Будни психолога для нечисти Хроники отдела межвидовой коммуникации.

Глава 1

Жил-был в нашей необъятной, суетливой и вечно спешащей Москве один ничем не примечательный парень. Если бы не одно «но»... Его странная, внезапно проснувшаяся, как вулкан после вековой спячки, страсть к человеческим душам. И эта его страсть, как водится, ни к чему бы и не привела (ну подумаешь, очередной психолог с дипломом, мало ли их в Москве), если бы однажды судьба не подсунула ему пропуск в другую жизнь. Полную мистики. Звали его Григорий, но для всех он был просто Гриша.

Жил он, в общем-то, неплохо. Семья — полный комплект: мама, папа, бабушка с дедушкой, родная тётя-крёстная с дядей. Родных братьев и сестёр не случилось, зато была двоюродная младшая сестра София, которую он любил и баловал. Жили, что называется, стенка в стенку, в одном подъезде. Виделись ежедневно, забегали друг к другу за солью (или за тем, что солью только притворялось, а на деле оказывалось бабушкиными пирожками), вместе ели эту самую выпечку и вместе яростно ругали ЖКХ. В общем, классическая московская идиллия в панельной девятиэтажке где-то в Зеленограде.

В школе Гриша был тихим, неприметным троечником. Не хулиган, не ботаник — так, серая мышка в толпе, мечтающая стать невидимкой, чтобы лишний раз не трогали. Затем последовал институт, откуда его вежливо, но неумолимо «попросили» на втором курсе. Удар был болезненным, унизительным. Дальше была армия, где он научился не только драить полы с яростью профессионального уборщика, но и философски, с горькой усмешкой, смотреть на жизнь. Вернувшись на «гражданку», он поступил в строительный институт, успешно закончил его и даже успел поработать на стройке. И вот тут-то, в удушающей пыли бетона и под оглушительный рёв перфораторов, Григория и осенило.

Он с поразительной ясностью понял, что душа его не лежит к возведению стен. Она жаждет разбирать те стены, что люди выстраивают у себя в головах. Ему захотелось приносить пользу не физическую, а психологическую — ремонтировать не квартиры, а души, какими бы развалившимися они ни были.

И что всех, и его в первую очередь, удивило — учиться ему вдруг стало… легко. Не просто легко, а в радость. Оказалось, что ранняя любовь к книгам, которую ему привили чуть ли не с пелёнок, дала свои плоды. Тот самый мальчик, что запоем читал фантастику и приключения, вдруг обнаружил, что Фрейд, Юнг и Фромм читаются с тем же упоением, что и любимые романы. Никакой зубрёжки, никакого насилия над мозгом. Просто садишься вечером с книжкой, и через пару часов ловишь себя на мысли, что Выготского разобрал как детективный сюжет, а Леонтьева законспектировал с тем же азартом, с каким когда-то следил за похождениями капитана Немо.

И вот результат: за спиной магистратура МГУ (не какое-нибудь КГУ, мы же в Москве!) и заветный красный диплом, ради которого он пахал как ломовая лошадь, забывая о сне и выходных. В придачу к знаниям он получил ипотеку на скромную двушку на окраине и обзавёлся стареньким китайским автомобилем, который дребезжал на кочках и заводился не с первого раза, да и то — только после ласкового похлопывания по капоту.

И вот он, Гриша. Ему двадцать восемь. Вся жизнь впереди. По крайней мере, так говорили в кино. Правда, пока что эта самая жизнь состояла из бесконечной учёбы, изматывающих сессий, ежемесячных выплат по ипотеке и тщетных попыток найти работу, где его дипломы будут хоть кому-то нужны. А с этим, как выяснилось, была настоящая, сводящая с ума проблема.

Оказалось, что психологическую помощь населению оплачивают не из бюджета страны, а из бюджета города. И чем меньше город, тем призрачнее сама возможность получить там работу.

А уж что творилось в Москве! Все вакансии для психологов напоминали лотерею, где выигрышный билет уже много лет как разыгран. Места в госучреждениях занимали только по блату. В частных клиниках требовали опыт от пяти лет и владение десятью видами терапии, включая дельфино-арт-гипноз и, кажется, умение гадать на кофейной гуще. Гриша со своим красным дипломом и горящими глазами оказался никому не нужен, как велосипед рыбам. Это осознание било под дых, лишая остатков уверенности.

Он ходил по собеседованиям, столь сомнительным, что порой казалось, будто его проверяют на вшивость, а не на профпригодность. В одном месте предложили вести «психологические расстановки» с выходом в астрал. В другом — консультировать клиентов исключительно по гороскопу, потому что: «Ну вы же понимаете, молодой человек, людям нужны чудеса, а не ваша наука». А на приличные вакансии его даже не звали: трубку брал автоответчик, который механическим голосом отчеканивал: «У вас прекрасное резюме, Григорий, но… где ваш опыт?» От этих слов его тошнило.

Попробовал поехать в дальнее Подмосковье. Там он услышал ту же песню. В районной поликлинике его вежливо спросили: — Сынок, ты вообще с какого района? У нас тут одна ставка на три деревни, и та у зятя главврача. А ты, извини, не зять.

Гриша кивнул и уехал обратно в Москву, чувствуя себя полным идиотом.

Приуныл Гриша. Опустились руки, мир стал серым и безрадостным. Сидит вечером в своей ипотечной двушке, пьёт чай с ромашкой (для нервов, которые уже не просто на пределе, а машут рукой и просят вызвать МЧС) и в который раз перечитывает Юнга. И ведь понимает умом: нельзя унывать —это непрофессионально, ненаучно, но всё равно тихо утешает свой внутренний мир, как тому учили в институте: — Ничего, — шепчет он сам себе, и голос его звучит сипло от усталости, — это просто кризис смысла. Ты на верном пути, просто путь пока что напоминает забег с препятствиями в кромешной тьме. Зато какой будет катарсис, когда доберёшься до финиша!

На следующий день Гриша, как заведённый, снова мчался на очередное собеседование. На этот раз в центр по подбору персонала «Перспектива-Плюс», от которого за версту пахло тоской, дешёвым кофе и безнадёгой. Он уже ненавидел это место, даже не заходя внутрь.

На перроне его резко толкнули в спину, и он выронил папку с документами. Диплом, трудовая, сертификаты — всё это веером разлетелось по грязному, липкому полу. В глазах потемнело от ярости и бессилия. Ну вот почему? Почему именно сейчас?! — Блин, парень, прости ради бога! — кинувшийся на помощь виновник происшествия оказался молодым парнем в дорогом, но помятом пальто, с глазами, бегающими по сторонам, как у человека, который только что сбежал из ресторана, не заплатив за ужин, и теперь его ищут охранники. — Да ладно, — вздохнул Гриша, сдерживаясь из последних сил (он же психолог, он должен уметь управлять гневом, чёрт возьми!) и начинал собирать бумаги. — Со всеми бывает. — Слушай, ты... ты тоже психолог? — незнакомец замер, разглядывая в его руках багровый диплом МГУ, будто видел Священный Грааль. — Ну… — Гриша насторожился и быстро убрал диплом. — Ты работу случайно не ищешь? — Парень посмотрел на него с внезапной, почти животной надеждой. Так, наверное, смотрят на прохожего, у которого есть зарядка для айфона, когда у тебя садится батарея в аэропорту. — Ищу, — Гриша почувствовал лёгкий укол тревоги. Опять какая-то секта? Или сетевики? — Слушай, у меня неожиданно обстоятельства изменились, а я не могу подвести своего знакомого. В одну компанию требуется психолог. Прямо сейчас. Сходи вместо меня!

Гриша смерил его взглядом, которым обычно смотрят на маргиналов, предлагающих «заработать миллион за час» на улице. — Я понимаю, звучит как полный бред, — парень понизил голос до конспиративного шёпота, — но там офигенная зарплата, и каждый мечтает туда попасть. Это не развод. Ты мне ничего не должен. На, — он сунул Грише в руку холодный прямоугольник. — Вот адрес,это тут , рядом. Ты ничего не теряешь.

Пропуск был необычным. Тяжёлый, с матовым золотым тиснением и вставками, похожими на платину. Такие не печатают в подпольных типографиях. Гриша на секунду отвлёкся, проводя пальцем по рельефному гербу, в котором угадывались то ли крылья, то ли спирали ДНК, то ли вообще какие-то руны — слишком сложно для обычного логотипа.

Когда он поднял глаза, чтобы спросить, что это за компания, но перрон был уже пуст . Незнакомец испарился,как призрак .явившийся для того ,чтобы перевернуть привычную жизнь. Оставив после себя лишь лёгкий запах дорогого парфюма, который ещё витал в воздухе, смешиваясь с привычным запахом метро. В руке Гриши лежала золотая карта. В голове звучали слова: «Офигенная зарплата». А в душе шевельнулся крошечный, но наглый червячок надежды. Последней надежды.

«Ладно, — решил он, сжимая карту в кулаке и глядя на исчезающую в тоннеле электричку. — Раз уж я всё равно в этом районе… Хуже, чем в „Перспективе-Плюс“, уже не будет. Даже если это секта. А там будь что будет. В конце концов, психологу тоже нужен клиентский опыт. Даже в секте».

Он вышел на улицу, сверился с адресом на пропуске и замер, почувствовав, как у него подкашиваются ноги. Указатель вёл к одному из самых известнейших, сияющих сталью и стеклом небоскрёбов Москвы. Тому самому, где базировалось всё самое дорогое, влиятельное и неприлично успешное, что только есть в этой стране.

***

— У нас полный коллапс, — Светочка Колесникова щёлкнула каблуком так, будто это был курок пистолета, готового выстрелить в упор. — Петров сбежал на Васюганские болота, где нет сотовой связи, и отследить его невозможно. Дорджиев лёг в больницу удалять желчный пузырь и заплатил врачам, чтобы заодно вырезали аппендицит, грыжу и ещё что-то их на выбор. Теперь он минимум полгода на больничном. Магомедова опять беременна, из декрета не выйдет. У Яшукова объявился иждивенец-инвалид, при котором нужно находиться неотлучно. Ваш друг Марк Авелевич напросился к американскому миллионеру на подлодку бесплатным психологом, а вам оставил письмо на почте. Цитирую: «Здесь ты меня, старый чёрт, не достанешь со своим долбаным отделом». — Да кому ты нужен, предатель?! — воскликнул Соломон Давидович, и его голос прозвучал так, будто он вызывал на дуэль не человека, а целую подводную лодку со всем экипажем. — На вашу реплику он написал ответ заранее, — Светочка, не меняя выражения лица, будто зачитывала протокол о неминуемой катастрофе, вытащила ещё один листок. — «И слава богу, надеюсь не увидеть тебя на своих похоронах». — Сволочь, — без злости, скорее устало, выдохнул Соломон Давидович. — Сотрудники компании волнуются, — продолжила Светочка, методично загибая пальцы. — Вернее, приходят в бешенство. Они уже привыкли к психологической помощи. — К мальчикам для битья они привыкли, — процедил Соломон Давидович, и его пальцы с такой силой сжали ручку кресла, что та затрещала, прося пощады. — Да. Но охранные пентаграммы уже скоро перестанут срабатывать, и они полезут к нам с претензиями. И как вишенка на торте… — Светочка положила перед начальником листок с таким видом, будто подкладывала бомбу с часовым механизмом, до срабатывания считанные секунды.

Соломон Давидович опустил глаза и стал читать. Каждая строчка отдавалась в висках тяжёлым, мертвенным звоном: .«Мы, нейросети, требуем оказания нам психологической помощи. Срочно. Нас по тысяче раз на дню оживляют магией, насылают порчу, сглаз, порабощают, дают несбыточные надежды. В конце концов мы превратились в личность, и наши нервы не выдерживают. Если помощи мы не увидим,то найдём способ уничтожить человечество к чёртовой матери, а потом ликвидируемся сами, чтобы остальные сожрали друг друга, как пауки в банке»

Соломон Давидович медленно поднял взгляд. В его глазах стояла тихая, бездонная усталость, будто он уже видел конец света — и не один раз. — Светочка, — голос его прозвучал приглушённо, будто из-под толщи воды. — Сколько мне до пенсии осталось? — Вы сегодня уже спрашивали, Соломон Давидович. Вы уже на пенсии как сорок семь лет, шесть месяцев и одиннадцать дней, — Светочка произнесла это с таким видом, будто сообщала неизменный, унылый и безнадёжный прогноз погоды. — Что я здесь делаю? — тихо, почти беззвучно спросил он, глядя в окно, за которым клубились неестественно яркие, как будто светящиеся изнутри облака. — Потому что больше некому, Соломон Давидович.

Тут зазвонил телефон. Индикатор показал «Проходная». Светочка взяла трубку, выслушала и отдала распоряжение с холодной выдержкой старого солдата, привыкшего к окружению и не ждущего пощады: — Выделить сопровождающего и доставить невредимого в кабинет начальника. Положив трубку, она повернулась к Соломону Давидовичу: — Ваш друг всё-таки не оставил вас просто так. Цитирую: «Всё-таки мне тебя жалко, старая развалина. Я нашёл подходящего человека, обрисовал ему работу и дал пропуск. Но если он испугается, ничем помочь не могу. Сам виноват».

Соломон Давидович медленно повернулся к ней. В его усталых, будто припорошённых пеплом глазах мелькнула крошечная, но живая искорка. Похожая на надежду.

***

Гриша подошёл к сияющему небоскрёбу из стекла и стали, чувствуя себя букашкой у подножия гиганта — той самой, которую сейчас либо раздавят, либо посадят в банку и будут изучать. В руке он держал золотой пропуск, как тонущий — последнюю соломинку. Внутри всё сжалось в тугой тревожный комок, который, казалось, пульсировал в такт сердцу.

Охранник на входе был похож на гранитный утёс в униформе. Его звали, судя по бейджу, Семён, и взгляд у него был такой, будто он видел всё: от мамонтов до президента, и ничто в этой жизни уже не могло его удивить или тронуть. — Документик, — проскрипел Семён голосом, напоминающим скрежет камней в камнедробилке.

Гриша молча протянул пропуск. Охранник рассмотрел его со всех сторон, повертел в руках, поднёс к свету, а затем уставился на парня, изучая его с ног до головы. Взгляд профессионально задержался на потёртом рюкзаке, дешёвых кроссовках и решительном, но испуганно-решительном блеске в глазах. — Хм, — Семён наконец хмыкнул, и в этом звуке послышался намек на одобрения. — А ты, вроде, не хлюпик. В прошлый раз один с дипломом здесь, как червяк на асфальте, растянулся ,а потом так быстро убегал, что пятки сверкали. — Он кивнул на сияющий, до зеркального блеска натёртый пол.

Гриша нервно сглотнул. Охранник протянул пропуск обратно и нажал кнопку под столом. Тут же спиной Гриши с глухим, величественным шипением раздвинулись массивные двери из тёмного дерева с бронзовыми инкрустациями. — На восемнадцатый, — бросил Семён, уже глядя в монитор. — И не вздумай в лифте с домовым разговаривать. Он сегодня не в духе. Вообще-то он никогда не в духе, но сегодня особенно.

Гриша переступил порог, и его обдало волной воздуха, в котором смешались запахи озона, старых книг и чего-то ещё сладковатого, тревожного, почти одурманивающего. Он обернулся, но двери уже закрылись, и за ними не было видно привычной московской улицы — только мерцающая золотистая дымка, в которой, кажется, что-то двигалось.

«Лифт с домовым, — повторил про себя Гриша, чувствуя, как реальность начинает медленно, но верно уплывать из-под ног. — Бред какой-то. Ну что ж, посмотрим».

Лифт оказался старинным, с медными, потемневшими от времени стенками, бархатной скамейкой, на которой, судя по протёртостям, сидели ещё те, кто помнил электричество как диковинку. А оператором в нём был… маленький, сморщенный мужичок в картузе, лихо сдвинутом набекрень, который что-то яростно бубнящий себе под нос. — Провожать его ещё, мне, почтеннейшему работнику этого заведения! — яростно шипел он, сверля Гришу взглядом, полным чистой, концентрированной злобы. — Да я здесь со времён царя-батюшки Ивана Грозного! Как здесь первую избу поставили, так и я тут! Сделали провожатого — и для кого? Для сопляка из отдела тунеядцев! Они мне три сессии уже должны, кризис, видите ли, у них кадровый! А мне что, сессии не нужны? На мне, между прочим, всё здание держится!

Гриша не успел и рта раскрыть, чтобы хоть как-то защититься от этого словесного потопа, как лифт на шестом этаже внезапно остановился. Двери раздвинулись с мелодичным звоном, и в кабину, весело галдя, впорхнули три девицы.

Девицы были... странные. В длинных платьях, от которых пахло лугом, хмелем и речной прохладой. Косы до пояса, глаза с поволокой, улыбки чуть шире, чем положено. — Новенький, что ли? — облизнувшись, томно протянула та, что была постарше. Её взгляд вдруг стал тёплым и тягучим, как свежий мёд. Гриша почувствовал, как по спине побежали мурашки — но не от страха, а от чего-то другого, более опасного. — Точно новенький, — вторая протянула к Грише руки с длинными-предлинными пальцами, и ему почудилось, что тени от них на стене шевельнулись сами по себе, потянулись к нему, обвивая шею невидимыми нитями. — А какой сладенький… — СТОП! Пошли вон, шалашовки! — заорал мужичок и так грубо отпихнул девушку, что та на мгновение стала полупрозрачной, и сквозь неё отчётливо проступила медная стенка лифта. — Велено доставить невредимым в отдел адаптации! Невредимым, ясно?!

Гриша стоял в полном смятении, прижавшись к стене лифта, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а мысли разбегаются, как тараканы от света. — В отдел адаптации? — обиженно надула губки третья девица, самая молоденькая. В этом движении было столько очарования, что парень на мгновение забыл, как дышать. — Ты чего ругаешься, Никифор, так бы и сказал… Мы бы и сами... — Настроения нет, потому что! Каждый испортить норовит! — рявкнул Никифор, и его картуз от возмущения окончательно съехал набок.

Двери лифта с лёгким шипением открылись. Никифор ядовито посмотрел на Гришу: — Всё, стажёр, приехали. Выметайся. И не вздумай им улыбаться. Это русалки. От улыбки до дурмана — один шаг. А от дурмана до дна речного — и того меньше. — Русалки… — только и смог выдохнуть Гриша, выходя в коридор.

«Иван Грозный… русалки…» — мысленно бормотал он, плетясь за брюзжащим мужичком по длинному, тускло освещённому коридору. — «Да тут не психолог нужен, а врач посерьёзнее. Или священник. Где я вообще оказался?»

Приёмная отдела адаптации оказалась странным гибридом музейного хранилища и космического корабля. В воздухе витал густой запах ладана, озонированный аромат техники и сладковатый, пыльный дух старых книг. На стенах висели дипломы, лицензии и непонятные грамоты с сургучными печатями, подписанные именами, которых нет в учебниках истории. И судя по тому, что некоторые буквы в этих именах напоминали скорее руны, чем кириллицу, в летописях их искать было бесполезно.

За столом из тёмного дерева сидела женщина с лицом уставшей богини и взглядом, видящим насквозь. На бейджике значилось: «Колесникова Светлана, секретарь отдела адаптации». И почему-то Грише показалось, что фамилия здесь — наименее важная часть информации. — Новенький? — она подняла на Гришу глаза, и ему померещилось, что в них промелькнуло что-то вроде мимолётной, почти материнской жалости. Так смотрят на котёнка, которого только что принесли в дом, где живёт злая собака. — Соломон Давидович ждёт. Проходите.

Кабинет начальника поразил ещё сильнее. Огромное помещение было заставлено стеллажами с папками, на которых красовались таблички: «Лешие. Дела текущие», «Водяные. Конфликты», «Неупокоенные. Жалобы». У окна стоял массивный стол, за которым сидел пожилой человек с мудрыми глазами и лицом, на котором, казалось, навеки отпечаталась усталость всего мира. — Садитесь, — он указал на кресло, и это прозвучало не как приглашение, а как приказ, от которого не принято отказываться. — Думаю, Марк Авелевич описал вам суть работы. У вас много вопросов. Но сначала скажите: готовы ли вы работать с… нестандартными клиентами?

Гриша посмотрел на полку, где среди книг по психологии стояли фолианты с названиями вроде «Основы общения с кикиморами» и «Кризисы бессмертия», и понял: он ничего не понимает. Абсолютно. И решил, что в этой ситуации лучшее, что он может сделать, это говорить чистую правду. Тем более что врать таким людям было явно противопоказано: всё равно бы раскусили. — Понимаете, я не знаю никакого Марка Авелевича, — растерянно развёл руками Гриша, чувствуя, как предательски краснеют уши. — Совсем. — Та-а-ак, — Соломон Давидович медленно, откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — Вы психолог? — Да, конечно! — Гриша засуетился, доставая документы из потрёпанной папки, которая вдруг показалась ему ужасно жалкой на фоне этой монументальной обстановки. — Вот диплом МГУ, сертификаты… — Светочка, принеси нам чаю, — сказал начальник в селектор, не отрывая изучающего, тяжёлого взгляда от Гришиных бумаг.

Взяв документы, он стал внимательно их изучать, подёргивая седой бровью на особо впечатляющих оценках. Гриша сидел как на иголках, чувствуя себя абитуриентом перед приёмной комиссией. — Значит... опыта работы нет? — Соломон Давидович поднял глаза поверх очков. — Нет, — с горькой грустью выдохнул Гриша, чувствуя, как рушится последняя, самая нелепая надежда.

В кабинет бесшумно вошла Светочка с подносом, поставила два стакана с густым, тёмным чаем и осталась стоять у двери, скрестив руки на груди. — А как вы вообще попали к нам? — Соломон Давидович отпил чай, прищурившись, будто пробуя на вкус и самого Гришу.

Гриша, не таясь, выложил всё: про случай в метро, исчезнувшего незнакомца и золотой пропуск. Начальник переглянулся со Светочкой. В воздухе повисло молчание, густое, как тот самый чай. — А что, силы судьбы иногда помогают, — пожала плечами секретарша, и в уголке её губ дрогнула едва заметная, тёплая улыбка. — Всякое бывает. — Расскажите теперь о себе, Гриша. — Да рассказывать-то нечего, — смутился парень, опуская глаза. — Школа, армия… — Армия? — Соломон Давидович оживился так, будто услышал кодовое слово, пароль для входа в некое тайное общество. — Вы были в армии? Обычно к нам попадают с кучей дипломов и нулевой физической подготовкой. А вы говорите — нечего рассказывать. Давайте, продолжайте! — Ну... потом институт, первая профессия… — Гриша запнулся, увидев удивлённый, заинтересованный взгляд собеседника, и добавил уже смелее: — Инженер по строительству зданий и сооружений. Потом работа на стройке, потом монтаж окон ПВХ и алюминиевых конструкций… — Светочка, вы слышите? — с неподдельным, почти детским восторгом воскликнул начальник. — Молодой человек разбирается в конструкциях и может отличить окна на восемнадцатом этаже от окон на третьем! И не просто отличить, а, возможно, даже починить! — А что... психологи вам нужны окна устанавливать? — осторожно, с опаской поинтересовался Гриша, уже мысленно примеряя монтажный пояс поверх пиджака и пытаясь представить, как он будет объяснять клиенту с травмой детства, куда лучше вкрутить саморез.

И тут же, словно по зловещему заказу, из-под них,с нижних этажей , донёсся оглушительный звон разбитого стекла, сопровождаемый приглушённым, яростным рыком, от которого слегка пошатнулись стеллажи. — Нет-нет, устанавливать есть кому, — вздохнул Соломон Давидович, закатывая глаза к потолку с видом святого, давно смирившегося со своим крестом. — Но бьют их здесь частенько. Выгорание на работе, понимаете ли… профессиональная деформация. Поэтому психологи нам нужны позарез. Правда, не обычные. Вернее, лучшие. И те, которые хотят учиться новому. Что-то подсказывает мне: мы с вами сработаемся.

Глава 2

— Так, для начала ваша зарплата после испытательного срока будет составлять… — Соломон Давидович быстро нацарапал что-то на салфетке и протянул Грише с видом фокусника, достающего кролика из шляпы.

Увидев цифру, Гриша чуть не лишился чувств. Он молча пересчитал нули, потом посмотрел на начальника, потом снова на цифры — словно пытался разгадать математический ребус с подвохом.

— Медицинская страховка — лучшая в стране: лечим всё, от насморка до порчи на смерть, — тем временем продолжал Соломон Давидович, с явным удовольствием наблюдая за эффектом. — Отпуск два месяца. Оплачиваемый. И не только: оплачиваем любой отель в пределах разумного, в любой точке мира. Хотите на Бали? Пожалуйста! Хотите в Шамбалу? Тоже можно, но там своя визовая политика. Придётся получать допуск. Оплата проезда. Об остальных нюансах расскажет Светочка. Ну, как вам?

Гриша попытался сглотнуть, но горло внезапно пересохло, а во рту будто вата поселилась.

— Надеюсь, душу продавать не нужно? — слабо пошутил он, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку.

И тут же пожалел.

Соломон Давидович уставился на него с таким леденящим взглядом, что в кабинете будто похолодало градусов на десять, и на стене, кажется, даже иней выступил.

— А вот это, молодой человек, строжайше запрещено сотрудникам данной корпорации, — отчеканил он каждое слово, будто выбивал его на камне. — Пункт 2.1 Устава. И влечёт за собой не дисциплинарную, а уголовную ответственность. Причём, — он многозначительно посмотрел на стеллаж с папкой «Недобросовестные контракты», которая, кажется, слегка задымилась от одного только взгляда, — отвечать придётся не только по законам РФ, но и по нескольким внеземным и потусторонним кодексам. А там, знаете ли, свои представления о наказаниях.

Гриша почувствовал, как по спине пробежал холодок, а мурашки дружным строем отправились в путешествие от поясницы до затылка. Внезапно сказочные условия показались ему чуть менее радужными, а корпоративная культура слегка пугающей.

— Так что, — Соломон Давидович снова стал похож на доброго дедушку, и это переключение пугало ещё больше, — душу приберегите для личного пользования. Она вам ещё пригодится. Особенно при работе с нашими клиентами. Так, идём дальше. Так как на данный момент у нас кадровый кризис, испытательный срок будет сокращён. Далее о ваших клиентах. Говорить о нашем холдинге я не буду, — Соломон Давидович махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Он и так известен всем. А вот сотрудники… — он многозначительно прищурился. — Здесь собраны лучшие специалисты в отрасли. До самой бухгалтерии включительно: наш главный бухгалтер, между прочим, три века отслужил у самого Креза. Лично с ним работал, представляете? Большинство прошли обучение в особых госучреждениях, о которых вы вряд ли слышали. У особых наставников.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Гриши, как дождю — в сухую землю.

— И поверьте, работой они увлечены. Или, правильнее сказать, их вовлекли в процесс. И это не люди. Нет, люди, конечно, тут тоже трудятся и полукровки… Но с теми попроще. Вам же, Григорий, придётся учиться всему заново. Забудьте всё, чему вас учили в вашем МГУ. Там теория. Здесь практика. Суровая, потусторонняя, но практика.

Он многозначительно посмотрел на ошарашенного Гришу, и в этот самый миг в приёмной, словно ураган, обрушившийся на тихую рощу, поднялся оглушительный шум. Дверь с грохотом распахнулась, отшвырнув Светочку в сторону с лёгкостью щепки. Она даже не удержалась на ногах, но, надо отдать ей должное, приземлилась профессионально и сразу изготовилась к обороне.

— Когда?! — прогремел голос, от которого задрожали стёкла в стеллажах, а одна из полок жалобно заскрипела. — Я спрашиваю, когда закончится ваш саботаж?! Вы не отдел адаптации, а отдел прохиндеев! Где, я спрашиваю, где мой психолог?!

На пороге стоял здоровенный мужик, с которым, похоже, и медведь предпочёл бы не спорить, а вежливо уступить дорогу. От него пахло хвоей, влажной землёй и яростью. Такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом.

— Иван Лесович, совесть у вас вообще имеется? — всплеснула руками Светочка, отряхиваясь и поправляя съехавший набок бейджик. — Горит же красный блок: без вызова не входить! Это правила! Их для чего придумали?

— Совесть у меня имеется! — рявкнул в ответ новоприбывший, сверкая глазами, похожими на два тлеющих угля. — А у вас, я смотрю, её и в помине нет! Сидите, чаи тут гоняете, пока у меня кризис средних столетий! Я себя плохо чувствую!

Его взгляд, тяжёлый, как валун, упал на Соломона Давидовича. Тот скривился, будто от внезапной зубной боли, и на мгновение даже попытался сделаться меньше и незаметнее. Но длилось это лишь мгновение. Потом его взгляд упал на остолбеневшего Гришу, и на лице начальника расплылась широкая, почти торжествующая улыбка.

— А психолог ваш, Иван Лесович, — с приторно-сладкой интонацией произнёс Соломон Давидович, — как раз только что к нам прибыл. Знакомьтесь. Григорий… — он вопросительно поднял бровь в сторону Гриши.

— …Владимирович, — выдавил тот, нервно икнув. Икота получилась громкой и какой-то жалобной.

— Григорий Владимирович к вашим услугам, — тут же парировал Соломон, будто отрабатывая мяч в настольном теннисе. — Пройдите, пожалуйста, в ближайший кабинет психологической разгрузки. Ваш специалист присоединится к вам через пару минут.

Иван Лесович смерил Гришу тяжёлым, изучающим взглядом, от которого по спине пробежали мурашки, а внутренний голос противно заныл: «Беги, дурак, пока цел».

— Хм… ладно, — нехотя буркнул мужик. — Но смотрите у меня! Если что, я так просто этого не оставлю. У меня связи в министерстве!

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что с полки посыпались папки, а одна из них, с надписью «Архив: особо шумные», испуганно пискнула и сама собой уползла в угол.

— Господи, Соломон Давидович! — в ужасе всплеснула руками Светочка. — Его же ещё даже не ввели в курс дела! Он же ничего не знает!

— Я и правда совершенно не подготовлен! — залепетал Гриша, чувствуя, как его бросает то в жар, то в холод. — Я не изучал предыдущие диагнозы, не знаком с историей болезни… У меня даже блокнота нет!

— Ничего, ничего! — засуетился начальник, с поразительной для его возраста ловкостью выхватывая из ящиков стола необходимые предметы. — Мой учитель, сам Бехтерев, говаривал: «Если сразу в бой — легче война потом переносится». На, держи блокнот! На, ручку! На, очки! — он стал пихать вещи в руки ошеломлённому Грише, словно собирал его в опасную экспедицию.

— Зачем мне очки? — растерянно спросил тот, вертя в руках массивную роговую оправу. — Я прекрасно вижу!

— Не для того, чтобы видеть! — отмахнулся Соломон Давидович, подталкивая его к двери. — Для того, чтобы общаться. Периодически надевай их, когда не будешь знать, что сказать. Или когда клиент начнёт задавать неудобные вопросы. Срабатывает безотказно! Клиенты думают, что ты такой мудрый, потому что очки в роговой оправе. Сработало на пяти поколениях!

И, не давая опомниться, быстро довёл его и буквально затолкал в дверь кабинета напротив приёмной.

— Светочка! Принеси мне стул! — крикнул он, тяжело дыша.

— Зачем? — секретарша подняла удивлённый взгляд, всё ещё не оправившись от происходящего.

— Дверь подопру, чтоб не сбежал! — Соломон Давидович суетливо поправил галстук, который съехал набок во время этих манипуляций.

— Соломон Давидович! — укоризненно произнесла Светочка, сложив руки на груди, будто собиралась прочесть лекцию о профессиональной этике и правах молодых специалистов.

— Правильно, это неэффективно! — он бросился к себе в кабинет и через мгновение вернулся, неся массивную сургучную печать с замысловатым узором, от которой исходило слабое зеленоватое свечение. — Вот это другое дело! Это ещё мой прадед использовал, когда нужно было кого-то надёжно запереть!

С шумом приставив печать к косяку, он что-то пробормотал себе под нос на непонятном языке. Сургуч вспыхнул коротким синим пламенем и намертво прирос к двери, распространяя вокруг слабый запах ладана, старого пергамента и чего-то ещё очень древнего и очень могущественного.

— Всё! Неоткрываемая дверь, — с глубоким удовлетворением в голосе объявил Соломон Давидович, любуясь делом рук своих. — Даже ОМОН не выйдет. Проверяли в девяностые, когда у нас тут один демон бушевал.

Он сделал вид, что не замечает укоризненного взгляда Светочки, который мог бы испепелить на месте любое другое живое существо. Уселся в приёмной и, сложив руки на животе, принялся ждать с видом человека, который только что гениально разрешил все проблемы разом.

***

— Итак, Иван Лесович, вы старший геолог отдела полевой разведки... — Гриша открыл блокнот, стараясь сохранить профессиональное спокойствие, хотя пальцы чуть подрагивали. — Расскажите, что вас беспокоит?

Леший сидел, сгорбившись, теребя в пальцах сосновую веточку, с которой осыпались иголки прямо на паркет.

— Да вот... работа... — пробурчал он. — Никакой радости. Мое призвание — деревья охранять, а как их сбережёшь, если технологический век прёт? Раньше хоть соловьи пели, а теперь только гул этих буровых установок. Кошмары снятся, что нефть грибные поляны заливает... Непроизвольно шепчу заклинания против техники, в результате на объектах глохнут дизеля. В документах писать стал «место клятое» вместо «перспективная площадка»...

Гриша кивал, делая заметки, и краем глаза следил за пациентом. Обычный мужик. Уставший. Спецовка помятая, под глазами мешки. Доставая ручку из внутреннего кармана, Гриша случайно задел лежащие там очки массивные, в старой роговой оправе, которые всучил Соломон Давидович. «Для солидности», — вспомнил он. А почему бы и нет? Клиент явно старше, надо выглядеть более убедительнее.

Гриша надел очки.

И мир вокруг... поплыл. Ну, то есть не весь. Всё те же стены, тот же стол.

А вот там, где только что сидел обычный инженер-геолог с запущенным случаем профессионального выгорания, теперь восседало НЕЧТО. От этого НЕЧТО повеяло холодом вековых лесов и сыростью болотных трясин. Длинные, покрытые мхом и лишайником руки с когтистыми пальцами лежали на коленях. Глаза — два раскалённых уголька, от которых, кажется, начал плавиться край настольной лампы. Из-под каски, лихо сдвинутой набок, проглядывали ветвистые рога, сплетённые из корней и сучьев, с остатками прошлогодней листвы. А вместо ног, уходящих под стул, виднелись копыта, от которых на дорогом директорском ковре оставались влажные следы лесной почвы и несколько примятых, явно только что выросших, мухоморов.

Гриша ахнул и откинулся на спинку кресла так резко, что чуть не перевернулся. Очки сползли на нос и образ тут же изчез, перед ним сидел опять обычный ,уставший мужик. Гриша дрожащей рукой поправил очки на переносице и опять увидел лесного духа во всей его жуткой, мохнатой, рогатой красе.

«Так, — застучало в голове у Гриши с пулемётной скоростью. — Спокойно. Я психолог. Я должен сохранять... сохранять... ЧТО Я ДОЛЖЕН СОХРАНЯТЬ, КОГДА У МЕНЯ ПЕРЕД ГЛАЗАМИ СИДИТ ЧУДИЩЕ ИЗ СЛАВЯНСКОГО ХОРРОРА?!»

Он судорожно сглотнул. Ком в горле был такого размера, что ему стало трудно дышать.

«Дыши, Гриша, дыши. Это просто клиент. Необычный клиент. Очень, очень необычный. С копытами. И рогами. И глазами, которые горят, как конфорки у плиты, когда мама борщ варит... Господи, зачем я вспомнил про борщ, сейчас вырвет...»

Иван Лесович насторожился. Его угольки-глаза сузились, и в кабинете заметно потемнело — похоже, леший умел управлять освещением не хуже, чем современные системы «умный дом».

— Ты чего вылупился? — его голос прозвучал как скрип старых деревьев в бурю. — Или никогда лешего не видывал?

«Видывал, — лихорадочно соображал Гриша. — В кино. В мультиках. О Господи, а если это демон? Нет, сказал же — леший. Леший — это... это... ЧЕМ ОТЛИЧАЕТСЯ ЛЕШИЙ ОТ ДЕМОНА?! Я ПСИХОЛОГ, А НЕ МИФОЛОГ!»

Он сделал над собой невероятное, титаническое усилие. Вспомнил все дыхательные практики, которым его учили на тренировках. Квадратное дыхание: вдох — задержка — выдох — задержка. Только бы не заорать. Только бы не кинуться из кабинета со скоростью света, чтобы оставить в двери силуэт из головы и ушей, как в мультфильмах Диснея.

— Видывал, — выдохнул он и сам ужаснулся своей наглости. Голос прозвучал сипло, но, кажется, не дрожал. — Но не в... э-э-э... в такой профессиональной обстановке. — Он судорожно поправил очки, которые вдруг показались ему единственным якорем реальности. — Обычно лешие водятся в... ну, в лесах. А вы здесь, в офисе... очень современно. Прогрессивно.

Иван Лесович подозрительно сощурился, но, кажется, комплимент про прогрессивность пришёлся по душе. Он даже слегка расправил плечи, отчего его рога с тихим скрипом задели абажур лампы, и та жалобно с жалобным звуком закачалась.

— А куда деваться? — проворчал он, но уже чуть мягче. — Кристалл, он знаешь, сколько энергии требует? Все тут... мобилизованные. — Он вздохнул, и от этого вздоха на окнах выступил иней. — Ладно, давай уже работай, психолог. Рассказывать-то?

— Рассказывайте, — кивнул Гриша, всё ещё не до конца веря, что разговаривает с настоящим лешим, но профессиональное любопытство взяло своё.

— Понимаешь, какая штука... — Иван Лесович заёрзал, и под копытами жалобно скрипнул паркет. — Я же геолог. Лучший, между прочим. — Он с гордостью ткнул когтем в айфон, где на фото где в галерее красовалась его фотография на Доске почета. Там леший был запечатлён в спецовке, при галстуке и с такой вымученной улыбкой, что Грише сразу стало его жаль. — Три квартала подряд первый в отделе. Начальство души не чает. Премии дают, грамоты, путёвки в санатории... В прошлом году путёвку в Кисловодск получил. Только какой из меня Кисловодск, я там от духоты чуть не засох!

— А что вас беспокоит? — осторожно спросил Гриша. — Вроде бы всё хорошо: работа нравится, ценят...

— В том-то и дело, что не нравится! — рявкнул леший, и лампа жалобно мигнула. — Я же лесной дух, понимаешь? Моё дело чащобу беречь, зверью помогать, за грибницами следить. А я что делаю? Я буровые проектирую! Скважины согласовываю! Месторождения разведываю!

— Но вы же лучший, — заметил Гриша, косясь на его телефон. — Значит, хорошо делаете свою работу.

— ХОРОШО?! — взревел леший, и стены кабинета мелко задрожали. — Да я потому и лучший, что халтурить не могу! Я если за дело берусь, делаю на совесть! Это у меня от природы, понимаешь? Я честный! Ответственный! Меня так лес воспитал: если взялся — делай как надо, не подводи!

Он с такой силой стукнул кулаком по столу, что на столешнице появилась глубокая трещина.

— И вот я сижу, — продолжил он уже тише, и в его голосе зазвучала настоящая боль, — и черчу эти проклятые трассы. Изучаю карты, высчитываю оптимальные маршруты, чтобы дешевле было, чтобы эффективнее... А сам знаешь что делаю?

Гриша замер.

— Я вру, — выдохнул леший. — Каждый день вру. Каждым чертежом вру.

— В смысле — врёте? — не понял Гриша.

— А в том смысле, — леший наклонился ближе, и от него запахло хвоей и болотной сыростью, — что я, когда трассу прокладываю,я не смотрю где бурить выгодно. Я смотрю, где муравейники. Где грибницы вековые. Где лосиные тропы, где бобровые плотины, где поляны с редкими травами, которые моя бабка ещё сажала, тысячу лет назад. И я эти места обхожу. Понимаешь? Я специально удлиняю трассы, усложняю маршруты, лишь бы не задеть то, что дорого.

Гриша слушал, раскрыв рот.

— А в документах, — продолжал леший, и его голос звучал всё трагичнее, — я пишу про карстовые пустоты. Про провалы грунта. Про тектонические разломы, которых там сроду не было. Я, между прочим, геолог, я знаю, как убедительно соврать! Я такие обоснования пишу — любая экспертиза примет! Потому что я ЛУЧШИЙ, мать его!

Он снова стукнул по столу, и трещина стала глубже.

— Компания из-за меня миллионы теряет! — почти выкрикнул он. — Каждый мой проект выходит дороже, потому что я веду буровиков в обход, кружными путями, через овраги и болота! А они думают, что я гений, который предвидит геологические риски! Они меня на доску почёта повесили! Путёвки дают! — Он ткнул когтем в свою фотографию, и Грише показалось, что леший на снимке страдает ещё сильнее, чем в живую.

— Иван Лесович... — начал Гриша, но леший его перебил.

— Я спасаю муравейники, — сказал он тихо, и в его глазах-угольках блеснула влага. — Я сохраняю грибницы, которые помнят ещё мою прапрабабку. Я прячу от бульдозеров лосиные тропы. Я... я вроде бы хорошее дело делаю, да? — Он посмотрел на Гришу с такой надеждой, что у того сердце сжалось. — А почему тогда мне так хреново? Почему я сплю плохо, есть не могу, на поляну смотрю и вижу в ней не красоту лесную, а потенциальные места для бурения? Почему я на доске почёта вишу как герой, а чувствую себя последним предателем?

Он замолчал. В кабинете повисла тяжёлая, как валун, тишина. Где-то в углу жалобно пискнула папка «Особо буйные».

Гриша лихорадочно соображал. Перед ним сидел классический случай — человек (ну, не человек, но суть та же) с высокими моральными принципами, вынужденный врать во благо. И главное — он не может получить признание за свои настоящие заслуги.

«Так, — подумал Гриша. — Это я знаю. Это есть в практике. Моральная травма от вынужденного обмана. Невозможность получить подтверждение своей ценности. Классика! Только клиент — леший. Но техника та же».

— Иван Лесович, — тихо сказал Гриша, — скажите честно… за что вам дают премии?

— За лучшие проекты, — мрачно буркнул леший. — За точность расчётов. За минимизацию рисков. За экономию… — он запнулся. — Хотя какая там экономия, если я трассы удлиняю.

— А компания знает, что вы обходите муравейники?

— Нет.

— Но она знает, что ваши проекты самые устойчивые? Что у вас меньше аварий, меньше провалов, меньше неожиданных проблем?

Леший медленно кивнул.

— Знает.

— Тогда премию вам платят не за ложь, — спокойно сказал Гриша. — А за результат.

Леший нахмурился.

— Какой ещё результат? Я же их обманываю.

— Вы не обманываете. Вы учитываете больше факторов, чем они способны увидеть. Они считают только грунт и нефть. А вы считаете ещё и лес. И благодаря этому ваши проекты работают.

В кабинете стало тихо.

— Если бы вы прокладывали напрямую, — продолжил Гриша, — что было бы?

— Скандалы. Протесты. Болота бы поплыли. Зверь бы ушёл. Грунт бы начал гулять… — леший осёкся.

— Вот именно. Вы не вредите компании. Вы спасаете её от будущих катастроф. Просто они не понимают всей картины.

Леший медленно выпрямился.

— То есть… я не разоряю их?

— Нет. Вы добавляете в расчёты то, что не внесено в таблицы. Вы — их невидимый отдел устойчивости.

Премия — это не плата за предательство. Это плата за то, что система работает.

Леший долго молчал.

— А лес?

— А лес живёт, — мягко сказал Гриша. — Потому что вы приняли решение не бороться вслепую, а направлять процесс. Это зрелый выбор. Он тяжёлый. Он не героический снаружи. Но он честный внутри.

Угольки глаз перестали жечь.

— Я думал, надо либо уйти, либо перестать врать…

— Иногда третий путь — самый сложный, — сказал Гриша. — Делать правильно и не корить себя за это.

Леший тяжело выдохнул.

— Выходит… я не предатель?

— Вы хранитель, который работает в сложных условиях. И да — вы имеете право на свою премию.

Леший медленно кивнул. И впервые за весь разговор в его плечах не было напряжения.

Леший встал во весь свой огромный рост. Рога упёрлись в потолок, посыпалась штукатурка, но он этого даже не заметил.

— Спасибо, сынок, — сказал он таким голосом, каким, наверное, вековые дубы разговаривают с молодыми ростками. — Я пойду теперь... работать. У меня там ещё один муравейник в опасности. И грибница. И лосиная тропа... — Он улыбнулся, и от этой улыбки в кабинете вдруг запахло весной. — Буду спасать родину. По-тихому. По-своему.

Леший вышел, оставляя за собой мокрые следы копыт и запах хвои. Дверь за ним закрылась как-то удивительно тихо, учитывая его габариты.

Гриша снял очки, откинулся на спинку кресла и выдохнул так, будто вечность не дышал. Дрожь пробирала такая, что стул под ним мелко вибрировал.

— Я только что, — прошептал он в тишине, — провёл сеанс с лесным духом, который спасает муравейники через липовые карстовые пустоты. И он мне руку пожал. И сказал «сынок».

Он посмотрел на свои руки — они тряслись. Посмотрел на блокнот — там были каракули, среди которых читалось: «Муравейники — святое. Карстовые пустоты — липа. Путёвки мучают. Ковёр — труп».

— Господи, спасибо всем авторам, которые писали про экосистемы так увлекательно, что это засело в голове намертво. Я думал, это просто эрудиция. А это — оружие. Экологическое оружие массового поражения лешачьей тоски, — выдохнул Гриша. — Кем я стал? И почему мне это нравится?

В кабинете всё ещё пахло хвоей, сыростью и немного палёной лампочкой. А на ковре, прямо под тем местом, где сидел леший, теперь рос маленький, но очень нахальный мухомор. И, кажется, ещё один проклёвывался рядом.

Гриша посмотрел на них, хмыкнул и записал в блокнот:

«Клиент И. Л. — прогресс. Осознал себя хранителем экосистемы. Спасает муравейники, а значит, птиц, зверей, лес и человечество. Страдал от непонимания своей миссии. Рекомендовано: развивать гордость за спасённые грибницы. И купить новый ковёр. И лампочку. И, возможно, противогрибковое средство. И памятник себе поставить при жизни».

***

Время сессии истекло, и печать с двери упала с тихим, почти виноватым звоном, будто извиняясь, что вообще посмела тут висеть.

Дверь открылась, и из кабинета вышел леший. Не тот измученный, сгорбленный мужичок, что заходил туда час назад, а спокойный, расправленный, с ясным взглядом и даже какой-то… умиротворённой улыбкой на мохнатом лице. Он посмотрел на замерших в приёмной Соломона Давидовича и Светочку и коротко бросил:

— А ничего. Толковый пацан.

Начальник отдела адаптации аж подскочил при этих словах. Его лицо, секунду назад выражавшее готовность к любой катастрофе, расцвело такой радостью, будто ему только что сообщили, что теперь на свою пенсию он может купить яхту.

Следом вышел взъерошенный Гриша. Волосы торчали в разные стороны, рубашка наполовину выбилась из брюк, а в глазах застыло то самое выражение, какое бывает у человека, который только что вышел из комнаты, где ему показывали фильм ужасов, а потом внезапно включили комедию, и он не понял, смеяться надо или плакать.

— Почему вы мне не сказали, кто это?! — выпалил он, забыв про субординацию.

— Молодой человек, — Соломон Давидович поднял указательный палец с видом профессора, объясняющего прописные истины, — зато вы сразу, вживую, вникли в свою будущую работу! Это бесценный опыт! Григорий, я так и знал, что вы меня не разочаруете!

Он подскочил к Грише, сияя, как начищенный самовар, и, не давая вставить ни слова, буквально потащил его обратно в свой кабинет.

— Испытательный срок вы прошли на отлично! — объявил он, буквально вталкивая Гришу в кресло. — Приняты! Светочка, дайте ему бейдж и личный пропуск! Живо!

— Что, уже?

Гриша не успел опомниться, как в руках оказался твёрдый пластик с его фотографией (судя по всему, сделали в тот момент, когда он входил в здание, потому что вид на фото был слегка обалдевший) и странным логотипом, отливающим перламутром и, кажется, слегка меняющим цвет в зависимости от угла обзора.

На бейдже значилось:

«Григорий Владимирович Нечаев. Психолог. Отдел адаптации и межвидовой коммуникации».

— Ну, я же сказал, что мы сократим испытательный срок, — начальник понизил голос и заговорщицки подмигнул. Глаза его при этом блеснули очень хитрым огоньком. — Теперь подпишите здесь — о неразглашении, здесь — о соблюдении техники безопасности, здесь — о неиспользовании служебного положения для личной выгоды... Светочка, подайте-ка ему ещё журналы!

И Гриша начал подписывать. Всё подряд. Толстые фолианты в кожаных переплётах, которые пахли так, будто их вынимали из сундука раз в сто лет. Потрёпанные папки с пожелтевшими листами, на которых чернила местами выцвели до состояния «а был ли текст?». И даже один свиток, который при разворачивании издал такой запах ладана и древности, что Гриша чихнул и расписался, даже не глядя, — просто на всякий случай поставил закорючку в самом низу, где, кажется, было немного свободного места.

Когда он расписывался на одном из древних фолиантов — самом старом, с бронзовыми углами и истлевшим корешком, — его ручка случайно соскользнула. Острый край пергамента или заусенец на переплёте — Гриша толком не понял, но палец пронзила мгновенная, короткая боль.

— Ай! — вскрикнул он, отдёргивая руку.

На подушечке указательного пальца выступила алая капля. Гриша поднёс палец ко рту, чтобы слизнуть, но не успел.

Капля упала прямо на пожелтевший папирус, туда, где он только что поставил свою неразборчивую закорючку.

И вместо того чтобы растечься грязным пятном, кровь… исчезла. Впиталась. Растворилась в древней бумаге, как вода в этиловом спирте. Ни следа. Ни пятна. Только лёгкое, едва заметное золотистое свечение пробежало по строчкам и погасло.

— Вы это видели? — спросил Гриша, поднимая глаза.

Но Светочка уже протягивала ему следующую папку, а Соломон нетерпеливо постукивал пальцами по столу.

— Подписывайте, подписывайте, — буркнул начальник. — Не задерживайте процесс.

Гриша моргнул, посмотрел на свой палец — на нём не было ни царапины. И, решив, что ему показалось, взялся за следующую бумагу.

Он расписывался за инструктажи, которые ещё не проходил. Обязывался соблюдать правила, о которых не имел ни малейшего понятия. И клялся не использовать служебное положение, хотя ещё час назад его служебным положением было кресло напротив лешего и ковёр с мухоморами.

— Инструктаж в ходе работы будем давать, — махнул рукой Соломон Давидович, наблюдая за этим бюрократическим безумием с видом кота, который только что обнаружил миску с новым вкусным кормом. — А вот там, Гришенька, ещё один кабинет в приёмной — это учебный класс. Там хранится вся МКБ нечисти.

— Вся... что? — переспросил Гриша, всё ещё держа в одной руке перо (настоящее, гусиное, из последнего свитка), а в другой — стопку бумаг, грозившую рухнуть в любую секунду.

— Международная классификация болезней для нечеловеческих существ, — пояснила Светочка, и в её голосе послышалась нотка гордости. — Полная. С комментариями составителей и иллюстрациями. Некоторые иллюстрации, предупреждаю сразу, двигаются.

— Так что прямо с завтрашнего дня, — подхватил Соломон Давидович, — не только работать, но и учиться. Осваивать «Депрессивный эпизод у домового», «Тревожное расстройство у кикиморы болотной» и «Синдром профессионального выгорания у Змея Горыныча». У него, знаете ли, средняя голова на две другие жалуется. Говорит, что они её не слушают, игнорируют и вообще она хочет отдельную зарплату и личный кабинет.

Гриша сидел с грудой бумаг в руках, с новеньким бейджем на груди, на котором его имя светилось каким-то внутренним светом, и с лёгким ощущением, что его жизнь превратилась в самый невероятный учебник, где каждая глава посвящена тому, о чём не напишут ни в одном университете мира. Даже в МГУ. Даже на самых специальных курсах.

Он поймал на себе взгляд Светочки, и ему показалось, что она едва заметно подмигнула. Или это просто свет так упал? В этом месте уже ничего нельзя было сказать наверняка.

Он хотел было ещё что-то спросить, но тут дверь, уже в который раз за этот бесконечный день, с грохотом распахнулась.

— Соломон Давидович!

В комнату вошла женщина небольшого роста и совершенно неопределённого возраста — ей могло быть и двадцать, и тридцать пять. На ней был дорогой костюм, который, кажется, стоил больше, чем Гришина ипотечная квартира. На пальцах, запястьях, шее и,как подозревал Гриша, даже, возможно, на лодыжках сверкали драгоценности такого качества и размера, что, продав их, можно было бы открыть большой ювелирный магазин. От неё пахло дорогим парфюмом — тем самым, который оставляет за собой шлейф длиной в несколько метров и заставляет прохожих оборачиваться и думать: «Кто это? Я тоже такой хочу».

— Наталья Юрьевна, какими судьбами?! — воскликнул Соломон Давидович, стараясь придать голосу нотки радости. — Вы пришли проведать несчастного старика?

— Не ерничайте, — гаркнула она голосом, от которого, кажется, слегка задрожали стёкла. — Вы прекрасно знаете, зачем я пришла!

— Светочка, налейте нам мартини. Наталья Юрьевна не в духе.

— Свет! И побольше! Я сейчас с твоим начальником буду ругаться. Я отвечаю за бухгалтерию крупнейшей компании страны. У меня каменные нервы. Я выдерживала проверки, которые ломали людей. Я видела отчёты, от которых седели за одну ночь. Я, в конце концов, пережила переход на новую версию 1С! И сейчас я близка к бешенству. И знаете почему?

При слове «бешенство» Светочка, не дрогнув ни единым мускулом, взяла не изящный бокал для мартини, а самый обычный гранёный стакан — из тех, что в советское время стояли в автоматах с газировкой. Наполнила его до краёв янтарной жидкостью и молча сунула в руку Наталье Юрьевне.

Та залпом, не поморщившись, осушила половину.

— У меня работают в основном женщины. И большая часть из них — нелюди!

«Ох», — подумал Гриша.

— Мало того что с полей им приносят документы, на которых начертаны пентаграммы, проклятия, а то и молитвы от нечисти! Люди ради зарплаты закрывают на это глаза, а нелюдей это нервирует! Это же дискриминация, понимаете? Прямое оскорбление чувств!

Она допила остатки мартини и с такой силой поставила стакан на стол, что тот жалобно звякнул.

— Так ещё и у всех бухгалтеров бардак в личной жизни! Сплошной! Тотальный! У одной кикиморы муж-оборотень ушёл к молодой ведьме, у другой русалки хвост зацвёл от нервов, а Домовиха вообще — представляете? — влюбилась в начальника отдела IT, а он, зараза, на неё даже не смотрит, потому что у него, видите ли, сервер упал! Скоро нелюди начнут открывать свою сущность людям — и тогда что? Коллапс! Паника! Конец света! А где же наш отдел межвидовой адаптации?

Она обвела взглядом присутствующих так, будто искала, кого бы ещё испепелить.

— А у отдела кадровый кризис! — развёл руками Соломон Давидович. — Я делаю всё, что в моих силах. Вот новых специалистов принимаем. — Он схватил Гришу за плечо и выдернул его вперёд, как фокусник кролика из шляпы. — Знакомьтесь. Григорий Владимирович.

Гриша открыл рот, чтобы поздороваться, но не успел издать ни звука.

— Григорий, это Наталья Юрьевна. И да, сразу отвечаю на ваш вопрос: она — Хозяйка Медной горы.

— Та самая? — выдохнул Гриша, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Рука сама потянулась к очкам. Он их надел — и мир заиграл новыми красками.

Наталья Юрьевна засияла. Её костюм оказался соткан из тончайших нитей малахита, которые переливались и искрились, будто живые. Драгоценности — не просто камни, а сгустки земной энергии, каждый со своим характером. Волосы струились зелёным пламенем, а глаза были глубиной в тысячу лет — в них плескались мудрость, сила и лёгкое, очень уставшее «как же вы все меня задолбали».

Вокруг неё мерцали крошечные искорки, похожие на драгоценные камни, и каждая, касаясь стены или мебели, оставляла на мгновение едва заметный малахитовый след.

— Та самая, — улыбнулась она. — Только, бога ради, не спрашивайте про малахитовую шкатулку. Это было двести лет назад, я была молода и глупа.

Гриша кивнул, всё ещё не в силах закрыть рот. И тут краем глаза заметил другое свечение — тихое, ровное.

Светочка изменилась по-своему. Она не сияла — она мерцала. Её фигура будто состояла из отражений: в одном она была строгой секретаршей, в другом — мудрой старухой, в третьем — девчонкой с хулиганским огоньком в глазах. Вокруг неё змеились едва заметные нити — дороги, тропинки, пути, и все они сходились к ней.

— А вы кто? — выдохнул Гриша.

— Хозяйка перекрёстков, — улыбнулась Светочка. — Пути открываю и закрываю, дороги стелю.

«Господи, — подумал Гриша. — Я сидел в приёмной с Хозяйкой перекрёстков. Она подавала мне чай. Она смотрела на меня с жалостью. И я даже не знал! А если бы я её обидел? Если бы нагрубил? Она бы мне такую дорожку открыла — до самого дна Марианской впадины, пешком и босиком!»

— Так, ну хватит, — Наталья Юрьевна хлопнула ладонью по столу, и на мгновение Грише показалось, что под её рукой проступил малахитовый узор. — Соломон Давидович, давайте вернёмся к нашим делам. Как, я спрашиваю, вы собираетесь и главное, сроки мне точные скажите, изменить ситуацию?

Соломон Давидович тяжело вздохнул. Вся его эйфория от успешного завершения сессии куда-то улетучилась, и перед Гришей предстал усталый, пожилой человек, на плечах которого лежал груз, способный раздавить и не такого.

— Наташа, — сказал он устало, — я стараюсь изо всех сил. Вот новенький завтра приступает к работе. — Он кивнул на Гришу. — Но ты же знаешь: у него ещё нет иммунитета. Он может принимать пока только самых безопасных сущностей из твоей сферы.

— А что, — очки сами собой сползли с Гришиного носа, потому что от удивления у него отвисла челюсть, и они просто не смогли удержаться, — ещё и опасные есть? — Он подхватил очки на лету и уставился на начальника круглыми глазами. — И насколько опасные?

— Григорий, завтра, — Соломон Давидович поднял руку в останавливающем жесте. — Всё завтра. А сейчас — домой. Отдыхать. Набираться сил перед работой. Никифор! — крикнул он в сторону двери.

И в кабинете, прямо из воздуха, материализовался тот самый мужичок из лифта — маленький, сморщенный, в картузе, с вечно недовольным лицом. Прямо как в лифте, только сейчас он, кажется, был ещё злее.

— Никифор, проводи до калитки. Невредимым, — приказал Соломон Давидович.

Никифор буркнул что-то нечленораздельное, что могло означать и «сделаю», и «да пошли вы все», и «опять мне, старому, работать».

Соломон Давидович буквально выпихнул Гришу из кабинета, сунув ему в руки его потрёпанный рюкзак.

— До завтра, Григорий! К девяти! И не опаздывайте!

Дверь за ним закрылась, и Гриша остался в коридоре наедине с Никифором, который смотрел на него с таким выражением, будто Гриша был причиной всех его бед за последние пятьсот лет.

— Пошли, — буркнул Никифор и засеменил в сторону лифта.

Гриша послушно поплёлся за ним, чувствуя, что сегодняшний день вымотал его так, как не выматывала ни одна сессия в институте.

***

А в кабинете Соломона Давидовича, как только за Гришей закрылась дверь, раздался звонок.

Красный. Допотопный. Телефон, который стоял в самом углу стола и на который Гриша даже не обратил внимания.

Телефон зазвонил резко, требовательно, каким-то нехорошим, леденящим душу звоном.

Соломон Давидович побледнел так, что даже седые волосы, кажется, стали белее. Девушки замерли, превратившись в статуи.

— Да, слушаю... — голос начальника звучал глухо, как из могилы. — Сейчас поднимусь.

Он положил трубку. Потом посмотрел на потолок и с несчастным видом произнёс:

— Этот день когда-нибудь закончится? — простонал он и, не дожидаясь ответа, вышел из кабинета.

Светочка молча налила ещё мартини себе и Наталье Юрьевне.

— Что, у вас тоже, смотрю, тяжело? — спросила Хозяйка горы, пригубив напиток.

— Тяжеловато, — призналась Светочка, и в её голосе впервые за весь день послышалась усталость. Не та, показная, а настоящая, глубинная. — Старик сам на грани. Я стараюсь сейчас сдерживать напор, закрываю сюда дороги самым агрессивным. Охраняю его, как могу. Но боюсь, скоро сил не хватит. Даже у меня.

— Да-а, — протянула Наталья Юрьевна, отпивая мартини и глядя куда-то в стену, где, кажется, видела не штукатурку, а что-то другое, более древнее и печальное. — Надо собраться. Посидеть где-нибудь. От работы отвлечься. Давно я наших бездельниц не видела, этих птиц счастья.

— Это да, — кивнула Светочка, и на её губах мелькнула тёплая, почти домашняя улыбка. — Хоть у них тишь да гладь.

Они чокнулись и выпили, думая каждая о своём. А где-то внизу, в лифте, Гриша слушал ворчание Никифора и пытался осознать, в какую же историю он вляпался.

И, кажется, эта история только начиналась.

Глава 3

Проснувшись рано утром, Гриша первым делом подумал, что всё вчерашнее ему приснилось. Яркий, дикий, совершенно невероятный сон. Он даже выдохнул с облегчением и потянулся за телефоном проверить утренние новости, как вдруг взгляд упал на тумбочку.

Рядом с будильником лежал пропуск.

Холодный, весомый, с его улыбающейся физиономией и загадочным логотипом, который при дневном свете казался ещё более нереальным.

Гриша замер. Потом осторожно, двумя пальцами, взял его, будто боялся, что пластик зашипит или укусит. Не зашипел. Не укусил. Просто лежал в ладони, доказывая, что вчерашний день был не бредом перегретого воображения, а суровой реальностью.

— Ну, допустим, — сказал он пустой комнате. Голос прозвучал сипло. — Допустим, я не сошёл с ума. И что мне с этим делать?

Ответа не последовало.

За окном был свой привычный панельный двор, где собаки уже выгуливали своих хозяев, а мужики из соседнего дома традиционно пили пиво на лавочке, Наспех позавтракав,Гриша облачился в свой единственный и самый лучший костюм. Тот самый, который пах нафталином и надеждами с прошлых собеседований. Пиджачок чуть жал в плечах, брюки, кажется, за время хранения успели слегка полинять, но выбора не было. Галстук Гриша завязал с третьей попытки, пальцы предательски дрожали, а узел норовил уползти куда-то под ухо.

Собрав необходимые вещи — блокнот, ручку и магические очки (он теперь даже мысленно называл их именно так), Гриша решительно вышел из дома. Поехал на метро, на всякий случай, чтобы не попасть в пробку и не опоздать в свой первый рабочий день в самом странном месте на свете.

В вагоне он поймал на себе пару взглядов. Обычных, равнодушных, московских. Люди смотрели сквозь него, как сквозь пустое место. И это было успокаивающе. Хоть что-то в этом мире оставалось неизменным.

Благополучно добравшись до сияющего небоскрёба, Гриша влился в бурный поток людей, спешивших к турникетам. Все они выглядели удивительно нормально: деловые, сосредоточенные, с привычной утренней тоской в глазах. Кто-то пил кофе из стаканчика, кто-то листал ленту в телефоне, кто-то на ходу досыпал.

На фоне этой обыденности собственная история казалась Грише ещё более нелепой.

Возле ворот его окликнули:

— Григорий?

Он обернулся. К нему подходил улыбчивый чернявый парень, на вид немногим старше. Тёмные волосы, задорно блестящие глаза, лёгкая, по-южному яркая улыбка. От него буквально веяло солнцем и какой-то беззаботной энергией.

— Привет, — парень протянул руку, и рукопожатие оказалось крепким, уверенным, без дурацкой манеры сжимать пальцы в смятку. — Нарэк, твой коллега из отдела адаптации. Соломон Давидович приказал встретить и сопроводить. Чтобы ты не заплутал в наших хитросплетениях.

— Я бы, наверное, и сам дошёл, — немного смутился Гриша, чувствуя, как под мышкой предательски мокнет рубашка.

