Будни наемника

Пролог

Если из Силинга до Севра мы ползли, то как обозвать возвращение обратно, я даже не знаю. Впрочем, ползти тоже можно по-разному. Змея, скажем, ползет очень быстро, а дождевой червяк медленно. Так вот, нынче мы двигались, словно беременный дождевой червяк. Обоз, увеличившийся раза в три, растянулся теперь мили на четыре, а если я даже и преувеличивая, то ненамного. Но когда передние возчики уже миновали гать и вышли на твердую почву, замыкающие еще даже не достигли середины. Похоже, что нынче даже простой латник имеет собственную телегу, а то и две, а я-то ворчал по поводу множества возов с приданным для маленькой принцессы. Эх, а мы-то, в свое время, обходились заплечными мешками, куда вмещалась смена белья, запасные штаны да мешок с сухарями. И куда катится мир? Впрочем, вру, не обходились. Вслед за тяжелой пехотой доброго короля Рудольфа шли бесконечные обозы с провиантом и прочим, потребным для жизни и выживания солдата на войне. Это уже потом, когда я стал вольным наемником, предпочитал не связываться ни с возами, ни со слугами, но когда сам занимал должность командира полка, имел пять телег, но это немного, по сравнению с иными колонелями, насчитывавшими в собственном обозе по двадцать, а то и более возов. И шли наши обозы еще медленнее, нежели свадебный обоз княгини из Севра.

Я опасался, что маленькая княгиня будет носиться туда-сюда, а мне, как телохранителю, придется скакать вслед за девчонкой, но нет, Инга фон Севр вела себя очень достойно — ехала в центре обоза, в окружении двух придворных дам (обряженных в панцири!), подремывая в седле, словно бывалый воин. Вот что значит воспитание в княжестве, где не только мужчины, но и женщины вынуждены сражаться.

Но рано или поздно заканчивается даже болото, поэтому я с чистым сердцем наблюдал, как возчики и воины разбивают лагерь неподалеку от кургана легендарного короля Алуэна, не любившего бриться. Еще пара стоянок в открытом поле, а потом мы выйдем на тракт, где есть и постоялые дворы, и деревни. А там и до Силинга рукой подать. С таким количеством воинов никакой разбойник не осмелится напасть, так что путешествие будет скучным.

Но как говорят умные люди, не надо делать преждевременные выводы относительно тех дел, исход которых еще не известен.

Глава первая. Помощь идет

Я лежал в дальней комнате захудалого постоялого двора, жалея о своей загубленной жизни и размышлял о бренности всего сущего. Болело все — позвоночник, плечи, руки и ноги, локтевые и коленные суставы, а также все остальные косточки. Медикус говорил, что их насчитывается не то сто, не то двести штук. Не помню, сколько именно, но до тоффеля, то есть, много. Но больше всего меня беспокоило сердце. А ведь еще с утра, когда я вышел присмотреть за возчиками, все было нормально. И всего-то потянулся погладить рыжего котенка, шмыгнувшего под ноги, а тут, словно ударило копьем в грудь, причем удар нанесли изнутри и снаружи. Нет, скорее не копьем, а боевым молотом.

Лекарь, состоящий в свите принцессы — немолодой дядька, с пышными седыми усами и вытаращенными глазами сказал, что сердце у меня в порядке, а все дело в старых ранах, открывшихся изнутри и нужно просто полежать денька три-четыре, а лучше недели две. Лекарств у него для этого дела нет, да и не знает, какие лекарства сгодятся. Предложил напоить меня настойкой боярышника, но вспомнил, что боярышник он забыл собрать, да и валерианы у него нет. Решил отворить мне кровь, но потом сам же и передумал. Мол — недостаток крови лишь ослабит организм, так что покой, покой и еще раз покой. Но что понимает лекарь, привыкший кромсать тела, вытаскивая арбалетный болт или через край зашивать раны, оставленные мечом? Уж я-то знаю, что у меня сердечный удар. Но спорить с медиком не стал, чтобы не позориться перед маленькой княгиней и перед остальным людом, привыкшим видеть во мне каменную скалу, способную сокрушить любую преграду и встретить любой шторм. Старые раны для воина гораздо приличнее, нежели какая-то сердечная болезнь. Мой друг и двоюродный дедушка герцога лишь повздыхал, сказав, что подходящих трав у него тоже нет, а то, что есть, для моего организма не годится. Мол, старые раны — штука тонкая, это тебе не бодрящее зелье, чтобы по девкам бегать. А магическое воздействие, способное поставить на ноги тяжело раненого, для меня, невосприимчивого к волшебным штукам, тоже не подойдет. При этом, Габриэль посматривал на меня слегка насмешливо, будто на что-то намекая. Он что, считает, что мое нынешнее состояние — прямое следствие некоторых э-э ... бессонных ночей? Врет, собака, хотя и маг. Отродясь по девкам не бегал, тем более в Севре, а те, что сами ко мне приходили, они не в счет. Элис и Миса мои боевые подруги, девы-воительницы. Да что маги, бросающиеся по пьянке огненными шарами, понимают в нормальных человеческих болячках?

Понятное дело, что в Силинг обоз ушел без меня. Куда годится умирающий телохранитель, а трогать с места увечного воина тоже не дело. Договорились, что как только я встану на ноги, то сразу же догоню. Я даже Генрика вместе с телегой отправил с остальным народом, чтобы не ныл и потом не замедлял нас с гнедым. Барон предлагал оставить со мной пару вооруженных рыцарей, чтобы я не скучал, но отказался. Неизвестно, сколько еще пролежу, к чему ребятам торчать на постоялом дворе и перемывать мои больные косточки?

Провалялся день, потом ночь и утро следующего дня. Лучше не становилось, но долго лежать в постели не мог. Во-первых, трудно устроиться поудобнее, если ноет каждая косточка, а во-вторых, хозяин не озаботился поставить в комнате ночной горшок. А в-третьих... А в-третьих, я просто терпеть не могу лежать просто так, особенно если это белый день.

Вышел, боясь потревожить сердце, но оно все равно давало о себе знать. Прижал его ладонью, чтобы не выскочило из груди, не расплескалось, так и пошел. Когда проходил по общему залу, увидел, что около стойки пьет пиво какая-то странная, полупрозрачная фигура, похожая на привидение. Возможно, к трактирщику заглянул в гости призрак какого-нибудь усопшего родственника поболтать да заодно выпить пива. Это старый рыцарь фон Йорген не пил со мной кавы и даже не разговаривал, а в этих местах все возможно.

Сделав свои дела, доковылял до конюшни. Гневко, в одиночестве жевавший овес, с недоумением спросил:

— Иго-го?

— Да вот, приболел, — грустно пояснил я, досадуя, что никто не рассказал жеребцу о неприятности с его хозяином. Впрочем, а кто догадается, что это следовало сделать?

— Го-го, — мотнул головой жеребец, сочувственно ткнувшись мне в щеку теплыми губами. — И-г-го-го...

— Постараюсь, — вздохнул я, погладив верного друга по лбу.

— Го, — кивнул гнедой на выход. Дескать — иди, отлеживайся.

— Пошел, — грустно ответил я, отправляясь в свою комнатушку.

Когда возвращался обратно, никого, кроме хозяина не было. Видимо, призрак решил вернуться в могилу. Трактирщик смерил меня оценивающим взглядом, прикидывая, во сколько ему обойдутся похороны и хватит ли того, что отыщет в сумках и карманах на расходы. На коня и оружие с доспехами вряд ли кто-то покусится, их отправят ко двору герцога, а вот все остальное — законная добыча не только мародеров, но и прислуги, включая трактирщиков и хозяев постоялых дворов.

Пока ходил во двор, замерз и предпочел опять забраться в постель. Улегшись, принялся вслушиваться в звуки сердца. Кажется, стучит сильнее, чем прежде. Правильно, как я и думал — сердечный приступ.

Себя было не жалко, зажился на этом свете, но предполагал, что умру иначе, а не столь нелепо. Чем хорошо умереть в бою, а не в постели, так это тем, что не заморачиваешься о грядущем. Словил себе палицей по башке или стрелу в грудь, брякнулся оземь, умер и не надо размышлять — как там твои друзья и родственники, а тут лежи и думай. Может, я малость оклемаюсь и доеду-таки до Силинга, а иначе остается много нерешенных дел. Скажем, кому оставить свое оружие и доспехи? Лучше всего завещать их Мисе и Элис, юным воительницам пригодятся. Панцирь отдадут оружейнику, переделает. А что с мечом и кинжалом? Для девчонок клинки великоваты, значит, достанутся их детям, если родятся мальчишки. Надеюсь, от наших кратковременных встреч последствий не будет, хотя, кто его знает.

Так, теперь с Кэйтрин. Она нынче не бедная сиротинушка, приживалка у собственных слуг, а целая баронесса, со всеми вытекающими. Но все равно, женщина, оставшаяся в одиночестве, легкая добыча всяких мерзавцев. Вдова графа — это куда солиднее. Жаль, что официально мы не успели пожениться, но в Силунге практикуется не только официальный брак, но и сожительство. Нет, сожительство звучит некрасиво, укажу ее в завещании как невесту, чтобы девушке досталось имение предков, а заодно и все мои деньги, хранящиеся у господина Мантиза. Впрочем, часть денег нужно завещать юному принцу на просвещение малолетних жителей герцогства. Половину? Нет, половина на образование — слишком жирно. Студиозы должны быть голодными, чтобы поглощать знания. И сколько?

— Помирать собрался?

Вопрос, прозвучавший неожиданно, помешал расчетам. И кто это, такой наглый? О, так это мой брауни. Он, как всегда, явился неожиданно.

