Бунт

Глава 1

Конец ноября на Южном Урале выдался снежным и морозным. Трассу на Орском направлении, в районе Сары, замело напрочь. ДПС перекрыла дорогу с обеих сторон, но как всегда чуть припоздала. Под слоем снега, посреди степи, оказались погребены не только легковые автомобили с их владельцами, но и «большегрузы». Циклон сизым облаком накрыл Оренбург и всю область, укутав в игольчатые шубы деревья. Всю ночь коммунальные службы ведут отчаянную борьбу с навалившейся стихией, чтобы не позволить ей парализовать город. В предрассветном воздухе запах отработанного бензина, парят выхлопными газами застывшие в пробке автомобили. Люди, добираясь на работу, с окраин: с Неженки, с Ростошей и с Пригородного — устремились к центру.

Ранее утро.

Офис фирмы на улице Цвилинга ярко освещён молочно-белым, холодным светом неоновых лампочек. Я Дутов Пётр Фёдорович — пенсионер, всё ещё занимающий должность технического директора, а по-старому — завхоза, невольно вскрикиваю от острой рези под грудиной. Показалось, будто что-то острое попало в желудок. Видать, съел чего-то не того. Но заморачиваться этим некогда, дел (как всегда) невпроворот. Я лихорадочно шарю в столе, где среди канцелярской мелочи поблёскивают несколько блистеров с лекарствами на всякий случай. Торопливо разрываю упаковку и закидываю в рот таблетку «Фестала». Запиваю минералкой. И всё — трудовой день пошёл полным ходом. Сначала планёрка, потом занимаюсь текучкой. Мучаюсь от появляющейся временами боли. А тут ещё и начальство вместо того, чтобы дремать в удобном кресле решило проявить активность и как следствие: неразберихи в офисе стало в два раза больше. Потом, энергосбытовая компания под похоронный марш стукнулась мне в мобильник и, механическим голосом робота, грозилась судом. Еду к ним на Аксаково. Беру акты сверки и тычу в нос молоденькой контролёрше бумажкой — объясняю, что у нас долгов нет. Но у них, видать, бардака не меньше чем у других, и начальство (похоже) с утра, как и наше, заразилось активностью. Вот и дёргаются, а попутно и других дёргают.

Вечером уже в сумерках, по дороге домой, на «реношке» притормаживаю у светофора перед пешеходным переходом. Неожиданно, идущий мимо, бомжового вида мужик скособочившись улегся на капот моей машины. Если он решил так покататься, то явно напал не на того таксиста. Выбираюсь и стаскиваю его с капота, ухватив за ворот грязной и дранной куртки. А потом волоку, благоухающего ацетоном «амиго», по асфальту до тротуара, чтобы он не лежала на проезжей части, застопорив движение. Возиться с незнакомым человеком нет никакого настроения, да и в груди что-то ноет и колется. Зима, темнеет рано, но вокруг горят фонари и народу много, все с работы бегут домой. Так что, думаю, найдется кто-нибудь сердобольный и позаботится об этом бомже, а мне нужно срочно домой, у самого со здоровьем сегодня какие-то неполадки.

Перед машиной под бампером отблескивая латунью валяется железяка похожая на ключ системы «крути башку». Даже не подумав, что это вещь могла принадлежать бомжу, я бездумно сую ее в карман пуховика. Дома рассмотрю, что за хреновина такая.

Еду дальше без особых происшествий.

Наконец, ставлю машину. Стоянка платная, но не крытая. Огорожен забором из оцинкованных листов жести участок и сделана разметка. Между вкопанных труб натянут трос на высоте, примерно, полутора метров и развешены номера. Оплата вполне разумная, поэтому предпочитаю ставить технику здесь, а не во дворе. И машина под присмотром и от дома не далеко. Экономлю таким образом на страховке КАСКО, которая обходиться раза в три дороже, чем оплата стоянки в год.

Здесь снег похоже даже не чистили. Иду в сторожку разбираться. Я и без того сегодня выезжая газовал так, что чуть в соседний ряд не въехали. Мужик-сторож, примерно моего возраста, тоже видно пенсионер, объясняет, что сегодня с утра уже чистили, но погода мол сам видишь какая. Завтра, говорит, к шести часам обещал подъехать трактор. Опять, небось, почистит проезды между рядами и навалит вал перед машиной. А мне снова придётся лопатой махать, чтобы выехать. Бардак. Кругом сплошной бардак. И с погодой такой же бардак.

По узенькой тропинке, протоптанной посреди тротуара, отправляюсь домой. Но не доходя квартала, чувствую, что ноги стали ватными. А ещё через миг осознаю, что уже лежу, опрокинувшись навзничь, на земле. С высоты затейливо кружась летят крупные хлопья снежинок и мне делается нестерпимо обидно от того, что валяюсь на тротуаре, ну прям, как тот брателло-алкоголик. В следующее мгновение, кто-то просто и без затей выключает свет. И всё.

Глава 2

Затерянный посреди заснеженной степи постоялый двор на речке Таловой многие состоятельные путешественники предпочитают объезжать стороной. Если конечно не одолеет нужда. Здесь в основном останавливаются многочисленные и разнородные проезжие-попроще: купеческие приказчики, мещане, мелкие торговцы. Нередко здесь можно встретить и различных подозрительных личностей: воров, беглых крестьян из центральных областей, да и казаков, скрывающихся от власти после неудачного восстания, в последнее время не мало.

С утра в округе была тишина и благодать, а к вечеру очень резко испортилась погода. Такое в этих местах не редкость. Замело так, что в трёх шагах уже ничего не видно.

Ох! не приведи господь в такой буран оказаться в степи.

Постояльцы пораньше разбрелись по своим местам, лишь хозяин время от времени выходил во двор послушать не принесла ли нечистая кого. И будто не зря ждал. Уже ближе полуночи объявились блуждавшие по степи путешественники: молодой барчук с дядькой из холопов, ямщик, да подозрительного вида казак. Похоже беглый. Одет кое-как.

Барчук-то оказался молодой да глупый. Одарил казака, невесть за что, заячьей дохой. Да ещё и чарку поднёс. А казак попался ушлый. Нашёл подход к юноше и видно собирался поживиться, да только к утру вот взял и слёг. Лихоманка накинулась на его. Да так сильно, что уже думали — придётся нести несчастного на погост.

Пахнет мокрой псиной, тошнотворным дымом горящего кизяка (сухими коровьими лепёшками, если кто не знает, что это такое), ядрёными кислыми щами и мужскими давно не стираными носками. От этого заполнившего всё пространство запаха, проникающего в самую подкорку моего спящего мозга, невозможно избавиться.

Это что «нашатырь» теперь так пахнет?

Да вроде не должен. У него тоже запах не назовёшь приятным, но он всё же другой. Мне бы заткнуть нос, но я совершенно не чувствую рук.

Неужели отморозил?

В глубине мозга испуганной курицей метнулась паника. Тьфу-тьфу-тьфу, не дай бог! Судорожно задёргался и очнулся. Лежу в тесной каморке на жёсткой деревянной лежанке, укрытый поношенной заячьей дохой (это дублёнка такая, из заячьих шкурок). Вокруг пропахший убойными запахами узкий бревенчатый сарай. Донимает жуткий холод. Тело сводит судорогой от озноба. Дыхание такое раскалённое, будто я превратился в огнедышащего Змея Горыныча.

Похоже, что пока лежал на земле, подхватил пневмонию.

Как раз теперь, когда по всему миру пандемия короновируса — это может быть чревато. Надо же было так вляпаться. Да и куда меня затащили не понятно. Вроде не больница, но и на морг не похоже.

Блин, как же мне плохо.

Где же врачи?

Так ведь и помереть не долго.

С трудом разодрав слипшиеся губы, прошу попить. На голос явился «медбрат» с грязной повязкой на лице, изуродованном ожогами. Едва удерживаясь на грани сознания от температуры и ломоты во всём теле, прошу его вколоть мне антибиотик, иначе чувствую сгорю или сойду с ума.

Это недоразумение в грязном балахоне, таращит испуганно глаза, но делать что-либо не торопится. Слезы невольно наворачиваются у меня от досады, бессилия и жалости к себе.

Снова эта шибающая по мозгам смесь запахов. Ну нельзя же так по-изуверски пытать пациентов. Надо будет написать жалобу на них. Не должно ни в одном медицинском учреждении, если это не ветлечебница, пахнуть навозом.

Где, родные моему сердцу, больничные запахи?

Я вас спрашиваю!

Очередное явление из забытья. Лежу укрытый грязным, линялым шерстяным пальто — доха исчезла. Как выясню позже, её и шапку хозяин постоялого двора забрал в уплату за «лежанко-место». В ногах сидит тот самый чудик, страшный как смерть.

Я в начале решил, что он спасается от короновируса и потому нацепил на рожу маску из дерюги, но вскоре выяснилось, что короновирус тут ни причём. Его ещё нет и в помине, а потому этой заразы никто не опасается. А дерюгу этот кадр нацепил от того, что у него вместо носа ужасная дыра. Я в начале даже испугался. Решив, что товарищ прокажённый. Но всё оказалось на много проще и на много ужаснее — нос ему вырвали палачи. Да ещё и морду пожгли калённым железом так, что с непривычки смотреть без содрогания на обезображенную физиономию невозможно.

Пытаюсь хоть что-то выяснить у этого родственника Квазимодо. Собеседник безбожно глуп и очень плохо понимает по русский, хотя и говорит на сохранившемся в глухих деревнях уральском говоре. С трудом вытягиваю из него, что сейчас на дворе начало декабря 1772 года от Рождества Христова. И вот вся эта сюрреалистическая действительность, до этого не желавшая восприниматься измученным сознанием, приобрела свою логическую завершённость. Как-то уж больно отстранено осознаю, что там — в своём времени, я (судя по всему) благополучно помер.

Ну что тут можно сказать?

Здравствуй попа, я попаданец!

Глава 3

Гостиница или по-нынешнему постоялый двор на речке Таловой, называемый местными «Таловым умётом», представлял собой огромный двор с хозяйским домом, амбаром, конюшней на десяток лошадей; сараем с курами, гусями и всякой хрюкающей, мычащей скотиной; низенькой баней, протапливаемой по-чёрному; ну и самим большим бревенчатым гостиничным домом, возвышающимся на каменном подклете.

На первом этаже находились хозяйственные кандейки с погребами, кухня, ночлежки для публики попроще: господских слуг, ямщиков, крестьян, юродивых и прочего люда. Здесь же по центру огромная монструозная русская печь, на которой готовился обед для постояльцев и на ней же спала вся семья кухарки. Эта печь была каменным стержнем, к которому со всех сторон прилепились маленькие комнатушки-коморки. Печь, как и само здание гостиницы, была двухэтажной, при чём топилась она и внизу в каменном подклете, и в самом тереме, в бревенчатой гостиницы.

Кризис, по-видимому, миновал. Температура у меня спала, оставив во рту горечь. И вот я, наконец-то, могу немного оглядеться по сторонам.

Картина, открывающаяся моему взору, мягко говоря, очень плачевная. Это если не выражаться матом. Но не выражаться, глядя на всю эту окружающую убогость, очень трудно. Закопчённые до черноты стены и потолок. На полу раскидана солома и прочий мусор. Чадит лучина — это такой деревянный столбик с забитой в него железякой, наподобие вилки, в которую вставлены горящие щепки, а внизу подставлена деревянная плошка с водой (местная техника безопасности — архаический огнетушитель). Это даже не романтические восковые свечи или керосиновая лампа, типа «летучая мышь» — это вообще полный пипец.

И где здесь пожарник?

Ведь вот оно тут, во всей своей красе — золотое дно пожарного инспектора.

На вопрос:

— Где я?

Брат-близнец голливудского Фредди Крюгера из культового «Кошмара на улице Вязов» гнусаво объясняет, что это постоялый двор на Таловой речке. Что за Таловая речка и где она может находиться, на тот момент, остаётся загадкой. Вокруг расхаживают разбойного вида бородатые типы в грязных, исторического покроя костюмах. Я и сам, есть такое подозрение, выгляжу не хуже этих древних персонажей. Обнаружил у себя кучерявую бороду лопатой, жукового чёрного цвета.

Надо же мля!

Всю жизнь мечтал выглядеть цыганисто.

Если честно, то среди казаков такое не редкость. Но я в прошлой жизни был кучерявым и тёмно-русым, даже ближе немного к рыжикам.

А тут на тебе!

Очень хочется взглянуть на доставшуюся мне рожу, но это в ближайшее время вряд ли удастся.

С другой стороны, что дали то дали. Выбирать всё равно не получится.

В помещении стоит сизый удушливый дым. Хочу на улицу. Пора уже. Надо отлить, да и воздуха свежего немного глотнуть.

Подняться самому нет сил. Прошу безносого товарища помочь. Он суетливо угодлив, но воняет от него так, что я бы (наверно) блеванул, но желудок уже несколько дней пуст и это меня спасает. Сам я тоже пахну далеко не фиалками, но до этого перца мне далеко.

Уже позже выясню, что пахнет он так от того, что мажется протухшим гусиным жиром, якобы спасаясь от обморожения. Не знаю насколько это его спасает, но одеты мы оба, явно, не по сезону. На мне тонкие ситцевые штаны в синюю полоску и ситцевая же рубаха в мелкий цветочек, длинною до колен. Смутно напоминает ночную рубашку моей бабушки. При этом трусов вообще нет. В таких лёгких штанишках уже через десять минут, на тридцатиградусном морозе, начнёшь звенеть колокольчиками.

От всего этого я в полном ауте!

Улица встретила меня ослепительными, как сварочная дуга, солнечными зайчиками на крахмально-белом снегу, от чего глаза сами собой закрылись и потекли слёзы. И не было такой силы, которая смогла бы разомкнуть мои веки. А от свежего воздуха закружилась голова и подогнулись ноги. Так и стоял минут пять: ослепший и обалдевший — пока не задёргал за руку мой провожатый.

— Ну иди, чего встал?

— Глаза не могу открыть, — говорю ему.

— А-а, — дошло до него. — Ну тогда иди так, с закрытыми глазами.

И мы потихоньку пошли. Встали. Скрипит дверь. В нос шибает запах скотской кислотной мочи, сена и навоза. Слегка приоткрыл один глаз. Точно. Стоим перед дверью сарая со скотиной.

— Я туда не пойду, — упираюсь я.

Меня уже воротит от всех этих деревенских запахов и антисанитарии. Отвык от них на уровне мозжечка за последние лет сорок. Въелся, видать, прочно в мой мозг запах отработанного бензина, и всякой химии, которую приносит регулярно по утрам со стороны газзавода.

Нельзя сказать, что я весь такой городской и никогда не жил в деревне.

Жил.

Всё время пока учился в школе, с первого класса каждый год на всё лето отсылали меня родители в деревенскую ссылку: то к отцовой сестре в Кубанку, где всё время приходилось проводить среди немцев; то к материной родне в Акьяр к башкирам-бурзянам. В результате я вырос полиглотом и спокойно говорю на четырёх языках: русском, башкирском, немецком и французском, который учил в школе и на инязе в институте. И даже в бытность свою в Париже, парлял там на местном наречии и что удивительно, французы даже понимали о чём я талдычу.

— Я туда не пойду, — разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов от местного сортира.

— Да как же так? — изумляется мой товарищ. — Все туда ходят. Там тепло.

— Вот пусть и ходят, а я пока не могу. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к такому.

— А как же ты раньше ходил? — изумляется мой провожатый.

— А раньше у меня был свой горшок, белый такой — фаянсовый. Вот в него я и ходил.

— Понял, — говорит мой безносый друг, хотя понял он несколько по-своему. — Барин, у которого я в малолетстве был в услужении, тоже в такой ходил, а Нюрка за ним потом выносила. А как же теперь-то быть? У нас ведь такого горшка нет и взять его негде. За ним небось надо в Царицин ехать, если уж не в саму столицу или в Москву. В наших краях такого, боюсь, не сыскать. Как же быть-то? А?

— А вот так, — говорю и, приспустив штаны, отливаю в сторонку.

— Ну это уж как-то по-собачий, — недовольно говорит мой провожатый, глядя на жёлтое пятно на снегу. — Ты же так весь двор загадишь.

Во блин, критик тоже мне нашёлся. От самого пахнет тухлятиной как от настоящего зомби, да и рожа один в один зомбячая. Даже грима не надо, только маску сними. А всё туда же — культурный, однако. Помочиться на снег во дворе для него моветон. А вонять тухлятиной и громко портить воздух в обществе, даже не моргнув глазом — для этого кадра вполне прилично.

А чо?

Я улыбаюсь с него.

Глава 4

В избе жарко натоплено. Горит лампадка в красном углу, да лучина трещит у стола.

Темно.

Душно.

Тяжело привыкаю к местному быту: ко всем этим ядрёным запахам; к еде, что приносит мой безносый товарищ; к неспешному укладу жизни; к отсутствию привычного информационного фона. Даже мозги под черепушкой зачесались, видать, и до туда клопы добрались.

Моего добровольного опекуна зовут Ванькой Богомолом. По-местному он юродивый, а по-нашему — это наподобие бомжа.

Странный тип.

Вроде и наивный, и туповатый, а при этом оказалось, что грамотный. И молитвы всякие знает и обряды, ну почти как поп. От того видать, все к нему относятся с уважением.

Странно видеть подобное. У нас вряд ли стали бы проявлять уважение к бомжу, даже если он бывший профессор МГУ. А тут как-то всё неправильно.

Этот кадр первым заметил мою нездешность и с те пор опекает, не подпуская ко мне посторонних. На мой вопрос:

— Отчего ты мне не даёшь ни с кем поговорить?

Юродивый возмущённо шипит:

— Да неужели ты в Царицинские казематы захотел? Ведь донесут сей же час куда надо. Даже моргнуть не успеешь.

— А с чего ты взял, что донесут на меня?

— Так ты же пока лежишь, так казак казаком. А как только раскроешь рот или чего делать начнёшь, так сразу видно — какой к лешему из тебя казак.

Ну что же тут сказать?

Конечно, выручил меня юродивый. Мало того, что оберегал от сомнительных контактов, так ещё и лечил: поил сурчиным жиром, растворённым в горячем козьем молоке, кормил варёным собачьим мясом. Уверял, что это деликатес.

Ну это скорее всего между бомжами или корейцами.

Но я не особо брезгливый, съел собачку не морщась. А какие пироги и куличи таскал этот чудик. Вкуснотища. При чём, если собачье мясо и козье молоко ему приходилось покупать за деньги, то все эти пироги и куличи люди ему давали бесплатно. И эти пироги не были объедками с чужого стола, а были вполне себе нормальными угощениями. Вот это для меня было удивительно.

А ответом на вопрос: «Где ты взял деньги, чтобы покупать молоко?» — он просто убил меня.

— Так у них же и взял, у тех кто мне молоко продаёт — как неразумному разъяснил этот кадр. — Мне же подают не только едой, но кто побогаче, те и деньгами дают.

Короче запутал меня, мой бестолковый товарищ, напрочь. У меня и без него мозги набекрень, так ещё и этот чудик, на мою голову, со своими непонятными экономическими отношениями.

- Ну рассказывай, - говорю своему опекуну, вроде в шутку. – Как ты докатился до жизни такой?

Он так обрадовался наивный, что трещал два дня без остановки. А по мне так самое то, что доктор прописал. Нужно хоть как-то отвлечься на время от этой реальности, чтобы немного свыкнуться с непривычным окружением.

Это сейчас все знают моего собеседника, как Ваньку Богомола, а до недавнего времени звался этот чудак Петром Мазиным.

Короче мой тёска.

И это его самая ужасная тайна.

Жизнь сурово обошлась с моим случайным товарищем: мяла она и ломала его по-всякому с самого детства — так как ещё ребёнком остался бедолага сиротою.

Люди, конечно, хоть и звери в большинстве своём, но не до конца оказались безжалостными, стали пристраивать мальца ко всяким работам.

Ну не растить же дармоеда!

Таких гуманистов местные бабы ещё не нарожали.

И конечно же, секли нещадно этого заморыша за любую провинность.

А как же иначе?

Заботится ведь «обчество об ём, об гадёныше».

Но несмотря на всё эти "заботы", не стал наш малец озлобленным или угрюмым, как и должно (вроде бы) было случается. А наоборот, вырос жизнерадостным и беспечным. Точнее говоря — придурком.

Любил куражиться и шутки всякие шутить. До неприличия любил внимание людское. Но это оттого, уверяет меня мой собеседник, что рос сиротой — не знал любви родительской, был обделен вниманием родных, и некому было научить его, бестолкового, тому, что в жизни хорошо, а что плохо.

Удивительно просто, как он вообще выжил: не помер с голодухи или от болезни какой. Хотя в это время и при живых родителях дети ежегодно толпами отправляются в мир иной от голода и всякой заразы.

Везуч оказался наш пострел.

Но... вот глянул на его рожу и это утверждение уже кажется кощунством.

Так или иначе, пошёл нашему молодцу двадцатый год. Сошелся этот несчастный на свою беду с компанией казаков, сильно недовольных правительством. Сам-то он был равнодушен ко всему что происходило вокруг, потому как был (мягко говоря) глуп, даже трудно описать насколько.

Ко всему ещё, погряз наш беспризорник в беспробудном пьянстве.

Ну тут уже как бы классика жанра, иного вообще трудно было бы ожидать.

Но самое интересное то, что (набравшись по самые брови) любил этот придурок устраивать публичные представления. Прикидывался (говорит) то графом Воронцовым, то спесивым купцом Хлебниковым, а то и мурзой Калмыцкой орды, чем не мало тешил своих собутыльников во время посиделок.

Ну не обделил (видать) бог недотёпу актёрским талантом. Если был так популярен среди казаков. И нередко поймав кураж наш актёришка велел пороть провинившегося в чем-нибудь казака, что все окружающие собутыльники с подначками и улюлюканьем исполняли. А назавтра проспавшиеся они, катаясь по земле от смеха, смотрели продолжение вчерашнего представления. Наказанные, а их зачастую могло быть несколько человек, охаживали бедолагу кулаками. Но наш юный алкоголик сносил все побои покорно, так как знал — сам виноват.

Со временем, все чаще на посиделках казаки стали звать этого простофилю государем Петром Федоровичем, на что малый, не ведая подвоха, частенько довольно улыбался. Но, говорили потом ему, что когда упивался до беспамятства, то будто взбрыкивал и вышагивал наш герой цаплей, наверное, думая — что именно так передвигается государь. И говорят, выкрикивал по пьяни какие-то абсурдные слова, утверждая, что это латынь. Но ничего этого он к сожалению, проспавшись не помнил, так как упивался каждый раз до беспамятства.

И в один далеко не прекрасный день очнулся он на допросе в Царицынских казематах, где поведали ему, что на кануне случайно во время такого представления появились офицеры, и один из них, чтобы прекратить балаган, хватил нашего пьяницу по спине палкой.

Как утверждал следователь, визжал наш пропойца по-поросячьи и, тыча в группу офицеров, орал:

— Измена, казаки!!! Меня, государя вашего, тати убить хотят. Руби их всех, казаки!

И захлестнула тогда пьяная толпа ту маленькую группу офицеров, и схлынула. Оставив валяться бесформенными кучами на земле зарубленные тела.

Показывая донос, утверждал дознаватель, что кричали казаки при этом:

— Да здравствует, император Петр Федорович!

Но ничего подобного наш алкоголик не помнил, ибо был в беспамятстве от безмерного пьянства.

А кат (по-нашему палач) тянул из бедолаги жилы, выворачивал суставы, вгонял раскалённые иглы под ногти.

Вот так, руками ката (специалиста по не гуманным видам допросам) избавлял господь этого идиота от глупости и наивности. И молил тогда наш забулдыга Бога, плакал и заклинал спасти неразумного и явить милость свою.

И очень скоро, без особой волокиты осудили несчастного, приговорив к публичному наказанию кнутом. После чего, без затей вырвали ноздри и обезобразили лицо клеймом.

Ибо, нечего посягать на власть.

Это уже так заведено во все времена.

И отправился, еле живой горемыка, этапом в Сибирь. А по дороге на каторгу всё же явил господь милость свою этому несчастному через настоятеля скита Введения Богородицы Филарета. Спас священнослужитель убогого, и укрыл от властей.

Вот с тех пор и забыл наш Петрушка своё имя и стал прозываться Ванькой Богомолом.

После этой поучительной истории я действительно серьёзно осознал насколько, должно быть, сильно мне повезло с этим горемыкой-опекуном.

Глава 5

Степной морозный воздух безумно чист и пахнет так обалденно, что не могу надышаться после вынужденного двухнедельного пребывания в затхлом помещении постоялого двора. Даже мой провожатый пристроившийся под боком (так теплее), вроде как перестал вонять. Или это ветерок в другую сторону сносит его запашок или я уже вконец притерпелся к нему настолько, что не замечаю.

Хрустит под полозьями снег. Мы лежим, завернувшись в огромный овчинный тулуп.

Тепло.

Неторопливая езда и монотонный скрип саней укачивает, и я временами незаметно засыпаю. Непонятно с чего, накрыло ощущение покоя и благодати. Не испытывал подобного, пожалуй, с самого раннего детства.

Мы, с моим новым безносым товарищем — местным бомжом, едем попутными обозами в скит Никиты Каргина. Там, по его уверениям, меня ждут не дождутся. Верится слабо, но и выбора у меня нет. Сейчас больше всего боюсь остаться один. Без знания реальности, без практики адаптации в подобных обстоятельствах, я скорее всего просто не выживу: помру от голода или прибьют меня как дурочка, за какую-нибудь оплошность. А так хоть какой-то присмотр за мной человеком, ориентирующимся в окружающей обстановке. Да и какой-никакой план действий на будущее у него есть.

Вокруг бескрайняя снежная степь, над головой бездонное небо. На душе тишина и покой. Давно такой лёгкости не чувствовал. Всё время был в работе, в заботах. Жизнь пролетела так, что даже не заметил. Только вроде в первый класс пошёл и на тебе уже на пенсии. Даже испугаться не успел.

Сейчас вот вспоминаю, и даже как-то жутко становиться, а там казалось, что все это нормально. А как же по-другому? Да и не захотел бы я по-другому. Все вокруг так жили, и я так жил.

На горизонте догорает вечер.

Наряженный в серый женский пуховый платок, как немецкий военнопленный, так как шапку отобрал хозяин постоялого двора, и одетый в потёртое шерстяное пальто (по-местному армяк), устало перебираю ногами. Не окреп ещё после болезни. Впереди бодро семенит тощая фигура моего вожатого — юродивого Ваньки Богомола.

Мы пробираемся по узкому проулку, зажатому между чернью сараев и амбаров. Лёгкий запах сгоревших берёзовых поленьев и тяжёлый терпкий дух кизяка витают в застывшем воздухе.

Затишье. Весь окружающий мир замер.

Темнеет уже. Ощутимо похолодало к вечеру.

Морозно.

У меня застыли пятки, хоть и подложил под них немного шерсти, как посоветовал мой проводник. Слишком уж тонкие и изношенные мне достались валенки. Спрашиваю у него:

— Долго ещё нам топать?

— К Филарету-то? — тупит мой собеседник.

— Нет, мля, к бабе Яге, — раздражаюсь внезапно.

С нервами до сих пор непорядок. Это всё может быть последствия болезни и пережитого стресса. А может и аукается характер бывшего владельца тела. Хоть ничего конкретно о нём не помню, но чувствую заводной был казачок и похоже без особых тормозов.

