Будемте жить, господа!

С чистого листа

«То, что гусеница назовет концом, бабочка назовет началом.»

Ричард Бах «Иллюзии»

В средних размеров городке на маленькой брусчатой площади с отжившим свое фонтаном, где кое-где еще сохранились куски еще вполне удобоваримой каменной кладки, в окружение деревянных и кирпичных домишек, стоял каменный дом. Да не просто каменный, а аки Москва при князе Дмитрии Ивановиче. У дома было крылечко и четыре колонны на нем. Колонны, в соответствие с остальными частями здания, были белые, сейчас, серые, конечно. Крылечко, тоже, было белым, а сейчас, тоже, конечно, более чем серым, кое-где даже чёрным, или мшисто - зеленоватым. Дом этот, давно уже, был отдан под театр, но театр этот захирел и подыхал постепенно, как это происходит с большинством театров, в которых не играют. В театре не играли давно. Время шло, побелка сыпалась с колонн и потолка на деревянную сценку. Утоптанные доски были крыты коврами, на них грудой лежали чёрная выгородка, драпировка разных цветов, старые декорации, столы и стулья, искусственные яблоки и помидоры. С потолочных балок свисала огромная, когда-то, наверное, блестящая, но с очень неровными краями, луна, размером с солидный обруч. С луны, в свою очередь, неаккуратно и клочьями свисала пыль и бумага.

- Эльдар Владимирович! Эльдар Владимирович! - сильно картавя кричит белобрысая девчонка, стоя посреди захламленной сцены. На ней легкое платье, сейчас лето, но холодный ветер требует шали, наброшенной поверх укороченных рукавов. Справа от нее старая выгородка из черных кубов, построена стена с окошком, ломаные стулья и доски на них, это были декорации к давно отыгранному спектаклю, не то детскому, не то вовсе нет. Здесь же драпировка: красные куски ткани и чёрные огромные полотна, был спектакль про войну и борьбу, где даже был настоящий вишневый сок для крови. Плохой был спектакль. Девочка стоит на когда-то, явно, богатом ковре, с кисточками, кутаясь в неплотную ткань, скручивая в трубочку несколько страниц желтоватого текста.

- Чего тебе, Ксанка? - звучит через несколько секунд заспанный голос. Круглое лицо с тонким угловатыми носом и большими, узко посаженными проницательными глазами, выглядывает из-за одного из кресел. Алый, когда-то, правда, бархат кресел придаёт лицу приятный розовый оттенок, пряча давно объявившиеся круги под глазами и, давно же, впавшие щеки, - Я просил, вроде, разбудить за двадцать минут до начала читки, а сейчас…

- Эльдар Владимирович, вы уж извините, я не со зла, вы знаете, я всегда за то, чтобы вы дольше спали, я бы вас за пять минут до читки и то не будила, вот вам крест! - Креста не надо… - ворчит заспанно мужчина, протирая глаза. - … Но там нетерпящее отлагательств дело: там Винсент опять буянить изволит. - девочка тупит глаза, опускает голову под пристальным взглядом теплых глаз своего режиссера, и ковыряет босой ступней ковёр, улыбается себе под ноги и смеётся тихо. Сцена под ее ногами знатно покарежена десятками каблуков и особо острых носков туфель. Когда-то о досках бережливо заботились, теперь – забыли. Режиссёр хмыкает и встаёт между стройных рядов кресел. Эльдар Владимирович совсем еще молод. Возраст его кружится кругом тридцати, как говорит сам режиссер, в самые тяжкие дни уходя за эту цифру, в те, что полегче – стремясь к меньшему. Но на Эльдаровы плечи лёг театр с труппой актеров и всеми прилагающимеся приятными вещами.Мертвый театр, театр, оживший было на краткий миг под уверенными руками нового командира, но потухший так же скоро, по не ясно чьей вине. Эльдар любит своё дело всей душой, но сил больше у него нет терпеть весь этот творческий беспорядок!

- Сейчас, девочка, разберёмся с Винсентом! – слегка осипшим после сна голосом обещает он.

Эльдар, кряхтя, отряхивает чёрные штаны с четкими стрелками, и неглаженую грязноватую рубашку, оправляет повязанный по женский кокетливым узлом платок на шее, ерошит каштановую шевелюру и, наконец, цокая туфлями, выходит в проход, идёт к двери. Оборачивается вдруг.

- Работаешь над "р"? - пытливо смотрит он на девочку.

Та вздрагивает, вздергивает взгляд на мужчину и снова опускает его, будто стыдливо.

- Работаю. - картавит Ксанка неуверенно, улыбаясь. Ее " р" - одна из самых больших из ее маленьких проблем. Из-за это треклятой буквы чертовы роли не даются ей. Вернее будет сказать, ей их не дают. А еще вернее, не дает ей их один единственный режиссер. Не может картавить так нескладно ни Жанна Д` Арк, ни тем более Джульетта. Вообще никто не может. Ну представьте, если Орлеанская дева не в силах сама свое имя без запинки произнести? Не дело это вовсе. Вот роли и не даются.

- А ну ка, Ксанка, скажи «рыба»! - командует режиссер. - Р-р-рыба. - старается девочка. «Р» не подчиняется и выходит все какой-то кривой и дребезжащий. - " Р-ромео, отчего же ты Р-ромео". - цитирует Эльдар. - "Р-ромео, отчего же ты Р-ромео". - послушно вторит белобрысая Ксанка, но «р» снова срывается на какую-то не такую. - " Отр-р-ринь отца..." - "Отр-р-р-р-ринь отца" - рычит Ксанка. - Ксанка, ну ты издеваешься? – зло почти интересуется режиссер. - Эльдар Владимирович! Да вы, что, да я, да я ведь правда не умею, я ведь пытаюсь!... - Ну ладно, - мягко прерывает Эльдар актрису, - Молодец, девочка, забудь про Шекспира, учи текст. Тренируй «р». Авось, и впрямь спектакль восстановим?...

И режиссер, как-то грустно-блаженно улыбаясь, выходит, наконец, из зала. Долго еще его гулкие шаги слышны по пустым коридорам, слабо освещенным лампадками. Ксанка стоит еще на сцене, грустная и растерянная. Затем, дождавшись, когда шаги Эльдара Владимировича стихнут, кривит губы, передразнивая скуластое лицо своего режиссёра.

- "Девочка, учи!". Я, может, люблю его, я, может, жить без него не могу, а он!.. – и разворачивается, уходя в темноту глубокой, как снегом посыпанной побелкой, сцены.

Эльдар же идёт по узкому коридорчику в комнатушку, выделенную художнику театра Винсенту. Зовут его, конечно, вовсе не Винсентом, а человеческим именем Виталий Родионович. Винсентом его звать придумал штатная катастрофа на ножках - Федька. Он в театре и шут, и характерный герой и ураган, со всеми прилагающимися проблемами - место почётное. Он появляется в театре и приносит с собой раздор и шатание, вихрь звука, смеха и движения. И имена он всем приносит чудные. Мишу, бедного Мишу, он придумал звать лаской, по созвучности с фамилией, Татьяну Себастьяновну он гордо именует Полковником, тоже за фамилию, Лизоньку не звал никак, как-то неоправданно, но почти все прочие не оставались без более или менее приставучих прозвищ. Ксанку он зовёт, посмеиваясь, Жанной, а порой говорит: Орлеанская Дева, за когда-то не сыгранную роль. Но Ксанка не отзывается обиженно и оскорбленно. По-настоящему прижилось имя только за Винсентом, то есть Виталиком.

Комната ему выделена угловая, маленькая такая комнатушка с одним, вечно зашторенным плотно окном, освещённая маленькой лампой и крошечными свечами. Винсент является человеком неуравновешенной натуры. Художники, они все такие, настроение их невероятно изменчиво. Ну вот оно и менялось, а за ним театр, шаг за шагом. Винсент, порой срывался, и начинал крушить. Крушить самозабвенно и от души, крушить все. Это были «чернючие», как говаривал он сам, полосы его жизни. В основном, тоже по его же словам, вся жизнь его была залита «цветом хвостика голубка», то есть не то синим, не то серым. Декорации он не делал давно, давно ведь не было и спектаклей. Скучая, Винсент писал картина, а за неимением бумаги, которая сошла на нет, за неимением денег, писал их на стенах, крупными мазками выводя лица и фигуры. Потом переполз на потолок, туда же перетекли его цветные мазки. Винсент творил самозабвенно и с невероятной отдачей. Творил на разрыв и на выворот, выплескивая свою душу в каждое скольжение кисти по белесому полотну стены. Так же, на разрыв, на выворот он срывался. И плакал так же, выплескивая душу, отдавая мелкому горю всего себя.

Мысли Эльдара и его четкий путь были прерваны в театральной курилке с большими, распахнутыми сейчас окнами и драными диванами. Взгляд режиссера упал прямо на спящего на этих диванах актера. - Миша! - окликнул режиссёр актера, но темноволосая головка и не шевельнулась. - Мишка! - рявкнул Эльдар Владимирович громче.

Миша только удобнее умостился щекой на своём же чёрном рукаве, нещадно приминая костюм.

- Ласка!

Ответа нет. Миша молчит. Спит. Потому что молчит он только когда спит, иначе не бывает. Острое обычно лицо Мишкино сейчас совсем разгладилось, стало детским, тёплым, мягким и каким-то нежным, уязвимым. Таким Эльдар и нашёл его на улице и тут же узрел, с пьяну ли, или, напротив, каким-то истинным зрением, в парне актера. С тех пор Мишка исхудал и осунулся, потеряв природную мягкость и детскую округлость лица, плеч. Он весь как-то заострился и стал куда более жестким, но это вовсе не испортило его. С тех пор Мишка потерял роль, на которую был взят, и теперь, несколько дней назад, приобрел ее снова, радостно вновь напялив черный костюм.

- Ласко! - рявкает режиссёр, а после решается на практически запрещённый приём. - На сцену!

Бедный Мишка подскакивает на месте, будто подорванный. Выпрямляется и удивлённо моргает.

- Виноват! Прошу прощения! Каюсь! - выпалил Миша на одном духе. Потом потёр глаз, тут же опомнился, вспоминая про едкую краску кругом ресниц. - А в чем виноват? - Да ни в чем. - пожал хитро плечами Эльдар. - Ну Эльдар Владимирович, а зачем тогда будили?! - возмущается Мишка и кроит такую недовольную мордочку, что становится смешно и режиссеру и самому Мишке. - Просто так. - Эльдар Владимирович! - Миша, а кого ты хотел бы сыграть? - Чацкого! - выпаливает не думая Миша. - А что?

Но режиссёр не отвечает, а звонко смеётся. Долго и весело, будто Миша последние несколько минут только и делал, что травил анекдоты.

- Ну что я опять такое сказал, Эльдар Владимирович?! - Ничего, Мишка, ничего. Просто я дурак. - Почему? - Потому что! - А зачем про Чацкого спрашивали? - Да так.

Мишка дуется, отворачивается и хмурится очень убедительно.

- Ну все, не дуйся. Марш репетировать! - хмурится в ответ куда убедительнее режиссёр. - Тебе ещё костюм гладить. - Это ещё почему?! - возмущается невероятно искренне Миша, распахивая широко глаза.

Эльдар Владимирович наклоняется, поднимает какую-то мелкую вещицу с пола, бережно отряхивает ее и протягивает Мише.

- Это что? - удивляется актёр. - Глаз выронил.

Миша открывает рот, но тут же закрывает его, зло сжимает губы до белизны.

- Ну не сердись, идём репетировать. Тебе ещё подводку править. - завершает беседу Эльдар, вставая с рваного дивана. - А костюм то зачем гладить? - хмуро интересуется Миша тоже вставая и отряхивая чёрную ткань. - А спать на легкомнущейся ткани меньше надо!

Режиссёр бросает Мишу дуться дальше, вновь возвращается на намеченный путь, прокладывает дорожку гулких шагов по узким затемненным коридорам и, наконец, приближается к самой яркой двери помещения. На ней выписан крупный, еле вписавшийся в узкий прямоугольник двери, человек с руками труженика и глазами, полными боли и недопонимания. Человек этот цвета неясного, не то негроидной расы, не то помесь хохла с китайцем, или тем же негром, в общем странного колорита. Голова человека чем-то напоминает головы печально торчащие на острове Пасхи, руки более чем готовы держать оружие пролетариата. Но вместо него, в руках у громоздкой рисованной фигуры табличка, тоже нарисованная. Значится на ней крупными красными агрессивными буквами вовсе не соответственная буквам надпись "Раз уж пришел - живи". Эльдар чует неладное еще за несколько шагов. Из-за двери едко пахнет краской, а на двери, пересекая руку грустного человека сияющей молнией, расцвело пятно невероятной силой белизны, буквально глушащей все кругом. Эльдар не стучит, но настежь распахивает дверь широким движением. И в большие, и так почти круглые, глаза режиссёра ударяет ослепительный свет, которым будто лучится все кругом. Эльдар прикрывает глаза на миг, не веря им, а затем распахивается шире прежнего.

- Винсент, что это? - хрипло спрашивает Эльдар, ослабляя по-женски лёгкий узел платка на шее.

Винсент, в ареоле светлых кудрей, что сияли под тусклым светом лампочки, стоял с огромной кистью в руках, весь в этой сияющей неимоверно светлой, жгущей глаз белизне. Все стены, потолок, каждый миллиметр был покрыт сиянием.

- Что это, Винсент?! - все так же хрипло закричал режиссёр срываясь почти на рык, но затем вновь сползая на хриплые низкие нотки, - Что это?! Какого черта?

Винсент молчит немного, оглядывая белые стены, на которых раньше цвели картины, и пожимает плечами, а затем улыбается широко и светло:

- Это чистый лист, Эльдар Владимирович.

Эльдар стоит секунду, кажется, что даже пошатывается из стороны в сторону, а потом с громким вздохом опускается на пол. Он прячет лицо в крупные ладони и качается на месте, будто болванчик. Спина его дергается неровно. Винсент же поводит глазами, по абсолютно белой нынче комнате и, заправив кисть за ухо, садится на корточки рядом с режиссером.

- Ну, что ты, Эльдарушко, что такое? Разве плохо? Хорошо ведь очень! Ну как же ты, человек творческого склада ума, понять не можешь такие простые истины! – убаюкивающе монотонно говорит он, кладя руку на плече Эльдару.

- Винсент, Винсент, ведь было так ярко, так красиво было, а теперь никогда уже так не будет!...- тихо, вовсе не грозно, как пару мгновений назад, говорит, всхлипывая, он.

- А зачем нам, как раньше? Нам этого не надо! Ты уж пойми, Эльдарушка, не могло просто быть иначе, никак, милый! Такова жизнь, все меняется!...

Но режиссер прерывает его:

- Аньку то, за что? – и он указывает рукой на стену, где над старым мольбертом еще виден сквозь первый слой побелки тонкий контур женского лица. Виден образ губ, тонкой полоски улыбки, и смотрит сквозь белую пелену один крупный грустный глаз, карий- карий, будто янтарный, какой и был на самом деле.

- За это уж прости. Ну так я новую нарисую, Эльдар Владимирович! – и Винсент бьет себя по груди кулаком, так что кудри на его голове вздрагивают.

- Не нарисуешь ты новую. Не нарисуешь. Забыли мы ее все, забыли так скоро и не вспомним больше. Не надо ее рисовать, Винсент, лучше вовсе замажь. А то, клянусь, век на нас с укоризной смотреть будет!

- Ну что ты, Эльдарушка! Еще как надо! Все мы живы, пока нас помнят!...

- Все равно так не нарисуешь. То еще с живой портрет был, он ее еще саму видел, он теплый был, Винсент. А теперь!... Эх! Бедолаги мы с тобой! Два года, уже два года… – и режиссер, всхлипнув последний раз, подымает голову, - А ведь не так плохо! Какой размах.

- Ну так я и говорю!

Вишня

«...А это все – и час рассвета,

и сад, поющий под дождем, –

я просто выдумала это,

чтобы побыть

с тобой вдвоем.»

Вероника Тушнова

Лиза сидела у маленькой буржуйки, раскорячившейся уродливым черным пауком посреди маленькой комнатки – одной из пыльных гримерок театра, где теперь был вечный холод и пахло затхлой влагой.

И морковным чаем пахло. Горьковато, полугорько, полусладко. И на душе у Лизоньки было так же: сладко, сладко, до приторного, до того, что скулы сводит. И горько с точно такой же силой: горько так, что десна прожигает, так, что сушит рот.

Конечно, Эльдар Владимирович сказал Анне первой, да потому что, всем понятно почему. Анна сразу придумала себе прическу и тут же весело отскакал по сцене, нещадно приминая ее каблуками, танец, который придумала и, надо же, запомнила с одного раза. Но потом режиссер, конечно, сказал Лизоньке. Да не просто сказал: за руку взял, отвел в сторону, усадил на бархатное сидение в зале и сказал так тихо, будто вспугнуть боялся: «Лиза, Лизонька, ты у меня принцессу сыграешь?». Не утвердил, как обычно, а спросил. А у Лизы дыхание сначала перехватило от такого, а потом смех из самого нутра полился, звонкий живой: «Эльдар Владимирович, да как вы такое спрашивать то додумались? Сыграю! Я не сыграю, я для вас этой принцессой буду! Эльдар Владимирович, это ж боже ты мой!...». Она говорила еще долго и весело, захлебываясь в осознание, что ей дали такую роль. Режиссер спросил осторожно, все еще тихо и боязливо: «Лиза, Лизонька, а косы ты свои обстричь сможешь?». Спросил, строгий режиссер, и будто испугался своего вопроса. А Лиза пуще расхохоталась: «Эльдар Владимирович, да вы не больны ли часом? Вы такое не спрашивать должны, а говорить прямо, мол обстриги, Лизка, косицы! А я обстригу!». А со сцены отзывалась веселая Анна, если бы только не серые тени совсем бы здоровой после затяжной болезни глядела, говорила: «Болен, болен! Он и меня сегодня спросил, ты подумай: «Дорогая, - говорит. – Анна Юрьевна! Я понимаю, что роль небольшая, зато только ваша. Только ваша!» и знаешь, как глазами сверкает. Ух! Режиссерище!». На этом их прерывают. И вот от этого всего так сладко! Скоро вернется Мишка Ласко, опять начнутся вечные вопросы и будет Эльдару Владимировичу с кем поспорить. И от этого тоже сладко. Ей, Лизоньке, уже рассказали, что из Миши они сделают Медведя, у него глаза голубые, за то и зван был, тем и известен. А еще будут они Мишке волосы как-то укладывать по хитроумному, то придумала, конечно, Наталья. А Федю завтра радовать ролью будут.

Федя. Федор. И вот от этого и горько.

В комнатку стучаться, а за стуком тут же просовывается в щель совсем белесая голова Ксанки.

- Оксана, здравствуй! – радуется Лиза, а девочка облегченно выдыхает, улыбается и входит. - Холодно. – первым делом замечает гостья. - Тут еще теплее, чем во всем театре! – смеется Лизавета. - И как так то? – удивляется маленькая Ксанка, широко распахивая серые глаза. - Что, как так-то? – Лиза протягивает девочке чашку с морковным чаем, а сама плотнее кутается в платок.

Сладость вдруг совсем отступает на задний план и остается только ужасная терпкая горечь.

- Как вы так живете? Без отопления, без денег, без еды… - Ксанка прихлебывает чай и тут же давится. – Горячо… - Так то, Оксана, прописная истина: актер – самый живучий человек в мире. Захочет - в холод тепло себе сыграет, захочет - в жару умрет от обморожения. – поясняет Лиза. - Ну так то ж игра. – пожимает девочка в ответ плечами и уже осторожнее пьет чай.

Игра, конечно, игра. Все то в жизни ее, Лизы, теперь игрушечное сделалось, даже то, что не должно бы. И ведь все хорошо, только давно принятое решение гложет и спорит с дневным «сладко», да так, что грудь изнутри рвет пламенем, и ни один холод не потушит.

Елизавета приоткрывает дверку буржуйки и ерошит рудожелтые вихры пламени и черные, раскрасневшиеся угли длинной кочергой. В комнату пышет жаром и искрами, но тут же тепло растворяется в общей, вечной, кажется, мерзлоте.

- Ты почему грустная, Лиза? – тревожно и бережно интересуется гостья. - Мне роль главную дали. – безразлично выдыхает Лизавета ответ. - Так то ведь замечательно совершенно!

Это замечательно, Лизонька и сама это знает. Да только не клеится это замечательно со всем, что творится внутри.

- Нет, Ксанка, не замечательно. Не замечательно. – пожимает Лиза плечами и решается. – Я из театра уходить думала. И сейчас тоже думаю.

На лице Оксаны замирает безмолвное всепоглощающее изумление. Ксанка хочет в театр самозабвенно и слепо. Ксанка грезит театром, Ксанка хочет играть. И чем больше заглядывает она в глубину этой загадочной машины-театра, тем более хочет стать ее частью. Пусть в морозе, пусть с горьковатым морковным чаем, пусть даже без настоящих ролей и репетировать до пол ночи. Да только хочется. Не можется ей ждать, хочется прямо сейчас на сцену, под софиты, и чтобы всей там до краев выплеснуться. Слова «уйти из театра» для Оксаны невозможны.

- Да, вот так, Ксаночка. Только на роль я уже согласилась. И рада так была. А теперь, как вспомню, на что обрекаю себя, оставаясь, так дико делается. Бежать, бежать нужно! – продолжает Лиза, все тише и тише, будто сама прислушиваясь к своим словам. - От чего бежать? – хрипло спрашивает девочка. - От любви, Оксана, от любви и страданий. То есть, всего, чем является театр.

Ксанка молчит, а потом роняет сквозь сжатые губы.

- Бабушка говорит, страданиями душа совершенствуется… - Может, Ксанка, душа и совершенствуется, - улыбаясь уголком губ отвечает Лизавета, - Да только не нужно мне этого совершенства, не надобно. Счастья мне надобно. - Не надо делать мне, как лучше, оставьте мне, как хорошо. – бездумно цитирует народную мудрость девочка, потом взволнованно смотрит на собеседницу, не обидела ли, и смеется только когда слышит тихий смешок Лизы.

- Я теперь и не знаю, что делать… - выдыхает, отсмеявшись, Елизавета, поправляет косу и вновь тянется за кочергой. - Ты сыграй роль, а после этого уйди. – предлагает осторожно Ксанка. - Э, нет. Тут еще другая беда. – признается Лиза. – Я любовь сыграть, боюсь не сумею. Не смогу уже, после того, как настоящую узнала. Потому что другого – никогда!

Лиза вдруг краснеет в своей неожиданно горячности, а рудожелтые отблески огня пляшут на нее худеньком личике.

- А Федор, он?.. - Оксана запинается на имени Федор, не то от своей картавой «р», не то от стеснения и стыда.

Но Лизавета угадывает вопрос.

- Медведя играет Мишенька Ласко, не Федя. Миша ведь для этой роли взят был. Эльдар Владимирович, как глаза Мишкины увидал, так тут же его в театр и притащил, как волк овечку… - Лиза смеется, вспоминая ошарашенно лицо Михаила, когда режиссер с улицы потащил его почти тут же на сцену. – Меня он тоже на улице нашел. Подходит ко мне и говорит так хитро-хитро: «Девушка, у вас такое прекрасное личико. Мне такое и нужно!». Прямо так и сказал! - И ты тогда попала в театр? – с придыханием, как о заветной мечте, говорит Ксанка. - Нет. В театр я попала еще через неделю, когда Эльдар Владимирович «с речами», сам так этой действо охарактеризовал, подослал ко мне…

Оксана сама догадывает недосказанное имя Федора.

У самой Ксанки нет ни прекрасного личика, ни глаз. И никому то она не нужна в этом мире. Тем более режиссеру. Тем более такому режиссеру, как Эльдар Владимирович. Она вздыхает, но лишь сильнее продолжает мечтать о том, чтобы и к ней режиссер так же обратился. Уж она бы согласилась! И никого к ней подсылать было бы не надо. Она бы сама пошла! Полетела!

