, — отрезал кавалер. — А если ты промедлишь хоть на час, то твоя душа и души всех этих раненых досрочно встретятся с ним.

В ордене все привыкли доверять словам магистра. Хирург поклонился и взволнованно начал распоряжаться о срочных сборах.

Джакомо сел на край ложа. Несколько мгновений он просто смотрел на лицо Рихарда. Потом наклонился так, что его слова слышал только он один — да разве что Бог, если тот действительно прислушивался к таким, как Джакомо.

— Слышишь ты, немецкий пёс, — тихо сказал он. — Я не позволю тебе умереть где‑нибудь в грязи под Муртеном. Ты ещё должен мне кружку вина в Базеле и пару историй про свою первую жену. Мы ещё выпьем, старый дурак. Если не в этой жизни — в следующей. Там, где нет грязи и дурных герцогов.

Он коснулся сухой рукой лба Рихарда — не как магистр, а как брат. Потом резко встал и вышел из палатки. Для друга он сделал всё, что мог.

Джакомо вернулся в свой шатёр. Там было тихо. Он бросил взгляд на постель, и в голове на миг пронеслись образы Оливии. За то короткое время, что он был здесь, он привязался к этому месту. По‑своему оно стало родным. И вот настал момент, ради которого он и прибыл под Муртен. Час истины. Он подошёл к стойке с латами и провёл пальцами по холодной глади доспехов.

— Не подведите, — прошептал он и позвал Михеля.

Оруженосец тут же вошёл в шатёр, поклонившись.

— Вызывали, монсеньор?

Джакомо улыбнулся ему.

— Пора, мой друг. Нас ждёт славная битва. Облачите меня в эти прекрасные латы — сегодня они мне точно понадобятся.

Старый солдат, прошедший десяток кампаний, без спешки начал помогать господину. Он не торопился и не волновался: для него это было не в новинку. Он по‑отечески приговаривал:

— Мессир, поднимите руку... Так, не жмёт? Кираса сидит хорошо, сразу видно, по вам кована. Перчатка... попробуйте сжать пальцы. Вот так. Ножные ремешки, пояс... Меч повесим чуть левее, чтобы не цеплялся за седло. Кинжал здесь, чекан вот на эту петлю...

Наконец он вложил в руки Джакомо двуручный меч, почти в полный рост человека.

Когда последняя пряжка была затянута, Джакомо стал похож на статую. Только глаза оставались живыми.

В этот момент полог шатра распахнулся, и внутрь, едва не сбив оруженосца, ввалился Крупп. Он был в грязи по колено, шлем держал под мышкой, от него пахло мокрой лошадью и паникой.

— Магистр, — выдохнул он, едва отдышавшись. — Мы дошли до лагеря Легистов. Нас там чуть не втоптали в грязь. Форхут и кавалерия Рене Лотарингского уже выступили, они вот‑вот ударят на наши позиции.

— Сколько? — спокойно спросил Джакомо.

— Много, — Крупп сделал усилие, чтобы говорить ровнее. — Тысячи, нет — десятки тысяч. Только Форхут около десяти, кавалерии — пара тысяч, много стрелков. Я видел вторую баталию. Она не меньше первой, и тоже ещё строится.

Тишина в шатре стала ещё плотнее.

Джакомо медленно развернулся и попросил Михеля собрать капитанов. Офицеры пришли быстро: все понимали, что каждая минута на счету.

Магистр обратился к ним. В голосе его не было ни крика, ни ярости — только твёрдость.

— Господа, началось, — сказал он. — Бросайте всё и стройте людей. Я сейчас в ставку герцога и сразу к вам. Скорость и натиск — вот залог нашей победы.

Он взял шлем, который оруженосец держал в руках, и опустил себе на голову. Железо стукнуло по наплечникам, словно поставило печать.

Лагерь Карла жил своей отдельной жизнью.

Павильоны герцога на холме Буа‑Доминго сияли так, будто вчерашнего дождя вовсе не было. Цветной шёлк, парча, кисти, гербы, флюгера. Если смотреть оттуда на поле, всё это выглядело как изящная игрушка, которую поставили на стол ради забавы. Только приглядевшись, можно было заметить, что и здесь грязь подкралась к гербовым ливреям, а на вымпелах ткань ещё не успела просохнуть.

Совет уже шёл, когда Джакомо вошёл. У длинного стола сидел Карл — в доброй стеганке и кольчуге. У стены — Антуан, его брат, уже облачённый в белый доспех, с мечом на поясе. Рядом — граф Кампобассо, опёршийся на трость, как всегда с насмешливым взглядом. Граф де Марль, так и не простивший Джакомо. Несколько других капитанов, епископ с лицом, как у жирного гуся, писари с перьями.

— ...если мы не выведем войска в поле, — говорил Антуан, — мы не успеем занять позиции. Они сметут наш заслон. Брат, вспомни Грансон: бездействие нам дорого обошлось.

Карл опёрся руками о стол.

— Антуан, — сказал он устало, — ты, кажется, забыл, где стоишь. Под ногами у тебя не каменная площадь Брюгге. Здесь болото. Посмотри на свои сапоги.

Антуан действительно был по щиколотку в грязи.

— Ни один генерал, — продолжал Карл, — не поведёт людей в атаку по такому месиву. Даже швицы со своим бахвальством. Они будут ждать, пока поле просохнет, как и мы.

Большинство в шатре кивнуло. Они тоже очень хотели верить, что сегодня боя не будет.

Джакомо подошёл ближе и склонился в лёгком поклоне.

— Ваша светлость, — сказал он, — если бы мы имели дело с французами или немцами, я бы согласился с каждым вашим словом. Но мы имеем дело со швицами.

Карл поднял на него глаза. Взгляд был острым и раздражённым.

— Магистр, — сказал он, — вы вовремя, как всегда. Сейчас вы расскажете нам, что швицы по ночам летают, а днём ходят по воде?

Кампобассо усмехнулся:

— У страха глаза велики, — бросил он. — Наш доблестный флорентиец видит швейцарцев даже в собственной похлёбке.

В шатре кто‑то хмыкнул. Но Джакомо не улыбнулся.

— Я говорю только то, что вижу своими глазами, — спокойно сказал он. — Моя разведка только что обнаружила в лесу всадников Рене Лотарингского. Сам герцог, а с ним и авангард. Большая баталия — около десяти тысяч. В их лагере ревут горны. Они идут.

Слова повисли в воздухе, как топор палача. Карл нахмурился. На миг в его глазах мелькнуло что‑то, похожее на тревогу.

— Вы уверены, Джакомо? — переспросил он.

— Я уверен настолько, насколько может быть уверен человек, который видел, как швейцарцы идут в атаку под снегом и под градом ядер, — ответил Джакомо. — Я не прошу вас верить мне на слово. Я прошу вас вспомнить, что было при Грансоне и Эрикуре. Там тоже многие говорили, что они не посмеют.

Антуан кивнул:

— Брат, — сказал он тихо, — лучше поверить в худшее и ошибиться, чем верить в лучшее и снова быть застигнутым врасплох.

Кампобассо фыркнул:

— Или мы можем слушать того, кто получает деньги за то, чтобы пугать нас, — язвительно заметил он. — Мессир магистр, вы всегда видите в кустах врагов.

Карл резко повернулся к нему:

— Никколо, вы забываетесь.

— Я только говорю... — начал было граф, но осёкся под взглядом герцога.

Тот перевёл взгляд обратно на Антуана.

— Хорошо, — сказал он. — Брат, ты возьмёшь под свою руку корпус Тарентского. Раз уж мой дорогой кузен решил бежать, его людям нужен достойный командир. К своим ротам добавишь и ордонансовые роты графа Кампобассо. Мне нужен единый кулак, а не растопыренные пальцы.

Антуан склонил голову:

— Как прикажете, брат.

Кампобассо побледнел.

— Ваша светлость, — начал он, стараясь держать голос ровным, — при всём уважении к вашему брату: командовать двумя корпусами — не то же самое, что одним. Есть люди, приученные к этому ремеслу. Я служу вам не первый год. Доверьте мне корпус принца Тарентского.

Карл медленно выпрямился:

— Вы — наёмник, Никколо, — сказал он негромко, но так, что каждое слово прозвучало как удар. — Хороший, дорогой, но наёмник. Мой брат поведёт войска, как человек, которому я полностью доверяю.

Лицо Кампобассо дёрнулось, как от пощёчины. Он, не дожидаясь окончания совета, резко развернулся и вышел из павильона.

Тишина повисла над столом, как густой дым. И в этой тишине вдруг очень отчётливо стало слышно нечто иное.

Сначала — далёкий, протяжный звук. Горны. Не лагерные трубы, не сигнал к трапезе или молитве. Это был другой голос — тяжёлый, плотный, как будто сам лес вокруг Ульмского холма заговорил.

Через мгновение землю под ногами тряхнуло. Где‑то в стороне Бирхенвальда ухнул первый залп тяжёлых орудий. Потом второй. Потом третий. Воздух в шатре дрогнул, на столе подпрыгнули чернильницы, по краю карты побежала волна. Пепел с жаровни осыпался на пол.

Карл побледнел.

— Это пушки на редутах, — сказал он.

Антуан молча кивнул:

— Нет, брат. Это швейцарцы пришли проведать вас, как вы и желали.

Джакомо слушал этот гул, и у него внутри всё сжалось. Звук был знакомым. Песнь боя, какофония схватки. Это был камертон швицев — завязка кровавой возни.

Пока Карл сжимал кулаки над картой, там, внизу, у зелёного вала, который вчера называли «живой изгородью», никто уже не думал о картах и планах. Люди боролись за свою жизнь, старались выиграть время.

Глава 29. Камертон швицев.

Глава 29. Камертон швицев.

Всю ночь на наши грешные головы, как из рога изобилия, падал тяжёлый июньский дождь, то и дело содрогался лагерь от раскатов грома и ярких вспышек молний. Повсюду в низине у Ульмского холма раскинулись тысячи шатров, тентов, малых и больших павильонов. Сотни баннеров, гидонов и штандартов мокрыми тряпками висели на древках там, где расположились гауптманы войска. Только повозок, запрудивших дорогу к живописному городку Ульму с его островерхими красными башнями, было более полутора тысяч. Но разглядеть всё это в ночной тьме не смог бы даже святой Георгий: дождь затушил все костры, и не видно было ни одного огонька в этом огромном лагере.

Нас было столько, что, пожалуй, даже Герхард Керн, большой казначей кантона Берн, не смог бы сосчитать всех тех молодцов, что пришли сейчас надавать тумаков герцогу Карлу Ужасному. Если кто и боялся в эту ночь предстоящей битвы, то только не я. Не в первый раз встаю под знамёна чёрного медведя на красно‑жёлтом поле. Бивал этих знатных хлыщей при Эрикуре и даже при Грансоне одного кавалериста заколол. А ведь бургундцы так быстро оттуда сбежали, что не каждому выпала такая удача. С тех пор на мне добрая миланская кираса, под которой самая лучшая бригантина из тех, что мне довелось видеть, расшитая красным бархатом и с позолоченными заклёпками наружу. На голове добрый шлем‑салад с каленым бувигером, закрывшим шею и подбородок. А на руках две пары таких же миланских латных рукавиц, в которых зажата тяжёлая пика длиной в пятнадцать футов.

Ночь прошла тяжело от сырости и грома, который мешал многим спать. Местами вода поднялась по щиколотку, и людям пришлось лежать чуть ли не в воде: почти никто не смог подготовить ночлег и выстелить помосты для лежаков из‑за форсированного трёхсуточного марша. Говорят, некоторые так и не увидели утра, захлебнувшись в потоке воды, сошедшем с холма в низину на спящий лагерь. Но мне было всё равно. Я наелся от пуза горячей баранины с чесноком и душистой свежей булкой на сливочном масле, запил всё это крепким чёрным пивом и, привалившись к дереву на холме, уснул сном младенца. На ночь снял только кирасу и шлем, оставшись в одной доброй бригантине.

Рядом со мной спали старина Бубернбах и Освальд Хофа, мои закадычные товарищи по каждой попойке, что мы устраивали в день святого Патрика в нашей любимой таверне «Весёлая мандавошка». Ни промозглый дождь, ни молнии, ни все бесы преисподней не могли нам помешать набраться сил после трёхсуточного марша через густые леса и горы.

Утро на удивление было ясным, только слабая изморозь падала сверху, причиняя лёгкий дискомфорт. Впрочем, для тех, кто вырос в горах, эти благодатные края можно считать настоящим царствием небесным. Полтора месяца назад я вёл через перевал Сен‑Готард швабского купца. Вот там была настоящая непогода: ледяной ветер продувал насквозь, а с неба то и дело сыпался колючий снег, который уже на тебе превращается в тяжёлый лёд.

Вот заревел медведь Берна — большой бычий рог, украшенный шкурой горного косолапого великана. Значит, пора собираться под знамёна, и пожрать от пуза нам снова сегодня не дадут. Опять будут сухари с толчёным салом и луком. Дай бог пива не поскупятся. Облачившись в латы, я растолкал своих товарищей, и мы, пробираясь по размокшей земле, направились к большому баннеру Берна, окружённому огромной толпой вооружённых мужчин. Другие бы ни за что не начали битву в такой день: грязь, налипшая на остроносые пулены, мешала просто идти, не то, что сражаться. Но мы не другие, мы швейцарцы. Как мы можем радоваться жизни, жрать, пить и трахаться, когда рядом есть неоприходованный враг?