— К кому ты тогда меня ведёшь, дубина?

— Ну так, ясно дело, к Филарету и веду, а причём тут какая-то баба?

— Не трынди, а отвечай на вопрос: долго нам ещё идти?

— Так уже пришли, вон его изба.

Услужливо приоткрыв калитку запускает меня во двор, а сам стучит легонько в низенькую дверь:

— Хозяин! Батюшка Филарет, выгляни на час. (По-нашему это значит: на минутку — а тут даже слова такого никто не знает).

Замираем, в ожидании уставившись на запертую дверь. Скрипит деревянный засов, хозяин — худой невысокий мужичок, одетый в душегреи поверх рясы, явно не торопясь, вальяжно выходит на крыльцо. Кого-то он мне напоминает. Манера двигаться своеобразная, очень знакомая. Не могу только с ходу сообразить: на кого конкретно он похож?

— И что за чудо ты тут с собой привёл на ночь глядя? — спрашивает у моего товарища священник, цепко осматривая меня.

Видок у меня ещё тот. Мягко говоря, не очень презентабельно я сейчас выгляжу. Французы на смоленском тракте в восемьсот двенадцатом или немцы в котле под Сталинградом в девятьсот сорок третьем без вопросов приняли бы меня за своего. А тут вот всякие попы ещё и морды кривят, и обидеть норовят.

Понял наконец на кого он похож: вылитый наш президент, только с усами и тощей бородкой. И взгляд, и манеры прям один к одному. Надо же. Видать у матрицы не богато с шаблонами.

— Так кого ты с собой привёл неразумны? — священник явно красуется передо мной.

— Ни за что не угадаешь, — гнусавит игриво Ванька и хихикает самодовольно. — Пускай ночевать. А в тепле он сам тебе всё обскажет.

— Нет уж, — вдруг упрямиться попёнок, — здесь не постоялый двор, чтобы всяких проходимцев привечать. Пусть говорит, кто таков? Из беглых небось?

И смотрит так грозно, как в той жизни на олигархов, что в офшорах все деньги попрятали.

Я хоть и не был в той жизни олигархом, но тут (признаться) даже немного растерялся.

А вдруг не пустит.

Мороз-то крепчает, а я совсем раздетый. Где тут можно будет переночевать даже не представляю. Да и платить за ночлег нечем.

— Судя по бумаге, что у меня с собой, — начинаю снова раздражаться: злюсь на себя; на этого сытого президента, в образе попёнка; на того, кто закинул меня сюда даже не спросив моего согласия, — зовусь я Емельян по прозвищу Пугачёв. Из донских казаков. Как оказался в Таловом умёте не помню. В дороге видать подхватил пневмонию, а тут нет ничего: ни врачей, ни аптек, ни антибиотиков. Кругом сплошная антисанитария и убогость. Так что я едва не отдал богу душу (повторно — добавляю про себя). Да вот, благодаря этому юродивому Богомолу и его протухшему сурчиному жиру с горячим козьим молоком, вроде оклемался.

На какое-то мгновение наступила мхатовская пауза, а потом… поп резко по-воровски оглянулся и зашипел в сторону Ваньки:

— Неужто сам?.. Не может быть… Где ты его сыскал, неугомонный?

— Так в Таловом умёте, — радостно заливается тихим смехом юродивый. — Я-то поначалу думал, преставился казачок и хотел уже вещички его прибрать, а он очнулся и как начал говорить, а я слушаю рот разинув. Вроде и слова говорит русские, да о чём говорит не понять. Хе-хе.

— Чего стоим? — засуетился священник, — заходите, гости дорогие, быстро в хату. Не ровен час, увидит кто.

Вот и сижу теперь в гостях у настоятеля храма Введения Богородицы игумена Филарета. Старовера, диссидента и борца с режимом — по совместительству.

Жильё у него почище, но такое же убогое, как и всё вокруг. Под потолком висят пучки трав: сероватый кустик полыни, да метёлку иван-чая узнаю, остальные хоть на вид и знакомые, но как называются не вспомню. А как тут вспомнишь, если и не знал никогда? Не ботаник ни разу. Но запах от них приятный. И прогресс, и достаток в этой небольшой хате на налицо: свечное освещение (это тебе не лучинами коптить потолок), воском пахнет и ладаном, не навязчиво — в самый раз. И солома с мусором по полу не раскиданы.

Это одно уже радует.

Вот!

Как немного, оказывается, человеку надо для радости. А что же со мною дальше будет? Страшно даже подумать.

Полы чисто вымыты. Половички затрапезного вида постелены на полу. Рушники какие-то вышитые на стенах развешены. Лепота, одним словом. Никак не могу избавиться от ощущения, что нахожусь в каком-то мухосранском краеведческом музее.

Глючит меня, видно, не по-детски.

С чего бы это?

«Чистенько всё вокруг, хоть и бедненько» — сказали бы посетители в моё время.

Глава 6

В красном углу светлячком теплится небольшая плошка с маслом и плавающим в нем фитилём. Прадедушка наших ночников.

Рядком на полочке расставлены иконы. Сразу видно старинные, потемневшие. Закопчены так, что трудно уже разобрать что на них нарисовано.

Да наверно это и не важно.

Тут ведь как вошёл в дом, положено трижды перекрестится на этот угол, потому как он важнее даже чем хозяин и хозяйка хаты. Те идут (как бы) номером вторым, по важности. И вот за этим все следят очень серьёзно.

Для меня даже как-то неожиданно это.

И вот в таких вопросах у меня помимо воли вылезают глупейшие косяки.

Слишком далеко отошли мы в быту от всех этих дедовских заморочек. Приоритеты со временем стали иные. Былое отношение к жилью совершенно растеряли.

Здесь к любому помещению с красным углом, которое может и сараем-то трудно назвать, отношение хозяев подчёркнуто почтительное. И того же они требуют от других, и никого это не удивляет и не возмущает. Все безропотно подчиняются этому требованию.

Там в моём времени подобное отношение трудно было бы понять, если конечно у тебя не элитный пентхаус или супер-пупер вилла.

Благо Богомол рядом.

Шпыняет меня, гад, в такие моменты без всякого пиетета. Да ещё и обзывает «немчурой» и «немытым». Вроде бы всегда шёпотом, но так что я каждый раз прекрасно его слышу. Почему немчура оказалась немытая, а сам он Ванюшка-вонючка получается мытый, вот это мне не понятно.

Я на все эти его вольности не обижаюсь, понимаю, что всё это важно и мне подобные вещи нужно знать. И даже не плохо, что есть на что списать мою неадекватность в житейских вопросах.

Но я, конечно, и свои возможности прищемить в обработку этого обормота, стараюсь не упускать.

Вообще, у нас с ним хороший такой тандемчик получается: он бывший самозванец, а я будущий — и мы с ним тут вроде как коллеги. Есть у него кое-какой опыт, который не грех перенять.

Вот такая вот петрушка, где он Петрушка и я Петрушка.

— Как мне тебя величать? — приторно лебезит Филарет, накрывая на стол и совершенно теперь по-другому заглядывая мне в глаза.

Здесь у всех хамская манера обращаться на «ты», даже к императору. Так что приходится иметь ввиду и подстраиваться.

— Зови по имени-отчеству, — заявляю вполне серьёзно.

А что? Меня в самом деле зовут Пётр Фёдорович, так что тут, как не крути, а я нисколечко не покривил душой.

Смотрю на попа прищурив один глаз. А тот аж зажмурился и едва не мурлыкает от удовольствия. Для него (судя по реакции) моя речь, которая своими оборотами никак не может вписаться в реалии этого времени, как пение сказочных сирен.

Нет, уральский говор для меня не чужд. Хотя, считай — всю свою сознательную жизнь я «трындел по-москальский».

Ну так сложилось.

А теперь вот, понимать всё понимаю, а говорить не получается, нет привычки. Нужно время, чтобы немного перестроиться. А с другой стороны, надо ли оно мне?

Филарет — мужичок не простой, сам себе на уме и, к тому же, хитрый до жути. Недаром Ванька говорил, что он шибко образованный.

Ну по крайней мере среди местных неучей.

Другого, на моём месте, этот мент в рясе расколол бы в шесть секунд. Откуда только у него, человека этого времени, ухватки матёрого следака. На генном уровне что ли передаются? Или попов этому специально учат, всё же они «ловцы человеков», как в библии сказано. Должны, наверно, чем-то таким владеть?

Меня, тут сразу видно, ждали. Ну не совсем меня, конечно. Но кого-то наподобие. Пусть даже ряженного под императора. И тем удивительнее, что вдруг явился я — весь такой не местный и ужасно непонятный. С такими заморочками и странными закидонами, что местные просто диву даются: откуда же к ним такое чудо в перьях привалило?

— Не забыли, я надеюсь пока ещё, как звать-величать меня? — усиленно делаю морду кирпичом и стараюсь не заржать.

Короче, решаю играть главную роль в этой комедии с песнями и плясками. А иначе чувствую выкинут на мороз как собаку и станет мне очень кисло и грустно.

Так что, по ходу пьесы стараюсь незаметно вжиться в образ главного подпольщика и духовного руководителя экспроприаторов (читай бандитов) товарища Ленина, в исполнении актёра Ульянова.

Каламбурчик смешной получился.

А чем Емельян не рЭволюционЭр?

Может ему учения о классовой борьбе не хватало, чтобы нагнут тут всех?

Так это я поправлю.

Ведь подумать страшно, сколько в жизни конспектов писано-переписано? Вся молодость армейская и институтская прошла в штудировании классиков марксизма-ленинизма.

Даром что ли?

А я всё гадал в то время: ну «на кой» нам всё это нужно? А вот глядишь и пригодится. Матрица, родимая, ничего просто так не делает.

Во всяком случае, я так думаю.

— Не забыл, как звать-величать меня? — смотрю строго, хоть в душе охота оборжаться.

Но креплюсь, ибо может быть чревато непредсказуемыми последствиями.

— Как можно! — изображает обиду мой собеседник. — Мы тут и службу служим за здравие, особенно с тех пор, как пришли слухи о том, что государь в Царицынских казематах.

Я ведь не полный идиот. Ещё на постоялом дворе, когда услужливый Ванька вынув из-под лавки мой тощий холщовый рюкзачок (обозванный им котомкой) и достав лист бумаги, принялся читать, что вид на жительство (по-нашему паспорт) выдан казаку Войска Донского Емельяну Иванову сыну, по прозвищу Пугачёв. Мне стало ясно, как дважды два, в кого меня занесло.

Возможно и не особенно силён я в исторических науках, но обязательный минимум знаний всё же вбили в школе и в институте в мою пока ещё не окаменевшую голову, а потом лакернули безжалостно средствами массовой информации.

Так что, кем тут могу стать я представляю отлично.

Единственное, не очень радует финал этой истории, с плахой на Болотной площади, который наступит через два или три годика. Но тут, даст бог, внесу некоторые поправки. Рвану, не дожидаясь печальной концовки, в сторону Аляски. Оттуда уже, через Канаду, дальше в Калифорнию не спеша перекочую.

Естественно, всё это не в одиночку, а с соратниками — бригадой верных казаков.

Но над этим буду думать позже, а пока немного покомфортней обустрою свою жизнь.

Товарищам, которые хотят, чтобы я как Владимир Ильич влез на броневичок и поднял над Российской Импайер красное знамя революции, придётся заплатить. Желательно американскими рублями или другой конвертируемой валютой.

Мне ведь ещё за границу бежать и там вдали от родины, прозябать в роскоши под пальмами.

Ах-ха-ха.

Ну а что?

В моё время — это классический сценарий жизни президентов, депутатов и всяких топ менеджеров. Здесь нахапать, там потратить в своё удовольствие. И любить безмерно Родину, проживая подальше от неё ненаглядной, где-нибудь в благоустроенной Пиндосии.

Вот и не буду мудрить.

Что я глупее Абрамовичей что ли, в конце-то концов? А в этой стране порядка не было и не будет, мне ли об этом не знать.

Понятно, что итог всё равно один у всех человеков. Рано или поздно все до единого сыграем в ящик. И тому, кто уже один раз помер, второго раза, казалось бы, можно не бояться.

Это да!

Но вот оказаться перед смертью на дыбе или познакомиться с искусством местного палача-маньяка не хочется. Достаточно взглянуть на Богомола, чтобы понять все прелести подобного свидания и прийти в ужас от перспективы стать таким же красивым.

Ну их всех на фиг!

Глава 7

Хорошо в тепле. Присел на лавочку поближе к печке и глаза прикрыл. Даже задремать успел.

Рядом небольшая каморочка, «бабий кут» по-местному. По-нашему можно было бы назвать кухней. Ходить туда нежелательно, могут серьёзно обидеться. Это типа бабье царство.

У себя там, я частенько ошивался на кухне. И готовить люблю, и получалось вроде не плохо. Особенно это почему-то нравилось женщинам. Типа: «Ух ты! Какой хозяйственный! — значить тебе можно всё доверить. Даже собственное тело. Ну и я, конечно, не будь дураком — пользовался этим время от времени.

Был такой грешок.

Каюсь.

— Садитесь по вечеряем, — наш хозяин уже накрыл на стол.

В последнее время питаться пришлось тем, что приносил Ванька-попрошайка из своих прогулок по Таловой слободе. Наестся этим было нельзя, но и с голоду благодаря ему не помер. Так что быстренько достаю из заначки свою ложку (здесь принято ходить в гости со своим прибором) и присаживаюсь к столу.

Филарет чин по чину прочитал молитву и вот мы неторопливо по очереди хлебаем щи из чугунка придерживая кусок хлеба так, чтобы не капать на стол. Едим молча, жуём медленно, так тут принято в «обчестве». В этом времени у людей особый пунктик по поводу того, чтобы всё было степенно и солидно, без несерьёзной суеты.

Ванька заканчивает есть первым. Спрятав ложку, встаёт и молится на образа. Ну и мне нужно закруглиться, но так как молитв никаких не знаю, то просто крещусь на икону с лампадой. Всё же не стоит сильно выделятся в чужом монастыре, а то ведь и кормёжку могут урезать, ненароком.

— Спасибо за хлеб-соль, батюшка! — почти синхронно благодарим мы хозяина.

Филарет кивает, принимая нашу благодарность.

— Надо бы вам помыться с дороги — предлагает он и смотрит на меня.

— Было бы очень хорошо, — соглашаюсь я, — неужто у тебя и банька протоплена.

— А на что тебе банька? — удивляется Филарет. — Вон печь с утра топлена, ещё тёплая. Залезай, да мойся. А там опосля ещё подтопим, чтобы ночью было тепло.

Вот так я ещё ни разу в жизни не мылся.

Темно. Тесно. Мыться приходиться на ощупь, свернувшись в три погибели. Вместо шампуня, какая-то гадость, которую они называют щелоком. Кряхтя и матерясь, как сапожник, моюсь, потому как нет больше сил ходить зачуханным и катать пальцами по телу грязь.

Эти два конспиратора видать втихаря подслушивали мои восьмиэтажные загибы. По рожам, да взглядам очумелым догадался, когда вылез из этой душегубки.

Да ладно пусть просвещаются.

Мне для хороших людей ничего не жалко.

Тут оказалось, мало того, что неважно помылся, так ещё и в саже вымазался.

Ну вот тебе и на!

Да ладно! Будем считать, что сажа — это не грязь.

Эти два чудика ходят вокруг меня и кудахчут, знаки какие-то на моём теле разглядывают с восхищением, да расстраиваются, оттого какой же я не ловкий. Даже в нехорошей ориентации невольно этих чудиков заподозрил, но вроде как напрасно. У них какие-то свои, непонятные мне, заморочки.

Решил немного просветить этих недотёп. Рассказал им, как мылся в своё удовольствие в горячей ванной с шампунями и пеной.

Эти два обалдуя ржали до слёз.

Им, видишь ли, непонятно, как это я голову мыл в той же лохани в которой жопу парил. Ну что тут можно сказать. Одно слово — дикари.

Тут ещё Ванька взялся рассказывать, как я у себя на горшок ходил. Наврал и насочинял с три короба, балбес. Ничего подобного я ему не рассказывал. На придумывал такого, фантазёр, что не в какие ворота не просунуть. Ему бы книжки сочинять, даром что ли Филарет его грамоте научил.

Вот так вот и повеселились с этой помывкой.

А за окном тем временем испортилась погода. Зловеще стал завывать ветер в трубе. Скрипит и хлопает, время от времени, плохо закреплённая ставня.

И тут во мне будто начала оживать чужая память…

Вокруг бескрайняя унылая пустыня, вздымается холмами и опадает оврагами, как застывшее штормовое море. Заснеженная степь, когда впервые с ней столкнёшься, создаёт впечатление скучной и однообразной пустыни.

И песни эта пустыня родит в душе такие же незамысловатые, без всяких слов — просто мычание. И сама степь тогда кажется безобидной и простой как мычание.

Но это иллюзия.

Стоило только солнцу склониться над горизонтом, как полетели с неба пушистые снежинки. И мир, мгновение назад казавшиеся такими родным, вдруг поменял своё обличье. В миг стал зловещим и совершенно незнакомым. Всё затянуло белёсой мутью и не понять, где какая сторона.

Многие вот так навсегда пропадали в степи.

Вот и я, замерзший до окоченения, стою посреди этой снежной равнины, а вокруг бушует непогода. На мне поношенный армяк, который продувается насквозь, да и мороз видать не шуточный. Похоже, я решил замёрзнуть посреди степи, иначе одел бы что-то потеплее, а не это дранное пальто.

Ветер залепляет снегом лицо так, что глаза не открыть и дышать трудно. При чём, в какую сторону не повернись ото всюду лупит прямо в рожу. В пору упасть и свернуться калачиком, и замёрзнуть — к едрёной фене.

И вот вдруг, среди всей этой безнадёги, в стороне, из снежной мути выплывают усталые морды лошадей и тёмное пятно кибитки.

Ямщик, закутанный в овечий тулуп, непонятно чему обрадовавшись, кричит:

— Эй, добрый человек! Скажи, не знаешь ли где дорога?

— Дорога-то здесь, — отвечаю, а у самого в душе сожаление, что нет топора, можно было бы не плохо разжиться, — я стою на ней да что толку?

— Послушай, мужичок, — из кибитки высовывается старик в добротной шубе, — знаешь ли ты эти края? Не возьмешься ли проводить нас до ночлега?

— Сторона мне знакомая, — явно вру, пытаясь вычислить сколько их, — слава богу, исхожена и изъезжена вдоль и поперек. Да сам видишь какая погода, запросто собьешься с дороги. Лучше здесь остановиться да переждать, авось буран утихнет да небо прояснится, а тогда уже найдем дорогу по звездам.

Тоже мне астроном, блин, доморощенный.

Барин в шубе лезет обратно к себе в кибитку, а я понимаю, что надолго меня не хватит, ещё час-полтора и я замёрзну насмерть. Нужно что-то придумать. И тут вдруг ловлю едва заметный запах сгоревшего кизяка.

Вот оно спасение.

В наглую лезу на облучок.

— Ну, слава богу, жильё недалеко, — ору сквозь ветер, пристраиваясь рядом с ямщиком, — сворачивай вправо да поезжай.

— С чего это ты решил, что надо ехать на вправо? — артачится тот.

Он далеко не наивен и, видать, что-то заподозрил. Оттого и глядит насупившись настороженно.

— Где ты видишь дорогу? Лошади-то чужие, не своя скотина чего бы её не погонять туда-сюда.

— В самом деле, — появился снова пассажир, но уже в сопровождении юноши, — с чего ты решил, что жильё в той стороне?

— А с того, что ветер оттуда, — понимаю с сожалением, что ничего не выйдет, у них и пистоль, наверно, с собой есть, да и шпага у паренька настоящая, а барчуков с раннего детства учат фехтовать, — дымом с той стороны пахнуло, знать, деревня рядом.

Оба пассажира принюхиваются, оборачиваясь к ветру.

Видно, так ничего и не учуяли, тем не менее велят ямщику ехать.

Лошади тяжело пробиваются по глубокому снегу. Кибитка скрипит и мотается туда-сюда, то въезжая на сугроб, то обрушаясь в яму и переваливается с боку на бок, точно кораблик по белому морю.

Так и едем, утопая в белой мути.

Наконец упираемся в забор, оказавшийся оградой постоялого двора. Буран продолжает бушевать, хоть и не так яростно, как до этого. Хозяин гостиницы, затворяет ворота за нами и ведёт в горницу, освещённую лучиной, роняющей шипящие искры в плошку с водой.

На видном месте висят винтовка и шашка.

Встречавший нас — яицкий казак лет шестидесяти, бодрый и крепкий старик. Он лишь пристально смотрит мне в глаза и кивает. Определил, значит, с одного взгляда во мне казака.

Но не те нынче времена.

Нет теперь былого единства между казаками. Поделились станичники по воле хитрозадых бюрократов на вольных и на старшинских, потому и заговаривать со мной казачок не стал.

Это барчуки вечно с трудом различают, где казак, а где мужик, да и то только по одежде.

— Где же наш провожатый, — вдруг подаёт голос молодой барин.

— Здесь я, ваше благородие, — привстаю с лавки, продолжая отколупывать сосульки от бороды.

— Что, — улыбается приветливо он, — замёрз, братец?

— Как же тут не замёрзнуть в одном армяке-то, — говорю, а сам пытаюсь пожалостливее выглядеть. Грех не развести сопливых барчуков. — Был тулуп у меня овчинный, да вот сел играть в карты с нечестными людьми и проигрался так, что пришлось его заложить, чтобы отдать долги. Думал, что выкуплю до морозов, да как-то не получилось.

Откуда же мне было знать, что совсем недавно этого маменькиного сынка хорошо развели на картах. Это просто везение на дурачка. И тут вдруг я — ну чем не собрат по несчастью. Гляжу, расчувствовался малец даже чай свой мне предлагает.

Но я отказываюсь.

Чего мне его чай, когда весь закоченел.

Тогда он достаёт из баула заячью доху и протягивает мне. Беру, хоть она явно мала для меня, но (как говорится) дарённому коню в рот не смотрят, а смотрят… короче не важно, куда ему смотрят. Правда дядька барчука вроде хотел того образумить, но я лишь глянул ему в глаза и тут же утух мужичок.

Ха! Нечего всякой шавке тут вякать.

А то неровен час встречу за углом и припомню.

Вот теперь, стало понятно откуда была на мне та доха. Ну да ладно, как пришла, так и ушла, а с этим мальцом мы ещё должны встретиться, если интуиция мне не врёт.

Глава 8

Вспомнил сейчас как в девяностые начался настоящий бум, когда люди внезапно открыли для себя так называемый «синдром отложенной жизни», сокращённо СОЖ. Суть его в том, что мы все живём как бы понарошку. Словно пишем что-то несерьёзное, вроде черновиков. Учимся, репетируем, пробуем всякие варианты, накапливаем знания и навыки, готовимся таким образом к той жизни, что настанет в будущем.

Всё надеемся — вот тогда, когда это время настанет, мы, наконец, за бабахаем не графомань, где куча всяких ляпов и ошибок, а самый настоящий роман, который будет всем романам роман. Вот так раз и предъявим всем кузькину мать. Иначе говоря, заживём настоящей жизнью, не такой как сейчас.

Ну и всё воспитание детей тоже строилось в подобном ключе: ты пока учись хорошо, в институт поступи, в аспирантуру, а поработать успеешь ещё. Да и деньги зарабатывать научишься после, а пока плюй в потолок и цени беззаботную жизнь.

В общем, получалось так, что данный момент мы живём неправильно, потому как не подготовлены: многого не знаем и не умеем. А вот к той новой жизни, мы придём умудрёнными и подготовленными с полным набором грамматики: морфологии, синтаксиса и пунктуации. И как заживём.

Но время идёт незаметно, а мы вроде всё еще не подготовились. И вот, не успели моргнуть, а уже «конец фильма» и извольте лечь в ящичек.

Получалось так, что осознание вот этого самого СОЖа совпадает каждый раз со временем великого слома традиций и устоев, что в этой стране происходило регулярно каждые сто лет.

И вот осознавший проблему (где же тут собака зарыта?) народ ударяется в другую крайность.

Прут табуном кто куда: кто в «барыги», кто в «кидалы», кто в «братки».

Поняли только одно, что хватит уже чего-то ждать, нужно «бабло» грести и жить здесь и сейчас.

Нужны тебе деньги — пошёл и отобрал у того, у кого они есть. Не хочет отдавать — положи включённый утюг ему на живот. Делов-то. Кто-то мешает — «замочи в сортире» и не заморачивайся.

Всё оказалось до безобразия просто.

И многие зажили очень даже не плохо. Красиво. Правда, в основной своей массе очень коротко.

Вот из такой генерации «настоящих пацанов», только своего времени, оказался бывший хозяин этого тела.

Что-то разнервничался я от внезапно проклюнувшейся памяти реципиента. Признаться, немного шокировала меня его спокойная решимость обзавестись одёжкой, убив первых же встречных людей. Ладно хоть спасло бедолаг то, что топора под рукой не оказалось.

Я даже соскочил с лавки и вышагиваю туда-сюда, заставляя Филарета вертеть головой.

Нет, так не пойдёт.

Надо успокоится и заняться насущными вопросами.

Будет ещё время разобраться с этим доставшимся наследством поконкретней. А пока же надо выяснять окружающую обстановку, чтобы не вляпаться в какую-нибудь серьёзную передрягу.

Попросил Филарета рассказать о том, что вокруг твориться.

Он искоса поглядывает на меня, сидя за столом, и монотонно бубнит.

— … который год война с турками и Сенат своим указом поднял подушный сбор до двух рублей семидесяти копеек.

— И что? — спрашиваю я изумлённо.

Здесь, практически все крестьяне приписаны к горным заводам. Понятно, что если идёт война, то стране позарез нужны медь и чугун (читай пушки и ядра). И вот эти самые крестьяне, по плану должны поставлять на завод уголь, добывать руду, а также платить особую подать государству, но при этом еду себе они выращивают сами и зарплаты им никто не платит.

Ну чем не мечта эксплуататора?

В моей реальности, во время всеобщей вакханалии и «прихватизации» государственных предприятий, когда народ каждый день по привычке ходил на завод, не взирая на то, что зарплату не платят, многие шутники предлагали брать с рабочих деньги за вход. А тут получается мало того, что государство берёт деньги за то, что крестьяне бесплатно работают на частные заводы, так ещё и цены постоянно поднимают.

Ну как тут не забунтовать?

Ах-ха-ха.

У меня аж слёзы шампанским брызнули из глаз. Не даром говорят, что умом Россию не понять.

Да где уж тут нам, без бутылки-то.

— Так бунты крестьянские идут по всюду, — Филарет таращит глаза, откровенно не понимая, а скорее всего — понимая неправильно моё веселье.

— А вы-то чего, староверы? — спрашиваю напрямую у этого хитрого лиса. — Чего взбунтовались? Неужто накладно стало платить подати? Не ври, не верю я.

Филарет смущается… строит из себя невинную девочку.

Ещё один артист на мою голову.

Эти староверы и в моё время жили артелью по глухим деревням. Торговали с Китаем шишками и золотом, которое воровали у государства, не уплатив ни копейки налогов. Имели по две машины на двор и катаясь как сыр в масле.

Неужто сейчас они другие?

— Не ври, не верю я, — ору в голос, приняв роль Станиславского в этом самодеятельном театре.

