Буди ми друг

Глава 1

Се почнем повесть сию. Раненько, еще затемно выехали из Трое трое – княжна Любава да два варязе, перебрели на конях Днепр пониже Вышегорода, потом Десну в мелком месте, а оттоль песками среди осокоров, по Левому берегу достигли речки Радунки и пошли вдоль ее левого берега, чтобы обогнуть лежащие напротив бугры, про которые ходила дурная слава и даже в сражениях никто не занимал тот берег полевой реки, а жители соседней Милославщины там не пахали, не сеяли. Всё место звалось Чуриловщина.

На бритую налысо голову княжны Любавы капнуло. Грозился майский дождик побежать. Всадники покачивались в седлах. Быстро нельзя – земли священные, навские. Покрытый травой полукруглый вал на другом берегу, как Любава знала, начинен покойниками. Степь, где сейчас ехали, тоже пучилась долгими валами. Сказывают, что прежде тут были кузни, прямо из земли люди брали болотную руду, подвозили глину, делали в горнах крицу и ковали мечи да подковы.

Любава спрыгнула со своего Бурки. Одежда ее была много проще, чем у сопровождавших в кольчугах, зато красивше. Белые холщовые штаны да рубаха атласа красного. Меч короткий в деревянных ножнах. Через плечо котомка.

– Что там? – спросил варяг Андруш.

– Фиговина какая-то, – Любава подняла с земли ржавую болванку, похожую на гирьку.

– Отсюда нельзя ничего брать, – сказал другой телохранитель, Сивер.

– Мои земли, хочу беру.

– А это еще считается Трое?

– Околица. Самая околица.

Она сунула находку в сумку около седла. Двинулись. Далеко отсюда, за сокрытым деревьями холмистым, высоким Правым берегом собирались тучи. Солнце проснулось и хотело сквозь них пробиться. Тучи возражали.

Надо было перейти Радунку до того, как достигнут топей вокруг Лысой горы, омываемой с одной стороны Радункой, а с другой заболоченным, давним руслом Десны, что еще на памяти отца Любавы, князя Володисвета, в некоторых участках было чистым, но глубоким озером.

Болота предшествовали горе сразу ниже Городца. Гнилые старицы, подпитываемые ручьями и речечками. Кое-где через них были гнилые кладки, но Любаве не хотелось увязнуть в грязи, проходимой только здешним населением, рассеянным по хуторам. Никогда не удавалось собирать с них довольно податей – не поедешь, не проверишь. Что сами через старост передадут, то и шло в казну.

Доехали до впадения в Радунку ручья Прудка иль, в старину, Порудка. Здесь Радунка становилась чуть шире и мельче от намываемого из Прудка песку. Перешли – лошадям вода под живот. Тронулись дальше в степь. Среди муравы росли то дикая груша, то кипел белесыми листками тополь.

– Любава на коне, а се её сребро, – сказала княжна.

Андруш вытащил монету, подбросил и поймал на ладонь. Решка. По кругу шла надпись: "Володисвет на столе, а се его сребро".

– Надо было все же, – сказал, – Переправиться у Выдубичей, тако быстрее. Или по мосту в Наводничах.

– Один черт, – ответила Любава, – По времени быстрее, но переправщики да мытари сразу пойдут языками чесать, куда это княжна поехала.

– Языки вырвать, – предложил Сивер.

– У нас не те порядки, всё за Правдой судится, – Любава потрепала гриву запрядавшей ушами лошади.

Худая дорога, смесь суглинка с торфом, шла по небольшой, явно насыпанной, возвышенности, плавно тонущей в болотной траве. На иссохших деревьях сидели в кружках гнезд своих аисты.

– Значит, – сказала Любава, – Добираемся до Сухих гор, потом ждете меня, а я иду дальше пехом.

Андруш кивнул:

– Да знаем, могла бы не говорить.

– Может вам память отшибло, – Любава засмеялась, чуть не падая с лошади, а варяги переглянулись, хотя привыкли к шуткам княжны, забавным ей одной.

Болотная дорога привела их к разрушенному бревенчатому мосту у спокойной, с виду, речки, ежели б не стоячая вода, покрытая зеленой ряской. Темные прогалины в ней не сулили ничего, кроме коряг да ила.

– Куликово, – пояснила Любава.

– Как ты знаешь всему названия? – удивился Андруш.

– Земельные грамоты читаю, в них границы по рекам. И прочим урочищам. Вот выше есть хутор, тоже Куликово зовется. Там брод. Вообще эти подлецы должны были держать мост в порядке, и староста докладывал о недавней починке моста.

– Повесить гада! – посоветовал Сивер.

– Порядки не те, – снова отповела ему Любава, – А так бы да, обесити на на первой сосне. Но мы его сейчас увидим, старосту.

От моста они двинулись между берегом и зарослями ивняка. Словно могучие пловцы, в воду плюхались жабы, всполошенные стуком копыт. Андруш удивлялся:

– Мост же не сразу сгнил и развалился. Несколько лет по крайней мере.