На повозке под баннером медведя уже стоял наш гауптман Ганс Халлвиль, крепкий детина, один из сенаторов Берна и глава гильдии кожевников. Силы и здоровья в нём было на троих, и уже не раз он водил на большое дело аусцуг. Он обильно жестикулировал и скабрёзными шутками подбадривал молодых, что в первый раз шли на войну. Рядом с повозкой десяток поварят из огромного казана раздавали отрезы чёрного хлеба, с разложенными на них кусками вываренного мяса. Каждому давали хлебнуть из пинты крепкого эля.

Зря я так плохо подумал о наших отцах‑командирах. Не пустили под дестрие жандармов без горячего и всухомятку. Хлеб был густо пропитан жирной кашицей и мясным бульоном, расточая аромат, от которого в животе заурчал настоящий элифант. После такого завтрака можно и десяток рыцарей «Золотого руна» по миру пустить.

Освальд Хофа, который больше всех из нас любил пожрать, запихав огромный кусок мяса с хлебом в свою безразмерную пасть и, кажется, даже не жуя, пристроился в конец очереди за добавкой, на ходу запивая всё сладким элем. Он перепачкал всю морду, расплескал половину напитка на кожаную куртку и теперь выглядел как настоящий лесной кабан — свирепый и вонючий. Мы с Бубернбахом, глядя на вечно голодного товарища, от души заржали и, отсалютовав кружками, допили эль до дна. Настроение было приподнятое, как будто не на битву идём, а в добрый бордель «Толстушки Греты».

Наш капитан обратил внимание на беднягу Освальда и разразился в его адрес целой анфиладой отборной бернской брани.

— Ах ты, бычье семя! Хоть бы раз я увидел тебя как настоящего раусфаллера — чистым, опрятным, готовым к бою. Посмотри на своего товарища Ганса: уже в доспехе, только шлем надеть и пику в руки. А тебе лишь бы пожрать. Как дожил до своих лет, скотина! А ну быстро из очереди, живо привести себя в порядок!

Освальд, уже не похожий на грозного кабана, поджав хвост, как бродячая собака, и скорчив жалостливую гримасу, посеменил к нашей ночной лежке, где лежал его доспех и оружие.

Мы с Бубернбахом снова заржали, как кони. И вправду, Освальда столько раз уже должны были убить или искалечить, но этот плотно сбитый шар всегда выходил сухим из любой передряги.

— А вы что ржёте, как кобылы на случке! — обратил на нас внимание отец‑командир. — Постыдились бы за своего товарища. Не будь ты Ганс, сыном Годфри, поставил бы тебя в хвост колонны вместе с нищими юнцами.

Я мигом перестал смеяться. Большой позор для того, чей отец героически сложил голову от живодёров в битве при Сен‑Жакоб‑бирсе, — стоять в конце баталии, глотая пыль от тысячи сапог.

— Прости, Халлвиль. Просто не терпится скрестить пики с бургундцами, вот и куражимся по поводу и без.

Я низко склонил голову в знак уважения перед старшим наставником и капитаном всей пехоты Берна.

Старик смягчился и почти по‑отечески улыбнулся. Больше всего на свете он ценил отвагу и силу, а также не любил глупое бахвальство юнцов.

— Видел бы тебя твой отец. Сегодня ты прославишь его имя, и те подвиги, что мы с ним совершили, померкнут по сравнению с твоей славой. Иди под знамя и покажи этим расфуфыренным неженкам, что такое бернская холодная ярость.

При этих словах он крепко ударил себя в грудь кулаком. Мы вновь молча поклонились гауптману и, не дожидаясь новых характеристик наших воинских навыков, которые бы непременно последовали из уст старика, если бы мы хоть на мгновение промедлили, крепким строевым шагом направились на большую опушку Бирхенвальдского леса, где уже строилось ополчение из Унтервальде под началом ландаммана Циммермана, из Люцерна во главе с Гаспаром Гертенштейном и Швица с их знаменитым ландманном Ульрихом Катце. А знаменит он был тем, что по пьяни оприходовал соседскую корову, да так, что она потом неделю за ним ходила.

Всего в этом лагере были добрые люди из всех кантонов Гельвеции и малых земель, а также союзники по Констанцской лиге. Говорят, больше двадцати тысяч пик. Разве может кто‑либо устоять перед такой силой? Конечно, нет. Пусть трепещет герцог Карл, мы идём.

На опушке леса уже развевались большие прямоугольные баннеры Люцерна — лазурь с серебром, бык Ури, в червлёном поле серебряный крест Швица, серебро с лазурью Цюриха и наш бернский медведь.

Все баннеры стояли в центре плечом к плечу, как нерушимая стена свободы кантонов. Правее уже почти построился авангард — форхут и всадники. По четырём углам нашей будущей баталии встали прапорщики и сержанты с треугольными гидонами, а в стороне возвышались двузубые штандарты рот. Мы немного подождали, пока самые молодые и бездоспешные займут центр боевого построения, и заодно дождались Освальда, который додумался прихватить наши пики. Он сильно запыхался и уже еле волок ноги, стараясь нагнать нас. Я перехватил свою пику у толстого товарища и молча кивнул ему в знак признательности. Между собой мы с Бубернбахом беззлобно прозвали Освальда нашим пажом, потому что тот всячески старался угодить нам. Может, именно поэтому мы взяли его в наш маленький отряд и всегда прикрывали от всех напастей. А вот как воин он был не очень — трусоват.

Капитан нашей роты допельзольднеров Джакомо Энрике Писаро, чтоб ему провалиться под землю, уже обратил на нас внимание и направил свой люцерский молот мне в грудь.

— Ганс, где вас черти носят? Живо в строй! Бургундские собаки вас заждались! Или вы хотите пропустить такое важное дело?

Мы не стали ждать следующего окрика капитана, и я занял первую шеренгу таких же, как и я, храбрецов в отличном доспехе и с длинными пиками. Мою, кстати, звали «Разящая Жаннет». Товарищи встали во второй ряд позади меня.

Как с центром баталии было закончено, наша рота перестроилась перед фронтом боевого ордера, став тем самым молотом, что пробьёт любую гору.

— Ни один швейцарец не побежит и не отступит! Так было, так есть и так будет! Аминь, — произнёс я свою молитву перед боем и перекрестился, поцеловав золотой крест, свободно висящий на груди.

Мои друзья почти синхронно повторили за мной, так как считали, что эта молитва приносит нам удачу.

Я посмотрел вправо, потом влево. Вокруг стояли такие же молодцы, как и я, в разноцветных коттах поверх доспехов, но всех нас объединял белый крест.

Форхут вместе с рыцарями Рене Лотарингского уже далеко скрылся в лесу, а нашему гевальтхауфену команды идти вперёд всё не было. Самое сложное — это стоять и ждать сигнала к атаке. Мысли всякие нехорошие начинают в голову лезть, и картинки из прошлого. Например, как твоему вчерашнему приятелю, с которым вы квартетом пару лет назад осчастливили пастушку из Эрикура, ядром оторвало всё, что было у него над жопой выше пояса, а целый фонтан крови и отборного говнища забрызгал тебя с ног до головы. Хотя ему это не сильно повредило. Самое ценное — его жопа и член остались при нём. В общем, нельзя войну ждать, нельзя думать в строю, нужно чеканить шаг, умело колоть и когда нужно — упираться в землю, принимая кавалерию на пику.

Наконец призывно прозвучал горн — это нам. Вперёд вышел наш командир Ганс Вальдман, мэр Цюриха. Он высоко над головой поднял свой двуручный меч и прокричал, заглушая крепким поставленным голосом ропот в строю:

— Братья! Отныне мы на войне, все вы под знамёнами своих земель! С этой секунды пусть каждый замолчит на миг, до тех пор, пока гауптман не разрешит ему выйти из строя, а коли кто нарушит порядок или самовольно покинет строй, пусть умолкнет на век, от руки своего же товарища. Таков закон!

— Таков закон! Таков закон! Таков закон! — трижды вторили ему тысячи голосов, после чего над баталией повисла гробовая тишина.

Горн дунул ещё раз, знамена качнулись вверх и склонились в сторону леса. Баталия ровным строевым шагом тронулась с места и устремилась к городу Муртену. Никто отныне, кроме командиров, не мог проронить ни слова.

Мы шли через мокрый лес, глина под ногами от дождя и тысяч сапог превратилась в непролазную кашу. Хуже всего было тем, кто по новой моде приобрёл себе шлем барбют, который не имел полей, из‑за чего целые потоки воды с веток скатывались им за шиворот.

Ни одно войско во всём христианском мире не смогло бы пройти через такой густой лес, не потеряв строя, но мы шли, огибая деревья, и снова смыкались в плотную коробку. Неожиданно мелкий моросящий дождь прекратился, и меж крон деревьев выглянуло солнце. Это был хороший знак. Бог на нашей стороне.

Впереди что-то громко ухнуло. Над деревьями вновь пронеслись раскаты грома, а потом ещё и ещё. Мокрые птицы, что обсыхали после дождя в густой чаще, взметнулись ввысь и целыми стаями разлетелись в разные стороны. Нет, это была не гроза. Грязные, не знающие чести бургунцы всюду таскали за собой огнедышащие трубы, которые они называли серпантинами. Это подлое оружие разило издалека, калеча и убивая самых сильных и опытных людей так же легко, как зелёных юнцов. Настоящий же воин всегда смотрит в глаза своему врагу перед тем, как вонзить пику ему в промежность. Потому они каждый раз и проигрывают нам. Боятся выйти в поле как честные люди и скрестить с нами пики.

Идти нам оставалось недолго: впереди уже виднелись просветы опушки леса. В воздухе то и дело разносились кличи боевых горнов Страсбурга, Базеля и Лотарингии. Звонко звучали медные кавалерийские трубы. По звуку авангард уже дважды ходил на приступ, поддержанный имперскими всадниками, но победы всё не было. Слышны были трубы и барабаны бургундцев. Сначала тревога, потом все в строй, а дальше — атака. Сливаясь с грохотом орудий, беспрерывно стрекотали ручные кулеврины, как будто сотня батраков били палками по жердине, отбивая какой-то только им ведомый такт. Радовало одно: у нас стрелков в авангарде было не меньше, чем во всей армии безумного герцога. Не только наши бравые парни ложатся сейчас на землю вечным сном в этой смертельной какофонии.

Наконец мы вышли из леса, один за другим, занимая его опушку. Нам предстала нелицеприятная картина. Справа от нас замерла в поле огромная баталия, укрытая десятками развевающихся над ней знамён и ощетинившаяся, как ёж, во все стороны пиками. Вокруг неё кружились дизани бургундских жандармов. Левее основная масса вражеской тяжёлой конницы столкнулась со всадниками Рене Лотарингского. Грохот от стука копыт и треска копий стоял такой, что за пару шагов я бы не услышал собственного голоса. Прямо перед нами, в трёх полётах стрелы от края до края, протянулся забор из плетня, из-за которого в сторону нашего авангарда летели сотни стрел и болтов. То тут, то там из-за плетня виднелись вспышки ручных кулеврин, от чего позиции врага окутались серым дымом. Что было справа и чем заканчивалось это импровизированное укрытие, было не видно из-за первой баталии, но, судя по грохоту, там стояли бургундские пушки, что били нам во фланг. Всё поле от опушки леса до самого авангарда было усеяно искалеченными телами наших парней, многие из которых были ещё живы, стонали и громко кричали от боли.

Из оцепенения меня вывел генуэзец Джакомо, что вышел вперёд, строя и перехватив свой люцерский молот поперёк пояса, древком начал ровнять наши ряды. Забрало на его армэ было поднято, из-под него виднелись сосредоточенные чёрные глаза. На мгновение мы встретились взглядами, и он подмигнул мне. Мол, не робей, братишка, всё будет хорошо. Я мигом пришёл в себя, испытав некую благодарность к этому ненавистному мне итальяшке. Если он не боится, то как могу я, воин альпийских гор? Очень хотелось издать боевой клич, криком стряхнуть с себя липкий страх, что просачивался вдоль хребта даже через добрую миланскую кирасу, но нельзя. Стоит мне разинуть рот, и тот же Джакомо влепит мне в него латной рукавицей, а то и того хуже — воткнёт в бок шип молота. И будет прав. В строю под знаменем ни кричать, ни болтать нельзя.

Наконец наши ряды были выровнены. Пушки, не переставая, били нашему авангарду во фланг, а лотарингская кавалерия, более многочисленная, чем у бургундцев, погнала их влево, к деревеньке Зальвенах и Мюнхенвиллер. В этом месте оставался зазор между плетнём и деревенскими подворьями для манёвра кавалерии. Одно из ядер перелетело форхут и с треском врезалось в нашу баталию. Я инстинктивно присел, несмотря на то что ядро прошло очень высоко. А вот центру нашего построения не повезло. Я оглянулся и увидел, что более дюжины молодых парней, почти не имевших доспехов, превратились в груду искорёженных и ревущих тел. Баталия, как дикий зверь, присела и заволновалась, но не дрогнула, а только плотнее сжала свои ряды.