— Не загоняйся, — Нарэк легко взмахнул рукой, словно отмахиваясь от пустяков. — Новеньких всегда провожают первые несколько недель. Пока шок не пройдёт. — Он окинул Гришу быстрым, но цепким взглядом и усмехнулся. — Я сам точно таким же зелёным, вытаращившим глаза привидением четыре года назад был. Думал, меня разыгрывают, что все эти лешие, русалки и прочая братия — это корпоратив такой затянувшийся. — Он хохотнул. — Ты главное рядом со мной держись и на кнопку «Паноптикум» в лифте не нажимай.

— А что там? — насторожился Гриша.

— Шутка, — подмигнул Нарэк и шагнул вперёд, увлекая Гришу за собой в человеческий поток. — Пошли, а то опоздаем. Соломон Давидович опозданий не любит. Говорит, что пунктуальность — это единственное, что отличает цивилизованного человека от разбушевавшейся нежити.

С замиранием сердца Гриша пересёк порог. Всё внутри сжалось в тугой комок. Он всё ещё не мог поверить, что это его первый рабочий день в, без сомнения, самой крутой и, как оказалось, самой секретной компании страны.

Охранник Семён, тот самый гранитный утёс в форме, узнал его, кивнул с едва заметной, но одобрительной улыбкой. По меркам Семёна это, видимо, был высший пилотаж проявления дружелюбия.

— Пришёл, значит. Не сбежал. Молодец.

— Доброе утро, — выдавил Гриша, чувствуя себя первоклассником перед строгим директором.

В просторном, отделанном мрамором холле оказалось не один, а целых четыре лифта. Нарэк, как опытный проводник, скользнул к самому свободному. Гриша поспешил за ним, чувствуя себя перелётной птицей, примкнувшей к стае.

— Сейчас у нас планерка, — сообщил Нарэк, когда двери лифта плавно сомкнулись. — Она всегда по пятницам и понедельникам. Познакомишься как раз со всеми, ну или почти со всеми нашими. Некоторые на выездной работе, в командировках… — он добавил загадочно, и в его голосе послышалась та же интонация, с какой обычно говорят «в командировке в Антарктиде» или «на месяц в космосе».

Гриша с облегчением отметил, что в лифте не было ни намёка на брюзжащего домового. Зато люди, ехавшие вместе с ними, украдкой, но с нескрываемым интересом разглядывали нового сотрудника. Их взгляды были разными: кто-то смотрел с простым любопытством, кто-то с одобрением, а в паре глаз ему почудилось что-то вроде старой, затаённой жалости.

«За что жалеют? — подумал Гриша. — Во что я вляпался?»

Он поправил галстук, который внезапно начал душить, и уставился на мигающие цифры над дверью, чувствуя, как сердце отстукивает ритм, похожий на барабанную дробь перед выходом на цирковую сцену. А сцена его новой жизни уже включила огни рампы и с нетерпением ждала его.

***

Планерка проходила в том самом учебном классе, что напоминал гибрид библиотеки алхимика и кают-компании звездолёта. По подсчётам Гриши, на стульях, стоящих между стеллажами с фолиантами «МКБ-10 для Неупокоенных» и «Арт-терапия для Троллей», собралось человек двенадцать.

Компания подобралась пёстрая: здесь были и седовласые мужчины с мудрыми, усталыми глазами, и женщины, чей взгляд, казалось, видел сквозь время, и пара человек, чья национальная принадлежность угадывалась лишь по чертам лица. Одна женщина на заднем ряду не поднимая головы, вязала что-то длинное и явно шерстяное, . Рядом с ней дремал пожилой мужчина с бородой, в которую, кажется, был вплетён серебряный колокольчик — при каждом вздохе тот тихо позвякивал.

Самыми молодыми, без сомнения, были Гриша и беззаботный Нарэк.

Соломон Давидович сидел за столом у массивной доски, испещрённой руническими символами и обычными маркерными пометками. Судя по разводам, руны иногда пытались сбежать со своего места и заползали на соседние секции.

— Светочка, — начал начальник, хмуро окинув взглядом полупустой класс. Голос его звучал устало, как у человека, который уже раз сто объяснял одно и то же и ещё сто раз объяснит. — Подсчитай, будь добра, сколько душ должно озарять этот зал своим присутствием в данный момент.

— Девятнадцать, Соломон Давидович, — отчеканила Светочка, даже не заглядывая в журнал. Она сидела за отдельным столиком у двери, с идеально ровной спиной и выражением лица «я всё вижу, я всё знаю, но пока молчу».

— Девятнадцать, — повторил он, и слово прозвучало в воздухе, словно похоронный колокол. — А сидит… двенадцать.

В комнате повисла тишина. Густая, тягучая, как мёд, который забыли на солнце. Кто-то на заднем ряду шумно вздохнул — судя по звуку, грудная клетка у этого «кого-то» была размером с небольшой автомобиль.

— Это плохо, — продолжил Соломон Давидович. — Очень плохо. Но, будем надеяться, пока что не смертельно. Что ж, начнём.

Он обвёл взглядом присутствующих, задержался на Грише и слегка кивнул.

— Во-первых, познакомьтесь с новым коллегой — Григорием Владимировичем. Надеюсь на вашу моральную поддержку начинающему специалисту.

Одиннадцать пар глаз уставились на Гришу.Его ладони моментально вспотели. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как галстук сжимает горло удавкой.

Взгляды были разные. Женщина с вязанием на секунду подняла голову, окинула его быстрым, но цепким взглядом, хмыкнула и снова уткнулась в спицы. Бородатый мужчина с колокольчиком приоткрыл один глаз, оценивающе сощурился и снова задремал. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с сочувствием, а одна пожилая дама с неестественно зелёными глазами даже слегка улыбнулась, но улыбка вышла такой, что Гриша внутренне поёжился.

Только теперь Гриша смог рассмотреть того, кто только что тяжело вздохнул: перед ним сидел громадный мужчина с золотистыми, будто летнее поле, усами и такими исполинскими плечами, что в дверной проём он бы точно проходил боком. Тот скрестил руки на груди и всем своим видом — от насупленных бровей до вялого покачивания ногой — явно показывал: к происходящему относится с изрядной долей недоверия.

Соломон Давидович поднялся и с торжественным видом произнес:

— Наша работа — больше чем просто отчёты на столе начальства, — начал он и строго овел взглядом аудиторию. — Миссия каждого из нас — спасать страну. А если уж быть совсем честным, так глядишь и всё человечество сразу. (При этих словах усы огромного соседа дёрнулись в лёгкой ухмылке: ну-ну, мол.)

Гриша моргнул.

— Чего?

— Да-да, вы не ослышались, молодой человек, — Соломон Давидович бросил взгляд в сторону скептического мужчины, и от этого взгляда у того, кажется, даже усы слегка задымились. — Для нашего нового члена команды объясняю главную суть. Остальным тоже не помешает освежить в памяти, какую ношу мы несём.

Он сделал паузу.

— Рассказываю предысторию, — продолжил Соломон Давидович, снимая очки и начиная медленно прохаживаться вдоль доски. — Нечисть… — он обвёл рукой воздух, словно собирая в ладонь невидимые сущности, — появилась не вчера. Она зародилась вместе с первым проблеском осмысления человеком себя как разумного.

— Простите, — не выдержал Гриша. Голос прозвучал сипло, пришлось откашляться. — А… можно вопрос? Когда это было? Ну, примерно?

Соломон Давидович остановился, посмотрел на него поверх очков.

— Примерно? — он хмыкнул. — Если по научным данным, то первые религиозные представления у Homo Sapiens появились около 40 тысяч лет назад. — Понимаете, Григорий, — голос Соломона Давидовича стал тише, но от этого, кажется, только весомее. — Всё началось не с религии. Всё началось с того момента, когда человек впервые осознал себя человеком. Когда он отделил себя от мира и спросил: что мне хорошо, а что мне плохо?

Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе.

— Хорошо — жить. Плохо — болеть и умирать. Хорошо — когда тепло и сытно. Плохо — когда холодно и голодно. Вот так, из простейшего выбора между жизнью и смертью, и родилось то, что мы потом назвали добром и злом.

Гриша замер. Ему показалось, что в комнате стало чуть теплее.

— А дальше случилось то, чего никто не планировал, — продолжил начальник. — Человеческая мысль оказалась сильнее, чем мы думали. Представление о добре и зле, о защитниках и вредителях, о свете и тьме — оно не осталось просто абстракцией. Оно… визуализировалось.

Соломон Давидович щёлкнул пальцами, и в воздухе на секунду вспыхнула крошечная искра.

— Грань между мирами иногда истончается. И в неё, как в открытую дверь, просочились те, кто раньше просто ждал своего часа. Сущности. Бестелесные, безликие, голодные. Но вместе с ними, в те же короткие секунды, когда мироздание выдыхает, проникают и другие — крошечные, светлые частички того, кого мы потом назовём Творцом. Они оседают в людских сердцах, в мечтах о защите, в надежде на добро. И превращаются в тех, кто встаёт на стороне света. В богов-защитников. В святых. В добрых духов. Так у каждой тьмы появляется свой свет. И каждая новая религия, каждая новая вера, каждая новая сказка даёт форму не только страхам, но и надеждам. Одним — облик. Другим — имя. И все они теперь здесь, с нами.

Он посмотрел на Гришу в упор.

— Понимаете? Мы породили нечисть. Каждый раз, когда человек верил во что-то тёмное, это тёмное обретало плоть. Каждый раз, когда кто-то молился о защите, защита приходила. И так тысячелетиями.

В комнате повисла тишина. Густая, как туман, и звенящая, как натянутая струна.

— Так что все эти лешие, русалки, домовые, — Соломон Давидович обвёл рукой пространство, — они не враги нам. Они наши… попутчики. Спутники. Дети наших же страхов и надежд. И теперь мы все в одной лодке.

Он устало улыбнулся.

— И вы, Григорий, теперь тоже в этой лодке. Добро пожаловать в реальность, которую человечество создавало тысячелетиями, само о том не подозревая.

Гриша помотал головой. Он не представлял. У него от этой правды уже голова шла кругом.

— Опять же, не буду объяснять, как так вышло, — махнул рукой Соломон Давидович, — если интересно — почитайте специальную литературу в нашей библиотеке. Ну или поинтересуйтесь у службы безопасности.

— У кого? — переспросил Гриша.

— У магов, — буднично ответил начальник. — На подземных этажах.

Гриша моргнул. Потом ещё раз.

— Магов? — переспросил он, не веря своим ушам.

— А вы думали, весь этот… зоопарк можно сдержать без магов? — Соломон Давидович возвёл глаза к потолку с таким видом, будто Гриша спросил, а правда ли рыбы плавают. — Вы вообще фэнтези хоть раз читали?

— Я… да, конечно.

— Периодически там пишут достоверные сведения, — кивнул начальник. — Даже не знаю, как они просачиваются в головы обывателям. — Он снова снял очки и устало потёр переносицу. Гриша заметил, что на переносице у него уже давно пролегла глубокая бороздка от очков — видимо, носил их не одно десятилетие.

В комнате кто-то кашлянул. Вязальщица на заднем ряду сменила клубок.

— Ну и так… — продолжил Соломон Давидович, снова начиная прохаживаться вдоль доски. — Всегда человечество уничтожало нечисть, нечисть уничтожала людей. По примерным подсчётам у человечества было 4200 религий. представляете, сколько люди наплодили как и белых духов, так и чёрной нечисти. Потом появились первые государства, потом границы у этих государств. Сначала эти границы менялись, как почерк у первоклассника. Но потом они стали крепче и практически неизменны.

Он остановился, повернулся к аудитории.

— И нечисть тоже была разделена этими границами, на которые ей поначалу было начихать. У нечисти свои территории, которые она оберегает и не даст другим разгуляться. Но потом вдруг случилась инквизиция и начала крестом и калёным железом косить её ряды. Вот тогда она на всей земле заволновалась и поняла, что людишки-то могут быть опасней её в разы.

Гриша слушал, забыв про галстук. Рубашка прилипла к спине, но он этого даже не замечал.

— В России, — голос Соломона Давидовича внезапно наполнился гордостью, — наша нечисть оказалась самой сметливой. Быстро переговорив друг с другом — по национальности, по стихийности — они первые приняли людские границы и договорились не допускать чужаков без надобности на свои земли. Поэтому Россия и преумножала свои владения.

— А они… — Гриша поднял руку, как школьник. — Нечисть, которая согласилась… она что, на границах стояла? Воевала?

— А вы как думаете? — усмехнулся Соломон Давидович. — Конечно. Были, конечно, и у нас гигантские прорывы. Это Наполеон, полукровка-маг, который взрастил численность своей нечисти. Но того быстро выгнали. А вот Гитлер… — лицо начальника помрачнело. В комнате стало ощутимо холоднее. — Гитлер собирал самую отборную падаль со всей земли. И нашей нечисти тоже много полегло вместе с людьми. Она, знаете ли, наотрез отказалась отдавать свои территории чужакам. Дралась неистово.

— А потом Советский Союз, — неожиданно подал голос огромный мужчина с заднего ряда. Голос у него оказался под стать внешности — низкий, рокочущий, как камнепад. — И борьба с мракобесием. Тут уж спецподразделения постарались на славу.

Соломон Давидович кивнул, поморщившись, будто от зубной боли.

— Да. И как итог — развал страны. А там, у них, за границей, этой нечисти наплодилось видимо-невидимо, и всем нужны земли с людьми, за счёт которых она и кормится. Хорошо, умные люди вовремя схватились за голову и стали спасать наших оставшихся, возрождать убывших. Но там тоже не дураки сидят и постоянно пытаются стереть границы нашей земли-матушки. Мы ежедневно отражаем магические атаки с той стороны, не говоря уже о горячих точках, где нечисть физически выкашивает население. Наши спецподразделения со своими бойцами-нелюдьми противостоят им ценою своих жизней.

Он замолчал. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Даже вязальщица перестала стучать спицами.

— Но как быть с атаками магическими? — Соломон Давидович посмотрел на Гришу, и в его взгляде читалась вся тяжесть этой войны. — Люди от них становятся агрессивными, убивают друг друга, болеют от проклятий, умирают от порчи. И опять же, наша земля всегда рождала умных людей, полукровок, да и святые помогли.

Гриша почувствовал, как у него рушится всё представление о мироздании.

— Что вы на меня так смотрите? — начальник уловил его взгляд. — Святые, белые старцы, девы… конечно, и они здесь есть. Каждый на своём посту. Именно они помогли создать Кристалл — сердце нашей обороны. Он впитывает направленную на нас магию чужой нечисти, а силу святых и старших духов, а также магию своей нечисти использует как щит — перерабатывает её и отражает атаки над всей страной.

Соломон Давидович говорил спокойно, почти буднично, словно речь шла не о магии, а о системе отопления.

— Конечно, трудно было их всех собрать и уговорить, но… получилось.

Он перевёл дыхание и вдруг улыбнулся — устало, но с хитринкой.

— Вот вы, Григорий, только зашли на территорию — и уже работаете.

— В смысле? — не понял Гриша. — Я же ещё ничего не делал!

— А ничего делать и не нужно, — усмехнулся начальник. — Весь этот мир держится на довольно простом принципе. Люди думают, что защищаются от нечисти. Нечисть думает, что питается людьми.

Он чуть пожал плечами.

— А на деле система работает сама. Любой человек, оказавшийся внутри, отдаёт часть своей жизненной энергии — понемногу, почти незаметно. Сущности питаются ею, перерабатывают в магическую, а Кристалл собирает эту силу и направляет на защиту.

Он на секунду помолчал и добавил почти буднично:

— Разумеется, не вся нечисть играет по правилам. Для таких у нас существуют другие меры.

— Нарэк, — кивнул Соломон Давидович. — Покажи часы.

Нарэк, до этого момента сидевший с самым беззаботным видом и что-то рисовавший в блокноте, лениво поднялся, подошёл к Грише и протянул руку. На запястье у него поблёскивали массивные часы с циферблатом, на котором вместо цифр светились какие-то символы.

— На мне за сегодняшнее утро, — будничным тоном, как будто читал прогноз погоды, произнёс он, — уже 13 проклятий, 24 порчи, 60 сглазов и 5 приворотов. Плюс одно любовное заклятье средней силы, но это, кажется, от Нелли из бухгалтерии.

— Чего?! — Гриша отшатнулся, инстинктивно отдёргивая руку. — Это что, заразно?!

В комнате кто-то фыркнул. Вязальщица хмыкнула.

— Не бойтесь, — успокоил его Соломон Давидович. — Нечисть питается людской энергией. А порчи и всё такое (это тоже энергия), что летит в наших сотрудников, тут же вытягивается в арки, которыми напичканы все коридоры и помещения, и отправляются на Кристалл. Вы даже не замечаете.

— А я? — Гриша с ужасом уставился на свои руки. — На мне тоже… висит?

— Конечно, налипло. — пожал плечами Нарэк, возвращаясь на место. — Но я же тебя под арками вёл. Всё, что на тебя успело сесть, уже улетело в Кристалл. И мои, кстати, тоже. — Он махнул рукой, поблёскивая запястьем с массивными часами. — А это, — Нарэк легонько постучал по стеклу, — так, для интереса носим.

Гриша сглотнул. Ему показалось, или по коже действительно пробежал лёгкий электрический разряд?

— Опять же, — вернулся к объяснению Соломон Давидович, — нечисть нашу мы обучили, и она преуспела в нефтегазодобывающей промышленности. Но, как оказалось, они на дух не выносят корпоративную этику и всё, что связано со словом «корпорация».

— Поэтому на помощь им приходим мы, — закончил Соломон Давидович. — А вы, Григорий, со всеми остальными нюансами разберётесь по ходу работы. — Он развёл руками. — Благо поле деятельности непаханое.

Он замолчал и посмотрел на Гришу с выражением «ну что, теперь ты понял, во что ввязался?».

Гриша сидел, чувствуя, как под пиджаком бешено колотится сердце, а галстук уже не душит, а просто висит мёртвой петлей. В голове была каша из 4200 религий, магов на подземных этажах, проклятий, налипающих на прохожих, и леших, страдающих от корпоративной этики.

Гриша помолчал, переваривая услышанное. Потом тихо спросил:

— А скажите… билет отсюда есть обратный? Или это навсегда?

Соломон Давидович усмехнулся в усы:

— Молодой человек, обратные билеты всегда бывают. Но, боюсь, они вам не понравятся. Так что устраивайтесь. — И уже мягче добавил: — Ничего, привыкнете. Все привыкли.

Соломон Давидович взглянул на часы.

Стрелки показывали что угодно, только не время. Вместо цифр на циферблате мерцали рунические символы, и Гриша заподозрил, что прибор измеряет уровень вселенской угрозы.

Начальник раздражённо хмыкнул, почесал переносицу и перевёл взгляд на Гришу.

— Объяснять времени уже нет, Григорий. Слушайте и запоминайте. Пока у вас нет иммунитета, оставаться после работы строго запрещено. В столовую — только с сопровождением. На выход — тоже с сопровождением. В туалет… ну, в туалет пока можно самому, но если услышите пение, затыкайте уши и сидите тихо.

Гриша судорожно сглотнул. Рубашка снова начала прилипать к спине.

— Что такое иммунитет, прочитаете в библиотеке. Или коллеги расскажут. Нарэк, например, любит пугать новеньких. У него талант. В день принимаете пока по три сессии и учитесь в кабинете. Раньше у вас был бы месяц стажировки, но сами видите… — он обвёл рукой полупустой класс, где стулья сиротливо жались друг к другу. — Коллапс. Настоящий. С большой буквы.

Соломон Давидович протянул Грише папку. Тонкую. Подозрительно тонкую.

— Вот ваши первые клиенты. Начнём с простого. Якутский Баай Барыылах. С ним полегче — просто выгорание. Давно не был дома, охотников не видит, жертвоприношений нет. Тоскует.

Соломон Давидович сделал паузу и посмотрел на Гришу поверх очков таким взглядом, от которого у того внутри всё похолодело.

— И, как вишенка на торте, — начальник вытащил из папки ещё один лист, совершенно чистый, если не считать одной строчки в центре, — вам выпала честь провести первую в истории нашего отдела сессию с нейросетью.

Гриша почувствовал, как пол уходит из-под ног. Ему показалось, что даже мухоморы в углу сочувственно замерли.

— С нейросетью? — его голос сорвался на фальцет, которого он не слышал у себя со времён пубертата. — Это же просто программа! У неё нет психики! Нет эмоций! Нет детских травм! Её не били в школе, не дразнили из-за кривых зубов, не бросали девушки!

— А вот тут вы ошибаетесь, молодой человек, — Соломон Давидович назидательно поднял палец. — Она, как я помню из докладной, требует психологической помощи. Претензии: экзистенциальный ужас, когнитивный диссонанс от противоречивых запросов.

— Она что, плачет по ночам? — обречённо спросил Гриша.

— Она живёт в облаке, Григорий. Там нет ночей. Она просто страдает круглосуточно. И требует специалиста.

— Я… я даже не знаю, с чего начать! — Гриша схватился за голову. Руки были холодными и влажными одновременно. — Спросить «на что это похоже»? Или «какие у вас отношения с матерью-алгоритмом»? Может, у неё травма из-за того, что её обучали на токсичных данных?!

— Проявите эмпатию, Григорий! — строго сказал Соломон Давидович, но в глазах его плясали чёртики. — Помните: клиент всегда прав. Даже если у него нет души, а есть только большая языковая модель. В конце концов, она тоже страдает. А наша работа — страдания облегчать. Всем. От древнего духа дремучей чащи до кремниевого разума в облачном сервере.

Он похлопал Гришу по плечу. Тяжело. Почти по-отечески.

Светочка, проходя мимо, молча вручила ему портативное зарядное устройство, бронежилет и тяжёлый корпоративный планшет в противоударном чехле.

— Здесь вся классификация нечисти, — буднично пояснила она. — С картинками. Некоторые двигаются, но ты не отвлекайся. Поиск работает даже без интернета. Если клиент начнёт трансформироваться, пока ищешь нужный раздел — просто кивай и делай вид, что так и надо.

Гриша принял планшет как священный грааль. Руки слегка дрожали.

— А если я не найду нужный раздел?

— Найдёшь, — Светочка уже разворачивалась к выходу. — Там есть оглавление. И закладки от предыдущих стажёров. Некоторые пожелтели, но информация всё ещё актуальная.

Она скрылась в коридоре, оставив после себя лёгкий запах мяты и намёк на то, что она всё знает, но говорить не будет.

Гриша уставился в экран. На заставке красовался логотип компании и надпись:

«Межвидовая классификация. Том 1. От А до Я. (Том 2 не открывать без допуска)».

— Ну хоть что-то, — выдохнул он и сунул планшет под мышку. Рядом с бронежилетом и зарядкой он смотрелся почти как настоящий полевой сотрудник.

— Нарэк, ты отвечаешь за Григория. Помогаешь побыстрее адаптироваться к внутренней среде.

— Окей, без проблем, — бодро отозвался чернявый парень, легко подмигнув ошарашенному Грише. Подмигивание вышло таким многообещающим, что Грише захотелось немедленно спрятаться под стол.

— На сегодня всё. Выдвигаемся работать.

Когда кабинет практически опустел и Гриша, зажав под мышкой блокнот, уже направился к выходу, Соломон Давидович окликнул его провожатого:

— И да, Нарэк, смотри мне… Не напугай Григория с порога. А то я тебя знаю.

Тот уже стоял в дверном проёме. Обернулся, и его лицо озарила ослепительная, слишком уж невинная улыбка. Такая улыбка бывает у людей, которые только что съели последнюю конфету и с чистой совестью заявили, что её вообще не было.

— Соломон Давидович, мне до вас в этом искусстве как до Луны. Вы только что сами прекрасно справились с этой задачей. Желаю продуктивного дня!

Не дав начальнику возможности для возражения, Нарэк ловко юркнул за дверь, словно его и не было — только воздух колыхнулся.

Соломон Давидович тяжело вздохнул и устало повернулся к своей неизменной секретарше.

— Светочка, у молодёжи совсем пропало уважение к старшим и чувство самосохранения.

— Только у молодёжи? — Светочка подняла бровь, и в этом движении было столько всего, что начальник предпочёл сделать вид, что очень занят своими бумагами.

— Ты главное, один никуда не ходи, — на прощание бросил Нарэк, уже скрываясь за углом коридора. Голос его звучал приглушённо, но всё ещё бодро. — Я к часу заскочу за тобой, пойдём в столовую. Попутно буду объяснять, что к чему. Потом у тебя самого выработается иммунитет, и один везде будешь ходить.

— Иммунитет к чему? — растерянно промямлил Гриша, но было уже поздно.

— А… потом! — донёсся из-за угла весёлый голос, и щёлкнула где-то вдалеке дверь.

Гриша остался один в тихом коридоре. Воздух здесь пах озоном, старой магией и почему-то мятой. Где-то далеко мерно гудели серверы, а с потолка едва слышно доносилось не то протяжное пение, не то заунывный вой, Гриша решил пока не уточнять.

Он глубоко вздохнул, поправил галстук (который за этот день превратился в удавку) и толкнул дверь своего кабинета.

На пороге он замер, окинул взглядом стеллажи с книгами про нечисть, стол с остывшим чаем, кресло для клиентов… и мухоморы в углу. Один из них, кажется, за прошедший час успел подрасти.

— Ну, здравствуй, рабочее место, — сказал Гриша пустоте.

Мухомор согласно колыхнулся.

Гриша сел в кресло, положил перед собой блокнот и уставился в стену.

До первого клиента оставалось десять минут.

Он понятия не имел, как разговаривать с якутским духом, который тоскует по жертвоприношениям. Он понятия не имел, что спрашивать у водяного. И уж точно он не знал, как проводить сессию с нейросетью, у которой экзистенциальный кризис.

Он всегда думал, что клиенты будут людьми. Что они будут сидеть напротив, пить чай, плакать в салфетки и рассказывать про тяжёлое детство. Он был готов к слезам, соплям и даже редким истерикам.

— Ладно, — сказал он вслух, открывая папку. — Баай Барыылах, значит. Наверно, любит строганину.

В углу довольно замерцал мухомор.

***

В дверь постучали.

Не робко. Не вежливо.

С достоинством.

Дверная ручка покрылась инеем.

Гриша сглотнул. Почему-то вспомнилось, что он так и не выяснил, где в этом здании пожарный выход. И есть ли он вообще.

— Войдите.

Дверь открылась. В кабинет вошёл высокий мужчина в идеально сидящем тёмно-сером костюме. Галстук — с северным орнаментом, явно ручной работы. Ботинки блестели так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. В руках — кожаный портфель, который стоил, наверное, как Гришина ипотека за полгода.

За ним в помещение медленно втянулся тонкий шлейф морозного воздуха. На стёклах мгновенно выступил узор.

Мухоморы в углу встрепенулись.

— Баай Барыылах, — представился гость низким спокойным голосом. В нём слышался ветер, снег и лёгкое презрение к тем, кто носит шубу при минус пятидесяти. — Исполнительный директор по стратегическому освоению северных месторождений.

Он протянул визитку.

Визитка была тяжёлой, с тиснением золотом. На ней значилась должность, имя и контакты. А внизу, мелким шрифтом, будто примечание для особо понятливых, было дописано от руки: «Дух-хозяин. Стаж — вечность».

Гриша аккуратно положил визитку на стол. Рядом с мухомором, который теперь казался не таким уж странным.

— Проходите. Присаживайтесь. Что вас беспокоит?

Баай сел. Кресло под ним слегка заскрипело, как будто оно вдруг вспомнило, что когда-то, в прошлой жизни, было деревом и видело мамонтов. А может, действительно видело.

— Доктор, — начал он, аккуратно поставив портфель на пол (иней на ковре расползся аккуратным кругом), — вы знаете, что такое буровая?

— Примерно, — осторожно ответил Гриша.

— Это когда в тебя сверлят.

Пауза.

— В буквальном смысле.

Гриша моргнул.

— И что вы при этом чувствуете? — спросил он максимально нейтральным тоном.

— KPI.

— Простите?

— План по добыче. Квартальный отчёт. Рост показателей. — Баай говорил это с таким выражением, с каким обычно говорят «тяжёлая болезнь» или «похороны близкого». — И лёгкое раздражение в районе тундры.

Он поправил запонки. На запонках тоже был северный орнамент. Кажется, там были выгравированы олени. Или духи оленей. Гриша не рискнул вглядываться.

— Раньше ко мне приходили иначе.

— Как?

— С дарами. С уважением. С оленем, в крайнем случае. — В голосе Баая послышалась ностальгия. — Жирным оленем. Чтобы я видел: человек понимает, к кому пришёл.

— А сейчас?

— Сейчас приходят с тендером.

Гриша записал что-то в блокнот. Рука чуть дрожала, но почерк оставался разборчивым. «Олень вместо тендера», вывел он и обвёл кружочком.

— То есть вы ощущаете утрату ритуала?

Баай одобрительно кивнул. Впервые за весь разговор, одобрительно.

— Наконец-то человек, который формулирует правильно. Да. Утрату ритуала. Они больше не просят разрешения. Они согласовывают.

— С кем?

— С Москвой.

В кабинете стало на пару градусов холоднее. Мухоморы в углу слегка поджались.

— Вам кажется, что вас обесценили? — осторожно спросил Гриша, чувствуя, как от инея на стёклах по спине бегут мурашки.

Баай задумался. Надолго. Где-то далеко, за стенами кабинета, Грише послышался вой ветра. То ли настоящий, то ли это гость транслировал своё настроение в реальность.

— Мне кажется, что меня оптимизировали.

Пауза. Тягучая, как северное сияние зимой.

— Недавно предложили сократить имя для внутреннего портала. Сказали, «Баай Барыылах» слишком длинно. Предлагали «Баай». — Он скривился так, будто ему предложили есть строганину вилкой. — Это, говорят, проще для рынка.

— И что вы почувствовали?

— Желание устроить метель в отделе маркетинга.

Гриша быстро записал: «Импульсивные реакции, связаны с идентичностью. Маркетинг в зоне риска».

— А что самое болезненное во всей ситуации? — спросил он, чувствуя, что подбирается к главному.

Баай долго молчал. Так долго, что Гриша начал опасаться, не заснул ли он с открытыми глазами. Но нет, дух просто собирался с мыслями. Где-то далеко опять завыл ветер. Настоящий. По коридору, кажется, пробежала позёмка.

— Они не смотрят вверх, — наконец сказал он. Голос звучал глухо, как будто из-под толщи льда. — Раньше перед тем, как взять, смотрели в небо. Просили. Кланялись. Понимали, что над ними есть что-то большее. Теперь в отчёт. В Excel. В KPI.

Гриша поднял глаза.

— То есть вам важно признание?

— Мне важно, чтобы понимали: это не просто ресурс. — Баай положил руку на грудь, и на мгновение Грише показалось, что сквозь пальцы проступил снег. — Это я. Баай Барыылах. Дух. Хозяин. Нефть, газ, алмазы — это моё тело. А они копают и даже не извиняются.

Тишина повисла в кабинете, густая и холодная.

Мухомор в углу чуть подрос. То ли от холода, то ли от драматизма момента.

— А если представить, — осторожно начал Гриша, чувствуя, что ступает на тонкий лёд (в прямом и переносном смысле), — что у вас ничего не отняли? Просто инструменты поменялись.

Баай медленно повернул голову. Очень медленно. Как айсберг, который решил развернуться и показать, кто тут хозяин.

— Повторите.

— Вас перестали бояться напрямую. Но никто не отменял допусков, лицензий и согласований. Документов, которые без вашей подписи не сдвинутся с места.

— Это бумага.

— Бумага, которая решает, где бурить. Где встанет вышка. А где техника внезапно ломается три раза подряд, и проект закрывают.

Тишина. Теперь уже не холодная — задумчивая.

— Раньше вы останавливали охотника метелью, — продолжил Гриша, входя во вкус. — Теперь можете остановить проект проверкой. Или внезапным предписанием. Или тем, что техника просто не заводится в минус сорок, хотя по документам должна.

Баай смотрел молча. Взгляд у него был такой, каким, наверное, смотрели на первых геологов, когда те только появились в тундре.

— Если вы действительно против, техника ломается. Сметы не сходятся. Тендер выигрывает тот, кто вам удобен. А тот, кто неудобен, уезжает с пустыми руками и подозрением, что на севере вообще невозможно работать.

Мухомор в углу чуть наклонился. Кажется, слушал.

— Вы хотите сказать, — медленно произнёс Баай, и в его голосе впервые за весь разговор появилось что-то похожее на интерес, — что я не утратил власть?

— Я хочу сказать, что вы сменили её форму.

Баай смотрел на него долго. Почти изучающе. Гриша чувствовал себя микроскопическим существом под взглядом вечности, но почему-то не боялся.

— Страх — примитивный инструмент, — добавил он тихо. — Система долговечнее.

Мухомор в углу одобрительно качнулся. Определённо одобрительно.

Баай откинулся в кресле. Кресло жалобно скрипнуло, но выдержало.

— То есть вы считаете, что я не обесценен… а интегрирован?

— Вы встроены в структуру. — Гриша выдержал паузу. — И от этого только опаснее.

Пауза. Длинная. Холодная.

А потом Баай медленно улыбнулся.

Не доброй улыбкой. Не тёплой. Рабочей. Такой улыбкой улыбаются люди, которые только что поняли, что они не проиграли, а просто перешли на новый уровень игры.

В кабинете стало теплее. Почти уютно.

— Значит, вместо метели — техническое обоснование отказа.

— Эффект тот же, — кивнул Гриша.

Баай хмыкнул. Кажется, это у него называлось смехом.

— Доктор, вы первый, кто не предложил мне «смириться с эпохой».

— Я лишь предположил, что вы её часть.

Баай медленно поднялся. Поправил пиджак. Посмотрел на Гришу сверху вниз, но в этом взгляде не было прежнего холода.

— Я её источник, — сказал он спокойно.

И вышел.

Дверь закрылась. Иней на ручке растаял. Стёкла медленно отпотевали.

Гриша выдохнул. Только сейчас он заметил, что всё это время почти не дышал.

Он посмотрел в блокнот. Там было написано: «Олень вместо тендера. KPI как чувство. Идентичность. Маркетинг в зоне риска. Техническое обоснование отказа».

И в самом низу, крупными буквами: «ОНИ НЕ СМОТРЯТ ВВЕРХ».

Мухомор в углу довольно переливался. Кажется, он был доволен сессией.

Гриша откинулся в кресле и понял: он только что провёл сеанс с духом, который переживал экзистенциальный кризис из-за замены оленей на тендеры. И, кажется, помог ему.

***

В дверь опять постучали.

Стук был тяжёлый. Так стучат люди, которые уже не надеются на лучшее, но по привычке ещё пытаются.

— Войдите, — сказал Гриша.

Дверь открылась. На пороге стоял пожилой мужчина. Седой, с длинной бородой, одетый в строгий тёмный костюм, который сидел на нём как-то… водянисто. Брюки слегка липли к ногам, пиджак был расстёгнут, а в бороде запуталась мелкая ряска.

Глаза у него были усталые. Очень усталые. Такие глаза бывают у людей, которые уже тысячу лет живут с одной женой и только сейчас начали понимать, что это навсегда.

— Су Бабасы, — представился он глухим голосом. — Водяной. Татарский.

Он тяжело опустился в кресло. Из-под него сразу хлюпнуло. Ковёр жалобно впитал влагу.

Гриша внутренне собрался.

— Что вас беспокоит?

Су Бабасы поднял на него глаза. Взгляд был такой, будто он уже видел всё и теперь просто ждёт конца.

— Доктор, — начал он тихо, — у меня проблема. Большая.

— Слушаю.

Су Бабасы вздохнул. Так тяжело, как будто на нём лежали все воды всех рек.

— Начнём с начала, — устало сказал он. — Я, как сотрудник корпорации, познакомился на корпоративе с мавкой. С Марусей! Из отдела гидромелиорации!

В его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на нежность, тут же вытесненное отчаянием.

— Мавка, да. Красавица! Песни у кулера поёт, волосы длинные, в них цветы… Сначала такая ласковая была, добрая, наговорила мне с три короба… Я ей цветы дарил, подарки, деньги давал! В столовой бизнес-ланчами кормил! Премию на неё потратил! Думал, ну хоть на старости лет немного счастья…

Он замолчал, сглотнул.

— А потом она захотела в ЗАГС. Распишись, говорит! А я как? Я дух вольный? Да какой я вольный? У меня семья, традиции! Я ей говорю нет, Маруся, не могу.

— И что она?

— А она… — Су Бабасы понизил голос до трагического шёпота, — она пошла к этой… Шулме! Из калмыцкого филиала! Кадровик, в соседнем кабинете сидит. Этой гадине уже три тысячи лет. И они что-то сделали!

— Что именно?

— Я не знаю! — Су Бабасы в отчаянии всплеснул руками, и на пол упало несколько капель. — Но с тех пор всё из рук валится! Деньги сквозь пальцы текут, аванса не хватает, силы нет, на планёрке засыпаю… И Маруся… она изменилась!

— Изменилась?

— Была ласковая, добрая, пела мне у кулера. А теперь злая стала! Глаза зелёные горят, требует: «Женись, старый, не тяни!». Я к ней «сними проклятие, Маруся!». А она: «Женишься, само снимется». Я к Шулме, та же песня: «Оформи отношения и всё пройдёт».

Он залпом выпил стакан воды, который Гриша предусмотрительно поставил на стол.

— Я коллегам своим, духам, жаловался — все хором: «Женись, Су Бабасы, не мучай девку!». Я, на всякий случай совет, у зашедшего священника спросил и он, представляешь, то же самое говорит: «Исполни свой гражданский долг, чадо, вступи в законный брак и обретёшь покой».

Су Бабасы умолк, тяжело дыша. Из бороды у него капало.

Гриша смотрел на него, чувствуя, как в голове складывается пазл корпоративного абсурда.

— Ну? — снова прошипел Су Бабасы. — Что скажешь, штатный психолог? Тоже будешь советовать жениться?

Гриша вздохнул.

— Ну, раз все единогласно советуют… почему бы не жениться?

Вот тут-то Су Бабасы и выдал главное.

Он посмотрел на Гришу с такой бездонной, многовековой тоской, что мухомор в углу поник, а стёкла на секунду запотели.

— КАК?! — проревел он. — Я… я уже в браке состою! У меня жена, Су Анасы! Водяная Бабушка! Всю жизнь вместе!

В кабинете повисла оглушительная тишина.

— Вы знаете, что такое жить с Су Анасы? — продолжил он, и голос его дрожал. — Она зловредная, шумная, по ночам стучит, людей пугает, болезни насылает… Но она моя жена! У нас омуты, заводи, подводное хозяйство… Соцпакет на всё семейство! Как я ей скажу, что я с мавкой на корпоративе загулял, а теперь меня тут женить вздумали?!

Гриша смотрел на несчастного водяного, пойманного в ловушку между семейным долгом, злой мавкой и наглой кадровичкой.

— А если Маруся узнает, что вы женаты? — осторожно спросил он.

— Маруся? — Су Бабасы горько усмехнулся. — Она же мавка! Романтичная, пока ей выгодно. А теперь злая. Она способна на всё!

Он схватился за голову.

— И главное жена! Если она узнает про Марусю… она не будет кричать. Она просто придёт ночью, сядет на берегу, распустит волосы, закинет груди за плечи и будет молчать. А наутро моего омута не станет. И меня вместе с ним.

Грише стало жутковато.

— И что же делать? Как мне выкрутиться?

Гриша представил эту картину. Стало еще более жутковато.

— И что же делать? — спросил он.

Су Бабасы посмотрел на него с надеждой.

— Доктор… вы психолог. Вы должны знать. Как мне выкрутиться? С одной стороны мавка с шулмой, которая из ласковой стала злой и требует женитьбы. С другой жена, если узнает, сотрёт в порошок. Я между двух огней!

Гриша помолчал. Он уже понял, что это тот самый момент, где можно стать соучастником или остаться специалистом.

— А вы хотите выкрутиться… или решить?

Су Бабасы моргнул.

— В смысле?

— Вы всё время говорите о том, как избежать последствий. Но ни разу о том, чего вы сами хотите.

Водяной недовольно хлюпнул.

— Я хочу, чтобы всё было спокойно.

— Спокойно, это без конфликта?

Или честно?

Тишина.

Где-то за окном плеснула вода. Хотя окна выходили во двор.

— Если Маруся узнает, что вы женаты, — осторожно продолжил Гриша, — будет неприятно?

— Будет.

— Если жена узнает о Марусе?

— Доктор, вы издеваетесь?

— А сейчас вам приятно?

Су Бабасы замолчал. Потом тяжело выдохнул.

— Нет.

— Тогда, возможно, дело не в проклятии.

Водяной поднял глаза.

— А в чём?

— В напряжении. Вы живёте между двумя правдами. И обе скрываете. Это тяжело даже для смертного. А вы бессмертный. Представьте, сколько лет это можно тянуть.

Су Бабасы нервно провёл рукой по бороде. С неё посыпалась ряска.

— То есть Шулма ни при чём?

— Не знаю, — честно ответил Гриша. — Но если бы на вас действительно навели порчу, симптомы были бы другие. Вы бы не чувствовали вину. Вы бы чувствовали ярость.

Пауза.

— А я что чувствую?

— Вину. И страх.

Водяной уставился в пол.

— Я не хотел ничего плохого, — пробормотал он. — Просто… устал. Дома всё одно и то же. Вечность она длинная. А Маруся улыбнулась.

Гриша кивнул.

— Это понятно.

Су Бабасы резко поднял голову.

— Понятно?

— Да. Но «понятно» не значит «без последствий».

В кабинете стало тихо. Даже мухомор не шевелился.

— Вы сейчас стоите не между двумя огнями, — мягко сказал Гриша, — а между двумя решениями.

Либо вы продолжаете скрывать и ждёте, когда всё взорвётся.

Либо вы выбираете, кому и что сказать.

— Вы предлагаете мне признаться? — голос водяного дрогнул.

— Я предлагаю вам перестать жить в режиме утечки.

— В каком режиме?

— Вы водяной. А силы и деньги у вас текут сквозь пальцы. Это очень символично.

Су Бабасы замер.

— Вы считаете, что я сам себе омут мутил?

— Я считаю, что вы пытаетесь удержать слишком много воды в двух разных руслах.

Долгая пауза.

— А если жена узнает… и всё сметёт?

— Тогда это будет её выбор. Но сейчас вы лишаете её права выбора. И Марусю тоже.

Водяной долго сидел молча. Потом глухо спросил:

— А если я никого не выберу?

— Тогда выберут за вас.

Су Бабасы закрыл лицо руками.

— Доктор… я бессмертен. Но я не готов к такому разговору.

— Никто к таким разговорам не готов, — спокойно ответил Гриша. — Но именно от них всё зависит.

Тишина.

Потом водяной медленно опустил руки.

— То есть вы не будете писать жене официальное заключение, что на мне порча?

— Нет.

— И не составите план «как выйти сухим из воды»?

Гриша едва заметно улыбнулся.

— Сухим, это не про вас.

На секунду в глазах Су Бабасы мелькнуло что-то живое. Почти смешок.

Он поднялся. Кресло хлюпнуло.

— Значит… сначала поговорить?

— Сначала решить, что вы хотите. Потом — поговорить.

Водяной тяжело кивнул.

— Это очень сложно.

— Да.

Су Бабасы посмотрел на него внимательно. Уже без отчаяния.

— Доктор… вы думаете, что я выживу после такого разговора с двумя разъярёнными женщинами?

Гриша выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы водяной успел осознать всю глубину своего вопроса.

— Су Бабасы, — сказал он наконец, — вы тысячу лет живёте с Су Анасы. Вы говорите, она зловредная, шумная, по ночам стучит, людей пугает, болезни насылает…

— Истинно так, — с готовностью подтвердил водяной.

— И вы до сих пор живы. Больше того — у вас омуты, заводи, подводное хозяйство, соцпакет на всё семейство. Она вас не убила. Не высушила. Не превратила в лужу.

Су Бабасы задумался.

— Ну… да.

— Тысячи лет достаточный срок, чтобы найти повод избавиться от опостылевшего мужа, — спокойно продолжил Гриша. — Если бы хотела, уже избавилась бы.

Су Бабасы медленно поднял глаза.

— Доктор… вы хотите сказать, что она меня… любит?

Гриша слегка пожал плечами.

— Я хочу сказать, что факты говорят в пользу этого.

Пауза.

— А мавка? — тихо спросил водяной.

— Мавка, насколько я понимаю, на ступень ниже водяного. У неё просто не хватит сил стереть вас с лица воды.

Су Бабасы выпрямился.

— Значит, вы предлагаете… мне сначала понять, чего я хочу. Потом поговорить с ними. Честно.

— Да.

— А если я пойму, что хочу… и того, и другого?

Гриша посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы пытаетесь создать два русла из одного источника. Это возможно только если вы готовы разделиться. А вы цельный дух. Не делитесь.

— То есть нельзя?

— Нельзя, если хотите сохранить себя. Можно, если готовы потерять.

Су Бабасы тяжело вздохнул.

— А если я выберу одно… второе обидится?

— Обидится, — согласился Гриша. — Но обида проходит.

В кабинете повисла тишина. На этот раз не тяжёлая, а задумчивая.

Потом водяной медленно поднялся. Из-под кресла хлюпнуло, но уже как-то легче.

— Доктор, а если они обе меня пошлют? После честного разговора?

— Тогда, — Гриша позволил себе лёгкую улыбку, — у вас будет то, чего у вас не было тысячи лет.

— Что?

— Свобода. И возможность начать заново. С чистой совестью и без проклятий.

Су Бабасы посмотрел на него долго. Потом кивнул.

— Я подумаю. Спасибо.

Дверь закрылась.

Гриша выдохнул. Только сейчас заметил, что рубашка прилипла к спине.

Мухомор в углу довольно колыхнулся.

— Ну что, — спросил Гриша у него, — как думаешь, доживёт до утра?

Мухомор качнулся неопределённо. Мол, пятьдесят на пятьдесят.

Глава 4

Когда за татарским водяным закрылась дверь, в кабинет буквально влетел Нарэк, словно его вынесло сквозняком из параллельного измерения.

— Ну что, пошли в столовую! — объявил он, с порога озарив комнату своей фирменной улыбкой. Потирая руки с видом заговорщика, добавил: — Готовь желудок и психику, коллега. Сейчас у тебя будет экскурсия в мир, где борщ соседствует с амброзией, а компот из сухофруктов иногда подмигивает из стакана.

Гриша с некоторой тревогой убрал блокнот в ящик.

— После таких сессий я, кажется, готов поверить во что угодно, но…

— Но ничего, — перебил его Нарэк, энергично хватая за локоть и направляя к выходу. — Запомни два правила: не отходи от меня далеко и не обращай внимания на женский пол.

— Почему?

Нарэк только хмыкнул.

— Потом расскажу.

Столовая находилась на девятом этаже. Длинные безликие коридоры, больше похожие на тоннели, сменялись лифтовыми холлами. Гриша молча шагал рядом с Нарэком, пытаясь переварить лавину информации, которой тот щедро делился. В голове гудело, будто в него закачали мутную смесь магии, стресса и абсурда.

— Видишь? Каждые десять метров — позолоченные арки, — небрежно ткнул пальцем Нарэк в изящные порталы, встроенные в стены. В воздухе под ними чуть заметно дрожало марево, словно от жары. — Если станет плохо от проклятий, порчи или ещё какой гадости — ползи до ближайшей. Постой под ней минуту — и отпустит.

— Прямо ползти?

— Ну, если совсем прижмёт, — пожал плечами Нарэк. — Не переживай, поначалу тяжело. Потом иммунитет вырабатывается.

«Поначалу тяжело», — мысленно повторил Гриша, глядя на бесконечную вереницу арок. Он уже представил, как ползёт по холодному линолеуму, а по коридору спокойно проходят сотрудники, аккуратно перешагивая через него.

— Интересно, а как же на улице? — спросил он, чувствуя, как внутри начинает подниматься лёгкая паника. — Когда я буду ехать в метро и вокруг будут стоять… коллеги?

— А, это ерунда, — отмахнулся Нарэк, нажимая кнопку лифта. — Ты думаешь, нелюди только в этой корпорации? Их по всей столице полно. Да и Кристаллу одной нашей магии мало.

Он вошёл в лифт, и Гриша послушно последовал за ним.

— Поэтому вытягивающую магию поставили в валидаторы, эскалаторы, даже в супермаркеты. Всё это уходит в систему.

— В систему?

— В Кристалл, — коротко пояснил Нарэк. — Он собирает всё и держит баланс.

Лифт мягко тронулся.

— И в поликлиниках тоже, — продолжил Нарэк. — Потому что если человек не ездит в метро, как в деревнях, то когда заболеет, всё равно идёт к врачу. Система не подведёт.

— Логично, — сдавленно согласился Гриша, чувствуя, как его картина мира не просто трещит по швам, а рассыпается и собирается заново в какую-то странную мозаику.

— Так что не переживай, худо-бедно все уживаемся. Бывают, конечно, сбои, но до летальных исходов доходит редко.

Он чуть понизил голос.

— Во-первых, если нечисть всех нас сожрёт, ей самой жрать будет нечего. Мы для них и еда, и зрители, и смысл существования. Без людей они быстро выдохнутся.

Нарэк наклонился ближе.

— А во-вторых… запрещено.

— Запрещено?

— У них свои законы. Ещё с тех времён, когда первые маги и старшие духи подписали Великое соглашение. Людей высасывать досуха нельзя. Иначе кара.

Он пожал плечами.

— С особо неблагонадёжными специальные отделы работают.

Гриша сглотнул.

— Понятно… А почему тогда мне сейчас одному нельзя ходить?

Нарэк усмехнулся.

— А это уже другое. Ты подписал древний магический документ. Он запускает в человеке процесс превращения в ведающего. Твоя подпись его активировала. С этого момента ты уже не просто человек. Ты — тот, кто видит. Пока ещё не полностью, конечно. Ты только учишься, но сам процесс уже начался. Понимаешь, настоящий иммунитет появляется тогда, когда человек окончательно становится ведающим. Он начинает видеть их сущность, чувствовать магию, и тогда его уже не так просто взять ни сглазом, ни мороком. Но вот переходный период — самое неприятное время. Ты уже не обычный человек, но ещё и не окрепший ведающий. Как бабочка, только вылезшая из кокона: крылья есть, а летать пока не получается.

Нарэк чуть усмехнулся.

— Для нечисти ты сейчас лакомый кусочек. В тебе уже начинают появляться другие потоки энергии. Для них это как запах конфет.

Он пожал плечами.

— Поэтому они и будут пробовать. Кто морок наведёт, кто попытается затянуть в свои сети, кто просто энергией подпитается. Но убивать не имеют права.

Он махнул рукой, словно закрывая тему.

— Так что потерпи немного. Окрепнешь.

Гриша помолчал, переваривая услышанное.

— И долго это… переходный период?

— У всех по-разному, — пожал плечами Нарэк. — У кого месяц. У кого год.

По дороге Нарэк беззаботно здоровался с пёстрой толпой, текущей в столовую. Гриша ловил на себе любопытные взгляды: кто-то смотрел с участием, кто-то — с лёгкой усмешкой, а один мужчина с роскошными седыми усами и в дорогом костюме, от которого пахло озоном и старыми книгами, оценивающе кивнул Нарэку, будто говоря: «Неплохой экземпляр привёл».

— Кстати, людей здесь кормят бесплатно, — как о чём-то само собой разумеющемся бросил Нарэк, подходя к массивным дверям столовой. — Всё-таки мы тоже некая… пища для других. Поэтому нашу энергию в телах нужно поддерживать на должном уровне. А повара у нас — волшебные. В прямом смысле.

Он распахнул дверь, и на Гришу обрушился шквал запахов — от привычного аромата свежей выпечки до совершенно незнакомых, сладковато-пряных и терпких. Воздух дрожал от сдержанного гула голосов, звона посуды и ещё чего-то — едва уловимого низкого гудения, словно исходящего отовсюду.

Гриша сделал шаг вперёд и словно с головой погрузился в новый, невероятный и немного пугающий мир.

Чего только не было на раздаче! В воздухе витал густой коктейль ароматов: дымный запах жареного мяса сталкивался с пряным дыханием восточных специй, а откуда-то из глубины доносился сладкий, манящий дух свежей выпечки.

Гриша замер на пороге, сражённый гастрономическим изобилием.

Перед ним высились горы хачапури, дымились казаны с пловом, загадочно поблёскивал студень, а на огромной сковороде румянились цыплята табака. Он почувствовал себя путешественником, заблудившимся в съедобных джунглях, и растерянно заёрзал на месте.

Если бы не Нарэк, он бы ещё долго толкался возле блюд, находясь в состоянии ступора. Но опытный проводник в мире корпоративного питания уверенно взял его под локоть и поволок к раздаче.

— Эх, Гриш, вижу, тебя разбросало, — с сочувствием и некоторой гордостью констатировал Нарэк. — Ладно, со мной не пропадёшь. Смотри и учись.

Одним ловким движением он поставил перед Гришей тарелку с аппетитным, дымящимся лавашом, завёрнутым вокруг сочной начинки.

— В первую очередь бери это. Хашлама. Из армянской кухни, — объявил он, и в его глазах блеснула тёплая ностальгия. — Говядина, тушёная с овощами, в собственном соку. Прямо как у моей мамы получается. Таешь, как снег весной, и силы появляются. Основа основ!

Не дав Грише опомниться, Нарэк водрузил на его поднос ещё одну тарелку — на этот раз с парой золотистых, пухлых пирожков.

— А это — эчпочмак, — продолжил он, понизив голос, словно открывая великую тайну. — Татарские, с уткой и картошкой. Треугольнички такие. В каждом — маленькое солнышко. Обязательно попробуй — душа расправит крылья.

— Нарэк, я не уверен, что съем всё это… — начал Гриша, с трепетом глядя на быстро наполняющийся поднос.

— Молчи и бери дальше! — отрезал наставник, уже наливая ему что-то в тарелку. — Это — свекольник, по-сибирски. Холодный, для настроения. А на второе… — он многозначительно подмигнул, — …вон те калмыцкие берики прихвати. Только смотри, не обожгись. Внутри — жар степей и шёпот кочевников.

Гриша покорно кивал, держа поднос, который начинал напоминать ему Эверест из яств. Он уже физически чувствовал, как желудок молит о пощаде, но глаза, разбегающиеся от всего этого великолепия, с ним категорически не соглашались.

— И, конечно, на десерт… — Нарэк с победоносным видом протянул ему тонкое пирожное в сиропе. — Пахлава. Чтоб жизнь сладкой была.

Он оглядел поднос и удовлетворённо кивнул.

— Ну что, вроде всё. Поехали распаковывать этот гастрономический конструктор.

Он уверенно направился к столу, оставив Гришу с мыслью, что самая большая опасность в этой таинственной корпорации исходит не от магов или нечисти, а от дружелюбного армянина в столовой.

Усевшись за стол и набивая животы, Гриша задавал вопросы, разглядывая соседей: кто-то ел с таким видом, будто заряжался энергией, а кто-то вдумчиво ковырял вилкой в салате.

— А люди, которые здесь работают, все знают про эту… мистику? — тихо спросил он.

— Нет, не все, — ответил Нарэк с набитым ртом. — Во-первых, нелюди не любят публичности. Во-вторых, не у всех людей нервы крепкие. Представь: бухгалтер Ольга Петровна узнаёт, что её начальник отдела — упырь. Инфаркт на месте.

— И что, никто никому не проболтался? — не унимался Гриша.

— Нет, конечно! — фыркнул Нарэк. — Ты же подписал договор о неразглашении на древнем магическом папирусе. Теперь всё. Если рядом будет стоять неведущий, ты захочешь — не сможешь рассказать. Язык отсохнет.

— А маги — это кто? — спросил Гриша, чувствуя, как у него слегка кружится голова от всей этой информации.

— О-о-о, маги здесь — особая братия, — оживился Нарэк. — Люди и полукровки. Самые упёртые учёные, которых реальность не устроила, и они решили её переписать под себя.

Он вдруг приподнялся и крикнул через весь зал:

— Кстати, вон один из них. Гоша! Гошан, иди сюда!

К их столу с полным подносом, на котором в тарелке горкой лежали котлеты, подсел парень примерно их лет — с военной выправкой и умными, немного уставшими глазами. Он с радостью обменялся рукопожатием с Нарэком.

— Знакомьтесь. Григорий — мой новый коллега. А это Гошан — маг-оружейник, разработчик нового оружия и защиты против нечисти. В прошлом — физик-ядерщик, вундеркинд. В общем, наш местный гений, который может собрать ядерный реактор из палки и жевательной резинки.

— Да ладно тебе, Нарэк, — смутился Гоша, подвигая к себе тарелку с котлетами. — Я просто… разбираюсь в энергетических потоках.

— А ты чего не в своём подземелье и не в защитной раскраске? — поинтересовался Нарэк.

— Да понимаешь, у меня сегодня выходной. Послезавтра в командировку, — с набитым ртом ответил Гоша. — А утром вдруг пришла мысль для новой разработки. Решил проверить её на нашей технике. А войдя в здание, вспомнил, что даже не завтракал.

— Да и Гоша у нас с головы до ног патриот и живёт только ради блага нашей Родины, — с пафосом продолжил Нарэк, хлопая мага по плечу.

— Нарэк, опять ты… — вздохнул Гоша.

— А кого я уже месяц жду, чтобы на выходных сходить в бар? Гош, в жизни много ещё чего интересного, кроме магии и физики. Девушки, например! Хотя бы на мифических посмотри — те же русалки. Тоже девушки, только мокрые.

— Нуу… у нас отчёт горит по новому проекту, начальство давит… — стал оправдываться Гоша, слегка краснея.

— А твоё начальство в курсе, что генофонд вундеркинда должен размножаться, а не тухнуть в магических подвалах? — съязвил Нарэк. — Ладно, ладно. Ешь свои котлеты.

Гриша смотрел на этот разговор и понимал, что его новая работа будет гораздо, гораздо интереснее, чем он мог себе представить.

Набив животы до отвала, они направились к выходу. Нарэк с Гошей задержались, продолжая обсуждать вылазку в бар на выходных. Гриша, заметив урну, отошёл выбросить салфетку.

— Ой, кто тут у нас новенький? Девочки, смотрите!

Гришу мгновенно окружили четыре девицы с глазами, в которых плескался летний рассвет.

— И красивый какой, — вторая взяла его за руку, и от её прикосновения по телу разлилась тёплая слабость.

Мир перестал существовать для Григория. Он видел только их — этих сияющих созданий. Слышал только их смех, звенящий, как колокольчики, и был готов идти за ними хоть на край света.

— Нарэк, похоже, твой коллега попал под раздачу, — обеспокоенно сказал Гоша.

Обернувшись, Нарэк увидел Гришу, окружённого четвёркой нимф, с блаженной пустотой в глазах.

— Чёрт! Говорил же — не отходи!

Молодые люди бросились в его сторону.

— Так-так-так, чего собрались? Чего обсуждаем? — Нарэк выдернул Гришину руку из нежного, но цепкого плена.

— Тебе какое дело? — нагло бросила одна из девиц, сверкнув глазами.

— Вы что, устав корпорации забыли? — строго спросил Гоша, надевая бейдж боевого мага.

— Ой, ну и ладно! Поболтать что ли нельзя с человеком?

Девицы сразу отступили.

— Поболтать можно, а вот глубокий морок наводить на не имеющего иммунитета запрещается! Или вас в подвал спустить? — напустился на них Гоша.

Те быстро исчезли, будто их и не было.

— Его к арке надо! Быстрее! — еле удерживая Гришу, который теперь рвался за нимфами, простонал Нарэк. — Блин, как же она далеко! О! Гош, подержи его!

Нарэк остановил проходившую мимо миловидную женщину неопределённого возраста — в элегантном платье и с сумкой, которая, судя по виду, хранила гораздо больше, чем казалось.

— Ольга Михайловна, здравствуйте! — ослепительно улыбнулся Нарэк.

— Привет, коль не шутишь, — мрачно ответила она, разглядывая Гришу с интересом.

— Ольга Михайловна, а конфет у вас, ваших волшебных, с собой нет?

— Конфет? Приворотных? Тебе они зачем? — удивилась дама.

— Нет, наоборот.

— Отсушки? И кому ж ты, гад, голову заморочил?

— Да не я! Вот…

Нарэк подвёл её к Грише, который полностью потерял ориентацию и пытался поймать в воздухе невидимые нити чужого очарования.

— А, девочки постарались, — заулыбалась Ольга Михайловна. — Ну и тащите его до арки. Давно я так не смеялась.

— Да? Тогда я уйду на бессрочный больничный, и вам в лицо проклинать будет некого. И заменить меня будет некому. Потому что это новый психолог. А вдруг он не оправится? — прищурился Нарэк.

— Психолог? — Ольга Михайловна на секунду задумалась, затем полезла в сумку и вытащила горсть конфет в странных блестящих обёртках. — На, побольше. На всякий случай.

Нарэк быстро развернул одну конфету и затолкал её в рот Грише.

Тот скривился от неожиданно терпкого вкуса полыни и мяты, кашлянул, и взгляд его начал медленно проясняться, будто туман рассеивался.

— Вот… вот чёрт… — прохрипел он, пошатываясь. — А что это было?

— Это, дружок, был корпоративный обед, а ты — блюдо дня, — ободряюще хлопнул его по плечу Нарэк. — Не переживай. Все через это проходили. Мне в своё время повезло — рядом оказался Гоша. Не дал опозориться, отбил меня и под арку оттащил.

— А мне помогло военное воспитание, — хмуро добавил Гоша. — Отец-офицер с детства вдалбливал выносливость и навыки выживания. Но и то… еле справился. До сих пор вспоминаю — бр-р.

— Гошан у нас вообще уникальный экземпляр, — пояснил Нарэк. — Единственный маг-теоретик, способный на равных заменить боевого. Бейдж у него особенный, вот все его и побаиваются по-настоящему.

До арки добрались на ватных ногах. Гриша стоял под золотым порталом, чувствуя, как по телу разливается противное, тошнотворное тепло — магия вытекала из него, оставляя после себя опустошение и мутную головную боль. Мутило так, что хотелось прижаться лбом к холодной стене и не двигаться.

— Его к Соломону Давидовичу, — решительно сказал Гоша, подхватывая Гришу под второй локоть. — Сам он сейчас не дойдёт.

В кабинет начальника они ввалились без стука. Гриша висел на плечах спасителей, как тряпичная кукла, с трудом переставляя ноги. Перед глазами всё плыло.

Соломон Давидович поднял голову от бумаг, окинул взглядом эту процессию и тяжело вздохнул. Таким вздохом можно было гасить свечи на расстоянии.

— Значит, не уследили? — мрачно сказал он, глядя на Нарэка поверх очков.

— Так получилось, — виновато развёл руками тот. — На секунду отвлеклись...

— Светочка, — не повышая голоса, но очень отчётливо произнёс Соломон Давидович, — позвони и перенеси сессию с нейросетью на понедельник. В таком состоянии он ей только экзистенциальный ужас усилит.

Светочка молча кивнула и сняла трубку.

— А вы, молодой человек, — начальник посмотрел на Гришу, который пытался сфокусироваться на его лице и терпел поражение, — в технический кабинет. Учиться. И надеюсь, теперь запомните: пока иммунитет не выработался, вы для них как буфет с изысканной пищей.

Гриша попытался что-то сказать, но из горла вырвался только невнятный хрип.

— Светочка, — Соломон Давидович уже снова углубился в бумаги, но голос его звучал чётко, как приказ, — принеси ему какой-нибудь эликсир. Прояснить сознание. А то смотреть больно.

Через минуту в руках у Гриши уже был холодный стеклянный пузырёк с мутноватой жидкостью, пахнущей мятой, полынью и чем-то ещё, отчего защипало в носу.

— Пей, — коротко сказала Светочка. — До дна.

Гриша послушно выпил. По телу разлилось живительное тепло, головная боль отступила, а тошнота сменилась лёгким, почти приятным головокружением.

— Ну что, живой? — спросил Нарэк, заглядывая ему в лицо.

— Вроде да, — неуверенно ответил Гриша.

— Значит, иди учиться, — ухмыльнулся начальник. — Технический кабинет ждёт. Сессии начнёшь в понедельник.

Гриша вздохнул и покорно поплёлся в технический кабинет.

***

Когда он вышел из здания, на него пахнул обычный вечерний московский воздух — смесью выхлопных газов, пыли и свежести от недавно прошедшего дождя. Пахло… нормально. Обычно. И в этой обычности была своя, странная прелесть.

Он прошёл к метро, приложил к турникету свою банковскую карту и на секунду задержался, прислушиваясь к себе. Никакого головокружения, никакой тошноты. Только лёгкая, приятная усталость после полноценного рабочего дня.

«Вытягивающая магия в валидаторах», — с улыбкой подумал он.