– Это меня и беспокоит, – Любава прикусила нижнюю губу, – Я вот думаю, а как же возили дань Кащею?

Наконец было произнесено имя, коего так старательно избегали сегодня в беседе.

– А это они должны были, из Куликово? – спросил Андруш.

– Отсюда и еще с Русалова. И мы были в уверенности, что Кащей получает всё по договору вековечному. А тут такая разруха.

– Может он помер давно, твой Кащей? Он же со своего замка не вылазит?

– Я откуда знаю?

– Вокруг града не рыщет. Слободы целы. Сельца, хутора окрестные. Были бы слухи.

– Мертвые слухов не распускают.

Потянуло отхожим местом, сеном и навозом. Показались кривые ворота из жердей. От ворот плетень шел к воде, исчезая в кустах, и в другую сторону. На прутьях висели битые горшки с нарисованными углем глазами да ртами.

– Это они Кощея отпугивают, – указал Андруш.

– Это они забили места, чтобы я их головы туда не насадила отрубленные, – сказала княжна Любава.

Верно, кто-то предупредил хуторян, ибо в воротах появился седобрадый крепкий мужик с караваем на рушнике. Рядом стояли, кланяясь, жалостливые старики и старухи, плача и простирая к приезжим руки. Мужик плюхнулся на колени, вскочил и побежал вперед:

– Хлеб-соль, гости дорогие!

– Не чаял? – спросила Любава.

– Не чаял, матушка, девица. Подать с мира недавно отвез к вам, на кормление рано еще дружину принимати, вот и не ждал. Ан тут благость снизошла, сама княжна пожаловала. А мы бедные, с крохи на кроху перебиваемся, из песка скоро хлеб выпекать будем. Песка у нас вдоволь.

– А это что за страджущие и нуждущие? – пропустив дерзость, спросила Любава о плачущих стариках.

– Так, – пояснил очевидное староста, – Кушать хотят!

– Хоца, жрать хоца! – подтвердил один из страдальцев, открывая рот и показывая туда пальцем, – Кидай сюда шамать!

– Вы тут скоморохи как я погляжу, – сказала Любава.

– Для вашего увеселения любое представление, – ответил староста и гаркнул назад:

– Хватит!

Андруш повел коня вперед, явно намереваясь учинить некое насилие, но Любава остановила его жестом, а сама спешилась и подойдя к старосте, приняла из рук его полотенце с хлебом. Каравай был черств яко камень. Княжна обратилась к притихшим:

– Хлебца хотите? На-тко!

И сделала вид, что бросит в них. Те разбежались. Любава показала каравай старосте:

– А мост ведь поломан, – сжав зубы, моргнула и разломила твердую буханку пополам.

Староста упал коленями в пыль:

– Нечем чинить, матушка! Хвойничок-то Кащеев, а у нас одна лоза! Березнячок ничейный ближе к Русалову, а у нас леса нету, только садики вокруг хаток, не рубить же.

– А Кащею вы как харчи отправляете?

Староста задумался. Ответил:

– Пешочком! Идем по болотушку, час идем, и два идем, и всё несем торными тропами. Не волнуйся, всё ему в срок достается. Да он и сам себе пропитание добывает.

– Как это? – Любава нахмурилась.

– А под Лысой горой-то кладбище, вот он костушки оттуда и тащит. Ему-то всего и требуется, что этих костушек, погрызть. А кушать ему совсем не надобно, он же бессмертный. Ну ссохнется еще, не велика беда.

– Понятно.

Любава бросила остатки каравая на землю, отрусила ладони от крошек и залезла на коня:

– Где у вас кладка?

– А вон. Да я проведу, матушка.

– Матушка у тебя на печи сидит. Веди.

Хутор – кривые, крытые соломой хаты, частью стоящие в ямах с водой. Много жилищ было заброшено. Ставни висели оторванные, двери забиты крест-накрест досками, а то и вовсе сняты.

На кочках, подпоясанных тынами, кривлялись стволами садовые деревья. У болота были отвоеваны и осушены участки, там на грядках зрели овощи. В припадке падучей валялся в пыли юродивый, пену источаша.

Около переправы княжна Любава с варягами спешилась, кони пошли по воде, люди запрыгали по камням, грудами лежащим в болоте.

– Яко лягухи! – смеялись с берега замурзанные, патлатые дети. Любава показала им язык.

– Дурочка! – заржали.

По ту сторону кладки был пригорок, широкая, но почти заросшая тропа поднималась на него, и через поле колючился сосновый бор. Тропа была утоплена в землю, что выдавало в ней былой шлях, наезженный чуть не веками.

– Лес Кощеев, – сказал Андруш.

– Еще нет. Тот дальше.

– Почему староста так вольно себя держал?

– Тут пограничье. Он легко может перейти под Черниговского князя, а мы потеряем данников.

– Старосту повесить, выбрать нового, – подал голос Сивер.

