Бронепоезд 1941 год. Колея

Глава 1. Четыре пятнадцать

Снаряд ударил в башню снаружи, у самого моего лица. С брони брызнула окалина, звон отдался в зубах раньше, чем в ушах. Я отшатнулся и крепче вцепился в ручку крана машиниста, которую только что поставил на экстренное. В боковое окно будки лез жёлтый борт самосвала.

Самосвал пропал вместе с будкой. Я держался за железную скобу над головой, холодную и скользкую от росы. В тесной полутьме мне в плечи упирались чужие люди в гимнастёрках, у пола сипел пар из пробитой трубы отопления, пахло оружейным маслом. Мальчишка-заряжающий прижимал к груди патрон с латунной гильзой, ещё в заводской смазке.

— Товарищ лейтенант! — Широкий сержант с бритым затылком дёргал меня за рукав и тыкал пальцем в окуляр панорамы. — Вспышки за рекой! Да гляньте ж!

Лейтенантом меня не называли лет тридцать. Я подался к смотровой щели одним рывком и даже не услышал своих коленей.

В щели, за полосой серой воды, лежал город в дыму, с двумя луковками колоколен над крышами, а по кромке леса за ним часто мигали вспышки, по четыре разом. Батарея, километрах в трёх.

Я расстегнул планшет на боку левой рукой, не глядя, одним движением, будто делал это каждое утро. А я всю жизнь был правшой. Меня замутило от того, как легко слушалась эта рука. На тонком запястье, без единой вздутой вены, тикали «Кировские» с треснувшим наискось стеклом. Четыре семнадцать.

Сверху лежало удостоверение. С фотографии смотрел худой светлый парень с острым подбородком, Ярцев Николай Тимофеевич, лейтенант. Тронув свой подбородок, я нащупал свежий, ещё припухлый рубец, которого на снимке не было. Под удостоверением нашлась карточка незнакомой женщины в платке у плетня, на обороте карандашом: «Коле от мамы». На последней исписанной странице записной книжки стояло: «Перемышль, 21.VI.41. Проверить ЗИП. Написать маме».

Книжка влезла обратно в планшет только со второго раза. Двадцать первое было вчера. Я вытер ладони о галифе и вернулся к щели. Следующий снаряд той батареи мог влететь прямо в неё.

— Зелёнка на два часа. — Я ткнул пальцем в щель. — Работаем по вспышкам, давай!

Сержант повернулся ко мне правым ухом и сморщился.

— Чего? Яка зелёнка, товарищ лейтенант? Куда два часа?

Зелёнкой под Ханкалой звали лесополосы, из которых били по поезду, а стороны по часам здесь знали разве что лётчики. Сглотнув, я заговорил языком наставлений, которые когда-то листал в музейной подсобке.

— Ориентир один, левая колокольня. От ориентира вправо ноль-сорок, опушка, батарея. Гранатой, взрыватель осколочный. Прицел шестьдесят.

— Вправо ноль-сорок? Прицел шестьдесят?

— Шестьдесят.

Маховики под его руками пошли быстро и верно. Левое ухо у него, видно, не слышало совсем, оттого он и ловил команды правым боком.

— Готово!

— Огонь.

Пушка ахнула, башню мотнуло. Из казённика со звоном вылетела гильза и покатилась мне под ноги, горячая и вонючая, в сизом дыму. Когда я наступил на неё, жар пробил подошву. Сапог тоже был чужой, хромовый, тесный в подъёме.

Прильнув к щели, я увидел разрыв на опушке, чуть правее вспышек.

— Левее ноль-ноль-пять!

— Шо?

Пришлось наклониться к его правому уху и повторить. Он кивнул и выставил, не дослушав до конца. Второй снаряд лёг в самую батарею, отчего вспышки на опушке на минуту захлебнулись.

— Глухой, а лучше тебя наводчика у меня нет, — сказал я ему. — Переспрашивай сколько хочешь, мне не жалко.

— Чего?

— Молодец, говорю!

Он расплылся, показав щербину в передних зубах, и снова припал к маховикам.