— Так соль податью обложили, — слезно выдает поп.

— Вот! — улыбаюсь довольный, как городской следователь, до самой жопы расколовший деревенского паренька, укравшего соседскую курицу. — Так и говори, что жаба вас задавила.

Про жабу мой собеседник, видать, ничего не понял.

Ну и ладно, это его проблемы.

Они, понимаешь ли, жировали на всём дармовом. Соли в округе, как у дурака махорки. Бери-не хочу. Сам когда-то ездил в Соль- Илецк, где весь день ползал по солёному озеру как по асфальту.

Рыбы — двухметровых осётров, в реке Яике (которая на самом деле Урал) столько, что местные её баграми из воды тащат.

И это не сказки, а самая настоящая реальность.

Потом солят солью (которая тоже дармовая) и везут в столицу, где как всегда скапливаются все деньги и живут любители осетрины.

И никакого тебе рыбнадзора или налогового инспектора.

Ну разве это не рай?

Тут бедных нет вообще, если не считать откровенных алкашей и хронических лентяев.

И ведь им не запретили ловить рыбу или торговать дармовой солью, как поступили наши депутаты, а культурно попросили от слюнявить процентик.

Да что ты!

У них же тут гонору столько, что на козе не объехать.

Они сразу решили сменить существующий строй. Вернее, для этого у них мозгов не хватило. Пока они только хотят посадить своего надёжу-царя, который вернёт всё взад. И заживут опять эти вот хитрованы поплёвывая в потолок.

— А взятку дать какому-нибудь сенатору, не пробовали? Чего же сразу бунтовать-то? — спрашиваю, а сам кумекаю, как это можно вывернуть с пользой для себя любимого.

Кто из наших, имевших бизнес или занимавших хоть мало-мальскую должность, не знает, как давать взятки всем: от ДПСника на дороге или пожарника проверяющего, до депутата государственной думы или министра.

— Пробовали, — Филарет ничуть не смутился. — Деньги они берут исправно, но делать ничего не делают.

Ну да блин «тут вам, не там», как говорил один политик, который (наверно) тоже был попаданцем.

Киллеров нанимать, чтобы ответили за базар пока не принято.

И это Россия, а не Англия или Франция, какая-нибудь, понятие чести тут очень специфическое, хотя и у них тоже всякого хватает. Не будем идеализировать.

— Тяжелый случай, — присел я на лавку, напротив Филарета. — А может купить весь Сенат, всё равно будет дешевле, чем платить растущие как на дрожжах подати.

Вспомнил наших депутатов и министров, с их неуёмным аппетитами, и понял, что сморозил чушь.

А Филарет помалкивает.

Ждёт наверно, какую ещё глупость я смогу выдать.

Глава 9

Начинаю замечать разные странности, которых раньше за мной не водилось. Например, сплю я с недавнего времени очень чутко. Впечатление, что пока половина мозга находиться в отключке, другая внимательно отслеживает каждый шорох.

Раньше у меня такого не было.

Вот и сейчас, вроде и спал, но отследил очень чётко. Ранним утром, ещё впотьмах Богомол о чём-то пошептавшись с Филаретом исчез из хаты.

На душе сразу же стало тоскливо.

Нет-нет да вертится в сонной голове мысль: а вдруг сдадут за какое ни есть вознаграждение. И мысль эта явно не моя. Я ведь вчера с Филаретом конкретно договорился, что он со своими староверами финансирует моё возвращение на престол, а я в свою очередь признаю свободу вероисповедания и равноправие всех конфессий. Так же делаю значительные послабления в налогах. Совсем отменять поборы не согласился, потому как полная свобода не менее опаснее, чем чрезмерное закабаление.

На гегемонию старого обряда тоже не поддался. Нечего отдавать всю идеологию в одни руки, тем более если это руки не свои.

Но Филарет и так остался доволен.

Я конечно не настолько наивен, чтобы полностью доверять людям, так как немного знаком по той ещё жизни со всеми этими староверами. На вид они вроде бы благообразные и тихие, но уж больно хваткие и корыстные. С ними даже когда здороваешься, не забывай пересчитать пальцы — все ли на месте остались.

А тут ещё и времена такие неспокойные.

Местность эта вся по Яику сейчас настоящее пограничье. Дальше за речкой хоть формально территория и называется Российской империей, но на деле, до самой Аляски раскинулось настоящее Дикое поле, где до сих пор властвуют племена кочевников Великой Тартарии. Так что тут сейчас самый настоящий фронтир. И движение направленно не «форвест», а на восходящее солнце. Даже вроде как, у нас более символичнее и романтичнее получается

А что уж говорить про людей и про нравы этого времени, достаточно заглянуть в того, в которого я попал. Судя по учебникам истории, он весь из себя геройский герой. Отчаянный парень. А на деле, если уж говорить откровенно, то бандит бандитом. В моё время таких называли отмороженными на всю голову.

А что ещё можно сказать о человеке, который собирался порубить топором троих путников, чтобы разжиться тулупчиком.

В сенцах скрипнула дверь. Зашаркали чилижными вениками, стряхивая с валенок снег. Через миг вслед за клубами пара в избу ввалился Богомол с ношей, завёрнутой в рогожу, да пара баб, закутанных в шали. Пока бабы шептались с Филаретом, Ванька свалил передо мной на стол свою ношу.

Откинул рогожу, а там карабин кавалерийский образца 1758 года.

Тут немного поясню.

Дело в том, что ещё на постоялом дворе я начал маяться вопросом: куда делся хозяин захваченного мною тела и где его память? Ну не вериться мне как-то, что душа его отлетела, а воспоминания стёрлись. И вот вчера неожиданно начала просыпаться память, а сегодня с утра, когда ушёл Богомол, я вдруг испытал панический страх. Так вот этот страх тоже был не мой. Это были эмоции хозяина тела. Значит он где-то здесь затаился рядом со мной. И как теперь у нас все сложится дальше, для меня остаётся загадкой. Я если честно, с тревогой жду, когда начнётся конфликт раздвоившейся личности.

А пока это раздвоение выглядит так: я смотрю на оружие, и оно мне знакомо. Я точно знаю, как с ним обращаться. В тоже время, другая половина моего мозга уверена, что я впервые вижу этот раритет.

Ощущение будто двумя полушариями думаю одновременно.

Ничего сложного, если честно, просто не привычно.

Пока одна половина мозга рулит, вторая на это смотрит как на передачу в телике.

Забавно, короче.

Внимательно рассматриваю древнее оружие. Ствол круглый и гладкий, без нарезов. Затравочное отверстие отделано медью. Замок кремневый батарейный с предохранителем «собачкой». На замочной доске надпись: «Тула».

Из небольшой сумки уверено достаю металлический мерный стаканчик с обозначенной риской. Это значит по эту отметину нужно сыпать заряд. Достал пороховницу и сыпанул небольшую горку кристалликов на ладонь. Попросил юродивого принести лучинку. Смахнул с неё огонь и красным раскалённым кончиком ткнул в порошок на руке.

Фух!

Порох сгорел моментально, оставив кислый запах. На ладони ни ожога, ни пятнышка. Всё чисто. Значит порох хороший, иначе на его месте чернела бы копоть.

Аж сам немного при балдел от этого цирка.

Отдал лучинку Богомолу и отправил его помогать бабам. Пусть делом занимается. А те уже и печку разожгли, а одна из них за этим же столом, в сторонке от меня принялась месить тесто. Я-то стараюсь особо не глазеть на богомолок, а так слежу краем глаза. Одна из баб старуха уже, а вторая вроде молодая, но тоже выглядит не ахти. И обе какие-то мелкие и сутулые.

Короче решил не отвлекаться.

Хоть и с женщинами давненько уже не контачил, но и на этих селянок что-то не тянет.

Достал из сумки небольшую втулку и мелко нарезанные кусочки бумаги. Попросил у бабы немного муки с тёплой водой и в плошке заварил клейстер.

Решил наделать немного патронов.

В сумочке, в вощёной бумаге завёрнуто штук десять готовых, но думаю будет маловато. Да и не сидеть же без дела, когда все вокруг заняты.

В прошлой жизни подобным заниматься не приходилось, поэтому сам делаю и сам же балдею от того, что получается. Скрутил цилиндрик из бумаги и склеил клейстером, закинул внутрь пулю и обжал её бумагой. Отложил сушится на разделочной доске. Скручиваю следующую. Так накрутил штук тридцать, а там и время обеда подошло. Пришлось убирать в сторону всё это хозяйство.

После обеда едва освободили стол снова разложил свои патроны. Клейстер уже подсох. Из пороховницы отсыпал заряда в мерный стаканчик по самую риску и пересыпал в одну из бумажных гильз.

Настоящее священнодействие.

Особенно, когда после этого скручиваешь хвостик патрону и за него же обмакиваешь в чеплашку с разогретым воском и свечным салом.

Это вроде, чтобы порох не отсырел, ну и как смазка для ствола.

Обвернул готовые патроны вощённой бумагой и аккуратно обвязал полоской ткани.

Всё! считай к бою готов.

Надо бы ещё пострелять немного, чтобы за ценить карабин.

Но это уже завтра.

Мы тут с Филаретом, как два основных идеолога внедрения нового российского правителя, решили учредить тайное общество «Народная воля».

Будет типа партии поддержки императора. Ну и финансы будет выколачивать из наивного электората на благое дело.

Филарет даже пообещал внести немедля в кассу приличную сумму, от (так сказать) сочувствующей движению общины староверов. Тем более, что он сам будет главным бухгалтером и кассиром, в одном лице.

Договорились так же, что я с местным крестьянином съезжу в Яицкий городок. Вроде как договориться с тамошними казаками о покупке рыбы, а на деле надо и мне потихоньку начинать устанавливать контакты с местными бунтовщиками.

Благо им сейчас деваться некуда, выбор у них небогатый: либо прятаться всю жизнь по оврагам, либо поддержать меня и вновь обрести свободу. Так что, мы тут посоветовавшись решили: не тянуть кота за вымя, а начинать к весне собирать шайку-лейку, да выходить по теплу за законным заработком на большую дорогу. Шутка.

Глава 10

Лошадь хоть и мелкорослая, вся неопрятно заросшая шерстью, бежала довольно резво.

У нас всю ночь по округе завывала метель, нереально крупными хлопьями сыпался с неба снег. Дорогу замело напрочь. Нам приходится первыми по целине прокладывать санный путь.

Сейчас тут раннее утро. Небо на востоке едва заметно подсвечено. Зимние дни короткие, как обрубок хвоста у алабая. Светает поздно, темнеет рано. А путь предстоит нам не близкий. Едем в Яицкий городок.

Возница торопит, погоняет лошадку. Нам желательно доехать до места назначения засветло. Филарет подсуетился и нанял местного крестьянина, чтобы отвез меня туда и обратно.

По легенде я купец и еду договариваться о закупке крупной партии рыбы.

Филиппов, так представился крестьянин, оказался человеком хмурым и не разговорчивым. Да и мне нет нужды языком трепать, все равно половины из того, что я говорю, аборигены не понимают. Вон даже Филарет - местный полиглот и тот, только по смыслу угадывает, что я брякнул.

Возница мой сидит впереди розвальней, а я лежу за ним укрытый полостью (войлочным одеялом). На ногах, поверх белых валенок, меховые галоши. На мне светлый тулуп перепоясанный алым кушаком. Вот таким «жОнихом» еду в свою первую служебную командировку.

Сани у Филиппова с подрезами (железными полосами на полозьях). Видно сразу не из бедных крестьянин, хоть и не старовер.

Под головой у меня пристроен ранец с патронами. Там еще кусок копченого гуся и четвертушка каравая. Это для перекуса в дороге.

Под правым боком пригрелся карабин подаренный Богомолом. Надо бы пристрелять оружие. Но, это попозже, кода отъедем подальше от жилья, да и рассветет к тому времени окончательно.

За нами в дорогу увязалась смешная черная дворняга. Она то бежит за санями, то запрыгивает на них и лежит у меня на ногах. Время от времени уносится метеором куда-то в сторону и замирает, засунув морду в снег. Я так думаю, что она мышкует.

- Ну как Шарик, поймал мышку? - спрашиваю я у пса после очередного забега.

- Это не Жарик, а Жучка.

Бурчит у меня в головах возница.

- Это почему же? – удивляюсь я.

-Потому, что черная.

Ответ сразил меня наповал. У нас, вроде бы, любую дворнягу не зависимо от цвета называют Жучкой. То есть, это синоним дворняги. Этим именем, значит, нельзя было назвать породистых собак. А тут получается, что прозвище происходит от черного жука и стало быть так можно назвать любую черную собаку. А как же они зовут белых или рыжих? Но не стал спрашивать у Филиппова. Отложил на потом. Спрошу, если не забуду, у Богомола.

Под мерные позвякивания сбруи и шорох снега под подрезами не заметил - как задремал.

Проснулся от резко взволнованного голоса моего кучера. Сани мотались из стороны в сторону, подпрыгивая на ухабах. Лошадь резво неслась галопом.

- Что случилось?

Я пытался спросонок понять, за кем мы гонимся. Но впереди не было никого.

- Разбойники, - возница зло зыркнув глазом на меня добавил. – Ваше казачье.

- Да где же ты их увидел? – поразился я.

- Вон на кургане дымок видишь?

Ну вижу и что такого? Может кто-то решил погреться? На заснеженной лысой вершине кургана, мимо которого мы недавно проехали? Странно конечно.

И тут впереди слева из леска показались три маленькие точки. А вот, похоже, и встречающие с музыкой и табличками на груди.

Я спешно накинул ранец, вынул пробку из ствола карабина и размотал тряпицу, обмотанную вокруг замка. Достал патрон и открыл полку замка. Надкусив заряд с огромным трудом, в болтающихся по сторонам санях, засыпал порох на полку и закрыл замок. Сыпанул остатки пороха в ствол и затолкал туда патрон. Шомполом плотно забил пулю в ствол и, наконец, шумно выдохнул. Оказалась, забыл даже дышать, пока возился с оружием.

Дорога слегка пошла вправо. Наш «комитет по встрече», пробивающийся по целине со свежевыпавшим снегом, явно не успевал перехватить нас.

Они выскочили на дорогу метрах в двухстах за нами и, ускоряясь, начали догонять.

Подпустив самого резвого разбойника, примерно, метров до ста пятидесяти, я вскинул оружие к плечу. В трясущихся санях ствол гулял так, что выстрелить можно было только в ту сторону, но ни в коем случае не в конкретного противника.

- Филиппов, притормози немного.

Крикнул я вознице и в тот же миг, получив толчок в спину, оказался кувыркающимся по дороге вслед за санями. Я даже не понял, что это было? Весь вывалялся в снегу и порох у меня, должно быть, высыпался с полочки. Но досыпать новую порцию было уже нереально. Противник мчится на меня галопом метрах в семидесяти, азартно размахивая кистенем.

Холодея внутри от страха, что вот сейчас «пшик» и неминуемо будет осечка, я вскинул к плечу карабин, прицелился в груд разбойнику и нажал на курок.

Последовал долгий «пшик». Затем сизое облачко с противным запахом сгоревшей серы и селитры. И уже после томительной паузы, раздалось грозное «бабах».

Раритетное оружие нещадно лягнуло меня в плечо, едва не опрокинув навзничь.

Лошадь под седоком резко ушла вниз, а сам всадник ловко соскочил с нее. Пробежав шага три по инерции, он неожиданно приложил себя кистенем по ноге и тоже нырнул носом в снег.

А я, тем временем, дрожащими от волнения руками уже выхватил из вывалянного в снегу ранца новый заряд. Открыл полочку замка. Надкусил патрон. Аккуратно насыпал на полочку порох и закрыл замок.

Так хотелось взглянуть, где там злодеи. Но усилием воли заставил себя заниматься делом.

Засыпал порох в ствол. Вставил пулю и с силой ударил прикладом об землю, загоняя свинцовый шарик вглубь ствола. Орудовать шомполом уже не было времени.

И только теперь позволил себе взглянуть перед собой.

На меня размахивая саблей, мчался самый настоящий азиатский басмач. В огромной черной бараньей шапке, в традиционном туркменском красном полосатом халате.

А ты-то откуда тут, сын горячих песков? Успел только подумать. А руки сами уже навели ствол карабина в центр красного пятна и я, не целясь, нажал на курок. Снова последовал выматывающий нервы «пшик», облачко с противным запахом и пауза, во время которой я слегка подправил прицел.

Прозвучал долгожданный «бабах».

Впереди (метрах в трех от меня) на снег упала черная баранья шапка. Где-то за спиной тренькнула металлом об землю выпавшая сабля. А я оказался совершенно ослепшим в сизо-голубом тумане от сгоревшего пороха.

А руки, тем не менее, снова выхватили заряд и все пошло по новой. Порох на полочку. Порох в ствол. Пулю ударом приклада загнал поглубже.

Но, как оказалось, уже можно было не спешить.

Третий оказался самым умным. Развернув лошадь, он уже резво скакал в обратном направлении. Рядом, держась за стремя и смешно подпрыгивая, бежал безлошадный разбойник.

Хотел пальнуть им в след, для ускорения, но передумал. Где-то за спиной остался «гордый сын каракумов», вдруг придется добивать его.

Но оказалось, что не придется. Пуля попала точно в сердце, мгновенно оборвав жизнь этому «джентльмену удачи» с юга.

Глава 11

До Яицкого городка добрался уже в сумерках. Благо гнедая лошадка, отбитая у разбойников, оказалась послушной и выносливой. Расспросив у встречных казаков на въезде в городок, разыскал постоялый двор. Мой возница тоже оказался здесь. Прикинулся гад валенком: ничего не знаю, ничего не понимаю. А ведь явно скинул меня умышленно как балласт на растерзание разбойникам, чтобы свою поганую душонку спасти. Так хотелось дать по его хитрой крестьянской морде, но сдержался.

Пинком отправил этого прохиндея запрягать в сани лошадь.

Поехали уже в полной темноте разыскивать Пьянова. Понятно, что уже поздновато. Здесь не любят в ночное время открывать двери незнакомым людям. Но у меня и без того день выдался не самый легкий. Да и подмораживать стало к ночи. А тут еще и Пьянов принялся дурачком прикидываться. Громким шёпотом минут сорок общались с ним через закрытые двери. Я уже распсиховался и решил, что ну его к чертям найду кого-нибудь другого, когда Пьянов все же соизволил раскрыть перед нами двери.

Казачок Пьянов оказался еще тем жуком. Выставил на стол кувшинчик с вином. Сказал, что с Бессарабии привезли. Ну да, там же наши сейчас турков мутузят. Самое место, откуда контрабанду и награбленное таскать. Все пытался выведать этот хитрован есть ли у меня деньги, а если есть то сколько.

Пока переливали из пустого в порожнее, Пьянов напился до помутнения рассудка.

- Вот, - орет во весь голос этот алкоголик. – Люди знающие мне по секрету сказали, что придет ныне из Царицына император и поднимется народ всем миром и перевешает всю немчуру и шпионов их заодно.

Размахался руками и чуть в глаз мне пальцем не ткнул, пьяная морда. Бред, короче, полный.

Ну и я, видать, немного перебрал. Все же, был на нервах весь день.

- Так я и есть ваш император Петр Федорович. – внушаю ему глядя прямо в глаза. - Ты зенки-то разуй, пьянь подзаборная.

Но что взять с человека пропившего все мозги. То он орал, что должен прийти император, а то выдал:

- Нет. Тебя там в Царицыне удавили.

И снова тычет своим пальцем, но теперь уже куда-то назад.

Я постарался успокоится и стал объяснять ему, что это не меня удавили. Это солдатика, что охранял, верный мне офицер удавил. А я бежал живой и здоровый.

- Да как бы иначе я стоял сейчас перед тобой?

- А может ты призрак?

Заявил мне этот в конец пропивший мозги олух царя небесного.

Но тут уже я не выдержал. Как дал ему кулаком в лоб. Бедолагу с лавки как ветром сдуло. Не стал больше с ним препираться, лишь велел кряхтящему на полу алкашу, чтобы передал непременно беглым казакам, что приду по весне. Пусть готовятся.

Поехали мы с Филипповым обратно на постоялый двор. По дороге я, вроде, песню про казаков Розенбаума пытался затянуть, но как оказывалась, больше двух-трех строчек не помню. Пришлось больше петь «ла-ла-лай». Повеселился короче.

А с утра пораньше.

«Тыдых».

Кто-то железным кулаком со всей мочи приложился мне в ухо. Я из сна никак выдраться не могу, да и похмелье сил не прибавляет. А меня уже сволокли с лежанки на пол. Два мужика уселись по-хозяйски на спину, как на лавочку и скручивают руки. Да так больно, что не выдержал и заорал:

- Да что же вы суки делаете? Больно же мать вашу эфиопку за гланды.

Наверное, зря. Мужики похоже обиделись, подхватили меня и прям так как лежал, так и выволокли во двор. А там началось такое, что не в сказке сказать, не пером описать. Через пять минут левый глаз вообще перестал видеть. Но я и одним глазом сумел разглядеть, как Филиппов, криво улыбаясь, дважды огрел меня по хребту оглоблей. Как я пожалел, что вчера не выбил этому уроду все зубы. Ведь было за что. Нет, проявил гуманизм.

Новый тысяча семьсот семьдесят третий год встретил так, как никогда в жизни еще не встречал. С кандалами на руках и ногах, с фингалами уже из фиолетового начавшими переходить в желтизну, под обоими глазами.

Стоит так же упомянуть, что обобрали меня мужички полностью. Не оставили не только верхнюю одежду и пояс с деньгами, но даже подштанники не побрезговали содрать. Теперь на мне «прикид» вполне крестьянский: кафтан сермяжный, кушак верблюжий, шляпа распущенная, рубашка крестьянская, холстинная. Только вот на ногах обуты коты – это зимняя обувь из войлока в виде коротких сапожек или бот (в СССР их называли "прощай молодость") и чаще всего такое здесь носят бабы.

И вот в таком виде четвертого января я сидел на широкой лавке у стены в губернской канцелярии, ожидая решения своей участи.

Генерал-поручик фон Брандт, Яков Илларионович, казанский губернатор лично решил меня допросить. Человеком он оказался мягким и сочувственно относящимся к низшим сословиям.

На всякий случай, от греха подальше, решил прикинуться косноязычным и действовать согласно одежке.

Поэтому на вопрос «начальника»:

- Чем был наказан, кнутом или плетьми?

Долго и нудно стал рассказывать на малоросском суржике, что ни кнутом, ни плетьми не били. Пожаловался, что все больше пинали ногами да охаживали оглоблей. Повеселил немного генерала своей придурковатостью.

-А к туркам зачем бежать собрался?

Открестился, от подобного поклепа и, кажется, мне поверили.

Кандалы сняли.

А это уже был большой плюс. В это время половина заболеваний связана с воспалениями от использования всякого железа для сковывания человека. Носить на себе и днем, и ночью восьмикилограммовую гирьку, то еще удовольствие. Даже в бане эти железяки не снять. Хоть и вставлены в местах контакта железа с телом кожаные прокладки, но от долгого пребывания в кандалах истончаются кости на запястьях и лодыжках и часть мышц атрофируется. Из-за этого у колодников вырабатывается специфическая походка «металлиста».

Мне безусловно ясно, что ждать милости от власти не стоит. Знаю уже, как она реагирует на тех, кто посягнул. Ванька Богомол тому наглядный пример.

В тюремных «покоях» казанского кремля царили откровенная нищета, демократия и бардак. Это если сравнивать с советской или российской пенитенциарной (уголовно-исполнительной) системой, о которой я имею смутные представления.

Первое, что неприятно поразило меня, это довольно оригинальный метод кормежки узников. Арестантов здесь не принято обеспечивать казенным питанием. Нас просто выводят на Арскую площадь, связывают по три-четыре человека; и оставляют под присмотром надсмотрщика. Любой прохожий может подойти к нам поговорить, спросить об условиях отбывания наказания. Ну и проспонсировать деньгами или едой.

Хорошо еще, что народ в Казани оказался жалостливый. Люди постоянно что-нибудь приносят и подкармливают нас. Но надо понимать, что жирок на такой кормежке не нагуляешь, а вот ноги со временем, однозначно, протянешь. Хоть и не быстро. Но это для меня слабое утешение. Учитывая еще то, что у меня планов на будущее громадье.

Тут в арестантскую одежду наряжают только бродяг. Как у нас в полосатое особо опасных преступников. С чего местным бомжам перепала такая привилегия, даже не представляю. Остальные ходят в «домашнем». У богатеньких арестантов, смотрю, и постель приличная и кормежка домашняя, живут как в гостинице или в поликлинике. Регулярно навещают родственники. При том, что будь «пассажир» местный, то и домой на денек может смотаться. А если вдруг окажется, что кто-то из близкой родни у него заболел, то и вовсе могут без всякого суда отпустить домой. Пипец, одним словом. Я аж слегка приболдел от местных порядков.

Короче, не стал валять дурака пристраиваясь на какие-нибудь работы, а намётанным глазом сразу вычислил среди сердобольных посетителей старовера. Мужичка звали Иван Седухин. Прикинулся для него своим. Наплел, что страдаю «за крест и бороду». Ну, то есть за старую веру.

Передал через него письмо-маляву для Филарета, чтобы знал, где меня искать. У староверов связь налажена так, что позавидовала бы сама Почта России. Причем связь эта работала не только по Уралу, но и по всему миру: Европе, Азии и Америке. Разве что у евреев было в это время нечто подобное.

Глава 12

Ситуация в которой я оказался красноречиво говорила о том, что и дальше двигаться полагаясь на авось, как я обычно и делал, в нынешнем моем положении занятие очень рискованное. Нужно было срочно обдумать линию поведения, чтобы избежать в дальнейшем глупых проколов.

Решил, что для начала мне, в моем нынешнем положении, надо постараться быть как можно менее заметным. А значит, придется и далее прикидываться тупым крестьянином.

Стало как-то грустно. Да и сомнения всякие одолевают. Может ну ее нафиг эту затею с восстанием. Обобрать Филарета с его староверами да податься в бега в сторону Калифорнии и Техаса.

Боюсь, не хватит тех денег даже до Аляски добежать. Да и прибьют меня раньше какие-нибудь тунгусы или якуты с чукчами.

Вспомнил шутку из прошлой жизни: не каждому олигарху дано добежать до Англии (как Абрамовичу имеется ввиду). А в моем случае, не каждый хапнувший деньги может добежать до Аляски. Потому что «тут вам не там». Самолеты-то пока не летают.

На четвертый день объявился на Арской площади Ванька Богомол. Сообщил, что и Филарет самолично примчался в Казань, чтобы уладить мои дела. Накормили меня, наконец, от пуза. Жить сразу стало лучше, жить стало веселей. От предложения сменить гардиробчик отказался, объяснил почему.

Богомол говорит, что у Филарета нет связей в здешней администрации, поэтому сам он ничем не может помочь. Но у него есть знакомый купец Щолоков, который сейчас уехал в Москву. Вот через этого купца Филарет надеется подкупить нужных людей и освободить меня.

Приятно, все таки, когда о тебе кто-то заботится. В двойне приятней, когда этот кто-то еще и при деньгах. Будем ждать.

А пока попытаюсь понять, почему провалилась затея Пугачёва в той истории.

Комуняки СССР утверждали, что виной всему тупые крестьяне, которые не хотели оставить без присмотра свои жалкие наделы. А рабочих и казаков оказалось мало, чтобы дать по морде ветеранам польско-турецких войн, под руководством великих полководцев.

