Броня

Броня. Глава 1

Монструозный, серый прямоугольник, гордо смотрел на десятки подобных вокруг себя, периодически, хаотично, то закрывая, то распахивая свои многочисленные антоновские глаза, десятки в свою очередь также смотрели, как и следующие, как и что за следующими, однако, даже беря во внимание не мультикультурность, бледноту образа, повальную нехватку эклектики и деконструктивизма, тотальное господство функционализма в себе, он все еще стоял гордо, так как для этого был построен, так как по-иному и не мог.

При всем, именно в этом гиганте, была некая выемка, недостаточность, неловкость именуемая некоторыми ласково «изюминкой». Заметить эту «изюминку» могла лишь та часть другой коммуны в чью сторону эта малая необычность поневоле выглядывала и даже при таких условиях она с легкостью могла избежать зрения, для ее поимки требовался человек с вездесущим государственным настроем, неумолимой ему верностью, фанатичным знанием правды. Именно такой патриот был способен к выявлению того что два близустановленных окна, 20 по высоте, 22 по ширине и 20 по высоте, 23 по ширине никогда, ни в сумерках, ни в зареве не подавали признаков обитаемости и оживленности. В темени в них не горел свет, в свете через них не виднелись лица. Такой расклад явно вызвал бы смущение и опасливость у сознательного гражданина, кому не захочется спозаранку выглянуть в окно и выкурить сигарету или по ночи зажечь кухонные лампы чтобы недовольно отужинать. В этот самый момент, в голову этого самого понимающего пришло бы две идеи, либо флэта в запустении, либо там существует гад, такой паршивости, что думать о нем тошно. Однако, как вертикально 20 и 22-23 горизонтально квартира может быть необжитой, ладно еще 40 вверх, а то и 50, но 20? В момент мимолетного выбора, думы рассудительного обывателя приведут его к итогам того, что уж скорее это задуманный и превентивный правительственный план, нежели за стенами скрыт разлагающийся и полноценно осуждаемый дестабилизатор государственного курса. Этот момент являлся бы не множественной ошибкой, подобного человека, поскольку в той самой бетонной коробке, скрывался действительный, мыслящий, рефлексирующий, иногда даже мечтающий, а главное живущий, в своем осознании жизни, индивид.

Осознание это по первому суждению было обыкновенным, он спал как все, ел как все, ходил как ходят все. Имя Артем, причисляемое ему во всех документах, причислялось еще тысячам и тысячам. На его худощавом, одновременно полноватом в районе живота теле держалась самая стандартизированная голова, а на ней лицо похожее на многие лица, два небольших, но и не слишком маленьких деревянных зрачка, один из которых покрывала прядь дегтевых волос, рабочие, а от того зачастую поникшие веки, пятна под глазами свидетельствующие о его высоких рассуждениях и предсонных желаниях самореализации, губы искусанные и израненные в ходе страха за свою суть в окружающий мир. Выделить среди человеческих масс его помог бы только почти что туканий крючок, расположившийся чуть выше губ. Иллюзорность похожести его существования с другими существованиями могла треснуть при решительном анализе и вот хоть и получалось что жует он как жуют все, но делает Артем это только один раз за день, при чем не используя для своих нужд ни холодильника, ни кастрюль, ни плиты. Спать, он спал, но только ложился в 9 утра, а вставал как взбредется. Большую же часть жизни Артем проводил за монитором. Отчасти по причине расчетливого света экрана он и не использовал, душные, подчиняющие себе реальность и выводящие ее в боле замкнутый, спокойный, домашний круг лампы накаливания. Одним из самых нежеланных событий для Кропоткина Артема была попытка смены совокупности его правильных убеждений и мыслей, именно такую попытку предпринимали эти самые лампы. Помимо этого, некая чуткость не давала ему возможности осветить кухню или туалет и если до второго доходил стремящийся мониторный свет, при случае открытой двери, закрытие которой было слишком необдуманным действием, по причине отсутствия в помещение хотябы еще одной души, даже животной, то кухня, как в прочем и гостиная, оставались полноценно мертвыми. По причине своей высокой сознательности Артем не готовил еду и даже не покупал ту что надо подготовить, вся его пища была отобрана со знанием дела, на один день, на один прием. Разделить счастье сытости он ни с кем не мог, а от того и небольшая гостиная оставалась нетронутой.