Медный раструб переговорной трубы у меня над головой закашлял и захрипел, а следом из него закричали сорванным голосом:

— Вторая! Ярцев, твою душу, живой?

Сержант ткнул меня локтем.

— Вас.

Я поднял лицо к раструбу.

— Живой.

— У них станция пристреляна, кладут по вокзалу, нас сейчас в вилку возьмут. Уводим состав назад, на поворот, к насыпи, оттуда мост видать. Первая держит мост, ты бей по батареям. Понял?

— Понял. Назад, на поворот, к насыпи. Мост.

Я ответил тихо и буднично, как докладывал, бывало, на разборах, где всё уже было ясно и орать было незачем.

Из люка в полу башни высунулась круглая голова в пилотке, а за ней рука с картонной папкой.

— Товарищ лейтенант, извиняюсь. Котелок капитанский у вас не проходил? Капитан Тимошук вчера у вас ужинал, а котелок по ведомости на нём числится, второй день найти не могу.

После нового залпа за рекой по броне снаружи простучали осколки.

— Бобрик, сгинь з моей башни! — рявкнул сержант, не отрываясь от панорамы. — Тут война, а ты с котелком!

— Остапенко, ты мне не указ, у меня ведомость.

— Найдёшь, доложишь, старшина, — сказал я. — А сейчас вниз, к пулемётчикам, и голову не высовывай.

— Есть вниз. Только вы уж поимейте в виду, товарищ лейтенант, котелок за капитаном по ведомости, и если акт…

— Сгинь, кажу! — Остапенко лягнул сапогом в сторону люка.

Голова пропала. Старшина Бобрик, наводчик Остапенко, капитан Тимошук: фамилии я запоминал на лету, раз уж своих воспоминаний у этого тела для меня не нашлось.

Капитан в раструбе ещё кричал, только уже в сторону: Тимошук требовал давления у машиниста в будке. И тут сзади, по звуку над самым тендером, грохнул разрыв. Медь плюнула мне в лицо ржавой пылью и замолчала.

— Товарищ капитан!

Из раструба сипело, и больше ничего.

На четвереньках, по мокрому железу, я полез на звук через торцевую дверь. Над тендером торчала командирская рубка, развороченная с одного бока. Капитан сидел на полу, привалившись к стенке, шпала в петлице поблёскивала, а левую половину лица ему снесло осколком до кости, вместе с глазом и ухом. Правый глаз остался целым и смотрел мимо меня в дверь. Тошнота подкатила к горлу. Пока она не отступила, я цеплялся за край люка и дышал ртом. Командира поезда я знал минуты три, да и то по голосу из трубы.

На стенке болталась на шнуре телефонная трубка и пищала мне в колено:

— Рубка! Рубка, отвечайте! Тут первая! Лейтенанта нашего осколком, без памяти лежит! Кто командует?

Подняв трубку, я услышал, как сам говорю:

— Ярцев командует. Капитан убит. Идём назад, на поворот, к насыпи.

— Как убит? Он же только что по трубе…

— Ваши пушки держат мост, — сказал я ещё тише. — Без моей команды не стрелять. Повтори.

В трубке помолчали. Слышно было, как там, на первой, стонет раненый.

— Есть держать мост… без команды не стрелять.

В полу рубки чернел лаз с коротким трапом, из которого тянуло жаром топки. За спиной уже трещало: от разрыва занялись карты на откидном столе, а за ними шинель капитана. Трап вывел меня в паровозную будку. Немолодой усатый машинист с обожжённой щекой держался за регулятор и смотрел на меня снизу, кочегар застыл с лопатой. Первым делом я нашёл глазами манометр. Стрелка стояла под двенадцатью атмосферами, вода в стекле держалась на половине. Хватит ли тендера на утро у насыпи и на дорогу до колонки? Должно хватить, если не гонять.

— Капитан? — спросил машинист.

— Убит. Назад, к повороту. Малым, площадки мне не дёргай. Воду где берёшь?

