Бубу

Том 1, Глава 1. Сто сорок один день.

Том 1, Глава 1. Сто сорок один день

Дом просыпался по частям. Сначала скрипнула старая лестница, потом где-то за стеной зашумела труба, и только после этого сквозь бумажные шторы пробился первый серый свет над горами Гуммы Харуно.

Кайто спустился первым. Он всегда вставал раньше всех. Тело помнило ритм: подъём затемно, холодная вода на лицо, руки к кружке. Чёрные волосы, коротко остриженные на висках и затылке, торчали с одной стороны так, будто он спал на неровном камне, а длинная верхняя часть упрямо падала на глаза. Он отбросил её привычным движением и остановился на пороге кухни.

Там уже горел свет. Над плитой стояла мама-Хори в выцветшем фартуке, и воздух был тёплым от пара, риса и жареной рыбы. Она не обернулась, но по спине было понятно, что услышала шаги.

— Рано ты сегодня, — сказала она негромко. — Садись, всё почти готово.

— Доброе утро, мама-Хори.

— Доброе, доброе. Руки помыл? Опять до утра в гараж лазил?

— Только заглянул, — честно ответил Кайто.

Мама-Хори хмыкнула. Она была невысокой, крепкой женщиной с усталыми глазами и такими сильными руками, что любая банка в её доме открывалась с первого раза. Много лет она вставала до рассвета, чтобы успеть приготовить завтрак и уйти на смену на швейную фабрику. Семь лет назад, когда никто в целом свете не просил её об этом, она открыла дверь маленькому мальчику с огромными настороженными глазами и тяжёлым рюкзаком, и больше никогда не заговаривала о том, откуда он пришёл. Так они и жили: не по крови, а по привычке и по любви, которую вслух никто не произносил.

На столе уже стояли миски с дымящимся рисом, мисо-суп с тофу и водорослями, тонкий омлет тамагояки, аккуратно нарезанный, и тарелка с жареной скумбрией, от которой шёл запах моря, такого далёкого от гор Гуммы. Рядом стояла баночка маринованной редьки. Кайто опустился на своё место и поставил две чашки, ещё не зная, что вторая понадобится почти сразу.

Лестница снова скрипнула, на этот раз громче и ленивее. В дверях появилась Нацуми, лохматая, в мятой футболке, с полузакрытыми глазами. Светло-каштановые волосы она на ходу собирала в небрежный хвост, и половина прядей всё равно выбилась и торчала в стороны.

— Ненавижу утро, — объявила она вместо приветствия.

— Нацуми, — спокойно сказал Кайто, и в его голосе не было ни насмешки, ни спешки, только ровное тепло, — доброе утро. Как спалось?

Она остановилась, посмотрела на него долгим взглядом и плюхнулась на табурет напротив.

— Отвратительно. Мне всю ночь снилось, что я опаздываю на поезд, а перрон становится всё длиннее и длиннее. Бегу, бегу, а поезд уже уходит. — Она взяла палочки, но есть не стала. — Ты, кстати, тоже не спал. Я слышала, как ты ходил.

— Просто проснулся рано.

— Ну конечно, «просто».

Мама-Хори поставила перед ней миску риса, мягко щёлкнула по лбу ложкой для размешивания и сказала:

— Ешь. Сначала еда, потом драмы.

Нацуми послушно набила рот рисом, и несколько минут на кухне были слышны только стук палочек, шипение чайника и далёкий лай соседской собаки. Кайто смотрел в окно. За стеклом, во дворе, под серой тканью угадывался силуэт Бубу, а чуть дальше стоял их старенький универсал, тоже Honda, простой и пыльный, с неяркой царапиной на крыле. Машина, которой ещё предстояло однажды довезти их до Токио.

— Знаешь, — Кайто наконец заговорил, всё тем же ровным голосом, — ты тоже считаешь дни до вступительных в университет. До Токио.

Нацуми замерла с палочками у рта. Мама-Хори у плиты на секунду перестала переворачивать рыбу.

— Не считаю, — сказала Нацуми.

— Считаешь.

Она отвела взгляд, смутилась, потом упрямо вздёрнула подбородок и вдруг рассмеялась.