Дунул горн Берна, знамёна качнулись вверх, а потом склонились вперёд, в сторону позиций бургундцев. Гауптман Джакомо изо всех сил прокричал: «Вперёд!» — и встал в строй. Мы тронулись, пики были ещё высоко подняты вверх: команды «пики на пояс» не прозвучало. Её дают в самом конце, когда до врага остаётся не более тридцати футов. Пика слишком тяжела, чтобы идти с ней наперевес три полёта стрелы: непременно сломаешь строй и вместо слитного удара получишь тычок растопыренными пальцами. Мы шли быстро, переступая через раненых и убитых людей и лошадей; никто не мог покинуть строй, чтобы оказать помощь страждущим. Вражеские стрелки до нас ещё не доставали, а от бургундских пушек мы были прикрыты авангардом и нашей скоростью. Почти без потерь мы дошли на полёт стрелы до их укреплений — и вот тут начались потери. Бургундские лучники с большими английскими луками, стреляя залпами, осыпали центр нашего построения градом стрел. Они били с флангов, и мы попали под перекрёстный огонь.

Как ни странно, идти в первых шеренгах было безопаснее всего. Стрелы перелетали через первые ряды и падали в глубине построения. Конечно, нас это не остановило. От луков мало убитых: они не способны пробить доброе железо, но тем, у кого не было доспехов, повезло меньше. Стрелы разили их руки и ноги, пробивали стёганки и хауберги. Очень многие получили ранения в ту минуту, но мы с упорством горных козлов продолжали переть на врага.

Когда мы подошли на сто шагов до противника, к стрелам присоединились всполохи кулеврин и тяжёлые арбалетные болты. Два свинцовых шара ударили меня в кирасу, прямо под бувигер. Я пошатнулся, но адские подарки не смогли пробить добрую миланскую сталь. Я ещё сильнее стиснул зубы и прижал пику к себе, чеканя шаг. Некоторые бойцы из первого ряда, самые лучшие солдаты баталии, выпали вперёд из строя. Кто-то плашмя рухнул на землю и больше не шевелился, кто-то схватился за руку или ногу, попытался дохромать до безопасного места, но их же товарищи опрокидывали их на землю и проходили по ним, как по брусчатке Апиевой дороги. Наши стрелки тоже стреляли, но из-за плетня мне не было видно результата.

Так, шагая по раскисшей земле под градом стрел, болтов и аркебузных пуль, мы добрались до плетня, за которым засели ненавистные бургундцы. Это была разноязыкая пехота, судя по голосам из Пикардии, Ламбрии и Фландрии. Все они были одеты в бело-голубые ливреи с Андреевским крестом на груди. Я уже чётко видел их сосредоточенные лица, когда они очередной раз высовывались из-за изгороди, чтобы с безопасного расстояния пальнуть в нас. Но жить им оставалось недолго. В этот момент я сгорал от злобы и нетерпения, желая как можно скорее переколоть всех этих трусов.

Из центра нашей баталии дунул горн, и генуэзец Джакомо, подняв забрало, продублировал сигнал трубы, прокричав:

— К бою, против пехоты клади!

Мы как один опустили пики, удерживая их справа, при этом левую руку, согнутую в локте, плотно прижав к туловищу. Ощетинившись пиками и превратившись в стального ежа, мы медленными приставными шагами начали подбираться к противнику. Этот момент самый ответственный: ни в коем случае нельзя разорвать строй, вырваться вперёд или отстать от товарищей, иначе в эту прореху ударит враг, коля в неприкрытый бок. У бургундцев тоже были длинные пики, но их совсем мало, не более двух шеренг. Мы ударили слитно, плечом к плечу. В этот миг всё, что окружало меня по сторонам, исчезло, превратившись в узкий тоннель. Я не слышал никаких звуков, кроме тех, что доносились спереди.

Всё закрутилось, мы сцепились с бургундцами. Неудачливый арбалетчик высунулся из-за ограды и получил от меня стальное перо прямо в глаз, который мигом лопнул, как перезревший прыщ. Он завопил и скрылся за плетнём. На его месте тут же появился второй, с арбалетом, и пустил мерзкий болт мне в грудь. Я покачнулся и чуть не выронил пику, но мой товарищ Бубернах успел поддержать меня и атаковал арбалетчика. Жаль, но его выпад пропал зря. Наконечник только скользнул по шлему врага, и тот вновь присел за ограду. Я осмотрел себя: болт плотно засел в кирасе на фалангу пальца, не пробив бригантину. Святой Георгий хранит меня.

На место стрелков вышли вражеские пикинёры. Один из них помужицки ткнул меня, как кабана, в лицо. Я даже не стал уворачиваться, а просто шагнул ему навстречу, вжав голову под бувигер. Его пика скользнула по козырьку и ушла в сторону, а вот моя ударила как надо, в неприкрытый локоть. Он тут же завопил и выронил своё оружие, но я не дал ему уйти, добив в горло. Второй враг, видимо, более опытный, почти достал меня в ляжку, но на него повалился убитый мной, сбив спицу вниз. Я не дал ему времени восстановиться, перехватил «Разящую Жаннет» и, выбросив её далеко вперёд, на ладонь засадил наконечник бургундцу под мышку. Каждому бы такой конец. Он умер, не успев упасть на землю. Арбалетчик вновь высунулся, решив довершить начатое, но не успел: Освальд, работая позади меня, в этот раз не сплоховал и ударом сверху пронзил тому пах. Никогда я не слышал, чтобы мужик брал такие низкие ноты. Даже в костёле Берна юноши с раздавленным достоинством не могли так тонко петь псалмы.

Наконец я смог осмотреться: плетёную ограду уже почти никто не оборонял, по всей линии мы добивали неприятеля, а многие из них уже рванули вправо, спасая свои жизни. Они бежали к деревеньке Эрмельсбург, прикрытой небольшим редутом. Настал момент перебить оставшихся и ударить в алебарды.

Видимо, наш гауптман Ганс Вальдман решил то же самое. Вновь дунул горн, и гауптман Джакомо выкрикнул:

— Пики на плечо, алебарды вперёд!

Что мы тут же и сделали. Между нами протиснулись алебардисты и, ловко орудуя своими грозными топорами, разметали хлипкое укрытие, переступив через него, начали резать оставшихся бургундцев. У тех не было никаких шансов: на каждого врага приходилось трое наших. Многих убили сразу, но были и те, кто отчаянно сражался за свою жизнь. Один из противников, в прекрасных итальянских доспехах, с ног до головы закованный в сталь, попытался остановить нас. Ему сначала даже везло. Он был настоящим мастером: его двуручный топор-поллакс ловко отбивал удары алебард, а дорогой доспех позволял не реагировать на слабые выпады.

Латник сбил удар одного бернца и вонзил ему в ляжку гранёный шип, после чего перехватил за древко алебарду второго и, орудуя поллаксом одной рукой, отсёк бедняге ногу по колено. Третий боец попытался помочь товарищам и ударил рыцаря топорищем в плечо. Любой другой уже валялся бы на земле, рассечённый по пояс, но наплечник бургундца выдержал. Враг, не медля ни секунды, мастерским пируэтом выбил алебарду из рук раусфаллера, разрубив тому кисть. Слава господу, убить не успел: раненый отскочил, укрывшись за остатками плетня. Далее бургундец ловко добил сначала того, у кого была пробита лытка, а потом зарубил калеку.

Латник начал громко что-то выкрикивать на ламбрийском, видимо, осыпая нас отборными ругательствами. Нам тоже было что ответить этому любителю мужских задов, но в строю никто, кроме гауптмана, не мог открывать рта. Наш генуэзец Джакомо, узнав в нём родственную душу, разразился длинной репликой. Они начали перекрикиваться между собой, обильно жестикулируя. Ох уж эти итальяшки. Вроде умелые воины, но как доходит дело до глупых понятий о чести, так у них всякий разум отбивает.

Двое наших не стали дожидаться, до чего договорятся итальяшки, и, атаковав одновременно, справа и слева, один в ногу, другой в голову, наконец достали врага. Ламбриец без труда отбил алебарду, что норовила снести ему шлем, а вот шип в набедренник пропустил. Он пробил ногу насквозь и там безнадёжно застрял. Раусфаллер, что ранил рыцаря, был из Швица: он, ловко орудуя древком, развернул бургундца к своему другу, и тот завершил поединок, ударив шипом под шлем. Латник медленно осел на землю, и парни добили его мезерикордами. Кажется, генуэзец был сильно расстроен: он заорал на наших, что только что прикончили рыцаря. Похоже, успел сговориться с врагом о выкупе за кругленькую сумму, а тут такая напасть. Ха-ха, швейцарцы пленных не берут.

Мы перешагнули через разрушенное укрытие и начали перестраиваться в колонну на захваченных позициях. Впереди шли алебардисты, добивая раненых. Справа было видно, что наш авангард тоже справился со своим участком ограды. Они развернулись и, отойдя в лес, прошли через овраг, захватив редут обходным манёвром. Пушки бургундцев давно замолчали: похоже, пушкари, как только запахло жареным, разбежались в разные стороны. А жаль, их ждала долгая и мучительная смерть.

Впереди нам предстала живописная картина. Большая равнина, вытянувшаяся вдоль озера, с небольшим городом на его берегу, парой деревень и метавшимися по ней фигурками всадников и перепуганных людей. Это было больше похоже на огромный муравейник, кишащий муравьями.

Справа вдалеке виднелось большое синее озеро, вдоль которого протянулись стены и башни Муртена. Шпили церквей и шатры башен возвышались над городом, и на многих из них реяли флаги. Даже отсюда было видно, что многие куртины разрушены, а у некоторых башен нет верхних площадок. В городе шёл пожар, и клубы чёрного дыма стелились по округе. Правее расположилась небольшая деревня Эрмельсбург, прикрытая земляными редутами. На расстоянии полёта ядра от нас, прямо напротив Эрмельсбурга, на холме Буа-Доминго всё было уставлено прекрасными павильонами и шатрами. Даже с такого расстояния было видно, что всё там расшито цветной парчой, украшено золотом и серебром. Этот лагерь был обнесён боевыми возами — вагенбургом. От вида такой красоты и богатства силы наши удвоились, и каждый теперь только и ждал команды, чтобы броситься добивать врага и начать грабить этот роскошный лагерь.

Но это было ещё не всё. Между вагенбургом и Эрмельсбургом, у реки, что впадала в озеро, ближе к городу, напротив Бернских ворот, расположился ещё один лагерь. Он был поменьше, но очень сильно укреплён: в вали, рвами, палисадом и деревянными башнями. Из него в нашу сторону вышли три небольшие людские бело-синие коробки. Они шли клином: одна впереди и две позади на флангах. Справа и слева от каждой ехали тентованные повозки, в каждую из которых было запряжено по двенадцать лошадей, прикрытых конским доспехом — бардом. Также их прикрывали три отряда всадников. На вид их было не более четырёх тысяч, слишком мало, чтобы остановить объединённый удар фархута, гевальтхауфена и наххута, даже несмотря на то, что конница Рене Лотарингского уже скрылась за деревней Мюнхенвиллер далеко впереди на нашем левом фланге.

Видимо, оберст-гауптман, швабский рыцарь Вильгельм Гертер фон Гертенеггу, который командовал всем объединённым войском, решил, что и нашего гевальтхауфена с этих бестолочей будет довольно. Наш авангард по звуку горнов развернулся вправо и вместе с арьергардом пошёл выбивать отступивших на редут возле Эрмельсбурга бургундцев.

После лёгкой победы у «зелёной изгороди» мне казалось, что нам не составит никакого труда смять и опрокинуть эти три коробки наёмников, при том что нас было больше минимум втрое. Не теряя времени, мы устремились на них, под барабанный бой и с развёрнутыми знамёнами. Мы уже ликовали в предвкушении победы, но чем ближе мы к ним приближались, тем меньше мне нравился новый противник. Это были не типичные бургундцы. Они не разворачивались в линии, как раньше, чтобы обстрелять нас из луков и кулеврин. Они шли таким же ровным, чётким шагом, как и мы по пересечённой местности, не теряя строя и соблюдая абсолютную тишину. В центре каждой баталии развевались знамёна, а по углам — прекрасные штандарты с латными башмаками. Со всех сторон каждая коробка была прикрыта двумя шеренгами щитов, блестевших на солнце, а за ними возвышался лес пик.

Похоже, гауптман нашей баталии тоже заподозрил что-то неладное. По сигналу горна мы остановились, и командиры начали ровнять ряды. С таким противником шутки плохи: мы уплотнились, с тыла и флангов во фронт вышли свежие пикинеры в добрых доспехах, ранее не принимавшие участия в битве. Всё это заняло довольно много времени. А враг быстрым шагом приближался к нам. Генуэзец Джакомо вновь взялся за древко своего молота, выстраивая прибывших. Моего товарища Освальда он отправил в тыл, так как тот уже запыхался во время марша, а вот Бубернбаха вывел вперёд. Теперь мы оба стояли в первой шеренге, как самые опытные бойцы. Мы совсем не устали, но почему-то начали волноваться. Глупо погибнуть в момент, когда сражение уже почти выиграно.