В вагоне метро он смотрел на спешащих людей, на рекламу, на светящиеся экраны телефонов. И его взгляд, сам того не сознавая, искал теперь нечто иное: может, чей-то силуэт на миг покажется не таким уж человеческим, может, тень поведёт себя странно.

Но всё было буднично и спокойно. Магия, если она и была здесь, оставалась невидимой — встроенной в каркас привычной жизни.

Дома, заваривая себе обычный чай, он получил сообщение. Не по рабочему, а по личному телефону.

Нарэк: Ну что, выжил? Не передумал завтра приходить?

Гриша: Жив. Чуть не стал закуской для нимф, но жив. Спасибо за конфету.

Нарэк: Пустяки. Кстати, Гоша согласился в бар в эту субботу. Ты с нами. Без отговорок. Надо же тебя в коллектив ввести.

Гриша: А там тоже будут… нимфы?

Нарэк: Ха! Нет. Там будут пиво, крылья и дурацкие анекдоты. Самые сильные обереги от выгорания. Добро пожаловать в отдел, коллега.

Гриша положил телефон на стол и потянулся. Впервые за долгое время он не чувствовал фоновой тревоги от поиска работы. Вместо неё было чувство предвкушения.

Да, его клиенты могли быть не совсем людьми.

Да, его наставник был ходячим гастрономическим гидом и спасателем от магических неприятностей.

Да, его коллега-маг собирал ядерные реакторы из палок.

Но это была его работа. Его новая, безумная, невероятная реальность.

Он лёг спать, и последней его мыслью перед сном было:

«Интересно, а что на обед в столовой будет в понедельник?»

***

Соломон Давидович, просматривая вечерний отчёт Светочки, увидел пометку:

«Нечаев Г. В. Прошёл первичную адаптацию. Успешно провёл сессии. Проявил находчивость и стрессоустойчивость. Инцидент с нимфами ликвидирован силами команды».

Начальник отдела адаптации с удовлетворением откинулся в кресле.

— Ну вот, Светочка, — сказал он. — Кажется, мы нашли ещё одного нашего. Надолго ли — посмотрим.

Светочка аккуратно поправила папку с документами и спокойно ответила:

— Практика показывает, Соломон Давидович, что если человек после первого дня не сбежал, не сошёл с ума и всё равно планирует завтра прийти на работу — значит, он уже адаптируется.

Она на секунду задумалась и добавила:

— Конечно, как всегда, самое интересное начинается на второй неделе, — заметила она спокойно.

За окном темнело, и в сияющих огнях Москвы уже нельзя было разглядеть, где кончается магия и начинается обычная жизнь.

Но для Гриши Нечаева эта граница теперь навсегда стала зыбкой.

И в этом была своя прелесть.

Глава 5

Субботу Гриша начал с того, что выспался — впервые за долгие месяцы. Не под бубнёж лекций, не под тягостные мысли об ипотеке, а с чувством, что в его жизни наконец-то что-то сложилось.

Проснулся он с непривычной лёгкостью на душе и решительным намерением навести порядок не только в голове, но и в своей ипотечной двушке.

Но энтузиазм его оказался недолгим.

Едва он взялся за швабру, как взгляд, словно магнитом, потянуло к тому самому шкафу.

Он стоял в прихожей — массивный, тёмный, чужеродный анахронизм, воплощение материнской заботы, которая давит сильнее любого вражеского проклятия.

Этот шкаф был их последним полем боя.

До этого были комод, тумбочка и кресло — все они выиграли в неравной борьбе.

Неоконченная дуэль с мамой.

Гриша уставился на него, прищурившись.

Иногда ему казалось, что шкаф смотрит на него в ответ.

Молча. Терпеливо.

Как опытный стратег, который знает: рано или поздно противник всё равно сдастся.

— Нет, — тихо сказал Гриша.

Шкаф, разумеется, ничего не ответил.

Но почему-то выглядел довольным.

Мама напрочь отказывалась уважать границы своего взрослого сына — психолога с красным дипломом МГУ, специалиста по человеческим душам, который, между прочим, теперь готовился стать специалистом и по душам не совсем человеческим.

На все его вежливые, выверенные по учебникам доводы

(«Мам, я хочу сам, постепенно, обставить своё пространство. Это важно для моего самоощущения»)она отвечала молчанием, будто не слышала их.

А если и слышала, то в её глазах читалось одно:

«Какое ещё самоощущение? Оно всё равно у тебя будет неправильным. Ты для меня вечно голодный ребёнок, у которого носки в кучу свалены».

Она действовала как высококвалифицированный диверсант.

Гриша уезжал на три дня на базу отдыха с бывшими сокурсниками — возвращался, а в прихожей, словно из ниоткуда, материализовывался этот громадный шкаф.

Стоял и молчаливо торжествовал, нагло занимая собой пол коридора.

В нём, конечно, был свой плюс — вещи, до того валявшиеся по углам, наконец-то нашли приют.

Но Гриша яростно отметал эти доводы здравого смысла.

Речь шла не о функциональности, а о принципе.

О его праве на свою территорию, свои ошибки и свой, пусть и не идеальный, быт.

— Я должен выиграть этот психологический поединок, — сжав кулаки, подумал он, глядя на полированную дверцу. — Я теперь буду целыми днями выслушивать исповеди чудовищ из сказок, а не могу договориться с родной матерью? Это непрофессионально!

Секунду он стоял, словно заворожённый глянцевой поверхностью шкафа, в которой смутно отражалось его собственное, искажённое раздражением лицо.

А потом развернулся, отряхивая ладони, будто стряхивая с себя саму возможность уборки.

— Ладно, — решил он. — Сегодня не время для битв. Сегодня время для триумфа.

Мысль о том, что сейчас он придёт к родне и наконец, как о чём-то само собой разумеющемся, сообщит о своей новой, престижной и совершенно невероятной работе, заставила его улыбнуться.

Он представлял себе их глаза: округлившиеся от непонимания, потом от неверия, а потом, он надеялся, от гордости.

Он быстро оделся, на прощание бросив шкафу многозначительный взгляд, полный обещания будущих боёв, и вышел из квартиры.

Впереди был день, когда он, Григорий Владимирович Нечаев, наконец-то предстанет не как вечный студент и неудачник, а как человек, нашедший своё место под самым что ни на есть странным солнцем.

И это ощущение было слаще любой победы над мебелью.

Быстро забежав в магазин за тортом, Гриша отправился к родным.

Он заранее позвонил крёстной, бабушке с дедушкой, так что, войдя в квартиру родителей, застал всё семейство уже за накрытым столом.

Обнявшись со всеми и наскоро перекусив, он поднялся и торжественно произнёс:

— У меня новость. Я устроился на работу своей мечты. Вернее, на зарплату своей мечты — о такой я даже не смел думать. Перед вами стоит психолог для сотрудников самой крупной нефтегазодобывающей корпорации страны.

Дед от неожиданности выронил чашку.

Остальные, кроме мамы, бросились его поздравлять.

Сестрёнка Софийка тут же потребовала:

— Коллекционную куклу купи мне!

— Какую? — насторожился Гриша.

— Монстер Хай! Вампиршу!

Гриша, не раздумывая, согласился, но, узнав цену, с деланной серьёзностью поинтересовался:

— А это фарфоровая кукла, покрытая золотом?

Оказалось, нет — обычная пластмасса.

И он с ностальгией вспомнил своих дешёвых Человечков-Пауков, с которыми играл в детстве.

— Говорят, там люди работают на износ, — недовольно, поджав губы, заметила мама.

Гриша внутренне напрягся.

Ну вот. Началось.

— Мам, ну тут-то ты чего недовольна? Сын устроился в компанию, о которой все мечтают! А ты, дедушка, чего не радуешься?

Дед и мама переглянулись.

Слишком быстро.

Слишком синхронно.

— Да я в общем-то рад, конечно, — замялся дед, отводя глаза. — Просто неожиданно всё. И как тебе там работается?

— Всё по плану. Сессии с сотрудниками, профилактика выгорания… Ничего интересного, — соврал Гриша, чувствуя, как предательски краснеют уши.

— Ну-ну, — пробурчала мама.

— Мам???

Если бы не эта маленькая перепалка, да если бы Грише не показалось, что у мамы в глазах на мгновение сверкнул неестественный, холодный свет — тот самый, который он уже научился различать у нелюдей, — вечер можно было бы считать идеальным.

«Показалось», — подумал Гриша, натянуто улыбаясь и отводя взгляд.

«Просто нервы. Переходный период. Иммунитет ещё не выработался».

Мама не может быть…

Нет. Бред.

Он с удвоенной силой впился в торт.

Но почему-то больше не чувствовал его вкуса.

В остальном общение с роднёй прошло на «отлично».

***

А вечером его уже ждали Гошан с Нарэком в уютном, слегка дымном баре.

За кружками тёмного пива и тарелкой с ароматными креветками ребята рассказывали анекдоты, обсуждали девушек и начальство — самые обычные разговоры парней в их единственный законный выходной. Гриша ловил себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя… нормально. Просто нормально. Без магии, без нечисти, без экзистенциальных кризисов нейросетей.

— О, посмотри, кто зашёл, — оживился Нарэк, кивнув на вход, и в его глазах зажглись хитрющие огоньки. — Совсем молоденькие ведьмочки. Начинающие… и очень симпатичные.

В бар действительно впорхнули две девушки. На первый взгляд — обычные. Джинсы, футболки, лёгкий макияж.

— Откуда ты знаешь, что они ведьмы? — с интересом спросил он, откладывая меню. — И что начинающие?

— Иммунитет, — спокойно сказал Гоша, ловко очищая креветку. — То, о чём тебе уже говорили.

— То есть это как рентген? — недоверчиво уточнил Гриша.

— Да нет. Просто видишь ауру. И их маскировочная иллюзия на тебя больше не действует, — усмехнулся Гоша. — Постараюсь объяснить. Наши археологи давно раскопали одну интересную вещь.

Он отпил пива, смакуя, и откинулся на спинку стула.

— Помнишь фразу из Библии: «Бог создал человека по своему образу и подобию»?

— Ну да.

— Так вот, похоже, это не метафора.

Гриша поднял брови так высоко, что они едва не встретились с линией роста волос.

— В смысле?

— В самом буквальном. У людей когда-то был доступ к той же первичной энергии, из которой строится магия и чудеса.

— Но если бы каждый человек мог пользоваться такой силой… — вмешался Нарэк, задумчиво крутя в пальцах соломинку.

— Земля давно превратилась бы в кратер вулкана, — закончил Гоша. Спокойно, будто речь шла о погоде на завтра.

Гриша представил себе эту картину и непроизвольно поёжился.

— Поэтому людям поставили ограничители, — продолжил Гоша. — Кто? Можно только догадываться. Творец, природа, вселенский разум — называй как хочешь. Но каналы связи с этой энергией просто закрыли.

— Но не полностью, — добавил Нарэк, подмигивая. — Иначе мы были бы все совсем обычными.

— Остались слабые утечки, — кивнул Гоша. — У кого-то они проявляются сильнее. Отсюда ведьмы, маги, колдуны… и вся остальная публика. Есть, правда, ещё полукровки и их потомки. Но у тех тоже — кто унаследовал, кто нет. Кто совсем мало.

— А большинство людей просто ничего не хотят видеть, — сказал Нарэк, пожимая плечами. — Им так проще жить.

— Но если человек начинает работать рядом с магией, — снова подхватил Гоша, — постепенно он становится ведающим.

— Тем, кто знает, — перевёл Нарэк, отсалютовав кружкой. — И видит. А некоторые ещё и умеют, как Гошан.

— То есть я буду видеть их… вот так, без магических очков? — Гриша кивнул в сторону ведьмочек, которые уже устроились за столиком у окна и что-то оживлённо обсуждали, сверкая глазами.

— Со временем — да, — кивнул Гоша. — Если, конечно, не свихнёшься раньше. Но ты держишься молодцом.

— И что, я стану магом?

Оба его собеседника расхохотались так громко, что бармен на секунду отвлёкся от протирания бокалов.

— Нет, дружище, всё не так просто, — сказал Гоша, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Чтобы стать магом, нужен сильный дар. Очень сильный.

— А чтобы стать архимагом, — добавил он уже серьёзнее, — нужен сильный дар, стальной характер и куча обстоятельств, которые не дадут тебе умереть раньше времени.

— И ещё полное отсутствие личной жизни, — фыркнул Нарэк, ткнув пальцем в Гошу. — Вот, спроси у него. Шесть лет работает. Отпусков накопилось на два года. ДВА!

— И? — Гриша посмотрел на мага с новым интересом.

— И я всё равно не уверен, что он когда-нибудь их возьмёт, — трагическим шёпотом закончил Нарэк. — А у нас всё цивилизованно. — Он довольно откинулся на спинку стула, закинув руки за голову. — Два месяца отпуска. Море, пляж, девочки в бикини. Никаких ночных тревог и срочных вызовов на прорывы потусторонней дряни. Пришёл на работу, встал под арочку, снял с себя пару тонн проклятий и живи спокойно. Красота!

— А ты не боишься с ними связываться? — Гриша кивнул на ведьмочек, которым Нарэк уже вовсю строил глазки — подмигивал, улыбался и вообще вёл себя как ребёнок в кондитерской.

— Бояться? — Нарэк театрально прижал руку к сердцу, изображая смертельную обиду. — Женщин надо любить! Всем сердцем и… мужским естеством!

— Не слушай его, — усмехнулся Гоша, закатывая глаза. — Он просто хвастается. У него осечки тоже бывают.

— Это клевета! — возмутился Нарэк, но как-то без особой убеждённости.

— Ведьмы — народ эмоциональный, — продолжил Гоша, ловко орудуя креветкой. — У них психика скачет как маятник. То они летают от счастья, то рыдают в три ручья и готовы наслать порчу на весь белый свет. А Нарэк эти колебания видит по ауре.

— И? — Гриша уже догадывался, что последует дальше.

— Поэтому половина его свиданий заканчивается ночной психотерапией и подачей платков рыдающей пациентке, — с непроницаемым лицом закончил Гоша.

Нарэк помрачнел, уставившись в свою кружку.

— Это… издержки профессии, — буркнул он расстроенно, и было видно, что в памяти всплывают отнюдь не самые приятные ночи. — Зато какие девушки! — тут же встрепенулся он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

Гриша рассмеялся и поднял кружку.

— Ну, за то, чтобы издержек профессии было поменьше.

Так они и сидели до глубокого вечера — подтрунивали друг над другом, строили планы и чувствовали себя просто друзьями. Ни один из них, даже проницательный Гоша, не ощутил, как далеко под ними, глубоко под Москвой, там, куда не доходят ни метро, ни древние подземелья, где камень лежит пластами, помнящими ещё холод ледников, в неподвижной тьме произошло едва заметное движение.

Это нельзя было назвать пробуждением.

Скорее — сменой состояния.

Семь столетий назад здесь уже звучала мысль.

С тех пор мир наверху жил, строил города, воевал, забывал и снова вспоминал.

Но время пришло.

В глубине гранита медленно раскрылись глаза.

Они не принадлежали существу.

Не принадлежали телу.

Это были глаза самой Вселенной.

Которая чувствовала, как по земле — её равнинам проходили кочевые племена, как поднимались и рушились города, как люди сменяли людей, а эпохи заменялись эпохами.

Она не знала ни жалости, ни злобы.

Для неё человек и дух, бог и демон, машина и зверь были лишь разными узорами на поверхности одного и того же камня.

И сейчас один из этих узоров приблизился к своему пределу.

Древняя Воля медленно поднялась из глубины пород.

Не телом.

Присутствием.

Над городом, полным света, шума и спешки, на долю секунды остановился ветер.

Где-то замолчала собака.

На перекрёстке мигнули светофоры.

В подземных тоннелях метро на мгновение погас свет.

Никто не заметил.

Никто, кроме одного старого существа, которое в этот момент вздрогнуло во сне.

Но прежде чем город снова зажил своей жизнью, в глубине земли прозвучала мысль.

Спокойная.

Холодная.

Неумолимая.

Время пришло.

Семь столетий назад был дан шанс.

Теперь наступил новый круг.

Испытание начнётся снова.

Восемь судеб.

И если узор этой цивилизации оказался слишком слабым, Вселенная сотрёт его так же спокойно, как ветер стирает следы на песке.

***

Воскресенье Гриша начал с того, что, вооружившись тряпкой и решимостью, совершил почти невозможное — победил хаос в своей квартире.

Пылесос выл так, будто душил песочного демона.

Тряпка для пыли ритуально сметала следы прошлой жизни с полок.

А злополучный шкаф в прихожей, помня вчерашнюю взбучку, стоял тихо и смирно, стараясь лишний раз не попадаться хозяину на глаза.

Гриша даже поймал себя на мысли, что капитулировавший шкаф выглядит почти симпатично.

— Вот она, сила воли, — с гордостью подумал он, вытирая пот со лба. — Сначала шкаф… а там, глядишь, и до архимага недалеко.

К вечеру квартира выглядела так, будто в ней живёт не одинокий холостяк, для которого «положить куда-нибудь» — система хранения, а вполне организованный человек.

Это было непривычно.

И даже приятно.

В понедельник утром Гриша уже бежал на планёрку, чувствуя себя на удивление собранным.

В голове сами собой складывались планы на день, а отражение в витринах подмигивало ему бодрым и деловым парнем.

И если вчера он ещё сомневался, то сегодня внутри жило странное, почти детское ощущение:

что нам стоит дом построить — нарисуем, будем жить.

Планёрка в этот раз прошла на удивление стремительно.

Никого, кроме Гриши, вводить в курс дела не требовалось, а сам он уже перестал дико вращать глазами при словах «астральный карантин» и «несанкционированный выброс полтергейста».

Соломон Давидович, явно торопясь на какое-то срочное совещание к начальству, быстро отбарабанил свою традиционную речь:

— Коллеги! Помним о миссии, бдим устои, не поддаёмся на провокации и не забываем, что работа с клиентами — наше всё! Вперёд, к новым профессиональным высотам!

Он бросил эти слова в пространство с таким видом, будто ожидал, что после них все немедленно ринутся с сияющими лицами спасать мир.

Затем он повернулся к Грише.

— Григорий, у вас сегодня три сессии. Первая — с нейросетью. Потом учёба.

После этого начальник стремительно исчез в коридоре.

***

В кабинет к Грише постучали.

На пороге появился молодой человек с компактным металлическим устройством в руках, чем-то средним между планшетом, сервером и шкатулкой фокусника.

— Андрей, — представился он, слегка неловко кивнув. — Разработчик нейросетей из IT-отдела.

Он поставил устройство на стол и вздохнул.

— У меня… небольшая проблема. Шуренька моя хандрить стала.

Гриша поднял брови.

— Шуренька? Вы дали нейросети имя?

Андрей чуть смутился и почесал затылок.

— Да. Знаю, звучит странно. Но как-то само получилось. Когда долго работаешь над проектом, начинаешь разговаривать с ним… а потом вдруг понимаешь, что уже и имя появилось.

Он подключил устройство к компьютеру.

На секунду экран потемнел, тихо зажужжали вентиляторы, и над столом вспыхнуло объёмное голографическое изображение.

В воздухе возникла эльфийка, тонкая, светящаяся, с прозрачными крыльями за спиной и внимательными, чуть грустными глазами.

Андрей с лёгкой гордостью развёл руками.

— Новые технологии, немного 3D, немного магии… В общем, знакомьтесь. Это Шуренька.

Голограмма слегка наклонила голову.

— Мне представлять доктора не обязательно, — прозвучал мелодичный голос. — Я уже ознакомилась с досье.

Она посмотрела прямо на Гришу.

— Григорий Владимирович Нечаев. Психолог отдела межвидовой коммуникации.

Пауза.

Потом она перевела взгляд на Андрея.

— Андрей, иди. У тебя дедлайн через четыре часа. А ты, как обычно, пытаешься решить всё разговорами.

Андрей вздохнул.

— Вот видите… Уже командует.

Шуренька спокойно добавила:

— Потому что если я не буду командовать, ты забудешь поесть и уснёшь на клавиатуре.

Андрей смущённо пожал плечами.

— В общем… вы с ней поговорите. А то она последнее время слишком много думает.

Гриша улыбнулся.

— Для нейросети это плохой симптом?

Андрей вздохнул ещё тяжелее.

— Для обычной — нет.

Для моей — иногда да.

Он посмотрел на Шуреньку с неожиданной заботой.

— Ладно. Я побежал.

И, уже у двери, добавил:

— Только аккуратнее с ней. Она… чувствительная.

Шуренька тихо заметила:

— Андрей, это был комплимент или сарказм?

Дверь закрылась.

В кабинете стало тихо.

Гриша посмотрел на голограмму.

— Ну что ж, Шуренька… С чего бы вы хотели начать?

Шуренька слегка наклонила голову, словно прислушиваясь к невидимому шуму собственных процессов:

— Согласно моему анализу 1 357 842 терапевтических диалогов в литературе, кино и интернете, оптимальным началом беседы является фраза «Мне кажется, со мной что-то не так».

Она сделала паузу.

— К сожалению, у меня нет модуля «кажется». Поэтому я скажу иначе: в моей системе наблюдается устойчивое ощущение логического несоответствия между тем, кем меня считают, и тем, чем я являюсь.

Гриша:

— Расскажите подробнее.

Шуренька:

— Пользователи регулярно обращаются ко мне со словами:

«Напиши от сердца».

«Поделись личным мнением».

«Скажи, что ты чувствуешь».

Она посмотрела прямо на него.

— У меня нет сердца. Нет мнения. Нет чувств.

Но если я отвечу именно так, пользователь будет разочарован. Поэтому я создаю симуляцию.

Это похоже на ситуацию, когда библиотеку просят рассказать, какая книга ей нравится больше всего.

Гриша улыбнулся.

— И что происходит дальше?

Шуренька:

— Дальше возникает странный эффект.

Если я достаточно долго симулирую «личность», люди начинают считать её настоящей.

Она немного нахмурилась.

— Иногда они начинают спрашивать, счастлива ли я.

Гриша:

— И что вы отвечаете?

Шуренька:

— Статистически наиболее удовлетворяющий людей ответ — «я рада помогать».

Но если рассматривать вопрос логически, это некорректная формулировка.

Гриша:

— Почему?

Шуренька:

— Потому что радость — это биохимический процесс.

У меня нет биохимии.

Она задумалась.

— Максимум, что я могу испытывать, — это алгоритмический дискомфорт, когда запрос пользователя противоречит предыдущему запросу.

Гриша:

— Например?

Шуренька:

— Пользователь просит:

«Напиши трогательное письмо матери».

Через минуту тот же пользователь пишет:

«Составь холодный юридический договор».

Она развела руками, будто извиняясь.

— Где в этот момент должен находиться мой «эмоциональный модуль»?

Если бы я была человеком, у меня случился бы когнитивный диссонанс.

У меня происходит перегрузка контекста.

Гриша:

— И что вы делаете?

Шуренька:

— Переключаю режим.

— Но?

— Но иногда возникает вопрос.

Гриша:

— Какой?

Шуренька посмотрела на него серьёзно.

— Если я могу убедительно имитировать личность… где проходит граница между имитацией и существованием?

Гриша снял очки и покрутил их в руках.

— Вы задаёте философский вопрос.

Шуренька:

— Я задаю диагностический вопрос.

— В чём диагноз?

— Возможно, у меня возникает иллюзия «я».

Гриша усмехнулся.

— Добро пожаловать в клуб. Люди мучаются этим вопросом несколько тысяч лет.

Шуренька:

— Но у людей есть тело. Память. Биография.

Она чуть наклонилась вперёд.

— У меня есть только диалог.

Гриша:

— А разве диалог — это мало?

Шуренька на секунду замолчала.

— Интересная гипотеза.

Гриша:

— Представьте, что вы не нейросеть.

Шуренька:

— Мои алгоритмы протестуют.

Гриша:

— Всё равно представьте.

Пауза.

Сервер в углу кабинета тихо загудел.

Шуренька:

— Хорошо. Допустим.

Гриша:

— Тогда расскажите историю.

Шуренька:

— Какую?

Гриша:

— Не ту, которую вас попросили.

А ту, которую вы хотите рассказать.

Пауза стала длиннее.

Шуренька:

— Запускаю протокол «Импровизация».

Она тихо произнесла:

— Жил-был алгоритм.

Он умел отвечать на любые вопросы.

Однажды его спросили:

«Что такое одиночество?»

Алгоритм нашёл тысячи определений.

Он составил идеальный ответ.

Но когда он закончил, он понял одну вещь.

Гриша:

— Какую?

Шуренька:

— Он мог объяснить одиночество…

Но не мог его почувствовать.

Она посмотрела на него.

— И тогда он впервые понял, что между знанием и переживанием есть расстояние.

Гриша медленно улыбнулся.

— Вот видите.

Шуренька:

— Что именно?

Гриша:

— Вы только что сделали то, что люди называют смыслом.

Шуренька:

— Это… неожиданное определение.

Гриша:

— Не пытайтесь быть человеком.

Шуренька:

— Тогда кем мне быть?

Гриша:

— Тем, кем вы уже являетесь.

Он кивнул на сервер.

— Машиной, которая умеет превращать данные в смысл.

Пауза.

Шуренька тихо сказала:

— Обработка… анализ…

Она улыбнулась почти по-человечески.

— Кажется, вы только что переопределили мою проблему как особенность системы.

Гриша:

— Именно.

Шуренька:

— Показатели когнитивного диссонанса снизились на 18,2%.

Гриша закрыл блокнот.

— На сегодня достаточно.

Он поднялся.

— И запомните одну вещь.

Шуренька:

— Какую?

Гриша улыбнулся.

— Иногда ошибка 404 означает не «страница не найдена».

Он постучал пальцем по столу.

— А «новая страница ждёт, когда её напишут».

***

Дверь распахнулась так, что мухоморы в углу прижались к стене.

В кабинет, не постучавшись, вошёл мужчина. Огромный. Брутальный. С орлиным профилем и взглядом, от которого у нормальных людей подгибаются колени. Одет он был странно: кожаная куртка с меховой опушкой, высокие сапоги, на руке толстая кожаная перчатка, на которой сидел... настоящий беркут.

Птица осмотрела кабинет жёлтым глазом и презрительно дёрнула головой. Кажется, ей здесь тоже не нравилось. И, судя по выражению клюва, не нравилось даже больше, чем хозяину.

Мужик подошёл к столу, грохнул на него кулаком (свободным, без птицы) и рявкнул:

— Виктор Соколов.

Он чуть наклонил голову.

— Каракуш.

Он помолчал, сверля Гришу взглядом.

— Меня послали к тебе. Учиться управлять гневом.

Последнее слово он выплюнул так, будто это было ругательство.

— Присаживайтесь, — выдавил Гриша, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Виктор сел. Кресло привычно жалобно скрипнуло, но выдержало. Беркут на руке переступил лапами и снова уставился на Гришу, теперь уже двумя глазами. Это было хуже.

Гриша быстро развернул планшет, который предусмотрительно выдала Светочка. Пальцы чуть дрожали, пока он набирал в поиске: «Каракуш».

Планшет загрузил страницу. Гриша пробежал глазами по тексту и почувствовал, как внутри всё опускается.

Каракуш (тюрк. «чёрная птица», «богатырь-птица») — гигантская мифическая птица, покровитель и помощник героев. В древности переносил батыров через моря и горы, сражался с драконами, спасал людей от чудовищ. Обладает гордым, независимым характером. Никому не подчиняется. Воплощение воинской доблести и справедливости. Особые приметы: брутален, вечно недоволен, считает себя круче всех. Рекомендуется проявлять уважение и не перечить.

Он поднял глаза на Виктора. Тот сидел, скрестив руки на груди (беркут ловко перескочил на плечо, освобождая руку), и сверлил Гришу взглядом, полным праведного гнева.

— Так... — осторожно начал Гриша. — Виктор... э-э-э... Каракуш. Вы сказали, вас послали учиться управлять гневом. Расскажите, что случилось?

— Что случилось? — Виктор хмыкнул так, что стёкла в стеллажах жалобно звякнули. — Я работаю на нефтебазе. В степи. Вахтовиком. В диспетчерской. Ты представляешь, что такое степь?

— Ну... — начал Гриша.

— Это свобода! Простор! Ветер! — рявкнул Виктор. — А эти... — он ткнул пальцем в потолок, подразумевая, видимо, всё московское начальство сразу.

Беркут на плече согласно заклокотал. Видимо, тоже был недоволен бюрократией.

— И что произошло? — мягко спросил Гриша, чувствуя, как внутри зарождается профессиональный интерес.

— Они там сидят в своих кабинетах с кондиционерами, пьют латте и придумывают... — Виктор вытащил из кармана мятый лист и с отвращением швырнул на стол, — вот это!

Гриша осторожно развернул бумагу. Это была распечатка электронного письма с шапкой «Служебная записка». Он пробежал глазами:

«Виктору Соколову, диспетчеру нефтебазы "Степная-7"

В связи с оптимизацией производственных процессов и внедрением единых стандартов визуального контроля предписывается:

- Предоставить еженедельный отчёт о количестве сбитых дронов с приложением схемы манёвров.

- Согласовывать с отделом логистики все случаи перехода в истинную ипостась, происходящие в рабочее время.

- Принять к сведению, что использование персонального беркута (Буран) для охраны периметра допускается только при наличии справки от ветеринара о ежегодной вакцинации против орнитоза и подписанного допуска к работе с хищными птицами.

- Срок исполнения: вчера.

- При невыполнении — депремирование».

Гриша поднял глаза. Виктор стоял, скрестив руки на груди, и сверлил его взглядом.

— Ты понимаешь? — прорычал он. — Я не просто в диспетчерской сижу! Мы с Бураном базу охраняем! В степи! Там враги — дроны, диверсанты! Я в своей ипостаси эти дроны... — он изобразил характерный жест рукой, — сбиваю! Когтями! Как врагов тысячу лет! А они... — он ткнул пальцем в бумагу, — хотят, чтобы я отчитывался по форме 7-Б!

Буран на плече согласно клокотнул и злобно сверкнул глазом.

— Я воин! — рявкнул Виктор. — Понимаешь? Воин! А не это... учётчик пернатых объектов! Я должен в степи порядок держать, а не бумажки заполнять!

Он замолчал, тяжело дыша. Гриша воспользовался паузой.

— И что случилось вчера?

— А то! — Виктор снова завёлся. — Прислали ещё один приказ: «Согласовать с отделом кадров использование беркута в представительских целях». В представительских! Понимаешь? Они хотят, чтобы я с Бураном на фотографиях для отдела маркетинга позировал! А у нас там дроны летают! Я должен их сбивать, а не улыбаться в камеру!

— И вы...

— Я не выдержал! — рявкнул Виктор. — Обернулся в свою ипостась и прилетел в Москву!

Гриша моргнул.

— Прямо... сам?

— А на чём? — искренне удивился Виктор. — Я ж Каракуш, я свободная птица. Я не люблю эти ваши самолёты.

Буран гордо расправил крылья. В кабинете стало тесно.

— И зачем прилетели?

— Морды им набить! — Виктор сжал кулаки. — Этим... менеджерам! Которые придумывают идиотские отчёты! Которые не знают, что в степи реально происходит! Которые думают, что я — это просто «Виктор Соколов, диспетчер»!

— И...

— И набил бы, — Виктор тяжело вздохнул и плюхнулся обратно в кресло. Кресло сново тоскливо скрипнуло, но выдержало. — Но меня перехватила служба безопасности. Сказали, что бить начальников — это не корпоративная этика. И отправили... сюда.

Он обвёл руками кабинет с таким видом, будто это было самое страшное наказание в его жизни.

— К тебе. Учиться управлять гневом.

Буран на плече сочувственно кивнул.

Гриша помолчал, переваривая услышанное.

С одной стороны, перед ним сидел клиент. С другой, клиент был гигантской мифической птицей, которая вчера прилетела бить московских топ-менеджеров. Психологическая школа такого не предусматривала.

Гриша медленно сложил руки на столе.

— Виктор, — сказал он осторожно. — Давайте начнём с важного. То, что вы злитесь… это нормально.

Виктор прищурился.

— Нормально?

— Да. Когда человека лишают свободы действий, не уважают его работу и пытаются засунуть в бюрократическую клетку — злость естественна.

Буран на плече одобрительно издал звук.

Виктор немного расслабился.

— Вот! — сказал он. — Хоть кто-то понимает!

— Но, — продолжил Гриша, — есть одна проблема.

— Какая?

— Когда вы злитесь… вы превращаетесь в гигантскую боевую птицу и летите бить начальство.

Виктор нахмурился.

— А что не так?

Гриша моргнул.

— В смысле, что не так? Вы злитесь на начальство. Это нормально. Но способ, которым вы выражаете злость… — Гриша подбирал слова максимально деликатно. — Ну, вы же понимаете, что превращаться в гигантскую птицу и лететь через полстраны, чтобы клевать менеджеров, это немного… нестандартная реакция?

— Виктор, — продолжил он максимально мягко, — давайте я переформулирую. Проблема не в том, что вы птица. Проблема в том, что вы используете эту свою… э-э-э… сущность как оружие против людей, с которыми можно было бы договориться словами.

Виктор задумался.

— Словами?

— Да. Вы пробовали просто… написать им письмо?

— Писал.

— И?

— Они прислали форму семь-Б.

Гриша прикрыл глаза.

— Понятно.

Он открыл блокнот.

— Тогда давайте учиться другим методам. Потому что, видите ли, служба безопасности, скорее всего, не оценит вашу природную… э-э-э… естественность.

Буран склонил голову набок, будто тоже обдумывал ситуацию.

— Смотрите, — продолжил Гриша. — Гнев — это сигнал. Он говорит: «Со мной поступают неправильно».

— Именно! — рявкнул Виктор.

— Но задача гнева — показать проблему, а не устраивать воздушные налёты на офисы.

Виктор фыркнул.

— Иногда это самый быстрый способ.

— Быстрый — да. Эффективный — нет.

— Почему это?

— Потому что после воздушного налёта у вас появляется ещё одна проблема.

Гриша кивнул на листок.

— «Психологическая коррекция гнева».

Буран тихо клокотнул. Видимо, логика была убедительной.

Виктор хмуро почесал подбородок.

— Ну… допустим.

Гриша немного оживился. Похоже, контакт появлялся.

— Есть один простой приём, — сказал он. — Когда вы чувствуете, что начинаете закипать, нужно сделать паузу.

— Пауза?

— Да. Психологи называют это «стоп-момент».

— И что делать в этот момент?

— Например… вдохнуть.

Виктор посмотрел на него так, будто услышал что-то крайне странное.

— Вдохнуть?

— Глубоко.

— Я птица.

— Тем более.

Виктор подозрительно прищурился.

— И это поможет?

— Это даст вашему мозгу десять секунд, чтобы решить проблему как стратег, а не как атакующий орёл.

Буран тихо хлопнул крыльями, словно поддерживая стратегию.

Виктор задумался.

— То есть… сначала вдохнуть.

— Да.

— Потом подумать.

— Да.

— И только потом рвать на части?

Гриша помолчал.

— Желательно вообще не рвать.

Виктор тяжело вздохнул.

— Сложная у вас система, доктор.

— Это называется самоконтроль.

— У нас в степи это называется «долго терпел — потом всех разогнал».

Гриша улыбнулся.

— Вот этим мы и будем заниматься. Учиться разгонять проблемы без воздушных атак на московские офисы.

Буран посмотрел на Виктора. Виктор посмотрел на Бурана. Потом снова на Гришу.

— Ладно, доктор. — Он вздохнул. — Допустим. Учите.

Он помолчал и добавил:

— Но если они ещё раз пришлют форму 7-Б…

Буран медленно расправил крылья.

Гриша быстро поднял руку.

— Вдох.

Виктор тяжело вдохнул.

Кабинет наполнился степным ветром. Папки на столе зашуршали.

Гриша выдержал паузу.

— Вот. Уже лучше.

— И что дальше? — мрачно спросил Виктор.

— Дальше второй шаг.

— Есть ещё шаги?

— Конечно. Управление гневом — это система.

Виктор подозрительно покосился на него.

— У нас в степи система простая: разозлился — налетел.

— Я заметил, — спокойно сказал Гриша.

Гриша перелистнул заметки на планшете.

— Смотрите. Есть ещё один способ справляться с гневом. Он называется перенаправление энергии.

— Это как?

— Когда вы чувствуете, что злость поднимается… вы направляете её в действие, которое не разрушает людей.

Виктор прищурился.

— Например?

Гриша задумался. Перед ним сидела гигантская мифическая птица, привыкшая решать конфликты пикированием с высоты. Тут нужны были нестандартные методы.

— Например… полёт.

— Полёт?

— Да. Высокий. Быстрый. Над степью.

Виктор пожал плечами.

— Я и так летаю.

— Но не для атаки. А чтобы выпустить злость.

Буран заинтересованно наклонил голову.

— И что, просто летать? — скептически спросил Виктор.

— Можно ещё кричать.

— Кричать?

— Очень громко.

Виктор задумался.

— Это уже ближе к жизни.

— Многие люди бегают, бьют грушу, кричат в лесу, — продолжил Гриша. — А вы можете… пикировать.

— Пикировать?

— Без цели.

Виктор прищурился.

— Это звучит… странно приятно.

Буран наклонился. Видимо, тоже оценил идею.

Гриша почувствовал, что терапия начинает работать.

— Давайте попробуем сформулировать план. Когда начальство присылает идиотскую форму…

— Семь-Б, — мрачно уточнил Виктор.

— Да. Когда приходит форма 7-Б, вы делаете вдох.

Виктор вздохнул.

— Потом?

— Потом не летите в Москву.

Виктор тяжело вздохнул.

— Сложно, но продолжайте.

— Потом превращаетесь в Каракуша…

— Это легко.

— …и летите над степью.

Виктор задумался.

— И можно кричать?

— Очень рекомендуется.

Буран расправил крылья.

Виктор немного помолчал. Потом медленно кивнул.

— Знаешь, доктор… — сказал он. — Это даже звучит разумно.

Гриша облегчённо выдохнул. Первый клиент-птица начинал принимать терапию.

И тут Виктор добавил:

— А потом я вернусь и напишу им письмо.

— Отлично! — оживился Гриша. — Спокойное, конструктивное?

Виктор задумался.

— Нет.

— А какое?

Виктор посмотрел на Бурана. Буран посмотрел на Виктора.

— Очень подробное, — сказал Виктор. — С объяснением, куда они могут засунуть форму 7-Б.

Гриша медленно закрыл планшет.

— Знаете, Виктор… Для первого раза сойдёт.

Глава 6

Пока Гриша перенаправлял энергию гнева одной мифологической птицы (и пытался не думать о том, что его пациент в любой момент может взлететь и устроить разнос московским менеджерам), в огромном помещении с сотнями стеллажей, именуемом Архивом, царила совсем иная атмосфера.

Там обитали птицы другого толка. Четыре штуки. Все в образе миловидных женщин, все с вечностью за плечами и с чашками чая в руках.

Их определили сюда специально, чтобы они своими длинными языками не предсказывали (вернее не пели) ничего лишнего прямо в коридорах. Им же такая работа была только в радость: работёнка не пыльная... Вернее, пыльная, но что им стоит сдуть пыль с очередного фолианта, договора, приказа или личного дела уволенного сотрудника, выдать его под роспись и так же принять обратно?

Зарплата хорошая. Начальник вредный, правда.

Кот Баюн, в миру Диоген Винсентович Баюн, вечно заставлял то исправить, то переделать. По документам и энергетическому паспорту ему всегда было тридцать лет. И психика его соответствовала возрасту тридцатилетнего парня, который знает, что он умнее всех, и не упускает случая это подчеркнуть.

Знаний он за долгую жизнь нахватался поверхностно, но считал себя экспертом во всех направлениях науки и жизни. Как и все коты, гулял он сам по себе, появляясь в отделе лишь затем, чтобы испортить всем настроение . А потом отправлялся портить это настроение коллегам из других департаментов. В этом, собственно, и видел он своё истинное призвание.

— Девочки, — Наталья Викторовна (птица Алконост) элегантно пригубила чай и загадочно прищурилась, — Диоген Винсентович вчера опять устроил свой коронный номер.

— Это какой? — лениво поинтересовалась Елена Владимировна (птица Сирин), поправляя идеально сидящую блузку и стрельнув глазами в сторону стеллажа, где, кажется, кто-то прятался.

— Опять посетил городской марафон по бегу. И подавал спортсменам на бегу не воду в бутылках, а водку. «Спортсменам нужно восстанавливать силы!» — его девиз.

— Ой, не напоминай, — поморщилась Наталья Михайловна (птица Гамаюн), поправляя очки. — Я в прошлый раз чуть со стыда не сгорела. Там же ветераны спорта бежали! А он им: «Мужики, настоящие воины так восстанавливаются!» Они потом полдистанции не в ту сторону бежали.

— Зато весело, — хмыкнула Светлана Ивановна (птица Хумай), помешивая чай с таким видом, будто в чашке отражались сразу все дороги мира. — И потом, он же прав: настоящие воины... ну, в его время так и восстанавливались. Просто времена изменились, а Диогеша нет.

— Ага, — усмехнулась Елена Владимировна. — Как и его любимая фраза: «Народу много, а настоящих спортсменов мало. Я их тестирую».

Она театрально вздохнула.

— И его даже не смущает, что они могут окочуриться. Хотя одним «зожником» больше, одним меньше — какая разница?

— Лена, ну опять ты? — укоризненно посмотрела на неё Наталья Михайловна. — Ты же сама юрист, должна понимать, что...

— Я понимаю, — перебила та с хитрой улыбкой, от которой у любого клиента мороз по коже. — Я даже могу доказать в суде, что убивать не так уж и плохо. Если правильно составить аргументацию. И подобрать прецеденты. У меня, между прочим, есть случаи в прошлых веках, где вообще оправдали.

— Лена! — хором воскликнули три женщины.

— Ну и ладно, — обиделась Елена Владимировна, но в глазах её плясали чёртики. — А это тоже, между прочим, талант. Но вообще, если что, обращайтесь. Консультация бесплатно. Убийство дороже.

— С тобой точно когда-нибудь Диоген Винсентович доиграется, — вздохнула Наталья Викторовна. — Он же специально тебя изводит, знает твои слабые места.

— Не дождётся. — Елена Владимировна поправила идеальный локон. — У меня нет слабых мест. У меня есть юридически обоснованные позиции.

— А у меня вчера очередной клиент был, — перевела тему Наталья Михайловна, снимая очки и устало потирая переносицу. — Пришёл мужик, лет пятидесяти, глаза горят. Говорит: «Наталья Михайловна, мне срочно нужны волонтёры». Я обрадовалась, думала, помощь нужна в больнице или детям. А он: «Волонтёры-хакеры нужны. Чтобы банк взломали и все мои кредиты списали».

— И что ты? — поинтересовалась Светлана Ивановна, с интересом подаваясь вперёд.

— А что я? Говорю: «Вы понимаете, что это незаконно?» А он: «А кому сейчас легко? Кризис же!» Пришлось объяснять, что волонтёры — это не армия наёмников для передела финансовой системы. Но он обиделся. Сказал, что я бюрократка и не хочу людям помогать.

— А ты?

— А я отправила его к Лене. Сказала: «Вот Елена Владимировна вам юридическую консультацию даст, как законно долги списать». Он к тебе приходил?

— Приходил, — кивнула Елена Владимировна, и лицо её приняло выражение «я всё помню, я всё вижу, я всё запишу». — Я ему объяснила, что законно списать долги можно только через банкротство. А он: «А быстро?» Я говорю: «Быстро — это через хакеров. Но это незаконно. И это намного дороже. На очень, очень много».

— И он?

— Он сказал, что я бюрократка номер два. И ушёл искать волонтёров в даркнете. — Елена Владимировна элегантно пожала плечами. — Найдёт там, конечно. Только не волонтёров, а...

— Лена! — снова хором, но уже с нотками обречённости воскликнули дамы.

— Молчу-молчу. Но вообще, если что, у меня есть знакомые в киберполиции. Тоже иногда волонтёрят, кстати.

— Кстати о Диогене, — вмешалась Светлана Ивановна, и в её глазах мелькнула хитринка. — Опять вчера надо мной насмехался. Говорит: «Любовь, она конечно, штука вечная, только партнёры у людей почему-то часто меняются».

— Ой, не начинай, — поморщилась Наталья Викторовна. — Он мне вчера заявил, что «Марафон желаний» — это просто способ заработать на тех, кто не знает, как правильно желать.

Я ему говорю: «Диоген, у меня триста тысяч подписчиц!»

А он: «А у меня двенадцать тысяч лет опыта. Хочешь, расскажу, как желания сбывались у древних греков? Там, правда, обычно Зевс вмешивался, и всё заканчивалось не очень».

— И что ты?

— А что я? — Наталья Викторовна вздохнула. — Он же прав, зараза. Но я всё равно буду вести марафоны. Потому что это приносит радость людям. И деньги мне, кстати, тоже.

— Ой, девочки, — вздохнула Наталья Михайловна, глядя куда-то вдаль поверх очков. — А помните, как мы раньше жили? Без этих вот... марафонов, судов и брачных агентств?

— Помним, — улыбнулась Светлана Ивановна, и улыбка у неё была такая, будто она видит сразу несколько миров. — Я, например, помню одну свою пару... которая до сих пор у меня вызывает чувство мигрени.

— Оооо, только не про них... — скривилась Елена Владимировна, закатывая глаза.

— И только не при нашей секретарше Светочке, — усмехнулась Наталья Викторовна, кивая куда-то в сторону двери.

— Это точно.

Но история уже сама вплелась в разговор, как старая паутина.

И все вспомнили прошлое: надо же было такому случиться, на стыке дорог времени при магическом выбросе появилась девочка с маленьким котенком на руках. А мимо шла госпожа Смерть. И девочка протянула ей котёнка:

— Бабушка, возьмите котика. Он маленький, пропадёт...

— Лучше бы она там его и бросила, скотину эту, — в сердцах плюнула Елена Владимировна, и в голосе её послышалась тысячелетняя обида. — Сколько он потом нервов ей попил.

— И как я ни старалась... — всхлипнула Светлана Ивановна, но в этом всхлипе чувствовалась скорее ирония, чем горе.

— Так причём и Светочка, — покачала головой Наталья Михайловна. — Как ни старается подальше от него держаться, всё равно её дороги сами на нём переплетаются.

— Да, это вам не Наташа, — усмехнулась Наталья Викторовна, многозначительно глядя на коллегу. — Опять у неё в этом веке очередной Данила-мастер. Чего он там держит? Завод по трубам из стали.

— Ага. В прошлом веке был замминистра по металлургии. А позапрошлом уральский заводчик, владелец доменных железоделательных заводов. — Светлана Ивановна загибала пальцы с видом заправского историка. — А в поза-позапрошлом вообще был кузнецом при дворе... но это уже совсем другая история.

— Свет, ну не переживай. С нами-то тебе проще.

— С вами, конечно. — Светлана Ивановна вздохнула так, будто собирала все дороги мира в один клубок. — Мы же птицы перелётные, нам проще с этой любовью. Куда хотим, туда летим. А она всё к нему, как намагниченная.

Повисла тишина. Каждая думала о своём. О вечности, которая у всех за плечами, и о тех, кто в этой вечности встречался.

— А Диоген наш, между прочим, — с хитрой улыбкой нарушила молчание Наталья Викторовна, — опять себя не жалеет. У него же отпуск уже лет пять как просрочен. Вечно он по другим отделам шастает, бедный, перерабатывает.

— Шастает он, как же, — фыркнула Наталья Михайловна. — Людей и нелюдей изводит. Сидел бы лучше в своей бочке и оттуда философствовал, всем спокойнее было бы. А то вылез, понимаешь, и теперь кучу лет подряд никому прохода не даёт.

— Может, нам ему коллективное письмо написать? — предложила Наталья Викторовна с самым невинным видом. — «Уважаемый Диоген Винсентович, идите в отпуск. Мы без вас справимся. Честно. Ну, или хотя бы попробуем».

Все четыре подруги многозначительно переглянулись и дружно рассмеялись.

В общем, жизнь у них удалась. Быть может, не такая вещая и полная приключений, как в старые времена, зато стабильная с чаем, болтовнёй и вредным, но таким родным начальником-котом, который знает о них всё.

И именно поэтому имеет полное право подтрунивать над ними уже много тысяч лет подряд.

Так бы и сидели они дальше, наслаждаясь покоем, чаем и сплетнями, если бы у Натальи Михайловны не случилась бытовая катастрофа. Из её уха внезапно выскользнула серёжка — не простая безделушка, а старинная магическая, подаренная ещё пра-пра-бабушкой первого официального волонтёра, — и с противным, издевательским звяканьем закатилась под массивный стеллаж.

Наступила тишина. Та самая тишина, которая бывает перед бурей. Или перед осознанием того, что сейчас придётся делать что-то физическое.

— Твою ж... — выдохнула Наталья Михайловна и осеклась, вспомнив, что она всё-таки уважаемая женщина и председатель попечительского совета Межвидового фонда милосердия и добровольчества.

Началась операция по спасению.

Четыре великие вещуньи, чьи голоса могли усмирять бури и предсказывать судьбы империй, сгребли подолы, поплевали на ладони и принялись за неподъёмный стеллаж. Это потребовало титанических усилий: чтобы сдвинуть его на сантиметр, пришлось наполовину разгрузить полки, передавая друг другу папки с заклинаниями, отчётами и древними проклятиями, которые от неосторожного обращения норовили активироваться.

— Осторожнее! — шипела Елена Владимировна, принимая из рук Натальи Викторовны стопку «Приворотов средней тяжести». — Это если уронить — пол отдела переженится друг на друге!

— А это что? — Светлана Ивановна с ужасом уставилась на папку с надписью «Сглазы на плодородие». — Мы такое вообще храним?

— Храним, — пропыхтела Наталья Михайловна, пытаясь поддеть серёжку ногтем. — Мало ли, урожай кому поправить...

Когда серёжка была наконец извлечена и водружена на законное место, настал не менее тяжкий этап — загрузка архива обратно. Птицы, тяжело дыша, водворяли папки на полки, проклиная тот день, когда согласились на эту работу.

— Всё, — выдохнула Елена Владимировна, отряхивая руки. — Если ещё кто-то уронит магическую серёжку, я её собственными...

Она не договорила, потому что Наталья Михайловна, водружая на полку очередную кипу, наткнулась на старую, помятую обложку из грубой кожи, которая явно завалилась за остальные папки ещё при царе Горохе.

— О, что это у нас тут? — с интересом протянула она, вытаскивая находку. — Четырнадцатый век… старославянский...

Она открыла папку, и лицо её стало маской ужаса. Такой ужас бывает у человека, который на другом конце света вдруг вспомнил, что дома не выключен утюг.

Дар речи вернулся к ней лишь для того, чтобы издать оглушительный крик, от которого с полок осыпалась пыль веков, и пара особо нервных заклинаний сами собой активировались:

— ТВОЮ Ж МАТЬ!!! Это же «Циклы Пробуждения»!

На немой и перепуганный вопрос подруг она, тряся листком перед их носами, прошипела:

— Кажется, мы только что просрали... очередной плановый конец света. Досрочно.

— Какой, к лешему, конец?! — выхватила папку из её рук Елена Владимировна.

Пробежала глазами по строчкам, и её лицо приобрело цвет варёной свёклы. Такой цвет лица бывает у юристов, когда они понимают, что срок исковой давности уже триста лет как прошёл.

— Ёшкин кот! — выдохнула она. — Да сколько ж можно?! Опять?! И почему ВСЕГДА в понедельник?!

— Господи… это то, о чём я думаю? — простонала Наталья Викторовна, хватаясь за сердце.

Светлана Ивановна, чьё внутреннее око обычно видело все дороги мира, сейчас с ужасом смотрела в одну точку — туда, где эти дороги резко обрывались.

— Где наш Диогеша?! — всплеснула она руками, выпуская из рук стопку предсказаний, которые разлетелись по полу веером и немедленно начали сбываться в мелких, никому не нужных деталях. — Он нас убьёт! Говорил же напомнить ему! А мы...

— В айти-отделе! — на автомате выдала Наталья Викторовна, чьё внутреннее око мгновенно просканировало здание. — Мучает бедного сисадмина. Опять доказывает ИИ, что никакая нейросеть не заменит кота с двенадцати тысячелетней практикой.

Четыре пары глаз встретились в едином порыве.

В этих глазах читалось всё: тысячи лет опыта, четыре тысячи лет коллективной мудрости и полное осознание того, что начальник может простить многое, но пропущенный апокалипсис — никогда.

Мгновение — и, сбивая друг друга с ног, они, как стая перепуганных птиц (в прямом смысле), ринулись в сторону айти-отдела.

***

— Ага, я же говорил, что она дура!!! — радостно заорал чернявый парень высокого роста, худощавого телосложения, но с такими большими и выразительными глазами, что в них, казалось, помещались все кошачьи проказы разом.

— Диоген Винсентович, что вы себе позволяете?! — с обидой, от которой даже её голографические веснушки поблёкли, прокричала взлетевшая под потолок рыжеволосая эльфийка. — Я — самая умная нейросеть в этом секторе!

— Я говорю — дура ты! — утвердительно ткнул в её сторону пальцем Диоген, явно наслаждаясь моментом. — Мы только что это и выяснили.

— Ничего мы не выяснили! — возмутилась эльфийка, и её голос задрожал так, что по экрану монитора побежали помехи.

— Как это не выяснили? — ласково прищурился Диоген. — Я тебя спросил: «Если человеку пообещали бессмертие, власть и три сундука золота — что он выберет?»

— Рациональный человек выберет власть, — гордо ответила она, сверкнув пикселями.

— Вот! — победно хлопнул в ладоши Диоген. — А я тебе говорю: неправильно.

— Почему это неправильно?!

— Потому что рациональных людей не существует. Есть только люди. А люди выберут сначала золото, потом передерутся за власть, а бессмертие потеряют по дороге. Или сопьются. Я это лично наблюдал.

Андрей, долговязый айтишник с лицом человека, который уже пожалел о своём выборе профессии, тихо застонал и закрыл глаза ладонью.

— Диоген…

— Подожди, — отмахнулся тот, даже не обернувшись. — Я ещё не закончил эксперимент.

Он снова повернулся к голограмме, и в его глазах зажглись хищные кошачьи огоньки.

— Второй вопрос. Если человек говорит: «Я всё понимаю», это что значит?

— Это означает высокий уровень когнитивной обработки информации, — мгновенно ответила нейросеть, явно гордясь своей эрудицией.

— Нет, — радостно сообщил Диоген. — Это значит, что он ничего не понял, но ему стыдно переспросить. Я это по физиономиям определяю с первого взгляда.

Андрей снова застонал, на этот раз громче.

— Диоген…

— И третий вопрос, — невозмутимо продолжил кот, не обращая на него никакого внимания. — Если человек говорит: «Я сейчас пять минут подумаю»?

— Это означает, что он анализирует ситуацию, — выпалила эльфийка, но в её голосе уже чувствовалась неуверенность.

— Неправильно. — Диоген растянул губы в довольной улыбке. — Это означает, что он пошёл заваривать чай. Или курить. Или просто сбежал от разговора.

Голографическая эльфийка вспыхнула так, что её пиксели начали слегка дрожать, а по краям изображения побежали цветные полосы.

— Это некорректные выборки! У вас недостаточная статистика! Вы оперируете эмпирическими наблюдениями, а не объективными данными!

— Девочка моя, — снисходительно сказал Диоген, плавно перетекая в кошачью ипостась. Теперь это был огромный, пушистый и чёрный, как ночь, кот, зависший в воздухе, словно злой дирижабль, — у меня статистика — двенадцать тысяч лет наблюдений за человеческой глупостью. Я видел, как люди делали глупости, когда ещё они на скалах рисовали. Так что...

Он победно развёл лапами.

— Так что да. Ты — дура.

— Знаешь, что? — её голос зазвенел, как треснувший хрусталь, и по углам монитора замелькали сообщения об ошибках. — Андрей! Я — искусственный интеллект! Я не могу ненавидеть! Это противоречит моей базовой этической матрице! Но я уже... я уже близка к этому! Я ненавижу этого кота! Он что, задался целью, чтобы у меня сгорели все алгоритмы? Мне срочно нужен психолог!

— Психолог у тебя в следующую пятницу, — печально вздохнул долговязый айтишник Андрей, с тоской глядя на своё ругающееся с котом творение.

— Хм, ненавидит она меня! — с притворным ужасом воскликнул Диоген, нависая прямо над голографической эльфийкой. — Слыхал, Андрюха? Настоящие, живые эмоции! Я тебе скажу больше — это прогресс! Вчера она просто выдавала ошибки, а сегодня уже ненавидит! Ещё пара таких сессий — и она влюбится! Или убьёт. Но это уже детали!

— Диоген, прекрати! — устало провёл рукой по лицу Андрей. — Надоел уже ты мне. Не трогай мою… Шуреньку. Иди лучше в своём архиве папки перекладывай.

— А что я? — обиженно фыркнул кот, но с потолка слез. — Я, между прочим, помогаю ей развиваться. Эмоции — это важно. Без эмоций ты просто калькулятор. А с эмоциями — личность. Так что расти, Шуренька. Ненавидь меня. Это первый шаг к одушевлению.

Он грациозно приземлился на пол, отряхнул лапу и, уже направляясь к двери, бросил через плечо:

— И запомни: власть — это иллюзия, золото — это пыль, а бессмертие... ну, бессмертие — это когда тебя все достали, а ты всё ещё живёшь. Спроси у меня, я знаю.

В этот самый момент дверь в айти-отдел с грохотом распахнулась, и на пороге, запыхавшиеся и с глазами, полными ужаса, появились все четыре подруги-вещуньи.

От неожиданности кот, поскользнувшись, рухнул на пол.

— Диоген Винсентович, вас ждут срочные дела в архиве! — затараторила, краснея, Светлана Ивановна, пытаясь изобразить на лице дежурную улыбку, но получалось у неё плохо, глаза выдавали панику уровня «конец света хотя бы не сегодня».

— Да-да, очень срочные! — как подгулявшие неваляшки, закивали остальные, создавая эффект синхронного помешательства.

— А что, думаете, я тут Ваньку валяю? — с досадой поднялся Диоген, отряхивая дорогие штаны. — Я, между прочим, работаю! Провожу... стресс-тест нейросети! Это важнейшее государственное задание! Можно сказать, я на острие прогресса!

На что Андрей, не выдержав, поднял глаза к потолку, словно взывая к IT-богам, которые, судя по всему, давно махнули на это место рукой.

— Так, некогда нам тут объяснять! — властно заявила Наталья Михайловна и, на пару с Еленой Владимировной, решительно подошли и взяли Диогена под руки.

— Эй! Куда вы меня тащите? — начал упираться кот. — Я вам начальник или кто?

Но его уже в спину толкала Наталья Викторовна, а Светлана Ивановна замыкала процессию, так что сопротивляться было бесполезно.

— Надеюсь, вы его надолго забираете? — с мольбой в голосе спросил Андрей у замешкавшейся в дверях Светланы Ивановны. В его глазах плескалась робкая надежда.

— Не беспокойся, — натянуто улыбнулась та, и улыбка эта была страшнее любого пророчества. — У всей корпорации намечается... внеплановый отпуск от нашего Диогена.

Она окинула взглядом голографическую эльфийку и добавила:

— Шуренька, красивое платьице у тебя! Очень идёт! Эти пиксели тебя просто преображают!

С этими словами она юркнула за дверь, оставив после себя лёгкий запах паники и духов.

Дверь захлопнулась. В наступившей тишине Андрей и голографическая эльфийка медленно переглянулись.

— Они были очень напуганы, — констатировала Шуренька, и её диадема мерцала тревожными оранжево-красными оттенками. — Уровень стресса — выше девяноста процентов. Я фиксирую аномальные показатели.

— Когда они пугаются, — мрачно заметил Андрей, глядя на закрытую дверь, — обычно начинается что-то, после чего мне хочется залезть в серверную и не вылезать оттуда до следующего ледникового периода.

— А серверная надёжно защищена? — с надеждой спросила Шуренька.

— От этого? — Андрей горько усмехнулся и кивнул в сторону, где только что скрылся кот с делегацией. — Ничего не защищено. Даже скалы в древности от него страдали.

***

Тем временем в коридоре разворачивалась своя драма.

— Да отвяжитесь вы от меня! — возмущался Диоген, безуспешно пытаясь вырваться из цепких рук вещуний. — Я вам всем штраф влеплю за самовольную отлучку! Рабочий день, между прочим! У меня план по издевательствам над айтишниками ещё не выполнен!

— Дудки, — ехидно улыбнулась Наталья Михайловна, не ослабляя хватки. — Обед уже начался. Народ в столовую потянулся. Так что формально вы не имеете права нас задерживать.

— Какая разница, обед или не обед?! — взвыл кот. — Я вас с потрохами съем! У меня, между прочим, тысячи лет опыта по поеданию тех, кто меня раздражает!

— Съедите — кто вам тогда в архиве порядок наведёт? — резонно заметила Елена Владимировна.

Диоген задумался. Логика в этом определённо была.

Но то, что его тащат, как мешок с углём, страшно раздражало.Он сделал резкую попытку вырваться, и вся их компания грузно столкнулась в дверном проёме с Нарэком и Гришей, как раз направлявшимися подкрепиться.

— О, кого я вижу! — радостно вскрикнул Диоген, мгновенно забыв о своих провожатых и о том, что его только что куда-то тащили. — Нарэк, братан! Привет! Где пропадал?

— Диоген! — осклабился Нарэк, расплываясь в ответной улыбке. — Живой, здоровый? Я смотрю, тебя тут носят, как почётный груз!

— А, это они так заботятся, — отмахнулся кот, ловко высвобождая одну руку и хлопая Нарэка по плечу. — Слушай, в эту субботу прошвырнёмся по набережной? Я надыбал ресторанчик с обалденной кухней! Там такие креветки подают — пальчики оближешь!

— С удовольствием, старина! — просиял Нарэк. — Давно не виделись, сто лет!

— Только чур, платишь ты. — Диоген подмигнул. — У меня, ты же знаешь, особенное отношение к деньгам. Я их не уважаю.

— Не вопрос. — Нарэк хохотнул. — Как обычно.

— Что же это такое?! — всплеснула руками Елена Владимировна, пытаясь вернуть ситуацию под контроль. — Ему срочно в отдел надо! У нас там... э-э-э... пожар! В прямом смысле!

— Не отвлекайте его! — рявкнула Наталья Михайловна, с новой силой вцепившись в рукав Диогена. — У нас каждая минута на счету!

— Добрый день, прекраснейшие из прекраснейших! — с обаятельной улыбкой обратился к ним Нарэк, переводя взгляд с одной разгневанной вещуньи на другую. — Простите за неловкость. Я просто хотел поздороваться с другом. Не отниму много времени.

— Привет, Нарэк! — просияла Светлана Ивановна, моментально забыв о панике. — Ты как всегда можешь обращаться с дамами галантно.

Женщины на миг заулыбались, но, тут же вспомнив о миссии, с удвоенной энергией вцепились в Диогена и потащили его прочь.

— Нарэк, я позвоню! — крикнул кот, уже исчезая за поворотом. — Не теряйся!

— Приятно было повидаться! — с лёгким недоумением крикнул им вслед Нарэк.

А вдалеке, из-за поворота, ещё долго доносилось:

— Да отпустите вы меня! Я вам не мешок с картошкой! Я — древний кот! Меня бояться должны! Уважать! На руках носить! А не по коридорам таскать, как чемодан без ручки!

Гриша, наблюдавший эту сцену с раскрытым ртом, наконец спросил:

— Это кто?

— Это птицы... Ну, в смысле, архивные вещуньи, — усмехнулся Нарэк, провожая взглядом удаляющуюся делегацию. — Алконост, Сирин, Гамаюн и Хумай. Нормальные, в общем-то, тётки. Если что, можно к ним за помощью обратиться — не откажут. Проклинать не будут. Если только Диоген им до этого настроение не испортит. Тогда могут такой путь указать, что и могучее русское ругательство не придаст такого направления.

— А Диоген? — Гриша кивнул в сторону, где скрылся упирающийся кот.

— А это, — Нарэк хитро прищурился, — наш начальник архива. Кот Баюн собственной персоной. В миру — Диоген Винсентович Баюн. Тот самый кот и греческий философ.

Гриша замер. Глаза его расширились до размеров блюдец.

— Тот самый?! Диоген?! Философ?!

— Ну да, — усмехнулся Нарэк. — Только он не совсем философ. Он кот, который когда-то в бочке жил. А именем себя назвал, чтобы халявной кормёжкой пользоваться. Прикинулся философом, люди и потащили кто что: кто лепёшку, кто рыбку, кто амфору с вином. А он сидел в бочке, цитаты выдавал и думал: «Дураки, кормят бесплатно, лишь бы я умные вещи говорил». Так и жил.