— Сто сорок один. Ладно, ладно, считаю! Каждый вечер зачёркиваю в календаре. Мама, не смотри на меня так, я не специально.

— А я и не смотрю, — мягко отозвалась мама-Хори, но уголки её губ дрогнули. — Я просто думаю, как тихо будет в доме, когда вы оба уедете.

Слова повисли в воздухе. Нацуми опустила глаза. Кайто взял чашку обеими руками, чувствуя тепло ладонями, и подумал, что некоторые вещи проще чинить, чем говорить.

— А ты, Кайто? — спросила Нацуми, быстро сменив тему. — Тоже считаешь видимо!

Он не ответил сразу. Посмотрел на свои руки, которые уже не отмывались до конца: тёмная полоска масла под ногтями, мозоль у основания большого пальца от торцевого ключа, шрам от старого ожога на костяшке. Руки человека, который с восьми лет мечтает об одном и до сих пор ни разу не вышел на настоящую трассу.

— Считаю. Ты же идёшь на экономику — значит, и я туда же. Кто-то же должен тебе напоминать, что пора спать.

Нацуми моргнула. Палочки замерли над миской, а на щеках медленно проступил румянец, который она тут же попыталась скрыть, уткнувшись в мисо-суп.

— Ты это сейчас специально сказал, чтобы я смутилась, — пробормотала она.

— Нет. Просто это правда.

Мама-Хори у плиты тихо переложила рыбу на тарелку. Она не повернулась, но спина её стала чуть мягче, как у человека, который слышит что-то давно ожидаемое и всё равно не готов к этому до конца.

Кайто отпил чай, поставил чашку и добавил уже деловым тоном, будто переключил передачу:

— Вот только мы до сих пор не решили вопрос с жильём. До вступительной церемонии ещё много времени, но откладывать долго нельзя. — Он повернулся к Нацуми. — Ты как планируешь? В общежитие или снимем квартиру на двоих?

Нацуми открыла рот, закрыла и снова открыла.

— На двоих?.. — переспросила она.

— Так выйдет дешевле, — рассудительно продолжил Кайто. Он говорил спокойно, как человек, который уже много раз прокручивал это в голове. — В общежитии койка стоит недорого, но там правила, комендант и комендантский час. А мне нужно место для Бубу и для инструментов, иначе я с ума сойду. Я смотрел объявления: в Токио, если подальше от центра, можно найти двушку возле линии Сэйбу или Тюо. Дороже, чем общага, но если делить пополам и работать по вечерам, потянем.

— Ты уже смотрел объявления? — в голосе Нацуми смешались изумление и возмущение. — И мне ни слова?

— Я хотел сначала всё прикинуть, чтобы предложить нормальный вариант, а не просто «давай как-нибудь».

Она хотела возразить, но слов не нашлось. Только фыркнула и отвернулась к окну, где первое солнце наконец перевалило через гребень гор и упало на двор, на серую ткань под которой спал Бубу, на старенький универсал с царапиной на крыле. Двор был таким привычным, что от мысли «через сто сорок один день этого не будет» у неё неприятно сжалось внутри.

— Кайто, — мама-Хори наконец развернулась. Она вытирала руки о фартук, и голос у неё был ровным, но глаза выдавали больше. — Квартиру на двоих. Вы хорошо подумали?

— Мы ещё не решили, мама-Хори. Я только предложил.

— Хм. — Она посмотрела сначала на него, потом на дочь. Взгляд задержался на лице Кайто дольше. — Вы выросли в одном доме, но в большом городе всё по-другому. Там тебя никто не позовёт к столу, если забудешь поесть. Там некому напомнить, что пора спать. Я не против. Я просто хочу, чтобы вы оба понимали, на что идёте.

— Понимаем, — сказал Кайто.

— Я не понимаю, — призналась Нацуми и рассмеялась, но смех вышел чуть дрожащим. — Я вообще пока ничего не понимаю. Дай мне подумать, ладно?

— Конечно. — Кайто кивнул, и в голосе не было ни обиды, ни нажима. — Ответишь, когда будешь готова. Времени много.

— Сто сорок один день, — машинально поправила она.