– Я не удивляюсь поведению этих людей. Как мы к ним, так они к нам. Если на них нападут, мы никак их не защитим, мы об этом даже не узнаем. Ну, в лучшем случае кто-нибудь выживший нам об этом сообщит, когда доберется. А они нам налоги платят. За что? Думают, что если не заплатят, придут ребята из дружины и сожгут им хутор. Мой дед так делал. Мой батя уже нет. Кстати эти в Куликово – бывшие погорельцы. Раньше хутор стоял ближе к Русалово.

Пряно запахло смолой от хвои. Громадные, рыжествольные сосны поскрипывали в тишине. За ними темнел бурелом.

– Жутко, – сказал Андруш, – Даже птицы не поют.

– И разбойники не шастают, – добавила княжна.

Поднялся особый, мокрый песчаный дух от вчерашнего дождя, когда лошади копытами взрыхлили пыль на нехоженной, забытой дороге. Поросший лесом склон плавно набирал высоту.

– Мне задним числом шибко не нравится что баил Остромысл, – молвила Любава, – По его словам всё было чинно. Дескать, сидит на болоте Кащей, связанный договором вековечным. А получается, мы свою сторону договора не выполняем. Разве что тот староста черствые караваи Кащею посылает.

– Остромысл совсем отбился от волхования, – повернулся к княжне Андруш.

– А что?

– Да всё с купечеством якшается. Барыжит может чем?

– С него такой кудесник, как я гусельник, – вставил Сивер.

– Вчера к нему, – продолжил Андруш, – Некоторые купцы да боляре на сход шли. Видел Судила, Мстивоя Угрина, Ланцюжиху, Индриха тож.

– Что не сказал?

– Да забыл.

– А когда к нему шли, подарки несли?

– Нет.

– Странно. Значит это не они просители, а Остромысл.

Склон резче вздыбился гребнем, прорезанный путищем. И был берег крутой, и озеро пред ним, большое озеро с прозрачной водой и желтым дном, и березовая глухомань делеко, на том берегу, стояла в вешней оталине. И дорога по озеру – земляная, поверху бревнышками, перекошенная, перегнившая, утопленная в осоке и камышах.

Этот гребень песчаный, справа имел между собой и озером ров и вал уровнем ниже гребня, будто в старину седую кто хотел отгородиться от зла с противной стороны. Левее вал исчезал, а гребень переходил во высокий длинный горб, будто великанскую змею засыпало песком и хвоей, и сверху она заросла соснами. Вместо озера стояло там сумрачное болото.

Так дорога делила водную гладь на чистую и гнилую.

– Сухие горы, – сказала Любава.

Спешились. Княжна потрепала Бурку по шее,

передала поводья Андрушу, потом достала из котомки два леденца на палочках – красные петушки – и одарила ими варягов. Поцеловала Андруша в губы. Отдала ножны с мечом.

– А как? – спросил Сивер.

– Врукопашную ты бы со мной сразился?

– Мне мой живот дорог.

– Ну вот. Никого тама нету кроме Кащея, а меч его всё равно не возьмет. И я говорить с ним иду, а не драться. Вы не торчите у шляха, схоронитесь вот за косогором, где кривые деревья стоят, а я как вернусь, подойду туда. Если не ворочусь, за мной не следуйте.

– Да я уж новую работу себе вчера искал, на случай чего, – признался Сивер. Андруш молчал.

– К Мстише не нанимайтесь, она дура, ляжет под Шварнова сосунка. У Люта свои варязе.

– Да ты сама возвращайся, об чем базар?

– О моих сестре и брате, это сейчас может мои последние слова живым людям.

– А Кащей мертвый что ли? – спросил Андруш.

– Так говорят. Ну будь.

И стала спускаться, утопая ногами в песке, а потом пошла по дороге из бревен. По одну руку замерло зеленью болото, по другую озеро светлое. Княжна Любава шагала, не оглядываясь.

Глава 2

Бревнышки под ногами Любавы оседали в жижу. Черно-салатовое болото квакало и временами булькало пузырями, а чистая вода просматривалась глубоко, до бурого водорослевого ковра на самом дне.

Там проплыло и сгинуло нечто плоское, в ребрышках, вместе с тем похожее на огромного клеща. Княжна слышала, что такие раньше водились даже в Днепре, а нынче остались разве в Замглае.

Березняк приближался, и судя по всему мостки утопали там в совершенной грязи. От мысли, что по бревнышкам может выбираться в окрестности шастать Кащей, Любава поежилась. Знобило даже от взгляда на покойную гладь озера.

– У страха глаза велики, – сказала себе и споткнулась.

Упала на руки, оттолкнулась, встала. Предательская палка лежала вкось, выбитая из ряда. Под нею Любава заметила в быльях гнилой травы головку крупной кости, будто диковинный ключ замочный.

Княжна откинула ногами еще несколько малых бревен. Всюду обнажились мослы – почерневшие, в тине и плесени. Костяная гать!

– Не зря заточили Кащеюшку, – Любава зашагала далее, крепче придерживая котомку.