— Как пойдет, — буркнул я, потом спохватился. — Ты мне листок бумаги не отыщешь, а заодно стилос?

— Завещание собрался писать? — заинтересовался домовой. Почесав нос, глубокомысленно изрек. — Деньги ты Кэйтрин отдай, девке нужнее, а вот котика, не взыщи, себе заберу.

— Сейчас сапогом кину, — мрачно пообещал я, недовольный таким нахальным заявлением. Я, понимаете ли, еще не умер, а эта мелкая домашняя нечисть уже Шуршика собрался забрать. Ишь, на котика пастенку раззявил. Хрен тебе, а не котик.

— Слышал, что твой дружок в брауни кувшином кинул и что теперь? — хмыкнул домовой. — В постели все время песок, весь исчесался. Привел как-то девку домой, в постель уложил, а домовой им дохлую крысу в самый интересный момент подложил. Знаешь, как оба орали?

Я только отмахнулся. Что мне теперь какие-то дохлые крысы, песок в постели? Все это суета и бренность. Вздохнул.

— Я же говорил рыцарю, что нужно перед брауни извиниться, пивка с ним выпить, поговорить.

— Так он и выпил, только не пивка, а шнапса, а потом решил с брауни на брудершафт выпить, а мы такого фамильярства не любим.

— И что ему теперь делать? — заинтересовался я так, что даже о сердце забыл.

— А что делать? — картинно взмахнул домовой ручонками. — Терпеть и ждать, дурака не валять, а домовику каждый вечер пивка оставлять. Глядишь, он со временем и простит. Мы же ребята отходчивые, да и хозяина жалко.

Что ж, у рыцаря фон Шлангебурга свои проблемы. Эх, мне бы их сейчас.

— Ясно, — вздохнул я, снова почувствовав биение сердца.

— Э, так что у тебя стряслось-то? — поинтересовался-таки доброжил. — Ты еще на Кэйтрин не женился, а норовишь девку вдовой оставить. А в подвале, между прочим, окна не забраны, снег сойдет, все зальет. Кто присматривать станет? Я Кэйт уже раза два говорил, а она забывает. Ну, так чего разлегся?

— Сердце, — с достоинством отозвался я, показывая на левую часть груди.

— Сердце? — с недоверием переспросил брауни, внимательно вглядываясь в меня. — Не, не похоже.

— А ты что, специалист по сердечным заболеваниям? — фыркнул я. Хотел сказать еще что-нибудь нелестное для бородатого знахаря, но не стал. А вдруг не умру, что тогда? Брауни существа пакостные. Чесотку нашлет или, как его коллега, подкинет в постель дохлую крысу. Вздохнув, жалостливо попросил. — Ты бы мне чашечку кавы принес, а? Вдруг не доведется больше попить.

— Подождет твоя кава, — отмахнулся домовой. — Я гляжу, губы у тебя розовые, а у тех, кто сердцем мается они синюшные, как слива. И шустер ты не в меру, болтаешь много. Те, у кого сердечко прихватило, помалкивают и лежат спокойно, как старый мерин.

— Ну спасибо дедушка, обласкал, — обиделся я, а потом мне стало смешно.

— Ты чего это? — удивился доброжил.

— Представил, как старый мерин лежит в постели и жалуется на сердце.

Теперь мы смеялись оба. Я хохотал так, что опять прихватило и спину, и шею, да и сердце дало о себе знать. Закашлялся, зашелся от боли, ухватившись за грудь...

— Ну-кось, парень, рубаху задирай и ложись на пузо, — потребовал брауни, а когда я с кряхтеньем и кекеканьем начал задирать подол, а потом с трудом перевернулся на живот, кинулся мне помогать.

Я даже не думал, что у домовых столько сил. Старый доброжил вытряхнул меня из нижнего белья, словно морковку из грядки, а потом приступил к пыткам — мял мои больные кости, разглаживая сочленения, прощупывая каждый позвонок. А еще щипался, как ошалевший гусь. Я подумал, что, коли выживу, то мне теперь даже пыточная камера и Натэла-палач не страшны. Захотелось завыть, но мешала гордость — как это так, цельный граф начнет стонать в присутствии домашней нечисти?

А эта бородатая скотина продолжала измываться над моим беззащитным телом. Мало того, что засовывал свой маленький, но тяжелый кулачок в мою спину (казалось, он проникает насквозь, до самого брюха), но в завершение еще и принялся прыгать по мне. А задние лапы у домового оказались еще тверже, чем передние.

— Дед, да ты совсем ошалел, — еле-еле простонал я. — Скачешь по мне, словно ... этот самый.

У коня копыта помягче, слон тоже топчется не так сильно, как дух дома. Придумать, с кем сравнить пляшущего по спине домового не сумел, поэтому притих. А эта ... бородатая зараза, закончив пытку, укутал меня одеялом и довольно сказал:

— Полежи малость, погрейся.

— Э-ке-ке, — сказал я в ответ, понимая, что если еще не умер, то теперь уж точно помру.

— Костохрящики у тебя болят, вот и все,

— Что болит? — вытаращился я.

— Кости болят и хрящики, — любезно пояснил брауни. — Я научного слова этой болезни не знаю, может, это и не болезнь вовсе, а так, возраст, да старые болячки.

— А сердце?

— Это тебе только кажется, что сердце болит, но оно в порядке. Ну-кось, встать сможешь?

Я привстал с постели ожидая, что сейчас опять прихватит, а боль разойдется по всему телу, но ничего. Руки и ноги побаливали, в спину, между лопаток, словно кол вбили, но по сравнению с тем, что было недавно, совсем другое дело. И руки зашевелились. Понял, что могу не только забраться в седло, но и скакать, да и мечом смогу поработать. А еще захотелось есть. Еще бы не захотелось, если не ел с позавчерашнего дня.

— Вот теперь можно и кавы тебе принести, — резюмировал брауни, исчезая в неизвестном направлении.

Вернулся домовой позже, чем обычно, зато на подносе, кроме приличной чашки с дымящейся кавой имелась тарелка с омлетом и два куска хлеба, щедро намазанных маслом. Словом, именно то, что требуется для утреннего перекуса. Откуда он это все спер? Вон, даже вилка есть. Хотя, какая разница?

Пока я уплетал завтрак, осознавая, что коли есть аппетит, то помирать я пока не стану, домовой говорил о том, что кроме подвальных окон, есть и другие заботы — на крыше треснули две черепичины, но чтобы их заменить, придется меня весь ряд.

— Как вернусь, обо всем распоряжусь, — сообщил я, допивая каву.

— А когда ты вернешься? —хмыкнул дух дома. — Опять, небось куда-нибудь ускачешь, а крыша скоро течь начнет.

— Если герцог ничего не придумает, то скоро, — пообещал я. Подумав, добавил. — Вот, честно тебе скажу — по возвращении и подвал, и крышу отремонтирую.

— Сам? — усмехнулся брауни.

— Ну, конечно не сам, — смутился я. — Где это видано, чтобы графы по крышам лазили да черепицу перекладывали?

— Эх, и чего меня в графскую усадьбу занесло? — затосковал брауни. — Нет бы, жил себе в крестьянской лачугу, покой и нега. Крыша прохудилась — пнул пейзанину в бок, так он бы сам и полез, как миленький.

Я только развел руками. Откуда мне знать, по какому принципу домовые выбирают место для жилья? Хмыкнул:

— Ты радуйся, что тебя в герцогский или королевский дворец не занесло. Представь, сколько там помещений, да и крыша огромная. Там бы ты точно пропал.

— Да я и радуюсь, — буркнул доброжил. Вздохнул. — Чувствую, придется мне самому и крышу крыть, и оконце заделывать. Не Томаса же посылать.

Я рассеянно кивнул и принялся собираться. В спину стрельнуло, но терпимо. Если прямо сейчас выеду, то к утру догоню обоз.

— Рано тебе еще в седло, — забеспокоился бородатый знахарь. — Сегодня полежать нужно, а завтра с утра и выедешь. Дни нынче короткие, скоро стемнеет. Куда спешить?

Пожалуй, домовой прав. Зачем ехать впотьмах? Да и спина еще немного побаливает.

— А почему раньше такого не было? — поинтересовался я.

— Раньше? — фыркнул брауни. — Раньше-то ты с седла не слезал, мечом кажий день махал, а теперь дома сидишь, бездельничаешь.

— Почему бездельничаю? — обиделся я. — Я, между прочем, и с разбойниками сражался, и с лягушкой огромной.

— Представь, что ты ночью от волка удираешь. Представил? — От волка бы я удирать не стал, а иначе, зачем носить при себе меч, но кивнул, понимая, что доброжил выражается образно. — Так вот, когда ты от волка удираешь, — продолжил домовой, — тебе все равно, что по морде ветками бьет, в пятку сучок впился, потому что все это ерунда по сравнению с волчьими зубами. Так?

— Ага, — согласился я.

— А вот когда ты от волка удрал, в свою норку забился, вот тогда до тебя и дойдет, что рожа ободрана, из ноги кровь хлещет и все болит, чешется, впору лекаря звать. Понял?

Не скажу, что я очень умный, но ума хватило, чтобы осознать — мелкие беды, на фоне большой опасности меркнут, но никуда не деваются, а просто ждут своего часа.

— И что мне теперь делать?

— А что делать? — хмыкнул доброжил. — Либо дожидаться, пока тебя и на самом деле смертушка заберет, либо себя вести по-другому.

— Это как?

— Да просто. На ночь не нажираться, ложиться и вставать вовремя, а не тогда, когда тебе хочется, по девкам поменьше бегать, а самое главное — телу своему не давать расслабляться, а чем-нибудь его занимать. Вспомни, ты же наверняка в прежние времена по утрам бегал, мечом размахивал не только в бою, но и для удовольствия...