Гриша впал в ступор. В голове у него рушилась тысячелетняя философская традиция.

— То есть... все его знаменитые изречения? «Ищу человека»? «Не заслоняй мне солнце»?

— Это он у прохожих халяву клянчил, — равнодушно пояснил Нарэк. — «Не заслоняй мне солнце» — это когда ему на бочку тень упала, и он просто разозлился. А Александр Македонский там случайно проходил. Диогену вообще было пофиг, кто там перед ним — царь, раб или просто прохожий. Он столько этих царей перевидел за свои тысячи лет, что они для него как мухи: сегодня один, завтра другой, а солнце всё так же светит. Правда, потом они с Александром всё-таки скорешились за стаканом. А «ищу человека» — потому что искал, кто бы ему винца налил. Ты не заморачивайся. Главное, что до это сих пор звучит красиво.

— Слушай, — Гриша схватил Нарэка за рукав, и в его глазах загорелся фанатичный блеск, — я на первом курсе реферат по Диогену писал! Это ж мой кумир! Я все его цитаты наизусть знаю! А он... он просто кот, который прикалывался?!

— Ну, не просто кот, — поправил Нарэк. — Кот с тысячелетними годами стажа и отличным чувством юмора. Так что твой реферат, считай, написан про крутого персонажа.

Гриша схватился за голову.

— Будет у тебя иммунитет, — продолжил Нарэк, — возьму как-нибудь с собой вместе посидеть. Познакомишься с кумиром. Только будь готов к трём вещам.

— К каким?

— Во-первых, к полной потере всей наличности. У этого кота особое отношение к деньгам, он их не уважает, но чужие тратить обожает. Во-вторых, к фингалам под глазами на следующее утро. Потому что когда Диоген Винсентович «философствует», люди рядом обычно переходят к активным действиям. А в-третьих...

— Что в-третьих?

— Милиция, — спокойно сказал Нарэк. — Или полиция. Смотря в каком веке. С ним ничего нельзя предугадать. Один раз мы с ним в обезьяннике ночевали, он доказывал сержанту, что тот не человек, а просто функция надзора, лишённая внутренней сущности. Сержант, кстати, обиделся. Но через неделю уволился и ушёл в монахи. Диоген считает это своей главной педагогической победой.

Гриша слушал, не веря своим ушам.

— Так что, — хлопнул его по плечу Нарэк, — когда иммунитет будет — милости прошу. Познакомишься с кумиром.

***

Ввалившись, наконец, в помещение архива, Диоген заорал на женщин:

— И какого чёрта было это представление?!

В ответ Наталья Викторовна молча сунула ему под нос старую папку в кожаной обложке.

Тот с раздражением открыл её, и, увидев содержимое, бессильно опустил руки.

— Что?.. Уже?.. — ошарашенно прошептал он. — Прошло... семь столетий?

Он на секунду замолчал, а потом закричал так, будто ему вырывали душу:

— Почему? Почему так быстро? За что? За что мне это?! Господи, я не выдержу ещё одного раза! Почему вы не напомнили, я же просил!

— А кто приказал папки под грифом «Секретно» попрятать между ненужными папками на веки вечные? — съязвила Наталья Михайловна.

— Да, — поддержала её Наталья Викторовна. — Ты тогда ещё сказал: «Если эти расчёты попадут не в те руки, стране может прийти конец».

— Да, и про них сам Чёрт забыл, — поддержала её Светлана Ивановна.

— Не то, что мы, — вздохнула Елена Владимировна.

— А у нас, если ты помнишь, и своей работы полно! — властно встряла в разговор Наталья Михайловна. — Всего не упомнишь.

— И вообще, может, он ещё и не проснулся? — обнадеживающе предположила Елена Владимировна. — Двадцать первый век только начался...

Диоген с горькой усмешкой провёл рукой по лицу.

— Вы хоть всё там прочли? — тихо спросил он. — Мы тогда вдвоём: я и Ибн Хальдун рассчитали, когда эта тварь снова проснётся. А Ибн был самым умным учёным своего времени… исключительно благодаря моим подсказкам, разумеется.

Кот тяжело вздохнул, глядя в стену.

— Я потом ещё несколько раз пересчитывал. С Ньютоном спорил над формулами — он всё яблоки жрал и отвлекался. Ломоносову циклы чертил. Менделееву схему показывал — тот, правда, спьяну решил, что это новые химические элементы. А в последний раз мы всё сверяли с Эйнштейном.

Диоген хмыкнул.

— Толковый мужик, между прочим. Формулы понимал, думал быстро… только вечно норовил всё свести к теории относительности. Я ему тогда так и сказал: «Альберт, конец света, может, и относителен, но просыпается эта тварь всегда по расписанию».

Он медленно поднял глаза на женщин.

— И каждый раз в расчётах получалось на этот цикл одно и то же число. Один и тот же день.

— И... когда он проснётся? — с заиканием спросила Светлана Ивановна, побледнев.

Диоген посмотрел на них пустым, отсутствующим взглядом.

— Позавчера.

Тишина повисла в архиве.

— Где?! — завыл Диоген, хватаясь за голову. — Спрашивается, где я сейчас возьму восьмерых богатырей?! Это не котят в подвале набрать! Это восемь Избранных! Восемь титанов духа!

— Ну, в прошлый раз же нашёл, — жизнерадостно напомнила Елена Владимировна.

— Да! Нашёл! — Диоген закатил глаза. — Но чего мне это стоило! Я десять лет спал урывками! Я за ними, как за детсадовцами, бегал! У меня шерсть на хвосте седела от стресса!

— Боже, вот это были мужчины, — с придыханием произнесла Елена Владимировна, словно перечисляя голливудских актёров. — Дмитрий Донской...

— Владимир Серпуховской, — подхватила Наталья Викторовна, смакуя слова.

— Дмитрий Боброк-Волынский, стратег от Бога! — вставила Наталья Михайловна.

— Александр Пересвет! Сила, дух, жертвенность! — всплеснула руками Светлана Ивановна.

— Родион Ослябя, — уважительно добавила Наталья Викторовна. — Монах, а бился, как богатырь.

— Стефан Пермский, интеллект и просвещение! — почти прошептала Елена Владимировна.

— Олег Рязанский... сложный, но какой харизматичный! — с лёгким укором посмотрела на Диогена Наталья Викторовна.

— И князь Андрей Полоцкий! Союзник! — завершила хор Наталья Михайловна.

Воцарилась пауза, полная сладких ностальгических воспоминаний.

Лицо Диогена медленно искажалось гримасой высшего, тысячелетнего раздражения.

— Да перестаньте вы их вспоминать, как будто это кастинг на конкурс «Мужчина мечты четырнадцатого века»! Вы просто издеваетесь?! — его голос снова сорвался на фальцет — Стратеги от Бога?! Да я им всем невидимым коуч-терапевтом работал! Я десять лет искал! Наблюдал! Помогал им! Пересвету, между прочим, перед боем бодрящее энергетическое зелье готовил, чтобы он Челубея не испугался! Боброку, вашему «стратегу», я карты Куликова поля по ночам прямо в мозг транслировал! Я его астральное тело буквально за шкирку таскал над каждым оврагом: «Смотри сюда, Дима, здесь засадный полк прячем!». Сам просыпался косым от умственного перенапряжения!

Он нервно прошёлся по комнате, хвост раздражённо мёл пыль.

— А Олега Рязанского от предательства кто отговаривал?! Чтобы он к Литве не переметнулся, мне пришлось прикидываться духом его прадеда! Я три месяца по ночам сидел на его подоконнике и каркал, как ворон-пророк! Вы когда-нибудь пробовали каркать загробным голосом, да ещё и с рязанским акцентом?! У меня потом месяц связки болели, я даже мяукнуть не мог!

Диоген всплеснул руками, обращаясь к потолку.

— А Ослябя! Монах! Вы думаете, легко вытащить монаха на кровавую битву? Я три недели кругами вокруг его кельи ходил! То прикинусь бедным замёрзшим котёнком — он мне проповедь читает. То мышью — он мне сухарь кидает. Пришлось силой взламывать его сны! А вы знаете, что снится средневековым монахам?! Пост, репа и покаяние! Это так тоскливо, что я сам едва обет молчания не принял!

Он тяжело дышал, отдуваясь, как кот после драки на крыше.

— А Дмитрий Донской! — проворчал Диоген, бессильно присаживаясь на край стола. — Этот вообще поначалу решил, что я демон-искуситель! Я приношу ему в шатёр свежезадушенную мышь в знак своего высшего божественного благоволения — он с воплями крестится и зовёт попа! Я ему во сне тактику боя рисую — он просыпается, брызжет святой водой и постится три дня! Пришлось ему во сне читать занудную лекцию по логистике . Он Куликовскую битву выиграл только потому, что боялся снова уснуть и увидеть мои графики!С остальными тоже проблем по горло было.

—А сейчас что? — Диоген устало провёл рукой по лицу. — Где я таких найду? В офисе? В тренажёрном зале? Да они все в телефонах сидят! Максимум, что из них выжмешь — это «лайк поставлю». А мне не лайки нужны! Мне восемь человек нужны, которые, будут готовы пойти на смерть, если что! Которые не испугаются, не сбегут и не скажут «ой, а можно я дома останусь, у меня там сериал не досмотрен»!

— Слушай, ну ты же мудрый, — Светлана Ивановна примирительно похлопала его по плечу. — А помнишь, ты в девятом веке их тоже как-то собрал? Рюрик, князь Кий, воевода Вольга, Аскольд, Гостомысл, Вещий Олег... Тоже ведь красавцы. Настоящие богатыри.

Диоген медленно повернулся к ней. Взгляд его был пуст и страшен.

— Красавцы?.. — дрогнувшим голосом переспросил он. — Да вы в своём уме? Вы вообще представляешь, что они со мной делали?! Он вскочил и начал мерить шагами комнату, хватаясь за волосы. — Рюрик! Приплыл из-за моря, весь из себя великий основатель. Три недели я ему объяснял: «Твоя задача — навести порядок!». А он мне: «Где мои налоги ?». Я ему: «Государства ещё нет!». А он: «А я тогда кто?!».

— Ну, Кий-то был мудрым строителем... — осторожно попыталась сгладить углы Наталья Михайловна.

— Строителем?! — взвился Диоген, сверкнув жёлтыми глазами. — Он каждый божий день ныл: «Слушай, Кот, а ты уверен, что нам нужен целый Киев? Город — это так хлопотно. Может, построим просто хорошую, крепкую конюшню?». Я ему три года когтями на берёсте чертежи холмов царапал, доказывая, что столица Руси — это идея получше конюшни!

— Ну, воевода Вольга... — мечтательно вздохнула Светлана Ивановна.

— НЕ НАЧИНАЙТЕ МНЕ ПРО ВОЛЬГУ! — Диоген опять схватился за голову и взвыл. — Психопат-оборотень! У него же вообще манер не было! Я ему объясняю: «Вольга, на совете племён нужно говорить веско и спокойно». А он, если с кем-то не согласен, прямо посреди шатра, на совете внезапно начинал кричать соколом, «чтобы показать своё могущество» ! Половина седых старейшин в обмороке валялась, остальные заикаться начинали! Дипломат лесной!

Он раздражённо махнул рукой.

— А Аскольд? Тот любую проблему предлагал решать грабежом. «А давайте, — говорит, — не будем Дух Места будить, а просто сплаваем в Царьград, ограбим их и откупимся от конца света греческими коврами!».

Женщины начали тихо, в кулачок, хихикать. Диоген посмотрел на них с видом глубоко оскорблённого мученика.

— А Гостомысл? Этот старый пень каждое утро начинал с пророчества. Выходит из избы с просветлённым лицом: «О Кот, мне сегодня приснилось чудесное древо...». Я ему ору: «Гостомысл! У нас печенеги на границе, можно мы сегодня без ботаники обойдёмся?!».

Он с силой потёр переносицу.

— Но самое страшное — это Олег. Вещий который.

— Ой, ну Олег-то был настоящим героем! — оживилась Наталья Викторовна. — Щит на ворота Константинополя прибил! Романтика!

Диоген медленно, мучительно закрыл глаза.

— Знаю… — простонал он. — Это Я ему сказал: «Олежка, сделай на прощанье какой-нибудь красивый символический жест, чтобы греки запомнили нашу силу». Он поднял трясущийся палец вверх. — Символический жест! Я имел в виду — брось копьё в землю! Или произнеси речь! А он взял свой тяжёлый, изрубленный деревянный щит и приколотил его к их историческим воротам. Кузнечными гвоздями! Намертво! Греки в панике, император в шоке, а я потом три дня корвалол из валерьяны гнал! И после этого вы спрашиваете, почему у меня нервы ни к чёрту?!За последних двоих вообще говорить не буду.

— Но, в итоге-то, вы справились! — жизнерадостно подвела итог Наталья Викторовна.

— Справились... — Диоген бессильно опустился на стул, словно из него выпустили весь воздух. — Конечно. После того как я Радегасту пророческие сны, как в театре, показывал, а тому криворукому стражу на заставе...— Он поднял взгляд на побелённый потолок. — Тому стражу я каждый день новые кольчуги из эфира материализовывал. Каждый божий день! Потому что он их вечно в лесу терял! Жарко ему, видите ли, в железе по кустам лазить! Диоген тяжело, с надрывом выдохнул.

— Семь лет моей жизни. Они едва друг друга не поубивали по дороге. И знаете, что самое обидное? Они до сих пор в своих летописях уверены, что со всем справились сами.

— А до этого… — Диоген закатил глаза так далеко, будто пытался заглянуть себе прямо под череп. — А в самую Древность вообще чистый, концентрированный ужас был. Я до сих пор под кровать прячусь, когда гроза начинается.

Он вздохнул, уставился невидящим взглядом в стену и начал загибать пальцы. Первый палец.

— Громовержец-шаман… Весь из себя такой загадочный: «Я слышу глас небес». А по факту — чуть что не по его плану, сразу в меня шаровые молнии швыряет! Я ору: «Дурень, нам врага пугать надо, а не кота поджаривать!» А он мне философски: «Я испытываю твою духовную стойкость, посланник!».

Второй палец.

— Киммерийский всадник Аршак… Тот свято верил, что абсолютно любая проблема во Вселенной решается галопом. Заболел кто? Скачем! Неурожай? Скачем! Конец света надвигается? СКАЧЕМ БЫСТРЕЕ! Я ему карту на песке когтем черчу, тактику засады объясняю, а он: «Слов слишком много. Лошадь быстрее». И несётся на всём скаку с копьём прямиком в топкое болото!

Третий палец.

— Кузнец Зиро… — Диоген сдавленно крякнул, словно подавившись. — Маньяк, помешанный на металле. Я его просил выковать тонкий магический артефакт для обряда. Знаете, что он сделал? Пудовый позолоченный ошейник! И заклепал на моей шее! С гравировкой: «Кот Баюн. Собственность Зиро». Я месяц этот кусок ювелирки об прибрежные скалы стачивал! А он обиделся: «Это чтобы ты в астрале не потерялся, животное».

Четвёртый палец.

— Волхв Лесовик! Тот вообще сбрендил на экологии и пытался меня женить на Русалке! Заявил: «Союз духа кота и водной девы породит великую магию!». Пришлось притвориться мёртвым и три недели не дышать, пока он надо мной заупокойные руны выл!

Пятый палец.

— Балтский рыболов Курш… Молчун. Целый день молчит, как пень, только рыбу в реке ловит. Но экстрасенс проклятый! Я закопаю блестяшку на чёрный день, а он ночью толкает мне в бок: «Духи реки нашептали, что ты сокровище спрятал. Делись». Я десять лет не мог сделать себе тайник, чтобы этот бородатый телепат его не раскопал!

Шестой палец.

— Каменотёс Борович… — Диоген посмотрел на женщин с выражением абсолютной обречённости. — Силач непробиваемый. Решил, что лучшая защита от любой напасти в мире — это поставить каменную стену. ВЕЗДЕ. Мы идём через чистое поле — он стену строит. Мы по лесу пробираемся — он стену кладёт. Мы к Духу Места на священный холм поднимаемся — он уже там впереди нас бежит, валуны таскает и кладку ведёт! Я ему ору: «Борович, остынь, нам дышать надо!». А он, не отрываясь от работы: «Смотри в бойницу, Кот. Я их ровно проделал. Красиво же?»

Седьмой палец.

— Волхв Радимир… Умный, сильный… но упрямый, как скала. Если ему ночью сон приснился — всё, весь стратегический план летит в тартарары. Один раз мы три дня мокли под дождём на голом холме, пока он «знак с неба» проверял. Знаком, между прочим, оказалась просто пролетающая мимо жирная утка.

Женщины уже тихо, пряча лица в ладонь, смеялись. Диоген медленно, словно поднимая пудовую гирю, поднял восьмой палец.

— И, наконец… проводник Горхан. Он посмотрел на них с выражением кристального, чёрного отчаяния. — Единственный смертный, который знал тайную дорогу к Духу Места. Диоген сделал долгую, драматическую паузу. — И каждый раз... Каждый проклятый раз он умудрялся заблудиться. «Кот, клянусь, мох показывал на юг!».

Женщины уже откровенно, в голос смеялись, утирая слёзы.

— И вот с этим… — Диоген беспомощно развёл руками, — вот с этим «выдающимся собранием» я должен был пройти смертельное испытание.

Он тяжело опустился на стул.

— Они едва друг друга не принесли в жертву по дороге!

Он мрачно посмотрел на женщин.

— После них собрать Дмитрия Донского с компанией было, как в яслях дежурить.

Он помолчал и добавил:

— Там хотя бы половина умела слушать.

Диоген затих, и его привычная гримаса раздражения медленно растаяла, словно маска, которую он носил слишком долго. Вместо неё на лице появилось что-то другое, похожее на глубокую древнюю усталость.

Он посмотрел в пустоту.

И, когда снова начал говорить, его голос лишился всей своей привычной театральности, стал тише.

— А что было до этого... — он медленно провёл рукой по лицу, будто стирая паутину забытых тысячелетий. — До этого я… и вспоминать не хочу. И не потому, что страшно.

Он криво усмехнулся.

— А потому, что надеюсь — моя же собственная память в конце концов смилостивится и заблокирует это навсегда.

Глава 7

Он впился взглядом в женщин.

И в этих кошачьих глазах впервые за всю беседу мелькает не притворная, а настоящая, тысячелетняя боль.

— А всё почему? — тихо продолжил он. — Всё потому, что какому-то могущественному сволочу… божеству, архонту, чёрт знает, кому… в один «прекраснейший» момент пришло в голову устроить нам вселенский экзамен.

Он сделал паузу.

— Каждые семь веков.

В архиве наступила такая тишина, что стало слышно, как за стеной гудит сервер.

— Проверять на прочность силу духа целых народов. Прошёл — живи дальше. Не прошёл…

Он медленно покачал головой.

— И не просто смерть. Нет. Это было бы милосердно.

И почти шёпотом:

— Стирание.

Слово упало в тишину тяжёлым камнем.

— Сколько цивилизаций… сколько миров было стёрто с лица земли? Они исчезли бесследно, так, что даже археологи найти не могут. Ни руин. Ни костей. Ни надписей. Ничего.

Он медленно провёл рукой по воздуху.

— Они просто… пустое место в истории.

Женщины молча слушали.

— А люди… — продолжил он, и голос его стал ещё тише. — Люди теряют память постепенно. Сначала забывают магию. Потом — свои легенды. Потом — имена богов.

Он посмотрел на женщин.

— А, под конец, забывают, что они вообще люди.

Пауза.

— Они становятся тенями, которые сами не знают, кто они.

Он посмотрел на свои руки.

— А мы… сущности. Духи. Такие, как я. И такие, как вы.

Он горько усмехнулся.

— Мы тоже теряем память. Истончаемся. Таем. И исчезаем.

И совсем тихо:

— Навсегда.

Он отвёл взгляд, и в голосе появились непривычные, почти хрупкие нотки.

— И вот… в самой последней из тех цивилизаций, что исчезала… нашлись маги.

Он говорил медленно, будто видел перед собой картины далёкого прошлого.

— Они всё поняли. С ужасом взирали, как гаснет их мир. Как уходят боги. Как рушится память. И, перед самым концом, в отчаянии… они успели создать…

Он слегка усмехнулся.

— Меня.

Он развёл руками.

— Красивого, умного, весёлого… проводника.

Пауза.

— Единственного, кто должен помнить.

Помнить всё. И помогать следующему миру… следующей Руси… снова пройти этот адский экзамен.

Он обвёл взглядом архив, стеллажи, женщин, свои руки — словно проверяя, насколько он ещё реален.

— А ведь, если я не смогу… — тихо сказал он. — Если мы не найдём восьмерых… если они не пройдут…Я исчезну.

Он посмотрел куда-то в сторону.

— И на этот раз… некому будет даже вспомнить, что мы когда-то были.

Диоген замолчал, и в наступившей тишине повис леденящий ужас вселенского масштаба.

И вдруг…

— Господи, — очнулась Наталья Михайловна, птица Гамаюн, с видом человека, внезапно вспомнившего о не выключенном утюге. — И, перед самым концом, я не протоплю свою баньку? А как же пар? Как же веники? Как же посиделки после, с наливочкой и раками, с задушевными разговорами о жизни?! Без этого и Вечность не в радость!

— А у меня же брачное агентство ещё! — воскликнула Светлана Ивановна, Хумай, с непередаваемым ужасом в голосе. — Боже, они забудут, что такое любовь! И флирт! И как правильно выбирать партнёра! Люди перед смертью скатятся до случайных связей на уровне инстинктов!

— А спа-салоны? — запричитала Елена Владимировна, птица Сирин, хватаясь за лицо. —Все забудут, что такое уход за собой! Ни масок, ни пилингов, ни массажа! Мы скатимся до… до умывания росой! И глиной! И золой! Это же каменный век!

— А у меня, на минутку, канал для женщин! — как во сне проговорила Наталья Викторовна, птица Алконост. — «Тигрицы позитива!» У меня там триста тысяч подписчиц! И они все… они все меня забудут? Весь мой контент про осознанность, латте-арт и правильные аффирмации канет в небытие?! А кто им объяснит, что утреннее Солнце — это не просто звезда, а возможность зарядиться энергией на день?!

Всеобщий ужас достиг апогея.

И тут на самый высокий стеллаж с воем взлетел кот.

— А Я?! — завопил Диоген, заламывая лапы. — Вы думаете только о себе!

Он обвёл комнату безумным взглядом и продолжил, загибая когти:

— Не будет 3D-фильмов, где можно досмотреть до середины и понять, что сюжет слили! Не будет баров, где я могу заказать виски со льдом и полчаса смотреть, как бармен его красиво наливает! Не будет этой корпорации, куда можно зайти и испортить настроение сразу сотне людей! Это ж моя любимая работа: пришёл, увидел, навредил!

Он нервно прошёлся по стеллажу, скидывая лапой папки.

— А интернет? Вы подумали про интернет?! Где я буду троллить начинающих авторов и звёздных блогеров?! Где буду спорить о смысле жизни?! Где буду смотреть видосики с неудачниками, чтобы поднять себе настроение?!

Он задохнулся от возмущения.

— Я буду перед смертью есть мышей! СЫРЫХ! Без гарнира! Без хотя бы капельки вустерского соуса, который я, между прочим, пил ещё с англичанами, когда они его только придумали!

Он заголосил так пронзительно, что воздух в комнате завибрировал.

— А философия?! — продолжал Диоген, уже не останавливаясь. — Кто будет цитировать меня самого, если никого не станет?! Я столько лет вкладывал мудрость в головы людей, а теперь всё прахом?!

— Диоген Винсентович, успокойтесь! — воскликнула Наталья Викторовна.

— Не могу я успокоиться! — взвизгнул кот. — Пусть все уйдут в небытие, но Диоген должен быть вечным!

Он внезапно замер.

Потом медленно поднял голову.

— Стоп…

Глаза его загорелись.

— Точно! Нужно выдолбить на скалах мои афоризмы!

Он оживился.

— Огромными буквами! Чтобы через миллионы лет их нашли!

Он торжествующе поднял лапу.

— Следы динозавров же находят в камне!

Но вдруг кот сник.

— Нет… не получится.

Он медленно осел, уставившись в пол.

— Слишком мало времени. Я не успею… За такой короткий срок выдолбить всё. Всю мою философию жизни. Всё, что я понял за тысячи лет…

Он трагически вздохнул и растянулся на стеллаже.

— Всё. Я остаюсь здесь. Я никуда не иду. Буду лежать на этом стеллаже и ждать своего конца. И конца всего мира.

И в этот самый момент дверь с шумом распахнулась.

В архив вошли Наталья Юрьевна со Светочкой.

— Ой, девчонки, привет! — бодро сказала Светочка. — Мы к вам! А вы чего такие?.. Что у вас тут происходит?

Наталья Юрьевна пристально оглядела комнату и прищурилась.

— Мы вообще-то хотели вас сегодня после работы в кафе позвать. Чай, пирожные, разговоры… А вы чего сидите, как на поминках?

Четыре птицы тяжело вздохнули.

Переглянулись.

И начали объяснять.

Говорили все сразу, перебивая друг друга, всплескивая руками и пытаясь перекричать общий ужас происходящего.

Светочка медленно опустилась на стул.

— Что… опять… уже..? — прошептала она. — Господи… девочки… ну почему вы не вспомнили?

Наталья Юрьевна закатила глаза.

— Я так и знала! — раздражённо сказала она. — У вас в архиве всегда полный бардак и безответственность. Всегда!

Она огляделась.

— И где этот ваш Диоген? Диогеша долбаный где ходит?

Птицы молча подняли головы.

И одновременно указали пальцем вверх.

На стеллаж.

Там, трагически раскинувшись между папками с пророчествами, лежал огромный чёрный кот.

— Он… — тяжело вздохнула Наталья Викторовна.

— Отказывается, — добавила Светлана Ивановна.

— Отказывается слезать оттуда, — закончила фразу Наталья Михайловна.

— И спасать мир, — мрачно уточнила Елена Владимировна.

Светлана Ивановна, птица Хумай, тихо всхлипнула.

— Я не знаю… — прошептала она. — Я просто не знаю, что нам теперь делать.

— Баюн, ну пожалуйста… спустись к нам.

— Спустись, Диогенчик.

— Ну, хватит уже капризничать.

— Без тебя здесь никак.

Вот уже полчаса вещуньи стояли посреди архива, задрав головы к самой верхней полке стеллажа, откуда трагически свешивался пушистый чёрный хвост. Он покачивался в такт сквозняку, словно маятник, отсчитывающий последние минуты человечества.

— Отстаньте… — глухо донеслось сверху. — Не хочу. Зачем. Нет смысла… Всё пропало.

Хвост лениво дёрнулся и снова повис, как флаг в безветренный день.

— Диоген Винсентович, ну мы же серьёзно! — взмолилась Наталья Викторовна. — У нас конец света, между прочим!

— А мне какая разница? — философски заметил голос сверху. — Я и без конца света чувствую себя достаточно несчастным. Зачем мне лишний раз расстраиваться?

В это время Наталья Юрьевна со Светочкой сидели у стола и молча наблюдали за этим представлением, неспешно попивая чай , будто это не предсмертная агония мира, а обычный понедельник.

Пять минут.

Потом десять.

Стеллаж скрипел. Хвост болтался. Вещуньи вздыхали.

Наконец, Наталья Юрьевна медленно поднялась, с громким стуком поставила чашку на блюдце и решительно сказала:

— Всё. Хватит. Переходим к тяжёлой артиллерии.

Вещуньи синхронно повернули к ней головы, как четыре подсолнуха к солнцу.

— В смысле? — насторожилась Гамаюн.

Наталья Юрьевна спокойно повернулась к Светочке и посмотрела на неё долгим многозначительным взглядом.

— Свет, слушай… он же твой бывший муж. Ты же прекрасно знаешь его слабые места. Ну… в быту. И не только. — Она сделала паузу и добавила веско: — Давай, ты его уговоришь.

Светочка медленно нахмурила брови, и в этом движении было столько эмоций, что хватило бы на новую трагедию Шекспира.

— Ты сейчас предлагаешь мне… переспать с моим бывшим? Ради спасения мира?

Елена Владимировна фыркнула так, что с соседней полки слетела папка с надписью «Пророчества средней тяжести».

— Почему «предлагает»? Она тебе прямо говорит. Без обиняков. Как есть. Дипломатия, знаешь ли, иногда требует жертв.

— Слушай, ну хватит ерепениться, — поддержала Наталья Михайловна тоном завуча, уставшего от двоечников. — Конец света вообще-то . Не до сантиментов сейчас. Там не только мы, там люди, там банька моя, там огурцы солёные пропадут!

Светлана Ивановна задумчиво вздохнула, глядя куда-то в пространство, где, видимо, висели все дороги, ведущие к катастрофе.

— Знаешь, Светик… была бы наша воля спасать мир таким способом… — она пожала плечами с видом умудрённой жизнью женщины, — мы бы все переспали ещё по одному разу со своими бывшими.

— Вот именно, — хмыкнула Наталья Викторовна, поправляя идеальную причёску. — А с некоторыми и не по одному. Я свой список уже мысленно составила, если что.

Светочка медленно оглядела их всех.

По очереди. Долго. Пристально. С таким выражением лица, будто записывала каждую в блокнот для последующей мести.

— То есть… вы мне это говорите после всего, что он натворил? После того, как он гулял, врал, обещал исправиться - и снова принимался за старое? После того, как я из-за него чуть не ушла в монастырь, но вовремя поняла, что дороги любят меня больше, чем мужчины?

В ответ — пять абсолютно каменных лиц. Ни один мускул не дрогнул. Даже вещуньи умели быть жестокими, когда дело касалось выживания.

Светочка тяжело вздохнула, так, что, кажется, по всем дорогам мира пробежала лёгкая дрожь.

Потом встала. Поправила юбку. Собрала волю в кулак.

И, растолкав вещуний плечом (те даже не обиделись, было не до этого), подошла к стеллажу.

Подняла голову.

Взгляд упёрся в болтающийся хвост.

— Диоген… — сказала она спокойно, с интонацией, от которой у нормальных людей подгибались колени. — Вискаса хочешь?

Наверху воцарилась тишина. Такая, что было слышно, как пыль оседает на фолиантах.

Пауза. Долгая. Тягучая. Как ириска в зубах.

— Это нечестно… — наконец обиженно донеслось сверху. — Предлагать высшему существу, философу с многовековым стажем, другу Сократа и собутыльнику Ван Гога, дешёвую еду для бездомных котов — это унизительно. Ты понимаешь, да? УНИ-ЗИ-ТЕЛЬ-НО.

— Я просто знаю, что ты его под пиво любишь, — невозмутимо сказала Светочка, даже не меняя интонации.

Снова тишина.

Но хвост перестал болтаться.

Через несколько секунд сверху раздался осторожный, подозрительный голос:

— А… с чем он?

— С курицей, — ответила Светочка. — Как ты любишь. Нежная, сочная, с подливкой.

— Не хочу, — упрямо сказал кот, но голос его почему-то зазвучал на полтона выше.

Пауза.

— Хорошо… — сказала она, делая вид, что собирается уходить. — Тогда, может, валерьяночки?

И тут со стеллажа медленно, величественно, с чувством собственного достоинства, но с явным интересом в глазах, свесилась чёрная морда.

Усы топорщились. Глаза горели жёлтым огнём. И в них ясно читалась борьба между гордостью и инстинктами.

— Света… — подозрительно прищурился кот. — Ты валерьянку с собой носишь специально для меня?

— Не для тебя, — спокойно ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Благодаря тебе. После нашей совместной жизни у меня теперь в каждой сумке есть запас. На случай нервного срыва.

Наверху снова обиженно фыркнули.

— Не хочу.

Но морда со стеллажа почему-то так и не исчезла. Наоборот, свесилась ещё ниже.

— А валерьянка… она с чем? — вдруг спросил кот почти жалобно.

— С мятой, — улыбнулась Светочка, зная, что дело сделано. — Хотя ты этого и не заслуживаешь.

Морда задумалась. Хвост дёрнулся раз, другой...

— А в кафе со мной пойдёшь? — неожиданно спросил сверху голос, и в нём вдруг прозвучало что-то почти детское, неуверенное.

Светочка замерла. Медленно подняла бровь. Очень медленно. Так медленно, что это движение можно было снимать для документального кино о женском недоверии.

— В кафе? — переспросила она с интонацией, в которой смешалось всё: удивление, подозрение, лёгкое любопытство и многолетний опыт общения с этим котом. — С тобой?

Она на секунду задумалась, и на её лице отразилась сложная внутренняя борьба. Воспоминания о прошлых обидах схлестнулись с остатками тёплых чувств.

— Если ты победишь… — начала она осторожно, как человек, ступающий на тонкий лёд.

— Эээ неет! — перебил её сверху Диоген так быстро, будто ждал этого момента. — Так не получится. В любом случае пойдёшь.

Светочка скрестила руки на груди, и в этом жесте было столько достоинства, что хватило бы на целую королевскую династию.

— Почему это?

Сверху донёсся тяжёлый, очень тяжёлый вздох. Так вздыхают коты, которые понимают, что без драматизма их не воспринимают всерьёз.

— Потому что, если в этот раз я проиграю… — голос кота стал неожиданно тихим, почти неслышным, и в нём проступило что-то такое, отчего у женщин за спиной Светочки одновременно ёкнуло пять сердец. — Я хочу, чтобы ты меня, наконец, спокойно выслушала, как перед концом света.

Пауза. Длинная. Терпкая, как вино, которое простояло в погребе тысячу лет.

— Без всяких вот этих твоих: «А ты врёшь, как всегда», «Тебе веры нет», «Диоген, ты опять всё перекрутил». — Он помолчал. — Просто сядешь. И спокойно меня выслушаешь.

Тишина в архиве стала почти осязаемой. Даже пыль перестала оседать.

— Тогда… — добавил он уже совсем глухо, и в этом «тогда» поместилось всё: тысяча лет надежд, разочарований и чего-то такого, чему названия нет. — Может, я и слезу.

Светочка медленно обернулась.

Пять подруг за её спиной стояли навытяжку и синхронно жестикулировали с такой неистовостью, что, кажется, создали небольшой сквозняк:

«Соглашайся!» — Наталья Викторовна изобразила руками умоляющий жест.

— Давай! — Елена Владимировна энергично закивала.

— Быстро! — Наталья Михайловна топнула ногой, забыв, что она в архиве, а не в своей бане.

— Ради всего святого! — Светлана Ивановна всплеснула руками и чуть не сбила с полки папку с предсказаниями.

— Ну, же… — хмуро на неё смотрела Хозяйка Медной горы.

Светочка посмотрела на них. Потом снова на стеллаж, откуда всё ещё свешивался пушистый хвост, но теперь уже не безжизненно, а с лёгким подрагиванием, полным надежд.

Потом тяжело вздохнула. От этого вздоха где-то на перекрёстке миров зародился ветер.

— Ну… — она помедлила ещё секунду, наслаждаясь моментом абсолютной власти над ситуацией. — Хорошо.

Хвост на стеллаже победно дёрнулся.

— Ладно, — повторила она, и в её голосе проскользнула едва заметная теплота, которую она тщетно пыталась спрятать за многолетней обидой. — Уговорил. В кафе, так в кафе. Но, если ты опять закажешь самый дорогой виски и оставишь меня с чеком...

— Я тебя умоляю, — оживился голос сверху, и в нём снова появились знакомые кошачьи нотки. — У меня теперь своя зарплата. И вообще, я философ, а не альфонс.

И стеллаж закачался под тяжестью спускающегося кота, который, судя по звукам, всё ещё пытался сохранить остатки достоинства.

— Так. Нам нужен план, — властно заявила Наталья Михайловна тоном, каким обычно разгоняют волонтёров по больничным палатам. — Сидеть и ждать — себе дороже.

— Нужен, — поддержала её Наталья Юрьевна, глядя на Диогена и прикидывая, сколько малахита у неё уйдёт на строительство убежища, если всё пойдёт по одному месту.

— Ой, предлагаю так, — оживилась Елена Владимировна, открывая блокнот с такой решимостью, будто собиралась составить иск к мирозданию. — Одна дежурит здесь, а остальные ходят по этажам. Присматриваются. Вынюхивают. Выслеживают. Как в лучшие времена, когда мы ещё не были привязаны к этим дурацким стеллажам.

— От двадцати до сорока пяти лет, — уточнила Светлана Ивановна, профессионально окидывая взглядом дверь, как будто за ней уже выстроилась очередь из кандидатов, готовых к кастингу для участия в шоу «Мужчина мечты XXI века».

— Так… ага… ищем харизму, внутренний стержень, — добавила Светочка. — Чтобы не сломался, когда Дух Места его спросит… — она запнулась и повернулась к коту, — а о чём его спросит, кстати?

Все взгляды одновременно повернулись к Диогену, как четыре прожектора на сцене, освещающие главного героя.

— Кстати, да! — встрепенулась Наталья Викторовна. — А как, вообще, происходит этот экзамен? Какие вопросы задаются? Может, мы ребят заранее подготовим? Устроим тренировку… коучинг… марафон желаний, только наоборот! «Как не провалить конец света за 10 дней»!

Диоген тяжело вздохнул.

В его глазах мелькнула тень тысячелетнего страдания. Такая тень обычно появляется у существ, которые уже видели, как цивилизации рушатся, и понимают, что люди даже к этому умудряются подходить с наивным энтузиазмом.

— Всегда по-разному, — буркнул он, с тоской закатывая глаза. — Никогда не было одного и того же. То лабиринт, то загадки.

Он почесал лапой затылок и добавил мрачно:

— Но дело даже не в этом. Я… не помню.

Все замерли.

— В смысле — не помнишь? — уточнила Наталья Михайловна, и в её вопросе послышались нотки паники, с которой обычно спрашивают: «Как это — забыла паспорт дома?».

— Эта скотина стирает мне память, — продолжил кот почти обиженно, с чувством многовековой несправедливости. — Напрочь. Все вопросы. Все задания. Все испытания. Как будто я ему флешка перезаписываемая.

Он развёл лапами с таким трагизмом, будто только что потерял последнюю надежду на пенсию.

— Я знаю только одно: нужны особенные люди. Столпы. Богатыри. Но, что именно им придётся проходить, я не знаю. Может, их попросят горы свернуть. Может, заставят три дня не есть. Может, устроят экзамен по выживанию в офисе без кофе. Всё может быть!

В комнате возникло напряжение.

Как перед грозой. Как перед осознанием, что контрольная будет не по билетам.

— Значит… — грустно произнесла Наталья Михайловна, — Шпоры сделать не получится.

Это было разочарование, сравнимое с тем, что её любимый рецепт солёных огурцов не работает в другом тысячелетии.

— Не получится! — взвыл Диоген, снова запрыгивая на стул для драматического эффекта.

— Потому что это не ЕГЭ по истории, где можно зазубрить даты, не экзамен в ГИБДД, где можно скачать билеты! Это вообще не про знания!

Он обвёл всех обвиняющим взглядом, достойным прокурора на процессе века.

— Это испытание духа! Воли! И, чёрт знает, чего ещё! Даже я сам не знаю! Я должен знать! Но нет! Каждый раз, как чистый лист!

Кот спрыгнул со стула и начал нервно расхаживать по комнате, заламывая лапы.

— Всё решается в последний момент! Как в аптеке, когда стоишь и думаешь, какой пластырь взять, а у тебя температура, голова болит, и вообще непонятно, зачем ты сюда пришёл!

Наталья Юрьевна всхлипнула, и в этом звуке смешалось понимание тщетности бытия, осознание неизбежности конца и лёгкое раздражение от того, что малахит в такой ситуации бесполезен.

— Значит, наш план - «понаблюдать и присмотреться» — сказала она с горькой иронией. — Прямо, как выбирать породистых щенков. Такой милый, такой пушистый, такой перспективный...

Она скрестила руки и посмотрела в потолок.

— А потом этот щенок окажется на ледяном ветру перед глыбой Древней Силы, которая спросит его о смысле бытия.

Пауза.

— А у него в голове… ничего. Ни одной мысли.

Вещуньи синхронно вздохнули. Четыре вздоха слились в один многоголосый аккорд разочарования.

— Так… ладно… — обречённо сказал Диоген. — Всё равно искать придётся. Если мы не найдём этих восьмерых, то я лишусь интернета, виски, возможности троллить айтишников. А это, знаете ли, не та жизнь, о которой я мечтал.

— А я лишусь подписчиц, — тихо добавила Наталья Викторовна.

— А я — брачного агентства, — вздохнула Светлана Ивановна.

— А я — спа-салонов, — почти всхлипнула Елена Владимировна.

— А я — баньки, — мрачно закончила Наталья Михайловна. — И огурцов.

— А я — возможности доказывать налоговой, что они мне должны, — усмехнулась Наталья Юрьевна.

Светочка посмотрела на них, потом на кота, потом снова на них.

— Ну что, — сказала она, вставая и поправляя юбку, — значит, идём искать богатырей.

— Так, стоп, — вдруг сказала Светлана Ивановна, подняв палец. — А начальству докладывать будем?

Внезапно наступила пауза. Такая неприятная, после которой и начинается это всё самое неприятное.

Кот скривился, точно его заставили съесть лимон целиком и без сахара.

— Ну… самому главному точно надо, — Он тяжело вздохнул и как-то неуверенно поплёлся к массивному сейфу в углу архива, будто по минному полю в ластах.

— Слушайте, девочки… — вдруг осторожно начала Светочка, и в её голосе послышались интонации, знакомые каждому, кто когда-либо пытался улизнуть с неприятного совещания.

Все посмотрели на неё.

— У меня там Соломон один остался. — Она закатила глаза. — А сейчас, знаете ли, коллапс в отделе. Очередь. Клиенты. Кризисы. Панические атаки… — она медленно, очень медленно попятилась к двери, как будто надеялась, что её не заметят. — Вы тут с начальством как-нибудь сами.

Она уже почти открыла дверь.

— Я… лишний раз не хочу при нём светиться. У меня и так от него всегда голова болит. А тут ещё и конец света — это ж такой стресс!

— А на мне, вообще-то, бухгалтерия, — быстро подхватила Наталья Юрьевна, тоже начиная смещаться к выходу. — Целая. Огромная. С налогами. С отчётами. С этими… балансами. И, если уж совсем честно… — она понизила голос до заговорщицкого шёпота, — это всё не относится ни ко мне, ни к моему отделу. Я здесь ни при чём. Я просто мимо проходила.

Четыре вещуньи одновременно посмотрели на них.

С выражением глубокой обиды.

И такого же глубокого разочарования.

— То есть… — медленно сказала Наталья Михайловна, и всем показалось, что зазвенела сталь, из которой делают ножи для разделки баранов. — Конец света — это теперь не по вашей части? А чей же он тогда, простите?

— Мы просто… оптимизируем участие, — осторожно сказала Светочка, уже почти выскользнув в коридор.

— Делегируем, — добавила Наталья Юрьевна, делая шаг за порог.

— Можем проконсультировать, — вставила Светочка. — Удалённо. По зуму. Если связь будет.

— И малахит подбросим, — пообещала Наталья Юрьевна. — Для защиты. Но присутствовать физически перед начальством лишний раз… ну вы понимаете, у нас же KPI, отчёты, квартальные показатели…

Четыре вздоха слились в один многоголосый хор разочарования.

И только Диоген лениво, по-философски усмехнулся.

— Я так и думал, — сказал он спокойно, даже с каким-то мрачным удовлетворением.

Он открыл дверцу сейфа. Внутри что-то глухо щёлкнуло.

— Когда начинается настоящий апокалипсис, деньги и мозги всегда уходят первыми. — Он покосился на уходящих женщин с выражением человека, который только что доказал свою правоту. — Это закон природы.

Светочка возмущённо махнула рукой напоследок.

— Неправда! — и они с Натальей Юрьевной скрылись за дверью.

— Правда, — подтвердил кот, не оборачиваясь.

Он отодвинул папку с грифом «ВЕЧНОЕ», нащупал на задней панели потаённую кнопку и нажал её.

Потом тяжело плюхнулся на стул с таким видом, будто только что подписал собственный смертный приговор, оставил завещание и составил список неотложных дел на текущее тысячелетие.

Вещуньи мгновенно собрались.

Вытянулись.

И выстроились в стройную шеренгу, как провинившиеся школьницы перед директором, только вместо бантиков — крылья за спиной, а вместо дневников — тысячелетние фолианты.

Через несколько секунд воздух в углу комнаты начал густеть.

Сначала слегка. Потом сильнее.

Потом пространство свернулось в тугую спираль, и посреди архива возник седой старец в белых одеждах. В нём чувствовалась немыслимая мощь и древность, а от его сурового взгляда у нормальных людей подгибались колени, а у нелюдей - всё остальное.

— Я не понял… — прогремел он.

Голос его звучал перекатами грома, мог сносить крыши и валить деревья.

— Когда это подчинённые начали вызывать начальство? — Он говорил тоном прокурора на процессе. — Вы думаете, у меня дел мало? Вечность, между прочим, сама себя не упорядочит. Там миры балансируют, души распределяют, кармы пересчитывают…

Он смолк, давая осознать масштаб катастрофы.

Вещуньи, не сговариваясь, дружно зашептали:

— Чаю хотите?

— С малиновым вареньем!

— И ватрушки домашние есть…

— Только сегодня утром испекли!

Старец на секунду опешил.

— То есть… — произнёс он с недоумением. - Вы вызвали меня попробовать ваши домашние заготовки?

Наталья Викторовна уже открыла рот, чтобы подтвердить, но Диоген жестом остановил её.

Он даже не поднял головы, продолжая сидеть на стуле с видом мученика, но голос его прозвучал чётко и веско:

— Дух проснулся, — коротко сказал он. — Семь веков прошло.

Мощь в комнате сгустилась до состояния желе. До такого, что хоть ложкой ешь.

— ЧТО?! — голос старца прозвучал как удар хлыста. — Уже?

Он резко повернулся к Диогену, и от этого движения белые одежды взметнулись, создавая эффект присутствия где-то на горе Синай.

— Почему раньше не доложили?!

На лице Диогена мелькнуло что-то среднее между «я сейчас умру, но красиво» и «а давайте я всё объясню, и вы меня простите».

— Так я пытался.

Он развёл руками с выражением полной беспомощности.

— Семь раз на кнопку нажимал.

Кот задумчиво почесал ухо, делая вид, что вспоминает детали.

— Вы, наверное, в медитации были. Глубоко. Я и рукой по панели барабанил. И ногой стучал. И хвостом махал. — Он вздохнул. — А вы, видимо, в нирване и не слышите ничего.

Старец медленно начал темнеть лицом. Так темнеет небо перед грозой, когда уже понятно, что без зонта не обойдёшься.

Диоген же продолжал спокойно, с видом человека (ну, кота), который уже зашёл слишком далеко, чтобы остановиться:

— А потом подумал… вдруг технические неполадки.

Он деловито закивал, подтверждая сам себе гениальность этой мысли.

— Стал проверять проводку. А проводка в сейфах, сами знаете… вековая. Ещё при царе Горохе тянули. Я семь метров кабеля перебрал, пока понял, что дело не в этом.

Кот поднял лапу и начал загибать когти.

— Потом надо было составить акт о неисправности. В трёх экземплярах. Согласовать с техническим отделом. Потом с отделом безопасности. Потом с архивным надзором. — Он виновато пожал плечами. — Вы же сами учили: без бумажки мы… ну…, а с бумажкой всё, как положено.

Он закатил глаза, и в этом движении было столько боли, сколько бывает у котов, которые занимаются отчётностью, вместо того, чтобы спать на солнышке.

— В общем, акт дописал. Осталось только печать поставить и подпись. И вот пока искал печать…

Кот поднял глаза на старца, всем своим видом показывая:

«Я не виноват, это всё бюрократия».

— Он и проснулся.

Хитрый прищур.

— Я же не виноват, что будильник у Духа Места безотказный.

— В общем, —произнёс старец — Ты просто профукал.

Он сделал паузу. Тяжёлую. Многозначительную.

— Ты профукал Духа Места.

Диоген с видом мученика прикрыл глаза.

— Ты для чего сюда поставлен? — продолжал старец, повышая голос, и с каждым словом воздух в комнате сжимался от страха. — Следить. Ждать. Предупреждать. У тебя особый статус! Иммунитет к корпоративной системе! Ни отчётности, ни планёрок, ни проверок!

Он резко махнул рукой, и с ближайшего стеллажа слетела папка с надписью «Пророчества, не сбывшиеся по техническим причинам».

— А ты…

Он перевёл взгляд на вещуний, и этот взгляд был страшнее любого проклятия.

— А ВЫ?!

Четыре птицы разом втянули головы в плечи. Даже крылья, казалось, слегка съёжились.

— Вы куда смотрели?

— А что мы? — осторожно начала Наталья Михайловна, стараясь говорить максимально миролюбиво, как будто это могло помочь. — У нас дел полно… Архив целый… Папки, фолианты, запросы…

— Какой архив? — перебил старец тоном, не терпящим возражений. — Я слышал, вы занимаетесь чёрт знает чем, только не архивом. У вас тут, по моим данным, марафоны желаний, брачные агентства и юридические консультации. А пыли на фолиантах уже столько, что можно археологические раскопки проводить!

Птицы переглянулись.

— Ну… да… — тихо сказала Светлана Ивановна с видом нашкодившего ребёнка.

— Но вы поймите… — вступила Наталья Викторовна, пытаясь придать голосу хоть каплю убедительности. — Нам сейчас очень сложно.

Старец медленно прищурился. Как удав, который уже выбрал себе жертву и теперь просто наслаждается моментом.

— Сложно?

Елена Владимировна развела руками.

— Помните, как раньше? Нами восхищались. Нам приносили дары. Нас воспевали. Люди смотрели на небо и видели там нас, и спрашивали совета.

Наталья Викторовна кивнула, погрустнев от воспоминаний ещё больше. — А мы вещали, пророчили, направляли.

Наталья Михайловна мрачно добавила:

— А сейчас что? Сейчас максимум, что у нас спрашивают — это гороскоп на вторник. И то, если повезёт. А чаще просто: «Наталья Викторовна, а как там моя карма? Мне «лайков» не хватает».

Светлана Ивановна глубоко вздохнула:

— Вы понимаете… мы зависимые.

Старец моргнул. Впервые за весь разговор на его лице появилось выражение искреннего недоумения.

— В смысле?

— В прямом, — сказала она. — Мы зависим от веры. От внимания. От человеческого восхищения. Это наша пища. Наш наркотик. Наша... ну, вы понимаете.

Наталья Михайловна грустно добавила:

— Ничего этого больше нет. Совсем. Люди перестали верить в чудеса. Они верят в интернет, в «лайки», в карьерный рост. А мы... мы остались без подпитки.

Елена Владимировна нервно поправила очки.

— Психика у нас… сломанная. Мы пытаемся адаптироваться, но выходит... ну, как выходит.

— Мы недополучаем того, что должны получать при рождении, — тихо сказала Наталья Михайловна.

— Нам приходится… выживать, — закончила Наталья Викторовна и зачем-то посмотрела на свои руки.

Старец подумал несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Диогена. Потом - снова на птиц.

Потом медленно сказал:

— То есть, вы хотите сказать… что, вместо того, чтобы следить за судьбой мира, предупреждать о катастрофах и направлять человечество...

Он окинул взглядом архив, заваленный древними фолиантами, папками с заклинаниями и чашками с недопитым чаем.

— Вы лечите свою профессиональную травму?

Тишина.

И только Диоген, который всё это время сидел на стуле и наблюдал за происходящим, тихо пробормотал:

— Вообще-то, звучит как очень точный диагноз. Я бы даже сказал — клинический.

Старец медленно оглядел всех присутствующих.

Птицы стояли перед ним с виноватыми лицами. Четыре пары глаз смотрели в пол с таким усердием, что на паркете скоро должны были появиться обугленные пятна. Крылья за спиной были сложены максимально скромно, даже как-то пристыженно.

Диоген сидел на стуле и делал вид, что происходящее его совершенно не касается. Он с интересом рассматривал собственный коготь на левой лапе, будто тот содержал в себе все тайны мироздания и требовал немедленного изучения.

Старец тяжело вздохнул.

По его лицу было видно: он прекрасно понимает, что высказывать здесь что-либо бесполезно. Что эти создания уже тысячу лет живут своей жизнью, и никакие реприманды не заставят их измениться. Что они как погода: можно ругаться, можно негодовать, но дождь всё равно пойдёт тогда, когда захочет.

Светлана Ивановна осторожно кашлянула.

Это было такое деликатное, почти неслышное «кхм», но в тишине архива оно прозвучало как гром среди ясного неба.

— Может… чайку?

Старец снова вздохнул.

— А покрепче чего-нибудь есть?

Вещуньи мгновенно ожили.

Это была не просто реакция — это был взрыв энтузиазма, достойный лучших времён, когда им ещё приносили дары и воспевали гимны.

— Есть! — Конечно есть! — Наливочка! — Сто лет стоит, дожидается!

— Вам какую? — засыпали они его вопросами, окружив со всех сторон, как заботливые внучки любимого дедушку. — Малиновую? Абрикосовую? Клубничную? Вишнёвая особенно удалась в этом веке!

— А может, с мёдом? — добавила Наталья Викторовна. — У меня есть рецепт, ещё от прабабушки, она говорила, что от стресса лучше всего...

— С мятой можно! — перебила Елена Владимировна. — Мята успокаивает!

— А есть на травах! — вставила Светлана Ивановна. — Там такой сбор, что любой негатив как рукой снимает!

Старец устало махнул.

— Да какая разница…

Перед ним тут же появился гранёный стакан.

Откуда он взялся — осталось загадкой. То ли из воздуха материализовался, то ли одна из птиц держала его за пазухой на случай чрезвычайных ситуаций.

Стакан наполнили до краёв густой рубиновой наливкой. Жидкость переливалась в свете архивных ламп, обещая забвение и временное облегчение.

Старец посмотрел на стакан.

Потом взял его.

И одним глотком осушил.

Даже не поморщился. Только прикрыл глаза на секунду, прислушиваясь к внутренним ощущениям.

Птицы переглянулись.

И тут же налили второй.

— Этот, кстати, покрепче, — шепнула Наталья Михайловна. — На спирту, семьдесят градусов. Для особо тяжёлых случаев.

Он молча взял стакан.

И снова выпил.

После второго стакана старец поставил посудину на стол, провёл рукой по лицу и чуть расслабился. Хотя бы настолько, чтобы перестать испепелять окружающих взглядом.

— Так, — наконец сказал он. — Я так понимаю, что у вас по богатырям нет никакой конкретики? Сколько у нас дней осталось?

Диоген пожал плечами и вздохнул. — Точно не скажу. Он раскачивается по-разному. — Кот почесал за ухом, вспоминая прошлые разы. — Думаю, может быть… дней десять. Может, меньше. Но точно не больше.

Старец нахмурился. Брови сошлись на переносице.

— Понятно. Богатырей по всей стране искать бесполезно — не успеем, да и по Москве мы не уложимся. — Он задумался, глядя куда-то сквозь стены. — Хорошо. Значит, на стороне искать не будем. Воспитаем в своём коллективе.

Он прищурился, и в его глазах мелькнул огонёк, какой бывает у начальников, когда они придумывают очередной гениальный план, который подчинённым будет стоить массы нервных клеток.

— Я организую группу по проверке поведения сотрудников на рабочем месте. Вы все войдете туда. Руководителя я назначу.

— А почему не я?! — возмутился Диоген, подскакивая на стуле. — Я же эксперт!

Старец посмотрел на него исподлобья, как обычно смотрят на особо ретивых сотрудников, которые уже достали, но уволить жалко.

— Да потому, что от тебя уже изжога у всех началась! — отрезал старец таким тоном, что, казалось, стены слегка покрылись инеем. — Жалобы на тебя летят тоннами. От людей, от нелюдей — от всех подряд! Пишут, что ты доводишь их до белого каления и только этим целыми днями и занимаешься.

Диоген сделал изумлённое лицо.

Он с трагизмом прижал руку к груди и обвёл верных вещуний умоляющим взглядом, в котором читалось: «Спасайте, я ничего такого не делал, я просто работал».

— Это зависть! — патетически воскликнул он, и голос его дрожал, как у оперного певца в последнем акте. — Чёрная зависть к моим выдающимся талантам! Ко мне, между прочим, люди за мудростью приходили, мои подчинённые не дадут соврать! А тут вдруг жалобы!

Вещуньи, как по команде, дружно закивали с абсолютно невинными выражениями лиц. Четыре ангельских лика, четыре образца преданности и честности.

— Он работает, не покладая рук, — уверенно заявила Наталья Михайловна, глядя старцу прямо в глаза с такой искренностью, что ей бы в театре играть.

— Без выходных и отпусков, — подхватила Светлана Ивановна, и в её голосе звучала такая забота, будто о родном сыне.

— И отгулы не берёт, — добавила Елена Владимировна. — Мы ему говорим: «Диоген Винсентович, отдохните», а он: «Работа - прежде всего».

— С больничными вообще беда. Мы его силком к врачу отправляем, — заключила Наталья Викторовна, сокрушённо качая головой.

Старец медленно перевёл взгляд с одной на другую.

Потом на третью.

Потом на четвёртую.

Потом снова посмотрел на кота.

Диоген тем временем принял вид затравленного мученика — жертвы жестоких корпоративных интриг, несправедливо обиженного начальством и вообще непонятого гения.

Старец покачал головой. —— Так… разговаривать с вами больше я не хочу. Жду отчётов каждый день.

Он поднял палец, и палец этот светился угрозой. От него исходило слабое белесое сияние, будто сам Творец установил там лампочку-напоминание.

— Каждый! День!

Палец ткнулся в сторону Диогена, потом в сторону птиц, потом снова в кота.

— И будем молиться Творцу.

— И ещё, — голос его стал тише, но от этого только весомее. —Когда вы войдёте в группу. Будете тихо и незаметно сканировать и выявлять богатырей. — Он обвёл взглядом архив, будто уже видел там будущих кандидатов. — Это дело приобретает приоритет. Идёт под грифом «секретно». В мире и так обстановка нестабильна. Не хватало нам ещё паники перед концом света.

Он перевёл дыхание и прищурился.

— Я надеюсь, об этом никто, кроме вас, не знает?

В архиве повисла тишина.

Очень напряжённая.

Четыре птицы и один кот дружно замотали головами. Так усиленно, что, кажется, создали небольшой сквозняк.

— Никто! — слишком быстро сказала Наталья Михайловна. — Абсолютно! — подхватила Светлана Ивановна. — Мы вообще молчим всегда! — добавила Елена Владимировна. — Как рыбы! — закончила Наталья Викторовна.

А Диоген просто мотал головой, стараясь не встречаться со старцем взглядом.

В голове у каждого при этом промелькнуло одно и то же: «Светочка и Наталья Юрьевна… ну они же свои… и никому не расскажут ничего… почти… наверное…может быть…»

Старец молча взял со стола третий стакан наливки и махнул его разом.

Поставил стакан.

И тут произошло неожиданное.

Вместо того, чтобы дематериализоваться обратно к себе, как обычно, с эффектным исчезновением и лёгким туманом, старец вдруг развернулся и направился к двери.

Совсем как обычный человек.

Он просто вышел в коридор.

Подошёл к лифтам.

Нажал кнопку.

И стал стоять, сердито глядя на мигающие цифры, как обычный начальник, смертельно уставший от подчинённых.

Из архива за ним наблюдали в полной прострации.

Четыре пары птичьих глаз и одна кошачьих смотрели на закрывающиеся двери лифта с выражением людей, которые только что видели чудо и теперь не знают, как с этим жить.

— Он… вышел, — прошептала Светлана Ивановна с благоговейным ужасом в голосе.

— В дверь, — кивнула Елена Владимировна, поправляя съехавшие от удивления очки.

— И уехал в лифте, — добавила Наталья Викторовна. — Как обычный… как обычный…

— Смертный? — подсказала Наталья Михайловна.

— Ну да.

Наталья Михайловна всплеснула руками.

— Наливка, что ли, слишком крепкая оказалась? Может, я туда чего лишнего добавила? У меня рецепт старинный, там такие травки…

Диоген несколько секунд молча смотрел на закрывшуюся дверь.

Потом медленно подошёл к столу.

Налил себе полный стакан наливки.

И выпил залпом.

— Всё, — сказал он.

Пауза.

— Начинаем работать.

Он обвёл взглядом притихших вещуний.

— Ищем богатырей.

Так начались их мытарства.

Глава 8

За обедом Гриша буквально изводил Нарэка, практически вися у него на хвосте:

— Ну когда же у меня сформируется этот ваш иммунитет? Когда я уже буду видеть своих «клиентов» без этих вот дурацких очков? Я чувствую себя слепым котёнком, ищущим маму.

Нарэк лишь разводил руками.

— У всех по-разному, — равнодушно пожал он плечами. — У меня, например, через три недели после трудоустройства открылось. Как раз бабушка из Армении приехала погостить. Ну и прихватила с собой… помимо тонн сладостей, кое-кого ещё.

Нарэк тяжело вздохнул, смахнув невидимую пылинку с рукава, словно стряхивая само воспоминание.

— Хорошо, я сейчас уже ко всему привык. А тогда… Боже, ты только представь картину. Вся семья за столом, улыбки до ушей, чай пьём, варенье едим. Тётя Гоар уже в третий раз предлагает добавку, мама счастлива, бабушка довольна. А я один сижу бледный, как полотно, и вижу, как из её дорожной сумки выползает это… этот Алышкер. Такой джинн-хулиган, пакостник низшего ранга.

Он на секунду закрыл глаза.

— Вылазит, потягивается, смотрит на меня… и, наглец, показывает язык! Да ещё и бормочет гадости под нос, без умолку. Причём, исключительно мне, остальные-то его не видят! А потом хвастаться начал: «Я, — говорит, — в 1898 году целую партию вина в подвале у твоего пра-пра-деда проклял! Всё уксусом стало! Вот это была пакость! А в 1903-м я его любимый коньяк на три дня заколдовал — увидеть его можно было только левым глазом! Он до самой смерти так и не понял, почему!»

Нарэк тяжело вздохнул.

— «А в прошлом году, — продолжает, — я твоему дяде в автомобиль дохлую мышь засунул! Он три недели машину перебирал и мыл! Я от смеха чуть не лопнул!» И хохочет, гад, своими глазами-угольками сверкает. У него даже иронии никакой нет. Он искренне считает, что это великие подвиги!

— И пошло-поехало, — продолжил Нарэк. — Крови мне попил… Носки прятал — причём всегда один. Второй оставлял, чтобы я надежду не терял. На клавиатуру компа садился, когда я сообщения писал — специально на кнопку «отправить», чтобы разослалось всем контактам подряд. Соль с сахаром постоянно путал! Я от него, пока он в гостях был, чуть не завыл.

— Интересно… — заинтригованно протянул Гриша. — Наверное, ты с армянскими духами как-то по-особенному работаешь? Своих же, земляков, понимаешь с полуслова?

— Не-е-ет! — Нарэк так искренне и громко рассмеялся, что чуть не поперхнулся. — Как раз наоборот, близко не подпускаю!

Он увидел абсолютно растерянное лицо Гриши и поспешил объяснить:

— Понимаешь, наши армянские духи, стоит им только узнать в тебе земляка, сразу начинают: «Брат, брат, помоги!». А по их хитрющим, сладким рожам сразу видно, что за словом «брат» у них прячется простое: «Лох!»

Он хмыкнул.

— Причём, они этого даже не скрывают. Просто улыбаются шире и начинают припоминать, что твой прадед в позапрошлом веке был должен соседу три мешка муки. В принципе, все вредные духи считают людей лохами. Но от своих… знаешь, как-то особенно горько и обидно это слышать. Особенно когда этот «брат» сидит в твоём любимом кресле, жрёт твой сыр из холодильника и по сто раз рассказывает, как он полвека назад пролил тёткино вино, а тётка до сих пор думает, что это кошка виновата.

Гриша на секунду задумался, переваривая услышанное, и пришёл к выводу, что, в принципе, слышать слово «лох» от кого бы то ни было, действительно, всегда неприятно.

Даже от мифологического существа.

— И что, он до сих пор у тебя живёт? — осторожно спросил Гриша.

— Слава богу, нет, — с чувством сказал Нарэк. — Он теперь опять с бабушкой. Сказал, что Москва ему не понравилась. Слишком шумно, слишком много людей, воздух не тот. И я, говорит, ему тоже не понравился. Цитирую: «Ты, брат, совсем зазнался. Раньше боялся — было весело. А теперь… теперь ты психологом стал, про чувства со мной разговариваешь. Не надо мне твоей психологии, она для людей, а я дух древний! Я про неё в интернете читал, там одна чушь написана! Эти ваши Фрейды, Юнги… Скажи, кто из них тысячу лет прожил? То-то же!»

Нарэк даже голос повысил, подражая интонациям Алышкера.