— А то вы не знаете? — Машинист вытер усы тыльной стороной ладони и задержал на мне взгляд. — На разъезде, у базы. Вёрст восемь.

— На разъезд потом. Сейчас к насыпи. Давай.

Регулятор я оставил машинисту. Мне думать про пушки, а на сколько открыть, он знает лучше моего. Машинист перевёл реверс. Состав лязгнул сцепками по всей длине и подался назад.

— Дыма поменьше, — сказал я кочегару. — Топи мелко, по краям, и шуровку зря не открывай. Дым у них сейчас лучший ориентир.

Кочегар глянул на машиниста. Тот дёрнул плечом.

— Делай, как командир сказал.

— Ну давай, старая, — сказал я машине под нос. — Давай, родная.

Машинист покосился на меня и промолчал.

Стоило встать к смотровому окну будки, как мимо поплыл жёлтый кирпич вокзала с выбитыми окнами. У пакгауза перевалки горели вагоны, а между путями двух колей, нашей и европейской, лежала на боку убитая лошадь с перевёрнутой бричкой. Под насыпью у реки мелькнули в окопе зелёные фуражки. Пограничников там было человек десять на весь окоп, и они стреляли.

На площадку я возвращался по тендеру, пригибаясь уже не так низко. Состав выкатился на насыпь у поворота и встал. Отсюда, сверху, мост через Сан лежал передо мной весь, от мешков на въезде до ферм над водой, а на том берегу от дома к дому перебегали серые фигурки.

* * *

Сержант Грицай

Из всей заставы к насыпи вышли восемь человек, с ним самим.

Грицай вёл их огородами, по канаве, оглядываясь всякий раз, как за рекой ухало, все ли поднялись. Поднимались все. Первогодок из-под Чернигова тащил на плече ручной пулемёт с последним диском и плакал на ходу, молча. Грицай делал вид, что не замечает.

Два года, с тридцать девятого, Грицай глядел на Засанье через реку, как через забор к соседу. Там ходили немецкие патрули, тут стояла застава. На штабной карте граница шла синим карандашом по середине Сана. Начальник заставы, стуча по ней ногтем, повторял: если немец пойдёт, то по настилу. Сегодня, в пятом часу, он так и пошёл, под первые разрывы.

Начальника заставы убили у моста, за станковым пулемётом. Из кармана его гимнастёрки Грицай вынул партбилет, в крови с одного угла, вместе с неотправленным письмом жене и застегнул их у себя на груди. Бинокль он снял с немецкого офицера, который первым добежал до окопов заставы и там же, на бруствере, получил пулю в лицо. Стыд за то, что сам он жив, сидел у Грицая под рёбрами и мешал дышать на бегу.

С насыпи у поворота стреляли. Выглянув из канавы, Грицай увидел бронепоезд, тёмный, приземистый, весь в заклёпках. Из его башен били пушки. На крыше задней площадки стоял лейтенант. Без каски, в полный рост, худой и светлый, он показывал рукой на тот берег, потом левее, наклонялся к люку и опять показывал.

Грицаю это не понравилось сразу. Командир на крыше был первой целью для любого пулемётчика с того берега. Вагонный лейтенант, решил он, из училища, пороху не нюхал и думает, что тут полигон.

Потом ударила пушка с задней площадки. Немецкий пулемёт на въезде на мост, прижимавший заставу с рассвета, взлетел в облаке мешковины и песка. Застава ходила на него с гранатами и откатывалась, оставив у мешков двоих убитых. Поезд снял его с одного выстрела.

Грицай опустил бинокль.

— Товарищ сержант, — позвал сзади первогодок. — А нам куды? Приказа ж нема.

— Приказ я даю, — сказал Грицай. — До поезда. Поезд стреляет, значит, там и воюем.

— А потом? Там же ж вагонные, вони ж нас…

— А потом до своих, в отряд. — Грицай подтянул пояс. — Мы пограничники, хлопцы, нам в вагонную команду не записываться. Бегом, бісова душа!

Щебень насыпи осыпался из-под сапог, пока они карабкались к площадке. Лейтенант глянул сверху на зелёную фуражку и сразу кивнул.