— Ну, когда это было, — хмыкнул я, вспоминая учебный лагерь короля Рудольфа, где мы по полдня, а то и дольше, бегали и скакали, упражняясь с оружием, а еще таскали какие-то тяжести. Но удовольствия от всего этого я не помню.

— Вот, а в последнее время ты чуйку потерял, расслабился, пузико отрастил. Так что, вернешься домой, займись чем-нибудь. Побегай там, попрыгай, еще можешь в речке поплавать, а лучше дров поколи. И для тебя польза, и дому выгода.

Глава вторая. Раскрашенные люди

— Ваша милость, а у меня сдачи нету, — хитровато прищурился трактирщик, перед которым я кинул свою последнюю монету. Ту саму, убереженную на празднике. Как чувствовал, что она может понадобится.

Я не стал поправлять, что меня следует титуловать не «милость», а Сиятельство и непременно с большой буквы. Талер за два дня и две ночи, пусть даже с учетом Гневко, по здешним ценам дороговато. На серебряную монету постоялый двор может прокормить полуэскадрон.

— Врешь ведь, и не краснеешь, — хмыкнул я. В прежние времена наемник Артакс вытряс бы из трактирщика не только медь, но и душу, а графу, вроде, неловко. Но попустительствовать нахалу тоже не след.

— И какие предложения? — холодновато поинтересовался я, поглядев в наглые глазенки.

— А не хотите, Ваша милость ...

— Сиятельство, — поправил я трактирщика.

— Виноват, Ваша светлость, то есть сиятельство, — залебезил тот. — Предложеньице, стало быть у меня.

— Если хочешь мне девку на сдачу предложить, откажусь.

— Нет, Ваше сиятельство, зачем же девку? — набычился тот. — Да и девки, как обоз пришел, перепугались и разбежались, их теперь дня два искать придется.

— Короче, — сурово отрезал я.

— Господин граф хочет обоз догнать, верно? Так я предлагаю не вслед скакать, а путь сократить. Ежели прямо сегодня выйдете, то через язык пройдете, а к вечеру в Тавлинках будете, а там вам еще самим придется ждать.

— Ну-ко, ну-ко, — заинтересовался я. — И что за язык такой?

Трактирщик плеснул на пыльную стойку немного вина, размазал и нарисовал нечто похожее на вытянутую кляксу.

— Вот тута, — ткнул он пальцем в основание рисунка, — вот тута мы. А если напрямую пройти, вот так вот, — резанул он кляксу на две неравные части, — так вы два дня выгадаете. Обоз-то вокруг пойдет, а их сиятельство напрямую.

— А в чем подвох? — полюбопытствовал я. — И почему дорога не прямо идет?

— Так раньше тута болото было, куда по нему идти? Дорога вокруг огибает, так подлиннее, зато по суше. А болото уже лет сто как высохло. Ну, почти высохло, — поправился хозяин, — а тракт по старинке идет, крюк делает. А я вам проводника дам, он так проведет, что вы даже копыт и сапог не замочите. Проводник за свою услугу два медяка берет, а я с ним потом сам рассчитаюсь. И всем хорошо будет. Вы, Ваша светлость, обоз нагоните без труда, проводник денежки заработает.

Я раздумчиво посмотрел на «чертеж». А ведь в том, что предлагает трактирщик, есть смысл. Зачем гнать гнедого сломя голову, если есть возможность и время сэкономить и путь срезать?

— А проводник — это не привидение часом?

— Не, привидение — это хозяин прежний, мой дядька, — хохотнул хозяин. — Лет двадцать как помер, а ходит, интересуется. Мы поначалу побаивались, теперь привыкли. Вреда от него нет, а польза бывает.

— А если от призрака вред? — заинтересовался я.

— Н-ну, если вред ... — вздохнул трактирщик, — тогда либо по-старинке, раскопать могилу да руки-ноги сломать, чтобы не ползал, а либо к патеру идти, чтобы тот его туда — на вечный покой, значит, определил... А этот не пакостит, не безобразничает. Вон, девок убегших пошел искать. А в проводники я вам живого человека определю.

Болото я не люблю. Но что толку его любить или не любить, обожать или ненавидеть, если жидкая и полужидкая грязь, проросшая кустами и травой составляет добрую треть земель хоть в Швабсонии, хоть в Силингии? Болота и болота, тоффель им в дышло и селезенку и прочие части, если они есть. Осушили бы их поскорее, что ли. Земли, годной для пашни станет больше, комаров меньше. Хотя мои ученые коллеги уверяют, что болота для чего-то нужны, но ученые, равно как и писатели, постоянно болтают невесть что. И художники, малюющие унылые пейзажи, им вторят. Кому нужна земля, перемешанная с водой до состояния киселя? И голодные комары, атакующие живого человека похлеще вражеских лучников? А еще постоянно кто-то орет, словно заблудившаяся собака. Вот бы сюда ученых мужей, чтобы помесили сапогами болотную грязь, посматривая по сторонам — нет ли приличной кочки, на которую можно поставить мокрую ногу? Нет, определенно по возвращению домой найму и отправлю в эти края работников, чтобы осушили выделенный мне князем кусок болота. Внесу, так сказать, свой вклад в дело окультуривания почвы, а заодно превращусь из «болотного ярла» в сухого. Чем плохо прибавить к имеющимся титулам ярл Сухоземельский?

М-да, какого тоффеля я так некстати приболел? Мог бы плюнуть на разболевшиеся косточки и ребрышки, собраться с силами, сесть в седло. В дороге все болячки проходят, проверено. Сейчас полеживал бы где-нибудь на суше, грея старые косточки у огня и потягивая кипяток, сдобренный листьями мяты, посматривая на воинов и возчиков.

Ладно, чего это я так разворчался? Возраст, наверное. Нет, стареть не хочу, у меня невеста молодая. Значит, будем искать положительные стороны. Да, болото под ногами, но почти не хлюпает, ну и что? Зима, комаров нет и нас с гнедым никто не жрет. Змей не видно и это тоже неплохо. И ноги, хотя и в холоде, но сапоги крепкие, пока не промокли. Ветер дует, но плащ теплый.

Ниврад, как звали моего проводника, повел нас с Гневко куда-то в сторону, отчего я поначалу встревожился, но потом успокоился. По моим расчетам мы шли не совсем напрямик, а забирали влево, но не чрезмерно. Общеизвестно, что не существует прямых путей и если мы собираемся «спрямить» маршрут, то по болоту придется «кривить».

Болото не промерзает и зимой. Даже сейчас кое-где виднелись лужи (некоторые ржавого цвета, что указывало на наличие железной руды), но идти гораздо легче, чем летом.

Если парень решил завести меня в трясину, так ему хуже. Голову проводнику оторвать успею, а заблудиться не заблужусь. Все-таки ориентироваться на местности обучен, солнышко и луна никуда не делись, звезды тоже. Авось да сумею с помощью небесных светил и гнедого отыскать дорогу обратно, а уж там, как пойдет.

Но проводник не производил впечатление злодея. Выглядит безобидно, из оружия при себе только короткий нож, годный, разве что потрошить лягушек или подрезать черенки у цветов. А вот одет странно — в кожаной безрукавке на голое тело и короткие штаны, без обуви. Я не стал спрашивать — холодно ему или нет и так понятно, что не холодно. Знаю, что есть такие люди, которым нравится холод, но сам я кутался в плащ, подбитый мехом и поглубже нахлобучивал шапку с ушами. И кости время от времени ныли, и сердце напоминало о своем существовании. А проводнику хоть бы хны. Идет по болоту босой, приподнимая ноги и шествуя, словно цапля. Я даже попытался рассмотреть — нет ли между его пальцев перепонок, но нет, конечности самые обычные.

С гнедого все-таки пришлось слезть, хотя Гневко готов нести хозяина куда угодно и по чему угодно. Но наш путь проходил по болотной жиже, в которой мой конь утопал по самые бабки и я решил не рисковать. Ежели ухнем в какое-нибудь болотное «окно», так лучше тонуть по отдельности, чтобы помочь друг дружке. А вместе, так и уйдем куда-нибудь вниз, в глубину болот. Я даже не уверен, что достигнем дна, зато далекие потомки, лет через тысячу отыщут в торфе всадника на коне, станут гадать — чего эти дураки сюда полезли?

— Скоро выйдем на твердь, — успокоил меня проводник, будто прочитавший мои мысли.

И впрямь, мы прошли по болотной жиже каких-нибудь сотню ярдов и вышли на твердую поверхность. Нет, определенно веселее. И жижа не чавкает под ногами, и ветер, вроде бы, воет не так противно и зловеще. Зато уши наполнились иными звуками. Откуда—то доносились удары в барабаны и пение на языке, которого я никогда не слышал. Нет, врать не стану, что слышал все языки на свете, но эти звуки мало напоминали человеческие. И ритм, что отбивал неизвестный барабанщик, мне абсолютно не знаком и не согласовывался с чем-нибудь родным и знакомым — хоть со строевым маршем, хоть с танцем. Впрочем, мало ли на белом свете музыки?

Пение все громче и громче. Если вслушаться, можно различить щебет птиц, вой ветра и кваканье лягушки. Пожалуй, кваканье как раз больше всего и подходило к болоту. Надеюсь, мы идем в гости не к родичам ундины, которую мы с магом едва-едва успокоили?