- Э, Ксанка! – окликнула потерявшуюся в грезах девочку Лиза. – Ты смотри: мечтай, да не замечтайся. Театр – место страшное. И Эльдар Владимирович – добрый до генеральной репетиции. Так то! А театр – это, поверь, страшно. Сладко, хорошо, светло и красиво, но, ох, страшно. Ты так заигрываешься, что и жизнь свою играть скоро начинаешь. Да думаешь еще, что хорошо играешь. Глупость! Ты заигрываешься, а когда приходит настоящая беда, настоящая боль, ты и ее, как новую роль приемлешь. Я привыкла к страданию ежечасному, как к своей роли: я вижу его и играю искусно: изгибаю болезненно брови, здороваюсь похолодевшим звонким голосом. А сама любуюсь со стороны, ну как, хороша? Хороша?

Слова Лизаветы сбивчивы и непонятны для Ксанки, но она слушает, все ловит, ловит каждый жаркий, дрожащий и срывающийся выдох. Но Лиза прерывается, будто притушивает закоптивший фитиль.

- Мне иногда кажется, Ксанка, что я умру, а он и тогда не посмотрит. Аплодировать только станет. И будет прав.

Лиза садиться на пол резким движением и долго молчит, уткнувшись подруге в колени. А Ксанка, маленькая Ксанка, гладит ее по волосам. Больше ничего. Она и не понимает, о чем толкует Лиза, слова все как-то неясны и сбивчивы, только чувствует Ксанка за ними такую страсть, боль и пламя, что спрятаться хочется. Но она не прячется, а спрашивает вновь:

- Почему же? Почему так… - она не находит слова и вновь молчит. - Безысходно? – ухмыляется грустно Лиза.

Ксанка спросила бы скорее, от чего так нечестно, но не противоречит, а ждет ответа.

- Да потому, Оксана, что актеры не умирают. В этом и сила их и слабость. И благословение, и великое проклятие. Актеры играют свою смерть. Просто одну – самую лучшую. Такую, что все верят, даже самые искушенные критики. Слез у актеров нет – вода. Горя у актера нет – есть лишь красивый монолог. И крови нет у актера…

Елизавета вновь прерывается, встает, закрывает буржуйку и в комнате тут же как-то темнее становится. Она наливает себе еще морковного чаю и тут же припадает к горячей жидкости жадными губами. А допив, говорит уверенно и весело:

- Сыграю же свой горький монолог достойно! Тащи, Ксанка, ножницы. Будем стричь мои косы!

Оксана быстро заражается Лизиной неожиданной уверенностью, вскакивает, оправляет платок на плечах, улыбается, но замирает на миг для последнего вопроса.

- А что же у актеров вместо крови? – она боится своего вопроса, но спрашивает и ждет.

Лизавета смеется золотисто и заливисто. «Рудожелто» вспоминает Ксанка слово, что сегодня так и мелькает в ее сознании. Рудожелто смеется Лиза, откидывая назад длинные тугие с кулак косы.

- Да что ты, девочка, это дураку чай известно: у всех актерок по венам течет не кровь, а вишневый сок. Самый сладкий, слаще не сыщешь!

Богородица Семистрельная

«Поздно мы с тобой поняли, Что вдвоем вдвойне веселей. Даже проплавать по небу, А не то, что жить на Земле.»

Ольга Фокина «Звездочка моя ясная»

- Раз, два, три и раз! Раз, два, три… - спокойно отсчитывала Анна, выбивая мерный ритм невысокими каблуками и обтянутыми коричневой кожей носками туфель прямо по занозистым утоптанным доскам сцены.

Она заложила руки за спину, сомкнув их плотно в замок и, закусив губу, продолжала учить несложное движение.

- Раз, два, три, прыжок, раз, два, три, поворот. Поза. Заново. – она спокойно выводила слово за словом, фигуру за фигурой, с шершавым звуком разворачиваясь на каблуках, оставляя на дощатом настиле еще одну отметину. – Раз, два, три, нужно тянуть носок, раз, два, три, Эльдар убьет меня за следы каблуков на сцене. Заново.

Анна осторожно стирает капли пота со лба рукавом, вновь закладывая руку за спину. Тепло, приятно льющееся по коже под кофточкой от беспрерывного движения, кажется невероятным и невозможным в зимнем театре, так слабо отапливаемом. Анна опустила глаза в пол, изучая пряжки на коричневых носах, и совершенно не видит темную фигуру у бокового входа в зал.

Режиссер стоит, спокойно опершись плечом на широкий арочный проход, и тяжело оттягивает пальцем тугой воротник хлопковой рубашки. Эльдар тихо спрятался в полутьме, заставляя себя молчать и просто смотреть на фигуру, движущуюся в световом пятне, пока теплые глаза режиссера не вылавливают кудрявую голову кого-то постороннего по ту сторону небольшого зала. Второй человек стоит в симметричном проеме всего в нескольких десятках кресел от Эльдара, так же как сам режиссер освещенный лишь слабым лучом со стороны сцены, где слышались ритмичные шаги и тихое «раз, два, три, тянуть носок, раз, два, три, поза. Заново.». Кудри качнулись, а голова незнакомца резко повернулась, ловя внимательный взгляд со стороны. Эльдар тут же узнал Федьку, острый, опаляющий взгляд сквозь тьму. И укол ревности где-то между ребрами он тоже узнал. Копируя движения актера в противоположном проеме, опасно шагнул вперед, давая желтым лучам осветить лицо, и увидел грустную улыбку напротив, сомкнутые губы и палец прижатый к ним. Через миг актер вновь отступает в тень, а режиссер наоборот выходит в слабо освещенный зал, чтобы тихо опуститься в одно из некогда ядрено-алых кресел.

Теперь Эльдар хочет привлечь внимание танцующей на сцене девушки, но Анна не поднимает глаза вовсе, лишь следя на кончиками туфель и темными чулками, глядящими из-под недлинной клетчатой юбки. Волосы Анны убраны так, что на лоб спадает лишь завитая от влаги челка.

- Раз, два, три и раз, два. Поворот! И раз, два, Эльдар точно убьет меня, поза. Заново. – девушка оставляет явную вмятину притопом ноги, вновь занимая исходную позицию. Дыхание ее представляет собою наилучший образец стаккато: отрывистое, резкие выдохи срываются с губ словно выстрелы.

- Не убью. – шепчет Эльдар тихо, а затем встает между темными рядами громче окликая актрису, - Анна Юрьевна! Аня, вы передохнули бы перед репетицией!

Анна вздрагивает, останавливается, пряча одну ногу на другу, руки быстро сцепляет в замок спереди, с секунду ищет глазами говорившего и, натыкаясь на теплый взгляд, отвечает:

- А от чего мне отдыхать, Эльдар Владимирович? Чай не делали еще ничего. К тому же холодно невероятно, совершенно не понимаю, как это вы в одной рубашке?..

Режиссер улыбается, и лишь потом вдруг замечает весь холод, что стягивает кожу.

- Сам не знаю, от чего я такой морозоустойчивый стал. – улыбается Эльдар, а потом смущенно, будто это несомненно его вина, обещает, - Я попрошу, чтобы топили лучше, обязательно попрошу. - Ничего страшного, Эльдар Владимирович! – смеется в ответ Анна, спускаясь со сцены, мелодично цокая низким стертым каблуком, - Активнее скакать будем!

Они оба смеются, посылая смех через пять, или больше, рядов, а потом одновременно замолкают. Эльдар невольно глядит влево, где еще минуту назад в проеме стоял человек. Теперь там только тьма.

- А сколько до репетиции осталось? – нарушает первой тишину Анна.

Они стоят далеко от друга, так что говорить приходится так, как обычно говоришь в зал: глубоким, гулким звуком, закрытым фактически, но метафорически более чем открытым для всех.

- Время, время… - тянет режиссер, сдвигая манжету на руке и вертя съехавший кожаный ремешок,- Минут пятнадцать еще будет.

Вновь виснет тишина, хотя оба знают, что сказать. Первой вновь заговаривает Анна, делая еще пару шагов к боковому проходу.

- Может чаю выпьем?

- Может.

Зал остается холодным и гулким, пустым, когда два человека покидают его, забирая и единственное тепло. Свет уже не кажется таким широким, задевая лучом лишь сцену и первые ряда, но не арку, где до сих пор сидит актер.

Через пятнадцать минут он, конечно, выйдет на сцену и будет весело бравировать, импровизировать, нарушая порядок репетиции и путая Шварцовские строки, но сейчас он сидит на полу, спрятавшись от посторонних глаз, и сжимает похолодевшими руками русые кудри.

***

Эльдар перенес читку на еще десять минут и пошел к выходу и, забрав оттуда женщину в меховом полушубке, что пробурчала зло «Центральное отопление для слабаков!», прошел в зал, по дороге зажигая везде свет.

Анна осталась допивать чай в одиночестве, пока не стеклись к ней в хмурую курилку подтягивающиеся к репетиции актеры и актрисы.

Федя вышел из зала быстро и ловко, привычно уже, натягивая улыбку на лицо и добывая одну из двух половин сломанной сигареты из нагрудного кармана.

***

Небо зарделось грейпфрутовым заревом, когда Миша снял левый ботинок. Потом снял медленно правый и, перепрыгивая через мокрые пятна от ботинок сослуживцев, прошёл в просторную залу.

- Мишенька! Здравствуй, дорогой! - послышался голос режиссера и тут же сам Эльдар Владимирович показался из-за тканевой перегородки на сцене.

Мишенька даже испугался резкому оклику, вздрогнул и тут же зарделся собственной глупости.

- Здравствуйте, Эльдар Владимирович!

Тут же из-за той же перегородки показалось женское лицо, подозрительно похожее на скуластое большеглазое лицо режиссера.

- Это кто? - вопросительно подняла брови женщина, заправляя за ухо тусклую, но когда-то так же тепло русую, как у Эльдара Владимировича, прядь. - Мишка. - улыбнулся до ушей режиссёр, а Миша ещё больше отчего-то сконфузился. Эльдар же прибавил, вовсе вгоняя актера в краску и недоумение, - Медведь.

Женщина шагнула из-за ткани, оправила по-мужски плечистый пиджак и прищурила крупные глаза. Скомандовала: - Чуб убрать, глазки подвести и будет прекрасно.

Миша оторопел, так и стоя на другом конце зала. Оторопел, но тут же возразил.

- Это не чуб! - и тут же, почти обиженно добавил, - А так я, что, не прекрасно?

Эльдар переглянулся с женщиной и оба синхронно прыснули, невероятно похожими движениями прикладывая руку тыльной стороной к губам.

- Так ты - прелестно, а нам нужно, чтобы было прекрасно. – пояснила загадочная гостья. - А зачем?

Женщина выдохнула и будто бы недовольно прищелкнула языком.

- Распустил ты братец работничков!

Братец, ну, конечно, братец! Миша мысленно хлопнул себя по лбу, но на деле прошёл быстро по боковому проходу зала к сцене. Конечно, женщиной была старшая сестра их режиссера, Наталья Владимировна. Старшие актеры знали ее хорошо, Миша видел впервые, но корил себя за глупость.

- Эльдар Владимирович, я, конечно, Миша, но почему же медведь? - почти обиженно спросил актёр. - А это, мой дорогой Миша, ты узнаешь сегодня на читке. - режиссёр таинственно поднял и опустил брови. - Но чуб мы уберём. - Это не чуб! - Не спорь с режиссёром. - окликнула Мишу Наталья Владимировна. - Сказано, чуб, значит чуб. Сказано убрать, значит убрать. - А куда убрать то? Совсем, что ли? - уныло и покорно спросил Миша. - Ну как, убрать? Вниз причесать, чёлочку сделать, кудри, чтобы вились красиво так. - пояснил спокойно режиссёр и тут же наклонился к актеру у сцены, разглядывая его кудри, вьющиеся высоко над лбом. Эльдар Владимирович потянул один завиток, прилаживая его на лоб. - Так как-то. Мишка поморщился. - Эльдар Владимирович, отпустите, больно. И так попортите мне... - он наконец свободно откинул волосы, - Попортите мне чуб. - Можно ещё в чёрный выкрасить! - предложила Наталья. - А вам и так недостаточно черно?! - взвился вновь Миша. - Ласко! - рявкнул режиссёр, а Мишеньке пришлось заткнуться. - Надо будет - в цвет чёрного неба выкрасим, надо - выбелим к чертям.

Когда режиссёр использовал его фамилию с правильным ударением, это значило, что заткнуться пора. Лаской Мишу называть начал неугомонный Фёдор. Сначала ударение в его фамилии просто перекочевало на первую «а», а потом, маленькими шажочками, Миша Ласко превратился в штатную ласку. То было понятно: тонкий, гибкий, темненький, Миша вовсе не напоминал медведя, но маленькое пушное существо гибкое и блестящее.

- Ласка, - смягчился Эльдар Владимирович. - Ты не кипиши пока. Мы ж тебя не просим плясать в женской юбке... - Пока не просим! - угрожающи уточнила Наталья Владимировна и Мишка передернул плечами. - ... Просто волосы к спектаклю отрастить и уложить. Будешь прекрасен! - А зачем? - повторил давнишний вопрос актёр. - Ну как же, подумай, где нам нужен красавец на главную роль, да к тому же Медведь?

Миша открыл рот, да так его и захлопнул. Медведь? Главная роль? Дух перехватило.

- Ой, Миша, ну не хлопай ты своими прекрасными глазами, дурак дураком выглядишь! Ушами тоже не хлопай и рот не разевай. - Это что же, - медленно начал Мишка, стараясь не моргать после замечания режиссера вовсе. - Это ж получается Шварц? Это ж получается «Обыкновенное чудо»? - Ну и стоило спрашивать? - И это я буду Медведем?! - радостно воскликнул Миша. - Нет, принцессой.

***

Актеры бодрятся, но через несколько недель репетиций становится явно видно, что что-то не складывается. Репетиция идет бурно и почти весело, но каждого прожигает до костей холодом.

Сегодня Наталья обещала впервые дать актерам порепетировать в костюмах, пока без грима, но все идет так туго, через сцены, как через заросли диких кустов, продираться так сложно.

Миша остановился окликнутый режиссером.

- Ласка шаг назад и руку выше. Дмитрий Николаевич, ты конечно великий актер и не мне тебе, но я умоляю не тереби ты свою корону, положи уже хоть куда.

Актер кивает, водружая корону, полагающуюся по роли, обратно на лысеющую голову.

- А почему? – интересуется Миша, не делая шага, о котором его просили. - Что, почему? – почти сердится режиссер. - Почему обязательно нужно шаг в сторону? - Потому что я так сказал! – рявкает Эльдар, цепляя двумя пальцами переносицу.

Винсент на миг тишина, но в этой тишине Винсент, творящий на заднем плане огромное круглое нечто, что он сам охарактеризовал, как луносолнце, наклоняется к Мишке и пытается шепотом пояснить:

- Потому что когда я дорисую… - Винсент, помолчи! – снова кричит Эльдар Владимирович.

Сегодня на площадке нет Ани. Она отпросилась на несколько репетиций и Эльдар никому не признается, за какой надобностью. Но без Ани как-то еще тяжелее: когда она здесь, она притаскивает медовуху, разливает ее всем в перерывах, Федор, смеясь, зовет ее всемилостивой. А главное, Эльдар Владимирович при ней тут же становится каким-то мягким и улыбчивым.

Сегодня репетиция шла даже туже, чем обыкновенно.

- О чем играем, господа? – требовательно вопросил режиссер.

Все актеры замялись, никому не хотелось нарваться на злость режиссера вновь.

- О любви? – подает первой голос Лиза. - Тьфу! – жестко прерывает ее Эльдар Владимирович. – Сахар в шоколаде! - Ну, ты не прав, Эльдар, - откликается с заднего ряда Наталья. – Ты не прав. Не «тьфу», а о любви и есть. - Спасибо, Наталья Владимировна! – улыбается широко Лиза. - Если я не соглашаюсь с братом, Лизавета, это не значит, что я соглашаюсь с тобой. О любви и не только… - А о чем еще? – искренне интересуется Миша.

Федор уже открывает рот, но ловит на себе скептические взгляды всех абсолютно актеров. И легкий подзатыльник Татьяны Себстьяновны. Приходится быстро корректировать шутку на менее откровенную.

- Вырастишь - узнаешь!

Актеры держатся с секунду, а потом все равно смеются, тише, громче. Миша надувается в искренней обиде.

- Мишь, ты губу закати обратно. Ты все же красавец – герой, негоже с такой миной ходить. – продолжает шутить Федор.

Миша был всего на год младше Федора, почти совсем не был младше Анны и даже превосходил возрастом Лизу. Словом, находился в примерно одном возрасте со всеми молодыми актерами. Миша никогда не пытался казаться маленьким и не хотел быть таковым в чужих глазах, но на «вы» и по имени-отчеству его никто не называл, да почти все улыбались на его постоянные вопросы, словно на вопросы неразумного дитя.

Мишка обижался, но не сильно, почти нет. Режиссер, он это давно заметил, на «вы» и по отчеству звал только старших актеров, и то лишь порой, да Анну Юрьевну, потому что… Миша не хотел лезть в их дела.

Зато, Миша очень обижался, когда все вдруг начинали называть его, как сговорились, на перебой, красивым. Мишенька не считал себя красивым. Когда Эльдар Владимирович, гуляя по городу в компании Федора, будь он не ладен, Елизаветы и Татьяны Себастьяновны, впервые встретил Мишу и обратился к нему с веселой, стоит признать, слегка пьяной фразой «Вот такие глазки мне и нужны!», Мишенька почти ударил в челюсть своего будущего режиссера. Миша никогда не думал, что глаза его кому-то нужны: серые и серые. А тут-то выяснилось: голубые! стальные! как грозовое небо! Миша ненавидел, когда все говорили про его красоту.

Эльдар Владимирович тяжело встает со своего места.

- Наталья, иди готовь костюмы. – бросает он тихо, но его сестра тут же поднимается и уверенно выходит из зала.

Режиссер молчит еще немного, а потом, широко взмахнув рукой, заявляет:

- Баста, господа актеры! Баста. Завтра Анна придет, тогда и будем репетировать. А пока костюмы.

Лиза, Лиза недавно еще щеголявшая длинными, ниже пояса, светлыми, как пшеничные колосья, косами теперь смотрелась непривычно и как-то озябши с пышными, куда пышнее и, кажется из-за длины, гуще, чем ранее локонами, еле касающимися плеч. Но сложно сказать, как шло ей синее, выше колен платье и белый пушистый платок из козьей шерсти, что принесла из дома Наталья Владимировна. Женщина гордо любуется своей работой – прекрасным костюмом, собранным буквально из ничего. Потом Лизонька переодевается в темный приталенный костюмчик и, конечно, черное, почти лиловатое, платье, расшитое мелкими цветными бусинами, тусклыми и матовыми.

- Красавица, Лиза! – радуется режиссер, поворачивая Лизавету и так и эдак, поправляя легкую ткань.

Лиза привычно повинуется легким, но властным рукам, пока вся труппа гудит «Красавица! Красавица!»

На Дмитрии Юрьевиче костюм короля, простой, тоже синий с черным, смотрится просто, но как-то правильно.

А вот с Мишкой тут же возникают проблемы. Эльдар Владимирович критическим взором окидывает актера, и на первый взгляд все в порядке. Мишка, даже причесанный подобающей, стоит в черном подобии кафтана, в высоких темных сапогах, гордый, красивый.

- Нет, господа, это так не годится. – цокает Эльдар языком. – Нет. - Что не так то? – интересуется Миша, которому вполне нравится черная приталенная одежда. - Воротник надо отрезать. Этот ужасный высокий воротник! Чай у нас не древняя Русь… - сердится режиссер. - Отрежь. – пожимает плечами его сестра и подает Эльдару ножницы.

Миша вздыхает недовольно, но тоже повинуется властным рукам, садиться на пол так, чтобы Эльдар мог спокойно откромсать резкими движениями плотную черную ткань.

- Уже жить можно! – радуется режиссер. – Теперь пуговицы откроить и укоротить полы к черту. А то, честное слово, фигня какая-то! - И вовсе не фигня. – возражает Миша, но все успевают уже переключиться на Федора.

Федору идет синий, яркий сюртук и убранные назад, зализанные волосы. В нем тут же просыпается что-то очень колкое, злое, министро-администраторское.

- Хорошь, чертяка! – улыбается Эльдар Владимирович, скрестив на груди руки. – Только вот эту блестящую канву уберите. - Уберу. – соглашается спокойно Наталья. – Все?

Эльдар задумывается на миг. Окидывает взглядом немногочисленную массовку, улыбающуюся Татьяну Себастьяновну в зеленом, охотника в тирольской почти шапочке и остается довольным. Но потом, посмотрев на себя (сам он в простом длинном, с намеком на халат, одеянии волшебника, которое возможно халатом и было когда-то в прошлой жизни), хлопает по лбу:

- Покажи мне хозяйку! - А-а-а… - тянет Наталья и добывает тепло-коричневое платье с клетчатым передником и желтоватым, будто старым, кружевом. - Анне понравится? – не то спрашивает, не утверждает режиссер. - Анне понравится! – радостно ухмыляется в ответ Федор.

Эльдар взметывает острый взгляд, готовый кинуть в ответ актеру что-то резкое и злое, но останавливается.

- Ну, значит теперь все! – подытоживает примерку он.

***

Репетиционные дни идут медленно, слипаясь в одну череду, словно снежные комья, которых сейчас полно за окном. В театре становится только холоднее и холоднее, а вместе с тем печальнее и, отчего-то тише. Буржуйки уродливыми пауками распластались по гримеркам, залу, курилке, плетя паутины тонкими струйками дыма. Щели в окнах заклеили бумагой, а особо опасные замуровали поролоном и какими-то вовсе ненужными тряпочками. Единственным утешением было электричество, которое неожиданно давно никто не выключал, так что стратегический запас свечей оставался неприкосновенным. Только порой свечку другу зажигали в курилке за вечерними посиделками. Винсент жил в театре, не отрываясь от своих дорогих декораций, с которыми на этот раз художник истинно размахнулся; Эльдар Владимирович тоже, кажется, стал оставаться на ночь в театре, но достоверно знать об этом мог только Мишка, что наигранно тайно жил в одной из гримерок уже месяц, с тех пор, как поссорился со своей хозяйкой, не сумев заплатить за комнату. От таких постоянных жильцов в театре делалось будто теплее и уютнее, и порой, приходя утром раньше всех, можно было встретить в курилке совсем еще заспанного Ласко и украсть у него дармовую чашку чая и сигарету, пока их хозяин ничего не соображает. Но, приходя рано, ты так же рисковал разбудить Эльдара Владимировича, что было чревато самым разнообразным спектром неблагоприятностей.

Сегодня все не заладилось почти с самого начала. Если говорить точно, то с того момента, когда Лиза, еще не начав сцены, уронила шпагу. Актеры, сидящие теперь в зале, наблюдали за Лизаветой и Мишей с нескрываемым сочувствием. А тем временем, каждому хотелось на сцену: да, в этом было и желание каждого актера чувствовать под ногами не любой другой пол, но дощатый настил сцены, но более всего было сейчас в каждом актере желания согреться, проходя сцену хоть тысячный раз. Только и на сцене не было теплее.

- Вы бредите! – Лиза отворачивается, уводя взгляд от Миши, скрещивая на груди руки и прячась, прячась, прячась. - Очень может быть. Я как в тумане. – Миша опускает голову на сложенные руки, но тут же вздергивает взгляд на принцессу, ловя каждую частичку этого света, ее света жадными глазами. - Отчего? – Лиза вздергивает острый взгляд на своего визави, но ловя ответный, прячет глаза. Миша не отводит взгляд от принцессы, поднимается и делает шаг к ней, она, чувствуя спиной движение, шагает вперед. Миша делает еще шаг, Лиза тоже, убегая от партнера. Миша совершает странной, неопознанной, слишком резкой, слишком невероятной силы рывок вперед, Лиза лишь делает еще шаг, упирается в большой, ужасно большой, неизвестно откуда взявшийся, но сразу нашедший свое место в спектакле глобус, и резко оборачивается, встречая тут же слишком близкие теперь глаза партнера. «Как он умудрился подойти так резко? Я думала, что успею еще на глобус посмотреть и только потом, на следующей реплике вскинуть взгляд, - думает Лизавета, потом одергивает себя. – Не о том думаешь, не о том… Чувство, чувство, где мое чувство? Не о том…»

- Я ехал и ехал трое суток, без отдыха, без дороги. Поехал бы дальше, но мой конь заплакал, как ребенок, когда я хотел миновать эту гостиницу. - От кого же бежали вы, как преступник? - От любви.