Как-то слабо верится в то, что во всем виноваты крестьяне. Да и не бывает так, чтобы все рухнуло по одной лишь причине.

Думаю, не стоит кого-то убеждать в том, что без финансовой поддержки все бунты, восстания и прочие революционные движухи дело безнадежное. Так как уже на второй день народ захочет жрать и разбежится по домам.

Но у Емельяна с этим, если верить историкам, проблем вообще не было. Он, говорят, натуральным чистым золотом за медные пушки платил. Да и не стали бы мужики в моем времени копать ямки на Урале и на Дону в поисках несметных сокровищ, если бы информация была сомнительной.

Да и помощь гульденами от Франции и Турции, до слез сочувствующих бедным крестьянам и казакам Урала, вроде как не подвергается историками сомнению.

В чем же тогда проблема?

А проблема мне видится в том, что какую большую толпу из крестьян, инородцев, заводских рабочих, да и казаков не собери – армией этот сброд никогда не станет. Они будут бандой, ватагой или чем угодно, но не армией. Научить эту огромную толпу дисциплине и строю, думаю, у меня не получится даже за год. Проще нарожать новых людей и обучить, чем сделать из закореневшего крестьянина или рабочего нормального солдата.

Да и не нужно мне это абсолютно.

У меня другие задачи.

Награбить как можно больше и свалить подальше.

И что же получается? А получается то, что у Пугачева был огромный партизанский отряд, который мог делать диверсии, грабить обозы и склады, но воевать в чистом поле против регулярной армии не мог. В поле против обученной армии любая, даже превосходящая по численности банда - это просто «очень много мяса».

Отсюда делаем вывод, что бодаться в лоб с армией нельзя ни в коем случае. Надо сколачивать «летучие» отряды, ибо не воевать я сюда пришел - а грабить. А крестьяне, инородцы и прочие пусть сидят по своим домам. Пусть грабят и творят диверсии каждый в своем районе, а я буду разъезжать и деньги с них в «общак» собирать.

Красота.

Прошла неделя и вот сидящие у окна арестанты вдруг загомонили:

-Вон Василий Федорович Щолоков идет, никак приехал из Москвы. Человек он очень добрый, часто приходил сам в острог подавать милостыню или присылает мальчика с калачами для раздачи их арестантам.

И в самом деле, на следующий день появился пацан с калачами.

– Чей ты человек и от кого ходишь с калачами?

Подошел я к парнишке.

– Я от купца Василия Федоровича Щолокова.

Малец насторожился.

– Пожалуйста, мальчик, скажи, чтобы Василий Федорович, пришел ко мне Скажи ему, что зовет его донской казак, который имеет нужду.

Прошло несколько томительных в ожидании дней. Купец явно не торопился на свидание. Выдерживал марку, согласно местным обычаям.

Ну да ладно. Главное, что пришел. Как говориться: лучше поздно, чем никогда.

– Кто здесь донской казак Емельян Иванов?

Чувствуется с гонором мужик.

– Отец Филарет приказал вашей милости кланяться и просить, чтобы попросили губернатора и кого надобно, чтобы освободили меня.

Противно, но роль крестьянина приходится играть.

– А по какому делу ты сюда загремел?

– Оговорили меня, - говорю. - За крест и бороду страдаю.

Рожу постарался сделать пожалостливей.

– Ладно, - равнодушно окинул меня взглядом купец. - Схожу к губернатору и секретарю и попрошу их.

– Бога ради, – уговариваю его, – постарайся, чтобы выпустили меня на свободу. Предложи губернатору сотню или больше рублей, и секретарю тоже. Деньги у меня есть. Они лежат у отца Филарета, и, как только ты ему напишешь, он немедля пришлет их.

– Хорошо, хорошо, попрошу.

Купец заторопился. Сунул мне в руку рубль и ушел.

Встретились с ним несколько дней спустя.

- О тебе переговорил с губернатором и с секретарем.

Что-то купец в глаза не глядит. Врет что ли?

- Деньги-то им предложил?

- Предложил. Предложил. А как же? По двадцать рублей пообещал.

- Я же просил по сто рублей и более пообещать.

-Да зачем столько? Ты же не купец и не барин. Достаточно двадцати рублей.

Ну что тут сказать? Может он и прав. Но у меня ощущение, что он лжёт.

На совете с Богомолом решили подождать месяц. Если никаких изменений не будет, значит - сами устроим побег. Ох как не хочется такого варианта. Это ведь значит, что будет погоня и снова придется прятаться. А скорее всего и убивать охранника придется.

Месяц прошел, а изменений в моем положении не произошло и мы с Ванькой стали готовиться в бега.

Изначально планировали купить лодку и, как только вскроется река, сплавиться по течению. Бежать пешим ходом не было никакого желания. Да и не убежишь далеко. Объявят план перехват и через пару дней выловят.

Решили, что нам необходимо как можно резче стартануть и уйти подальше в первые же сутки.

Но тут возникло сомнение на разумность побега по реке. Во-первых, никуда не свернуть, чтобы сбить преследователей со следа. Во-вторых, на воде всегда на виду, обнаружить могут очень быстро. Ну и в-третьих, догадаться, что мы ушли вскрывшейся рекой, очень легко.

Решили сделать тактическую хитрость. Купить лошадей и оборудовать фургон, как у переселенцев в Америке. Продуктов на первое время загрузить, чтобы не светиться в деревнях и быть полностью автономными. Да и спать в таком фургоне будет уютнее. Дождаться когда вскроется река и бежать, держась от нее подальше.

Богомол провозился со сборами две недели. Даже карабин где-то прикупил для меня, такой же как и тот, что дарил мне прежде. Река уже несколько дней как вскрылась, следовало поторопиться.

С утра, по дороге на Арское поле, уговорил конвойного зайти в кабак и немного выпить. Показал деньги. Тот аж руки потер от радости. Попался мне любитель дармовщинки и это было очень не плохо.

В кабаке заказал вина на 15 копеек, пива на 7 и меду на 14. Решил закатить «ерша», чтобы долго не возиться с конвойным. Жаль только, нормальной водки в кабаке не оказалось. Но и так вроде получилось неплохо. Товарищ попался жадным на выпивку и вылакал все почти в одно горло. А через полчаса оказался готов, еле тепленький.

Я погрузил этого алкаша в стоящий у крыльца фургон и мы поехали в обнимку горланя несуразные песни. Богомол правил лошадьми как лихой кучер и через минут сорок мы уже въехали в лесок за городом. Тут вроде конвоир немного прочухался и явно заподозрил что-то недоброе. Дальше тянуть было уже нельзя. Я накинул тонкий кожаный ремешок ему на шею и стал затягивать. Конвоир задрыгался и мы едва не вывалились из фургона, повалившись на пол.

-Держи ему ноги.

Заорал я Богомолу затягивая удавку. Вскоре бедолага захрипел и перестал дрыгаться.

- Придушили маленько, да может - отпустим.

Предложил сердобольный Ванька. Да только я зарекся уже не страдать гуманизмом, после встречи с крестьянином Филипповым.

До давил не испытывая никакой жалости и выбросил в кусты вместе с ружьем, когда заехали подальше в лес. Нам «вещдоков» в фургоне даром не надо. И так по краю ходим.

Глава 13

На дворе был конец мая, когда Чика вновь объявился в Яицком городке у Тимофея Мясникова. Исхудавший, но все такой же порывистый, дерзкий. Было видно, даже вынужденное проживания в шалашике на Узенях в компании с двоюродным братом Ильей Ульяновым не изменило его.

- Слышь Тимофей, айда съездим на речку Таловую, - озорство плескалось в медовых глазах неугомонного казака. – На сайгаков поохотимся.

Удивил, конечно.

На кой шиш сдалась ему сайгачатина? У себя на Узенях, небось, ничего кроме нее и не ел. Места ведь там совсем глухие, где же домашней свининой или говядиной разживешься. Все на дармовщинку, наверняка, налегал - питался убоиной. Мясников в душе усмехнулся, но вида не подал. Знал уже не первый год Чику и манеры его знал хорошо.

- А айда съездим. Проветриться не помешает, да и от ушей чужих побыть подальше.

По тому, как озорно блеснули глаза собеседника, понял, что угадал. Ох уж эти секреты и тайны. Что с народом-то сделалось? Никто никому не доверяет. Да и то, если честно сказать, откуда столько наушников да доносчиков в миг объявилось. Вроде же были все казаки как казаки. А теперь из-под каждой половицы уши торчат. Вот ведь жили себе - не тужили. Горя не знали. Перед обществом совесть имели, не дай бог кто худое про тебя скажет.

Так на тебе!

Нет. Бабы ведь всегда были такие – сплетницы. Оно и понятно. Всю жизнь у печи: то пекут, то с детьми вошкаются – из дома ведь дальше соседки и не выберешься никуда. С тоски можно помереть от жизни такой. Вот они шушукались разнося промеж собой всякую чепуху. Но теперь-то, из-за раскола, и казаки стали не хуже баб. Чуть кто-то бзднул у себя в закутке, тут же бегут с пяток станичников с доносом к старшинам в надежде выслужиться. Ох и времечко пришло. А что же дальше-то будет?

Сам-то Тимофей хоть грамоте и не обучен: ни читать, ни писать не умеет – но, тем не менее, жуть как любит пофилософствовать на разные темы. Да и стоит упомянуть, что слова философия он отродясь не слыхивал. Но тут, скорее всего, можно предположить, что профессия сапожника (которой Тимофей с юности зарабатывал на пропитание) как-то незримо связанна с тягой к размышлениям.

- Чего ради подорвался на речку Таловую? Говори уж не томи. Здесь-то чужих ушей нет.

Отъехали к тому времени от Яицкого городка версты три. Вокруг цветущая весенняя степь да холмики сурчинных нор.

- А это что по-твоему? – весело косит глазами в сторону Чика.

Лохматый зверек застыв столбиком следил за двумя конными казаками.

- Ну уж если и байбаки на старшинской стороне, то нам точно кирдык, братко.

Оба беззаботно заржали, спугнув незваного наблюдателя.

- Это точно. А позвал я тебя, Тимофей, для того, чтобы посмотреть на Государя нашего Петра Федоровича.

- Так это он был? – Мясников заржал во всю мощь и так откинулся назад, что едва не выпал из седла. – Прости меня государь, что не признал тебя. Прости Христа ради, раба своего неразумного.

Так и дурачился всю дорогу до Талового умета. Уже когда въехали в ворота постоялого двора оба неприятно поразились увидев количество народа, сбежавшегося со всей округи. Веселье как ветром сдуло. В толпе мелькнула парочка знакомых лиц. Постарались сделать вид будто не узнали. Из разговора двух незнакомых казаков удалось подслушать, что государь пока еще не прибыл.

Не прибыл?

Ну и ладно.

По-быстрому устроились на ночевку, а с утра пораньше Чика зажал в тихом месте хозяина постоялого двора Оболяева по прозвищу Еремина Курицу и прошептал на ушко:

-Где?

Тот какое-то время косил глазами по сторонам, будто выискивал кого.

-Езжай вдоль речки.

Резко оттолкнув от себя Оболяева, Чика пошел далее, делая вид, что ничего не случилось.

- Думаешь, не соврал?

Тимофей обернулся к отставшему Зарубину. Они уже с полчаса двигались по росистой траве вдоль Таловой.

- Да кто ж его знает-то? Может и соврал, – Зарубин был непривычно задумчив и ему явно не хочется говорить сейчас об этом. – Ну ты глянь на них. Кругом куда не кинь все те-же знакомые рожи.

К ним со стороны подъезжала та самая парочка знакомых, которых они видели на постоялом дворе. Там, среди толпы, они не подали вида, что заметили друг друга. Но здесь, вдали от людей, на берегу речки было бы глупо продолжать игру. Это были свои казаки Караваев и Шигаев.

- Вы небось тоже тут государя рыщите по кустам, - развеселился Мясников. – Мы вчера одного видели. Вылитый байбак.

Шигаев со спутником веселья Тимофея не поддержали.

-Оболяев сказал, что он где-то здесь.

- Это Еремина Курица-то. Да этот пройдоха наверное опять какого-нибудь «чумазого» за императора принял.

Мясников имел ввиду, кого-нибудь из полуграмотных крестьян. В последнее время они сотнями бежали из центральных областей на Урал, спасаясь от барского произвола, а зачастую и от праведного наказания за преступления.

- Ну, «чумазый» или нет мы как раз и посмотрим.

Чика зло ощерился и внимательно оглядел попутчиков. Все покивали, давая понять, что поглядим – не слепые же?

Так и двинулись вчетвером дальше.

«Точно, рожа чумазая, - Чика зло сплюнул в траву, глядя на представшего перед ними человека в поношенной одежде и с темным от загара лицом. – Хотя как будто из наших – из казаков».

Я стою растерянный перед неожиданно выехавшими из-за кустов всадниками. Хоть и ждал со дня на день подобной встречи, но как-то все время она представлялась иначе. Тем не менее, я понимаю, что вот эти внимательно разглядывающие меня товарищи и есть комитет по встрече императора. На физиономиях явно нарисовано разочарование. Тут и к гадалке ходить не надо, чтобы понять отчего. Вид мой откровенно далек от императорского. Ну а что вы хотите? Я уже месяц в бегах. Валандаюсь как сурок по степи. Условий для нормальной жизни абсолютно никаких. Ночую в фургоне, чаще всего в каком-нибудь лесочке. Ем то, что дадут. На счет еды не буду грешить, кормежка приличная. На этом Ванька не экономит. Но вот с нормальной ночевкой, очень часто проблемно. Могут опознать и донести. Народ кругом такой паскудный собрался, что просто мама не горюй. Там у себя, я думал, что это Перестройка и Борька Ельцин виноваты. Испортили народ. Но теперь думаю, что народ и до того был не многим лучше. Все указывает на то.

Тут еще такое дело. На дворе хоть и май месяц, но вода в реке холоднючая. Да и я, как назло, ни разу не морж. Хотя тело и досталось довольно крепкое, но чисто психологически не могу залезть в холодную речку. А помыться не мешало бы уже давно.

Если честно.

Да и направлялся сейчас чтобы умыться, но видно не судьба.

- Ты кто таков?

Лицо худое – больной или с питанием проблемы? Глаза желтые как у тигра и злые. Похоже, что он меня уже прибить готов. Хотя я еще ничего не успел им сделать.

- Конь в пальто. Не видишь что ли? А ты кто?

Переглядываются. Не совсем поняли, видать, про пальто. Сейчас еще нет в этих местах этого элемента гардероба. Не доразвилась местная мода.

Тот, что спросил, перехватил по удобнее карабин и я чутким ухом уловил как он взвел курок. Теперь нужно было срочно куда-то сместится, так как ствол оружия был направлен точно мне в живот. А мой карабин хоть и в руках но не заряжен.

-Я Иван Зарубин.

Я уже и сам опознал этого перца. Глянь, какой он оказывается резкий! От греха подальше отошел в сторонку и подсел к костру, у которого ночевал. Дрова уже прогорели, парочка угольков еще краснела среди кучи седого пепла.

- Тот самый Зарубин, который по прозвищу Чика, - проявил я осведомленность. - Мало того, что фамилия такая говорящая, так еще и прозвище намекает на то, что ты может и не силен в политесах и совсем не обучен вести дискуссии, но за то очень легко можешь «чикнуть» любого прохожего.

Лица вытянулись. Смешно на них смотреть. Натужились и скрипят мозгами. Вижу, удивил их крепко. Ведь явно картинка перестала соответствовать тому, что слышат уши.

- Ну что ж, приветствует тебя Иван Зарубин-Чика и всю честную компанию казак станицы Зимовейской войска донского Емельян Пугачев.

- Ты не конь, но и не казак. Говоришь не по-нашему. Но и не из крестьян. Это точно.

Зарубин явно в растерянности. Казаки тоже.

- А может я верблюд?

Улыбаюсь как можно беззаботнее.

- Да нет. На верблюда ты тоже не похож.

Казаки задумчивы и серьезны. Моего веселья не разделяют.

- А кто же я тогда?

- А кто тебя знает? Может ты действительно государь Петр Федорович?

Глава 14

Весна в этом году на Южном Урале наступила очень рано, хотя здесь не редкость когда в конце февраля начиналось потепление. Но в этот раз уже в первых числах апреля на деревьях проклюнулись листочки, а поля на Пасху были сплошь покрыты цветами. В палисадах вот-вот должна была зацвести сирень, а акация уже давно распустилась.

Началась настоящая жара. Солнце пекло так нещадно, что зелень местами начинала терять свою весеннюю свежесть. Ко всему этому еще набежали пыльные ветра. Но этим напасти, конечно же, не ограничилась.

Воздух в округе заполнили мириады маленьких мошек. Целые облака их двигались над степью, следуя течению ветра. Они досаждали не только скотине и человеку. Но доводили до бешенства и делали агрессивными обычно пугливых сайгаков (азиатских антилоп с большими ноздрями) напрочь забивая своими тушками горбатые сайгачьи носы во время бега. Поэтому, в жару, бедные животные ложились на скатах холмов, засунув морды в отверстия всевозможных нор и оставались неподвижными. А казаки пользуясь этим обстоятельством, подкрадывались и стреляли их из винтовок.

И вот четверо таких охотников сейчас сидят передо мной на лошадях и ломают голову над тем, кто же я есть.

Тут очень вовремя нарисовался из ближайших кустов мой рояль, в виде Ваньки Богомола. А Зарубин как утопающий тут же решил ухватиться за эту неожиданную соломинку.

- Скажи нам божий человек кто перед нами?

Ванька артист еще тот. Хоть пол морды и закрыто маской, но этот чудик так научился говорить глазами, что и языка ему не надо. Вот и сейчас смотрит и будто не зрелые казаки перед ним, а сироты неразумные. Столько в этом взгляде невысказанной жалости, что я чуть не заплакал. Аха-ха!

-Вы государя, когда в последний раз видели, казаки?

В голосе и в позе Богомола сквозит вселенская печаль. Парни растерянно переглядываются.

- Да мы его ни разу не видели, но неужто мы государя не опознали бы?

Признается за всех простоватый Мясников.

- А я его и ранее не раз видел, - врет безбожно Ванька. – И сейчас перед собой вот лицезрю.

Это и было последней каплей переполнившей чашу или соломинкой сломавшей верблюду хребет. Слезли казаки с коней, опустились как один на колени и шапки скинули - как смерды. Хоть и не в их это обычае – ломать шапки, но тут чувствуют свою вину. Шутка ли? Не признали по глупости самого государя императора, да еще так грубо с ним говорили.

- Прости нас не разумных государь Петр Федорович.

Чика вроде как винится за всех, а у самого улыбка от уха до уха и раскаяния ни в одном глазу. Вижу рад человек, что нашел то, что искал. В его немудреном казацком представлении император и должен быть таким вот без башенным. И чтобы страха ни капельки и чтобы сыпал шуточками такими вот подковыристыми и не совсем понятными, не здешними. Будто человек этот не жил среди простых людей, а вот взял и свалился с луны.

- Ну и где ты пропадал?

Настала очередь и Ваньке держать ответ.

- Сбегал в Таловый умет, поглядеть собрался ли народ. Да и поесть тебе прихватил, государь.

И словно фокусник выставил передо мной еще теплый горшочек с нашими уральскими пельменями в сметане, пол каравая свежего хлеба, крынку с молоком и парочку беляшей. Ох, угодил! Что уж тут сказать?

- Эх, еще бы кофе попить. И была бы вообще благодатью эта жизнь на пленэре.

Невольно вырвалось у меня. А казачки понимающе закивали. А как же? Императорам ведь положено по утрам "кофием" баловаться.

Этот хитрован Богомол, похоже, выучил все мои предпочтения и слабости и теперь ловко манипулирует мной. Ну и ладно. Пока это не страшно, а дальше подумаем - как с этим быть. Опасно это, когда кто-то знает все ваши предпочтения и читает вас как открытую книгу.

Со смаком принялся дегустировать пельмешки и мельком глянул на казачков. Как упали на колени так и сидят. Ну и пусть посидят.

- Расскажите, что тут в округе у вас творится.

Тут уже слово взял Шигаев. Обстоятельно так обрисовал ситуацию. Хоть ничего нового и не сообщил. Все их новости мне давно уже рассказал Ванька Богомол, у которого кругом свои надежные информаторы.

Поел не спеша и решил все же идти в народ. Казачки вроде хотели полюбопытствовать о том, как это государь докатился до жизни такой, но я на подначки не поддался. Лишь пообещал, что скоро все узнают.

Ванька уехал к Филарету. Я так понимаю, чтобы отчитаться о нашем нелегком возвращении. Мошну свою, пояс тряпочный с деньгами, наконец-то, отдал мне. Что не говори, а наличие финансов весомо давящих на поясницу, очень сильно придает веса. У меня даже походка стала более солидной, чем до этого. Ха-ха.

Ну вот мы, наконец, и въехали на постоялый двор. А тут полнейший бедлам. Народ кучкуется по закуткам, о чем-то озабоченно шепчется. На нас просто ноль внимания.

Я окинул быстрым взглядом хозяйство. Нужно было выбрать место для эффектного явления народу с подходящей для случая пламенной речью. Речь у меня уже давно заготовлена и отрепетирована. Осталось только подобрать подходящий антураж. К великому сожалению, броневика как у Ленина во дворе не оказалось. Что и не удивительно. Не тот ныне век. Может с телеги какой толкануть речугу. Представил, как это будет и тут же похерил. Нет, это не мой стиль. Однозначно. Нужно что-нибудь знаковое и легко читаемое для местных обывателей. Может стол поставить на крыльце, оно тут на высоте второго этажа, а народ согнать во двор. Получится как президиум на партсобраниях у большевиков. А он мне нужен этот президиум? Скорее всего нет.

Так и не решив ничего, выловил в тереме Оболяева и велел гнать весь народ во двор, а на крыльце приготовить место для меня. Буду, мол, с народом говорить. Оболяев быстро соображает, что от него требуют и показывает мне некое жалкое подобие кресла. Это скорее всего даже не кресло, а простой стульчик, но с подлокотниками. То есть с претензией на то, что не просто стульчик, а почти кресло или даже трон.

- Да ведь он какой-то весь поцарапанный.

Меня одолевают сомнения. Но Оболяев обещает обернуть его золотой парчой и божится, что все будет просто отпад.

-Делай как знаешь. Только найди приличную одежду. Не в этом же тряпье мне перед народом являться. И цирюльника какого нибудь пришли, чтобы постриг меня и побрил по-быстрому, так как я скажу.

Через минуту сижу на лавочке, а вокруг меня топчется молодой цирюльник. Он от страха потеет больше чем работает. Но хоть и с трудом дело наше двигается в нужном мне направлении. А нужно мне сделать так, чтобы больше меня не принимали за казака. Я должен коренным образом отличаться от всех окружающих. А для этого в первую очередь пришлось избавиться от прически в стиле «горшок» и бороды лопатой. Спереди и на висках волосы постригли очень коротко. Лишь на затылки не тронули и заплели в косичку. Это сейчас признать высшего сословия. А из бороды сделали аккуратную "испаньелку", начисто сбрив ненавистные мне баки. Борода у меня это дань моим «крышевателям» - старообрядцам. Без нее нельзя. Вдруг обидятся и перекроют финансирование и капец всем моим наполеоновским планам.

Парочка дворовых парней сноровисто обрядила меня в чистую одежду и какой-то ужасного зеленого цвета кафтан. Похоже это парадная одежка самого хозяина постоялого двора. Сойдет и так, за неимением лучшего.

В благодарность за услугу сыпанул горсть монет Оболяеву и тут же об этом пожалел. Тот как получил деньги бухнулся на колени и чуть ли не обувь мне стал целовать. А я расстроился, что отправил Ваньку к Филарету. Без него похоже, из-за незнания реалий, я быстро пущу казну по ветру.

Ну вот и настал момент истины. Я в оглушительной тишине, деревянной походкой прошел к укрытому золотой парчой креслу, напоминающему дешевую декорацию провинциального театра на выезде.

Глава 15

Уселся в неудобное жалобно скрипнувшее кресло. Молча минут пятнадцать разглядывал толпу, а она соответственно в мертвой тишине разглядывала меня преображенного. Тут принято важные дела делать степенно и не торопясь, без несолидной суеты. Едва пошли шепотки решил, что пора приступать к основной части моего явления.

Начал я с того, что устав от забот государственных, решил податься на покой. Уйти куда-нибудь на Урал в пустоши и спасать молитвой в уединении свою душу. Замаливать накопившиеся за прожитые годы грехи. Теперь-то я понимаю, что то была минутная слабость. А тут еще донесли, что задумала супруга моя, подбиваемая гвардейцами, измену. Задумали они убить меня.

Пришлось делать десяти минутную паузу, во время которой народ шушукаясь пропитывался информацией и приобщался к высокой политике. А я, внимательно отслеживая реакцию толпы, попивал слабенькую вишневую наливку поданную сообразительным Оболяевым.

Дождался пока народ немного угомонился и продолжил далее, что стало обидно, и решился тогда на хитрость. Поменялся одеждой с солдатом охранявшим меня. На утро напали на него гвардейцы и стали убивать. А я, от греха подальше, через потайные двери подался в бега. Сопровождал в пути меня офицер верный. Направились мы с ним в сторону Синбирска. В дороге чего только не я насмотрелся. Кругом воровство, нищета и разорение. Указы мои не исполняются, а если и исполняются, то не верно. Врали кругом мне министры, а я им верил.

А как же иначе? Я же должен быть белым и пушистым.

Гвардейцы на радостях пьянствовали дня три, а когда протрезвели, то увидели что убили не меня. А я-то уже убежал далеко. И тут разослали они кругом указы и своих людишек, чтобы непременно изловить меня и убить по-тихому. Ведь к тому времени уже повсюду успели раструбить, что я мертв. А я получается жив и здоров.

Непорядочек, однако.

С тех пор дважды меня арестовывали, но верные люди и бог сохранили меня. И вот решил я, что нужно вернуться на царствование и наказать воров. Иначе не видать нам правды во веки вечные. И бог нам не даст прощения.

В конце выступления выдал небольшой манифест:

«Я император Петр-3 казачьим станицам возвращаю право самим избирать на круге старшин и атаманов».

То, что происходило, мало напоминало митинг в духе октябрьской революции, который я намеревался устроить. Более всего это было похоже стенд ап выступление моего времени. Вот так и стравливал информацию дозированными порциями, что растянуло мое сольное выступление часа на три. А уж когда выдал свой первый манифест, началось настоящее светопреставление.

С трудом удалось, в сопровождении четверки казаков, что встречали меня у реки, задами выбраться с постоялого двора. Срочно нужно было добраться до Филарета. Явление меня перед «комитетом по встрече» и выступление перед казаками на постоялом дворе убедили наглядно в том, что в срочном порядке нужно менять внешний вид. Как ни крути, а истину, что принимают по одежке – отменить не получится. По хорошему, еще пол года назад надо было озаботиться этим вопросом. Но как всегда оказалось, что сильны мы задним умом. Ну кто бы сомневался.