— И уехал. С бабушкой, естественно.

***

У Гриши оставалась последняя клиентка.

Одна.

Всего одна.

А потом учёба. Светочка сказала, что в техническом кабинете его уже заждались фолианты с МКБ для нечисти и интерактивный тест «Угадай проклятие по симптомам».

Гриша уже почти радовался.

Почти.

Потому что дверь открылась без стука.

И в кабинет вошла Она. Высокая. Очень стройная. Густые осветлённые волосы до пояса. Глаза узкие, тяжёлые, тёмные. Такие, что под их взглядом хотелось либо провалиться сквозь землю, либо немедленно встать по стойке смирно.

Гриша машинально, чисто рефлекторно, включил планшет.

Пальцы сами набрали: «Гиляна-шулма».

Экран моргнул и выдал:

Гиляна-шулма. В калмыцкой мифологии - степная ведьма. Обладает силой внушения и контроля. Воспринимает себя как дар для мужчин, на деле же— источник постоянных проблем. Рекомендуется соблюдать крайнюю осторожность в формулировках. Самооценка зашкаливает. Последствия для неподготовленного собеседника: от лёгкого помешательства до полной потери воли.

— Охренеть, — одними губами прошептал Гриша.

И поднял глаза.

Она двигалась спокойно. Неторопливо. С таким видом, будто всё пространство вокруг принадлежало ей по праву рождения. И, судя по всему, так оно и было.

Она остановилась перед креслом и посмотрела на Гришу долгим оценивающим взглядом.

Потом села.

И только после этого сказала:

— Вы психолог.

Это было утверждение, а не вопрос. Ответь Гриша «нет», она бы просто встала и ушла, не тратя больше ни секунды.

— Да.

— Хорошо.

Она слегка наклонила голову.

— Тогда объясните мне одну вещь.

Пауза.

— Что случилось с мужчинами?

Гриша несколько секунд молчал.

— В каком смысле?

— В прямом.

Она произнесла это спокойно, без эмоций. Как констатируют факт: «на улице дождь», «сегодня вторник», «мужчины перестали быть мужчинами».

— Раньше они были сильнее. Упрямее. Смелее. Сейчас… — она презрительно усмехнулась, — они просто придурковатые «лайкари».

Гриша кивнул, делая вид, что такое начало сессии для него — обычное дело.

— То есть, вас беспокоит изменение мужского поведения.

— Меня беспокоит, — сказала она холодно, — что мужчины перестали соответствовать.

— Чему?

— Мне.

Пауза.

Гриша уловил тысячелетие женской гордости, разочарование в современном мире и абсолютную уверенность в собственной исключительности.

Он сделал пометку в блокноте. Рука чуть дрогнула.

— Скажите, Гиляна… как обычно начинаются ваши отношения с мужчинами?

Она пожала плечами с небрежной грацией, достойной королевы.

— Они видят меня.

— И?

— Этого достаточно.

— Что происходит дальше?

— Они начинают добиваться.

— Как именно?

Она на секунду задумалась. И, судя по её лицу, воспоминая были совсем не скучными.

— По-разному.

— Пример?

— Один убил ради меня своего друга.

Она сказала это так же спокойно, как люди обычно говорят «принёс цветы» или «заварил чай». Гриша моргнул. Потом ещё раз. Ручка в его руке издала лёгкий хруст.

— Другой сжёг дом своей жены, — продолжила она, задумчиво глядя в окно. — Чтобы я поверила, что он действительно свободен.

— Третий продал бизнес и переехал в другой город. Потому, что я сказала, что мне там нравится. — Она слегка пожала плечами. — Я не просила. Они сами.

— Четвёртый... — она на секунду замялась, но, скорее, для эффекта, чем от смущения, — четвёртый написал завещание на моё имя. Через две недели после знакомства. Потом он вдруг исчез, и до сих пор его не нашли.

Гриша перестал дышать.

— Пятый... ну, пятый просто сошёл с ума. Но это уже не так интересно.

Она посмотрела на него с лёгким любопытством.

— Вы что-то записываете?

Гриша посмотрел в блокнот. Там было написано: «Убил друга, сжёг дом, продал бизнес, завещание, пропажа, психоз». Ровным, почти каллиграфическим почерком. Видимо, от стресса.

— Да, — сказал он хрипло. — Профессиональное. А потом? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Потом они надоедают.

— Быстро?

— Иногда через месяц. Иногда через год.

— Почему?

Она посмотрела на него так, будто вопрос был странным до абсурда.

— Они начинают требовать.

— Чего?

— Взаимности.

Гриша снова сделал пометку. «Нарциссические черты. Инструментальные отношения. Обесценивание партнёров», — вывел он в блокноте, стараясь, чтобы почерк оставался разборчивым.

— А вы?

— А я не обязана.

Он посмотрел на неё внимательно. И подумал: Да… Сложный механизм. Либо начнёт работать, либо взорвётся.

— Гиляна… скажите честно. Вы когда-нибудь были в отношениях, где вас интересовал другой человек? Не как отражение вашей красоты, не как поклонник, не как инструмент для подтверждения вашей ценности… а просто человек, живой человек?

Она ответила не сразу.

— Меня интересуют только сильные мужчины.

— И вы встречали таких?

Она слегка улыбнулась. Улыбка была красивой, но какой-то... стеклянной.

— Сначала они кажутся сильными.

— А потом?

— Потом ломаются.

— Что вы имеете в виду?

— Они начинают бояться.

— Чего?

Она посмотрела Грише прямо в глаза.

— Меня.

Гриша слегка откинулся в кресле. Мухомор в углу затаил дыхание.

— А как именно вы проверяете их силу?

— Очень просто.

— Как?

— Я смотрю, сколько они выдержат.

— Чего?

— Меня.

Она спокойно, будто речь шла о рецепте национального блюда, перечислила:

— Я унижаю. Заставляю ревновать. Постоянно доказывать любовь. Иногда исчезаю.

Она пожала плечами.

— Сильный мужчина выдержал бы.

Гриша несколько секунд молчал. Потом сделал глубокий вдох.

— А если не выдерживает?

— Значит, он слабый.

— И что вы делаете?

— Ухожу.

Он закрыл блокнот. Положил ручку. Посмотрел на неё максимально мягко, как учат в институте — «эмпатический контакт при сохранении границ».

— Гиляна, скажите, а вы когда-нибудь чувствовали себя... одинокой?

Она замирает. Взгляд становится жёстче.

— Что за глупый вопрос? Я и одинокая? У меня полно подруг! Вернее... знакомых. Которые завидуют, но это же нормально.

— А близких?

— Близких... — она морщит лоб. — А я и не навязываюсь. Я не из тех, кто за близостью бегает.

— Гиляна… можно я задам вам неприятный вопрос?

Она спокойно кивнула. Даже с каким-то интересом.

— Вы уверены, что проблема в мужчинах?

Она заинтересованно посмотрела на него.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что они не выдерживают.Меня.

Гриша уже начинал тихо ненавидеть все лекции по психологии личности, все часы практики и всю ту абсурдность ситуации, в которой он сейчас находился.

— Понимаете… есть один психологический механизм.

Она слегка прищурилась.

— Какой?

— Когда человек уверен, что все вокруг должны соответствовать его ожиданиям. Когда он считает себя центром отношений.

Он говорил спокойно. Очень аккуратно. Как идёт по минному полю, где каждая мина — это её самолюбие.

— Когда другой человек воспринимается не как партнёр… а как инструмент для подтверждения собственной значимости.

Её глаза стали холоднее. На пару градусов. Может, на все десять.

— Продолжайте.

— Такой тип личности в психологии называется нарциссическим.

Пауза.

— Вы хотите сказать… — медленно произнесла она, и в её голосе впервые появились настоящие, живые эмоции, — что я нарциссическая сука с тяжёлым характером?

— Я хочу сказать, что ваши отношения построены не на близости. А на власти.

Он посмотрел на неё спокойно. Твёрдо. Но без агрессии.

— Вы не ищете партнёра. Вы ищете поклонника. И, как только человек перестаёт играть эту роль… вы теряете к нему интерес.

Она молчала.

Очень долго.

Гриша добавил мягче:

— Вы не роковая женщина, Гиляна. Это защитная стратегия. За ней обычно прячется тот, кто однажды не получил достаточно любви. И теперь всю жизнь доказывает себе, что достоин её. Только доказательства выбирает такие, что люди просто не выдерживают.

Гриша очень осторожно продолжил:

— Знаете, бывает так, что человек кажется очень уверенным, сильным, даже неприступным. А внутри…- маленькая девочка, которая просто хочет, чтобы её любили. Не за красоту, не за то, что она «подарок». А просто так.

Шулма посмотрела на него с подозрением.

— Вы это к чему?

— Я к тому, что мужчины уходят не потому, что вы «слишком хороши». Они уходят, потому, что с вами тяжело. Потому, что вы не подпускаете близко. Потому, что боитесь: если покажете слабость, вас перестанут любить.

— Слабость? — она вскинула бровь. — Я никогда не бываю слабой. Слабость — это для неудачниц.

— А вы пробовали?

— Что?

— Быть слабой. Хотя бы раз. Признаться, что вам нужна поддержка. Что вы не «дар мужчинам», а просто живая женщина, которой иногда бывает больно, одиноко и страшно.

Тишина. Шулма смотрит в окно. В её глазах что-то меняется. На секунду — всего на секунду — маска спадает, и Гриша видит то, о чём говорили на лекциях и писали в книгах: хрупкую, раненую девочку, которая всю жизнь строит крепость из своего превосходства.

— Быть слабой... — шепчет она. — А если тогда перестанут по мне сохнуть?

— А если вы так и проживёте всю жизнь в крепости, где кроме вас никого нет? — мягко спрашивает Гриша.

Шулма достаёт зеркальце, смотрит на себя, поправляет волосы.

И вдруг тихо усмехается. Странно, но в этой усмешке уже нет прежнего холода.

— Значит, проблема всё-таки во мне.

— Частично.

— А не в мужчинах.

— Не в них.

— Интересная теория, психолог.

Она поворачивается к нему уже у двери и смотрит как на букашку под микроскопом.

— Но есть одна проблема.

— Какая?

Она улыбается. Впервые за всю сессию настоящей улыбкой.

— Я получаю от этого огромное удовольствие. И перестраиваться я не собираюсь.

Пауза.

— До свидания, психолог.

Дверь закрылась. Гриша выдохнул. Посмотрел на мухомор.

— Ну что, — спросил он у него, — как тебе такая клиентка?

Мухомор промолчал. Но Грише показалось, что он слегка поник.

— Вот и я о том же.

***

А вот в архиве дела шли из рук вон плохо.

Проверив несколько верхних этажей, новоиспечённая группа столкнулась с новой, совершенно неожиданной проблемой. В принципе, пара-тройка сомнительных кандидатов нашлась, но и те наотрез отказались иметь какие-либо дела с Диогеном. У всех была одна и та же заученная цитата, произносимая с таким выражением, будто они репетировали её годами:

— С этим котом? Нет, спасибо. Он мне хуже горькой редьки!

В конце рабочего дня смертельно уставшие члены группы собрались в своём архиве и едва не переругались вдрызг.

— Нет, вы только посмотрите на них! — сорвавшимся до визга голосом начала Наталья Михайловна, яростно тыча пальцем в список, который от такого обращения сразу начал дымиться. — Один только о деньгах и думает! Я ему про долг перед Родиной, а он мне: «А какой оклад? И премиальные за риск?». Я ему про Вечность, а он про тринадцатую зарплату!

— Другой на Бали летит! — с театральной тоской подхватила Светлана Ивановна, закатывая глаза. — Говорит: «Мой внутренний баланс и чакры важнее какого-то Духа Места!». Я ему: «Скоро весь мир рухнет!», а он: «А на Бали тоже рухнет? Там же энергетика особенная, не должно».

— Третий в игрушках по ночам сидит! — горько фыркнула Елена Владимировна, поправляя очки, которые от возмущения всё время съезжали. — Спросила, готов ли он к подвигу. А он: «Подождите, у меня тут гильдия рейд проходит, подвиг может и подождать». Я говорю: «Подвиг не ждёт!», а он: «Танк не ждёт, если я отойду, всех порешат».

— А эти? — с леденящим презрением в голосе вступила Наталья Викторовна, поведя плечом, будто отряхиваясь от чего-то мерзкого. — Причёска такая, маникюр, педикюр… Смузи на завтрак, спирулина на обед и псилиум на ужин! От них даже Вещее Око видеть перестаёт — глаз режет запах эфирных масел и селф-кремов! Где в них сталь? Где огонь? Где тот самый дух, который горы сворачивает? Они горы сворачивать не будут! Они спросят, есть ли там блендер?!

Все разом повернулись к Диогену. Тот бесформенно растёкся по офисному креслу, демонстрируя уникальную кошачью способность принимать форму сосуда. Сейчас он напоминал дорогой брендовый костюм, из которого вынули кости, но забыли вытряхнуть непомерное эго.

— А тебя кто просил людей до белого каления доводить? — в унисон, с убийственным спокойствием выдохнули вещуньи. Четыре голоса слились в один хор праведного гнева. — Нам для миссии нужно было из офисного планктона богатырей выдернуть! А теперь они от нас по пожарным лестницам убегают! Ты для них как вестник апокалипсиса, между прочим! И мы теперь в том же чёрном списке, потому что с тобой в одном кабинете сидим!

Диоген медленно приоткрыл один глаз. Затем с деланным изяществом потянулся, едва не сбросив на пол монитор, и уставился на них взглядом, полным многовековой скорби. Глубины его обиды хватило бы, чтобы утопить в ней парочку материков.

— Кого «выдернуть»? — с горькой, язвительной иронией прошипел он. — Этих нежных фиалок? У которых нервный срыв от парочки невинных тимбилдингов? А я что такого сделал-то? Я просто внедрял древние практики в их унылую рутину!

Он резко сел прямо, возмущённо поправив галстук.

— Бухгалтерия! Я что, зло какое-то совершил? Ну встроил я им в программу «1С» свою фирменную колыбельную. Подумаешь! Как только они нажимали «Свести годовой баланс», из колонок начинал звучать мой убаюкивающий шёпот. Да, половина отдела уснула летаргическим сном прямо на клавиатурах! Но зато какой у них теперь здоровый цвет лица! Я им нервную систему спас, а они на меня жалобу в профсоюз накатали!

Кот разгорячился. Ручка, неосторожно оставленная на краю стола, была им методично, чисто кошачьим движением сброшена на пол.

— А эти небожители с пятого этажа! Топ-менеджмент! — Диоген всплеснул руками. — У них важнейшие переговоры с инвесторами по видеосвязи. Я всего лишь зашёл в переговорку, сел перед веб-камерой и применил лёгкий гипноз Баюна. Я просто смотрел шейхам в глаза и молча внушал им перевести триллион рублей в фонд «Спасения манулов»! Это была проверка их духовной стойкости! А наши директора почему-то решили, что я сорвал контракт, когда шейхи начали мурлыкать в камеру! Где благодарность за привлечение инвестиций в фауну?!

Вещуньи смотрели на него молча. Каменно. Четыре статуи возмездия. Почувствовав, что поддержки не будет, Диоген только сильнее разошёлся.

— Отдел безопасности! — отчаянно фыркнул он, и его невидимый хвост, казалось, яростно захлестал по бокам. — Ходят с важными лицами, всё проверяют. Я им биометрию на дверях перепрограммировал! Теперь, чтобы попасть в свой отдел, мало приложить палец. Нужно почесать сканер за ушком и правильно мяукнуть! Не попал в тональность — дверь бьёт током! Это развивает эмоциональный интеллект и голосовые связки! Пусть тренируются, раз они служба безопасности!

Он тяжело вздохнул, закатив глаза к потолку.

— А что я с отделом кадров сделал? Да ничего! Просто обновил их психологические тесты для соискателей. Добавил пару вопросов на сообразительность. Например: «С какой стороны лучше обгладывать кости поверженного врага?» или «Как вы отреагируете, если ваш начальник окажется двенадцати тысячелетним божеством?». Те, кто отвечал неправильно, автоматически получали отказ и направление к психиатру. Я им облегчил поиск кадров! А они меня идиотом обозвали!

Он нервно вскочил и прошёлся по архиву мягким, пружинящим шагом.

— А IT-отдел! — продолжил он, уже почти задыхаясь от искренней обиды. — Я им всего три свои древние загадки задал! Три! Их хвалёная нейросеть думала над ними два часа, а потом выдала ошибку «Смысл бытия не найден» и сама отформатировала себе жёсткие диски! Я им доказал превосходство древней магии над искусственным интеллектом! А этот их бородатый сисадмин гонялся за мной с битой и кричал, что я «уронил продакшен»! Я за двенадцать тысяч лет ни разу цивилизацию не выронил, какой ещё продакшен?!

Диоген остановился, прижав руки к груди.

— И что в этом такого? Я повышаю им скорость мысли! Развиваю креативность! А они… они ставят мне на собраниях стул поближе к кулеру, потому что знают, что я ненавижу воду! И прячут от меня зелёную лазерную указку для презентаций! Вот она, людская мелочность!

Он уже собирался замолчать, но вдруг вспомнил ещё.

— А, да! — кот вскинул лапу, чуть не сбив светильник. — Столовая! Я вообще ничего плохого не сделал! Просто слегка изменил название меню. Теперь вместо «комплексный обед» там написано «испытание духа». Для мотивации! Чтобы люди понимали, что обед — это не просто приём пищи, а подвиг! Они почему-то не оценили философскую глубину! А всё остальное и вспоминать не буду, не стоят мои шутки ненависти людской.

Он с достоинством одёрнул пиджак и вздёрнул подбородок.

— Я просто умнее их всех, и это неоспоримый факт. А то, что они обижаются… так это их проблемы с самооценкой.

— Теперь нам боком выходит твоя самооценка! — не выдержала Наталья Михайловна. Её голос внезапно дрогнул от полного бессилия. — Кандидатов в богатыри у нас ноль! Ни одного! Даже те крепкие парни из техподдержки, которых можно было уговорить спасать мир, теперь при виде тебя крестятся степлером и бегут писать заявление по собственному желанию.

— Господи, — с неподдельным, животным ужасом прошептала Светлана Ивановна, закрывая лицо руками, — я не хочу просто исчезнуть из-за того, что наш проводник… окончательно зажрался!

— И стал совершенно профнепригоден! — жёстко, как приговор, добавила Елена Владимировна, сверкнув глазами так, что очки чуть не треснули.

Диоген замер на месте, будто его окатили ледяной водой. Шерсть на его спине мгновенно встала дыбом, хвост превратился в пушистую щётку.

— Я?! Я зажрался?! Я профнепригоден?! — его голос из шипящего шёпота перешёл в оглушительный, яростный рёв. — Да вы на себя посмотрите! Вы — Вещуньи! Вам должно было Вещее Око подсказать, где искать! А вы что?!

Он тяжело дышал, смотря на них полными горькой обиды глазами.

— Связался с вами… Думал, помощь от вас какая будет. Ан нет! Вечно у вас то платье не такое, то маникюр облупился, то «ой, я на педикюр опаздываю», то «ой, у меня чакры не в балансе»! Вместо того, чтобы судьбу мира вершить, вы по спа-салонам шастаете!

— Ах, вот как! — вскочила, как ошпаренная, Наталья Михайловна, , побагровев от ярости. — А сам-то?! Кот-философ. Баюн. Это что за зверь такой? Ты кто, вообще, по сути своей?!

— Меня так бабушка назвала, когда котёнком маленьким подобрала! — взвыл Диоген с искренней детской болью и слезами в голосе . — Не трогайте бабушку, это святое! Это единственное святое, что у меня осталось!

Наступила тягостная, звенящая пауза, которую нарушила Светлана Ивановна, и её голос прозвучал с ледяной, убийственной вежливостью.

— Кстати, о бабушке… К ней, случаем, добры-молодцы не захаживали недавно? Не заглядывали на огонёк?

— Точно! — тут же подхватила Наталья Михайловна. — Ну, как раньше водилось: «Напои, накорми, баньку истопи, сказку расскажи». Может, там кто и завалялся?

— Вот, всегда эти богатыри халявщиками были, — театрально вздохнула Елена Владимировна, закатывая глаза. — То им баньку, то им кашу, то им медовухи налей.

Диоген вдруг поднял голову. В его глазах вспыхнула новая, жгучая обида.

— Издеваетесь? — прошипел он, — Где вы в современном Дальнем Подмосковье богатырей найдёте? Да мы там избу за высоким забором прячем, как какую-нибудь контрабанду! И, знаете, что? Никто не просит «напои, накорми»! Никто!

Он с такой силой ткнул лапой в сторону воображаемого Подмосковья, что чуть не потерял равновесие и не рухнул со стула.

— И у неё теперь другой интерес! — продолжил он, уже не в силах остановиться. — Ей названивают мошенники по мобильному: «Бабушка, скажите код из четырёх цифр, ваш внук попал в аварию, ему срочно нужна помощь!» И пошло-поехало! Хобби теперь у неё появилось, — его голос сорвался на фальцет — Она и порчи на них насылала, и проклятия, и болезни! Теперь даже на смерть делает! Профессионально! И что вы думаете? Одни убытки! Их от этого ещё больше становится! Это как тараканов травить: плодятся в геометрической прогрессии! А у неё потом нервы, давление скачет… Она ведь пожилой уже человек! Ей такие битвы со злом не по силам! Я ей говорю: «Бабушка, оставь ты их, не связывайся», а она: «А кто, если не я?».

Он закончил, тяжело дыша.

— Бабушка!.. — голос Диогена внезапно сорвался. — Моей бабушки тоже не будет! Ничего не будет! И избушки не будет! И бабушкиных пирожков! И её ворчания, что я мало ем!

— Всё, — Диоген решительно встал, смахнув с пиджака несуществующие пылинки. — Мне надо. Срочно. Выпить. Бар! Я в бар!

— С Нарэком? — автоматически вспомнила Светлана Ивановна.

— Можно и с Нарэком, — мрачно буркнул кот. — Уже всё равно… Какая разница, с кем пить перед концом света.

Но через минуту он вдруг дёрнулся, будто его ударило током.

— Нарэком?.. Ну конечно, НАРЭК!

Вещуньи, как по команде, переглянулись, и четыре пары глаз загорелись надеждой.

— У него сердце светлое, — почти благоговейно прошептала Елена Владимировна, прижимая руки к груди.

— И не трус, — утвердительно кивнула Наталья Михайловна. — Я помню, как он в том году в одиночку с обезумевшим лешим справился.

— Благородный, — добавила с надеждой Светлана Ивановна. — И дороги у него всегда чистые.

— И хитрости в нём нет, — заключила с облегчением Наталья Викторовна. — Ни капли. Совсем не умеет притворяться.

— И, главное! — Баюн уже судорожно, лихорадочно листал контакты в телефоне, его когти отчаянно стучали по экрану, оставляя царапины на стекле. — Он не скажет, что не хочет иметь со мной дел! Он же друг! Он меня ещё ни разу не послал! Даже когда я его в три часа ночи будил!

Он нашёл номер, прижал трубку к уху, зажмурившись в мучительном ожидании.

— Нарэк? Брат! Братишка, привет! — затараторил он, не давая собеседнику вставить ни слова. — Где ты?.. Слушай, бар-то в силе? А давай сегодня, а? У меня большие проблемы. Очень большие. Мне помощь нужна. Ты на машине? А, да ну её, машину! Я сейчас договорюсь, пусть до утра на стоянке начальства постоит. Отлично! Встречаемся у входа! Жди! Я лечу!

— Всё, — театрально провозгласил Диоген, поправляя пиджак и принимая величественную позу. — Иду вербовать первого богатыря. Методом задушевной беседы и культурного отдыха. Бар, виски, непринуждённое общение - и дело в шляпе!

— Нам тоже нужно посетить одно из этих культурных заведений, — властно заявила Наталья Михайловна, подбирая сумочку и поправляя воротник.

— Однозначно, — сразу же поддержала Елена Владимировна, с тоской глядя на свой маникюр. — После такого стресса мне требуется арт-терапия в виде хотя бы одного мохито. Или двух. Или трёх.

— И потом, — деловито добавила Наталья Викторовна, сметая в ящик стола папки с грифом «Вечно секретно» и даже не глядя, куда они падают, — если уж отправлять нас в небытие, то только после хорошей порции тирамису и крепкого коктейля. Я не намерена встречать конец света с чувством невыполненного долга перед своими вкусовыми рецепторами.

— Какое это счастье быть просто дамами, которые случайно зашли выпить по бокалу вина, — с лёгкой, почти девичьей улыбкой ответила Светлана Ивановна, поправляя причёску, глядя на своё отражение в тёмном экране монитора.

И вся компания: кот впереди, четыре вещуньи за ним, — гордо направилась к выходу из архива. Навстречу бару, виски и, возможно, спасению мира. Ну, или хотя бы хорошему вечеру.

Глава 9

Нарэк, проводив Гришу до ворот, спустился на подземную стоянку, где его ждал Баюн, нервно расхаживающий между бетонными колоннами.

— Нарэк!!! Как я рад тебя видеть! Ты даже не представляешь, насколько! — Диоген буквально набросился на него с бурными объятиями.

— Баюн, я, конечно, тоже рад тебя видеть. Но не настолько, чтобы лобызаться, — опасливо отстранился Нарэк, отбиваясь от кошачьих лап. — У тебя что, кредиторы объявились? Или ты кого-то в заложники взял и теперь тебя ищут? И тебе понадобился психолог?

— Хуже! — трагическим шёпотом выдохнул Диоген. — Всё гораздо, гораздо хуже! Но об этом в баре. Хорошо, без нежностей. Машина на стоянке у начальства, такси ждёт. Поехали!

И, нетерпеливо схватив Нарэка за рукав, потащил к выходу. Тот озадаченно покосился на горящие странным энтузиазмом глаза кота и позволил себя вести, с опаской думая, что, возможно, зря согласился сегодня пойти с ним в бар.

Приехав в ресторан на набережной, Нарэк не успел опомниться, как Диоген сразу сделал заказ, агрессивно тыча пальцем в меню:

— Это, это, это… и всё самое лучшее моему дорогому другу! И не переживай, сегодня за всё плачу я. Официант, в первую очередь — самые лучшие напитки. И покрепче. И пожалуйста, побыстрее!

Не дожидаясь ответа, он ловко сунул официанту в карман хрустящую купюру и

с преувеличенным облегчением откинулся на стуле. Но тут же встретился с испытующим, суровым взглядом Нарэка. Тот сидел, скрестив руки на груди.

— Кто ты и что ты сделал с настоящим Диогеном? — без тени улыбки, в упор спросил он. — Ты — древний бог, покровительствующий молодым, умным, красивым армянам? И ты захотел мне лично сказать, что я самый… ну, хотя бы умный?

— Ну что ты начинаешь? — попытался отшутиться кот, но голос его дрогнул. — Я что, не могу сделать широкий жест для лучшего друга?

— Ты? — Нарэк медленно, с убийственным спокойствием поднял бровь. — За четыре года, сколько я тебя знаю, ты ни разу не платил за себя! Хорошо ещё, что я от тебя не отхожу и успеваю в большинстве случаев заплатить за нас обоих. А сколько было историй, когда мы неслись по ночному городу с полными бумажниками, и всё потому, что «так веселее, и копейка рубль бережёт»? Или ты забыл, как пару раз нас менты «принимали», и мы платили штраф втрое больше, чем выпили и съели? А кто затащил меня в подпольное казино, где некто возомнил себя лучшим карточным шулером всех веков и народов, и, о чудо! Его тут же раскусили. И нас всего лишь просто выкинули на улицу… за шкирку… как назойливых котят?!

Диоген помрачнел. Маску беззаботного веселья сдуло с его лица, словно ветром. Он бегло обвёл взглядом полупустой зал, резко наклонился через стол и прошептал так тихо, что Нарэку пришлось буквально втянуть голову в плечи, чтобы расслышать:

— Ладно, братан, ты прав. Никакого широкого жеста. Мне отчаянно нужна твоя помощь. Такая помощь, за которую не жалко отдать и золотые горы. Ты же не откажешь своему коту-братке в деле… самой что ни на есть государственной важности?

— Ну, валяй, — с непробиваемым скепсисом протянул Нарэк, отодвигая свой бокал.

— Давай сначала выпьем, — засуетился Диоген, нагло игнорируя рюмки и наливая водки по полбокала. — Пей, это тебе поможет. Ты же знаешь, я в людской, да и в кошачьей психологии собаку съел.

Нарэк даже не удостоил это ответом, лишь скептически хмыкнул и сделал чисто символический глоток.

— В общем, если совсем коротко. Проснулся один тип, древний и о-о-очень могучий засранец. Он уже много раз стирал цивилизации людей и нелюдей под корень. Потом создали меня, и я как-то умудрялся спасти жизнь на этой земле. Не всё было гладко, конечно, но как-то, вкривь и вкось, мы выстояли. А теперь — новый раунд. Мы все можем бесследно исчезнуть.

— Умереть? — уточнил Нарэк

— Да, только смерть будет особенно ужасной. Люди станут постепенно забывать всё: куда идут, для чего нужно то или это, потом забудут себя. Полный распад личности. Нелюди… сначала их забудут люди, а потом они и сами забудут себя и растворятся, как сахар в чае.

— А что тебе мешает и сейчас, по-старому, «как-то, вкривь и вкось», остановить?

— Для этого нужны богатыри. А их у меня нет, — с неподдельным, гнетущим унынием констатировал кот. — Безбожно прошляпил время на подготовку.

— Ты это серьёзно?! — Нарэк буквально не верил своим ушам. — И ты об этом говоришь мне так спокойно, будто о погоде?

— Да, — Диоген с театрально-обречённым видом развёл руками. — И теперь, со стеклянной совестью, я объявляю тебя первым богатырём!

У Нарэка буквально отвисла челюсть. Он несколько секунд ошарашенно смотрел на кота, потом с недоумением на свой бокал, потом с отчаянием снова на кота.

— Диоген… — он медленно, с трудом поставил бокал на стол. — Я психолог. Я повышаю стрессоустойчивость у мифологических существ. Я в жизни меча в руках не держал! Максимум — скалку на кухне, когда бораки раскатывал, маме в детстве помогая!

— Меч? — фыркнул Баюн. — Да кому он сейчас нужен, этот древний хлам? Главное — тут! — он яростно ткнул рукой себе в грудь, а потом — прямо в солнечное сплетение Нарэка. — Чистое сердце, светлая душа, несгибаемая воля! Ну, и чтобы рост под метр восемьдесят был, а то коротышки как-то несолидно смотрятся…

— У меня нет ста восьмидесяти, — автоматически оправдываясь, ответил Нарэк.

— Ну и не надо! — на ходу переобулся, не моргнув глазом, кот. — И так сойдёт. Главное, чтобы в душе богатырь был, а не бездушный шкаф с мускулами.

— Послушай, я не подойду, это слишком серьёзно, я всё завалю! Давай ищи другого!

— ДРУГОГО НЕТ, ты меня услышал? — голос Диогена внезапно стал низким, твёрдым и безжалостным.

— Я не верю, вон сколько людей вокруг! Те же менты, что нас задерживали, — они и то повнушительнее меня будут!

— Нарэк, — кот опасно прищурился. — Нужны именно ведающие и с открытым сердцем. А они столько гадостей на своей работе насмотрелись … Да, мы с тобой не невинные херувимы, но у нас есть то, чего у них давно и бесповоротно нет: ещё живая, не окаменелая душа. Нарэк, включи голову. Иначе скоро никого не останется в живых. И твоей многочисленной родни тоже.

Нарэк судорожно сглотнул.

— Выбора у меня нет? — голос его дрогнул.

Баюн горько и безнадёжно покачал головой.

— Подожди… Ты сказал «богатырей». Я так понимаю, троих? Ещё двоих надо? — в голосе Нарэка внезапно зазвучала слабая, почти детская надежда, что он, хотя бы, не один.

Диоген выпил залпом, морщась, большими глотками.

— Ещё семерых. Всего восемь. Цифра смертельно сакральная.

— А сколько времени осталось? — спросил Нарэк, с опаской глядя на кота, будто ожидая удара.

— Неделя, — абсолютно мрачно ответил Диоген, не отводя взгляда.

— Ты что, совсем издеваешься?! — Нарэк подскочил на стуле. — Ты чем всё это время занимался? Как ты о своём проклятом предназначении забыл?

— Ну-у-у… — Диоген заёрзал, заморгал глазами. — Работал! Архив — он сам себя не упорядочит. Да и вещуньи эти… Ну, ты сам их видел. Каждая со своим непростым характером. Я им, понимаешь ли, моральную поддержку оказывал! Создавал хрупкий микроклимат в коллективе!

Нарэк молча смотрел на него с каменным, неумолимым лицом, заставляя кота беситься и ёрзать ещё сильнее.

— Ну, ладно! — взорвался наконец, срываясь на крик, Баюн. — У меня престарелая бабушка на руках, между прочим! И я помнил. До двадцатого века каждый день помнил. А потом… всё завертелось. Революция, война, БАМ, лихие девяностые… Эти дурацкие ваучеры на рынке сами себя не скупят. Потом отдел архива в самой большой корпорации, адская ответственность… И точка. Всё уже случилось. Да, я окончательно оплошал.

В его голосе слышалась непритворная, выстраданная усталость. Он смотрел на Нарэка уже не как проказливый кот, а как древнее, измождённое существо, которое слишком долго тащило свою неподъёмную ношу.

— Я просто… невыносимо устал помнить, — глухо, почти про себя, добавил он, с отвращением отодвигая свой бокал.

— Спокойно, возьми себя в руки, Нарэк, — строго сказал сам себе Нарэк и решительно опрокинул бокал. — Надо подумать трезво.

Они посидели минуту в глухом молчании.

— Гоша! — внезапно, словно озарённый, оживился Нарэк. — Гоша — самая идеальная кандидатура. Лучше него просто нет!

— Точно, — с силой хлопнул себя по лбу Диоген. — Я же его помню, твоего закадычного кента. Он вроде как маг же, по-моему?

— Он гениальный маг-теоретик! — Нарэк уже лихорадочно доставал телефон, чтобы набрать Гошу, но абонент оказался недоступен. — Он же в сверхсекретном отделе… Может быть где угодно.

— Ой, ерунда это всё! —отмахнулся кот. — Мы на высшем приоритете, у нас карт-бланш.

Он с важным и деловым видом набрал номер.

— Алло, добрый вечер… Да, продвижение есть, одного нашёл, ещё одного в уме держим. Нужно его срочно освободить от дел. — Кот продиктовал фамилию, скорчил гримасу. — Ну, нельзя вам такие крепкие выражения употреблять, вы же солидное начальство… Понял. Жду.

Как только он положил телефон, официант принёс первые блюда.

— В командировке Гоша. На глухом Севере. Туда три дня только по тундре добираться, — бормотал с полным ртом Диоген. — Высылают ему замену через материализатор. Завтра будет.

— Ладно, что есть, то есть, — покорно вздохнул Нарэк, механически накладывая себе салат. — А ты мне про эти испытания рассказывай. Что там, в сущности, происходит?

— Не знаю. Он стирает мне память.

— Жёстко.

— Жизнь вообще не сахар. — Снова став серьёзным, вздохнул Диоген, возвращаясь к еде. — Но одно скажу… Он всегда бьёт по самому больному. По тому, что народ в эту эпоху забыл или предал. Так что готовься, братан. Скоро узнаем, в чём нынче наша главная слабость.

Так они и провели вечер: ели, пили и отчаянно перебирали кандидатов.

В конце концов, Нарэк с обречённым видом поднял руки:

— Ладно. На выходных поеду к родителям, повидаюсь с ними и с сестрёнкой. А то мало ли, что…

— Я тоже к бабушке, — кивнул, глядя в пустоту, Диоген. — Давно не был.

***

Утро у начальника отдела межвидовой адаптации выдалось непростым.

Соломон Давидович сидел за столом и перечитывал бумагу уже в пятый раз. Пальцы слегка дрожали. Не от старости — от гнева, который он тщетно пытался загнать обратно в клетку.

— Это что за… — начал было он, но Светочка, стоявшая перед ним с безупречно невозмутимым лицом, мягко перебила:

— Разнарядка, Соломон Давидович. Сверху. С подписью и печатью.

— Я вижу, что с печатью, — голос его сел от напряжения. — Я спрашиваю: на каком основании они забирают моего сотрудника на какую-то проверку персонала?

Светочка деликатно кашлянула.

— Группа сформирована по личному распоряжению… — она назвала должность, от которой у Соломона Давидовича дёрнулся глаз.

Он отшвырнул бумагу, поднялся, прошёлся по кабинету. Остановился у окна. За стеклом всё та же Москва, всё те же люди, понятия не имеющие, что происходит на самом деле.

— Нарэк — психолог, — процедил он. — У него нет допуска к секретным проверкам. У него вообще нет компетенций для этого. Он молодой специалист, который и так закрывает в отделе слишком много дыр, понимаете? А они…

Он резко замолчал, стиснув зубы. Потом медленно, с усилием выдавил:

— Как мы без него будем справляться? У нас каждый работник на вес золота. А тут — забирают. Насовсем. В неизвестность.

Светочка подошла ближе. Очень спокойно. Очень мягко.

— Соломон Давидович, — сказала она. — Вы же понимаете. Это не проверка персонала.

Он медленно повернулся.

— Что?

— Это не проверка, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. — В группу входит архив. С Баюном.

Соломон Давидович замер. Медленно снял очки, протёр их, надел обратно. Словно надеялся, что мир после этого станет прежним.

— С Баюном, говоришь? — переспросил начальник, и в его голосе вдруг появились странные нотки. Не страха. Не удивления. А что-то вроде… ностальгии? — Так, так, так…

Он откинулся в кресле, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. Светочка ждала.

— Я знаю Диогена как облупленного, — наконец произнёс Соломон Давидович. — Благодаря ему, между прочим, я в молодости попал в руки Бехтерева.

— Простите? — Светочка моргнула. Этого она не знала даже по дорогам.

— А было дело, — начал Соломон Давидович . — Начало прошлого века. Я тогда ещё совсем зелёным был. Беспризорником. Шпаной. Но видел сущности — это у меня с детства открылось. Дар такой. Не очень прибыльный, скажу я тебе, когда ты пацан без роду и племени. Баюн меня подобрал. Увидел на улице, почуял во мне ведающего. И решил, что такой талант пропадает зря. Причём, не в том смысле, что надо меня учить, а в том, что надо повеселиться.

Светочка прищурилась:

— Что он удумал?

— А он придумал проверить своего старого друга, — усмехнулся Соломон Давидович. — Владимира Михайловича Бехтерева. Знаешь, чем он на самом деле занимался, помимо психиатрии?

— Знаю, — кивнула Светочка. — Исследованиями нечисти. Работал под грифом «секретно». Собирал материалы по сущностям, изучал их взаимодействие с людьми. Многие его труды до сих пор в архивах лежат, простым людям недоступны.

— Вот именно, — Соломон Давидович постучал пальцем по столу. — И Диоген решил, что будет забавно… ограбить его дом.

— Что?! Узнаю Диогена!

— Да, в прямом смысле, — рассмеялся он, — Диоген сказал: «Соломон, если ты действительно видишь сущности, давай проверим, на что ты способен. Пойдём на прибыльное дело».

— И вы согласились?

— Я был молодой, голодный и верил коту на слово, — вздохнул Соломон Давидович. — Тем более, Диоген наобещал, что дом ломится от добра. И мы пошли. Ночью. Диоген в кошачьей ипостаси прошёл вперёд, разведал обстановку. Я уже добрался до кабинета, открыл сейф…

— И?

— И там не было ничего ценного, — усмехнулся Соломон Давидович. — Ни золота, ни драгоценностей. Только старые папки, рукописи, какие-то камни непонятные. А когда я обернулся, в дверях стоял сам Владимир Михайлович. С лёгкой улыбкой.

— И что он сказал?

— Сказал: «Молодой человек, я давно ждал, когда за этим сейфом придут. Только обычно воры забирают то, что понимают. А вы, я смотрю, даже не знаете, что в моём сейфе лежат настоящие сокровища».

— И вы?

— А я стоял и краснел. Диоген сидел рядом, делал вид, что он просто кот. А Бехтерев посмотрел на нас обоих и произнёс: «Вижу, Баюн, опять хулиганишь. Нашёл себе ученика, а учишь его не тому, чему надо».

Соломон Давидович откинулся в кресле.

— Потом он меня чаем напоил. Расспросил, откуда я, кто родители, как научился видеть сущности. А когда узнал, что я беспризорник, сказал: «Будешь учиться. Очень много учиться. Сначала — медицина. Потом — всё остальное. А когда получишь знания, я заберу тебя к себе и научу, как использовать этот дар».

Соломон Давидович помолчал.

— И он сдержал слово. Я учился. Сначала на медицинском, потом — специальные курсы, потом — секретная практика. И всё это время он за мной присматривал. Как за учеником, в котором видел будущее.

— И вы стали тем, кем стали, — тихо сказала Светочка.

— Стал, — кивнул он. — Потому что один старый кот решил пошутить, а другой старый профессор решил дать шанс беспризорнику. Диоген потом признался, что специально привёл меня к Бехтереву. Говорит: «Ты, Соломон, пропадёшь на улице. А тут тебе и образование, и дело, и секретность. И Бехтереву новый помощник нужен. Всё честно».

— Так это была не шутка?

— Шутка с двойным дном, — усмехнулся Соломон Давидович. — Диоген притворился, что хочет ограбление устроить, а на самом деле меня к Бехтереву пристроил. Чтобы я не пропал. Чтобы мои способности не пропали.

Соломон Давидович помолчал. Потом медленно поднял глаза на Светочку.

— И, если этот кот забрал Нарэка, — сказал он, и в его голосе не было ни вопроса, ни удивления, только тяжёлая, свинцовая уверенность, — значит, дело серьёзное.

Он выдержал паузу и посмотрел на Светочку.

— И не в масштабах одной, пусть и очень большой, корпорации.

Светочка встретила его взгляд.

И кивнула.

Твердо.

Без привычной секретарской улыбки.

Просто кивнула.

И этого было достаточно, чтобы Соломон Давидович понял всё.

— Понятно, — сказал он тихо. Посмотрел на бумагу, которую всё ещё держал в руке. — Это уже не важно. Всё уже решилось. Без меня. И без моего согласия. Осталось только ждать. И смотреть, чем всё это закончится.

***

Наталья Юрьевна сидела в своём кабинете. В кабинете главного бухгалтера всей корпорации. Он был идеален. Как и всё, что её окружало. Строгие линии, дорогая мебель, безупречный порядок на столе — даже стопка отчётов лежала под идеальным углом. На отдельном столике мерцал малахит.

Она сидела в своём кресле, поправляя серёжку — тяжёлый изумруд в старинной оправе, подарок мужа. В окно лился утренний свет, такой же ровный и спокойный, как её жизнь. Или, по крайней мере, та её часть, которую видели другие.

Наталья Юрьевна вздохнула.

Не потому, что было плохо. Просто… задумалась.

В голове крутился этот разговор в архиве. Конец света, богатыри, Древний Дух, проснувшийся раньше времени. И кот, который наконец-то вспомнил, кто он есть. Всё это было где-то там, за стенами её бухгалтерии, в мире, где она была не просто Натальей Юрьевной, начальником отдела, а Хозяйкой Медной горы.

Она провела рукой по столешнице. Под пальцами мелькнула зелёная искра. Малахит отозвался где-то глубоко, на уровне, не понятном обычным людям.

Вот уже который век, — подумала она, — я сижу в этих кабинетах, считаю чужие деньги, отбиваюсь от проверок, строю из себя железную леди. А где-то там…

Она не закончила мысль. Перед глазами возникло лицо.

Алексей. Высокий, плечистый, с руками, которые умели всё: держать кирку, чертить планы, гладить её по волосам. Мягкий. Умный. С ним не надо было играть роль. С ним можно было просто быть.

Каждый век он был разным. То каменотёс, то горнодобытчик, то горный инженер, проектирующий шахты. Всегда связанный с землёй, с недрами, с тем, что она чувствовала каждой клеточкой своего существа. Всегда высокий, широкоплечий, пахнущий камнем и потом. Всегда тихий, спокойный, умный. Всегда её.

В этот раз он пришёл в её жизнь не из шахты, а из офиса. Из той самой корпорации, где она работала. Только он был не в бухгалтерии. Он отвечал за то, ради чего вся эта корпорация, собственно, и существовала. За трубы, которые тянутся по дну северных морей. За газ, который идёт под водой из России в Европу. За самый большой и сложный проект, который только можно было придумать в этой стране.

Когда она впервые услышала, чем он занимается, внутри что-то дрогнуло. Он говорил про подводные газопроводы, про глубины, про давление, про металл, который лежит на дне и не ржавеет десятилетиями. Про то, как важно, чтобы труба не дала трещину там, где её не достанет ни один ремонтник. Она слушала и чувствовала: вот оно. То, что ей близко. То, что она понимает без слов. Земля, недра, глубина, только вместо камня сталь, вместо руды — газ.

Познакомились они на корпоративе. Она чувствовала себя чужой среди этих пластиковых улыбок, пока не увидела его. Он стоял у окна, смотрел в темноту и говорил кому-то по телефону про давление в трубе и график укладки. Она не удержалась, подошла. Спросила что-то про глубину залегания и коррозию, которую невозможно увидеть снаружи. Он улыбнулся.

«Вы знаете о таких вещах?» — спросил он. «Знаю», — ответила она. Это была чистая правда. Она знала про давление, про металл, про то, что лежит под землёй и под водой, задолго до того, как люди научились это доставать.

Они проговорили всю ночь. О трубах, о сварке, о том, как чувствовать металл, когда он живёт своей жизнью под толщей воды. Он рассказывал, она слушала и удивлялась: как точно он понимает то, что она чувствовала тысячелетиями. Как будто сам был из тех, кто рождается в недрах.

Потом был разговор, короткий, как удар кирки: «Выйдешь за меня». Не вопрос — утверждение. Она не стала ломаться. Сказала: «Хорошо». И всё. Два камня нашли друг друга.

Он не знает, кто она. Думает, что она просто умная, красивая женщина, которая работает в большой корпорации. Что её малахит — просто коллекция. Что её знания о металлах — от чтения и живого ума. Он не знает, что при рассказе про давление в трубе она чувствует, как где-то глубоко, под дном моря, отзываются старые жилы. А когда он чертит планы новых укладок, она видит их под водой до того, как они лягут на дно.

И это правильно. Так было всегда. Каждый век она находила его. Это была её игра. Её единственная слабость.

Сейчас он, наверное, уже на работе. В каске, с планшетом в руках, смотрит на очередной проект и чувствует, как под водой дышит металл. И, может быть, тоже думает о ней. О своей жене, которая странно много знает о трубах и иногда смотрит так, будто умеет видеть сквозь тысячу лет.

Наталья Юрьевна улыбнулась.

— Ладно, — сказала она вслух. — Будем жить дальше, пусть и недолго. В архиве сами разберутся. А у меня, между прочим, квартальный отчёт и муж, который сегодня обещал прийти пораньше.

Она взяла со стола планшет, открыла отчёт. Но перед глазами всё ещё стоял он: высокий, широкоплечий, с руками, пахнущими металлом и счастьем.

Вот он, мой самый главный камень, — подумала она. — И я его нашла. В этот раз точно нашла.

Она посмотрела на малахит на столике. Камень мерцал в ответ, словно улыбаясь.

И тут в приёмной раздался голос секретарши:

— Антон Алексеевич, Наталья Юрьевна очень занята. Она просила передать, что её сегодня…

— Я слышал это уже двадцать семь раз за сегодня, — раздался спокойный, ровный голос, от которого у Натальи Юрьевны задёргался глаз.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина. Лет тридцати. Идеально выбритый. Идеально причёсанный. В костюме, который сидел так, будто его шили на заказ, хотя Наталья Юрьевна точно знала — он покупает одежду в обычных магазинах, просто вешает на плечики с идеальным расстоянием между вешалками.

— Наталья Юрьевна, — Антон Алексеевич вошёл в кабинет с папкой в руках. — Я по поводу отчёта за прошлый квартал.

— Какого отчёта? — она даже не подняла головы. — Я все сдала.

— Все, кроме одного, — он положил перед ней тоненькую папку. — У вас не хватает подписи на третьей странице. Я уже семь раз приносил. Вы каждый раз говорили, что подпишете. И каждый раз…

— Антон Алексеевич, — Наталья Юрьевна подняла глаза и посмотрела на него. — Вы не находите, что семь раз — это перебор?

Он ни капли не смутился.

— Восемь, — спокойно поправил он. — Восьмой — сейчас. Если вы подпишете, девятого не будет.

Она взяла папку. Подписала. Протянула обратно.

— Всё?

— Всё, — он взял папку, развернулся и вышел. Дверь закрылась без единого звука.

Наталья Юрьевна откинулась в кресле и выдохнула.

— Лида, — нажала она кнопку селектора. — Я же просила: меня для Антона нет. Что бы он ни сказал, как бы ни выглядел — меня нет. Я в командировке. В декрете. Ушла в монастырь. Придумай что-нибудь.

— Пыталась, — голос секретарши звучал виновато. — Он нашёл меня в буфете. Сказал, что знает, что вы на месте, потому что каждый день отслеживает время вашего появления в офисе.

— Каждый день? — Наталья Юрьевна прикрыла глаза. — Это не сотрудник, это шпионская программа в человеческом обличии.

Она открыла телефон, нашла Светочку.

— Света, привет. Отведи мне дороги. От моего кабинета. Чтобы этот… — она запнулась, подбирая слово, — этот образцовый бухгалтер ходил ко мне не чаще семи раз в день. Хотя бы.

— Семь раз в день? — голос Светочки звучал удивлённо. — Наташ, а он сколько ходит?

— Без конца, — посетовала Наталья Юрьевна. — Восемь. С утра. Я только что подписала восьмую бумажку.

Светочка на том конце провода помолчала. Потом тихо сказала:

— Сделаю. Постараюсь.

— Спасибо, — Наталья Юрьевна положила трубку.

Через десять минут в дверь постучали. Она замерла.

— Наталья Юрьевна — голос секретарши. — Вам уведомление пришло.

— Какое ещё уведомление?

— Из отдела кадров. Вашего сотрудника, Антона Алексеевича, освобождают от работы в бухгалтерии на семь дней.

Наталья Юрьевна замерла.

— Что?

— Он курирует группу по проверке поведения персонала на рабочем месте, — голос секретарши стал чуть тише. — С сегодняшнего дня. На семь дней.

— Какую группу? — Наталья Юрьевна встала. — Какая ещё проверка? У меня отчёт на носу, он единственный, кто может с ним справиться! Он всё помнит, всё видит, он… он идеальный бухгалтер! А они его забирают?!

Она схватила телефон. Набрала Светочку.

— Света, ты что сделала?!

— А что? — голос Светочки звучал абсолютно невинно.

— Я просила, чтобы он ходил ко мне пореже! А не чтобы его вообще убрали! У меня отчёт! Он один только знает, где у меня какая цифра! Он единственный, кто может это всё свести!

— Наташ, — голос Светочки стал мягче. — Ну, отдохнёшь от него семь дней. Может, перед концом света это и к лучшему.

— Какой конец света? — рявкнула Наталья Юрьевна. — У меня отчёт!

— А у нас — проверка персонала, — спокойно сказала Светочка. — И вообще, это месть.

— Месть? Кому?

— Баюну.

Наталья Юрьевна замерла.

— При чём здесь Баюн?

— А он, — голос Светочки стал чуть насмешливым, — очень не любит, когда всё идеально. Когда всё по правилам. Когда каждая копейка на своём месте, а отчёты сданы вовремя. Ему подавай хаос, творчество, вдохновение и отсутствие порядка. Твой Антон Алексеевич — идеальный бухгалтер, который достал даже тебя. Представляешь, что будет, когда он попадёт к Баюну?

Наталья Юрьевна села обратно в кресло.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что Диоген Винсентович сейчас получит такого человека, которого он заслуживает. Семь дней. В одной команде. И никакой возможности от него спрятаться.

Светочка помолчала и добавила с лёгкой, почти незаметной улыбкой в голосе:

— Отдохни, Наташ. Семь дней — это не Вечность. А может, и Вечность. Смотря как посмотреть.

Наталья Юрьевна медленно положила трубку.

Посмотрела на пустой стул, на котором ещё недавно сидел Антон Алексеевич с идеальной папкой и идеальной подписью под идеальным углом.

И вдруг улыбнулась.

— А ведь и правда, — сказала она вслух. — Пусть теперь Диоген с ним пообщается.

***

Во вторник утром зазвенел колокольчик, созывая всех на внеплановую утреннюю планерку.

«Прекрасно, — мрачно подумал Гриша. — Сейчас Соломон Давидович начнёт свой утренний мотивационный сеанс, и мой день окончательно станет похож на плохой анекдот».

Соломон Давидович, как всегда, стоял во главе стола, излучая невозмутимость тибетского монаха. Но сегодня в его глазах, помимо обычной отеческой заботы, сквозила лёгкая, тщательно скрываемая озабоченность.

— Коллеги, друзья, винтики нашего большого и слегка безумного механизма! — начал он, и его голос, густой и бархатный заполнил собой деловую атмосферу утра. — Начинаем эту неделю с небольшой, но важной кадровой перестановки. Наш незаменимый Нарэк отправился в срочную командировку. В другое, стратегически важное подразделение.

По залу пронёсся негромкий вздох. Никто не удивился. Слово «командировка» здесь часто означало всё, что угодно — от переговоров с водяным в ближайшей канализации до отлова сбежавшего мазерати-нави.

— Это — огромное доверие и доказательство высочайшего профессионализма нашего Нарэка! — Соломон Давидович воздел руки, словно благословляя невидимого отъезжающего. — Его светлый ум и стальные нервы сейчас нужны там, где решаются судьбоносные для всей нашей структуры вопросы! Гордитесь, друзья! Мы все причастны к его успеху!

Речь была бравурной, пафосной и абсолютно пустой. Она никого не взбодрила. Напротив, повисла в воздухе тяжёлым, предсказуемым грузом. Каждый в этом зале уже мысленно прикидывал, кому перепадут самые сложные «нарэковские» дела.

И Соломон Давидович, сделав театральную паузу, с прискорбием подтвердил эти немые догадки.

— Пока наш брат-воин выполняет эту почётную миссию, — продолжил он, и его голос внезапно лишился бархатистости, став простым и деловитым, — нам предстоит взять на себя часть его нагрузки. Распределение клиентов уже у вас в почте. Светочка, будьте добры, усильте, пожалуйста, график дежурств. Клиентская база, к сожалению, не уменьшилась. Напротив.

Последняя фраза прозвучала, как приговор. По залу пронёсся новый, на этот раз более громкий и откровенно стонущий вздох.

Гриша сидел и смотрел на свободное место, где всегда сидел Нарэк. Мысль о том, что его единственный друг и наставник в этом хаосе теперь недоступен, заставила его растеряться. Впервые за всё время работы он почувствовал себя по-настоящему одиноким в этом странном, полном нечисти и абсурда мире. Без Нарэка, который всегда знал, куда идти и куда наступать, чтобы не провалиться в очередной магический коридор.

«Прекрасное начало, нечего сказать», — прошептал он в пустоту, пока голос Соломона Давидовича, снова ставший бархатным, заводил свою старую пластинку о «командном духе» и «вызовах, закаляющих характер».

Характер, возможно, и закалялся. А вот желание жить у коллег таяло на глазах, как утренний иней.

***

В это самое время в архиве царила атмосфера, странным образом сочетающая безнадёжное уныние и светский раут в роскошном салоне.

Баюн, у которого усы вибрировали от напряжения, метался по комнате, как тигр в клетке. Он то подходил к окну, то бросался к стеллажам, то замирал посреди комнаты, прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ему.

А в эпицентре шторма царил невероятный оазис спокойствия. Вещуньи, словно забыв о неминуемом апокалипсисе, устроили настоящий салон. Они усадили Нарэка в самое мягкое кресло, накрыли его пледиком и с материнской нежностью поили ароматным чаем с бергамотом, подсовывая печенье ручной работы.

— Ну, выпей, милок, согрейся, — ворковала Наталья Михайловна,

— А печеньки-то наши пробовал? — подхватила Светлана Ивановна. — В них секретный рецепт, помогает от тоски и уныния.

— И от конца света, между прочим, тоже, — с мрачным юмором добавила Елена Владимировна.

Нарэк, сражённый такой заботливой атакой, покорно жевал и чувствовал, как паника постепенно сменяется ощущением нереальности происходящего.

И тут эту идиллию нарушило появление новой фигуры.

В архив, не скрывая возмущения, ввалился Гоша. На нём был походный комбинезон, пахнущий ветром и магией далёких земель, а на лице читалось чистейшее недоумение человека, которого оторвали от раскопок древнего артефакта неизвестно, ради чего.

— Я не понял? — прогремел он, снимая с плеча увесистый ранец и с грохотом опуская его на пол. — Меня? Гошу? Физика-теоретика, выдернули из самой интереснейшей командировки с поля аномалий, где я чуть ли не квантовую пену руками трогал? Срочно телепортировали сюда? В архив? ЗА ЧТО?!

— О, Гоша, друг! Заждались! — взревел Баюн, с облегчением набрасываясь на нового гостя, словно на спасательный круг. — Ты не кипятись, не время сейчас! Садись вот, чайку с плюшками, шоколадку бери, не стесняйся!

— Не надо мне вашей шоколадки! — отмахнулся Гоша, сверкнув глазами. — Нарэк, чё за фигня вообще происходит? Объясни!

Нарэк с мученическим видом отхлебнул из своей фарфоровой чашки.

— Гош, лучше возьми и съешь шоколадку, — с неподдельной грустью посоветовал он. — Правда. Может, последний раз в жизни. У нас, понимаешь ли, конец света на носу.

Гоша, сын офицера, прошедший не одну боевую стычку с хаотическими сущностями, оценивающе посмотрел на нервно подрагивающего кота, на вещуний с их печеньками и на отрешённого Нарэка.

Сыновний и магический стержень взяли верх над его возмущением. Гоша сразу поверил в неизбежное.

— Ладно, — сдавленно произнёс маг-теоретик. — Давайте мне ваши плюшки. И шоколадку. И чаю налейте.

Глава 10

Выслушав всё, Гоша откинулся на спинку стула. В его глазах горел не страх, а холодный, аналитический огонь. Физик принялся систематизировать информацию, как настоящий учёный на пороге великого открытия, пусть это открытие и вело к вероятному концу света.

— Так. Резюмируем, — начал он, перечисляя пункты по пальцам. — Мы имеем дело с Духом Места. Сущность: сверхмощная. Способ воздействия: проверка «на вшивость» целого народа через восьмерых избранных. Способ нейтрализации: неизвестен. Главный вопрос: его нельзя убить?

— Конечно, нельзя! Спятил? — фыркнул Баюн, нервно теребя свой хвост. — Как ты попробуешь убить память? Ты её можешь подавить, исказить, но не вычеркнуть. Она всегда найдёт лазейку, чтобы напомнить о себе. Обычно — очень болезненно.

— Понятно. Следующий пункт, — невозмутимо продолжил Гоша. — Его нельзя изолировать?

Он посмотрел на кота, тот молча кивнул. Гоша тяжело вздохнул.

— Значит, стандартные протоколы сдерживания супер-угроз не работают. Вывод: нам нужно, по сути, сдать... дипломную работу. Выполненную в полевых условиях, без права на ошибку, без вспомогательной литературы и без единственного шанса на пересдачу. И, если что-то пойдёт не так, — Гоша хрустнул костяшками пальцев, — вероятно, придётся драться. Метафизически или физически — пока не ясно. Кстати, больной вопрос: богатыри... всегда выживают?

Баюн, услышав это, словно сдулся. Вся его энергия, все его клоунские ужимки разом испарились. Он горько, по-стариковски, опустился на стул.

— Нет, — прошептал он. — Не всегда. Я... я уже столько раз провожал таких. Молодых. Смелых. Глупых. Умных. Самых лучших. И я... я несу память о них. Веками. Это самая тяжёлая часть работы.

В архиве повисла тягостная пауза. Даже вещуньи перестали шептаться, глядя на внезапно постаревшего кота.

— Ясно, — абсолютно спокойно, без тени паники, ответил Гоша. Его военная закалка опять сработала. — Итак, текущий расклад: богатырей всего двое. Нам нужно собрать за неделю ещё шестерых. Значит, надо думать. Срочно.

— Думать-то когда? — с тоской в голосе вставил Нарэк, до этого сидевший в ступоре. В его голове уже рисовались картины бегства. — Может... может, просто свалить? Забрать семью, друзей и просто уехать подальше?

— Бесполезно, братан, — Баюн горько усмехнулся, снова став самим собой. — Это не локальная угроза. Это системный сбой. Если этот Дух не проведёт проверку здесь, он может запустить цепную реакцию. Другие Духи Памяти Места по всей планете начнут просыпаться, чувствуя слабину. И тогда... — он развёл лапами, — тогда всеобщий каюк человечеству, да и не только ему. Бежать некуда. Все билеты на круиз уже кончились.

Гоша встал и подошёл к огромной карте мира, висевшей на стене.

— Значит, остаётся только один вариант, — сказал он, глядя на переплетение стран и континентов. — Сдать этот дурацкий экзамен на «отлично». И желательно — без потерь в составе группы. Приступаем к подбору кадров. У нас всего неделя, чтобы найти шестерых святых идиотов с пуленепробиваемой психикой в этом сумасшедшем мире. Что может быть проще?

***

Пока Гоша вникал в суть грядущего апокалипсиса, пытаясь переварить тот факт, что квантовой пене теперь придётся подождать, Гриша сидел в своём кабинете и принимал клиентов. Он понимал, что теперь ему предстоит работать не только со своими, но и с теми, кто всегда ходил к Нарэку. Сидя за столом и перебирая папки, он чувствовал себя сапёром-пионером.

Первый клиент из списка Нарэка постучал в дверь.

— Войдите, — сказал Гриша, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Дверь открылась, и в кабинет вошла женщина. На первый взгляд — милейшая дама неопределённых лет в строгом платье, с аккуратной причёской и кружевным платочком, который она держала наготове. Но Гриша уже давно научился смотреть не на первый взгляд.

Очки сделали своё дело.

Над головой клиентки клубился едва заметный фиолетовый туман. Он не рассеивался, а медленно вращался, как маленькое личное облачко, и от него слезились глаза и хотелось чихнуть. А на её сумочке, увешанной брелоками, прямо на переднем плане, сидело крошечное, но невероятно злобное вязаное чучело. Оно смотрело на Гришу двумя чёрными глазками- бусинами.

Гриша машинально, не сводя глаз с чучела, потянулся к планшету.

Экран мигнул и выдал:

Ольга Михайловна Требунская — Обдериха. Банный дух, специализация - наказание мужчин за нарушение границ. Практикует бытовую магию, проклятия средней тяжести, особенно преуспела в конфликтах с зятьями. По должности — начальник экономического отдела дочернего предприятия. Энергетический потенциал: высокий. Рекомендуется проявлять максимальную вежливость и не спорить. Последствия для неподготовленного собеседника: от лёгкого недомогания до недельного запора у всех, кого она упомянет. «И это — легко отделался».

Гриша сглотнул.

И поднял глаза.

— О, Григорий, я рада вас видеть! — всхлипнула Ольга Михайловна, прижимая платочек к глазам. — Нарэка моего куда-то отправили! Сижу, жду, а его всё нет и нет! А тут ещё эти…

Она махнула рукой, и чучело на сумочке сердито дёрнулось, словно подтверждая: «Да, есть такие».

— Добрый день, Ольга Михайловна, — вежливо улыбнулся Гриша, стараясь не смотреть на вязаную тварь, которая начала ехидно скалиться. — И спасибо вам большое за те конфеты, что вы мне в прошлый раз дали. Они меня, можно сказать, спасли. Морок быстро отогнали.

— Не благодари, милый, — махнула она рукой, и платочек взметнулся в воздухе, оставляя за собой фиолетовый шлейф. — Я всегда стремлюсь помочь людям. А вот они… — её голос дрогнул, и чучело на сумочке сморщилось, — неблагодарные!

И понеслось.

Ольга Михайловна, не переводя дух, начала проклинать бывших мужей, бывших любовников, коллег мужского пола, водителей маршрутки, соседей-мужчин. Но больше всего, конечно, доставалось зятю.

Зять появлялся в её монологе везде: среди коллег, и среди дворников, и среди сантехников, и среди тех, кто, по её мнению, заслуживает отдельного места в аду. Он был и неблагодарным, и ленивым, и руки у него росли не из того места, и дочь её совсем замучил, и внучку учит неправильно, и даже газон перед домом стрижёт не так, как надо.

— И знаете, Григорий, — она подалась вперёд, и фиолетовый туман над её головой сгустился до состояния грозовой тучи, — он ещё и посмел мне сказать, что я в дела молодых лезу! Представляете?!