Лиза вздрагивает вся, будто прошибленная током. Теперь не принцессе уже, но ей самой хочется шагнуть еще назад, еще назад, вон со сцены, вон отсюда, но вместо этого она произносит следующую реплику.

- Не верю я в эти глупости! – тихо, хрипло, в зале, наверное, и не слышно. - Стоп! – гремит Эльдар так, что слышно не только в зале, но, наверняка, и на улице. – Господа, ну это какая-то фигня. Даже не фигня, а что похуже. Я тебе потом, Миша, расскажу, что вы только что тут мне изволили наворотить. - А мне? – робко подает голос Лиза, и тут же понимает, что зря, когда взгляд режиссера перекидывается на нее. - А при девушках я так не выражаюсь. – припечатывает Эльдар Владимирович. Потом выдыхает и продолжает спокойнее. – Лизонька, честное слово, ты какая-то не живая. Ты не мечись, выбери себе эмоцию и играй ее, а то как-то тебя совсем переклинило. Миша, сядь левее, убери ты свою бабскую мягкость, ты мужик, ты медведь: если шагаешь – шагай уверенно и четко, если сжимаешь кулак, то так, чтобы ногти в ладонь врезались, а не вот это вот! - Эльдар Владимировичи, ну вы хоть убейте, это моя пластика, я не могу ее изменить! Это сам я такой! – злиться Миша.

Миша злиться и смешно, и страшно: он начинает активно артикулировать и все лицо его превращается не то в гримасу, не то в злой, действительно злой оскал. Верхняя губа дрожит, оголяя зубы, брови сползают совсем низко, а глаза узятся в щелки, как у зверя перед броском. И когда Мишка просто так злиться – это смешно, а когда по-настоящему – уже страшно.

- Значит должен стать не таким! – отвечает режиссер, вставая актеру навстречу. - Я не могу просто взять и поменяться весь в один миг! - На то и актер, что должен мочь! – рявкает Эльдар в ответ. - А я не актер! Вы меня сами сюда притащили, спрашивается зачем, если я такая бездарность! - Зря, получается!

Мишку этой фразой точно по лицу бьет. Он отшатывается назад так же, будто его ударили: сначала в разворот идет голова, кривиться красивый обычно рот, голова отходит назад, а за ней, с опозданием, все остальное тело. Миша стоит миг, заносит руку к лицу тыльной стороной, то ли защищаясь от следующего удара, то ли готовя свой, и срывается с места.

- Стоять, Ласко! – гремит Эльдар. – Тебя никто не отпускал!

Как ни странно, Миша останавливается, гордо выпрямляет спину и с выдохом опускает плечи. А оборачивается обыкновенным Мишкой: слегка обиженная мордочка, сведенные брови и подернутые почти незаметной влагой глаза.

- Федор, на сцену. Король на сцену. – тоже спокойнее командует Эльдар. – Со слов Федьки «Я спрашиваю: значит, я ваш жених теперь? А она отвечает…», поняли?

Актеры дружно кивают.

Федор сидит на мастерски изготовленных перилах декорационной лестниц легко и залихватски: полы его сюртука откинуты назад, волосы просто убраны в хвост, чтобы не мешались. Федор – весь движение, даже, когда не движется. Движение, напор, вихрь. Он легок, а на всем лице – губы, глаза, скулы, щеки, каждая морщинка – играет улыбка. Но Лиза, которой не дали времени переодеться в платье для последующих сцен, ловит нервно дрожащие пальцы актера взглядом. Замечает, что и Федор весь на иголках.

- Я спрашиваю: значит, я ваш жених теперь? А она отвечает: что же делать, если вы подвернулись под руку. Гляжу - губки дрожат, пальчики вздрагивают, в глазах чувства, на шейке жилка бьется, то-се, пятое, десятое!..

Лиза, теперь стоящая за кулисами, и впрямь вся захлебывается и нежданно волной противоречий, и желанием заплакать вот прямо сейчас, и ненавистью к самой себе, что не может ничего сыграть нормально, и к Федору, что…

- Обнял я ее, следовательно, чмокнул в самые губки…

Лиза вздрагивает и пятится. Она не выйдет на сцену.

- Замолчи, убью! – Мишка звучит не зло, но отчаянно. - Молодец, Мишка, верю… - доносится из зала. – Почему ж тебя доводить каждый раз приходится, чтобы ты что-то нормально сделал?

А Лиза не видит уже ничего. Она сидит на камне, которым придавлена ткань кулисы, и медленно стягивает с волосы берет, которым были прикрыты ее локоны. «Э, нет. Тут еще другая беда. – вспоминает Лизавета свои собственные слова. – Я любовь сыграть, боюсь не сумею. Не смогу уже, после того, как настоящую узнала. Потому что другого – никогда!». Наверное, она плохая актриса, раз не сможет, наверное, она и не актриса вовсе, если вот так срежется. «Медведя играет Мишенька Ласко, не Федя. Миша ведь для этой роли был взят…». Не Федя. Может и слава богу, что не Федя. Федор, он играет чертовски хорошо, он так сыграл бы, что она поверила бы, поверила бы, что…

- …Чувствую, чувствую смутно-смутно - случилось что-то неладное, а взглянуть в лицо действительности - нечем...- голос Дмитрия Юрьевича, неожиданно знакомый и теплый среди всего, что теперь окружило Лизу, доносится до нее спасительным канатом. - Папа! Папа! – она вылетает на сцену и с секунду ей кажется, что она ничего и не играет. А потом смотрит, неожиданно, не на Мишу, как это положено по мизансцене, а на Федора, да прямо в глаза, и оказывается вдруг снова здесь и сейчас. – Добрый вечер, папа. А я замуж выхожу.

Только после этого она ловит злой взгляд Миши, и не поймешь, злиться это Медведь на принцессу, или Ласко на нее, Лизоньку.

- За кого, дочка? - Вот за этого. – Лиза смотрит на Мишу, стараясь не отвести взгляд, но указывает на Федора и, точно так, как предписано, резки порывистым движением зовет к себе. - Подите сюда! Дайте мне руку.

Эльдар молчит и наблюдает за актерами на сцене. Внутри головы его уже последний час посменно дежурят профессиональный режиссер и просто самый обыкновенный, более того, на свое горе, до ужаса альтруистичный человек. Эльдар смотрит на Лизу и видит, как та то замирает, то вспыхивает. Режиссер твердит: «Врет! Врет! Может ведь лучше, куда лучше, ан нет, врет!», а человек невольно вспоминает, какого это холодеть и вспыхивать, когда она глядит, или, того хуже, улыбается.

- … Будьте моей женой! - Не отвечайте ему!

Эльдар выдыхает и достает из кармана черный коробок спичек и тонкую, немного влажную сигарету, потом ослабляет платок на шее.

- Стоп! – он чиркает спичкой и долго в тишине прикуривает. Он не курил в зале уже очень, очень давно. – Федор, не плохо. Дмитрий Юрьевич, как не странно, мягче. Миша… потом. Лиза!

Лиза вздрагивает и шагает на авансцену.

- Лизка, ты его любишь? – прямо спрашивает Эльдар, подходя к краю сцены. - Кого? - Медведя, кого еще?

Лиза медлит, сама не зная почему.

- Я на него сержусь. – наконец выдает она вердикт. - Вот! – вскрикивает Эльдар, а актеры вздрагивают. – Вот! А должна любить! Так любить, чтобы до боли, до зубовного скрежета, до отчаяния. - Я так и люблю… - шепчет Лиза, но ее слов никто не замечает, на Елизаветино же счастье. - Надо, Лизка, как хочешь, но нужно тебе нашего Мишку полюбить, его полюбить, глаза его полюбить, вопросы его полюбить, споры его полюбить, всего его полюбить. Хотя бы на два часа действа. Поверь, это не так сложно, как кажется! Все, разошлись с глаз моих долой. Перерыв.

Актеры грустно бредут, кто куда. Основная толпа тянется в курилку, а Лиза, кинув пару слов девушкам, идет за чайником. Чувствует она себя крайне раздавлено и смято. Становится еще холоднее, так что поверх мужского костюмчика, она накидывает быстро темный и большой, как ночное небо, драдедамовый платок и прячется в нем с головой. Привычным движением хочет оправить косы, но находит на их месте только пустоту, от чего становится еще больнее, еще холоднее, еще противнее от самой себя. Лизавета находит чайник почти вслепую, не подымая глаз, второй рукой собирает чашки, что украла вчера из общественного пользования, а когда оборачивается, видит в дверях черный силуэт.

Миша стоит, прислонившись к косяку и болезненно сведя плечи. Сначала, он и впрямь кажется вовсе черным, а потом Лиза угадывает усталое лицо. Мишка осунулся с тех пор, как пришел в театр, похудел и как-то заострился. Лиза увидела своего партнера по стольким сценам впервые именно так – в профиль. Густые сведенные брови и прикрытые глаза, опущенные плечи и бесконечное ощущение чего-то неземного. С тех пор, с первого знакомства в шумном, пропахшем дымом и плохой выпивкой кафе, Михаил стал просто Мишкой, привычным, теплым, добрым, и неземная аура, не то ангела, не то демона, вовсе сошла на нет, напоминая о себе лишь иногда. Сейчас Лизе хотелось только одного: уткнуться в Мишино плече, выложить все, как на духу, и разреветься.

- Миша? Мишка, ты зачем здесь? - Лиза, - поднимает Мишка глаза, - Лиза, ты только скажи прямо, не надо меня жалеть, я плохо играю?

Лиза даже давиться заготовленной уже фразой. А потом начинает смеяться, нервно, но с каким-то облегчением.

- Почему ты так решил, дурак? – выдыхает она с улыбкой. - Потому что ты… - Миша не умеет еще рассуждать о таких вещах просто и вслух. Отчего-то он быстро заливается румянцем, будто говорит что-то действительно страшное, запретное, упаси бог, неприличное. – Потому что ты не можешь полюбить меня. Потому что тебе явно неудобно со мной на площадке. Потому что Эльдар Владимирович сказал, что зря взял меня в театр, а я, что бы ни говорил, хочу, так хочу… Потому что…

Лиза все еще смеется. Не то самой себе и своей глупости, не то Мишке, его сбитым словам и упорной уверенности, что все проблемы берут начало именно в нем, что он всему виной. Елизавета смеется, ставит опять чайник, чашки, расстилает драдедам на скамеечке, садиться и не жестом, только взглядом приглашает Мишу тоже сесть.

Миша пристраивается на самый краешек.

- Не смотри на меня, ласка, так виновато. – Лиза пытается говорить серьезно, но снова срывается на смех. – Нет тут вообще ни в чем твоей вины, а когда ты так смотришь, еще смешнее… Господи, горе ты мое, глаз не вырони!

Только после этой фразы Мишка отводит взгляд и глаза его сужаются до размера вполне умеренных пятикопеечных монеток, а не блюдец, как ранее.

- Так я не плохо играю? – спрашивает он вновь, и в черты его снова возвращается наглая, мягкая, кошачья почти, ласочья уверенность. - Ты великолепно играешь! – заверяет Мишу Лизавета. - Тогда почему ты, почему Эльдар Владимирович?... - Ну, выбирай, на который вопрос отвечать сначала. – Лиза улыбается, но вспоминает, о чем ей предстоит говорить и нервно теребит в руках кружку, проводит пальцами по колотому краю, по стершейся почти розочке внешней стороны, по чайным многолетним разводам внутренней. - Давай сначала на тот, на который проще. – поразмыслив, приходит к компромиссу с самим собой Ласко. - Ох, - вновь усмехается девушка. – Я не знаю, который для тебя проще. Ладно. Эльдар Владимирович…

Миша весь обращается в слух. Ему очень нужны ответы, нужны давно и на так многие вопросы. Во – первых, он в театре совсем недавно, меньше всех, а во-вторых самому додумывать ответы ему не нравится – велик слишком шанс прошляпиться.

- Эльдар Владимирович он гадости говорит не со зла, а от любви к нам всем большой. Он, Мишка, сам еще молодой совсем, ему самому бы сейчас бросить это все, на Аньке наконец жениться, квартирку купить…

Глаза Мишкины снова принимают размеры блюдец.

- Так он и Анна?... - Да все кругами ходят… - улыбается Лиза тихо и вымученно. – Всем все уже ясно, а они почему-то, как школьники, круги наворачивают. По крайней мере, мне так кажется.

Последнюю фразу Лиза решает добавить после маленькой паузы: все же она прекрасно осознает, как сильно в ней желание поскорее решит вопрос с Анной… Гадость какая! Как ужасно звучит. Но Елизавета привыкла уже к своей внутренней черноте, что твердит: «Чем быстрее Аня и Эльдар Владимирович все решат, тем быстрее Федор все поймет. И будет мне счастье».

- Так вот, - переводит Лизавета быстро тему. – Даже если он гадости говорить будет, ты не думай. Ты ему нужен, он знаешь, как за тебя тогда уцепился? - Знаю, - улыбается Миша неожиданно слабо и застенчиво. – Я там был. Просто… - Что? - Просто я очень боюсь, что Эльдар Владимирович поймет, что я тут не нужен, что я бесполезный, что я не актер, что… - Ой, Мишка! А кто этого не боится? И все понапрасну.

Миша улыбается на это уже уверенно, обоими уголками губ, показывая ямочки на щеках. Лиза радуется, что разобралась с одной проблемой.

- А ты? – тут же напоминает ей собеседник о второй. - А тут уж точно, слава богу, не в тебе дело. Даже наоборот: жаль, что не в тебе.

Миша хмурится. А Лиза смеется: нашелся все же в театре человек, который не знает. Все ведь знают: Анна, Эльдар Владимирович, Ксанка, остальные актеры, Винсент, сам Федор. А Мишка, ну надо же, не понял.

- В Федоре дело. – выдыхает Лиза быстро и шепотом. - В Федоре? – Миша переспрашивает, а потом замолкает. – А-а-а… - Ага. – коротко кивает Лиза.

Мишка сидит минуту, опустив глаза в пол, а потом вздергивает точно так, как вздергивал, говоря Федору «Замолчи, убью!». А потом обнимает Лизу, позволяя той, наконец, позорно разреветься. Лиза не плачет, именно ревет: некрасиво, со всхлипами, краснея и кривя рот. Эльдар Владимирович, конечно, по головке не погладит за мокрые соленые пятная на костюме, ну да что ж поделаешь. Эльдар Владимирович он поймет, он должен понять, а если не поймет, то ему можно, потому что он такой. Ну, такой!

- И ты туда же… - бережно шепчет Миша, а Лизавета, наверное, впервые ощущает явно, что Мишка не сильно, но старше ее. – Что ж вы все, горемыки несчастные, страдаете. Эльдар Владимирович с Анной страдают. Федор из-за них страдает, а ты, получается, из-за Федора. Что же вы все такие несчастные, горюшки мои, даже неудобно среди вас счастливым быть… Эх, Лизка, не плачь. Федор он, конечно, мерзавец тот еще, но если действительно он тебя достоин, он поймет. А если нет, то и к чертям его. К чертям? И то верно, к чертям… - Я справлюсь, я справлюсь… - всхлипывает Лизавета. - Конечно, ты справишься! Потому что ты невероятная! Потому что ты самая лучшая актриса. Ты все сыграешь. Ты со всем справишься. Горе ты мое луковое! Ты прекрасная, мы все прекрасные, и все у нас, у вас, у тебя будет хорошо. А если он, - Мишка произносит «он» зло. – Это не понимает, то тебе он не нужен. Не нужен, не нужен… Не нужен такой, что плакать заставляет…

Миша говорит еще что-то убаюкивающее, а Лиза успокаивается постепенно, несколько секунд еще молча дышит запахом своих слез, пропитавших Мишкин рукав, а потом вздергивает лицо.

- Я очень красная? – тут же спрашивает она. – У-у, как стыдно… - Ничего не стыдно! – возражает Мишка. – Я сам дурак, тоже тут развел нюни, а ты просто… - Я очень красная? – прерывает его Лиза. - Сейчас пройдет.

Они выходят в курилку с чайником и чашками: Лиза, плотнее укутавшись в драдедамовый платок, Мишка с невидным вовсе мокрым пятном на плече. Оба с кучей совсем новых мыслей.

***

Миша быстро углубляется в маленькую книжку, обернутую в кусок не то газеты, не то просто старой и грязной бумаги, и оторвать от чтива его не получается очень долго. Курилка гудит мерным разговором всех со всеми и не ясно, о чем. Если прислушаться, из общего шума можно вырвать такие фразы, как «Завтра снова вставать в адскую рань!», «Обещали электричество выключить. Ну и слава богу! А то я даже волноваться начала…», «А отопление дадут?», «Как, говоришь, ее зовут? Пусть приходит!», «Миша, ты что это делаешь? Учишься?», «Я вот подумал… зря.»… Лиза наклонилась над чашкой и опасно молчит: когда Лиза долго молчит, значит тревожится. Эльдар, опасно жестикулируя полной чашкой чая объясняет актерам, где и что они сделали не так. Винсент, сидя прямо на полу, осторожно на картонке творит эскиз портрета Мишки в профиль, рядом с уже готовым Лизиным. Нужны эти портреты для задника сцены, где, как говорит сам Винсент, получится целый своеобразный иконостас главных героев. Именно в этот момент дымчатый воздух рассекает радостный крик Федора:

- Батюшки-матушки! Татаро-монголы на Русь идут!

Все сначала оборачиваются на Федю, а потом и на дверной проем, где укоризненно покачивая бутылкой чего-то золотистого стоит Анна. Все, как по команде, в первый миг молчат, потому что Аня, после долгого отсутствия, кажется видением: в дыму, освещенная слабыми лучами дневного света, в огромном белесом платке, пух от которого вьется во все стороны.

- Федор, Федор! Я же говорила, у меня монголкой была только прабабушка, а татары тут вообще не в тему… - начинает Аня давнишнее разъяснение.

Но ее прерывает Эльдар, вскакивая со своего места и опасно перешагивая крошечный столик со всем содержимым.

- Аня, ну слава богу, вы вернулись! - Я вернулась! – радостно подтверждает Анна, улыбаясь и передавая в руки режиссеру странную бутылку, которую принесла с собой. Теперь Миша подмечает, как пальцы Эльдара задерживаются на Аниной руке, а взгляд Федора на собственных башмаках. – И принесла вам подарок. Компенсацию, так сказать, за долгое отсутствие. - Что же? – блестя глазами, будто и не смотрел только что грустно в пол, подскакивает на месте Федор. - Медовуха. Настоящая! – гордо заявляет Анна, а Эльдар, подтверждая ее слова, подымает бутылку над головой.

Недавний мерный гул сменяется улюлюканьем, радостными вскриками, а в общем шуме появляется недовольное Мишкино «Не раздавите меня, алкоголики несчастные!», то ли ответ, то ли пространная фраза Анны «Да медовуха же совсем не крепкая!», смешливые слова Эльдара «Ай-ай-ай, Аня! Спаивать актеров на рабочем месте!..», Федоров смех, когда Анна передает ему чашку с медом «Спасибо тебе от всей души, Всемилостивая! Ей богу, словно благословение свыше получил!». Чай быстро сливается обратно в чайник, в пустые чашки льется на удивление золотистая, светлая, пьянящая одним запахом, волшебная и согревающая, будто в чашку налили тепло и солнечные лучи, медовуха.

- Анна, где ты взяла такое чудо? – спрашивает кто-то. - Да, признавайся, где нужно пропадать, чтобы потом возвращаться с эдаким чудом? – подхватывает инициативу Федя. - Это тайна, которая должна остаться тайной. – загадочно объявляет Анна.

Возвращается Эльдар, уход которого все проворонили. В руках у него Анин костюм.

- Анна Юрьевна, посмотрите сюда! – окликает режиссер актрису. - Гляжу… Ух ты! – Анна вскакивает, не глядя, сует свою чашку в первые попавшиеся руки и пролетая буквально несколько шагов выхватывает платье из рук Эльдара Владимировича. - Это мне? - Да. – кивает режиссер. – Я надеюсь, что хотя бы с вашим появлением все пойдет на лад… - Пойдет, пойдет! – обещают на перебор актеры.

В театре все еще холодно и гулко. Побелка все еще сыпется от мороза и влажности повсюду, а дым буржуек, что страшно оставлять, уходя (не дай бог выпадет уголек, прожжет ковер, или того хуже – попортит декорацию) стелется по полу и стенам тонкими струйками и придает всему таинственности и сказочности. Пахнет в театре все тем же дымом и холодом, но теперь еще и медом, и чаем, и теплой гарью от работающего утюга, и смехом, и порой заглядывающим в окна солнцем. И кажется, что все хорошо.

Эльдар стоит в дверном проеме прижимая к губам чашку, не пьет, но вдыхает аромат. Режиссер смотрит на своих актеров бережно, нежно, почти любовно, поминутно опуская взгляд, чтобы не потревожить сложившейся идиллии. Эльдар смотрит на актеров и думает, что они все - таки у него большие молодцы, невероятные молодцы, потому что до сих пор тут, потому что терпят его, потому что, что бы он ни говорил, все равно играют, а ведь хорошо играют! Потому что таких актеров больше нигде не сыскать.

Лиза. Лизавета. Прекрасная Лизавета, которую последние месяцы театр будто теряет. Но она до сих пор тут, сидит, пьет из керамической чашки и хохочет на удивление звонко и радостно. И смотрит на Федора не отчаянно, как обычно, а как на всех остальных: открыто, весело, свободно. «Возможно, - думает Эльдар. – Когда-нибудь она, они будут счастливы. Может вместе, может нет, но под сводами этого театра, возможно под другой крышей, возможно и под чистым небом…»

Федор, он невероятно вырос. Пришел в театр мальчишкой, худым, очень худым, серым, с глядящими из впадин огромными злыми глазами. На сцене сначала держался особняком, в сторонке, скрестив на груди руки, потом, вдруг, начал кривляться по страшному. Эльдар и не помнил толком дня, когда вдруг в Федоре проснулся тот Федя, который сейчас травит очередной анекдот, обнимая одной рукой за плечи Лизу, а другой Татьяну Себастьяновну. Но да, сейчас Федор был и ураганом, и вихрем, и одним из лучших актеров в театре. Эльдар вспоминает на миг взгляд, которым глядел на него Федор с того конца зала, когда они нежданно встретились, наблюдая за Анной.

Анна, дорогая его, любимая Анна, Аня, Анечка. Он один в театре знает, где Аня пропадала так долго, один знает, почему они с Аней ходят кругом друг - друга, позволяя, пока что, лишь случайные прикосновения и теплые взгляды. Он знает, что за перемены грядут в Анниной жизни, но не знает пока, как и сама Аня, куда они ее приведут. Куда они его приведут.

Татьяна Себастьяновна, Дмитрий Юрьевич и еще несколько актеров, которых все по привычке называли старшими, хотя далеко не все из них были действительно старше, достались в руки Эльдару вместе с театром. Достались и тут же доверились молодому, испуганному слегка возможностями, режиссеру. Доверились и помогли, помогли сделать просто театр театром Эльдара Владимировича.

Ну и, если уж перебирать всех в памяти, кто тут у нас такой тихий стал?

Взгляд Эльдара упал на пристроившегося в уголке Мишку.

- Миша, что ты делаешь? – хитро поинтересовался режиссер.

На голос его обернулась добрая половина труппы, но не сам Ласко.

- Мишка, Мишка, что ты делаешь? – повторяет вопрос Эльдар.