На клочке суши, окруженном сплошным болотом, горел яркий костер, вокруг которого плясали странные люди — почти голые, если не считать передники стыдливости. Правда, одежду им с лихвой заменяла краска — красная, зеленая и синяя, покрывавшая тела толстым слоем. Присмотревшись, понял, что цвет имеет прямое отношение к полу и возрасту. Взрослые мужчины окрашены в красный (вернее, в охристый) цвет, женщины ( грудь-то рассмотреть можно) — в синий, а молодежь обоего пола — в зеленый. Что же, логично. Я напрягся, рука привычно легла на эфес клинка, скосил глаз на Гневко, не сомневаясь, что жеребец прикроет спину, если понадобится, но Ниврод тронул меня за локоть.

— Они мирные, господин эрл, — успокоил меня проводник. — Болотные люди даже лягушку не убьют.

Спокойные и миролюбивые дикари? Разве так бывает? Да они бы уже должны нашпиговать меня стрелами. Не потому, что я враг, а на всякий случай. Чужак, он враг по определению. Интересно, чем они тут питаются, если даже не в состоянии убить лягушку? А змею могут?

Но раскрашенные люди при появлении чужаков не схватились за луки или копья, а начали разбегаться, причем, делали это довольно умело. Вроде, на болоте и прятаться негде, все кругом видно, а вот уже все исчезли, словно бы их и не было, а кругом дохлые березки да чахлые сосенки.

Молодцы, мысленно похвалил я дикарей, но тут же их и отругал. Все—таки, допустили нас до самой поляны, а могли бы дозорных выставить, чтобы чужаки обнаружили лишь костер. Ловушки еще бы какие-нибудь изготовили, сети поставить.

Но убежали не все. Остался один из дикарей — старше остальных лет на сто, с длинной седой бородой. Старик улыбнулся мне вымученной улыбкой и кивнул на место рядом с собой.

— Садитесь, господин эрл, — предложил мой проводник, а потом с беспокойством спросил: — Вы же не станете убивать старейшину?

— Почему я должен кого-то убивать? — обиделся я. Он что, считает меня записным убийцей? Хорошее же обо мне мнение сложилось в этом болоте. — Если старейшина не попытается меня убить, так и я не трону.

— Он не попытается, — горячо заверил проводник. — Я ж говорил, они даже лягушку не тронут.

Лягушку-то может не тронут, кому она нужна, а вот человека? Ладно, посмотрим.

Проводник просиял и защебетал-заквакал, донося мое миролюбие до старика. А тот разразился в ответ длинной речью, состоящей из воя ветра и крика болотной птицы.

— Старейшина рад, что вы не станете его убивать, — сообщил проводник.

Вместо ответа я вздохнул. А что отвечать-то? Я тоже бываю рад, если меня не хотят убивать.

— Эти люди привыкли, что если их кто-то встречает на болоте, то спешить убить, — сказал Ниврад. — Незнакомых всегда боятся.

Вот это я прекрасно понимаю. Все странное и непонятное лучше уничтожить сразу, чтобы не бояться и не ломать голову над последствиями.

Проводник хотел еще что-то сказать, но старик вдруг громко зачирикал, обращаясь куда-то в сторону. Не иначе, сообщал своим людям, что мы не представляем опасности.

— Ты понимаешь их речь? — поинтересовался я, хотя вопрос и был глупым. Ясно, что понимает, если чирикает так же, как «болотники».

— Немного, — скромно ответил Ниврад. — Я вырос на этих болотах, даже играл с в детстве с детенышами.

И скорее всего, приходишься этим людям либо близкой родней, либо дальним родичем. Но это я не стал говорить вслух.

— Спроси старейшину — можем ли мы немного отдохнуть и идти дальше? — попросил я.

— Не нужно спрашивать, — отозвался проводник. — Он уже сказал, что сейчас нас накормят, а потом проведут по короткой тропе.

— А Гневко пройдет? — обеспокоенно спросил я.

— Телега пройдет, а не то, что конь, — сказал Ниврад. — На самом-то деле на болоте очень много дорог.

— Это хорошо, что дорог много, — кивнул я. — И то, что покормят, тоже неплохо.

— Только, господин эрл, — замялся парень, — вы вряд ли станете есть их пищу. Они не едят горячего, да и еда для вас непривычная.

Тоже не страшно. В седельном мешке у меня хранился кое-какой запас и для себя, и для гнедого, поэтому не переживал. Лучше я сейчас расседлаю жеребца и отпущу попастись. И сапоги с портянками неплохо бы просушить.

— Гр-рр. Иго... — недовольно пробурчал гнедой, кивая на траву.

Я только пожал плечами. Сам вижу, что трава здесь дохлая, подмороженная да еще и притоптанная босыми пятками. А где я другую найду? Одуванчиков с клевером придется ждать до весны. Полез, было, за овсом, но жеребец отмахнулся — мол, потом. Пристукнув меня хвостом, гнедой отправился отыскивать съедобные травины. Авось, что-нибудь и найдет. Ну ничего, перейдем болото, а там будет и настоящее сено. Хотя, если перед нами прошел обоз с принцессой, то отыскать фураж для жеребца проблематично. Ничего, отыщем, не в первый раз. Приходилось нам с жеребцом хаживать такими дорогами, по которым шло тысячное войско. У пейзан всегда есть какая-нибудь заначка, с которой они расстанутся, если дать денежку. Правда, денег у меня нет, но что-нибудь придумаю.

Пока я снимал седло, объяснялся с боевым товарищем, устраивал в тепло промокшие ноги и сапоги, к костру робко подошли два аборигена, выкрашенные синей краской. В руках они держали корзиночки, заполненные чем-то странным — склизким, переливающимся, напоминающим лягушечью икру. Впрочем, какая икра зимой?

Старейшина и проводник принялись немедленно уплетать «яства», зачерпывая их пальцами, а я вытащил из седельной сумки лепешку и сыр. Хотелось солонины, но решил с мясом повременить. А вдруг это оскорбит туземцев? Вон, старейшина даже на сыр смотрит с отвращением и от хлеба морду вороти. Ну и смотри, хрен с тобой. Мне тоже твоя еда не нравится. Еще им не понравился запах моих портянок и сапог, установленных возле костра, так и мне запах болота не нравится.

— Старейшина спрашивает — могут ли его люди вернуться к пляске мертвых? — спросил проводник.

— Да на здоровье, пусть пляшут, — отмахнулся я, потом спохватился. — Почему мертвых?

— После пляски все болотники умирают, — сообщил Ниврад.

— ??

— Не насовсем, а лишь до весны, — успокоил меня проводник.

Типа, впадают в зимнюю спячку, словно медведи? А что, удобно. Улегся себе, дрыхнешь и есть-пить не надо. Хотя, зима-то уже заканчивается, какой смысл укладываться спать?

Раскрашенные люди появились словно из-под земли и опять принялись плясать вокруг костра, не обращая на нас ни малейшего внимания. Я, поначалу, пытался рассматривать женщин, но бросив взгляд лишь на одну, успокоился. Не тот случай, чтобы смотреть. Увидишь такую, будут кошмары по ночам сниться. Из любопытства пересчитал народ. Насчитав двадцать пять человек разного возраста, вспомнил обрывок какой—то университетской лекции о том, что «примитивные племена не могут быть большими, потому что охотой и собирательством невозможно прокормиться на небольшой территории» задумался — а как же тутошние болотники живут без охоты? Что в болоте может быть съедобного, кроме ягод и мухоморов? Впрочем, если пляшут вокруг костра, как-то живут. И на зиму в спячку уходит, тоже плюс.

— Ты убил нашу богиню, — неожиданно сказал старик на чистейшем человеческом языке.

Мне бы удивиться, но не стал. Верно, подспудно ждал чего-то такого. Удивился другому. Это какую-такую богиню я убил? Потом до меня дошло, что речь идет о лягушке-переростке с кривым мечом. Как там ее? Зензибаба? Нет, Забазена. Надо же, запомнил. Эх, как жаль, что не сумел сохранить сикль для коллекции.

— Если ее убили, так что это за богиня? — хмыкнул я.

— Это наша богиня, другой нет, — угрюмо сказал старик. — Забазена спала в глубине болот сотни лет, но она была нашей хранительницей. Благодаря ей мы живем во много раз дольше, чем вы. Она и всего-то вышла насытиться кровью, а ты ее убил. Мы услышали смерть и проснулись. С тех пор не можем уйти в наши зимние жилища и пляшем здесь каждый день пляску смерти.

— Надо было вашей Забазене насыщаться в другом месте, а не тревожить честных людей. И она бы цела была и вы бы спали, — буркнул я.

— Ты не хочешь стать богом, убийца богини? — с надеждой поинтересовался старейшина. — Мы отдадим тебе наших женщин, научим жить под землей и под водой, спать до весны, а то и дольше. Для начала нужно задержать дыхание, это не трудно. Мы можем сварить тебе зелье из прошлогодних грибов и ты заснешь на тысячу лет. И мы тогда сможем опять уйти в жилища.

— Нет, не хочу, — ответил я, стараясь сохранить серьезный вид. В жертву каким-то древним богам меня однажды хотели принести, но богом стать ни разу не предлагали. Сидеть в болоте тысячу лет, а потом вылезать наружу и «насыщаться»? И эти, «синие танцовщицы», предложенные как женщины. Бр-р... Грибочки прошлогодние, еще не легче. Нет, если грибов нажраться, так и страшные болотницы могут показаться красавицами, но лучше не стоит пробовать на старости лет. Нет уж, нет уж. Ищите дураков в другом болоте.

— Я так и думал, — вздохнул старик. — А он? — кивнул старик на коня, тщательно пережевывающего какой-то мох с кочки.

Нет, я очень сдержанный человек. Даже герой. Не знаю, как сумел удержаться от смеха, а ведь сумел! Впрочем, из жеребца получится неплохой бог.