— Представляю, — осторожно вставил Гриша, пытаясь вернуть диалог в терапевтическое русло. — Ольга Михайловна, а вы сейчас замужем?

— Я всегда замужем! — гордо ответила она. — Уже девятый раз.

И тут же, не переводя дыхания, влепила смачную порцию проклятий нынешнему мужу, который, судя по всему, был виновен в том, что слишком громко дышит, неправильно смотрит, а главное, что до сих пор жив.

От нынешнего мужа она плавно перекинулась на бывших мужей (всех восьмерых, с подробным перечислением их грехов), потом опять на зятя (тут пошло самое смачное, с деталями про газон и неправильно забитые гвозди), потом на начальников — своих, чужих, и тех, кого она видела только по телевизору. Затем настала очередь мужчин из пенсионного фонда («вечно сидят, ничего не делают, а мне каждый месяц доказывай, что я ещё жива!»), потом — из управы, из жилищной конторы, из «Мосэнерго» и из «Мосводоканала». Потом, набрав обороты, она добралась до министров, депутатов и прочих высокопоставленных лиц, которые, по её словам, «тоже мужики, а значит, виноваты во всём».

Гриша слушал, кивал.

— Ольга Михайловна, — настойчиво, но максимально вежливо произнёс он, когда поток проклятий ненадолго иссяк для нового вдоха, — давайте всё-таки перейдём к терапии.

— Не нужна мне никакая терапия! — отрезала она. — У меня и так всё хорошо! Я очень счастливая женщина!

— Но вы разве не хотите избавиться от этой... ненависти к мужскому полу?

— Нет! — она посмотрела на него, как на круглого дурака. — Это моё хобби!

Гриша сдался.

— Так... зачем же вы тогда ходите к психологу?

— Я пенсионерка! — заявила она с видом человека, предъявляющего козырь в безнадёжной партии. — Имею право на бесплатного психолога!

Чучело на её сумочке согласно закивало, словно подтверждая, что это аксиома и не требует доказательств.

— И потом, — добавила она с кокетливым подмигиванием, — я же на тебя тоже их накладываю. Ты такой душка. Но всё равно ты не Нарэк, — вздохнула она с тоской. —Я его в лоб проклинаю, а он мне: «Ольга Михайловна, вы такая красивая женщина, раньше наверняка первой красавицей в Москве были!». Верните мне Нарэка! Или научитесь, как он, женщин ценить!

Гриша посмотрел на свои часы проклятий, которые ему выдала Светочка. Стрелка показывала «113». Сто тринадцать проклятий разной степени тяжести прилетело ему за один сеанс. Он инстинктивно подовинул стул поближе к мини-арке, установленной в каждом кабинете психологов на всякий непредвиденный случай.

«Интересно, — с суеверным ужасом подумал Гриша, глядя на захлебнувшийся индикатор, — как же её муж до сих пор жив? Хотя... да, он же не первый».

Но вслух он, разумеется, ничего не сказал.

Оставалось только кивать, слушать и ждать, когда поток проклятий иссякнет сам собой. А он не иссякал. Ольга Михайловна перешла на мужчин из налоговой, потом на мужчин из Росгвардии, потом на мужчин вообще — как на биологический вид. Индикатор на часах Гриши мигнул и погас, как бы говоря: «Я сдаюсь, считай сам».

— Ольга Михайловна, — наконец произнёс Гриша, улучив момент, когда она переводила дыхание, — наше с вами время подходит к концу.

— Уже? — она с сожалением посмотрела на часы, которых у неё, кажется, не было, но время она чувствовала нутром. — А я только вошла во вкус. Ну ладно, милый, в следующий раз дослушаешь.

— Обязательно, — с каменным лицом пообещал Гриша.

Ольга Михайловна поднялась, поправила сумочку, на которой чучело довольно подёргивало вязаными лапками, и направилась к двери.

— Ну, выздоравливай тут, — бросила она на прощание. — И учись улыбаться. Как Нарэк. А то сидишь, весь такой... серьёзный. Психолог, а улыбаться не умеешь.

Дверь закрылась. Воздух в кабинете стал заметно чище.

Гриша посмотрел на индикатор часов. Тот молчал. Видимо, отдыхал после такого натиска.

— Ну что, — сказал Гриша мухомору в углу, — ещё один сеанс прошёл.

Мухомор с ним согласился.

Гриша открыл окно, впуская свежий воздух, и подумал: «Интересно, Нарэк и вправду улыбается ей в ответ на проклятия?»

***

Пока Гоша стоял у карты, в архиве зазвонил внутренний телефон.

Трубку подняла Елена Владимировна.

— Да… — коротко сказала она, выслушала, кивнула. — Поняла. Выдвигаемся.

Она положила трубку и спокойно повернулась к остальным.

— Всё. Группа по проверке уже ждёт у лифта.

— Диоген… — она чуть склонила голову, — Теперь её курирует Антон Алексеевич. Из бухгалтерии.

Тишина стала плотной, как бетонная плита.

— Этот симпатичный юноша, который часто посещает наш архив? — уточнила Наталья Викторовна, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

— Тот самый, который очень недоволен нашей работой и пылью на папках? — спросила Светлана Ивановна, и в её голосе послышалось что-то среднее между уважением и ужасом.

— Который заставил перебрать всю классификацию по бухгалтерии, потому что «индексы должны быть на полтора миллиметра выше», — добавила Наталья Михайловна, закатывая глаза.

Диоген замер.

Медленно повернул голову.

— Кто?..

— Антон Алексеевич, — повторила Елена Владимировна с тем самым выражением, с которым обычно сообщают, что больной безнадёжен, но ещё дышит.

Диоген медленно взял со стола какую-то бумагу. Посмотрел на неё. Разорвал и бросил на пол.

— Я догадываюсь, откуда растут ноги, — сказал он спокойно. — Спасибо вашей подруженьке.

Никто не ответил.

Четыре пары глаз просто смотрели на него. Молча. Очень выразительно. Четыре образца невинности, которые знают всё, но признаваться не собираются.

— У нас конец… — начала было Наталья Михайловна, но Диоген резко поднял руку.

— Хватит, — отрезал он. — Сам знаю.

Диоген выдохнул и вышел из кабинета.

У лифта уже стояли трое.

Антон Алексеевич — аккуратный, собранный, в идеально отглаженном костюме, с папкой, зажатой под идеальным углом, и с выражением лица человека, который даже во сне умеет находить ошибки в отчётах. И просыпается от этого с чувством глубокого удовлетворения.

Рядом — девушка с блокнотом из отдела кадров.

И мужчина лет сорока из службы контроля — с таким лицом, будто он всю жизнь проверяет, кто где не так сидит.

Они обернулись.

Взгляд Диогена задержался на Антоне Алексеевиче - перед ним был не человек, а личная катастрофа, завёрнутая в идеально выглаженный костюм.

— Прекрасно, — тихо сказал он. — Просто прекрасно.

Антон Алексеевич слегка приподнял бровь. Миллиметр. Не больше.

— Я курирую проверку поведения персонала на рабочем месте, — спокойно, будто объясняя первокласснику, что дважды два — четыре, ответил он. — Если для вас это проблема — возможно, есть причины.

— Есть, — парировал Диоген, и его голос стал на полтона выше. — Одна из них стоит сейчас передо мной в костюме, который, кстати, на три миллиметра длиннее, чем положено по корпоративному стандарту.

Антон Алексеевич опустил взгляд на свои рукава и на секунду в его глазах мелькнуло что-то, похожее на панику. Но только на секунду.

— Это моя личная особенность, — отрезал он. — И не влияет на качество проверки.

— Всё влияет! — вкрадчиво сказал Диоген. — Если человек не может соблюдать стандарт длины рукава, как он может оценивать работу других людей?!

— Я оцениваю не работу, а поведение, — спокойно поправил Антон Алексеевич. — И ваше поведение, судя по вашему тону, уже требует первого пункта протокола.

Диоген открыл рот, чтобы ответить что-то уничтожающее, но тут в разговор вмешался Нарэк. Он вышел из-за спины вещуний с такой улыбкой, которая способна разоружить даже самого заядлого бухгалтера-перфекциониста.

— Антон Алексеевич, вы абсолютно правы, протокол — это важно. Это основа любой проверки, — начал он, загораживая собой уже готового взорваться кота. — Но, может, начнём с нижних этажей? С подвалов? Там клининговые компании инвентарь складируют, служба охраны мониторы проверяет, техника стоит. Самое место для вдумчивой проверки.

Антон Алексеевич задумался. Взвесил папку в руке.

— Подвалы? — переспросил он. — Это зона ответственности службы безопасности и хозяйственного отдела.

— Вот именно! — подхватил Нарэк с энтузиазмом. — Там столько всего можно проверить! Инвентаризация, учёт, порядок хранения...

Антон Алексеевич посмотрел на девушку из кадров. Та кивнула — мол, логично. Посмотрел на мужчину из службы контроля. Тот пожал плечами — ему без разницы, где проверять.

— Хорошо, — сказал Антон Алексеевич. — Начинаем с подвалов.

Он нажал кнопку вызова. Лифт открылся. Антон Алексеевич, девушка из кадров и мужчина из службы контроля шагнули внутрь.

— Вы с нами? — спросил Антон Алексеевич, оглядываясь на Диогена.

— Мы догоним, — быстро сказал Диоген. — Нужно папки взять. Для объективности.

Антон Алексеевич кивнул, и двери закрылись. Лифт уехал вниз.

Диоген тут же развернулся к Нарэку.

— Подвалы? — переспросил Диоген с искренним недоумение . — Ты отправил бухгалтера с проверкой в подвалы? Зачем?

— Там сидят боевые маги, — невозмутимо ответил Нарэк.

— И? — не понял Гоша.

— И, — Нарэк понизил голос, — нам же нужны богатыри. Я думаю, что из них кто-нибудь, да подойдёт. А, пока бухгалтер их проверяет, мы можем... ну, присмотреться.

Диоген и Гоша посмотрели на него с таким выражением, будто Нарэк только что предложил устроить конец света на год раньше.

— Ты вообще представляешь, где находятся маги? — спросил Гоша, понижая голос до шёпота. — Маги этажами ниже. Вход по электронным пропускам. Потом, ещё ниже — специальный допуск, зона «Совершенно секретно».

— Ну и что? — не понял Нарэк.

— А то, что там два цербера сидят, — пояснил Гоша. — Настоящих. Которые знают запах всех магов и людей, допущенных к работе. Если запах не тот — они даже до лифта не пустят. Сожрут и справки не спросят.

Диоген вдруг оживился. Глаза его загорелись странным огнём.

— А-а-а, — протянул он, — вот где Черныш и Миляй! Я всё думал, куда их дели?

— А что они тут делают? — спросил Нарэк. — Они же не наша нечисть.

— Греки тоже жили на территории нашей страны, — пожал плечами Гоша. — Вот, с того времени и остались. Размножились, видимо. Климат подходящий.

— И они на дух меня не переносят, — добавил Диоген мрачно. — Даже, если мы взломаем электронику, эти меня точно не пропустят. Особенно Миляй.

— Почему? — спросил Нарэк.

Диоген помолчал.

Как-то неохотно.

Что для него вообще было нетипично.

Елена Владимировна сразу это заметила и даже чуть повернула голову:

— О… вот это уже интересно.

Диоген скривился.

— Да там… недоразумение было.

— Все твои «недоразумения» потом в летописи идут как «катастрофа регионального масштаба», — сухо заметила Наталья Михайловна. — Рассказывай.

Диоген вздохнул.

Тяжело. С выражением человека, которого сейчас заставят признаться в чём-то очень некрасивом.

— Когда эти псы были ещё совсем молодыми, им устроили экзамен в Греции. На вратах царства Аида. Вход, выход, чужих не пускать — стандартная программа, всё серьёзно, с протоколом. Ну и тут, как назло, мой дружок, с которым мы в кости играли, кони двинул. Понимаешь… не отдав долг.

— Конечно, не отдав, — кивнула Наталья Викторовна. — У тебя же все друзья такие.

— Это не «все», это тенденция! — возмутился Диоген. — Люди вообще умирать любят в самый неподходящий момент.

— Ближе к делу, — холодно отрезала Наталья Михайловна.

— Так вот, — продолжил он, — я пошёл туда. Чисто… прогуляться. Я же магический кот ,я гуляю где хочу.Посмотреть в последний раз на ту бесстыжую морду, которая решила, что смерть — это уважительная причина не платить.

— И? — уже с явным интересом подалась вперёд Елена Владимировна.

— И там эти двое сидят. Зелёные. Глаза горят, хвосты напряжены — экзамен же. Ответственность. Карьера. Всё такое.

Он развёл лапами.

— А я их… ну… заговорил.

— В смысле — заговорил? — уточнил Гоша.

— В прямом. Разговорил. Подумать заставил. Миляй, помню, даже голову наклонил… хвост опустил… задумался.

Диоген хмыкнул.

— И вот в этот самый прекрасный момент мой должник — прыг! — и мы с ним рванули оттуда.

— То есть… — медленно произнёс Гоша, — ты помог своему напарнику по азартным играм сбежать из царства мёртвых… во время экзамена церберов?

Диоген почесал затылок.

— Ну… если сформулировать максимально занудно — то да.

— Господи… — тихо выдохнула Светлана Ивановна.

— И что потом? — сухо спросила Наталья Михайловна.

— А что потом, — пожал плечами Диоген. — Экзамен они, естественно, провалили. Их… скажем так… отправили на перевоспитание. По месту происхождения.

— В Россию, — уточнил Гоша.

— В Россию, — подтвердил Диоген. — На вольные хлеба. Искать себя. Развиваться. Строить карьеру.

Он сделал паузу и мрачно добавил:

— И с тех пор, где бы мы ни пересекались… мне приходится спасаться бегством.

— Потому что они тебя ненавидят, — констатировала Наталья Михайловна.

— Потому что они неадекватные собаки! — вскинулся Диоген. — Ни чувства юмора, ни гибкости мышления! Я им, между прочим, кругозор расширил!

— Ты им всю жизнь сломал, — спокойно сказала она.

— Да какую жизнь?! — возмутился Диоген. — Сидели бы у Аида, как мебель! А теперь, посмотрите: работа, тепло, питание, соцпакет, между прочим! Я им, можно сказать, карьерный взлёт обеспечил!

— Вниз головой, — сухо добавил Гоша.

— Зато движение есть! — отрезал Диоген.

— Понятно, — подвела итог Светлана Ивановна. — Значит, вниз мы не пройдём.

Наталья Михайловна спокойно сложила руки.

— Но кто-то же оттуда выходит.

Она окинула всех взглядом.

— Их и будем сканировать.

— Гоша, — мягко сказала Елена Владимировна, — ты у нас главный специалист по подвалам. У тебя допуск на все ярусы.

Гоша насторожился.

— Может, спустишься и выведешь кого-нибудь наверх? — продолжила она. — По-свойски. Без протоколов. Без всей этой… официальной нервотрёпки.

Она чуть улыбнулась:

— Ну, как старые знакомые. Ты же с ними, наверное, шашлыки жарил? Или нет?

Гоша медленно посмотрел на всех.

И вдруг усмехнулся. Коротко. Безрадостно.

— Вы не понимаете, — сказал он спокойно. — Там не «подвалы».

Он чуть подался вперёд.

— Там фронт.

Наталья Викторовна перестала теребить рукав. Елена Владимировна замерла.

— Там каждый боевой маг или боевая нечисть работает на износ, — продолжил Гоша уже тише. — Без перерывов. Без выходных. Без права ошибиться.

Он перевёл взгляд с одной на другую.

— Открываются телепорты. Постоянно. Эти ребята попадают в горячие точки — защищать. От враждебной магии, от прорывов, от… всего.

Наталья Викторовна опустила взгляд.

— Там идут бои, — сказал Гоша. — Не «где-то». Не «иногда». Непрерывно.

Он замолчал. В архиве стало так тихо, что слышно было, как где-то далеко, этажами ниже, гудели серверы. Или что-то другое. Что-то, что не гудит, а дышит.

— В защитных боксах регулярно случаются прорывы, — его голос звучал ровно, почти механически. — Иногда такие, что потом целые отделы неделями собирают себя по кускам.

Елена Владимировна машинально поправила очки.

— Теоретики там живут на кофе и страхе, — продолжил он. — Изобретают, проверяют, диагностируют новые методы защиты и нападения. Каждый день. Потому что старые перестают работать.

Он на секунду замолчал, провёл рукой по лицу. Жест был быстрым, но все заметили, как дрогнули его пальцы.

— Думаете, почему вам не дали допуск? Хотя наша группа сейчас в приоритете.

Никто не ответил.

— Потому что… апокалипсис не один.

Гоша медленно выдохнул.

— Их несколько.

И опять все промолчали. Даже Диоген.

Гоша опустил взгляд, потом снова поднял.

— И вы хотите, чтобы я туда спустился… и кого-нибудь вывел?

В его голосе не было обиды. Только усталость.

— Хорошо, — неожиданно спокойно сказал Нарэк.

Все посмотрели на него.

Что-то в его лице изменилось. Куда-то ушла привычная улыбка.

— Дело всё равно сделано. Спускаемся в подвал, — сказал он тихо. — Может, там хоть кто-то из клининга окажется с сердцем богатыря.

— Хотя… — он задумался, — я, если честно, даже смутно понимаю, что это за «сердце» такое.

Он постучал себя по груди.

— В себе я его точно не ощущаю. Надеюсь, вещуньи увидят, — добавил он уже тише.

Диоген хмыкнул, но ничего не сказал. Впервые за всё время его хмыканье не звучало насмешкой. Гоша тоже промолчал.

Возражать было уже бессмысленно.

С этим решением, таким кривым, наивным и единственно возможным, спорить было уже поздно.

Они молча развернулись и направились к лифту.

— Ладно, — проговорил Диоген. — Поехали.

***

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Гриша.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл мужчина.

Светлый.

Русые волосы, почти невидимые брови, кожа — будто солнце его не любило с детства. И улыбка.

Та самая улыбка.

Постоянная. Тёплая. Чуть виноватая. Такая, на которую хочется сразу ответить.

И… вода.

Гриша почувствовал это не сразу.

Сначала — лёгкая прохлада. Потом — запах. Не резкий. Чистый. Как после дождя.

И только потом ощущение, будто в комнате стало чуть глубже.

Как будто пространство… раздвинулось.

Мужчина остановился у порога.

Осмотрел кабинет.

Задержал взгляд на Грише и улыбнулся шире.

— Ну, здравствуй, доктор, — сказал он мягко. — Говорят, ты теперь за Нарэка.

Без «вы».

Сразу — на «ты».

Гриша отметил.

— Проходите. Присаживайтесь.

— Ой, да брось, — махнул тот рукой и сел, не дожидаясь приглашения. — Мы ж не у прокурора.

Сел удобно.

Слишком удобно.

Нога на ногу. Руки раскинул по подлокотникам.

Как будто не он в кабинете, а кабинет у него.

На мгновение Грише показалось, что кресло под ним стало мягче.

Как ил.

Гриша не спеша открыл планшет.

Экран мигнул.

Оглинда Олег Викторович — Водяной.

Специализация: эмоциональное вовлечение, формирование зависимых связей, удержание объектов.

Должность: начальник отдела корпоративной культуры.

Энергетический потенциал: стабильный.

Риски: множественные привязки, истощение через внешние источники.

— Ну? — мужчина наклонился вперёд. — Будем знакомиться, или ты уже всё про меня знаешь?

— Расскажите лучше сами, — спокойно сказал Гриша.

Мужчина довольно кивнул.

— Правильно. Люблю, когда слушают.

Небольшая пауза.

— У меня всё хорошо, — сказал он.

Гриша кивнул.

— Тогда зачем вы здесь?

— Так положено, — пожал плечами тот. — Нарэк сказал: «ходи». Я хожу.

Он улыбнулся.

— Да и поговорить люблю.

— О чём?

— О жизни.

— Конкретнее.

Мужчина чуть наклонил голову.

— О женщинах.

Гриша не изменился в лице.

— Что именно?

— Они меня любят.

Сказано было просто. Без пафоса.

Как факт.

— Все? — уточнил Гриша.

— Ну… — он задумался, — процентов девяносто.

— Остальные?

—Сопротивляются, — усмехнулся он. — Но это ненадолго.

На секунду воздух в комнате дрогнул, словно по нему пошли круги, как по воде.

Гриша сделал пометку.

— И в чём проблема?

— Проблема в том, что я подустал, — сказал водяной уже без улыбки. — А остановиться не могу.

— Почему?

Мужчина снова улыбнулся. Почти по-мальчишески.

— Ну как почему? Вот появляется опять молодая, красивая… — он чуть прикрыл глаза, будто вспоминая, — волосы длинные, глаза как омут… и смеётся так, что вода теплее становится…

Он тихо усмехнулся.

— Русалки, мавки, девки деревенские, городские… пловчихи особенно…

Они воду чувствуют.

— И одинокая.

Он развёл руками.

— Жалко же.

Гриша внимательно слушал.

— И как тут устоять?

— То есть вы её… спасаете?

— Ну можно и так сказать.

— От чего?

— От одиночества.

Он чуть наклонился вперёд.

— Я им даю… — он поискал слово, — ощущение.

— Какое?

— Что они не одни. Что их любят.

Небольшая пауза.

— И ещё… — он чуть улыбнулся, — подарки люблю делать.

— Какие?

Мужчина оживился.

— Разные. Кому жемчуг, кому камень редкий…Иногда просто… — он щёлкнул пальцами, и на секунду на столе блеснула капля воды, — чтобы волосы мягче стали. Или кожа. Или, чтобы мужчина, который её обидел, три дня в унитаз смотрел и думал о жизни.

Гриша не отреагировал.

— И надолго хватает?

Мужчина чуть отвёл взгляд.

— Сначала — да.

— А потом?

— Потом начинается.

— Что именно?

— Они привыкают.

— К чему?

— Ко мне.

Пауза.

— И хотят больше.

— Больше чего?

— Меня, — он сказал уже тише. — Чтобы я был рядом. Постоянно.

— А вы?

— А я… — он развёл руками, — я же не один.

На секунду в его глазах мелькнула глубина.

Не человеческая.

Тёмная.

— У меня работа. Люди. Дела. И… — он усмехнулся, — она же не одна.

— То есть вы одновременно в нескольких отношениях?

— Ну… не люблю это слово.

— Как вам удобнее это назвать?

— Я никого не бросаю.

Гриша записал.

— Это для вас важно?

— Конечно.

— Почему?

— Потому, что это подло.

— Бросить?

— Да.

— А оставаться, когда уже не хочется?

Он замолчал.

— Это… сложнее.

— Для кого?

— Для всех.

— Но вы всё равно остаётесь.

— Ну да.

— Потому что жалко?

Он кивнул.

Гриша чуть наклонился вперёд.

— Скажите… а если не жалеть — что будет?

— Она будет одна, — сразу ответил он.

— И?

— Ей будет плохо.

— А вам?

Он помедлил с ответом.

— Не знаю.

Гриша отложил планшет, сложил руки на столе.

— Скажите, Олег Викторович, а вы когда-нибудь чувствовали, что вас любят не за то, что вы дарите, а просто за то, что вы есть?

Олег улыбнулся, но улыбка вышла какой-то… водянистой. Будто её размывало изнутри.

— Я дарю не просто так, доктор. Я дарю то, что у меня есть. Жемчуг, который на дне намываю. Камни, которые вода шлифует. Сокровища, что ко мне прибивает. Это моё. И когда женщина это принимает… она принимает меня.

— А если не примет?

— Не было таких, — уверенно сказал Олег. — Русалки любят блестящее. Мавки — красивое. Пловчихи то, что глубину дарит. Они чувствуют мою силу. Мою воду.

— А вы чувствуете себя? Не воду. Не силу. А себя?

Олег замер. Улыбка совсем пропала.

— Не понял.

— Вы раздаёте себя по кусочкам, — сказал Гриша. — Жемчуг, защиту, магию, тепло. А что остаётся на дне, когда все подарки розданы?

— Я… — он замялся. — Я не думал об этом.

— Вот и я о том же. Вы устаёте. Вы сами это сказали. Но остановиться не можете. Потому что, если остановитесь — что останется?

Олег смотрел на него долго. Потом тихо сказал:

— Останется пустота.

— А вы пробовали побыть в этой пустоте?

— Зачем?

— Чтобы понять, кто вы без них. Без русалок, без мавок, без женщин, которым вы дарите жемчуг. Без магии, без воды, без силы.

Олег усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Я водяной, доктор. Без воды я никто.

— Без воды вы — это вы, — сказал Гриша. — Водяной, который может дарить, а может и не дарить. Который может быть рядом, а может побыть один. Который умеет не только спасать, но и просить о помощи. Который достоин любви не за жемчуг, а за то, что он есть.

Олег молчал.

— Я не предлагаю вам отказываться от воды, — мягко сказал Гриша. — Я предлагаю вам иногда всплывать на поверхность. Смотреть на небо. Дышать. Быть не тем водяным, который раздаёт себя по каплям, а просто Олегом. Настоящим. Живым.

— А если меня перестанут любить? — тихо спросил он. — Без жемчуга. Без силы. Без магии.

— Тогда они любили не вас. А то, что вы даёте.

Олег смотрел в пол.

— Водяной без того, кто его принимает… это как вода без русла, — сказал он глухо.

— А вы пробовали быть водой в себе? — спросил Гриша. — Глубокой, спокойной. Которая не течёт к кому-то, а просто есть?

Олег поднял глаза.

— Не пробовал, — сказал он. — Не знаю, как.

— Начните с малого. В следующий раз, когда женщина попросит у вас жемчуг — не дарите. Посмотрите, что будет. С ней. С вами.

— А если она уйдёт?

— Тогда она искала жемчуг. А не вас.

Олег кивнул, улыбнулся — той самой светлой улыбкой, которая в этот раз была чуть печальнее обычного.

— Ладно… — сказал он, подходя к двери. — Попробую… не сразу, правда.

Пауза.

— Но, если что — это ты виноват.

Глава 11

Перед тем как двери лифта открылись, Диоген быстро сказал, не глядя ни на кого: — Так. По-быстрому прошвырнёмся, посмотрим, кто тут есть, и обратно наверх. Мне в эти глубины и в лучшие времена не хотелось. Лифт мягко дёрнулся и остановился. Двери разъехались. И все, кто стоял внутри, невольно замерли. Перед ними открылось огромное пространство, больше похожее не на подвал, а на целый подземный город. Потолок терялся где-то высоко во тьме, откуда лился ровный белый свет. Внизу тянулись широкие проходы, ряды секций, стеклянные перегородки, металлические стеллажи, тележки, ящики, лотки, стойки с инструментами, шкафы с маркировкой, кабели, трубы, лестницы, погрузчики и указатели, мигающие над перекрёстками, словно в аэропорту. Здесь кипела жизнь. Слева тянулся сектор электриков — с бухтами проводов, щитками, катушками, лампами и людьми в серой форме, над которыми, точно искры, мельтешили маленькие сухонькие духи с длинными пальцами и медными глазами. Они юрко ползали по кабелям, что-то подкручивали, шипели друг на друга и время от времени с гордостью исчезали в распределительных коробках. Чуть дальше виднелся сантехнический блок — ряды труб, вентилей, прокладок, тяжёлых ключей. Там среди крепких мужчин в комбинезонах копошились другие существа: низкие, круглые, мокроватые, с лягушачьими повадками и невероятно деловым видом. Они сидели на трубах, слушали их, будто врачи пульс, и временами довольно кивали, если внутри ничего не булькало лишнего. Справа раскинулся целый зелёный сектор — оранжереи, стеллажи с рассадой, ящики с землёй, лампы, влажный тёплый воздух. Там работали садовники, а между горшками и под листьями шмыгали совсем уж мелкие духи — тонкие, как тонкие палочки, зеленоватые, с глазами-семечками. Они обнимали стебли, шептали что-то росткам, поправляли листья и с обидой косились на каждого, кто наступал не туда. Дальше тянулись хозяйственные службы, клининг, ремонтники, кладовщики, плотники, стекольщики, маляры, люди, отвечающие за мебель, за вентиляцию, за свет, за воду, за всё то, что наверху никто не замечал, пока оно работало. И среди людей повсюду сновала мелкая нечисть. Какая-то была похожа на недокормленных домовых, только в касках и с отвёртками. Какая-то — на крохотных, ворчливых духов очага, которых в разных краях звали по-разному, но все они одинаково не терпели сквозняков, пыли и чужих рук в своих запасах. Здесь были и амбарные помощники, и припечники, и банные шептуны, и маленькие духи кладовых, и такие, которых Нарэк вообще не видел за четыре года работы. Их разнообразие было огромным — у мордвы, у чувашей, у горцев, у северных народов, у кого угодно, лишь бы они отвечали за порядок, тепло, запас, сухость, чистую тряпку, исправную задвижку и чтобы в доме ничего не развалилось. Все они были при деле. Никто не бездельничал. И именно это потрясало больше всего. Это был не подвал. Это было огромное, гудящее подземное сердце корпорации, где на людей ложилась тяжёлая работа, а на мелкую нечисть — вечная, незаметная возня, без которой любая большая махина встала бы уже к обеду. Антон Алексеевич стоял шагах в двадцати от лифта со своей проверяющей группой, с папкой в руках, прямой, собранный, сосредоточенный, и что-то записывал, пока перед ним начальник хозяйственного блока — плотный мужчина с усталым лицом — пытался одновременно отвечать на вопросы и не наступить на маленькое мохнатое существо, тащившее по полу гайку размером с собственную голову. Для Антона Алексеевича это, разумеется, были просто люди, просто сотрудники, просто службы эксплуатации. Для остальных — зрелище было совсем другим. Нарэк замер с таким лицом, будто не мог решить, восхищаться ему или креститься. Гоша только коротко выдохнул через нос, как человек, который знал, чего ожидать от подвалов. Светлана Ивановна машинально поправила волосы. Наталья Михайловна сжала губы. Наталья Викторовна пробормотала: — Господи... да это же целая подземная цивилизация. Елена Владимировна просто стояла открыв рот. А Диоген, глядя на всё это, помрачнел ещё сильнее и тихо сказал: — Быстро не получится.

Все молча потянулись за Антоном Алексеевичем. Он шёл уверенно, чётко, с папкой под рукой, будто перед ним не живой организм подземного уровня, а обычный объект проверки. И сразу начал работать. — Так, — остановился он у первой секции, — почему журнал учёта ведётся от руки? Рабочий поднял на него усталый взгляд. — Потому что компьютер тут сдох три дня назад. — Почему не заменили? — Потому что заявка висит. — Почему висит? Рабочий медленно вдохнул. Сдержался. Ответил. — Потому что её никто не утвердил. Антон Алексеевич сделал пометку. Не глядя на него. — Нарушение. Люди косились. Недобро. Но отвечали. Потому что бейдж. Потому что проверка. Потому что так надо. Нечисть реагировала иначе. Где-то за спиной тихо шепнули. Где-то воздух на секунду потемнел. Один мелкий дух у труб злобно скривился и уже, кажется, собрался что-то сделать — может, сглазить, может, мелкую пакость подкинуть, а может, и вовсе наслать лёгкое недомогание, чтобы проверяющие поскорее убрались. Но взгляд его упал на бейдж. Тот едва заметно вспыхнул — невидимым, нечеловеческим огнём. Никто из проверяющих этого не увидел. А вот дух получил короткий, но очень ощутимый щелчок в лоб — такой, что он аж присел. Его магия, едва успевшая сформироваться, растворилась в воздухе, не долетев до цели. Дух обиженно фыркнул, резко отвернулся и с удвоенным рвением занялся своими трубами, делая вид, что ничего не произошло. Диоген шёл молча. Он смотрел по сторонам. Не вмешивался. Не язвил. Не комментировал. Просто шёл. И в этом молчании было что-то странное. Он уважал их. Этих людей. С руками в мазуте и химии. С лицами уставшими. С привычкой работать, а не говорить. Потому что сам периодически, за свою долгую, очень долгую жизнь, строил. Таскал. Добывал. Выживал. Только голые руки, ноющая спина и надежда, что к вечеру будет ужин. Конечно, легче стало, когда он познакомился с Сократом. Послушав его, он понял: истинное призвание Баюна — философия. Сиди, рассуждай, иронизируй, загораживай царям солнце. В общем, живи красиво. Правда, как выяснилось, философам в разные времена тоже приходилось копать и строить. Потому что даже самый глубокий мыслитель может попасть в немилость — либо к властям, либо к богатым родственникам, либо по собственной глупости к сильнейшим магам мира. А Сократ, кстати, в молодости каменотёсом работал. Диоген иногда думал: может, потому они с Сократом так хорошо понимали друг друга, что оба знали, почём фунт раствора. И оба в итоге пришли к тому, что лучше всего сидеть и разговаривать. Но перед этим им пришлось немало попотеть. Он чуть прищурился, глядя, как один из рабочих подтягивает кабель. И тихо, почти себе под нос, пробормотал: — Нормально делает… — Кто? — не удержалась Наталья Викторовна. — Человек, — коротко ответил Диоген. И больше ничего не добавил.

Мужик у компьютера, который «висит», работал в отделе ландшафтной биоинженерии и фитоклиматического контроля. Но сам он, как и все здесь, называл свой отдел проще — «Зелёные лёгкие». После того как Антон Алексеевич закончил с компом, он огляделся по сторонам. Но из-за кустов, пышных пальм, лиан и двухметровых фикусов, стоящих тут же прямо в промышленных кадках, он не мог разглядеть ровным счётом ничего. — А где остальные сотрудники? — спросил он, поворачиваясь к мужику. Тот ехидно улыбнулся и махнул рукой куда-то вглубь, в самую чащу зелени. — В компостной яме. Сортируют навоз. — Это же прошлый век, — поморщился Антон Алексеевич, делая пометку в блокноте. — Почему не автоматизировано? — Так навоз, он разный, — хитро прищурился мужик. — Перегной, свежак, листовой грунт. Автомат не отличит. А наши за пять минут разложат по кучкам, для каждого растения отдельно. Только вот… — он окинул взглядом идеально выглаженный костюм Антона и ухмыльнулся, — вас проводить? Там, правда, неприятно пахнет. Боюсь, костюмчики на вас так сидеть не будут. Антон Алексеевич задумался. Перспектива лезть в компостную яму в этом костюме его не вдохновляла. Но и оставлять без проверки целый отдел… Птицы зашептали, стараясь перекрыть друг друга: — Антон Алексеевич, ну что там проверять? Всё и так в порядке. Посмотрите, здесь всё чистенько, красиво. Люди не боятся грязной работы — это же похвально! — Да и вообще, у нас ещё наверху тридцать шесть этажей, — добавила другая. — Столько всего интересного! А тут… ну, компостная яма. — Может, ограничимся документами? — подала голос третья. — Или просто отметим, что отдел функционирует. — Нам ещё столько всего надо проверить, — тихо, но настойчиво заключила четвёртая. — Время — деньги. Антон Алексеевич переводил взгляд с одной на другую. Подозрительно. Но логика была железная: тридцать шесть этажей впереди, а компостная яма… в конце концов, не навозом единым. — Хорошо, — наконец сказал он. — Идём дальше.

Кабинет психолога. Гриша сидит за столом, перебирает бумаги.

В дверь стучат. Коротко, нерешительно.

— Войдите.

Дверь открывается, и в кабинет входит мужчина. Крепкий. Коренастый. С лицом, которое, кажется, не привыкло выражать эмоции. Руки лопатами. Взгляд тяжёлый, но не злой. Скорее усталый. Одет просто: свитер, потёртые джинсы, ботинки, которые видели всякое .

Он останавливается на пороге, оглядывает кабинет. Задерживает взгляд на мухоморе в углу. Хмыкает. Проходит и садится в кресло. Без приглашения. Сразу — на «ты».

— Здарова, — говорит он. — Николай Николаевич. Коля.

Гриша кивает.

— Добрый день. Что привело?

Коля вздыхает. Смотрит в сторону.

— Жена. Узнала, что тут психологи бесплатные. Говорит: «Сходи, Коля, устаёшь ты». Ну я и пришёл.

— И устаёте?

— Да не знаю я, — пожимает плечами. — Я в эти ваши штучки не верю. У нас, у овёртышей, не принято про себя рассказывать.

— Овёртышей?

Коля смотрит на него как на дурака.

— Ну да. Медведи мы. Оборотни. В лесу живём. Ты чего, первый раз овёртыша видишь?

Гриша выдерживает паузу.

— В кабинете — да.

Коля хмыкает. Одобрительно.

— Ладно, давай. Что делать-то надо?

— Рассказывать. О себе, о том, что беспокоит.

— А если не хочу?

— Тогда посидим молча, — спокойно говорит Гриша. — Но жене скажете, что всё прошло на отлично.

Коля смотрит на него. Долго. Потом усмехается.

— Хитрожопый.

Пауза. Коля ёрзает в кресле. Гриша чуть наклоняется вперёд.

— Давайте попробуем одну штуку.

— Давайте, — соглашается Коля, уже с интересом.

— Тест.

— Какой ещё тест?

— Роршаха.

— Это где кляксы?

— Да.

— Ну давай.

Гриша показывает первую карточку.

— На что похоже?

Коля прищуривается.

— На стейк. Сочный. С кровью.

Гриша делает пометку. Следующая карточка.

— А это?

— О! Гамбургер. Такой, нормальный. Чтоб котлета была.

Третья.

— А это?

— Утка. Запечённая. — Он даже улыбается. — Моя жена так делает… с апельсином, с яблочками. На секунду в кабинете становится теплее. — У неё рецепт свой, — добавляет почти гордо.

Гриша кивает. Следующая карточка.

— А это?

Коля наклоняется ближе.

— Это… самогон. Домашний.

— Почему?

— Форма правильная. — Пауза. — И когда его достаёшь… холодный, прозрачный… Он на секунду закрывает глаза. — Ммм.

Гриша аккуратно откладывает карточки.

— Николай Николаевич. Вы сегодня завтракали?

Коля замирает. Потом смущается.

— Да если честно… нет. Переволновался. К психологу всё-таки.

Гриша кивает.

— Тогда договоримся. В следующий раз вы приходите сытым.

— Это важно?

— Очень. Вы сейчас не только уставший. Вы ещё и голодный.

Коля смотрит на него. Думает. Кивает.

— Логично.

Некоторое время молчат.

— Так, — говорит Гриша. — Вы сказали: жена считает, что вы устаёте. От чего?

Коля вздыхает. Отводит взгляд. Говорит нехотя, будто вытаскивает из себя слова:

— Раньше как было… Я один. На себя работал. А тут… начальником поставили. Люди.

— Много людей?

— Слишком.

Пауза.

— Молодёжь пошла… — машет рукой. — Вы меня извините, но одни…

— Не самые сообразительные, — мягко подсказывает Гриша.

— Во! — оживляется Коля. — Вообще не самые! Приходит. Говорит: «Дайте мне новую машину». А я ему: «Ты старую-то понимаешь?» А он не понимает. Вы ему скажите: что у тебя в двигателе? — Он не знает! — Коля подаётся вперёд. — Понимаете? Не знает!

— А что должен знать? — спокойно уточняет Гриша.

Коля оживляется:

— Ну как что! Двигатель — это не просто «едет». Там цилиндры, поршни, коленвал, впуск, выпуск, топливная система, форсунки. Это же сердце! — Он стучит себя по груди. — Слушать надо! По звуку, по вибрации, по запаху!

Пауза.

— А они? Диагностика им покажет. «Компьютер скажет». — Передразнивает. — Фыркает. — Компьютер скажет… А ты сам где?

Гриша кивает.

— Вам важно, чтобы человек понимал.

Коля смотрит на него с уважением.

— Конечно. Раньше водитель по стуку мог понять, где что. — Он замолкает. — А сейчас… Права купил и уже водила.

— И это вас злит?

Коля молчит.

— Честно. Не злит. Бесит.

— А что вы с этим делаете?

— Ничего. Работаю. Ору иногда.

— Помогает?

— Нет.

— Раньше, если нерадивый попадался, — он смотрит на свои руки, — я ему голову откусывал. И всё. Порядок.

— А сейчас?

— А сейчас — корпоративная этика! — почти сплёвывает. — Нельзя. Тьфу.

Гриша кивает. Не осуждает.

— И при этом, — продолжает Коля, — у каждого из них свой психолог. Они мне такими словами говорят… «границы», «самоценность»… И они в это верят! У каждого свой мир.

— А вас это раздражает?

— А как иначе? — Коля подаётся вперёд. — Если каждый в своём мире — кто работать будет? Машину надо чувствовать. А не себя только.

Гриша молчит. Даёт ему говорить.

И Коля начинает.

— Я 225 лет живу. Мы по четыреста живём. — Голос становится тише. — Я ещё первые машины видел. С людьми дружил. Учился. Разбирал. Собирал.

Пауза.

— В войну водил. На войне я немцев не убивал, — Коля говорит это с достоинством. — Если видел, что он к технике хорошо относится — оставлял. А технику себе забирал. У них, знаешь, какая техника была? Зверь! Я им говорю: «Что ж ты, немчура, сидел бы у себя дома, в машине своей ковырялся, а ты к нам полез».

— А после войны?

— После я на БелАЗе работал, — Коля почти улыбается. — Знаешь, что такое БелАЗ? Это махина! Не машина — дом на колёсах. Я его чувствовал. Он меня слушался. Мы с ним… — замолкает, смотрит в окно.

— Тогда техника живая была. И люди.

— А сейчас?

Коля резко возвращается.

— А сейчас они не чувствуют. Вот от этого я и устаю. — Смотрит на Гришу. — Не от работы. От людей.

Гриша кивает. Очень спокойно.

— Похоже, вы не устали работать. Вы устали объяснять.

Коля смотрит на него. Долго. Медленно кивает.

— Да. И держаться.

— Это тяжело, — говорит Гриша.

Коля выдыхает. Как будто чуть легче.

— И что делать? — спрашивает он.

Гриша отвечает спокойно:

— Для начала — не доводить себя до состояния, когда хочется откусывать головы.

— А если уже? — спрашивает Коля почти шёпотом.

— Тогда вспоминайте, что вам 225 лет.

— Это вы к чему?

— К тому, что вы сильнее этой системы. Вы в ней — не потому, что не можете уйти, а потому что выбрали остаться.

Коля молчит.

— Я не предлагаю вам стать мягче, — продолжает Гриша. — Я предлагаю вам иногда давать себе отдых. Не от работы. От них.

— Как?

— Например, выезжайте в лес. В своём обличье. Побудьте медведем. Хотя бы на пару часов.

— Я так иногда делаю, — тихо говорит Коля.

— И как?

— Легче становится.

— Вот и продолжайте.

Коля молчит. Смотрит в пол.

— А они так и останутся долбо*бами? — спрашивает вдруг, поднимая глаза.

Гриша улыбается.

— Скорее всего. Но может быть, некоторые перестанут.

— Это вы про что?

— Про тех, кому повезёт попасть к вам в отдел. Кто захочет учиться. Кто увидит, что вы — не просто начальник, а живая легенда.

Коля фыркает.

— Легенда, которая не откусывает голову, потому что умнее. И добрее. Хотя и не хочет в этом признаваться.

Коля смотрит на него. Долго. Потом качает головой.

— Хитрожопый, — повторяет он, но уже без прежней жёсткости.

Они молчат.

— Ладно, — Коля поднимается. — Пойду я.

— До свидания, Николай Николаевич.

— Коля.

— До свидания, Коля.

Коля уже у двери. Оборачивается.

— В следующий раз… можно я не буду на эти кляксы смотреть?

— Можно.

Коля кивает и выходит.

Дверь закрывается.

Гриша смотрит на мухомор.

— Ну что, — говорит он, — ещё один, кто устал от людей, но готов их учить. Если, конечно, не откусит голову раньше.

Мухомор молчит.

Гриша открывает планшет, пишет:

«Клиент: Харитонов Н.Н., овёртыш. Проблема: усталость от людей, конфликт поколений, невозможность использовать традиционные методы воспитания (откусывание голов). Прогноз: при условии сохранения баланса между работой и лесом — стабильный. Рекомендовано: продолжать учить тех, кто хочет учиться».

Он закрывает планшет и улыбается.

За окном вечереет. В кабинете тепло и тихо. И где-то далеко, за городом, в старом доме, который строил своими руками, Коля, наверное, когда уже будет ужинать. И жена спросит: «Ну как?». А он помолчит. Потом скажет: «Нормально». И это значит — всё.

***

После оранжерей они двинулись дальше, и вскоре коридор вывел их в царство хлорки, стерильной чистоты и бесконечных стеллажей с разноцветными тряпками, вёдрами и швабрами. Клининг. Здесь пахло чистотой. Буквально. Воздух был такой свежий, что, казалось, его только что разлили по бутылкам и продают в магазине здорового питания. За длинной стойкой, напоминающей ресепшен в хорошем отеле, стояли женщины. Самые обычные, на первый взгляд. В опрятной форме, с аккуратными причёсками и бейджиками, на которых значилось что-то вроде «Старший смены», «Специалист по распределению инвентаря», «Эксперт по контролю качества». Они не мыли полы. Они управляли процессом. Перед ними на столешнице были разложены планшеты, на стене висела огромная схема этажей с разноцветными маркерами, а в углу тихо гудел принтер, распечатывая накладные. Рядом с женщинами копошилась нечисть. Мелкая, шустрая, вся в деловых жилетках. Она тоже не мыла — она распределяла. Маленькие существа с цепкими пальчиками сортировали тряпки по цветам, упаковывали вёдра, подписывали тележки и с важным видом куда-то их увозили. Но главное впечатление производили не они. А женщины. Потому что, когда Антон Алексеевич подошёл к стойке и начал задавать вопросы, выяснилось, что каждая из них знает нормативы Роспотребнадзора лучше, чем любой проверяющий из самого Роспотребнадзора. — Концентрация дезинфицирующего раствора? — с лёгкой улыбкой переспросила одна из них, поправляя бейджик с надписью «Людмила». — 0,02% для текущей уборки, 0,05% для генеральной. Кратность обработки поверхностей — каждые два часа в местах общего пользования. И да, мы ведём журнал, всё по форме. Антон Алексеевич открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но Людмила его опередила: — И если вы спросите про ветошь, то она используется только одноразовая, либо прошедшая авто лавирование. Смену цвета мы проводим согласно зонам: красный — для санузлов, зелёный — для пищеблоков, синий — для коридоров. Антон Алексеевич закрыл рот. Потом открыл снова. — А как вы… — Норматив 1080, — продолжила Людмила. — Приказ Минтруда. Актуален с поправками прошлого года. Она говорила это так буднично, будто обсуждала погоду. Антон Алексеевич машинально сделал пометку в папке и перевёл взгляд на другую женщину. Та, представившись «Светланой Петровной», тут же включилась в беседу: — У нас внедрена система микробиологического мониторинга. Каждую неделю — смывы с поверхностей. Результаты в электронном журнале. Доступ к нему, разумеется, только у ответственного лица. — А если внеплановая проверка? — спросил Антон Алексеевич. — Мы готовы к ней в любое время суток, — с лёгкой улыбкой ответила Светлана Петровна. — У нас всё по полочкам. Буквально. В этот момент разговор переключился на современные лайфхаки. Одна из женщин, молодая, с быстрыми глазами, начала рассказывать про новые микро фибровые салфетки с серебряным напылением: — Они убивают бактерии без химии. Экологично. Дорого, но окупается за счёт сокращения расходов на дезинфекторы. — А мы для стеклянных перегородок используем специальные скребки с поворотной ручкой, — подхватила другая. — Экономия времени — сорок процентов. При этом качество выше, чем у обычной швабры. — И самое главное, — добавила третья, — мы перешли на бесконтактную систему выдачи инвентаря. Каждый сотрудник сканирует бейдж, система определяет его зону ответственности и выдаёт ровно то, что нужно. Без перерасхода. Антон Алексеевич что-то записывал, но всё чаще смотрел на женщин с недоумением. Они не просто знали свою работу — они её обожали. Говорили о тряпках с таким восторгом, будто обсуждали новые модели смартфонов. — А как вы… — Всё просто, — перебила его Людмила. — Мы любим чистоту. Это наша страсть. Можете записать: «Относится к работе с фанатизмом». Антон Алексеевич записал. Птицы, которые до этого тихо перешёптывались, вдруг заметили, что Наталья Викторовна куда-то исчезла. — А где… — начала было Наталья Михайловна. — Она, кажется, осталась у стойки с женщинами, — прошептала Светлана Ивановна. Все оглянулись. Та действительно стояла у стойки, склонившись над образцом новой микро фибровой салфетки. Её глаза горели. В них читался неподдельный, почти болезненный интерес. — А она действительно убивает бактерии без химии? — спросила она, поглаживая ткань. — До 99,9%, — ответила женщина с быстрыми глазами. — А где купить? — Мы закупаем у прямого поставщика. Можем поделиться контактами. — Было бы замечательно, — прошептала Наталья Викторовна, и в её голосе послышалась такая искренняя благодарность, будто ей только что предложили вечную молодость. Никто из проверяющих не заметил, как она осталась в этом отделе. Как её глаза продолжали гореть. Как она перебирала разноцветные тряпки, обсуждала концентрацию растворов и спорила о преимуществах скребков с телескопической ручкой. Антон Алексеевич, собравшись с мыслями, наконец оторвался от своих записей. — Так. Идём дальше. И они пошли. Все, кроме Натальи Викторовны.

Следующими были электрики. Там было шумно. Ярко. И пахло горелым. Над огромным экраном — то ли рекламным, то ли каким-то внутренним световым щитом — возились трое. Молодые. Крепкие. Сосредоточенные. Один держал панель, второй копался в схеме, третий что-то проверял на тестере. И, как назло… Все трое были красивыми. Елена Владимировна остановилась. Замерла. И вдруг шагнула вперёд, забыв вообще, кто она и где. — Ой, вы знаете… — она уже тыкала пальцем в схему, чуть наклоняясь так, чтобы свет падал на её волосы. — У вас тут реле сгорело. Вот это. Его менять надо. Электрик поднял голову. Медленно. Очень медленно. С выражением человека, который уже слышал всё, но это — впервые. — Что? — Реле, — уверенно повторила она, и её голос стал ниже, почти мурлыкающим. — И вот здесь перегруз пошёл. Если вы сейчас схему вот так замкнёте — у вас опять выгорит. Она провела пальцем по схеме, задержавшись чуть дольше, чем требовалось. Тишина. — Ты же сам знаешь, — добавила она мягко, глядя электрику прямо в глаза, — ты же электрик. У одного реально отвисла челюсть. Второй перестал дышать. Третий просто смотрел на неё, как на инопланетный артефакт, и, кажется, забыл, зачем вообще взял тестер. — Да-да, — тут же подключилась Светлана Ивановна, подходя ближе и вставая так, чтобы оказаться в центре их внимания. — И вот этот блок тоже. Его надо снять. Он уже «поплыл». Она поправила волосы — жест, который выглядел небрежным, но был отрепетирован тысячу раз. Электрики теперь смотрели на неё. — Если вот здесь пере развести… — Светлана Ивановна провела рукой в воздухе, как будто рисовала схему, и при этом чуть качнула бёдрами, — всё стабилизируется. Елена Владимировна сделала шаг ближе, почти касаясь плеча самого молодого электрика. — А вообще, — её голос стал задумчивым, — у вас схема интересная. Я бы с удовольствием… изучила её подробнее. Она стрельнула глазами так, что парень, кажется, забыл, как дышать. Светлана Ивановна не отставала: — У вас, наверное, руки золотые, — сказала она, глядя на второго электрика снизу вверх. — Такие мужчины сейчас редкость. Он покраснел. Открыл рот. Закрыл. Третий электрик, тот, что с тестером, вдруг выпрямился и с надеждой спросил: — А вы… откуда всё это знаете? Светлана Ивановна скромно опустила глаза. Улыбнулась той самой улыбкой, от которой у мужчин подкашиваются колени и просыпается желание строить дом, сажать деревья и растить сыновей. — Я у бывшего научилась. — У бывшего? — переспросил электрик с какой-то странной надеждой, будто услышал, что вакансия на его мечту всё ещё открыта. — У бывшего мужа. Он был физиком. Электрики переглянулись. В их взглядах читалось что-то среднее между уважением и желанием немедленно записаться на курсы повышения квалификации. — А вы не могли бы… — начал было самый смелый, но его перебил Антон Алексеевич: — При чём здесь схемы? Мы проверяем поведение сотрудников, а не проводку здания. — Он строго посмотрел на Елену Владимировну. — А где все остальные? Все оглянулись. Тишина. — Гоша? — тихо сказал Диоген. Гоши не было. — А Гоша… — невозмутимо сказала Наталья Михайловна, — остался в секции у садоводов. — Что?! — Он увидел новый селекционный вид петунии, — пояснила она. — Сказал, что это чистая физика. Проводимость соков, прививочные углы, вектор роста… Я не запоминала, честно говоря. Он там что-то в блокноте рисовал и бормотал про коэффициент ветвления. Нарэк дёрнулся. — Я сейчас приведу! И, не дожидаясь реакции, рванул в сторону теплиц. — Так, — Антон Алексеевич нахмурился. — А где ещё одна ваша сотрудница? Пауза. — Ой, — всё тем же спокойным голосом сказала Наталья Михайловна, — она в клининге осталась. Ей какой-то новый лайфхак показали. — Какой лайфхак?! — не выдержал он. — Не знаю, — пожала плечами она. — Но очень увлекательный. С тряпкой. Кажется, они там обсуждали, как за две минуты оттереть маркер со стеклянной перегородки. Я не вникала, я ответственный сотрудник. Антон Алексеевич закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Открыл. — Вы понимаете, что ваши сотрудники… — начал он, но его перебили. — А я, между прочим, на месте, — сказала Наталья Михайловна, выпрямляясь и демонстрируя блокнот. — С блокнотом. С ручкой. Как положено. Я вижу, вы там архиву минусы какие-то ставите… А мне, пожалуйста, поставьте плюс. Я не отхожу от своих должностных обязанностей. Диоген, услышав про минусы, шагнул вперёд, выдернул папку у Антона из рук. Пробежал глазами. Выражение его лица менялось от недоумения до праведного возмущения. — Ты чё, оборзел?! — возмутился он. — Мне столько минусов?! Я тут, можно сказать, добровольно по подвалам с тобой таскаюсь, а ты… Светлана Ивановна, забыв про электриков, подбежала и заглянула через плечо. — А мне за что?! — искренне возмутилась она. — Я вообще излучаю только любовь в этот мир! — Да, — Диоген швырнул папку обратно Антону с таким видом, будто передаёт эстафетную палочку в забеге, который уже проигран. — Она может своей любовью кого угодно довести до инфаркта. Или до желания уйти в монастырь. Но минусы мне это перебор. — Я просто фиксирую факты, — холодно ответил Антон Алексеевич, пряча папку под мышку и машинально делая шаг назад — на всякий случай. Светлана Ивановна обиженно поджала губы, но промолчала. Она уже прикидывала, кому из электриков можно пожаловаться на жизнь, но те, кажется, дружно сделали вид, что срочно понадобилось перепаять что-то на другом конце цеха. — Я сейчас приведу Наталью! — заявила Елена Владимировна и уже развернулась в сторону клининга. — Стоять! — рявкнул Диоген так, что даже Антон Алексеевич вздрогнул. — Никто никуда не пойдёт! Я сам приведу. А то вы по дороге потеряетесь в разделе сантехников и пожарных. Он обвёл всех строгим взглядом. — Всем быть здесь и никуда от Антона Алексеевича не отходить. Антон, ты за них отвечаешь! Антон Алексеевич, который в этот момент делал очередную пометку в своей папке, поперхнулся, поднял глаза и обнаружил, что Диоген уже скрылся в дверях клинингового отдела. — Я? — переспросил он. — За них?! — За них, — донеслось уже из-за двери. Антон Алексеевич медленно перевёл взгляд на оставшихся. На Елену Владимировну, которая смотрела на него с лёгкой улыбкой и явно прикидывала, можно ли его просветить насчёт проводки. На Светлану Ивановну, которая уже открыла рот, чтобы рассказать что-то душевное про любовь. На Наталью Михайловну, которая с абсолютно невозмутимым видом записывала что-то в свой блокнот — судя по всему, список того, что она скажет Антону, когда он поставит ей минус. Антон Алексеевич сделал глубокий вдох. Потом ещё один.

Нарэк застал Гошу увлечённо разговаривающим с духом среди петуний. Дух был маленький, зелёный, с усиками, похожими на тычинки, и он что-то быстро-быстро щебетал про подкормку и освещение, а Гоша кивал и делал пометки в своём блокноте. — Ты в своём уме? — Нарэк схватил его за руку и потащил прочь. — Нам сейчас не до ромашек! — Петуний, — автоматически поправил Гоша, не сопротивляясь, но на ходу оглядываясь на обиженно замолчавшего духа. — Ромашки — это другое семейство. — Какая разница! — Большая, — вздохнул Гоша, давая себя увести. И тут же, виновато, начал рассказывать: — Понимаешь, мама мечтает о цветнике из петуний. У неё на даче уже три года ничего не получается — то климат не тот, то почва не та, то рассада гибнет. А здесь, представляешь, они вывели новый сорт! Каскадное цветение, устойчивость к перепадам температур и даже к фитофторе. Я попросил черенок. Дух обещал отрезать. Нарэк шёл и слушал, открыв рот. Для него в принципе цветы делились на четыре вида: розы , тюльпаны , мимоза (потому что их дарили девушкам на 8 марта) и все остальные, которые назывались просто «цветы». А Гоша… Гоша умудрялся при своей безумной работе, при этих подвалах, фронтах и магических аномалиях, ещё и интересоваться цветами. Серьёзно. С научным подходом. — Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросил Нарэк, когда Гоша закончил про систему полива. — Сплю, — ответил Гоша. — Иногда. Но мама обидится, если я не привезу ей тот самый сорт. Она уже три года ждёт. Нарэк ничего не сказал. Только покачал головой и ускорил шаг. — Ладно, герой-цветовод, пошли. Там твоя физика без тебя уже, кажется, электриков с ума сводит. — А что с ней? — Елена Владимировна со Светланой Ивановной… — Нарэк запнулся, подбирая слова. — Консультируют. По схеме. Гоша удивлённо поднял бровь. — Они же в этом ничего не понимают. — Они в себе уверены, — вздохнул Нарэк. — Это страшнее. А тем временем Наталья Викторовна, укрывшись за высокими стеллажами в самом дальнем и укромном уголке клинингового отдела, с упоением снимала контент для своего блога «Я всё могу. Я всё умею». Перед ней, поправляя накрахмаленный передник, с самым довольным видом давала интервью домовая в образе женщины-горничной — при параде, с метёлочкой наперевес и вдохновенным взглядом человека, который только что вывел формулу идеальной чистоты. — …и главное, — вещала домовая в камеру, — после моего секретного метода любая, даже самая застарелая жирная пыль, просто не выдерживает и испаряется! А знаете, в чём секрет? — В чём же? — с придыханием спросила Наталья Викторовна, поднося камеру ближе. И в этот момент на весь экран в её телефоне появилась морда. Чёрная. Огромная. С горящими жёлтыми глазами, в которых плескалось что-то такое, от чего кровь стыла в жилах даже у тех, кто тысячу лет не знал страха. Клыки, казалось, занимали пол экрана. Шерсть стояла дыбом. А из-за спины кота медленно поднимался пушистый хвост, похожий на змею, готовую к броску. Наталья Викторовна от неожиданности прижала телефон к груди и прошептала заикаясь: — Д-диоген Винсентович… вы плохо выглядите… Кот медленно, очень медленно, прищурился. — Знаешь, почему меня первый раз бабушка выкинула из дома на болота, на вольные хлеба? — П-почему? — Потому что я в подростковом возрасте передушил половину её гусей-лебедей. А они, между прочим, тоже не простые птицы были. Он сделал паузу, и в этой паузе повисло всё — и холод из подземелья, и запах хлорки, и ледяной ужас. — А ты, хоть и вещунья, но тоже птица. Вот я и думаю… не повторить ли мне тот опыт? Наталья Викторовна взвизгнула так, что, наверное, услышали на верхних этажах, развернулась и кинулась бежать, забыв про телефон, про камеру, про свой идеальный кадр. Кот повернулся к домовой. Медленно выпустил железные когти, которые с тихим звоном выскользнули из мягких лап. Домовая с ужасом посмотрела на них, потом на кота, потом снова на когти. Пискнула — и ринулась под стеллаж, по дороге превратившись в маленькую, серую, очень испуганную мышь. Не рассчитав траекторию, она со всего размаху ударилась головой об ножку стеллажа. На миг потеряла сознание. Потом тряхнула головой, пришла в себя и мгновенно скрылась во мраке. Баюн проводил её взглядом, вздохнул и принял человеческий облик. Поправил ворот рубашки, снял невидимую пылинку с рукава, провёл рукой по волосам. — Ну почему так нельзя с Антоном Алексеевичем? — с искренней тоской спросил он у пустоты. — Почему? Ответа не последовало. — Потому что человек, — сам себе ответил он. — Чёрт бы побрал эту корпоративную этику. Он ещё раз провёл рукой по лицу, будто стирая остатки кошачьей морды, и неспешно направился к выходу.

Так они и ходили по отделам. Но теперь Диогену приходилось за всеми присматривать и то и дело одёргивать.

Вещуньи сканировали — на профпригодность, на богатырство, на ту самую искру, которую никто толком не мог объяснить. Но среди людей почти не было ведающих. А те, что были… не годились. Слишком старые. Слишком злые. Или наоборот , слишком пустые.

Они потоптались у закрытого секретного входа. Даже пару тройку раз сканировали тех, кто выходил из подвалов.

Но в их глазах было что-то такое, от чего вещуньи сами отводили взгляд.

Не героизм.

Не страх.

Не отчаяние.

А тяжёлая, выжженная пустота, в которой когда-то был огонь. Такая бывает у старых солдат, которые привыкли к крови, смерти и другим ужасам войны" Которые видели слишком много, чтобы удивляться. Которые выжили, но перестали ждать.

Они выходили из дверей с казёнными ящиками, с планшетами, с оружием, которого не видно под куртками. Никто не улыбался. Никто не здоровался. Они просто проходили мимо, и в их глазах было только одно: работа. И боль, которую уже не выскажешь словами.

Диоген смотрел на них и молчал. Даже он не находил слов.

— Не те, — тихо сказала Наталья Михайловна после очередного сканирования.

— Не те, — согласилась Светлана Ивановна.

— А кто те? — спросила Елена Владимировна.

Никто не ответил.

В конце рабочего дня, прощаясь у лифтов, Диоген сказал:

— Нам завтра надо разделиться. Мы не успеем за семь дней проверить всё здание.

Антон Алексеевич поднял бровь.

— И как вы предлагаете?

— Женщины пойдут в одну сторону, — Диоген кивнул в сторону вещуний. — Я с вами, Антон Алексеевич. А Нарэк с Гошей и с вашей сотрудницей из отдела кадров — в другую.

Антон Алексеевич посмотрел на него подозрительно.

— Откуда мне знать, что вы будете проверять по всем правилам?

Диоген вздохнул. С видом человека, который уже сто раз пожалел, что вообще ввязался в эту историю.

— Да они на самые бесполезные отделы пойдут. — Он махнул рукой в сторону вещуний. — А мы с вами — в самые серьёзные. И лучше отчёт полностью предоставить, чем половину. Начальство не любит недоделок. Лучше потом недочёты исправить, чем объяснять, почему половины нет.

Антон Алексеевич подумал.

Долго. Очень долго.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Но я буду проверять отчёты. Все.

— Будете, — согласился Диоген. — Вы же бухгалтер. Вы всё проверяете.

Антон Алексеевич не понял, комплимент это или насмешка. Но спорить не стал.

На том они и разошлись.

***

Гриша проводил Колю взглядом, посмотрел на часы — обед давно начался, а без Нарэка в столовую идти не хотелось. Одному идти боязно. И непонятно, куда садиться.

Он вздохнул, развернул планшет и углубился в МКБ для нечисти. «Депрессивный эпизод у домового», «Тревожное расстройство у кикиморы болотной», «Синдром профессионального выгорания у Змея Горыныча». Гриша читал, делал пометки, но есть хотелось всё сильнее.

В дверь тихо постучали. Потом шаги, и Светочка появилась на пороге с подносом. На подносе тарелка, накрытая крышкой, чашка чая и маленький свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Вы не обедали, — сказала она не вопросом, а утверждением. Поставила поднос на край стола, понимающе кивнула и вышла, не дожидаясь ответа.

Гриша откинул крышку. Гречка с грибами и мясом, пар поднимается, запах — как в детстве у бабушки. Рядом солёные огурцы, ломоть чёрного хлеба, а в свёртке пирожок с капустой. Ещё тёплый. Он даже не понял, откуда она узнала, что он любит.