Федор тут же подрывается с места, медленно и тихо огибает диван, оказываясь за Мишкиной спиной, удостоверяется, что вся публика смотрит только на него, совсем наглеет, прокашливается и обрушивает руки на несчастные Мишкины плечи с громовым:

- Ласко! Почему не на сцене?!

Мишка вздрагивает, вздергивает резкий взгляд и неожиданно спокойно отвечает:

- Не мой выход.

Курилка разражается смехом, а Федор обиженно садиться на спинку дивана рядом с Мишкиным плечом:

- Ласка, ну вот на кой ты все портишь?

Но Мишку уже вновь окликает режиссер:

- Миш, а что ты делаешь? - Читаю. - А-а-а-а-а… - тянет Эльдар, но актер не дает ему что-то сказать. - Ой, раз уж пошла такая пьянка, можно я спрошу одну штуку? - Можно. – милостиво соглашается режиссер. - Вот почему, все главные герои кучи романов такие красивые? Не, не, не красивые, - говорит Миша, явно давно заготовивший вопрос. – Женственные! То есть вроде мужики, сильные герои, спасают всех, морды злодеям бьют, но! Но морды они бьют тонкими белыми ручками с длинными пальчиками и розовыми аккуратными ноготками. Ну как такими, простите, рученьками морды бить?! Или, вот! Вот больше всего ненавижу: реснички! Ну какие нафиг реснички?! У них ведь, судя по описанию, ресницы длиннее, чем у их прекрасных дам! И волосы они, похоже, моют прямо во время непосредственной борьбы со злом. Ну как так, ну Эльдар Владимирович!

Эльдар, да и вся труппа, и Федор, черт бы его, и старшие (неужели и они туда же!) все хохочут. А меж тем вопрос то серьезный. И, в конце – концов, Мишка долго ждал, книжную тему не он первый начал.

- А ты что такое читаешь? – интересуется Федя. - Дюма! – почти гордо признается Мишка. – Нет, ну вы послушайте: «Молодой человек являл собою великолепный нормандский тип: каштановые волосы, синие глаза, белые зубы, яркие губы. Свежесть и бархатистость его кожи придавали некоторую изнеженность, чуть ли не женственность, его красоте.» И вот что это, спрашивается, такое? Зачем? - Ну смотри, могу умно пояснить, а могу для тупых. – предлагает режиссер, отсмеявшись. - Умно. – хмурится на коллег Миша. - Ну пожалуйста: в таких романах писатель стремиться увести читателя от реальности, соответственно предлагает ему целый ряд идеальных образов. Главные герои таких романов в основном мужчины, на них писатель и отрывается по полной, то бишь идеализирует. А в сознании человека, как ни крути, идеализирован некий образ существа, соединяющего в себе мужское и женское начала. Идеал, который может все, обладает тем и другим. Те же Адам и Ева! Ева, она ведь из ребра Адамова? Одно происхождение, одно существо. Как-то так, для чайников. - Я не чайник. – возмущается Мишка, вызывая очередные смешки. – Ну только вы скажите, а реснички то зачем? - А ты в зеркало посмотри и подумай.

Миша багровеет, а актеры вновь хохочут, разгоняя табачный дым.

Эльдару почти не стыдно за очередную шутку, но обиженный Мишка – это зрелище не для слабонервных, поэтому через несколько минут беспрерывного смеха все же приходиться извиняться и возвращаться, наконец, к работе в куда как более приподнятом настроении.

***

Ксанка стояла посреди большого зала и ей казалось, что стенки только продолжают, расширяясь, ползти в стороны. От этого было жутко и еще холоднее, хотя щеки горели костром. Казалось, от пространства воздуха должно бы было быть больше, но вместо того дышать становилось все тяжелее. Стены ползли в стороны, а Эльдар Владимирович, напротив, казался все ближе. Ксанка очень отчетливо видела его лицо: он был не здесь. Он был далеко и слышал ее только самым краем уха. Хмурился, но чему-то своему, уголки губ подрагивали, да о чем-то своем. Он не видит ее, Ксанку, и от этого только обиднее, только тяжелее слова идут.

Оксана читает монолог, который сама не выбрала бы ни за какие коврижки. Саму ее, как-то вовсе по-детски, тянуло прочесть что-то гордое и красивое, от чего у самой сердце замирает. Ксанка и хотела взять монолог длинный, с громкими словами и всем прочим антуражем, но потом пришла Лиза и все и испортила. Оксана до сих пор дулась на нее немного. За смех, за напоминание о ненавистной картавой «р», за монолог, который Ксанке самой кажется смешным и глупым. Только Лиза и сказала, что должно быть смешно. Что актер должен уметь заставить других над ним хохотать до упаду.

Ксанка подумала немного, подулась на Лизавету, а потом взяла, да выучила монолог. Раз назвалась актрисой, значит теперь придется ею быть. Раз хочешь в театр, значит любыми путями.

- Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича — я бы тогда тотчас же решилась. А теперь поди подумай! просто голова даже стала болеть… - Оксана говорила медленно, потому что Лиза сказала не спешить, но ей казалось, что слишком медленно. И тут же думалось, что, пожалуй, слишком быстро.

Но мучения ее прервал Эльдар, окликнув Оксану менее чем на середине монолога.

- Стоп! Пока стоп. Оксана? - Да. - Ксанка, давай сделаем так.

У Оксаны задрожали губы, но она стойко улыбнулась и шагнула на авансцену изо всех сил удерживая так и норовящие навернуться на глаза слезы.

- Давай, - продолжал режиссер. – Ты пока с нами останешься… - Да! – радостно воскликнула Ксанка, но тут же сконфузилась и сделала шаг назад. - Да, - повторил улыбаясь Эльдар Владимирович. – Ты пока остаешься с нами, входишь по мере репетиций в материал, пока бегаешь в массовке. А потом посмотрим: захочешь – останешься, не захочешь… - Я захочу! – жарко заверяет режиссера новоиспеченная актриса. Потом понимает, что вновь перебила и краснеет, но улыбки, победной, яркой, открытой улыбки спрятать не в силах.

Эльдар, отвлекшийся на миг от всех своих проблем, вдруг улыбается в ответ.

- Ну беги, что ли, в курилку, знакомься с новыми коллегами. Чай знаешь, куда бежать? - Знаю!

Эльдар пропускает миг, когда Оксана исчезает и даже шаги ее затихают, но губы его все еще растянуты в полуулыбке. «Надо же! – думает он. – Сама пришла. Невероятно! Материал хороший, только эта ужасная «р», но мы поработаем! Ух, мы поработаем!». Он улыбается шире и шире, хотя несколько минут назад и представить не мог, что брови его перестанут хмуриться.

Эльдар Владимирович тоже встает и идет к актерам, что после удачной репетиции запросили перекура.

С Анной все и впрямь пошло на лад: бодро, весело понеслись дни, побежали репетиционные часы. Спектакль, как это всегда бывает со спектаклями, начал вырисовываться, глядеть все четче, появляться из монолита камня мелкими деталями, импровизациями, движениями, взглядами, мизансценами, начал показывать свой лик. Лик еще не тот, что однажды глянет на зрителя хитро и весело, но тот, что обещает стать и хитрым, и веселым, и показать чудеса.

В курилке на удивление не дымно, почти не шумно, но необыкновенно торжественно. На диване, прямо по середине сидит Оксана, смущенная, но гордая до крайности. В руках у нее самая лучшая, единственная не обколотая чашка. По два бока от нее Федор, активно жестикулирующий в своей обычной манере, и Мишка, улыбающийся хитро и радостно. Остальные актеры сидят в некотором отдалении, не то ожидая своей очереди непонятно в чем, не то просто радостно наблюдая.

- Ну а я значит говорю, - декламирует Федя. – Эльдар Владимирович, я только рад буду! Крыша над головой, новые знакомые, дармовой морковный, пусть и плохонький, чай и факт, что если на какой-нибудь оставшейся мине подорвусь, будет кому поплакать, меня очень радуют! Вот так я согласился играть в нашем теперь театре. Я мелкий был тогда совсем. А был то сорок седьмой год. Эх, далекий сорок седьмой! Онегин! Я тогда моложе и лучше качеством была!

Курилка разражается хохотом, а Ксанка старается сдержать смех несколько мгновений, но потом тоже хохочет. Федор умеет говорить о недавних военных и послевоенных, самых тяжелых, годах легко и очень просто, так, что всем кажется, будто это то ли сказка, то ли реальность, но не страшно это совсем, а так, глупость.

- Елизавета! – взывает Федя к углу дивана, где между коллегами зажата Лиза. – Ваш выход! Я жду красочного рассказа о позоре Мишки, самому мы ему эту историю рассказывать не дадим! - Федор, не будьте, пожалуйста, такой сволочью! – просит Миша, привставая для решительного броска. - Михаил, не будьте, пожалуйста, таким бревном! – копирует, нужно признать, мастерски, Федор обиженную мордочку Мишки.

Эльдар ухмыляется извечной теме.

А на диване завязывается маленькая драка, так что Ксанке приходится, взвизгнув, отползти в сторону, а Эльдару окликнуть через миг актеров:

- Но-но! Костюмы сами зашивать и гладить будите!

Федор оправляет лихо полы сюртука. Мишка обиженно отползает на другой край дивана, но через некоторое время дотягивается резким взмахом до головы Федора и отвешивает ему подзатыльник, только чтобы тут же получить точно такой же от Татьяны Себастьяновны.

- Не ссорьтесь, я куплю вам прялку! – обещает актриса.

А Лиза тем временем начинает для Ксанки историю того, как же Мишка попал в этот дурдом. Все, кроме Оксаны, слышали историю не раз, да из разных уст, но посмотреть на обиженного Ласко – каждый раз все равно, что билеты в цирк бесплатно получить.

- Тут, наверное, начать нужно с того, что же такое Охота на актеров Эльдара Владимировича…

***

Эльдар Владимирович в тот вечер вышел на настоящую охоту. Так он охотился порой на своих будущих жертв, то есть, актеров. Найти актера в голодное, холодное время было не просто, и режиссёр уверился, что исполнителей ролей подкидывать ему должна сама судьба. Только иногда этой судьбе нужно было помогать и вот в такие то дни он и выходил на самую настоящую охоту.

На этот раз с ним был Фёдор, Лиза, Татьяна Себстьяновна. Лизонька скромно сидела на самом краешке стула, не дотрагиваясь руками до грубого грязного стола вовсе. Татьяна уверено пила из своего стакана, кажется, пиво. Федя, успевший уже выпить, говорил громко и весело. Эльдар был пьян. Не сильно, да и не пьян вовсе, а так. Голова была легкой и хмельной. Напиться в такие дни охоты режиссер успевал только тогда, когда успеха ждать не приходилось. Лизоньку он нашёл, к примеру, помнится сразу, ещё и стакана не выпил. Сегодня дело не шло. Не шло один стакан, второй, третий. Но вдруг он резко наклонился к Лизе, касаясь ее плеча:

- Лизка, видишь?! - горячо прошептал он. - Что? Где? - Лизавета вздрогнула и попыталась проследить направление пальца режиссёра. И тут же, как ни странно, нашла того, о ком Эльдар говорил.

За столиком, откинувшись на спинку, сидела юноша. Лиза охарактеризовала его так и только так. Да и Эльдар тоже: не молодой человек, не парень. Юноша. Как-то ангельски неуместный в шумной пьяной кафешке. А потом юноша поднял глаза и блеснул ими в темноте: не ангел, демон. Лиза отпрянула назад от этого болезненного, вымученного, но ясного, острого, яркого, такого, что хочется глядеть в ответ, взгляда.

- Нравится тебе? - хитро спросил Эльдар. Лиза зарделась, но тут же поняла серьезную рабочесть вопроса. - Да. Только мне то что? Вы ж его на роль берёте. - Тебе как раз он должен нравится... - загадочно поясняет режиссёр.

Ясно виден был четкий профиль, мягкий обвод щеки, трогательно-округлый, совсем мальчишеский... Но при этом хитро - хищный. В основном из-за огромных глаз. Глаз, как у дикого кота. Чистые черты, темный вихор на лбу, все почти ангельское, но хищные хитрющие глаза, охотящиеся не ясно на что, на кого: на тебя, на самого себя... Невероятные глаза, короче!

- Какого цвета? - хмурится Эльдар. - Не вижу... - Идем! - командует режиссёр и тут же поднимается с места, вскакивает и, прижимаясь, припадает почти, как зверь, к полу идёт по залу прямо к юноше. - Такого то мы искали, Анька не даст соврать, именно такого! А глаза то, какие? - шепчет сбивчиво режиссёр. - Ну все, играть будет! - Вы и обо мне так говорили, когда меня нашли? - Не так, но тоже не плохо. Фёдор свидетель. Хочешь, потом перескажу, напомни.

Эльдар останавливается и смотрит: не видно, никак не видно цвета глаз! Проклятие! Лицо подвижное: все время меняет выражение - улыбка то хитрая, то совсем мягкая, то не улыбка, а гримаса. И движения такие же - мягкие, немного кошачьи: мягкая рука, спокойно и плавно подносившая тонкую сигарету к изогнутым губам. Мягкие, лёгкие, нежные движения. Слишком мягкие. Но с этим можно работать! Эльдар Владимирович вновь наклоняется к Лизе.

- Я выбрал пьесу. Пока не скажу. Пока только Анна знает. Скажу потом. Когда теперешний спектакль доиграем. Только вот все одна мужская роль пустовала. Уж мы с Анной бились, бились, но никого не найти! А тут такое чудо! Такие чудеса по улицам не ходят!...

И тут чудо поднимается, тушит сигарету об стол и абсолютно точно, нет сомнений начинает уходить.

- Батюшки, матушки! - Эльдар Владимирович буквально бросается на перерез будущему актеру. Лиза ещё не видит, но слышит режиссерское:

- Серые! Голубые! Стальные! Дымчатые! Грозовые! - увидел, видать, цвет глаз. - Вот такие то глазки мне и нужны!

*** - Все, Лизка, все! - машет руками зардевшийся Мишка. - Дальше, спасибо не надо, я там был! - Нет, нет, нет! Мне вот очень интересно что я пропустил, будучи пьяным! - хохочет неугомонный Фёдор. - Федя! Дурак! - огрызается отчаянно Миша. - Да ладно, ласка, ладно. Заткнулись! - выдёргивает руки вверх Федя. - А ты, Миша, не прав. - качает головой Анна. - Ты гордиться должен. Мне ведь Эльдар о «Чуде» давно сказал. Только Медведя никак найти не могли. Я и Фёдора предлагала... - Нет уж, нет уж! - улыбается до ушей Федя, пытаясь убрать выбившиеся пряди обратно в залакированную прическу. - Вот и я так сказал! - кивает режиссёр. - Так вот мы, Мишка, искали долго. И за пьесу не брались, пока не были уверены, что ты играть будешь. Я прекрасно помню, как Эльдар мне впервые про тебя рассказывал, так расписывал обстоятельства вышеизложенные… - А то, что я ему почти по морде съездил, он рассказывал? – обиженно бубнит Мишка. - Рассказывал! – сообщает режиссер и Мишка конфузится только сильнее. - В общем, говорил так, что я уж было ревновать начала! А еще боялась, что ты сбежишь! - Ну не сбежал же! - улыбается Мишка, пряча глаза. - Ой, а кстати, - прерывает всех голос Фёдора, - Эльдар Владимирович! Вы обещали рассказать про Лизу! - Будто тебя там не было! - Я то был, Лизы не было. И Мишка пусть знает, что не один такой! Не тебя одного за красивые глаза в театр притащили! - Личико, - поправляет тихо Елизавета. - Меня за личико.

Ксанка смотрит на дикий, веселый, залихватский, будто давно прописанный по ролям диалог актеров и ей кажется, что все происходящее сон. Ведь не может быть так, чтобы она, Оксана с картавой отвратительной «р», была теперь частью такого великолепия! Не может быть так, что все происходящее происходит лишь потому, что появилась она. Осознание своей собственной почти что ценности захватило и закружило так, что Ксанка раскраснелась и разулыбалась пуще прежнего.

- Эльдар Владимирович, а ведь я жду! – подала скромно голос Лиза.

Режиссеру пришлось подойти к компании, Мишка отодвинулся немного, позволяя Эльдару сесть между ним и Ксанкой. Эльдар Владимирович поправил платок на шее, повозился с ним миг, потом снял вовсе, облокотился на стол и начал с улыбкой.

***

Это было самое настоящее лето. Не просто лето, каким оно обычно бывает в городке, а лето такое, какое обычно показывают в хороших кинолентах и пишут в книжках с картинками: было невыносимо, утомляюще жарко, пахло солнцем, сухим песком, солодом, чем-то сладко-гнилым и солью. А еще светило солнце, да не просто светило, как каждый день, а так, будто в последний раз. Сияло безустанно с четырех утра, и до почти десяти вечера: ночи оставалось от силы часа четыре более-менее настоящей темноты, остальное – белесые, окрашенные еще алыми лучами сумерки.

Эльдар ходил по городу истощенной тенью: пить хотелось сильнее, чем есть, а не было ни того, ни другого. Воды, казалось, с каждым днем все убывало и в реках, и в кружках. Эльдар любил лето страстно, как и оно в этот июль любило город, да только жара смаривала и в театре было далеко не пусто. Дело в том, что театр – огромное полупустое помещение, прогревается медленно и неохотно, все актеры и сходились туда, сбегая от вездесущих солнечных рук. Правда, актеров было пугающе мало: Эльдар, в свою еще бытность актером, помнил театр полным и шумным, таким, что играли непременно в два состава. Сейчас труппа, как река, обмельчала, осталось немного народу.

Хуже всего было без Сарнай – эту девочку привела Анна, давняя подруга прабабушки попросила взять дорогую правнучку в театр. Тогда Федор и начал впервые шутить про татаро-монгольское нашествие, хотя татар не наблюдалось в труппе вовсе, а вот монголок теперь было двое. И если Анна монголкой была более чем посредственной, то вот Сарнай ухитрилась взять у этого народа не только имя, но и лучшие черты. На скуластом широком личике Сарнай сидели, не узко, не широко, прекрасные темные глаза, не такие узкие, как у чистокровных монголов, но с притягательной, магнитной раскосостью и черным ворсом коротких ресницы. Личико обрамляли тугие локоны темных волос. От Сарнай всегда пахло чем-то пряным, то ли чаем из трав, то ли церковным благовонием. И держалась при всем при этом Сарнай не скромно, но и не как большинство красоток: она ходила с гордо задранным подбородком, сверкая глазами и не стесняясь показать всю свою силу, красоту. Другой становилась монголка с друзьями: она будто раскрывалась, как роза с которой сняли верхние лепестки. Она все еще была горда, не смеялась на пошлые шутки Федора, но зато когда тот рассказывал что-то действительно смешное, хохотала так заразительно, что смотри – не умри со смеху. Винсент много ее рисовал.

Военное время унесло многих и хрупкая Сарнай не раз собственноручно тушила зажигалки, но к концу сорок пятого девушка была живее всех живых. А потом однажды, то было уже мирное время, через несколько лет после конца войны, исчезла. Перестала приходить на репетиции и вовсе появляться в театре. Так никто и не узнал, куда делась гордая маленькая Сарнай. Федор, со свойственной ему легкостью, продолжал шутить про то, что девушка вскоре объявится в Казане, отвоевывать законный город у ивангрозновцев. Но Сарнай не объявилась, или актеры об этом просто не узнали.

***

- Эльдар, ну хорошь! – окликает режиссера Анна. – Хватит бередить старые раны. - Да уж, Эльдар Владимирович, - качает Федор головой в знак неодобрения. – Что-то вас унесло. - Я не умею рассказывать истории, я умею их ставить! – огрызается режиссер, но продолжает повествование слегка бодрее.

***

Суть была в том, что после ухода Сарнай все ее роли остались пустовать и репертуар театра, и так изрядно обедневший, почти сошел на нет.

Это были первые годы Эльдара в качестве режиссера. И теперь актеров в театр тащить было в его интересах. Да только где ж ты возьмешь молодую девушку, согласную сделаться практически безработной нищенкой на постоянно основе. Да еще и на репетициях пахать. Единственной зарплатой у актеров в то время служил морковный чай, как и поныне служит, как и служить будет до конца света. И после послужит.

Эльдар бродил по улицам днями и ночам ища типаж, но ни одна девушка не казалась ему хоть отдаленно достаточной для всех тех ролей, что планировали свалиться той на плечи.

В тот вечер он был один. Стакан пива был допит и наставал решительный момент, когда Эльдар мог выбрать два пути: сдаться и напиться в стельку, или сдаться и пойти домой работать. Но вместо этого новоиспеченный режиссер отчего-то вздернул взгляд на ту сторону тонкого бульвара и увидел Ее. «Она» должна быть тут с большой буквы, потому что Актриса, а это была если еще не Актриса, то Актриса будущая, смотрелась не картинкой, иконкой. Чистой, живой, преувеличенно светлой. Золоченой. Рудожелтой. Вовсе не тем, что Эльдар искал, негативом Сарнай. Ниже пояса свисало две золотые, ну право! золотые косы, да толстые, с кулак. А лицо, личико точно писано самыми яркими красками: светлая кожа, крытая сусальными листами металла, честное слово, глаза – голубые омуты. Такие, что потонуть не долго, не долго пойти за этими глазами и на войну, кабы та не кончилась более пяти лет назад.

***

- Значит все же за глазки? – смеется Федор. - Ты опять все перепутал, - серьезно поправляет Эльдар. – За глаза – Мишу. А тут вовсе другое дело. - Но вы же сами только что сказали!.. – жарко возражает Федя. - Я? – искренне удивляется Эльдар. – Я ничего не говорил, кто-то слышал, что я что-то сказал?

***

Эльдар не заметил, как, следя за живой иконой молодой девы Марии, пересек бульварчик, прошел до улицы, завернул во двор, не теряя из виду алый платочек поверх золотых кос. Режиссер даже и не думал, что все преследование его может быть воспринято хоть немного не так. Хотя рассчитывать, что девушка, конечно, догадается, что гонящейся за ней мужчина хочет пригласить ее играть в театр, было наивно и глупо.

Наконец, Эльдар прибавил шаг, за один рывок нагнал ходячую икону и преградил девушке дорогу.

Глаза, огромные синие глаза, испуганно отражали последний вечерний свет.

- Девушка, у вас такое прекрасное личико. Мне такое и нужно!

Через пол часа Эльдар зло курил прямо в одной из гримерок, хотя отчаянно боролся с этой привычкой у всех своих подопечных. Федор с жалостью смотрел на своего режиссера.

- Ну не убивайтесь так, Эльдар Владимирович! – просит актер, подавая своему визави флягу с чем-то крепким. - Нет, Федька, ты подумай, какую девушку упустил! Как я вообще додумался такое ляпнуть? Не будет у нас теперь ни Джульетты, ни Жанны д Арк, ни принцессы, ни всех остальных. Эх, ну и какой из меня после этого профессиональный режиссер?! - Очень хороший! – заверил Федор. – Мы ее еще найдем. Вы ведь запомнили двор, где она живет, и имя выведали? - Запомнил, выведал. – печально кивнул Эльдар.

В дверях появилась незаметно, как всегда, Анна.

- О чем сплетничаем, мальчики? - Не сплетничаем, - веско возразил режиссер. – А решаем важные рабочие вопросы, Анна Юрьевна! - Значит о бабах треплитесь. - В корне, вы правы. – качнул Эльдар головой. – Только вот не о ком толком трепаться. Упустил я нашу Елизавету! - Елизавету? – переспрасила Анна. - Лизу, Лизетту, Элоиз, Лизавету, Бетси! – сокрушался режиссер. – Нет, Федька, ну ты бы ее видел! Глаза – голубое небо, косы золотистые и ниже пояса. А сама вся будто святая, ну точно молодая дева Мария! - Так она брюнеткой же должна была… - Цыц, Федька! Не трави душу.