Покосившись на Гневко, сказал:

— А мы его самого и спросим.

— Не надо, — отчего-то испугался старик. — Я и так вижу, что ваш четвероногий спутник откажется. Да и женщины наши ему не понравятся.

Это он верно сказал. Болотные женщины жеребцу точно не понравятся, он иных дам предпочитает, покрупнее.

Я дожевал сыр, заел лепешкой, потянулся к фляге. Отпив, подумал, что надо бы пополнить запас — вон, Гнедой напился из той лужи, значит вода хорошая.

— Так где нам взять бога? Если у нас не будет хранителя, мы никогда не заснем, — грустно спросил старик, словно я должен взять и выложить какое-нибудь божество.

Я собирался нагрубить, но уж слишком старик был уныл. Был бы у меня в вещевом мешка какой-нибудь бог, то честно, отдал бы, не пожалел. А так, где я им бога возьму? Хотя...

—Так вы сами сделайте.

— Как? — обомлел старейшина.

— А вот так, просто.

Я вытащил кинжал и принялся ковырять почву. Тщательно освободив землю от корней, угольков и листьев, начал творить. Сначала изготовил основу из веточек и травы, а потом обмазал получившегося уродца мокрой землей. Ваятель из меня так себе, да и болотистая почва — не гончарная глина, но спустя минут пятнадцать у костра стояла небольшая фигурка — кривая, с обсыпающимися руками, но готовая.

— Это я так, для примера, — смущенно сообщил я, втайне любуясь работой. Кому как, а мне эта земляная кукла нравилась.

Старейшина и разноцветные танцоры, оставившие пляску смерти, смотрели на изделие моих рук, словно на некое чудо. Они что, никогда скульптур или статуй не видели? Впрочем, откуда на болоте взяться статуям, если нет скульпторов?

— Вот вам и богиня, — сообщил я. Потом, на всякий случай, строго сказал. — Если я убил вашего бога, то могу дать нового. Он теперь ваш хранитель и вы можете уйти спать.

Все присутствующие, включая проводника, дружно опустились на колени вокруг земляной куклы, завыли-заквакали-защебетали, а я подумал — а стоит ли рассказывать о своем «изделии» на исповеди? В сущности, я сейчас создал идола, вместо того, чтобы рассказывать несчастным дикарям о Едином. Но теперь уже поздно. Вон, как вытаращились. Пожалуй, патеру придется обо всем рассказать, а уж он пусть решает — насколько серьезный грех совершил. Надеюсь, святой отец поймет, что идол нерадивый сын церкви соорудил не из злого умысла, а по глупости.

— Как ее зовут? — с благоговением спросил старейшина, взяв в руки куклу. — Или его?

— Никак. Лучше, чтобы у вашего бога не было ни имени, ни пола. Но вам придется позаботится, чтобы фигурка не осыпалась. Можно намазать клеем или краской.

— А в какой цвет? — деловито поинтересовался старейшина.

— А во все, которые у вас есть, чтобы ваш бог был молодым и старым, женщиной и мужчиной. Это же бог, ему можно.

Раскрашенные люди опять дружно завыли и принялись отбивать поклоны не то мне, не то своему будущему богу. Нет, определенно патер опять наложит на меня епитимью. А я даже спорить и сетовать не стану. Заслужил.

Глава третья. Когда встречают по одежде

— Вот, сами поглядите, господин ярл, с этой горы до деревни рукой подать, — сказал проводник.

Я бы не стал называть холм горой, но спорить не стал. Для жителя болот и равнин и холм, высотой в двести ярдов, сойдет за гору. А деревня на самом деле словно на ладони — два десятка домов, хозяйственные постройки и постоялый двор, стоящий чуть наособицу. Конюшня, возы с сеном. Суеты не видно. Значит, обоз с принцессой еще не прибыл, а иначе бы здесь все напоминало развороченный муравейник. И свежий снежок, покрывающий крыши и все вокруг. Красота!

— Я вам больше не нужен? — поинтересовался Ниврад.

— Да как сказать... — неопределенно протянул я, соскальзывая с седла. Ухватив проводника за плечи, кинул его лицом вниз, в прошлогоднюю жесткую траву, торчащую из под снега, а потом уперся парню коленом между лопаток. — А теперь рассказывай, сволочь, почему ты меня к болотникам завел? Думаешь, поверю, что заблудился?

Проводник ответил что-то невнятное.

— Что ты сказал? — поинтересовался я. — Говори четко и внятно, чтобы я понял.

Ниврад продолжал бурчать нечто нечленораздельное. А, так он просто не может говорить. Слегка освободив парню голову, убрал колено и ласково попросил:

— Давай, лягушоночек, рассказывай, а иначе не видать тебе моих медяков. Они у трактирщика останутся, а ты здесь, воронам на радость.

— Я не за медяки шел, — с обидой отозвался проводник. — Мне старейшины приказали ярла, который богиню убил, то есть вас, к ним привести, чтобы он нашим богом стал. Решили, что эрл от такой чести не откажется. Я за вами три дня шел, думал, не выполню приказ, домой возвращаться не стану, а тут такая удача. Но вам бы никто ничего плохого не сделал. И времени вы нисколько не потеряли.

В общем-то, ничего нового я не узнал, а то, что проводник меня куда-то заводит, понял еще на болоте. И что мне с этим парнем делать? Убить? Пожалуй, не стоит. Он ведь и на самом-то деле ничего плохого не сделал, зато провел меня самым коротким путем.

— Ты сам-то, кем будешь? Болотником? — поинтересовался я.

— Мать у меня человек, отец болотник, — пояснил парень. — Я поначалу у матери жил, но меня постоянно на болото тянуло, к отцу. Теперь я и там, и тут.

М-да, и какая человеческая женщина решилась забеременеть от болотника? Впрочем, в жизни еще и не такое бывает.

— Ладно, проваливай, — ослабил я хватку, потом передумал. — Хотя, постой. Что это за дрянь вы со своим старейшиной ели?

— Личинки голубых мух, — ответствовал Ниврад. Кажется, проводник слегка обиделся за слово дрянь.

— Какие личинки зимой? — удивился я.

— Голубые мухи живут в торфяниках, у них нет крыльев, зато откладывают личинки круглый год. Это самое вкусное, что я когда-либо ел.

М-да, мухи без крыльев, да еще и голубые. Личинки... Тьфу.

— Эрл, если вы меня не убили, то скажите — отчего вы не захотели стать богом?

И что ответить? Пускаться в теологические дебаты? Так в них мои друзья по университету сильны, но не я. А говорить, что верю только в Единого, тоже нет смысла.

— Иди, — только и сказал я. — И не задавай глупых вопросов. Поживешь на свете подольше, хотя бы лет триста, сам все поймешь.

Провожая парня взглядом, примерился к его спине — вон, лопатки торчат, так и просят всадить клинок между ними. Врать не стану — если бы болотник побежал или просто ускорил шаг — завалил бы и угрызениями совести не мучился, а метать клинок в сгорбленную спину противно. Нет, определенно становлюсь слишком добрым.

— И-го? — поинтересовался Гневко.

— Не стоит, — отмахнулся я, заскакивая в седло. Понимаю, что гнедой, которому ходьба по болоту понравилась еще меньше, чем мне, очень хотел догнать проводника и лягнуть полуболотника пониже спины, но коли уж мы его отпустили живым, так и калечить нет смысла.

В этой деревне мы останавливались, хотя я ее и не помнил. Столько деревень попадалось на моем пути, а уж постоялых дворов и того больше. Пейзане не бедные — дома не фахверковые, а каменные. Крыши, правда, крыты не черепицей, а соломой, смешанной с глиной, но это нормально, это дешевле и практичнее.

Я был неправ, думая, что на постоялом дворе нет суеты. Вон, хозяин с подручным выкидывают из дверей старую солому, устилавшую пол в общем зале, тащат на ее место свежую. Что ж, молодцы, готовятся к приезду принцессы.

Я въехал, спешился и повел Гневко в конюшню. Однако, на пути возник крепкий рыжебородый мужик, вставший у ворот, словно часовой, решивший умереть, но не пропустить неприятеля. Это он зря. Коли умрешь, неприятель сам пройдет.

— Ты куда прешь, морда? — рыкнул рыжебородый.

— А ты кто, конюх? — поинтересовался я.

— А какое твое собачье дело?

Что-то меня здесь неласково встречают. Может, сразу мужику в ухо дать? Впрочем, к конюхам я отношусь гораздо терпимее, нежели к остальному люду. Наверное оттого, что от них зависит благоденствие моего жеребца. Ладно, морду я ему позже набью, как уезжать стану.

— Расседлаешь, овса задашь, водичку гнедой свежую любит, — кротко сказал я, намереваясь вручить рыжему узду. — Денег за труд не спрашивай, не при деньгах нынче.

— Да куда ты... — попытался возразить мужик, но его рука уже оказалась в моем захвате. Он дернулся, было, пытаясь вырваться, но упал на колени, горестно застонал, глаза наполнились слезами. Вкладывая в помятую ладонь узду, еще раз напомнил:

— Расседлать. Напоить и накормить. — Посмотрев на перемазанные ноги гнедого, засохшую грязь на брюхе, круп, в разводах ржавой болотной тины, добавил. — И почистить жеребца не забудь. Я сейчас еду закажу, перекушу и проверю. И не вздумай грубить, руку оторву, а заодно и язык.

Конюх хотел что-то сказать, но не рискнул, предпочитая остаться с жеребцом, а не с хозяином. А вот это он зря. Гневко просто устал с дороги, но его копыта могут нанести ущерб больше, нежели мои руки.