Черно-белые березки зеленью закудрявились, зашумели под ветерочком, кончились мостки на костушках, привели к бережочку. Деревья передние торчали прямо из воды – ох и много ее весной стануло. А потом пригорочек, да в него шлях врезанный, черный от ила болотного. По бокам камыши, осока вострая. На ветвях ворон с глазами сердитыми, смерть каркает.

Птица по-человечьи провожала Любаву головой. Княжна еще подумала – не Остромысл ли сейчас за нею следит? Чародей мог часами лежать яко мертвый, но не стыл, а духом своим бегал чужими лапами, глядел чужими очами. Белкой, кошкой, воробьем, даже и соколом.

Она скорчила ворону рожу. Тот взлетел, тяжело хлопая агромадными, как у орла, крыльями и скрылся в верхних кронах. А может это Кащей за ней посматривает?

Любава сняла с себя сапоженьки, закатала штаны и пошла босая по багну мягкому да склизкому. Чуть поодаль на горочке береза стройная, нарядная. Под нею княжна приметила подставленный старый горшочек, а выше в ствол дерева вбитый колышек. Для сбора сока, значит. Поздновато уже, миновало сока гудение – а его слышно, коли ухо приложишь.

Взошла Любава к троим березкам из общего кореня и видит за ними тело мертвое, лежит раскинувшись. Борода в загустевшей крови, а рубаха спереди вся разорвана. Поели мураши груди белые, выклевали птицы очи ясные.

В горшке, в скисшем соку, плавала дохлая мошкара. Пнула, перевернула горшок – на другой стороне были нарисованы глаза. Небось мужичок из Куликово. А свои искать поопасились.

Княжна воротилась где шла. Грязь всё суше, дорога уже. Вот и березняк расступился, небо открылось, поле травой раскатилось – на поле густом разнотравном цветы неказисты да кузнечики речисты.

За полем диво-дивное. Река – не река. Озеро – не озеро. Зовется Ковпыт. Вроде бы и широкое – края не видно, а мелкое. Там и тут песчаные кочки, растут на них вербы. И далеко-далеко за плесами, за лесом сухих дерев искореженных, дубрава велика и тёмна. Над тишиной оттуда тихо доносится будто колокола звон. Не сам бой, но угасание.

– Верно Кащей мне весточку подает, путь указывает, – Любва молвила.

Среди голых стеблей ситняга и розовоцветной плакун-травы, по языку суши, ведшему туда, к дубраве, едва приметилась тропка недавно примятая. Прежде чем пойти нею, Любава сошла к берегу, опасливо выбирая куда ступать – могли быть змеи – и, вымыв от грязи ноги, обулась.

Путь лежал между плесами, островками, заросшими болотной травой. Кое-где к берегу подходил чистый песочек. Пугающий звук повторялся.

Помнила Любава наставления Остромысла, что озеро Ковпыт надобно трижды объехать на коне по часовой стрелке, с зажженной свечой, и тогда на третьем кругу явится дорога по воде, к той да дубраве зеленой, замку Кащееву в ней сокрытому. Не хотелось Любаве, чтоб верный Бурка копытами грязь месил, в болотах голову сложил. Не желала и свечи жечь, и невесть как круги объезжать. Вот же – тропка есть. Ею и следует.

Ближе дубрава казалась не такой могучей. Вековые, в дюжину обхватов дубы разевали дуплистые рты, корчились ветками, шелушились корой. У берега вода была совсем темная, в ней двумя рядами – сам и отражением – стоял камыш. Тропка раздвигала его и пропадала вовсе.

Княжна побрела среди великанских дубов. Похожие росли в Трое на Сорочинских горах, и в Голосеево, и на Зверинце, и Девичь-горе, но таких старых и трухлявых Любава еще не видела. А может сказка всё это, про то, как богатырь Судимир с паляницей Забавушкой во времена давние, незапамятные, загнали Кащея на Ковпыт и князь заключил с окаянным договор? Но вот же он, на свитке бумажном, печатью скрепленном, у Любавы в котомке припасен, для предъявления.

Под ногами шелестели сухие листья, закрывшие собой траву. Любава подняла с земли желудь. Он был размером с кулак. Так вот чем небось Кащей в супостатов кидается!

Она услышала шорох из дупла дуба, что стоял чуть осторонь других и был мертв. В него попала молния, ветки сгорели, и лишь обугленный сверху остов ждал, пока сгниет и развалится. Любава подошла к дуплу, взялась за его край и подтянулась, чтобы заглянуть.

– На! – получила лаптем в лицо.

Отпав от дерева ничком, не вытирая кровь, Любава вскочила, подобрала валявшийся рядом обломанный сук и стала долбить им в дупло. Оттуда закричал человек:

– Не надо!

Но Любава продолжала бить, а потом запустила вглубь руку и вытащила наружу тщедушного парня в рваной одеже. Он закрывался руками, опасаясь еще ударов.

– Ты кто? – Любава занесла над его головой сук.

– Древолазец! От Кащей хоронюсь!

– Не Кащей, а я тя похороню.