Свечка слабо теплилась, освещая лица говоривших, скачет тенями по щекам, глазам, носам. Водка из фляги горячила только сильнее, и жара, в гримерке куда слабее, чем на улице становилась невыносимой и душит. Вдруг Эльдар улыбнулся хитро:

- Говоришь, Федор, мы ее найдем? - Найдем. - А ты ее найдешь? - Что?! - Ну, как, что? – растянула довольно режиссер губы в улыбке, - Я тебе покажу, где она живет, и подошлю тебя, как бы сказать… с речами! Во! Говорить ты, Федя, умеешь, да и морда у тебя ничего так. Приведешь нам Лизавету, будет нам все счастье!

Федор недоверчиво посмотрел в счастливое лицо режиссера.

- Завтра же и пойдешь!

***

- Ух ты! – выдыхает Ксанка.

Ей и чудно и завидно, но сейчас она слишком, через край счастлива, чтобы думать о грызущем уголок сердца злом «завидно».

- А я вот, что все хочу спросить, Эльдар Владимирович, - начинает Лиза. – Почему это Федор пришел только через неделю, а не на следующий день, как полагалось? - Искали мы тебя долго.

Миша дивиться на Лизавету: ей тут только что такого наговорили, а слегка веснушчатые щеки лишь легким румянцем подернулись. Мишка же до сих пор чувствует жар на щеках и шее. От этого и смешно, от самого себя в первую очередь, и немного обидно.

Ксанка слушает, как диалог актеров мягко перетекает во что-то вовсе иное, меняя бесконечно и запутано свои русла.

- Эльдар Владимирович, а как вы стали режиссером? – спрашивает с интересом кто-то. - С трудом, дорогой мой, с трудом. – смеется Эльдар. – А театр я получил в свои руки почти сразу после войны, ну как только все чуть-чуть устоялось, но ты представь только, в каком состоянии…

Смех режиссера невероятно нравится Ксанке, нравится до того, что в груди тепло. Это тепло пока не жжет и не пылает, но греет, убаюкивая в холодном театре. Засыпать с мыслью о том, что теперь ты будешь настоящей актрисой Оксане тоже очень нравится.

Эльдар Владимирович относит спящую девочку в Мишкину гримерку, где он, конечно, даже ну думал ночевать. Там, на обустроенном подушками и стеганным одеялом диване Ксанка и проспит до рассвета, а Мишке придется спать на сиденьях в зале.

Не первый раз он это делает и не последний. Да и нет в этом ничего такого. А то что холодно, так то не беда, а маленькая насущная неприятность.

***

У Лизы слегка дрожат руки, пока она стоит посреди сцены и глядит на Мишку. Он одними губами шепчет:

- Давай Лизка, уже все, чуть – чуть осталось и на перекур… Дотянем!

Кругом шумит одна из самых активных мизансцен спектакля, дикая пляска, не то смерти, не то жизни, не то чего-то куда более сложного. Мимо проносится с диким искаженным лицом Федор. Лизавету будто током прошибает. Но, как ни странно, спина сама собою делается прямее, а с плеч падает тяжесть. Когда мимо проносится счастливая до одури Ксанка, что никак, уже почти неделю, не может отойти от своего неземного счастья, Лизины губы трогает теплая улыбка.

Музыка затихает и лицо Мишки напротив меняется: это теперь не Мишка, а Медведь и в Лизе не остается на мгновение, на одну последнюю фразу никаких сомнений, что она его любит.

- Здравствуйте! – она оглядывается на пеструю толпу в костюмах, но толком никого не видит, лишь пробегает по всем глазами. - Я видела уже вас всех сегодня, но мне кажется, что это было так давно. Друзья мои, этот юноша - мой жених.

В зале на миг тишина.

То была репетиция большая и важная: первый полный прогон всего спектакля с Эльдаром Владимировичем на сцене и полными костюмами, правда, пока без грима. От такого официоза особенно страшно, и никому, при всей любви в игре и сцене, не хочется прогонять спектакль еще раз.

Но после страшной тишины из толпы массовки шагает сам режиссер и, улыбаясь самыми кончиками губ, спрашивает, сидящую в зале Наталью.

- Ну как? – голос его дрожит, будто решается судьба. - Хорошо. – твердо кивает сестра Эльдара Владимировича. А из ее уст даже скупое «хорошо» - огромная редкость и величайшая похвала. - Нет, Наташка, - вдруг, раззадорившись, возражает Эльдар. – Это не хорошо! Это не хорошо, а великолепно!

Режиссер порывисто обнимает за плечи Федора:

- Федя, золото ты мое!

Тут же бросается к Мишке и пылко прижимает его голову к своему плечу в еще одном объятии:

- Мишка, ты забудь все, что я говорил на первых репетициях, ты чертов гений! - Прекрасно? – переспрашивает что-то понятное только режиссеру и ему самому Миша. Из зала хохочет неожиданно Наталья. - Прекрасно! – заверяет режиссер актера.

Но в следующий миг Эльдар Владимирович берет Лизу за руку и шепчет сквозь улыбку:

- Лизка, дорогая моя Лизка, золотая моя Лизка, ты даже представить не можешь, какая ты прекрасная. Ты светишься вся, Лизка!

И, бросив Лизину руку, Эльдар тут же подлетает к Анне, незаметным движением хватает ее под коленки, подымает в воздух и весело кружится.

- Анька, Аня, мы это сделали!

Анна тоже хохочет, бьет Эльдара по плечам, закашливается, а когда режиссер ставит ее обратно на сцену, тяжело дышит.

- Подожди еще, неугомонный! То еще даже не генеральная… - Если это – просто репетиция, то каков будет генеральный прогон! – радуется режиссер.

В театре все еще холодно, но от костюмов, оставленных в костюмерной коморке пышет жаром до сих пор.

Когда актеры возвращаются в зал, Винсент с помощью Федора, что успел переодеться ранее всех, повесил уже новый задник.

Эльдару думать не хочется сколько краски и ткани ушло на это великолепие, но что есть, то есть. А тем временем, теперь задняя грань сцены сверху до низу затянута огромным, как и обещал Винсент, иконостасом. Если смотреть из зала, слева в профиль глядит огромный Мишка: его можно очень хорошо узнать по черному рукаву, объемным кудрям и распахнутому глазу, цвет которого художник поймал невероятно точно. Но, господи, сколько всего в этом портрете! Мазки огромны, но при этом четки до одури, вся фигура будто вырезана, выточена из чего-то стихийного, первобытного, первозданного. Зеленый лесной фон выписан совсем неосторожно и грязно, но и оттуда глядит сила. Сколько силы в этом громадном портрете, Мишка боится, что сыграть так, как нарисовал его Винсент он не сможет. Потому что тут он, действительно, неземной, как и говорила Лиза при первой встрече: не ангел, не демон, а первозданная сила, стихия.

Справа же на легком голубом фоне огромных волн и скал смотрит золотой лик Лизаветы. Лик, иначе и не скажешь. Заостренный, но так и струящийся светом и тоже невероятной силою. Лиза никогда себя такой не представляла: в этой Лизе столько безграничной, тяжелой нежности, столько бережной любящей силы и столько света, что слепит глаза. Такая Лиза ничего не боится, и такая Лиза затмевает всех не красотою, не личиком, не игрой актерской даже, но спокойным, уверенным сиянием жизни и огня.

Среднюю полосу занимает тянущаяся вверх дверь, уходящая к самым софитам.

- Ну, Винсент, ну, чертяка… - выдыхает Эльдар, и впору бояться, что его разорвет от радости. - Винсент, - тихо не то просит, не то спрашивает, не то просто говорит Мишка. – Винсент, я ведь так не сыграю. Этот твой портрет ведь лучше меня, я ведь так не смогу! - Вы еще на мое луносолнце поглядите! – гордо обещает со сцены художник.

Он сидит и домалевывает что-то громадной кисточкой в желтой краске.

- Так, - вдруг хлопает в ладоши Эльдар. – Все вон! Сильные мира сего будут обсуждать важные вопросы!

И актеров быстро, словно ветром выносит из зала, подгоняя той неведомой силой, что разлилась по знакомой сцене. Перед новой декорацией остаются лишь режиссер, Наталья и художник.

- Ух, режиссерище! – выдыхает Анна, оборачиваясь уже в дверях на маленькую на фоне нарисованной двери фигурку Эльдара Владимировича.

Чай разливался мягко и пахуче по чашкам, заливая всю положительно курилку своим ароматом. То настоящий чай, а не морковная поднадоевшая гадость. Притащила заварку, конечно, Анна, получив от Федора и всей труппы очередное благодарное «Всемилостивая!».

Все актеры сидят почти что тихо, пока Анна Юрьевна делит крепкую заварку поровну, разливая чай по колотым чашкам. Разговоры ведутся самые азные.

Миша улыбается криво и, когда Анна присаживается на край дивана, весело и нагловато, как научился говорить совсем недавно, но все же рдея всем лицом, спрашивает: - Аня, а тебе Эльдар Владимирович нравится?

Шутить такие шутки Мишка еще не умеет и подколы его очень легко обернуть в его же сторону.

- А тебе будто нет? - не дрогнув отвечает Анна.

Миша сводит вперёд брови и чувствует, что жар ползёт вверх по шее, покрывая лицо неравномерно и томительно медленно.

- Аня! Да ты... да ведь... эй! - обиженно надувает Миша губы, пряча глаза, да и все лицо. И тут же получает звонкий подзатыльник от Татьяны Себастьяновны.

- Ты где такой срамоты поднабрался? - Я?! - возмущается Мишка, краснея ещё сильнее. - Это Аня начала! - А я ничего такого не сказала. Я ведь не спросила, хочешь ли ты выйти за него замуж? Я спросила нравится ли он тебе: режиссёр всем своим актерам обычно нравится. Не курит в зале почти, кричит мало, да ещё поговорить есть, о чем. Вот, Дмитрий Николаевич вам нравится Эльдар Владимирович?

Мужчина оборачивается и уверено кивает: - Ага, молодой, а какой режиссёр гениальный!

Миша сидит скукожившись и поглядывает на коллег с немым укором: смех, да и только!

Уже когда актеры начали расползаться по театру, по своим актерским делам (допивать чай, говорить о чем-то личном, греться в гримерках, где теплее прочего, провожать Наталью, гладить костюмы, повторять текст), Анна перехватила Мишу за локоть.

- Ласка, погоди! – позвала она, садясь обратно на диван. - Чего тебе, предательница? – буркнул обиженный еще Миша, но на диван сел.

- Я тебе еще чаю налью. – и в подтверждение своих слов Анна тут же наполняет Мишкину чашку.

С минуту они сидят в тишине, наблюдая за пахучим паром, поднимающимся от чая.

- Прости меня, Мишка. – говорит вдруг каким-то не своим голосом Анна. – Я привыкла всем таким шуткам от ворот поворот давать, защищаться, и тут по инерции ляпнула… - Да ладно, - спешит успокоить Анну Миша. – Я ведь сам виноват.

Аня и впрямь меняется в эту минуту: она горбится, а лицо ее сереет в сумерках. Мишки вдруг кажется, что женщина не оправилась до сих пор от далекой теперь тяжелой болезни.

- А почему? – спрашивает Мишка тихо. - Что почему? - Почему от шуток… защищаться? Почему они тебе так не нравятся? – Мишку как прорывает. – Ты ведь любишь Эльдара Владимировича, он тебя ведь любит? Всем известно. Почему вы кругами бродите? Почему никак не можете быть счастливы?

Миша переводит дыхание и подымает взгляд, проверяя, не ляпнул ли лишнего. Но Анна только улыбается.

- Знаешь, Мишка, есть в этой жизни такие вещи, которым никак не задашь вопроса «почему?». – странно изъясняется она. Но тут же поясняет. – Скоро, Миша, в жизни моей произойдут перемены. Большие перемены. - Хорошие? – шепотом спрашивает Мишка. - А вот этого то мы и не знаем с Эльдаром. Вот и решили подождать. Ясно будет… - Анна медлит, а потом порывисто шепчет. – Ты бы, Мишка, знал, ты бы знал, как тяжело вот так играть с самой собой. Да только так нужно пока. Потом ясно будет. Обязательно будет.

Миша ничего не говорит, возможно, в первый раз в жизни. Но много думает: думает, какая Анька должно быть счастливая, думает, какого это – любить, думает, думает, думает…

- Анька, какая же ты счастливая! – выдыхает он, наконец, свою мысль вслух сквозь улыбку, невольно ползущую по щекам. - Наверное, да. – соглашается Аня. – А ты, что, не счастливый?

Миша думает совсем немного, но все же думает, и Анне этого достаточно, чтобы грустно ухмыльнуться.

- Ты, Мишка, не торопись. Все еще у тебя будет, все успеется… - шепчет она, набрасывая кончик шали на Мишины плечи.

Мишка молчит, все думая: возразить? Перевести тему? Промолчать? Но вместо всего этого Мишка опускает плечи и залпом выпаливает все, что давно на душе.

- Аня, я счастливый, честное слово, очень счастливый. Только среди вас даже стыдно быть таким счастливым. Вы с Эльдаров Владимировичем страдаете, получается. Федя из-за вас страдает, из-за Феди страдает Лиза. Ксанка вот пришла, наверняка тоже страдать будет! – Мишке хочется посмеяться над самим собой, но вместо этого он продолжает говорить, и говорить, и говорить, стряхивая с плеча Анину шаль. – А знаешь, что страшнее всего? Вы ведь все любите, вы же все так сильно любите, а значит можете быть счастливыми! Значит и огонь в вас есть, и цель, и какая-то сила… Винсент меня так нарисовал, что я вдруг увидел, понял, подумал, глупо, да? что в вас во всех, непременно во всех, есть эта неземная сила и цель. А я какой-то бесполезный, и это я не лукавлю, не тяну на себя одеяло. Просто, Аня, меня никто никогда не любил, а я тоже, наверное, никогда не любил, понимаешь? Я будто тут не должен быть, будто меня выдумали как-то посредственно и попытались добавить к общей картине, где все уже готово, где вы все на своих местах, а я просто есть, вставленный посреди, неуместный и лишний! - Это ты, конечно, лихо закрутил, Мишка. – тихо улыбается Анна и возвращает угол шали на Мишины плечи, пока тот прячет лицо, позорные слезы и рвущиеся слова в ладошках. – Знаешь, Мишка, что? Я ведь не буду тебя переубеждать, что это не так, потому что очень может сдаться, что в данный момент твоей жизни все именно так и есть. Или кажется тебе, что так и есть. Зато, я обязательно скажу, что все скоро измениться и попрошу тебя, очень, от всего сердца попрошу, не торопиться. Потому что сейчас я прекрасно знаю, как тебе и полюбить хочется, и быть любимым, и может даже пострадать тоже хочется. Потому что мне тоже хотелось… - Правда? – Мишка поднимает влажный взгляд, смотрит на Аню и вдруг очень явственно ощущает, как он скучает по маме, лица которой и не помнит толком. - Правда, Мишка! Чистая! – улыбается Анна в ответ, а Миша понимает, тоже вдруг, почему Федор влюбился в Анну, а Анна в него нет.

Федор, он тоже, что бы не говорил, очень скучает по маме. И ему тоже, как бы ни ерепенился, нужны руки, полные спокойной тяжелой нежности. А в Анне осталось этой нежности, этой силы так мало, что отдавать жалко.

- Что-то ты Мишка о чем-то очень глубоко задумался, - смеется Аня, разглаживая большим пальцев складочку между Мишкиными бровями. – Просто поверь мне сейчас, что все у тебя еще будет. Только не нужно торопить события.

Мишка сидит еще секунду и смотрит на Анну с широко раскрытыми глазами.

- А я ведь, ты подумай, - вдруг признается он. – Действительно тогда, ну на ранних еще репетициях, подумал, что Лиза в меня влюбилась. И поэтому играть не может! Ну представь, каков дурак!

Миша сам смеется, а Анна обнимает его большими теплыми руками:

- Бедный мой, одинокий Мишка. Я обещаю, ты будешь счастлив, вы все будете счастливы, мне и подумать страшно, как вы все будете счастливы!

Мишка слышит, как бьется Аннино сердце, а Анна, как-то неудобно нагнувшись, обнимает Мишу. Он не видит, но из янтарных глаз катятся мелкие соленые слезы по щекам в неровных красных пятнах, капая с подбородка на Мишкину шевелюру. Анна плачет, и сама не знает, над чем, над кем, над чьей судьбой и чьей смертью.

- Скоро, Мишка, сыграем спектакль. А потом еще один, а потом… А потом, поглядим. – говорит женщина. - А потом, перемены? – спрашивает Миша, подымая действительно громадные, сейчас прозрачные, но совсем серые глаза.

Анна смотрит на него, качая головой.

- А потом, перемены.

Уже вечер, когда по узкому темному коридорчику, ежась от холода и от страха, крадется девочка, стараясь шагать тише, и пряча голову под платком.

Дверь скрипит, разрезая темному коридора слабым лучом света из комнаты.

- Мишка, - зовёт Ксанка тихо от двери.

Уже поздний вечер, Мишка сидит, накрывшись одеялом с головой и что-то пишет. Оксану он не слышит, она не видит его лица, только свечку страшно отражающуюся в зеркальной глади. Девочка думает отступить назад и не мешать Ласко, но потом все же делает уверенный шаг.

- Мишка! - зовёт она ещё раз. Миша вздрагивает и стёганное одеяло падает с его тёмных, в темноте вовсе чёрных кудрей. - Ксанка? Ты тут что делаешь? - удивляется Миша, приподнимая свечу, чтобы рассмотреть лицо Оксаны. - А ты? - хитро спрашивает девочка. - А я, - Мишка тянет. Он до сих пор прячет факт, что живет в одной из гримерок. - А я пишу. - Ну ясно. - улыбается Ксанка и присаживается рядом на скамеечку. - Миш, а Миш, ты знаешь, какой сегодня день? - Девятнадцатое января. - твёрдо заявляет Миша. - А что это у нас такое девятнадцатого января? - хитро, но все более смущенно спрашивает Оксана. - Что? - Крещение, дурак! - Религия - опиум для народа! - веско заявляет Мишка. - Михаил, не будьте бревном! - очень ясно копирует Ксанка Фёдорову интонацию. - Оксана, ещё одна цитата Фёдора и я выгоняю тебя отсюда! - злиться Мишка. - Что ты от меня хочешь, ночной кошмар? - А что, по твоему, нормальные люди делают в крещенские вечерки? - Спят. А вообще, за ворота башмачок, сняв с ноги, бросают. – бездумно заявляет Мишка первое, что вспоминает, первое, что вообще всплывает в голове рядом со словосочетанием «крещенский вечерок». - В яблочко, Мишенька! - радуется Ксанка, а потом вдруг краснеет и говорит тише. - Давай гадать?... Мишка хлопает удивленно глазами, потом подсаживается ближе к Оксане. - Да вроде же только девушки гадали. Парни не гадали вовсе... - Ну а ты будешь. Все бывает в первый раз. - упрашивает девочка. - Ну Мишка, мне страшно одной! Мишка медлит, а потом наклоняется резко к девочке и хитро шепчет: - У тебя башмак есть? Ксанка взвизгивает радостно, но тут же тоже переходит на шёпот. - Есть!

Она тихо стягивает с ноги зимний без калоши ещё валенок и гордо предъявляет его Мишке. Оба смеются, Мишка прижимает палец к губам, призывая к тишине. Но смеяться они перестать не могу, крадутся к окну. Миша отклеивает тонкую бумажную полоску и тут же становится холоднее, потом дергает на себя ручки и ледяной ветер с колким снегом врывается в гримерку. - Давай! - командует Мишка.

Оксана не смотрит за окно, жмурится и швыряет валенок в окошко, тут же опрокидывается на пол, закрывая руками голову, будто бросала гранату. Мишка, заразившейся вдруг Ксанкиным интересом, бросается к окошку и высовывается по пояс и чувствует жгучий холод всем телом. Во дворе стоит человек, прямо перед валенком.

- Миша, Мишка, теперь ты кидай, потом смотреть будем! - окликает «напарника по преступлению» Оксана.

Миша появляется вновь в комнате весь целиком. Но в лице его что-то неуловимо изменилось, став острее. Оксане это не нравится. Мишка присаживается на край узкого подоконника и мотает головой.

- Я не буду. - Эй, не честно! - возмущается Ксанка, глядя на Мишку сверху вниз. В нем все же что-то изменилось, лишь не ясно что. - Это глупо, Ксанка. Я не буду.

Мишка резко захлопывает окно, но в комнате уже проморожено. Черт, а ведь ему здесь спать. Ксанка сидит слегка огорченная.

Но тут дверь резко распахивается и на пороге оказывается в свитере и с потухшей сигаретой заснеженный, холодный Эльдар Владимирович. А в руках у него валенок.

- Господа актеры, если вы собирались меня убить и таким образом отменить завтрашнюю репетицию, то у вас почти вышло. Репетиция переносится на двенадцать. Заберите валенок, холодно же. Он оставляет обувь в комнате и выходит. - Иди, Ксанка, тоже, поздно уже. А я спать хочу. - ворчит Мишка, вновь кутаясь в одеяло.

Оксана выходит в коридор, прижимая валенок к груди, как самое дорогое сокровище. Она забывает и холод, и не то грустное, не то просто усталое Мишкино лицо, забывает и то, что завтра рано вставать, и что гадание казалось глупостью ещё пару минут назад.

Мишка вновь сидит за столом и пытается что-то писать. В зеркале напротив пляшет огонёк свечи, помещение проморожено и спать совершенно невозможно теперь. Отражения, искаженные и тенями и светом теперь, впервые за месяцы ночёвок в театре, пугают, кажутся дикими и страшными.

- Глупость. Какая же глупость! - твердит Миша.

***

А через пару дней репетировали почти что генерально, так как премьера приближалась неумолимо, даже афиши уже по городу висели. Репетировали серьезно: с полной декорацией, в костюмах с прическами, светом и, что было совсем ново, в гриме. Но до этого оставалось еще целых пятнадцать минут, и все актеры удивленно толпились в дверях наблюдая за происходящим в зале.

Как и следовало того ожидать, первыми в театре объявился Миша, а Эльдар Владимирович из зала, как не уходил. Теперь же Ксанка ловила всех у входа в зал и шепотом предупреждала: «Смотреть можно, но тихо. И лучше не заходите, там Мишка с Эльдаром Владимировичем ссорятся...» Поэтому к часу репетиции у дверей собралась толпа актеров, наблюдающих из-за угла за трагедией, развернувшейся в репетиционном зале.

Мишка стоял на авансцене и от входа лицо его рассмотреть было достаточно сложно, но каждый угадывал фирменную Мишкину злость. Эльдар Владимирович метался перед сценой, активно и отчаянно жестикулируя.

- Ласко, ты меня достал! – рычит почти режиссер. – Если я сказал, что ты должен стоять тут, значит ты должен стоять тут! Если я сказал тебе так обернуться, значит именно так ты обернуться и должен! И упасть ты должен хоть со сцены, если режиссер так сказал! - Нет, Эльдар Владимирович, так дело не пойдет, - возражает актер. – Вы просто не понимаете! Я не могу так упасть, физически не могу. - А ты смоги!

Мишка бледнеет и отворачивается.

- Не могу. Хоть убейте. – припечатывает он. - Тогда иди на все четыре, честное слово!.. – захлебывается гневно режиссер.

Миша оборачивается на него медленно, а актеры у двери ахают.

- Знаете, - говорит Мишка спокойно. – Почему я никогда не стану режиссером? Потому что я никогда не научусь думать о людях, как о расходном материале. А вы, видимо, научились.

И Мишка спускается со сцены.

Все прекрасно знают, что Ласко не уйдет, что никто ни перед кем не станет извиняться, но к концу дня все наладится и забудется. Но каждый раз сердца актеров вполне живо замирали, пропускали удары, а ахи и охи были очень убедительны. Так бывает, когда в какой-то невероятный по счету раз смотришь хорошую киноленту и замираешь, прижимая руки к губам в решающий момент сражения, или чего-то в этом роде. Вот и при каждой ссоре Мишки и Эльдара Владимировича актеры добросовестно хватались за сердца, вздыхали и волновались, заведомо зная при этом о счастливом окончании всей сцены.