Гауптман, закончив с нами, отошёл на десять шагов вправо, чтобы осмотреть наши шеренги. В своём шикарном доспехе он был по-настоящему хорош. Надо отдать должное итальянцам: произвести впечатление они умеют. До врага уже оставалось не больше четырёхсот шагов, и мои подозрения впервые подтвердились. Повозки, что ехали на флангах вражеских баталий, остановились, развернулись к нам спиной и окутались дымом, извергнув снопы пламени.

Наш итальянец, что в этот момент стоял перед строем, опираясь на древко молота, в одно мгновение превратился в дуршлаг. В спину его ударил огромный сноп дроби, во многих местах пробивший насквозь отличный панцирь. Его как куклу бросило на первую шеренгу. На этом вражеские снаряды не остановились и полностью выкосили нашу линию в десяти шагах от меня. Звук был такой, будто град барабанил по железным кастрюлям. Воины падали, кто-то безмолвно, а кто-то кричал и стонал от боли. Крупная картечь буквально вскрывала добрые доспехи раусфаллеров, а та, что пролетала выше, находила своих жертв в глубине строя, срывая шлемы и отрывая головы, ломая пики. Этот залп был не один: у каждой вражеской коробки на флангах стояло по четыре повозки с серпантинами. Горн Берна разнёсся над полем, заставляя всех замереть на месте.

Обычная пушка так не бьёт. Каменная галька, которой заряжаются орудия, в редком случае пробивает добрую кирасу, да к тому же и летит не пойми куда. А эти парили, как рассерженные осы, огромными стаями выкашивая даже самых лучших бойцов.

Под обстрелом врага наша баталия сжалась и осела. Я присел к самой земле, прикрыв лицо облачённой в доспех рукой, и молча, одними губами молился. В висках бешено колотилось сердце. Обычно бургундская пушка делает один выстрел в минуту. За отведённое время мы сможем на сто двадцать шагов приблизиться к ним. Значит, враг успеет сделать ещё максимум три залпа. Когда огонь стих, я осмотрелся по сторонам. Последствия этого обстрела были не так страшны, как я предполагал. Большая часть картечи прошла над головой, никого не задев, только порвав знамёна кантонов в центре баталии. Всего пару орудий ударили во фронт построения, убив и искалечив пару дюжин бойцов. Мне и моему другу Бубернбаху, как всегда, повезло. Мой товарищ как будто не заметил, что совсем рядом гибнут люди. Он со свойственной ему невозмутимостью жевал соломинку, замерев с пикой у плеча по стойке смирно. Я натужно ему улыбнулся. Стало немного стыдно, ведь в нашей компании я считался самым храбрым и сильным бойцом.

Из баталии вышел младший гауптман кузнец Фридрих Мюлле из Швица. Он был облачён в немецкий доспех на три четверти. На голове носил отличный барбют, а в руках держал глефу на ростовом древке. Он быстро, за шиворот, поднял тех, кто, испугавшись, сел на землю, вытащил из задних шеренг людей вперёд и выровнял строй. Вот что значит настоящий гауптман: всё без лишних слов. Вражеские коробки не двигались, замерли на том же месте, где их пушки открыли огонь.

Наконец горн Берна вновь дунул атаку, и мы пошли вперёд. Не успела баталия пройти и десяти шагов, как в нас вновь ударил залп. Один, второй, третий. Каждая пехотная коробка с пушками вела огонь отдельно. Этот обстрел был гораздо страшнее. Враг пристрелялся и теперь бил прицельно. Люди падали, как перезревшие грозди винограда. Каким-то чудом только наш островок в центре остался невредим. Повсюду образовались огромные прорехи. Задние шеренги не успели остановиться и накатывались на груды тел, многие падали, образуя «каша-мала». Баталию перекосило: правое крыло вышло далеко вперёд, а левое отстало, сильно поредев от огня неприятеля. Гауптманы вновь остановили строй, начали поднимать тех, кто упал, пополнять первые шеренги и ровнять ряды.

Я про себя считал мгновения, молясь, чтобы мы как можно быстрее тронулись вперёд. Стоять и ждать нового залпа было самоубийством. Все, кто был рядом, уже погибли или ранены. Сколько ещё раз они ударят по нам, прежде чем меня постигнет та же участь? Мы снова тронулись вперёд, барабаны начали отбивать бег. Видимо, оберст-гауптман решил, что ровность шеренги в такой ситуации не имеет смысла. Нас всё равно намного больше, и главное теперь — добраться до врага, чтобы преодолеть простреливаемое пространство. Я бежал, удерживая пику изо всех сил: она сильно раскачивалась и вибрировала в руках. Главное — не упасть, не подвернуть ногу в очередной яме или канаве, скрытой травой. Многие падали, и их топтали обитыми железом башмаками.

По нам вновь прилетело, ещё и ещё. Это было больше похоже на избиение, чем на битву. Вражеские пушки били не реже четырёх раз в минуту. Нам повезло: одна из повозок, выплюнув очередной сноп огня, подпрыгнула и разлетелась в щепки, окутавшись клубами дыма и пламени. Железное колесо, описав дугу, врезалось во вражескую баталию, образовав прореху. Баннер в центре покосился и чуть не упал. Все наши заметили это и в нарушение приказа радостно завопили, но никто из гауптманов не окрикнул охальников. На моей памяти это было впервые, когда швейцарцы нарушили приказ «молчать в строю».

Мы были уже совсем близко, и тут первая шеренга врага по приказу своих гауптманов встала на колени, прижав щиты к земле, а вторая накрыла их сверху, образовав стену высотой чуть выше пояса. У каждого скутума в центре на умбоне был заточенный шип и три пики во втулках длиной в четыре фута. Таким образом, Г-образное укрытие образовало стального ежа, непроницаемого ни для пехоты, ни для кавалерии. Пикинеры позади вражеских щитоносцев также сели на одно колено, склонив пики поверх щитов. За этой своеобразной баррикадой виднелись павезы, а за ними — ровные шеренги стрелков с большими фитильными аркебузами на сошках. Вражеские гауптманы были хорошо различимы: у каждого на шлеме-саладе был закреплён цветной гребень, а на предплечьях повязаны банды. На каждом бойце — сине-белые котты с Андреевским крестом на груди.

Большой горн Берна отдал команду остановиться. На счёт «раз, два, три, на месте стой» мы замерли. Фридрих Мюлле древком глефы вдавил в строй тех, кто вырвался вперёд, и прямо крюком своей пики вытягивал за плечи отставших. Я видел сосредоточенные лица врагов: им было страшно, пожалуй, даже больше, чем нам. Многие из них ещё безусые отроки. Легко быть бравым солдатом, когда твои пушки издали калечат непобедимого врага. Попробуй устоять теперь против ополчения кантонов в рукопашной.

Прозвучала команда: «К бою, против пехоты клади!» — и мы, опустив пики, приставным шагом двинулись вперёд. Только тут я осознал всю сложность нашего положения. Вражеские пики не доставали до нас, но и нам, чтобы колоть их, нужно было вплотную подойти к стене щитов. Я попытался пару раз — сначала легко, потом изо всех сил — ткнуть в ближайший щит, но результат был предсказуем. Всё они обиты доброй сталью, да ещё и стоят под углом, так что ни одна пика не способна пробить их. Я попробовал достать щитоносца и ткнул в стык между ними. Похоже, попал в шлем неприятеля, без видимого результата. Рядом со мной справа и слева так же работали мои товарищи. Бубернбах раз за разом бил в щель между щитами, но его противник никак не реагировал на выпады. На тех, кто держал щиты, насколько я видел, были кирасы и тяжёлые старые шлемы — топхельмы округлой формы. Фридрих Мюлле, орудуя своей глефой, попытался заскочить на стену щитов, но тут же получил снизу в голень и две пики в пах. Он быстро спрыгнул назад и, матерясь, поковылял вглубь строя. Мы вновь потеряли гауптмана. Многие попытались повторить за ним, но с тем же результатом, натыкаясь на пики врага и алебарды из третьего ряда.

Ситуация становилась патовой, но в этот миг прозвучал залп. Первая пуля ударила меня в шлем по касательной и ушла в сторону. Я инстинктивно поднял пику вверх и прикрыл лицо рукой. В ту же секунду крагу латной рукавицы пробил железный шарик, отскочивший от бувигера.

Меня пронзила острая боль, я попытался отойти назад, втиснуться между рядами и пригнуться. Краем глаза я заметил, как мой товарищ Бубернбах покачнулся и завалился на спину. У него в нагруднике виднелись сразу три дырки от пуль. За первым залпом последовал второй, третий, четвёртый. Они стреляли из-за щитов павез, ведя огонь одновременно двумя шеренгами. После каждого залпа первые две линии отходили в сторону и назад, освобождая место задним, и уходили в конец строя. Так, караколируя, раз за разом они били по нам с десяти шагов поверх голов пикинеров и щитоносцев. Каждые четыре-пять ударов сердца следовал залп.

Наш строй намного шире вражеского, и, скорее всего, крылья баталии уже охватили эту коробку с флангов, беря в клещи. Осталось только дождаться, когда они ворвутся внутрь. Но тут я снова в трескотне кулеврин различил грохот орудий, что ранее терзали баталию картечью. Похоже, этот подарок достался тем, кто охватывал противника с флангов.

В грохоте битвы, прижимая раненую руку к груди, из которой хлестала кровь, я с трудом различил голос старшего гауптмана Ганса Вальдмана, мэра Цюриха, который кричал всем сесть на колено. Все сотники и десятники повторяли его указание, иначе никто бы не услышал его в этой вакханалии. Медленно, неуверенно, все начали садиться на землю, выставив свои пики, как будто принимая на них жандармов. Наконец до меня дошёл смысл манёвра. Вражеские стрелки из-за своих пикинеров и щитоносцев не могли видеть нас, и теперь все пули пролетали мимо.

Стало немного легче. Я положил пику на землю и, достав из поясной сумки отрез материи, плотно перемотал руку, остановив кровь. Было очень больно, а ещё сильнее обидно за своего друга Бубернбаха. Грустно потерять лучшего друга. Слёзы сами собой капали из глаз. Оставалось только надеяться, что колобок Освальд жив. Передышка дала нам время, чтобы оглядеться. Ни справа, ни слева от меня никого не было. Первая и вторая шеренги почти поголовно полегли у щитов. Внутри баталии было много раненых, которые стонали и матерились на бургундцев почём свет. В глазах людей читались страх и непонимание, что им делать дальше. Залпы вражеских ручных кулеврин ещё разносились над строем, но становились всё реже. Весь фронт окутался едким пороховым дымом, из-за которого ничего не было видно.

Со вражеской стороны зазвенели трубы, зазвучали барабаны, отбивая такт. Стена щитов немного привстала и медленно, как черепаха, поползла назад. Сначала мне показалось, что они отступают и нам срочно нужно атаковать, чтобы воспользоваться их замешательством. Но это было не так: они отошли от нас всего шагов на тридцать, так чтобы пороховой дым не мешал обзору. Теперь наш манёвр — сесть на землю — не скрывал нас от вражеских стрелков. Вновь последовал залп, он был не так страшен, так как расстояние до них было намного больше. Но каждый новый выстрел уменьшал наши силы, выбивая из строя бойцов убитыми и ранеными. Одна из пуль вновь попала мне в кирасу и на этот раз пробила её, застряв и запутавшись в бригантине. Но удар был настолько силён, что я не устоял на ногах и упал. Я не мог вздохнуть от боли. Как во сне я услышал команду Ганса Вальдмана: «Алебарды вперёд!» — и наши славные алебардисты устремились на врага, намереваясь изрубить их щиты и прорваться внутрь.

Поднявшись с колен, воины с алебардами пошли на пики и щиты врага, пытаясь изрубить преграду и колья, что остановили наш порыв. Никто уже не колол — рубили с двух рук, как дубовую чурку. Пару щитов даже удалось проломить и достать тех, что укрылись за ними. Но враг не дал прорваться внутрь. Воины в добром доспехе на три четверти, с двуручными мечами, закрыли бреши, изрубив и исколов алебардистов. Тут же их место заняли новые щитоносцы. Град пуль буквально выкашивал ряды штурмовиков. Они били на ощупь, давая залп за залпом в пелену дыма, не видя нас. Но это мало спасало: с десяти шагов сложно промахнуться в плотную массу пехоты.

На эту атаку у нас была последняя надежда. Но я уже не увидел её конец. В глазах всё поплыло, пуля, что пробила кирасу, видимо, всё же разорвала бригантину, поломав рёбра. Кровь, как пот, потекла по груди, в голове всё закружилось, поплыло, и я потерял сознание.

Глава 30. Бой за живую изгородь.

Глава 30. Бой за живую изгородь.

Укрепления тянулись буквой «Г» от края Бирхенвальдского леса до фермы Эрмельсбург. Низкий земляной вал, перед ним ров с грязной водой, за ним — плетень из толстых прутьев, вбитых в землю. На валу стояли пушки, в нескольких местах он был усилен брусьями и амбразурами для кулеврин. С холма Буа‑Доминго всё это выглядело надёжно. Но война редко идёт по плану.