Проблема была очень серьезной, так на пошив любого костюма понадобилось бы не менее месяца, а то и двух. А учитывая то, что это должны быть царские одежды, то есть как то украшенные и расшитые, то ждать пришлось бы не меньше полугода. Понятно, что возможности ждать столько времени у меня теперь не было. Революция вещь такая, что отложить ее не получится. Учитывая еще то обстоятельство, что стихийный процесс брожения в народ я сам только что запустил. Недели через два-три первый костерок будущего пожара охватившего половину империи неминуемо полыхнет в округе.

Нужно было изобрести нечто такое универсальное, чтобы и шить было просто и на вид было необычно для аборигенов уральских. Решил не мудрить. Вырезать дырку для головы посреди куска золотой китайской парчи, которую увел у Оболяева. С боков пришить штуки по три завязок. А если еще подкладку из кошмы сделать, получится почти бронежилет. Останется только решить вопрос со штанами и обувью.

Вот с такими размышлениями и доехал до Филарета.

Ванька увел казаков по хатам кормить обедом, а я изложил сообщнику все те проблемы, что возникли передо мной. Ну и обрисовал примерно, что рассчитываю предпринять в ближайшее время.

Филарет покопавшись в сундуке протянул мне богато расшитые золотой нитью сапоги с задранными к верху носками и каблуком сантиметра четыре.

-Замшевые? – спросил я, поглаживая мягкую кожу.

-Татарские сафьяновые сапоги, - чуть не закатывая глаза, сообщил мне Филарет.

Знать бы еще, что это значит. Кажется мне, что именно в таких сапогах на картинках и в мультиках в моем времени щеголяли добрые молодцы. А чем я не добрый молодец?

- Царских одежд нам тебе не сшить, действительно дело это долгое. А вот накидку твою нужно сшить длинною ниже колен. Будет как халат ордынский. Под него уже можно хоть что одеть. Хоть кольчугу.

Про кольчугу это он не зря упомянул. Пройдет немного времени и наверняка нужда в этом элементе гардероба станет насущной. А тут я еще вспомнил как мечтал что нашью на одежду газыря при первой же возможности. Филарет заартачился было, но я все же настоял на своем. Посмотрим , что получится.

Попутно всплыла еще одна проблема. Хоть единой формы казаки этого времени не имели но, тем не менее, мода в это время была довольно консервативной. Поэтому, казаки носили примерно одинакового фасона шапки, да и остальная одежда была одинаковой.

Но мне нужно было сделать так, чтобы своих казаков я мог узнавать из далека. Дабы избежать конфуза и не оказать случайно в окружении врагов.

Хотелось сделать для них что-то на подобии бронежилета, с множеством карманов. Но после долгих препирательств, наконец, остановились на варианте типа душегрейка без всяких карманов. Только без запаха, а на завязочках по бокам. Да еще и с оторочкой мехом вокруг горловины и с боков, да с газырями, уходящими под мышки. Обшитый снаружи ярко красным шелком, « императорский душегрей» (как обозвали его сразу казаки) выглядел довольно нарядно.

Филарет занимался обеспечением местных баб материалом для пошива хотя бы первой сотни «душегреек». Чику с казаками отправил за старыми знаменами, да еще дал денег на пошив новых.

Сам засел с Богомолом разрабатывать план дальнейших мероприятий. Прежде всего, нужно было заняться идеологической обработкой предполагаемых противников. С целью разложения армии, как это делали большевики в революцию.

Но засылать казачка с прокламациями и манифестами во вражеские ряды я не захотел. Во-первых, очень быстро выявят и схватят. Во-вторых, ладно если просто высекут, а могут ведь и повесить. А значит, нужно использовать для этой цели баб. Богомол давно уже имел целую сеть из сплетниц не только разносящих, но собирающих информацию. Вот ему и поручил заниматься идеологической обработкой и сбором информации. Рекомендовал ему так же нанять как агентов и местных пацанов от 10 до 14 лет.

Глава 16

Огромный, неторопливый и равнодушный к человеческим страстям и надеждам, раскаленный до ослепительности диск Солнца висит над степью.

Воздух пропитан горьким запахом полыни.

Иссушенная земля, веками попираемая сотнями тысяч неприкаянных пеших и конных, клубится в колышущемся зное удушливой пеленой.

Извиваясь, заполняя низины, поднимая облака пыли, разлилась по степи беспокойная живая река. Люди, опьянённые обманчивой мечтой о счастье, вновь бредут сквозь время, как тысячелетия назад.

Всхрапывая, обволакиваясь терпким запахом пота, усталые кони несут седоков навстречу закату по унылой монотонности.

В отупляющем знойном мареве кровавого цвета знамя взметнулось над всадниками высоко в небо, как напоминание о несбыточности мечты.

Завораживающим, пугающим призраком предстал перед изумленным народом наряженный в золото император, который совсем недавно был никем. Был обычной марионеткой судьбы, как и миллионы других обитателей планеты Земля, затерянной в необъятном пространстве Вселенной.

Явил он миру чудо — из личинки превратился в нарядную бабочку. И должен теперь, этот фокусник, устремится к солнцу, чтобы опалив крылья, раствориться в пустоте, оставив о себе смутные воспоминания и веру в то, что воплотить в жизнь мечту, навеянную обманчивыми видениями, возможно.

Балтай Идеркей с тремя наемными мишарями уже неделю был на покосе, когда внезапно объявился его неродной отец - башкирин Идеркей Баймеков.

- Случилось чего?

На душе у Балтая стало тревожно. Дома осталась жена с ребенком, да и второй уже был на подходе. К осени должен был родиться.

Идеркей, не спеша вытерев пот со лба и нахлобучив шапку обратно на голову,сообщил:

- Тут Чика и Караваев ездили на речку сайгаков стрелять, да встретили там самого императора Петра Федоровича.

- Так он же умер давно? – Балтай засмеялся. – Может шайтана встретили, да обознались?

- Кто ты такой, чтобы сомневаться в том, что старшие сказали? Ты посмотри, какая молодёжь пошла.

Лицо башкирина от возмущения пошло пятнами. А Болтай не на шутку смутился. Слово старших для молодого казака было весомо.

- Да ладно. Я же не спорю. Ну встретили императора, значить встретили. Нам-то чего?

- Того! Что собирайтесь и идите домой. Император народ созывает к себе на службу.

Бредем по степи огромным цыганским табором. Едем захватывать Яицкий городок – местную казачью столицу. Там укрываются старшины и все местное начальство.

О построении у местных казаков нет никакого представления. В лучшем случае они могут держаться кучкой по землячествам и сотням.

-Что так и будем двигаться толпой?

Смотрю недовольно на Чику. Настроение из-за жары ниже плинтуса. Соленый пот щиплет глаза. Назойливая мошкара лезет в нос и уши.

- Да не хмурься, ты Петр Федорович. Все же идет нормально. Гляди, сколько народу к нам прибилось. Скоро будем у городка. Возьмем его с ходу. Выгоним пинками полковников и старшин, а может и повесим. Ха-ха-ха. – Веселится Чика. - А там отдохнем. Баньку истопим. Помоемся. Ну и гульнем маленько.

- Не прыгнув не говори «гоп».

- Да ладно тебе.

Чика беззаботно улыбается. Он рад, что вокруг нас за-полдня скитания собралась толпа человек триста. По его прикидкам, толи еще будет.

Бог с ним, пусть едут толпой. Но меня неприятно озадачил тот факт, что все вокруг улыбаются и радуются мне, но в то же время ни одного моего указания не исполняют.

Впечатление, что все они собрались не для того, чтобы серьезно воевать, а чтобы прокатиться со мной как на смотринах. Громко призывая встречных: «Глянько, брат, кто с нами в компании едет».

Возомнив себя режиссёром-постановщиком исторического блокбастера. Определив себе "главную роль" – чудом спасшегося российского императора, вдруг решившегося стать "мужицким царем". Я неожиданно оказался окружен абсолютно не управляемой толпой, у которой совершенно другие мотивы.

Я им нужен тут как "живой символ", икона - "священный" образ народного царя, для ведения противоправительственной пропаганды. Своим присутствием я должен "освящающий" их планы и дела?

И вот теперь я снова ломаю голову над извечным российским вопросом: что делать и куда бежать?

Вокруг меня образовалось плотное кольцо из пятнадцати-двадцати казаков-«ближников». Под видом охраны они, похоже, взяли меня под арест. И теперь ни я к кому либо, ни ко мне никто посторонний пробиться не может. Мне показалось даже, что Богомол крутится здесь где-то рядом, но ко мне не может подойти. Нужно срочно избавляться от этой не прошеной опеки. При чем, сделать это незаметно и как можно быстрее.

Оказаться марионеткой в руках кучки казаков (как, скорее всего, произошло в той истории с Пугачевым) меня абсолютно не устраивает. Одно восстание год назад эти лихие парни уже слили в унитаз истории. И это восстание вполне успешно сольют, мне ли этого не знать.

Так что придется взять в свои руки кровавый мясницкий топор и выправлять историю в нужное мне направление. Иначе подвала Южной башни Бутырки мне точно не миновать.

Для начала потребовал, чтобы нашли мне немедленно нескольких писарей-секретарей (по-местному дьяков) владеющих русской и татарской грамотой. Дело в том, что татарский язык в это время является языком межнационального общения мусульман Урала, Поволжья, Сибири и Средней Азии.

Караваев привел парня лет двадцати пяти. Тот назвался Иваном Почиталиным.

Башкирин Идеркей Баймеков, представившийся Идоркой, привел неродного сына Балтая.

Балтай Идеркеев оказался двадцатитрехлетним туркменом-эрсарынцем уже четвертый год пребывающим уральским казаком. Так что, среди уральцев, оказалось, кого только нет. Ну, разве что африканцев пока не встретил, а так и калмыков, и татар, и башкир, и киргизов и прочих очень много. Причем и веру они сохраняют свою. Никого тем, что среди казаков полно мусульман и буддистов здесь не удивишь. Вот такая вот на Урале толерантность.

Балта рассказывает, что отец его в начале зимы подался к родне в Каракумы. Сам парнишка в тех краях ни разу не был, родился и вырос в Башкирии. Его мать родная сестра Идорки Баймекова.

Сдается мне, что папаня парня решил добыть немного подарков. Не с пустыми же руками являться к родне. Но тут на беду ему повстречался один попаданец (не будем показывать пальцем) и все папашины планы оказались прахом.

Оба парня по местным понятиям очень продвинутые, владеют и татарской и русской грамотой.

До вечера сочиняли втроем обращение к казакам и местным инородцам.

Велел своим секретарям на привале размножить и разослать грамоты по округе.

Уладив с ними вопрос с воззваниями, спросил у Чики: куда он нас ведет?

- Заедем на парочку хуторов по пути. И там посмотрим, сколько народу пристанет. Если окажется, что войска мало, то скроемся в Узенях. Но я уверен, что когда подъедем к Яицкому городку, то многие тамошние перейдут на нашу сторону.

- Не стоит на это надеяться.

Предостерег его я. Ведь знаю, чем все кончится.

Но Чика уже назначил себя воеводою и у него есть свой круг советников, с которыми он в прошлом году поднимал восстание. Поэтому ко всем моим опасениям он относится снисходительно.

Но я не настаиваю. Решил, дать им возможность «вляпаться по самые не могу», а потом помочь выбраться из дерьма. Иначе они так и не станут слушать меня.

Глава 17

Пьер-Симон, маркиз де Лаплас был французом, математиком, механиком, физиком и астрономом. Прославился он работами в области небесной механики и дифференциальных уравнений. А так же оказался одним из создателей теории вероятностей.

В этом, тысяча семьсот семьдесят третьем году, применив математический анализ, он должен доказать, что орбиты планет устойчивы, и их среднее расстояние от Солнца не меняется от взаимного влияния (хотя испытывает периодические колебания).

В годы французской революции этот самый Лаплас будет руководить комиссией по введению метрической системы.

К чему тут вся эта википедия?

А вот к чему.

Известна анекдотическая история из жизни этого самого французского математика. Дело в том, что Пьер-Симон насколько был удачлив в науках, настолько же был неудачлив в быту. Выражалось это в том, что он частенько становился жертвой уличных мошенников.

Видать, это так достало Лапласа, что он решил изучить свое невезение.

Даром что ли он был математиком?

Кстати, может быть, именно благодаря этому человечество получило его грандиозную «Аналитическую теорию вероятностей».

Начал француз со статистики. Он записывал все, что происходило с ним в течение дня. Вплоть до мелочей. В итоге математик заметил, что он расстаётся с деньгами в пользу мошенников тогда, когда его тапочки не находились на привычном месте.

Получается так, что некая сила посылала сигналы Лапласу, пусть и несколько необычным способом.

Это к тому, что вот наглядный пример знаков, которые посылают некие высшие силы людям.

Я не великий любитель мистики и всяких знаков. И довольно иронично относился в той жизни к всевозможным Глобам. Но вот сейчас на хуторе Толкалина нас встретила большая толпа казаков, среди которых больше половины калмыки и башкиры. Да еще скользкий как угорь Идорка, привел ко мне делегацию от главы казахского младшего джуса Нурали-хана. Просил тот прислать ему с муллой Карамуллиным какую-нибудь грамоту. Взамен обещал помощь воинами.

Я помню из истории - не будет никакой помощи.

Но, тем не менее, вот это и послужило толчком не позволившим свернуть в сторону и направило нас на штурм Яицкого городка из Толкалина хутора.

Уловили связь?

Толчок из Толкалина.

А отправились казаки под руководством Зарубина и друга его Мясникова (от слова «мясня» - замес) на битву. Не говоря уже про Пьнова, с которым я напился. Да еще если взять во внимание, что восстание (от которого многие в столице сделали в штаны) возглавил Пугачев. То возникает такое ощущение, что некто в шутку или серьезно, подает мне сигналы-знаки.

А тут еще казаки, видать, испугались моей внезапной активности с грамотами и воззваниями, и на всякий случай приставили ко мне адъютанта Екима Давилина.

Вникаете?

Давилку-удавилку.

Ну как не начать верить в мистику и в знаки?

Тут бы смайлик поставить улыбающийся, но не буду. Не шуточные дела вокруг уже разворачиваются.

Казаки притащили «за шкварки» двух избитых молодых парней на мой первый царский суд. Казака «послушной» стороны Алексея Шкваркина, зятя убитого бунтовщиками в прошлом году атамана Тамбовца.

А другим арестованным был дворянин, сержант 7-й легкой полевой команды, Дмитрий Гольминский. На вопрос:

- Куда путь держишь и зачем?

Дворянчик смущаясь ответил:

- Еду по форпостам. Дошел слух, что орда пришла к Яику.

- Не уж-то Нурали с малой ордой где-то поблизости ошивается?

- Про то не знаю, - признался сержант. – Велено предупредить, чтобы караулы были на стороже.

Похоже, совсем не умеет врать. В глаза смотреть не смеет и раскраснелся так, что об щеки прикуривать можно.

- Ну а ты зачем на хутор, где мое войско стоит, приехал? - спрашиваю второго.

- Я, послан старшиной Мартемьяном Бородиным из Яицкого городка. Выведать где вы, и сколько вас, - выдает этот недоумок.

Я с досады аж сплюнул. Ну, кто тебя за язык-то тянет, мальчишка?

- А что поумнее и постарше в городке никого не было? – спрашиваю его.

Парень обиделся. Видать, всерьез считает себя умным и взрослым. А я расстроился, что прислали двух пацанов, а научить (как отвечать, если попадутся) даже не удосужились.

И что теперь мне с этими бедолагами делать?

Повесить как шпионов?

Вокруг плотной, спрессованной, крепостной стеной стоят «ближники». В прямом смысле дышат в затылок, но в спину пока ничем не тычутся.

За ними замерла в ожидании зрелища огромная толпа казаков.

- Этих двоих в обоз под караул, - стараюсь говорить как можно убедительнее. - Возьмем Яицкий городок, тогда может их и отпустим.

Стоит гробовая тишина.

Я слегка скосил глаза.

Вижу, как Зарубин качает головой из стороны в сторону. Подсказывает мне, что решение не верное. А иди-ка ты, атаман со своими казаками, полем вдоль леса да с песней о комсомоле.

Повернулся налево, повернулся направо. Хотел развернуться и уйти. Но никто из «ближников» даже не шелохнулся. Никто не посчитали нужным дать мне пройти.

Ну не буду же я ними толкаться? Ладно, постою. Я не гордый, но злой и память у меня хорошая. Так что придет время – сочтемся, казачки.

Зарубин бесстрастно понаблюдал, как я топчусь зажатый казаками, и уставился мне в глаза. Ну что, поиграем в гляделки? Понял, что я не собираюсь ничего менять и, усмехнувшись (типа, ну чего ты уперся?), громко выкрикнул:

- А ну разойдись народ. Этих двоих в обоз. Приковать и чтобы глаз с них не спускали. Если сбегут - высеку виновных до смерти.

На следующий день, едва встали на привал, вновь притащили обоих парней ко мне. Вновь собралась вокруг меня толпа неуправляемых казаков. Адъютант мой Еким Давилин с казаком по фамилии Дубовый стали давить на меня.

- Надежа-государь, прикажи этих злодеев повесить. Отец вот его – указали на Шкваркина, - нам делал великие обиды. Да и сам он, даром что молод, но так же, как и отец, нас смертельно обижал.

Толпа разразилась криками в поддержку обвинителей. А я лихорадочно искал хоть какую-то лазейку, чтобы вырвать этих парней у толпы жаждущей крови.

А тут еще словно пелена спала у меня с глаз.

Понял я, что казаки и в прошлый раз и сейчас восстали, чтобы отомстить за обиду, которую им причинили. За то, что лишили их возможности выбирать себе старшин. Причем винили они в этом не правительство, а самих же старшин и казаков, которые с этим согласились. Вроде как, те оказались предателями казачьей вольности.

Ни о какой сознательности или о далеко идущих планах здесь и речи быть не могло. Даже диссидент Филарет со своими староверами, был более революционером, чем эти казаки.

И вот сейчас толпа галдела и жаждала мести. И я, как бы это странно не звучало, понимал ее. У меня у самого был крестьянин Филиппов, которого я зарекся убить жестоко за то, что он дважды едва не погубил меня.

Но и к казакам у меня уже имелись свои претензии.

Спросил у Шкваркина: знает ли грамоту? Оказалось, что нет.

- Готов ли присягнуть мне в верности? А там хочешь - иди ко мне на службу, а не захочешь - езжай домой. Что скажешь?

Я сейчас вроде как в роли Понтия Пилата, пытающегося спасти безумца. А он лишь улыбается, надсмехаясь над моей жалкой попыткой выручить его.

- Не буду присягать тебе, потому что ты самозванец. А вся ватага твоя разбойники и воры. Завтра вас всех повесят.

И демонстративно так улыбается. Похоже парень из идейных противников, но тем ему и хуже.

- Лучше бы ты присягнул и поехал домой. Но вольному, как говориться – воля. Может нас всех повесят завтра, но тебя-то вздернут уже сегодня. Подумал бы об этом своим умишком, вместо того, чтобы насмехаться над нами. Ну да, господь с тобой! Если человек глупый – это надолго, а если дурак – то это уже навсегда. Готовьте казаки рель (виселицу по-местному). Я умываю руки, а его отдаю вам. Вешайте!

Тут же казаки без церемоний схватили за «зашкварник» гордого юнца и потащила из круга.

- А этот чем провинился? - спрашиваю у Давилина о дворянчике.

- Этот вчера соврал, он вез грамоту. Вот она.

- Ну удивил. А то, что врет я и сам вчера видел, - постарался рассмеятся как можно беззаботнее и подошёл к арестанту. – Признаешься ли в том, что соврал?

- Признаюсь, что был отправлен комендантом Яицкого городка Симоновым в нижнеяицкие крепости и форпосты.

Дворянчик понурил голову в знак раскаяния.

- Ну а прочитать-то сможешь, что за петицию ты вез? Грамоту-то знаешь?

- Знаю, Помимо русской еще французскую, немецкую и польскую грамоту знаю, - выпалил сержантик.

- Хорошо! Читай!

С «петицией» было все понятно. Призывал комендант разыскать и схватить Пугачева.

- А чего Пугачева ловить? Пугачев сам идет в Яицкий городок! Если я — Пугачев, как они называют, так пусть возьмут и свяжут. А ты готов присягнуть мне?

- Готов, государь.

- А пойдешь ли ко мне на службу!

- Пойду – говорит.

Ну и ладушки! Хоть этот оказался с мозгами.

- Клянись, давай. А вам казаки, скажу одно – этого хлопца я не отдам. Отныне быть ему писарем (то есть дьяком) при мне.

Толпа разочарованно вздохнула, но в стороне уже разыгрывалось новое зрелище. Несколько казаков, наскоро вкопав пару столбиков, крепила перекладину виселицы.

Гомонящая толпа устремились туда.

Глава 18

Год назад. Лето тысяча девятьсот семьдесят второго года. Со стороны реки Чаган в Яицком городке на высоком подклете выложенном из дикого бутового камня и глины покоилась большая бревенчатая изба постоялого двора. К украшенному резьбой крыльцу подкатил покрытый густой пылью экипаж с запряженной парой упитанных лошадей. На козлах сидел тщедушный мужичек в простой серой рубахе с темными пятнами выступившего пота.

Когда лошади остановились, из экипажа показалась нога в сапоге с ровным голенищем, а потом и сам военный. Придерживая полы камзола, он грузно взошел на высокое крыльцо.

- Идите прямо и на право, ваше превосходительство, - выкрикнул ему вслед кучер.

Пригнувшись у порога, высокого роста генерал, шагнул в сенцы и, свернув направо, прошел в горницу.

Здесь было прохладно, чисто и уютно. Отблескивал золотом новенький образ в красном углу, под ним стол покрытый суровой скатертью и скобленые лавки. Печь светлела свежей побелкой в дальнем углу. В воздухе витал сладкий запах свежих щей.

Военный сбросил на ближайшую лавку треуголку, поправил парик и устало присел сбоку от стола.

Магнус Фердинанд фон Фрейман (более известный под именем Федор Юрьевич) был уже не молод и грузен телом. Не блистал красотой. Одаренный природой квадратным с сизыми прожилками лицом и дряблыми отвислыми щеками; круглыми черными, широко расставленными и слегка выпуклыми глазами. Все это, в сочетание с коротким вздернутым носом, делало его похожим на сердитого мопса.

В тысяча семьсот шестьдесят втором году, оставив из-за интриг должность Рижского коменданта, он в чине генерал-майора был отправлен в отставку.

И вот через десять лет, возвращенный на службу, он во главе пятитысячного отряда появился на Урале, чтобы усмирить мятежников.

В комнате никого не было. Приотворив дверь в сенцы, Федор Юрьевич неприязненно крикнул:

- Эй, есть кто живой там?

Тотчас в горнице объявился коренастый похожий на цыгана мужчина и вслед за ним русоволосая девка. Стройная, с легкой походкой и колышущимися под простой кофтой большими грудями.

- Добро пожаловать, ваше превосходительство! Отобедать изволите или прикажете подать самовар?

Генерал до неприличная долго разглядывал округлые формы, простенькое и милое лицо, крепкие босые ноги девицы, видимые из под черной юбки.

- Отобедаю – сказал наконец рассеянно приезжий.

Три дня назад восставшие во главе с походными атаманами Ульяновым, Пономаревым и Зарубиным-Чикой выступили из этого городка навстречу его карательному корпусу. Официально они утверждали что идут узнать о целях похода.

В действительности же повстанческое войско, насчитывавшее около двух тысяч казаков при десяти пушках, собиралось встретить Магнуса фон Фреймана с отрядом и не допустить их на Яик.

Семьи казаков тем временем съезжались с верхних форпостов в Яицкий городок. Тогда казалось, что повстанцы намерены стоять насмерть.

Генерал презрительно усмехнулся.

Вновь появилась девица с приятными колышущимися округлостями и выставила на стол ботвинью (холодный суп на кислом квасе, в который добавляют всякую съедобную «ботву»), нарезанную тонкими ломтями свежую осетрину и "багренец" – колотый лед.

Магнус выпил несколько рюмок водки, закусил солеными огурцами с укропом и стал шумно прихлебывать ботвинью, подкладывая деревянной ложкой в тарелку кусочки колотого льда.

После долгого пребывания в опале, он вновь был в деле. Все было отлично, в душе тихо теплилась сдерживаемая волей радость. Даже в этом знойном и незнакомом городишке со всеми его базарными запахами, в этой чистенькой гостинице не покидало его ощущение счастья.

Третьего дня на реке Ембулатовке у Рубежного форпоста его карательный корпус, состоящий из пяти тысяч человек при двадцати пушках и вагенбургах, встретил восставших. Первый день сражения, несмотря на превосходство сил, не дал ощутимого перевеса Магнусову отряду. Повстанцы сражались с исключительным упорством, искусно применяли имевшиеся у них пушки старого образца, неоднократно атаковали. Но к вечеру, однако, они оказались без ядер и пороха.

В случившемся на следующий день сражении бунтовщики потерпели серьезное поражение и стали поспешно отступать. Преследуя их, генерал подступил к Яицкому городку и стал готовиться уже к его захвату. Но казаки неожиданно добровольно сложили оружие.

В десятом часу утра, ослепительно солнечного и уже дышащего жаром, Магнус фон Фрейман вышел на крыльцо постоялого двора. Спал он в эту ночь мало. Маленькая безымянная девка лет семнадцати, не дававшая генералу всю ночь уснуть, уже на рассвете, выскользнув из под легкого одеяла, быстро оделась. Без смущения получив плату за свой труд, она торопливо шмыгнула за дверь.

Стоит отметить, что в это время (впрочем, как и много позже в двадцатом веке в отечественную войну) нордические немецкие парни, пришедшие на эти земли за богатством, сентиментальностью в отношение к коренному населению не страдали.

А чего им было страдать и миндальничать?

Кругом ведь одни дикари.

Поэтому, со свойственной его соотечественникам педантичностью, генерал переписал всех взбунтовавшихся казаков. А за тем, «принял ряд мер для успокоения умов»: обрезал бороды, вырвал ноздри, заклеймил каленым железом лбы, всыпал плетей и отправил на каторгу всех кого посчитал зачинщиками. Войсковую канцелярию расформировал.

В городке тем временем расквартировался правительственный гарнизон в составе 6-й и 7-й лёгких полевых команд и двухсот оренбургских казаков. Вся власть перешла в руки коменданта правительственного гарнизона командира 7-й полевой команды подполковника Симонова.

Собирать казачьи круги было строжайше запрещено. Колокол, служащий для этих целей, был снят. В случае необходимости, сбор казаков по приказу Симонова должен был осуществляться по звукам армейских барабанов.

После наказания главных зачинщиков, на оставшихся казаков были наложены крупные денежные взыскания. Причём штраф, наложенный на войско стараниями старшин распределялся неравно, с одних состоятельных людей брали меньше, а с неимущих больше.

Более пятидесяти казаков, признанных в числе зачинщиков, скрылись на дальних хуторах и в старообрядческих скитах на Узенях.

И вот, год спустя жалкая кучка - триста человек (из которых треть инородцы и крестьяне, работавшие по найму на ближайших хуторах) вновь объявилась в пяти верстах от городка.

Солнце палит нещадно, безжалостно выедая глаза. Полдень. Лето еще не вступило в права. Степь цветет разнотравьем, но все равно пыльно, томительно, мокро от влаги выступающей испариной, едва выпьешь глоток воды.

Холодком в животе у меня замерла тревога.

Такого количества народа, ясень-пень, недостаточно, чтобы штурмовать крепость. Из истории моего времени я знаю, что городок восставшие не смогут взять. Но меня такой расклад не устраивает. В городке лежит войсковая казна – «общак» уральских казаков. Его нужно срочно изъять.