- Ласко! – кричит открыто Эльдар. – Чтобы через пять минут был на репетиции! - Нифига! – задорно отвечает Мишка, даже не оборачиваясь. – Я ушел на все четыре!

И тут появляется Анна и все портит. Она входит, проплывая между актерами, и тут же упирает руки в боки.

- Честное слово, как дети малые! – хмурится она. – Вас на минуту нельзя оставить! - Аня! Эльдар Владимирович требует от меня невозможного! – жалуется Миша.

Но настоящая злость уже схлынула, щеки его залиты вполне привычным и веселым румянцем, а в глазах блестит хитринка.

- Вот мерзавец! – всплескивает руками Аня. – Эльдар Владимирович, одумайтесь и давайте начинать репетицию.

Но вместо этого все оказываются через пять минут в курилке, спешно гримируясь и стараясь не заляпать костюма.

Солнце просвечивает сквозь похолодевшие, покрытые изморозью окна. Хорошо! Искры, солнце и почти не холодно, будто свет этот несет и тепло тоже. Курилку захлестывает золотом, преломленным об оконные стекла, рамы, дым сигарет, каждый острый угол. Свет сглаживает прямые, углы, загибает все, покрывая сусальными листами металлической фольги. Миша развалился на драном диване и неожиданно чёрный его костюм, крупные тяжелые складки рукавов, заиграли на солнце самыми разными цветами: синим, лиловым, серым, малиновым. Лицо Ласко расслабилось и тоже позолотилось: закрытые ресницы слабо дрожали, а губы расползлись в блаженной тихой улыбке. Лиза пристроилась рядом в максимально неудобной позе в попытке подвести Мишке глаза едкой текучей подводкой. Мишке теперь нельзя открывать глаз, да он и не хочет: лежит и наслаждается неожиданным теплом и светом.

- Я и забыл, что ты умеешь молчать, Мишка! - посмеивается Эльдар, выпуская в воздух облако едкого дыма. Миша даже не спорит, только улыбается шире, а Лиза прицокивает на него языком. - Ласка! - делает замечание она. - Не мешай, а то в глаз попаду и ты ослепнешь. Или ещё хуже: грим потечёт! - Ну что ты, Лизонька, - начинает Фёдор, но Миша не перестаёт улыбаться. - Он ведь не может не спорить: если не говорит, то спорит всем своим остальным существом.

Курилка разражается смехом. Миша тоже улыбается, но не возражает. А Лиза наконец устало садится рядом.

- Не открывай пока глаза. - командует Лизавета. - Не буду, - кивает слабо Мишка, откидывая голову назад, скидывая темный локон со лба. - Ни за что не буду! - А как же наш давнишний спор, Мишка? - почти обиженно окликает актера режиссер. - Ну что вы, Эльдар Владимирович, - откликается веселый расслабленный Мишка. - По такой погоде спорить нельзя. Можно или спать... - Или гулять! - подхватывает идею Лиза, пристраиваясь рядом с Ласко. Она тоже в чёрном костюме с маленькими тусклыми бусинами и они с Мишкой смотрятся натуральной картинкой. Эльдар доволен своей работой. Эльдар доволен своими актерами. Эльдар вообще на удивление всем доволен, хотя менее получаса назад вскипал, как чайник.

- Мишель, Бетси - король и королева парадоксов! - всплескивает руками Федя. - А почему это я француз, а Лиза англичанка? - слабо интересуется Миша. - Ну а как ты, прости, из Лизаветы сделаешь французское имя?

Мишка задумывается, с трудом разлепляет глаза и тут же щурится вновь, потому как глаза ест и жжёт краской и светом. Он бросает краткий взгляд на Елизавету, та приглядывается к лицу коллеги, осторожно проходится подушечкой большего пальца под нижним веком Миши, убирая чёрный развод, смотрит на Ласко ещё раз и показывает большие пальцы. Мишка улыбается ещё шире, оборачивается к Фёдору и с размаху заявляет.

- Элиза, Лизетта, Элоиз.

Фёдор молчит секунду, а потом покаянно опускает голову и разводит руками. - Touché. Уел.

И вдруг солнечный воздух разрезает кашель. Мишка открывает глаза шире, Федор вскакивает от неожиданности. Кашляет Анна. Она сидит, согнувшись вдвое и трясется не мелко, но резкими крупными движениями, кашляет надрывно, сухо и даже звучит этот кашель болезненно. Федор приподнимается на месте, но Эльдар первый оказывается рядом с Аней, хватает ее за плечи и силиться заглянуть в лицо.

Ксанка не понимает, что происходит, но вздрагивает всем телом и вся обращается в слух и внимание.

Кашель уходит так же резко, как и пришел. Анна подымает лицо все в неровных красных пятнах, смотрит на ладони, что только что прижимала к лицу, и вымученно тяжело улыбается:

- Все хорошо. – она смотрит в лицо Эльдару и уверенно повторяет. – Все хорошо.

*** - Ровно в полночь! – Федор сияет, обходя Анну с подносом в руках по достаточно узкой дуге. - Что в полночь? – вполне искренне изумляется Анна, а Эльдар не в силах не подметить, как к лицу ей теплое платье и клетчатый передник и кружева. Только сама Аня сегодня какая-то неживая, будто посеревшая, и мешки под глазами вычерчиваются совсем уже четко. - Приходите к амбару. – продолжает играть тем временем Федор, обнимая своими загребущими руками Анну за талию, как это вовсе не положено по мизансцене. - Мне ухаживать некогда. Вы привлекательны, я привлекателен - чего же тут время терять? В полночь. У амбара. Жду. Не пожалеете. - Как вы смеете! – успевает начать фразу Анна, но Эльдар, неожиданно для самого себя прерывает сцену.

Он корит себя за непрофессионализм, за то, что примешивает к работе личное, даже сокровенное, но остановиться не может.

- Федор, врешь. – окликает резко он актеров. – Врешь мизансцену. - Эльдар Владимирович, ну ведь хорошо играю же, - возмущается Федя, но Анна чувствует, как его пальцы туже впиваются в ткань ее платья. – Чего вы придираетесь? - Зарвался ты, Федька. – сплевывает Эльдар.

На миг виснет тишина, и Ксанка очень жалеет, что в этот миг находится в зале, хоть и за кулисами.

- А не зарвались ли вы, Эльдар Владимирович? – тихо отвечает актер.

Из-за кулис не видно толком, что происходит в зале, но Оксана слышит, как стул, на котором сидел режиссер, опрокидывается на пол, от чего в груди щемит, и видит, как Федор, взвившись, шагает вперед.

Мишка хватает Ксанку за руку как-то резко и почти грубо оттесняет ее назад, а Оксана видит, как Дмитрий Николаевич тянет куда-то в глубь кулисы Лизу, как все актеры стесняются к стене, к закулисному выходу к гримеркам. А из зала доносится какой-то пугающий стук и крик Анны, сначала вполне ясные слова «А обо мне вы вообще подумали?!», а потом просто крик и снова кашель.

Мишка нашел Федора не сразу. Он успел замерзнуть, рыская по промороженным коридорам. Отопление дали утром, но такое слабое, что покрывшиеся инеем стены оно согреть пока не могло. Мишка тоже промерз и помял костюм, но Федора нашел только через часа пол. Федя сбежал действительно далеко и приложил какие-то неземные усилия, чтобы не быть найденным.

Мишка вошел в темный маленький чуланчик, о существовании которого в театре ранее и не подозревал, и глаза его вовсе не сразу нашли растрепанного Федора. Ласко даже был почти уверен, что заглядывал уже в эту комнатку, просто не успел заметить человека в ней.

Миша остановился в проходе.

- Ты когда-нибудь влюблялся, Мишка? – тихо спросил Федор, не оборачиваясь.

Миша помялся, потом молча вошел в комнату и сел на пол, прислонясь спиной к скамейке на которой сидел Федор. Ответил:

- Нет, наверное.

Было странно так сидеть в почти темноте с человеком, с которым никогда и не думал не то, что разговаривать на такие темы, а вообще разговаривать наедине.

- Наверное? – Миша слышит фирменную усмешку в этом вопросе. - Наверное. - Ладно. – вдруг мягко соглашается Федор, потом все же спрашивает без насмешки уже, без улыбки даже. – А это как? - Ну, - Мишка не любит о таком говорить. – Как, как… В школе в третьем классе влюблялся в девочку, что сидела за партой впереди, но это ж глупость несусветная, а дальше и не знаю…

Федор смеется, а Мишка смеется вместе с ним.

- Я тоже влюблялся во втором классе. Это еще дома было… - мечтательно тянет Федя. - Дома? – переспрашивает Мишка. - Я не отсюда. Я из Ельца. Знаешь, рядом с Липецком. Нас оттуда увезли с матерью, как только бомбить начали. С тех пор тут живу.

Федор вдруг оборачивается на Мишку и улыбается вновь недобро.

- Неужели с третьего класса ни в кого не влюблялся?

Миша хмурится, но согласно кивает.

-Ни в кого, ни в кого?

Миша чует подвох, ждет злой шутки, весь напрягается.

- Ни в кого. - А ты, Мишка, часом не…

Мишка вскакивает с места резко сверкает глазами. Может это только свет так падает, но глаза его голубые действительно горят в темноте ярче и злее, чем когда бы то ни было.

- Да ладно, ладно, заткнулся! – примирительно поднимает руки в воздух Федя.

Мишка недоверчиво садиться назад.

- Отца я совсем и не помню. – вдруг, ни с того ни с сего, начинает говорить Федя. - Воевать он совсем равно ушёл, мы с матушкой вскоре тут оказались. Отец не вернулся, улетел... - Фёдор скалит зубы, как будто ему это ничего не стоит. - А маменьку я тоже давно не видал, она последние годы в деревне, я и писем то не получал страх, как давно...

Фёдор выдохнул, а Миша, возможно впервые, увидел на его лице очень живое выражение, даже залюбовался: Фёдор вдруг показался не колким ледяным вихрем, как обычно, а кем-то очень родным и домашним.

- Мишка, а ты сам откуда? - тихо спросил Федя. - А? - Ну на фронте, ты быть не мог, мелкий ещё. Живешь, жил, на съемной, родни никакой я у тебя никогда не видел, девушки не видел, друзей, прости, Мишка, окромя нас не видал. Где это все? - А, - улыбнулся грустно Миша. - Ты об этом. Я сам Ленинградский.

Миша сказал это так, будто это значило мало. Он всегда об этом так говорил, потому что так было будто бы легче.

- Как, Ленинградский? - выдохнул хрипло Фёдор. - Так. Да только меня ещё в сорок втором по дороге жизни вывезли из города с сестренкой. Только вот потом растеряли... ни сестрёнки я больше не видел, ни родителей. Они ведь не знают, где я, куда меня увезли, а я не знаю, есть ли ещё, кому знать...

Миша вдруг насупился в отблесках огня, но не так, как обычно обижался, не так, как злился отчаянно пару минут назад, а всем телом насупился тихо и почти незаметно. Даже постарел как-то: слабый свет из дверной щелки вычертил на лице его глубокие складки и страшные тени под глазами. Но супротив всего этого Мишка задорно ухмыльнулся:

- Вот доделаем спектакль, махну в Ленинград, авось!

Фёдор дрогнул на миг, а потом порывисто обнял Мишку.

- Прости, Мишка, прости меня, прости... - Федя, Федя, ты чего? За что? - Прости, Мишка...

Ксанка и Лиза шли, схватившись за руки крепко и надежно. Они знали, где искать убежавшую из зала Анну. Она сидела, сгорбившись, в самой дальней гримерке, стояла на коленях, направив взгляд в угол, где давно еще, очень давно, кто-то из старшего поколения актеров пристроил в углу маленькую икону Богородицы Семистрельной.

- Аня. – окликнула ее тихо Лиза.

Анна обернулась резковато, но через миг улыбнулась сквозь падающую на ее скуластое лицо тень.

- Я не умею молится. – вдруг вздыхает женщина. – Вот представьте, совсем! - Я тоже. – признается тихо Оксана.

Они молча улыбаются друг – другу с минуту, а потом Лиза говорит:

- Аня, тебя там зовет… - Если Эльдар – ни за что не пойду! – мотает Анна кудрями. - Нет, - качает Лизавета в ответ головой. – Винсент. Он тебя нарисовать хочет.

***

Когда Эльдар входит в комнатушку Винсента, руки его суеверно дрожат, как у мальчика, пришедшего извиняться перед строгой учительницей или, не дай бог, перед мамой. Эльдар ненавидит извиняться. Лицо режиссера заливается краской, и он прикидывает уже, как будет скрывать гримом красную от чужого удара скулу.

Сегодня действительно очень солнечно: такой специальный день, когда все должно удаваться, такой специальный день, будто его подготовили для генерального прогона. Но что-то по законам, наверняка, подлости идет не так с утра, с ссоры с Мишкой, с кашля Анны, с глупой драки… Извиняться перед Федором было стыдно и глупо, но Мишка, перед которым режиссер так и не извинился, смотрел так многозначительно и пристально, что Эльдар схватил Федорову руку и выдавил из себя скупое: «Прости, Федька». Так вот извиняться перед Анной было, куда там в два, в тысячи раз хуже, противнее, жутче.

Эльдар вошел в комнату без стука, резко, сразу, будто срывая пластырь, с полной решимостью сказать все и непременно сразу, но вместо этого замер. В глаза ударил привычный свет белых стен, но его будто стало меньше. И сквозь этот свет, привычный уже, но все еще неземной, на него смотрела Анна. Анна такая, какой он привык ее видеть: ясноглазая, длинноволосая, без искусанных губ, без серых теней и обострившихся скул и носа, смотрела такая Анна, что захватывало дух.

- Аня… - выдохнул Эльдар, а от стены обернулся Винсент с кистью в руках.

Из комнаты пахнет спиртом: сначала, Эльдар думает, что это краски, или растворитель, но быстро улавливает тонкую разницу. А потом и видит источник острого запаха: бутылку, мутную бутылку рядом с грязной от красок каткой с водой. Хочется накричать на Винсента за такой ужас, да еще на рабочем месте, да еще в день генеральной репетиции, но Эльдар помнит, что пришел не затем. Эльдар, к сожалению, помнит еще, что должен извиниться перед Анной.

Сама Анна сидит на полу, но тоже, как и увеличенная ее копия на стене, улыбаясь, да как-то слабо.

- Аня. – повторил тихо Эльдар, переводя взгляд с Ани настоящей на великолепный портрет. - Это я. – произнесла медленно женщина, а потом протянула к Эльдару тонкие руки все еще обрамленные кружевом. – Все, Эльдар, кончилось наше время бегать. Вот они, перемены.

Сначала дыхание перехватывает где-то в груди, потом сжатый горячими тисками воздух выходит сдавленным хрипом из горла и, наконец, срывается с губ тихим, почти неузнаваемым:

- Аня, Аня, не говори так!

Но Эльдар видит уже и болезненный блеск в глазах напротив, и отвратительную сочувствующую пьяную улыбку Винсента, и кровь на кружевном воротнике платья, рукавах и уголках рта Анны. Вне себя, Эльдар бросается к женщине, прижимает ее к себе неловко и неудобно, утирает кровь с лица пальцами и целует, целует раскрасневшиеся щеки.

- В больницу, Эльдар, нужно в больницу. – просит, отстраняясь, Анна. – Кровотечение не сильное, все будет хорошо, такое уже бывало… - В больницу, нужно в больницу… - повторяет в беспамятстве Эльдар, а сам корит себя за глупость и нерасторопность. – Винсент, Винсент, скажи всем, что репетиции не будет, что мы с Анной уехали, что… Больше ничего не говори.

Он подхватывает совсем легкую теперь Аню на руки и уже от двери оборачивается, чтобы поймать краем взгляда кивок художника, и руку, тянущуюся за недопитым спиртом. У Эльдара нет сил злиться на кого-то, кроме себя.

***

Актеры долго ждут в зале, но вскоре Ксанка не выдерживает и идет посмотреть, где Эльдар Владимирович, Анна и Винсент. Часы тикают, и пора репетировать, очень пора, но из-за всей трагически-комической неразберихи все не клеится и не ладится. Миша сидит, облокотившись на спинку дивана, рядом Татьяна Себастяновна зашивает внезапную дырку на костюме Дмитрия Николаевича, слева к Мишкиному плечу прислонилась Лиза, на полу, отчего-то, сидит Федор, уставившись в холодные половицы. Потом Федор встает и зовет старших актеров, кого-то еще из труппы в магазин, за сушками, которые там откуда-то просто обязаны быть. Как ни странно, актеры снимаются с места быстро, охотно, но тихо. Лиза отказывается идти, сворачиваясь на диване калачиком.

Ксанка входит минуты через три, после того, как за актерами закрываются двери.

- Миша, - зовет она тихо, но уверенно. – Миша, я очень прошу тебя, идем.

Мишка вскидывает глаза и сначала встает на ноги, а только потом спрашивает.

- Зачем? Куда? - Винсент… Там Винсент!.. Он то ли просто упал, то ли… Я не знаю. Там что-то не… - неразборчиво и быстро говорит Оксана. – Мишка, прошу идем! Мишка!

Миша ловит ее дрожащие руки и уже идет, конечно идет за ней, не понимая толком, что происходит. Слышит краем сознания, что переходит в какой-то странный режим экстренных ситуаций, почти автопилот, умело правящий телом, пока сам Мишка загнанно бьется в истерике где-то глубоко внутри, как за ними бежит Лиза.

- Почему я? Зачем я? – успевает спросить Миша. – Где Эльдар Владимирович? - Я не знаю. – всхлипывает вдруг Ксанка. – Там Винсент, почти мертвый… и…

Первым делом Мишке в нос ударяет жестокий запах спирта, а потом в глаза картинка, которую он, наверное, никогда не забудет: Винсент, раскинувшийся на полу страшной морской звездой, изрезанное ножом, что валяется тут же, луносолнце, которое так и не повесили, и бутылка, а над всем этим огромный портрет Анны в пол стены, с криво прорисованным сердцем поверх платья и семью черными полосками стрел, в него воткнутыми, с грязными подтеками, стекающими вниз, вниз, бурыми каплями на пол.

Мишка не знает, что делать, только слышит на заднем плане сдавленный крик Лизавета.

- Не ори. – командует Миша тихо, а голос свой слышит со стороны.

Одной рукой он подхватывает кудлатую светлую голову и запоздало осознает, как трясутся его руки и как страшно глядеть в закатившиеся знакомые глаза. Вторая рука Мишки болезненно быстро нащупывает пульс на чужом запястье, и дыхание Ласко замирает на краткий миг.

- Жив. – быстро бросает он, будто ему все равно. – Лиза, посмотри, что в бутылке.

Мишка не оборачивается, но слышит уверенные Лизины шаги. И чей-то всхлип. Главное не обернуться, не увидеть, как девочки плачут, а то и ему башку сорвет.

- Спирт. – Лиза сглатывает горько, но уточняет. – Какой-то очень мерзкий, очень…

Мишка не знает, что делать дальше, но паника почему-то до сих пор бьется только внутри.

- Тащи воды. Много. – командует Мишка неизвестно кому.

Лиза быстро убегает, зажимая рот руками. А Винсент открывает глаза.

- Смотри на меня. – командует Ласко. – Смотри на меня и не закрывай глаза!

Сзади на рев срывается Ксанка, а Миша чувствует, что и его выдержке конец, поэтому он оборачивается, сверкая глазами и рявкает:

- Не реви. – выдыхает рвано и резко. – Не реви я сказал!

Винсент тянется куда-то слабой рукой, плечи его трясутся, а губы кривятся.

- Дай допить… - просит он. - Нет! – припечатывает Мишка. – Ты ведь сдохнешь от этой бурды… - Я хочу умереть, я хочу умереть… - шепчет Винсент, вырываясь из Мишкиных рук. - Не смей так говорить! – рычит Мишка, осознавая в ужасе, что ничего не может сделать.

Под руку Мише подсовывают кружку с водой, которую он силится поднести к губам художника, но тот отталкивает Мишку и кривится сильнее.

- Не нужно, не нужно… - бессвязно шепчет Винсент. – Я хочу умереть…. Хочу…

Миша брякает металлической кружкой об пол, замахивается и неожиданно сам для себя бьет Винсент по лицу, раз, другой, видя в ошалелых глазах безумную ясность и испуг. Слава богу, ясность!

- Да ты знаешь, какая прекрасная она, эта жизнь?! – не то кричит, не то вовсе шепчет Мишка, выплескивает на раскрасневшуюся морду Винсента всю воду и отталкивает художника.

Заплаканная Ксанка тут же бросается к нему, но Винсенту будто становится легче. Он садится и выпрямляется у стены. Мишка сглатывает горький порыв закричать и только прислоняется лбом к стенке.

- Эльдар, он… - вдруг начинает очень осознанно Винсент. – Он увез Анну. - Куда? - Не помню… - покаянно опускает голову Винсент.

Мишкина голова вскидывается, как от удара, а потом вновь опускается лбом на стену.

- Пьяный урод, пьяный урод, пьяный урод! – орет он и вдруг всхлипывает.

В театре тихо, мертвецки тихо, когда возвращаются Федор и остальные. Холодно и тихо даже в курилке, пока все нехотя курят. Федор зажигает сигарету и втягивает горький дым через побелевшие губы. Почти к самому лицу его тянется рука.

- Дай. – коротко просит Мишка.

Федор пожимает плечами и отдает Мишке курево, наблюдая, как Ласко затягивается, давится, но упорно тянется за второй затяжкой, успокаиваясь только после третьей порции горького дыма.

Горло, губы и все внутри у Мишки жжет, но это ему сейчас очень нужно.

Эльдар появляется уже к закату серой тенью. Проходит мимо курилки молча, потом останавливается под взглядами актеров:

- Спектакля не будет.

Федор через пол часа находит режиссера стоящим на коленах в каморке Винсента перед портретом Анны. Актер стоит в проходе и чувствует, что готов разреветься, как девчонка.

- Завтра. – тихо говорит Эльдар. – Завтра, Федя, из больницы пришлют кого-то с новостями. Обещали. Завтра…

Федор не входит в комнату, а все от входа смотрит на Анну на стене и на Эльдара Владимировича на коленях.

- Семистрельная. – выдыхает Федор слово первым. - Прости, Федя, в тысячный раз, прости. – говорит Эльдар просто и легко. И самому ему извиняться сейчас пугающе легко, он даже улыбается слабо. – Спектакля не будет.

А у нас опять не топят...

«Потом кто-то сказал:

- Она мертва.

- Нет, - возразил я. – Она еще не мертва. Она еще крепко держит меня за руку…»

Э.М. Ремарк «Три товарища»

- Кто ты такой, Мишка? – спрашивает Лиза, доставая из шкафа чашки и мед, принесенный еще Анной.

Мед льется в чашки рудожелтыми струями совсем так, как очень-очень, страшно давно, в курилке.

- Если бы мне самому, Лиза, знать, так куда меньше проблем бы было! – Ласко благодарно принимает чашку из рук Лизаветы и тут же делает глоток. – А ты к чему такие вопросы сложные задаешь? - Ну не только же тебе их задавать.

Смех льется мягко и звонко, но все как-то гулко и неуместно в пустой гримерке.

- Нет. – неожиданно мотает Лиза головой. – Нет. Я не могу сейчас смеяться. А знаешь, к чему вопросы? Я испугалась, Мишка, всего испугалась, и тебя испугалась. - Меня? – Миша поднимает высоко брови, а глаза его болезненно округляются. – Меня?

Лиза и сама не верит своим словам сейчас, когда Мишка, привычный теперь Мишка, утыкается грустно в чашку, но не опускает посеревших теперь глаз. Лиза теперь вообще всего боится, стыдно боится: завтрашнего дня, себя. Мишка – лишь один крошечный фрагмент ее ужасно огромного страха.

- Нет, Мишенька, нет, не тебя! – спешит успокоить Ласко Елизавета. – То есть, тебя, но… Но ты был таким другим, таким… сильным? Даже демоническим, наверное… - Почему?

Лиза не удерживается от улыбки, но в голове все никак не могут сойтись в один образ теперешний, самый обыкновенный Мишка и тот, что вчера неожиданно резкими, жесткими, жестокими движениями встряхивал Винсента и кричал, нет рычал: «Да ты знаешь, какая прекрасная она, эта жизнь?!».