Убедившись, что конюх, со стоном и причитанием повел гнедого в денник, отправился на постоялый двор. Но туда меня тоже не хотели пускать.

— Чего надо, бродяга?

Неужели мой вид напоминает бродягу? Ну, подумаешь, сапоги измазаны, плащ грязный, штаны тоже просятся в стирку. Странно, я по болоту не полз, а вот измазаться умудрился. И гнедой, к слову, задницей по кочкам не елозил, а перепачкался. Нет, чтобы я еще хоть когда-нибудь отправился в болото!

— И что за день такой? — вздохнул я. — Плащ мой, видите ли, не нравится. Мне бы поесть, а еще комнату для отдыха.

Хозяин вместе с помощником, видом напоминавшего вышибалу, засмеялись.

— Охренел? Сюда сейчас настоящая принцесса прибудет, а с ней свита — рыцари, а еще барон фон Скилур с самим Артаксом, — с гордостью сообщил хозяин.

А что, принцессы бывают ненастоящие?

— Ничего, они мне не помешают, — ответил я, сдерживаясь, чтобы не засмеяться. Ишь ты, с самим Артаксом.

Трактирщик с подручным удивились такой наглости, но в драку пока не вступали, решив урезонить нахала словесно.

— Слышь, дуролом, мы тут второй день чистоту наводим, понимаешь? Ну куда ты, чушка болотная прешься? Ты нам свежие полы попачкаешь, а мы только что соломы натащили.

— Есть хочу, — сообщил я. Вздохнув, спросил. — А ты что, не узнал меня?

Хозяин смерил меня пристальным взглядом. Видимо осознал, что бродяги не носят с собой мечи, а одежда, хотя и запачканная, но недешевая. Да и коня моего он видел. Такой жеребец не у каждого рыцаря.

— Морда, вроде, знакомая, — нерешительно пробормотал он. — Верно, в охранниках служишь, при купцах? А где твой хозяин? И обоз его где? А почему грязный? Сразу скажу — хрен вам нынче, а не постой, у нас люди познатнее стоят.

— При купцах... — хмыкнул я. — А если я Артакс и есть, что скажешь?

Хозяин с вышибалой переглянулись и принялись хохотать так, что из конюшни им ответила какая-то лошадь. Отсмеявшись, трактирщик протер глаза кулаком и сказал:

— Ишь, Артакс он... Да знаешь ли ты, как Артакс выглядит? Он — во! А ты? Весь грязный, словно пикша болотная и тиной воняешь. Ну, парень, ты и шутник. Ладно, хрен с тобой, я нынче добрый. Проходи, садись в уголок, накормим чем-нибудь. Напакостишь — убирать заставлю. Но как обоз во двор въедет, то не взыщи, я тебя выгоню, чтобы ты своим видом похабным нашу будущую герцогиню не пугал.

Я мысленно загрустил. Вот ведь, как бывает, когда грязная одежда не соответствует внутреннему содержанию.

Скромно усевшись в конце длинного стола, принялся ждать. Минут через пять, когда терпение уже начало иссякать, а в брюхе забурчало, дородная девка плюхнула передо мной миску с каким-то варевом. Не жабья икра и не личинки голубых мух, но выглядело противно.

— Что это? — поинтересовался я, с опаской заглядывая в миску. Нюхать вообще не рискнул.

— А сам не видишь? — ухмыльнулась деваха. — Каша перловая. Вчерашняя, правда, но если голодный, так и такую съешь. Свиньи едят, не жалуются.

— Хозяина позови, — приказал я, расстегивая плащ, чтобы тот не мешал движениям. — Я ему эту кашу в глотку забью, а то, что останется, тебе засуну...

Не стал уточнять, в какое место стану засовывать, а девка открыла рот, чтобы достойно ответить, тут же его и закрыла, увидев, что под испачканным плащом скрывался дорогой камзол и массивная золотая цепь (ее, кстати, я получил от князя в ознаменование титула ярла) тут же его закрыла.

— Бегом! — рявкнул я на служанку и та умчалась.

Нет, я бы все перетерпел, все простил, но только не перловую кашу, непригодную к употреблению даже в горячем виде, а не то, что в холодном. Сволочь, трактирщик, чем же он свиней кормит?

Ко мне тем временем неслись хозяин и вышибала с дубинкой. Чего они, нюх потеряли? Я запустил миской в рожу хозяина, а пока тот отплевывался, перехватил вышибалу за руку, отобрал кабацкое оружие и как следует припечатал жирную харю к свежевымытой столешнице, отчего та сразу испачкалась.

— Ты чем благородного графа кормишь, тварь? — рыкнул я.

— Виноват, господин граф, — пролепетал трактирщик, видя мою благородную ярость. — Не признали. Вот, как плащик с себя сняли, увидели, что вы господин Артакс. — Ткнув в бок приспешника, зашипел. — Проси прощения у благородного графа.

Вышибала, пытаясь прикрыть разбитый нос кулаком, размазал кровь, что-то залепетал.

— Мне не ваши извинения нужны, а еда.

— Ваше сиятельство, так не готово у нас ничего. Плиту чистили да белили, даже перловку на костре варили. Мы же принцессу ждем, сейчас привезут барашков да хрюшек, резать начнем.

— Делать больше принцессе нечего, как на вашу плиту смотреть, — фыркнул я. — Ладно, яичницу с ветчиной сготовь, и хлеб с сыром тащи. Скажешь, что не сумеешь зажарить, я костер прямо посередине залы разведу, а яичницу из твоих причиндалов сготовлю. А пить тащи либо квас, либо каву, если есть.

Кажется, трактирщик здорово перепугался за сохранность своих бубенчиков, хотя, на самом-то деле, я даже бараньи яйца никогда не ел, а кое-кто считает их изысканным блюдом, но пусть боится.

Эх, как меняет отношение к человеку его одежда. И всего-то стоило скинуть с себя грязный плащ. Скоро служанка поставила передо мной свежий хлеб и тарелку с сыром, а чуть позже передо мной водрузили дымящуюся сковородку яичницы с ветчиной. И, только я принялся есть, как во дворе раздался шум, конское ржание, смех, а в общую залу вбежала юная принцесса. За ней, кланяясь до соломы, застилавшей пол, шел хозяин.

— Ваше величество, ваше сиятельство, — лепетал трактирщик, путая титулование. — Мы думали, что вы позже прибудете, обед еще не готов.

Но Инга фон Севр, увидев меня, проигнорировала слова хозяина, а устремилась к своему незадачливому телохранителю.

— Граф Артакс, а вы уже здесь? — удивилась девушка. — Вы же больной, должны лежать на постоялом дворе. Думала, примерещилось, что Гневко в конюшне стоит.

Как требовал этикет, я встал, изобразил поклон и поинтересовался:

— А вы, сударыня, избавившись от меня, решили развлечься?

— Так обоз тащится, словно беременная курица, я и решила, что поеду побыстрее, — наморщила мордашку юная княгиня, а потом поинтересовалась. — А что вы такое едите? — Принюхавшись, догадалась сама. — Яичница с ветчиной. Я тоже хочу.

— Так и подсаживайтесь ко мне, здесь на двоих хватит, — хмыкнул я, кивая остолбеневшему трактирщику. — Тащи вилку для Ее высочества.

В моей родной Швабсонии, даже при дворе какого-нибудь захудалого барона ни у кого не хватило бы фантазии кормить яичницей девушку из знатной семьи, да еще прямо со сковородки. А тут нравы попроще и скоро принцесса Инга бойко уплетала мою порцию и это у нее так славно получалось, что я жестом приказал хозяину — мол, сделай еще. Нет, хорошо, когда девочка кушает с аппетитом, но я рисковал остаться голодным. Разделавшись со второй порцией, принцесса с довольным видом похлопала себя по брюшку, скрытому кольчугой:

— Вкусно. И почему при дворе яичницу не подают?

— Потому что она считается едой пейзан и солдат, — пояснил я. — Дворянство должно питаться благородной пищей. Мясом и сыром, жареной дичью.

— Глупость какая, — скорчила удивленную физиономию Инга. — Разве может быть неблагородной пища, если она вкусная? — Я только пожал плечами, а юная принцесса, как это бывает с подростками, задала новый вопрос. — Граф, а как вы оказались здесь раньше нас? И как ваши раны?

— Раны притихли, не беспокоят, — постучал я на всякий случай по столу. — А раньше вас, так я просто дорогу срезал, проехал напрямую через болото.

Тем временем нам принесли бокал вина для принцессы, а мне большую чашку, заполненную чем-то темным, по цвету напоминающим каву, но пахнущим совсем иначе.

— И что это? — поинтересовался я.

— Цикорий, — подобострастно отозвался хозяин. — Кавы у нас никогда не водилось, но это не хуже.

Я отхлебнул. Нет, до кавы этому пойлу далеко, но пить вино, после той злополучной ночи, мне не хотелось.

— Кстати, а что такое пикша болотная? Никогда о таких не слышал, — поинтересовался я, вспомнив эпитет, которым меня наградил трактирщик при встрече.

— Пикша болотная — это кабанчик, что на болоте живет, — вместо хозяина постоялого двора ответила принцесса. — Но у него вместо копыт лапки, как у утки. Охотник увидит пикшу, думает, что кабан, пойдет за ним, а эта сволочь его в самую трясину заводит, откуда выхода нет. Но если охотник умелый, да на мокроступах, он пикшу свободно на копье возьмет. Правда, мясо у нее жесткое, тиной воняет, но если вымочить, а потом со специями тушить, так и ничего.

Вона, какие твари на болотах встречаются.

— Ступайте прочь, — царственно взмахнула ручкой принцесса, а когда трактирная прислуга, пятясь задом, удалилась, спросила: — Граф, вы за кого посоветуете мне замуж выходить — за герцога или за его сына?