Отправленные вперед дозорные донесли, что из крепости вышел отряд под командой майора Наумова. У него три пушки и человек пятьсот казаков под командованием старшин Акутина, Назарова и Витошнова.

Противники перешли по мосту Чаган и встали.

Настало время нам уносить ноги.

Но видя, что противная сторона, имея превосходство, не атакует, Зарубин двинул наше небольшое войско навстречу. Несколько пар казаков, снабженных грамотой, ускакали в сторону неприятеля.

Время ползет медленно. Мошкара, преследующая нас с рассвета, безжалостно лезет в глаза, от чего приходится постоянно щуриться. С удивлением впервые почувствовал, что заныли утомленные от постоянной гримасы мышцы лица.

В среде противников происходит, что-то неладное. Все топчутся на месте, вместо того, чтобы занимать оборону.

Несколько небольших групп казаков двинулись к нам. Едут прояснять, что происходит.

Началась активная агитация.

Глава 19

После дождя в поле было сыро и неуютно. День выдался ветреный, скотина уныло разбрелась по степи. Вдова, убитого на реке Ембулатовке у Рубежного форпоста бунтовщика Корнеева, Марфа с младшей дочерью Катериной на закорках пришла на пастбище, принесла узелок со скудной едой, чтобы Ванька (пастушок десяти лет) пополдничал.

Сама она не ела, все жаловалась, что кусок в горло не лезет. Ванька с недоумением смотрел на мать, на ее горло и, предчувствуя неладное, все пытался понять - в чем дело.

Все выяснилось очень скоро.

После полудня подъехали на телеге трое казаков из инородцев - калмыков. Незнакомые, черные, в засаленных кушаках. Они громко по-своему что-то обсуждали, а потом один из них подошел к оставшейся от отца Ваньки лошади, ухватил ее и побежал с ней по выгону. Ванька погнался вдогон за ним. Марфа стояла как вкопанная посреди выпаса и, прикрыв рот рукой, заголосила. Катька, глядя на мать, тоже заревела во все горло.

Сделав круг, инородец подвел лошадь к телеге и привязал ее к задку. Отшвырнул, вцепившегося в него Ваньку, сел в телегу и рысью поехал под горку.

Лишь когда один из оставшихся калмыков стал совать матери деньги, Ванька сообразил, что она продала лошадь. И тогда он тоже заплакал.

- Ну – кричал один из «черных» – чего мнёшься? Получай деньги и иди с богом.

Но Марфа упрямо, отталкивая его руку, громко причитала:

- Отстань окаянный, полцены брать не буду.

- Да ты сдурела, баба. Какая-такая полцены? Твоей кобыле годов-то более чем моей бабке. Бери не ерепенься!

Тут и подкатил старшина Иван Акутин, здоровенный, с орлиным носом и вечно прищуренными злыми глазами.

- Чего шумите, аль чего не поделили?

- Да вот деньги не хочет брать, дура.

Инородец криво усмехнулся.

- Да нешто это деньги-то за лошадь? – вновь запричитала Марфа.

Акутин вплотную подъехал к ней и равнодушно молчал. Разглядывая ее.

- Чего переливать из пустого в порожнее, возьми что дают, а то и того не будет. Хорошая цена за вашу лошадь.

- Да ты же и на лошадь не глядел, - пыталась нерешительно возражать Марфа.

- А чего на нее глядеть, что я лошади вашей не знаю?

С приходом зимы, когда в сизом от мороза воздухе закружились белые пушистые снежинки и замели луга, лощины и завалинку избы, начались и Ванькины мучения. Так ему хотелось удрать из дома, чтобы кататься с мальчишками по первому льду. Но мать брала в руки кочергу и грозно окрикивала:

- Ты куда это собрался? А ну сейчас же лезь на печь и смотри у меня, дождешься.

С грустью приходилось мальчишке довольствоваться на печи чашкой кулеша, да еще ломтем круто посоленного свежего ржаного хлеба, в довесок с кружкой теплого сбитня.

Но это было зимой. Деньги (добытые за лошадь, а потом и за корову) быстро истаяли в зиму. И с начала весны Корнеевы начали голодать.

Не было теперь по утрам ни кулеша, ни хлеба. Зато чуть что так сразу: «иди погуляй, родимый».

Ваньке стало душно, и он проснулся.

Откинув край попоны, в которую он закутался во сне, повернулся на бок и уже стал задремывать, когда хлопнула дверь. Марфа негромко чертыхаясь, втащила в горницу охапку соломы.

– Чего ворчишь, тетка? – гнусаво спросил юродивый странник. Он объявился у дверей уже по темну и напросился на ночлег.

Странник лежал на конике (в мужском угол, распложенном возле двери) подогнув под голову руку. Половину лица его скрывала дерюжная маска, а лоб был обезображен клеймом.

- А чего не ворчать, коли есть в доме нечего.

Марфа у печки загремела ухватами.

Странник поднялся и, широко разевая рот под тряпицей, обулся. В окно розовым светом пробивалось нарождающееся утро.

- Корову-то куда дели? Профукали?

Наметанным глазом гость разглядел вчера в темноте стоящую в углу двора телегу и пустые стойло и коровник.

– Продали зимой, кормить стало нечем?

- А лошадь куда дели?

-Тоже продали по осени.

Гость умылся, неторопливо расчесал костяным гребнем волосы и стал молиться на красный угол.

Одетый в засаленный кафтан, более похожий на рясу, он долго широко и размашисто крестился.

- Чего же ты огонь запалила, а чугунка не поставила?

- А что варить прикажешь? – обиженно спросила Марфа.

- Не уж-то нечего?

Юродивый строго взглянул на нее.

- Не грусти. Бог дал нам новый день, даст и пищу. Я вот живу без крова, все по задворкам, да по лужкам и бережкам и не страдаю.… Эх, не хлебала ты еще горе ложками!

- А ты по ночуй с детьми, когда они плачут во сне с голоду. Вот проснутся они сейчас и что я им дам? Уже оббежала все дворы, дали краюху хлеба, а как ее растянуть на весь день?

Марфа резко отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, а странник достал котомку, вынул из нее небольшой кусок сала и мешочек с пшеном.

- Ничего, ничего. Сейчас сварим кулеш, поедим. А там, глядишь, все и устроится, да и жизнь наладиться.

- С чего бы это? – горько усмехнулась потерявшая надежду Марфа.

- Слышала о том, что Государь император объявился?

- Слышала. Только мне-то что с того.

- А то, что собирает он народк себе на службу и жалование дает не малое.

- Так прибрал в прошлом годе кормильца господь, а сыночек еще мал годами для службы.

- Значит, сама пойдешь, раз больше некому.

- Виданное ли дело, чтобы баб брали на службу?

- Может и не виданное, только что с того? Тебе предложили, а ты уж реши, готова ли пойти на службу тайную к императору.

Марфа долгим взглядом вглядывалась в глаза странного гостя, ожидая подвоха. Мало ли найдется желающих по глумиться над бабой, оставшейся без защитника. Да и рискнула.

- Готова! Коли не шутишь?

- Какие уж тут шутки! Сейчас я буду читать клятву, а ты перед иконами повторяй за мной.

Когда обряд был закончен, странник присел на лавку.

-А теперь слушай меня внимательно. Когда поедим, мы с твоим сыном сходим на выпас и приведем лошадь, а ты тем временем погрузишь все свое добро на телегу. Затем я дам тебе пузырек с горным маслом и огнивом. Прогуляешься по городку и в укромном месте запалишь сараи.

- Ох, Господи! Прости меня, грешную,– невольно вскрикнула и закрестилась Марфа.

Странник строгим долгим взглядом уставился на женщину. Та враз поникла и в покорности низко опустила голову.

- Как разгорится пожар - придешь домой, погрузишь детей в телегу и поедешь к мосту через Чаган. По дороге всем будешь говорить, что это комендант Семенов запалил городок.

Как-то уж очень неудачно начался для меня этот год. Ну а дальше-то что? А дальше все то же самое - дела идут «сикось-накось». Хоть караул кричи.

Кругом куда не кинь - «цирк-шапито»: почти все кроме меня подозрительно радостные, на кого не глянешь – сияют как начищенные медные пятаки. Будто мы тут не убивать друг друга собрались, а съехались как реконструкторы на этно-праздник, где в финале будет море пива и раскованные девчонки.

А тут еще Иван Зарубин добил меня своей простотой.

– Да будет тебе хмуриться, батюшка-государь! Гляди, как народ радуется! Через два дня самому же стыдно станет, что ходил среди нас букой.

Раскованно, со снисходительной нежностью (от сочувствия ко мне, глупому) глянул на меня и в сопровождение своего друга Мясникова поскакал дальше.

Но тут случалась судьбоносная встреча (признаюсь, что с тайной надеждой ждал ее). Подъехали атаманы Овчиников и Лысов. Очень авторитетные люди в среде яицких казаков. С ними человек пятьдесят «ближников». Все они «противники», из высланного встретить нас Семеновского войска.

- Батюшка император, возьми нас под свою руку! Будем служить тебе верой и правдой.

- Возьму, отчего же взять. А если вы со своими сотнями, то будьте при мне. И покажите, где мы могли бы собрать казачий круг. Там вам зачитают мой манифест о воле и присягу, а вы, как и раньше, выберете себе новых атаманов и полковников. Любо ли?

- Любо! – загомонили казаки.

И тут же Лысов и Овчинников стали рассылать казаков за своими людьми, оттесняя от меня прежнюю «охрану».

Глава 20

Петр Быков, лихо щелкнув кнутом, ускорил свою чалую (седой масти) кобылку. Телега, оглашая округу грохотом, понеслась вдоль Чагана. Густая пыль клубится вслед над утоптанной скотом и колесами проселочной дорогой.

Полыхая малиновым заревом, остывающий блин солнца катился за горизонт над цветущим Общим Сыртом, широко раскинувшимся между реками Салмыш и Большой Узень. Вдоль дороги мерно покачивалось степное разнотравье, расчерченное седыми полосками цветущего ковыля и утыканное желтыми глазками степных тюльпанов.

Петр сидел на жиденькой подстилке из соломы широко раскидав ноги и подскакивал, подкинутый неподрессоренной тележной осью, на каждой маломальской кочке.

Время от времени оглядываясь назад, он шмыгал носом и зло сплевывал сквозь щербатые зубы.

- Надо же, едва не заарестовали. Ладно хоть свои казаки вступились, а то сидел бы сейчас в «темной».

Петр по поручению Зарубина отвозил манифест Императора отряду, вышедшему из Яицкого городка навстречу восставшим. Старшина Иван Акутин поначалу повязал вгорячах парламентера, но после долгих препирательств с казаками отпустил.

- Пошла, родимая! - кричит Петр и нахлестывает лошадь вожжами – Ирод, Акутин! Чтоб тебе сгинуть вместе со всеми «послушными» и полковниками. Из-за тебя я на круг не успею … Но-о, курносая, шевели копытами!..

Раскидав тучи брызг, он влетел в воду и отпустил чалую шагом через брод. Внизу под телегу шумно бежит, красная как кровь, окрашенная закатом вода. Чуть в стороне чернели отражениями на речной глади камышовые купы. За ними, по щиколотки в воде стояла молодая женщина. Низко склонившись, она полоскала в реке кофточку. Подол ее черной юбки высоко подобран и заткнут за пояс, обнажив крепкие ноги с крупными икрами.

Марфа Корнеева на минуту замерла, окинула быстрым и равнодушным взглядом казака на телеге и дальше зашлепала мокрой кофтой, разгоняя по реке маленькие красные волны.

Петру на миг померещился тонкий и пряный запах разгорячённой от работы бабы.

Переехав брод, казак соскочил на землю, а лошадь тумаком отправил обратно к реке. Кобыла тяжело выдохнула и, осторожно коснувшись храпами воды, пила сквозь зубы кровавого цвета воду. А Петр стоял с вожжами в руках, прислонившись к телеге и поглядывая в сторону камышей, где женщина стирала в реке кофту.

Лошадь дернулась, отрывая казака от созерцания.

- Ну-у! Куда тебя нечистая понесла?

Петру хотелось бы подольше задержать лошадь на водопое, но…

Женщина разогнув спину, выпрямилась во весь свой высокий рост и, вскинув русоволосую голову, открыто смотрела на казака.

«А ничего так баба! Едреная! – Петр расправил вожжи и на ходу лихо запрыгнул в телегу. – Такую можно даже вместо гати (плотины) поперек речки уложить…

Широко улыбаясь своим мыслям, он уже отъехал далеко в сторону от реки, а ему все казалось, что она смотрит ему вслед.

И все же, как не спешил Петр Быков, а на казачий круг все равно опоздал. К тому времени как он добрался до урочища «Крутицкая Лука», атаманы и полковники были выбраны. Петр лишь успел к моменту, когда казаки вслед за царевым дьяком Дмитрием Гольминским повторяли слова присяги Императору Петру Третьему.

Местных дорог-путей я не знал, даже в той жизни не приходилось бывать в этих краях, а по нынешним временам тут вообще глушь, поэтому благоразумно доверился местным казакам.

Движемся вдоль Чагана, в сторону от рубежа (границы). Лошади давно уже перешли на шаг. Вокруг по обе стороны проселка нетронутые покосы. Пыльная дорога вихляет из стороны в сторону, то пропадая в овраге или за кустами барбариса, то появляясь.

В стороне, чья-то маленькая пасека в несколько колодок притаилась в высокой траве.

У брода попали в засаду. Неожиданный грянул жиденький залп из десяти или двенадцати карабинов и в следующий миг уже свои же казаки вязали «обалдуев», решивших стрелять в царя.

Убить никого не убили, но напугать меня напугали. Ну не привык я еще к тому, что в меня из кустов «бабахают» словно я им селезень какой-то.

И так весь на нервах,а тут вроде как сорвался. Наорал на Овчиникова и на Митьку Лысова за то, что не выслали вперед дозора, обозвал их «раздолбаями» и как только доехали до урочища велел повесить всех тех, кто палил в меня и старшину их в довесок.

Слухи тут без всякого телеграфа уже завтра по всей округе разнесут весть, что нехер палить в сторону батюшки-императора. Он от этого сильно нервничает и, недолго разбираясь, вешает кучу народа.

Правда, тут опять не обошлось без пробуксовки. Эти два атамана, первыми удостоенные звания «раздолбаев», пришли просить за Витошнова, типа хоть и старшина, но наш человек. И утверждают, что он и меня раньше видел. Велел притащить этого старшину.

- Ну, рассказывай, - говорю – как близко ты меня видел?

Не надо быть Ломоносовым, чтобы понять: кто ж его сиволапого к императору близко подпустил бы? Там и граф-то не каждый удостаивается такой чести. Понятно, что здесь на Яйике Витошнов шишка на ровном месте и всеми уважаемый, зажиточный казак. Но кто он в столице? Овчинников с Лысовым, кстати, тоже из того же «круга тяжеловесов» - местных авторитетов. Это вам не Зарубин с Мясниковым и компанией, которые хоть и уважаемы, но из «легковесов» - из простых казаков. Оттого и оттеснили их без проблем от меня эти новые пришлые казаки.

- Ну чего мнешься? Может мне отойти на полверсты, чтобы ты меня лучше разглядел?

- Да не надо, - насупился обижено изрядно помятый старшина. – Ты же тогда совсем молоденький был, да и без бороды. Оттого трудно тебя сразу признать.

Казаки, затаившие до этого дыхания, метнули в небо шапки и огласили округу радостным воем.

Ну что же, поставлю старшине «зачёт». Нужны мне вот такие «тяжеловесы», пока что именно им безоговорочно доверяют простые казаки.

Ночевать в телеге или у костра под открытым небом день ото дня это, честно говоря, не мой стиль. Но когда деваться некуда терплю, конечно, хоть и ною время от времени. И окружающие с пониманием относятся, жалеют меня. «Это тебе не казак простой, который с рождения в седле и в походах. Он может у себя на десяти перинах спал, да кофей только попивал, а гляди, как жизнь с ним обошлась. Обманули и обобрали всего, вот и приходится батюшке-императору лишения терпеть».

Выезжать раз год на пару дней на природу, чтобы потом весь год, до следующего раза, об этом трындеть было у нас там вроде как за норму. Но ведь мне пару последних месяцев приходится ночевать то по лескам, то по оврагам. Уже в печенках сидит этот пленэр.

Честно говоря, обленился я в той жизни капитально. Очень привык ко всяким облегчающим жизнь удобствам: к чистенькому сортиру; к ванне с горячей водой в шаговой доступности двадцать четыре часа в сутки; к мягкому широкому раскладному дивану и чтобы непременно пульты под рукой (и от телека, и от сплит-системы). Да, и ноутбук, чтобы прям на пузе; и телефон в изголовье, даже руку тянуть не надо; и окна, чтобы закрыты плотно - и ни одного комара вокруг, и ни одной надоедливой мушки…

А тут гляжу, Зарубин с казаки чего-то гоношатся. Подошел к ним, а они шатер забабахали. Проще говоря, палатка такая большая - человек на десять. Не меньше. Ковры пестрые постелили и подушек всяких кучу накидали. И все это для меня единственного. Я так обрадовался (будто мне планшет с «вайфаем» подогнали), что даже прослезился.

Это все Идорка Баймеков хитрован узкоглазый подсуетился. Ну что же, угодили. И этим поставил «зачет».

Глава 21

А тут и круг казачий собрали. Митька Гольминский зачитал мой указ о том, что в моем государстве отныне крепостных или иных закабалённых нет. Все родятся свободными, живут и умирают свободными гражданами. Свободы могут отныне лишать только царевы приставы и только за преступления.

Второй указ был о том, что отныне в государстве будут царь с царицей и царевичами, царевы служивые люди и вольный народ. Все иные сословия отменяются. Царевы служивые люди будут военными и гражданскими.

И третий указ, гласил о том, что отныне все солеварни, заводы, прииски и шахты, а также вся земля и все что сокрыто под землей принадлежит царю и может быть отдано им или «ответственным служивым» по договору во временное пользование только народным артелям, имеющим старосту и правление.

А дальше народ стал выбирать себе десятников, сотников, атаманов и полковника. Описывать что и как было не буду. Скучно. Все и сами бывали на собраниях, думаю, что представляют какой это «дурдом». Я попытался протолкнуть Зарубина в полковники, но народ заартачился выдвинул Дмитрия Лысова. Вот такая демократия по-казачьи.

Я и в той жизни не был ярым демократом, скорее умеренным ее сторонником. От диктатуры в некоторых вопросах никогда не отказывался. Ну вот такой я был там - середина на половину. Ну и здесь, по-видимому, таким и останусь.

Ситуация снова норовила уйти из-под контроля. Пришлось ломать ее через колено.

Когда довольный выборами народ уже собирался разойтись. Попросил обождать маленько и объявил им, что назначаю Зарубина-Чику генералом и велю ему нанять войска для штурма Яицкого городка. Желающие могут записаться на службу и принять присягу у генерала только в составе полков, сотен и десятков. Оплата будет установлена согласно должности от 20 до 45 рублей. Служба отныне будет под девизом: «Один за всех и все за одного». Это значит, что если провинится один служивый, то наказан будет весь десяток. Если провинится десяток, то наказана будет сотня. Если провинится сотня наказан будет полк. При этом провинность в виде мародёрства и не выполнения приказа старшего приравниваются к предательству и наказываются расстрелом. Весь хабар добытый в бою принадлежит царю и отныне будет поступать в казну.

Вторым моим генералом назначил Мясникова и велел ему немедля нанять служивых казаков в мою личную гвардию.

- Да назначай ты, батюшка-государь, кого хочешь в генералы. Лишь бы тот человек не был лишен разума, да и был лоялен к нашим казачьим устоям.

Дмитрий Лысов поглядывал на Зарубина и Мясникова тяжело и не ласково. Чувствовалось, что тяготит его необходимость вести этот разговор. Обошли получается простые казаки троих местных авторитетов – Овчинникова, Витошнова и Лысова.

Всех пятерых я собрал у себя в шатре на совет. Тут же один из моих писарей Митька Гольминский. Он теперь вроде моего личного, особо приближенного секретаря.

- Уж не думаешь ли ты на самом деле Дмитрий Сергеевич, - говорю Лысову, - что можешь мне, императору Российскому, разрешать назначение генералов? Да еще и указывать какими они должны быть?

- Прости, государь- батюшка, - Лысов даже растерялся. – Ляпнул с дуру не думая. Кто же я-то такой, чтобы советы тебе давать?

- То-то и оно.

Вижу очень амбициозен он, потому и чувствует обиду за назначение генералов.

- А теперь послушайте мой первый приказ. Пиши Митя, – Гольминский, сидящий в сторонке макнул перо в чернила. - Я, Петр 3 - Император всея России и Великой Тартарии, с сегодняшнего дня назначаю своими генералами Зарубина-Чику, Мясникова, Витошного, Лысова. Записал? Дай листок сюда и подай чернила с пером.

Взяв у Гольминского приказ строго взглянул на изумленных казаков.

- Есть ли у кого-то из вас возражения по поводу назначения? Говорите, пока я еще не подписал приказ. После будет поздно.

Сам в упор строго смотрю на Лысова. У того от избытка чувств все лицо пошло красными пятнами. Больно уж он эмоционален, как бы инсульт его не стукнул.

- Ну вот и ладушки. Сейчас мой секретарь зачитает присягу, а вы, четыре генерала повторите за ним и распишетесь кровью на бумаге.

Всех четверых поставил в ряд перед собой, преклонив на одно колено. Слева от меня стоит Овчинников с развернутым красным знаменем, посреди которого (упс-с!) вышит белым восьмиконечный староверческий крест. Это самодеятельность «хитропопика» Филарета, с которой надо бы разобраться, но пока не до того. Пусть побудет, а там решим.

Справа пристроился Гольминский и, слегка заикаясь от волнения, читает текст присяги, которую я помню еще с армии (пришлось немного отсебятины добавить, чисто для адаптации к местным реалиям). Все очень торжественно, даже меня на слезу пробивает, а что уж про этих «местных», неизбалованных театром и кинематографом, говорить. В общем, не зря устраивал спектакль: и участники, и зрители получили не забываемое впечатление – особый успех имела сцена, когда с моей подачи каждый генерал надрезал большой палец и ставил кровяную кляксу на бумаге.

С сожалением пришлось свернуть торжественную часть и начать раздачу приказов.

- Приказ номер два. Я, Петр 3 - Император всея России и Великой Тартарии, повелеваю: 1. Генералу Зарубину-Чике нанять воинов для верной службы мне; 2. Назначить каждому воину оплату от двадцати до сорока пяти рублей согласно его должности. 3. Для лучшего опознавания обрядить нанятых воинов в красные «императорские душегреи» и белые кушаки. 4. Именовать, данное воинство с момента его формирования - «Императорская Красная Армия».

Вручил этот приказ лично в руки Зарубину.

- А ты, как избранный казаками атаман, - обратился я к Овчинникову, - собери всех согласных служить мне казаков и заключи договор с генералом Зарубиным.

Предупредив, что все происшедшее здесь следует хранить в тайне, отправил обоих заниматься делами.

Далее состряпал такой же приказ для Мясникова. Тому нужно было собрать сотню, обрядить ее в красные «императорские душегреи» и золотые кушаки. Именоваться эта сотня должна будет «Императорской Красной Гвардией».

Вручил приказ Мясникову тоже отправил набирать казаков.

- Ну а вы, - обратился я к Витошнову и Лысову. – должны, скрывая свое назначение генералами, как простые сотники собрать себе под команду всех присягнувших мне казаков из Яицкого городка и к ночи вернуться обратно к семьям. Всем говорите, что Император назначил генералом Зарубина-Чику, а вам мол служить под его началом показалось зазорным. Ночью грузите все свое добро в телеги и по утру отправляйте свои семьи из городка через мост на Чагане, а дома запалите.

- Как же так, - ворохнулся Витошнов, - самим запалить свои дома?

- А скажи-ка мне генерал Лысов, как грозился комендант Семенов?

- Грозился, что если мы перейдем к тебе, то семьи наши он казнит, а дома спалит.

- Ну а какая вам тогда разница от того, кто спалит ваши дома, сами вы или комендант Семенов? Вы лучше о семьях подумайте, а городку все одно - сгореть.

Вижу дошло до них.

- И что нам делать, когда семьи отправим за Чаган?

- Тебе Витошнов пользуясь суматохой захватить все пушки и ворота. Выпускать из городка будешь только баб с детьми, остальных арестовывать. А тебе Дмитрий нужно будет захватить канцелярию и по-тихому, без шумихи упокоить коменданта Семенова и полковника Наумова. Обоим постараться пролить как можно меньше крови. Особенно прошу не убивать артиллеристов, очень уж они нужны будут для моих задумок.

Глава 22

Быков поглядывал на испанца неприветливо. Не было у него настроения вести пустые разговоры не пойми с кем. А тут еще и часовой, что сопровождал его от ворот к канцелярии, поглядывает выразительно – делай мол дело побыстрее, мне же обратно надо на службу. Да разве Петр не понятливый? Только этот вот испанец пристал как банный лист и не понять, чего ему надо. Нет. По-русски он говорит хорошо, только вот как-то все вокруг да около ходит. Мутит чего-то.

Петр записался на учет в канцелярии и был причислен к казакам старшины Назарова. Получив пропуск и предписание Петр подошел к солдату и показал тому выданные ему документы. Солдат мельком глянув на бумаги Быкова, торопливо пошагал обратно к месту службы.

В Яицк Быкова отправил Чика, чтобы Петр приглядел за тем, что будут делать Витошнов с Лысовым, которые со своими казаками отошли от императора и вернулись обратно в городок. Здесь нынешним утром Быкова едва не посадил в темную атаман Акутин, благодаря казакам тому удалось избежать ареста. Но вот вечером он опять вернулся. Ну не мог он отказаться, тем более что Чика теперь не просто атаман, а генерал. Петру казалось, что никаких сложностей не должно быть, главное не попасть на глаза Акутину.

В «Чайной», где Петр решил немного перекусить на ночь, народу всякого было много. Они собирались кучками по разным углам и обсуждали по всему видимо последние новости. Потому и неудивительно, что едва половой принес чай и выложил на стол перед Петром пол каравая хлеба и вяленого сазана, к нему тут же подсели парочка местных казаков, а следом за ними еще несколько человек из приезжих. Разговор начался с цен на рыбу на базаре и постепенно перешел к императору.

- Лучше покойного императора Петра третьего – царство ему небесное! – правителя нам не сыскать – вздохнул притворно один из местных.

- Ну так оно и есть, - за всех выразил согласие приезжий с пегой густой бородой.

- Как это царствие ему небесное, когда вон он за воротами стоит, - не без горячности возразил другой приезжий похожий на купца.

- Кто за воротами стоит? Да вы что сдурели? Это вора-то Емельку Пугачева за царя принять хотите? – подскочил еще один из приезжих, тощий, со всклоченной сивой шевелюрой.

- Какой это Пугачев? – начал распалятся купец. – Ты его в глаза-то хоть видел?

- Как это какой? – взбеленился сивый приезжий. – И не стыдно такое выдавать? Знаменитый вор. Тот которого в Царицине судили, а потом сослали в Сибирь.