- Потому, Миша, что в тебе будто сидит каких-то два начала. Только я уже очень привыкла к тебе, к Мишке, к ласке, а то, что ты сделал тогда, с Винсентом, это… Это было невероятно, страшно, сильно и… И будто вылезло из тебя это другое начало, и вылезло именно теперь… Я такого тебя, наверное, только однажды видела. - Когда? - Да ты не беспокойся, Мишка. Ничего страшного. А видела тебя таким, в первый раз, когда Эльдар Владимирович тебя нашел. Я посмотрела, а ты, как ангел, а потом глаза поднял… И почти демон. Я не знала тогда, что мы ставим, зачем ты нам нужен. Но, когда Эльдар Владимирович к тебе кинулся, я даже испугалась, что ты его… - Да я бы и ударил, - признается Миша, все же стыдливо опуская глаза. – В любой другой день, да даже в тот, минутой раньше, кого угодно другого за такое, не думая, треснул… Я знаю, наверное, о чем ты. Я тогда сам не свой был. И хорошо, наверное, я ведь никогда, никогда в другой день в театр бы не пошел, не попал, а так, вот где он, я. Я, правда, тогда сам не свой был… - Верю, - улыбнулась Лиза. – Верю. И, наверное, даже восхищаюсь.

Федор долго стоит в коридорчике и смотрит, как сидят напротив друг - друга сгорбленный Мишка и совсем посеревшая Лиза. Оба они в этот миг очень красивы, будто их нарисовали на картине. Только картина какая-то мрачная получилась. Федор встряхивает головой, прогоняя морок.

- Ласка! – окликает он Мишу. – Ласка, тебя зовет Оксана.

Миша молча встает, кивает Федору и с виноватой улыбкой, оставив чашку на скамье, выходит.

Так Мишке даже как-то легче: идти одному по темному коридору и страшно, страшно остаться наедине с мыслями, со всем, что видел, с самим собой, и хорошо. А хорошо оттого, что ни перед кем не нужно играть браваду, никого не нужно утешать и, слава богу, ни перед кем не нужно улыбаться. Миша устал улыбаться.

Федор садиться на скамейку и неловко ежится.

- Опять не топят. – констатирует тихо Лиза, садясь рядом с Федором, по его левую руку.

Анны нет со вчерашнего дня. Со вчерашнего дня Эльдар молчит. Со вчерашнего дня все актеры ночуют в театре. Теперь уже поздно, вечер.

- Лиза, - будто спрашивает, или утверждает Федор. - Да? – откликается Лизавета. - Почему все не могу стать счастливыми?

Лиза задумывается надолго. Думает толком не о вопросе, не о прошедших днях, не о страшном и не о счастливом. Просто думает, наблюдая, как в голове носятся безумные мысли, даже их обрывки, ни за один из которых не выходит нормально зацепиться, они мельтешат, как картинки в кино, если быстро мотать. От буржуйки печет.

- Почему все не могут быть счастливы? – переспрашивает тише Федор. - Потому что счастье одного всегда вызывает несчастье другого. – бездумно говорит Елизавета. А потом добавляет. – А теперь вообще все несчастные: Эльдар Владимирович, ты, я…

Федор порывисто хватает руки Лизаветы, а она даже не замирает. Все внутри не переворачивается. «Давно уже перевернулось, узлом завязалось, - думает Лиза. – Да так и осталось навсегда, видимо.»

- Прости, Лизка, прости Лизка… - шепчет Федор, сжимая ее пальцы. – Ну фигня какая-то, а не жизнь… - У тебя пальцы холодные. – говорит Лиза и накидывает на Федора свой костюмный платок. Он очень теплый, козий.

- Скоро сутки, как… - говорит Федор, не отводя глаз от Лизиного лица. - Сутки, как что?

Федор не отвечает, молчит. А потом, будто Лиза ничего не сказала, спрашивает:

- Как ты думаешь, что будет с Анной?

Лизавета не хочет отвечать.

- Не знаю, Федя. Я пойду.

Она встает, оставляя на плечах дрожащего Федора белый плат.

- Как ты думаешь, когда она вернется? - Я не знаю. Я пойду.

Миша вдыхает глубоко и протяжно, а выпускает воздух с тихим свистом. «А мы все молчим, - думает Мишка. – Мы все считаем и ждем. Скоро сутки минут, как молчим. И не важно, что говорим, на самом деле молчим. И может я слепой, может все по-другому, но… Как будто бы, что-то не так. Как будто бы все поблекло. Хотя, почему, как будто бы? Все действительно очень не так. Хуже не выдумаешь…» Он останавливается у двери в зал, где спиной к нему стоит Ксанка, а потом вслух прибавляет:

- Но я могу попробовать.

Оксана вздрагивает и оборачивается, тут же подлетает к Мише и, встав на носочки, хватает его за плечи.

- Миша, ты пришел, слава богу! Мишка, Мишенька… - тараторит она. - Зачем? – коротко спрашивает Ласко, заглядывая девочке в лицо. - Мишка, ну не надо так. – просит Ксанка. - Как? - Холодно. – хмурится Оксана. – Мне и так холодно. Мне и так страшно. - Зачем? – повторяет Мишка, потому что ему тоже холодно и страшно. - Хорошо. – кивает Ксанка не ясно на что. – Поговори с Эльдаров Владимировичем, расспроси, что, как…

Миша резко стряхивает руки девочки с плеч и шагает назад. Сначала, просто хочется крикнуть громогласное «Нет!», потом засветить самому себе по морде, потом просто упасть и плакать.

- Почем я? - Вечно ты, Мишка, со своим «почему», - опустошенно и обижено шепчет, сквозь зубы, Оксана. – Потому что я боюсь! - Да нет, - отмахивается Мишка. – Почему не ты, это ясно… - Почему? – прерывает его испуганно Ксанка. - Видишь, не один я грешу. – Ласко на секунду почти улыбается. А потом отрезает, – Потому что… Потому! Но почему не Лиза? Не Федор? Не Татьяна Себастьяновна, да кто угодно?

Оксана медлит, потом снова подходит к Мишке, снова бережно хватается за его плечи, смотрит в его лицо долго и пристально, и, лишь поймав его взгляд, тише, чем ранее, говорит:

- Потому что потому.

Миша вновь вздрагивает болезненно и отшатывается.

- Ладно. – бросает он.

В зале холоднее, чем везде и очень темно. Мишка буквально видит, как над сгорбившимся у боковой стены режиссером гнется страшной дугой тень, черная дикая, и отчего-то двуглавая. Тень распласталась по белой стене, как паук, как зверь готовый к броску из долгой засады. И Мишка понимает: стоит выйти, стоит закрыть за собой дверь, и тень бросится, разорвет режиссер на части. Поэтому Мишка уверенно входит.

- Ласка, это ты? – подымает глаза режиссер.

«А глаза то, будто выцвели». Губы синие, скулы серые... или это просто кажется в таком освещении? Какое там кажется! Рука Эльдара судорожно теребит ворот, никак не попадая на крохотные пуговки... Мишка с ужасом подумал: а вдруг умрет? Вот просто так, возьмет, и умрет. Он ведь может, режиссер у них все может…

- Это я, Эльдар Владимирович. – отзывается Мишка, шагая ближе, но потом одергивает себя. – Мне уйти? - Нет, - качает Эльдар головой. – Не уходи, Миша.

Ласко подходит ближе, потом выдыхает шумно и садиться.

- Мишка. – не то зовет, не то спрашивает что-то режиссер. - Да? - Скоро сутки, как…

Миша сначала хочет переспросить: Сутки, как что? А потом вдруг вспоминает, да сам не рад.

- Я знаю. - Мишка? - Да? - Ты счастливы, Мишка? – задает глупый вопрос Эльдар. – Не сейчас, сейчас всем плохо, в принципе… Ну, вот вчера, был счастлив, когда под солнцем в костюме и гриме сидел?

Мишка медлит с ответом, вспоминая, как это вообще, говорить. Учась заново произносить звуки и даже дышать.

- Ой! – вдруг всплескивает руками режиссер. – Ты ведь до сих пор в гриме, Мишка! Вот хорошая краска, даже не потекла почти… - Ага, - бездумно соглашается Ласко, а потом отвечает все же на заданный вопрос. – Я не знаю, Эльдар Владимирович. Наверное, стыдно говорить, что несчастен, но и что счастлив врать тоже стыдно. - Не стыдно. И то и другое не стыдно. – уверенно припечатывает Эльдар. – Хотя… Я, знаешь, Мишка, думал, что вот-вот стану счастливым, а стал по-настоящему несчастным. И вас всех с собой захватил, мерзавец… - Не говорите так! – вскрикивает Мишка и голос его гулко отдается в пустом громадном помещении.

В зале так темно, что Мишка не видит лица Эльдара, но слышит часто дыхание рядом. Этим и счастлив: суеверный, беспочвенный страх, что режиссер может умереть все еще здесь.

- Я так хочу умереть, - в такт страшным Мишкиным мыслям выдыхает Эльдар. А потом, от чего еще жутче, прибавляет, - Тоже… - Не смейте! – еще громче кричит Мишка, отпрянув от стены, пытаясь найти в темноте лицо режиссера, чтобы крикнуть прямо в него. – Не смейте!

Единственный свет в зале, как на зло, направлен на сцену. Тьма бушует вокруг. Тьма мечется по стенам заполошными тенями, тьма, или Мишке только кажется, завывает, и одичавший холод, мороз кидается на стены, вгрызаясь в его, Мишки, и режиссерову голову, и кидается дико вновь и вновь… И Мишка не находит ничего лучше, чем порывисто обнять Эльдара и шепнуть себе, тьме, холоду: - Не пущу.

Они сидят в темноте долго и молча, а Мишке все кажется, что режиссер вот-вот ускользнет, исполнит свое страшное желание, как делал это всегда.

Тьма бушует, и у Ласко затекли уже руки, но сердце в кольце рук бьется – неровно, кое-как, и каждая перемена отдается в Мишкином собственном сердце всплеском ужаса, и он отчаянно стискивает пальцы, боясь шевельнуться.

- Не смейте. – просит он.

И вдруг режиссер откликается: живо, нормально, немного смешливо, вот-вот ляпнет какую-нибудь обидную колкость:

- Да не кипиши ты так, ласка, не денусь никуда…

Мишка вспыхивает и убирает руки. А вокруг нет тьмы. Тени как тени, оптическое явление, как говорят некоторые особо умные, две тени, частично перекрывающиеся, потому что отбрасывающие их люди сидят близко. Чудно как на стену проецируются... крупная лохматая голова режиссера и собственный Мишкин растрепанный чуб.

- Мишка. – вновь окликает режиссер актера. - Да, Эльдар Владимирович? - Как ты думаешь, что будет с Аней? - Я не знаю. Я пойду. – потом прибавляет. – Приходите. Лиза там чай делает.

Он встает и быстро уходит сквозь переставшую вдруг быть страшной темноту.

- Мишка! – ударяет его в спину оклик.

Мишка оборачивается.

- Я обещаю, что мы справимся!

Миша ничего не говорит, но улыбается и выходит.

Ксанки за дверьми нет.

- Ну, что ж за люди! – сплевывает Ласко под ноги, засовывает руки в карманы и идет искать девочку.

Он не торопится, даже медлит. Идет и думает, что же он скажет Оксане. Он ведь ничего толком и не спросил, только глупостей сделал.

Оксану он ожидаемо застает у Лизы. Сначала Ласко слышит голос девочки, да так и останавливается посреди коридора.

- Лиза, Лизка, я ведь его люблю! Понимаешь? Я ведь его, наверное, давно люблю, как впервые увидела. Потому что Эльдар Владимирович, он такой!... Понимаешь?

Мишка не знает, что понимает Лизавета, а он – все. И от этого и смеяться хочется, и плакать. «Ксанка вот пришла, наверняка тоже страдать будет! – вспоминает он свои слова и Анну. – А знаешь, что страшнее всего? Вы ведь все любите, вы же все так сильно любите, а значит можете быть счастливыми! Значит и огонь в вас есть, и цель, и какая-то сила…»

- Ох, Оксана, Оксана… - говорит Мишка, входя в комнату. – Добро пожаловать в клуб. Буду теперь безутешных вас отпаивать чаем. - А ты? – вместо возмущения спрашивает Ксанка. - А что я? – усмехается Мишка. - Я же сказал, я буду поить вас чаем. Между прочим, важная должность в вашем клубе. Лизка, где чайник?

***

Эльдар сидит с ними почти час, потом прибегает Федор со своей пустой чашкой и тоже присаживает рядом. Они сидят еще час, совсем темнеет, а огонек в буржуйке гаснет, тлеют угли, когда входит бледная Татьяна Себастьяновна с гитарой в побелевших тоже руках.

- Эльдар, - зовет она. – Там из больницы пришли.

Актерское мастерство

«Любите ли вы театр так, как я люблю его, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного?»

В.Г. Белинский

- Нет, Мишка, обижаться не надо. Это, как минимум, непродуктивно. – замечает, покачивая головой, Эльдар. - Эльдар Владимирович! – все еще пылит Миша. – Ну а что он дразнится?! - Потому что такова его натура! – философски замечает режиссер. - Вам легко говорить! – дуется демонстративно Мишка. – А меня он почти неделю уже пилит тупыми шутками!.. Я так не могу, честное слово… - Про что хоть шутит?

Мишка отворачивается, краснеет и молчит.

- Неприличное что ли? – усмехается Эльдар. - Ой, да ну вас, Эльдар Владимирович! – Мишка краснеет еще сильнее, а режиссер смеется. – Про волосы мои. Говорит, косы заплетать скоро можно будет… И вовсе еще не скоро! И сначала даже смешно было, а теперь бесит!

Эльдар пожимает плечами.

- Скажи, что я сказал не стричь для роли. Почти не соврешь.

Но Мишка все еще расстроен, поэтому Эльдар Владимирович оперативно шарит рукой в кармане и находит там карандаш.

- Учу один раз, - командует режиссер. - Действовать, Миша, следует так…

Мишка недоверчиво смотрит на Эльдара.

- Сначала требуется принять следующую позу, - Эльдар Владимирович садится на стуле и подпирает щеку ладонью. – Затем - внимательно посмотреть на данного нехорошего человека и сказать или, как обязательный минимум, подумать: «Да пошел ты на…!» . Далее берешь большой лист бумаги… дай мне большой лист бумаги… прекрасно. И чертишь подробнейший маршрут.

Намеченный Эльдаром Владимировичем маршрут шел лесом. Потом лавировал между пальцев гигантского дьявола, прямиком с иллюстраций дорого издания Гоголя, затем заворачивал в баню, затем терялся во тьме исполинской задницы, выточенной из камня неизвестными, но очень ироничными, мастерами. Дальнейший путь лежал через буйные заросли armoracia rusticana, то есть хрена обыкновенного; в финале грандиозного похода, путешественнику предстояло перевалить через букву церковно-славянского алфавита, при Петре I переименованную в «ха».

- Прелестно. – сказал Мишка.

А Эльдар Владимирович тем временем изобразил в начале пути обидчика собственной персоной (весьма узнаваемо, кстати) с чемоданчиком в руках.

- Прекрасно. – педантично поправил режиссер. И продолжил разговор на совсем уже другую тему. – А что, Мишка, восстановим спектакль?

Мишка замялся. Последнюю неделю, когда они как-то криво старались читать вновь «Обыкновенное чудо», репетиции шли туго. Но они все же шли после грандиознейшего застоя почти на два года, прерванного лишь военным плохим спектаклем к кругленькой годовщине прошлого года.

- Конечно, восстановим! – заявляет Миша. - Не верю я тебе, Миша. – качает режиссер головой. – Вроде актер ты хороший, а врать совсем не умеешь. Не верю! - Так вы сами себе не верите. – пожимает плечами Ласко. - И то правда! – соглашается Эльдар. – Не верю. Хочу работать, мочи нет! Могу работать, что главное! А никак… Без принцессы, без хозяйки, как играть то? После того, как Лиза ушла совсем туго стало… После Сарнай искал, после Лизы уже не пойду… - Так Ксанка же? – удивляется Мишка. – Принцессу то она может? - Ой, не знаю… - тянет режиссер. – Совершенно ужасная «р». - Не такая и ужасная… - замечает Мишка.

И именно в этот момент из-за двери доносится сдавленный всхлип, а потом грохот ног по полу. Эльдар хватается за голову.

- Батюшки, матушки! – восклицает режиссер. – Это что же, Оксана подслушивала? - Получается, что так… - кивает огорошено Миша. - И что ж теперь? – спрашивает, разводя руками Эльдар. - Эльдар Владимирович, а я то по чем знаю? – изумляется Ласко еще сильнее. - Ладно, - кивает вдруг режиссер и встает. – Ладно, ласка, видно пора мне учиться утешать девочек… - Да какая из нее девочка, девушка уже. – поправляет осторожно Миша. – То есть, может и девочка, только вы при ней этого не ляпните. - Девушка, говоришь? – поднимает брови Эльдар. - Ну да. - Ей ведь не больше семнадцати? - Не больше семнадцати ей было, когда она в театр пришла. Честное слово, Эльдар Владимирович, я бы тоже на вас обиделся!

***

У Эльдара в голове как-то все не укладывается. «Ну да и не надо! – думает он. – Хорошо, что на возраст не выглядит, дольше играть сможет. Обижаться она вздумала… Тьфу, девчонка!»

Режиссер идет по коридору и чувствует приятную прохладу, не холод: лето не жаркое, но на улице уже можно даже босиком ходить, если пятки порезать не боишься, в театре же, как всегда, свой обособленный климат. Зимой это плохо, летом – благодать.

Оксану найти не сложно: у девчонок всегда, испокон веков, было выделено специальное место для рыданий, тайных разговоров и вечерних посиделок. Гримерка эта, захламленная слегка, маленькая, но хорошо прогреваемая зимой, находилась в конце коридорчика, за ней была только та, в которой жил Мишка. Сначала Эльдар прошел мимо девчоночьего места, заглянул в пустую комнату Ласко и, обнаружив там крайний бардак из немногочисленных вещей Мишки, решил обязательно припомнить актеру незаконное проживание в театре. Нехотя Эльдар вернулся к заветной двери. Теперь девичья гримерка поступила в безраздельное пользование Ксанки и пары девушек, которые в театре появлялись все реже. Можно сказать, почти не появлялись. Труппа разошлась на пыль, и постоянно присутствовали только несколько актеров. Режиссер резко мотнул головой: очень уж не хотелось об этом думать.

- Оксана? – тихо окликнул Эльдар девочку, отворив дверь.

Ксанка сидела спиной к нему, сжимая в руках чашку. Платок сполз с плеч, оголяя их беззащитный совсем еще детский белый изгиб.

- Оксана, ты совсем бледная. – качнул режиссер головой. – Ты когда из театра то выходила последний раз? Пошла бы погуляла, солнышко светит, хорошо… В такую погоду, или гулять… - Или спать. – заканчивает нехотя фразу Ксанка. – Я лучше текст учить буду, Эльдар Владимирович.

Режиссер садиться рядом с девочкой, но она не оборачивается на него. Эльдар бережно оправляет ткань на Ксанкиных плечах, но она неожиданно резким движением скидывает с плеч руки режиссера.

- Не надо, Эльдар Владимирович. – просит она. – Я текст учить буду. Или не надо?

Режиссер на миг умолкает и не знает, что делать с такой неприступной Ксанкой.

- Почему не надо? - Ну вы же не хотите, чтобы я играла принцессу. Тогда зачем мучиться и учить? – пожимает Оксана плечами, все не оборачиваясь. - Ксанка! Ну зачем ты так? – восклицает режиссер. - А зачем вы так?

Эльдар сжимает кулаки от отчаяния. Ну и что вот ему теперь делать? «Не умею я утешать, девочек, тьфу ты, девушек… - думает он. – Вообще никого не умею утешать! Не моя это специализация…»

- Оксана, ты пойми, я хочу, чтобы ты играла, только… - Что, только? Только вы считаете, что у меня не выйдет? – холодно, но со слабым заметным надрывом в голосе, спрашивает девочка. - Я боюсь, что у меня не выйдет! – огрызается режиссер в ответ, устав держать учтивую маску. - А это, простите меня, Эльдар Владимирович, уже ваши проблемы. Я то тут причем?

Эльдар сжимает кулаки только сильнее, хочет крикнуть что-то, но вовремя вспоминает, что перед ним не Мишка, не Федор и вовсе не старый закаленный годами репетиций актер. Перед ним Ксанка, маленькая, хрупкая Ксанка, которая хоть и научилась говорить холодно и резко, все еще, он уверен, плачет.

- Ладно, Оксана, - Эльдар встает. – Репетиция через пол часа. Будем, как хочешь, но будем пробовать сцену с принцессой и монологом про смерть.

***

- Не образумлюсь… виноват, И слушаю, не понимаю, Как будто всё еще мне объяснить хотят, Растерян мыслями… чего‑то ожидаю. Слепец! я в ком искал награду всех трудов! Спешил!.. летел! дрожал! вот счастье, думал, близко. Пред кем я давеча так страстно и так низко Был расточитель нежных слов! – Мишка вдыхает глубоко, готовый продолжить давно заготовленный отрывок.

Дмитрий Николаевич недовольно щелкает языком, развалившись на диване в курилке. Мишка, до этого готовый вдохновенно продолжать, переводит недовольный взгляд на своего единственного слушателя.

- Мишенька! – начинает старый актер медленно и с расстановкой. – Мишенька!

Миша с интересом ждет продолжения, наблюдая, как Дмитрий Николаевич откидывается дальше на спинку дивана, перекидывает ногу через другую, подкручивает ус. У Мишки тут же складывается ощущение, что сказать ему должны что-то очень и очень важное, поэтому Ласко весь настораживается и даже подается вперед.

- Мишенька! – повторяет актер еще раз, а Ласко наконец, в нетерпение, выходит из себя. - Ну, что же? – взрывается наконец Мишка, только чтобы поймать улыбку своего визави. - Вот что я только что сделал, Миша? – вопрошает совершенно спокойно Дмитрий Николаевич.

Мишка всплескивает руками и надувает губы.

- Вы несколько раз назвали меня по имени, обнадежили, заинтересовали до мозга костей и кинули! – зло говорит Ласко. - А за счет чего ты заинтересовался до мозга костей и обнадежился? - За счет того, что вы назвали меня трижды по имени очень многозначительно, - Мишка наблюдает недовольно скривившуюся физиономию своего визави и добавляет. – И очень многозначительно помолчали… - Вот! – радостно восклицает Дмитрий Николаевич. – Вот! Ты поймал самую суть, Мишенка! - Какую суть? – в голосе Мишкином едва скрываемо звучит крайнее нетерпение. - Я сделал паузу и именно она тебя заинтересовала. – авторитетно заявляет старый актер. -Никогда никуда не торопись, Миша. Всегда делай паузы, паузы – главная сила актера. В них вся мощь, мастерство, главная соль. А у тебя их вовсе нет.

Мишка обижается еще сильнее и совсем по-детски дуется.

- Есть. – упорно возражает он, а потом спрашивает. – А почему? - Что, почему? - Почему в паузах вся сила? - Потому, Мишенька, - Дмитрий Николаевич опять замолкает, но видя гневно и обиженно пылающие Мишкины глаза, продолжает тут же. – Потому что в паузах ты успеваешь сыграть все то, что не смог сказать, что никогда и не сможешь. Паузы, порой, говорят громче и яснее, чем самые прочувствованные монологи. - Звучит глубже, чем оно есть на самом деле. – замечает недовольно Миша. - А откуда ты, Мишенька, знаешь, какого оно на самом деле? – Дмитрий Николаевич не продолжает, а вместо точки прикрывает глаза. - Тьфу на вас! – прочувствованно заявляет Ласко, вскакивая со своего места. – Пойду лучше гулять.

Дмитрий Николаевич хохочет.