Герцог оставил здесь три ордонансовые роты: братьев Алессандро и Джованни‑Франческо да Россано с жандармами, Гийома де Вержи на бастионах, старика Труало да Россано с пехотой за плетнём и Нолена де Бурновиля с лучниками. Всего — под шесть сотен тяжёлых всадников, шесть сотен стрелков и около тысячи пеших, не считая кулевринеров и прислуги орудий. Тридцать стволов должны были, по замыслу герцога, охладить любой швейцарский пыл.

Утро застало Труало и Гийома за грубым столом, сколоченным из нешлифованных досок прямо на настиле редута. Оба сидели в мокрых рубахах, босые, с закатанными до колен штанами. На столе лежала половина чёрной буханки, нож и миска с холодным тушёным мясом. Вино в кувшине разбавил ночной дождь — кто‑то забыл накрыть его, — но после трёх суток сплошной воды даже это казалось милостью.

— Видишь, Гийом, — Труало нахмурился, щурясь на бледное солнце, — Господь всё‑таки не совсем на стороне этих козопасов.

— Господь, похоже, на стороне тех, у кого больше пушек, — мрачно ответил де Вержи. — А здесь хоть немного повыше. За плетнём всё залило.

Они усмехнулись тем коротким, сухим смехом, которым смеются люди, давно привыкшие не ждать чуда.

Внизу по траншее ходили сержанты, подгоняли людей к плетню. Лучники меняли промокшие тетивы, арбалетчики перебирали болты. Пехотинцы таскали корзины с землёй туда, где ночью размыло вал. Работы хватало всем.

И тут по лестнице наверх буквально влетел мальчишка — посыльный, лет пятнадцати, в мокром табарде с Андреевским крестом, в грязи по колено. Он едва не рухнул, запнувшись о брошенный шлем, но удержался и, переводя дыхание, выпалил:

— Мессиры! Секрет в лесу бьёт тревогу! Швейцарцы идут!

Труало и Гийом удивлённо уставились на него, потом почти одновременно фыркнули.

— У страха глаза велики, — махнул рукой де Вержи. — После такой ночи? Ни один гауптман не погонит бойцов в Бирхенвальд. Там сейчас каждая кочка — как рогатина.

— Ты, небось, видел пару раусфаллеров, которые заблудились и решили посушить штаны под деревом, — подхватил Труало.

Мальчишка сглотнул, но не отступил.

— Нет, мессиры, — упрямо сказал он. — Это не разведка. Большая колонна. Баннеры, гидоны. Лес, говорят, шевелится. Секреты без команды снимаются, все отходят.

Слова «без команды снимаются» Труало не понравились куда больше, чем «швейцарцы».

— Кто им велел? — сурово спросил он. — Я не приказывал.

— Никто, мессир, — посыльный опустил голову. — Они сказали: если там стоять, нас сметут.

Старый рыцарь из Франш‑Конте тяжело вздохнул, отодвинул кружку.

— Коня мне, — бросил он вниз. — И ещё пятерых кутилье. Сам посмотрю, что там за чудовища.

— И посыльного к герцогу, — резко добавил Гийом, вскакивая. — Немедленно. Потом может быть поздно.

— Отправь, — коротко кивнул Труало. — Но не жди моего возвращения. У меня дурные предчувствия.

Мальчишка кивнул, но пальцы у него дрожали. Труало сбежал вниз, хватая на ходу шлем. Кирасу он надевать не стал — казалось, что съездить «на край леса» можно и без доспеха. Это была его первая ошибка за день. И последняя.

Бирхенвальд встретил их влажным полумраком. Деревья, перегруженные водой, наклонялись так низко, что приходилось склоняться в седле. От каждого шага лошадей земля чавкала, будто кто‑то выдавливал из неё сок. Пахло гнилью и сырой корой.

Сначала Труало ничего, кроме деревьев, не видел. Мокрый лес, тяжёлый, тихий. Но это была не тишина. В ней стоял гул — низкий, ровный, будто где‑то неподалёку катили по земле огромную бочку. Только бочка эта была живая.

Они выехали ещё чуть вперёд, и лес вдруг начал редеть. Между стволов, в просветах, показалось тёмное, шевелящееся. Сначала можно было подумать: туман. Но туман не блестит железом.

Между деревьями стоял новый лес — лес пик. Острые наконечники торчали в несколько рядов, над ними качались шлемы, шапки, кирасы, белые и пёстрые котты с крестами и медведями. Над всем этим поднимались баннеры и стяги: красно‑жёлтый Берн с чёрным медведем, красный крест Швица, чёрный бык Ури, полосы Люцерна и Цюриха. Колонна тянулась в глубь леса, насколько хватало взгляда.

— Вот те и двое разведчиков, — хрипло пробормотал Труало. — Святой Варфоломей, отрежь мне язык за мои слова.

В тот же миг, когда он повернул коня, воздух перед ним сухо щёлкнул. Потом удар. Болт арбалета вошёл ему в бок чуть ниже ребра. Лёгкий дублет принял на себя часть удара, но не спас. Железо пробило кожу и вошло глубоко. Боль пришла позже. Сначала просто остановилось дыхание.

— Назад! — прохрипел он, хватаясь за гриву. — Назад, мать вашу!

Кутилье уговаривать не пришлось. Они и так уже видели этот лес пик и понимали, что шесть всадников и один старый дурак там ничего не сделают. Кони рванули к опушке. За их спиной ещё щёлкали болты, треснула ветка, кто‑то вскрикнул — один из всадников получил стрелу в плечо.

На опушку Труало вылетел уже почти в тумане. Лошадь дышала тяжело, его самого качало в седле. Но когда редут показался впереди, он собрал последние силы.

— Тревога! — выдавил он так, что голос сорвался. — К бою! Швейцарцы!

Лошадь, поднимаясь на откос, поскользнулась в чавкающей грязи, едва не завалившись, но всё же удержалась. Доехав до настила, Труало уже не мог держаться в седле. Он просто съехал вниз и рухнул на доски.

Гийом де Вержи успел надеть кирасу, но шлем всё ещё держал в руке. Увидев друга, он кинулся к нему, опустившись на колени.

— Труало! Что там? Это правда? Или мальчишка нас перепугал зря?

Старик попытался вдохнуть, но воздух будто упёрся во что‑то внутри. В глазах всё плыло. Он различал только лицо Гийома — мокрые волосы, выбившиеся из‑под шлема, и глаза, в которых впервые за много лет видел страх.

— Не… разведка, — выдавил он. — Лес… весь в железе. Идут… всей силой.

Он попытался вдохнуть ещё раз и добавил:

— Посыльный… ты отправил? К герцогу… отправил?

Гийом замер. Это был тот самый миг, когда человек понимает, что любой ответ будет плохим.

— Я ждал тебя, — сказал он, отведя взгляд. — Думал… ты вернёшься, скажешь… не хотел зря злить государя.

— Дурак, — прохрипел Труало и выругался на фламандском так, что даже пара солдат, стоявших чуть поодаль, удивлённо оглянулись. — Теперь… уже поздно.

Рука его ослабла. Голова чуть повернулась набок. Глаза ещё некоторое время смотрели куда‑то мимо, в серое небо, а потом в них что‑то погасло.

Гийом, стиснув зубы, аккуратно опустил ему веки и перекрестился.

— Прости, старый, — сказал он тихо.

Потом вскочил.

— Посыльного к герцогу! — заорал он вниз. — Сейчас же! Скажешь: швейцарцы идут всем войском! И если кто усомнится в твоих словах, плюнь ему в рожу и скажи, что это от де Вержи!

Мальчишка, стоявший внизу, подхватил приказ, вскочил на коня и рванул по размокшей дороге к Буа‑Доминго.

К редуту тем временем подъехали два сияющих всадника, сыновья погибшего капитана. Братья Алессандро и Джованни‑Франческо да Россано выглядели так, будто выехали на турнир к какому‑нибудь миланскому герцогу, а не в грязную мясорубку. Доспехи — отполированные до белизны, с тонкой гравировкой, плащи — из лучшей ткани, на шлемах — гребни. Их кони в богатых бардах несли брызги грязи, как драгоценные камни.

— Что происходит, мессир де Вержи? — крикнул Алессандро, удерживая коня на узком настиле. — Нам сказали, что наш отец ранен.

— Убит, — мрачно ответил Гийом. — Швицы наступают. Старик видел их своими глазами. Так что держитесь, парни, теперь вы старшие в семье, шутки кончились, готовьтесь к бою.

Братья на миг замолчали. Джованни чуть наклонился, глядя на неподвижное тело Труало. Младший шмыгнул носом, а старший молча перекрестился.

— Отец… — прошептал он. — Матерь Божья, да как готовиться, по такой грязи только шагом идти.

Они повернули головы. На опушке уже показывались первые линии лотарингской конницы — немецкие всадники Рене в тяжёлых доспехах, без бардов, рассыпались меж деревьев. За их спинами катился тёмный вал авангарда швейцарского войска. Вокруг баталии роились мелкие фигурки — арбалетчики, кулевринеры.

Молодые рыцари смогли взять себя в руки. Ничто в них не выдало скорбь о погибшем отце.

— Как глупо и бессмысленно, — непривычно серьёзно огрызнулся Алессандро. — Нас всех здесь перебьют.

— Зато умрём, как рыцари, — добавил Джованни, уже улыбаясь. — В бою, как и хотел Труало.

— Для начала, — сухо сказал Гийом, — попытайтесь умереть не сразу. Ведите своих людей и держите правый фланг. Нам ещё нужно время.

Они спешно развернули коней и помчались к своим эскадронам. На правом фланге «живой изгороди» уже шевелились ряды жандармов, поднимались копья, проверялись ремни.

Гийом поднял руку.

— Артиллерия, к бою! — завопил он. — Бей по баталии, она жирная, не промахнётесь! Да так, чтоб им мало не показалось!

Пушки на редутах словно только этого ждали. Артиллеристы затолкали заряды, подсыпали затравочный порох, навелись, поднесли фитили. Вспышки пламени ушли вперёд, дым клубами заволакивал вал. Тяжёлые ядра понеслись к швейцарцам.

Первый же залп, перелетев через головы передовых шеренг, ударил в конницу Рене. Один каменный шар попал в рыцаря в тот момент, когда он поднимал меч. Его буквально разорвало надвое: нижняя часть туловища осталась сидеть в седле, ноги по‑прежнему торчали в стременах, а всё, что выше пояса, исчезло в фонтане крови и грязи. Лошадь, обезумев, помчалась вперёд, волоча за собой куски плоти.

— Видали?! — заорал один из пушкарей. — Святой Варфоломей сам заряжает наши пушки!

Но большинство ядер ушло мимо. Порох набрал влаги и уже не давал той мощи, к которой привыкли артиллеристы. Одни ядра уходили слишком высоко, другие врезались в грязь перед строем, третьи попадали в пустые промежутки. Лошади шарахались, люди пригибались, но линия швейцарцев не ломалась.

Горны ответили низким гулом. Вперёд от баталии вышли стрелки — арбалетчики и кулевринеры. Они растянулись вдоль фронта, припали к земле и начали работать. Болты и пули летели в сторону «живой изгороди». Плетень был хорошим укрытием, но не идеальным. То и дело его пробивало свинцом, а случайный снаряд залетал в бойницу.

Ответ бургундцев был не слабее. Лучники Нолена, сидя за плетнём, вскинули английские луки, натянули тетивы до уха и отпустили. Стрелы взлетали плотными чёрными тучами и падали на швейцарцев, как град на рожь. Арбалетчики били прицельнее ручных кулеврин.

Нолен де Бурновиль, командовавший лучниками, уже облачившись в полный доспех, стоял за плетнём и хрипло орал:

— Ну! Вот так! Вон как им дали! Видели, парни? Их козы дома плачут уже! Не дрейфь, не зря землю месим!

Он поднял поллакс и, почувствовав, что вражеские стрелки дрогнули, выкрикнул:

— Пехота! Алебарды — за мной! Выходим! Врежем им по зубам!

Через подготовленные проходы в плетне, через наклонённые вниз брусья начали вылезать пехотинцы. Итальянцы, бургундцы, фламандцы — кто во что одет, но у многих были хорошие кирасы и шлемы. Алебарды в руках блестели, пики пугали безупречной остротой.

Они ударили по швейцарским стрелкам, которые ещё не успели отойти. В ближнем бою умение и доспех брали своё. Первые ряды кулевринеров и арбалетчиков были порублены, многие бросали свои бесполезные игрушки и бежали к основной баталии.

На миг показалось, что «живая изгородь» выдержит. Но фортуна — богиня изменчивая, мигом меняет милость на гнев.

С правого фланга Алессандро и Джованни развернули жандармов в линию и повели на врага. Копья вверх, кутилье сзади с полукопьями. Кони, увязая в грязи, всё же перешли в рысь.

Удар тяжёлой конницы накрыл остатки швейцарских стрелков окончательно. Тех, кто успел отскочить, догоняли, топтали конями, рубили мечами. Лёгкая пехота швейцарцев побежала назад, к основной баталии. Бургундские ордонансовые роты, преследуя неприятеля, наткнулись на всадников Рене. Первые два эскадрона лотарингцев были смяты и отброшены, часть людей оказалась под копытами своих же коней.

— Победа! Смотри, как их топчут! — радостно заревел кто‑то за плетнём.