— Сто сорок один день, и дальше в Апреле начало занятий— согласился он.

Они переглянулись, и на мгновение между ними повисло то особое молчание, которое бывает только у людей, прошедших вместе слишком много, чтобы пересказывать это словами.

Мама-Хори отвернулась к плите, поправила прядь за ухом и сказала так, чтобы никто не

заметил, как дрогнул голос:

— Ешьте. Рыба остывает.

Глава 2. Предел Бубу

После завтрака двор был залит низким утренним светом. Кайто стянул с мотоцикла серую ткань, сложил её вдвое и повесил на перекладину гаража. Под тканью стоял Бубу: старенькая Honda CB250T Hawk 1980 с потёртым сиденьем, вмятиной на баке, которую он когда-то выправил сам, и хромом выхлопных труб, давно потерявшим зеркальный блеск, но всегда протёртым до чистоты. Для 1999 года он уже считался “динозавром", но для Кайто он был своим.

Он не торопился. Перед каждой поездкой Кайто делал одно и то же, и порядок этот был для него чем-то вроде молитвы, только без слов. Присел на корточки и проверил натяжение цепи, надавив пальцем на её провисание. Потом осмотрел звёзды: ни сколов, ни заострённых зубьев. Выкрутил щуп масла, вытер о тряпку, вставил обратно, снова вынул и посмотрел на свет. Уровень был в норме, цвет янтарный, как надо. Покрутил переднее колесо, проверил тормозные колодки, нажал на рычаги. Последним проверил краны бензобака и подал бензин в карбюраторы.

— Ну что, — негромко сказал он, хлопнув ладонью по баку, — поехали.

Это не было разговором с живым существом. Просто привычка, как у человека, который говорит «ну, пошли» перед тем, как открыть дверь.

Кайто натянул старый шлем с поцарапанным козырьком, застегнул перчатки и сел в седло. Ступни нашли подножки, левая рука привычно легла на рычаг сцепления. Он повернул ключ, выдвинул ручку подсоса, нажал на стартёр.

Мотор провернулся раз, другой и схватил. Сначала неровно, с хрипотцой, потом выровнялся в густой, ритмичный стук двух цилиндров. Из глушителей вырвалось то самое глухое «бу-бу-бу-бу», от которого с провода над двором вспорхнули воробьи. Из окна кухни выглянула Нацуми, помахала и что-то крикнула, но слов Кайто не разобрал. Он только кивнул, прибавил газ, и звук потяжелел.

Минуту он грел мотор на месте, наблюдая за стрелкой тахометра и слушая, как ровнеет холостой ход. Потом убрал подсос, воткнул первую передачу с мягким щелчком и плавно отпустил сцепление.

Они выехали со двора.

Город Харуно в это время ещё спал. Кайто проехал мимо закрытых лавок, мимо рисового поля, где туман стоял ровным белым слоем, мимо автобусной остановки с единственным человеком в плаще. Нужная дорога начиналась сразу за окраиной, и он знал её наизусть: узкая лента асфальта, которая тянулась вверх по склону горы, виляла между кедров, а в обычные дни была почти пуста.

Он остановился перед первым поворотом, вдохнул и впервые за утро позволил себе отпустить голову.

“Слушай не себя, а байк. Слушай дорогу”

Эти слова он помнил с детства. Он не раз пытался вспомнить, при каких обстоятельствах их услышал, но запомнил само правило, а не момент. Сначала оно казалось ему странным: как можно не слушать себя, когда за руль садишься именно ты? Лишь годы спустя до него дошло. Если слушать только себя, свои страхи и амбиции, то едешь так, как хочется, а не так, как нужно. А мотоцикл всё сообщает честно: каждым оборотом мотора, каждым дрожанием руля, каждым звуком цепи. Нужно только перестать перебивать его собой.

Кайто выжал сцепление, перебросил на вторую и дал газу.

Бубу откликнулся сразу. Двигатель гудел на средних оборотах густо и уверенно, и подъём казался ему не препятствием, а просто местом, где можно размяться. Первый поворот, левый, длинный. Кайто чуть сместился корпусом, чувствуя, как шины цепляются за асфальт. Второй, правый, покруче. Он убрал газ, потянул тормоз на мгновение, провёл мотоцикл по дуге и снова открыл газ на выходе, ровно и без рывка.