Я чуть цикорием не подавился. А мы за кого ее сватали? А, мы сватали ее за герцогскую корону, а не за человека.

— А сами-то вы за кого хотите? — поинтересовался я.

— Да мне, в общем-то, все равно, — наморщила носик принцесса. — С детства знаю, что дочери князей по любви замуж не выходят, так что, какая разница? Про герцога Силинга слышала, что властитель достойный, боец умелый, только он старый. А Вильфрид, как говорят, государственными делами заниматься не хочет, оружие в руках держать не умеет, все больше просвещением пейзан занимается. Зато наследник престола еще молодой.

Я не стал говорить девушке, что выбор станет делать не она, а Деметрий фон Силинг. Понравится властителю девица — женится сам, а нет, заставит выйти замуж за сына.

— А тут, принцесса, ничего не могу сказать. Приедете, сами решите. Герцог правитель, станете ему опорой, наследника еще одного родите, а там, глядишь, через ребенка власть приобретете. Станете женой молодого Силинга, то после смерти отца — то есть, свекра вашего, будете сами страной править, пока супруг школы да университеты открывает. А оружием владеть вы его сами и обучите, если терпения наберетесь.

Принцесса задумалась. Возможно, решила задать еще какой-нибудь вопрос, на который мне не хотелось бы отвечать. Спросит, например, как себя вел Вильфрид, когда был на той стороне гор, что отвечать? Что сын герцога, позволявший обижать себя всем, кому не лень, вел себя как тряпка? К счастью, от ненужных вопросов меня спасло появление двух воительниц, сопровождавших принцессу. Девушки загремели железом, снимая с себя лишние доспехи.

— Госпожа Инга, — обратилась одна из амазонок к принцессе. — В конюшне к вашей кобылке пристает какой-то нахальный жеребец, похожий на гнедого ярла Артакса. Он уже выгнал всех остальных коней во двор, а конюху врезал копытом.

— А сама кобылка не против? — подал я голос.

— Нет, кобылка не против, даже наоборот, — отозвались воительницы в один голос, а лишь потом изумились: — Ярл Артакс? Вы как здесь оказались?

— Тогда не стоит мешать, разберутся сами, — отмахнулась принцесса. — Гнедому Артакса можно к моей кобыле поприставать, хуже не будет. Глядишь, жеребенок симпатичный появится.

Чем хорошо жеребцам, так это тем, что в отличие от людей им не надо заботиться о будущих детях, платить их матерям деньги на содержание потомства, а иначе я бы уже давно разорился.

Глава четвертая. Правосудие герцога

— Дорогой граф, как я рад нашей встрече, — обратился ко мне мой сюзерен герцог Деметрий фон Скилур, когда я вышел во двор, намереваясь посмотреть, как там Гневко. — Вы же идете в конюшню проведать своего боевого товарища? Не возражаете, если я пойду с вами?

— Почту за честь, — прижал я руку к груди, изображая радость.

Едва не под ручку с Его высочеством мы дошли до герцогских конюшен, убедились, что Гневко жует овес, сена у него в достатке, а напоят жеребца чуточку позже, после того, как изволит откушать.

Вообще-то я уже собирался возвращаться в имение, именуемое ныне Йорген. Думаю, Кэйт все глаза проглядела, да и мне хотелось вернуться в свой дом, выспаться в собственной спальне, а заодно расставить по местам трофеи, приобретенные по дороге — оружие и книги. Зима заканчивается, а мне еще исполнять обещание, данное брауни — заделывать оконце в подвал, чинить крышу. Нет, не самому, разумеется, но присмотр за работниками тоже труд, да еще какой.

И что это понадобилось герцогу? Вроде, юную принцессу я привез, она нынче отдыхает с дороги. Отдыхает — понятие условное. Это у меня опять разболелась спина, пришлось отдаваться на растерзание знахарей, мявших мой позвоночник и поившими снадобьями. Мяли они меня не слабее, чем брауни, зато лекарство оказалось действующим. Вот уже второй день не болит ни одна косточка, а лекари говорят, что и дальше болеть не станет, если принимать лекарства хотя бы раз в неделю. А юная княгиня отдыхала с дороги своеобразно — носилась со своими девами-воительницами по полям и лесам Силингии, осваиваясь на новой родине. Так молодежь, что с нее взять? Сам такой был.

— Ваше высочество, я весь во внимании, — улыбнулся я. — Не поверю, что вы решили составить мне компанию в конюшне.

Герцог знал, что у меня нелады со спиной, поэтому не слишком обиделся, что вместо полновесного поклона я отвесил лишь символический. Удобно, кстати, ссылаться на болячки.

Судя по всему, властитель Силингии меня караулил или гулял, в ожидании моего появления. То, что в это время я отправлялся проведать гнедого, во дворце известно. Стало быть, хочет правитель от своего вассала чего-то великого и несбыточного, а иначе просто отправил бы за своим подданным слугу, с приказанием явиться пред светлые августейшие очи.

— Для начала, я хотел бы выбранить вас, — хмыкнул властитель Силингии. — Я изобразил полное неведенье, а герцог продолжил. — Юная принцесса требует на завтрак исключительно яичницу. Говорит, что к этой пище ее приучил граф Артакс и ей она очень нравится. Теперь я опасаюсь, что девочка начнет кукарекать. Но помилуйте - куда годится кукарекающая герцогиня?

— Главное, государь, чтобы она не начала нести яйца, — заметил я, сохраняя серьезный вид. — Кукареканье еще можно объяснить — воспоминаниями детства, привычкой издавать боевые кличи, а регулярное появление яиц на троне придворные не оценят.

Мы с герцогом заулыбались, понимая, что пристрастие юной княгини к яичнице не столь серьезная беда. Еще несколько дней, девушку начнет мутить от вида жареных яиц и она начнет есть нормальную пищу, положенную юным аристократкам.

— Как я и думал, граф Артакс обязательно выкрутится, — хмыкнул герцог. — Но если серьезно, то у меня к вам иное дело. Как я полагаю, вы собираетесь домой? Когда рассчитываете уехать? — поинтересовался герцог.

— Сегодня выезжать уже нет смысла, но завтра с утра выеду. Разумеется, попрощавшись с вами.

— Принц, а вы не могли бы задержаться на пару дней? — поинтересовался Силинг.

Ох, если обращается с неуместным титулом, не к добру. Герцогу точно от меня понадобилось нечто важное.

— К вашим услугам, государь, — склонил я голову, потом поинтересовался с должной иронией. — А пары дней на задержку хватит?

— Пока не знаю, все будет зависеть от новостей, что привезут мне с окраины герцогства — не стал кривить душой герцог. — У нас здесь снег, а это большая редкость.

И впрямь, последние сутки в Силингии шел снег. Я порадовался, что мы успели уехать из Севра, а иначе бы застряли. Если снега навалит еще больше, то придется откладывать возвращение неизвестно до какого времени. Как бы не до весны.

— Возможно, снег и мешает прибыть вовремя тем людям, которых я жду. Я пока хотел пригласить вас на маленькое представление. Посидите часок-другой, а за это я угощу вас кавой.

Вот с кавы-то Его высочеству и следовало начинать. Мол — пойдем, дорогой Артакс, обсудим наши дела за чашечкой ароматного напитка, так все и решим. Но чуют мои косточки, что к невесте я попаду не скоро.

Я ожидал, что герцог и на самом деле поведет меня на какое-нибудь представление, хотя бы на кукольное, но он повел меня во дворец, прошел с десяток шагов по длинному коридору и потянул на себя дверь, за которой, как я уже знал, вершится суд и расправа над местными жителями. Вернее, Его высочество разбирает там запутанные дела, с которыми не смогли справится судьи поплоше. Мне стало любопытно, а что за жалобы разрешает Его высочество? Понятно, что он не станет судить разбойников да убийц, с этими в герцогстве поступают просто — казнят лиходеев там, где поймали, не заморачиваясь тратами на прокорм, с ворами, мошенниками и мздоимцами государь тоже не станет разбираться, для этого есть городской суд, где наказанием за содеянное является либо оправдание, коли вина не подтвердится, либо отправка на работу в рудник, к гномам. Гномы, прежде чем заполучить дармового работника, проводили еще и свое расследование, использовав какую-то магию. Коли им пытались «всучить» невиновного, возвращали подозреваемого обратно, уведомив о том герцога. Вот в этом случае на рудник отправлялись судьи. Посему, городские суды всегда старательно изучали дела, искали веские доказательства. Гномы же заботились о заключенных, хорошо кормили, но спуску не давали и работать арестантам приходилось как миленьким. А еще исправно отправляли жалованье, положенное каторжнику, на покрытие ущерба.

В судебном зале стояли стол, за которым сидел нахохленный канцелярист, немедленно вскочивший на ноги, высокий стул с подлокотниками и спинкой, напоминающий трон и еще один стул, на который мне указал герцог.

Усевшись, Его высочество приказал:

— Заводите первого жалобщика.

Первым жалобщиком оказался мужчина лет сорока-сорока пяти, одетый в богатое платье, самого купеческого вида, пришедший на суд вместе с женушкой — на вид, совсем еще девочкой. Супруга была одета чисто, но скромно, напоминая бедную родственницу из провинции, либо приживалку, а не жену богача.

— Господин Кальтер, меховщик, желает расторгнуть брак со своей супругой, —монотонно забубнил секретарь, зачитывая лежащий перед ним документ, — фрау Лиис Кальтер, в девичестве Зунд, а также требует, чтобы оная Лиис вернула ему два талера, что господин Кальтер потратил на свадебные расходы, а также присудить с оной еще два талера за моральный вред, причиненный ему...