Но радость длилась недолго.

Рене Лотарингский, увидев, как его конница с левого фланга откатывается к швейцарской баталии, не стал ждать. Он вывел остальную кавалерию с правого фланга — свежие, ещё не задействованные эскадроны. Их было почти вдвое больше, чем у братьев да Россано. Они шли по чуть более высокой части поля, где грязь была не такой глубокой, и сумели набрать разгон, атаковав сверху вниз.

Удар пришёлся в бок и спину бургундским жандармам. В вязкой каше, где кони едва переставляли ноги, развернуться вовремя было почти невозможно. Копья лотарингцев били, как жала. Людей выбрасывало из седел, кони падали, ломая ноги. В клубке стали и кожи мало кто понимал, где свой, а где чужой.

Алессандро да Россано увидел перед собой белый плащ с крестом. Герцог Рене, как потом будут говорить, шёл в первых рядах. Они встретились глазами на долю мгновения. Потом копьё герцога пошло вниз. Алессандро попытался закрыться латным наплечником, но поздно. Наконечник вошёл ему в левый бок, жало вылетело между лопаток. Он ещё секунду держался, а потом ушёл под копыта, исчезнув под лавиной железа и мяса.

Линия жандармов дрогнула и начала отползать к деревушке Мюнхенвиллер, превращаясь из грозного клина в испуганную толпу.

Швейцарская пехота, видя, как их всадники погнали бургундцев, пошла вперёд на штурм плетня. Огонь из-за «живой изгороди» был всё ещё силён. Лучники Нолена, почувствовав азарт, посылали стрелу за стрелой. Пушки били не замолкая, выкашивая хвост колонны швицев. Нолен уже отступил за плетень.

Вражеская баталия подступила к укрытию, но под фланговым орудийным огнём не устояла. Картечь так и косила их правое крыло. Они отступили назад к лесу.

— Ну видали, как мы им врезали! — орал Нолен, стоя за плетнём, пока его ещё держали ноги. — Не боись, парни! Видите, козы швейцарские уже воют!

Но из леса показался их конец.

Вторая баталия швейцарцев вышла из тени деревьев чуть правее первой. Она уже видела всё поле: мёртвых, раненых, разбросанные щиты, дым. Гевальтхауфен катился по размокшей земле, как тяжёлый камень, который кто‑то толкнул сверху.

Артиллерия била по ним так яростно, как не била ещё ни по одной цели. Картечь вырывала куски из фронта, ядра пробивали сразу по нескольку человек, поднимая вверх связки тел. Но строй смыкался. Люди шли вперёд по убитым и раненым.

Нолен оглянулся на холм Буа‑Доминго. Там, наверху, всё ещё пестрели гербовые полотнища. Казалось, павильоны живут своей отдельной жизнью, где не бывает ни крови, ни грязи. Ни одной колонны, идущей на помощь.

— Карл, чтоб ты подавился своим золотом, — тихо выругался рыцарь.

Он сплюнул на ладони, крепче перехватил поллакс.

— Пики — к плетню! Все, кто ещё держит оружие, — сюда! Сейчас они нам в гости пожалуют!

Линия пикинеров за плетнём была уже редкой. Много кто лежал, кто сидел, прижимая к себе окровавленные руки или животы. Но те, кто мог, подошли. Опёрли древки о землю, наклонили пики вперёд, в щели между прутьями.

Вторая швейцарская баталия без остановки ударила, не сбавляя шага.

Первые ряды почти одновременно упёрлись древками в плетень, и он заскрипел, как старая дверь. Наконечники находили щели, протыкали тех, кто ещё был по ту сторону. Бургундские пики отвечали, но их было мало. В нескольких местах изгородь ещё держалась, но там, где людей было меньше, по три пики швейцарцев одновременно находили свою цель.

Алебардисты из вторых и третьих шеренг пошли вперёд, как плотники. Их лезвия рубили прутья, крючья цепляли ограду, вырывали целые куски. Плетень, который строили пару дней, рассыпался за считанные минуты.

Там, где образовалась первая прореха, швейцарские алебардисты полезли внутрь. Это уже был не бой в строю, а череда поединков. Они били в лицо, в горло, в пах. Люди падали, возились в грязи, заполненной лужами крови.

Нолен, стоя на бруствере, был настоящей горой, вокруг которой кипела эта мясорубка. Его поллакс мелькал, как бешеный. Первый, кто попытался вскарабкаться, получил по шлему так, что тот треснул, как горшок, и человек отлетел назад. Второго он добил, воткнув наконечник в шею. Третьему снес поллица, превратив рот и нос в мясной фарш.

Из‑за плетня враг не мог обрушиться всей массой. На него нападали по одному, по двое. Он убил троих, тяжело ранил четвёртого. Тот, пуская кровь, всё равно пытался подняться, пока его не затоптали свои же.

Тогда Нолен увидел в толчее одного, выделявшегося среди других. Хороший шлем, почти новая кираса, меч с богато отделанной рукоятью.

— Эй, благородный! — крикнул он на ломаном немецком, добавив пару слов по‑ламбрийски и жест к кошелю. — Я сдаюсь! Заплачу хороший выкуп!

Швейцарец помедлил. В глазах у него мелькнул расчёт. Он уже поднял руку, чтобы захватить рыцаря, когда из‑за его плеча выскочили двое других — простые, злые, без гербов. Они не стали ничего спрашивать. Один ткнул алебардой Нолена под левый наплечник, другой — прямо в бок, где железо потоньше.

Сталь вошла, как в мягкий хлеб. Воздух из груди вырвался рыком. Воин, уже не чувствуя ног, всё же успел ещё раз взмахнуть поллаксом и зацепить одного из нападавших.

Нолен попытался сделать ещё шаг, но земля под ногами ушла. Он опёрся о древко, как о посох, и медленно осел. Мир вокруг сузился до узкой полосы неба, где, как ни странно, всё ещё светило солнце. Потом и оно исчезло.

Остатки бургундской пехоты, видя, что плетень прорван, а командир пал, начали отходить. Кто‑то бежал, кто‑то пятился, отстреливаясь. Они тянулись влево к небольшому редуту у фермы Эрмельсбург — последнему приличному месту, где ещё можно было упереться, — там, где позиции прикрывал савойский вагенбург и где стояло ещё несколько пушек.

Пока на плетне шёл бой, первая баталия швейцарцев отошла назад в лес. Там, под прикрытием деревьев, она свернула вправо, обходя редут Гийома де Вержи и перелезая через овраг, чтобы ударить во фланг. Гийом увидел, как между стволами мелькают чужие кресты.

— Пушки к оврагу! — заорал он, но это был уже крик отчаяния.

Несколько стволов успели повернуть. Когда раусфаллеры, выскочив из оврага, почти вплотную подошли к редуту, по ним ударил залп картечью. Первые ряды швейцарцев легли, как скошенные. Но следующие, пригнувшись, уже бежали по телам вперёд, к валу.

Они взбирались, цепляясь крюками алебард за бруствер. Бургундские пушкари, бросив банники, схватились за пики и алебарды, пытаясь отбросить их назад. На несколько мгновений на валу образовалась свалка, из которой сыпались люди вниз, в ров.

Гийом сам схватил алебарду убитого солдата. Первый швейцарец, выскочивший перед ним, получил удар лезвием в шею. Второму он вогнал шип под мышку. Третьему — по касательной, по шлему, так, что тот всё равно свалился вниз.

— Назад! — заорал он своим. — Отходим! К чёрту пушки!

Понимая, что редут не удержать, он вскочил на коня. Лошадь билась, чувствуя, что вокруг всё плохо. Гийом, не оглядываясь, направил коня к Буа‑Доминго — туда, где герцогский лагерь всё ещё сиял тканями, как ярмарочная лавка.

За его спиной редут ещё какое‑то время жил: грохот, крики, треск дерева. Потом всё стихло. Над валом поднялись чужие баннеры. Бургундские пушки, ещё недавно плюющиеся огнём в сторону леса, теперь стояли молча, а их жерла смотрели в небо.

«Живая изгородь», которую Карл считал надёжным барьером, пала. И уже ничто не могло остановить швейцарцев.

Глава 31. Триумф Сабатонов.

Глава 31. Триумф Сабатонов.

Полог герцогского шатра колыхался от далёких ударов. Гул шёл снизу, от Бирхенвальда. Земля под холмом будто дышала, вздрагивая от каждого удара — глухо, упрямо, раз за разом, как сердце раненого зверя.

Карл стоял в стёганке и кольчуге, сжав кулаки. На походном столе лежала карта. Недавний порядок тонких линий превратился в бессмысленный рисунок. Все его планы лежали в грязи где-то внизу, у живой изгороди.

— Поторопитесь же, — процедил он, не глядя на людей за спиной. — Я не собираюсь стоять тут, пока мои люди гибнут.

Панигорола и Маттео молча переглянулись. Оба были бледны. Руки дрожали.

— Ваша светлость, — начал лекарь, — если мы закрепим нагрудник неправильно…

— Если вы ещё раз скажете «если», — рявкнул Карл, — я вырву вам язык.

Пластина легла ему на грудь — холодная, тяжёлая, как крышка склепа. Панигорола промахнулся пряжкой. Карл вырвал ремень и застегнул сам.

— Что вы за рыцарь, если не можете застегнуть кирасу? Вы хоть раз в жизни меч держали?

— Чаще моё оружие — слово, ваша светлость, — слабо улыбнулся посол.

— Ваше слово ничего не стоит, когда моя армия гибнет в грязи у живой изгороди.

Он резко обернулся.

— Где де Марль?

Граф вышел вперёд.

— Почему вы ещё здесь, а не со своими людьми? — взъярился герцог, оборвав оправдания бастарда жестом. — Молчите и слушайте: ваш корпус пусть атакует немедленно. Сбросьте их в лес.

— Люди ещё не все построены, монсеньор. Вы приказали выдать жалование, многие пьяны, — мямлил Жан.

— Молчать. Атакуйте.

Граф кивнул и почти выбежал из шатра.

Карл повернулся к остальным.

— Все корпуса, всю армию стянуть сюда, к Буа-Доминго. Савойцы — ударьте им во фланг. Срочно. Пока они уязвимы.

Капитаны поклонились и молча удалились к своим частям с лицами обречённых.

Карл вышел следом.

С холма Буа-Доминго поле открывалось, как огромная, плохо промытая рана. Внизу, у зелёного вала, где ещё утром сияли гербовые ливреи, теперь клубился серый дым. В нём, как в кипящей воде, всплывали и исчезали люди, обрывки знамён. Дальше вдоль долины ползли тяжёлые баталии пехоты. Живая изгородь превратилась в тёмную, рваную линию.

Карл шагнул к краю и замер.

Справа, у Мюнхенвилера, его кавалерия уже бежала. За ней шли всадники Рене Лотарингского. Чуть дальше через изгородь переваливала огромная швейцарская баталия. Вторая уже шла за ней на редут.

— Нет, — тихо сказал он. — Нет…

Снизу к Муртену уже текли рваные струйки беглецов. За ними, как вода через пролом, шли швейцарцы. Они расползались по лощинам и канавам, неотвратимые, как сама смерть.

Слева раскрылись ворота Муртена. Из них вышла новая колонна врага. Чёрный поток двинулся к лагерю Ламбрийского корпуса.

— Чёрт, — выдохнул Карл. — Ещё этого не хватало.

У Кампобассо швейцарцы уже лезли через ров в лагерь, как муравьи на сахар. Там шла не битва — резня.

— Они режут мою армию на куски, — сказал Карл. — Где де Марль? Где савойцы? Почему они медлят?

К холму на взмыленном коне прибыл всадник со свитой. Антуан спрыгнул с жеребца и бегом поднялся по склону, запыхавшись, с кровью на лице.

— Брат, в войске хаос. Я не смог собрать людей. Все бегут.

Карл медленно повернулся.

— Это армия Бургундии. Они клялись погибнуть за меня!

— Это уже не армия, — глухо сказал Антуан. — Жалование выдали, им не за что умирать. Воины перепились, кто-то крикнул: «Швицы в лагере», началась паника. На меня напали собственные солдаты, когда я попытался их остановить.

Карл видел, как к редуту у Эрмельсбурга тянется тонкая струйка людей — остатки защитников живой изгороди. А за ними, как шакалы за ослабевшим зверем, шли всадники Рене Лотарингского и баталия швицев.

Герцог снова посмотрел вниз и увидел их.

От лагеря «Вольных сабатонов» отделились три плотные коробки пехоты. Они шли медленно, ровно, как шахматные фигуры на игральной доске.

— Это кто?

— Джакомо, — сухо ответил Антуан. — Это его знамёна.

Одна из швейцарских баталий не торопясь шла в полном порядке прямо к Буа-Доминго — к нему, и дорогу ей преграждали только эти три маленькие коробки сабатонов, которые двигались вперёд так, словно намеревались встать поперёк всему швейцарскому войску и всей этой катящейся вниз лавине.

Рядом с Карлом зашевелились придворные.

— Ваша светлость… — начал один из старых рыцарей. — Если вы падёте, Бургундия погибнет. Надо отходить.

Карл не ответил. Он смотрел на сабатонов.