Истеричная, визгливая речь сивого подхлестнула бурное обсуждение и один из местных неприязненно глянув на приезжего негромко, но веско выговорил:

- Ерунду, уважаемый, болтаете. Я вам точно говорю, что тот которого судили в Царицине и сослали в Сибирь не может быть тем, кто стоит за воротами.

- Как это не может, голубчик? Это вы тут ерунду болтаете, не зная того, кто за воротами. И потом как ты смеешь так презрительно разговаривать со мной? Ты вероятно не видишь, что перед тобой подъесаул, а ты всего лишь рядовой казак?

Приезжий визжал оглядываясь вокруг и ожидая поддержки, а казак вроде как оробел.

- Да я ведь почему говорю, потому как я был в Царицыне, когда того вора судили. И своими глазами видел, как клеймили его и выдирали ноздри. Ну не может быть, чтобы казаки признали императором вора с клеймом и дранными ноздрями.

Приезжий подъесаул, тяжелым взглядом уничтожающе вылупившись в глаза казаку, зло процедил сквозь зубы:

- Ты забыл, что Царицинского вора тогда пытались отбить его собутыльники-казаки, да слабы оказались против солдат? А с чего ты решил, что там за воротами честные казаки, а не пьяницы и прохиндеи? Дурак!

Петр (все это время молчавший, уткнувшись в еду) подавился сазаньей костью. Откашлявшись, он зажевал корку хлеба и запил ее чаем. Только потом поднялся с лавки и все еще хриплым голосом напал на окружающих.

- Чего раскудахтались? Молчали бы раз ничего не знаете, а то всех уже готовы в дерьме измазать. Пустомели! Поменьше балакали бы, да побольше думали, глядишь и ума чуть-чуть нажили бы. А то набрались тут дурных привычек, людей ни за что обхаивать.

- А ты небось знаешь кто там, не с тех ли краев пришел сюда? – все невольно замерли в ожидании.

Быкову, не смотря на природную скромность, настолько прельстило всеобщее внимание, что он при всем желании не смог бы промолчать и не поддаться на подначку.

- Конечно знаю! Там все наши казаки с хуторов, да те, что прятались на Узенях. Уже и войсковой круг собрали, и атаманом Овчиникова выбрали. Да вы же его и сами знаете. А Зарубина-Чику, что в прошлом году атаманом у восставших был, батюшка-император генералом своим над всеми войсками назначил.

- Да ты все врешь, прохиндей! – зло выпалил в лицо Быкову подъесаул.

- Кто…? Я.…? Как ты меня назвал? – и без того красное лицо Петра стало пунцовым. – Повтори! Как ты меня назвал?

Подъесаул, бледный от злости, повторил, а потом еще и добавил.

- Прохиндей! И лживая с-с-сука!

Ко всему еще и плюнул Петру прямо в лицо и тут же словил по морде. Повалив всех стоящих за ним, сам подъесаул хоть и с трудом, но устоял на ногах. А вот устремившийся на него Быков запнулся об лавку и неожиданно распластался на полу.

Разъярённый офицер тут же подскочил и пнул лежачего.

Но Быков, ловко вывернувшись, ухватился за смятый гармошкой яловый сапог и так вертанул, что подъесаул, влепившийся в падении грудью об лавку, опрокинулся на спину.

Рыча как медведь, Петр ухватил со стола нож, которым разделывал сазана, и метнулся к врагу. Тот, молниеносно прикинув несколько вариантов самообороны против человека с ножом, принял разумное решение – в рукопашный бой не вступать, и ломанул к выходу.

- Заколю как кабана, тварь! – С безумно вытаращенными и налитыми кровью глазами Быков устремился вслед подъесаулу, продолжая по-медвежьи рычать. – Зарежу, мразь!

Он уже успел прикинут как ловчее воткнуть нож в правую почку врага, когда тот внезапно исчез за дверью. Выскочивший, ошалевший Быков даже не успел понять: что же произошло? – как скатился кубарем с крыльца и распластался на земле. Враг, завывая и прихрамывая, улепетывал где-то далеко в стороне, а перед Петровым носом маячил кончик шпаги.

- Ты хоть представляешь, что теперь с тобой будет? – радостно улыбаясь, спросил навязчивый испанец.

Быков дернувшийся было поначалу, все же сообразил, что горячиться не стоит.

- Ну чего тебе от меня надо, иноземец? Чего ты пристал ко мне, как банный лист к жопе? Или скажи внятно, или исчезни!

- Отведи меня к восставшим казакам, а лучше к их старшему.

- К Императору Петру Федоровичу что ли? – уточнил Быков.

- К Императору! – обрадовался странный испанец. – Отведи меня к императору и я заплачу тебе десять золотых гульденов.

- Да не надо мне твоих гульденов, - смутился Быков, - Все равно бежать мне надо, а двоим оно сподручнее будет.

Часом позже по мосту через реку Чаган проехала телега. Сидящий в ней казак Быков поминутно оглядывался, опасаясь погони. За спиной у него в телеге ехал огромный оббитый железом сундук. Хозяин сундука капитан испанской армии двадцати трехлетний Себастьян Франсиско де Миранда-и-Родригес трусил рядом на караковой (черно-бурой) кобыле.

Когда под вечер ко мне заявился новоиспеченный генерал Зарубин с известием, что капитан из Испании просит об аудиенции – я решил, что меня разыгрывают. И обиделся. С чего бы это в диких уральских степях, в урочище с дурацким названием «Крутицкая Лука», во тьме (а уже порядком стемнело) разгуливал как по какому-нибудь Мадриду испанский капитан. И капитан — это воинское звание или он по профессии пенитель морей? А может здесь (раз пошла такая пьянка) и море какое-нибудь Средиземное рядом? А гишпанские Колумбы по нему на какой-нибудь «Санта – Марии», «Нинье» или «Пинте» коровелят во всю туда-сюда. Просто я не удосужился у местных спросить. А им то, чо? Они уже привыкшие.

- Иван Никифорович, тебе не кажется, что ты заигрался? Ведь с огнем шутишь! Самого Императора решил разыграть? У тебя с головой то как? Все ли в порядке? Ей богу, ведь пострадаешь!

- Прости, батюшка- государь, даже в мыслях не было разыгрывать тебя. Да неужто я вообще идиот?

И похоже не врет, у него с воспитанием есть небольшие пробелы, но вот проблем с головой за ним, вроде, не замечено. Иначе чего бы я его в генералы вывел?

- Ну веди своего гишпанца, только проверь, чтобы при нем никакого оружия не оказалось, вдруг он меня убить задумал на ночь глядя. Понял ли?

- Понял, батюшка –государь!

Через десять минут приводит испанца и тот как положено при шпаге.

- Ты шпагу-то у него чего не отобрал? – наехал я на Зарубина.

- Так не отдает, - изумляется Чика. – Он же дворянин, а им положено быть при шпаге.

- Ну так пусть идет отсюда со своей шпагой, - говорю Зарубину.

Испанец мгновенно сообразил, куда ситуация заворачивает и, скинув перевязь, отдал шпагу Чике.

- Ну так-то получше, - усмехнулся я. – А теперь расскажи мне кто ты такой, гость нежданный

Глава 23

Оренбургский Меновой двор обнесенный каменной стеной более напоминал крепость, чем базар. Хотя по сути своей - это азиатский бартерный рынок, где не в ходу деньги, а лишь мелкооптовый натуральный обмен. Все здесь выглядело очень пестро и очень дико, впрочем, как и все восточное.

Торговый день был в самом разгаре.

Франсиско де Миранда со счастливыми (совершенно ничего не видящими в реальном свете) глазами влюбленного юноши прогуливался по свежему навозу между порожних телег и возов, груженных мешками с зерном. С блаженной улыбкой он взирал на зазывающих его неопрятно одетых женщин, сидящих прямо на земле и торгующих домашней утварью.

Прошло часа два.

Солнце так напекло, что к эфесу шпаги и пуговицам стало невозможно прикоснуться. И только тогда, до молодого испанца стало доходить, что, наверное, он выглядит глупо в окружении всего этого восточного дикого «великолепия»: среди огромных тюков с верблюжьей шерстью, среди бочек с дегтем и соленной рыбой, среди казанов и причудливых кумганов (чайник для умывания) .

И тогда он направился к стоящей неподалеку мечети, где с чувством осознанного долга громко и душераздирающе заунывно пел муэдзин. Но тут, молодой человек заметил свою изгвазданную в навозе обувь и, развернувшись, пошел прочь. Выбравшись из Менового двора, испанец бодро зашагал по Зауральной роще, обтирая об траву уделанные напрочь сапоги. Дойдя через пол часа до Урала, наконец-то, отмыл их водой на пляже у моста через реку.

После этого до самого заката капитан испанской армии изображал сторожевой корабль, курсирующий по бульвару над обрывистым берегом Урала от дома губернатора до гауптвахты.

С мокрой от пота головой и раскрасневшимся лицом, гордый испанец готов был умереть, но только завтра… а сегодня непременно провести с ней еще один вечер, чтобы рассказать, как страстно и мучительно он ее любит и, конечно, же… немедленно доказать это где-нибудь и как-нибудь.

«Зачем что-то доказывать?» - спросит непонятливая читательница, если таковая забредет сюда.

Не знаю!

Но для испанца это было очень важно… важнее чем жизнь.

За день до этого, после не выносимо долгого обеда у губернатора, когда дамы пожелали прогуляться по бульвару, он как пробка от шампанского выскочил из-за стола и устремился на выход. А потом стоял рядом с ней, вдыхая нежный запах и тихо умирал от «солнечного удара».

У него случился «солнечный удар», которого он никогда ранее не испытывал.

Он очень горячно, как помешанный говорил всякие глупости, а она, прикрывая глаза, за густыми ресницами скрывала разгоревшийся зеленным изумрудом озорной блеск. Прикладывала руку тыльной стороной ладони к раскрасневшейся щеке, заливалась томным грудным смехом. Эта маленькая женщина и это мгновение казались разгорячённому испанцу самыми прекрасными.

- Вы, сударь, пьяны… - нежно ворковала она, - Откуда вы только взялись на мою голову? Ведь еще вчера я даже представить не могла ничего подобного. А теперь вот слушаю вас и у меня кружится голова.

С реки дул мягкий прохладный ветер. Капитан страстно прижал к губам ее маленькую сильную ручку, пахнущую местными степными травами. С замирающим сердцем, представил, как прекрасно ее крепкое и нежное тело, скрытое сейчас легким летнем платьем.

- Идем, - умолял он ее.

- Куда? – изумилась она. – Куда вы меня зовете?

- В рощу – он кивнул в сторону моста через реку.

- Зачем?

Испанец мучительно молчал, не решаясь произнести… а она вновь прижимала руку, что он целовал, тыльной стороной к пылающей щеке.

- Да вы просто безумец, сударь…

- Я умоляю вас…

Испанец не раздумывая брякнулся на колени.

- Ах, оставьте вы эти глупости, - прошептала она отворачиваясь.

Но испанец был неумолим.

Весь следующий день он промаялся дурью: бродил по Зауральной роще, часа два или три месил навоз на Меновом дворе, а весь оставшийся вечер с лицом идиота фланировал по бульвару туда-сюда – пока, наконец-то, его перегретую на солнце и опьянённую фантазиями голову не посетила единственная трезвая мысль.

На утро он снял домик на Форштадте и прожил там затворником три недели. За это время она лишь дважды побывала у него. Он нестерпимо томился страдал целыми днями в ожидании свидания, а она еще более прекрасная в своей бледности, трясущаяся от волнения, срывающимся голосом жалостно повторяла:

- Ой, как я боюсь… Я ужасная трусиха… Я очень боюсь… - она совершенно не замечала того, что он целует пульсирующую жилку на ее тонкой шее. - Мне кажется, что он догадывается. Вчера он заявил, что непременно задушит меня, если я посмею замарать его честь. С чего бы это он завел такой разговор? Мне нужно быть ужасно осторожной, а тебе придется терпеть.

Они даже разработали хитрый план: она уговорит мужа и поедет к родителям в Татищево, где они смогут какое-то время чаще встречаться. План был вполне реальным, но вмешались местные кумушки-сплетницы, шепнувшие мужу об изменах жены. Она оказалась запертой под замком, а он, предупрежденный ее младшим братом Николаем, бежал в Яицкий городок.

Я сижу весь такой задумчивый, как "Мыслитель" Родена, на скрипящем стуле с подлокотниками, умыкнутом казаками из Талового умета. Теперь этот стульчик, установленный посреди шатра, выполняет роль моего походного трона. Правда, из-за этого «недотрона» у меня нет никакой солидности. Или это только мне бросается в глаза его обшарпанный вид? Но сидеть на корточках или улечься на полу, как местные инородцы, было бы конечно оригинально, но солидности, в глазах подчиненных и иностранцев, это вряд ли бы прибавило.

А задуматься было от чего.

Во-первых, капитан испанской армии оказался французским шпионом. Он сам это сразу выложил, немало удивив меня. Причем, мы его даже не пытали еще.

Во-вторых, французы оказались союзниками Турции. Это тоже было неприятно. Для тех, кто не знает - Россия сейчас как раз мутузит турок, пытаясь отобрать у них Крым (ну и кое-что еще попутно). Но, к сожалению, получается у нее это не так ловко, как у одного президента, в том моем мире (не будем показывать пальцем).

В-третьих, этот французский шпион испанской национальности предложил мне пятьдесят тысяч золотых гульденов. Не слабо очень и очень по этим временам. И догадайтесь: за что? За то, что я пойду штурмовать Оренбург.

Упс-с!

Антракт.

Маленькое отступление, чтобы было ясно – чего это я цирковое представление буду устраивать.

Для начала, Оренбург – это крепость, нужда в которой давно отпала. Крепость была нужна, когда численность яицких казаков не превышала ста голов, а реальная граница России проходила по Волге. А по нынешним временам, даже я со своими бунтовщиками могу пойти и нагнуть не слабо любую разгуливающую в округе казахскую (киргиз-кайсацкую, как здесь говорят) орду. А могу и, как Ермак, прогуляться до Аляски, нагибая всех подряд. И потому, Оренбургскую крепость за ненадобностью уже начали использовать как тюрьму, наподобие Шлиссельбурга. В данное время город приютил ссыльных поляков в местной гауптвахте.

Ну и пару слов в заключении. Через пятьдесят лет Фамусов воскликнет: «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов», а что уж тогда говорить про нынешний Оренбург, который много восточнее Саратова? И глушь – это если смотреть из Москвы, а если посмотреть из Парижа?..

- Я собирался пойти и захватить Москву и вернуть себе трон.

Задумчиво так говорю испанцу, хотя я вообще никуда пока не собирался. А как собираться, если не известно какая моча завтра казакам в голову ударит?

- Но если Франция хочет помочь Турции, то я могу пойти сначала на Дон и подсобить туркам удержать Крым и Бессарабию (Ага! только шнурки поглажу).

- Вот знаете, - заявляет этот дон Жуан (любитель чужих жен). – Мне бы, как капитану испанской армии, меньше всего хотелось, чтобы вы помогали Турции.

Ну это-то мне вполне понятно.

Испания с пятнадцатого века и до недавнего времени воевала с Турцией. Там взаимных претензий за эти века накопилось столько, что их нескоро еще разрулят.

- Так чего же ты хочешь, дорогой мой Франсиско Миранда? (Прикидываюсь валенком).

- Я уже сказал: хочу, чтобы вы захватили Оренбург.

- Зачем? (Вот это меня действительно интересует).

- Мне нужна эта женщина. Я хочу забрать ее в Испанию. Вы мне поможете в этом, и я заплачу вам.

- Но ведь это не твои личные деньги, эти деньги дали тебе французы. Как ты объяснишь им куда ты их потратил. (Состроил сочувствующую рожу, будто бы серьезно забочусь о нем).

- Это вас не должно беспокоить. Это мои личные проблемы.

- Ладно (Попробую окучивать с другой стороны). Тогда у меня будут еще условия. Франция должна прислать сто пятьдесят французов-артиллеристов и двести гольштинцев. Надеюсь не стоит объяснять, что у меня нет линейных войск. Они мне будут нужны до того, как я начну штурмовать Оренбург.

- Я немедленно отпишу об этом во Францию и надеюсь, что через неделю мы получим ответ.

Вот такая заваривается каша!

У меня словно гвоздь в голову втемяшился вопрос, какой у французов может быть интерес к заштатному затерянному в степях городку Оренбург?

А тут еще вспомнил, что через сорок лет прискачет Наполеон, Буонопарт его мать, и будет, как танк ломиться до самой до Москвы.

Зачем?

Хотел прихватить землицы для своей Империи? Так для этого не стоило испытывая массу неудобств топать по бездорожью до самой Красной площади. Достаточно было бы отхапать у России Польшу, Белоруссию, Украину, Прибалтику. Но нет. Ему не нужна была землица, ему нужно было что-то, что хранилось в Москве. Везде пишут, что он хотел получить ключи от Москвы.

Ха-ха — три раза. Даже сам город ему не был нужен. Он сжёг его без сожаления, в наказание, когда выяснилось, что золотой ключик не преподнесут на тарелочке с голубой каёмочкой, а нагло перепрячут.

Тоже мне нашелся злобный Буратино.

Что это за ключ такой? И не за ней ли Наполеон с армией ходил в Египет, в Сахару, где явно тоже испытал разочарование. Иначе, зачем его солдаты отстрелили Сфинксу нос и уши, кололи штыками бесчувственные пирамиды?

Вообще, создается впечатление, что Бонапарт был любителем экстремального туризма. Метался со своей армией то в Египетскую жару, то в Российские морозы. При этом, абсолютно не считаясь ни с какими расходами и не обращая внимания на жену, что моталась по Европе с эскортом любовников.

И вот теперь мне не дают покоя загадки, типа угадай: что общего может быть между Египтом и Россией, и что с такой настойчивостью ищут французы, а потом и Гитлер со своими немцами, в этих забытых богом краях?

Вся эта сказка, про чужую жену в устах двадцати трех летнего горячего парня испанской национальности кого-то возможно и могла убедить. Но… (как всегда это маленькое «но» с множеством точек) перед ним сидел российский пенсионер, две тысячи двадцать второго года, половину жизни проработавший заместителем директора по административно-хозяйственной части и кладовщиком. Видевший на своем веку не один десяток шабашников армян и таджиков, с их невероятными правдивыми историями.

Человек, которого в девяностых братки возили на кладбище показывать его персональную могилку. При этом, всучив ему патрон от ТТшника, убеждали, что не убивают упрямца лишь из жалости к его жене и ребенку.

Ага, конечно!

А чо?

Он сделал вид, что верит. А потом в двух тысяче пятнадцатом, во время устройства канализации на его даче работники выкапывали косточки тех самых очень хитрых парней. Так он им помогал впоследствии прятаться от ментов.

Ну что же, видать с судьбой не поспоришь. Пойду и погляжу, что же там в этой крепости такого, что даже Казань, в той моей реальности, казакам удалось захватить , а Оренбург устоял не смотря ни на что.

Забавно, однако!

Глава 24

Витошнов хотел приподняться, но руки внезапно отказали. Он даже не смог их напрячь, казалось вся сила куда-то улетучилась. Тело опять, как уже бывало, подвело: инстинкт самосохранения, затаившийся чертиком в самой темной глубине подсознания, пытался навязать свою волю и уже не раз приходилось, напрягая внутренние силы, душить его тихий и мерзкий голос, нашептывавший: лежи, пень трухлявый; пусть другие бегут, у них дури много; лежи, а то убьют ведь!

Немолодой уже - в годах, матерый казачий старшина беспомощно лежал на земле и сгорая от стыда за свою слабость, считал выстрелы. Он знал, что все равно задавит эту сидящую в нем гнусь, но нужно было немного времени. Совсем чуть-чуть…

Витошнов вывернул шею и, зло оскалившись, гаркнул:

- А ну казаки, теперь мы дружно шмальнем по ним!

Поднялся сначала неловко на четвереньки, а потом и во весь свой не малый рост.

Взъярённый, с окаменевшим непослушным телом, он не сводил глаз с копошившихся впереди солдат. Вскинул к плечу карабин. Это просто действие далось ему с трудом: руки мелко дрожали и ствол гулял. Чувствуя каждый палец отдельно старшина что есть мочи сжимал кисти, чтобы усмирить непослушное оружие.

Вокруг в разнобой громыхнули выстрелы. Витошнов слегка замешкался, но успел пальнуть.

- Ложись!..

Не выдержав завопил кто-то рядом, добавив матерщины. И тут же солдаты плеснули навстречу из черных стволов сизым дымом с яркими огоньками.

Старшина брякнулся обратно непослушным телом на землю, а над ним прошуршал, злыми шершнями, свинцовый рой.

И тут перекрывая его раздался привычный командный голос старшины:

- Руби-и-и их, казаки!..

Всего через миг он стоял уже на ногах открыто. В левой руке разряженный карабин, а правая кисть с зажатой саблей выразительно устремилась вперед.

- А-а-а-а! – взревели казаки и, выхватив шашки, устремились на замершую цепь солдат охранявших пушки и артиллеристов.

Это было похоже на стон, вырвавшийся не из легких, а из самого сердца, где тугим клубком свились отчаяние, ненависть и безумное торжество.

Солдаты успели дать еще один заполошный залп по набегающим казакам.

Сотня, неудержимо стремившаяся вперед, походя рубанула охрану и выскочила к пушкам, захватив в врасплох артиллеристов.

Канониры не успели сообразить, что же случилось, а казачки уже тут как тут: до них пятнадцать- десять – пять шагов… Господи, как много их! Солдатская цепь, вот только минуту назад выглядевшая крепкой непробиваемой стеной, в раз, без перехода сыпанула в разные стороны — кто куда.

Несколько корпоралов* (Корпоралы от канонир — младшие унтер-офицеры артиллеристы, командиры канониров.) под командованием майора Наумова попытались дать отпор, но были зарублены разгоряченными казаками.

— Канониров не замай! — едва успел проорать Витошнов.

Артиллеристы успели сообразить, что им не отбиться, но уже было поздно: уйти далеко им не дали — настигли, сбили с ног и слегка придушили всех до одного.

Сотня, помимо тех, кто остался сторожить артиллеристов, перекатила через пушки и ударила по охране ворот. Те так и не успели повлиять на исход боя. Солдаты сначала не стреляли, опасались побить своих же. Ну а потом, едва успели дать залп, как их всех посекли, нашинковав как капусту. Может зря погорячились — глядишь и они для чего-нибудь сгодились бы. Но сделанного не воротишь.

У канцелярии, в общем-то, сражения и не было. Там солдаты частью бежали в страхе, а часть без паники отступала в сторону ворот, пропустив беспрепятственно превосходящего противника к административному зданию.

Восток едва лишь зарозовел, кто-то все еще таскал вещи на подводы. К мосту через Чаган подходили последние телеги тех, кто всю ночь украдкой грузил нажитое добро. С грозным гулом носились по опустевшим улицам разъярённые боем казаки. Сбитые в тесную кучу, прижатые один к одному, торопясь и шагая не в ногу, они спешили перекрыть выходы из города.

За многими запертыми воротами дворов еще таились те, кого не сочли нужным предупредить. Они злобно сверлили взглядом из щелей на мечущихся по улице повстанцев. И словно загнанный в ловушку голодный зверь, дрожали от нетерпения, готовые к последнему отчаянному сражению если к ним сунутся.

Марфа Корнеева с тревогой оглядывалась назад. Она с детьми последней выкатывалась за ворота городка. На пыльной улице было тихо и безлюдно. Впереди по мосту громыхали оббитые железом колеса телег. Налетевший со стороны городка ветерок принес отдаленные хлопки выстрелов.

— Ма-а, это война? — спросила Катя.

— Да, родная, война.

Девочка еще сильнее прижалась к матери.

Только Ванька оглдевшись во все стороны, недоверчиво хмыкнул.

— Разве же это война? Посмотри, кругом пусто, никого нет. Разве бывает такая война?

Марфа лишь рассеянно покивала, ее сейчас беспокоило сильнее всего то, как же они теперь будут жить.

Комендант Симонов вышел из канцелярии с капитаном Крыловым. Здесь он стал торопливо прощаться, но в последний момент задержал руку Крылова.

— Послушайте, мне нужно спешить. Я чувствую, что самим нам не устоять перед хитрым самозванцем.

Капитан Крылов лишь покачал головой.

— Вы уж меня поймите, капитан, я должен попытать привести подмогу. Я еще успею вернуться.

— Хорошо, — капитан старательно отводил глаза.

— Только вы тут, смотрите, не стоит лезть на рожон. Ну а мне еще за супругой надо домой заскочить.

Подполковник Симонов лихо запрыгнул в седло и помчался вниз по улице. А за спиной у него солдаты, охранявшие канцелярию, дали первый залп по восставшим казакам.

Подполковник пригнулся к шее лошади.

— Выноси, родимый!

Лошадь пошла галопом, раскружилась вихрем пыль. Заметались перед глазами дома. Симонов на полном скаку едва вписался в поворот.

А следом на улицу неожиданно появились конные казаки, ощетинившиеся пиками.

Комендант оглянулся назад, едва успев завернуть лошадь в узенький проулок, как громыхнул первый выстрел.

Подполковник Симонов со стоном вжал голову в гриву лошади. Следом за ним с гиканьем несся казачий десяток.

Чвакали впиваясь в бревна домов пули; впереди перебирая по куриный ногами, дорогу перебежали две бабы; гулко стучали об сухую утрамбованную землю подковы лошадей.

Расхристанный седой дед в валенках и в нательной рубахе выскочил на крыльцо. Огляделся и, хлопнув себя по тощим ляжкам, зашелся истошным воплем.

— Государь Ампиратор пришел!..

И тут же заколотили в ворота, хлопнула калитка, звонко осыпалось разбитое стекло.

Десятком голосов загалдела только что пустая улочка, заметались люди.

— Лови его, братцы! Вот он во двор заскочил!

Казаки спешились и бросились следом, мешая друг другу в узком проходе. Словно вороны облепили забор и ворота зеваки.

— А-а-а! — взметнулся тоскливой нотой предсмертный крик. Ослепленные ненавистью, почуявшие кровь казаки с хриплыми воплями ворвались во двор.

— Держи его!

Распахнулась дверь в сенцы. Седая старуха с растрепанными космами кинулась к казакам и вцепилась в одного.

— Сыночек не допусти! Не тронь его!

Казак, походя, стряхнул ее с руки и взмахнул нагайкой.

— Сгинь, старая, зашибу.

— Сыночек мой! Сынок!

В углу двора у сарая казаки обступили коменданта.

— Бей его!

— Да вы что, братцы! мы же все свои яицкие!

— Зубы заговорить решил. Что ж ты в прошлом гОде об этом не вспомнил, когда немчура нашим братАм ноздри рвала и лбы клеймила?

Зажали тесным кольцом, по-волчьи оскалив зубы, жарко дыша в лицо.

Ближе всех к подполковнику стоял распалившийся Быков. Еще чуток подвинувшись он саданул с левой руки в ухо Симонову.

— На-а-а!

У коменданта мотнулась в сторону голова, а тонкая струйка крови побежала по скуле и по шее.

— Братцы, да что вы…

— Бей!

Накинулись всем кагалом, сшибли и закружились вокруг, вскидывая шашки и с кхеканьем опуская их.

Когда утомились и отступили, вытирая со лба пот, на земле остались кровавые клочья драного мундира и парящей еще теплой плоти.