— На площадку, сержант. Пулемёты на правый борт, у меня там двое раненых.

Не понравилось Грицаю и то, что лейтенант даже не спросил, кто он и откуда. Но поезд стрелял, земля под ногами пока стояла твёрдо, так что он полез по железной лесенке наверх. За ним полезли семеро.

* * *

Разрывы тем временем нашли нас и на новом месте. Первый немецкий снаряд лёг перелётом, в огороды за насыпью, второй недолётом, в болотце у реки, а третий встал так близко, что щебень балласта простучал по броне. Немцы брали нас в вилку. Батарея за лесом видеть нас не могла. Откуда же она нас видела? Глаза у неё были повыше. На крыше или колокольне сидел корректировщик и по телефону давал ей поправки.

Каски на мою голову в башне не нашлось. Пришлось вылезать на крышу так, с биноклем Ярцева, восьмикратным, в потёртом футляре. Панорама давала узкое поле, а мне нужно было всё сразу. В окулярах качнулось Засанье: черепица, сады, две колокольни. Солнце только оторвалось от леса у меня за спиной и било в окна того берега, а значит, бликовать сейчас должно было их стекло. На левой колокольне, в проёме звонницы, блеснуло стекло, пропало и блеснуло снова, когда наблюдатель наверху повёл трубой.

— Вот ты где, — сказал я.

Будь у меня корректировщик на телефоне, я снял бы эту колокольню вдвое быстрее. Посадил бы глазастого парня на нашу водокачку, протянул провод вдоль пути и бил бы по его поправкам. А у меня из всей связи нашлись только крыша башни и Остапенко с его одним ухом.

— Остапенко! — крикнул я в люк. — Ориентир один, левая колокольня, окно звонницы! Гранатой! Прицел сорок!

— Шо? Левая? Звонница? Сорок?

— Сорок!

Первый лёг недолётом, в крыши под колокольней, откуда поползла бурая кирпичная пыль.

— Сорок два!

— Сорок два?

— Да!

Второй ушёл за колокольню, в сады. Вилка. Стекло в проёме метнулось. Немец наверху наверняка понял, что это по его душу.

— Сорок один! Огонь!

У меня под правым боком ударила пушка. Третий выстрел вошёл в ухо гвоздём. С той стороны весь мир съехал в тонкий писк. Сквозь писк я увидел в стёклах, как луковка левой колокольни подпрыгнула, накренилась и поехала вниз, а за ней посыпался кирпич звонницы. Блестеть там больше было нечему.

Меня распёрло такой злой радостью, что я грохнул кулаком по крыше башни и отбил костяшки. Двадцать с лишним лет я никуда не попадал, кроме сметы на ремонт котла.

Из люка высунулся чёрный от копоти Остапенко.

— Шо, попали? Моя попала, товарищ лейтенант?

— Что? — переспросил я и сам услышал, что ору. — Попала! Твоя! Ты левым не слышишь, а я теперь правым. На двоих у нас одна пара ушей!

Он заржал и нырнул обратно.

Немецкие разрывы ещё минут десять ложились по округе, но уже наугад: в огородах, в реке, у пустого переезда. Глаза у батареи кончились. В предмостье, куда я перевёл бинокль, зашевелилась пехота. Немцы бежали к мосту по насыпи цепочкой, пригнувшись, серые на сером щебне, а у въезда, на месте разбитого пулемёта, уже ставили новый.

— На первую по телефону! — крикнул я вниз. — Беглым по предмостью! Пулемётам правый борт!

Первая площадка накрыла их у самого въезда. Двоих убило сразу. Третий полз назад метров двадцать, волоча ногу и оставляя на щебне тёмную полосу, пока его не добила очередь с нашего правого борта, где теперь сидели за «максимами» пограничники. Новый немецкий пулемёт успел дать одну длинную по нашей башне. Под цоканье пуль я распластался на крыше, а потом в мешки легла граната с первой площадки и подбросила пулемёт с расчётом. Один из немцев повис на перилах моста, перегнувшись к воде, да так и провисел до полудня. Бинокль натыкался на него каждый раз, как я вёл им по мосту. Мне хотелось отвести стёкла, но я смотрел, потому что поправлять огонь больше было некому.