Первая их баталия остановилась перед швейцарской колонной. Колесницы развернулись на флангах. Над строем взревели трубы. Сердце некогда могущественного государя Карла Смелого замерло. От безродных простолюдинов сейчас зависела судьба Бургундии.

В лагерь сабатонов Джакомо въехал рысью. Конь под ним устал, весь в засохшей грязи, с тёмными пятнами на попоне. Вдалеке гремела битва.

Перед лагерем стояли его люди. Три баталии, как он приказал, уже были построены. Коробки пехоты — правильные, тяжёлые, молчаливые. Их вид успокаивал сильнее любой молитвы.

Повозки с ранеными ещё выезжали из лагеря, тянулись к дороге на Морж. Несколько возов задержались у колодца: лошади упирались, не желая идти по раскисшей глине.

— Михель! — окликнул Джакомо.

Оруженосец подъехал, держа под уздцы огромного боевого коня в барде.

— Готов, монсеньор, — выдохнул он. — Раненых почти всех вывели. Но если враг прорвётся быстро, они не успеют уйти.

— Не прорвётся, — оборвал его Джакомо. — Пока мы живы.

Он ловко запрыгнул в седло боевого коня. Животное, почуяв знакомое напряжение, начало бить копытом, требуя шенкеля.

Крупп уже ждал в седле, торжественно-сосредоточенный.

— Ваша светлость, — поклонился он. — Мы все пойдём за вами до самого конца. Пора показать этим высокомерным швицам, на что способны Вольные сабатоны.

— Пора, — кивнул Джакомо. — Час истины. Сейчас швейцарцы проверят, чему мы научились.

Он выехал вперёд, к строю солдат.

Первый батальон стоял перед ним, как стена. По периметру — две шеренги людей с большими щитами, обитыми сталью. Щиты закрывали человека от подбородка до колена, сплошная полоса железа. За ними — лес пик. Дальше — шеренги людей в полном доспехе, с двуручными мечами и поллаксами. В самом центре — мушкетёры с тяжёлыми фитильными мушкетами. Фитили уже горели, тянулись вверх тонкими струйками дыма. По углам и в середине — знамёна ордена, тёмные от влаги.

На флангах батальона — арбалетчики и трёхколёсные колесницы с пушками. Позади, на небольшом отдалении, ещё две такие же баталии. На крыльях всего построения — рейтары Круппа.

Джакомо выехал перед батальонами, развернул коня, чтобы видеть их лица.

— Сабатоны! — крикнул он.

Тишина легла сразу. Слышен был только звон амуниции и редкие покашливания.

— Там, впереди, враг. Он страшен. Я тоже боюсь. Но я здесь, с вами. Я не обещаю вам лёгкой победы. Многие из нас не вернутся. Но они умрут не зря.

Он на миг замолчал, обвёл строй взглядом.

— Это поле — наше. Этот день — наш. Не их. По тому, как мы сейчас встанем, будут судить о нас, об ордене, о том, чего стоила наша свобода.

Конь почувствовал напряжение всадника, заржал и дёрнул головой.

— Держите строй. Стойте брат за брата. Если кому-то из нас суждено пасть — пусть он падёт молча, как воин, не прося пощады.

Он поднял меч.

— Вперёд. Шагом.

Барабаны дали дробь. Сабатоны пошли. Без крика. Без брани. Только стук шагов, чавканье грязи, тяжёлый звон железа.

Карл смотрел на них и впервые за весь день чувствовал не страх, а надежду. Там, где всё рушилось, шли люди, которые не отступали. Их было мало. Но они шли.

Джакомо ехал справа от первого батальона. Конь ступал аккуратно, не забегая вперёд. Михель ехал слева, казначей — чуть позади. Вдали, сквозь лёгкую дымку, виднелся квадрат швейцарцев — огромный, чёрный, с белыми пятнами крестов. Второй в это время забирал вправо, к редуту у Эрмельсбурга.

У солдат Джакомо было мало настоящего боевого опыта. Большинство были совсем молоды, и на их лицах читался страх. Но сейчас, глядя на них, Джакомо понял: эти не побегут. Он сумел спаять их в единый строй — дисциплиной и гордостью за корпорацию.

Продержитесь первые минуты, подумал он. Дальше уже будет поздно бояться.

— Хорошие люди, — тихо произнёс казначей ордена, Михель фон Штаде. — Настоящие псы войны.

Джакомо молча кивнул старому служаке. Он как будто услышал его собственные мысли.

На расстоянии примерно двух сотен шагов магистр поднял руку.

— Стой!

Офицеры сразу повторили:

— Стой! Стой!

Барабаны сменили ритм. Коробки замерли. С флангов колесницы плавно развернулись задом к врагу, ощетинившись жерлами орудий.

— Колесницы! — крикнул Джакомо. — По готовности — огонь!

Капитан рядом с ним сглотнул.

— Они близко, монсеньор.

— Вижу, — коротко ответил Джакомо, не отводя глаз от швейцарского квадрата.

Пушки заговорили первыми. Глухие хлопки утонули в общем гуле, но результат был виден сразу. Картечь, как рой разъярённых пчёл, ударила в баталию врага, и в рядах неприятеля появились рваные прорехи. Людей сносило, как траву.

Первый залп вышел неточным. Несколько картечных зарядов ушли ниже, вспахав землю и покосив траву; пара пролетела над головами. Но этого хватило, чтобы швейцарская масса остановилась. По строю пронеслось лёгкое волнение.

— Ещё! — приказал Джакомо.

Второй залп вышел лучше. Третий — совсем удачным. Колесницы, как кашляющие звери, выплёвывали в людей охапки железа. Первые ряды, почти сплошь состоявшие из допельзондеров в тяжёлых панцирях, понесли наибольшие потери.

— Они всё равно идут, — пробормотал оруженосец Михель.

— Значит, будем бить их ещё сильнее, — ответил Джакомо.

Гибель ветеранов не остановила швицев. Они настырно перли вперёд. Без криков, без песен. Только иногда баталия останавливалась, выравнивая ряды, и снова шла вперёд.

Где-то слева, на одном из флангов, одна из колесниц резко дёрнулась, словно раненая лошадь. Из-под борта вырвалось пламя. Порох, насыпанный слишком щедро, воспламенился. Колесницу разорвало, как бочку. Обломки полетели во все стороны. Железное колесо с грохотом рухнуло в центр правого батальона. Послышались крики, хруст раздавленных тел, звон перебитых пик и стоны раненых.

— Выровнять строй! — орали офицеры. — Быстрее, сукины дети!

Один из молодых солдат, белый как полотно, перекрестился на ходу. Другой только крепче вцепился в щит и прошептал что-то себе под нос.

Швейцарская баталия перешла на лёгкий бег. Квадрат качнулся вперёд, как прибой.

Джакомо развернулся и въехал в глубь строя первого батальона.

— Крепи! — крикнул он.

Команда пошла по рядам, передаваясь от офицера к офицеру.

Первые две шеренги подняли щиты и почти одновременно поставили их на землю, создавая сплошную стену по грудь человеку. Пикинёры за ними опустились на колено, древки упёрлись в грязь, наконечники легли вперёд.

— Стоять! — крикнул кто-то из старших офицеров. — Держать линию!

Удар пришёл через несколько мгновений. Швейцарцы налетели на стену щитов и лес пик, как волна на скалу. Щиты загудели, некоторые подались назад, но выстояли. Несколько копий сломались, кто-то из бойцов упал, но строй устоял.

Изнутри, из центра, заговорили мушкеты. Две шеренги дали залп — дружный, глухой, поверх голов своих, накрывший передний край баталии врага. Потом по команде они отходили назад, а их место занимали следующие.

Тяжёлые мушкетные пули выворачивали стальные кирасы, как бумагу наизнанку. Каждый, кто пытался пролезть через щиты, получал либо пику в лицо, либо свинец в грудь.

Швейцарцы поняли, что в лоб эту стену им не проломить. Они сами опустились на одно колено, укрывшись за пиками, пытаясь спрятаться от мушкетного огня. Теперь оба строя стояли, уткнувшись друг в друга железом.

— Нам не достать их, монсеньор, — тихо сказал Михель. — Они слишком низко.

Джакомо стиснул зубы.

— Недолго. Не вечно же они будут там сидеть. Колесницы — дал он команду.

Колесницы на флангах получили новый приказ. Они начали обходить квадрат швейцарцев. Рейтары Круппа, держа дистанцию, демонстративно бросались вперёд, поднимали палаши, будто собираясь ударить, и в последний момент отскакивали, заставляя врага разворачивать строй, опускать копья и смыкать ряды.

— Ещё круг! — крикнул Крупп своим. — Не лезь под пики, дурак! Пусть думают, что мы сейчас влетим!

Один из рейтаров рванулся слишком близко. Крупп выругался и осадил его резким жестом.

Баталия не могла сдвинуться с места из-за кавалерийских атак. Она стояла на месте, упираясь в сабатонов копьями, а в этот момент по бокам её снова бил картечный залп. Фланговый огонь косил их не хуже серпа, снимая обильную жатву.

Не выдержав давления, они вновь попытались прорвать строй сабатонов. Швейцарцы пытались действовать алебардами, лезли к стене щитов, сбивали пики, рубили древки. Но каждый раз, когда им казалось, что где-то образуется щель, воины на двойном жаловании большими мечами и алебардами отбрасывали врага назад, и щиты смыкались вновь. Мушкеты били их непрерывно, летели болты.

Грязь под ногами сабатонов превратилась в месиво. Люди потели, дыхание стало тяжёлым. В латах было жарко, как в печи, по спине тёк пот. Но строй держался.

— Ещё стоим? — хрипло спросил кто-то из задних рядов.

— Стоим, — отозвался ему сосед. — Пока живы.

Старый сержант строго посмотрел на говорунов, и те мигом замолкли.

Справа, на другом фланге, австрийские рыцари герцога Лотарингского, разобравшись с бургундской конницей, накинулись на один из батальонов Джакомо.

Капитан Ганс фон Ротвиль увидел их вовремя. По его команде батальон развернулся, ощетинившись на врага лесом пик. Колесницы направили на них жерла орудий, огрызнувшись картечью. Мушкетёры дали залп почти в упор, их поддержали арбалетчики. Атака провалилась: кони смешались, потеряли ход и остановились прямо у торчащих пик.

Рыцари, увязшие в грязи, не смогли ни разогнаться, ни отскочить. Их кони били копытами, ломали ноги, падали, прижимая людей к земле. Когда в них врубились рейтары Круппа с пружинными кистенями, это была уже не битва, а избиение. На открытом поле австрийцы смяли бы лёгкую конницу. Здесь, застряв между молотом и наковальней, они стали лёгкой добычей.

Джакомо смотрел на это с коня, стоя в глубине центрального батальона.

Пока держимся, подумал он. Пока Фортуна не отвернулась.

Он уже видел, как швейцарская баталия перед ним, израненная, но ещё сильная, медленно откатывается назад — к остаткам живой изгороди.

И тут справа, из-за обломков плетня, появилась ещё одна масса. Третья баталия. Совершенно свежая.

Она шла быстрым шагом, сверкая чистыми кирасами и оружием, которое ещё не пробовало крови в этот день. Это был арьергард швицев, их последний резерв.

— Вот и хвост, — глухо сказал Джакомо. — Хвост, который захлопнет ловушку.

Михель посмотрел на него, и по его лицу Джакомо понял, что тот увидел то же самое.

Если эта баталия обойдёт его и уйдёт за лагерь герцога к деревне Куржево, всё бургундское войско окажется в западне, будет отрезана дорога к отступлению на Аванш. Но если он останется стоять и ждать её здесь, то его разом возьмут в клещи две баталии. Оставался только один путь: задержать арьергард швейцарцев как можно дольше, а самому прорываться к савойцам. Только так ещё оставался шанс спасти хотя бы часть войска герцога и самим не погибнуть.

— Крупп! — крикнул он. — Бери колесницы и рейтар, задержи их как сможешь, а потом отступай в Мунтелье к савойцам!

Крупп метнул в него короткий взгляд, кивнул и ускакал. Рейтары потянулись вслед, как чёрная волна, а следом за ними — колесницы.

Сам Джакомо приказал двум батальонам пехоты отходить к редуту у Эрмельсбурга, что располагался вблизи савойского лагеря. Один он оставил между основными силами и Круппом, чтобы прикрыть тыл от возможного нового манёвра австрийцев и той швейцарской баталии, что была отброшена, но не разбита.

Они шли уже не так ровно. Люди были вымотаны. У многих мушкетёров стволы почернели от жара, на некоторых пошли трещины. Порох заканчивался. Арбалетчики перебирали последние болты.

— Ещё один залп, — сказал Джакомо. — Потом уходим.

Никто не ответил, но люди двинулись быстрее.

У редута Эрмельсбурга колонна врага, что ранее штурмовала артиллерийскую батарею у живой изгороди, забиралась по склону, упираясь ногами в грязь. Алебардами швейцарцы работали как зацепами, растаскивая рогатки. Остатки защитников живой изгороди, отступившие к деревне, прижались к земляному валу и отбивались уже на новой позиции.

Сабатоны подошли неожиданно, охватив вражескую колонну сбоку и сзади. Джакомо дал команду на залп. Мушкеты и арбалеты ударили во фланг швейцарцам. Те, кто поднимался по склону, падали назад, увлекая за собой тех, кто шёл следом. Пики сабатонов врезались в незащищённый бок, как клин в масло.