– Не замай! – он скукожился, поджав ноги.

Княжна провела ладонью по своему лицу, размазывая красное. Поглядела на сорочку:

– Хорошо хоть на ней не видно.

Достала платочек вышитый, вытерла кровушку из носа текучую. Потрогала губу распухшую. Толкнула древолазца:

– Не бось, не трону.

Он как-то шибко поднялся. Маленький, под горшок стриженый, худой, про таких говорят – сам худ, голова с пуд. Тёр побитые бока:

– Ох, что ж я маленьким не сдох...

Любава подозрительно на него поглядела:

– А где же твоя веревка, бортник?

– А потерял, как от Кащея убегал, – глаза синие моргали честно-честно, – Всё добро моё побросал, и короб, и веревку.

– Что ж ты искал тут мёду, в чужом владении? Аль и не страшно? Сладенького до смерти захотелось?

Любава затряслась от хохота, хлопая себя по колену. Древолазец молча моргал, ожидая, покуда перестанет. Княжна перестала резко, даже в голосе переменилась:

– А где ты видел Кащея?

– А как умываться пошел, там и увидал.

– Он там у озера, что ли?

Парень почесал бледный, в волосинах подбородок:

– Уже нет.

Любава отвесила ему подзатыльник:

– Чего темнишь? Сказывай где Кащей!

И вот глядит она на бортника, а у него волосы от ея удара малость набекрень съехали. Чужие, значит, кудри-то. Так пращуры врагам кожу с головы вместе с власами срезали да к седлу приторочивали. А этот на себя надел.

Любава шаг назад отступила:

– Что-то ты больно мне не ндравишься, добрый молодец.

– А я жратве и не должен нравитси, – отвечал тот.

Глава 3

– Ты сыми шапку-то свою кудрявую, – Любава молвила, – С княжной полянской говоришь. А не то голову снять придется.

Стащил парень волосы чужие да со черепа, показал червей ползающих, улыбнулся устами ласково.

– Всяко видела я, – сказала Любавушка, – И не знаю, что тебе посоветовать. Вшей выводят дегтем березовым, а опарышей... На-кся гребешок, расчешись.

И полезла в котомку. Вынула оттуда договор стародавний, вековечный. Печать не ломала. Спрашивает:

– Узнаешь?

– Зрю свиток гумажный, а что в нем не ведаю, – отвечал Кащей, набурмосившись. Набурмосившись да подбоченившись.

– Да ты не хмурь брови-то, – Любавушка договор ему чуть в нос не тыкнула, – Пришла я дать тебе вызволение, но за то сделай мне одолжение.

– Об деле – поговорим в палатах.

Провожал Кащей Любаву в палаты каменны, среди дубравы стоящие, в замок, свой рвом помойным окруженный. Заводил красну девицу в светлую горницу, усаживал за широк стол, потчевал питьем из кубка резного – отваром волчьих ягодок.

– Спасибо, откажусь, – отодвинула княжна кубок, – Я по делу к тебе первой важности. Только нацепи обратно волосы, а то глядеть тошно.

– Вот я себя в отражении увидел и испужалси, – признался Кащей, поправляя прическу, – Бежал без оглядки, запрыгнул в дупло, а оттуда никак, застрял.

– С такой худобой, и смех и грех, – Любава прыснула в ладонь. Кащей побледнел пуще обычного:

– И так бы я там куковал, покуда ты меня не вынула.

– А правду ли говорят, – княжна петельку закинула, – Что ты и сродственники, твоего рода-племени, врать не могут?

– Истинно правда, – отвечал Кащей, из своего кубка присёрбывя. Присёрбывая да языком причмокивая.

– А и правда ли то, что за спасение живота твоего должен ты мое желание выполнить?

– И то верно, – Кащей согласился, – Приказывай мне что вздумаешь. Маковые зернышки пересчитать, облако с неба на канате притянуть, летучий корабль достать... Не всё могу, но по Сеньке шапка. Будет мак – сочту.

И заулыбался, а сам в сторону глазами повел, злодей окаянный.

– Как живется тебе в твоих палатах? – воспрошала его Любавушка.

– Было яко у бога за пазухой. Сидел на печи, ел калачи. Поначалу, согласно договору, мне доставляли воз харчей. Потом обеднели крестьянушки, или скупыми стали, но только начали посылать они мне гонцов – упитанных юнцов. А я всё приемлю, мне много не надобно. Полежать с книжечкой умной, полакомиться мядком сладеньким. Но не мёдом же одним питатися. Вот и тебя за гонца поначалу принял.

– Протереть тебе надо оченьки, – отвечала ему Любавушка, два перста воздев угрожающе.

– Так я с голоду слепну девица. Потому и хожу в окрестности, на кладбище то Лысогорское, и ворую там белы костушки. Иноде прокрадусь и в селение, сторожу там ночью под хатами. Как кто выйдет нужду справить малую, так хватаю и...

– Не надо подробностей!

– А не хочешь ли ты отведати, – вопрошал ея Кащей маслицем, – Хлебца свежего из серой плесени?