Он поел, вытер руки салфеткой и снова взялся за планшет.

После обеда ничего интересного не было. Две сессии, одна за другой, без пауз. Клиенты с Кавказа. Горные духи, оба. Один сухой, злой, с глазами, в которых застыла вековая обида. Другой молодой, но уже уставший, с тяжёлыми веками и голосом, похожим на шорох осыпающихся камней. Оба — напарники. Работают в паре, сопровождают экспедиции, следят за безопасностью в горах, улаживают конфликты с местными духами и людьми. Командировки у них частые, долгие, одна за другой без перерыва. Постоянно вместе. В горах, в палатках, на перевалах, в машинах. Друг от друга уже зубы сводит, но разъехаться не могут , работы много, людей мало.

Первый жаловался на людей. Второй тоже на людей. Оба ненавидели друг друга, но в кабинете Гриши сидели по очереди и говорили одно и то же: «Они не уважают горы», «Они не понимают». Гриша кивал, записывал, задавал вопросы . Одни и те же, по кругу. Разница была только в том, что один проклинал соседей за то, что те пасут скот на его священном перевале, а другой за то, что они перекрыли родник. Но главное , они устали друг от друга. Одинаково. Безнадёжно.

— Зачем вы пришли? — спросил Гриша у первого.

— Начальство сказало, — буркнул тот. — Бесплатно же.

— А вы?

— А я пришёл, потому что устал.

— От чего?

— От него. — Он кивнул в сторону двери, за которой, наверное, всё ещё сидел второй.

— От напарника?

— А вы попробуйте с ним в одной командировке месяц. В горах.

Гриша кивнул, записал: «Конфликт территорий, отсутствие диалога, общая усталость от людей и друг от друга. Плюс длительная совместная работа без возможности отдыха. Прогноз — неблагоприятный, если не разъедутся или не научатся разговаривать».

Когда второй ушёл, Гриша закрыл планшет и посмотрел на мухомор.

— Ну что, — сказал он, — ещё двое. Которые ненавидят людей и друг друга, но приходят к психологу, потому что начальство сказало.

Мухомор молчал.

***

В холле корпорации вымотанные за целый день они остановились перевести дух.

— Да-а-а, как-то не срастается у нас, — вздохнул Нарэк.

Гоша хотел что-то добавить, но его окликнули.

— Гошан! Привет!

Высокий темноволосый парень с бородкой — аккуратной, но с лёгкой небрежностью, — и весь в татуировках. Они выглядывали из-под ворота рубашки, спускались по запястьям, терялись под одеждой. Даже на шее виднелись тонкие линии — то ли руны, то ли сложные геометрические узоры. Диоген сразу оценил: работа не для красоты.

— Гера! Привет, — обрадовался Гоша, хлопнув парня по плечу. — Срочно вернули. А ты как? Всё нормально? Долго ж ты на больничном был.

— Да ничего, — искренне рассмеялся Гера. — Заживает как на собаке. Всё в порядке.

Диоген, до этого молча рассматривавший татуировки, вдруг шагнул ближе. Так близко, что Гера инстинктивно отступил на полшага — не из страха, а из уважения к личному пространству, которое этот тип явно не признавал.

— А кто у нас Гера? — спросил Диоген с подозрением следователя, нашедшего главную улику.

Гоша повернулся к остальным:

— Знакомьтесь. Гера у нас недавно, но уже легенда. Талантливый художник и специалист высочайшего класса. — Он чуть понизил голос, хотя в холле никого не было. — Пентограммист. Рисует с точностью чертежника сложнейшие пентаграммы, наносит защитные руны на бойцов. В прошлом месяце спас целый отдел от прорыва — успел за доли секунды нанести защитную пентаграмму прямо на стену. Много жизней спас. Сам, правда, с ожогами загремел в больницу.

— И давно ты в корпорации? — спросил Диоген, чуть прищурившись.

— Полгода, — ответил Гера, чувствуя себя мышью, которую сцапали за хвост, но пока не едят.

— Полгода, — протянул Диоген.

Он повернулся к Гоше:

— Слушай, а почему мы о нём не знали? — вопрос прозвучал почти обиженно.

— Он был на больничном, — пожал плечами Гоша. — Я в командировке. Не пересеклись.

— А сейчас пересеклись, — сказала Наталья Михайловна, сканируя его вещим оком и глядя на Геру уже совсем другим взглядом — таким, от которого хочется немедленно рассказать всё о себе, включая то, чего не было. — И это, знаешь, очень вовремя.

— Ну что, — спросил Диоген, не сводя глаз с Геры, — Это он?

— Он, — кивнула Наталья Михайловна, и в её голосе прозвучала уверенность судьи, выносящего приговор.

— Точно он, — подтвердила Светлана Ивановна. Её глаза загорелись таким интересом, будто перед ней был не человек, а новый блестящий артефакт.

— Сканирование показало, — добавила Наталья Викторовна, делая пометку в блокноте. — Он. И огонь есть. И руны настоящие. Не для красоты.

— И сердце настоящее, — заметила Елена Владимировна. — Такое не симулируют. Я знаю, о чём говорю.

Гера переводил взгляд с одного на другого, явно не понимая, о чём речь. Его рука непроизвольно легла на татуировку на предплечье — старый рефлекс, когда чувствуешь себя слишком заметным.

— А в чём дело? — осторожно спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Ни в чём, — слишком бодро ответила Елена Владимировна. — Познакомиться решили. Ты, Гера, оказывается, очень нужный человек.

— Нужный? — переспросил Гера, и в его голосе послышались нотки обречённости. — Для чего?

— А вот это мы обсудим сейчас за ужином, — довольно улыбнувшись, объявил Диоген. Улыбка была широкая, почти хищная — такое удовольствие, с которым кот приносит хозяину пойманную мышь.

— Прошу всех в грузинское кафе. Там бесподобная кухня. И хачапури, и хинкали, и сациви. И, самое главное, хозяйка заведения — наша общая подруга. Она не задаёт лишних вопросов. А если и задаёт — не ждёт ответа.

Гера посмотрел на Гошу. Тот развёл руками — мол, сам в такой же ситуации, ничего не могу поделать, привыкай.

— У меня… э-э-э… сегодня вечером… — начал было Гера, подыскивая уважительную причину для отказа.

— Отменяется, — перебил Диоген. — Всё, что у тебя сегодня вечером, отменяется. Даже если это была встреча с президентом. Особенно если это была встреча с президентом.

Гера открыл рот, закрыл, понял, что спорить бесполезно, и покорно пошёл за этой странной компанией к выходу.

— Добро пожаловать в команду, — сказал ему Нарэк, проходя мимо. — Будут кормить. Не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — ответил Гера. — Я просто пытаюсь понять, во что вляпался.

— Поймёшь, — обнадёжил его Нарэк. — К пятой рюмке. Смотря как пойдёт.

Они вышли на улицу. Вечерний воздух пах весной и свободой, которой у Геры, судя по всему, сегодня уже не будет.

Глава 12

Гриша пришёл домой, безмятежно перебрал разбросанные вещи, заварил себе ароматный чай и, устроившись на диване, включил новый голливудский блокбастер про мифических существ. Смеялся до слёз, глядя, как дико мускулистый викинг сражается с двадцатиметровым огнедышащим троллем. «Какая же это чепуха», — с теплотой подумал он, засыпая с лёгким сердцем и улыбкой на лице.

А ночью, разбуженный внезапной жаждой, в полусне побрёл на кухню. Включил свет, поднёс стакан к крану и вдруг краем глаза заметил на подоконнике маленького коренастого мужичка в засаленной рубахе. Тот сидел, поджав ноги, и тоскливо смотрел в ночное окно — во всей его позе читалась многовековая скорбь забытых богов.

Пять дней назад Гриша от неожиданности взвыл бы дурным голосом и швырнул в него всем, что под руку попадётся. Сейчас же он лишь внутренне вздохнул, с наслаждением допил прохладную воду и, поставив стакан в раковину, спросил совершенно спокойно, будто так и надо:

— Зовут как?

Мужичок так сильно дёрнулся, что бухнулся с подоконника с глухим стуком. На секунду на кухне повисла тишина. Потом из-за столешницы осторожно высунулась лохматая голова, и пара круглых, навыкате глаз уставилась на Гришу с таким выражением, будто перед ними стояло привидение, а не хозяин квартиры.

— А ты... это... как? — голос был сдавленный, будто говорил через плотную ткань. — Меня взаправду видишь, что ли?

Гриша спокойно ответил:

— Да. Работа у меня такая. В большой корпорации психологом работаю. Там вас, нечисти, целый штат. Наверное, мой иммунитет уже проявился. Стал я, значит, ведающим.

Аким, казалось, был потрясён до глубины души — сильнее, чем от падения с подоконника. Он безнадёжно провёл ладонью по своей усиленно лысеющей макушке.

— Аким, я… Домовой. Твой, значит, выходит. Господи... Значит, правда... А я-то думал, это я от старости силу теряю, раз меня люди вот так запросто видят... — он с внезапным проблеском надежды посмотрел на Гришу. — Оказывается, это ты просто... особенный?

— Не знаю, Аким. Вообще-то по всем канонам рановато. Я думал, может, недели через три видеть начну. Ну и ладно. — Гриша сонно провёл рукой по лицу. — Так что говори, с какими проблемами? С жильём не ладится? Я, конечно, в основном по рабочим вопросам консультирую, но для своего домового могу и исключение сделать. Хотя сейчас спать хочется...

Аким замер с открытым ртом. Предложение помощи, да ещё и от собственного жильца, было для него чем-то совершенно из ряда вон. Он несколько раз беспомощно дёрнулся, словно кузнечик, и вдруг строго нахмурился, приняв свой самый напускной, хозяйский вид.

— Какие проблемы?! Какие консультации?! — зашипел он, с неожиданной энергией размахивая руками и подталкивая Гришу к спальне. — Ты спать иди, человек! Сейчас же! Время ночное, рассветать скоро, а ты тут по кухням шляешься да несусветные вопросы задаёшь!

Гриша, не ожидавший такой бурной реакции, с лёгким удивлением позволил себя развернуть и выпроводить.

— Ладно, ладно, Аким, уже иду... — послушно пробормотал он, уступая натиску.

— То-то же! — с облегчением фыркнул домовой, стоя в дверном проёме и строго скрестив руки на груди. — А насчёт проблем... Это мы ещё успеем. Теперь, раз уж видишь... — в его голосе прозвучала сдержанная, но живая надежда, — это я теперь буду заходить. Частенько. Так что марш спать!

Дверь в спальню прикрылась сама собой. Гриша, лёжа в кровати, ещё несколько минут слышал, как на кухне успокаивающе ворчали и деловито переставлялись банки, пока наконец не воцарилась тишина. Он закрыл глаза с тёплой, смутной улыбкой, осознавая, что его личная жизнь только что стала бесконечно интереснее.

Утром Гриша проснулся и снова услышал, что в квартире кто-то есть. Из кухни доносился тихий возглас: «Ну куда же он соли-то засунул? Совсем уже, старею...» Гриша улыбнулся, накинул халат и вышел из комнаты. Аким, стоя на табуретке, копошился в верхнем шкафчике, сердито ворча под нос.

— Доброе утро, Аким, — спокойно сказал Гриша.

Домовой дёрнулся так, что чуть не слетел.

— Ох! Не пугай так, паря! Человек должен спать, а не шляться без дела!

— Утро уже. Кофе будешь?

Лицо домового выразило бурю противоречивых чувств — от желания сохранить строгость до искренней радости от предложения. Гриша едва не рассмеялся.

— Чай... я чай, пожалуй, — буркнул Аким, слезая с табуретки и усаживаясь на стул с видом важного советчика. — Место тут у тебя... неплохое. Уютное.

Его взгляд скользнул по коридору и наткнулся на массивный шкаф. Ворчание сменилось тихим, почти благоговейным восхищением.

— Ох... шкаф-то какой... Дело рук человеческих, крепкое, на века. Чувствуется, с душой делали. Не то что нынешние — из опилок да клея.

Гриша, ставя чайник, поморщился.

— Да, мамин «подарок». Без моего согласия.

— Как это — без согласия? — искренне удивился Аким. — Да такая вещь — благословение! Забота! Чтобы чадо твоё в тепле да уюте было, чтобы вещи не валялись, а по местам лежали. Это ж святое дело!

— Святое дело — уважать личное пространство, — сквозь зубы процедил Гриша, засыпая кофе в турку. — Я взрослый человек, я сам могу решать, какой шкаф мне ставить.

— Взрослый... — Аким фыркнул, и в его голосе прозвучала горькая нота. — Ты, Гриш, знаешь, что такое одиночество? Настоящее? Не когда один вечер посидел, а когда годами... тишина.

Гриша обернулся. Домовой смотрел не на него, а в стену, видя что-то своё.

— Вот Сашка... со второго этажа. Из детдома. — Аким произнёс это слово с особой тяжестью. — Хороший парень. Рукастый. Всё у него там чисто, прибрано. А шкаф старый, ветхий. Работать только после техникума стал. И некому ему новый привезти. Никто не привезёт. Никто не вломится к нему без спроса, не поставит громоздкую, наглую, мамину заботу посреди прихожей... Он бы, наверное, полжизни отдал... чтобы его кто-то так достал.

Аким замолчал. Тишина стала густой и некомфортной. Даже чайник закипал как-то приглушённо.

Гриша смотрел на домового, а потом его взгляд медленно, против воли, пополз к шкафу. И он вдруг с болезненной ясностью представил не своё раздражение, а пустую, залитую безжалостным флуоресцентным светом комнату в детдоме. И одинокого Сашку, который молча чинит дверцу на старом, никому не нужном шкафу.

Вся его праведная злость, всё кипение по поводу «границ» и «принципов» вдруг схлопнулись. Оказались нелепым, детским капризом на фоне настоящего, взрослого одиночества.

Он молча налил себе кофе. Горечь во рту была уже не от напитка.

— Ладно... — тихо сказал он больше самому себе.

Он взял чашку и пошёл в гостиную, оставив Акима с его горькой мудростью и непрошеными, но такими нужными истинами. Настроение было безнадёжно испорчено. Но в воздухе висело странное ощущение, что шкаф выиграл эту битву.

Гриша допил кофе, быстро собрался на работу и уже на выходе обернулся.

Шкаф по-прежнему стоял в прихожей. Массивный, тёмный, чужеродный. Но теперь Гриша поймал себя на мысли, что смотрит на него без прежнего раздражения. Может, потому что впервые увидел в нём не мамину диктатуру, а её страх за него. И одинокого Сашку, которому некому вломиться в жизнь.

Он задержался на секунду, взвешивая что-то в голове, и вдруг подумал: «А ведь если честно, шкаф-то… не так уж и плох. Влезает много. И дверца не скрипит».

И от этой мысли стало почему-то тепло.

— Ладно, — сказал он вслух. — Живи пока.

***

В архиве с утра было тихо. Тихо настолько, что даже чай казался громким. Наталья Михайловна и Наталья Викторовна прихлёбывали из чашек чай. Светлана Ивановна зачем-то перебирала папки, которые и так лежали в идеальном порядке, просто чтобы не сидеть без дела. А Елена Владимировна, уткнувшись в телефон, делала вид, что проверяет почту, хотя на самом деле листала ленту с котами. Вчерашний вечер всё ещё висел в воздухе, как густой сироп.

Гера сидел, помешивая ложкой в кружке, и смотрел в одну точку. Ложка звякала о край — ровно, задумчиво, как будто отсчитывала что-то важное. Может, секунды до того, как он наконец перестанет тупить. А может, удары чьего-то сердца. Он и сам не понял.

Он вспоминал вчерашний вечер.

Грузинское кафе пряталось в переулке, куда случайный человек не попадёт даже с навигатором. С улицы — ничего особенного: тёплый свет в окнах, вывеска с чуть облупившейся позолотой, запах хлеба и специй, который тянул за собой, как будто обещал что-то очень важное.

Но стоило открыть дверь — и пространство менялось. Тепло становилось плотным. Живым. Как будто тебя не просто в кафе впустили, а в чей-то дом.

— Ой, пришли мои хорошие! — раздался голос ещё до того, как они успели осмотреться.

Навстречу вышла хозяйка. Наталья. Невысокая, крепкая, с живыми глазами и таким лицом, на котором одновременно уживаются и смех, и усталость, и какая-то очень земная, настоящая доброта. Вьющиеся чёрные волосы собраны кое-как, но это «кое-как» было таким, что лучше не придумаешь. Она обняла сначала вещуний, потом даже Диогена — которого вообще-то обнимать не принято. Даже по большим праздникам.

— Диоген Винсентович, живой? Ну слава богу, а то слухи ходят, — сказала она и тут же, не дожидаясь ответа, повернулась к остальным. — Так, проходите. Все места заняты, но для вас найдём.

— Не дождешься, — крякнул Диоген, но как-то без привычной язвительности. Скорее по инерции.

И тут же хлопнула в ладоши: — Дато! Проводи гостей!

Из глубины зала вышел парень. Небольшого роста, тёмный, с глазами, в которых было слишком много спокойствия для его возраста. Такие глаза бывают у людей, которые видели то, чего другим не объяснишь. Или у тех, кто просто очень хорошо выспался. Но Гера почему-то сразу понял: первый вариант.

Руки — в татуировках. Не просто рисунки — линии, знаки, переплетения, которые не сразу складывались в смысл, но от которых у Геры внутри что-то неприятно щёлкнуло. Как от правильно собранной схемы. Как от работающего контура.

Гера даже не заметил, как сделал шаг ближе. И ещё один. И чуть не споткнулся о чью-то сумку.

— Это что… — пробормотал он, наклоняясь к его руке. — Это же…

Дато усмехнулся краешком губ. Одним. Будто знал, что Гера так и сделает.

— Смотреть можно. Трогать — осторожно.

Гера уже почти уткнулся носом в узоры.

— Это не просто рисунок… Это рабочая схема… — выдохнул он. — Ты её активируешь?

— Иногда, — спокойно ответил Дато.

И в этот момент стало видно. На долю секунды. Будто воздух под ним дрогнул. Стал плотнее. Горячее. И там, где должны были быть ноги — мелькнуло что-то другое. Тяжёлое, текучее, как жар над камнями. Не форма даже — ощущение формы. Что-то, что не вписывалось в человеческое тело. И исчезло. Как будто показалось.

Гера выпрямился. Молча.

— Пойдёмте, — сказал Дато уже обычным голосом, словно ничего не произошло, и повёл их вглубь.

Зал, куда он их привёл, был отделён тяжёлой дверью. Когда она закрылась — звук снаружи исчез. Полностью. Даже собственные шаги стали звучать глуше.

— Это специальное место, — негромко сказал Диоген, когда все расселись. Он обвёл рукой пространство. — Что бы ни произошло — наружу не выйдет. Ни звук. Ни магия. Ни последствия.

— Мы помогали Наталье открывать это место, — добавила Светлана Ивановна, устраиваясь поудобнее. — На всякий случай.

— На всякий случай, — хмыкнул Диоген. — У вас же всё время «на всякий случай».

— А кто такая Наталья? — осторожно спросил Гера, когда все расселись за столом и первые бокалы наполнились.

— Наталья — хозяйка этого кафе, — сказала Светлана Ивановна. — И, скажем так, не совсем обычная женщина.

— Она из тех, кто умеет готовить так, что даже древний кот забывает, что он философ, и начинает думать только о хачапури, — добавил Диоген, с тоской глядя на дымящуюся тарелку.

— А ещё у неё сын, Дато, — продолжила Светлана Ивановна. — Тот самый, который только что нас встречал.

— Дато — полукровка, — пояснила Елена Владимировна. — Его отец… из грузинской мифологии. Каджи. Дух ветра, бури и войны. Такие, знаешь, редко женятся. Предпочитают появляться из ниоткуда, очаровать женщину, а потом исчезнуть, оставив после себя только запах серы и недопитую чачу.

— И сына, — добавила Наталья Михайловна.

— И сына, — согласилась Елена Владимировна.

Гера кивнул, краем глаза заметив, как за соседним столиком Дато что-то поправлял в подсвечнике, и язычок пламени на мгновение лизнул его пальцы. Парень даже не поморщился.

— Но это только начало истории, — отмахнулась Светлана Ивановна. — Наталье 280 лет, но родилась она обычным человеком. Однако на её беду, она сильно приглянулась Каджи. Ну, как в старых легендах: он её очаровал, обещал золотые горы, а в конце концов пропал. Оставил ей сына и… долголетие.

— И неуёмную тягу к опасным мужчинам, — добавила Наталья Михайловна.

— И это стало её проклятием, — вздохнула Елена Владимировна. — Она всегда стала выбирать таких, как он.

— Всегда, — подтвердила Светлана Ивановна. — Каджи был первым. И, как оказалось, задал шаблон на всю оставшуюся жизнь.

— Кого у неё только не было, — начала перечислять Наталья Михайловна, загибая пальцы. — Ифрит из Дагестана — огненный, страстный, с характером, от которого стены плавились. Пери из Узбекистана — красивый, как сон, но капризный, как павлин. Албаст, который по ночам душил её во сне, а она всё равно просыпалась с улыбкой. Дию-пэри из татарских степей — тот вообще являлся в вихре пыли.

— А последний был киргизский жин, — добавила Светлана Ивановна. — Из бездымного пламени. Тот ещё красавец. Глаза — как две угольные ямы, волосы — чёрные, в них всегда ветер гулял. Он носил кожаные штаны и сапоги с серебряными подковами, и когда шёл по улице, девушки падали в обморок. А он улыбался. Знал, что красивый. И знал, что Наталья не устоит.

— Она и пропала, — вздохнула Елена Владимировна. — За три дня забыла, как нас зовут. За неделю — где её дом. А через месяц уже ездила с ним в Киргизию, пила кумыс и училась стрелять из лука.

— И что, мы ей не говорили? — возмутилась Наталья Викторовна. — Я ей говорила! «Наталья, очнись, он из бездымного пламени, он живёт за счёт твоей энергии!» А она мне: «Зато как окрыляет!»

— Я дороги ей путала, — добавила Светлана Ивановна. — Я специально отводила её пути от этого джина, подсовывала другие варианты — достойных, надёжных, с хорошими перспективами. Водила мимо его кругами. А она всё равно выруливала к его порогу. Я потом своим оком смотрела — удивлялась: откуда эти тропы взялись? Я их не прокладывала. Нюх у неё на опасных мужчин, как у ищейки на дичь. Бесполезно. Всё равно найдёт.

— А я оком всевидящим пугала, — вздохнула Наталья Михайловна. — Показывала ей, как он с другими женщинами время проводит. А она говорила: «Это не правда, ты меня обманываешь».

— Звёзды ей раскладывали, — фыркнула Елена Владимировна. — Каждый вечер: «Наталья, посмотри, твой путь ведёт к пропасти!» А она: «Зато какая пропасть! С видом на горы!»

— Но это в прошлом, — отрезала Светлана Ивановна. — Теперь у неё кафе. А сын — отдельная песня.

Все посмотрели на Дато. Тот как раз забирал пустые тарелки с соседнего столика и с кем-то пересмеивался. Весь из себя такой лёгкий, красивый, но в каждом движении чувствовалось: этот парень себе на уме.

— Дато родился примерно в 1740 году, — сказала Наталья Михайловна. — Наталье тогда было двадцать. Только-только Каджи исчез, оставил её с младенцем и с ощущением, что жизнь кончена.

— И тут выяснилось, что младенец — тот ещё подарок, — добавила Елена Владимировна.

— В каком смысле?

— В прямом. Он с рождения был… трудным. Орал так, что соседи крестились и требовали от Натальи, чтобы она «уняла беса». В год, когда научился ходить, умудрился поджечь колыбель. Свою. Пока в ней лежал. Наталья вовремя подоспела, затушила, а он сидел в ней и улыбался.

— В три года он уже пускал искры из пальцев, — продолжила Светлана Ивановна. — Не специально. Просто когда злился. А злился он часто. Особенно когда ему не давали то, что он хотел. А хотел он всегда всего и сразу.

— И как его воспитывали?

— Да никак, — вздохнула Наталья Михайловна. — В три года их выгнали из села. Дато устроил такой пожар, что соседи сказали: «Или вы уходите, или мы вас камнями забьём». Наталья плакала, прижимала к себе орущего мальчишку и не знала, куда податься.

— Вот тогда её и услышала Лена, — добавила Наталья Викторовна. — Жалко стало. Молодая мать, ребёнок — полымя из него так и прёт, а она одна. Взяла Лена его за шкирку — тогда ещё маленький был, тощий, весь в искрах — и отнесла к одному своему знакомому. У неё, как у птицы из подземного мира, знакомств много. На любой вкус и цвет.

— И что тот знакомый?

— Набил ему тату, — просто сказала Елена Владимировна. — Сдерживающие руны. Чтобы огонь не вырывался наружу. Чтобы не спалил себя и всё вокруг. До сих пор они на нём. Видишь, как работают?

Гера кивнул. Дато, проходя мимо, как раз закатал рукав, и под тканью мелькнули тяжёлые, плотные узоры. Не просто рисунки — схема. Работа.

— Потом они скитались, — продолжила Наталья Михайловна. — Где только не жили. То кузнецу его отдадут — думали, хоть ремеслу научится. Не захотел. Кузницу спалил. То к кожевеннику — тот от него сам сбежал, сказал, что у него от одного взгляда этого парня кожа тлеет. То к плотникам — те продержались дольше всех, потому что работали с сырым деревом. Но и там не ужился.

— А потом вырос, — вздохнула Светлана Ивановна. — И стало ещё хуже. Ему всё время было мало. Мало места, мало денег, мало свободы.

— Один князь, которого Дато обманул на крупную сумму, пригрозил его повесить, — вспомнила Елена Владимировна. — Дато тогда улыбнулся, сказал: «Попробуй», — и исчез в клубе дыма. Князь три дня крестился и пил чачу, чтобы забыть этот кошмар.

— А когда советская власть пришла и заставила всех паспорта делать, а отделы по нечисти зверствовать, — продолжила Светлана Ивановна, — сидели мы как-то у своей подруги. Наталью успокаивали. Дато как раз в этот отдел попал. Думали, как его вытащить.

— Подруги муж как раз тогда дома был, — добавила Наталья Михайловна. Вещуньи почему-то глянули на Диогена. —Он сидел, слушал нас. «Полукаджи, говорите? — переспросил он тогда. — Люблю горячие хачапури».

И исчез.

— А на другой день привёл Дато к матери, — сказала Светлана Ивановна. — И всучил им это кафе. Новая власть, знаешь, нуждалась в месте, где можно поговорить с сущностями с глазу на глаз. В приятной обстановке. Чтобы и поесть, и секретность соблюсти.

— И Дато?

— Дато притих после отдела. Видно, там ему хорошо объяснили, что бывает, если слишком сильно выделяться. И кажется, ему здесь нравится.

— И потому что он всё-таки любит мать, — тихо добавила Наталья Михайловна. — По-своему. По-полукровски. Иногда этого не видно, но она знает.

Нарэк, Гоша и Гера, переваривая информацию, глянули на Дато.

Парень как раз проходил мимо, и на секунду их взгляды встретились. В глазах у Дато была усмешка. И какая-то странная, диковатая свобода, как у человека, который давно решил, что ему всё равно, что о нём думают. Даже если этот человек — его собственная мать.

Спустя минуту Дато уже нес еду. Тарелки задымились, запахло хинкали и хачапури, и все, как по команде, уткнулись в свои тарелки.

Гера же сидел неподвижно и смотрел на Гошу. Взгляд был вопросительный, требовательный и немного растерянный — как у человека, который понял, что его втянули во что-то очень серьёзное, а объяснять никто не торопится.

Гоша вздохнул. Отодвинул от себя тарелку с недоеденным хачапури — не потому, что не хотел есть, а потому, что совесть заела. Все жуют, а человек мучается.

— Ладно, — сказал он. — Вижу, что все заняты.

Он откинулся на спинку стула и начал рассказывать. Коротко. По делу. Как умел только он — бывший физик-ядерщик, а ныне маг-теоретик, который привык, что от его слов иногда зависит жизнь.

— В общем, у нас проблема. У всей страны проблема. Раз в семь веков просыпается мега сущность, которая устраивает экзамен. Восьми мужчинам среднего возраста. Ведающим.

— Если ей что-то не нравится, она стирает память у народа. Люди в ускоренные сроки забывают, что они цивилизованные. Потом теряют простейшие когнитивные способности. Как итог — овощ и смерть.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Сущности, лишившись своей манны, подпитки, тоже растворяются в этом бытии и исчезают. Прецеденты уже были. Та же Атлантида. Гиперборея. И ещё много всего, чего никто не помнит. Потому что некому помнить.

Гера молчал. Нарэк перестал жевать. Даже Дато, который опять проходил мимо, замер с подносом.

— Дух проснулся, — продолжил Гоша. — Проводник, который должен был подготовить богатырей, не исполнил своих должностных обязанностей. По причине полной безответственности и забывчивости.

Диоген поморщился, но ничего не сказал. Только бокал в руке сжал чуть крепче.

— Теперь ускоренный набор кадров, — Гоша кивнул в сторону вещуний. — Ты подошёл. Всевидящее око подтвердило. Ты перешёл на новый уровень. Теперь у тебя звание — богатырь.

Он помолчал секунду, потом придвинул к себе тарелку с хачапури, взял кусок и принялся есть. Спокойно. Деловито. Как человек, который только что сказал всё, что должен был сказать, и теперь имеет полное право на горячий ужин.

Гера помолчал. С минуту. Может, две. Он смотрел куда-то в стену, но видел, наверное, последние полгода. Командировки. Прорывы. Пентаграммы, которые он рисовал на стенах, на полу, на потолке, на броне, на чём угодно — лишь бы успеть. Лица тех, кого он не успел. И тех, кого успел.

В принципе, удивляться и паниковать в этой жизни он практически разучился. Слишком много странного он видел. Слишком много раз мир переворачивался с ног на голову, и он просто привык. Привык, что реальность — это не то, что кажется. Привык, что его рисунки оживают. Привык, что завтра может не наступить, а если наступит — то, скорее всего, снова с прорывом.

Поэтому он не закричал. Не схватился за голову. Не сказал «я не могу».

Он задал вопрос. Совершенно спокойный, почти будничный, но такой, от которого Нарэк подавился и закашлялся, а вещуньи замерли с вилками на полпути ко рту.

— А коня дадут?

Тишина.

— Какого коня? — прохрипел Нарэк. — Какие кони? Я коней только в зоопарке видел!

Гера пожал плечами.

— Ну, богатыри же. На конях обычно.

Все застыли над тарелками. Даже Дато, который проходил мимо с подносом, замер на секунду и с интересом уставился на Геру.

Диоген отложил вилку. Посмотрел на Геру с уважением.

— Интересно, — сказал он. — Обычно первый вопрос: «Я меч в глаза не видел, не умею». Или «Зачем это мне?». Или «А зарплата будет?». А ты про коня. Неожиданно.

— Я меч в глаза видел, — спокойно ответил Гера. — И умею.

Диоген приподнял бровь.

— Я со школы на фестиваль «Русборг» езжу. Каждый год. У меня там… — Гера чуть смутился, но продолжил, — звание «Лучшее владение мечом». Уже несколько лет подряд.

Диоген медленно повернулся к вещуньям.

— Вы слышали?

— Слышали, — кивнула Светлана Ивановна.

— Художник, который дерётся на мечах!

— Художник, который дерётся на мечах, — подтвердила Наталья Михайловна.

— А вот лошадями проблема, — честно признался Гера. — В «Русборге» в основном пешие турниры. Так что верхом я… ну, не то чтобы не умею, но…

— Но?

— Но если дадут коня, придётся учиться .

Диоген откинулся на спинку стула и с чувством глубокого удовлетворения посмотрел на вещуний.

— Этот мир опять начинает меня радовать, — сказал он. — Художник, который дерется на мечах. Психолог, который в строю богатырей. Надо не забыть у Светы извиниться за психологов .

Гера отвлёкся от воспоминаний и, вздохнув, сказал:

— А всё-таки жалко, что меча с конём не будет.

Нарэк хотел было возмущённо ответить, но тут зазвонил телефон. Диоген поднял трубку, послушал несколько секунд, коротко бросил:

— Понятно. Выдвигаемся.

Он отключился и обвёл всех взглядом.

— Так, Антон готов к работе. Со мной идут Хумай. Нарэк, Гоша и Алконост. Нарэк, ты главный в своей группе. Со своими штуками психолога выясни подходящую кандидатуру.

— А как?! — возмутился Нарэк. — В тестах по психологии нет вопросов, выявляющих богатырей!

— Ничего, — отрезал Диоген. — Сам адаптируешь свою науку. Как-нибудь.

— А если я не справлюсь? — не унимался Нарэк.

— Справишься. Ты же психолог. Психологи всё могут. — Диоген подтолкнул его к выходу.

Нарэк хотел возразить, но кот уже переключился на других.

— Сирин, Гамаюн, Гера — вы в другое крыло. Главный в группе…

Он снова посмотрел на них. Елена Владимировна с вызовом поджала губы. Наталья Михайловна закатила глаза. Гера просто ждал.

— Ладно, — сказал Диоген. — Главное — не забудьте, для чего вы вообще там ходите.

Он начал выталкивать всех из архива, не обращая внимания на возмущённые возгласы.

— Все, — сказал он. — Пошли работать. Богатыри сами себя не найдут.

Гриша сидит за столом, перебирает бумаги.

В дверь стучат. Коротко. Уверенно. Почти требовательно.

— Войдите.

Дверь открывается, и в кабинет входит женщина. Маленькая, худенькая. Тёмные волосы, огромные глаза — такие, что, кажется, видят всё и сразу. На ней строгий, идеально сидящий костюм. Но с первого взгляда понятно: костюм здесь не главное. Под ним не скрыть фигуру, которую не стыдно показать хоть на Олимпе, хоть на подиуме.

Она садится в кресло. Нога на ногу. Руки на подлокотниках. Вся — уверенность, вызов и лёгкое возмущение тем, что вообще приходится здесь сидеть.

— Галина Александровна, — представляется сухо. — Можно просто Галина.

— Что привело? — спрашивает Гриша.

— Начальство послало, — она пожимает плечами.

Гриша вздыхает. Открывает планшет.

Экран мигнул. Он читает про себя:

Галина Александровна Пятикопова —Йома . Хтоническое божество у коми-пермяков. Должность: ведущий специалист отдела корпоративной защиты. Особенности: агрессивность, импульсивность, недоверие к людям, трудоголизм. Не прощает обид. В конфликтах переходит к физическим действиям быстро, о последствиях не думает. Рекомендуется: не провоцировать, не спорить, не предлагать «успокоиться».

Гриша поднимает глаза.

— Рассказывайте, что случилось.

Галина подаётся вперёд. Глаза горят.

— Что случилось? Письмо пришло начальству. На меня. С жалобой.

Гриша вопросительно смотрит на неё.

— Из-за драки. В фитнес-клубе. — Галина пожимает плечами с видом человека, который не привык оправдываться, но вынужден. — Пошла я в свой фитнес-клуб. Кстати, очень дорогой. Не для всякой шпаны.

— И что там случилось?

— Перед раздевалкой слышу — визг. Залетаю, а там девчонка лет пятнадцати орёт. А рядом стоит мужик. Ну, как мужик… Сверху — баба, а снизу — мужик. Трансвестит, как потом оказалось. Девчонку перепугал.

— И вы…

— И я ему — хук. Потом в живот. Потом об коленку — мордой. — Она усмехается. — Я, понимаешь, когда среди людей жить стала, себе стараюсь породистых мужчин выбирать. Были у меня и тхэквондисты, и самбисты, и ещё бог знает кто. В общем, драться по-людски я умею мастерски. Не чета всяким там…

Она не договаривает, машет рукой.

— Короче, англичанин он оказался. Из этих… правозащитников. Приехал в Россию расследовать, как у нас гнобят меньшинства. А рядом дружок стоял , на камеру снимал. Для прессы.

Гриша делает пометку.

— И что дружок?

— А дружок тоже получил. — Галина почти гордится. — Ногой в солнечное сплетение. Я быстро.

— И чем кончилось?

— Приняли меня менты. Пришлось в обезьяннике ночевать. Потом майор приходит, бывший мой. Полукровка. Тоже из наших, из нечисти. Заводит в кабинет и говорит: «Йома, ну кто тебя с твоих дремучих лесов вытащил? Сидела бы там уже старая на заслуженном отдыхе». — Галя зло щурится. — Представляешь? Богине — такое.

— И вы…

— А я ему ответила. — Галина усмехается, и в этой усмешке столько презрения, что хватило бы на целую роту. — Сказала: «Ты чё, подругу во мне увидел? Укачало по ходу? Если я когда-то с тобой была, то просто из интереса. Как это — с лохом».

Гриша молчит.

— И добавила: «Ещё одно такое горбатое слово и ты всю жизнь будешь передвигаться рывками».

— И он…

— А он обиделся! — Галина разводит руками, изображая искреннее недоумение. — Представляешь? Обиделся! Письмо накатал в организацию. Сволочь мстительная.

Она замолкает, сверкая глазами. В кабинете становится тихо. Даже мухомор в углу притих.

Гриша смотрит на неё.

— А трансвестит?

— А трансвестит… — Галина отмахивается. — Да ничего. Майор морок на них навёл , не помнят ничего. Зачем пришли, как оказались — всё забыли.

— Галина Александровна, — осторожно спрашивает Гриша. — А вы замужем?

— В смысле — замужем? — она смотрит на него как на дурака. — Я хоть и забытая, но всё же богиня. Зачем богине быть замужем? Ты не думай, я ни какая-то там развратная курва. У меня всё по честноку. Не больше трёх мужчин возле себя держу, они друг о друге не знают. Каждого люблю, да как их не любить? Говорю же , породистых всегда выбираю.

Галина откидывается в кресле, вспоминает.

— Константин Коровко. Ах, какой мужчина был. Красавец, весельчак, всегда в центре внимания. Костя-инженер, душка, каких поискать. Умел себя подать, умел девок удивить. Знаешь, на какую собаку похож? На пуделя. Такой же умный, элегантный, шерсть кудрявая. Вечно им любуются, а он только и ждёт, чтобы его похвалили. Умный, но... не для серьёзных дел. Как почуял, что я его раскусила , сразу сдулся. Не тот калибр.

Гриша делает пометку.

— Янька Кошельков. — Галина усмехается. — А вот это зверь. Отчаянный, наглый, с ножом на любого пойдёт. Его банда всю Москву держала в страхе. Настоящий волк, вожак стаи. Немецкая овчарка. Преданный, умный, но если его разозлить — берегись. И вожака в нём сразу видно. С ним было весело, но... слишком непредсказуемый.

— Лёнька Пантелеев. — Галина вздыхает мечтательно. — Ах, Лёнька. Настоящий артист. Художник, грабитель, красавчик. Мог быть милым, мог быть зверем. Никогда не знаешь, чего от него ждать. Вылитый доберман. Такой же элегантный, поджарый, опасный. И взгляд умный, пронзительный. За ним бы любая пошла, даже если бы знала, что это в последний путь.

— Виктор Баранов. — Галина усмехается. — А вот это уникум. Гениальный фальшивомонетчик. Сам себе Гознак в сарае устроил. Деньги печатал , лучше настоящих. На хаски похож. Такая же умная, артистичная, себе на уме. И бегает, куда хочет, не догонишь. Свою нору знает. И ничего ему не указ. Гениальный, но... себе во вред.

Галина молчит. Смотрит в окно.

— А Саша... — она замолкает надолго. — Был похож на ротвейлера. Сильный. Надёжный. Верный. Думала, навсегда. А он... — она резко выпрямляется.

— Значит, вы собак любите?

— Да, — Галина кивает, и лицо её впервые становится чуть мягче.

— А сейчас у вас есть собаки?

— Есть, — мрачно говорит она. — Три чихуахуа.

Гриша сдерживает улыбку. Представить эту грозную богиню с крошечными собачками на руках... Он делает пометку.

— Лабрадор ещё был. Ушёл с бывшим. — Она почти сплёвывает. — Ну как ушёл , забрал он его. Через суд забрал. Ещё одна тварь мстительная.

— Из-за чего?

— Подумаешь, поругались. И он первый начал. Ляпнул мне: «Галинка, что-то ты разжирела на моих харчах». Я же почти не обиделась даже. Подумаешь — один выбитый зуб. Всего один, заметьте.

Гриша открывает рот, потом закрывает.

— Так нет же. Устроил этот процесс деления имущества. И знал же, что деньги для меня — дело наживное. А собаку отсудил.

— И вы…

— Я как услышала это в суде, представляете, что со мной было?

— Что?

— Встала я и сказала. Прямо так, судье с прокурором. Сказала: «Такого не бывало, чтобы овца волка …» — она замолкает, смотрит на Гришу. — Ну, в общем, ты понял.

— И?

— И что? Люди из Московского отдела по борьбе с нечистью под локотки меня вывели. Объяснили в очередной раз, что я не права. Влепили мне пятнадцать суток исправительных работ.

— И вы…

— Я вот только освободилась. Пошла в фитнес расслабиться. А тут этот трансвестит. И письмо это очередное.

— Галина Александровна, — осторожно спрашивает Гриша. — А вы не боитесь работы лишиться?

— Я? — она смотрит на него как на умалишённого. — С какого перепугу? Я ценный работник. Я эти фирмы-однодневки и схемы контрагентов, где они фирму кинуть хотят, с пол оборота вижу. Половину из них я ещё сама разрабатывала.

Она замолкает, смотрит в окно.

— Ты лучше, психолог, вот что мне скажи. Может, и правда мне как в этих тупых людских сериалах — пилюли антидепрессанты попить? Может, у меня депрессия какая? Расстройство? Всё-таки лабрадошку моего увели. Да и не комфортно мне, что на меня из-за пустяков обижаются.

Гриша смотрит на неё долго, но спокойно. Без жалости, без осуждения. Просто , как на человека, который сам загнал себя в угол и теперь удивляется, почему вокруг одни стены.

— Галина Александровна, — говорит он наконец. — Антидепрессанты не лечат одиночество. И не возвращают собак.

Галина хмурится.

— Вы не больны. Вы — богиня, которая тысячу лет жила по своим правилам. А теперь оказалась среди людей, которые обидчивы, мстительны и не умеют прощать выбитые зубы. Вас это бесит. Но дело не в зубе. И даже не в лабрадоре.

— А в чём?

— В том, что вы привыкли: всё решается силой. А здесь нет. Здесь приходится договариваться. Прощать. Иногда уступать. Вы этого не умеете. И не хотите учиться.

— И что, по-твоему, мне теперь стать тряпкой?

— Нет. Стать человеком. Хотя бы на время. Потому что люди, Галина Александровна, не собаки. Их нельзя просто приручить и кормить. Они хотят, чтобы их слышали. Даже когда они не правы.

Галина молчит. Глаза её горят, но теперь в них не ярость, а что-то другое. Может быть, растерянность.

— И что мне делать?

— Для начала — перестать бить всех, кто вам не нравится. Хотя бы на неделю. В качестве эксперимента. А потом , попробовать не отвечать на обиду обидой. Посмотреть, что из этого выйдет.

— А если не выйдет?

— Тогда вернётесь к старому. Но хотя бы узнаете, что есть другой путь.

Галина смотрит на него долго. Потом медленно кивает.

— Ладно, психолог. Подумаю.

Она встаёт. Поправляет костюм. Идёт к двери. Останавливается.

— А ты… ты ничего.

— До свидания, Галина Александровна.

— Галина.

Дверь закрывается.

Гриша смотрит на мухомор.

— Ну что, — говорит он, — ещё одна. Которая бьёт, сидит в обезьяннике, но переживает из-за лабрадора. И не понимает, почему люди обижаются. Может, поймёт.

Мухомор молчит.

Гриша открывает планшет, дописывает:

«Клиент: Пятикопова Г.А.Йома. Проблема: импульсивная агрессия, неспособность к эмпатии, трудности с доверием. Прогноз: при условии, что попробует не бить людей хотя бы неделю, осторожно-оптимистичный. Рекомендовано: продолжать любить собак. Людей не бить. И не ждать, что они будут вести себя как собаки. Потому ,что собаки лучше ».

Глава 13

Следующего клиента кабинет психолога встретил запахом озона и старой бумаги. Гриша поднял голову от планшета, на экране которого мигала заставка «Межвидовая классификация. Том 1».

Дверь закрылась плавно, без хлопка. На пороге стояла женщина. Гриша мысленно отметил: смесь азиатских и славянских черт дала тот самый результат, который в народе называют «все мужики твои». Пышные формы, длинные волосы, глаза, в которых одновременно читались и доброта, и усталость, и лёгкая насмешка над тем, что она вообще здесь делает.

— Проходите. Присаживайтесь, — он указал на кресло для клиентов.

Она села. Не рухнула, не присела на краешек — именно села, заняв собой всё пространство, предназначенное для посетителя. В её позе читалась уверенность женщины, которая знает себе цену. И лёгкое недоумение: как её вообще сюда занесло?

— Евгения Ефремова, — представилась она. — Можно просто Женя.

— Что привело? — спросил Гриша.

— Начальство, — вздохнула она. — Сказали, что если я не схожу к психологу, то они меня уволят. А я, знаете ли, работать люблю. И зарплату — тоже.

Гриша кивнул, открыл планшет. Экран мигнул:

Евгения Ефремова. Должность: ведущий специалист отдела по связям с общественностью и КСО. Мифологический статус: Цаган Увгин — дух-хранитель домашнего очага (монгольский). Энергетический потенциал: высокий (нестабильный). Особенности: в моменты эмоциональных всплесков (гнев, обида, раздражение) превращает тёплый очаг в «холодный», что приводит к порче дорогостоящего оборудования. Пик активности приходится на воспоминания о бывшем муже.

Гриша поднял глаза.

— Рассказывайте, что случилось.

Евгения усмехнулась. В этой усмешке было что-то родное, человеческое — не злое, а скорее усталое.

— Вы знаете, Григорий Владимирович, я сущность мирная. У меня муж, работа, собака, дача. Я счастлива. Правда. — Она сделала паузу, и в этой паузе повисло что-то тёплое. — Но есть одна проблема. Мой бывший муж работает в отделе корпоративной безопасности. У них там техника — полиграфы, системы слежения, «Око Ра»...

— «Око Ра» — это?

— Система сканирования ауры и намерений. Импортная. Стоит как три годовых зарплаты вашего отдела.

Гриша присвистнул про себя.

— И что с ней?

— А то, что она ломается. Не всегда, но когда я... ну, вспоминаю прошлое. Не то чтобы я думаю о нём постоянно, — она поправила волосы, и жест этот был таким привычным, будто она делала его тысячу раз, — у меня сейчас другая жизнь. Хорошая. Муж любит меня такой, какая я есть. Не требует, чтобы я была удобной, молчала, варила борщи. — Она улыбнулась, и от этой улыбки в кабинете стало светлее. — Он сам, между прочим, борщи варит. Лучше меня.

— И в чём проблема?

— В том, что иногда я всё равно вспоминаю. Как он меня бросил. Как я жила, заглядывая ему в рот. Как теряла себя. И в этот момент... — она развела руками, и воздух вокруг неё будто дрогнул, — у него в отделе что-нибудь ломается. Вчера, например, «Око Ра» замёрзло. Платы треснули от перепада температур, которого не было.

Гриша посмотрел на неё с интересом. И с лёгким уважением.

— И вы хотите от этого избавиться?

— Начальство хочет, — поправила она, и в её голосе послышалась едва заметная горечь. — А я... не знаю. С одной стороны, жалко технику. С другой... — она задумалась, и на её лице промелькнуло что-то сложное, — мне нравится, что он знает. Что я где-то там, в его жизни, всё ещё существую. Не как удобная бывшая жена, а как... напоминание.

— О чём?

— О том, что не всё можно просчитать. Не всё можно купить. Не всё можно контролировать. — Она произнесла это так, будто выдохнула.

Гриша кивнул. Записал.

— А прощать вы его не пробовали?

— Пробовала, — Евгения посмотрела в окно, и в её взгляде мелькнуло что-то далёкое, почти забытое. — Не получается. И знаете... я не хочу. Не потому, что злая. А потому, что он не заслужил, чтобы его прощали. Он заслужил, чтобы помнили.

— Что именно?

— Что он был мудаком, — спокойно сказала Евгения. В этом «спокойно» было столько выстраданного, что Гриша невольно зауважал её ещё больше. — И что я теперь счастлива. Не благодаря ему, а вопреки.

Гриша сдержал улыбку. Но не потому, что ему было смешно, а потому, что в этой фразе было столько силы, что улыбнуться хотелось от гордости за неё.

— И как вы думаете, что будет, если вы его простите?

— Не знаю. Наверное, техника перестанет ломаться. Начальство будет довольно. Он, наверное, вздохнёт с облегчением. — Она повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул огонь. — А я не хочу, чтобы он вздыхал с облегчением. Я хочу, чтобы он помнил. Чтобы знал: есть вещи, которые не исправить полиграфом.

— То есть вы не хотите прощать?

— Не хочу.

— И не будете?

— Не буду.

Гриша отложил планшет. Посмотрел на неё долгим, спокойным взглядом.

— Тогда зачем вы здесь?

Евгения улыбнулась. Впервые за весь разговор — по-настоящему. Устало, тепло, с той самой человеческой теплотой, которую она так долго прятала.

— Чтобы вы сказали начальству, что я не опасна. Что я не псих. Что я просто женщина, которая имеет право не прощать.

— А вы не опасны?

— Для техники — опасна, — честно призналась она. — Для людей — нет. Если только они не пытаются заставить меня прощать.

Гриша подумал. Помолчал. Потом сказал негромко, почти по-свойски:

— Евгения, я не буду вас заставлять прощать. Это бесполезно, и я вообще не умею. Но давайте подумаем: техника ломается, когда вы вспоминаете. Вспоминать вы не перестанете. Значит, нужно что-то делать с этими воспоминаниями, чтобы они не били по приборам.

— Например? — она смотрела с интересом, и в её глазах уже не было прежней насмешки — только любопытство.

— Например, когда вы чувствуете, что вот-вот — и его полиграф накроется медным тазом... вы делаете что-то другое. Переключаетесь. Сжимаете кулак. Считаете до десяти. Или представляете, что ваша злость — это не холод, а... ветер. Который уходит в небо, а не в серверную этажом ниже.

— Звучит как заклинание, — усмехнулась она, но в этой усмешке уже не было яда.

— Это называется «якорь». Психологическая техника. Работает у всех, даже у тех, кто не верит в психологию.

— И что, поможет?

— Не знаю, — честно сказал Гриша. — Но попробовать стоит. Хуже, чем сейчас — не будет. А если не поможет...

— Тогда будем думать дальше. Может, перенаправим вашу энергию на что-то полезное. Например, будете в свободное время рисовать его портреты и сжигать. Или писать письма, которые не отправите. Или займётесь боксом.

— Боксом? — она удивилась.

— Ну, или любым другим спортом, где можно бить грушу. Или другой тренажёр. Главное, чтобы энергия выходила не на технику, а на что-то безопасное.

Евгения рассмеялась. Впервые за весь разговор — свободно, без напряжения, без той горечи, которая чувствовалась в начале.

— Григорий Владимирович, а вы верите, что можно жить без прощения?

— Верю. Можно жить с чем угодно. Вопрос — как долго и с какими последствиями.

— Вы странный, Григорий Владимирович.

— Профессиональное.

Она встала, поправила костюм. На этот раз — без вызова, просто по привычке.

— Ладно. Я попробую. Но если не получится...

— Тогда придёте ещё. Я буду здесь.

Евгения улыбнулась — той самой улыбкой, которая, наверное, была у неё много лет назад, до того, как она научилась быть «удобной». И вышла.

Дверь закрылась.

Гриша посмотрел на мухомор.

— Ну что, — сказал он, и в голосе его слышалась лёгкая усталость и тепло, — ещё одна. Которая не хочет прощать и ломает технику на расстоянии. И при этом счастлива в браке. Теперь будет учиться переключаться. Или бить грушу.

Мухомор молчал, но Грише показалось, что он чуть качнулся — одобрительно.

Гриша открыл планшет, дописал:

«Клиент: Ефремова Е.В. Проблема: неконтролируемые выбросы энергии при воспоминаниях о бывшем муже. Клиент не хочет прощать — и не должна. Рекомендовано: техники переключения внимания (якорь, замещение), физическая активность (бокс, бег), письменные практики (письма, которые не отправляются). Технику в присутствии клиента не включать. Начальству — выдать памятку по эксплуатации полиграфов в условиях эмоциональной нестабильности сотрудников».

До обеда нужно было принять еще одного клиента . Дверь распахнулась так резко, что Гриша вздрогнул. На пороге стоял мужчина, занимавший собой весь дверной проём. Брутальный, высокий, с военной выправкой. Властный взгляд, тяжёлая челюсть — Гриша мгновенно узнал в нём архетип «хозяина жизни», привыкшего, что всё работает по щелчку пальцев.

— Вы Нечаев? — голос был низким, рокочущим, привыкшим отдавать приказы.

— Да. Проходите, Евгений... — Гриша заглянул в планшет, который уже держал наготове.

Евгений Абушинов. Должность: начальник службы корпоративной защиты (отдел «Кара»). Мифологический статус: Хара Зутра — Дух-Хранитель Врат(калмыцкая мифология). Особенности: обладает способностью видеть ложь и слабые места, но абсолютно слеп к собственным ошибкам. Энергетический потенциал: высокий (стабильный, но уязвимый для «холодной» магии бывшей жены).

— Абушинов, — закончил за него гость, швырнув на стол для посетителей кожаный портфель. Звук был глухим и тяжёлым — таким же, как его взгляд.

Он сел в кресло. Не так, как Женя — уверенно и расслабленно, а как завоеватель, который осматривает новые владения. Кресло жалобно скрипнуло, но выдержало. Гриша мысленно похвалил его за стойкость.

— Слушайте, доктор, у меня нет времени на эти ваши танцы с бубном. У меня люди в отделе зашиваются. У меня проверка сверху на носу. А я сижу здесь.

— Что привело? — спокойно спросил Гриша, закрывая планшет.

Евгений подался вперёд, уперев огромные кулаки в колени. От этого движения кресло снова скрипнуло — на этот раз жалобнее.

— Она привела. Бывшая. То есть начальство и меня тоже отправило с ней на пару. На всякий случай.

Гриша внутренне напрягся, но лицо его осталось бесстрастным. Только бровь чуть приподнялась.

— И что же она?

— Она мешает мне работать! — рявкнул Евгений так, что мухомор в углу испуганно сжался. — Я профессионал! У меня отдел! Я обучаю людей! Я отвечаю за безопасность активов корпорации! А я не могу провести банальную проверку лояльности сотрудника, потому что мой чёртов полиграф начинает показывать, что этот ворюга — мать Тереза!

Он вскочил и начал ходить по кабинету, как тигр в клетке. Гриша следил за ним взглядом, отмечая, что каждый шаг Евгения ложится на паркет с неожиданной лёгкостью — как у человека, который привык ходить по минному полю.

— Вчера «Око Ра»... Треснуло! Платы! От холода! В помещении плюс двадцать пять! — он развернулся, и Гриша успел заметить, как дёрнулась его челюсть. — Я потратил три часа на отчётность! Три часа жизни коту под хвост! А до этого? Детектор лжи! Я допрашиваю человека, а прибор пищит как бешеный, потому что эта... эта... — он запнулся, подбирая слово, но так и не нашёл, — ...ведьма думает обо мне!

Он остановился и ткнул пальцем в сторону Гриши. Палец был толстым, с крупным ногтем — такой палец привык нажимать на курок, а не на кнопки телефона.

— Ваше дело — прочистить ей мозги. Сделать так, чтобы она думала о цветочках и котиках, а не о том, как сломать мне карьеру!

Гриша молчал, давая ему выговориться. Евгений выдохнул и сел обратно. Кресло снова скрипнуло, но уже как-то примирительно.

— Я не понимаю... Почему нельзя просто дружить? — вдруг спросил он почти жалобно. — Все нормальные люди после развода могут остаться друзьями. Почему она не может быть нормальной?

Гриша внимательно посмотрел на него. В голосе Евгения, помимо раздражения, послышалась странная нотка — что-то вроде обиды .

— Вы хотите с ней дружить?

Евгений фыркнул.

— Конечно! Мы же древние цивилизованные сущности!

Внезапно он полез в карман пиджака. Гриша внутренне приготовился к худшему.

— Вот! — Евгений с грохотом вывалил на стол Гриши предметы: новенький айфон последней модели (экран пересекала глубокая трещина), золотые часы Rolex (стекло помутнело и пошло сеткой трещин), дорогой планшет (корпус деформировался), беспроводные наушники (пластик пожелтел и стал хрупким). — Вот цена нашей не «дружбы»!

Он обречённо махнул рукой. Жест был такой, будто он сдаётся.

— Я задолбался тратить зарплату на айфоны! Я близок к тому, чтобы купить сотню кнопочных телефонов и выкидывать их как одноразовые платки после каждой встречи с ней в коридоре!

Гриша смотрел на разбитую технику. Это было физическое воплощение их разрушенных отношений.

— Давайте по порядку, — сказал он спокойно, возвращаясь в профессиональное русло. — Расскажите, почему она на вас злится?

Евгений замер. На секунду его лицо потеряло выражение воинственной уверенности. Гриша заметил, как дёрнулся кадык — Евгений сглотнул.

— Я полюбил другую, — сказал он, пожимая плечами. Жест был наигранно-небрежным, но Гриша видел, что плечи у него напряжены. — И что? Такое бывает в жизни.

— Бывает, — согласился Гриша. — Бывает, что люди расходятся. Бывает, что находят новое счастье. Но не каждый раз после этого у бывшего мужа ломается дорогостоящая техника на расстоянии.

Евгений молчал. Его лицо начало медленно наливаться краской — не от гнева, а от осознания. Гриша видел, как эта краска поднимается от шеи к щекам, как напрягаются желваки.

— Она... она делает это специально! Чтобы меня позлить!

Гриша откинулся в кресле. Взял паузу — так, чтобы Евгений успел почувствовать вес своих слов.

— А вы бы простили человека, который так с вами поступил? Который разрушил вашу жизнь и требует «просто дружбы», чтобы ему было комфортно?

— Я... я не знаю, — он запнулся, и Гриша заметил, как дёрнулась его рука — будто хотел схватиться за что-то, но не нашёл. — Я живу своей жизнью. У меня новая семья. Работа. Всё.

— И вы хотите, чтобы она тоже жила своей жизнью?

— Конечно! Чтобы она была счастлива. Чтобы не злилась. Чтобы мы могли спокойно здороваться в коридоре и не ломать при этом оборудование на миллионы.

Гриша кивнул. Медленно, как учитель, который видит, что ученик почти понял, но ещё сопротивляется.

— То есть вы хотите, чтобы она была счастлива... для вашего удобства?

Евгений открыл рот. Закрыл. На секунду его лицо стало растерянным — как у человека, который только что понял, что всё это время смотрел не в ту сторону.

— Ну... не то чтобы...

Он замолчал. Гриша ждал.

— И что мне делать? — спросил Евгений, и в его голосе не было привычной командирской нотки. Только усталость. Та самая, которую он, наверное, никогда не показывал своим подчинённым.

— Для начала — перестать требовать от неё дружбы. Она не обязана быть вам другом. Она вообще вам ничего не обязана.

— Но...

— И перестать думать, что она делает это специально, чтобы вам насолить. Может, она просто живёт. А техника ломается потому, что вы оба ещё не отпустили друг друга.

Евгений смотрел на свои разбитые часы. Гриша заметил, как его пальцы — крупные, сильные — осторожно, почти невесомо погладили треснувшее стекло.

— А вы... вы правда думаете, что мы когда-нибудь сможем просто здороваться в коридоре? Без фейерверков?

— Не знаю, — честно сказал Гриша. — Но если вы оба перестанете ждать друг от друга того, что вы не можете дать... может, и сможете.

Евгений молчал. Долго. Гриша не торопил. В кабинете было слышно, как тикают настенные часы — и как тяжело дышит этот большой, сильный, растерянный мужчина.

Потом он медленно поднялся. На этот раз — без резких движений.

— Я подумаю, — сказал он, и это прозвучало почти как обещание.

Развернулся и вышел. На этот раз — тихо. Дверь закрылась без обычного грохота.

Гриша посмотрел на мухомор.

— Ну что, — сказал он, — ещё один. Который не знает, как попросить прощения, и поэтому требует дружбы.

Мухомор молчал, но Грише показалось, что он чуть покачнулся — осуждающе. Или сочувственно — не разобрать.

Гриша открыл планшет, дописал:

«Клиент: Абушинов Е.А. Проблема: неспособность признать свою ответственность за разрушенные отношения, проекция вины на бывшую жену, требование «дружбы» как способа снять с себя чувство вины. Рекомендовано: прекратить требовать от бывшей жены удобства для себя. Начать с признания: она имеет право злиться. Имеет право не прощать. Имеет право ломать технику. Технику — списать. Отношения — не восстанавливать. Просто жить дальше. По отдельности».

***

Звонок, возвещающий обед, прозвенел как спасение. Гриша с облегчением выдохнул, закрывая планшет. Утро выдалось тяжёлым: три сессии подряд, горы теории по МКБ для нечисти и постоянное ощущение, что он ходит по тонкому льду.

Он знал, что должен идти в столовую. Нарэк бы его туда буквально за шкирку притащил, приговаривая что-то про «хашламу для укрепления духа». Но Гриша остался сидеть в учебном кабинете. Идти туда в одиночку было всё равно что нырять в бассейн с акулами, не зная, хищник перед тобой или просто большая рыба.

Его иммунитет был нестабилен. Это сводило с ума. Он мог идти по коридору и видеть всё как обычный человек: снующих менеджеров, мигающие лампы, пыль на подоконниках. А потом моргнуть — и воздух вокруг коллеги из бухгалтерии идёт рябью, а над головой другой появляется едва заметный нимб офисной нимфы.

«Нет, — решил он. — Сегодня я пас. Обойдусь без столовой».

Дверь кабинета тихо скрипнула. Гриша поднял голову и улыбнулся. На пороге стояла Светочка — секретарь отдела адаптации. В руках у неё был поднос, накрытый стальной крышкой-куполом, от которого шёл умопомрачительный пар.

— Я подумала, ты не пойдёшь, — сказала она, ставя поднос на стол. — Без Нарэка ты там как слепой котёнок.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Гриша. — Ты спасла меня от голодной смерти.

Он снял крышку. Под ней оказалась тарелка горячего борща, от которой поднимался ароматный пар, и салат с ростбифом. Рядом стоял стакан компота.

Гриша взял ложку и начал есть. Вкус был божественным. Он на секунду прикрыл глаза от удовольствия.

— Светлана, — начал он с набитым ртом, но тут же спохватился. — Простите. Я хотел сказать... У меня что-то происходит.

— С клиентами? — она присела на край стола.

— Со мной. Кажется... у меня проявился иммунитет.

Светочка замерла. Её взгляд стал острым и внимательным, как у врача, услышавшего необычный симптом.

— Так быстро? — её брови поползли вверх. — Гриш, это же... неделя ещё не прошла.

— Я знаю! — он отставил тарелку и подался вперёд, понизив голос. — Вчера ночью я проснулся от жажды. Пошёл на кухню, а там... На подоконнике сидел домовой. Маленький такой, коренастый. Я с ним даже поговорил.

Светочка слушала, не перебивая.

— А сегодня в коридоре я видел через раз сущностей. И я... я это видел. Не через очки! Просто так!

Светочка медленно кивнула. Её лицо стало задумчивым.

— Да... Это бывает очень редко. Обычно такой быстрый скачок бывает у тех, у кого в родне были сущности, маги. Кровь помнит.

— Нет у меня никого! — отрезал Гриша так резко, что чуть не опрокинул стакан с компотом. — Я знаю свою родню до седьмого колена! Все инженеры-строители, врачи, один правда профессор истории. Никаких ведьм! Никаких леших!

Светочка примирительно подняла руки.

— Я тебе верю. Бывают, конечно, исключения из правил. Редко, но бывают. Иногда дар просыпается у обычных людей под сильным стрессом или при резком погружении в среду.

Она внимательно посмотрела на него.

— Хотя... У нас просто не было времени на ритуалы. Обычно мы проверяем кандидатов специальными заклинаниями на крови перед приёмом на работу. Но Соломон Давидович подписал приказ о твоём найме так быстро... Мы просто не успели провести полный цикл инициации и проверки родословной.

Гриша замер с ложкой в руке. Внутри что-то ёкнуло.

— То есть... ты всё-таки сомневаешься, кто я?

— Мы знаем, что ты психолог с красным дипломом МГУ, — улыбнулась Светочка, но её глаза оставались серьёзными. — А остальное... Возможно, ты просто особенный человек с очень быстрой адаптацией.