— Ещё давим, — сказал сержант, упираясь и коля пикой. — Ещё…

Но из-за леса вновь показалась масса лотарингской кавалерии. Это был конец: если они сейчас ударят в тыл, то сомнут его поредевший строй.

Враг, уже готовый к удару, вдруг остановился и начал разворачиваться в другую сторону. На него уже надвигалась масса блистательной кавалерии из придворных бургундских рот — личная охрана Карла Смелого. Всадники сшиблись в круговерти короткой кавалерийской схватки.

Крупп пытался удержать третью баталию огнём. Колесницы стреляли, кто ещё мог. Пушки перегревались, одна за другой выходя из строя. Ещё одну разорвало, и обломки унесли с собой десяток людей. Рейтары падали, запутавшись в копьях, но снова и снова бросались вперёд, имитируя атаку и заставляя врага останавливаться. Но швейцарская масса, хоть и истрёпанная картечью, всё равно ползла. К ней на помощь уже шла вторая, побитая Джакомо в начале боя.

В какой-то момент Крупп понял, что если провести ещё хоть одну атаку, его просто сметут. Захрипев, он дал сигнал отступать к Эрмельсбургу, где уже вели бой остатки сабатонов. Колесницы, кто мог, рванули назад, оставляя за собой тёмные колеи.

С холма Буа-Доминго всё это было видно, как на ладони. Карл стоял не двигаясь.

Он видел, как одна из баталий сабатонов превратилась в лоскут. Видел, как в размокшей земле вязнет атака его жандармов — свет Бургундии, придворные роты, лучшие люди, которых он ещё утром мечтал вести к победе. Они шли вниз, пытаясь ударить по швейцарцам, и там, в этой каше, их лошади падали, не набрав хода.

Он видел, как Джакомо, окружённый своими знамёнами, отходит ближе к редуту у Эрмельсбурга, где уже кипел бой.

Где-то справа вспыхнула новая схватка — придворные роты Карла, выведенные наконец на поле, бросились на швейцарские баталии, спасая Джакомо от немедленного окружения. Их вели капитаны лучников Ле Розимбо и Мэий, главный конюший Жак дю Ма. Они врубались, как могли. Но и они вязли, погибая с честью, но не в силах переломить ход боя.

— Всё, — тихо сказал Антуан. — Брат. Всё.

Карл долго молчал. Потом выдохнул:

— Если кто-то и сделал сегодня для нашей победы всё, что мог, так это сабатоны.

Он повернулся к ближайшему офицеру.

— Гонцов — во все части. Приказ — отступление. Всем — на Аванш. Пока есть армия, есть надежда. Но это поле… уже потеряно для нас.

Карл подошёл к коню — к своему Монро. Рука легла на гриву. Монро тихо фыркнул, будто чувствуя грусть и отчаяние своего всадника.

— Уходим, — сказал герцог.

Он вскочил в седло. Свита зашевелилась, собираясь в ядро. Панигорола, бледный, как ткань на алтаре, ещё раз обернулся на долину.

— Ваша светлость, — выдохнул он. — Я напишу в Милан о вашей храбрости. Все будут знать, что вы последним покинули поле боя, как капитан корабля.

— Скажите, что я не был первым, кто бежал, — бросил Карл. — Так будет честнее. Сабатоны ещё сражаются и умирают за нас.

Они повернули коней и повели их вниз, по обратному склону, туда, где ещё была дорога к отступлению на Аванш. Остатки корпусов герцога, многие из которых так и не приняли участия в битве, споро следовали за своим государем, подгоняемые страхом и швейцарцами.

Две баталии швицев, что бились с рейтарами Круппа, спустились в полупустую долину у Муртена, пытаясь поймать тех, кто ещё не успел сбежать в Аванш. Кавалерия Рене Лотарингского металась по полю, добирая остатки беглецов.

Они ворвались в пустой лагерь «Вольных сабатонов», увидели развороченные шатры, брошенные котлы, разбитые возы. Потом — лагерь второго корпуса де Марля. Там граф пытался удержаться за вагенбургом с остатками своих людей, поставив повозки и пушки как стену. Швейцарцы прорвались, как вода через негодную плотину. Граф поднял руки, пытаясь крикнуть, что сдаётся, но его закололи. Бесславно и бессмысленно. Сегодня швейцарцы не брали пленных.

В грязи валялись трупы тех, кто пытался спрятаться на деревьях, а потом был сбит арбалетными болтами. Встречались и те, кто стоял на коленях, скрестив руки на груди, без шлема; их убивали так же, как и тех, кто ещё держал меч.

Но окружить бургундское войско у швейцарцев не вышло. Слишком долго стояли коробки сабатонов в долине. Слишком много людей легло перед их щитами и пиками. Кони Рене устали, пехота выдохлась. Дорога на Аванш оставалась открытой.

На редуте у Эрмельсбурга стоял Джакомо.

Рядом с ним — изорванные знамёна ордена, люди с пустыми глазами и чёрными от копоти лицами. К ним прибилось около трёх тысяч бургундцев, уцелевших из других ордонансовых рот.

Вдалеке, на одном из склонов, он увидел, как пёстрая кучка всадников отрывается от поля и уходит. Синий плащ с огнивами, знакомый силуэт.

— Герцог, — тихо сказал Михель.

— Герцог, — повторил Джакомо. — Ну что ж.

Он оглядел своих.

— Всё, — сказал он громче. — Здесь нам больше нечего делать. Отходим к лагерю савойцев у Мунтелье. Дальше — на Ромон. Мы сделали всё, что могли, и даже больше. Мы дали им уйти.

Те, кто ещё мог идти сам, потянулись от редута. Солдаты, шатаясь, снова собирались в подобие строя. Щиты поднимались, хотя руки уже не чувствовали их веса.

Швейцарцы не спешили. Им было кого добивать и грабить без риска для собственных жизней. А этот враг был не сломлен и готов дорого заплатить за них. Только когда последние знамёна сабатонов скрылись за поворотом дороги к савойцам у Мунтелье, на редут поднялись чужие баннеры.

Битва под Муртеном закончилась. Это был разгром, но не тотальный, о котором швейцарские хронисты будут потом мечтать в своих книгах. Где-то впереди, между Аваншем и Муртеном, тянулись колонны тысяч бургундских солдат.

Глава 32. Эпилог.

ЭПИЛОГ.

Аванш стоял в ночи тихо и настороженно, будто прислушивался к шуму далёкой битвы. Над рекой тянулся сырой туман — белёсый, холодный, липкий, — и в нём едва проступали башни, крыши и тёмная линия стен. На дозорных площадках горели редкие факелы, их свет дрожал на мокром камне и выхватывал из темноты лица стражников — напряжённые, бледные, будто высеченные из соли и страха.

Снизу, со стороны дороги, медленно двигалась толпа.

Сначала на стене решили, что это швейцарцы. В темноте нельзя было разобрать ни знамён, ни лиц, ни строя — только тяжёлую массу людей, которая ползла к городу, как грязевой вал. Сразу поднялся тревожный крик. Кто-то потянулся за арбалетом. Кто-то велел запирать ворота. Другие уже побежали к колоколу.

— Не открывать! — крикнул капитан стражи. — Это швицы!

Толпа внизу замерла у подъёмного моста. И тогда из темноты выехал всадник.

Он подъехал так близко, как позволяла ночь, поднял голову и крикнул в сторону стены:

— Откройте ворота! Герцог Бургундский требует входа в город!

На стене стало тихо. Кто-то с сомнением выругался. Кто-то заметил, что для беглеца он слишком важный. Но стража всё ещё не решалась открыть ворота.

Послали за епископом и бургомистром.

Они пришли не сразу. Пока их искали, пока будили, пока вытаскивали из тёплых постелей и сонных домов, у моста продолжали стоять герцог, его люди и молчаливые стражники наверху, всё ещё не знавшие, кого видят перед собой: врага или своего государя.

У свиты герцога не было сил даже ругаться и спорить со стражей, угрожать всевозможными карами за неповиновение. Они сидели в седлах и молча ждали. За их спинами тянулась тёмная, неровная масса — люди, которых не добили швейцарцы, но которых уже добила усталость. Раненые висели на плечах товарищей, кое-кто сползал с седла и тут же снова поднимался чужими руками. Повозки скрипели в темноте, как старые телеги на осенней дороге.

Наконец появился бургомистр. Лицо у него было недовольное, кислое, раздражённое неожиданным подъёмом в столь поздний час. Рядом шёл епископ — тяжёлый, спокойный, с настороженным взглядом человека, привыкшего заранее чувствовать повороты судьбы. Но вся их спесь и негодование мигом исчезли, уступив место страху.

Они долго всматривались в темноту, и только потом бургомистр услышал тихий, до боли знакомый голос.

— Ну что, не узнал меня, Берхард? — устало процедил Карл.

Брови бургомистра поползли вверх, и он надсадно закричал:

— Открыть ворота.

Цепи заскрипели. Подъёмный мост медленно опустился. Ворота разошлись.

В город входило бургундское войско.

Не победоносное, не сияющее сталью и шёлком, а израненное, замазанное грязью, подавленное усталостью. Но их было много. Поток не кончался. Люди шли молча, с серыми лицами. Знамёна висели лохмотьями. На щитах темнели пятна крови и глины. Раненых вели под руки, перемотанных в окровавленные тряпки. Некоторые падали прямо на мостовую, кто-то вставал, другие — нет. За ними тянулись вереницы повозок, и этот скрип, тяжёлый и бесконечный, звучал как печальный стон.

Карл остановился на мосту и, оглядев толпу, приказал бургомистру:

— Найдите квартиры для семи тысяч человек.

Тот даже отшатнулся.

— Ваша светлость, в городе и домов не хватит на стольких.

Карл посмотрел на него холодно, почти без злости — так смотрят на человека, который слишком долго торгуется там, где лучше бы сразу уступил.

— Тогда самых грязных и оборванных я велю поселить в вашем дворце, — сказал он тихо. — Посмотрим, как вам понравится их дыхание по ночам.

Бургомистр побледнел. Он перевёл взгляд на епископа, потом снова на герцога и наконец склонил голову.

— Будет исполнено, ваша светлость.

В ратуше собрались те, кому ещё было позволено говорить с герцогом. Карл, его брат Антуан, шут Ле Глорье, бургомистр и епископ сидели в тесном зале, где свечи дрожали на сквозняке, а тени на стенах казались такими же усталыми, как люди в комнате.

Карл говорил ровно, но в его голосе уже не было прежней стальной уверенности. Он был разбит, и это чувствовалось в каждом движении, в том, как он держал руки на столе, будто не до конца доверял собственному телу. Его пальцы подрагивали. И всё же в нём не было ни унижения, ни покорности.

Он рассказал о поражении без прикрас. О том, как распалась линия. Как пал редут. Как швейцарцы, неотвратимые и тяжёлые, шли через грязь. Как сабатоны держали врага столько, сколько могли, пока у них оставались порох и силы. А потом один за другим исчезали шансы на победу.

Но в его словах не было конца и обречённости. В них звучала грусть, но и надежда.

Костяк армии уцелел. Сабатоны ушли в порядке. Савойский корпус смог отступить к Ромону. Это было поражение — тяжёлое, горькое, настоящее, — но не гибель. Пока оставались люди и воля, война ещё не была окончена.

Он понимал цену этого шанса. Такой армии у него, вероятно, уже не будет. Но если у него сохранились силы и воля к сопротивлению, его мечта о великой Бургундии от моря до моря ещё жива.

Антуан молчал. Ле Глорье, обычно готовый шутить даже в неподходящий час, сидел тихо и только изредка смотрел на герцога с той странной смесью жалости и преданности, которую невозможно сыграть.

Бургомистр слушал, не перебивая. Епископ время от времени склонял голову, как человек, который уже понял, что молитва в эту ночь бессильна. Он молча кивал, соглашаясь со своим сеньором.

Когда разговор закончился, Карл вышел из ратуши не как победитель, но и не как беглец. Он был человеком, который проиграл сражение, но ещё не согласился стать побеждённым.

Утром пыльная дорога за городом Ромоном, что расположился на противоположном конце озера Муртен, заполнилась потоком людей и повозок. Шли плотные эскадроны рыцарей — савойцев и рейтары Круппа. По ней маршировали и стройные колонны «Вольных сабатонов». Их знамёна были развёрнуты и колыхались от лёгкого бриза. Солнце светило ярко, земля просохла. Люди в пыли, сапоги — в засохшей грязи, лица — чёрные от дыма и усталости. Но они шли ровно, как стена, не нарушая строя.

Их стало меньше, чем было вчера. Но в этом строю уже не было прежней робости. Те, кто остался, знали цену стойкости и цену страху. Вчера они держались потому, что не могли отступить. Сегодня — потому, что уже не хотели.

Они видели, что швейцарцев можно остановить. Не всегда, не легко, не без крови — но можно. И это знание сидело в них глубже любого приказа.

Они шли молча, плечом к плечу, и в этой тишине было больше силы, чем в крике.

Они сохранили себя, чтобы сражаться дальше.

Конец. Продолжение следует.