– Так ведь нечего на хлеб намазывать.

Озадачился на то Кащеюшка, озадачился и закручинился.

– Перейду я, кволый, к делу, – взговорила к нему Любавушка, – Уезжал мой родный батюшка, со дружиной малой да во Репин...

Град Репин, на речке с таким же названием, лежал за Боричовым торгом, между землями Трое и Древлянами. Ни вашим, ни нашим, но держался крепко со своими околицами, будучи последним местом в цепочке взятия мыта с тех, кто двигался по северным шляхам. Град мог устроить торжище и у себя, умалив долю Боричова торга. Мог, да не устраивал, и за это Трое платил в Репин часть податей с Боричова.

Независимый, выпавший из состава Трое во время Великого Разорения, Репин вместе с раскинувшимися на север от него меньшими поселениями – Бучей да Гостомелем – служил прослойкой, разделявшей Трое и Деревлян, собой не давая им соприкасаться и спорить за владения. Важные встречи раньше проводились на берегах той же речки Репин, только выше течением, промеж полем и бором, где было сельцо Стоянка, насквозь пробитое путищем с Житомира.

Но богател град Репин, из опустившегося до состояния деревни, состоявшей из притонов да кабаков выровнялся, обновил древние валы, возвел из бревен стены с башнями, и вот уже князья съезжались на сходки туда, а не в чисто поле у Стоянки.

Много прежде, когда речка Репин еще

не обмелела и не заболотилась от множества водяных мельниц, она сама служила мощным судоходным путем для купцов, и цвёл град Репин, и не было у него соперника – ибо горний Трое лежал в развалинах, где даже коз боялись пасти, а в нижний град Подол лишь помалу стекались выжившие, да пришлые насельники.

Оправился, поднялся Трое, не отринув впрочем вымороченных мест, и захирел Репин, пока не стал приютом для сборищ разбойников, где они договаривались, чтобы не пересекаться. Потом стало выгодно кровь с купцов сосать, а не выпускать, и разбойники назвались дружиною, а главный их и всеобще уважаемый предводитель – князем. Много лет миновало, князья в Репине теперь всё выборные, да всё равно из одного круга, тех же давних разбойных семей.

И вот – приступила к рассказу Любавушка – с неделю тому в Трое прибыло посольство от Ордена Алых Мечников. Дескать, скоро в Репине будут важные братья-рыцари, потолковать. Созываются и другие князья окрестные, от тех же Деревлян, да от Северов, и разная мелочь пузатая.

С Трое у Ордена велась торговля, ведь Трое славился своими мечами на всю Великую Скуфь и за ее пределами. Володисвет обычно заключал соглашения от княжеского имени, сам заказывал мечи у ковалей местных, подольских и с воеводою отправлял драгой товар в Репин, где дожидались представители Ордена.

Никакого подвоха от рыцарей он ждать не мог, ну а раз дело важное, то поедет в Репин, не всё на Берестове сидеть. Утром выступил он в дружине малой, без воеводы Претича. А вечером воротился пешком один из воев княжеских, побитый-раненый, и сказывал, что отошли они за Боричов торг и по шляху через лес отправились к Стоянке, чтоб потом вдоль речки добраться в Репин. Напрямую в град Репин князь не поехал, сказав, что если кто знает об их путешествии и будет ждать, то верно на дороге прямоходной. И вот дескать за Стоянкой, на пути ко граду Репину, в лесу, напали на князя с дружиною рыцари и оруженосцы их лучники. Дружину разгромили, князя с собой увели, а куда – неведомо.

Сама Любава того воя уцелевшего опросить не сумела, с ним кудесник Остромысл беседовал, он же и раны его лечил настоем кореньев, но не выдюжал вой, а изошел черной рвотою и помер.

Созвали боляр, стали решать, что делать надобно. Послали за Лютом в крепость Белогородку. Княжна Любава хотела, не медля, взять половину оставшейся дружины, и свою дружину, да скакать в Репин искать тех рыцарей, но Остромысл молвил разумное – что, ежели Ордену только то и надобно, чтобы вымануть из Трое Любаву с дружиною за отцом, а ослабевший Трое занять допустим с юга или чрез Голосеево.

Остромысл – как сейчас Любава вспомнила – скромно потупил очи долу, и тихо молвил, что есть одно средство, о котором он говорить не хотел, но если задумка получится, то будет двойная выгода.

Что за средство?

Сидит за болотами, на озере Ковпыт, Кащей, договором вековечным скованный. Посулить ему освобождение за то, дабы выступил против рыцарей Ордена и князя отбил. Только чтобы свидетель какой жив остался и Ордену рассказал, что не поляне рыцарей убили, а Кащей. Ну а тому рыцари тоже бока костлявые намнут. Напасть на него даже дружиной малой и лишить живота вборзе.

– Рассуди, – вел дальше Остромысл, – Если мы порубим рыцарей, это начало войны.

– А батюшку моего похитить это не повод?