Дорога пошла в гору. Туман остался внизу, а впереди, меж деревьев, поднимались зелёные склоны, и тени от кедров ложились на асфальт ровными полосами. Рука на ручке газа становилась свободнее, плечи расслаблялись. Кайто переключился на третью, четвёртую. Мотор больше не стучал, а пел, пусть и низким голосом, как певец, который ещё не дошёл до самой высокой ноты.

Дальше начинался длинный прямой участок, километра на полтора, с пологим уклоном вниз. Здесь он всегда давал себе разрешение.

Кайто пригнулся к баку, убрал колени внутрь, чтобы уменьшить сопротивление воздуха, и до упора выкрутил ручку газа.

Звук изменился. Раньше он был глухим и густым «бу-бу-бу», а сейчас стал выше, чище, собраннее. Двигатель потянулся вверх по оборотам, и стрелка тахометра пошла вслед за ним: шесть тысяч, семь, восемь. Воздух давил на грудь, ветер свистел в щелях шлема, а дорога превращалась в узкую светлую полосу впереди.

Девять тысяч. Бубу будто становился другим.

На десяти тысячах оборотов он расцвёл. Другого слова Кайто для этого не находил. Двигатель, который весь день работал как старый добросовестный мул, вдруг показывал, на что он способен: звук стал ровным, звонким и яростным, тяга вжимала в седло, и каждый цилиндр отрабатывал как часы. Гул наполнил уши, пробежал вибрацией по бензобаку, по рукам, по рёбрам. Деревья по обочинам смазались в сплошную зелёную стену.

Спидометр показывал сто двадцать.

И тут Кайто почувствовал то, что чувствовал всегда на этом отрезке. Руль едва заметно задрожал. Сначала почти неуловимо, потом заметнее. Мелкая вибрация пошла по раме, по баку, по сиденью, и стало ясно, что мотоцикл приближается к границе, за которой дальше будет только хуже. Это был заводской предел: рама, подвеска, шины и сам мотор были рассчитаны на то, чтобы честно возить человека в потоке, а не гонять по трекам.

Он мог бы выжать ещё. Стрелка спидометра послушно качнулась бы на несколько делений вперёд. Но тогда Бубу начало бы трясти так, что руки онемели бы за минуту, а на скорости и в повороте это вопрос уже не удовольствия, а безопасности.

Кайто не стал. Он плавно убрал газ, позволил оборотам упасть, и дрожь постепенно сошла на нет. Мотор вернулся к привычному «бу-бу», и Кайто, не снижая внимания, перебросил передачу вниз перед поворотом.

Остановился он на смотровой площадке, на самой высокой точке дороги. Заглушил мотор, снял шлем и отбросил со лба длинные пряди. Сердце ещё стучало быстро. Внизу, в долине, лежала Гумма: крыши домов, поля, тонкая нитка реки, и где-то там, среди этих крыш, их дом, в котором мама-Хори, наверное, уже мыла посуду, а Нацуми красила ногти или собиралась на смену.

Кайто положил ладонь на тёплый бак и смотрел на город.

Сто двадцать. Это всё, что может Бубу. Всё, что он может сам. Он знал это так же твёрдо, как знал собственное имя. Мотоцикл он перебрал по винтику, не раз, не два, и каждая деталь в нём была ему знакома. Но чем больше он его знал, тем отчётливее видел то, чего в нём никогда не будет. Ни мощности, ни рамы, ни тормозов, ни подвески, которые нужны для трека. Бубу был честным, надёжным, любимым, но он был дорогой, а не трассой.

А трасса оставалась мечтой, до которой надо было ещё доехать.

Кайто надел шлем, завёл мотор и повернул в сторону спуска на работу, на заправку.