- На репетицию не опоздает! – предостерегает он молодого актера. - Я не опоздаю, а выдержу паузу, перед тем, как войти. – язвит Мишка. - Паузы, Миша, должны быть к месту.

Но Мишка уже убегает, босиком, забыв башмаки, прямо на улицу в солнечный прекрасный день, когда все еще очень хорошо, и дует ветер, и скачут повсюду солнечные зайцы, и хочется жить быстро, жарко, жадно, без остановок.

И паузам нет места, даже самым лучшим.

***

Оксана стоит на сероватом бортике фонтана с трещиной, и ей кажется, что она невероятно высоко. А за пазухой, ой, что у нее за пазухой, под платком! Но стоит подождать, нужно еще подождать, правда, совсем чуть-чуть.

Она не знает толком, чего ждет, но какой-то знак несомненно должен явиться. Потому что она все так красиво придумала, такой славный финал, и все то у нее продумано до мелочей, вот только, как начать не знает. И страшно, и сладко, и как-то заранее стыдно. Но, как сделает, стыдно уже не будет, Оксана об этом знала, ну, или потаенно надеялась. «В конце концов, - беспорядочно думала она. – Все уже будет сделано. Жалеть будет не о чем, стыдится нечего. Кто я такая, чтобы стыдиться своего решения?»

Она топнула уверенно ногой и тут же, как по волшебству, увидела свой знак: из театра вышел Мишка, босой веселый Мишка. «Вот тут то, - подумала Ксанка. – И пора начинать, пока ласка не спросил «почему?»

И она начала.

- Ах, отец мой! Мой утешитель! Где же мой супруг? – сердце при первых словах отчаянно забилось, а воздух сперло в груди, так что пришлось сделать паузу. – Я помню все, и где я быть должна. И вот я здесь. Но где же мой Ромео?

Потом Оксана уже не видит ничего вокруг, положительно ничего, только слышит, как бьется кровь, бегая на неземных скоростях, и чувствует, как же ей жарко, поэтому на словах «Что вижу я! В руке Ромео склянка!» избавляется широким жестом от шали на плечах. И думать перестает вовсе, только вспоминает текст все лихорадочнее и быстрее, пока мысли не сливаются в едино со словами.

Народ, конечно, счастлив бесплатному представлению, и Оксане не долго приходится играть на одного зрителя. За первые несколько строчек, пауз, более для того, чтобы вздохнуть, чем от большего профессионализма, набирается перед фонтаном небольшая толпа зевак, а от серых стен домов, где тенек, сползаются еще и еще люди, как темные маленькие тараканы.

Миша тоже видит Ксанку и слышит ее звонкий голосок. «А все-таки ужасно картавит! – подмечает Мишка, слыша «Ромео». – Но играет хорошо.» А потом в голову ударяет мысль: почему? Мишка сначала смеется над собой, а потом прислушивается к тому, что творится в его лохматой голове, и светлые глаза округляются. Он быстро шагает назад, на каменные ступеньки, чувствуя, как под голыми пятками крошится еще мельче штукатурка. Ласко вбегает в театр, движимый какой-то невероятной догадкой, не оформленной пока никак толком, но страшной и гонящей его вперед.

- Эльдар Владимирович! – кричит Мишка. – Эльдар Владимирович, черт бы вас, где вы?

Режиссер, конечно, находится в зале. Его сонное лицо показывается из-за двери.

- Чего орем, ласка? – Эльдар зевает так выразительно, что чья угодно душа должна бы растаять и позволить человеку доспать законные минут десять, но Мишка неистово бросается на режиссера. - Эльдар Владимирович! - Ну я же только что прилег… - Там Ксанка! - Что? – Эльдар просыпается в миг, словно не спал вовсе.

Он пока не знает, что случилось, он даже не боится еще толком, просто все неровно стыкуется в его голове: мысли, идеи, воспоминания, догадки, а от этого становится необыкновенно тревожно.

- Что Ксанка? – повторяет режиссер, в свою очередь встряхивая актера за плечи. - На площади, - Мишка заполошно вдыхает. – Стоит на фонтане и читает. Джульетту!

Эльдар округляет глаза, моргает пару раз, а потом уже ловит себя идущим по коридору. Мишу он крепко держит за живое теплое запястье, как гарант того, что все кругом – не сон.

- Хорошо хоть читает? – интересуется режиссер. - Прекрасно! – тут же признается Миша, дыша все более сбито и неровно.

Ксанка читает и упивается своей силой: на нее смотрят! Впервые в жизни все смотрят действительно на нее, только на нее.

- … Он мне поможет умереть блаженно. Уста твои теплы.

Среди толпы нет режиссера, это слегка, самую малость, обидно. «Не для него! – убеждает Оксана себя. – Вот вообще не для него! Не для него стараюсь.»

Когда Эльдар и Мишка выбегают на улицу, режиссеру кажется сначала, что его обдает жаром из печи, хотя на улице лишь умеренно тепло.

- Черт! – ругается Эльдар сбито и рвано и продолжает тащить за собой бедного, спотыкающегося Мишку.

- Сюда идут? – восклицает Оксана. Стреляет глазами на ту сторону уже не плохой такой, знатной толпы охочих до бесплатных спектаклей. – Я поспешу.

И из-за пазухи появляется ее гордость, гвоздь программы, кое-кто гораздо важнее ее самой со всем актерским мастерством.

- Нож… - выдыхает толпа разом, и шепот, то угасая, то становясь громче, идет по людским губам.

Эльдар тормозит, выпускает Мишкину руку, наконец, но не движется дальше, а замирает. Замирает и, как стыдно, просто смотрит. Думает только: «Черт, а ведь действительно, хорошо, чертовски хорошо играет!» Ему кажется, что Оксана, в глупом платье, в драных туфлях, со смятым платком у ног, посреди маленькой захламленной площади, да с солнечными лучами в волосах, вот такая Оксана просто невероятна, как будто не из мира этого, а откуда-то выше.

- Как кстати – Кинжал Ромео! – рука Ксанки вздрагивает в воздухе.

Мишка расталкивает людей, как никогда не расталкивал: локтями, наступая на ноги и очень некультурно выражаясь. Мишка не то плачет, не то лицо ему просто сводит, но он продолжает пробиваться к Оксане, раз уж режиссер их решил вдруг постоять и посмотреть.

- Вот твои ножны!

И Мишка, и Эльдар, и вся толпа видят, как нож почти что со звоном врезается в маленькую узкую Ксанкину грудь, а на светлом платьице тут же, неправдоподобно ярко и резко, расцветает пятном сиюминутный след от удара. Мишка отшатывается назад, как от огня, а Эльдар наоборот срывается, как очнувшись, с места.

- Ксанка! – кричит он.

А откуда-то из толпы ему вторит девичий голос:

- Оксана!

Ксанка падает на колени, не чувствуя толком ничего, и почти шепотом договаривает:

- Останься в них и дай мне умереть.

Толпа разражается аплодисментами, наблюдая, как тонкое и бледное, а в лучах солнца – золотое и почти прозрачное, Ксанкино тело остается сломано и неудобно лежать на сером бортике фонтана с трещиной.

Мишка оказывается рядом с Оксаной первым, и с ужасом чувствует, что спасительный автопилот, обычно исправно включающийся в голове в нужных ситуациях, сейчас подал в отставку. Теперь в Мишкиной голове, вместо четких мыслей, бьется заполошно истерика, потому что Миша отчего-то не сомневается: Оксана воткнула себе в грудь нож, который теперь страшно блестит на брусчатке в пыли рядом. Миша со стороны смотрит, как белые руки скользят по Оксаниным плечам, приподнимая ее голову, и с запозданием узнает в руках чужие, но такие знакомые, девичьи ручки.

- Лиза… - выдыхает он. – Лиза, что же делать?

Ласко не знает, в ушах это у него гремит, или люди до сих пор аплодируют. «Глупые люди! – проносится в голове Мишки мысль. – Глупые, глупые люди! Идиоты! Это же смерть!..»

Лизавета не успевает Мишке ответить, Ласко только поднимает на нее глаза и вдруг очень радуется такой живой знакомой теплой и золотистой Лизе. Оксану из их рук вырывает Эльдар. Он не просто подбегает и садиться рядом, но буквально подхватывает девочку, не зная, что делать, не понимая, что происходит.

- Оксана! – зовет он, и сам не может понять: громко, или очень тихо. – Оксана, пожалуйста открой глаза. Ты ведь играла? Это ведь игра? Оксана! Ксанка!

Мишка невольно подается в сторону и смотрит, как режиссер сжимает крохотное тельце, как игрушечное, и как красное остается на его пальцах. Кровь стучит в висках.

- Ксанка, просто открой глаза! Ксанка, дружище, открой глаза! – умоляет режиссер. – Оксана, ну хочешь я тебе что-нибудь такое… такое скажу? Только окажись живой, Ксанка.

Миша с ужасом вспоминает двухголовую тень и ловит себя на мысли, что прошло два года, пора бы уже забыть, а он вновь видит над режиссером в этот солнечный летний день бушующую тьму. «А тень то, была! – беспорядочно вспоминает Ласко. – Точно была! И теперь есть…»

Вокруг настает удивительная звонкая тишина: наверное, людей кругом уже нет, хотя, куда им деться? Наверное, это просто в Мишкиной голове стало тихо. А перед глазами пасмурно: только Эльдар Владимирович со сломанной Оксаной в руках, и Лиза, прижимающая руки к лицу, ловящая пальцами слезы. Миша невольно подымает к глазам свои собственные пальцы, совсем немного измазанные в красном. Ласко глядит на свои руки, как на чудо света, а малиновый на пальцах кажется просто бликом от цветного витражного стекла. Ненастоящим.

- Оксана! – прожигает крик Эльдара вновь Мишкин слух. – Ксанка, ну я тебя люблю, ты представь, я тебя люблю, а теперь будь, прошу живой!

Губы Мишкины расползаются в улыбке, больше похожей на рыдающую масочную гримасу, всего за несколько секунд до осознания.

- Эльдар Владимирович, - звенит Ксанкин голос, и она открывает глаза. – Я хорошо сыграла?

Мишка выдыхает неровно и начинает смеяться, тоже звонко и запоздало с истеричными нотками. Эльдар смотрит на Оксану молча, но без укора и даже пока без удивления, потом переводит взгляд на свои окрашенные малиновым пальцы.

- Так то не кровь, Эльдар Владимирович, то сок вишневый. Всем известно! – смеется Оксана, садясь на пыльный бортик фонтана. – Он сладкий даже!

Эльдар резко садиться на брусчатку площади, запрокидывает голову и бледнеет. Тени мигом вычерчиваются на его лице, а губы выцветают до болезненно синего. Рука, та, что в вишневом соке, сжимает, пачкая, ткань на груди, там, где сердце. Режиссер резко выдыхает, сквозь зубы и тонкую улыбку и опасно шатается.

- Эльдар Владимирович! – успевает воскликнуть Мишка, кидаясь к падающему режиссеру.

Оранта

«Знал многих женщин, схоронил жену, но всюду чуял тайный взгляд вишневый. Аллилуйя!»

А.А. Вознесенский «Юнона и Авось»

- С выздоровлением, Эльдарушка! – воскликнул Винсент, порывисто обнимая режиссера. - Ну и напугал ты нас всех, черт побери! - Я напугал? – смеется Эльдар Владимирович, выпутываясь из цепких объятий художника. - Ну, а кто же еще? – смеется откуда-то из-за спины художника Мишкин голос. - Не я же! – подхватывает звонкий смех Оксана.

Первым делом Эльдар садиться на пол рядом со своими актерами, а потом уже оглядывается кругом. В помещении пахнет краской, яркой, дурманящей, и нет слов, как режиссер скучал по этому запаху. На полу сидят Миша, Оксана, Дмитрий Николаевич и Татьяна Себастьяновна. Оксана улыбается хитро и довольно, Мишка разливает чай по металлическим кружкам (всю, положительно, керамику они разбили самыми разными путями). В помещении тепло, и от этого тепла запахи становятся только резче и приметнее. Винсент, качая копной светлых кудрей, суетится с мелкой кисточкой у стены, то и дело обращаясь к Дмитрию Николаевичу, который держит в руках кусок фанеры, служащий отличной палитрой.

Эльдар не может отказать себе в удовольствии и рассмотреть своих актеров: он не видел всех всего с неделю, но ощущения подсказывают, что целую вечность.

Оксана совсем в легком платье, раскрасневшаяся и веселая до крайности. Волосы она распустила, и теперь пряди сияют в лучах солнца, глядящего из-за окна, с которого Винсент, батюшки! снял плотные занавески.

Мишка вовсе не изменился, только лицо его снова обрело мягкость, а глаза живой блеск. Белая рубашка на нем заляпана краской, да и на кончике острого Мишкиного носа красуется красная клякса. Мишке ничего, он радуется, и щедрой рукой разбавляет чай холодной водою: пить в такую жару что-то горячее – натуральное самоубийство. А самоубийств нам больше не нужно.

- Текст все выучили? – с напускной строгостью вопрошает Эльдар. - Так точно, сэр! – рапортуют актеры почти хором. - Ну все! – подытоживает Винсент. – Можешь не щурится и свободно глядеть по сторонам!

Эльдар только этого и ждал. Теперь он распахивает глаза шире и, конечно, первым делом не видит больше ужасно яркой, разрывной белизны стен.

- Я обещал размахнуться на полную и размахнулся! – Винсент улыбается так, что Эльдар не может не улыбнуться в ответ.

На одно стене, по самой серединке, глядит весело Мишка. Мишка такой, каким он бывает в лучшие времена: крупные мазки выписали и хитрую улыбку на один бок, и теплый, добрый, но ехидный взгляд и все то, что есть в Мише Ласко. А кругом него, вместо воротника, вместо всего на свете, синие цветы. Неопознанные ультрамариновые листья обрамляют Мишкино лицо, заставляя точечки глаз смотреться ярче. Настоящий Мишка стоит рядом с портретом и улыбается, вертя в руках чайник.

- Прекрасно? – спрашивает с незаметным волнением в голосе, но задорно до крайности Ласко. - Прелестно! – заверяет его режиссер так уверенно, как никогда.

На той же стене, что и Мишка, глядит вполне узнаваемо Федор. Его русые кудряшки на портрете распластались кругом головы солнечным ореолом.

- Кстати, а где Федя? – интересуется режиссер, продолжая разглядывать портрет.

Актеры дружно жмут плечами, но как-то хитровато улыбаются.

Федор на белой стенке улыбается тоже, да как-то непривычно прямо и открыто для Федора: во весь рот, ничего не играя и не показывая, просто улыбаясь. И сияя, как только что начищенная ложка.

А вот, рядом со шкафом, и сам Эльдар. Он узнает себя с удивлением и какой-то горечью. Это не портрет, больше: рисованная фигура сидит на коленях, глядя вверх; Эльдар точно так всегда сидит, когда задумается. Фигура в человечески рост, только как-то гротескнее самого Эльдара.

- Нравится? – тревожно спрашивает Винсент. - Не то слово! – выдыхает режиссер с улыбкой. – Ты, как всегда, нарисовал меня лучше, чем я есть.

Эльдар на огромной картине выглядит очень хорошо: нет впалых щек, тусклых губ, а глаза сияют. На шее у рисованного Эльдара платок, который Эльдар настоящий не носит уже давно.

- Ну, куда уж мне! – смеется Винсент, кладя руку режиссеру на плече. – Обернись лучше на нашу гордость!

Прежде чем обернуться, Эльдар спрашивает почти беспокойно, возможно, чтобы оттянуть время: вдруг становится суеверно боязно поворачивать голову.

- Винсент, а на остальную труппу места то хватит? - Хватит, хватит! – заверяет художник. – Ты не тяни, вертись!

И Эльдар, повинуясь смеху за своей спиной, вертится на пятках. И в большие, и так почти круглые, глаза режиссёра ударяет ослепительный свет, которым будто лучится все кругом. Эльдар прикрывает глаза на миг, не веря им, а затем распахивается шире прежнего. Кажется, что стена перед его взглядом все еще бела, даже белее прежнего, но сквозь этот свет глядит на него очень знакомое лицо.

Эльдар стоит секунду, кажется, что даже пошатывается из стороны в сторону, а потом с громким вздохом опускается на пол.

Сначала Эльдару кажется, что это Анна. На краткий миг чудится, что лицо под белым слоем света именно Аничкино лицо, но потом из-под белого пробиваются черты знакомых острых скул, исхудалых детских еще щек, светлых волос, улыбающихся губ, с вечно грустными уголками, теплых глаз, вовсе не янтарных.

- Ксанка? – спрашивает на выдохе Эльдар. - Это я. – гордо заявляет Оксана.

На портрете кругом головы девочки будто свет, а руки вскинуты, как на иконах у богоматери предстоящей. В голове режиссера смутно мечется название древнего канона.

- Оранта. – утвердительно кивает он через секунду. – Ну точно иконка, сияет, светится. - Так Оксана наша теперича так же точно сияет и светится! – сквозь довольную улыбку замечает художник.

Эльдар переводит глаза на девушку. Ксанка сидит довольная, но зардевшаяся до крайности: пылают нос, щеки, губы растянуты в широкой улыбке, которую Оксана пытается спрятать.

- Оранта. – повторяет режиссер, а потом, усмешливо сузив глаза, интересуется. – Перед кем предстоишь, за кого молишься?

Ксанка опускает взгляд и хохочет, сначала тихо, потом громче и всезаполняюще. Смеется Мишка, стреляя в Винсента ехидным взглядом. Старшие актеры переглядываются тоже: они же знали, что так и будет.

- Как это, перед кем? – сквозь смех отвечает Оксана. – Перед всем миром, Эльдар Владимирович! Потому что весь мир у нас теперь впереди. И молюсь за нас.

Эльдар переводит удивленный взгляд на художника, но Винсент тоже заливается смехом, тряся кудрявой копной.

- Чего вы хохочите? – обижается немного режиссер. - Мы на пари забивались, спросите, или нет!.. – признается первым Мишка.

Смеха становится больше, он будто заполняет всю маленькую комнатушку.

- И кто выиграл? – скептически интересуется Эльдар Владимирович, складывая на груди руки. - Я! – радостно восклицает Мишка и хохочет, хохочет, хохочет.

Только через несколько минут все возвращаются к распитию холодного чая. Чай травяной, пахучий, не всякая там гадость.

- Винсент, - тихо спрашивает режиссер, так, чтобы слышал только художник. – Почему оранта?

Винсент хитро улыбается.

- Ну как же, - шепотом и очень таинственно отвечает он. – Традиционный жест заступнической молитвы. Ксанка нас теперь защитит. - От чего? - От бед, Эльдарушка, от ссор, от всего на свете. Потому что теперь наша Ксанка сиять будет. Ты ведь ей принцессу дал?

Эльдар медлит. Он так и не задумался об этом с того жуткого дня неделю назад, хотя времени у него было достаточно. «Глупая, глупая «р», - зло вспомнил режиссер, а потом отмахнулся. – К черту!»

- Оксана! – зовет он.

Ксанка оборачивается, делает еще глоток чая и вопросительно поднимает брови. Эльдар, подумав, протягивает к девушке руки, берет ее пальцы в свои и тихо сообщает:

- Оксана, ты у меня принцессу играть все же будешь.

Губы Ксанки приоткрываются в изумлении, а потом расползаются в ехидной улыбке. Она сжимает пальцы режиссера в ответ.

- Я знаю. – кивает она.

Актеры замерли и замолкли, пока Эльдар еще сжимает чужие руки в своих. Нарушает тишину неугомонный Мишка.

- Раз уж у нас все так прекрасно, предлагаю жизнеутверждающий тост! – заявляет Ласко, вскакивая. – И говорит его буду я!

Эльдар Владимирович смотрит на Мишу сверху вниз и ждет действительно с нетерпением.

- Господа! – начинает Мишка. Он сжимает чашку двумя руками, будто задумавшись.

Ласко обходит актеров кругом, радостно ловя на себе нетерпеливые взгляды. Но вместо того, чтобы продолжать, Миша вздыхает, бросает выжидающий взгляд на дверь, на портреты, подсыхающие на стенах, на всех актеров.

- Ну? – наконец не выдерживает режиссер.

Мишка смеется кратко и вздергивает руку с зажатой в ней чашкой вверх:

- Будемте жить, господа!

Остальные чашки взметываются, вторя Мишкиному движению, а потом актеры вновь хохочут. Когда Миша садиться, Дмитрий Николаевич бесшумно аплодирует; и улыбка, и хитрый прищур, и сами аплодисменты понятны только Мишке.

Дверь вдруг скрипит, Эльдар чувствует странное радостное предчувствие, и все оборачиваются, как по команде. На пороге стоит Федор.

- Я с сюрпризом для вас, Эльдар Владимирович! – радостно заявляет он. – Я тут сходил кое-куда, как бы сказать, «с речами», и вот…

Актер широким жестом распахивает дверь так, что она грохочет об стену, и подает женщине руку. А стоит за дверью в зеленом платье никто иная, как Лиза.

Стоит присмотреться, и можно заметить, как изменили ее два года. Но как же не хочется никому видеть этих грустных теней и морщинок под глазами.

- Лизка… Ты вернулась… - выдыхает жарко режиссер. – Лизка!

Маленький эпилог

«Ну а люди ловят такси, вечно снуют, вечно спешат. От себя напрасно бегут: не повернуть время назад.»

Театр «Суббота»

Только то давно было. Театра того уже нет и в помине. Площадь заасфальтировали, подмели, фонтан убрали и заменили не слишком красивым, но важным памятником, несколькими клумбами и скамеечкой у подножия гранитного пьедестала. Здание выбелили, помыли, привели крыльцо и колонны в надлежащий вид, внутренние стены снесли и изменили все до неузнаваемости. Словом, чтобы долго не тянуть, не так давно там открыли роскошную гостиницу, четыре звезды. К гостинице подъезжают по ровному асфальту автомобили, входят по почти ковровой дорожке дамы в вечерних платьях и мужчины с запонками, стоящими дороже былого театрального убранства. Все здесь теперь совсем не так, как было: ковры, золото, большие кровати и совсем, представьте, нет пыли. А еще, провели нормальное отопление, и топят исправно, все время, иногда даже летом, как того требуют четыре звезды. И никогда не выключают свет.

А по вечерам у черного хода, раз в месяц, или что-то вроде того, появляется мужчина в черном пальто с высоким воротом и оставляет на ступеньках синие, ультрамариновые и вовсе неопознанные цветы. Цветы эти подбирают с грязных ступенек и либо выбрасывают, либо отдают сторожам. Пускай стоят, служивым глаз радуют, никому не жалко.

***

- Нет, Мишка! – качает головой режиссер. – Это ты как-то плохо придумал. Нам с девушками не нравится, правда?

Актрисы согласно кивают, грея пальцы о чашки.

- Ну, уж извините! – обиженно надувается Миша. – Я предупреждал, что плохо придумывать умею… - Не обижайся ты, ласка! – просит Лиза. – Просто надо как-то… повеселее, что ли? - И вообще, – вставляет Ксанка. – Почему это только ты цветы носишь? Где все мы?

Мишка молчит, опустив усмешливые глаза и показательно дуясь.

- Ну, в общем, Миша, ты, как хочешь, а мы против. – припечатывает уверено Федор. - Так что, будь добр, - просит Эльдар. – К завтрашнему дню придумай что-нибудь получше! - Изверг вы, самодур, и нет на вас управы! – сводит в болезненном изломе брови Ласко. - Есть. – улыбается тихо и смущенно режиссер, подымая глаза на женщину рядом. Но тут же весьма убедительно рявкает. – А теперь, все спать! - Ну Эльдар Владимирович! – хором возмущается вся актерская труппа, словно младшая группа детского сада. - Я сказал спать! Завтра ранний спектакль, вы должны выспаться. – настаивает режиссер. Потом, улыбаясь, смотрит на Ласко. – И если я, Миша, увижу в три часа ночи свет в твоей комнате!.. - А вы глаза закройте! – хохочет актер. - Ласка!

Но Мишка уже убегает вдаль гулких театральных коридоров, придумывать что-нибудь получше, чем вышеизложенный вариант событий.