Остромысл кулак ко рту поднял и сгиб пальца прикусил. Потом надумал:

– Ну смотри, дело твое. Я хочу мирком-ладком, но ежели большое дело затевать, тогда пойду волховать, нам помощь высшую призывать. Только ведь если батюшку своего отобьешь, скоро гости дорогие нагрянут, а у нас времени не хватит, чтобы по соседним княжествам подмогу просить. Ни за варягами послать. Гостей не чем встретить будет!

– Добро, как до Кащея твоего добраться? А то я кроме нянькиных сказок да того, что он за Лысой горой, за Сухими горами, ничего и не ведаю. Сидел черт в болоте, лишь бы не трогал.

– Была ты паляница отважная, а теперь ты Василиса Премудрая. Только это надо быстренько сообразить, пока Лют не вернулся, а то наломает дров, как ты чуть не наломала.

– За Лютом дружина не пойдет.

– А выручать батюшку твоего пойдет. Вот Лют и на коне.

Многое из говоренного тогда Любава Кащею не сказывала, а особливо что убить его хотят по сражении с рыцарями. Теперь не надо было и разрывать с Кащеем договор вековечный – сам Кащей должен был за спасение своё послужить.

Кащей долго смотрел в кубок, потом сунул туда палец с длинным, грязным ногтем и стал водить по кругу. Вдоль стола дубового, от места, где Кащей сидел, шла трещина глубокая. Подумалось княжне – неужто к этом кулачке есть силушка такая великая, чтоб по столу стукнуть и расщепить яко лёгку досочку?

– Ну, делать нечего, – Кащей очнулся, – Собираемся в путь. Отведи меня к твоим рыцарям.

– Их еще сыскать и догнать надобно. Остромысл сказывал, что у тебя нюх собачий, глаз соколиный, ухо заячье.

– Голос овечий, язык человечий, – поднялся Кащей, вытер рукавом губы, и понурился:

– Исхудаю я еще более.

Глава 4

Собирался Кащей в путь-дороженьку, брал в суму переметную вещи полезные. Первым делом положил туда свистульку-погудочку глиняну.

– А на что тебе та погудочка? – вопрошала его княжна свет Любавушка.

Отвечал ей злодей Кащей:

– То из горла Соловья да Разбойника. Раз подую – ветер березки погнет. А как другой подую – тополя вырвет да с коренем. А на третий раз и дубы все повалятся.

– Шутки шутишь? – спросила Любавушка, – Ты бы лучше взял какое оружие. Или женилкой воевать будешь?

– Нет, мне оружие вернуть надобно. Два клинка заморские, Бонкитер и Бонкливер, таких на всем белом свете не сыскать более.

– А где они?

И Кащей той Любаве сказывал, что когда победили его богатырь с паляницею, то убить не смогли, но забрали мечи и прочее его богачество. Бонкитер взяла себе паляница Забава, а Судимир присвоил Бонкливера.

Призадумалась тут Любавушка. Вспоминала предания давние. Что Забава жила ниже Выдубов, да за речкою тою за Лыбедью, на горе что зовется Девичью. Судимир-богатырь накопил добра и богатым купцом заделался, основал Пирогово селение, и держал в нем трактиры по Полуденному шляху, а его потомки поныне держат. Судимир покуда жил, брал с проезжих мыто, сыновья ж его и внуки были не в пример слабше и остались при кабаках.

– По пути тогда крюк сделаем, – сказала Любава Кащею, – Поищем клинки твои.

– Еще бы нам кони богатырские да с подкрылышками, – замечтался окаянный.

– Давно такие не водятся, – отвечала княжна Любавушка.

А второю вещью в суму положил Кащей кость великую, медью обитую. Третьим клал он тугой кошель, ой полный кошель да позвякивающий.

– Хоть привык я брать, но ежели придется платить, то уплачу за себя сам, – сказал Кащей не без гордости, – Я на шее ни у кого не сиживал, разве что когда головы откручивал.

Выходил Кащей с Любавой из палат белокаменных, шли дубравою той да трухлявую, шли дороженькой черной болотною, зеленою той рощей березовой.

И по бревнышкам, и по косточкам, через озеро да к тем песчаным горбам, высоким соснам, Сухим горам.

А на них по вершинам конники. Ржут лошади, копытами хвою с песком роют, заждались, итить хочется. Промеж них стоят лучники. На Любаву с Кащеем стрелами ощетинились.

Наверху, посреди дороги, в окружении воев в кольчугах тяжелых, на посох оперся длинноволосый рыжий человек, в белой, подпоясанной сорочке до пят. Был он не стар и не молод, а так.

– Остромысл! – удивилась Любава.

А в стороне от него на пригорочке, рядом с малым, одетым дорого, с ноги на ногу переминалась чернявая, в шелка наряженная.

– Мстиша, сестрица! – Любава и тут подняла брови.

– Видите! – указал вперед рукой Остромысл, – Она ходила к Кащею!