Снизу меня дёрнули за сапог. Рыжеватый пограничник в зелёной фуражке стоял на верхней ступеньке лесенки и разглядывал меня из-под выгоревших бровей. Я повернулся к нему левым ухом, правое ещё пищало.

— Товарищ лейтенант, сержант Грицай, Перемышльский погранотряд. Разрешите доложить: мост — участок заставы. За мост отвечаю я.

— Отвечай, сержант. Я не против.

— А командуете вы, як своим. Мост не вагон, товарищ лейтенант.

— Не вагон, — согласился я. — Вагон я бы уже отцепил и не мучился. А кто ж тут ещё, по-твоему, командовать будет? — Я мотнул головой назад, на рубку. — Своими пушками командую. Мост твой, только мне его отсюда видно лучше. Показывай, где у тебя немец, а кто из нас главный, разберёмся, когда будет кому жаловаться.

Он пожевал губу, глянул на обгорелую рубку над тендером и, видно, понял, почему жаловаться некому. Потом ткнул трофейным биноклем в сторону реки.

— Тогда так. Вон кусты у быка, левее. Там у них второй пулемёт, с ночи сидит, гад.

Я передал Остапенко кусты у быка вторым ориентиром. С третьего снаряда пулемёт оттуда замолчал.

— Слушай, — сказал я, не отрываясь от стёкол. — Мост этот нам держать, пока ваши не сядут в окопах как следует и пока не подойдёт пехота из девяносто девятой. Отдадим мост, к полудню немец будет на вокзале.

— А вы откуда знаете, шо она подойдёт? — Грицай прищурился.

— Ей тут стоять по плану прикрытия. Подойдёт, если не заблудится.

— По плану, — хмыкнул Грицай. — По плану немец сегодня спать должен был. А если заблудится?

— Тогда держим сами. — Я снова поднял бинокль к мосту.

Про себя я знал больше и хуже. Город, насколько я помнил, немцы возьмут сегодня же, а завтра его отобьют. На такие города, откуда их в июне выбили, хватит пальцев одной руки. Вслух такое не скажешь, поэтому я держал мост так, будто сегодня его не отдадут.

Мне всегда было спокойнее, когда я знал, каким путём уходить. Назад, вдоль насыпи, я повёл биноклем туда, где посреди луга белел бетонный оголовок водопропускной трубы. У трубы копались трое в пыльных куртках, с лопатами. Путейцы, решил я, нашли время. Только я собрался навести на них резкость, как Грицай снова дёрнул меня за сапог.

— Лезут, товарищ лейтенант! На мосту!

До полудня немцы ещё два раза поднимались к мосту и откатывались, а убитые оставались на щебне серыми кочками. К двенадцати на том берегу стихло. У вокзала, за пакгаузами, показались наши каски и штыки, к станции подходила пехота. Пограничники в окопе под насыпью перестали пригибаться и принялись таскать мешки.

Раненых, их набралось семеро с командиром первой площадки, уложили на шинели в проходе. Пулемётчику с правого борта пуля через щель раздробила кисть. Держа её на весу, замотанную в портянку, он спрашивал у каждого, кто через него перешагивал, отрежут или нет. Дошла очередь и до меня.

— Товарищ лейтенант, а? Отрежут?

— Кто тебе такое сказал?

— Та никто… Так отрежут?

— Не отрежут. Лежи.

Я видел, что там под портянкой. Потом сел на край люка и, свесив ноги в башню, отвинтил флягу. Сбитые о крышу костяшки саднили, а писк в правом ухе к полудню сел до комариного. Вода за утро нагрелась и отдавала алюминием. Выпив половину, я пожалел, что не холодная. Чистое небо беспокоило меня больше немецкой пехоты: при таком небе их самолётам ничто не мешало висеть над дорогой с утра до темноты. В Москве как раз в эти минуты Молотов подходил к микрофону.