С утра пораньше прискакали Витошнов с Лысовом, стали хвастать, как лихо брали городок. Все торопили ехать смотреть канцелярию и пушки, что Витошнов со своими казаками захватил. Казаки ничем не хуже рыбаков и охотников сочинители бает. Любят слегка приукрасить, да прихвастнуть. Но тут я к ним отношусь с пониманием. Это обычно бездарные, ни на что не способные представители человеческого рода лезут ко всем с требованием быть скромными и не высовываться. Я к таким не отношусь. Слушал байки своих генералов в пол уха и все ждал, когда прогорят пожары в крепости и перестанут чадить. Главное теперь, что захватили крепость и выставили караулы там, где надо. Надеюсь, не успеют растащить добро за пол дня.

Ближе к полудню, обряженный в царские одежды из золотой парчи, под которой была надета тончайшая стальная кольчуга, подарок французского шпиона, выехал в сторону крепости. Теперь, после того как у брода казаки Витошнова пальнули по мне из засады, я решил, что будет не лишним перестраховаться от подобных неожиданностей.

На боку у меня, на белой с золотом перевязи, болталась шпага, которую Миранда назвал Тизон знаменитого толедского маэстро-эспадеро Хорхе Марьяно Борхеса. Насколько я помню, так назывался меч принадлежавший Эль Сиду Кампеадо́ру, легендарному национальному герою Испании. Дело в том, что меч Эль Сида был из знаменитой дамасской стали, твердой и прочной, но абсолютно не гибкой. А эта шпага была из настоящей толедской стали, она выгибалась дугой и звенела, если уперев в пол, навалиться на нее.

Ехал неспешным шагом на соловом жеребце (песочного цвета с белыми гривой и хвостом) в окружении своих четырех генералов наряженных в красные императорские душегреи и золотые кушаки. Про газыря не пришлось ничего объяснять, сами быстро сообразили и повтыкали в них патроны.

Правда и в этот раз у меня без конфуза не обошлось. Не подумал вовремя над тем, как различать: где генералы, а где рядовые? Пришлось импровизировать: повязали на папахи золотые ленточки как у морячков в моем времени. Идея, конечно, не ахти, но не по штанам же вводить дифференциацию, а так, по крайней мере, генерала с казаком не спутаю.

Большинство домов в городке сгорело. На пепелище, как подбитые танки, торчали закопченные печи.

Народу в крепости осталось мало. Основная масса жителей: женщины с детьми в телегах; с коровами, привязанными к задкам; с овцами, бредущими следом — подалась за город.

Отправил атамана Овчинникова с сотней казаков, чтобы направляли беженцев вдоль Яика через форпосты. Будем практиковать неизвестную тут пока гибридную войну. Пусть беженцы сначала обработают гарнизоны, крепостей рассказами об ужасах и пожарах, а там и мы подъедем. Глядишь, и стрелять не придется.

В канцелярии обнаружил не тронутый, окованный железом горбатый сундук с казной, и пленного капитана Крылова.

Ага! Папашу того самого баснописца. Самому-то автору басен сейчас года четыре и он с мамой должен отсиживаться в Оренбурге.

Старший Крылов оказался не очень умным: стал обзывать меня холопом и самозванцем. Разозлил меня сильно. Едва не велел повесить его. Но передумал. Есть у меня одна задумка и этот капитал для нее очень подходит.

Велел развязать капитана и вернуть ему саблю. А потом, предложил этому гордецу убить на дуэли самозванца и прославить свое имя.

Он и тут заартачился, мол: не уместно ему биться на дуэли с холопом.

Спросил его на парижской мове: много ли он знает холопов говорящих по-французски? Оказалось, что Крылов не знает этого языка. Пришлось спросить по-немецки, тут он вроде меня понял и стал орать, что я французский шпион.

— Почему французский — посмеялся я, — а не голштинский?

Тем не менее, на дуэль он меня вызвал. У него сабля, у меня шпага. Правда, я в последний раз фехтовал еще в той жизни лет двадцать пять назад. И от того меня слегка потряхивало. Не взирая даже на то, что на мне под халатом кольчуга. Но на мое счастье оказалось, что и капитал очень слабый дуэлянт.

Если быть откровенным, то мне очень сильно хотелось убить его. Признаюсь в этом, ничуть не красуясь и не лукавя.

Нет, я не белый и пушистый — не праведник, но и не маньяк убийца. Просто я очень нервный. У меня и в той-то жизни было не так уж много принципов, а попав сюда я, похоже, растерял и те не многие что были. У меня теперь в сложившихся обстоятельствах почти не осталось принципов — остались только нервы.

В поединке взгляд всегда опережает оружие, а мой противник к тому же не умел лгать. Совершенно не опасаясь обвинений в безнравственности, я мог легко убить капитана. Но я не убил его, а лишь легонько ранил в правую руку, проткнув запястье.

После этого капитан Крылов стал более покладистым. И когда местный лекарь, обработав и забинтовав ему рану, вышел из комнаты — я сделал капитану предложение, от которого он не смог отказаться. Предложил выкупить жизнь супруги и сына за небольшую услугу.

Через час, снабдив его деньгами из казны и сменными лошадьми выпроводил болезного за ворота крепости.

Глава 25

Бледно-желтый блин солнца застыл как приклеенный в зените. А я сытый и довольный, немного поддатый, стоял на крыльце местного общепита. Пока обедал, чего только не попробовал: и греческие вина — мальвазию и бастр; и французскую романею и мушкателъ; и ренское - германское вино. А наливки: малиновая, черемховая, черничная, смородиновая, черносмородинная, костяничная, мозжевеловая, вишневая, терновая — двадцать с лишним видов. Всего не испробуешь за раз, сопьёшься.

— Наливки сам готовишь? — спросил у кабатчика.

— Сам, батюшка, сам.

И кривится при этом, и глазки в пол. Не нравится ему со мной беседы беседовать. А чего радоваться-то? И он понимает, и я понимаем, что неспроста ведь интересуюсь, а собираюсь обложить его данью — то бишь налогом.

А что?

Еще с Ивана Грозного так повелось, что казна полнилась ни одной коноплей. В смысле, не гашишем или марихуаной, а пенькой — пеньковыми канатами, но и водкой.

— Ягоды откуда столько берешь, для наливок?

— Девки с бабами по окрестным хуторам и деревням собирают, а я скупаю.

— А что водку тоже покупаешь?

Впервые взглянул на меня, а в глазах вопрос. Не понял чего-то.

— Vinum spiritus — пытаюсь выдать свои скудные познания в латинском языке.

— А-а, алкоголь, — догадывается торговец паленой водкой. — Нет, не покупаю.

Во блин! Водку он не понимает, а алкоголь знает.

— Мы тут зеленое вино сами гоним.

Вот тут уже я не понял.

— Чего ты гонишь?

— Ну, хлебное вино, — удивляется местный бутлегер.

Понял. Не дурак же.

Тут с грохотом и жалобным скрипом к крыльцу подкатила самая настоящая карета, с эскортом казаков. Черная, покрытая битумным лаком. А за ней телега с окованным сундуком в котором — теперь уже, моя казна. Золото местами поблескивает на облезлых дверцах местного «фольксвагена». Похоже, что когда-то на них были намалеваны гербы.

Из кареты, как чертик из табакерки выскочил Митька Гольминский. Он теперь у меня за казначея. Растет парень не по дням…

— Это Фреймова карета, — сказал кабатчик, и тут же метнулся к сараю, выговаривая Гольминскому. — Чего же ты колеса не смазал, а разъезжаешь?

Притащил ведро с чем-то пахнувшим таким родным и стал мазать оси.

— Это что у тебя — показываю на ведро.

— Мазута, — говорит.

Я аж дар речи потерял.

— Откуда ты мазуту взял? — спрашиваю, как речь обрел.

— Там и взял, где зеленное вино гоним.

— А там она откуда появилось?

— Ты, батюшка император, и сам видишь, наверное, что лесов у нас маловато. Так мы в озере за Чаганом ведрами черпаем нефть и вытапливаем из нее белую нефть. А мазутой, что остается после этого вытапливаем из браги хлебное вино. Но для вина и для смазывания колес много мазуты не надо. Потому, почти всю мазуту мы свозим в стекольную фабрику. У них там печь огромная и мазуты им надо много. А взамен получаем от них бутылки, в которые разливаем белую нефть и настойки.

— Так, — я почесал затылок — собирайся, покажешь, где топишь нефть. А потом и фабрику стекольную покажешь.

За крепостной стеной, прямо на берегу Чагана в землю были врыты два железных чана, накрытых крышками. Из крышек торчали медные трубки. Они соединяли чан с металлической бочкой, в которой плескалась речная вода. Из одной трубки в обычное ведро сочился керосин, который кабатчик называл белой нефтью, а из второй не самый качественный самогон. В воздухе удушливо пахло смесью керосина и сивухи.

— А вот батюшка император асфальт, — бутлегер протянул мне кусок битума перемешанного с речным песком и галькой.

Стекольная фабрика находилась примерно в восьми верстах от крепости. Проселочная дорога, пробитая телегами, пару раз вильнула. И вскоре я увидел тянущийся перед нами ряд домиков рабочих. С другой стороны высился забор. За ним посреди огромного двора стояло похожее на сарай здание с высокими трубами. Вокруг были хаотично раскиданы другие строения.

Мелькали рабочие с тачками, по рельсам катилась вагонетка, груженная стекольным боем. Из дымоходов вместе с клубами дыма вырывались стенания — это вздыхала утробным жаром огромная печь. Кабатчик спрыгнул с облучка и повел меня к строению радом со зданием фабрики. Шел следом, перешагивая через рельсы, по земле укрытой, словно снегом, мельчайшей стекольной пылью. Она хрустела под ногами, напоминая песок на пляже у моря. В стороне высилась груда бракованного стекольного отхода желто-бурого и зеленного цвета. В здании было нечто типа конторы. За столом сидел грузный мужик, боле похожий на биндюжника, чем на хозяина фабрики. Кабатчик полушепотом разъяснил ему кто я. Никаких сложностей с фабрикантом не возникло. Тут же у него на столе увидел пузатый графин с длинным и широким горлышком, напоминающий колбу. Велел, не медля изготовить мне штук сорок таких емкостей.

Пламя сотен костров, трепыхаясь на ветру, освещало огромный лагерь на левом низком берегу Яика. С одной стороны нас защищала река, а с другой полукругом вытянулись подводы вперемешку с вагенбургами, на которых несли службу часовые.

В центре лагеря полукругом вокруг моего шатра, стояли пушки, обозы с порохом, с казной, с бочками керосина и мазута. В отдельных телегах везли обложенные сеном и кошмой стеклянные колбы. Снаряжать их «коктейлями Молотова» рассчитывал непосредственно перед применением. Тут же стояли три стреломета, смутно напоминающие пулемет Максима. Узкие рамы с тележными колесами, предназначенные метать стрелы, точные копии березовых черенков от лопат, которые как пробки насаживались на колбы с коктейлем и обматывались пенькой. Эти стрелометы должны послужить как гаубицы, для обстрела крепостей. Местные обозвали их «гауфницами».

Три дня назад закончив подготовку к партизанской войне, я приказал разобрать крепостные стены Яицкого годка. Мало того, что нужен материал для востановления погоревших домов, так еще и нужда в этих крепостях давно уже отпала.

Да еще мне приходится заботиться о будущем.

Это вроде сейчас я вынужден считаться с упрямыми староверами и капризными казаками. Но в планах у меня как можно скорее избавиться от навязчивой опеки и дальше вести самостоятельную игру. Ни для кого не секрет, что не может необразованный забитый крестьянин в одночасье стать чиновником или управляющим даже заштатного городка. А назначенный казаками полковник, едва может соответствовать сержанту из строевой армии. А уж про разгильдяйство и не дисциплинированность даже говорить не буду. Это пока мне выгодно вешать богатых и знатных загребая их имущество в казну и спасая немногих грамотных дворянчиков, типа Гольминского. Но не далек тот час, когда в полный рост встанет необходимость в грамотных чиновниках и управляющих. И вот тогда как поведут себя некоторые староверы и казачки представить не трудно. Староверы, к которым относятся почти все зажиточные граждане, станут активно вставлять палки в колеса, а казаки наверняка поднимут бунт, но теперь уже против меня. И наверняка переметнутся на сторону Екатерины, чтобы выслужить себе прощение. Вот на этот случай и надо лишить их возможности укрыться за стенами крепостей.

За три дня похода в сторону Илецка, без труда удалось захватить и разрушить восемь небольших форпостов с гарнизонами из двадцати человек. Добыли три вполне приличные пушки.

Вот теперь стоим невдалеке от Илецкого казачьего городка, в ожидании добровольной сдачи крепости. Но казаки все не могут решиться.

Велел Зарубину переправиться выше по течению на тот берег со ста пяти десятью казаками и на рассвете подтащив стожки и облив стены крепости мазутом запалить их.

На рассвете как только над стеной крепости заклубился дым, а жители городка скопом бросились тушить пожар. Мы подкатили со своей стороны «гауфницы» и стали метать стрелы через ограду. Минут через двадцать свернули это дело и отъехали обратно в лагерь. Часа через два, когда жителям с трудом удалось усмирить огонь, казаки наконец решились. Вышли встречать меня с хоругвями, с попами и хлебом-солью. Всех простил кроме Портнова, атамана илецкого, которого даже свои казаки готовы были разорвать. Дело в том, что этому жуку было мало того, что он распоряжался казаками как ему вздумается, так он еще и баб под себя подмял и начал беззастенчиво вмешиваться в семейные дела и обирать своих же сограждан.

Два дня гостил в доме местного богатея Ивана Творогова. Вел себя как последняя свинья: нажрался, с воплями и улюлюканьем гонял нагайкой по двору всю зажравшуюся семейку этого хомяка.

Развлек немного местных казаков — государь император изволит потешаться.

Выбил этому козлу два зуба и затащил в себе в постель, засидевшуюся в девках, его дебелую дочку.

Где-то там внутри груди шевелился червячок совести: ой как не хорошо.

Но если кто не в курсе, то именно этот Творогов подбил казаков на предательство в благодарность за то, что Пугачев назначил его полковником. А теперь у него, по крайней мере, хоть повод будет стоящий.

Войско едва удалось поднять и направит в сторону Татищева, перепились гады все доеденного.

Тут как раз и вспомнил о Чапаеве, и подумал: «Вот если бы в эти дни нагрянули враги, то пришлось бы мне как Василию Ивановичу кролем преодолевать Урал, а может даже, повезло бы потопнуть в нем. Надо ли оно мне, такое вот счастье? Нет, не надо. А значить пора начинать искоренять вольницу.

Велел и тут разобрать крепостные стены. Ибо нефиг. Грамотного местного казака Максима Горшкова возвел в полковники и назначил комендантом Илецка, пусть у Творогова будет еще один повод для предательства. И отбыл в окружении своих пьяных генералов.

Глава 26

Татищева крепость оказалась кособокой и четырехугольной в плане. Встретило укрепление нас угрюмым молчанием. Сейчас там за бревенчатой стеной укрылись помимо жителей человек двести пятьдесят беженцев из разоренных крепостей. Потому я решил немного выждать, чтобы защитники дозрели до добровольной сдачи и чуть не просчитался.

На вечерней зорьке наш лагерь неожиданно атаковали солдаты.

Я как раз отошел на минутку в кустики. Вдруг слышу: «Бабах» — а следом треск выстрелов. В лагере суета, все куда-то бегут. Не понять, что случилось. Добежал до середины лагеря, а там вместо шатра свалка барахла и дымок сизый курится.

Е-мое!

Тут ко мне подскочил белый как мел Мясников.

— Жив, царь-батюшка!

— А ты как хотел? — говорю, — меня же ни пуля, ни сабля не берет. Я же заговоренный.

Сарказма моего, похоже, он так и не уловил. Задрал голову в небо и перекрестился.

— Слава тебе,господи!

А вокруг уже, смотрю вся сотня охраны на конях. Только и успел крикнуть Мясникову:

— Живыми никого не брать.

И пошла сотня наметом без единого выстрела, выставив перед мордами лошадей частокол из пик. Не выдержали солдатики вида казачьей лавы, дрогнули в последний момент, и побежали.

А с крепости глазели толпы народа на то, как насаживали на пики казаки бегущих, обезумевших от страха солдат.

Славное вышло побоище. Но я еще часа три после этого бушевал и строил казаков.

— Какого лешего, — орал я — развелось у меня тут столько генералов, а порядка как не было, так и нет. Любой карпорол мог бы более толково организовать караулы и разъезды чем эти пьяницы и раздолбаи. Не дай бог, хоть раз еще пальнут в мою сторону — разжалую всех в простые казаки и высеку.

Едрена вошь!

В ночь из крепости к нам переметнулись три сотни калмыков, а на утро мы, по уже отработанной технологии сначала запалили с одной стороны крепостную стену, обложив ее стожками и полив мазутой. А когда весь народ хлынул туда тушить пожар, мы с другой стороны стали метать через стену стрелы с «коктейлями».

День с самого утра выдался особо жаркий. Городок полыхал так, что если бы осажденные вовремя не сообразили о тщетности усилий и не ломанулись прочь, снеся разом крепостные ворота, то было бы очень много зажаренного живьем народа.

Но, даже вырвавшись из огненного плена, многие не смогли избежать смерти. Прямо на выходе из ворот толпу встречали казаки и триста переметнувшихся в ночь калмыков. Они рубили на смерть всех кроме беженцев: женщин с детьми прибывших сюда из других разоренных крепостей.

Тут среди помилованных беженцев случилась какая-то заминка и ко мне из толпы женщин метнулась девушка с мальчиком лет десяти-двенадцати.

— Батюшка царь, спаси нас, не дай загубить!

В шагах пяти от меня они запнулись и повалились на землю. Девушка, ей лет шестнадцать-семнадцать на вид, прикрыла собой мальца.

И тут же подскакали трое калмыков с перепачканными кровью саблями.

— Вы чего это взялись беженцев изводить — строго спросил я.

— Она дочь коменданта Елагина и никакая не беженка, — уверено заявил один из калмыков.

— А-а, ну тогда забирайте — я развернулся и пошел к себе.

— Спаси хоть братика, батюшка царь, умоляю тебя, — зарыдала девушка у меня за спиной.

Но мне было наплевать на ее слезы. Вчера их артиллеристы едва не прихлопнули меня из пушки, а сегодня все они должны были понести наказание. И эти двое были ничем не лучше всех прочих, что должны были сегодня сложить свои головы, в назидание другим.

И тут меня словно оглоблей саданули по затылку.

— Спаси нас, батюшка, а я поведаю тебе о ключе, что храниться в Оренбурге. Ведь ты же за ним идешь?

Я даже завис на какое-то время. А калмыки уже подхватили девушку и мальчика и потащили в сторону ворот.

— Стойте, — окликнул я буддистов. — Как тебя звать, дева?

— Татьяна Харлова, — захлебываясь от слез, ответила девушка.

— Почему Харлова, если ты дочь Елагина? — удивился я.

— Она жена того майора, что стрелял по нам из пушек в Нижне-Озерной крепости, — шепотом пояснил мой секретарь и казначей Гольминский.

Вот же гады взяли моду — лупить по мне из пушек.

— Слушай, а это не ты ли «дама сердца» гишпанца Франсиско Миранды?

Внезапно пробудилась во мне интуиция. Потому, как запунцовела, понял — она.

Мелкая — всего на пол головы выше своего десятилетнего брата. Худая, с тонкими руками и чумазым конопатым простеньким круглым лицом. Среди казачек таких можно сотню без труда подобрать.

Не красавица.

Тогда с чего бы гишпанский юноша навивал удавом вокруг нее кольца? Может у них там, в Испании, нет красавиц. Есть, хоть и не сказать, что много. Но она и там бы не блистала. Не тот типаж. Получалось, что эта пигалица действительно может что-то знать.

— Учти, дева! Если ты мне соврала, то братца твоего посадят на кол. Ну а с тебя живьем сдерут кожу. Поняла?

— Да.

— Отпустите их — велел я калмыкам. — А вы идите за мной.

И повел девушку с братцем к себе в шатер, залатанный казаками вкривь и вкось за прошедшую ночь.

В шатре под протокол, который вел Гольминский, Харлова поведала мне следующую историю.

В июне месяце 1762 года, тридцатилетний прапорщик Захар Харлов из-под Кунесдорфа с командой кирасир был по личному повелению генерал-аншефа Петра Салтыкова направлен в Оренбург. Командовал этой небольшой экспедицией полковник Иван Андреевич Рейнсдорп.

Основанием для этой командировки прапорщика Харлова послужило то, что «…грамоте читать и писать умел, а протчих наук не знал. В штрафах и под судом не бывал. В должности звания своего прилежен, от службы не отбывает. Подкомандных своих содержит и военной экзерциции обучает и к сему тщание имеет. Лености ради больным не рапортовался, и во всем себя ведет так, как надлежит исправному офицеру. Как по чину своему опрятен, так и никаких от него непорядков не происходит».

То есть вы уже поняли, что он был обычный исполнительный и надежный как танк унтер-офицер. Без всяких видимых перспектив на повышение звания (ну такой вечный прапорщик, мне приходилось встречать их в свою бытность в советской армии). И тут вдруг случилась такая оказия.

В Оренбурге полковник Рейнсдорп предъявил коменданту крепости грамоту, подписанную самим императором.

Кирасирам во главе с Харловым было велено взять под охрану фургон, в который солдаты погрузили небольшой сундук с казной, как полагали кирасиры. Экспедиция не задерживаясь отправилась в столицу, а оттуда в Ропшу, где служивые организовали караул и в течении недели охраняли фургон.

Тут между ними прошел слух, что Великий князь отрекся от престола, так и не короновавшись, а гвардия возвела на правление его жену Екатерину-2. Поговаривали, что в столице начались беспорядки. Народ отказывался понять, как так можно — отстранить от престола внука Петра-1 и посадить какую-то немку? В Санкт-Петербурге толпа солдат и офицеров избила в кровь родного дядю Екатерины II. Разорили его дворец. Дядю самого Петра не тронули. По всей округе начались погромы немцев, но Екатерина велела об этом молчать и ввела цензуру.

Преображенский полк, пресытившись беспорядками, собирался освободить государя и вернуть его на престол.

Вот это для меня стало сюрпризом. Я думал, что императора сначала придушили, а потом уже (за неимением никого получше) усадили на трон немку. А тут оказывается он и императором ни разу не был и от трона сам отрекся, как его потомок Николай-2.

Вот это засада, блин.

Я тут хожу весь из себя гордый, как павлин, а оказалось, что надо было в свое время книжечки внимательно читать. Тогда не пришлось бы сидеть, как придурку, с открытым ртом и хлопать глазками.

Ладно, там всякие Зарубины и Мясниковы могли и не знать или забыть, десять лет всё-таки прошло. Хотя могли ли? Но каков Филарет? Сука. Ни за что не поверю, что не знал этот староверский гад, что Петр не был коронован.

Ой, как стыдно сейчас за то, каким самодовольным придурком я выглядел в глазах Филарета и Богомола.

А ведь они потешались надо мной и лазейку эту оставили не случайно, а на случай если я вдруг заерепенюсь. Они тогда и вынули бы этот козырь из рукава. Выходит, не зря кричали в лицо Пугачеву предатели: «Да не император ты, а самозванец» — и это было правдой, даже если вместо Емельки был бы сам Петр-3.

Вот это я попал.

Ладно, едем дальше.

И вот среди всего того бедлама в один из вечеров в казарму явился Рейнсдорп и велел Харлову достать из сундука шкатулку и следовать за ним. Когда прапорщик, взломав сургучовые печати, открыл сундук, там оказалась обложенная пуховыми подушками небольшая малахитовая шкатулка. Придерживая ее двумя руками, Харлов последовал за полковником.

Пройдя по полутемным коридорам, они оказались в небольшом помещении, где во главе стола посреди комнаты восседал Великий князь Петр Федорович в красных масонских одеждах с мальтийским крестом на груди. Тут же рядом с ним за столом сидели совершенно разномастные люди: гвардейцы Алексей Орлов и Александр Шванвич; доктор Карл Фёдорович Кру́зе и драматург Федор Волков, литераторы Иван Елагин и Григорий Теплов и другие. Многих из них Захар Харлов не знал. Похоже, что всех этих людей объединяло одно — все они были членами масонской ложи «Счастливое согласие».

А вот еще одна заковырка обозначилась. Оказывается, я масон «Счастливого согласия». Эсэсовец, блин. Осталось только свастику на знамена нашить. И эта пигалица совершенно не путается и зовет Петра Великим князем.

Тут же была и подруга императрицы Екатерина Дашкова. Она подошла к Харлову и, открыв шкатулку, достала странной формы позолоченный ключ. Подвязав к нему алую ленту, тут же повесила на шею Великому князю. После этого началось некое странное действо: Дашкова на распев читала на греческом языке книгу молитв или заклинаний; доктор, выставив песочные часы, считал пульс у Петра-3; драматург и литераторы паясничали за спиной у Великого князя. Рейнсдорф и Харлов так и стояли у дверей, наблюдая за всем этим балаганом и не решаясь уйти без разрешения.

Прошло часа полтора или два, когда все вдруг разом замерли.

Наступила зловещая тишина.

Оказалось, что Великий князь умер. Вот так вот на глазах у всех, сидя в кресле.

Это было настолько неожиданно, что все повыскакивали с места. Доктор дрожащими руками стал прилаживать зеркальце ко рту Петра, но тело было бездыханным. Тут же освободили стол и уложили на него усопшего. У двери выставили кирасирский караул, а Рейнсдорпу и Харлову велели находиться в комнате безвылазно. Три дня, справляя нужду в ведро, они провели в обществе покойника. Наконец, когда пошел отчетливый запашок и началось явное разложение, было принято решение хоронить покойника рядом с могилой несчастной правительницы Анны Леопольдовны в голубом мундире голштинского драгуна в скромном гробике.

Через две недели экспедиция во главе с полковником привезла обратно в Оренбург опечатанный сургучом сундук и вручила его коменданту крепости.

Сразу за этим Рейнсдорп получил генерал-майора, а Харлов из унтеров перешел в обер-офицерство получив корнета, а затем был переведен в адъютанты 3-го кирасирского полка. Спустя немного времени он уже получил штаб-офицерский чин секунд-майора с переводом в Санкт-Петербургский карабинерный полк.

И тут в Париже объявилась некая особа назвавшаяся принцессой Волдомир. Она заявила, что императрица Елизавета ее мать. Сама она якобы воспитывалась у дяди в Персии, а по достижении совершеннолетия приехала в Европу с целью отыскать наследство, находящееся в России.

Это известие очень встревожило императрицу.

Что эта особа могла подразумевать под наследством находящимся в России?

Рейнсдорп, уже бывший тогда губернатором Оренбуржья, был немедленно предупрежден и повышен до генерала-поручика. В помощь к нему из Санкт-Петербурга срочно направили переведенного в премьер-майоры Захара Харлова.

Всю эту информацию следовало обмозговать.

Получалось, что Петра-3 не зарезали Орловы, как утверждалось в мое время. И даже не отравили. Его отправили неизвестно куда масоны с Дашковой, совершив какой-то древний ритуал.

И что это за странная такая принцесса «Волондеморская»? И не ее ли посланником является на самом деле испанец Франсиско Миранда?

Все это еще предстояло разгадать, а пока велел казачьим разъездам двойным кольцом окружить Оренбург, чтобы ни один курьер не мог из него выехать или въехать.