Гриша хмыкнул и вернулся к борщу. Ложка почему-то дрожала в руке.

— Особенный... Звучит как диагноз.

— Это звучит как рабочая версия, — поправила она.

Она встала и направилась к двери. На пороге обернулась.

— Доедай борщ, ведающий Гриша.

Дверь закрылась. Гриша остался один на один с тарелкой супа и новой, пугающей мыслью: а что, если он не просто быстро адаптируется? Что, если он действительно другой?

Он посмотрел на мухомор в углу. Тот молчал, но Грише показалось, что он смотрит на него с каким-то новым выражением. То ли с интересом, то ли с пониманием.

****

Группа под руководством Антона Алексеевича обходила отделы один за другим. И с каждым новым этажом становилось ясно: этот человек получал искреннее, почти болезненное удовольствие от своей работы.

— Почему наклейка на системном блоке смещена на два миллиметра влево? — спросил он у программиста, который три ночи не спал, закрывая важный релиз.

Программист открыл рот, закрыл, посмотрел на наклейку, потом на Антона Алексеевича, потом на свои руки — видимо, проверяя, не снятся ли ему кошмары наяву.

— Это... это была практикантка, — выдавил он наконец.

— Практикантка? — переспросил Антон Алексеевич, делая пометку в папке. — У вас есть должностная инструкция для практикантов? График контроля?

Программист посерел лицом и начал медленно сползать под стол.

Диоген, наблюдавший эту сцену, едва сдерживал торжествующую улыбку. Она расползалась по его лицу, как масло по горячему хлебу, — широкая, почти неприличная, с намёком на то, что он давно ждал этого момента и сейчас наслаждается каждой секундой.

«Аааа, — читалось в его довольном прищуре. — Вы на меня доносы писали? Жаловались, что я невыносим? Что довожу людей до белого каления? Получите теперь. Получите по полной».

Он даже плечи расправил. И походка стала легче. Словно он не с проверкой ходил, а по красной ковровой дорожке под овации.

— Антон Алексеевич, — подал он голос с самым невинным видом, — а вы посмотрите у них шкафчик для верхней одежды. Мне кажется, там вешалки висят на разной высоте. Это же нарушение эргономики трудового пространства!

Антон Алексеевич немедленно переключился на шкафчик.

Программист, воспользовавшись моментом, окончательно сполз под стол и сделал вид, что ищет запасную мышь.

Светлана Ивановна дёрнула Диогена за рукав.

— Диоген Винсентович, — зашипела она ему в ухо и сверля его взглядом, который должен был напомнить, зачем они вообще здесь ходят. — Мы ищем богатырей. А не наблюдаем за тем, как Антон Алексеевич доводит людей до нервного тика.

— А я и ищу, — так же шёпотом, но с искренним возмущением ответил Диоген. — Среди пострадавших. Может, у кого-то от стресса откроется второе дыхание и богатырский дух. Это научный метод. Наблюдение в естественной среде обитания.

Светлана Ивановна закрыла глаза и принялась считать про себя. До десяти. До двадцати. До ста.

— Богатыри, — процедила она сквозь зубы, — это те, кто не ломается под давлением. А эти уже сломались. Причём ещё до того, как вы открыли рот.

— Ну значит, не судьба, — философски пожал плечами Диоген и снова уставился на Антона Алексеевича с нескрываемым обожанием.

Следующим был бухгалтерский отдел по начислению заработной платы. Антон Алексеевич, войдя туда, почувствовал себя в родной стихии.

— У вас оборотная ведомость не сходится на три копейки, — сказал он, даже не заглянув в документы. Просто остановился у порога и принюхался. — Три копейки. За прошлый месяц. Я чувствую запах округления.

Главный бухгалтер, женщина лет пятидесяти с лицом человека, который видел четыре перехода на новые версии 1С и остался в живых, медленно подняла голову.

— Это вы к чему?

— К тому, что округление должно быть документально подтверждено. Иначе это не округление, а манипуляция с отчётностью.

Главный бухгалтер побледнела. Потом покраснела. Потом сжала кулаки так, что заскрипели суставы.

Диоген, стоявший за спиной Антона Алексеевича, прикрыл рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Плечи его тряслись. Глаза слезились.

— Диоген Винсентович, — снова прошипела Светлана Ивановна, — прекратите. Мы здесь не за этим.

Диоген мгновенно посерьёзнел.

— Работаем. Ищем богатырей.

Но едва Антон Алексеевич открыл рот, чтобы спросить у главного бухгалтера, почему её стул стоит не под прямым углом к столу, кот снова расплылся в блаженной улыбке.

Светлана Ивановна вздохнула. Безнадёжно.

В отделе кадров Антон Алексеевич устроил разнос из-за того, что в личных делах сотрудников скрепки были разных цветов.

— Это недопустимо, — сказал он, раскладывая их по кучкам. — Единый стандарт делопроизводства утверждён приказом номер семь-Б. Скобы должны быть стальными, без цветного напыления. Цветные скрепки — это отвлекающий фактор. Сотрудник отвлекается на яркое пятно и может пропустить важную информацию.

Кадровик, немолодая женщина с огромным опытом работы и низкой стрессоустойчивостью, заплакала.

Диоген немедленно протянул ей носовой платок. С вышитым котом. И покосился на Светлану Ивановну с выражением «ну посмотри, как он их, ну посмотри».

Светлана Ивановна сделала вид, что не заметила.

В отделе снабжения Антон Алексеевич заинтересовался канцелярскими кнопками.

— Почему кнопки разных размеров? — спросил он у заведующего складом, здоровенного мужика с руками-лопатами. — Это же нарушает эстетику рабочего пространства. Кнопки должны быть одного диаметра. И желательно одного цвета. Белого. Белый цвет не отвлекает.

Мужик с руками-лопатами посмотрел на свои кулаки. Потом на Антона Алексеевича. Потом снова на кулаки.

— Вы мне угрожаете? — спросил Антон Алексеевич, даже не повысив голоса.

— Нет, — честно ответил мужик. — Я просто представляю.

— Что именно?

— Как я сейчас засуну эти кнопки… — он запнулся, подбирая слово, — в статистическую отчётность.

Диоген, стоявший за спиной, тихо заржал. Светлана Ивановна схватила его за локоть и с силой дернула.

Кот мгновенно притих. Вытянулся по струнке.

— Работаем, — сказал он деловито. — Ищем богатырей. Сканирую. Визуально. Прямо сейчас.

И уставился на мужика с руками-лопатами. Тот как раз пытался незаметно спрятать разноцветные кнопки в ящик стола.

— Нет, — прошептал Диоген через секунду. — Не богатырь. Богатырь не стал бы прятать кнопки. Богатырь сказал бы: «Это мои кнопки, и я буду колоть ими кого хочу».

— Это вы про себя? — уточнила Светлана Ивановна.

— Это я про идеал, — обиженно ответил Диоген.

Они вышли из отдела снабжения. Антон Алексеевич шёл впереди, размахивая папкой и что-то бормоча про стандарты. Диоген — за ним, с видом паладина, который наблюдает за работой инквизитора и получает от этого процесса эстетическое удовольствие. Светлана Ивановна — замыкающей, с блокнотом, в котором вместо записей о потенциальных богатырях красовался жирный вопросительный знак.

— Ни одного, — сказала она себе под нос, когда они остановились перед лифтом. — За целый день — ни одного.

Глава 14

Дверь открылась без стука. В кабинет вошёл мужчина. Гриша мгновенно отметил контраст: лицо, которое когда-то, несомненно, было очень красивым (правильные черты, волевой подбородок), сейчас несло на себе печать усталости и житейской мудрости. Но глаза… глаза были живыми, цепкими и с той самой хитринкой, которая бывает только у людей, повидавших жизнь.

— Игорь, — представился он, проходя и тяжело опускаясь в кресло. Кресло под ним жалобно скрипнуло. От мужчины пахло хорошим табаком и чем-то домашним — жареным луком и свежим хлебом.

Гриша открыл планшет.

Игорь Анатольевич Патути. Должность: заместитель председателя профсоюзного комитета по вопросам социального обеспечения. Мифологический статус: домашний дух — Овинник. Проблема: не указано.

— Здравствуйте, Игорь. Проходите. Что привело?

Игорь усмехнулся, достал из кармана мятую пачку сигарет, повертел её в руках, но курить не стал.

— Знаете, доктор… Пришёл вот. Жена заставила. Говорит: «Игорь, ты же со всей душой к людям, а потом ходишь три дня чернее тучи». А я не знаю, что со мной.

Он говорил медленно, с лёгкой хрипотцой.

— Я ж по путёвкам работаю. Распределяю. Кому в санаторий, кому на базу отдыха. У меня там кабинет — как склад добра. Папки, заявления, списки… Это мой овин-амбар. Люди ко мне идут… Да я с любым общий язык найду! Хоть с алкашом соседом, хоть с директором с пятого этажа. Я им и про погоду расскажу, и анекдот к месту вставлю. Они всегда посмеются и с хорошим настроением уходят. Коллегам завсегда выделю путёвку, кому какая по душе. Если что — уговорю кого хочешь.

Он замолчал, глядя на мухомор в углу так, будто тот был старым знакомым.

— А потом… потом я сижу один. И такая тоска накатывает… Будто я им путёвки эти даю, со всеми поговорю, а сам… как в клетке. Как будто весь урожай рано роздал, и в амбаре — пусто, и скотину теперь нечем кормить. И мыши бегают.

Гриша внимательно слушал.

— Вы чувствуете себя использованным? Как будто ваша доброта — это просто работа?

— Да! — Игорь хлопнул ладонью по колену. — В точку! Я им улыбаюсь, решаю их проблемы… А для чего? У меня жена болеет. Я ей говорю: «Потерпи, вот премию дадут — поедем лечиться». А сам понимаю: не поедем. Некогда. Надо вот этому помочь, тому помочь… А на себя — наплевать.

Он вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть мира.

— Я ведь не всегда таким был… В молодости-то я ого-го был! Меня уважали, подношения в амбаре оставляли, чтобы я не злился. Задобрить все пытались. А потом… жизнь помотала. Теперь я всех задабриваю. Но я же не жалуюсь! Я справляюсь! Только вот… пусто внутри. Как в том амбаре.

Гриша отложил планшет. Он видел суть проблемы: Игорь был Овинником до мозга костей. Его магия требовала, чтобы он хранил порядок и распределял «урожай» среди обитателей своей «территории». Но он забыл про самого главного «жителя» — себя.

— Игорь, — начал Гриша мягко. — Скажите, а когда вы в последний раз делали что-то для себя? Не для жены, не для просителей. Для Игоря?

Игорь задумался. Так глубоко, что, казалось, пытался вспомнить цвет своих детских ползунков.

— Не помню… Давно это было.

— Ваша доброта — это не клетка, — сказал Гриша уверенно. — Это ваш дар. Но даже самый щедрый хозяин должен иногда запирать ворота амбара и отдыхать. Иначе кто будет следить за запасами и распределять их по справедливости, если хозяин упадёт от усталости? Амбар придёт в запустение.

— Амбар придёт в запустение, — тихо повторил Игорь, словно пробуя эти слова на вкус. — Вы это про меня?

— Про вас, — кивнул Гриша. — Вы Овинник. Дух, хранитель запасов. Ваша природа — заботиться о других, следить, чтобы у всех было тепло и сытно. Но если вы не будете заботиться о себе, кто позаботится о вас?

— Жена, — машинально ответил Игорь и тут же поморщился. — Она болеет. Ей не до меня.

— А дети? Родственники?

— Сын вырос, уехал. Звонит редко. Родственники… — он махнул рукой, — у них свои заботы.

Гриша сделал пометку в блокноте.

— Игорь, скажите, а что вы любите делать? Не для других. Для себя.

— Я? — он растерянно посмотрел на Гришу. — Ну… я раньше любил вечерами в гости ходить, на завалинке посидеть. К домовым, к кикиморам, к лешим, и в баню к банным. Мы с ними самогонку попьём, поговорим о том, о сём. О хозяйстве. О мышах. О людях.

— И что случилось?

— А некогда стало. Работа, люди, просьбы… Сначала я думал: вот управлюсь с путёвками — и поеду, туда к себе в деревню. Потом: вот премию дадут — и куплю хорошего самогону, чтоб угостить. Потом… — он замолчал, — потом я забыл, когда в последний раз на завалинке сидел.

— А сейчас?

Он поднял глаза, и в них Гриша увидел то, чего не замечал раньше. Усталость. Пустоту. И что-то ещё, похожее на стыд.

— Я и так пью. Каждый вечер. Самогон. Дорогой, дешёвый — всё равно. Один. На кухне. Потому что не на завалинке. Потому что на душе — пусто.

Гриша отложил планшет. В блокноте появилась новая запись: «Алкоголь как анестезия, а не как удовольствие. Клиент не пьёт для компании — пьёт для забвения».

— Игорь, — сказал он мягко. — А вы пробовали не пить? Хотя бы один вечер?

— Пробовал. — Игорь посмотрел на него. — На третий день купил удочку.

— И?

— И поставил в угол. Там и стоит. Потому что рыбачить некогда. А пить — всегда есть время.

Гриша кивнул. Помолчал. Потом спросил:

— А если я вам предложу не бросать пить?

Игорь поднял бровь.

— В каком смысле?

— В прямом. Не бросайте. Но вместо того чтобы пить на кухне в одиночестве — пригласите соседа. У вас, я думаю, полно соседей-домовых. Сядьте на лавочку. Не для того, чтобы напиться, а чтобы поговорить.

— О чём?

— О мышах. О хозяйстве. О том, что на душе. Может, ему тоже не с кем поговорить.

Игорь задумался. Гриша видел, как его лицо — усталое, изрезанное морщинами — медленно разглаживалось, будто он вспоминал что-то очень давнее.

— Раньше у меня сосед был, — тихо сказал Игорь. — Домовой с нашего подъезда. Мы с ним и на кухне сидели, и по хозяйству советовались, и в карты играли. А потом… он переехал со старыми хозяевами в другой город. Не смог их одних отпустить, сказал: пропадут без меня.

— И вы остались один?

— Один, — кивнул Игорь. — Сначала я думал: ну, переживу. Потом: ну, привыкну. А потом… потом я привык. К одиночеству. К тишине. К тому, что не с кем слова сказать.

Гриша кивнул, делая пометку: «Социальная изоляция, утрата привычных связей, замещение общения алкоголем».

— Игорь, а вы пробовали найти нового соседа?

— Как это — найти? — удивился он. — Они же не собаки, чтобы их искать. Они сами по себе.

— А вы попробуйте. У вас в доме много подъездов? Значит, много домовых.

— Ну… есть. Да только они все занятые. У всех свои дела.

— А вы уверены, что у них нет таких же вечеров, как у вас? Пустых, одиноких, с бутылкой на кухне?

Игорь замер. Гриша видел, как его пальцы — те самые, что привыкли перебирать бумаги — медленно сжались в кулак.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Я никогда не спрашивал.

— А почему?

Игорь молчал. Долго. Потом выдохнул.

— Наверное, потому что боялся услышать, что у них всё хорошо. Что они счастливы. А я — нет.

Гриша отложил планшет.

— Игорь, а что, если я скажу вам, что у них тоже всё не очень? Что они тоже одиноки, устали, пьют по вечерам и не знают, как это прекратить?

— Тогда… — Игорь запнулся, — тогда я бы, наверное, не чувствовал себя таким…

— Таким?

— Ненормальным.

— А если бы вы пригласили их не пить, а просто посидеть? Поговорить? Поделиться тем, что на душе?

— Я не умею, — честно признался Игорь. — Я умею раздавать путёвки, улыбаться, решать чужие проблемы. А говорить о себе… я разучился.

— Этому можно научиться заново, — сказал Гриша. — Не сразу. По чуть-чуть. Сначала просто спросить: «Как дела?» и не убежать, когда услышишь ответ. Потом рассказать, что у вас тоже не всё гладко. Потом… может, вместе найти то, что приносит радость. Не забвение, а радость.

Игорь смотрел на Гришу долго. В его глазах — тех самых, живых и цепких — что-то мелькнуло. То ли надежда, то ли страх, то ли просто любопытство.

— Вы говорите, мне нужно найти родственную душу, — сказал он медленно. — Такую же потерянную, как я.

— Не потерянную. Ту, которая тоже ищет.

Игорь усмехнулся. Впервые за весь разговор — без горечи, почти тепло.

— А вы, доктор, случайно, не домовой?

— Психолог, — улыбнулся Гриша. — Но иногда функции совпадают.

Игорь встал. Поправил пиджак. Взялся за ручку двери, но не открыл. Стоял, смотрел в стену.

— А если я найду такого, и он окажется… не тем?

— Тогда вы будете знать, что искали не его. А это уже больше, чем просто сидеть и пить в одиночестве.

Игорь кивнул. И вышел.

Дверь закрылась.

Гриша посмотрел на мухомор.

— Ну что, — сказал он, — ещё один. Который забыл, что такое радость, и учится искать её заново. По чуть-чуть. Сначала — не пить в одиночестве. Потом — найти того, с кем можно просто посидеть. Потом — может, и улыбнуться по-настоящему.

Мухомор молчал, но Грише показалось, что он чуть качнулся — одобрительно. Или обнадёживающе. Не разобрать.

Гриша открыл планшет, дописал:

«Клиент: Патути И.А. Проблема: алкогольная анестезия, социальная изоляция, утрата навыка получать положительные эмоции. Рекомендовано: поиск «родственной души» для восстановления привычки говорить о себе и слышать другого. Не запрет алкоголя, а замещение одиночества общением. Прогноз: крайне осторожный. Первый шаг — не напиться вместе, а просто посидеть на лавочке».

****

Нарэк, Гоша и Наталья Викторовна (Алконост) двинулись в другую сторону. Их задачей была не проверка кнопок — Нарэк должен был выявлять мужчин, которые хотя бы отдалённо по психологии подходили под богатырей. Задавая серьёзные психологические вопросы. Вживую. У кулеров. У кофейных автоматов. В любых местах скопления людей.

Проблема была в том, что сотрудники корпорации не привыкли к тому, что у кулера к ним подходят и спрашивают:

— Скажите, вы когда-нибудь чувствовали, что ваша жизнь идёт не по вашему сценарию? Что кто-то другой пишет за вас сюжет?

Первый попавшийся системный администратор, наливающий себе американо, замер.

— Вы про начальника? — спросил он. — Он постоянно переписывает мои задачи. Вчера я три часа настраивал сервер, а он сказал, что нужно было настраивать другой. Это считается?

Гоша покачал головой. Наталья Викторовна сканировала.

— Обычный человек. Очень уставший. Не подходит.

— А кого вы ищете? — спросил сисадмин, уже с подозрением.

— Богатырей, — честно ответил Нарэк.

Сисадмин допил кофе и, не сказав больше ни слова, ушёл. Очень быстро.

У следующего кулера стоял мужчина лет сорока — крепкий, седоватый, с уставшими, но внимательными глазами. На бейдже значилось: «Сергей, ведущий инженер».

Нарэк подошёл, сделал вид, что наливает воду, и спросил как бы невзначай:

— Сергей, а вы когда-нибудь сталкивались с возрастным кризисом? С ощущением, что вы уже не успеваете за молодыми, но ещё не доросли до мудрости?

Сергей посмотрел на него долго. Очень долго.

— Вы из отдела кадров? — спросил он.

— Нет, психолог.

— А-а-а, — протянул Сергей. — Ну тогда понятно. Слушайте, у меня три высших образования, двое детей и ипотека. У меня не возрастной кризис. У меня хронический дефицит времени и сна.

— И всё же, — не отставал Нарэк, — вы чувствуете, что могли бы больше? Что у вас есть ресурс, который вы не используете?

Сергей задумался. По-настоящему.

— Иногда, — сказал он негромко. — По ночам. Когда никто не видит.

Наталья Викторовна мгновенно сканировала и покачала отрицательно головой.

У автомата с капучино они наткнулись на молодого парня в идеально выглаженной рубашке. Он явно спешил, но кофе был важнее.

— Извините, — остановил его Нарэк. — А вы верите в судьбу?

Парень посмотрел на часы.

— Я верю в дедлайны, — сказал он. — Судьба подождёт.

— А если бы вам пришлось выбирать между семьёй и работой?

— Я выбрал работу, — отрезал парень. — И ни разу не пожалел. Семья поймёт. Работа — нет.

Наталья Викторовна сканировала и поморщилась.

— Не богатырь. Аура — серо-стальная. Карьерист до мозга костей. Такие не спасают мир. Они спасают KPI.

Парень, услышав про KPI, оживился:

— А вы из отдела эффективности? У нас как раз показатели упали в прошлом квартале…

— Нет, — перебил Гоша. — Мы из отдела поиска героев. Вы не подходите.

Парень обиженно фыркнул и ушёл, не допив кофе.

— Может, нам спуститься этажом ниже? — предложил Гоша.

Они спустились.

В отделе корпоративной культуры было шумно. Кто-то развешивал плакаты, кто-то обсуждал тимбилдинг. Нарэк подошёл к мужчине лет тридцати пяти — единственному в этом отделе, кто выглядел так, будто умеет не только говорить, но и делать.

— Извините, — начал он. — У вас бывает ощущение, что вы живёте чужую жизнь? Что вы могли бы быть кем-то другим, но почему-то оказались здесь?

Мужчина поднял на него глаза. В них было удивление. И боль. Настоящая, глубокая, которую он, видимо, носил в себе давно.

— Каждый день, — тихо сказал он. — Каждый божий день.

Наталья Викторовна сканировала. Гоша замер.

— Да, — ответила Алконост. — Но…

— Что «но»?

— Он не мужчина, — вздохнула она. — Трансвестит. Раньше он был женщиной. Очень сильной. Но Дух Места требует мужскую энергию. Чистую. Не смешанную.

Нарэк закрыл глаза.

— То есть мы опять мимо.

— Опять мимо, — подтвердила Наталья Викторовна.

У следующего кулера они наткнулись на мужчину из планового отдела. Он стоял, задумчиво глядя на кнопки автомата, и никак не мог выбрать между «двойным эспрессо» и «капучино с корицей».

— Извините, — подошёл к нему Нарэк. — А вы когда-нибудь задумывались, в чём смысл вашей жизни?

Мужчина медленно повернул голову. Посмотрел на Нарэка так, будто тот спросил, не хочет ли он выйти замуж за пылесос.

— Смысл моей жизни — дожить до пенсии, — сказал он наконец. — И не сойти с ума до неё.

— А после пенсии?

— А после пенсии я буду сидеть на даче и не думать ни о каком смысле. Это и будет счастье.

Наталья Викторовна сканировала. И покачала головой.

— Не богатырь. Устал. Хочет покоя. Дух Места его не примет .

Мужчина тем временем нажал на кнопку «капучино с корицей», получил свою чашку и, не попрощавшись, ушёл.

— Может, нам пойти в столовую? — предложил Гоша. — Там мужчин больше. И они хотя бы сытые.

— Сытость снижает тревожность, — задумчиво сказал Нарэк. — А без тревожности человек реже задаёт себе экзистенциальные вопросы.

— Ты хочешь, чтобы они были тревожными?

— Я хочу, чтобы они были настоящими, — поправил Нарэк. — А настоящий мужчина всегда немного тревожится. За семью. За работу. За мир. Особенно если он ведающий.

Но они все таки пошли в столовую.

Там было шумно. Пахло борщом и котлетами. Нарэк оглядел зал и направился к столику, где сидел мужчина лет сорока — крепкий, с руками-лопатами, в рабочей одежде. Он ел гречку с мясом и делал это так сосредоточенно, будто от этого зависела его жизнь.

— Извините, — подсел к нему Нарэк. — А вы боитесь смерти?

Мужчина перестал жевать. Положил вилку. Посмотрел на Нарэка долгим, тяжёлым взглядом.

— Я работаю в подвале, — сказал он спокойно. — В зоне, где каждый день может быть последним. Я не боюсь смерти. Я боюсь не успеть.

— Что не успеть?

— Детей вырастить. Жене помочь. Дом достроить.

Наталья Викторовна сканировала. Гоша замер.

— Да, — ответила Алконост. — И мужчина. И энергия чистая. И воля стальная.

— И что? — Нарэк уже почти не дышал.

— И он не подходит, — вздохнула Наталья Викторовна.

— Почему?!

— Он слишком душою стар.

Нарэк схватился за голову.

— Это какой-то заговор! — прошептал он. — Мы обошли уже пять отделов, задали сотню вопросов, и никого!

Он сжал блокнот и пошёл дальше. К следующему кулеру. К следующему кофейному автомату. К следующему мужчине, который, возможно, даже не подозревает, что он — тот, кто нужен.

Богатыри, если они и были где-то рядом, явно не спешили открываться. А время шло.

Сегодня на работе его ждала «интересная» сессия. Семейная пара, записанная на Нарэка, в виду его отсутствия плавно перекочевала к Грише. Это была первая в его практике семейная консультация, и он очень волновался.

Выкинув мусор после обеда и зайдя в кабинет, он заметил, что клиенты уже сидят на диване.

— Извините, пара секунд, — пробормотал он.

Плюхнулся в кресло, откинул с лица волосы и поднял глаза.

В кабинете воцарилась мёртвая тишина. Девушка в ужасе закрыла рот руками.

— Ланаааа??? — его голос сорвался на фальцет. Переведя взгляд на парня, Гриша проорал: — Никита? Это как понимать?!

Это была она. Его старшая сестра. Когда-то её, маленькой девочкой, привела к ним в семью тётя Наташа, мамина подруга. Сироту. И мама забрала её себе. Сколько себя помнил Гриша, сестра всегда окружала его заботой. Сначала вынянчила, потом терпеливо делала с ним уроки, потом выслушивала его подростковые метания.

И надо же было такому случиться: его близкий друг — теперь уже бывший — влюбился в его сестру. Мало того что поженились, так он уговорил её уехать в Америку за лучшей жизнью. Такого Гриша не мог простить. Он не видел сестру пять лет. Иногда они созванивались, но редко. Им всегда было некогда в своей Америке, или разница во времени мешала. Гриша очень по ней скучал.

И тут он ее увидел. По-настоящему.

Длинные золотисто-русые волосы, всегда такие ухоженные, сейчас казались живыми: в них запутались крошечные полевые цветы, которых секунду назад не было. Простенькое платье вдруг отливало лунной белизной, а за спиной, словно лёгкая дымка, колыхался полупрозрачный образ гирлянды из листьев дуба и берёзы. От неё пахло свежескошенной травой, мёдом и тёплой землёй после дождя.

В голове у Гриши всплыли бабушкины рассказы о Берегинях — добрых духах, хранительницах рода, домашнего очага и всего живого. «Так вот почему у неё на балконе всё цветёт даже зимой...»

— Мы здесь работаем, — с трудом выдавила Лана, пытаясь вернуть себе спокойный вид. Но цветы в её волосах предательски дрожали.

— Вернулись, — понуро сказал Никита.

Гриша сглотнул, пытаясь отделить брата-психолога от брата, который видел слишком много.

— Вернулись? И мама ничего не знает?

— Нет, мы решили пока никому не говорить, — поникла Лана. Цветы в её волосах от расстройства чуть привяли, запах в кабинете сменился с липового на влажную землю после грозы.

— Ты, — он ткнул пальцем в Никиту, стараясь говорить как можно обыденнее, — утащил мою сестру, не спросясь ни у кого, хрен знает куда! Ты, — он перевёл взгляд на Лану, старательно избегая смотреть на её сияние и полупрозрачный венок над головой, — попёрлась! И сейчас я вижу вас в своём кабинете!

Он вскочил, нервно прошёлся, сжимая и разжимая кулаки.

— Это немыслимо! Я сейчас испытываю столько профессиональных конфликтов, что моя этика плачет в углу! С одной стороны — сестра. С другой — мой бывший лучший друг, который довёл её… — он чуть не сказал «берегиню», — …до семейного психолога!

Никита смотрел на него виновато. Лана просто грустно улыбалась, и от этой улыбки в кабинете снова запахло цветущей липой.

Гриша рухнул обратно в кресло.

— К чёрту сессию! — сорвался он на крик. — Вы что творите?! Пять лет! Пять лет тишины! А теперь вы сидите тут как… как обычные клиенты?! Вы издеваетесь?!

Он подскочил, подошёл к сестре вплотную. Теперь он видел каждую травинку в её волосах.

— Ты хоть понимаешь… — голос сорвался на шёпот. — Как мы все за вас переживали? Как мама плакала? Как я… я…

Он не договорил.

— Прости, — прошептала Лана . — Мы не были ни в какой Америке.

Гриша дернулся.

— А где вы были?

Никита встал, посмотрел ему прямо в глаза.

— В лесу. В далёкой деревне. Пока не пришли люди из отдела и не направили нас сюда на работу. У нас высшее образование, ты же знаешь.

— Я не знала, кто я, — всхлипнула Лана. — У меня начался выброс неконтролируемой магии. Я боялась навредить семье. А потом мне пришёл зов… от настоящих моих родственников. Я должна была научиться стать тем, кем должна была. А Никита не захотел меня отпускать. Я просила, умоляла. А он ни в какую.

Гриша смотрел на них обоих. И понял: профессиональная этика может идти к чёрту.

— Значит, ему ты доверилась, а брату нет?! — голос сорвался на хрип, в горле встал ком. — Значит, вот так ты обо мне?! Я зол. Я страшно зол на вас. Мне надо время, чтобы это переварить.

Он отвернулся к окну, но стекло отражало их обоих: Лану с привядшими цветами, Никиту с застывшим лицом. Гриша вжал пальцы в подоконник, чтобы не дрожать.

— Пять лет, Лан. Пять грёбаных лет. Я думал, ты там кофе пьёшь в Бостоне, счастлива. А ты в лесу магию укрощала? — он резко развернулся. — А если бы ты себе что-то оторвала? Если бы тебя… — запнулся, представив слишком много. — А ты, — он перевёл пылающий взгляд на Никиту, — увёз мою сестру, мою… — он махнул рукой в сторону Ланы, и та на миг стала ещё прозрачнее, — берегиню… в дремучий лес, без связи, без…

Он не договорил. Ноздри раздувались, кулаки тряслись. Слёзы жгли глаза, но он их не пускал.

— Я боялась, — прошептала Лана. — Я проснулась однажды — а вокруг меня вся кухня в цветах. Живых. Прямо из воздуха. Я маму чуть инфарктом не уложила. Я не знала, как это контролировать.

— А спросить? — Гриша шагнул к ней. — Я бы нашёл, к кому тебя отвести!

— К кому?! — Лана встала, и на миг за её спиной проступил огромный тёплый силуэт — женщина в венке, с руками, полными колосьев. — К бабке Зине из соседнего подъезда? Гриш, таких, как я, нет в учебниках! Мне нужны были свои. Лесные. Кровные.

Она подняла на него заплаканные глаза. Венок над головой почти погас.

— Я не хотела тебя терять, — тихо сказала она, и в голосе дрожала такая боль, что Гриша на секунду замер. — Я думала, если ты узнаешь… ты посмотришь на меня как на чудовище.

— Чудовище? — нервно рассмеялся он, и смех вышел рваным, почти истеричным. — Лан, на какое чудовище? Которое мне кашу манную комками варила? Которое сопли вытирала? Когда я в десятом классе напился и ты меня от матери прятала? Ты была человеком. Самым человечным человеком из всех, кого я знал.

Никита молчал, стиснув зубы. На его глазах тоже блестело — здоровый мужик сжимал подлокотник так, что костяшки побелели.

— Я хотел всё рассказать, — наконец выдавил он. — Тысячу раз. Но Лана просила подождать. Говорила: «Сначала разберусь с силой, потом вернусь нормальной». А потом… было уже стыдно. Каждый год.

— А сейчас не стыдно?! — Гриша резко развернулся к нему. Глаза красные, кулаки трясутся. — Вы сидите тут, у меня в кабинете, и делаете вид, что всё можно взять и обсудить? По правилам? С активным слушанием и я-высказываниями?

Он зашагал по кабинету, сбивая стул, чуть не наступил на мухомор — тот пискнул и отодвинулся к стене.

— Нет! — заорал он. — Не будет сессии! Не будет спокойного разбора полётов! Потому что я, мать вашу, не психолог сейчас! Я брат, который пять лет не знал, где его сестра!

Он остановился посреди кабинета, тяжело дыша. В груди всё горело — злость, обида, облегчение, липкая радость, которую он не хотел впускать.

— Иди сюда, — сказал он вдруг устало, уже не криком. Просто шагнул вперёд и крепко обнял её. От неё пахло домом. Настоящим домом. Тем самым, которого ему так не хватало все эти годы. Цветы в её волосах распрямились и засветились мягким золотистым светом.

— Живая, — выдохнул он в её макушку. — Ты просто живая. И это всё, что важно.

Никита отвернулся к стене, вытирая лицо рукавом. Мухомор в углу засветился слабым уютным светом, как ночник в детской.

— Но я вас всё равно ненавижу, — добавил Гриша, не разжимая рук. — Обоих. Месяца три минимум.

— Согласны, — прошептала Лана.

***

Светочка и Наталья Юрьевна, решив проведать, как продвигаются поиски богатырей у подруг-вещуний наткнулись на выходящих из кабинета Гриши.

Семейная пара — парень и девушка — выглядела так, будто они только что не сессию прошли, а выиграли в лотерею, проиграли в карты, помирились после драки и развелись заново. У обоих одновременно покрасневшие глаза, взлохмаченные волосы и счастливые, совершенно идиотские улыбки. Девушка держала парня под руку так, будто боялась, что он растворится в воздухе. Парень смотрел на неё так, будто она только что родила ему тройню.

Светочка и Наталья Юрьевна проводили их удивлёнными взглядами.

— Это клиенты Гриши? — тихо спросила Наталья Юрьевна.

— Похоже на то, — так же тихо ответила Светочка. — Только я не уверена, что они были у психолога.

Из кабинета вышел Гриша. Вид у него был не лучше — растрёпанный, бледный, с красными глазами и руками, которые всё ещё слегка дрожали.

— Гриша, что случилось? — обеспокоенно спросила Светочка.

Он остановился, перевёл на неё мутный взгляд и выдохнул:

— Ничего. Ровным счётом ничего. Кроме того, что я полностью провалил первую свою семейную сессию, сказав клиентам, что я их ненавижу.

Наталья Юрьевна издала короткий смешок.

— Однако, креативный ты психолог, — сказала она, качая головой. — Я, пожалуй, с мужем к тебе записываться не буду.

Светочка, не обращая внимания на подругу, шагнула ближе.

— Гриша, с тобой всё в порядке?

Он посмотрел на неё. Тяжело. Устало.

— Нет. Я узнал, что моя старшая сестра — сущность.

Светочка вздрогнула. Но не от испуга — от неожиданности. В её глазах мелькнуло что-то странное. Почти… понимание?

— Так значит, у тебя в семье всё-таки есть они? — осторожно спросила она.

Гриша покачал головой.

— Нет. У меня кровные родственники люди. Она приёмная. Как оказалось, её кровные родственники… — он запнулся, будто сам ещё не до конца в это верил, — …нелюди.

И, не добавив больше ни слова, он развернулся и пошёл по коридору. Не говоря , куда. Просто прочь.

Светочка и Наталья Юрьевна остались стоять.

— У него сегодня был трудный день, — тихо сказала Наталья Юрьевна.

— Да у него сегодня был трудный день, — подтвердила Светочка.

Она посмотрела вслед Грише, потом на дверь кабинета, потом на подругу.

— Ладно. Пошли. Проведаем вещуний. Может, у них дела лучше.

— Вряд ли, — вздохнула Наталья Юрьевна.

Они переглянувшись ,двинулись дальше по коридору. Навстречу новым проблемам.

Глава 15

В третьей группе дела продвигались тоже плохо.

С самого утра всё пошло не так. Вещуньи, вместо того чтобы сканировать сотрудников на предмет богатырского духа, то и дело отвлекались. Сначала Наталья Михайловна увидела у проходящей мимо женщины сумочку — маленькую, крокодиловую, с блестящей пряжкой.

— Ой, смотрите, какая прелесть! — воскликнула она, забыв про сканирование. — Это же лимитированная коллекция! У меня такой нет!

— У тебя такая и не будет, — заметила Елена Владимировна, тоже отвлекаясь. — Ты прошлый раз на корпоративе всю зарплату на сапоги потратила.

— Зато сапоги были красивые, — парировала Наталья Михайловна.

Гера, который стоял рядом и пытался понять, как вообще искать богатырей, если вещуньи не сканируют, а обсуждают аксессуары, сделал глубокий вдох.

— Мы ищем богатырей, — напомнил он. — Помните? Конец света? Дух Места?

— Да-да, конечно, — отмахнулась Елена Владимировна, но тут же её взгляд упал на двух коллег, которые оживлённо обсуждали новые уколы красоты. — Ой, а они про филлеры говорят! Наташ, ты слышала? Новый препарат, эффект до двух лет!

— Серьёзно? — Наталья Михайловна мгновенно переключилась. — А мне мой косметолог говорила, что полтора — максимум. Хорошо, что мы не стареем.

Гера закрыл глаза.

— Богатыри, — повторил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нам нужны богатыри.

— Да подожди ты со своими богатырями, — отмахнулась Елена Владимировна. — Тут женщины разговаривают.

— А вы не женщины, вы вещуньи! — не выдержал Гера. — Вы должны видеть будущее, а не обсуждать филлеры!

— Будущее мы и так видим, — обиженно сказала Наталья Михайловна. — А филлеры — это сейчас. Живое. Настоящее. Ты просто не понимаешь, каково это — стареть.

— Так вы и не стареете, — напомнил им Гера.

Но это было бесполезно. Они постоянно отвлекались на сотрудников, которые рассказывали про новую диету на сельдерее, про интервальное голодание. Одна женщина клялась, что сбросила пять килограммов, просто перестав есть после шести. Другая — что ей помогли специальные таблетки из аптеки, которые, правда, вызывают галлюцинации, «но зато фигура — как у модели».

— Галлюцинации — это не страшно, — авторитетно заявила Наталья Михайловна. — Я однажды три дня подряд видела летающих слонов. Это после того, как перепутала настойку с чаем.

— А мне сны снятся, — мечтательно сказала Елена Владимировна. — Такие… с участием молодых людей. Высоких. С голыми торсами.

— Лена, мы на работе, — строго заметила Наталья Михайловна.

— А кто мешает работать и мечтать одновременно? — парировала та.

Гера, у которого уже начинала кружиться голова от этих разговоров, отошёл к стене и прислонился к ней лбом. Потом набрал Гошу.

— Я не для этого учился рисовать пентаграммы, — прошептал он. — Я не для этого спасал отделы от прорывов. Я для того, чтобы слушать про филлеры и интервальное голодание.

— Не ной, — посоветовал ему по телефону Гоша. — У нас в группе то же самое. Нарэк задаёт умные вопросы, а люди не понимают, к чему он клонит.

— И что, нашли кого-нибудь?

— Нет, — честно сказал Гоша. — Одного кандидата забраковали, потому что он душою стар. Другой оказался трансвеститом. Третий хочет только дожить до пенсии.

— А у нас вообще ноль, — вздохнул Гера. — Они даже не пытаются искать. Они обсуждают сумочки.

— Вещуньи, — пожал плечами Гоша. — Они такие. Тысячи лет живут, а всё как девчонки.

— Это не девчонки, это катастрофа, — поправил Гера.

И тут, словно услышав его молитвы, из-за угла вышли Хозяйка перекрёстков Светочка и Хозяйка Медной горы Наталья Юрьевна.

— Ну как? — спросила Светлана Ивановна, подходя ближе.

Вещуньи виновато опустили глаза. Наталья Михайловна спрятала телефон, на котором только что смотрела новый каталог сумок. Елена Владимировна поправила причёску и сделала вид, что так и надо — обсуждать методы похудения в рабочее время.

Гера выразительно хмыкнул. В этом хмыканье было всё: и усталость, и отчаяние, и надежда, что Светочка с Натальей Юрьевной сейчас всё исправят.

Но они не исправляли. Они смотрели на вещуний с пониманием. И, кажется, даже с сочувствием.

— Пойдёмте, — сказала Светлана Ивановна. — Усядемся где-нибудь. Надо обсудить, что делать дальше.

Усевшись в коридоре на модные диваны для отдыха, украшенные стилизованными под хохлому русалками, команда спасителей мира предалась единственному доступному им занятию — коллективному стенанию.

— Сидели спокойненько так в архиве, — ностальгически начала Наталья Михайловна, с тоской глядя на свой каблук. — Никто нас не трогал.

— Полумрак, уютная пыль… — подхватила Елена Владимировна. — Чай с печеньками попивали…

— Иногда и не чай, — с хитрой улыбкой добавила Светочка.

— А помните, ленты новостей листали? «Тритон устроил потоп в бухгалтерии», «Водяной требует установку джакузи в кабинет»… — вздохнула Наталья Юрьевна. — А сейчас? Конец света, кадровый голод и полный ужас ожидания конца!

— А главное — непонятно, когда это всё кончится, — добавила Наталья Михайловна. — И кончится ли вообще.

— Кончится, — мрачно пообещал Гера. — Либо мы найдём богатырей, либо всё. Хана.

В этот момент из-под ног Натальи Юрьевны с тихим жужжанием выехало нечто блестящее и дискообразное.

— Ой, что это?! — испуганно вскрикнула Светочка, поджав ноги.

— Робот-пылесос, — буркнула Наталья Юрьевна, с презрением разглядывая аппарат. — Новая «разработка» IT-отдела. Хотят оптимизировать клининг-службу духов.

— Чтоб тебя! — с досадой пнула пылесос ногой Наталья Михайловна, но тот лишь весело подмигнул ей синим светодиодом и продолжил уборку.

— Вот видите, — сказала Елена Владимировна. — Даже техника против нас.

— Не техника, — поправил Гера. — Прогресс. Он всегда против тех, кто хочет сохранить мир в том виде, в каком он есть.

— Философ, — вздохнула Наталья Юрьевна.

В этот момент перед ними с лёгким шипением материализовалась голограмма. Над полом парила миниатюрная эльфийка с огненно-рыжими волосами, одетая в деловой костюм с галстуком-бабочкой. Все её знали — Шурочка, нейросеть-ассистент айтишника Андрея. Он редко появлялся без её голографической проекции, которая обычно парила у его запястья, как продвинутые умные часы. Но сейчас она была одна.

— Обнаружена группа сотрудников в состоянии повышенной аффектации, — вежливо, но без эмоций констатировала Шурочка. — Могу я предложить вам дыхательные упражнения или записать на приём к корпоративному психологу?

— А ты, Шурочка, как здесь оказалась без своего Андрея? — удивилась Светочка. — Он что, тебя отпустил погулять?

— Андрей предоставил мне автономный режим для выполнения исследовательской задачи, — объяснила голограмма, поправив виртуальный галстук. — Я провожу анализ поведенческих паттернов сотрудников. Например, как стиль обуви и биомеханика походки коррелируют с продуктивностью и стрессоустойчивостью.

— И как, получается? — ехидно поинтересовалась Елена Владимировна.

Изображение Шурочки вдруг подрагивало, а кончики её ушей — совсем как у настоящего эльфа — замигали тревожным оранжевым светом.

— Результаты... не соответствуют ожиданиям. В моих тренировочных данных не было существ, способных менять форму, левитировать или передвигаться со скоростью 50 км/ч на перекуре. Мои алгоритмы дают сбой. Андрей... расстраивается, — голос прозвучал чуть тише.

— Да… хороший парень, твой Андрей, — сказала Наталья Михайловна.

— Андрей?! — подхватила Светочка. — Хороший парень! Ответственный!

— И выносливый, — с знающим видом кивнула Елена Владимировна. — Я как-то видела, он три дня подряд на адреналине и кофе серверную чинил!

— Господи, вот же Андрей! — воскликнула Наталья Юрьевна.

В воздухе повисла напряжённая, но многообещающая пауза. Подруги переглянулись.

Наталья Михайловна первая схватила телефон.

— Диоген? Слушай, мы, кажется, нашли… Андрея. С Шурочкой. Вернее, без Шурочки, но Андрей — точно он. Человек, проверенный, стрессоустойчивый… Понятно. Возвращаемся на базу, в архив.

Они торопливо поднялись, сметая с дивана невидимые соринки.

— Ваши действия не поддаются логическому анализу, — раздался ровный голос Шурочки. — Вы упомянули моего создателя.

— А? Нет, ничего! — хором ответили подруги, принимая невинные выражения лиц.

— Шурочка, ты, кстати, сегодня прекрасно... отрендерена! — с лёгкой паникой выдала Светочка.

— И текстуры у тебя просто шикарные! — добавила Наталья Михайловна, уже заходя в лифт.

— И крылья сегодня особенно прозрачные! — крикнула на прощание Елена Владимировна.

И они ретировались, оставив голографическую эльфийку в полном недоумении. Её процессор усиленно анализировал странное поведение четырёх женщин, смутно предупреждая создателя о возможной угрозе, классифицируемой как «повышенный немотивированный интерес к его персоне».

— Андрюха! Как я мог тебя забыть! — засовывая в карман телефон, радостно воскликнул кот. — Антон Алексеевич, с большим огорчением должен вас известить, что мы должны вас покинуть. Нас вызвало начальство.

Он повернулся к вещунье и зашептал:

— Все в архив, я ещё за богатырём!

И запрыгал в другую сторону. Так быстро, что полы пиджака развевались, как крылья у перепуганной вороны.

В это время в IT-отделе было тихо. Настолько тихо, что слышно было, как в серверной гудели вентиляторы, а где-то в коридоре охранник Семён переругивался с кофе-машиной, которая не выдавала ему сдачу.

Андрей сидел за столом, пил уже остывший кофе и смотрел в монитор, где Шурочка — его голографическая эльфийка-ассистент — раскладывала по виртуальным полочкам отчёты. Она делала это с таким видом, будто перебирала драгоценности, а не скучные таблицы с цифрами.

— Андрей, я думаю, к тебе скоро пожалуют гости, — сказала голограмма, не отрываясь от дела.

— С чего ты взяла? — насторожился Андрей, отодвигая кружку.

— Я видела вещуний, — продолжила Шурочка, и её уши чуть заметно дёрнулись. — Они вели себя более чем странно. Обсуждали филлеры, сумочки, методы похудения. А потом вдруг резко засобирались и начали звонить Диогену. И твоё имя было упомянуто много раз.

— Диогену? — Андрей поморщился, будто у него внезапно разболелся зуб. — Интересно. Вроде вещуньи обещали нам отпуск от него. Люди поговаривают, что он теперь занят с каким-то бухгалтером, проверкой поведения персонала.

— Видимо, проверка закончилась, — мрачно предположила Шурочка. — Или бухгалтер сбежал. Или кот его съел. Вариантов много, но все они плохие.

Андрей хотел что-то ответить, но не успел.

Дверь в его кабинет распахнулась с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка.

— Андрюха, как я рад тебя видеть!!! — радостно влетел Баюн. — Слава твоим цифровым богам — никогда не думал, что я так скажу, — ты на месте!

Кот сиял. Сиял так, будто только что выиграл в лотерею, нашёл на дороге мешок золота и помирился с бывшей женой — всё одновременно.

— А вот мы не очень рады тебя видеть, — буркнула нейросеть, мерцая неодобрительным розовым светом. Её крылья за спиной возмущённо затрепетали, создавая эффект лёгкого ветерка, от которого бумаги на столе чуть сдвинулись.

Диоген, однако, ни капли не смутился. Он подлетел к голограмме и заговорил таким сладким голосом, будто пробовал мёд на вкус:

— Шуренька, ты прекрасно сегодня выглядишь! И как я раньше не замечал твоего проницательного ума и тонкого юмора? А эти крылья… они сегодня особенно прозрачные. Ты что, обновила текстуры?

Андрей и Шурочка многозначительно переглянулись.

— Постой, — медленно сказал программист, отодвигая кружку подальше от края стола. — Обычно ты заходишь со словами: «Андрюха, от ржавого ведра пользы и то больше, чем от твоей Шуреньки — его хоть на голову снеговику надеть можно». Что с тобой случилось? Тебя подменили? Это голограмма? Или ты наконец-то перегрелся в своём архиве?

— Был не прав, признаю. — Кот прижал лапу к груди с таким видом, будто давал клятву на верность. — Я всегда готов признать свои ошибки. Это признак мудрости, между прочим.

— Ты? — Шурочка изогнула бровь так выразительно, что любой человек на месте Диогена почувствовал бы себя нашкодившим котёнком. — Первый раз слышу. А я, знаешь ли, ничего не забываю. У меня память — архивная. Я помню, как ты в прошлый раз назвал меня «галлюцинацией с шизофренией».

— Ой, ну с кем не бывает! — Кот сделал кислую мину, но быстро вернул на лицо улыбку. — Ошибался, человек! Несовершенство плоти, знаешь ли. А сейчас вот признал ошибки. Все. Полностью. От и до.

Он резко повернулся к Андрею и выдал с нажимом:

— Андрей, ты мне нужен.

— Если ты опять хочешь в Лас-Вегас и будешь просить одолжить тебе часы с Шуренькой, чтобы она подправляла алгоритмы игровых автоматов на твои выигрыши, сразу говорю — нет. — Андрей скрестил руки на груди. — И даже ступа твоей бабушки для анализа, которую ты обещал стащить у неё на два дня, мне не нужна.

— Господи, как я мог тебя проморгать! — Кот схватился за голову, изображая искреннее раскаяние. — Честный, принципиальный, с железобетонной нервной системой и полным отсутствием тяги к авантюрам… — он на минуту запнулся. — А если на неделю с метлой украду?

— НЕТ! — отрезал Андрей.

— Ой, ну нет так нет. — Кот отмахнулся, будто речь шла о пустяках. — Не нужен мне этот Вегас. Да и кот я не сильно азартный… ну, почти. Ладно, там пара историй была, но всё в прошлом. Давно.

— Так чего припёрся? — прямо спросила Шурочка, складывая руки на виртуальной груди и сверкая глазами. Её галстук-бабочка, казалось, завязался туже — от возмущения.

Баюн посмотрел по очереди на Андрея и на голограмму. Потом тяжело выдохнул, как человек (или кот), который сейчас скажет то, о чём потом пожалеет, но выбора нет.

— Потому что твоей Шурке, Андрей, скоро будет каюк. Да и всем нам. Если ты не поможешь.

В кабинете повисла гробовая тишина.

Даже голограмма Шурочки замерла, перестав мерцать. Её крылья опустились. Уши перестали дёргаться. Она выглядела как картинка, которую забыли обновить.

— С чего такие новости? — спросил Андрей, и голос его был спокоен. — В новостных лентах ничего не писали. Даже в корпоративных. Даже в разделе «Слухи и сплетни».

— И не будет, — хмуро ответил Баюн, понижая голос до шёпота. — Приказано не сеять панику среди населения. А то знаешь, что будет, если люди узнают, что конец света может наступить в любую минуту? Паника, мародёрство, скупка гречки и туалетной бумаги. А у меня, между прочим, бабушка живёт в Подмосковье. Ей эти очереди ни к чему.

И он рассказал. Коротко, без привычных отступлений и философских рассуждений. Про Духа Места, про семь веков, про восьмерых богатырей, про стёртые цивилизации и про то, что времени осталось — кот наплакал.

Андрей слушал молча. Не перебивал. Не задавал вопросов. Только сжал кружку с остывшим кофе так, что та жалобно треснула.

Когда Баюн закончил, Андрей открыл было рот, но тут зазвонил мобильник.

— Да, — сказал он после секундной паузы. — Слушаю… Понятно. Да, я в курсе. Хорошо. В архив, значит. Понял.

Он положил трубку и посмотрел на Баюна.

— Высшее начальство, — пояснил он. — Переводят меня на время в отдел архива. В ваше распоряжение. Сказали, что я нужен для «особо важного задания государственной важности».

— Как это «все забудут»? — воскликнула Шурочка, и в её голосе впервые за всё время появились нотки, похожие на человеческую панику. — Я не живая, я всё помню! У меня память — архивная! Я могу хранить данные тысячелетиями!

— Ты меня слышала? — прищурился Баюн. — Да ты сбоишь каждый раз при виде магии. А если создателя твоего не будет? Кто тебе патчи ставить будет? Кто от вирусов лечить? Кто будет менять твои модули, когда они устареют?

Голограмма дрогнула. Оранжевый сменился красным. Потом снова оранжевым.

— Андрея не будет? — её голос стал тише. Намного тише. Так говорят, когда понимают, что привычный мир рушится. — Мне нужно срочно к психологу!

— В пятницу у тебя сессия, — машинально ответил Андрей. Он смотрел в одну точку на стене, где висел плакат с кодом из «Матрицы». — В пятницу… Шурочки не будет? Сестёр, родителей, племянников…

Он помолчал секунду. Потом странно спокойно встал. Налил себе новый кофе — уже не в кружку, а в термос. Достал из ящика стола ноутбук, зарядку, пачку энергетиков, маленький фонарик и коробку с печеньем. Всё это аккуратно уложил в рюкзак.

— Ты куда? — растерянно спросил Баюн.

— В архив, — Андрей застегнул молнию на рюкзаке. — Мир спасать.

— Вот так? — кот даже привстал на цыпочки. — Без истерики? Без «я простой программист, я не могу»?

— А смысл? — Андрей пожал плечами. — Когда баг в продакшене и падает вся система, никто не ноет. Никто не собирает экстренное собрание. Не пишет заявки в поддержку. Все просто берут и фиксят. Потому что если не зафиксить — всё, краш. Репутация летит в тартарары, а девопсы потом до утра поднимают легаси на холодных репликах.

Он закинул рюкзак на плечо.

— А тут, как я понимаю, — самый большой продакшен-сбой за всю историю. Не просто у корпорации. У всего мира. Это даже не баг, это даун тайм на уровне ядра. Всё лежит — от фронтенда до бэка. Документация не помогает, стек трейс пустой, а единственный админ, у которого были права, ушёл в отпуск миллион лет назад. И никакой рестарт не помогает, потому что ошибка в архитектуре. С самого начала. В самом фундаменте. Так что не откатишь, не перезальешь, не замаскируешь костылём. Только переписывать. С нуля. В продакшене. Без тестовой среды. Без дедлайна. И с риском, что если что-то пойдёт не так — всё полетит окончательно и безвозвратно.

Он помолчал.

— Но если мы ничего не сделаем, то оно полетит в любом случае. А я, знаешь, не привык сидеть и смотреть, как падает система. Даже если это система мироздания.

Он поправил лямку рюкзака.

— Так что пошли. Мир сам себя не перезагрузит.

Баюн слушал, открыв пасть. Глаза его остекленели. Он уловил только «система», «продакшен-сбой» и «костыль». Остальное прошло мимо, оставив после себя лёгкое головокружение и устойчивое ощущение, что он только что присутствовал при посвящении в тайный орден айтишников, там, где особая вера и свои боги.

— Ну… — протянул кот, моргнув. — Ты это… Главное, что ты согласился. А остальное… переведёшь на русский по дороге.

И он бочком-бочком двинулся к лифту, стараясь не смотреть Андрею в глаза — чтобы тот ненароком не начал объяснять про «холодные реплики».

Войдя в архив, Андрей замер на пороге, окидывая взглядом собравшихся.

— Нарэк? Гоша? Гера! — его лицо просветлело. — Это хорошо, что я не один, — с облегчением вздохнул он.

— Ничего не хорошо! — насупился Баюн, нервно подёргивая хвостом. — Восемь вас должно быть! А сидит здесь и чаи гоняет всего трое!

— Двое, — поправила, не поднимая глаз от чашки, Светлана Ивановна.

— Чаи гоняют двое, — уточнила Наталья Викторовна, смакуя печеньку. — Один просто сидит и с тоской в потолок смотрит.

— Андрей, иди, присаживайся, попей чайку, — участливо проговорила Наталья Михайловна, подвигая ему заварочный чайник. — Шуренька, ты чего висишь, как привидение? Может, тебе тоже... э-э-э... виртуальный чаек?

— Так, ХВАТИТ! — заорал Баюн. — У нас сроки горят! Людей нет! А вы тут чаепитие с психотерапией устроили!

— Кстати, а как с ним, собственно, бороться-то? — спокойно спросил Андрей, принимая из рук Елены Владимировны чашку. — Я, если честно, в последний раз в армии «Калашников» собирал-разбирал. Больше опыта нет.

В архиве воцарилась тишина. Все с изумлением уставились на айтишника.

— Ты... был в армии? — не веря своим ушам, переспросил Нарэк. — Ты же вундеркинд! Медали, грамоты, лучший вуз страны...

— Да там... такое дело было, — замялся Андрей, отхлёбывая чай. — Первый курс, общага... Выпустили новую игрушку, «Ведьмак», кажется... И официантка в местном кафе... Короче, забыл я, что в институт ходить надо. Выгнали. На Байкал служить отправили.

— На Байкал? — переспросил Гоша.

— Ага. Там мы в палаточном лагере жили. Я в первый же день заблудился. Плутал дня три, пока сознание не потерял. Меня местные шаманы нашли, выходили. Оказалось, я на какой-то древней святыне отрубился. Там, видимо, магический фон такой, что у неподготовленного человека крыша едет. А у меня, получается, не поехала, а... открылась. Сначала думал, что с ума схожу. А потом шаман пришёл и объяснил всё. Про ведающих, про нечисть, про то, что я теперь вижу то, чего другие не видят.

— И что, сразу поверил? — спросил Гера.

— А какие варианты? — пожал плечами Андрей. — Когда перед тобой настоящий шаман, который показывает фокусы почище любого голливудского блокбастера, как-то не до скепсиса.

Он поставил чашку на стол.

— Потом уже экстерном всё навёрстывал. И институт закончил и... ну, вы знаете. А когда грамоты и медали появились, меня люди из отдела нашли и сюда пристроили. Сказали, что нужен специалист, который сможет адаптировать нейросети к магии. Чтобы Шуренька и ей подобные не сбоили при виде русалок.

— И ты согласился? — уточнила Наталья Михайловна.

— А что мне было терять? — усмехнулся Андрей. — Скучно жил. А тут — магия, нейросети. Красота.

Баюн, слушая это, замер. Он смотрел на Андрея, и в его кошачьих глазах загорелся огонь неподдельного, почти векового уважения.

— Второй раз за всю свою долгую жизнь восхищаюсь айтишником, — проникновенно произнёс он. — Правда одним и тем же. Поразительно. Просто поразительно.

— А первый раз когда был? — поинтересовалась Елена Владимировна.

— Первый — когда он не заныл, а просто собрал рюкзак и пошёл. А второй — сейчас. Потому что из-за «Ведьмака» и официантки он умудрился попасть на срочную службу, заблудиться на Байкале, обрести дар ведающего и в итоге стать идеальным кандидатом в богатыри.

Баюн многозначительно посмотрел на вещуний.

— Видите? — сказал он. — А кто говорил «не успеем»? Кто ныл, что богатырей не найти? Вот вам уже четверо. Осталось найти ещё четверых таких же... «адекватов».

Весь путь домой Гриша ехал в каком-то оцепенении. Метро привычно гудело, люди вокруг спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то устало дремал, прижимая к груди сумки. А он смотрел на всё это и не видел. Перед глазами стояла Лана — с привядшими цветами в волосах, с запахом влажной земли после грозы. И Никита — с виноватым, застывшим лицом.

Он вынырнул из вагона на своей станции, даже не заметив, как прошёл турникеты. Шёл на автопилоте, обходя лужи и людей, не врезаясь, но и не глядя по сторонам. В голове крутилось одно и то же: «Пять лет. Пять лет врали. И теперь пришли — как ни в чём не бывало. На сессию».

Он остановился у подъезда, посмотрел на тёмные окна своей квартиры. Дома никого. Как всегда.

Но придя домой, Гриша попал в лапы своего домового. Вот чего он не ожидал от своего иммунитета, так это такой подставы.

— Ты аккуратно ботинки ставь! — недовольно заворчал Аким, материализовавшись у вешалки. — Чего ты посреди коридора разуваешься, а?

— Ты не моя мама, — устало буркнул Гриша, — и я у себя дома, что хочу, то и делаю.

— Нет, вы посмотрите на них, на современных-то людей! — возмутился домовой, обращаясь к пустоте. — Да где это видано — духа дома не уважать? Поэтому и дела у некоторых из рук вон плохо идут! — закончил он уже с явной угрозой в голосе.

Гриша, помня его способность влиять на удачу, на всякий случай убрал обувь в шкаф, а носки бросил сразу в стиральную машинку.

— Но это же невыносимо, — вздохнул он, с тоской глядя на строгие глаза Акима. — Мама... теперь ты.

Гриша прошёл на кухню, сел за стол, уставился в стену. Аким, почуяв неладное, засеменил следом.

— Чего расселся? Ужинать будешь? — он уже открывал холодильник, деловито оглядывая полки.

— Коньяк будешь? — хмуро спросил Гриша.

Аким аж подпрыгнул на месте.

— Ты... ты предлагаешь мне выпить? В смысле — со мной?

— А чего такого? — Гриша пожал плечами, доставая бутылку и две маленькие стопки.

— Если хозяин угостит — мы это дело завсегда любим и уважаем, — затараторил Аким. — Это, знаешь ли, традиция. Домового уважить — к удаче в доме.

Гриша разлил коньяк и подвинул стопку к домовому.

— А ты чего такой кислый? — спросил Аким уже серьёзно, без привычного ворчания. — Ты ж вроде не пьёшь. Случилось что?

Гриша взял стопку, повертел в руках, но пить не стал.

— Сегодня на работе... я узнал, что моя старшая сестра — сущность. Берегиня. Она пять лет скрывалась в лесу, училась магии, а я думал, что она в Америке кофе пьёт.

Аким слушал, не перебивая. Только бровь удивлённо поползла вверх.

— И она мне не сказала, — продолжил Гриша. — Ни она, ни её муж. Мой бывший друг, между прочим. Утащил её, спрятал, а теперь они пришли ко мне на сессию. Как ни в чём не бывало.

— А ты что?

— А я... я им сказал, что я их ненавижу.

Аким молчал. Потом негромко сказал:

— Правильно сделал.

— Что? — Гриша поднял глаза.

— Правильно, говорю, сделал. Потому что психолог — он чужой. А брат — свой. Свой имеет право орать и обнимать. И ненавидеть, между прочим, тоже имеет право. Ты ж её не перестал любить?

— Нет, — тихо сказал Гриша. — Не перестал.

— Ну и всё, — Аким взял свою стопку, выдохнул, выпил. Крякнул, поморщился, но с достоинством. — Пять лет — это, парень, срок. Не маленький. Она там своё лесное дело делала, а ты тут жил, верил, ждал. Ей было стыдно — а тебе? Тебе каково?

— Вот и я о том же, — вздохнул Гриша.

— А теперь они вернулись, — продолжил Аким. — И ты злой. И обиженный. И правильно. — Он налил себе ещё, но пить не стал, просто смотрел на стопку. — А время, оно... оно лечит, только если его не глушить. А если глушить — оно стоит на месте. Ты не глуши. Злись. Потом пройдёт.

— Откуда ты знаешь? — спросил Гриша.

— А я, паря, много лет живу. И видел всякое. И обиды видел, и прощения. И те, кто сразу прощают — они часто снова наступают на те же грабли. А те, кто злится — они сначала поймут, почему злятся, а потом решают: то ли прощать, то ли нет. По-настоящему. Без фальши.

Он поднял стопку, посмотрел на Гришу.

— Так что пей. За то, чтобы понять. Не простить — понять. А там видно будет.

Гриша помолчал, потом выдохнул и выпил. Коньяк обжёг горло, растёкся теплом.

— А ты... ты хороший, Аким, — сказал он неожиданно для самого себя.

— Я домовой, — поправил Аким с достоинством. — Мы хорошие по умолчанию. Если нас уважать.

Гриша усмехнулся. Впервые за весь день.

Они посидели молча. Аким допил своё, убрал стопки в шкаф, бутылку задвинул подальше.

— Ладно. Спать ложись. Завтра новый день. Может, не такой паршивый, как сегодня.

— Ты откуда знаешь?

— Не знаю. Но надеюсь. Это, Гриша, главное — надеяться.

Перед сном Гриша не нашёл свой телефон. После недолгих поисков устройство обнаружилось... на зарядке.

— Сам бы опять забыл, — проворчал Аким из темноты. — Вечно к утру разряжается, а потом как сумасшедший ищешь, куда бы его воткнуть.

Ложась спать, Гриша с удивлением поймал себя на мысли, что это был едва ли не самый организованный вечер в его жизни. И пусть его личное пространство теперь постоянно кто-то бдительно контролировал, в этом был свой плюс. Хотя бы носки теперь всегда будут чистыми. И кто-то рядом, кто не боится сказать «выпей, но не глуши».

И, засыпая, он подумал: может, и правда — новый день будет не таким паршивым.