Конники загудели недовольством. Любава присмотрелась и узнавала в них многих боляр, купцов, прочих достойных людей уважаемых. Стоя на бревнышках у самого берега, она прокричала:

– Не хватило вам места в Трое на вече собратися?

– Молчи, лысая! – подал голос седой скопец Велимудр, купец богатый, на советы тороватый.

– Это кто пищит там с горочки? – спросила Любава.

– Велимудр!

– А. Был Велимуд, а остался Велимудр? – княжна согнулась от хохота, робко засмеялись и некоторые конники.

– Что вы слушаете эту дуру? – Остромысл ударил посохом в землю.

– Дура Мстиша! – Любава помрачнела в мгновение, – Что, боляре, хотите Шварна над собой? Переправщика взамен князей полянских?

– Вече! – кликнул Остромысл. За ним стали повторять – вече! Вече!

Выбежал вперед глашатай, затрубил в кривой рог. Все смолкли. Лучники с Любавы глаз не спускали, но стрел не пускали.

– Кому княжить? – спросил Остромысл, – Кого на стол хотите?

– Мстишу! – нестройным хором ответили конники. Смолкали один из другим:

– Мстишу! Мстишу.

Любава ждала, опустив голову. Кулак так сжала, что ногти в ладонь впились. Пошла с бревнышек по дороженьке, промеж двух горбов да песчаныих.

Натянули лучники тетивы, и держали оперения. Встала княжна против кудесника, улыбнулась устами сахарными:

– Где варяги мои верные?

– Лежат в кустиках со вспоротыми брюхами.

– Где мой конь буйногривый Бурушка?

– Убежал он в чащу лютую, как жилы ему перерезывать хотели.

Обвела всех Любава взглядом, благодарность поклоном отвесила:

– Хорошо вы моего родна батюшка помните, верно мало вы от него знали милостей. Дело ваше. Что ж, теперь Остромысл дружину водить будет?

– Воевода есть! – бросил кто-то.

– И Претич с вами?

– Претич боронит Трое! А ты, сука, Кащея хотела нам на погибель привесть!

– Вижу, дурость Мстиши на вас перешла.

– Всё, хватит, – Остромыслу уж надоело, но махнуть рукой лучникам не решался. Вдруг ослушаются? Да и негоже казнить княжну у всех виду. Нахмурился:

– В поруб её! Она безоружна, заодно того хлопца что за ней возьмите! Небось полюбовника себе на болоте нашла!

– Ну давайте, – Любава развела руки, – Подходите, любезные.

Никто не двигался. Она руку подняла, ладонь разжала окровавлену.

– Я клянусь вам, холопье Остромыслово...

Стрела пробила ей ладонь. Любава не моргнула глазом, только угол рта дернулся.

– Невелика беда, – повернула и вытащила, – По сравнению с тем, что вам уготовано.

Еще одна стрела пронзила ногу, вторую Любава перехватила на лету и сломала меж перстов, а третья стрела угодила ей в плечо.

Рыхля сапогами пыль, добежала Любава, получив еще две стрелы, к Остромыслу и схватила его за кадык. Все шло пятнами, княжна слабо молвила:

– Прикажи отступить. Быстро.

Остромысл сипел, сложенным листиком высовывал язык. Любава чуть послабила хватку. Кудесник задышал. И тут послышался то ли звон гудящий, ближе, ближе, и повисли в воздухе, вея ветром, два прирученных востроносых комара остромыслова – Насос и Прикол, каждый размером с овцу аль козу. Кудесник хотел вывести комаров ростом в лошадь, но то требовало больше времени. Насос и Прикол были младыми доставлены из особого места на Замглае и воспитывались у Остромысла в подземном нужнике – чем питал он их, тайна великая. Обучил он тех комаров нападать на любого, кто жизни его, Остомысла, угрожал. Будь то князь или смерд – всё одно.

Испужались, закрылись руками купцы да боляре, задрожали руками лучники. Опускались к Любаве комарушки.

Засвистал тут Кащей в погудочку, в первый раз да громко посвистывал. Поднялася тут буря песочная, замела всем глаза россыпью.

Отнесло комаров к сосенкам, но вернулись они к хозяину.

Засвистал Кащей во второй раз. Комарам смяло крылья прозрачные, погнуло хобота вострые. Напужало коней ретивых, понесли кони те боляр да купцов, да протчих достойных жителей.

Упала Любава на дороженьку, смочила грязь кровушкой. Стоит Остромысл, кудри долгие ветер треплет. Подлетели к нему комары агромадные, видит кудесник, что Кащей снова свистать вознамерился и просил их в великом ужасе:

– Унесите меня поскорее!

Подхватили комары его подмышками, подхватили тонкими лапами, понесли прямо в небо серое, небо серое тучами крытое.

И лежала княжна на дороженьке, на то небо серое глядела глазами цвета свинцового, скрежетала зубами и стрелушки каленые одну за другой обламывала. Подошел к ней Кащей тихой поступью, скалил рот на кровушку свежую. Протянула к нему руку Любавушка, речью молвила да полянскою, с вековечных времен памятной:

– Буди ми друг.