Смена на заправке прошла так, как проходили все остальные. Кайто доехал до станции к половине девятого, поставил Бубу за зданием, переоделся в рабочую форму и до вечера заправлял машины, протирал стёкла, считал сдачу и кивал знакомым водителям. Хозяин пару раз буркнул, что хорошо бы ему завести машину поновее, раз он такой работящий. Кайто вежливо отшутился и вернулся к колонкам. Ничего интересного, и день утёк так же тихо, как бензин в баки.

Домой он выехал, когда солнце уже клонилось за горы и в окнах начали зажигаться огни. На полпути Кайто сбросил газ перед маленьким магазином на углу, заглушил мотор и зашёл внутрь.

Он знал, чего хочет, ещё когда выезжал со станции. Мама-Хори вставала раньше всех, возвращалась с фабрики с покрасневшими от работы пальцами и ни разу не пожаловалась. Жаловаться она не умела, а вот радоваться маленьким вещам умела очень хорошо.

Кайто прошёл вдоль полок. Взял коробочку дайфуку с красной фасолью, которые она любила, но себе почти никогда не покупала. Положил в корзину пачку хорошего зелёного чая, потому что её старая уже заканчивалась. Подумал и добавил сладкий картофель, запечённый в фольге: тёплый, ещё пахнущий дымком, он стоял у кассы. Для Нацуми взял банку холодного молочного чая, который она вечно просила «на потом» и вечно забывала купить сама.

Кассирша пробила покупки и улыбнулась:

— Хороший сын.

Кайто чуть растерялся. Он слышал это слово от посторонних людей нечасто и всякий раз не знал, куда деть глаза.

— Стараюсь, — ответил он, расплатился и вышел.

Дома пахло ужином. Мама-Хори встретила его в прихожей, и когда он протянул ей пакет, она сперва даже не поняла.

— Это что? — спросила она, заглядывая внутрь. — Ты что, зарплату получил?

— Нет. Просто так.

Она достала коробочку, молча посмотрела на неё, потом на него. Глаза её чуть заблестели, но она сделала вид, что просто прищурилась от света.

— Ох ты глупый, — сказала она мягко, прижав коробочку к груди. — Не надо было тратиться. Чай я сейчас поставлю. Иди в комнату, ужин скоро.

Нацуми сидела в гостиной на диване, поджав под себя ноги, в домашней футболке, с влажными после душа волосами, и сосредоточенно листала толстый журнал. Страницы были глянцевые, пестрели лицами моделей, заголовками и рекламой косметики. Нацуми водила пальцем по строчкам и тихо вздыхала. Кайто остановился позади дивана и взглянул через её плечо. На развороте красовалась реклама тонального крема с идеальным лицом, а подпись обещала «безупречную кожу за пять минут».

Она его не заметила. Она смотрела на страницу так внимательно, как смотрят на задачу, которую не получается решить, и губы её чуть заметно сжимались.

Кайто тихо положил на столик банку молочного чая, нагнулся и, не говоря ни слова, обнял её за шею сзади, прижавшись щекой к её влажным волосам. Нацуми вздрогнула, но не отстранилась.

— Ты чего?... — пробормотала она.

— Ты и без него красивая. — спокойно сказал Кайто.

Тишина длилась секунду, может, две. Потом уши Нацуми медленно налились алым, а журнал в руках дрогнул.

— Д-дурак, — выдавила она, резко отворачиваясь, но рук его не стряхнула. — Я просто смотрела. Ничего такого. Мне просто интересно было.

— Я знаю.

— И вообще, ты это зачем сказал? Ты вообще понимаешь, как это звучит?

— Понимаю. — Кайто выпрямился и обошёл диван, чтобы сесть рядом. — Просто это правда.

Нацуми закрыла журнал, уткнулась в него лицом и пробурчала что-то неразборчивое. Потом приподняла голову, увидела банку на столе и недоверчиво моргнула.

— Это мне?

— Тебе. Ты же просила.

— Я просила неделю назад.

— Я помню.

Она взяла банку, подержала в ладонях холодный металл и вдруг тихо рассмеялась, всё ещё пряча лицо за волосами.

— Какой же ты Кайто… порой такой умный, а порой такой глупый…

Из кухни донёсся голос мамы-Хори: «Ужин!» А потом, чуть тише и с заметной радостью: «И чай уже заварился, идите, пока не остыл».