По осознанному обыкновению, размякнув на стуле, он что-то писал, писал людям далеким, тем кого он вроде отчетливо знал и знал на протяжении доброго времени, при том, не размышляя над их образами, конечно некоторые лица всплывали в мимолетных разговорах, но Артему гораздо больше нравилось думать о том, как они выглядят, а не знать. Так он мог в моменты отстранённости делать их хуже себя и в моменты общности ставить их на свой уровень. Разговор поднимал темы работы Артема и их работ, ситуаций, возникших за пределами понимания компании, там, где существуют другие, с виду такие же, но все-таки другие, об индивидуальных проблемах и проблемах глобалистических и на все у Артема было мнение иногда скромное, а иногда торжествующее. Так сквозь тропы принятий, отторжений, знаний, глупостей, прогнозов и фактов пришло время обсуждения государственно внутренних состояний. Главным образом это касалось, новых сводов и улучшенных порядков.

«Пиздец»

«Че пиздец?»

«Время на гулянки опять сократили»

«Де? Я че-то пропустил эту новость, насколько?»

«Ну там не так много, минут 15»

«Ну ебать, эти немного копятся»

«Ну да»

«А че за причина?»

«Хз, вроде что-то с военным положением связанное»

«Разве? Мне казалось с количеством больных, не?»

«Я же сказал, хз»

Когда разговор подходил к новым государственным делам в Артеме постепенно чахла жажда внимания и поглощения информации. Он и сам не знал откуда вытекает его решительно пассивный настрой, от нелюбви к гос аппарату, а может от большого уважения к нему, но во всяком случает осознание не полезности таких тем как для единицы, так и для общности он понимал. Они рождали разлад, образовывали трещину между одними и другими, конечно иногда и сам Артем браво вступал в разговор чтобы показать, что он от всех совершенно отличается, но при этом желания отличаться настолько чтобы получать слишком уж сильное отторжение или что еще хуже забвение в нем не было, а его истинные намеренья к этому приводили. В голове действительно не укладывалось с чего сокращение внешнего времени это что-то плохое, сам он это время призирал и предпочитал ему внутреннее. Так с чего ему презирать кого-то кто упраздняет презираемое им? В целом, скорее уж должно было бы показать недовольству тому, кто думает обратное. Однако в таких условиях Артему пришлось бы хорошенько обдумать те связи что он имел, в таком случае он не смог бы завести новых, за своей непригодностью ни к тем, ни к тем и оставался бы для него один друг, тот что подобно хтоническим богам представлял из себя и место, и бытие. К сожалению, у такого существа нет единнности это ужасный механизм, общение с которым идет в одностороннем порядке, он не отвечает индивидам не являющемся его частью, их он может только давить, слова его направлены на популистические массы, равными для себя и достойными именно что диалога он считает только подобные себе гига сообщества и дружины и даже с ними разговор ведется на уровне силы. Артем понимал, что стать

частью этого механизма ему не суждено, потому он мимикрировал, под кусочек одной из масс, внутри которой он мог к кому-то примкнуть. В ночах он рассуждал о своей ничтожности, его раздражало желание быть частью, а не отдельным. Еще больше Артема бесило что из-за этого конфликта из него получался рудиментарный придаток. В моменты таких мыслей он как утопающий ребенок зовущий матерь, взывал к счастью сложности и противоречивости его как личности. Этот оплот стабильности периодически разбалтывался, тускнел, отплывал в недостижимые места, когда Артем осознавал, что таких сложных и противоречивых толпы, но поддержание этого чувства было самым последним рубежом, поэтому раз за разом он вновь отыскивал его в себе.