Из люка вылез старшина Бобрик, сияющий, с котелком в обеих руках.

— Нашёлся, товарищ лейтенант! Под лавкой у пулемётчиков стоял. Капитанский, вон и буква на крышке! Теперь, значит, сдать под роспись товарищу капи…

Он повернул котелок ко мне нацарапанной «Т» и замолчал. Котелок так и остался у него в руках. Бобрик подержал его, сунул под мышку и полез обратно вниз, к своей ведомости.

На колене я разложил карту из планшета и полез в нагрудный карман за очками. Карман оказался пуст, да и очки были ни к чему: самые мелкие названия станций читались и так. Очки остались на полочке над регулятором, в той будке, рядом с телефоном. Дочери в Новосибирск позвонят чужие люди и скажут, что отец погиб на переезде, под самосвалом. Я застегнул карман.

Капитанская переговорка молчала. Нашарив рядом вторую, покороче, я крикнул в неё. Снизу, из будки, отозвался машинист.

— На разъезд, к базе, — сказал я. — Малым. Я смотрю путь.

— Есть малым.

Состав дёрнулся и пошёл дальше назад, нашей площадкой вперёд. Балласт здесь, судя по всему, подбивали ещё австрийцы, и на совесть: стыки под колёсами шли ровно, слушать их было приятно. Впереди, за контрольной платформой, тянулась через луг насыпь, а посередине её белел оголовок трубы. Возле неё теперь было пусто, утренние путейцы ушли, и от этой пустоты у меня похолодело под ложечкой.

Насыпь над трубой вспухла горбом и лопнула, чёрной землёй снизу и рыжим огнём поверху. Из неё полетели шпалы, кувыркаясь в воздухе. Один рельс задрался в небо и рухнул обратно в дым. Звук дошёл через секунду, тугой, в грудь, а с ним по броне хлестнуло землёй. Внизу машинист сорвал кран на экстренное: колодки завизжали, меня бросило на край люка. Я стиснул скобу той же хваткой, что утром. Бинокль Ярцева грохнул о броню так, что из левого окуляра посыпалось стекло.

Поезд встал метрах в двухстах от воронки. Дым над ней сносило ветром к реке, и сквозь него проступила яма на месте трубы, шагов в десять поперёк, куда ушла насыпь. Над ямой дугой висела одна рельсовая нитка, второй видно не было.

— Путь! — крикнул в переговорку машинист. — Путь впереди порвало!

— Вижу. Стой где стоишь, пары держи.

Злость пришла давняя и знакомая: так я злился, когда фугас рвали под платформой с балластом, а подрывники лежали в зелёнке за двести метров и смотрели, что у нас вышло. Утренние «путейцы» у трубы были немецкими сапёрами и закладывали в неё заряд, а я сам отпустил им на это всё утро.

Грицай поднялся ко мне на крышу, держась за поручень обеими руками.

— Порвали путь. До базы восемь вёрст, лесом к вечеру дойдём. Ногами оно верней, земля хоть стоит. Пешком, а?

— А поезд?

— Шо поезд? — Грицай сплюнул вниз, на щебень. — Подорвать. Шоб немцу не достался.

Бросить поезд? Отдать немцу целую «овечку» и две площадки с пушками, а самим идти лесом с ранеными на шинелях? Я глянул вперёд, на контрольную платформу перед нашей площадкой. Под брезентом там горбились рельсы, рядом штабелем лежали шпалы и ящик с костылями, я видел их ещё утром с крыши башни.

— Ничего мы подрывать не будем, — сказал я и убрал разбитый бинокль в футляр. — На платформе рельсы и шпалы. Будем чинить.

Грицай посмотрел на воронку, потом на тот берег.

— Под огнём?

— Под каким дадут.

— Так они ж нас с того берега…

Он не договорил и махнул рукой за реку. Левой колокольни больше не было, но поезд на голой насыпи посреди луга с того берега видели и без неё. За Саном глухо бухнула батарея, и в лугу левее воронки встал первый пристрелочный разрыв.

Второй лёг ближе.