Он собирался читать и дальше, но герцог пресек его намерения, кивнув меховщику:

— Пусть господин Кальтер сам расскажет, отчего он хочет развода. Живые слова гораздо лучше передают содержание, нежели сухой текст.

Меховщик, поклонившись герцогу в пояс, принялся излагать:

— Ваше высочество, я желаю развода, потому что моя супруга развратная женщина. Она скрыла, что у нее есть ребенок, рожденный до брака. Не следует начинать семейную жизнь с обмана.

Мы с герцогом дружно посмотрели на юную женушку. Ишь ты, такая юная, а уже с ребенком?

— Как я полагаю, вы уже обращались к патеру, но он предложил вам простить жену? — поинтересовался герцог.

— Да, предложил, — нервно сказал Кальтер. — Патер сказал, что все люди совершают ошибки, и нужно помочь им исправиться. Но почему я должен терпеть обман, да еще и кормить ублюдка, рожденного неизвестно от кого?

— Если бы ваша жена до свадьбы сообщила, что у нее есть ребенок, вы бы женились на ней?

— Конечно нет, — фыркнул меховщик. — У меня два законных сына от первого брака, зачем мне содержать чужого ребенка? Я вдовец, мне нужен покой, а не вопли.

— А почему вы женились на Лиис?

—Я знал ее с детства, потому что ее покойный отец много лет служил у меня приказчиком. Девушка казалась мне аккуратной, из нее должна получиться хорошая хозяйка, способная скрасить мою старость. Я считал, что Лиис чиста, а она оказалась шлюхой. Подумать только, она три года скрывала, что у нее есть ребенок!

Юная женушка стояла, закусив губу, но в глазах не было ни слезинки. Не похоже, что она раскаивалась в содеянном.

— Фрау Лиит, — мягко обратился герцог к девушке. — Все, что говорит ваш супруг — это правда? У вас есть сын? Когда же вы успели?

— Да, Ваше высочество, истинная правда, — глухо отозвалась девушка. — Я родила сыночка в пятнадцать лет.

— А кто отец?

— Отец — простой латник, из горожан. Он обещал жениться на мне...

В глазах девушки проступили-таки слезы, а герцог, почти по-отечески, спросил:

— А когда он узнал о вашей беременности, то отказался?

— Нет, Ваше высочество, он от меня не отказывался. Он даже не успел ничего узнать, потому что погиб на войне с Ботэном. Я приходила к его родителям, но вот они отказались признать ребенка. Мол, Жак никогда не говорил, что у него есть подруга, так что, с какой стати они станут делиться пенсией неизвестно с кем, если у них еще двое младших детей? Покойный отец отправил меня рожать на ферму, к своей сестре и приказал никому ни о чем не говорить. Я очень скучаю по сыну и хотела сама его воспитывать, но после смерти отца мне остался лишь дом. Я думала, что господин Кальтер все поймет и простит, позволит взять ребеночка в наш дом или хотя бы позволит его навещать. А теперь, если мне придется заплатить расходы на свадьбу, у меня не останется ничего.

— Вот видите, Ваше высочество, эта шлюха считала меня дойной коровой... — заорал меховщик, брызгая слюной во все стороны, но наткнувшись на взгляд герцога, притих.

— Ваше высочество, вы позволите задать вопрос? — подал я голос, а дождавшись кивка правителя, спросил. — Какова сумма пенсии за погибшего воина?

— Пенсия равна жалованью, но все зависит от того, кем при жизни был воин. Если простой латник, то она составит пятьдесят пфеннигов, десятник — семьдесят, — любезно пояснил герцог, а я мысленно хмыкнул — в Швабсонии ни одному правителю не пришла бы в голову мысль платить семье погибшего солдата пенсию. Как помнил, у моего отца пенсионы полагались лишь престарелым слугам, да и то далеко не всем. А на пятьдесят пфеннигов в месяц в Силингии семья из пяти-шести человек сможет прожить если не припеваючи, то безбедно, да еще и отложить пфенниг-другой на черный день.

— А вот за гибель королевского жандарма сумма гораздо выше — один талер, — дополнил Его высочество свою речь, искоса посмотрев на меня.

Пропустив мимо ушей намек (это же герцог напомнил мне о гибели его жандармов в Черном лесу), спросил:

— Ваше высочество, если вы примете решение о разводе, вы не станете возражать, если я назначу девочке пенсию из своих средств?

— Разумеется, нет, — усмехнулся герцог.

— В таком случае, с дозволения Вашего высочества, — склонился я в легком поклоне в сторону сюзерена, хотя уже принял решение, что обойдусь и его без разрешений, — я дам своему ростовщику распоряжение, чтобы он ежемесячно переводил госпоже Лиис... не запомнил ее девичью фамилию, но секретарь мне потом запишет, некую сумму, сумму... — призадумался я, а потом решил не мелочиться, — пусть будет один талер в месяц, пока ребенку не исполнится шестнадцать лет. Еще я переведу фрау Лиис десять талеров единовременно, чтобы она смогла рассчитаться со своим мужем-пауком, имела приданное и вышла замуж за достойного человека.

— Хорошо, господин граф, доброму поступку не может быть возражений, — кивнул герцог, а потом, добавив в голос немного металла, изрек: — Итак, мой вердикт. Признать иск господина Кальтера к супруге справедливым, посему их брак считать расторгнутым. В иске Кальтера к бывшей супруге за возмещение расходов на свадьбу отказать.

— Подождите, Ваше высочество, — встрепенулся вдруг меховщик, — но если господин граф, не знаю его имени, назначит пенсию на воспитание ублюдка, то есть ребенка, и даст моей супруге приданное, зачем же мне разводиться?

— А потому, что господин граф не назначит пенсию и ничего не даст законной супруге меховщика Кальтера, — усмехнулся я.

— Вы можете попытаться еще раз попросить руку и сердце вашей бывшей супруги, — добавил герцог.

Меховщик пытался еще что-то сказать, но в зале появились два стражника и они быстренько, но без особой грубости, выдворили теперь уже бывшего мужа из зала. Оставшейся стоять как вкопанной разведенной женщине я сказал:

— Фру Лиис, вам придется немного подождать с получением денег. Я сегодня отправлю письмо своему ростовщику, но деньги он сможет перечислить не раньше, чем через неделю.

— Ваш ростовщик, господин Мантиз, не так ли? — спросил герцог. — В Силинге есть представительство его конторы, поэтому вам проще зайти туда самому или отправить письмо. Личар, — кивнул правитель секретарю, — напишите письмо на имя Мантиза, а граф Артакс его подпишет. А чтобы не было никаких сомнений, я заверю документ своей подписью.

Девушку тоже пришлось выводить, потому что она зашлась от слез, пыталась целовать руки герцога и мои, обещала молиться за нас и чуть не забыла самое главное — письмо в представительство ростовщика. Кстати, мне бы все-таки не помешало и самому туда зайти, взять немного денег для возвращения домой. А герцог так и не вернул мне долг — тот самый талер, на который он нанимал меня для поездки в княжество Севр. Но напоминать о таком пустяке неудобно.

Пока секретарь раскладывал бумаги в ожидании очередного жалобщика, герцог сказал:

— Знаете граф, я хотел предложить вам должность главного судьи в Урштадте и его округи, теперь не стану.

— А что не так? — удивился я. Не то, чтобы я рвался занять какую-то должность — я вообще никогда не рвался в начальственные персоны, но фраза Его высочества меня все-таки задела.

— Вы думаете, что облагодетельствовали эту девицу? — с иронией поинтересовался герцог и сам же ответил. — На самом-то деле вы только что произвели на свет тунеядку.

— А как бы вы поступили, если бы меня рядом не было? — полюбопытствовал я, сознавая, что с государственной точки зрения Его высочество абсолютно прав. Вряд ли женщина, на которую нежданно-негаданно свалилось богатство, станет жить честным трудом.

— Все тоже самое. С супругом, безусловно, я бы ее развел, — раздумчиво сказал герцог. — Оставить юную фрау женой меховщика означало бы превратить в ад и ее жизнь, и жизнь ребенка. Кто знает, чем бы все могло закончиться? Разумеется, никаких компенсаций этому надутому индюку я бы не назначил. Коль скоро он обращался к патеру, а тот посоветовал простить супругу, значит Кальтер уже успел приступить к исполнению супружеского долга, попользовался ее юным телом, а за все на свете нужно платить. Впрочем, пенсию за погибшего жениха я бы ей тоже не дал.

— Но вы бы милостиво пристроили несостоявшуюся меховщицу в прачки или в посудомойки во дворец, чтобы она жила в честной бедности, — завершил я мысль герцога.

— Разумеется, — сухо ответил герцог. — Мы же не можем на основании одних только слов девицы признать, что ребенок действительно от погибшего латника, верно? Тем более, что пенсия за него уже выплачивается. Если я стану брать на веру слова всех беременных барышень, моя казна закончится быстрее, нежели ваш кошелек.

— Ваше высочество, как хорошо, что я не государственный муж, а уж тем более не судья, — всплеснул я руками. — Иначе мне пришлось бы думать о последствиях, оценивать, как мое решение отразится на государственных интересах, заботиться о воспитании ваших подданных. Зато как частное лицо я могу делать любые глупости.

Его высочество покачал головой. Вздохнув, посмотрел на секретаря, ловившего взгляд государя и уже готового метнуться к дверям за новым истцом, сказал:

— Передайте просителям, чтобы они меня сегодня не ждали. У меня возникли важные государственные дела. — Встав со своего стула-трона, герцог кивнул на выход: — Пойдемте граф.

Надеюсь, не для исполнения великих дел? Лучше кава.